1. АМЕТИСТ.

Моя жизнь проносится у меня перед глазами, как калейдоскоп обрывочных воспоминаний. Первые десять лет — черные, последующие — приглушенные.

Когда я встречаю Ксеро, краски сначала становятся яркими. Затем — красными из-за его предательства.

И, наконец, пламя, когда я подожгла его.

И вот я здесь, на маминой кухне, смотрю на ее труп.

Чудовище из зеркала добралось до нее первым. Она также выстрелила в грудь дяде Клайву. Как эта тварь выбралась из своей стеклянной тюрьмы? Она ненастоящая. Она не может быть настоящей. Но ее дыхание окутывает воздух, ее глаза сверкают жизнью, а с рук капает кровь. Она слишком ужасна, чтобы быть плодом воображения.

Я пячусь через кухню, поскальзываясь на свежей крови Клайва. Мое сердце бьется так сильно, что его удары ощущаются даже на кончиках пальцев. Это только распаляет двойника, который приближается ко мне, его грудь вздымается и опускается от учащенного дыхания.

Послеполуденное солнце льется в окно кухни, подчеркивая золотистые искорки в ее зеленых глазах. Она совсем не похожа на меня, хотя у нас все одинаковое: от шрамов на подбородках до обесцвеченной левой стороны волос. Она даже осветлила правую бровь, чтобы она была в тон моей.

Это значит, что она не является моим зеркальным отражением. Еще один признак того, что она не вышла из зеркала, — ее одежда.

В то время как моя толстовка, леггинсы и майка покрыты мавзолейной пылью, на ней корсет с завышенной талией и черная мини-юбка — точно такие же, как те, что я надевала для съемок видео для фан-клуба.

Но это не значит, что все, что я вижу, реально. Должно быть, это галлюцинация, вызванная сильнейшим стрессом. Я только что видела, как Ксеро пригласил кучу мужчин, чтобы они изнасиловали меня, пока я была без сознания. Потом я сожгла его заживо и сбежала через катакомбы.

Моя травма усугубилась, когда я пошла за помощью к викарию и в итоге отбивалась от преподобного Тома. Неудивительно, что у меня в голове все перемешалось.

Пока мы ехали через город, мне все время мерещился дым. Может быть, мой разум вообразил себе пустынную дорогу, и я разбила машину. Может быть, настоящая я лежит среди обломков, представляя, как это существо с моим лицом выползает из зеркального измерения, чтобы убить мою семью.

— Что случилось, Эми? — спрашивает она, и ее скрипучий голос возвращает меня в настоящее. Он мелодичный, насмешливый, угрожающий, как будто она — всего лишь пародия на человека. — Разве ты не рада меня видеть?

В белках ее глаз пляшут зеленые радужки. Я словно встречаюсь взглядом с хищником, который хочет съесть мою душу. К горлу подступает тошнота, и желудок скручивает, как обычно, когда я слишком долго смотрю в зеркало.

Это существо совсем не похоже на меня. Она отвратительна. Убийственный. Безумный. Она — воплощение всего того, чем, как боялись мама и доктор Сэйнт, я могла бы стать: безжалостной убийцей.

Кровь шумит в ушах, заглушая бешеный стук моего сердца. Кухня кружится, и я оказываюсь в центре карусели бредовых видений. Я с трудом сглатываю, подавляя приступ паники, и мой взгляд падает на пистолет монстра.

Когда раздается звонок кухонного таймера, что-то внутри меня ломается. Это слишком яркое зрелище, чтобы быть галлюцинацией. Слишком интуитивное. Это, должно быть, серьезная галлюцинация.

— Язык проглотила? — спрашивает она.

— Что... — Я сглатываю. — Кто вы?

Ее смех звучит у меня в ушах, как сигнал тревоги, предупреждающий меня развернуться и бежать. Беги сейчас же, пока я не стала ее третьей жертвой.

— Что это за вопрос? — спрашивает она, и ее голос становится тверже. — Только не говори, что ты забыла сестру, чью жизнь ты украла.

Лед сковывает мои вены, перехватывая дыхание. Я смотрю на пол, где мама неподвижно лежит в луже застывшей крови. Она никогда не говорила о каких-то братьях и сестрах. Я бы знала, если бы у меня была сестра, не говоря уже о близнеце. И уж точно я никому не крала жизнь.

Существо хлопает ресницами, наклоняет голову и смотрит на меня, как на диковинку.

— Ты не помнишь?

— Помню что?

— Меня, — рычит она и приставляет пистолет к моей голове.

Мое сердце замирает. Я все еще не могу поверить, что это происходит наяву, но она надвигается на меня, ее ярость растет с каждым липким, мокрым шагом.

Ужас сдавливает мне горло, и я снова и снова сглатываю, пытаясь избавиться от парализующего оцепенения, которое пригвоздило меня к месту. Она продолжает приближаться, и ее жуткие черты искажаются в гримасе ярости.

Двигайся, Аметист.

ДВИГАЙСЯ!

— Если ты забыла о своих грехах, я заставлю тебя вспомнить! — кричит она.

Ее пронзительный голос пробуждает дремлющие инстинкты жертвы, и каждый нерв в моем теле кричит мне бежать. Нити страха, приковывающие мои ноги к кухонному полу, обрываются, я разворачиваюсь на каблуках и бегу в прихожую.

Одна нога цепляется за ногу дяди Клайва, а другая скользит по его крови. Я, спотыкаясь, пробираюсь через узкое пространство и, размахивая руками, вылетаю за дверь.

Маньячный смех двойника преследует меня в прихожей и в ухоженном саду. Воздух, пропитанный ароматом можжевельника, наполняет мои ноздри, но не помогает избавиться от запаха смерти. Он въедается в мои носовые пазухи, горло и легкие… проникает в самые глубины моей души. Мама… дядя Клайв… убиты этим чудовищем.

Я спотыкаюсь на гравийной дорожке, мой взгляд мечется по саду. За лабиринтом из живой изгороди, клумбами и лужайкой тянется полоса вечнозеленых растений, отделяющая участок родителей от соседских. В голове, как стробоскоп, проносятся разные варианты. Я могу пробраться сквозь деревья и побежать за помощью или рвануть к машине, которую оставила у дома. В любом случае я рискую получить пулю в спину, даже не успев добраться до помощи.

Я бегу к подъездной дорожке, но из-за угла появляются двое мужчин, которых я узнаю. Оба в темно-синей форме с золотыми значками. Несмотря на то, что козырьки их кепок с плоскими тульями закрывают глаза, я понимаю, что они пришли за мной.

— Куда ты направляешься? — грохочет мужчина слева. Это здоровяк со сломанным носом и заросшей щетиной челюстью. Расставив руки, он бросается на меня, как полузащитник. Его напарник, симпатичный парень с золотистыми волосами и сверкающими голубыми глазами, достает электрошокер и ухмыляется.

Тревога пронзает меня, лишая дара речи. План меняется.

Развернувшись, я бегу к лабиринту из живой изгороди, стараясь как можно дальше уйти от этих людей. Если мне удастся добежать до деревьев в конце лужайки, может быть, я привлеку внимание соседей или смогу добраться до машины.

— Вернись, Эми, — говорит более мягкий мужской голос, который, вероятно, принадлежит блондину. Он звучит почти ласково, но его ликование не вызывает сомнений.

Я ускоряю шаг, не останавливаясь, чтобы разглядеть их форму. Это не полицейские, хотя на обоих надеты камеры. Под ногами хрустит гравий, грозя заглушить мои мысли. Связаны ли они с теми, кто ворвался в мой дом? И вообще, имеет ли это значение? Мне нужно сосредоточиться на том, чтобы сбежать, а не на домыслах.

— Не навреди ей, — кричит двойник.

От ее голоса у меня в крови снова бурлит адреналин, и я бегу еще быстрее, еще сильнее, чтобы вырваться из этого кошмара. Я на полной скорости огибаю лабиринт, и тяжелые шаги раздаются все ближе. Не успеваю я опомниться, как огромная рука обхватывает меня за талию и поднимает в воздух.

Меня тошнит. От страха я вскрикиваю.

— Попалась! — Здоровяк разворачивается так, что мы оказываемся лицом к задней части дома.

Двойник стоит в дверях прихожей вместе со светловолосым, и оба ослепительно ухмыляются.

— Помогите…

Здоровяк зажимает мне рот ладонью.

— Запихни ее в фургон, — говорит двойник.

— Конечно, Долли.

Долли.

Я напрягаюсь и снова смотрю на монстра с моим лицом.

Долли — так зовут женщину из X-Cite Media. Ту, что подослала ко мне людей. Ту, что организовала изнасилование и убийство Лиззи Бат для фильма ужасов. Долли также замужем за отцом Ксеро.

Пока здоровяк тащит меня к задней части дома, ее взгляд прикован к моему профилю, но я не могу выдержать ее взгляд. Я вырываюсь из рук этого громилы, хотя каждое тщетное движение отнимает у меня силы.

Я отказываюсь верить, что все это происходит на самом деле. Мое настоящее тело, должно быть, где-то там, в машине, разбитой вдребезги, или лежит на каталке, а я выдумываю этот ужас, чтобы не думать о том, что я убила Ксеро.

Но если я не смогу избавиться от этой иллюзии, меня ждет кошмар, после которого я буду мечтать о смерти.

2. КСЕРО

В ушах звенит сигнал тревоги, прорываясь сквозь густую пелену бессознательности. Я резко просыпаюсь, и на меня обрушивается удушливый жар и едкий запах дыма. Сквозь дымку мелькают языки пламени, сопровождаемые шипением и треском горящих дров. Подвал в огне, но мои волосы и одежда мокрые.

Джинкссон, должно быть, установил в спальне спринклерную систему, чтобы разыграть меня. Я шарю рукой по матрасу, пытаясь разбудить Аметист, но ее там нет. В панике я скатываюсь с кровати и вдыхаю более прохладный и пригодный для дыхания воздух. Здесь дым не такой густой, и я вижу, как за дверью бушует огонь.

Стянув простыню и накрыв ею нос, я ползу по периметру кровати.

— Аметист? — кричу я, и мои легкие взрываются от кашля.

В ответ я слышу потрескивание пламени и треск горящих поленьев. Где же она, черт возьми? Может, она уже сбежала?

Моя ладонь натыкается на осколок стекла, напоминая мне о бутылке, которую Аметист разбила о мою голову. Объяснений не последовало — только загадочный разговор о видео, на котором мы сняты на кладбище.

Головокружение, головная боль, тошнота и усталость, которые я испытываю, могут быть симптомами отравления дымом, но химический запах указывает на хлороформ или сомнохлорат.

Это бессмысленно. Я — единственное, что стоит между Аметист и ее врагами. Она не стала бы поджигать своего единственного защитника и убегать… если только кто-то или что-то не повлияло на ее психическое состояние. Отбрасывая эти мысли в сторону, я обхожу кровать, проверяя, не лежит ли она где-нибудь на полу без сознания.

По моей коже пробегает жар, а дыхание становится прерывистым. Если я в ближайшее время не покину это укромное местечко, пламя охватит всю комнату. Я ощупываю ее в темноте, но Аметиста нигде нет. Я спешу через все это пространство к панели у двери в ванную и замираю, надеясь, что от жары ее не заклинило. Металлический рычаг обжигает мою ладонь даже через защитную накладку, но я с трудом открываю его настолько, чтобы протиснуться внутрь, и вываливаюсь в темный коридор.

Я бреду вперед, задыхаясь и кашляя, на ощупь пробираясь через заполненное дымом помещение. Впереди еще один люк, ведущий в помещение под домом миссис Бейкер. Предательство обжигает меня изнутри, желчь подступает к горлу. Женщина, ради защиты которой я пошел на все, бросила меня на произвол судьбы.

Она слишком много знает: наши укрытия, наш персонал, наши планы. Черт, если она расскажет полиции, что я все еще жив, или хотя бы часть того, что она видела у моих оперативников, то в катакомбы хлынут все придурки с оружием и обидой на нашу группу.

Мои пальцы находят участок стены, ведущий в номер 15 Parisii Drive, и я нажимаю. Маленькая дверца распахивается, впуская поток прохладного воздуха. Я забираюсь внутрь, пересекаю комнату миссис Бейкер и направляюсь в туннель, ведущий в катакомбы.

Шаги эхом доносятся до меня из темноты. Я выпрямляюсь, готовый к нападению.

— Ксеро?

Вспыхивают лампы над головой, освещая небольшую группу людей в черном. Я не могу разглядеть их фигуры, так как зрение у меня все еще затуманено, но я узнаю голос.

Это мой хакер, Тайлер.

Я спотыкаюсь, но он бросается ко мне и подхватывает меня, прежде чем у меня подкашиваются колени.

— У вас отказала компьютерная система, — говорит он. — Я проверил камеры, но там ничего не было. Что случилось?

Мои легкие горят, в горле першит, но я выдавливаю из себя:

— Подземелье в огне. Аметист пропала.

— На вас напали?

Не знаю, что мешает мне сказать, что женщина, которую я когда-то простил за измену, оставила меня без сознания умирать в огне. Может быть, это неверие. Может быть, стыд за то, что меня обманули дважды. Может быть, тщетная надежда на то, что всё это было просто недоразумением. В любом случае правда вызывает у меня отвращение.

— Эвакуируйте катакомбы, — говорю я, тяжело дыша. — По крайней мере, до тех пор, пока мы не оценим уровень угрозы.

Тайлер и остальные говорят одновременно, но их голоса заглушает шум крови в моих ушах.

Когда перед глазами темнеет, последнее, о чем я думаю, — это дикая ярость, исказившая прекрасные черты Аметист, когда она ударила меня бутылкой по голове.

Проходит время. Возможно, несколько часов, учитывая, что каждая мышца в моем теле ноет так, будто я пробежал четыре марафона. Я прихожу в себя в одном из наших наземных лазаретов с видом на сад. Последние лучи солнца проникают в окна, сообщая мне, что я проспал большую часть дня.

В груди тяжело, в горле все еще стоит дым, несмотря на кислородную маску. К моей руке подключена капельница с прозрачной жидкостью, которая, как я надеюсь, всего лишь физраствор, потому что у меня нет времени рассиживаться.

Аметист пропала, и я вырубился раньше, чем успел приказать Тайлеру следить за ее передвижениями.

С гримасой я снимаю кислородную маску и заставляю себя сесть. Я тянусь к капельнице, но чья-то маленькая рука хватает меня за запястье.

— Что ты творишь? — резко спрашивает женский голос.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом со своей сестрой. Ее волосы, которые обычно собраны в аккуратный пучок, растрепаны, а в карих глазах плещется беспокойство.

— Камила, я…

— Изабель говорит, что тебе нельзя уходить. — Она снова надевает на меня маску и кричит: — Он очнулся!

Сцепив зубы, я мысленно даю себе зарок надрать Тайлеру задницу за то, что он выбрал такую няню. Если бы кто-то, кроме двух моих сестер, удерживал меня на месте, он бы врезался в стену.

Дверь открывается, и входит Изабель с суровым выражением лица.

— Выслушай меня, прежде чем разнести комнату в щепки.

Мои ноздри раздуваются, и я стискиваю зубы.

Казалось бы, Изабель — самая добрая из моих сестер. Она на год старше Камилы, с тонкими чертами лица, обрамленными распущенными локонами. Она более матерински настроена и предпочитает лечить людей, а не убивать. Но обучение, которое она прошла под руководством нашего главного врача, отточило ее мягкость до блеска.

— Мы провели бронхоскопию, чтобы удалить мелкие частицы из ваших легких. Вам нужно отдыхать как минимум несколько дней, пока мы не получим результаты анализа газов артериальной крови. Это даст нам больше информации для разработки плана лечения.

— У меня нет двадцати четырех часов, не говоря уже о семидесяти двух, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Камила кладет ладонь мне на плечо.

— Все под контролем. Мы эвакуировались из катакомб. Все оперативники находятся на конспиративных квартирах по всему городу. Тайлер и Джинкссон находятся в комнате ожидания и собирают информацию о передвижениях Аметист.

У меня замирает сердце, и я приподнимаюсь, чтобы сесть прямо.

— Приведите их.

— Подожди, — Изабель поднимает руку.

— Что?

— Подними команду с кроватей, но не выходи из этой комнаты. Не заставляй меня давать тебе успокоительное. — Она сверлит меня взглядом.

Я резко киваю.

— Хорошо. — Она протягивает руку через кровать и нежно сжимает мою. — И с возвращением.

Чувство вины сдавливает мне сердце, и в груди сжимается от сожаления. Я был так занят поисками отца и мальчиков, которых он запер в подземном комплексе, что даже не подумал о том, чтобы отпраздновать свой побег из тюрьмы с сестрами. А еще я был одержим Аметистом. Это было настолько всепоглощающее чувство, что я даже не замечал тревожных сигналов. Может быть, трахнуть ее в кинозале Министерства хаоса было тем слишком большим шагом, который в конце концов заставил ее сорваться.

События прошлой ночи все еще туманны из-за того, что я вдохнул большое количество депрессантов нервной системы. Мне нужно найти ее до того, как она разрушит мою операцию и…

Джинксон заходит в комнату, прерывая мои размышления. Изабель выскальзывает за дверь, впуская Тайлера. Они оба угрюмы, а у Тайлера покраснели глаза.

Я с ужасом жду худшего.

Я резко втягиваю воздух через кислородную маску и готовлюсь к плохим новостям.

— Докладывайте, — хриплю я.

— Двое оперативников мертвы, — говорит Тайлер.

У меня внутри все обрывается.

— Кто?

— Порт и Боукер, — отвечает он.

— Это был «Аметист»?

Он качает головой.

— Сомнительно. Полиция обнаружила тело Мелони Кроули в ее доме вместе с ее зятем Клайвом Бишопом. Когда криминалисты обыскали территорию, они нашли наших людей в припаркованной неподалеку машине с пулевыми ранениями в голову. Тот, кто их застрелил, использовал дальнобойную винтовку и знал, что делает.

Я стискиваю зубы.

— Что показали записи с камер наблюдения?

— Примерно через двадцать минут после начала пожара кто-то устроил локальный электромагнитный импульс вокруг дома Кроули, выведя из строя все камеры наблюдения и коммуникационные сети.

У меня сжимается челюсть. Такое совпадение по времени не может быть случайным. Тот, кто убил Порта и Боукера, должен быть связан с исчезновением Аметист. Вопрос в том, работала ли она на убийц.

— Что это было за устройство? — рычу я.

— Мы думаем, что это как-то связано с грузовиком, который кружил по шоссе вокруг Олдерни-Хилл. — Тайлер смотрит на Джинкссон, прежде чем добавить: — Он въехал на холм как раз перед тем, как связь прервалась.

Сжав кулаки, я смотрю на Джинкссон.

— Кто-нибудь выследил Аметист?

Джинкссон делает шаг вперёд.

— Мы нашли видео, на котором она выходит из мавзолея и бежит к новому дому викария.

У меня перехватывает дыхание при мысли о том, что она бежит к этому ублюдку.

— Значит, она со священником?

Он морщится.

— Она вошла в дом викария вместе с преподобным Томасом. Вскоре после этого она села в его машину и поехала в зону поражения электромагнитным импульсом на холме Олдерни.

— И где он сейчас?

— Мемориальная больница Саймона, — бормочет Джинкссон, — но это не самое худшее.

— Что?

— Мы нашли видео, на котором преподобный Томас нападает на Аметист. Похоже, он связан с X-Cite Media.

3. АМЕТИСТ

Ничто не выведет меня из этого кошмара. Ни прикусывание внутренней стороны щеки, ни зажмуривание и снова открывание глаз, ни даже попытки разбиться о стену этого фургона. Грубиян и красавчик, мой двойник, запихали меня в смирительную рубашку и бросили в кузов грузовика. Эти ублюдки засунули мне в рот кляп и какую-то сбрую, чтобы я не мог кричать. Все, что я могу, — это колотить в дверь, как мул.

Мои руки туго стянуты плотной тканью, закрепленной на запястьях, локтях и бицепсах. Это не так неудобно и не так сковывает движения, как смирительная рубашка, но, думаю, в этом и смысл. Смирительные рубашки должны плотно прилегать к телу, создавая обманчивую иллюзию безопасности и не давая вам попытаться сбежать. Откуда мне было знать?

Я пожимаю плечами, пытаясь ослабить путы, но они затянуты слишком туго. Ремни на спине моей куртки прикреплены к крюку в кузове грузовика. Я едва могу дотянуться до дверей. Ксеро научил меня, как освобождаться от веревок, наручников, кабельных стяжек и замков на сундуках, но не научил, как выбраться из такого приспособления.

Черт.

Почему я вообще думаю об этом предателе в такой момент? Он хуже моего паршивого учителя музыки, мистера Лоусона, который, по крайней мере, не приставал ко мне. Ксеро создал совершенно другую реальность, в которой он защищал меня от режиссеров снафф-фильмов, а сам делил мое тело с несколькими мужчинами.

Боль пронзает мою грудь, я сгибаюсь пополам и хватаю ртом воздух. В конце концов, Ксеро был таким же, как и все остальные предатели, и поэтому он должен был умереть. Но даже зная это — даже после всех предательств — мое предательское сердце все равно сжимается от горя. Горя от того, что могло бы быть. Какая-то часть меня задается вопросом, могла ли я его изменить. Или хотя бы спасти нас.

Грузовик останавливается, двигатель затихает, и я выныриваю из своих мыслей. Если я застряла в осознанном сне, значит, мне нужно взять ситуацию под контроль. Может быть, я даже смогу призвать на помощь какие-нибудь суперспособности, чтобы сбежать от двойника и его приспешников.

Я шевелю пальцами, пытаясь создать огненные всполохи, чтобы прожечь ткань, но ничего не происходит. Снаружи грузовика раздаются шаги, сопровождаемые звонким смехом, от которого по моей коже бегут мурашки. Мой пульс отдается в ушах, когда я слышу скрип замков.

Двери с грохотом распахиваются, и в кабину грузовика льется дневной свет. Я щурюсь. В проеме маячит силуэт громилы, заслоняя большую часть солнечного света.

Он смотрит на меня сверху вниз и ухмыляется. Без шляпы он не такой устрашающий. Серые глаза смотрят на меня из-под грубых мужских черт, как у боксера или звезды боевиков.

— Будешь хорошей девочкой? — рычит он.

Я вжимаюсь в стену.

— Фен, — рявкает Долли, и от ее голоса у меня по спине бегут мурашки. — Хватит придуриваться, достань ее.

Улыбка Фена сходит на нет. Он забирается в грузовик и отстегивает ремни, которыми я привязана к крюку. Я отшатываюсь, но он бросается вперед, хватает меня за талию и вытаскивает из грузовика на ослепительный дневной свет. Глаза щиплет, я моргаю снова и снова, пока зрение не проясняется.

Мы стоим на взлетно-посадочной полосе аэропорта, где ровными рядами припаркованы небольшие самолеты. Долли и красавчик уже идут к трапу.

У меня внутри все сжимается. Сон это или нет, я не могу позволить этим людям перенести меня в другое место. Любой поклонник криминальных сериалов знает, что именно в такие моменты с жертвами происходит самое ужасное.

Вырываясь из хватки Фена, я кричу, но звук заглушает шлем. С кряхтением Фен сжимает мои руки, чтобы я не дергался.

— Просто расслабься, — рычит он мне в ухо. — Тогда не пострадаешь.

Я дергаю головой вперед, потом назад, ударяя его лбом. Боль пронзает основание черепа, но Фен с ревом отпускает меня. Я падаю на асфальт, больно приземляясь на копчик, но это ничто по сравнению с агонией от того, что мне нужно убежать. Вскочив на ноги, я вырываюсь от этого грубияна и бегу через взлетно-посадочную полосу к зданию.

— Ты, ублюдок, — кричит Долли. — Держи ее!

Стиснув зубы, я ускоряю шаг, мои ноги двигаются быстрее. Здание становится все ближе с каждой секундой. Это сооружение из стали и стекла с отражающими стеклами, которые отражают плоскости и окружающее асфальтовое покрытие.

Позади меня Фен бросается в погоню, но я сосредотачиваюсь на двойных дверях, которые открываются перед охранником, рыжеволосым парнем, которому на вид не больше девятнадцати. Он останавливается как вкопанный, у него отвисает челюсть, но он не делает ни малейшего движения, чтобы помочь.

— Остановите ее! — кричит Долли.

Когда охранник лезет в карман, у меня вспыхивают надежды, но он достает телефон и начинает снимать.

Слезы наворачиваются на глаза, но я продолжаю идти к двери, у меня нет ни времени, ни сил, чтобы проклинать его за бессердечие.

Что-то тяжелое врезается мне в спину, и я падаю на землю. Голова с силой ударяется о асфальт, и перед глазами все плывет.

— Неплохо, — говорит охранник. Фен поднимает меня с земли и перекидывает через плечо. — Другого такого у тебя не будет.

— Нет! — Я прижимаюсь к его телу и зову на помощь, но все слова звучат приглушенно из-за ткани, закрывающей мой рот.

Фен разворачивается и направляется к одному из частных самолетов. Как бы отчаянно я ни сопротивлялась, его хватка становится все крепче, пока я не перестаю дышать.

— Дай-ка я взгляну на нее. — Долли появляется рядом со мной, хватает меня за волосы и запрокидывает голову назад. Я вздрагиваю, отчасти от боли, но в основном от взгляда этих злобных зеленых глаз. — Тьфу. Ты повредил лицо.

— Но она же убегала, — бормочет Фен.

— Потребуется несколько дней, чтобы подготовить ее к съемке, — визжит она. — Теперь мне придется заменить ее, пока она не поправится.

Фен замолкает.

— Прости.

— Камера готова?

О черт. Пожалуйста, только не говори, что это про фильм ужасов.

— Грузите ее в этот чертов самолет, — говорит она.

Крепкое тело Фена обмякает, и я чувствую, как он кивает. Его уныние — лишь малая толика тупой боли уныния, ослабляющего мою волю к жизни. Ужас пронзает меня изнутри, как гром среди ясного неба, при мысли о том, что я могу закончить, как Лиззи Бат. Не говоря ни слова, он несет меня к трапу частного самолета.

Позади нас смеется красавчик.

— Тебе следовало дать ей успокоительное.

Долли фыркает.

— Я хотела, чтобы она почувствовала, как вся ее жизнь превращается в дерьмо.

Красавчик говорит что-то, отчего она хихикает.

— Ну ладно. — Она щелкает пальцами. — Подожди минутку. Локк хочет кое-что ей дать.

Фен останавливается на секунду, достаточную для того, чтобы красавчик неторопливо подошел ко мне и приказал здоровяку взять меня на руки. Я ерзаю в его объятиях. Фен снова пытается вырваться, но он сжимает меня так крепко, что я не могу дышать.

Раньше я думала, что у Ксеро холодные глаза, но это был всего лишь цвет. Радужка Локка чернильно-синяя, в ней нет ничего человеческого. Она расположена на идеально пропорциональном лице, как у куклы Кена.

Он приближается ко мне со шприцем, наполненным прозрачной жидкостью. Каждый волосок у меня на затылке встает дыбом. Я качаю головой, мои глаза наполняются слезами. Я не хочу терять сознание и позволять этим ублюдкам подвергать мое беззащитное тело еще большим зверствам. Я не могу допустить, чтобы это повторилось.

— Не нужно сопротивляться, маленькая самозванка, — растягивает он слова, и его губы растягиваются в улыбке. — Мы будем очень хорошо заботиться о тебе, когда ты будешь спать.

Осознание того, что меня ждет, вызывает прилив адреналина и заставляет отчаянно сопротивляться. Я дергаюсь из стороны в сторону и кричу, несмотря на кляп во рту. Мой взгляд прикован к зданию, в котором только что исчез охранник. Что с ним случилось? Где сигнализация? Что это за аэропорт, где невинных людей похищают и увозят на частных самолетах?

В шею вонзается игла, и я хнычу, а мои глаза наполняются слезами. Обычно кошмары заканчиваются в этот момент, когда ужас становится невыносимым. Я просыпаюсь в постели, весь в поту, с бешено колотящимся сердцем. Но я все еще здесь. Тьма застилает мне глаза, превращая мир в размытое пятно.

Когда мое тело обмякает, Локк отворачивается от меня и прижимает Долли к себе. На периферии моего зрения они вдвоем идут к частному самолету. Мой разум борется за то, чтобы не уснуть, но тело поддается действию наркотика.

Не успеваю я понять, что, черт возьми, все это значит, как мир погружается во тьму.

-----

Я снова просыпаюсь, рухнув на заднее сиденье школьного автобуса, мчащегося по лесистой местности. За деревьями виднеются холмы, на которых пасутся овцы. Заходящее солнце окрашивает небо в мандариновые и сиреневые тона, придавая шерсти особые оттенки.

Моя шея пульсирует, а на языке ощущается слабый привкус химикатов. Я пытаюсь пошевелиться, но головокружение и ремни удерживают меня на месте.

Впереди на водительском сиденье сидит Фен, а Долли и Локк воркуют на переднем сиденье. Я не слышу их разговора из-за гула двигателя, но уверен, что, что бы они ни задумали, я пожалею, что не погибла от рук преподобного Тома.

Я поднимаю глаза и вижу камеры, установленные под потолком автобуса, с мигающими красными огоньками, указывающими на то, что они ведут запись.

Автобус проезжает по неровному участку дороги, и меня начинает тошнить. Я сгибаюсь пополам и стону.

— Она очнулась, — голос Локка пробивается сквозь пелену перед глазами. Они подходят ближе, и внутри у меня все сжимается от боли.

— Ты узнаешь это место? — спрашивает Долли.

Я качаю головой.

— Что с тобой, самозванка? — спрашивает она.

— Может, она стесняется, — со смехом говорит Локк.

Долли садится рядом со мной и придвигается так близко, что ее тепло проникает сквозь мою смирительную рубашку. Локк устраивается на переднем сиденье, его безжизненные голубые глаза оглядывают нас.

— Вы так похожи, что даже жутко, — говорит он с придыханием.

— У нее на виске синяк, — бормочет Долли.

— Ты можешь прикрыть это косметикой. — Локк наклоняется, его пальцы тянутся к моему лицу. Я отшатываюсь, но Долли шлепает его по руке.

— Никто не смеет прикасаться к ней без моего разрешения, — огрызается она.

— Прекрасно, — бормочет Локк, прежде чем подмигнуть мне.

Я прижимаюсь к окну, стараясь держаться как можно дальше от Долли, но она придвигается все ближе, как хищник, любующийся своей добычей, прежде чем броситься на нее для убийства.

Эти люди не просто убивают насильников, они получают от этого удовольствие. Они напоминают мне хулиганов из школьной поездки. Они хотят не только снять на видео мое унижение и смерть. Они хотят, чтобы я страдала за грехи, о которых даже не помню.

От Долли пахнет ацетоном, когда она приближается ко мне, проводя пальцами по моей челюсти в притворной ласке.

— Ну как тебе? — спрашивает она.

Я хмурюсь.

Она хватает меня за челюсть грубыми пальцами и поворачивает мою голову к лобовому стеклу.

— Теперь ты его узнаешь?

Я оборачиваюсь и смотрю в лобовое стекло, чувствуя, как в груди сжимается от тревоги.

Мы на неухоженной территории викторианского здания. Его осыпающиеся красные кирпичи скрыты под толстым слоем плюща. Природа захватила внутренний двор, заросший сорняками высотой с молодые деревца.

У меня возникает ощущение дежавю, от которого я теряю рассудок. Несмотря на то, что я не понимаю, что, черт возьми, происходит, я не могу избавиться от этого леденящего душу чувства, что все это мне знакомо.

— Ну? — рявкает Долли.

Я качаю головой, не желая доставлять ей удовольствие.

— Те фотографии, которые я тебе прислала, должны были освежить твою память.

Я хватаю ртом воздух и подаюсь вперед. Все это время я думала, что полароидные снимки сделаны человеком в возрасте.

— Это психиатрическая лечебница Святой Кристины. — Она обнимает меня за плечи и прижимает к себе. — Добро пожаловать в твой бывший дом.

4. КСЕРО

Я встаю с койки, но Джинкссон хватает меня за плечи. Он толкает меня обратно на койку.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь допросить этого священника. — Я пытаюсь вырваться, но в моем ослабленном состоянии он все равно что скала.

— Лежи, — рычит он. — Наши люди следят за больничной палатой преподобного Томаса. Кто-нибудь схватит его, как только его выпишут.

Дверь распахивается, и в комнату врывается Изабель, сверкая глазами.

— Я же говорила тебе, что будет, если ты попытаешься сбежать.

Мой взгляд падает на шприц, который она держит в руке, словно пистолет. Я сжимаю зубы и заставляю себя лечь. Я не из тех, кто действует импульсивно, но ситуация с Аметистом сводит меня с ума. Я не знаю, почему она напала, может, у нее психический срыв, или она попала в руки врага. Одно могу сказать наверняка: борьба с Изабель лицом к лицу затормозит мое выздоровление.

— Хорошо, — рычу я. — Дайте мне ноутбук. Позвольте мне связаться с оперативниками из Мемориала Саймона.

Джинксон поворачивается к Тайлеру, который лезет в свою сумку и достает компьютер. Я откидываюсь на спину, устремляю взгляд на Изабель и заставляю себя сохранять невозмутимое выражение лица.

Я могу вырубить Тайлера и Камилу за несколько движений. Если я буду драться грязно, то, возможно, смогу одолеть Джинксона в моем плачевном состоянии, но Изабель с наибольшей вероятностью выстрелит в меня транквилизатором. Из всех оперативников в комнате она самая опасная и лучше всех знает мои приемы.

Тайлер подходит ко мне с ноутбуком, и я сосредотачиваюсь на экране. Изабель несколько мгновений стоит на месте, а потом уходит. Мои друзья и родственники и так потрясены гибелью Порта и Боукера. Я не стану усугублять их горе своими выходками.

— Ладно, — я поворачиваюсь к Тайлеру. — Мне нужно, чтобы кто-то проследил за перемещениями этого грузовика. Куда он направился после электромагнитного импульса? Проверьте дом вербовщика и прилегающую территорию, чтобы выяснить, не заходил ли Аметист в это место. Свяжитесь с оперативниками, которых вы приставили к преподобному Томасу.

Все в комнате дружно вздыхают и приступают к работе.

Мои люди в больнице сообщают, что преподобного оставили на ночь с сотрясением мозга и рваной раной на веке.

Тайлер оборудовал мою комнату в лазарете как штаб-квартиру для расследования того, что случилось с Аметист. Это не совпадение, что она пропала в тот день, когда ее семья и двое наших оперативников были убиты.

Грузовик зарегистрирован на свалке к северу от Бомонт-Сити — обычная тактика, которую преступники используют, чтобы скрыть незаконную деятельность.

Мы просматриваем сайт X-Cite Media в поисках упоминаний об Аметист, но там по-прежнему рекламируют постановку об убийстве Лиззи Бат.

На кадрах, где Аметист находится в доме викария с преподобным Томасом, видно, что она напугана и растеряна. Она пытается уговорить его выпустить ее из запертой комнаты, но он нападает первым.

Когда он хватает ее за горло и прижимает к стене, мне приходится собрать все силы, чтобы не отбросить ноутбук и не броситься на него. Когда она разбивает ему глаз и бьет по голове одной из его камер, мое сердце замирает.

Камила берет меня за руку.

— Ты хорошо ее воспитал. Куда бы она ни отправилась, она выживет.

У меня сдавливает грудь.

— А как же ее психическое состояние?

— Я могу установить камеру в камере доктора Сэйнта. Вы можете допросить психиатра по видеочату.

— Сделайте это, — отрывисто говорю я.

Она целует меня в щеку и выходит из палаты.

— Отлично, — говорит Джинксон.

— Что?

— Это Аметист устроила пожар?

Я встречаюсь взглядом со своим старым другом. Большинство мужчин находят меня пугающей, но не Джинкссон. Мы знаем друг друга с тех пор, как нам обоим было по десять лет и мы жили в подземном комплексе. Потом мы стали соседями по комнате в Академии Мойраи. Джинкссон был в моей команде во время выпускного забега и присоединился к Мойраи с одним из моих жетонов, но он одним из первых дезертировал, когда я создал свою небольшую группу сопротивления. Несмотря на то, что мы дружим уже давно, он не понимает, что у меня с моим маленьким призраком.

— Она или не она устроила тот пожар? — повторяет он, и его голос становится жестче.

— Нет, — отвечаю я. — Не нарочно.

Он прищуривается.

— Тогда случайно?

Здравый смысл и восемь лет подготовки в качестве наемного убийцы говорят мне, что я не должен защищать женщину, которая пыталась убить меня во время пожара, но Аметист запала мне в душу. Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что за ее поступками стоит нечто большее, чем мелкая месть или даже приступ психоза.

— Ксеро? — спрашивает Джинкссон.

— Вот что я пытаюсь выяснить.

Наше противостояние длится несколько напряженных секунд, его лицо напрягается от недоверия. Джинкссон знает, что я никогда не сдамся перед неподготовленным гражданским.

— Если ты ее защищаешь...

— Аметист может стать ключом к поиску не только моего отца, но и всех его детей, которых он готовит к тому, чтобы они стали убийцами, — говорю я. — И она где-то там, напуганная, одинокая, а может, и в лапах X-Cite Media. Последнее, что ей нужно, — это чтобы за ней охотились убийцы.

Джинкссон смотрит в свой телефон и хмурится.

— Все указывает на то, что Аметист убила Ноктюрна, потому что он был связан с X-Cite Media, а ее мать — потому что она Долли.

— Похоже на то, — бормочу я.

— Зачем ей было убивать нашего лучшего подозреваемого, чтобы найти Дельту?

Я ворочаюсь на койке, поджав губы.

— Ты не знаком с Мелони Гривз. Она невыносима. Возможно, Аметист наконец сорвалась.

— А взрыв электромагнитного импульса? — Он качает головой. — Что-то тут не сходится.

Он прав, но я отказываюсь верить, что Аметист отключила все электрические системы только для того, чтобы убить свою мать.

Джинкссон хмурится и собирается что-то сказать, но его прерывает Тайлер.

— Это маловероятно, но тот же грузовик с другим номером въехал в аэропорт Маннез.

Я резко поднимаю голову.

— Он все еще там?

— Его отбуксировали три часа назад, — бормочет он. — Возможно, это совпадение. Или дело в другой преступной группировке, но я проверяю записи службы безопасности аэропорта.

Кивнув, я снова переключаюсь на видео, где Аметист отбивается от преподобного Томаса.

— Почему, маленькое привидение? — шепчу я себе под нос.

— Нашел ее! — кричит Тайлер.

— Покажи мне.

На моем ноутбуке появляется уведомление, и я дважды щелкаю по видео, на котором снят частный самолет на взлетно-посадочной полосе. Подъезжает белый грузовик, и из него выходит светловолосый мужчина. Мы с Джинкссон наклоняемся ближе, когда из машины выходит Аметист в черном кожаном корсете и короткой юбке.

Я стискиваю зубы. С каких это пор у нее появились друзья-мужчины?

Моя кровь закипает, когда она берет блондина за руку и неторопливо направляется к трапу самолета, как будто она только что не пыталась сжечь меня заживо, прежде чем совершить серию убийств. Дверца со стороны водителя открывается, выпуская спортивного вида темноволосого мужчину, который подходит к задней части грузовика.

Все мое внимание приковано к мужчине с аметистом, который обнимает ее за талию и притягивает для поцелуя, когда они подходят к трапу самолета.

Затем камера отъезжает, и мы видим взлет.

— Это монтаж? — шиплю я.

— Очень плохой монтаж, — бормочет Джинкссон.

— Дай-ка я посмотрю, может, другие камеры сняли его с другого ракурса, — говорит Тайлер.

Я отправляю клип помощнице Тайлера с просьбой проверить все рейсы из аэропорта Маннез, и она отвечает:

— Ксеро. Я выясняла причину пожара и проверила историю браузера на вашем офисном компьютере. Я просмотрела первые несколько секунд, а потом пролистала дальше, чтобы узнать, кто снимал вас с Аметист. И нашла кое-что, что может объяснить причину пожара.

Секунду спустя она присылает ссылку на видео, на котором Аметист бежит по кладбищу. Узнав в нем клип, который ее мать слушала в тот день, когда она ворвалась на Парейсий-драйв, 13, словно разъяренная банши, я перехожу к следующей сцене.

После того как фигура в плаще усыпляет Аметист хлороформом, я швыряю ноутбук через всю комнату.

5. АМЕТИСТ

Автобус едет по неровной подъездной дорожке к заброшенной больнице, проезжая мимо сорняков, которые выше его окон. Все инстинкты, подавленные наркотическим дурманом, кричат об одном и том же: не въезжай в это здание. Я не помню, чтобы когда-либо там был, но вид его обветшалого кирпичного фасада и высоких почерневших окон пробуждает первобытный ужас, от которого по коже бегут мурашки. Я ныряю под сиденье, пытаясь провалиться сквозь пол, надеясь, что это поможет выбраться из этого сна.

Локк и Долли смеются над моей тщетной попыткой сбежать, но я слишком измучена страхом, чтобы обращать на это внимание. Если я позволю этим людям затащить меня внутрь, это будет ужасно.

Автобус останавливается, его двери открываются со знакомым пневматическим шипением. Смирительная рубашка, в которую я закована, становится слишком тяжелой, слишком тесной, слишком колючей. Воротник платья сдавливает мне горло, как петля, и я начинаю задыхаться.

— Фен, — рявкает Долли. — Выведи ее на улицу.

Я закрываю глаза, сжимаю зубы, учащаю дыхание и сосредотачиваюсь. Сосредотачиваюсь на том, чтобы вырваться из этого кошмара или галлюцинации, вызванной комой. Сосредотачиваюсь на том, чтобы понять, как, черт возьми, мне сбежать.

Две пары ног удаляются, но тут же к ним присоединяются более тяжелые шаги. Я забираюсь под сиденье, прижимаюсь головой к полу в тщетной попытке спрятаться.

— Эй, — напряжённо говорит Фен. — Вылезай оттуда.

Я никуда не пойду. Им придётся вытаскивать меня из автобуса.

Здоровяк хватает меня, пытаясь вытащить из укрытия, но я уже подтянула колени к животу. Если он хочет, чтобы я вышла из автобуса, ему придется тащить меня за шиворот.

Он кряхтит, пробираясь к передней части автобуса, пытаясь подойти ко мне с другой стороны, но я уже отодвинулась подальше.

— Да ладно тебе, Эми. Мы не можем торчать здесь всю ночь, — говорит он, протягивая ко мне мозолистую руку.

Я извиваюсь и корчусь на полу в смирительной рубашке. Он подходит к сиденьям позади меня, где я скорчилась, пытаясь схватить меня за ремни на спинке, но я уже отодвинулась вперед. Тошнота подступает к горлу, сердце отчаянно колотится в грудной клетке, пытаясь вырваться наружу. Каждый вздох — это сухой хрип, который царапает легкие, как наждачная бумага. Я могу просидеть так всю ночь, в этом дряхлом автобусе, пока им не надоест уговаривать меня выйти и они не уедут.

Фен опускается на четвереньки и кладет голову на пол автобуса.

— Эми, — говорит он мягким голосом. — Не зли ее.

— Оставь меня в покое, — хриплю я, слова заглушаются ремнем безопасности.

— Почему так долго? — снаружи раздается визг Долли.

Приближаются еще шаги, за которыми следует низкий мужской смешок.

— Возникли проблемы?

— Почему бы тебе не заткнуться и не помочь? — огрызается Фен.

Локк присаживается на корточки и прочищает горло.

— Я собираюсь предложить тебе два варианта. Во-первых, ты можешь выползти, как хорошая девочка, и познакомиться с нашим продюсером.

Сглотнув, я жду, что он продолжит, но в ответ слышу только молчание.

— А какой у нас второй вариант? — шепчу я, и слова звучат как сдавленный всхлип.

— Или я могу дать тебе дозу кетамина, которой хватит, чтобы свалить с ног слона, — говорит он, и его голос становится тверже. — Тогда ты проснешься через несколько часов с ноющими всеми четырьмя отверстиями, наполненными полудюжиной разных сортов спермы.

От отвращения у меня все внутри содрогается, меня тошнит, и в голове всплывает воспоминание о том, как я видела себя на видео, подвергающуюся групповому изнасилованию на кладбище.

— Какая четвертая лунка? — спрашивает Фен.

— Ножевое ранение, которое ты получишь, если будешь стоять так близко, болван, — холодно отвечает Локк.

У меня внутри все сжимается. Эти люди — монстры, и я не сомневаюсь, что они сдержат свои угрозы.

— Я... я выйду, — отвечаю я приглушенным голосом.

Самодовольный смешок Локка действует мне на нервы, но я заставляю себя разжать ноги и позволить Фену вытащить меня за лодыжку.

На улице воздух настолько пропитан пыльцой, что у меня чешется кожа. Я задерживаю дыхание и зажмуриваюсь, не желая, чтобы этот кошмар усугубился сенной лихорадкой. Знакомое чувство тревоги охватывает меня, когда Фен заносит меня в открытые двери лечебницы. В воздухе витает густой запах сырости, а ноздри щекочет затхлый аромат, от которого дрожат тонкие волоски на коже.

Плющ оплетает сводчатые потолки коридора, а мох покрывает одну из осыпающихся стен. Мы проходим мимо дверей, которые держатся на петлях, и видим комнаты, заваленные ржавым оборудованием и перевернутыми кроватями. Создается впечатление, что в больнице произошел бунт.

Долли и Локк идут впереди, заполняя пустое пространство своей возбужденной болтовней. Они обсуждают производственные планы, освещение и подбор статистов для съемок.

У меня перехватывает дыхание, и все, что я помню о X-Cite Media, всплывает в памяти, как пощечина. Меня вот-вот подвергнут пыткам, изнасилуют и убьют ради фильма ужасов. Отчаяние разъедает меня изнутри, как кислота. Я опускаю голову на плечо Фену, не в силах смириться с мыслью о своей неминуемой смерти. Он крепче сжимает мою талию, как будто предлагая мне свою силу.

Я принимаю желаемое за действительное, проецируя его несуществующее сострадание. Если бы Фен испытывал хоть каплю сочувствия к моему тяжелому положению, он бы снова сел за руль и отвез меня на свободу.

В конце коридора мы проходим мимо другой двери, которая ведет в крыло, находящееся в гораздо лучшем состоянии. Долли и Локк исчезают за двойными дверями с надписью «СТУДИЯ».

Фен следует за ними, неся меня в большой зал с легкими строительными лесами по периметру и на потолке. По краям комнаты расставлено осветительное оборудование, а по деревянному полу змеятся кабели, ведущие к камерам, установленным на штативах.

Я морщу лоб. Я почти уверена, что раньше здесь была столовая.

Локк подходит к левому углу, где черноволосый мужчина с собранными в хвост волосами настраивает осветительные приборы под руководством мускулистого брюнета в кожаной куртке.

Долли подходит к противоположному углу, где за столом с имитацией офисного интерьера сидит пожилой мужчина. Он наклоняется вперед, и его глаза расширяются, когда он видит меня в объятиях Фена.

— Потрясающе, — говорит он, и в его вежливом голосе слышится благоговение. — Приведи ее сюда.

Я вздрагиваю, сердце колотится так сильно, что вот-вот разорвется. Должно быть, это продюсер.

Фен несет меня к столу, крепко обхватив за талию.

Мужчина, сидящий за столом, поражает воображение: крепкое телосложение, льдисто-голубые глаза, высокие скулы и царственный нос. У меня внутри все сжимается, когда я узнаю его лицо, даже несмотря на аккуратную бородку, загорелую кожу и рыжевато-каштановые волосы. В его чертах идеально сочетаются черты Камилы и Ксеро.

Это Дельта.

А Долли — его жена.

Дельта встает со своего места, как истинный джентльмен, демонстрируя твидовый костюм-тройку, сшитый по фигуре.

— Эми Бишоп, — говорит он с придыханием. — Я столько лет ждал нашей встречи.

Бишоп? Встречи? Я бросаю взгляд на Долли, стараясь не встречаться с ней глазами, и вижу, что она ухмыляется с тревожной смесью вожделения и гордости.

— Я же говорила, что найду ее, — говорит она.

— Раздень ее. Дай мне получше рассмотреть, — говорит Дельта с теплой улыбкой.

Я вздрагиваю, и в памяти всплывает все, что Ксеро рассказывал мне о своем отце. Он убил приемную мать Ксеро, обрюхатил домработницу, годами издевался над Ксеро, а потом почти десять лет готовил его к тому, чтобы он стал убийцей.

Фен ставит меня на ноги и крепко сжимает мои плечи, чтобы я не могла сбежать. Долли протягивает руку между нами и расстегивает пряжки, и ткань падает на пол.

Дельта делает шаг вперед и протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке. Его рука большая, теплая и мягкая, как будто всю свою взрослую жизнь он перекладывал на других всю грязную работу. Я отшатываюсь, избегая его прикосновения.

Его глаза сужаются, а улыбка становится зловещей.

— Будешь корчить такие рожи, состаришься раньше времени.

Я сглатываю и опускаю взгляд.

— Включите камеры и подведите ее к водонепроницаемому фону, — говорит он.

Фен подводит меня к углу, где на подставке установлен зеленый экран, закрывающий стену и большую часть пола. Трое молодых людей передвигаются, расставляя камеры и софтбоксы, словно готовятся к съемке кино.

Крик застревает у меня в горле, я начинаю задыхаться. Вот и все. Тот момент, когда они совершают групповое изнасилование и лишают меня жизни. Я вырываюсь из рук Фена, но он ставит меня на экран.

— Сними смирительную рубашку, — говорит Дельта.

Фен возится с лямками на спине облегающего одеяния, но Долли делает шаг вперед.

— Не трогай ее, — рявкает она, и в ее голосе слышится яд.

Фен ослабляет хватку на моих плечах, и я, спотыкаясь, иду вперед. Долли хватает меня за руку, но ее прикосновение подобно электрическому разряду. Я несусь к выходу под дружный мужской смех.

— Ты чертовски бесполезен, — визжит Долли. — Хватай ее!

Прежде чем я успеваю дойти до двери, сильные руки обхватывают меня за талию и сбивают с ног. Я брыкаюсь и кричу, мой голос эхом разносится по огромной комнате, пока Фен тащит меня обратно к зеленому экрану.

Паника сжимает мое горло, как удавка, пока троица молодых людей смотрит на меня с насмешливыми улыбками. Дельта хмурится, скрестив руки на груди, на его лице читается нетерпение. Я не могу заставить себя встретиться взглядом с Долли. Если я посмотрю монстру в зеркале прямо в глаза, что-то внутри меня сломается.

— Раздевайтесь, — рявкает Дельта. — Оба. Локк, введи легкое успокоительное. Барретт, Сет, возьмите стальные тросы и подвесьте ее на решетке такелажа.

— Нет! — кричу я.

Трое мужчин разбегаются в разные стороны. Дельта развязывает корсет Долли. Фен впивается пальцами в мои плечи, словно безмолвно призывая сохранять спокойствие, иначе все может стать еще хуже.

— Пожалуйста, — говорю я, и перед глазами все плывет от слез. — Не надо.

Дельта расстегивает корсет Долли, обнажая спину, испещренную шрамами.

Меня охватывает шок, и я шиплю сквозь зубы.

Она снимает юбку и наклоняется, чтобы расстегнуть сапоги. Порезы на внутренней стороне ее ног заставляют меня задуматься, не она ли попала в ту аварию, а не я.

Дельта лезет в карман куртки и достает нож.

— Долли, возьми кольцо. Я не хочу, чтобы она испортила кадр, пока мы вырезаем на ее коже одинаковые узоры.

6. КСЕРО

Ноутбук падает на пол вместе с отвратительным видео, осколки разлетаются по плечам Тайлера. Я сбрасываю кислородную маску как раз в тот момент, когда Джинкссон встает со своего места.

— Что ты делаешь? — Он кладет руку мне на плечо, пытаясь уложить меня обратно на кровать, но я толкаю его к стене.

Не успеваю я опомниться, как капельница выскальзывает из моей руки, и я несусь к выходу.

Мужчина на том видео — не я. Я бы никогда не позволил никому прикасаться к Аметист, не говоря уже о четверых. Я бы никогда не выложил видео с любимой женщиной в интернет.

Джинкссон падает на меня сзади, и я валюсь на пол в коридоре. Я перекатываюсь в сторону, ударяя его локтем в живот, прежде чем вскочить на ноги. Джинксон хватает меня за лодыжки, как последний придурок, и сильно дергает, чтобы не дать мне покинуть лазарет. Я бью в ответ, целясь ему в лицо. Моя нога зацепляется за что-то, и он кряхтит, ослабляя хватку ровно настолько, чтобы я могла вырваться и помчаться по коридору.

— Что, черт возьми, случилось? — Тайлер догоняет меня и хватает за руку.

— Изабель! — рычит Джинкссон.

Моя сестра выходит из двери слева, и ее глаза расширяются, когда она видит, что я пытаюсь сбежать. Джинкссон вскакивает на ноги и обхватывает меня обеими руками.

Развернувшись, я бегу в другую сторону, волоча за собой Тайлера и Джинкссона, не желая, чтобы Изабель врезалась в стену.

— Диксон! — кричит она.

Черт.

Справа открывается дверь. Из нее выходит доктор Диксон с пистолетом, стреляющим транквилизаторами. Он один из немногих в нашей группе, кто выше и крупнее меня, и единственный врач, прошедший обучение у Мойры, который перешел на сторону противника. И он не боится переборщить с лекарствами. Если он всадит в меня транквилизатор, неизвестно, сколько времени я проведу здесь под действием препарата, не в силах оправдаться перед Аметистом.

Я поднимаю обе руки, сдаваясь.

— Хорошо.

Доктор мотает головой в сторону коридора.

— Возвращайтесь в свою палату, оперативник.

Я сжимаю челюсти. Доктор Диксон — наш главный врач. Он старше меня по званию во всех наших лазаретах, но его приказы в моей собственной организации все еще раздражают.

Игла вонзается мне в руку. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Изабель, которая хмурится.

— Я же сказала тебе оставаться в постели, — говорит она, и в ее голосе слышится неодобрение.

— Что ты...

У меня подгибаются колени, и коридор кружится под действием успокоительного. Я хочу объяснить, но мой язык заплетается и прилипает к гортани.

Джинкссон подхватывает меня за талию, прежде чем я падаю, и тащит обратно в мою комнату. С наступлением темноты я пытаюсь понять, кто, черт возьми, мог так искусно подделать сцену надругательства над Аметист на том кладбище.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, я прикован к койке, как в мой последний день в тюрьме, — толстыми ремнями, стягивающими плечи, грудь и талию.

Сквозь вертикальные жалюзи льется лунный свет, освещая лазарет. Вместо ненавистного сводного брата на кровати рядом со мной лежит Джинкссон. Его голова покоится на моем матрасе. Я знал, что он будет здесь, присмотрит за мной. Он — брат, о котором я всегда мечтал. Единственный человек, которому я доверю свою жизнь... Может быть, даже свою младшую сестру.

— Эй, — хрипло говорю я.

Он поднимает голову и смотрит на меня затуманенными серыми глазами.

— Что, черт возьми, происходит, Ксеро? И на этот раз не ври мне.

У меня перехватывает дыхание, и я сглатываю.

— Сегодня утром Аметист напала на меня с бутылкой хлороформа. Когда я очнулся, ее уже не было, а все пространство под полом было в огне.

— Значит, она пыталась тебя убить, — говорит он.

— У нее были на то причины, — отвечаю я.

— Знаешь, на кого ты сейчас похож?

— Мне плевать.

— На избитого бойфренда.

Я усмехаюсь.

Он качает головой.

— И я знаю, что спровоцировало твою ярость.

Мои ноздри раздуваются.

— Ты смотрел?

— Я бы не стал так вторгаться в твою личную жизнь. Мне рассказала Камила. Она думает, что Аметист работает с X-Cite Media.

Несмотря на то, что я все еще цепляюсь за мысль о глубокой фальши, предательство все еще вонзает свои когти в мою грудь, наполняя мои вены холодным ядом. Я не могу смириться с мыслью, что Аметист может быть связана с такими, как отец, и его смертоносными порнографами.

— И что ты об этом думаешь? — хриплю я.

Джинкссон замолкает, как он всегда делает, когда ответ очевиден. С его точки зрения, похоже, что связь Аметист с Отцом не ограничивается простым совпадением: ее мать — его жена. Без этой спринклерной системы — о существовании которой не знали ни я, ни Аметист — я бы полетел в ад на огненном шаре.

— Я знаю Аметист, — бормочу я. — Она бы не пошла на такой макиавеллиевский ход.

— Но ее альтернативная личность могла бы, — отвечает Джинкссон.

— У нее нет диссоциативного расстройства идентичности. Я бы уже встретился с ее альтер-личностями.

— Значит, она — спящий агент, запрограммированный на действие в случае необходимости.

То, что рассказал мне ее дядя перед тем, как мы его отпустили, поразило меня до глубины души. Вскоре после того, как он попал в тюрьму, мать Аметист навестила его в тюрьме, чтобы узнать что-нибудь о пропавшей дочери. Она думала, что Клайв знал бы, потому что у него были рабочие отношения с Отцом. Через свой неудачный членский сайт.

Значит, она верила, что у Отца есть Аметист. Мог ли Отец запрограммировать Аметист, чтобы тот убил меня?

Нет. Я отказываюсь в это верить.

Я смеюсь, желая отмахнуться от этого предположения, но смех получается неубедительным.

— Это не научная фантастика.

— Твой отец проводил над нами всеми эксперименты. Кто сказал, что он не заходил дальше с «Лолитами»? Девочек забрали у нас не просто так, и не потому, что нас раздражал их плач.

У меня сжимается челюсть. Джинкссон приводит несколько веских доводов, но факты из истории Аметист указывают на то, что она росла с матерью — по крайней мере, после того, как ей исполнилось десять. В одиннадцать лет она поступила в Академию Тургис вместе с Майрой Манчини. В тринадцать лет она столкнула своего учителя музыки с крыши, где был разбит сад. После этого она предстала перед судом, который признал ее невиновной по причине невменяемости.

У меня есть записи о том, как она училась в Гринбриджской академии для девочек с поведенческими проблемами, а затем поступила в Государственный университет Олдерни. Тайлер и его команда нашли статьи об исчезновении Спарроу и Уайлдер Рид, которых в последний раз видели танцующими на вечеринке в компании Аметист.

— Признай это, — говорит Джинкссон. — Кто-то мог добраться до нее, пока она была в Гринбриджской академии. Что-то могло случиться. Но если бы отец хотел моей смерти, он бы отправил убийцу в камеру смертников.

— А что, если ему нужны были твои секреты? — спрашивает Джинкссон. — У тебя есть фирма, которая конкурирует с «Мойраем». У тебя есть связи среди сотрудников службы поддержки. Средство, с помощью которого он сможет вернуть все, что было отнято у него, когда ты заставила его пасть в немилость.

Он приводит несколько отличных доводов. Отличных, но неверных. Я качаю головой, не желая верить, что Аметист стала бы работать на отца, даже против своей воли.

— Да ладно тебе. Это не так уж и сложно, — говорит он. — Сколько из сотен женщин, писавших тебе письма, были от твоего отца или его агентов? Со временем они могли бы разделить тест на части и усовершенствовать свои подходы, пока не нашли идеального кандидата, способного проскользнуть мимо вашей защиты.

По моим венам разливается жар, раздувая пламя отрицания. Я поворачиваюсь к нему и хмурюсь. Если бы я не был привязан, как Ганнибал Лектер, я бы врезал ему кулаком по лицу.

— Думаешь, мной так легко манипулировать?

— Нет, не так легко. Но за сколько лет у него были данные о вас? Отчеты с мест, наблюдения, психологические экспертизы, медицинские записи, записи с камер наблюдения. Личность Аметист была бы неотразима. Гражданская, совершившая свое первое убийство в возрасте тринадцати лет, заключенная в тюрьму жестокими родителями и взывающая о герое, который освободил бы ее.

— Ты читал наши письма? — огрызаюсь я.

— Это моя работа — прикрывать твою спину.

— Я больше не в камере смертников, — огрызаюсь я. — Если ты так беспокоишься о моем благополучии, тогда помоги мне встать с этой кровати.

Он хмурится.

— Зачем?

— Потому что в твоей теории больше дыр, чем в учебной мишени на стрельбище. Ты забыл ту часть, где я видел, как Аметист зарезала мужчину в целях самообороны, и ту часть, где четверо придурков вломились к ней в дом и пытались изнасиловать ее прямо на кухонном столе.

Он вздрагивает, его лицо бледнеет, но он прогоняет этот образ.

— Тогда как ты объяснишь то видео или клип, на котором она садится в частный самолет?

— Я не могу. Но я знаю человека, который мог бы.

Он хмурится.

— Кто?

— Преподобный Томас Динсдейл. Выпусти меня и пройдем со мной в Мемориальную больницу Саймона. Нас не будет два часа.

Джинкссон бросает взгляд на дверь. Он потирает подбородок подушечкой большого пальца. Он размышляет, действительно ли сможет незаметно вывести меня, не привлекая внимания медиков. Такое же выражение лица у него было, когда я предлагал ему тайком выбраться из постели, чтобы стащить что-нибудь из буфета. Он поддаётся искушению, но не хочет злить Изабель или Камилу.

— Аметист не хочет там оставаться, — говорю я. — Что бы ты о ней ни думал, она не заслуживает того, чтобы оказаться в лапах такого человека, как мой отец.

Его лицо смягчается, и он вздыхает.

— Ладно, но если ты не вернешься, я прострелю тебе коленные чашечки и притащу обратно, чтобы ты предстал перед своими сестрами.

7. АМЕТИСТ

Тело Долли такое же, как у меня, за исключением шрамов. Глубокие шрамы, как мне сказала мама, остались после автокатастрофы и тоже покрывают ее торс, но их разделяют на две части несколько более мелких порезов. Такие шрамы я бы ожидала увидеть на закаленном в боях воине, а не на двадцатичетырехлетней женщине. Я не могу понять, сама ли она их нанесла или кто-то использовал ее в качестве мишени.

Топография ее кожи — наименьшая из моих проблем. После того как Локк всадил мне в шею еще одну иглу, Долли отослала Фена, оставив меня лежать без сознания на зеленом экране. Локк даже не дал мне успокоительное. Успокоительное лишило бы меня сознания или хотя бы притупило бы ужас и унижение от того, что меня раздевает мой собственный двойник.

От каждого прикосновения у меня мурашки бежали по коже, а желудок выворачивало наизнанку. Я думала, что меня стошнит. Она выставила меня на всеобщее обозрение, подвергла меня их непристойным комментариям. Я хотела спрятаться в самых глубоких закоулках своего сознания, забыть об ужасе, который испытывала, когда меня выставляли напоказ, но парализующий наркотик не позволял мне даже достойно закрыть глаза.

Что, черт возьми, эти люди задумали со мной перед моей смертью? Очевидно, что я вот-вот сыграю главную роль в одном из их фильмов ужасов, но будет ли это так же ужасно, как испытания Лиззи? Думаю, я лучше умру сейчас.

— Подними ее. Я хочу, чтобы она стояла. — Голос Дельты прерывает мои мысли.

Долли отступает, и вперед выходит черноволосый мужчина по имени Сет. Он второй по росту среди молодых людей после Фена, с оливковой кожей чуть темнее, чем у Камилы. Его глаза такие темные и пронзительные, что невозможно отличить зрачок от радужки.

Когда он поднимает меня на ноги, четвертый мужчина надевает наручники на каждое из моих запястий. У него копна растрепанных каштановых волос и глаза цвета корицы, а черты лица острее, чем у ястреба. Кажется, его зовут Барретт.

С помощью Локка они надевают на мои запястья наручники и прикрепляют их к стальным тросам, подвешивая меня на металлических лесах, идущих параллельно потолку. Все это время Дельта и Долли смотрят на меня так, словно я — драгоценный ягненок, с которого вот-вот содранут шкуру и зарежут ради их развлечения.

Когда я оказываюсь в нужной позе с руками, поднятыми над головой, Локк делает мне еще одну инъекцию, чтобы восстановить контроль над мышцами. Мое горло горит от ярости, разочарования и страха. Они даже не позволили мне с достоинством дать отпор.

— Долли, подними руки, — говорит Дельта.

Она повторяет мою позу, даже имитирует мое судорожное дыхание. Я смотрю прямо перед собой, стиснув зубы, сердце колотится так сильно, что стучат кости.

Дельта наконец приближается, его большое тело нависает надо мной, как призрак моей мучительной кончины. Я вдыхаю смешанные ароматы сандалового дерева, мяты и шалфея, которые будят ту часть моего мозга, которая умоляет оставить ее в покое.

Он лезет в карман пиджака и достает что-то похожее на складной нож с заостренным лезвием. Свободной рукой он хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть в его холодные голубые глаза.

У меня пересыхает в горле, и я напрягаюсь. Я не могу пошевелиться, не могу дышать, не могу ничего сделать, кроме как стоять, прикованная к его злобному взгляду.

— Ну что, начнем? — спрашивает он.

— Нет, — пытаюсь сказать я, но слово заглушает кляп.

Он смотрит на Долли, которая поворачивается налево, обнажая длинный порез, идущий от подмышки до бедра.

— Не двигайся, Эми, — говорит Дельта, впиваясь пальцами в мою плоть. — Я хочу избежать лишнего кровопролития.

Мурашки пробегают по моей коже и пробирают до костей, но этого недостаточно, чтобы заглушить боль от ножа, пронзающего мою плоть. Я отдергиваюсь, каждое нервное окончание кричит, когда лезвие скользит по моим тканям, как по маслу.

Теплая кровь стекает по моему боку, вытесняя запах одеколона Дельты на медный. Я хочу стиснуть зубы, но кляп-кольцо не дает мне сомкнуть челюсти. Вместо этого я тяжело и часто дышу, пытаясь справиться с болью.

— Хорошая девочка, — говорит Дельта, и его низкий голос обволакивает меня, как змея.

— Возьми ту, что под грудью, — говорит Барретт, и его слова звучат все более возбужденно.

— Эту? — Долли усмехается.

Краем глаза я вижу, как она приподнимает левую грудь, притягивая Локка к себе. Он обнимает ее за талию и прижимается губами к ее шее, отчего она стонет.

Дельта бросает на них взгляд, и его пальцы, сжимающие мою талию, напрягаются. Если бы я не была так сосредоточена на том, чтобы выжить, я бы, наверное, задумалась о том, какие отношения связывают Дельту и Долли. Несмотря на то, что он лидер, он позволяет другим мужчинам прикасаться к своей жене. Микровыражения, которые он пытается скрыть, каждый раз, когда она прижимается к Локку, говорят о том, что его это нервирует.

Он хватает меня за грудь, заставляя ахнуть.

— Посмотри на меня, Эми, — рычит Дельта.

Я закрываю глаза.

Он наклоняется ко мне, его горячее дыхание обжигает мою щеку.

— Было бы разумно подчиниться тому, кто контролирует глубину твоих ран.

Я резко открываю глаза и смотрю ему в глаза. Они совсем не такие, как у Ксеро. У Ксеро были бледно-голубые глаза с белыми прожилками, а у Дельты — с едва заметными оранжевыми вкраплениями, которые напоминают мне языки пламени.

— Я знаю, что он пережил казнь, — тихо говорит он. — Но пережил ли он твою пироманию?

Боль пронзает мое сердце, обжигая сильнее, чем лезвие ножа, рассекающее мою грудь. Я сдерживаю рыдания, и горечь сменяется металлическим привкусом страха.

Все это время Ксеро искал своего отца, хотя тот был в нескольких шагах от него. Откуда еще он мог узнать о пожаре или о том, что я уеду с Парижской улицы в поисках мамы?

— Помажь ей спину, — говорит Долли, и Дельта отстраняется.

Он разворачивает меня, и его прикосновения снова становятся нежными. Барретт и Сет стоят по бокам от меня. Кажется, их больше интересует, как я истекаю кровью, чем то, что происходит между Локком и Долли.

Большие руки Дельты ложатся мне на спину, его пальцы очерчивают линии невидимого креста, прежде чем приставить лезвие к моей коже. Я вздрагиваю, когда он делает первый точный надрез, и мое тело напрягается от боли.

— Расслабься, Эми, — шепчет Дельта, касаясь губами моего уха. — Твоей сестре это нравится.

Страх сдавливает мою грудь, как удав, превращая каждый вдох в борьбу с невидимыми оковами. В горле першит от желания закричать, но я не могу вымолвить ни слова. У меня нет сестры. Даже если бы и была, она не была бы такой злобной и извращенной, как Долли.

Барретт усмехается.

— Она плачет.

— Дай мне посмотреть, — отвечает Сет.

Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Никогда не чувствовала себя такой растерянной. В глазах щиплет, и они вот-вот наполнятся слезами. Мои легкие работают как меха, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции, но я не позволю им увидеть, как я плачу. Я не доставлю этим ублюдкам такого удовольствия.

Нож делает еще один надрез на моей спине, и я теряю сознание. Как будто кто-то щелкнул выключателем, и теперь я наблюдаю за происходящим со стороны. Может быть, я наконец осознала, что это сон. Может быть, что-то во мне надломилось. Но что бы это ни было, я больше не чувствую себя в своем теле.

Мои конечности кажутся тяжелыми и чужими, как будто принадлежат кому-то другому. Боль должна быть невыносимой, но она приглушена, как будто все происходит не со мной, а с каким-то аватаром. Окружающая обстановка расплывается, голоса, запахи и нежелательные прикосновения смешиваются в какофонию приглушенных ощущений.

Как ни странно, это новое состояние дарит умиротворение. Я словно парю над всем этим, наблюдая за хаосом внизу с отстраненным любопытством. Сейчас мир кажется таким далеким. Впервые с тех пор, как я перестала принимать лекарства, я чувствую умиротворение.

Порезы продолжают появляться, и я даже могу оценить стремление Дельты подобрать цвет под каждую крупную линию на коже Долли. Он работает с точностью художника, и я задаюсь вопросом, не он ли виновен в том, что кожа Долли испещрена шрамами.

Это сюрреалистично — стать холстом для человека. Еще более сюрреалистично — не использовать ни один из методов Ксеро, чтобы сбежать.

Доктор Сент назвал бы этот процесс диссоциацией. К тому времени, когда я прихожу в себя, я лежу одна на заднем плане и весь свет выключен. Я жду, когда боль утихнет, но мое тело остается онемевшим.

Огромный мужчина, одетый в белые брюки и рубашку санитара в тон, опускается на колени рядом со мной и смотрит на меня сквозь темноту. Я не вижу его лица, потому что оно закрыто белой маской.

Когда он поднимает меня с пола, я резко втягиваю воздух, ожидая приступа боли. Вместо этого ощущаю странное давление на кожу, как будто я обмотана компрессионными бинтами.

Мужчина несет меня по темному, холодному коридору. Эхо топающих шагов наполняет воздух черными взрывными волнами, заставляя меня осознать, что я все еще под действием наркотиков.

Остановившись у металлической двери, он толкает ее, открывая белую комнату, освещенную прожекторами. Пол и четыре стены обиты мягким материалом, за исключением участка, где под потолком висит экран телевизора.

Когда мужчина опускает меня на мягкий пол, экран телевизора оживает.

Это конец видео, в котором Ксеро предлагает мужчинам осквернить мое тело на кладбище. Я лежу без сознания, обнаженная, покрытая мочой и спермой, в окружении мужчин.

— Снято, — говорит голос за кадром.

На экране я открываю глаза и поднимаю руку в молчаливом жесте, чтобы кто-нибудь помог мне подняться.

Камера показывает, как один из мужчин поднимает меня на ноги и обнимает за плечи. Когда мы расстаемся, он смотрит в камеру и ухмыляется.

Это Локк, что, должно быть, означает, что женщина — Долли.

Я перестаю дышать на несколько секунд, пока до меня доходит правда о видео. Это не меня насиловала толпа. Это был мой двойник. И она играла на камеру.

У меня замирает сердце.

Что, черт возьми, я натворила?

Я по ошибке убила Ксеро.

Видео проигрывается снова и снова, пока до меня не доходит осознание, становящееся таким же осязаемым, как мое нарастающее горе. Не знаю, сколько времени я так простояла, глядя на экран. Долли изображает меня вместе со своими людьми, но чувство вины нарастает, пока не превращается в осязаемую субстанцию, маячащую на краю моего зрения.

— Ну-ну-ну, — раздается знакомый голос из угла комнаты. — Смотрите-ка, кто понял, что ударила ножом не того парня.

Я поворачиваюсь на голос. Это Ксеро, и он выглядит взбешенным.

8. КСЕРО

Жжение в легких усиливается, пока я иду через служебный выход больницы, неся свою добычу. Джинкссон отвлек ночную медсестру, пока я вытаскивал преподобного Томаса из постели.

Я забрасываю его бесчувственное тело в кузов фургона, где оно с глухим стуком падает на пол. Его шея и одна сторона лица обмотаны бинтами, Аметист ударила его ножом в глаз. Тайна ее странного поведения раскрывается, и у меня сжимается челюсть. Она думала, что это я. Что это я устроил весь этот кошмар. Неудивительно, что она сорвалась.

В груди пылает ярость, но под ней скрывается инстинкт, который горит еще ярче. Я хочу защитить Аметист, даже сейчас. Я не сказал своим людям всей правды, потому что в глубине души все еще верю, что ей нужна моя помощь.

Я не могу понять, когда, черт возьми, это произошло.

На видео почти так же, как я гнался за ней по кладбищу и трахал ее на своей могиле. После этого я оставил ее без присмотра только для того, чтобы провести расследование в X-Cite Media. Меня не было всего несколько часов, и я бы заметил синяки на ее теле, если бы на нее напали несколько мужчин.

Кроме того, есть обстоятельства нашей переписки. Что бы ни случилось. Джинкссон говорит: «Я до сих пор думаю, что она была одинокой женщиной, которая обратилась ко мне за вдохновением после того, как моя фотография в полицейском участке стала вирусной в соцсетях». Даже отец не смог бы создать такую глубокую связь, как та, что есть у меня с Аметист.

Болезненный стон отвлекает меня от размышлений, и я оборачиваюсь к священнику, который лежит, растянувшись на полу фургона.

Я давлю ему на грудь, стараясь сломать несколько ребер.

— Открой глаза.

— кричит он.

— Кто здесь?

— Какое отношение ты имеешь к Аметист Кроули? — Я присаживаюсь рядом с ним на корточки.

— Кто? — хрипит он.

— Неправильный ответ. — Я прижимаю большой палец к его забинтованному глазу, и он издает пронзительный крик, который поглощают звукоизолирующие стены фургона. — Скажи мне, почему ты напал на Аметист.

Он стонет, его дыхание прерывистое, из здорового глаза текут слезы.

— Пожалуйста… Я все тебе расскажу. Только перестань.

Я ослабляю давление и беру его забинтованную руку. На видео, которое мои люди сняли в доме священника, видно, как Аметист вонзает нож в его ладонь, прежде чем сбежать.

Дверь со стороны водителя открывается, и Джинкссон садится в машину как раз вовремя, чтобы услышать исповедь священника. Он заводит двигатель и выезжает с парковки.

— Я не знаю ее под именем Аметист, — говорит преподобный Томас. — Я знаю только, что ее сценический псевдоним — Маленькая Куколка или Долли.

— О чем ты говоришь? — рычу я.

— Она порнозвезда… Что-то вроде того, — он кривится.

— В каком смысле?

— Долли начинала в X-Cite Media, как и все остальные. Несколько горячих сексуальных сцен, а потом финал.

В моей душе ярость и отвращение борются за право главенствовать. Он говорит так, будто жертвы сами соглашались на то, чтобы их убивали и калечили ради его удовольствия. Я стискиваю зубы и рычу:

— Под горячим сексом ты подразумеваешь групповое изнасилование, а под финалом — убийство на камеру?

Преподобный Томас сглатывает.

— Да, но что-то пошло не так. В последней сцене мужчина, который должен был убить Долли, задушил ее, но Долли схватила нож и перерезала ему горло.

— И вы знаете это, потому что...?

— Я смотрел прямую трансляцию. Все были в восторге от ее победы. Она вскочила с кровати, вся в его крови, и начала кромсать всех, кто оказывался рядом.

У меня перехватывает дыхание.

— Что было дальше?

— Экран погас. Мы все дома сходили с ума, желая увидеть ее снова. Никто никогда не видел ничего подобного.

— Когда? — хриплю я.

— Не знаю… Лет десять назад?

— Ребенок? — рычу я.

— Эй, я тут ни при чем. Я просто смотрел.

Последние остатки самообладания улетучиваются. Зрение сужается, я бью его по лицу, ощущая приятный хруст его носа, ломающегося под моим кулаком. Его крики эхом отдаются в моих ушах, усиливая мою ярость.

— Полегче, — кричит Джинксон с водительского места. — Нам нужно, чтобы он был в сознании.

Я сжимаю кулак, мои зубы скрипят. Джинксон прав. Мы все еще не собрали достаточно информации. Я оглядываюсь через плечо на лобовое стекло и вижу, что он уже мчится по шоссе.

Обернувшись, я спрашиваю:

— И что потом?

Преподобный Томас съеживается, сворачиваясь в клубок. Я повторяю свой вопрос, резко ударив его под дых.

— Прошли недели, — со стоном отвечает он. — Все на форумах спрашивали, что случилось с той девушкой. В конце концов Дельта сообщил, что она все еще жива, и предложил проголосовать за то, как, по нашему мнению, она должна умереть. К тому времени мы все называли ее маленькой куколкой.

Преподобный Томас описывает следующее видео, снятое на арене для гладиаторских боев, где Долли сражалась с тремя актерами, которые по очереди нападали на нее на глазах у толпы мужчин, одетых как римляне.

Отвращение сдавливает мне грудь, усиливая боль в поврежденных легких. Я не верю, что эта Долли — моя Аметист, не могу в это поверить, но все мои инстинкты кричат, что я должен разорвать этого человека на части за то, что он участвовал в пытках невинной девушки. Я сдерживаюсь, сжимая руки в кулаки. Он слишком полезен. Мне нужно, чтобы он остался жив. По крайней мере, до тех пор, пока я не найду своего маленького призрака.

Мой разум быстро просчитывает все, что мне известно о Аметист. Она поступила в Гринбриджскую академию для девочек с поведенческими проблемами десять лет назад, незадолго до того, как ей исполнилось четырнадцать. Учитывая, что Мелони Кроули держала Аметист на расстоянии, за это время с ней могло случиться что угодно. Для преступных группировок вроде «Мойры» нет ничего необычного в том, чтобы наведываться в школы-интернаты в поисках детей, живущих отдельно от родителей.

— Она убила гладиатора и покалечила остальных, — говорит преподобный. — И заколола следующего в фильме на тему антиутопии. После этого Дельта, должно быть, решил оставить ее в живых, потому что они перестали пытаться убить ее.

— Что, черт возьми, это значит? — спрашиваю я.

— Ее порезали, но на этом все.

Меня накрывает волна тошноты. Он говорит о Долли, но все мои инстинкты подсказывают, что он описывает мою Аметист. Все это — увечья, драки, кровь. Они сделали это с ней. С девочкой, которая была почти ребенком. У меня сдавливает грудь, я не могу дышать.

О, моя дорогая девочка... что они с тобой сделали?

Горе пронзает меня, как нож в сердце, острое и сокрушительное. Я вижу ее сейчас, юную, окровавленную, борющуюся за свою жизнь. Как она вообще могла выжить? Как вообще кто-то мог выжить? А потом — так же быстро — горе сменяется яростью. Горячая, пульсирующая и такая ослепительная, что я мог бы сжечь весь мир, лишь бы облегчить ее боль.

Они сделали это с ней, а меня не было рядом, чтобы это остановить. Каждая клеточка моего существа жаждет мести. Ради нее.

Я хмурюсь, подавляя эмоции и пытаясь сохранить рассудок. Аметист писала, что ей приходилось оставаться в школе почти все каникулы, но она никогда не упоминала о каких-либо травмирующих событиях, кроме случая с учителем музыки.

— Черт, — говорит Джинкссон.

— Когда она перестала сниматься в этих видео? — спрашиваю я, и мой голос дрожит от ярости.

Он кашляет.

— Не знаю… Три или четыре года назад? Говорят, она стала режиссером.

Я качаю головой, не веря ни единому его слову, хотя священник не подает виду, что лжет. Но может ли быть у Аметист другая сторона — кто-то скрытый, как предположил Джинкссон? Есть ли в ней что-то, чего я не вижу?

— Почему мы не можем найти ее видео, которые рекламируются на сайте? — спрашиваю я.

— Старый контент удаляют, поэтому новые участники не могут присоединиться к каналу в течение месяца, просмотреть весь архив и уйти, — отвечает он. — Но если хотите их увидеть, я сделал скриншоты на свой телефон. Они в моем кабинете в доме приходского священника.

— Джинксен? — спрашиваю я.

Он сворачивает направо.

— Уже в пути.

— Зачем ты напал на нее на камеру? — спрашиваю я.

— Все было не так. Я не целился в нее. Я думал, она ушла на покой, поэтому хотел оставить ее в покое.

— Отвечай на гребаный вопрос, — рычу я.

— Они приглашали на кастинг для следующего фильма. Когда она появилась в доме викария, я подумал, что она пришла проверить, на что я способен.

Я снова бью его кулаком в лицо. На этот раз Джинкссон не возражает. По дороге через весь город отец Томас рассказывает, что X-Cite Media — это закрытый клуб для избранных, подписка на который стоит тысячи долларов в месяц. Участники получают доступ к многомесячному контенту, который транслируется для широкой публики за почти сто долларов в час. Пиратство строго запрещено, и именно из-за того, что Лиззи Бат использовала в качестве фона для своего видео мою запись казни, которую она скопировала с экрана, ее похитили. Ее судьба стала публичным наказанием за то, что она осмелилась пиратствовать контент X-Cite Media.

Я качаю головой, мои кулаки дрожат от ярости. Злость на участников за то, что они купились на такой беспричинный разврат. Злость на Дельту за список злодеяний, на перечисление которых ушла бы целая жизнь. Злость на себя за то, что я трачу время на наказание Аметист, когда должен был обеспечивать ее безопасность.

Но за этой яростью скрывается нечто худшее — печаль.

У меня сжимается сердце при мысли о том, что она сломленная девочка, о том, что они заставили ее пережить.

Если то, что говорит преподобный, правда, то Аметист, должно быть, сбежала из Дельты и вернулась к матери, но следующие несколько лет провела в наркотическом дурмане. Возможно, доктор Сейнт подавляла эти травмирующие воспоминания с помощью лекарств и электросудорожной терапии.

Но это не объясняет отсутствие шрамов. Толстые шрамы на животе указывают на автомобильную аварию... или на однократное нападение.

Аметист засветилась в соцсетях вместе с моим фан-клубом, не подозревая, что Дельта хочет вернуть ее. Должно быть, отец подстроил это отвратительное групповое изнасилование, чтобы довести ее до убийственной ярости.

Это отчасти объясняет, почему она убила мать и дядю. Но я не понимаю, что произошло в аэропорту. Неужели Аметист решила воссоединиться с дьяволом, которого знала?

Преподобный Томас хрипит.

— Пожалуйста… Я рассказал вам все, что знаю. Просто отвезите меня обратно в больницу.

— Мы не нашли на сайте ссылку для вступления в клуб, — говорю я.

— Потому что туда можно попасть только по приглашению. Любой, кто скачивает достаточно видео, проходит проверку, прежде чем его допускают во внутренний круг.

У меня перехватывает дыхание.

Слава богу, я сохранил жизнь вербовщику. Я мысленно отмечаю, что нужно еще раз допросить Харлана Стилла.

— Ты ведь все еще член клуба, верно? — спрашиваю я.

— Верно, — отвечает он.

— И ты сказал, что для следующего видео проходят прослушивания?

Он кивает.

— Тогда отправляй сообщение Дельте и скажи, что хочешь стать его следующей звездой.

9. АМЕТИСТ

Я переворачиваюсь на спину, и мои глаза расширяются при виде Ксеро. На нем тот же смокинг, что и прошлой ночью в Министерстве хаоса, или это было позапрошлой ночью? Я понятия не имею, как долго наркотик в аэропорту приводил меня в бессознательное состояние. Они могли бы переправить меня контрабандой аж в Австралию.

— Ксеро? — шепчу я. — Что ты здесь делаешь?

Он прислоняется к обитой войлоком стене, высокий, сильный и живой.

— Почему бы тебе не сказать мне, маленький призрак?

Я прикусываю нижнюю губу, но она немеет. Я даже не уверена, как у меня двигаются губы.

— Ты мертв.

Он кивает.

— Продолжай.

— И ты преследуешь меня, чтобы отомстить?

— Ты так думаешь?

У меня перехватывает горло. Призраков не существует.

— Ты — галлюцинация. Как и мистер Лоусон и другие.

Он приподнимает бровь.

— Какие другие?

— Спарроу и Уайлдер?

— Кто-нибудь еще?

— Не знаю, не привиделся ли мне Джейк. Ты всегда дразнил меня его трупом.

Он улыбается, его глаза сверкают.

— Зачем тебе вообще это понадобилось?

— Аметист.

Я вздрагиваю. Он почти никогда не называет меня по имени. По крайней мере, с тех пор, как я сбежала из камеры смертников.

— Да?

— Ты вляпалась в самую большую беду в своей жизни.

Я киваю, у меня учащается дыхание.

— Ты понимаешь, что происходит?

Я напрягаюсь.

— Э-э… Да? Нет? Я не знаю.

Ксеро пересекает комнату и опускается на корточки рядом с моей кроватью. Его бледные глаза смотрят на меня с той же пристальностью, что и в те времена, когда он притворялся призраком. Я тяжело сглатываю, пульс учащается.

— Это не сон. Долли не монстр и не двойник, а твой однояйцевый близнец.

— У меня нет...

— Слушай меня, — рычит он. — У тебя есть двойник.

— Что?

Он постукивает себя по виску.

— Тебе придется разобраться самой. Долли тебя знает. Она думает, что ты ее обокрала, и привезла тебя сюда, чтобы ты умерла. Как и Лиззи Бат.

— И ты здесь, чтобы помочь мне сбежать? — шепчу я.

Его взгляд смягчается, и он смотрит на меня с такой жалостью, что я ерзаю в смирительной рубашке и бинтах.

— Я мертв, помнишь? Ты разбила бутылку с сомнохлоридом о мою голову и подожгла подпол.

В горле у меня застревает ком, а глаза щиплет от слез.

— Ксеро, мне так жаль. Я думала…

— Прибереги свои извинения на потом. Тебе нужно сосредоточиться на побеге.

Я неуверенно киваю ему.

— Ты знаешь, где мы находимся?

— Где-нибудь в пределах Соединенных Штатов. Судя по тому, сколько времени вы провели в самолете, мы могли бы долететь даже до Канады.

— Хорошо.

— Обстановка знакомая. Несомненно, именно здесь они делали снимки полароидом. У вас усиливается чувство дежавю? — спрашивает он.

У меня перехватывает дыхание.

— Думаю, да.

— Послушай, Аметист. Время отговорок прошло. Тебе предстоит столкнуться с невообразимыми пытками и болью, но, возможно, у тебя есть шанс выжить.

Я подаюсь вперед, мое сердце колотится так сильно, что каждый сантиметр моего тела пульсирует.

— Что ты имеешь в виду?

Дверь открывается, и в комнату входит тот самый здоровяк в белом, что был здесь раньше. Я хочу отстраниться от его прикосновений, но мое тело все еще немеет. Он ставит на пол двойную миску для собак, в одной половине которой вода, а в другой — какая-то каша.

Несмотря на то, что его лицо частично скрыто белой хирургической маской, я узнаю его серые глаза.

— Фен? — шепчу я.

Он замирает, его взгляд встречается с моим.

— Это Грант, — приглушенно отвечает он. — Ешь.

Выпрямившись, Грант разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Я смотрю на его широкую спину, гадая, не сделала ли Долли Фена моим опекуном. Мы с Ксеро молчим, пока его шаги не стихают в коридоре.

— Не доверяй ему, — говорит Ксеро.

Я киваю. Все, кто связан с такими, как Долли и Дельта, автоматически считаются злодеями.

— Ксеро, почему я не могу нормально двигаться?

Его лицо напрягается.

— Ты не помнишь?

— Что не помню?

— Как врезала Дельте по яйцам, — со смехом отвечает Ксеро. — Локку пришлось ввести тебе нервно-паралитическое средство, чтобы ты не порвала такелаж.

— Ты видел, как я это сделала? — спрашиваю я.

— Что доктор Сейнт говорит о способности мозга усваивать информацию?

— Пока наши органы чувств функционируют, мы получаем больше сенсорных данных, чем наш мозг способен обработать, — отвечаю я.

Ксеро кивает.

— Ты более способная и умная, чем тебе кажется. Я помогу тебе разобраться со всем, что тебя окружает, с чем ты не можешь справиться сама.

— Спасибо, — хрипло выдыхаю я, чувствуя, как в груди сжимается от благодарности и сожаления. Я знаю, что не заслуживаю доброты от призрака человека, которого предала.

— Как ты думаешь, что происходит с Грантом?

Его лицо напрягается.

— В этой заброшенной лечебнице всего пять человек: Дельта, Локк, Барретт, Сет и Фен, которого отправили за решетку после того, как они тебя вздернули. Они хотят, чтобы ты поверила, что Фен либо впал в немилость у Долли, либо стал козлом отпущения для группы.

— Значит, это уловка? — шепчу я.

— Это та же группа людей, которые присылали тебе детские фотографии с угрожающими письмами. Они также создали ту сцену на кладбище, чтобы поиздеваться над тобой. Грант — это образ, созданный для того, чтобы выступать в роли твоего опекуна или даже наперсника.

— Как ты думаешь, почему на той фотографии была я, а не Долли? У нее такие же крупные шрамы, как у меня.

— Кто из вас двоих ничего не помнит о другой? — Ксеро делает паузу, его бледные глаза пристально смотрят на меня, словно бросая вызов моему разуму. — Кто из вас испытывает необоснованную обиду по отношению к другому и у кого из вас воспоминания о детстве заперты за кирпичной стеной?

Я неловко ерзаю на мягком полу.

— Когда ты так об этом говоришь, все становится очевидно.

На экране, закрепленном на стене, по-прежнему идет видео, на этот раз с камеры, установленной на теле человека, идущего по подъездной дорожке к дому. Из динамиков доносится звук множества шагов, сопровождаемый взволнованными вздохами.

Судя по тусклому солнечному свету, сейчас утро. Точка обзора персонажа проходит по лабиринту из живой изгороди, поднимает один из камней у подножия кустов и достает ключ. Рука такая же, как у меня, только со шрамом, идущим от запястья к промежутку между большим и указательным пальцами.

Сердце уходит в пятки, когда она направляется к задней двери, отпирает ее и, пройдя через прихожую, оказывается на кухне, где останавливается у разделочного стола, чтобы достать нож.

— Я не могу смотреть, как Долли убивает маму, — шепчу я, зажмурившись.

— Что, черт возьми, я тебе говорила о том, что нельзя прятаться за отговорками? — рычит Ксеро. — Открой свои гребаные глаза, чтобы я видела, что происходит.

В животе у меня все сжимается от тревоги, и я заставляю себя снова перевести взгляд на экран, где Долли идет по каменным ступеням, по деревянным панелям в коридорах дома и поднимается по лестнице.

— У мамы были свои недостатки, но она не заслужила того, чтобы ее убила собственная дочь, — бормочу я.

Ксеро ворчит, но тактично не упоминает, что я сама ездила в Олдерни-Хилл, чтобы сделать то же самое. Но мое лицемерие висит над головой, как дамоклов меч.

Я замолкаю, когда Долли поднимается на лестничную площадку и направляется прямиком в мамину комнату. Утреннее солнце заливает пространство светом, освещая кровать с балдахином из красного дерева и смятые простыни. Усмехнувшись, она идет к камину, направляется в ванную и стучит в дверь.

Звук льющейся воды стихает.

— Клайв? — Мамин голос доносится из-за закрытой двери. Она звучит совершенно спокойно. — Это ты?

— Мама? — срывается голос Долли.

Мама вздыхает.

— Аметист Кроули. Что, черт возьми, я тебе говорила о том, чтобы ты не появлялась у меня дома?

— Не помню.

— Да, нужно. — Мама распахивает дверь. На ней кремовый шелковый халат, волосы свободно рассыпаны по плечам. Взгляд у нее суровый, но в нем нет и следа страха.

— Потому что она думает, что это ты, — добавляет Ксеро, словно читая мои мысли.

Не успеваю я напомнить себе, что он — плод моего воображения, как Долли поднимает нож.

Глаза мамы расширяются.

— Что это?

— Я думала о том, как бы мы с тобой разговаривали, если бы встретились снова, — говорит Долли. — Как можно быть настолько наивной, чтобы поверить на слово одному ребенку, обрекая другого на мучительную смерть?

— О чем ты говоришь, Аметист?

— Аметист, — говорит Долли, и ее голос становится жестче. — Попробуй еще раз.

Мама на мгновение замирает, ее глаза расширяются, а лицо вытягивается.

— Это ты.

— Это ты, — передразнивает Долли.

— Далия? — Шепот мамы становится на октаву выше.

— И это всё, что ты можешь сказать после четырнадцати лет?

На несколько мгновений мама переводит взгляд куда-то за пределы камеры, словно обдумывая, как сбежать. Я никогда не видела её такой встревоженной. Она всегда держалась со мной отстраненно, но в выражении ее лица всегда были нотки нетерпения и раздражения. Страха — никогда. Если мама относилась ко мне как к собаке, устраивающей беспорядок, то на Долли она смотрит как на волка.

— Как ты меня нашла? — спрашивает мама.

— Когда ваша золотая дочка стала популярной в социальных сетях благодаря своему фан-клубу Ксеро Гривза, она оставила несколько подсказок, в том числе новый почтовый адрес в Олдерни.

Лицо мамы искажается от смеси ярости и отвращения.

— Аметист.

— Назови ее настоящим именем, — цедит Долли сквозь зубы.

— Ты должна понять, что мы искали тебя, — говорит мама грубым голосом. — К тому времени, как я поняла, что произошло на самом деле, ты исчезла. Как будто тебя никогда и не было.

— Ничего этого не случилось бы, если бы ты не выбросила меня, как мусор, — говорит Долли.

— Долли… Далия, — голос мамы срывается. — Мне так, так жаль.

— Что это? — спрашивает Долли с резким смехом. — Медленное осознание того, что ты послала не того убийцу?

— Пожалуйста…

— Я считаю до десяти. Если тебе удастся сбежать, я отложу нож и выслушаю твою версию. Но если я тебя поймаю, я вырежу тебе голосовые связки.

— Далия...

— Раз.

Глаза мамы расширяются, и она выбегает из кадра, ее тяжелые шаги стихают. Долли усмехается, поворачивается, и камера наезжает на дверь спальни.

— Два.

Я бросаю взгляд на Ксеро, который отворачивается от экрана и бросает на меня раздраженный взгляд. До меня наконец доходит, что он не видит, что происходит, потому что я слишком занята разглядыванием пустого пространства, которое, как мне кажется, он занимает.

— Прости, — бормочу я и заставляю себя смотреть.

Долли бежит обратно по дому, тяжело дыша. Кажется, она так увлеклась охотой, что забыла закончить подсчет. Когда она заходит на кухню, из прихожей появляется дядя Клайв в белой рубашке и кушаке.

— Аметист? — спрашивает он.

— Не называй меня так!

Глаза мужчины расширяются.

— Амариллис?

— Неправильный ответ! — Она швыряет нож через всю комнату, и он вонзается ему в живот.

Выпучив глаза, он, спотыкаясь, возвращается в прихожую и выходит в сад.

— Далия.

Долли пересекает кухню, хватает со стола еще один нож, прежде чем добежать до прихожей. Когда она выходит в сад, дядя Клайв, пошатываясь, отступает назад, но только для того, чтобы кубарем скатиться в лабиринт живой изгороди.

Крик заставляет Долли отвернуться от моего упавшего дяди и направиться в сторону дома. Услышав второй крик, она срывается на бег, ее ноги хрустят по гравийной дорожке.

Если бы я не была под кайфом, у меня бы волосы на затылке встали дыбом.

— Что, черт возьми, случилось в нашем прошлом, что Долли стала такой кровожадной?

— По той же причине, по которой ты сегодня утром пошла туда, чтобы убить Мелони, — бормочет Ксеро.

— Я думала, что мама — это Долли.

— Как, по-твоему, черт возьми, девушка твоего возраста могла выйти замуж за такого человека, как мой отец? — отвечает он.

Ксеро прав. Судя по тому, как Долли говорит, это звучит так, будто мама передала ее в "Дельту". И никто, получив такое количество ножевых ранений, не страдает от чего-то ужасного.

Снова на экране Долли заворачивает за угол и видит маму, извивающуюся в объятиях Локка и Фена, одетых как охранники.

— Что нам делать с этой милфой? — спрашивает Фен с ухмылкой, засовывая пальцы в рот маме.

Долли замирает.

— Ты хочешь трахнуть мою маму?

Лицо Фена мрачнеет.

— Нет, это просто фигура речи...

— Не надо меня успокаивать, — рычит Долли. — Ты ясно дал понять, что хочешь ее трахнуть.

— Я не...

— Черт, Фен. Долли — богиня, а не какая-то сучка, которую можно оскорблять, — говорит Локк. — Извинись перед ней и перестань тратить драгоценное время впустую. Один из наших участников только что в прямом эфире устроил перепалку с Аметист Кроули.

— Лучше бы он ее не трогал, — говорит Долли.

— Она победила его и сбежала.

— Хорошо. Поехали.

У меня внутри все переворачивается. Я не хочу смотреть, но и не хочу упустить ни одной важной детали. Долли следует за мужчинами, пока они тащат маму обратно в дом, на кухню.

— Жаль, что у меня нет времени, чтобы разобрать тебя на части, — говорит она, — но Эми постоянно срывает мои планы. Мужчины всегда исчезают, когда я посылаю их к ней домой, а теперь она нашла себе защитника.

Двое мужчин отпускают мамины руки, как раз в тот момент, когда Долли протягивает руку и полосует себя ножом по шее. На ее коже появляется красная полоска крови, и мама хватается за горло, прежде чем рухнуть на пол.

— Уходи, — говорит Долли и приседает, чтобы мама попала в кадр.

Кровь шумит у меня в ушах, заглушая то, что Долли говорит дальше. У меня перед глазами все расплывается, когда я пытаюсь сфокусироваться на экране.

— Притворись, что спишь, маленькая призрачная душонка, — тихо говорит Ксеро.

Я подчиняюсь, и две крупные слезы скатываются по моим щекам. Когда я открываю глаза, Долли хватает маму за подбородок.

— Поблагодари меня, мать, за то, что я проявила к тебе милосердие. Ты была просто глупой сукой, которая поверила на слово хнычущей психопатке. Эми так не повезет. Я планирую оставить ее в живых, чтобы узнать, каково это — быть на ее месте.

На ее месте.

У меня внутри все сжимается, а в голове всплывают воспоминания о фильме Лиззи Бат. Я не могу позволить ей наказать меня за то, чего я даже не помню.

10. КСЕРО

Мы с Джинксеном стоим над преподобным Томасом и записываем его действия, чтобы получить доступ к форуму X-Cite Media. Он находится по отдельному URL-адресу, отличающемуся от сайта с платным доступом, и имеет несколько уровней защиты.

Я хватаюсь за спинку его кресла, сдерживая желание выколоть ему оставшийся глаз. Мы находимся в уютном кабинете в новом доме приходского священника, с видом на внутренний двор, который он делит с церковью Святой Анны. Духовенство оплатило для этого больного ублюдка маленький кабинет с деревянным полом, кружевными занавесками и мягким креслом, чтобы он мог дрочить, наблюдая за изнасилованиями и убийствами невинных женщин и детей.

Я бы уже забрал у этого придурка имя пользователя и пароли, но в системе есть данные об IP-адресе, устройстве и браузере, которые пользователь указал при регистрации. Доступ будет отменен, если хотя бы одна из этих переменных изменится.

Прошло тринадцать часов с тех пор, как Аметист ушла, думая, что я предал ее самым ужасным образом. Я не понял, когда она спросила, не усыплял ли я ее хлороформом. Это была фантазия, которую мы обсуждали по телефону и в письмах и о которой договорились в нашем сексуальном контракте. Если бы я знал, что в сети есть видео, на котором мужчина, выдающий себя за меня, призывает других надругаться над ней, я бы помог ей выследить их и дал бы ей нож, которым она бы отрезала им яйца.

— Вот, — говорит преподобный, и его голос вырывает меня из раздумий. — Это основной форум, где мы общаемся с другими участниками. Хочешь, я покажу тебе видео?

— Это Аметист... — Я качаю головой, не позволяя себе поверить, что это один и тот же человек. Не раньше, чем у меня будут конкретные доказательства. — А Долли есть в какой-нибудь из них?

— Нет.

— Тогда покажите мне тему, где обсуждается следующая постановка.

Преподобный Томас пробирается по лабиринту тем, посвященных только членам клуба, и каждое название вызывает больше беспокойства, чем предыдущее. Я стискиваю зубы, кипя от злости при виде пороков, скрывающихся за спинами членов клуба. Мне нужен список их имен, адресов, профессий — вся информация, которую я могу использовать, чтобы предать этих чудовищ огласке. Я не получаю сексуального удовлетворения от страданий женщин, если только это не Аметист и я не довожу ее до оргазма.

— Проект "Мартовская лилия", — говорит он и кликает по теме. — Вот здесь они проводили прослушивания.

— Что значит "Мартовская лилия"? — спрашивает Джинкссон.

— Обычно так называли жертв, — объясняет преподобный дрожащим голосом. — Последней была Джерси Лили, настоящее имя которой было Джоанна Мазек.

Требуется секунда, чтобы осознать, что это настоящее имя Лиззи Бат.

Джинкссон хватает мышку и прокручивает страницу вниз до поста, в котором один из участников спрашивает о прослушивании. Внизу Дельта отвечает, что выберет из числа кандидатов, которые загрузили свои прослушивания на видеостраницу.

— Что нужно для этих прослушиваний? — рычу я.

Преподобный Томас вздрагивает.

— Да что угодно, — отвечает он сдавленным голосом. Он откашливается и добавляет: — Главное, чтобы это соответствовало вкусам участников.

Я хватаю его за загривок, и он вздрагивает.

— Поподробнее.

— Это может быть что-то жестокое… Она может быть без сознания… Несовершеннолетняя…

— Хватит, — резко говорю я, уже жалея, что задал этот вопрос. — А как насчет убийства?

— За это ты получишь роль, — отвечает он. — И возможность трахнуть актрису.

Я бью его кулаком в затылок, и от удара его лицо врезается в монитор.

— Жертвы, а не актрисы.

— Есть другие способы попасть в первый ряд на съемках? — спрашивает Джинкссон сквозь стиснутые зубы. Она уже явно недовольна тем, что я нарушаю все правила, чтобы запугать добровольца.

Преподобный Томас откидывается на спинку стула и стонет.

— Некоторым участникам есть что терять, и они не хотят рисковать, снимая на видео, как делают что-то незаконное. Другим не хватает смелости. Любой, кто готов заплатить двести пятьдесят тысяч, чтобы помочь с финансированием съемок, может наблюдать со стороны.

У меня замирает сердце и перехватывает дыхание. Мы с Джинкссон переглядываемся. Мы можем воспользоваться этой возможностью.

— И это все, что вы получаете за эти деньги? — спрашиваю я, и мой голос становится громче.

— Обычно перед съемками устраивают фуршет, а после — вечеринку.

— Можно прийти с кем-то? — спрашивает Джинкссон.

— Нет.

Уголок моего рта приподнимается. Отсутствие приглашения не имеет значения. Мы не в первый раз участвуем в тайной операции. Нам нужны только дата, время и место.

— Скажи "Дельте", что хочешь инвестировать, — говорю я, с трудом переводя дыхание.

Преподобный всхлипывает.

— Но у меня нет таких денег.

— Мы позаботимся о том, чтобы они были на твоем счету. — Джинкссон игриво толкает его. — А теперь напиши запрос своими словами.

Он дрожащей рукой проводит по тем частям лица, которые не скрыты бинтами, и начинает печатать.

— Если ты воспользуешься какими-нибудь скрытыми сообщениями или кодами, чтобы намекнуть, что тебя принуждают, я лишу тебя не только здорового глаза, — рычу я.

— Как ты узнаешь? — шепчет он.

— Лучше тебе этого не знать, — хриплю я.

Мы с Джинкссоном окружаем его, пока он печатает сообщение для Дельты. По его лицу стекает пот, капая на клавиатуру. Я сжимаю его затылок, усиливая давление, пока не удовлетворяюсь формулировкой, и он нажимает "Отправить".

— И что теперь? — спрашивает он, его голос все еще дрожит.

Я ослабляю хватку, чувствуя, что мое собственное тело начинает слабеть.

— Теперь мы ждем.

— Вам пора возвращаться на больничную койку, — говорит Джинксон.

— О, слава Богу. — Преподобный со вздохом наклоняется вперед.

Джинксон отвешивает ему подзатыльник.

— Только не вы, падре.

Я скрежещу зубами. Наконец-то у нас есть конкретная зацепка, и Джинксон хочет, чтобы я вернулся в лазарет. Я знаю, что не стоит препираться с союзником в присутствии заложника, но его преданность выполнению указаний моей сестры действует мне на нервы.

— Давайте сначала отведем его в камеру предварительного заключения, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Подождите, — говорит Томас. — Я сделал все, что вы просили. У вас больше нет причин держать меня здесь, к тому же я все еще ранен. Пожалуйста, позвольте мне вернуться в больницу.

Я поднимаю его на ноги, с усилием хватая ртом воздух.

— Мы так не договаривались.

Невысокий мужчина смотрит на Джинксона в поисках капли милосердия, но видит лишь холодное безразличие.

— Но я выполнил свою миссию, — кричит он. — Кто-нибудь, помогите...

Удар кулаком в затылок обрывает его на полуслове, и он падает на пол.

— Каков план? — спрашивает Джинкссон. — Притворяться им в сети, пока мы не узнаем адрес, где будет съемка?

— Я хочу, чтобы он оставался в живых до тех пор, пока мы не убедимся, что он рассказал нам все. — хриплю я, подавляя ощущение, что пламя сжигает мою дыхательную систему дотла. — Такого человека, как Дельта, не так-то просто выследить.

Джинкссон ворчит.

— Из него может получиться хороший троянский конь для коктейля.

— Или взрывчатка.

Он усмехается.

Мы остаемся на месте, пока кто-нибудь из команды Тайлера не приходит, чтобы взять компьютер под контроль, а другой оперативник не затаскивает преподобного в камеру предварительного заключения в катакомбах.

К тому времени, как мы заканчиваем, мои легкие разрываются от боли, каждый вдох отдается хрипом. Чувство поражения стискивает мне грудь, заставляя покачиваться на ногах. Я не сопротивляюсь, когда Джинксон заталкивает меня в кузов фургона.

Возможно, этот побочный квест замедлил мое выздоровление, но преподобный Извращенец помог мне лучше понять — как бы ужасно это ни звучало — мою девочку и то, почему она сделала то, что сделала.

И теперь у меня наконец-то появилась зацепка, которая поможет мне вернуться к моему Аметисту.

11. АМЕТИСТ

Я смотрю на экран, где в замедленной съемке воспроизводится смерть мамы. В груди все горит, а пульс в висках бьется в такт моему разбитому сердцу.

Если бы Долли не добралась до мамы первой, это я перерезала бы ей горло. Долли заставила меня поверить, что за нападениями и угрожающими записками стоит мама. Долли заставила меня поверить, что Ксеро подстроил групповое изнасилование, чтобы я отвернулась от своего защитника, избавилась от единственного человека, который заботился обо мне, и угодила в ее ловушку.

— И что ты теперь будешь делать, маленькое привидение? — спрашивает Ксеро.

Я тяжело сглатываю и опускаю голову, чтобы вытереть слезы.

— Ксеро, мне так жаль. Если бы я знала...

— Не извиняйся перед плодом своего воображения, — огрызается он.

— Правильно. — Я сглатываю. — Прости. — Я съеживаюсь от этих слов.

Он щелкает пальцами, возвращая мое внимание к своим светлым глазам.

— Аметист. Сейчас не время отключаться. Нельзя продолжать думать, что ты застряла в ночном кошмаре. Ты одна, окруженная врагами. Тебе нужно быть начеку.

— Верно, — говорю я с придыханием, а в голове все еще крутятся эти откровения. — Так та фотография, где я с электродами... Это она?

Его взгляд смягчается, и от жалости в его глазах у меня перехватывает дыхание. Может быть, это потому, что я задаю вопросы, ответ на которые и так очевиден.

С трудом дыша, я заставляю себя сохранять спокойствие, но в глазах все еще стоят слезы.

— Хорошо, что ты признаешь, что она существует, но тебе нужно открыть глаза и подумать о том, что я говорил тебе раньше.

Кивнув, я вспоминаю слова Ксеро о моих стертых воспоминаниях. Они указывают на то, что я пострадала от жестокого обращения в медицинском учреждении. Внутри у меня все переворачивается, когда я вспоминаю, как сильно Долли была обижена. Она все помнит, а я даже не знала, что у меня есть сестра.

— Это была я.

Он кивает.

— Значит, я, должно быть, была в таком заведении, когда была маленькой, в то время как Долли отправили в место похуже?

— Похоже на то, — отвечает Ксеро.

— Почему моя мама поступила так жестоко?

— Долли намекнула на причины, когда назвала тебя плаксивой психопаткой.

— Мама поверила мне, а не ей, — шепчу я. — Но она даже не объяснила, что произошло. Теперь она заставит меня медленно умирать за то, чего я даже не помню.

— Я защищу тебя, — говорит Ксеро.

Опустив голову, я заставляю себя не говорить очевидного на случай, если он исчезнет. Плоды воображения не могут взломать замки. И не могут отбиться от нападающих. Я в ловушке, совсем одна, вдали от дома. Единственный человек, достаточно сильный, чтобы вытащить меня из этого убежища, мертв. Потому что я его убила.

— Я знаю, о чем ты думаешь, но я могу защитить твой разум, — говорит он.

— Как?

— Потому что, что бы они ни делали и ни говорили тебе, как бы ни пытались сломить твой дух, я буду рядом, чтобы собрать тебя по кусочкам. Даже когда ты не веришь в себя, ты будешь верить в меня.

Я вздрагиваю, и эта правда глубоко проникает в мою душу. Несмотря на мой животный ужас, несмотря на все, что произошло между мной и Ксеро, его дух помогает мне держаться на плаву. Даже если он — всего лишь плод моего испорченного воображения.

— Ладно, — шепчу я, тяжело дыша, чтобы сдержать волны чувства вины, горя и всепоглощающего страха.

Он садится рядом со мной на мягкий пол и обнимает меня за плечи, притягивая к своей крепкой груди.

— Ты такой настоящий, — бормочу я.

— Локк вколол тебе кетамин и ДМТ, — говорит он. — Теперь у тебя действительно комплексная галлюцинация.

Все эти разы, когда я думала, что мои галлюцинации — это смесь визуальных, слуховых, тактильных и обонятельных ощущений, на самом деле меня терроризировал Ксеро из теней. И я так на него злилась. Сейчас я бы все отдала, чтобы это было правдой.

— Что такое ДМТ? — спрашиваю я.

— Прости, маленький призрак, — отвечает он с тихим смешком. — Мои знания ограничены тем, что известно тебе. Ты слышала, как он сказал "ДМТ", но ты не знаешь, что это значит, поэтому я тоже не знаю.

— Он хотя бы объяснил, почему?

— Долли попросила его дать тебе что-нибудь, чтобы ты не свалилась с ног.

Шаги эхом разносятся по комнате, становясь громче по мере приближения к двери. Замирая, я хватаю Ксеро за руку. Он крепче обхватывает меня за талию.

— Что бы ни случилось, помни, что я рядом, — говорит он.

— Что мне делать?

— Не закрывай глаза, сосредоточься на том, чтобы выжить, и не дай им понять, что я с тобой.

Дверь со скрипом открывается, и в комнату входит тот самый здоровяк-санитар. Я бросаю взгляд на темный коридор и оцениваю свои шансы на побег.

— Не надо, — тихо говорит Ксеро.

— Ты не ела, — говорит мужчина.

Я смотрю на собачью миску на полу, и меня начинает тошнить от одной мысли о том, чтобы проглотить эту серую, непонятную жижу.

— Меня тошнит, — говорю я, изображая рвотный позыв. — Меня выворачивает наизнанку.

Он опускается на корточки рядом со мной, не в силах встретиться со мной взглядом.

— Долли будет недовольна.

— Я съем это позже, когда желудок успокоится.

Взгляд мужчины наконец встречается с моим, в его глазах мелькает понимание. Под маской, закрывающей нижнюю часть лица, видна такая же сильная челюсть, как у Фена.

Вспоминается его комментарий о том, что мама — MILF, а также реакция Долли, выразившая отвращение. По крайней мере, это объясняет, почему она весь день вела себя с ним как с козлом отпущения. Если Фен потерял расположение Долли, может, я смогу этим воспользоваться.

— Не надо, — бормочет Ксеро.

— Я не хочу, чтобы меня стошнило на этот красивый пол, зная, что тебе придется убирать за мной, — говорю я, стараясь, чтобы в моем голосе слышалось раскаяние.

Фен переводит взгляд с меня на миску, а потом протяжно вздыхает. Кивнув, он встает, неуклюже выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

— Мне не нравится этот план, — говорит Ксеро.

