ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Это мрачный роман, содержащий графические изображения пыток

и насилия, а также сцены откровенного сексуального характера. Если что-либо из этого контента

вызывает у вас срабатывание триггера, пожалуйста, не читайте эту книгу.

К числу триггеров относятся:

Аборты (предыстория)

Анальный секс

Аутоассассинофилия

Попытка сексуального насилия

Запугивающий

Выращивание каннабиса (и торговля им)

Автомобильная авария

Кастрация

Дети-убийцы (предыстория)

Детское порно (предыстория второстепенного персонажа)

Сексуальное насилие над детьми (предыстория)

Удушение

Ошейник

Копрофилия (краткое упоминание)

Секты

Наркотики для изнасилования на свидании (от второстепенного антагониста)

Осквернение трупа

Осквернение могилы

Расчленение

Сбор информации

Эротофонофилия

Казнь

Игра в страх

Финансовое насилие (со стороны второстепенного антагониста)

Принудительный аборт (предыстория)

Групповое изнасилование (в отношении второстепенного персонажа)

Гастинг

Груминг (предыстория)

Галлюцинации

Человеческая многоножка (в отношении второстепенных злодеев)

Унижение

Тюремное заключение

Неправильное использование бедренной кости

Неправильное использование удлинителей

Неправильное использование святой воды

Игра с ножом

Игра в масках

Медицинские нарушения

Подделка лекарств

Потеря памяти

Психические заболевания

Выкидыш (предыстория)

Убийство

Онлайн-травля

Остеофилия

Фроггинг

Порнография

Первобытный фетиш

Изнасилование (насильников)

Садизм

Сексуальные домогательства

Снафф-фильмы

Сомнофилия

Шлепки

Преследование

Самоубийство

Бондаж с подвешиванием

Отношения между учителем и учеником (предыстория)

Пытки

Травма

Обвинение жертвы (со стороны второстепенного антагониста)

Самосуд

Рекомендуется проявлять осмотрительность при чтении. Если какая-либо из этих тем вас пугает, пожалуйста, выберите другую книгу. Ваше психическое здоровье важно.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ОДИН

Пролог

ДВА

Аметист

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

Аметист

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

АМЕТИСТ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

АМЕТИСТ

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

ТРИДЦАТЬ

АМЕТИСТ

ТРИДЦАТЬ ОДИН

ТРИДЦАТЬ ДВА

АМЕТИСТ

ТРИДЦАТЬ ТРИ

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

СОРОК

АМЕТИСТ

СОРОК ОДИН

СОРОК ДВА

АМЕТИСТ

СОРОК ТРИ

СОРОК ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

СОРОК ПЯТЬ

СОРОК ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

СОРОК СЕМЬ

СОРОК ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

СОРОК ДЕВЯТЬ

ПЯТЬДЕСЯТ

АМЕТИСТ

ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН

ПЯТЬДЕСЯТ ДВА

АМЕТИСТ

ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

ШЕСТЬДЕСЯТ

ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД

КСЕРО

ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН

ШЕСТЬДЕСЯТ ДВА

ДЕНЬ КАЗНИ

КСЕРО

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

КСЕРО

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

КСЕРО

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕМЬ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

КСЕРО

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

СЕМЬДЕСЯТ

КСЕРО

СЕМЬДЕСЯТ ОДИН

СЕМЬДЕСЯТ ДВА

АМЕТИСТ

СЕМЬДЕСЯТ ТРИ

КСЕРО

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ

КСЕРО

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ

КСЕРО

СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

КСЕРО

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

АМЕТИСТ

ВОСЕМЬДЕСЯТ

КСЕРО

ВОСЕМЬДЕСЯТ ОДИН

АМЕТИСТ

ВОСЕМЬДЕСЯТ ДВА

КСЕРО

ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРИ

АМЕТИСТ

ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ

КСЕРО

ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ

КСЕРО

ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

КСЕРО

ДЕВЯНОСТО

АМЕТИСТ

ДЕВЯНОСТО ОДИН

КСЕРО

ДЕВЯНОСТО ДВА

АМЕТИСТ

ДЕВЯНОСТО ТРИ

КСЕРО

ДЕВЯНОСТО ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

ДЕВЯНОСТО ПЯТЬ

КСЕРО

ДЕВЯНОСТО ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

ДЕВЯНОСТО СЕМЬ

АМЕТИСТ

ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ

КСЕРО

ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ

КСЕРО

СТО

АМЕТИСТ

СТО ОДИН

АМЕТИСТ

СТО ДВА

АМЕТИСТ

Всем девушкам, которые когда-либо хотели стать последним блюдом для серийного убийцы.

ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Я смотрю на изображение женщины, заглатывающей целый фаллоимитатор, и не знаю, блядь, что и думать. Это может быть кадр из порнофильма или картинка, которую какой-то извращенец скачал из интернета. Я никак не могу проверить подлинность, потому что я, сука, даже не знакома с Кайлой.

На всякий случай я возвращаюсь к тумбочке, где оставила свою копию силиконовой эрекции Ксеро. Основание у него толстое, а под ним расположены присоски, которые помогают ему прилипать к любой гладкой поверхности — к зеркалу, к душевой кабине, к моему бедру, когда я хочу почувствовать его внутри себя и представить, что это он трахает меня, а не кусок резины. Один гребаный взгляд на фотографию в телефоне говорит мне, что они похожи, но я, мать твою, не вижу, насколько он толстый. Я не вижу этих проклятых бугорков. Я не вижу пирсинга.

Фаллоимитатор Ксеро покрыт круглыми выпуклостями, имитирующими все его пирсинги — каждый гребанный шарик, который я обводила языком, чувствуя металл на своих губах, — но на этом ебаном фото этого не видно, там просто размытая хуйня. На всякий случай, если человек, который мне пишет, действительно связался с Кайлой, я пишу Майре, чтобы узнать, как там ее помощница. Просто так. Для очистки совести.

На одноразовом телефоне приходит еще одно сообщение, но я его игнорирую. Нахуй. Нахуй. Нахуй.

Подкасты об убийце вызывают у людей бурную реакцию, в том числе со стороны интернет-троллей, у которых нет своей жизни и которые только и могут, что сидеть в телефонах и дрочить на чужую боль.

Любой ебаный сотрудник тюрьмы мог найти телефон Ксеро. Любой охранник, уборщик, тот же священник — кто угодно мог вытащить эту суку из его мертвых пальцев и теперь развлекаться, притворяясь им. Откуда мне, блядь, знать, что это он, а не кто-то другой?

А что, мать вашу, если вмешался губернатор? Что, если казнь не состоялась? Что, если Ксеро, сука, жив?

Я снова ищу в интернете новости о его казни, и пальцы у меня дрожат, пока я вбиваю запрос, и нахожу видео, просочившееся из тюрьмы Олдерни. Это Ксеро в маленькой шапочке, возвышающийся над священником, который смотрит на него, как мышь на кота. У меня, блядь, перехватывает дыхание.

Волна горя захлестывает меня, и я чувствую, как подкашиваются ноги, как будто кто-то выбил из-под меня пол. Я видела только его селфи или видео крупным планом, которые ему удавалось отправить из «слепого пятна» тюрьмы. Я ни разу, сука, ни разу не видела его в полный рост.

По сравнению с окружающими его стражниками он просто гребанный гигант — с крепким телосложением и широкими мускулистыми плечами, которые я обнимала бы каждую ночь, если бы мир не был таким прогнившим насквозь. Если бы закон не решил, что тридцать семь трупов — это слишком много, даже если каждый из них был куском дерьма, заслуживающим смерти.

Мое сердце сжимается в груди, как кулак, и я издаю болезненный стон, зная, что так его встревожило.

Ксеро ждет у алтаря.

Меня.

Через несколько гребаных мгновений к капеллану подходит другой стражник и говорит, что их время вышло, потому что другая пара ждет своей очереди. Другая гребаная пара с их фальшивой любовью и фальшивыми клятвами, которые они нарушат через год развода.

Ксеро отвечает стражнику, что я сейчас приду. Я просто опаздываю. Я просто, блядь, опаздываю, потому что копы ворвались в мою квартиру и перевернули все вверх дном из-за какого-то ебаного видео, которое я смотрела в четырнадцать лет, и теперь я должна оправдываться перед ними, пока мой мужчина ждет меня перед смертью.

Но охранник выходит и возвращается со светловолосой заключенной и беременной женщиной в свадебном платье. Завязывается ссора, и Ксеро бьет одного из охранников. Парочка выскакивает из кадра, в то время как другие охранники бросаются на Ксеро, как шакалы на раненого льва.

— Нет, — шепчу я, зажимая рот рукой, и слезы уже текут по моему лицу, сука, текут, и я не могу их остановить.

Следующая сцена — бунт в одиночку. Все охранники в капеллане наваливаются друг на друга, как куча гнилого мяса. Ксеро и другие врываются в комнату через другие двери. Ксеро отбивается от них, словно одержимый яростью из-за того, что его отвергли, пока из оружия не вылетают электрические разряды и его не оглушают. Он бросается к двери, но другой охранник бьет его электрошокером, и он падает на пол, и этот звук — этот гребаный звук его тела, ударяющегося о казенный пол, — я слышу его даже сквозь динамик телефона.

Пока он корчится на полу, охранники окружают его, готовые нанести ответный удар. В этот момент видео обрывается, и на экране появляется реклама X-Cite Media — сайта с подпиской, на котором якобы есть полная запись избиения и казни Ксеро.

У меня внутри все переворачивается, когда я перехожу по ссылке, и вижу сцены унижения и пыток женщин. Это один из тех сайтов, где продают экстремальный секс со сценами настоящего насилия — где женщины кричат по-настоящему, где кровь течет по-настоящему, где смерть наступает по-настоящему, — от которых у любого нормального человека могут начаться кошмары до конца жизни. Я десять гребанных минут пытаюсь выйти с этого сайта, потому что он заполонил мой телефон всплывающими окнами с вибраторами и анальными пробками и прочей хуйней, пока я просто хочу увидеть, как умер единственный мужчина, которого я любила.

Когда я снова ищу в соцсетях новости о казни, оказывается, что еще один инфлюенсер уже выложил видео.

Ее зовут Лиззи Бат, это сокращенное имя серийной убийцы графини Элизабет Батори, которая купалась в крови девственниц, чтобы сохранить молодость. Ее страница — это клуб UnofficialXerofan, и все, что она выкладывает, — это реакции на видео, где я зачитываю письма Ксеро. Она из тех, кто готов на все ради популярности. Из тех, кто разорвет чужой труп на куски и продаст их с аукциона, лишь бы набрать просмотры.

— Взгляните на это, — говорит пронзительный голос, и мне хочется разбить экран об стену.

Лиззи Бат поднимает палец и указывает на экран, где четверо охранников пытаются усадить Ксеро на электрический стул. Его прекрасные платиновые волосы сбриты, и лицо представляет собой опухшую массу синяков, из виска течет кровь после жестокого нападения в капеллане. Из-за меня. Из-за того, что я не пришла.

В груди сжимается так, что каждый вдох превращается в борьбу с невидимым грузом, давящим на мое разбитое сердце. На глаза наворачиваются слезы, и мир превращается в размытое пятно, потому что я не хочу видеть эту реальность. Я не хочу видеть его таким.

Ксеро хотел отправиться на электрический стул счастливым, довольным и умиротворенным, зная, что наши души навсегда соединятся узами брака.

Из-за меня он умер в муках.

Он сопротивляется, пока охранники связывают его конечности толстыми кожаными ремнями — эти ремни впиваются в его запястья, которые обнимали меня, в его лодыжки, которые носили его по этой гребанной земле, — а затем надевают повязку на глаза. Когда он обездвижен, они отступают на шаг, как будто босятся, что даже прикованный он может дотянуться до их глоток.

Затем следует короткая пауза, во время которой в кадре появляется тот же священник, что и в превью, и осеняет его крестным знамением.

— Они жестоко с ним обошлись, — говорит Лиззи сквозь рыдания. — Они сделали последние минуты нашего ребенка мучительными.

Впервые мы с ней согласны.

Лиззи склоняет голову, и видео продолжается. Новый охранник надевает на голову Ксеро шлем с электродами. Это металлическая конструкция, обшитая влажными губками, которые орошают залитой кровью стороной его лица — видимо, для того, чтобы обеспечить проводимость электричества. Они втирают его собственную кровь в эти губки, как будто мало им того, что они уже сделали.

Горечь подступает к горлу, угрожая лишить меня воздуха. Я с трудом сглатываю, но это все равно что проглотить бесчеловечность. Ксеро хотел, чтобы я была в наблюдательной комнате и смотрела, как он делает свой последний вздох. Поскольку я не смогла быть с ним вчера, я не должна отводить взгляд сегодня.

— Что дает им право убивать такую прекрасную душу? — говорит она, задыхаясь.

У меня перехватывает дыхание, когда по его телу пробегают первые электрические разряды.

Он тяжело вздыхает, его выпуклые грудные мышцы прижимаются к тюремному комбинезону, затем зеленый экран становится черным.

— Это все, что я могу показать, — говорит Лиззи в камеру, по ее лицу текут слезы, настоящие или фальшивые — я уже не могу отличить. — Остальная часть ролика доступна только за деньги на сайте XCite Media. Должна предупредить, что все их видео посвящены смерти. Если кому-то хватит смелости посмотреть полную версию казни, я дала ссылку в своем профиле.

— Что? — У меня отвисает челюсть, и я застываю в изумлении, пока видео возвращается к началу. — Ты наживаешься на казни Ксеро, старая интриганка?

Я выхожу из неофициального фан-клуба Ксеро и читаю статью в New Alderney Times, в которой репортер, присутствовавшая на казни Ксеро, призывает отменить смертную казнь. Ее описание его смерти настолько подробное, что телефон выскальзывает у меня из рук и падает на пол.

— Он умер в одиночестве, объятый пламенем, — читаю я дрожащим шепотом.

Эти слова терзают мою совесть, каждый слог — как нож, который входит между ребер и проворачивается. Я должна была быть рядом с ним. Я должна была наполнить радостью последние мгновения его жизни, а вместо этого он задыхался в агонии, привязанный к стулу, с электродами на голове, и искал меня взглядом в пустом окне наблюдательной комнаты.

Мой разум перебирает в памяти упущенные моменты, потерянные секунды. Я могла помочь Ксеро. Я могла прийти раньше. Я могла послать этих копов нахуй. Я могла сделать тысячу вещей, но вместо этого я сидела в участке и отвечала на их гребанные вопросы о фотографиях, которые я смотрела, когда мне было четырнадцать.

Чувство вины терзает мою душу, как безжалостный зверь. Я представляю его лицо, искаженное в агонии, и стыд сокрушает меня. Он доверял мне, а я позволила ему умереть в одиночестве.

В груди все горит от обиды. Обиды на себя за то, что отвлеклась на детские фотографии. Обиды на полицию, которая не торопилась приезжать и больше часа допрашивала меня о том, что у меня нашли детское порно. Обиды на семью Ксеро за то, что они так ужасно обращались с ним и другими, что он был вынужден оборвать их жизни, и теперь государство оборвало его жизнь в отместку.

Телефон у моей ноги вибрирует, и я вздрагиваю.

Тот, кто выдает себя за Ксеро, пытается со мной связаться. Я опускаюсь на пол, беру телефон и смотрю на экран.

Наслаждаешься зрелищем?

Мои ноздри раздуваются. Как он, блядь, узнал, что я смотрю казнь? Он что, хакер? Он следит за мной через камеру моего телефона? Он видит, как я сижу на полу и плачу над видео его смерти?

Я не отвечаю. Не хочу доставлять ему гребанное удовольствие.

Он прислал фотографию секс-контракта, который я подписала, в котором были изложены условия моих отношений с Ксеро. В правом углу — отпечаток моих губ, накрашенных фиолетовой помадой «Дэмсон». Я помню, как целовала эту бумагу. Я помню, как представляла, что целую его.

Ярость разгорается в моей груди, наполняя вены расплавленным огнем. Я должна отнести этот телефон в полицию и заявить о домогательствах к тому, кто стоит за этими сообщениями, но меня переполняет желание поставить его на место. Вмазать ему по ебалу словами, разбить в кровь его самодовольную рожу.

Он пишет:

Было ли что-то между нами на самом деле?

Мои пальцы дрожат, когда я набираю ответ:

— Знаете, что может быть более жалким, чем тюремный охранник, который жестоко обращается со своими подопечными? Тот, кто роется в вещах мертвеца, чтобы приставать к своей девушке. Телефон, с которым вы играете, принадлежит Ксеро. Как бы вы ни старались подражать ему, вам никогда не сравниться с его величием.

Появляются три точки, и я стискиваю зубы, ожидая, что он скажет дальше. Надеюсь, что-нибудь компрометирующее, чтобы я могла передать улики полиции. Надеюсь, он признается, что украл телефон, что он просто больной ублюдок, который развлекается с чувствами убитой горем женщины.

Ты не ответила на мой вопрос.

Я пролистываю назад, чтобы посмотреть, о чем он спрашивал. От повторного прочтения вопроса у меня перехватывает дыхание от чувства вины за то, что я бросила Ксеро у алтаря всего за несколько часов до его казни. Не успеваю я справиться с эмоциями, как на экране появляется еще одно сообщение.

С моей точки зрения, ты использовала меня ради славы.

Не задумываясь, я набираю ответ:

— Кража телефона Ксеро не делает тебя им, придурок. То, что у меня было с Ксеро, было настоящим, а я могу отличить настоящего мужчину от личинки.

Появляются три точки, но с меня, блядь, хватит этого подонка. Прежде чем он успевает напечатать сообщение, я беру заколку для волос и вставляю ее в крошечное отверстие на боковой панели телефона. Когда металлический лоток выдвигается, я извлекаю SIM-карту и бросаю ее на тумбочку.

— Да пошел ты нахуй со своим придурком, — бормочу я. — Он не получит удовольствия, сводя меня с ума.

Я открываю ящик стола и засовываю телефон внутрь, решив оставить его там навсегда. Тот, кто пытается меня запугать, может выть на гребаную луну.

Я НЕ ДОБЫЧА.

СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни,

ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Спустя несколько часов я уже почти забыла о тех сообщениях. Почти. Они остались где-то на периферии, как тени, которые исчезают, когда на них смотришь в упор, но возвращаются, стоит отвернуться. Я заставила себя сосредоточиться на другом — на деле, которое нельзя было откладывать.Я еду через весь штат в маленький хозяйственный магазин на окраине Кармела, штат Нью-Джерси. Здесь пахнет деревом, металлом и старостью. Я покупаю перекись водорода. Только наличные. Никаких камер видеонаблюдения на входе, никаких свидетелей, которые запомнили бы мое лицо. Такие заведения существуют в слепых пятнах системы — специально для людей вроде меня, которым нужно исчезать бесследно.

Я сдерживаю желание зайти в соцсети Джейка. Мне не нужно знать, заметил ли кто-то его отсутствие, ищут ли его, плачет ли по нему хоть одна живая душа. К этому часу его уже закопали там, где я его оставила — в сырой кладбищенской земле, где старые кости принимают нового гостя. Его тело разлагается, черви делают свою работу, и все следы, все улики, все доказательства того, что Джейк Райли когда-либо существовал, исчезают вместе с его гниющей плотью.

Я не буду наводить справки. Я не буду рисковать.

В лесу, вдали от дорог и случайных прохожих, я сжигаю мешок с окровавленными остатками. Пламя жадно пожирает пластик, бумагу, ткань. Запах гари смешивается с влажной лесной прелью. Я смотрю, как огонь уничтожает улики, и чувствую только пустоту.

Затем мойка машины. Горячая вода, сильная пена, тщательная обработка каждого сантиметра салона. Я плачу наличными и не оставляю чаевых.

Дома я продолжаю ритуал очищения. Кухня должна быть стерильной. Я тру поверхности с ожесточением, сдирая несуществующие пятна, уничтожая молекулы, которые могли бы выдать меня. Горячая вода с мятным маслом — резкий, чистый запах, перебивающий все остальные.

Когда я открываю холодильник, чтобы проверить праздничный торт, я замираю.

Дырка в его боку исчезла.

Белые разводы, похожие на следы спермы или яда, растворились в воздухе, в сахарной глазури, в моей памяти.

Я выбрасываю торт в мусорное ведро. Мне все привиделось. Усталость, стресс, чувство вины — они играют с моим разумом жестокие шутки. Надо было больше спать. Надо было меньше думать о Ксеро.

В дверь звонят.

Я смотрю на настенные часы. 19:15. Слишком поздно для гостей. Слишком рано для призраков.

Я выпрямляюсь, чувствуя, как мышцы спины напрягаются в ожидании. Поворачиваю голову к окну, выглядываю на задний двор.

Там кто-то есть.

Среди деревьев, в тени, где вечер сгущается в ночь, стоит фигура. Лунный свет скользит по капюшону, по длинному плащу, и на мгновение мне кажется, что сама Смерть пришла за мной — современный Жнец в одежде с чужого плеча. Я прищуриваюсь, наклоняю голову, пытаясь разглядеть черты, но тьма слишком густая.

Фигура не двигается. Стоит и смотрит.

Снова звонок в дверь. Громче, настойчивее.

— Аметист? — низкий голос с другой стороны дома.

Я оборачиваюсь, вырываясь из оцепенения.

— Гэвин?

— Это я.

Я бегу к входной двери, и облегчение смешивается с раздражением. Открываю.

Гэвин стоит на пороге, и вечерний свет придает его лицу болезненно-желтый оттенок. Он качает головой в своей привычной манере — этот жест всегда напоминал мне фигурку Фанко, дергающуюся на пружине. Его улыбка кривая, одна сторона лица словно стекает к подбородку, как расплавленные часы с картины Дали.

Он не брился сегодня — рыжеватая щетина неровными пятнами покрывает квадратную челюсть, контрастируя с клубничным отливом волос.

Я не двигаюсь с порога. Не приглашаю войти. Но Гэвин и не ждет.

Он проходит мимо меня, уверенно, будто имеет на это право. Направляется прямо на кухню.

— Покажи мне, что случилось, — бросает он через плечо.

Я смотрю на его узкую спину, поджав губы. Он был здесь всего два раза, но уже чувствует себя хозяином. Я следую за ним, молча, и наблюдаю, как он усаживается за маленький обеденный стол, словно это он здесь живет, а я — незваная гостья.

— Еще одно нарушение правил сообщества, — говорю я. Голос звучит устало даже для меня самой.

— Присаживайся. Дай-ка я посмотрю.

Он кладет руку на спинку стула рядом с собой. Я игнорирую жест и сажусь напротив, кладя телефон на стол между нами. Барьер. Дистанция. Напоминание о том, зачем он здесь.

Я вхожу в аккаунт, и в ту же секунду Гэвин встает. Обходит стол, становится у меня за спиной. Я чувствую его присутствие, как чувствуют приближение грозы — давлением в воздухе, электричеством на коже.

Мурашки бегут по спине. В животе неприятно сжимается.

Гэвин так отчаянно хочет найти сабмиссива, что сделал татуировки БДСМ на каждом пальце правой руки. Значок раба на мизинце. Ключ на безымянном. Цепи по всей длине указательного. Он считает себя доминантом. По характеру он — такса. Нетерпеливый, вспыльчивый, утомительный. Собака, которая облаивает забор, но никогда не решится перепрыгнуть его.

Я наклоняюсь влево, уводя плечо от его близости, и смотрю прямо в его шоколадно-карие глаза.

— Тебе обязательно стоять так близко?

Он отступает. Поднимает руки в примирительном жесте.

— Прости.

Переминается с ноги на ногу. Смотрит в пол, потом на меня, потом снова в пол. Собирается с духом.

— Ты все еще посвящаешь себя этому парню?

— Да.

— Но его казнили…

Я смотрю на него. Просто смотрю. Без гнева, без раздражения — холодно и пусто, как зимнее небо.

Его голос затихает. Он опускает голову, потирает затылок.

— Я просто говорю.

Я могла бы объяснить. Могла бы сказать ему, что смерть не обрывает связь, а трансформирует ее. Что любовь не исчезает с последним ударом сердца. Что я не просто скорблю — я продолжаю отношения с человеком, который уже не может ответить, и в этом есть своя жестокая поэзия. Могла бы сказать, что мой разум еще не пришел в себя после того, как я пропустила казнь Ксеро из-за того, что меня допрашивали о фотографиях, которые я смотрела четырнадцатилетней девочкой.

Но объяснения бесполезны.

Гэвин из тех, кто слышит «нет» как начало переговоров. Из тех, кто видит отказ как вызов. Из тех, кто путает настойчивость с романтикой.

Он тянется ко мне.

Я встаю. Резко. Стул с протяжным скрипом отъезжает по плитке.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, расправив плечи.

— Восстановить учетную запись — это не просто нажать на пару кнопок. — Он облизывает нижнюю губу, медленно, с нарочитой чувственностью. — Это сложный процесс.

— В прошлый раз ты справился за несколько секунд.

Его взгляд скользит по моему топу. Толстовка расстегнута до ключиц, под ней ничего особенного — простая майка, почти детская. Но Гэвин смотрит так, будто я стою перед ним в кружевном белье.

— Сейчас все по-другому, — говорит он.

Я понимаю, что он имеет в виду. Сейчас я «свободна». Сейчас у него есть то, в чем я отчаянно нуждаюсь. Сейчас он может торговаться.

Я не озвучиваю эту мысль. Возвращаюсь к раковине, беру кружку, которую мыла до его прихода. Вода уже остыла.

— Я беру пятьсот долларов за каждый восстановленный аккаунт, — говорит он, складывая руки на груди. — В прошлый раз я помог бесплатно, чтобы продемонстрировать свои таланты.

Узел тревоги в моей груди ослабевает. Деньги. Он хочет денег. Это я могу понять. Это я могу дать.

— Хорошо. Выплаты из creator fund начнутся на следующей неделе. Восстанови аккаунт — и я вышлю тебе тысячу.

— Я не это имел в виду, — бормочет он.

Я знаю. Я все знаю. Но я отказываюсь признавать его попытку торга. Не хочу спорить, особенно после того, как убила последнего мужчину, который домогался меня на этой кухне. Два убийства — просто невезение. Третье — уже статистика, которая приведет меня на электрический стул рядом с Ксеро.

— Если нужен аванс, — пожимаю я плечами, — я могу перевести то, что есть на счету. Остальное — на следующей неделе.

Он хватает мой телефон. Вздыхает — громко, театрально, с ноткой разочарования.

— Ладно. У тебя есть коньяк?

— Конечно.

Я выхожу из кухни, и напряжение в плечах медленно отпускает хватку. Я не помню Гэвина таким… голодным. В академии он держался в тени, сидел в дальнем углу столовой, ни с кем не сближался. А я была изгоем — до того, как меня исключили. Мы почти не пересекались. Интересно, где он научился этой настойчивости — или она всегда была в нем, просто ждала подходящей мишени?

Большая часть выпивки спрятана в гостиной, которую я использую только для гостей, которых почти никогда не бывает. Шкаф для спиртного я нашла в комиссионке через год после переезда — красное дерево, замысловатая резьба, остатки позолоты. Я покрасила его в черный и обшила внутренности бархатом. Роскошь, которую никто не видит. Как и многое в моей жизни.

Я беру бутылку арманьяка. Надеюсь, Гэвин оценит.

Возвращаюсь на кухню и застаю его склонившимся над моим телефоном. Он даже не поднимает глаз.

— Я заказал нам еды. Пока ждем, можем посмотреть казнь.

— Нет, спасибо.

Я ставлю на стол бутылку и бокал. Гэвин наливает себе щедрую порцию, делает большой глоток.

— Как хочешь.

— Ты восстановил аккаунт?

Он поднимает палец.

— Такие вещи требуют времени.

Я прислоняюсь к столешнице и наблюдаю. Он набирает несколько команд на моем экране, затем переключается на свой телефон. Пальцы летают над клавиатурой.

— Ты уверена, что не хочешь посмотреть? — спрашивает он, не поднимая головы. — Я заплатил X-Cite Media девяносто девять долларов девяносто девять центов за аренду на час.

— Что?

Он поднимает глаза. Его взгляд блуждает по комнате, ни на чем не задерживаясь.

— Тот, кто снял это видео, сильно рисковал. Такие вещи стоят недешево.

— Зачем вообще платить, чтобы смотреть, как умирает человек?

— По той же причине, по которой женщины создают фан-клубы серийных убийц, наверное. — Он пожимает плечами.

— Что это значит?

Я скрещиваю руки на груди. Прижимаю их к себе, закрываясь.

Он смотрит мне в глаза и улыбается. Удовлетворенно, как кот, дорвавшийся до сливок. Ему кажется, что его колкость достигла цели. Или, возможно, он просто рад, что женщина наконец обратила на него внимание — даже таким способом.

Я отворачиваюсь. Подхожу к плите, беру старинный чайник, который Ксеро заказал для меня через своего друга. Ксеро никогда не делал ничего лично — у него были люди для этого. Но он выбирал. Думал обо мне, перелистывая каталоги, представляя, как я буду наливать воду в этот чайник, заваривать чай, греть руки о теплые бока.

Я наполняю чайник водой. Ставлю на плиту. Включаю газ.

Гэвин пялится на мою задницу. Я чувствую его взгляд, как прикосновение грязных пальцев. Но я терплю. Потому что он — мой единственный шанс восстановить аккаунт, мой единственный источник дохода, кроме родителей. Несколько моих видео стали вирусными. На эти деньги я куплю себе свободу.

И траурное платье.

И цветы для похорон Ксеро.

Гэвин прибавляет громкость на телефоне. Звуки казни врываются на кухню — глухие удары, треск электрошокеров, тяжелое дыхание. Он усмехается, когда охранник объявляет, что Ксеро обездвижен. Усмехается, когда его уводят в камеру предварительного заключения.

Тот, кто сказал, что нет ничего страшнее оскорбленной женщины, никогда не встречал Гэвина. Его гнев от вынужденного воздержания способен соперничать с гневом небес.

Чайник закипает. Сначала тихо, будто не решаясь, потом увереннее, настойчивее. Священник на видео читает последний обряд, и чайник свистит в унисон — пронзительно, невыносимо.

— Он еще не сварился? — спрашивает Гэвин.

— Нет, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы.

Он усмехается.

— Твой парень — крепкий орешек. Смотри, как дергается. Он будет умирать целую вечность.

Мои ноздри раздуваются. Я хочу заставить его замолчать. Хочу вырвать телефон из его рук и разбить об стену. Хочу, чтобы он ушел и никогда не возвращался.

Но какая-то часть меня — больная, сломленная, отчаявшаяся — все еще вслушивается в эти звуки. Ищет доказательства, что Ксеро выжил. Хватается за невозможное.

Чайник свистит. Звук проникает в уши, в голову, в кости. Я не могу дышать.

— Ксеро выдержал первый удар током, — говорит голос на видео, едва слышный за свистом пара. — Он жив.

Я сгибаюсь пополам. Опираюсь ладонью о столешницу, чтобы не упасть.

— Черт, — выдыхает Гэвин. В его голосе дрожит благоговение. — Они снова это делают.

Я резко оборачиваюсь.

— Что?

— Иди посмотри.

Он раскачивается на стуле. Возбужденный, как ребенок в цирке.

— Нет.

Он встает.

— Тебе нужно это увидеть.

— Зачем?

— Чтобы ты перестала цепляться за прошлое.

Я усмехаюсь. Горько, сухо.

— Он умер сутки назад.

— Посмотри.

Гэвин протягивает мне экран.

Я смотрю.

Ксеро бьется в конвульсиях. Кожаные ремни врезаются в его тело, но не могут удержать — он выгибается, мечется, словно пытается вырваться из собственной плоти. Из его головы вырывается пламя. Живое, настоящее, голодное. Черный дым поднимается к потолку, заполняет камеру, ползет к камере.

Охранники мечутся. Включают вентиляторы. Проветривают помещение.

А Ксеро все дергается. Извивается. Борется.

Потом обмякает.

Каждый мускул моего тела напрягается до боли. Я застыла, прикованная к экрану, к этому ужасу, от которого невозможно оторваться. Чайник свистит за моей спиной, но я не слышу его. Я слышу только тишину на видео.

Мужчина в белом халате подходит к телу. Проводит тесты. Поднимает голову.

— Время смерти — восемнадцать ноль пять.

— Видишь? — Гэвин усмехается. — Он мертв.

— И вот почему такой мужчина, как ты, не может найти девушку, не говоря уже о сабмиссиве.

Мой голос срывается. Дрожит. Но я говорю.

— Ты подонок, который охотится на женщин в их самом уязвимом положении.

— Что ты сказал? — шипит он.

— И к тому же трус.

Он приближается. Я вижу, как раздуваются его ноздри, как вздымается грудь от частых, неглубоких вдохов. Он хочет ударить меня. Хочет сделать больно. Хочет доказать, что он — доминант.

Я поднимаю подбородок. Смотрю ему в глаза.

Попробуй.

Чайник свистит, выкрикивая его имя.

Звонок в дверь.

Гэвин бросает взгляд в сторону коридора. Замирает на мгновение. Потом, не говоря ни слова, выходит из кухни.

Я моргаю. Слезы, которые я сдерживала, катятся по щекам. Я провожаю его до входной двери и смотрю, как он забирает свою еду. Он не оглядывается. Садится в красную спортивную машину и уезжает в темноту.

— Иди к черту, Гэвин, — шепчу я и закрываю дверь.

Если для восстановления аккаунта мне придется терпеть его общество, я лучше буду голодать.

На кухне все еще поднимается пар. Я выключаю газ. Телефон вибрирует — сообщение из приложения доставки: мой заказ прибудет через десять минут, оставить чаевые?

Я открываю историю заказов.

549 долларов 54 цента. Магазин Phoenix Wine & Spirits. Две бутылки коньяка Château de la Croix XO, конфеты, чипсы, вяленая говядина.

Бутылка лубриканта.

— Ловкий мошенник, — рычу я.

Новое сообщение. Неизвестный номер.

Это твой типаж? Неудачники?

У меня отвисает челюсть.

Я проверяю телефон. Смотрю на экран, на корпус, на настройки. Это мой настоящий телефон. Не одноразовый. Тот, что с сим-картой, которую я так и не выбросила.

Ксеро никогда не знал этого номера.

Я смотрю на экран. В голове проносится имя: Гэвин. Он только что уехал. Он зол. Он способен на мелкую, подлую месть.

Этому человеку повезло, что он остался жив.

Я печатаю:

Кто это?

Он отвечает:

Ты знаешь.

Качаю головой, хотя он не видит.

Не знаю.

Пауза. Секунды тянутся бесконечно. Я смотрю на экран, не дыша.

Поможет, если я расскажу тебе кое-что, что знаем только мы с тобой?

Я не отвечаю. Слишком напугана. Слишком растеряна. Этот человек, этот псих, этот подражатель — он нашел мой настоящий номер.

В самом начале наших отношений я позвонил тебе из «слепого пятна», и ты рассказала мне о своей самой страшной фантазии. Помнишь?

Я киваю в пустоту.

Гроза. Молния ударила в старый платан в конце дороги. Дождь барабанил по крыше так сильно, что мне пришлось заткнуть ухо пальцем, чтобы расслышать низкий, ровный голос Ксеро.

Я ничего не ответила тогда. Но сейчас, в тишине своей кухни, я киваю.

Ты хотела, чтобы я на одну ночь сбежал из тюрьмы смертников.

Пауза.

Пробрался в твою спальню, пока ты спишь.

Еще одна.

И заполнил твои дырочки.

Я не дышу.

Утром, когда ты встанешь, чтобы принять душ, с них будет капать моя сперма.

У меня перехватывает дыхание.

Варианты. Я перебираю варианты, раскладываю их по полочкам, как улики на месте преступления.

Первый: охранник подслушал разговор. Стоял рядом с Ксеро, прижавшись ухом к двери камеры, и записывал каждое слово. Потом Ксеро казнили, а охранник нашел телефон и теперь развлекается.

Второй: у меня нервный срыв. Комплексная галлюцинация, вызванная травмой, горем, чувством вины. Я придумала эти сообщения, потому что мой разум не выдерживает реальности.

Третий вариант невозможен.

Он не мог пережить два удара током. Он не мог пережить пламя. Даже если бы каким-то чудом выжил, он не стал бы писать мне непристойности из тюремного лазарета.

Он снова пишет.

Была ли твоя любовь ко мне ложью?

— Нет, — шепчу я.

Были ли ложью те письма, которые ты отправляла со своими фантазиями?

— Нет.

Слезы текут по лицу. Я не вытираю их.

Вчера Ксеро умер. На глазах у камер, у свидетелей, у репортера New Alderney Times. Ни один охранник не мог подслушать наш разговор во время грозы — мы говорили шепотом, прижавшись губами к динамикам.

У меня нервный срыв. Мне нужна помощь.

В следующий раз, когда ты позволишь мужчине прикоснуться к тому, что принадлежит мне, ты найдешь его частицы тела у себя под подушкой.

Я перехожу к контактам. Доктор Сэйнт. Номер экстренной помощи. Один звонок — и это закончится. Один звонок — и я признаю, что схожу с ума.

Не веришь мне? Загляни под подушку.

— Нет.

Я не оставлял тебе выбора.

Мое дыхание учащается. Сердце колотится где-то в горле, в ушах, в висках. Я зажмуриваюсь, сжимаю веки так сильно, что перед глазами вспыхивают звезды. Я пытаюсь прогнать эти сообщения, убедить себя, что их нет, что это игра воображения.

Телефон вибрирует. Снова. Снова. Снова.

Вибрация проникает в пальцы, в ладони, в кости.

Я не остановлюсь. Мой разум не успокоится, пока я не поднимусь наверх и не проверю.

Ноги дрожат. Я с трудом выхожу из кухни, ступая по кафелю так, будто он превратился в трясину. Каждый шаг дается с усилием. Цепи — цепями моих грехов, моих нарушенных обещаний, моих неудач — тянутся за мной, звенят, впиваются в щиколотки.

Ксеро.

Я поднимаюсь по лестнице. Стараюсь не думать о том, что найду наверху. Выброшенную сим-карту? Или что-то более страшное?

Каждая ступенька стонет под моим весом. Воздух становится холоднее с каждым шагом. Мое дыхание вырывается из горла короткими, рваными всхлипами — мольба о пощаде, которую никто не слышит.

Что доктор Сэйнт говорил о том, как поддаваться иллюзиям?

Я не помню. Этот разговор стерся из памяти, как и первые десять лет моей жизни — пустота, затянутая туманом.

Дверь в спальню приоткрыта.

Я не обращаю внимания на дрожь, бегущую по спине. Не обращаю внимания на голос в голове, который кричит: «Беги!»

Что я найду? Труп Джейка в шкафу? Его останки под одеялом?

Сдаться иллюзии? Позвонить доктору?

Сфотографировать.

Слова возникают в голове сами. Чужой голос, чужие интонации. Но знакомые. Я знаю этот голос.

Я сосредотачиваюсь на задаче. Открываю дверь.

Лунный свет просачивается сквозь щель в шторах. Утром шторы были задернуты. Я помню. Я всегда задергиваю шторы.

Я сдерживаю всхлип.

SIM-карта лежит на тумбочке. Я не убирала ее. Оставила там, как вещественное доказательство собственного безумия.

Загляни под подушку.

Дрожащими пальцами я отодвигаю подушку.

Конверт.

Кроваво-красный. Цвет запекшейся крови. Тот самый цвет, в который я крашу конверты для писем Ксеро. Я покупаю эту бумагу в маленькой лавке на углу, плачу наличными, и продавщица, пожилая женщина с седыми волосами и добрыми глазами, никогда не спрашивает, зачем мне столько красного.

Я открываю камеру. Фотографирую конверт. Снимок получается резким, четким, безжалостным в своей документальности.

На конверте моим почерком — округлым, аккуратным, выверенным — написан адрес.

Ксеро Гривз

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

АМЕТИСТ

В ушах у меня шумит кровь — густо, тяжело, как смола. Я так крепко сжимаю красный конверт, что бумага морщится под пальцами, впивается в кожу своими краями. Это слишком реально, чтобы быть галлюцинацией. Слишком плотное, слишком весомое, слишком осязаемое. Но я заставляю себя вспомнить.

Я слышала, как Джейк шевелился в шкафу. Слышала скрип дерева под его весом, когда он опирался о дверцу. А потом он упал — холодный, тяжелый, безжизненный — и громко стукнулся о деревянные половицы. Этот звук до сих пор живет в моих ушах, глухой, окончательный.

Если мой разум способен вообразить мертвое тело в шкафу и черного призрака, который преследует меня по пятам, то он, черт возьми, вполне способен заставить меня думать, что я держу в руках простой конверт.

Свободной рукой я поднимаю телефон. Фотографирую то, что держу. Проверяю приложение камеры.

Конверт на месте. Красный, четкий, бесспорный.

Но это ничего не доказывает. Доктор Сейнт всегда говорила: мозг — мощный орган, способный генерировать любые иллюзии, чтобы защитить психику от травм, которые невозможно вынести. Он может нарисовать конверт так же легко, как нарисовал труп на заднем сиденье моей машины.

Мои пальцы дрожат, когда я достаю из конверта письмо. Мой почерк — неуклюжий, округлый, слишком старательный. Я подношу бумагу к носу и вдыхаю.

Слабый, едва уловимый запах. Мой собственный. Я морщусь.

Это так… точно.

Один быстрый взгляд на содержимое — и я узнаю его. Слово в слово. Мой ответ на просьбу Ксеро рассказать о самой страшной фантазии. Я писала о сомнофилии — о том, как хочу, чтобы он брал меня, пока я сплю, чтобы я просыпалась от его движений внутри меня, наполненная, опустошенная, сломленная.

Я делаю еще одну фотографию. Открываю галерею.

Там уже есть точная копия.

А что, если это не галлюцинация? Что, если человек, который присылает мне сообщения, находится сейчас в моем доме? Что, если он стоит за дверью спальни, затаив дыхание, и наблюдает, как я сжимаю в руках письмо, которое он украл, которое он подбросил мне под подушку, как любовную записку от мертвеца?

Я бы не удивилась, если бы он оказался одним из тех ублюдков, что избили Ксеро до полусмерти перед казнью. Один из охранников, который бил его дубинкой по ребрам, пока тот не перестал дышать, а потом затянул ремни на электрическом стуле.

Я кладу письмо обратно в конверт. Ставлю его на кровать. Аккуратно, почти благоговейно.

Иду к шкафу.

Мои пальцы замирают на дверной ручке. Металл холодный, гладкий, безжалостный. Какая-то часть меня — та самая сломленная часть, которая видит мертвецов там, где их нет — ожидает, что дверь откроется, и на пол вывалится Джейк. С черной раной на шее. С остекленевшими глазами. С запахом разложения, который я уже чую даже сквозь закрытое дерево.

Этой неисправной части моего мозга нужно взять себя в руки.

Не нужна тебе вина. Либо ты, либо тебя. Джейк мертв. Мы похоронили его сами.

Галлюцинации могут преследовать. Но они не могут нападать.

Верно?

Я распахиваю дверь.

Гардеробная. Органайзеры на своих местах. Обувь аккуратными рядами. Никаких следов крови, никаких тел, никаких призраков. Потому что все это — у меня в голове.

Но тем не менее я подхожу к комоду. Достаю сумку. Начинаю складывать вещи — сменную одежду, зарядку, старую книгу, которую все равно не буду читать. Механические движения успокаивают.

Что-то не так. И дело не только в том, что я теряю связь с реальностью. Я собираюсь проехать через весь город. Остановиться у мамы с папой. Попытаться записаться на срочную консультацию к доктору Сейнт на завтрашнее утро.

Телефон вибрирует. Я не смотрю. Закидываю в сумку вещи на одну ночь, не глядя, наугад.

Выхожу в спальню.

Красный конверт лежит там, где я его оставила. На кровати, на подушке, на том месте, где должна покоиться моя голова. И я думаю: он настоящий.

Галлюцинации обычно не задерживаются надолго. Они приходят, мучают меня, а потом исчезают — растворяются в воздухе, тают на глазах, оставляя после себя только холодный пот и бешено колотящееся сердце. Они возвращаются в самый неподходящий момент.

Например, когда у меня появился парень и я переспала с ним в его квартире. Призрак мистера Лоусона возник в изножье кровати — мокрый, бледный, с разбитым черепом. Он пополз по матрасу, оставляя за собой темные пятна. Я закричала так громко, что в комнату ворвались соседи, думая о самом худшем.

Мистер Лоусон исчез. Наши отношения — тоже.

Но конверт не исчезает. Он лежит на подушке, тяжелый, реальный, неоспоримый.

Значит, человек, который присылал мне сообщения, каким-то образом проник в мой дом.

Я бегу вниз по лестнице. Решаю вызвать полицию из дома родителей. Там безопасно. Там мама, которая ненавидит меня, и папа, который боится с ней спорить. Там дядя Клайв, у которого своя жизнь и свои проблемы. Но там нет призраков. Там нет трупов на заднем сиденье.

Я распахиваю дверь и выхожу в ночь.

Прохладный воздух проникает сквозь ткань толстовки, остужает разгоряченную кожу. Я не обращаю внимания на холод. Сбегаю по ступенькам, оглядываюсь через плечо на дом — темный, молчаливый, полный теней.

Мой узкий таунхаус стоит на месте старого кладбища. Когда-то мощеная дорожка вела к могилам, пока здесь не убили мафиози и кладбище не закрыли. Раньше я находила эту историю забавной. Теперь она просто ужасна. Я сплю на костях. Я живу среди мертвых.

Содрогнувшись, я открываю машину брелоком. Бросаю дорожную сумку на переднее сиденье. Запрыгиваю внутрь.

Мой взгляд падает на зеркало заднего вида.

Я резко оборачиваюсь.

Джейк сидит на заднем пассажирском сиденье.

Он смотрит на меня своими холодными голубыми глазами. Рыжевато-русые волосы растрепаны, падают на лоб грязными прядями. Под кожей, которая уже начала гнить, проступают фиолетовые пятна — первые вестники разложения.

Тревога пронзает меня до глубины души, холодным копьем вонзается между ребер. Я отшатываюсь, ударяюсь плечом об окно с такой силой, что стекло дребезжит. Резко вдыхаю — и в легкие врывается слабый запах алкоголя, меди и влажной земли.

Пальцы судорожно хватаются за дверную ручку. Я выскакиваю на улицу.

Черт.

Этого не может быть.

Почему мой разум пытается помешать мне уйти? Это безумие. Чистое, клиническое, неоспоримое безумие.

Я пригибаюсь и смотрю в тонированное окно.

Труп Джейка все еще лежит на заднем сиденье. Растянулся, как пассажир в долгой поездке. Словно моя машина стала для него последним пристанищем, саркофагом на колесах.

Мой желудок сжимается в такт пульсирующей крови. Что, черт возьми, делает мой мозг? И почему я так спокойна?

Потому что я сталкивалась с вещами и похуже. Потому что смотреть на плод своего воображения — ничто по сравнению с тем, чтобы убить человека в целях самообороны. Ничто по сравнению с тем, чтобы столкнуть другого с крыши и смотреть, как он падает.

В любом случае, будь я проклята, если поеду к родителям в состоянии галлюцинации. Что, если мой разум решит изменить мое восприятие сигналов светофора? Что, если он вообразит грузовик, несущийся прямо на меня? Что, если я убью не только себя, но и кого-то еще?

Я иду обратно к дому. Сердце в груди — тяжелое, каменное. Оно не бьется, оно давит.

Я не могу вернуться домой. Не сейчас. Не зная, что письмо настоящее.

Телефон снова вибрирует. Вибрация проникает в пальцы, поднимается по руке, бежит по спине ледяными мурашками.

Я поднимаю взгляд на окно второго этажа.

Там стоит фигура. В капюшоне. В длинном плаще. Лунный свет отражается от ткани, и он смотрит на меня — Мрачный жнец, которого мой разум нарисовал в тот самый момент, когда Джейк схватил меня за горло.

— Что? — огрызаюсь я и тут же морщусь от собственной глупости.

Разговаривать с воображаемым существом. Если я не буду осторожна, то стану одной из тех сумасшедших, которые спорят с пустотой, скандалят с пустотой, просят пощады у пустоты.

Мой взгляд снова скользит к машине.

Труп все еще там.

Да пошло оно все.

Я иду к миссис Бейкер.

Миссис Бейкер живет в доме номер 15. Пожилая женщина с седыми волосами и добрыми глазами, которая управляет маленьким уютным отелем типа «постель и завтрак». Внизу еще горит свет — желтый, теплый, приглашающий.

Я звоню в дверь.

Может быть, если я скажу ей, что не чувствую себя в безопасности дома, она разрешит мне переночевать в свободной комнате. Может быть, она не спросит лишнего. Может быть, я смогу доехать на такси через весь город, но Гэвин пропил мои последние пятьсот долларов, так что мне остается только просить.

Дверь распахивается.

Я вижу мужчину.

Шесть футов ростом. Пронзительные серые глаза. Волосы цвета карамели, мягкие, как топленый сахар. Губы — пухлые, нежные, такие, что хочется коснуться пальцем, проверить, настоящие ли.

Я отступаю назад. В голове пустота, белый шум, тишина.

Мой взгляд скользит вниз. Грудные мышцы выпирают из-под белой футболки, обтягивают тонкую ткань. Очертания чего-то многообещающего в серых спортивных штанах.

Он кажется смутно знакомым. Я уверена, что видела его на обложке журнала. Или на плакате. Или в рекламе чего-то, что я никогда не смогу себе позволить.

— Добрый вечер, — говорит он. В его голосе слышится веселье, легкое, как шампанское.

— Э-э… Я пришла к миссис Бейкер? — пищу я.

Господи. Я пищу. Как мышь. Как девочка.

— Она легла спать. Чем я могу вам помочь?

— О. — Я сглатываю. Щеки горят. — Я просто хотела узнать, есть ли у вас свободная комната. То есть мой дом… Неважно.

Он хмурит брови. Изучает мое лицо так пристально, будто читает мелкий шрифт на договоре.

— Ты Аметист.

— Откуда ты знаешь?

— Миссис Бейкер упомянула, что прошлой ночью слышала какой-то шум из вашего дома. — Он говорит спокойно, ровно, без осуждения. — Я хотел зайти и узнать, все ли в порядке, но она сказала, что вы снимаете видео для интернета.

Пауза. Улыбка.

— У меня христианский подкаст.

Я поджимаю губы. Стараюсь сохранить нейтральное выражение лица, но внутри все переворачивается.

Такой крепкий мужчина, как этот, мог бы помочь мне вчера. Мог бы услышать возню, крики, звуки борьбы. Мог бы ворваться в дом и оттащить Джейка от меня. Может быть, тогда мне не мерещилось бы его мертвое тело на заднем сиденье.

Может быть, тогда я спала бы сейчас в своей постели, а не стояла на пороге чужого дома в поисках убежища.

— Меня зовут Томас. — Он протягивает мне руку. Ладонь широкая, пальцы длинные. — Томас Динсдейл. Я остановился здесь, пока в доме священника проводят дезинсекцию.

Я пожимаю его руку.

Миссис Бейкер часто восхищалась новым красавцем-священником. Я думала, она преувеличивает — старушки имеют привычку преувеличивать достоинства молодых мужчин. Если бы я знала, что он еще и молод, и красив, и пахнет мылом и чистотой, я, возможно, начала бы ходить в церковь.

— Рада знакомству, — говорю я.

— Что случилось с вашим домом? — спрашивает он. Смотрит мне в глаза с таким пристальным вниманием, что я готова поклясться: он перечисляет все мои грехи, один за другим, и ставит галочки напротив каждого.

Я отпускаю его руку. Складываю руки на груди — жест защиты, барьер.

Я не хочу, чтобы он рассказывал полиции эту историю. Не хочу, чтобы он вспоминал мое лицо, когда его спросят: «Вы видели что-нибудь подозрительное в ночь убийства?»

— О, — говорю я, и ложь срывается с моих губ легко, как дыхание. — Подруга из другого города приехала, ей нужно было где-то переночевать. Она из тех, кто любит гостить подольше, чем нужно.

Улыбка. Я стараюсь, чтобы она выглядела естественно.

— Поэтому я хотела узнать, есть ли у миссис Бейкер свободная комната.

Преподобный Томас сверкает ровными белыми зубами. У него идеальная улыбка — такая, какую рисуют на рекламных щитах и обложках журналов.

— Я обязательно передам ей ваше сообщение утром. — Он склоняет голову, изучая мое лицо. — Что-нибудь еще?

— Нет. — Я качаю головой. — Это все.

Как только дверь закрывается, я бросаю взгляд на дом номер 11.

Релейни.

Я избегаю ее. Не потому, что она называет себя спиритуалисткой. А потому, что я уверена: она руководит сектой. Полицейские рейды, мужчины с пустыми глазами, странные песнопения по ночам — я слышу их, если оставляю окна открытыми.

Но сейчас я думаю: неужели я так отчаялась?

Я звоню Майре.

Голосовая почта.

— Майра, это Аметист. Мне… мне нужна помощь. Перезвони, пожалуйста.

Я оставляю сообщение. Голос дрожит. Я ненавижу себя за эту дрожь.

Мой взгляд снова устремляется к машине.

Да. Тело все еще там.

Я вхожу в дом. Стараюсь держаться спиной к двери, чтобы видеть все сразу — кухню, коридор, лестницу. Если из темноты выскочит что-нибудь, я выбегу на улицу и постучу в дверь к сексуальному священнику.

Я знаю, что лучше не звонить маме на мобильный. Ей так надоело меня слушать, что она переводит две трети моих звонков на голосовую почту. Я звоню домой.

— Кто это? — Голос хриплый, сонный, раздраженный.

— Мама?

— Аметист. — Она вздыхает. — Что случилось на этот раз?

Я сглатываю. Уже съеживаюсь от этого вздоха, от этого тона, от этого «на этот раз», в котором уместились все мои четырнадцать лет психотерапии и два трупа.

— Можно я останусь у тебя на ночь?

— Это из-за человека, на которого ты напала? — Голос мамы становится жестче. — Потому что ты сказала мне, что он еще жив.

Я опускаю взгляд на свои ноги. Носки моих кед — белые, чистые. Я отмыла их сегодня вечером, пока оттирала кухню от следов Джейка.

Мама была первым человеком, которому я позвонила после того, как ударила его ножом. Она не спросила, ранена ли я. Не спросила, нужна ли мне помощь. Она спросила, насколько сильно я облажалась на этот раз.

Когда сестра Майры рассказала полиции о мистере Лоусоне, мама обвинила меня. Сказала, что я сама виновата. Что не нужно было распускать язык. Что, если бы я молчала, никто бы никогда не узнал.

Она заставила меня почувствовать, что я заслужила то, что он со мной делал.

А потом сказала: в следующий раз, когда убьешь или покалечишь человека, звони мне.

С сарказмом. Но сообщение застряло.

Вместо того чтобы вызвать скорую, я позвонила маме. Она испугалась — я слышала это в ее голосе. И я пошла на попятный. Сказала, что ударила Джейка в плечо, что он просто потерял сознание, что он ушел сам.

Я знаю. Знаю, как это жалко звучит.

— Тот парень ушел вчера вечером, — вру я. — Даже извинился.

— Тогда чего ты хочешь?

Ее голос напряжен. Нетерпение сочится сквозь динамик, как яд.

— У меня галлюцинации, — говорю я. — А денег на такси нет. Можешь забрать меня? Ты или папа?

— Твой дядя Клайв здесь. Я не могу иметь дело с еще одним душевнобольным.

— Но мне кажется, что за мной следят…

— Аметист. — Мамин голос резкий, как пощечина. — У меня давление зашкаливает. Не приходи.

Тишина. Я слышу свое дыхание.

— Еще одно слово о странных мужчинах в этом доме, и я отправлю тебя в психушку. Ты не жертва, если не принимаешь лекарства. Я не могу больше терпеть твои выходки. С меня хватит.

— Мам, я серьезно. — Мой голос срывается, ломается, падает. — Думаю, мне нужна помощь.

Тишина.

— Мам?

Короткие гудки.

Я смотрю на телефон. Экран гаснет, и в черном стекле я вижу свое отражение — бледное, измученное, с глазами, в которых застыл ужас.

Может быть, пора звонить в полицию.

ОДИННАДЦАТЬ

Тюрьма штата Олдерни,

ДВЕНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Следующий час я провожу, стоя спиной к двери и высматривая призраков.В доме тихо и спокойно. Слишком тихо. Слишком спокойно. Никаких скрипов, никаких теней, никаких шепотов из углов. Только мое дыхание и гул холодильника на кухне. Я начинаю сомневаться, что вызов полиции был разумным решением. Если я не могу отличить воображаемое от реального, если труп на заднем сиденье исчезает так же легко, как появляется, то зачем мне копы? Что я им скажу? «Здравствуйте, меня преследует человек, который, возможно, мертв, а возможно, жив, а возможно, существует только в моей голове»?

Раздается звонок в дверь.

Я вздрагиваю так сильно, что сумка падает с плеча и глухо ударяется об пол.

Резко оборачиваюсь, смотрю в глазок и морщусь, словно откусила лимон.

Офицер Вейн стоит на крыльце. Его внушительная фигура полностью заслоняет коллегу, который прячется за ним, как цыпленок за наседкой. Вейн наклоняется так близко к глазку, что я вижу только его густые усы — рыжевато-седые, пышные, какие носили детективы в черно-белых фильмах сороковых годов.

Это тот самый придурок, который пришел, когда я нашла тот первый конверт. С фотографией, где меня в детстве бьют током. С угрожающей запиской, от которой у меня волосы встали дыбом. Вместо того чтобы сосредоточиться на реальной угрозе, нависшей над моей головой, он начал читать мне лекцию. О морали. О грехе. Об опасности общения с убийцами.

Он и его назойливые вопросы стали одной из причин, по которой я пропустила казнь Ксеро.

Я вздыхаю так глубоко, что легкие ноют. Открываю дверь.

— Мисс Кроули. — Вейн прищуривается, изучая мое лицо с подозрением следователя, который уже вынес вердикт. — Чем я могу вам помочь сегодня?

Я отступаю в сторону. Жестом приглашаю его войти.

Он складывает руки на животе. Не двигается.

— Кто-то присылает мне странные сообщения, — говорю я.

Его взгляд падает на мой телефон, зажатый в потной ладони.

— Еще один из твоих интернет-троллей? Я же вчера тебе говорил, что не даю свой номер.

Он переступает порог. Ворчит, кряхтит, словно каждый шаг дается ему с трудом. В нос бьет резкий запах цитрусового одеколона — дешевого, приторного, призванного замаскировать запах пота и табака.

Вейн вваливается в мою гостиную, как старый, уставший медведь. Его коллега — молодой, гладко выбритый мужчина с короткой стрижкой и извиняющейся улыбкой — входит следом, осторожно, будто боится что-то сломать.

Я следую за ними. Вейн уже устроился на моем диване, развалился, положил лодыжку на колено. Второй полицейский замирает у входа, ожидая разрешения. Я киваю на кресло. Он садится с явным облегчением.

Я рассказываю все. О сообщениях, о фотографии фаллоимитатора, о конверте под подушкой. Достаю одноразовый телефон. Выдвигаю лоток, кладу SIM-карту на стеклянный столик между нами.

Они читают. Перелистывают сообщения на экране, сверяются, переглядываются.

Облегчение накрывает меня теплой волной. Они видят то же, что и я. Сообщения реальны. Конверт реален. Угроза реальна.

Я не сумасшедшая.

— А под подушкой что-нибудь было? — спрашивает Вейн.

Я киваю. Лезу в карман толстовки, достаю конверт. Кроваво-красный, смятый по краям, все еще пахнущий моими духами.

— Ты не собираешься снять с него отпечатки?

Двое полицейских обмениваются взглядами. Короткими, быстрыми, но я замечаю. Я всегда замечаю такие взгляды.

Вейн прочищает горло.

— Бриджес положит его в пакет для вещдоков и отвезет в участок.

— Я получу его обратно?

— В конце расследования. — Он протягивает руку. — Вынь письмо. Покажи мне, что там написано.

Мои щеки вспыхивают. Жар поднимается от шеи к вискам, заливает лицо предательским румянцем. Но я сохраняю невозмутимое выражение. Я не доставлю ему этого удовольствия.

Стоя перед ним, я держу письмо на вытянутой руке.

— Ближе.

Он подается вперед. Диван жалобно стонет под его весом.

Я делаю шаг.

Он продолжает манить меня пальцем — коротким, толстым, с пожелтевшим от никотина ногтем.

Мурашки бегут по коже. Я подхожу еще ближе. Теперь между нами меньше фута. Я чувствую запах его одеколона, смешанный с кислым дыханием.

Он принюхивается к бумаге. Как ищейка, взявшая след. Медленно, глубоко, смакуя.

Резко поднимает голову. Сверлит меня взглядом.

Я смотрю в ответ. Не отвожу глаз. Даю ему понять, что мне нечего стыдиться, что его маленькая игра не имеет надо мной власти. Пусть спросит о запахе в присутствии коллеги. Пусть попытается пристыдить меня за то, что пахнет моей собственной киской.

Он опускает глаза на письмо.

— Дорогой Ксеро, — читает он. Грубо, отрывисто, будто выплевывает слова.

— Содержание не вызывает вопросов, — огрызаюсь я. — Я сама это написала. Я сама отправила это в тюрьму. Мне нужно, чтобы вы выяснили, почему я нашла это у себя под подушкой.

Он не обращает на меня внимания. Переворачивает страницу. Читает дальше.

Я поворачиваюсь к Бриджесу. Тот выглядит так, будто хочет пожать плечами, но не решается.

Иногда я ненавижу мужчин.

Когда они не ведут себя как хищники, выслеживающие добычу, они ругают женщин за их выбор. За то, кого мы любим. За то, как мы это выражаем. За то, что осмеливаемся хотеть.

Отчасти поэтому я так привязалась к Ксеро.

Все остальные влюбились в его фотографию в полицейском участке — идеальные скулы, платиновые волосы, глаза, в которых застыла ледяная ярость. Меня привлекли его глаза, но не их цвет. Их ум. Их способность видеть меня настоящую, не притворяющуюся, не защищающуюся.

После того как я написала ему, я узнала его. Вежливый. Непредвзятый. Сострадательный. Он никогда не осуждал меня за фантазии, никогда не стыдил за желания, никогда не смотрел на меня так, как смотрит сейчас Вейн.

И самое главное — он был надежно заперт за решеткой.

Вейн заикается. Поперхнулся словом, сбился с ритма. Читает вслух, медленно, смакуя каждый слог:

— «Я лежу без сна по ночам и представляю, как ты выбираешься из тюрьмы и прокрадываешься в мою спальню. Ты бы откинул простыни и занимался со мной любовью всю ночь напролет. На рассвете ты бы исчез, как вампир, а я бы проснулась — измученная и удовлетворенная — от самого эротичного сна».

Бриджес давится смехом. Быстро зажимает рот рукой, но я слышу. Я все слышу.

— Мисс Кроули. — Вейн бросает письмо на стеклянный столик, как улику, как доказательство моей порочности. — Хорошие девушки не пишут такие фэнтези осужденным убийцам.

Его взгляд — стыдящий, обвиняющий, полный праведного негодования шлюхи, пойманной за мастурбацией.

Я прищуриваюсь.

— Не хотите прокомментировать, как конверт оказался на моей кровати? Из тюрьмы? Через систему, которую вы, полицейские, охраняете?

Его щеки краснеют. Неровными пятнами, как сыпь.

— Похоже, что кто-то из сотрудников тюрьмы — тот, кто разбирал личные вещи Ксеро Гривз после казни, — отследил письмо до вас.

— Но я не оставляла обратного адреса.

Он замолкает.

Бриджес наклоняется вперед, вклиниваясь в паузу.

— Мы наведем справки в тюрьме. Выясним, какой сотрудник убирал в камере мистера Гривза.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— И я усилю патрулирование на вашей улице. — Вейн говорит это так, словно нехотя, словно его заставили. — Будем проверять, не появится ли кто подозрительный.

Я киваю. Не спорю. Не благодарю.

— Есть ли у вас место, где вы могли бы остановиться, пока мы не закончим расследование? — спрашивает Вейн. Его взгляд скользит по моей толстовке, по расстегнутой молнии, по ключицам, которые она открывает. — У семьи? У друзей? У другого любовника?

— Может быть.

Я не вдаюсь в подробности. Мама ясно дала понять, что мне там не рады. Майра не отвечает на звонки. У меня не было любовника с тех пор, как я в последний раз неудачно переспала с мужчиной, который сбежал, когда призрак мистера Лоусона выполз из моего шкафа.

Миссис Бейкер спит. А больше я никого не знаю.

Кроме Релейни.

После того как полицейские упаковывают письмо в пластиковый пакет для вещдоков, заклеивают его скотчем и расписываются на ярлыке, я провожаю их до двери. Стою на крыльце, пока их машина не скрывается за поворотом.

Потом иду к своему автомобилю. Открываю багажник.

Пусто.

Ни трупа. Ни запаха. Ни пятен. Ничего, что доказывало бы, что Джейк Райли вообще существовал.

Я закрываю багажник. Смотрю на ключи в своей руке.

Водить машину в состоянии галлюцинаций — все равно что водить в нетрезвом виде. Я не могу рисковать. Не могу убить кого-то еще только потому, что мой мозг решил подшутить надо мной.

Я беру дорожную сумку. Поворачиваюсь к дому номер 11.

Свет на первом этаже все еще горит. Он всегда горит. В этом доме, кажется, никто никогда не спит — или спят посменно, уступая друг другу койки, как на подводной лодке.

Мне больше некуда идти.

Я застряла здесь. Прикована к этому кварталу, к этим теням, к этому кладбищу под ногами. Пока не получу рецепт. Пока не найду машину. Пока не придумаю, как выбраться из собственной головы.

Похоже, выбора у меня нет.

Я вздыхаю. Подхожу к двери дома номер 11. Стучу.

Через несколько мгновений дверь открывается, и в лицо мне врывается облако благовоний — сладких, тяжелых, почти осязаемых.

Релейни Симбал возвышается надо мной в лоскутном кимоно. Светлые волосы подсвечены разноцветными лампами, которые мерцают у нее за спиной — красными, синими, зелеными, фиолетовыми. Ей чуть за сорок, но кожа у нее гладкая, бледная, туго обтягивает острые скулы и угловатую челюсть.

Голос у нее хриплый. Теплый, как шерстяное одеяло, и такой же плотный.

— Аметист. — Она произносит мое имя медленно, смакуя каждый слог. — Как мило с твоей стороны, что ты заглянула.

Она смотрит на меня сквозь паутину ресниц. На кончике носа у нее очки в стиле Джона Леннона — круглые, дешевые, с царапиной на левой линзе.

— Ты здесь, чтобы узнать о загробной жизни?

— У меня не работает электричество, — вру я. — Можно мне переночевать в твоей свободной комнате?

Она ухмыляется. Обнажает пожелтевшие от табака зубы.

— Проходи, дорогая. Можешь присоединиться к нашему сеансу.

Я оглядываюсь через плечо. На свой темный дом, на пустую машину, на улицу, где через час появятся полицейские патрули.

Может, мне лучше остаться дома. С моими галлюцинациями. С Джейком в багажнике, которого там нет. С Мрачным жнецом в окне.

Не успеваю я обдумать свое решение, как Релейни хватает меня за запястье и втаскивает внутрь.

Коридор освещен лавовыми лампами. Дюжина, не меньше. Цветные восковые шарики плавают в полупрозрачной жидкости, медленно поднимаются и опускаются, сталкиваются и расходятся. Красные, синие, зеленые — они пульсируют в такт неслышной музыке.

Мои ноздри трепещут. Запах ладана смешивается с коноплей и горящими фитилями. Я вдыхаю эту сладкую, тяжелую смесь, и у меня слегка кружится голова.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Бросаю взгляд на лестницу.

Стена вдоль нее вся в символах. Пентакли, перевернутые и прямые. Мандалы, вычерченные с геометрической точностью. Сакральная геометрия — круги, треугольники, спирали, уходящие в бесконечность.

— Спасибо, что разрешила мне остаться, — говорю я. Голос выходит хриплым, прокуренным, хотя я не курю. — Я правда устала. Не могла бы ты показать мне свободную комнату?

Релейни сжимает мою руку. Крепко, до боли. Смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде нет ничего теплого.

— Я видела тебя вчера, — говорит она.

Пауза.

— Я знаю, что ты сделала.

Черт.

ТРИНАДЦАТЬ

Тюрьма штата Олдерни,

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Что, черт возьми, Релейни думает, что ей известно?Я так старательно изображаю невинность, что позволяю ей скользнуть за занавеску с бусинами. Пластиковые трубочки сталкиваются со звоном, похожим на стук костей, и на мгновение я вижу ее силуэт — тонкий, колеблющийся в дрожащем свете лавовых ламп.

Любопытство жжет меня изнутри. Это не просто интерес — это голод, огонь, который разгорается в груди и толкает вперед, заставляет ноги двигаться, раздвигает бусины, как занавес над сценой. Все планы отсидеться в ее свободной комнате, закрыть глаза и притвориться, что меня не существует, сгорают дотла.

Я должна знать, что она видела.

Я следую за ней в помещение, которое в два раза больше моей гостиной. Здесь темно, если не считать свечей в правой части комнаты у окна. Они стоят на алтаре — настоящем алтаре, с выцветшим бархатом и потемневшим от времени деревом — среди напольных часов, которые давно не идут, хрустальных шаров, покрытых пылью, и карт Таро, разложенных веером, как приглашение.

В центре комнаты на полу сидят четверо мужчин.

Они расположились вокруг круглого стола, скрестив ноги на вытертых подушках, и все как один смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Я бросаю взгляд налево — там, у стены, вповалку лежат по меньшей мере три матраса королевского размера. Они завалены подушками, скомканной одеждой, выцветшими одеялами и прочим хламом, который собирается в домах людей, слишком уставших, чтобы убирать.

Если бы я не была так одержима желанием выяснить, что Релейни видела прошлой ночью, я бы задалась вопросом, почему она приютила четверых мужчин в своей гостиной. Ее дом намного больше моего, в нем есть свободные комнаты, кровати с нормальными матрасами и двери, которые закрываются.

Но она держит их здесь. На полу. Как собак.

Я делаю шаг вперед. Слишком раздражена ее загадочным обвинением, чтобы обращать внимание на гостей. Я смотрю на ее затылок — светлые волосы собраны в пучок, который напоминает мне семечко одуванчика, готовое рассыпаться от малейшего дуновения.

— Что, по-твоему, я сделала?

Она оборачивается. Длинные ресницы трепещут, как крылья мотылька.

— Твой подкаст, — отвечает она.

Ее голос эхом разносится по комнате, отражается от стен, заставленных книгами, от низкого потолка, от напряженных спин четверых мужчин.

— Разве ты не пыталась спасти душу своего убийцы? Кстати, у тебя не получилось. Я бы справилась лучше.

Я хмурюсь.

Она говорит о моей прямой трансляции? О том видео, которое стало вирусным? Я не вела подкасты с тех пор, как его казнили.

— Музыка, которую ты включала, когда зачитывала его последнее письмо, — добавляет она, отвечая на мой незаданный вопрос. — Она называется «Ода грешнику».

— О.

Я потираю затылок. Стараюсь не выдать облегчения, которое накатывает теплой волной.

Она не видела, как я тащила мертвое тело через задний двор. Она не знает о Джейке.

— То, что ты сказала о спасении души Ксеро… — Я подбираю слова осторожно, будто иду по минному полю. — Это вообще возможно?

Она указывает на четверых мужчин, сидящих за столом.

— Мы с моими аколитами покажем тебе дорогу.

— Вы что, жрица или кто-то в этом роде?

Я смотрю на незнакомцев. Они смотрят на меня. Никто не моргает.

Релейни указывает на широкоплечего мужчину с длинными волосами и всклокоченной бородой. Он мог бы показаться привлекательным, если бы не этот взгляд — голодный, оценивающий.

— Это Чаппи. Он учится быть медиумом.

Затем она указывает на рыжеволосого мужчину гораздо меньшего роста. На нем толстые черные очки, линзы которых увеличивают глаза до размеров блюдец.

— Третий глаз Иезекииля уже открыт.

Мой взгляд переходит на двух высоких черноволосых мужчин, которые сидят чуть поодаль. Братья. Я уверена на сто процентов — одинаковый разрез глаз, одинаковый изгиб бровей, одинаковое выражение легкого презрения к происходящему.

Релейни не представляет их.

Тот, что покрупнее, поднимает руку.

— Я Спарроу. — Он кивает на брата. — А это Уайлдер.

— Привет, — говорю я.

Релейни подходит к столу. Расталкивает братьев локтями, грубо, без предупреждения. Оба встают и прижимаются к стене, как провинившиеся школьники.

Я хмурюсь, но не спрашиваю, почему она так груба. Может быть, они засиделись. Может быть, она устала от их присутствия в своем доме.

Она жестом приглашает меня сесть на освободившуюся подушку.

Я бросаю на братьев извиняющийся взгляд. Они качают головами — синхронно, как в танце. Привыкли.

— Ну же, дорогая. — Релейни подзывает меня, и браслеты на ее запястьях звенят, как колокольчики на ветру.

Я опускаюсь на подушку рядом с братьями.

Чаппи протягивает мне свою большую руку.

— Привет.

Я пожимаю ее. Ладонь у него грубая, в мозолях.

— Приятно познакомиться.

— Мне тоже, детка. — Он понижает голос до интимного шепота.

Релейни перегибается через стол. Целует Иезекииля — быстро, привычно, собственнически. Бросает на Чаппи лукавый взгляд.

Чаппи подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев.

Я отстраняюсь. Быстро, резко. Я не собираюсь впутываться в их семейные разборки.

— Ты что-то говорила о загробной жизни? — спрашиваю я, глядя только на Релейни.

— Конечно. — Ее голос снова становится хриплым шепотом, интимным, заговорщицким. — Ксеро Гривз пережил тяжелую смерть и стал причиной многих других. Поэтому его дух застрял между мирами. Мой долг как спиритуалистки — направить его в нужное место упокоения.

Я склоняю голову. Смотрю на скатерть — выцветшую, в пятнах от воска и вина.

Есть причина, по которой я избегаю свою соседку.

Спиритизм, души, сверхъестественное — все это чушь. Когда мы умираем, вместе с нами умирает наш разум. Конец. Ничего. Мы перестаем существовать.

Это объясняет, почему я ничего не помню о своем детстве. Мама говорит, что я сидела на заднем сиденье машины, когда она попала в аварию. Каким-то образом я отстегнула ремень безопасности. Удар выбросил меня через лобовое стекло.

А потом в меня врезалась другая машина.

Медики констатировали смерть. Но мама умоляла их сделать искусственное дыхание, непрямой массаж сердца, что угодно. И сердце забилось снова.

Я ничего не помню. Ни кому, ни реабилитационного центра, ни первых месяцев дома. Только обрывки, вспышки, тени.

Если Релейни права и души возвращаются, значит, моя душа — та, что вернулась в мое тело на той холодной больничной каталке, — не моя. Или не совсем моя.

Я прогоняю эту мысль.

Слушаться Релейни — рискованно. Но мне нечего терять. И я не в том положении, чтобы требовать убежища, даже не попытавшись быть вежливой.

Если есть хоть малейший шанс, что часть Ксеро все еще застряла здесь, в подвешенном состоянии, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему двигаться дальше.

— Когда вы говорите «место упокоения», — спрашиваю я, — вы имеете в виду рай и ад?

Чаппи снова берет меня за руку.

— Такого не существует, детка. Просто разные плоскости существования.

Я высвобождаю руку. Кладу обе ладони на колени.

— Что это значит?

— Организованная религия — это способ, с помощью которого власть имущие держат людей под контролем, — говорит Релейни. — Выполняйте наши приказы в этом мире, и вы будете вознаграждены в загробном. Это величайшая афера в истории человечества.

Иезекииль и Чаппи кивают. Иезекииль — с благоговением, Чаппи — с ленивой покорностью человека, который слышал это уже сотню раз.

Я бросаю взгляд на братьев. Спарроу засунул руки в карманы и пожимает плечами. Уайлдер закатывает глаза так выразительно, что я почти слышу этот звук.

Похоже, они разделяют мой скептицизм.

— Так что же происходит, когда люди умирают? — спрашиваю я.

Просто чтобы поддержать разговор. Просто чтобы не молчать.

Релейни кладет руки на стол ладонями вверх. Закрывает глаза. Делает глубокий вдох, от которого ее плечи поднимаются и опускаются.

— Когда мы покидаем этот мир, — говорит она, — наши души продолжают развиваться. Переходят на более высокие уровни существования. Мы размышляем над уроками, которые извлекли из прошлых жизней, и решаем, хотим ли мы вернуться.

— Реинкарнация?

— Именно. — Она кивает. — Смерть — это просто переход. А ваш убийца застрял между мирами.

— Я думала, это называется «плоскости».

— Может, начнем с сеанса? — Она игнорирует мой вопрос. — Попробуем связаться с ним?

— Почему бы и нет? — бормочу я.

Я не хочу показаться неблагодарной. Эта псевдонаука о духах может быть полной чушью, но, по крайней мере, я не сижу в своем доме, ожидая нового сообщения от сталкера, который притворяется Ксеро. Не преследую призрака, который, возможно, не призрак. Не галлюцинирую гниющие останки Джейка Рейка69 на заднем сиденье своей машины.

Я правда не знаю, что думать о происходящем.

Но одно я знаю точно: здесь, с Релейни и ее странными последователями, мне безопаснее, чем там, одной.

Она велит нам положить руки на стол ладонями вниз. Растопырить пальцы так, чтобы каждый палец касался пальца соседа.

Чаппи обхватывает мой мизинец своим. Подмигивает.

Я смотрю на Релейни. Она либо ничего не заметила, либо слишком поглощена ритуалом, чтобы обращать внимание.

— Закройте глаза, — говорит она. — Сосредоточьтесь на дыхании.

Я закрываю глаза.

Она произносит длинную речь о Вселенной. О потоках энергии. О тонких материях, которые связывают живых и мертвых.

Я не могу сосредоточиться. Спарроу и Уайлдер перешептываются. Я слышу приглушенный смех, подавленные фырканья.

Начинаю понимать, почему Релейни делает вид, что их не существует.

— Есть здесь кто-нибудь? — спрашивает она, не обращая на них внимания. — Если здесь есть духи, пожалуйста, дайте о себе знать.

— Вот он, твой дух, — бормочет Спарроу.

Я приоткрываю один глаз.

Спарроу прихлебывает из бутылки.

Мой арманьяк.

Я закрываю глаз. Прячу улыбку.

Вот же придурок.

Релейни ахает.

— Кто-то здесь! Дух. Постучи три раза, чтобы сообщить о своем присутствии.

Три стука эхом разносятся по комнате.

Я резко открываю глаза. Оглядываю стол.

Все сидят, не размыкая рук. Чаппи все еще держит мой мизинец. Иезекииль не шевелится. Релейни замерла в экстазе.

Я смотрю на братьев.

Они ухмыляются.

Какого черта, по их мнению, они делают?

— Замечательно! — Голос Релейни оживает, наполняется восторгом. — Давайте зададим духу несколько вопросов. Один стук означает «да», два — «нет». Хорошо?

По комнате разносится один стук.

Он исходит не от братьев. Руки Релейни и двух других мужчин лежат на столе. Я вижу их. Спарроу передает бутылку Уайлдеру и складывает руки на груди.

— Очень хорошо. — Релейни не открывает глаз. — Ты в мире с собой, дух?

Два стука.

У меня перехватывает дыхание.

Я оглядываю комнату. Может быть, в коридоре стоит еще один аколит? Может быть, кто-то прячется за дверью и имитирует ответы? Это объяснило бы происходящее.

Я смотрю на Спарроу. Он качает головой. Не притворно, не насмешливо — серьезно.

— Мы слышим тебя, дух. — Голос Релейни смягчается до интимного шепота. — Можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы облегчить твою ношу?

Один стук.

— Разве мы не должны сначала идентифицировать его? — спрашиваю я.

Стук прекращается. Потом возобновляется — серия ударов, одиночных и парных, с четкими интервалами.

Я смотрю на Спарроу. Он смотрит на меня. В его глазах — недоумение, смешанное с чем-то похожим на страх.

Ритм повторяется. Снова и снова.

Иезекииль ахает.

— Это азбука Морзе. — Его лицо искажается, когда он вслушивается. — А… М… Е… Т… И… С…

— Аметист, — говорю я. — Кто это?

Ритм меняется.

— Э… Р… О… К… С…

Я опускаю голову. Глаза щиплет.

Ксеро.

— Ксеро Гривз? — Релейни взвизгивает.

Один стук.

Я поджимаю губы.

Здесь я провожу черту. Ксеро не стал бы плыть по течению в доме Релейни, чтобы общаться со мной с помощью азбуки Морзе. Это абсурд. Это невозможно.

Но воспоминания о наших разговорах всплывают в моей памяти, и я не могу их остановить. Его успокаивающий голос. То, как он давал мне почувствовать, что меня понимают. Каждое его слово было лаской, каждое письмо — признанием.

Мысль о том, что я больше никогда не услышу его голос, сокрушает меня.

Чего мне будет стоить подыграть? Ничего.

Чего мне будет стоить упрямство? Еще больше преследований. Еще больше жутких сообщений. Еще больше поводов вызвать полицию. Еще больше шансов, что кто-то узнает, что я сделала прошлой ночью.

— Это правда ты? — хриплю я.

Один стук.

— Ты вернулся, чтобы поставить точку? Потому что я могу все объяснить.

Два стука.

— Нет? Тогда чего ты хочешь?

Новая серия ударов. Длинные интервалы между ними, сложные комбинации. Я поворачиваюсь к Иезекиилю. Он наклоняет голову, глаза за толстыми стеклами очков все еще закрыты.

— Что он говорит? — шепчу я.

Иезекииль морщится.

— F… U… C… K… Пробел. K… I… L… L… Пробел. C… L… A… I… M…

Уайлдер давится бренди.

Бутылка выскальзывает из его пальцев и с грохотом падает на пол. Осколки стекла разлетаются по всей комнате, сверкают в дрожащем свете свечей. Спарроу бьет брата кулаком по спине — сильно, отчаянно, на его лице паника.

Никого из сидящих за столом, похоже, не беспокоит, что кто-то из их друзей задыхается.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

Два стука.

Я с ним не разговаривала.

Спарроу выпрямляется. Прислоняется к стене и вяло показывает мне большой палец вверх.

— P… U… S… S… Y, — добавляет Иезекииль.

— О боже, — говорит Релейни.

Ее щеки краснеют.

— Кого ты хочешь убить? — спрашиваю я.

— Я теряю его, — говорит Релейни. — Пожалуйста, все, сосредоточьтесь.

Я снова закрываю глаза.

Внутри все сжимается от тревоги.

Насколько все это реально?

Шерстяная скатерть щекочет ладонь. Палец Чаппи касается моего. Никто в комнате не может быть источником стука — я вижу всех, их руки на столе, их лица в свете свечей. И я сомневаюсь, что Иезекииль притворяется. Его лицо слишком искажено усилием, голос слишком напряжен.

Это тюремный надзиратель. Какой-то мужчина в тюрьме, который помешался на мне и моих письмах, пропитанных запахом моей киски. Он проанализировал каждое мое движение. Предсказал, что мне больше некуда будет бежать. Проследил за мной до дома Релейни и теперь стучит в стены, чтобы досаждать мне.

Это притянуто за уши. Стал бы человек с постоянной работой и нормальной жизнью вламываться в дом моей соседки, прятаться в стенах и выстукивать азбукой Морзе «fuck kill pussy»?

А может, это и правда Ксеро.

Может быть, он злится на меня за то, что я испортила его последние часы. Может быть, он вернулся, чтобы преследовать меня, мстить, требовать ответов.

Я сейчас вижу всякое безумное дерьмо. Трупы на заднем сиденье. Призраков в окнах. Фигуры в капюшонах, которые следят за мной из темноты.

Почему объяснение происходящего должно быть логичным?

Я не виню Ксеро за его гнев. Но я не понимаю, что за чушь — убийство и претензии?

Если призраки ни к чему не могут прикоснуться, откуда этот стук?

— Ты вернулся, дух? — спрашивает Релейни.

Взрыв.

Я резко открываю глаза. Поворачиваюсь.

Из стереосистемы вылетают искры — фейерверк в миниатюре, золотые брызги на фоне темных обоев. Один из матрасов у стены загорается.

— Черт.

Чаппи вскакивает с подушки. Его массивное тело опрокидывает стол, и карты Таро разлетаются по комнате, как испуганные птицы. Он бежит через всю комнату, хватает одеяло и набрасывает на огонь.

Иезекииль потягивается. Медленно, словно просыпаясь от глубокого сна. Встает и идет на помощь собрату.

Релейни хлопает меня по плечу. Я вздрагиваю.

— Не беспокойся об этом. — Ее голос спокоен, почти скучающ. — Духовная активность вызывает электрические разряды. А тот, кого мы вызвали сегодня вечером, был очень мощным.

Пауза.

— Мне жаль, что мы не смогли упокоить Ксеро. Но мы можем попробовать еще раз завтра вечером.

— Ты не возражаешь? — хриплю я.

— Для меня было бы честью стать героиней заключительной части твоего подкаста. — Ее ресницы трепещут.

— Хочешь, я покажу тебе твою комнату?

— Спасибо. — Я сглатываю. — За все.

К тому времени, как я снова встаю на ноги, братьев, которые присматривали за нами, уже нет.

ПЯТНАДЦАТЬ

Тюрьма штата Олдерни,

ШЕСТНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Я лежу в удивительно чистой комнате в доме Релейни, оформленной в белых тонах. Белые стены, белое постельное белье, белая тумбочка, белый светильник на прикроватном столике. Это похоже на больничную палату, на чистилище, на комнату ожидания перед неизбежным. Она поставила мою дорожную сумку у кровати, пока я приходила в себя после того, как меня упомянули на спиритическом сеансе. Этого, а также слов «трахаться», «убить» и «претендовать», не говоря уже о небольшом взрыве, было бы достаточно, чтобы заставить любого усомниться в собственном скептицизме.

Может быть, именно это она и планировала.

Релейни объяснила, что духовный мир полон загадок и что мне не стоит принимать близко к сердцу слова Ксеро. Когда я спросила о его пугающих высказываниях, она сказала, что он, вероятно, все еще переживает из-за жестокости своих преступлений. Что душам нужно время, чтобы исцелиться, даже после смерти. Что гнев — это просто маска для боли.

Я до сих пор не могу принять решение. Верить или нет. Бояться или надеяться.

Лунный свет пробивается сквозь щель в шторах, освещая пустую половину кровати. Белая простыня, белая подушка, белая пустота, где мог бы лежать кто-то, кого больше нет. Через десять минут, так и не сумев уснуть, я перегибаюсь через матрас, тянусь к своей дорожной сумке и достаю бутылку воды.

Я жадно глотаю, пытаясь избавиться от тревоги, вызванной пребыванием в чужом доме, где живут еще более чужие мне люди. Четверо, с которыми я познакомилась сегодня вечером, показались мне неплохими — даже Чаппи с его липкими пальцами и Иезекииль с его открытым третьим глазом. Но они ничто по сравнению с некоторыми другими персонажами, которых я видела выходящими из дома Релейни в любое время дня и ночи. Мужчины с пустыми глазами. Женщины с затравленными взглядами. Люди, которые смотрят сквозь тебя, потому что их души уже наполовину в другом измерении.

Выпив половину содержимого бутылки, я плюхаюсь обратно на кровать и вздыхаю.

Дух Ксеро, или того, кто его изображал, исчез прежде, чем я успела объяснить, почему оставила его вчера у алтаря. Я не знаю, откуда у Джейка взялась эта моя детская фотография и что она означает. Мой тролль умер до того, как я успела спросить.

Единственные люди, которые могут ответить на эти вопросы, — мама и папа.

Через несколько мгновений мои веки тяжелеют. Я проваливаюсь в сон, как в темную воду.

Тело само тянет меня вниз. Бестелесные мысли кружатся в моей голове, как призраки, преследуя меня в начале сна. Что, если это не галлюцинация? Что, если Ксеро действительно преследует меня, чтобы отомстить? Все, кто причинил ему зло, мертвы. Его отец. Его брат. Его мать, которая смотрела в другую сторону.

Кроме меня.

Я погружаюсь в водоворот событий последних полутора суток. Джейк на кухне. Красный конверт под подушкой. Тело на заднем сиденье, которое исчезло, а потом появилось снова. Мои мысли кружатся, сталкиваются, тонут — и все погружается в темноту.

---

Проходят часы.

Скрип половицы заставляет меня вздрогнуть.

Я открываю глаза.

В комнате так темно, что я почти не различаю, где стены, где потолок, где дверь. Тени сгустились, заполнили каждый угол, и белая комната превратилась в черную пещеру.

В изножье моей кровати проступают очертания фигуры в капюшоне.

Ее глаза излучают слабое серебристое сияние — холодное, потустороннее, как свет далеких звезд.

Я пытаюсь проснуться.

Тело не слушается.

Я знаю это состояние. Сонный паралич, когда разум бодрствует, а тело все еще находится в фазе быстрого сна. Доктор Сейнт объясняла это сотню раз: мозг просыпается, но нейромедиаторы, блокирующие движение во время сновидений, еще не отключились. Это временно. Это пройдет.

Сосредоточившись на дыхании, я приказываю себе пошевелить пальцем на руке или ноге.

Фигура приближается ко мне.

Ее движения настолько плавные, что я понимаю: это сон. В реальности люди двигаются иначе — дергано, хаотично, с микро-паузами между каждым жестом. А это существо скользит по воздуху, как тень по воде.

Светящиеся глаза опускаются на уровень моего лица.

Я смотрю прямо перед собой, не в силах пошевелить глазами. Я вижу только овал лица, скрытый капюшоном, и эти два серебристых огня, горящих в темноте.

Это всего лишь сон.

Мне не нужно паниковать.

Так почему же мое сердце колотится в груди, как мартовский заяц, за которым гонится дикий Чеширский Кот?

Я хочу закрыть глаза. Я хочу проснуться. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Но мои глаза не двигаются.

Одеяло сползает с моих плеч.

Медленно, сантиметр за сантиметром, ткань скользит вниз. Опускается на грудь, собирается складками на талии. Несмотря на то, что я легла спать полностью одетой — толстовка, леггинсы, носки, — холодный сквозняк все равно проникает под одежду.

Мое дыхание учащается.

Я напрягаю все силы, пытаясь пошевелить мизинцем.

Прохладные пальцы скользят по моей шее.

Они находят бегунок молнии на толстовке. Захватывают его — уверенно, без колебаний. И начинают тянуть вниз.

Зубцы расходятся с тихим жужжанием. Пальцы движутся медленно, аккуратно, расстегивая молнию до самого низа.

Ткань распахивается, обнажая мою кожу.

Под толстовкой на мне спортивный бюстгальтер и майка, но я уже чувствую, как твердеют мои соски. Они трутся о хлопок, и каждый миллиметр ткани становится электрическим разрядом.

Когда толстовка полностью расстегнута, прохладная рука скользит по моей груди.

Я тихо стону.

Прикосновение нежное. Почти благоговейное. Пальцы очерчивают окружность груди, останавливаются на соске, замирают. Потом начинают ласкать — медленные круги, легкие пощипывания, от которых по телу бегут волны дрожи.

Это не плод моего воображения.

По спине пробегают мурашки. Они спускаются по позвоночнику, оседают внизу живота, концентрируются между ног. Мой клитор пробуждается, набухает, пульсирует в такт сердцебиению. Мышцы влагалища сжимаются вокруг пустоты.

Я хочу убедить себя, что это не по-настоящему.

Это сон, навеянный офицером Вейном, читающим мою фантазию о сомнофилии. Это проекция моего подсознания, которое пытается справиться с горем через эротические образы. Это защитный механизм психики, не более.

Пальцы ласкают мои соски, и искры ощущений разбегаются по всему телу.

Моя спина так и просится выгнуться. Тело жаждет большего — сильнее, быстрее, глубже. Я так изголодалась по прикосновениям, что готова принять их от кого угодно. Даже от призрака.

Я представляю, как Ксеро сбегает из своей камеры.

Представляю, как он пробирается через коридоры тюрьмы, уворачивается от охранников, перелезает через стены. Как он едет ко мне в машине, которую угнал у надзирателя. Как поднимается по лестнице в дом Релейни, открывает дверь в мою комнату, встает у изножья кровати.

И начинает воплощать в жизнь фантазии, о которых рассказывал в телефонных разговорах и письмах.

Клянусь, я слышу его глубокий стон.

Ксеро был так идеален для меня. Так щедро делился своим временем. Так понимал мое темное прошлое — не осуждал, не стыдил, не пытался исправить. Он просто принимал меня такой, какая я есть: сломанной, опасной, застрявшей между желанием быть любимой и страхом причинить боль.

Все, о чем он просил взамен, — дать ему немного времени до казни.

А я оставила его у алтаря.

Мое тело пытается снова погрузиться в сон. Веки тяжелеют, мышцы расслабляются, сознание начинает отключаться. Но я заставляю себя бодрствовать. Вцепляюсь в реальность ногтями, зубами, последними остатками воли.

Одеяло, укрывавшее меня до пояса, полностью сползает. Обнажает леггинсы, носки, бедра, живот.

По комнате разносится отдаленный голос.

Низкий. Хриплый. Такой, от которого по спине бегут мурашки, а между ног становится влажно.

Я чувствую, как моя майка задирается. Ткань ползет вверх, обнажая живот, ребра, нижний край грудной клетки.

Я изо всех сил пытаюсь не заснуть. Не потерять бдительность. Не утонуть в этой темноте, полной теней и прикосновений.

Каждое нервное окончание покалывает в предвкушении.

Прохладные губы прижимаются к моей коже.

Прямо над пупком. Медленный, влажный поцелуй, от которого мышцы живота сокращаются. Губы скользят выше, оставляя за собой дорожку мурашек. К грудине. К ключице. К шее.

Это кажется таким реальным.

Но я ускользаю. Я посылаю остатки своего сознания в мизинец, призывая его двигаться, дергаться, подать хоть какой-то сигнал. Я приказываю себе не засыпать, не сдаваться, не проваливаться в эту темноту.

Дремота утягивает меня на дно.

Мысли меркнут.

---

Спустя несколько часов мой телефон звонит.

Звук врывается в сон, как сирена, как удар током, как ледяная вода. Я резко просыпаюсь в незнакомой белой комнате, сердце бешено колотится, легкие хватают воздух.

Я сжимаю бедра.

Мой клитор все еще набухший и ноющий. Влажность пропитала ткань леггинсов, и каждый сантиметр тела помнит прикосновения, которых не было.

Точно. Сон. Мне приснилось, что ко мне в постель пришел Мрачный жнец, чтобы поиграть с моими сосками. То немногое, что я помню из прошлой ночи, было настолько возбуждающим, что я не могла уснуть до самого утра.

Я пытаюсь вспомнить детали, но телефон не перестает звонить.

Я перекатываюсь на край кровати. Все еще полностью одетая — толстовка с капюшоном, леггинсы, носки. Даже молния застегнута до самого верха.

Я роюсь в открытой дорожной сумке, нащупываю телефон.

— Алло? — хриплю я.

— Эми?

Голос Майры разрывается от рыданий. Страдание прорывается сквозь мою затянувшуюся дремоту, и я мгновенно просыпаюсь окончательно.

— Что случилось?

— Это Кайла. — Она задыхается, всхлипывает, пытается говорить и не может. — Та ассистентка, которая пересылала ваши посылки и письма?

Я резко выпрямляюсь.

— Что случилось?

— Ее соседка по комнате нашла ее мертвой. — Майра всхлипывает. — Это было ужасно. Она подавилась фаллоимитатором. Задохнулась. Как такое вообще может произойти?

Холодный ужас сжимает мой желудок. Скручивает его в тугой комок, который поднимается к горлу.

Я сворачиваюсь калачиком на матрасе.

Женщина на фотографии. Та, что глубоко заглатывала толстую черную игрушку. Почти такую же, как та, что лежит у меня на тумбочке дома. Та же длина, та же толщина, те же бугорки, имитирующие пирсинг.

— Эми? — Голос Майры доносится издалека, как сквозь вату. — Эми, ты еще здесь?

Я сглатываю.

— Да. Извини. — Пауза. — Соседка вызвала полицию?

Майра колеблется. Я слышу ее дыхание — неровное, прерывистое.

— Приехавшие полицейские сказали, что следов взлома нет. И что это, скорее всего, несчастный случай. — Она шмыгает носом. — Люди постоянно умирают от разных извращений.

Пауза. Я слышу, как она снова начинает плакать.

— Соседка сказала, что она была полностью одета.

Я открываю рот, чтобы возразить. Чтобы повторить все то, что говорила ей вчера — о странных сообщениях, о фотографии, о том, что кто-то преследует меня.

Мой телефон издает звуковой сигнал и вибрирует.

Волосы на затылке встают дыбом.

Входящий звонок. Неизвестный номер.

Тревога нарастает, заглушая слова Майры. Я слышу ее голос, но не различаю смысла. Все мое внимание приковано к экрану, где пульсирует кнопка ответа.

Сам того не желая, я выпаливаю:

— Послушай, у меня еще один звонок. Можно я тебе перезвоню?

— Конечно. — Майра всхлипывает. — Мне все равно нужно открывать магазин.

Она кладет трубку.

Я переключаюсь на входящий звонок.

— Алло?

Раскат грома разрывает тишину. Я вздрагиваю, отодвигаю телефон от уха, смотрю на экран. Неизвестный номер. Никакой информации. Только голос.

— Аметист.

Низкий. Ровный. Спокойный.

Голос Ксеро.

— Загляни под подушку.

— Алло? — Я отнимаю телефон от уха, чтобы посмотреть на экран.

Они уже повесили трубку.

Я смотрю на черный экран, на свое отражение — бледное, с расширенными зрачками.

Почему его голос так сильно напоминал голос Ксеро в ту грозу?

Потому что это он, идиотка. Потому что он перешел от текстовых сообщений к телефонным звонкам. Потому что вчерашний сеанс, возможно, был не таким уж бессмысленным. Может быть, мы вчетвером действительно вызвали его дух. Может быть, как и предположила Релейни, это придало ему сил.

Если призрак может взорвать стереосистему, он может и позвонить по телефону.

Чего я никак не могу пережить, так это смерть Кайлы.

Неужели Ксеро убил ее из-за фаллоимитатора?

Вряд ли.

Из-за кражи медальона его матери?

Возможно.

Я открываю приложение для обмена сообщениями. Пролистываю переписку вверх, вниз, снова вверх. И вдруг понимаю: он отправил фотографию на телефон, который я оставила на прикроватной тумбочке дома.

Не на этот. На тот, что лежит в ящике без сим-карты.

На экране появляется новое сообщение:

Посмотри под подушкой.

Я отвечаю:

Кто это?

Он пишет:

Мне что, еще раз все разжевать? Что вам больше по душе: латинские буквы или азбука Морзе?

— Придурок, — бормочу я.

Сделай это сейчас. Иначе будут последствия.

— Черт.

Я должна сопротивляться. Я должна позвонить офицеру Вейну, Бриджесу, кому угодно. Я должна бежать из этой комнаты, из этого дома, с этой улицы.

Но меня до сих пор преследует фотография женщины, захлебнувшейся фаллоимитатором. Ее выпученные глаза, ее посиневшие губы, черная резина, торчащая изо рта.

Я меньше всего хочу, чтобы меня нашли мертвой с плетью на шее.

Закрыв глаза, я стискиваю зубы. Хватаюсь за край подушки. Слегка приподнимаю ее — проверяю, нет ли там чего-то зловещего.

Только белая простыня.

Глубоко вдохнув, чтобы собраться с духом, я поднимаю подушку.

Красный конверт.

Мое имя написано на лицевой стороне размашистым почерком Ксеро. И адрес — точный адрес, по которому я остановилась у Релейни.

Свободная спальня на втором этаже. 11 Парисий-драйв.

— Мило, — бормочу я. — Это что, мое приглашение в ад?

Внутри что-то громоздкое. Несколько предметов, больше похожих на набор маркеров, чем на кусок пергамента. Я переворачиваю конверт. Поднимаю клапан.

Запах горелого мяса ударяет в нос.

Внутри что-то похожее на пальцы.

Четыре длинных пальца и большой палец.

Холодок пробегает по спине. Пульс учащается. Дыхание становится прерывистым, поверхностным — легкие не могут набрать достаточно воздуха.

Все мои инстинкты кричат: отрицай. Спиши это на еще одну сложную галлюцинацию, на игру воображения, на нервный срыв. Скажи себе, что это ненастоящее.

Я не могу.

Количество совпадений слишком велико. Офицер Вейн видел письмо из-под моей подушки. Майра только что подтвердила, что на фотографии была Кайла. И теперь — это.

Время прятаться за иллюзиями прошло.

Мне нужно взять себя в руки. Нужно взглянуть в лицо этой чудовищной реальности.

Я достаю из конверта большой палец.

Обожженный у основания. Кожа почернела, сморщилась, обуглилась. Запах горелой плоти смешивается с чем-то химическим, стерильным — словно кто-то пытался сохранить улику.

Я кладу его на простыню.

— Он прижег его, — шепчу я.

Телефон вибрирует.

Ни один мужчина никогда не прикоснется к моему драгоценному сокровищу. Даже его кровь.

— Это какой-то бред, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Продолжай.

Мне должно быть страшно от того, что он отвечает на мой голос. Что он слышит меня, где бы он ни находился. Что расстояние между нами не имеет значения.

Но меня больше беспокоит владелец этих пальцев.

СЕЙЧАС.

— Да ради всего святого. — Мой голос дрожит. — Я слышала о мстительных призраках, но не знала, что они такие нетерпеливые.

Я вытягиваю самый длинный палец.

На нем — татуировка.

Буква D.

У меня внутри все сжимается.

— Нет…

ПРОДОЛЖАЙ.

Я уже знаю, что увижу. Я знаю, какой рисунок складывается из этих букв. Я знаю, чья это рука.

Застыв в молчании, я смотрю на экран. Этот ублюдок снова пишет:

Не заставляй меня повторять в третий раз.

Прерывисто вздохнув, я переворачиваю конверт. Позволяю пальцам упасть на матрас.

Мое сердце замирает. Желудок скручивается от отвращения. Какая-то мрачная, больная часть моего разума отмечает: тот, кто их снял, проделал огромную работу по сохранению их в чистоте. Никакой крови. Никаких следов. Только чистые срезы и аккуратные ожоги.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я у своего телефона.

Разложи их по порядку.

Я раскладываю их по порядку. Начинаю с большого пальца слева, потому что уже знаю — они принадлежат правой руке.

Буквы складываются в слово.

Б. Д. С. М.

— Гэвин… — говорю я в экран. — Он мертв? Ты его убил?

Он не отвечает.

Конечно, не отвечает. Он хочет, чтобы я сама во всем разобралась. Ксеро — или тот, кто выдает себя за него — не оставит меня в покое, пока я не потеряю остатки рассудка.

Мне нужно предупредить Майру.

Мне нужно убраться подальше от Парисий-драйв.

СЕМНАДЦАТЬ

Тюрьма штата Олдерни

ВОСЕМНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Даже в самой опасной ситуации я знаю, что оставлять после себя отрезанные пальцы — это дурной тон для любого гостя. Я аккуратно складываю их обратно в конверт, кладу его в дорожную сумку и расправляю простыни так, чтобы не осталось ни одной складки, выдающей ночной кошмар.

Сейчас семь утра, и в коридоре слышны отдалённые храпы — тяжёлые, сонные, равнодушные. Я спускаюсь по лестнице на цыпочках, стараясь не издать ни единого звука своей паникой, и выхожу через парадную дверь, чувствуя, как утренний холод сразу впивается в кожу.

Лучи восходящего солнца падают на деревья вдоль Парижской улицы, отбрасывая пятнистый свет на капот моей машины. Я бросаю быстрый взгляд на заднее сиденье — пусто, слава богу, — и подхожу к двери со стороны водителя.

Возможно, мне следовало вызвать полицию. Но я слишком боюсь последствий. Ксеро уже убил одного человека, который имел ко мне лишь отдалённое отношение, а может быть, и двоих. Я до сих пор не знаю, что случилось с Гэвином, и слишком боюсь начать копать.

Я забираюсь внутрь, ещё раз смотрю в зеркало заднего вида — убеждаюсь, что там нет случайных трупов, — завожу двигатель, звоню Майре и трогаюсь с места.

Она отвечает после двух гудков.

— Привет.

— Призрак Ксеро убил Кайлу.

Когда она молчит, я проверяю, не оборвалась ли связь.

— Ты здесь?

Она откашливается.

— С чего ты взяла, что Ксеро стал призраком?

— Иногда он присылал мне письма, которые так и не доходили до адресата.

— Это не ответ. И письма постоянно теряются, — говорит она уже с ноткой защиты в голосе.

Я поджимаю губы, чувствуя себя дерьмово из-за того, что плохо отзываюсь о мёртвом.

— Кайла была фанаткой Ксеро?

— Какое это имеет отношение к делу? — спрашивает Майра.

— Что, если она опоздала с отправкой нескольких товаров? К тому времени, когда Ксеро переслал их, у неё, возможно, уже было два одинаковых экземпляра, и она решила, что нет ничего страшного в том, чтобы оставить дубликат себе.

Майра снова замолкает — я почти слышу, как в её голове перекладываются шестерёнки. Я сворачиваю с Элджин-роуд на шоссе, которое соединяет мой пригород Бомонт-Сити с Олдерни-Хиллом. Мама и папа владеют одним из домов в нижней части холма — там, где цены на недвижимость семизначные, а не восьмизначные. Можно было бы подумать, что семейная пара с мини-особняком и домиком у бассейна сможет приютить собственную дочь, но они оттолкнули меня в сторону ещё в Париже, после того как забрали из колледжа.

— Хорошо, допустим, Кайла сохранила несколько предметов для себя, — говорит Майра. — С чего бы призраку Ксеро беспокоиться об этом?

— Одним из них был медальон его матери, — отвечаю я. — Это была единственная вещь, которая осталась у него от неё перед смертью.

Майра прочищает горло.

— Откуда ты знаешь, что это сделала именно Кайла?

— Вчера Ксеро прислал мне две фотографии. На одной он держит медальон, а на второй — женщина с моей причёской сосёт большой чёрный фаллоимитатор.

— Ты вызвала полицию? — её голос поднимается на несколько октав.

— Они приходили вчера вечером, но меня больше беспокоило письмо, которое он сунул мне под подушку.

Она задыхается.

— Какое письмо?

Я продолжаю ехать по шоссе и рассказываю обо всём, что произошло после того, как она ушла. Я не упоминаю, как купила перекись водорода, чтобы смыть последние следы ДНК Джейка. Я также пропускаю эпизоды, в которых столкнулась с трупом Джейка. У выплеска эмоций есть предел, и я считаю, что этим пределом является убийство и его последствия.

До конца поездки Майра почти ничего не говорит — она и так выглядит измотанной моими проблемами. Я не могу её винить. Она терпела мои выходки больше десяти лет, всё это время ожидая, что я наконец исправлюсь. Со мной ничего странного не происходило уже несколько месяцев, а теперь на горизонте маячат две возможные смерти. Три, если считать ту, о которой я молчу. Кроме того, когда тебя преследует мстительный призрак, это довольно утомительно.

Когда я сворачиваю на Олдерни-Хилл, она говорит:

— Не пугайся, когда я тебя об этом спрошу, хорошо?

— Продолжай, — отвечаю я, чувствуя, как в животе всё сжимается от предвкушения.

— Когда ты в последний раз принимала лекарства? — спрашивает она и, не давая мне возразить, добавляет: — Помнишь, как ты встречалась с этим Джейми, а потом мистер Лоусон оказался с тобой в постели?

— Он лежал на краю матраса.

Она делает паузу.

— Правда? Я думала, он был в постели.

— Он пытался попасть внутрь, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы, уже зная, что она заводит разговор о моём психическом здоровье. — Но позволь мне задать тебе несколько вопросов.

Она несколько раз прерывисто вздыхает, прежде чем ответить:

— Хорошо.

Я подъезжаю к подножию Олдерни-Хилл — одной из самых опасных дорог в Бомонт-Сити из-за крутого подъёма и крутых поворотов. Видимость здесь ужасная даже при ярком дневном свете — огромные можжевельники растут по обеим сторонам, хвойные деревья тянутся к небу, отбрасывая только тени, а другие деревья с низко нависающими ветвями создают навес, который сбивает с толку. К счастью, со мной никогда не случалось ничего подобного, потому что мои родители живут недалеко от подножия холма.

Мои мысли возвращаются к спору.

— Вопрос первый: знаю ли я, где живёт Кайла? Нет, не знаю. Вопрос второй: помнишь, как я написала тебе, чтобы узнать, как у неё дела, потому что волновалась, а через день ты сообщила, что её убили одним из даров Ксеро? Мне это привиделось? Нет, не привиделось.

— Эми…

— И, возможно, тебе стоит проведать Гэвина.

— Потому что призрак Ксеро отрезал ему пальцы? — спрашивает она всё ещё с сомнением в голосе. — Хочешь, я отвезу их к тебе на работу?

— Не надо, — кричит она. — Отведи их в полицию.

Я сворачиваю в проём в можжевеловой изгороди и заезжаю на подъездную дорожку к дому родителей. Железные ворота всегда открыты — они терпеть не могут, когда курьеры бросают посылки под кусты.

— Послушай, мне нужно идти, — говорю я. — Просто береги себя. Ксеро где-то там, и он причиняет боль всем, кто хоть как-то связан со мной. Ты моя лучшая подруга, и я не хочу, чтобы ты попала под горячую руку.

Она вздыхает — я уже вижу, как она закатывает глаза.

— Ладно… Я буду спать с распятием. Люблю тебя. Мне пора.

Я паркуюсь в гараже, открываю дверь и вдыхаю удушливый запах можжевельника, от которого сразу начинает щипать в носу. Чихая, я иду по гравийной дорожке к парадному входу, понимая, что нарушаю всю эстетику, которую так тщательно создали мои родители.

Их дом — один из самых старых в округе, изначально он был борделем. Имитация тюдоровской архитектуры: остроконечная крыша, замысловатая кирпичная кладка, открытые деревянные балки — всё создаёт атмосферу старой таверны. Когда я подхожу к дубовой двери, меня переполняют воспоминания об истории этого дома. Легенда гласит, что гангстеры использовали туннели на вершине холма, чтобы закатывать бочки в кладовую. Однажды я забралась туда из любопытства, но увидела только густые заросли вечнозелёных растений и пару грубиянов с автоматами.

Мама и папа так гордятся богатой историей дома, что отреставрировали деревянные балки и окна со свинцовыми переплётами, чтобы производить впечатление на изысканных гостей во время ужинов при свечах. Они бы пришли в ужас, если бы увидели здесь свою полубезумную дочь, кричащую о том, что видит трупы. Они ведут себя так, будто живут здесь всю мою жизнь, но я помню, как они затаскивали сюда мебель, пока я приходила в себя после аварии.

Сдерживая волнение по поводу их реакции на мой неожиданный визит, я звоню в дверь и прислушиваюсь. В ответ — тишина. Я поглядываю на садовую дорожку, гадая, не разозлится ли мама, если я воспользуюсь запасным ключом, спрятанным под камнем у её лабиринта из живой изгороди.

Дверь открывается, и я отшатываюсь. Мама стоит в дверях — её улыбка мгновенно сменяется гримасой.

Стоять перед мамой — всё равно что смотреть на себя через старый фильтр, который придаёт коже сияние. У неё такие же изумрудно-зелёные глаза с золотистыми вкраплениями, такой же нос-пуговка, пухлые губы и высокие скулы. Её костная структура более выраженная, чем у меня, и обрамлена волосами до плеч, такими тёмными, что кажутся почти чёрными. Персональный тренер, пилатес и белковая диета сделали её тело подтянутым. Она выглядит на тридцать с небольшим, хотя ей только что исполнилось пятьдесят.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, переводя взгляд на мою сумку. — У меня и так забот полон рот с Клайвом.

— Мам, случилось кое-что. Впусти меня, пожалуйста? — я складываю руки, смущаясь от того, что приходится выпрашивать у неё крохи.

Так было после аварии. А может, и раньше. Папа как-то объяснил, что мама не может смотреть на меня из-за чувства вины, но неужели она всегда будет такой холодной?

Обычно я не так сильно нуждаюсь в её одобрении, но с тех пор, как мне выписали новое лекарство, она стала для меня спасательным кругом. Иногда кажется, что я пытаюсь пробиться сквозь желе. А иногда — что пытаюсь найти дорогу в густом тумане. Всё затуманено, из-за чего я чувствую себя пленницей в собственном сознании. Я едва могу функционировать, не говоря уже о том, чтобы найти работу.

Предполагалось, что моя платформа для социальных сетей принесёт мне некоторую независимость. Я планировала использовать свою законченную рукопись, чтобы заработать аванс и начать оплачивать медицинские расходы. Доктор Сент — неплохой психиатр, но она обо всём докладывает маме.

Мама поджимает губы и оглядывается через плечо, как будто проверяя, не заметил ли кто, что она стоит в компании слегка неуравновешенной дочери, которая обесцветила левую половину своих волос.

— Я бы не стала просить, но мне больше некуда идти, — добавляю я.

Её взгляд становится жёстким, и я снова чувствую себя десятилетней обузой. После аварии было время, когда я полностью зависела от мамы во всём, включая походы в туалет. Я переминаюсь с ноги на ногу и стараюсь не ёрзать.

Проходит целая вечность, прежде чем она разворачивается на каблуках и уходит по коридору, отделанному деревянными панелями, в сторону кухни.

Она, как и весь особняк, выдержана в стиле Тюдоров — пара дубовых балок на потолке, ряд шкафчиков на стене. Как ни странно, у этой пары, у которой столько денег, что они могут себе позволить всё, нет ни домработницы, ни даже уборщицы на полставки. Мама сама обо всём заботится, поэтому терпеть не может гостей… По крайней мере, так она говорит, когда я спрашиваю, можно ли мне провести у них выходные.

Дядя Клайв сидит, склонив голову, на высоком табурете у мраморной стойки. Я никогда не встречалась с ним лично и видела только на старых фотографиях, но его сразу можно узнать. Это более бледная, измождённая, потрёпанная версия отца — с грязными светлыми волосами, сальными прядями, падающими на лицо.

— Клайв, — говорит мама подозрительно бодрым голосом. — Поздоровайся с Аметист.

Вздрогнув, он смотрит на меня через всю кухню бегающими глазами, его пальцы сжимают стакан. Раздувая ноздри, он смотрит на меня снизу вверх и хмурится.

— Аметист.

У меня мурашки бегут по коже. Что-то в этом мужчине не так — и я говорю не только о его внешности. Мой взгляд скользит по закатанным рукавам его мятой рубашки, где я вижу бинты.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Мама несётся через кухню и выпроваживает меня из комнаты.

— Не говори об этом, — шепчет она. — Он… ранимый.

— Что случилось с его руками? — шепчу я в ответ.

— Банда линчевателей, — она понижает голос до едва различимого шёпота. — Они выследили его по новому адресу и подожгли дом.

Я смотрю в сторону кухни. Может, у меня с памятью проблемы, но я почти ничего не слышала о дяде Клайве, не говоря уже о том, что у него были проблемы с законом.

— Что он натворил?

Мама тащит меня дальше по коридору.

— Он только что вышел из тюрьмы.

— За что?

— Он невиновен. Ты меня слышишь? — спрашивает она с ядовитой интонацией.

— О-окей. Когда он вышел?

— Две недели назад.

— И сколько он там пробыл? — спрашиваю я неестественно лёгким голосом.

— Почти пятнадцать лет. Почему ты спрашиваешь?

Я качаю головой, в голове проносятся разные варианты. Всё это время я думала, что Джейк написал записку с угрозами и сделал фото, потому что напал на меня в тот же день. Это предположение было слишком простым и удобным.

Жуткие сталкёры не отправляют сообщение в один час, а набрасываются на жертву в другой. Им нравится держать в напряжении. Джейк долго готовился: писал троллинговые комментарии в соцсетях и угрожал мне в личных сообщениях. Его угрозы всегда были виртуальными, пока он не появился у меня на пороге.

А что, если полароидный снимок и нацарапанная записка — дело рук кого-то, кто не в курсе, что такое интернет? Пожилой психопат, который любит терроризировать молодых женщин, используя аналоговые методы? От этой мысли по спине пробегает холодок.

Кроме того, мой настоящий адрес известен лишь немногим, поэтому я решила, что у меня только один враг. Мой новый преследователь мог узнать все подробности обо мне от мамы.

Страх сжимает моё сердце, но я всё равно киваю.

Блестящая догадка.

Джейк был всего на несколько лет старше меня и никак не мог сделать эту фотографию. Виновник должен быть старше и, скорее всего, знать меня до предполагаемого несчастного случая.

Наконец-то у меня появилась потенциальная зацепка: странный дядя сомнительных моральных качеств, которого только что выпустили из тюрьмы за настолько чудовищное преступление, что люди до сих пор пытаются его поджечь.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Ты твёрдо намерена узнать мою историю. Хорошо. Взамен я хочу услышать твою — всю, без утайки, без тех милых пропусков, которыми ты так любишь прикрывать самые тёмные места.

Да, я переехал к своему биологическому отцу. У него уже была жена — красивая, холодная женщина с идеальной причёской и пустыми глазами — и трое сыновей, все старше меня на год-два. Я оказался ровесником младшего. Отец решил, что будет «полезно» отдать меня в ту же частную школу, где учились они. Сказал, что так я быстрее «впишусь в семью».

Это была катастрофа с первого дня.

Отец постоянно уезжал по делам — на недели, иногда на месяцы. Оставлял меня в огромном доме на попечение мачехи, которая смотрела на меня так, будто я была пятном грязи на её белоснежном ковре, и сводных братьев, которые с первого взгляда решили, что я — их личная игрушка для битья.

У меня оказалось куда больше общего с дочерьми экономки — двумя девочками примерно моего возраста, которые мыли полы, стирали бельё и носили подносы с едой. Позже я узнал, что они тоже его внебрачные дети. Отец трахал экономку годами, пока та работала в доме, а потом просто перевёл её в статус прислуги и сделал вид, что ничего не было. Девочки знали своё место: молчать, кланяться и не смотреть в глаза. Мы трое иногда переглядывались в коридорах — коротко, молча, как сообщники по несчастью.

Я не убил мачеху и братьев не потому, что не хотел. Каждый день они превращали в пытку и унижение. Мачеха «случайно» проливала на меня кипяток, когда я проходил мимо, а потом извинялась с такой улыбкой, будто проверяла, насколько глубоко я умею терпеть боль. Братья запирали меня в подвале на всю ночь, подвешивали за запястья к трубам, мочились на мою одежду, пока я спал, били так, чтобы синяки не были видны под формой школы. Они были мелочными, ненавидящими и злобными, но источник их гнева был понятен даже ребёнку.

Они не могли наказать отца за то, что он навязал им бастарда, за то, что каждый мой взгляд напоминал им о его изменах. Поэтому сделали козлом отпущения меня. Я был живым доказательством его слабости, и они вымещали на мне всё, что не смели сказать ему в лицо.

На суде адвокат нарисовал меня ревнивым чужаком, который сорвался от зависти: мол, я не выдержал, что мне не дали вести ту роскошную жизнь, к которой я якобы стремился. Это была красивая ложь для присяжных. На самом деле я обожал ту простую жизнь, которую вёл с матерью — крохотную квартиру, запах её кофе по утрам, как она читала мне вслух старые книги, пока я засыпал у неё на коленях. Я ненавидел тот дом. Ненавидел мраморные полы, хрустальные люстры, слуг, которые отводили глаза, когда мимо проходили братья с ремнём в руках. Я хотел назад — к тишине, к теплу, к женщине, которая умерла, потому что мой отец решил, что её жизнь стоит меньше, чем его комфорт.

Мне жаль, что произошла авария.

Расскажи мне правду: что случилось с теми водителями? Выжил ли хоть кто-то из них? И до сих пор ли у тебя бывают провалы в памяти — такие, когда ты открываешь глаза и не понимаешь, где находишься, чья кровь на твоих руках и почему в голове пустота вместо воспоминаний?

Я ответил честно. Теперь твоя очередь.

Ксеро

P.S. Непослушная девочка. Я запрещаю тебе пользоваться обычным фаллоимитатором. Когда я выйду — а я выйду, — я закажу для тебя точный слепок моего члена. Горячий, твёрдый, пульсирующий, с каждой веной и каждой выпуклостью, которые ты будешь чувствовать внутри себя каждую ночь, пока не начнёшь забывать, каково это — без меня. Жди.

ДВАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Может, мне действительно стоило припарковаться где-нибудь на обочине и переночевать в машине, а не возвращаться к маме с папой. Теперь мама ведёт себя так, будто я представляю реальную опасность для её драгоценного дяди Клайва.

Когда я начала расспрашивать, что он мог такого натворить, чтобы на него ополчилась целая толпа линчевателей с канистрами бензина, она прошипела, что Клайв склонен к суициду, и потащила меня наверх, как будто один мой вид мог довести его до нервного срыва или заставить перерезать себе вены прямо на кухонном столе. Теперь я сижу в своей бывшей комнате, где всё, что у меня когда-то было, аккуратно сложено в сундук у изножья кровати.

Комната переделана до неузнаваемости: стены побелены до мертвенной белизны, потолочные балки подогнаны под цвет наружной деревянной отделки, старую кровать заменили на огромную четырёхспальную с балдахином из красного дерева, а все мои детские фотографии, которые я когда-то расклеивала по стенам, чтобы не забывать, кто я такая, исчезли. Вместо них — несколько изящных пейзажей в одинаковых рамках, безликих и дорогих.

Мама ведёт себя так, будто всё моё существование крутится исключительно вокруг того несчастного случая, который, по её словам, разрушил мой разум. Она избегает моего общества, не смотрит мне в глаза дольше двух секунд, отвечает односложно. Я могла бы сказать, что она в ужасе из-за того, что я убила мистера Лоусона, но она сторонится меня с тех пор, как я себя помню — задолго до той крыши, задолго до крови на моих руках.

Прислонившись к подоконнику, я смотрю вниз, на ухоженный сад. Дядя Клайв сидит на скамейке у дальних деревьев и смотрит прямо в мою комнату. Издалека он кажется ещё худее, почти как пугало в старом твидовом пиджаке и коричневых брюках, которые слишком коротки для его длинных, тощих ног. Возможно, он купил эту одежду в секонд-хенде или одолжил у отца. Я машу ему рукой — медленно, неуверенно. Он лишь приподнимает подбородок в ответ. Видит меня, но не хочет общаться. Как и все остальные в этой семье.

Отвернувшись от необычного младшего брата папы, я подхожу к сундуку у кровати с балдахином. Он запирается на кодовый замок. Я набираю свой день рождения — 0916 — и крышка отщёлкивается с тихим щелчком. Внутри лежат фотоальбомы. Мама с папой заставили меня подлить воды в глаза, когда я впервые очнулась от комы и начала плакать без остановки. Я листаю страницы: вот я в детстве с родителями — они тогда были моложе, улыбаются, обнимают меня, вот родственники, которых я почти не узнаю, смеются на фоне ёлки, на пляже, на пикнике. Но ни на одной фотографии нет дяди Клайва. Ни одной.

Я беру телефон и ввожу в поиск «Клайв Кроули». Ничего полезного. Добавляю «тюрьма», «арест», «самосуд», «приговор» — и снова пусто. Как будто этого человека никогда не существовало в публичном пространстве.

От стука в дверь я вздрагиваю и вскакиваю на ноги. Входит мама с подносом в руках.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, сразу опуская взгляд на экран моего телефона.

— Ищу информацию о дяде Клайве в интернете. Почему я не могу найти никаких подробностей о его судимости? Разве это не должно быть в открытом доступе?

— Думаешь, он завёл аккаунт в соцсетях прямо из тюрьмы? — Она ставит поднос на прикроватный столик и хватается за изножье балдахина, словно ей нужно за что-то держаться. — Что бы ты ни задумала, прекрати. Твой дядя и так на грани. Ему не нужно, чтобы кто-то ещё подрывал его дух.

— Что он сделал? — спрашиваю я в который раз.

Она складывает руки на груди.

— Если ты не можешь придерживаться моих правил, можешь уйти.

При мысли о возвращении на Парисий-драйв, где призрак Ксеро может — и наверняка будет — преследовать меня даже во сне, у меня перехватывает дыхание.

— Ладно. Я перестану спрашивать о нём, — бормочу я. — Но мне нужны ответы на вопросы о моей памяти.

— Что случилось? — Она наклоняет голову, как сова, и хмурит брови. — Они возвращаются?

— Не знаю, — вру я, потому что не хочу говорить ей, что всё, что было до десяти лет, по-прежнему скрыто за непроницаемой стеной.

Она подходит вплотную и кладёт обе руки мне на плечи — крепко, почти болезненно.

— Что ты помнишь?

— Кое-что.

— Что именно? — В её голосе появляется сталь.

Я смотрю в её зелёные глаза и замечаю едва уловимые различия с моими: они слегка налиты кровью, вокруг них тёмные круги, которые она прячет под консилером. Разве она не говорила, что у неё повышенное давление? Тогда я восприняла это как отговорку, но сейчас она явно на грани.

— Ничего особенного, — бормочу я. — В основном фотографии из дома.

Выражение её лица расслабляется. Она отпускает мои плечи.

— Могу я тебе кое-что показать? — спрашиваю я.

— Что? — Её голос становится неестественно спокойным.

Я открываю приложение камеры, достаю из кармана полароидный снимок — себя в детстве — и тычу им ей прямо в лицо.

— Что это?

Ужас мелькает на её лице, прежде чем она успевает натянуть маску фальшивого самообладания.

— Где ты это взяла?

У меня учащается дыхание. Она точно знает, на что смотрит.

— Из своего почтового ящика, — отвечаю я. — Ты это узнаёшь?

— Дай-ка взглянуть.

Она снова делает этот странный наклон головы, щурится, делает вид, что изучает изображение.

— Сходство поразительное, но… это же не ты. Тебе стоит удалить это.

Я увеличиваю фото и фокусируюсь на животе девочки.

— Как это называется?

— Фотошоп?

— Кто мог настолько хорошо знать мои шрамы, чтобы наложить их на фотографию ребёнка, который до жути похож на меня? — спрашиваю я тихо.

Мамина челюсть двигается вверх-вниз — она буквально пробует на вкус разные варианты лжи. Я наблюдаю за этим редким изменением в нашей динамике. Обычно именно я ищу объяснения.

— Аметист, — говорит она со вздохом. — Я не могу дать тебе ответы на эти вопросы. Возможно, тебе стоит присмотреться к дому поближе.

— Что это значит?

— У тебя есть подкаст, посвящённый известному убийце. В сети полно видео, на которых ты… — она понижает голос до шёпота, — танцуешь под непристойные песни и рекламируешь любовный роман между собой и безумным убийцей. Ты как будто напрашиваешься на то, чтобы тебя изнасиловали.

Мои глаза расширяются, щёки заливает жар. Я смотрю на неё несколько мгновений, пытаясь понять, не ослышалась ли. Мама никогда не приукрашивала слова, но это новый уровень прямоты. Я едва узнаю эту женщину.

— Что ты сказала?

Её губы поджаты, плечи напряжены — она переключается с обороны на нападение.

— Кто-то должен сказать тебе правду. Это мир мужчин. Женщины, которые выставляют себя напоказ и афишируют свои фетиши, всегда будут добычей для хищников.

— Если это так, то почему вы приютили хищника?

Она вздрагивает.

— О чём ты?

— О дяде Клайве, — отвечаю я сквозь зубы. — Самосудщики не выслеживают грабителей банков, а вы изо всех сил стараетесь скрыть причину, по которой он попал в тюрьму. Что случилось со мной в детстве? Это был он?

— Аметист Магнолия Кроули!

Она замахивается, чтобы ударить меня по лицу, но я ловлю её за запястье.

— Почему бы тебе не сказать мне правду, мама? Что случилось со мной в детстве? И не надо рассказывать мне про аварию.

Она вырывается.

— Отпусти меня.

— Не отпущу, пока ты мне кое-что не расскажешь.

— Если кто-то присылает тебе поддельные фотографии, то, скорее всего, это из-за того, что ты выложила всё в интернет. Что ты писала своему убийце во всех этих письмах? — шипит она. — Если ты отправляла ему откровенные фото, то любой, кто их перехватит и знает о твоих проблемах с памятью, воспользуется этим.

У меня перехватывает дыхание, и я разжимаю пальцы. Не потому, что верю в эту чушь, а потому, что это задевает за живое. Мои письма проходили через тюремную цензуру — персонал читал каждое слово, чтобы убедиться, что они не провокационные. Именно поэтому Ксеро всегда настаивал на том, чтобы я присылала снимки с обнажёнными девушками.

— Вот видишь, — говорит она, обходя кровать с балдахином. — Некоторые из твоих видео набирают миллионы просмотров. Я читаю комментарии. Есть мужчины, которые пишут непристойности обо всём, что ты публикуешь, а другие называют тебя шлюхой-убийцей. Сколько из них присылали тебе личные угрозы убийством?

Больше, чем я могу сосчитать. Но ни один не был таким настойчивым, как Джейк.

— Разве ты не говорила, что один из них выследил тебя до твоего дома? — спрашивает она с порога.

— Да.

Она кивает.

— Ну вот, пожалуйста. Может, тебе стоит обратиться к одному из своих онлайн-поклонников, а не к своей семье?

— Но это был не он.

— О чём ты говоришь? Ты его спрашивала?

— Мне не нужно было. Человеку, который на меня напал, было чуть за двадцать.

— И что с того?

— А на той фотографии был старый «Полароид». У многих ли людей моего возраста есть такая камера? Или они хранят бумажные фотографии достаточно долго, чтобы они пожелтели?

— Не знаю. Спроси у него. — Её голос повышается, становится пронзительным.

— Я не могу, потому что…

— Не надо. — Она поднимает руку. — Ничего не говори. Мы прошли через ад из-за того, что ты сделала с той учительницей. И… и… Мы предупреждали тебя, что после следующего инцидента ты окажешься в психушке.

Угроза бьёт как пощёчина. Вся кровь отхлынула от лица и собралась в груди. Сердце колотится о рёбра, как зверь в клетке.

Я не помню, чтобы мне угрожали. В тот момент я была сама не своя. Родители и доктор Сэйнт изменили рецепт, чтобы убедить власти, что я психически неуравновешенна из-за сексуального насилия со стороны мистера Лоусона.

Шок проходит, сменяясь вспышкой гнева. Челюсть сводит. Я тяжело дышу, стараясь произнести слова без запинки.

— Зачем ты говоришь такое тринадцатилетней девочке с черепно-мозговой травмой, если только в прошлом не произошло что-то конкретное?

Её губы дрожат. Она сглатывает снова и снова — и это подтверждает всё, о чём я догадывалась. Я потеряла память не из-за аварии.

— Дядя Клайв что-то сделал со мной, и я сопротивлялась.

— Что? — Она комично округляет глаза.

— Вот почему ты так отчаянно пыталась нас разлучить. Ты не хочешь, чтобы он напоминал тебе о чём-то. Вот почему ты так расстроилась, когда я столкнула мистера Лоусона с крыши, и тебе было плевать, что из-за него я забеременела или что он довёл меня до выкидыша…

— Аметист…

— А два дня назад, когда я позвонила тебе вся в слезах и сказала, что на меня напал мужчина в моём собственном доме…

— Хватит! — Она закрывает уши руками. — Прекрати. Я не хочу этого слышать. Не хочу!

Я скалю зубы.

— Если со мной что-то не так, я должна знать, чтобы получить помощь.

— Просто прекрати, — говорит она срывающимся голосом. — Прекрати или уходи. Пожалуйста.

— Почему бы тебе не сказать мне правду? — кричу я.

Она отворачивается. Её плечи вздрагивают.

— Если хочешь знать, что с тобой случилось, попроси у доктора Сэйнт записи твоих первых сеансов.

На самом деле я запишусь на срочный приём.

У меня отвисает челюсть. Я всё время собиралась позвонить психиатру, но постоянно что-то мешало. Я знаю эту женщину много лет — у неё наверняка тонны материала.

Мама разворачивается на каблуках и уходит, оставляя меня смотреть ей вслед.

— Обед на столе. Не спускайся.

С какой стати мне спускаться, если мой дядя — извращенец?

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Да, мой отец прекрасно знал, что отправляет меня в недружелюбный дом. Более того — это было частью его плана. Он не просто хотел, чтобы я «вписался в семью». Он хотел, чтобы я сломался. Чтобы я стал пустым, послушным инструментом без лишних эмоций и воспоминаний о другой жизни.

Мачеха заперла меня в подвале почти сразу. Она отделила часть помещения перегородкой из гипсокартона и сделала из него спальню без окон. Два на два метра, сырые стены, бетонный пол, раскладная кровать с тонким матрасом и старый письменный стол, на котором лежала только лампа без абажура. Свет от неё бил прямо в глаза, но выключать её запрещалось — она говорила, что так я «лучше подумаю о своём поведении».

Первый месяц был невыносимым. Мне не разрешали играть, не разрешали брать в руки игрушки, книги, карандаши — ничего, что могло бы отвлечь от горя. Я сидел там часами, уставившись в стену, слушая, как наверху ходят, смеются, едят, живут нормальной жизнью. Иногда мачеха спускалась, чтобы проверить, не плачу ли я. Если заставала слёзы — била по лицу открытой ладонью и говорила, что настоящие мужчины не ревут. В конце концов ей надоело быть моей надзирательницей. Она передала заботу обо мне экономке.

Та женщина оказалась доброй. Она разрешила мне жить в её маленьком коттедже за домом вместе с дочерьми. Там были книги, старые куклы, запах свежей выпечки по утрам и тихие разговоры по вечерам. Мы втроём спали в одной комнате на матрасах, положенных прямо на пол, и иногда я забывал, что наверху существует другой мир. Но каждый раз, когда отец возвращался домой, меня заставляли спускаться обратно в подвал. Он проверял, чтобы я был там — в темноте, в тишине, в одиночестве. Это был ритуал.

Большая часть физического насилия происходила в школе. Старшие братья редко нападали на меня напрямую — они были слишком популярны, слишком чистенькие, чтобы пачкать руки. Вместо этого они создавали вокруг меня вакуум. Любой ученик, который хотел заслужить их похвалу или просто не попасть под их удар, мог толкнуть меня на пол прямо у них на глазах, устроить засаду в коридоре, вылить мне на голову поднос с едой в столовой, пнуть в раздевалке так, чтобы синяки остались под формой. Я приходил домой в грязи, с разбитыми губами, с мокрой от еды рубашкой — и никто не спрашивал, что случилось.

Брат, который был моего возраста, нападал на меня сам. Он был сильнее, выше и всегда приходил с подкреплением — двумя-тремя дружками, которые держали меня за руки, пока он бил. Я всегда давал отпор. Кусался, царапался, бил локтями, коленями — всем, чем мог дотянуться. Но их было больше. Годами я задавался вопросом, почему отец не отдал меня в приёмную семью, почему не избавился от меня совсем. Пока не понял: он намеренно лишал меня эмпатии. Он хотел, чтобы я вырос без жалости к людям — потому что жалость делает слабым. А ему нужен был кто-то, кто сможет делать грязную работу без колебаний.

Ты изучала информацию об этом ДТП в интернете?

Вождение в нетрезвом виде часто приводит к травмам детей — переломы, черепно-мозговые, внутренние кровотечения, потеря памяти. Иногда навсегда. Я рад, что ты сократила употребление алкоголя и лекарств. Всё, что приводит к провалам в памяти и ухудшает работоспособность, не может быть полезным. Особенно когда вокруг тебя столько людей, которые хотят, чтобы ты ничего не помнила.

Расскажи мне честно: ты искала записи об аварии? Читала полицейские отчёты? Видела фотографии с места? Или боишься посмотреть?

Ксеро

P.S. Набор для лепки пришёл вчера. В посылке будет силикон — двухкомпонентный, медицинский, тот, что затвердевает за двадцать минут и держит каждую деталь. Как только я сделаю слепок, закажу тебе точную копию. Чтобы ты могла чувствовать меня внутри себя даже здесь, за решёткой. Чтобы ты привыкала. Чтобы ждала.

ДВАДЦАТЬ ДВА

АМЕТИСТ

Остаток дня я провожу в своей старой спальне, пытаясь разобраться в ворохе вопросов, на которые нет ответов.

Первый: что реально, а что мне мерещится?

Ответ: письма настоящие — это подтвердил офицер Вейн. И Майра, и мама видели фотографии с обнажённой натурой. Я позвонила Гэвину, но попала на автоответчик, и он не отвечает на мои сообщения. Красный конверт с пальцами всё ещё лежит в моей дорожной сумке, а значит, они настоящие. Джейк был мёртв ещё до того, как я закопала его тело — я даже проверила его пульс. Если бы кто-то нашёл его в той могиле, давно началось бы расследование, так что это галлюцинация. Могу ли я сказать то же самое о Мрачном Жнеце в чёрных одеждах? Он повсюду: на периферии моего зрения, в моей комнате по ночам и в моих снах. Я уверена, что это призрак Ксеро.

Второй: если Ксеро — призрак, то как он отрезал Гэвину пальцы и задушил Кайлу этим фаллоимитатором?

Ответ: у него есть сообщник. Тот, кто помогал ему отправлять подарки на адрес Кайлы, вероятно, помогает ему мстить. Может быть, ответ проще: это подражатель, который действует в одиночку, притворяясь его призраком?

Третий: кто прислал эту фотографию с обнажённой натурой? Если это фейк, как все твердят, то откуда кто-то знает точное расположение моих шрамов?

Ответ: все улики указывают на дядю Клайва. Он только что вышел из тюрьмы, он загадочен, и его до сих пор преследуют за преступление, которое привлекает линчевателей. Мама призналась, что он был за решёткой в то время, когда я забыла о нём. Что, если это он сделал со мной и забрал фотографию в качестве трофея?

Четвёртый: как мне избавиться от этих мучений?

Ответ: мне нужно выяснить, кто стоит за фотографиями и призраком Ксеро, заманить их в укромное место и убедиться, что они никогда не уйдут. Вместо того чтобы закапывать улики, я подожгу их.

В фотоальбомах, которые мама с папой заставляли меня пересматривать, когда я была маленькой, до сих пор нет никаких воспоминаний о прошлом. Всё так тщательно подобрано, как будто здесь не хватает друзей и родственников, о которых я не должна узнать. Самый заметный из них — дядя Клайв.

Я пошла в комнату мамы и папы, чтобы найти ещё несколько альбомов, но обнаружила, что папина половина шкафа забита маминой одеждой. Похоже, у них серьёзные проблемы в браке. На её книжной полке я нашла ещё один альбом. В нём были отсканированные фотографии из его детства — семидесятые и восьмидесятые годы. На них явно виден его младший брат, похожий на дядю Клайва. Просмотрев фотографии бабушки и дедушки, которых, как я думала, давно нет в живых, и друзей, которых он никогда не приглашал в дом, я вернулась в свою комнату, где меня ждал пропущенный звонок и голосовое сообщение. Это ассистентка доктора Сэйнт — она подтвердила время моего экстренного приёма: завтра в 7:30 утра.

В конце концов мама спохватилась и позвала меня ужинать, но дяди Клайва, как назло, не было дома. По её словам, ему нужно было лечь пораньше. Когда я набралась смелости и снова спросила, за что он попал в тюрьму, она ответила заученным ответом, что он присвоил деньги из школьного бюджета.

Я всё время проверяю телефон на наличие сообщений от Ксеро, но он подозрительно молчит. Удовлетворён ли он своей местью или переключился на другую жертву? Мне хочется написать искреннее извинение и указать причину, по которой я опоздала на свадьбу, но я передумываю. Глупо провоцировать мстительный дух.

Извинения за проступки, которые невозможно исправить, нужны скорее для того, чтобы снять вину с того, кто их совершил. Это лишь травмирует жертву. Когда я сказала мистеру Лоусону, что мы закончили, он всё причитал, что ему очень жаль. Иногда в ужасающих подробностях. Каждое слово обжигало моё сердце, как раскалённый нож. Это добавляло боли новых оттенков. Он повторял своё преступление снова и снова, пока это не стало звучать как злорадство. Как он мог ожидать, что я смогу жить дальше с этими постоянными напоминаниями о мучениях и крови? Он ни разу не удосужился объяснить, зачем сделал меня беременной, чтобы потом убить ребёнка. Иногда единственное, что может служить извинением, — это смерть виновного.

Позже, той же ночью, я просыпаюсь от странного ощущения. Мои пальцы пульсируют и покалывают от чего-то тёплого и влажного. Сердце колотится так сильно, что вот-вот разорвётся. Задыхаясь от паники, я отдёргиваю руку и смотрю на свои блестящие пальцы. Почему мне показалось, что кто-то сосёт мои пальцы?

Я подношу их к носу и вдыхаю, мгновенно узнавая аромат мяты, и замираю. Паника сжимает мне горло так, что не хватает воздуха. Кто-то был в моей комнате. Под моей грёбаной кроватью.

Осознание обрушивается на меня, как холодный душ, и мурашки пробегают по спине. Какой-то грязный ублюдок потянул мою руку вниз по матрасу, чтобы надругаться над моими пальцами. По моей коже бегут мурашки, а адреналин разливается по венам, заставляя каждое нервное окончание вибрировать от ужаса. Моё тело сковывает ужас, я не могу пошевелиться, вздохнуть или издать хоть малейший звук.

Вот чёрт. Он всё ещё здесь.

Мой пульс учащается. Кто, чёрт возьми, прячется под моей кроватью? В голове проносятся самые разные варианты, и все они одинаково пугающие. Это может быть призрак, жуткий дядя, неизвестный сталкёр или существо, о котором я даже не подозреваю. Ещё более зловещим является предположение, что эти образы, запахи и ощущения могут быть симптомами раздвоения психики.

Должна ли я позвать на помощь? Нет. Они либо убегут, либо нападут. Должна ли я проигнорировать это и притвориться, что снова заснула? Чёрт возьми, нет. Сосание пальца может стать прелюдией к чему-то ещё более гнусному.

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам в темноте, каждое резкое движение совпадает с моим прерывистым дыханием. Все мышцы напряжены. Пальцы подрагивают, готовые схватить всё, что попадётся под руку и может послужить оружием. На тумбочке стоит стакан с водой. Я могу разбить его и использовать осколок как нож, но скорее всего просто вскрою себе артерию.

Мой взгляд падает на перьевую ручку с острым наконечником. Я могла бы всадить её в глаз этому ублюдку, сосущему пальцы. Когда он будет молить о пощаде, я могу вырубить его абажуром. Да. Звучит неплохо.

Я осторожно протягиваю руку к краю матраса, стараясь не шуметь. Мои пальцы обхватывают ручку, и я снимаю с неё колпачок. Мне остаётся только притвориться, что я снова сплю, и он выйдет из своего укрытия, готовый к очередной порции. Затем я задерживаю дыхание и жду.

Я жду, что он нападёт, кажется, целую половину ночи, лёжа в напряжённой позе с этой чёртовой ручкой. Мои мышцы дрожат, по лбу катятся капли пота. Что он делает? Почему он не возвращается, чтобы поласкать мои пальцы языком? Что, если он добрался до моего нижнего белья? Что, если он уполз?

Бешеный пёс беспокойства мечется у меня в голове с вопросами, мыслями и домыслами. Он рычит, огрызается, с пеной у рта гоняется за своим хвостом, пока пена не поглотит моё сознание. Он хочет, чтобы я сделала первый шаг. Или, может быть, он заснул. Моё терпение на исходе. Я не могу оставаться в таком положении, ожидая нападения, которое никогда не произойдёт.

Адреналин бурлит в крови, вот-вот вырвется наружу. Я вскакиваю с матраса, включаю лампу и заглядываю под кровать.

Там пусто.

Я мечусь по комнате, распахиваю все шкафы и обыскиваю каждый уголок с лихорадочной поспешностью. Я не могу остановиться, хотя каждый скрип половицы кажется мне ещё одним ударом по моему и без того пошатнувшемуся рассудку. Я даже проверяю ванную, но там ничего нет. Никаких признаков незваного гостя.

Моё сердце продолжает бешено колотиться. В голове роятся все те же бесконечные вопросы. Может, мне всё это привиделось? Если это была тактильная галлюцинация, то как тогда объяснить запах мяты? Может, это обонятельная галлюцинация?

Я подхожу к окну и осматриваю сад в поисках Мрачного Жнеца. Его не видно среди деревьев.

Мой телефон вибрирует, и я вздрагиваю. Проверяю, нет ли сообщений, но их нет. Время 2:43 — до встречи с доктором Сэйнт осталось меньше пяти часов. Может, стоит поговорить с ней о моём рецепте. Может, стоит снова начать принимать лекарства, даже если из-за них я становлюсь вялой и у меня портится память. Что угодно, лишь бы избавиться от этого невыносимого смятения.

Вернувшись к своей кровати, я выпиваю стакан воды, чтобы избавиться от мыслей об ублюдках, сосущих пальцы. Я могу разобраться с ними утром. Зевая, я ставлю стакан, забираюсь обратно под одеяло и погружаюсь в сон.

Кто-то охотится за мной, и только часть этого происходит у меня в голове. Мне нужно покончить с галлюцинациями, чтобы я поняла разницу между тем, что реально, и тем, что мне мерещится.

Несколько часов спустя я снова просыпаюсь как в тумане. Я лежу поперёк матраса, с подголовником и подушками на правом боку, а обе ноги свисают с края. Мрачный Жнец с прошлой ночи стоит между моих раздвинутых ног, его глаза светятся в темноте.

Лунный свет, проникающий через окно, освещает капюшон его плаща. С этого ракурса он кажется почти семи футов ростом.

— Кто ты? — шепчу я.

— Ты знаешь, как меня зовут, — говорит он таким глубоким голосом, что я чувствую его всем нутром.

Его голос кажется таким знакомым, что мне становится больно.

— Ксеро?

Он кивает.

Я пытаюсь встать с кровати, но мои руки и туловище словно связаны веревками. Когда я поднимаю голову, вся белая ткань моей ночной рубашки собирается складками вокруг бёдер. Я вздрагиваю и поднимаю взгляд на призрака.

Его чёрные глаза приковывают меня к себе. Это безликое существо наполняет комнату чернильной тьмой, его присутствие настолько ощутимо, что кажется почти осязаемым.

На несколько удушающих мгновений воцаряется тишина, от которой у меня перехватывает дыхание, пока с моих губ не срываются слова.

— Ты здесь, чтобы убить меня? — выпаливаю я.

Он качает головой.

— Ты здесь, чтобы отомстить?

Он кивает.

Я сглатываю.

— Чего ты хочешь?

Он указывает костлявым пальцем мне между ног.

Сердце подпрыгивает к горлу, заглушая слова своим бешеным биением. Пульсация становится невыносимой, она бьётся так сильно, что её вибрации доходят до моего клитора.

Это всего лишь сон. Тяжёлое расстройство сна, вызванное стрессом. Если я смогу встряхнуться и проснуться, я смогу покончить с этим кошмаром. Но когда этот костлявый палец снова тычет в воздух, я вздрагиваю.

— Что это вообще значит? — шепчу я.

— Покажи мне свою киску, — отвечает он гортанным голосом.

Я зажмуриваю глаза.

— Что ты собираешься делать?

— Покажи мне, — приказывает он.

— Но я не могу пошевелить руками.

— Сейчас!

В горле застревает всхлип. Я пытаюсь пошевелить пальцами, вырваться из того, что, как я надеюсь, является сонным параличом, но они лишь скользят по бёдрам.

Меня охватывает паника, я пытаюсь развести руки в стороны, но они по-прежнему скованы невидимыми путами. Я зажмуриваюсь, пытаясь заставить мозг перезагрузиться. Если это не сон, то у меня какой-то приступ, вызванный возвращением дяди Клайва. Мой разум в кризисе, и он использует всевозможные отвлекающие факторы, чтобы помешать мне получить доступ к воспоминаниям, которые я подавляла. Теперь я представляю, как призрак Ксеро хочет, чтобы я посветила ему в темноте.

Когда я снова открываю глаза, я смотрю в окно. Он ушёл?

Холодные пальцы скользят по внутренней стороне моих бёдер, и я поднимаю голову, чтобы увидеть эти сияющие белые глаза, нависшие над моим промежутком.

— Я не буду просить дважды, — говорит он, и от его холодного дыхания кожа на внутренней стороне моих бёдер покрывается мурашками.

— А если я не соглашусь? — шепчу я.

— Тогда ты будешь лгуньей, — говорит он своим глубоким, звучным голосом, от которого у меня по спине бегут мурашки. — Ты поклялась, что наша связь будет вечной, и поклялась быть со мной и в этой жизни, и в следующей.

У меня перехватывает дыхание, а в глазах щиплет.

— Я говорила это Ксеро.

— Я и есть Ксеро.

— Откуда мне знать, что ты не самозванец?

— Кто ещё стал бы наказывать человека за то, что он воспользовался тобой? Гэвин лишился пальцев, потому что украл мою женщину.

Моё дыхание учащается, и грудь наполняется странным чувством тепла. Я не знаю, почему на моё тело производит впечатление призрак мстителя. Насилие не возбуждает. Это просто необходимость.

— Это действительно ты? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Скажи мне что-нибудь ещё?

— В последний раз, когда мы говорили по телефону, ты сказала мне о своём самом сокровенном желании.

У меня перехватывает дыхание.

— Я не просто хотела, чтобы ты связал меня, трахнул во сне или заполнил все мои дырочки, пока я не вырублюсь от оргазма. Хоть раз в жизни мне захотелось, чтобы мужчина принял мою тьму и не обращался со мной как с хрупким созданием, которое нужно починить.

— Откуда… — я сглатываю. — Откуда ты знаешь?

— Потому что ты мне сама сказала.

— Потому что ты — Ксеро? — шепчу я.

Он снова кивает.

— Как ты пережил казнь? — спрашиваю я.

— Я не пережил. — Он дует мне на бедро холодным воздухом. — Ты собираешься показать мне свою сладкую киску?

— Включи свет, — говорю я.

— Покажи мне в темноте.

У меня кружится голова, веки трепещут. Я разрываюсь между желанием угодить ему и страхом очередного разочарования. Я, скованная по рукам и ногам, дрожащими пальцами стягиваю с себя ночную рубашку, подставляя бёдра прохладному воздуху.

Здравый смысл подсказывает мне, что нужно сосредоточиться на том, чтобы выбраться из этого сна и подготовиться к встрече с доктором Сэйнт. Мне нужно вернуться в реальность, глубоко дыша. Однако та часть меня, которая отчаянно хочет вырваться из-под её и маминого контроля, заставляет меня игнорировать рациональные мысли.

И когда Ксеро придвигается ближе, мой клитор набухает. Восхитительная боль между моих бёдер сводит на нет все здравые рассуждения.

— Я не могу поднять его ещё выше. Ты можешь помочь? — шепчу я.

Его бледные пальцы высовываются из-под матраса, и он приподнимает мне подол, обнажая верхнюю часть бёдер. Вздрогнув от неожиданного холода, я раздвигаю ноги ещё шире.

Какая-то часть меня признаёт нелепость появления призрака казнённого заключённого. Другая часть меня не испытывала такого возбуждения с тех пор, как Ксеро впервые ответил на моё письмо.

— Без трусиков? — спрашивает он хриплым от возбуждения голосом.

— Обычно я сплю обнажённой, но…

— Всё в порядке, моя драгоценная жемчужинка. Я бы не хотел, чтобы ты выставляла напоказ то, что принадлежит мне.

Бабочки в моём животе взлетают и порхают вокруг сердца. На душе становится легче. Я счастливо вздыхаю, и мои губы приоткрываются. Он всё ещё хочет меня, несмотря на все мои ошибки.

— Что будет дальше? — спрашиваю я.

— Это зависит только от тебя, любовь моя, — отвечает он.

— Что ты имеешь в виду?

— Хочешь, я вылижу твою сладкую киску?

— Да, — шепчу я.

— Тогда ты мне кое-что расскажешь.

— Что?

— Ты когда-нибудь меня любила?

У меня перехватывает дыхание.

— Конечно.

Проходят секунды, воздух сгущается, давя на мою грудь свинцовым грузом.

— Я… я никогда не была влюблена. Мной манипулировали, мной восхищались, но я не знаю, что значит любить человека, который тебе не друг.

Он кивает.

— Ты имела в виду то, что написала в своих письмах?

— Каждое слово.

— А сексуальный контракт?

— Это была фантазия. Что-то, что скрашивало мои ночи. Я согласилась на всё, что отметила галочками, но никогда не думала, что это произойдёт в реальной жизни.

— Значит, когда у тебя появилась возможность выйти за меня замуж и воплотить нашу любовь в жизнь, ты сбежала.

— На меня напали.

— Не искажай правду!

Я широко раскрываю глаза. Откуда, чёрт возьми, он узнал, что я сфальсифицировала хронологию событий?

— Ладно. По пути домой я нашла записку с угрозами и фотографию и вызвала полицию. К тому времени, как они приехали, я уже опаздывала в тюрьму. Женщина на входе не хотела меня впускать.

— Отговорки.

— Нет. — Я смотрю в его светящиеся глаза из-под капюшона. — Это правда.

— Ты не любила меня настолько, чтобы отбросить угрозу. Ты не доверяла мне настолько, чтобы я защитил тебя от врагов.

— Но ты должен был умереть… — Мой голос затихает. — Откуда мне было знать, что ты вернёшься в виде мстительного духа?

От его рычания у меня по всему телу встают дыбом волосы.

— Потому что я сказал, что мы будем вместе, даже если для этого придётся бросить вызов смерти.

Он повторял всё это не раз. Я отмахивалась от его слов, считая их бессмысленной болтовнёй, вызванной похотью, — из тех, что используют мужчины, когда им жарко, они возбуждены и хотят перепихнуться.

— Что теперь? — спрашиваю я, чувствуя, как боль в клиторе утихает.

Он придвигается так близко к моей киске, что от его прохладного дыхания по моему телу пробегает дрожь.

— Скажи, что ты согласна, и я заставлю тебя кончить.

— Согласна на что?

— На всё, что написано в этом секс-контракте, — говорит он, касаясь губами моих складочек.

Поскольку всё это технически нереально, а я имела в виду всё, что написала в тех письмах, мне нечего терять. Прошла целая вечность с тех пор, как кто-то, кроме меня самой, доводил меня до оргазма, так почему бы не дать волю своему воображению?

— Чёрт, да, — говорю я, приподнимая бёдра.

Он отстраняется.

— Ты уверена?

— Да. Да.

— Хорошая девочка.

Он встаёт, прижимает руку к моему лицу и засовывает мне в нос скомканную ткань.

Я ахаю от его прикосновения, вдыхая удушающий запах химикатов. Глаза слезятся. Нос щиплет. Я мотаю головой из стороны в сторону, пытаясь вырваться, но его хватка железная.

Перед глазами всё расплывается, превращая комнату в калейдоскоп тьмы.

— Спи, любовь моя, — говорит он.

Желудок сводит, я пытаюсь сохранить сознание, но всё погружается во тьму.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Дорогая Аметист,

Мой отец слишком умён, чтобы когда-либо признаться в том, что сам виноват в моём жестоком воспитании. Он никогда не поднимал на меня руку лично — это было бы слишком прямолинейно, слишком очевидно. Вместо этого он позволил ситуации обостриться до такой степени, что ненависть просочилась в мою кровь и стала её частью. Он наблюдал, как всё происходит, и молчал.

Братья постоянно втягивали меня в драки, в которых я не мог победить. Каждый день приносил с собой новую порцию боли и унижения. Меня били в раздевалке, в коридорах, на заднем дворе школы — где угодно, где не было взрослых глаз. После некоторых стычек я терял сознание прямо на холодном кафеле. У меня были треснувшие рёбра, сломанный нос с хрустом, который до сих пор отдаётся в голове при смене погоды, раздробленные пальцы, вывихнутое плечо и кровь, которая текла из уха тонкой струйкой и пачкала воротник школьной рубашки. Ужас был моим постоянным спутником. Этим людям было абсолютно всё равно, выживу я или умру. Они просто хотели, чтобы я исчез — или хотя бы перестал существовать в их мире.

Всё изменилось, когда двое старших братьев ушли из нашей начальной школы в среднюю. Они оставили меня и младшего одного. Ты должна понимать: ежедневное насилие и жестокость лишили меня всякой жалости. Каждая травма только усиливала мою ненависть и обостряла жажду мести. Я больше не чувствовал страха — только холодную, тяжёлую ярость, которая ждала своего часа.

Однажды младший брат зажал меня в туалете вместе с двумя своими дружками. Они смеялись, толкали меня в стену, пытались заставить встать на колени. Что-то внутри меня сломалось окончательно. Вся обида, которая копилась в моей душе годами, вырвалась наружу одним ударом. Я дал волю гневу и врезал ему по лицу так сильно, что услышал хруст его носа.

Его друзья попытались вмешаться, но моя ярость была сильнее любой боли. Я схватил этого ублюдка за волосы, прижал лицом к писсуару и бил его головой о край, пока белый фарфор не окрасился кровью. Я не останавливался. Не мог остановиться. Меня оттащил учитель — двое взрослых мужчин еле справились, чтобы оторвать мои руки от его шеи.

Моего брата увезли на каталке — лицо в кашу, зубы выбиты, глаз заплыл. Меня отвели в кабинет директора. Он начал читать мне нотации о том, что нужно быть лучше, что насилие не решает проблем, что я должен контролировать себя. Я смотрел на него, чувствуя, как кровь капает с моей губы на пол, и плюнул ему на стол — густой, красной слюной, смешанной с кровью. Этот лицемерный ублюдок годами сидел сложа руки и ничего не говорил, пока я был школьной боксёрской грушей. Он знал. Все они знали.

Когда они наконец позвонили моему отцу, я думал, что он придёт со шприцем и усыпит меня, как бешеную собаку. Он вошёл в кабинет молча, в своём дорогом пальто, посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом кивнул директору и вывел меня из школы без единого слова.

Мы шли по коридору, и меня чуть не вырвало прямо на мраморный пол. Я думал, что не доживу до конца дня. Думал, что сейчас он остановится, достанет что-то из кармана и закончит то, что начал много лет назад.

Ты знаешь, что он сказал мне в машине?

Ничего.

Он просто включил радио и поехал домой. Как будто ничего не произошло. Как будто я не только что чуть не убил его сына.

Как думаешь, что скрывают твои родители?

Это может быть хуже, чем то, что они разрешают тебе сидеть на заднем сиденье их машины без ремня безопасности. Как часто они уклоняются от разговора о том, что с тобой случилось? Как часто меняют тему, когда ты подходишь слишком близко к правде? Как часто смотрят в сторону, когда ты спрашиваешь о прошлом?

Они знают. Они всегда знали. И они продолжают молчать — точно так же, как молчал мой отец.

Расскажи мне, Аметист. Что они тебе не говорят? Что ты чувствуешь, когда смотришь им в глаза?

Ксеро

P.S. Ты получила игрушку? Силикон уже затвердел. Точная копия. Тёплая, тяжёлая, с каждой веной, которую ты сможешь почувствовать пальцами. Я хочу, чтобы ты использовала её сегодня ночью. Медленно. Глубоко. И думала обо мне. О том, как я буду делать это с тобой, когда вернусь. Не разочаруй меня.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

На следующее утро я просыпаюсь такой возбуждённой, что не могу ясно мыслить. Пот покрывает мою кожу и пропитывает смятые простыни. Мой клитор болит, кажется, что он в два раза больше обычного, а пульс между ног бьётся в такт быстрому сердцебиению.

Я страдаю от ломки. К этому моменту Ксеро уже разбудил бы меня утренним телефонным сексом, который закончился бы бурным оргазмом. Но он больше не материален, и моё либидо на нуле.

Мои пальцы блуждают под простынями, прокладывая дорожку вниз по животу в поисках облегчения. Когда я добираюсь до клитора, он оказывается таким чувствительным, что я вздрагиваю от первого же прикосновения. Прикусив нижнюю губу, я нежно поглаживаю набухшую плоть. По моим нервам пробегает волна ощущений, и я вздрагиваю. Резкое движение вызывает оглушительный скрип кровати с балдахином.

Я замираю.

Я никак не могу довести себя до оргазма так, чтобы мама не услышала. Или, что ещё важнее, дядя Клайв.

Вздохнув, я убираю руку. По привычке просовываю пальцы под подушку и нащупываю ещё один конверт. Когда я его вытаскиваю, внутри оказывается записка, написанная почерком Ксеро:

Твои пальчики на ногах такие вкусные, когда ты спишь.

Ксеро.

P.S. И твоя киска тоже.

Мой желудок падает на деревянные половицы, и я хватаю ртом воздух. Пальчики на ногах?

Воспоминания о прошлой ночи проносятся в моей голове, каждое из них цепляется за края моего сознания. Я трясу головой, чтобы избавиться от них. Отрицание кажется лучшим способом сохранить рассудок. По крайней мере, до тех пор, пока я не научусь различать галлюцинации, реальность и эротические кошмары.

Я прихожу в кабинет доктора Сэйнт в 7:25 утра, но дверь заперта. Из широкого окна открывается вид на стол администратора и зону ожидания, которые пусты. Может быть, там никого нет, потому что я пришла на пять минут раньше? Я отказываюсь верить, что мой мозг выдумал несуществующее назначение.

Прислонившись спиной к стеклу, я смотрю на улицу. В это время утра здесь безлюдно, разве что кто-то открывает свои магазины. На другой стороне дороги из ночного клуба «Феникс» выходит крупный мужчина, запирает дверь и направляется к чёрному внедорожнику. Он бросает взгляд в сторону магазина фетиша Wonderland, а затем смотрит на меня.

Я опускаю голову, не желая встречаться с ним взглядом.

Я пытаюсь не поддаваться желанию списать случившееся прошлой ночью на очередную галлюцинацию, вызванную а) потрясением от того, что я нашла конверт, полный пальцев, и б) появлением дяди Клайва.

Есть городская легенда о женщине, которая просыпается посреди ночи от того, что кто-то лижет ей руку. Решив, что это её собака, она гладит её и засыпает. На следующее утро она просыпается и видит, что её собака убита, а рядом с ней лежит записка, написанная кровью: «ЛЮДИ ТОЖЕ МОГУТ ЛИЗАТЬ».

Должно быть, это мой мозг всё выдумал, потому что иначе быть не может. Призраки не проникают в запертые комнаты, чтобы прятаться под кроватями и сосать женские пальцы. Призраки также не делают женщинам куннилингус, а потом вырубают их и оставляют с женским аналогом синяков. Такое дерьмо — результат сбоя в работе мозга.

Чёрный внедорожник уезжает, и кто-то позади меня стучит по стеклу.

Я оборачиваюсь и вижу доктора Сэйнт, которая стоит по другую сторону окна. Её рука в повязке, на ней майка на бретельках и леггинсы вместо привычной юбки и блузки. Это высокая женщина лет сорока, с распущенными волосами до плеч. Сегодня она собрала волосы в тугой пучок, как будто прервала тренировку в спортзале.

Открыв дверь, она молча впускает меня и проходит в приёмную. Я плетусь за ней, чувствуя себя неловко из-за того, что нарушаю её привычный распорядок дня.

Её кабинет похож на уютную гостиную с настенными лампами, книжной полкой и мягким диваном из коричневого бархата. Мебель немного передвинули, так что её стол стоит ближе к двери. Я сажусь в кресло и наблюдаю, как она роется в стопке бумаг.

— Аметист Кроули, — говорит она резким голосом. — Я не видела тебя много лет.

От этого обвинения у меня волосы встают дыбом, хотя это и правда.

— Что случилось с твоей рукой? — спрашиваю я.

Отвлекшись от того, что она делала за столом, она смотрит на повязку и хмурится.

— Открывашка. Расскажи мне, что происходит. Твоя мама говорит, что ты считаешь себя жертвой заговора.

Я поджимаю губы. Если бы я не рассчитывала, что мама с папой оплатят мои медицинские расходы, я бы обратилась к более профессиональному психотерапевту, который не обсуждал бы мои записи с третьими лицами. Ходят слухи, что доктор Сэйнт готова принять любого за определённую плату и даже имеет клиентов из мафии.

— Это заговор, если она избегает вопросов о моём прошлом? — спрашиваю я.

Взгляд доктора Сэйнт смягчается. Она наклоняется ко мне через стол и слегка улыбается.

— К вам возвращаются воспоминания?

Я не параноик, но раньше она всегда садилась ближе, на расстоянии вытянутой руки, чтобы можно было дотянуться до коробки с салфетками. Теперь она прячется за столом, как будто ждёт, что я на неё нападу.

Если я скажу ей правду, она, скорее всего, передаст эту информацию маме, и я никогда не узнаю, что произошло до так называемого несчастного случая.

— Есть обрывки воспоминаний, — говорю я. — Их сложно соотнести с контекстом, потому что я не знаю, что происходило в моей жизни до этого.

Она кивает.

— Они всплыли до или после того, как вы столкнулись со своим дядей?

При мысли о том, что дядя Клайв может быть причастен к моим пропавшим воспоминаниям, у меня замирает сердце. Не желая ничего утверждать, я говорю:

— И то, и другое.

Я рассказываю ей о фотографии и записке с угрозами, которые я передала в полицию, и предлагаю показать ей снимки на телефоне. Она остаётся за столом и говорит, что посмотрит их на расстоянии.

С доктором что-то не так. Она пуглива и, кажется, готова сбежать. Она думает, что я представляю угрозу, или что-то случилось, что вывело её из себя? Не желая поддаваться своей паранойе, я продолжаю.

— Кто-то также посылает сообщения из могилы.

Она выпрямляется на своём месте.

— Ксеро Гривз?

— Мама рассказала тебе?

— Несколько твоих постов стали популярными в социальных сетях, — говорит она, даже не пытаясь скрыть своего осуждения. — Ты начала общаться с ним до или после того, как перестала принимать лекарства?

— Я не могла нормально функционировать из-за провалов в памяти.

— И ты не подумала рассказать мне о побочных эффектах?

— Я рассказала. — Я стискиваю зубы. Так ли это? Я не помню, оставила ли я сообщение на её автоответчике или поговорила с ней напрямую. Тот период моей жизни как в тумане. Я даже не помню, что побудило меня написать Ксеро. Я знаю, что именно он убедил меня бросить наркотики.

Я отгоняю эту мысль.

— Как распознать галлюцинацию?

Она подаётся вперёд, её взгляд становится пристальным.

— Что за галлюцинации у вас бывают?

— Я постоянно вижу призрака, похожего на Мрачного Жнеца. Когда я спрашиваю, кто он такой, он отвечает, что я и так знаю.

Когда она не отвечает, я подробно рассказываю о своих встречах с Ксеро, стараясь не упоминать Джейка. Если доктор Сэйнт проболталась обо мне маме, то она точно расскажет обо мне полиции. Я также рассказываю ей об эротических снах, спиритическом сеансе и смерти Кайлы.

Она откидывается на спинку стула и складывает руки на груди.

— Я думаю, что ваш разум пытается осмыслить стрессовые события, создавая галлюцинации о привидении.

— Я этого не выдумывала.

— Конечно, нет. Галлюцинации — это способ вашего разума справиться с ними. Вы через многое прошли в последнее время. Вы пропустили казнь человека, с которым у вас была глубокая связь, загадочную смерть коллеги и встречу с мужчиной из вашего детства. Это множество травмирующих событий.

— Хорошо, а что вы можете рассказать мне о моём прошлом?

Она наклоняет голову.

— Мы можем вместе исследовать обрывки ваших воспоминаний и составить более чёткую картину вашей истории.

Во мне нарастает раздражение. Я надеялась, что она расскажет о моём детстве или, по крайней мере, о том, что она знает. В конце концов, она мамин и папин психотерапевт. Кто-то из них или оба рассказали бы ей о том времени, которого я не помню.

— Моя мама упомянула, что ты позволишь мне записать наши первые занятия, — говорю я.

Уголки её губ приподнимаются.

— Предоставление записей сеансов непосредственно клиентам не является стандартной практикой, но мы можем рассмотреть альтернативные способы оказания вам поддержки.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза в ответ на её попытку вернуть меня на свой диван. Хотя я не оплачиваю сеансы, мне не нравится, что она держит записи у меня над головой, как морковку перед носом.

— А вы не могли бы просто отправить мне файлы по электронной почте? — спрашиваю я.

— Это невозможно, — отвечает она.

Я стискиваю зубы.

— Можешь хотя бы рассказать мне, что произошло в моём прошлом?

— Аметист, я понимаю твоё разочарование, но погружение в твоё прошлое — это деликатный процесс, требующий времени и осторожности. Это не то, что мы можем просто раскрыть за один сеанс.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Кто сказал, что я прошу предоставить мне всю информацию? Я просто хочу получить доступ к своим записям. Ты должна была помочь, а вместо этого только и делаешь, что выманиваешь у нашей семьи деньги.