Шаги Фена стихают в коридоре, но я жду, пока они совсем не затихнут, и только потом бормочу себе под нос:

— Ты можешь придумать что-нибудь получше?

— Нет, пока мы не соберем больше информации, — отвечает он.

Я киваю.

— Тогда этот парень — наш единственный шанс.

— Закрой глаза и отдохни. Завтра утром тебе понадобятся все силы.

На экране перестали воспроизводиться кадры, запечатлевшие смерть мамы, и осталось только слайд-шоу с изображениями, похожими на те, что я нашла на криминальной доске Ксеро. Когда я поднимаю глаза и вижу десятилетнюю версию себя, сидящую в ледяной ванне, я опускаю взгляд на колени и вздрагиваю.

Его большая рука проводит по моим кудрям.

— Давай. Я присмотрю.

— Как?

— Не волнуйся. Я разбужу тебя, если кто-то приблизится.

Я неохотно ложусь на бок, сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза, даже если это лишь для того, чтобы погрузиться в чернильную тьму своих мыслей. Что угодно лучше, чем смотреть в лицо реальности.

Ксеро прижимается ко мне своим большим телом, согревая мою спину через смирительную рубашку. Его ровное дыхание щекочет мой затылок, а вздымающаяся и опускающаяся грудь создает успокаивающий ритм на моей спине.

Это почти напоминает то мирное затишье, которое у нас было, когда он подкрадывался ко мне из подпола и забирался ко мне в постель, пока я спала. Днем я писала, а ночью спала в объятиях того, что я считала его призраком. Это было не так уж плохо, особенно с тех пор, как он начал позволять мне приходить к нему. Но все пошло наперекосяк, когда люди Долли ворвались в дом через парадную дверь и разрушили иллюзию.

Я погружаюсь в легкий сон, мое сознание парит где-то рядом, готовое проснуться, если Ксеро позовет меня по имени. Его руки крепче обхватывают мою талию, напоминая о его присутствии.

Несколько часов спустя, когда я уже погружаюсь в глубокий сон, Ксеро говорит:

— Просыпайся.

По коридору разносятся стук каблуков и более тяжелые шаги. Адреналин бросает меня в жар, сердце колотится в груди. Я резко открываю глаза и вскакиваю на ноги.

Ксеро поднимается, прикладывая палец к губам, его бледные глаза горят ненавистью.

Я киваю.

Дверь со скрипом открывается, и в комнату входят Долли и Локк. На ней кружевной топ и шелковые шорты, а на лице — маска для сна. Ее кудри собраны на макушке. Несмотря на презрительное выражение лица, она выглядит отдохнувшей и сияющей.

Та часть меня, которая отшатывается от зеркал, сжимается в ее присутствии. Никакие наркотики или электрошоковая терапия не смогли бы унять мой первобытный страх перед Долли. Она может называть меня психопатом, но моя душа кричит, что она — само зло.

Снова увидеть ее — еще более мучительное испытание, чем жуткое слайд-шоу на экране. Подсознательно я всегда знала, что она существует. Я думала о ней как о существе, которое прячется за каждой отражающей поверхностью, выжидая момент, когда будет готово нанести удар.

Я бросила взгляд на то место, где стоял Ксеро, и обнаружила, что оно пусто.

— Все еще отказываешься от еды? — Долли направляет электрошокер на нетронутую собачью миску, ее губы кривятся от отвращения.

— Чего ты от меня хочешь? — Я спрашиваю. — Почему я вообще здесь?

— Ты ничего не помнишь? — Она склоняет голову набок.

— Нет.

— У тебя есть три дня, чтобы восстановить память, пока не приехали дополнительные участники группового секса. После этого уже не будет иметь значения, что ты помнишь.

Эти слова бьют меня под дых, сердце замирает. Кровь отхлынула от моего лица, сменившись ледяной водой. Я ожидала увидеть только Дельту и еще четверых. От мысли о том, что приедут еще незнакомцы, у меня кружится голова.

— Хотите, я дам ей что-нибудь, что поможет восстановить подавленные воспоминания? — спрашивает Локк.

На нем белый халат поверх темно-синего костюма-тройки, золотистые кудри уложены тонкими волнами. В руке у него старомодный докторский саквояж.

Долли поворачивается к двери.

— Кряхтя. Отнесите ее в гинекологическое кресло. Мы можем использовать это для видеозаписи.

Мужчина, которого я видела прошлой ночью, входит в комнату, все еще одетый как санитар. Нижняя часть его лица по-прежнему скрыта хирургической маской. Когда он подходит ближе, Локк достает из сумки шприц, такой большой, что в него можно было бы вколоть слону целую дозу.

Задыхаясь, я отступаю к стене, мой желудок скручивает от боли.

— Что ты делаешь? Не трогай меня.

— Ты сказала Гранту, что тебя тошнит, поэтому я хотела убедиться, что ты принимаешь лекарства, — говорит Долли. — Локк засунет тебе в пизду пессарий, чтобы тебя не рвало и ты могла восстановить память.

У меня сердце уходит в пятки.

— Что за хрень такая этот пессарий?

— Просто еще один способ доставки лекарства, — отвечает она с ухмылкой. — Мы бы засунули тебе в задницу суппозиторий, но разве это весело?

Я отбегаю в другой конец комнаты.

— Не делай этого.

— Возьми ее.

Грант сокращает расстояние между нами, но я ныряю под его руку и бросаюсь к двери. Раны, которые Дельта нанес мне, снова открылись, и я уверена, что кровь просачивается сквозь повязки. Но все это не имеет значения. Я не позволю им засунуть мне что-то в вагину.

Когда я оказываюсь в считанных сантиметрах от двери, мою спину пронзает раскаленная добела боль. Несколько мучительных разрядов. Из легких вырывается воздух, и я падаю на мягкий пол, содрогаясь всем телом. Я пытаюсь подняться, но ноги меня не слушаются. Я оглядываюсь в поисках Ксеро, но его нет.

Грант нависает надо мной, его большие руки тянутся к моим плечам. Отчаяние сдавливает мне грудь, и я хватаю ртом воздух, пока он обнимает меня.

Неужели я потеряла Ксеро навсегда? Не думаю, что смогу пережить то, что будет дальше, без него.

13. АМЕТИСТ

Мой желудок сжимается, когда Грант прижимает меня к своей широкой груди. Я извиваюсь в его объятиях, пытаясь вырваться, но его руки сжимаются еще крепче. Когда он выносит меня из камеры в заброшенный коридор, я кричу:

— Это ненормально. Нельзя просто так вводить наркотики людям во влагалище.

Локк бочком подходит ко мне, его голубые глаза искрятся весельем.

— Я делаю так только с тобой.

Звонкий смех Долли преследует меня по сводчатому коридору больницы, от него у меня волосы встают дыбом. Будет ли она там, когда Локк будет насиловать меня?

Меня охватывает паника, жаркая, густая и удушающая. Мои крики эхом отражаются от каменных стен, я дергаюсь взад-вперед, отчаянно хватая ртом воздух, но хватка Гранта не ослабевает.

Мы проходим мимо открытых дверей, за которыми скрываются комнаты с приспособлениями, которые я видела только в своих кошмарах. Потускневшие металлические столы с кожаными ремнями, ржавые клетки, ванны, до краев наполненные заплесневелой водой.

В моих венах стынет кровь, а воображение рисует череду мучительных сценариев. Что, если я порежусь? Что, если я заражусь? Я давлюсь рыданиями, отчаянно пытаясь найти ответ.

— Я приму таблетки, — кричу я. — Я буду есть из собачьей миски. Только не делай этого.

Грант проносит меня через двустворчатую дверь обратно в большой зал, который мы видели прошлой ночью, но теперь он разделен на несколько секций, напоминающих комнаты, мимо которых мы проходили. Четверо новых мужчин в комбинезонах, которых не было здесь прошлой ночью, заносят в отсеки старое оборудование, придавая обстановке аутентичности.

У меня сводит желудок. Не знаю, должна ли я возмущаться тем, что этим незнакомцам плевать на то, что женщину привозят сюда против ее воли, или радоваться, что меня будут пытать с помощью нового реквизита.

Грант подходит к декорации, оклеенной коричневой бумагой, имитирующей обшарпанные стены больницы. В центре — гинекологическое кресло со стременами.

Адреналин бурлит в моих венах, пока он пытается усадить меня на кресло. Я сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Пожалуйста, — шепчу я, мой голос уже охрип от крика.

Локк усмехается.

— Ты ей нравишься.

С недовольным возгласом Грант хватает меня за руки и сжимает, заставляя отпустить его плечи. Я с глухим стуком опускаюсь на потрескавшийся кожаный стул.

Двое мужчин, с которыми мы виделись прошлой ночью, толпятся вокруг, заслоняя свет. Сет, с его черными волосами и пронзительным взглядом, хватает меня за руки, в то время как Барретт, с его ястребиным лицом и растрепанными каштановыми волосами, пытается засунуть мои ноги в стремена.

Я брыкаюсь, как будто от этого зависит моя жизнь, потому что так оно и есть. Пока мужчины фиксируют мои конечности, я бросаю взгляд на Локка, который повернулся ко мне спиной, чтобы что-то сказать в камеру Долли. Похоже, он объясняет предстоящую процедуру, но я не слышу его из-за собственных криков.

— Хватит, — кричит Долли. — Кто-нибудь, заткните этой сучке рот.

Грант подходит ко мне, держа во рту кляп. Свободной рукой он обхватывает мое лицо и разжимает челюсти. Его прикосновение нежное, почти извиняющееся, но это не мешает ему засунуть мне в рот жесткий силиконовый круг и застегнуть его на моей голове.

Мужчины отступают, оставляя меня привязанной к стулу. Я смотрю на резкие студийные огни, свисающие с потолка, и не знаю, выдержит ли мое сердце. Оно так бешено колотится в груди, что заглушает слова Локка.

Ксеро выходит из-за фальшивой стены, его глаза безумны. Рыдание застревает у меня в горле. Куда он делся?

— Я здесь, маленький призрак, — говорит он, обхватывая мои пальцы своими. — Посмотри на меня. Ты можешь это сделать?

Неуверенно кивнув, я перевожу взгляд на его бледно-голубые глаза. Вблизи они белее обычного, с крапинками разных оттенков серебра.

— Действуй! — кричит Долли.

Ксеро маячит где-то на периферии.

— Сосредоточься на мне, Аметист.

Я хнычу.

Локк появляется в поле моего зрения в белой маске и медицинской шапочке.

— Грант говорит, что ты очень непослушная девочка и не принимаешь лекарства. Так не пойдет, Долли.

— Я не Долли, — кричу я, но кляп искажает мои слова.

Он грозит мне пальцем в перчатке.

— Хватит оправданий. Ты не оставила мне выбора.

— Посмотри на меня, — говорит Ксеро.

Я снова смотрю в его светлые глаза.

Ксеро ободряюще кивает.

— Вот так. Не играй в их игру. Они хотят, чтобы ты боролась.

Грубые пальцы расстегивают пряжку на поясе моей смирительной рубашки, и я вздрагиваю.

Слова поддержки Ксеро растворяются в пустоте, когда Локк ласкает мои половые губы и поглаживает клитор.

— Грант также говорит, что ты была очень непослушной девочкой. Теперь мне придется промыть твою грязную вагину стерильным раствором, прежде чем вставлять пессарий.

На сцене появляется здоровяк с мешком для промывания кишечника, наполненным прозрачной жидкостью. К нему прикреплена пластиковая трубка, которую он протягивает Локку.

Цилиндрический предмет входит в меня, заставляя содрогнуться. Прежде чем я успеваю привыкнуть к вторжению, Локк поворачивает клапан, и холодная жидкость попадает в мое влагалище.

Я извиваюсь, пытаюсь оттолкнуть, но ремни, удерживающие мои конечности, слишком туго натянуты. Мышцы моего влагалища сжимаются, выталкивая жидкость.

Локк постукивает по моему клитору.

— Будь внимательна, Долли. Чем больше воды ты вытолкнешь, тем больше раз нам придется повторять это очищение.

— Останься со мной, — говорит Ксеро, и его голос звучит как маяк здравомыслия. Его пальцы сжимаются вокруг моих с такой силой, что могут сломать кости. — Дыши и расслабься.

Мое дыхание становится глубже, и я сосредотачиваюсь на Ксеро. Его изогнутая бровь. Его царственно прямой нос. То, как изгибаются его скулы, создавая впадину, ведущую к волевому подбородку. Он олицетворение мужского совершенства и был моим, пока я все не испортила, подожгва его.

— Не думай об этом, — рычит он.

Я сосредотачиваюсь на том, как привлекательно он выглядит в этом смокинге, и как он вошел в Министерство по борьбе с хаосом с важностью короля. Я думаю о том, как он восседал на кожаном троне и приказывал мужчине из клуба принести нам напитки. Все хотели его, но он смотрел только на меня.

— Правильно, детка, — говорит он. — Только ты.

Где-то на периферии моего сознания я чувствую, как холодная вода наполняет мое влагалище, но я представляю себя в каменной ванне, куда через витражные окна льется лунный свет. Ксеро обнимает меня сзади, его сильные руки обвивают мою талию.

Рука в перчатке хлопает меня по бедру, и чей-то голос приказывает выпустить жидкость. Я выталкиваю ее, повернув голову в сторону, чтобы не отрывать взгляд от Ксеро.

Когда что-то резиновое и толстое входит в мое влагалище, я представляю, как лежу в свободной спальне Релейни, а Ксеро стоит между моих раздвинутых ног и вводит игрушку.

— Ты же знаешь, я подвесил тебя на люстру, потому что знал, что она не выдержит, — говорит он.

В тот момент я думала, что умру. Особенно после того, как вышла из ванной и увидела, что Чаппи висит на люке в потолке.

— Не думай об этом парне, — говорит Ксеро.

Мои мысли перескакивают на красный конверт, в котором лежит язык Чаппи с пирсингом в виде шарика. Его наказание за то, что он посмел доставить мне удовольствие.

— Снято! — говорит Долли.

Ксеро исчезает, снова оставляя меня в одиночестве. Камера направлена мне в лицо, еще одна стоит сзади, где Локк сидит между моих раздвинутых ног, и еще одна у меня за головой. Все трое мужчин отступают, давая Локку возможность подняться.

Он демонстративно презрительно стягивает перчатки и бросает их мне под ноги. Долли хихикает. Сняв маску, он поворачивается к Долли.

— Ну как она тебе? — спрашивает она.

— Дешевая подделка, — отвечает он с гримасой.

Студию наполняют смех и аплодисменты, и несколько зрителей, собравшихся посмотреть на эту сцену, расходятся, чтобы закончить работу над своими декорациями.

По спине пробегает дрожь отвращения. И от того, что я не могу поддерживать галлюцинацию Ксеро в присутствии Долли, и от жалкой попытки Локка заслужить расположение жены своего босса.

Пока эта парочка неторопливо направляется в другую часть декораций, Сет вынимает у меня изо рта кляп, развязывает путы и ведет меня через холл и еще одну дверь в темный коридор.

Его хватка на моей руке становится крепче.

— Я не буду таскать тебя на руках, как это делает Грант. Если ты побежишь, я просто прижму тебя к земле и трахну в задницу.

Угроза повисла в воздухе, как петля. Я смотрю в его черные глаза и киваю, прекрасно понимая, что он ищет предлог, чтобы заявить о своем превосходстве.

Он останавливается у двери, сквозь которую пробивается свет, дважды стучит по ней и ждет. Я еле стою на ногах, у меня перехватывает дыхание, внутри все горит, а голова кружится от того, что я ничего не ела почти тридцать шесть часов.

Сквозняк гуляет по комнате, охлаждая мои ноги, которые все еще мокрые от воды, стекающей из влагалища и собирающейся у моих босых ступней. Я наклоняю голову, прилагая все усилия, чтобы извлечь предмет, застрявший глубоко внутри меня, но это так же бесполезно, как пытаться вытащить тампон.

— Итак, ты пришла? — спрашивает Сет.

Я отшатываюсь.

— Что?

— Долли говорит, что она приходит на каждую съемку. А ты такая же?

Я сжимаю челюсть.

— Это твое представление о светской беседе?

Он наклоняется ко мне, и кончик его длинного носа касается моей щеки.

— Только здесь Долли такое отношение сходит с рук. Дешевые имитации вроде тебя быстро изнашиваются и выбрасываются.

Я с трудом сглатываю, подавляя приступ страха. Он не из влиятельных. Просто какой-то лакей, пытающийся показать себя, теперь, когда Долли нет рядом и она не может его утихомирить.

— Спасибо за совет, — бормочу я достаточно тихо, чтобы меня не услышал тот, кто заставляет нас ждать. — Я постараюсь быть собой.

Сет отступает, хмурясь. Не успевает он ответить, как дверь распахивается. За ней оказывается комната, обставленная белой тканью, натянутой на металлические стойки, образующие подобие шатра. Студийные светильники окружают его, создавая гигантский лайтбокс.

Внутри стоит диван без спинки, обитый коричневой кожей, что придает ему уютный вид, но металлические конструкции за ним напоминают мебель, которую можно купить в фетиш-магазине Wonderland.

Сет толкает меня в спину, и я, спотыкаясь, вхожу внутрь. Дверь за моей спиной со щелчком захлопывается. Я оборачиваюсь, вижу, что на ней нет ручки, и вздрагиваю.

Что это за чертовщина?

Сзади раздаются шаги, и я оборачиваюсь и вижу, как из-за палатки появляется крупная фигура. Дельта выходит из палатки, одетый в твидовый жилет и рубашку с закатанными рукавами, подчеркивающими его широкие плечи и мускулистое телосложение. Он одет как джентльмен 1940-х годов, что делает его еще более зловещим.

Его улыбка больше похожа на улыбку Камилы, чем на улыбку Ксеро, но холодность его голубых глаз ни с чем не спутаешь. Это мастер манипулирования. Из тех мужчин, которые разрушают молодые жизни, а сами сидят сложа руки и пожинают плоды. И каким-то образом он убедил Долли стать его женой.

— Аметист, — говорит он, окидывая взглядом мою расстегнутую смирительную рубашку и останавливаясь на промежности. — Нам с тобой нужно получше познакомиться, раз уж мы родственники.

Я бы отказалась, но у меня такое чувство, что он может пригласить Сета обратно в палатку, чтобы проучить меня.

От его взгляда по спине бегут мурашки, и я стараюсь не дрожать. Когда он машет рукой в сторону палатки, я заставляю себя не вздрагивать. Когда я вижу его одного в этой комнате, то почему-то чувствую себя молодой и уязвимой. Это знакомое ощущение, хотя я не могу вспомнить почему.

С мягкой улыбкой он спрашивает:

— Почему бы тебе не прилечь на диван?

14 КСЕРО

Следующие двадцать четыре часа я провожу под лёгкими седативными препаратами — достаточно, чтобы держать боль под контролем, но недостаточно, чтобы отключить мозг. Глаза слипаются, пока Джинкссон ведёт допрос доктора Сэйнт от моего имени. Я дремлю под её монотонные ответы, проваливаясь и выныривая из полусна, как будто слушаю радио в машине на пустой дороге ночью.

Когда сознание возвращается полностью, я смотрю на отражение в маленьком зеркале на экране ноутбука преподобного Томаса. Лицо всё ещё опухшее, но уже не чужое. Прошёл ещё один день, а я ни на шаг не приблизился к тому, чтобы найти мою маленькую призрачную девочку.

Тайлер держит человека у дома викария — готов перевести деньги Отцу, как только тот клюнет на приманку и согласится принять «инвестиции» от преподобного.

Группа наблюдения сидит у штаб-квартиры X-Cite Media в центре города — там, где я впервые встретился с их контент-менеджером и главным вербовщиком Харланом Стиллсом.

Джинкссон уже второй раз вытрясал из него душу. Стиллс подтвердил всё, что мы узнали о закрытом членском сайте. Ещё он сдал точное местоположение базы данных — там хранятся имена всех, кто входил во внутренний круг, и всех, кто брал у них «контент» напрокат.

Мы двигаемся. Медленно. Слишком медленно. Никто не знает, где пройдёт следующая съёмка. По словам Стиллса, Аметист и Отец могут быть где угодно — от Канады до Аргентины.

Я всё ещё не понимаю, что двигало ею, когда она подожгла меня заживо. Предательство? Месть? Или она просто вернулась к тому, кто её создал — к Отцу?

На следующее утро Отец отвечает на форуме.

Короткое сообщение: принимает предложение преподобного Томаса профинансировать съёмку и присылает реквизиты.

Тайлер, используя учётные данные Стиллса, переводит двести пятьдесят тысяч с централизованного церковного счёта деноминации в Бомонт-Сити. Заодно он забирает одежду, паспорт и чемоданы преподобного — оставляет после себя идеальный след человека, который подсел на порно и азартные игры и сбежал с деньгами общины. Когда епископ начнёт поиски, решит именно это.

Через несколько часов заходит Изабель.

— Жизненные показатели стабильны. Дыхание в норме. Лёгкие чистые.

— Тогда снимай седацию, — говорю я.

Она кивает.

— Постепенно. Через час будешь в ясном сознании.

— А фиксаторы?

— Останутся, пока доктор Диксон не даст добро.

Единственное, что удерживает меня от того, чтобы порвать ремни прямо сейчас, — это необходимость играть в послушного пациента. Изабель не колеблясь увеличит дозу, если решит, что я собираюсь бежать.

Как только она уходит, входит Джинкссон.

— Что первым разбираем: новую зацепку от доктора Сэйнт или рейдерский захват штаб-квартиры X-Cite Media?

— Что сказала Сэйнт?

— После фотографий с мест преступлений она наконец сломалась. Аметист порекомендовали близнецы Салентино — те самые, что держат отель «Ньютон Крематорий». Оказывается, она их племянница.

Я моргаю. Имя знакомое.

— Откуда я его знаю?

— Они троюродные братья твоего сокамерника Романа Монтесано.

Вот оно. Поэтому дом на Олдерни-Хилл куплен через риелторскую компанию Энцо Монтесано.

— Это объясняет связь, но что ещё сказала психиатр?

— Она до сих пор не помнит название учреждения, где лечили Аметист. Но подтвердила: девочка поступила уже под сильным коктейлем из нейролептиков и транквилизаторов. Препараты вызывали галлюцинации. Мать хотела, чтобы «всё было хорошо», и устроила дочь в школу-интернат.

Я молчу несколько секунд, переваривая.

— И это всё?

— Дозы повышали после убийства учителя музыки. И снова — после того, как Аметист зарезала братьев Рид в общежитии колледжа.

— А что она знает про Академию Гринбридж?

— Посещали раз в две недели. Никто не говорил про съёмки. Я отправил человека в её кабинет — пусть роется в записях. Но пока похоже, что преподобный Томас не врёт про маленькую куклу.

Я закрываю глаза, пытаясь сложить пазл. Всё противоречит всему.

Видео с кладбища не могло быть снято. Никто не выдержал бы столько насилия и остался бы таким… целым.

— А что, если их две? — спрашиваю тихо.

Джинкссон хмурится.

— Что-что?

— Одна женщина не может быть одновременно в двух местах. И не может вести две параллельные жизни. Долли — та, что вышла за моего отца. Аметист — та, чью память переписали, а потом держали под транками и частичным домашним арестом.

Он потирает подбородок.

— Допустим, близнецы. Тогда кто из них пыталась тебя поджечь?

Я сжимаю зубы так, что челюсть трещит.

Скорее всего — Аметист. Увидела видео с кладбища, где я якобы приглашаю других мужчин насиловать её без сознания. Пришла в ярость. Решила, что я — худшее, что с ней случалось.

Но эта мысль разрывает меня изнутри.

Она не поверила мне настолько, чтобы понять: я никогда бы не сделал ничего подобного. Все месяцы переписки, все ночи, все признания — для неё ничего не значили. Я был просто угрозой. Её нужно было устранить.

— Узнаем, когда я догоню их на съёмочной площадке, — отвечаю глухо.

— И ещё кое-что, — добавляет Джинкссон.

— Что?

— Если Долли была в аэропорту со светловолосым мужчиной — где в этот момент была Аметист?

Телефон вибрирует. Сообщение от Тайлера. Ссылка на видео в соцсети, где Аметист вела свой аккаунт.

Заголовок: «Полицейские поймали Зеро Симп, когда она пыталась покинуть страну».

Женщина с волосами Аметист бежит по пандусу аэропорта прямо на камеру. Лицо закрыто маской. Руки в смирительной рубашке. Она убегает от здоровенного мужика в кепке и тёмно-синей униформе.

Он валит её на асфальт, переворачивает, поднимает и закидывает на плечо, как мешок.

Камера трясётся. Видео обрывается глухим ударом.

Аметист не могла быть одновременно той, кто спокойно садится в самолёт со светловолосым мужчиной, и той, что в смирительной рубашке отчаянно пытается сбежать.

Я тычу телефоном в лицо Джинкссону.

— Напомни ещё раз, почему моя теория о близнецах — полная чушь?

Его глаза расширяются.

— Чёрт…

— Близнецов разлучают примерно в десять лет. Одна попадает в школу. Другая — в ад с камерами и пытками. Тебе не кажется, что это может вызвать… недовольство?

Джинкссон сглатывает. Наконец-то соглашается.

— Что нужно сделать?

Я пишу Тайлеру: собрать данные по всем частным рейсам, вылетевшим из аэропорта в момент взлёта того самолёта.

— Помоги мне встать с этой кровати. Потом попроси у Изабель мои таблетки, пока я ещё в её зоне досягаемости. Пора вернуть Аметист.

15. АМЕТИСТ

Я стою на дрожащих ногах, глядя в холодные голубые глаза отца Ксеро. Из-за света в палатке у меня перед глазами все как-то странно, но я моргаю, чтобы отогнать яркий свет.

— Как бы тебе хотелось, чтобы тебя называли? — спрашивает он.

Мои губы приоткрываются, но я не могу издать ни звука. Присутствие Дельты настолько пугает, что слова застревают у меня в горле, а язык словно наливается свинцом.

Он усмехается, но это пустой, бессердечный звук, от которого по моей коже бегут мурашки. Смеялся ли он так, когда его сыновья чуть не забили Ксеро до смерти? Или когда он запер Ксеро в комнате без окон и заставлял его есть объедки? А как же дети, которых он воспитал, чтобы они стали убийцами? Смеялся ли он так, когда маленькие девочки возвращались с заданий травмированными?

— Аметист, да? — спрашивает он.

Я едва заметно киваю. Его взгляд такой пронзительный, что я чувствую себя в ловушке, словно в кольцах змеи, которая гипнотизирует свою жертву.

— Тогда позволь мне дать тебе выбор, Аметист. Я могу сделать так, чтобы этот опыт был приятным, а могу усугубить травму, которую ты, вероятно, получила из-за того, что тебя разоблачили и унизили на глазах у твоей сестры-близнеца и полудюжины мужчин.

Я вздрагиваю от этого напоминания и зажмуриваюсь.

— А теперь ложись на кушетку, как хорошая девочка, и мы поговорим, — говорит он таким мягким голосом, что я не могу ему сопротивляться.

С трудом сглотнув, я иду по подметенному полу к странной на вид палатке и опускаюсь на мебель для бондажа, обитую тканью и напоминающую кушетку психиатра. Голос в моей голове кричит, чтобы я сделала что-нибудь еще, но он звучит глухо и отстраненно.

Дельта направляет пульт на камеру, установленную на штативе в другом конце комнаты. Камера оживает, и на ней загорается маленький красный огонек, указывающий на то, что идет запись. По моей коже бегут мурашки от мысли о том, что я снова снимаюсь в каком-то клипе. Я оглядываюсь на Дельту, который включает маленькие камеры, спрятанные в металлической конструкции шатра. Их крошечные огоньки напоминают мне паучьи глаза.

Он придвигает режиссерское кресло и ставит его у изножья моего дивана.

— Ложись на спину. Локк дал тебе мощный растительный экстракт из семейства паслёновых, чтобы ты стала более послушной и избавилась от внутренних запретов.

От осознания того, почему я чувствую себя такой неуправляемой, у меня подгибаются колени. Неужели меня изнасилуют и убьют, как Лиззи Бат? Или у Дельты на уме что-то другое?

— Зачем? — шепчу я. — Разве вы не снимаете ню-видео?

От его хриплого смеха у меня мурашки по коже.

— Эта сессия для меня, а не для фильма. Я планирую погрузить тебя в такое глубокое подсознание, какого ты еще не испытывала, так что я бы предпочел, чтобы ты легла, пока твое тело не рухнуло.

В ушах у меня отдается быстрый стук, кровь в жилах бурлит. На лбу выступает пот, голова кружится. Я не хочу знать, что скрывается в глубинах моего сознания, и уж точно не хочу быть уязвимой перед этим монстром.

В голове всплывают слова, сказанные ранее, и я выпаливаю:

— Локк дал мне белену?

— Дьявольскую трубу, — отвечает он с отеческим смешком. — По румянцу на твоей коже я вижу, что она уже действует.

Я откидываюсь на спинку дивана, мое дыхание становится прерывистым и неровным. Мои конечности такие тяжелые, что кажется, будто я проваливаюсь в обивку. Светильники наклоняются и крутятся, создавая монохромную дымку. Все оттенки белого, от слоновой кости до алебастра, превращают мир в водоворот бесцветных оттенков.

— Хорошая девочка. А теперь расслабься и ответь на несколько вопросов.

Когда я моргаю, мои ресницы трепещут, как крылья бабочки, и их треск разносится по комнате, как удар хлыста. Они сливаются с эхом моего пульса и ревом крови, стучащей в ушах. Змеиный голос Дельты проносится сквозь суматоху.

— Расскажи мне о своих отношениях с Ксеро Гривзом.

Правда всплывает на поверхность, ломая мою защиту. С моих губ срывается одно-единственное слово.

— Ксеро.

— Да?

В голове у меня зазвенели тревожные колокольчики. Он не может знать обо всех тех, кого Ксеро так усердно защищал.

— Расскажи мне о нем.

Я выпаливаю правду, которая была опубликована в социальных сетях, — безобидные факты, находящиеся в открытом доступе. Я рассказываю ему об убийствах, о том, как полиция поймала его с сердцем его мачехи в руках. Как его прозвали ангелом смерти за его мужественную красоту.

— Хватит, — резко говорит он. — Что он писал тебе в своих письмах?

— Он не любит бобы фава и кьянти.

Дельта подается вперед, напряжение волнами исходит от него.

— Что касается его планов, — говорит он низким голосом, от которого у меня закладывает уши. — Что он рассказывал тебе о своей организации?

Я представляю Камилу и Джинксона и всех тех людей, которые так усердно трудились, чтобы защитить меня от X-Cite Media, и как я предала их, подожгла их босса. Я не могу допустить, чтобы они попали в лапы Дельты, поэтому я собираю информацию о фан-клубе.

— Было две организации, — бормочу я. — Одна официальная. Другая неофициальная.

— Расскажи мне еще, — говорит он, и его голос пронизывает мою бдительность.

— Мы добились от начальника тюрьмы, чтобы им увеличили время на отдых, и собрали деньги на книги для их книжного клуба...

Кресло директора отлетает в сторону, сотрясая всю комнату. Дельта нависает надо мной, его огромная рука сжимает мое горло.

— Что тебе рассказал Ксеро?

— О чем?

— О людях, планах, местах. Я хочу знать все!

— О смертной казни?

— Что было в его письмах? — он шипит.

Мои веки опускаются.

— Он рассказал мне о своем пирсинге. Тюремный охранник-извращенец… Он хотел, чтобы я присылала ему обнаженные натуры.

— И это все?

— Он хотел супружеского свидания.

Дельта хихикает.

— Я едва ли могу винить его. Ты просто прелесть.

Его пальцы скользят вниз по моей ключице и по округлости груди.

— Это все равно, что иметь двух жен. Одна закалена в боях, а другая — чистый лист.

— Я принадлежу Ксеро, — шепчу я.

— Как он пережил казнь? — спрашивает Дельта.

Этот вопрос сбивает меня с толку.

— Мы вызвали его дух из другого мира.

Его рука скользит вниз, к моей груди, пальцы обхватывают сосок. По моей груди пробегает волна отвращения, отчего мой желудок сжимается.

— Ты говоришь мне правду, девочка?

— Я не знаю, — отвечаю я. — Иногда трудно сказать, что на самом деле.

— С кем ты разговаривала по мобильному?

— Ксеро.

Его пальцы, сжимающие мой сосок, ослабли.

— Он часто является тебе в виде галлюцинаций?

— Да.

Он вздыхает.

— Твоя мать навредила тебе больше, чем я ожидал. Расскажи мне, что случилось с теми людьми, которых мы отправили к тебе домой.

— Я думаю, они мертвы, — бормочу я. — Трудно сказать. Мужчины продолжают появляться в самые неподходящие моменты.

— Опять галлюцинации?

Я киваю.

— И ты убила их?

— Я не хотела этого. Не совсем. Это была самооборона.

Он смеется — маниакальный смех, от которого у меня кровь стынет в жилах.

— Может, ты не такая уж бесполезная. Долли хочет, чтобы ты ее помнила, так что вспомни, когда ты в последний раз видела свою сестру.

— Она держала камеру, — говорю я, задыхаясь. — Снимала меня, пока Локк делал все эти ужасные вещи.

Он дает мне такую пощечину, что перед глазами вспыхивают раскаленные добела искры, а голова с тошнотворным хрустом откидывается в сторону.

— Неужели один человек может быть таким глупым? Ты как ребенок, который натыкается на опасности, которых не в состоянии осознать.

Эти слова задели бы меня, если бы мне было не все равно, что он думает, но я продолжаю молчать.

Он достает ножницы и разрезает горловину моей смирительной майки, обнажая ключицы и верхнюю часть груди.

— Мелони проделала прекрасную работу, спрятав тебя от внешнего мира. Мы не могли найти ни тебя, ни ее, пока ты не стала вирусной благодаря своему фан-клубу Ксеро.

В голове у меня все перемешалось, но чувства притупились, и я не могу реагировать. Я сосредотачиваюсь на его словах, пытаясь запомнить их.

Ножницы скользят по моей коже, холодный металл заставляет меня вздрагивать.

— Мелони так тебя баловала, что ты не можешь принести никакой пользы этому миру. Я тщательно изучил твое прошлое в надежде найти что-то ценное, но кроме череды неудач ничего не нашел.

Мое дыхание учащается, когда его пальцы скользят по моему забинтованному животу к промежности. Тревога разливается по моим венам, замораживая меня изнутри. Я напрягаю все свои силы, но они отказываются двигаться.

— Скажи мне что-нибудь. После этого учителя к тебе прикасался какой-нибудь мужчина?

— Мистер Лоусон, — шепчу я.

— Верно. С тех пор ты принимала какие-нибудь члены? — Он раздвигает мои ноги, его толстые пальцы скользят по моим гениталиям. Все внизу онемело.

— Нет, — срывается мой голос. — Я не могу. Не надо.

— Какая прелесть, — говорит он. — Такая невинность. Ни один мужчина, который когда-либо прикасался к тебе, еще жив.

Когда он убирает руку, напряжение в моей груди спадает, и я выдыхаю с дрожью.

— Попробуем еще раз? В следующий раз, когда ты не дашь мне удовлетворительного ответа, я не буду сдерживаться.

Я хочу крикнуть, что это отвратительно, но слова застревают у меня в горле.

Мир растворяется в вихре белых пятен. Призрачная фигура Дельты придвигается ближе, острие ножниц проводит холодную, жестокую линию по моим складкам.

Меня охватывает паника. Я снова пытаюсь сопротивляться, но из-за наркотика не могу пошевелиться.

— Вспомни, какой ты была в десять лет. — Его голос проникает в мои мысли. — Что ты помнишь последним перед тем, как попала в лечебницу?

— Не знаю.

— Закрой глаза.

Я закрываю глаза.

— Хорошая девочка. А теперь представь себя с Лайлом. Он куда-то тебя вез, да?

Я хочу спросить, откуда он знает имя папы, но слова застревают у меня в горле. Все, что я могу выдавить, — это:

— Да.

— Куда он тебя водил? Что случилось в тот день?

Я мысленно возвращаюсь к пустой стене, с которой связаны мои самые ранние воспоминания. Она сложена из серого кирпича и увешана теми же фотографиями, которые мама развесила по всей моей спальне. Среди них есть стикеры, напоминающие мне о том, что я потеряла память в автокатастрофе, случившейся из-за того, что я не пристегнула ремень безопасности.

Я пытаюсь рассказать Дельте о том, что вижу, но он говорит, что это нагромождение лжи. Я проплываю мимо и нахожу крошечную трещинку.

— Хорошая девочка. Смотри внимательнее. Пролезай. Что там, по ту сторону?

В моем сознании вспыхивают яркие цветастые образы. Мои ноздри наполняются смешанными запахами горелого металла, бензина и машинного масла. Похоже, авария была настоящей.

— Я лежу на носилках в окружении медиков, — отвечаю я.

— Оглянись вокруг. Где ты?

— Не знаю. Здесь машина скорой помощи. Ее мигалки все еще горят. Грузовик. Вокруг много зевак за ограждением. И полиция.

— Что еще? Ты видишь кого-нибудь знакомого?

Я поворачиваю голову и вижу серую машину, покореженную до неузнаваемости. Пожарные только что извлекли мужчину из-под обломков, но его тело обмякло. Я передаю всю эту информацию Дельте, пока не замечаю лицо мужчины.

Сердце сжимается, и я выдыхаю:

— Это папа. Он мертв.

— Хорошая девочка. — говорит Дельта. — Что еще?

Боль и ужас того дня захлестнули девушку, которой я была тогда, и женщину, которой я являюсь сейчас. У меня перехватывает горло, и я с трудом выдавливаю слова:

— Они кладут его в мешок для трупов.

Мои носилки откатывают назад и заносят в машину скорой помощи. Я мысленно обращаюсь к отцу, желая остаться с ним, но парамедики закрывают двери.

— Что будет дальше? — спрашивает он. — Сосредоточься.

Темнота застилает мне глаза, а уши наполняются звуком сигналящих аппаратов. Мой разум погружается в сон, пока даже скрежещущий звук голоса Дельты не сливается с гулким эхом моего пульса.

Я сделала это. Я наконец-то пробилась сквозь стену ложных воспоминаний и нашла частичку правды. Папа умер много лет назад, но я так живо помню его в ключевые моменты моего позднего детства и отрочества. Пока я дома приходила в себя после несчастного случая, отец, который пришел ко мне в комнату и составил мне компанию, должно быть, был галлюцинацией. Все те слова утешения, которые он произносил, когда у меня были неприятности в школе, были плодом моего воображения.

Где-то на краю сознания я ощущаю ощупывающие пальцы, скручивающие их ножницами, и голос Дельты, сравнивающей состояние моего влагалища с состоянием влагалища моей сестры. Я собираю все силы, чтобы оттолкнуться ногами, отчаянно желая ударить его по яйцам, по лицу, спрыгнуть с кушетки, но из-за наркотиков мои конечности парализованы.

В горле застревает всхлип. Язык такой тяжелый, что я не могу крикнуть, чтобы он остановился.

— Если хочешь, чтобы это закончилось, ответь на несколько вопросов о Ксеро и его организации.

Я теряю сознание, и мои последние мысли — о том, как защитить людей Ксеро от Дельты. Он ни в коем случае не должен узнать, где они находятся.

16. КСЕРО

Не прошло и часа после того, как подействовало успокоительное, как я выхожу из машины и ступаю на залитую солнцем парковку крематория Ньютона. Это простое кирпичное здание, примыкающее к цветочным садам кладбища Паризии. Единственное, что отличает его от церкви, — тонированные окна и высокие трубы, поднимающиеся над крышей.

Я оставил Джинкссона в лазарете, чтобы отвлечь Изабель, которая, скорее всего, не даст мне проникнуть на вражескую территорию. Единственные люди в мире, которые могут пролить свет на мою теорию о близнецах, — это близнецы Салентино, ведь они знали об Аметист еще до того, как она навестила доктора Сэйнта.

Моя маскировка достаточно хороша, чтобы я не был похож на человека с фотографии, которая стала вирусной, но не настолько, чтобы вызывать подозрения. Оттенок для темно-русых волос, легкий слой бронзирующего лосьона и контактные линзы, затемняющие радужку, чтобы превратить бледно-голубой цвет в нечто менее запоминающееся.

Когда я подхожу ко входу, за мной раздаются торопливые шаги. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с разъяренной Камилой.

— Только не говори, что Изабель послала тебя за мной, чтобы я вернулся в лазарет, — говорю я.

— Она просто хочет убедиться, что ты принимаешь лекарства, — огрызается Камила.

Кивнув, я позволяю ей проводить меня через вход в белую приемную, где на письменном столе красного дерева в элегантных вазах стоят два букета лилий.

Справа от стойки открывается дверь, и из нее выходит женщина в черном с суровым лицом. Ее взгляд скользит по Камиле и останавливается на мне.

— Я здесь, чтобы увидеть Арию и Эланию Салентино, — говорю я, встречаясь с ней взглядом.

— По какому поводу?

— Речь о их погибшей невестке и пропавшей племяннице.

Я мог бы выразиться лучше, но я потратил несколько дней на поиски Аметист. Все считают, что она — какой-то тайный агент, который пытался убить меня, прежде чем расправиться со своей матерью и сесть на самолёт, чтобы присоединиться к отцу. Они не обращают внимания на видео, где она пытается сбежать в смирительной рубашке, потому что её лицо скрыто маской. Пока мы ждем, когда отец даст преподобному Томасу адрес, я собираюсь доказать, что она жертва, которой нужна наша помощь.

Дверь слева открывается, и оттуда выходит темноволосый мужчина с пистолетом в руке. На нем мрачный костюм гробовщика, но его лицо, изуродованное сломанным носом и рваными шрамами, выглядит как у наемного бандита. Он должен был выглядеть угрожающе, но это выражение на его лице говорит о том, что у него замедленная реакция.

— Кто ты, черт возьми, такой? — рычит он, тыча пистолетом мне в грудь.

Я поднимаю руки.

— Спокойно. Я здесь, потому что мою девушку похитили.

Он фыркает.

— У боссов нет племянницы, и я не знаю ни одной девушки. А теперь я предлагаю тебе уйти.

Я стискиваю зубы. В любой другой день я бы потратил время на то, чтобы развлечь этого примитивного болвана, но вся моя стратегия зависит от разговора с тетками Аметист.

— Отведи меня к сестрам Салентино, и я закрою глаза на то, что ты признался, что в свои сорок лет все еще девственник.

Он развязно подходит ко мне, кривя губы.

— Смотри, с кем разговариваешь, красавчик, а то я...

Мой кулак врезается ему в нос, и он отшатывается назад, но не раньше, чем пытается ударить меня ногой в пах. Я уклоняюсь и наношу еще один удар в живот. Он сгибается пополам, и я выхватываю у него пистолет.

Из той же двери выбегает здоровяк с пистолетом в руке. Камила бросается к нему и бьет его ногой по колену. Когда он, спотыкаясь, делает шаг вперед, она обезоруживает его и направляет его же оружие ему в голову.

— Мне что, обыскать все комнаты в этом здании, чтобы найти сестер Салентино, или кто-то из вас отведет нас к ним? — спрашиваю я.

Бульдог кривит губы, его маленькие глазки сверкают, когда он переводит взгляд на сорокалетнего девственника, все еще прижимающего руку к животу.

— Никого из них здесь нет, но вы можете оставить сообщение.

— Скажите им, что Долли вернулась в город и она опасна. — Я скрещиваю руки на груди.

Дверь справа открывается, и на пороге появляется Ария Салентино, женщина лет тридцати пяти, с коротко стриженными черными волосами, в мужском черном костюме и рубашке в тон, застегнутой до самого горла. Несмотря на шрамы, которые она нанесла себе на лоб, ничто не может скрыть ее изящную кость.

Она жестом велит обоим мужчинам отойти.

— И кто такая, черт возьми, эта Долли?

— Пропавшая девочка, сестре-близнецу которой ты помогла четырнадцать лет назад, — отвечаю я.

Ария несколько секунд смотрит на меня не отрываясь.

У меня учащается пульс. Она знает. Знает, что Аметист не единственный ребенок в семье. Знает, что есть шанс, что сестра, которую либо похитили, либо отослали, вернулась, чтобы отомстить.

— Опустите оружие и заходите. — Она исчезает за дверью.

Мы с Камилой переглядываемся. Я киваю, показывая, чтобы она прикрывала мне спину. Я не думаю, что сестры опасны, но они связаны со старейшим преступным кланом Нью-Олдерни. Элания может быть внутри и звать на помощь.

Положив оружие на стол, мы проходим мимо Арии в изысканный кабинет с черными стенами и деревянным полом, покрытым угольно-черным ковром. В центре внимания — черный письменный стол и два кожаных кресла. Обстановка так сильно напоминает мне маленький кабинет Аметист, что у меня щемит сердце.

Если бы я защитил ее в ту ночь, когда за ней пришел первый сотрудник X-Cite Media, а не мучил ее из тени, она бы знала, что содержание того видео невозможно обнародовать. Теперь я сделаю все, что в моих силах, чтобы все исправить.

Женщина за столом — Элания Салентино. Она похожа на свою сестру, но черты ее лица смягчают многослойные каштановые волосы с мелированием. Она слегка накрашена, а ее фигура в облегающем черном платье напоминает Аметист, что подтверждает наше родство.

— Что там с близнецами? — спрашивает Элания.

Ария стоит у двери, спрятав руку в кармане куртки, готовая в любой момент выхватить спрятанное оружие. Я занимаю позицию у стены между окнами, откуда могу следить за обеими сестрами. Камила стоит у угловой стены, вне зоны досягаемости снайпера.

— Я знаю, что Аметист не убивала свою мать, и у меня есть видео с двумя похожими как две капли воды женщинами в аэропорту.

Близнецы Салентино встречаются взглядами.

— Кто ты такая? — спрашивает Ария.

— Мы с Аметист уже несколько месяцев встречаемся.

Элания фыркает.

— Моя племянница практически затворница. Кроме того, она слишком поглощена этим заключенным, чтобы уделять время мужчинам.

— Я не говорил, что мы ходили на свидания, — бормочу я.

— Что вам от нас нужно? — спрашивает Ария.

— Все, что может привести нас к Долли.

— Мы не видели ее с тех пор, как она была ребенком, — со вздохом говорит Ария. — Мелони была замужем за нашим братом Джорджи, который был жестоким куском дерьма. Она сбежала от него через год после рождения близнецов и пропала из виду почти на десять лет.

У меня замирает сердце.

— Он выследил ее?

— С Джорджи произошел несчастный случай, прежде чем он успел что-то предпринять, — с ухмылкой говорит Элания.

— Мелони вернулась к нам десять лет спустя в поисках помощи, — говорит Ария. — Она сказала, что ее новый муж умер, Далию продали в рабство, а Эми так жестоко обращались, что ее пришлось поместить в психиатрическую лечебницу. Мы отправили частных детективов на поиски Далии, но она исчезла.

— В какую лечебницу? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Это было так давно. Большинство людей, которых мой дядя отправил в рейд на психиатрическую лечебницу, мертвы. Я даже не помню их имен.

— Что случилось с мужем? — спрашиваю я.

Их взгляды снова встречаются, и Элания отвечает:

— Он погиб в автокатастрофе.

— Аметист была с ним?

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Ария.

— Она упомянула, что потеряла память в автокатастрофе, но ни словом не обмолвилась о том, что у нее есть сестра.

Элания обходит стол и подходит ко мне, ее взгляд становится пристальным.

— Расскажите мне о видео в аэропорту.

— Можно я вам покажу?

Она кивает.

Я достаю телефон и включаю оба ролика, снятых в один и тот же день. На одном из них женщина, очень похожая на Аметист, садится в частный самолет. На другом — Аметист бежит к камере в смирительной рубашке.

— Откуда ты знаешь, что в обоих роликах не одна и та же девушка? — спрашивает Элания.

— Я знаю Аметист, — отвечаю я. — Она тихая, замкнутая, у нее всего один друг в реальной жизни. Она слишком трепетно относится к своему психическому здоровью, чтобы изображать из себя сумасшедшую, которую схватил охранник. — Мой голос дрожит. — Она в ужасе.

В комнате повисает тишина, и близнецы снова переглядываются.

Ария смотрит мне прямо в глаза и спрашивает:

— Ты правда ее парень?

— Да, — хрипло отвечаю я.

— Если ты не полицейский, скажи нам свое имя, — говорит Элания.

Я с трудом сглатываю, набираясь решимости. Я не могу позволить себе раскрыть свое прикрытие, но если рассказать им правду, это поможет Аметист, то у меня нет выбора. Мое сердце бешено колотится, и я сжимаю кулаки, чтобы успокоиться.

— Это Ксеро. Ксеро Гривз. — Слова обжигают мне горло, каждое из них сопряжено с определенным риском.

Она кивает, как будто уже догадалась об этом.

— Тогда ты узнаешь Романа.

— Монтесано сидел в камере напротив моей, — хрипло говорю я. — У нас было одинаковое время для прогулок. Мы немного общались в книжном клубе смертников. Он делился со мной домашней едой своей экономки.

Они снова переглядываются, и Ария спрашивает:

— Как ты думаешь, почему Эми в опасности?

Я рассказываю ей о попытках X-Cite Media захватить Аметист. Рассказ преподобного Томаса о том, как Долли была вынуждена сниматься в фильмах "Снафф" и выжила. Я прокручиваю кадры, где я допрашивал Харлана Стиллза, сотрудника, которого мы выманили из цитадели X-Cite Media.

С каждым словом отвращение близнецов Салентино растет. Ария рычит, ее ярость очевидна, в то время как Элания презрительно кривит губы. Я едва ли могу их винить. Первый допрос Стиллза уже сам по себе был невыносимым.

— Почему Мелони не сказала нам, что Эми снова в беде? — спрашивает Ария. — Мы могли бы помочь.

— Думаю, Мелони надоело покрывать убийства Аметист, — бормочу я.

Никто из них не отвечает, не желая признаваться в сокрытии убийств, но я почти уверен, что они помогли избавиться от братьев, пропавших из её колледжа.

— Отдай ему это, — говорит Ария.

Я выпрямляюсь, мой взгляд устремляется на Эланию, которая возвращается к своему столу и достает красную книгу в кожаном переплете.

— Что это? — спрашиваю я.

— Когда Мелони вернулась после своего исчезновения и стала умолять нас о помощи, моя мама хотела прострелить ей голову за то, что она потеряла одну внучку и травмировала другую, но Мелони отдала ей этот дневник, в котором объяснила, что произошло.

Она вкладывает книгу мне в руку.

— Информация в ней четырнадцатилетней давности и может ни к чему не привести, но когда я узнала, что Мелони убили, а Эми пустилась в бега, я взяла эту книгу в поисках ответов.

— Мы хотели участвовать в ее жизни, но ее мать не хотела, чтобы она была связана с нашей семьей, — говорит Ария.

Лицо Элании искажается от раздражения.

— Судьи, как правило, назначают более суровые наказания для людей, связанных с генеалогическим древом Монтесано.

Я киваю, уже зная о том, что Романа Монтесано обвинили в убийстве женщины, с которой он даже не был знаком.

— Спасибо.

Горло сжимается, я поворачиваюсь к двери, сжимая дневник, полный решимости показать его Аметист, как только спасу ее из лап отца и сестры.

— Ксеро.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Эланией.

— Когда найдете ее, дайте нам знать. У наших кузенов есть небольшая армия, которая отправится в ад, чтобы вызволить ее.

Кивнув, я откладываю ее предложение в долгий ящик.

Когда я выхожу в коридор, мой телефон вибрирует от сообщения от помощника Тайлера. Это список из четырех мест, куда летали частные самолеты примерно в то время, когда Долли села на борт. Аэропорт Мартас-Винъярд в Массачусетсе, аэропорт Хельсинг-Айленд в Нью-Йорке, аэропорт Джексон-Хоул в Вайоминге и аэропорт Хилтон-Хед-Айленд в Южной Каролине. Четыре отдаленных друг от друга города, каждый из которых может оказаться кроличьей норой, ведущей в тупик.

Я выхожу на парковку вместе с Камилой, сжимая в руках маленький красный дневник. Ее взгляд обжигает меня, и я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ней глазами. Разговор с близнецами Салентино только что подтвердил мои подозрения, что Аметист — не какой-то там спящий агент, работающий на Отца, а женщина, попавшая в лапы психопатов.

— Что дальше? — спрашивает она.

— Если Отец не сообщит преподобному Томасу, где будет проходить съемка, нам придется проверять все места по очереди.

— Это займет целую вечность. — Она открывает машину и достает бумажный пакет из аптеки. — Как твои легкие?

В голосе сквозит отчаяние. Время не на нашей стороне. С Аметист может случиться что угодно, и все, что мы можем сделать, — это собирать информацию. Я беру пакет и бормочу что-то в ответ. Никакие повреждения от дыма не сравнятся с тем, что она переживает. И даже с тем, что переживает мое сердце с каждой минутой моих отчаянных поисков.

17. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Воскресенье, 4 июля 2010 года

Доктор Форстер говорит, что мне нужно записывать свои мысли в дневник, чтобы справиться со стрессом, связанным с тем, что я снова стану матерью. Психиатр считает, что ухудшение моего здоровья связано с повышенной тревожностью, и, возможно, он прав. Я уже однажды была беременна, но сейчас чувствую себя так, будто ступаю на неизведанную территорию.

В прошлый раз я жила в особняке Салентино с Джорджи, его матерью, сестрами и небольшой армией прислуги. Экономка, горничные и повар заботились обо всем, что мне было нужно. Все, что мне нужно было делать, — это вести себя прилично, ходить на приемы и избегать его кулаков.

Жить там было все равно что попасть в позолоченную клетку, не подозревая, что она обнесена колючей проволокой. Я ничего не знала, пока не стало слишком поздно. Когда мы встречались, Джорджи сказал мне, что крематорий — это семейный бизнес. Я уже была замужем, когда узнала, что это прикрытие для мафии, и попыталась сбежать. В первый раз Джорджи избил меня до потери сознания. Во второй раз он вынул из меня противозачаточную таблетку, запер меня в комнате на несколько месяцев и не выпускал, пока я не забеременела.

В третий раз я сбежала с помощью Лайла. Я никогда не забуду, как он рисковал всем, чтобы спасти меня и моих девочек. Ему нравилось работать в ФБР, и он был так близок к тому, чтобы уничтожить семьи Салентино и Монтесано. Он так усердно работал над своим прикрытием, но все же организовал наш побег.

Когда его уволили за нарушение протокола, мы сбежали в Нью-Йорк, сменили имена близнецов с Далии и Амариллис на Долли и Эми и начали новую жизнь вместе. Вскоре после этого Джорджи оказался в одной из своих печей в крематории.

Я рада, что избавилась от такого абьюзивного брака. Еще больше я рада, что у меня есть муж, который относится к моим девочкам как к своим собственным. Лайл никогда не повышает на меня голос, не говоря уже о том, чтобы поднять на меня руку. Я должна быть благодарна ему за все, но я в полном смятении.

Долли унаследовала жестокость Джорджи и его способность маскировать ее под внешним лоском. Ей всего десять, но она уже на пути к тому, чтобы стать психопаткой.

Когда я перестала приводить в дом домашних животных, она переключила свое садистское внимание на Эми. Мне не раз приходилось останавливать Долли, когда она пыталась напасть на Эми, даже с оружием в руках. Ужасно это признавать, но иногда я боюсь собственной дочери.

Эми не такая уж невинная. Вместо того чтобы пожаловаться на Долли, она мстит ей. Иногда она даже подстрекает меня своими злобными выходками. Ведра с водой на кровати Долли, кнопки в туфлях Долли. Она даже разбила любимую статуэтку Долли, разбросав осколки по полу в ее спальне.

Каждый день это насилие так сильно напоминает мне о Джорджи, что у меня внутри все переворачивается. Лайл говорит, что они — мои зеркальные отражения, но я вижу только их отца.

Дом превратился в поле битвы. Лайл допоздна работает в агентстве по усыновлению, чтобы избежать хаоса, предоставляя мне решать их споры. Когда девочек исключили из школы за инцидент с ножом, Лайл показал мне брошюру о программе, предназначенной для помощи девочкам с проблемами.

Это терапевтическая школа-интернат "Три судьбы". Странное название, но на проспекте было указано место в сельской местности и причудливый кирпичный особняк, переоборудованный в школу. Они предлагают консультации по вопросам поведения, эмоциональных трудностей и даже проблем с успеваемостью.

На фотографиях девочки их возраста играют на лужайках, занимаются в уютных библиотеках и даже катаются на лошадях. Это та самая идиллическая обстановка, о которой я всегда мечтала для своих дочерей. Лайл уверяет меня, что консультанты уже работали с проблемными близнецами и разделят девочек, чтобы они могли свободно выражать свою индивидуальность.

Их нет уже два месяца, и я по ним не скучаю. Ни капельки.

Вот. Я это сказала.

Но они вернутся завтра, и все, что я чувствую, — это непреодолимый страх.

Лайл и доктор Форстер говорят, что Эми и Долли забудут о своей вражде ради ребенка. Но я боюсь, что ему будет больно.

Может, мне стоило бросить их, когда я сбежала от Джорджи, но я никак не могла знать, что они унаследуют худшие черты своего отца.

Иногда мне кажется, что в семье Салентино моим девочкам было бы лучше. Но теперь уже слишком поздно. Я застряла с близнецами. Даже после смерти Джорджи его мать, скорее всего, бросит меня в одну из их печей для сжигания за то, что я посмела сбежать. А его сестры к этому времени уже развращены. Когда я уезжала, им было всего по десять лет. Полагаю, матушка Салентино наговорила им столько гадостей, что они стали ее верными и безжалостными приспешниками.

Я только что перечитала эту запись. Мне стыдно за то, что я так яростно возмущаюсь из-за двух невинных детей. Я буду вести себя лучше. Я обращусь за помощью. Лайл предлагает нанять няню, чтобы облегчить себе жизнь. Кто-то достаточно молодой, чтобы управиться с девочками, потому что эта беременность меня просто измотала. Даже от мыслей о будущем у меня подскакивает давление.

Может, Лайл и прав насчет того, чтобы нанять дополнительную помощь. Мне нравится идея о британской суперняне, которая придет и приведет нас всех в порядок твердой рукой и добрым сердцем. Женщина в стиле Мэри Поппинс, умеющая укрощать непослушных девочек.

Утром я попрошу его связаться с ней и узнать, существует ли эта мифическая женщина.

18. АМЕТИСТ

Я резко открываю глаза и снова оказываюсь в обитой войлоком камере. В груди жжет от нехватки воздуха, и я корчусь в тесных путах смирительной рубашки. Боль между ног такая же явная, как и невыносимая. Меня насиловали. Испортили. Был ли Дельта насильником, человеком, который вернул меня в эту белую тюрьму, или и тем, и другим? В любом случае, ненависть, бурлящая в моих венах, превращается в отчаяние.

Слезы жгут мне глаза. Я просто хочу свернуться калачиком и умереть.

— Аметист? — говорит Ксеро мягким голосом.

— Ты знаешь, что со мной случилось? — спрашиваю я.

Он колеблется.

— Да.

— Сколько их было?

— Дельта, когда он удалял пессарий.

Он не уточняет. Я не спрашиваю, сколько раз и что еще он мог сделать со мной на том диване. Какой в этом смысл, если я и так на грани безумия?

У меня перехватывает дыхание, сердце бьется вяло. Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной, такой грязной.

В горле встает ком, и я с трудом сглатываю, сдерживая жгучие слезы.

— Неудивительно, что ты так стараешься его найти. Он настоящий дьявол.

Он хмыкает.

— Я сказала что-нибудь компрометирующее? — спрашиваю я.

— Он знает, что у тебя галлюцинации, но это все, чем ты поделилась. — Его теплая рука опускается мне на плечо. — Ты пыталась защитить нас.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в его бледно-голубые глаза.

— Это меньшее, что я могу сделать после того, что я сделала.

Ксеро морщится. Я удивлена, что он так меня понимает. Вся эта ситуация с Долли, Дельтой и остальными — моих рук дело. Если бы я в то утро расспросила его подробнее, а не впала в ярость, я бы до сих пор была в безопасности в подполе.

— Не думай так, — говорит он.

Я зажмуриваюсь, не в силах контролировать свои мысли так же, как галлюцинации. В голове по-прежнему каша. Даже если бы я вернула воспоминания о Дельте, это не спасло бы меня от ужасной смерти.

— Аметист, — резко говорит Ксеро.

— Что еще ты хочешь, чтобы я думала? — Я открываю глаза, смахиваю слезы и сажусь. — Все бесполезно. Я умру.

Когда он вздрагивает, мое сердце замирает. Я не хотела срываться на Ксеро. Он здесь настоящая жертва, даже если он всего лишь плод моего воображения. Мало того, что я убила его ни за что. Теперь ему приходится смотреть, как я страдаю.

Прежде чем я успеваю погрузиться в пучину отчаяния, мои мысли прерывает стук приближающихся шагов.

По моему лбу струится холодный пот. Дыхание учащается. Толстые полосы напряжения обвивают мою грудь, заставляя очертания Ксеро мерцать. Я забиваюсь в самый дальний угол своей камеры. Я не могу позволить ему утащить меня в другую часть съемочной площадки, где меня будут пытать или насиловать.

— Успокойся, маленькое привидение. Ты слишком часто дышишь, — говорит он.

Я делаю глубокий вдох, но он едва помогает, и я задыхаюсь. Что-то не так. У меня паническая атака. С такими темпами я умру, даже не добравшись до камер.

Звук шагов, эхом разносящийся по моим ушам, становится таким громким, что дрожит каждая косточка в моем теле. Перед глазами пляшут пятна, а по краям зрения темнеет. Давление на грудь нарастает, пока Ксеро не начинает то появляться, то исчезать. Он шевелит губами, но я ничего не слышу из-за шума крови в ушах. Что-то происходит не так. У меня плохая реакция на один из препаратов.

К тому времени, как дверь распахивается, у меня темнеет в глазах, и я с глухим стуком приземляюсь на мягкий пол.

На несколько мгновений все замирает, пока вода не брызжет мне в лицо. Когда я возвращаюсь в болезненное настоящее, чьи-то большие руки переворачивают меня на спину.

Я резко открываю глаза и шумно выдыхаю.

Грант смотрит на меня широко раскрытыми глазами, его лицо скрыто хирургической маской.

— Эми, — говорит он с паникой в голосе. — Ты в порядке?

Этот вопрос пробуждает во мне что-то, о существовании чего я даже не подозревала, — странное зерно черного юмора. Смех застревает у меня в груди, перекрывая доступ воздуха. Вся моя жизнь уже пошла под откос. Меня вскрыли, надругались над моим телом с помощью псевдомедицинского оборудования, накачали наркотиками и изнасиловали. Как, черт возьми, по-твоему, я себя чувствую?

— Не могу дышать, — отвечаю я. — Смирительная рубашка слишком тугая.

Он хмурится.

— Я принес тебе еду.

— Не могу есть. Рубашка слишком тугая.

Он переворачивает меня на живот и ослабляет пряжку, стягивающую рукава. Мои руки разжимаются, и я набираю полные легкие воздуха.

— Лучше? — спрашивает он и помогает мне сесть.

Я моргаю, чтобы избавиться от пятен. Качаю головой из стороны в сторону, разгоняя туман в голове. Ксеро снова исчез, что может означать что угодно. Поскольку его нет рядом, чтобы отговорить меня доверять Гранту, я пользуюсь случаем наладить общение.

— Ешь, — говорит он.

Мой взгляд падает на собачью миску с той же кашей, что и раньше, только теперь она покрылась коричневой коркой.

— Если я это съем, меня стошнит.

Грант бросает взгляд на дверь.

— Долли говорит, что ты должен поесть.

— Тогда мне лучше съесть что-нибудь твердое, потому что это даже собаке не годится.

Широкие плечи здоровяка поникли.

— Она будет недовольна.

— Я ведь умру, да? — спрашиваю я.

Когда он опускает взгляд, я добавляю:

— Я так и думала. Зачем мне усугублять свои страдания, поедая эту дрянь?

Несколько мгновений мы молчим. Грант продолжает стоять передо мной на корточках, и в его взгляде появляется что-то похожее на жалость или даже сожаление. Я хочу сказать что-то еще, чтобы хоть как-то оправдать себя, но в голове пусто. Он работает в организации, которая производит нюхательный табак. Я не удивлюсь, если он окажется одним из тех, кто снимался в том фильме про кладбище. Никто не попадает в эту сферу по ошибке. Если он и испытывает сочувствие, то лишь на мгновение. Он расстроил Долли, а остальные относятся к нему как к ничтожеству.

Встав, он отступает к двери, достает из кармана батончик и протягивает мне. Я выпрямляюсь и поднимаю взгляд на его лицо в маске.

Прежде чем я успеваю спросить, чего он хочет взамен, он бросает батончик на пол. Он пролетает мимо собачьей миски и падает у моих босых ног.

Дверь захлопывается, его шаги стихают в коридоре, и я остаюсь наедине с батончиком. Он завернут в прозрачную упаковку, которую будет сложно снять, пока я в смирительной рубашке, но, по крайней мере, он освободил мне руки.

Я беру батончик пальцами, обмотанными толстым слоем ваты, и осматриваю упаковку на предмет проколов. Пока что все в порядке.

— Хорошая идея, — говорит Ксеро. — Вдруг они что-то в него подмешали.

Когда он возвращается, тяжесть в груди немного спадает, и я с облегчением выдыхаю. Зажав батончик в зубах, я поворачиваю и тяну обертку, пока пластик не поддается, высвобождая аппетитные ароматы меда, орехов и овсяных хлопьев.

Я откусываю кусочек, наполняя рот достаточным количеством хрустящего и сладкого лакомства, чтобы перебить привкус химии. Я жую медленно, смакуя каждый кусочек, позволяя аромату растекаться по моему сухому языку.

В животе урчит от напоминания о том, что я не ела и не пила уже несколько дней.

На глаза наворачиваются слезы, я подхожу к собачьей миске и смотрю на жидкость. Она достаточно прозрачная, чтобы быть похожей на воду, но откуда мне знать, что в ней нет наркотиков? Я подхожу ближе, чтобы принюхаться, но чувствую только запах каши.

— Не рискуй, — говорит Ксеро.

Я хмуро отстраняюсь от жидкости.

Металлический звон заставляет меня отпрянуть в угол камеры. Он доносится из квадратного люка в двери, который открывается, и я вижу пару темных глаз.

Это Сет. Тот самый, кто привел меня в комнату Дельты и угрожал анальным изнасилованием.

— Эй. Ищешь это? — Он отстраняется и просовывает в люк пластиковую бутылку с водой.

У меня замирает сердце, и я жду, что он уронит бутылку на пол, но он лишь покачивает ее из стороны в сторону.

— Давай, бери, — говорит он грубовато.

Я смотрю на Ксеро, и тот качает головой.

У меня пересыхает в горле, жажда становится невыносимой. Кусочки хлопьев прилипают к внутренней стороне рта. Мне нужно что-то, чтобы запить их, пока я не подавилась.

Сет отбирает у меня бутылку.

— Ладно. Как хочешь.

— Подожди. — Я бросаюсь к люку, уже протягивая руку к исчезающей воде, но на ее месте появляется длинная тонкая эрекция, уже покрытая предэякулятом. — Пососи его!

К горлу подступает желчь, я отшатываюсь от люка, мой пульс учащается. Кровь бурлит в жилах, выбрасывая в кровь порцию адреналина. Я должна была это предвидеть.

— Давай, детка. — Сет поглаживает себя, его голос прерывается от возбуждения. — Это всего лишь глоток.

— Не давай ему повода, — рычит Ксеро.

Я отворачиваюсь к стене.

— Посмотри на меня, — рычит Сет. — Если хочешь этот чертов напиток, ты будешь смотреть, как я кончаю.

Я стискиваю зубы, не желая удостаивать его вниманием.

И тут до меня доходит, что я единственная доступная женщина на съемочной площадке. Долли замужем за Дельтой и обрела некоторую власть в X-Cite Media. Все остальные присутствующие — мужчины, склонные к экстремальной порнографии. Только одна дверь отделяет меня от банды хищников.

Сет стонет.

— Посмотри на меня, когда я кончу, никчемная сука.

Он может отправляться прямиком в ад.

После мучительной вечности он рычит от удовольствия, и люк захлопывается. Сет уходит, его смех эхом разносится по коридору.

Я оборачиваюсь к миске для собаки, но вода в ней помутнела от спермы. Из люка тянутся струйки спермы и растекаются по полу в сторону миски. Этот ублюдок Сет специально испортил мою воду.

Ксеро кладет руку мне на плечо.

— Даже не думай об этом.

Усмехаюсь я.

— Это, по-твоему, шутка? Я лучше умру.

Несколько часов спустя Грант возвращается, чтобы отвести меня обратно в студию, и останавливается у облицованной искусственной зеленой плиткой ванной с паром.

Между ними стоит Локк, одетый в белый халат и хирургическую маску, с планшетом в руках.

Мое горло, в котором и так пересохло от того, что я не пила, сжимается. Грант опускает меня на пол между ваннами и отходит в сторону, пока съемочная группа наводит камеры.

— Не надо хвататься за сердце, — говорит Локк. — Мы снимаем только фон.

Когда я непонимающе смотрю на него, он добавляет:

— Фоновые съемки, чтобы наши поклонники почувствовали атмосферу заброшенного приюта. В наши дни недостаточно просто изнасиловать сучку толпой и оставить истекать кровью на грязном матрасе. Людям нужна атмосфера, драматизм, артистизм.

— Ты столько стараешься ради того, чтобы кучка озабоченных придурков могла подрочить? — хриплю я.

Он цокает языком.

— Долли всегда говорила, что ты не ценишь искусство.

Кто-то включает сухой лед, и съемочная площадка наполняется туманом, который смешивается с удушливым жаром, исходящим от ванны. По моей коже бегут мурашки, в голове кружится. Я покачиваюсь на ногах, тяжело дыша, как собака, а весь набор декораций кружится передо мной в калейдоскопе из белого, зеленого и нержавеющей стали.

— Аметист? — Голос Ксеро эхом отдается у меня в голове.

Кто-то еще повторяет мое имя, но я падаю, с глухим стуком ударяясь о пол.

— Что это, черт возьми, такое? — Голос Долли пробивается сквозь туман в моей голове. — Что с ней не так?

Локк склоняется надо мной.

— Она в обмороке. Как непрофессионально.

— Поднимите ее!

Грубые руки поднимают меня на ноги. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, прежде чем мои ноги подкашиваются, и я ударяюсь коленями о крашеный пол.

— Грант, я дала тебе одно задание, — говорит Долли ледяным голосом. — Следи, чтобы ее кормили и поили. Как, черт возьми, она будет выступать, если даже стоять не может?

— Когда я в последний раз ее видел, она не притронулась ни к еде, ни к воде, — добавляет Сет.

— Когда она ела в последний раз? — кричит Долли.

Я лежу на полу, тяжело дыша, а съемочная площадка превращается в хаос. Мужчины окружают нас, тыча пальцами в Гранта, которого они винят в том, что я ослабла. Грант возражает, что это не он кормил меня кашей.

Пока мужчины затевают драку, я ползу в самый дальний угол съемочной площадки и пригибаюсь к ржавому столу. Сухой лед выключают, и единственным источником пара становятся ванны. Барретт, Локк и Сет толпятся вокруг Гранта, как стая хулиганов, а за их спинами стоит Долли в костюме Флоренс Найтингейл. Рабочие прекращают работу и собираются у края сцены, чтобы посмотреть на происходящее. Это хаос, и вся ненависть обрушивается на Гранта.

— Проучите его, — кричит Долли.

Грант отталкивает Барретта и пытается убежать, но остальные хватают его за руки. Барретт вскакивает на ноги и бьет Гранта кулаком в горло. Остальные присоединяются к атаке, нанося удары руками, ногами и пихая Гранта, пока он не падает навзничь в одну из ванн.

Горячая жидкость выплескивается волной, ударяя по всем нам. Мою кожу покалывает и обжигает от кипятка. Команда разбегается, бросая свое оборудование, но я застываю на месте. Я не могу оторвать глаз от грохота, метаний и криков. Сердце бешено колотится, дыхание перехватывает, меня парализует ужас.

Его крики разносятся по съемочной площадке, смешиваясь с пронзительным смехом Долли.

Чувство вины сжимает мне грудь и проникает в сердце с жестокостью зверя. Я это сделала. Грант был наказан за то, что я не стала есть эту бурду.

Долли поворачивается ко мне, ее глаза сверкают злобой, губы кривятся в жестокой ухмылке. Сжимаясь от страха, я подавляю волну тошноты и заставляю себя смотреть в пол.

— Посмотрим, что мы можем спасти из отснятого материала. Нам все еще нужны дополнительные кадры. Кто-нибудь, схватите эту тупую сучку и подготовьте ее к принудительному кормлению.

19. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Воскресенье, 11 июля 2010 года

Девочки вернулись в понедельник утром с одним из своих вожатых, который согласился остаться с нами, пока мы не найдем подходящую кандидатуру для присмотра за ними.

Ее зовут Шарлотта. Ей двадцать два, она блондинка, ростом метр семьдесят, и выглядит так, будто только что сошла с подиума. У нее диплом по детской психологии, и она очень привязана к Долли.

Эми замкнулась в себе и почти не выходит из комнаты. Она снова и снова перечитывает одну и ту же книгу сказок. Девочки больше не ссорятся, но молчание между ними тревожит.

Сколько бы я ни спрашивала, Эми не говорит, что случилось. Я спросила, не издевается ли над ней Долли, и она покачала головой. Я спросила, рада ли она, что вернулась домой, и она пожала плечами.

А вот Долли расцветает под опекой Шарлотты. Они часами играют в парке. Обе с энтузиазмом отнеслись к тому, что я предложила Эми присоединиться к ним, но Эми просто отвернулась.

Я поговорила с Лайлом об этих переменах, но он в замешательстве. Разве не этого я хотела? Чтобы прекратилась война и чтобы кто-то помогал мне с близнецами, чтобы я не чувствовала себя перегруженной? Да, но не так.

Доктор Форстер рекомендует Эми обратиться к психотерапевту и направляет ее к специалисту, который специализируется на работе с детьми. Он считает, что молчание — это симптом гораздо более серьезной проблемы. Возможно, она завидует тому, как Долли сблизилась с Шарлоттой, или переживает за ребенка. Это может быть что угодно.

Тем временем беременность дает о себе знать. У меня постоянно повышенное давление. Иногда по ночам я просыпаюсь в панике, хватая ртом воздух. Иногда по ночам мне снится, что я снова с Джорджи. Тогда воспоминания о насилии возвращаются с пугающей ясностью, пока меня не будит Лайл, напоминая, что я в безопасности.

Доктор Форстер говорит, что такие кошмары — нормальное явление из-за пережитой травмы, и предлагает мне медитировать. Я планирую привлекать к этим сеансам Эми, чтобы помочь ей выбраться из своей скорлупы.

Мой гинеколог прописал мне новые лекарства и строгий постельный режим. Мне нужно избегать интенсивных физических нагрузок, длительного пребывания на ногах и секса. Если давление не снизится, мне придется провести остаток беременности в больнице или даже родить раньше срока.

Я не могу этого допустить. У меня всего тридцать недель. Я родила близнецов на тридцать пятой неделе, и с ними все было в порядке. По крайней мере, физически. Если я продержусь еще месяц, то смогу дать своему сыну наилучшие шансы.

Лайл, как всегда, поддерживает меня и сократил свой рабочий день, чтобы проводить больше времени дома. Они с Шарлоттой взяли на себя заботу о близнецах и домашнюю работу.

Они — команда мечты, и я благодарна им за то, что они помогают. Я бы не справилась без их помощи. Но после того, как близнецы ложатся спать, Лайл проводит время с Шарлоттой внизу, в гостиной.

Я не слышу, о чем они говорят, потому что в нашей спальне наверху громко работает телевизор, но я чувствую, что их сближает общая ответственность. Это почти напоминает мне о том, как Джорджи выставлял напоказ свою любовницу, пока я была беременна.

«У мужчин есть потребности», — говорил он, а я ничего для него не делаю, потому что выгляжу как кит с огромным животом.

Любое упоминание о том, что Джорджи обрюхатил меня против моей воли, вызвало бы у него пощечину или даже удар ногой в живот. Я была в ловушке в этом особняке. В ловушке своего брака. В ловушке материнского ад.

Лайл не Джорджи. Он бы никогда не причинил мне вреда, но я не могу заниматься сексом, не рискуя забеременеть. У мужчин есть потребности, и Шарлотта слишком легко согласилась переехать к нам в такой короткий срок.

Я параноик. Неблагодарная. Ищу способы сделать свою жизнь невыносимой. Но именно это я говорила себе, когда была пленницей Джорджи.

История повторяется или мне все это мерещится?

20. КСЕРО

Я снова в лазарете, и Изабель сверлит меня взглядом, склонившись над корчащимся преподобным. Она вживляет ему несколько подкожных устройств, которые мы можем активировать с помощью пульта дистанционного управления, чтобы он стал нашим троянским конем.

Тайлер написал мне, пока я читал первые записи в дневнике Мелони, в которых она описывает постепенное превращение из безразличной к своим детям женщины в озлобленную. Я едва добрался до той части, где намекалось на причину травмы Аметист, когда получил хорошие новости.

Деньги с церковного счета преподобного Томаса поступили на счет, и отец прислал информацию о предсъемочном приеме в отеле «Рояль» на острове Хельсинг, штат Нью-Йорк. Это одно из мест, которые мы определили по частным самолетам, вылетевшим из аэропорта примерно в то время, когда мы нашли видео с Долли и Аметист.

Как один из инвесторов, преподобный встретится с Дельтой и Долли в банкетном зале отеля, а на следующее утро присоединится к ним для двух захватывающих дней съемок.

Это слова отца, а не мои. Два дня насилия и пыток ради развлечения и наживы. Я планирую добраться до Аметист раньше, чем отец и его съемочная группа успеют сказать «Мотор».

Прием состоится завтра в четыре часа дня, после чего будет показан эксклюзивный материал. Точное место съемок не указано, так как транспорт будет предоставлен на следующее утро в восемь часов.

Джинкссон отправился на остров на скоростном катамаране с небольшой группой оперативников и большим арсеналом оружия. Тайлер и его команда прочесывают все 150 квадратных миль территории в поисках производственных студий, заброшенных складов и других мест, достаточно больших и изолированных, чтобы провести незаконные съемки.

Преподобный Томас встает на дыбы, его движения едва сдерживаются ремнями, приковывающими его к койке.

— Ради всего Святого, пожалуйста, прекратите это!

— Хватит, — резко говорит Изабель. — Я не могу оперировать в таких условиях. Он погружается в сонное состояние.

Она поворачивается к одному из шкафов в углу комнаты, но я кладу руку ей на плечо.

— Он не проявил ни капли милосердия ни к одной из жертв в своих фильмах, так что он почувствует каждый укол твоего скальпеля, — говорю я.

Лицо моей сестры становится суровым.

— В таком случае ты не будешь возражать против миорелаксанта, чтобы я могла спокойно работать?

Я ухмыляюсь.

— Продолжай.

Она подходит к тележке и набирает прозрачную жидкость в шприц. Я поворачиваюсь к дрожащему преподобному, вглядываясь в его искаженные черты. Его лицо бледное, покрытое пленкой пота. Он больше не тот очаровательный засранец, который пытался произвести впечатление на мое маленькое привидение, превращая недорогие продукты в святую воду.

— Каково это — быть в чьей-то власти? — Я усмехаюсь, кривя губы от его неприкрытой трусости.

— Не так уж сильно отличается от прошлого раза, — отвечает он, тяжело дыша. — Зачем ты это делаешь? Я сотрудничал с тобой. Делал все, что ты просил. Не пора ли проявить ко мне снисхождение?

В груди у меня поднимается смех, и я даю ему волю, ухмыляясь с диким восторгом.

Его глаза расширяются.

— Что я сказал?

— Прощение не дается просто так. Его нужно заслужить. Ты тот, кто приведет нас к Дельте и всем его сторонникам.

На его лице мелькает тревога, когда до него наконец доходит, что я собираюсь заставить его предать своих подписчиков, обожающих нюхательный табак. Он смотрит на меня, разинув рот.

— Ты не понимаешь. Дельта не прощает предательства.

Я хлопаю его по щеке.

— Не унывай. Ты еще успеешь увидеть Долли перед смертью.

Изабель подходит к нему со шприцем, и он начинает метаться. Его незабинтованный глаз, выпученный от ужаса, смотрит на меня, безмолвно умоляя о несуществующем милосердии. Он беззвучно произносит «пожалуйста», пока она вводит иглу в его вену и нажимает на поршень.

По мере действия препарата его всхлипы и вздохи переходят в болезненные стоны, но я продолжаю смотреть ему в глаза.

— Лучше. — Изабель берет скальпель и делает надрез рядом с ключицей. — Помоги мне и принеси провода.

Ухмыляясь, я беру провода от кардиостимулятора преподобного и протягиваю их сестре. Она не торопится и протягивает их через вену в его сердце. Пока она вносит небольшие коррективы, я беру в руки легкий кардиостимулятор.

— Что-нибудь можно сделать, чтобы ускорить заживление его ран? Я не могу отправить его на встречу в таком виде.

— Я медик, а не чудотворец, — бормочет она и вставляет устройство в небольшой участок кожи на его груди. — Тестирую.

Я нажимаю несколько кнопок на кардиостимуляторе, наблюдая за изменениями в сердечном ритме. Когда он приходит в себя, я торжествующе ухмыляюсь.

— В наших общих интересах, чтобы он не выглядел так, будто только что слез с пыточного стола, — добавляю я, подталкивая ее к решению проблемы.

Она зашивает ему рану, хмурясь.

— Лучшее, что я могу сделать в такой короткий срок, — это прижечь раны и пропить курс противовоспалительных и антибиотиков. Вам придется дополнить эффект косметикой.

Я ворчу.

— Пока сойдет.

Преподобный Томас не проживет и секунды после того, как выполнит свою миссию.

После того как Изабель вживит в его тело достаточно устройств, чтобы отслеживать его с точностью до миллиметра, мы тестируем приложение, которое управляет нашими устройствами для распределения боли и биением его сердца.

Когда действие миорелаксанта проходит, он начинает дрожать от унижения и смотрит на меня так, словно я чудовище.

Я касаюсь ладонью его забинтованной щеки.

— Хороший мальчик. Ты отлично справился с кардиостимулятором. Если ты хоть как-то подведешь нас на острове Хельсинг, мы будем мучить тебя еще долго, прежде чем ты начнешь умолять нас остановить твое сердце.

Изабель откладывает инструменты и резко оборачивается, ее взгляд становится суровым.

— Теперь, когда мы подготовили троянского коня, пришло время завершить твой курс лечения.

21. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Воскресенье, 18 июля 2010 года

Эта беременность должна была стать исцелением — новым началом, которое помогло бы мне преодолеть последствия моего прошлого с Джорджи. Я хотела, чтобы роды проходили в воде, дома, с квалифицированной акушеркой и с Лайлом, который держал бы меня за руку. Но в итоге мое тело нарушило все планы.

Как только я заметила, что Шарлотта все ближе подбирается к Лайлу, мой стресс достиг предела. Медитация не помогла мне отвлечься от тревожных параллелей между этой беременностью и предыдущей.

Доктор Форстер приехал ко мне домой, потому что я была прикована к постели. Он предложил мне поговорить с Лайлом о моих страхах. Меня передернуло от одной мысли о том, чтобы быть такой уязвимой. Я сказала ему, что Лайл всегда был нежным, заботливым и любящим. Он уже многим пожертвовал, чтобы обеспечить нам с девочками достойную жизнь. Я не могла втянуть его в свою клоаку тревог и травм.

Позже в тот же день я читала Эми «Рапунцель». Я знаю, что она уже слишком взрослая для сказок, но это единственный способ наладить контакт с моей самой младшей дочерью.

Шарлотта принесла ранний ужин — томатный суп и сыр на гриле. Она позвала Эми, чтобы та поела с ней и Долли. Эми не хотела уходить и спросила, можно ли ей поесть со мной, но Шарлотта настояла на своем, сказав, что мне нужно отдохнуть. Я не стала возражать. Мне хотелось, чтобы Эми пообщалась с остальными членами семьи, а не сидела в одиночестве.

Суп был очень вкусным, с насыщенным вкусом умами, который я не сразу распознала, пока у меня не перехватило дыхание от знакомой реакции. Даже самое маленькое количество креветок может вызвать у меня аллергию, а в нескольких глотках их было столько, что у меня началась анафилактическая реакция.

Я кричала, зовя на помощь, но голос не слушался, и выползла из постели в поисках шприц-ручки с эпинефрином, которую, я была уверена, оставила в ящике тумбочки. Там был полный бардак. Я не могла дышать, не могла стоять на ногах и рухнула на четвереньки от резкой боли.

Давно у меня не было такой сильной реакции. Когда я была в плену у Джорджи, он однажды в наказание накормил меня пастой с креветками. Я отреагировала так сильно, что ему пришлось вызвать своего семейного врача, чтобы тот сделал экстренный укол. Я выглядела чудовищно — мое тело было сплошь покрыто опухолями, волдырями и крапивницей. Впервые в своей несчастной жизни он выглядел потрясенным. После этого он перестал портить мне еду.

На этот раз я была одна, и у меня пропал ЭпиПен. Я пошарила в поисках телефона, чтобы позвонить в 911, но нашла только зарядку. Я задыхалась, опухшие глаза застилала пелена, и мне казалось, что я вот-вот умру, когда в дверях появился Лайл.

Он взглянул на меня и сразу понял, что происходит. Лайл вытащил телефон, набрал 911 и уложил меня в позу для восстановления дыхания.

Все остальное происходило как в тумане. Он нашел в своем кабинете шприц-ручку с эпинефрином и сделал мне укол в бедро. К тому времени, как приехала скорая, я уже пришла в себя, но меня все равно погрузили в машину. Когда я спросила о девочках, Лайл сказал, что Шарлотта повела их в парк.

Он поехал со мной в скорой и пришел в ужас, когда я предположила, что Шарлотта могла что-то подмешать в мой суп. Надо отдать ему должное, он ничего не стал отрицать, и я почувствовала себя достаточно комфортно, чтобы заговорить об их близости. Лайл заверил меня, что они с Шарлоттой проводили так много времени вместе только потому, что переживали за психическое состояние Эми. Он согласился проводить со мной больше времени по вечерам.

Врачи оставили меня под наблюдением, сказав, что им нужно следить за тем, чтобы ребенок не страдал от гипоксии. Поэтому в течение следующих нескольких дней меня бесконечно обследовали и наблюдали за мной. Лайл приходил ко мне так часто, как только мог, разрываясь между работой и заботой о девочках, но мои подозрения только усиливались.

Я не из-за своей задницы вызвал эту аллергическую реакцию. Шарлотта отравила мой суп. Вероятно, потому, что она подслушала, как я выражал свои опасения доктору Форстеру. Она хочет заполучить моего мужа. Она запускает свои когти в мою семью.

Когда я попросила акушера-гинеколога вернуться домой и продолжить постельный режим, он сказал, что мне нужно уделить больше внимания ребенку. Лайл согласен. Он хочет дать своему сыну наилучшее начало. Итак, я прикована к больничной койке и гадаю, где я допустила ошибку. Я оплакиваю потерю этого идиллического домашнего очага.

А пока я попрошу Лайла найти другую няню.

22. АМЕТИСТ

У меня болит челюсть от того, что она зажата в закрытом положении. Я сгибаюсь пополам, мышцы живота сокращаются от болезненных спазмов. Волны тошноты одна за другой заставляют меня упасть на колени. Я ничего не вижу, не могу дышать, не слышу утешительных слов Ксеро сквозь панику.

Они могли бы заткнуть мне рот кляпом, но Долли настояла на том, чтобы использовать приспособление, которое Локк назвал «отвлекателем для рта». Оно похоже на ножницы, но вместо лезвий у него изогнутые крючки, а шарнир напоминает транспортир.

Долли привязала меня к стоматологическому креслу, пока Локк, Сет и Барретт дрочили мне в открытый рот. Когда один из них кончил мне на язык, она пригласила остальных поучаствовать. После этого они насильно накормили меня отвратительной жижей.

Лучше бы они бросили меня в ту горячую ванну. Ошпаривающая вода могла бы выжечь это гнетущее отвращение, это тошнотворное чувство загрязненности и нечистоты.

— Аметист.

Голос Ксеро наконец пробивается сквозь пелену. Я отстраняюсь, сажусь на корточки и снова фокусируюсь на обитой войлоком комнате.

Что, черт возьми, я такого сделала Долли, чтобы заслужить такую безумную жестокость? Она настолько ослеплена ненавистью ко мне, что не замечает, что все мужчины в здании тоже относятся к ней с презрением. Если бы это было не так, они бы не издевались над ее близнецом.

Ксеро кладет прохладную руку мне на щеку, помогая собраться с мыслями.

— Верно. Ты всего лишь ее марионетка.

— Что мне делать?

— Пора задействовать Гранта, — говорит Ксеро.

— Я думала, ты говорил, что ему нельзя доверять.

— У нас нет выбора. Пока ты была в отключке, один из членов съемочной группы упомянул, что сегодня прибудут статисты. Дельта и Долли полетят на другой остров, чтобы завтра встретиться с инвесторами на коктейльном приеме. Они снимут фильм меньше чем за тридцать шесть часов.

У меня перехватывает дыхание, и я снова полностью сосредотачиваюсь. Я не могу говорить об этом вслух. Однажды Дельта спросил, с кем я разговариваю в камере. Они следят за тем, что я говорю. Но что для меня может значить фуршет?

— Возможно, у меня появится шанс сбежать из лечебницы, — отвечает Ксеро.

Ксеро рассказывает мне обо всём, что он подслушал, пока Долли снимала, в том числе о том, как он мельком увидел, как Грант поднимается из другой комнаты с ванной. Один из членов съемочной группы предположил, что Дельта уволит его за то, что он подставил меня, ослабив мою позицию, а другой предположил, что они подставили его, чтобы его убили на экране.

Это тот самый момент, когда мне нужно переманить Гранта на свою сторону.

В камере проходят часы. Экран становится белым, и я оказываюсь в монохромном аду. Единственный источник цвета — выбившийся локон. Даже блевотина, которую я оставила в углу, бледная. Локк подходит ко мне и делает укол. От него мое тело обмякает, и Грант несет меня по коридору на очередной сеанс с Дельтой. Я отвечаю ему все те же бессмысленные фразы, пока мой разум не превращается в кашу.

В какой-то момент меня привязывают к каталке и делают инъекции толстыми иглами, а потом мужчина в белом халате прикладывает электроды к моему виску. При виде него в моей памяти всплывают давно забытые воспоминания о том, как я ребенком была во власти безумного доктора. По крайней мере, я не думаю, что он из тех, кто здесь и сейчас. Ни у кого из людей Дельты нет таких ярко-рыжих волос. Но я не уверена, что это не сон и что мой разум не пытается скрыть информацию о людях Ксеро от Дельты.

Электрический разряд заставляет меня проснуться, и я смотрю на обитые войлоком стены. Ксеро сидит рядом со мной и хмуро смотрит на меня. Его прохладные пальцы скользят по моим волосам, напоминая о том, как папа утешал меня после аварии.

— Ты в порядке, — говорит он. — Оставайся со мной, хорошо?

Я неуверенно киваю. Голова раскалывается, но это ничто по сравнению с болью в анусе. Должно быть, Дельта сильно меня покалечил. Я моргаю, пытаясь сквозь пелену боли и лекарств разглядеть лицо Ксеро. Его черты то расплываются, то становятся четкими, но его прикосновение возвращает меня в реальность.

Ксеро не говорит мне, что произошло. Я не спрашиваю, потому что ответ очевиден. Мы не сводим друг с друга глаз, пока мое тело перерабатывает наркотики. Не думаю, что смогу пережить еще один раунд с Дельтой. Я лучше умру.

Наконец дверь открывается, и входит Грант с двумя большими мисками для собак. Его кожа под маской все еще покраснела после вчерашнего контакта с горячей водой.

Он вздрагивает при виде засохшей рвоты в углу и ставит на пол миски с водой и чем-то, что пахнет овсянкой.

Я откашливаюсь.

— Извини.

Он вздрагивает.

— Что?

— Это я виновата, что тебя наказали.

Он исчезает за дверью, но возвращается только для того, чтобы принести ведро и швабру.

— Ешь. Не извиняйся, — монотонно отвечает он, не потрудившись взглянуть в мою сторону.

— Не могли бы вы снова освободить мои руки, пожалуйста? — спрашиваю я.

Раздраженно фыркнув, он заходит мне за спину и расстегивает застежки, удерживающие мои руки скрещенными на груди. Они падают вперед, и я вздыхаю с облегчением.

— Как ты оказался в X-Cite Media? — спрашиваю я.

Не обращая на меня внимания, он направляется к луже рвоты в углу.

— Я могу это убрать.

Он горько усмехается.

— Если хочешь помочь мне, то ешь.

Я смотрю на его широкую спину, мои губы приоткрываются в протесте, но Ксеро встает между нами и качает головой.

— Покажи ему, что ты сотрудничаешь, и проглоти эту овсянку, — говорит он.

Я неуверенно киваю и бреду по полу. Вся сила, которую я обрела, когда меня насильно кормили спермой и овсяной кашей, давно иссякла, когда я извергла содержимое своего желудка.

Я стою на четвереньках перед миской с водой и глотаю холодную жидкость. Неожиданно освежает, хотя я думала, что вкус будет металлическим и затхлым.

Напившись вдоволь, чтобы утолить жажду, я перехожу ко второй миске и опускаю в нее голову. Овсянка теплая, как будто ее приготовили совсем недавно, и сладкая. Поскольку мои пальцы все еще в рукавах куртки, я ем эту кремообразную массу, как собака. Мои вкусовые рецепторы наслаждаются этим вкусом, и я продолжаю чередовать воду и овсянку, пока не насыщаюсь.

— Аметист, — шипит Ксеро.

Я сажусь и вижу, что Грант смотрит на меня, все еще держа в руках швабру и ведро.

— Лучше? — спрашивает он.

— Выведи его из равновесия, — говорит Ксеро.

— Хм… думаю, да, — бормочу я, стараясь казаться соннее, чем чувствую себя на самом деле. — Спасибо, что так хорошо обо мне заботишься, и еще раз прости, что доставила тебе столько хлопот.

Отставив швабру и ведро в коридор, он возвращается и опускается на колени рядом со мной.

— Обычно они не такие, не издеваются. Все изменилось с тех пор, как она взяла все в свои руки.

Я киваю, делая вид, что мне все равно. Грант расстроен только потому, что часть неприязни, которую я вызываю, теперь направлена на него. Несмотря на его дерьмовые условия работы, это все равно равносильно тому, что женщин пытают, насилуют и убивают ради развлечения.

— Сосредоточься, — рявкает Ксеро.

Он прав. Я могу осудить его позже. Желательно, находясь за много миль отсюда, в полицейском участке.

— Ты рассказал о них своему боссу? — спрашиваю я.

Его лицо под маской искажается от злости, а мышцы шеи напрягаются, как у кобры.

— Дельта — это тот, кто дал ей всю власть.

Грант рассуждает о старых добрых временах, когда Дельта больше интересовался производством фильмов и заботился о своих участниках. Я прислушиваюсь в надежде уловить что-то, чем можно воспользоваться, но слышу лишь завуалированные жалобы на то, что Долли разрушила то, что когда-то было братством людей с эклектичными вкусами.

— Он был одним из тех, кто попал на видео с кладбища, — говорит Ксеро.

Я киваю, все еще пытаясь вставить слово, но Грант продолжает изливать свое разочарование.

— Раньше нам платили процент от выручки. Теперь мы работаем за протекцию, — бормочет он.

Я перевожу взгляд с Ксеро на Гранта.

— Что это значит?

— Кто-то слил видео, на котором мы без масок. Теперь нас разыскивает полиция.

— Кто мог подстроить все это, чтобы заставить тебя бесплатно работать на X-Cite Media? — спрашиваю я.

Намек не доходит до него, и он продолжает предаваться жалости к себе. Я стискиваю зубы. Конечно, он мог бы договориться с полицией, чтобы сорвать операцию изнутри.

— Измени тактику, — говорит Ксеро.

— Эй, я слышала, как двое членов съемочной группы говорили о тебе. Мне показалось, что они шутят, но... — Я качаю головой. — Наверное, это была просто шутка.

Он хмурится.

— Что ты подслушала?

— Я не хочу вставать между тобой и твоими друзьями.

— Расскажи мне.

Я бросаю взгляд на Ксеро, который помогает мне пересказать то, что говорили мужчины, пока Грант был в обжигающе горячей воде. Глаза Гранта расширяются, когда я рассказываю о событиях и информации, которые могут быть известны только другим людям из X-Cite Media. Я заканчиваю тем, что Ксеро услышал еще кое-что о члене съемочной группы, который использовал настоящее имя Гранта, чтобы нанять предметы для съемок.

Он отшатывается.

— Ты должно быть, неправильно расслышала.

Дерьмо.

Ксеро усмехается.

— Он все отрицает. Попробуй что-нибудь еще.

Я кладу руку ему на бицепс, и у него перехватывает дыхание.

— Грант, кто-нибудь смотрел на твои ожоги?

Он опускает взгляд на мою руку, а потом смотрит мне прямо в глаза. Когда его дыхание учащается, а широкая грудь вздымается, у меня внутри все сжимается. Он неправильно истолковывает мою заботу как заигрывание.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, понизив голос на несколько октав.

— Аметист, — рычит Ксеро.

Черт. Я не хотела флиртовать.

Я облизываю губы, и Грант следит за этим движением.

Если я не придумаю, как еще отвлечь этого сексуального хищника, я могу потерять остатки рассудка.

— Эти ожоги выглядят очень...

Обрываясь на полуслове, я бросаюсь на мягкий пол, заставляя себя содрогаться и дергаться.

— Эми, что случилось? — спрашивает он.

— Аллергия на...

Я позволяю своим глазам закатиться к затылку, а телу дрожать и биться в конвульсиях. Мое дыхание становится шумным, изо рта идет пена.

— Эми? — Руки Гранта обхватывают мои плечи.

Размахивая конечностями, я выгибаю спину, принимая неестественные позы. Грант кричит сквозь маску, но я заглушаю его крики таким гортанным кашлем, что набиваю рот овсянкой. Она стекает по моей щеке, усиливая эффект. Когда Ксеро кладет руку мне на плечо, я заставляю свое тело обмякнуть.

— Черт! — рычит Грант.

Я задерживаю дыхание и притворяюсь мертвой. Грант прикладывает дрожащие пальцы к моим ноздрям. Через несколько секунд, когда я ничего не чувствую, он прижимает пальцы к моей шее, промахиваясь на несколько дюймов от точки пульса.

— Нет, нет, нет, нет... — вопит он, его голос срывается от паники.

— Продолжай в том же духе, — говорит Ксеро.

Грант поднимается с колен, его тяжелые шаги гремят к двери. Выдохнув, я считаю до пяти после того, как он выходит, и только потом встаю.

Мне нужно точно рассчитать следующий шаг. Если я облажаюсь, мне придется нанять более бдительного няню, вроде Сета.

24. КСЕРО

Позже тем же вечером я прибываю в аэропорт на острове Хельсинг, полностью изменив внешность. Хотя прием для инвесторов состоится завтра вечером, мне нужно быть в отеле «Рояль», чтобы схватить Отца, как только он прибудет с Долли на встречу.

В зависимости от того, собирается ли он представить свою спутницу инвесторам, он может взять с собой Аметист. Мне нужно быть осторожной, чтобы не спутать близнецов и поймать ту, что нужно. Обе они — его жертвы, но одна из них превратилась в настолько извращенное и ненавидящее существо, что готова причинить травму собственной сестре.

Преподобный Томас прибудет на остров Хельсинг завтра, как и было уговорено, под присмотром Камилы. К тому времени, как он войдет в бар, в его теле будет столько технологий, что его можно будет назвать киборгом.

Хельсинг — это остров, расположенный в архипелаге у побережья Нью-Йорка, омываемый Атлантическим океаном с юга и проливом Лонг-Айленд Саунд с севера. Он известен как природный заповедник и место расположения престижной частной академии.

Отель «Рояль» расположен в самой южной точке острова, в 19 километрах от аэропорта. Это трехэтажное здание в колониальном стиле, расположенное в отличном месте с видом на океан. Согласно информации на сайте, в отеле есть три зала для проведения частных мероприятий, а также один пентхаус с панорамным видом.

Отец определенно выбрал бы такое место из-за уединенности, а не только из-за роскоши в виде частной вертолетной площадки. Сотрудники отеля могут войти в зал для проведения мероприятий без предупреждения, но не в пентхаус.

Я перееду в пентхаус на сегодня, так как он уже забронирован на завтра. Администратор напоминает мне, что нужно освободить номер до 10 утра, но я планирую выехать раньше.

Взяв ключ, я поднимаюсь наверх. Пентхаус представляет собой просторное помещение с белой отделкой, двуспальной кроватью, двумя рядами диванов, полностью укомплектованным баром и большим пространством для приема гостей.

Я выхожу на балкон с панорамными окнами от пола до потолка, из которых открывается вид на пристань, и иду по круговому балкону к частной вертолетной площадке. Заметив, что это место может стать укрытием, я возвращаюсь в номер, чтобы осмотреть шкафы.

В этот момент мне звонит Джинкссон.

— Мы пришвартовались на пристани, — говорит он сквозь шум волн. — Готовы штурмовать отель, когда бы вы ни прибыли.

— Есть новости от братьев Спринг? — спрашиваю я, вспоминая, что мы оставили их, чтобы проникнуть в загородную студию X-Cite Media.

— Никто из тех, кто работал с ними на других съемках, не может сказать, где находится производство нюхательного табака Дельты. Похоже, он делится этой информацией только со своим ближайшим окружением.

Попросив Джинкссона подождать, я связываюсь с командой Тайлера, чтобы узнать, есть ли новости о возможных местах съемок в окрестностях отеля «Ройял».

— Мы обошли все места на острове, которые можно арендовать, — отвечает он. — Все это либо предназначено для туризма, либо связано с академией и расположено в четырех районах с интенсивным движением транспорта.

— Как насчет домов и коттеджей в аренду? — спрашиваю я. — Склады, промышленные здания? Должно же быть что-то такое.

— Я все еще рассматриваю возможные места, но потенциал этого острова ограничен. Группа из восьми или более мужчин, пытающих кричащую женщину на таком маленьком острове, как этот, привлечет внимание.

— Тогда где? — рычу я.

— Мы уже изучаем другие острова архипелага. Некоторые из них совершенно необитаемы. Там много места, где можно стрелять, и никто не услышит твоих криков.

У меня внутри все переворачивается. Мы так близко к тому месту, где держат Аметист. Она может быть прямо у нас под носом, страдать от невообразимых ужасов, а мы действуем вслепую.

— Пришлите мне свои выводы.

— Просто помни, что Дельта прибудет менее чем через сутки. Ты сможешь получить нужную информацию, когда схватишь его.

Я потираю переносицу. Тайлер, может, и прошел четырехлетнюю подготовку в академии, но он не годится на роль ассасина. Я переманил его из IT-отдела «Мойры», где он специализировался на наблюдении и исследованиях. Он не сможет поставить себя на место такого человека, как Отец.

— Как думаешь, сколько пыток выдержит Дельта, прежде чем выдаст нам нужную информацию? — спрашиваю я.

Он колеблется, вздыхает и бормочет:

— Твоя правда.

Я кладу трубку. Дельта не просто будет сопротивляться пыткам. Если он не заманит нас в ловушку, то снабдит нас достаточным количеством ложной информации, чтобы мы гонялись за ложными следами, в то время как Аметист, возможно, уже жаждет смерти.

Я продолжаю обыскивать пентхаус. Остается только надеяться, что, когда он приедет завтра, с ним будет Аметист и хотя бы один из его прихвостней, кто поддастся давлению.

26. АМЕТИСТ

Ксеро добирается до выхода раньше меня и просовывает голову в металлическую дверцу. Я отшатываюсь, внутри все сжимается от этого странного зрелища.

Словно почувствовав мое смятение, он оборачивается ко мне с широко раскрытыми глазами.

— Что случилось?

— Ты просто… — Я показываю на его голову, но опускаю руку, понимая, что галлюцинации могут делать все, что захотят. — Ничего.

Я подхожу к двери — сплошному металлическому барьеру без ручек. Нащупав крошечную щель в месте, где дверь соединяется с рамой, я просовываю в нее пальцы и пытаюсь потянуть. Мои ногти слишком толстые, потому что я в смирительной рубашке.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Ксеро, скользя взглядом по моему телу. — Снимешь ее?

Качая головой, я вытаскиваю руки из рукавов, оставляя их свисать вдоль тела, и вожусь с застежкой на промежности. Теперь, когда она не так сильно сковывает движения, я выворачиваю всю вещь наизнанку.

Наконец я просовываю руку в расстегнутую сзади куртку и тянусь к щели в двери. На этот раз мои ногти проскальзывают в крошечную щель, и я с тихим скрипом открываю ее.

Я выглядываю в коридор и обнаруживаю, что он пуст. В дальнем правом углу тяжелая дверь, ведущая в комнату для съемок, захлопывается. У меня, вероятно, меньше тридцати секунд, прежде чем Грант предупредит кого-нибудь о моей предполагаемой реакции на овсянку. Это не дает мне большого преимущества.

— Нет времени думать о рисках, — рычит Ксеро.

Сделав глубокий вдох, я выскакиваю в коридор и бегу в противоположном направлении. Не обращая внимания на осыпавшуюся штукатурку под моими босыми ногами, я направляюсь прямо к пожарному выходу.

Солнечный свет проникает сквозь окна, почерневшие от многолетней копоти, и отбрасывает жутковатый отблеск на заброшенный коридор. Воздух насыщен пылью и запахом несвежей воды.

Ксеро бежит рядом со мной, его шаги совпадают с хлопаньем моих рукавов по забинтованным ногам.

— Продолжай. У тебя отлично получается.

Я добегаю до пожарного выхода и рывком открываю тяжелую дверь, ожидая, что сработает пожарная сигнализация. Но ничего не происходит, и я проскальзываю в темную лестничную клетку, которая ведет в неизвестность.

— Продолжай, — рычит он, пока я спускаюсь по ступенькам, цепляясь за перила. — Внизу лестницы будет дверь. Прижми ее и толкни.

И действительно, когда я добираюсь до первого этажа, солнечный свет проникает сквозь щели в массивном металлическом пожарном выходе у основания лестничной клетки.

По моим венам разливается ликование. Я прижимаюсь к нему плечом, напрягаясь, чтобы не задеть ржавые петли.

— Верно. Налегай на нее всем весом.

— Я готова, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Дверь со скрежетом открывается, впуская порыв пахнущего лугами воздуха. Я уже собираюсь выйти на дорожку, заросшую плющом и сорняками, когда Ксеро кладет руку мне на плечо.

— Хорошая работа, но мы идем в другую сторону.

— Что?

Над головой раздаются шаги, и я вздрагиваю. Паника сдавливает мне грудь с такой силой, что я морщусь.

— За этой дверью — прозекторская. — Ксеро кивает в сторону. — Вот где ты найдешь острые предметы.

Нам нужно идти к выходу, а не углубляться в этот заброшенный кошмар. Не успеваю я возразить, как Ксеро хватает меня за руку и тащит по коридору, прочь от моего последнего шанса на свободу. Я бы закричала, но это только насторожило бы людей наверху.

— Что ты творишь? — шиплю я.

— Ты полураздета, боса и безоружна. Если ты выйдешь на улицу, тебя поймают в считаные минуты. Оружие повысит твои шансы на выживание.

— Откуда ты знаешь, что мы вообще идем в правильном направлении? — шепчу я.

— А ты как думаешь?

Я могу поразмыслить над тем, откуда он знает планировку больницы, но в другой раз. В конце коридора мы натыкаемся на еще одну тяжелую дверь. Я толкаю дверь и выхожу в еще один пустой коридор, тянущийся через все здание.

Здесь темнее, естественный свет слишком тусклый, чтобы пробиться сквозь толстый слой грязи на окнах нижнего этажа. Воздух холоднее, в нем чувствуется сырость, которая просачивается сквозь смирительную рубашку и пробирает меня до костей.

Меня бросает в дрожь. Я хочу вернуться в безопасную лестничную клетку, но за дверью раздаются шаги. Либо это очередная галлюцинация, либо они уже узнали, что я сбежала.

Впереди и слева от меня еще одни двустворчатые двери, ведущие в комнату с кафельным полом. Откуда я это знаю? Все мои инстинкты кричат, что мне не стоит туда входить. Туда люди заходят и больше не возвращаются.

— Двигайся. — Ксеро бежит вперед и исчезает в комнате.

Ужас сковывает меня, не давая сдвинуться с места. Я следую за ним, в ужасе от грохочущих звуков и перспективы остаться одной.

Проглотив комок страха, я вхожу в комнату с полом, выложенным красной плиткой, и стальной мебелью. Некогда белые стены, теперь позеленевшие от воды и мха, напоминают одну из декораций на верхнем этаже.

Ксеро стоит у выдвижных ящиков, его лицо застыло в непроницаемой маске.

— Здесь они хранят инструменты. Посмотрим, сможешь ли ты найти скальпель.

Я подхожу к нему на дрожащих ногах, мой взгляд падает на стол для вскрытия, покрытый водяными знаками и ржавчиной. Внезапные воспоминания проносятся в моем сознании — тело, распростертое на столе, мужчина в белом халате и маске, рыжеволосый доктор, который говорит мне, что вот что происходит с девушками, которые плохо себя ведут.

Затем кровь.

— Аметист, посмотри на меня, — рявкает Ксеро.

Его голос возвращает меня в настоящее. Смаргивая наваждение, я мчусь по кафельному полу к нему, не обращая внимания на то, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Найди скальпель. Сейчас же, — приказывает он.

Я хватаюсь за ближайший ящик, который открывается со ржавым скрипом. В одном из них лежат странного вида пилы, разложенные, как кухонная утварь. В другом — молотки, зубила и что-то похожее на кирку. У меня внутри все переворачивается, и остатки овсянки в желудке превращаются в камень. Когда я наконец нахожу ящик с ножами и скальпелями, я хватаю горсть.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Мы идем к другому выходу, — говорит Ксеро, — но сначала спрячемся.

Я оборачиваюсь и вижу, что он бежит к другому дверному проему. Не желая отставать, я бегу за ним, сжимая скальпели.

Следующая комната еще шире первой, она отделана панелями из нержавеющей стали. Отсеки напоминают морозильные камеры в супермаркетах. В центре стоит наклонный стол с двумя рядами хирургических светильников, свисающих с потолка.

Пол под столом залит засохшей кровью.

Это безумие. Это ужасно. Это больница ужасов. В моей голове всплывают воспоминания о телах, которые препарировали и выбрасывали. Отгоняя эти видения, я следую за Ксеро в длинный коридор, вдоль стен которого стоят каталки.

— Сюда, — говорит он.

У меня пересыхает в горле, и я стараюсь не думать о том, что каждая из этих металлических конструкций когда-то была вместилищем для трупов. Вместо этого я сосредотачиваюсь на выходе впереди, через который тела выносили наружу для погребения.

Ксеро поворачивает направо и открывает дверь, которая была приоткрыта. Внутри совершенно темно. Я не задаюсь вопросом, как могу видеть его в темноте, но беру его за руку и позволяю отвести меня за дверь.

— Это здесь мы прячемся? — шепчу я.

— Да. Но не говори вслух. Я могу читать твои мысли, — отвечает он.

Я киваю, уверенная, что уже пряталась здесь, когда была студенткой. Ксеро, должно быть, может получить доступ к моим воспоминаниям, но я до сих пор не понимаю, почему у меня в голове всплывают лишь обрывки.

— Сейчас ты не справишься, — говорит он.

Я хочу спросить, неужели все так плохо, но потом вспоминаю все эти полароидные снимки на его криминальной доске. Знает ли Ксеро, как я оказалась в этом заведении?

— Эта часть туманна, — отвечает он, — но, думаю, это случилось после аварии.

У меня перехватывает дыхание. Неудивительно, что воспоминания о моем детстве так труднодоступны. Я не могу представить, каково это — потерять отца в автокатастрофе, а потом оказаться в приюте для душевнобольных, где тебя будут унижать.

Ксеро обнимает меня за талию и прижимает к себе. Мы оба прислоняемся к стене, прислушиваясь к шагам.

К этому времени те, кого звал Грант, уже должны были заметить, что я ушла, и попытаться пойти по моим следам. Наверное, они рассчитывали, что я воспользуюсь пожарным выходом, потому что прятаться в жутком заброшенном приюте для душевнобольных — не самая лучшая идея.

Он кивает, глядя мне за спину, и крепче обхватывает меня за талию.

— Они потратят время на то, чтобы обыскать территорию, ожидая, что ты побежишь к воротам.

Я улыбаюсь. Если повезет, они заставят Долли занять мое место.

— По крайней мере, мы выиграли немного времени. Пока мы ждем подходящего момента, чтобы уйти, тебе стоит превратить эти рукава в пару носков.

— Зачем?

Он усмехается, звук получается грубый и низкий.

— Тебе понадобится что-то удобное для ног, чтобы охотиться на этих ублюдков.

27. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Понедельник, 2 августа 2010 года

Вчера мы впервые поссорились после того, как я узнала, что Лайл не уволил Шарлотту. Он сказал, что после рождения ребенка я перестану так остро реагировать на происходящее и пойму, что мне понадобится ее помощь.