Вздрогнув, она складывает руки на столе, пытаясь сохранить самообладание.

— Нам нужно деликатно и бережно относиться к твоим воспоминаниям. Исцеление требует времени, и мы не можем торопиться…

— Прошло четырнадцать грёбаных лет, а я ничего не помню.

Её глаза округляются от такого несоответствия, но у неё хватает ума не упоминать о моей лжи насчёт отрывков.

— Аметист…

— Нет, — резко говорю я. — Если вы не можете дать мне записи, то нет смысла продолжать. Просто дайте мне рецепт, и я уйду.

Когда я встаю с кресла, она вскакивает со своего места и пятится к двери, как будто мой вызов — это всё, что ей нужно, чтобы понять, что я дикая.

Я сжимаю зубы. Что с этой женщиной не так? Это я должна нервничать. Это меня преследуют призраки и интернет-тролли.

— Я отправлю это в аптеку, — говорит она. — Всё должно быть готово к твоему приходу, когда откроется.

— Спасибо, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы и направляюсь к двери, насмешливо глядя на неё, когда она вздрагивает.

Мой телефон звонит с неизвестного номера, и моё сердце замирает на несколько ударов. Надеясь доказать ей, что призрак Ксеро всё ещё существует, я отвечаю и переключаю звонок на громкую связь.

— Алло?

— Это офицер Бриджес. Сегодня утром я звонил в тюрьму. Телефон мистера Гривза был разбит во время драки, но он всё ещё у них. Есть ещё что-то, что вы хотели бы проверить?

Вот и подтвердилась моя теория о том, что его телефон украл коррумпированный тюремный надзиратель.

Чёрт.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Я тоже думал, что отец будет угрожать мне расправой — шприцем в шею, как когда-то с тётей, или просто ударом, который сломает мне шею одним движением. Но он не сделал ни того, ни другого.

Он потребовал показать мои окровавленные руки — костяшки были разбиты в мясо, кожа свисала лоскутами, ногти на двух пальцах оторваны до мяса. Кровь всё ещё капала на асфальт школьной парковки. Он долго смотрел на них, потом поднял взгляд на моё лицо — разбитую губу, заплывший глаз, кровь, смешанную с соплями и слезами.

— Что ты думал, когда пытался забить своего брата до смерти? — спросил он спокойно, почти буднично.

Поскольку мы стояли на открытой парковке, под камерами и в поле зрения охранников, я не думал, что он введёт мне яд прямо здесь. Поэтому сказал правду — всю, без прикрас.

Я не сделал ничего такого, что заслуживало бы ежедневных избиений. Было несправедливо, что мне пришлось спать в коробке без окон, в сыром подвале, в то время как у всех остальных были нормальные комнаты с кроватями, окнами и светом. У меня не было ничего — ни игрушек, ни книг, ни даже права на тишину. Поскольку мне нечего было терять, кроме своей жизни, я попросил его отдать меня в приёмную семью. Пусть кто угодно заберёт меня отсюда.

Он долго смотрел на меня — так долго, что я начал думать, что сейчас он просто задушит меня голыми руками. Потом произнёс тихо:

— Я горжусь тобой, сынок.

А потом улыбнулся.

Настоящей улыбкой — не той фальшивой, которой он одаривал мачеху или гостей, а настоящей, от которой в уголках глаз собирались морщинки. Я подумал, что это уловка. Многие другие обращались ко мне как к другу только для того, чтобы заманить в засаду и завоевать расположение моих братьев. Я попятился, отказываясь садиться в машину, потому что был уверен: этот момент станет для меня последним.

Когда он потянулся, чтобы коснуться моего плеча, я сорвался с места и побежал.

В Квинс-Гарденс практически невозможно заблудиться — это закрытый комплекс особняков, окружённый высоким забором с колючей проволокой и камерами по всему периметру. Я бежал по идеально подстриженным газонам, мимо фонтанов и розариев, пока лёгкие не начали гореть. Охранник подобрал меня через несколько часов — нашёл сидящим на бордюре у главных ворот, дрожащим и в крови. Он не стал бить меня или ругаться. Просто посадил в машину и отвёз обратно к отцу.

Тот ничуть не рассердился за побег.

Он отвёл меня в свой кабинет — огромную комнату с тёмными деревянными панелями, кожаным диваном и запахом сигар и старых книг. Усадил меня на диван, налил в тяжёлый хрустальный стакан скотча — янтарного, пахнущего дымом и дубом — и заставил выпить. Мне было десять лет. Единственным алкоголем, который я когда-либо пробовал, был мамин ром с изюмным мороженым по праздникам. Я закашлялся, глаза заслезились, горло обожгло огнём, но я допил до дна, потому что он смотрел на меня и ждал.

Потом он сообщил, что я довёл брата до комы. Сказал это так же спокойно, как если бы говорил о погоде. И спросил, что, по моему мнению, сделают двое старших, когда вернутся из средней школы.

Ты должна понимать: я жил в постоянном стрессе. В школе у меня были враги, но самые страшные — дома. Только три человека на свете считали меня достойным жизни: домработница и две её дочери. Они кормили меня тайком, прятали от братьев, гладили по голове, когда никто не видел. Остальные хотели моей смерти — или хотя бы чтобы я перестал дышать в их доме.

Когда я не ответил — просто сидел, уставившись в стакан, чувствуя, как алкоголь растекается по венам и делает всё вокруг мягче и страшнее одновременно, — он рассказал, как именно его сыновья отомстят. Его тон был спокойным, почти отстранённым, как будто он не описывал мою ужасную кончину, а читал рецепт коктейля.

Он говорил о ножах, о верёвках, о том, как они привяжут меня к стулу в подвале и будут резать по кусочкам — сначала пальцы, потом уши, потом что-то более важное. Говорил, что мачеха будет стоять рядом и смотреть, а отец — нет, потому что ему придётся уехать по делам. Но он вернётся к тому времени, когда от меня останется только то, что можно смыть в канализацию.

Я был пьян, напуган и хотел, чтобы меня вырвало. Я представил, как он стоит рядом с мачехой и смотрит, как братья забивают меня до смерти. Как они смеются. Как они фотографируют.

Потом он сделал мне предложение, о котором потом пожалел.

Расскажи мне, Аметист. Какой была твоя самая большая ошибка? Та, после которой ты поняла, что больше никогда не будешь прежней? Та, из-за которой родители начали смотреть на тебя иначе — не с любовью, а с осторожностью, как на бомбу с часовым механизмом?

Я рассказал тебе свою. Теперь твоя очередь.

Ксеро

P.S. Игрушка уже должна была прийти. Точная копия — каждый изгиб, каждая вена, каждый миллиметр. Если не получишь её к пятнице, дай мне знать, и я закажу ещё одну форму. Хочу, чтобы ты использовала её каждый вечер. Медленно. Глубоко. Представляя, что это я. Что я уже рядом. Что я никогда не уйду.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Забрав рецепт, я иду в «Уандерленд».

«Уандерленд» — это секс-шоп, стилизованный под красную комнату боли: чёрная мебель, алые стены, неоновые акценты, которые пульсируют в полумраке, как сердце в агонии. Здесь продаётся всё — от порно-книг в кожаных переплётах до настоящей dungeon-мебели, латексные платья, маски, кнуты, клетки и целые коллекции игрушек, которые выглядят так, будто их создавали для пыток.

Майра появляется из-за стола, заваленного фаллоимитаторами всех размеров и цветов, но тут же скрывается за парой манекенов, одетых с головы до ног в чёрную кожу. Я толкаю дверь — заперто. Стучу по стеклу костяшками.

До прошлого года Майра работала у литературного агента. Потом её босса поймали на растрате клиентских денег. Всю команду уволили, включая Майру. Ни одно агентство в отрасли не захотело брать её после скандала. Пришлось сдать студию в центре города и переехать в крохотную квартиру. Теперь она работает здесь на полставки, чтобы выплачивать студенческие кредиты, пока пытается раскрутить свой фриланс.

Владелец «Уандерленд» заставил её проходить «собеседование» в одном из подвальных плейрумов. Там она узнала, что он доминант с пирсингом на члене. По её словам — невероятно горяч, из старых денег, живёт в особняке на вершине Олдерни-Хилл. Наш ровесник. Его семья владеет всеми магазинами на этом квартале. Она считает его идеальным уловом. Я же не могу закрыть глаза на красные флаги. Какой нормальный человек требует кинки-секса от женщины в качестве теста на работу?

В этом мы с Майрой разные. У меня сексуальные травмы и куча комплексов. Она — свободный дух. Меня родители до сих пор опекают и контролируют. Она яростно независима. Майра могла бы попросить денег у родителей — оба успешные юристы, плюс семейный бизнес с недвижимостью, живут в особняке в Квинс-Гарденс. Но она отказывается брать у них хоть цент. Они хотят, чтобы она пошла по стопам старшей сестры Мартины — высококлассного адвоката — и поступила в юридическую школу. Майра же выбрала другой путь.

Когда она наконец появляется из-за манекенов, я стучу ещё раз и машу рукой. Она вздрагивает, потом бежит к двери с широкой улыбкой. Дверь открывается, и в лицо ударяет густой аромат розмарина и шалфея.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

— Только что от терапевта. — Я поднимаю пакет из аптеки.

Улыбка сползает с её лица. Она отступает в сторону, пропуская меня внутрь.

— Ты в порядке?

— Да. — Я захожу, ставлю пакет с лекарствами на прилавок. — Просто хочу снова начать принимать таблетки, чтобы мозг смог отличать реальность от бреда.

Она кивает.

— Хорошая идея. Ты всё ещё видишь призраков?

— Теперь они мне только снятся, — бормочу я.

— Есть новости от твоего босса?

— Чезаре не звонил, — вздыхает она. — Я уже думаю, он нашёл кого-то другого.

— Ты говорила, у него куча бизнесов… — Я оставляю фразу висеть в воздухе.

Мужчина, который трахает женщину как часть собеседования, скорее всего сделает то же самое с другой.

— Может, нашёл свежую плоть, — пожимает она плечами. — Я уже перегорела. А ты закончила рукопись?

Я переминаюсь с ноги на ногу и кривлюсь.

— У меня творческий ступор.

Она хмурится.

— Из-за того, что ты не поехала на свадьбу?

— Это одна из причин, — отвечаю я с гримасой.

— Не говори мне, что передумала публиковать свою историю? Не после того, как я купила нам билеты на книжную ярмарку…

— Нет… — Я поднимаю ладони. — Всё не так. Люди не хотят читать, как я купаюсь в чувстве вины.

— А вот призраки могут заинтересовать.

Она трёт подбородок.

— Он только один, — вру я.

Она отмахивается.

— Ты говорила, что призрак Ксеро прислал тебе смс о том, что Кайла оставила себе один из его секс-игрушек. Почему бы не включить это в книгу?

— И наживаться на её смерти? — шепчу я, стараясь не звучать слишком шокированно.

— Чем это отличается от того, что ты пишешь про Ксеро?

Вина впивается в грудь когтями, плечи опускаются. Она права. Но что-то в этой ситуации всё равно кажется неправильным.

— Что не так?

— Ксеро сказал, что мои отношения с ним — это фейк ради продажи книги.

— Это было до или после его казни?

Она исчезает в подсобке и выходит с картонной коробкой. Я складываю руки на груди.

— Что ты имеешь в виду?

— Ответь на вопрос. Когда Ксеро обвинил тебя в том, что ты притворялась?

— Через несколько часов после официального времени смерти.

Майра ставит коробку на прилавок и начинает вытаскивать комплекты трусиков с вырезами, отмечая количество на инвентарном листе.

— Вот видишь, — кивает она.

Я поднимаю брови, требуя продолжения. Она добавляет:

— Ты в отчаянии от того, что позволила ему умереть в одиночестве, и теперь вина проявляется в виде его призрака.

— С каких пор ты эксперт по психическому здоровью?

Она разворачивается, кладёт обе руки мне на плечи и смотрит прямо в глаза. Я не выдерживаю своего отражения в её зрачках, поэтому фокусируюсь на переносице.

— Кого ты видишь каждый раз, когда пытаешься переспать с мужчиной? — спрашивает она.

Я отступаю назад, поворачиваюсь к стойке с кожаными наручниками.

— Не каждый раз.

— Ты слишком боишься близости, чтобы пробовать кого-то нового. То, что сделал мистер Лоусон, — это груминг и насилие. Он заслужил смерть, но у тебя до сих пор неразрешённые травмы.

Кому-то стоит сказать это моему подсознанию, потому что оно так и не получило сообщение. Оно найдёт способ испортить мне счастье, даже если я встречу идеального мужчину — живого и не за решёткой.

— Я знаю, — отвечаю я. — Поэтому и собираюсь принимать таблетки.

— Они же вызывают головокружение и сонливость? — спрашивает она. — И кучу других неприятных симптомов.

Я провожу пальцами по кудрям.

— Но я готова терпеть что угодно, лишь бы отличать иллюзии от реальности.

Вздохнув, она открывает ещё одну коробку с серебряными зажимами для сосков, и я помогаю ей разложить их по полкам. Я очень хочу закончить эту рукопись, но писательский ступор — это не выдумка. Иногда я думаю, не считает ли она меня безнадёжной.

Закончив с пополнением запасов, она ведёт меня за прилавок.

— Ты читала «Дракулу»? — спрашивает она.

Что за вопрос? Читала ли я одно из главных произведений готической литературы из тех, что стоят у меня на полках? Майра знает, что в школе моим любимым предметом была английская литература. С таким же успехом она могла бы спросить, знаком ли я с По.

— Конечно, — отвечаю я, нахмурившись.

— А «Франкенштейна»?

— К чему ты клонишь?

— Что у них общего, кроме того, что они о монстрах?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Оба написаны в девятнадцатом веке, оба — ключевые в жанре ужасов?

— Что ещё?

— Э-э… По обоим снято не меньше сотни фильмов?

Она качает головой.

— Подумай о структуре.

— В «Дракуле» в начале несколько глав как в обычном романе, потом дневниковые записи, газетные вырезки и письма. В «Франкенштейне» тоже письма и разные точки зрения?

Она хлопает в ладоши.

— Сделай то же самое. Ты отсканировала письма, верно?

— Да?

— Тогда мы включим их в рукопись. Я перешлю тебе электронные письма, которые отправила Кайле для адреса отправки и всего прочего. Перепечатаем расшифровки твоих вирусных видео, где ты комментируешь газетные статьи, плюс письма, которыми вы обменивались.

Я потираю затылок.

— Там много личной информации о моём прошлом.

— Тогда удалим всё, что покажется тебе слишком интимным.

— А как быть со всей проделанной работой?

— Вставляй. Я вырежу дубликаты.

— А концовка?

— Напиши свои предположения о том, что случилось с его душой. — Она делает джазовые жесты руками. — Добавим переписку между нами о том, что случилось с Кайлой, а потом…

Она замирает.

Я хмурюсь и жду продолжения, но её глаза расширяются от ужаса. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что её так напугало, но вижу только стойку с тростью.

— Майра? — Я хлопаю её по плечу.

— Ты ведь не знаешь, да?

— Что?

— После работы я заехала к Гэвину и позвонила в дверь. Сосед сказал, что его увезли на скорой накануне, но он до сих пор не вернулся.

У меня перехватывает дыхание. Я уже знаю, что будет дальше, но всё равно спрашиваю:

— Что случилось?

— Он говорит, что в дом ворвался мужчина в маске и заставил его выпить две бутылки коньяка, но после первой он вырубился. Очнулся весь в рвоте и алкоголе, с обожжённой рукой. Все пять пальцев отсутствовали.

Оставив Майру на работе, я сразу поехала к маме с папой, где приняла лекарство. Через несколько минут я уснула и проспала до самого вечера. Говорят, эффект наступает через несколько дней, но в моём случае бред отступил уже к вечеру. Лекарства притупили шок от подтверждения Майрой ранения Гэвина, и к тому времени, когда я подумала проверить дорожную сумку, конверт с пальцами внутри исчез. Я пыталась дозвониться до Гэвина, чтобы узнать, как он, но, кажется, он заблокировал мой номер.

Наверное, мне не стоило так срываться на докторе Сэйнт. Она явно была чем-то встревожена, но не из-за меня, и согласилась на срочный приём, несмотря на перебинтованную руку. Мама вселила надежду, сказав, что я смогу послушать записи сеансов, и отказ доктора вывел меня из себя. Это не оправдание для вспышки гнева, но мне нужно разгадать тайну той фотографии.

Следующие несколько дней проходят в полудрёме — лекарства творят своё дело с моим сознанием. В перерывах между долгими периодами сна я печатаю письма Ксеро и свои ответы. Перерабатываю части оригинальной рукописи в дневниковые записи, пока не набирается пятьдесят тысяч слов.

Однажды ночью я просыпаюсь, запутавшись в простынях и покрытая потом от эротических кошмаров. Клитор пульсирует так сильно, что приходится снимать напряжение пальцами и прикусывать нижнюю губу, чтобы сдержать стоны. В каждом сне — одно и то же существо: фигура в маске и капюшоне со светящимися глазами.

В моменты просветления я печатаю расшифровки вирусных видео, добавляю самые отвратительные комментарии троллей. Поскольку удовлетворительной концовки нет, я позволяю себе творческую вольность и ввожу сюжет о киберпреследовании неизвестным подражателем. Всё идёт хорошо, пока аккаунт снова не блокируют за нарушение правил сообщества. Видео и комментарии троллей, нужные для заполнения рукописи, исчезают. Вся эта история с Гэвином оказалась напрасной. Я потеряла аккаунт и большую часть денег.

Мама по-прежнему держит меня подальше от дяди Клайва, но я ловлю его взгляды — он сидит в саду и смотрит прямо в моё окно. Тем временем преследователь присылает жуткие дик-пики на чёрном фоне.

На седьмой день мама заходит под предлогом сменить постельное бельё и спрашивает, когда я вернусь на Парисий-драйв. Я бормочу что-то о необходимости безопасного места для завершения рукописи. Когда она продолжает настаивать, я спрашиваю, почему папа не вернулся домой — и она тут же выбегает из комнаты.

Той ночью я просыпаюсь посреди ночи от грохота тяжёлых шагов. По комнате разносится холодный воздух, волосы на затылке встают дыбом. По коже бегут мурашки, пробуждая каждое нервное окончание сквозь наркотический дурман. Сердце бьётся замедленно, в животе нарастает холодный ужас.

Это снова происходит. Каждый кошмар возвращается в полной ясности. Мрачный Жнец, преследующий меня во снах, выйдет из тени и потребует ответов. Потом, допросив до хрипоты, начнёт сексуальные пытки. Доведёт до края оргазма и оставит униженной, разочарованной, умоляющей о разрядке. Когда я буду кричать от желания, он погрузит меня в бессознательное состояние и вернётся следующей ночью, чтобы продолжить вечную пытку.

Когда кажется, что я в сонном параличе, я шевелю пальцами — они подчиняются. Глаза резко открываются. У одного из столбиков кровати стоит тёмная фигура.

Тревога сжимает грудь. Это не высокий, грузный Жнец из снов. Он ниже, стройнее, зловещее.

— Кто там? — спрашиваю я, и голос срывается.

Из тени выходит дядя Клайв. Белки его глаз светятся в полумраке, костлявые руки сжимают подушку. Рыжеватые волосы торчат во все стороны, будто он всю ночь ерошил их пальцами.

Я отползаю по матрасу, пока не упираюсь в изголовье, и кричу:

— Что ты творишь?

Он бросается на меня с подушкой и рычит:

— Я знаю, что ты сделала!

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Я никогда не устану слушать твой сонный, страстный голос — хриплый, чуть надломленный, когда ты только просыпаешься и ещё не успела надеть маску. Перед смертью я хочу, чтобы ты проснулась в моих объятиях. Чтобы я мог вдохнуть запах твоей кожи, почувствовать тепло твоего тела, услышать, как бьётся твоё сердце у моей груди, попробовать вкус твоих губ и увидеть, как твои глаза темнеют от желания. Как только я наслажусь тобой всеми пятью органами чувств, я пойму, что все мои страдания были не напрасны. Потому что иначе я бы не пережил этот момент абсолютного блаженства.

Твой образ в кремовом корсаже навсегда въелся мне в память. Кружево, обхватывающее твою пышную грудь, тонкие бретели, которые так и просились соскользнуть с плеч, розовые соски, проступающие сквозь ткань, и твоя прекрасная киска — влажная, набухшая, открытая для меня. Это лишь фрагменты идеального портрета. Могу я увидеть тебя полностью обнажённой? Без корсета, без кружева, без света, который прячет хоть один изъян. Только ты, только кожа, только правда. Пришли мне. Я хочу запомнить каждый сантиметр, прежде чем меня снова закроют в этой клетке.

Я не могу рассказать тебе в письме, как мне удалось пронести набор для лепки пениса. Скажем так: охранники читают только входящую почту. Объём моей корреспонденции слишком велик, чтобы они могли вчитываться в каждое письмо. Они видят только конверты, марки, обратные адреса — и пропускают дальше. Всё остальное — моя территория.

От твоего последнего письма у меня замирает сердце. Все остальные письма я складываю в стопку и отдаю другим заключённым — пусть читают, пусть завидуют, пусть ненавидят. Твои — только мои.

Предложение, которое сделал мой отец и о котором он впоследствии пожалел, — это долгая история. Она связана с коррупцией, заговорами и сделками, которые затрагивают самые высшие эшелоны общества. В ней рассказывается о том, как детей принуждали совершать самые отвратительные поступки — не ради удовольствия, а ради власти, контроля и молчания. После того как я поделюсь с тобой этой информацией, ты уже никогда не будешь смотреть на власть имущих по-прежнему. Ты начнёшь видеть их настоящие лица — и они не будут красивыми.

Ты уверена, что хочешь взвалить на себя эту ношу? Если те люди узнают, что у тебя есть эта информация, они не остановятся ни перед чем, чтобы заставить тебя молчать. Они уже доказали, на что способны. Я ничего тебе не запрещаю — ты взрослая женщина и сама решаешь, насколько глубоко готова зайти. Но ты должна понимать: получение этой информации сопряжено с риском. Не только для тебя. Для всех, кто рядом с тобой.

Дай мне знать, как ты хочешь действовать. Я расскажу всё — без купюр, без смягчения, без жалости к тем, кто этого не заслуживает. Но только если ты скажешь «да».

Ксеро

P.S. Как твоя память теперь, когда ты перестала принимать лекарства? Возвращаются ли обрывки? Или стены всё ещё стоят? Я хочу знать каждую деталь. Каждую трещину. Каждое воспоминание, которое пытается пробиться сквозь туман.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Я в ужасе возвращаюсь на Парисий-драйв, проведя ночь в машине.

Мама вбежала в спальню, когда я закричала, и попыталась убедить меня, что увиденное было галлюцинацией. Но это была не галлюцинация. Образ дяди Клайва, нависшего надо мной с подушкой в руках, намертво засел у меня в голове и повторяется снова и снова — каждый раз, когда я закрываю глаза. Я не понимаю, почему мама так упорно защищала хищника. Очевидно же, что он собирался задушить меня этой подушкой.

Слова «Я знаю, что ты сделала» крутились у меня в голове, как мантра. Он имел в виду тот случай, когда я столкнула мистера Лоусона с крыши школьного сада? Мужчины, которых преследуют толпы линчевателей, наверняка презирают девушек, которые берут правосудие в свои руки.

В это время утра на моей дороге тихо, если не считать отдалённого шума машин. Солнечный свет согревает фасады таунхаусов, и кажется, что эта улица — не место преступления. Я выхожу из машины и замираю у своей двери, гадая, что меня ждёт внутри. Труп Джейка? Мрачный Жнец? Ещё один красный конверт с левой рукой Гэвина?

Если бы Майра жила одна, я бы сразу поехала к ней, но она остановилась у подруги. Кроме того, я слишком сильно её люблю, чтобы подвергать риску. Я не хочу, чтобы она столкнулась с разъярённым призраком.

Подавив дрожь, я открываю входную дверь и захожу в дом.

Узкий коридор выглядит точно так же, как я его оставила, но в доме пахнет по-другому. Я принюхиваюсь. В воздухе витает запах опилок, грязи и формальдегида. А может, я чувствую запах перекиси водорода и крови?

Я прохаживаюсь по комнатам, проверяя, что могло измениться за неделю моего отсутствия. На столе в гостиной стоит бутылка арманьяка, но стакана нет. Должно быть, я оставила её там в тот день, когда Гэвин приходил восстанавливать мой аккаунт.

В зелёной комнате всё точно так же, за исключением слабого запаха химикатов. Я потираю затылок, гадая, что бы это могло значить, и направляюсь на кухню.

Сердце бешено колотится, пока я оглядываю кафельный пол и чёрные шкафы, не находя никаких следов трупа Джейка. Всё кончено. Я сошла с рук убийство этого придурка и избавилась от его тела. Я не позволю себе почувствовать хоть каплю вины, потому что это была самооборона. Если Джейк хотел остаться в живых, ему не стоило выслеживать меня и врываться в мой дом.

К чёрту этого парня. Надеюсь, он горит в аду.

Когда я возвращаюсь в коридор, мой взгляд падает на что-то белое. На кухонном столе лежит лист бумаги, ещё не разгладившийся после того, как его сложили. Затаив дыхание, я подхожу ближе, чтобы рассмотреть, что на нём.

Это договор.

У меня внутри всё сжимается.

На меня смотрит соглашение, которое я подписала с Ксеро. Это написано его резким почерком и должно было стать забавной шуткой — чем-то, что оживит наш секс по телефону, где я сообщала ему, какие сексуальные практики хотела бы попробовать, а какие были бы для меня неприемлемы.

Дрожащими пальцами я беру в руки четыре листа и просматриваю то, что отметила. Я согласилась на все виды игр с дыханием, унижение, фейсситтинг, бондаж, эксгибиционизм, вуайеризм и множество других извращений. Я хотела попробовать всё, кроме водных видов спорта и скэта.

Бросив взгляд на свою подпись на обороте, я оглядываюсь через плечо в сторону коридора, ожидая увидеть призрака Ксеро. Когда он не появляется, я поворачиваюсь к окну и вглядываюсь в глубину сада, но никого не нахожу за деревьями.

Этот листок бумаги мне не привиделся.

Кто-то или что-то побывало в моём доме, и я не собираюсь задерживаться, чтобы выяснить, кто именно.

Раздаётся стук во входную дверь, заставляя моё сердце тревожно сжаться. Я откладываю «секс-контракт» и на цыпочках прокрадываюсь по коридору на звук. Мой пульс отдаётся в барабанных перепонках, отдаваясь эхом до самых костей.

Что, если я открою дверь и найду труп Джейка? Это нелепо. Ничего подобного не случится, потому что я снова принимаю лекарства.

Один осторожный взгляд в глазок убеждает меня, что я зря волновалась. Это всего лишь миссис Бейкер. От облегчения у меня отлегает от сердца, но в то же время я испытываю лёгкое разочарование. Почему я вечно на взводе? Каждый звук — не дурное предзнаменование.

Отбросив эти мысли, я открываю дверь.

Миссис Бейкер — актриса на пенсии, ей под семьдесят, и я никогда не видела её без ярко-красной помады и улыбки. Независимо от времени суток, она всегда одета во что-нибудь гламурное. Сегодня утром на ней кремовый кашемировый свитер и брюки в тон, которые она дополнила ниткой жемчуга.

— Аметист, — говорит она, и её голос звучит так, словно она находится на сцене. — Преподобный Том сказал, что ты хотела меня видеть.

Не сразу до меня доходит, что она говорит о том случае, когда я постучала в её дверь, когда она уже легла спать.

— Да так, ничего особенного, — провожу рукой по светлым прядям. — Я просто хотела узнать, есть ли у вас свободная комната.

Она стоит на пороге, ожидая, что я объяснюсь, и я выдаю ту же сбивчивую историю о друге, которому нужно было где-то остановиться. Она продолжает смотреть на меня, и я сглатываю. Что я буду делать, если она упомянет, что я перенесла труп Джейка на кладбище?

— Вы закончили работу? — спрашивает она.

Я хмурюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Вас не было целую неделю. Полагаю, это потому, что вы делали ремонт в доме?

Я переминаюсь с ноги на ногу, гадая, не перепутала ли она меня с преподобным Томом, который сейчас занимается дезинсекцией своего дома. Когда миссис Бейкер наклоняет голову, ожидая ответа, я бормочу:

— Да. Что-то вроде того.

— Потому что моим соседям не нравится шум.

Она уходит, оставляя за собой облако аромата Chanel N°5.

У меня нет сил даже на то, чтобы спросить, что она имела в виду, поэтому я возвращаюсь в дом.

Моё тело наконец привыкло к лекарствам, и разум уже не такой заторможенный. Пора сосредоточиться на завершении рукописи, чтобы хотя бы подготовить черновик к книжной ярмарке.

Десять часов спустя, после пары коротких перерывов на сон и большого количества кофеина, я сижу в своём кабинете на втором этаже и смотрю на экран компьютера. В комнате темно, потому что я не вставала с места с тех пор, как начала работать. Наконец-то у меня есть семьдесят тысяч слов, но с последними главами возникают сложности.

Героиня моей переработанной истории не попала на казнь, потому что подражатель-убийца попытался сделать её своей первой жертвой, но она боролась за свою жизнь и прогнала его, облив кипятком. Затем подражатель начал атаковать её в интернете, пытаясь изолировать от поклонников. На следующий день он вернулся и заставил её посмотреть видео с казнью. Героиня разбила ему голову бутылкой арманьяка и уехала.

Я смотрю на рукопись и думаю, что же, чёрт возьми, я пишу. «Это ходит по кругу».

Нет смысла переживать, когда у меня есть агент, поэтому я отправляю Майре последнюю версию с вопросом, что она думает. Если её реакция будет сдержанной, я вырежу последние двадцать тысяч слов и допишу середину. Может, стоит превратить утренний секс по телефону в супружеские визиты? Я могла бы перенести свадьбу на более ранний срок, скажем, на середину, а оставшиеся страницы заполнить непристойностями.

Звук бьющегося стекла заставляет меня встать и подойти к окну. На улице под уличным фонарём стоит Спарроу и швыряет бутылку на дорогу, разбивая её вдребезги. Его брат Уайлдер хватает его за руку, уговаривая остановиться, но Спарроу отталкивает его.

Я поджимаю губы. Наверное, он злится из-за того, что Релейни наконец-то приказала им уйти.

Они продолжают толкаться, поднимая невообразимый шум. Я оглядываюсь на другие окна и понимаю, что за ними наблюдаю только я. Кто-то должен вызвать полицию. Никто не хочет идти или ехать по битому стеклу.

Я уже собираюсь отойти от окна, но Уайлдер оборачивается и машет мне рукой. Я показываю на свою грудь, и он кивает, словно хочет, чтобы я успокоила его брата.

Этого не будет. Я не хочу в это ввязываться.

Когда я возвращаюсь к ноутбуку, экран оказывается пустым. Я включаю его, но вижу, что он вернулся к заводским настройкам. У меня перехватывает дыхание. В животе всё сжимается от страха. Все мои файлы, все фотографии, все документы исчезли.

Вместе с моей грёбаной рукописью.

Паника пронзает меня насквозь и сжимает сердце. Я смотрю на экран, не веря, что мой ноутбук мог просто взять и отформатироваться.

Я звоню Майре и перезагружаю его.

Она отвечает после первого гудка.

— Привет…

— У тебя есть последняя версия рукописи? — спрашиваю я, и мой голос становится громче.

— Насчёт этого… — Она делает глубокий вдох. — Я не в восторге от этой дополнительной сюжетной линии. Люди хотят читать о сексуальном убийце с пирсингом на члене, а не о какой-то неуклюжей подражательнице того же роста, что и героиня.

— Да, но у тебя ещё остался экземпляр? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Мой компьютер только что всё стёр. Все мои файлы исчезли.

— Вот чёрт, — вскрикивает она. — Сейчас проверю.

Я прижимаю руку к животу, который не перестаёт опускаться, предвещая неминуемую гибель. Я потеряла не только рукопись, но и все свои ответы на письма Ксеро. Они были отсканированы перед отправкой, а оригиналы находятся в тюрьме.

Пока я жду, когда Майра вернётся к телефону, я подхожу к своему маленькому шкафчику для документов, чтобы проверить, на месте ли письма от Ксеро.

Он пуст. Их нет.

Осталась только записка, написанная неровным почерком Ксеро, в которой одно слово:

«НЕТ».

В уголках моих глаз наворачиваются слёзы. Тот, кто разорвал контракт, также проник в мой дом и забрал письма.

— Эми? — звучит голос Майры в трубке.

Я подношу телефон к уху.

— Да?

— Мой ноутбук заразился вирусом.

Я обессиленно опускаюсь на стул, чувствуя, как воздух выходит из лёгких.

— Ты шутишь.

— Нет. Я зашла в свою электронную почту, и все письма, в которых была рукопись, были удалены.

У меня перехватывает дыхание.

— Это призрак.

— Нет, — напряжённым голосом отвечает она. — Это хакер. Кто-то не хочет, чтобы ты выпускала книгу. Возможно, какой-то тролль.

Я сглатываю, моё дыхание учащается.

— Может быть, это знак, что нам не стоит ехать. Все письма, которые мне присылал Ксеро, пропали из моего шкафа с документами. Я знаю, что ты купила нам билеты на книжную ярмарку, но я могу вернуть тебе деньги…

— Мы едем, — говорит она стальным голосом. — Я верю в тебя и твой талант. Если эпистолярный роман не сложится, мы найдём что-нибудь другое. Что-нибудь получше. Что-нибудь поострее. Люди заключали контракты на книги, имея гораздо меньше подписчиков.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Но меня забанили.

— Создай второй аккаунт. Ты сможешь восстановить свою аудиторию. Сделай это сейчас.

Она кладёт трубку, видимо, чтобы починить компьютер.

Вместо того чтобы создать новый аккаунт, как она предлагала, я иду в спальню и собираю дорожную сумку. Этот сексуальный контракт появился на кухонном столе не просто так.

Но моё согласие распространяется только на Ксеро, и будь я проклята, если засну в этом доме, где меня будет домогаться злобное существо.

К тому времени, как я выхожу на улицу, Спарроу и Уайлдер уже ушли, как и все следы разбитых бутылок. Я звоню в дверь Релейни, и она открывает через несколько секунд.

Её пышную светлую шевелюру удерживает ободок из белой ткани, подходящий по цвету к её воздушному белому муму, а в коридоре сквозь распущенные пряди пробиваются красные, синие и зелёные лучи ламп.

— Аметист, — говорит она с широкой улыбкой. — Где ты была? Я думала, ты вернёшься на следующий сеанс.

— Я здесь. Можно я останусь на ночь?

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Я рад, что тебе стало лучше. Я знал, что из-за лекарств у тебя случаются провалы в памяти. Общество настолько зациклено на том, чтобы подгонять своих «дронов» под один шаблон, что готово устранять любые отклонения с помощью химии. Они называют это лечением. Я называю это контролем.

Адвокат, которого наняли твои родители, не должен был давать тебе таблетки из-за того, что случилось с твоим учителем музыки. Он был худшим из хищников, и его нужно было уничтожить. Они должны были обеспечить тебе защиту, а не выписывать рецепты, чтобы заглушить воспоминания и заставить тебя сомневаться в собственной правоте. Ты сделала то, что должна была сделать. Не позволяй им убедить тебя в обратном.

Я бы никогда не назвал твои шрамы уродливыми. Каждый из них — свидетельство того, что мы с тобой прошли через испытания. Если твои шрамы действительно такие яркие, как ты утверждаешь, то я бы относился к каждому из них с огромной любовью. Без них у меня бы не было тебя. Я бы целовал их по очереди, проводил по ним языком, запоминал каждый изгиб и каждый рубец, как карту нашего общего ада. Однако я не буду настаивать на том, чтобы ты присылала мне откровенные фото. Я знаю, как тяжело тебе открываться. Когда придёт время — ты сама решишь.

Твой комментарий о моей популярности в интернете меня рассмешил. Я знал, что популярен, судя по письмам от фанатов, которые я получал, но понятия не имел, что люди публикуют посты о моей жизни в социальных сетях. Если разговоры обо мне в интернете тебя радуют, то я разрешаю тебе создать официальный фан-клуб.

Скажи всем, что я ценю их любовь и поддержку. Я не могу отвечать на каждое письмо, потому что объём корреспонденции, которую я получаю, превышает возможности одного заключённого, но если вы будете задавать по одному-два вопроса в каждом письме, я буду отвечать на них для фанатов.

Расскажи, что ещё они хотят знать. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы снабдить вас контентом для социальных сетей фан-клуба.

Раз уж ты спросила о предложении моего отца, я расскажу тебе эту историю по частям. Мой отец всё ещё жив, и он чрезвычайно опасен, как и его сообщники. Ради твоей безопасности и моего спокойствия не распространяйся о следующих частях моей истории. Даже со своим лучшим другом.

Я доверяю тебе. Но есть люди, которые не прощают утечек.

Ксеро

P.S. Я переделал игрушку — она уже в пути. Сообщи мне, как только получишь посылку. Хочу знать каждую деталь: как ты её распаковываешь, как держишь в руках, как она ощущается внутри тебя. Не торопись. Делай это медленно. Думай обо мне. Я буду ждать твоего следующего письма.

ТРИДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Релейни провожает меня в гостиную, где на компьютерном планшете играет музыка в стиле нью-эйдж — тихие переливы синтезаторов и звуки природы, которые должны успокаивать, но у меня от них только мурашки по коже. Матрасы в дальнем левом углу комнаты теперь пустые, простыни аккуратно сложены в сторону, вся одежда убрана в большие мешки для стирки. Свечи исчезли — их заменили маленькие лампы, и больше нет запаха горящих благовоний. Похоже, они больше не рискуют из-за пожароопасной обстановки.

Иезекииль и Чаппи сидят за низким столиком и пьют пиво из банок, которые они отставляют в сторону, как только понимают, что я не Релейни. Оба мужчины сидят прямо и смотрят на меня широко раскрытыми глазами, полными ожидания. Мне не следовало прятаться здесь от своего преследователя, но я не знаю, что ещё можно сделать. Прошло уже семь дней, а он всё ещё вмешивается в мою жизнь. Может, это и не призрак, но кто-то был в моём доме.

Я слишком труслива, чтобы противостоять ему, когда дома никого нет, но если это привидение, может, оно заговорит со мной во время следующего сеанса.

Костлявые руки Релейни ложатся мне на плечи, и она ведёт меня к столу.

— Садись, садись, — говорит она, и её голос срывается от волнения. — После того, как ты ушла, мы несколько раз пытались вызвать духа, но он не ответил на наш зов.

Я опускаюсь на подушку рядом с Чаппи, который широко улыбается мне.

— Рад видеть тебя снова, детка. Надеюсь, ты принесла хорошее настроение.

Я собираюсь ответить, когда Спарроу и Уайлдер входят из-за занавесок из бисера и занимают свои места у стены. Кажется, никому нет дела до того, что Спарроу бросал бутылки на улицу, поэтому я переключаю внимание на Релейни.

— У тебя очень мощная аура, — говорит она. — Такой огромный потенциал для медиумизма. Я могла бы тебя научить.

— Это не совсем моё, — отвечаю я, качая головой.

Она расстраивается.

— Что не так?

— Думаю, мой дух не хочет, чтобы я писала книгу. Можешь спросить его, почему?

Она хмурит брови.

— Конечно. Но тебе стоит пересмотреть моё предложение. С твоей духовной силой мы могли бы многого добиться.

Я стараюсь не морщиться.

— Может быть, позже.

Чаппи берёт меня за руку.

— Мы можем учиться вместе, — говорит он, понижая голос на несколько октав. — Я могу тебе помочь.

Я бросаю взгляд на Релейни, которая ободряюще кивает. Когда Иезекииль расплывается в улыбке, я задаюсь вопросом, удавалось ли этому трио когда-нибудь поговорить с мёртвыми. Кажется, они очень хотят, чтобы я присоединилась к их маленькому культу.

Отдернув руку, я потираю затылок.

— Может, начнём сеанс?

Релейни кивком просит нас снова взяться за руки и проводит ту же медитацию, что и в прошлый раз. На этот раз я не обращаю внимания на смех Спарроу и Уайлдера. Мне точно не привиделись ни секс-контракт, ни пустой шкаф для документов, ни пропавшая рукопись, ни записка Ксеро с одним словом. Он перестал мне писать, и мне нужны ответы.

— Здесь кто-нибудь есть? — спрашивает Релейни.

Лампочки в светильниках мигают и перегорают, заставляя меня резко вдохнуть. В комнате становится темно, и все волоски у меня на затылке встают дыбом.

— Замечательно, — говорит Релейни, и её голос становится громче.

У меня внутри всё сжимается.

— Это ты, Ксеро?

Один стук.

— Да, — торжествующе отвечает Чаппи.

— Не перебивай, — огрызается Релейни.

Чаппи вздрагивает. Один из братьев, стоящих у стены, усмехается. Я слишком сосредоточена на том, что скажет Ксеро, чтобы открыть глаза.

— Продолжай, Аметист, — говорит она.

Я облизываю пересохшие губы.

— Ты удалил мою рукопись?

Один стук.

— Зачем?

Я замолкаю, а он стучит несколько раз, и Иезекииль переводит его стук в буквы.

— М… Е… С… П… А… С… Т… В… О…

— Твоя собственность? — резко спрашиваю я.

Один стук.

— Тогда почему ты удалил сканы моих писем?

— М… Я… Не… Е, — говорит Иезекииль.

Я скрежещу зубами.

— Позволь мне внести ясность. Письма, которые ты написал, принадлежат тебе, как и те, что написала я. Как насчёт дополнительных двадцати тысяч слов, которые я составила на прошлой неделе без твоего участия?

— А… Л… С… О…

— Тоже твои?

Один стук.

Иезекииль откашливается.

— Не могли бы вы не перебивать духа?

— Скажите духу, чтобы он начал говорить по существу. Я не принадлежу ни ему, ни кому-либо другому.

Два стука.

Я качаю головой, меня бросает в жар от раздражения.

— Какое право ты имеешь распоряжаться моей жизнью? Мы даже не женаты.

Два стука.

— Но я даже не была на свадьбе.

Релейни вздыхает.

— В мире духов отношения другие.

— Ты принимаешь его сторону? — спрашиваю я.

Она замолкает.

Раздаётся ещё одна серия ударов, но Иезекииль молчит, вероятно, поэтому я не буду вмешиваться, когда он будет переводить для духа. Я приоткрываю один глаз и вижу, что он хмурится.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Не очень приятно, — отвечает он.

— Расскажи.

— Он сказал, что хочет тебя сломить.

Один стук.

У меня внутри всё переворачивается.

— Почему?

Иезекииль ждёт, пока закончится следующая серия стуков, прежде чем перевести.

— Он назвал тебя предателем.

Я с трудом сглатываю.

— Можно что-нибудь сказать?

Один стук.

— Ксеро, это вредно для здоровья. — У меня перехватывает горло. — Я знаю, ты расстроен из-за меня, но ты не можешь продолжать уничтожать мою работу. Писательство — это всё, что у меня есть…

Громкий треск эхом разносится по комнате, прерывая мои слова. Я резко открываю глаза, и Спарроу надвигается на меня с разбитой бутылкой.

— Ты сука-убийца! — кричит он.

Сердце подскакивает к горлу, я вскакиваю на ноги.

— Что ты творишь?

Релейни хватает меня за руку.

— Ты разрушила круг.

Уайлдер хватает Спарроу за запястье, пытаясь удержать его, но Спарроу вырывается из рук брата. Его глаза полны того же безумия, что и у дяди Клайва. Лунный свет льётся в окно, отражаясь от острого края стекла. Спарроу оскаливает зубы и рычит:

— Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не ударила ножом другого человека.

Когда я отступаю от безумца, мои ноги запутываются в краю ковра. Я падаю назад, тяжело приземляясь на деревянный пол. Боль взрывается у меня в затылке, и перед глазами вспыхивают звёзды.

— Аметист! — кричит Релейни. — Парни, помогите ей!

Я зажмуриваюсь, пытаясь прийти в себя после падения и от шока, вызванного дикими обвинениями Спарроу. Не он ли вламывался в мой дом? Что, если он увидел, как я тащу тело Джейка на кладбище, и решил проучить меня? Он определённо достаточно высок, чтобы сойти за Мрачного Жнеца. Может, он и слишком худой, но целеустремлённый психопат может многое сделать, если немного поправиться.

Тёплая ладонь ложится мне на плечо, и я открываю глаза. Чаппи опускается на колени рядом со мной с кривой улыбкой. Я смотрю через его плечо на то, как Уайлдер, перехватив контроль над Спарроу, выталкивает его за занавеску из бисера. Секундой позже дверь захлопывается, и две фигуры пробегают мимо окна гостиной.

— Ты всё ещё с нами, детка? — спрашивает Чаппи.

— Он набросился на меня с бутылкой, — выдавливаю я из себя.

— Ксеро Гривз?

— Спарроу. Разве ты не видел?

Чаппи бросает взгляд на Релейни, которая опускается на колени, её глаза увеличиваются за очками.

— Кто такой Спарроу? — спрашивает она, чётко выговаривая каждое слово, как это делают люди, разговаривающие с кем-то простым или нездоровым. — Ещё один убийца?

— Он брат Уайлдера. Человек, который всегда стоит стеной.

Релейни смотрит на меня, нахмурив тонкие брови.

— Какая стена, дорогая?

Мои губы приоткрываются, но осознание происходящего обрушивается на меня, как удар по затылку. Только не говори, что у меня были галлюцинации о двух братьях? Паника подступает к горлу, заставляя меня замолчать. Если они были всего лишь плодом моего воображения, значит ли это, что у меня иммунитет к моим лекарствам?

— Ты видишь духов, детка? — Чаппи помогает мне сесть, положив свою большую руку мне на плечо.

— Это просто… — Я моргаю, чтобы отогнать пятна. — Это сложная галлюцинация. Это нечто.

Он качает головой.

— Ты одарённая.

— Не совсем.

— Ты настоящий медиум. — Релейни постукивает по центру моего лба. — У тебя мощная чакра третьего глаза.

— Эм… ладно. — Я смотрю в окно, пытаясь разглядеть братьев. Не увидев их поблизости, я снова переключаю внимание на Релейни. — Прости, что испортила сеанс. Можно я всё-таки останусь на ночь?

— Конечно, можешь. Всегда пожалуйста.

Я пытаюсь встать, но Чаппи подхватывает меня на руки и прижимает к груди.

— Давай я отнесу тебя наверх, малыш.

— Поставь меня на пол. — Я легонько толкаю его в плечо.

Рядом со мной появляется Релейни.

— Это была очень неприятная трещина. У тебя может быть сотрясение.

— Я лучше пойду пешком.

Как только Чаппи ставит меня на ноги, кровь приливает к голове, у меня кружится голова, и комната начинает вращаться. Я пошатываюсь, расставив руки в стороны для равновесия.

Чаппи хватает меня за талию, чтобы я не упала.

— Ого. Тебе нужен врач?

— Вот видишь? — Релейни берёт меня за руку, морща лоб. — Тебе нужна помощь.

— Хорошо, — говорю я со вздохом.

Чаппи снова подхватывает меня вместе с моей сумкой и несёт через комнату. Я заглядываю ему через плечо и вижу Иезекииля и Релейни, которые, обнявшись, провожают нас широкими улыбками. Надеюсь, они не думают, что я хочу стать их четвёртым ребёнком.

Чаппи несёт меня вверх по лестнице, с благоговением глядя на меня.

— Ты сильная.

— Меня просто преследует призрак, — бормочу я.

— Релейни — отличный парень, но я никогда не встречал настоящего ясновидящего.

— Это галлюцинации. Иногда я что-то вижу, когда нервничаю.

— Мёртвых людей? — спрашивает он со знающей улыбкой.

— Ничего общего с мальчиком из фильма, и такое случается только в исключительных обстоятельствах.

— Я так и знал. — Он поднимается по лестнице и открывает дверь в запасную комнату.

У меня отлегло от сердца. Невозможно объяснить, что галлюцинации — это реакция на травму, полученную от людей, которых я убила или позволила умереть. Одно дело, когда Ксеро предстаёт передо мной в образе Мрачного Жнеца с косой, но я не собираюсь признаваться в причинах, по которым я иногда вижу мистера Лоусона и Джейка.

Чаппи укладывает меня на кровать и ставит мою сумку.

— Мы можем поговорить об этом завтра. Я даже приготовлю тебе завтрак.

— Спасибо, — бормочу я, в голове всё ещё стучит.

Отступая, он отодвигается к краю кровати и снимает с меня левый ботинок.

Я поднимаю голову и морщусь от резкой боли.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе расслабиться, — отвечает он и убирает правую руку. — Я немного разбираюсь в рефлексотерапии. Это может облегчить головную боль.

— Нет, спасибо, — говорю я с нервным смешком. — Я щекотки боюсь.

Он приподнимается на матрасе и впивается в меня взглядом своих карих глаз.

— Если ты не хочешь, чтобы я сделал тебе массаж ног, может, я поласкал твою киску?

У меня перехватывает дыхание, а щёки пылают.

— Ч-что?

Он ухмыляется, его глаза сверкают.

— У Релейни есть Иезекииль. А теперь у меня есть ты. — Он облизывает губы. — Я могу доставить тебе настоящее удовольствие.

Моё сердце бешено колотится, а пульс между ног бьётся так сильно, что его вибрации ощущаются даже на пальцах ног. Ещё слишком рано. Я не могу принять ни одно предложение, особенно от одного из людей Релейни.

Или могу?

Под всклокоченной бородой и растрёпанными волосами скрывается красивый мужчина, мускулы которого проступают сквозь зелёную рубашку. Если прищуриться, он вполне сойдёт за горячего серфера.

В прошлом у меня были отношения с мужчинами, но я ни разу не была так близка к оргазму. То нас прерывали, то они были совершенно неумелыми, то я зажималась, вспоминая мистера Лоусона. Долгое время мой мозг ассоциировал сексуальное удовольствие с выкидышами или с мужчиной, которого я убила. Единственным, кто довёл меня до оргазма, был Ксеро.

Не могу сказать, что именно помогло: его голос, грязные словечки или осознание того, что он за решёткой. Телефонный секс с ним доводил меня до взрывных оргазмов, которые становились ещё ярче, когда я играла с его фаллоимитатором.

— Как тебе такое? — Чаппи проводит длинными пальцами по моему бедру, заставляя меня ёрзать.

Вопрос повисает в воздухе, создавая напряжение, которое я чувствую каждой клеточкой своего тела. У меня перехватывает дыхание. Я оглядываю комнату в поисках призрака Ксеро. Мой клитор набухает, и либидо подталкивает меня принять его предложение, но я подавляю в себе это предательское желание.

— Я посвятила свою жизнь Ксеро, — бормочу я. — Моё тело принадлежит ему.

Он хмурит брови.

— Ты уверена, детка? Ты ещё молода и горяча, и он бы не хотел, чтобы ты тосковала по нему всю жизнь.

Я тяжело сглатываю, сердце бешено колотится. Даже если какая-то часть моего сознания уже представляет, как этот горячий язык скользит между моих бёдер, моё сердце сжимается при мысли о том, что я предаю Ксеро.

— Я не могу.

— Вот чего тебе не хватает. — Он высовывает язык. Он длинный, толстый и украшен серебряной серёжкой.

По спине пробегают мурашки и оседают в моей киске. Я прикусываю нижнюю губу и сдерживаю стон. Сколько времени прошло с тех пор, как я получала удовольствие от чего-то, кроме своих пальцев или игрушки? Мысли о последнем мужчине, который довёл меня до оргазма, вызывают во мне такой прилив гнева, что мне хочется сбросить его с очередной крыши.

Качая головой, я встречаюсь с ним взглядом.

— Спокойной ночи, Чаппи. Мой ответ — нет.

Он делает щелкающие движения кончиком языка. Это звучит так соблазнительно, что боль у меня между ног усиливается. Я сжимаю бёдра и заставляю себя дышать медленнее.

— Ответ по-прежнему отрицательный, — бормочу я.

Чаппи понуро поднимается с кровати и направляется к двери.

Выходя в коридор, он говорит:

— Я зайду к тебе позже, на случай, если ты передумаешь.

— Не передумаю.

Когда он оборачивается ко мне и подмигивает, я мысленно отмечаю, что нужно подпереть дверь стулом и положить нож под подушку. Если он вернётся, пока я сплю, его ждёт неприятный сюрприз.

Спустя несколько часов я просыпаюсь в полной растерянности. Я стою в темноте, едва удерживаясь на шатком стуле. Мои глаза привыкают к лунному свету, проникающему в комнату через окно, и я вижу фигуру в капюшоне, стоящую у двери.

Меня бросает в дрожь от холода, по спине бегут мурашки. Я подаюсь вперёд, отчего стул скрипит, и чувствую, как кто-то резко дёргает меня за шею. Мои пальцы хватаются за толстую верёвку, обвивающую моё горло.

— Что происходит? — шепчу я, едва шевеля губами.

— Это твоё наказание, — рычит низкий угрожающий голос.

ТРИДЦАТЬ ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

ТРИДЦАТЬ ДВА

АМЕТИСТ

В одно мгновение я из полусонного состояния впадаю в слепую панику. Вздрагиваю, раскачиваюсь на стуле, и он стонет под моими ногами. Я наклоняюсь вперёд, но меня тянет назад за верёвку на шее.

Не за верёвку.

За петлю.

Холодная паника растекается по моим венам, превращая кожу в лёд. Каждый нерв в моём теле пульсирует, и я чувствую себя оголённым нервом. Ощущения охватывают мой клитор, хотя ни одна часть моего тела не находит эту ситуацию эротичной.

Одно неверное движение — и стул подо мной перевернётся, и я останусь висеть. Я могу задохнуться или, что ещё хуже, сломать шею.

Прохладный воздух обволакивает мою кожу, заставляя соски напрячься. Фигура в тени шевелится, словно заинтригованная.

Чёрт.

Он что, раздел меня догола?

— Ксеро? — шепчу я.

Он наклоняет голову.

Я моргаю снова и снова, пытаясь заставить глаза приспособиться к темноте. Глаза всё ещё не хотят фокусироваться, не успев за тревожными мыслями.

Стул под моими ногами снова скрипит, грозя развалиться от малейшего движения. Напрягая мышцы ног, я заставляю себя сохранять равновесие.

— Почему ты это делаешь? Из-за свадьбы?

Молчание затягивается на несколько бешеных ударов сердца. Напряжение нарастает, пока каждый волосок на моём теле не начинает дрожать, побуждая меня сделать что-нибудь — что угодно — чтобы вырваться на свободу. Я завожу руку за голову и изучаю очертания узла. Он состоит из петель и витков, сплетённых так туго, что мне не распутать их пальцами.

Верёвка тянется к крепкому на вид светильнику, который поблёскивает в лунном свете. Похоже, единственный выход из этой передряги — убедить Ксеро отпустить меня или обрушить потолок.

— Ты поддалась искушению, — говорит он таким хриплым и низким голосом, что я едва узнаю в нём голос Ксеро.

У меня учащается дыхание.

— Поддалась искушению чему?

Он не отвечает, и я пытаюсь заполнить паузу. Это не может быть из-за Гэвина. Я наотрез отказалась от его ухаживаний. Единственный мужчина, который достаточно горяч, чтобы соблазнить меня, — это священник, живущий у миссис Бейкер, но наш разговор был недолгим.

— Разочарование, — говорит он.

У меня внутри всё переворачивается.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Тогда позволь мне освежить твою память.

Что-то пульсирует у меня между ног, дразня набухший клитор. Волны удовольствия прокатываются по моему телу, заставляя дрожать. Я дёргаюсь и качусь вперёд, едва не теряя равновесие. Задыхаясь, я раскидываю руки в стороны, чтобы сохранить равновесие.

— Что за чёртовщина? — кричу я.

— Молчать, — рявкает он. — Если только ты не хочешь, чтобы я наказал Релейни и Иезекииля.

У меня перехватывает дыхание. Почему он не упомянул Чаппи? Что бы ни застряло в моей киске, оно продолжает терзать мой ноющий клитор и выводить меня из равновесия. Как, чёрт возьми, я умудрилась проспать его появление? Как я не проснулась, когда меня подвесили к потолку?

Всё это не имеет значения, если я не смогу опровергнуть его обвинения. Я пытаюсь привести мысли в порядок. С чего он взял, что меня соблазнил Чаппи?

Я заставляю себя вспомнить события вчерашнего дня и прошлой ночи. Был ещё один сеанс, но детали стёрлись из памяти. Я спросила о своей рукописи, но не помню, что он ответил.

— Ксеро, — шепчу я. — Я не помню. Лекарства заставили меня забыть…

— Я же говорил тебе перестать принимать эти таблетки, — резко говорит он.

— Ты не понимаешь, — рыдаю я. — Мне постоянно что-то мерещится. Я уже не знаю, что реально, а что нет.

Он снова наклоняет голову.

Я сглатываю.

— Однажды из моего шкафа выпало мёртвое тело. Затем он снова появился в моей машине. Я получаю странные сообщения, письма и фотографии. Что-то продолжает появляться и исчезать. Например, тот конверт, полный пальцев. И тут появляешься ты.

— А как же я? — спрашивает он.

— Ты повсюду. В моих мыслях, в моих снах. Иногда я смотрю в окно, а ты смотришь в ответ. Иногда я просыпаюсь ночью, и ты доводишь меня до безумия.

Он придвигается ближе.

— Расскажи мне об этих пытках.

— Я не знаю, реально ли это.

— Поговорим.

Я сглатываю. Это безумие. Я не должна вести переговоры с сексуальными террористами, но это я стою на стуле с петлёй на шее. Светлые глаза Ксеро сияют в темноте, сверкая с такой силой, что требуют ответов.

— Однажды ты стоял у меня между ног и тёр мой клитор, говоря, что я не кончу, пока не буду умолять. Когда я сделала то, что ты просил, ты вырубил меня.

— Ты кончила? — спрашивает он.

— Не думаю, — кричу я, и каждая частичка сдерживаемого сексуального напряжения превращается в муку. — Каждое утро я просыпаюсь возбуждённой и отчаявшейся.

Он кивает.

— Понятно.

— Что? — Мой голос срывается.

— Причина, по которой ты поддалась такому искушению.

Мой разум мчится быстрее скоростного поезда, пытаясь разгадать то, что он недосказал между строк, но вибрирующая на моём клиторе игрушка сбивает меня с толку. Мои колени дрожат от нового всплеска ощущений, заставляя меня прикусить нижнюю губу, чтобы подавить стон.

Это выходит за рамки сексуальной пытки. Это психологическая война. Моё тело сотрясается в конвульсиях, стул раскачивается у меня под ногами.

— Ксеро, я не помню. О чём ты говоришь?

— Прошлой ночью этот бородатый ублюдок отнёс тебя в постель и предложил полизать твою киску. Ты собиралась согласиться.

Мои глаза расширяются.

— Этого не было.

Жужжание между ног усиливается, заставляя их подгибаться. Я опускаюсь на несколько дюймов, но петля на моей шее затягивается. Я умру. Умру с игрушкой в своей киске. Умру от трупного окоченения клитора. Умру в вечном возбуждении и превращусь в похотливое привидение.

Я не могу представить себе ничего более унизительного.

— Что я тебе говорил про ложь? — рычит он.

— Прости. Прости. Я просто не помню…

— Потому что это лекарство плохо влияет на память.

Он подчёркивает это предложение, нажимая на кнопку на пульте от игрушки и увеличивая интенсивность до одиннадцати.

Я закатываю глаза и стону. Я так близко. Ещё несколько секунд. Мои бёдра дёргаются в предвкушении оргазма, который кажется таким близким. Как только первая волна экстаза приближается, Ксеро снижает интенсивность стимуляции.

— Нет! — кричу я. — То есть да.

— В следующий раз, когда ты позволишь мужчине прикоснуться к себе, он не только умрёт, но и ты будешь наказана.

— Но я не…

— Не. Ври. Мне, — рычит он.

Я вздрагиваю и переношу вес на пятки, но стул, на котором я стою, начинает раскачиваться, угрожая опрокинуться, и я повисаю в воздухе. Ужас сжимает мне горло, и желудок подступает к горлу. Этому безумному, садистски настроенному призраку, наверное, нравится смотреть, как я вишу в воздухе.

— Будешь ли ты хорошей девочкой, или мне придётся вдалбливать это в тебя силой?

— Я… я буду хорошей.

Он кивает, похоже, убеждённый в моей искренности. Это или уверенность в том, что моя жизнь висит у него на волоске.

— Прекрати разговаривать с полицией.

— Почему? — Я зажимаю рот рукой. Женщина, находящаяся во власти призрачного психопата, не в том положении, чтобы требовать ответов. — Хорошо, я не буду с ними разговаривать.

— Больше никаких сеансов.

— Хорошо.

— Больше никаких ночёвок.

— Хорошо.

Он отступает на шаг, словно растворяясь в тени. Его глаза блестят, но не светятся, как будто из-за того, что он подвесил меня, его сила ослабла. Я делаю мысленную пометку о том, что призраки тоже могут уставать. Если я хочу изгнать его, мне нужно, чтобы он потратил силы и ослаб.

— Я согласилась на всё, о чём ты просил, — говорю я. — Теперь ты снимешь петлю?

— Освободи себя сама.

— Как?

— Прыгай.

Мой желудок падает на скрипучие половицы.

— Ты хочешь, чтобы я умерла?

Он не отвечает. Релейни как-то сказала мне, что духи загадочны. Этот дух хочет, чтобы я не просто была разочарована, изолирована и повержена, но и умерла. Он намерен мучить меня до тех пор, пока мой разум не помутится или пока я не сделаю что-нибудь, чтобы положить конец этим мучениям.

Ещё одно осознание обрушивается на меня, как пощёчина. Ксеро не хочет, чтобы я принимала лекарства, потому что хочет, чтобы у меня начались галлюцинации. Теперь я понимаю, почему его глаза больше не светятся. Лекарства, может, и не работают на сто процентов, но они помогают мне легче отличать реальность от того, что у меня в голове… И то, что принадлежит другой реальности.

Возможно, Релейни и другие правы, и я действительно ясновидящая, и Ксеро не хочет, чтобы лекарства подавляли мои способности. Ему нужно, чтобы я его видела, потому что он черпает силу из моего страха.

Что ж, к чёрту этого мстительного призрака.

Я соглашусь на всё, что он захочет, подыграю ему в его извращённой игре и сделаю всё, что в моих силах, чтобы выбраться из этой передряги. После того как он меня прикончит, я продолжу принимать лекарства, пока он не превратится в ничто.

— Ксеро, я могу что-то сделать, кроме как прыгать? — спрашиваю я.

— Кончи для меня, — хрипит он.

Я опускаю руку, и мои пальцы скользят по кружеву трусиков.

— Без рук. Потрогай свою грудь, — говорит он.

Я сжимаю зубы. Если этот извращенец-полтергейст хочет шоу, я ему устрою. Он ещё пожалеет, что не умер. Я обхватываю свою грудь руками, неторопливо поглаживая её круговыми движениями, как меня учил Ксеро во время телефонного секса.

— Хорошая девочка, — мурлычет он.

Похвала находит отклик в моём предательском клиторе, который ноет и набухает. Я двигаю бёдрами, пытаясь сильнее прижаться к тому, что он засунул мне в трусики, и наконец-то начинаю получать удовольствие.

Я закрываю глаза и дышу через приоткрытые губы, пытаясь избавиться от назойливого вуайеризма и сосредоточиться на ощущениях.

— Смотри на меня, — хрипит он.

Не обращая внимания на его требование, я сжимаю соски между пальцами.

— Смотри на меня, когда я преследую тебя, — рычит он.

Смерть обнажила неприятную сторону личности Ксеро. При жизни он никогда не был таким придурком. По крайней мере, не со мной. Забудь, что я говорила о том, чтобы подыграть. Пусть его трахают. Я не позволю ему испортить мне ещё один оргазм.

Жужжание между ног прекращается, и я приоткрываю один глаз.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Повинуйся мне, или удовольствие прекратится.

— Ладно, — огрызаюсь я, открывая оба глаза.

Снаружи облака закрывают луну, погружая комнату в кромешную тьму. Глаза Ксеро больше не видны, и я различаю лишь смутные очертания его плаща.

— У меня вопрос. — Он не отвечает, и я продолжаю. — Почему ты приходишь ко мне в образе Мрачного Жнеца?

— Ты знаешь ответ.

— Потому что ты убийца?

— Именно.

Жужжание возобновляется, заставляя меня застонать. Волны удовольствия прокатываются по моему телу. Мой клитор набухает и пульсирует, кажется, что он увеличился вдвое.

Двигая бёдрами, я издаю хриплый стон и теряюсь в ощущениях.

— Ущипни себя за соски, — говорит он.

— Вот так? — Я обхватываю пальцами темя и тяну.

— Сильнее, — рычит он.

Я сжимаю себя так сильно, что боль отзывается в клиторе, а в уголках глаз наворачиваются слёзы. Мышцы моей киски сжимаются вокруг предмета толщиной с палец, и я понимаю, что в моих трусиках не просто игрушка, а что-то внутри.

Вибрации воздействуют на точку внутри меня, вызывая взрыв ощущений. Я выдыхаю и отпускаю соски. Это даже жарче, чем наши утренние разговоры по телефону.

— Вот это моя девочка, — ворчит он. — А теперь шлёпни их.

— Что?

— Свои сиськи.

— Зачем? — Я вскрикиваю.

— Подчиняйся мне, — рычит он, отчего у меня на затылке все волоски встают дыбом и хочется вылететь в окно.

Что, чёрт возьми, я делаю? Ксеро не просто мёртвый убийца. Это призрак, который убил Кайлу, а потом отрезал Гэвину пальцы. Какого чёрта я должна противостоять ему, когда он в шаге от того, чтобы убить меня?

— Прости. Прости. — Я хлопаю себя по груди, и она трясётся.

— Сильнее, — хрипит он с придыханием.

Я хлопаю себя по другой груди.

— Сильнее.

По моей коже разливается жгучий жар, каждый нерв пылает от унижения. Моё лицо пылает от стыда, а по щекам текут слёзы, пока я вынуждена истязать свою грудь.

Он никогда не заставлял меня причинять себе боль во время нашего утреннего телефонного секса, но я вынуждена подчиниться. Мои пальцы дрожат от коктейля из нежелательных эмоций: страха, возбуждения, страсти и стыда.

Я должна молить о пощаде, но не могу остановиться.

Я наношу ещё одну жгучую пощёчину, и боль, которую я чувствую, мой мозг превращает в удовольствие.

Игрушка в моей киске жужжит и вибрирует, доставляя импульсы экстаза. Я двигаю бёдрами, отчаянно нуждаясь в большем трении, в погоне за ускользающей кульминацией.

— Тебе это нравится, маленькая призрачная шлюшка? — спрашивает он.

— Это не я умерла, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы.

— Откуда ты знаешь наверняка?

— Потому что… — Я колеблюсь, мои руки опускаются по бокам. — Перестань морочить мне голову!

Ксеро усмехается.

— Потому что тебе больно?

— Может быть?

— Нет ничего больнее, чем месяцами открываться женщине, делать её центром своего существования, а потом узнать, что ваши отношения были фикцией.

— Это не…

— По оценкам твоей соперницы, Лиззи Бат, фонд создателей заплатил тебе более двухсот тысяч долларов.

У меня внутри всё сжалось.

— Нет…

— И сделка с книгой, о которой вы ведёте переговоры, может принести вам миллионы. Вы превратили наши отношения в деньги.

Петля затягивается у меня на горле, перекрывая мне доступ к воздуху. Если кто-то и превращает что-то в деньги, так это Лиззи Бат. Всё, что делает эта тупая сучка, — это косплеит меня, воспроизводит мои видео и добавляет свои собственные комментарии.

Теперь она высасывает из своей задницы цифры о том, сколько я якобы заработала. Её видео всё ещё в Сети, в то время как мои запрещены. Это она сколотила состояние, а не я.

Я хочу сказать всё это, но петля перекрывает мне доступ воздуха. Мои лёгкие сжимаются, отчаянно нуждаясь в кислороде. Перед глазами пляшут прозрачные пятна, и я вижу зарождение созвездия.

— О боже, — стону я.

— Вот именно, — рычит он. — Я твой мстительный бог, и я буду упиваться твоей агонией.

— Пожалуйста!

— Ты не будешь шлёпать по этим сиськам.

Мои руки мечутся, пытаясь подчиниться этому злобному психопату, но в то же время я изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах. Я шлёпаю себя по груди, представляя, что это его лицо.

Жжение между ног становится сильнее, отзываясь во всех нервных окончаниях. Я снова теряю равновесие и рыдаю.

— Кончи ради своего бога, маленькая призрачная шлюшка, — рычит он.

— Я не могу.

— Сейчас!

Весь мой мир сужается до ощущений, нарастающих между моих бёдер. Игрушка безжалостно пульсирует у моего клитора, а выступ внутри моей киски снова и снова задевает точку G, пока перед глазами не темнеет.

Я снова шлёпаю себя по груди, морщась от резкой боли, но тут же ахаю, когда она перерастает в наслаждение, которое толкает меня к пропасти.

На несколько напряжённых ударов сердца мои мышцы сводит судорогой, и всё моё тело балансирует над пропастью, затем верёвка стягивает мою шею, и что-то внутри меня обрывается. Я кончаю так сильно, что моё тело содрогается в конвульсиях и опрокидывает стул. Я подвешена к потолку, оргазм пронизывает мою нервную систему подобно грозовой туче.

Не поэтому ли французы называют оргазм «la petite mort»? Потому что я на грани смерти.

У меня выпучиваются глаза. Всё вокруг погружается во тьму, но мой оргазм всё ещё не утих. Я дёргаюсь и извиваюсь на конце верёвки, пока потолок не начинает грохотать, как гром.

Куски штукатурки падают мне на голову, а потом обрушиваются лавиной. Я с глухим стуком падаю на пол. Петля ослабевает, и я хватаю ртом воздух. Частички пыли обжигают горло, и я разражаюсь резким кашлем.

Где-то на краю сознания я слышу крик.

Я с трудом поднимаюсь на ноги в темноте, спотыкаюсь о обломки и распахиваю дверь спальни.

Чаппи свисает с потолка на петле, точно такой же, как у меня на шее.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Тюрьма штата Олдерни.

Дорогая Аметист,

Я надеюсь, что это письмо наконец дойдет до тебя. Пожалуйста, прости за отсутствие утренних телефонных звонков. Я молчал не по своей вине.

Обычно мне удается держать себя в руках. После наших разговоров я возбужден, это правда, кровь приливает к паху так, что начинает пульсировать в висках, но я научился дисциплине. Я затыкаю свою эрекцию за пояс брюк, терплю эту сладкую боль до возвращения в камеру и только там снимаю напряжение. Но на прошлой неделе я потерял контроль.

Твой голос в трубке был таким липким, таким влажным от желания, а когда я услышал, как ты ласкаешь свою сладкую киску моей копией — той самой игрушкой, которую ты купила по моей просьбе, — у меня помутился рассудок. Я сгорал. Я бросился в свою камеру, даже не дойдя до койки, я избавился от эрекции, сжимая себя так сильно, что заболела рука, и кончил себе на ладонь. Густо, горячо, отчаянно.

К сожалению, у всего есть цена. Охранница, которая следит за утренними упражнениями смертников, Мэг, увидела меня через глазок в двери. Она смотрела, как я кончаю. На следующее утро, после того как я скачал свежее видео, на котором ты играешь с игрушкой, она вошла в мою камеру. Без стука. Дверь лязгнула, и она просто упала на колени прямо на холодный цементный пол.

Она не стала унижаться. Она смотрела на меня снизу вверх и приказала, чтобы я трахнул ее в рот. Она хотела, чтобы я получил удовольствие от ее грязного ротика. Я видел пульсацию на ее шее, вишневый блеск на губах, который она накрасила специально для прогулки смертников.

Я отказался.

Ты должна понять — я отказался не потому, что испугался, и не потому, что она была мне противна. Я отказался, потому что в тот момент, глядя на нее, я думал о тебе.

На следующее утро она мне отомстила. Она не подпустила меня к «слепому пятну» — тому месту во дворе, где камеры не видят и где я могу говорить с тобой по телефону, не опасаясь, что кто-то увидит мое лицо, расслабленное от звука твоего голоса. Она продолжала вести себя так и в последующие дни. Моя почта тоже таинственным образом перестала приходить. Я знаю, что ты пишешь, Аметист. Я чувствую это. Но эта сука явно хочет наказать меня за верность тебе.

Вчера она снова пришла. Сделала шаг навстречу. Десять минут в «слепой зоне» в обмен на то, что она просто посидит рядом и посмотрит, как я дрочу. Только посмотрит. Пока что.

Я разрываюсь.

Инстинкты — старые, звериные, те, что помогали мне выживать на этих улицах задолго до того, как я попал сюда, — требуют поставить эту женщину на место. Вмазать ей так, чтобы она забыла дорогу в мой блок. Но разум, холодный и расчетливый, шепчет другое. Мэг — одна из самых снисходительных надзирательниц в этом аду. Она закрывает глаза на многое, пока я играю по ее правилам. Ее сменщица, старая грымза с глазами дохлой рыбы, может просто конфисковать мой телефон при первой же проверке, сжечь твои письма в котельной и лишить меня единственного способа дышать одним с тобой воздухом.

Ты стала для меня спасательным кругом. Ты — единственное, что отличает меня от тех озверевших тварей в соседних камерах. Я готов уступить ее требованиям, если это гарантирует, что я снова услышу твое дыхание. Но мысль о том, что я могу изменить тебе — пусть даже просто позволив ей смотреть, как моя рука двигается по члену, — возмущает меня до глубины души. В самые мрачные часы, глядя на потолок камеры, я задаюсь вопросом: не является ли эта женщина персональным наказанием, ниспосланным мне за грехи? Не проверяет ли меня сама вселенная на прочность?

Поэтому я обращаюсь к тебе, дорогая Аметист. Я передаю тебе这把 нож. Если ты запретишь мне выполнять ее унизительные просьбы, я подчинюсь, не задумываясь ни на секунду. Я буду терпеть безжалостные муки тишины, я переживу дни, недели, месяцы без твоего голоса и без твоих прекрасных слов. Я переживу одиночество, которое наступит после прекращения нашей переписки. Я сделаю это ради тебя.

Если ты требуешь моей верности, то она твоя. Полностью. Без остатка. Я лучше проведу вечность в полной изоляции, сгнию здесь заживо, но не запятнаю нашу связь таким предательством. Выбор за тобой. Ты моя совесть. Ты моя госпожа.

В ответ на вопросы твоих читателей, тех любопытных, кто следит за нашей историей:

— Нет, у меня никогда не диагностировали психопатию. Это официально. Я испытываю сильные эмоции. Я чувствую радость, когда вспоминаю твое лицо, я чувствую удивление, когда нахожу в себе силы жить дальше, и я могу любить всем сердцем — так, как люблю тебя. Но, с другой стороны, во мне живет зверь. Я могу испытывать всепоглощающую ярость. Такую, от которой темнеет в глазах и про которую психиатры пишут в отчетах «аффект».

— Нет, в детстве я не убивал животных. Это глупый штамп. На самом деле у моих соседей была черно-белая кошка по кличке Бьянка. Пушистая, с зелеными глазами. Она приходила ко мне на задний двор, когда родители очередной раз забывали обо мне. Я кормил ее остатками еды, которые специально приберегал, отрывая от своего скудного ужина. Ее благодарное мурлыканье, вибрация ее маленького тельца у меня на коленях — это был один из самых чистых звуков счастья, которые я когда-либо слышал в своей жизни. Я любил Бьянку. И она любила меня. Пока однажды соседи не переехали.

Прошу прощения за то, что прервал свой рассказ на такой ноте. Я немного отвлекся. Пожалуйста, дайте мне знать, как вы хотите, чтобы я продолжил. Слушаться ли мне Мэг или послать ее к чертям? Жду твоего слова, как приговора.

С уважением, целиком и полностью твой,

Ксеро

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

Я застыла в коридоре, уставившись на неподвижное тело Чаппи, подвешенное на веревке. Иезекииль и Релейни наполняют дом криками, но я все еще хватаю ртом воздух, потому что легкие отказываются работать правильно. Воздух слишком густой, слишком тяжелый, пропитанный медным запахом крови и сладковатой вонью лопнувшего кишечника.

У меня слезятся глаза. Горло все еще забито гипсовой пылью, и каждое дыхание царапает гортань мелкими осколками. Мой разум все еще пытается осмыслить события этой ночи. Я до сих пор не могу вспомнить, как мы перешли от спиритического сеанса к кровавой бойне. Был щелчок — и тьма сомкнулась.

— Он мертв? — кричит Релейни, и ее голос срывается на визг, бьющий по барабанным перепонкам.

Иезекииль поднимается по лестнице, и с каждым его шагом ступени стонут, жалуясь на тяжесть его тела. Понимая, что я полураздета — майка задралась, открывая живот, а шорты едва прикрывают задницу, — я отступаю в свободную спальню и выглядываю из-за двери, как крыса из норы.

— Чаппи? — зовет Иезекииль, и в его голосе надежда, смешанная с ужасом.

Тишина. Только веревка поскрипывает, принимая вес мертвеца.

Не дождавшись ответа, Иезекииль поднимается на лестничную площадку и включает свет. Лампочка мигает, разгоняя тьму, и я вижу, как его лицо меняется. Кожа сереет, глаза расширяются, зрачки съеживаются до булавочных головок.

— О, черт, — рычит он, и это не крик, это хрип, вырванный из самой глубины легких.

— Что это? — визжит Релейни, вбегая следом. — Что там?

Он давится, хватает ртом воздух, и я вижу, как его кадык дергается вверх-вниз.

— Там кровь. — Он сглатывает, пытаясь справиться с рвотным позывом. — Она льется у него изо рта. Господи Иисусе, она просто льется оттуда, как из ведра.

У меня перехватывает дыхание. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней лбом, чувствуя, как холод дерева прожигает кожу. Дрожь бьет так сильно, что зубы начинают выбивать дробь. И только сейчас, стоя в этой разгромленной комнате, слушая, как за дверью рыдает Релейни, до меня наконец дошло: Ксеро опасен.

Я с самого начала знала, что он убийца. Он никогда этого не скрывал. В каждом письме сквозила жестокость, в каждом слове чувствовалась сталь. Но я все равно писала ему. Смаковала каждую букву. Даже узнав о том, сколько людей он убил — цифры, имена, способы, — я продолжала с ним общаться. Я чувствовала себя в безопасности, зная, что он не тронет меня в камере смертников. Он был заперт. Обезврежен. Безопасен.

Я могла открыться ему так, как не могла бы открыться другим мужчинам, потому что наше общение было временным. Игрушечным. Ненастоящим.

Теперь, когда он стал призраком, вырвавшимся из своей тюрьмы, его действия — это предательство. Предательство наших священных уз. Он должен был понять. Он обязан был знать, что если я не пришла на нашу свадьбу — эту дурацкую, выдуманную церемонию, — то только потому, что не могла. Потому что таблетки снова стерли память, потому что мама устроила скандал, потому что мир рухнул.

Конечно, я подвела его. Но тот Ксеро, которого я полюбила, — Герой, как я называла его в своих письмах, — знал меня до глубины души. Он читал мои самые потаенные мысли. Он бы понял, почему меня не было на свадьбе.

Я думала, что знаю его. Но, увидев тело Чаппи — его выпученные глаза, синий язык, кровь, капающую с подбородка на пол, — я сорвала розовые контактные линзы. Содрала их ногтями, чувствуя, как боль прочищает мозги.

Ксеро — не просто измученная душа, отомстившая за своих детских мучителей. Не романтичный герой из дешевого романа. Он убийца. Хищник. И я сидела в его норе, кормила его с руки и позволяла лизать себя.

Я не могу позволить ему продолжать эту кровавую бойню из-за ревности. Из-за того, что какой-то пьяный идиот положил руку мне на колено. Чаппи был мудаком, да, но он не заслуживал смерти. Не такой смерти.

Мне нужно положить этому конец. Даже если для этого придется проглотить целую горсть моих лекарств. Даже если это сотрет меня всю, без остатка.

Релейни взбегает по лестнице, ее каблуки стучат по дереву, как пулеметная очередь. Она кричит Иезекиилу, чтобы тот проверил, жива ли я. Когда он не двигается с места, застыв перед телом Чаппи, она начинает рыдать еще громче, и в ее воплях слышится истерика.

— Повернись, — говорит Ксеро.

Голос идет из угла комнаты. Из самой черной тени, где даже утренний свет бессилен.

— Нет, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим.

— Я не буду просить дважды. — В его тоне нет угрозы, только констатация факта. — Повернись, или смотри, как будут расплачиваться твои друзья.

Я отхожу от двери и встречаюсь с ним взглядом. Вернее, пытаюсь его найти. Вся комната погружена во тьму, хотя я знаю, что за окнами уже утро. Я поворачиваюсь к окну, но шторы задернуты так плотно, что ни один луч не просачивается сквозь ткань.

— Где ты? — шепчу я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Наблюдаю.

Шорох. Едва уловимое движение воздуха. Он где-то рядом. Совсем рядом.

У меня внутри все переворачивается. Кишки скручиваются узлом, желудок сжимается.

— Что тебе от меня нужно?

— Одевайся. — Голос звучит теперь слева, у самой стены. — Спускайся вниз и возвращайся в номер 13. Смой с себя эту пыль. Она повсюду, въелась в поры, смешалась с потом. Смой ее и жди меня на кровати.

— А как же полиция? — Я сглатываю, чувствуя вкус гипса на языке. — Они уже здесь. Я слышу сирены.

— Заикнешься о призраках, и сама станешь призраком. — Пауза. — Ты хочешь узнать, каково это — висеть? С веревкой на шее, когда позвоночник хрустит, а легкие разрываются от желания вдохнуть?

— Значит, я все еще жива?

Тишина. А потом тихий смешок, от которого волосы на затылке встают дыбом.

— Без меня, который скрашивает твои дни и ночи, ты была бы мертва внутри. Ты это знаешь, Аметист. Ты чувствуешь это каждой клеткой.

Я с трудом сглатываю, ненавидя себя за то, что он прав. Ненавидя себя за то, что в этой адской ситуации, стоя в темноте, слушая, как за дверью рыдает Релейни, а внизу воют сирены, я чувствую возбуждение. Тягучее, горячее, растекающееся по низу живота.

Написать Ксеро было самым захватывающим событием в моей жизни. Лучше, чем первый поцелуй. Лучше, чем секс. Лучше, чем любая встряска, которую могли дать мне таблетки.

Это неудивительно, учитывая, что более трети моих воспоминаний стерты кислотой и нейролептиками. Такое ощущение, что до десяти лет меня не существовало, но фотографии, которые я нашла в мамином альбоме, доказывают обратное. Там есть девочка с косичками. Она улыбается. Она счастлива. Я не помню этого счастья.

Раздается стук в дверь. Громкий, требовательный, от которого дверь ходит ходуном.

— Аметист? — кричит Иезекииль. — С тобой все в порядке? Ответь мне, пожалуйста!

— Избавься от него, — шипит Ксеро, и его голос теперь звучит прямо над моим ухом. Я чувствую холодное дыхание на шее, хотя знаю, что это невозможно. — Если он увидит хоть какую-то часть твоего тела — плечо, лодыжку, прядь волос, — я не просто выколочу ему все четыре глаза. Поверь мне, тебе не понравится, куда я их засуну. В его глотку, Аметист. Я запихну его глаза ему в глотку и буду смотреть, как он давится.

По спине пробегают мурашки, и я морщусь, чувствуя, как соски твердеют от страха. Почему-то мне кажется, что он не шутит. Что он действительно способен на такую жестокость.

Не обращая на Ксеро внимания, я кричу:

— Я в порядке!

— Выходи! — Иезекииль колотит в дверь кулаками. — Релейни только что вызвала скорую и полицию! Они уже здесь, нам всем нужно спуститься!

— Подожди минутку! — Мой голос срывается на фальцет. — Дай мне одеться!

Я шарю по стене в поисках выключателя, что, конечно, глупо, учитывая, что я только что обрушила весь потолок и проводка наверняка перебита. Я все равно нажимаю на выключатель и не удивляюсь, когда ничего не происходит. Только тихий щелчок в тишине.

Я нахожу второй выключатель — тот, что включает тусклые настенные лампы, работающие от старой проводки. Свет заливает комнату, болезненно-желтый, жидкий, как моча. Я оборачиваюсь.

Никого.

От его присутствия остался только сломанный стул, валяющийся на боку, и комната, заваленная обломками гипсокартона и штукатурки.