Что-то внутри меня сломалось, и наружу вырвалась годами сдерживаемая ярость.

Когда Лайл убедил меня уйти от Салентино, он сказал, что мы будем вместе, как одна семья. Вместо этого он оставил меня одну в маленькой квартирке с двумя младенцами. Первые несколько лет я провела в одиночестве, без помощи, без возможности общаться с внешним миром.

Я словно попала в еще одну тюрьму, куда Лайл наведывался время от времени, чтобы потрахаться. Когда он наконец перевез нас в настоящий дом, то уезжал на недели. К тому времени у меня появился доктор Форстер, который помогал мне, но были пределы того, чем я могла с ним делиться.

Лайл проводил больше времени в своем агентстве по усыновлению, чем со своей новой семьей. Он работал по многу часов и постоянно был на взводе. Он даже потерял интерес к сексу. Поэтому я разразилась тирадой обвинений, обвинив ее в том, что она соблазнила его и пытается занять мое место в этом доме.

Впервые с тех пор, как мы поженились, Лайл закричал в ответ. Больше всего меня задело не то, что он повысил голос, а то, что он встал на защиту Шарлотты.

Он сказал мне, что она лучше меня справлялась с тем, чтобы мои дочери не перегрызли друг другу глотки. В доме было безупречно чисто, еда подавалась вовремя, и она создала такой дом, который, как он себе представлял, у нас будет, когда он откажется от блестящей карьеры в ФБР.

Эти слова задели его за живое. Он никогда не бросал мне этого в лицо. Мои гормоны разыгрались, и я разрыдалась. Лайл несколько минут смотрел, как я плачу, прежде чем уйти. Из комнаты, из дома и из нашей жизни.

Он не вернулся в постель прошлой ночью, и его машина уехала с подъездной дорожки.

Теперь я осталась одна с Шарлоттой и девочками. Я не знаю, что делать. Я не знаю, куда он уехал. Он не отвечает ни на звонки с мобильного, ни на звонки с рабочего номера.

Я осталась в своей комнате с Хитом, ожидая, что Шарлотта воспримет отсутствие Лайла как шанс завершить начатое. Она послала Эми с едой, но я отказалась снова попадаться на эту уловку.

Вечером, когда я отказалась от ужина, Шарлотта без разрешения ворвалась в комнату. Она постучала, но я велела ей уйти. Она хотела знать, почему я ничего не ем, когда мне нужно все, что я могу достать, чтобы кормить грудью ребенка.

Девочки стояли рядом с ней и смотрели на меня так, будто я сошла с ума. Мне хотелось закричать на нее, чтобы она убиралась и забрала свой яд, но я не хотела пугать дочерей.

Все, что я могла сказать, — это что я закажу что-нибудь через интернет. Ее нежная улыбка, наигранное сочувствие, то, как она обнимала моих близняшек, — все это вызывало у меня отвращение. Все это было лишь для того, чтобы внушить моим девочкам, что я плохая мать.

Она уже забралась в штаны к моему мужу — я знаю, что она трахалась с ним своим упругим, сочным телом, пока я была в больнице. Вот почему Лайл так нетерпим. Зачем, по словам Джорджи, я ему нужна, если у него есть мисс Идеал?

Я ничего из этого не говорила вслух. Вот чего она хочет. Она даже сделала вид, что разочарована тем, что я не оценила по достоинству особые, богатые питательными веществами блюда, которые она и девочки с любовью готовили для меня и малыша Хита.

Мои кулаки сжались под одеялом. Я хотела рассмеяться ей в лицо, но это прозвучало бы как безумное хихиканье. Вместо этого я сказала, что в ее услугах больше не нуждаюсь и что она может уйти до завтрашнего утра.

Долли завыла, прижимаясь к Шарлотте так, словно это она носила ее на руках все тридцать шесть недель. Эми уставилась на них, не зная, что и думать.

Шарлотта своим слащавым голосом объяснила, что Лайл нанял ее, чтобы она помогала мне в это трудное время. Я огрызнулась в ответ, назвав ее коварной стервой.

Все трое уставились на меня так, словно я превратилась в Медузу. А потом Шарлотта вывела девочек из комнаты и утешала их за дверью, ласково и успокаивающе приговаривая.

К ЧЕРТУ ЕЁ! И к черту меня за то, что я ей подыгрывала. Теперь мои дочери считают меня психом.

Если эта стерва не уберется из моего дома добровольно, она уедет на катафалке.

28. АМЕТИСТ

К тому времени, как я отрезаю рукава своей смирительной рубашки и натягиваю их на ноги, по обеим сторонам коридора раздаются отдаленные звуки. Похоже, они устроили полномасштабные поиски.

Я пытаюсь вспомнить, сколько человек я видела в последний раз, когда меня выводили на съемки, но Ксеро прерывает мои размышления.

— Восемь. Дельта, Локк, Сет, Барретт. — Плюс еще четверо от принудительного кормления. Он делает паузу. — Десять, если считать Долли, Фена и Гранта.

Потому что последние двое — один и тот же человек. Я качаю головой, гадая, нарочно ли Грант оставил дверь незапертой.

— Не вникай слишком глубоко в его мотивы, — рычит Ксеро. — Думая о нем как о союзнике, даже подсознательно, ты можешь потерять бдительность.

Он прав. Независимо от того, как часто из Гранта делают козла отпущения, я никогда не должна забывать, по какой причине он присоединился к X-Cite Media.

Громкие шаги эхом разносятся по коридору, прерывая наш разговор. Мы оба замираем, вжимаясь в холодную стену. Дверь, за которой мы стоим, приоткрыта, и в том месте, где петли соприкасаются с рамой, пробивается слабый свет.

Шаги, приближающиеся к нам, тяжелые, неторопливые и становятся все громче.

От мысли о том, что меня могут поймать, внутри все сжимается от ужаса.

— У тебя есть преимущество, — шипит Ксеро мне в ухо. — Замани его и убей.

У меня учащается дыхание. Сердце колотится так сильно, что его вибрации ощущаются даже в пальцах, заставляя их дрожать. Пот выступает на лбу и стекает по виску.

Я уже не та женщина, которая пряталась в углу, дрожа от страха, пока Ксеро пытал мужчин, ворвавшихся в мой дом. Жестокость, которой я подверглась, стерла с меня человеческую порядочность. Мне нужно выбраться из этого ада живой, даже если для этого придется кромсать каждого мужчину скальпелем.

— Вот так, маленькая призрачная девочка.

Большие руки Ксеро ложатся мне на плечи, придавая моему телу силу и решимость опытного убийцы.

Но куда мне его ударить? В шею, наверное, было бы неплохо, но я не знаю, где именно находится яремная вена.

— Помнишь тот день, когда ты прочла мое письмо про офицера Макмерфи? — спрашивает Ксеро. — Куда, по-твоему, я бы ее ударил, прежде чем трахнуть тебя в луже ее крови?

Мои губы дрогнули в улыбке при воспоминании о том жарком утре. Это было в основание черепа.

— Вот это моя девочка.

Я крепче сжимаю оба скальпеля, и мои вены наполняются холодным адреналином. Каждый, кто причастен к созданию этих видео, должен умереть. Не только ради того, чтобы спасти себя, но и чтобы защитить других.

— Сосредоточься на своем страхе. Пусть он обострит твои чувства. Пусть инстинкт выживания превратит этих хищников в добычу.

Коридор освещает луч света. Он слабее, чем у фонарика, и исходит от его телефона. Я прижимаюсь к стене, замедляю дыхание, чтобы сердце билось тише.

Шаги становятся громче. Я не свожу глаз с дверного проема, через который проходит темная фигура. Он на секунду останавливается, чтобы осветить мою комнату, а затем продолжает путь к выходу.

— Аметист, — шепчет Ксеро, — сейчас.

Я выскальзываю из-за двери, мои шаги приглушают новые носки. Мужчина передо мной — коренастый, ростом метр семьдесят, в черном свитере и бейсболке. Он по-прежнему стоит лицом к двустворчатым дверям, повернувшись ко мне широкой спиной и представляя собой идеальную мишень.

Я прыгаю на него и обхватываю рукой его шею. Он сдавленно ахает и роняет телефон. Через секунду он приходит в себя и отбрасывает меня к стене.

Боль пронзает мой позвоночник, но я заглушаю ее выбросом адреналина. Он хватает меня за руку, пытаясь вырвать ее из моей хватки, но я сдвигаю скальпель и режу ему шею. Теплая кровь брызжет на мои пальцы, и я вздрагиваю. Я падаю на пол, сердце бешено колотится, и с трудом поднимаюсь на ноги, едва успев увернуться от его дикого удара.

Он, как раненое животное, спотыкаясь, идет на меня, хватаясь за горло, булькая и задыхаясь от собственной крови.

— Прикончи его, — рычит Ксеро.

Решимость придает мне сил. Я оббегаю его и встаю у него за спиной. На этот раз я не промахнусь. Ориентируясь на ремешок его бейсболки, я вонзаю скальпель глубоко в плоть под черепом.

Он входит в тело с влажным звуком, от которого меня мутит. Он шатается, а затем падает на пол в конвульсиях.

Ксеро обнимает меня за плечи.

— Молодец.

Моя кровь бурлит от триумфа. Я стою над упавшим человеком, тяжело дыша, и жду, когда его тело перестанет дергаться в конвульсиях.

Из коридора доносится сигнал тревоги, и я снова обращаю внимание на его телефон, который теперь лежит лицевой стороной вниз в растекающейся луже крови.

Я беру устройство. Приходит сообщение из группового чата с надписью СЪЕМКА В ПРИЮТЕ. Дельта разделил территорию и здание на участки, поручив каждому члену команды обыскать определенную зону.

Похоже, мужчине у моих ног достался первый этаж, западное крыло и прилегающий к нему внутренний двор.

Что, черт возьми, мне делать дальше? Если от него не будет вестей, они не просто поймут, что что-то пошло не так, но и сосредоточат свои усилия на моем укрытии.

— Они поймут, что что-то не так, как только он не вернется, — бормочет Ксеро. — Дождись, пока первый доложит, и напиши что-нибудь в том же духе. Мы решим, что делать дальше, когда Дельта ответит.

Я смотрю на труп, раздумывая, стоит ли его прятать под одной из каталок.

— Нет смысла, все равно кровь не отмыть.

Кивнув, я обхожу расширяющийся бассейн, стараясь не оставлять кровавых следов, и возвращаюсь в свое укрытие.

Мой адреналин все еще высок, когда я прислоняюсь к стене, тяжело дыша. Я сжимаю телефон дрожащими руками и смотрю на групповой чат, ожидая следующего обновления.

Что, черт возьми, я делаю? Я должна воспользоваться этим шансом и позвонить в полицию.

— Не забывай, что формально Дельты не существует, а ты, скорее всего, являешься подозреваемой как минимум в четырех убийствах, — говорит он.

Я сглатываю. ДжейкРейк69, которого я убила, Чаппи, которого нашли повешенным возле комнаты, где я остановилась, и первые двое мужчин в подвале, которые образовали человеческую «гусеницу». Большой Дик Джонсон и Хорошо откормленный мужчина позаботились о себе сами.

— А еще твоя мать и дядя Клайв, — добавляет Ксеро.

От этого напоминания у меня сжимается сердце. Я не убивала маму. Это сделала Долли, переодевшись мной. Даже если бы я снова заявила о невменяемости, меня все равно могли бы отправить в психушку, как она и грозилась. Точно. А теперь этот парень, которого я ударила ножом, даже когда он был без сознания.

— Учитывая твой послужной список, тебя, скорее всего, приговорят к смертной казни через электрошок.

Я с трудом сглатываю. Третий вариант — воспользоваться тем, что полиция отвлечется, и незаметно ускользнуть. Тогда я стану беглецом, но это лучше, чем попасть в руки кровожадных хищников.

Ксеро молчит. Он знает, что я в безвыходном положении. У меня есть два варианта: рискнуть и умереть с достоинством или остаться здесь и обречь себя на мучительную и унизительную смерть.

Мои пальцы дрожат, когда я набираю 911. Я не решаюсь заговорить, чтобы мой голос не разнесся по всей больнице, но я оставляю линию открытой.

— 911, — говорит диспетчер. — Что у вас случилось?

Я тяжело дышу в трубку, сохраняя молчание. Кровь бурлит в моих венах, а сердце бьется так сильно, что мне становится дурно.

— Абонент, вы можете говорить? Что у вас случилось?

У меня перехватывает дыхание. Я должна хотя бы сказать ей, что мне нужна полиция.

Она делает паузу на несколько секунд, а потом спрашивает:

— Если вы не можете говорить, нажмите любую клавишу.

Я нажимаю 5, надеясь, что они смогут отследить мое местоположение.

— Хорошо. Полицейские уже в пути. Оставайтесь на связи и не отключайтесь. Помощь уже в пути.

На экране появляется еще одно оповещение из группового чата ASYLUM SHOOT. Восточное крыло наверху зачищено. Никаких признаков чего-то необычного.

Я медленно считаю до десяти, прежде чем напечатать свой ответ:

Западное крыло зачищено.

Дельта отвечает: Территория?

Я печатаю: Все еще ищу.

Ксеро обнимает меня сзади.

— Как ты себя чувствуешь?

В моем животе бурлит смесь эмоций: отчаяние, страх и решимость выжить. Если меня схватит полиция, будет публичный суд. Я снова стану вирусной в соцсетях, на этот раз в качестве предостережения для тех, кто пускает слюни на убийства. Люди Ксеро могут проникнуть в мою тюремную камеру. Они, скорее всего, будут пытать меня за убийство их босса.

Ксеро не отвечает, потому что все мои предположения верны. Я оборачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом, и думаю, не была ли моя затея с вызовом полиции ошибкой.

30. КСЕРО

На следующее утро, после выезда из отеля, я возвращаюсь в пентхаус и снимаю панель в задней части шкафа, которая отделяет его от остальной части крыши. Джинкссон сидит внутри с ноутбуком, на экране которого отображаются разные точки обзора по всему номеру.

Остаток вчерашнего вечера я провел, изучая острова архипелага. Всего их тридцать, восемь из них в настоящее время заняты. Мы начали с них, и Тайлер со своей командой проверил все возможные места для стрельбы.

Наша цель — вывести из строя Отца и его окружение, оставив в живых как можно больше людей, чтобы они помогли нам уничтожить X-Cite Media и найти базу убийц-детей. Я отказываюсь верить, что Отец просто бросил мальчиков, чтобы сосредоточиться на производстве снотворного. Каким-то образом эти два предприятия связаны. Это лишь вопрос времени, когда я выясню, как именно.

— Есть новости? — спрашиваю я Джинксона.

Он зевает, не отрывая взгляда от экрана.

— Рейс Камилы только что приземлился. Она на арендованной машине, едет за такси падре.

— Покажите мне, что происходит.

Он поворачивает компьютер, выводя изображение с камеры на приборной панели. На экране желтое такси движется по извилистому шоссе, проложенному между холмами.

— Камила, докладывай, — говорю я.

— Его один раз стошнило в самолете, и он уже дважды разрыдался. Ему понадобится помощь, чтобы дойти до вечеринки сегодня вечером.

— А как насчет миниатюрного заряда С4 в прямой кишке? — спрашивает Джинкссон.

Она усмехается.

— Доктор Диксон уже вставил ему эту взрывчатку, чтобы он не облажался в аэропорту.

— Сделайте ему укол лоразепама перед мероприятием. Есть новости от отца?

— Да, он создал групповой чат. Девять человек, включая его и Томаса.

Джинкссон присвистывает.

— Значит, он уже заработал полтора миллиона только на продаже билетов в первый ряд.

Я стискиваю зубы. Восемь человек, каждый из которых вложил по четверти миллиона. Это больше, чем мы зарабатываем на одном убийстве.

— Не говоря уже о том, сколько он будет зарабатывать на членстве и аренде контента за сто долларов в час. И все это без единого пятнышка на репутации.

Когда в пентхаус приходит уборщица, чтобы прибраться, я подключаюсь к зеркалу телефона преподобного и нахожу групповой чат. Вверху — сообщение от Дельты, приглашающее их заглянуть в его ближний круг. Он уже полон нетерпеливых откликов о съемках, а также комментариев о предыдущем фильме с Лиззи Бат в главной роли.

Каждый мужчина спрашивает, удастся ли ему встретиться с Долли, и приходит в восторг, когда узнает, что она сыграет в следующем фильме. Их восторг вызывает отвращение, но я заставляю себя вчитываться в каждый комментарий в поисках подсказок о том, где Долли и Дельта держат Аметист. В комментариях полно просьб, чтобы они первыми трахнули ее труп.

Ярость закипает во мне. Отец не планирует убивать свою жену. Он использует Аметист в качестве дублера Долли.

Джинксон читает через мое плечо.

— Это какое-то извращенное дерьмо.

В чате кто-то под ником Nemesis спрашивает, сколько гостей уже прибыло в "Рояль". Двое других мужчин упоминают, что у них поздний завтрак, и приглашают остальных присоединиться к ним в ресторане отеля. Судя по тому, как они болтают, они не в первый раз наблюдают за съемками X-Cite Media.

Я отправляю сообщение Тайлеру и его команде, чтобы они собрали имена и адреса всех, кто заселяется в «Рояль». После того как Аметист будет в безопасности у меня, я хочу выследить самых ярых сторонников Отца.

Остаток дня мы посвящаем координации действий оперативников, ожидающих в марине, и установке небольших взрывных устройств в укромных местах вокруг пентхауса. Наша цель — создать как можно больше хаоса, чтобы было проще схватить Отца.

Позже появляется преподобный Томас, а Камила устраивается в комнате по соседству.

— Что-то пошло не так, — говорит Джинкссон, пока я проверяю последнюю взрывчатку.

Я выпрямляюсь.

— Что?

Он протягивает мне телефон.

— От Дельты пришло сообщение, в котором говорится, что он задерживается из-за технических неполадок на съемочной площадке. Долли встретит их за ранним ужином, а он присоединится к ним, как только сможет.

— Что за проблемы? — Я жду, что кто-нибудь задаст этот вопрос, но все слишком увлечены возможностью встретиться с Долли без ее обычного сопровождающего.

— Значит, мы еще долго будем торчать на этой крыше? — бормочет Джинкссон.

— Мы не можем рисковать тем, что Долли или инвесторы предупредят Дельту о нашем приезде. — Я отвечаю.

В половине четвертого звук приближающегося вертолета заставляет нас обоих вздрогнуть. Я ожидал, что они приедут на лимузине, но этот способ передвижения наводит меня на мысль, что съемки проходят на одном из других островов архипелага.

— Камила, — говорю я в гарнитуру. — Дайте ему дозу.

Джинкссон переключает экран своего ноутбука на все мониторы, которые мы установили по всему пентхаусу. Я проверяю групповой чат и вижу, что Долли вошла в систему и сообщила инвесторам, что в четыре часа они должны собраться в пентхаусе.

Я смотрю на экран, ожидая, когда Долли появится в кадре. Блондин с волосами, как у ее спутника в аэропорту, выходит на балкон.

От напоминания о том, что он и его друзья подставили меня, кровь в моих жилах вскипает от ярости. Аметист в смирительной рубашке, которую провезли через всю страну. Я увеличиваю изображение, узнавая его по видео с кладбища.

Позади него стоит женщина, которая как две капли воды похожа на мою маленькую призрачную девочку, от ярких зеленых глаз до двухцветных волос. Мое сердце замирает. Единственная разница — в одежде. Аметист никогда бы не надела белое.

— Это твоя девочка, — бормочет Джинкссон.

— Это Долли, — рычу я.

— Я не вижу разницы.

Она заходит в пентхаус и кружится по комнате. Блондин следует за ней по пятам и обнимает ее за талию.

— Это великолепно, — говорит она и целует его в губы.

— Вот так, — говорю я. — Аметист носит черное. Ей нравится черный декор.

— А еще ей нравятся блондинки, — говорит Джинкссон.

Я сверкаю зубами.

Через балкон в пентхаус входит черноволосый мужчина лет тридцати с небольшим. Он останавливается, оглядывает пентхаус и тихо присвистывает. По выпуклости на его кожаной куртке и по тому, как его глаза-бусинки осматривают все выходы, я понимаю, что он здесь в качестве охранника.

Блондин ведет Долли прямо к барной стойке и наполняет ведерко льдом. Она достает из холодильника бутылку шампанского и кладет ее в ведерко.

— У Аметист недавно был неудачный опыт с шампанским, — бормочу я, вспоминая, как мне пришлось спасать ее из лимузина того ублюдка с книжной ярмарки. — И она предпочитает водку.

— В любом случае мы ничего не сможем сделать, пока не прибудет Дельта, — отвечает Джинкссон, все еще сомневаясь, что Долли — близнец Аметист. — Как только мы его схватим, разберемся, кто есть кто.

Раздается стук в дверь, и черноволосый мужчина пересекает пространство, пропуская поток персонала, обслуживающего номера, который вкатывает тележки с едой. Они ставят буфет у стены зала, а также несколько бутылок вина и ассортимент напитков.

Черноволосый мужчина раздает чаевые сотрудникам, прежде чем проводить их до двери. Как только дверь закрывается, Долли подходит к нему с двумя бокалами в руках.

— Сет, я хочу, чтобы ты прикрывал мне спину. Вмешивайся, если кто-то из этих придурков приблизится слишком близко.

Черноволосый мужчина поворачивается к Долли и хмурится.

— Но Дельта сказал…

— Дельта не придет, — резко отвечает она.

Я широко раскрываю глаза и встречаюсь взглядом с Джинксоном.

— Я его жена, а значит, владею половиной X-Cite Media, а значит, сама решаю, с кем трахаться.

Блондинка обнимает ее за плечи.

— Верно. Сегодня вечером мы просто встретимся и поприветствуем друг друга. Мы пробудем здесь час или два, а затем отправимся на вертолете обратно в психиатрическую больницу.

Психиатрическая больница?

Я резко подаюсь вперед, эта новая информация словно удар кулаком в живот. Мы думали, что они держат Аметист в студии или арендованном доме, переоборудованном для съемок.

Джинксон хватает меня за руку.

— Это грандиозно.

— Тайлер, — говорю я в гарнитуру. — Ты меня слышишь?

— Уже ищу психиатрические больницы на Хельсинге и близлежащих островах, — отвечает он. — Дай мне минутку.

С колотящимся сердцем я слушаю их разговор и догадываюсь, что Аметист сбежала из своей камеры и прячется в четырехэтажном здании психиатрической лечебницы, окруженном несколькими акрами земли. Долли напряжена, потому что Отец использует ее для завтрашней стрельбы, если Аметист не поймают.

— Нам нужно убираться отсюда, — говорю я.

Джинкссон напряжённо кивает.

— Тайлер, ты что-нибудь нашёл?

— Три, — вздыхает он. — Два на острове Хельсинг. Третий на Равенклиффе.

— Какой из них заброшен?

— Секунду… «Сент-Кристину» закрыли почти десять лет назад. Сейчас я посмотрю спутниковые снимки. Да. Вот он. Огромный особняк в викторианском стиле, окруженный лесом. Очень уединенный, к его воротам ведет единственная дорога.

Я закрываю ноутбук и встаю.

— Пошли.

— Может, нам украсть этот вертолет? — спрашивает Джинксон.

— Дельта что-то заподозрит и поймет, что что-то не так. — Я прохожу по периметру крыши к задней части кладовки, которая выходит в общий коридор.

— Погоди. Разве ты не хочешь взять Долли в заложницы? — спрашивает Тайлер.

Это было бы разумно, но инвесторы первыми поднимут шум в групповом чате, если их старлетка пропадёт. К тому же отец не из тех, кому есть дело до того, что его жена в опасности. Этот ублюдок смотрел, как я убиваю всю его семью, и ни разу не попросил меня остановиться. Если я возьму Долли, это только подвергнет опасности Аметист.

Когда я тяну на себя дверь, лифт открывается, и я вижу четверку мужчин средних лет в костюмах. Я отступаю, позволяя им потоком хлынуть в коридор, ведущий ко входу в пентхаус.

Если мы найдем Аметист до конца их вечеринки, я взорву эти бомбы.

— А как же Томас? — шепчет Джинксон мне в спину.

— Камила, — говорю я в гарнитуру. — Оставайся на месте, разберись с преподобным. Он идет, как и планировалось. Если нам понадобится дополнительная информация, мы его спросим.

Двери пентхауса открываются, впуская инвесторов. Я выхожу в коридор вместе с Джинксоном и направляюсь к пожарному выходу.

— Тайлер, у тебя есть точные координаты убежища? — спрашиваю я, спускаясь по лестнице.

Ответа нет.

— Тайлер?

— Мы потеряли связь, — говорит Джинкссон.

У меня сердце упало. Без Тайлера и его дронов, которые помогли бы определить местонахождение Аметист, наши шансы найти ее до стрельбы выглядят призрачными.

31. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Среда, 4 августа 2010 года

Я до сих пор под впечатлением. Мы провели самый прекрасный вечер в кругу семьи. После того как мы съели чили, Лайл повел Долли на кухню, и они вернулись с самым невероятным шоколадно-шоколадным брауни-десертом. Они выложили в миску целую упаковку мороженого, а сверху слоями уложили кусочки брауни, взбитые сливки, шоколадную помадку и посыпали все это.

Эми уставилась на мороженое, и ее глаза округлились от удивления. Долли протянула ей ложку, и через несколько секунд они вдвоем набросились на десерт, как голодные волки. Лайл протянул ложку мне, и я присоединилась к ним. Это был самый сладкий момент с тех пор, как девочки были маленькими.

Мы переглянулись и обменялись ностальгическими улыбками. Я посмотрела на девочек и подумала, что, может быть, это начало новой прекрасной эпохи.

Я знаю, что рассказываю о смерти Шарлотты, но мне нужно немного пояснить, что произошло дальше. Долли и Эми поладили, сблизившись за экстравагантным десертом Лайла.

Возможно, это из-за ребенка. Возможно, из-за летней школы. Возможно, это было из-за отсутствия Шарлотты. Я не могу сказать, что вызвало этот момент единения, но на эти несколько часов мы впервые за долгое время стали семьей.

Наконец-то я поняла, что видит в них Лайл: миниатюрные копии меня самой с такими же вьющимися каштановыми волосами, зелеными глазами и широкими улыбками. В их лицах, словах и поступках не было и намека на Джорджи. Мы были единым целым. Одной семьей, не подозревающей о надвигающейся буре.

После того как мы доели мороженое, девочки ушли переодеваться в пижамы, оставив Лайла одного. Я покормила Хита, уложила его обратно в кроватку и вернулась в постель. Лайл прижался ко мне сзади и уткнулся носом в мою шею, бормоча, как ему нравится проводить с нами время.

Затем дверь открылась, и в комнату заглянули две одинаковые девочки в одинаковых пижамах. Они хотели спать в нашей кровати.

Лайл отодвинулся, чтобы девочки могли забраться к нам. Они обе прижались ко мне, хихикая и шепчась, пока я не велела им успокоиться. Было темно, и я не могла понять, кто из девочек прижался ко мне спереди, а кто — сзади. Я была так счастлива, что мне было все равно. Впервые за долгое время все было так, как и должно быть.

Прошлой ночью я дважды просыпалась, чтобы покормить Хита. В первый раз обе девочки лежали, прижавшись друг к другу, как детеныши коалы.

Итак, когда я проснулась на следующее утро, услышав крики, доносящиеся с другой стороны дома, у меня чуть не лопнули швы, и я вскочила с кровати. Лайл выбежал задолго до того, как мои ноги коснулись ковра.

Я подняла Хита, прижала его к груди и отправилась на разведку. Эми схватила меня за руку и велела спрятаться в шкафу. В ее словах был смысл. Если бы там были незваные гости, последнее, что мне нужно было делать, — это встречаться с ними лицом к лицу с новорожденным.

Проводив ее в ванную с мобильным телефоном, я передала ей ребенка и приказала запереть дверь. Кивнув, она сделала, как ей было велено, а я направился к источнику криков.

Это была Долли. Она стояла в комнате Шарлотты с ножом в руке. Передняя часть ее пижамы была в крови. Лайл присел на корточки перед моей девочкой, пытаясь уговорить ее опустить нож, но она была не в себе и не слушала.

Позади нее на кровати лежала Шарлотта с рассеченной шеей, из которой торчали многочисленные лезвия, прорезавшие ее белую ночную рубашку. Не нужно было быть агентом ФБР, чтобы понять, что случилось с няней и почему.

Всему виной вчерашняя ссора.

Слова в этом доме разносятся по округе и долетают до маленьких ушек. Все те обвинения, которые я бросала Шарлотте в том, что она пытается отнять у меня любовь мужа и привязанность дочерей, разожгли в ней искру.

Долли стала причиной этой ужасающей череды событий.

Может быть, Долли прочла мой дневник. Может быть, она догадалась о махинациях Шарлотты. Долли, терзаемая чувством вины за то, что ее обманули, убила няню, чтобы защитить нашу семью. Она уже не в первый раз нападает на людей с ножом. Она оказалась в «Трех судьбах» из-за того, что сделала с бедняжкой Эми.

Нам нужно это скрыть. Моя малышка не окажется в приюте.

32. АМЕТИСТ

Я не могу прятаться в этом чулане весь день. Когда они поймут, что человек, которого я убила, пропал, они первым делом проверят западное крыло. Потом они найдут его труп и сосредоточат поиски вокруг лужи крови. Тогда мое наказание покажется дружеской посиделкой за чашечкой чая по сравнению с принудительным кормлением.

— Ты права, — ворчливо говорит Ксеро. — Что ты предлагаешь?

Мне нужно выйти на улицу и встретить полицию на полпути. Может быть, если я проберусь через заросли, то смогу незаметно ускользнуть.

Он кивает.

— А если ты столкнешься с кем-то из Дельты?

Я сглатываю, гляжу на свои скальпели и решаю не уходить без дополнительного оружия.

Ксеро разминает мне плечи, словно он мой тренер, а я — боксер, который вот-вот выйдет на ринг.

— Ты готова?

Я тяжело дышу, мне нужна минута, чтобы собраться с духом.

Тридцать секунд спустя я уже стою на корточках в луже крови и переворачиваю труп на живот. Мои пальцы сжимают скальпель, торчащий из основания черепа, и я с отвратительным хлюпаньем вытаскиваю его. Тошнота подступает к горлу, и я заставляю себя не давиться.

Вытерев лезвие и рукоятку скальпеля о рубашку мужчины, я собираю свои кудри в высокий пучок и закрепляю его двумя скальпелями.

— Хорошая идея. — Ксеро кивает на скальпель, который все еще у меня в руке. — Пойдем. Вперед.

В любой другой ситуации я бы расцвела от его похвалы, но сейчас нет места ни для чего, кроме выживания. Ксеро подходит к пожарной двери и указывает на горизонтальную перекладину посередине.

— Не паникуй, если сработает сигнализация. У тебя все равно будет преимущество перед теми, кто обыскивает территорию.

Я киваю, хотя внутри все сжимается, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Ксеро выглядит мрачным, словно тоже пытается справиться с приступом паники.

Направляясь к нему на онемевших ногах, я дотягиваюсь до перекладины, нажимаю на нее и толкаю. Дверь со стоном открывается, впуская резкий солнечный свет. Поток теплой пыльцы попадает в носовые пазухи, вызывая зуд в носу. Как только я собираюсь выйти на ослепительный свет, раздается сигнал тревоги.

Мои мышцы напрягаются. Это глухой звук, как будто в нем сели последние батарейки. Не настолько громко, чтобы меня услышали наверху, но достаточно настойчиво, чтобы привлечь внимание кого-нибудь из людей Дельты на территории.

Я оглядываюсь, мои глаза все еще привыкают к яркому дневному свету, и вижу внутренний двор, где сквозь трещины в асфальте пробиваются молодые деревца. За ними возвышаются кусты высотой почти в два метра, оплетенные вьющимися растениями. В пятидесяти футах от меня, в зарослях сорняков, стоит искривленное дерево с раскидистыми ветвями, которые борются с растениями, пытающимися задушить его.

— Иди, — рявкает Ксеро, выводя меня из ступора.

Сердце бешено колотится. Я снова оглядываюсь в поисках пути к отступлению — ворот, дороги, грузовика, — но вокруг ничего, кроме листвы.

— Я тебя проведу. Просто беги к дереву. — Ксеро убегает, оставив меня смотреть ему вслед.

Я мчусь через двор, шлепая мокрыми ногами по бетону. Уже слишком поздно думать о том, что я оставила за собой кровавый след, по которому меня могут выследить.

— Не беспокойся об этом, — бросает через плечо Ксеро, уже исчезая в узком проходе между двумя кустами. — Мы воспользуемся этими сорняками как укрытием. Следующий, кто поднимет на тебя руку, будет покойником.

Сигнализация продолжает звонить в пустом дворе, пока я пробираюсь сквозь заросли. Затем воздух меняется, становится тяжелее и наполняется густым запахом влажной земли и преющей листвы.

Я продолжаю идти, ветки хлещут меня по лицу и рукам, оставляя жгучие порезы. Шипы рвут мои самодельные носки, заставляя меня морщиться при каждом шаге.

Вьющиеся растения образуют густой полог, закрывающий большую часть света. Я спотыкаюсь о спутанные корни, не зная, не провалится ли земля подо мной и не рухну ли я в подземное логово какого-нибудь зверя.

Ксеро оборачивается и протягивает мне руку.

— Идем. Прямо по курсу.

Он тянет меня за собой, и его хватка — единственное, что меня успокаивает. Мне хочется думать, что его тело — это защитный барьер между мной и неизвестностью, но он всего лишь плод моего воображения.

— Сосредоточься, маленькая призрачная душонка, — рявкает он, возвращая меня к реальности.

Я закрываю рот и нос рукой, пытаясь защититься от пыльцы и моргая слезящимися глазами.

Вдалеке слышны мужские голоса и приближающиеся шаги. Пока Ксеро ведет меня направо, я представляю, как бегу по ухоженному саду, окруженному кустарниками. По периметру стоят служители в белоснежных униформах, готовые вмешаться при первых признаках неподобающего поведения.

У меня щекочет в носу, и я сдерживаю чих. Что это, черт возьми, было?

— Подавленное воспоминание, — говорит он. — Раньше здесь был больничный сад. С другой стороны старого дуба есть выход, но тебе нужно сосредоточиться на настоящем, хорошо?

Я мысленно благодарю Ксеро за то, что он сохранил мои подавленные воспоминания, и продолжаю идти.

— Иди туда, куда иду я.

Пока я иду за Ксеро сквозь густую листву, земля сотрясается от грохочущих шагов. Это настолько неправдоподобно, что я не могу отделаться от мысли, что у меня галлюцинации.

— Считай, что это правда. — Он затаскивает меня в ложбинку среди колючих кустов.

Я кладу телефон на землю и пригибаюсь, выставив скальпель перед собой.

— Она должна быть где-то здесь, — доносится издалека мужской голос.

— Тссс! — шипит другой.

Мое сердце колотится так сильно, что дрожит все тело. Я уверена, что куст, за которым я прячусь, трясется в такт моей панике.

— Дыши глубже. — Ксеро обнимает меня сзади, окутывая своими сильными руками. — Просто молчи.

У меня снова чешется нос. Я задерживаю дыхание, и мне кажется, что это длится целую вечность. Я прислушиваюсь, не раздастся ли какой-нибудь шорох. Сквозь стрекот сверчков и шелест листвы до меня доносится зловещий мужской шепот.

Они подкрадываются все ближе, подбираясь к нам сзади.

— Ты этого не знаешь, — шепчет Ксеро и крепче сжимает меня в объятиях.

Я ловлю каждое его слово, отчаянно нуждаясь в хоть каком-то утешении. Дыша через рукав, я заставляю сердце биться медленнее и молю носовые пазухи не обращать внимания на непрекращающееся желание чихнуть.

Как только я сдерживаю очередной выдох, у моих ног раздается звонок телефона.

— Сюда! — кричит кто-то.

Я вжимаюсь в свое укрытие, но уже слишком поздно. Грубые руки вытаскивают меня из кустов и прижимают к широкой груди.

Он усмехается.

— Попалась.

— Всади в него нож, — кричит Ксеро.

Рука со скальпелем взмывает вверх и вонзается ему в живот. Я рассекаю ему ребра. Он кричит, его хватка ослабевает, и я вырываюсь.

— Беги, — кричит Ксеро.

Я бросаю мужчину, и он падает на колени. Все мысли о том, чтобы взять телефон, вылетают у меня из головы, инстинкт самосохранения толкает меня вперед. Адреналин бурлит в крови. Я не чувствую боли от колючек, впивающихся в ступни, и веток, хлещущих по лицу.

Легкие горят. Каждый вдох отдает страхом. Каждый выдох вызывает желание выблевать содержимое желудка.

— Стой, или я буду стрелять, — кричит кто-то.

— Не будет, — рычит Ксеро.

Я огибаю куст в поисках укрытия. Эта часть зарослей сорняков еще гуще, их кроны пропускают лишь струйку света. Воздух снова становится тяжелым от пыльцы, забивая мне носовые пазухи. Я с трудом продвигаюсь вперед, из глаз текут слезы, дыхание хриплое.

Частицы растений прилипают к моим легким, как мокрый цемент. Каждый шаг сдавливает мне грудь, каждый вдох дается с трудом. Слезы застилают мне глаза, заслоняя путь, и я вынуждена передвигаться с вытянутыми руками.

Воздух пронзает оглушительный выстрел. Сердце замирает, я спотыкаюсь о корень и падаю.

— Продолжай двигаться, — кричит мне в ухо Ксеро, как сержант-инструктор.

Он прав. Я лучше умру от пули, чем позволю себя поймать.

Упираясь пальцами во влажную землю, я поднимаюсь и продолжаю бежать, спотыкаясь.

Еще один выстрел пролетает мимо меня на несколько футов, и я вздрагиваю.

— Это блеф, — кричит Ксеро.

— Глупая сучка, я же сказал тебе остановиться! — Мужчина бросается вперед и толкает меня лицом в дерево.

Скальпель выпадает из моих рук и исчезает в кустах. Я упираюсь в шершавый ствол, пытаясь оттолкнуть его, но он слишком тяжелый.

Он заламывает мне руку за спину.

— Ты убила Вэнса и ранила Билла. Дельта собирается наказать нас всех.

— Ты знаешь, как освободиться от захватов, — кричит Ксеро сквозь мою панику, напоминая мне о моих тренировках. — Двигайся.

Мышечная память бьет меня в солнечное сплетение. Я замахиваюсь свободной рукой и бью его в пах. Взревев, он сгибается пополам и отшатывается, прижимая руку к промежности.

Вдалеке раздается вой сирен. Мое сердце подпрыгивает. Мне нужно связаться с полицией.

— Не убегай, — говорит Ксеро напряженным голосом. — Забери его. Сейчас.

Он прав. Этот ублюдок придет в себя через несколько секунд и снова набросится на меня.

Я запускаю руку в волосы и достаю один из скальпелей, которые спрятала в пучке. Когда я приставляю его к его горлу, он хватает меня за запястье и бьет кулаком в лицо. Его удар вызывает вспышку боли у меня в скуле, перед глазами все застилает белизной. Я отшатываюсь назад, пытаясь выпрямиться, но мужчина толкает меня обратно к дереву.

— Долли была права, — рычит он, его большая ладонь обхватывает мою и сжимает так сильно, что второй скальпель выскальзывает у меня из пальцев. — Ты действительно никчемная сучка.

Он хватает меня за затылок и поднимает в воздух, держа на расстоянии вытянутой руки. Я брыкаюсь и дергаюсь в его хватке, пытаясь дотянуться до какой-нибудь части его тела, но он лишь отстраняется.

Мое зрение настолько затуманено, что я едва различаю его фигуру, когда рядом со мной появляется Ксеро.

— Успокойся. Через минуту он оступится. Когда это случится, будь наготове со своим последним скальпелем.

Я царапаю рукой шею до крови. Зарычав, он бросает меня на землю. Я падаю на колени, но он бьет меня в висок, заставляя отскочить в сторону.

У меня темнеет в глазах, и он приближается ко мне, оскалив зубы. Он заносит кулак, готовый нанести еще один удар, но его голова взрывается от выстрела.

Мужчина падает в кусты неподалёку, и я вижу, как ко мне приближается Грант с пистолетом. Его лицо по-прежнему скрыто под хирургической маской.

33. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Среда, 4 августа 2010 года

Я не знала, что, черт возьми, делать. Ситуация была мне не по зубам. Я понятия не имела, как заставить исчезнуть следы убийства.

Что еще важнее, я понятия не имела, как защитить своего ребенка от последствий моих действий.

Лайл уставился на меня с таким видом, будто с него хватит. Он все знал. Я знала, что все дело в испорченных генах Джорджи. Я знала, что Долли не совсем виновата. Я знала, что Шарлотта была бы жива, если бы я держала рот на замке.

Что, если эти аллергические реакции на самом деле были психосоматическими? В сфере психозов, вызванных беременностью, возможно все. Я хочу поговорить об этом с доктором Форстером, но он по-прежнему не отвечает на мои звонки. Кроме того, я не хочу слишком много ему рассказывать, чтобы не подвергать опасности Долли.

Лайл хотел вызвать полицию. Думаю, это была рефлекторная реакция из-за того, что он много лет проработал в правоохранительных органах. Долли рыдала навзрыд, и я кричала на него, чтобы он замолчал.

Ни один мой ребенок не окажется в приюте. Я сама много лет страдала от жестокого обращения в системе опеки. Я бы сожгла всю улицу дотла, лишь бы с Долли не случилось ничего подобного.

Когда Эми вышла с ребенком, чтобы посмотреть, что происходит, мне пришлось собрать все силы, чтобы не закричать. Она должна была прятаться.

Долли бросилась через всю комнату с орудием убийства в руках, крича, что во всем виновата Эми. Если бы Лайл не среагировал так быстро, Долли проткнула бы ребенка, чтобы добраться до сестры.

Эми, надо отдать ей должное, бросилась обратно в хозяйскую спальню, захлопнув за собой две двери.

Лайл сумел выхватить нож из рук Долли и швырнул его через всю комнату.

Не могу поверить, что у меня в голове проносились такие мысли: на ноже были отпечатки пальцев Лайла. Если он вызовет полицию, они сочтут его главным подозреваемым. Я могла бы сказать офицеру, что у него роман с няней. Что он отравил меня аллергеном, чтобы трахнуть молодую женщину в доме, где жил со своей беременной женой. У мужчин есть свои потребности, верно?

Пока не приехала полиция, я велела Долли придерживаться версии, что она нашла свою любимую няню мертвой и разбудила нас криком. Мне даже не пришлось бы наносить кровь на пижаму Лайла — она попала на нее, когда он схватил Долли.

Не озвучивая своих планов, я попросила Лайла избавиться от трупа Шарлотты. Подражая всем сукам из мафии, которых я встречала, я киваю на его окровавленную руку и задерживаю взгляд на крови на его груди.

Этому я научилась у Джорджи, этого никчемного ублюдка. Ему никогда не нужно было угрожать вслух. Он просто намекал на очевидное взглядом, и все подчинялись.

Думаю, в то утро я сломала своего мужа. Трудно смириться с убийством относительно невинной женщины. Еще труднее смириться с тем, что его совершил невинный ребенок. Хуже всего — нести ответственность за его сокрытие.

Что, черт возьми, я могла сделать в своем состоянии? Мне только что сделали серьезную операцию. По идее, я должна была соблюдать постельный режим.

Не прикасаясь к Долли, я отвела ее в ванную и сказала, чтобы она помылась в душе. Как только я заверила ее, что с ней все в порядке, слезы прекратились. Пока она приводила себя в порядок, я проверила Лайла, который был в комнате Шарлотты и вытирал кровь моими послеродовыми прокладками.

Что угодно. Мы купили их оптом. У меня еще осталось на несколько дней.

Мне пришлось вернуться в спальню, чтобы покормить Хита, который не переставал плакать с тех пор, как Долли набросилась на Эми с ножом. Когда Эми потребовалось целых десять минут, чтобы уговорить меня открыть дверь в ванную, я поняла, что это начало конца нашей семьи.

Близнецы этого не переживут. Они растеряли весь прогресс, которого достигли в летнем лагере, и снова начнут обвинять друг друга и рвать на части.

Вернулось это всепоглощающее чувство страха. Удивительно, что молоко не скисло от одной мысли об этом, но Хит продолжал сосать, не обращая внимания на мое внутреннее смятение.

Эми прижалась ко мне, дрожа и понимая без слов, что случившееся сегодня станет нашей погибелью.

Да пошло оно все. Мне нужно на минутку прерваться. Лайл зовет меня на помощь.

34. АМЕТИСТ

Голос Ксеро пробивается сквозь пелену небытия. Он кричит, чтобы я проснулась, но это означало бы, что я снова погружусь в кошмар. Кошмар, в котором за мной охотятся вооруженные хищники.

Мое тело в крепких руках, которые несут меня сквозь тьму.

Каждый шаг усиливает боль, пронзающую мой череп. Мир возвращается ко мне в медленно проступающей мутной дымке, прерываемой тяжелым, прерывистым дыханием и хлесткими ударами веток по спине.

Я приоткрываю глаз и вижу, что мое лицо прижато к белой груди Гранта.

— Наконец-то, — бормочет Ксеро.

Когда я пытаюсь пошевелить головой, рука, сжимающая мой затылок, надавливает сильнее. Что, черт возьми, происходит?

— Я вижу только то, что видишь ты, но, похоже, Грант убил этого человека, чтобы вернуть тебя в Дельту, — говорит Ксеро.

Он прав. Я не настолько наивна, чтобы поверить, что Грант спас меня ради собственного искупления. Мне нужно вырваться. Каждая мышца моего тела сопротивляется его хватке, но он просто напрягает руку, прижимая меня к стене из мускулов.

— Грант, — говорю я вслух. — Отпусти меня.

— Сиди тихо, — говорит он. — Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

Я напрягаюсь.

— Почему?

— Все именно так, как ты сказала. Они хотят, чтобы я взял на себя ответственность за твою смерть. Я окажусь в полной заднице, если позволю этому случиться.

При мысли о том, что у меня появится союзник, у меня немного сжимается сердце.

— Не доверяй ему, — рычит Ксеро.

Временный союзник, мотивы которого сомнительны. Я расслабляюсь в его объятиях, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы оставаться в сознании. У меня щиплет глаза, из носа течет, в горле першит, и каждый вдох получается тяжелым и неглубоким.

Грант продолжает пробираться сквозь листву, не сбавляя шага.

— Куда мы направляемся? — хриплю я.

— Помнишь тот старый школьный автобус? — Он не ждет моего ответа. — Вот так мы и сбежим.

— Я думала, это остров, — говорю я.

В воздухе раздаются мужские крики, прерывая наш разговор.

Шаги эхом разносятся по подлеску, и кажется, что с каждой секундой они становятся все ближе. Тревога в их голосах ощутима. Они знают, что по крайней мере один из их друзей мертв.

— Трое выведены из строя или мертвы. Один дезертировал, осталось пятеро плюс Долли, — говорит Ксеро.

Я хмурюсь. Я была уверена, что они с Дельтой ушли на какое-то мероприятие, но лучше перестраховаться, чем быть слишком самоуверенной.

— Держись и не шуми, — шепчет Грант в свою маску, прерывая мои размышления.

Я напряжённо киваю. Он крепче обхватывает меня и ползком пробирается сквозь заросли, все еще хрустя ветками под ногами.

Солнечный свет пробивается сквозь листву, согревая мою кожу. Я моргаю, вытирая слезы, и пытаюсь разглядеть, куда мы идем, но все вокруг сливается в зеленое и серое пятно.

Когда он резко останавливается, я вздрагиваю.

— Что происходит? — шепчу я.

— Мы на краю двора, — отвечает он, и его горячее дыхание касается моей щеки. — Нам нужно пересечь его, чтобы добраться до автобуса.

Ксеро гладит меня по волосам.

— Не высовывайся. Этот двор — рай для снайпера. Если Дельта и остальные планируют стрелять, ты будешь меньшей мишенью.

Содрогаясь от мысли, что в меня могут выстрелить, я опускаю голову и прижимаю ноги к телу Гранта. Я также хватаюсь за рубашку Гранта. Может, это звучит безжалостно, но он прав.

— Хорошая девочка, — говорит Ксеро.

Сердце Гранта колотится у меня под боком, отражая мое собственное растущее беспокойство. Он снова прижимает меня к себе, прежде чем прошептать:

— Готова?

Я киваю, уткнувшись ему в грудь, не решаясь заговорить, и шумно выдыхаю, чтобы приготовиться к предстоящему забегу.

Мышцы Гранта напрягаются, его дыхание учащается. С низким рычанием он вырывается из зарослей и несется через двор.

Солнечный свет заливает все вокруг. У меня такая сильная сенная лихорадка, что я не смогла бы вырваться, даже если бы захотела. Тяжелые ботинки Гранта стучат по твердой неровной поверхности. Мое сердце учащенно бьется в такт его шагам. Ксеро бежит рядом с нами, положив свою большую руку мне на плечо.

Кто-то кричит, приказывая ему остановиться, но он только ускоряет шаг. Раздается выстрел. Грант вздрагивает, его хватка на мне усиливается, когда он спотыкается. Мое сердце подпрыгивает. Я зажмуриваю глаза и крепче сжимаю его рубашку.

Грант огибает крутой угол, его шаги скользят. Затем с металлическим скрежетом дверь автобуса распахивается. Он вваливается внутрь и с глухим стуком опускает меня на нагретый солнцем пол.

Прежде чем я успеваю сориентироваться, двери с шипением закрываются, и он заводит двигатель.

Снаружи воздух наполняется криками и выстрелами. Пули бьют по бортам автомобиля, как градины. Я лежу в проходе, не желая подниматься даже на дюйм над уровнем сиденья, чтобы меня не подстрелили.

Дизельный двигатель оживает, и автобус дергается вперед, так что я скольжу по полу и врезаюсь в прикрученное к полу сиденье.

— Держись крепче, — кричит Ксеро.

Я протягиваю дрожащие руки и хватаюсь за стальные стойки сиденья. Двигатель ревет громче, и автобус набирает скорость. Мое тело дрожит, как оголенный нерв, — и от вибрации автобуса, и от адреналина, бурлящего в крови. Я прислушиваюсь, не раздадутся ли выстрелы или звук погони, но слышу только рев двигателя и шум ветра.

Я поднимаю голову и смотрю в лобовое стекло. Сквозь застилающую глаза пелену я различаю Гранта, сидящего на водительском сиденье. Рукав его рубашки пропитан кровью. Впереди — открытые металлические ворота лечебницы.

Как только мы проезжаем через них, я падаю на пол, обессиленная от пережитого. Автобус с ревом несется по, казалось бы, бесконечной дороге. Я не знаю, смеяться мне или плакать, и просто хрипло дышу.

— Будь начеку, маленький призрак, — рычит Ксеро.

Мое внимание возвращается к настоящему, и я слышу, как вой сирен становится громче, а затем затихает вдали. Мое сердце замирает. Мы что, только что проехали мимо полиции?

Слезы вновь наполняют мои глаза, смывая пыльцу. Я всхлипываю, подавляя волну отчаяния. После всего того дерьма, через которое я прошла, пытаясь сбежать, я все еще не в безопасности.

Теплые руки перебирают мои волосы, заставляя меня приоткрыть глаза. Ксеро лежит под одним из сидений, его очертания размыты, видны только платиновые и белые блики.

— Такой человек, как Дельта, все равно подкупил бы полицию. У тебя, может, и есть шанс сбежать от Гранта.

Мой взгляд скользит по крупному мужчине за рулем автобуса. Я моргаю, чтобы смахнуть слезы, и зрение проясняется. Грант — не Дельта, но и к нему нельзя относиться легкомысленно. Трудно сказать, кем он меня считает: пленницей, игрушкой или заменой Долли. Ни одна из этих перспектив меня не прельщает.

Я чихаю раз, два, три, прочищая носовые пазухи, и моя решимость крепнет. Грант мне не спаситель. Как только опасность минует, он поймет, что я свидетель его участия в съемках фильмов со смертельным исходом. Он позаботится о том, чтобы у меня не было возможности заявить на него в полицию.

— Или использовать тебя как рычаг давления на Долли и Дельту, — добавляет Ксеро.

Я вздрагиваю и приподнимаюсь на локтях.

— Как там сенная лихорадка? — спрашивает Ксеро.

— Все еще здесь, но, по крайней мере, я могу дышать. — Я отпускаю металлический столб, преодолевая желание потереть глаза.

Если бы у меня сейчас были силы, я бы закричала, но мне нужно держать себя в руках. Это лишь вопрос времени, когда Дельта убедит полицию, что снимает безобидный документальный фильм о заброшенных психиатрических лечебницах, и они уедут обратно в участок, оставив нас один на один с нападавшими.

Возможно, у Гранта даже нет плана, как покинуть остров. Если я не хочу снова оказаться в опасной ситуации, мне лучше продумать стратегию побега от Гранта.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Ксеро.

— В моей второй школе одна девочка сбежала из автобуса во время экскурсии.

Он одобрительно кивает.

— Автобус — большая мишень. Другим потребуется гораздо больше времени, чтобы заметить одинокую женщину, бегущую по пустыне.

Во-первых, мне нужно подобраться достаточно близко к ручке аварийного выхода так, чтобы Грант не заметил. Во-вторых, мне нужно надеть что-то, кроме белой распашонки. Отпустив металлическую стойку, я ползу на животе к водительскому сиденью. На полу рядом с ним лежит куртка, в которой может быть пистолет, телефон или и то, и другое.

— Ты в порядке? — спрашиваю я Гранта.

Он наклоняет голову в мою сторону, прежде чем снова переключить внимание на дорогу.

— Всего лишь легкое ранение.

Я поднимаюсь на колени, чтобы получше рассмотреть все через ветровое стекло. Мы едем по длинному шоссе, окруженному лесом. Слева между деревьями видны обрывки моря, мерцающие на солнце. Если бы я могла где-нибудь здесь свернуть, я бы спряталась в лесу, пока не услышу, как полиция возвращается из психиатрической лечебницы.

— Каков наш следующий шаг? — Я подхожу к нему и оказываюсь коленями на его куртке.

— Что ты имеешь в виду? — Грант рычит, не снимая адскую маску.

— Я же тебе говорила. Такие, как он, — последователи, — говорит Ксеро.

Не обращая на него внимания, я спрашиваю:

— Это же остров, да? Как нам его покинуть?

Грант вздрагивает.

— Не беспокойся об этом. У меня есть план.

— У него нет плана, — говорит Ксеро.

Значит, хорошо, что я это делаю. Протянув руку, я заправляю куртку за пояс. Она полностью скрыта от его глаз.

— Можно присесть, пожалуйста? — спрашиваю я.

— Конечно, — бормочет Грант, не отрывая глаз от дороги.

Я оборачиваюсь и встаю, прижимая куртку Гранта к груди. Один взгляд через плечо говорит мне, что он уже списал меня со счетов. Я оборачиваюсь, не сводя глаз с аварийной ручки в центре автобуса, до которой рукой подать.

Снаружи пейзаж слева меняется: вместо леса появляются редкие деревья, окружающие изрезанную береговую линию. Насколько хватает глаз, простирается океан, по волнам скользит лодка. Она гладкая, спортивная и несется по волнам в нашу сторону.

Мое сердце бешено колотится. Если бы я смогла спрятаться или хотя бы подобраться поближе, это могло бы стать моим билетом с острова.

Ксеро толкает меня в плечо.

— Вперед.

Я сажусь на сиденье рядом с аварийным выходом, натягиваю куртку и застегиваю ее до подбородка. Грант все еще за рулем, похоже, не подозревая о моих планах.

Дрожащими пальцами я дотягиваюсь до аварийной ручки и тяну. Дверь с пневматическим шипением открывается, впуская поток морского воздуха. Время замедляется, пока я медлю, собираясь с духом, прежде чем выпрыгнуть на свободу.

Как только я собираюсь прыгнуть, Грант резко сворачивает, и я падаю на спину. Двери с металлическим лязгом захлопываются, визжат тормоза, и автобус останавливается.

— Аметист! — кричит Ксеро.

Я резко оборачиваюсь. Грант вскакивает с водительского сиденья и бросается ко мне. Его лицо искажено яростью.

35. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Среда, 4 августа 2010 года

Долли только что прибежала на кухню, размахивая еще одним ножом и крича, что никто не поверит ей, что Эми убила Шарлотту.

Что касается Шарлотты, то ее тела больше нет в доме. Я не знаю, есть ли там что-нибудь еще. Лайл прятал ее в подвале, гараже или багажнике своей машины. Она исчезла.

Долли порезала руку Лайла, когда он попытался отобрать нож.

Кровь, брызнувшая на плитки пола, заставила меня согнуться пополам, и меня стошнило. Эми была надежно заперта в ванной наверху с Хитом, вероятно, переживая за их жизни.

Моя маленькая девочка стала хуже себя чувствовать с тех пор, как в последний раз теряла контроль над собой. До летнего лагеря Долли часто причиняла Эми травмы, часто повреждая ей кожу. Когда Эми рассказала мне об этом, я пошла разбираться с Долли и обнаружила у нее такую же травму. Она, конечно же, заявила, что это сделала Эми.

Тогда я не знала, кому верить. Каждый раз, когда Эми приходила ко мне с травмой, я бежала к Долли и находила ее в точно таком же состоянии. Она была непреклонна и утверждала, что это сделала Эми. Это был бесконечный цикл обвинений, травм, бинтов и слез. И в этом не было никакого смысла, пока не произошел тот случай в школе.

Это был урок по резьбе по коже, на котором нужно было использовать специальные инструменты, чтобы вырезать узоры на шкуре. Последовала череда ехидных комментариев — подробности не важны. В конце урока, когда дети выходили из класса, Долли вырезала горизонтальную линию на животе Эми.

Крик Эми привлек внимание учительницы, которая отвела ее прямо в школьный медпункт. К тому времени, когда она вернулась, чтобы разобраться с Долли, у той на животе была такая же рана. К тому времени было уже слишком поздно, чтобы создать иллюзию, будто Эми причинила вред.

Директор вызвала нас на срочное совещание и, не теряя времени, выразила свое возмущение этим ужасным инцидентом. Я предложила отвести их к детскому психологу, но воспитательница рассказала обо всех случаях, связанных с девочками. Они подстрекали своих одноклассников к насилию, и их пришлось исключить ради безопасности других учеников.

Я была беременна, и у меня уже был стресс из-за утренней тошноты. Я никак не могла справиться с криками, саботажем и садистским насилием дома. Именно тогда Лайл предложил терапевтическую школу-интернат "Три судьбы". В которой работали терапевты, психологи и все, что, по нашему мнению, было необходимо, чтобы помочь Долли.

Мы знаем людей, которые отправляли туда детей. У Лайла есть коллега по имени Далтон, которого он пригласил на ужин. Во время трапезы Далтон рассказал, что недавно узнал, что у него есть сын от предыдущих отношений с женщиной, которая умерла от рака.

Сын был немного старше близнецов, но так переживал из-за смерти матери, что набросился на другого сына Далтона и несколько раз ударил его головой о писсуар! Далтон отправил его в «Три судьбы», и его преображение было поистине чудесным.

Эта история дала мне надежду. Может быть, именно это было нужно Долли. Место, где кто-то сможет докопаться до сути ее проблем и помочь ей справиться с этим тревожным поведением.

В утро перед экскурсией меня так мутило, что я едва могла встать с кровати. В тот день обо всем пришлось позаботиться Лайлу. Я осталась дома с Эми, борясь с тошнотой.

Позже они оба вернулись, улыбаясь. Директор, мистер Дельта, предложил, чтобы обе девочки поехали на летнюю сессию, которая будет похожа на лагерь, где они научатся мирно сосуществовать. Сначала я сопротивлялась, но Лайл напомнил мне, что Долли часто жаловалась, что Эми ломает ее вещи.

Он убедил меня, что вспышки агрессии у Долли были спровоцированы Эми и что терапии для одной из близняшек будет недостаточно, чтобы решить проблему.

Но, похоже, одной школы тоже было недостаточно, и моя мечта об идеальной семье утонула в крови и криках.

Я не знаю, что делать. Долли все еще злится из-за того, что ее подставила Эми, хотя орудие убийства нашли у нее. Может, пора вернуть ее в семью Салентино. Это они позволили такому чудовищу, как Джорджи, размножаться. Пусть теперь расхлебывают последствия.

Если бы я оставила ее там, мамаша Салентино встретила бы Долли с распростертыми объятиями и тортом della nonna, но потом бы выпытала у нее наши псевдонимы. Старая стерва и целая армия мафиозных головорезов вернулись бы за Эми, а потом всадили бы мне нож в горло за предательство.

Только что вошел Лайл, прижимая к груди окровавленную руку и спрашивая разрешения связаться с мистером Дельтой. Он пообещал не упоминать Шарлотту и поклялся, что все, о чем Долли говорила с медперсоналом, не подлежит разглашению в рамках врачебной тайны.

Когда Долли начала выкрикивать угрозы в адрес Эми, я неохотно кивнула ему.

Этого не отрицаешь. Ей уже не помочь, и она отчаянно нуждается в профессиональном вмешательстве.

36. КСЕРО

Мы еще далеко от острова Рэйвенклифф, и потеря связи с Тайлером меня тревожит. Я барабаню пальцами по штурвалу катамарана, переводя взгляд с навигационного приложения на дисплей судна. Каждая секунда тянется, рев двигателя никак не помогает унять мысли: Аметист где-то там, и время утекает.

Оперативники сосредоточенно перемещаются вокруг руля: кто-то пытается восстановить связь с Тайлером, кто-то изучает карты, кто-то осматривает горизонт. Джинкссон разговаривает с Камилой, которая присматривает за преподобным Томасом. Мы собираемся ворваться в лечебницу на мотоциклах, чтобы спасти Аметист, но сначала нам нужно ее найти. От этого зависит все.

По словам Долли и ее спутников, Аметист может быть где угодно на территории лечебницы или внутри нее. Информации немного, но это все, что у нас есть.

От мысли, что Аметист, мое маленькое привидение, может ускользнуть от нас, у меня сжимается сердце. Я не могу этого допустить.

Я бы отправил дроны, но они будут бесполезны, пока мы не окажемся в шести милях от берега. Это еще двадцать минут ожидания, а Аметист там одна, раненая, травмированная, за ней охотятся.

Если отец догонит ее, наказание за попытку побега будет смертельным. Он может просто решить прикончить ее на месте и использовать более сговорчивую Долли для завтрашней съемки. По спине пробегает дрожь, когда я пытаюсь не думать об ужасах, которые он может сотворить с женщиной, такой же, как та, которую он годами унижал и доводил до полусмерти.

— Кто-нибудь здесь? — раздается голос из динамика, вырывая меня из размышлений.

— Тайлер? — спрашиваю я.

— Я вернулся, — отвечает он с явным облегчением в голосе. — И я, кажется, заметил ее.

Тайлер пускается в объяснения о том, как он взломал систему спутникового наблюдения за морем и обнаружил автобус, движущийся на высокой скорости вдоль береговой линии.

— Откуда ты знаешь, что это она? — спрашиваю я.

— Система фиксирует неподвижные изображения только с пятиминутными интервалами, — говорит он. — Я проследил маршрут автобуса до лечебницы, где кто-то стрелял в его заднюю часть.

Мое сердце учащенно забилось.

— Где это сейчас?

Тайлер назвал координаты, и рулевая ввела их в навигационную систему. Судно корректирует курс, и я вглядываюсь в бескрайние морские просторы.

— Мы идем на перехват, — говорю я.

— Ты уверен? — спрашивает Джинкссон. — Аметист может быть еще в лечебнице.

Я качаю головой. Он не видел, как она убила нападавшего и спрятала его труп, при этом думая, что ей мерещится убитый ею человек. Аметист находчива.

— Как только мы окажемся в зоне досягаемости, я хочу, чтобы ты отправил дроны в обе стороны. Если ее нет в том автобусе, я хочу, чтобы команда ворвалась в лечебницу и перестреляла всех, кто попадется на глаза.

Следующие несколько минут проходят в напряженном ожидании, пока Тайлер помогает нам перехватить машину. Я надеюсь, что встреча Аметист с Долли и Отцом пробудила в ней инстинкт самосохранения и она сбежала одна.

Или же она могла покинуть приют с другим пленником.

Возможно все, но чутье подсказывает мне, что она в этом автобусе.

Я поворачиваюсь к Джинксону.

— Что там с пентхаусом?

Он качает головой.

— Просто Долли заговорила о том, чтобы вернуться к работе после выхода на пенсию и сняться в последнем фильме. Инвесторы ведутся, не подозревая, что она подставила своего двойника, чтобы тот погиб.

— Мы в семи милях отсюда, — говорит штурман. — Дроны готовы к вылету.

У меня перехватывает дыхание.

— Запускайте.

Через несколько мгновений дроны взмывают в небо, расходясь веером, и устремляются к лечебнице и автобусу.

— Позвони мне, когда увидишь что-нибудь. — Я встаю со своего места и выхожу на открытую палубу. Ветер бьет в голову, и я щурюсь от яркого солнца и безжалостных морских брызг.

Я хватаюсь за поручень, наблюдая, как беспилотники исчезают за горизонтом. Они военного класса, с вооружением, но им потребуется не менее семи минут, чтобы достичь своих целей. Семь минут ожидания, прежде чем начнется настоящий ад.

Мое сердце бьется в бешеном ритме, заглушая рев моря. Это самое близкое к отцу место, где я был за последние пять лет, но все, о чем я могу думать, — это Аметист.

Что я найду, когда доберусь до своего маленького призрака? Не сломали ли они ее и без того хрупкий разум?

Они начали воздействовать на нее задолго до моей казни, постоянно угрожая смертью под видом онлайн-троллинга. Не знаю, был ли тот первый мужчина, которого она убила той ночью, послан, чтобы схватить ее или проверить ее навыки, но они не оставляли попыток ее запугать. Когда они не смогли добраться до нее через фотографии и письма с ядом, они переделали сцену на кладбище и отправили ее Мелони Кроули.

Ее мать наверняка все это просмотрела, решив, что Аметист увлеклась жестоким порно. После стольких лет Мелони, наверное, решила, что Долли давно мертва. Жаль, что Мелони не сказала Аметист, что ее изнасиловала группа мужчин, пока она была без сознания. Мы бы просмотрели запись и выяснили правду.

Когда они поняли, что не смогут использовать Мелони, чтобы рассорить нас, они отправили ссылку на видео, заставив Аметист думать, что она жертва, а я — хищник. Что все, что происходило между нами, было частью какой-то мести за то, что она пыталась нажиться на наших отношениях.

Если я еще не простил ее за это, то теперь простил.

— Ксеро, — говорит кто-то позади меня. — Сюда.

Я спешу обратно к мосту, где Джинкссон и еще несколько человек собрались вокруг четырех ноутбуков, на которых отображаются камеры дронов.

На одном экране полицейские стоят рядом с патрульной машиной, припаркованной у входа в приют, и напряженно переговариваются с двумя молодыми людьми. Я переключаю внимание на другой экран, где по пустынной дороге мчится желтый школьный автобус.

Беспилотник замедляет ход, чтобы заглянуть в окна, и я, затаив дыхание, замечаю маленькую фигурку, скорчившуюся между сиденьями. Ее сразу можно узнать по светлым локонам на голове.

Мое сердце замирает. Это Аметист.

На ней смирительная рубашка, ноги забинтованы. Она поворачивает голову, словно разговаривает с кем-то под сиденьем.

— Увеличьте изображение, — говорю я.

Камера приближается, фокусируясь на салоне автобуса.

Лицо Аметист опухшее и покрыто коркой из крови и грязи. Что, черт возьми, они с ней сделали?

— Она ранена, — говорит Джинкссон.

Гнев обжигает мою грудь, подкатывая к горлу.

— Кто ее забрал?

Второй дрон пролетает над автобусом, снимая лицо водителя. Это крупный темноволосый мужчина, одетый в белое. Половина его лица скрыта белой маской, так что сложно сказать, кто это — Отец или один из его приспешников.

— Она в движении, — говорит Джинкссон.

Я переключаюсь на первый дрон, на котором Аметист ползет между сиденьями к водителю. Я хмурюсь, когда она время от времени поглядывает на пустое место рядом с собой. Ей что-то мерещится или она общается с другим пленником?

— Она что, спряталась? — спрашивает Джинксон. — Похоже, она пытается подкрасться к водителю.

Я хмыкаю.

— Это, или он велел ей пригнуться, чтобы не попасть под пули. Сколько минут осталось до того, как мы перехватим автобус?

— Пять, сэр, — отвечает рулевая.

Дерьмо.

На экране Аметист продолжает приближаться к мужчине, пока не останавливается на его куртке. Обмениваясь словами с водителем, она прячет одежду за спину.

Я сжимаю челюсти. Должно быть, она видит в нем угрозу.

Я беспомощно наблюдаю, как она хватает куртку и тащит ее в центр автобуса. Страх сжимает мне сердце, когда она надевает его и застегивает молнию, все время поглядывая на невидимую точку сбоку. Что, черт возьми, она замышляет?

Словно в ответ на мой вопрос, она тянется к красной ручке выхода.

Кто-то говорит, что другая машина выехала с заднего двора лечебницы, но я слишком поглощен тем, что происходит с Аметист, чтобы в полной мере осознать сказанное.

— Она собирается нажать на кнопку аварийной остановки? — спрашивает Джинкссон.

Она дергает рычаг, и боковая дверь автобуса распахивается. Транспортное средство резко останавливается, отчего Аметист откидывается на спинку сиденья.

Мой взгляд переключается на второй экран, где водитель выскакивает из-за руля и мчится по проходу. Тревога пронзает меня насквозь. Я должен быть там и свернуть шею этому ублюдку.

— Черт, — говорит Джинкссон, не отрывая взгляда от экрана.

Аметист снова дергает за рычаг, открывает дверь и выпрыгивает из автобуса как раз в тот момент, когда водитель пытается схватить ее за плечо. Она падает на землю, катится, но тут же вскакивает на ноги и бежит через дорогу в сторону деревьев.

Мое сердце бешено колотится, когда водитель бросается за ней. Его широкие шаги с пугающей скоростью сокращают расстояние между ними.

— Ближе к ним, сейчас же! — рычу я.

Дрон отслеживает их передвижения. Невозможно застрелить водителя, не рискуя Аметист. Она едва опережает водителя, метаясь из стороны в сторону, чтобы ускользнуть от него.

Она то прячется за деревьями, то выныривает из-за них, используя приемы уклонения, которые мы отрабатывали, но мужчина полон решимости вернуть ее в автобус.

— Три минуты, сэр, — говорит рулевой.

Каждая секунда, когда Аметист оказывается на линии огня, мучительна. Мы не можем установить местонахождение этого упорного ублюдка. Огибая дерево, она останавливается, чтобы положить руку в карман. Когда она достает пистолет, мое сердце ликует. Я стискиваю зубы, ожидая, что она нашпигует его пулями.

Но ничего не происходит.

Она смотрит на пистолет, и ее глаза расширяются от ужаса. Либо у него закончились патроны, либо заклинило.

— Две минуты, — говорит штурман.

Я встаю с сиденья.

— Попробуй еще раз, — рычу я в экран.

Она бросается на водителя.

— Что ты делаешь? — кричу я.

Мужчина выставляет руки в ожидании ее атаки. Я задерживаю дыхание, гадая, есть ли какой-то смысл в этом безумии. В последнюю минуту она пригибается и бежит в сторону автобуса.

— Она что, пытается его угнать? — спрашиваю я.

— Похоже на то, — бормочет Джинкссон.

Водитель бежит за ней, явно довольный таким поворотом событий. Возможно, он думает, что запугал ее и она подчинится.

— Как только она окажется вне досягаемости, стреляй, — рычу я.

— Шестьдесят секунд, сэр, — говорит штурман.

Я стискиваю зубы, желая продержаться достаточно долго, чтобы увидеть, как дрон расстреливает его.

Мы вот-вот прибудем на место, в ста футах от того места, где остановился автобус. У меня есть всего несколько секунд, чтобы перехватить Аметист, прежде чем она уедет.

Как только я бегу по палубе, воздух наполняется ревом вертолета. Я поднимаю глаза к небу, недоумевая, почему, черт возьми, Камила не сообщила нам, что Долли покинула пентхаус. Тревога пронзает меня насквозь. В спешке, погнавшись за Аметист, я оставил сестру одну, без охраны, в отеле, полном хищников.

37. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Четверг, 5 августа 2010 года

Я обняла Долли на прощание и сказала, что ни одна девочка ее возраста не может пережить такую жестокую смерть без психологических последствий. Психолог из «Трех судеб» помог бы ей справиться с травмой.

Если бы она сказала правду — что хладнокровно убила женщину и обвинила в убийстве свою сестру, — это привело бы к очередному потоку отрицания. Независимые свидетели в школе уже подтвердили то, что я и так знала: Долли унаследовала психопатические наклонности своего отца. Это нужно пресечь, пока она снова не начала убивать.

Долли никак не отреагировала на мои объяснения, почему ей нужно вернуться в «Три судьбы». Она не поднимала глаз от пола и так крепко сжимала кулаки, что костяшки пальцев побелели. Мне придется какое-то время терпеть ее обиды, но это лучше, чем отрицать очевидное и потворствовать потенциальному убийце.

Лайл забрал ее, пообещав заехать за мороженым и брауни с помадкой. Я хотела поехать с ними в «Три судьбы», но у меня не было няни для Эми, которая до сих пор не выходила из ванной после вспышки гнева Долли.

Через несколько часов он вернулся из долгой поездки, измученный. Он сказал, что у Долли случился очередной приступ агрессии в машине, из-за чего он чуть не съехал с дороги. Ему удалось съехать на обочину и уговорить ее успокоиться, пообещав, что она вернется, как только психологи сочтут, что она достаточно пришла в себя.

Мистер Дельта был в отъезде по делам, но его помощник заверил нас, что мы будем ежедневно получать информацию о ее состоянии. Я спросила, можно ли ей позвонить, но Лайл объяснил, что в таких тяжелых случаях, как у Долли, на начальных этапах лечения требуется полный отказ от контактов.

Если быть честной с самой собой, я испытала некоторое облегчение. Я все еще свыкаюсь с мыслью, что Долли могла быть убийцей.

Эми, тем временем, вернулась к своему замкнутому состоянию, с того момента, как она впервые вернулась из "Трех судеб". Она часами сидит в ванной и отказывается ест, если ее не заставляют.

Я позвонила домой доктору Форстеру и попросила его жену соединить меня с ним. Он был в ярости из-за того, что я перешла границы, но что поделаешь, если он игнорировал мои звонки. Я сказала ему, что у нас семейный кризис, но не смогла заставить себя рассказать всю правду. Он знает о жестокости близнецов и об инциденте, из-за которого их обоих исключили, но об убийстве я умолчала.

После того как он пригрозил, что я больше никогда не позвоню ему домой, он спросил о Шарлотте. Она была темой нескольких наших разговоров. Я попыталась отмахнуться от него, сказав, что наконец-то открыла Лайлу свое сердце и рассказала о том, что чувствую себя ущемленной из-за того, что меня затмила женщина помоложе, но этот чертов психотерапевт хотел знать, в чем разница.

Какое это имеет значение? — спросила я. Шарлотту уволили. Доктор Форстер объяснил, что понимание того, как я убедила Лайла избавиться от Шарлотты, может помочь мне в будущем избежать конфликтов с мужем.

Я сказала ему, что наши с Лайлом отношения снова идеальны. Он спрашивал, как я справляюсь с ролью матери, но мне нечего было ответить. Новорожденный — это легкая прогулка по сравнению с моими травмированными близнецами.

Разговор больше походил на игру в шахматы, чем на психотерапию, так что, наверное, это был последний раз, когда я с ним разговаривала, пока не вернется Долли. Я не могу рисковать, чтобы кто-то узнал правду. Даже если власти не станут слишком сурово наказывать психически больного десятилетнего ребенка за убийство Шарлотты, Лайл не отделается легким испугом за сокрытие убийства.

Кем он себя выставляет? Пособником? Тогда и я тоже соучастница, раз настояла на том, чтобы мы не вызывали полицию.

Позже я отвела Хита в детский сад. Когда я открыла его корзину для белья, вся его одежда была изрезана ножницами. Такой акт саботажа вполне в духе Эми в отместку за жестокость Долли, но меня не проведешь.

Я даже не могла разозлиться, как обычно. Вместо этого меня охватило всепоглощающее чувство страха.

Что за девчонка хладнокровно убивает женщину, обвиняет в этом ее ни в чем не повинную сестру, чуть не зарезает ребенка, чтобы напасть на сестру за то, что та существует, а когда это не срабатывает, подставляет ее, обвиняя в том, что она испортила одежду ребенка?

Хочу ли я, чтобы она вернулась?

Это ужасно, но мне нужно подумать о благополучии и дальнейшем выживании других моих детей. Тех, кто не выражает свой гнев с помощью острых предметов.

Я показала корзину Лайлу, и он уставился на нее, лишившись дара речи. С его лица сошла вся краска, и на нем появилось выражение, которого я никогда раньше у него не видела, — страх. Страх за наших детей, страх за нас и страх, что Долли превратилась в чудовище.

В ту ночь он допоздна работал в своем кабинете. Думаю, он до сих пор не может прийти в себя после чудовищных злодеяний, совершенных нашей дочерью. Я легла спать, полностью готовая к тому, что, проснувшись, обнаружу, что его половина кровати пуста, если не считать рукописной записки, в которой он пишет, что не справляется.

Но на следующее утро он лежал рядом со мной и крепко спал. Но когда я взяла Хита из кроватки, на его комбинезоне было пятно крови.

38. АМЕТИСТ

Я стою между деревьями, нажимая на заклинивший спусковой крючок. Сердце колотится так сильно, что, я уверена, Грант слышит, как оно отбивает ритм моего страха.

Он замирает в шести метрах от меня, подняв руки. Его грудь вздымается, как кузнечные мехи, но паника скоро пройдет. Через минуту он поймет, что оружие бесполезно. Потом он повалит меня на землю, как в аэропорту, и отнесет обратно к автобусу.

Я могла бы сбежать, но последние несколько дней в X-Cite Media лишили меня сил.

В любом случае я в заднице.

Давление сжимает мою грудь, грозя раздавить легкие. В лесу тихо, слышно только наше тяжелое дыхание. Взгляд Гранта скользит по пистолету, затем возвращается к моим глазам, его челюсть двигается под белой маской.

Ксеро кладет руку мне на плечо, но это не помогает снять напряжение.

— Убери палец со спускового крючка. Пора сменить тактику.

Грант делает осторожный шаг вперед.

— Положи пистолет, Эми.

У меня перехватывает дыхание. Он знает. Знает, что пистолет бесполезен. Знает, что я бессильна. Он знает, что рано или поздно он снова запихнет меня в этот автобус.

Над головой шелестят листья, смешиваясь с жужжанием крошечных лопастей вертолета.

— Представляя их галлюцинацией, не обращай внимания на звук и сосредоточься на непосредственной угрозе.

— Я же сказала тебе держаться подальше, — рычу я.

— Что ты делаешь? — спрашивает он. — Дельта уже в пути. Нам нужно убираться отсюда. Сейчас.

Мой желудок свинцовой тяжестью опускается на лесную подстилку, ударяясь о нее с болезненным стуком. От одной мысли о том, что я проведу еще минуту в компании Дельты, у меня от ужаса сводит спину. Каждый нерв воспламеняется от мысли о том, что я, возможно, смогу украсть автобус.

Набравшись храбрости, я бросаюсь на Гранта, все еще направляя пистолет ему в грудь.

— Не делай этого, Эми. — Он отступает на шаг, расставляя ноги пошире и готовясь к удару.

Я набираю скорость, чувствуя прилив адреналина и страх.

Он дергается, готовый сбить меня с ног. В последнюю минуту я ныряю под его руку и бегу сквозь деревья обратно к дороге.

— Пойдешь за мной, и я правда выстрелю, — кричу я через плечо.

Деревья проносятся мимо, сливаясь в одно пятно. До автобуса остались считаные секунды, его дверь открыта. Если я успею добраться до водительского сиденья раньше Гранта, у меня наконец-то появится шанс сбежать.

Я тяжело дышу, мышцы ноют при каждом болезненном шаге. Я продолжаю двигаться вперед, подгоняемая пьянящим коктейлем из отчаяния и ужаса.

Когда я выхожу на дорогу, за моей спиной раздаются тяжелые шаги Гранта. От этого звука волосы у меня на затылке встают дыбом. Я потерплю неудачу. Этот обходной маневр ничего не даст. Тогда Дельта догонит автобус и убьет нас обоих.

Сверху раздаются выстрелы, и я замедляю шаг. Я оглядываюсь и вижу, как Грант падает на землю под градом пуль.

У меня отвисает челюсть, а сердце ухает куда-то в желудок. Какого черта? Как Дельте удалось так быстро отправить этот беспилотник? Он парит над верхушками деревьев, его камеры направлены на меня.

— Ты следующий, — рычит Ксеро. — Беги!

Я резко оборачиваюсь и вижу черную машину, мчащуюся к нам со стороны лечебницы. Паника пронзает мое сердце. Наверное, это Дельта, они пришли, чтобы утащить меня на тот свет.

Вкладывая все силы в бег, я несусь к автобусу. Его выцветший желтый кузов блестит на солнце, как последний проблеск надежды. Дрон следует за мной, обстреливая меня. Я настолько оцепенела от страха и кортизола, что даже не чувствую пуль. Я запрыгиваю в автобус и плюхаюсь на водительское сиденье.

Но когда я хватаюсь за руль, ключа зажигания на месте нет.

— Нет! — кричу я.

Должно быть, Грант вытащил его, когда заглушил двигатель. Скорее всего, он у него в кармане.

— Что мне теперь делать?

— Ты знаешь, что делать, — рычит Ксеро и кивает в сторону дерева.

Он прав. Снаружи идет перестрелка, но что-то не так. Дрон и человек в машине — оба посланные Дельтой — стреляют друг в друга.

Почему? Я замираю, пытаясь понять, что происходит. Может быть, они теперь работают против друг друга? Сражаются за то, кто меня одолеет? Или у меня снова проблемы с мозгом и он рисует мне спасителя?

Возможно. Я убила Ксеро, но он рядом со мной и помогает мне сбежать.

В любом случае мне нужно подготовиться к схватке с тем, кто остался в живых.

Я сползаю с водительского сиденья и, пригибаясь, ползу к задней части машины. Каждый нерв напряжен до предела, что делает меня очень чувствительной к перестрелке. Беспилотник стреляет безостановочно, пули ударяются о металл, но человек в машине отвечает точными выстрелами.

Ксеро движется рядом со мной, его лицо такое же бледное, как и мое.

— У тебя есть еще один скальпель? — спрашивает он тихим голосом.

Я поднимаю руку к затылку. Пучок, который я скручивала ранее, исчез вместе с моим последним оружием.

— Нет, — хриплю я, мой голос все еще хриплый от напряжения.

— Тогда тебе придется вернуться к рукопашному бою, — шепчет он.

Чувствуя, как внутри все переворачивается, я шаркаю к задней двери и дергаю за аварийный рычаг. Она со скрипом открывается, впуская какофонию выстрелов. Оставив дверь приоткрытой, я отскакиваю назад и ныряю под сиденье.

— Хорошая идея, — говорит Ксеро. — Любой, кто сядет в автобус, увидит открытые двери и решит, что ты убежала в лес.

Я киваю. Это сработало в лечебнице. Когда Дельта обнаружит, что меня нет, и отправится на поиски в лес, я смогу незаметно выйти, проверить карманы Гранта и взять управление автобусом на себя. Дальнейший план у меня пока не сложился. Я понятия не имею, как покинуть остров, но, может быть, если у Гранта есть телефон, я снова смогу позвонить в полицию.

В ушах звенит, заглушая звуки выстрелов. Я поворачиваюсь к Ксеро, лежащему под сиденьем напротив, и задаюсь вопросом, зачем дрону вообще понадобилось нападать на Дельту.

— Ты думаешь, что в машине был он, — отвечает он.

Кто еще мог там быть?

— Сет, Локк. Один из инвесторов. Недавно прибывший член команды. Соперничающий порнограф. Или один из многочисленных врагов Дельты.

Возможно, он прав. Я представляю, как Дельта возвращается в лечебницу и управляет дроном со своего рабочего стола, пока его прихвостни стоят снаружи и убеждают полицию, что звонок в службу 911 был ложным. Это один из возможных сценариев. Другой — что Дельта и есть тот самый человек в черной машине.

— Сейчас ты это узнаешь, потому что стрельба только что прекратилась, — говорит Ксеро.

По автобусу раздаются шаги. Они такие же тяжелые, как у Гранта, но в то же время изящные. Я задерживаю дыхание, когда тень мужчины тянется по проходу.

Когда он приближается, я вдыхаю запах пороха и слабого одеколона, смутно напоминающий мне о Дельте.

— Он здесь, — говорит Ксеро, и его лицо становится непроницаемой маской.

Я с трудом сглатываю, желая, чтобы он лежал здесь, рядом со мной, а не через проход. Может быть, тогда он смог бы придать мне сил продолжать, потому что я выдохлась. Шаги становятся громче, ближе. Я с трудом сглатываю, готовая ударить.

— Аметист, — доносится голос Ксеро с другой стороны. — Это я.

Мои глаза расширяются. Я смотрю на Ксеро, который качает головой. Если это был не он, то это, должно быть, Дельта. Никто из остальных прихвостней не знает Ксеро достаточно хорошо, чтобы подражать его манере говорить.

Дельта останавливается через каждые несколько шагов, чтобы заглянуть под сиденья. Его продвижение по проходу — это медленное и неумолимое шествие к моей неминуемой смерти.

По мере того как его ботинки приближаются, кровь отхлынула от моего лица и застыла в груди. Мое сердце бьется в клетке, отчаянно пытаясь вырваться.

— Готовься к бою, — рычит Ксеро.

Мои мышцы напрягаются.

Я не могу замерзнуть. Замерзание — это не просто смерть. Дельта вернет меня в студию, и все мужчины по очереди будут по очереди со мной, пока от меня ничего не останется. А когда мой дух будет сломлен, они сделают это снова, пока моя жизнь не погаснет, как использованная свеча. Прежде чем мое тело окоченеет, они осквернят мой труп.

Если мне суждено умереть, то это случится прямо здесь. Прямо сейчас. С каким-нибудь чертовым достоинством. Если по пути я смогу его прикончить, будет еще лучше.

Сжав зубы, я готовлюсь к неизбежной схватке. Ксеро смотрит на меня через проход так, будто это последний раз, когда я его вижу, прежде чем мой разум помутится.

Сердце обливается кровью при мысли о том, что мне предстоит пережить последние мгновения своей жизни без него, но он уверенно и ободряюще кивает мне. В этом жесте он выражает уважение, решимость, страх и любовь. Он верит в меня, даже когда мне кажется, что все потеряно.

Шаги Дельты замирают в нескольких сантиметрах от моего укрытия. Мой пульс учащается, как барабанная дробь, а легкие горят от того, что я задерживаю дыхание. Я с трудом выдыхаю и прячусь в тени, надеясь, что он подумает, будто я сбежала через заднюю дверь.

Он пригибается, его рука в перчатке скользит по сиденью, где я прячусь. Я прижимаюсь спиной к стене и стараюсь не шевелиться.

— Аметист, — говорит Дельта до боли знакомым голосом. — Ты здесь, маленький призрак?

Маленький призрак.

Он мог получить это прозвище во время одного из допросов или подслушав наш разговор с Ксеро в той камере. Это просто уловка, чтобы усыпить мою бдительность. Он хочет, чтобы мой затуманенный наркотиками разум наложил черты Ксеро на его лицо, и тогда я расслаблюсь.

Его рука тянется к моей груди, пальцы скользят по моей одолженной куртке. Не подумав, я вздрагиваю, и он отстраняется. Мое сердце разрывается от боли. Он должен знать, что я здесь.

Через минуту он заменит эту руку дротиком с транквилизатором и пристрелит меня, как животное, оставив на свою милость.

Я не могу этого допустить. Только не снова. Не без боя. Он не вернет меня в это убежище живой. Я взорвусь от ярости и вырву ему яремную вену зубами.

Стиснув зубы, я рычу:

— Хорошо, я выйду.

Он отступает назад, похоже, довольный моей покорностью.

Но внутри меня бушует адреналин, превращая каждую каплю страха в раскаленную ярость. Ярость из-за того, что меня заставили убить Ксеро, человека, которого я любила. Ярость из-за похищения. Ярость из-за того, что он связал меня и порезал, повторяя шрамы Долли. Ярость из-за того, что меня накачали наркотиками, унизили и изнасиловали.

Вылезая из своего укрытия, я встречаюсь взглядом с Дельтой. Он сбрил бороду в жалкой попытке походить на сына. Что ж, я не поддамся на его дешевые уловки. Я больше не беспомощная жертва. Я — дикое животное, готовое сражаться, убивать и калечить ради своей свободы.

39. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Вторник, 10 августа 2010 года

Прошло несколько дней с тех пор, как я в последний раз писала. У меня не все в порядке с головой с тех пор, как я увидела кровь на своем ребенке. Лайл говорит, что это, скорее всего, кровь Шарлотты.

По его словам, место преступления — это не только комната, где умерла жертва. Преступник может разнести следы своего преступления по всему дому, оставляя их в самых неожиданных местах.

Я не была в этом уверена, но, с другой стороны, я не стояла над Долли, пока она принимала душ, и не следила за ее передвижениями после того, как она вышла из ванной. Она могла оставить кровь там, когда разрезала содержимое корзины для белья Хита.

У Лайла хватило наглости уставиться на меня так, будто я веду себя неразумно, сомневаясь в его экспертных знаниях. Я понимаю, что он бывший агент ФБР и, следовательно, всезнайка, но иногда меня бесит, как он отмахивается от моих опасений, словно я параноик с чересчур богатым воображением.

Наша няня мертва. Ее убила маленькая девочка, которая пыталась зарезать свою сестру-близнеца, не обращая внимания на то, что та держала на руках младенца. Да, я понимаю, что у меня паранойя, но ТАКОЕ НЕЛЬЗЯ СЧИТАТЬ ЧЕМ-ТО НЕВАЖНЫМ!!!

Эми снятся кошмары. Она кричит посреди ночи, утверждая, что видит призрак Шарлотты. По ее словам, Шарлотта появляется в изножье кровати и спрашивает, зачем она это сделала.

Я сказала Эми, что она ни в чем не виновата. Шарлотту убила Долли. Если кто и виноват, так это я. Я заметила, что Долли куда-то пропала посреди ночи, и просто легла спать, решив, что она пошла в туалет. Всего этого можно было бы избежать, если бы я вышла на разведку.

Никакие уверения не успокоят Эми. Она чувствительная. Очень нервная. Вспыльчивая, потому что застряла в доме с психопаткой, которая систематически причиняла ей боль, а потом скрывала это, нанося себе порезы.

Эми не выходит из своей комнаты, хотя, по ее словам, именно там ее по ночам преследует Шарлотта. Она почти ни с кем не общается, кроме как с помощью запинающихся извинений перед воображаемым призраком. Я бы вызвала специалиста, но я пытаюсь скрыть убийство.

Лайл говорит, чтобы я дала Эми время. Она переживает серьезную травму, и галлюцинации в виде Шарлотты — это ее способ осмыслить трагедию.

Все, что он говорит, звучит разумно, но он может уйти из дома на работу. А я застряла с новорожденным и маленькой девочкой, которая ведет себя как Леди Макбет.

Два дня назад Лайлу срочно позвонили из "Трех судеб" и сообщили, что Долли зарезала другого ребенка. Они хотели, чтобы он поехал туда и забрал ее. Это вызвало бурный спор. Если Долли нападает на незнакомцев как на представителей Эми, то возвращать ее обратно — безумие.

Когда он спросил, хочу ли я смерти чужой дочери, мне захотелось влепить ему пощечину за то, что он обращался с Эми как с жертвенной овечкой. В «Трех судьбах» есть лекарства, оборудование и квалифицированный персонал. Мистер Дельта должен был сделать так, чтобы нашей семье стало лучше, но Долли стало только хуже.

Я попросила Лайла сделать все, что в его силах, — сказать что угодно, лишь бы убедить директора помочь моей дочери. Оставить ее в «Трех судьбах» или перевести в другое учреждение, где смогут справиться с ее приступами агрессии.

Мы в этом вместе, — сказала я, не вдаваясь в подробности. Мы с Лайлом оба знаем, что это ОН убрал с места преступления улики, ОН избавился от тела, ОН виноват в том, что Долли пришлось убить.

Он прочитал обвинение в моих глазах и вздрогнул, но мне уже плевать. Если бы Лайл прислушался ко мне, когда я в первый раз пожаловалась на Шарлотту, мы бы все были счастливы с седовласой няней, которая сплотила бы семью, а не разрушила ее.

Той ночью он уехал в «Три судьбы», оставив меня наедине с Эми и Хитом. Я придвинула детскую кроватку к своей кровати и приказала Эми лечь ко мне. Если бы она проснулась посреди ночи и начала кричать о призраке Шарлотты, я бы сняла на телефон пустое пространство и включила запись.

Пока мы делили на двоих остатки кокосового рисового пудинга, я сказала Эми, что кошмары — это побочный эффект связи близнецов. Она не убивала Шарлотту, поэтому ей не следует взваливать на себя вину Долли. Это, казалось, подняло ее настроение. Когда мы прижались друг к другу, она поблагодарила меня за то, что я наконец поверила ей насчет Долли.

У меня в груди все сжалось от чувства вины. Отрицание было причиной, по которой я позволила Долли настолько выйти из-под контроля. А еще я слишком полагалась на психотерапевта, который вел себя так, будто все проблемы в моей жизни были проявлением внутренних недостатков, которые мог исправить только он.

Доктор Форстер хотел, чтобы я зависела от него как от постоянного источника дохода. Я боготворила его и ставила выше Лайла. Когда муж отсутствовал или задерживался на работе, доктор был для меня единственным источником поддержки. Если бы он направил девочек к специалисту, когда я его об этом попросила, он лишился бы своей «дойной коровы». Надо было раньше это заметить.

Эми уснула первой, и я похвалила себя за то, что успокоила свою малышку.

Но на следующее утро я проснулась от звонка телефона. Когда я открыла глаза, голова Хита застряла между прутьями кроватки.

40. КСЕРО

Я выскакиваю из катамарана в сопровождении оперативников. Мотоциклы сзади с ревом оживают, готовя Джинксона и его команду к штурму лечебницы.

Деревья проносятся мимо, когда я бегу к дороге, где в последний раз видел ее. Она всего в сотне футов от меня, но с таким же успехом может быть и в тысяче. Все отодвигается на задний план. Все мое существо сосредоточено на поиске Аметист. Мои коллеги, выстрелы впереди, лес, пока я не добираюсь до машины, преграждающей путь к автобусу, в котором она прячется.

Выйдя из-за деревьев, я целюсь в окно машины, вмонтированное в него огневое отверстие, нажимаю на спусковой крючок и выпускаю пулю.

Она попадает прямо в цель. Фигура за тонированным стеклом исчезает из виду. Пуля задевает мое плечо. Я с шипением отступаю за дерево.

Дрон, атаковавший шины, улетает в сторону места, где приземлился вертолет. Другой дрон стреляет в водителя, не давая ему открыть дверь. Через несколько секунд машина с визгом шин срывается с места и уезжает от автобуса. Оставшийся дрон следует за ней по пятам, пока она мчится по дороге.

У меня нет времени размышлять о том, был ли там отец, потому что мне нужно добраться до Аметист.

Я сажусь в автобус, осматривая ряды выгоревших на солнце сидений. Я зову ее по имени, мое сердце бешено колотится, но все, что я слышу, — это шум крови в ушах. Я иду по проходу, проверяя расстояние между сиденьями, останавливаясь через каждые несколько рядов, чтобы посмотреть, не свернулась ли она под ними калачиком.

Она где-то прячется, боясь, что ее поймают и заберут обратно в это адское место. Мой взгляд устремляется к другому аварийному выходу. Могла ли она выскользнуть через эту дверь и закрыть ее так, чтобы дроны не заметили?

Возможно.

— Аметист, — хрипло говорю я. — Ты здесь, маленькое привидение?

Она шевелится, и я вижу забинтованную руку. Мое сердце замирает, гнев смешивается со страхом. Что, черт возьми, они с ней сделали? Присев на корточки, я нащупываю что-то под сиденьем сзади.

Ее нежный голос доносится до меня из задней части пустого автобуса, и у меня подгибаются колени от облегчения. Тугие тиски тревоги, сжимающие мою грудь, разжимаются с выдохом, и мои мышцы наконец расслабляются.

Она жива.

Я отступаю, давая ей возможность выбраться из своего укрытия. Она бледна, глаза налиты кровью. Ее волосы — спутанная масса листьев, веток и завитков. Частицы растений прилипли к бинтам, которыми перевязаны ее ноги, и я снова задаюсь вопросом, что, черт возьми, с ней сделали в лечебнице.

— Она там? — спрашивает оперативник снаружи.

— Да, — отвечаю я, и мое сердце сжимается так сильно, что вот-вот разорвется.

Я нерешительно подхожу к Аметист. Инстинктивно протягиваю руки, чтобы обнять ее, но взгляд ее глаз заставляет меня остановиться. Ее взгляд пуст, невидящ, она словно застыла в ужасе.

— Аметист? — Я отдергиваю руки.

Не вызовет ли прикосновение мужчины ее травмирующие воспоминания? Я не хочу усугублять ее состояние. У меня перехватывает дыхание, когда в ее глазах мелькает узнавание, а затем они застывают, и ее красивые черты искажаются от ненависти.

Она бросается на меня, как дикое животное, с безумным взглядом и скрюченными пальцами. Я делаю шаг вперед и хватаю ее за запястья, а она издает первобытный крик.

— Аметист! — кричу я. — Это я. Это Ксеро.

Она настолько погружена в свой кошмар, что не видит, что я ей не враг. Из ее груди вырываются громкие, гортанные рыдания, каждое из которых разрывает мне сердце.

Ее удары едва ощущаются, но их цель ранит. Это временно, или мой маленький призрак сошел с ума?

Пальцы сжимаются на ее запястьях, я разворачиваю ее и прижимаю к своей груди. Она вырывается из медвежьих объятий, ее движения становятся все более неистовыми. С внезапным приливом сил она запрокидывает голову, резко ударяя меня по носу.

Боль пронзает мой череп, когда она пинается и мечется, пытаясь вырваться. Я сжимаю ее крепче, борясь с приступом головокружения.

Она рычит и кусается, как бешеное животное. Кровь стекает по моему носу, но я смахиваю ее и крепко держу девушку, не отпуская ее. Что бы ни случилось, я не позволю ей уйти.

— Черт, малышка. Ты в безопасности! — кричу я, перекрывая ее визг.

Но это бесполезно. В прошлый раз, когда она перешла в режим берсерка, мне пришлось приковать ее к кровати. На этот раз, связав ее, я могу окончательно разрушить ее рассудок.

Ее тело бьется в конвульсиях, как будто мое прикосновение обжигает. Крики усиливаются, становясь все более паническими и отчаянными. Ее сердце бьется у меня в груди, как загнанное животное, беспорядочно и яростно.

— Ксеро? — перекрикивает ее крики оперативник у задней двери. — Нужно помочь?

— Отойдите, — выдавливаю я из себя и выношу ее брыкающееся, кричащее и бьющееся тело из автобуса на дорогу.

Холодный страх разливается по моим венам, и мой разум вспоминает все, что Джинкссон сказал о том, что она была скрытым агентом. Когда я натыкаюсь на деревья рядом с ней, я не могу не задаться вопросом, не поэтому ли ее мать пичкала ее наркотиками.

Лолиты из нашего учреждения никогда не были такими неуравновешенными, но мы видели их совсем недолго. Какие бы наркотики ей ни давали, они, должно быть, изменили ее характер, превратив ее в бомбу замедленного действия.

Я бреду по лесу, а от ее воплей взлетают птицы. Мы доходим до берега, и ее крики заглушают шум волн. Я несу ее по пандусу, ведущему к нашему катамарану.

Ее душераздирающие крики пугают команду, состоящую из одного человека. Они смотрят на нее широко раскрытыми глазами, пока я веду ее внутрь корабля, где ее крики эхом разносятся по коридорам.

— Это я, Аметист. — Мой голос срывается. — Ты в безопасности.

Дверь распахивается, и Изабель выбегает с шприцем в руках.

— Приведи ее сюда.

Я медлю, не выпуская из рук сопротивляющуюся девушку.

— Что это?

— Успокоительное. — Ее лицо становится жестким, как всегда, когда она готова к драке.

В голове у меня все перемешивается.

— А оно не вступит в реакцию с тем, что ей дали в психушке?

Не успевает сестра ответить, как за нашими спинами раздаются торопливые шаги, и в поле зрения появляется оперативник.

— В психушке взрыв. Двое убиты!

У меня внутри все обрывается.

Джинкссон.

42. КСЕРО

Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы оторваться от Аметист и оставить ее на попечение Изабель. Наше внимание и так было приковано к взрыву в лечебнице и водителю, пытавшемуся сбежать на вертолете.

Я спешу обратно на мостик, где четверо оперативников, которых я оставил за дронами, не отрываются от экранов своих ноутбуков.

— Джинкссон, — говорю я в гарнитуру Bluetooth. — Докладывай.

— Похоже, в лечебнице произошла утечка газа, — отвечает он. — С их стороны серьезные потери. С нашей — незначительные.

— Что вам нужно? — спрашиваю я.

— Все уже улажено. Деннис в настоящее время находится в пути, чтобы перевезти раненых заложников.

— Хорошо. — Я поворачиваюсь к одному из оперативников за ноутбуком. — Как обстоят дела с вертолетом?

— Его пассажиры вооружены автоматами. У этого беспилотника повреждена система наведения.

— Вы можете стабилизировать его? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Это невозможно. И боевая установка другого дрона неисправна. Мы потеряли систему слежения и управления огнем.

Я стискиваю зубы. Другими словами, мы летим вслепую и беззащитны.

— А дроны, которых мы отправили в психушку?

— Они уже на пути к вертолету. Будут там через три минуты.

Время играет против нас. Я отправил группу в погоню за машиной, но они плохо подготовлены к отражению воздушного нападения, не говоря уже о том, чтобы сбить вертолет. В лучшем случае они смогут выстрелить в водителя, когда тот наконец покажется.

— Эй, Ксеро, — говорит Тайлер по Bluetooth. — Я только что восстановил связь с Камилой. Она спрашивает, что ты собираешься делать с людьми, оставшимися в пентхаусе.

— Держитесь подальше до дальнейших распоряжений.

У меня есть подозрение, что пилоты вертолёта атакуют дроны, вместо того чтобы улететь в безопасное место, потому что они защищают Отца. С чего бы им покидать встречу инвесторов, чтобы помочь простому водителю?

Отец сидит на переднем сиденье, в зоне досягаемости. В любой другой ситуации я бы поспешил помочь его схватить или убить, но сейчас мой приоритет — Аметист.

— Держите меня в курсе, — говорю я, покидая мостик.

Когда я возвращаюсь туда, где оставил Аметист, Изабель укладывает ее на кушетку, накрывает одеялами и разрезает повязку на ноге. Кожа под тканью покрыта красными воспаленными порезами.

Я прирастаю к полу, это зрелище бьет меня под дых.

— Что, черт возьми, они с ней сделали?

— Это разрезы. — Она проводит марлевым тампоном по каждой рваной ране. — Они слишком ровные и неглубокие, чтобы это было не пыткой, а чем-то другим.

— Как она смогла сбежать в таком состоянии?

Она вздыхает, и в этом вздохе слышится горечь.

— Они бы вкололи ей обезболивающее и антифибринолитики, чтобы остановить кровотечение, и всевозможные стимуляторы, чтобы она могла двигаться, но при этом испытывала боль.

В моей голове возникает яркий образ Аметист, беспомощной и запертой в смирительной рубашке. Ее накачали наркотиками против воли и заставили терпеть безжалостные пытки и боль. Горячая ярость разливается по моим венам, пульсируя в такт каждому удару сердца.

Я раздуваю ноздри и спрашиваю:

— Что еще ты обнаружила?

— Потребуется время, чтобы обработать все эти раны и понять, какие из них нужно зашить. Я уже взяла кровь для анализа, но, насколько я могу судить, ее морили голодом, обезвоживали и накачивали наркотиками.

Я сжимаю кулак, костяшки пальцев белеют, но я сдерживаюсь, чтобы не разнести лазарет в щепки. Вопрос, который я не должен задавать, обжигает мне грудь. Я не могу сдержаться. Я должен знать. В горле пересохло, но слова, которые я выдавливаю из себя, звучат как наждачная бумага:

— А что насчет сексуальной травмы?

Она поднимает голову, ее глаза застилают слезы.

— Это следующее, что я проверю. Я хочу стабилизировать ее состояние, прежде чем брать образцы ДНК и проверять на наличие травм, но тебе лучше уйти.

— Нет, — мой голос звучит надломленно. — Я не отойду от нее ни на шаг.

Ее лицо становится суровым.

— Тогда оставайся по другую сторону занавеса. Она пережила ад, и ей не нужны зрители.

Изабель откладывает пинцет и марлю, быстро пересекает комнату и берет хирургическую простыню. Раздраженно развернув ее, она натягивает ее, создавая тонкую преграду между мной и изуродованным телом Аметист.

Вздохнув, я прочесываю пальцами листву, запутавшуюся в ее кудрях, пока Изабель продолжает работать по другую сторону занавески.

По количеству мусора в ее волосах я могу судить, чего ей стоило сбежать из лечебницы. Я вычесываю листья, веточки и перья, и каждый из этих предметов рассказывает свою историю.

Стряхивая оранжевую пыльцу, прилипшую к ее светлым прядям, я вычесываю засохшие капли крови. Черная прядь ее волос скрывает слой грязи, который прилипает к моим кончикам пальцев.

Что могло побудить ее сестру-близнеца так жестоко поступить с моим маленьким домашним призраком?

Печаль отягощает мои шаги, когда я иду к раковине и мою руки, прежде чем вернуться с тем, что мне нужно, чтобы очистить ее лицо.

Я надеваю стерильные перчатки, мои пальцы дрожат от смеси страха и ярости. Я в ярости из-за того, что отец снова причинил боль женщине, которую я люблю, и боюсь, что она уже никогда не будет прежней.

Мое сердце разрывается от боли, когда я смываю грязь с ее прекрасного лица, обнажая сеть мелких порезов. Что они с ней сделали? Сколько их было? Сможет ли она когда-нибудь прийти в себя? С каждым движением пропитанной антисептиком марли я хочу стереть с ее лица всю боль и страдания.

Это бесполезно. Аметист и так была хрупкой. Ей будет нелегко оправиться от такого ужасного обращения. Без моей помощи она не справится.

Месть, которую я обрушу на них, будет настолько беспощадной, что никто больше не посмеет тронуть ее. Те, кто причинил ей вред, будут дрожать от страха при одном упоминании ее имени, потому что моя месть не знает границ.

Я выстрою этих людей в ряд, свяжу их, как подношение, и преподнесу моей маленькой богине в знак моей вечной преданности. А если она захочет убить их сама, я вручу ей орудия пыток и сделаю ее своей королевой возмездия.

Возможно, когда-то Долли и была жертвой, но то, как она целилась в Аметист, непростительно. Мой маленький призрак должен наказать своего близнеца точно так же, как я планирую наказать отца.

Наконец, Изабель выходит из-за занавески. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел свою сестру такой мрачной или не способной встретиться со мной взглядом.

— Что это? — спрашиваю я.

— На данный момент мы сделали все, что могли, — бормочет она. — Остальное зависит от результатов токсикологического исследования… И от Аметист.

У меня перехватывает горло, и я не могу произнести ни слова. Кивнув в знак благодарности, я молчу и с трудом сглатываю, когда Изабель сжимает мою руку, прежде чем уйти.

Дверь со щелчком закрывается, и я поворачиваюсь к Аметист. Она выглядит такой ангельской в своем вынужденном сне, но это только вопрос времени, когда она проснется и ее милые черты исказятся от боли.

— Мы справимся с этим, — бормочу я, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо еще.

Спасение Аметист — это только первый шаг на долгом пути. Испытание, которому она подверглась, возможно, открыло раны, которые ее мать пыталась залечить электрошоковой терапией и лекарствами.

Мы будем работать над ее травмой вместе, шаг за шагом, причиняя ей боль. Я никогда не откажусь от своего маленького призрака, независимо от ее психического состояния.

43. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Четверг, 13 августа 2010 года

Увидев, как Эми выносит моего ребенка в коридор, я словно выплеснула ведро холодной воды, чтобы прийти в себя. Я погналась за ней, спрашивая, какого черта она делает с Хитом.

Она рассказала мне, что Шарлотта приходила в спальню, угрожая задушить его, пока я спала. Эми пыталась защитить ребенка от призрака.

У меня упало сердце. Она прошла путь от видений с мертвыми женщинами до действий, направленных на борьбу с воображаемыми угрозами.

Я отвела Хита обратно в комнату и спустилась вниз, чтобы разбудить Лайла. Он смотрел на меня с дивана в гостиной мертвыми глазами, пока я объясняла, что только что произошло. Потом он на несколько минут закрыл глаза.

С него хватит, и я его не виню. Вся наша жизнь выходит из-под контроля, и я понятия не имею, как это исправить.

Я снова и снова звала его по имени, пока он не прикрикнул на меня, чтобы я замолчала, потому что он пытается сообразить. Я сказала ему, что Эми нужна профессиональная помощь, и спросила, можем ли мы отвезти ее к детскому психиатру из другого города. Мы могли бы сказать им, что Шарлотты никогда не существовало. Это воображаемая подруга Эми, которую, как ей кажется, убили.

Лайл сказал, что я несу чушь. У его младшего брата проблемы с психикой. Так это не работает. Все эти разговоры о том, чтобы принести в жертву ребенка, заставили бы профессионалов вызвать полицию. Они бы допрашивали Эми сотней разных способов, пока не докопались бы до истины.

Я ждала, что Лайл, с его-то мозгами агента ФБР, найдет решение. Но он лишь закрыл лицо руками и глубоко вздохнул, словно человек на грани нервного срыва.

Хит начал капризничать, и я села на другой конец дивана, чтобы покормить его, ожидая, когда Лайл выйдет из ступора.

Он не выходил.

Когда наверху заплакала Эми, я потрясла Лайла и спросила, в состоянии ли он взять ребенка. В ответ он лишь устало кивнул, поэтому я передала ему Хита и бросилась на звук.

В ее спальне был полный беспорядок. Простыни свисали с окна, а вся ее одежда была разбросана по полу. Я искала ее в этом хаосе и услышала тихие всхлипы из-за двери шкафа.

Я не стала открывать ее, чтобы не обнаружить, что она прячется там с ножом. Вместо этого я постучала по деревянной панели и спросила, все ли с ней в порядке.

Она заплакала и сказала, что просто хотела помочь, и это разбило мне сердце. Я вспоминала прошлое, гадая, как, черт возьми, мы докатились до такого. Мы были такой счастливой семьей, пока я не объявила о беременности.

Вот тогда-то и начались проблемы, я уверена. На той неделе Эми впервые пришла ко мне и пожаловалась, что Долли отрезала ей прядь волос, пока она спала. Когда я отругала Долли, оказалось, что у нее нет волос на том же самом месте. На следующую ночь Долли пожаловалась, что ее матрас промок.

Доктор Форстер списал их выходки на соперничество между братьями и сестрами, заявив, что Эми угрожает появление на свет еще одного ребенка. Затем он выдвинул другую теорию: близнецы действуют сообща, чтобы помешать мне родить еще одного ребенка. Он посоветовал мне поговорить с ними и объяснить, что ребенок станет достойным пополнением нашей семьи.

Я была глупцом, что послушалась его. Все, что он предлагал, было равносильно наложению пластыря на гноящуюся рану.

Мне потребовалось приложить все усилия, чтобы отбросить обиду на доктора Форстера и сосредоточиться на Эми. Когда я наконец выманила ее из шкафа, она выползла, держа в руках куклу и ножницы. Я спросила, для чего это, и она сказала, что Шарлотта хотела получить прядь волос Хита.

Шарлотта хочет превратить куклу в тело, в котором она сможет жить, чтобы отомстить за свое убийство. По причинам, которые Эми не могла объяснить, Шарлотте также понадобилось несколько капель крови ребенка, чтобы завершить ритуал.

Я задала много вопросов, чтобы понять, в чем дело. Эми сказала, что убедила Шарлотту в том, что настоящий убийца вернулся в «Три судьбы». Шарлотта хотела, чтобы Эми перенесла ее душу в куклу, которую она могла бы отправить по почте в «Три судьбы», чтобы наказать Долли.

Эми — прирожденный рассказчик. Должна признать, что это изобретательный сюжет, но будь я проклята, если отдам частичку своего ребенка, чтобы успокоить плод ее воображения.

Я протянула руку и велела Эми отдать мне ножницы. Она отдала, но только после того, как уколола меня в ладонь и выступила кровь. Когда я закричала, Лайл не бросился вверх по лестнице, чтобы узнать, что случилось.

На несколько секунд я застыла, наблюдая, как Эми разбрызгивает кровь по кукле. Она думала, что делает это, чтобы спасти семью. Я задумалась, не ту ли близняшку я отправила в больницу. Может быть, я не заметила, что они обе расстроены из-за склонности Долли к драматизму.

Еще один подобный случай, и мне, возможно, придется отправить в больницу и Эми.

44. АМЕТИСТ

Мое сознание выплывает из-под тяжелого снотворного, и вместе с ним приходит тихий писк. Каждая мышца болит так, будто я пробежала марафон, кожа горит, а внутренности выжаты досуха. Как будто кто-то вынул из меня батарейки и оставил умирать в пустыне.

Воспоминания возвращаются ко мне, как пыльца. Патологоанатомическая лаборатория, заросли марихуаны, автобус… И Дельта. Я пыталась бороться с ним, но он был слишком силен.

Мое сердце разрывается на части. Он вернул меня к жизни.

Я жду, что Ксеро обнимет меня за талию и вкратце расскажет о том, что я пропустила, но все, что я слышу, — это учащенное биение моего пульса. Если его здесь нет, чтобы помочь мне разобраться в моих спутанных мыслях, тогда они, должно быть, накачали меня антигаллюциногеном, чтобы разлучить нас. У меня сдавливает грудь. Я не могу в одиночку терпеть наказание Дельты.

Ксеро?

Не получив ответа, я приоткрываю один глаз. Я в лазарете.

Здесь почти темно, только лунный свет проникает через окна. Стены белые и стерильные, но, по крайней мере, они не обиты тканью. И я лежу на больничной койке, а не на полу. Толстые ремни приковывают мое тело к жесткому матрасу, но сейчас я не смогла бы пошевелиться, даже если бы в комнате начался пожар.

Я смотрю на множество аппаратов с яркими светодиодными дисплеями, от которых у меня щиплет глаза. Что бы ни случилось со мной с тех пор, как меня схватили в автобусе, и до того момента, как я оказалась здесь, это должно быть что-то очень серьезное, раз мне понадобилась система жизнеобеспечения.

Должно быть, Дельта перевез меня в другое место, потому что я сорвала съемку, позвонив в полицию. Должно быть, он меня наказал, потому что мое тело просто в аду.

Я жду, что Ксеро расскажет подробности, но он молчит.

Боль пронзает мою грудь, на глаза наворачиваются слезы. Потерять его — все равно что оказаться нагой перед бурей. Ксеро был моей защитой от реальности. Той частью меня, которая была достаточно сильна, чтобы видеть насилие, в то время как я уходила в себя, туда, где было безопасно.

С другой стороны двери раздаются шаги. Мой желудок сжимается от страха, а сердце пытается выпрыгнуть из клетки. Холодный адреналин наполняет мой организм, заставляя мышцы напрягаться в ожидании атаки.

Дверь распахивается, и я закрываю глаза, не желая встречаться взглядом с Долли, или Дельтой, или с кем бы то ни было, кто пришел, чтобы бросить меня на произвол судьбы.

— Ты не спишь, маленький призрак? — Я слышу, как Ксеро спрашивает меня.

Мое сердце замирает. Он вернулся? Я жду, что он прочитает мои мысли и ответит, но он молчит. Когда теплые пальцы касаются моего лба, чтобы убрать выбившуюся прядь волос, у меня учащается дыхание.

Это Ксеро.

Почему он не рассказывает мне, что происходит? К этому моменту он уже должен был разработать стратегию или хотя бы спросить, что я хочу делать дальше. Он просто стоит у моей кровати и тяжело дышит.

— Открой глаза, — говорит он таким нежным голосом, что я едва сдерживаю слезы.

Я приоткрываю глаза и смотрю на Дельту. Он сбрил бороду, но это, несомненно, он.

Тревога пронзает меня, заставляя аппараты вокруг меня издавать пронзительные звуки. Ужас сдавливает мне грудь, и я с криком вырываюсь. Дельта расширяет глаза и отступает, видимо, за шприцем.

Я бьюсь в своих оковах, опираясь на последние остатки сил. Я не могу допустить, чтобы это повторилось. Нет, пока я еще в сознании. Не в то время, как я все еще дышу полной грудью.

Дверь с грохотом распахивается. В комнату врывается темноволосая женщина в белом халате, совсем не похожая на Долли. Она невысокого роста, как и я, но все же кладет руки на Дельту, хватается за грудь и умудряется вытолкнуть его из комнаты.

Как только за ним закрывается дверь, давление на мою грудь ослабевает, и я шумно втягиваю воздух. Дрожь пробегает по моему телу и отдается в дрожащих кончиках пальцев. Прежде чем я успеваю осознать, что только что произошло, она возвращается ко мне.

— Аметист? — спрашивает женщина.

Она хорошенькая, с лицом в форме сердечка, мягкими чертами и свободными волнами, ниспадающими каскадом на плечи. Что-то в ней мне знакомо, но мне не хватает ума, чтобы определить, что именно. Хотя черты ее лица вызывают симпатию, я невольно отшатываюсь от ее прикосновения. Что, если Долли переоделась медиком? Когда я смотрю в ее глубокие карие глаза, я не испытываю обычного страха. Это кто-то другой. Может быть, еще одна сотрудница Дельты?

— Меня зовут Изабель, — говорит она. — И ты в безопасном месте на окраине Бомонт-Сити. Я здесь, чтобы помочь тебе восстановиться. Можешь рассказать мне, как ты себя чувствуешь?

Я морщу лоб. Как я могу быть в безопасности, если я с Дельтой?

Ее взгляд смягчается.

— Аметист, ты вернулась в Нью-Олдерни.

Я с трудом сглатываю, не веря ни единому слову. Дельта — убийца, торговец людьми, растлитель малолетних, насильник и еще тысяча других злодеев, что не делает его безопасным.

Пока аппараты продолжают пищать и жужжать, она проверяет мониторы, ослабляя ремни на моей груди.

— Нам пришлось связать тебя и дать успокоительное, потому что ты могла навредить себе и другим, — бормочет она. — Мы сделали это, чтобы защитить тебя.

— Мне уже лучше, — вру я сквозь стиснутые зубы. — Не могли бы вы расстегнуть ремни? Пожалуйста.

Она смотрит мне в глаза на мгновение дольше, чем нужно, и изучает мое лицо, словно пытаясь понять, в своем ли я уме. Я смотрю в ответ, делая все возможное, чтобы показать, что я не представляю угрозы.

Наконец, она говорит:

— Мне нужно убедиться, что отпускать тебя безопасно. Не могли бы ты рассказать мне подробнее о том, что ты сейчас чувствуешь?

Я сжимаю зубы. Это что, новая форма психологической пытки? Что, черт возьми, Дельта хочет от меня теперь?

— Дельта? — переспрашивает она, и ее лицо мрачнеет.

— Вы ведь работаете на него, верно? Это его новый способ вбить мне в голову клин?

Ее глаза расширяются, и она качает головой.

— Нет, нет! Аметист, ты так далеко от него. Ксеро вернул тебя.

Его имя — как нож в сердце. Оно пронзает меня, заставляя истекать кровью от чувства вины. Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от невыносимой правды, и из глаз льются слезы. Его больше нет. Все, что от него осталось, — это груз на моей совести.

— Ксеро умер, — выдавливаю я сквозь рыдания, дрожа всем телом от горя.

— Он был здесь минуту назад, — говорит она.

— Думаешь, я не знаю, что это был Дельта без бороды? А ты — одна из его прихвостней. Это что, очередная съемка?

Вздохнув, она кладет руку мне на плечо.

— Я вернусь через минуту.

Шаги Изабель стихают в другом конце комнаты, затем дверь распахивается. Как только она захлопывается, я приоткрываю один глаз. Пора бежать, пока она не сменила тактику. Дельта по-прежнему хочет, чтобы я была жива и выдала секреты Ксеро. Как только он обнаружит их базу в катакомбах, он запишет на камеру мою мучительную смерть.

Напрягаясь, чтобы ослабить ремни, я высвобождаю одну руку. Я тянусь к краю койки, мои пальцы скользят по прохладному металлическому каркасу, пока я нащупываю что-нибудь — хоть что-нибудь, — что могло бы дать мне преимущество.

Мои пальцы находят пряжку на ремне, стягивающем грудь.

Дрожащими руками я вожусь с металлическими застежками и наконец освобождаю вторую руку. На то, чтобы освободить плечи, уходят секунды. Как только я освобождаюсь, я принимаюсь за ремень на талии.

Я сажусь, перед глазами все плывет, кровь отливает от головы. Пока я освобождаю ноги, дверь снова распахивается, и входит Ксеро с мокрыми платиновыми волосами, прилипшими к лицу.

45. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Пятница, 14 августа 2010 года

Зачем я это пишу? Ничто не могло облегчить это горе.

Я потеряла все, и во всем виновата моя слепота.

Безумие продолжилось и после того, как Эми ударила меня ножом. Ее все еще преследовала Шарлотта, которая требовала либо прядь волос Хита, либо его жизнь. Надо было собрать несколько волосков, чтобы ее удовлетворить, но в тот момент я думала, что она потребует чего-то большего, например крови.

Той ночью я спала с запертой дверью, чтобы защитить ребенка от психоза моей дочери. Лайл смотрел на меня так, будто я веду себя нелепо, но не вмешивался. Все было хорошо, пока Эми не разбудила нас душераздирающим криком.

Мы с Лайлом выбежали из комнаты, чтобы посмотреть, что случилось. Моя маленькая девочка сидела на корточках в углу комнаты, вся в крови, и умоляла Шарлотту о прощении.

Я промыла раны, переодела ее в чистую ночную рубашку и убаюкала Эми, успокаивая ее и уверяя, что все будет хорошо. Шарлотта была ненастоящей. Утром мы дадим ей какое-нибудь лекарство, чтобы прогнать видения.

К тому времени, как я забралась в постель и уснула, я была полумертвая от усталости.

Когда я проснулась на следующее утро, Хит не дышал. Лайл делал ребенку искусственное дыхание, пока я вызывала скорую. После этого я впала в ступор. Сирены, медики, полиция и крошечный мешок для трупов.

Лайл был безутешен. Он винил себя за то, что не вмешался раньше, за то, что не увидел, что Эми представляет опасность для Хита. Я спросила, что он имеет в виду. Больше всего меня беспокоило то, что я могу родить раньше срока и подвергнуть ребенка повышенному риску синдрома внезапной смерти младенца. Если бы Шарлотта не отравила меня дважды, я бы доносила Хита до срока.

Он схватил меня за руку, потащил вверх по лестнице и швырнул в комнату Эми. Я никогда не видела его таким злым.

Эми раскачивалась взад-вперед на кровати, ее лицо опухло и покраснело от слез, а кудряшки встали дыбом. Она снова и снова бормотала одни и те же слова: "Я не хотела. Это сделала Шарлотта".

Я сказала, что она тут ни при чем. Никто не мог войти в спальню. Она была заперта.

Потом я поняла, что это не так. Я так долго успокаивала Эми, что забыла запереть дверь. Тошнота подступила к горлу, когда я спросила, что случилось.

Эми рассказала, что Шарлотта разбудила ее, привела в нашу спальню, дала подушку и задушила Хита, пока мы спали. После этого она запихнула ее обратно в спальню, сказав, что они квиты, и спустилась по лестнице.

От признания Эми меня затошнило. Призраки не убивают младенцев. Это прерогатива неуравновешенных детей.

В комнату ворвался Лайл и заявил, что пора все рассказать полиции. Что дочери Джорджи Салентино были обе безумными психопатками. Я уставилась на Эми, все еще не оправившись от шока после смерти Хита, и напомнила Лайлу, что будет, если наши лица появятся в новостях.

Власти — это еще полбеды. Если мать Салентино и ее близняшки не убьют нас, они поручат это своим более влиятельным родственникам из семьи Монтесано.

Лайл разрыдался в спальне Эми, схватился за волосы и сказал, что пожертвовал всем ради пустоты. Я переводила взгляд с дочери на мужа, не зная, что, черт возьми, делать дальше, а потом вдруг попросила его позвонить мистеру Дельте в «Три судьбы».

Я убедила Лайла, что Эми выдумала историю о том, что задушила Хита. Она все еще думала, что убила Шарлотту, помнишь? Лайл смотрел на меня сломленным человеком. Я повторяла эту историю снова и снова, добавляя все больше подробностей, пока он не повернулся к Эми и не разрыдался.

Лайл позвонил мистеру Дельте, и тот неохотно согласился забрать Эми. Мой муж был не в состоянии вести машину, поэтому я приготовила любимое блюдо Эми — аранчини с качокавалло.

Мы провели весь день, прижавшись друг к другу, как одна семья. Я не спала всю ночь, присматривая за ними, как будто моя бдительность могла каким-то образом защитить нас от демонов прошлого.

Позже я собрала вещи Эми, в том числе мобильный телефон, чтобы она могла написать мне, когда доберется до «Трех судеб». Это одна из вещей, о которых я пожалела, когда Долли уехала. Если не считать случая, когда она причинила вред другому ребенку, нам не звонили с тех пор, как ее госпитализировали.

На следующее утро Лайл ушел так рано, что я еще спала, когда зазвонил телефон. Должно быть, это был кнопочный телефон, потому что Эми молчала. Все, что я слышала, — это как Лайл наговаривал на мою малышку. И я не могла поверить своим ушам.

46. КСЕРО

Изабель сказала мне, что Аметист считает меня своим отцом, и это объясняет ее расстроенное состояние. Я смыл коричневый воск с волос и стер тональный крем, которым пользовался, чтобы потемнеть, и теперь выгляжу почти как обычно.

Когда я вхожу в комнату, она уже сидит на кровати, освободившись от большей части путывающих ее приспособлений. Я горжусь тем, что она использовала все, чему я ее научил, чтобы выжить. Я замираю в дверях, пораженный видом моего маленького решительного призрака.

Мы дали ей успокоительное, чтобы она спокойно доехала до Бомонт-Сити, где её ждал санитарный автомобиль, чтобы отвезти в этот загородный конспиративный дом. Мы обеспечиваем её всем необходимым, чтобы она могла оправиться от пережитого, но ей нужно понять, что она свободна.

Аметист поворачивает голову, и в её прекрасных зелёных глазах вспыхивает узнавание. Напряжение в ее чертах сменяется облегчением, и мое сердце замирает.

Она не сошла с ума.

Она без слов показывает мне это широко раскрытыми глазами и наклоном головы, словно подзывая меня ближе.

— Аметист? — спрашиваю я.

— Я спросила, куда ты ушел? — шепчет она.

Я хмурюсь и делаю осторожный шаг к ее кровати.

— Что ты имеешь в виду?

Она смотрит на меня так, словно я — головоломка, которую ей отчаянно нужно решить.

— Ты исчез, — шепчет она, ее голос едва слышен из-за шума машин. — Я не могла до тебя дозвониться после того, как Дельта сел в автобус.

Я резко вздыхаю, возмущенный тем, что она могла принять меня за такого же мерзавца, как отец. Аметист однажды сказала мне, что ей мерещатся только те мужчины, которых она убила. Она, вероятно, думает, что я погиб в том пожаре.

Изабель предупредила меня, чтобы я не спорил с ней, если у нее галлюцинации, сказав, что это еще больше расстроит ее. Мне нужно вернуть ее к реальности, не нарушая ее восприятия.

— Как ты думаешь, где мы сейчас находимся? — спрашиваю я.

— Ты не знаешь? — спрашивает она в ответ, нахмурившись.

Я пожимаю плечами.

— У меня есть идея, но сначала я хочу услышать твое мнение.

Она снова обращает внимание на ремни, стягивающие ее ноги, и снимает их дрожащими пальцами.

— Должно быть, Дельта отвел меня в одно из своих убежищ после того, как я нарушила его график съемок.

У меня сжимается сердце при мысли о том, как она борется за свободу.

— В качестве наказания он прекратил принимать обезболивающие и оставил меня здесь, пока не восстановит свои выступления, — продолжает она.

— Я понимаю, — отвечаю я, и у меня комок подкатывает к горлу при мысли о том, что она расстроена. — Что, если бы я сказал тебе, что Дельты здесь нет?

Она замолкает, ее взгляд устремляется на меня. Слезы повисли на ее длинных ресницах. Она бледнее обычного, под глазами темные круги. Я никогда не видел ее такой душераздирающе уязвимой.

— Ты что-нибудь подслушал, пока я отключалась? — спрашивает она.

Этот вопрос звучит как удар в горло. Я стараюсь не выдать своих чувств, размышляя о том, не нанесла ли ей работа в лечебнице больший вред, чем я опасался.

Она что, думает, что я один из ее альтер-личностей?

Не желая ее смущать, я качаю головой.

Освободив ноги, она снимает электроды с висков и груди, и ее кожа становится липкой от остатков геля. Она вытаскивает иглу из вены, морщась от боли, и отбрасывает ее в сторону.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не предупредить ее. Если я вмешаюсь, это может свести ее с ума. Но если она поймет, что свободна, это может запустить процесс исцеления.

Вытерев кровь о платье, она свесила ноги с кровати и встала, пошатываясь.

Я хочу протянуть руку, чтобы поддержать ее, но заставляю себя опустить руки. Она уже не в первый раз принимает меня за галлюцинацию. Я только рад, что она считает меня человеком, которому можно доверять.

Глядя на меня с яростной решимостью, она говорит:

— Пойдем.

Не говоря больше ни слова, она направляется к двери. Я отступаю, не желая ей мешать.

— Аметист, — говорю я.

Ее рука замирает на дверной ручке.

— Что?

— Надень тапочки и халат потеплее.

Она оборачивается и смотрит туда, куда я указываю, — на пару тапочек на толстой подошве и плюшевый халат, висящие на крючке у стены. Ее глаза расширяются, как будто она видит их впервые.

Кивнув, она подбегает к одежде и надевает ее.

— Спасибо, — бормочет она. — Я всегда могу положиться на то, что ты замечаешь мелочи. Эти коридоры охраняются?

— Нет. Ты в безопасности. — Она прищуривается, и я добавляю: — Все стражники снаружи, а я слышал, как Изабель ушла по коридору и скрылась за дверью.

Подозрительность на ее лице сменяется облегчением. Кивнув, она хватается за ворот халата и направляется к двери.

— Пойдем.

Я следую за ней в тускло освещенный коридор. Наши шаги скрипят по деревянному полу. Этот конспиративный дом представляет собой двухэтажное здание, расположенное на участке площадью в семь акров на окраине Бомонт-Сити.

Мы покинули наши подземные убежища, пока я не выясню, сколько информации Дельта выжал из Аметист. Мои оперативники рассредоточены по всему городу, и только мои сестры, Джинкссон и небольшая охрана находятся на территории.

Аметист шагает по коридору, вертя головой из стороны в сторону в состоянии повышенной бдительности. Она спускается по лестнице и останавливается у дубовой входной двери.

— Наверное, там сигнализация, — бормочет она, бросая взгляд на панель охраны.

— Хорошая мысль, — шепчу я. — Что будем делать дальше?

Она указывает на кухню.

— Нам понадобится оружие на случай, если мы столкнемся с нашими врагами.

Аметист идет по кухне, скользя пальцами по кварцевым столешницам. Она роется в дубовых ящиках и шкафах, пока не находит один, в котором хранится коллекция ножей. Сунув несколько маленьких в карман халата, она выбирает самый большой нож с самым тяжелым лезвием.

Я с благоговением наблюдаю за ней, гадая, что же такого произошло с ней в лечебнице.

Она открывает холодильник и резко вдыхает, увидев, сколько там еды. Взболтав протеиновый коктейль и сделав несколько больших глотков, она хватает несколько мелких предметов и засовывает их в карманы.

Услышав скрип наверху, она резко поднимает голову.

— Что это?

— Медик, — шепчу я, надеясь, что Изабель все еще в своей каюте. — Она безобидна.

Она закрывает дверцу холодильника, проворно пересекает комнату и прячется за кухонным островом.

Я хмурюсь и думаю, не мерещится ли ей что-то новое. Я приседаю рядом с ней и шепчу:

— Что происходит?

— Это уловка, — шипит она.

— Объясни.

— Действие наркотиков проходит. Все болит, и у тебя глюки. — Она поворачивается ко мне, ее глаза наполняются слезами. — Дельта никогда бы не оставила меня одну в доме. А что, если это еще одна съемочная площадка?

У меня внутри все скручивается в узел, сжимаясь с каждым дрожащим словом. Я хочу прижать ее к себе и пообещать, что она в безопасности, но эта воображаемая галлюцинация — единственное, чему она доверяет. Ее замешательство пронзает мою грудь, оставляя меня уязвленным и беспомощным, зная, что потребуется нечто большее, чем правда, чтобы пробиться сквозь барьеры в ее разрушенном сознании.

— Ранее ты спрашивала меня, заметил ли я что-нибудь, пока ты была в отключке, — шепчу я. — Ты помнишь, как тебя перенесли на лодку и накачали наркотиками?

Она кивает, ее дыхание учащается.

— Тебя несколько часов держали под наркозом, а врач промывал твои раны.

Я киваю в сторону потолка.

— Она взяла образцы крови и мазки.

Ее глаза округляются.

— Мазки?

— Чтобы отследить ДНК любого мужчины, который к тебе прикасался, — рычу я. — Они все умрут.

Подавив дрожь, она снова кивает.

— Они перевезли тебя в это загородное убежище. Я заметил, что там акры земли с хозяйственными постройками.

— Декорации для съемок? — спрашивает она, и в ее голосе слышится тревога.

Я вздрагиваю, чувствуя, как от ее страха у меня сжимается сердце. Добавляя в голос нотку уверенности, я говорю:

— Дело в том, что ты в доме одна, с Изабель, которая здесь, чтобы следить за твоим состоянием.

— Может быть, Дельта больше не доверяет охранникам-мужчинам, — бормочет она.

Я сжимаю челюсти и скрежещу зубами. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Все мои инстинкты требуют спросить, что случилось с мужчиной, который похитил ее в автобусе, но я сдерживаюсь, чтобы не задать этот вопрос. Ее главный герой знал бы обо всех ее страданиях, потому что он был с ней всю дорогу.

— Ты можешь что-нибудь съесть, прежде чем мы найдем выход? — спрашиваю я.

Она качает головой и гримасничает.

— Довольно трудно сдержать дрожь. Все, что я ем, напоминает мне о принудительном кормлении.

В груди у меня горит, и я стискиваю зубы, подавляя приступ ярости. При мысли о том, что они заставляют ее что-то делать, мне хочется плакать. Отца и его приспешников разнесло в клочья.

Шаги эхом разносятся вниз по лестнице, заставляя нас обоих замереть. Изабель должна была остаться в своей комнате, предоставив мне разбираться с Аметист. Мое сердце бешено колотится, а внутренности сжимаются от страха. Не за свою сестру, хорошо обученную убийцу, а за Аметист.

— Что ты хочешь делать? — спрашиваю я мягким голосом.

Она бросает взгляд в сторону лестницы, ее взгляд становится пристальнее.

— Любой, кто связан с Дельтой, знает, что делает.

Я сглатываю, желая избежать конфликта. Зная Изабель, я могу предположить, что у нее при себе и пистолет с транквилизатором, и шприц.

— Или мы можем найти выход, не поднимая тревогу, — шепчу я.

— Или я могу просто убить ее, — шепчет она в ответ.

По спине у меня пробегает холодок. Аметист больше не отрицает свои кровожадные инстинкты. Я хотел пробудить в ней холодную, безжалостную решимость, но не ценой ее рассудка. Или моей семьи.

— Не рискуй. — Я поднимаю руку, готовый перестать притворяться галлюцинацией и схватить ее, если она набросится на мою сестру. — Изабель может поднять шум.

Она оглядывает кухню, и ее тело напрягается, словно она вот-вот бросится бежать. Мой пульс учащается, каждая мышца в теле напряжена, готовая среагировать. Напряжение нарастает с каждым ударом сердца. Возможно, было не лучшей идеей дать ей столько ножей.

Наконец она кивает.

— Давай поищем другой выход.

Я подаюсь вперед, с облегчением выдыхая.

— Если она войдет, мы обойдем остров и выберемся через люк, который я заметил в подсобке.

Шаги Изабель становятся громче, и я жестом показываю Аметист, чтобы она уходила. Меньше всего мне хочется, чтобы моя старшая сестра и женщина, которую я люблю, познакомились в смертельной схватке.

47. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Суббота, 15 августа 2010 года

Мне нужно записать это, пока я не забыла, потому что то, что я услышала по телефону, было слишком невероятным, чтобы в это можно было поверить.

Эми спросила, куда они едут, и Лайл ответил, что они встретятся со своим общим другом Далтоном. Это было странно. Единственный Далтон, которого я знаю, — это бывший коллега Лайла, который порекомендовал ему «Три судьбы». Он несколько раз приходил к нам на ужин, но девочки уже ложились спать.

Лайл объяснил, что Далтон — это мистер Дельта. И у него была для нее работа, для которой требовались близнецы. Я нахмурилась, пытаясь вникнуть в его бессвязную речь, которую заглушал плач Эми. Она бормотала что-то невнятное, в основном о том, что не хочет возвращаться в «Три судьбы», но мне удалось понять, что лето, которое она там провела, было ужасным и ей было больно.

Я хотела повесить трубку и позвонить Лайлу, но что-то заставило меня остаться на линии. Я соскользнула с кровати и бросилась звонить ему по стационарному телефону. Он звонил и звонил, пока не переключился на голосовую почту. Я оставила его и дослушала их разговор до конца.

Лайл усмехнулся и сказал, что Шарлотта все ей объяснит в «Трех судьбах». Эми ахнула. У меня отвисла челюсть. Затем Лайл с злорадством сообщил, что нанял Шарлотту, чтобы та помогла ему выкрасть ее и Долли из семьи и убить ребенка.

Я оцепенела от шока, не в силах осознать предательство, пока Лайл не похвастался, что добавлял в мою еду аллергены, пытаясь спровоцировать выкидыш.

Когда это не сработало, Шарлотта увеличила дозу. Они с Лайлом инсценировали ее смерть, и он позволил ей задушить ребенка.

Я сползла по стене, в голове у меня помутилось, я не могла поверить, что мой преданный муж мог устроить нечто столь ужасное.

Эми все спрашивала, что он имеет в виду, и Лайл с удовольствием в подробностях рассказал, как выставил меня сумасшедшей, разлучив с дочерьми. Ему нужно было забрать Долли и Эми с моего согласия, и его план сработал.

Моя девочка умоляла отпустить ее домой. Ей не нравилась Дельта. Она не хотела делать все эти ужасные вещи. Я слушала, широко раскрыв глаза, в голове крутились мысли. Неужели я только что отдала свою дочь торговцу людьми?

Лайл сказал, что это не личное. Что ему нужно что-то взамен за то, что он пожертвовал всей своей жизнью ради женщины, которая оказалась изменщицей. Эми не понимала, о чем он говорит, да и как она могла?

Он повысил голос и закричал, что знает, что я слушаю. Он обозвал меня сумасшедшей сукой за то, что я думаю, будто мужчина с нулевым количеством сперматозоидов может внезапно стать отцом сына.

Я уронила телефон, у меня тряслись руки, и я пропустила то, что он сказал дальше.

Когда я снова взяла трубку, чтобы дослушать его тираду до конца, я услышала лишь леденящие душу слова о его плане убить доктора Форстера. Каким-то образом Лайл догадался, что доктор Форстер помог нам с проблемами, связанными с фертильностью.

Тревога заставила меня действовать. Я повесила трубку и позвонила в службу 911, но замерла, когда Эми крикнула, что это из-за него погиб ее младший брат.

На другом конце провода начался хаос. Бьющиеся стекла. Скрежет шин. Хруст металла. В промежутках раздавались крики и гудки. А потом завыли сирены, подтверждая, что произошла авария.

В панике я бросила все дела, запрыгнула в машину и помчалась по улицам. «Три судьбы» находились где-то в Кармеле, штат Нью-Джерси, и с нашим пригородом их связывало только одно шоссе. Я неслась как сумасшедшая, проскакивая на красный свет и под знаками «Стоп», пока не добралась до места аварии.

Толпа была слишком плотной, чтобы пробиться сквозь нее, но я мельком увидела, как фельдшеры вытаскивают Эми из-под обломков и укладывают на носилки. В это же время полицейские вытаскивали Лайла с водительского сиденья. Что-то торчало у него из шеи. Сначала я подумала, что это какой-то обломок, но кто-то из толпы крикнул, что это ножницы.

Не хочу даже думать, как они там оказались.

48. АМЕТИСТ

Ксеро ведет меня через тускло освещенную подсобку и указывает на небольшой люк, спрятанный за корзиной для белья. Я проползаю через тесное пространство и выбираюсь во внутренний дворик, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух.

Еще рано праздновать. Дельта, Долли и оставшиеся в живых приспешники все еще там, собирают новую команду взамен той, которую им пришлось бросить. Выпрямившись, я смотрю на залитую лунным светом лужайку, которая тянется до гущи деревьев.

Ксеро ползет за мной, его черты скрыты в тени, а светлые глаза не отрываются от моих. Когда он встает, я перевожу взгляд на темный пейзаж, чтобы он помог мне осмотреть деревья в поисках признаков движения.

— Что дальше, маленький призрак? — спрашивает он.

— Мы обойдем вокруг дома и посмотрим, есть ли там подъездная дорожка, — шепчу я.

Кивнув, он жестом показывает, что я должна идти первой. Мы держимся ближе к периметру здания, стараясь не попадаться на глаза камерам. Все это время Ксеро смотрит на меня так, словно я — плод его воображения.

— Что? — спрашиваю я, оглядываясь через плечо.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто все слишком просто. Как будто они используют эту попытку побега, чтобы снять новые кадры для массовки. — Видя, что он молчит, я добавляю: — Как с ваннами, пессарием, кормлением.

Он нерешительно кивает. С Ксеро что-то не так. Та его версия, которую я видела в галлюцинациях в лечебнице, часто исчезала в моменты сильного стресса, но всегда возвращалась в прежнем виде.

Я смотрю на его черную толстовку с капюшоном, темные джинсы и ботинки.

— Где смокинг? И почему у тебя мокрые волосы?

— Тебе нужно разобраться в этом самой, — бормочет он.

Отмахнувшись от его загадочного ответа, я продолжаю ходить по дому. Еще одна его особенность — это неспособность читать мои мысли. Может быть, это мой мозг пытается отвлечь меня от ужаса моей ситуации… Я не знаю.

Но что я действительно знаю, так это последствия пустой траты времени. Когда мы на цыпочках огибаем угол дома, я замечаю длинную подъездную аллею, ведущую вдаль, к тускло освещенным воротам.

Все мысли о странностях Ксеро улетучиваются при виде выхода.

— Куда идти? — спрашивает он.

— Держимся темной стороны лужайки и не останавливаемся, пока я не выберусь отсюда. Как только мы отсюда выберемся, я уверена, мы сможем держаться поближе к деревьям, пока я не поймаю попутку до города.

Он кивает.

— Пойдем.

Собравшись с духом, я делаю глубокий вдох и бегу к лужайке, стараясь держаться в тени. Ужас сдавливает мне горло, заглушая всхлипы, которые так и рвутся наружу. С Ксеро рядом боль от порезов, которые они нанесли на мою кожу, становится терпимой.

Ветер свистит в ушах, заглушая бешеный стук моего сердца.

От каждого шороха листвы в отдалении сердце подпрыгивает в груди и застревает в горле. Я не осмеливаюсь оглянуться. Все мое внимание приковано к воротам.

Впереди из-за деревьев появляются две фигуры, и я замедляю шаг. Одна высокая и широкоплечая, другая миниатюрная.

— Почему ты остановилась? — спрашивает Ксеро.

Я показываю прямо перед собой.

— Это Долли и Дельта.

Он качает головой.

— У женщины прямые черные волосы, и она кажется мне знакомой.

Когда она машет мне, у меня замирает сердце.

— Она почти как…

— Камила? — шепчет Ксеро.

— Погоди, ты думаешь, что меня искали твои люди? Потому что я… — Слова застревают у меня в горле. — Они убьют меня за то, что я с тобой сделала.

Ксеро качает головой.

— Они не узнают, пока ты им не скажешь. Не сиди сложа руки, иначе до тебя доберутся люди Дельты.

Он прав. Сейчас главное — сбежать от этих психопатов. Ускорив шаг, я бегу к деревьям, не сводя глаз с сестры Ксеро.

— Продолжай идти, — говорит он, положив теплую руку мне на поясницу.

Тепло его ладони проникает сквозь плотную ткань моей мантии, обжигая кожу, как клеймо. Утешение почти ошеломляет, резко контрастируя с холодной стерильностью лазарета. Я украдкой бросаю взгляд на Ксеро, который смотрит на меня так пристально, что у меня перехватывает дыхание. У меня перехватывает дыхание. Какие бы наркотики они ни ввели мне на этот раз, они обострили мои чувства, потому что он кажется мне почти настоящим.

— Аметист? — Камила подзывает меня к себе.

— Камила? — Я бегу, хотя она может быть плодом моего воображения. Потому что лучше всего на свете было бы увидеть Ксеро живым и здоровым. А еще лучше — его сестру и лучшую подругу, которые надерут ему задницу.

— Давай, — говорит она срывающимся голосом. — Ты справишься.

Джинкссон ободряюще кивает мне. Я хочу знать, почему они не бегут мне навстречу, пока не замечаю, что они по другую сторону ворот.

— Продолжай, маленький призрак, — говорит Ксеро сдавленным от эмоций голосом.

Слезы застилают глаза, и я моргаю, чтобы их прогнать. Что, если это правда? Это тот самый момент, которого я одновременно и ждала, и боялась. Люди Ксеро убьют меня за то, что я сделала, но, возможно, сделают это безболезненно, если я приведу их к Дельте.

Я продолжаю бежать к ним, и в моих шагах смешались сомнение и надежда. Неуверенность подрывает мою решимость, грозя сбить меня с пути. Я спотыкаюсь раз, потом еще, но каждый раз рука Ксеро остается на моей спине, и его прикосновение подталкивает меня вперед. Его неизменная поддержка придает мне решимости, и я преодолеваю страх, ведомая отчаянным желанием добраться до ворот.

Подняв голову, чтобы еще раз взглянуть в эти бледно-голубые глаза, я чувствую, как замирает сердце. Они такие живые, такие выразительные. Несмотря на физическую невозможность происходящего, любовь и решимость, которые в них светятся, кажутся до боли реальными.

Мое дыхание становится прерывистым. Прямо перед нами высокие железные ворота, а за ними прекрасное улыбающееся лицо Камилы.

— Почти пришли, — говорит она. — Аметист. Поторопись.

Я ускоряю шаг и не останавливаюсь, пока не достигаю протянутых пальцев Камилы. Она хватает меня за руки, прижимает к решетке и заключает в объятия. Джинкссон держится на расстоянии, но его присутствие так же утешает, как и его голос. Ксеро стоит так близко, что тепло его тела проникает в мою кожу, окутывая меня коконом спокойствия. Его присутствие — постоянное напоминание о том, что я не одна. Каждый его вдох, каждое едва заметное движение наполняют мою душу глубоким чувством безопасности и умиротворения.

— Ты настоящая, — говорю я, и мой голос срывается от рыданий.

Она смотрит на меня в ответ, и ее глаза наполняются слезами.

— Ты сможешь перелезть?

Я осматриваю ворота по всей длине, не обнаруживая ни завитков, ни перекладин, ни удобной опоры для ног. Отпустив руки Камилы, я поднимаюсь и хватаюсь за прутья. Они слишком гладкие, слишком прямые, и у меня не хватает сил на то, чтобы подтянуться.

Когда я поднимаю ногу, чтобы подняться, мои тапочки едва находят опору. Это даже хуже, чем выползать из открытой могилы.

Джинкссон делает шаг вперед, но Камила бьет его локтем в живот и указывает головой куда-то за мое плечо. Жест настолько преувеличенный, что я вынуждена обернуться и встречаюсь с непоколебимым взглядом Ксеро.

Его рука ложится мне на плечо, теплая, сильная и надежная. Его пальцы сжимаются в нежной поддержке, и ржавые шестеренки в моей голове начинают вращаться, приближая меня к озарению.

Я бросаю взгляд в сторону и вижу, что Джинкссон и Камила смотрят на то, что стоит у меня за спиной. В груди вспыхивает надежда, разжигая искру возможности. Я снова оборачиваюсь, у меня перехватывает дыхание, а сердце колотится так, что вот-вот пробьет ребра. Я неверяще распахиваю глаза, и весь мир сужается до одной фигуры.

Это Ксеро, высокий и величественный.

Лунный свет пробивается сквозь его платиновые волосы, мягко освещая точеные черты лица. Высокие скулы и волевой подбородок резко выделяются на его лице, а глаза, освещенные бледным светом, кажутся горящими голубым пламенем. Его вид, почти неземной в ночной тьме, приводит меня в чувство.

Если они его видят, значит...

— Ксеро? — Мой голос звучит слабым шепотом.

Он кивает, его глаза наполняются нежной грустью.

— Это я, маленькое привидение.

На моих глазах выступают слезы.

— Но… Ты мертв. Я видела тебя. Я видела огонь.

Ксеро берет меня за руки, его хватка крепкая и уверенная, она помогает мне освоиться в этой новой реальности.

— Я выжил, — шепчет он, его голос дрожит от эмоций. — И я не переставал пытаться вернуть тебя.

Я качаю головой, по щекам текут слезы.

— Нет… Как? Разве ты не хочешь, чтобы я умерла?

Его взгляд смягчается, и он с нежностью смахивает с моих щек слезы, от чего я плачу еще сильнее.

— Я видел то видео. Они хотели сломить тебя, но ты выжила.

Мои рыдания становятся громче, тело содрогается от боли и чувства вины.

— О боже. Мне так жаль.

Он заключает меня в объятия, прижимает так крепко, что я могла бы растаять в его сильных руках.

— Ты не виновата, — шепчет он, уткнувшись в мои кудри. Его теплое дыхание согревает мою кожу. — Тобой манипулировали, тебя мучили морально дольше, чем ты можешь себе представить. Но теперь ты свободна. Мы свободны.

От этих слов я рыдаю еще сильнее. Все сдерживаемые эмоции поднимаются из глубины моего существа, словно цунами, угрожая поглотить то, что осталось от моего разума. Я цепляюсь за талию Ксеро, словно он — моя единственная опора в этой приливной волне самобичевания и сожалений.

Он гладит меня по волосам, и по коже головы пробегают мурашки.

— Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. И теперь у нас есть второй шанс. Мы можем исцелиться вместе.

Второй шанс? Это слишком щедро с его стороны. Он крепко обнимает меня, шепчет слова утешения, но сомнения терзают мою душу. Несмотря на это, его слова проникают в мое сердце, сменяя страх робкой надеждой. Благодарность распирает меня изнутри, она такая сильная, что вот-вот разорвет меня на части.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю я.

— Этот придурок-священник дал нам наводку, — отвечает он.

— Это ты был в автобусе?

Он кивает.

Я зажмуриваю глаза.

— О, нет.

— Что это? — спрашивает он.

— Прости, что набросилась на тебя.

Он усмехается.

— Ты сражалась, как маленькая баньши.

— Спасибо, — шепчу я ему в грудь. — Спасибо, что никогда не отказываешься от меня.

— Однажды я пообещал тебе, что мы всегда будем вместе. До скончания веков, — говорит он хриплым голосом. — И все, кто причинил тебе боль, умрут медленной смертью.

Может, я на последнем издыхании, но почему это прозвучало так зловеще?

49. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Воскресенье, 16 августа 2010 года

Я пробилась сквозь толпу, крича прохожим, чтобы они позволили мне добраться до моей дочери. Несколько человек в задних рядах пропустили меня вперед, и полиция остановила машину скорой помощи, чтобы впустить меня.

Эми была в сознании, но ошеломлена, в остальном выглядела нормально. Когда она увидела меня, ее глаза наполнились слезами, и она протянула дрожащую руку. Я крепко прижала ее к себе и прильнула к своей маленькой девочке, шепча слова утешения, в которые сама не очень-то верила.

Она рассказала мне кое-что, чего я не слышала. Что это Лайл разбил вещи Долли и вылил воду на ее кровать. Он хотел, чтобы близнецы подрались, и тогда я согласилась бы их выгнать. «Три судьбы» — это место, куда отправляли молодых девушек и заставляли делать ужасные вещи с мужчинами.

Я закрыла глаза, заставляя себя слушать и удивляясь, как я могла не замечать, что Лайл все это время водил нас за нос. Он был идеальным мужем и отцом. До сегодняшнего утра я думала, что он полностью предан нашей семье.

Эми сжала мою руку и прошептала, что Шарлотта стоит у меня за спиной и приставляет нож к горлу. Когда я обернулась, в машине скорой помощи никого не было.

Я смотрела на свою дочь, пытаясь справиться с нарастающим ужасом. Лайл намеревался уничтожить меня, и ему это удалось.

Мой ребенок был мертв. Мои близнецы были заклятыми врагами. Эми видела вещи, которых не существовало. Тележка… Я понятия не имела, что, черт возьми, они делали с ней в "Трех судьбах".

Я спросила Эми, как найти это заведение, но она была слишком отвлечена видением, чтобы ответить. Она дрожала и рыдала, повторяя снова и снова, что Шарлотта просила ее убить меня, чтобы загладить свою неудачу с Хитом.

Когда мы добрались до больницы, я стояла в ее палате, роясь в телефоне в поисках номера, который я сохранила для терапевтической школы-интерната "Три судьбы". Он продолжал переключаться на голосовую почту. Я продолжала оставлять сообщения по этому адресу, чтобы забрать Долли.

Я вернулась домой, чтобы поискать в кабинете Лайла номер телефона Далтона, который оказался мистером Дельтой. Какого черта бывший агент ФБР управляет школой-пансионом? Все, что я нашла, — это досье на детей. Дети с ценниками.

Некоторые приехали из-за границы, другие были помечены как сбежавшие из дома, и Лайлу пришлось тщательно изучить их прошлое. «Три судьбы» — это не школа, и Лайл не занимался усыновлением, а руководил сетью по торговле детьми.

Я позвонила в полицию. Они «передали дело» высокопоставленному офицеру, который обменял все улики на визитку с поддельным номером. Я наняла частного детектива, который взял залог наличными, а потом потребовал непомерно высокую ежедневную плату. К тому времени, когда я попыталась снять еще денег, я обнаружила, что наши банковские счета опустошены до предела.

Мой мир рушился, и единственной опорой для меня была Эми. Она все еще была в больнице, ее мучили галлюцинации с участием Шарлотты. Потом из больницы позвонили и сообщили, что у нас проблемы с оплатой, так как срок действия нашей медицинской страховки истек.

Я поехала прямо к доктору Форстеру и застала его за тем, как он запихивал чемоданы в багажник своей машины. Преградив ему путь, я рассказала ему все. Что Лайл узнал, что я от него беременна, и придумал изощренный план мести: украсть моих дочерей и убить нашего ребенка.

Форстер пытался убедить меня, что у нас ничего не было, пока я не показала ему записи наших сеансов, в том числе тех, где он нарушал профессиональную этику, пользуясь моей уязвимостью, чтобы получить легкий секс.

Когда он спросил, что мне нужно, чтобы я переставила машину, у меня уже был готов список: помощь в поисках Долли, помощь с психическим состоянием Эми и помощь с оплатой медицинских счетов Эми.

Он позвонил своему коллеге в престижную психиатрическую клинику, чтобы договориться о переводе, и выдал мне чек на двадцать тысяч долларов. Я попросила больше, но он пробормотал что-то о том, что все его деньги ушли на борьбу с очередным обвинением в неправомерных действиях.

Несмотря на обиду, я взяла чек. У меня не было другого выхода, кроме как положиться на милость семьи Салентино, которая скорее пустит мне пулю в лоб, чем поможет.

В тот вечер, когда я вернулась домой, у двери стоял мужчина, а целая процессия людей выносила нашу мебель. Мужчина представился нашим арендодателем и сказал, что Лайл расторг договор аренды несколько месяцев назад. Он согласился освободить дом к сегодняшнему дню.

Потом бригадир грузчиков сказал мне, что вся наша мебель была куплена в кредит, а Лайл не заплатил.

У меня упало сердце. Все встало на свои места. Лайл настоял на нелепо дорогом шопинге, как только я объявила, что беременна. Все, что он делал, было тщательно продуманным планом, чтобы лишить меня всего, что я любила, и оставить без гроша. Все, что у меня осталось, — это одна сломленная маленькая девочка.

А когда я вернулась в больницу, Эми уже перевели в другое отделение.

50. КСЕРО

Когда мы с Изабель планировали разыграть этот спектакль, чтобы вернуть Аметист в реальность, я ожидал слез и даже бурного проявления эмоций. Я не ожидал, что она предпримет еще одну попытку сбежать после того, как мы уложили ее в постель.

Нам пришлось снова ее обездвижить и дать успокоительное. Часть ее сознания все еще считает, что ей угрожает опасность, хотя она и не объясняет почему.

Прошлой ночью я наблюдал за ней, пока она спала, и заметил, что действие лекарств ослабевает и на поверхность всплывают ее кошмары. Она металась в своих оковах, хныкала и снова и снова повторяла одни и те же загадочные фразы: "Это все моя вина. Я убила ее".

— Ксеро? — голос Камилы вырывает меня из раздумий. Я резко выпрямляюсь в кресле и оглядываю кабинет, глядя на три лица, которые смотрят на меня так, словно я отсутствовал несколько часов.

Моя сестра подается вперед и хмурится.

— Ты еще с нами?

Я потираю затылок и моргаю, чтобы разогнать туман.

— Повторите еще раз.

Все взгляды снова обращаются к Джинкссону, который повторяет свой отчет о проделанной работе. Шестеро мужчин, которых мы схватили в лечебнице, находятся в стабильном состоянии. Они связаны и заперты в камерах в бункере на территории этого убежища. Все они утверждают, что были членами организации, которые выиграли возможность стать «экстрами». Информации о том, где может скрываться Дельта, почти нет.

Преподобный Томас умоляет дать ему шанс на искупление после того, как помог Камиле схватить других инвесторов в пентхаусе. После того, как Долли и ее спутники улетели на вертолете спасать Дельту, мужчинам надоело ждать, и они начали уходить. Камила спряталась в дверном проеме и выстрелила в каждого из них дротиками с транквилизатором.

Преподобный помог ей оттащить тела к лестнице, куда позже вернулись наши оперативники, чтобы доставить их в камеры предварительного заключения. Мы допрашиваем их, чтобы получить информацию об Отце, но, похоже, только один из них что-то знает — высокопоставленный офицер правоохранительных органов штата Нью-Олдерни. Остальных держат в неведении.

Мои подозрения насчет водителя в пуленепробиваемой машине подтвердились. После того как пассажиры вертолета вывели из строя наши системы вооружения, мы сняли на видео, как Отец выходит из машины. Мои люди открыли по нему огонь, но на нем была пуленепробиваемая броня.

Человеку, которого он оставил истекать кровью на переднем пассажирском сиденье, повезло меньше.

— Адриан Таннер. — Джинкссон выводит на экран компьютера изображение темноволосого мужчины. — Возможно, вы видели его в видео с Лиззи Бат, где он сыграл безмолвную роль гробовщика. Он, как и другие опознанные нами мужчины, разыскивается в связи с несколькими убийствами.

— В каком он состоянии? — спрашиваю я.

— Не очень, — отвечает Изабель. — Он потерял много крови, потому что пуля задела артерию и застряла в черепе. Врачи опасаются, что она могла повредить мозг. Доктор Диксон стабилизировал его состояние, но исход пока неясен.

— Должно быть, Дельта пытался выстрелить ему в голову, прежде чем он успел добежать до вертолета, — бормочет Джинкссон.

Камила наклоняется вперед.

— Тайлер опознал его во всех крупных проектах X-Cite Media, которые сейчас идут на их сайте. Он всегда играет ключевую роль.

— Тем более важно, чтобы он был в сознании, — рычу я. — Адриан Таннер может вывести нас прямо на этого ублюдка.

— Кто-нибудь опознал мужчину в автобусе? — спрашивает Изабель.

— Тайлер говорит, что это Фенрик Грир, — отвечает Камила. — Он снялся в шести видео X-Cite Media, но его можно увидеть в качестве массовки в четвертом фильме.

— Его имя использовалось для бронирования пентхауса и части специализированного производственного оборудования, оставленного на съемочной площадке, — говорит Джинкссон.

— Также разыскивается за убийство, — добавляет Камила.

Я киваю, вспоминая все, что преподобный Томас и Харланд Стиллс, вербовщик, рассказали мне о внутренней работе фирмы. Отец не позволяет никому с улицы сниматься в своих фильмах. Это медленный процесс продвижения по карьерной лестнице, который начинается с того, что вы отправляете компрометирующие видео с собой в рамках кастинга, а затем работаете в массовке. Только после этого кандидатов допускают к съемкам зверств. К этому времени Отец соберет достаточно доказательств, чтобы у этих людей не осталось шансов.

В комнате повисает тишина, пока я перевариваю информацию, и все взгляды устремляются на меня. Они ждут, когда я отдам приказ, но все мои мысли заняты моим маленьким призраком.

— Аметист уже что-нибудь рассказала? — наконец спрашивает Джинкссон.

Изабель отвечает раньше, чем я успеваю что-то сказать.

— Она не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы, и все еще под действием сильных лекарств.

Это еще мягко сказано. Аметист все еще принимает целый коктейль из препаратов. Сегодня утром действие коагулянтов закончилось, и кровь просочилась сквозь бинты. Изабель пришлось снова обрабатывать раны.

С тех пор она спит.

— Ее психическое здоровье превыше всего. Дайте ей время. — Я встаю со своего места.

Джинксон хмурится.

— Мы можем попросить ее записать свой опыт?

Я поднимаю ладонь.

— Будем считать, что она ничего не знает, пока не скажет обратное. Сейчас мы сосредоточены на допросе захваченных нами людей и опознании тех двоих, что летели в вертолете с Долли.

Он замолкает.

Я не должен был откладывать допрос, но Аметист не входит в нашу организацию. Даже если она бывшая убийца из «Лолиты», последнее, чего я хочу, — это ворошить ее подавленные воспоминания, чтобы усугубить ее травму.

Я выхожу из кабинета, оставляя Камилу и Джинксона вести видеочат с Тайлером. Изабель следует за мной по коридору и вверх по лестнице, ее взгляд прожигает мое лицо. В доме тихо, если не считать наших синхронных шагов и отдаленной болтовни, доносящейся снизу.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты действительно заботишься об этой женщине.

Я искоса взглянул на сестру.

— Это проблема?

— Ты уверен, что у тебя тот самый близнец?

— Что это значит?

— Один из них оставил тебя умирать в горящем подвале.

Я скрежещу зубами.

— Ближе к делу.

Она хватает меня за руку.

— Я ничего не имею против нее, но вы должны учитывать, что Дельта контролировал ее в течение нескольких дней. Дней, когда он мог промыть ей мозги или настроить ее против нас.

Тяжесть ее слов давит на меня, как свинец. Эта мысль не давала мне покоя с тех пор, как я очнулся в окружении пламени.

Я смотрю ей прямо в глаза, демонстрируя свою непоколебимую преданность Аметист.

— В какой-то момент он добрался до каждого из нас, и мы все хотим, чтобы он умер, — говорю я. — Если я замечу какие-либо признаки манипулирования или предательства, я с этим разберусь. А до тех пор мы будем относиться к ней с уважением и заботой.

Она отпускает мою руку.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я смотрю ей вслед, пока она идет по коридору в комнату рядом с лазаретом.

Все мои инстинкты говорят, что Аметист — не троянский конь, но я не стану сбрасывать со счетов риск.

Наконец-то мы ударили отца по самому больному — по его кошельку. Он этого так не оставит. Вероятность того, что он воспользуется Аметист, чтобы снова напасть на меня, опасно близка к стопроцентной.

Отбросив мучительные сомнения, я продолжаю идти по коридору в сторону лазарета. Сонный голос Аметист доносится сквозь щель в двери, заставляя мое сердце трепетать.

Это напоминает мне о тех ранних утрах, которые я проводил в "слепой зоне" тюрьмы, пробуждая ее ото сна сексом по телефону. Когда она хихикает, этот звук наполняет мою грудь надеждой.

Я открываю дверь и захожу в палату. Она лежит на кровати, установленной под наклоном. На ней все та же вчерашняя больничная сорочка, одеяло натянуто до груди. Утреннее солнце пробивается сквозь светлые пряди ее кудрей, и они сияют, как расплавленное золото.

Она замолкает на полуслове, ее глаза округляются.

— С кем ты разговариваешь, маленькое привидение? — спрашиваю я.

Она на секунду отводит взгляд в сторону, затем смотрит мне в глаза, и ее лицо искажается от чего-то похожего на разочарование.

— Мне снилось.

— Ты спишь с открытыми глазами? — спрашиваю я.

— Мне казалось, что я снова в своей комнате, до того, как все это случилось, — отвечает она, вздрагивая. — Похоже, мой разум не хочет успокаиваться.

— Что тебе снилось? — спрашиваю я.

— Ксеро был… — Она отмахивается от этих слов. — Ты был в моей комнате и говорил, что сбежал из тюрьмы на одну ночь.

Я улыбаюсь, делаю шаг вперед и подхожу к ее кровати. Аметист вжимается в матрас и сглатывает, ее дыхание учащается. Мониторы, измеряющие ее жизненно важные показатели, начинают пищать чаще, а ее взгляд мечется по комнате, словно в поисках выхода.

В животе у меня тяжесть. Она по-прежнему видит во мне угрозу.

— Полегче, — бормочу я и отступаю назад, чтобы создать небольшую дистанцию. — Все в порядке. Здесь нет никого, кто мог бы причинить тебе вред.

Ее глаза изучают мои, выискивая какие-либо следы обмана. Я выдерживаю ее взгляд, выражая глубину своей преданности и любви. Ее взгляд колеблется, затем в нем вспыхивает доверие. Связь между нами становится глубже, наполняя тишину невысказанным пониманием.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашиваю я.

— Можешь снять с моих рук эти прихватки.

— Это не прихватки, — со вздохом отвечаю я. — После того как мы уложили тебя обратно в постель, ты вытащила капельницу и попыталась сбежать. Дважды.

Она вздергивает подбородок, ее взгляд становится жестким.

— Я что, ваша пленница?

У меня сжимается сердце, и мне хочется прижать ее к себе, утешить. Но я сопротивляюсь, несмотря на то, что в моей душе бушуют противоречивые чувства: осторожность, сострадание и чувство вины. Держать ее в заточении невыносимо, но она сама себе угрожает.

— У тебя обезвоживание, истощение, и ты все еще под действием наркотиков, — говорю я.

Дверь за моей спиной распахивается, и входит Изабель.

— Это я отдала приказ взять тебя под стражу, а не Ксеро. Мы получили ваш токсикологический отчет. Мы обнаружили в вашем организме три вида галлюциногенных препаратов, а также следы обезболивающих, антифибринолитиков, седативных средств и двух веществ, которые мы пока не можем идентифицировать.

— Что? — шепчет Аметист, ее губы дрожат.

— Мы делаем все возможное, чтобы вывести их из вашего организма, но невозможно предсказать, какие реакции они могут вызвать. Мы не пытаемся взять тебя в заложники, Аметист. Наручники нужны для твоей же безопасности.

Моя маленькая призрачная девочка сникает, ее взгляд опускается на скованные руки.

— Я опасна? — спрашивает она срывающимся голосом.

У меня сжимается сердце. Она выглядит такой маленькой, такой сломленной. Годами ее накачивали наркотиками и контролировали, а в итоге она все равно в наручниках. Это полная противоположность той жизни, которой она заслуживает.

Я подхожу ближе и беру ее за руку, одетую в варежку. Когда она вздрагивает, мое сердце разбивается вдребезги.

— Ты не опасна, — говорю я. — Просто хрупкая. Порезы, которые они нанесли тебе по всему телу, снова открылись. Мы не сможем вылечить тебя, пока эти лекарства не выведут из твоего организма.

Она склоняет голову, ее плечи сотрясаются от рыданий.

— Мы справимся с этим вместе, — говорю я срывающимся голосом.

Когда она наконец поднимает голову, то смотрит на меня покрасневшими глазами.

— Как, черт возьми, мне понять, стоит ли тебе верить или ты просто держишь меня в живых, чтобы выпытать информацию?

51. ИЗ ДНЕВНИКА МЕЛОНИ КРОУЛИ

Вторник, 24 августа 2010 года

Я вернулась туда, откуда начала: стою на коленях и умоляю семью Салентино о пощаде.

Секретарь доктора Форстера сказала, что он уехал из города и с ним невозможно связаться. Ситуация с профессиональной этикой, о которой он упомянул, была преуменьшением. Шесть женщин обвинили его в преступлениях, гораздо более тяжких, чем доведение до беременности.

Брата Лайла, Клайва, арестовали за то, что он снимал порнографические фильмы. Суд над ним был ускорен из-за неопровержимых доказательств, и в итоге он был приговорен к пожизненному заключению. Мне удалось навестить его в тюрьме, чтобы спросить, куда Далтон увез мою дочь, но он продолжал бушевать из-за того, что его подставили.

Знаешь что? Я верю ему.

Если Лайл сможет организовать такую разрушительную месть в течение шести месяцев, то Далтон сможет обвинить владельца БДСМ-клуба в таком отвратительном преступлении, как съемка убийств и изнасилований женщин. Может быть, Далтона и Лайла на самом деле исключили из ФБР не только за то, что он защищал их цели.

Близнецы Салентино заперли меня в комнате, пока они проводят свои поиски. К тому времени, как я добралась до их особняка, я уже забыла название больницы, в которую доктор Форстер перевез Эми, и ее адрес. Я в ярости на себя.

Сестры Джорджи прочли этот дневник. Это единственное, что помогает мне держаться. Судя по всему, они знали, что Лайл работает на ФБР. Он был их тайным агентом, снабжал их информацией, чтобы держать власти на расстоянии. Он сказал мне, что мы «прячемся» от салентино, хотя на самом деле он продолжал работать на них еще много лет после моего побега, и все думали, что меня похитила банда из Нью-Джерси.

Мое исчезновение из семьи нарушило и без того шаткое перемирие, что привело к гибели Джорджи, его отца — главы семьи, дона Салентино, — и одного из кузенов Монтесано. Отношения между семьями сейчас стабильные, но сестры Салентино говорят, что единственное, что поддерживает меня в живых, — это мысль о том, что моим девочкам понадобится мать, когда они вернутся.

Следователю, которого они наняли, потребовалась неделя, чтобы найти Эми. Целая армия мужчин прибыла на место ее пребывания и забрала ее из психиатрической лечебницы. Сейчас она находится в лазарете особняка Монтесано под присмотром врача, которого они наняли.

Пока она была в коме, близнецы спорили, стоит ли убить меня и вырастить Эми как Салентино. Они были так любезны, что стояли под дверью моей комнаты, чтобы я могла слышать, как они обсуждают, жива я или мертва.

Я бы назвала их жестокими стервами, но они — мой единственный шанс выжить. Кроме того, я не в том положении, чтобы их судить.

Когда Эми очнулась и ей привиделся Лайл, их планы украсть ее у меня пошли прахом. Не желая иметь дело с психически неуравновешенной девушкой, они выделили для нее дом на том же участке дороги, что и их особняк, и велели мне обеспечить ей достойную жизнь. Или они сожгут меня в своей мусоросжигательной печи.

Они все еще ищут Долли, но их детективы говорят, что след остыл. Далтона Грея не существует. Его нет в ФБР. Его нет ни в одной криминальной базе данных, а фотографии, которые у меня есть, не подходят ни к одному из тех, кого они могут найти.

Он растворился в воздухе вместе с Долли. Мысль о том, что моя дочь может быть потеряна для меня навсегда, невыносима. Скорее всего, она мертва. Или стала жертвой торговли людьми. Или ее промыла мозги эта злобная стерва Шарлотта.

Каждый раз, когда я смотрю на Эми, я вижу только свою неудачу. Это, а также ее близнец, которого я отдала на растерзание волкам, и прекрасная малышка, чья жизнь оборвалась. Я не могу не задаться вопросом, были бы мы по-прежнему счастливой семьей, если бы я была довольна своими двумя дочерьми.

Иногда я жалею, что вообще встретила Лайла. Если бы Джорджи убил меня, мои дочери все еще были бы вместе, жили бы со своими тетями и бабушкой. Возможно, они были бы избалованными девчонками, но они были бы живы. И в здравом уме.

Они уже выбрали психиатра, который будет помогать Эми. Доктор Сэйнт — профессионал своего дела. Она не ведет записи о своих пациентах из преступного мира и не бежит в полицию при первых признаках преступной деятельности.

Я должна выложить ей все свои секреты, но очевидно, что она донесет на меня моим боссам из Салентино. Они все считают меня неудачницей. Может, и так, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Эми и создать уют в доме, когда детективы найдут Долли.

Эми поступила в Академию Туржи, где она будет в безопасности, пока я отплачиваю семье Салентино за их щедрость.

Мать Салентино сказала, что такая двуличная шлюха, как я, годится только для того, чтобы развлекать мужчин.

Как только Эми пойдет в школу, моя задача — соблазнить президента Совета по делам кладбища Нью-Олдерни и собрать достаточно доказательств, чтобы заставить его перестать преследовать прекрасный крематорий Салентино из-за кучи нарушений, которые он выдумал на пустом месте.

После того как я его шантажирую, я должна вцепиться своими похотливыми когтями в помощника мэра и раздобыть список секретных документов.

Вот такая у меня жизнь. Я сбежала от семьи Салентино, спасаясь от жестокого обращения, и вернулась в качестве куртизанки, погрязшей в долгах. Это моя карма. Однажды к Эми вернутся воспоминания, и мне придется объяснять, почему я позволила, чтобы с ней так обращались, а ее сестра исчезла.

Я понятия не имею, что скажу. Иногда я жалею, что Джорджи не осуществил свои угрозы в мой адрес, потому что такая жизнь — это сущий ад.

52. АМЕТИСТ

Изабель проводит детоксикацию, которая занимает в два раза больше времени, чем я провела в плену у Долли и Дельты. Каждое утро она берет у меня кровь на анализ, чтобы проверить уровень содержания в организме посторонних веществ. Она подключает меня к капельнице с физраствором и питательным раствором, потому что мой желудок бунтует. Я то и дело проваливаюсь в яркие кошмары и дневные галлюцинации, пока мой разум пытается понять, что реально, а что нет.

Когда у меня нет галлюцинаций, мне снится, что я маленькая девочка и меня положили в психиатрическую лечебницу. За мной присматривает рыжеволосый доктор с пронзительными серыми глазами. Он склоняется надо мной, пока санитары в белом привязывают меня к металлической кровати, а потом делает мне укол, от которого комната превращается в калейдоскоп цветов и форм.

Голос доктора монотонно повторяет одни и те же слова, пока они не проникают в мое сознание. Эти слова воздвигли кирпичную стену вокруг моих воспоминаний, так что я даже не помнила своего имени.

В моей комнате не выключали свет и не давали мне уснуть, чередуя горячие и холодные ванны. Если я звала маму и папу, он переводил меня в другую комнату и прикладывал электроды к вискам. Боль была невыносимой, и после таких сеансов я ничего не помнила. Как только я умоляла отпустить меня домой, пытки начинались заново.

Ксеро дал мне телефон, чтобы я могла надиктовать свои воспоминания и разобраться, какие из них воображаемые, недавние, а какие старые. Их легко отличить друг от друга, в зависимости от того, кто в них запечатлен и чего они хотят. Современная Дельта хочет, чтобы я помнила, в то время как рыжеволосый доктор хочет, чтобы я забыла. В промежутках — отрывочные сцены с медсестрами, санитарами и пациентами, смотрящими в пустоту мертвыми глазами.

На протяжении всего этого Ксеро наблюдает за мной, как часовой. Иногда он одет в смокинг, иногда в черное. Оба его образа оказывают молчаливую поддержку, когда наркотики покидают мой организм и воспоминания возвращаются ко мне, словно осадок.

Однажды днем я просыпаюсь и чувствую, что давление на меня исчезло. Ремни, удерживающие меня на больничной койке, сняты.

Ксеро стоит надо мной, солнечный свет струится сквозь его платиновые волосы, создавая ореол, который заставляет меня думать, что я вижу ангела. Его черная рубашка и кожаная куртка разрушают иллюзию, но в нем есть суровая красота, от которой у меня учащается пульс.

Я опускаю взгляд на его руку, из-под рукава выглядывают замысловатые татуировки — темные чернила на бледной коже. Он протягивает мне руку, его пальцы неуверенно тянутся ко мне, словно он боится моей реакции на его прикосновение. Мой пульс учащается, и я сжимаю пальцы в кулаки. Странно, но я нахожу утешение в том образе, который мне привиделся, но настоящий Ксеро заставляет меня нервничать. Солнечный свет отражается в его бледных глазах, окруженных тенями, как будто он попал в ловушку кошмаров, таких же темных, как мои. На его лице появляется гримаса боли, когда я не сразу реагирую на его прикосновение. Выражение лица мимолетное, но даже я вижу, что он расстроен.

— Изабель говорит, что в вашем токсикологическом заключении все ясно. Ты не против прогуляться в саду? — Его голос звучит как низкий рокот, пронизанный беспокойством.

Моя грудь наполняется надеждой при мысли о том, что мы выйдем на улицу.

— Да… — хриплю я, мой голос едва слышен. — Думаю, я справлюсь с этим.

Когда я сажусь, спуская ноги с края матраса, Ксеро опускается на колени. Его руки нежны, когда он помогает мне надеть те же тапочки, что и раньше. От прикосновения его пальцев по моей спине пробегает дрожь. Я кладу руку на его широкое плечо, чтобы не упасть, когда встаю. Комната начинает раскачиваться, и у меня подгибаются колени.

Ксеро мгновенно подхватывает меня, его сильные руки обхватывают мою талию, притягивая меня к себе. Его взгляд прикован к моему, и от его интенсивности у меня внутри все дрожит, в этих бледных глубинах зреет буря. Его запах, смесь аромата кожи и чего-то неуловимо-его, наполняет мои чувства.

На мгновение я не могу не заметить, что он очень похож на того, каким, как мне кажется, мог бы быть Дельта, если бы обесцветил волосы, сбрил бороду и намазал лицо моим коллагеновым кремом.

В памяти всплывает воспоминание о том, как Ксеро зачерпнул горсть моей дорогой сыворотки для лица и засунул ее мне в задницу. От абсурдности этой мысли я смеюсь.

— Ты в порядке? — Его голос смягчается, на красивом лице появляется озабоченность, и он хмурится.

— Да, — с трудом выдавливаю я, и уголки моих губ растягиваются в улыбке. — Я имею в виду… спасибо тебе. — Я опускаю взгляд на тапочки, пытаясь скрыть тепло, разливающееся по моим щекам.

Выдавив из себя слабую улыбку, он отпускает меня за талию. В его глазах читается неохотная растерянность, когда он отступает назад и поднимает халат, как подобает джентльмену. Этот простой жест в сочетании с его напряженным взглядом заставляет мое сердце трепетать. Я не могу объяснить, что именно чувствую.

— Надень это. На улице холодно, — говорит он таким нежным голосом, что у меня перехватывает дыхание от волнения.

Я просовываю руки в мягкий халат, тяжелая ткань едва касается моих повязок. Когда пальцы Ксеро касаются моих, жар поднимается к моим щекам и шее. Я опускаю голову, надеясь скрыть румянец.

Мои первые шаги даются с трудом, ноги ослабли после нескольких дней, проведенных в постели. Изабель сказала, что я попыталась сбежать, когда она в первый раз сняла с меня путы, чтобы я могла сходить в туалет. Я даже порвала несколько швов на задней поверхности ног. С тех пор она приковала меня к кровати.

Я выхожу из комнаты, Ксеро рядом со мной. Его присутствие придает мне уверенности, его взгляд прикован ко мне. Каждый раз, когда я спотыкаюсь, его руки оказываются рядом, готовые подхватить меня, если я упаду. Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то так сильно переживал за мое благополучие или проявлял такую заботу.

— Дай мне руку, — говорю я.

Он колеблется долю секунды, прежде чем протянуть мне локоть. Я хватаюсь за его бицепс, чувствуя, какая сила скрывается под его кожаной курткой.

Мы молча идем по дому, воздух пропитан невысказанными словами. Я почти не помню, как бежала по этому коридору, думая, что бегущий рядом со мной Ксеро — это галлюцинация.

Самое яркое воспоминание — это невероятный прилив эйфории, когда я поняла, что Ксеро все еще жив. Это даже затмило облегчение от того, что я свободна. Как бы я ни ненавидела быть пленницей Дельты, мысль о том, что я убила Ксеро, была гораздо хуже.

Мы медленно спускаемся по лестнице, и Ксеро старается поддерживать меня на каждом шагу. От такого внимания у меня замирает сердце, а в груди разливается тепло. Он обращается со мной так, словно я хрупкая и даже бесценная. Каждое его прикосновение, каждый взгляд — это то, чего мне так не хватало.

Пройдя по короткому коридору к боковой двери, Ксеро распахивает ее, и мы оказываемся в огромном саду, залитом золотистым послеполуденным светом. От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Мы выходим на лужайку, напоминающую зеленый ковер, обрамленный яркими цветочными клумбами и невысокими кустарниками.

Солнечный свет согревает мою кожу, и я вдыхаю, наслаждаясь свободой и красотой. Воздух наполнен ароматом свежей травы и распускающихся цветов — приятная перемена по сравнению со стерильным лазаретом.

Дрожь пробегает у меня по спине при мысли о том, каким был бы этот сад, если бы за ним позаботились после десятилетия забвения.

— Ты в порядке? — спрашивает он с тревогой в голосе.

— Это место напоминает мне психиатрическую лечебницу.

Он хмурится и поворачивается ко мне.

— Этот заросший сорняками лес?

— Так было не всегда, — бормочу я, пораженная иронией того, что мой галлюцинированный Ксеро напомнил мне о том, как выглядели сады при лечебнице, когда я была маленькой. — Когда-то за газоном и клумбами тщательно ухаживали, как и за этим местом.

— Ты помнишь большую часть того времени, что провела там? — спрашивает он, и его голос смягчается.

— Достаточно, — отвечаю я, вздрагивая. Воспоминания проносятся в моей голове, как темные тени. — Я почти благодарна за то, что ничего не помню.

— Хочешь поговорить об этом? — Его забота окутывает меня, как теплое одеяло.

— Пока нет.

— Просто знай, что если тебе нужна поддержка, я рядом. Или плечо, на котором можно поплакать. Я здесь. Если тебе нужен камердинер, который подержит твое оружие, пока ты неистово носишься по городу, я здесь, — говорит он, и в его голосе слышится веселье.

Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Глаза, которые смотрят на меня так, словно я единственная женщина в мире. Глаза человека, который покорил мое сердце своими письмами, телефонными звонками и непоколебимой преданностью. Глаза, которые никогда не переставали искать меня, даже когда я думала, что все потеряно.

Между нами нарастает напряжение, воздух наполняется невысказанными словами. Я забываю о саде, и весь мир сужается до Ксеро. Я не знаю, готова ли я говорить о том, что произошло в лечебнице, и даже делиться своими чувствами. И уж точно я не готова срываться на тех, кто на меня напал.

— Спасибо, — едва слышно шепчу я.

Взгляд его смягчается, и он ведет меня обратно к дому. Мы обходим его по периметру, мимо клумб, наполняющих воздух сладким ароматом. Кирпичный фасад дома сменяется большим внутренним двориком с костровой чашей в центре, окруженной удобными креслами.

У меня дрожат ноги, и я указываю на скамью, которая полукругом огибает костровую чашу. Ксеро усаживает меня на мягкое сиденье, при этом его рука задерживается на моей. Я смотрю на сад, и пышная зелень успокаивает мое бешено колотящееся сердце.

Этот сад не такой упорядоченный, как тот, что мама разбила в доме на Олдерни-Хилл. Здесь растут небольшие деревья и более крупные кустарники, усыпанные полевыми цветами. На заднем плане возвышаются деревья, их кроны образуют подобие леса. Спокойная обстановка, отдаленные крики птиц, смешивающиеся с шелестом листвы, создают атмосферу умиротворения, благодаря которой приют кажется далеким сном.

— Мы купили этот дом до того, как я попал в тюрьму. — Он выпрямляется, его взгляд скользит по территории. — Это будет один из многих промежуточных домов для детей, которых мы спасем из академии и подземного комплекса.

— А старших вы не отправите в катакомбы? — спрашиваю я.

Он качает головой, прядь платиновых волос падает ему на лоб.

— Каждый, кто дезертирует из армии Мойры, может выбрать, хочет ли он присоединиться к нам или жить нормальной жизнью.

— А бывает ли нормальная жизнь, если ты годами готовился стать убийцей? — бормочу я.

Он не отвечает, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Его взгляд прикован к деревьям вдалеке, он словно погрузился в раздумья над моим вопросом. Я замечаю резкие очертания его скул, силу его челюсти и напряжение в уголках глаз и рта. Его кадык дергается, когда он сглатывает.

— Некоторые прошли через такое, что даже не помнят себя нормальными, — отвечает он тяжелым от тяжести слов голосом. — Большинство остается с нами в поисках защиты, потому что бросать вызов Мойрам означает постоянно оглядываться через плечо.

Я озабоченно сдвигаю брови. Я ожидала, что он начнет с чего-то более оптимистичного.

— Вот почему мы планируем устранить его руководство, начав с него самого, — рычит он.

Дельта.

Это имя повисает между нами, как призрак.

Ксеро поворачивается ко мне, его глаза сверкают едва сдерживаемой яростью.

— Он заплатит за то, что сделал. Он и его сообщники.

Я ерзаю на стуле, глядя куда угодно, только не на него. В душе борются два червяка — чувство вины и стыда. Я ерзаю под пристальным взглядом его глаз. Как бы я ни старалась, мне не избавиться от неловкости.

Эта версия Ксеро больше похожа на ту, которую я знала: безжалостная, мстительная, не прощающая обид. В последнее время его никто не предавал, кроме меня. Меня тревожит, что он такой милый, в то время как я не заслуживаю такой заботы. И все же какая-то часть меня умрет, если это когда-нибудь исчезнет.

Тишина затягивается, пока не сжимает мои легкие. Я борюсь с удушающим желанием заговорить, желая остаться в этом своеобразном пузыре спокойствия, где Ксеро слишком занят поисками Дельты, чтобы спорить со мной о попытке сжечь его заживо. Сжав зубы, я пытаюсь заставить себя не открывать рот, но слова сами слетают с губ.

— Когда ты собираешься разжечь огонь? — Я закрываю рот рукой, пытаясь проглотить этот вопрос.

У меня перехватывает дыхание в ожидании его ответа. Если он преследовал и мучил меня за то, что я бросила его у алтаря и написала книгу о наших отношениях, то то, что я сделала с ним перед побегом, должно было стоить мне смертной казни.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Я качаю головой, не отрывая взгляда от своих колен. Тревога сжимает мою грудь, все сильнее сдавливая сердце.

— Аметист, — рычит он, и в его голосе слышится смесь раздражения и чего-то более глубокого.

Я поднимаю голову и смотрю на него сквозь ресницы.

Его взгляд такой напряженный, что я едва могу его вынести, но не могу отвести глаза. Тяжело дыша, мое сердце бьется в клетке, как пойманная птица. Его пристальный взгляд прикован к моему, как будто он может заглянуть в самые глубины моей души.

— Я смотрел это видео. — Он замолкает, на его лице отражаются эмоции, которые я не могу точно определить. В нем есть разочарование, ярость, печаль и даже гордость. Его губы сжимаются, как будто он тщательно подбирает следующие слова. — Если бы я узнала, что с моими сестрами случилось что-то подобное, я бы тоже подожгла виновного.

— Это была не я, — едва слышно бормочу я.

— Я знаю, что это была Долли.

Я резко поднимаю голову и наконец смотрю ему прямо в глаза.

— Откуда ты о ней знаешь?

— Мы похитили почти всех, кто был причастен к твоему исчезновению, и раскрыли несколько секретов твоего прошлого. Я знаю, что у тебя есть брат-близнец, который пропал, когда тебе было девять или десять лет. Я знаю, что тебя отправили в сумасшедший дом, чтобы стереть твои воспоминания.

У меня перехватывает дыхание, каждое откровение поражает меня, как удар. Я смотрю на него, и мои глаза расширяются от недоверия и проблеска надежды.

— Что еще вам удалось выяснить? — шепчу я дрожащим голосом.

— Твоя мать оставила дневник, который может заполнить пробелы. Не хочешь ли ты это прочесть?

У меня перехватывает горло, и горе, которое я подавляла, вырывается наружу. Было время, когда я думала, что мама — это чудовище, запечатленное на полароидных снимках. Она была кем угодно, но не заслуживала того, чтобы на нее охотились и убивали.

— Я не убивала ее. Или моего дядю, — говорю я срывающимся голосом.

— Я знаю, — отвечает он, не отрывая от меня взгляда.

— Как?

— С самого начала я знал, что у того, кто это сделал, есть связи. Они убрали двух оперативников, которых я отправил следить за домом твоей матери.

У меня перехватывает дыхание, и я с трудом сглатываю.

— Прости.

— Не извиняйся за их действия.

Мы сидим в тишине, и я чувствую тяжесть невысказанных слов. На глаза наворачиваются слезы, и я вытираю их тыльной стороной ладони. Ксеро поворачивается ко мне, его взгляд смягчается от сострадания, но я отодвигаюсь на другой конец скамейки, чтобы создать дистанцию.

— Прости, — бормочу я, стараясь, чтобы мой голос не звучал так тихо и робко. — Иногда я не могу поверить, что это действительно ты.

Он кивает, его плечи опускаются, и мое сердце сжимается от чувства вины за то, что я причинила ему еще больше боли.

Его телефон вибрирует, нарушая тягостную тишину.

— Готова к сюрпризу? — спрашивает он с легкой улыбкой.

— Какой именно?

— Майра только что подошла к воротам.

53. КСЕРО

Когда Камила вместе с Майрой Манчини огибает угол дома, воздух наполняется женскими визгами. Я встаю со скамейки и ухожу на кухню, оставляя женщин наедине. Возможно, Майра — это именно то, что нужно Аметист, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Я прохожу мимо дубовых шкафов и захожу в кладовую, заставленную полками с консервами. Протянув руку к самой верхней полке, я нажимаю на рычаг, который открывает потайную дверь, ведущую в подвал. Она распахивается, и я вижу темную лестницу. По мере того как я спускаюсь, голос Майры становится все тише, его заглушает тихое гудение наших резервных генераторов.

Ярость придает мне сил.

Мысль о том, что Аметист меня боится, ранит меня в самое сердце. Я ненавижу себя за то, что заставил ее страдать после побега из тюрьмы. Она должна была прийти в себя после пережитого, а не бояться моего возмездия.

А еще лучше, если бы она вообще не попала в лапы отца. Мне нужно найти этого ублюдка. Убить его медленно за все мучения, которые он и его приспешники причинили Аметист. И за всех остальных женщин и детей, которых он совратил и убил.

И за меня.

Я перехожу на бег, мои шаги эхом разносятся по бетонным стенам. Я не останавливаюсь, пока не достигаю прохода, ведущего в бункер, где мы держим самых многообещающих инвесторов нашего отца.

Стальная дверь со скрежетом открывается под моими пальцами, выпуская влажный воздух, пропитанный смешанными запахами крови и пота. Флуоресцентная лампочка качается под потолком, бросая тени, двигающиеся по тускло освещенному залу, оборудованному цепями, висящими на стенах, и металлическим столом, заставленным инструментами.

Единственный обитатель камеры лежит на полу, с завязанными глазами, в синяках и привязанный к стулу, приваренному к бетонному полу металлическими пластинами. Из его рук торчат четыре капельницы: пентотал натрия, чтобы ослабить его сопротивление, амфетамин, чтобы он был в сознании, скополамин, чтобы он был сговорчивым, и физраствор, чтобы он продержался достаточно долго, чтобы мы успели поговорить.

Это мужчина средних лет, который занимается спортом, но при этом налегает на углеводы, из-за чего выглядит скорее грузным, чем накачанным. Его голова обрита налысо, как у мужчин, смирившихся с облысением по мужскому типу, но густая растительность на подбородке и бакенбардах распространяется на затылок. Ничто так не говорит о том, что «молодость не вечна», как лысеющий мужчина, цепляющийся за последние крупицы достоинства.

Я нажимаю на кнопку на стене, и кресло бьет током. Он с криком вскакивает, ремни впиваются в его раздувшееся тело.

Глубоко вдохнув, я наслаждаюсь запахом его страха.

— Добрый день, Карл, — говорю я. — Нам с тобой нужно немного поболтать.

— Кто здесь? — невнятно спрашивает он. — Ты знаешь, кто я?

Он крепкий орешек. Либо его научили сопротивляться сыворотке правды, либо он по натуре воинственный. К этому моменту коктейль из препаратов должен был бы уже сломить его и заставить истекать слюной. Я пересекаю комнату и срываю с него повязку на глазах.

— Заместитель начальника полиции Карл Хантер, — усмехаюсь я. — Второй человек после начальника полиции Нью-Олдерни.

Хантер моргает, его глаза привыкают к внезапному потоку света. Он щурится, закрывает глаза, а потом заставляет себя их открыть. Узнавание превращает его избитое лицо в маску шока. Его зрачки расширяются, а с румяной кожи сходит весь цвет.

— К-Ксеро? Ксеро Гривз? — заикается он. — Ты же должен быть мертв.

Я скалю зубы, вспоминая своего придурковатого сводного брата, которого я оставил жариться на электрическом стуле.

— Меня не так-то просто убить. А теперь давай поговорим о Дельте.

Лицо Хантера напрягается, шок сменяется поражением и даже ужасом. Он с трудом сглатывает, его губы сжаты в тонкую линию. Как бы он ни старался сохранять самообладание, его стоическая маска дала трещину.

— Мои коллеги уже объявили меня в розыск. Скорее всего, они уже в пути.

Я коротко и невесело смеюсь.

— Сомневаюсь, если только они не знают, что ты прилетел на остров Хельсинг, чтобы занять место в первом ряду на кровавом фильме.

Его взгляд мечется по комнате, скованные руки сжимаются и разжимаются.

— Отпусти меня, — выплевывает он хриплым голосом. — Дельта тебя убьет.

— Дельта бросил тебя задолго до того, как мы затащили твою тушу на наш катамаран. Знаешь, что он сделал, когда я выложил в ваш групповой чат фотографии тел инвесторов без сознания?

Он напрягается.

Я наклоняюсь к нему и говорю едва слышно:

— Абсолютно ничего.

В глазах Хантера мелькает смесь сомнения и ярости. Он вырывается из пут, его лицо краснеет. Вены на лбу вздуваются, как молнии. Он тяжело дышит, его грудная клетка вздымается в такт нарастающей панике.

— Ты лжешь. Дельта бы так не поступил. У него целая команда оперативников...

— Если ты про Мойраев, то тебе не повезло. Они изгнали его много лет назад.

Я подхожу к столу с орудиями пыток и беру телефон Хантера. Разблокировав его с помощью его лица, я открываю групповой чат и поворачиваю телефон так, чтобы Хантер мог видеть экран.

Он резко вдыхает, его лицо искажается от недоверия, когда он видит правду, отображающуюся в приложении. Последнее сообщение гласит: «Дельта покинул группу».

— Ну что, ты готов к разговору? — спрашиваю я.

Хантер с трудом сглатывает, и на его лице появляется выражение покорности судьбе.

— Я не могу сказать вам многого. Дельта — скрытный человек, который держит всех своих сотрудников на расстоянии вытянутой руки.

— Я бы поверил этому от любого другого инвестора, которого мы поймали, но ты единственный, кто никогда не присылал никаких средств. С чего бы это?

Мы оба знаем ответ. Высокое положение Хантера в полиции дает Отцу возможность беспрепятственно управлять своей нелегальной киносетью, не опасаясь, что его поймают. Вероятно, именно так он подставил Ноктюрна, когда X-Cite Media переключилась с фемдом-контента на «снафф».

Хантер выгибает шею, закрывает глаза, поджимает губы и сглатывает.

— Лучше убей меня, потому что у меня нет никакой информации.

— Я надеялся, что ты это скажешь. — Я надеваю перчатки, не желая пачкать руки его грязью.

Он резко поднимает голову.

— Что?

Первый удар с приятным хрустом приходится ему в скулу. Он рычит, его голова мотается из стороны в сторону от удара. Я наклоняюсь к нему, оскалившись.

— Мне нужно выплеснуть кучу накопившегося раздражения, а ты только что предложил свою раздутую тушу в качестве игрушки.

Его глаза на долю секунды расширяются, но тут же снова становятся непроницаемыми. Я замахиваюсь и наношу еще один удар в живот. Он дергается в путах, издавая взрывной стон.

Я продолжаю наносить удары, наполняя комнату звуками ударов плоти о плоть. Его тело дергается и дрожит от каждого удара. Кровь стекает у него из носа и разбитой губы. Я получаю удовольствие от его боли, от того, как его тело двигается при каждом ударе, и от того, как его лицо искажается под моими ударами.

Но этого недостаточно.

— Скажи мне что-нибудь, — прошу я. — Каково это — сниматься в фильме "снафф", а не дрочить со стороны?

Его взгляд на мгновение вспыхивает удивлением, за которым следует ужас.

— Ты думал, я перережу тебе горло и вырежу сердце? — спрашиваю я со смехом. — Это было бы слишком быстро и просто. Ты заслуживаешь такого представления, которое могло бы посоперничать с X-Cite Media.

Тело Хантера напрягается, его дыхание учащается. Оставив его переваривать мои слова, я возвращаюсь к столу и беру дубинку.

— Что? — спрашивает он, и в его голосе нарастает паника. — Ты собираешься трахнуть меня этим?

— И доставить тебе удовольствие? — Я замахиваюсь и бью его по виску.

Удар с грохотом разносится по комнате. Его голова мотается из стороны в сторону, кровь брызжет на бетон. Его гортанный крик звучит у меня в ушах, как симфония.

Я бью еще раз, на этот раз в челюсть. Удар приходится в цель, и зуб, описав дугу, пролетает через всю комнату и с грохотом падает на металлический пол. Его тело бьется в конвульсиях, вырываясь из пут, пока я наношу удары по его плечам, рукам и груди. Такого человека нужно ублажать, а не убивать. Крики разносятся по комнате, они такие звериные и первобытные, что в моих венах пульсирует удовлетворение.

Я отступаю, любуясь делом своих рук. Все следы закаленного офицера исчезли, на смену им пришла хнычущая развалина. Его тело дрожит, покрытое разноцветной смесью пота и крови.

— Что ты хочешь знать? — хрипло спрашивает он.

— Готов поговорить так скоро? — спрашиваю я, изображая разочарование. — Я только начал получать удовольствие от нашей игры.

Он моргает, глядя на меня, и из уголка его рта стекает кроваво-красная слюна.

— Расскажи мне.

— Давай начнем с самого начала, — прошу я. — Кто такой Дельта и какие у вас отношения?

Он делает шумный вдох и выдыхает.

— Его зовут Далтон Грей. Мы вместе учились в Академии ФБР.

Это откровение бьет меня под дых, но я скрываю свой шок. И от этого поразительного открытия об Отце, и от того, что я узнал его настоящую фамилию.

— Продолжай.

Из Хантера, как из канализационной трубы, льется информация. Он рассказывает историю о коррумпированной группе агентов, которые решили предоставлять услуги по заказным убийствам преступному миру.

— Все началось с операции под прикрытием, — прерывисто дыша, говорит он. — Потом Далтон и остальные решили объединиться и создать фирму под названием «Группа Мойра».

Я киваю, уже зная, что отец входил в ее руководство.

— Сначала мы вербовали осужденных и опальных агентов, предлагая им работу. Но платить за их молчание оказалось слишком сложно. — Он сглотнул. — Тогда Далтону пришла в голову идея вербовать сбежавших из дома подростков. Мы создали академию и обучали их быть убийцами. Они были преданными и зависимыми. А главное, их никто не искал.

Я с трудом сглотнул, стараясь не выдать своих чувств. Это жуткое зеркало, отражающее мое собственное воспитание.

— Какую роль ты во всем этом играл? — рычу я.

— Я ушел из бюро, чтобы продвигаться по карьерной лестнице в полицейском управлении Нью-Олдерни. Кому-то нужно было защищать наши интересы изнутри.

Он продолжает в том же духе, рассказывая о зарождении «Мойры» и о том, как она превратилась в крупнейшую в стране фирму наемных убийц благодаря уникальным методам вербовки и развращения детей, которые использовал отец. Я бросаю взгляд на красную лампочку камеры, чтобы убедиться, что она все еще ведет запись.

— Расскажи мне о X-Cite Media.

— Разве ты не видишь, парень? — спрашивает он сквозь дребезжащий смех.

Мой пульс отдается в ушах, наполняя тишину комнаты своим оглушительным ритмом. Я стискиваю зубы от его снисходительного тона, старая сохранить невозмутимое выражение лица.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я напряженным голосом.

— Он основал X-Cite Media, когда впал в немилость у своих партнеров, — хрипит он. — Незаконнорожденный сын, которого он зачал от одной из наших женщин-оперативниц, стал мошенником, переманивая персонал из организации и уводя клиентов. Остальные сказали ему разобраться с тобой, но он не справился.

У меня внутри все переворачивается. Я понятия не имел, что моя биологическая мать тоже была убийцей.

Скрывая свое потрясение, я рычу:

— И что?

— Когда он потерпел неудачу, они захотели избавиться и от него, и от тебя.

Я стиснула зубы. Я знала, что из-за моих диверсий его уволили из фирмы, но отец должен был умереть, а не переметнуться в другую преступную группировку, как таракан.

— Он ушел до того, как его успели убить, и купил медиакомпанию.

По комнате разнесся пустой смех Хантера.

— Если бы ты не связался с Мойрами, Далтон никогда бы не вляпался в наркоту.

— Чушь собачья, — выплевываю я, скривив губы.

— Это правда. X-Cite Media превратилась в наркопритон из-за тебя. И из-за твоего daddy issues

54. АМЕТИСТ

Воздух оглашают пронзительные крики. Я оборачиваюсь и вижу Майру, которая выходит из-за угла, ее глаза округляются от удивления. Ее рыжие волосы собраны на макушке в беспорядочный пучок, а завитки обрамляют личико в форме сердечка.

— Эми, — говорит она срывающимся голосом. На ней черная майка, брюки-капри в тон и кожаная куртка, перекинутая через плечо.

Шок пронзает меня насквозь. Мое сердце бьется так сильно, что каждая молекула в моем теле вибрирует. Единственная связь с моей нормальной жизнью — это пребывание в этом сюрреалистическом окружении.

Я оглядываюсь через плечо на то, как Ксеро уходит в дом через двери внутреннего дворика, и мое горло сжимается на несколько мгновений, которые требуются мне, чтобы осознать, что я стала зависима от его присутствия. Он, а не просто галлюцинация, которая составляла мне компанию в лечебнице.

Майра бросается ко мне с распростертыми объятиями, и на ее лице отражается то же недоверие, что и на моем. Я встаю со скамейки, все еще пошатываясь после того, как долго была прикована к постели. Как раз в тот moment, когда я вот-вот упаду, она подхватывает меня на руки и крепко обнимает.

— Эми, — рыдает она. — Твою маму показывали в новостях. И твоего дядю. Мне так жаль. Черт. Что с тобой случилось? Говорили, тебя похитили. Я так испугалась.

Я смотрю прямо перед собой, наблюдая за приближением Камилы. Она виновато улыбается и морщится. Я впервые вижу ее после того случая у ворот, и подозреваю, что она знает, как мне было тяжело. Все в доме стараются меня не беспокоить. Все относятся ко мне хорошо — с добротой и уважением. Но когда кто-то обнимает меня, не обращая внимания или безразличный к моему израненному состоянию, мои глаза наполняются слезами.

Майра продолжает засыпать меня вопросами, пока я не начинаю шататься на ногах. Она отстраняется, ее глаза расширяются.

— Ты в порядке? Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь.

Я одариваю ее слабой улыбкой.

— Просто немного ослабла.

Она усаживает меня на скамейку, нежно обнимая за талию.

Майра была рядом со мной почти всю мою жизнь — она была со мной и до, и после того, как я убила мистера Лоусона, и поддерживала со мной связь после того, как меня исключили из колледжа. Когда мама забрала меня из колледжа после инцидента с братьями Рид, который я до сих пор не могу вспомнить, Майра была одной из первых, кто навестил меня на Паризии-драйв. Я ходила как лунатик, приняв коктейль из сильнодействующих лекарств, отпускаемых по рецепту, но она была в восторге от моего нового дома за нас обоих.

— Что случилось? — спрашивает она. — Все, что я знаю, — это то, что я почерпнула из телевидения и социальных сетей. Ходят разные версии, но Камила и Джинкссон сказали, что все это чушь собачья.

— Если бы я тебе рассказала, ты бы мне не поверила, — говорю я ровным голосом.

Она морщится.

— Тьфу… Когда я вспоминаю, сколько раз я пыталась вразумить тебя...

— Не надо. — Я сжимаю ее руку. — Ты не знала, что происходит. Все те времена, когда у меня была паранойя или галлюцинации, именно ты помогала мне оставаться на земле.

Слезы текут по ее щекам, и она снова заключает меня в объятия.

— Мне так жаль.

Я прижимаюсь к ней, мои глаза закрываются. Где-то на периферии моего сознания я слышу, как шаги Камилы стихают в глубине дома.

Майра слишком строга к себе. Все, что произошло со дня казни Ксеро, было настолько сюрреалистичным, что даже я сама себе не верила. Она всегда меня поддерживала.

— Не извиняйся, — бормочу я. — Ты здесь ради меня, и это все, что имеет значение.

Она отстраняется, ее глаза покраснели.

— Хочешь поговорить об этом?

— Я не убивала свою маму, — выпаливаю я.

— Конечно, не убивала, — отвечает она, нахмурившись. Гораздо тише она спрашивает: — Это был он?

Я качаю головой.

— Ты же помнишь, что у меня нет воспоминаний о том, что было до десяти лет?

Она кивает, ее дыхание учащается, взгляд прикован к моему. Я с трудом сглатываю, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы объяснить правду, в которую я до сих пор с трудом верю.

— У меня есть сестра-близнец. — Я делаю паузу, ожидая, что она начнет возражать, но она продолжает смотреть на меня, широко раскрыв глаза. — Я пока ничего не помню, но она меня помнит. В какой-то момент до поступления в Академию Тургиса я попала в аварию и оказалась в психушке. Они подвергли меня множеству процедур, которые стерли все мои воспоминания.

Она прикрывает рот рукой.

— Это ты на том полароидном снимке?

Я киваю, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Майра придвигается ближе и берет меня за руку, пока я рассказываю ей все, что помню о психиатре, который курировал мое лечение. Затем я рассказываю ей о том утре, когда сбежала от преподобного Тома, который, как оказалось, был связан с X-Cite Media. Когда я добираюсь до той части, где говорится о возвращении в дом мамы, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, думая, что она стоит за полароидными снимками, она задыхается.

— Именно тогда ты увидела своего близнеца? — спрашивает она.

Горе вырывается из моих легких вместе с выдохом, заставляя меня сдуться.

— Я никогда не встречала никого более злобного. Она винит меня во всем, что пошло не так в ее жизни.

— Она когда-нибудь говорила, что, по ее мнению, ты сделала?

Я пожимаю плечами.

— Она хотела, чтобы я вспомнила.

— Но ты не помнишь?

— Это всегда было на грани моего сознания. Знаешь это чувство, когда ты выключаешь свет и бежишь в постель, пытаясь убежать от монстра?

Она качает головой.

— Нет, но могу себе представить.

— У меня было то же самое с зеркалом. Если я смотрела на себя в упор, мне казалось, что чудовище за ним вылезет и убьет меня.

— Это… — она тяжело вздыхает.

— Безумие?

— Я хотела сказать, что это очень проницательно. Может быть, даже пугающе. Я не могу представить, каково это — иметь злого двойника.

— Судя по тому, как она говорила, это я была злой.

— Моя подруга не злая.

Мы на несколько мгновений замолкаем, оба глядя на огромный сад. Белка бежит по траве, останавливаясь, чтобы посмотреть на нас, прежде чем вскарабкаться на ствол дерева и перепрыгнуть с ветки на ветку.

— Почему мы не можем быть как белки? — бормочу я. — Они не держат зла. Все, что их волнует, — это орехи.

Она прижимается своей головой к моей.

— Кстати, о орехах, ты все еще с Ксеро?

Я отстраняюсь, глядя в ее теплые глаза. Она приподнимает брови, и ее улыбка становится шире, как всегда, когда она достает что-то из своего ассортимента в «Стране чудес».

Мне требуется минута, чтобы понять, что она говорит о фаллоимитаторе Ксеро.

Мои щеки пылают, и я не могу сдержать смешок. Я прикрываю улыбку рукой.

— Майра!

— Ну и? — спрашивает она, сверкая глазами.

Первоначальный порыв веселья проходит, оставляя после себя медленно нарастающее отвращение. Силиконовые секс-игрушки, которыми орудует моя лучшая подруга, — это одно, но то, что они собой представляют, вызывает у меня тошноту.

В голове всплывают воспоминания о насильственном кормлении. Я с трудом сглатываю, прогоняя смешанный привкус кашицы и спермы, борясь с позывами к рвоте. Меньше всего я хочу говорить о чьем-либо члене. Даже о члене Ксеро.

— Майра, я не могу.

Ее улыбка меркнет. Она замолкает, словно обдумывая мои слова. Может быть, она пытается вспомнить, что я рассказала ей до своего похищения, о том, что X-Cite Media похитила Лиззи Бат, чтобы заменить меня.

На ее лице мелькает растерянность, а затем она отшатывается, ее глаза расширяются от ужаса.

— О боже. Эми, прости меня…

Я поднимаю руку.

— Все в порядке. На самом деле здорово, что есть кто-то, кто не ходит вокруг да около. Но, может, не будем об этом?

Она кивает, и по ее щекам текут слезы.

— Ты же знаешь, я всегда здесь для тебя. На этот раз, если ты мне доверишься, я не побегу рассказывать все сестре.

Я смеюсь, вспомнив, как рассказала ей об убийстве мистера Лоусона. Большинство тринадцатилетних девочек запаниковали бы и, может быть, даже вызвали бы полицию, но Майра попыталась дать мне совет по юридическим вопросам.

После того как ее сестра заявила на меня в полицию, родители Майры загладили свою вину, помогая маме и доктору Сэйнт выстроить линию защиты, которая позволила бы мне избежать тюрьмы для несовершеннолетних.

Я сжимаю ее руку и улыбаюсь.

— Спасибо, что ты такая хорошая подруга.

Ее взгляд скользит в сторону дома.

— С ним ты будешь в безопасности?

Как мне объяснить, что человек, который неделями мучил меня, заставляя думать, что я стала жертвой мстительного призрака, — это единственное, что удерживает меня в здравом уме?

— Он спас меня столько раз, что и не сосчитать, — бормочу я. — Без Ксеро я бы погибла. Даже если бы эти люди сохранили мне жизнь, спасать было бы нечего.

Она скептически нахмурила брови.

— Ты уверена?

У меня в груди нарастает напряжение. Это скорее благодарность, чем разочарование. Все, что Майра знает о Ксеро, — это то, что он избежал казни, задушил ее личного помощника и казнил двух мужчин, которых мы встретили на книжной ярмарке. И все это время пытался свести меня с ума.

— Сколько мужчин могли бы собрать небольшую армию, чтобы спасти тебя, сидеть у твоей постели, составлять тебе компанию во время ночных кошмаров и воспоминаний, держать тебя за руку, когда ты плачешь, и читать тебе на ночь, а заодно обеспечить круглосуточное присутствие врача, который будет лечить твои раны, и безопасность твоего лучшего друга? — спрашиваю я.

Она ерзает на стуле.

— Когда ты так говоришь…

Не желая разглагольствовать, я поднимаюсь со скамейки и делаю несколько неуверенных шагов по каменному дворику. В дальнем правом углу стоит решетка из красных роз с вьющимися во все стороны лозами. Майра подходит ко мне и обнимает меня за талию, чтобы поддержать.

Опираясь на нее, мы вместе направляемся к цветам. Их сладкий, пьянящий аромат наполняет мои чувства, маскируя стойкий запах психиатрической лечебницы.

— Что происходит в твоей жизни? — спрашиваю я.

— В моей жизни?

— В прошлый раз, когда мы разговаривали, я заставила тебя съехать из твоей квартиры.

Она усмехается.

— Я ночевала на диване.

— Но, наверное, было странно, когда к тебе в дверь пришли двое незнакомцев, — говорю я.

— Эти фотографии Лиззи были достаточно убедительными. После того как я обдумала все, что ты сказала, стало трудно отрицать правду.

Я киваю, почти с грустью вспоминая те времена, когда больше всего боялась, что за мной охотится мстительный призрак.

Майра делает глубокий вдох.

— Камила и Джинкссон отвели меня в уютную квартиру с видом на парк и велели не выходить из дома. Там был спортзал, консьерж, который мог заказать мне еду на вынос, а еще двадцать тысяч списали все мои долги по кредитным картам, и у меня еще осталось.

— Ты не злишься? — спрашиваю я.

Она оборачивается с широкой улыбкой.

— Я была в таком подавленном состоянии после того, как проснулась и не помнила, что случилось после книжной ярмарки, что сделала какую-то глупость.

— Что?

Она зажмуривается.

— Гэвин.

У меня округляются глаза. Я представляю себе того ублюдка, который заставил меня смотреть, как человек умирает на электрическом стуле, прежде чем опустошить мою кредитную карту.

— Гэвин, Гэвин? Или какой-то случайный незнакомец с таким же именем?

Когда ее щеки заливает румянец, у меня перехватывает дыхание. Майра любит высоких, темноволосых и властных мужчин… И богатых. Гэвин, наш рыжеволосый одноклассник ростом 165 см и телосложением как у куклы Funko, совсем не такой. В последний раз, когда я ее видела, она была одержима своим боссом, владельцем магазина фетиша «Страна чудес». Гэвин должен был уехать из города после того, как Ксеро ампутировал ему пальцы.

— Только не говори, что ты с ним переспала.

Она морщит нос.

— Черт… Нет!

— Тогда что? — спрашиваю я, затаив дыхание.

— Он был в депрессии после... того случая с его рукой. Я отвела его в одну из игровых комнат и ввела в курс дела.

У меня отвисла челюсть.

— Но я думала, он неопытный доминант.

— Я просто отхлестала его по спине, заставила ползать вокруг и вымыть несколько кружек. Теперь он хочет быть моим сабом и постоянно называет меня госпожой.

Я вздрагиваю.

— Прости.

Она качает головой.

— Это просто значит, что я опустилась на самое дно. Я даже была готова уступить давлению родителей, которые требовали, чтобы я поступила на юридический факультет. Эти деньги и квартира были той передышкой, в которой я нуждалась.

Давление на мою грудь немного ослабло.

— Я так рада, что это помогло.

Мы обмениваемся улыбками. Это почти как в старые добрые времена, когда она навещала меня на Парижском драйв, чтобы поделиться сплетнями. Раньше я мечтала, чтобы моя жизнь была такой же захватывающей, как у Майры. Теперь я ценю тишину и покой.

Она толкает меня в плечо.

— Мой бывший начальник из литературного агентства прислал мне два дня назад письмо, в котором предложил вернуться на прежнюю должность с повышением.

— Серьезно? — спрашиваю я с придыханием.

— Я отказалась.

— Почему?

— Двоюродный брат моего отца умер и оставил нам с Мартиной книжный магазин с квартирой на втором этаже. Я собираюсь жить там, открыть собственное агентство и продавать книги, которые мне нравятся.

Майра достает телефон и показывает мне видео, которое она сняла на книжной ярмарке. Три ее видео набрали более двухсот тысяч просмотров, а четвертое — миллион. Она просматривает комментарии, в которых десятки авторов выражают заинтересованность в сотрудничестве.

— Я разместила форму на своей странице, и на нее уже пришло больше сотни откликов.

— Это потрясающе, — говорю я.

Слова доносятся до меня словно издалека, и я перевожу взгляд на розы. Я рада, что моя лучшая подруга процветает, но мне кажется, что жизнь проходит мимо меня.

Мы болтаем несколько часов, хотя в основном Майра рассказывает мне обо всем, что произошло с тех пор, как меня похитили. Книжный мир меняется так быстро: появляются новые тенденции, новые авторы и захватывающие новые жанры. Может быть, мне уже слишком поздно воплощать свои мечты в жизнь.

Майра обнимает меня.

— Знаешь, ты всегда будешь моим клиентом номер один. Что бы ты ни хотела написать, я помогу тебе это опубликовать.

Дверь позади нас открывается, и в комнату проникают насыщенные, аппетитные ароматы трав и чеснока. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Ксеро, на котором поверх одежды надет черный фартук.

От его вида, такого властного и в то же время домашнего, по спине бегут мурашки.

— Обед готов, дамы, — говорит он низким голосом, который обволакивает меня, как грех.

У Майры перехватывает дыхание, и я улыбаюсь. Забавно, что когда-то меня поражало только его красивое лицо. В нем есть нечто гораздо большее, чем внешняя красота, — глубина, которая притягивает меня к нему.

Его взгляд скользит по моему другу, останавливается на мне, и он подмигивает. От этого простого жеста, такого непринужденного и в то же время интимного, мои щеки вспыхивают. Бабочки в моем животе просыпаются, порхая достаточно сильно, чтобы заставить меня поерзать на стуле.

Гордость переполняет меня от нашей связи. Я отвечаю на его жест легкой улыбкой.

Майра берет меня под руку и ведет на кухню.

На душе у меня становится легче. Когда я вижу, что двое людей, которых я люблю больше всего на свете, вместе, меня переполняет чувство сопричастности. Я хочу воспользоваться обретенной свободой, чтобы наконец начать жить.

55. КСЕРО

Я отступаю, пропуская Аметист на кухню. Наши взгляды встречаются, и я вижу отблеск той женщины, которой она была раньше, прежде чем ее лицо превращается в безжизненную маску.

У меня сжимается сердце, но я скрываю разочарование за улыбкой. Чтобы оправиться от пережитого, ей понадобится больше недели постельного режима, и я намерен дать ей время.

Майра смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В последний раз я видел ее, когда они обе были без сознания на заднем сиденье того лимузина после книжной ярмарки. Изабель и доктор Диксон забрали их на реанимобиле и накачивали физиологическим раствором, пока к ним не вернулось подобие сознания. После этого Камила отвезла Майру к ней домой, а я отвез Аметист обратно на Парижский драйв.

В тот момент мне хотелось придушить Майру — и за то, что она сохранила физическую копию рукописи, которую я с таким трудом удалил, и за то, что она подвергла Аметист опасности. Я оставил ее в живых, потому что она младшая сестра моего адвоката и верная подруга моего маленького призрака.

Аметист ахает при виде тарелки с аранчини на столе. Я приготовил их с соусом маринара, рецепт которых нашел в дневнике сестер Салентино.

— Это мое любимое, — восклицает она.

Майра хмурится.

— Правда? Я не знала, что ты любишь итальянскую кухню.

Аметист потирает затылок и хмурится.

— Может, я ела это в другой школе?

Они подходят к столу, на котором я разложил салат с пармезаном и рукколой и кувшины с лимонной водой. Солнце проникает сквозь высокие окна, отбрасывая теплый золотистый свет на светлые кудри Аметист. Ее кожа бледнее обычного, под глазами темные круги, но улыбка на ее губах искренняя.

— Итак, как тебе удалось избежать электрического стула? — спрашивает Майра, когда я сажусь напротив Аметист.

— С большой решимостью и хитростью, — отвечаю я, сверкая зубами.

Камила ставит на стол блюдо с антипасто, садится напротив Майры и пинает меня под столом. Не обращая внимания на сестру, я наблюдаю за Аметист, гадая, будет ли она есть. Изабель посадила ее на жидкую диету, потому что она отказывалась от твердой пищи. Надеюсь, это блюдо произведет впечатление.

— Это ты приготовил, Ксеро? — спрашивает Майра.

Я перевожу взгляд на рыжеволосую девушку.

— Не волнуйся, Майра. Для этих аранчини не пришлось нарезать ни одного сердца. Обычно я приберегаю части тел для подачи с бобами фава и кьянти.

Она ерзает на стуле и бледнеет.

— Ксеро, перестань издеваться над моей лучшей подругой, — говорит Аметист с большей страстью, чем когда-либо с той ночи, когда она разрушила иллюзию.

— Прости, любовь моя, — отвечаю я с ухмылкой.

Аметист краснеет.

— Тебе стоит извиниться перед Майрой.

Я перевожу взгляд на рыжеволосую, но она качает головой.

— Это была шутка. — Она берет кусочек аранчини и кладет его в рот. Несколько раз тщательно прожевав, она добавляет: — Но твои таланты больше подходят для готовки.

Ухмыльнувшись, я оборачиваюсь к Аметист, которая бросает на меня суровый взгляд, но уголки ее губ подрагивают в ответ на реплику ее маленькой подруги.

Она берет золотой шарик и несколько секунд рассматривает его. Я наклоняюсь вперед, гадая, навеет ли он какие-нибудь воспоминания. Дневник Мелони Кроули был жутким, и душевные муки, которые вынесла Аметист, удивительным образом перекликались с тем, через что я заставил ее пройти, когда только вышел из тюрьмы.

Возможно, узнав, что случилось с ней много лет назад, она сможет лучше понять свою сестру. И связь Аметист с Отцом. Но я не уверен, что она готова читать дневник.

Что касается моего незаконнорожденного отца, кое-что из того, что я узнал от Карла Хантера, оказалось неожиданностью. Никто из тех, кого я когда-либо спрашивал, не рассказывал мне так подробно о прошлом Отца.

Заместитель начальника полиции оказался таким ценным источником информации, что я оставил его в живых для дальнейшего допроса. Теперь, когда он заговорил, получить дополнительные сведения об Отце не составит труда.

Приготовить это блюдо с нуля было необходимо, чтобы чем-то себя занять. Я не мог разрываться между ненавистью к Отцу и беспокойством о психическом состоянии Аметист.

Аметист наконец принюхивается, а затем пробует. Она закрывает глаза, наслаждаясь рисовым шариком с моцареллой. У меня перехватывает дыхание, когда уголки ее губ приподнимаются в улыбке.

В моем сердце разливается удовлетворение от того, что я накормил женщину, которую люблю. Мысль о том, что я поднял ей настроение, наполняет мое сердце искрами радости.

— Когда я была маленькой, мама готовила такие же, — с тоской в голосе говорит она. — Мне этот понравился, но моей сестре больше понравился тот, который она начинила мясом.

Она широко раскрывает глаза и резко вдыхает.

— Откуда мне это знать?

— К тебе возвращаются воспоминания? — с придыханием спрашивает Майра.

Аметист качает головой, нахмурив брови.

— Нет. Может быть… Это просто вылетело.

За столом воцаряется тишина. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю, как она откусывает еще кусочек. Она морщится, словно пытаясь воскресить в памяти какое-то воспоминание.

— На самом деле я не помню, чтобы мама готовила это для меня, — говорит она, опуская ресницы. — Она вообще не любит углеводы.

Камила бросает на меня взгляд, словно спрашивая, помнит ли Аметист, что ее мать умерла. Я едва заметно киваю.

Майра наклоняется к Аметист и обнимает ее за плечи.

— Ты в порядке?

Аметист кивает, глядя мне в глаза.

— Здесь чудесно. Спасибо.

Я киваю в ответ и улыбаюсь. Затем напряжение за столом спадает, когда моя сестра и Майра вступают в разговор о событиях в ее доме. Аметист возвращается к своему аранчини, откусывает еще кусочек и начинает жевать.

— Ты все еще принимаешь клиентов? — спрашивает меня Майра.

Я приподнимаю брови и подавляю приступ раздражения от того, что она вообще знает, что я наемный убийца, работающий в подпольной организации.

— Ты хочешь, чтобы я кого-нибудь убил?

Она ухмыляется.

— Может быть?

— Твой босс? — спрашивает Аметист с едва заметной улыбкой.

— Если бы ты могла запихнуть моего бывшего босса в грузовик и напугать его так, чтобы он прислал мне сообщение, было бы идеально, — отвечает она, и в ее глазах пляшут озорные огоньки.

Аметист давится, кашляет и хрипит. Я вскакиваю с места, но она отмахивается, все еще смеясь.

— Чезаре из Страны чудес?

— Да, — кивает Майра.

— Что он натворил на этот раз?

— Я сказала ему, что не вернусь, а он ответил: «Ладно». — Ее лицо сжимается в гримасе. — Ни споров, ни расспросов, ни уговоров. Просто «ладно».

— И то хорошо, — бормочет Аметист. — Чезаре Монтесано в любом случае не сулит ничего хорошего.

Камила толкает меня в бок. Я оборачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом, в котором читается многозначительное предложение рассказать Аметист о ее настоящей семье. Я сдерживаю гримасу и киваю, гадая, как, черт возьми, она отреагирует, когда узнает, что ее биологический отец — троюродный брат братьев Монтесано.

На десерт — красный бархатный торт, который заменит тот, что я испортил в ее день рождения. Аметист ковыряется в своей порции, но Майра набрасывается на торт, вонзая серебряную вилку в кремовую глазурь.

— Это так вкусно. Это ты приготовил? — спрашивает Майра.

Я киваю.

— Я никогда не пробовала такого торта "красный бархат". Какой секретный ингредиент?

— Кровь, — невозмутимо отвечаю я.

Она задыхается, ее брови взлетают к линии волос.

— Что?

— И большое количество какао-бобов "криолло", — добавляю я.

Майра бросает взгляд на Камилу.

— Он что, шутит?

— Наверное, нет. — Моя сестра откусывает огромный кусок торта.

Аметист берет вилку и начинает ковырять красный бархатный корж, нахмурив брови.

— Выглядит как любой другой торт.