— Ксеро? — шепчу я, чувствуя себя полной дурой.

Тишина.

Его молчание дает мне еще один намек на его уязвимость. Призраки исчезают при свете. Боятся его. Или просто теряют силу. Какая разница. Главное, что сейчас я одна.

К тому времени, как я нахожу свою дорожную сумку — она валяется под кроватью, припорошенная пылью, — и натягиваю то, что осталось от моей одежды, в дверь уже не просто стучат — в нее ломятся. Я открываю и вижу в коридоре офицера Вейн. Его седые усы подрагивают, как у кролика, а глаза бегают по сторонам, фиксируя каждую деталь.

Колючий взгляд копа скользит по моему телу. Я не понимаю, что он пытается найти, потому что все покрыто пылью — волосы, лицо, одежда, даже ресницы. Я похожа на призрака, выползшего из руин.

— Что вы можете рассказать мне о том, что случилось с мистером Райтом?

Мой взгляд падает на лестничную площадку, где все еще висит Чаппи. Его тело слегка покачивается, и только через секунду до меня доходит, что Райт — это его фамилия. Чаппи Райт. Был.

— Мисс Кроули? — Он щелкает пальцами перед моим лицом. — Вы меня слышите?

— Прошлой ночью я проснулась от громких криков и испугалась. — Голос звучит механически, как у робота. — Потом Иезекииль постучал в мою дверь и спросил, все ли со мной в порядке.

Он оглядывается через мое плечо, заглядывая в комнату. Видит развороченный потолок, груды мусора на полу.

— А обломки?

Черт. Надо было начать с потолка. Схватившись за голову, я покачиваюсь, изображая слабость.

— Мои лекарства всегда вызывают у меня сонливость и дезориентацию. — Я тру виски, размазывая пыль по лицу. — Должно быть, сначала меня разбудил потолок — грохот был ужасный, — а потом я услышала крики. Мне жаль. Все еще путается в голове.

— Покажи мне.

— Что?

— Твои таблетки.

Я подхожу к дорожной сумке, роюсь в ней, чувствуя спиной его взгляд. Достаю две оранжевые бутылочки и сую полицейскому в лицо. Ему приходится щуриться, чтобы прочитать мелкий шрифт на этикетках.

— Что они делают?

— Я что, подозреваемая? — В моем голосе проскальзывает раздражение.

Он скалит зубы — желтые, прокуренные.

— Эта информация может помочь в нашем расследовании.

— Если вы хотите сказать, что женщина ростом метр шестьдесят пять может вытащить из постели взрослого мужчину, поднять его в воздух и подвесить на балке, то, думаю, это вам нужны таблетки. — Я тыкаю пальцем в бутылочки. — Потому что без них я еле ноги передвигаю.

Он сует бутылки обратно мне в руки, и я замечаю, что его пальцы дрожат.

— Как ты объяснишь красные отметины у себя на шее?

— Что за отметины?

Мои пальцы тянутся к горлу, которое все еще саднит после того, как я висела в петле. Кожа горячая, опухшая. Я нащупываю полосы — следы веревки, въевшиеся в плоть.

Он поднимает взгляд к потолку, и его глаза темнеют. В них появляется что-то похожее на сочувствие.

— Мисс Цимбал и мистер Янус были разбужены грохотом и поднялись наверх, чтобы найти мистера Райта повешенным. — Он делает паузу, сглатывает. — Думаю, убийца пытался повесить и вас. Но у него не получилось. Может быть, помешал обвал потолка.

Мои глаза расширяются. Я смотрю на него, и в голове что-то щелкает. Может, он не такой уж бесполезный.

— О.

— Мисс Гривз, — он поправляет себя, — я полагаю, сегодня должно было произойти двойное убийство.

Я удивленно поднимаю брови и отступаю на шаг, вживаясь в роль жертвы.

— Вы наконец поверили, что у меня есть преследователь?

Он кивает. Медленно, тяжело.

— На Парейсий-драйв вам больше небезопасно. Кто-то хочет вашей смерти. — Он оглядывает коридор, словно ожидая увидеть убийцу за спиной. — Вы можете куда-нибудь пойти?

Я отрицательно качаю головой. Волосы сыплют пылью.

— Друзья? Родители? Любовник?

— Нет.

Какого черта он продолжает спрашивать меня об этом? Какая разница, есть ли у меня любовник, когда только что убили человека?

Он вздыхает. Тяжело, со свистом.

— Забронируйте отель. Тот, кто убил мистера Райта, вероятно, вернется, чтобы прикончить вас. Убийцы всегда возвращаются, если цель не достигнута.

Мне хочется закатить глаза от такого диковинного предположения. У кого в нашей экономике есть деньги на отели? Фонд поддержки авторов, который платил мне за мои жалкие статейки, давно закрыл мое дело. Деньги кончились еще в прошлом месяце. Я не знаю, как буду оплачивать счета. Не знаю, как буду жить дальше.

На самом деле знаю. Если я позвоню маме и папе, они с радостью переведут любую сумму, чтобы я могла жить на другом конце города. Подальше от них. Подальше от позора, который я им приношу. Их отказ не просто ранит — это зияющая рана, которая никогда не затянется.

— Может ли полиция обеспечить охрану? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Я удвою количество патрулей на Парейсий-драйв, — бормочет он, глядя куда-то в сторону. — Поговорите с соседями, не видели ли они каких-нибудь подозрительных личностей. Держите окна закрытыми и не открывайте дверь незнакомцам.

Стандартная инструкция. Бесполезная. Пустая.

Позже я спускаюсь по лестнице и вижу, что в дом через парадную дверь врывается группа криминалистов в белых комбинезонах. Они похожи на космонавтов, высадившихся на враждебную планету. Детектив из отдела по расследованию убийств — женщина с жестким лицом и глазами-льдинками — отводит меня на кухню к Релейни, чтобы я сделала официальное заявление.

Помня о предупреждении Ксеро не разговаривать с копами, я выдаю более отшлифованную версию той чуши, которую нагородила офицеру Вейн. Никаких призраков. Никаких голосов из темноты. Только шум, страх и провалы в памяти.

Когда я уже собираюсь выскользнуть из дома, на моем пути встает Релейни. Ее глаза налиты кровью, веки опухли от слез, но в них горит такая ненависть, что я отшатываюсь.

— Чаппи всего лишь отвечал на твои заигрывания, — шипит она, брызгая слюной. — Он не должен был умирать.

— О чем ты говоришь? — Я пятится, натыкаясь спиной на дверной косяк.

— Ты флиртовала с ним всю ночь. — Она тычет в меня пальцем, ноготь, покрытый облупившимся красным лаком, царапает воздух. — И до этого. На прошлой неделе. На вечеринке у Иезекииля. Ты строила ему глазки, трогала его руку, смеялась над его дурацкими шутками. Если ты не хотела, чтобы он был в твоей комнате, надо было сказать «нет». Четко. Громко. А не доводить до этого.

У меня отвисает челюсть. Челюсть буквально падает вниз, и я чувствую, как холодный воздух заполняет рот.

Откуда, черт возьми, она узнала, что Чаппи пытался со мной замутить? Я никому не говорила. Ни единой живой душе. Неужели она все это подстроила? Подговорила его залезть ко мне в комнату, чтобы заманить в свой дурацкий сектантский культ? Или они просто хотели подставить меня, сделать козлом отпущения?

Я оглядываюсь через плечо, проверяя, не слышал ли кто-нибудь из людей в белых комбинезонах ее обвинений. Но все они слишком заняты сбором улик — снимают отпечатки, фотографируют, собирают волокна, — чтобы обращать внимание на бред убитой горем женщины.

Придвинувшись к ней вплотную, так что наши лица разделяют сантиметры, я шепчу:

— Я не вешал Чаппи. — Голос дрожит от сдерживаемой ярости. — И уж точно не приглашала его в свою комнату. Он пришел сам. Вломился, как вор. И за это кто-то его наказал. Но это не я.

— Но ты управляешь духами. — Ее глаза расширяются, в них плещется безумие. — Я видела. На сеансе. Ты открыла портал. Ты впустила тьму.

— Релейни...

— Помяни мое слово, Аметист Кроули. — Она поднимает руку, и я думаю, что она сейчас ударит меня. Но она просто тычет пальцем мне в грудь, прямо в сердце. — Ты можешь повелевать тьмой. Думаешь, что контролируешь ее. Но однажды она поглотит тебя. Сожрет с потрохами. И даже косточек не оставит.

Холод пробирает меня до костей. Кровь стынет в жилах, превращаясь в лед. Она сама не понимает, что говорит. Не понимает, как близка к истине.

Я не убийца. Я не якшаюсь со злыми духами.

Ну... не нарочно.

Черт.

Когда я начала врать себе? Когда перестала видеть разницу между правдой и удобной ложью?

Я хлопала себя по груди и кончала по команде Ксеро. Я делала это за мгновение до того, как нашла Чаппи висящим. Я сжималась от удовольствия, слушая голос убийцы, в то время как надо мной умирал человек.

И технически я убийца. Даже если у меня была на то веская причина. Даже если тот, кого я убила, заслуживал смерти. Счет открыт. И когда-нибудь по нему придется платить.

— Прости, — бормочу я, не зная, за что именно извиняюсь.

Она указывает на открытую дверь. Жест резкий, как пощечина.

— Убирайся с глаз моих долой.

Я выхожу в холодное утро. Воздух обжигает легкие, пахнет гарью и сыростью. На полпути к калитке я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Еще кое-что.

— Что? — огрызается она, готовая захлопнуть дверь.

— Как мне избавиться от призрака?

Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем плещется что-то древнее, темное.

— Google — твой друг.

И дверь захлопывается. Гулко, как крышка гроба.

Когда я оборачиваюсь, Парижский проезд забит полицейскими машинами. Синие мигалки красят фасады домов в траурные цвета. Все жители либо стоят в дверях, кутаясь в халаты, либо пялятся на меня из окон, прильнув к стеклам. Десятки глаз. Сотни. Моя кожа начинает зудеть от их пристальных взглядов, как будто под кожу заползли муравьи.

Когда в конце улицы из неприметной черной машины выходят двое мужчин в строгих черных костюмах — слишком дорогих для местных копов, слишком официальных, — я опускаю голову и бегу. Бегу так быстро, как только позволяют ноги, в сторону номера 13.

Дискомфорт только усиливается, когда за мной закрывается дверь. Щелчок замка звучит как выстрел. Я заперта в своем доме с привидениями.

Ксеро велел мне принять душ и ждать его в постели.

От одной только мысли о том, что он выйдет из тени — материализуется из воздуха, чтобы прикончить меня этим толстым силиконовым дилдо, которым я ласкала себя по его приказу, — моя киска начинает пульсировать. Тяжело, влажно, настойчиво.

Это безумие.

Только что был убит человек. Чаппи висит на веревке, его глаза вылезают из орбит, язык распух и почернел. А мое тело трепещет от желания. Соски трутся о ткань майки, становясь твердыми, как камешки. Между ног влажно и горячо.

Все как и говорил доктор Сейнт. У меня возбуждение, вызванное насилием. Мое либидо взбунтовалось против таблеток, против химии, против здравого смысла. Оно ищет острых ощущений, потому что тупая обыденность убивает меня быстрее любой болезни.

Но даже несмотря на это, даже чувствуя, как пульсирует клитор в такт сердцебиению, я не могу вступать в отношения с мстительным духом. Не могу позволить ему использовать мое тело как награду за убийство.

Я не позволю ему манипулировать собой из-за его извращенных наклонностей. На кону гораздо больше, чем мое достоинство. Если я продолжу идти по этому пути, то могу потерять рассудок. Окончательно и бесповоротно. Саму свою душу.

Мама может узнать, что я общаюсь с мертвыми. Что я позволяю призраку трахать меня. И тогда она осуществит свою угрозу — отправит меня в психушку. Закроет на замок. Выбросит ключ.

По моей коже пробегает дрожь, напоминая, что я все еще в дерьме по самые уши. Не успев опомниться, я несусь по коридору на кухню, влетаю в ванную и включаю воду. Ледяная, обжигающая, она барабанит по голове, смывая штукатурку, пыль, кровь, которая, кажется, въелась в каждую пору.

Мокрые пальцы размазывают грязь по лицу, по шее, по груди.

Невидимое присутствие Ксеро нависает надо мной, как дамоклов меч. Я чувствую его взгляд — тяжелый, горячий, скользящий по мокрой коже. Он смотрит, как вода стекает по моей спине, как разбивается о копчик, как бежит по ногам.

Его злобный взгляд сверлит затылок, но я отказываюсь оборачиваться и смотреть в эти горящие глаза. Не сейчас. Не здесь.

Приходится напоминать себе, что призраки бессильны при свете. Уже утро, солнце поднялось, и в ванной горит яркая лампа. До наступления темноты я буду в безопасности от его объятий. А после этого все, что мне нужно делать, — это поддерживать в своей спальне яркий свет. Никаких теней. Никаких углов. Никакой тьмы.

Эта мысль придает мне смелости. Я выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце и выхожу из ванной. Пар клубится вокруг тела, застилая глаза.

Когда я прохожу мимо кухонного стола, мой взгляд падает на сексуальный контракт. Лист бумаги, который я распечатала в припадке пьяной смелости, лежит ровно там, где я его оставила. Но теперь некоторые пункты подчеркнуты цветом.

Цветом, напоминающим засохшую кровь.

— Шлепки по груди. Деградация. Эротическая асфиксия. Принудительный оргазм. Унижение. Сомнофилия. Игрушки.

Я читаю вслух, и каждое слово отдается пульсацией между ног.

— Мерзавец, — шепчу я, глядя в пустоту кухни. — Что ты такое говоришь? Что я сама согласилась на это?

Но я действительно согласилась. В своих письмах. Во время секса по телефону. Во время тех странных, тягучих разговоров, которые я вела с ним в полусне, когда граница между реальностью и сном стиралась.

Я ни разу не сказала ему «нет».

Больная часть моей души — та, которую я пытаюсь подавить рецептурными препаратами, та, что вырывается наружу в минуты слабости, — наслаждается вниманием Ксеро. Она упивается мыслью о том, что мужчина так сильно хотел меня, что восстал из мертвых. Что он прошел сквозь стены реальности, чтобы воплотить в жизнь мои самые извращенные фантазии и убить любого, кто подойдет ко мне слишком близко.

Мне стыдно признаться, но такая безусловная любовь — пусть даже извращенная, пусть даже смертоносная — опьяняет. Сильнее вина. Сильнее таблеток. Сильнее всего.

Отбросив эту мысль, я спешу наверх. Ноги несут меня в спальню, и я вхожу, все еще закутанная в мокрое полотенце.

Одеяло откинуто. Простыни смяты, шелк поблескивает в утреннем свете. Но под подушкой что-то красное.

Конверт.

Мое дыхание замирает. Легкие отказываются работать.

— Ксеро? — шепчу я, и голос срывается. — Ксеро, ты здесь?

Тишина. Только стук собственного сердца, гулкий, как барабан.

Он не отвечает. Конечно, не отвечает. Комната залита утренним светом, солнце бьет в окно, дробится на миллионы искр. Этот монстр-убийца черпает силу из темноты. И возможно — возможно, — из моего страха.

На подкашивающихся ногах я подхожу к кровати. Ноги ватные, как будто чужие. Я уже догадываюсь, что внутри конверта. Наверное, это то самое письмо, которое я ему написала. То, где просила, чтобы меня водили на поводке. Чтобы меня унижали. Чтобы мной пользовались.

Когда я наконец набираюсь смелости и беру конверт в руки, он оказывается тяжелее, чем несколько листов бумаги. Намного тяжелее. Внутри что-то есть. Что-то плотное, увесистое, влажное.

Мои пальцы дрожат, когда я вскрываю конверт. Дрожат так сильно, что я рву бумагу, обдирая ногти. Я заглядываю внутрь, и мир останавливается.

В этом чертовом конверте лежит огромный язык.

Он свежий. Только что вырезанный. Кровь еще не запеклась до конца, сочится по краям среза, капает на шелк простыни алыми пятнами.

И он утыкан шипами.

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Чаппи мертв. Его язык — этот огромный, утыканный шипами кусок плоти, который, кажется, все еще хранит тепло его рта — лежит в конверте у меня под подушкой. Меня чуть не повесили на той же веревке, на которой он болтается сейчас, как марионетка с обрезанными нитями. И у меня закончилась водка.

Ксеро не может ожидать, что я буду весь день валяться в постели и ждать, когда он начнет отделять другие части тела. Я не собираюсь сидеть сложа руки и гадать, какой орган придет по почте завтра. Или когда тень в углу материализуется в нечто с руками, которые помнят, как сворачивать шеи.

После самого быстрого в мире душа — три минуты под ледяной водой, просто чтобы смыть гипсовую пыль и кровь, которая, кажется, въелась в каждую пору, — я хватаю сумку и выскальзываю из номера 13. Через черный ход. В обход главной дороги, где все еще толпятся полицейские.

Я иду через кладбище.

Старые могильные плиты торчат из земли, как гнилые зубы. Я почти чувствую, как мертвые смотрят на меня сквозь слой дерна, осуждая за то, что я привела в их тихий дом того, кто не умеет умирать правильно. Подошвы кроссовок скользят по мокрой траве, но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до автобусной остановки на другой стороне.

Автобус, идущий в мой любимый супермаркет со скидками, прибывает ровно через три минуты. Я запрыгиваю внутрь, плюхаюсь на сиденье у окна и только тогда позволяю себе выдохнуть.

У них есть доставка на дом. Я знаю. Но я могу умереть через сутки. Сегодня. Через час. Ксеро может потерять терпение и решить, что настало время для более тесного знакомства.

Если Ксеро собирается утащить меня в загробный мир для вечных мучений — или, что еще хуже, трахать меня каждую ночь до конца моих дней, — то мне точно нужно выпить. Много. До беспамятства. До состояния, в котором даже призраки кажутся милыми.

Дойдя до двустворчатых дверей супермаркета, я хватаю корзину — пластиковую, с отломанной ручкой, — и направляюсь прямиком к выпивке. Через отдел овощей, через мясные ряды, мимо стеллажей с чипсами и газировкой.

Водка. Водка. Водка.

Благодаря Гэвину — придурку, который обещал вернуть деньги еще две недели назад, — у меня осталось всего сорок восемь долларов до того, как мама пришлет мне ежемесячное пособие. Сорок восемь долларов на все. На еду. На лекарства. На жизнь.

Меня передергивает от мысли о том, что в свои двадцать четыре года я все еще зависим от родителей. Что я все еще беру у них деньги, как подросток, который не может накопить на карманные расходы. Трудно работать, когда принимаешь сильнодействующие препараты, которые сбивают режим сна так, что ты не знаешь, день на улице или ночь, и ухудшают кратковременную память до такой степени, что ты забываешь, зачем вошел в комнату.

Иногда мне хочется только одного — лежать в постели и ничего не делать. Просто смотреть в потолок и ждать, пока время пройдет мимо. А потом — бац! — я просыпаюсь в одно прекрасное утро и готова надрать всем задницы. Готова писать, творить, жить.

Я чувствую себя нормально только тогда, когда не принимаю таблетки. В такие моменты идеи льются из меня рекой, как вода из прорванной плотины. Я могу контролировать свой вес — ем, когда хочу, и не ем, когда не хочу, без этих дурацких подсчетов калорий. У меня даже есть мотивация писать. Садиться и строчить страницу за страницей, пока пальцы не начинают сводить судорогой.

Однако лекарства служат буфером от травм. Если я буду принимать их достаточно долго, то смогу смотреть в зеркало и не видеть в отражении монстра. Не видеть ту, кого я убила. Не видеть ту, что позволила призраку трахать себя по телефону. Не видеть ту, чья душа покрылась трещинами.

И меня не будут преследовать несуществующие люди. Тени перестанут двигаться по углам. Голоса затихнут.

Кроме того, мама и папа перестанут меня содержать, если я не буду делать вид, что принимаю таблетки. Они звонят каждый вечер, проверяя, приняла ли я свою дозу. Иногда они приезжают без предупреждения и пересчитывают таблетки в упаковках. Если я пропущу хоть одну, они могут отправить меня в психиатрическую лечебницу. Закрытую. С решетками на окнах и санитарами, которые смотрят сквозь тебя.

Не то чтобы я бездельничала. Я пыталась. Честно пыталась. Я писала рукописи — три штуки, полные, от корки до корки — и пыталась их опубликовать. Получала отказы. Десятки отказов. Стандартные формулировки: "Не подходит для нашего издательства", "Талантливо, но...", "Мы вынуждены отказаться".

Еще я устраивалась на несколько работ. Последнюю — в караоке-бар через дорогу от "Страны чудес". Все было отлично, пока менеджер не уволил меня за то, что я опаздывала на смену. Каждый день. На пять минут. На десять. На час. Потому что утро — это ад, когда ты не спал всю ночь.

Я писала за других авторов. Призрачным писателем. Это иронично, да? Писала книги, которые выходили под чужими именами, получала гроши, пока они купались в славе. Но им не нравилось, что я не придерживаюсь их плана. Я пыталась, честно пыталась, но мой разум не работает линейно, как у обычного начинающего писателя. Он работает спиралями, кругами, скачками. Это скорее свободный дух, чем машина.

Я не могу обуздать свои мысли. Они утекают сквозь пальцы, как ртуть. Я могу только подавлять их. Таблетками. Алкоголем. Сном.

Винный отдел магазина занимает четыре прохода. Четыре огромных прохода, заставленных бутылками всех форм и размеров. И значительная часть этого пространства отведена под водку. Русская, финская, польская, американская. Дешевая, дорогая, средняя. Прозрачная, как слеза, и обжигающая, как ад.

Поскольку я понятия не имею, сколько еще Ксеро будет мучить меня на этом бренном свете, я складываю в корзину самые дешевые марки. Те, что в пластиковых бутылках. Те, от которых наутро болит голова, но которые делают свое дело здесь и сейчас.

— Аметист? — спрашивает низкий голос. Густой, как патока, и теплый, как шерстяное одеяло.

Я продолжаю идти к кассам. Не оборачиваюсь. Не замедляю шаг.

Либо мой разум играет со мной злую шутку — очередная слуховая галлюцинация, подарок таблеток и недосыпа, — либо кто-то узнал меня по фото в соцсетях. По фотографиям из фан-клуба Ксеро, где я читаю его письма. По моим дурацким видео, которые разошлись по сети.

Такое случается чаще, чем мне хотелось бы, и ничем хорошим это не заканчивается. Особенно с мужчинами.

Они либо насмехаются надо мной, потому что я охочусь за серийным убийцей — "Ты реально думаешь, что он тебя любит? Он же псих, детка". Либо хотят переспать со мной, потому что знают, что я не сплю с другими — "Одинокую девочку нужно согреть". Либо хотят разрушить мою жизнь — из мести, из принципа, просто ради развлечения.

Это одна из причин, по которой я не люблю выходить из дома. Люди — это проблема. Люди — это угроза. Люди — это те, кто может сделать больно.

— Аметист, — произносит голос снова, более настойчиво. В нем появляются нотки беспокойства.

Я ускоряю шаг. Почти бегу. Сворачиваю в заледеневший проход, где морозильные камеры гудят, как рассерженные пчелы, а стеклянные дверцы запотели от холода. Прохожу мимо витрин с мороженым, мимо пакетов с замороженными овощами, мимо коробок с пиццей.

Тяжелые шаги торопятся за мной. Шаги мужчины. Крупного мужчины. Цок-цок-цок по плиточному полу.

Они могут означать что угодно. От преследователя — реального, из плоти и крови, который хочет причинить мне боль. До слуховой галлюцинации — эха, которое звучит только в моей голове.

Когда большая рука опускается мне на плечо, я замираю.

Мышцы деревенеют. Сердце пропускает удар, а потом разгоняется до бешеного ритма. Я не дышу.

— Я так и думал, что это ты, — произносит голос, и в нем слышна улыбка. — Не у многих женщин такой цвет волос, как у тебя. Сиреневый. Как сумерки.

Съежившись, я поворачиваю голову. Медленно. Осторожно. Как зверек, который надеется, что хищник передумает.

И встречаюсь взглядом с этим... как его там... горячим священником миссис Бейкер.

— О, привет.

Он лучезарно улыбается. Это одна из тех искренних улыбок, от которых морщинки появляются в уголках глаз и человек из пугающе красивого превращается в милого. Если вам нравятся такие — добродушные и опрятные. Те, от которых пахнет мылом и воскресной службой.

Я хочу оглянуться через плечо, чтобы посмотреть, кому он улыбается — не может же такая улыбка предназначаться мне, — но вспоминаю, что он уже дважды назвал меня по имени.

— Преподобный... — начинаю я, и мои щеки заливает жар. Потому что я уже забыла его имя. Оно вылетело из головы, как только я перестала видеть его перед собой. Таблетки. Проклятые таблетки.

— Том. — Он приходит на помощь, и его серые глаза сверкают. — Зовите меня Том.

Он слишком хорош собой, чтобы быть священником. Это просто нечестно. С его сильными бровями, которые сходятся на переносице, когда он хмурится. С его идеально прямым носом, который, кажется, создан для того, чтобы им любовались. С его челюстью, о которую можно порезаться — квадратной, твердой, как у Бэтмена.

В свете неоновых ламп его карамельные волосы обрамляют лицо, словно нимб. Настоящий нимб, как на старинных иконах.

Я стараюсь не смотреть на его губы. Но это трудно. Они выглядят такими мягкими, такими теплыми, такими... целубельными.

Стоп. Нет. Нельзя.

Такие, как он, предпочитают церковных девушек, а не грешниц. Тех, кто носит длинные юбки и не красит волосы в сиреневый. Если, конечно, они не связаны обетами целомудрия. Но я начиталась достаточно непристойных любовных романов, чтобы знать, что это не остановит похотливого священника. В книгах они самые развратные.

— Сегодня утром на подъездной дороге было много полицейских. — Он наклоняет голову, изучая мое лицо. — Ты знаешь, что случилось?

Сердце у меня падает. Куда-то вниз, в желудок, в пятки.

Я понятия не имею, почему я так разочарована. Чего я ожидала? Что он признается мне в любви посреди прохода с водой?

Он просто хотел посплетничать об уличной жизни. Соседские новости. Криминальная хроника.

Не то чтобы я хотела с кем-то завязать отношения. У меня есть Ксеро. Мой призрак. Мой убийца. Моя одержимость.

Кроме того, если Ксеро может убить человека и вырезать ему язык за то, что тот предложил полизать мою киску — а Чаппи именно это и предлагал, — то флиртовать с сексуальным священником — все равно что вписать его имя в "Тетрадь смерти". Подписать смертный приговор.

Преподобный Том наклоняется ко мне. Ближе. Его губы оказываются так близко к моему уху, что я чувствую тепло его дыхания на коже. По моей шее пробегают мурашки от статического электричества.

— Ты можешь довериться мне в любое время, — шепчет он.

Я отшатываюсь. Резко. Слишком резко.

Глаза широко раскрыты, щеки горят, сердце колотится где-то в горле.

— Кажется, одного из друзей Релейни нашли повешенным, — выпаливаю я скороговоркой. — И полиция приехала, чтобы провести расследование.

Он хмурится. Брови сходятся на переносице, образуя глубокую складку.

— Но это было не самоубийство.

— С чего ты взял? — Мой голос взлетает на несколько виноватых октав. Я звучу как нашкодившая школьница.

— Судебно-медицинскую экспертизу проводят только при убийствах. — Он кивает, как будто знает все о криминальных расследованиях. Как будто каждый день общается с полицией. — Если бы это было самоубийство, тело забрали бы без лишнего шума.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Корзина с водкой звенит при каждом движении.

Чаппи, черт возьми, не отрезал себе язык и не повесился на потолке. Это ясно любому, у кого есть мозги.

— Ты что-нибудь знаешь о злых духах? — спрашиваю я, и слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить.

Его глаза расширяются. Серые, как грозовое небо, они становятся почти черными.

— Ты думаешь, он был одержим?

— Хм... — Я кусаю губу. — Может быть. Я просто спрашиваю. Я подумала, что раз ты имеешь дело со сверхъестественным — ну, знаешь, Бог, дьявол, все такое, — то, может быть, ты знаешь, как избавиться от призраков.

Он смотрит на меня несколько мгновений. Долгих. Тяжелых. Словно пытается разгадать бессмысленную загадку, но у него ничего не выходит.

— Так ты боишься, что дух этого человека не успокоится?

Я сжимаю зубы. До хруста. До боли в челюсти.

Почему я вообще продолжаю этот разговор? Почему не могу просто заткнуться и уйти? Я должна заплатить за выпивку — за эту дешевую водку в пластиковых бутылках — и убраться отсюда. Спрятаться в своей норе. Ждать, пока Ксеро решит мою судьбу.

Но в кино католические священники изгоняют демонов. У них есть ритуалы, святая вода, кресты. Может быть, викарии его конфессии могут делать что-то подобное? Может быть, он знает способ?

— Я слышал, что соль может создать барьер, — говорит он, и в его глазах пляшут озорные огоньки. — Насыпать вокруг кровати, вокруг дома. Духи не могут пересечь соль. И, конечно, есть святая вода.

— Где я могу ее купить? — выпаливаю я, чувствуя, как надежда разгорается в груди.

Он довольно усмехается. Улыбка озорная, почти мальчишеская.

— Пойдем со мной.

Мы идем по супермаркету. Преподобный Том — Том — шагает рядом, высокий, уверенный, спокойный. Несколько женщин, мимо которых мы проходим, бросают на него восхищенные взгляды. Улыбаются. Оборачиваются.

Я не могу их винить. Он просто потрясающий, если вам нравятся ванильные мужчины. Те, от которых пахнет безопасностью и воскресными обедами.

Но мне он не нравится.

Правда.

Не нравится.

Совсем.

Все это время телефон в моей сумочке вибрирует. Снова и снова. Сообщения сыплются одно за другим, как град.

Зная мою удачу, я могу предположить, что это не Майра — мой литературный агент, — сообщающая мне, что нашла мою рукопись и организовала кучу встреч для книжной ярмарки. Нет. Скорее всего, это очередной сталкер из фан-клуба. Или мама с проверкой. Или, что еще хуже, Ксеро.

Преподобный Том останавливается у полки с водой. Берет бутылку "Эвиана" — французскую, дорогую, в стекле, — и шевелит пальцами.

— Смотрите.

— Подождите. — Я бегу по проходу, водка звенит в металлической корзине, как колокольчики. Хватаю две пластиковые бутылки с водой незнакомой мне марки — самые дешевые, те, что стоят девяносто девять центов. — А можно что-нибудь подешевле? То есть... ну, понимаешь... бюджет.

Он ухмыляется. Улыбка теплая, понимающая.

— Конечно.

Он берет мои бутылки. Закрывает глаза. Губы шевелятся в беззвучной молитве. Я не слышу слов, но чувствую что-то — легкое покалывание в воздухе, едва уловимую вибрацию.

Когда он открывает глаза и кладет воду в мою корзину, я сияю. Честно, как ребенок, получивший долгожданный подарок.

— Спасибо. — Мой голос дрожит от облегчения. — Это потрясающе!

Он снова бросает на меня этот взгляд. Тот, в котором, по его мнению, я могу быть не в себе. Тот, что я видела уже сотни раз — у врачей, у родителей, у случайных прохожих.

В его глазах мелькают вопросы, которые он слишком вежлив, чтобы задавать. "Ты в порядке?" "Ты принимаешь лекарства?" "Ты видишь то, чего нет?"

Улыбка исчезает с его лица, и он спрашивает:

— Аметист, с тобой все в порядке?

— Конечно. — Я моргаю. — Что ты имеешь в виду?

Когда его взгляд опускается на мою шею, у меня внутри все сжимается. Рвется. Останавливается.

Если офицер Вейн заметил красные пятна утром — а он заметил, проклятый коп, — то сейчас, спустя несколько часов, они, наверное, уже стали фиолетовыми. Синяки. Следы веревки. Следы того, как я висела.

Я опускаю голову. Втягиваю шею в плечи, пытаясь спрятать отметины. Но от этого его брови лишь озабоченно сдвигаются, а глаза темнеют.

— Я рядом, если тебе нужно с кем-то поговорить. — Его голос тихий, мягкий, пасторский. — Ты же знаешь, да?

У меня перехватывает дыхание.

Он что, думает, я хочу покончить с собой? Что эти синяки — результат попытки суицида?

— Аметист.

— Точно. — Я тру затылок, чувствуя, как мышцы сводит судорогой. — Я ценю твое предложение, правда. Но я в порядке. Честно.

Он смотрит на водку в моей корзине. На пластиковые бутылки дешевого пойла. Потом переводит взгляд на мои глаза. И в этом взгляде — понимание. Такое глубокое, такое пронзительное, что мне становится не по себе.

— Надежда есть всегда, — говорит он тихо. — Даже в самые мрачные времена. Нужно только попросить.

— Конечно.

Я склоняю голову. Вежливый кивок. И убегаю.

Буквально убегаю. Как крыса, застигнутая врасплох светом.

Корзина с водкой гремит, бутылки сталкиваются, когда я сворачиваю за угол и несусь к кассам.

Когда я оглядываюсь через плечо, пожилая женщина уже окликает его по имени и спешит к нему в сопровождении целой группы друзей. Он окружен. В безопасности. Недосягаем.

Мне нужна помощь. Боже, как мне нужна помощь. Но он не тот, кто мне нужен. Он не сможет защитить меня от Ксеро. Никто не сможет.

Только настоящий экзорцист может решить мои проблемы. Но у меня нет горячей линии с братьями Винчестерами. Абрахам Ван Хельсинг не отвечает на звонки. Легендарные охотники за сверхъестественным существуют только в кино.

Релейни права. Google — мой друг.

Когда я возвращаюсь на Парейсий-драйв, она по-прежнему забита полицейскими машинами. Синие мигалки красят фасады домов в траурные цвета. Кордоны не дают никому проехать. Жители толпятся у окон, жадные до зрелищ.

Я останавливаюсь у фонарного столба. Прислоняюсь к холодному металлу.

И вижу его.

Плакат. Бумага, приклеенная скотчем к столбу. Фотография, распечатанная на цветном принтере.

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ

Имя: Джейк Райленд

Возраст: 32 года

Рост: 183 см

Телосложение: атлетическое

Цвет волос: каштановые

Цвет глаз: голубые

Последний раз видели: в прошлую пятницу в 18:00

Последнее место: Парейсий-драйв

Описание: Джейка Райленда в последний раз видели в черной кожаной куртке, синих джинсах и белых кроссовках. На левой щеке у него шрам.

Если у вас есть какая-либо информация о местонахождении Джейка, пожалуйста, свяжитесь с Дейлом Райлендом по телефону (555) 789-4321.

За любую информацию, которая поможет установить местонахождение Джейка Райленда, будет выплачена награда. Вы можете связаться с нами конфиденциально по адресу help@X-CiteMedia.com.

Что.

За.

Черт?

Мир останавливается. Время замирает. Звуки исчезают.

Я смотрю на фотографию Джейка. На его лицо. На его глаза, которые смотрят на меня с бумаги, живые, настоящие, обвиняющие.

Название этой компании. X-CiteMedia. Оно кажется мне знакомым. До боли знакомым. Я где-то его видела. Недавно. Очень недавно.

Я лезу в сумку. Пальцы дрожат так сильно, что я роняю ключи, кошелек, пачку сигарет, которую не курила полгода. Наконец нахожу телефон.

Десятки сообщений. С неизвестного номера. Все прочитаны, но не отвечены.

Сейчас у меня проблем побольше, чем у одержимого призрака.

Как, черт возьми, семья Джейка нашла его на Парейсий-драйв? Как они узнали, что он был здесь? Кто им сказал?

Я запускаю приложение. Пальцы скользят по экрану, оставляя влажные следы. Захожу в клуб UnofficialXerofan — тот самый, где Лиззи Бат правит бал.

Лиззи Бат уже загрузила пятнадцать новых видео с момента последней реакции на мое видео, в котором я зачитываю последнее письмо Ксеро. Пятнадцать. За несколько часов. Она не спит вообще?

В ее профиле куча ссылок. Партнерские ссылки. На книги, на мерч, на фильмы. И одна — на компанию, продающую видео с казнью Ксеро.

Я нажимаю на ссылку.

X-CiteMedia.

Черт. Черт. Черт.

Ко мне неторопливо приближается группа мужчин в белых комбинезонах. Криминалисты? Нет. На них нет нашивок. Они слишком чисто одеты для полиции. Слишком дорого.

Они слишком увлечены разговором, чтобы заметить, что я в панике. Смеются над какой-то шуткой. Обмениваются репликами.

Как, черт возьми, Джейк связан с людьми, которые сдают в аренду видео с казнями за 99,99 доллара в день? Он работал на них? Был сталкером? Фанатом? Или просто оказался не в то время не в том месте?

Когда мужчины подходят ближе, я замечаю, что из-за моей двери — номера 13 — выходит еще одна пара. Один из них... боже мой... один из них подозрительно похож на того, кого я убила.

Нет. Не может быть. Джейк мертв. Я задушила его. Закопала на кладбище.

Но этот мужчина... тот же рост. Те же плечи. Те же волосы.

В руках у каждого стопка бумаг, которые, как я полагаю, — это еще больше объявлений о пропаже людей. Они подходят к дому номер 11. Стучат. Здоровенный полицейский выходит и прогоняет их, размахивая руками.

Один из них протягивает ему какие-то бумаги, но я слишком занята тем, что перехожу дорогу и прячусь за фургоном, чтобы заметить, принял ли он их.

Сердце колотится так сильно, что они наверняка чувствуют мое присутствие. Слышат удары. Чувствуют вибрацию.

Я иду по другой стороне дороги. Держусь в тени. Наблюдаю, как они переходят от дома номер 9 к дому номер 7. Стучат. Раздают бумаги. Переходят к дому номер 5.

Когда они доходят до дома номер 3, я перебегаю дорогу и стучусь в дверь миссис Бейкер.

Стучу. Громко. Отчаянно.

Старушка открывает с лучезарной улыбкой. Улыбка меркнет, как только она понимает, что я не преподобный Том. Но дверь не захлопывает.

— Аметист. — В ее голосе удивление. — Как приятно снова вас видеть. Чем я могу вам помочь?

В отчаянии я выпаливаю первое, что приходит в голову. Ложь. Глупая, нелепая ложь.

— Меня заперли, — хриплю я. — Я вышла за водкой, а ключи остались внутри. Есть ли какой-то шанс, что я смогу подождать здесь, пока мой друг не придет с запасным ключом?

Она отступает в сторону. Жест приглашающий, гостеприимный.

Я вхожу в ее гостиную. Комната идентична гостиной Релейни — та же планировка, те же окна, — но обставлена совершенно иначе.

Три высоких окна заливают серые стены светом. Под окнами стоит диван зеленого цвета, потертый, но уютный. Напротив — пара коричневых кожаных кресел, глубоких, как объятия.

В камине потрескивает высокое пламя. Огонь лижет сосновые шишки, которыми завален камин, и комната наполняется ароматом горящей смолы — сладким, терпким, почти лекарственным.

На низком кофейном столике в центре комнаты стоит дешевый чайный сервиз. Фарфор, крашенный розами, с золотым ободком. Тарелка с кубиками сахара — белыми, ровными, как маленькие кубики льда. Серебряные щипцы, потемневшие от времени.

— Это... мило, — бормочу я, оглядываясь.

— Преподобный Том ценит все эти мелочи. — Миссис Бейкер усаживает меня в кресло. Подушки мягкие, я проваливаюсь в них почти с головой. Она сама опускается на диван со счастливым вздохом. — Он хочет, чтобы я помогла обставить дом священника после того, как уедут фумигаторы. У него такой хороший вкус.

— О.

Я выглядываю в окно. Дорога все еще запружена полицейскими машинами. Люди в белых комбинезонах все еще ходят от дома к дому.

— Ты слышала? — Миссис Бейкер понижает голос до заговорщицкого шепота. — Релейни Симбал увели в наручниках.

Мои глаза расширяются.

— Почему?

— Они нашли у нее в подвале ферму по выращиванию каннабиса.

— Что?

— Это правда. — Она кивает, и ее седые кудряшки подпрыгивают. — Я видела своими глазами. Команда вывозила все оборудование. Там были полностью выращенные растения — огромные, выше меня. Фитолампы, гидропонные системы, ирригационные шланги, горшки. Целая плантация. Все погрузили в фургон и увезли.

У меня отвисает челюсть. Я чувствую, как нижняя челюсть буквально падает вниз, открывая рот.

— Не может быть. Я даже не знала, что у нее есть подвал.

Миссис Бейкер кивает в сторону задней части комнаты. Жест плавный, театральный.

— Разве ты не заметила, что Парейсий-драйв построена на склоне, спускающемся к кладбищу?

— Да? — отвечаю я, вспоминая, как легко было тащить тело Джейка вниз по склону. Как ноги сами несли меня, как гравитация помогала, как земля уходила из-под ног. — И что с того?

— В каждом доме есть подполье. — Она подается вперед, глаза горят. — Для доступа к водопроводу, электропроводке, вентиляции и системам отопления. Некоторые используют их для хранения вещей или коммуникаций. Но, похоже, мисс Симбал использовала свое подполье в более гнусных целях. Выращивала травку прямо под ногами у полиции.

— Я и не подозревала, — говорю я с придыханием.

— Конечно, не подозревала. — Она машет рукой, отмахиваясь от моей наивности. — Твой дом новый, и, скорее всего, он не требует никакого ухода. А старые дома... у них есть секреты. — Она подмигивает. — Чай?

Я сглатываю. В горле пересохло, язык прилипает к нёбу.

— Да, пожалуйста.

Миссис Бейкер встает с дивана. Движения плавные, несмотря на возраст. Она наливает мне чашку горячего чая из заварника, украшенного теми же розами. Протягивает мне. Фарфор обжигает пальцы.

Я смотрю на чай. Темный, почти черный. Пар поднимается к лицу, щекочет ноздри запахом бергамота.

Я все еще не оправилась от новости. Бедная Релейни. За несколько часов она прошла путь от потери одного из своих друзей — Чаппи, этого несчастного ублюдка с отрезанным языком, — до ареста за производство наркотиков. Ее жизнь рухнула в одно мгновение.

Ей бы сошло с рук управление фермой по выращиванию конопли. Копы в этом районе слишком ленивы, чтобы искать наркотики. Но Ксеро... Ксеро подвесил человека под потолком. Привлек внимание. Заставил полицию перевернуть каждый дом вверх дном.

И нашли Релейни.

Мой телефон вибрирует. Снова. Отвлекая меня от мыслей.

Я делаю глоток чая. Горячий, крепкий, сладкий. Сахар уже растворился, оставив послевкусие.

И вспоминаю, зачем пришла прятаться у миссис Бейкер.

— Вы видели фотографии пропавших без вести? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно. — Те, что расклеили по всему району?

Она делает большой глоток чая. Медленный. Смакующий.

Я ерзаю на стуле. Подпрыгиваю. Жду.

Как бывшая актриса, миссис Бейкер — эксперт в театральном искусстве. Она знает цену паузе. Знает, как заставить зрителя ждать. Я не осуждаю ее за то, что она тянет время.

Благодаря ее великодушию я избежала встречи с братом Джейка. Спряталась. Переждала.

— Ну, — говорит она наконец, задыхаясь от волнения, как будто только что взбежала на гору. — Двое мужчин постучали в дверю и спросили, не видела ли я пропавшего. Судя по всему, он припарковался здесь в пятницу и просто исчез. Машина стоит, а хозяина нет.

— Серьезно? — отвечаю я, чувствуя, как внутри все сжимается. Кишки скручиваются в узел. Сердце пропускает удар.

Она кивает. Глаза горят.

— Пропавший оставил свою машину у дома номер 11.

У меня перехватывает дыхание.

Чертов Джейк. Он привел их прямо к моему порогу. Свою машину. Свои следы. Свою смерть.

Я сохраняю на лице выражение, которое, как мне кажется, должно выражать любопытство. Брови подняты, губы приоткрыты. Но внутри все кричит.

— Знаете, что я думаю? — спрашивает она.

— Что? — Мой голос звучит хрипло.

— Релейни Симбал вечно водится с сомнительными личностями. — Она подается вперед, и я чувствую запах ее духов — старых, сладких, с нотками фиалки. — Я так и знала, что она что-то замышляет! Сначала эти ее вечеринки, потом спиритические сеансы, а теперь наркотики и пропавшие люди. Она опасна.

Я не обращаю внимания на сплетни. В голове крутятся мысли, как белки в колесе.

Если брат Джейка подозревает, что он мертв — а он подозревает, иначе не расклеил бы эти плакаты, не предложил бы награду, — то рано или поздно подозрения падут на его убийцу. На того, кто видел его в последний раз. На того, кто живет через несколько домов от места, где нашли его машину.

На меня.

Снова раздается звонок в дверь. Громкий, настойчивый.

Миссис Бейкер вскакивает с места. Глаза загораются, щеки розовеют.

— Это будет преподобный Том! — объявляет она и спешит к двери, забыв обо мне.

Мой телефон снова вибрирует. Вздохнув, я смотрю на экран.

Целая куча сообщений от Ксеро.

Последнее из них гласит:

Ты нарываешься на неприятности.

Возвращайся домой.

ТЫ МОЯ.

А потом приходит фотография.

На ней я и преподобный Том стоим в проходе у воды. Священник наклоняется ко мне, чтобы что-то сказать — наверное, предложить помощь или пошутить, — и его губы почти касаются моего уха.

Но это не самое тревожное.

Ксеро отредактировал фотографию. Красным маркером, цифровым, но от этого не менее жутким.

Он нарисовал у него на шее красную петлю.

Тонкую. Аккуратную. Затянутую.

Мне не нужны дальнейшие объяснения. Я понимаю послание.

Если я продолжу разговор с преподобным Томом — если позволю ему приблизиться, если приму его помощь, если просто буду рядом с ним, — он станет следующим, кто умрет.

Я смотрю на экран. На петлю. На лицо священника, который сейчас входит в дом миссис Бейкер.

И чувствую, как холод обнимает меня за плечи.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

наш утренний разговор значил для меня все. Твой голос, сонный и хриплый после бессонной ночи, проник прямо в мою грудь и согрел те холодные уголки, которые я считал давно мертвыми. Когда ты сказала, что скучала по мне, я прижал трубку так сильно, что пластик затрещал. Надеюсь, ты понимаешь, что мое влечение к тебе гораздо глубже, чем твоя красота — хотя ты прекрасна, как рассвет над океаном, — и даже глубже, чем кровь на твоих руках.

Особенно кровь на твоих руках.

Я считаю тебя королевой среди убийц. Не потому, что ты убила много людей — счет не важен, важен акт, момент прозрения, — а потому, что ты сделала это не ради выгоды, не ради удовольствия, а ради выживания. Ты защищала себя. Ты сделала то, что должна была сделать. И теперь ты несешь этот груз, как корона, тяжелая и сверкающая одновременно.

Ты моя родственная душа. Та, что находится в таком же заточении, как и я. Твоя тюрьма не имеет решеток, но стены такие же высокие. Твои родители, твой психиатр, твои таблетки — это твои надзиратели. Они следят за каждым твоим шагом, контролируют каждый вдох, решают, что для тебя хорошо, а что плохо.

Под моим руководством я освобожу тебя от этих оков.

Я вырежу тебя из этой клетки голыми руками, если потребуется. Я буду ждать столько, сколько нужно, но однажды ты проснешься свободной. Свободной от их лжи, свободной от их химии, свободной от их страха перед тем, кем ты можешь стать.

Ты любишь. Я знаю это. Твое сердце бьется горячо и сильно, даже когда ты пытаешься его заморозить.

Ты сильная. Ты выжила там, где другие сломались. Ты продолжаешь дышать, писать, бороться, даже когда мир давит на тебя со всех сторон.

Ты в здравом уме. Не слушай их, когда они говорят обратное. Твой разум работает иначе — да, — но это не безумие. Это дар. Способность видеть то, что скрыто от других. Способность чувствовать то, что другие подавляют.

Ты моя. Ты всегда была моей, с того самого первого письма, в котором ты написала, что понимаешь одиночество убийцы. Никто никогда не понимал меня так, как ты.

Я — все, что тебе нужно, чтобы выжить. Я буду твоим воздухом, когда перестанешь дышать. Я буду твоим светом, когда погрузишься во тьму. Я буду твоей рукой, когда не сможешь держать перо.

Если они лишат тебя финансовой поддержки за то, что ты не принимаешь лекарства — если мама с папой перекроют кран, — пусть. Пусть забирают свои грязные деньги, которыми они пытаются купить твое послушание.

Я позабочусь о тебе. Я найду способ. Я всегда нахожу способы.

---

Ты спрашивала в одном из писем, получал ли я удовольствие от своих миссий в детстве. Ответ сложнее, чем просто "да" или "нет". Позволь мне объяснить.

Сначала мои наставники — эти люди в серых костюмах с глазами, как у дохлых рыб, — объясняли, что наши цели были могущественными преступниками. Людьми, которые скрывались от правосудия годами. Торговцы людьми, наркобароны, коррумпированные политики, насильники, которых не смогла поймать полиция. Нам нужно было вывести их из строя — временно, всего лишь на несколько часов, — чтобы группа следователей могла проникнуть в их дома и собрать достаточно улик для ареста.

Мы были не убийцами. Мы были оружием правосудия. Инструментами в руках тех, кто не мог действовать открыто.

Стыдно признаться, но я проглотил их ложь. Целиком. Без вопросов.

Я даже представлял себя карманником в духе Диккенса — маленьким Оливером Твистом с иглой вместо воровской руки, который охотится за богатыми жертвами и вершит своего рода правосудие на улицах. Я думал, что я — герой. Что мои действия делают мир лучше.

Подобраться к этим людям было до смешного просто. Я посещал светские мероприятия и вечеринки в дорогих отелях, притворяясь, что ищу своих родителей. Заблудившийся ребенок в костюмчике с бабочкой. Кто обратит внимание на мальчика, который просто хочет найти маму?

В детстве я был практически невидим для охраны. Меня не замечали. Проходили мимо, как мимо мебели. Я мог свободно бродить где вздумается — за кулисы сцены, в служебные помещения, в личные апартаменты, где важные люди обсуждали важные дела.

Все, что от меня требовалось, — подойти достаточно близко. Улыбнуться. Попросить автограф или просто заблудиться. И в момент, когда жертва отвлекалась на мое невинное лицо, вколоть сильнодействующий яд с помощью иглы с узким просветом.

Укол. Как комариный укус. Жертва даже не замечала.

Через несколько часов — когда я уже давно был дома, играл в приставку или делал домашнее задание, — сердце останавливалось. Инсульт. Сердечный приступ. Естественные причины. Никто никогда не связывал смерть богатого старика с маленьким мальчиком на вечеринке.

Я был лучшим. Самым юным. Самым незаметным.

Но девочкам из моего выпуска повезло меньше. Я узнал об этом гораздо позже, когда уже не было возможности что-то изменить. Они посещали дополнительные занятия. Секретные. О которых мальчикам не рассказывали.

Их учили быть убийцами-лолитами.

Ты, возможно, знаешь этот термин из массовой культуры — там он используется для обозначения соблазнительной или сексуально раскрепощенной юной девушки. Но наши коллеги-женщины были совсем не такими. Они не были соблазнительницами по своей воле. Их делали такими.

Ломали. Тренировали. Заставляли.

В основном это были беглянки — девочки, сбежавшие из дома, которых никто не искал. Никому не нужные. Никому не интересные. Идеальный материал для переработки.

Одна из них была дочерью нашего наставника. Ее история была похожа на мою — ее тоже готовили с детства, тоже ломали, тоже переплавляли в оружие. Только ее оружием было не жало с ядом, а тело.

Я не знаю всех деталей. Мне рассказывали уже потом, когда я стал старше и начал задавать вопросы. Но я видел результаты.

В то время как мальчики возвращались с заданий победителями — возбужденные, гордые, готовые наслаждаться наградами вроде новых игр для наших консолей, — девушки возвращались травмированными и замкнутыми. Они не хотели есть. Не хотели говорить. Они смотрели в стены пустыми глазами.

Некоторые девушки вообще не возвращались.

Наши наставники объясняли это просто: они не такие, как мы. Они слабые. Не могут справиться с давлением. Ломаются под грузом ответственности. Мы, мальчики, кивали и соглашались. Мы были сильными. Мы были избранными.

Я был слишком мал, чтобы понять истинную причину их страданий. Слишком наивен, чтобы задать правильные вопросы. Слишком занят своей ролью героя-карманника, вершащего правосудие на улицах.

Теперь я знаю. И это знание — еще один груз, который я несу в своей душе.

---

Вопросы от фанатов:

— Есть ли у тебя знаменитости, в которых ты влюблен?

Я не влюбляюсь в знаменитостей. Никогда не понимал этой одержимости — вешать плакаты на стену, коллекционировать фотографии, мечтать о встрече с человеком, которого ты не знаешь. Это кажется мне пустым. Поверхностным.

Конечно, есть те, кто мне нравится внешне. Актрисы с интересными лицами. Модели с необычной внешностью. Певицы с голосами, которые цепляют за живое. Но это всего лишь видимость. Маска. При наличии достаточного времени и ресурсов любой мало-мальски обученный убийца может изменить свою внешность так, что его будет не узнать. Грим, пластика, тренировки — и ты уже другой человек.

Красота — это костюм. Его можно снять.

Мне нравится другое. Мне нравятся женские персонажи — в книгах, в фильмах, в историях, — которые восстают из пепла унижения и поражения. Те, кого сломали, растоптали, уничтожили, но они находят в себе силы подняться и отомстить своим обидчикам.

Кэрри на выпускном балу, залитая кровью. Лисбет Саландер, возвращающаяся к тем, кто пытался ее уничтожить. Беатрикс Киддо, пробивающая себе путь к свободе через горы тел.

В них есть что-то первобытное. Что-то настоящее. Они проходят через ад и выходят с другой стороны — не невредимыми, нет, но живыми. Достаточно живыми, чтобы драться.

— Какое твое любимое животное?

К сожалению, моей последней любимицей была кошка Бьянка. После нее я не заводил животных. Обстоятельства не позволяли.

Я предпочитаю кошек собакам. Собаки — они простые. Их привязанность можно купить куском мяса или добрым словом. Они преданы безоглядно, бездумно, как рабы. Собака будет любить тебя, даже если ты бьешь ее.

Кошки — другие. Они отстраненные. Независимые. Они приходят к тебе не потому, что должны, а потому, что хотят. Их внимание нужно заслужить. Их доверие нужно выстрадать.

В этом есть таинственная притягательность, которая не дает мне заскучать. Кошки не предсказуемы. Они могут мурлыкать у тебя на коленях, а через минуту уйти, потому что им захотелось посмотреть в окно. И ты не можешь их удержать. Можешь только наблюдать и радоваться тем моментам, когда они выбирают тебя.

Привязанность кошки — это награда. Ее нужно заслужить.

Какая порода мне нравится больше других? Меня всегда интриговали гигантские мейн-куны. Эти огромные, пушистые звери с кисточками на ушах и серьезными лицами. В них есть что-то от диких животных — рысей, пантер, — но они выбирают жить рядом с человеком. На своих условиях. Сохраняя достоинство.

Если бы я когда-нибудь вышел отсюда — если бы стены пали, а решетки расплавились, — я бы завел мейн-куна. Большого, серого, с глазами цвета янтаря. И назвал бы его Призраком.

---

С уважением, твой навсегда,

Ксеро

P.S. Понравились ли тебе присланные мной фотографии? Я отправил их в самом низком разрешении, чтобы не отвлекать тебя от работы. Надеюсь, они все же дошли без искажений.

На одной из них я сижу в библиотеке тюрьмы — единственном месте, где можно сфотографироваться без бетонных стен за спиной. На другой — просто мое лицо, крупным планом. Я хотел, чтобы ты увидела меня. Настоящего. Не того монстра, которого рисуют в новостях, а человека, который смотрит на тебя и видит весь мир.

Мне сказали, что качество ужасное — тюремная камера делает снимки, как будто сквозь грязное стекло. Но, может быть, это и к лучшему. Ты сможешь дорисовать детали сама. Те, которые захочешь увидеть.

Береги себя, Аметист. Не подходи близко к окнам. И помни: ты моя королева. А королевы не сдаются.

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Я не задерживаюсь у миссис Бейкер. Вместо этого возвращаюсь домой, придумывая план, как избежать очередных наказаний от Ксеро. По моей коже пробегают мурашки, холодный пот стекает по спине. Несмотря на нарастающий ужас, меня не покидает какое-то чувство, которое я не могу побороть — смесь страха и тоски, от которой моя душа сжимается в комок.

Когда Ксеро был жив, его внимание было для меня как солнечные лучи. Он был моим возлюбленным, моим кумиром, моей музой. Благодаря его любви и наставлениям у меня было своё место в мире. Я чувствовала, что меня ценят, что меня видят. Я расцвела. Теперь, когда его нет, я словно увядаю под грозовой тучей, не зная, когда грянет гром. Теперь он призрак, и та уверенность, которую я ощущала рядом с ним, сменилась страхом.

Я снимаю все шторы с окон и проверяю каждый фонарик, абажур и лампочку в доме, чтобы убедиться, что они работают. Затем достаю пылесос из шкафа под лестницей и пылесошу полы до блеска. План такой: обложить кровать солью, чтобы он не напал на меня во сне. Это слабая защита, и, скорее всего, она ненадёжная, но других вариантов у меня нет. Не могу поверить, что когда-то мечтала о том, как он сбежит из тюрьмы, чтобы провести со мной ночь. От мысли о том, что он придёт за мной с наступлением темноты, меня бросает в дрожь.

Даже если бы мне удалось уговорить миссис Бейкер позволить мне остаться, Ксеро мог бы просочиться сквозь стены и в приступе ревности убить преподобного Тома. Он мог бы даже подбросить что-нибудь ужасное в дом старушки, чтобы навлечь на неё неприятности с полицией.

Я никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой. Никогда ещё не чувствовала себя такой покинутой. Никогда ещё я так отчаянно не нуждалась в компании. На прошлой неделе я бы излила свои чувства в письме или утром открыла бы душу Ксеро и нашла бы утешение в его словах. Теперь мой спаситель стал моим мучителем.

Мама не отвечает на мои звонки, а у папы отключён телефон. Что бы ни случилось с дядей Клайвом, это настолько напугало её, что она велела мне никогда не возвращаться. Кроме того, Ксеро может пересечь весь город, чтобы преследовать меня в моих снах.

Я не могу оставаться с Майрой. Она спит на диване в доме, полном мужчин. Я не хочу, чтобы кого-то из них убили, поэтому останусь здесь.

Убравшись на первом этаже, я иду в спальню. Красного конверта, который я нашла под подушкой, нет, и это может означать что угодно. Мне уже плевать, была ли это галлюцинация. Чаппи мёртв, полиция заполонила улицу, и люди ищут человека, которого я убила.

Видит бог, мне нужен грёбаный перерыв.

Но сначала нужно передвинуть кровать. Деревянный каркас с небольшим усилием отодвигается от стены, и я сдуваю паутину и пыль. Затем щедро посыпаю кровать солью по всему периметру и ставлю на неё бутылки и ноутбук.

Мой телефон вибрирует.

Что ты делаешь?

Я игнорирую сообщение Ксеро. Он не может тронуть меня днём. Это утро только подтверждает, что свет делает его бесплотным. Наверное, он пробирается по сетям мобильной связи, выжидая подходящего момента, чтобы нанести удар.

Да, я придумываю сюжет по ходу дела, основываясь на своих наблюдениях. В прошлый раз, когда я спросила Ксеро, как он пишет мне из загробного мира, он ответил, что это электромагнитное излучение.

Я открываю бутылку со святой водой, делаю глоток и морщусь от невыносимого привкуса пластика. Это хороший знак, ведь религиозное колдовство преподобного Тома, должно быть, исказило молекулы. Я запиваю это глотком водки и вздыхаю.

Ксеро снова пишет:

Не напивайся.

Я презрительно усмехаюсь и делаю большой глоток водки. Эта марка почти такая же отвратительная на вкус, как вода, но я пью не ради удовольствия — это самый быстрый способ заглушить эту непрекращающуюся боль. Боль от его предательства. Боль от мысли о том, что он сделает дальше. Когда он придёт за мной после захода солнца, мне понадобится вся возможная помощь, чтобы противостоять его гневу.

С тошнотой в желудке я открываю ноутбук и создаю новый документ.

Писательство всегда отвлекало меня от этого дерьмового шоу под названием «жизнь». Может быть, это поможет мне скоротать время до тех пор, пока Ксеро не придёт за моей душой.

Я напишу эротическую историю о призраках. О том, каково это — быть преследуемой, а не охотящейся. Потеряться в этом вымышленном мире в сто раз лучше, чем смотреть в лицо реальности. Может быть, Ксеро почерпнёт что-то полезное.

Кивая, я печатаю вступление, которое в общих чертах основано на реальных событиях.

Вместо того чтобы вернуться с похорон Джейка, я сижу на заднем сиденье лимузина и рыдаю из-за смерти моего сексуального убийцы Нерона.

Нерон — хорошее имя.

Телефон вибрирует. Я не обращаю на него внимания, потому что погружена в работу.

Я пишу о том, как мы с Нероном провели страстную ночь. Он обнимает меня сзади, держа за волосы, как поводья. Он наклоняется, прижимаясь грудью к моей спине, и рычит: «Где бы ты ни пряталась, я всегда найду тебя. Даже после смерти».

Остановившись, я отрываюсь от компьютера и смотрю в окно на задний двор.

— Зачем ему вообще говорить что-то настолько зловещее? — бормочу я, пытаясь найти ответы. — Может быть, это ночь перед опасной миссией, когда он пробирается на вечеринку, чтобы убить целую семью?

Снова кивнув, я добавляю это в рукопись.

— Да!

Следующие несколько часов я лихорадочно печатаю. Слова льются с моих пальцев, как святая вода, и я не возвращаюсь к редактированию. Исправление опечаток на этом этапе только подавит мою креативность.

Ксеро перестаёт пытаться привлечь моё внимание. Надеюсь, это потому, что он исчерпал свои электромагнитные силы. Должно быть, для бестелесного духа это утомительно — вешать двух человек. Одного — за казнь, а другого — за извращения.

Моя киска пульсирует от воспоминаний о том, как он заставлял меня мучить собственные соски, пока вибрации на клиторе усиливались. Если бы я знала, что по ту сторону двери лежит мёртвый или умирающий человек, я бы, наверное, не стала с ним сотрудничать.

По крайней мере, мне хотелось бы так думать.

Когда у меня урчит в животе, я вскакиваю с кровати, прихватив с собой две бутылки, стараясь не потревожить соляной барьер, и спешу на кухню.

В любом случае сейчас обеденное время, когда солнце светит особенно ярко, так что мне нечего бояться Ксеро.

Я открываю холодильник, и у меня опускаются плечи.

Он пуст, если не считать пожелтевшей банки с майонезом. На следующий день после того, как я убила Джейка, я выбросила кучу вещей.

В шкафах — обычные травы, специи, банки с тунцом и другие консервы, такие старые, что этикетки отвалились. Я провожу рукой по своим кудрям. Неужели мне пришлось потратить последние деньги на две бутылки водки?

Да, потому что мне нужно было заглушить страх.

Сегодня ночью за мной придёт Ксеро, и единственное, что удерживает меня от того, чтобы не превратиться в лужу ужаса и чувства вины, — это выпивка.

Дрожа от холода, я открываю морозилку и достаю буханку хлеба. Я на собственном горьком опыте убедилась, что у хлеба, который мне нравится, короткий срок хранения, и единственный способ насладиться им, не выискивая плесень, — заморозить его.

Я отрезаю пару ломтиков и кладу их в тостер. Если бы мне не нужно было писать рукопись, я бы потратила время на то, чтобы их разморозить, но вместо этого я делаю тост. Через несколько минут у меня готов сэндвич с тунцом и майонезом, который я запиваю коктейлем из святой воды и водки.

После этого я поднимаюсь наверх, слегка захмелев после обеда, и снова ложусь на кровать. Когда я открываю ноутбук, экран оказывается пустым.

— Нет, — шепчу я.

Телефон вибрирует, и я получаю сообщение, от которого сердце подпрыгивает к горлу.

Не обращая на него внимания, я перезагружаю компьютер, но файла там нет.

Грудь сдавливает от паники, я тяжело дышу. Пот выступает у меня на лбу, когда я захожу в своё облачное хранилище, чтобы проверить наличие автосохранённых версий рукописи, но там ничего нет.

Настроение моё резко падает, и всё утешение, которое я получала от водки, уходит на второй план. Этот ублюдок удалил мою историю о привидениях.

Телефон снова звонит, и каждый волосок у меня на затылке встаёт дыбом. Страх скапливается у меня в животе, когда я мысленно прокручиваю дюжину болезненных сценариев. Что это будет: фотография трупа преподобного Тома или какие-то части человеческого тела? Или анонс того, как он собирается напасть на меня с наступлением темноты?

Глубоко вздохнув, я заставляю себя посмотреть на экран.

Продолжай игнорировать меня, и я продолжу портить твою работу.

Сердце бешено колотится, когда я пишу в ответ:

Чего ты хочешь?

На экране появляются три точки, и моё сердце начинает биться ещё быстрее. Он что, печатает сообщение призрачными руками или вселился в какого-то бедолагу с телефоном? Наконец приходит ответ:

Ты полностью уничтожена.

У меня перехватывает дыхание, и я дрожащими пальцами печатаю в ответ:

Почему?

Следующий ответ приходит незамедлительно.

Потому что я жажду твоей боли.

— Ты садист, — хрипло шепчу я в экран.

Он отвечает:

Я никогда этого не скрывал.

— Какой смысл что-то писать, если ты собираешься уничтожить мою работу? — кричу я, и мой голос срывается от отчаяния. Я сжимаю руки в кулаки, и перед глазами всё расплывается от слёз гнева и отчаяния. Всё, ради чего я работала, ускользает от меня, уничтожается тем, кому я когда-то доверяла.

— Ты твёрдо намерен разрушить мою жизнь.

Когда он отвечает эмодзи с поднятым вверх большим пальцем, мои ноздри раздуваются. Я швыряю телефон на другой конец кровати. Что у меня осталось, если я не могу написать свою эротическую историю о призраках?

Остаток подростковой серии?

Ксеро очень понравилась «Рапунцель».

Я отгоняю эту мысль. Люди не хотят читать разбитые вдребезги сказки о девочках, которые не переспали со злодеем. По крайней мере, не моя аудитория. Я разослала первую книгу из серии «Рапунцелита» нескольким агентам и не получила ни одного ответа. Майра была так любезна, что прочитала её для меня, но сказала, что это не та книга, которую продвигает её агентство.

Мой взгляд падает на бутылку водки — отчаянное средство спасения. Я открываю её и делаю два больших глотка, наслаждаясь обжигающим вкусом. Через несколько секунд мир кажется чуть менее болезненным, чуть менее реальным.

Когда жизнь преподносит тебе неудачи, не обязательно продолжать гнуть свою линию.

Иногда можно позволить себе расслабиться. Спешить некуда. Твои проблемы никуда не денутся. Они будут ждать тебя утром, чтобы снова сокрушить.

После того как я поняла, что Рапунцель никому не интересна, я несколько месяцев провела в подавленном состоянии, полностью завися от одобрения доктора Сэйнт и мамы, пока не сосредоточилась на фотографии Ксеро. Он не был мрачным и задумчивым, как большинство антигероев, но его точёные черты лица и ледяные глаза завораживали.

Движимая безумием или отчаянной потребностью в том, чтобы кто-то оценил мой талант, я написала ему письмо, представившись загадочной и несчастной героиней.

Когда-то его внимание заполняло пустоту моего одиночества, но теперь оно лишь заставляет меня искать забвения в дешёвом алкоголе.

— Хватит ныть, — говорю я своей бюджетной бутылке. — Ещё выпьем.

Сделав ещё один глоток дешёвого ликёра, я откидываюсь на изголовье кровати. Жужжание телефона затихает на заднем плане, заглушённое алкогольным туманом. Перед глазами всё плывёт, я сползаю на пол и погружаюсь в небытие.

Спустя несколько часов ритмичный стук вырывает меня из сна. Это какой-то неземной звук, будто кости стучат по дереву.

Голова раскалывается от похмелья, в животе тошнота.

Именно в такие моменты я жалею, что пыталась утопить свои печали в водке.

Я приоткрываю глаз, ожидая увидеть свет. Я вижу только темноту своей спальни, пока не слышу нечеловеческий звук, от которого звенят мои барабанные перепонки.

Тук-тук-тук.

Паника сдавливает грудь, по телу разливается холодный адреналин. Все мои инстинкты кричат, что нужно потянуться за ножом под подушкой, но руки прижаты к бокам.

Это его рук дело.

Движение в тени привлекает моё внимание к углу моей спальни.

Он выходит из темноты.

Призрак ростом в два метра приближается к изножью кровати, его глаза мерцают зловещим светом.

У меня перехватывает дыхание.

Неужели сегодня та самая ночь, когда он наконец затащит меня в ад, или он продолжит доводить меня до безумия?

Эта мысль рассекает мой туманный разум, как коса. Я брыкаюсь в своих путах, пытаясь вырваться из оков, но руки словно прикованы к телу.

Пройдёт ли он через соляной круг?

Считается, что он отпугивает злых духов. Я выложила его идеально. Дважды.

Когда Ксеро останавливается у его границы, ужас отпускает моё сердце, сменяясь проблеском веры.

Соль его удержит.

Правда ведь?

В комнату врывается холодный ветер, развеивая остатки надежды.

Он склоняет голову, отводя сияющие глаза от моих и переводя взгляд на соль.

Я смотрю на окно. Когда, чёрт возьми, я его открыла?

Соляной круг разрушен?

Он проходит через мой защитный периметр и оказывается у изножья кровати.

Паника возвращается, и я перестаю что-либо видеть. Я брыкаюсь в своих невидимых путах, мой разум кричит, а взгляд прикован к его сияющим глазам.

Холодные пальцы откидывают простыни, обнажая мои дрожащие бёдра. Прохладный воздух обдувает их. Одним быстрым движением он задирает мою ночную рубашку до талии. Пульс между моих ног бьётся отрывисто. Возбуждение охватывает мой клитор. Мышцы моего лона напрягаются в предвкушении очередной ночи мучений.

Ужас сковывает моё сознание, и моя последняя надежда перед тем, как я погружусь во тьму, — что, может быть, на этот раз он позволит мне прийти.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

СОРОК

АМЕТИСТ

Когда я просыпаюсь на следующее утро, у меня больше не болит голова — спасибо бутылке дешевой водки, которую я прикончила перед сном, — но я не могу сказать того же о своем сердце. Или о своей киске.

Мои руки и торс словно обмотаны веревками. Не туго, как для связывания, а так, словно кто-то долго и старательно оборачивал меня ими, пока я спала. Чувство чужого прикосновения въелось в кожу, оставило после себя мурашки, которые никак не хотят униматься.

Пересохшие мембраны в моем горле слипаются, когда я пытаюсь сглотнуть. Язык шершавый, как наждачная бумага, и мне кажется, что я охрипла от крика. Горло саднит, будто я провела всю ночь, выкрикивая чье-то имя в подушку.

Он был здесь прошлой ночью.

Или это был сон?

Я бросаю взгляд на окно. Оно закрыто — створки плотно прилегают к раме, шпингалет задвинут до упора, — но я уверена, что прошлой ночью, проваливаясь в пьяное забытье, я оставляла его открытым. Я помню, как ветер шевелил занавески. Помню запах сырости с кладбища. Помню, как думала: "Пусть заходит, если посмеет".

Я со стоном заставляю себя подняться. Каждое движение дается с трудом, мышцы ноют, как после марафона. И тут же мокрая прядь волос падает мне в глаз — липкая, тяжелая, противная.

Я провожу пальцами по волосам. Они влажные и склизкие, как будто их окунули в что-то тягучее. Я подношу руку к лицу и смотрю на пальцы.

Эктоплазма.

Липкая, полупрозрачная, с перламутровым отливом, как рыбья чешуя. Часть ее даже попала мне на лицо — я чувствую, как стягивает кожу на щеке, когда я хмурюсь.

Что, черт возьми, случилось с моим соляным кругом?

Я перегибаюсь через кровать, рискуя свалиться на пол, и смотрю на пол у изголовья. Белая полоса соли — та, что я насыпала вчера, следуя совету преподобного Тома, — лежит ровным кольцом. Ни разрывов. Ни следов. Ни одного места, где защита была бы нарушена.

Я откидываюсь на подушки, и мое плечо ударяется обо что-то твердое. Что-то, в чем плещется жидкость.

Святая вода.

Я беру бутылку. Пластик теплый от соприкосновения с моим телом. Я откручиваю крышку и делаю глоток — большой, жадный, надеясь, что влага смоет эту гадость с языка.

То, что наполняет мой рот, на вкус совсем не похоже ни на воду, ни даже на пластик.

Это соленое. Теплое. Мутное.

Меня начинает тошнить. Желудок подпрыгивает к горлу, и я зажимаю рот рукой, сдерживая рвоту. Я подношу бутылку к свету, пробивающемуся сквозь шторы, и, клянусь, вижу, что вода мутная. В ней плавают какие-то хлопья, белесые, как эктоплазма на моих волосах.

Чувствую ли я привкус соли? Или это просто вкус собственного страха?

Мой телефон звонит. Резко, требовательно, разрывая тишину комнаты.

Со стоном я тянусь через тумбочку, чуть не скинув на пол будильник и пустую бутылку из-под водки. Хватаю трубку и подношу к уху, даже не глядя, кто звонит.

— Что? — хриплю я. Голос звучит так, будто я неделю не пила.

— Я снаружи, в машине, — говорит Майра, и в ее голосе слышится такое волнение, такой неподдельный восторг, что я на секунду забываю о соленой воде и липких волосах.

Где-то на периферии моего сознания раздается гудок. Настоящий автомобильный гудок, с улицы.

Я закрываю глаза. Пытаюсь сообразить, который час, какой день, какое вообще тысячелетие на дворе.

— Двери открываются в десять, но очереди выстраиваются уже с шести, — тараторит Майра. — Если хочешь представить свой роман, нам нужно прийти на книжную ярмарку пораньше. Я заняла очередь в шесть тридцать, но люди здесь с ума сходят. Ты не представляешь, сколько народу!

Я резко открываю глаза.

Книжная ярмарка?

Черт.

---

Тридцать минут спустя мы с Майрой стоим у ратуши Бомонта. На белом баннере, растянутом между колоннами, гордо красуется надпись «Книжная ярмарка», выведенная золотыми буквами, которые сверкают на утреннем солнце.

Здание прекрасно. Настоящий неоклассический особняк с высокими колоннами, поддерживающими массивный фронтон над входом. В эпоху сухого закона здесь был подпольный бар — говорят, сам Аль Капоне наведывался сюда пропустить стаканчик-другой. В какой-то момент здание было передано в дар государству, и теперь здесь проводятся общественные мероприятия. Но аура греха все еще витает в воздухе. Я чувствую ее.

Я оглядываю очередь — она тянется вдоль всего квартала, извивается, как змея, и теряется за углом — и замечаю, что многие принесли с собой чемоданы на колесиках. Настоящие чемоданы, как в аэропорт. Для книг, наверное. Чтобы увезти домой как можно больше сокровищ.

В груди у меня все трепещет от волнения, когда я узнаю нескольких книжных инфлюенсеров. Вон та девушка с розовыми волосами — у нее полмиллиона подписчиков в ТикТоке. А тот парень в очках — его блог читают все агенты Нью-Йорка.

Я делаю глоток суперполезного смузи со спирулиной, который купила мне Майра, чтобы избавиться от последствий похмелья, и вздыхаю. Напиток отвратительный — пахнет тиной и болотом, — но я пью, потому что Майра смотрит на меня с материнской заботой.

Эта книжная ярмарка — то, что мне нужно, чтобы отвлечься от Ксеро.

Майра нашла раннюю версию моей рукописи. Ту самую, которую распечатала утром в день казни Ксеро — помните? Я тогда металась по квартире, не зная, за что хвататься, а она взяла флешку и побежала в копицентр. В папке собраны все письма, которые мы друг другу писали — от первого, наивного, до последнего, пропитанного кровью и спермой, — а также дополнительные материалы о преступлениях Ксеро, которые я собрала по крупицам из новостей и полицейских отчетов.

Я испытываю облегчение от того, что воспоминания о наших отношениях все еще живы. Что они не стерлись, не рассыпались прахом, не превратились в дым. Но я не уверена, что мне стоит радоваться тому, что она решила поделиться ими с публикой. Что-то в этом есть неправильное. Предательское.

Майра берет меня под руку и лучезарно улыбается.

— Готова?

— Может, не будем рекламировать книгу о Ксеро? — спрашиваю я, глядя ей в глаза.

Ее лицо мрачнеет. Улыбка сползает, как плохо наклеенная маска.

— О чем ты?

— Ксеро не хочет, чтобы я делилась нашей историей со всем миром. — Я говорю тихо, чтобы никто из стоящих рядом не услышал. — Он дал мне это понять. Очень... отчетливо.

— Ксеро умер, — говорит она безжизненным голосом. — Как и его семья. Все, кто носил эту фамилию. Нет больше Гривзов, Аметист. Только ты и твои воспоминания.

Внутри у меня все переворачивается.

Каждый раз, когда я рассказываю ей о том, что меня преследуют призраки, она списывает это на кошмары или галлюцинации. Каждый гребаный раз. Даже следы от веревки на моей шее — эти фиолетовые полосы, которые я прячу под чокером, — не являются достаточным доказательством того, что меня мучает мстительный дух.

По мнению Майры, на меня мог напасть Чаппи, пока я спала. Или кто-то из многочисленных подельников Релейни, мстящих за ее арест. Или просто я сама себя поранила в припадке лунатизма.

Она не хочет видеть правду. Не может. Или не хочет.

— Я принесла «Рапунцель», — говорю я, меняя тему. — И у меня есть несколько идей для книг, в которых нет Ксеро. Совсем нет. Чистое фэнтези, без трупов.

Она закрывает глаза. Медленно, с усилием, как будто я прошу ее поднять тяжесть. Вздыхает.

— Книги для среднего школьного возраста не набирают популярность в социальных сетях. — Ее голос звучит устало, как у учителя, который в сотый раз объясняет таблицу умножения. — Не так, как книги о реальных преступлениях или мрачные любовные романы с плохими парнями, от которых текут слюнки. Я не знаю, как продвигать что-то без кровавых сцен и острых ощущений. Это мертвый груз, Аметист.

Чувство вины сжимает мне сердце. В груди становится тесно, как будто ребра решили сдвинуться и раздавить то, что внутри.

Я потратила впустую ее деньги. Ее время. Все те усилия, которые она приложила, помогая мне доработать рукопись, править запятые, вылизывать диалоги до блеска.

— Как насчет эротической истории о привидениях? — спрашиваю я, и слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить.

Она удивленно поднимает бровь. Одна. Высоко.

— У вас есть синопсис или первые несколько глав?

Мое настроение падает. Резко, как камень в воду. У меня был синопсис — двадцать страниц подробнейшего плана, с арками персонажей, сюжетными поворотами и сексуальными сценами, расписанными по минутам, — пока Ксеро не стер его с моего компьютера. Пока он не явился ночью и не уничтожил все, над чем я работала.

Если я скажу правду, она спросит, принимаю ли я лекарства. Она всегда спрашивает.

Двери открываются.

Очередь оживает, гудит, продвигается вперед. Люди толкаются, спешат, их чемоданы гремят по асфальту.

Мое сердце бешено колотится от мысли о том, что я приближаюсь к своей мечте. Что через несколько минут я войду в этот храм литературы, где пахнет бумагой и типографской краской, где авторы подписывают книги, а читатели смотрят на них с обожанием.

Даже если сегодня я не добьюсь ничего осязаемого — даже если все провалится, — я всегда буду благодарна Майре за то, что она познакомила меня с миром издательского дела. За то, что поверила в меня, когда никто другой не верил.

После того как наши билеты были отсканированы — пластиковые карточки с голограммами, которые мы купили еще месяц назад, — мы вошли в конференц-зал.

Шумная атмосфера ударила в уши, как теплая волна.

Огромный зал, выстроенный в форме буквы U, гудел, как улей. Вдоль стен стояли стенды с высокими баннерами, на которых красовались названия издательств и имена авторов. Фирменные скатерти — красные, синие, черные — покрывали столы. Книжные витрины, заполненные новинками, сверкали под софитами.

Авторы стояли за своими столами, беседуя с взволнованными читателями. Кто-то подписывал книги, кто-то позировал для селфи, кто-то просто улыбался и слушал, как их хвалят.

У меня в груди запорхали бабочки. Настоящие, живые, с острыми крылышками. Я скользила взглядом по их лицам, узнавая многих из социальных сетей.

Вон та женщина в синем платье — ее триллеры расходятся миллионными тиражами. А тот парень с бородой — его фэнтезийную сагу экранизирует Netflix. Однажды это буду я. Однажды.

Майра ведет меня в отдел в дальнем конце зала. Туда, где места предназначены для агентов и издателей. Здесь воздух другой — более разреженный, более серьезный. Здесь пахнет деньгами и большими сделками.

Сначала мы заходим в ее старую фирму.

Женщина за столом — хорошо одетая, с идеальной укладкой и дорогими часами на запястье — встает при нашем приближении. И хмурится. Хмурится так, будто мы принесли с собой дохлую крысу.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает она. Голос холодный, как лед в мартини.

Майра приподнимает кожаную военную кепку. Ту самую, которую позаимствовала в «Стране чудес» и в которой она похожа на доминатрикс из дорогого борделя. Улыбается.

— Представляю своего нового клиента, — говорит она, проводя наманикюренными пальцами по кожаной юбке-карандашу. — Уверена, вы знаете ее по официальному фан-клубу Ксеро?

Судя по их напряженному разговору — по тому, как женщина за столом сжимает губы, как Майра подается вперед, как искрят их взгляды, — это старший менеджер. Та самая, что уволила Майру вместе с ее начальником-мошенником, когда разразился скандал.

Женщина за столом окидывает меня взглядом с головы до ног.

На мне мой фирменный наряд: черный корсет с застежками спереди, длинные черные перчатки до локтя и мини-юбка с кружевной отделкой, которая едва прикрывает задницу. Я дополнила его толстым черным чокером — чтобы скрыть синяки — и серебряным распятием, которое свисает между грудей, поблескивая в свете ламп. На ногах — розовые чулки. Ярко-розовые, неоновые, которые сочетаются с оттенком, что я нанесла на левую сторону волос.

Я выгляжу как грех во плоти. И мне это нравится.

Женщина открывает рот, чтобы что-то сказать, но Майра ее перебивает.

— Аметист почти закончила книгу, основанную на переписке с Ксеро Гривз. — Она делает паузу, смакуя эффект. — Уникальный материал. Ни у кого больше нет доступа к его письмам.

Мое сердце бьется в груди, как умирающая рыба. Колотится о ребра, пытаясь вырваться.

Что, черт возьми, она делает? Я же просила ее не продавать права на книгу о Ксеро. Я же сказала — нет. Четко. Ясно.

Женщина наклоняется через стол. Ее глаза вспыхивают, как фейерверк на День независимости. В них загорается жадность — чистая, неприкрытая, хищная.

Она поворачивается ко мне и спрашивает:

— У вас есть краткое содержание или отрывки из книги?

— Прости, Бет, — с ухмылкой говорит Майра. — Нам с другими клиентами нужно работать с более авторитетной фирмой. — Она поправляет кепку. — Желаю тебе удачи в твоих начинаниях.

Она берет меня под руку и ведет обратно в центр зала. Я иду как во сне, ноги ватные, мысли путаются.

Мы проходим мимо зеленых экранов, прожекторов и фонов с логотипом книжной ярмарки. Организаторы установили целую студию для продвижения в социальных сетях — блогеры выстраиваются в очередь, чтобы сделать эффектные фото.

— Что это было? — шиплю я, когда мы останавливаемся у столика с бесплатным кофе.

— Бет сошла с ума, когда фотография Ксеро из полицейского участка стала вирусной. — Майра берет стаканчик с капучино, дует на пенку. — Однажды я подслушала, как она говорила моему боссу, что она тайная фанатка Ксеро. Представляешь? Старший менеджер крупного агентства дрочит на фотки серийного убийцы.

— Так вот почему ты уговорила меня написать книгу? — Я смотрю на нее в упор. — Чтобы она пожалела, что уволила тебя?