— Дамы, вы слышали о кошенили? — спрашиваю я.

Когда все трое качают головами, я наклоняюсь вперед.

— Когда-то давно на кактусе опунция жил маленький жучок. Однажды жук просто занимался своими делами в нескольких дюймах от сочной, спелой груши, когда человек раздавил ее кончиками пальцев. Когда жизнь покинула его тело, кожа человека окрасилась в красный цвет.

— Это чушь собачья, да? — спрашивает Камила.

Я качаю головой, моя улыбка становится шире.

— Другие люди видели краску и были поражены сияющим, глубоким красным цветом. Слухи распространились, и вскоре люди стали использовать кошениль для окрашивания одежды, создания произведений искусства и даже для придания цвета еде. И это секретный ингредиент торта «Красный бархат».

Майра откладывает вилку и морщится.

— Напомни мне, чтобы я не спрашивала, как ты готовишь мороженое с соленой карамелью.

Аметист смеется. Этот искренний смех наполняет кухню и согревает мое сердце. Она откусывает большой кусок торта и довольно мычит. У меня сердце сжимается от того, что именно Майра вызвала такую реакцию, а не я, но я все равно ценю это.

После обеда я разжигаю костер на улице, и Изабель присоединяется к нам за кофе. Аметист повторяет мою историю о красном бархатном торте. На этот раз она приукрашивает предысторию жука и добавляет любовный интерес, который ищет первого встречного человека, чтобы отомстить.

Я сижу рядом с ней на скамейке, ловлю каждое ее слово, восхищенный ее историей. Это женщина, которая покорила мое сердце своим рассказом о Рапунцель. Аметист сделала время, проведенное мной в камере смертников, терпимым, и вот она снова здесь, освещая мою жизнь.

Чувство вины сжимает мое сердце при воспоминании о том, как я неосознанно отразил травму, настолько ужасную, что ее мать была вынуждена стереть это из своей памяти.

Если Аметист хочет когда-нибудь полностью выздороветь, ей нужно знать правду. Обо всем, начиная с первопричины ее галлюцинаций и заканчивая тем, почему из-за моих действий ее схватили. Если бы я не разбередил это больное место в ее душе, она, возможно, никогда бы не устроила пожар в своем убежище и не сбежала навстречу опасности.

Разговор затихает, и она опирается на мою руку, ее веки опускаются. Майра смотрит на нас с другого края костра и улыбается. Возможно, она сомневается в том, что ее лучшая подруга связана с серийным убийцей, но она не знает, насколько темной может быть Аметист.

Аметист накрывает мою руку своей, и от прикосновения ее пальцев по моим венам разливается надежда. Надежда на то, что она идет на поправку. Надежда на то, что она преодолеет свое трагическое прошлое и захочет, чтобы я был рядом с ней в будущем.

Пока огонь танцует и потрескивает в яме, я смотрю на ее локоны, прижавшиеся к моему плечу, и обнимаю ее за талию. Вдыхая ее аромат персика и ванили, я наслаждаюсь этим мгновением.

Что бы ни случилось, она всегда будет моей, и я последую за ней на край света. Я буду вечно ждать возвращения моего маленького призрака. И когда этот день настанет, я буду лелеять ее всем своим существом.

Тучи заслоняют солнце, привнося с собой тень сомнения. Я крепче сжимаю Аметист, желая остановить время и удержать ее здесь, в безопасности, не подозревающей о тьме, которая сковывает наши души.

Возможно, это наш последний момент близости на долгое время после того, как она узнает, насколько глубоко я связан с ее травмой.

56. АМЕТИСТ

Я смотрю на огонь, желая, чтобы он одновременно и озарил мои воспоминания, и сжег дотла все, что связано с моим прошлым.

Прижиматься к Ксеро так уютно, что это почти похоже на сон. Я не помню, чтобы в моей галлюцинации в лечебнице у него было сердцебиение или такая детализированная кожа. Я провожу пальцами по тыльной стороне его ладони, ощупывая шрамы, кости и выступающие вены под теплой живой кожей. Это ощущение придает мне уверенности, еще одно напоминание о том, что он настоящий.

Его мышцы напрягаются от моего прикосновения, он задерживает дыхание. Эта небольшая реакция наполняет меня трепетом. Он не просто настоящий. Он человек. И, несмотря на подозрения, что я запятнала себя, я все еще привлекаю его.

Пока я провожу пальцем по линиям на руке Ксеро, мои мысли возвращаются в психиатрическую лечебницу. Тьма тех дней все еще преследует меня, я не могу избавиться от этой тени. Но здесь, в этот момент, когда он рядом, я почти верю, что в будущем я буду цельной.

Он отвечает на один из вопросов Майры мягким баритоном, который окутывает меня, словно утешительный саван. Я могла бы слушать его голос целый день. Он напоминает мне о другом мире, когда он был лишь фантазией по ту сторону телефона.

Отблески огня мерцают в темнеющем небе, отбрасывая танцующие тени, которые вторят смятению в моем сердце. Прохладный воздух смешивается с ароматом сосны и горящих поленьев, создавая кокон безопасности в хаосе моих мыслей.

Когда солнце скрывается за деревьями, Изабель извиняется и встает, а затем Камила говорит, что пора отвезти Майру домой.

Моя лучшая подруга обходит костер, чтобы крепко меня обнять. Я сразу же вспоминаю сонные утра, когда она оставалась у меня, чтобы прийти в себя после неудачного двойного свидания.

— Спасибо, Эми, — бормочет она с благодарностью в голосе. — Надеюсь, тебе скоро станет лучше.

Слезы блестят в ее глазах, когда она отстраняется от меня, и у меня перехватывает дыхание. Наши отношения изменились. Мы оба движемся в совершенно разных направлениях. Майра вот-вот начнет новую захватывающую карьеру литературного агента и откроет собственный книжный магазин. Я не могу двигаться дальше, пока живы Дельта и Долли.

Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на позитиве, на том, как я горжусь своей лучшей подругой, но не могу не думать о том, что это конец целой эпохи.

Я улыбаюсь, пытаясь сдержать слезы.

— Спасибо, что пришла. Я так по тебе скучала.

Она еще раз обнимает меня, словно понимая, что это знаменует перемены в нашей дружбе, и отстраняется, запоминая мое лицо. Со вздохом она поворачивается к Ксеро.

— Спасибо за обед. Лучше позаботься о моей девочке.

— Всегда, — отвечает он с такой убежденностью, что у меня замирает сердце.

Раньше я думала, что самое захватывающее в мире — это его внимание. А теперь от его заботы у меня по спине бегут мурашки. Глубина его преданности ошеломляет, и на мгновение благодарность, которую я испытываю к нему, сменяется страхом.

Что, если я недостаточно хороша? Что, если я слишком сломлена, чтобы ответить взаимностью? Что, если я не оправдаю его ожиданий — тех, что я озвучивала во время наших утренних созвонов, когда он был в тюрьме? При мысли об этом сексуальном контракте меня передергивает. Я уже не та женщина. Ничто из тех фантазий, о которых я когда-то мечтала, не кажется мне хоть сколько-нибудь привлекательной.

Майра и Камила скрываются за углом, оставляя меня наедине с Ксеро и пламенем. Свет от камина мерцает на его точеных чертах, придавая ему сходство с богом.

— Хочешь, я разогрею эти шарики? — спрашивает он с легкой ухмылкой. Его взгляд становится пристальным, в радужке отражается расплавленное золото.

В груди у меня поднимается смех.

— Зависит от того, в панировочных сухарях они или нет.

Его ухмылка превращается в широкую улыбку.

— Как ты себя чувствуешь?

Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Я в восторге. От того, что вижу Майру, было замечательно, но это также напомнило мне обо всем, чего мне так не хватало.

Выражение его лица смягчается, и он придвигается ближе на скамейке, тепло его тела защищает меня от подступающего холода.

— Ты прошла через ад. Пришло твое время исцелиться.

Я киваю, опуская взгляд на наши соединенные руки.

— Я продолжаю думать об этих мужчинах. Как я могу жить дальше, зная, что они делают то же самое с другой женщиной?

Повисает тишина, нарушаемая потрескиванием огня. Я поднимаю взгляд и вижу, как он сжимает челюсти, а в глазах светится опасная решимость.

— Что это? — спрашиваю я.

— Мы захватили всех, кого нашли в лечебнице. Скажи мне, кто из них причинил тебе боль, и они умрут, крича.

Угроза в его словах заставляет меня вздрогнуть. То, что он готов на все, чтобы я была в безопасности, одновременно и утешает, и пугает. Но этого недостаточно. Я должна сама пустить им кровь.

— Я хочу покончить с ними сама, — говорю я дрожащим голосом. — Но я не уверена, что смогу.

Его взгляд полон непоколебимой уверенности, которой я, кажется, не заслуживаю.

— Ты сильнее, чем думаешь, и я в тебя верю.

У меня перехватывает дыхание. Я хочу что-то сказать в ответ на это заявление, но в голове пусто. Ксеро берет меня за руку и ведет обратно на кухню, где открывает ноутбук на странице с рецептом аранчини.

Сведя браузер на нет, он запускает программу с несколькими экранами, на каждом из которых показаны фотографии разных мужчин.

— Это те, кого мы поймали, — рычит он. — Кто из них причинил тебе вред?

Я смотрю на лица на экране, и к горлу подступает горькая желчь. Все они выглядят как обычные люди, у которых есть семьи, девушки и работа. Никто и представить себе не может, какие монстры скрываются за их нормальными масками.

Ксеро терпеливо молчит, хотя его грудь вздымается от сдерживаемой ярости. Приятно знать, что я могу указать на кого-то, и он отомстит, но мне нужно самой разобраться со своими монстрами.

— Не торопись, — говорит он.

Знакомым мне кажется только одно лицо — мужчины примерно моего возраста с тонкими усами и шрамом над левой бровью. В памяти всплывает воспоминание о том, как он кончал мне в рот, и меня накрывает волна тошноты. Я отворачиваюсь, меня тошнит.

— Вот этот, — шепчу я, указывая на мужчину со шрамом. — Он был одним из членов экипажа.

Ксеро дважды щелкает по коврику для мыши.

— Клайд Проктор. Окончил Нью-Олдернинский государственный университет по специальности «киноведение». В настоящее время проходит стажировку в CNA Network.

Я вздрагиваю.

— Как, черт возьми, можно перейти от изучения кино к производству снаффа?

— Давай спросим у него, — рычит он. — Но сначала переоденься.

Ксеро ведет меня наверх, в спальню со стенами цвета древесного угля и балдахином из черного дерева, покрытым черным шелковым балдахином, а также мебелью из того же темного дерева. Лучи заходящего солнца проникают сквозь прозрачные черные шторы, отбрасывая длинные тени на комод.

Он пересекает комнату и открывает шкаф, полный черной одежды.

— Выбери что-нибудь, — говорит он, прежде чем направиться к двери. — Я оставлю тебя, чтобы ты могла спокойно одеться.

Я подхожу к шкафу и смотрю на вещи, которых не узнаю. Вся одежда, которая была мне дорога, была сложена в коробки в подвале, который я подожгла. Все остальное, что я оставила наверху, забрали мамины грузчики.

Слишком поздно горевать из-за пропавшей одежды, когда я уже столько потеряла. Просмотрев вещи, я выбираю простую черную водолазку и джинсы и дополняю их ботинками.

Когда я переодеваюсь и выхожу в коридор, он протягивает мне непромокаемое пальто. Я уже знаю, что это потому, что нам предстоит пролить кровь.

Мы молча спускаемся по лестнице, проходим через кухню и заходим в кладовую, которая ведет на другую лестничную клетку. Он наклоняется ко мне и говорит:

— Не напрягайся. Если в какой-то момент тебе станет тяжело, скажи, и мы уйдем.

Пока мы спускаемся, его взгляд обжигает меня. Если я проявлю хоть какую-то слабость, он отведет меня обратно наверх и уложит в постель. Я не могу этого допустить, поэтому расправляю плечи, хотя сердце так сильно колотится в груди, что заглушает эхо наших шагов.

Мы идем по тускло освещенному коридору, который, кажется, тянется через весь дом и сад.

— У меня вопрос, — говорит он. — Почему ты не узнала никого из них?

— Ксеро сказал мне… — Я качаю головой. — Не ты, а галлюцинация.

— Ничего, я понимаю.

— Он подслушал, как они говорили, что скоро прибудут статисты, а Дельта и Долли улетят на вертолете на какое-то мероприятие. Мы решили сбежать до того, как они снимут основные кадры.

— Значит, те, кого мы схватили, были новичками на съемках? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Ну, я убила половину съемочной группы.

Он резко останавливается, смотрит мне прямо в глаза, и я начинаю мямлить, объясняя, как спряталась в шкафу, чтобы устроить засаду на одного человека, и как сражалась насмерть с другим в зарослях сорняков.

Его глаза сияют от восхищения, которого я не заслуживаю. Я не убивала третьего члена экипажа — это был Грант, который застрелил его, прежде чем увести меня, чтобы я не попалась.

— Я видел, как ты метнулась в лес, а потом вернулась, чтобы угнать автобус, — говорит он с благоговейным придыханием. — Это был тот самый момент, когда мы могли пристрелить его.

— Ты все время напоминал мне, что ему нельзя доверять.

Ксеро хлопает меня по голове.

— Однажды ты поймешь, что стратег, который помог тебе сбежать из того дурдома, был не я. Это была ты сама.

У меня ком подступает к горлу. Я сглатываю, не совсем веря его словам. Его не было рядом, когда я была парализована страхом или с трудом пробиралась сквозь лабиринт опасностей, спотыкаясь и рыдая. Мне нужен был Ксеро, чтобы он рявкал на меня и заставлял двигаться дальше.

Я продолжаю идти молча, позволяя ему цепляться за забрызганный кровью образ героини боевика.

В конце концов мы проходим мимо пожарного выхода, ведущего в другой коридор с множеством дверей. Стены здесь кажутся ближе, а воздух становится холоднее, тяжелее и напряженнее из-за надвигающейся конфронтации.

Мои шаги становятся неуверенными. Рука Ксеро по-прежнему крепко сжимает мою, и его присутствие не дает мне улететь ввысь, когда душа так и рвется в полет.

Я иду за ним к последней двери, которую он открывает отпечатком пальца.

Мое сердце колотится так, словно отбивает ритм похоронного марша.

Тяжелая дверь со скрипом открывается, и в нос ударяет запах пота и отчаяния. Меня тошнит. Я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать рвотные позывы. Меня мутит, все инстинкты кричат, что нужно бежать, но я заставляю себя войти на дрожащих ногах.

В глубине зала на коленях стоит одинокая фигура, склонив голову и сложив руки, словно в молитве. Мерцающая лампочка отбрасывает жуткие тени, и он кажется почти призрачным. Несмотря на тусклый свет, я сразу его узнаю.

В памяти всплывают воспоминания о лечебнице. К горлу подступает горечь, и я замираю, скованная воспоминаниями.

Я заставляю себя сделать шаг вперед на деревянных ногах. С каждым шагом моя решимость ослабевает, и я слышу только всхлипы и мольбы этого человека о пощаде. Если бы Ксеро не подоспел с дронами, на его месте могла бы быть я, умоляющая Дельту и остальных остановиться. Мое сердце отзывается на его крики, возвращая меня в те мучения, которые он и остальные заставили меня пережить.

— Ксеро. — Мой голос звучит дрожащим шепотом, его едва слышно за стуком моего сердца. Вся моя смелость, которая помогла мне зайти так далеко, улетучивается, и я чувствую себя маленькой и беспомощной. — Прости меня.

Я отступаю назад и натыкаюсь на его крепкое тело.

Когда он разворачивает меня, я ожидаю, что он обрушит на меня всю тяжесть своего разочарования или раздражения, которое он продемонстрировал, когда я отпрянула от «человеческой многоножки» под моим старым домом. Но я вижу только понимание.

— Еще рано. Тебе не нужно делать это сейчас.

Слезы застилают мне глаза, мешая видеть. Я моргаю, и они текут по моим щекам.

— Спасибо, — шепчу я, и мой голос дрожит от благодарности. — Можешь обнять меня, как тогда, в приюте, пожалуйста?

Он заключает меня в теплые объятия, и его тепло окутывает меня. Его сильные руки служат защитным барьером от мучительных воспоминаний.

— Ты не одна, моя маленькая призрачная девочка, — шепчет он, уткнувшись в мои кудри. Его голос полон искренности. — Я здесь ради тебя. Всегда.

Я прижимаюсь к его груди, и запах пота и отчаяния сменяется знакомым, успокаивающим ароматом Ксеро. Камера и ее ужасы отступают, и я растворяюсь в ритме его размеренного сердцебиения.

Впервые за долгое время я перестаю сдерживаться и даю волю дрожащим рыданиям. Оцепенение, сковавшее мое сердце, спадает, и я расслабляюсь.

Ксеро целует меня в лоб, и в моей душе вспыхивает огонек надежды. Он хрупкий, едва различимый во тьме моей души, но он горит ровно, как тлеющий угольек, готовый разгореться в пламя. Я знаю, что с Ксеро рядом я справлюсь со всем, что ждет меня впереди.

57. КСЕРО

Я не ожидал, что Аметист сможет убить этого человека. Ее травма слишком свежа, а эмоции слишком сильны. Должно быть, она увидела, что ее подруга в порядке, и захотела сразиться со своими демонами раньше, чем была к этому готова, но исцеление требует времени.

Сейчас Аметист сидит на кухне и ест разогретые фрикадельки. За обедом она с трудом съела две порции, но теперь справилась с четырьмя. Ее улучшившийся аппетит — это шаг вперед.

И мои прикосновения успокоили ее. То, что она опиралась на меня, когда мы сидели на улице, было неожиданным, но приятным сюрпризом. То, что она обратилась ко мне, было бальзамом на душу. Я чувствую, что стал на шаг ближе к тому, чтобы вернуть ее доверие.

Я сижу напротив нее, потягиваю свой черный кофе и просматриваю сообщения от группы, проводящей допрос. Заместитель шерифа Карл Хантер раскрыл адрес таунхауса в Бомонт-Сити, который Отец использует для приема гостей. Я отправил туда небольшую группу, чтобы сжечь его дотла.

Аметист поднимает на меня взгляд, ее глаза блестят, но в них больше нет отчаяния. Теперь в них сияет решимость. Моя маленькая призрачная девочка стойкая. Рано или поздно она потребует еще одного шанса, чтобы встретиться лицом к лицу со своим обидчиком.

— Тебе нужно что-нибудь еще? — спрашиваю я.

Она качает головой, отчего ее красивые кудряшки подпрыгивают.

— Тебе понравилась Майра?

Я хмурю брови. Она незначительна, как и большинство людей за пределами моего ближайшего окружения. Легкое раздражение, но в остальном ничем не примечательное. Учитывая их связь, я тщательно подбираю слова.

— Она тебе нравится, и она верный друг.

— Что это значит?

— Тот, кто делает счастливой тебя, делает счастливой и меня, — отвечаю я, и это правда.

Возможно, Майра Манчини подтолкнула Аметист к публикации писем, которые я хотел сохранить в тайне, и заманила ее в лимузин, полный хищников, но она никогда не отказывалась от их отношений.

В отличие от Мелони Кроули.

Я наклоняюсь через прилавок, и мое сердце сжимается от воспоминаний об этой запутанной истории. Несмотря на небольшой срыв Аметист, сегодня все прошло на ура. Рискну испортить ей настроение, напомнив о дневнике Мелони?

Эгоистичный ублюдок во мне говорит, что лучше держать ее в неведении и подождать, пока она придет в себя. Но если я буду что-то скрывать от Аметист, она перестанет мне доверять. В прошлый раз, когда я скрыл от нее правду, я очнулся в горящей комнате.

Мы погружаемся в уютное молчание: она макает пятую по счету аранчини в соус маринара, а я потягиваю кофе. Теперь, когда она вышла из больницы, ее присутствие наполняет эту кухню теплом. Если я заговорю о дневнике, это может замедлить ее выздоровление, но разве не лучше, чтобы она узнала о своем прошлом сейчас, а не потом?

Сделав глубокий вдох, я выдавливаю из себя слова, которые, я знаю, вызовут у нее негодование. Ее отношение ко мне изменится, когда она поймет, что я не первый, кто сводит ее с ума, притворяясь призраком.

— Аметист, — начинаю я, впиваясь в нее взглядом. — Тебе нужно кое-что знать.

Она замирает, вилка зависает в воздухе, глаза расширяются.

— Это насчет того, как мы будем спать?

Я широко раскрываю глаза. Стряхиваю с себя удивление.

— Что?

— Мое лечение закончилось, а кровать в моей палате достаточно большая, чтобы на ней могли спать двое.

— И что? — Я приподнимаю бровь.

— В лечебнице Ксеро всегда обнимал меня, когда я засыпала, — бормочет она, опуская ресницы. — Его здесь нет, так что…

Ревность и страх вспыхивают в моей груди, хотя эти чувства иррациональны. Мысль о том, что ее утешает галлюцинация, а не я, обжигает.

— Аметист.

Она вскидывает голову.

— Да?

— Кто я?

— Что вы имеете в виду? — спрашивает она, хмурясь.

— Мое имя. Мои отношения с тобой. Мой статус в твоей реальности?

— Ты настоящий Ксеро, и ты мой… — Она потирает затылок. — Я не знаю, кто мы такие, потому что я вроде как порвала с тобой, когда разбила ту бутылку о твою голову и оставила умирать. Но я знаю, что ты не Дельта.

— И ты хочешь, чтобы я обнимал тебя перед сном? — спрашиваю я.

Она отводит взгляд.

— Если это слишком…

— Я согласен, — выдавливаю я.

Она съедает семь шариков аранчини, после чего заявляет, что наелась, и встает из-за стола. Я провожаю ее в комнату и достаю мягкую пижаму и халат.

Аметист не хочет, чтобы я пялился на порезы, покрывающие ее тело, хотя Изабель уверяет меня, что они хорошо заживают и без повязок. Я оставляю ее в душе, чтобы она могла переодеться, а сам иду в свою комнату готовиться к предстоящей ночи. Сменив джинсы и толстовку на мягкие хлопковые брюки и свободную футболку, я беру с прикроватной тумбочки дневник в красной кожаной обложке.

Когда я возвращаюсь в ее комнату, она уже переоделась в пижаму и пушистые носки. Она сидит на кровати с балдахином, скрестив ноги, ее влажные кудри собраны в пучок на макушке. Из-под пижамы выглядывают соблазнительные изгибы ее тела, которые контрастируют с милыми носками. Мягкий свет прикроватной лампы освещает ее лицо, подчеркивая безмятежную красоту.

У меня перехватывает дыхание, и все мысли устремляются вниз. По ней почти невозможно сказать, что она прошла через столько мрака. Она — воплощение того, какой я представлял себе нашу жизнь, когда вышел из тюрьмы для особо опасных преступников. Непринужденная атмосфера любви и домашнего уюта, о которой я мечтал, но никогда не думал, что заслуживаю.

Я заставляю свой член не шевелиться от ее близости, но у этого нетерпеливого ублюдка свое мнение. Она так поглощена своим красным дневником, что даже не замечает неадекватной реакции моего тела.

— Что это? — спросила она.

— Что-то от твоей матери. Я получил это от женщин, которые направили тебя к доктору Сэйнт.

Она хмурится.

— Я думала, они с моей мамой были подругами.

— Возможно, но эти женщины знали ее первыми.

— Кто они?

— Ария и Элана Салентино. — Я пересекаю комнату и кладу блокнот в кожаной обложке на кровать. — Твои тети по отцовской линии.

— Ой. — Она отрывает взгляд от дневника и встречается со мной взглядом.

— Тебе стоит это прочитать. Это многое объясняет о твоей матери. И о враждебности Долли.

Сглотнув, она закрывает глаза.

— Может быть, позже.

Я кладу его ей на колени и опускаюсь на край матраса, так, чтобы мы были на расстоянии вытянутой руки, но не соприкасались.

— Когда будешь готова. Я больше не буду скрывать правду. Если что-то покажется тебе слишком болезненным, я дам тебе возможность решить, хочешь ли ты это знать.

Она кивает, отрывается от дневника и смотрит мне в глаза.

— Ты взломал записи доктора Сэйнт?

— Их не существует, — отвечаю я, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо.

Она вздрагивает, ее дыхание учащается. Я убираю руку, гадая, готова ли она к тому, чтобы я спал с ней в одной постели.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает она.

— Я держал ее в камере с той ночи, когда мы ходили в Министерство хаоса, и она до сих пор не изменила своих показаний.

У нее отвисает челюсть. Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— Она… она все это время была в тюрьме? Она связана с X-Cite Media?

— Нет.

— Тогда почему ты ее не отпустил?

— Я был занят тем, что пытался тебя найти, — бормочу я. — И я оставил ее у себя на случай, если у тебя возникнут вопросы о твоем психическом состоянии.

Она облизывает губы.

— Ты записывал допросы?

Я киваю.

— Может ли она дополнить информацию в дневнике?

— Сомневаюсь, — бормочу я.

— Тогда отпусти ее. Она хитрая и непрофессиональная, но она не заслуживает такого обращения. Она, должно быть, в ужасе.

Я медлю несколько мгновений, изучая ее лицо. В ней есть сила и решимость, которых я не замечал до ее похищения, и сострадание к женщине, которая заслуживает того, чтобы у нее отобрали лицензию.

— Ксеро. — Она кладет ладони мне на грудь.

Мой пульс учащается. Аметист растет, меняется, становится сильнее с каждым новым открытием. Вместо того чтобы прятаться от неприятных ситуаций, она смело противостоит им.

— Хорошо, — говорю я и достаю свой телефон. — Считай, что дело сделано.

— Спасибо.

Она убирает руки с моей груди, и мое сердце сжимается от тоски.

Она кладет дневник на тумбочку и забирается под одеяло, а я стою как вкопанный, все еще сгорая от желания.

Я встаю с матраса и отправляю сообщение оперативнику, отвечающему за камеры предварительного заключения, с приказом освободить доктора Сэйнт, снабдив ее незаметным маячком и предупредив, чтобы она не сообщала о своем похищении в полицию.

Когда я снова поворачиваюсь к кровати, она лежит на боку, свернувшись калачиком. Ее глаза закрыты, а локоны рассыпались по подушке. Она выглядит такой уязвимой, что мне становится больно на нее смотреть. Я какое-то время наблюдаю за ней, гадая, напугана ли она или просто измотана после первого дня выхода из лазарета.

Подойдя босиком к кровати с балдахином, я забираюсь на нее рядом с ней, стараясь не сдвинуть матрас. Пружины матраса стонут под моим весом, но она лежит неподвижно, ее дыхание ровное и спокойное.

Она ворочается, ее ресницы трепещут.

— Ксеро?

— Да, мое маленькое привидение?

— Иди ко мне. Я не укушу, если только ты сама не попросишь. — Она переворачивается на спину и смотрит на меня со смесью уязвимости и страха. Когда я не двигаюсь с места, она добавляет: — Обними меня. Пожалуйста.

Не желая снова ее травмировать, я кладу руку ей на плечо. Она напрягается, и я замираю. Когда она расслабляется, я обнимаю ее за талию и притягиваю к себе. Я не двигаюсь, давая ей время привыкнуть к моему присутствию, и она подается назад, прижимаясь ко мне всем телом. Она теплая, мягкая и манящая. Желание пульсирует под поверхностью, но я заставляю себя сосредоточиться на ее комфорте. Напряжение, возникшее до этого, исчезает, когда она прижимается головой к моему подбородку.

Ее учащенное сердцебиение отдается в моей груди. Я не двигаюсь, все еще желая дать ей время привыкнуть. Когда ее сердцебиение совпадает с моим, ее тело расслабляется, а мое страстное желание остается тлеющей болью, которую я сдерживаю ради нее.

— Ты в порядке, маленькое привидение? — спрашиваю я едва слышным шепотом.

— Обними меня крепче, — шепчет она.

Я прижимаю Аметист к себе, баюкая ее в объятиях. Наши тела плотно прижаты друг к другу, ее ягодицы плотно прилегают к моему возбужденному члену. Я почти уверен, что тот, кого она видела в галлюцинациях в лечебнице, не боролся с неистовым возбуждением.

— Вот так? — спрашиваю я напряженным голосом.

Кивнув, она испускает долгий вздох, и ее мышцы тают. Тепло ее тела проникает в мое, принося утешение, которого мне не хватало с тех пор, как она ушла. Я с облегчением закрываю глаза и вдыхаю ее цитрусово-персиковый аромат.

— Ксеро, — шепчет она дрожащим голосом. — Ты ведь не передумаешь, правда?

Я хмурюсь, мысленно возвращаясь к нашему последнему разговору.

— Насчет психиатра?

Она с трудом сглатывает, вцепившись пальцами в мой рукав.

— Обо мне. О том, что я сделала. Это что, наказание?

У меня сжимается сердце. Предательство — неотъемлемая часть ее прошлого. Даже если она не помнит событий того лета, ее мозг должен цепляться за мысль о том, что она не в безопасности, особенно с теми, кому должна доверять.

Я крепче обнимаю ее за талию и целую в затылок.

— Никогда. Жаль, что ты не поговорила со мной, но я понимаю, почему ты этого не сделала.

Она прерывисто вздыхает и хватается за мою руку, словно боится, что я исчезну.

— Я плохо соображала. Я не знала, что еще можно сделать.

После того как я собрал всю информацию о ее прошлом, я стал экспертом по ее спонтанным реакциям. Она ни в чем не виновата. Это даже не ее вина. Это вина ее отчима. И моя.

— Считай, что мы квиты, и сосредоточься на своем исцелении, — шепчу я в ее влажные кудри. — Единственное наказание, которое я планирую, — это наказание моего отца и любого другого, кто причинит тебе боль.

Кивнув, она прерывисто выдыхает, ослабляя хватку на моей руке.

— Спасибо тебе, — шепчет она. — За все.

Пока она засыпает, я обнимаю свое маленькое привидение, чувствуя, как ровно поднимается и опускается ее грудь. Сегодняшний день стал прорывом. Завтрашний может оказаться не таким радужным, после того как она прочтет дневник своей матери. Что бы ни случилось, как бы она ни отреагировала, я помогу ей справиться с последствиями.

Несколько часов спустя меня будит звонок на телефоне. Это срочное сообщение от Джинкссона, в котором говорится, что к складу Харлана Стиллза подъехал грузовик. Он контент-менеджер X-Cite Media, тот самый, кто рассказал нам, что именно там Дельта хранит серверы с терабайтами нелегальной порнографии, а также данные о членах клуба и обо всех придурках, которые когда-либо брали напрокат «снафф-фильмы».

Если мы хотим вычислить каждого ублюдка, который прямо или косвенно поддерживал папину империю нюхательного табака, нам нужно узнать эти имена сейчас, пока информация еще доступна.

Дав ему разрешение на перехват, я осторожно встаю с кровати, стараясь не потревожить своего маленького призрака, и иду к двери. Я бужу Изабель, прошу ее присмотреть за Аметистом и надеваю пуленепробиваемый костюм.

В это время утра на улицах пусто. Я мчусь по ним на машине, не обращая внимания на спидометр и все красные светофоры. Здания проносятся мимо, то появляясь, то исчезая в тусклом предрассветном свете, пока моя машина с ревом несется по дороге.

Мысли то и дело возвращаются к Аметист, к тому, как ее тело прижималось ко мне, к мягкости ее кожи и пьянящему аромату ее волос.

Воспоминание о ее ягодицах, прижатых к моему телу, вызывает знакомую боль, и я крепче сжимаю руль, пытаясь сосредоточиться на дороге.

Я приезжаю в квартал красных фонарей примерно в то время, когда большинство торговцев секс-услугами расходятся по домам. Я останавливаюсь за углом от нужного дома. Взглянув на телефон, я вижу сообщения о том, что Тайлер и его команда уже внутри и собирают все полезные данные.

Выйдя из машины, я обхожу квартал, внимательно следя за тем, что происходит вокруг. Из-под редких уличных фонарей тянутся тени, отбрасывая зловещие силуэты на потрескавшийся асфальт. По обеим сторонам улицы стоят пятиэтажные таунхаусы. В окнах слишком темно, чтобы понять, прячутся ли там отец и его приспешники, но как только он узнает, что мы здесь, он нападет.

Подъезжая к улице Харлана, я замечаю нужный грузовик и останавливаюсь, чтобы понаблюдать за происходящим с безопасного расстояния.

Из-за угла появляются пять фигур, их движения осторожны и расчетливы. Это не наши оперативники. Мы совершаем набеги на здания из-под земли, и Джинкссон уже подтвердил, что проник в их подвал.

Сердце бешено колотится. Я отступаю в тень и говорю в свой Bluetooth.

— Джинкссон, у нас незваные гости. Четверо, а может, и больше, идут к входной двери.

— Тайлеру нужно еще две минуты, чтобы опустошить сервер, — отвечает Джинкссон. — Мы их задержим.

Я достаю пистолет и надеваю глушитель.

— Нет. Уходите, как только получите данные. Я разберусь.

Приближаясь к нарушителям, я стараюсь держаться в тени. Они идут строем, напряженные в предвкушении. Когда они подходят к грузовику, я прицеливаюсь и выстреливаю в незащищенное горло ближайшего из них. Пуля рассекает тишину, как нож. Мужчина падает, оставляя своих товарищей без прикрытия.

Оставшиеся в живых люди бросаются в укрытие, их движения не скоординированы из-за внезапного нападения. Я стреляю снова, убивая еще одного ублюдка, прежде чем они добегают до сомнительной безопасности грузовика.

— У Тайлера есть данные, — раздается в моем ухе голос Джинксона. — Мы уходим.

Я отступаю назад.

— Приведи в действие взрывчатку, как только освободишься.

Еще одна фигура выскакивает из-за грузовика, пытаясь забежать в дом. Я не трачу драгоценные секунды на то, чтобы сделать идеальный выстрел. Только не тогда, когда мне нужно сбежать до того, как здание взорвется. Вместо этого я разворачиваюсь на каблуках и бегу.

Воздух наполняют выстрелы, когда эти придурки понимают, что я отступаю, но я заворачиваю за угол и набираю скорость.

— Все чисто? — Голос Джинксона прорезает шум.

— Вот-вот, — отвечаю я, прерывисто дыша. — Взорвусь через три… два…

Взрыв обрывает меня на полуслове, заглушая выстрелы. Дом позади меня превратился в ревущий ад, языки пламени поднимаются к беззвездному небу. От грузовика остались лишь тлеющие остовы, а людей нигде не было видно.

Обратная дорога прошла без происшествий, если не считать остаточного звона в ушах. Джинксен и остальные отвезли данные в центр обработки на другом конце города. Хотя я планирую разоблачить всех ублюдков, которые платили за то, чтобы посмотреть, как умирает невинная женщина, наша первоочередная задача — найти Отца.

Когда я возвращаюсь к Аметист, она сидит в постели с открытым дневником на коленях.

Я замираю в дверях, глядя на ее залитое слезами лицо, и мое сердце разрывается от боли.

— Ты прочла его? — спрашиваю я, чувствуя, как в груди сжимается от тревоги.

— Долли думает, что это из-за меня ее продали в рабство, — говорит она ровным и пустым голосом.

Я киваю, пытаясь выразить сочувствие и понимание взглядом.

— Мне так жаль, Аметист.

— Мама просто отдала меня какому-то случайному психиатру, который затаил на меня обиду, — продолжает она дрожащим голосом.

Я с трудом сглатываю, ожидая, что она свяжет мои действия с женщиной, которая притворялась призраком.

— И я убила своего отца.

— Он перестал играть роль отца. Ты защитила себя от того, чтобы закончить так же, как Долли, — говорю я.

Она вздыхает.

— По крайней мере, я знаю, почему он мне мерещится. Даже если я не помню, как вонзила ножницы ему в шею, какая-то часть меня не может этого забыть.

— Прости меня.

Банальные слова, но мне невыносимо видеть, как ей больно. Я подхожу ближе, борясь с желанием протянуть руку и обнять ее, утешить, но последнее, что ей может понадобиться, — это мои прикосновения.

— Отвези меня к тому мужчине, — говорит она, вздернув подбородок, и ее голос становится решительным. — Я готова с ним встретиться.

58. АМЕТИСТ

Я иду по темному коридору, чувствуя на себе пристальный взгляд Ксеро. Он беспокоится о моем психическом состоянии, но я как никогда ясно мыслю.

Возможно, мамин дневник и не помог мне вспомнить прошлое, но он точно раскрыл тайну ее поведения. И моего тоже.

Теперь я понимаю, откуда берутся галлюцинации и почему мой разум рисует только тех людей, которых, как мне кажется, я убила. Папа даже не был моим настоящим отцом. Это был какой-то мертвый мафиози. Не могу поверить, что такая помешанная на контроле женщина, как мама, могла так легко потерять из виду своих детей.

Мама думала, что еще один ребенок сделает их идеальной семьей, но как она могла не знать, что папа узнает о ее интрижке?

Ее последняя запись в дневнике объясняет, за что она меня ненавидела. Я была напоминанием обо всех ее ошибках: об убитом ребенке, о дочери, которую продали в рабство, о семье Салентино, заставившей ее заниматься проституцией. Со временем жертвы, на которые она шла, чтобы уберечь меня, стали казаться бессмысленными, когда след Долли остыл.

А когда я превратилась в убийцу, ее любовь ко мне превратилась в ненависть.

Что, черт возьми, случилось с доктором Форстером? Я почти уверена, что он тот самый жуткий психиатр из моих воспоминаний. Дневник внезапно оборвался, так и не завершившись.

Ксеро открывает дверь, за которой в темном углу свернулся калачиком обнаженный Клайд Проктор. При виде нас он вздрагивает и съеживается.

Я представляю себя скорчившейся в позе эмбриона, и только галлюцинация защищает мой рассудок. От этого воспоминания меня переполняют эмоции, и я едва стою на ногах. Но теплая рука Ксеро на моем плече придает мне сил.

— Аметист, — шепчет он.

Я встречаюсь с его обеспокоенным взглядом. Что бы он ни увидел в моих глазах, он отступает и выпрямляется. Этот ублюдок принадлежит мне. На этот раз я не сломаюсь. Я намного сильнее своего прошлого.

Обернувшись к Проктору, я шиплю:

— Вставай.

Он вздрагивает.

— Кто там?

— Посмотри и узнаешь.

Проктор поднимает голову и, встретившись со мной взглядом, ахает.

— Долли?

Оскорбление хлещет меня, как пощечина. Я вхожу в камеру, моя грудь вздымается и опускается от ярости.

— Присмотрись получше.

Узнавание мелькает на его лице, когда он понимает, что я не жена его босса, а женщина, которую он снимал, страдающую от множества унижений. Все признаки надежды превращаются в гротескную маску ужаса.

— Эми… о мой Бог. Мне жаль. Я не…

— Что не делал? — огрызаюсь я. — Не стоял в стороне, пока меня унижали и пытали ради видеозаписи? Не присоединился к поисковой группе, чтобы вернуть меня, когда я сбежала? Или ты собираешься отрицать, что дрочил мне в рот?

Проктор с криком отшатывается назад.

С рычанием Ксеро надвигается на мужчину, его ярость обжигает меня сзади, но я поднимаю руку, чтобы его остановить.

— Это моя месть, — говорю я.

Ксеро едва заметно кивает. Он буквально дрожит от желания разорвать этого человека на части, но сдерживается. Ради меня.

Через мгновение он вкладывает мне в руку рукоять ножа. Его низкое рычание разносится по камере, вторя рычанию дикого зверя, поселившегося в моем сердце. Оно грохочет от нетерпения, жаждет возмездия.

Адреналин бурлит в моих венах, наполняя меня силой, от которой дрожат пальцы в предвкушении убийства. Они сжимаются вокруг рукояти ножа, готовые нанести удар в любой момент.

— Зачем, Клайд? — спрашиваю я, тяжело дыша.

Он качает головой.

— Я не...

Я не слышу, что он говорит дальше. Не успеваю я опомниться, как уже бью его ножом по лицу.

— Еще раз меня обманешь, и я отрежу тебе яйца.

Он кричит громче, чем я когда-либо, и кровь, заливающая его лицо, не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Только не сейчас, когда он еще дышит.

Прислонившись к стене и подтянув колени к груди, он закрывает глаза и содрогается. Он забивается в угол, вжимаясь в бетон, как будто тот может его поглотить.

— Что ты хочешь знать? — хрипло спрашивает он.

— Расскажи мне, как человек, который учился на кинорежиссера, стал снимать низкопробные фильмы.

Проктор хнычет, и его всхлипы разносятся по маленькой комнате.

Прерывисто дыша, он рассказывает историю о студенте, который попал не в ту компанию. Его сосед по комнате в общежитии пригласил его посмотреть видео, которые он взял напрокат в X-Cite Media. Когда его пригласили стать членом клуба, он позволил Клайду воспользоваться своим компьютером, чтобы получить доступ к большему количеству контента.

Они видели, как другие участники выкладывали видео со своими подвигами, и его друг уговорил Проктора установить в их комнате в общежитии несколько камер, чтобы снять его с обдолбанным студентом. Когда Проктор смонтировал видео и выложил его на сайт, сосед по комнате получил похвалу за операторскую работу.

— Сам Дельта связался со мной и узнал мою историю. Он спросил, не хочу ли я стать каскадером в одном из его фильмов, — сквозь слезы бормочет Клайд.

Я с недоверием смотрю на этого жалкого человечишку.

— Как вы избавились от той первой девушки?

— Мы ее не убивали, — отвечает он, и в его голосе слышится обида. — Она проснулась в замешательстве и ушла.

— Значит, вы не убиваете невинных женщин, — говорю я ровным голосом.

— Точно. — Он смотрит на меня, и его глаза сияют с отвратительной искренностью. — Я хороший парень. Я ни разу в жизни не поднял руку на женщину.

Ни разу в жизни не поднял руку на женщину.

Какой милый, порядочный парень.

Что-то в моей душе срывается, и я смеюсь. Смеюсь до упаду. Смеюсь так сильно, что меня скручивает от смеха, а на глазах выступают слезы. Я никогда не слышала ничего настолько бредового, настолько безумного.

Ксеро делает шаг вперед и кладет руку мне на плечо, но я сбрасываю ее. Это касается только меня и Проктора.

Проктор смотрит на меня, дрожа всем телом, — возможно, теперь он осознал, какие взрывные последствия могут иметь его слова.

Я скалю зубы.

— Ты наблюдаешь за унижением беспомощных женщин, снимаешь это на камеру. Ты лишаешь их человечности. Но если ты не втыкаешь в них нож, значит, ты хороший парень?

Его лицо застывает в гримасе ужаса.

Мой смех стихает, сменяясь горьким презрением.

— Нет, ты просто потворствуешь насильникам и убийцам.

Когда он переводит взгляд на Ксеро, я бросаюсь на него с ножом.

— Не смотри на него, как на помощника. Он тебе не брат, черт возьми.

Он с криком оборачивается, закрыв лицо руками. Его жизненно важные органы теперь обращены к стене, и мне остается только его спина.

— Сколько? — кричу я, перекрывая его вопли.

— Что?

— Над сколькими фильмами ты работал?

— Над двумя.

— Не ври мне. — Я подчеркиваю это слово взмахом клинка, рассекая ему плечи.

Кровь толстыми струйками стекает по его спине.

— Пять, — кричит он.

— Сколько? — кричу я, делая еще несколько надрезов.

— Двенадцать. Клянусь. Тринадцать, если считать тот, что мы сделали в комнате в общежитии.

— Как зовут твоего соседа по комнате? — спрашиваю я.

— Натан. Натан Вэнс. Он работает в юридической фирме «ДиМарко» стажером.

Я оглядываюсь и вижу, что Ксеро удивленно поднимает брови. Это название фирмы, которая представляла его интересы, когда он попал в тюрьму. И где работает сестра Майры.

— Я могу назвать вам имена всех участников. Что угодно. Только, пожалуйста, перестаньте вырезать.

— Слишком поздно, — протягивает Ксеро. — Мои люди уже скачали все данные с серверов X-Cite Media.

У меня было еще с десяток вопросов к нему. Я хотела узнать, чувствовал ли он себя сильным, снимая убийства женщин, или просто причинял им боль ради забавы. Но он лишь повторял ту же бессмыслицу о том, что не причинял женщинам прямого вреда. Он понятия не имеет, что работа над фильмом ужасов делает его непосредственным соучастником.

Разговаривать с ним бесполезно, пока он считает себя одним из хороших парней. Он ничем не отличается от десятков людей, которые достали телефоны, чтобы заснять брата Ксеро, насильника из метро, и ничего не сделали, чтобы остановить его, когда он сбежал в туннели.

— Ты подонок, Проктор.

Я прижимаю кончик ножа к одному из промежутков между его ребрами.

— Ты снял тринадцать видео, так что у тебя тринадцать шансов умереть.

— Пожалуйста, не надо, — кричит он, уткнувшись в стену.

— Повернись.

Он качает головой.

— Как хочешь. — Я вставляю лезвие глубже, с удовлетворением ощущая, как оно входит между его ребрами. — Считай, или я начну сначала.

— Один, — выдыхает он, все еще вжимаясь в стену.

Я вытаскиваю мокрое лезвие и вставляю его в другое место, на этот раз слегка повернув. Его мучительный крик заглушает рев мстительной ярости в моих ушах.

Он с трудом выдыхает:

— Два.

Воздух становится жарким, и мой лоб покрывается испариной. Тело, которое я разрезаю, бесконтрольно трясется, пока он стонет, называя следующее число.

— Хороший мальчик, — цежу я сквозь зубы. — Ты так хорошо держишь нож.

Ксеро тяжело дышит у меня за спиной, но не вмешивается. Это медленное убийство противоречит всем его принципам наемного убийцы. Но я не собираюсь допрашивать этого ублюдка. Все дело в возмездии.

Мои удары становятся все быстрее, и голос Проктора превращается в сдавленное хныканье. В десять секунд его хрупкое тело бьется в конвульсиях у бетонной стены, и я даю ему передышку.

— Еще три, — говорю я низким голосом. — Ты готов встретить свою смерть?

Следующее слово вырывается у него с булькающим всхлипом, и он оборачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.

Когда я смотрю ему в лицо, то вижу не монстра из своих кошмаров, а жалкого труса, который получает удовольствие, прячась за спинами более сильных монстров. Он — стервятник в человеческом обличье, который ничего не делает, чтобы остановить зло, потому что слишком занят тем, чтобы урвать свой кусок. Кровь стекает с его губ на узкую грудь и капает на бетонный пол.

— Ты мне уже надоел, — огрызаюсь я.

Он морщится и зажмуривается.

— Вставай.

Когда он мотает головой, Ксеро делает шаг вперед и хватает его за шею.

— Прикончи его, — рычит он низким голосом. Бледные глаза горят гордостью, они впиваются в мои с такой силой, что у меня учащается пульс. Его челюсть напрягается от удовольствия, и у меня перехватывает дыхание.

От того, как он доминирует над тем, кто меньше его, у меня учащается пульс. Та часть меня, которая всегда стыдилась своих вспышек агрессии, радуется, что нашла родственную душу.

Я пронзаю жалкий, обмякший пенис Проктора, выпуская струю крови. Он свисает на двух клочках плоти, и я вожу лезвием из стороны в сторону, разрезая оставшиеся волокна.

Его крик отдается у меня в ушах, он бьется в конвульсиях — раз, два, три — и обмякает.

— Еще двое, — говорит Ксеро.

Я наношу удар в уголок его рта, а затем еще один, чтобы придать ему гротескную улыбку. Его тело лишь слегка вздрагивает. Ксеро бросает его на пол.

Вместе с ним на пол падает и частичка моей травмы. Это лишь малая толика того, что я должна сделать. Это непосильная ноша, с которой я не справлюсь, пока не убью каждого ублюдка, который меня тронул.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Ксеро, его глаза сияют от гордости.

— Как будто наконец могу вздохнуть полной грудью, — отвечаю я охрипшим голосом.

Он делает шаг вперед, его грудь вздымается, а сердце бьется так сильно, что его удары отдаются вибрацией в моей коже.

— Я и не знал, что ты можешь быть такой смертоносной, — говорит он низким мурлыкающим голосом. — Ты была так прекрасна, когда отрубила ему член.

Я хватаю его за воротник пуленепробиваемой куртки и притягиваю к себе. Наши взгляды встречаются, его бледно-голубые глаза пылают. Его горячее дыхание обжигает мое лицо, разжигая пламя моего желания. Я так сильно его хочу, что мне больно.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но тут раздается сигнал тревоги.

Я отшатываюсь.

— Что это?

— Тревога по периметру, — рычит он. — Кто-то приближается.

59. КСЕРО

Как раз в тот момент, когда мы добились прорыва, нас прерывает сигнал тревоги.

Оторвавшись от своего маленького призрака, я выхожу из лужи крови Проктора и надеваю Bluetooth-гарнитуру.

— Доклад.

— Колонна машин без опознавательных знаков только что проехала по Ректори-лейн, — говорит голос, который я узнаю. Это один из членов команды Тайлера. — С вероятностью 95 % они свернут на конспиративную квартиру «Тета Би».

— Черт.

Я оборачиваюсь и кладу руку на плечо Аметист. Ее глаза все еще затуманены от медленного, чувственного возмездия, которое она обрушила на этого никчемного ублюдка, а губы все еще приоткрыты, умоляя о поцелуе. Мне не хочется возвращать ее к реальности, но времени на разговоры нет.

— Что происходит? — спрашивает она, все еще тяжело дыша.

— Нам нужно уходить прямо сейчас. Примерно через пять минут на территорию проникнут злоумышленники.

Она кивает, решительно сжав зубы. Она совсем не похожа на сломленную женщину, которая с трудом сдерживала слезы, глядя на своего мучителя.

— Что мы будем делать?

— Не волнуйся. У меня есть план. — Когда мы выходим из комнаты, я подключаюсь к интернету, которым пользуюсь вместе со своей сестрой. — Изабель. Докладываю.

— Уже на полпути по туннелю Аметист у тебя? — спрашивает она, тяжело дыша.

— Подтверждаю. Мы направляемся к восточному бункеру.

Аметист замирает в дверях, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Мы возвращаемся в дом?

— Мы спускаемся еще ниже, но сначала мне нужно выяснить, как, черт возьми, они нашли этот конспиративный дом.

Я прохожу мимо ряда камер и останавливаюсь у последней, в которой находится заместитель начальника полиции Карл Хантер. Старый ублюдок смотрит на меня сквозь прутья решетки, его поза полна вызова.

Это был он.

В моих жилах закипает ярость. Я открываю биометрическую дверь и вхожу внутрь.

— Хочешь в чем-то признаться, Хантер?

Он вздергивает подбородок.

— Я знал, что Дельта не подведет. Мы с ними товарищи, а такие неблагодарные предатели, как ты, этого никогда не поймут.

— Как ты это сделал?

Хантер ухмыляется.

— Я все объясню, когда ты будешь сидеть на электрическом стуле.

Я ищу на его покрытом синяками лице хоть какую-то зацепку. Мы раздели всех пленных догола, просканировали их тела на наличие устройств, зафиксировали конечности, чтобы они не могли дотянуться до наших коммуникационных сетей, но этому ублюдку каким-то образом удалось пройти нашу систему безопасности.

— Так или иначе, ты мне расскажешь, как тебе это удалось.

Когда ухмылка превращается в оскал, я вижу это. Отсутствие зуба.

— Дай угадаю, — рычу я. — В твоем зубном протезе спрятана мини-клетка Фарадея с устройством связи?

Он усмехается.

— Твой отец бы гордился.

— Ксеро? — спрашивает Аметист из коридора.

Хантер резко оборачивается на дверь, его глаза расширяются.

— Это Эми? С нетерпением жду своей очереди с тобой. Дельта сказал, что твоя киска еще слаще, чем у твоей сестры.

Его насмешка разжигает ярость, которая поглощает каждую клеточку моего существа. Мир сужается до одной точки: этот ублюдок, который осмеливается заявлять права на мое маленькое привидение. Не успеваю я опомниться, как выхватываю пистолет. Перед глазами у меня все застилает красная пелена.

Я стреляю ему в горло.

Хантер отшатывается, его самодовольное торжество сменяется потрясенным бульканьем. Кровь хлещет из раны и ручьями стекает по углам его рта. Его глаза широко распахиваются от страха и замешательства, что только усиливает мой гнев. Я хотел бы умереть в его медленной, мучительной смерти.

Аметист хватает меня за руку.

— Ты сказала, что они в пяти минутах отсюда. Пошли.

Убрав пистолет в карман, я позволил ей вывести меня из камеры. Слова Хантера звенят у меня в ушах, и в горле встает вопрос.

— Я должен знать, — хриплю я, чувствуя, как саднит горло. — Мой отец действительно прикасался к тебе?

Аметист отводит взгляд, ее грудь вздымается.

— Я была под действием наркотиков и не понимала, что происходит, пока все не закончилось.

Ярость обжигает мои вены, горячая и пульсирующая. Я хочу выбежать на улицу и встретиться с этой бандой ублюдков, если у меня будет хоть какой-то шанс увидеть отца.

Аметист касается моей щеки, заставляя наши взгляды встретиться.

— Ксеро. Куда мы идем?

Ее прикосновение возвращает меня в настоящее, и я проглатываю волну всепоглощающего чувства вины. Месть может подождать. Моим приоритетом должно быть уберечь мое маленькое привидение от его рук.

Наши взгляды встречаются, и я вижу страх в ее зеленых глубинах и уязвимость, от которых у меня щемит сердце.

— Никто больше не причинит тебе вреда, пока я дышу. А если я умру, то буду мстить за тебя, как дух-мститель.

Она сглатывает, ее глаза блестят от непролитых слез.

— Спасибо, — шепчет она, ее голос дрожит от волнения. — Я тебе верю.

Эти слова бьют меня под дых, и я замедляю шаг. Облегчение, чувство вины и благодарность сжимают мне горло. Несмотря ни на что, она мне доверяет. Я с трудом сглатываю, сдерживая нахлынувшие эмоции.

Я веду ее из камеры по коридору в противоположную сторону. Мы проходим мимо еще одной тяжелой двери, ведущей в камеру предварительного заключения. Это большой чулан с люком в полу, который ведет в более глубокий туннель.

Пока Аметист спускается в темноту, я закрываю герметичную дверь и спускаюсь следом за ней, прежде чем загерметизировать люк. Ее ноги касаются земли, запуская автоматическую систему освещения туннеля. Загораются светодиодные лампы, отбрасывая длинные тени на изогнутые стены.

К тому времени, как я спрыгиваю вниз, она уже сидит в аварийной тележке. Мотор четырехколесного транспортного средства работает достаточно быстро, чтобы обогнать бурю. Я готов сорваться, если пломба на камере не выдержит.

— Куда это ведет? — спрашивает она, и ее голос эхом разносится по помещению.

— В еще один бункер, откуда мы сможем вести оборону.

Я отключаю тележку от сети, сажусь за руль и завожу двигатель. Он зарычал, и мы помчались вперед на полной скорости.

Аметист вцепилась в борта тележки так, что побелели костяшки пальцев. Она тяжело дышит, прижимаясь ко мне в поисках утешения. Я обнимаю ее за плечи, притягивая к себе. Ее сердце бьется у меня под рукой, ритм совпадает с моим учащенным пульсом.

— Все будет хорошо, — говорю я ровным голосом. — Он умрет, прежде чем снова прикоснется к тебе.

Огни туннеля проносятся мимо, сливаясь в размытое пятно, пока мы мчимся сквозь темноту. Аметист сжимает мое бедро так, словно это единственное, что удерживает ее в настоящем.

— Изабель в безопасности? — спрашивает она.

Я ворчу.

— Она сбежала через другой туннель.

— Хорошо.

— Члены экипажа и инвесторы, которых мы схватили, не доживут до того момента, когда смогут представлять угрозу. — Я делаю паузу, ожидая, что она кивнет в знак согласия с моим обещанием, а затем нажимаю на гарнитуру и отдаю приказ: — Мы уходим. Залейте бункер «Альфа» отходами.

В моем ухе звучит голос Тайлера.

— Принято. Запускаю сепаратор.

Туннель под тележкой вибрирует, низкий гул пробирает до костей. Это звук того, как тонны отходов заполняют бункер и топят этих ублюдков в дерьме. Я оглядываюсь через плечо в поисках следов нечистот, но вижу только тусклый свет в туннеле.

— Последовательность завершена, — говорит Тайлер.

Я легонько сжимаю руку Аметист.

— Готово.

Она выдыхает, ее хватка на моем бедре ослабевает. Мы продолжаем мчаться по туннелю, а Джинкссон сообщает мне о приближении машин. Они миновали ложные ворота, ведущие на длинную подъездную дорогу, которая огибает лес и ведет к руинам, на месте которых раньше стоял дом.

Они идут прямо в ловушку, но я не собираюсь облегчать им задачу.

— Взорвите дорогу, — приказываю я.

— Эти машины бронированные, — отвечает Тайлер. — Их так просто не уничтожить.

Я ухмыляюсь.

— Все равно сделайте это.

— Принято.

Грохот взрыва разносится по туннелю, заставляя землю содрогнуться. Аметист вздрагивает, ее пальцы сжимают мое бедро.

— Негативное влияние, — говорит Тайлер. — Они все еще наступают.

Я откидываюсь на спинку сиденья и целую Аметист в висок. Все идет по плану. К этому моменту отец или тот, кого заместитель шерифа Хантер позвал на помощь, уже двинутся в сторону ловушки, думая, что преодолели нашу последнюю линию обороны.

Мы доезжаем до другой части туннеля, где свет горит красным, указывая на вход во второй бункер. Он расположен на участке леса в двух милях от убежища.

Я помогаю Аметист выбраться из тележки и веду ее ко входу в бункер. Это ничем не примечательная стальная дверь, встроенная в стену туннеля и защищенная биометрическим замком.

Я прикладываю к ней ладонь, и замок открывается.

Со скрипом и стоном гидравлической системы дверь распахивается, открывая защищенный вестибюль. Я смотрю на Аметист, которая смотрит на меня с такой благодарностью, что у меня перехватывает дыхание.

Это горько-сладкое чувство. Она благодарна, потому что своими глазами видела, что могло бы произойти без моей защиты. Но я бы все отдал, чтобы вернуть ее прежнюю — строптивицу, которая швырялась в меня хлопьями. Тем не менее я никогда не повторю ошибок ее матери.

Красный свет заливает помещение, прежде чем с щелчком открывается последняя дверь. За ней скрывается просторная, хорошо освещенная гостиная с кожаными диванами, большой двуспальной кроватью и просторной мини-кухней с бытовой техникой из нержавеющей стали. В дальнем конце комнаты находится угловая ниша с несколькими экранами, на которых уже отображаются прямые трансляции с камер по периметру.

Аметист оглядывается, ее глаза расширяются, окровавленные руки взлетают ко рту.

Я кладу руку ей на поясницу и веду влево.

— Устраивайся поудобнее. Вон там есть ванная, где можно убрать все следы пребывания этого ублюдка.

Когда она исчезает, чтобы умыться, я направляюсь к кабинке наблюдения. На кадрах, сделанных с беспилотника, видно, как люди в доспехах вылезают из грузовика и продвигаются под прикрытием деревьев к дому-приманке.

— Хочешь заманить их всех в руины? — спрашивает Тайлер.

Я опускаюсь в игровое кресло.

— Посмотрим, скольких мы сможем уничтожить по пути.

Эта часть территории усеяна минами, капканами, ямами-ловушками и динамиками, из которых доносятся звуки людей, пытающихся сбежать. Это мера предосторожности, которую мы приняли, чтобы защитить убежище. Все карты и спутниковые снимки направляют незваных гостей в опасную зону, чтобы отвлечь их, пока мы эвакуируемся.

Я откидываюсь на спинку кресла, наблюдая, как наши дроны либо расстреливают людей, либо заманивают их в ловушку.

— Ксеро. Ты здесь? — Настойчивый голос Камилы пробивается сквозь шум.

— Да, слушаю, — отвечаю я, отрывая взгляд от экранов.

— Аметист сейчас в прямом эфире в соцсетях?

Я смотрю на дверь в ванную, откуда доносится шум воды.

— Почему ты спрашиваешь?

— Тогда это Долли. Она скопировала профиль Аметист и ведет прямую трансляцию с признанием в убийстве.

60. АМЕТИСТ

Я вхожу в ванную, чувствуя себя так, будто иду по облакам. Это светлое пространство с белыми столешницами, такой же плиткой и большой стеклянной душевой кабиной.

Еще один из моих мучителей мертв. Почему-то я не думаю, что мой разум воскресит его в виде галлюцинации. Он был слишком ничтожен, и мне нужно было пролить его кровь. И слава богу.

Все четверо членов экипажа, которые участвовали в принудительном кормлении, мертвы, как и Грант. Ксеро упомянул бы об этом, если бы поймал Дельту или Долли. Я делаю мысленную пометку, чтобы спросить его о Барретте, Сете и Локке.

Какая-то фигура мелькает у меня перед глазами, и я вздрагиваю, хотя это всего лишь мое собственное отражение. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на себя, и у меня сжимается желудок. Эта спектрофобия бессмысленна. Я боюю Долли, а не себя, но мой мозг еще не осознал, что у меня есть сестра-близнец.

Со вздохом я снимаю пропитанную кровью одежду и бросаю ее в корзину для стирки, прежде чем пойти в душ.

Повязки на моих руках и ногах теперь заменены водонепроницаемыми пластырями, закрывающими глубокие порезы, которые разошлись во время борьбы.

Горячая струя приятно обжигает кожу, смывая с меня вонь Проктора. Я поворачиваю все ручки, увеличивая напор, пока вода не начинает хлестать меня, словно сотня маленьких кулачков.

Как бы я хотела, чтобы Ксеро появился у меня за спиной и обхватил меня своими сильными руками за талию. Я хочу почувствовать его теплое дыхание на своей шее и ощутить, как его твердое тело прижимается к моей спине. Его большие руки смыли бы с меня все пятна прошлого, а его глубокий, успокаивающий голос заверил бы меня, что все будет хорошо.

Этого не случится. На моем теле больше шрамов, чем на карте метро Нью-Олдерни, и больше душевных ран, чем на месте сноса здания. Убийство врагов могло бы принести мне какое-то удовлетворение, но я неисправимо сломлена.

Я беру шампунь и энергично втираю его в волосы, пытаясь смыть запах крови и страха. Мыльная пена стекает по моему лицу, щиплет глаза, но я почти не чувствую этого из-за боли в сердце. Я смываю и повторяю, наблюдая, как белые пузырьки с едва заметным розовым оттенком стекают в канализацию.

Раздается стук в дверь. Я замираю, мое сердце бешено колотится. Ледяная кровь стынет в жилах, сводя на нет тепло горячего душа.

Он не должен видеть меня такой.

— Аметист? — доносится голос Ксеро из-за двери.

Я зажмуриваюсь и делаю глубокий прерывистый вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Я потеряю его, если он увидит, во что они превратили мое тело. Он отвернется от меня с отвращением. Ксеро уже знает о том, что случилось с его отцом. Теперь, когда я подтвердила это, он, возможно, захочет меня прогнать. Вид моего изуродованного тела может стать последней каплей.

С каждым выдохом моя грудь сжимается, усиливая нарастающую панику.

— Ты в порядке, маленький призрак? — спрашивает он, и в его голосе слышится беспокойство.

— Я в порядке, — отвечаю я, повышая голос на несколько октав. Дрожащими руками я поворачиваю ручки, выключаю горячую воду и хватаю халат.

Я бегу к двери на хрупких, как веточки, ногах, накидываю халат на себя и туго затягиваю пояс. Мои пальцы замирают на ручке. Я делаю еще один глубокий вдох и беру себя в руки, прежде чем открыть дверь.

Он стоит по другую сторону, его высокая фигура приковывает к себе все мое внимание. Его пронзительные светлые глаза впиваются в мои, словно пытаясь разгадать эмоции, которые я изо всех сил пытаюсь скрыть.

Вымученно улыбнувшись, я спрашиваю:

— Что случилось?

— Давай высушим твои волосы. — Взгляд его смягчается, он делает шаг вперед, и я отскакиваю в сторону.

Не обращая внимания на мою нервозность, он проходит мимо, наклоняется, достает что-то из-под раковины и выдвигает табурет.

— Садись.

От его мягкого, но властного голоса я опускаюсь на сиденье. Я наклоняю голову, пока он накидывает мне на плечи мягкое полотенце и вытирает мои непослушные мокрые кудри. Его прикосновения легки, как перышко, он едва касается моего затылка, и это странным образом успокаивает мои расшатанные нервы.

Мои щеки пылают, когда я вспоминаю, как он в последний раз сушил мне волосы, трахал меня в рот и кончал мне в горло. По спине бегут мурашки, и я неловко ерзаю на стуле.

— Ты дрожишь, — бормочет он.

— Мне просто холодно. — Ложь срывается с моих губ раньше, чем я успеваю ее остановить.

Ксеро заворачивает мои волосы в полотенце и убирает руки.

Отсутствие его прикосновений облегчает мой дискомфорт, но в то же время вызывает тоску.

Опустив глаза, я изучаю шелковую отделку халата, лишь бы не встречаться с его обвиняющим взглядом. Он захочет подробностей. Сколько раз? С его отцом? Что я делала с другими мужчинами? Что я имела в виду, когда сказала, что позволяла им кончать мне в рот?

— Я заварил чай.

Он выходит из ванной, оставляя меня наедине с моим смущением. Он ожидал чего-то большего? Я поправляю халат перед зеркалом, не отрывая взгляда от декольте, чтобы убедиться, что не обнажила ни сантиметра шрамов.

Через мгновение Ксеро возвращается с подносом, на котором стоят две стеклянные чашки с ромашковым чаем, такой же заварочный чайник с сушеными цветками ромашки, которые настаиваются в горячей воде, а также маленькая баночка с медом и деревянная ложка. Рядом — тарелка с песочным печеньем. Он ставит все это на прилавок рядом со мной. Его движения настолько осторожны и точны, что кажется, будто он ходит по яичной скорлупе.

Затем он опускается на корточки и смотрит на меня с такой печалью, что у меня щемит сердце. Я сдерживаю слезы, гадая, не скажет ли он сейчас, что между нами все кончено.

Я испорчена людьми из лечебницы. Зачем я ему теперь, когда запятнала себя связью с отцом, которого он презирает?

— Сделай глоток, — бормочет он.

— Что случилось, Ксеро? — спрашиваю я.

Он зажмуривается и протяжно вздыхает.

— Просто выпей чай, пожалуйста.

Его уязвимость трогает меня до глубины души. Я беру чашку, и тепло от нее согревает мои пальцы. Травянистый аромат ромашки наполняет мои ноздри, успокаивая и придавая сил. Я делаю небольшой глоток, и тепло разливается по горлу и телу. Этот вкус дарит ощущение уюта, как будто я провожу вечер дома, свернувшись калачиком с травяным настоем и книгой.

— Спасибо, — с трудом шепчу я, тяжело дыша в предвкушении плохих новостей.

Слова повисают в воздухе, наполняя тишину, которая кажется бесконечной.

Ксеро сидит рядом со мной на корточках и смотрит, как я допиваю чай, а потом спрашивает:

— Печенье?

Я качаю головой, пытаясь разглядеть что-то — хоть что-то — за его настороженным выражением лица.

— В чем дело?

У него дергается мышца на челюсти.

— Наши враги сделали следующий ход.

Я хмурюсь.

— Они разбомбили конспиративную квартиру?

— Эти ублюдки должны гнить заживо в здании-приманке. Но сейчас все по-другому. Твоя сестра сделала признание в соцсетях.

Я жду, что он объяснится, но он лезет в карман джинсов и достает телефон.

На экране открыт профиль в социальной сети, идентичный второму, который я создала перед книжной ярмаркой. Единственное отличие — имя пользователя, в котором между именами Аметист и Рэйвенли стоит точка.

Судя по маминому дневнику, меня зовут не Аметист и даже не Кроули.

Отгоняя эту мысль, я смотрю на последний пост, у которого 11,5 миллиона просмотров.

На фото должна быть я в корсете, вроде тех, что я ношу во время подкастов, но я бы никогда не выставила напоказ такую грудь.

Это Долли, она сидит на фоне зеленого экрана с фотографией Ксеро.

— Добрый вечер, ксероманы, — говорит она нарочито слащавым голосом. — У меня к вам признание. Ксеро не умер.

Я перевожу взгляд на Ксеро, который смотрит на меня с мрачным выражением лица.

Долли продолжает.

— Я была плохой девочкой. Видите ли, я помогла ему сбежать с электрического стула. Вместе мы убили множество врагов. Давайте вспомним… — Там был Роджер Стерн, которого вы знаете как Большого Дика Джонсона, Стивен Глик, Человек с отвисшей челюстью, Джейк и Дейл Райланды, Пол Брэнтли…

Закончив перечислять мужчин, которых Ксеро превратил в человекоподобных многоножек, она идет дальше вместе с Грантом, настоящее имя которого Фенрик Грир, и членами экипажа, которых мы убили вместе, включая Клайда Проктора. У меня внутри все переворачивается, когда она перечисляет целую вереницу влиятельных мужчин, начиная с преподобного Тома и заканчивая заместителем шерифа Карлом Хантером. Их фотографии мелькают на экране, и я стискиваю зубы от отвращения.

— И, конечно же, я убила свою маму и дядю Клайва, — надув губы, говорит она. — Но об этом ты уже знаешь.

Мой взгляд скользит по статистике в правой части экрана. 2 миллиона лайков, 10,5 тысячи комментариев, 132,1 тысячи сохранений и 173,3 тысячи репостов.

— Это самый высокий уровень вовлеченности, которого я когда-либо добивалась от своего контента, — шепчу я.

— Но не волнуйтесь, ксероманы! — щебечет Долли. — У меня все отлично. Мы с Ксеро воплощаем мечту в жизнь, убирая с дороги всех, кто встает у нас на пути. Верно, Ксеро, дорогая?

За кадром мужской голос добавляет:

— Верно, Аметист, детка.

Она заговорщически подмигивает в камеру и прикладывает палец к губам.

— О, и если ты думаешь, что я вру, перейди по ссылке в моей биографии, чтобы убедиться.

Видео возвращается к началу. Я не могу смотреть, как эта злобная сучка выставляет меня убийцей, хотя я защищалась.

— Что там по ссылке? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

— Видео, которое она сняла во время убийства твоей матери и дяди, — отвечает Ксеро. Его голос звучит бесстрастно. — К счастью, без звука.

— Потому что мама и дядя Клайв перед смертью произнесли ее имя.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я встаю с табурета и стягиваю полотенце с головы. Все сочувствие, которое я могла испытывать к обиженной маленькой девочке из дневника, улетучивается, как пар, поднимающийся из носика чайника.

— Познакомь меня со своей лучшей женщиной-бойцом. Мне нужен урок боя с противником моего роста. Пришло время Долли умереть.

61. КСЕРО

В ту ночь Аметист не спала. После выступления Долли ей приснился кошмар, от которого она металась под простынями. Когда я обнял ее, она сопротивлялась с нечеловеческой силой.

На следующий день она рассказала о том, что произошло в лечебнице. Возможно, убийство Проктора прошлой ночью что-то сдвинуло в ее психике, но ложное признание Долли вызвало волну гнева. Аметист наконец-то рассказала обо всех ужасах, которые ей пришлось пережить в плену, и разрыдалась у меня на груди.

Она дрожала от жажды мести, каждое ее слово было пронизано болью. К концу ее рассказа ее зеленые глаза горели яростью. Такой живой я не видел свою маленькую призрачную девочку с тех пор, как вытащил ее из того автобуса.

Огонь — это хорошо, как и гнев. Это значит, что она справляется со своей травмой и выйдет из нее победительницей. Но я хотел, чтобы она еще немного отдохнула, прежде чем возобновит тренировки.

Теперь она лежит у меня на груди, совершенно обессиленная. Я провожу пальцами по ее кудрям, тяжело дыша от бессильной ярости.

Долли умрет за то, что причинила боль моему Аметисту. Отец будет вечно мучиться.

Каждый, кто прикоснулся к моему маленькому призраку, тоже умрет. Как и любой мужчина, который видел ее или Долли на видео. Никто не смеет пялиться на мою Аметист. Или, если уж на то пошло, на ее точную копию.

— Ты поможешь мне тренироваться? — шепчет она мне в грудь.

— Я научу тебя обращаться с огнестрельным оружием. Оно безопаснее и эффективнее.

Она качает головой.

— Я хочу научиться рукопашному бою.

Я провожу рукой по ее плечу, прикрытому одной из моих рубашек и толстым халатом.

— Нам нужно быть осторожными. Твои швы...

— Сняли. Изабель выписала меня. Я уже достаточно окрепла, чтобы начать тренировки.

Я сжимаю зубы. Мне хочется спрятать ее от всего мира. Защитить так, чтобы она и пальцем не пошевелила. После того как я однажды потерял ее, я хочу, чтобы она всегда была рядом.

— Позволь мне схватить их. Я приведу их к тебе связанными и избитыми.

Она вырывается из моих объятий и садится, ее глаза все еще блестят от слез.

Тяжело дыша, она вытирает слезы тыльной стороной ладони, а затем сжимает кулаки на покрывале.

— Я не могу и дальше прятаться за твоей спиной. Они так много у меня отняли. Мне нужно встретиться с ними лицом к лицу. — Она прерывисто вздыхает. — Пожалуйста, не отнимай у меня и это.

Эти слова пронзают меня, как кинжал, в самое сердце, и у меня перехватывает дыхание. Я подавляю в себе все инстинкты защитника, не желая быть еще одним мужчиной, который причинит ей вред.

Когда она смотрит на меня горящими решимостью глазами, моя решимость ослабевает. Я не могу противиться своему маленькому призраку. Ей нужно встретиться с ними лицом к лицу, как и мне нужно встретиться с Отцом. Я хочу, чтобы она вернула себе свою силу.

Я киваю, но в горле пересохло, и я не могу вымолвить ни слова.

— Так ты мне поможешь? — спрашивает она.

— Ладно, — наконец выдавливаю я. — Но это только тренировка. Миссии по возвращению ты поручишь моим оперативникам.

— Хорошо, — говорит она и снова ложится мне на грудь.

Несколько часов спустя Тайлер сообщает, что весь персонал, отправленный в дом-ловушку, выведен из строя или мертв. Отключив ловушки, Джинкссон и его команда извлекают выживших и избавляются от тел.

Я приказал удалить им зубы, на случай, если они прячут устройства связи. Я также вызвал Камилу. Обе мои сестры примерно одного роста с Аметист, но Изабель, вероятно, не согласится драться со своей пациенткой.

После завтрака мы с Аметист везем тележку на тренировочную площадку в миле от нашего убежища. Пока Дельта и его приспешники живы, мы по-прежнему считаем, что катакомбы под Парижским кладбищем подвержены риску.

Камила ждет нас в комнате с бетонными стенами, освещенной резким флуоресцентным светом. Вокруг нее — боксерские груши, маты для спаррингов и боевое снаряжение, развешанное на дальней стене.

Она оборачивается к нам, когда мы входим, и ее лоб морщится от беспокойства. Я не удивлен, что Камилу встревожило фальшивое признание Долли, ведь она была первой, кто его заметил. Моя сестра может быть осторожной, но если кто-то и понимает целительную силу мести, так это она.

Когда я думаю о том, что она осталась одна в нашем родительском доме с Джоном, мне хочется закончить то, что я начал с писсуаром. Или хотя бы снова казнить его на электрическом стуле.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашивает Камила, бросая взгляд на Аметист.

Моя маленькая призрачная подруга расправляет плечи.

— Мне нужны силы, чтобы снова встретиться лицом к лицу со своей сестрой.

Камила смотрит на нее с секунду, а потом пожимает плечами.

— Если будет слишком тяжело…

— Не будет. — Аметист бьет кулаком по ладони. — И не сдерживайся.

Мы с сестрой переглядываемся. У меня уже была возможность за эту ночь смириться с решением Аметист, но моя сестра в замешательстве.

Камила догадывается, что пришлось пережить Аметист, и, скорее всего, не хочет усугублять ее травму.

Подняв руку, я пресекаю попытки Камилы расспросить ее и жестом показываю, чтобы она отошла в сторону.

— Ладно, — говорит моя сестра. — На этот раз ты не будешь полагаться на преимущество в весе или силе. Ты сразишься с равным по силе противником, который проверит твои навыки и выносливость.

Аметист кивает, сглотнув.

— Мы обойдемся без боксерских перчаток. Судя по видео, которое мы скачали прошлой ночью, это не в стиле Долли. Мы сосредоточимся на рукопашном бою. Когда ты освоишь основы, мы перейдем к ножам.

Мои мышцы напрягаются, когда Аметист шагает вперед, с каждым шагом набираясь решимости. Желание защитить ее терзает меня изнутри, грозя вырваться наружу. Я хочу схватить ее, прижать к себе и уберечь от всего, что может ей навредить. Но если я ее остановлю, она не добьется успеха, а ей нужно восстановить силы.

Поэтому я сжимаю руки в кулаки и сдерживаю разочарование.

Камила принимает боевую стойку, Аметист повторяет за ней. Пока женщины кружат друг вокруг друга, Камила объясняет, как лучше расставить ноги для равновесия и подвижности.

— Ксеро? — раздается голос в моей Bluetooth-гарнитуре. Это Джинксон.

— Докладываю. — Я отхожу от них.

— Трое из тех, кого нашли в доме-приманке и его окрестностях, умерли по дороге в камеры предварительного заключения. Двое в критическом состоянии, один стабилен.

— Есть какие-нибудь данные о выжившем? — спрашиваю я, не сводя глаз с Аметист и Камилы.

— Мойры, — бормочет он. — Все они.

Я поднимаю брови.

— Они знают, что работают на Дельту?

— Выживший сказал, что его клиента зовут Фенрик Грир.

Я киваю. Отец не просто использует псевдонимы, он крадет чужие личности. Так звали человека в маске, который вывез Аметист из лечебницы на старом школьном автобусе.

— А их задача?

— Убить всех, кто был в доме, и забрать пленников. Клиент был особенно заинтересован в спасении заместителя шерифа Хантера.

— Куда они должны были доставить пленников?

— Были указаны координаты дома в десяти милях от аэропорта Брей. Я уже отправил оперативников на разведку.

— Будьте осторожны, — отвечаю я. — Дельта наверняка устроит ловушку.

— Поэтому мы посылаем туда полицию, чтобы проверить, все ли в порядке. Я сказал им, что их пропавший заместитель начальника полиции отправился туда с молодой девушкой.

— Хорошая мысль. Тот, кто работает на этого коррумпированного ублюдка, отправится туда лично, чтобы защитить репутацию Хантера.

Звук удара плоти о плоть возвращает мое внимание к Аметист и Камиле, которые уже вовсю сражаются друг с другом.

Камила наносит удар ногой, но Аметист уворачивается. Это прогресс по сравнению с ее последней тренировкой.

Я полагаю, что это мышечная память из летнего лагеря в аду. Отец, этот скользкий ублюдок, даже не скрыл название своего заведения. В греческой мифологии Мойры — это еще одно название трех судеб.

Как ни странно, ни одна из девушек из "Трех судеб" так и не попала в Академию Мойры.

Аметист уклоняется от правого хука Камилы. Она становится быстрее и искуснее. Она разворачивается на пятках, блокируя очередной удар, и контратакует прямым выпадом, который заставляет Камилу отступить.

— Что мне делать с ранеными? — спрашивает Джинкссон.

— Поместите их в отдельные камеры, пока мы не разберемся с Дельтой. Мойры больше не будут выполнять заказы клиента, из-за которого они понесли большие потери.

Камила уклоняется от удара и отступает. Аметист бросается вперед, но попадает под правый хук Камилы. От силы удара Аметист падает на землю, ее тело распластано, как сломанная кукла.

Черт.

62. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. АМЕТИСТ

Почему я должна терпеть эту злобную близняшку? Я ее ненавижу.

Она смотрит на меня с другого конца заднего сиденья и дышит так тяжело, что мне хочется врезать ей кулаком по носу. Но тогда у меня будут еще большие проблемы.

Из-за Долли нас исключили из школы, хотя я была не виновата. Мама не может справиться с выходками Долли, поэтому нас обоих отправляют в летний лагерь.

Вот почему я смотрю в окно на сельскую местность. День чудесный, солнечный свет пробивается сквозь листву высоких деревьев, но я не могу наслаждаться им, потому что Долли сверлит меня взглядом.

Может, просто остановимся и выпустим ее в лесу, как дикое животное? Там она была бы счастливее, живя как Маугли среди волков.

Как раз в тот момент, когда я представляю, как она вылавливает муравьев из меда, ее нога опускается на мое бедро, оставляя грязный след на моих шортах цвета хаки.

— Мы уже скоро приедем? — хнычет она.

Я разворачиваюсь на сиденье и пинаю ее по голени, желая сломать кость.

Она визжит:

— Папа, Эми меня пнула!

— Прекратите, вы оба! — рычит папа с переднего сиденья. — У твоей матери и так нелегкая жизнь. Именно из-за такого поведения она тебя бросила.

Эти слова бьют меня под дых. Мама ненавидит меня, хотя я не сделала ничего плохого.

Я ловлю взгляд отца в зеркале заднего вида и съеживаюсь. Он думает, что это я начала, но я бы хотела, чтобы он знал правду. Все началось с Долли.

Она как тень из той сказки, вечно где-то рядом и творит зло, которое почему-то никогда не связывают с ней. Почему она просто не умрет?

Мы проезжаем мимо жуткой водонапорной башни, похожей на ржавый чайник на сваях. Папа въезжает в узкое пространство между двумя заросшими живыми изгородями, и я вцепляюсь в ремень безопасности. Ветви тянутся к машине и царапают ее по бокам, от чего по спине бегут мурашки.

Мы как будто на автомойке, только вместо щеток на нас нападает сама природа. У меня учащается дыхание, и я отворачиваюсь от окна.

Корни хрустят под колесами, как гигантские кости, а листва смыкается вокруг нас, словно нас пожирает какой-то чудовищный зверь.

Долли кричит:

— Папа, останови машину. Мы сейчас умрем!

Мое сердце бешено колотится. Я ненавижу свою сестру, но, может быть, она права. Может быть, папа бросил нас в лесу, как Гретель и ее жалкую пародию на Гретель, потому что у него наконец-то появился сын. Может быть, поэтому папа оставил чемоданы, которые мама собрала для нас, со своей помощницей Бекки. Что, если мы проведем остаток жизни в этой хижине?

Когда папа не обращает внимания на Долли, я смотрю на его профиль. Его взгляд прикован к дороге, такой узкой, что ее почти не видно, а руки так крепко сжимают руль, что побелели костяшки пальцев.

Долли толкает меня в бок и кричит:

— Скажи что-нибудь!

Мои губы приоткрываются, чтобы произнести слова, но я сжимаю их. Почему я должна помогать девушке, которая пыталась распороть мне живот канцелярским ножом на глазах у наших друзей?

Она уже несколько месяцев ко мне придирается, говорит, что я что-то сломала или взяла ее вещи, хотя я этого не делала. Она обвиняет меня в том, что я намочила ее постель, хотя я бы ни за что не зашла в ее вонючую комнату. Всякий раз, когда я показываю кому-то, что она причинила мне боль, они всегда возвращаются и обнаруживают, что она сделала то же самое с собой.

Поэтому я молчу и позволяю ей выть и скулить, как банши.

Земля под нами выравнивается, и сквозь листву пробивается свет. Долли наконец затыкает свой болтливый рот, когда машина выезжает из зарослей и едет по гравийной дорожке, по обеим сторонам которой растут живые изгороди.

Краем глаза я вижу, как она смотрит на меня так, будто это я виновата в ее панической атаке. Не обращая на нее внимания, я поворачиваюсь к папе и спрашиваю:

— Это и есть «Три судьбы»?

— Почти, — отвечает он беззаботным голосом.

Уголки моих губ подрагивают. Я знаю, что лучше не ухмыляться, когда Долли в таком настроении. Она, наверное, вырвет у меня клок волос. Снова. На этот раз она даже не будет ждать, пока папа отвернется. После того, как она выкинула трюк с ножом в школе, все знают, что у нее проблемы. Меня наказывают только потому, что я ее однояйцевый близнец. Это несправедливо.

Мы продолжаем идти по извилистой тропинке, пока не доходим до высокого забора, увенчанного колючей проволокой. За забором еще больше деревьев. Они такие густые, что я не вижу, что там, за ними. Мы можем оказаться где угодно.

Наконец мы доходим до ворот. Папа останавливает машину у ворот и достает телефон, чтобы позвонить. Я украдкой смотрю на Долли, ее лицо бледнее разбавленного молока. Наверное, сейчас самое время спросить, что происходит, но какой в этом смысл? Это она втянула нас в эту передрягу.

Ворота распахиваются, и папа въезжает внутрь.

Через несколько минут я замечаю бетонное здание, спрятанное за высокими деревьями. Оно состоит из прямых линий и квадратных форм, с узкими окнами и металлической дверью. Я вижу его только потому, что солнечный свет отражается от стекла и сверкает сквозь листву.

Долли слишком увлечена тем, что разглядывает поросший травой двор по другую сторону деревьев, где группа девочек в синих футболках отрабатывает боевые приемы под руководством инструктора-блондинки. Они нашего возраста, но выглядят как роботы со своими заученными движениями. У меня перехватывает дыхание при мысли о том, чтобы пополнить их ряды.

— Что они делают? — спрашивает Долли.

Я качаю головой, меня тошнит. Когда мама рассказывала о «Трех судьбах», я представляла себе летний лагерь как домики, костры, поделки и каноэ. А это больше похоже на армейский учебный центр.

Папа паркуется рядом с чудаками, выключает двигатель и смотрит на нас в зеркало заднего вида.

— Если бы вы, девочки, не так сильно расстраивали свою маму, то сейчас были бы в школе со своими друзьями. Если будете следовать правилам и слушаться инструкторов, она, может быть, захочет, чтобы вы вернулись.

У меня перехватывает дыхание. Я так злюсь на Долли за то, что она заставила маму меня возненавидеть.

— А что, если только один из нас хороший? — спрашиваю я.

Папа поворачивается на стуле и вздыхает.

— Твоё поведение вредит беременности твоей матери. Она говорит, что сначала родится этот ребёнок.

У меня внутри всё сжимается от страха. Что, если мама решит, что ей нужен только один ребёнок, и мы никогда не вернёмся домой?

— Что это значит? — спрашивает Долли дрожащим голосом.

— Если хоть одна из вас будет плохо себя вести, вы обе останетесь здесь. Вы, девочки, — это единое целое. Понятно?

Папа выходит из машины, и его слова повисают в воздухе, как дым.

Меня охватывает ужас, когда я представляю, что мы с Долли заперты здесь до тех пор, пока я не вырасту и не смогу вернуться домой. Мир изменится, и все станет как у Рип ван Винкля или того рыбака из Японии, который уплыл с черепахой.

Я поворачиваюсь к своей сестре-близнецу и ловлю ее взгляд, полный ужаса. Она дрожит, как будто до нее наконец дошло. Когда она прикусывает нижнюю губу и смотрит себе под ноги, мне хочется дать ей пощечину. Ее постоянные нападки и обвинения сводили маму с ума. Это Долли виновата, но она сама старается не плакать.

Папа проходит мимо тренирующихся девочек и направляется к зданию, оставляя нас одних. Я складываю руки на груди, не решаясь пойти за ним. Пусть Долли идет туда вместо меня. Я останусь здесь и вернусь к маме.

Блондинка-инструктор оставляет девочек продолжать тренировку и бежит к нам. Она открывает дверь с широкой улыбкой.

— Добро пожаловать в «Три судьбы». Вы, должно быть, Эми и Долли. Я Шарлотта, ваш вожатый, но вы можете звать меня Каппа.

Ее голос звучит бодро, как будто она пытается сделать так, чтобы бетонная коробка в лесу казалась дружелюбной.

— Давайте устроим вас, девочки.

Каппа ведет нас из машины в главное здание. Внутри оно похоже на тюрьму: длинный коридор с запертыми дверями и холодными серыми стенами. Мы проходим мимо девочки постарше, которая моет пол с отбеливателем, и еще одной девочки нашего возраста, которая протирает сканеры на металлических дверях. Теперь мне интересно, не является ли это место версией Энни в стиле кунг-фу.

В конце коридора находится единственная дверь, которая не металлическая. Каппа стучит по деревянной поверхности и ждет, когда мужской голос разрешит ей войти.

Она толкает дверь, и мы попадаем в кабинет, уставленный полками с толстыми книгами в кожаных переплетах. Деревянный стол с креслом с высокой спинкой прямо перед нами пуст, поэтому я перевожу взгляд на диваны справа.

Папа сидит напротив человека, от вида которого у меня стынет кровь. Он поворачивает голову в нашу сторону и смотрит на нас своими глубокими голубыми глазами, которые, я уверена, могут читать мысли. Воздух становится тяжелым и плотным. Я придвигаюсь ближе к Долли и смотрю себе под ноги, молясь, чтобы он не заговорил со мной.

— Амариллис, Гелия, — произносит он гипнотическим голосом. — Добро пожаловать в «Три судьбы». Можете звать меня Дельта.

63. АМЕТИСТ

Через шесть недель после прибытия в «Три судьбы» Каппа въезжает в ворота особняка. Он больше любого дома, который я видела раньше. Каменный фасад увит плющом, а по обеим сторонам деревянных дверей стоят жутковатые мраморные статуи. Лунный свет падает на темные окна, и они кажутся глазами, выглядывающими из-под капюшона.

Она раздает нам таблетки с кофеином, чтобы мы проснулись, потому что мы заснули на заднем сиденье во время долгой поездки. Они горькие и заставляют мое сердце биться чаще, но если мы выполним это задание, мистер Дельта говорит, что мы сможем вернуться домой.

— Мне не нужно напоминать тебе о том, что произойдет, если ты потерпишь неудачу, — говорит она.

— Мы не будем, — отвечает Долли.

Каппа поворачивается на водительском сиденье, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Эми?

— Мы не будем, — шепчу я.

Она кивает, явно довольная, и протягивает нам одинаковые повязки с изображением Алисы. В них спрятаны два шприца со снотворным. Наша задача — сделать укол нашим жертвам, чтобы они потеряли сознание, когда полиция придет обыскивать их дом. Как только мы закончим, она отвезет нас домой.

Однажды я назвала «Три судьбы» приютом, как «Энни», только гораздо более жестоким. Мистер Дельта сказал папе, что это одна большая счастливая семья и что он будет заботиться о «прекрасных близняшках», как о своих собственных дочерях.

Как только папа ушел, мистер Дельта приказал нам присоединиться к другим девочкам на улице, чтобы подышать свежим воздухом. Каппа проводил нас обратно на лужайку, где девочки делали зарядку. Папиной машины нигде не было видно.

Мы с Долли шли в хвосте процессии девушек-роботов и пытались повторять за ними. На улице было очень жарко, перерывов не было, воды тоже, только постоянные тренировки под солнцем. Каждый раз, когда мы останавливались, Каппа заставлял нас бегать по кругу.

Потребовалось две недели, чтобы привыкнуть к распорядку, прежде чем инструкторы стали вызывать нас на индивидуальные занятия, которые больше походили на борьбу, чем на боевые тренировки. Они повалили нас на маты, и нам пришлось вырываться. Если бы мы не справились, последствия были бы ужасными. И болезненными.

— Ты меня слышишь, Эми? — голос Каппы прерывает мои мысли.

— Иди туда, делай, что они хотят, и жди, пока мы не останемся с ними наедине, — говорю я ровным голосом. — Тогда мы достанем шприцы из наших повязок, вырубим их и уйдем.

Она кивает.

— А потом мы поедем домой, — добавляет Долли.

— Верно, — отвечает Каппа с широкой улыбкой.

Долли открывает дверь и выходит во двор. Я собираюсь пересесть на заднее сиденье, чтобы последовать за ней, но Каппа хватает меня за руку.

— Не помни свой красивый передник, — говорит она, и ее улыбка исчезает.

Я киваю, сглатываю комок в горле и открываю дверь. Мои ноги хрустят гравием в этих странных туфлях из лакированной кожи, которые жмут в пальцах, но я не обращаю внимания на дискомфорт.

Завтра в это же время мы будем дома. Вернемся в свои комнаты, где останемся одни и сможем быть обычными детьми. Где единственный мужчина, с которым нам придется иметь дело, — это папа.

Долли ждет меня на крыльце особняка. «Три судьбы» изгнали из нее зло, и теперь она ведет себя как сестра, а не как чудовище. Я слышала, это из-за того, что девочки в ее общежитии задирают нос. А те, что в моем, просто не трогают меня.

— Готова? — шепчет она.

Я неуверенно киваю.

Она звонит в звонок, Каппа задним ходом выезжает с подъездной дорожки и исчезает за воротами. Мы встретимся с ней после задания на заднем дворе особняка, где она будет припаркована.

Мы уже сто раз отрабатывали этот план с нашими инструкторами. Как только наши цели отведут нас в отдельную комнату, мы должны нанести удар. Если мы не воспользуемся преимуществом внезапности, это приведет к испытаниям похуже, чем их жестокие наказания.

Дверь открывается, и седовласый дворецкий холодно смотрит на нас сверху вниз.

— Карен и Адель? — Он не дает нам возможности ответить. — Следуйте за мной.

Мы с Долли обмениваемся взглядами. Наши инструкторы дали нам эти вымышленные имена, но не сказали, что здесь будет дворецкий. Моя сестра переступает порог первой. Я хватаю ее за руку, мне нужна ее смелость.

Мы идем за ним, наши блестящие туфли эхом разносятся по фойе, которое кажется больше, чем весь наш дом. С потолка свисают гигантские люстры, словно вот-вот рухнут нам на головы, а стены увешаны портретами мужчин, чьи взгляды, я уверена, следят за нами.

Я хмуро смотрю на сестру и киваю в сторону туфель. Как мы собираемся сбежать в такой шумной обуви? Она поджимает губы, как будто ответ очевиден. Придется их снять.

Дворецкий останавливается у двери и открывает ее, за которой оказывается большая столовая, полная мужчин в костюмах. Все разговоры затихают, и все головы поворачиваются, чтобы уставиться на нас, как на цирковых уродцев.

Мой желудок сжимается. Предполагалось, что наши цели будут одни.

— Займите свои места в конце стола, — говорит дворецкий.

Долли поворачивается направо и направляется к лысому мужчине, который поднялся со своего места. Он одет в черный костюм, а его лицо напоминает вареное яйцо. Я собираюсь последовать за ней, когда дворецкий хватает меня за плечо.

— Ты там. — Он поворачивает меня налево, где мужчина, похожий на первого, протягивает мне руку.

Мужчины за столом смеются. Наши инструкторы тоже не сказали, что нашими целями будут такие же близнецы, как мы. На самом деле они даже не назвали нам имена.

С трудом сглотнув, я на дрожащих ногах иду к мужчине, мимо его друзей, которые смотрят на меня так, будто я вот-вот стану следующим блюдом.

Вспомнив все, чему меня учили, я беру руку своей жертвы. Он сжимает мою руку так сильно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не поморщиться. Он перетаскивает меня к себе на колени и шепчет мне на ухо:

— Кто ты — Карен или Адель?

— Адель.

— Зови меня Кэсс.

Я смотрю через стол на сестру, которая сидит на коленях у этого мужчины. В ее глазах отражается мой ужас. Мои пальцы дрожат, а ладони становятся скользкими от холодной ткани платья. Нам не говорили, что это произойдет. Предполагалось, что мы войдем, уничтожим наши цели и затем уйдем.

Мужчины возобновляют свои разговоры, их смех эхом разносится по комнате. Касс подносит стакан к моему рту, и в ноздри мне ударяет зловоние спиртного, которое пахнет хуже, чем мамина жидкость для снятия лака. Я позволяю жидкости коснуться губ, но не глотаю.

Долли снова встречается со мной взглядом. Она тоже делает вид, что пьет.

— Расслабься, — говорит Касс, крепче обнимая меня за талию. Его прикосновение ощущается как угроза.

Я тяжело дышу, напоминая себе, что это мало чем отличается от частных уроков. Мне остается только терпеть. Когда приносят десерт, Касс усаживает меня к себе на колени и пытается накормить с ложечки шоколадным муссом. Я качаю головой, вспоминая предупреждение инструкторов о том, что в пищу могут быть добавлены наркотики.

— Беспокоишься о своей фигуре? — спрашивает он с ухмылкой, заставляя мужчину рядом с ним хихикнуть.

Снова качая головой, я бросаю взгляд через стол, где Долли ест тот же десерт. Мужчина, который ее кормит, сначала съедает большую ложку сам, а потом предлагает ей. Я тоже съедаю крошечный кусочек мусса. С таким же успехом это могло бы быть взбитое собачье дерьмо.

— Хорошая девочка, — шепчет Касс мне на ухо. — Мы с тобой отлично поладим.

Я с трудом сдерживаю дрожь. Остаток ужина проходит под разговоры мужчин о финансах, машинах и отпуске, которые, кажется, забыли о нашем существовании. Затем рука Кэсса скользит вниз по моему бедру, и от этого прикосновения у меня по всему телу встают дыбом волосы. Я не обращаю внимания на его прикосновения и слежу за каждым движением Долли.

К тому времени, когда ужин заканчивается и гости расходятся, у меня от усталости закрываются глаза. Кэсс подхватывает меня на руки, а его брат-близнец Пол делает то же самое с Долли. Пока они несут нас из столовой вверх по парадной лестнице, я изо всех сил пытаюсь сохранять концентрацию и бдительность.

Рука Кэсса еще крепче сжимает мою талию, когда они с братом расходятся на верхней площадке лестницы. Когда они идут в противоположных направлениях, я выворачиваюсь из его объятий. Долли на мгновение встречается со мной взглядом, прежде чем Кэсс хватает меня за подбородок.

— Не сейчас, — рычит он низким угрожающим голосом. — Все твое внимание должно быть приковано ко мне.

Я смотрю в его холодные серые глаза, и мое сердце колотится так сильно, что дрожит каждый сантиметр моего тела. Мне нужно вспомнить, чему меня учили. Как только мы останемся одни, я ударю. Потом Долли встретит меня в коридоре, и мы сбежим вместе. Я тысячу раз прокручивала это в голове.

Касс открывает дверь в темную комнату. Лунный свет пробивается сквозь щель в тяжелых шторах, отбрасывая жуткие тени на антикварную мебель. Пока я ищу пути к отступлению, он проводит пальцами по моим кудрям и снимает ободок, в котором спрятано мое оружие.

— Что это? — спрашивает он, хмурясь и разглядывая предмет.

Я замираю, кровь стынет в жилах.

Он крепко сжимает меня, так что я едва могу дышать.

— Касс, — хриплю я. — Я не могу дышать.

Он щелкает выключателем большим пальцем, и из него выдвигается лезвие. С ревом он швыряет повязку на пол и хватает меня за горло.

— Скажи мне, кто тебя послал.

64. АМЕТИСТ

От холода кровь стынет в жилах. Я вырываюсь из железной хватки Касса, мое сердце колотится так, будто вот-вот взорвется. Жуткие тени ложатся на его лицо, делая его еще более устрашающим.

Касс проносит меня через всю комнату и швыряет на кровать с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Он хватает меня за руки и связывает их веревкой. Я дергаюсь и вырываюсь, но грубые волокна впиваются в кожу.

В ушах звенит.

Я не могу сопротивляться — он слишком силен.

Все, чему я научилась, бесполезно.

Он смотрит на меня сверху вниз, его лицо искажается от ярости. В уголках его рта собирается пена, а на висках вздуваются вены, похожие на молнии. Я замираю, глядя в его безумные глаза, пытаясь придумать, как выпутаться из этой передряги. Паника скручивает мою грудь, стягивая еще туже, чем веревки.

— Назови мне причину, по которой я не должен убивать тебя, — рычит он.

У меня звенит в ушах. Все мои инстинкты требуют, чтобы я что-нибудь придумала.

— Я... я не понимаю, о чем ты говоришь, — шепчу я дрожащим голосом.

Он наклоняется ко мне, его лицо в нескольких сантиметрах от моего, от него разит алкоголем.

— Не играй со мной в игры, малышка. Скажи, кто тебя послал, или я выбью из тебя правду, по кусочкам.

Мое сердце бешено колотится, каждый удар отдается эхом в ушах, пока я пытаюсь придумать убедительную ложь.

— Я не знала, что это в моей повязке. Клянусь.

Он фыркает, и выражение его лица темнеет от недоверия. Когда он отстраняется, я борюсь со своими узами, но они слишком крепки. Он возвращается, размахивая иглой у меня перед носом, и тычет ее острием так близко к моим глазам, что я зажмуриваюсь.

— Это говорит об обратном.

У меня мурашки бегут по спине, а кожа покрывается испариной. Это оно. В тот момент, когда я умру. Мама никогда не узнает, что со мной случилось, и я никогда не познакомлюсь со своим младшим братом. Касс может даже приказать своему близнецу убить Долли.

Я не могу навлечь на Долли неприятности. Мне нужно сохранять спокойствие. Мне нужно подумать. Но его хватка сжимает мое горло, как тиски. Я пытаюсь дышать, но ничего не выходит. Легкие горят, перед глазами все плывет. Мысли путаются, глаза закатываются. Я ускользаю, думая о месте, где девочки ходят в школу, а не в лагеря кунг-фу, где им каждый день причиняют боль. Страх берет верх, и все погружается во тьму.

По другую сторону комнаты раздается грохот, и Кэсс отпускает мою шею. Я резко открываю глаза и глубоко вдыхаю. Долли врывается в комнату с дротиком.

Не успеваю я крикнуть ей, чтобы она бежала, как она нажимает на спусковой крючок. Дротик летит и вонзается в шею Кэсса. Он отшатывается, вытаскивая предмет, но уже слишком поздно. Транквилизатор начинает действовать, и он падает на пол без сознания.

— Где ты это взяла? — Пол, — шепчу я.

— Пол, — Долли подбегает ко мне, она бледнее смерти. Она развязывает веревки на моих запястьях, ее пальцы дрожат. — Нам нужно выбираться отсюда.

— Где он? — спрашиваю я.

— Мертв, — отвечает она сдавленным шепотом.

У меня внутри все переворачивается. Нам сказали накачивать их наркотиками, а не убивать. Я растираю запястья, где веревки врезались в кожу. Мы направляемся к двери, но в коридоре раздаются шаги, и мы замираем.

— Что будем делать? — спрашиваю я Долли напряженным голосом.

Она оглядывает комнату.

— Возьми его за ноги.

Мы оттаскиваем тяжелое тело Касса в угол, чтобы его не было видно. Мои руки напряжены, на лбу выступил пот. Когда мы уложили его, я схватила ковер и накрыла его.

Следы исчезают, и Долли снимает туфли. Я делаю то же самое и складываю их в карманы фартука. Она подходит к двери, приоткрывает ее и выглядывает в коридор. Я заламываю руки, внутри все сжимается от страха. Это катастрофа. Что скажет полиция, когда они ворвутся в особняк и обнаружат, что Долли убила свою жертву?

— Все чисто, — говорит она.

Мы выскальзываем из комнаты и, прячась в тени, крадемся по темному коридору. Снизу доносятся шаги, но, похоже, никто не замечает, что мы убегаем.

В конце коридора мы толкаем дверь, ведущую на лестничную клетку, и спускаемся. Каждый раз, когда под нашими ногами скрипит ступенька, я вздрагиваю.

Мое дыхание учащается, хотя сердце колотится так громко, что может привлечь дворецкого. Внизу есть дверь, ведущая во внутренний двор. Долли толкает ее, и мы выскальзываем наружу. Ночной воздух охлаждает мою вспотевшую кожу, и я наконец делаю глубокий вдох. Снаружи сады неосвещенны, но мы, держась за руки, бежим сквозь темноту к далеким деревьям. За ними — железная ограда. Мы перелезаем через ограждение и бежим к припаркованной машине.

Когда мы открываем заднюю дверь и забираемся внутрь, мне хочется выть от облегчения. Все кончено.

Каппа отворачивается от руля, ее глаза расширяются от беспокойства.

— Ты это сделала?

— Да. — Долли пристегивает ремень безопасности. — Поехали.

Каппа срывается с места. Я тяжело дышу, наблюдая, как особняк уменьшается в размерах в боковом зеркале. Шины скрипят по гравию подъездной дорожки, увеличивая расстояние между нами и кошмаром, из которого мы сбежали.

Когда напряжение спадает, я откидываюсь на сиденье, мое тело дрожит от усталости. Не могу поверить, что я чуть не умерла. Долли перегибается через заднее сиденье и берет меня за руку.

— Мы сделали это, — шепчет она, и ее голос звучит как бальзам. — Мы едем домой.

— Мы увидим маму, — шепчу я, уже представляя ее и новорожденного, растущего в ее животе.

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья. Гул двигателя машины погружает меня в состояние умиротворения. Я засыпаю, и моя грудь расслабляется.

Больше никаких «Трех судеб». Никаких тренировок. Никаких приставучих инструкторов. Никаких ссор с Долли. Мы можем вернуться домой и стать обычными сестрами для мамы и папы.

Несколько часов спустя солнечный свет проникает в салон машины, разбудив меня. Я просыпаюсь на заднем сиденье и вижу старую ржавую водонапорную башню. Сердце замирает, и я сжимаю руку Долли. Это не Нью-Олдерни. Мы в нескольких минутах от «Трех судеб».

Моя сестра просыпается, протирает сонные глаза и подается вперед.

— Я думала, ты везешь нас домой.

— Не раньше, чем ты отчитаешься перед Дельтой, — говорит Каппа.

На этот раз, когда она сворачивает в живую изгородь, мы обе вздрагиваем. Из того, что я слышала от других девочек, "Три судьбы" — это подразделение правоохранительных органов. Оно вербует преступников и превращает их в полезных членов общества. Из-за таких детей, как мы, преступные организации по всей стране терпят крах. Но наш объект должен оставаться совершенно секретным, чтобы защитить мир.

Каппа проводит нас обратно через бетонное здание, где мистер Дельта ждет в своем кабинете. Ни наших инструкторов, ни отца нигде не видно. Директор сидит за столом и смотрит в планшет, пока мы ждем, когда он обратит на нас внимание.

Я переминаюсь с ноги на ногу и потираю затылок, который все еще болит после того, как меня душили.

Долли откашливается.

Он резко переводит взгляд на нас. Я вздрагиваю, но моя сестра стоит неподвижно.

— Сдайте повязки, — требует он ледяным голосом.

Долли подходит к его столу и кладет свою повязку на деревянную поверхность. Когда наступает моя очередь выйти вперед, сердце у меня уходит в пятки от ужаса. Касс сорвал ее с моей головы. Я не успела ее поднять, когда мы сбежали.

Мистер Дельта поднимает бровь.

— Где она?

На глазах у меня выступают слезы. Я сглатываю, изо всех сил стараясь сохранять самообладание. Девочки из «Трех судеб» не плачут. И не оправдываются.

— Я… я оставила его там, — запинаясь, говорю я.

Взгляд мистера Дельты становится жестким, его глаза пронзают меня насквозь.

— Ты понимаешь, что это значит?

Кивнув, я смахиваю две крупные слезы, которые катятся по щекам.

— Прости, — шепчу я.

Долли рядом со мной напрягается. Я не могу перестать думать о том, что сказал папа о том, что мы — единое целое. Мы оба облажались. Долли убила свою цель, хотя должна была оставить его без сознания для полиции. Я оставила свою повязку.

Мистер Дельта откидывается на спинку стула, не сводя с меня холодного взгляда.

— Ты провалилась по многим пунктам. Ты действовала недостаточно быстро. Ты растерялась перед лицом опасности. — Когда он поворачивается к моей сестре, напряжение спадает лишь на долю секунды. — И, Долли, ты тоже потерпела неудачу, спасая Эми от последствий ее глупости.

Руки Долли сжимаются в кулаки.

— Но мы выполнили задание.

— Едва ли, — огрызается Дельта, и это слово режет, как лезвие. — Я уже сообщил твоему отцу о плохом исполнении. Ты не покинешь «Три судьбы» до тех пор, пока каждое задание, которое ты выполнишь, не будет безупречным.

При мысли о новых испытаниях у меня внутри все сжимается.

— Но это несправедливо.

Не обращая на меня внимания, Дельта поворачивается к Долли с суровым выражением лица.

— Как единственный оперативник, ты справилась на приемлемом уровне. Тебе нужно быть сильнее, чтобы компенсировать слабость своей сестры. Ты понимаешь?

Она кивает с решительным выражением лица.

— Да, сэр.

— Свободна.

Каппа делает шаг вперед и успокаивающе кладет руку на плечо Долли.

— Ты хорошо справилась. Я знаю, что в следующий раз у тебя получится еще лучше.

Я плетусь за ними по коридору, еле переставляя ноги. Неудача нависла надо мной, как грозовая туча. Не могу поверить, что это я все испортила. Это все из-за меня.

Мы подходим к общежитию Долли, и Каппа открывает дверь, пропуская мою сестру.

— Спокойной ночи, милая.

Когда дверь захлопывается, она смотрит на меня сверху вниз, и ее лицо становится суровым.

— Дельта не дает второго шанса. Не упусти его.

Я киваю, и мое сердце разрывается от боли. С такими темпами мы больше никогда не увидим маму и папу. Никогда не познакомимся с моим новым младшим братом. Я расправляю плечи и готовлюсь к новым тренировкам, новым заданиям.

В следующий раз я не провалюсь.

65. КСЕРО

Я опускаюсь на колени рядом с Аметист, мое сердце бешено колотится, пока я проверяю ее пульс. Она дышит, но без сознания. Каждая секунда кажется вечностью, пока я жду, когда она очнется.

Камила тяжело дышит, присев рядом с нами на корточки.

— Ксеро, прости меня.

— Не надо. — Я сжимаю руку сестры. — Она сама этого хотела.

Переведя взгляд на Аметист, я кладу руку ей на плечо. Тепло ее кожи убеждает меня в том, что она все еще со мной.

— Детка, ты меня слышишь?

Ее локоны рассыпались, обрамляя прекрасное лицо, словно ореол из темноты и света. От одного ее вида, даже в таком уязвимом состоянии, у меня перехватывает дыхание. Сердце сжимается. Она такая храбрая, хочет встретиться лицом к лицу со своей сестрой, но она слишком торопится.

Она шевелится, ее ресницы трепещут. Затем она поднимает на меня взгляд, ее зрачки расширены, а вокруг них — крошечный зеленый ободок.

— Ксеро? — шепчет она слабым голосом. Мое имя на ее губах — как спасательный круг.

Я глажу ее по щеке.

— Это я. Ты в порядке?

Она кивает, взгляд ее расфокусирован.

— У меня появилось новое воспоминание.

С облегчением выдохнув, я откидываюсь на пятки. Она пытается встать, но я укладываю ее обратно на коврик.

— Пока нет. Можешь рассказать мне об этом, пока отдыхаешь.

Она делает глубокий прерывистый вдох.

— Я помню кое-что из того, что произошло до дневника. В основном летний лагерь. Там мы впервые встретили Дельту.

Ее голос срывается, и я чувствую боль, скрывающуюся за каждым словом. Я сжимаю ее руку, возвращая ее в настоящее.

— Теперь ты в безопасности, Аметист. Он больше не причинит тебе вреда.

— Это было в кампусе в лесу. Он руководил нашими тренировками и отправлял нас на задания.

Я резко втягиваю воздух сквозь зубы. Камила ахает, но молчит. Мы оба изучили дневник, который получили от сестер Салентино. Это самое изобличающее доказательство за последние годы, указывающее на то, что Отец не прекратил охоту на убийц Лолиты, но осознание того, что все это правда, открывает перед нами ужасающую перспективу.

— Мой отец… — Она отгоняет эту мысль. — Мой отчим отвез нас в школу-интернат «Три судьбы». Там мы впервые встретились с Дельтой.

Я слушаю ее рассказ, и у меня расширяются глаза, когда я собираю воедино фрагменты ее прошлого. Каждое ее слово — как нож в сердце. Отец сказал девочкам ту же ложь, что и нам, чтобы сделать их миссию более выполнимой. В шприцах были не успокоительные, а яды.

Мы, ребята из моего подпольного центра, могли позволить себе роскошь делать инъекции нашим жертвам, просто проходя мимо них в общественных местах. Лолитам приходилось проникать в их личное пространство.

Ярость бурлит в моих жилах, пока Аметист описывает три задания. Каждое из них вызывает волну гнева, но я заставляю себя сохранять спокойствие. Первое задание — званый ужин, который близнецам пришлось пережить, прежде чем их отвели наверх, чтобы они убили хозяев. Второе задание — вечеринка в доме, где с детьми обращались как с расходным материалом. Третье задание они выполнили вместе, убив высокопоставленного полицейского.

Я тяжело дышу, пытаясь совладать с гневом. Аметист нужна моя поддержка, а не моя ярость. Я не могу позволить своим эмоциям затмить ее потребность в том, чтобы ее услышали. Я не хочу, чтобы моя реакция воспринималась как осуждение.

— Ты помнишь какие-нибудь ориентиры, которые видела, когда была в «Трех судьбах»? — спрашивает Камила, стоя рядом со мной.

Аметист на несколько секунд замирает, нахмурив брови.

— Мы проехали мимо аэропорта… Я помню, как Долли спросила, не за границей ли «Три судьбы». Когда мы были на улице, то могли видеть и слышать, как садятся и взлетают самолеты.

Я киваю, обдумывая эту новую деталь.

— Это хорошо. Это дает нам представление, с чего начать. — Я бросаю взгляд на свою сестру, которая уже отправляет сообщение Тайлеру. — Что-нибудь еще?

Она облизывает губы — нервная привычка, за которой я замечал и раньше.

— Там была водонапорная башня в форме чайника. И папа… У него была ассистентка по имени Бекки Тейлор. Он оставил наши чемоданы у ее дома рядом с аэропортом, когда вез нас в "Три судьбы". На обратном пути он забрал их.

Камила записывает детали.

— Спасибо, — говорю я, и у меня сжимается сердце. Кажется, что слов недостаточно для выражения благодарности и печали, которые я испытываю из-за того, что ей пришлось пережить.

Я сжимаю ее руку.

— Ты невероятно храбрая, маленький призрак. Спасибо, что поделилась с нами.

Аметист садится, ее глаза загораются решимостью.

— Я хочу продолжить спарринги.

Видеть, как она заставляет себя двигаться, — все равно что получить удар ножом в грудь.

— Тебе нужно отдохнуть и восстановиться.

— Но только бои вернули мне воспоминания, — говорит она срывающимся голосом.

Боль в ее глазах трогает меня до глубины души, и мне трудно ей отказать. Но я не могу допустить, чтобы ей и дальше причиняли боль. Мне нужно найти более безопасный способ.

— Есть и другие способы получить доступ к твоим воспоминаниям, не прибегая к снотворному. Хочешь с кем-нибудь поговорить?

Она качает головой и вздыхает, поджав губы.

— Меня тошнит от психиатров. Разговоры с доктором Сэйнт не принесли мне ничего, кроме разочарования.

— Давайте обратимся к доктору Диксону. Он наш главный врач.

Камила уходит, чтобы помочь Тайлеру с новыми зацепками, пообещав держать меня в курсе. Я веду Аметист по туннелям в наш лазарет. Это наше самое дорогое убежище, оборудованное операционными и ультрасовременными сканерами. Благодаря моим связям с обслуживающим персоналом «Мойры» мы всегда в курсе последних медицинских достижений.

— Останешься со мной? — спрашивает она, когда мы спускаемся по лестнице в подвал.

Я опускаю взгляд на ее огромные зеленые глаза, в которых читается такая уязвимость, что мне хочется укутать ее в вату. Я протягиваю руку и беру ее за ладонь, даря утешение своим прикосновением.

— Всегда, — с трудом выговариваю я.

Я остаюсь с Аметист, пока ей делают МРТ, неврологический осмотр и заключительный токсикологический анализ. Когда доктор Диксон выносит вердикт о том, что она здорова, он советует не пытаться вызвать новые воспоминания.

Аметист хмурится.

— Но я могу вспомнить еще одну подсказку.

— Ты и так дала нам достаточно, — говорю я.

— Пожалуйста, Ксеро.

Я поворачиваюсь к доктору Диксону, и тот вздыхает.

— Гинкго билоба и женьшень могут помочь прояснить сознание. Это лучшее, что я могу порекомендовать для стимуляции памяти.

— А как насчет гипноза? — спрашивает она, и в ее голосе слышится отчаяние.

Я сжимаю ее руку. Она слишком рискует. Я не могу допустить, чтобы она пострадала из-за нас.

Он потирает подбородок.

— У Мойры есть метод восстановления подавленных воспоминаний оперативников. Он очень интенсивный и предполагает прием большого количества наркотиков перед тем, как войти в белую комнату. Это еще одна форма пытки, призванная высвободить то, что было подавлено.

У нее перехватывает дыхание, кожа бледнеет.

— Белая комната… похожая на палатку?

Я хмурюсь, и в животе у меня все сжимается. Она могла узнать об этой технике только одним способом.

Доктор подается вперед, его глаза расширяются.

— Вам это знакомо?

— Вот что со мной сделала Дельта, — шепчет она, опустив голову. — Я не хочу снова через это пройти.

Моя кровь вскипает от непреодолимого желания отомстить. Я хочу представить ей избитое и связанное тело отца в цепях, чтобы она могла отплатить ему за каждую минуту страданий, которые он ей причинил, ржавыми лезвиями бритвы.

Я сжимаю ее плечо и наклоняюсь, чтобы успокоить.

— Никто тебя ни к чему не принуждает. Тебе даже не нужно принимать травы.

Мы выходим из лазарета и возвращаемся в убежище по темным туннелям. В голове у меня полный сумбур из-за мучений, которые Отец заставил ее пережить, когда она была и ребенком, и взрослой.

Я годами гадал, что случилось с убийцами Лолиты, и в конце концов влюбился в одну из них. Где остальные и смогу ли я спасти их, когда та, что у меня есть, все еще борется?

Аметист хватает меня за руку.

— Мне нужно избавиться от прикосновения Дельты, — говорит она дрожащим голосом. — Как будто он все еще здесь.

В груди у меня все горит от смеси гнева и печали. Мысль о том, что отец все еще завладел ею, невыносима.

— Когда мы его догоним, я позволю тебе пролить его кровь.

— Я не это имела в виду.

Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с ее зелеными глазами, черты ее лица искажены болью. Ее уязвимость в этот момент — как незаживающая рана, требующая тщательного ухода. Я с трудом сглатываю, заставляя себя смотреть в туннель впереди и напуская на лицо маску спокойствия.

— Что тебе нужно от меня прямо сейчас? — спрашиваю я ровным голосом.

— Мне нужно, чтобы ты был внутри меня. Это единственное, что поможет мне почувствовать себя чистой.

Ее мольба разрывает мне сердце, заставляя разрываться между желанием и необходимостью защитить ее от нее самой. Если я прикоснусь к ней раньше, чем она будет готова, это только углубит ее раны. Я не могу позволить, чтобы моя потребность в ней затмевала мои суждения.

— Ксеро?

— Я не причиню тебе непоправимого вреда, — бормочу я.

— Я сталкивалась и с худшим, — возражает она. — Я справлюсь с этим.

Но я знаю, что она не сможет. Некоторые из наших женщин-оперативниц, которые спали с мужчинами в рамках своих обязанностей в "Мойре", не могут смотреть в лицо противоположному полу. То, что пережил Аметист, было жестоким, не требующим согласия, грубым. Она еще не оправилась от пережитых в детстве травм.

Мои инстинкты защитника дают о себе знать, говоря мне не принимать во внимание ее требования. Мне нужно быть уверенным, что она не просто изнывает от отчаяния.

— Как ты можешь быть готова к этому после всего, что произошло?

— Я должна быть готова, — говорит она твердым голосом. — Я не могу оставить эти мысли в качестве последних воспоминаний о близости с мужчиной.

— А как это повлияет в долгосрочной перспективе? На тебя, на нас? — спрашиваю я, вглядываясь в ее глаза в поисках хоть каких-то признаков сомнения.

— Мы разберемся, — бормочет она.

Чувство вины терзает мою совесть. Если мне придется думать об этих подонках, я с кого-нибудь шкуру спущу. Все то дерьмо, что я натворил с ней в те первые недели после тюрьмы, подорвало ее психическое состояние. Если я прикоснусь к ней сейчас, то пополню список хищных ублюдков.

— Я не собираюсь пользоваться твоей уязвимостью.

— Ты помогаешь мне исцелиться. — Она хватается за мою руку, и в ее хватке одновременно мольба о помощи и спасательный круг.

Я делаю глубокий вдох, и моя решимость крепнет. Чего я на самом деле боюсь? Потерять контроль? Подвести ее доверие? Я лучше справлюсь. Мне нужно быть сильной ради моего маленького призрака.

— Шаг за шагом. Давай начнем с чего-нибудь попроще.

Она кивает, ее дыхание учащается.

— Например, что?

— Если ты залезешь в ванну и позволишь мне тебя искупать, мы сможем поговорить о следующем шаге, — говорю я.

Она колеблется, ее тело напрягается. Я смотрю на нее краем глаза и вижу, как решимость сменяется страхом.

— Ладно, — наконец говорит она дрожащим голосом. — Давай искупаемся.

66. АМЕТИСТ

Я ерзаю на переднем сиденье тележки, и от страха у меня перехватывает дыхание. Стены туннеля проносятся мимо в головокружительном размытом пятне, а присутствие Ксеро рядом со мной давит на меня своей тяжестью. Его молчание нервирует, и с каждой секундой напряжение нарастает, словно петля на шее.

Из всего, о чем мог попросить Ксеро, почему он выбрал ванну? Как, черт возьми, он отреагирует на мои шрамы? Отступать уже поздно.

В лучшем случае из-за моей нервозности он будет нянчиться со мной, как с поломанной игрушкой. В худшем случае он решит, что я слишком испорчена его отцом, и отдаст меня на попечение сестры. Или поселит меня в отдельной квартире, чтобы я не напоминала ему о победе его отца.

Когда мы добираемся до убежища, он ведет меня в раздевалку, где в шкафу есть халат. Он пушистый и достаточно длинный, чтобы прикрыть большую часть моих рваных ран. Он целует меня в лоб и уходит в ванную, откуда доносится звук льющейся воды.

Это проверка. Если я не выдержу простого купания, это докажет, что я все еще та сломленная, обманутая женщина, которую он вытащил из автобуса.

Я не могу этого допустить.

Он не должен знать, что я на самом деле та самая хнычущая девчонка, которую все использовали как пешку. Если я когда-нибудь встречусь с Долли, то должна буду взять себя в руки и покончить с этим, чтобы жить дальше.

Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что он не вышел из ванной, я снимаю спортивную одежду.

К этому моменту все следы сотрясения мозга исчезли. Мой взгляд падает на шрамы, пересекающие мою кожу, и я подавляю волну унижения и ярости.

Беспомощность переполняет меня. Я чувствую, как напрягаются мои мышцы, ощущаю удар клинка Дельты. По моей коже струится воображаемая кровь, и мне хочется закричать. Я стискиваю зубы, отгоняя воспоминания о Дельте, о Долли, об этих похотливых подонках.

Однажды они все за это поплатятся. Однажды их кровь покроет мою кожу.

Снова повернувшись к шкафу, я надеваю халат и вздыхаю, ощущая, как мягкая ткань ласкает мою кожу. Я представляю, что на моем теле нет никаких отметин, кроме шрамов, которые у меня с десяти лет. Он уже смирился с этими изъянами, когда мы думали, что они появились после автокатастрофы. Представляя себя цельной, я могу посмотреть в глаза Ксеро.

Я иду в ванную на дрожащих ногах, и мысли мои заняты мамой и ее ментальной гимнастикой. Эти порезы на моей спине и животе — дело рук маленькой девочки с психическими отклонениями, а не результат автомобильной аварии. Я никогда не задавалась вопросом, как ребенок мог вылететь из машины и не получить ни единого шрама на лице.

Ванная комната освещена свечами, которые отбрасывают мягкий теплый свет на кафельные стены. Ксеро садится на край ванны, проверяя температуру воды рукой. От ее поверхности поднимается пар, наполняя мои ноздри ароматом лаванды.

Наши взгляды встречаются, когда он поднимается с бортика, заставляя меня замедлить шаг. От него захватывает дух, он стоит с обнаженной грудью, с крошечным полотенцем, ненадежно облегающим бедра, которое едва скрывает очертания его члена.

У меня сжимается грудь, по коже пробегают мурашки, а пульс учащается. Волоски на затылке встают дыбом. Воздух между нами сгущается, заряженный электрическим током, который заставляет мое сердце биться быстрее, не давая возможности отвести взгляд.

О чем, черт возьми, я думала? Я не готова к сексу.

Покачиваясь на ногах, я крепче сжимаю халат, пытаясь выровнять дыхание. Пар клубится по всей комнате, окутывая мое тело, словно путы. Мой пульс учащается, когда я чувствую на себе его взгляд, моя кожа покалывает от его взгляда. Воздух становится густым от напряжения, дышать становится невозможно.

Взгляд Ксеро смягчается.

— Хочешь, чтобы мы были одни?

— Что ты имеешь в виду? — выпаливаю я.

— Все, что пожелаешь. Я могу оставить тебя одну, чтобы ты могла принять ванну, или зайти попозже, чтобы потереть тебе спинку.

Напряжение в груди спадает, и я вдыхаю полной грудью.

— Это какой-то трюк?

Он качает головой.

— Ты даже может отказаться от ванны.

— А ты думал, я хрупкая? — резко спрашиваю я.

Он приподнимает бровь.

— Аметист.

— Я хочу этого. — Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Он делает шаг вперед, заставляя меня вздрогнуть. Вместо того чтобы подойти ко мне, он направляется к вешалке для полотенец. Воспользовавшись открывшимся проходом, я бросаюсь за ним в ванную. Мое сердце бешено колотится, когда я снимаю халат и погружаюсь в теплую воду.

Она ласкает мою кожу, окутывая меня своим цветочным ароматом. Но я слишком засмотрелась на татуированную спину Ксеро, чтобы оценить это в полной мере.

Он не торопится с выбором полотенец. Я слежу за тем, как он гладит мягкую ткань, прежде чем положить полотенца на столешницу. Он с нежностью намыливает кусок мыла, и от этого зрелища у меня замирает сердце.

Я откидываюсь на спину в ванне, представляя, каково было бы ощутить эти пальцы на своей коже. Он продолжает ласкать неодушевленные предметы, и моя кожа начинает болеть от его прикосновений. Поднимается пар, создавая лавандовый кокон, который успокаивает мои расшатанные нервы.

— Готова, маленький призрак? — спрашивает он, все еще стоя ко мне спиной.

— Да, — пищу я.

Он оборачивается, и наши глаза встречаются на краткий, волнующий миг. От напряжения в его взгляде у меня по спине пробегают мурашки страха и предвкушения. Я хватаюсь за край ванны, пытаясь совладать с вихрем эмоций.

Комната сжимается, воздух становится гуще, и весь мир сводится к Ксеро, мне и бешеному стуку моего сердца.

Когда он наконец отводит взгляд, я опускаю глаза на его татуированную грудь и тихо ахаю. Это глупо, ведь я уже выучила тюремные фотографии наизусть. Мы сотни раз видели друг друга обнаженными, но все равно испытываем новые ощущения.

Как будто я вышла из того убежища другой женщиной, все еще сбрасывающей с себя старые слои, открывающей себя заново под его пристальным взглядом.

— Ты в порядке? — спрашивает он, нахмурившись.

Я ныряю под воду, погружаясь по шею.

— Это из-за шрамов. Они уродливые.

Слово «уродливая» повисает в воздухе, как грозовая туча, грозя пролиться дождем на то, что должно было стать особенным моментом. Затем мои шрамы начинают пульсировать. Я не могу понять, призрачная ли это боль или воспоминания о том, как я их получила, въелись в мою плоть.

Грудь Ксеро вздымается, он сокращает расстояние между нами и обхватывает мою щеку теплыми пальцами. На глаза наворачиваются слезы, и я опускаю ресницы. Через минуту он поймет, что я ему в тягость. Тогда все будет так же, как с мамой. Ксеро найдет предлог, чтобы отослать меня, и от него останутся только воспоминания.

— Аметист, посмотри на меня, — говорит он.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом.

Его бледные глаза смотрят на меня с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Я ищу на его лице признаки нетерпения, но вижу только непоколебимую любовь.

— В тебе нет ничего уродливого. Ни в твоем прошлом, ни в твоих травмах, и уж точно не в твоем теле.

Я вздрагиваею.

— Ты его еще не видел.

— Это не важно. Эти шрамы рассказывают твою историю не хуже, чем Рапунцель. Они доказывают твою силу и то, что ты выжила.

— Можешь этого не говорить, — бормочу я.

— Знаешь, почему я ответил на твое письмо, а не на все остальные?

Я качаю головой, мои кудри подпрыгивают, взгляд падает на воду.

— Ты сказала, что тоже убийца. Такой человек, как я, не может устоять.

— Я думала, это из-за страниц с ароматом, — бормочу я и смотрю на него сквозь ресницы.

Он ухмыляется, его голубые глаза сверкают.

— Да, но не твой божественный аромат вызывает у меня зависимость. А твоя стойкость. Ты — воин со шрамами. Моя вторая половинка.

У меня перехватывает дыхание, и я перевожу взгляд на татуировки, украшающие его грудь.

— Я вижу только совершенство.

— Дай мне руку.

— Зачем?

— Чтобы ты почувствовала мои шрамы.

Я слегка приподнимаюсь и вытаскиваю руку из воды. Ксеро берет мои пальцы и проводит ими по своему виску, давая мне почувствовать невидимый рубец.

— Два парня сбили меня с ног в школьном коридоре, чтобы произвести впечатление на моих старших братьев. Они пинали меня, пока я не потерял сознание.

— Ксеро, мне так жаль...

— Прибереги свою жалость для тех ублюдков, которые причинили тебе боль. Я планирую оставить их в живых, чтобы они пожалели, что родились на свет.

Он водит моими пальцами по своей голове, за ухом, по груди, рассказывая мне историю каждого шрама. В моей груди снова разгорается ярость от того, как Дельта мог устроить такое жалкое детство для Ксеро. Он погубил многих из нас, в том числе и меня.

— Ты не виноват, — шепчу я. — Ты был во власти этих людей и делал все, чтобы выжить.

Он криво улыбается.

— Я могу сказать то же самое о тебе.

И тут до меня наконец доходит. У нас с ним так много общего, что это даже пугает. Оба в детстве были убийцами. У обоих были братья и сестры, которые предали их самым немыслимым образом. Оба в равной степени травмированы. Оба хотят смыть свое прошлое кровью.

Дельта и так отнял у меня так много. Я не могу позволить ему испортить мои отношения с Ксеро. Я не позволю ему отнять у меня счастье.

Собрав всю свою храбрость в глубоком вдохе, я поднимаюсь из воды. Мои руки опускаются с груди, обнажая шрамы. Прохладный воздух овевает мою разгоряченную кожу, заставляя ее морщиться, и трепет пробегает по рваным ранам.

Ксеро отступает назад, не сводя с меня глаз.

— Можешь посмотреть, — говорю я.

Он колеблется несколько мгновений, прежде чем позволяет своему взгляду скользнуть вниз по моему телу. Я ищу в его чертах хоть какой-то намек на отвращение. Вместо этого он испускает долгий вздох. Это печаль, принятие и общая боль.

— Все, что я вижу, — это женщина, которую я люблю. — Его слова окутывают меня, как теплое одеяло, и его глаза снова встречаются с моими. — Но каждый мужчина, который когда-либо прикасался к тебе, умрет с криком.

Мое сердце трепещет. Я представляю, как мы вдвоем калечим и убиваем Барретта, Локка и Сета, оставляя Дельту и Долли для грандиозного финала.

— Иди в воду со мной, — шепчу я.

Ксеро ослабляет полотенце на поясе, и у меня замирает сердце. Я не смею опустить взгляд, чтобы проверить, есть ли у него эрекция. Он заходит в ванну вслед за мной и усаживает меня к себе на колени.

Тепло его тела окутывает меня, снимая напряжение. Я расслабляюсь, прижимаюсь к его широкой груди, закрываю глаза и шепчу:

— Смой с меня его прикосновения.

— Я никогда не буду считать тебя запятнанной или грязной, — шепчет он мне на ухо.

— Ксеро…

— Но я заменю его прикосновения своими, только когда ты будешь готова.

Он берет кусок мыла и намыливает его, намыливая руки. Проводя мыльными ладонями по моей шее, он массирует напряженные мышцы сильными пальцами. Я стону от его прикосновений, желая большего.

Может, стоит сказать ему, что я готова пойти дальше. А может, стоит заткнуться и позволить событиям развиваться своим чередом.

Когда он моет мне руки, его пальцы скользят по моей груди. Его прикосновения нежны, они напоминают мне о том, как Дельта прикасалась к моему телу, когда врезалась в мою кожу. Воспоминание всплывает на поверхность, и я вздрагиваю от укола лезвия.

Паника охватывает меня. На глаза наворачиваются слезы. Я задерживаю дыхание, не желая, чтобы Ксеро заметил, но это все равно что сдерживать поток. Когда его руки скользят по моему животу, я всхлипываю.

Сильные руки Ксеро обхватывают мою талию, возвращая меня в настоящее.

— Все в порядке, маленькое привидение. Я здесь, чтобы поймать тебя, если ты упадешь.

Горе вырывается из моей груди, словно поток, пробуждая глубоко запрятанные воспоминания, от которых я отгородилась. Воспоминания, которые Ксеро из моих галлюцинаций запер до тех пор, пока я не буду готова с ними справиться, всплывают с пугающей яркостью. Ванная комната исчезает, сменяясь ярким светом в лечебнице. Мои мышцы напрягаются. У меня учащается дыхание. Пульс отдается в ушах в такт моей панике.

— Теперь ты в безопасности. Я здесь. Дыши вместе со мной. — Голос Ксеро — это якорь, который мне нужен, чтобы справиться с этим воспоминанием.

Пока я делаю вдох и выдох, Ксеро уверяет меня, что я красивая, сильная, что я выживу. Я рассыпаюсь на части в его объятиях, но он собирает меня по кусочкам.

Я сосредотачиваюсь на его голосе, его спокойном присутствии, его неизменной поддержке. Это возвращает меня в настоящее, напоминает, что я в безопасности. Паника отступает, сменяясь глубоким чувством облегчения. Я больше не в лапах Дельты. Я с Ксеро.

— Это было так страшно, — говорю я дрожащим голосом.

— Хочешь рассказать мне об этом? — спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох.

— Дай мне минутку.

Он целует меня в висок.

— Не торопись.

Я снова чувствую тепло ванны, а также силу и поддержку Ксеро. Я растворяюсь в его теле, переполненная благодарностью.

После ванны Ксеро помогает мне выбраться и укутывает меня в теплые полотенца. Он усаживает меня на табурет и опускается на колени у моих ног, вытирая меня, словно я его самое ценное сокровище.

Он смотрит на меня и улыбается.

— Я так горжусь тобой.

— Спасибо, что помогаешь мне, — бормочу я. — И что не требуешь большего.

— Я не буду прикасаться к тебе так, пока ты не будешь готова, — говорит он.

— А как ты узнаешь, что я готова?

Он прижимается губами к моей ступне, его губы скользят по большому пальцу, и от этого поцелуя по внутренней стороне моего бедра и ниже, к самому сердцу, пробегают искры удовольствия. У меня перехватывает дыхание, и я сжимаю бедра, пытаясь сдержать нахлынувшее желание. Наши взгляды встречаются, и воздух между нами искрит от напряжения. Его взгляд темнеет, погружая меня в пучину страсти, и я уже не могу думать ни о чем, кроме того, как сильно я его хочу.

— Я не буду тебя трахать, пока ты сама не попросишь, — говорит он своим низким голосом, от которого у меня мурашки по коже.

Мой клитор набухает, а между ног пульсирует. Я приоткрываю губы, чтобы попросить еще, но напряженную тишину нарушает жужжание. Я отшатываюсь.

— Что это?

Взгляд Ксеро становится жестким.

— Тайлер прислал сообщение о помощнике твоего отца. — Он поворачивается к панели за стойкой и говорит: — Доклад.

— Мы нашли несколько женщин в возрасте от тридцати лет и старше по имени Ребекка Тейлор, живущих в Нью-Джерси. — Из динамика доносится голос Тайлера. — Нам нужна Аметист, чтобы опознать их.

Ксеро смотрит на меня, нахмурив брови.

— Ты готова?

Я тяжело сглатываю, спокойствие, навеянное ванной, улетучивается.

— Да, поехали.

Мы выходим из ванной в гостиную, минуя кровать и диваны, и подходим к рабочему месту. На столе стоят компьютеры с выключенными экранами. Сердце замирает, когда я сажусь на стул, а Ксеро кладет руку мне на плечо, удерживая меня в настоящем. Мне не стоит нервничать. Бекки всегда была добра к нам с Долли, но в глубине души я задаюсь вопросом, знала ли она, что папа был торговцем людьми.

На экране появляются фотографии из реестра транспортных средств, на каждой из которых изображены разные женщины. Я просматриваю множество изображений с разными вариантами имени папиной помощницы. Каждое лицо сливается со следующим, пока я не останавливаюсь на одном.

У меня перехватывает дыхание. Это женщина с круглым лицом, розовыми щеками и вьющимися рыжевато-каштановыми волосами. Они разделены пробором посередине, но могли бы соперничать с афропрической Релейни.

— Это она, — хрипло говорю я.

— Ребекка Тейлор, квартира 5В, Элм-стрит, 432, Кармел, Нью-Джерси, — говорит Тайлер.

— Что еще у вас есть на нее? — спрашивает Ксеро.

— Одну секунду.

На линии повисает тишина. Я смотрю на фотографию Бекки, вспоминая нашу последнюю встречу. Мы с Долли сидели на заднем сиденье папиной машины, пока он парковался возле ее дома. Бекки подошла к двери с нашими чемоданами и несколькими коробками с поделками. Я не заметила подъехавшую к нам машину, пока из нее не вышла Каппа, наша инструкторша, которую мама в дневнике называла Шарлоттой.

Она прошла мимо нас к Бекки, взяла вещи и сложила их в багажник своей машины.

— Ты в порядке? — спрашивает Ксеро.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь отогнать нахлынувшие воспоминания.

— Бекки была очень милой. Однажды она взяла нас с Долли на волонтерскую работу в приют и заставила раздавать батончики бездомным детям.

— Ты это помнишь? — спрашивает он, приподнимая брови.

Я потираю затылок и усмехаюсь.

— Можно подумать, воспоминания загружаются как файлы, но на самом деле это больше похоже на то, как если бы ты выуживал их из черной дыры.

Уголки его глаз подрагивают.

— Что еще ты помнишь?

Прежде чем я успеваю ответить, из динамика раздается голос Тайлера.

— Ребекка Тейлор работает в агентстве по усыновлению «Святые сердца», которым руководит женщина по имени Шарлотта Бэнкс.

Это имя поражает меня, как удар под дых. Мы оба вскакиваем на ноги.

— Шарлотта?

— Покажи нам ее фотографию, — рычит Ксеро напряженным голосом.

Секундой позже Тайлер показывает фотографию красивой блондинки с волосами, собранными в шиньон. Она улыбается в камеру, но эти холодные глаза невозможно не узнать. Воспоминания обрушиваются на меня, как цунами, заставляя щипать глаза. При виде Шарлотты меня охватывает ужас, который никогда не покидал меня, даже когда я не помнила о ее жестокости.

— Это она, — выдыхаю я. — Инструктор, которая всегда хвалила Долли, а не меня. Няня, которая преследовала меня в кошмарах и пыталась свести с ума. Сука, убившая моего младшего брата.

Пока я тяжело дышу, Ксеро обнимает меня за плечи.

— Мы ее достанем. Она заплатит за все, что сделала с тобой и твоей семьей.

Я смотрю в пустоту, погрузившись в череду адских кошмаров. Где-то на периферии моего сознания Тайлер спрашивает, что делать дальше. Ксеро требует предоставить больше информации о Шарлотте и ее агентстве по усыновлению.

Слова доносятся до меня как сквозь туман, но меня поглощает жгучее желание отомстить.

67. КСЕРО

Как только мы находим решение проблемы с ванной, появляется чудовище из детства Аметист и мешает нам продвигаться дальше.

Она замирает, ее глаза стекленеют. Я кладу руку ей на плечо, и она выходит из ступора, гневно вскрикнув. Ее ярость наполняет комнату, потрескивая, как оголенный провод. Она пылает в ее зеленых глазах, сияя ярче, чем в ту ночь, когда она напала на меня во сне.

— Аметист? — Я хватаю ее за плечи, тревога сжимает мне грудь, но она с неожиданной силой отталкивает меня.

Сжав кулаки, она ходит взад-вперед, и с каждым ее шагом в воздухе сгущается едва сдерживаемая ярость.

— Эта сучка еще жива, — шипит она, и в ее голосе сквозит яд. — Я хочу пойти к ней домой и разорвать ее на куски.

Боль скручивается в моем животе, как свернувшаяся кольцами змея, каждое движение сжимает мне грудь. Я бы отдал весь мир за своего маленького призрака, но Шарлотта — ценная зацепка.

— Аметист, — тихо бормочу я. — Мы не можем торопиться. Она знает, где находится объект.

Она останавливается, ее безумный взгляд прикован к моему, в нем пылают ярость, отчаяние и скорбь.

— Она убила моего младшего брата, — кричит она. — Прямо передо мной.

Чувство вины терзает мою совесть за то, что я поставил миссию выше ее немедленной мести. Я не могу позволить этому отвлечь нас от цели. Подойдя ближе, я чувствую накал ее эмоций и беру ее за руки.

— Ты помнишь лечебную школу-интернат «Три судьбы»? В этом учреждении до сих пор могут находиться дети, которых готовят к тому, чтобы они стали убийцами.

Она моргает, смахивая слезы, и смотрит на меня блестящими глазами. Тяжело дыша полураскрытыми губами, она шепчет:

— Что?

— Мы должны спасти этих девочек, — говорю я.

Ей требуется мгновение, чтобы осознать мои слова, прежде чем ее непокорность превращается в опустошение. Она прижимается к моей груди, ее тело сотрясается от рыданий.

— Ты, должно быть, ненавидишь меня за то, что я такая эгоистичная.

Я обнимаю ее за спину и прижимаю так крепко, что ее боль отдается в моем сердце.

— Я никогда не смогу тебя возненавидеть, — я подчеркиваю свои слова поцелуем в висок. — Ты храбрая, стойкая и самая сильная женщина из всех, кого я знаю.

Мы стоим в тишине, наши сердца бьются в унисон. Мне хочется заверить ее, что мы одолеем наших врагов одного за другим, но обещаниям не всегда можно верить. Шарлотта уже близко, но если мы схватим ее сейчас, это может насторожить тех, кто ее сдал. Я не могу рисковать отцом и инструкторами, которые перевозят детей в другое место.

— Дай мне три дня, — шепчу я, уткнувшись в ее влажные кудри. — Три дня, чтобы проследить за ней. Если она не приведет нас к базе, мы нагрянем к ней домой.

Аметист отстраняется и смотрит на меня влажными глазами.

— Обещаешь?

— Клянусь. Дай мне отдать приказ Тайлеру.

Она кивает.

Вернувшись к компьютеру, я отправляю ряд инструкций. Тайлер выудит всю информацию о Шарлотте Бэнкс. Его команда установит наблюдательные устройства в ее районе, чтобы подготовиться к рейду. Братья Спринг проникнут на ее улицу и будут следить за ее передвижениями. Джинкссон прикрепит устройства слежения к ее машине.

— Три дня, — повторяет она.

Я глубоко вздыхаю, чувствуя всю тяжесть своего обещания.

— Да, три дня. — Я веду ее на мини-кухню, надеясь, что она вернется к нормальной жизни. — Давай приготовим ужин пораньше.

Аметист молча сидит за стойкой. Иногда лучшее лекарство — это время. Я оставляю ее наедине с нахлынувшими воспоминаниями и мыслями о человеке, который издевался над ней в детстве. Найдя подходящий рецепт, я открываю холодильник и достаю сливочное масло, яйца, панчетту, пекорино и пармезан.

— Когда ты успел раздобыть свежие продукты? — спрашивает она.

— Наш обслуживающий персонал снабжает продуктами занятые убежища. — Я наливаю в кастрюлю воду и ставлю ее на плиту.

— Тебя научили готовить в академии Мойраи? — спрашивает она.

Усмехнувшись, я достаю нож и разрезаю упаковку.

— Меня научили следовать инструкциям. После нескольких месяцев уборки за ними после их убийств готовить стало проще простого. Хочешь помочь?

Она кивает, и на ее лице появляется робкая улыбка. Я протягиваю ей нож и бекон.

— Нарежь это маленькими кубиками.

Пока она работает, я натираю сыр, разбиваю яйца в миску и взбиваю их до пышности. Аметист открывает упаковку со спагетти и опускает их в кипящую воду. Я добавляю соль в пасту и черный перец в яйца.

Она без лишних слов измельчает чеснок и обжаривает панчетту. Я смотрю на рецепт и хмурюсь.

— Здесь написано, что нужно два зубчика.

— Ты же готовишь карбонару, да? — спрашивает она.

— Откуда ты знаешь?

— Это видно по ингредиентам, — отвечает она с ухмылкой. — Я могла бы готовить пасту «Альфредо».

— Здесь нет сливок. — Она добавляет к панчетте кусок сливочного масла, не отмеряя его количество.

— Этот рецепт испорчен, — бормочу я, не в силах скрыть улыбку.

— Будет очень вкусно.

Тепло разливается по моему телу, когда я беру тарелки и ставлю их на столешницу. Аметист добилась большего прогресса, чем я ожидал. На мгновение я поражаюсь ее стойкости.

Но потом до меня доходит: похищение Отцом и ее сестрой — не первая и даже не вторая травма в ее жизни. Однако на этот раз она встретит ее лицом к лицу и сохранит воспоминания. Она станет сильнее.

— Не могу поверить, как много у нас общего, — говорит она, и ее глаза застилает пелена.

— Родственные души, — отвечаю я, придвигаясь ближе.

Мое сердце бьется с непривычной силой. Нам еще рано. Этот момент длится несколько ударов сердца, наполненных желанием. Все мои инстинкты кричат о том, что нужно сократить расстояние между нами, ощутить вкус ее нежных губ и заставить ее забыть о прошлом. Но никакие поцелуи не смогут стереть поток новых воспоминаний. Они могут даже замедлить ее прогресс.

Но тут она моргает, разрушая чары, и поворачивается к плите.

— Итак, расскажи мне о том месте, где ты жил до поступления в академию.

От резкого перехода у меня перехватывает дыхание. Я с трудом сглатываю и отгоняю это чувство. Я рассказываю ей о физических упражнениях, кроватях и других мальчиках. Она смеется, когда я рассказываю истории о том, как Джинксон действовал мне на нервы, переставляя мои вещи, пока мне не пришлось переделать его лицо.

— Как выглядело это заведение? — спрашивает она.

— Под землей, с люминесцентными лампами, бетонными стенами и комнатой отдыха, где подавали гигантские блюда. Это было в лесу. Я лишь мельком видел деревья, когда меня перевозили на задания.

Наступает тишина, которую нарушает лишь звук журчащей воды. Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на меня.

— Что?

— Как думаешь, это то самое здание? — спрашивает она неуверенно.

— Возможно. — Я беру телефон, открываю фотографию, на которой отец со всеми инструкторами и мальчиками, и кладу его на стол. — Ты помнишь кого-нибудь из них?

Аметист разворачивает изображение пальцами и изучает каждое лицо.

— Только Дельту. Насчет остальных я не уверена.

— Не напрягайся. Мы выясним правду, когда узнаем местоположение Шарлотты.

Она напевает.

— Хочешь, я приведу Бекки?

— Что, если это вызовет подозрения у Шарлотты? — Ее лицо ожесточается, на нем мелькает гнев. — Нам нужно подождать. Бекки была милой, но если бы она узнала, что агентство по усыновлению торгует детьми, она бы умерла, как Шарлотта.

Я улыбаюсь, и в груди у меня все сжимается от восхищения и гордости.

— Ты прошла долгий путь от той женщины, которая не могла вынести пыток.

— Ты говоришь о человеческой многоножке, — говорит она, закатывая глаза.

— Когда я заполучу Шарлотту, не будет никаких глупых игр. Я сохраню ей жизнь и буду испытывать постоянную боль, пока у нее не начнутся галлюцинации.

Мое сердце трепещет.

— Это моя девочка.

----

Следующие дни проходят в череде спаррингов, совместных трапез и ванн. Аметист позволяет мне массировать ей спину и осыпать поцелуями шею. Каждую ночь она просыпается с криком, вспоминая о новом изощренном методе пыток, придуманном Шарлоттой. Мне требуется несколько мгновений, чтобы убедить ее, что она в безопасности, прежде чем она прижимается ко мне и рассказывает о своем кошмаре.

Тайлер провел обширное исследование Шарлотты. Она возглавила агентство по усыновлению вскоре после смерти Лайла Бишопа. С тех пор она якобы посвящает свои дни тому, чтобы забирать детей с улицы и устраивать их в постоянные дома.

Команда сопоставила изображения усыновленных детей из базы данных Шарлотты с кадрами из фильмов X-Cite media. Из-за разницы в возрасте сложно сказать наверняка, но Тайлер считает, что существует цепочка от агентства до Отцовского дома, где дети умирают на камеру.

Вероятно, именно это и произошло с Долли, только она сопротивлялась. Выживание на камеру принесло ей популярность и спасло ей жизнь. Вместо того чтобы направить свою злобу туда, куда следует, она затаила обиду и обратила ее на Аметист.

Я почти понимаю. Отец умеет промывать детям мозги так, что они перестают понимать, что правильно, а что нет. В какой-то момент он заставил меня поверить, что смерть моей матери была убийством из милосердия. Но это не значит, что я проявлю милосердие к Долли.

Но по прошествии трех дней Шарлотта так и не привела нас к объекту, так что пора выдвигаться.

С помощью Тайлера мы отключаем электричество и под покровом темноты подходим к зданию. Чтобы проникнуть в особняк Шарлотты, нужно действовать не грубой силой, а с умом. Аметист рядом со мной, на ней очки ночного видения и пуленепробиваемая броня. Мы не рассчитываем на радушный прием, но я не стану подвергать риску своего маленького призрака.

Мы проникаем в дом через подвал, удобно соединенный с канализацией, и поднимаемся на первый этаж. Это скромная резиденция для человека, торгующего человеческими жизнями. Братья Спринг сообщили, что она вернулась с работы несколько часов назад и свет в ее комнате не горит уже достаточно долго, чтобы предположить, что она спит.

Мы проходим мимо кабинета с картотекой и компьютером, к которым мне так и хочется прильнуть. Но наша главная цель — Шарлотта. У нас будет время вернуться за другой информацией после того, как мы схватим эту предательницу.

Поднявшись по лестнице, мы идем по коридору в ее спальню. Отрывки из дневника снова наводят ужас на меня. Какой оперативник согласится на такую отвратительную миссию? Мне не терпится увидеть, как Аметист сразит своего демона.

— Не подходи, — шепчу я ей на ухо.

Она кивает, ее дыхание учащается, и она сжимает мою руку.

По ту сторону двери слышится какое-то движение, и я распахиваю ее. Мелькают светлые волосы, и миниатюрная фигурка исчезает в шкафу. Я бросаюсь за ней, Аметист следует за мной по пятам.

Когда дверь за нами захлопывается, комнату наполняет тихий щелчок. Я пинаю шкаф, но он укреплен.

— Черт, — рычу я.

— Что это? — спрашивает Аметист, ее голос звучит тревожно.

— У нее есть аварийный выход.

Лучи красного света пронзают темноту, пересекая все пространство. Тревога пронзает меня насквозь. Я набрасываюсь на Аметист, чтобы прикрыть ее, прежде чем в комнате начнется хаос.

68. АМЕТИСТ

Я замираю, мои глаза расширяются, когда лучи красного света устремляются мне в грудь. Не успеваю я опомниться, как Ксеро толкает меня на пол. Я падаю на ковер, придавленная его массивным телом, и в ушах у меня звенит от грохота выстрелов из автоматического оружия.

Сердце бешено колотится. Из легких вырывается весь воздух. Пули летят от стены к стене, и Ксеро вздрагивает. Я инстинктивно приподнимаюсь, но он прижимает мою голову к ковру.

— Лежи спокойно.

Я тяжело дышу.

— Ксеро, тебе больно.

Он напрягается, но не подтверждает и не отрицает. Его горячее дыхание обжигает мою шею, и я вздрагиваю. Не могу понять, от давления это или от боли, но мы не можем и дальше лежать здесь, на виду у всех.

Вглядываясь в темноту, я осматриваю комнату в поисках укрытия или выхода. В нескольких футах впереди стоит кровать. Ее матрас — единственное, что не взрывается. Я толкаю Ксеро локтем в бок и кричу:

— Прячься под ней.

— Я не оставлю тебя без прикрытия, — рычит он.

Отчаяние придает мне сил.

— Тогда прячемся вместе. Под кровать, сейчас же!

Он с ворчанием ползет по полу, прикрывая меня своим телом, словно щитом. Пули свистят мимо, вонзаясь в стену и тумбочку.

Мы добираемся до кровати как раз в тот момент, когда пуля попадает в лежащий рядом ковер.

— Вы что, думали, что сможете вломиться в мой дом, придурки? — Женский голос звучит из динамиков.

Ее слова пробуждают множество свежих воспоминаний, от которых волосы на моем теле встают дыбом. Это та стерва, которая каждую ночь приходила в мою спальню и приказывала мне убить младшего брата. Иногда она появлялась в виде призрака. Иногда — в виде бестелесного голоса.

Шарлотта снова взяла верх.

— Не обращай на нее внимания, — рычит Ксеро, заталкивая меня еще глубже под кровать. Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от нее, но воспоминания возвращаются еще ярче, чем во сне.

Однажды она села мне на грудь и давила на легкие, пока я не потеряла сознание. Когда я проснулась на следующее утро, в голове у меня всплывали образы ее бледного лица, забрызганного кровью платья, ее красных пальцев. Мама оглядела мою комнату и сказала, что мне приснился кошмар, но я все еще чувствовала, как она давит мне на ребра.

В наушниках раздается еще один голос. Это Тайлер, и он говорит что-то срочное.

— Жалюзи только что закрыли все двери и окна в здании. Что происходит?

— Шарлотта заперла нас, — рычит Ксеро. — Она в комнате страха, нападает на нас с дистанционно управляемым оружием.

— Мы отключили электричество. У нее может быть генератор. — Отвечает Тайлер.

— Или она высасывает энергию из соседа, как паразит, — говорю я, вспоминая, как Шарлотта прижималась к папе, когда мама была наверху и отдыхала.

Ксеро фыркает.

— Если ты не сможешь ее остановить, мы умрем задолго до того, как у нее закончатся патроны.

Пули пробивают матрас и попадают в металлическую раму кровати. Как, черт возьми, можно сохранять такое спокойствие, когда мы застряли в смертельной ловушке? Возможно, Ксеро меня защищает, но как долго его броня будет его оберегать?

— Дай мне несколько минут. Я отключу блокировку, — говорит Тайлер.

— Нет времени. Активируй ЭМИ.

— Но это выведет из строя нашу технику, — говорит Тайлер.

— Тогда защити ее, как сможешь. Начинай обратный отсчет.

Ксеро срывает с моей головы очки ночного видения вместе с прикрепленным к ним Bluetooth-модулем и достает из моей куртки устройство связи.

— Положи это в левый карман. Он единственный защищен.

Дрожащими пальцами я делаю, как мне велят, и накрываю этот карман рукой для дополнительной защиты. Ксеро перекладывается на меня и достает свои устройства.

Через несколько секунд в ушах у меня начинает звенеть, а потом пули перестают лететь.

Мы оба тяжело выдыхаем, когда внезапно наступает тишина.

Следующие несколько ударов сердца тянутся как минуты. Наше дыхание синхронизируется, и бабочки в моей груди трепещут. Осознание того, что он пожертвовал бы своей жизнью, чтобы спасти мою, творит странные вещи с моим сердцем.

Когда он с тихим ворчанием скатывается с моей спины, я уже скучаю по его успокаивающему весу.

— Ты в порядке? — шепчу я, ощупывая его в поисках ран.

Он ловит мою руку, и от его прикосновения меня словно током ударяет. Он подносит мои костяшки пальцев к своим губам.

— Я в порядке.

— Но ты вздрогнул.

— Моя броня поглотила пулю, но не удар. Как ты?

Я сглатываю. Сердце бешено колотится, я едва могу дышать, но не хочу добавлять ему забот.

— Это все равно не так страшно, как мое последнее воспоминание о Шарлотте. Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Ты за меня переживаешь? — спрашивает он, и его голос становится веселее. Мне не нужны очки ночного видения, чтобы понять, что он ухмыляется.

К моим щекам приливает жар. Страх потерять его сжимал мне грудь, напрягаясь с каждой пулей.

— Конечно, переживаю. Кто еще будет согревать меня по ночам?

Он наклоняется и быстро целует меня в губы. Поцелуй короткий, но от него у меня перехватывает дыхание, а внизу живота разливается тепло.

— Давай поймаем Шарлотту. Тогда я буду согревать тебя всю ночь.

Жар разливается по всему телу, пробуждая во мне то, что, как мне казалось, давно умерло.

Приглушенный звук удара возвращает меня в реальность, и я вылезаю из-под кровати и надеваю очки ночного видения.

В комнате Шарлотты полно дыр от пуль и обломков. На коврике, на котором мы лежали, теперь дыра посередине, а матрас, под которым мы прятались, весь в воронках. Я бросаю взгляд на металлическую дверь, ведущую в ее комнату страха, которая, что неудивительно, цела.

— Что мы будем делать? — спрашиваю я.

Ксеро лезет в свой рюкзак и достает топор. Это легкая титановая модель с лезвием, которое выглядит достаточно острым, чтобы рассечь волос.

— Мы ее вытащим, — рычит он, и от решимости в его голосе у меня по спине бегут мурашки.

— А если она вооружена?

Он ухмыляется.

— Ты прикроешь мне спину.

Не успеваю я опомниться, как он подходит к двери и замахивается топором. Я достаю пистолет из кобуры дрожащими пальцами, гадая, не зря ли он на меня рассчитывает.

Мне предстоит встретиться лицом к лицу с демоном из моего прошлого. Что, если я растеряюсь?

Ксеро рубит дверь топором, словно на прослушивании на роль в «Сиянии», а я готовлю пистолет. Как только он пробьет металл, я выстрелю в Шарлотту, прежде чем она успеет ответить.

Я поправляю очки, и Bluetooth снова оказывается у меня в ухе. Звук тихий, но голос Тайлера кричит в гарнитуре:

— Она сбежала! Приближается колонна грузовиков. Эвакуируйтесь, эвакуируйтесь!

Тревога сжимает мне сердце, пульс учащается до ста ударов в минуту.

— Ксеро, нам нужно идти. Шарлотта уже уехала.

Он резко оборачивается.

— Что?

— Камила бросается в погоню, — раздается в устройстве голос Джинксона.

— Блядь! — Ксеро бросается к двери, ведущей в коридор, атакуя ее бешеными ударами топора. Металл прогибается под его яростным натиском, оставляя огромные вмятины.

Через три взмаха дверь с грохотом падает на пол, и мы несемся по коридору и вниз по лестнице. Ставни закрывают все проемы, оставляя нас в темноте. Мы спускаемся в подвал, к вентиляционному отверстию, ведущему в канализацию, и тут Ксеро спотыкается.

— План меняется, — рычит он.

— Почему? — Я выглядываю из-за его спины.

На полу лежит устройство размером с мобильный телефон, на котором мигает обратный отсчет: 49 секунд.

У меня замирает сердце, страх сковывает все внутри.

— Это...

— Взрывчатка, которую она активировала при эвакуации из дома? — рычит он. — Черт.

Ксеро хватает меня за руку и разворачивает, заставляя бежать вверх по лестнице.

— Беги к входной двери. Сейчас же! — рычит он.

Паника бьет меня в грудь, заставляя двигаться быстрее. Я с грохотом поднимаюсь по ступенькам на первый этаж. Ксеро отдает приказы Тайлеру, который что-то говорит о том, что электромагнитный импульс вывел из строя бомбу с дистанционным управлением, которую он установил по периметру.

Мы в ловушке. В ловушке в доме, который вот-вот взорвется. Ксеро погибнет, так и не достигнув своей цели, а Долли, Шарлотта и Дельта останутся безнаказанными.

Мы подходим к входной двери, и моя последняя надежда рушится, когда топор Ксеро не оставляет на ней ни царапины. Чертыхаясь, он бросается в гостиную, чтобы взломать ставни на окнах.

Я стою в коридоре, парализованная ужасом. Моя кожа покрывается холодным потом. У нас осталось меньше тридцати секунд до того, как бомба взорвется.

— Тайлер, — заикаясь, произношу я в Bluetooth. — Кто-нибудь из вашей команды может перелететь через гранату?

— Подтверждаю. Отойдите от входной двери. Приближается беспилотник. Десять… Девять… Восемь…

— Аметист! — Ксеро выбегает из комнаты, сбивает меня с ног, ныряет на кухню и прижимает к стене. Его большое тело полностью закрывает меня, создавая надежный щит от надвигающегося взрыва. Его горячее прерывистое дыхание касается моего уха, смешиваясь с едким запахом выстрелов и страха.

— Четыре… Три… Два…

Дом сотрясает оглушительный взрыв. Обломки разлетаются от стен, ударная волна сотрясает пол. Штукатурка и пыль падают на нас, словно в Армагеддоне.

Пока я прихожу в себя после удара, Ксеро снова подхватывает меня и выносит нас обоих через дымящуюся прореху. Ночной воздух бьет меня, как удар кулаком, но я едва успеваю осознать произошедшие перемены, как мы снова в движении.

Ксеро набирает скорость, цепляясь за меня так, словно от этого зависит его жизнь. Мы мчимся по улице, мимо домов, деревьев и машин, которые проносятся мимо в головокружительном безумии. Сердце так сильно колотится в ушах, что заглушает второй взрыв.

Небо озаряется огнем, а затем на нас обрушивается волна жара, сбивающая Ксеро с ног. Он ныряет за грузовик, прижимая меня к себе так крепко, что я рискую задохнуться, прежде чем бомба успеет сработать. Я дышу неглубоко, сердце бешено колотится о ребра.

Воют сирены. Люди кричат. Зазвенела автомобильная сигнализация. Воздух наполнился ядовитым запахом дыма.

К нам задним ходом подъезжает машина. Задняя дверца распахивается, и появляется Джинкссон.

— Залезай! — кричит он с водительского сиденья, его лицо освещает жуткое зарево пожара.

Ксеро встает на трясущиеся ноги, заталкивает меня в машину и садится за руль. Шины с визгом срываются с места.

Он хватает меня за горло, хватка крепкая, но не угрожающая.

— Аметист, — рычит он сквозь стиснутые зубы, бешено сверля меня глазами. — Никогда больше так не делай.

Но ведь это я нас спасла, не так ли? Я открываю рот, чтобы возразить, но он затыкает меня поцелуем.

69. КСЕРО

Если я не поцелую Аметист, я ее придушу за то, что она нам помешала.

Мы были на грани побега. Я как раз проделал дыру в ставнях, когда она приказала взорвать их.

Конечно, ее ход был эффективным, но преждевременным и безрассудным. У нас были в запасе считаные секунды, и мы могли бы выбраться через окно до того, как взорвалась бомба в подвале, но Аметист пришлось прыгнуть в пресловутую «пушку».

Она напрягается под моими губами, и на мгновение я забываю, что она такая хрупкая. Она травмирована не только из-за того, что подверглась насилию в лечебнице, но и из-за всплывших воспоминаний, каждое из которых — оголенный нерв, пульсирующий от мучительной боли. Я отстраняюсь, желая избавиться от этого нежелательного прикосновения, но она обхватывает меня руками за плечи и притягивает к себе.

Ее губы робкие, нежные, но они разжигают огонь, который я пытался сдержать. Грузовик с грохотом несется по дороге, резко сворачивает, и мы оба врезаемся в металлическую стену, но я почти не замечаю, что происходит вокруг.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает она, ее дыхание касается моих губ.

— Я чуть не потерял тебя, — рычу я. — Мы могли бы выбраться за несколько секунд до взрыва, если бы ты не вмешался.

Она смотрит на меня снизу вверх расширенными зрачками, выглядя такой уязвимой и нуждающейся, что я почти забываю о ходе своих мыслей.

— Но я спасла нас. Я не могла снова оставить тебя умирать в горящем доме.

Я застываю, мой гнев сменяется удивлением. Я не ожидал, что она вспомнит о прошлом, о том, что мы оба решили похоронить и забыть.

Когда она хватает меня за лацканы пуленепробиваемого пиджака и притягивает к себе, к моему члену приливает жар. Кто я такой, чтобы спорить, когда я пробудил в ней инстинкт защитника? Каждая клеточка моего тела жаждет заявить на нее права — взять то, что принадлежит мне. Я хочу стереть прикосновение отца своим прикосновением, как она и требовала, но меня отвлекает кочка на дороге.

Я уже собираюсь отстраниться, но она впивается зубами в мою нижнюю губу. От резкой боли у меня подкашиваются колени, и все ощущения устремляются вниз. Я запускаю пальцы в ее кудри, удерживая ее на месте, пока наши языки сплетаются в отчаянном порыве.

— Хватит тут рассиживаться, — рявкает Джинкссон, и его голос прорывается сквозь пелену. — Нам в зад вцепилась целая банда. Ксеро, займись дронами.

Со стоном я отрываюсь от своего маленького призрака, не сводя глаз с ее пухлых губ. Ее щеки пылают, она тяжело дышит, приоткрыв рот, а ее глаза темнеют от желания.

— Мы собираемся закончить этот поцелуй, — рычу я, заставляя себя сопротивляться притяжению.

Ее нетерпеливый кивок посылает импульс предвкушения моему пульсирующему члену. Я подтягиваю ноги к консоли как раз в тот момент, когда пули ударяют в борт нашего грузовика. Джинксон сворачивает, чтобы избежать нового обстрела, и шины визжат.

Аметист падает на сиденье рядом со мной и пристегивает ремень. На экране бронированный грузовик преследует нас по проселочной дороге, окруженной полями. Позади нас поднимается густое облако пыли, закрывая часть обзора, но не настолько, чтобы скрыть этих настырных ублюдков.

— Доложить, — командую я, бегая пальцами по клавиатуре ноутбука.

На экране оживает изображение с дрона, и мы видим окрестности с высоты птичьего полета. Тепловизор фиксирует тепловые сигнатуры трех преследующих нас машин. В передней машине трое высовываются из окон и стреляют в нас, пока четвертый ведет машину.

— Еще один грузовик преследует Тайлера и его команду, — отвечает Джинкссон. — Они отбиваются от нападающих с помощью дронов.

— Черт, — бормочу я, регулируя высоту дрона, чтобы лучше видеть. — А что братья Спринг?

— Они преследуют Камилу, которая отправилась за Шарлоттой.

— Есть новости от нее? — спрашиваю я, направляя дрон на двигатель наших преследователей.

— Шарлотта едет в сторону Кортлендского моста. Она может заманить их в ловушку, — напряженным голосом докладывает Джинкссон.

— Пресеките ее, пока она не добралась до места назначения, — рычу я, наводя дрон на цель. — Даже если для этого придется врезаться в нее сзади.

— Принято.

Переключившись на ручное управление, я навожу систему наведения на капот нашего противника. Одним нажатием кнопки дрон выпускает серию небольших снарядов. Экран озаряется вспышкой взрыва, в воздух летят обломки, а ведущий грузовик сворачивает в кювет.

— Прямое попадание! — кричит Джинкссон, но расслабляться рано.

Аметист не отрывает глаз от экрана, ее дыхание учащается. Грузовик трясется, когда Джинкссон резко поворачивает, пытаясь оторваться от оставшихся преследователей. Я смотрю на нее, и мое сердце колотится не только от того, что мы уничтожаем наших врагов, но и от обещания, которое я вижу в ее взгляде.

Второй грузовик таранит нас сзади, и мы резко сворачиваем в сторону. Я направляю дрон на следующую цель и выпускаю еще одну порцию взрывчатки. Джинкссон мчится вперед, оставляя их в огне.

Впереди дорога сужается, по обеим сторонам растут густые деревья. Из темноты появляются фары. Они движутся навстречу друг другу. Джинкссон резко сворачивает, едва избежав столкновения. Выпустив дрон против третьего автомобиля, я посылаю еще один вперед, чтобы проверить, нет ли препятствий. Кажется, путь свободен.

— Мы в безопасности? — спрашивает Аметист дрожащим голосом.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ей в глаза, и переплетаю наши пальцы.

— Не терпится поцеловать меня?

Она хлопает меня по руке, ее улыбка пьянит.

По рации раздается голос Камилы.

— Ксеро, Шарлотта только что врезалась в дерево.

— Подъезжайте осторожно. Это может быть ловушка. — Я откидываюсь на спинку сиденья, ухмыляясь. Шарлотта, как бывший инструктор, наверняка сможет вывести нас к объекту. Мы в двух шагах от того, чтобы догнать отца.

Аметист сжимает мою руку.

— Почему ты улыбаешься?

Моя улыбка превращается в ухмылку. Возможно, с поцелуем Аметист придется подождать. Если судить по тому, как она отомстила тому члену экипажа, Шарлотта может не дожить до того момента, когда пожалеет о своих поступках.

— Не могу дождаться, когда ты присмотришь за Шарлоттой.

Час спустя, оказав первую помощь и сняв устройства слежения с обмякшего тела Шарлотты, мы перетаскиваем ее в фургон для допросов. В качестве меры предосторожности мы удалили ей все зубы. Теперь они валяются в канаве за много миль от того места, где она разбилась.

Она сидит на стуле, приваренном к металлическому полу, ее рот в крови. Ее лодыжки и запястья скованы наручниками, она совершенно неподвижна.

Я прислоняюсь к стене, наблюдая, как Аметист приближается к ней с ножом. Мой маленький призрак держится гордо, несмотря на эмоции, бурлящие внутри, когда она смотрит в лицо своему бывшему обидчику.

Она наотмашь бьет Шарлотту по лицу с такой силой, что голова женщины мотается в сторону. Блондинка резко просыпается, ее глаза расширяются от страха.

— Шарлотта Бэнкс. Или, лучше сказать, Каппа, — усмехается Аметист.

На лице блондинки мелькает узнавание. Она тяжело дышит, ее лицо бледнеет.

— Ты помнишь меня? — спрашивает Аметист.

Шарлотта кашляет кровью.

— Я не… — невнятно произносит она, слова искажаются из-за того, что мы превратили в кашу ее рот. — Я не знаю, что ты…

Аметист обрывает ее, нанося удар по лицу.

— Не лги мне, Каппа.

Шарлотта моргает, пытаясь сосредоточиться.

— Долли?

Мой маленький призрак скалит зубы и снова дает ей пощечину, с большей силой. Изо рта пожилой женщины течет кровь, окрашивая ее грудь.

— Эми, — рычит Аметист, и ее голос сочится ядом.

Шарлотта, наконец, осознает это. Ее глаза расширяются, а лицо заливается краской. Я удовлетворенно киваю. Она начинает понимать, в каком положении оказалась.

— Эми… Ты должна понять. Я была такой же жертвой, как и ты. Я выполняла приказы, когда делала все это. Это мучило меня каждый день. Я не хотела этого делать. Дельта убил бы меня, если бы я отказалась. Я была новобранкой, как и ты со своей сестрой.

Я хмурюсь, переводя взгляд на Аметист. Проявит ли она хоть какое-то сострадание к Шарлотте?

Да, дети-убийцы выполняют приказы, но Шарлотта была взрослой во время событий, описанных в дневнике. К тому времени она понимала, чем обернется эта миссия. Шарлотта должна была скорее умереть, чем терроризировать невинного ребенка и убивать младенца.

Я жду ответа Аметист, затаив дыхание. Она сжимает зубы. Ее черты искажаются от старых ран, которые дают о себе знать. Откровенность ее эмоций трогает меня до глубины души. Я молчу, не желая вмешиваться. Если Аметист простит Шарлотту, я продолжу допрос.

Аметист поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются. Ее милое личико искажается от боли и нерешительности. Она разрывается между чувством нравственности и жаждой мести.

Мне хочется сказать ей, что все в порядке. Что ей не нужно продолжать допрос. Я люблю ее такой, какая она есть.

Звук, с которым ее кулак врезается в разбитую губу Шарлотты, отдается прямо в моем члене. В груди у меня урчит от удовольствия, и я сдерживаю стон.

— Хватит нести чушь. Я помню, как тебе нравилось терроризировать меня по ночам, — выплевывает Аметист. — Тогда ты была такой изобретательной. А сейчас ты говоришь все, что угодно, лишь бы спасти свою никчемную шкуру.

Испуганный вид Шарлотты превращается в холодный, расчетливый взгляд убийцы. Это истинная личность убийцы, сформировавшаяся за годы манипуляций и жестокого обращения. Нижняя половина ее лица слишком распухла, чтобы изобразить усмешку, но глаза кричат о вызове и яростной воле к выживанию.

Это хищница, созданная отцом, настолько испорченная, что потеряла свою человечность.

Аметист придется приложить немало усилий, чтобы сломить ее дух. Если ей это удастся, она станет совершенно другим человеком. Она станет на шаг ближе к победе над своими демонами. На шаг ближе к встрече с Отцом и Долли.

70. АМЕТИСТ

Существование Шарлотты больше похоже на ночной кошмар, чем на воспоминание, но теперь, когда она сбросила маску, все встало на свои места.

Это женщина, которая насмехалась над мамой и заставляла ее казаться сумасшедшей, в то время как сама заигрывала с папой и Долли. Тот самый инструктор, который хвалил мою сестру за то, что она не замерзла во время наших миссий, и высмеивал меня за то, что я изо всех сил старалась убить. То же существо, которое задушило моего младшего брата.

Я смотрю в ее холодные глаза и вижу суку, которая мучила меня по ночам. Противостояние с ней тяжелее, чем встреча с монстром в зеркале.

Она немного постарела с тех пор, как притворялась нашей няней, а опухший рот исказил ее черты до неузнаваемости, но это Шарлотта.

Грузовик грохочет по неровной дороге, и от каждой тряски у меня все внутри сжимается. Тусклый свет отбрасывает жуткие тени на ее пятнистую кожу, из-за чего ее искаженные черты кажутся призрачными.

Ксеро стоит позади меня, напоминая, что я не одна в этой битве с прошлым. Его пальцы касаются моего плеча в жесте поддержки, даря мне тепло.

Ему не нужно предлагать свою помощь. Я и так знаю, что он готов вмешаться, если я оступлюсь. Но это моя битва, и я должна противостоять своему прошлому. Я полна решимости довести ее до конца.

— Хватит нести чушь, — говорю я ровным голосом. — Ты расскажешь мне все о детях, которых ты обучаешь и с которыми работаешь вместе. После того, как ты поможешь мне спасти их, ты приведешь меня к Дельте.

Ее глаза горят ненавистью.

— Или что?

— Или ты будешь медленно умирать за все, что причинила моей семье и мне.

Она качает головой, опустив взгляд в пол.

— Ты зря тратишь время. Я всего лишь пешка.

Схватив ее за подбородок, я заставляю ее посмотреть мне в глаза. От этого прикосновения у меня сводит желудок. Несмотря на то, что я в перчатках, жар ее кожи проникает сквозь латекс.

Она морщится и пытается вырваться, но я сжимаю ее сильнее.

— Расскажи мне об агентстве по усыновлению и обо всех детях, которых вы продали.

— Некоторые из них действительно нашли дом, — выплевывает она, на каждом слове брызжет кровь.

— С педофилами? — усмехаюсь я.

— С семьями. Состоятельных людей. Людей, которые могли бы обеспечить им лучшую жизнь, чем у них была на улице.

К горлу подкатывает желчь. Она вообще верит в то, что говорит? Любая организация, связанная с Дельтой, должна быть коррумпированной. Я мысленно отмечаю, что нужно потребовать у нее документы. Сегодня наша главная задача — найти «Три судьбы» и спасти детей-убийц. Мы можем проверить приемных детей после того, как разберемся с Долли, Дельтой и их коррумпированной организацией.

— А что с другими детьми? — спрашиваю я. — Куда они делись?

Она поджимает губы, ее глаза сверкают вызовом.

— Отвечай мне, сука, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Когда она закрывает глаза, это все равно что чиркнуть спичкой и вызвать взрыв гнева. Шарлотта никогда не давала мне возможности спрятаться от ее ночных насмешек. Она будила меня и стояла надо мной в этой кровавой ночной рубашке. Когда я пряталась под одеялом или в шкафу, она снова и снова повторяла одни и те же слова, призывая меня убить Хита, чтобы ее душа обрела покой.

Я возвращаюсь к столу, на котором Ксеро разложил инструменты. Он отодвигается в сторону, давая мне место, чтобы я могла выбрать оружие. Не обращая внимания на окровавленные плоскогубцы, я беру шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и возвращаюсь к ней.

— Что это? — спрашивает она.

— Понятия не имею.

— Экспериментальный препарат для повышения чувствительности к боли, — отвечает Ксеро. Его тон звучит как у врача.

Ее глаза расширяются, и она вжимается в сиденье, на ее лице появляется выражение вызова. Она опускает взгляд на шприц, дыша так тяжело, что вена на ее шее пульсирует.

— Хочешь что-нибудь сказать? — спрашиваю я.

Она молчит, и я ввожу иглу в ее вену и нажимаю на поршень. По ее телу пробегает дрожь, отчего на коже выступают капельки пота, а затем она начинает биться в конвульсиях.

Нахмурившись, я оглядываюсь через плечо, гадая, не сделала ли я что-то не так, но Ксеро ободряюще кивает, давая понять, что все идет по плану.

— Дай ей несколько секунд, чтобы лекарство подействовало, — говорит он.

Пока Шарлотта привыкает к капельнице, я возвращаюсь к столу и беру плоскогубцы. Она издает сдавленный стон, и мое сердце радостно трепещет. После того, как Ксеро использовала их, чтобы вырвать зубы, я не удивлена, что они вызывают у нее возбуждение.

— Может быть, это освежит твою память. — Я возвращаюсь к ней и зажимаю челюсти в ее пальцах.

Крик вырывается из ее горла и эхом отражается от стен грузовика. Мое дыхание учащается. От этого звука мне хочется причинить еще больше боли.

Я наклоняюсь ближе, пока наши носы почти не соприкасаются.

— Где. Находятся. Те. Дети?

— Лишь немногие обращаются к клиентам, которые хотят завести домашнее животное, — говорит она, тяжело дыша. — Тех, кто не соответствует стандартам красоты, отправляют на торговлю органами.

Эти слова словно удар под дых, и мой мир переворачивается с ног на голову. Я знала, что они делали с девушками. Знала, что некоторые из них в конечном итоге попали в фильмы о снаффе. Но то, что их разрезали на части и продавали их органы, — это уже за гранью. Я не до конца осознавала, насколько это отвратительно.

Ксеро позади меня напрягается. Мне не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать его ярость. Она исходит от него, как грозовая туча, темная, тяжелая и неистовая. Его дыхание становится глубже, каждый вдох резкий и контролируемый — явный признак сдерживаемой ярости.

Воздух вокруг нас потрескивает — не только от его гнева, но и от моего. Все мои инстинкты требуют разорвать эту женщину на куски.

— Где дети? — рычу я.

— Лайл как раз собирался избавиться от тебя, когда умер, — отвечает она с презрением в голосе. — Ты была обузой, портила Долли. Дельта сказал, что ты стоишь ему дороже как набор органов, чем как Лолита.

Ее слова бьют меня под дых, и я вздрагиваю.

Она ухмыляется, обнажая опухшие десны.

— Ты всегда была слабой, Эми. Плакала каждую ночь, дрожала во время миссий.

От ее маниакального смеха я цепенею. Это та же жестокая насмешка, которой она подвергала меня в детстве. Все мои инстинкты кричат, что я должна вонзить нож ей в лицо и не останавливаться, пока она не заткнет свой поганый рот.

— Я была ребенком, ты, извращенка!

Краем глаза я замечаю, как Ксеро делает шаг вперед, чтобы вмешаться. Я поднимаю руку, и он отступает.

Я сжимаю плоскогубцы, впиваясь ими в ее палец. Кости хрустят под металлом, и ее крики становятся хриплыми. От отсутствия этих ненавистных слов по моему телу пробегает дрожь удовольствия.

Но крики сменяются смехом.

— Долли была сильной. Сейчас она процветает, она замужем за Дельтой. Но ты связалась с сыном, которого он отверг за то, что тот стал уборщиком.

Ксеро фыркает.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что он ухмыляется.

— Мы предпочитаем термин «уборщики», — говорит он.

Несмотря на ее насмешки, Ксеро держится прямо, на его лице не дрогнет ни один мускул. Наблюдая за тем, как он смотрит ей в глаза, не отводя взгляда, я чувствую прилив сил. Я черпаю в нем стойкость, поднимаю голову и встречаюсь с ней взглядом, не желая сдаваться.

Она подается вперед, насколько позволяют путы.

— Думаешь, Ксеро тебя любит? Он просто использует тебя, чтобы решить свои проблемы с отцом. Ты для него всего лишь ступенька на пути к Дельте.

Ее слова ранят меня до глубины души. В животе поселяется холодный ужас, но я сохраняю невозмутимое выражение лица. Я знаю, что рано или поздно мне придется рассказать Ксеро, почему я бросила его умирать в огне, но это может подождать, пока мы не разберемся с нашим общим врагом.

— Твои попытки манипулировать мной не сработают, сучка, — огрызаюсь я. — Я уже не тот запуганный ребенок.

Она хихикает, но смех быстро стихает, когда я подношу плоскогубцы к ее носу.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, и ее голос взлетает на несколько октав.

— Ты забрала у меня все. Я не позволю тебе сделать то же самое с детьми. Скажи мне, где они, или ты лишишься того, что осталось от твоей красоты.

— Какой смысл? — спрашивает она, тяжело дыша. — Я все равно мертва.

Я сжимаю плоскогубцы, вонзаясь ими в ее плоть. Она дрожит, ее дыхание прерывистое.

— Ты мучила меня, пока у меня не начались галлюцинации. Из-за тебя каждый человек, которого я убиваю, является мне в бреду. Четырнадцать лет мучений, которые я пережила. И столько же я буду держать тебя в живых.

Ее зрачки расширяются, а лицо застывает в гримасе ужаса. Дело не только в психологическом ущербе. Хиту сейчас было бы четырнадцать. Из-за нее я потеряла младшего брата. Она знает, что я не шучу.

Я наклоняюсь к ней, и мой голос звучит низким рычанием.

— Дай мне нужную информацию, и я сделаю это быстро.

Ее глаза расширяются, на лице отражается страх. Она тяжело сглатывает, ее голос дрожит, когда она шепчет:

— Что ты хочешь знать?

— Где находится школа-интернат «Три судьбы»?

Она зажмуривается, ее опухшее лицо искажается от боли и страха.

— У меня там дочь, — шепчет она, и ее голос срывается. — Ты должен пообещать, что она не пострадает из-за меня.

Отвращение подступает к горлу, и я не могу сдержать оскал.

— Я совсем не такой, как ты, — огрызаюсь я. — Я бы никогда не стала мстить невинному ребенку.

Ксеро делает шаг вперед и кладет руку мне на плечо. Тепло его прикосновения возвращает меня к человечности. В голове проясняется, и я ослабляю хватку на плоскогубцах.

— Мы спасем всех детей-убийц, — говорю я. — Независимо от того, кто их родители. А теперь скажи мне, где найти «Три судьбы».

— Это на Хайленд-лейн. Перестань меня мучить, и я помогу тебе избежать ловушек, — хрипит она.

— Где Дельта? — спрашиваю я.

— Не знаю, — рыдает она. — Он не видел меня с тех пор, как я рассказала ему о ребенке.

Мы с Ксеро переглядываемся. Уголки его губ сжимаются. Я предполагаю, что это из-за того, что эта маленькая девочка — еще одна его сестра или брат.

— Как ты с ним общаешься? — спрашиваю я.

— Он звонит или пишет. Ты взяла мой телефон… Пользуйся им.

— Дай нам координаты входа, — говорит Ксеро.

Она обессиленно падает в кресло, все ее тело дрожит. Слезы катятся по ее щекам, когда она, запинаясь, набирает ряд цифр. Ксеро набирает их в своем телефоне, и на экране появляется участок леса. Его пальцы разворачивают карту, на которой не видно ничего, кроме деревьев.

— Это точно? — Ксеро подносит телефон к своему опухшему лицу.

Морщась, она смотрит на экран.

— Да.

— Если ты заманишь нас в ловушку, у нас достаточно дронов и подкрепления, чтобы уничтожить небольшую армию, — рычу я. — И не думай, что Дельта придет тебе на помощь. Твоя дочь — не единственный его ребенок, которого он использовал.

Она кивает.

— Ну что, убьешь меня?

Я сужаю глаза и смотрю на жалкое создание, которое рыдает и дрожит на своем месте.

— О, Шарлотта, моя месть только начинается.

71. КСЕРО

Через тридцать минут после того, как Шарлотта поделилась информацией, я прижимаюсь к борту грузовика. Холодный металл пробирает меня сквозь куртку. Гул двигателя пробирает до костей, пока я координирую действия команд перед штурмом «Трех судеб».

Джинкссон сидит на переднем сиденье, уткнувшись в телефон. Он сверяется с Тайлером по спутниковым снимкам и изображениям с камер наблюдения. Наша команда следопытов отправила дроны по указанным координатам в поисках источников тепла.

В моем наушнике прозвучало последнее сообщение, подтверждающее наличие нескольких источников тепла. Все оперативники в радиусе 80 километров уже в пути, и все это благодаря моему маленькому призраку.

При мысли о вкладе Аметист моя грудь наполняется гордостью. Без нее мы бы не продвинулись так далеко. Она справилась с эмоциональными манипуляциями Шарлотты с такой силой, что я чуть не упал на колени. Я знал, что она особенная, когда получил от нее первое письмо, но даже представить не мог, что она воплотит в жизнь все мои мечты.

Она продолжает работать с Шарлоттой, выпытывая у нее все, что можно, об операциях Отца по торговле органами. Мы записываем допрос, чтобы отправить оперативников за хирургами, администраторами больниц, посредниками, социальными работниками — за всеми, кто помогает Отцу эксплуатировать детей.

Получив подтверждение от последней команды, я отдаю команду. Шарлотта ведет нас через узкий проход в живой изгороди. Грузовик трясется по неровной местности, его колеса ритмично подпрыгивают. Густая листва закрывает ветровое стекло, превращая окружающий мир в размытые тени.

— Вы уверены, что это то самое место? — спрашивает Джинксон с водительского сиденья.

— Иначе это был бы не тайный вход, — отвечает Шарлотта, постанывая от боли.

— Как вы доставляете припасы? — спрашивает он.

— По подземным ходам.

Я смотрю на Аметист.

— Вам это знакомо?

Она кивает. Слова Шарлотты о том, что припасы доставляют по подземным ходам, тоже имеют смысл. За четыре года, что мы с Джинкссон прожили на базе, нас ни разу не выпускали за пределы комплекса, кроме как на задания. А когда выпускали, мы в основном передвигались по туннелям.

В конце концов дорога выравнивается. Аметист придвигается ко мне, и мы смотрим через лобовое стекло на поляну. За лужайкой фары освещают очертания серого здания, спрятанного среди деревьев.

По обе стороны от нас припаркованы грузовики, а вокруг здания кружит рой дронов. Шарлотта уверяет нас, что большинство инструкторов не живут среди детей-убийц, но мы отслеживаем тепловые сигналы на случай, если ее информация устарела.

Я поворачиваюсь к Аметист.

— Оставайся здесь с Шарлоттой. Следи, чтобы она не сбежала.

Ее милое личико становится суровым.

— Ей не нужна нянька, а мне не нужна опека.

— Аметист, — рычу я.

— Мне нужен этот последний шанс встретиться лицом к лицу со своим прошлым. — Ее голос срывается, и мое сердце разрывается от боли, которую я слышу.

У меня ком подступает к горлу. Я поклялся защищать эту женщину ценой своей жизни, но даже мои обещания не помогут ей справиться с болью.

Я глажу ее по щеке.

— Что, если из-за этого у тебя снова начнутся галлюцинации?

— Тогда я справлюсь, — говорит она сквозь стиснутые зубы.

Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь уловить малейшие признаки нерешительности. Последние несколько дней выдались бурными. Не прошло и часа, как ее чуть не разорвало на куски.

Аметист сильна, но у каждого есть свои пределы.

Она сжимает зубы, а ее глаза горят таким огнем, что он пробивает даже напряженную атмосферу.

— Позволь мне покончить с этим.

Я делаю глубокий вдох, и остатки моей решимости рушатся под тяжестью ее взгляда.

— Ладно, но при первых признаках опасности я отправлю тебя обратно. Понятно?

Она кивает.

— Все подразделения на месте, — говорит Джинкссон. — Электромагнитный импульс уже вывел из строя их электронику. Готовы действовать по вашему сигналу.

Я протягиваю Аметист успокоительное, от которого вырубился бы даже слон. Она поворачивается к Шарлотте, которая хнычет и дрожит на своем месте. Не говоря ни слова, Аметист делает укол своему бывшему обидчику и кладет шприц обратно на стол.

Выйдя из машины вместе с Аметист, я вдыхаю прохладный ночной воздух. Командиры отрядов, облаченные в бронежилеты, собираются у входной двери. Я подаю им знак, чтобы они рассеялись и нашли точки входа.

Мои защитные инстинкты пробуждаются, чтобы уберечь Аметист, но я подавляю их, доверяя ее навыкам. Жизни этих детей зависят от моей способности руководить операцией, но это непросто, когда все, чего я хочу, — это уберечь ее.

Братья Спринг остаются у входной двери в ожидании указаний. Я направляю их к ближайшему окну. Один бросается вперед с ломом, чтобы поддеть его с краю, а другой прорезает металлическую решетку портативной электропилой.

— Есть движение внутри? — спрашиваю я по Bluetooth.

— Нет, — отвечает Тайлер, где бы он ни находился. — Тепловизор обнаружил двенадцать неподвижных тел в задней части здания.

— А в подвале?

— Дроны показывают, что он хорошо защищен или изолирован — возможно, бетон или какие-то другие материалы. Я что-то улавливаю, но сигнал слабый и прерывистый.

— Это важно? — спрашивает Аметист. — Шарлотта уже подтвердила, что именно там они держат мальчиков.

Братья Спринг открывают окно, и мы забираемся в небольшой спортзал. Я даю им указания следовать за нами. Они кивают и занимают свои места.

Тайлер ведет нас, ориентируясь по тепловым сигнатурам, а мы с Аметист пробираемся по тускло освещенному зданию, на каждом шагу натыкаясь на запертые двери. Она спотыкается и останавливается, указывая на дальний конец коридора.

— Там был кабинет Дельты. Наши спальни были слева и справа.

Ее голос звучит напряженно, словно она сдерживает поток болезненных воспоминаний.

Я сжимаю ее руку в знак молчаливой поддержки, а затем жестом показываю нашей команде, что нужно разделиться и подойти к комнате справа.

Мы заходим в темное левое общежитие. Вдоль одной стены стоят двухъярусные кровати. В углу жмутся друг к другу девочки, их лица искажены от ужаса.

Я отступаю, позволяя Аметист подойти к детям.

— Все в порядке, мы здесь, чтобы помочь вам, — говорит она, подняв руки.

Камила протискивается мимо меня и присоединяется к Аметист. Я выхожу из комнаты, давая женщинам-оперативницам указание вывести девочек. Если их опыт хоть чем-то похож на воспоминания, которыми поделился мой маленький призрак, то последнее, что им нужно, — это присутствие мужчины.

— Ксеро! — кричит Джинкссон из коридора. — Мы нашли вход в подвал.

Мое внимание привлекает какое-то движение на периферии. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как открывается дверь и появляется мужчина в полном обмундировании с автоматом, направленным на Джинкссона. Он стреляет, и пули попадают Джинкссону прямо в грудь.

Ярость придает мне сил. Я бросаюсь на стрелка и сбиваю его с ног. Пулемет отлетает в сторону, грохот заглушает рев в моих ушах. Мы сражаемся, его кулаки бьют меня по ребрам, но бронежилет смягчает удары.

Я срываю шлем с его головы, и моему взору предстает лицо, которое я почти узнаю: резкие черты, темные волосы и характерная татуировка возле правого глаза.

Мой кулак врезается ему в лицо, с приятным хрустом ломая нос.

— Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен убить тебя прямо сейчас, — рычу я, сжимая его горло.

— Ксеро, верно? — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. — Убей меня, и вся информация, которую ты ищешь, умрет вместе со мной.

Я сильнее сжимаю его горло, наслаждаясь его судорожными вдохами.

— Тебе следовало думать об этом, прежде чем стрелять в моего друга.

Еще одна фигура выбегает из коридора, но исчезает под грудой моих оперативников. Я срываю с этого засранца бронежилет и отталкиваю его в сторону.

— Поднимите его, — рычу я.

Пока я стою рядом, двое моих оперативников поднимают его на ноги.

— Покажи мне, где прячутся от наших датчиков другие инструкторы.

Джинкссон, пошатываясь, идет к нам, хватаясь за грудь, но от помощи отказывается.

— Я в порядке. Просто ребро ушиб.

Я хлопаю его по плечу.

— Этот придурок — твой. Заставь его заплатить.

Джинкссон и остальные тащат пленника в другую комнату, а мы идем к лестнице. Она узкая и неосвещенная, явно предназначена только для инструкторов. Когда я жил здесь, я и не подозревал, что отец держит Лолит наверху.

Мы подходим к тяжелой двери, и я жестом показываю одному из оперативников, чтобы он просверлил замок. Возможно, девочки и были склонны к Аметисту, но с мальчиками все будет по-другому. Я был счастлив здесь, как и все остальные. Для меня это заведение было убежищем от жестокого обращения со стороны отчима. Для Джинксона это был дом вдали от улиц.

— Будь готов ко всему, — говорю я сквозь шум.

Сверление прекращается, и оперативник быстрым ударом ноги открывает дверь. Мы выходим в другой коридор. Адреналин бурлит в моих венах. Это так знакомо, что я мог бы ориентироваться в нем даже во сне.

Вот и все — я в двух шагах от того, чтобы спасти мальчиков.

Сердце бешено колотится. Мысли скачут между тем, в каком состоянии мы найдем детей, и тем, как Аметист справляется с осознанием своего прошлого.

Мы подходим к общежитию, где я когда-то жил с Джинксоном и остальными, и подаю сигнал своей команде, чтобы они были наготове.

— Помните, — тихо говорю я. — Половина детей здесь даже не подозревают, что они убийцы.

Я взламываю замок и толкаю дверь. В общежитии чисто, порядок. Светят фонариками. Двенадцать мальчиков в возрасте от десяти до четырнадцати лет стоят в оборонительной позиции, прижавшись спинами к стене. Несмотря на то, что они напуганы, они готовы к бою.

— Отбой, оперативники, — приказываю я, используя формулировки, которые им должны быть знакомы.

— Представьтесь, — требует один из самых высоких мальчиков. Он темноволосый, уже ростом в метр восемьдесят, хотя черты лица у него еще детские. Ему не может быть больше четырнадцати.

Я делаю шаг вперед.

— Ксеро Гривз. Бывший воспитанник этого учреждения. Я здесь, чтобы забрать вас в дом на поверхности, где вы будете в безопасности и на свободе.

Мальчики обмениваются скептическими взглядами, их настороженность ощутима.

Старший мальчик сжимает кулаки.

— Откуда нам знать, что это не ловушка?

— Ваши инструкторы мертвы. Дельта ушла в подполье. Если вы хотите выжить, пойдемте со мной в мое убежище.

Они остаются на месте, и я не могу винить их в подозрительности. Этих парней приучили не доверять никому, кроме своих инструкторов. Я подхожу на шаг ближе, жалея, что не взял с собой Аметист или другую женщину-оперативника, чтобы усилить доверие.

— Я знаю, через что тебе пришлось пройти, — говорю я, указывая на свою бывшую койку. — Я прожил в этом общежитии четыре года, прежде чем Дельта перевел меня в другое учреждение. Дети не должны выполнять работу взрослых. Их также не следует держать в заключении под землей. Я здесь, чтобы освободить вас.

В общежитии повисает тишина, пока ребята переваривают мои слова.

Их лидер бросает взгляд на своих товарищей, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Что ты хочешь, чтобы мы делали?

— Ходили в школу с детьми вашего возраста. Играли на улице. Заводили друзей. Читали книги, не связанные с боевыми стратегиями. — Я пожимаю плечами. — Знакомились с девушками.

Некоторые мальчики хихикают. На лицах других читается тоска, и это говорит о том, что я задел их за живое.

— У нас будет такое же общежитие? — спрашивает мальчик поменьше.

Я качаю головой.

— Никаких коек. Никаких придурков, пинающих твой матрас, пока ты пытаешься уснуть. Никаких пробуждений в облаке чьих-то пуков.

Они смеются.

Лидер прикусывает губу и снова оглядывается на своих друзей, которые пожимают плечами.

— Ладно, — наконец говорит он. — Мы пойдем с тобой. Но если это какая-то уловка…

— Это не уловка. — Я поднимаю руки. — Даю вам слово.

Когда мальчики выходят из строя, я жестом даю знак своим оперативникам, чтобы они начали выводить их из здания. Джинкссон и Камила проверят детей на наличие маячков, прежде чем отвезти их в безопасное место.

Когда последний из мальчиков выходит из комнаты, я в последний раз оглядываю здание, которое когда-то было моей тюрьмой. Счастье, которое я здесь обрел, омрачено манипулятивной тактикой, к которой прибегал отец, чтобы заставить меня подчиняться.

Я так близок к возмездию, что оно бурлит у меня под кожей, словно гудящее предвкушение встречи с ним после стольких лет. Я заставлю его заплатить за то, что он сделал со всеми нами, но за то, что он тронул мою Аметист, он лишится части тела.

72. АМЕТИСТ

Спустя несколько часов после рейда я следую за Ксеро в коттедж, расположенный на территории обширного поместья. Мои ноги словно налились свинцом, каждый шаг дается с огромным трудом. Солнечный свет заливает обшитую деревянными панелями комнату, окрашивая ее в теплые золотистые тона, но мои тяжелые веки с трудом открываются.

Адреналин, который когда-то бурлил в моих венах, давно улетучился, оставив меня опустошенной. Каждый сантиметр моего тела ноет от изнеможения, отягощенный воспоминаниями, от которых я не могу избавиться.

Остаток ночи мы провели, перевозя детей и размещая их в безопасном доме на территории поместья, охраняемого людьми Ксеро. Детей-убийц было всего двадцать четыре, но на помощь им прибыло более семидесяти оперативников.

Пробираться по старым летним лагерям было все равно что блуждать по старым воспоминаниям. Меня поразило не только местоположение, но и страдание, запечатлевшееся в глазах девушек. На их лицах отражались боль и страх того ужасного лета, отражая мое собственное преследующее прошлое.

Ксеро поворачивается и обхватывает ладонями мои щеки.

— Ты в порядке, маленький призрак?

Я едва слышу его из-за звона в ушах.

— Просто устала.

Это еще мягко сказано. Прошлая ночь выдалась напряженной: я чуть не погибла, нашла Шарлотту и допросила её, а потом вернулась в «Три судьбы». Всё это тяжким грузом легло на мои плечи.

Глаза Ксеро сверкают, когда он смотрит на меня с мягкой улыбкой.

— Ты хорошо справилась со своей первой миссией.

Я прижимаюсь к его груди.

— Спасибо.

— Что-нибудь болит?

— Как обычно. Такое чувство, будто я прошла через ад, — бормочу я, уткнувшись ему в плечо.

— Ты победила? — Его рука скользит по моей талии, прижимая нас друг к другу.

— Этот раунд был победным, — отвечаю я, зевая. — Было так приятно заставить Шарлотту кричать.

Ксеро, посмеиваясь, ведет меня мимо уютной кремовой мебели в коттедже и усаживает на край кровати. Опустившись на колени, он расшнуровывает мои ботинки. Его прикосновения нежные, почти благоговейные, и мое сердце сжимается от невыразимой благодарности. Чем я заслужила этого мужчину? Как я оказалась так тесно связана с человеком, который видит все мои изъяны, но все равно решает остаться?

Он стягивает с меня носки, его пальцы скользят по чувствительной коже моих ступней. По спине пробегает дрожь. Усталость уходит, сменяясь возбуждением.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я с улыбкой.

Он смотрит на меня своими танцующими голубыми глазами.

— Такие красивые ножки нуждаются во внимании после их путешествия через ад.

— Ты так думаешь? — хихикаю я. — Может, им не помешал бы массаж.

Он усмехается, и его смех звучит успокаивающе и тепло.

— Это самое меньшее, что я могу сделать для своей маленькой храброй воительницы.

Разминая большими пальцами свод моей стопы, он снимает напряжение. Я стону, мышцы моего живота напрягаются. Каждое прикосновение его пальцев — еще одно напоминание о том, что у нас было, и я тоскую по тем временам, что мы провели вместе на Парижском драйв.

— Спасибо, Аметист, — говорит он, и его голос дрожит от эмоций. — Без тебя я, возможно, никогда бы не достиг одной из своих главных целей.

Гордость переполняет меня. Возможно, этот прорыв поможет мне избавиться от недоверия к Ксеро после просмотра этого видео. Извинения не могут компенсировать того, что я сделала. Хотелось бы, чтобы был способ все исправить.

Моя рука дрожит, когда я протягиваю ее, чтобы расчесать его платиновые волосы.

— Это я должна благодарить тебя. — Говорю я, прерывисто дыша. — Я обязана тебе жизнью.

Наши взгляды встречаются, и воздух между нами звенит от напряжения. Мой взгляд опускается к его губам, и я облизываю свои в предвкушении.

Глаза Ксеро темнеют, отражая мое желание, и расстояние между нами сокращается. Мое сердце бешено колотится, вторя моей потребности оказаться в его объятиях. С ним я чувствую себя непобедимой, любимой, желанной. Его присутствие прогоняет демонов и дает мне ощущение, что я могу покорить любую вершину.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, опуская мои ноги на мягкий ковер.

— О том, как сильно я хочу тебя поцеловать, — шепчу я.

Он встает и придвигается ближе, пока наши дыхания не смешиваются. Его аромат — цитрусовых, мяты и кедра — переполняет меня, и у меня кружится голова от желания.

— Хочешь моих губ? — шепчет он мне в губы.

Его кончики пальцев скользят по моей челюсти, и по коже бегут мурашки.

— Да, — шепчу я, придвигаясь ближе.

Поцелуй начинается с нежного прикосновения губ, от которого по коже бегут мурашки. Ксеро нежно и ласково прижимается ко мне, и я издаю еще один стон.

Я обнимаю его за шею, желая большего, нуждаясь в этом, и он проникает языком в мой рот. Поцелуй становится все более страстным, его руки скользят вверх по моему позвоночнику, заставляя трепетать все нервные окончания. Мои пальцы запутываются в его шелковистых волосах, притягивая его к себе.

Его сердце бьется у моей груди в такт моему желанию.

Я так сильно хочу этого мужчину, что мне больно. Я вкладываю в этот поцелуй всю свою благодарность, и Ксеро отвечает мне со страстью, от которой у меня поджимаются пальцы на ногах.

Закрытие Three Fates освободило темную пустоту в моей душе, о существовании которой я даже не подозревала. Заставив Шарлотту истекать кровью, я избавилась от призраков прошлого и стала на шаг ближе к тому, чтобы поставить точку.

— Я так по тебе скучал, — стонет он, прижимаясь к моим губм.

Его прикосновения обжигают мою кожу.

Поцелуй становится все более страстным, разжигая огонь, который сжигает годы травм и боли. Пламя поглощает мое прошлое, и, целуя его в ответ, я восстаю из пепла новой женщиной.

Его большие руки скользят по моим бедрам, пальцы впиваются в кожу, когда он обхватывает мои ягодицы. Тепло его тела проникает сквозь нашу одежду, словно клеймя меня как его. Когда он притягивает меня ближе, мое сердце учащенно бьется, каждый удар — отчаянная мольба о большем. Этот поцелуй горячее, чем тот, в грузовике, и я жажду большего. Я хочу его с силой, граничащей с безумием.

— На тебе слишком много одежды, — говорю я.

Мы снимаем друг с друга пуленепробиваемые куртки, мои руки дрожат от нетерпения и желания. Одежда с глухим стуком падает на пол.

Ксеро опускает меня на матрас, и от его прикосновений по моей коже пробегают искры желания.

Мое дыхание учащается, когда он садится на меня верхом, окутывая меня своим телом, словно коконом, в котором я чувствую себя в безопасности и тепле. Я запускаю пальцы под его рубашку, желая убрать все преграды между нашими телами. Он отстраняется, позволяя мне стянуть ее с него, обнажая накачанный пресс и рельефные грудные мышцы.

Солнечный свет льется в окна, заливая Ксеро золотистым светом и подчеркивая рельефность его мышц. Он возвышается надо мной, как мое личное божество, и я не могу удержаться, чтобы не провести пальцем по татуировкам у него на груди. Его дыхание учащается, отдаваясь прямо в моем клиторе.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — говорит он.

— Всего тебя, — отвечаю я с придыханием.

Он моргает.

— Ты уверена?

Я нетерпеливо киваю.

С низким рычанием Ксеро снова впивается в мои губы, углубляя поцелуй со страстью, от которой у меня перехватывает дыхание. Его руки скользят вниз, к моему животу, из-под которого выглядывает майка. От его прикосновений по моему телу пробегают искры желания.

— Черт, Аметист. Ты сводишь меня с ума.

Его руки опускаются ниже, и его пальцы скользят по поясу моих брюк, а затем проникают под них. Его прикосновения обжигают мою обнаженную кожу, по спине бегут мурашки. В животе сжимается от предвкушения, с каждым ударом сердца. Если я не возьму его прямо сейчас, я могу умереть.

Когда я тянусь к пряжке его ремня, он отстраняется, и я тяжело дышу, пылая от возбуждения. Его бледные глаза изучают мое лицо, словно проверяя, что я все еще согласна.

— Пожалуйста, — шепчу я, выгибаясь.

Неужели он не видит, что я уже не та взбалмошная девчонка, только что вышедшая из психушки? Я стала сильнее, жестче, увереннее в себе. Я знаю, чего хочу, и это Ксеро. Я хочу сказать ему все это, но у меня просто нет слов.

Вместо этого я расстегиваю его ремень, и мои пальцы дрожат от предвкушения.

С губ Ксеро срывается хриплый смешок. Он наклоняется вперед и шепчет мне на ухо:

— Нетерпеливый, маленький призрак?

— Ты не поверишь.

Я стягиваю с него штаны, обнажая его точеные бедра и очертания невероятно толстого члена. Он напрягается под боксерами, моля об освобождении. Ксеро сбрасывает штаны, оставаясь в одних боксерах. Внутри у меня все трепещет. Не могу сказать, то ли это бабочки в животе, то ли нервы.

Не обращая внимания на странное ощущение, я притягиваю его к себе для еще одного поцелуя.

Наши губы сливаются в порыве страстного желания. Я закрываю глаза и растворяюсь в этом ощущении. Солнечный свет проникает сквозь веки, заливая светом мой внутренний мир. На мгновение мне кажется, что мы с ним — единственные люди на свете.

Когда эрекция Ксеро упирается мне в живот, меня, как ударом под дых, накрывает воспоминание о лечебнице. Я парализована в световом шатре, а Дельта своими щупальцеобразными пальцами извлекает пессарий, наполненный наркотиками. Через несколько секунд он входит в меня и стонет.

В горле у меня застревает всхлип. Я вздрагиваю, вырываясь из воспоминаний, и открываю глаза. Я словно просыпаюсь от кошмара, полусонная, полусбитая с толку, но все еще не могу избавиться от воспоминаний о прикосновениях Дельты.

Ксеро отстраняется, обхватывает мое лицо руками и вглядывается в мои глаза. Его взгляд, еще мгновение назад затуманенный желанием, теперь полон тревоги.

— Поговори со мной, Аметист, — тихо произносит он, вытирая большим пальцем слезу.

— Прости. — У меня перехватывает дыхание. — Я просто все время представляла его.

Лицо Ксеро мрачнеет.

— Моего отца.

— Это было воспоминание, — хриплю я.

Ксеро прижимает меня к своей груди, обхватывая руками за плечи, словно защищая. Он проводит своей большой рукой вверх и вниз по моей спине, его ласка бальзамом действует мне на нервы.

— Он умрет мучительной смертью за то, что прикоснулся к тебе, — рычит Ксеро, и его низкий голос отдается в моей груди. — Каждый из тех ублюдков, которые отняли у тебя что-то, заплатит кровью. Я вырежу их сердца и принесу тебе в дар.

Мои глаза закрываются, и я расслабляюсь в его объятиях.

— Я знаю, что ты это сделаешь.

Его объятия крепкие и надежные. Тепло его ладоней на моей коже привязывает меня к нашей связи. Прошлое не определяет мое настоящее. Я в безопасности. Я в здравом уме. Я сильная.

Прерывисто дыша, я отстраняюсь и смотрю ему в лицо. Ужас отступает, и я теряюсь в его взгляде. Радужки Ксеро бледно-голубые, в них вспыхивают молнии, отражая глубину его ярости.

— Поцелуй меня еще раз, — шепчу я.

Он наклоняется и прижимается губами к моему лбу.

— Я так горжусь тобой.

— Не так, — говорю я, и мой голос становится едва слышен. — Я хочу двигаться дальше в наших отношениях.

— Не заставляй себя, пока не будешь готова, — говорит он.

— Но я устала от того, что меня травмируют.

Он снова отстраняется и кивает, его глаза полны понимания и надежды.

— Мы не будем торопиться. Как только тебе станет некомфортно, я остановлюсь.

— Спасибо, — шепчу я, и у меня словно гора с плеч свалилась. Это едва заметное, мельчайшее изменение в моем душевном состоянии, но я на шаг ближе к исцелению.

Он снова целует меня, на этот раз с нежностью, от которой у меня щемит сердце. Его губы медленно, благоговейно скользят по моим, словно скрепляя обещание. Мы будем двигаться вперед вместе, и наша любовь окрепнет на крови наших врагов.

Пальцы Ксеро рисуют на моей спине нежные узоры, от которых по коже бегут мурашки. Тепло его прикосновения контрастирует с холодом рук, которые когда-то держали меня в плену. Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на настоящем, на безопасности его объятий. Но воспоминания терзают мой разум, угрожая утянуть меня обратно во тьму.

— Смотри на меня, — говорит Ксеро, возвращая меня в настоящее.

Ксеро смотрит на меня, в его взгляде смешались желание и беспокойство. Я растворяюсь в его взгляде, отдаюсь моменту, чувствуя, как присутствие Дельты ослабевает, пока не остается только мы.

— Скажи мне, чего ты хочешь, маленькая призрачная девочка, — шепчет он.

У меня перехватывает дыхание. Я с трудом сглатываю, пытаясь подобрать слова.

— Можно я посмотрю, как ты себя ласкаешь?

73. АМЕТИСТ

Ксеро медлит несколько мгновений, не сводя с меня глаз, словно взвешивая серьезность моей простой просьбы. Мы лежим на боку, лицом друг к другу. Тишина между нами затягивается, и я почти жалею, что рассказала о том, что сделали те люди во время принудительного кормления.

Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он об этом забыл, но он медленно и размеренно кивает. От этого движения у меня по спине бегут мурашки.

Он откидывается на спину, мышцы его торса напрягаются и перекатываются при каждом движении. Я любуюсь его рельефными грудными мышцами, четкими линиями пресса, необузданной силой широких плеч. Его замысловатые татуировки оживают в завораживающем танце теней и чернил.

Предвкушение и нервозность пронизывают меня до глубины души, пульс учащается с каждым вздохом. Я не могу отвести взгляд, когда он приподнимает бедра, и его боксеры сползают вниз, обнажая твердую плоть. Его член высвобождается, пирсинг ловит солнечный свет, и по комнате разлетается каскад мерцающих отблесков.

У меня перехватывает дыхание, и я прикусываю губу. Ничто — даже этот силиконовый фаллоимитатор — не сравнится с ним по красоте.

Взгляд Ксеро не отрывается от меня, он сверлит меня взглядом, как будто читает каждую мою скрытую точку. Воздух между нами сгущается, заряженный напряжением, которое потрескивает на моей коже, как статическое электричество.

— Видишь что-то, что тебе нравится, маленький призрак? — спрашивает он, и его глубокий голос вызывает восхитительную дрожь.

Мое дыхание учащается. Мой взгляд останавливается на руке, обхватывающей основание его члена.

— Вообще-то, много чего.

Он проводит пальцами вверх и вниз по своему члену один раз, второй, задавая медленный, чувственный ритм, от которого набухает мой клитор.

— Ты такая чертовски красивая, — говорит он, и его слова окутывают меня, словно клубы дыма. — Я хочу боготворить каждый сантиметр твоего тела. Я хочу целовать каждый шрам, каждую отметину, потому что ты — единственная богиня, которой я поклоняюсь.

В животе разливается жар, дыхание учащается. Его слова опьяняют, возбуждают слух. Впервые я чувствую, что на меня смотрят не как на сломленную женщину, а как на человека, достойного любви и желания.

— Покажи мне, как сильно ты меня хочешь, — бормочу я с другой стороны матраса.

Взгляд Ксеро опускается на мою обнаженную грудь, его движения вокруг члена ускоряются.

— Я хочу поцеловать эти великолепные сиськи.

Я выгибаю спину.

— Вот эти?

— Да, — рычит он, и в его голосе слышится неприкрытое желание, — они идеальны.

По моей спине пробегает дрожь, когда он проводит языком по губам. Я хочу, чтобы этот рот ласкал мои соски. Я хочу, чтобы эти руки гладили мою грудь.

Словно прочитав мои мысли, он замедляет движения вверх и вниз по своей длине, словно дразня меня. В ответ напрягаются мышцы моего живота.

— Я хочу, чтобы ты извивалась подо мной. Я хочу слышать, как ты произносишь мое имя со стоном, — продолжает он, и его голос становится хриплым от возбуждения. — Я хочу вкусить нектар твоей сладкой киски, почувствовать, как дрожит твое тело, когда ты кончаешь, — только для меня.

Мое сердце бешено колотится от неприкрытой искренности его слов. Я тоже хочу всего этого.

— Черт, я хочу погрузить свой член в твою тугую киску, — рычит он, его рука двигается все быстрее, а глаза темнеют от желания. — Я хочу чувствовать твой влажный жар вогруг моего члена, видеть твое лицо, когда ты сгораешь от удовольствия.

Его непристойные высказывания разжигают огонь в моем либидо, сжигая затянувшийся страх. Внутри меня нарастает жар, и моя киска становится скользкой от возбуждения. Мои соски напрягаются. Дыхание становится прерывистым. Невольно я прижимаюсь к нему всем телом по матрасу.

— Ксеро, — шепчу я дрожащим от желания голосом.

Он не сводит с меня глаз, ускоряя движения рукой по члену.

— Поговори со мной. Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу тебя, — стону я едва слышно. — Я хочу, чтобы ты тоже меня трогал.

— Погладь эту прелестную киску. Пусть она замурлычет, — приказывает он хриплым голосом.

Между ног у меня пробегает приятная дрожь, клитор ноет. Когда я раздвигаю бедра, он наклоняется, чтобы рассмотреть меня поближе. Я провожу пальцем по своим припухшим губам, и мы оба стонем.

— Хорошая девочка. Ты влажная для меня? — он хрипит.

— Да, — шепчу я.

Ксеро не сводит с меня пристального взгляда. Мышцы его руки напрягаются при каждом движении, а дыхание становится тяжелее, в такт движениям ладони.

Я повторяю его движения, исследуя свою влажность, и мои пальцы скользят вниз от клитора к истекающему сокам входу.

Воздух между нами звенит от напряжения, все чувства обостряются. Комната исчезает, и остаются только мы двое, запертые в этом пузыре удовольствия. Но этого недостаточно. Мы слишком далеки друг от друга. Пространство между нами на матрасе кажется пропастью.

Губы Ксеро приоткрываются, и я слышу тихий стон, который ласкает мою кожу. По мере того как звук становится громче, он пронзает меня до глубины души.

— Я хочу, чтобы мой язык был на твоей киске, чтобы я мог почувствовать твой вкус и заставить тебя кричать мое имя. Тебе бы этого хотелось, моя маленькая призрачная девочка?

— Черт, — стону я. — Да.

Придвинувшись ближе, он прижимается губами к кончику моего плеча, вызывая взрыв искр.

— Еще?

— Пожалуйста.

Его губы опускаются к выпуклости моей груди, оставляя на моей коже дорожку желания. Каждое движение его языка посылает электрические разряды к моему жаждущему клитору.

Он не прикасается ко мне пальцами — только ртом. Я придвигаюсь ближе, пока рука, поглаживающая его член, не ударяется о мое бедро. Мышцы моей киски сжимаются, не находя опоры, нуждаясь в его пальцах.

— Я никогда никого не хотел — ничего не хотел — так сильно, как хочу тебя, — говорит он, прежде чем втянуть мой сосок в свой горячий рот.

Ощущения пронзают меня в солнечном сплетении с такой силой, что я издаю сдавленный стон. Язык Ксеро кружит вокруг моего затвердевшего соска, а затем всасывает его с такой силой, что я прижимаюсь к его большому телу.

От этого прикосновения я издаю довольное рычание. Я хватаюсь за его волосы, притягивая его к себе. Я хочу, чтобы он никогда меня не отпускал.

Его язык продолжает дразнить и мучить мою чувствительную вершинку, пока каждый нерв не начинает гореть. Мои бедра трутся о матрас, я отчаянно хочу большего. Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, с моих губ срывается умоляющий стон, пока он продолжает ласкать мое тело языком.

Когда губы Ксеро с тихим шлепком отрываются от моего соска, мне хочется кричать. Но затем его губы скользят вниз, и каждое прикосновение вызывает волны экстаза.

— Скажи мне, что тебе нужно, маленький призрак, — шепчет он, касаясь моей кожи.

— Твой рот, — говорю я между прерывистыми вдохами. — На моей киске.

Его губы движутся ниже, вниз по моему животу, задерживаясь, чтобы обвести языком его пупок, а затем еще ниже, к лобку. Он целует, покусывает, посасывает и дразнит мою кожу, заставляя меня ворочаться на спине и жаждать продолжения.

Когда его горячее дыхание касается моей киски, мои бедра инстинктивно вздрагивают в поисках его прикосновений. Кончик его языка дразнит мою промежность, и я закатываю глаза. Мое тело дрожит, разум затуманен от непреодолимой потребности. Каждый нерв пылает от необузданного желания.

— Кончи для меня, маленькое приведение. Наполни мои уши звуками твоего удовольствия.

Его нос упирается в мой клитор, и я вскрикиваю.

— Ксеро!

Вибрация его смеха, отдающаяся в моих влажных складках, вызывает новую волну возбуждения, и я вздрагиваю. Затем его язык проникает между складок и кружит вокруг моего клитора. Я сжимаю его волосы и стону:

— Да! Вот так.

— Ты такая чертовски вкусная, — шепчет он, лаская мою разгоряченную плоть. — Как будто ты создана для того, чтобы я тебя ел.

Я прижимаюсь к его лицу, стремясь получить удовольствие.

— Вот так, детка. Используй меня. Бери то, что тебе нужно. Я твой.

Я запрокидываю голову и вздрагиваю. Каждое движение его языка посылает волны удовольствия по моему телу, подталкивая меня ближе к краю. Ксеро чередует мягкие облизывания с более жесткими поглаживаниями, его руки никогда не вторгаются внутрь.

— Еще! — кричу я. — Пожалуйста.

Его язык скользит к моему отверстию и погружается в него с дикой страстью. Я стону, вцепившись в его платиновые волосы. Пока он трахает меня языком, его палец медленно, дразняще обводит мой клитор.

Мои бедра дергаются и сжимаются, усиливая трение. Напряжение нарастает, и ощущения зарождаются глубоко внутри меня. Вот оно. Я сейчас кончу.

Удовольствие нарастает, становясь все сильнее с каждым бешеным ударом сердца. Я бессвязно бормочу, не понимая, умоляю ли его о большем или о том, чтобы он никогда не останавливался.

Ксеро не сбивается с ритма, доводя меня до такого экстаза, что мое тело содрогается. Я цепляюсь за простыни, балансируя на грани забвения.

— Я близко, — шепчу я дрожащим голосом.

— Вот так, детка. Кончи мне на лицо, — рычит он, уткнувшись в мою промежность.

Ощущения нарастают, превращаясь в бурю, которая обрушивается на меня, наэлектризовывая каждый нерв. Оргазм сотрясает мое тело, заставляя мышцы сжиматься и пульсировать. Эйфория переполняет меня, пока перед глазами не начинает все плыть.

Когда волны экстаза стихают, я протягиваю руку и запускаю пальцы в платиновые волосы Ксеро, поднимая его с моих ног. Мое тело все еще дрожит от пережитого удовольствия, я хватаю ртом воздух. Когда наши губы наконец встречаются, это всепоглощающий, безумный и страстный поцелуй, словно мы пытаемся слиться воедино.

Я чувствую свой вкус на его губах и стону. Ксеро углубляет поцелуй, его язык изгибается, исследуя мой рот. Я хватаюсь за его плечи, притягивая его ближе, жажду ощутить его всего, и наслаждаюсь его рычанием.

Все мое существо сосредоточено только на нас двоих, на нашем переплетенном дыхании, слившихся губах, скольжении наших тел. Его руки исследуют мою кожу, оставляя огненные следы, от которых мне хочется сгореть в огне нашего желания.

— Ты — моя зависимость, — стонет он в поцелуе. — От одного твоего вкуса мне хочется передозировки.

— Это было невероятно, — шепчу я ему в губы, мой голос все еще дрожит от силы пережитого оргазма.

— Было? — рычит он. — Я с тобой еще не закончил.

74. КСЕРО

Оргазм Аметист навсегда останется в моей памяти. То, как ее тело реагировало на мои прикосновения, было настолько возбуждающим, что я почти решил, что именно я верну ей сексуальность. Она смотрит на меня, дыша приоткрытыми губами, ее зеленые глаза все еще расширены от вожделения. Ее щеки пылают, а красивые локоны влажно блестят на лбу.

— Есть еще кое-что, — шепчет она.

— Я мог бы боготворить тебя день и ночь напролет, но этого было бы недостаточно, — говорю я. Мой голос звучит хрипло от желания.

Ее глаза расширяются.

— Даже с моими шрамами?

В груди все сжимается от острой потребности защитить ее и уничтожить каждого ублюдка, который заставил ее усомниться в моей преданности. Эти шрамы не умаляют ее достоинств. Они делают ее еще более драгоценной. Я крепче обнимаю ее за талию и притягиваю к себе.

— Я чуть не потерял тебя, — рычу я, и мой голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Если ты думаешь, что эти царапины уменьшат мое желание, то ты ошибаешься.

Она опускает ресницы, но я не позволю ей снова впасть в отчаяние. Если мне придется тысячу раз повторить, как сильно она меня заводит, я это сделаю.

— Положи свою руку поверх моей.

Подняв взгляд, чтобы встретиться со мной взглядом, она кладет дрожащие пальцы на руку, сжимающую мой член.

— Вот так?

В ее голосе слышится любопытство, напоминающее мне о пугливой девушке, которая первой ответила на мой звонок во время грозы. Она так нервничала тем утром, но я довел ее до оргазма своим голосом.

— Вот так просто, — говорю я со стоном.

Рука Аметист лежит поверх моей, пока я поглаживаю свой член, и ее дыхание учащается. Это все, что мне нужно, чтобы понять, что она возбуждена.

— Тебе кажется, что меня отталкивают твои шрамы? — спрашиваю я.

Она энергично мотает головой, ее кудри подпрыгивают. Один из ее пальцев соскальзывает с моего и скользит по члену, посылая волны удовольствия по всему телу.

Я шиплю сквозь зубы, не сводя с нее глаз, и жду, когда она наберется смелости. Ее прикосновение поначалу нерешительное, едва заметное. Кончик пальца едва касается моего члена. Когда к нему присоединяется второй палец, у меня перехватывает дыхание.

— Все в порядке? — спрашивает она.

— Еще, — стону я, продолжая двигать рукой в том же ритме.

Ощущение ее пальцев на моем члене почти невыносимо.

Когда она облизывает эти пухлые губы, я стону.

Мои бедра дергаются, я хочу, чтобы она добавила еще один палец.

— Вот так, малышка, — говорю я, мой голос хрипит от возбуждения. — Ты отлично справляешься.

Ее глаза сверкают решимостью и желанием, когда она смотрит на меня.

Она медленно берет мою руку в свою, полностью перехватывая инициативу. Ее движения становятся более уверенными, более обдуманными, каждое движение — рассчитанное обещание экстаза. Мои яйца сжимаются, от интенсивности ее прикосновений по спине пробегают мурашки.

— Черт, Аметист, — стону я, мое дыхание прерывается. — Ты сводишь меня с ума.

Уголки ее красивых губ приподнимаются в улыбке, излучая уверенность.

— Ты собираешься кончить для меня, Ксеро?

Ее голос звучит так страстно, что я вот-вот кончу. Когда моя маленькая призрачная девочка стала такой смелой?

— Ответь мне, — говорит она.

Предвкушение, смешанное с медленным и чувственным движением ее руки, затягивает меня в водоворот удовольствия. Я тону в ее соблазнительных зеленых глазах, тону в ее аромате, тону в ее прикосновениях.

— Черт, да, — стону я, едва узнавая собственный голос.

Ее рука замирает, и я балансирую на грани безумия. Мое тело дрожит, отчаянная потребность в разрядке пульсирует в каждой жилке, собираясь в лужицу жидкого огня.

— Почему ты остановилась? — хриплю я.

Ее глаза озорно блестят, а затем сужаются в опасные щелочки.

— Потому что могу. Потому что хочу увидеть, как ты умоляешь.

— Аметист, — рычу я, дрожа от желания.

Мое сердце колотится, как зверь в клетке, готовое вырваться из груди. Оно бьется в такт пульсирующему члену. Мне никогда не приходилось умолять женщину, но Аметист умеет заставить меня нарушать собственные правила.

Она снова облизывает губы, и я представляю, как этот маленький розовый язычок обволакивает мою головку. Ее пальцы сжимают мой член, напоминая о том, что поставлено на карту.

— Получаешь удовольствие, маленькая призрачная? — выдавливаю я.

— Да, — отвечает она, и ее глаза злобно сверкают. — Мне нравится видеть тебя таким нуждающимся.