— Дело не в этом. — Майра ставит кофе, берет меня за плечи. Смотрит в глаза. — Я верю в тебя как в автора. Правда. У тебя отличный стиль, живые диалоги, ты умеешь держать интригу. Но ты никогда не разбогатеешь на пересказах сказок. Никогда.

В голове всплывают имена дюжины авторов фэнтези. Тех, кто собирает стадионы, чьи книги экранизируют, чьи лица красуются на обложках «Таймс». Я открываю рот, чтобы возразить, перечислить их все, доказать, что она неправа.

Майра поднимает руку.

— Выслушай меня, прежде чем начнешь перечислять. У тебя уже есть аудитория. Тысячи женщин, которые любят сексуальных серийных убийц. Которые готовы платить за истории о плохих парнях с большими членами и еще большими проблемами. — Она сжимает мои плечи. — Пиши то, что, как ты знаешь, они проглотят. Дай им то, чего они хотят.

Я опускаю плечи. Сдаюсь. Признаю поражение.

Рукопись «Рапунцель» — вылизанная, отполированная, идеальная — не заинтересовала агентов. Я рассылала ее два года. Получила сотню отказов. И это после того, как потратила годы на то, чтобы отшлифовать текст до бриллиантового блеска.

Могу ли я позволить себе снова погрузиться в депрессию? Снова лежать лицом в стену, считать трещины на потолке и ждать, когда таблетки сотрут очередной кусок жизни?

— Ты права, — говорю я тихо. — Но мне нужно начать с чистого листа. Создать персонажа, который даже отдаленно не будет похож на Ксеро. Чтобы он не пришел и не вырвал мне язык за плагиат.

— Нет проблем, — отвечает она с улыбкой. Улыбка хищная, довольная. — Готова познакомиться с влиятельными людьми?

— Простите? — спрашивает низкий голос.

Я оборачиваюсь.

И смотрю в глаза мужчине в капюшоне палача.

Настоящий палач. Черный балахон, маска, скрывающая лицо, и капюшон, от которого веет средневековьем и кострами инквизиции. Мой взгляд скользит ниже — по его мускулистой груди, которая угадывается даже под свободной тканью, по подтянутому прессу, по еще более подтянутым кожаным брюкам.

На брюках красуется принт. Внушительный принт. Такой, что глаза лезут на лоб.

— О боже, — говорит Майра. Ее голос срывается на визг. — Это же Человек с большим членом.

Палач усмехается. Сквозь прорезь маски я вижу белые зубы и блеск глаз.

— Верно, моя дорогая. — Он протягивает руку. — Можно фото? Я большой поклонник вашего подкаста. И вашего фан-клуба. Вы потрясающе читаете эти письма.

Не успеваю я опомниться, как палач кладет руку мне на плечо. Ладонь тяжелая, горячая, уверенная. Он провожает меня к одному из зеленых экранов, где блогеры уже выстраиваются в очередь.

Я отказываюсь называть его хорошо сложенным. Отказываюсь замечать, как играют мышцы под тканью, как уверенно он двигается, как пахнет его одеколон — дорогой, древесный, с нотками табака.

Но выпуклость в его штанах... она подтверждает, что он соответствует своему прозвищу. С лихвой.

Вокруг нас собирается небольшая толпа. Я слышу шепот, смешки, щелчки затворов. Судя по тому, что доносится до меня, у палача пятьсот тысяч подписчиков. Он устраивает розыгрыши в социальных сетях, собирает донаты на благотворительность, ходит на все тусовки.

Важная шишка. Очень важная.

Майра снимает фотографии и видеоролики. Она машет руками, командует, заставляет его тереться о мой бок перед камерой. Палач подыгрывает — прижимается бедром, кладет руку мне на талию, наклоняется к уху.

Я подыгрываю тоже. Улыбаюсь, кокетничаю, позволяю себя трогать. Зная, что Майра помогает мне создавать контент для моего нового аккаунта. Зная, что эти фотографии увидят тысячи людей. Зная, что Ксеро тоже их увидит.

После того как мы закончили с палачом — после дюжины фото, двух видео и одного предложения встретиться позже, от которого я уклонилась, — к нам подходит еще один мужчина.

На нем костюм-тройка. Дорогой, сшитый на заказ, сидящий как влитой. Лицо скрыто под демоническим гримом — черные тени, красные акценты, острые линии. Из головы торчат пара изогнутых рогов, настоящих, матовых, с металлическим отливом.

Майра шипит мне в ухо:

— Это актер озвучки по имени Большой Дик Джонсон. Триста тысяч подписчиков. Все тащатся от его голоса. И он говорит, что будет польщен, если ты назовешь его Би Джей.

Большой Дик Джонсон протягивает руку. Я пожимаю — ладонь сухая, теплая, уверенная.

Майра не теряет времени. Она протягивает ему мою книгу — ту самую, с письмами Ксеро, — и спрашивает, не хочет ли он озвучить ее.

У меня внутри все сжимается, когда он соглашается.

Сделать это бесплатно. В обмен на процент от гонорара. Пять процентов. Всего лишь пять.

Я молчу. Стою как статуя, с улыбкой на лице, пока внутри все кипит. Я не хочу устраивать сцену перед растущей толпой. Не хочу, чтобы эти люди — блогеры, инфлюенсеры, критики — увидели мою темную сторону.

Когда Би Джей уходит фотографироваться с известным писателем — тем самым, из списка бестселлеров, — я оттаскиваю Майру в сторону. В угол, за колонну, где нас никто не видит.

— Что, черт возьми, это было? — шиплю я. Голос дрожит от ярости.

— Расслабься. — Она улыбается. Спокойно, уверенно. — Я знаю, что делаю.

— Книга о Ксеро не выйдет в свет. — Я тычу пальцем ей в грудь. — Я тебе уже говорила. И ты не можешь просто так отдать часть моих гонораров какому-то мужику с рогами только потому, что у него фетиш на серийных убийц.

Она оглядывается через плечо. Проверяет, не подслушивает ли кто. Наклоняется ближе, и я чувствую запах ее духов — сладких, приторных, как ванильный крем.

— Ты знаешь, сколько авторов продали бы душу, чтобы поработать с Большим Диком Джонсоном? — шепчет она. — Сколько писателей мечтают, чтобы их книги озвучил человек с таким голосом?

Я украдкой бросаю еще один взгляд на этого человека. Под броским костюмом, под демоническим гримом, под этими дурацкими рогами скрывается...

Лысеющий мужчина. Рост метр семьдесят, не больше. Приятной наружности — если закрыть глаза на залысины и второй подбородок. Среднее лицо. Среднее телосложение. Чуть лучше, чем у Гэвина, но это не сложно.

— В нем нет ничего особенного, — бормочу я.

— У Би Джея самый обворожительный голос в индустрии. — Майра загибает пальцы. — Бархатный. Глубокий. С хрипотцой. И у него куча фанатов, которые купят все, что он выпустит. Аудиокниги с его голосом взлетают на вершины чартов за неделю.

— Но он согласился озвучить книгу, которая никогда не будет издана. — Я сжимаю кулаки. — Которую я не хочу издавать.

— Если за тебя вступится Большой Дик Джонсон, твои шансы на успех гарантированы. — Она машет рукой, пренебрежительно, как будто отгоняет муху. — Любая книга, которую он похвалит, закрепится на вершине чартов. Любая. Даже телефонная книга.

Остаток дня проходит как в тумане.

Майра знакомит меня с бесчисленным множеством влиятельных людей в книжной индустрии. Критики с седыми висками и острыми языками. Блогеры с идеальными укладками и миллионными подписчиками. Владельцы PR-агентств в дорогих костюмах. Редакторы с усталыми глазами и красными карандашами в карманах. Авторы, чьи книги возглавляют чарты, — они смотрят на меня с вежливым интересом, но я чувствую их снисходительность.

Я теряюсь в догадках. Кто есть кто. Кто чем занимается. На кого мне нужно произвести впечатление, а кого можно просто вежливо кивнуть.

Одно остается неизменным: все хотят прочитать рукопись о Ксеро.

Все до единого.

В обед два представителя крупного издательства приглашают нас на суши. Дорогой ресторан через дорогу от ратуши, с черными столами и приглушенным светом. Майра заводит их разговорами о моей почти законченной рукописи. Она так красочно описывает книгу, которой не существует, что у меня челюсть отваливается.

Мне приходится вмешаться, пока разговор не зашел слишком далеко. Я рассказываю им о своем паранормальном романе о призраках — о женщине, которую любит призрак убийцы, о проклятии, о крови и мести.

Их глаза стекленеют.

Они вежливо кивают, задают пару дежурных вопросов, но я вижу: им неинтересно. Им нужен Ксеро. Настоящий серийный убийца с его настоящими письмами. Трупный запах настоящей смерти.

Когда я упоминаю, что, возможно, работаю над чем-то еще с Биг Диком Джонсоном, они оживают. Просят меня вкратце рассказать о проекте. Записывают что-то в блокноты.

Остаток дня — сплошной водоворот.

Я раздаю автографы на салфетках и обрывках бумаги. Фотографируюсь на селфи — улыбка, еще улыбка, поворот головы. Снимаю онлайн-видео с людьми, которые, по словам Майры, помогут мне восстановить мой новый аккаунт.

У меня голова идет кругом.

Я знала, что у меня много подписчиков в соцсетях. Десятки тысяч. Но все это казалось нереальным, виртуальным, пока на пороге моего дома не появился Джейк. А теперь, когда меня узнают люди из книжной индустрии — настоящие профессионалы, с опытом и связями, — я начинаю верить.

Может быть, я действительно стану писателем. Может быть.

В конце вечера я уже готова отправиться домой. Ноги гудят, голова раскалывается, глаза слипаются. Но Би Джей — Большой Дик Джонсон в своем демоническом гриме — приглашает нас в казино «Капелло». Обсудить наше потенциальное сотрудничество, говорит он. Посидеть в баре, выпить, поговорить о книге.

Майра принимает его приглашение. Быстро, радостно, не глядя на меня. Я не успеваю даже рта раскрыть, чтобы предложить созвониться по видеосвязи.

Мы выходим из ратуши. Вечерний воздух обжигает легкие, пахнет выхлопными газами и жареными каштанами из ларька на углу.

Би Джей ведет нас к лимузину. Настоящему лимузину, белому, длинному, с тонированными стеклами. Открывает дверцу и исчезает внутри.

В этот момент у меня звонит телефон.

Я смотрю на ближайший фонарный столб. Свет горит ярко, заливая тротуар оранжевым сиянием. Достаточно ли светло на улице, чтобы отпугнуть Ксеро? Достаточно ли много людей вокруг?

Удивительно, что он молчал весь день. Ни одного сообщения. Ни одной фотографии. Ни одной угрозы.

Майра садится в лимузин вслед за Би Джеем. Ее нога уже исчезает в салоне, когда я хватаю ее за руку.

— Поехали ко мне.

Она оборачивается. Хмурится.

— Тебе опять что-то привиделось?

Я качаю головой.

— Нет, но...

— Тогда в чем проблема?

— Что-то тут не так. — Я понижаю голос. — Кто вообще назначает деловую встречу в казино? Мы могли бы поговорить в кафе. В баре отеля. Где угодно.

Ее взгляд смягчается. В нем появляется что-то материнское, жалостливое.

— В этот раз все будет по-другому. — Она сжимает мою руку. — Клянусь. Мы сразу пойдем в бар, закажем по паре коктейлей. Ты расскажешь о своей книге — о той, которую действительно хочешь написать, — и мы уйдем вместе. Сразу. Хорошо?

Би Джей высовывает голову из дверцы лимузина. В свете фонаря его демонический грим выглядит жутко — черные тени, красные акценты, рога, поблескивающие металлом. Брови озабоченно сдвинуты.

— Что за задержка? — спрашивает он. — Мы будем обсуждать эту аудиокнигу или нет?

— Иду! — Майра тянет меня за руку. Я упираюсь, но она сильнее. — Идем, Аметист. Все будет хорошо.

Я сажусь в лимузин.

Интерьер отделан белой кожей — мягкой, как масло, с деревянной отделкой, поблескивающей лаком. В углу установлен мини-бар, полный хрустальных бутылок. Из динамиков доносится джаз — саксофон плачет о чем-то грустном и далеком.

Би Джей, развалившись на мягком сиденье, наливает шампанское в бокал. Пузырьки поднимаются кверху, лопаются, шипят.

По другую сторону от него сидит крупный блондин в сером свитере. Палач. Он снял капюшон, и теперь я вижу его лицо — обычное, симпатичное, с тяжелой челюстью и светлыми глазами.

Его глаза загораются, когда я вхожу. Он перебирается через кожаное сиденье — ловко, как кошка, несмотря на габариты, — и похлопывает по месту рядом с собой.

— Аметист, садись сюда.

Я хмурю брови и сажусь напротив. Рядом с Майрой, подальше от них.

— Эм...

— Это я. — Он указывает на свою широкую грудь. — Палач.

Я рассматриваю его. Маленькие глазки, глубоко посаженные. Пухлые щеки, розовые, как у младенца. Безвольный подбородок, который теряется в складках шеи. Ничего не узнаю в его круглом, ничем не примечательном лице. На ярмарке, в капюшоне, он казался загадочным. Сейчас — просто толстый мужик в дешевом свитере.

— Хорошо подвешенный человек? — спрашивает он с обнадеживающей улыбкой.

— О!

Во время короткой поездки в казино я сижу рядом с Майрой и позволяю себе несколько глотков шампанского. Пузырьки щекочут ноздри, язык, горло. Тепло разливается по груди.

Палач пытается заговорить со мной — спрашивает о книге, о фан-клубе, о том, как я попала в эту историю, — но я вымотана. Целый день встреч с людьми, позирования для фотографий, презентации своей новой книги высосал из меня все силы.

Я отвечаю односложно. Улыбаюсь вежливо. Отворачиваюсь к окну.

Сегодня шампанское действует по-другому.

Может быть, это потому, что я устала. Или из-за пузырьков, которые поднимаются с его поверхности — они тоже алкогольные, пропитанные спиртом. Обычно мне требуется время, чтобы почувствовать действие алкоголя. Бутылка пива, два бокала вина, рюмка водки — я знаю свои нормы.

Но сегодня все иначе.

Шипучие пузырьки щекочут ноздри. Заползают в нос, в горло, в легкие. Язык немеет. Веки тяжелеют, как будто к ним привязали гирьки.

Я глубже усаживаюсь на плюшевом кожаном сиденье. Голова падает на грудь. Мысли путаются, расползаются, как тающий снег.

К тому времени, как лимузин останавливается, я уже так пьяна, что не могу подняться. Пытаюсь встать — и валюсь на пол, как тряпичная кукла. Падаю прямо к ногам палача.

— Она вырубилась? — спрашивает Би Джей. Его голос доносится откуда-то издалека, как сквозь вату.

— Пока нет, — отвечает палач. Я чувствую, как его рука ложится мне на плечо. — А у тебя есть?

— Она его заглотила. — Би Джей наклоняется вперед. Я вижу его рога, расплывающиеся в темноте. Он стучит по перегородке, отделяющей нас от водителя. — Сделай еще один поворот. Проведи нас через VIP-вход. Скажи консьержу, что у нас две спящие красавицы, с которыми нужно поаккуратнее.

Я хочу открыть рот. Хочу закричать. Хочу сказать Майре, чтобы она бежала.

Но язык не слушается. Веки слипаются. Темнота наваливается со всех сторон.

Последнее, что я чувствую — чьи-то руки подхватывают меня, поднимают, несут куда-то.

И запах. Знакомый запах.

Одеколон. Древесный, с нотками табака.

СОРОК ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

твои слова сострадания преследуют меня днем. Я ловлю себя на том, что перечитываю твои письма снова и снова, пока буквы не начинают расплываться перед глазами, пока бумага не истончается на сгибах от того, сколько раз я ее складывал и разворачивал. Каждое твое слово — как глоток воды в пустыне, как вдох воздуха после вечности под водой.

А то видео, где ты в красном белье, не дает мне спать по ночам.

Ты даже не представляешь, что со мной делают эти кадры. Это кружево, обтягивающее твои бедра. Эта ткань, едва прикрывающая грудь. Этот взгляд — такой невинный и такой порочный одновременно. Я пересматриваю этот ролик после отбоя, когда камера погружается во тьму и только редкие огни с охраняемой территории просачиваются сквозь решетку.

Я вдыхаю аромат твоих писем — тот самый, который ты оставляешь на бумаге, когда пишешь мне перед сном, — чтобы напомнить себе, что за этими решетками, за этой бетонной стеной, за этим адом на земле у меня есть моя идеальная вторая половинка.

Ты. Только ты.

Письма, которые ты мне присылаешь, такие драгоценные. Я храню их в пластиковом пакете под матрасом, ближе к телу, чтобы чувствовать их даже во сне. Но правда в том, Аметист, что мне хочется трахнуть каждую из этих страниц.

Я хочу разложить их на койке, лечь сверху и кончить прямо на твои слова. Залить листы бумаги своей спермой, смешать мое семя с твоими чернилами, создать нечто новое — нечто, принадлежащее только нам.

Помоги мне сохранить твои слова. В следующий раз, когда будешь писать, вложи в конверт дополнительные листы бумаги. Пустые, чистые, девственные. А потом, пожалуйста, наполни их своим божественным ароматом. Потри их между ног, прижми к груди, дай им впитать твой запах — тот самый, от которого у меня перехватывает дыхание.

Я хочу чувствовать тебя, когда буду закрывать глаза. Хочу вдыхать тебя, когда буду представлять, как вхожу в тебя. Хочу, чтобы даже в этой камере, в этом аду, ты была со мной каждой клеткой своего тела.

---

Я должен рассказать тебе кое-что важное. О том, как все рухнуло. О том, как я узнал правду.

Я считаю, что мое решение не возвращаться в отчий дом стало началом моего падения. Не возвращаться к отцу, к этой гнилой семейке, к этому подобию дома, которое никогда не было домом. Я остался в академии на лето, потом на следующий семестр, потом навсегда.

И именно тогда я узнал правду о своих заданиях.

До этого я почти верил. Почти. Я верил, что мои цели — это злодеи, которых я вырубаю, чтобы дать властям время обыскать их дома. Я верил, что я — герой, маленький карманник, вершащий правосудие. Я верил, что, когда жертвы падали в обморок после моего укола, они просто засыпали, чтобы проснуться через несколько часов в наручниках.

Наивный. Глупый. Слепой.

На вводном курсе в новой академии — той самой, что спрятана глубоко в лесу, в укрепленном кампусе с высокими заборами и вооруженной охраной, — ведущий инструктор собрал всех новичков в большом зале.

Это был мужчина с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, которые смотрели сквозь тебя. Он стоял на сцене в идеально скроенном костюме, и его голос звучал так спокойно, так буднично, будто он рассказывал о погоде.

— Вы здесь, чтобы учиться на ассасинов, — сказал он. — Наемных убийц. Ваша работа — устранять цели за деньги. Никакой политики, никакой морали, никаких вопросов. Есть контракт — есть цель. Нет контракта — вы просто ждете.

Он перечислил методы, которые мы должны были освоить. Удушение. Ножевые. Огнестрел. Яды. Взрывчатка. Все способы, которыми один человек может отправить другого на тот свет.

И тогда я наконец понял.

Мы не усыпляли наших жертв. Мы вводили им смертельный яд. Каждый раз, когда я втыкал эту тонкую иглу в руку или шею очередной цели, я подписывал им смертный приговор. Через несколько часов их сердца останавливались. Их легкие переставали дышать. Их мозги умирали от недостатка кислорода.

Я убил тридцать человек. За четыре года. И даже не знал об этом.

Я был потрясен. Мир пошатнулся, стены качнулись, пол ушел из-под ног. Но я держался стойко. Как один из самых младших детей в этом новом учреждении, я не мог позволить себе показать, что мне страшно. Не мог показать, что расстроен.

Нас, мальчиков, приучили считать, что эмоции — это слабость. Эмоции — это то, что используют против тебя. Эмоции — это то, что заставляет тебя проигрывать.

Я не собирался снова становиться мишенью для насмешек. Не после всего, через что прошел в доме братьев. Не после всех этих лет унижений.

Мне потребовалось несколько недель, чтобы осознать, что я натворил. Недели, проведенные в одиночестве, в попытках переварить эту правду. Я вспоминал лица своих жертв — те, которые успел запомнить. Их улыбки, когда они смотрели на маленького мальчика, потерявшегося на вечеринке. Их последние слова, обращенные к кому-то другому, пока игла входила в вену.

Тридцать человек. Тридцать жизней. Тридцать душ, которые я отправил в никуда.

Когда я признался в этом консультанту нового центра — пожилому мужчине с добрыми глазами и мягким голосом, которого наняли, чтобы мы не сходили с ума от груза ответственности, — его глаза загорелись.

Он не ужаснулся. Не отшатнулся. Не предложил помощь.

Он улыбнулся.

— Тридцать целей за четыре года, — сказал он. — В твоем возрасте. Это впечатляет. У тебя многообещающее будущее в качестве киллера, мальчик. Ты прирожденный убийца.

К тому времени мне так промыли мозги, что я воспринял его слова как похвалу. Как награду. Как подтверждение того, что я на правильном пути.

Первоначальный шок от осознания того, что я убийца, прошел. Сменился чем-то другим. Извращенным чувством удовлетворения. Гордостью. Я был лучшим. Я был особенным. Я делал то, на что другие не способны.

В течение следующих четырех лет я сосредоточился на учебе. Полностью. Без остатка.

Мы изучали современные и древние языки — английский, испанский, французский, мандарин, арабский, латынь. Мы изучали химию — как смешивать яды, которые не оставляют следов, как создавать взрывчатку из бытовых материалов, как травить еду так, чтобы смерть казалась естественной. Мы изучали анатомию и физиологию — где проходят артерии, как глубоко нужно воткнуть нож, чтобы пробить легкое, сколько крови теряет человек, прежде чем потеряет сознание.

Мы изучали оружие — ножи, пистолеты, винтовки, веревки, даже подручные предметы вроде ручек или ключей. Рукопашный бой — как убить голыми руками, как защититься от нападения, как использовать вес противника против него самого.

Мы изучали этикет — как вести себя в высшем обществе, как есть устриц и какими вилками пользоваться за двенадцатиблюдным обедом. Хакерство — как взламывать системы, красть данные, заметать следы. Тактику ведения боевых действий в городских условиях — как перемещаться по незнакомому городу, как использовать толпу для прикрытия, как исчезать в переулках.

Выслеживание и наблюдение — как следовать за целью, не привлекая внимания, как фотографировать из укрытия, как слушать разговоры через стены. Психологию — как манипулировать людьми, как вызывать доверие, как определять слабости.

И множество других навыков. Сотни. Тысячи.

Представь, что академия — это школа для наемных убийц, расположенная в укрепленном кампусе, спрятанном глубоко в лесу. Высокие стены, колючая проволока, охрана с автоматами по периметру. Здания из серого камня, спортивные площадки, лаборатории, библиотеки. Все, что нужно для воспитания идеального оружия.

С болью в сердце я вынужден признать, что, если не считать времени, которое я провел с матерью — те несколько лет, когда я был просто маленьким мальчиком, который любил свою маму и кормил соседскую кошку, — четыре года, которые я проучился там, были лучшими в моей жизни.

Там я был не жертвой. Не изгоем. Не тем, над кем издеваются.

Там я был лучшим. Я был звездой. Я был тем, на кого равнялись.

У нас было два типа учеников. Те, кто жил в интернате постоянно — как я, как сироты, как дети, от которых отказались родители. И те, кто тренировался с нами только по выходным.

Ученики выходного дня — это были дети из богатых семей. Те, кто уже учился в других школах-интернатах, престижных, дорогих, элитных. Они приезжали на вертолетах или в черных лимузинах, проводили с нами субботу и воскресенье, отрабатывали навыки убийства, а в понедельник утром возвращались к своей обычной жизни.

Гораздо позже я узнал правду об этих детях.

В компании моего отца работали кураторы. Специальные люди, чья работа заключалась в том, чтобы находить уязвимых подростков. Тех, кого травили в школе. Тех, над кем издевались сверстники. Тех, кто чувствовал себя одинокими, злыми, обиженными на весь мир.

Кураторы заманивали их в школу под предлогом обучения самообороне. "Ты научишься защищать себя. Ты станешь сильным. Ты больше никогда не будешь жертвой".

Это был хитрый план. Дьявольский. Но эффективный.

Подростки приезжали, видели других таких же, как они, чувствовали себя частью чего-то большего. А потом их постепенно, шаг за шагом, превращали в убийц.

Постоянный приток новобранцев. Бесконечный конвейер свежего мяса.

И мой отец стоял во главе всего этого.

---

Вопросы фанатов:

— Почему ты должен прощать своего отца и сводную семью? Разве прощение не освобождает?

Нет. Прощение не освобождает. Прощение — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть выбор. У меня выбора нет.

Возможно, я был не так строг к братьям в своих прошлых письмах. Они были детьми, идущими по стопам своих злых родителей. Их научили ненавидеть, научили презирать, научили быть жестокими. Но это не оправдание.

Они выросли. И каждый из них стал еще более порочным, чем был в детстве. Они не изменились. Не раскаялись. Не стали лучше.

Я не прощу их. Никогда.

Я не успокоюсь, пока не уничтожу всю эту порочную кровь. Каждого, кто носит фамилию моего отца. Каждого, кто причастен к этой бойне. Каждого, кто смотрел на страдания детей и ничего не делал.

Это не месть. Это правосудие.

— Какая музыка тебе нравится?

Музыка не была частью моего воспитания. В доме отца не звучало ничего, кроме звуков телевизора и криков. В академии мы слушали только то, что помогало в тренировках — ритмы для синхронизации движений, звуки для маскировки.

Но мне нравятся некоторые классические произведения. Те, что я открыл для себя уже здесь, в тюрьме, когда библиотекарь разрешил мне взять наушники и старый плеер.

«Пляска смерти» Камиля Сен-Санса. Эта мелодия — как полет над кладбищем, как танец скелетов в лунном свете. Она пугающая и прекрасная одновременно, как сама смерть.

Скрипичная соната соль минор Джузеппе Тартини. Говорят, композитору приснился сон, в котором дьявол играл на скрипке, и соната — это попытка воспроизвести ту дьявольскую мелодию. Когда я слушаю ее, я чувствую, как тьма внутри меня отзывается на каждый звук.

И, конечно, «Похоронный марш» Бетховена. Тяжелый, торжественный, неумолимый. Музыка, под которую хоронят героев и злодеев, святых и грешников. Под которую однажды похоронят и меня.

Я остаюсь вашим покорным поклонником,

Ксеро

P.S. Если бы ты могла добавить поцелуи в губы на один из пустых листов, я был бы бесконечно благодарен. Просто прижмись губами к бумаге, оставь мне след своего тепла.

А потом, когда я буду смотреть на этот лист, я представлю, как целую тебя в ответ. Как мой язык проникает в твой рот. Как мои руки сжимают твои бедра. Как мой член входит в тебя, медленно, глубоко, до самого основания.

Я представлю, какого цвета будет мой член, когда я кончу тебе в рот. Как он станет темнее, набухший от крови и желания. Как пульсирует, выпуская сперму прямо тебе на язык.

Я закрою глаза, Аметист. И буду с тобой. Всегда.

СОРОК ДВА

АМЕТИСТ

В висках пульсирует боль. Тяжелая, ритмичная, как барабанный бой, она вырывает меня из сна без сновидений — из этой черной пустоты, где не было ни образов, ни звуков, ни даже ощущения времени.

Солнечный свет обжигает мои веки. Они словно склеились — то ли от вчерашней туши, которую я забыла смыть, то ли от чего-то другого, липкого и противного. Я стону, пытаясь пробиться сквозь пелену полубессознательного состояния, заставить мозг работать, заставить тело слушаться.

Поверхность под моим лицом кажется знакомой. Моя подушка. Моя кровать. Мой запах.

Но я не помню, как Майра везла меня домой. Черт, я почти не помню, что было после книжной ярмарки. Обрывки, клочки, фрагменты, которые не складываются в целую картину.

Ксеро была права насчет моих лекарств. Какой смысл принимать эти таблетки, если они не помогают избавиться от галлюцинаций? Если призраки все равно приходят, тени все равно движутся, голоса все равно шепчут? Они только вызывают у меня помутнение сознания, провалы в памяти, ощущение, что моя жизнь течет сквозь пальцы, как вода.

Из пересохшего горла вырывается зевок. Губы потрескались, язык шершавый, как наждачная бумага. Я с трудом открываю глаза — ресницы слиплись, приходится тереть их кулаком, — и вздрагиваю от яркого света.

Слишком ярко. Слишком больно.

Моргая, я пытаюсь собраться с мыслями. Сложить воедино разрозненные фрагменты вчерашнего дня.

Помню книжную ярмарку. Помню, как чувствовала себя знаменитостью — все эти взгляды, улыбки, просьбы сфотографироваться. Но в то же время помню и другое: ощущение самозванки, которая вот-вот попадется. Все были в таком восторге от книги о Ксеро, а у меня почти не было возможности поделиться новыми идеями. Моя «Рапунцель» никому не нужна. Мои фэнтезийные миры никого не интересуют.

— Важно не это, — резко говорю я вслух. Голос хриплый, чужой.

Что, черт возьми, произошло?

Человек, который изображал дьявола — Би Джей, Большой Дик Джонсон, — пригласил нас с Майрой обсудить аудиокнигу. Мы сели в его лимузин. Белая кожа, деревянная отделка, джаз из динамиков. И там был еще один. Тот, в капюшоне палача.

Как его, блядь, звали?

Палач? Да, кажется. Палач.

Я шарю по карманам в поисках телефона. Пытаюсь прогнать кучу ненужных воспоминаний, которые лезут в голову, мешая сосредоточиться.

Алкоголь. Шампанское, которое шипело пузырьками и быстро ударило в голову. Поездка на лимузине — короткая, но почему-то очень долгая. Мельком увиденное казино — неоновые огни, звон автоматов, толпа людей.

Все остальное — как в тумане. Белая пелена, за которой ничего не видно.

Не найдя телефон в карманах — я вообще в шортах, в каких шортах могут быть карманы? — я переворачиваюсь на бок. Медленно, осторожно, потому что голова тут же отзывается новой волной боли.

Щурюсь, глядя на прикроватную тумбочку.

Серьги. Мои любимые сережки-гвоздики с аметистами, которые я сняла перед сном.

Прикроватная лампа. Старая, керамическая, с трещиной на основании.

Фаллоимитатор Ксеро. Толстый, силиконовый, черный. Он лежит на салфетке, как музейный экспонат.

А еще там есть маленькая бутылочка. Прозрачное стекло, жидкость внутри — мутная, желтоватая, цвета утренней мочи. Этикетка, на которой корявым почерком выведено:

«ВЫПЕЙ МЕНЯ»

— Да уж, этого не случится.

Я наклоняюсь с кровати, чтобы посмотреть, не уронила ли телефон на пол. Пальцы шарят по ковру, натыкаются на пыль, на какой-то мусор, на провод от зарядного устройства.

Телефона нет.

Неужели я оставила его в машине Майры? Или в лимузине? Или в казино?

— Фу!

Я плюхаюсь обратно на кровать. Подушка взбивается, перья шуршат. И тут я замечаю блеск металла.

С другой стороны кровати. Там, где я обычно не сплю.

Нож.

Большой, кухонный, с широким лезвием, торчит из подушки. Прямо из центра, как в дешевом фильме ужасов. Перья разлетелись вокруг, белые клочья на черных простынях.

Под ножом — записка.

Ужас скручивает мои внутренности. Холодный, тяжелый камень падает в живот, давит на кишечник, сжимает желудок. Меня тошнит.

Неужели Ксеро — причина того, что произошло прошлой ночью? Неужели он каким-то образом проник в лимузин, отключил меня, притащил домой и приковал к кровати?

Резко вздохнув, я протягиваю руку. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю бумагу из-под лезвия. Стараюсь не распустить еще больше перьев, но они летят во все стороны, щекочут лицо, липнут к влажной коже.

Я подношу записку к свету. Щурюсь, пытаясь разобрать мелкий, как паутина, почерк Ксеро. Эти буквы, острые, как лезвия, наклоненные вправо, с длинными хвостами.

Ты представляешь опасность для себя и поэтому отстранена от занятий.

X

P.S. Будь хорошей девочкой и выпей средство от похмелья.

Отстранена?

Отстранена от чего? От жизни? От свободы? От права распоряжаться собой?

Я резко выпрямляюсь. Болевые рецепторы в черепе протестуют — голова взрывается новой волной боли, — но я не обращаю внимания. Спрыгиваю с кровати и неловко приземляюсь на корточки.

— Черт.

Голова кружится. Пол уходит из-под ног, стены качаются. Я с трудом поднимаюсь, хватаясь за край кровати, делаю шаг вперед...

И что-то дергает меня за шею.

Резко. Больно. Останавливая.

Я хватаюсь за горло и нащупываю знакомую кожу. Мой кожаный чокер, тот самый, что я носила вчера, чтобы скрыть синяки. Только теперь пряжка сзади прикреплена к чему-то металлическому. К цепи.

— Что за черт?

Я оборачиваюсь.

Цепь. Длинная, тонкая, но прочная, тянется от моего ошейника к крюку, вбитому в деревянную стойку кровати. Крюк новый, блестящий, явно только что установленный.

Сердце бешено колотится. Я тяжело дышу, раздувая ноздри, пытаясь втянуть достаточно воздуха, чтобы не закричать.

Как смеет Ксеро держать меня на привязи, как собаку?

Как смеет?

Я рычу. Настоящий звериный рык вырывается из груди. Пальцы дрожат, но я справляюсь с пряжкой — расстегиваю ее, сбрасываю ошейник на пол. Цепь гремит, ударяется о дерево, затихает.

Я свободна.

Смотрю на свое тело. На мне кремовый топ — тонкий, кружевной, не мой. И шорты в тон — тоже не мои. Удобные, мягкие, явно новые.

Я хмурюсь.

Он что, наряжает меня, как куклу? Пока я спала, он раздел меня, одел в это, причесал? Что еще он сделал?

Стараясь не поддаваться панике — дыши, Аметист, просто дыши, — я бегу вниз. Босиком, по холодному полу, через гостиную, к входной двери.

Заперто.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я едва сдерживаю крик — он застревает в горле, душит, требует выхода.

Это засов с двумя цилиндрами. Для открытия с обеих сторон нужен ключ. Хитроумная система, которую установил предыдущий владелец: если злоумышленник проникнет в дом через окно, он не сможет легко открыть дверь с помощью обычной ручки.

До сих пор я думала, что это отличная мера безопасности.

Этот подлый ублюдок только что запер меня в моем собственном доме.

Неужели он не понимает, что я могу вылезти из окна? Я не какая-то беспомощная девица. Я справлюсь.

Я иду в гостиную и распахиваю тяжелые шторы. Свет заливает комнату, освещает пылинки, танцующие в воздухе.

На дороге по-прежнему оживленнее, чем обычно. Полицейские машины с опознавательными знаками и без них занимают все свободные парковочные места. Люди в форме и штатском ходят от дома к дому, стучат в двери, задают вопросы.

Мои пальцы сжимают ручку окна.

Заблокировано. Заклинено. Не открывается.

Я дергаю сильнее — бесполезно. Он что-то сделал с механизмом, пока я спала.

Когда один из полицейских детективов — тот самый, что говорил со мной вчера, с седыми усами и тяжелым взглядом — выходит из дома Релейни, я прячусь за шторой. Сердце колотится где-то в горле.

Раздается звонок в дверь.

Я замираю.

Наверное, у него остались вопросы по поводу убийства Чаппи. Или он хочет проверить, как я. Или просто собирает показания у всех соседей.

Если я скажу ему, что не могу открыть дверь, потому что заперта изнутри без ключа, это только усилит его подозрения. Он спросит, кто меня запер. Он спросит, почему я не могу выйти. Он начнет копать.

А мне не нужно лишнее внимание. Совсем не нужно.

Звонок повторяется. Настойчивее, дольше.

Я стою неподвижно, затаив дыхание, надеясь, что он уйдет.

В глубине дома раздается глухой стук.

Я поворачиваюсь в сторону кухни. Замираю, не смея пошевелиться, боясь, что половицы скрипнут и выдадут мое присутствие.

Детектив звонит в третий раз. Потом, судя по звуку шагов, уходит. Возвращается в дом номер 11, как только поймет, что меня нет дома.

Проходит десять минут. Может, пятнадцать. Я стою у окна, глядя, как полицейские снуют туда-сюда, как любопытные соседи выглядывают из дверей.

Наконец я решаюсь пойти на звук.

Хватаю полупустую бутылку арманьяка — тяжелую, стеклянную, с длинным горлышком, — чтобы использовать ее как дубинку. Крадусь из гостиной в коридор. Прижимаюсь к стене, выглядываю за угол.

Кухня.

Все деревянные шкафчики распахнуты настежь. Их содержимое — банки, коробки, пакеты — разбросано по столешнице. Мука просыпалась белым облаком. Крупа рассыпана по полу. Консервные банки валяются на боку.

Большинство продуктов просрочены. Я редко готовлю, редко ем дома, предпочитая перекусывать чем попало. Но зачем он разбросал мою еду?

Даже дверца холодильника распахнута. Холодный воздух вытекает наружу, смешиваясь с теплом кухни. Я подхожу ближе и вижу, что последняя бутылка святой воды — та, что я купила с преподобным Томом, та, что он благословил, — исчезла.

Черт.

Как мне защититься от гнева Ксеро без святой воды? Без соли, которая осталась наверху, в нетронутом круге?

Это отвлекающий маневр. Я понимаю. Он хочет, чтобы я была слишком занята уборкой, слишком расстроена, слишком выбита из колеи, чтобы думать о побеге. Чтобы не искала выход, а просто сидела и ждала ночи.

Закрыв холодильник, я отворачиваюсь от захламленных прилавков. Подхожу к задней двери. Дергаю ручку.

Заперто.

Я даже не удивляюсь. Просто стою, смотрю на дверь и чувствую, как злость поднимается внутри, горячая, как лава.

Он что-то сделал со мной, пока я спала? Раздел, одел, приковал, запер, отключил интернет, украл телефон. Что еще?

Я поворачиваюсь к кухонному столу. Сексуальный контракт лежит на том же месте, где я его оставила — рядом с пятнами от кофе и разводами от пролитого вина. Но теперь на нем новая записка.

Тот же почерк. Те же острые буквы.

Если хочешь свободы, ты должна заслужить ее сегодня.

Последние три слова дважды подчеркнуты. Чем-то красным. Чем-то, что подсохло и потрескалось на бумаге.

Кровь.

Я откладываю записку. Просматриваю секс-контракт, пытаясь понять, что еще он подчеркнул. Пункты, которые я когда-то отметила в пьяном угаре, теперь выделены жирными линиями.

Фейсситтинг

СОРОК ДВА

АМЕТИСТ

В висках пульсирует боль. Тяжелая, ритмичная, как барабанный бой, она вырывает меня из сна без сновидений — из этой черной пустоты, где не было ни образов, ни звуков, ни даже ощущения времени.

Солнечный свет обжигает мои веки. Они словно склеились — то ли от вчерашней туши, которую я забыла смыть, то ли от чего-то другого, липкого и противного. Я стону, пытаясь пробиться сквозь пелену полубессознательного состояния, заставить мозг работать, заставить тело слушаться.

Поверхность под моим лицом кажется знакомой. Моя подушка. Моя кровать. Мой запах.

Но я не помню, как Майра везла меня домой. Черт, я почти не помню, что было после книжной ярмарки. Обрывки, клочки, фрагменты, которые не складываются в целую картину.

Ксеро была права насчет моих лекарств. Какой смысл принимать эти таблетки, если они не помогают избавиться от галлюцинаций? Если призраки все равно приходят, тени все равно движутся, голоса все равно шепчут? Они только вызывают у меня помутнение сознания, провалы в памяти, ощущение, что моя жизнь течет сквозь пальцы, как вода.

Из пересохшего горла вырывается зевок. Губы потрескались, язык шершавый, как наждачная бумага. Я с трудом открываю глаза — ресницы слиплись, приходится тереть их кулаком, — и вздрагиваю от яркого света.

Слишком ярко. Слишком больно.

Моргая, я пытаюсь собраться с мыслями. Сложить воедино разрозненные фрагменты вчерашнего дня.

Помню книжную ярмарку. Помню, как чувствовала себя знаменитостью — все эти взгляды, улыбки, просьбы сфотографироваться. Но в то же время помню и другое: ощущение самозванки, которая вот-вот попадется. Все были в таком восторге от книги о Ксеро, а у меня почти не было возможности поделиться новыми идеями. Моя «Рапунцель» никому не нужна. Мои фэнтезийные миры никого не интересуют.

— Важно не это, — резко говорю я вслух. Голос хриплый, чужой.

Что, черт возьми, произошло?

Человек, который изображал дьявола — Би Джей, Большой Дик Джонсон, — пригласил нас с Майрой обсудить аудиокнигу. Мы сели в его лимузин. Белая кожа, деревянная отделка, джаз из динамиков. И там был еще один. Тот, в капюшоне палача.

Как его, блядь, звали?

Палач? Да, кажется. Палач.

Я шарю по карманам в поисках телефона. Пытаюсь прогнать кучу ненужных воспоминаний, которые лезут в голову, мешая сосредоточиться.

Алкоголь. Шампанское, которое шипело пузырьками и быстро ударило в голову. Поездка на лимузине — короткая, но почему-то очень долгая. Мельком увиденное казино — неоновые огни, звон автоматов, толпа людей.

Все остальное — как в тумане. Белая пелена, за которой ничего не видно.

Не найдя телефон в карманах — я вообще в шортах, в каких шортах могут быть карманы? — я переворачиваюсь на бок. Медленно, осторожно, потому что голова тут же отзывается новой волной боли.

Щурюсь, глядя на прикроватную тумбочку.

Серьги. Мои любимые сережки-гвоздики с аметистами, которые я сняла перед сном.

Прикроватная лампа. Старая, керамическая, с трещиной на основании.

Фаллоимитатор Ксеро. Толстый, силиконовый, черный. Он лежит на салфетке, как музейный экспонат.

А еще там есть маленькая бутылочка. Прозрачное стекло, жидкость внутри — мутная, желтоватая, цвета утренней мочи. Этикетка, на которой корявым почерком выведено:

«ВЫПЕЙ МЕНЯ»

— Да уж, этого не случится.

Я наклоняюсь с кровати, чтобы посмотреть, не уронила ли телефон на пол. Пальцы шарят по ковру, натыкаются на пыль, на какой-то мусор, на провод от зарядного устройства.

Телефона нет.

Неужели я оставила его в машине Майры? Или в лимузине? Или в казино?

— Фу!

Я плюхаюсь обратно на кровать. Подушка взбивается, перья шуршат. И тут я замечаю блеск металла.

С другой стороны кровати. Там, где я обычно не сплю.

Нож.

Большой, кухонный, с широким лезвием, торчит из подушки. Прямо из центра, как в дешевом фильме ужасов. Перья разлетелись вокруг, белые клочья на черных простынях.

Под ножом — записка.

Ужас скручивает мои внутренности. Холодный, тяжелый камень падает в живот, давит на кишечник, сжимает желудок. Меня тошнит.

Неужели Ксеро — причина того, что произошло прошлой ночью? Неужели он каким-то образом проник в лимузин, отключил меня, притащил домой и приковал к кровати?

Резко вздохнув, я протягиваю руку. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю бумагу из-под лезвия. Стараюсь не распустить еще больше перьев, но они летят во все стороны, щекочут лицо, липнут к влажной коже.

Я подношу записку к свету. Щурюсь, пытаясь разобрать мелкий, как паутина, почерк Ксеро. Эти буквы, острые, как лезвия, наклоненные вправо, с длинными хвостами.

Ты представляешь опасность для себя и поэтому отстранена от занятий.

X

P.S. Будь хорошей девочкой и выпей средство от похмелья.

Отстранена?

Отстранена от чего? От жизни? От свободы? От права распоряжаться собой?

Я резко выпрямляюсь. Болевые рецепторы в черепе протестуют — голова взрывается новой волной боли, — но я не обращаю внимания. Спрыгиваю с кровати и неловко приземляюсь на корточки.

— Черт.

Голова кружится. Пол уходит из-под ног, стены качаются. Я с трудом поднимаюсь, хватаясь за край кровати, делаю шаг вперед...

И что-то дергает меня за шею.

Резко. Больно. Останавливая.

Я хватаюсь за горло и нащупываю знакомую кожу. Мой кожаный чокер, тот самый, что я носила вчера, чтобы скрыть синяки. Только теперь пряжка сзади прикреплена к чему-то металлическому. К цепи.

— Что за черт?

Я оборачиваюсь.

Цепь. Длинная, тонкая, но прочная, тянется от моего ошейника к крюку, вбитому в деревянную стойку кровати. Крюк новый, блестящий, явно только что установленный.

Сердце бешено колотится. Я тяжело дышу, раздувая ноздри, пытаясь втянуть достаточно воздуха, чтобы не закричать.

Как смеет Ксеро держать меня на привязи, как собаку?

Как смеет?

Я рычу. Настоящий звериный рык вырывается из груди. Пальцы дрожат, но я справляюсь с пряжкой — расстегиваю ее, сбрасываю ошейник на пол. Цепь гремит, ударяется о дерево, затихает.

Я свободна.

Смотрю на свое тело. На мне кремовый топ — тонкий, кружевной, не мой. И шорты в тон — тоже не мои. Удобные, мягкие, явно новые.

Я хмурюсь.

Он что, наряжает меня, как куклу? Пока я спала, он раздел меня, одел в это, причесал? Что еще он сделал?

Стараясь не поддаваться панике — дыши, Аметист, просто дыши, — я бегу вниз. Босиком, по холодному полу, через гостиную, к входной двери.

Заперто.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я едва сдерживаю крик — он застревает в горле, душит, требует выхода.

Это засов с двумя цилиндрами. Для открытия с обеих сторон нужен ключ. Хитроумная система, которую установил предыдущий владелец: если злоумышленник проникнет в дом через окно, он не сможет легко открыть дверь с помощью обычной ручки.

До сих пор я думала, что это отличная мера безопасности.

Этот подлый ублюдок только что запер меня в моем собственном доме.

Неужели он не понимает, что я могу вылезти из окна? Я не какая-то беспомощная девица. Я справлюсь.

Я иду в гостиную и распахиваю тяжелые шторы. Свет заливает комнату, освещает пылинки, танцующие в воздухе.

На дороге по-прежнему оживленнее, чем обычно. Полицейские машины с опознавательными знаками и без них занимают все свободные парковочные места. Люди в форме и штатском ходят от дома к дому, стучат в двери, задают вопросы.

Мои пальцы сжимают ручку окна.

Заблокировано. Заклинено. Не открывается.

Я дергаю сильнее — бесполезно. Он что-то сделал с механизмом, пока я спала.

Когда один из полицейских детективов — тот самый, что говорил со мной вчера, с седыми усами и тяжелым взглядом — выходит из дома Релейни, я прячусь за шторой. Сердце колотится где-то в горле.

Раздается звонок в дверь.

Я замираю.

Наверное, у него остались вопросы по поводу убийства Чаппи. Или он хочет проверить, как я. Или просто собирает показания у всех соседей.

Если я скажу ему, что не могу открыть дверь, потому что заперта изнутри без ключа, это только усилит его подозрения. Он спросит, кто меня запер. Он спросит, почему я не могу выйти. Он начнет копать.

А мне не нужно лишнее внимание. Совсем не нужно.

Звонок повторяется. Настойчивее, дольше.

Я стою неподвижно, затаив дыхание, надеясь, что он уйдет.

В глубине дома раздается глухой стук.

Я поворачиваюсь в сторону кухни. Замираю, не смея пошевелиться, боясь, что половицы скрипнут и выдадут мое присутствие.

Детектив звонит в третий раз. Потом, судя по звуку шагов, уходит. Возвращается в дом номер 11, как только поймет, что меня нет дома.

Проходит десять минут. Может, пятнадцать. Я стою у окна, глядя, как полицейские снуют туда-сюда, как любопытные соседи выглядывают из дверей.

Наконец я решаюсь пойти на звук.

Хватаю полупустую бутылку арманьяка — тяжелую, стеклянную, с длинным горлышком, — чтобы использовать ее как дубинку. Крадусь из гостиной в коридор. Прижимаюсь к стене, выглядываю за угол.

Кухня.

Все деревянные шкафчики распахнуты настежь. Их содержимое — банки, коробки, пакеты — разбросано по столешнице. Мука просыпалась белым облаком. Крупа рассыпана по полу. Консервные банки валяются на боку.

Большинство продуктов просрочены. Я редко готовлю, редко ем дома, предпочитая перекусывать чем попало. Но зачем он разбросал мою еду?

Даже дверца холодильника распахнута. Холодный воздух вытекает наружу, смешиваясь с теплом кухни. Я подхожу ближе и вижу, что последняя бутылка святой воды — та, что я купила с преподобным Томом, та, что он благословил, — исчезла.

Черт.

Как мне защититься от гнева Ксеро без святой воды? Без соли, которая осталась наверху, в нетронутом круге?

Это отвлекающий маневр. Я понимаю. Он хочет, чтобы я была слишком занята уборкой, слишком расстроена, слишком выбита из колеи, чтобы думать о побеге. Чтобы не искала выход, а просто сидела и ждала ночи.

Закрыв холодильник, я отворачиваюсь от захламленных прилавков. Подхожу к задней двери. Дергаю ручку.

Заперто.

Я даже не удивляюсь. Просто стою, смотрю на дверь и чувствую, как злость поднимается внутри, горячая, как лава.

Он что-то сделал со мной, пока я спала? Раздел, одел, приковал, запер, отключил интернет, украл телефон. Что еще?

Я поворачиваюсь к кухонному столу. Сексуальный контракт лежит на том же месте, где я его оставила — рядом с пятнами от кофе и разводами от пролитого вина. Но теперь на нем новая записка.

Тот же почерк. Те же острые буквы.

Если хочешь свободы, ты должна заслужить ее сегодня.

Последние три слова дважды подчеркнуты. Чем-то красным. Чем-то, что подсохло и потрескалось на бумаге.

Кровь.

Я откладываю записку. Просматриваю секс-контракт, пытаясь понять, что еще он подчеркнул. Пункты, которые я когда-то отметила в пьяном угаре, теперь выделены жирными линиями.

Фейсситтинг

СОРОК ТРИ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

спасибо, что прислала дополнительные простыни. Ты даже не представляешь, что значит для человека в моем положении получить посылку, в которую вложено столько тебя.

Та, на которой твой отпечаток губ, уже лежит на моей подушке. Каждую ночь, перед тем как провалиться в сон, я прижимаюсь щекой к этому месту, закрываю глаза и представляю, что это твои губы касаются моей кожи. Я вдыхаю запах помады — той самой, вишневой, которую ты носила на видео в красном белье, — и чувствую, как член набухает, требуя выхода.

Другую простыню, ту, что пропитана твоими соками, я храню под матрасом. Но каждую ночь, после отбоя, когда камера погружается во тьму и только редкие огни с охраняемой территории просачиваются сквозь решетку, я достаю ее.

Я трусь о нее членом, Аметист. Медленно, смакуя каждый миллиметр твоего запаха, въевшегося в ткань. Я представляю, что это не холодная простыня, а твое горячее тело. Что я вхожу в тебя, слышу твои стоны, чувствую, как твои ногти впиваются мне в спину.

Чертовы бумажки, к которым ты прикасалась, — это самое близкое к раю, что есть у этого грешника. Если рай вообще существует, то он пахнет тобой. Твоими духами, твоей кожей, твоим возбуждением.

Ты спрашивала про надзирательницу. Про Макмерфи.

Она до сих пор каждое утро смотрит, как я мастурбирую. Это вошло в ритуал. Я выхожу во двор, становлюсь в «слепую зону», где камеры не видят, и начинаю. А она стоит у решетки, прислонившись лбом к прутьям, и смотрит.

Глаза у нее становятся мутными, влажными. Она облизывает губы, тяжело дышит, но больше не просит. Не умоляет. Не пытается залезть ко мне в камеру.

Закончив со мной — когда я кончаю себе на руку и вытираю сперму о бетонную стену, — она заползает в камеру к другому заключенному.

Я слышу это. Стены здесь тонкие, а звуки разносятся эхом. Сначала скрип двери, потом тяжелое дыхание, потом влажные звуки рта, работающего над членом. Потом его стоны, его рык, когда он кончает ей в глотку.

Затем она ведет его на утреннюю прогулку. А после прогулки, когда все возвращаются в камеры, она проскальзывает к другому.

Мужчина из соседней камеры — его зовут Деклан, он сидит за вооруженное ограбление и тройное убийство, — говорит, что они занимаются сексом. Настоящим, полноценным, со всеми подробностями. Он слышит, как кровать скрипит, как она стонет, как он вбивается в нее сзади.

К тому времени я уже слишком увлечен утренней гимнастикой, чтобы обращать на это внимание. Отжимания, приседания, растяжка. Я должен поддерживать форму. Должен быть готов.

К чему — я еще не знаю. Но буду готов.

Ты спрашивала, выполнял ли я какие-нибудь задания в академии. Нет. Основное внимание уделялось подготовке студентов к поступлению в фирму. Мы были сырьем, которое нужно было обработать, отшлифовать, превратить в бриллианты.

Фирма называется «Мойра».

Не раскрывай это имя никому, Аметист. Одно лишь упоминание о ней на публике может привести к тому, что ты окажешься в центре внимания. А внимание «Мойры» — это не то, чего можно желать.

Это крупнейшая в стране фирма наемных убийц. Ее клиенты — представители высшего общества. Политики, миллиардеры, знаменитости, члены королевских семей. Те, кто может позволить себе устранить проблему, не пачкая рук.

Мой отец не просто работал на них. Он был одним из основателей. Одним из тех, кто создавал эту машину смерти с нуля.

Отвечая на твой вопрос: да, академия принесла мне радость. Странно это признавать, но это правда.

Это было первое место после того, как меня забрали из дома матери, где я почувствовал себя своим. Где меня не травили, не унижали, не били. Где я был не изгоем, а одним из лучших.

Там я чувствовал себя лучше, чем в интернате, где я был доволен, но скован. В интернате мы проводили много времени под землей — в бункерах, в тренировочных залах без окон, в лабораториях, куда не проникал солнечный свет. Это давило, хотя я и не осознавал этого тогда.

В академии все было иначе. Лес, свежий воздух, возможность видеть небо. И девочки.

В том возрасте я ценил присутствие девочек. Они были другими. Способными, сильными, счастливыми. Они смеялись, шутили, соревновались с нами на равных. Не было той затравленности, которую я видел в интернате. Не было пустых глаз и замкнутости.

Они были живыми.

На последнем году обучения к нам присоединилась старшая дочь экономки моего отца. Я узнал ее сразу — она иногда приходила в дом с матерью, помогала по хозяйству. Тихая, скромная девочка с печальными глазами.

Через несколько месяцев приехала и вторая. Младшая. И она была очень расстроена.

Я подошел к ней, спросил, в чем дело. Она долго молчала, а потом рассказала.

Без сестры, которая могла бы составить ей компанию, младший сын моего отца — тот самый, что мучил меня больше всех, — стал ее мучителем. Он нашел новую жертву. И пользовался ей, пока мать была на работе.

В следующий раз, когда я увидел отца — он приехал в академию с инспекцией, в дорогом костюме, с охраной, — я спросил его.

Почему он позволяет своим сыновьям издеваться надо мной? Почему позволяет им издеваться над дочерью экономки?

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. А потом сказал то, что перевернуло мой мир.

— Я поместил сына в специализированное учреждение, — сказал он. — Ему нужна помощь. А девочки... — Он помолчал. — Девочки — твои сводные сестры. Ты должен о них заботиться.

Мне стыдно признаться, но я был настолько шокирован этим откровением, что забыл добиться от него ответа. Забыл спросить, почему он не защитил их раньше. Почему позволил этому случиться.

Мои сводные сестры. Дети той самой женщины, что работала на него. Дети, которых он сделал, а потом спрятал.

Судя по рассказу сестры о том, что с ней произошло дома, у моего брата не было серьезных проблем с психикой. Он просто был жесток. Просто наслаждался властью. Просто повторял то, чему научился у отца.

Старое недовольство, которое я подавлял годами, начало всплывать на поверхность. Оно поднималось из глубин, как труп утопленника, требуя справедливости. Оно не давало мне покоя день и ночь.

А потом, за неделю до нашего выпускного забега — финального испытания, после которого нас должны были распределить по контрактам, — один из инструкторов как бы невзначай упомянул слово.

«Лолита».

Я вздрогнул. Вспомнил, что слышал его в интернате. Шепотом, за закрытыми дверями, со странными улыбками на лицах наставников.

Я спросил, что оно означает.

Инструктор усмехнулся. Посоветовал посмотреть в библиотеке.

В академии была хорошая библиотека. Классика, современная литература, технические руководства. Я нашел книгу Владимира Набокова. Сел в углу, за столик у окна, и начал читать.

Я прочитал лишь небольшую часть. Всего несколько глав. Но что-то внутри меня встало на свои места.

Девушек из моего интерната — тех, что возвращались травмированными и замкнутыми, тех, что не хотели есть и говорить, тех, чьи глаза становились пустыми, — отправляли к мужчинам. К таким же, как грязный, похотливый главный герой средних лет. К тем, кто платил за возможность обладать ребенком.

Вот почему они возвращались такими. Не потому, что были слабыми. Не потому, что не могли справиться с давлением. Потому что над ними издевались. Потому что их насиловали. Потому что их ломали самым жестоким способом, какой только можно представить.

Мне было восемнадцать. Я сидел в библиотеке, сжимая книгу так, что костяшки побелели. Вокруг меня были четырнадцатилетние новобранцы — девочки, которые только начинали свой путь. Они смеялись, шутили, верили, что попали в хорошее место.

А я знал, что ждет некоторых из них.

Я знал, что мой отец отправлял девочек еще младше — одиннадцати, десяти, девяти лет — в руки и постели чудовищ. Что он продавал их, как товар. Что он строил свою империю на костях детей.

Тогда я понял: он умрет.

Не когда-нибудь. Не в старости, от сердечного приступа. Не от рук конкурентов. Я убью его сам.

Эта мысль не принесла мне облегчения. Не принесла радости. Она просто стала фактом — холодным, неоспоримым, как закон гравитации.

Я убью его. Вопрос только времени и способа.

Вопросы от фанатов:

— Ты встречался с другими приговоренными к смертной казни? О чем вы говорили?

К сожалению, у меня не было возможности встретиться с теми, о ком ты упоминаешь. В камерах смертников мы изолированы друг от друга. Нас выводят по одному, кормят по одному, даже на прогулку выпускают в разные временные слоты, чтобы мы не могли общаться.

Каждый день я разговариваю с джентльменами, которые доставляют почту. Они приносят письма, забирают исходящие, иногда перекидываются парой слов. Ничего важного — о погоде, о еде, о том, как прошел день.

Раз в неделю я перекидываюсь парой слов с заключенным, который возит библиотечную тележку. Он старше меня, седой, с добрыми глазами. Сидит за мошенничество — говорят, обманул каких-то богатых старушек на миллионы. Он привозит мне книги, которые я заказываю, и всегда спрашивает, понравилась ли мне прошлая.

Мы не говорим о важном. Не говорим о смертях, о приговорах, о том, что ждет нас впереди. Просто книги. Просто слова. Просто человеческое тепло на несколько минут.

Меня до сих пор наказывают за тот инцидент с офицером во время обыска с раздеванием. Помнишь, я писал? Она хотела, чтобы я трахнул ее, а я отказался. Теперь я плачу за это.

Двадцать три с половиной часа в камере. Выхожу только на тридцать минут — помыться и подышать воздухом. Никаких прогулок, никаких разговоров, никаких послаблений.

Но письма приходят. Твои письма. И это делает жизнь возможной.

— Если бы ты мог отправиться в любую точку мира, куда бы поехал?

Я бы вернулся в Буэнос-Айрес.

Был там однажды, по заданию. Всего на два дня. Но этот город врезался в память.

Архитектура там великолепна. Старые здания в европейском стиле, широкие бульвары, деревья, цветущие даже зимой. Я бродил по улицам, задрав голову, разглядывая балконы и карнизы, представляя, кто жил в этих домах сто лет назад.

Кухня... боже, кухня. Я ел стейки, Аметист. Настоящие аргентинские стейки, толщиной в ладонь, прожаренные до идеальной корочки, с кровью внутри. Я до сих пор помню вкус. Помню, как сок тек по подбородку, как мясо таяло на языке.

И кладбище Ла-Реколета. Ты бы видела его. Ряды склепов, статуи, ангелы с печальными лицами. Мрамор и гранит, позолота и стекло. Там похоронены президенты, поэты, герои войны. И там же покоится Эвита Перон — святая для простых аргентинцев.

Я бродил по аллеям час, наверное. Читал имена, разглядывал лица статуй, вдыхал запах увядших цветов. И думал о том, что смерть — это не конец. Это просто переход. В память, в историю, в легенду.

Меня похоронят здесь, в тюремном дворе, в безымянной могиле. Никто не придет, не положит цветы, не прочитает молитву. Но мне все равно.

Потому что у меня есть ты. Потому что мои письма будут жить. Потому что частичка меня останется в этом мире.

Ваш скромный поклонник, навеки ваш,

Ксеро

P.S. Спасибо, что прислала рукопись «Рапунцель». Я буду читать по главе в день перед сном, чтобы растянуть удовольствие. Чтобы часть тебя проникала в мои сны каждую ночь, по кусочку, по страничке.

Я уже прочитал первую главу. Твоя Рапунцель — не та наивная девочка из сказки, да? В ней есть сталь. Есть тьма. Есть что-то, что заставляет меня улыбаться, потому что я узнаю тебя в каждой строчке.

Спокойной ночи, моя Аметист. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее. Пусть тебе приснюсь я.

СОРОК ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

С наступлением темноты я забиваюсь в свою зелёную комнату без окон, в окружении прикроватных ламп, ночников, фонариков и светящихся экранов компьютеров. Пространство залито всевозможными источниками света, а я сижу в круге из соли.

Я обхватываю руками голени, стараясь не впадать в отчаяние, и пытаюсь оценить своё положение:

Ксеро запер меня в собственном доме. Он запер все двери и окна. Он конфисковал мой телефон и отключил интернет. Я слишком напугана, чтобы вызвать полицию из соседнего дома, на случай если они обнаружат следы человека, которого я убила. Мой призрачный мучитель хочет наказать меня за что-то, чего я даже не помню. И он выбросил мою святую воду.

Хуже всего то, что я не знаю, что случилось с Майрой. У Ксеро есть неприятная привычка наказывать тех, кто переступает черту. Кайла подавилась украденным у него фаллоимитатором, Гэвин лишился пальцев за то, что прикоснулся ко мне, а Чаппи поплатился жизнью за непристойное предложение. Ксеро даже отрезал ему язык за то, что тот предложил мне оральный секс.

А что он сделает со мной за все мои прегрешения?

Проходят часы, и тревога, сжимающая моё сердце, перерастает в настоящую язву. Он должен быть здесь, колотить в окна или делать что-то в этом роде, как обычно делают призраки, когда им что-то мешает.

Но моего призрачного преследователя нигде не видно.

Может, он занят тем, что кромсает мою лучшую подругу на мелкие кусочки за то, что она рассказала о рукописи? При мысли о том, что Майра в его власти, у меня загораются глаза. Долгое время она была моей единственной подругой. В отличие от моих родителей, она никогда меня не бросала и не возражает против того, что я немного не в себе. Я склоняю голову, положив её на согнутые в локтях руки.

Что на меня нашло, когда я написала человеку, которого поймали на том, что он вырезал сердце своей мачехи? Как я могла не заметить его внутреннего зверя за всей этой красотой?

Доктор Сэйнт сказал бы, что я поддалась массовой истерии, и это вывело меня из глубокой депрессии, в которую я впала из-за своих неудачных рукописей. Если бы я не смог добиться того, чтобы агенты обратили внимание на мои тексты, то, может быть, я смогла бы проявить себя в Ксеро. Но разве это не то же самое, что когда компания детей играет с доской для спиритических сеансов на вечеринке, не подозревая, что их веселье может обернуться смертельной опасностью?

Когда он ответил, я должна была радоваться, что привлекла его внимание, но этот выброс дофамина вызывал привыкание. Стало ещё лучше, когда я написала об этом в своём никчёмном аккаунте в соцсетях, и пост стал вирусным.

Потом я увлеклась телефонными разговорами и историей Ксеро о его испорченном детстве, а потом — онлайн-славой, подарками и самим Ксеро. Он был таким обаятельным. Благодарным. Скромным. Каждый разговор был захватывающим путешествием в реальность, где меня желали и ценили.

Ксеро дал мне почувствовать, что только благодаря мне его заточение было терпимым. Он говорил, что я — свет в его тьме, но он был моим солнцем, и его присутствие заставляло меня расцветать.

Если бы я знала, что его одержимость не угаснет даже после его смерти, я бы, наверное, остановилась на первом письме.

Наверное.

Кого я пытаюсь обмануть?

Ксеро Гривз, добрый или злой, живой или мёртвый, любящий меня или ненавидящий меня, — это всё. Он всепоглощающий, но в то же время он — огонь, который оживляет меня.

И какая-то частичка моей души осознаёт болезненную правду: без него я перестану существовать.

Резкий хлопок сверху заставляет меня отпрянуть. Желудок подпрыгивает к горлу. Он только что разбил лампочку, и в комнате стало темнее.

Светильники на потолке всё ещё дают рассеянное освещение.

Через несколько секунд они гаснут, погружая меня в полумрак. Я отодвигаюсь к краю круга и наклоняюсь вперёд, стараясь не потревожить соль. Мой взгляд падает на ноутбук, который теперь работает от аккумулятора.

Я смотрю на телефон без SIM-карты, который оставила заряжаться, и вижу, что он больше не подключён к сети.

От осознания этого у меня сердце уходит в пятки.

Этот бессердечный ублюдок только что отключил мне электричество.

Единственным мощным источником освещения в комнате является пара фонариков на батарейках. Оба они направлены на дверь. Но когда раздаётся стук в противоположную стену, я направляю один из них на источник звука.

— Ксеро, — шепчу я. — Это ты?

Один стук в дверь.

— Чего ты хочешь?

Он набирает последовательность слов азбукой Морзе, но здесь нет Иезекииля, чтобы перевести. Скорее всего, его арестовали вместе с Релейни за подпольный наркобизнес.

Если я хочу общаться с этим призраком, то мне нужно задавать более конкретные вопросы.

— Ксеро, я не понимаю. Ты можешь просто поговорить со мной?

Два стука.

— Почему нет? — Я закатываю глаза, задавая этот открытый вопрос. Я точно знаю, почему он не хочет общаться, как обычный призрак. Я сделала эту комнату непроницаемой для Ксеро.

— Ты хочешь, чтобы я выключила фонарики?

Один стук.

— Если я это сделаю, ты меня не тронешь?

Он медлит несколько секунд, прежде чем ответить двумя ударами.

— Ты лжёшь.

Два удара.

— Тогда почему ты так долго не отвечал? Ты хочешь, чтобы я выключила свет, и тогда ты проскользнёшь внутрь и разорвёшь меня на куски.

Два настойчивых стука.

Ксеро слишком рьяно протестует. Верный признак того, что он готов сказать что угодно, лишь бы я ослабила бдительность.

— Это что, ещё один призрак, который подвесил меня на грёбаной петле?

Два стука.

— Что ж, спасибо за признание, но я, пожалуй, останусь здесь до рассвета. А завтра я буду стучать в окно и кричать, пока меня не заметит полиция и не выбьет дверь.

От звука чего-то тяжёлого, ударившего в дверь, у меня сердце уходит в пятки.

Я издаю сдавленный крик.

— Вот видите? — говорю я с истерическим смехом. — Зачем мне нарываться на ваш буйный нрав?

Стук продолжается, и у меня волосы встают дыбом.

Это как лететь на самолёте в грозу, а потом внезапно потерять высоту.

Моё сердце бьётся так сильно, что заглушает звуки за дверью, но всё равно стучит так громко, что у меня дрожат кости. Холодный ужас пробирает меня до мозга костей, а пульс между ног пульсирует так сильно, что отдаётся в пальцах ног.

Перед глазами мелькают образы, начиная с просочившихся в сеть фотографий с места преступления, где были убиты брат и мачеха Ксеро. За этим следует фотография Кайлы, задыхающейся от силикона, конверт полный пальцев, а затем безвольное тело Чаппи, свисающее с петли. Не говоря уже об утренней доставке его проколотого языка.

— Майра, — раздаётся хриплый голос среди звуков хаоса.

У меня перехватывает дыхание.

— Мой друг у тебя?

Один стук в дверь.

Дерьмо.

— Она не пострадала? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается грудь, а голос срывается от паники.

Два стука.

Я выдыхаю, но расслабляться ещё рано. Сглотнув, я набираюсь смелости и спрашиваю:

— Она заложница?

Один стук.

Слёзы обжигают глаза, щиплют ноздри.

Я ничего не смогла сделать, чтобы спасти Кайлу, Гэвина или Чаппи, но если есть хоть малейший шанс помочь Майре, я сделаю всё, что потребуется.

Я сдерживаю рыдания. С этой новой версией Ксеро всё не так просто. Я перефразирую свой вопрос:

— Вы отпустите её, если я соглашусь на ваши условия?

Один стук.

— Хорошо… Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Выключила свет?

Один стук.

— Что-нибудь ещё?

Один стук.

По спине пробегает дрожь, по коже ползут мурашки.

— И вышла из соляного круга?

Один стук.

У меня подгибаются ноги. Это как прыжок с трамплина, когда я свободно падаю в пустой бассейн. Я пытаюсь подняться, но ноги превратились в желе. Это уже слишком. Мне не хватает смелости, чтобы пожертвовать собой ради призрака, но тут в голове всплывают новые образы: Майра кричит от боли, подвешенная к потолку, или лежит на операционном столе, пока её кромсают тени.

От страха у меня перехватывает дыхание, и я выбегаю из соляного круга. Я ползу на четвереньках, выключаю оба фонарика и лампы, которые расставила по комнате, и закрываю крышку ноутбука.

На мгновение воцаряется тишина, а затем потолок озаряется светом. Я отползаю в дальний угол комнаты, прижимаюсь спиной к стене и смотрю на экран.

На кровати бок о бок сидят двое обнажённых мужчин. Тот, что поменьше, худой, с мягким телом, красным лицом, красными руками и рогами. Между его тощими бёдрами виднеются гениталии, напоминающие три гриба-боровичка, растущие в зарослях седых и пегих лобковых волос. Его спутник с идеальным телом, но отталкивающим лицом, сидит, зажав пенис между сжатыми ногами.

Меня тошнит, когда я узнаю их с книжной ярмарки. Они оба в роскошном гостиничном номере, оформленном в цвете шампанского, но на заднем плане нас не видно.

— Роджер Стерн. — Голос Ксеро такой громкий и низкий, что у меня кости дрожат. — Также известный как Большой Дик Джонсон. Вы признаны виновным в изнасиловании на свидании.

— Что? — шепчу я, прикрывая рот руками. Я дышу так тяжело и быстро, что едва слышу ответ актёра.

— Опусти пистолет, чувак, — говорит Би Джей. — Я к ней не прикасался. Ты вмешался прежде, чем я успел намочить свой член.

Мои губы кривятся от отвращения. Значит ли это, что он раздел нас догола?

— Стивен Глик, также известный как «Хорошо повешенный». Вы признаны виновным в попытке изнасилования на свидании.

Палач что-то бормочет.

— Это была не моя идея. Я только сжал одну сиську.

Мои ноздри раздуваются. Только?

— Если бы я не вмешался, ты бы забрал то, что принадлежит мне, — рычит Ксеро.

Я хватаюсь за горло. Он говорит обо мне. Должно быть, Би Джей нацелился на Майру и оставил меня на растерзание палачу.

— Сегодня ночью кто-то из вас умрёт, — говорит Ксеро.

— Убей его, — кричит палач. — Это он подсыпал им в бокалы рогипнол. Я думал, сегодня будет обычная групповуха.

Би Джей качает головой.

— Но он тронул твою женщину. Та другая была вполне в порядке. Он заслуживает смерти.

— Ты прав, — говорит Ксеро.

— Да. — Би Джей сглатывает. — Я бы никогда не посягнул на чужую территорию. Я знал, что лучше держаться подальше от женщины, которая руководила вашим официальным фан-клубом.

— Но это твой излюбленный метод, — говорит Ксеро. — Ты выбираешь женщин с небольшой аудиторией, зная, что им никто не поверит. Сегодня ты пригласил Аметист и её подругу, надеясь, что они будут молчать в обмен на обещание, что ты будешь голосом Ксеро Гривза.

— Всё было не так, — рыдает Би Джей.

— Скольких жертв вы заставили замолчать с помощью писем с требованием прекратить противоправные действия? Скольких вы доксировали? Вся информация у вас в телефоне.

— Клянусь богом, — кричит палач, — я не серийный насильник.

— А как же книжная ярмарка на острове Хельсинг? — визжит Би Джей. — Или Саутгемптон, или Гранвилл?

— Жалкое зрелище, — рычит Ксеро. — Но поскольку на этот раз ни один из вас не изнасиловал девушек, я дам вам шанс заслужить свободу. Тот, кто выиграет эту игру, выйдет на свободу. Понятно?

Они оба энергично кивают.

— Ложитесь на кровать. Тот, кто первым войдёт в другого, останется в живых. Проигравший умрёт.

Би Джей отшатывается.

— Но я не гей.

— Тогда вы оба умрёте.

— Ни за что на свете. — Палач тащит Би Джея к кровати.

Я зажимаю рот обеими руками, наблюдая, как мужчины бьются на матрасе. Палач хватает мужчину пониже ростом за шею, а затем прижимает его к полу мускулистым предплечьем, одновременно насаживаясь на свой вялый пенис с нависающей крайней плотью.

— Сражайся с ним, а не со мной! — Би Джей молотит руками и ногами, пытаясь вырваться.

— Чёрт, нет, — рычит палач. — Это ты втянул меня в эту передрягу.

Би Джей хватает палача за яйца и дёргает вниз.

С леденящим кровь воплем палач отпускает Би Джея и отползает на матрасе. Би Джей надвигается на него, уже возбуждённый до предела.

— Я возьму тебя, здоровяк, — рычит Би Джей низким голосом. — Трахну тебя жёстко и быстро. Заливаю тебя спермой.

Пульс у меня между ног учащается, и я сжимаю бёдра, пытаясь сдержать прилив возбуждения. Это неправильно. Даже если оба мужчины — насильники, я должна была бы ужаснуться, увидев, как они нападают друг на друга.

Но это не так.

Если бы Ксеро не пришёл нам на помощь, мы с Майрой очнулись бы с травмами и без воспоминаний о том, что случилось с нашими телами. Мы сняли защиту, думая, что мир издательского дела — это сплочённое сообщество, и тут появился Большой Дик Джонсон, чтобы воспользоваться нашим отчаянным стремлением к успеху.

Би Джей вдалбливается в задницу своего друга с неистовой силой, и у палача наконец встаёт. Как и предполагали его кожаные штаны, он длинный и толстый, но с узкой головкой, зажатой в крайней плоти. С оглушительным рёвом он поднимается с матраса и бьёт Би Джея кулаками по лицу.

Мои руки скользят к глазам. Я не могу на это смотреть. Что бы ни натворили эти мужчины, мне невыносимо видеть, как они так яростно дерутся, пытаясь изнасиловать друг друга.

Рычание, крики и шлепки стихают, сменяясь хрюканьем и стонами. Когда я выглядываю из-за пальцев, они уже лежат друг на друге в позе 69 и всасывают друг другу члены.

Мой клитор пульсирует от звуков их секса, а потом моя киска сжимается, разжимается и ноет. Я никогда не видела ничего настолько первобытного, настолько грубого.

Двое мужчин трахают друг друга в глотку ради собственного выживания. Это безумие.

— Тебя это возбуждает? — спрашивает низкий голос так близко к моему уху, что я вздрагиваю.

Я убираю руки от лица и вижу в темноте фигуру в плаще, чьи глаза светятся.

Это Ксеро, и в руках у него мешок.

Я поднимаю взгляд на сцену, разворачивающуюся на потолке. Сколько же времени он заставлял меня смотреть?

Готов поспорить, что Ксеро вот-вот покажет мне одну или несколько своих частей тела.

СОРОК ПЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я солгал.

Прости меня за этот маленький обман, но я не удержался. Твоя история о Рапунцель была настолько захватывающей, настолько поглощающей, что я прочел всю рукопись за один день.

Да, за один день.

Я начал читать утром, после завтрака, когда солнце только начало пробиваться сквозь зарешеченное окно. Думал, что растяну удовольствие на неделю, как обещал. Но уже после первых страниц понял, что не смогу остановиться.

Глава за главой, страница за страницей. Я проглатывал текст, как утопающий хватает воздух. Забывал про еду, про воду, про то, что вокруг есть какой-то другой мир. Существовала только твоя Рапунцель — эта темная, опасная, прекрасная версия девочки из сказки.

Превратить Рапунцель в самую опасную героиню истории — это было гениально, Аметист. Ты взяла архетип, знакомый каждому, и перевернула его с ног на голову. Твоя Рапунцель не ждет принца в башне — она сама решает, кому жить, а кому умереть. Она использует свои волосы не как веревку для спасения, а как удавку для врагов.

Последняя глава... боже, последняя глава.

Она закончилась на самом интересном месте. Госпожа Готель, которая всю книгу казалась воплощением зла, вдруг обрела глубину, сложность, трагедию. А эта сцена в лесу, когда Рапунцель стоит на краю обрыва и смотрит вниз, а ветер развевает ее волосы... я перечитывал этот абзац пять раз.

Сможет ли Готель вернуть Рапунцель до следующего полнолуния? Я жду твоего ответа в напряжении. В прямом смысле — сижу на краю койки, сжимая рукопись в руках, и гадаю, что будет дальше.

Ты уже начала писать продолжение? Пожалуйста, скажи, что да. Скажи, что следующие главы уже существуют, хотя бы в черновиках, хотя бы в заметках. Я не вынесу долгого ожидания.

Я должен передать тебе благодарность. И не только от себя.

Фанаты — твои читатели, те, кто следит за нашей историей, — написали начальнику тюрьмы. Целая кампания. Письма, звонки, запросы. Они требовали гуманных условий содержания для заключенных в камерах смертников.

И это сработало.

Начальник вызвал меня в свой кабинет. Впервые за все время, что я здесь, меня пригласили не для наказания, не для допроса, не для очередной проверки. Я сидел в кожаном кресле напротив его стола, а он извинялся.

Он сказал, что не знал о нарушении протокола. Что офицер Макмерфи действовала за пределами своих полномочий. Что он хочет заверить общественность — и меня, — что такие вещи больше не повторятся.

И действительно, теперь у меня новый надзиратель. Мужчина средних лет, молчаливый, профессиональный. Он делает свою работу и не лезет в мою жизнь. Я больше не подчиняюсь офицеру Макмерфи — ее перевели в другой блок, подальше от смертников.

И теперь каждое утро я провожу целый час на физических упражнениях. Час, Аметист! Раньше у меня было только тридцать минут. Теперь я могу бегать по двору, делать растяжку, отжиматься, дышать свежим воздухом и чувствовать себя почти человеком.

Другие заключенные тоже благодарят тебя. У них появилось больше времени на отдых, на прогулки, на разговоры. Один из них — пожилой итальянец по имени Марко, который сидит за заказное убийство, — даже угощает меня домашними закусками.

Его домработница каждую неделю присылает ему передачу. Оливки, маринованные грибы, сыры, колбасы, хлеб, который она печет сама. Марко делится со мной, потому что знает, что благодаря тебе наша жизнь стала лучше.

Эти закуски восхитительны, Аметист. Я сижу в камере, жую маринованный перец, запиваю водой из-под крана и думаю о тебе. О том, как ты изменила мою жизнь. О том, как ты пробуждаешь во мне чувства, которые, как мне казалось, давно угасли.

Благодаря новому тюремному надзирателю, нашим ежедневным разговорам, твоим прекрасным письмам и домашней еде мое пребывание в тюрьме становится гораздо менее мрачным. И все это благодаря тебе, любовь моя.

Ты моя спасительница. Мой свет во тьме.

Ты спрашивала об отце. Нет, мне так и не удалось с ним поговорить.

После того как я взял «Лолиту» из школьной библиотеки — после того как я прочитал эти страницы и понял правду, — он перестал посещать академию. Раньше он приезжал раз в месяц, инспектировал, проверял, говорил с инструкторами. А потом исчез.

Директор соглашался передавать ему сообщения. Я писал письма, короткие, злые, полные вопросов. Но я не знаю, дошли ли они до него. Ответа я не получил ни разу.

Даже если и дошли, я подозреваю, что он знал: его дни сочтены. Он понимал, что я сопоставляю факты. Что рано или поздно я сложу два и два и пойму, кем он был на самом деле.

Возможно, он думал, что ему ничего не угрожает. Ведь в его руках была жизнь моих сестер. Пока они находились в академии, пока он мог использовать их как заложников, я был связан.

Осознание этого заставило меня отбросить мысли о мести. Не отказаться от них, нет, но отложить. Прежде чем выслеживать этого бессердечного и коварного ублюдка, прежде чем воплощать свои планы в жизнь, мне нужно было забрать сестер.

Вытащить их из этой трясины. Увести подальше. Спрятать там, где он не сможет их найти.

Если бы это не удалось, если бы они отказались или если бы он помешал, мне пришлось бы ждать четыре года. Пока они закончат академию. Пока станут достаточно взрослыми, чтобы уйти самим.

Четыре года. Тысяча четыреста шестьдесят дней.

Я готовился к этому. Строил планы, искал варианты, думал, как вырвать их из лап монстра.

Но потом случился выпуск.

Эта мысль развеялась как дым, как только я оказался в гуще событий. Выпускные экзамены, последние испытания, распределение по контрактам. Столько всего навалилось, что я забыл обо всем.

А когда очнулся, было уже поздно.

Вопросы от фанатов:

— Мы слышали, что наша кампания помогла. Это правда?

Да, это правда. Ваша кампания за более гуманные условия содержания увенчалась успехом. Начальник тюрьмы вызвал меня в свой кабинет, как я уже говорил. Он хотел лично объяснить, что не знал о нарушении протокола, что офицер Макмерфи действовала самостоятельно, что он уже принял меры.

Он хочет заверить общественность, что надзиратель, о котором идет речь, получил выговор. Я не знаю, что это значит на практике — может быть, лишили премии, может быть, перевели, может быть, просто пожурили, — но факт остается фактом: она больше не работает в нашем блоке.

Я могу подтвердить, что он нанял дополнительного сотрудника для присмотра за заключенными в камерах смертников. Теперь нас двое надзирателей на смене. Один следит за порядком, другой — за тем, чтобы первый не нарушал правила.

Спасибо вам. Всем, кто писал, звонил, требовал. Вы сделали мою жизнь — и жизнь других приговоренных — чуточку легче.

— Ты бывал в Париже? Что тебе там запомнилось?

Да, я был в Париже несколько раз. При каждом посещении Европы приходится делать крюк в Париж. Это неизбежно, как восход солнца. Город света притягивает, завораживает, не отпускает.

Меня восхитило кладбище Пер-Лашез. Оно производит такое же сильное впечатление, как и кладбище Реколета в Буэнос-Айресе, но совсем по-другому. Реколета — это элегантность, мрамор, ангелы. Пер-Лашез — это запустение, мох, время, которое не щадит никого.

Я бродил там часами. Нашел могилу Оскара Уайльда — всю в следах от поцелуев, красную от помады. Нашел могилу Эдит Пиаф, маленькую, скромную, заваленную цветами. Нашел могилу Джима Моррисона, которую охраняют фанаты даже спустя десятилетия.

Но самое главное — я влюбился в катакомбы.

Ты когда-нибудь была там, Аметист? Спускалась под землю, в эти темные коридоры, где стены сложены из человеческих костей? Черепа и бедренные кости, уложенные ровными рядами, как поленницы дров. Миллионы скелетов, перевезенных с переполненных кладбищ.

Там есть тишина. Особая, глубокая, абсолютная тишина, которая давит на уши. И запах — сырости, земли, тления. Я стоял в одном из залов, смотрел на стены из черепов и думал о смерти.

О том, что все мы станем такими. Кости, пыль, память. Но пока мы живы, мы должны жить. По-настоящему. Со всей страстью, на которую способны.

Я хотел бы спуститься туда с тобой. Взять за руку, провести по этим коридорам, показать, как прекрасна может быть смерть. А потом подняться наверх, вдохнуть свежий воздух, поужинать в маленьком бистро, выпить вина и забыть обо всем.

Может быть, в следующей жизни.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я уже начал перечитывать «Рапунцель» снова. Медленно, смакуя каждую сцену, каждый диалог, каждую твою мысль. Я нахожу детали, которые пропустил в первый раз. Символы, отсылки, скрытые смыслы.

Ты гениальна, Аметист. Не позволяй никому говорить иначе.

P.P.S. Пожалуйста, напиши продолжение. Я не вынесу неизвестности. Что будет с Рапунцель? Выживет ли Готель? Вернется ли принц, чтобы отомстить? Я должен знать.

СОРОК ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Я таращусь на темную фигуру Ксеро, выпучив глаза и открыв рот в беззвучном крике. Воздух застревает в легких, отказываясь выходить наружу. Невидимая петля затягивается вокруг моей шеи — я чувствую ее давление, холодную веревку, сдавливающую горло, — и дергается. Рывком, от которого позвонки хрустят.

Мое сердце пытается вырваться из клетки ребер и выскочить за дверь, в коридор, вниз по лестнице, прочь из этого дома.

Это все та же невероятно огромная фигура в капюшоне. Та, что преследует меня в эротических кошмарах с тех пор, как Ксеро умер. Только теперь она не в углу комнаты, не за шторой, не в отражении зеркала.

Он здесь. Настоящий. Материальный.

На этот раз он приносит с собой запах горящих спичек. Серный, резкий, въедливый. Это запах ада или предвестие моего неминуемого проклятия?

— Зачем ты здесь? — шепчу я дрожащим голосом. Губы трясутся, слова вылетают с трудом.

— Ответь на мой вопрос, — рычит он.

Голос идет откуда-то из глубины капюшона, низкий, вибрирующий, пробирающий до костей.

Я поднимаю взгляд на экран ноутбука. Там, на застывшем видео, мужчины продолжают яростно трахать друг друга. Они вцепились друг в друга с такой страстью, с такой одержимостью, что не остается сомнений: они действуют не по принуждению. Они хотят этого.

Как будто кто-то щелкнул выключателем. И они забыли о призраке, угрожающем их жизням. Забыли обо всем, кроме плоти, кроме ритма, кроме удовольствия.

— Хочешь знать, возбуждает ли меня это? — хриплю я, чувствуя, как горло сжимается от пресловутой петли кошмаров.

Он кивает. Медленно, угрожающе.

Сглотнув подступающую панику, я говорю:

— Нет.

— Я чувствую запах твоей киски, — рычит он.

По спине пробегает дрожь. Горячая, колючая, она стекает вниз по позвоночнику и оседает внизу живота тяжелым пульсирующим комком.

Я пячусь назад. Пытаюсь слиться с тенью, стать частью темноты, исчезнуть. Но ничего не выходит. Ксеро стоит на другом конце комнаты, огромный, неподвижный, и смотрит на меня, как мой палач. Как судья. Как сама смерть.

Мой разум лихорадочно пытается найти хоть что-то, что угодно, чтобы выпутаться из этой ситуации. Какую-то фразу, какой-то аргумент, какую-то мольбу, которая остановит его. Но в голове пусто.

Его угрожающее присутствие отвлекает меня от того, что действительно важно. Я почти забыла...

Прокашлявшись — горло саднит, голос хрипит, — я спрашиваю:

— Что случилось с Майрой?

— Я забрал ее.

У меня перехватывает дыхание. Воздух застревает где-то в трахее, не желая идти дальше.

— Где?

— Покажи мне свою киску.

— Зачем? — Мой голос взлетает на несколько панических октав. — Зачем тебе это?

— Майра Манчини прочла рукопись. — Он делает шаг вперед, и половицы скрипят под его невидимым весом. — Рукопись, в которой содержатся мои секреты. Секреты, из-за которых тебя убьют. Секреты, о которых я просил тебя никому не рассказывать.

Тяжесть его слов давит мне на грудь. Физическая тяжесть, как будто кто-то положил камень на ребра. Я задыхаюсь, перед глазами плывут черные точки, комната начинает вращаться.

Я вот-вот потеряю сознание. Но заставляю себя оставаться в сознании. Ради Майры.

— Она не виновата, — говорю я, и слова звучат все быстрее, подгоняемые жгучим отчаянием. — Она не знала, что это правда. Думала, я пишу художественную книгу. Думала, я просто использую твое имя для раскрутки.

— Она проигнорировала предупреждение. — Его голос не терпит возражений. — Теперь она должна умереть.

Я сдерживаю рыдание. Оно рвется наружу, душит, разрывает горло.

Этого не может быть. Майра не может... не может умереть из-за меня.

Эта мысль слишком ужасна, чтобы даже допускать ее. Я должна ее спасти. Даже если для этого придется броситься под автобус-призрак. Даже если для этого придется сгореть в адском пламени.

— Что, если я приму ее наказание? — слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать. — Что, если я сделаю все, что ты скажешь?

Ксеро наклоняет голову под неестественным углом. Шея изгибается так, как не должна изгибаться у живого человека. Хруст позвонков разносится по комнате.

— Ты готова пожертвовать собой ради Майры?

— Да. — Я шепчу, едва слышно, сдерживая слезы, которые уже жгут глаза. — Чего ты хочешь? Я сделаю все, что угодно.

— Покажи. Мне. Свою. Киску, — рычит он.

Всхлипывая и дрожа, я стягиваю леггинсы. Ткань шуршит, собирается складками вокруг лодыжек. Потом сдвигаю хлопковые трусики в сторону — мокрые, липкие от страха и чего-то еще, чего я не хочу признавать, — обнажая себя перед этим монстром.

Прохладный воздух овевает мою обнаженную плоть. Я чувствую каждый сквозняк, каждое движение воздуха, и от этого клитор начинает пульсировать.

Ксеро остается на месте. Его бесстрастные глаза сверкают из-под капюшона — две красные точки, два уголька в темноте.

— Сними все это.

Дрожащими пальцами я спускаю трусики до щиколоток. Переступаю с ноги на ногу, стягиваю сбившуюся в комок ткань. Отбрасываю в сторону.

— Этого достаточно?

— Все, — говорит он. Голос тихий, но от него мороз по коже.

Дрожа, я снимаю толстовку. Потом майку. Потом спортивный лифчик, мокрый от пота, прилипший к груди.

От сквозняка моя кожа покрывается мурашками. Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками, сжимаясь в комок. Не хочу, чтобы этот призрак увидел меня совсем голой.

Из всего, о чем я должна была бы беспокоиться — о жизни Майры, о своей жизни, о том, что будет дальше, — это самое глупое. Но я все равно прячусь.

Ксеро бесчисленное количество раз домогался меня во сне. Он ласкал мое тело, пока я спала, вводил в меня свои призрачные пальцы, заставлял кончать без сознания. Поэтому он и указал сомнофилию в нашем сексуальном контракте.

Но это другое. Я не сплю. Я вижу его.

— Раздвинь ноги, — говорит он таким угрожающим и низким голосом, что его вибрация пробирает меня до костей.

Все мышцы в моем теле напрягаются. Я не могу пошевелиться. Паралич воли, паралич страха.

— Сейчас, — рявкает он.

Мое сердце пропускает несколько ударов. Я раздвигаю ноги. Медленно, с усилием, как будто преодолеваю гравитацию.

Холодный сквозняк обдает мою разгоряченную кожу. Усиливает нарастающий ужас.

— Ты блестишь для других мужчин.

Это обвинение пронзает меня ледяным отчаянием. Острое, как нож.

— Нет.

Я мотаю головой из стороны в сторону. Не хочу провоцировать его на гнев. Не сейчас.

Это злобный монстр, способный на немыслимые акты насилия. Я видела, что он сделал с Чаппи. Я видела язык в конверте. Я не позволю ему обрушить свою ярость на меня. Или на Майру.

— Я мокрая, потому что ты спас нас от этих хищников. — Слова льются сами, я даже не думаю, что говорю. — И теперь они увидят, каково это — быть изнасилованными. Меня заводит твоя сила. Ничего больше.

Он молчит. Секунда. Две. Три.

Обдумывает мои слова.

По стенам разносятся гортанные звуки с видео. Зловещее «шестьдесят девять» — кто-то стонет, кто-то рычит, кто-то задыхается от удовольствия.

— Хорошая девочка. — Его голос чуть мягче. Чуть теплее. — А теперь поласкай себя.

— Как ты хочешь? — шепчу я. Пытаюсь возродить искру, которая вспыхивала во время наших утренних телефонных разговоров. Ту связь, ту близость, то особенное, что было между нами.

— Делай. Сейчас. — Рык.

Вздрогнув, я опускаю руку между ног. Пальцы находят клитор — набухший, горячий, пульсирующий от всего этого — от страха, от унижения, от того, что он смотрит.

Я начинаю тереть. Медленно, круговыми движениями.

Когда один из мужчин на видео что-то бормочет с набитым ртом, я сдерживаюсь, чтобы не посмотреть на экран. Не хочу видеть, не впал ли Ксеро в ревнивую ярость.

Я массирую соски пальцами свободной руки. Заставляю себя сосредоточиться на ощущениях, а не на зловещем духе в углу комнаты. На тепле, на трении, на нарастающем напряжении.

Внизу живота разливается удовольствие. Горячее, тягучее, оно поднимается все выше, заставляя дышать чаще, глубже, отрывистее.

Должно быть, это возбуждение — какая-то стрессовая реакция, защитный механизм организма. Потому что меня должно тошнить. Должно выворачивать наизнанку от того, что я делаю. Но вместо этого я чувствую, как приближается оргазм.

Блестящие глаза Ксеро не отрываются от моих. В них горит такой огонь, что я дрожу. Не от холода.

— Раньше ты так сладко стонала по утрам, — говорит он резким обвиняющим тоном. — Почему ты молчишь? Или все это было понарошку?

Черт. Что бы я ни делала, это не радует этого призрака.

— Тогда я не боялась до смерти. — Голос срывается. — У меня были игрушки, и ты говорил мне, что делать. Я чувствовала себя в безопасности.

Тогда он был за много миль отсюда. В тюрьме строгого режима, окруженный вооруженной охраной, за решетками, за стенами, без малейшего шанса воплотить мои фантазии в реальность.

Я чувствовала себя такой особенной, потому что привлекла внимание самого печально известного человека в клетке. И могущественной, потому что он был самым популярным в социальных сетях, но все же он выбрал меня среди всех остальных.

Я не озвучиваю это вслух. Жизнь Майры все еще висит на волоске.

— Тебе нужна помощь? — рычит он.

— Да, пожалуйста.

Он бросает сумку на пол. Тяжелый глухой стук, от которого у меня замирает сердце.

Кровь отливает от моего лица и устремляется прямиком к пульсирующей точке между ног. Я смотрю на мешок — черный, кожаный, с металлической застежкой.

— Что там внутри? — спрашиваю я.

— Посмотри.

Кто-то на видео кончает. Громко, с рыком, с воплем. Звук его удовольствия звенит в ушах, отдается в висках.

Сам того не желая, я поднимаю глаза на экран.

Палач кончает на лицо Би Джея. Струя спермы попадает в глаз, в рот, на подбородок. Би Джей лежит, запрокинув голову, принимая это.

А потом он поворачивается к камере.

На его лице застыла гримаса ужаса. Настоящего, животного, всепоглощающего ужаса.

— Подождите. — Его голос дрожит. — Я не хочу умирать. Пожалуйста. Остановитесь.

Экран гаснет.

— Что было дальше? — спрашиваю я.

Ксеро указывает костлявой рукой на мешок.

Я вздрагиваю. От одного взгляда на этот мешок мурашки бегут по коже.

— Мне что, предстоит столкнуться с чьим-то отрубленным пенисом?

Он щелкает пальцами. Резкий звук, как выстрел, от которого я подпрыгиваю.

— Ладно, — хриплю я.

По спине пробегает дрожь. Кожа покрывается холодным потом, липким и противным.

От страха я волочу живот по половицам. Выползаю из своего угла, подползаю к мешку, запускаю руку внутрь.

Это будет похоже на конверты. На те конверты, что он присылал с частями тела. Только в десять раз страшнее, потому что я точно знаю, чего ожидать. И потому что это свежее.

Когда мои пальцы касаются чего-то теплого и мясистого, каждый волосок на моем теле встает дыбом. Я вздрагиваю, рука дергается, но я заставляю себя не отдергивать.

— Чьи это части тела?

— Твои, если ты и дальше будешь отнимать у меня время, — рычит он.

Скомкав в горле комок тошноты, я шарю внутри. Морщусь от подозрительных ощущений — скользких, влажных, теплых. Пальцы натыкаются на что-то, покрытое жесткими волосами, что вполне может оказаться яичком.

Меня охватывает тошнота. Желудок подпрыгивает к горлу, во рту появляется кислый привкус. Но я заставляю себя не блевать. Он все еще теплый. Все еще свежий.

Ксеро использует какой-то метод, чтобы сохранять части тела. Так он сохранил пальцы Гэвина. Так он сохранил язык Чаппи.

Не обращая на это внимания, я ищу другой предмет. Пальцы натыкаются на что-то силиконовое. Гладкое, упругое, знакомое.

Я вытаскиваю это из мешка.

Фаллоимитатор. Тот самый, который Ксеро заказал по слепку его члена. Тот, которым я ласкала себя по его приказу. Тот, который он называл своей точной копией.

Меня переполняет облегчение. Такое сильное, что голова кружится. Я поднимаю игрушку, стараясь не слишком торжествовать.

— Вот он.

Он кивает.

— Засунь его себе в киску.

На этот раз я не спорю. Широко раздвинув ноги, я вожу игрушкой по своим влажным складочкам. Собираю смазку, чтобы легче скользило. Головка скользит по клитору, и я вздрагиваю от удовольствия.

Я уже собираюсь ввести его в себя, но Ксеро поднимает палец.

— Подожди.

— Зачем?

Он лезет в карман плаща. Достает металлический стержень.

Длинный. Около шестидесяти сантиметров. С заостренными шипами на концах.

У меня внутри все сжимается. Я смотрю на застывшее лицо Би Джея на экране — это лицо человека, который знает, что умрет. Ксеро не может хотеть, чтобы я проткнула себя до смерти. Не может.

Когда он вгоняет металлический штырь в половицы — резким движением, от которого доски трещат и разлетаются в щепки, — я вскрикиваю.

— Давай сыграем. — Его голос звучит почти весело. — Сначала выбирай: прокатиться на штыре или на игрушке.

Я бы предпочла ускакать навстречу закату, но сомневаюсь, что это возможно.

— Игрушка, — хриплю я.

— Брось это.

Мое дыхание учащается. На лбу выступают капельки пота, холодные и липкие.

— Может, мне лучше подержать это?

— Тогда оседлай шип.

— Нет! — Я вскрикиваю и швыряю фаллоимитатор через всю комнату.

Он летит, вращаясь в воздухе, и я надеюсь, что он затрепещет, как отражение в воде. Что он разлетится на миллион кусочков и никогда не вернется на место.

Ксеро ловит его. Одной рукой, не глядя. И насаживает на острие штыря.

— Что ты собираешься делать? — шепчу я.

Он отступает на шаг. Отходит в тень, становясь почти невидимым.

— Ехать.

Я сглатываю. Ком в горле, острый и болезненный.

— Ты хочешь, чтобы я трахнула эту штуку стоя?

— Сделай это ради Майры, — отвечает он с усмешкой.

Он прав. Все эти проволочки, все эти споры, все это сопротивление только навредят моей лучшей подруге. Чем дольше я тяну, тем больше риск.

Я упираюсь влажной ладонью в стену. С трудом поднимаюсь на ноги. Колени дрожат, мышцы ноют, но я заставляю себя стоять.

На дрожащих ногах я выхожу на середину комнаты. К тому месту, где он оставил кол, торчащий из досок пола. На острие насажен фаллоимитатор — толстый, черный, блестящий.

Ксеро наблюдает за мной из тени. Его огромное тело зловеще вырисовывается в темноте, почти сливаясь с ней. Если я поверну голову, если не смотреть прямо, то почти смогу представить, что его не существует.

Представляя, что я снимаю для него секс-видео, как в те утра, когда мы разговаривали по телефону, я подхожу к столбу. Приседаю над дилдо. Смотрю на телефон, который оставила на полу.

Я опускаюсь ниже. Вздрагиваю, когда тупой кончик касается моих складочек. Холодный, твердый, чужой.

Какая-то часть меня задается вопросом: что, черт возьми, я делаю? Пытаюсь трахнуть секс-игрушку, прикрепленную к металлическому штырю, вбитому в половицы? Я никогда не была сверху. Никогда не контролировала процесс.

На самом деле я ужасно неопытна в сексе.

Мистер Лоусон заставил меня поверить в то, что я утонченная и дерзкая. Он говорил, что я лучшая из всех, что у него были. Но на самом деле я была молодой, наивной и радовалась, что мужчина такого уровня вообще обратил на меня внимание.

Оглядываясь назад, я понимаю: секс с ним был посредственным. Мы трахались на его столе, у стены, в шкафах и в раздевалках для девочек. Но я не помню, чтобы когда-нибудь испытывала оргазм от проникновения. Ни разу.

По крайней мере, до того дня, когда он привел меня к себе домой и подсыпал в мою еду таблетку для прерывания беременности.

Этот ублюдок опустился передо мной на колени. Сделал мне минет так, что я выгнулась дугой. Я была так ослеплена оргазмом, что съела отравленный кекс, думая, что нахожусь на вершине блаженства.

Какого черта я о нем думаю сейчас?

Потому что я снова попала в неловкую ситуацию. Потому что мое тело предает меня. Потому что страх и унижение смешиваются с чем-то темным и извращенным, что живет внутри меня.

— Двигайся, — рычит Ксеро.

Он прав. Сейчас не время предаваться воспоминаниям. Мистер Лоусон лишил меня невинности, и в отместку за то, что он убил нашего ребенка, я отняла у него жизнь.

Если я переживу эту ночь, мне придется отправить Ксеро обратно в ад. Туда, откуда он пришел.

Глубоко вдохнув, я прижимаюсь ладонью к стене. Преодолеваю страх. Подношу холодный кончик фаллоимитатора к своему входу.

— Верно, — говорит он низким рычащим голосом, в котором чувствуется грубая сила. — Трахни меня так, как ты этого хочешь. Подари мне незабываемое шоу, мой маленький призрак.

Я опускаюсь на корточки. Позволяю толстой головке фаллоимитатора проникнуть внутрь.

Мурашки пробегают вверх и вниз по моей спине. Заставляют задыхаться.

— Аааа, — стону я. — У меня никогда не было этого под таким углом.

Ресницы трепещут. Я опускаюсь ниже. Фаллоимитатор проникает в мою киску еще глубже, растягивает, заполняет.

Ксеро приближается ко мне. Его горящие глаза впиваются в мою душу, пока я двигаю бедрами. Пока сосредотачиваюсь на том, чтобы доставить себе удовольствие.

— Глубже, — рычит он.

Эта команда наполняет меня приливом адреналина. Того самого, что нужен, чтобы протолкнуть силикон еще глубже.

Когда фаллоимитатор заполняет меня до предела, я издаю тихий стон. Бедра дрожат от напряжения — я выступаю перед полтергейстом, и это выматывает.

Голова кружится. Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Закрываю глаза. Двигаюсь вверх-вниз. Трахаю себя этой невероятно толстой игрушкой.

Ксеро несколько раз уверял меня, что это точная копия его члена в натуральную величину. Но ни один мужчина не может быть таким большим. Ни один.

Ощущения переполняют меня. Тело выходит на новый уровень осознанности. Я никогда еще не чувствовала себя такой живой.

Экстаз разливается по нервам, пока я двигаюсь вверх и вниз на шесте. Набираю красивый ритм — плавный, глубокий, убийственный.

Я не совсем понимаю, что из этого должно быть наказанием, но отгоняю эту мысль подальше.

— Сильнее, — рычит он. — Быстрее.

— Д-да, — запинаясь, отвечаю я.

Ускоряюсь. Двигаюсь так быстро и жестко, что мои сиськи подпрыгивают в такт.

Каждый толчок вызывает искры на коже. Они разжигают адское пламя в моей душе, разгорающееся все ярче с каждым движением. Я двигаю бедрами, чтобы текстура игрушки воздействовала на все чувствительные точки. Чтобы доставала туда, куда нужно.

— Грязная девчонка. — Его голос обволакивает, душит. — Ни один член не удовлетворит тебя так, как мой.

— Да, — кричу я. — Да!

Его глубокий смех разносится по комнате. Заставляет волосы на моем теле встать дыбом.

Та часть меня, которая хочет сопротивляться унижениям этого безумца, хочет бороться, хочет бежать, — замолкает. Достаточно взглянуть на потолок, где застыло изображение Би Джея в вечном ужасе.

Видео запускается заново.

Би Джей продолжает молить о пощаде. Его голос срывается на визг, на вой, на животный страх.

Палач встает с кровати. Смотрит в камеру. Его грудь вздымается и опускается от усталости после соития, кожа блестит от пота.

— Поздравляю, мистер Глик, — произносит бестелесный голос Ксеро. — Забирайте свой приз.

Палач замирает.

— Что вы хотите, чтобы я с этим сделал?

— Избавьте мир от насильника.

— Стивен, не делай этого. — Би Джей выбегает из кадра. Я слышу его шаги, его крики, его мольбы.

Мгновение спустя раздается звук сильного удара. Глухой, тяжелый, страшный.

Он возвращается в кадр. Волочет Би Джея за собой.

— Один человек должен умереть, мистер Глик, — говорит Ксеро. — Вы только что получили право решать, кто это будет. Решать, будете ли это вы.

Би Джей стонет. Корчится на полу.

— Стивен, не дай мне умереть. — Его голос захлебывается слезами. — Только не после всего того веселья, что мы с тобой пережили. Мы же друзья.

Палач с каменным лицом приближается к камере. На мгновение исчезает из вида. Возвращается с топором.

Настоящим топором палача. Широкое лезвие, длинная рукоять.

— Ты что, издеваешься? — рычит Би Джей. — Ты даже не собираешься за меня бороться? После того как мои реплики сделали тебя вирусным? После всего, что я для тебя сделал?

— Прости, чувак. — Палач поднимает свое оружие.

У меня перехватывает дыхание. Ноги подкашиваются.

Я жду, что Ксеро поставит видео на паузу. Что остановит это безумие.

Но видео продолжает играть.

Я вздрагиваю от резкого укола в зад. Оборачиваюсь — Ксеро стоит достаточно близко, чтобы схватить меня за горло. Его пальцы смыкаются на моей шее, холодные, как смерть.

— Продолжай трахать этот дилдо, — рычит он. Его голос смешивается с криками Би Джея на видео, создавая жуткую симфонию ужаса.

По спине пробегает холодок. Задыхаясь, я двигаю рукой быстрее. Не отрываю взгляда от экрана.

Напряжение нарастает. Я так близко к оргазму, что мне больно.

Би Джей отползает на кровати. Пятится, упирается в стену.

Палач следует за ним. Топор занесен.

— Стивен, ради всего святого, пожалуйста. — Би Джей сжимается в комок. — Я сделаю все, что угодно!

Палач взбирается на матрас. Его спина напряжена, мышцы перекатываются под кожей.

Он замахивается.

И вонзает лезвие в висок Джонсона.

Звук — мокрый, хрустящий, чудовищный.

Кровь хлещет из раны. Заливает простыни, стены, лицо палача.

От шока я теряю сознание. На секунду — может, на две — мир гаснет.

А потом оргазм пронзает мое тело.

По собственной шкале Рихтера. Десять баллов, разрушительный, сметающий все на своем пути.

Ноги трясутся так сильно, что я теряю контроль. Падаю на пол. Фаллоимитатор и прикрепленный к нему шест падают вместе со мной. Дерево трещит и стонет под моим весом.

Я опускаюсь на четвереньки. Киска сжимается вокруг толстой силиконовой игрушки, пульсирует, конвульсирует.

Я продолжаю кончать. Волна за волной, под звуки отчаянных рыданий Палача, доносящихся с видео.

Что, черт возьми, не так с моим телом?

Что за извращенец получает удовольствие, наблюдая за смертью человека?

— Что я сделал? — кричит он на экране. Его голос срывается на вой. — Что я наделал?

Он понижает голос, и я не слышу ответа. Потому что Ксеро подходит ближе. Наклоняется к моему уху. Рычит:

— Скажи мне правду. Все, через что мы прошли, было ложью?

Содрогаясь от сильнейших толчков, я выдавливаю из себя слова:

— Но я уже говорила тебе...

— Еще раз, — рявкает он.

Я склоняю голову. Прижимаюсь лбом к теплому дереву пола.

— Все, что я сказала, было правдой. — Слова выходят хриплыми, сдавленными. — В тот день я пошла в тюрьму, чтобы выйти замуж. Но опоздала из-за той фотографии и письма с угрозами.

— Почему ты не обратилась ко мне за защитой? — спрашивает он.

— Ксеро, ты был за решеткой. — Всхлипываю, тяжело дыша. — В нескольких часах от смерти. Что ты мог сделать?

— Разве я не говорил тебе, что мы будем вместе всегда?

Я горько смеюсь. Смех выходит истерическим, надорванным.

— Знаешь, сколько мужчин говорят это каждый день? Это просто романтическая чушь. Чушь, которая, по их мнению, гарантирует более дешевые свидания, больше жертв и лучший секс.

Он молчит. Я продолжаю:

— Мой учитель музыки-педофил говорил, что мы будем вместе до конца времен. И что? Он умер.

Ксеро не отвечает. Наверное, потому что знает: я права.

— Вот почему я вызвала полицию, — говорю я хриплым от отчаяния голосом. — Они переслушивали мой подкаст и из вредности не выходили из дома. Они хотели, чтобы я пропустила свадьбу. Хотели надо мной поиздеваться.

Воздух наполняется рыданиями палача. Но с таким же успехом это могут быть и мои рыдания.

Даже мысль об этом дне сдавливает мне грудь. Каждый вдох дается с трудом.

— Я облажалась, Ксеро. — Слезы текут по щекам, капают на пол. — Но ты же знаешь, как это бывает, когда я начинаю думать о своем прошлом. Эта фотография... это было хуже всего, что я могла себе представить. Я запаниковала. Я позвонила в службу 911. Тот, кто это прислал, следил за мной.

Молчание Ксеро бьет сильнее, чем удар под дых. Вырывается у меня в виде вопля.

— Как только они ушли, я поехала в тюрьму. Но охранник на входе сказал, что тебе запретили свидания.

Мои слова звучат невнятно из-за слез. Я захлебываюсь, кашляю, заново переживаю тот момент, когда эта сучка наслаждалась моими разбитыми мечтами.

Он по-прежнему не отвечает. Мое сердце разбивается вдребезги.

Ничто не удовлетворит этого мужчину.

Чувство вины пронзает легкие. Выдавливает болезненный стон. С таким же успехом я могу разорвать себе грудную клетку и показать ему свое сердце.

— Прости, Ксеро. — Я тяжело дышу. Воздух едва доходит до горла, застревает где-то в трахее. — Я понимаю, почему ты так злишься.

Я хватаюсь за грудь. Чувствую, как на нее давит невидимый груз.

— Из-за меня ты умер в одиночестве. — Мой голос срывается. Ручьи слез стекают по щекам, пропитывают половицы. — Из-за моей неудачи ты провел последние часы своей жизни, чувствуя себя нелюбимым. Из-за моей трусости у тебя не было никого по ту сторону камеры смертников, кто мог бы облегчить твои страдания.

Я раскачиваюсь взад-вперед. Наполняю комнату своими рыданиями.

— Я не могу смириться с мыслью о том, что ты там страдал без моей поддержки. Это разрывает меня на части сильнее, чем ты можешь себе представить.

Тишина.

— Я хотел быть рядом с тобой. — Слова вырываются из самой глубины. — Я хотела осуществить нашу любовь. Я хотела узнать, каково это — соединиться с единственной душой в мире, которая дополняет мою.

Я бью кулаками по бедрам. Боль физическая — ничто по сравнению с агонией, разрывающей мое сердце.

— Я жаждала этого. Жаждала тебя. Но все испортила.

Я падаю вперед. Прижимаюсь лбом к полу. Мое тело дрожит от горя, от отчаяния, от потери.

— Эта неудача будет преследовать меня до самой смерти. — Шепот, едва слышный. — Если хочешь наказать меня, то ладно. Но, пожалуйста, пощади Майру. Это я дал ей рукопись. Она не знала, что твоя предыстория — правда. Думала, я выдумала все это.

Тишина.

— Это я предал тебя. А не она.

Когда ответа по-прежнему нет, я поднимаю голову. Приоткрываю один глаз.

Готовлюсь к его мести.

Но он исчез.

Темный угол пуст. Тень рассеялась. Запах серы выветрился.

Я одна. В разгромленной комнате, с фаллоимитатором между ног, с кровью на экране ноутбука, с криками палача, все еще доносящимися из динамиков.

И с вопросом, на который нет ответа:

Что теперь?

СОРОК СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я понимаю, что ты еще не доработала свою вторую рукопись. Понимаю, что творческий процесс требует времени, что слова не всегда ложатся на бумагу так, как хочется, что вдохновение — капризная дама. Но мне не терпится узнать, что будет дальше.

Рапунцель осталась на краю обрыва. Ветер развевает ее волосы, Готель стоит позади с занесенным ножом, а внизу, в темноте, ждет принц — но ждет ли он спасения или мести? Я перечитывал эту сцену десятки раз, и каждый раз нахожу в ней новые детали, новые смыслы, новые загадки.

Если это не покажется тебе слишком обременительным, я с удовольствием прочитаю продолжение. Любые черновики, любые наброски, любые обрывки — мне все подойдет. Говорят, что авторы вкладывают частичку своей души в свои работы, что делает их еще более ценными. Я не просто восхищен твоим рассказом — я влюблен в него так же, как влюблен в тебя.

Я с нетерпением жду возможности еще раз заглянуть в твою душу.

Никакого давления. Правда. Если ты ответишь «нет», если скажешь, что еще не готова, если попросишь подождать — я подожду. Я перечитаю первую книгу «Рапунцель» снова, в десятый, в двадцатый раз. Буду любоваться твоим изящным почерком, тем, как ты выводишь буквы, как ставишь запятые, как оставляешь след на бумаге.

Твое терпение ко мне безгранично. Позволь и мне быть терпеливым с тобой.

---

Ты спрашивала про выпускной забег. Про то испытание, которое должно было определить, кто из нас достоин стать наемным убийцей, а кто сломается и погибнет.

Представь себе любой популярный фильм-антиутопию, где подростки убивают друг друга ради выживания. «Голодные игры», «Бегущий в лабиринте», «Королевская битва» — все это рядом с реальностью выглядит детским лепетом.

Выпускной забег — это экзамен, в котором сочетаются элементы полосы препятствий и «Бега с быками». Только быки здесь — твои одноклассники, с которыми ты делил комнату, ел за одним столом, тренировался плечом к плечу.

Утром в день экзамена нас погрузили в бронированные машины. Черные, без окон, с вооруженной охраной внутри. Мы ехали час, может, два, пока машины не остановились и двери не открылись.

Промышленный комплекс. Заброшенный завод с ржавыми трубами, разбитыми окнами, лабиринтами цехов и коридоров. Идеальное место для бойни.

Нам приказали объединиться в группы по три человека. Я нашел двух парней, которых знал по предыдущему месту службы — мы вместе проходили базовую подготовку, вместе ели, вместе спали, вместе мечтали о будущем. Мы доверяли друг другу.

Задание казалось простым: найти в лабиринте спрятанные кошельки с жетонами и найти дорогу через весь город к определенному месту. Три жетона на группу — по одному на каждого.

Но игра стала смертельной, когда мы поняли, что кошельков хватит только на три четверти групп.

Инструкторы специально создали дефицит. Они натравили нас друг на друга, как собак на арене. Мы должны были драться за право жить.

Хотя мы пришли безоружными, на арене было разбросано множество оружия. Ножи, дубинки, цепи, даже несколько пистолетов с ограниченным количеством патронов. Вскоре до нас дошло: инструкторы хотят, чтобы мы дрались. Хотят видеть кровь. Хотят знать, кто готов убивать, а кто сломается.

Нам удалось добраться до кошелька, не причинив вреда другим группам. Мы прятались, крались, использовали старые навыки выживания, чтобы избежать столкновений. Когда мы нашли первый кошелек — в старом шкафчике, за ржавой дверью, — радость была недолгой.

Внутри оказалось всего два жетона.

Три человека. Два жетона.

Мы переглянулись. И поняли.

Инструкторы хотят, чтобы мы сражались друг с другом. Чтобы мы убивали тех, с кем росли, кого знали с десяти лет.

Это было невозможно. Для нас — невозможно.

Вместо этого мы решили найти еще один кошелек. Рискнуть, пройти через опасные зоны, обойти враждующие группы. Мы надеялись, что успеем. Надеялись, что найдем. И тогда сможем пожертвовать лишний жетон другой тройке мальчиков из нашего отряда — тем, кто еще не нашел свой.

Но было уже поздно.

Несколько успешных пар уже ушли, оставив после себя погибших товарищей по команде. Их тела лежали в коридорах, в цехах, на лестницах. Кровь застывала на бетоне, глаза смотрели в пустоту.

Выжившие объединялись в новые группы, чтобы найти кошельки. Охотились стаями, как волки. То, что начиналось как игра, как испытание, как экзамен, превратилось в кровавую бойню.

Вернуться в академию было невозможно. Наши инструкторы ясно дали понять: тех, кто попытается уйти, ждут смертельные последствия. Единственный выход — вперед. Только через кровь.

Мы шли через лабиринт, когда услышали крики.

Девчачьи крики. Высокие, пронзительные, полные ужаса.

Мы побежали на звук. Ворвались в цех, заставленный старыми станками, и увидели их.

Трое парней из параллельной группы загнали в угол трех девушек. Одна уже лежала на полу — мертвая, с перерезанным горлом. Кошелек валялся рядом, пустой, выпотрошенный.

Они убили ее, чтобы забрать жетоны. Но не уходили. Решили остаться, чтобы «повеселиться» с остальными.

Девушки прижимались к стене, сжимая друг друга, дрожа, плача. Парни расстегивали штаны, смеялись, подходили ближе.

И вся ярость, которая до этого тлела в моем сердце — годами, десятилетиями, — вспыхнула с новой силой.

Я вспомнил убийц из «Лолиты». Тех, кого считал слабаками. Тех, кто насиловал девочек в интернате и возвращал их травмированными, с пустыми глазами.

Я вспомнил рассказы своей сестры о том, что младший брат домогался ее. Как она плакала, рассказывая мне это. Как сжималась в комок, вспоминая его руки.

Я вышел вперед. Мои друзья — за мной.

Парни обернулись. Увидели нас. Ухмыльнулись.

— Валите отсюда, — сказал один. — Это наша добыча.

Я не ответил. Просто подошел ближе.

Он выхватил нож. Двое других — тоже.

Я убил их.

Быстрее, чем они заслуживали. Быстрее, чем они могли защищаться. Мои руки двигались сами, тело знало, что делать, годы тренировок сработали как часы.

Первому я сломал шею одним движением. Второму вогнал его собственный нож в глаз. Третьего мои друзья взяли на себя — вдвоем, быстро, жестоко.

Когда все кончилось, я стоял над тремя телами и смотрел на кровь, растекающуюся по бетону. В руках у меня было четыре жетона — те, что они собрали, убивая девушку.

Четыре жетона. И пять студентов — мы трое и две выжившие девушки.

Я посмотрел на девушек. Они дрожали, сжимались, боялись даже дышать. Смотрели на меня так, как смотрят на смерть.

Я протянул им жетоны. Все, что нашел.

— Идите, — сказал я. — Найдите выход.

— А ты? — спросила одна.

— Я сам найду дорогу.

Они убежали, не оглядываясь. Мы с друзьями остались стоять над телами, с пустыми руками, без жетонов, без надежды.

Но в тот момент мне было все равно. Потому что я сделал то, что должен был.

---

Вопросы от фанатов:

— Чем ты увлекаешься в тюрьме? Неужели только письмами?

С тех пор как я попал в тюрьму, у меня появилось больше времени на старые и новые увлечения. Времени здесь много — больше, чем нужно. Иногда кажется, что сутки длятся вечность, особенно когда сидишь в камере двадцать три с половиной часа.

Я всегда любил читать. Книги были моим убежищем еще в детстве, когда я прятался от братьев в шкафу с фонариком и потрепанным романом. В тюремной библиотеке есть множество классических произведений — Диккенс, Достоевский, Гюго, Толстой. Я перечитываю их медленно, смакуя каждую страницу, представляя, что когда-нибудь смогу увидеть те места, где они жили и творили.

Недавно я увлекся фотографией. Тюремная администрация разрешила мне пользоваться старой камерой — в рамках программы реабилитации, как они говорят. Я делаю снимки, когда позволяют: кусочек неба в окне, луч солнца на бетонном полу, тень от решетки на стене.

Особенно мне нравятся автопортреты. Это странно — смотреть на себя через объектив, пытаться поймать то выражение лица, которое видишь только ты сам. Я получаю удовольствие от осознания того, что сделанные мной снимки будут использованы в качестве фона для фан-клуба. Что люди увидят меня таким, какой я есть сейчас — не монстра с фотографии в полицейском участке, а человека за решеткой, который все еще умеет чувствовать.

— Ты когда-нибудь был в парижских катакомбах? Я слышал, там водятся призраки.

Да, я знаю о парижских катакомбах. Был там однажды, много лет назад, во время одной из командировок. Спустился под землю, в эти бесконечные коридоры, выложенные человеческими костями.

Там особая атмосфера. Тишина, которая давит на уши. Запах сырости, земли, тления. Черепа смотрят на тебя пустыми глазницами, и ты начинаешь думать о вечности.

Я знаю о небольшой общине, которая живет в катакомбах. Люди, которые отказались от мира, спрятались под землей, создали свое общество среди мертвецов. Слышал о них, читал, но никогда не встречал.

Однажды, когда я бродил по дальним тоннелям, меня чуть не ограбил человек, назвавшийся лидером этой общины. Он вышел из темноты с ножом, потребовал деньги, часы, все ценное.

Я считаю, что его утверждения были ложными. Настоящий лидер не стал бы грабить случайных прохожих. Настоящий лидер заботится о своих людях, а не рискует их убежищем ради дешевой наживы.

Когда я разоружил его — а это было легко, он даже держать нож не умел, — он, как дурак, взмолился о пощаде. Упал на колени, заплакал, начал рассказывать какую-то историю о больной матери и голодных детях.

Я отпустил его. Просто ушел, оставив его на полу среди костей. Не знаю, выжил ли он, выбрался ли, нашел ли дорогу назад. Мне было все равно.

Катакомбы — место смерти. Живым там делать нечего.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я жду твоего письма. Жду продолжения «Рапунцель». Жду новостей о тебе, о твоей жизни, о твоих снах. Жду всего, что ты готова мне дать.

Не заставляй меня ждать слишком долго. Время здесь течет иначе, и каждый день без тебя длится вечность.

СОРОК ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Я провела всю ночь, лежа на деревянном полу.

Просто лежала, раскинув руки, глядя в потолок, чувствуя, как дерево впивается в спину, как холод пробирается под кожу, как страх пульсирует в каждой клетке. Я боялась пошевелиться. Боялась, что если встану, то наказание, которое придумал для меня Ксеро, станет реальным. Боялась своей реакции на жестокое убийство Би Джея.

Он довел меня до оргазма, сняв, по сути, фильм ужасов.

Я скакала на этом фаллоимитаторе так, будто это был последний член на земле. Двигалась быстро, жестко, отчаянно, пока мои сиськи подпрыгивали, а дыхание срывалось на стоны. И какая-то часть меня — та самая, темная, извращенная, которую я пытаюсь подавить таблетками, — упивалась своим унижением.

Ксеро не просто отравляет мою жизнь. Он разрушает мою мораль. Он превращает меня из человека, который убивает только в целях самообороны, в того, кто получает удовольствие, наблюдая за смертью. Стирает границу между жертвой и хищником, между страхом и возбуждением, между ненавистью и страстью.

Я этого не хочу.

На самом деле я настолько презираю себя, что хочу провалиться сквозь пол и провести остаток жизни в подполе, среди пыли и пауков, подальше от этого мира, от этих людей, от этого монстра.

Единственное, что удерживает меня от того, чтобы исчезнуть навсегда, — это мысль о Майре. О том, что ее постигнет та же участь, что и тех мужчин. Что она умрет из-за меня, из-за моей слабости, из-за моей трусости.

Мне нужно встать. Отряхнуться. Убедиться, что Ксеро держит слово.

---

Солнечный свет пробивается сквозь щель в двери, когда я набираюсь смелости сдвинуться с места.

Тело ноет. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка протестует против движения. Но я заставляю себя подняться, дойти до входной двери, попробовать открыть.

Не заперто.

Я прислоняюсь к двери, колени подгибаются от облегчения. Воздух вырывается из легких со свистом, со всхлипом, с молитвой.

Когда я бегу наверх проверить, нет ли чего под подушкой, никакого сувенира там нет. Ни конверта. Ни языка. Ни пальцев. Ничего.

Может, Ксеро решил, что запугал меня до смерти? Что я усвоила урок?

Я принимаю душ. Горячая вода обжигает кожу, смывает липкий пот, эктоплазму, страх. Одеваюсь в первое, что попалось под руку. Беру ключи от машины.

В баке достаточно бензина, чтобы проехать через весь город туда и обратно. Мне не нужно экономить топливо, потому что я получаю зарплату в конце месяца, а до конца месяца осталось чуть больше недели. Если, конечно, меня еще не уволили за то, что я не появлялась на работе.

Майра живет в многоквартирном доме в центре города. Высокая башня из стекла и бетона, с консьержем в вестибюле, с камерами на каждом углу, с лифтом, пахнущим дезинфекцией.

Я не в восторге от ее соседок по комнате. Они меня пугают — слишком громкие, слишком навязчивые, слишком любопытные. И я уверена, что Майра терпит их выходки только потому, что они позволяют ей жить бесплатно. В этом городе это единственный способ выжить.

Я стучусь в ее дверь. Стучу долго, настойчиво, пока не слышу шаги.

Дверь открывает высокий мужчина в костюме. Незнакомый. Чужой.

— Она ушла на работу, — говорит он.

У меня замирает сердце.

Это ведь хороший знак, правда? Жива, здорова, ходит на работу. Значит, Ксеро сдержал слово.

Не хочу, чтобы у меня закончился бензин на обратном пути, поэтому иду пешком несколько кварталов до «Страны чудес». Магазин эротических товаров, где Майра работает менеджером. Витрина с манекенами в кружевном белье, неоновая вывеска, скидки на вибраторы.

Я застаю ее за уборкой витрины пылесосом. Она возит шлангом по ковру, не глядя по сторонам, погруженная в свои мысли.

— Майра? — Я стучу по стеклу.

Она вскидывает голову. Замирает на несколько мгновений, и я вижу, как ее глаза расширяются, как дыхание учащается, как грудь вздымается чаще.

Затем ошеломленное выражение ее лица сменяется страданием. Настоящим, глубоким, выворачивающим наизнанку страданием. Она бросается к двери.

Дрожащими пальцами открывает замок. А затем заключает меня в объятия. Крепко, до хруста, до боли.

— Прости меня, — всхлипывает она. — Прости. Надо было тебя послушать. Надо было поверить.

— Что случилось? — шепчу я, уткнувшись ей в волосы. Пахнет потом и страхом.

— Об этом пишут во всех новостях и соцсетях. — Она отстраняется, вытирает слезы. — Хорошо подвешенный человек убил Дика Джонсона, а потом повесился на балконе на собственной петле.

Я отшатываюсь. Хватаю ртом воздух.

— Что ты имеешь в виду?

Она тянет меня дальше в магазин, подальше от витрины, подальше от любопытных глаз. Мы проходим мимо полок с наручниками и смазкой, мимо стеллажей с дилдо и вибраторами, в подсобку, где пахнет картоном и кофе.

— Ты помнишь, что случилось после книжной ярмарки? — спрашивает она.

— У меня проблемы с памятью, — говорю я с придыханием. — Ты знаешь. Провалы. — Почему?

— «Хорошо подвешенный» вел прямую трансляцию из гостиничного номера Дика Джонсона. — Она садится на пластиковый стул, жестом приглашая меня последовать ее примеру. — Он сказал, что облажался. Что он был не в себе. И он признался во множестве отвратительных вещей...

— Например, в чем?

Майра обводит дрожащей рукой рыжие волосы. Я следую за ней взглядом, сердце бешено колотится.

Правильно ли я поступаю, беспокоясь не столько о том, что висельник упомянул наши имена, сколько о его предполагаемом самоубийстве?

— Платформа продолжает удалять его видео, — говорит она. — Каждый раз, когда кто-то его выкладывает, его сразу же блокируют. Но вот что я помню. Он требовал от несовершеннолетних снять себя обнаженными. Девочек. Мальчиков. Все равно. И даже встречался с некоторыми из них в реальной жизни.

Она делает паузу, сглатывает.

— Он и Дик Джонсон ходили на книжные ярмарки. Договаривались о том, каких женщин приглашать. Выбирали тех, кто выглядит младше, кто кажется уязвимым, кто одинок. И звали их в гостиничный номер Дика «выпить».

Она вкладывает столько яда в это последнее слово, что я вздрагиваю.

Мои глаза округляются.

— Он что, был вынужден это сделать? Палач?

— Скорее, был пьян и не в себе, — отвечает она, качая головой. — На видео он еле стоял на ногах. Глаза мутные, речь заплетается. Но он говорил. Говорил все. — Она смотрит на меня, и в ее взгляде столько боли. — Слушай, прости, что не позвонила. Я проснулась в чужой одежде и ничего не помнила. Я думала о худшем. Думала, что они сделали с нами что-то ужасное. Пока не поняла, что не чувствую ничего странного внизу живота.

Я киваю. Хмурю брови.

— Ты проснулась дома?

— Да. В своей постели. Но не помню, как возвращалась. — Она берет меня за руку. Пальцы холодные, дрожащие. Сглатывает, не в силах встретиться со мной взглядом. — Что-нибудь... Ты... Ты чувствовала что-то другое?

— Нет. — Я решительно качаю головой. — Только головная боль. Как с похмелья, только хуже.

Она прерывисто выдыхает. Весь страх, все напряжение выходят наружу с этим вздохом.

— Хорошо. Похоже, у нас есть ангел-хранитель. — Она слабо улыбается. — В смысле, а что, если бы палач направил на нас свой нож? Что, если бы мы оказались на месте Би Джея?

— Это был Ксеро.

Она резко поднимает голову. В глазах мелькает что-то — страх? неверие? раздражение?

— Аметист...

— Не спрашивай, принимаю ли я лекарства. — Я перебиваю ее, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Потому что я перестала их пить. Они не помогают, только вызывают сонливость. И не спрашивай, вернулась ли я к своему врачу, потому что она сговорилась с моими родителями, чтобы не давать мне покоя.

Она хмурит брови.

— То есть ты хочешь сказать, что нас спас призрак-хранитель?

— Можешь мне не верить. — Я сжимаю ее руку. — Но Ксеро не хочет, чтобы эта рукопись была опубликована. Он ясно дал это понять.

— Она пропала, — бормочет она, понурив плечи.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда я проснулась, рукописи не было в моей сумочке. Я обыскала всю квартиру. Перерыла все вещи. Ее нет.

— Тогда как ты это объяснишь?

Майра опускает голову. Смотрит в пол.

— Я не хочу ссориться, ладно? — Голос тихий, усталый. — Но я не могу поверить, что человек, чья казнь была широко освещена, восстал из мертвых, чтобы помешать тебе опубликовать книгу. Не злись на меня за эти слова, но это так... по-дурацки. Как в «Скуби-Ду».

— Что общего между Кайлой, Гэвином, Диком Джонсоном и «Хорошо подвешенным человеком»? — спрашиваю я.

Она вздыхает. Все ее тело обмякает, как будто из него вынули кости.

— Послушай, я не сомневаюсь, что кто-то вмешивается в твою жизнь. Кто-то реальный, из плоти и крови. Но это не может быть Ксеро.

— С чего ты взяла?

— Во-первых, он еще сидел в тюрьме, когда ты получила ту детскую фотографию. Помнишь? Ту, из-за которой ты опоздала на свадьбу?

— Но он много чего присылал мне по почте, — отвечаю я. — Письма. Подарки. Части тела.

— С чего бы ему вдруг ополчиться на тебя и прислать что-то настолько обидное за несколько часов до супружеского визита? — Она смотрит мне в глаза. — Ни один мужчина в истории не стал бы намеренно лишать себя возможности заняться сексом. Тем более с женщиной, которую любит.

— Ладно, — бормочу я. — Может, это был не он. Но там есть фигура в плаще, в капюшоне. Огромная. Темная.

— Ты видела его лицо? — спрашивает она.

— Нет. — Я вспоминаю горящие глаза в темноте, бесстрастный взгляд. — Но голос очень похож на голос Ксеро.

— Глубокий, сексуальный голос, как у Дика Джонсона? — спрашивает она.

Я морщусь.

— Не припомню, чтобы этот парень был хоть сколько-нибудь привлекательным. — И тут же морщусь еще сильнее, потому что только что плохо отозвалась об умершем. Может быть, эта вежливость не должна распространяться на насильников, но все равно как-то неловко.

— Рассказчики не всегда говорят своим голосом. — Майра качает головой. — У них есть диапазон. Они могут озвучивать кого угодно — от маленьких мальчиков до дряхлых стариков. Би Джей был профессионалом. Он мог изобразить любой голос.

— Дик Джонсон мне не преследователь, — бормочу я. — Он был слишком тощий. Слишком низкий. Не того телосложения.

— А вот «Хорошо подвешенный» — нет, — говорит она. — Он крупный. Высокий. Плотный.

Я качаю головой.

— Когда он повесился?

— Ты не отвечаешь на мой вопрос. — Она подается вперед. — Был ли «Хорошо подвешенный» такого же роста, как костюм призрака?

— Да, — признаю я. — Но он не призрак. Это Ксеро. Я не отступлю. Не могу. Только не после всего, что я видела.

Майра сгибается пополам. Рыдает. Всхлипы вырываются из нее с такой силой, что я боюсь, ее вырвет.

— Прости... я просто не могу сейчас. Не могу об этом думать.

Я кладу руку ей на плечо. В груди все сжимается от чувства вины.

Люди с нормальным мышлением не могут представить, что казненные убийцы восстанут из мертвых и станут темными мстителями. Это слишком невероятно, слишком фантастично, слишком безумно. Я и сама с трудом это осознаю, но не могу отрицать: Ксеро существует. Он одновременно защищает меня от зла и заставляет меня нервничать. Он — мой ангел-хранитель и мой личный демон.

— Все в порядке. — Я глажу ее по спине. — Я могу что-то сделать?

— Просто... — Она вытирает слезы. — Я не справляюсь. Можно мне немного побыть одной?

Я еду домой.

На сердце тяжело, как камень. Каждый вдох дается с трудом.

Интересно, винит ли Майра меня во всех этих смертях? В том, что Кайла пропала? В том, что Гэвин лишился пальцев? В том, что Би Джей умер? В том, что палач повесился?

Однажды она спросила меня, не связано ли мое беспамятство с раздвоением личности. Я тогда отшутилась, перевела разговор на другую тему.

Но что, если она права?

Что, если в глубине моей души живет мститель-убийца? Вторая личность, которая просыпается, когда я сплю, и защищает меня от всех хищников? Которая вырезает языки и отрубает пальцы?

Я качаю головой. Даже если бы это было возможно, я бы никогда не смогла заставить двух мужчин напасть друг на друга. Не смогла бы управлять их действиями, их страхами, их смертями.

Я ничего не знаю об этом состоянии. О диссоциативном расстройстве личности. Может, там бывает и такое.

Одно можно сказать наверняка: Майра, может, и не хочет признавать существование призрака Ксеро, но она точно не может отрицать его выходки.

От этой бессердечной мысли по спине пробегает холодок.

Убийства и увечья, причиняемые людям, не должны описываться так легкомысленно. Неужели я ничему не научилась прошлой ночью?

---

К этому времени полицейские машины уже уехали с Парейсий-драйв. Но машина, припаркованная у дома номер 11 — та, что принадлежала брату Джейка, — все еще на месте.

Мне хочется сорвать объявления о пропаже. Сорвать их все, сжечь, уничтожить. Но я не хочу привлекать к себе лишнее внимание. Не сейчас.

Пока я открываю дверь, из дома номер 15 выходит какая-то крупная фигура. Я спешу войти, на случай, если это преподобный Том. Нет смысла втягивать священника в мою разваливающуюся жизнь.

Я иду на кухню.

И замираю.

Беспорядок убран. Все шкафчики закрыты, продукты убраны, пол чист. В холодильнике — я проверяю — полно продуктов. Свежих, дорогих, которых я не покупала.

На столе лежит сексуальный контракт. Два новых слова подчеркнуты:

послушание

вуайеризм

А рядом с ними — слово, написанное кроваво-красными чернилами:

эротофонофилия

— Что, черт возьми, это значит? — рявкаю я в пустоту.

Ксеро не отвечает. Но, клянусь, я слышу, как он усмехается. Тихий смешок, доносящийся из угла, из тени, из-за спины.

Я кружу по комнате. Заглядываю в каждый угол, открываю каждый шкаф. Гадаю, не добавил ли мой разум его в список людей, которых я вижу в своих галлюцинациях.

Когда я возвращаюсь в гостиную, половица починена. От металлического кола не осталось и следа. Доски ровные, гладкие, как будто ничего и не было.

Я беру свой ноутбук. Поднимаюсь с ним наверх. Обнаруживаю, что он полностью заряжен и подключен к интернету.

Даже мой телефон вернулся на прикроватную тумбочку. Целый, невредимый, с полной батареей.

---

Следующие несколько дней все было тихо.

Я не выходила в интернет. Не хотела читать о предполагаемом убийстве-самоубийстве. Не хотела видеть комментарии, теории, обвинения.

Что-то тут не сходится.

Палач был в таком отчаянии, что пытался выжить той ночью. Он ударил топором своего подельника по шее. Он рыдал, кричал, спрашивал: «Что я сделал?».

С какого черта ему потом признаваться в череде злодеяний, прежде чем покончить с собой?

В голове всплывает непрошеный ответ: потому что он был монстром другого типа.

Что, если он чувствовал вину за то, что его заставили убить друга? Что, если осознание содеянного обрушилось на него, когда действие наркотика или алкоголя прошло? Так поступают люди, которые не такие, как мы. Они чувствуют.

Я отгоняю эту неприятную мысль.

После убийства Джейка и мистера Лоусона я что-то почувствовала. Но это было не раскаяние. Не вина. Не стыд. Это был страх. Страх быть пойманной. Страх, что меня накажут. Страх, что моя жизнь рухнет.

Я просматриваю файлы на ноутбуке. И вижу, что Ксеро вернул рукопись «Истории о привидениях». Тот самый эротический роман, который я начала писать после книжной ярмарки.

Внизу, под последней главой, написано предложение, которое не я сочинила:

«Как я могу злиться на такую красивую и талантливую девушку? Я разрешаю тебе фантазировать о том, как ты хочешь, чтобы я доставил тебе удовольствие ночью».

— Придурок, — бормочу я себе под нос.

И удаляю его слова.

Но это не мешает мне продолжить рассказ. Пальцы сами ложатся на клавиатуру, слова льются рекой, история пишется сама.

Следующие несколько дней Ксеро оставляет меня в покое. Я пишу, пишу, пишу, пока глаза не начинают слипаться, пока пальцы не сводит судорогой.

Я игнорирую каждый стук в дверь. Знаю, что это либо полиция с новыми вопросами, либо преподобный Том, который пришел проверить, как у меня дела. Его беспокоят мои синяки на шее. Беспокоит то, как я вела себя в супермаркете, когда отчаянно нуждалась в святой воде и водке.

Я поддалась искушению. Загуглила «эротофонофилия».

И содрогнулась.

Это фетиш. Сексуальное возбуждение от убийства других людей.

В том, чтобы смотреть, как палач убивает Дика Джонсона, нет ничего эротичного. Ничего.

Если я и кончила, то только потому, что фаллоимитатор Ксеро попал в нужные места. Потому что угол был правильный. Потому что ритм был быстрым. Это оно. Ничего больше.

Я повторяю это себе снова и снова, пока слова не теряют смысл.

---

К этому времени детективы из отдела по расследованию убийств уже нашли бы нас с Майрой на записях с камер наблюдения. На книжной ярмарке, в лимузине, в казино. Они захотят расспросить нас обеих о том, что произошло в ту ночь.

Но никто не звонит по моему номеру. И я сама никому не звоню. Я даже не выхожу из дома.

Чаще всего по ночам я просыпаюсь, чувствуя чье-то присутствие у себя за спиной. Теплое. Тяжелое. Дышащее.

Я не решаюсь повернуться. Не решаюсь включить свет. С Купидоном это дерьмо не прокатило — помните? Включишь свет — и призрак исчезнет. А я не хочу, чтобы он исчезал.

Вместо этого я ложусь на бок. Расслабляюсь в теплых объятиях. И возвращаюсь ко сну.

Такое чувство, что мы заключили перемирие.

Теперь, когда я перестала делиться его историей, он больше не представляет угрозы. По крайней мере, для меня.

---

Однажды вечером, когда я дописывала последние штрихи к эротическому роману о привидениях, меня прервал настойчивый стук в дверь.

Громкий. Требовательный. Непрекращающийся.

Я проигнорировала. Сосредоточилась на рукописи, на словах, на истории.

А потом кто-то снаружи включил дрель.

С колотящимся сердцем я бегу вниз по лестнице. На кухню. Хватаю нож — самый большой, самый острый. Открываю заднюю дверь и выхожу на улицу, чтобы сбежать.

С заднего двора выходят двое мужчин в черных масках.

— Вот ты где, — говорит один из них.

Я делаю шаг назад. Сжимаю нож.

— Кто вы такие? Чего вам нужно?

Он поворачивается к своему другу. Усмехается.

— Жутковато, правда?

— Никогда не видел, чтобы она так пугалась, — со смехом отвечает тот.

У меня внутри все переворачивается.

Это не полиция. Полицейские не стали бы хихикать над преступницей. Они не стали бы подкалывать жертву.

Они, должно быть, онлайн-тролли. Или фанаты Би Джея и палача, которые пришли отомстить. Или просто случайные psychos, которые решили поразвлечься.

Я направляю на них нож. Рука дрожит, но я стараюсь, чтобы голос звучал твердо.

— Отойдите, или я перережу вам глотки.

— Страшно, — говорит один.

— Сексуально. — Второй щелкает зубами в мою сторону. Резкий звук, от которого я вздрагиваю.

Отступаю в коридор. Замахиваюсь ножом на незваных гостей.

И натыкаюсь на крупное тело сзади.

Толстые руки обхватывают меня за талию. Отрывают от пола. Я брыкаюсь, кричу, но меня держат крепко.

— Ты пойдешь с нами, куколка, — рычит мужчина мне в ухо. Дыхание воняет перегаром и гнилью. — Но сначала я хочу попробовать.

Я открываю рот, чтобы закричать. Рука в перчатке зажимает его.

Я размахиваюсь ножом. Вонзаю в плоть. Он рычит, но хватку не ослабляет.

Тот, что скалил зубы, бросается вперед. Хватает меня за запястье, выкручивает, заставляет разжать пальцы. Нож падает на пол со звоном.

Другой бьет меня по виску.

Боль пронзает череп. Я вижу звезды — настоящие, яркие, взрывающиеся перед глазами.

— Сука. — Он хватает меня за шею. Сжимает. Пальцы впиваются в кожу, перекрывают дыхание.

— Не надо, — слышу я сквозь пелену боли. Чей-то голос, испуганный, предостерегающий.

Он усмехается.

— Босс не узнает, если ты не будешь болтать.

— А как же камеры на теле, придурок?

— Выключи их, — рычит он.

Мужчина, который меня держит, швыряет меня на кухонный стол.

С такой силой, что дерево прогибается. Я ударяюсь спиной, головой, ребрами. Воздух вышибает из легких.

Я брыкаюсь. Пытаюсь вырваться. Но он слишком силен. Слишком тяжел. Слишком решителен.

Нас окружают трое мужчин в черном. Каждый трогает себя за промежность в предвкушении зрелища.

У меня внутри все сжимается.

Этого не может быть.

— Ксеро! — кричу я.

Кричу так громко, как только могу. Надеясь, что мой голос донесется до него в аду. Надеясь, что он услышит. Надеясь, что он придет.

— Заткнись, придурок. — Мужчина бьет меня по затылку. Я падаю лицом на стол. Щека прижимается к холодному дереву, перед глазами все плывет от слез.

Кто мог так сильно меня ненавидеть? Кто натравил на меня банду?

Мне хочется закрыть глаза. Провалиться в темноту. Исчезнуть.

Если Майра права — если у меня действительно есть вторая личность, которая убивает людей за моей спиной, — то я хочу, чтобы она взяла верх прямо сейчас.

Мужчина стаскивает с меня леггинсы. Ткань рвется, обнажая кожу. Холодный воздух обжигает бедра.

И в этот момент я замечаю какое-то движение.

За кухней. Там, где лестница ведет в подвал. Шкаф под лестницей открывается.

Оттуда выходит крупный мужчина.

Светлые волосы. Такие светлые, что они граничат с платиновыми. Льдисто-голубые глаза, в которых сверкает ярость — чистая, первобытная, всепоглощающая.

Это Ксеро.

Он выглядит совершенно живым. И разъяренным, как черт.

В руках у него топор палача.

СОРОК ДЕВЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я не знаю, как тебя отблагодарить за следующую главу «Рапунцелиты». Ты говоришь, что она не до конца доработана, что это всего лишь черновик, что ты еще будешь править и переписывать. Но мне нравится твой голос. Именно таким, какой он есть.

Он отражает твою солнечную натуру — даже когда ты пишешь о самых темных вещах, в твоих словах чувствуется свет. Он позволяет мне глубже понять, как устроен твой внутренний мир, какие демоны там обитают и какие ангелы пытаются с ними бороться.

Мне очень понравилось то, что я уже прочел. Сцена, где Рапунцель впервые использует свои волосы не как побег, а как оружие, заставила меня улыбнуться. Я представил тебя, когда ты писала эти строки — как ты сидишь, склонившись над клавиатурой, как прикусываешь губу, как улыбаешься, когда слова ложатся именно так, как нужно.

Ты гениальна, Аметист. Никогда не забывай этого.

---

Ты спрашивала, что случилось после выпускного забега. После того как я убил тех троих, после того как отдал жетоны девушкам, после того как остался ни с чем.

Остальные парни — те, кто видел, что произошло, кто слышал крики, кто прибежал на шум, — были в шоке от того, что я хладнокровно убил своих друзей. Они смотрели на меня с ужасом, с недоверием, с восхищением.

Но отчасти они понимали, что вызвало мой гнев. Они видели этих троих. Знали, что те собирались сделать с девушками. В академии нас учили быть убийцами, но не учили быть насильниками. Даже там была какая-то грань.

Я дал им понять, что сделал это только для того, чтобы защитить девочек. Что я не искал крови, не хотел убивать, но другого выхода не было. Я был слишком эмоционален, слишком взвинчен, слишком близок к срыву, чтобы делиться своими догадками о том, что пришлось пережить другим девочкам в нашем учреждении. О том, что происходило в интернате. О том, что сделали с сестрами.

Они не были готовы к этой правде. Я и сам не был готов.

Ты говоришь, что у меня было мало опыта жизни во внешнем мире. Это правда. Детство в доме братьев, потом академия, потом «Мойра» — я почти не видел нормальной жизни. Но я много о ней знал. Занятия дали мне все необходимое, чтобы выжить — языки, этикет, психологию, тактику. Я знал, как работает общество. Я просто никогда не был его частью.

После того как девушки ушли, я последовал за ними на расстоянии. Хотел убедиться, что они благополучно доберутся до указанного адреса. Не потому, что надеялся что-то получить, а просто... просто хотел знать, что они в безопасности.

Адрес оказался штаб-квартирой фирмы.

Заброшенная парковка на окраине Бомонт-Сити. Многоэтажное здание из серого бетона, с разбитыми окнами, граффити на стенах, запахом мочи и сырости. Идеальное прикрытие.

Я видел, как они подошли к турникету, приложили жетоны, и дверь открылась. Турникет вел куда-то вниз, под землю, в настоящее логово.

Они скрылись за дверью, и я остался один.

Я вернулся к промышленным зданиям, туда, где все начиналось. Там собрались те, кто выжил, но не нашел жетонов для перехода на следующий этап. Нас было семеро, включая меня.

Все были голодны. Измотаны. Ранены — кто порезан, кто побит, кто сломан. Мы сидели на холодном бетоне, прижимались друг к другу, чтобы согреться, и ждали.

Вооруженные люди, которых мы не знали, вышли из темноты. Приказали нам сесть в машину.

Пока я искал кошельки, я заметил камеры наблюдения. Они были повсюду — в стенах, в потолке, за зеркалами. И я видел, как из скрытых дверей появлялись люди, похожие на оперативников. Они наблюдали за нами. Оценивали. Записывали.

Я спросил, не в академию ли мы возвращаемся.

Удар прикладом сбил меня с ног. Кровь из рассеченной брови залила глаз.

За четыре года, что я там пробыл, ни один студент не вернулся после выпускного. Никто никогда не рассказывал, что происходит потом. Мы знали только, что те, кто проходит, исчезают навсегда.

Оперативники сообщили нам, что остаток своей карьеры мы проведем в «Мойре», убирая за элитными убийцами.

Не убивая. Не охотясь. Не выполняя миссии.

Убирая.

Через час нас зачислили в программу по наведению порядка. Это звучало почти официально, почти по-деловому. На самом деле это была просто уборка.

Как новобранцы, мы учились избавляться от тел. Расчленять, растворять в кислоте, сжигать в специальных печах. Уничтожать улики — отмывать кровь, убирать отпечатки, заметать следы. Приводить в порядок места преступлений, чтобы даже криминалисты не могли ничего найти.

Нашу работу проверял мудак, который называл себя Чистильщиком.

Он был старше нас, с глазами, полными ненависти, и ртом, кривящимся в вечной усмешке. Он с удовольствием насмехался над нами за малейшие ошибки. Пропущенное пятно крови — и он орал полчаса. Неправильно упакованные останки — и он заставлял переделывать все с нуля.

Разница между мной и ним заключалась в том, что я не окончил академию по собственному желанию. Я провалил выпускной. А он, видимо, провалил что-то еще более важное.

Нельзя было отрицать, что он ненавидел весь мир за свою неудачу. И вымещал эту ненависть на нас.

Мы спали на узких двухъярусных кроватях в большом автофургоне для отдыха. Тесно, душно, вонюче. Условия были созданы специально, чтобы сломить наш дух — чтобы мы знали свое место, чтобы не зазнавались, чтобы помнили, что мы неудачники.

Паек был вдвое меньше того, что мы получали в академии. Мы постоянно были голодны. Холодны. Уставши.

Тем, кто соответствовал строгим требованиям Чистильщика, предоставлялась возможность выполнять более легкую работу в штаб-квартире. Там можно было продвинуться по карьерной лестнице в сфере технического обслуживания, охраны, технической поддержки и медицины. Нормальная работа, нормальные условия, нормальная жизнь.

Я хотел попасть туда. Не ради легкой работы — ради мести.

Ты можешь спросить, почему «Мойры» позволили неудачникам продолжать дышать. Почему просто не убили нас, как лишних свидетелей?

Ответ прост: экономика.

Ни одно тайное общество не смогло бы долго оставаться в тени, если бы нанимало посторонних для выполнения рутинной работы. Уборщиков, водителей, техников. Каждый новый человек — это риск. Шпионы, полицейские, просто любопытные.

Фирма потратила целое состояние на то, чтобы одевать, кормить и обеспечивать нас с детства. Не говоря уже о специализированном обучении. Мы были инвестицией. И ее руководители нашли способ гарантировать возврат вложенных средств.

Даже неудачники приносят пользу. Даже те, кто провалил выпускной, могут убирать кровь. Могут чистить оружие. Могут сидеть на низкооплачиваемых работах, не имея возможности уйти, потому что другого мира они не знают.

Я сделал все, что мог, чтобы втереться в доверие к этому ублюдку Чистильщику. Работал лучше всех, быстрее всех, чище всех. Терпел его насмешки, его оскорбления, его унижения.

Потому что я знал: если я попаду в штаб, если получу доступ к настоящей информации, если найду своего отца, я отомщу.

Я расскажу тебе, как это произошло, в следующем письме.

---

Вопросы от фанатов:

— Ты наконец познакомился с другими заключенными? Как проходят ваши дни?

Да, наконец-то. В прошлое воскресенье начальник тюрьмы разрешил мне прийти на службу к капеллану. Это была моя первая встреча с другими приговоренными к смертной казни за все время, что я здесь.

Их пятеро. Разные лица, разные истории, разные глаза. Мы сидели на деревянных скамьях в маленькой часовне, слушали проповедь о прощении и надежде. Капеллан говорил о том, что даже у самых падших есть шанс на искупление.

Я смотрел на их лица и думал: верят ли они в это? Верю ли я?

Говорят, у нас будет баскетбольная команда. И книжный клуб. Начальник тюрьмы объявил об этом на той же встрече — сказал, что это результат ваших писем, ваших требований, вашей кампании.

От всего сердца благодарю вас, поклонники. За то, что вы выступаете за наше благополучие. За то, что не даете миру забыть, что мы все еще люди. За то, что даете мне надежду.

— Кто твой любимый писатель?

Чарльз Диккенс.

Его размышления об обществе актуальны сегодня так же, как и во времена его жизни. Бедность, несправедливость, лицемерие богатых — все это никуда не делось. Только декорации сменились.

«Большие надежды» занимают особое место в моем сердце. История мальчика, который хотел стать джентльменом, который верил в лучшее, который ошибался в людях и в себе. Я читал ее впервые, когда мне было четырнадцать, прячась с фонариком под одеялом, и плакал над судьбой Мэгвича.

«Оливер Твист» — еще одна история, которая резонирует со мной. Мальчик, попавший в воровскую шайку, который пытается сохранить чистоту души в мире, где чистота невозможна. Я знаю это чувство.

Его произведения гениальны. Они показывают человеческую природу без прикрас, но с состраданием.

И твои, любовь моя, не менее завораживающие. Твоя «Рапунцель» — это новый Диккенс, только для нашего времени. Темнее. Опаснее. Честнее.

Единственное, чего я жду с нетерпением, — это увидеть твою рукопись в печати. Держать в руках настоящую книгу с твоим именем на обложке. Знать, что весь мир сможет прочитать то, что ты написала.

И может быть, когда-нибудь, кто-то будет читать твою книгу в темноте, прячась под одеялом, и плакать над судьбой твоих героев так же, как я плакал над Диккенсом.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я уже начал перечитывать присланную главу. Второй раз. Третий. Каждый раз нахожу новые детали, новые слои, новые смыслы. Ты вкладываешь так много в каждое слово, Аметист. Это чувствуется.

Пожалуйста, пиши дальше. Не останавливайся. Даже если кажется, что ничего не получается, даже если слова не идут, даже если мир рушится — пиши. Твой голос нужен миру. Нужен мне.

ПЯТЬДЕСЯТ

АМЕТИСТ

Неверие охватывает меня при виде человека, которого я считала мертвым.

Ксеро выходит из шкафа под лестницей. Из темноты, из пыли, из небытия. Его лицо поразительно знакомо — те же черты, тот же разрез глаз, тот же изгиб губ, что и на фотографиях, которые я целовала по ночам.

Но без пирсинга.

Без этой металлической маски, без колец в бровях, без холодного блеска стали на коже. Просто лицо. Просто мужчина. Просто он.

Он выглядит внушительно. Мускулистое тело, обтянутое черной футболкой, играет мышцами при каждом движении. Платиновые волосы, почти белые в лунном свете, падают на лоб. Скулы такие острые, что, кажется, ими можно порезаться — такие же острые, как его пронзительные голубые глаза.

Мое сердце трепещет.

Надежда вспыхивает в груди, сменяется бурей радости, такой сильной, что у меня подкашиваются колени. Он похож на ангела. На видение, о котором я мечтала в самые мрачные моменты своей жизни. На ответ на все молитвы, которые я никогда не умела молить.

Мужчина, прижимающий меня к столу, шлепает меня по заднице. Грубая ладонь ударяет по коже, но я даже не вздрагиваю. Я слишком оцепенела от шока, вызванного появлением Ксеро.

Ксеро с грацией хищника пробирается на кухню. Бесшумно, плавно, как тень. Поднимает топор — тот самый, что лежал в мешке, тот, которым палач убил Би Джея, — и обрушивает его на голову одного из зрителей.

Звук. Мокрый, хрустящий, чудовищный.

Мужчина падает на кухонный пол с болезненным стоном, который мгновенно обрывается. Кровь растекается по линолеуму, черная в тусклом свете.

Трое оставшихся оборачиваются.

Вес насильника перестает давить на мою верхнюю часть тела. Я дергаюсь назад, пытаясь ударить его локтем, но он уже бросается на Ксеро. Все трое набрасываются на него, как свора псов на волка.

А я ползаю по полу в поисках ножа.

Того самого, что они выбили у меня из рук. Руки дрожат, пальцы скользят по линолеуму, по лужам крови, по осколкам разбитой посуды.

Инстинкт «бей или беги» подталкивает меня в спину, заставляет двигаться, искать, не сдаваться.

Ксеро жив.

Но его окружили.

Мне нужно остаться. Уравнять шансы. Помочь ему так же, как он помог мне.

Я пробираюсь мимо сражающихся мужчин. Крадусь вдоль стены, прижимаясь к шкафам, стараясь не попасть под удар. Хватаю упавший нож — рукоятка теплая, липкая от крови.

Ищу способ помочь Ксеро.

Один из нападающих спотыкается, вываливается из общей свалки и направляется прямо в мою сторону. Я не думаю. Просто вонзаю нож ему в спину.

Лезвие входит легко. Слишком легко. Вонзается между ребер, пробивает кожу, мышцы, внутренности.

Он резко оборачивается. Глаза расширены, рот открыт в беззвучном крике.

И прежде чем он успевает нанести ответный удар, из ниоткуда на меня бросается какая-то фигура.

Мистер Лоусон.

Он в ярости. Его круглые очки болтаются на повязке, линзы разбиты вдребезги. Костлявые черты лица искажаются в гримасе ненависти — такой чистой, такой всепоглощающей, что у меня перехватывает дыхание.

— Аметист Кроули, — рычит мой мучитель, перекрывая шум драки.

Затем он бросается вперед.

Я отшатываюсь назад. Ударяюсь спиной о дверной косяк.

Здравый смысл подсказывает: у меня галлюцинации. Мистер Лоусон мертв. Я убила его. Он не может быть здесь.

Но мой задний мозг не слушает доводы рассудка. Он посылает волну ледяного ужаса, который перехватывает контроль и приковывает меня к месту.

Кулак врезается мне в висок.

Боль взрывается в черепе, и я отлетаю к двери. Падаю, ударяюсь плечом, головой, ребрами.

На долю секунды мне кажется, что это действительно мистер Лоусон. Что он восстал из мертвых, чтобы отомстить. Что ад выплюнул его обратно, чтобы закончить начатое.

Но потом мужчина, которого я ударила ножом, тянется к моему горлу. Пальцы смыкаются, давят, душат.

Я вижу его лицо. Обычное. Живое. Человеческое.

И понимаю, что мистер Лоусон — всего лишь игра света, тени, моего перегруженного мозга.

Ксеро отбрасывает нападающего в сторону. Рывком, одним движением, как пушинку. Кричит:

— Беги!

Я вскакиваю на ноги.

Адреналин подстегивает шаги, толкает вперед, заставляет ноги двигаться быстрее, чем они когда-либо двигались. Не успеваю я опомниться, как уже на полпути по неосвещенному заднему двору направляюсь к деревьям.

Мое сердце колотится. Колотится так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди.

Смесь надежды и вины разрывает меня на части.

Ксеро жив.

Единственный человек во всем мире, который заставил меня почувствовать себя глубоко любимой, вернулся в мою жизнь. Он здесь. Настоящий. Из плоти и крови.

Но я оставила его наедине с бандой хищников.

Как, черт возьми, я могу его бросить? Как я могу оставить единственного мужчину, который когда-либо заставлял меня чувствовать себя желанной и замеченной?

Сожаление скручивает меня изнутри. Физически, больно, до тошноты.

Я не могу подвести его. Только не снова.

Мне нужно вернуться.

Ксеро никогда бы не бросил меня на произвол судьбы. Никогда.

Но что, если мое присутствие подвергнет нас обоих еще большей опасности? Что, если я буду обузой, а не помощью? Что, если он будет отвлекаться, защищая меня?

Я оглядываюсь через плечо. Пытаюсь разглядеть, что происходит в кухонном окне. Свет, тени, силуэты.

Мистер Лоусон выскакивает через заднюю дверь.

Он несется прямо на меня.

Ужас сжимает мне грудь. Но чувство вины терзает еще сильнее. Я бегу обратно к Ксеро, разворачиваюсь, делаю шаг...

Передо мной возникает Джейк.

Он выглядит как труп. Кожа серая, глаза мутные, рот приоткрыт. Тот самый Джейк, которого я задушила и закопала на кладбище.

С криком я прибавляю скорость.

Несусь через вечнозеленые кусты, окаймляющие задний двор. Ветки хлещут по лицу, царапают кожу, рвут одежду. Я вылетаю на кладбище.

Ксеро спас меня. А я убегаю, как трус.

В это время ночи единственным источником освещения должна быть луна или фонарик могильщика. Но, пробегая мимо высоких мавзолеев, я замечаю вдалеке слабый свет из окон нового дома священника.

Дом преподобного Тома.

Я могу попросить помощи. Может быть, у отца Тома есть телефон, оружие, защита. Он святой человек, он обязан помогать.

Планы меняются.

Он вызовет полицию, и что тогда останется Ксеро? Его арестуют, отправят обратно в тюрьму, казнят по-настоящему.

Может, мне стоит вернуться с лопатой. С ножом. С чем-нибудь.

Я так взвинчена, что не сразу замечаю мужчину, идущего мне навстречу по дорожке.

Я резко останавливаюсь. Едва сдерживаю крик.

Он высокий. Такого же телосложения, как Ксеро. Платиновые волосы, размытые в темноте. Я сворачиваю на боковую дорожку, чтобы проскользнуть мимо.

Сзади раздаются тяжелые шаги.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Уайлдером. Одним из тех, кто напал на меня. Он жив, цел и полон решимости.

Не желая вступать в схватку с потенциальным призраком — или реальным убийцей, — я резко сворачиваю.

Кровь шумит в ушах, заглушая звук наших шагов.

Пот щиплет кожу, заливает глаза. Легкие горят, каждое дыхание дается с трудом. Мышцы молят о пощаде, но я не могу остановиться.

Они пытаются измотать меня. Сломить мой дух. Не дать мне заявить права на мужчину, которого я люблю.

Я замедляюсь, чтобы сохранить силы. Перехожу на быстрый шаг, прислушиваясь к звукам погони.

Но они гонят меня, как пастушьи псы. Заставляют двигаться, бежать, отдаляться от моего дома. От Ксеро.

Лунный свет отражается от надгробий, заливает кладбище серебром. В его лучах появляется еще одна фигура.

Мистер Лоусон. Снова.

Хоть я и знаю, что это галлюцинация, я обхожу его стороной. Поворачиваю налево, врезаюсь в кусты, вылетаю на другую аллею.

О.

Впереди — мемориальная статуя.

Та самая, которую я заказала для Ксеро. За которую заплатил фан-клуб, собирая пожертвования. Которая стоит здесь уже несколько месяцев.

Это жнец в плаще, стоящий рядом с большим свитком и держащий в руках косу. За его спиной — пара крыльев, спускающихся к основанию памятника. Мраморный, величественный, вечный.

Воспоминания нахлынули разом.

Вот куда я оттащила тело Джейка.

В ту ночь, после убийства, я была ослеплена шоком. Пережитым на грани жизни и смерти. Присутствием призрака, который вел меня. Я не осознавала, что использую могилу Ксеро.

В глубине души я знала, что его похоронят здесь после казни. Знала, что это место станет священным. Но действовала на чистом инстинкте — спрятать тело, замести следы, выжить.

Черт.

— Наконец-то президент меня навестил, — говорит низкий голос.

Я оборачиваюсь.

Вижу только четверых мертвецов. Они стоят полукругом, те, кто привел меня к могиле Ксеро. Джейк, мистер Лоусон, Уайлдер, Би Джей. Четыре трупа, четыре жертвы, четыре обвинения.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я.

Призраки расступаются.

И я вижу Ксеро.

Только на этот раз он — Мрачный Жнец из моих кошмаров. Тот самый, что преследовал меня на кладбище, тот, от которого у меня стыла кровь в жилах. Как всегда, он выглядит внушительно в этом адском черном плаще. Капюшон скрывает лицо, оставляя только тень и блеск глаз.

Я моргаю. Пытаюсь понять, не очередной ли это слой галлюцинаций.

Потому что как он мог ускользнуть от тех людей? Как он оказался здесь, опередив меня?

— Ты осквернила мою могилу, — говорит он.

Мое сердце сжимается. Я не знаю, от чего — от облегчения или страха. Видеть его живым — это потрясение, даже несмотря на то, что его голос дрожит от ярости.

— Но ты даже не был мертв, — отвечаю я, тяжело дыша.

— Дело не в этом, — рычит он.

Я пячусь по грязи. Скольжу, чуть не падаю, пока не упираюсь задницей в край статуи. Холодный мрамор впивается в спину.

Часть меня хочет упасть на колени и молить о прощении. Часть хочет накричать на него за то, что он заставил меня думать, будто он умер.

Он надвигается на меня. Тот самый мрачный призрак, который преследовал меня, пугал до полусмерти, чуть не свел с ума. Теперь я знаю, что это был он. Все это время — он.

— Аметист Кроули, — говорит он тем же тоном, каким приговорил к смерти Дика Джонсона. — Я считаю тебя виновной в предательстве.

— Но ты уже наказал меня, — отвечаю я дрожащим голосом. — Пожалуйста, Ксеро. Я уже объяснила, почему не пришла к капеллану. Я все рассказала.

— Куда ты собиралась сегодня вечером? — Он делает еще шаг. — Я думал, ты подождешь.

Мой взгляд устремляется к дому приходского священника. Он всего в тридцати метрах. Свет в окнах, тепло, безопасность.

Если я закричу, преподобный Том...

Нет.

Если я закричу, Ксеро его убьет. Он уже предупредил меня, что произойдет, если я начну флиртовать с другим мужчиной. Нарисовал петлю на фотографии. Дал понять, что священник станет следующим.

Кроме того, я не хочу ссориться. Я хочу все исправить.

— Ответь на мой вопрос, — рычит он.

— Мне что-то привиделось, — говорю я. И уже понимаю, как глупо это звучит. — Извини. Я не подумала. Я запаниковала...

— И твоим первым побуждением было побежать в дом священника?

Я вздрагиваю от этого обвинения. Оно бьет больнее, чем кулак.

Не успев подобрать слова, я выпаливаю:

— Ну, ты же солгал.

Он сокращает расстояние между нами. Возвышается надо мной, огромный, темный, неумолимый. Капюшон делает его еще более устрашающим — скрывает лицо, оставляет только тень.

Схватив меня за шею, он рычит:

— Как?

Я задыхаюсь. Глаза расширяются, я пытаюсь разглядеть, что скрывается под капюшоном. Трудно сказать, надет ли на нем маска или он просто вымазал лицо черной краской, но я не вижу белков его глаз. Только тьма.

Я протягиваю руку. Хочу коснуться его щеки. Отчасти мне кажется, что это все еще галлюцинация. Другая часть меня жаждет прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что он настоящий.

Он трясет меня. Сильно, так, что зубы стучат.

Точно. Я обвинила его во лжи. И теперь он хочет подробностей.

— Я оплакивала твою смерть, — говорю я, и глаза наполняются слезами. — Ты заставил меня думать, что ты призрак. Я пыталась упокоить твою душу. Я сходила с ума от страха.

— Я никогда не говорил тебе, что умер.

Я открываю и закрываю рот. Мысленно возвращаюсь к текстовым сообщениям, которые он отправлял. К разговорам. К фразам.

Вспоминаю один диалог.

— Но я спросила, жив ли ты, и ты ответил...

— Как это возможно, если ты вырвала у меня сердце? — отвечает он. — Ты бросила меня, когда я нуждался в тебе больше всего.