Первобытный инстинкт взять все в свои руки берет верх, но я сжимаю зубы, сдерживая желание потребовать удовлетворения. Это ее проверка, ее способ продемонстрировать контроль. Я заставляю себя сохранять спокойствие и подчиняться.

— Продолжай. Умоляй об этом, — шепчет она, и от ее голоса у меня мурашки бегут по спине. — Умоляй меня продолжать.

Ярость и желание поднимаются в моей душе, усиливая желание доминировать. Но я проглатываю их, сосредотачиваясь на ее хрупком доверии. Это больше, чем проверка — это шанс доказать, что я никогда не возьму больше, чем она готова дать.

— Пожалуйста, Аметист, — хриплю я, мой голос полон желания. — Пожалуйста, не останавливайся. Мне это нужно. Ты мне нужна.

Ее взгляд темнеет, а губы изгибаются в довольной улыбке. Пальцы, обхватывающие мой член, то разжимаются, то сжимаются, доставляя мне то удовольствие, то боль.

— Еще, — требует она, скользя большим пальцем взад-вперед по моему Принцу Альберту в сводящем с ума ритме.

— Пожалуйста, маленькая призрачная девочка, — повторяю я срывающимся от отчаяния голосом. — Я умоляю тебя. Не мучай меня так. Позволь мне кончить для тебя.

Ее рука скользит по моему члену в медленном, размеренном ритме, с каждым движением вызывая волны наслаждения. С моих губ срывается тихий стон, смешиваясь с ее возбужденным дыханием. Я хочу податься бедрами вперед, трахнуть ее рукой и получить удовольствие в мощном оргазме. Но вместо этого я сжимаю кулаки, позволяя Аметист задавать темп.

Она двигается быстрее, не сводя с меня глаз, ее губы так близко, что мы дышим одним воздухом. Она питается моим отчаянием. Я и не подозревал, что моя маленькая призрачная возлюбленная может быть такой хищной. Но ведь это та самая женщина, которая замучила мужчину до смерти, а женщину довела до грани безумия.

Мысль о том, что она получит от меня желаемое, разжигает во мне огонь, который растекается по венам, как лава. Напряжение нарастает внутри меня. Я балансирую на грани разрядки.

Ее рука замирает, лишая меня удовольствия. Мои мышцы дрожат, напрягаясь, чтобы подчиниться безмолвному приказу оставаться на месте.

— Аметист, — стону я, прижимаясь к ее губам и подавляя стон разочарования. — Черт… Пожалуйста…

— Ты уже близко, да? — шепчет она, ее горячее дыхание обжигает мое ухо, а губы скользят по моей коже, словно нежный шелк.

— Да, — стону я, мое тело дрожит от напряжения. — Так близко. Пожалуйста, мое маленькое привидение.

Она продолжает заставлять меня умолять, пока мои слова не превращаются в бессвязный лепет. Ее большой палец скользит по моей промежности, с каждым движением приближая меня к безумию. Она смотрит мне прямо в глаза, и связь между нами становится почти невыносимой по своей интенсивности. Напряжение нарастает. Жажда в ее глазах отражает мое отчаяние, усиливая наше общее желание.

Ярость грохочет, как отдаленный гром, от того, что меня так безжалостно дразнят. Но это ничто по сравнению с моей непреодолимой потребностью сделать ее счастливой, доказать, что я достоин ее доверия.

— У тебя так хорошо получается, — наконец шепчет она, и ее голос — бальзам на мои израненные нервы.

Ее рука двигается с новой силой, быстрее и увереннее, подводя меня к грани экстаза.

Я задыхаюсь, мое тело напряжено в предвкушении разрядки, каждая мышца натянута. Если она остановится еще хоть раз, что-то внутри меня сломается. Эта женщина нужна мне больше, чем воздух, больше, чем кровь, текущая по моим венам. Она нужна мне больше, чем сила в моих конечностях или электричество, питающее мое сердце.

Каждая секунда без ее прикосновений казалась мне вечностью ада, каждое мгновение без ее любви — вечностью мучений. Словно почувствовав мое опасное состояние, она наклоняется ближе, прижимаясь ко мне своим обнаженным телом. Цитрусовые, персиковые и ванильные ароматы наполняют мои чувства, поглощая остатки моего рассудка.

— Кому ты принадлежишь? — спрашивает она, ускоряя темп.

— Тебе, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Назови мое имя, — просит она.

— Аметист. Аметист Кроули. Мое маленькое привидение.

— Назови и мое настоящее имя.

Я с трудом сглатываю.

— Амариллис Салентино.

— Кончи для меня, Ксеро, — приказывает она, и ее голос, как зов сирены, разрушает мои последние остатки самообладания. — Раздвинься на части ради своего маленького призрака.

С последним дрожащим стоном я взрываюсь, и мое освобождение выплескивается на ее руку. Наслаждение ошеломляющее, адское пламя, охватывающее каждый нерв, от которого у меня перехватывает дыхание и я совершенно измотан.

После этого каждый мускул моего тела дрожит, а разум затуманен экстазом. Я падаю на матрас, хватая ртом воздух и дрожа от отголосков оргазма.

Ее прикосновение — единственное, что удерживает меня в реальности. Ее пальцы все еще рисуют узоры на моей коже. Комната кружится, накал момента перечеркивает все, что было до этого. Мое тело резонирует с замедлением биения сердца, напоминая о связи, которую мы только что установили.

Я лежу на боку, пытаясь отдышаться, и поворачиваюсь к женщине, которая стала смыслом моей жизни.

Она улыбается, ее глаза сияют от нежности и триумфа.

— Ты моя, Ксеро. А я твоя.

В этот момент наша связь становится еще крепче, и я знаю эту истину до глубины души. Я умру за эту женщину, убью за эту женщину, пролью кровь за эту женщину, перережу глотку каждому живому существу на этой планете за эту женщину. Я бы украл огонь у богов, лишь бы увидеть, как пламя отражается в ее глазах. Я бы разорвал небеса, чтобы уберечь ее, и пошел бы на все, чтобы удержать ее в своих объятиях.

В ее взгляде я вижу свое предназначение, смысл своего существования, и ничто в мире не имеет значения, кроме нее.

Я запускаю пальцы в ее волосы и притягиваю ее к себе для поцелуя, который по накалу страсти не уступает моему оргазму. Ее губы с жаром прижимаются к моим.

Я обрел новый уровень уверенности в своем маленьком призраке, которого раньше не было, и никогда еще не был так горд.

Когда мы отстраняемся друг от друга, тяжело дыша, я понимаю, что мы не просто перешагнули какой-то порог. Мы создали связь, которую никто не сможет разорвать.

И я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее сохранить.

75. АМЕТИСТ

Мы чувствуем себя разбитыми после бессонной ночи и остаток дня проводим во сне. Ксеро уверяет меня, что его главный врач и Изабель позаботятся о том, чтобы дети, которых мы спасли, получили помощь в преодолении психологической травмы.

Впервые с тех пор, как я покинула приют, у меня возникает ощущение, что я вернула себе частичку прошлого, которую, как мне казалось, потеряла навсегда. Ксеро был очень терпелив, позволял мне разбираться со своими чувствами в своем темпе и не давил на меня. Он не требовал от меня больше, чем я могла вынести.

Он ворочается рядом со мной, крепче обнимая меня за талию. Благодарность разрастается в моей груди, грозя выплеснуться слезами. Я поворачиваюсь к нему и утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, желая продлить это чувство близости, защищенности и тепла.

— Проснулась?

От его мягкого шепота у меня по спине пробегают мурашки. Я мурлычу, прижимаясь к его коже, желая, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Его пальцы медленно прокладывают дорожку вдоль моей обнаженной спины, вызывая тихий вздох.

- Спасибо, - бормочу я ему в шею. - То, что ты сделал для меня раньше, значило для меня все.

Он отстраняется и целует меня в висок.

— В любое время, когда ты почувствуешь желание кончить, я буду рядом, и мое тело в твоем распоряжении.

Из моей груди вырывается смешок.

— Ты вызываешься стать моей личной секс-игрушкой?

— Я единственный, кто подходит для этой роли. Всегда готов удовлетворить мою маленькую призрачную девочку.

К моим щекам приливает жар. Я ерзаю у него на груди, желая ответить тем же, но слова застревают в горле. Сейчас я чувствую себя прекрасно и вполне способна наслаждаться прикосновениями Ксеро, но что будет, если я достигну предела? Что будет, если я больше не смогу?

— Голодна? — спрашивает он, отвлекая меня от моих мыслей.

— Который час?

Он нерешительно ворочается на матрасе и берет со столика телефон.

— Пять.

В этот момент мой желудок издает урчание в ответ на вопрос Ксеро. Наконец я открываю глаза и вижу, что в комнате стало темнее из-за угасающего света.

За деревьями вдалеке садится солнце, отбрасывая длинные тени на лужайку.

— Это тот же конспиративный дом, что и раньше? — спрашиваю я, вспоминая его огромные сады.

— Это резервный объект, расположенный в нескольких полях от первого. — Он помогает нам обоим сесть. — Подойти к нему с дороги еще сложнее.

Мы вместе принимаем душ, не торопясь, изучаем тела друг друга, а потом переодеваемся в одинаковые комбинезоны. Бригада техников Ксеро — те же люди, которые оборудовали мое подвальное помещение, — держит их в запасе во всех своих убежищах, как и базовое нижнее белье.

Я изучаю свое отражение в зеркале, все еще не в силах посмотреть себе в глаза. Женщина по ту сторону зеркала выглядит более живой, с покрасневшими губами и раскрасневшейся кожей. Я чувствую себя сильнее, увереннее, лучше контролирую ситуацию.

Ксеро подходит сзади и кладет руки мне на бедра.

— Ты идеальна, — шепчет он, прижимаясь губами к моему затылку.

По моей коже пробегают мурашки. Его ладони скользят вверх по моим бокам, согревая прохладную ткань комбинезона.

Обернувшись в его объятиях, я смотрю ему в глаза и вижу в них обожание и намек на озорство. Я целую его в губы.

— Я могла бы сказать то же самое о тебе, но тогда у тебя будет слишком большая голова.

Его светлые брови взлетают вверх.

— Это не единственное, что у меня большое.

— Твое эго? — Усмехнувшись, я кладу ладонь ему на грудь и добавляю: — Твое сердце.

Взгляд его смягчается, он убирает локон с моего лба.

— Это одна из причин, почему я так сильно тебя люблю, — шепчет он. — Ты смотришь не только на мои чудовищные поступки, но и на человека, которым я являюсь.

— Ты не чудовище, Ксеро, — бормочу я.

Он отводит взгляд.

— Я убиваю с самого детства и руковожу организацией, которая убивает незнакомцев за деньги. По крайней мере, это делает меня злодеем.

Его слова повисают в воздухе. Я смотрю на его профиль, и у меня сжимается сердце от тяжести его признания. Ксеро не дает мне возможности ответить и отворачивается, прежде чем я успеваю понять, что он имеет в виду. К тому времени, как мы выходим из коттеджа и идем по темной лужайке и через рощу, я все еще не могу прийти в себя, а его слова эхом отдаются в моей голове, словно призраки.

Разве мы не похожи? Дельта ломала Ксеро несколько лет. Папа сделал то же самое со мной, с помощью Дельты и Шарлотты, всего за несколько месяцев. Ксеро, может, и профессиональный убийца, но мое прошлое делает меня почти серийным маньяком.

Мы подходим к главному зданию — просторному бревенчатому дому, который сливается с лесом. Над крышей нависают кроны высоких дубов, создавая впечатление, что это дом на дереве.

По периметру бродят вооруженные охранники, их силуэты мелькают, как призраки, в тусклом свете. Когда мы входим через главный вход, Ксеро притягивает меня к себе, переплетая наши пальцы.

— Шарлотта в подземной камере предварительного заключения. Что вы хотите с ней сделать? — спрашивает он.

— Разве она не нужна вам, чтобы получить доступ ко всем документам об усыновлении?

Он качает головой.

— Тайлер уже взломал их. Другой оперативник допрашивает Бекки Тейлор, чтобы выяснить, что ей известно.

Мы проходим мимо стойки регистрации у входа, за которой стоят два охранника, мужчина и женщина. Они кивают Ксеро, пока мы углубляемся в здание. Он смотрит на меня, ожидая возражений.

— Бекки, как помощница отца, была заинтересована в том, чтобы хорошо к нам относиться, — говорю я. — Я помню о ней только то, что она была приличной.

Ксеро кивает.

— Что нам делать, если она замешана в торговле людьми?

— Она должна умереть, — отвечаю я.

Мы идем по коридору, обшитому деревянными панелями, тускло освещенному мягкими настенными светильниками. В воздухе витает аромат хвои, смешанный с запах готовящейся еды. По мере того как мы приближаемся к концу коридора, у меня появляется аппетит от смешанных запахов жареного цыпленка и свежеиспеченного хлеба.

— Это место больше похоже на летний лагерь, чем на «Три судьбы», — бормочу я.

Уголки его губ приподнимаются в печальной улыбке.

— Мы хотели создать приятную атмосферу для детей.

Ксеро открывает дверь, и мы оказываемся в просторной столовой, отделанной деревянными панелями, с двумя рядами длинных столов. Девочки, которых мы спасли, сидят слева среди персонала, состоящего только из женщин, а мальчики справа — в компании друзей. В дальнем конце зала на подиуме находится главный стол, за которым сидят доктор Диксон, Изабель и еще двое сотрудников Ксеро.

— Это выглядит знакомым, — говорю я, с ностальгией выпячивая грудь.

— Возможно, наш обслуживающий персонал черпал вдохновение у Гарри Поттера.

Он кладет руку мне на поясницу и ведет к сервировочному люку в левой части зала. Пара средних лет с добрыми улыбками подает нам томатный суп, сэндвичи с сыром на гриле и кусочки яблочного пирога. Женщина кладет на тарелку Ксеро еще одну куриную ножку, прежде чем он ведет нас к главному столу.

Изабель отодвигается на два стула, освобождая нам место посередине, а доктор Диксон приветствует нас усталым кивком. Ксеро садится на стул рядом со своим главным врачом, а я сажусь рядом с его сестрой.

— Прошлой ночью никаких происшествий не было, — говорит врач. — И молодые оперативники чувствуют себя превосходно.

— Дети, — бормочет Ксеро, вгрызаясь в свой жареный сыр.

Пожилой мужчина кивает, его взгляд скользит по столам.

— Хотя у некоторых из них уже проявляются признаки посттравматического стрессового расстройства.

Я наклоняюсь ближе, и у меня сжимается сердце, когда я оглядываю столовую, замечая пристальные взгляды, которыми обмениваются люди за обеденными столами.

— Завтра приедет специалист по травмам, — бормочет доктор Диксон.

Ксеро поджимает губы.

— Делайте все, что нужно. Мы предоставим необходимые ресурсы.

Эти двое продолжают вполголоса обсуждать вопросы привлечения дополнительного персонала и реализации стратегий консультирования, но мое внимание приковано к детям. Не все из них привередничают в еде. Другие общаются друг с другом и с пожилым персоналом, хотя атмосфера в зале спокойная.

— Как у тебя дела? — Голос Изабель вырывает меня из моих размышлений. Я поворачиваюсь к ней лицом и встречаюсь с темными глазами, полными беспокойства.

— Тяжело видеть их такими, — говорю я, слабо улыбаясь.

Она не сводит с меня глаз.

— Возвращение в школу-интернат «Три судьбы» пробудило какие-то дополнительные воспоминания?

— Не больше, чем удар в челюсть от твоей сестры.

Она фыркает.

— У Камилы мощный хук справа. Но если тебе нужно с кем-то поговорить о том, что ты переживаешь, я здесь.

Проглотив, я киваю в знак признательности и набираю большую ложку супа. Хотя я ценю этот жест, разговоры только расстраивают меня. Единственное, что, кажется, оказывает влияние, — это присутствие Ксеро. И его прикосновения. И пролитие крови моих врагов.

— Подумай об этом, — говорит Изабель.

— Спасибо, — бормочу я. — Я так и сделаю.

Я возвращаюсь к разговору Ксеро с доктором. К ним присоединилась пожилая женщина. Судя по всему, она руководит этим учреждением. Они уже обсуждают учебные программы и способы постепенного возвращения детей в общество.

— Тайлер рассказал мне, как ты помогла нам найти «Три судьбы», — говорит Изабель. — Как ты думаешь, какой процент твоих воспоминаний вернулся?

Я беру свой сэндвич.

— В памяти все еще большие пробелы. Иногда трудно понять, что именно я должна вспомнить.

Она кивает.

— Понятно. Что ты помнишь о дне своего похищения?

Я замираю, не донеся сэндвич до рта. Эти воспоминания существуют в моей голове в ярких красках, каждая ужасная деталь запечатлена в моем подсознании. Они не посещают мои мысли, потому что я постоянно занята, и присутствие Ксеро рядом со мной рассеивает эту тьму.

— К сожалению, все, — говорю я со вздохом.

Она замирает, ее взгляд становится пронзительным.

— Тогда, может быть, ты скажешь мне, кто устроил пожар, из-за которого у моего брата навсегда повредились легкие? Ты или Долли?

76. АМЕТИСТ

Последние несколько дней были посвящены сбору данных. Тайлер и его команда выяснили имена всех, кто когда-либо брал напрокат фильмы в X-Cite Media или становился их клиентом, а Джинксон и Камила составили список богатых семей, усыновивших детей из старого агентства отца, а также список тех, кого Шарлотта использовала вместе с Бекки.

Оказалось, что Бекки знала, что происходит с детьми, но ничего не предпринимала, потому что за каждого новобранца она получала премию в тысячу долларов. Камила выстрелила ей в голову и передала Тайлеру ее банковские реквизиты, чтобы он их присвоил.

Пока Ксеро проверяет зацепки по Дельте, я помогаю допрашивать инструкторов, захваченных Джинксоном, об их методах обучения. Двое мужчин, которые приставали ко мне, находятся в камерах и уже дали нам имена других мужчин, которые превратили маленьких девочек в убийц-лолит.

Я также провожу время с Шарлоттой, разбирая все манипулятивные приемы, которые они с отцом использовали, чтобы разрушить нашу семью. Когда я не борюсь со своими внутренними демонами, я тренируюсь с Камилой и другими оперативницами примерно моего уровня.

Сейчас моя главная задача — избегать Изабель. Как-то вечером ее вопрос застал меня врасплох, и я чуть не поперхнулась. Прибежавший Ксеро спас меня от дальнейших расспросов и сменил тему, вызвавшись пройти еще один раунд тестов. Это отвлекло его сестру лишь на короткое время, прежде чем она снова посмотрела на меня с молчаливым обвинением.

После этого я едва притронулась к супу и сэндвичу, а яблочный пирог застрял у меня в горле, как цемент. Этот единственный вопрос заставил меня почувствовать себя виноватой.

Каждый раз, когда я вспоминаю то утро, когда я пыталась поджечь Ксеро, он гладит меня по щеке и говорит, что я не виновата. Затем он винит себя за то, что исподтишка разрушил мою жизнь, притворяясь мстительным призраком.

Однажды, через несколько дней после того, как Изабель обвинила меня в нападении на Ксеро, я просматриваю страницу Долли в соцсетях. Она добавила еще три видео после того, где притворилась мной и призналась, что убила маму. Все они похожи по формату: она, одетая в черный корсет, сидит на фоне зеленого экрана с моими предыдущими видео. Она потягивает шампанское, насмехаясь над интернетом и называя имена других мужчин, которых я якобы убила.

Мои бывшие поклонники оставляют гневные комментарии, спрашивая, почему меня до сих пор не арестовали. Другие пытаются переманить на себя внимание, отвечая на эти комментарии рассуждениями о том, что я все это время была сообщницей Ксеро в убийстве его сводной семьи.

Меня бесит, что все наживаются на том, что я создала вместе с Ксеро.

— Что ты делаешь? — спрашивает низкий голос.

Мое сердце подпрыгивает. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с парой улыбающихся голубых глаз.

— Черт, Ксеро, не подкрадывайся ко мне так.

Он усмехается, массирует мне плечи и смотрит на экран.

— Почему ты это смотришь?

— Ищу улики, — бормочу я.

Он закрывает ноутбук.

— Мой отец — эксперт в том, как оставаться незамеченным. И в психологической войне. Эти видео существуют для того, чтобы манипулировать твоим душевным состоянием.

Мои плечи опускаются. Я знаю, что он прав, но злость и разочарование все еще копошатся во мне, как гнездо гадюк. Что подтверждает правоту Ксеро.

— Жаль, что я не могу дотянуться до нее через экран и перегрызть ей глотку, — бормочу я.

Он проводит пальцами по моим кудрям, и от его прикосновения по коже головы бегут мурашки.

— Как проходят тренировки?

— Я провела спарринги со всеми женщинами ростом ниже 165 см в кампусе, — говорю я. — Если они не слишком заняты тем, что помогают тебе выслеживать Дельту или выполнять задания по ликвидации, то помогают с детьми.

— Ты пробовала с мальчиками? — спрашивает он с улыбкой, от которой в уголках его глаз появляются морщинки.

Я отступаю на шаг, у меня отвисает челюсть.

— Я не могу драться с детьми.

— Они рвутся в бой, они быстрее и сильнее, чем среднестатистическая женщина-боец.

Вздохнув, я обдумываю его слова.

— Возможно, было бы полезно сразиться с разными противниками.

— И ты всегда можешь снова со мной потренироваться. — Он наклоняется ко мне, и его губы прикасаются к моим.

Щеки заливает жар, а пульс между ног учащается.

— Твои тренировки всегда заканчиваются одинаково.

Он ухмыляется, глядя на мои губы, его глаза весело блестят.

— Ты жалуешься?

— Может, оставим твои тренировки на вечер.

Он смеется, и этот смех такой глубокий и теплый, что у меня замирает сердце.

— Верно подмечено, но нам следует провести один спарринг, где я буду сражаться с тобой в полную силу. На всякий случай, если в итоге тебе придется драться с моим отцом или с кем-то из его людей.

Я вздрагиваю, все следы веселья исчезают, уступая место растущему страху.

— Ты прав. Рано или поздно нам придется встретиться с ними лицом к лицу.

— Какие-нибудь новые воспоминания за сегодня? — Он массирует мне виски.

— Просто какой-то инцидент, когда один из инструкторов приставал ко мне в «Трех судьбах», — бормочу я.

Его пальцы замирают.

— Которую из них?

— Я убил его после того, как выжал из него имена других мужчин, которые обучали девушек.

Ксеро несколько мгновений вглядывается в мое лицо, словно ожидая, что я сломаюсь. Или взорвусь. Я накрываю его руку своей и слегка сжимаю.

— Не волнуйся за меня. Эти воспоминания не причиняют боли, и они не стали для меня большим потрясением после того, как Камила вырубила меня. До этого я уже догадывалась, что могло произойти, судя по дневнику.

Его взгляд смягчается, и он нежно проводит большим пальцем по моей скуле.

— Я хочу собрать всех, кто причинил тебе боль, и похоронить их в яме, где они проведут остаток своих жизней в мучениях.

— Ты уже утопил преподобного Тома и инвесторов в сточных водах, — отвечаю я с улыбкой.

— Кстати, об этом. — Он отступает и подходит к двери коттеджа, где на приставном столике стоит белая коробка. Она в два фута шириной и перевязана черной лентой.

— Что это? — спрашиваю я.

Он подходит к столу и кладет коробку мне на колени.

— Несколько подарков для моей хорошей девочки.

Бабочки в моем животе взлетают от волнения, их мягкие крылышки щекочут меня изнутри.

— Ты уже столько мне дал, — говорю я с придыханием от благоговения.

Безопасность, исцеление, принятие, защита, цель, дом. Благодаря Ксеро черная дыра, в которой было мое детство, теперь наполнена воспоминаниями. В основном они неприятные, но теперь у меня наконец есть ответы на вопросы о событиях, которые сформировали мою личность.

— Это что-то другое, — говорит он, и его улыбка становится загадочной. — Давай. Открой.

Мое сердце бешено колотится, пока я разматываю ленту и поднимаю крышку. Внутри еще несколько коробок. Я открываю первую, тонкий десятидюймовый прямоугольник, и вижу большой красный фаллоимитатор.

Хихикая, я достаю его и целую в кончик. Он анатомически точен во всем, кроме размера. Почему-то силикон всегда уменьшает его длину и обхват.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— В последнее время ты просила не только пальцы. Я подумал, что это может тебя удовлетворить, пока ты не будешь готова ко мне.

У меня ком подступает к горлу, в груди сдавливает, становится трудно дышать. На глаза наворачиваются слезы, грозя пролиться. Я потрясена его заботливостью и не могу не чувствовать себя недостойной такого внимательного мужчины, который так чутко реагирует на мои потребности.

— Ксеро…

— Открой остальные, — говорит он грубоватым голосом.

В следующей коробке — кожаный корсет с завышенной талией, который он купил по моему списку желаний в «Стране чудес». Он черного цвета, с завязками сзади и стальными крючками спереди.

— Он великолепен, — шепчу я. — Спасибо. Мне нравится.

— Открой следующую, — подталкивает он меня, и в его взгляде мелькает уязвимость.

В ней лежит копия ошейника, который он подарил мне перед Министерством Хаоса. У меня перехватывает дыхание при воспоминании о том, как я потеряла оригинал в огне, но я сдерживаюсь, чтобы не испортить момент еще одним извинением.

Под этой шкатулкой лежит другая, в которой юбка в тон корсету, а рядом — пара туфель на красной подошве.

— Это так экстравагантно, — шепчу я. — Почему?

— Моя маленькая призрачная девочка заслуживает только самого лучшего. — Он наклоняется и нежно целует меня в губы.

Я смотрю в его бледно-голубые глаза, в которых читается нежность.

— Спасибо, — говорю я, — но это слишком слабое выражение благодарности за такую щедрость…

— То, что ты мне даешь, стоит больше денег, — отвечает он.

Я хмурюсь, и в памяти всплывают насмешки Шарлотты. Она говорила, что Ксеро видел во мне проект — ступеньку на пути к Дельте. Я отгоняю эту мысль. Ну и что, если это правда? Мы нужны друг другу.

Не успев себя остановить, я выпаливаю:

— Но я тебе ничего не даю.

— Наблюдать за тем, как ты становишься сильнее, для меня не просто приятно. Это дает мне надежду, что я тоже смогу вернуть то, что потерял, когда мы разберемся с Долли и моим отцом.

У меня перехватывает дыхание, и я с трудом сдерживаю нахлынувшие эмоции.

— Возможно, это займет какое-то время, но я думаю, что у нас все получится.

Не сводя с меня глаз, Ксеро подносит мои костяшки к губам и нежно целует их.

— Ты — мой якорь, мое маленькое привидение. Ты даришь мне больше, чем я могу себе представить.

От неприкрытой искренности в его голосе у меня учащается сердцебиение. Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, борясь с нахлынувшей волной нежности. Ксеро всегда знает, как достучаться до меня. Его открытость одновременно воодушевляет и пугает. Но я не вдохновляющая принцесса-воительница, а просто неудачница, пытающаяся собрать себя по кусочкам.

Он подходит ближе, отпускает мою руку и прижимает ладонь к моей щеке.

— Ты заслуживаешь чего-то прекрасного. Сегодня давай сделаем перерыв. Я хочу показать тебе какое-нибудь особенное место.

— Мы что, отправляемся на секретное задание? — спрашиваю я, затаив дыхание.

Он качает головой.

— Нет, это свидание.

77. КСЕРО

Я продумал наряд Аметист до мельчайших деталей, зная, что обтягивающая кожа будет подчеркивать ее изгибы, и она почувствует себя женщиной, которая наберет смелости и напишет письмо убийце, приговоренному к смертной казни.

Она добилась больших успехов как в боевых искусствах, так и в допросах. Каждый раз, когда я вижу, как она добивается успеха на камеру, меня переполняет чувство собственнической гордости.

Эта трансформация — именно то, чего я с самого начала хотела для Аметист. Единственное, о чем я сожалею, — что она была вызвана болью и жестоким обращением.

После сегодняшнего вечера я хочу, чтобы моя маленькая призрачная девочка увидела в себе свирепую богиню. Она должна осознать свою растущую силу, силу, которая расцветает с каждым актом возмездия.

Аметист принадлежит мне, а не отцу, не ее психически неуравновешенной сестре и никому из тех, кто был в ее прошлом. Она моя. И сегодня она поймет это каждой клеточкой своего восхитительного тела. Я покажу ей ту версию ее самой, которую лелеют и которой поклоняются.

Я поправляю костюм перед зеркалом. Он черный, идеально сидит по фигуре и дополнен изумрудно-зеленым галстуком под цвет глаз Аметист. В кармане у меня лежит кое-что, что я хотел подарить ей с тех пор, как вышел из тюрьмы.

Когда она выходит из ванной, одетая в черную кожу, у меня перехватывает дыхание. Словно женщина из моих фантазий, которую я видел в одинокие ночи в своей камере, воплотилась в жизнь. Кожаный корсет облегает ее торс, приподнимая грудь, а юбка облегает бедра, подчеркивая каждый изгиб. Мое сердце замирает, а жар разливается внизу живота. Это та женщина, которую я хотел увидеть, когда она ждала меня с тюремным капелланом.

Аметист — это видение, моя мечта, ставшая явью.

Она уложила локоны так, что они мягкими волнами обрамляют ее милое личико. Левая сторона лица окрашена в тот же оттенок зеленого, что и ее глаза, которые сверкают от предвкушения.

Под волнением скрывается огонек сомнения, который я намерен погасить.

— Ксеро? — ее голос дрожит от невысказанного вопроса о том, достойна ли она этого.

— Ты выглядишь восхитительно. — Я сокращаю расстояние между нами и убираю выбившуюся прядь с ее лица, вызывая милый румянец. В моей груди вспыхивает гордость от того, что я могу заставить эту маленькую смертоносную убийцу стать застенчивой. Она сильная, но все еще уязвимая. Для меня это делает ее еще более ценной.

— Куда мы идем? — спрашивает она.

— Однажды ты хотела знать, что случилось с освобожденными оперативниками, которые не захотели присоединиться к нашей группе. Кто-то живет спокойной жизнью, кто-то борется за свои идеалы, а кто-то создает прекрасные вещи. — Я предлагаю ей руку и веду к двери. — Сегодня я покажу тебе последнее.

Мы выходим на свежий вечерний воздух, еще теплый после дневного зноя. Небо цвета индиго усыпано звездами. На улице припаркован винтажный BMW с поднятым верхом, готовый к нашему путешествию. Как только мы садимся в машину, я трогаюсь с места.

Аметист едет к озеру Олдерни, где бывший оперативник Мойры, которого я освободила, после выхода на пенсию купил виноградник.

Когда мы подъезжаем к долине, Аметист вскакивает с места при виде волшебных огоньков, освещающих виноградные лозы. Ее глаза полны волшебства, о котором я и мечтать не могла.

— Это виноградник? — спрашивает она, и в ее голосе слышится благоговейный трепет.

Уголок моих губ приподнимается в улыбке.

— Я всегда хотел свозить тебя в Арманьяк. Но нашей поездке туда придется подождать, пока мы не расправимся с нашими врагами. А пока это лучшее, что у нас есть.

Она подается вперед на переднем пассажирском сиденье, ее дыхание учащается.

— Это потрясающе.

Я усмехаюсь.

— Ты еще даже не видела.

Мы проезжаем через кованые ворота в форме вьющихся виноградных лоз, открывающиеся на мощеную дорожку. Воздух наполнен сладким ароматом винограда, смешивающимся с землистым запахом виноградной почвы. Колеса машины стучат по камням, предупреждая мою бывшую коллегу о нашем приезде.

— Кому принадлежит это место? — спрашивает она, переводя взгляд с одной стороны на другую, впитывая каждую деталь освещенных виноградных лоз и древних оливковых деревьев, растущих вдоль дорожки.

— Мужчина по имени Винсент.

— Винсент?

— Винсент. С буквой «з».

— Я не слышу разницы.

Я ухмыляюсь.

— Увидишь, когда познакомишься с ним.

Мы подъезжаем к белому особняку в центре виноградника, откуда уже выходит Винсент. Как и большинство бывших членов «Мойры», он предпочитает черный цвет, который резко контрастирует с его загорелой кожей и золотистыми волосами. Я ожидала, что он будет одет скорее как винодел.

Я опускаю стекло, вдыхая сладкий аромат спелого винограда. Винсент подходит ко мне с улыбкой, его проницательные серые глаза встречаются с моими, а затем переключаются на Аметист.

— Ксеро, — говорит он, крепко пожимая мне руку. — Добро пожаловать из камеры смертников. Я вижу, ты привела президента своего фан-клуба.

Аметист ерзает на стуле, явно съеживаясь от того, что ее узнают из социальных сетей. Я тут же сжимаю ее руку, давая понять, что она в безопасности.

— Благодаря Аметист мы раскрыли заговорщиков, — говорю я с оттенком гордости. — Изъяли более восьмидесяти миллионов долларов на банковских счетах и спасли двадцать четырех детей-убийц. Благодаря ей мы приблизились к поимке Дельты больше, чем кто-либо прежде.

Брови Винзента взлетают вверх, его взгляд снова обращается к Аметист, и в глазах появляется вновь обретенное уважение.

— Добро пожаловать, Аметист, и спасибо, что способствуете нашему делу. Для меня большая честь, что вы посетили мою скромную обитель.

Она слабо улыбается ему, а я ободряюще сжимаю ее руку.

Затем Винзент объясняет нам, как добраться до его летнего домика на краю виноградника.

Мы молча идем по подъездной дорожке, обсаженной виноградными лозами, в сторону небольшой оливковой рощи в глубине участка. Лунный свет заливает виноградник серебристым сиянием, отбрасывая длинные волнистые тени на булыжную мостовую. Моя маленькая призрачная спутница смотрит прямо перед собой, погруженная в свои мысли.

Я поворачиваюсь к ней и говорю:

— Винсент не хотел ничего плохого.

Она потирает затылок.

— Я знаю, но страшно подумать, что мои социальные сети раскрыли меня всему миру и оставили моим врагам след из хлебных крошек.

От дрожи в ее голосе у меня сжимается сердце. Я знаю, что она думает о Долли, Дельте и о том, как низко она пала.

— Не вини себя. — Я ободряюще сжимаю ее руку, желая избавить ее от сожалений и придать ей решимости. — Наркотики, которые ты принимала в то время, повлияли на твое сознание.

Она глубоко вздыхает, снимая часть напряжения.

— Верно.

Я жду, что она скажет что-нибудь еще, но она молчит.

— Вы хотите, чтобы я пригласила доктора Сэйнта? — спрашиваю я, и в груди у меня сжимается от беспокойства.

Она качает головой.

— В этом нет смысла. Все, что она делала, это давала мне лекарства по указанию моей мамы. Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось, потому что она помогла мне избежать наказания за убийство мистера Лоусона и братьев Рид.

— Ты их помнишь?

— Смутно. — Она пожимает плечами. — Помню, как пошла на вечеринку в колледже и танцевала со Спарроу. Потом к нам присоединился Уайлдер с выпивкой. Дальше провал в памяти, а потом я звоню маме из комнаты в общежитии, где лежат два трупа.

Я хмурюсь. Это прорыв, но если я заставлю ее вспомнить травму, которую она, возможно, не до конца осознает, это может испортить сюрприз, который я приготовил для своего маленького призрака. Сегодня мы будем двигаться дальше. Утром мы можем поговорить о ее учебе в колледже.

Решив не ворошить прошлое, я паркуюсь под раскидистой оливой и помогаю Аметист выйти из машины. Мы идем вдоль рядов виноградных лоз, их листья шелестят на легком ветру, пока мы не подходим к французским дверям летнего домика с видом на озеро.

Открыв двери, я веду ее в просторную гостиную, освещенную потрескивающим камином. На столе — вина от Винзента и изысканная мясная нарезка с вяленым мясом, сырами, оливками, соленьями и свежеиспеченным хлебом.

— Надеюсь, ты не проголодалась, — говорю я с ободряющей улыбкой.

Аметист замирает в дверях, ее глаза широко раскрыты от удивления. Она оглядывается по сторонам. Я запланировала элегантный вечер, напоминающий дегустации вин, которыми я наслаждалась во Франции, с изысканным угощением и лучшими бутылками от Винзента.

— Ты устроила это для меня? Как красиво, — шепчет она с благоговейным придыханием.

— Я хотел дать тебе передышку, — говорю я, и от ее радости у меня замирает сердце. — Давай хотя бы сегодня забудем обо всем, что происходит за пределами этого виноградника.

Она проходит дальше в комнату, ее взгляд скользит по камину, а потом останавливается на мне.

— Здесь есть спальня?

Я удивленно вскидываю брови от ее смелости, и в моем члене нарастает возбуждение.

— Ты пытаешься меня соблазнить, маленькое привидение?

Сократив расстояние между нами, она кладет ладони мне на грудь и шепчет:

— Может, и так.

78. АМЕТИСТ

Ксеро смотрит на меня сверху вниз, его бледно-голубые глаза горят ярче, чем огонь. Возможно, его удивляет моя напористость, но я уже не та, что была еще на прошлой неделе.

Все так, как он и сказал: я продолжила его дело и дала отпор кучке моих бывших обидчиков. Травмы прошлого кажутся далекими, их сменило удовлетворение от возмездия. Каждая стычка сдирала с меня слой за слоем мою прежнюю сущность, делая меня сильнее.

Он подходит ближе, обхватывает мою щеку ладонью, его прикосновение одновременно нежное и собственническое.

— Ты уверена в этом, маленькое привидение?

— Ты достаточно долго меня дразнил. — Я поворачиваю голову и целую его ладонь. — Когда ты подарил мне эту игрушку, я могла думать только о том, как сильно хочу настоящую.

Во взгляде его вспыхивает желание, он обхватывает меня рукой за талию, притягивая вплотную к своей эрекции. Его длина, жар и упругость проникают в мой живот, заставляя меня подавить стон. Жар проникает в мою сердцевину, которая сжимается в предвкушении.

Большим пальцем он обводит линию моего подбородка, прежде чем провести по нижней губе, отчего у меня по спине пробегают мурашки.

— Ты играешь в опасную игру, — рычит он хриплым шепотом. — Ты знаешь, как я трахаюсь… Я не нежный любовник.

Его слова повисают в воздухе мрачным обещанием, от которого у меня учащается пульс. По телу пробегает дрожь, и моя киска становится влажной от возбуждения.

— Я справлюсь с тремя пальцами. Почему я не справлюсь с тобой? — Мой голос звучит более вызывающе, чем я хотела, хотя мне нужно, чтобы он заставил меня выйти из зоны комфорта.

Наступает тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием и шипением горящих поленьев. Снаружи ветер шелестит в виноградных лозах. Взгляд Ксеро темнеет, в нем появляется хищный блеск.

Его пальцы скользят с моих губ, обводят шею и задерживаются у впадины у основания. Его прикосновение кажется собственническим, и я вздрагиваю при мысли о том, что он считает меня своей.

— Выбери стоп-слово, — рычит он, касаясь губами моего уха.

По спине бегут мурашки, дыхание перехватывает.

— Зачем?

— Потому что, когда я буду тебя трахать, я буду делать это со всей страстью. Я сотру с лица земли любого мужчину, который думал, что может претендовать на то, что принадлежит мне, и я не остановлюсь, пока ты не произнесешь сквозь рыдания мое имя. Если ты не можешь этого вынести, тебе нужен способ остановить меня, пока это не стало слишком сильным.

Когда до меня доходят его слова, мой пульс гулко отдается в ушах. Я сглатываю, во рту внезапно пересыхает.

— Макмерфи?

— Что? — Он отстраняется, скривив губы в отвращении. Его глаза сужаются, пытаясь проникнуть в мои.

— Слишком много? — спрашиваю я, и мой голос дрожит от неуверенности.

Его лицо напрягается.

— Это слово — как ушат ледяной воды.

— Хорошо, — киваю я. — Что с ней случилось?

— Она потеряла глаз. — Он прижимается ко мне губами, его поцелуй обжигающий и собственнический, он полностью подчиняет меня себе.

Все мысли об этом похотливом тюремном надзирателе улетучиваются, когда его язык наслаждается моим ртом. Его поцелуй страстный и властный, от его напора у меня перехватывает дыхание. Я прижимаюсь к его большому телу, полностью отдаваясь его желанию.

Его руки находят застежку на моем корсете и расстегивают крючки. От его прикосновений по коже бегут мурашки, каждое движение его пальцев обжигает меня. Кожаный корсет спадает, обнажая мою грудь. По моей обнаженной коже пробегает ветерок, отчего соски твердеют.

Ксеро, постанывая, перекатывает их между большим и указательным пальцами, вызывая волны экстаза.

— Ксеро. — Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, и с моих губ срывается стон. Я жажду еще больше его опьяняющих ласк.

Его губы касаются моей шеи, пока он расстегивает мою юбку. Кожу покалывает, когда кожа скользит вниз по бедрам, по коже пробегает холодок, прежде чем она успевает согреться от огня. Я выхожу из-под груды ткани и стою перед ним в одних ботинках и трусиках.

Его взгляд блуждает по мне, отмечая каждый дюйм моей фигуры. Я стараюсь не ерзать, отгоняя мысли о порезах, покрывающих мою кожу. Я больше не изранена, а закалена в боях. Воин, такой же, как Ксеро.

Он наклоняется ко мне, его теплое дыхание касается моего уха, и он шепчет:

— Ты восхитительна. Каждый сантиметр твоего тела идеален.

От его теплого дыхания на моей шее по коже бегут мурашки. Затем его губы находят мою ключицу, спускаются ниже, к груди, и каждый поцелуй обжигает, как клеймо. Я хватаюсь за его бицепсы, растворяясь в ощущениях от его прикосновений.

— Встань на колени, — рычит он низким, командным голосом.

Повинуясь, я опускаюсь на ковер, чувствуя, как жар от камина обволакивает мою спину. В животе у меня все сжимается от желания, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Его глаза теперь похожи на черные омуты с едва заметным голубым ободком. Его эрекция выпирает из штанов, очертания его толстого члена с пирсингом отчетливо видны и манят.

Дрожащими пальцами я тянусь к его поясу, расстегиваю ремень и спускаю молнию. Его член высвобождается, пирсинг поблескивает в свете костра.

Внезапно на меня нахлынули воспоминания. Я снова в том кресле, мой рот зажат стальными крючками, вокруг меня мужчины, которые дрочат по приказу Долли. Я вздрагиваю, сердце замирает.

— Ты еще здесь, мое маленькое привидение? — спрашивает Ксеро, и его голос возвращает меня в настоящее.

Я ерзаю на коленях, воспоминания меркнут.

— Прости, — бормочу я. — Воспоминания.

Он проводит пальцами по моим кудрям, и я чувствую покалывание в голове.

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза на Ксеро и вижу его бледные глаза, полные сдерживаемой ярости. Свет костра играет на его платиновых волосах, придавая им неземной блеск. Он похож на бога-воина, увенчанного пламенем. Зрелище одновременно пугающее и захватывающее дух. Когда я встречаюсь с ним взглядом, все остальные мужчины становятся незначительными, остается только сила его присутствия.

— Ты со мной, понимаешь? — спрашивает он, и в его голосе звучит непоколебимая убежденность.

Сглотнув, я киваю, мое сердце бешено колотится в груди.

— Я кастрирую каждого ублюдка, который хоть пальцем тебя тронул, и сожгу их яйца на костре, — рычит он низким угрожающим голосом. Его пальцы сжимаются в моих волосах, а глаза горят от ярости и желания защитить.

— А почему бы не поджечь их члены? — спрашиваю я с вызовом.

— Потому что ты собираешься засунуть эти члены им в глотки, — отвечает он с язвительной усмешкой.

Из моего горла вырывается булькающий смех, снимающий напряжение. У меня в груди словно камень с души свалился, и я воспряла духом. Как я могу чувствовать себя плохо, когда Ксеро прикрывает мне спину?

Это даже не черный юмор. Это чертов план.

Я обхватываю пальцами его ствол и притягиваю ближе, заставляя его дернуться вперед с тихим стоном. Я продолжаю поглаживать его, и он удлиняется и утолщается от моих прикосновений. Искушение слишком велико, и я не могу удержаться от игривого замечания.

— А что, если я захочу твой? Он такой соблазнительный. К нему даже прилагается много красивых украшений.

— Мой член некрасивый, — рычит он.

— Да, — говорю я, не сводя с него глаз. — В тебе все прекрасно. Даже твои яйца. — Я ухмыляюсь, проводя большим пальцем по чувствительной коже под его «принцем Альбертом».

Он вздрагивает.

— Как насчет того, чтобы засунуть его в свой умный ротик?

Облизывая губы, я наклоняюсь вперед и провожу языком по головке его члена, наслаждаясь ощущениями, прежде чем взять его глубже. Его вкус опьяняет — смесь соли и мускуса, усиленная жаром его возбуждения. Я наслаждаюсь тем, как он подрагивает у меня во рту, и каждое его движение разжигает во мне искру желания.

Мой клитор пульсирует от предвкушения, а мышцы влагалища напрягаются.

Он не позволяет мне взять его целиком. Он мягко направляет меня, давая привыкнуть к его размеру и форме, а его рука лежит у меня на затылке.

— Хорошая девочка, — стонет он, его пальцы запутываются в моих кудряшках. — А теперь раздвинь свои красивые губки и возьми меня полностью.

Его голос глубокий и повелительный, он посылает волну возбуждения прямо в мое сердце. Я раскрываюсь шире, вбирая в себя как можно больше его члена, не испытывая при этом тошноты. Его глубокий стон вызывает у меня трепет удовлетворения, когда он касается задней стенки моего горла.

Наклоняя голову, я продолжаю вбирать его в себя, используя только нужное количество давления и всасывания, чтобы свести его с ума. С каждым движением языка я контролирую его реакцию.

— Ты невероятна, — стонет он, дергая бедрами. — Такой тугой. Такой влажный. Такой совершенно неотразимый.

Я мурлычу, и вибрация заставляет его содрогаться. Несмотря на то, что он полностью одет, а я стою перед ним на коленях в одних трусиках, я чувствую себя сильной. Сейчас я контролирую удовольствие Ксеро. Он принадлежит мне.

От каждого движения моего языка у него перехватывает дыхание, а тело дрожит. Я втягиваю щеки, посасывая его сильнее, мой рот работает в тандеме с движениями моей руки.

Он сжимает мои волосы, направляя мои движения, пока я заглатываю его все глубже. Его головка упирается в мышцы у основания моего горла. В уголках моих глаз наворачиваются слезы, но я не сдаюсь, полная решимости довести его до предела.

— Смотри на меня.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.

Его лицо искажено, в нем столько страсти, что у меня перехватывает дыхание. Его глаза горят расплавленным огнем, и в них я вижу свое отражение — богиню, искусительницу, женщину, не боящуюся своих желаний.

Взгляд, потемневший от вожделения, устремляется в мой рот.

— Ты так прекрасна, когда твои губы обхватывают мой член.

Я стону и заглатываю его член, мое возбуждение нарастает вместе с его дрожью и стонами. Они смешиваются с потрескиванием и шипением огня, и тихим шелестом ветра.

— Я возьму тебя за горло, Аметист. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я тебя использовал?

— Да, — говорю я с набитым ртом. — Пожалуйста.

Он крепче сжимает мои волосы, удерживая мою голову на месте, и подается назад. Мощным толчком он глубоко и резко входит в мой рот, встречая сопротивление мышечного кольца.

— Расслабь горло, детка, — мягко говорит он, нежно поглаживая меня по щеке большим пальцем. — Впусти меня.

Кивнув, я подчиняюсь ему, заставляю мышцы расслабиться и позволяю ему проникнуть еще глубже. Когда он преодолевает мой рвотный рефлекс, мы оба стонем.

— Вот так, — рычит он. — Вот так.

Он двигается взад и вперед, беря все под свой контроль, и каждый мощный толчок доставляет мне волну удовольствия. Его вкус, его запах, ощущение того, как его член растягивается на моих губах, — это опьяняет, заставляя мое естество сильнее пульсировать от желания.

— Ах… ты моя хорошая девочка. Мое самое особенное, маленькое удовольствие.

Свободной рукой я запускаю пальцы в трусики и обвожу круг вокруг своего набухшего клитора. Возбуждение покрывает мои пальцы, они скользкие и горячие, пока я ласкаю себя, подстраиваясь под ритм его движений.

— Вот так. Ласкай его нежно и медленно.

Каждый стон, каждый вздох Ксеро усиливают мое собственное наслаждение, и я нажимаю сильнее, желая кончить.

— Ты принимаешь меня так глубоко, так хорошо. Черт, маленький призрак, ты доведешь меня до оргазма.

Я хочу подтолкнуть его к краю, почувствовать силу его оргазма, взять под контроль это потрясающее существо. Его член пульсирует, мышцы пресса напряжены, дыхание становится прерывистым. Как раз в тот момент, когда он близок к кульминации, он отстраняется, и его член с влажным звуком выскальзывает из моих губ.

— Ксеро? — спрашиваю я с придыханием в голосе.

Он наклоняется, его глаза встречаются с моими.

— Ты была такой хорошей девочкой, я дам тебе то, чего ты хочешь.

У меня округляются глаза.

— Ложись на спину, детка. Я возьму твою сладкую киску.

79. КСЕРО

Аметист смотрит на меня затуманенным взглядом. Тушь растеклась по щекам, придавая ей очаровательно растрепанный вид. При виде нее, такой страстной, раскрасневшейся и готовой принять мою сперму, у меня встает. Этого почти достаточно, чтобы я кончил.

Почти.

Но я не собираюсь кончать раньше своего маленького призрака.

Ее грудь колышется, когда она садится на корточки, и я укладываю ее на спину. Видеть ее лежащей передо мной на ковре, в отблесках пламени, согревающих ее кожу, — это просто божественно.

Аметист — это шедевр плавных изгибов и впадин. Я любуюсь ею, лежащей подо мной, ее тело дрожит от желания. Ее грудь полная и округлая, соски твердеют от возбуждения. Я смотрю на то, что у нее между ног, и стону, завороженный влажностью, блестящей на ее розовых складках, скользких и манящих.

Ее тело, которое когда-то было пьянящей смесью невинности и красоты, теперь стало таким же, как у других. Шрамы, украшающие ее кожу, рассказывают о битвах, которые она выиграла, и о мести, которую она обрушит на наших общих врагов.

Часто и прерывисто дыша, она тянется к моей рубашке. Я придвигаюсь ближе, располагаясь между ее кремовых бедер. Мои пальцы скользят вниз по ее животу, заставляя мышцы под кожей подрагивать.

— Ксеро, — шепчет она, — на тебе слишком много одежды.

Уголки моих губ растягиваются в ухмылке.

— Тогда ты знаешь, что делать.

Она просовывает пальцы в вырез моей рубашки и сильно тянет, так что пуговицы рассыпаются по ковру. У меня перехватывает дыхание, когда она продолжает стягивать с меня одежду, пока не обнажает грудь и пресс.

— Нетерпеливая, маленькая призрачная девочка? — смеюсь я.

Пока она проводит руками по моим грудным мышцам, я провожу пальцами по гладким контурам ее киски. От ее отчаянных стонов в моем сердце разливается гордость. Я дразню ее клитор, заставляя ее выгибаться. Ее стоны удовольствия — все, что мне нужно, чтобы просунуть два пальца в ее влажное лоно.

— Ксеро, — стонет она, двигая бедрами в такт моим движениям. — Я хочу больше.

Я усмехаюсь.

— Кто я такой, чтобы отказывать любимой женщине?

Я добавляю третий палец, наслаждаясь тем, как она дрожит и выгибается от моих прикосновений. За последние несколько дней она стала менее пугливой, более отзывчивой и смелой, чем когда-либо. Не могу сказать, из-за пыток, которым она подвергала меня, из-за того, что ее доверие ко мне росло, или из-за того, что прошло время, но от ее уверенности у меня кружится голова.

— Черт, ты такая тугая, — рычу я хриплым от желания голосом. — Ты была создана специально для меня.

Она стонет, ее бедра двигаются навстречу моей руке, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее внутреннюю сторону бедра. Запах ее возбуждения опьяняет — смесь мускуса и сладости, которая сводит меня с ума.

Ее тело напряжено от нетерпения, но я хочу не торопиться и убедиться, что она готова. Я ввожу и вывожу пальцы из ее тесного лона, сгибая их так, чтобы попасть точно в цель. Я наслаждаюсь тем, как ее лицо искажается от удовольствия.

— Ксеро, пожалуйста, — говорит она отчаянным шепотом.

— Скажи, что тебе нужно, — рычу я.

Ее дыхание учащается. Она выгибается, ее грудь колышется.

— Пожалуйста, Ксеро. Мне нужно, чтобы ты был во мне.

Желание переполняет меня. От ее неприкрытой страсти возбуждение пронзает меня до самого члена. В глазах темнеет. Все инстинкты кричат мне, чтобы я убрал пальцы и заменил их своим членом, но я заставляю себя сопротивляться.

Часть меня все еще не оправилась после того, как она приняла меня за отца. Я знаю, что она больше не под действием галлюциногенов, но мне нужно быть уверенным, что она действительно этого хочет. Мы на пороге прорыва. Все должно происходить в темпе Аметист, а не в моем.

— Ксеро, — кричит она.

Мое имя на ее губах пробуждает первобытное желание заявить на нее свои права и пометить ее как свою. Сжав зубы, я рычу:

— Ты справишься?

— Да, — выдыхает она едва громче, чем вдыхает. Ее пальцы мертвой хваткой сжимают мой член, притягивая его ближе к ее сладкой, влажной киске. — Пожалуйста.

Мой член дергается.

Еще нет… Не раньше, чем она сама этого потребует.

— Я уже внутри тебя. — Я сжимаю пальцы, сопротивляясь желанию расположиться у ее входа.

У нее перехватывает дыхание, и она извивается вокруг моих пальцев.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Ксеро. Пожалуйста. Мне нужно почувствовать твой член.

Мои пальцы выскальзывают из ее скользкой киски. Я беру свой член и тру его головкой о ее складочки.

— Этого ты хочешь, маленькая призрачная девочка?

Она вздрагивает.

— Пожалуйста, Ксеро. — Ее голос срывается. — Наполни меня. Мне нужен твой член. Трахни меня.

В груди у меня разливается удовлетворение. В этом нет никаких сомнений — она готова. Но я уже не могу без ее мольбы.

— Ты можешь добиться большего, — говорю я, тяжело дыша.

В ее глазах появляются слезы, и она вскрикивает. В этом звуке смешались разочарование и страсть.

— Я хочу тебя больше всего на свете. Я мечтала об этом, нуждалась в этом. Пожалуйста, Ксеро, умоляю тебя. Трахни меня жестко. Наполни меня своим огромным членом.

Ее отчаянные мольбы лишают меня последних сил. С рычанием я вхожу в нее, чувствуя, как ее тугая плоть обхватывает мой член. Ощущения невыносимые, почти запредельные. Я на грани оргазма, но стискиваю зубы, не желая разочаровывать свою маленькую призрачную возлюбленную.

Мышцы ее киски сжимаются и пульсируют вокруг моего ствола, притягивая меня ближе, выжимая из меня все до последней капли. Я замираю, желая запечатлеть это воспоминание навсегда.

— Черт, ты такая тугая, — стону я хриплым голосом. — Так идеально обхватываешь мой член.

Она стонет подо мной, ее тело дрожит.

— Я и забыла, что ты такой большой.

Я вхожу в нее до упора, и ее лоно сжимается вокруг моего члена, приспосабливаясь к его толщине. Мы лежим на ковре, глядя друг другу в глаза.

Я думал, что именно этот момент наступит во время нашего супружеского визита. Я собирался заявить на нее права в комнате для свиданий и лично сказать ей, чтобы она не оплакивала мою смерть, потому что у меня есть способ, как нам навсегда быть вместе.

Ее мышцы перестают сжиматься вокруг моего члена, и она полностью отдается мне. Только после этого я начинаю двигаться размеренными толчками, погружаясь в ее влажное тепло в осторожном ритме.

Сжимаясь вокруг моего члена, она двигает бедрами в такт моим толчкам, даря мне не меньше удовольствия, чем получает сама. Ритм ускоряется, наши тела двигаются так, словно мы вместе уже много лет, а не недель.

— Скажи, что ты чувствуешь, — рычу я, касаясь губами ее уха.

— Невероятно… Так глубоко… так хорошо… но этого недостаточно, — стонет она, дрожа всем телом.

Я двигаюсь быстрее, подстегиваемый ее мольбами о большем. Она выгибается мне навстречу, и я не могу насытиться своим маленьким призраком. Ее тугая влажная плоть сжимает меня, как тиски, доводя до предела.

— Аметист, ты сводишь меня с ума, — стону я, мой голос дрожит от желания. — Трахать тебя — все равно что балансировать на грани безумия.

Ее стоны становятся громче, и я понимаю, что она близка к оргазму.

— Пожалуйста, Ксеро, — умоляет она. — Прикоснись ко мне. Заставь меня кончить.

Я опускаю руку, нахожу ее набухший клитор и начинаю ласкать его в такт своим движениям. Она вскрикивает, ее внутренние мышцы сжимаются так сильно, что у меня глаза закатываются.

— Вот так, детка, — бормочу я, мой голос дрожит от возбуждения. — Кончи для меня. Покажи, как это приятно.

Ее оргазм сотрясает все тело, заставляя его содрогаться, пока она выкрикивает мое имя. Я продолжаю ласкать ее клитор, доводя до кульминации.

Пока она еще дрожит от отголосков оргазма, я выхожу из нее и переворачиваю ее на четвереньки. Вид ее влажной киски сзади заставляет меня пылать от возбуждения. Все первобытные инстинкты восстают, требуя заявить права на то, что принадлежит мне. На этот раз я не могу игнорировать свои желания.

Схватив ее за бедра, я вхожу в нее резко и глубоко, и она задыхается, ее лоно все еще трепещет. Ее тугая плоть обхватывает мой член, и ощущения почти невыносимы.

— Кому ты принадлежишь? — рычу я, вколачиваясь в ее идеальное лоно.

— Тебе, Ксеро, — стонет она хрипло и надрывно.

Я ускоряюсь, вхожу в нее резче, зверь внутри меня бьется в бешеном ритме.

— Скажи еще раз.

— Ксеро. Я принадлежу Ксеро Гривз, — кричит она.

От ее слов у меня мурашки по коже. Я так близок к оргазму, что каждый нерв трепещет.

— Вот моя девочка… Вот моя сладкая, влажная, тугая девочка. Возьми его. Возьми его целиком. До самого конца.

Я протягиваю руку, снова нахожу ее клитор и грубо тру его, заставляя ее кричать. Мы трахаемся как животные, наши тела блестят от пота, а комнату наполняют звуки шлепков плоти о плоть.

— Аметист, — рычу я, мой голос хрипит от желания. — Я близко… иди ко мне.

Ее тело напрягается, и я чувствую, как она сжимается вокруг моего члена. Снова и снова она сжимается, эти мощные мышцы напрягаются и пульсируют.

— Да. Вот так. Выдои меня, высоси до дна, забери мою душу. Черт… ты меня убиваешь. Так крепко сжимаешь. Ты не представляешь, что со мной делаешь. Я… я… О, черт.

Я сдерживаюсь, балансируя на краю пропасти, желая, чтобы этот момент длился вечно, но больше не могу сдерживаться. Ее оргазм сжимает мой член так сильно, что никакая сила на свете не смогла бы удержать меня от падения. Последним мощным толчком я изливаюсь в нее, выплескивая струи спермы в ее тугое лоно.

После этого мы вместе падаем на ковер, обессиленные и дрожащие, а огонь освещает нас теплым светом. Я прижимаю ее к своей груди, чувствуя, как ее сердце бьется в такт с моим. Наше дыхание смешивается, когда я прижимаюсь губами к ее лбу, вдыхая сладкий аромат ее волос.

Шепча слова любви и восхищения, я говорю ей, как много она для меня значит, как каждое мгновение, проведенное с ней, кажется мне подарком. Мои пальцы нежно рисуют узоры на ее спине, и каждое прикосновение — обещание моей неизменной преданности.

На мгновение окружающий мир перестает существовать, и остаемся только я и моя идеальная пара, окутанные коконом нашей близости.

— Аметист, — шепчу я, уткнувшись в ее локоны, и у меня перехватывает дыхание. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю.

Она поднимает голову, и ее взгляд встречается с моим с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Насколько сильно?

В ее голосе столько уязвимости, что у меня срабатывает инстинкт защитника.

— Я люблю тебя больше, чем кровь в моих венах. Я люблю тебя больше, чем воздух в моих легких. Ты — первое, о чем я думаю, когда просыпаюсь, и последнее, о чем я думаю, когда засыпаю. Я люблю тебя так сильно, что каждое мгновение без тебя — это как адское пламя.

— Ксеро, — шепчет она.

— Я люблю тебя сильнее, чем можно выразить словами, потому что ты всегда была моей. Моей задолго до того, как мы встретились. Никто и никогда не дополнял меня так, как ты. Ты — это все. Ты — мое все. Ты — моя идеальная пара.

Ее глаза наполняются слезами, но это слезы радости, а не печали. Вместо того чтобы требовать ответа, я крепко обнимаю ее, не желая торопить события. Мы лежим, сплетясь телами, наслаждаясь отблесками огня и глубиной наших общих чувств, лелея нашу редкую и прекрасную связь.

Сигнал тревоги прерывает наш особый момент. Со стоном я шарю по ковру в поисках брюк и нахожу свой телефон. Один взгляд на экран заставляет меня напрячься.

— Кто это? — спрашивает Аметист.

— Это из главного управления. Долли прислала тебе новое видео.

Она хмурится, на ее красивом лице появляются морщинки беспокойства.

— О чем это?

Появляется еще одно сообщение:

Люди Долли только что внесли залог за Релани Цимбал. Разрешите продолжить расследование?

У Аметист перехватывает дыхание.

— Нам нужно что-то сделать.

Я киваю, мои мысли лихорадочно мечутся.

— Мы так и сделаем. Одевайся.

80. АМЕТИСТ

Следующие несколько секунд я лихорадочно натягиваю одежду. Руки так трясутся, что я едва могу застегнуть кожаную юбку. Даже корсет сдавливает легкие, заставляя дышать поверхностно. До сих пор я совершенно забыла о Релейни, полагая, что странная женщина, жившая по соседству на Парижском драйв, все еще в тюрьме за ферму по выращиванию конопли, которую она устроила в своем подвале.

Ксеро надевает брюки и ботинки, но с рубашкой ничего не вышло, потому что я ее порвала. Он выходит из летнего домика с обнаженным торсом и помогает мне сесть в машину.

Тишина повисает на несколько напряженных секунд, пока мы выезжаем с виноградника.

Каждый ухаб на брусчатке отдается в моем животе и нервах. Я сжимаю кулаки так сильно, что становится больно.

Тревога терзает меня изнутри. Я хватаюсь за грудь, не веря, что эти ублюдки напали на мою соседку только для того, чтобы использовать ее в своей бессмысленной вендетте. Разве Релейни мало настрадалась?

Машина Ксеро выезжает с виноградника на узкую извилистую проселочную дорогу. Он изо всех сил старается сохранять самообладание, но побелевшие костяшки пальцев и вздувшиеся вены на висках выдают его ярость.

Страх, который гложет меня изнутри, ведет безнадежную битву с гневом, кипящим в моих венах. Мой взгляд падает на телефон, который он оставил на центральной консоли.

— Что на этом видео? — спрашиваю я напряженным голосом.

— Взгляни-ка. Может, ты найдешь что-нибудь полезное.

Я беру телефон и нажимаю на ссылку, которая ведет на личную страницу в социальной сети. Мои ноздри раздуваются. Долли не стала публиковать пост по определенной причине. Из-за этой ерунды ее могли бы арестовать.

На экране появляется вид от первого лица: мужчина заходит в полицейский участок и подписывает какие-то бумаги. Открывается дверь в задней части помещения, и Релейни выходит в комбинезоне, который висит на ее худенькой фигурке.

У меня перехватывает дыхание. Она едва узнаваема без круглых очков, а ее светлые волосы в стиле "афро" теперь зачесаны назад. Под глазами у нее темные круги, и она так сильно похудела, что ее лицевые кости стали еще более заметными.

— Кто вы? — спрашивает Релейни дрожащим голосом.

— Подруга Аметист Кроули, — отвечает ехидный голос Локка. — Она очень переживала из-за твоего ареста и собрала деньги, чтобы вытащить тебя из тюрьмы.

Сердце уходит в пятки. Я с трудом сдерживаю нахлынувшие воспоминания о лечебнице, чтобы сосредоточиться на Релейни.

Рука Локка появляется в кадре, когда он ведет ее через участок к выходу. Камера переключается на момент, когда она подходит к черному внедорожнику. Задняя дверь открывается, и я вижу ухмыляющуюся Долли.

Меня тошнит. Я отворачиваюсь, увидев ее безумное лицо, но тут же сцена меняется: мы видим Релейни в гостиной, одетую только в нижнее белье, связанную по рукам и ногам и лежащую на трех матрасах на полу. По ее бледному лицу текут слезы, губы шевелятся, но она не издает ни звука. Приглушенный свет отбрасывает зловещие тени, подчеркивая ее ужас.

Камера наезжает на Долли, которая позирует с ножом в руках между двумя мужчинами в масках.

— Покажись, — говорит Долли. — Или Релейни станет нашей следующей звездой.

Чувство вины давит мне на грудь сильнее любого корсета. Я судорожно втягиваю воздух, но он едва достигает верхней части моих легких. Долли окончательно сошла с ума. Она подвергает опасности каждую женщину, связанную со мной.

— Меня сейчас стошнит, — бормочу я. — Релейни оказалась втянутой в этот кошмар из-за меня.

— Нет, это потому, что мой отец и Долли — злобные психопаты, — отвечает Ксеро, крепче сжимая руль.

Мы выезжаем на шоссе, и он набирает скорость. Уличные фонари мелькают перед глазами в размытом бело-желтом пятне. Я почти не замечаю проносящийся мимо пейзаж, мой разум переполняют навязчивые мысли.

Если бы я и дальше игнорировала Релейни, она бы никогда не стала мишенью. Я осталась у нее на ночь только потому, что думала, что в моем доме водятся привидения. Теперь ее жизнь висит на волоске.

Слезы жгут мне глаза и затуманивают зрение.

— Ты ошибаешься. Ее арестовали из-за меня.

— Она выращивала коноплю у себя в подвале, — говорит Ксеро грубым тоном, но его голос едва проникает сквозь туман моего чувства вины.

Они обнаружили ферму по выращиванию марихуаны только потому, что Ксеро убил Чаппи. Если бы он не был таким психически неуравновешенным, полиция не стала бы обыскивать ее дом и арестовывать Релейни. Она все еще была бы окружена своими странными мужчинами.

Я отбрасываю эту мысль. Это не вина Ксеро. Не совсем. Вина лежит на Дельте и его сообщниках.

Ксеро прикладывает палец к наушнику Bluetooth.

— Тайлер только что взломал систему полицейского наблюдения, чтобы получить их регистрацию. Джинкссон и Камила уже в пути, чтобы перехватить Долли.

Дорога занимает целую вечность. Озеро Олдерни находится почти в пятидесяти километрах от моего района, и шоссе, кажется, тянется целую вечность. Напряжение в машине нарастает с каждой секундой, оно такое сильное, что я едва дышу.

Внезапно телефон Ксеро вибрирует от уведомления, и мое сердце пронзает ледяной страх.

— Принять видео с камеры наблюдения Джинкссона? — спрашиваю я, поглядывая на Ксеро, который по-прежнему сосредоточенно смотрит на дорогу.

— Давай, — говорит он.

Я нажимаю кнопку «ДА» и готовлюсь к тому, что могу увидеть.

На видео Джинкссон идет за Камилой по темному коридору, увешанному черепами.

— Они приближаются к дому со стороны катакомб, — говорю я. — Смогут ли они попасть в подпол Релейни?

Он ворчит.

— Через люк.

Наверное, именно так Ксеро проникал в дом Релейни, когда я там бывал. Я не задерживаюсь на этой мысли, потому что приходит еще одно уведомление от Тайлера. Когда я его открываю, на телефоне появляется дополнительный экран с видеозаписью с дрона, на которой запечатлен Парижский драйв.

— Они окружили дом Релейни, — бормочу я.

Еще два уведомления выводят на экран изображения оперативников, приближающихся к моей старой дороге на машине и пешком.

Ксеро направляет их с помощью Bluetooth-гарнитуры.

Я откидываюсь на спинку переднего пассажирского сиденья, чувствуя себя беспомощной. Все штурмуют дом Релейни, а я могу только наблюдать со стороны.

На одном из экранов демонстрируется видеозапись того, как кто-то бьет тараном по входной двери дома номер 11. Дерево разлетается в щепки, и осколки разлетаются во все стороны. Другой человек бросает дымовую шашку, которая заполняет прихожую Релейни густым туманом.

— Весенняя команда, действуйте осторожно, — говорит Ксеро в свой Bluetooth.

Я переключаюсь на экран с точки зрения дрона, когда он зависает над номером 11. Инфракрасная камера фиксирует тепловые сигнатуры, мечущиеся по дому. Красные фигуры врываются внутрь, в то время как три зеленых маркера остаются неподвижными. Я могу только догадываться, что один из них — Релейни.

— Что означает зеленая неподвижная тепловая сигнатура? — бормочу я.

Ксеро оборачивается ко мне через переднее сиденье, его стальной взгляд смягчается.

— Либо они связаны, либо без сознания, либо уже мертвы.

— Если бы они были мертвы, разве они не остыли бы?

Он качает головой, снова переключая внимание на дорогу.

— Человеческое тело может сохранять тепло по меньшей мере три часа.

Сдерживая рыдания, я смотрю на экран, желая, чтобы Релейни сдвинулась с места. Из катакомб к зданию приближается новая волна красных фигур, но они замирают.

Я хмурюсь. Если Релейни зеленая, то какого цвета Долли и ее приспешники?

— Что? — Ксеро рычит и хватается за наушник.

Я отшатываюсь.

— Что случилось?

— Это Джинксон.

С колотящимся сердцем я переключаюсь на другой экран, показывающий камеру Джинксона. Он заполнен искореженным металлом и грудами мусора.

— Все, что я вижу, — это обломки. Он в ловушке? — спрашиваю я.

— Да. Перемотай назад, — рычит Ксеро.

Я прокручиваю запись с камеры на его теле, пролистывая кадры с обломками, мусором, дымом и пылью. Изображение трясется, пока камера перематывает запись, и останавливается на моменте, когда Джинкссон еще на ногах и выбегает из катакомб в бетонный туннель, пролегающий под нашими задворками.

Он бежит быстро, его дыхание эхом разносится по замкнутому пространству. Впереди него мелькает маленькая фигурка Камилы. Из тени в дальнем конце туннеля появляются два человека. Это мужчина и женщина, одетые в одинаковые доспехи.

На экране Камила и Джинкссон резко останавливаются, и тот, что поменьше, бросает им какой-то предмет. В мгновение ока динамики наполняются звуками взрыва, а экран заливает белый свет.

Камера на корпусе яростно трясется, как будто Джинкссона сбивают с ног. Вокруг него падают обломки, закрывая мне обзор на Камилу.

— Кто-то, должно быть, бросил гранату, — кричу я. — Джинкссон и Камила в ловушке.

Ксеро съезжает с шоссе, и мы мчимся по улицам. Город размывается перед глазами, пока мы мчимся к дому. Ксеро руководит своей командой по Bluetooth, его голос звучит отрывисто.

Я тяжело дышу, не сводя глаз с третьего экрана, на котором идет съемка с дрона: вертолет кружит над нашими задними дворами. Если бы Ксеро не был занят вождением и координацией действий своей команды, я бы спросила, его ли это спасательная группа или это какая-то другая угроза.

Ответ приходит, когда дрон открывает огонь по вертолету и из воронки в земле появляются две фигуры. Тот, что пониже, — я подозреваю, что это Долли, — бежит к лестнице, свисающей с вертолета, и взбирается по ней. Тот, что повыше, пристегивает к спасательному поясу маленькую фигурку без сознания и прикрепляет его к нижней перекладине лестницы.

— Они сбегают, — выдыхаю я.

Дрон следует за вертолетом, показывая, как мужчина взбирается по лестнице вслед за своим более низкорослым напарником, а затем поднимается наверх и помогает затащить бесчувственное тело в вертолет. Экипаж затаскивает их внутрь, а затем открывает огонь по дрону, пока тот не срывается в свободное падение.

Камера кружится, а затем изображение полностью пропадает.

— Они подстрелили дрон, — хриплю я. — И посадили кого-то в вертолет.

— Это Камила, — выдавливает он. — Они похитили мою младшую сестру.

81. КСЕРО

Я въезжаю во двор церкви Святой Анны, дрожа от бессильной ярости. Джинкссон и его команда все еще погребены под завалами, но от ублюдков, которые похитили Камилу, и следа не осталось.

Все дроны, которые мы отправли вслед за вертолетом, были сбиты, и мы ничего не видим. Нам известно только, что они направились на запад.

Братья Спринг нашли Релейни Симбал вместе с двумя другими мужчинами из дома № 11. Все трое были под действием дротиков с транквилизатором, что и объясняло их неподвижность. Мисс Симбал сейчас везут в больницу Саймона Мемориал, а мужчины, которых мы нашли вместе с ней, ждут нас в церкви.

Аметист не проронила ни слова с тех пор, как мы потеряли из виду мою сестру. Если она винит себя в похищении Релейни, то известие о Камиле станет для нее еще более тяжелым ударом.

Церковь Святой Анны — это место работы покойного преподобного Томаса, расположенное на Парижском кладбище. Это каменное здание в готическом стиле, спрятанное в роще плакучих ив. Я приказал братьям Спринг отвести их к алтарю для допроса, потому что планирую использовать бывшего члена X-Cite Media, место поклонения, чтобы отправить сообщение отцу.

Она кладет руку мне на плечо.

— Ксеро, с тобой все в порядке?

— Спроси меня еще раз, когда мы найдем Камилу. — Я глушу двигатель.

Мои эмоции под замком. Я далеко не в порядке, и мой маленький призрак не поверит в банальности. Долли не узнает Камилу, а вот отец может. В лучшем случае он использует собственную дочь в качестве заложницы. Я не хочу думать о худшем. Если Шарлотта сказала нам правду о том, что дочь, которую она родила от Отца, использовали в качестве убийцы в стиле «Лолита», то потенциальная судьба Камилы слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Аметист несколько секунд смотрит на меня, а потом открывает дверь и выходит в темный двор.

Холодная ярость наполняет мои шаги, когда я направляюсь к церкви. Я толкаю деревянную дверь и вступаю в полумрак.

Братья Спринг встречают меня в проходе, избегая моего взгляда, и бормочут, что им нужно присоединиться к поискам моей сестры. У алтаря они устроили импровизированное место для допросов. Сообщники Долли свисают с потолка на веревках, их обнаженные тела раскачиваются под тяжестью их вины. Рядом с ними стоит стол, заваленный инструментами.

Лунный свет проникает сквозь витражи, отбрасывая разноцветные тени на двух пленников. Их головы опущены, руки и ноги скованы кандалами.

Аметист замедляет шаг. Она зажимает рот обеими руками и подавляет вздох.

Я поворачиваюсь к ней, нахмурив брови.

— Что это?

— Эти двое из лечебницы, — шепчет она.

— Это те, кто причинил тебе боль? — рычу я.

Она указывает дрожащим пальцем на пару.

— Тот, с длинными черными волосами, — Сет. Другой — Барретт.

— Расскажи мне все, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Она тяжело сглатывает, ее голос дрожит.

— Эти двое подвесили меня, чтобы Дельта могла вскрыть мне кожу. В другой раз меня привязали к стулу для принудительного кормления.

Ее лицо искажается от отвращения.

— Сет пришел ко мне в камеру с бутылкой воды. Когда я подошла к двери, он просунул член в люк и кончил прямо в мою миску с водой.

Перед глазами у меня все плывет. Я иду к алтарю, мысли в моей голове бушуют, как гроза. Эти ублюдки умрут, вопя о том, что они сделали с моим маленьким призраком, но я должен сохранить им жизнь достаточно долго, чтобы собрать информацию о местонахождении Камилы.

— Просыпайтесь! — кричу я.

Ни один из мужчин не дергается.

Я хватаю со стола нож и вспарываю им животы достаточно глубоко, чтобы привести их в чувство. Они отшатываются, оглашая церковь криками.

— Посмотрите на меня, — кричу я, перекрывая их вопли.

Барретт, тот, что с лохматыми каштановыми волосами, говорит первым. При виде его резких черт, знакомых по видео с кладбища, мне хочется всадить нож ему в глотку.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он, тяжело дыша.

— Куда Долли увезла Камилу?

Его глаза расширяются.

— Я не знаю никакой Камилы.

— Долли забрала мою сестру. Я хочу знать, куда она делась на том вертолете.

Взгляд Барретта устремляется на Аметист, которая стоит рядом со мной. Понимая, что она ему не начальник, он краснеет.

Я хватаю его за челюсть.

— Взгляни на нее еще раз, и ты останешься без глаза.

Он напрягается.

— Послушай, чувак. Я не понимаю, что происходит. Только что я стоял в гостиной этой женщины. А в следующее мгновение меня вешают в какой-то гребаной церкви.

— Откуда взялась Долли? — Я упираюсь лезвием ему в грудь.

Он качает головой.

— Я не знаю. Клянусь.

— Попробуй еще раз. — Я отрезаю ему левый сосок.

— Мы никогда не остаемся на одном месте! — кричит он.

— Этого недостаточно. — Я отрезаю правую часть.

Барретт рыдает, его лицо искажено.

— Спроси Сета. Он знает.

Я смотрю на длинноволосого мужчину, который смотрит на меня холодными черными глазами. Это тот самый человек, который был на вечеринке с Долли и, похоже, был более предан Отцу, чем своим коллегам из X-Cite Media. Он тоже был на видео с кладбища, которое я узнал, но решил оставить его в покое ради Аметист.

— А ты как, Сет? — спрашиваю я.

Он молчит, вызывающе глядя на меня. Его дыхание прерывистое, но боль в животе не сломила его дух.

— Твоя преданность человеку, который бросил тебя умирать, достойна похвалы, — усмехаюсь я. — Но мои люди нашли тебя уже без сознания, брошенного твоим так называемым союзником.

На его лице мелькает страх, но тут же оно становится непроницаемым.

Я не могу сдержать усмешку, глядя на его наивность.

— Думаешь, я вру? Наши дроны обнаружили в том доме три неподвижные фигуры. Долли и ее сообщник оставили вас там умирать.

Барретт, стоящий рядом с Сетом, всхлипывает.

Аметист делает шаг вперед.

— Это правда. Я видела запись. А перед тем, как Грант умер, он сказал мне, что Дельта слил видео с вашими лицами, чтобы вас разыскивала полиция.

Сет бледнеет от этих слов, а Барретт начинает громко рыдать.

Несмотря на неопровержимые улики против них, Сет сохраняет невозмутимый вид.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — говорит он.

— Вы были не его элитой, а всего лишь марионетками, — отвечаю я.

— Ты ошибаешься. — Он сглатывает, его кадык ходит вверх-вниз. Он из тех придурков, которые удваивают усилия, даже когда понимают, что проиграли спор.

Я усмехаюсь.

— Ты все еще под влиянием Дельты. Он завербовал тебя из внешнего мира или ты бывший ребенок-убийца?

Сет отворачивается, не желая встречаться со мной взглядом. Его молчание говорит само за себя. Никто не проявляет такую храбрость перед допросом, не пройдя специальную подготовку.

— А ты, Барретт? — я поворачиваюсь к рыдающему мужчине. — Ты тоже профессиональный убийца?

Он качает головой, и слезы текут по его изуродованной груди.

— Нет, — выдыхает он между приступами рыданий. — Я просто звезда фильмов для взрослых.

— Кого Дельта оставил, чтобы его враги замучили до смерти? — спрашиваю я, приподняв брови.

Он вздрагивает.

— Что ты хочешь знать?

— Где я могу найти Долли и Дельту?

— Если бы я знал, я бы тебе сказал…

Я вмазал ему кулаком в живот, наслаждаясь его болезненным воплем.

— Объясни.

— Дельта никогда не задерживается на одном месте дольше нескольких дней, — кричит он. — У него убежища по всему городу.

— Что ты делаешь? — рявкает Сет, сверкая глазами от ярости.

От этого подтверждения у меня в груди разливается удовлетворение. Не обращая на него внимания, я спрашиваю:

— Где они?

— Я не знаю, — запинаясь, отвечает он. — В основном в квартирах.

— Начни с последней.

— Она выходила окнами на кованые ворота Бомонт-парка. — Он говорит торопливо, сбиваясь. — Одиннадцатый этаж, но они бы уже съехали.

Я поворачиваюсь к Аметист, которая уже печатает сообщение на моем телефоне.

— Отправь его Тайлеру.

Она кивает.

Я снова поворачиваюсь к Сету, который смотрит на меня горящими от ненависти глазами. Его упрямство не просто глупо — оно самоубийственно. Он примерно ровесник Аметист, а значит, я мог бы и не встретиться с ним, если бы он жил в подземном комплексе. В любом случае ему полностью промыли мозги.

— Дельта — не тот отец, которого стоит защищать, — говорю я. — Многие из девочек, убитых в этих фильмах, были бывшими наемными убийцами вроде Долли, которые стали слишком взрослыми, чтобы играть роль Лолиты.

Сет набирает в рот слюны и плюет, но промахивается, и плевок попадает на пол у алтаря.

— Ты просто завидуешь. Дельта ценил своих приемных сыновей больше, чем ублюдков, которые его разочаровали.

Оскорбление едва ли задело его. У меня были годы, чтобы смириться с макиавеллиевскими выходками отца. Он причинил столько вреда людям, что я не могу принимать его поступки близко к сердцу. Несмотря на это, в груди у меня поднимается смех. Это полугоре, полубезумие и всепоглощающая ярость по отношению к Камиле.

— Ты все еще защищаешь человека, который бросил тебя умирать? — Потеряв интерес к Сету, я снова поворачиваюсь к Барретту. — Ты можешь рассказать нам что-нибудь еще?

Все тело Барретта сотрясается.

— Мы… Мы правда умрем?

Меня охватывает холодная ярость, и я улыбаюсь ему так, что могла бы заморозить огонь. Если он думает, что эта информация оправдает его за то, что он причинил боль Аметист и всем остальным женщинам, пострадавшим от рук X-Cite Media, то он заблуждается.

— Дельта вышвырнула тебя, как мусор. Ты сам решаешь, умрешь ли ты сегодня или через несколько месяцев, когда твое тело не выдержит пыток.

Он вздрагивает.

— Я подслушал, как Долли сказала Локку, что они могут спрятаться в доме, принадлежащем компании Дельты.

Я прищуриваюсь.

— X-Cite Media?

Барретт качает головой.

— Холдинговая компания "Гадес". Я не знаю, что это за здание и где оно находится в Бомонт-Сити. Все, что я знаю, это то, что оно пустое.

Удовлетворенный результатами, я отступаю назад и указываю рукой на Аметист.

— Я собираюсь заняться исследованием Hades Holdings. Не стесняйся, изуродуй их, но Сета оставь напоследок.

Аметист кивает, ее милое личико искажается от злобы. Я забираю у нее телефон и отворачиваюсь, оставляя алтарь, наполненный криками.

Я бы с удовольствием посмотрел на это зрелище, но мне нужно спасти сестру.

82. АМЕТИСТ

Пока Ксеро уходит на разведку, я делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на Барретта и Сета. Страх в их глазах доставляет мне удовольствие, но этого недостаточно. Они должны страдать — почувствовать боль, которую причинили мне, в тысячу раз сильнее.

Я подхожу к столу с инструментами, мои пальцы скользят по холодному металлу хирургического оборудования и ножей. Я беру скальпель, ощущаю его вес и представляю, как он рассекает плоть.

Сначала я обращаюсь к Барретту, потому что его хныканье действует мне на нервы.

— Что ты можешь сказать в свою защиту?

— Чего... чего ты хочешь? — хрипит он, его голос дрожит от боли.

— Ты ведь меня помнишь, да?

Он кивает, по его щекам текут слезы.

— Пожалуйста, прости меня. Я не...

Я затыкаю его пощечиной, и звук удара кожи о кожу эхом разносится по пустому помещению.

— Извинения не исправят того, что ты сделал.

Он вздрагивает, его щека краснеет, а глаза расширяются от ужаса. Он прерывисто дышит и бормочет:

— Я... я не хотел...

— Зачем ты это сделал? Зачем ты причинил боль мне и остальным?

Он всхлипывает.

Я провожу скальпелем по его ребрам, и он вздрагивает. Когда он зажмуривается, я делаю надрез на его груди, веду его к пульсирующей жилке на шее. Он вздрагивает, его дыхание становится прерывистым. Он знает, что сейчас произойдет.

— Скажи мне, Барретт, — говорю я, обходя его висящее тело. — Каково это — быть беспомощным?

Он рыдает, его тело сотрясается.

— Пожалуйста… Я могу сказать тебе кое-что важное, — говорит он хриплым от отчаяния голосом. — Только… только не убивай меня.

— Говори, — огрызаюсь я.

— Я не хотел ничего из этого делать, ты же знаешь. — Он сглатывает. — Я присоединился, думая, что это просто игра. Когда я приехал туда и увидел, что девушка умерла, было уже слишком поздно. Я стал соучастником убийства.

Сет фыркает.

Я поджимаю губы, меня уже тошнит от этого дерьма. Эти второсортные хищники жалеют только о том, что впали в немилость у Дельты.

— Забавно, что ты не выказывал особого желания, когда мы веселились в приюте.

— Долли, я не…

Я перебиваю его, ударив по лицу.

— Не называй меня так!

Он подавляет очередной всхлип.

В груди вспыхивает ярость. Я возвращаюсь к столу, надеваю пару одноразовых перчаток и беру зазубренный нож.

Его глаза расширяются.

— Подожди. Что ты…

Мои пальцы сжимаются вокруг его вялого пениса. Я с силой вонзаю в него зазубренный нож. Крики, звенящие в моих ушах, успокаивают моего внутреннего хищника. Теплая кровь стекает по моим пальцам, смывая часть моей травмы. Ее металлический привкус ошеломляет меня, вызывая головокружение. Я замедляю свои движения, следя за тем, чтобы каждый порез был болезненным и точным.

Барретт дергается, корчится в конвульсиях и извивается в сторону Сета, пытаясь вывернуться. От этого я только крепче сжимаю его руку и вонзаю кончик лезвия ему в яйца.

— Заткнись, мать твою. Ты заслуживаешь худшего, чем это, — шиплю я.

Когда я освобождаю его гениталии, тело Барретта обмякает. Я поднимаю отрезанный пенис и поворачиваюсь к Сету, который смотрит на меня выпученными глазами. С его лица, и без того бледного, сошли все краски, челюсть отвисла.

— Помнишь люк? — спрашиваю я, кривя губы.

Он с трудом сглатывает, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие самообладания.

— Ты что, шуток не понимаешь?

— Ну, как тебе нравится этот розыгрыш? — Я подношу отрезанный пенис к его лицу. — Возьми его в рот.

Он отклоняется назад, все признаки бравады улетучиваются.

— Нет.

Я бросаюсь к столу, откладываю шарики в сторону, хватаю электрошокер и проверяю его срабатывание. Комната наполняется электрическим треском. Когда я поворачиваюсь к Сету, он застывает. На его коже выступает пот, а грудь поднимается и опускается при учащенном дыхании. Даже бывший убийца не может быть стойким перед лицом потери своих гениталий.

— Лиззи чувствовала то же самое, когда вы ударили ее током? — спрашиваю я, прижимая электроды электрошокера к его боку.

Я снова нажимаю на спусковой крючок, издавая крики, которые разжигают мою жажду мести. От его кожи поднимается дым, наполняя воздух едким запахом горящей плоти.

— Стой, — хрипит он.

— Тогда съешь это, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Он снова качает головой и хрипит:

— Я не могу…

Я прижимаю электрошокер к его обожженному боку, и он снова бьется в конвульсиях.

— Давай!

— Я… Я могу рассказать тебе кое-что, чего Барретт не знает, — говорит он, и в его голосе слышится отчаяние. — Просто… просто прекрати.

На несколько мгновений воцаряется тишина, прерываемая его хриплым дыханием. Ксеро стоит чуть поодаль, на заднем плане, погруженный в разговор. Я снова обращаю свое внимание на Сета, гадая, не блефует ли он.

— Говори. — Я подкрепляю это слово еще одним ударом электрошокера.

— Это из-за Ди-Долли, — заикается он. — Все, что мы делали… это было ради ее мести. Она приехала на Парижский драйв, чтобы захватить тебя. Она, вероятно, обменяет тебя на Камилу.

Его слова бьют меня как кувалдой, хотя я не должна быть шокирована.

— Что ты имеешь в виду?

Сет кивает.

— Она освободит Камилу, если ты пойдешь к ней.

У меня перехватывает дыхание.

— Как мне договориться об обмене?

— Она добавила тебя в друзья в соцсетях. Просто отправь ей сообщение.

— И всё?

Он кивает.

— Спасибо. — Я подношу отрезанный пенис к его рту. — А теперь ешь. Если, конечно, не хочешь, чтобы я поджарил твой мозг.

Его глаза горят от ненависти, он давится и задыхается от члена, по его губам стекает кровь и кусочки плоти.

Я соскребаю остатки с его подбородка и подношу к его рту.

— Выплюнь это, и я перережу тебе глотку.

По его щекам катятся слезы, пока он ест.

— Хороший мальчик, — говорю я. — Ты очень хорошо принимаешь член Барретта.

Он зажмуривается и всхлипывает.

Довольная, я отступаю на шаг и жду, пока он проглотит. Когда его горло начинает дергаться, я возвращаюсь к столу для пыток, кладу электрошокер, зажимаю в зубах скальпель и беру жгут. Барретт, скорее всего, умрет от потери крови, но Сет мне нужен живым еще какое-то время.

Я возвращаюсь и туго затягиваю жгут вокруг основания его пениса, заставляя его извиваться.

— Лежи спокойно, — бормочу я, обхватив губами металлическую рукоятку. — Не порти свой десерт.

— Подожди! — кричит он. — У меня есть информация о Дельте!

Я достаю скальпель из-за зубов и прижимаю его лезвие к пульсирующей точке под его челюстью.

— Что там?

— Отпусти меня, и я отвезу тебя. Я даже могу помочь тебе вернуть ту девушку.

Я оглядываюсь через плечо, проверяя, не подслушал ли нас Ксеро. Он возится со своим телефоном в другом конце церкви, не подозревая о нашем разговоре. Я возвращаюсь к Сету и прижимаю лезвие к его подбородку.

— Откуда мне знать, что это не чушь собачья?

Сет дрожит, его дыхание вырывается неровными рывками.

— Это не Дельта бросила нас умирать. Это была та двуличная сука, Долли. Помоги мне поймать ее, и я…

— Что это за хрень? — Рев Ксеро эхом разносится по церкви.

Мое сердце пропускает несколько ударов. Я оборачиваюсь, мои глаза расширяются.

Взгляд Ксеро встречается с моим, его ярость ощутима даже через всю комнату. Он шагает по проходу, от напряжения в его взгляде у меня учащается пульс.

Я отступаю назад и натыкаюсь на стол с инструментами, холодный металл впивается мне в кожу. Неприятные мурашки пробегают у меня по спине. Он вот-вот разрушит мой план.

— Что ты ей говоришь? — Ксеро рычит, его голос низкий и угрожающий.

Сет дрожит, его лицо бледнеет.

— Я просто… Я просто пытался остаться в живых.

Выражение лица Ксеро становится жестче.

— Ты думаешь, что сможешь найти способ избежать смерти? — Он поворачивается и сердито смотрит на меня. — Что он тебе сказал?

— У него есть информация о Долли и Дельте, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

Глаза Ксеро сужаются.

— Ты ему доверяешь?

— Нет, но стоит его выслушать, — отвечаю я, крепче сжимая скальпель.

Металлическая рукоятка впивается в мою ладонь. Это единственное, что успокаивает меня перед лицом его гнева.

Ксеро подходит ближе к Сету, и они оказываются так близко друг к другу, что их лица разделяет всего несколько дюймов.

— Начинай говорить. Быстро.

Сет тяжело сглатывает.

— Я могу устроить обмен. Эми в обмен на другую девушку.

— Об этом не может быть и речи, — резко отвечает он.

Меня переполняет разочарование, оно нарастает, пока не вырывается наружу в виде крика. Я оборачиваюсь к Ксеро, не понимая, как один человек может быть таким упрямым.

— А как еще мы спасем Камилу?

Его челюсть напрягается, а глаза темнеют, как грозовые тучи перед бурей.

— Однажды я чуть не потерял тебя. Потерять тебя снова — это не вариант. Я скорее умру, чем отдам тебя этим монстрам.

Чувство вины сдавливает мне грудь, и я едва сдерживаю рыдания. Сколько раз он рисковал собой ради меня?

— Ты не можешь и дальше нянчиться со мной и идти на такие огромные жертвы. Я и так уже дорого тебе обошлась.

— Ты ошибаешься, — рычит он.

— Если это так, то когда ты уже скажешь мне, что я чуть не сжег тебя дотла?

Лицо Ксеро ожесточается. Он впивается в меня взглядом, в котором читается боль, которую я редко вижу. Он бьет кулаком в живот Сета, заставляя того застонать от боли.

— Думаешь, я не хотел накричать на тебя за то, что ты делаешь поспешные выводы?

Его слова глубоко ранят меня, пробуждая чувство вины. Я всегда знала, что обида рано или поздно даст о себе знать. У меня перехватывает дыхание, и я с трудом выговариваю:

— Тогда позволь мне все исправить. Позволь мне поехать туда. Ты даже можешь меня прикрыть.

Ксеро хватает меня за горло, и я задыхаюсь. Его кожа горяча, пульс бешено бьется в его пальцах, касающихся моей кожи.

— Я был разочарован. После всего, через что мы прошли вместе, ты мне не доверяла.

Я широко раскрываю глаза и использую его признание как козырь.

— Тогда позволь мне все исправить. Используй меня как приманку, чтобы спасти Камилу. Позволь мне показать, как сильно я тебе доверяю. Считай, что так я пытаюсь все исправить.

Его глаза вспыхивают гневом, лицо искажается от боли.

— Ты хочешь извиниться за то, что бросил меня умирать в огне? Тогда можешь оставаться здесь, пока я не сожгу эту чертову церковь дотла.

83. АМЕТИСТ

Я смотрю в глаза Ксеро, стараясь не обращать внимания на бешеный стук своего сердца. Его глаза — черные омуты с едва заметными голубыми вкраплениями, которые потрескивают от белого жара его ярости. Я никогда не видела его таким злым.

— Сожжение церкви не спасет Камилу, — говорю я.

Его пальцы сжимаются на моем горле, перекрывая доступ воздуха.

— Думаешь, я позволю тебе так просто разрушить свою жизнь? — Его голос звучит опасно мягко, и от этого звука у меня стынет кровь.

Все мои инстинкты кричат, что нужно упасть на колени и молить о прощении. Перед глазами все плывет, но я стою на своем, заставляя себя дышать, несмотря на его удушающую хватку.

— Позволь мне сделать это, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Не забывай, что я вырубила тебя, подожгла подвал и оставила умирать. Ты помалкиваешь об этом, как будто ничего не произошло, хотя должен меня ненавидеть.

Его глаза сужаются до щелочек.

— Ненавидеть тебя — все равно что ненавидеть свое собственное сердце. Раз ты не веришь в прощение, то получишь такое наказание.

У меня перехватывает дыхание.

— Что это вообще значит?

Он отпускает мое горло, и я, пошатываясь, стою на ногах.

Хватая ртом воздух, я смотрю на его широкую спину, пока он идет к столу для пыток. Интересно, сжигание церкви — это метафора чего-то другого?

Но когда он наклоняется и берет две канистры с бензином, я инстинктивно отступаю назад, не зная, что, черт возьми, он собирается делать.

— Ксеро, — шепчу я хриплым от удушья голосом. — Какого черта ты творишь?

Он с грохотом ставит обе канистры на стол. Не глядя в мою сторону, он рычит:

— Даю тебе шанс загладить вину.

Ужас сжимает мне сердце, как грозовые тучи. Я пытаюсь понять его извращенную логику.

— Я не имела в виду, что мы встретимся с Дельтой один на один. Я буду приманкой, но ты и остальные будете в нескольких футах от меня, прикрывая мне спину.

Он хлопает кулаком по столу, заставляя меня вздрогнуть.

— Никогда.

В голове у меня все перемешивается, я пытаюсь понять, что за безумие он несет. Сестры Ксеро — единственное светлое пятно в его детстве. Зачем ему рисковать ими ради женщины, с которой он знаком всего год? Он не может упустить возможность спасти Камилу только потому, что это подвергает опасности меня.

Когда он срывает крышку с одной из канистр, я делаю еще один шаг назад и натыкаюсь на что-то твердое. Тело Барретта без сознания раскачивается на веревках, из многочисленных порезов все еще сочится кровь.

Вздрогнув, я оборачиваюсь к Ксеро.

— Что ты делаешь?

Не обращая внимания на мой вопрос, он откручивает крышку со второй канистры и обходит алтарь по периметру, выливая бензин на деревянный пол.

Я напрягаюсь, мои вены наполняются холодным страхом.

— Ксеро, пожалуйста… не делай этого.

— Ты сама напросилась на наказание. Сейчас ты получишь его. — Он спрыгивает с алтаря и проходит вдоль дальнего конца скамей, проливая еще больше горючей жидкости на доски пола.

— Развяжи меня, — хрипит Сет с того места, где он висит. — Еще не поздно отвезти тебя…

Нож просвистел мимо моего лица и вонзился ему в грудь. С визгом отскакивая назад, я поворачиваюсь к другой стороне церкви, где Ксеро берет свою канистру и продолжает поливать пол этой адской жидкостью.

— Он несет чушь, — рычит на меня Ксеро.

Я сглатываю снова и снова, удивляясь, какого черта я никак не могу достучаться до Ксеро. Возможно, он прав. Может быть, Сет говорит все, что угодно, лишь бы получить возможность сбежать. Я не могу трезво мыслить, когда мой психически неуравновешенный бойфренд подливает масла в огонь.

Повернувшись к Сету, я говорю:

— Ксеро сошел с ума. Дай мне что-нибудь, и я хотя бы не дам тебе сгореть заживо.

Он напрягается, пытаясь разорвать веревки. Его голова опускается, и он сдерживает рыдания, прежде чем встретиться со мной взглядом.

— Развяжи меня. Пожалуйста.

Смех Ксеро эхом разносится по церкви, этот безумный звук пробирает меня до костей. Несмотря ни на что, зрелище того, как он сжигает здание, в котором мы находимся, странным образом завораживает.

— Если бы он что-то знал, он бы сказал об этом раньше. Теперь он просто отчаяние.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику. Есть только один способ это выяснить, если Ксеро прав. Я хватаю вялый член Сета.

— Не шути со мной и не думай, что я забыла, как ты засунул его в дверной проем и велел мне отсосать в обмен на бутылку воды.

Он вздрагивает.

— Опасность не во мне. Это он.

— У тебя есть выбор, — рычу я. — Я могу вонзить тебе в сердце нож и дать быструю смерть, или ты можешь истечь кровью через зияющую рану в паху.

Глаза Сета наполняются слезами, его бледное лицо зеленеет, взгляд мечется с Барретта на меня. Его губы дрожат, но он не издает ни звука.

— Что это будет, Сет? — спрашиваю я. — Быстрая смерть или медленная агония?

— Ты такая же безумная, как и эта сучка, — выплевывает он. — Дельта не наносил мне удар в спину. Это была она. С тех пор, как они поженились, она делала его слабым. Она кукловод.

— Так что, ничего полезного? — Я делаю первый надрез у основания его сморщенного члена.

— Ее левый глаз сделан из стекла! — кричит он.

— Что-то с ее местоположением. — Я вгоняю лезвие глубже, выпуская на волю поток теплой крови. Его крик эхом разносится по церкви.

Когда он начинает бессвязно бормотать, я отрезаю ему остаток члена и подношу к его губам.

— Десерт.

Он отворачивается.

— Сумасшедшая сука.

— А ты лжец. — Я бью его по лицу отрезанным отростком. — Насильник. — Я подчеркиваю это слово еще одним шлепком по члену. — И убийца.

Его пронзительный смех звенит у меня в ушах.

— И кем же ты тогда будешь, а? Палачом? Казнителем?

— Выжившей. — Я подношу окровавленный обрубок к его губам. — И той, кто дает тебе твой последний ужин.

Не успеваю я засунуть член в глотку Сета, как Ксеро железной хваткой хватает меня за запястье и разворачивает к себе. Его глаза дики, почти безумны, в них читается опасная смесь ярости и безумия.

Не в силах выдержать его взгляд, я смотрю на пламя, мерцающее на кончике его зажигалки, отбрасывающее танцующие блики, которые освещают тени старой церкви. От жара надвигающегося пламени и его пристального взгляда по моей коже пробегает дрожь от выброса адреналина.

— Ты играешь с членом другого мужчины? — рычит он.

У меня внутри все сжимается.

Черт.

— Ксеро, — шепчу я дрожащим голосом, — выключи эту зажигалку, или я…

— Или что? — перебивает меня Ксеро с ухмылкой, от которой кровь стынет в жилах. — Плохие девочки, которые бросают мужчин умирать в горящих подвалах, не в том положении, чтобы угрожать.

Позади нас смех Сета сменяется рыданиями. Я швыряю ему в лицо отрезанный пенис, отчего он начинает рыдать еще громче.

Не обращая на него внимания, я поворачиваюсь к Ксеро и его все еще горящей зажигалке. Он тяжело дышит, его глаза блестят, в их глубине отражается мерцающее пламя безумия.

Мое сердце бьется о грудную клетку, грозя выпрыгнуть из груди. Я тяжело дышу, пытаясь сохранять спокойствие, чтобы он услышал голос разума.

— Пойдем к машине, — говорю я, стараясь не провоцировать его еще больше. — Мы можем уйти отсюда вместе.

Хватка на моей руке становится крепче, и он наклоняется ко мне, мрачно усмехаясь.

— С чего бы мне лишать тебя наказания?

Я открываю рот, пытаясь что-то сказать. Но прежде чем я успеваю придумать что-то, что могло бы успокоить этого зверя, Ксеро с садистской ухмылкой перекидывает зажигалку через плечо. Пламя описало дугу, прежде чем приземлиться на алтарную скатерть, которая загорелась с громким свистом.

Паника закипает у меня в груди, когда огонь распространяется по периметру церкви со скоростью падающих костяшек домино. Я выдергиваю руку из железной хватки Ксеро и бросаюсь к краю алтаря, отчаянно пытаясь убежать от пламени.

Зарычав, Ксеро бросается за мной, хватает за талию и отрывает от земли. Он разворачивает меня и хватает за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Его лицо искажается гримасой ярости, вызывая дрожь ужаса, которая доходит прямо до моего клитора.

— Никто не заберет тебя у меня. Даже ты, — рычит он, его голос мрачный и властный.

Языки пламени ползут вверх по стенам алтаря и поднимаются к деревянному потолку. Когда огненные частицы падают вниз, словно пепел из ада, я кричу:

— Боже мой!

— Вот именно, маленькое привидение. Я твой бог, и сегодня ты будешь молить меня об избавлении.

Я толкаю его в грудь, пытаясь вырваться, но он сжимает мою талию еще крепче. Я пытаюсь ударить его по глазам, но мои пальцы в перчатках скользят по его лицу. Он впивается зубами в мой подбородок, и от боли я вскрикиваю.

— Ксеро, нам нужно уходить.

В голове всплывает стоп-слово, но губы отказываются повиноваться. Пульс между ног пульсирует в такт бешеному биению сердца, а мышцы живота напрягаются в предвкушении. Какая-то извращенная, любопытная часть моей души жаждет узнать, до чего Ксеро доведет это наказание.

Он ведет нас мимо алтарных перил, которые пылают адским пламенем. Задрав мою кожаную юбку до талии, он подставляет мою киску горячему воздуху.

Холодный страх пробегает по моей спине, и я дрожу. Он обхватывает меня ногами за талию и поглаживает мой ноющий клитор. Внутри меня вспыхивают искры, когда его пальцы скользят по моей влажной щелке.

Где-то на краю моего сознания звяканье расстегиваемого металлического ремня смешивается с хриплыми криками Сета. Я слишком поглощена тем, как психопат гладит мою киску, чтобы обращать внимание на слова насильника без члена.

— Посмотри на себя, — рычит Ксеро, его горячее дыхание касается моего уха. Он просовывает два пальца в мое отверстие, создавая восхитительное трение. — Ты такая нетерпеливая и влажная для твоего наказания.

Я сдерживаю стон, отказываясь доставить ему удовольствие.

— Отвали.

— Ты хочешь трахаться, детка. Как хочешь. Я сделаю это для тебя красиво и глубоко. Именно так, как тебе нравится. — Он вынимает пальцы и заменяет их своим толстым членом. — А теперь возьми его целиком.

От его первого мощного толчка у меня перехватывает дыхание. Растягивание невероятное — почти невыносимое. Я закатываю глаза и подавляю стон.

— Я так сильно тебя люблю, что чуть не потерял тебя, и это стоило мне души. Я больше не стану рисковать.

— Ксеро, пожалуйста, — стону я, уткнувшись ему в шею.

— Пожалуйста, что? Говори, что хочешь.

Я качаю головой и закрываю рот. Если я заговорю, то буду умолять его о большем, хотя должна умолять о пощаде.

Он входит в меня без жалости и сдерживания. Я цепляюсь за его плечи, борясь с нахлынувшим наслаждением. Это не боевое крещение и не какое-то таинство — это самоубийство. Это безумие. Эти мысли обрываются, когда толстый пирсинг Ксеро в стиле принца Альберта касается того места, от которого у меня в глазах вспыхивают искры.

Словно почувствовав, что я хочу большего, он расстегивает корсет спереди. Моя грудь оказывается в его руках, и он сжимает левую так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Боль резкая, и моя киска сжимается вокруг его толстого члена, вызывая прилив возбуждения, от которого мы оба стонем.

— Ксеро, мы сгорим, — хнычу я.

— Я бы предпочел умереть, чем выйти из твоей райской киски.

Я хватаю его за плечи и двигаю бедрами, не понимая, пытаюсь ли я соскользнуть с его члена, чтобы сбежать, или усилить трение. В любом случае удовольствие пронзает меня насквозь, смешиваясь с холодным адреналином и первобытным страхом. Это опасный коктейль из эмоций, от которого мой разум теряет контроль.

— Ты такая сладкая, маленькая призрачная девочка, — стонет он, сжимая мои бедра так сильно, что на них останутся синяки. — Такая горячая, тугая и влажная.

Огонь бушует вокруг наших сплетенных тел, и от жара пламени моя кожа покрывается испариной. Я вся горю изнутри, и каждый толчок Ксеро обжигает меня, как клеймо.

Его губы опускаются на мою шею, зубы касаются чувствительной кожи, а затем он прикусывает ее, вызывая смесь удовольствия и боли. Я выгибаюсь, прижимаюсь к его груди и приподнимаю бедра, чтобы насадиться на этот невероятно толстый член.

— Вот так, детка, — рычит он, его голос хрипит от желания. — Прокатись на мне через этот ад. Скачи на мне, пока у меня не подогнутся колени. Скачи на мне, пока мы не спасемся.

Экстаз сжигает остатки здравого смысла, и я балансирую на грани забвения. Напряжение нарастает, и стенки моей киски дрожат вокруг его члена. Все мысли о выживании и побеге исчезают в огне, пока я стремлюсь к оргазму.

К этому моменту церковь охвачена пламенем, которое пожирает стены и распространяется по потолку. Некоторые деревянные скамьи загорелись, потрескивая и рассыпая искры. Я зажмуриваюсь и хватаюсь за его плечи, представляя, что мы оба в аду.

Как только мои глаза закатываются, этот сумасшедший ублюдок перестает двигаться и рычит:

— Хочешь кончить?

— Да, черт возьми, хочу. — Я опускаю руку между нашими телами, чтобы погладить клитор, но он хватает меня за запястье.

— Тогда скажи, что ты моя.

Я резко открываю глаза. На мгновение я замираю, наши взгляды встречаются. В горящей церкви повисает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени и треском горящих досок. Его глаза горят такой неприкрытой, животной страстью, что я дрожу, несмотря на жару.

— Ксеро… Я всегда была твоей, — выдавливаю я из себя хриплым от отчаяния и желания голосом. — Может быть, даже до того, как увидела твою фотографию в полицейском участке. Я знала, что где-то там есть такой же мужчина, как ты, который ждет, чтобы спасти меня из моей башни.

— Тогда пообещай, что никогда меня не бросишь.

От этого проявления уязвимости у меня перехватывает дыхание. В голове проносятся какие-то невнятные обещания, но я не могу подобрать нужные слова.

Огонь бушует, сверху сыплются щепки и трещат доски, напоминая мне, что время на исходе. Такими темпами крыша церкви обрушится нам на головы.

— Никогда.

В прошлом я могла любить его за то, как он выглядел, за то, какие чувства он у меня вызывал, или даже за то, что он защищал меня, но это было в те времена, когда я была не до конца собой. Опасная смесь газлайтинга, подавленных воспоминаний и рецептурных препаратов не давала мне раскрыть всю глубину своих чувств.

Теперь, когда я обнажена и нахожусь на грани смерти, все стало ясно. Каждый раз, когда Ксеро говорил, что любит меня, он говорил правду. Я принадлежу ему, а он принадлежит мне. Все просто.

— Я больше никогда тебя не брошу. Ты единственный, кому я доверяю.

— Хорошая девочка. А теперь докажи это.

Он хочет, чтобы я снова оседлала его член, чтобы я заявила на него свои права в жарком пламени этой горящей церкви. Наши отношения дали трещину, когда я бросила его у алтаря. Вполне логично, что мы скрепляем наши узы в огне страсти.

Я двигаюсь навстречу ему, и каждое движение моих бедер — это обещание, каждый вздох, слетающий с моих губ, — это клятва. Ксеро Гривз принадлежит мне, а я — ему, и так будет всегда, до скончания времен. Когда времени больше не будет и мы станем лишь осколками, плывущими в хаосе, наша любовь станет изначальным якорем, удерживающим нас вместе.

Его губы касаются моих, скрепляя наш союз поцелуем, в котором чувствуется вкус искупления и греха. Я закрываю глаза и наслаждаюсь глубиной нашей связи.

— Ксеро, я твоя, — выдыхаю я ему в губы, сопровождая каждое слово отчаянным толчком. Мои ногти впиваются в его плечи, движения становятся все более неистовыми, трение подводит меня все ближе к оргазму. Жар, опасность, его властность — все это слишком.

— О, черт… Ксеро, я сейчас… — Я задыхаюсь, мое тело дрожит.

— Кончи для меня, маленькая призрачная девочка. Пусть эти стены рухнут от твоих криков.

Его слова доводят меня до исступления, и я кричу от оргазма, все мышцы моего тела напрягаются, словно скованные несокрушимой силой. Мои ноги крепче сжимают его талию, я прижимаюсь к нему, все мое существо пылает от удовольствия. Я наслаждаюсь жаром, запахом горящих дров, ощущением наших тел, прижатых друг к другу так плотно, что мы становимся единым целым.

Ксеро издает низкие, гортанные, первобытные стоны, мощно входя в меня и наполняя меня струями теплой жидкости.

От этой интенсивности я дрожу, мои ноги дрожат, обвивая его талию, от отголосков нашего общего экстаза.

Я обессилена, полностью удовлетворена. Я перевожу дыхание и открываю глаза. Мир снова обретает четкость. Мы уже не в церкви, а в залитом лунным светом дворе, где он припарковал машину. В ночи клубится едкий дым, словно убегающие призраки. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что каменное здание охвачено пламенем.

Прежде чем я успеваю спросить, когда он успел вытащить нас из огня, он вздрагивает и тихо ругается.

Я хмурюсь.

— Ксеро, что случилось?

Что-то острое вонзается мне в шею. Я шиплю.

Ксеро вытаскивает маленький дротик, его лицо искажается от ярости, и он рычит:

— На нас напали.

84. КСЕРО

В голове пульсирует. Я замедляю дыхание, пытаясь притвориться, что без сознания, и оглядываюсь по сторонам. Я привязан к деревянному стулу кожаными ремнями, стягивающими все суставы. Холодный сквозняк обдувает мою обнаженную кожу, принося с собой слабый запах бренди и сигарного дыма.

Это навевает воспоминания о том, как я сидел в кабинете отца в окружении высоких полок, заставленных книгами в кожаных переплетах. Горло сжимается, я борюсь с остатками страха, который испытывал в десятилетнем возрасте, думая, что он вколет мне тот же яд, которым убил маму.

Подавляя страх, я сосредотачиваюсь на выживании. Аметист в руках наших врагов. Вопрос в том, в чьих именно.

Благодаря фальшивым признаниям Долли нас обоих разыскивает полиция. Сотрудники правоохранительных органов не используют дротики с транквилизатором, если только они не в сговоре, но в таком случае смерть заместителя начальника полиции Хантера открыла бы вакансию для другого коррумпированного чиновника.

Это могли быть Мойраи. Основной источник дохода моей организации — работа, которую мы крадем у нашего бывшего работодателя. Не говоря уже о количестве оперативников, которых мы убили или переманили.

Третий вариант слишком нелеп, чтобы его рассматривать.

— Я знаю, что ты не спишь, сынок.