Чувство вины за то, что последние часы жизни Ксеро были наполнены страданиями, исчезает в порыве разочарования.

Он сказал мне, что не пережил казнь. Намекнул. Заставил поверить. Это ложь. Откровенная, наглая, жестокая ложь.

— Я сто раз объясняла, почему опоздала на нашу свадьбу, — мой голос дрожит от гнева. — Но ты все равно не прощаешь меня. Как долго ты собирался превращать мою жизнь в ад?

— Столько, сколько потребуется, чтобы ты поняла, что ты моя, — рычит он.

— Обстоятельства изменились.

Я сжимаю его запястье. Кожа под черными перчатками теплая. Живая. Это немного успокаивает меня.

Он действительно жив. Настоящий. Со мной.

Но это не значит, что я должна пасть к его ногам.

Мое сердце разрывается от любви, которую я все еще испытываю к нему. Она никуда не делась, она ждала, она верила. Но гнев из-за его обмана пылает не менее яростно.

Неужели он не может быть снисходительнее? Меня чуть не убили. Четверо мужчин напали на меня в моем собственном доме. А он стоит здесь и обвиняет меня в предательстве.

— Я не встречаюсь с лжецами. — Я пытаюсь оттолкнуть его.

Это все равно что сдвинуть с места мавзолей. Он даже не шелохнулся.

— Ты поклялась быть со мной и в этой жизни, и в следующей.

Я вырываюсь из его хватки. Игнорирую ту часть себя, которая все еще жаждет нашей связи, которая хочет прижаться к нему и никогда не отпускать.

— Это было до того, как я узнала, что ты из тех мужчин, которые изображают мстительного призрака.

Он смеется. Горько, маниакально, жутко.

От этого звука у меня волосы на затылке встают дыбом. Такой смех можно услышать только в фильмах ужасов, когда девушка попадает в сумасшедший дом и понимает, что маньяк — это ее парень.

— Ты хочешь прощения?

Я напрягаюсь. Гадаю, не зря ли я раскрыла его блеф.

— Я дам тебе шанс заслужить его, — говорит он. — Ты даже можешь начать первой. Если успеешь вернуться в дом до того, как я тебя поймаю, я дам тебе все, что ты пожелаешь, включая свободу.

У меня внутри все сжимается. Я едва могу дышать.

Что он такое говорит? Я не просила его уходить. Не хочу свободы. Я хочу его.

Не желая больше его провоцировать, я расправляю плечи.

— А если я проиграю? — шепчу я.

Он наклоняется ко мне. Ближе, ближе, пока его лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Глаза сверкают в лунном свете — голубые, как лед, как небо, как смерть.

— Тогда я скреплю наш союз, трахая тебя над своей могилой.

ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я проглотил вторую книгу о Рапунцель.

Прости за этот хищнический термин, но он лучше всего описывает то, как я набросился на твою рукопись. Я не мог остановиться. Страница за страницей, глава за главой — я проглатывал текст, как умирающий от жажды пьет воду после недели в пустыне.

И наслаждался каждой секундой.

Твоя Рапунцель стала еще глубже, еще темнее, еще прекраснее. Сцена, где она принимает свою природу — не как проклятие, а как дар, — заставила меня перечитывать абзац снова и снова. Я чувствовал ее боль, ее освобождение, ее силу.

Будет ли третья часть? Пожалуйста, скажи, что да.

Теперь, когда ее ликантропия под контролем — когда она научилась управлять зверем внутри себя, — я могу представить, что жители деревни захотят отомстить. За ее маленькие шалости. За тех, кого она убила, защищаясь. За страх, который она вселила в их сердца.

Они придут с факелами и вилами, как в старых фильмах. А она будет ждать их, стоя на пороге своего дома, с глазами, горящими желтым огнем, и улыбкой, от которой кровь стынет в жилах.

Я хочу увидеть эту битву, Аметист. Напиши ее для меня.

---

Ты спрашивала об отце. О том, что было после того, как я попал в «Чистильщик».

Он приезжал ко мне всего один раз за все время, что я там провел. Всего один раз за месяцы, годы унизительной работы, голода, холода и отчаяния.

Он появился в нашем фургоне, когда я чистил кровь с очередного комплекта одежды. Вошел без стука, в своем безупречном костюме, с идеальной прической, с холодным презрением в глазах.

Он хотел знать, почему способный молодой человек, которого он выковал, как клинок, отказался от возможности стать первоклассным убийцей. Почему я провалил выпускной. Почему предпочел возиться с грязью и трупами, вместо того чтобы выполнять миссии и получать награды.

Он ожидал, что я буду возмущаться. Думал, я заговорю о своих сестрах, о девушках, которых он использовал, о варварской церемонии вручения дипломов, где дети убивают детей.

Когда я спокойно объяснил, что вырос из необходимости заслуживать его расположение, он пришел в ярость.

Я никогда не видел его таким. Лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, руки сжались в кулаки. Он орал так, что, наверное, было слышно за километр.

Последовал гневный монолог о том, что я ни за что превратил его младшего сына в овощ. Что я поверил какой-то прислуге, а не своему отцу. Что я разрушил жизнь мальчика, который всего лишь "играл" с дочерью экономки.

Очевидно, это было преувеличением. Я знал правду. Я верил своей младшей сестре, а не его лжи.

Он спросил, хочу ли я потратить свою жизнь на то, чтобы убирать за ним после преступлений. Спросил с таким презрением, с такой насмешкой, что у меня внутри все перевернулось.

Я ответил утвердительно. Спокойно, глядя ему в глаза.

Да, сказал я. Я хочу убирать за тобой. Потому что каждый раз, вытирая кровь твоих жертв, я буду знать, что однажды придет и твоя очередь.

Он ушел. На пороге обернулся и сказал, что ему стыдно быть моим отцом.

Возможно, он хотел меня задеть. Возможно, думал, что эти слова раздавят меня, сломают, заставят умолять о прощении.

Но я не мог выбросить из головы тех девушек. Их лица, их глаза, их истории. Все, чего я хотел, — это уничтожить его и его организацию.

В течение следующих нескольких месяцев я усердно работал с Чистильщиком. Лучше всех, быстрее всех, чище всех. Я не жаловался, не спорил, не просил поблажек.

И это сработало.

Чистильщик назначил меня руководителем группы. Я получил собственный фургон, собственные задания, свободу передвижения по городу.

Теперь я мог ездить, куда хотел. Мог знакомиться с людьми, заводить связи, собирать информацию. Я встречался с другими членами фирмы — от простых техников до элитных убийц, от операторов слежения до врачей, которые латали раны после заданий.

Я помогал им. Прикрывал ошибки, которые могли стоить жизни оперативникам. Подчищал следы, заметал улики, делал так, чтобы их промахи исчезали без следа.

И самое главное — я узнавал секреты.

В течение оставшейся части года я узнал несколько фактов о компании, от которых кровь стыла в жилах.

Во-первых, фирма относилась к своим наемным убийцам как к расходному материалу. Их учили, кормили, одевали, но не ценили. Если оперативник погибал во время задания — его списывали. Если его ловили — открещивались. Если он пытался уйти — уничтожали.

В мои обязанности входило скрывать смерть таких оперативников. Заметать следы, подделывать документы, делать так, чтобы мир думал, будто они просто исчезли.

И избавляться от тех, кто покидал свои посты.

Я узнал, что на каждом из нас было несколько маячков. Под кожей, в зубах, в одежде. Сбежать было невозможно — тебя найдут где угодно и накажут так, что мало не покажется.

Но я не сдавался. Я подружился со многими недовольными сотрудниками. Тех, кто чувствовал себя загнанным в угол, кто ненавидел свою работу, кто мечтал о свободе.

Среди них была женщина из отдела слежения. Она помогала мне годами, не задавая лишних вопросов. В обмен на ответную услугу — я должен был вытащить ее брата из программы, куда его отправили после провала.

Она помогла мне извлечь устройства, спрятанные под кожей. Маячки, передатчики, жучки. Я всегда носил их с собой, в специальном контейнере, чтобы система думала, что я все еще на месте.

Я ждал подходящего момента для побега.

Он наступил скорее, чем я думал.

---

Вопросы от фанатов:

— Как продвигается книжный клуб?

Благодаря вашей неизменной поддержке наш книжный клуб скоро станет реальностью.

Со следующей недели все восемнадцать заключенных, приговоренных к смертной казни, будут собираться в комнате отдыха по средам. Маленькая комната с пластиковыми стульями, столом и кофе-машиной, которая не работает. Мы будем сидеть там и обсуждать литературу.

Начальник тюрьмы предлагает Библию, поскольку это единственная книга, которая есть в тюрьме в достаточном количестве. У нас есть двадцать экземпляров — старых, потрепанных, с залитыми кофе страницами.

Но я хочу большего.

Если возможно, я бы хотел добавить в свой список желаний двадцать экземпляров романов Диккенса. «Человек с призраками» и «Сделка с призраком» — истории о том, как прошлое возвращается, чтобы преследовать нас. О том, как сделки с дьяволом имеют свою цену.

Пусть охранники тоже приобщатся к культуре. Пусть читают и думают.

— Ты когда-нибудь думал, что способен на романтическую любовь?

До недавнего времени я не думал об этом.

В моей жизни не было места для любви. Детство в доме братьев, где единственным чувством был страх. Академия, где нас учили подавлять эмоции. «Мойра», где я видел только смерть и грязь.

Я думал, что моя душа слишком искорежена для такого чувства. Слишком темна, слишком сломана, слишком пропитана кровью.

Но потом я встретил тебя.

Женщина, которая завладела моим сердцем, столь же сильна и решительна, сколь и прекрасна. Она прошла через ад и вернулась обратно. Она убивала, но не ожесточилась. Она страдала, но не сломалась.

Днем я представляю, как она усердно работает над своей книгой. Как сидит, склонившись над клавиатурой, как прикусывает губу, как улыбается, когда слова ложатся именно так, как нужно.

А ночью она является мне во снах. Живая, теплая, настоящая. Мы разговариваем, смеемся, любим друг друга.

Она принимает мою тьму. Мою испорченную душу. Мои грехи. Она смотрит на меня и видит не монстра, а человека.

Эта женщина, дорогие поклонники, и читает эти строки.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я уже начал перечитывать вторую книгу. Снова и снова. Каждый раз нахожу новые детали, новые смыслы, новые откровения. Ты вкладываешь так много в каждую страницу, Аметист. Это чувствуется.

Пожалуйста, пиши дальше. Не останавливайся. Третья часть, четвертая, десятая — я буду читать все, что ты напишешь.

И может быть, когда-нибудь, когда я выйду отсюда — если я выйду отсюда, — мы будем сидеть вместе и читать твои книги вслух. Ты будешь опираться на мое плечо, а я буду переворачивать страницы.

Я верю в это. Верю в нас.

ПЯТЬДЕСЯТ ДВА

АМЕТИСТ

Я смотрю в темную бездну капюшона Ксеро, и мое сердце колотится так сильно, что вот-вот выпрыгнет из груди. Он возвышается надо мной, огромный, неумолимый, его грудь равномерно вздымается и опускается.

Из-под маски вырываются облачка пара.

Как я могла не заметить этот очевидный признак жизни? Теплое дыхание в холодном ночном воздухе. Пар, который бывает только у живых. У призраков нет дыхания. У призраков нет тела.

Из-за облаков выглядывает луна и отражается в его плаще с капюшоном, придавая ему серебристый оттенок. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это длинное кожаное пальто. Дорогое, тяжелое, впечатляющее.

На нем какая-то маска, плотно прилегающая к его угловатому лицу. Не ткань, а что-то более твердое — может, пластик, может, кожа. Она скрывает все, оставляя только прорези для глаз.

И глаза... вместо холодных голубых глаз, которые я так полюбила, у него линзы с черной склерой. Полностью черные, без белков, только зрачки блестят в лунном свете.

У меня учащается дыхание.

От осознания своего положения сдавливает грудь. Ксеро не просто жив и прячется в моем доме. Он здесь, потому что я потерпела неудачу. Потому что я предала его. Потому что он считает, что я должна заплатить.

Восторг от того, что он выжил, угасает. Тает, как дым, оставляя после себя нарастающий страх.

Все эти убийства и увечья, которые я считала делом рук мстительного призрака, были делом рук живого человека. Убийцы, который готовил свою следующую жертву.

Теперь он считает меня своей добычей.

И он хочет сыграть со мной в игру.

Если я проиграю, я никогда не смогу исправить то, что натворила. Он будет делать со мной что захочет, пока не насытится. А потом — кто знает?

Мой разум лихорадочно ищет выход.

Смогу ли я вернуться домой до того, как Ксеро? Невозможно. Он на фут выше меня и сложен как титан. Широкие плечи, мощные руки, грудь, которую не пробить. У меня не было бы ни единого шанса в честном забеге.

— Зачем мне соглашаться играть в игру, в которой я все равно проиграю? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Я даю тебе фору, — отвечает он с хриплым смешком.

Этот смех... от него мурашки бегут по коже. Тот самый чувственный смех, который я слышала каждое утро по телефону, когда он звонил мне из тюрьмы. Низкий, вибрирующий, обещающий.

Я отгоняю ностальгию и слезы, которые она вызывает. Сосредотачиваюсь на угрозе.

— С чего бы мне верить хоть единому твоему слову? — спрашиваю я. Голос дрожит, но я стараюсь.

Ксеро выдыхает через маску. Звук глухой, искаженный, но от него меня бросает в дрожь.

— Красивые слова для женщины, которая водила меня за нос несколько месяцев, чтобы заключить контракт на книгу.

Я открываю рот, чтобы возразить. Он поднимает палец в перчатке. На поверхности нарисованы кости — белые, светящиеся в лунном свете. Неудивительно, что в темноте я приняла его за Мрачного Жнеца.

— Ты собираешься обвинить меня в том, что я использовала наши отношения, чтобы опубликовать книгу? — кричу я, краснея от стыда. — Если кто и виноват в этом, так это ты и твои письма! Ты все время говорил о моей книге, о том, какая я талантливая, о том, как ждешь моего успеха. И люди хотели, чтобы она была о тебе. Все тянулись ко мне, требовали выдержек, и я написала ее, потому что этого хотели люди!

Он даже не вздрогнул от обвинения. Стоит как скала, неподвижный, неумолимый.

— У тебя есть время досчитать до десяти, чтобы убежать, — рычит он. — Когда я поймаю тебя, все, что произойдет дальше, произойдет с твоего полного энтузиазма согласия.

Паника ударяет мне в живот. Физически, тяжело, отбрасывая назад.

— Подожди. Что, если я не хочу бежать?

— Один, — рычит он.

Не успевает он произнести следующее слово, как я бегу.

Через кладбище, прочь от дома священника, прочь от единственного человека, который мог бы защитить меня от Ксеро. Потому что кого я пытаюсь обмануть? Преподобный Том может выглядеть крепким, но человек в сутане не ровня обезумевшему убийце.

Я бегу к мавзолеям. Топаю ногами по траве, оставляя следы на росе. Ветер завывает в ушах, развевает мои распущенные волосы, хлещет ими по лицу.

Оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, не жульничает ли он.

Он стоит спиной к мемориалу Мрачного Жнеца. И кажется, что статуя ожила.

Черт.

Он такой величественный. Словно бог смерти, посланный на землю, чтобы покарать нечестивых. Длинный плащ развевается на ветру, маска скрывает лицо, черные глаза горят в лунном свете.

Мурашки пробегают у меня по спине. И все внутри наполняется странными ощущениями — тепло разливается внизу живота, соски твердеют, дыхание сбивается.

Я не должна слишком глубоко вникать в реакцию своего тела. Это просто неуместная реакция на страх. Адреналин. Инстинкты. Ничего больше.

— Два, — говорит он.

Голос холоден, как моя неминуемая смерть.

Мой желудок сжимается. Я ускоряю шаг, теряя все следы усталости. Бегу так быстро, как только могут нести ноги.

Я не хочу быть игрушкой для Ксеро. Не хочу, чтобы меня трахали над могилой, как он обещал.

Но какая-то извращенная часть меня — та, что откликалась на его голос по телефону, та, что стонала под диктовку, та, что кончала, слушая его команды, — возбуждается при мысли о том, что меня наконец-то трахнут.

По-настоящему. Живым членом. Мужчиной, которого я люблю.

— Три.

Джейк выскакивает из-за высокого надгробия и преграждает мне путь.

Он приседает на корточки, широко расставив руки, словно хочет подхватить меня на руки. Снова.

К черту все это.

Ничто из того, что рисует мое воображение, не помешает мне заслужить прощение.

С криком я бросаюсь на галлюцинацию.

Он пятится назад, как будто не хочет, чтобы к нему прикасались. Ярость придает мне сил, и я несусь вперед, не давая ему встать у меня на пути.

Он прячется за надгробием и исчезает из виду.

Если бы Ксеро не считал, я бы рассмеялась. Но сейчас я сосредоточена на одном: бежать.

Место, которое я купила на кладбище на пожертвования фан-клуба, находится в пяти минутах ходьбы от моего заднего двора. Не могу поверить, что когда-то думала, что буду каждый день после казни приходить на его могилу. Класть цветы к подножию «Мрачного жнеца». Оплакивать нашу любовь, которая пережила века.

Все романтические представления рассыпаются в прах, когда он кричит:

— Четыре!

Черт.

Я проскальзываю между двумя элегантными мавзолеями. Бегу по самому быстрому маршруту к деревьям, растущим на заднем дворе.

Мистер Лоусон выскакивает из-за ониксовой гробницы. Вскидывает руки, как в тот раз, когда он сорвался с края сада на крыше.

Я проношусь сквозь призрака и продолжаю бежать.

На кладбище воцаряется тишина. Нарушаемая лишь стуком моего сердца, тяжелым дыханием, хрустом гравия под ногами.

Кровь шумит в ушах. Побуждает бежать быстрее, сильнее, не останавливаться, даже если что-то сломается.

Бедра болят. Легкие горят. Пот градом льется по лбу, заливает глаза, но нет времени вытирать. Не сейчас, когда прощение так близко. Не сейчас, когда эта бешеная собака скалится у меня за спиной, желая укусить.

Окружающий мир расплывается в черно-бело-серых пятнах, освещенных лунным светом. Я теряю счет времени. Забываю, где нахожусь. Слышу только приближающиеся тяжелые шаги.

Когда, черт возьми, Ксеро успел добежать до десяти?

— Пять.

— Шесть.

— Семь.

Я бросаюсь влево. Надеюсь скрыться от него на узкой тропинке, протянувшейся между двумя мавзолеями.

Прямо передо мной маячит высокая темная фигура.

Тревога сдавливает горло, перехватывая дыхание.

Это Ксеро или очередная галлюцинация?

Он слишком худой. И совсем не такой внушительный. И на нем нет плаща.

Я бегу к нему. Жду, когда он исчезнет в облаке дыма.

Высокая фигура прячется за гробницей. Словно не желая, чтобы я поняла, что это всего лишь плод моего воображения.

Шутка в его пользу. Потому что никакие галлюцинации не сравнятся с реальной угрозой со стороны Ксеро.

— Восемь.

Я выбегаю на широкую дорожку, ведущую к роще. Тяжелые шаги Ксеро стихают, как будто он свернул не туда.

В груди вспыхивает торжество.

Но я не буду праздновать победу, пока не окажусь в безопасности за дверью кухни.

Я бегу под густым пологом эвкалипта. Мое сердце замирает.

До спасения осталась минута. Максимум тридцать секунд.

Что-то мелькает у меня на периферии зрения.

Впереди из-за дерева выходит еще одна высокая фигура. Еще одна глупая галлюцинация, пытающаяся преградить мне путь.

О нет. Только не это.

Пригнув голову, я бегу вперед. Не желаю останавливаться.

И врезаюсь в стену из неподвижных мышц.

Сильные руки обхватывают меня за спину и отрывают от земли.

Мой желудок сжимается. Я кричу.

— Жадная малышка, — говорит Ксеро. Его слова сдавлены от эмоций. — Ты бросилась в мои объятия. Ты что, хотела оседлать меня, маленькое привидение?

Он прижимает меня к себе. Я чувствую жар его тела сквозь одежду.

— Если хочешь трахнуть меня по-ковбойски, придется умолять.

— Подожди, — говорю я, тяжело дыша. — Как ты так быстро сюда добрался?

— Я знал, куда ты направляешься, — отвечает он, вынося меня из-за деревьев обратно на кладбище.

— Ксеро, отпусти меня.

Он делает паузу.

— Ах да. Первобытный инстинкт возбуждает. Ты хочешь, чтобы на тебя охотились, а не чтобы тебя поймали.

Затем этот садист ставит меня на ноги.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Что ты делаешь?

— Я разрешаю тебе вернуться к могиле.

— Нет. — Я отступаю назад. Мой взгляд устремляется к деревьям, к свободе, к дому.

— Как пожелаешь.

Он тянется к моему плечу.

Я отскакиваю в сторону.

Ксеро делает шаг вперед с низким рычанием. Звук бьет меня прямо между ног, отзывается пульсацией в клиторе.

Я разворачиваюсь и убегаю.

На этот раз у меня нет преимущества. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что он неуклонно приближается ко мне. Его ноги такие длинные, что ему даже не приходится напрягаться. Он просто идет, а я бегу изо всех сил.

С криком я несусь по дорожке мимо мавзолеев и редких фигур в черном.

В ушах у меня стоит возбужденное дыхание Ксеро. Он думает, что это прелюдия. Игра. Охота.

Но я бегу, спасая свою жизнь.

Впереди маячит новый дом приходского священника. И мне кажется, что я застряла в бесконечной петле, из которой не могу выбраться. Ксеро нависает надо мной так близко, что его пальцы касаются моих волос на затылке.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом. Из горла вырывается крик.

Его низкий смешок обжигает мой клитор.

— Ты такая возбудимая. Интересно, как ты сломаешься?

— Отвали, — кричу я.

— Таков план.

В горле застревает всхлип.

Какого черта я делаю? Позволяю этому дьяволу изводить меня? Играю в игру, в которой никогда не смогу победить?

Мой ужас настолько силен, что призрачные фигуры, появляющиеся и исчезающие на кладбище, превращаются в пыль. С чего бы моему разуму плодить призраков, когда за мной по пятам следует демон?

Я дохожу до края кладбища. Ноги сами несут меня к дорожке, ведущей к дому священника.

— Нет, — рычит он.

И валит меня на лужайку.

Я падаю лицом на траву. Едва успеваю смягчить падение руками. Вскрикиваю, травинки застревают у меня во рту. Выплюнув их, я переворачиваюсь на бок. Пытаюсь сбросить с себя его тяжелый вес.

Эрегированный член Ксеро упирается мне в бедро.

Черт.

Он такой же длинный и толстый, как фаллоимитатор. Но горит от жара его возбуждения. Я чувствую его сквозь одежду — твердый, пульсирующий, живой.

Часть меня хочет просунуть руку между нашими телами. Убедиться, что это реально. Потрогать, сжать, почувствовать.

Я отбрасываю эту мысль.

Использовать фаллоимитатор, сделанный по образу и подобию убийцы, — это одно. Быть втоптанной в грязь упомянутым убийцей — совсем другое дело.

Ненавидеть секс с мужчиной, которого я люблю, — это особый уровень разврата.

— Отвали от меня.

Я бью его локтем под ребра.

Он лишь тихо ворчит.

Воспользовавшись его секундным замешательством, я выползаю из-под его крупного тела. Ксеро хватает меня за бедро, но я поднимаюсь на колени и, выпрямляясь, бью его ногой в лицо.

— Черт. — Он отшатывается, зажимая нос рукой.

— Вот именно.

Я вскакиваю на ноги. Бью его ногой в висок. И бегу.

Огромная рука хватает меня за лодыжку.

Я падаю. С криком смягчаю падение, подставив руки. Упираюсь ладонями в землю, вцепляюсь в нее ногами, пытаюсь вырваться.

Ксеро наваливается на меня всем телом. Прижимается грудью к моей спине.

— Попалась.

— Нет.

Я пытаюсь выбраться. Он обхватывает меня рукой за талию и прижимает к земле своим весом. Я чувствую каждый дюйм его тела — твердые мышцы, тяжелые кости, пульсирующий член.

— Ты этого хочешь, маленькая призрачная душонка? — Он прижимает свой толстый член к моим ягодицам. — Чтобы я хорошенько оттрахал тебя, так, чтобы тебе было больно?

— Ты убийца, — кричу я. — Я тебя ненавижу.

Он напрягается.

Хотела бы я увидеть шок на его лице. Но все скрыто под этой дурацкой маской.

Вместо этого он рычит мне в ухо:

— И что это значит? Кем ты себя возомнила?

— Отпусти меня. — Я вырываюсь из его хватки. — Я убиваю только в целях самообороны.

Он горько смеется.

— Ты мстительная маленькая гадюка. И ты моя.

Его большая рука обхватывает меня сзади за шею. Он поднимает нас обоих на ноги.

Я бью в ответ. Локтями, кулаками, пятками. Он принимает удары, даже не моргнув глазом.

— Куда мы идем?

— Нет! — кричу я.

Кричу так громко, как только могу. В глубине души надеясь, что преподобный Том услышит. Что вызовет полицию. Что спасет меня.

— Ты знаешь куда, — рычит он.

И ведет меня через кладбище. К статуе Мрачного Жнеца.

Я делаю вдох. Мои ноздри наполняются ароматом цветов.

Когда я присматриваюсь к статуе, то вижу, что ее постамент усыпан букетами. Свежими, живыми, только что положенными. Розы, лилии, хризантемы.

Еще одна вещь, которую я раньше не замечала?

— Ты ни разу не навестила меня на кладбище, — рычит он. — Не положила ни одного цветка.

Он прав.

Я собрала деньги. Купила участок. Заказала памятник. Отправила оплату. Но я пропустила письмо от фирмы, в котором говорилось, что его установили.

Каким-то образом, в суматохе из-за убийств, лекарств и ночных домогательств, я пропустила его похороны.

— Ксеро...

— Хватит отговорок.

Он швыряет меня на свежевскопанную землю.

— Подожди!

— Пора скрепить наш союз.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я больше никогда не видел своего отца после той единственной встречи в фургоне Чистильщика. Ни разу. Он исчез из моей жизни так же внезапно, как появился в ней когда-то.

Но мы иногда созванивались.

Одноразовые телефоны, которые невозможно отследить. Короткие разговоры, полные недомолвок и недосказанности. Он звонил, чтобы проверить, не сломался ли я, не передумал ли, не готов ли вернуться и просить прощения.

Я никогда не давал ему этого удовлетворения.

За год, в течение которого я налаживал связи в компании, я подготовил почву для того, чтобы освободить от оков «Мойры» нескольких единомышленников.

Они были везде. В каждой щели этой огромной машины смерти.

Некоторые из них были недавно нанятыми киллерами — элитными убийцами, которые уже разочаровались в несправедливых методах ведения бизнеса. Они видели, как их коллег списывают, как с ними обращаются, как их используют.

Большинство же были вспомогательными работниками. Те, кто прошел обучение в академии, но провалил выпускной, как я. Уборщики, водители, техники, повара. Они были недовольны условиями труда, но боялись даже пикнуть.

В своем предыдущем письме я обещал рассказать о том, как компания окупала свои вложения в детей, которых она обучала.

Система долговой зависимости.

Любой, кто не явился в штаб-квартиру с жетоном, не мог получить диплом. Без диплома ты не становился убийцей. Ты становился должником.

Должником компании за время, проведенное в академии. За еду, за одежду, за обучение, за крышу над головой.

Многие начинали с долга в двести тысяч долларов.

Двести тысяч.

Для подростка, который ничего не знает о внешнем мире, это астрономическая сумма. Она висит над тобой, как дамоклов меч, с первого дня работы.

Долг постепенно погашается по мере того, как сотрудник работает в компании. Но условия такие, что выбраться практически невозможно.

Возьмем, к примеру, уборщицу. Она зарабатывает сорок тысяч долларов в год. Половина зарплаты удерживается в счет погашения долга. Двадцать тысяч сразу уходят.

После вычета расходов на питание, проживание, униформу и налоги у нее остается всего двенадцать тысяч долларов в год. На все про все.

И это без учета возможных штрафов за ошибки. Без учета медицинских расходов, если она поранится на работе. Без учета «добровольных» взносов в праздники.

С учетом сложных процентов — да, компания начисляла проценты на долг, как банк, — им потребовалось бы семнадцать лет, чтобы погасить долг перед фирмой и обрести свободу.

Семнадцать лет рабства.

Неудивительно, что наш босс, Чистильщик, был так несчастен. Кто мог процветать, зная, что он в рабстве? Что каждый его шаг контролируется? Что свобода — это мираж, который никогда не станет реальностью?

Собрать последователей было легко.

Особенно с обещанием свободы.

Я встречался с разными людьми. Не только с уборщиками и обслуживающим персоналом, но и с медиками, которые латали раны после заданий. С теми, кто управлял компьютерными системами фирмы — следил за маячками, взламывал базы данных, заметал цифровые следы. С поварами, водителями, даже с некоторыми охранниками.

Все они были в таком же рабском положении. Все мечтали о побеге. Все боялись даже думать об этом вслух.

В течение года мы все выполняли свои обязанности, не привлекая внимания. Носили свои маячки, ходили на работу, улыбались начальству. Делали вид, что смирились.

Но по ночам мы собирались в конспиративных домах. Общались по одноразовым телефонам. Разрабатывали планы.

Мы перенаправляли звонки в фирму. Присваивали заказы на убийства — небольшие, незаметные, те, о которых никто не будет спрашивать. Деньги от них шли на общий банковский счет, открытый в офшоре.

На эти деньги мы создали убежище. Место, защищенное от наших хозяев. Там было оружие, еда, вода, медикаменты. Там мы могли спрятаться, если что-то пойдет не так.

И во время следующего выпуска мы приступили к реализации первого этапа нашего плана.

Я расскажу тебе об этом в следующий раз.

---

Вопросы от фанатов:

— Как прошел книжный клуб?

Книжный клуб прошел с большим успехом.

В прошлую среду мы собрались в комнате отдыха — восемнадцать приговоренных к смертной казни, два охранника и капеллан. Стулья расставили кругом, на столе поставили кофе и печенье, которое прислали вы.

Другие заключенные были тронуты. По-настоящему тронуты. Они не привыкли к такому вниманию, к таким подаркам, к такой заботе. Многие плакали, когда увидели книги — настоящие, новые, пахнущие типографской краской.

Мы обсуждали «Человека с призраками» Диккенса. Говорили о том, как прошлое возвращается, чтобы преследовать нас. О том, как сделки с дьяволом имеют свою цену. О том, можно ли искупить грехи, если ты приговорен к смерти.

Были оживленные дискуссии. Кто-то спорил, кто-то соглашался, кто-то просто слушал и кивал. Много вкусной еды — спасибо вам за угощения. И приподнятое настроение, которое не часто встретишь в камере смертников.

Прилагаю фотографии. На них мы сидим, читаем, улыбаемся. Обычные люди, которым осталось жить считанные месяцы. Но в этот момент — живые.

Мы вдохновили многих заключенных из общего населения на создание собственных книжных клубов. К нам приходили, спрашивали, как мы это организовали, где взяли книги. Теперь в тюрьме будет несколько литературных кружков.

С вашего разрешения я хотел бы подарить книги, которые мы прочитали, этим новым клубам. Пусть радость чтения распространяется дальше.

На следующей неделе мы хотели бы прочитать «Скотный двор» Джорджа Оруэлла. Думаю, это будет интересно — обсуждать власть, угнетение и бунт, сидя в тюрьме.

— Что случилось с правом на свидания?

Пожалуйста, не судите строго начальника тюрьмы.

Меня лишили права на свидания, когда я набросился на охранника. Это была рефлекторная реакция — он трогал мой интимный пирсинг без моего согласия во время обыска.

Я еще не привык к ежедневным унижениям, с которыми сталкиваются заключенные. К тому, что твое тело больше не принадлежит тебе. К тому, что любой может прикоснуться к тебе в любой момент, и ты ничего не можешь сделать.

Я ударил его. Разбил нос, выбил зуб, сломал скулу. Меня за это наказали.

Я бы душу продал за возможность свиданий. За возможность увидеть тебя, прикоснуться к тебе, почувствовать твой запах. Но правила есть правила.

Надеюсь, ты подождешь меня. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я не могу быть рядом.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я жду третью книгу о Рапунцель. Жду, когда узнаю, что будет дальше. Жду, когда снова окунусь в твой мир.

Пиши, любовь моя. Пиши, не останавливайся. Твой голос — единственное, что держит меня на плаву в этом аду.

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

Нет.

Я не могу этого допустить. Не в грязи. Не на могиле, где я похоронила тело Джейка. Не тогда, когда Ксеро все еще злится на меня за целый список грехов, которые он держит в своей безумной голове.

Ксеро обещал мне комнату. Кровать с шелковыми простынями. Мини-кухню, где мы могли бы готовить завтрак. Мы должны были есть красный бархатный торт и потягивать арманьяк, сидя в креслах друг напротив друга. Он собирался взять меня медленно, целовать каждый сантиметр моей кожи, пока у меня не подогнутся пальцы на ногах.

Он не должен был трахать меня на собственной могиле.

Я запрокидываю голову, пытаясь ударить его затылком, но попадаю только по скуле. Твердой, как камень.

Он рычит и прижимает мое лицо к земле. Сильнее, грубее, неумолимее.

Земля попадает мне в ноздри, просачивается сквозь губы и скатывается на язык. Мерзкий вкус сырости, гнили, смерти. Я хочу вырваться, хочу закричать, хочу вдохнуть, но не могу сдвинуться под его весом.

— Ксеро, — кричу я приглушенно. — Я не могу дышать!

Остальная часть его тела прижимает меня к земле. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь сбросить его, но это только усиливает давление. И его эрекцию.

Его невероятно мощная эрекция упирается мне между ягодиц. Сквозь одежду, сквозь ткань, сквозь все слои, разделяющие нас, я чувствую его — твердого, горячего, пульсирующего.

Да помоги мне небеса. Я не выдержу такого обхвата.

Схватив меня за волосы, он резко поворачивает мою голову в сторону. Наконец-то позволяет мне дышать. Кожа его капюшона касается моей щеки, когда я хватаю ртом воздух, жадно, судорожно, со всхлипами.

— Не делай этого, — говорю я. — Не здесь.

— Ты поклялась посвятить себя мне до конца дней, — рычит он, прижимаясь ко мне бедрами. — Но в тот момент, когда меня объявили мертвым, ты выступила перед аудиторией в социальных сетях. Ты читала мои письма, мои тайны, мою душу перед камерой.

Он делает паузу, переводит дыхание.

— Я думал, ты придешь на следующее утро. На могилу, которую ты заказала. Я ждал. Даже на следующий день. А потом ты исчезла на другом конце города и забыла, как меня зовут.

— Какая разница? — кричу я. — Ты даже не умер!

— О, но это я, мой маленький призрак.

— Не называй меня так, — огрызаюсь я.

— Что ты предпочитаешь? — Он усмехается. — Охотница за хайпом? Сбежавшая невеста? Маленькая наемная убийца?

— Не притворяйся, что ты меня не использовал, — рычу я.

Он смеется.

Этот смех такой маниакальный, такой безумный, что у меня замирает сердце. Толстый член, упирающийся мне в задницу, дергается от его горького веселья.

У меня на лбу выступает пот. Холодный, липкий, предвестник паники.

Так ли он смеялся, когда полиция поймала его на том, что он вырывал сердце у своей мачехи? Так ли он смеялся, когда убивал своих друзей на выпускном?

Оставит ли он меня в живых?

Дрожа, я замираю под его массивным телом. Осознаю всю глупость своего поступка.

Я спровоцировала безумца.

Потому что в этом нет никаких сомнений. Ксеро Гривз безумен.

— Использовал тебя? — говорит он низким рычащим голосом. — До того, как я ответил на твое письмо, ты была сонной, как сурок. Настолько одурманенной рецептурными препаратами, что не понимала, жива ты или мертва.

Я не отвечаю. Потому что он прав.

В такие моменты, когда кровь в жилах то вскипает, то стынет, я понимаю, что переборщила с лекарствами. Что моя голова — это поле боя, где сражаются реальность и галлюцинации, страх и желание, любовь и ненависть.

— Теперь, когда я официально мертва, — продолжает он, — будет только справедливо, если я трахну тебя на своей могиле.

С моих губ срывается крик.

Он вгоняет свой толстый член в мою задницу. Сквозь ткань, сквозь трусики, сквозь леггинсы — просто давит, трется, угрожает.

Я протягиваю руку между нашими телами, пытаясь схватить его, оттолкнуть, защититься. Но не могу даже коснуться.

— Грязная девчонка. Ты хочешь этого.

— Отвали. — Я стискиваю зубы. Не желаю доставлять ему никакого удовольствия.

— О, я буду трахаться, хорошо.

Он хватает меня за пояс леггинсов и стягивает их до колен. Рывком, грубо, ткань трещит по швам.

— Эта сладкая маленькая киска моя.

— Нет—

Его пальцы скользят под кружево моих трусиков. По моим гладким складочкам. Внутрь.

Он замирает.

— Что это? — стонет он, обнаружив, что я мокрая. — Что это, черт возьми?

— Ничего, — огрызаюсь я. Но мои бедра дергаются от его прикосновения. Предают меня.

Он вводит толстый палец в мое влагалище. Медленно, глубоко, на всю длину. Трет центры удовольствия, которые зажигают мои нервы, как фейерверк.

— Ты такая влажная.

Я подавляю стон. Сжимаю зубы, сжимаю кулаки, сжимаю все, что можно сжать.

Это потому, что моя вероломная киска еще не поняла, что мы находимся в присутствии массового убийцы. Потому что она живет своей жизнью, не спрашивая разрешения у мозга.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Голос дрожит. — У женщин бывает молочница... выделения...

Он шлепает меня по клитору. Сильно. Звонко.

Я вскрикиваю.

— Ври мне сколько хочешь. — Он водит пальцем внутри меня, медленно, мучительно. — Это лишь навлечет на тебя наказание. Но твое тело кричит правду.

— Ты ошибаешься. Я...

— Пососи.

Он подносит свой влажный палец к моему рту. Блестящий, липкий, пахнущий мной.

— Что? — шепчу я.

— Слижи свое возбуждение с моих пальцев.

— Или что?

— Я могу трахать тебя всю ночь. — Его голос низкий, угрожающий, возбужденный. — Держать на грани, доводить до оргазма и не давать кончить. Если ты не подчинишься моим приказам, я доведу тебя до такого отчаяния, что ты будешь молить о смерти.

Почему-то мне кажется, что он говорит не о la petite mort. Не о маленькой смерти оргазма. О настоящей.

Приоткрыв губы, я беру его палец в рот.

Позволяю ему скользнуть по языку. Вкус соленый, острый, мой собственный.

Даже если бы я не видела, как он блестит, я бы не стала отрицать, что возбуждена. Особенно когда он водит пальцем по моему языку, медленно, дразняще.

Я сжимаю челюсти. Впиваюсь зубами в его палец.

Он стонет.

— Кто ты такой? — спрашиваю я, не выпуская палец изо рта. — Мазохист?

— Только если это ты причиняешь мне боль. — Он наклоняется ближе. — Раз тебе так нравится кусаться, я добавлю это в список того, что сделаю, когда трахну тебя прямо в грязи.

Я расслабляю челюсти. Он отстраняется.

Отступает, чтобы дать мне пространство.

— Подними свои гребаные бедра, привидение. Дай мне посмотреть на твою хорошенькую киску при свете луны.

— Нет.

— Ну ладно.

Он переносит вес тела на другую ногу. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он лезет в карман кожаной куртки.

Достает нож.

Двенадцатидюймовое лезвие блестит в лунном свете. Острое, страшное, смертельное.

— Какого хрена?

Я ползу на животе. Пытаюсь убраться подальше. Моя голая киска касается травы, мокрой от росы, холодной, как смерть.

Он хватает ткань, натянувшуюся между моих ног. Разрезает ее одним движением. Леггинсы распадаются, обнажая кожу.

Надвигаясь на меня, он кладет тяжелую руку мне между лопаток. Прижимает к земле. Разрезает толстовку. Майку. Все, что на мне есть.

Прохладный металл скользит по моей коже. Близко, слишком близко. Я чувствую каждое движение лезвия, каждую вибрацию стали.

Ужас разливается по моим венам. Холодный, острый, парализующий.

И вместе с ним — возбуждение.

Оно нарастает в пульсирующем клиторе, в тяжелой влажности между ног, в дрожи, бегущей по позвоночнику.

Это ненормально. Ни одна часть моего тела не должна испытывать возбуждение в такой ситуации. Но пучок нервов между ног пульсирует в такт моему бешеному сердцу.

— Этим же ножом я отрезал пальцы тому ублюдку, — говорит он так непринужденно, как будто обсуждает погоду. — И язык другому.

По спине бегут мурашки. Я заставляю себя не двигаться. Последнее, что мне нужно, — это чтобы нож Ксеро полоснул меня по коже.

Он разрезает ткань, обнажая мою спину. Прохладный воздух касается голой кожи, и я вздрагиваю.

Затем он переворачивает меня.

Я лежу лицом вверх, глядя в ночное небо, усеянное звездами. Он садится верхом на мои бедра, прижимая меня к земле.

Отталкиваясь от его неподвижных бедер, я заглядываю в глубину его капюшона. Лунный свет падает на него сзади, оставляя его лицо в полной тени. Под таким углом я не могу разглядеть ничего, кроме его бледных радужек, светящихся в темноте.

— Ты не позволишь мне взглянуть на твое лицо? — спрашиваю я.

— И испортить все из-за своей причуды с маской? — отвечает он.

Я сожалею о том дне, когда этот ублюдок убедил меня подписать контракт на секс. О том дне, когда я по глупости согласилась на все эти пункты — унижение, подчинение, игру в страх.

— Ты не должен был понимать это буквально, — огрызаюсь я. — Это был секс по телефону. Фантазии. Игры.

— Ты хочешь, чтобы я прекратила? — спрашивает он.

Нет.

Тысячу раз нет.

Но я не хочу признаваться, что хочу быть уничтоженной этим маньяком-убийцей.

Он замолкает. Лезвие его ножа нависает над моим животом, поблескивая в темноте.

Я обнажена ниже пояса, если не считать голеней, которые все еще обтянуты остатками леггинсов. Моя толстовка с капюшоном теперь без спинки, висит клочьями.

Он мог бы трахнуть меня, если бы захотел. Мог бы сорвать с меня остальную одежду спереди. Но он не делает ни одного движения. Просто сидит, смотрит, ждет.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, прерывисто дыша.

— Я уже говорил тебе, что я думаю о молчаливом «нет», — говорит он.

Я раздуваю ноздри.

— Где было твое молчаливое «нет», когда ты засовывал части тела мне под подушку? Или все те разы, когда ты доводил меня до исступления в моих кошмарах и не давал кончить? Боже, ты такое лицемерное создание.

Он приставляет нож к моему горлу. Холодная сталь касается кожи, чуть ниже подбородка.

— Следи за языком, маленькое привидение. Я не прочь забрать его в качестве трофея.

— Тогда кто будет сосать твой член? — огрызаюсь я.

— Я никогда не говорил, что не перережу тебе горло, — отвечает он с грубым смешком.

Моя рука поднимается, чтобы сорвать маску с его лица. Он хватает меня за запястье. Поднимает его над моей головой. Рука, держащая нож, берет другое запястье, соединяя их вместе.

Я мечусь из стороны в сторону. Пытаюсь оттолкнуть его. Брыкаюсь, выгибаюсь, борюсь.

Как я могла позволить одурачить себя историей его жизни? Ксеро мне не родственная душа. Он просто дикарь, который хочет, чтобы я умоляла его.

Подняв голову, я смотрю в эти фальшивые глаза. Черные, пустые, безжалостные.

— Ну давай. Сделай это.

Разрезав то, что осталось от моей одежды, он тащит меня по земле. Волоком, как мешок с картошкой. Останавливается прямо под статуей Мрачного Жнеца.

Прохладная земля скользит под моей разгоряченной кожей. Я дрожу — от холода, от страха, от возбуждения.

Когда я уже думаю, что он возьмет меня прямо здесь, он переворачивает меня на живот.

Ветерок скользит по моей обнаженной спине, уже влажной от росы. Мурашки бегут по коже, поднимая каждый волосок.

Холодная догадка пронзает меня до глубины души.

На похоронах, которые я пропустила, должно было быть что-то похоронено. Кто-то.

— Эта могила пуста? — спрашиваю я.

— Нет. — Он раздвигает мои ноги, открывая мою киску.

— Это тот человек, которого я похоронила?

— Нет. — Он проводит пальцами по моим влажным складочкам. Медленно, дразняще, мучительно.

— Ксеро. — Я сглатываю. Мое тело дрожит от предвкушения. — Кто похоронен под нами?

— Тот, кто заслужил смерть.

Он входит в меня.

Сзади. Резким толчком, растягивающим мою киску до предела.

Удовольствие и боль борются за контроль над моими чувствами. Я издаю пронзительный крик.

И не только потому, что он соврал, будто фаллоимитатор похож на настоящий. Не потому, что силиконовая копия не передает и половины ощущений. Дело даже не в том, что он не дает моим внутренним мышцам ни секунды на то, чтобы привыкнуть к его невероятному размеру.

Он длиннее. Толще. И пирсинг на нем — не из силикона.

Металл. Холодный, твердый, скользящий внутри меня.

— Я знал, что ты будешь тугой, — стонет он. — Но это просто невероятно.

— О, — стону я, тяжело дыша. — Ты такой большой.

Он выходит из меня. Медленно, до самого конца. Мои мышцы сжимаются вокруг его члена, отчаянно пытаясь удержать его на месте.

— Такая сладкая. Такая влажная. — Он снова входит, глубже, жестче. — Я уже несколько месяцев ждал, когда смогу трахнуть тебя вот так.

Мысль о том, что меня трахают на могиле незнакомца, еще более жуткая, чем оргазм под видео с убийством Большого Дика Джонсона. Но мое тело не согласно с моралью. Оно отвечает на каждый толчок, каждое движение, каждый дюйм.

Ксеро хватает меня за бедра. Делает резкий толчок, от которого у меня в глазах темнеет.

Я поднимаю голову. Дергаюсь всем телом, пытаясь сдвинуться хотя бы на метр вправо.

— Ксеро...

Он прижимает мое лицо к земле.

И трахает меня. Жестко и быстро, как обезумевший зверь, изголодавшийся по сексу. Каждый толчок вбивает меня глубже в сырую землю.

Я размахиваю руками. Цепляюсь за траву, за корни, за комья грязи. Пытаюсь хоть как-то контролировать ситуацию.

Он слишком тяжелый. Слишком сильный. И удовольствие, которое он дарит моему телу, слишком велико, чтобы ему сопротивляться.

Он рычит мне в ухо:

— Каково это — когда тебя трахают на могиле незнакомца? Зная, что мертвые наблюдают за нами?

Я кричу в грязь. Мое сердце бьется в своей клетке с силой кирки, пробивающей камень. Земля попадает мне в ноздри, покрывает губы, забивается в рот.

— Скажи мне, как это приятно, — требует Ксеро, ускоряя темп.

Я стону в землю. Каждый раз, когда я перевожу дыхание, он выбивает его из меня грубым толчком.

— Вот так, — рычит он. — Выпусти все наружу. Покажи этим мертвым ублюдкам, чего они лишились.

— Черт, — выдыхаю я.

Моя киска сжимается в предвкушении оргазма. Мышцы пульсируют, дрожат, готовятся взорваться.

Это в тысячу раз круче, чем наш секс по телефону. Когда Ксеро рассказывал, что хотел бы со мной сделать, если бы когда-нибудь вышел из тюрьмы. Я помню эту фантазию — он гонится за мной по лесу, валит на землю и трахает в грязи.

Его грязные словечки доводили меня до исступления. Потом он приказывал мне ублажать себя этим дилдо, и я кончала, представляя его вместо силикона.

Теперь он здесь. Реальный. Трахает меня так, как обещал.

Ксеро продолжает в том же неумолимом ритме. Его длинный толстый член входит в меня на всю длину, до самого основания. Он трахает меня без жалости и сдержанности, словно выпуская на волю всю свою сексуальную неудовлетворенность, накопившуюся за время, проведенное за решеткой.

Его рычание грубое и звериное, под стать ярости его толчков. Жар его тела давит на мои бедра, пока он вдалбливается в меня.

Без предупреждения он хватает меня за волосы. Отрывает мою голову от земли.

Я открываю глаза. Шумно выдыхаю.

Передо мной — мемориальная статуя. Лунный свет падает на нее, освещая ангела смерти и сверкая на остром лезвии его косы. Ухмыляющийся скелет смотрит на нас пустыми, лишенными сострадания глазами.

— Ты его видишь? — спрашивает Ксеро.

— Кого? — Я задыхаюсь, слова тонут в удовольствии.

— Оглянись, Аметист. — Он грубо врывается в мою киску. — Кого ты видишь?

Я смотрю на статую. На пустые глазницы. На оскаленный череп. На тени, пляшущие вокруг.

— Н-ничего. — Голос дрожит. — Никого.

— Хорошая девочка.

Он прижимает мою голову к земле.

Где-то в глубине души всплывает воспоминание. Он однажды сказал что-то об избавлении от галлюцинаций. О том, что страх уходит, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу.

До сих пор я никогда не думала, что это возможно.

Слезы скапливаются в уголках глаз.

Это первый раз, когда я была с мужчиной и не видела мистера Лоусона. Ни тени, ни призрака, ни галлюцинации. Только Ксеро. Только ночь. Только звезды.

Я всхлипываю.

Гадаю, происходит ли все это на самом деле. Это мог бы быть сон в лихорадке. Сложная галлюцинация, воплощенная в жизнь. Сколько книг я перечитала, в которых разум главного героя оказывался в ловушке бреда, а в последней главе появлялся доктор, чтобы все перевернуть с ног на голову?

— Ты моя, маленькая призрачная девочка, — рычит Ксеро. Его низкий голос прорывается сквозь мои путаные мысли. — Моя до скончания времен.

В бреду люди не выдумывают лжецов, которые инсценируют собственную смерть. Не выдумывают маньяков, которые преследуют невинных женщин, трахают их на кладбищах, а потом дают им дурацкие прозвища.

Или выдумывают?

Ксеро меняет темп.

Его пирсинг — принц Альберта, металлическое кольцо, проходящее через головку, — трется о место, от которого по моему телу пробегают искры удовольствия. Они нарастают, проходят через меня электрическими разрядами, замыкают цепи, взрывают нейроны.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Сгребают горсти кладбищенской земли. Я вжимаюсь в него, стремясь к удовольствию, подаваясь навстречу каждому толчку.

Он прижимается ко мне. Его горячее дыхание касается моей кожи.

— Моя, — рычит он мне в ухо. — Кому ты принадлежишь?

— Отвали, — кричу я. Но слова заглушает земля.

— Выбирай слова с умом, маленький призрак. — Он усмехается. — В конце концов, именно я контролирую твой оргазм.

Он выходит из меня. Переворачивает на спину.

Перед глазами пляшут темные пятна. Мне требуется мгновение, чтобы привыкнуть к темноте. Он смотрит на меня своими бледными, безжалостными глазами. Подтягивает мои колени к груди.

Как так вышло, что я полностью обнажена, если не считать нескольких клочков порванной ткани, а он полностью одет?

— Я не...

Его толстый член входит в меня. Так глубоко, что у меня перехватывает дыхание.

Толчки становятся резкими. Ритм граничит с неистовством. Он трахает меня, как дикий зверь.

— Я сказала, что я не...

Он входит в меня так глубоко, что я чувствую каждый бугорок, каждый прокол, каждую толстую вену на его члене.

Я уже не помню, что, черт возьми, хотела сказать.

Он ускоряет темп. Мои груди подпрыгивают в такт его движениям. Его вес сдавливает мои легкие, и я с трудом могу дышать.

Удовольствие нарастает. Покалывает внизу живота. Становится все сильнее, пока мне не начинает казаться, что это меня посадили на электрический стул.

— Хочешь кончить? — спрашивает он, проводя большим пальцем по моему клитору.

— Да, — стону я.

— Тогда кому ты принадлежишь?

— Никому.

— Неправильный ответ.

Он убирает большой палец. Меняет угол своих движений, чтобы лишить меня столь необходимого облегчения.

— Кто? — рычит он мне в ухо. Голос вибрирует, проникает под кожу.

Я извиваюсь под его большим телом. Пытаюсь создать собственное трение. Он тянется к моему горлу.

— Я сама, — кричу я. — Я принадлежу себе.

— Продолжай бросать вызов своей второй половинке. — Он сжимает пальцы на моей шее. — У меня впереди вся наша жизнь.

Я задыхаюсь от его наглости.

Разве нет какого-то правила, которое гласит, что в пылу борьбы ничто не имеет значения? Ксеро в бегах. Не только от закона, но и от своего отца-преступника, от целой армии убийц, которые будут его искать. Он не может всерьез рассчитывать, что я последую за ним.

Его пальцы сжимаются. Перекрывают доступ воздуха.

Я пытаюсь вдохнуть. Воздух не проходит дальше горла.

Сердце бешено колотится. Перед глазами все плывет. Весь мой мир сужается до него и ночного неба над головой.

— Кому. Ты. Принадлежишь. — Его низкий голос пробивается сквозь приглушенный шум в моих ушах. — Кому?

— Мне...

Вес Ксеро вдавливает меня в землю. Усиливает пьянящее ощущение капитуляции.

Если бы он сжал еще сильнее, то лишил бы меня жизни.

От мысли о том, что он будет трахать меня до последнего вздоха, каждое нервное окончание в моем теле вспыхивает, как фейерверк.

Я невесома. У меня кружится голова. И, клянусь, звезды становятся ярче.

Я хватаюсь за его руку в перчатке. Звезды превращаются в сияющую галактику.

— Скажи это, — рычит он.

Мои легкие горят. Пульс бешено бьется под его пальцами. Я хватаю ртом несуществующий воздух.

Он врывается в меня с такой дикой необузданностью, что я думаю: это может быть наш последний раз.

Каждое движение приближает меня к краю. Мое тело пылает, поглощенное его прикосновениями. В голове царит страх и смятение.

Но посреди этого хаоса я прихожу к осознанию.

Ксеро здесь. Она жива. И одержима — не желанием меня уничтожить, а глубокой, искалеченной, безумной любовью.

Он опасен. Неуравновешен. Но в основе его безумия лежит извращенная преданность.

Пока он доводит меня до экстаза, я наслаждаюсь силой его чувств. Мыслью о том, что он не может меня отпустить.

Что-то меняется в моей душе. Страх смешивается с мрачным воодушевлением.

В этой пугающей игре я не просто пешка. Я его королева.

Он выражает свою любовь через эту извращенную преданность. Граница между ужасом и желанием стирается, оставляя после себя необъяснимую потребность соответствовать его страсти. Доказать, что я так же предана ему, как и он мне.

Самая порочная часть меня радуется тому, что Ксеро так сильно хочет меня, что готов рискнуть моей жизнью.

Мужчина, который взорвал социальные сети. Который предпочел меня сотням и тысячам других. Выбрал меня.

Не как жертву или добычу. А как женщину, которую он хотел сделать своей женой.

Несмотря на опасность и безумие, моя грудь вздымается от извращенного чувства гордости.

В мире, где я чувствовала себя невидимкой, Ксеро увидел меня. И захотел меня больше всех остальных.

Это темная, извращенная любовь. Но она моя.

— Аметист, — рычит он. — Ответь мне.

— Ты, — выдыхаю я.

— Что ты сказала? — Он с силой вколачивается в меня.

— Ты. — Я хриплю, задыхаясь. — Я. Принадлежу. Ксеро.

Он отпускает мое горло.

Я шумно выдыхаю. Воздух врывается в легкие, обжигая.

Дополнительный кислород разжигает пламя моего возбуждения. Мое тело дергается и сжимается от его неустанных толчков, но его ритм не сбивается.

— Кончи для меня, маленькое привидение, — говорит он хриплым от желания голосом. — Заставь эту маленькую узкую щелку пульсировать вокруг моего члена.

Мой оргазм подобен лесному пожару.

Он сжигает мое тело дотла. Я бьюсь в конвульсиях на земле, спина выгибается, когда ощущения поглощают все мое существо. Стенки сжимаются вокруг его толстого члена, пульсируют, конвульсируют, взрываются.

Меня переполняет ошеломляющее блаженство.

Прерывистое дыхание Ксеро касается моей кожи. Его удовольствие ощутимо — дрожь в мышцах, напряжение в бедрах, тяжелое дыхание.

Моя киска сжимается вокруг его члена, пытаясь высосать из него всю сперму до последней капли.

Когда я уже уверена, что он вот-вот кончит, он поднимает руку.

Прижимает ладонь к моему лицу.

Резкий запах химикатов проникает в ноздри. Ошеломляет, оглушает, выключает сознание.

В ушах звенит сигнал тревоги.

Почему мне это так знакомо?

Хлороформ.

Я пытаюсь не потерять сознание. Борюсь, цепляюсь за реальность, за его тело, за ночь.

Веки тяжелеют. Мир расплывается.

Когда я погружаюсь во тьму, этот низкий голос звучит у меня в голове:

— Спи, маленькое привидение. Я буду рядом, когда ты проснешься.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

наша первая атака на выпускной прошла гладко. Как масло. Как нож сквозь масло. Как лезвие гильотины.

Фирма полагалась на таких людей, как мои союзники, для подготовки своих кровавых спектаклей. Мы подготавливали почву — прятали жетоны, расставляли ловушки, подключали камеры, чтобы начальство, вроде моего отца, могло наблюдать за происходящим издалека, попивая дорогой коньяк в своих уютных кабинетах.

В те времена лишь небольшая группа оперативников сопровождала проигравших на их последнее испытание. Несколько вооруженных людей, которые должны были следить, чтобы никто не сбежал, и убирать трупы после бойни.

Первым делом мы их обезвредили.

Без шума, без крови, без лишнего внимания. Просто связали, заткнули рты и оставили в старом вагончике, где их нашли только через сутки.

Мы также сорвали выпускную церемонию, снабдив всех выпускников достаточным количеством кошельков. В каждом углу, за каждым углом, под каждым камнем мы спрятали жетоны — золотые, блестящие, обещающие жизнь.

К сожалению, не все захотели искать.

Некоторые тройки не догадались заглянуть под половицы, в старые ящики, за ржавые трубы. Они решили, что проще отобрать жетоны у других. Они напали на своих однокурсников.

Мы вмешались.

Ворвались в цеха, разняли дерущихся, спасли тех бедняг, которые могли стать следующими жертвами системы. Предложили им убежище.

Некоторые отказались.

Даже после того, как мы рассказали, как фирма обращается с теми, кто не является ассасином. Как превращает их в рабов, в уборщиков, в расходный материал. Они не верили. Или боялись. Или надеялись, что с ними будет по-другому.

Мы не настаивали.

Но с тех, кто согласился пойти с нами, мы сняли маячки. Маленькие устройства под кожей, в зубах, в одежде. Отвезли их прямо в наше убежище — туда, где их не найдут.

Чтобы не вызывать лишних подозрений, многие из нас вернулись на работу. Я снова надел форму уборщика, взял в руки швабру и продолжил вытирать кровь за элитными убийцами.

В фирме поднялась паника.

Они посчитали, что их переманивает конкурирующая организация. Какая-то другая гильдия, другой синдикат, другая группа наемных убийц, которая хочет захватить рынок.

Они перешли к обороне. Усилили охрану, ужесточили проверки, наняли дополнительных оперативников.

На следующий выпускной они выставили вооруженных до зубов наемных убийц, которые должны были защищать церемонию. Те стояли по периметру, с автоматами наперевес, готовые стрелять в любого, кто попытается вмешаться.

Они не обращали внимания на вспомогательный персонал.

На тех, кто похищал потенциальных рекрутов прямо у них из-под носа.

После того как мои сестры закончили школу — после того как они прошли через этот ад и выжили, — переманивать студентов стало слишком рискованно. Система уже знала о нашем существовании. Они искали нас, но не могли найти.

Вместо этого мы сосредоточились на разрушении организации изнутри.

Мы взяли недовольных новобранцев. Тех, кто только начинал, но уже понимал, в какую трясину попал. Мы взяли всех, кто, как мы знали, был несправедливо приписан к долгу фирмы — тех, кто десятилетиями работал на них, но не мог расплатиться.

Я тоже оставил свой пост.

Перестал быть уборщиком, стал лицом повстанческой группы. Мы распространяли правду об эксплуататорской деловой практике «Мойры». О том, как они крадут детей, превращают их в рабов, убивают тех, кто не согласен.

Мы собирали информацию. Доказательства. Документы, которые показывали, как фирма отправляла оперативников на засады — специально подставляла их, чтобы избавиться от неугодных или получить страховку.

Тем временем мы продолжали переманивать клиентов фирмы.

Многие наемные убийцы знали, что мы делаем. Видели наши лица, слышали наши речи, читали наши листовки. Но не вмешивались. Просто отворачивались и уходили.

Я не могу припомнить ни одного человека, который бы одобрял то, что творила эта фирма. Даже те, кто работал на них годами, ненавидели систему. Просто боялись.

Мой отец так и не объявился.

Мы выставили часовых у штаб-квартиры. У его дома в Виктория-Гарденс — роскошном особняке с бассейном и теннисным кортом. У других известных мест, где он мог бы появиться.

Он скрылся. И не хотел, чтобы его нашли.

В какой-то момент он перестал платить за обучение моего брата. Того самого, который мучил меня в детстве, который издевался над дочерью экономки. Его чуть не выгнали из университета за неуплату. Чуть не вышвырнули на улицу, как мусор.

Некоторые говорили, что из-за моей деятельности его отстранили от руководства фирмой. Что совет директоров решил, что он стал обузой.

Другие предполагали, что он перебрался в более прибыльное место. В другую страну, в другой бизнес, в другую жизнь.

Некоторые считали, что он умер. Что сердце не выдержало, или конкуренты добрались, или просто время пришло.

Но я знал, что он жив.

Я чувствовал это. Зверь чует зверя.

Мне нужно было найти его. Не только для того, чтобы отомстить за себя, за сестер, за всех тех девушек, которых он отправил в ад. Но и чтобы закрыть фабрику по производству убийц-детей раз и навсегда.

Поэтому в отчаянии я выложил в сеть видео.

То самое, где я нападаю на свою мачеху и брата. Где я вырываю сердце, где кровь заливает стены, где смерть приходит в их роскошный дом.

Я знал, что это привлечет внимание. Полиции, ФБР, всего мира. Но я также знал, что это привлечет его.

Он не мог игнорировать такое. Не мог спрятаться, когда его семью убивают на камеру.

Я ждал. Следил. Надеялся.

И однажды ночью он позвонил.

---

Вопросы от фанатов:

— Какой у тебя любимый алкогольный напиток?

В тюрьме строго запрещено употребление алкоголя, поэтому было бы безответственно рассказывать о моем любимом напитке. Но если говорить гипотетически, если представить, что я когда-нибудь смогу выпить бокал чего-то крепкого...

Впервые я попробовал настоящий алкоголь в регионе Арманьяк в Гаскони, на юго-западе Франции. Маленькая деревушка, старые виноградники, погреба, где выдерживают бочки десятилетиями. Арманьяк — это не коньяк, это нечто другое. Более грубое, более честное, более живое.

Я очень рекомендую посетить один из их виноградников, если когда-нибудь будете в тех краях. Попробуйте двадцатилетний арманьяк, закройте глаза и почувствуйте, как тепло разливается по телу. Как жизнь возвращается в самые темные уголки души.

— Как прошла акция протеста у тюрьмы?

Спасибо за доставку «Скотного двора». Мы не ожидали, что вы принесете в три раза больше пожертвований, чем просили. Три раза!

Это позволит каждому заключенному, приговоренному к смертной казни, сохранить книгу на память о ваших добрых пожеланиях. Маленький кусочек свободы в камере смертников. И даст возможность всем остальным — охранникам, надзирателям, другим заключенным — обсуждать прекрасную литературу.

Что касается протеста... да, я слышал.

В тот день я сидел в камере и вдруг услышал шум. Крики, скандирования, гул толпы. Я подумал, что, может быть, начался бунт. Что заключенные взбунтовались, прорвали оцепление, захватили тюрьму.

Но только когда начальник тюрьмы вызвал меня к себе в кабинет, я понял, в чем дело.

Он сказал, что поклонники моего неофициального фан-клуба собрались у ворот тюрьмы. Сотни людей. С плакатами, с транспарантами, с требованиями справедливости. Они протестовали против несправедливого наказания за сексуальное домогательство.

За то, что меня лишили свиданий из-за того, что я не позволил охраннику трогать меня.

До сих пор ведутся споры о том, можно ли считать прикосновение к моим гениталиям без моего согласия нападением. Некоторые говорят, что это просто часть обыска. Другие — что заключенные не имеют права на телесную неприкосновенность.

Но главный вопрос заключается в другом: следует ли наказывать заключенных за отказ подвергаться инвазивному и нежелательному обыску?

Когда начальник тюрьмы приказал мне обратиться к толпе, я спросил, восстановит ли он мое право на свидания.

Он ответил, что нет.

Тогда я заявил, что выступление перед толпой неофициальных фанатов — это тоже своего рода свидание. Что я буду говорить с теми, кто меня любит, кто меня поддерживает, кто за меня борется.

Он не оценил шутку. Отправил меня обратно в камеру.

По сей день я не могу принимать посетителей. Ни тебя, Аметист. Никого.

И все из-за того, что я не хочу, чтобы другой мужчина трогал мои интимные места без моего согласия.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я жду третью книгу о Рапунцель. Жду, когда узнаю, что будет дальше. Жду, когда снова окунусь в твой мир. Пожалуйста, пиши. Не останавливайся. Твой голос — единственное, что держит меня на плаву.

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Я просыпаюсь обнаженной.

Медленно, сквозь пелену сна, до меня доходит осознание: я погружена в воду. Теплую, почти горячую, обволакивающую тело, как вторую кожу. Я прислонилась спиной к чему-то твердому и одновременно живому — мускулистой груди, которая равномерно вздымается и опускается.

Большая рука обхватывает мой подбородок, удерживая голову на месте. Другая рука крепко сжимает мою талию, прижимая меня к крупному телу сзади.

На меня накатывает волна воспоминаний.

Кладбище. Погоня. Могила. Нож. Хлороформ.

Я резко подаюсь вперед, хватая ртом воздух и широко раскрывая глаза. Рука, обнимающая меня за талию, напрягается, притягивая меня обратно к более крупному телу.

— Теперь полегче, — говорит знакомый голос.

— К-Ксеро? — шепчу я.

— Точно.

Я оглядываюсь по сторонам.

Мы в бассейне. Круглом, из состаренного камня, которому может быть больше ста лет. Вода теплая, пар поднимается к потолку. Вокруг бассейна вымощенная дорожка и колонны, тянущиеся вдоль стен, массивные, каменные, древние.

Сверху на нас льется лунный свет из витражного атриума. Разноцветные стекла окрашивают поверхность воды в красные, синие, золотые тона.

— Где мы находимся? — спрашиваю я.

— Старый дом священника.

— На кладбище?

— Это то самое.

Я содрогаюсь.

Старый дом священника — это здание, настолько обветшавшее, что городские власти возвели небольшую стену по периметру, чтобы защитить его от туристов и любителей острых ощущений. Готическое сооружение, построенное в девятнадцатом веке, о котором все знают, что в нем водятся привидения.

Даже садовники, ухаживающие за кладмищем, обходят его стороной. Позволяют растениям, растущим вокруг, вырастать до двух метров в высоту.

— Оно не разрушается? — спрашиваю я.

— Оно совершенно безопасно.

— Мы что, умерли?

Он усмехается. Смех глубокий, звучный, вибрирующий в его груди.

— Нет, любовь моя. Мы как никогда живы.

— В таком случае можешь меня отпустить.

Я пытаюсь вырваться из его объятий. Он даже не шелохнулся.

— Почему?

Из моей груди вырывается истерический смех.

— О, я не знаю... Как насчет того, чтобы солгать мне, что ты умер? Запугать меня до такой степени, что я думала, будто схожу с ума? А потом гнаться за мной по кладбищу и трахать в грязи?

Он прижимается губами к моей шее. Мягко, нежно, почти невесомо.

— И подарить тебе лучший секс в твоей жизни?

— Бывало и лучше.

Рука, обхватившая мой подбородок, сжимается на горле. Не больно, но предупреждающе.

— Будь осторожна, маленькая призрачная душонка. Я до сих пор не простил тебе твоего предательства.

— Мы так и будем ходить вокруг да около? — огрызаюсь я.

Его пальцы сжимаются чуть сильнее. Угрожают перекрыть доступ воздуха.

Я стискиваю зубы. Ничего хорошего не выйдет, если я затею драку с этим сумасшедшим. Даже если я права.

— Потом возненавидишь меня, — шепчет он мне в волосы. — А сейчас позволь мне о тебе позаботиться.

Он отодвигается, чтобы я могла повернуться к нему спиной, и достает кусок мыла.

Я заставляю себя откинуться на его грудь. Не тороплю события. Даже если бы я захотела уйти, моей одежды нигде не видно. Наверное, она все еще в клочьях валяется на его могиле.

К моим щекам приливает жар.

Я смотрю на его большие руки, намыливающие меня. Их движения завораживают. Они широкие и мощные, с длинными пальцами, которые совсем недавно доставляли мне такое изысканное удовольствие.

Цитрусовый аромат наполняет воздух, смешиваясь с пьянящим запахом его кожи. Пена стекает с его пальцев, падает в воду, растворяется.

Эти пальцы. Такие ловкие и умелые. Они ласкали мою киску до тех пор, пока я не застонала. Каждое прикосновение вызывало во мне восхитительные волны наслаждения.

От этих воспоминаний внутри меня все сжимается. Внизу живота разливается желание — тягучее, горячее, настойчивое.

О, черт.

Почему я думаю о сексе в такой момент?

Но я не могу не думать о нем, когда эти руки прямо передо мной. Когда они напоминают мне о том удовольствии, которое могут доставить. Даже если Ксеро говорит правду и мы оба живы, я все равно не могу покинуть этот заброшенный старый дом священника без его помощи.

Я с трудом сглатываю. Не свожу глаз с того, как его пальцы скользят по мылу. Представляю, как они скользят по моей коже. И забываю обо всем, кроме его завораживающих прикосновений.

— Который час? — спрашиваю я.

— Поздно, — отвечает он и намыливает мне плечи.

— Ты правда собираешься купать меня, как инвалида? — спрашиваю я.

— Это называется уход за телом. — Его голос низкий, спокойный. — И да, собираюсь.

— Какой смысл, если ты целыми днями терроризировал меня, пока я не подумала, что схожу с ума? Ты же знаешь, как я отношусь к своему психическому здоровью.

Он намыливает мои руки. Не оставляет без внимания ни сантиметра моего тела. Медленно, тщательно, почти ритуально.

— Ксеро? — резко спрашиваю я.

— Представь, каково это — открыться женщине. — Он массирует мои пальцы, каждый сустав. — Позволить ей принять тебя целиком, включая те части, о которых ты никогда никому не рассказывал. А потом обнаружить, что вся ее любовь и преданность были притворством ради наживы.

— Ты говоришь обо мне? — спрашиваю я.

— Если петля затянется...

— Разве ты меня недостаточно наказал?

— Я еще даже не начал. — Он массирует мои плечи сильными пальцами. — Когда я с тобой закончу, ты пожалеешь, что когда-либо соблазняла меня сладкими речами.

— Не так уж и плохо, — бормочу я.

Он смеется.

Низкий демонический смех, который звучит так, будто доносится из преисподней. Интересно, может, все это лишь иллюзия, которую мой разум создал, чтобы скрыть тот факт, что мы оба сидим в яме с лавой.

В этом есть какой-то извращенный смысл.

Прошлой ночью в доме были мужчины. Двое из них взломали входную дверь, а еще пара набросилась на меня, когда я попыталась выбежать через черный ход.

Когда они прижали меня к кухонному столу, у меня, должно быть, помутился рассудок. Если он может давать сбои, когда я пытаюсь заняться сексом по обоюдному согласию, значит, он должен был сделать что-то мощное, чтобы помочь мне пережить изнасилование.

Вот тогда я и представила себе Ксеро. Не в образе Мрачного Жнеца, а в образе серийного убийцы с платиновыми волосами.

Вот только я перепутала. Представила, что он живет в шкафу под лестницей, что просто нелепо.

В моем воображении он зарубил насильников топором палача, а потом я убежала.

Может быть, в этот момент я умерла. Или что-то в этом роде.

Потом моя душа отправилась на кладбище, и кучка людей, которых я убила, привела меня к могиле Ксеро.

— Можешь снять чары, — говорю я. — Я знаю, что мы наконец-то вместе в аду.

Он намыливает мою грудь. Круговыми движениями, медленно, дразняще.

— Ты все еще думаешь, что мы мертвы?

— Мы в римской бане. Она круглая. Наверное, это средний круг, где держат предателей вроде Брута и Иуды Искариота.

— «Ад» Данте? — спрашивает он беззаботным голосом.

— Почему бы и нет?

— Тогда кто я?

— Мой проводник.

— Я понимаю. — Он перекатывает мои соски между пальцами. — И что это?

Моя киска сжимается.

— Похоть — один из семи смертных грехов.

— Это правда? — шепчет он мне в плечо.

Я наклоняюсь в сторону. Вытягиваю шею и оборачиваюсь, чтобы убедиться, что это действительно Ксеро.

Холодные голубые глаза смотрят на меня с точеных черт лица, обрамленных платиновыми волосами. Без маски, без капюшона, без теней. Просто лицо. Просто мужчина. Просто он.

— Сними его, — говорю я.

Он удивленно поднимает брови.

— Я хочу увидеть твое настоящее лицо.

Ксеро, или демон, скрывающийся под его личиной, вздыхает.

— Ты жива, Аметист. И я тоже.

— Тогда как я выжила после встречи с теми людьми?

— Я их вырубил.

Я облизываю губы.

— Кто они были?

— Вот что я хочу знать.

— Ты правда живешь в шкафу под моей лестницей? — спрашиваю я.

— Ну, более или менее, — отвечает он с глубоким смешком.

— Как? В прошлый раз, когда я заглядывал туда, там было только уборочное оборудование и всякий хлам.

— Значит, мы хорошо замаскировали работу.

Я хочу спросить, что, черт возьми, это значит. Но уверена, что есть более насущные вопросы.

Вот что делает Ксеро своими руками. Они скользят по моему животу и между ног. Его пальцы кружат вокруг моего клитора, и я вздрагиваю.

— Нежно? — спрашивает он.

— Какой-то психопат гнался за мной по кладбищу и трахнул меня в грязи. — Я пытаюсь говорить сердито, но голос срывается. — А ты соврал про размер своего члена. Он больше, чем дилдо.

Он фыркает.

— Должно быть, силикон сжался при высыхании.

Я раздвигаю ноги. Позволяю ему нежно поглаживать мой клитор.

Может быть, еще один оргазм прочистит мне мозги.

Если мы оба живы, то это значит, что я приютила потенциального беглеца. И у меня могут быть проблемы с теми, кто связан с четверкой мужчин, которых вырубил Ксеро. Это уже слишком.

Наверное, это мое знакомство с адом. Что-то длинное, твердое и толстое упирается мне в промежность, но я не осмеливаюсь посмотреть вниз, чтобы не увидеть его раздвоенный хвост.

Черт. Лучше я наслажусь этим последним мгновением удовольствия, прежде чем он перейдет к наказанию.

Губы Ксеро покрывают мою шею нежными поцелуями. Рука, которая не дразнит мой клитор, сжимает сосок. До боли, до сладости, до стона.

Мои бедра подаются вперед. Киска сжимается, требуя большего.

Это безумие. Мне следовало бы выяснить, что происходит на самом деле. Но вместо этого я наслаждаюсь ласками этого прекрасного монстра.

Ощущения нарастают в моем теле. Становятся все более интенсивными, пока его пальцы продолжают эти сводящие с ума движения вокруг моего клитора.

С поверхности воды поднимается пар. Сгущает воздух, делает его тяжелым, влажным, почти осязаемым.

Я стону. Мое лицо пылает.

Я опускаю взгляд между бедер. Вижу эрегированный член Ксеро. Торчит из воды, твердый, пульсирующий, покрытый пирсингом.

Я обхватываю его пальцами.

Он стонет.

— Грязная девчонка хочет мой член.

— Да.

Я провожу большим пальцем по его стволу. Он вздрагивает. Мышцы живота напрягаются, бедра дергаются.

Он сползает ниже по каменной скамье. Открывает мне лучший доступ к своему члену.

Я провожу пальцами вверх и вниз по этому толстому столбу плоти. Восхищаюсь всеми этими пирсингами — кольцами, штангами, металлом, вживленным в плоть.

Как, черт возьми, я смогла взять в рот такой огромный член? Может быть, это доказательство того, что я действительно мертва.

Мы продолжаем касаться, тереть, поглаживать друг друга. Наслаждение становится слишком сильным. Я запрокидываю голову, тяжело дыша, и все это время пытаюсь поддерживать свой ритм.

— Вместе? — бормочет он.

— Да, — шепчу я.

Палец на моем клиторе надавливает сильнее. Быстрее. Точнее.

— Кончи для меня, маленький призрак.

Его слова вызывают взрыв.

Ощущения вырываются наружу, заставляя мои глаза закатиться к затылку. Мой рот открывается в беззвучном крике. Тело выгибается, дрожит, пульсирует.

Подергивая бедрами, Ксеро с ревом достигает оргазма. Воздух дрожит от его рыка.

И тогда я понимаю, что он не человек.

Я прижимаюсь к его груди. Мое сердце бешено колотится.

Если это ад, то, возможно, провести вечность здесь с Ксеро было бы не так уж и плохо. Нет, если он сможет заставить меня кончать, не встречая призраков.

— Вот моя девочка, — шепчет он мне в волосы. — Это только начало.

Я закрываю глаза. Расслабляюсь, прижимаясь к его груди. У меня нет сил, чтобы вникнуть в смысл его слов.

— Ксеро? — шепчу я. — Это правда ты?

— Да.

У меня перехватывает дыхание.

— Я видела видео казни. Ты был весь в крови, но это точно был ты. А потом что-то пошло не так, и от удара током у тебя загорелась голова. Они даже объявили тебя мертвым.

— Все так и было.

— Но как?

— Отдохни, любовь моя. — Он подхватывает меня на руки и выходит из ванны. — У нас есть дела поважнее.

Я оглядываю каменные стены. Недоумеваю, как вообще можно сбежать из камеры смертников. В этом нет никакого смысла, но и моя теория о том, что мы в аду, тоже не выдерживает критики.

У меня столько вопросов, что я даже не знаю, с чего начать.

Ксеро ведет меня через арку в каменную комнату, которая, судя по всему, когда-то использовалась для спа-процедур. Свет исходит от ламп из плексигласа, которые стоят на каменном столе в центре комнаты. У одной стены — деревянные скамьи, у другой — заколоченные окна.

Судя по обвалившимся стенам и кирпичной кладке, я начинаю верить, что мы действительно в заброшенном доме приходского священника.

Он усаживает меня на скамейку. Заворачивает в пушистые полотенца. Я беру одно из них, чтобы соорудить тюрбан на волосах.

Ксеро опускается на колени у моих ног. Берет меня за лодыжку.

— Что ты делаешь?

Он кладет мою ногу себе на бедро.

— Забочусь о том, что принадлежит мне.

Его пристальный взгляд встречается с моим.

Я смотрю в льдисто-голубые глаза. Вблизи его радужки кажутся безумными. Они цвета зимнего неба с белыми звездочками. Единственное, что отличает радужку от склеры, — это тончайшее кольцо индиго.

Я уже собираюсь спросить, не контактные ли это линзы, но потом вспоминаю, что нахожусь в присутствии убийцы, у которого на меня зуб.

— Я думала, ты меня ненавидишь.

— А ты как думаешь? — спрашивает он.

У меня в горле встает ком. Я сглатываю.

Слова, которые я хочу сказать, дрожат у меня на губах. Мое сердце бьется в предвкушении.

Смею ли я это сказать?

Губы Ксеро касаются моего уха. Я набираюсь смелости прошептать:

— Ты... ты любишь меня?

— И что?

— И ты ненавидишь меня в той же мере?

Уголок его губ приподнимается.

— Что, если я скажу тебе, что не пытаюсь монетизировать наши отношения? — выдыхаю я.

— Тогда я посоветую тебе придумать более убедительную ложь, — отвечает он.

Меня бросает в дрожь. Сердце, словно валун, катится к желудку.

— Ты хочешь, чтобы я умерла? — спрашиваю я.

— А разве это было бы весело, маленькое привидение? — с улыбкой отвечает он. — Ты проникла мне под кожу и завладела моей душой. Ты заставила меня полюбить тебя всем сердцем.

У меня перехватывает дыхание.

— Значит, это хорошо?

— Это то, что мужчина не может легко простить, — отвечает он.

И его взгляд становится жестким.

ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

к этому моменту ты, наверное, уже слышала новости. Они разносятся быстро, особенно такие. Дату моей казни перенесли.

Начальник тюрьмы вызвал меня в свой кабинет сегодня утром. Я шел по длинному коридору в сопровождении двух охранников, гадая, что еще могло случиться. Думал, может, очередной протест, может, жалоба, может, кто-то из фанатов перестарался с требованиями.

Он сидел за своим столом, старый, усталый, с глазами человека, который слишком долго работает в системе. И сказал мне, что новое управление исправительных учреждений и реабилитации штата Олдерни решило привести приговор в исполнение через две недели.

Через две недели, Аметист.

Не знаю, совпадение это или злой умысел, но они собираются казнить меня на электрическом стуле в твой день рождения.

Я хотел, чтобы ты получила эту информацию в письменном виде. Чтобы у тебя было время осмыслить, переварить, принять решение. Без давления, без моего голоса в трубке, без необходимости отвечать сразу.

Пожалуйста, не призывай фан-клуб заменять мой смертный приговор пожизненным заключением.

Я знаю, они любят меня. Знаю, они хотят, как лучше. Знаю, они верят, что я заслуживаю второго шанса.

Но послушай меня внимательно, Аметист. Меня не просто поймали с поличным. Полиция обнаружила меня, сжимающим в руках все еще бьющееся сердце моей мачехи. Оно было теплым, пульсирующим, живым — даже когда ее уже не стало.

Для такой черной души, как моя, нет искупления.

Я получал удовольствие, убивая ее. Я получал удовольствие, убивая ее сыновей. Я упивался их ужасом, когда они поняли, что смерть пришла. Я смаковал их боль, каждый крик, каждую мольбу, каждую слезу.

Эта казнь должна состояться. Даже если ради того, чтобы избавить мир от одного порочного духа.

Начальник тюрьмы умолял меня. Он стоял передо мной, этот старый, уставший человек, и умолял не провоцировать беспорядки, протесты и любые гражданские волнения. Он боится, что мои фанаты устроят ад у ворот тюрьмы. Боится, что новости разнесут эту историю по всему миру. Боится за свою работу, за свою пенсию, за свою жизнь.

В обмен на тишину — на тайную казнь, без шума, без огласки, без протестов — он удовлетворил мою просьбу.

Три часа.

За три часа до моей казни на электрическом стуле он разрешит мне свидание с женой.

Он показал мне комнату. Маленькая, чистая, с двуспальной кроватью, заправленной свежим бельем. Холодильник, обеденный стол, два стула, мини-кухня. Там даже были цветы в вазе — дешевые, пластиковые, но цветы.

Аметист, он дает нам шанс побыть вместе перед моей смертью.

Я знаю, что ты затворница. Я знаю, что ты напугана. Я знаю, что у тебя психологическая травма, которая не позволяет тебе выходить из дома. Я знаю, что некоторые вещи, о которых мы говорили в наших письмах, кажутся тебе дикими, невозможными, пугающими.

Но клянусь своей запятнанной душой — той самой, которая скоро отправится в ад, — что, если ты согласишься на супружеский визит, все, что я тебе дам, — это удовольствие.

Никакой боли. Никакого страха. Никаких игр. Только ты и я, и три часа, которые будут длиться вечность.

Однако есть одна оговорка.

В Нью-Олдерни супружеские визиты разрешены только супружеским парам. Закон есть закон, даже для смертников. А это значит, что мы должны быть женаты.

Начальник тюрьмы уже обсудил мою ситуацию с тюремным капелланом. Тот согласился провести церемонию, но только с женщиной, с которой у меня есть отношения. Не с поклонницей, не с фанаткой, не с добровольцем, а с той, кого я знаю, кому доверяю, кого люблю.

Многие присылали письма. Тысячи, десятки тысяч. Но я ответил только на твое. Ты единственная женщина, которая была в моем сердце все эти месяцы. Ты единственная, кого я хочу видеть в последние часы своей жизни.

Брак — это обязательство. Такое, которое связывает души на всю жизнь и не только. Я понимаю, что это большое давление. Понимаю, что прошу тебя о немыслимом. Понимаю, что ты можешь сказать «нет».

И я приму это. Правда.

Но если ты согласишься стать моей женой... если ты согласишься отдать руку этому бедному грешнику... это даст мне почувствовать вкус рая, который поддержит мое сердце, пока моя душа горит в аду.

Ты можешь спросить, почему мою казнь назначили на более ранний срок. Почему они так спешат от меня избавиться.

Прочитав между строк сбивчивый ответ начальника тюрьмы, я понял. Я становлюсь угрозой.

Наша платформа — твоя, моя, фан-клуба — вызвала дискуссии в социальных сетях. Активисты поднимают вопросы. О бесчеловечных условиях содержания в тюрьмах. О коррумпированности надзирателей, которые трогают заключенных без согласия. О нарушениях Восьмой поправки, запрещающей жестокие и необычные наказания. О стандартах Американской ассоциации исправительных учреждений, которые здесь попираются каждый день. О «Правилах Нельсона Манделы» — международных стандартах обращения с заключенными, о которых здесь никто не слышал.

Система не хочет, чтобы общество сочувствовало осужденным за убийство. Не хочет, чтобы люди видели в нас людей. Не хочет, чтобы кто-то задавал вопросы о том, что происходит за этими стенами.

Те, кто контролирует тюремно-промышленный комплекс, хотят, чтобы люди забыли о душах, запертых в его стенах. Они хотят, чтобы мы были просто номерами, просто статистикой, просто мусором, который нужно утилизировать.

Тюремно-промышленный комплекс процветает за счет дегуманизации. Он наживается на хранении людей. Это самая настоящая форма современного рабства в Соединенных Штатах.

Они не хотят, чтобы люди знали, что заключенные трудятся ради финансовой выгоды тюрьмы, получая гроши, а иногда и вовсе ничего. Не хотят, чтобы люди знали об отсутствии основных прав человека за этими стенами.

Моя казнь вернет обществу безразличие. Когда я умру, шум утихнет, протесты прекратятся, люди переключатся на следующую сенсацию. И система продолжит работать как прежде.

Читай это письмо фанатам столько, сколько захочешь. Пусть знают правду. Пусть видят, как умирает человек, который осмелился заговорить.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я не буду настаивать на ответе на свое предложение. Даже во время наших утренних звонков. Я не спрошу, не напомню, не буду давить.

Я сторонник молчаливого отказа. Если ты не ответишь, я пойму. Если ты скажешь «нет», я приму. Если ты просто исчезнешь — я не обижусь.

Но если ты скажешь «да»... если ты придешь... я буду ждать тебя у алтаря, Аметист. Даже зная, что через три часа меня ждет электрический стул.

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Я в оцепенении сижу на деревянной скамье, пока Ксеро вытирает мое тело.

Мягким полотенцем, нежными движениями, словно я сделана из тончайшего фарфора. Он проводит по моим плечам, по спине, по груди, по животу. Втирает лосьон в кожу — пахнущий лавандой и чем-то еще, древесным и терпким. Затем подводит меня к ржавому зеркалу, чтобы привести в порядок волосы.

Его прикосновения удивительно нежны для человека, который затаил обиду. Для убийцы, который вырезал языки и отрезал пальцы. Для беглеца, который прячется в шкафу под лестницей.

Если он может обращаться со мной так нежно, то что же меня ждет дальше? Ненависть? Гнев? Месть?

По спине бегут мурашки, когда он снимает с меня тюрбан и достает из-под скамейки фен с насадкой-диффузором.

Он хватает меня за волосы. Сжимает их в кулаке. Тянет.

— Ксеро? — хриплю я.

— Тише.

Он разжимает пальцы. Направляет на мою голову струю теплого воздуха.

— Я начинаю чувствовать себя куклой, — бормочу я.

Он не отвечает. Кажется, он слишком заворожен моими волосами, слишком сосредоточен на том, чтобы уложить каждый локон.

Я замолкаю. Позволяю ему приводить мои кудри в порядок. Стараюсь не дрожать.

Это не сон. Потому что я до сих пор не могу смотреть на свое отражение, и я не думаю, что это загробная жизнь. В аду не бывает таких нежных прикосновений.

Если это правда, то мне действительно нужно заставить его прислушаться к голосу разума, пока он не начал меня наказывать.

— То, что ты сказала о том, что я использовал тебя, чтобы заработать денег, — неправда, — говорю я, перекрикивая шум фена.

— Как так?

— Мои чувства к тебе были настоящими. — Я смотрю на его отражение в зеркале. — Ты была для меня не просто способом заработать авторитет или хайп.

— М-м-м-м...

— Что это значит?

— Знаешь, сколько людей я загнал в угол, которые готовы сказать что угодно, лишь бы остаться в живых? — Он что-то бормочет, его слова смешиваются с жужжанием сушилки. — Возьмем тех двух насильников, которых я наказал. Стивен Глик отрицал свое участие в том, что накачивал девушек наркотиками на книжных фестивалях, пока его сообщник не перечислил некоторые места, куда они попадали.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты думаешь, я болтаю так же, как они?

— А слышала бы ты мою мачеху. — Он проводит расческой по моим волосам. — Она обвиняла моего отца. Говорила, что он приказал семье превратить мою жизнь в ад.

— Но он был зачинщиком, — говорю я.

— Верно. И она была его добровольной сообщницей. Как и братья, которым доставляло удовольствие причинять мне боль. — Его голос становится жестче. — Если бы эта женщина действительно была жертвой, разве она не проявила бы немного сострадания, пока мой отец был в командировке?

Я не отвечаю.

Не потому, что не согласна с его вопросом. А потому, что это душераздирающе — быть причисленной к группе насильников. Не говоря уже о том, что это неправильно. Все, чего я когда-либо хотела, — это завоевать сердце мужчины, который писал мне эти прекрасные письма.

Эта злость на меня возникла из-за ошибочного убеждения, что я такая же предательница, как и они. Ради спокойствия Ксеро мне нужно убедить его, что он ошибается.

Он наклоняется ближе. Проводит кончиком носа по моей шее. Вдыхает.

— По крайней мере, ты не соврал насчет своего запаха.

— Я не лгунья, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Ложь умолчанием — это тоже ложь. — Он целует меня в шею. По коже пробегают искры удовольствия. — Надо было сказать мне, что ты используешь наши отношения как источник дохода.

— Я не...

Его рука сжимается на моем горле. Не больно, но предупреждающе. У меня перехватывает дыхание.

Черт. Этот разговор ни к чему не приведет.

— Ладно, дай я скажу.

— Продолжай.

— Есть одна женщина, которая превращает все мои видео в аналитические материалы. — Я говорю быстро, пока он не передумал слушать. — После того как мое первое видео стало вирусным, она подсчитала, сколько денег оно принесло, и сказала, что я один из самых высокооплачиваемых начинающих авторов.

— И? — мурлычет он.

— Я даже не подавал заявку в фонд поддержки авторов.

— Объясни.

— Ты можешь зарабатывать на своих видео только после того, как наберешь определенное количество подписчиков. — Я сглатываю. — Мой аккаунт несколько месяцев не приносил никакой прибыли. Я набирал по десять, может, пятнадцать новых подписчиков в неделю, и мне даже в голову не приходило, что мой контент может приносить деньги.

— Но потом ты стал вирусным, — говорит он.

— Да. И у меня появилось столько подписчиков, что это было просто безумие.

— И тогда тебе пришла в голову блестящая идея зарабатывать на моих письмах.

— Нет. — Я качаю головой, чтобы подчеркнуть свои слова. — Тогда я не мог мыслить здраво.

— Из-за лекарств.

Я киваю.

— Помнишь, как ты убедил меня перестать их принимать, и мне стало лучше? Яснее. Живее.

Когда Ксеро не отвечает сразу, я смотрю в зеркало и вижу, что он кивает.

Я облизываю пересохшие губы.

— Тогда я только упомянул, что ты ответил. Я ничего не зачитывал, пока ты не дал мне разрешение. Ни одного письма, ни одной строчки.

Он вздыхает.

— Значит, это я создал этого монстра?

— Нет. — У меня щиплет глаза. — До твоего ответа я была в глубокой депрессии. Никому не было дела до моих рукописей, и я потратила годы на историю, которая никому не была нужна. Родители держались от меня на расстоянии, мой психиатр продолжал пичкать меня лекарствами, а я была слишком вялой, чтобы выходить из дома.

— Понятно.

— Благодаря тебе у меня появился друг. — Голос дрожит. — Любовник. Тот, кто видел во мне что-то особенное. Тот, кто выбрал меня из толпы других женщин. Тот, кто заставил меня почувствовать себя нужной.

Он проводит пальцами по моим кудрям.

— Продолжай.

— Впервые примерно за десять лет мой разум обрел остроту. Я все еще нуждалась в медицинской помощи, и мне нужен был мой собственный врач. Но я могла думать. Чувствовать. Жить. Когда я услышала, как та женщина сказала, что мои видео принесли целое состояние, я зашла в свой аккаунт и подала заявку в фонд создателей.

Ксеро вздыхает.

— Значит, слухи о том, сколько ты заработал, сильно преувеличены?

— Что-то вроде того, — бормочу я. — Послушай, я все равно получил доход, но несколько дней назад меня забанили, а это значит, что мне не заплатят за самые вирусные видео.

Ксеро кладет обе руки мне на плечи. Сжимает их так сильно, что я морщусь.

— Что? — спрашиваю я.

— Если ты думаешь, что я буду сочувствовать тебе из-за того, что ты не сколотил состояние, о котором пишут в соцсетях, то ты ошибаешься.

Я опускаю плечи. Склоняю голову.

— Это здесь ты вырежешь мое сердце?

— И испорчу себе все веселье? — спрашивает он. — Ты не умрешь, пока я не решу, что пришло время. И после этого твоя душа все равно будет связана с моей.

Я скрежещу зубами.

— А что, если я верну тебе деньги?

Он усмехается.

— Я мог бы простить тебя, если бы ты не появился передо мной, когда я нуждался в тебе больше всего. — Его голос становится тише. — Те три часа были бы самыми приятными в моей жизни. Свадьба в тюрьме, за которой последовал мой первый тюремный секс.

— Да, что ж, сегодня ты получила, что хотела. — Я смотрю на него в зеркало. — Разве этого недостаточно?

— Нет, мой маленький призрак.

— Перестань называть меня так!

Он опускает руку к моей груди. Сжимает ее в кулаке.

Шок проходит по моему телу. Собирается между ног горячим, пульсирующим комком.

Я задыхаюсь.

— Ксеро...

— Я мог бы посочувствовать тебе из-за фонда «Креатор», — рычит он. — В конце концов, девушка должна зарабатывать на жизнь. Я мог бы даже понять, почему ты опоздала на свадьбу и пропустила казнь. — Он наклоняется ближе, его дыхание обжигает ухо. — Но как, черт возьми, ты объяснишь эту книгу?

У меня перехватывает дыхание.

— Я увлеклась. — Слова вылетают сами. — Все хотели узнать нашу историю. Ты знаешь, я всегда хотел, чтобы меня опубликовали, и когда люди захотели прочитать о нас с тобой, я просто...

— Встань на колени, — рычит он.

— Но...

— Сейчас.

Вскрикнув, я соскальзываю с сиденья. Опускаюсь на колени на каменном полу.

Холод проникает в кости, но я не обращаю внимания. Ксеро нависает надо мной. Его толстый член навис в нескольких сантиметрах от моего рта.

Вблизи и при свете он выглядит нечеловеческим.

Дело не только в длине и невероятном обхвате. Не только в том, что я чувствовала его внутри себя, знаю, на что он способен. Дело в пирсинге.

«Принц Альберт» — толстое металлическое кольцо, которое разделяет пополам еще более толстую головку. Мой взгляд скользит по двенадцати стержням, продетым вдоль нижней части его ствола.

Двенадцать.

Я знала, что у него есть лестница Иакова. Знала, что у нее двенадцать ступенек. Но видеть это на фаллоимитаторе — совсем не то же самое, что наблюдать это воочию. Металл блестит в тусклом свете, поблескивает при каждом движении.

У него выбритые яйца с мини-лесенкой из колец. Маленькие, аккуратные, интимные.

У меня кружится голова. Я даже не знала, что пирсинг на мошонке — это модно.

— Нравится то, что видишь? — спрашивает он.

Я облизываю губы. Дыхание учащается.

Он должен знать, что это великолепно. Что у меня текут слюнки при одной мысли о том, чтобы попробовать это на вкус. Что мое тело горит от желания.

Не желая доставлять ему удовольствие, я говорю:

— Нет.

Он запускает пальцы в мои волосы. Откидывает мою голову назад, пока я не смотрю в его холодные голубые глаза.

Оскалив зубы, он рычит:

— Что я говорил тебе о лжи?

Мои ноздри раздуваются.

— Напрашиваешься на комплименты?

— Как насчет того, чтобы сказать мне правду?

Эта молчаливая часть остается невысказанной, но она витает в воздухе. Как насчет того, чтобы хоть раз в жизни сказать ему правду?

Из моей груди вырывается резкий смешок.

— Почему бы тебе не спросить у моего разума?

Его взгляд смягчается.

Мы оба знаем о моих заблуждениях. Я подробно написала ему о том, что иногда у меня были целые беседы с людьми, которых не существует. О монстре, который скрывается в зеркале.

— Скажи мне, что ты видишь, — говорит он.

— Только тебя. — Мой взгляд опускается на его внушительный член.

— Хочешь его?

— Да.

Я тянусь к его члену. Он хватает меня за запястье.

— Плохим маленьким призракам нельзя играть с моим членом, — рявкает он. — Руки за спину.

Как только я выполняю его просьбу, он выдергивает шнур фена из розетки. Затем обходит меня и обматывает веревкой мое левое запястье, затем правое, прежде чем связать их вместе.

Когда он убеждается, что я не могу освободиться, он отходит и тянется за чем-то под скамейкой.

Резким рывком он высвобождает толстый удлинитель.

— Ксеро? — шепчу я.

— Открой свой рот. — Он возвращается ко мне. — Высунь свой гребаный язык.

Пульс между моих бедер бьется так сильно, что у меня дрожат ноги. Дыхание учащается. Киска напрягается и сжимается в ожидании наполнения.

Я пытаюсь сказать ей, что у нас все болит после того, как мы трахались в грязь лицом. Что нам нужен отдых. Что это безумие.

Она не хочет слушать.

Он туго натягивает шнур руками.

— Я отдал тебе приказ.

Открыв рот, я провожу языком по нижней губе.

— Шире, — рычит он.

Я разжимаю челюсти.

— Еще!

Мое дыхание учащается. Сердце бьется в клетке, как пойманная в ловушку колибри.

Я уже много лет никому не делала минет. С тех пор как мистер Лоусон испортил мне все, что можно было испортить.

Инстинктивно я оглядываю комнату. Ищу обычную галлюцинацию, которая возникает всякий раз, когда я пытаюсь вступить в интимную связь с мужчиной.

Комната пуста.

Я полагаю, мой мозг слишком перегружен угрозой, исходящей от этого главного хищника. И еще угрозой того, что он собирается сделать с удлинителем.

Ксеро хватает меня за челюсть мертвой хваткой.

— Ты хочешь, чтобы этот член оказался у тебя во рту, или нет?

— Да, — отвечаю я сдавленным голосом.

Он обматывает толстый удлинитель вокруг моего горла. Закручивает концы вокруг шеи. Туго, но не слишком.

Это одновременно и ошейник, и удавка, и поводок.

Моя предательская киска сжимается. Пульсирует. Желает, чтобы Ксеро вошел в меня сзади и тянул за провод, пока я не задохнусь.

— А теперь открой рот пошире, — говорит он.

Мне приходится практически вывихнуть челюсть, чтобы вместить его член.

Сначала Ксеро засовывает пальцы мне в рот. Словно проверяя мои рефлексы. Когда их кончики касаются задней стенки моего горла, я давлюсь.

Заставляю себя расслабиться.

Он наклоняет голову. Пристально наблюдает за моей реакцией. От этого у меня трепещет сердце.

Рука, обхватившая удлинитель, сжимается. Притягивает меня ближе к моему призу.

— Хорошая девочка, — бормочет он. Словно я заслужила право взять его член в рот.

Вынув пальцы, он заменяет их своим набухшим стволом.

Холодный металл его пирсинга скользит по моему языку. Я стону, когда он заполняет мой рот.

Его бедра подаются вперед. Еще глубже. Еще больше.

Из его груди вырывается гортанный стон.

— Черт, малышка, ты такая сладкая.

Напевая, я сжимаю бедра. Желаю усилить трение. Дать ему больше.

— Вот так, детка. Тебе это нравится, да?

Я так возбуждена, что у меня слезятся глаза. Когда я моргаю, слезы катятся по щекам.

В памяти всплывает присланная Ксеро фотография Кайлы, которая задыхается, заглатывая огромный фаллоимитатор.

Неужели я так умру? Он достанет камеру и снимет меня в предсмертной агонии?

Грудь сдавливает от страха. Я давлюсь.

Он запускает пальцы в мои волосы. Шепчет:

— Успокойся. Дыши носом.

Кивнув, я расслабляюсь. Сосредотачиваюсь на том, чтобы вдыхать кислород через ноздри.

Я позволяю Ксеро направлять мою голову вдоль своего члена.

Он трахает меня в размеренном темпе. У меня сводит челюсть от того, что я пытаюсь приспособиться к его толщине.

Возбуждение наполняет мою киску, пока я подчиняюсь его контролю.

Я хочу большего.

Я хочу высвободить руки и провести пальцами по его бритым яйцам. Я хочу провести языком по его головке и заставить его дрожать от возбуждения. Я хочу просунуть руку между ног и потереть клитор, чтобы испытать взрывной оргазм.

Но мои запястья связаны слишком туго. Я могу только взять его член в рот.

Трос натягивается. Посылает волны возбуждения прямо в мое лоно.

Мой пульс бьется так сильно, что его вибрации ощущаются даже на клиторе. Это напоминает мне о тех утрах, когда он звонил, чтобы поболтать о грязных делишках, и заставлял меня трахать себя дилдо.

Только в тысячу раз лучше. Мне не нужно напрягать воображение или полагаться только на его обволакивающий голос.

Слюна стекает из уголков моего рта. По подбородку. Капает на обнаженную грудь.

Я закрываю глаза. Не хочу думать о том, как ужасно я выгляжу со своим лицом, покрытым слезами и слюной.

— Смотри на меня, — рычит он, дергая за шнур.

Я поднимаю взгляд. Встречаюсь с его невероятно бледными глазами.

Его челюсть напряжена. Глаза горят от вожделения, пока он входит в мой рот и выходит из него.

Я смахиваю слезы. Сосредотачиваюсь на дыхании.

Это так унизительно.

Но я не могу насытиться.

— Хорошая маленькая призрачная девочка. — Его голос низкий, вибрирующий. — Твой ротик создан для моего члена.

Я польщена похвалой, хоть и презираю это прозвище. Киваю в такт его движениям. Это единственная возможность хоть как-то контролировать ситуацию, когда я полностью в его власти.

Он проникает все глубже. Преодолевает мой рвотный рефлекс. И дальше — в мое горло.

Я не могу дышать. Он перекрывает мне доступ воздуха.

По моему лицу текут слезы. Я пытаюсь вдохнуть, но он двигается слишком быстро и жестко, чтобы я могла опомниться.

— Вот и все, возьми все, что он может дать, — рычит он и крепче сжимает кабель.

Вот и все. Я умру. Я захлебнусь его членом.

Эйфория захлестывает меня. Перед глазами все темнеет.

На мгновение я перестаю быть одинокой отверженной затворницей. Становлюсь сосудом для удовольствия Ксеро.

С каждой неудачной попыткой вдохнуть я все глубже погружаюсь в состояние блаженной отрешенности. Я забываю о своем прошлом, о пережитой травме, о чувстве приличия. Сосредотачиваюсь на остроте ощущений в настоящем.

Я не хочу, чтобы он останавливался.

Какая-то извращенная часть моей души на самом деле хочет стать его маленьким призраком.

— Черт, я сейчас кончу, — стонет он.

Горячая сперма попадает мне в горло. Заливает рот. Стекает по подбородку.

Он вытаскивает член. Кончает мне на лицо.

Я хватаю ртом воздух. Шумно глотаю, кашляю, захлебываюсь, пытаюсь перевести дыхание. Сколько бы я ни вдыхала, это не потушит огонь в моих легких.

Ксеро продолжает поливать мое лицо спермой. Она в моих глазах, в ноздрях, в моих чертовых ушах.

— Посмотри на меня, маленький призрак, — говорит он.

Я качаю головой.

— Не могу.

Посмеиваясь, он развязывает шнур у меня на шее. Вытирает мне лицо полотенцем.

Все еще тяжело дыша и давясь, я приоткрываю один глаз.

Ксеро ухмыляется, глядя на меня сверху вниз. Его глаза все еще сверкают злобой.

— Мы в расчете? — выдавливаю я.

— Даже не близко, — рычит он. — Это только начало моей мести.

Он наклоняется, поднимает меня с колен. Ставит на ноги.

— Но сначала нам нужно разобраться с теми, кто хочет твоей смерти.

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я не знаю, как тебя отблагодарить за то, что ты приняла мое предложение.

Когда начальник тюрьмы передал мне твой ответ — маленький белый конверт с твоим именем, написанным твоим изящным почерком, — у меня задрожали руки. Впервые за много лет. Я стоял посреди кабинета, сжимая конверт, и не мог его открыть. Боялся. Надеялся. Молился всем богам, в которых никогда не верил.

А когда прочитал твое «да», я заплакал.

Не стыжусь признаться в этом. Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Самым счастливым грешником, самым счастливым убийцей, самым счастливым приговоренным к смерти во всей истории Нью-Олдерни.

Клянусь своей душой — той самой, которую ты согласилась разделить со мной, — что буду так нежен с тобой, как тебе нужно. Буду уважать все твои границы. Буду слушать каждое твое слово, каждый вздох, каждое «нет» и каждое «да».

Ты — мое спасение. Мой путеводный свет в этой тьме, которая окружает меня всю жизнь. Я очень дорожу тобой и твоим достоинством. Даже в те моменты, когда играю в жестокого монстра, помни: в глубине души я твой.

---

Начальник тюрьмы сделал мне последнее предупреждение.

Он вызвал меня в кабинет, включил компьютер и показал видео из социальных сетей. Ты читаешь мое письмо, Аметист. Ты сидишь перед камерой в своем любимом кресле, в розовых чулках и черном корсете, и твой голос льется, как мед.

Признаюсь, я был настолько поражен твоим сиянием и уверенностью, что едва мог сосредоточиться на твоих словах. Я смотрел на твои губы, на твои глаза, на то, как ты жестикулируешь, как улыбаешься, как хмуришься. Ты была прекрасна. Ты всегда прекрасна.

Но начальника тюрьмы интересовали не твои губы. Его интересовали слова.

Мой адвокат проверил все, что я написал за последние месяцы. Он заверил меня, что в письмах нет клеветы, разжигания ненависти или призывов к насилию. Я осторожен, Аметист. Я знаю, за мной следят.

Но начальник тюрьмы готов отменить супружеский визит, если я перейду границы. Если хоть одно слово покажется ему подозрительным, если хоть одна фраза вызовет его гнев, он запрет дверь и никогда не впустит тебя.

Похоже, Первая поправка к Конституции США не распространяется на Нью-Олдерни. Здесь свобода слова заканчивается там, где начинается недовольство начальства.

Им не нравятся аналитические статьи об американской судебной системе, которые я публикую в своих письмах. Не нравятся рассказы бывших заключенных и тех, у кого за решеткой родственники. Не нравится, когда люди начинают задавать вопросы о том, что происходит за этими стенами.

Ради нашей любви, Аметист, я умоляю тебя: не читай это письмо до моей казни.

Пусть оно останется тайной между нами. Пусть эти слова будут только твоими, только для тебя. После того, как все закончится, ты сможешь делать с ним что захочешь. Но сейчас, пока они следят за каждым моим шагом, прошу — сохрани это для нас.

---

Я отправил тебе медальон моей матери.

Это единственное, что у меня осталось от нее. Маленький золотой медальон с выгравированными инициалами и прядью ее волос внутри. Она носила его каждый день, сколько я себя помню. Когда она умерла, я забрал его с ее шеи и поклялся никогда не снимать.

Теперь он будет у тебя.

Я буду счастлив, если ты наденешь его при нашей следующей встрече. В день нашей свадьбы. В день моей смерти. Пусть он лежит на твоей груди, рядом с твоим сердцем, и напоминает тебе о любви, которая сильнее смерти.

Пожалуйста, надень его с черным корсажем, который я купил по твоему списку желаний из «Страны чудес». Я представлял тебя в нем сотни раз — как кружево облегает твою грудь, как шнуровка подчеркивает талию, как ты смотришь на себя в зеркало и улыбаешься.

И кружевные чулки. Те, розовые, которые ты носила на видео. Я хочу видеть их на тебе в наш последний час.

Не беспокойся о кольцах. В тюрьме не разрешают обручальные кольца — слишком много металла, слишком много риска. Но я пришлю два платиновых браслета. Тонких, изящных, с гравировкой внутри. На твоем будет выгравировано «X», на моем — «A». Чтобы даже когда нас разлучат, мы были связаны.

Позволь мне воспользоваться, возможно, последним шансом поблагодарить тебя за то, что ты вошла в мою жизнь.

До тебя я был пуст. Был машиной для убийств, был тенью, был ничем. Я существовал, но не жил. Я дышал, но не чувствовал. Я убивал, но не знал зачем.

Твоя любовь — это то, что течет по моим венам сейчас. То, что заставляет мое сердце биться. То, что наполняет смыслом каждый день, каждую минуту, каждое дыхание.

Благодаря тебе я наконец-то могу почувствовать связь со своей человечностью. Ту часть меня, которую я считал давно мертвой. Ту часть, которая способна любить, надеяться, верить.

Я благодарю своих поклонников за вашу любовь и поддержку. За письма, за подарки, за протесты, за книги, за все. Вы дали мне надежду там, где ее не могло быть. Вы показали, что даже в самой черной душе может теплиться свет.

От осознания того, что все вы пожертвовали деньги на мои похороны, у меня разрывается сердце. Что вы думали о том, как проводить меня в последний путь. Что вы заботились обо мне, даже когда я был заперт в этой камере.

Пусть наши души будут неразрывно связаны до скончания времен.

Твоя и моя, Аметист. Как две половинки одного целого. Как свет и тень, как жизнь и смерть, как любовь и безумие.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Пожалуйста, не отчаивайся.

Я знаю, что через три часа после нашей свадьбы меня ждет электрический стул. Знаю, что ты будешь стоять за стеклом и смотреть, как меня убивают. Знаю, что твое сердце разорвется на миллион кусков.

Но не отчаивайся.

Я найду способ быть с тобой. Даже после смерти. Даже в аду. Даже в вечности.

Я обещаю.

ШЕСТЬДЕСЯТ

ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД

КСЕРО

Я бегаю по дорожке, моё сердце бешено колотится. Ветер свистит у меня в ушах, и я набираю полные лёгкие воздуха. В это время утра ещё темно, без малейшего намёка на рассвет, поэтому единственным источником освещения являются прожекторы.

Монтесано бежит на несколько шагов впереди, соблюдая дистанцию. Никто из нас не привык делить время отдыха. Раньше у нас было по тридцать минут на прогулку с офицером Макмёрфи, но благодаря фан-клубу и Аметист наше время на прогулку увеличилось до часа.

Джинкссон стоит рядом с Макмёрфи, как всегда неуклюжий в своей тюремной форме. Он пытается завязать разговор с женщиной, но она смотрит только на заключённых. Из-за этой страсти к мужчинам в клетках она однажды может погибнуть.

Своими короткими волосами и спортивной фигурой Макмёрфи напоминает мне строгую преподавательницу из Академии Мойраи, с той лишь разницей, что ей нравится демонстрировать свою власть.

Если бы это было не так, она бы обратила своё нежелательное внимание на такого флиртера, как Джинкссон.

Через десять минут после того, как она начала терпеть своего коллегу-мужчину, она отворачивается от него, выходит на дорожку, подняв обе руки, и направляется прямо на Монтесано. Я качаю головой. Она отчаянно хочет схватить его за грудь.

Монтесано останавливается в нескольких футах от неё и кивает, после чего они вдвоём направляются к зданию. Джинкссон провожает взглядом задницу Макмёрфи, пока они не скрываются из виду, а затем наступает его очередь подойти к дорожке.

— Почему ты никогда не принимал её предложения? — спрашивает Джинкссон.

Я кривлю губы.

— Я не впадал в отчаяние, как Монтесано.

— Отнеситесь к нему с пониманием. Прошло почти четыре года, и он проиграл все апелляции.

— Что ты хочешь сказать? — спрашиваю я с ухмылкой. — Что я заслужил своё место за решёткой?

Он пожимает плечами.

— Прошу прощения, ваша честь. Моя мачеха поскользнулась на ноже, и он проткнул ей грудную клетку. Полиция ошиблась. Я вставлял ей сердце обратно, а не вырезал его.

Я выдавливаю из себя смешок.

— Ты придурок.

— Не очень хорошая идея дразнить владельца твоего телефона.

Я оглядываюсь по сторонам. В моей камере ежедневно происходят обыски с тех пор, как в моих письмах Аметист появились пикантные подробности о тюрьме. Это тактика запугивания, чтобы я перестал говорить гадости об условиях содержания, потому что мои поклонники стали влиятельными.

Слишком влиятельными.

Настолько влиятельными, что губернатор перенёс дату моей казни. Они не хотят, чтобы толпы людей штурмовали тюрьму, требуя правосудия для безжалостного убийцы. И они, конечно, не хотят, чтобы упомянутый убийца писал обо всех своих уловках.

Но я не жалуюсь. Пришло время покинуть эту дыру и продолжить поиски отца.

— Дай сюда. — Я протягиваю руку.

Джинкссон лезет в карман своей куртки и достаёт мой телефон.

— Наслаждайся своим сексуальным времяпрепровождением.

Я фыркаю.

— То, что у меня с Аметист, — это не просто секс по телефону.

— Примет ли она твоё предложение? — спрашивает он, сглатывая.

— Этого я не знаю. Слишком много вопросов.

Новость о дате моей казни распространилась по тюрьме со скоростью сифилиса, как и предложение начальника тюрьмы. Если до того дня, когда меня посадят на электрический стул, больше не будет протестов, он разрешит мне свидание с женой, но есть одно условие:

Во-первых, я должен быть женат.

Во-вторых, я не могу воспользоваться этой лазейкой и жениться на случайной женщине, потому что священник не станет венчать меня с незнакомкой.

Из чего следует третье: я стабильно переписывался только с двумя женщинами.

С моим адвокатом Мартиной Манчини и Аметист.

Взгляд Джинкссона обжигает меня. Он следит как за моими официальными, так и за неофициальными фан-клубами и в курсе всего, что обо мне говорят в социальных сетях.

Он ещё и романтик и почти так же увлечён ответом Аметист, как и я.

Я сворачиваю с трассы в пространство между двумя зданиями, которое все называют «слепым пятном».

Это одно из немногих мест, доступных для заключённых, где не работают глушилки сотовой связи.

— Неважно, согласится она или нет, — бормочу я себе под нос.

— Что это значит? — спрашивает Джинкссон у меня за спиной.

— Аметист — деликатный человек, — бормочу я. — Одно дело — грязно шутить с заключённой из камеры смертников, у которой нет права на свидания, но это предложение может оказаться для неё слишком реальным.

— Думаешь, она всё это время водила тебя за нос?

Я замираю у стены, опустив плечи.

— Нет, но она, возможно, не согласилась бы с тем, что ей нравится куча извращённого дерьма, если бы знала, что есть шанс, что мы когда-нибудь встретимся.

Верно. Например, разница между тем, чтобы дрочить при мысли о Макмёрфи, сидящем у меня на лице, и осознанием того, что Боссанова каждое утро принимает свою порцию после того, как отсосёт у Монтесано.

Я не удостоиваю этот комментарий замечанием. Джинкссон — это только разговоры. Если бы Макмёрфи дала ему шанс, он бы не знал, что с ней делать.

Он переминается с ноги на ногу и делает несколько шагов назад.

— Я вас не отвлекаю.

Не обращая на него внимания, я звоню Аметист, решив ни о чём не спрашивать. К этому времени она уже должна была получить моё письмо с предложением руки и сердца, хотя почта там, где она живёт, работает плохо.

Она отвечает после пятого гудка.

— Ксеро? — произносит она своим мягким сонным голосом, от которого у меня теплеет на душе. — Я получила твоё письмо.

У меня пересыхает в горле.

— Да?

Несколько напряжённых мгновений тишины. Я молчу, не желая торопить события. Аметист не такая, как другие женщины. Она слишком нежная для этого жестокого мира. Трудно сказать, помутился ли её рассудок до или после того, как она убила своего жестокого учителя музыки, но этот поступок сломил её.

Иногда её письма ко мне полны нежности. А иногда — фантазий, достаточно мрачных, чтобы заставить покраснеть даже такого грешника, как я. Возьмите её рукопись «Рапунцель», которая читается как детская сказка, пока героиня не вступает в контакт с луной.

— Я согласна, — шепчет она.

У меня перехватывает дыхание.

— Аметист, ты понимаешь, что говоришь?

— Я выйду за тебя замуж, — отвечает она, и её нежный голос — словно бальзам для моей израненной души. — И мы проведём вместе последние часы твоей жизни.

От волнения у меня перехватывает дыхание, и я с трудом сглатываю.

— Ты покинешь свой дом ради меня?

— Я не такая уж затворница, — отвечает она с грустной усмешкой.

Но это так. За те месяцы, что мы переписывались, она ни разу не упомянула, что выходит из дома, даже чтобы купить продукты. Сначала я думал, что это из-за лекарств, от которых она чувствовала себя слишком сонной, чтобы выходить на улицу. Но когда она перестала их принимать, то максимум, что она себе позволяла, — это выпить чашечку чая со старушкой из соседнего дома.

— Я буду осторожен, — говорю я, вкладывая в эти слова всю свою искренность. — Не торопись. Это будет совсем не похоже на наш секс по телефону. Я знаю разницу между реальной жизнью и грязными разговорами.

Её дыхание учащается, и я задаюсь вопросом, не передумает ли она.

Какую Аметист я увижу, когда она придёт ко мне в тюрьму? Жертву или соблазнительницу?

Неважно. Я буду любить их обеих.

— Что ты со мной сделаешь? — шепчет она.

— Я буду обращаться с тобой так, словно ты самое дорогое, что есть на земле.

— Нет, — бормочет она. — Я не хочу, чтобы со мной обращались так, будто я хрупкая и нуждаюсь в ремонте. Я хочу, чтобы это было грубо.

Жар приливает к моему члену.

— Ты хочешь, чтобы я раздел тебя догола?

— Да, — шепчет она.

Я знаю, что это всего лишь фантазия. Аметист никогда не присылала мне фото в полный рост, потому что, по её словам, шрамы на её животе уродливы.

— Твои пальцы будут теребить мою рубашку, но я буду нетерпелив.

— Что бы ты сказал?

— Поторопись, чёрт возьми, — рычу я. — Раздевайся, или я разрежу эту чёртову одежду ножом.

Она всхлипывает, и этот отчаянный звук отзывается прямо в моём члене.

— Твои глаза метнутся к моему ножу…

— Как он выглядит? — спрашивает она.

— Восемнадцать дюймов в длину, с изогнутым лезвием. С длинной и толстой рукояткой, достаточно длинной, чтобы войти в твою сладкую киску.

— С зазубренным лезвием? — пищит она.

— Конечно. Я не удержусь, схвачу тебя за рубашку и разрежу воротник.

Она взвизгивает.

— Ты ласкаешь свой клитор?

— Д-да.

— Грязная девчонка. Кто тебе разрешил трогать себя?

— Простите, сэр.

У меня перехватывает дыхание, и я стону. Почему от звука её покорности у меня кружится голова? Потому что она особенная. Моя сломленная куколка.

— Нож разрежет твою блузку и бюстгальтер. Я проведу лезвием по этим милым грудкам. Ты и не поймёшь, смотрю ли я на то, как твердеют твои соски, или пытаюсь их отрезать.

— Не режь мне соски! — кричит она.

— Тогда я скручу их так сильно, что у тебя подогнутся колени.

— Но тогда я заплачу.

— От этих слёз я стану ещё жёстче. Я бы продолжал теребить и покручивать эти соски, пока ты не размажешь тушь. Тогда я прикажу тебе показать мне свою киску.

— О, нет.

— Ты снова трогаешь себя?

— Я ничего не могу с собой поделать.

— Отшлёпай эту киску.

Закрыв глаза, я наслаждаюсь звуком пощёчины, за которым следует сладкий вздох.

— И твоей грудью, — рычу я. — Обеими.

Она повинуется.

Я прислоняюсь к стене, и у меня кружится голова, когда я представляю, как она лежит, распластавшись, на кровати. Она обнажена, а её светлые и чёрные кудри рассыпаны по подушке. Эти идеальные сиськи подпрыгивают при каждом шлепке, а соски становятся красными.

— Хватай фаллоимитатор, — рычу я.

— Уже?

— Девушки, которые трогают свои клиторы без разрешения, не получают лёгких оргазмов.

Я рычу.

— Ты возьмёшь мой член и получишь от этого удовольствие.

— О-окей.

Из динамика доносятся звуки, пока она тянется к прикроватной тумбочке, чтобы взять свою игрушку. Я столько раз видел фотографии её комнаты, что могу представить, как стою в изножье её кровати и приказываю ей осквернить это восхитительное маленькое тело.

Когда она со стоном опускается на матрас, я выпрямляюсь.

— Раздвинь ноги, — рычу я.

— Хорошо.

— Раздвинь ещё шире.

Она тяжело дышит.

— Ладно.

— Вставь этот фаллоимитатор как можно глубже.

Через мгновение она вскрикивает:

— А-а-а! Ты уверен, что это точная копия твоего члена? Он такой большой.

Я усмехаюсь. Аметист всегда задаёт этот вопрос, когда я не подготавливаю её к использованию силиконовой игрушки.

— На все сто процентов, детка. А теперь держи её глубоко внутри своей сладкой киски. Не двигайся.

— Почему нет?

— Потому что я так сказал.

— О-кей. Что мне делать дальше?

— Сжимай мышцы своей киски. Ты готовишься принять этот член в реальной жизни. Хочешь этого?

— Больше всего на свете, — кричит она.

— После того как я разрежу твою хлипкую юбку, я разрежу резинку твоих трусиков и заставлю тебя встать на колени. Как там дела с фаллоимитатором?

— Можно его уже подвигать?

— Нет, если только ты не хочешь кончить от моего молчания.

— Ксеро, — скулит она. — Перестань быть такой вредной.

— Ты и половины не знаешь, — смеюсь я. — Ты будешь ползать по бетонному полу на четвереньках, пока я не прикажу тебе залезть на кровать.

— Что ты будешь делать? — спрашивает она.

— Буду сдерживаться, чтобы не погладить свой член, глядя на это прекрасное зрелище. Когда ты доберёшься до кровати, я заставлю тебя сесть на пятки и расстегнуть мой комбинезон.

— А если я буду слишком нервничать?

— Тогда я приставлю нож к твоему горлу.

— Я бы точно расплакалась.

— Тогда я бы дал тебе что-нибудь, чтобы утереть эти мокрые губки.

— Свою эрекцию?

— Точно, детка. Как думаешь, справишься?

— Он слишком толстый для моего ротика.

Я стону, мой настоящий член болезненно упирается в пуговицы комбинезона. Эти утренние звонки — моя самая сладкая пытка. Я не могу нарадоваться на мою маленькую Аметист. Она смуглая, грязная и обладает глубиной характера, которой не хватает большинству других. Самое главное, она разделяет моё безумие.

— Трахни себя дилдо, — рычу я. — Включи громкую связь на своём телефоне, чтобы я мог слышать.

Моё ухо наполняется влажным звуком моего фаллоимитатора, который входит и выходит из её возбуждённого влагалища. Пружины матраса стонут от силы её движений. Я представляю, как она лежит на кровати в одной из своих шёлковых маек, с обнажённой грудью и присборенной тканью на талии.

Её кремовые бёдра раздвинуты, обнажая пышную растительность на лобке. Левая сторона выкрашена в светлый оттенок, под цвет её волос, а правая — в чёрный.

Фаллоимитатор блестит от её выделений, влага стекает на чёрные простыни.

Я, чёрт возьми, не могу поверить, что она согласилась.

— Шестьдесят секунд. — Голос Джинкссона прерывает видео, и мне хочется перегрызть ему глотку.

Сжав зубы, я игнорирую этого ублюдка, который загораживает мне обзор, и сосредотачиваюсь на Аметисте.

Во время секса по телефону время летит слишком быстро, особенно когда какой-то придурок дышит мне в затылок. Через несколько минут прибудет офицер Макмёрфи с Боссановой, которой тоже придётся воспользоваться слепым пятном.

— Считаю до десяти, и ты уходишь.

— Можно я буду ласкать себя пальцами?

— Нет. Один.

У неё перехватывает дыхание, и она ускоряет движения, наполняя мои уши звуками хаоса.

Я продолжаю считать, уже зная, что она кончит раньше, чем я досчитаю до восьми.

И действительно, на счёт «шесть» она выкрикивает моё имя. К этому моменту все мои фотографии в телефоне уже загружены, и я скачал видео, которое она сняла во время вчерашнего телефонного секса.

На периферии моего зрения появляется Джинкссон. Он делает это только тогда, когда Макмёрфи приближается слишком близко.

— Хорошая девочка, — бормочу я, жалея, что у меня нет времени на то, чтобы приласкать её. — Мы поговорим завтра.

— Ксеро, — выпаливает она. — Я организовала сбор средств на твои похороны. Мы уже собрали достаточно денег, чтобы купить участок, и ищем идеальное надгробие.

У меня сдавливает грудь. Я уже собираюсь ответить, но Джинкссон хватает меня за руку.

Когда я, хромая, возвращаюсь в камеру, я прошу Джинкссона отправить маме медальон, чтобы она надела его на нашу свадьбу.

Даже если наше общение продлится всего три счастливых часа, я не могу дождаться того дня, когда она станет моей.

ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН

Сука,

Эта картинка освежает твою память?

Если нет, я заставлю тебя кричать на моем столе.

В любом случае твое время вышло.

Я

ШЕСТЬДЕСЯТ ДВА

ДЕНЬ КАЗНИ

КСЕРО

Остаток недели проходит в суматохе, и не только из-за свадьбы.

Если бы я знал, что общение с заключенными в государственной тюрьме Олдерни будет таким утомительным, я бы не стал рисковать и попадаться. Бумажная волокита, проверки, согласования, бесконечные разговоры с адвокатами — это выматывает больше, чем любая погоня.

Вот в чем беда с планами. Одна маленькая деталь может все испортить. Не успеешь оглянуться, как окажешься в тюрьме строгого режима с билетом в один конец на электрический стул.

С другой стороны, отец не упустит возможности прийти и посмотреть, как меня поджаривают. В конце концов, я лишил его почти всего, что было ему дорого. Репутации, власти, контроля над «Мойрой». Даже его любимый сын, тот самый, что мучил меня в детстве, теперь валяется в лазарете с опухшей мордой.

Я сижу в кабинете тюремного капеллана.

Комната маленькая, с деревянными панелями на стенах и распятием над дверью. Начальник тюрьмы — мой свидетель. Он сидит в углу, сложив руки на груди, и смотрит на часы каждые тридцать секунд. Джинкссон — шафер. Он нервно перебирает в кармане коробочку с браслетами, которые заменят нам кольца.

Священник раскачивается на ногах, словно переживает первую стадию алкогольного абстинентного синдрома. Глаза у него мутные, руки дрожат, он то и дело облизывает губы. Интересно, сколько он уже не пил?

Склонив голову, я барабаню пальцами по скамье. Я не должен так нервничать. Все идет по плану... Почти.

Сегодня утром я разговаривал с Аметист. Ее голос в трубке звучал взволнованно, но счастливо. Арманьяк и торт, которые она заказала, прибыли вчера. Она проверила — красный бархат с кремом, как я просил. У нее уже есть тот маленький черный наряд, который я хочу, чтобы она надела — корсаж из «Страны чудес», чулки, туфли.

Но она все еще ждет мамин медальон, который я отправил ей на прошлой неделе. По ее словам, он, скорее всего, придет сегодня по почте, но я не уверен. Почта в тюрьме работает отвратительно, а цензоры могли задержать посылку для проверки.

Она так и не получила тот первый фаллоимитатор, который я ей послал — его перехватили, наверное. Но медальон... это единственная вещь, которая осталась у меня от мамы. Если его тоже перехватят, я никогда себе этого не прощу.

Задняя дверь открывается.

У меня замирает сердце. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть женщину ростом пять футов пять дюймов в черном платье, с сиреневыми волосами и глазами, полными любви.

Офицер Макмерфи с ухмылкой проскальзывает внутрь.

Джинксон оглядывается через плечо и стонет.

— Какого хрена она здесь делает?

Я сжимаю челюсти. Не хочу доставлять ей удовольствие от того, что ее заметили, хотя ее и не приглашали. Она просто стоит у стены, скрестив руки, и смотрит на меня с этим своим хищным выражением лица.

Проходят минуты. Я бросаю взгляд на часы.

Аметист опаздывает на двадцать пять минут.

Священник переминается с ноги на ногу, потирает затылок и пожимает плечами, как будто это ему нужно переживать из-за того, что его бросили. Джинкссон открывает и закрывает коробочку с браслетами. Этот звук — щелк-щелк-щелк — действует мне на нервы.

— Прекрати, — шиплю я.

Он напрягается. Коробочка замирает.

Наверное, они доводят Аметист до белого каления во время проверки. Несмотря на то, что начальник тюрьмы разрешил ей привезти свадебный торт и алкоголь, я сомневаюсь, что идиоты на воротах пропустят ее с таким количеством контрабанды. Наверняка заставят перетрясти все сумки, допросят, унизят.

Я бросаю взгляд на начальника тюрьмы. Он сидит, вытянув ноги и сложив руки на груди. Глаза полузакрыты, но я знаю — он следит.

Он что, поэтому здесь? Чтобы никто не смог добраться до его кабинета, когда его позовут подтвердить уступки, на которые он пошел ради Аметист?

Я сжимаю зубы. Если это какая-то уловка, чтобы разлучить нас, то я убью всех. Начиная с него.

В половине седьмого Макмерфи откашливается.

— Капеллану нужно еще одной паре.

Я напрягаюсь.

— Она придет. Они могут подождать.

Начальник тюрьмы встает. Медленно, с достоинством.

— Будь благоразумен, Гривз. У нас еще три пары, которые ждут своей свадьбы. После этого священник должен быть в камере смертников, чтобы совершить таинства. Последние обряды.

— Я не хочу никаких последних обрядов, — рычу я.

Когда дверь снова открывается, я встаю. Надеясь, молясь, ожидая.

Макмерфи впускает заключенного из общей камеры и его беременную будущую невесту. По обе стороны от них стоят четверо надзирателей, которые присоединяются к уже находящемуся в камере капеллану.

Я оглядываю отделанную деревянными панелями комнату. Мое сердце бешено колотится.

— Где Аметист Кроули?

— Похоже, тебя кинули, — пожимает плечами Макмерфи.

Ее глаза блестят. Она наслаждается этим.

— Похоже, вы, ублюдки, задержали ее, — рычу я.

Джинксон засовывает коробочку с браслетами в карман. Кладет ладонь мне на плечо.

— Успокойся, Гривз. Никто...

Мой кулак врезается ему в челюсть.

Он отлетает назад, ударяется о стену и сползает на пол. Глаза у него закатываются, но он в сознании — смотрит на меня с удивлением и обидой.

С обеих сторон врываются еще двое полицейских. Четверо Макмерфи проходят в зал, окружая меня.

Я отталкиваю священника. Хватаю надзирателя за горло.

Пара охранников оттаскивает меня. Пальцы разжимаются, я теряю хватку.

Передо мной появляется Джинксон. Он бьет меня — сначала левой, потом правой. В глаза темнеет.

— Не в лицо! — рычит надзиратель. — Нам нужен он в приличном виде для казни.

Воспользовавшись тем, что мужчины схватили меня за руки, я подпрыгиваю. Бью Джинксона обеими ногами в грудь.

Он с глухим стуком падает на пол. Воздух вышибает из легких.

Я перекатываюсь вперед. Перекидываю одного охранника через плечо — он тяжело приземляется на спину. Бью другого локтем под ребра. Его болезненный стон — музыка для моего черного сердца.

Я оглядываюсь в поисках надзирателя, но тот уже выбегает из комнаты. Макмерфи стоит на скамье, снимает драку на телефон. Улыбается.

Остальные четверо полицейских бросаются ко мне. Хватают за руки, за ноги, за одежду.

Адреналин подстегивает меня. С первобытным рыком я наношу удар с разворота тому, кто стоит впереди. Он падает на своего коллегу, как костяшка домино.

Я впадаю в ярость. Отбиваюсь от целой армии придурков.

Затем по моему телу проходит резкий электрический разряд.

Парализующая боль пронзает каждую клетку. Мое тело содрогается, мышцы сводит судорогой. Я получаю еще одну порцию ударов — кто-то бьет дубинкой по спине, по ногам, по ребрам.

Агония сковывает меня. Я корчусь, пытаясь устоять на ногах, но колени подкашиваются.

— Чего ты ожидал, Гривз? — кричит Макмерфи, перекрывая мои крики. — Такие, как ты, отвратительны для женщин.

Она ошибается.

Аметист сказала, что придет. Она обещала. Она не могла меня бросить. Единственная причина, по которой ее здесь нет, — это саботаж. Эти ублюдки что-то сделали.

— Хватит, — кричит Джинксон.

В глазах у меня темнеет. Я падаю на бок, ударяюсь головой о пол. Погружаюсь в темноту.

Я высказал свое мнение. Пора остановиться, пока я не поставил под угрозу план на случай непредвиденных обстоятельств.

---

Спустя какое-то время я прихожу в себя в лазарете.

Я связан. Толстые ремни опоясывают грудь, живот, ноги. Наручники сковывают запястья, кандалы — лодыжки. И то, и другое соединено цепью, которая опоясывает талию, не давая пошевелиться.

Кажется, я сломал по крайней мере одно ребро. Каждый вдох отдается острой болью в боку. Должно быть, кто-то из этих ублюдков-охранников пнул меня в бок, пока я был без сознания.

Вот в чем беда с обычными людьми. Храбры только те, кого много, и непобедимы те, у кого есть уязвимые цели, которые не могут дать отпор.

Я смотрю налево. Койка рядом со мной пуста.

Справа — кто-то знакомый.

Здесь его знают только как Джона Доу. Неопознанный, неучтенный, никто. В последний раз, когда я видел этого ублюдка, я разбил ему голову о писсуар в душевой. Я узнал его только по опухшему лицу — из-за фамильного сходства в области челюсти и рта.

Джон без сознания. По моему приказу его держат в таком состоянии.

Моему брату-извращенцу было мало издеваться над моими сестрами. В тот год, когда мои сестры поступили в академию, он пробрался в спальню экономки, избил ее до потери сознания и изнасиловал. Отец заплатил ей и заставил уехать из города. Купил ее молчание, как покупал все остальное.

Но когда то же самое случилось с моей мачехой — да, с той самой, которую я потом убил, — отец отправил его в лечебницу. С глаз долой, из сердца вон.

Когда счета перестали оплачивать, моего брата вышвырнули на улицу. После нескольких нападений на женщин полиция задержала его. И отвезла в тюрьму. Сюда.

Оказалось, что его отца официально не существует. Как и моих братьев. У них нет документов, нет записей, нет прошлого. Они — призраки, созданные системой «Мойры».

Единственная причина, по которой я в системе, — это мама. Она записала меня к врачам, водила в школу рядом с Виктория-Гарденс. Она хотела, чтобы у меня была нормальная жизнь. Она не знала, что спасает мне будущее.

Рядом со мной появляется Джинксон.

— Уже проснулась?

— Ты бьешь меня, как котенка, — бормочу я.

Он одаривает меня улыбкой. Разбитой губой, синяком под глазом.

— А ты брыкаешься, как жеребенок.

Он поворачивается к медику.

— Оставь нас.

Санитар, который часто бывает в тюремном лазарете, — это седовласое пугало, похожее на мужчину, чья стрижка была сделана в 1974 году. Он протягивает руку, берет пачку банкнот, которую протягивает ему Джинксон, и уходит, не оглядываясь.

Слава богу, что тюремно-промышленный комплекс недоплачивает своим работникам. При справедливой оплате труда было бы сложно подкупить охранников, чтобы они не обращали внимания на то, как Джона Доу избивают и насилуют в душе, и изолировали его здесь, в лазарете.

Я изучаю черты лица Джона, пока Джинкссон не спеша развязывает мои кандалы.

— Ты взял с собой осветлитель для волос? — спрашиваю я.

— Мы собираемся побрить его налысо, — отвечает Джинкссон. — Так проще.

— Неважно. — Я встаю с кушетки и разминаю плечи. — Он должен стать платиновым. Как у меня.

— Хорошо.

Джинкссон подходит к раковине и берет набор для отбеливания. Сняв с себя комбинезон, я помогаю ему раздеть Джона до нижнего белья. Пока Джинкссон наносит осветлитель на волосы моего брата, я переодеваюсь в тюремную форму и наношу воск для окрашивания волос, чтобы стать брюнетом.

Больше всего мы переживаем, что он что-нибудь скажет, когда действие успокоительного закончится. Поэтому я продеваю ему в зубы нити из нержавеющей стали. Чтобы зафиксировать челюсти. Чтобы он не мог кричать, молить, просить пощады.

Это грязная, кропотливая работа. Пальцы скользят по крови и слюне. Но это самый поэтичный способ уничтожить последних потомков Отца. И избавить мир от еще одного хищника.

Отодвинув его губы в сторону, я даю Джинкссону пространство, необходимое для того, чтобы закрепить провода большим количеством стоматологического цемента.

— Ты уверен, что это сработает? — спрашивает он.

— Я мог бы отрезать и прижечь его язык, но такая ненужная операция оставляет слишком много следов.

Он хихикает.

Пока мы смываем с него отбеливатель и сушим волосы феном, раздается стук в дверь.

— Дайте нам пять минут, — кричит Джинкссон.

— Быстрее, — шипит медик из-за двери.

Мы переодеваем брата в мою старую форму. Ту самую, в которой я должен был идти на казнь. Перекладываем его на мою койку. Снова пристегиваем.

Когда дверь открывается, Джинкссон бьет Джона кулаком в лицо.

Кровь брызжет на подушку. Кожа лопается на скуле.

Я разворачиваюсь и убираю следы нашей работы — пустые бутылки из-под осветлителя, перчатки, полотенца. Вбегает медик с каталкой.

— Что за хрень? — спрашивает он, его взгляд блуждает по окровавленному лицу Джона.

— Гривз сопротивлялся, — бормочет Джинкссон. — Последнее, чего мы хотели, — это еще одного бунта в одиночку.

Медик бросает взгляд на пустую койку Джона.

— Куда делся тот?

— Выписан, — говорит Джинкссон.

Мужчина колеблется. В его глазах мелькает подозрение.

Но что, черт возьми, он собирается делать? Поднять тревогу и признаться, что взял взятку? Рассказать, как закрывал глаза на то, что происходит в лазарете?

Мои люди уже подделывают тюремные записи и записи с камер наблюдения. К этому моменту они уже удалят из своих архивов данные о Джоне Доу. А также запись о нападении в душевой, из-за которого его отправили в лазарет.

Офицеры, которым мы дали взятку, чтобы они закрыли глаза на избиение, ни черта не скажут. Если только сами не захотят стать заключенными.

Я иду по коридору в сторону камеры смертников.

Это маршрут, который я запомнил по тюремным схемам, тайно пронесенным через мой экземпляр «Полного собрания сочинений Чарльза Диккенса». Книги с вырезанными страницами, спрятанные карты, заученные повороты.

Я вхожу, используя ключ-карту, которую нам сегодня дал Боссанова, когда трахал Макмерфи в подсобке. Она даже не заметила, как он вытащил ее из кармана. Слишком занята была своим удовольствием.

Камера для казней небольшая. Около четырех метров в ширину и столько же в глубину. Она освещена люминесцентными лампами, которые отбрасывают зловещий свет на деревянный стул.

Я знал, что он не из металла. Знал по описаниям, по фотографиям, по рассказам. Но только сейчас в полной мере осознал его простоту.

Обычный деревянный стул. С высокой спинкой, широкими подлокотниками, массивными ножками. К нему прикреплены кожаные ремни — потемневшие от времени, потертые, с медными пряжками.

Толстые кабели тянутся от стула к большой коробке на стене. Полагаю, под полом есть еще кабели, ведущие к огромному рычагу, который торчит из стены рядом с коробкой.

Я смотрю на часы.

Два часа.

Всего два часа до того момента, когда меня должны были убить.

Изначально я планировал провести несколько часов, занимаясь любовью с Аметист. Потом Джинксен должен был доставить Джона в комнату, где у нас было бы достаточно времени, чтобы обменять их. А потом ванная, чтобы смыть краску с волос. Я должен был выйти из комнаты в офицерской форме, готовый сопроводить Аметист в смотровую, где она станет свидетельницей нового этапа в нашей жизни.

Но все пошло не по плану.

Она, наверное, все еще пытается прорваться через охрану. Убитая горем из-за того, что, как она думает, это наш последний шанс быть вместе. Я намекал в письмах, что переживу казнь. Но есть предел тому, что можно сообщить, даже с помощью Джинкссон, которая пересылает мои сообщения.

Поэтому я надеваю маску палача.

Черную, кожаную, скрывающую лицо. Ту самую, в которой я бродил по кладбищу. В которой пугал Аметист до полусмерти.

И жду.

---

Не проходит и полутора часов, как в комнате наблюдения начинается движение.

Губернатор Нью-Олдерни входит в зал. За ним — окружной прокурор, заместитель начальника полиции. Небольшая группа репортеров с пресс-пропусками, с камерами, с блокнотами.

Я жду, кто еще придет.

Аметист нигде не видно.

И Отца тоже.

Неужели он так низко пал, что из-за действий нашей повстанческой группы его исключили из «Мойры»? Такой влиятельный человек, как он, должен был занять место среди этих высокопоставленных лиц. Он должен был быть здесь, в первом ряду, наслаждаться зрелищем.

Может быть, мне нужно смириться с тем, что ему плевать, живы его дети или мертвы.

Ему всегда было плевать.

В комнату наблюдения входит еще одна пара женщин. Одна из них похожа на покойную жену отца. Мою мачеху. Другая — пожилая, вероятно, ее мать.

Если бы они знали, что моя мачеха была жестокой женщиной, вышедшей замуж за монстра, они бы не тратили деньги на бензин, чтобы посмотреть, как умирает ее убийца.

Но они не знают. Они видят только то, что им показали.

Несколько минут спустя дверь комнаты для казни распахивается.

Джинксон и еще один охранник-мужчина вводят Джона внутрь.

Его голова, которая была выбрита наголо, теперь опущена. Руки в наручниках прижаты к груди. Он шаркает вперед на скованных ногах, выглядя ошеломленным, полусонным.

Когда его подводят к стулу, он останавливается.

У меня перехватывает дыхание.

Осознает ли он наконец свою судьбу?

Он поднимает голову. Смотрит мне прямо в глаза.

Кровь стекает по одной стороне его опухшего лица, но я все равно узнаю его. Тот же разрез глаз. Та же линия челюсти. Та же ненависть во взгляде.

Губернатор жалуется на его внешний вид. Начальник тюрьмы спешит оправдаться, что-то бормочет о сопротивлении, о драке, о необходимости.

Все это не имеет значения. Потому что я завороженно смотрю на брата.

Узнает ли он меня под капюшоном? Или видит только свою неминуемую смерть?

Пока охранники усаживают его на стул, я мельком вижу Макмерфи.

Она стоит в дальнем конце комнаты. Снимает мою казнь на телефон.

Эта жалкая женщина полна решимости использовать мужчин, которыми она манипулирует в сексуальном плане, даже после их смерти.

Я мысленно отмечаю, что разберусь с ней после того, как навещу бедняжку Аметист.

Но сначала — представление.

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

КСЕРО

Сбежать из тюрьмы оказалось сложнее, чем я предполагал.

После того как врач констатировал мою смерть, он подделал свидетельство о смерти Джона и организовал вывоз наших тел из здания в городской морг. Бюрократическая машина, которая должна была меня уничтожить, теперь работала на меня.

Так что я все же покинул тюрьму в мешке для трупов.

Лежать в темноте, притворяясь мертвым, пока санитары грузили носилки в фургон, было почти поэтично. Я вдыхал запах формальдегида и разложения и думал о том, что смерть пахнет именно так — дешевыми химикатами и чужими болезнями.

Через несколько часов после того, как я должен был жениться на Аметист, я воссоединился со своей машиной — BMW 1963 года со съемной крышей, которую я с любовью угнал у одного из братьев, которых убил. Она стояла в гараже Джинкссона, накрытая брезентом, с полным баком и заряженным аккумулятором.

Первой остановкой стал дом Аметист. Мне нужно было сообщить ей, что я все еще жив.

Я не ожидал, что дом окажется таким большим. Из ее писем я узнал, что она живет одна в узком доме с одной спальней и кабинетом на втором этаже. Но это новое здание было довольно большим — три этажа, широкий фасад, дорогая отделка.

Тем не менее я звоню в звонок. Склоняю голову. Опускаю поля своей тюремной фуражки... На всякий случай, вдруг Аметист не одна.

Дверь открывается, и на пороге появляется черноволосая женщина. Она слишком высокая и у нее слишком большие глаза, чтобы быть моей девочкой. Однако ее волосы свисают безвольными локонами, а вся левая сторона головы выкрашена в блонд.

Прямо как у моего Аметиста.

— Чем я могу вам помочь? — нерешительно спрашивает она.

— Я ищу мисс Рэйвенли, — отвечаю я.

— Кого? — Она колеблется, но затем ее глаза расширяются от догадки. — Вы имеете в виду Аметист?

— Да.

Я прищуриваюсь, разглядывая ее наряд. На ней черный корсет, но у нее нет пышных форм, которые могли бы заполнить чашечки бюстгальтера, и кружевная юбка, похожая на ту, что Аметист носит в своем подкасте.

Но на ее запястье есть что-то знакомое.

— Где ты это взяла? — Я указываю на медальон в форме сердца. Мамин медальон. Тот самый, который я отправил Аметист.

Она прячет руку за спиной.

— Кто ты такая?

Я врываюсь в ее дом. Она вскрикивает.

— Покажи мне запястье.

Она оборачивается, чтобы сбежать. Я хватаю ее за волосы.

Зажав ей рот рукой, я заглушаю неизбежный крик.

Фильтры могут творить чудеса. Как и косметика с протезами. Но никто не может сказать мне, что это жалкое создание — женщина, которую я люблю.

Воровка бьется в моих руках. Я держу ее, пока она не выбивается из сил. Когда ее мышцы обмякают и она падает мне на грудь, я обхватываю рукой ее горло.

— У тебя есть два варианта, — рычу я. — Первый: ты отвечаешь на мои вопросы, и я ухожу. Второй: я выбью из тебя ответы пытками и оставлю твой дергающийся труп гнить здесь, пока соседи не вызовут полицию из-за запаха.

Она всхлипывает.

— Что выбираешь?

— Первый, — отвечает она из-под моей руки.

— Хорошая девочка.

Дрожа, она прижимается своей тощей попкой к моей промежности. И кажется, что она начинает ласкаться ко мне. Тереться. Заигрывать.

Я держу ее на расстоянии вытянутой руки и гримасничаю.

Никакая бледная имитация не сможет отвлечь меня от моего Аметиста.

— Я собираюсь освободить свою руку. Если закричишь, начнется пытка. Поняла?

Она отвечает отчаянным кивком.

Я убираю руку от ее рта и вытираю ее о ткань своих одолженных брюк. Что-то в этой дешевой версии Аметиста вызывает у меня мурашки по коже. Отвращение. Брезгливость.

— Вопрос первый: где ты взяла этот медальон?

Она поднимает запястье.

— Мой парень.

— Как его зовут? — Я рычу.

Она пытается повернуть голову. Я сжимаю ее горло еще крепче.

— Я давал тебе разрешение на перемещение?

— Нет, сэр, — отвечает она. Ее голос дрожит от волнения.

Я поджимаю губы. Она думает, что это первая глава мрачного любовного романа? Что я буду ее грубым любовником, а не палачом?

Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на допросе.

— Назови мне его имя.

— Что? — Ее голос повышается на несколько октав.

— Парень, который подарил тебе этот медальон. — Я подчеркиваю каждое слово, сжимая ее горло. — Что. Это. Его. Имя?

— Ксеро, — шепчет она. — Ксеро Гривз.

Мои ноздри раздуваются.

Она даже не похожа на мою Аметист.

— А как тебя зовут?

— Кайла Каплински.

— Понятно, — вру я. Потому что, черт возьми, я ни с кем таким не переписывался. Это имя не всплывало ни в одном письме.

— А что связывает тебя с Аметист Рэйвенли?

Кайла на мгновение замирает. Потом снова поворачивает голову, пытаясь увидеть мое лицо.

— Это правда ты?

— О чем ты?

— Ты — Ксеро. Никто, кроме тебя, не называл ее этой фамилией.

У меня сводит челюсть.

Это обратный адрес Аметист. Сюда я отправлял ей нижнее белье, подарки и письма. А эта женщина намекает, что ее настоящее имя даже не Рэйвенли.

Я отпускаю ее горло.

— Как ты связана с Аметист?

Она резко оборачивается. Ее огромные глаза расширяются, когда она окидывает меня взглядом с головы до ног.

— Я ее личный помощник. Ну, не совсем. Я работаю на ее агента.

— Агента? — Я наклоняю голову.

— Аметист пишет книгу о вашем романе. Мой босс ведет переговоры о продаже книги за миллион долларов.

В душе у меня бушует ярость. Она поднимается из глубин, горячая, как лава, ослепляющая, как вспышка. Но я сохраняю невозмутимый вид.

Нет смысла душить эту тварь. Мне нужно разобраться в ситуации, прежде чем я перестану себя контролировать.

Потому что Аметист не может быть двуличной женщиной, которая притворялась, что у нее есть отношения, чтобы написать книгу. Не может.

— А какова твоя роль во всем этом? — спрашиваю я.

Она выпрямляется. Поправляет корсет, одергивает юбку.

— Это адрес на странице Аметист. Когда люди хотят отправить ей что-то, они обращаются ко мне. Подарки, письма, посылки.

— Ты сортируешь ее почту?

— Да, — отвечает она. И ее взгляд смягчается. — Мне нравятся твои письма. От того, как ты ей пишешь, у меня сердце замирает.

Ярость стучит у меня в ушах, заглушая ее следующие слова. Это излияние сочувствия по поводу моего детства и несправедливостей, которые причинил мне и другим отец.

Я смотрю на эту болтливую женщину, и по моей коже бегут мурашки от отвращения.

Она знает мою болезненную историю. Мои самые сокровенные мысли. Она перечитывала мои письма, прежде чем передать их Аметист.

— Ты инсценировал свою смерть, чтобы продолжить мстить? — спрашивает она.

Я поднимаю брови. Это резонный вопрос, учитывая, что я стою перед ней в день своей казни. Я пристально смотрю в ее карие глаза, побуждая ее продолжать.

— Ну, ты ведь закончил свою миссию в тюрьме, верно?

— Какую?

— Убить своего третьего брата?

— О?

Она прислоняется к стене. Расслабляется, чувствуя себя в безопасности. Дура.

— Ты убил свою мачеху и двух ее сыновей, но в письме говорилось, что их было трое. Так что, полагаю, третий оказался в тюрьме.

— Продолжай.

— Ну, это вполне логично. — Она пожимает плечами. — Он совсем спятил после того, как ты врезал ему головой в писсуар. Кстати, я порадовалась, когда ты наконец дал ему отпор. Но в общем, после того как твой отец разорился и перестал платить за это заведение, твой брат, наверное, пустился во все тяжкие и в итоге оказался за решеткой.

— Это проницательное умозаключение.

— Но права ли я? — Она вскидывает брови.

Я киваю. Чувствуя, как желудок сжимается, а кислота подступает к горлу.

Эти слова предназначались для Аметист. Для ее ушей, ее сердца, ее души. А не для этой вороватой выскочки.

Она прижимает руки к груди. Мамин медальон звенит о дешевый браслет с брелоками.

— Я так и знала. Такой опытный убийца, как ты, не позволил бы полиции схватить себя просто так. Я знала, что ты в тюрьме, чтобы завершить дело.

— Что еще?

Она прикусывает губу.

— Что ж, в экстренном новостном подкасте говорится, что вас казнили несколько часов назад. Раз вы здесь, то я могу только предположить, что ваш брат занял ваше место на электрическом стуле?

Я медленно хлопаю в ладоши.

— Впечатляет.

Ее глаза сверкают.

— Ксеро, ты выше всяких похвал, и я имею в виду не только твою мужественную красоту. И даже не то, через что тебе пришлось пройти. Твоя сила, твоя решимость, твоя преданность мести...

Я понятия не имею, о чем, черт возьми, она говорит. Она читает мои письма и думает, что знает меня. Но она не знает ничего.

— С того момента, как я увидела твою фотографию в полицейском участке, я почувствовала, что между нами есть какая-то связь. — Она сжимает кулак для выразительности. — Духовная. Судьбоносная.

— Я начинаю чувствовать то же самое, — говорю я, вкладывая смысл в каждое слово. Но все мои внутренние побуждения сводятся к ее насильственной кончине. — Но мне любопыдно. Ты так много знаешь обо мне, но я ничего не знаю о тебе.

Ее лицо вытягивается.

— Это правда.

— Расскажи мне о себе.

— Серьезно? — спрашивает она. Ее щеки розовеют.

— Есть ли где-нибудь место, где мы могли бы чувствовать себя более комфортно? — Я бросаю взгляд вверх по лестнице.

Она пожимает плечами. Ее тонкие губы нелепо надуваются.

— Можешь спрятаться в моей комнате.

Я склоняю голову.

— Спасибо, Кайла.

---

Она несется по коридору и взлетает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Я иду за ней, стараясь не отставать, чтобы эта маленькая проказница не подняла тревогу.

Каждый взмах ее руки заставляет мамин медальон ударяться о перила. Звон металла о дерево, резкий, раздражающий.

Такими темпами она испортит мою драгоценную реликвию.

Ее спальня большая. С белыми стенами, с окнами, выходящими на улицу. Вся левая стена увешана моими увеличенными фотографиями.

Полицейские снимки. Фото с камер наблюдения. Даже те, что я отправлял Аметист — автопортреты в тюремной библиотеке, мое лицо крупным планом.

Все распечатано, увеличенно, обрамлено.

— Где ты это взяла? — спрашиваю я.

— Аметист выкладывает их на облачный диск, чтобы я могла превращать их в слайд-шоу для ее подкастов. — Она поворачивается, ее шоколадные глаза сияют. — Вы когда-нибудь видели ее подкасты?

— Одну из них.

— Ну, я сделала эти фоны для ее зеленого экрана.

У меня сжимается челюсть.

Я согласилась, что Аметист может использовать фотографии. Для себя. Но не давала ей разрешения делиться ими с третьими лицами. Не давала разрешения на то, чтобы их распечатывали и вешали на стены чужих спален.

Она тычет мне в лицо большой кружкой.

— Тебе нравится моя кружка с Ксеро?

Это кофейная кружка с моим портретом без рубашки. Но с чьей-то чужой нижней частью тела. Я могу это сказать, потому что его бедра слишком блестят от масла, а узкий пенис изогнут в сторону.

— Где ты это взяла?

— Я использую эти фотографии для создания мерча.

— Мерча?

— Я открыл интернет-магазин, где продаются ручки, чехлы для телефонов, блокноты, брелоки, кружки... и тому подобное. — Она улыбается. — Это пока новинка, но люди раскупают все.

У меня сжимается челюсть. До боли, до скрежета зубов.

— Эта фотография не соответствует действительности.

Она хихикает.

— Конечно нет, глупышка. Ты в два раза больше этой порнозвезды.

— А откуда тебе это знать? — спрашиваю я.

С радостным визгом она бросается к прикроватной тумбочке и выдвигает ящик.

Вся кровь отливает от моего лица, когда я понимаю, что она собирается достать.

Когда она достает силиконовую форму моего члена, у меня перед глазами все плывет.

Та самая игрушка. Заказанная по моим размерам. Отправленная Аметист как символ нашей связи.

В руках этой воровки.

Эта женщина, которая утверждает, что знает меня как облупленную, явно напрашивается на смерть.

— Это развязывает мне руки, — бормочу я.

Ее улыбка меркнет.

— Ты не против? Я имею в виду, что эти наборы стоят всего пятьдесят баксов. Ничего страшного.

Теперь она пытается оправдать свою кражу. Свою торговлю моим телом, моей интимностью, моей душой.

Интересно.

— Но можешь взять его, как хорошая девочка? — спрашиваю я, понизив голос на несколько октав.

Ее глаза расширяются. Она отстраняется, опуская ресницы. Это выглядит как попытка соблазнить меня, но я чувствую себя слишком униженным, чтобы обращать на это внимание.

— Назови дырочку, — отвечает она. В ее голосе сквозит похоть. Готовая, влажная, нетерпеливая.

Я бы скорее выколол себе глаза, чем позволил этой мерзкой сучке взять мой фаллоимитатор. Но наказание должно соответствовать преступлению.

Она хотела попробовать мой член.

Теперь подавится им.

— В рот, — говорю я. — Покажи мне, на что ты способна, и глубоко засунь в рот этот фаллоимитатор.

— На кровати?

Я указываю рукой на ее маленький письменный стол.

— Вон там.

Она неторопливо пересекает комнату. Ее взгляд снова скользит вверх и вниз по моему телу. Оценивает. Желает.

Я замираю. Мое дыхание учащается при мысли о ее неминуемой кончине.

Женщина, достаточно умная для того, чтобы догадаться, почему меня поймали, должна была прочитать отрывок, который я написал о Макмерфи и другом полицейском, который пытался снять с меня пирсинг. Должна была понять, что я делаю с теми, кто использует мое тело без спроса.

Или она настолько одурманена нашими парасоциальными отношениями без ее согласия, что не понимает, что ее жизнь в опасности?

Возможно.

Я ничем не отличаюсь от этого существа, учитывая, что попал в ту же ловушку, что и Аметист. Что я на самом деле знал о женщине, которую люблю? Пока я думал, что между нами установилась связь измученных душ, она превратила наши отношения в семизначную сумму за книгу, товары и черт знает что еще.

Кайла швыряет фаллоимитатор на стол. Активирует отсос, вырывая меня из моих горьких размышлений. Она плюхается на стул и проводит бледным языком по лестнице Иакова.

Я потираю подбородок. Хмурюсь.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Это ты называешь глубоким минетом?

Ее глаза расширяются.

— Конечно, нет. — Она обхватывает основание члена и опускает рот на головку. — Вот так?

Я прислоняюсь к стене. Блуждаю взглядом по комнате, по стене с моими фотографиями, по кружке с чужим телом.

— Это больше похоже на поверхностный минет, но для начала сойдет.

— Научишь меня? — Она хлопает ресницами.

А.

Она хочет, чтобы ей говорили.

Поправка. Она хочет грязных разговоров. Хочет, чтобы я был тем Ксеро из писем — жестоким, доминантным, безжалостным.

— Жадная малышка, — говорю я, понижая голос. — Ты будешь сосать член Ксеро, как будто это твой последний ужин.

— Да, сэр! — шепчет она.

— Руки за спину.

— Вы собираетесь меня связать?

— Только если ты этого заслуживаешь.

— И что потом?

— Сосредоточься на члене Ксеро, — рычу я. — Открой свой грязный рот и проведи им по горлу.

Со стоном она ерзает на стуле. Сжимает бедра, трется о сиденье.

— Вот так? — спрашивает она с набитым ртом. Силиконовый член заглушает ее слова. — Ксеро?

Я отталкиваюсь от стены. Подхожу к ее столу.

— Ты можешь придумать что-нибудь получше. Возьми все это. Возьми его по самые яйца.

Она опускает голову. Давится.

На ее глазах выступают слезы. Она отстраняется, кашляя.

— Ксеро, я не могу...

— Ты так сильно хотела мой член, что украла его копию и превратила одну из своих стен в святилище, — рычу я. — А теперь поклоняйся своему богу, или я тебя уничтожу.

Она давится и задыхается. Слюна заливает основание фаллоимитатора. Она морщится от усилий, пытаясь принять в себя силиконовый член.

— Хорошая девочка. — Я кладу руку ей на затылок. Другой достаю телефон. — Но ты можешь принять еще немного.

Я проталкиваю член дальше.

Ее тело начинает извиваться. Звуки удушья становятся тише, переходя в бульканье, в хрипы.

Я фотографирую ее мучения. Смотрю на экран, на ее искаженное лицо, на выпученные глаза, на силикон, раздирающий горло.

Гадаю, сколько времени ей понадобится, чтобы умереть.

Смерть от удушения обычно наступает за четыре минуты. Некоторым людям требуется целых шесть, чтобы задохнуться. Но смерть от фаллоимитатора — это то, чему нас не учили в академии.

Через две минуты она перестает двигаться.

Я держу ее еще пять минут, чтобы убедиться.

Когда моча заливает пол — теплая, пахучая жидкость растекается по линолеуму, — я отпускаю ее затылок и отхожу в сторону.

Тело падает на стол, а потом на пол. Глухой стук, который никого не разбудит.

Я расстегиваю браслет с подвесками. Снимаю мамин медальон вместе с цепочкой. Протираю его о рубашку, убираю в карман.

Фотографирую на фоне пустого участка стены. Пустая комната, пустая жизнь, пустая смерть.

Поиски отца придется отложить.

Потому что Аметист пора умирать.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

Сучка,

Твоя кровь все такая же сладкая на вкус?

Я

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

КСЕРО

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕМЬ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

КСЕРО

Это поразительно.

Аметист тащит труп через задний двор к деревьям, растущим на границе кладбища, и то и дело оглядывается через плечо, чтобы встретиться со мной взглядом.

Я не знаю, что творится в ее извращенном маленьком сознании. Думает ли она, что я призрак? Или галлюцинация? В любом случае она спокойно реагирует на мое присутствие. Ее реакция — и на мой внешний вид, и на то, что я зарезал человека, — доказывает, что она притворялась нежным цветочком, которому нужно мое руководство.

Все, что этой женщине было от меня нужно, — это нож.

Не говоря уже о богатстве и славе.

Я иду за ней на расстоянии, тяжело дыша под маской и размышляя, как лучше наказать эту отъявленную лгунью. Она заставила меня поверить, что я нашел родственную душу. Она заставила меня открыться ей, рассказать о самых темных уголках моей души. А на самом деле она видела во мне лишь источник дохода.

Аметист идет по кладбищу, не забывая поливать из шланга каменную кладку, ведущую от ее дома. Вода смывает кровь, смывает следы, смывает улики.

Она хитрая маленькая убийца, которая знает, что ей нужно заметать следы.

Судя по тому, как говорила ее мать, она устала покрывать убийства своей дочери. Сколько мужчин она убила и по какой причине? Сегодняшнее убийство было явным случаем самообороны, а учитель музыки — справедливым наказанием за то, что он сделал.

Чего я не понимаю, так это почему Аметист не рассказала мне о других... Если только она не убила их до того, как ей исполнилось десять.

Черт. Откуда мне знать, что она не врет о потере памяти? Что ее разбитые воспоминания — просто еще одна уловка, чтобы вызвать жалость?

Из-за своего хрупкого психического состояния она выделялась среди всех женщин, которые писали мне о своих фантазиях. Она была не очередной фанаткой, мечтающей о плохом парне, а израненной душой, ищущей родственную.

И еще из-за смутного ощущения, что я ее знаю. Что-то в ней было знакомым, хотя я не мог понять, что именно.

Не говоря уже о божественном запахе ее киски.

Задыхаясь, она с трудом пробирается мимо мавзолеев к кладбищу, граничащему с новым домом приходского священника. Впереди — свежевырытая могила, рядом с которой валяются брошенные инструменты. Лопаты, кирки, куски брезента.

Аметист останавливается у края могилы. Хватает сломанную ручку лопаты, которую кто-то выбросил. И прыгает в могилу.

У меня отвисает челюсть.

Эта женщина точно знает, что делает.

Сзади раздаются шаги. Я оборачиваюсь и вижу идущего по дорожке Джинксона. Он сменил тюремную форму на черную толстовку с капюшоном и джинсы.

— Ксеро? — спрашивает он.

Шагнув к нему, я подношу палец к своим замаскированным губам, заставляя его остановиться.

— Что ты делаешь? — шепчет он.

— Наблюдаю за своей одержимостью, — бормочу я.

Он хмурится.

— Президент твоего фан-клуба?

— Да.

— Та женщина, которая бросила тебя у алтаря?

Я вздрагиваю от этого напоминания.

— Та самая.

Он смотрит на могилу, где Аметист оставила труп того мужчины.

— И что она делает?

— Прячет тело. А ты как думаешь?

Джинкссон почесывает голову, хмурясь, словно отражая мое собственное смятение.

За каких-то шесть часов я прошел путь от мысли, что Аметист — убитая горем жертва, которую от нашего союза удерживают козни надзирателя, до предположения, что она — бессердечная мошенница, которая манипулирует людьми ради личной выгоды.

Эта третья версия выходит за рамки вымысла.

— Ты...? — начинает он, но не может подобрать слова. — Ты что, застал ее с другим? Я имею в виду, с другим мужчиной?

— Нет, я не застал ее с другим. По крайней мере, не в том смысле, в каком ты думаешь. И нет, я ее ни к чему не принуждал.

— Понятно. — Он потирает подбородок. — Тогда почему ты стоишь здесь, одетый как неудачник из «Матрицы»? Разве ты не должен помогать своей даме?

— Она — продажная маленькая стерва, которая использовала меня, чтобы заключить контракт на миллион долларов на книгу.

Он колеблется.

— Ты уверен, чувак?

— Ее личный помощник все мне рассказал, — рычу я, чувствуя, как кровь закипает от этого напоминания. — Все эти письма и утренние звонки были просто частью какой-то тюремной порнухи. Способом раскрутить ее аккаунт.

Джинкссон склоняет голову.

— Черт. Это... Что ты собираешься с этим делать?

— Не знаю.

— Если тебе станет легче, я могу ударить ее лопатой по голове и закопать прямо здесь. Никто не узнает.

В моей душе разгорается ярость. Она поднимается из глубин, затмевая все доводы рассудка и самообладания, пока я не начинаю видеть только красное.

Я резко оборачиваюсь. Хватаю его за рубашку. Рычу:

— Никто не тронет Аметист, кроме меня. Держи свои грязные руки подальше от нее.

Он фыркает.

— Ты все еще любишь Аметист.

— Да пошел ты.

Он ухмыляется. Его глаза блестят.

— Никогда не видел тебя таким из-за женщины.

— Говори тише.

Я тяну его обратно к мавзолеям, подальше от открытого пространства, подальше от ее возможного взгляда.

Джинкссон всегда был засранцем. Даже с десяти лет. Он из тех, кто посреди ночи может слезть с нижней полки и пнуть спящего, просто чтобы узнать, который час. Или без спроса берет у кого-нибудь компьютерные игры и возвращает их в пятнах от сока.

За восемнадцать лет, прошедших с тех пор, как мы пришли в это учреждение, он повзрослел, но ненамного. И так и не избавился от своего дурацкого чувства юмора.

Я держу его рядом только потому, что он талантливый и преданный ублюдок.

— Ты что, собираешься ее убить? — спрашивает он.

— Нет, пока я не разгадаю тайну ее разума, — бормочу я.

Он оглядывается через плечо на открытую могилу.

— Разве ты только что не сказал, что она пользователь?

— Кто убивает людей и знает, как избавиться от их тел? — спрашиваю я. — Обычные гражданские так не умеют. Они паникуют, сдаются, звонят в полицию.

— Задел за живое. — Он складывает руки на груди. — Как думаешь, она могла быть шпионкой?

— Из «Мойры»?