От звука этого знакомого голоса у меня кровь стынет в жилах. Затем мое сердце начинает биться чаще, наполняя вены раскаленной яростью.

По моей коже пробегает ток, словно от разряда электричества.

Сжав зубы, я открываю глаза и встречаюсь взглядом с человеком, которого хочу стереть с лица земли.

Мое сердце колотится. По коже струится холодный пот. Он немного старше, чем я его помню. Нижняя часть его лица покрыта короткой бородой, но эти холодные голубые глаза ни с чем не спутаешь. Отец стоит посреди комнаты, одетый в темно-синий смокинг с черными шелковыми лацканами, изображая из себя джентльмена, которым, как мы оба знаем, он не является.

— Дельта, — выдавливаю я, и это слово кажется мне кислым на вкус.

Губы отца кривятся в презрительной усмешке.

— Ты стал неаккуратным. Возвращаешься в расположение противника со спущенными штанами.

— Где они? — спрашиваю я.

— Такая враждебность. Я учил тебя быть более конкретным.

— Ты ни хрена меня не научил.

На его лице появляется насмешливая гримаса разочарования.

— Вот тут ты ошибаешься. Твое воспитание в детстве, строгие тренировки… Даже моя неуловимость — все это было частью твоего воспитания. Навыки, которые должны были служить моей цели.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Ты должен был устранить руководство «Мойры». — Он смахивает воображаемую ворсинку с рукава. — Устроить хаос и уничтожить моих врагов, чтобы я мог вернуть себе контроль над основанной мной компанией. Подумать только, все, что потребовалось, чтобы отвлечь тебя, — это что-то сладкое и мокрое.

Я стискиваю зубы.

— Где Аметист и Камила?

— Скоро ты их увидишь. — Он поворачивается к столу, берет шприц и щелкает по нему, выпуская каплю красной жидкости.

У меня пересыхает в горле. Я не разбираюсь в химикатах, но единственные лекарства такого цвета, которые я видел, — это пропофол и смесь доктора Диксона с эпинефрином. Первый — мощный анестетик, второй — сильнодействующий стимулятор. В руках такого человека, как отец, ни то, ни другое не сулит ничего хорошего.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я.

— Твоего полного краха. Точно так же, как ты разрушила мою жизнь. — Он приближается ко мне со шприцем. — Как только я превращу тебя в верную и послушную покорную рабыню, ты вернешь мне все, что у меня украла. С процентами.

Я брыкаюсь, пытаясь освободиться от пут, стул скрежещет по бетонному полу, но врезается только в стену. Мне требуется секунда, чтобы понять, что это то же самое устройство, которое они использовали для казни Лиззи Бат электрическим током.

Отец вонзает иглу мне в шею, выпуская жидкость, которая растекается по моим венам, как ледяной огонь. Мышцы напрягаются, я отшатываюсь.

— Хороший мальчик, — бормочет отец. — Ты был моим величайшим творением. В тебе идеально сочетались я и твоя мать.

— Ты ее не знал, — рычу я.

Отстранившись, он смотрит на меня сверху вниз, склонив голову набок.

— Твоя биологическая мать. Не та женщина, которая взяла тебя к себе. Это была твоя тетя.

Это не новость. Мама уже говорила мне, что моя биологическая мать умерла при родах. Логично предположить, что ее связь с отцом не была совсем романтической. Комната кружится. Реальность искажается, размывается по краям и растягивается. Я сопротивляюсь, пытаясь сохранить рассудок, но слова отца эхом отдаются в голове и искажаются, пока не превращаются в бессвязный набор звуков.

Время проходит в искаженной дымке из разрозненных мыслей и образов. Расчлененные воспоминания переплетаются с осколками в комнате.

Когда мои мышцы устают от борьбы, я запрокидываю голову и смотрю на лампочку. Ее нить накаливания мерцает, создавая дымку, напоминающую дурной глаз.

Его слова эхом отдаются у меня в голове, как заезженная пластинка. Я держусь за мысль о том, что отец может пощадить Камилу и Аметист.

Часы тянутся, как плавящиеся часы, и воск капает в пропасть моих мыслей. Спустя целую вечность действие лекарств ослабевает, и ко мне возвращается зрение.

Я оглядываю комнату в поисках выхода. Помещение спартанское, все в белом, кроме экрана, висящего на стене прямо передо мной. Черные кабели тянутся от моего стула к розетке под металлическим столом у двери, до которой невозможно дотянуться. Окон здесь нет, и единственным источником освещения является тусклая лампочка, свисающая с потолка и отбрасывающая длинные изогнутые тени.

Тот наркотик, который отец ввел мне, преследовал единственную цель — держать меня связанным и дезориентированным. Но с какой целью? Он мог сниматься в другом фильме с Аметист или Камилой или организовывать их ужасную смерть.

Страх разъедает меня изнутри, как кислота. Как, черт возьми, люди Отца смогли проскользнуть мимо моих оперативников и подобраться так близко к церкви вскоре после того, как Долли сбежала с Камилой?

Потому что двое мужчин, которых кастрировала Аметист, были всего лишь приманкой. В своем отчаянии выяснить, что случилось с сестрой, я потерял бдительность. Я перестал осторожничать и стал слишком самоуверенным после стольких побед над Отцом.

Дверь распахивается. Словно в ответ на мои мысли, в комнату входит отец с пультом в руках. Он сокращает расстояние между нами и смотрит мне в глаза, словно пытаясь что-то разглядеть в их глубине. Я не могу отделаться от мысли, что он ищет следы наркотика.

Мой пульс учащается, но удары становятся медленными и вялыми. Я дергаюсь, пытаясь вырваться из кожаных ремней.

— Если ты не отпустишь Камилу и Аметист, я тебя убью, — с трудом выдавливаю я. Слова все еще звучат невнятно.

Он неторопливо пересекает комнату, словно моя угроза его не задела. От его невозмутимого вида у меня в груди все переворачивается.

Он закрывает небольшое расстояние между нами и наклоняется ко мне, обдавая лицо горячим дыханием.

— Это что, начало переговоров, дорогой мой?

— Конечно, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы. — Но сначала я хочу увидеть своих девочек.

Он отстраняется и фыркает.

— Предсказуемо слабая, прямо как твоя мать, — усмехается он, его голос сочится презрением. — Она была одной из моих лучших убийц, пока не стала сентиментальной и не сбежала с нашим нерожденным ребенком.

Я сжимаю челюсти. Моя кровь закипает, но я заставляю себя сохранять маску холодной сдержанности.

— Насмехаешься надо мной из-за женщины, которую я никогда не встречал? Если ты все еще помнишь ее по прошествии стольких лет, она, должно быть, была твоей слабостью, а не моей.

На его лице промелькнули эмоции, прежде чем он скрыл их под маской безразличия.

— Я выследил твою мать и выстрелил ей в голову. Однако ты все еще можешь оказаться полезным.

— Где. Они? — рычу я.

Дверь со скрипом открывается. Камила вваливается внутрь, ошеломленная, но невредимая. За ней следует Аметист с пистолетом в руке.

Шок и надежда захлестывают меня, обрушиваясь на меня, как бурные волны. Сердце бьется о ребра, не веря в происходящее.

Спасение. Я дергаюсь вперед, вырываясь из пут, мои глаза широко раскрыты и полны надежды. Моя маленькая призрачная спасительница — неужели она действительно спасла мою сестру?

Аметист поворачивается ко мне и ухмыляется. Затем она направляет пистолет на отца.

И стреляет.

85. КСЕРО

Пуля влетает в стену, не долетев до отца нескольких дюймов. Я оборачиваюсь к Аметист, ожидая, что она попытается снова, но она сгибается пополам и смеется. Просто смеется.

В этой сцене есть несколько нестыковок. У женщины с пистолетом темные волосы до плеч, а мой маленький призрак раскрасил ее левую сторону в зеленый цвет. Единственная реакция отца на то, что она едва не упала, — снисходительная улыбка. Так мужчина улыбается любимому домашнему питомцу. Мое сердце замирает, и все надежды на то, что Аметист в безопасности, разбиваются вдребезги.

Отец усмехается, и этот звук режет меня, как лезвие, по хрупким нитям моего рассудка.

Я перевожу взгляд на Камилу, которая прислонилась к стене в майке на бретельках и облегающих леггинсах, которые многие оперативники носят под пуленепробиваемой броней. Она смотрит на меня стеклянным взглядом, не обращая внимания на Долли и отца.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как они выстрелили в нас дротиками с транквилизатором, но могу только надеяться, что она была под действием лекарства, а не сломлена.

— Где Аметист? — Мой голос дрожит.

Улыбка отца меркнет.

— Эта девочка плохо на тебя влияла и мешала тебе исполнить своё истинное предназначение.

— Что, чёрт возьми, это значит? — Я рычу.

Ярость бурлит в моих венах, борясь с действием наркотиков. Я дергаюсь вперед, пытаясь освободиться, но кожаные ремни на моей груди впиваются в плоть.

Смех Долли становится пронзительным.

— Разве ты не сказала ему?

— Скажи мне, что?

— Аметист должна была умереть, — говорит отец.

Его слова звучат как удар, от которого у меня из легких выбивает весь воздух. Я отшатываюсь, чувствуя, как сжимается сердце.

— Ты лжешь, — говорю я, отвергая саму мысль об этом.

— Она отвлекает тебя от твоего предназначения, — добавляет Долли.

— Что? — резко спрашиваю я, переводя взгляд с нее на отца.

Он подходит ближе и впивается в меня взглядом.

— После того как ты и твоя разношерстная банда перебежчиков убьет руководство «Мойры», ты вернешь все, что у меня украл, и займешь свое место рядом со мной.

— Ты заблуждаешься, — хриплю я.

— Ты смиришься со своим положением в жизни, как только примешь тот факт, что Эми мертва.

Я качаю головой.

— Ты бы не стал убивать кого-то так важного для меня, не устроив из этого шоу.

Отец направляет пульт на стену.

— Посмотри сам.

На экране высвечивается кадр, на котором Аметист лежит на коричневом кожаном диване в белой комнате. Ее глаза открыты, но она ошеломлена, а руки обмотаны грязной смирительной рубашкой. Застежки внизу расстегнуты, открывая волосы на лобке и ноги, обмотанные компрессионными бинтами.

Я напрягаюсь, мой пульс бьется так сильно, что я едва слышу звук.

На экране появляется отец и садится на край дивана.

У меня перехватывает дыхание, когда его руки скользят вверх по ее ногам.

Мое сердце бешено колотится. Она рассказывала мне, что отец изнасиловал ее в лечебнице, но видеть это воочию — это уже совсем другой уровень ада.

Его пальцы проникают в ее влагалище, заставляя ее стонать. Я не могу оторвать глаз от экрана, как будто, отведя взгляд, брошу Аметист на произвол судьбы.

— Ты больной ублюдок, — рычу я. — Я уже знаю, что ты сделал.

— Она была тугой, как девственница, — говорит отец.

Я так сильно натягиваю кожаные ремни, что у меня кровоточат запястья.

— Чудовище. Я убью тебя!

— Туже, чем я? — обиженно спрашивает Долли.

— Ты королева среди женщин, — говорит отец без особой уверенности. — Эми никогда не могла бы сравниться с тобой.

На экране отец достает толстое резиновое кольцо из-под Аметист и откладывает его в сторону, прежде чем расстегнуть ширинку и расположиться между ее раздвинутых ног.

Боль сжимает мою грудь. Я не могу дышать, не могу пошевелиться, пока этот ужас разворачивается на видео. Он грубо овладевает женщиной, которую я люблю, а камера фиксирует каждое выражение боли, страха и смирения на ее измученном лице. Я хочу убедить себя, что это Долли, но именно так Аметист описала один из своих флешбэков. Я беспомощно наблюдаю за тем, как отец крадет еще одну женщину, которую я люблю.

Спустя целую вечность он содрогается в оргазме, и видео переключается на другую сцену. На ней Аметист, привязанная к металлическому столу. Над ней стоит светловолосый мужчина с ножом. Камера переключается на него, когда он делает колющее движение, а затем снова на Аметист, из раны которой сочится кровь.

Адреналин бурлит в моих венах, вызывая приступ паники и отрицания. Должно быть, это очередная извращенная игра отца. Это не может быть правдой. Я не могу ее потерять. Я не потеряю ее. Она — все, что у меня осталось. Мой разум цепляется за эту надежду, отказываясь принять то, что я вижу.

— Чушь собачья, — рычу я. — Это грим и спецэффекты.

Отец берет со стола для пыток еще один шприц и вонзает иглу мне в шею. Укол почти не ощущается, но от потока прохладной жидкости мое сердце пускается вскачь. Мои чувства обостряются, дыхание учащается, а конечности наливаются силой.

Он подходит к двери и открывает ее.

— Ксеро думает, что мы инсценируем смерть. Покажи ему, что мы настроены серьезно.

Прежде чем я успеваю спросить, что, черт возьми, он имеет в виду, Долли направляет на меня пистолет, затем переводит его на грудь Камилы и стреляет. Кровь разбрызгивается по белой стене, и тело моей сестры обмякает.

— Нет! — Я вырываюсь из пут, мой крик эхом отражается от стен.

Камила оседает на пол, ее карие глаза все еще остекленели.

Долли выпускает дым из ствола своего пистолета и переступает через тело Камилы. Она приближается ко мне, стуча каблуками по полу.

В ее глазах светится удовлетворение, она наклоняется ближе и улыбается.

— Я убью тебя, — кричу я.

— Не могу дождаться, когда стану твоей особой наградой. Надеюсь, ты трахаешься лучше, чем Дельта.

— Долли, время на исходе, — говорит отец.

Выпрямившись, она поворачивается на каблуках и, не оглядываясь, выходит из комнаты.

По моим венам разливается раскаленная ярость, даря еще один прилив силы. Я дергаюсь, срывая с запястья кожаный наручник.

Как только Долли исчезает в коридоре, второй наручник с треском разрывается. Дверь захлопывается, оставляя меня наедине с безжизненным телом моей сестры.

Дрожащими руками я расстегиваю кожаные ремни на груди и лодыжках, все еще не в силах пошевелиться от шока. Я вырываюсь на свободу и заползаю в растущую лужу крови Камилы.

Горе сжимает мою грудь безжалостными тисками, лишая мои легкие воздуха. Мое зрение затуманивается непролитыми слезами, оставляя меня слепым ко всему, кроме моей сестры. Я ощупываю ее шею, но не нахожу пульса.

Я опускаюсь на колени рядом с Камилой и кладу ее голову себе на колени. Мое сердце разбивается на тысячу осколков, каждый из которых пульсирует от невыносимой боли. Все воспоминания об улыбающейся маленькой девочке всплывают в моей памяти, и меня охватывает отчаяние.

Ее доброта, ее смех, ее принятие мальчика, отвергнутого отцом и сводными родственниками, — все это исчезло. Именно Камила пригласила меня пожить у них с Изабель и их матерью, смягчая мою боль своим состраданием. Когда она поступила в Академию Мойры, травмированная тем, что подверглась домогательствам со стороны Джона, я поклялся защищать ее.

А теперь она мертва.

Как, черт возьми, я объясню Изабель, что у меня ничего не вышло? Или Джинкссону?

По моим щекам текут слезы, а под ногами растекается ее кровь. Ее медный аромат наполняет мои ноздри металлическим привкусом мучений.

Воздух холодеет, но мой гнев разгорается все сильнее, пока стены смыкаются вокруг того, что осталось от меня и моей сестры. Мой разум не может смириться с ее смертью. Я не могу понять, как кто-то мог причинить вред такой чистой душе.

Отец приказал убить собственную дочь, просто чтобы доказать свою правоту. Он узнал ее, но предпочел уничтожить собственную плоть и кровь.

Ненависть и отвращение борются в моей душе. Мой мир сужается до точки чистой, обжигающей ярости. Каждый нерв кричит о жажде мести, каждый мускул дрожит от желания нанести ответный удар.

Я подвел Камилу. Я подвел Аметист. Я подвел каждого оперативника, который дезертировал из «Мойры», поверив в обещание свободы. Жажда возмездия сжигает последние остатки моей человечности. Жажда мести пожирает мою душу, оставляя лишь оболочку чистого гнева.

— Они все умрут, — рычу я, и мой голос дрожит от силы моей убежденности. — Я убью каждого из них голыми руками.

Комната кружится перед глазами, но я уже на ногах. Уже двигаюсь, уже у двери, уже продумываю, что делать дальше.

Отец хочет монстра? Тогда чудовище станет последним, что он увидит, прежде чем я разорву Долли и его на куски.

86. АМЕТИСТ

Все болит. Такое ощущение, что мое тело засунули в стиральную машину и несколько раз прокрутили на отжиме. Боль пронизывает до костей, и я уверена, что мышцы, к которым она приложена, разорваны в клочья.

Поверхность под моей спиной жесткая и неудобная, с едва уловимым запахом отбеливателя. Я пытаюсь пошевелиться, но конечности не слушаются. Искусственный свет пульсирует на моих веках в такт пульсирующей боли в голове. Ужас пробивается сквозь пелену. Это не похмелье — это что-то гораздо более ужасное.

Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как в меня попал дротик возле церкви. Это мог быть час, день или больше. Судя по холодному воздуху, обдувающему мою кожу, тот, кто нас забрал, снял с меня то, что осталось от одежды. Боль от грубого секса с Ксеро утихла, и эта часть моего тела все еще цела.

Приближаются шаги, зловещий стук каблуков, от которого волосы на голове встают дыбом.

Мое сердце бешено колотится, выброс адреналина прогоняет сонливость, и я прихожу в полубодрствующее состояние.

Я приоткрываю глаз и вижу, что лежу на полу в ванной, отделанной мрамором. У меня перехватывает дыхание, когда я бросаю взгляд из стороны в сторону.

Ксеро нигде нет.

Дверь распахивается, и в комнату врываются рубиново-красные туфли на шпильках, надетые на ноги, такие же, как у меня. Мой желудок сжимается от мучительной смеси тошноты и страха. Мне не нужно смотреть этой женщине в лицо, чтобы понять, что это Долли.

Ее шаги приближаются, цокая по мраморному полу и отдаваясь в моих ушах в такт бешеному стуку моего сердца.

— Просыпайся, ленивая сучка. — Она подкрепляет свои слова резким ударом под ребра.

Я даже не вздрагиваю, хотя мне хочется схватить ее за лодыжку, притянуть к себе и потребовать рассказать, что она сделала с Камилой и Ксеро. Но, как бы я ни старалась, мое тело не двигается.

Долли протягивает руку, запускает пальцы в мои кудри и поднимает меня за волосы. Не успеваю я опомниться от боли, пронзающей голову, как она дает мне звонкую пощечину, от которой я окончательно прихожу в себя.

Вздрогнув, я отшатываюсь, чувствуя головокружение.

Шок проходит, уступая место всепоглощающему отчаянию. Я снова в руках Долли. В лучшем случае Ксеро находится в другой комнате, где его пытает Дельта. В худшем — он мертв.

— Ты трусливая шлюха. Что, черт возьми, ты натворила с нашими инвесторами? — визжит она.

Я стискиваю зубы, не желая отвечать.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — кричит она, и ее голос эхом разносится по кафельным стенам.

Пока я беспомощна, я не стану этого делать. Не сейчас, когда я все еще под действием наркотиков. Не сейчас, когда у нее в руках вся власть. Что бы они ни вложили в этот отравленный дротик, я не в состоянии сопротивляться, и будь я проклята, если доставлю ей удовольствие ответом.

— Иди сюда!

Она тащит меня по холодному, твердому кафелю к душевой кабине, с каждым шагом моя боль усиливается. Резким движением она открывает краны, и из них льется каскад ледяной воды. Я задыхаюсь от шока, мои зубы стучат. Мои конечности дрожат и сводит судорогой от холода. Я вкладываю в свои конечности всю свою решимость, но они не могут спастись от пронизывающего холода.

Дверь снова со скрипом открывается, впуская мужские шаги. У меня внутри все переворачивается, я отчаянно надеюсь, что это Ксеро, но в глубине души понимаю, что буду разочарована.

— Ты звала меня? — спрашивает мужской голос, от которого у меня кровь стынет в жилах. Это Локк. Тот самый златовласый красавчик, которого назначили ответственным за наркотики. Он усмехается. — Что ты делаешь?

— Пытаюсь искупать эту сучку, но она не дается, — отвечает Долли.

— Ты ввела противоядие? — спрашивает он.

Долли кокетливо хихикает.

— Забыла.

— Понятно. Перед аукционом нужно сделать сто и одну вещь.

У меня перехватывает дыхание.

Аукцион?

По мере того, как они удаляются в ванную, их голоса становятся приглушенными. Я зажмуриваю глаза, пытаясь сосредоточиться на их разговоре сквозь рев текущей воды.

Судя по обрывкам фраз, которые мне удается уловить, Дельта устраивает очередной фуршет, на который он пригласил новую группу инвесторов, чтобы провести закрытое представление. Я прислушиваюсь, не упомянут ли Ксеро, но слышу только о новой горячей суперзвезде, которая разорвет меня на части на глазах у зрителей, а затем тот, кто предложит самую высокую цену, осквернит мой труп.

Долли заходит в душ.

— Отдай ей половину.

— Ты уверен? — спрашивает Локк.

— Она будет слабой, но не настолько, чтобы лежать мертвым грузом, — отвечает она. — Я введу ей остальное перед началом торгов.

Холодная вода прекращается, и я начинаю задыхаться. Паника охватывает меня, когда игла вонзается в мой бицепс. Тепло распространяется от места укола и стекает по моему предплечью, вызывая ощущение покалывания в конечностях.

Локк выходит из душа, задерживаясь, чтобы поцеловать Долли.

— Подожди пару секунд, — шепчет он, прижимаясь к ее губам.

Когда я пытаюсь пошевелить пальцами, они дергаются. Я посылаю такой же сигнал пальцам ног, и они поджимаются. Пока они продолжают целоваться, я сжимаю руки в кулаки и пытаюсь пошевелить плечами.

Дрожа от напряжения, я приподнимаюсь и сажусь, но все еще слишком слаба, чтобы встать. Я прислоняюсь к холодной плитке, вкладывая всю свою ненависть в этот взгляд.

Теперь, когда я выпрямилась, я могу получше рассмотреть Долли. Она покрасила светлую часть волос в темно-каштановый цвет и заплела их в косички, отчего стала похожа на маму.

На ней клетчатый передник с глубоким вырезом, белые носки и красные туфли. Это гротескный косплей на «Волшебника страны Оз», от которого меня тошнит.

Слезы подступают к глазам, в носу щиплет. Какого черта я зацикливаюсь на ее наряде, когда мне предстоит умереть? Что еще важнее, что они сделают с Ксеро?

Долли отстраняется, поправляет Локку лацканы и хлопает его по заднице. Я бы накричала на нее за то, что она предала нас, но он и так все знает. Он был в той парочке, которая усыпила Барретта и Сета, оставив их на растерзание.

Он выходит из комнаты, оставляя меня наедине с Долли, которая сбрасывает красные туфли на каблуках и стягивает с себя платье-сарафан. Под ним она голая, ее тело покрыто бледными шрамами. Они могут быть такой же формы, как те, что оставила на мне Дельта, но его порезы были чистыми и аккуратными, и со временем от них остались лишь тонкие шрамы. У Долли порезы неровные и жестокие, это полотно пыток и боли, превратившее ее в маньяка.

С трудом сглотнув, я прижимаюсь к краю душа, внутри у меня все переворачивается. Теперь, когда у меня сохранилась большая часть воспоминаний, я могу думать только о том, что ее отправили в «Три судьбы», а потом четырнадцать лет терпела невыразимые мучения. Ее сарказм неуместен. Мы обе были пешками. Ей нужно направить свою жажду мести в нужное русло.

— Долли, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — А ты знала, что Шарлотта все еще жива?

Она берет бутылку шампуня.

— О чем ты говоришь?

— Няня, которую вы нашли убитой?

— Каппа? — переспросила она. Она заходит в душ и выливает мне на голову полбутылки шампуня.

Я сглатываю.

— Да.

— Это была шутка, но ты сошла с ума и задушила ребенка. А потом ты убила папу.

— Я не…

— Стой смирно и не болтай. — Долли запускает руки мне в волосы и намыливает их шампунем. — Я не могу представить тебя на аукционе с зелеными волосами, от которых воняет сексом и дымом.

— Я не убивала Хита. Это был Каппа.

— Всем плевать. Из-за тебя папа не забрал меня из «Трех судеб». Я осталась там, соблазняя и убивая придурков. А потом, когда я была подростком, меня насиловали и резали ножом больные извращенцы. И все из-за тебя.

— Все было не так. Папа…

Ее кулак врезается мне в лицо, и я отшатываюсь от резкой боли.

Я пытаюсь вырваться из ее жестоких объятий, но Долли держит меня железной хваткой. Она впивается костяшками пальцев в мой затылок, и с каждым движением по моей шее разливается жгучая боль. Я сбивчиво излагаю истинную версию событий. Мой голос звучит отчаянно и напряженно.

Вода обжигает мне нос, заставляя задыхаться. Мыло-шампунь щиплет глаза, они слезятся. Несмотря на жжение и мои отчаянное сопротивление, она включает душ на полную мощность и не собирается меня слушать. Я слепо тянусь к ней, пытаясь оттолкнуть, но она неумолима.

— У тебя было четырнадцать лет, чтобы придумать оправдание для мамы. — Долли швыряет мою голову об стену, и от резкой боли у меня перед глазами замелькали искры. — Даже не думай, что я проглочу твою чушь.

В последний раз яростно дернув меня за волосы, она швыряет мою голову об стену.

Боль вспыхивает, острая и ослепляющая, и я вздрагиваю. Когда она отступает, я падаю на пол душевой, хватая ртом воздух, перед глазами все плывет, голова кружится. Ошеломленная и дезориентированная, я дрожу под струями прохладной воды, которая смешивается с моими слезами.

Следующие несколько минут сливаются в одно размытое пятно. Долли вытаскивает меня из душевой, чтобы высушить волосы, и не обращает внимания на мои объяснения. Она окрасила левую сторону моих волос в тот же темно-каштановый цвет, что и свои, и мы снова стали похожи друг на друга.

Ничто из того, что я рассказываю ей о Дельте и о том, что у папы были дела с ФБР, не вызывает у нее удивления, но она отказывается верить, что мы оба были пешками в жестокой игре мести.

Я стискиваю зубы, пока она заставляет меня надеть ее клетчатое платье. Раз уговоры не помогают, может быть, она отреагирует на мой антагонизм.

— Если бы ты ударила папу ножом, как я, он бы не отвез тебя в «Три судьбы», — говорю я.

— О чем ты говоришь? — выплевывает она.

— Ты сидела сложа руки, зная, куда едешь, и ничего не предпринимала. Ты сама виновата, что не жила с нами с мамой.

Я морщусь, произнося эти слова, потому что это неправда. Долли была совсем ребенком. Но я тоже была на ее месте и не могу допустить, чтобы из-за моего сострадания к ней меня убили. Может быть, она приготовилась к потоку оправданий, а может быть, жестокость — единственное, что она понимает. В любом случае я не позволю ей отдать меня на растерзание этим хищникам.

Она отступает, ее глаза расширяются.

— Сука. Тебе мало того, что ты разрушила мою жизнь, так ты еще и обвиняешь меня в том, что я не убийца?

Чувство вины сдавливает мне горло и грудь. Мне нужно идти вперед, несмотря на эти полные ненависти слова.

— Ты что, не понимаешь? Папа нас подставил. У мамы был роман с ее психотерапевтом, и он сделал все это, чтобы отомстить. Мы были просто случайными жертвами.

Она с силой бьет меня по лицу, и я едва не падаю со стула.

— Ты что, считаешь меня дурой? — шипит она. — Я много лет назад узнала правду и вышла замуж за этого больного старикана, чтобы уничтожить его изнутри.

Я смотрю на нее, разинув рот.

— Ты и Дельту тоже хочешь уничтожить?

— Я привезла сюда Ксеро, чтобы он забил его до смерти, — выплевывает она. — Разве ты не знаешь, что враг моего врага — мой друг?

— А как же я? — шепчу я.

Она пригибается ко мне, хватает за подбородок и заставляет встретиться с ней взглядом.

У меня внутри все дрожит. Это мой самый страшный кошмар, ставший явью. Чудовище с моим лицом протягивает руку сквозь стекло, чтобы украсть мою душу.

Смотреть в ее глаза — все равно что смотреть в бесконечное зеркало отвращения к себе, в кошмар, от которого, как я думала, мне никогда не убежать. Отражение тянется до бесконечности, воскрешая воспоминания, которые я бы убила, чтобы забыть.

В ее сердитом взгляде тлеют годы гноящейся обиды. До сих пор я по-настоящему не понимала, что такое ад.

— Он думает, что ты обидела его неряшливую сестру.

Это слово ранит, как нож в живот.

— Что?

— Значит, ты умрешь, а я буду жить долго и счастливо со своим сексуальным зятем, — отвечает она с ухмылкой.

— Нет?

— У нас так много общего, — говорит она, как будто я ничего не сказала. — Мы обе — убийцы детей, обе жаждем отомстить Дельте. Обе убиваем недостойных братьев и сестер. Ксеро ничего не заметит.

87. АМЕТИСТ

Заявление Долли поражает меня сильнее, чем холодный душ, у меня перехватывает дыхание. Что, черт возьми, она сделала с Камилой? Отпустив мою руку, она отступает на шаг, и я с болезненным стуком падаю на пол.

Хотя от одной мысли о том, что она прикоснется к Ксеро, у меня мурашки по коже, это все же может произойти. Мы с ней почти как две капли воды. Он может даже не заметить физической разницы, пока не увидит наши шрамы.

— Что случилось, Эми? — спрашивает она насмешливым певучим голосом, растягивая накрашенные губы в широкой улыбке. — Наконец-то не можешь нести чушь?

— Рано или поздно он узнает правду. Ты именно такая, каких он презирает.

Она поворачивается к зеркалу, и от того, что она больше не смотрит на меня, мне становится легче. Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться с силами. Долли взъерошивает свои кудри и наносит новый слой блеска для губ.

— Ксеро Гривз питает слабость к жертвам, и он зациклен на Дельте. Он меня полюбит, ведь я с десяти лет была под каблуком у этого монстра.

У меня перехватывает дыхание. Я качаю головой, не в силах возразить. Ксеро и нас с ней, возможно, что-то связывает, что-то, что формировалось месяцами, но Долли права. Как бывшая убийца-лолита, которую заставляли сниматься в фильмах со сценами насилия, она может показаться более сочувственной. Но ничто не может компенсировать ее дьявольскую сущность.

— Есть разница между трагическим прошлым и тем, чтобы стать монстром, — говорю я, и моя убежденность ослабевает. — Шарлотта тоже была пешкой Дельты, но теперь она умирает в тюремной камере.

Она резко оборачивается, ее взгляд становится пронзительным. От неожиданного зрительного контакта я вздрагиваю. Хоть я и знаю, что Долли — не какое-то мифическое зеркальное чудовище, все равно неприятно, когда она смотрит мне прямо в лицо.

— Я единственная, кто может исполнить заветное желание Ксеро, — говорит она.

— И что же это за желание?

— Голова его отца на блюде. Он будет так мне благодарен, что забудет о тебе. Он оттрахает меня в крови Дельты.

У меня внутри все переворачивается, но я заставляю себя рассмеяться.

— Скорее, он перережет тебе горло.

Она усмехается.

— В тебе нет ничего особенного. И никогда не было. Чем раньше Ксеро… чем скорее он узнает, что ты всего лишь бледная копия меня, тем скорее поймет, что я ему идеально подхожу.

Прежде чем я успеваю ответить на этот нелепый комментарий, дверь распахивается, и появляется Дельта.

Паника пронзает меня насквозь, и мои мышцы напрягаются. Я не могу набрать в легкие достаточно кислорода. Я даже не могу выдохнуть. Единственная часть моего тела, способная двигаться, — это сердце, которое бьется где-то в районе позвоночника.

Его взгляд скользит по Долли, а затем падает на мои обнаженные ноги. Затем на его до боли знакомом лице появляется холодная улыбка. Я сижу на полу, парализованная травмой и наркотиками, не сводя глаз с его темно-синих глаз, высоких скул и аккуратной бороды. Он так похож на Ксеро в маске, что мне больно на него смотреть.

Дельта в бархатном смокинге идет по кафельному полу ванной. Это роскошное темно-синее платье с черным воротником и двумя застежками-"лягушками" спереди, которые облегают его фигуру. Костюм очень к месту, учитывая, что он — Хью Хефнер из "смерти".

— Как продвигаются приготовления? — спрашивает он, и от его голоса у меня мурашки бегут по коже.

Бросив нервный взгляд на меня, прежде чем повернуться к мужу, Долли поднимает дрожащие пальцы к затылку.

— Она была несговорчивой.

— Она выглядит идеально. — Дельта нависает надо мной, его взгляд темнеет, и он тянется к моему бицепсу.

Время замирает.

Мысленно я возвращаюсь в лечебницу. Я стою на цыпочках, связанные руки высоко подняты над головой. Теплые руки Дельты сжимают мою плоть, и он вонзает в меня лезвие. Боль пронзает кожу, по которой стекает теплая струйка. Затем мои руки и ноги оказываются в смирительной рубашке, и он наваливается на меня всем весом, сдавливая легкие.

Паника парализует меня. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Ничего не вижу, кроме белого света.

Затем его большая рука ложится мне на плечо, и от выброса адреналина я отползаю назад на ягодицах.

— Нет, — кричу я сорвавшимся голосом. — Уходи!

Мое сердце бьется так сильно, что его удары эхом отдаются в ушах. Я вырываюсь из рук Дельты, а мой разум все еще в тисках травмирующих воспоминаний.

В воспоминании, которое кажется таким реальным, что я до сих пор его чувствую, мужчина прижимает меня к кухонному столу, а его друзья окружают нас, словно стены открытой могилы. В другой раз другой мужчина в черном прижимает мое тело к полу на кухне, и кровь из его горла заливает мое лицо, словно дождь. Все плохое, что когда-либо случалось со мной в жизни, связано с этим монстром.

Дельта отстраняется, хмурясь.

— Ей плохо?

— Может, Локку стоит отвести ее на встречу с инвесторами, — неуверенно говорит Долли.

Я резко поворачиваюсь к ней. Ее лицо бледнеет. Странно, что чудовище из моего детства выглядит таким безобидным по сравнению с этим хищником. Ее лицо больше не выдает насмешливо-торжествующего выражения, оно застыло в стоической маске. Мне не нужна телепатическая связь, чтобы понять, что она не хочет, чтобы я оставалась наедине с Дельтой так скоро после того, как раскрыла свои планы использовать Ксеро, чтобы убить мужа.

— Чепуха. — Дельта протягивает руку и подхватывает меня на руки, его прикосновение вызывает бурю отвращения.

Я ерзаю в его объятиях, мой желудок сжимается, но он притягивает меня ближе к своей груди.

— Полегче, Эми, — шепчет он мне на ухо, и я съеживаюсь от его горячего дыхания. — Будь хорошей девочкой ради папочки Дельты.

Долли идет рядом с ним, следуя за нами в просторную спальню с мебелью из красного дерева и бордовыми шторами. Последние лучи солнечного света проникают через окно, давая мне понять, что я провела целый день в заточении.

Ее дыхание учащается, напоминая мне о том случае, когда она порезала меня этим кухонным ножом. Тогда на ее лице было такое же растерянное выражение, когда другие ученики смотрели на нее как на психопатку.

Дельта останавливается на полпути и кладет руку ей на плечо.

— Оставайся в хозяйской спальне. Инвесторы не должны знать, что вас двое.

Она замирает, ее глаза широко распахнуты от страха, руки сжаты в кулаки.

Дельта направляется к тяжелой двери, ведущей в коридор, выложенный черно-белой плиткой, и мой пульс учащается. Теперь у меня есть шанс сказать что-то — что угодно, — чтобы остановить аукцион.

Я хватаю Дельту за лацкан, и он останавливается.

— Мистер Дельта, — говорю я, чувствуя себя десятилетней девочкой, которая докладывает о выполнении задания. — Долли собирается вас убить.

Он смотрит на меня сверху вниз и ухмыляется.

— Переживаешь за меня, Эми?

У меня перехватывает дыхание, и я сглатываю. Разве Ксеро не говорила мне что-то подобное, когда мы прятались под кроватью Шарлотты? Я отгоняю эту мысль.

— Разве ты не хочешь знать, что она задумала?

От его мрачного смешка у меня волосы на затылке встают дыбом.

— Долли — мое второе величайшее творение, и я прекрасно осведомлен о ее амбициях. Зачем еще мне было устранять ее самых преданных последователей?

У меня отвисает челюсть.

Он смотрит на меня, его глаза блестят.

— Есть вопросы? Есть что обсудить?

К горлу подступает тошнота. Мне не нужно спрашивать о его величайшем творении. Этот бессердечный ублюдок подвергал Ксеро ментальным и психологическим пыткам с семи лет. И если Дельта уже знает о заговоре Долли, то мне нечего предложить ему в обмен на свою жизнь.

Он распахивает тяжелую дубовую дверь и входит в просторную комнату, наполненную звоном бокалов и тихим гулом голосов. Запахи бренди, сигарного дыма и дорогого одеколона смешиваются с вонью коррупции и разложения.

Я смотрю на густые кроны деревьев за стеной из свинцовых окон, а затем на группу мужчин постарше, которые развалились на кожаных диванах и потягивают напитки.

Их болтовня стихает, когда мы проходим через комнату и направляемся к кровати, стоящей напротив барной стойки и окруженной студийными светильниками на штативах. Все взгляды устремлены на меня, и от этого мое сердце готово выпрыгнуть из груди и улететь в окно.

Мужчины встают с диванов и приближаются ко мне, словно гиены, учуявшие запах падали. Я дрожу, чувствуя себя беззащитной в этом клетчатом платье и более уязвимой, чем в приюте.

Тогда съемочная группа была больше заинтересована в создании фильма, а я была просто очередной жертвой, обреченной на смерть. Здесь же я — главная достопримечательность.

Дельта укладывает меня на резиновый коврик.

— Джентльмены, дайте нам несколько минут, чтобы подготовиться к аукциону.

Двенадцать мужчин собираются в небольшую толпу вокруг кровати. Их возраст варьируется от сорока с небольшим до восьмидесяти с лишним, но все они смотрят на нее с одинаковым хищным блеском в глазах. Воздух пропитан болезненным голодом, каждая молекула дрожит от напряжения.

— Долли, — хрипит один из мужчин. — Отсоси у меня.

Остальные хихикают.

Мои конечности все еще отяжелели от наркотиков, но с челюстями все в порядке. Если он поднесет свой вонючий пенис к моим губам, я откушу его, как сосиску.

Когда Дельта отстраняется, я хватаю его за лацкан пиджака, заставляя его удивленно поднять бровь.

— У меня только половина дозы противоядия.

Нахмурившись, он подзывает кого-то, стоящего у бара.

— Иди сюда. Вколи Долли полную дозу наноэпинефрина.

Через несколько мгновений Локк пробирается сквозь толпу со шприцем в руках. Он вводит иглу мне в руку, и я чувствую укол, а затем в меня вливается теплая жидкость. Она растекается по моим венам, возвращая силы.

Когда он отступает, на кровать пытается забраться мужчина с плохой прической. Он похож на галлюцинацию моего покойного учителя музыки, только на этот раз мой разум ясен. Я пинаю его, заставляя остальных хихикать.

Бах!

Всеобщее внимание переключается на другой конец комнаты. Второй грохот подтверждает источник звука — это двойные двери, подпертые деревянной перекладиной.

Звук такой, словно кто-то бьет по нему тараном.

У меня перехватывает дыхание. Я двигаю конечностями, наполняя их ощущениями и силой.

Это спасательный отряд?

— Что это, черт возьми, такое? — спрашивает седовласый мужчина в бордовом смокинге.

Дельта усмехается.

— Это моя новая звезда, Ксеро Гривз, выходит на сцену.

По комнате прокатывается нервный смешок, и несколько мужчин отходят от кровати. Мистер Комбовер остается на месте, словно желая занять место в первом ряду и наблюдать за разворачивающейся драмой. По спине бегут мурашки, внутри все сжимается от смеси надежды и страха.

Дельта хлопает Локка по плечу и отходит от кровати.

— Начинайте аукцион.

Локк описывает Долли в уничижительных выражениях, пересказывая фильмы, которые она посмотрела. Но я не свожу глаз с двустворчатых дверей. Дерево, из которого они сделаны, скрипит под давлением. Я ерзаю на матрасе и просовываю руку под резиновую подушку. Что-то острое колет мне палец, и я вздрагиваю.

Пощупав предмет, я понимаю, что это нож для колки льда.

Пока мужчины спорят, кто из них первым доберется до меня после Ксеро, я лезу под вторую подушку и нащупываю рукоятку с лезвием. Оно тяжелое, с зазубренным краем. Краем глаза я замечаю какое-то движение. Это Дельта пробирается мимо барной стойки и исчезает за дверью.

Я хмурюсь. Почему Дельта не предупреждает остальных, чтобы те бежали?

Сунув нож для колки льда в карман фартука, я придвигаюсь к краю матраса, держа тесак за спиной.

Мужчины продолжают торговаться, и в комнате поднимается возбужденная болтовня. Кто-то потирает руки, когда перекладина трескается. У меня перехватывает дыхание. Ксеро вот-вот выбьет дверь.

Мое сердце наполняется адреналином и силой, я разминаю плечи, кровь бурлит от предвкушения. Как только он ворвется, я ударю.

— Продано за пятьсот тысяч, — кричит Локк под вежливые аплодисменты.

Победителем становится седовласый мужчина в бордовом пиджаке. Он достает телефон и нажимает несколько кнопок на экране. Могу только предположить, что он переводит деньги.

Локк подходит к дверям и отодвигает засов. Двери распахиваются, и мы видим Ксеро, обнаженного, с платиновыми волосами и в крови. Мужчины разбегаются по комнате, как крысы.

У меня отвисает челюсть. Что, черт возьми, они с ним сделали?

Лицо Ксеро — маска безумия, покрытая слезами и кровью. Когда наши взгляды встречаются, его лицо искажается от неприкрытой ненависти.

88. АМЕТИСТ

Все мои планы по освобождению с помощью ножа рушатся, когда Ксеро несется через всю комнату — не к Локку и не к сексуальным извращенцам. А ко мне.

Его волосы развеваются во все стороны, как кровавый нимб. Лицо красное от ярости, на лбу вздулись вены. Мышцы на шее напрягаются, как капюшон кобры, и он становится похож на пациента психиатрической лечебницы.

Сердце подпрыгивает у меня в груди. Судя по тому, как он не сводит с меня глаз, словно я единственный человек в мире, кажется, что он вот-вот заключит меня в объятия… пока не сжимает кулак.

Я уворачиваюсь в сторону, прежде чем он успевает ударить.

— Ксеро! — кричу я, но мой голос не доносится до него сквозь пелену ярости.

Он разворачивается, делает рывок, хватает меня за волосы, и публика разражается аплодисментами. Осознание ударяет меня по лицу, и все капли крови отхлынули от головы к сердцу.

Ксеро думает, что я Долли.

Используя все, чему я научилась на наших тренировках, я падаю на пол и вырываюсь из его хватки, вырвав с корнем десятки волосков. Когда Ксеро надвигается на меня, я хватаю тесак и целюсь ему в грудь.

Зрители ахают.

Его взгляд мечется из стороны в сторону, вызывая давно забытые воспоминания о буйных заключенных-мужчинах. На этот раз их не усмиряет целая армия людей в белом — только я.

— Ксеро? — повторяю я дрожащим голосом.

Я так привыкла к спаррингам с Ксеро и остальными, что его движения кажутся мне неуклюжими. Я уклоняюсь в сторону, едва успев увернуться от правого хука. Поток воздуха проносится прямо над моей головой, свидетельствуя о силе его удара.

Зрители аплодируют все громче, подбадривая его. Я делаю рывок в сторону, едва успев увернуться от очередного удара. Если я не выведу его из этого наркотического транса, он продолжит нападать на меня, думая, что я Долли.

— Ксеро, это Аметист! — кричу я, перекрикивая шум.

Он бросается вперед, пытаясь схватить меня за горло. Я уклоняюсь, и его пальцы задевают мое плечо.

— Ксеро Гривз, приди в себя!

Другой рукой он хватает меня за запястье, и боль пронзает мою руку, когда он притягивает меня к своей груди. Его сердце бьется так сильно, что его удары отдаются эхом у меня в спине. Я извиваюсь, пытаясь вырваться, но у него железная хватка.

Когда его свободная рука обхватывает мое горло, отчаяние заставляет меня отступить назад. Моя нога касается его голени, но он даже не вздрагивает. Я перебираю все приемы, которые мы отрабатывали, пытаясь найти тот, который не навредит Ксеро.

Но когда он перекрывает мне доступ воздуха, я бросаюсь вперед, сбивая его с ног.

Ксеро падает вперед, но успевает остановиться, прежде чем упасть. Он разворачивается и снова замахивается кулаком, заставляя меня пригнуться.

Зрители хохочут.

Я отступаю, прикрываясь тесаком, как щитом, но Ксеро надвигается на меня с решимостью тигра. Я оказалась перед безумной дилеммой.

Единственный человек, способный меня спасти, считает меня женщиной, которую хочет убить. Если я нападу на него в целях самообороны, Дельта и дюжина других хищников будут ждать не дождутся моей смерти. Если Ксеро убьет меня в приступе ярости, вызванной наркотиками, это сломит его дух, и Дельта победит.

— Ксеро, пожалуйста, послушай меня! — кричу я сорванным голосом.

Он делает выпад, как гремучая змея, и хватает за запястье руку, в которой держу нож.

Я могла бы ударить его, но это только укрепило бы в его мнении, что я враг. Я могла бы вырваться из его хватки, но он будет продолжать преследовать меня, пока не потеряет сознание. Тогда мы оба будем уязвимы.

Возможно, единственное оружие, которое у меня есть, — это моя капитуляция.

Сжав пальцами мое запястье, он отводит меня назад, пока мои подколенные сухожилия не касаются края матраса. Его свободная рука обхватывает мое горло и сжимает.

— Ксеро, — хриплю я. — Это Аметист. Твой маленький призрак.

Он слишком далеко зашел в своем заблуждении, чтобы слушать, и перекрывает мне доступ к воздуху. Перед глазами пляшут пятна, в глазах темнеет. По обе стороны от меня мужчины прижимаются друг к другу. Их возбужденное дыхание заглушает шум крови в моих ушах.

Я смотрю в глаза Ксеро и глажу его руку, которая пытается задушить меня. Я вкладываю в эту ласку всю свою любовь.

— Макмерфи, — шепчу я ему на ухо.

Ксеро вздрагивает от этого слова, его хватка ослабевает. Его взгляд остается безумным и расфокусированным, но в моей груди вспыхивает искра надежды.

Я шепчу стоп-слово снова и снова, и каждый раз его хватка ослабевает настолько, что я могу втянуть в себя воздух. Он тяжело дышит, на его лице появляется гримаса.

— Все правильно, Ксеро, — говорю я, скользя ладонью вверх по его руке. — Это я. Я есть Аметист.

На его лице мелькает узнавание. Он смотрит мне в глаза, его лоб морщится от недоумения, но тут в его взгляде мелькает что-то от того мужчины, которого я люблю.

Вокруг нас мужчины аплодируют и подбадривают Ксеро, чтобы тот разорвал меня на части. Он не обращает на них внимания, сосредоточившись только на мне.

Когда его пальцы разжимаются на моем горле, я хватаю его за запястье.

— Не делай этого у всех на виду.

Он колеблется, его дыхание учащается, взгляд мечется из стороны в сторону. Безумие в его глазах меркнет, сменяясь вспышкой ярости. Не говоря ни слова, он швыряет меня на кровать. Пружины матраса скрипят под моим весом, и я кричу.

От движения трясутся студийные светильники и камеры на штативах, окружающие кровать, и в глазах у меня все плывет. Я моргаю снова и снова, глаза слезятся.

Ксеро устраивается между моих раздвинутых ног, его руки скользят к декольте моего платья. Он хватает ткань обеими руками и тянет, разрывая ее.

Восторженные крики зрителей становятся отдаленным ревом, мой мир сужается до прикосновений Ксеро. Он нависает надо мной, его руки ласкают мою обнаженную грудь. От его прикосновения по моей коже пробегают электрические искры, и мое дыхание учащается. Я прикусываю губу, чтобы не застонать.

Знает ли вообще Ксеро, что происходит?

Чужая рука касается моего колена, я вздрагиваю и вскрикиваю. Ксеро резко поднимает голову, его глаза сужаются.

Тот, кто меня лапал, — это мужчина, у которого волосы свисают прядями над ухом. Ксеро молниеносно хватает мой тесак и перерезает ему горло.

Кровь брызжет на кровать, заливая мою грудь. Я задыхаюсь, мои глаза расширяются. Мужчины, столпившиеся вокруг кровати, отступают в самые дальние углы комнаты.

Ксеро переводит взгляд на меня, затем забирается обратно на кровать и вкладывает мне в руку тесак. Сердце трепещет, когда я сжимаю его рукоятку.

Схватив рваную ткань моего платья, он вытирает кровь с моей груди.

Дрожащими руками я обхватываю его лицо и шепчу:

— Что они с тобой сделали?

Ксеро шипит сквозь стиснутые зубы, заставляя меня вздрогнуть. Ему что, мерещится? Не успеваю я придумать, как с ним заговорить, как рука, державшая ткань, проскальзывает между моих раздвинутых ног.

Мой взгляд скользит по его мускулистой груди, прессу и толстой эрекции. Я дрожу, мышцы моей киски напрягаются. Ксеро скользит пальцами по моим влажным складочкам, его глаза темнеют от гнева и желания.

— Ты хочешь меня? — Я обхватываю его член пальцами.

Он отвечает низким рычанием и придвигается ближе, позволяя мне приставить его член к своему входу. Когда я провожу головкой по набухшему клитору, мы оба стонем.

Не успеваю я опомниться, как Ксеро входит в меня с такой силой, что я вскрикиваю. Он отстраняется, не давая мне прийти в себя, и резко двигает бедрами.

Его толчки жесткие, неумолимые, они дарят мне одновременно удовольствие и боль. Я обхватываю его бедра ногами и цепляюсь за его бицепсы. Его горячее прерывистое дыхание обжигает мою щеку, смешиваясь с запахом пота и крови.

— Сильнее, Ксеро, — стону я, впиваясь пальцами в его плечи. — Заставь меня кончить.

Он отстраняется, и наши взгляды встречаются в молчаливом понимании. Отстранившись, он переворачивает меня на живот и снова входит в меня, совершая еще один резкий толчок. Его руки сжимают мои бедра с такой силой, что на них останутся синяки, и он вколачивается в меня, его движения яростны и неистовы.

Я отталкиваюсь от него, отвечая толчком на толчок. Когда я поворачиваюсь, несколько мужчин из тех, что были здесь раньше, подходят ко мне, поглаживая свои возбужденные члены.

Мои пальцы сжимаются вокруг тесака. Первый ублюдок, который приблизится на расстояние вытянутой руки, умрет следующим.

Ритм сбивается, его горячее прерывистое дыхание обжигает мою шею. Его грудь прижимается к моей спине, рука сжимает мою талию.

Внутри нарастает напряжение, подпитываемое мыслями о неминуемой смерти незнакомцев. Я представляю, как они ползут на матрас, желая, чтобы настал и их черед, и как я разрубаю их на куски своим тесаком.

Пока грубые пальцы Ксеро ласкают мой клитор, мужчины подходят ближе. Интересно, сколько они заплатили за то, чтобы посмотреть на это, и стоит ли это их жизней.

Они ждут грандиозного финала, когда Ксеро убьет меня в момент оргазма.

Как только я собираюсь кончить, он оттаскивает меня назад, и я сажусь на колени, а он входит в меня сзади.

Я поворачиваюсь к седовласому победителю аукциона и облизываю губы. Когда он улыбается, я представляю, как он бросается вперед, его возбужденный член оказывается в пределах досягаемости моего клинка.

Пальцы Ксеро снова находят мое горло и сильно сжимают. Мои глаза расширяются, и я хватаюсь за его пальцы, пытаясь их разжать.

Мужчины придвигаются ближе, их лица кажутся чудовищными.

Темнота снова застилает мне глаза. Я открываю рот в беззвучном крике. Ксеро ускоряет толчки, словно взволнованный моей неминуемой смертью.

Оргазм пронзает меня насквозь, мышцы сжимаются вокруг члена Ксеро. Глаза закатываются к затылку, тело обмякает.

Зал взрывается бурными аплодисментами, но я остаюсь неподвижной, желая, чтобы они поверили, что я мертва. Движения Ксеро становятся беспорядочными, он трахает меня с такой силой, что мое тело дергается по матрасу.

С последним толчком его член пульсирует раз, другой, третий, прежде чем извергнуть поток теплой спермы. У меня в ушах звенит от его рева. Он продолжает входить в меня во время кульминации, растягивая мой оргазм.

Его движения замедляются, он гладит мои кудри, все еще тяжело дыша. Я подглядываю из-под ресниц, наблюдая за приближающимися мужчинами.

Ксеро вырывается из моих рук, выхватывает тесак из моих пальцев и набрасывается на толпу. Комната наполняется криками, воплями и звуками рассекаемой плоти. Я продолжаю притворяться мертвым, пока он в ярости крушит все вокруг.

Мужчины пытаются сбежать. Все двери, в том числе двойные, которые были забаррикадированы, заперты.

Пока он расправляется с людьми, я сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него с моим тесаком. Человек, которого мы оба хотим убить, пропал без вести.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь выглянуть еще раз, бойня прекращается, и Ксеро с глухим стуком падает на пол.

Дельта выходит из-за барной стойки с пистолетом, стреляющим транквилизаторами.

— Прошу прощения, джентльмены. Победитель аукциона скончался. Не хотите ли снова поспорить за редкую возможность трахнуть Долли, пока ее тело еще теплое?

89. АМЕТИСТ

Я лежу на матрасе, затаив дыхание, пока Дельта приказывает Локку отвести меня в другую комнату. Он велит своим посетителям угощаться, пока он устраивает Ксеро в подходящей камере.

В комнате раздается нервный гомон, хотя его гораздо меньше, чем до того, как Ксеро устроил кровавую бойню. Отчасти это связано с тем, что половина мужчин либо мертва, либо покалечена. Пот, кровь и смерть забивают мне ноздри, вызывая тошноту. Выжившим, похоже, плевать на то, что их товарищей перебили, — все они жаждут трахнуть труп Долли.

Я выглядываю из-под ресниц и вижу, как Дельта тащит Ксеро из комнаты. Хотела бы я, чтобы у меня хватило сил и возможностей разорвать их всех на куски.

Но поскольку у меня есть только нож для колки льда, мне придется притвориться мертвой и нападать из тени.

Когда Локк хватает меня за лодыжки, я заставляю себя не дергаться. Он стаскивает меня с матраса, и я с болезненным стуком падаю на пол. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущении, что меня тащат через всю комнату к двери, ведущей в выложенный плиткой коридор.

Когда мы входим в спальню, Локк поднимает меня с пола и бросает на матрас. Я падаю на спину, ледоруб в моем кармане подпрыгивает на бедре.

Локк отступает, оставляя меня одну в роскошной, тускло освещенной комнате. Как только дверь со щелчком закрывается, я достаю свое оружие и сжимаю его в ладони.

Все, что мне нужно сделать, — это дождаться победителя аукциона.

Когда я убью его, воспользовавшись эффектом неожиданности, я подожду, пока следующий участник придет проверить, что с ним, и убью его.

Не успеваю я додумать этот план до конца, как дверь распахивается, и я вздрагиваю. Входит Долли, ее фигура видна лишь силуэтом. Она включает свет и подходит к моей кровати.

От ее горячего дыхания у меня на затылке встают дыбом все волоски. Я закрываю глаза, мое сердце бьется так сильно и быстро, что я уверена: она знает, что я притворяюсь.

— Как типично для тебя — вырубиться меньше чем через двадцать минут. Ты всегда была слабой.

Она протягивает руку и хватает меня за волосы.

— Тебе всегда везло. Мне годами приходилось сниматься в этих фильмах, сражаясь с сотнями этих ублюдков, а ты не смогла пережить ни одного.

При воспоминании обо всем, что ей пришлось пережить, у меня сжимается сердце. Когда теплая слюна попадает мне на щеку, я заставляю себя не вздрагивать. Я ненавижу Долли, даже несмотря на то, что она одновременно и жертва, и чудовище. Но я бы хотела, чтобы существовал способ заставить ее понять правду.

— Я умоляла Дельту убить тебя, уничтожить последнего из моих демонов, но он хотел нажиться на твоей смерти. Меня от этого тошнило, — шипит она.

Я напрягаюсь, у меня перехватывает дыхание. Неужели она не понимает, что ее враг — это Дельта, а не я?

— Раз я не могу тебя убить, я оскверню твой гребаный труп!

Она с силой отталкивает меня, и я падаю на матрас. Я приоткрываю глаз и вижу, что она стоит ко мне спиной, роется в комоде у стены и достает зазубренный нож.

Тревога пронзает меня, и я вскакиваю с матраса. Все мысли о сострадании улетучиваются при виде того, что меня вот-вот изуродуют.

Я бросаюсь на Долли с ножом для колки льда, целясь ей в горло. Она оборачивается, чтобы увернуться, но не успевает. Острый кончик пронзает ее шею сбоку, брызжет кровь.

Долли с криком отшатывается, ее глаза расширяются, она хватается за рану. Она яростно размахивает ножом, но я уворачиваюсь.

— Таракан, — рычит она, в ее голосе сквозит яд. — Ты все это время притворялась мертвой. Двуличная избалованная принцесса.

У меня сжимается челюсть, когда на поверхность всплывают все воспоминания о том, как она нападала на меня. Меня переполняет обида. Даже если бы папа разгромил ее вещи и выставил все так, будто виновата я, мы могли бы все обсудить. Но вместо этого она набросилась на меня, как психопатка.

— И что ты теперь собираешься делать, Долли? — спрашиваю я, крепче сжимая нож для колки льда. — Поквитаться, ударив меня ножом в шею?

Сверкая зубами, она бросается в атаку. Кровь льется из раны на ее белое платье, но, похоже, ее это не волнует. Используя все, чему я научилась на тренировках в спарринге, я сжимаю челюсти, становлюсь в стойку и готовлюсь к удару.

Она взмахивает ножом по восходящей дуге, целясь мне между ребер. Я блокирую удар, отступаю в сторону и наношу удар по ее горлу. Она отшатывается назад, врезаясь в комод.

— Ах ты сука, — визжит она.

Не отрывая от меня взгляда, она тянется за спину и шарит в ящике, предположительно выискивая оружие посерьезнее ножа. Я бросаюсь на нее, едва успев увернуться от попытки выколоть мне глаза.

— Очнись. Я только и делала, что существовала. — Я бью ее по запястью, и нож отлетает в другой конец комнаты.

Она оборачивается ко мне, ее лицо искажается от ярости.

— Ты ни дня в своей жизни не страдала!

— Чушь собачья.

Она с криком бросается на меня. Я поворачиваюсь, но она меняет направление и валит меня на кровать. Матрас прогибается под нашим общим весом, и мы катаемся по нему, пытаясь взять верх. Она оказывается сверху и хватает меня за горло.

— Если ты думаешь, что месяц в психушке сравнится с годами изнасилований, убийств и покушений на убийство ради Дельты, то ты сумасшедшая.

— Тогда давай объединимся и убьем его, — огрызаюсь я.

Она замахивается, чтобы ударить меня головой. В последнюю минуту я бью ее по ране на шее, из которой снова хлещет кровь. Она вскрикивает, ее хватка ослабевает, и я вырываюсь и скатываюсь с кровати. Встав на ноги, я оглядываю комнату и бросаюсь к тому месту, где она выронила нож.

Долли спрыгивает с кровати и запрыгивает мне на спину.

— Мама преподнесла тебе все на блюдечке с голубой каемочкой. — Она пытается перекрыть мне доступ воздуха. — Мне пришлось бороться, унижаться и трахаться, чтобы остаться в живых.

Я отступаю назад, прижимая ее к стене, и она вскрикивает.

Когда она не разжимает пальцы на моей шее, я толкаю ее в сторону шкафа, опрокидывая маленький столик, на котором разложены косметические принадлежности.

Отпустив меня, она падает на пол, тяжело дыша.

— И это все, что у тебя есть?

Не обращая на нее внимания, я поднимаю упавший нож.

— Мне жаль, что твоя жизнь была сплошным несчастьем, но я в этом не виновата.

— Чушь собачья! — кричит она, хватаясь за шею.

Ес взгляд расфокусирован, и я не могу понять, в чем причина — в кровопотере или в том, что она под действием наркотиков. Я не могу представить, каково это — жить рядом с Дельтой, не прибегая к химикатам, чтобы заглушить ужас.

— Мамин дневник все объяснил. Мы даже не были папиными детьми. Он был агентом ФБР…

— Я знаю, — резко отвечает она.

Я вздрагиваю.

— Что?

— Дельта все мне рассказала. Тебе не нужно рассказывать мне, что натворила Каппа, или о том, что Лямбда замышляла, как украсть все у мамы и оставить ее ни с чем, потому что я и так все знаю.

Я хмурюсь. Должно быть, Лямбда — это кодовое имя Лайла.

— Тогда почему…

— Потому что мы должны были быть вместе, — кричит она, и по ее щекам катятся слезы. — С тобой «Три судьбы» и все, что случилось после, были бы выносимы!

Ее слова пробудили в моей памяти воспоминания о том, как ее всегда хвалили за успехи, а меня наказывали за мелкие промахи. Инструкторы старались сломить мой дух, тешили самолюбие Долли, но не предлагали мне ничего, кроме оскорблений.

Сжимая нож, я киваю.

— Я должна была стать козлом отпущения, в то время как ты наслаждалась жизнью золотого ребенка.

— Что, черт возьми, это должно означать? — рычит она.

— Не думаю, что Дельта научил тебя тонкостям нарциссического абьюза.

Она поднимается на ноги, пошатываясь, и поднимает нож для колки льда. Я вздрагиваю, не успев понять, когда она выхватила его у меня из рук.

Набросившись на меня, как банши, она кричит:

— Ты всегда была книжным ботаником. Почему бы тебе просто не умереть?

Время замирает, и паузы между ударами сердца становятся все длиннее. Я стою на месте, представляя себя матадором, лицом к лицу с разъяренным быком. Долли целится мне в глаза ножом для колки льда, ее лицо искажено от ярости.

Она не изменится.

Никогда не изменится.

Я здесь для того, чтобы быть жертвой всего, что пошло не так в ее жизни. Но я отказываюсь брать на себя вину за поступки нашего отчима и его коррумпированных подельников. Не хочу тратить ни секунды своего времени на то, чтобы объяснять свою правду кровожадной женщине, которая не станет меня слушать.

Долли может быть жертвой, но она далеко не невинна. Она сидела сложа руки, позволяя Дельте снимать все больше фильмов со сценами насилия. Она могла убить его в любой момент их совместной жизни, в том числе и сегодня, но обратила свой гнев на меня.

Когда она оказывается в пределах досягаемости, я вспоминаю слова Сета о ее стеклянном левом глазе. Отступив на шаг, я жду, когда рука с ножом для колки льда приблизится.

В последнюю минуту я бросаюсь в ее слепую зону, хватаю ее за руку и втыкаю нож ей под ребра.

Время возвращается в привычное русло, и она падает на колени, ее глаза расширяются от ужаса.

— Эми? — шепчет она, и ее голос звучит совсем как у той близняшки, которую я помню.

— Надеюсь, ты обретешь покой в смерти, потому что ты слишком опасна, чтобы оставлять тебя в живых.

Кровь сочится из ее приоткрытых губ, и она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными предательства. Она падает на бок, ее тело бьется в конвульсиях.

Желчь подступает к моему горлу. Я отшатываюсь, хватая ртом воздух, когда жизнь покидает Долли. Ее тело еще раз дергается, прежде чем безвольно упасть в растекающуюся лужу крови.

Долли. Мой преследователь, мой мучитель, мой близнец. Чудовище в зеркале.

Женщина, которая должна была стать для меня спасательным кругом, но предпочла заставить меня страдать.

Наконец-то все кончено. По крайней мере, для нее.

Я падаю на колени рядом с ней, и горе наваливается на меня свинцовым грузом. Из моего горла вырываются горькие рыдания, смешиваясь с горячими слезами. Я кладу руку ей на лицо, чувствуя тепло, которое скоро исчезнет. Как бы я ни пыталась сдержать эмоции, они не утихают.

Нет времени на скорбь. Ксеро без сознания, он один и полностью во власти Дельты. Что, если Дельта убьет его или позволит этим извращенцам надругаться над его бездыханным телом?

Но я не могу перестать плакать.

Я плачу по девочке, которой она была, по сестре, которую я потеряла, по монстру, которым она стала. Мои слезы впитываются в ее платье, смешиваясь с кровью.

Долли заслуживала лучшего. Мы обе заслуживали. Мама тоже. Но такова наша реальность.

Отстранившись, я смахиваю слезы и смотрю на нее опухшими глазами. На ее лице нет ни гнева, ни боли. Я хочу ненавидеть ее, но все, что я чувствую, — это всепоглощающую печаль.

Вытирая глаза, я снимаю свое разорванное платье и раздеваю труп Долли. Заставив ее надеть мой наряд, я укладываю ее тело на кровать и, пошатываясь, иду в ванную.

В зеркале я вижу женщину с безумным взглядом, которую едва узнаю. Я вся в крови, мои кудри разметались во все стороны. Вокруг глаз темные круги, а на шее уже проступают синяки.

Дрожащими пальцами я открываю кран и брызгаю холодной водой себе на лицо, но это не помогает успокоиться. Меня так трясет, что я едва могу оттереть кровь.

Когда я заканчиваю, я промываю нож и снова смотрю на свое отражение.

Я вижу только себя. Я бледная, изможденная, тяжело дышу, но чудовище в зеркале мертво.

Реакция на убийство подождет, пока я не спасу Камилу и Ксеро.

Чтобы пройти мимо Дельты, понадобится не только нож, и, кажется, я знаю, где его найти. Долли, должно быть, искала пистолет в верхнем ящике.

Накинув халат, я выхожу из ванной в поисках оружия, но тут же замираю на месте.

Локк стоит у изножья кровати и смотрит на труп Долли. Он поворачивает голову, и его брови удивленно взлетают вверх.

О, черт.

90. АМЕТИСТ

Паника разливается по моим венам. Я замираю в дверном проеме, уставившись на Локка. В любую минуту он может поднять тревогу и сообщить Дельте, что я самозванка, а его драгоценная жена мертва.

Золотоволосый красавчик переводит взгляд с меня на мою покойную сестру-близнеца и ухмыляется.

— Что ты натворила?

С трудом сглотнув, я выравниваю дыхание, пытаясь перенять безумие Долли.

— После всего, что она у меня отняла, мне нужно было выпустить пар.

Он подходит ближе, хмурясь.

— У тебя красные глаза. Ты плакала?

— Несмотря ни на что, она была моей сестрой-близнецом.

Он качает головой.

— Это было безрассудно, детка. Мы договорились, что ты будешь подыгрывать мне, пока не настанет время для смерти Дельты.

Мои мысли мечутся, а комната вращается вокруг своей оси. Долли упомянула, что хотела его смерти, но я не знала, что у нее был план.

— Долли? — Локк отходит от края кровати, сокращая расстояние между нами, и кладет ладонь на руку, в которой я держу нож.

От его прикосновения у меня мурашки бегут по коже, и я борюсь с желанием отшатнуться. Я поднимаю другую руку и неловко потираю затылок.

— Я его потеряла.

— Ты передумала?

— Нет, — говорю я.

— Нормальная реакция на травмирующего человека. Дельта дает тебе свободу только потому, что ты помогаешь ему поймать Ксеро. Не обманывайся этим перемирием. Это только потому, что ты даешь ему то, чего он хочет. Как только Ксеро окажется под его контролем, он снова свяжет тебя, как Гранта, и выставит на продажу любому, на кого захочет произвести впечатление.

Я опускаю голову, пытаясь сдержать нахлынувшие волны сочувствия и чувства вины. Не знаю, почему мне не пришло в голову, что с Долли они обойдутся хуже, чем с Грантом. Похоже, мой вирусный пост в соцсетях спровоцировал череду событий, которые привели ее к власти.

— Поговори со мной, — говорит Локк.

— Ты прав, — отвечаю я, крепче сжимая нож.

— Хорошая девочка. — Локк обнимает меня, и меня чуть не выворачивает наизнанку. — Когда он умрет, мы возьмем под контроль Ксеро и активы, которые он украл у Дельты. Потом мы избавимся от него и будем жить вместе в роскоши до конца наших дней.

В эту несчастливую историю любви можно было бы поверить, если бы Локк не участвовал в "снаффе". Если бы ему было не наплевать на Долли, он бы помог ей сбежать. Вместо этого он продал ей мечту. Подняв нож, я вонзаю его ему в живот, заставляя его отшатнуться с потрясенным криком.

— Долли? — шепчет он, его глаза расширяются.

— Угадай еще раз.

Я полосую его по груди, разбрызгивая кровь. Она разбрызгивается по моему лицу, вызывая у меня трепет удовлетворения.

На его лице мелькает узнавание.

— Эми.

— В чем заключался ваш план? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. — Манипулировать Долли, чтобы она передала активы Дельты, продать ее тому, кто больше заплатит, и сбежать в одиночестве навстречу закату?

— Она была конченой шлюхой.

Я кривлю губы и снова поднимаю нож.

— И что это значит?

— Я могу объяснить. — Он поднимает дрожащую ладонь.

— У тебя десять секунд.

— Дельта шантажировал меня, чтобы я бросил учебу в медицинской школе и стал заботиться о Долли. — Он бросает дрожащий взгляд на ее остывающий на кровати труп. — Мне приходилось давать ей лекарства, лечить ее раны и следить, чтобы она была начеку с посетителями.

К горлу подкатывает тошнота. Я стискиваю зубы, борясь с желанием ударить его. Он описывает худшего сутенера.

Локк облизывает губы. Я никогда не видел его таким нервным.

— Мы сблизились. Она рассказала мне о своем прошлом. Затем кто-то на форуме участников увидел ваши посты и спросил, не заведет ли она какую-нибудь социальную сеть.

— Поторопись, — огрызаюсь я, крепче сжимая нож.

— Это была ее идея. Она знала, что Ксеро украл у Дельты, и знала, что он отчаянно хочет вернуть все, что потерял. Поэтому она убедила Дельту использовать тебя в качестве приманки.

— К чему ты клонишь? — усмехаюсь я.

Он тяжело дышит от боли, его золотистые черты лица сереют.

— Это была ее идея. Если хочешь кого-то обвинить, посмотри на нее. Или на Дельту.

Отвращение змеей обвивает меня изнутри, готовое нанести удар.

— Ты скажешь что угодно, лишь бы спасти свою шкуру.

— Нет…

Я бросаюсь вперед и вонзаю нож ему в живот, с наслаждением слушая, как он ахает.

— Как ты там говорил, у тебя четыре дырки? Я сейчас сделаю тебе пятую. — Я поворачиваю нож, наслаждаясь его сдавленным криком.

— Пожалуйста…

— Я бы хотела продлить твою смерть после всего, что ты сделал со мной в лечебнице, но мне нужно спасти человека, которого я люблю.

Локк падает ничком. Опустившись рядом с ним на колени, я переворачиваю его тушу на живот и снова вонзаю нож ему в живот, заставляя его застонать.

— Это за то, что вколол мне всевозможные наркотики. — Я наношу еще один удар в грудь.

— Черт, — говорит он, кашляя кровью.

— Это за издевательства. — Я рассекаю его милое личико, превращая его рот в огромную ухмылку.

— А это за то, что ты трахнул меня с помощью пессария. — Мой клинок вонзается ему в пах, и он издает булькающий крик.

Он смотрит на меня, его лицо застыло в гримасе боли.

Поднявшись на ноги, я закатываю его под кровать. Кровь пропитывает перед моего халата, но я слишком далеко зашла, чтобы обращать на это внимание. Я бросаюсь к комоду и сжимаю пальцами пистолет.

Холод омывает мои чувства, замедляя сердцебиение и принося вновь обретенное ощущение силы. После этого кровавого крещения я готова ко всему.

Я прохожу через спальню, оставляя за собой кровавые следы, и выхожу в коридор. Впереди открывается дверь, и Дельта входит вместе с мужчиной, в котором я узнаю одного из зрителей.

Это светловолосый мужчина средних лет в круглых очках. Он поднимает руку и указывает на меня.

— Я думал, Долли мертва.

— Очевидно, она выжила. — Дельта с каменным лицом направляется ко мне, сверкая глазами.

Я поднимаю пистолет и стреляю ему в ногу.

Когда мужчина позади него оборачивается, я стреляю ему в спину. Он со стоном падает лицом вниз.

— Ты что творишь, черт возьми? — рычит Дельта.

— Веди меня к Ксеро, или в следующий раз я прострелю тебе ногу.

91. КСЕРО

Я просыпаюсь с ощущением, что проживаю один и тот же адский день по кругу. В висках пульсирует боль, горло саднит от крика. Я смотрю на электрический стул сквозь прутья клетки, уже планируя побег.

Мой взгляд скользит по засохшей крови, растекшейся по полу, к неподвижному телу Камилы. Холодный нож скорби вонзается в мое сердце, прорываясь сквозь пелену. Последнее, что я помню, — как я обнимал ее, пока она умирала, а потом все пошло наперекосяк.

Из-за отцовского наркотика я погрузился в жестокий кошмар, в котором трахал Аметист, убил Долли и прорубил себе путь сквозь толпу тел. Я чувствовал себя неприкасаемым, могущественным в своей мстительной ярости, пока все не погрузилось во тьму.

Поднеся испачканные руки к лицу, я задаюсь вопросом, не кроется ли за этим сном нечто большее, чем просто мое измученное воображение. Слишком много крови, чтобы это была кровь Камилы. Она на моих щеках, в волосах, на кончиках ресниц. Если я расправился с подельниками отца, то кого из близнецов я трахнул и убил?

Я вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится.

Сама мысль о том, чтобы предать моего хрупкого призрака, немыслима. Мысль о том, чтобы причинить ей вред, даже непреднамеренный, непостижима.

Дверь распахивается, и в комнату просовывает голову невысокий мужчина. Его глаза расширяются, когда они встречаются с моими, и он делает шаг внутрь.

— Ксеро Гривз, — произносит он с придыханием, полным благоговения. На нем простой серый костюм с таким же галстуком, и наряд этот так же невыразителен, как и его заискивающий тон. — Дельта сказал, что я найду тебя здесь, но еще он сказал, что ты будешь без сознания!

Я сжимаю зубы.

— Я большой поклонник твоего творчества, — продолжает он, не сводя глаз с моей груди. — Видео с убийством мачехи были… впечатляющими.

В моих венах вспыхивает ярость, словно адское пламя. Я стискиваю зубы, когда до меня доходит, что отец обращается со мной как с экспонатом в гребаном зоопарке.

Заставляя себя сохранять спокойствие, я фыркаю.

— Сколько ты заплатил за привилегию лапать меня, пока я сплю?

Его щеки краснеют, и он подходит ближе к клетке. Он не отвечает, но то, как его взгляд скользит по моему телу, подтверждает мои подозрения. Мое сердце бешено колотится, а кровь шумит в ушах, угрожая заглушить все рациональные мысли. Сделав глубокий вдох, я подавляю свое возмущение и сосредотачиваюсь на том, чтобы использовать его в своих интересах.

Мужчина останавливается на расстоянии вытянутой руки и смотрит на меня из-под опущенных ресниц.

— Ты сделала этот пирсинг в тюрьме?

— Только один из них, — отвечаю я, заставляя себя не съеживаться от ощущения, что по мне ползают муравьи.

Он подходит достаточно близко, чтобы я могла разглядеть нитевидные вены на его щеках и то, как заливаются потом пробелы между его редкими волосами.

— Который из них?

Моя рука скользит вниз по моему прессу, отчего у него перехватывает дыхание. Я поднимаю свой член и показываю на участок кожи, где его основание соединяется с моими яйцами.

Он выдыхает.

— У тебя есть лесенка для мошонки?

— Разве ты не видишь туннель из плоти? — спрашиваю я.

Нахмурив брови, он наклоняется ближе и прищуривается.

— На что я, по-твоему, должен смотреть?

— Подойди ближе, и ты увидишь, — говорю я, понижая голос на октаву.

Дыхание фаната учащается. Он поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом, и я вызывающе поднимаю бровь. Облизывая губы, он подходит ближе к клетке. Затем поднимает дрожащую руку и шепчет:

— Можно мне?

Я хватаю его за запястье, притягиваю к себе и бью головой о металлические прутья. Раздается оглушительный стук. Из его носа хлещет кровь, как из сломанного крана, и он кричит. Я наношу еще два удара, каждый из которых доставляет мне больше удовольствия, чем предыдущий.

Воздух наполняется запахом железа, когда он падает на пол. Я укладываю его рядом с клеткой и роюсь в его карманах, пока не нахожу телефон. Дрожащими пальцами я набираю номер Тайлера, тяжело дыша.

Он отвечает после первого гудка.

— Что?

— Это я.

— Где тебя черти носят? — спрашивает он с тревогой в голосе. — Ксеро, мы вас повсюду ищем.

— Подожди. — Я включаю Тайлера на громкую связь, достаю кольцо с принцем Альбертом и откручиваю бусину. Заместитель начальника полиции — не единственный, кто умеет делать клетки Фарадея. Я предпочитаю носить свою в пирсинге.

На пол падает крошечный металлический маячок.

— Есть замок, — говорит Тайлер. — "Аидес Холдингз" владеет квартирой в Вудленд-Комплектс. Это было следующее место в нашем списке. Расчетное время прибытия — десять минут.

— Пришлите врача — в Камилу стреляли, — говорю я срывающимся голосом. Я снимаю верхнюю планку своего пирсинга "лестница Джейкоба", вздрагивая, когда металл скользит по моей коже. — Что насчет Джинксона?

— Сотрясение мозга и несколько сломанных ребер. Как там Аметист?

Вопрос Тайлера бьет под дых, заставляя меня задыхаться.

— Я… не знаю.

Мысль о том, что я мог изнасиловать и убить ее, невыносима, какими бы сильными ни были наркотики, и все же эта возможность ранит сильнее, чем нож, вонзающийся в живот. Я едва могу смириться с тем, что этот кошмар может оказаться правдой. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы вскрыть замок и найти Аметист.

Тайлер замолкает, давая мне возможность сосредоточиться на том, чтобы открутить штангу, вытащить штифт и разобраться в механизме замка.

Ровный щелчок, с которым штифты встают на свои места, немного успокаивает. Моя сестра может быть мертва в другом конце комнаты, а женщина, которую я люблю, могла погибнуть от моей руки. Когда дверца клетки распахивается, я стряхиваю с себя остатки жалости к себе.

Я выхожу и бросаюсь к Камиле, чтобы проверить пульс. Он слабый и прерывистый, кожа влажная. Ее ресницы трепещут, и я с облегчением выдыхаю. В моих глазах стоят слезы, когда она шевелит губами, но не может издать ни звука.

Поглаживая ее по щеке, я шепчу:

— Держись. Помощь уже в пути.

— Изабель и остальные прибудут через семь минут, — раздается голос Тайлера в динамике телефона.

— Мой трекер и этот телефон находятся в той же комнате, что и Камила, — говорю я. — Она едва в сознании. Держите ее в курсе.

— Понял.

Вернувшись к фанату, я сворачиваю ему шею и срываю с него куртку. Я накрываю ею Камилу, подхожу к столу с инструментами, беру топор и оставляю сестру на попечение бестелесного голоса Тайлера.

Я бегу по короткому коридору, внутри меня все сжимается от страха. Возможно, отец уже ушел, убив Аметист или взяв ее в заложницы. Он мог оставить ее труп на кровати.

Адреналин бурлит в крови, когда я врываюсь в дверь в конце коридора и вхожу в комнату, просторную, как пентхаус в отеле на острове Хельсинг. Мой взгляд сразу же останавливается на телах, лежащих на пустой кровати слева от меня.

Я замечаю пятерых мужчин, собравшихся вокруг барной стойки. На их лицах застыло шокированное выражение. Гнев обжигает мои вены, я собираю всю свою агрессию и бросаюсь на них с топором.

— Где Дельта? — рычу я. Они разбегаются во все стороны, как крысы. У некоторых хватает наглости кричать. Я бегу к мужчине, которого узнаю по лицу. Это сотрудник полицейского управления Нью-Олдерни. — Где, черт возьми, мой отец?

— Здесь.

Я оборачиваюсь на ненавистный голос.

Отец входит в комнату через дверь позади меня, держа Аметист на мушке. Мое сердце замирает на несколько секунд, пока я пытаюсь осознать, что кровь, забрызгавшая ее лицо, пропитала халат спереди и залила ноги.

По крайней мере, я думаю, что это мой маленький призрак. Женщина, стоящая рядом с ним, выглядит потрясенной и вполне может быть ее близнецом. В последний раз, когда я видел Аметист, левая сторона ее волос была зеленой, а Долли была натуральной брюнеткой.

Отец выглядит слишком расслабленным, чтобы блефовать, но он всегда был на высоте. Он приставляет пистолет к виску женщины, заставляя ее всхлипнуть.

Моя кровь вскипает. Отчаяние в ее глазах разжигает мою ярость.

Ее лицо принадлежит женщине, которую я люблю, но это может быть и тщательно продуманным трюком.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— К дому приближается колонна вооруженных машин. Отзови их.

— Или ты убьешь свою жену? — спрашиваю я, приподнимая брови.

— Она мертва, — говорит отец ровным голосом. — Убита своим злым близнецом.

У меня сжимается горло.

— Ты и Долли сказали мне, что ты уже убил Аметист.

Его лицо искажается, как всегда, когда я вызываю его недовольство.

— Мы солгали. Это была уловка, чтобы заставить тебя убить Аметист под действием адреналина и фенциклидина.

Я смотрю на женщину, которую Отец держит в заложниках, в надежде увидеть хоть какой-то знак, мольбу, проблеск узнавания, но ее лицо застыло в упрямой маске. Она как будто хочет, чтобы мои оперативники ворвались в этот пентхаус.

Это должна быть Аметист.

— Ладно, — говорю я, лихорадочно обдумывая план. — Принеси мне штаны.

Ухмыльнувшись, отец тащит ее к барной стойке, к стопке полотенец.

Я подхожу ближе, крепче сжимая топор. По моей коже бегут мурашки, они становятся холоднее от потока воздуха из кондиционера. Мне нужно правильно рассчитать время. Если я нападу слишком рано, Аметист пострадает.

Когда отец тянется за полотенцем, Аметист проскальзывает у него под мышкой и вонзает нож для колки льда ему в бок. Взвыв, он стреляет из пистолета в потолок.

С бьющимся от надежды сердцем я бегу к бару. Это она. Мой маленький призрак.

— Ублюдок. — Аметист хватает его за руку, пока он еще не потерял равновесие, и перекидывает через плечо. Он перелетает через стойку бара и приземляется на полку со стаканами.

Выпрямившись, отец бросается к упавшему ружью. Я взмахиваю топором, вонзая лезвие ему в плечо. Он кричит, и в этот момент воздух оглашается выстрелами.

Я поднимаю пистолет, поворачиваю свой топор и бью его рукоятью по черепу, заставляя его рухнуть на мраморный пол. Мы разберемся с ним позже.

Аметист бросается в мои объятия, ее тело дрожит в моих объятиях.

— Это правда ты? — хрипло выдыхаю я.

Она смотрит на меня, ее зеленые глаза блестят от непролитых слез.

— Это не Макмерфи.

При упоминании нашего кодового слова я смеюсь.

— Ксеро, — рявкает женский голос. — Надень что-нибудь, черт возьми.

Меня переполняет облегчение. Я оборачиваюсь и вижу, как в комнату врывается Изабель в сопровождении толпы оперативников.

Я улыбаюсь, указывая на дверь, ведущую туда, где я оставила Камилу.

— Она там.

Изабель ведет небольшую команду в заднюю комнату, в то время как остальные оперативники задерживают гостей отца. Я зарываюсь лицом в волосы Аметист и вдыхаю ее божественный аромат.

— Я так горжусь тобой, маленький призрак, — бормочу я.

Она кладет голову мне на грудь.

— Забери меня домой, Ксеро.

92. АМЕТИСТ

Не могу поверить, что все закончилось. Люди Ксеро ворвались в квартиру, вынесли Камилу на носилках и схватили мужчин в костюмах. Они связали Дельту, как какого-то каннибала, ввели ему четыре вида наркотиков, а потом погрузили на тележку.

Мы находимся в одном из их убежищ в районе Виктория-Гарденс. Мы с трудом пробираемся в ванную размером с мою старую кухню. Утренний солнечный свет пробивается сквозь матовые окна и падает на сланцевую плитку. В воздухе витает слабый аромат лаванды, приятно контрастирующий с запахом крови.

Я все еще в халате, когда Ксеро ведет меня к душевой кабине, достаточно большой, чтобы в ней была собственная скамья. Кровь засохла на ткани, и халат прилип к груди.

Ксеро снимает халат. Кровь на его коже уже высохла, когда медики проверили наши жизненные показатели и просканировали нас в поисках датчиков. Его платиновые волосы слиплись в красные пряди, а лицо покрылось багровыми пятнами.

— Готова? — спрашивает он.

Я киваю.

Он поворачивает кран, и теплая вода каскадом льется из четырех душевых насадок размером с столовую тарелку. Опустившись на скамью, я закрываю глаза и позволяю воде стекать по коже. Каждая капелька словно с небес, она смывает с меня наши адские испытания.

Ксеро садится на скамью рядом со мной и тянется к воротнику моего халата. Несмотря на то, что ткань промокла, она все еще упорно прилипает к коже.

— Подожди минутку, — бормочу я.

— Ты в порядке? — спрашивает он, его голос едва слышен из-за шума душа.

Сглотнув, я киваю и прислоняюсь к его крупному телу в поисках поддержки. В сотый раз прокручиваю в голове свою встречу с Долли и все то, чему я научилась у Локка.

— Ты думаешь, я могла бы спасти ее? — Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить, отягощенные тяжестью сожаления.

— Ты знаешь ответ на этот вопрос. — Ксеро обнимает меня за плечи и прижимает к себе.

— Не знаю… Ты был ребенком-убийцей, и у тебя все получилось?

— То, через что прошел я, — это просто уикенд по сравнению с тем, что пришлось пережить Долли под гнетом отца, — говорит он. — Никакие доводы не сравнятся с четырнадцатью годами травм, манипуляций и жестокого обращения.

— Да, — вздыхаю я.

— Мой отец заставил ее выплеснуть весь свой гнев и обиду на тебя. И не просто так.

Я открываю глаза и смотрю на Ксеро. Кровь, запекшаяся на его волосах и коже, исчезла, и он, как всегда, прекрасен, с его бледно-голубыми глазами и точеными чертами лица. Он нежно проводит пальцами по моим кудрям.

— Они сделали из тебя козла отпущения, чтобы заставить ее сотрудничать. Может быть, это был единственный способ выжить. Если бы ты хоть на минуту замешкалась с Долли, ты была бы мертва.

У меня перехватывает дыхание.

— Может быть, — отвечаю я. — Но вражда началась еще до того, как мы отправились в «Три судьбы».

Ксеро просовывает пальцы под воротник моего халата. К этому моменту ткань уже не так плотно облегает мою кожу, и он стягивает ее с моих рук, позволяя воде стекать по плечам.

— Какой она была до того, как твой отчим начал обвинять тебя в том, что ты ломаешь ее вещи?

— До этого мы не были близки. У нее были друзья. У меня были книги.

— Эти люди взяли невинную девочку и превратили ее в человека, который наслаждается чужими страданиями. Они пытались сделать то же самое с тобой, но потерпели неудачу.

Я опускаю голову. Они превратили меня в убийцу, но, по крайней мере, у меня есть моральные принципы.

— Может быть, — снова говорю я.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — бормочет он, и его голос успокаивающим бальзамом льется на мои расшатанные нервы.

Нежными пальцами он снимает халат, подставляя меня теплым струям воды. Его пристальный взгляд блуждает по моему телу, задерживаясь на каждом синяке и шраме, и черты его лица искажаются гневом. Воздух сгущается от его молчаливой ярости.

— Что не так? — спрашиваю я.

— Ты ранена.

Мои руки тянутся к следам от пальцев на шее.

— Ничего страшного.

— Это я сделал.

— Ксеро… — Я прикладываю палец к его губам, останавливая его возражения. — Это были наркотики. Ты был не в себе.

— Я сделал тебе больно?

Я качаю головой и улыбаюсь.

— Я тренировалась с тобой, когда ты был в лучшей форме. От него было довольно легко увернуться.

Его взгляд пронзает меня, он отчаянно пытается разглядеть хоть какие-то следы скрытой боли.

— Судя по синякам, у тебя ничего не вышло.

— Я рискнула и позволила тебе схватить меня, чтобы достучаться до тебя.

Он зажмуривается.

— Это было опасно.

— Ты принял меня за Долли. Я была в безопасности, пока ты не понял, что это я.

— Не делай так больше, — дрожащим голосом произносит он, обхватив мое лицо ладонями и смахивая со щек случайные капли.

— Ты опять собираешься сойти с ума? — спрашиваю я.

Он открывает глаза и качает головой, его губы кривятся в неохотной улыбке.

— Не в этой жизни.

— Ну вот и ладно.

Я наклоняюсь, приоткрываю губы, и он целует меня. Это нежное, проникновенное извинение, для которого не нужны слова. Я наслаждаюсь моментом, хочется, чтобы он длился вечно. Его руки обнимают мое лицо, прикосновения нежные, но уверенные, и я растворяюсь в тепле его любви.

Когда мы отстраняемся друг от друга, он прижимается лбом к моему, большими пальцами рисуя круги на моих щеках.

— Позволь мне тебя умыть, — говорит он с таким почтением, что по моей коже бегут мурашки.

— Пожалуйста.

Он берет кусок мыла и растирает его между ладонями, создавая густую пену. Начиная с плеч, он массирующими движениями втирает пену в мою кожу. Его прикосновения методичны, почти врачебны, как будто он сосредоточен на том, чтобы стереть все следы пристальных взглядов этих мужчин.

— Ты моя, маленький призрак, — рычит он.

— Твоя, — шепчу я. — И ты моя.

— Я принадлежал тебе с того момента, как прочитал твое первое письмо. Черт возьми, с того момента, как я уловил твой запах на бумаге, ты стала хранительницей моего сердца.

Когда его взгляд снова встречается с моим, он проводит ладонями по моим рукам, его большие пальцы обводят линии моих мышц.

— Ты такая сильная, — бормочет он, почти про себя. — Такая храбрая.

— Я ничего не знаю об этом, — говорю я с улыбкой. — Я долго притворялась мертвой.

— Умница. Они тебя недооценивали — даже мой отец. Видел бы ты ужас на его лице, когда ты швырнула его в стекло.

Закрыв глаза, я позволяю похвалам омывать меня вместе с водой. Он опускает руки ниже и тщательно намыливает мою грудь, скользя пальцами по соскам. Я дрожу, мои соски твердеют.

— И красивая к тому же, — говорит он, и его голос становится ниже.

Он подводит меня к краю скамьи и разворачивает так, чтобы я смотрела в сторону. Его сильные руки скользят по моей спине. Его пальцы разминают напряженные мышцы, пока напряжение не спадает и я не расслабляюсь под его прикосновениями. Прижав меня к своей груди, он обхватывает мой живот и медленно, чувственно водит по нему мыльными руками.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, — шепчет он мне на ухо, согревая мою кожу своим дыханием.

— Скажи мне, — шепчу я в ответ.

— Больше, чем я люблю биение своего сердца. Больше, чем я люблю кровь, бегущую по моим венам. Ты — всё для меня, воздух, которым я дышу, солнце, согревающее мою кожу, луна, озаряющая мои самые тёмные ночи.

Его слова проникают в мою душу, наполняя сердце теплом. В горле ком, а на глаза наворачиваются слёзы. Никто и никогда не описывал меня так красиво и чувственно. Впервые за всю мою разрозненную память я чувствую себя не просто цельной, но и по-настоящему любимой.

— Твои слова… — Мой голос дрожит от переполняющих меня эмоций. — Я… Ты… Боже, Ксеро. У меня от тебя язык заплетается.

— Выпусти это.

Его пальцы продолжают гладить мой живот, не опускаясь ниже. Моя кровь бурлит, клитор набухает, а кожа трепещет в предвкушении его прикосновений.

— Ксеро, я… — У меня перехватывает дыхание.

В последний раз, когда я произносила эти слова, у меня случился выкидыш. Мужчина, которого я любила, стоял над моим изуродованным телом с непроницаемым выражением лица, пока я корчилась от боли, истекала кровью и кричала.

Губы Ксеро касаются моего уха, и он шепчет:

— Я с тобой, моя маленькая призрачная девочка. С тобой мое сердце в безопасности.

— Ты спас меня во всех смыслах, которые я даже не могу себе представить, — говорю я дрожащим от переполняющих меня эмоций голосом. — Даже когда я думала, что все потеряно, твой голос вел меня сквозь тьму. Ксеро, ты — вторая половина моей души. Без тебя я — лишь оболочка, бесцельно плывущая в океане небытия.

Я поворачиваюсь к нему лицом, мои глаза наполняются слезами, я ищу его сквозь пелену воды и пара. Наши взгляды, наконец, встречаются, и кажется, что весь мир замирает.

Его льдисто-голубые глаза, пронизанные вспышками молний, поражают меня до глубины души. Они притягивают меня, удерживая в плену своего электризующего очарования.

— Я… я люблю тебя, Ксеро, — запинаюсь я, чувствуя, как сердце трепещет в груди, словно крылья пойманной в ловушку птицы. — Я даже не знаю, как отблагодарить тебя за то, что ты меня спас.

— Обещай, что будешь моей навсегда. Это все, что мне нужно.

Мое сердце переполняют благодарность и тоска. Это все, о чем он когда-либо просил. Та часть меня, которая хотела сбежать от него, теперь хочет броситься в его объятия.

— Навсегда, — говорю я. — Навсегда и еще на один день. Обещаю.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня еще раз. Его руки продолжают свое путешествие, опускаясь ниже, чтобы намылить мои бедра. От его прикосновений, от того, как он обращается со мной с такой нежностью и почтением, мое сердце замирает.

Я раздвигаю ноги, безмолвно приглашая его скрепить наши клятвы чем-то более глубоким, чем слова.

Когда его пальцы скользят по внутренней стороне моих бедер, у меня перехватывает дыхание. Каждая мышца внутри меня сжимается в ожидании его прикосновения, но он останавливается, едва касаясь моих половых губ.

— Можно? — спрашивает он хриплым голосом.

— Черт, да, — кричу я, и это слово срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать. Я хочу этого. Он нужен мне.

Он соскальзывает со скамейки и опускается на колени, и мои глаза расширяются.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Я преклоняю колени у ног моей богини, поклоняюсь ее священному алтарю, чтобы хоть немного ощутить вкус рая, которого заслуживает этот грешник.

Я ахаю, мои губы приоткрываются, но бедра расслабляются. Ксеро раздвигает мои ноги и рычит, касаясь моей чувствительной кожи. Сверху льется вода, но его дыхание обжигает. Он медленно прокладывает поцелуями дорожку вдоль моих внутренних бедер, перемежая каждое прикосновение губ лизанием и нежными укусами, пока я не откидываюсь назад, постанывая и дрожа в предвкушении его языка.

Спустя, кажется, целую вечность его горячий язык скользит по моему чувствительному клитору. Волна экстаза пронзает меня, словно удар током, заставляя дернуться бедрами. Кажется, что все нервы в моем теле напряжены до предела.

— Ксеро, — выдыхаю я сдавленным голосом, мои пальцы запутываются в его мокрых волосах.

Он мурлычет, прижимаясь к моим складочкам, и вибрация посылает волны удовольствия по всему моему телу. Его язык обводит мой клитор с нарочитой медлительностью, затем исследует каждый дюйм моей киски, словно запоминая ее очертания.

— Расслабься, — бормочет он, и от его голоса у меня мурашки по коже. — Позволь мне взять все под контроль. Позволь мне доставить тебе все удовольствие, на которое ты способна. Я хочу, чтобы ты кончила мне на лицо, окропила меня своим сладким нектаром.

Я прислоняюсь к стене и скамье, мои руки скользят по его широким плечам.

Ксеро чередует нежные прикосновения с уверенными круговыми движениями, а затем добавляет нежные посасывания, от которых у меня закатываются глаза.

В глазах замелькали звездочки, и мир закружился перед глазами под его умелыми ласками, угрожая окончательно унести меня прочь от реальности. Его греховный рот словно создан для того, чтобы доставлять мне удовольствие, а его умелый язык обволакивает мои складочки с такой легкостью, которая возможна только благодаря глубине нашей связи.

— Смотри на меня, когда я заставлю тебя кончить, — рычит он, уткнувшись в мою промежность.

Я встречаюсь с его глазами, темными от возбуждения и голода, — с черными безднами, затягивающими меня в его душу.

Его пальцы скользят по моему входу, растягивая его, вызывая взрыв экстаза по всему телу. Я выгибаюсь навстречу его рту, мои бедра двигаются в такт его языку.

— Вот так. Отпусти себя, — говорит он.

Я балансирую на грани, каждое нервное окончание в огне. Его язык скользит, облизывает и кружит, усиливая напряжение. Наслаждение сжимает меня изнутри, делая мои движения беспорядочными. Его руки сжимают мои бедра, удерживая меня на месте, пока весь мир сужается до ощущения его губ на моем клиторе.

С последним отчаянным криком я содрогаюсь, оргазм пронзает меня с силой шторма. Тело дрожит, я впиваюсь ногтями в его плечи, пока меня накрывают волны удовольствия.

Он не останавливается, его пальцы и язык доводят меня до исступления, пока я не превращаюсь в бескостную, обезумевшую от блаженства массу. Когда я обмякаю, он отстраняется, его губы блестят от моих выделений. Я никогда не видела его таким красивым.

Я притягиваю его к себе и обхватываю его член пальцами.

— Трахни меня, — стону я ему в губы. — Ты мне нужен. Прямо сейчас.

— Ты хочешь этого, моя призрачная девочка? — шепчет он в ответ на мой поцелуй. — Скажи, насколько сильно.

— Да. Больше всего на свете, — стону я.

— Грязная девчонка, сжимай меня так крепко. Если хочешь большего, тебе придется умолять.

— Пожалуйста, Ксеро, — бормочу я. — Дай мне свой член.

Он отстраняется с озорной улыбкой.

— Раз уж ты так любезно попросила, тогда бери, что тебе нужно.

93. КСЕРО

Я хочу раствориться в сладкой киске Аметист, забыть о существовании мира. Но после всего того дерьма, через которое я заставил ее пройти во время того безумия, вызванного наркотиками, я не в том положении, чтобы давить. Ей нужно задавать темп. Возьми себя в руки.

Аметист забирается ко мне на колени, ее нежные ручки упираются мне в грудь. Я прислоняюсь к стене, глядя на смысл своей жизни. С раскрасневшимися щеками, приоткрытыми пухлыми губами и влажными локонами, обрамляющими лицо, словно темная корона, она больше похожа на богиню, чем на призрака.

Я хватаю свой член за основание и приставляю его к ее входу. Ее ресницы трепещут, она делает глубокий вдох и опускается на мой член. Она медленно опускается, принимая меня в себя, ее тугое лоно поглощает мой член. Я стону, прислонившись затылком к стене, и борюсь с желанием войти в нее.

— Черт, детка, ты такая тугая, — рычу я, тяжело дыша.

Она улыбается, впиваясь ногтями в мои плечи. Я шиплю от уколов, которые контрастируют с наслаждением от того, как пульсируют и сжимаются ее мышцы, словно желая выжать из меня все до последней капли.

Когда она полностью обхватывает мой член, она замирает, ее грудь вздымается, пока ее стенки приспосабливаются к моему размеру. Руки на моих плечах дрожат в такт моему прерывистому дыханию. Ощущение ее тугой плоти, обволакивающей мой член, почти невыносимо.

Я обхватываю ее полные округлые груди и провожу большими пальцами по ее крупным соскам, но в этот момент ее сладкая киска сжимается еще сильнее.

Из моего горла вырывается сдавленный стон. Я двигаю бедрами, заставляя ее стонать.

— Пожалуйста, — стону я, мой голос дрожит от желания.

— Скажи, чего ты хочешь, Ксеро, — шепчет она.

— Оседлай мой член. Возьми то, что тебе нужно. Это твое.

Ее милое личико озаряется порочной ухмылкой. Она встает, позволяя моему члену почти полностью выскользнуть из ее лона. Как только я начинаю думать, что она заставит меня страдать, она резко опускается, заставляя меня издать гортанный стон.

— О Боже, — шиплю я, мои руки находят ее бедра, пальцы сжимаются вокруг ее нежной плоти.

— О, богиня, ты это имеешь в виду? — спрашивает она, и в ее голосе слышится веселье.

— Да, — отвечаю я, задыхаясь. — Заставь меня кончить, маленький призрак. Оседлай меня, пока я не развалюсь на части. Сделай меня рабыней своего члена.

Ее глаза сверкают от триумфа.

— Я и не знала, что ты можешь быть таким покорным.

— Только ради тебя, детка, — говорю я, вкладывая смысл в каждое слово. — Ты владеешь моей душой.

В ответ на мои слова она покачивает бедрами. Сначала медленно, плавными, как у танцовщицы, движениями. У меня перехватывает дыхание. Видеть ее здесь еще более возбуждающе, чем я мог себе представить, судя по видео, на которых она брала мой фаллоимитатор, пока я был в тюрьме. Обжигающее тепло ее киски, обволакивающей мой член, намного превосходит ощущения от руки, которая была у меня в те дни.

Она повсюду — у меня во рту, на коленях, в ноздрях, вокруг моего члена. Ее грудь подпрыгивает в такт движениям, соски касаются моей груди. Ее руки блуждают по моим плечам, очерчивая контуры мышц.

Каждый ее жест целенаправленный, он доводит меня до грани безумия медленной, тягучей пыткой.

Но я не сдаюсь и не набрасываюсь на нее, что бы ни требовали голоса в моей голове. Вместо этого я позволяю ей сохранять контроль. Ее ритм сбивчивый, но сводящий с ума своей идеальностью. Каждое движение ее бедер дарит мне волны удовольствия, которые сводят меня с ума.

— Хорошая девочка, — стону я. — Ты так хорошо принимаешь мой член.

Она дрожит и задыхается, ее ритм ускоряется, стоны становятся все более настойчивыми. Наши губы встречаются, и я заглушаю ее стоны.

— Ксеро, — стонет она в поцелуе. — Я сейчас снова кончу.

— Тогда расслабься, красавица. Я держу тебя.

Она зарывается лицом в ложбинку у меня на шее, ее мышцы напрягаются, она царапает меня руками по спине, пока я довожу ее до оргазма. Ее крики приглушаются моей кожей, по ее хрупкому телу пробегает дрожь, а стены вокруг моего члена дрожат вместе с ней.

Мое удовольствие нарастает. Ее мышцы сжимаются и пульсируют вокруг моего члена, подводя меня все ближе к разрядке. Внезапное ощущение сдавливания заставляет меня вскрикнуть. Ее тело содрогается от оргазма, и эта сладкая киска сжимает мой член. Затем ее пронзительный крик заставляет меня балансировать на грани.

Руки сжимаются на ее бедрах, я удерживаю ее, погружаясь в ее влажный жар, с каждым толчком сильнее, отчаяннее. Давление внутри меня усиливается до удушающей степени, возбуждая каждый нерв. Мой мир сужается до ощущения ее тела вокруг моего члена, жара, тесноты, скользкого скольжения ее плоти по моей.

— Черт, малышка-призрак, — рычу я напряженным голосом. — Я так близко.

Ее ногти впиваются мне в спину, посылая электрические разряды, которые усиливают мои толчки.

— Кончи для меня, Ксеро, — шепчет она прерывистым голосом. — Наполни меня.

Ее слова, отчаяние в ее голосе, ее киска, доводящая меня до безумия, — все это толкает меня за черту. Каждая мышца в моем теле напрягается, дыхание перехватывает, когда я достигаю пика наслаждения. Это как взрыв фейерверка, интенсивное, почти невыносимое ощущение, которое разрывает меня на миллион кусочков и превращает в того мужчину, который нужен Аметист.

Мой оргазм зарождается в основании позвоночника, распространяясь огненной волной удовольствия, которая уничтожает меня. Я погружаюсь глубоко в свою любовь, мой член пульсирует, и я кончаю, наполняя ее струями спермы.

Я даю молчаливую клятву никогда не скрывать информацию, не относиться к ней как к хрупкой и не недооценивать ее силу. Она превратилась из девочки, которую я старался защитить, в свирепого воина, искусного в стратегии, уловках и выживании.

Аметист не просто ровня мне, но и идеальная пара.

Наконец дрожь утихает, оставляя меня бездыханным и измученным. Я прижимаю ее к себе, наши сердца бьются в унисон.

— Я люблю тебя до глубины души.

Она улыбается, глядя мне в глаза.

— И я люблю тебя до последней клеточки своей души.

На следующий день я иду рядом с Аметист по коридору нашего медицинского учреждения. Вся моя эйфория сменяется мучительным чувством вины. Она сжимает мою руку, и ее хватка успокаивает меня, но я не успокоюсь, пока не увижу свою младшую сестру.

Я открываю дверь в ту же палату, где лежала после пожара, и меня приветствуют знакомые писки и гудки мониторов.

Камила лежит на койке, бледная и неподвижная, почти неузнаваемая, с распущенными темными локонами, которые больше не собраны в пучок. Они рассыпались по подушке, словно она плывет по воде. Не могу вспомнить, когда она в последний раз была такой маленькой.

Аметист сжимает мою руку, пытаясь утешить.

— Поговори с ней.

С трудом сглотнув, я подхожу к кровати.

— Камила, — шепчу я хриплым голосом. — Это я.

Ее веки вздрагивают, и она едва заметно улыбается.

— Ксеро, — хрипит она. — Мы сделали это.

Но какой ценой? Я выдавливаю улыбку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, только немного болит, — говорит она, поморщившись. — А где Аметист?

— Вот. — Она подходит ко мне и кладет руку на плечо Камилы.

Моя сестра закрывает глаза и счастливо вздыхает.

— Хорошо. Мы все целы и невредимы.

Я берет ее за руку.

— Мне так жаль. Я поклялся защищать тебя и позволил тебе пострадать.

Она сжимает мою руку в ответ.

— Я уже не ребенок. Я такая же, как и любой другой оперативник. Кроме того, ты бы меня не остановил.

С моих губ срывается вздох. Я наклоняюсь, целую ее в висок и шепчу ей на ухо:

— Ты не просто оперативник, ты моя младшая сестренка.

Дверь открывается, и входит Джинкссон в одних боксерах и с перевязью на боку. Если не считать взъерошенных темных волос, я бы и не подумал, что его пришлось откапывать из-под завала в туннеле.

Он крепко обнимает меня.

— Я тут минутку переживал за тебя, дружище.

— Считаю до пяти, а потом бью тебя кулаком по яйцам, — говорю я.

Джинкссон усмехается и крепче сжимает мои плечи.

— Тогда я лучше сделаю так, чтобы это объятие было по-настоящему крепким.

Я расслабляюсь в его сомнительных объятиях. Джинкссон, может, и самый раздражающий придурок на свете, и он не стесняется своих неуместных отношений с Камилой, но он мне почти как брат. И не только потому, что я убил остальных.

Он отпускает меня до того, как начинается обратный отсчет, и обнимает моего маленького призрака. Как и ожидалось, он ловит мой взгляд. Ревнивая ярость, которая обычно вспыхивает при виде другого мужчины, приближающегося к ней, исчезает. Любовь Аметист ко мне безгранична.

Джинкссон отстраняется и гладит Камилу по голове.

— Рад, что ты вернулась.

Я хмурюсь.

Камила смотрит на меня и усмехается.

— Мы расстались до взрыва.

Я поворачиваюсь к Джинкссону, прищурившись. Не успеваю я напомнить ему о своей угрозе разбить ей сердце, как он поднимает руки и говорит:

— Она меня бросила.

Дверь распахивается, и входит Изабель с планшетом в руках. Ее белый халат помят, волосы собраны в небрежный пучок, но она одаривает нас усталой улыбкой.

— Ты хоть немного поспала? — Я обнимаю ее.

Она зевает.

— Только после операции, которая прошла на редкость успешно. Пуля задела ребро, но не задела жизненно важные органы. При надлежащем отдыхе Камила полностью поправится.

Тяжесть свалилась с моих плеч, и я глубоко вздохнул. Прошлой ночью ее травма выглядела угрожающей жизни.

— Спасибо.

Изабель отступает на шаг, чтобы обратиться к нам с Аметист.

— Доктор Диксону нужно, чтобы вы оба прошли тщательное медицинское обследование. Особенно ты, Ксеро, после того, как попал в очередной пожар.

Прежде чем я успеваю ответить, Аметист делает шаг вперед и выпаливает:

— Прости. Это я подожгла подпол. Смогут ли легкие Ксеро восстановиться?

Я обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе.

— Я уже сказал, что прощаю тебя.

Изабель подходит ближе и берет Аметист за руку.

— Ты спасла Ксеро во многих смыслах, помогая нам поймать Дельту. Просто береги его сердце.

Я опускаю взгляд на своего маленького призрака, в глазах которого блестят непролитые слезы. Три женщины, которых я люблю больше всего на свете, переглядываются и улыбаются, и на душе у меня становится легко.

— Он уже что-нибудь сказал? — спрашивает Изабель.

Я качаю головой и морщусь, вспоминая события этого утра. Отец не просто убийца, прошедший обучение у Мойры, — он ее основатель. Он с большим удовольствием объяснил, что наши методы допроса не сработают.

— Чтобы заставить его заговорить, потребуется время, но я позаботился о том, чтобы он не смог сбежать. Я выбил ему все зубы и проверил на наличие маячков. Его упрямство пройдет, как только он поймет, что полностью в ловушке.

Я наслаждаюсь триумфом в кругу семьи, но реальность нашей победы меркнет. Нам предстоит сразиться еще с одним врагом — Мойрами. Даже если Отец раскроет имена членов их руководства, нам все равно придется выследить каждого из них. Единственная причина, по которой мы нашли Отца после десяти лет поисков, заключалась в том, что Аметист пробудил в нем важные воспоминания.

Вздохнув, я веду нас к двери.

— Прошу меня извинить. Нам нужно присутствовать на похоронах.

— Чьих? — спрашивает Джинкссон.

— Моей матери, — отвечает Аметист.

— А как же Долли? — спрашивает Камила.

— Ее тело тоже в крематории. Доктор Сэйнт опознал труп Долли как мой, так что меня могут объявить умершей, — говорит Аметист, и ее губы дрожат в улыбке.

Изабель смотрит на меня, приподняв брови.

— В сети ходят слухи, что это ты ее убил.

Я ухмыляюсь.

— Пусть думают, что хотят. Лишь бы полиция перестала охотиться на Аметист.

Когда мы выходим из комнаты Камилы, в коридоре сталкиваемся с Тайлером.

— Эй, Ксеро. У меня есть зацепка по доктору Форстеру.

— Серьезно? — ахает Аметист.

Он кивает.

— Он сменил фамилию на Корвелл после того, как его уволили после рейда. Я разыскал его в частной клинике неподалеку от парка Виктория. Стоит ли нам привезти его сюда?

Доктор Форстер был психотерапевтом ее матери, который отправил Аметист в психиатрическую больницу и проводил там бесчеловечное лечение. Мысль о том, что моя девочка будет мучить другого ублюдка из своего прошлого, заставляет мое сердце биться чаще.

— Что скажешь, маленький призрак? — спрашиваю я.

— Приведи его, — рычит она.

94. АМЕТИСТ

Мое сердце бешено колотится, когда Ксеро подъезжает к парковке крематория Ньютона. В это время дня солнце светит особенно ярко, заливая светом кирпичное здание. Он выходит из машины, обходит капот и открывает мою дверь.

Выйдя из машины, я вытягиваю шею, чтобы разглядеть две трубы крематория.

— Я уже сбилась со счета, сколько раз проходила мимо этого места по дороге в супермаркет.

Ксеро обнимает меня за плечи.

— Мне неприятно быть на стороне Мелони, но у нее была веская причина держать тебя подальше от родственников со стороны отца.

От воспоминаний о бабушке по отцовской линии, которая заставила маму работать в эскорте, по моей спине пробегает дрожь.

— Она никогда не была счастлива, да?

Ксеро вздыхает.

— Помнишь, ты писала мне о ненадежных рассказчиках?

Я отвожу взгляд от крематория и смотрю ему в глаза. Сегодня у него темно-русые волосы и бронзовая кожа, из-за чего он больше похож на Винзента с виноградника.

— Думаешь, она преувеличила?

— Люди постоянно лгут самим себе, даже в своих дневниках. Никто не упоминал о ее романе с доктором Форстером до тех пор, пока она не столкнулась с его последствиями.

Никто не заслуживает такого наказания.

— Согласна. — Он ободряюще сжимает мое плечо. — Готова войти?

Кивнув, я делаю глубокий прерывистый вдох.

Мы проходим через двустворчатые двери, и нас встречает смешанный аромат дезинфицирующих средств и лилий. Секретарь на ресепшене — пожилая женщина с тонкими, как ниточка, бровями и тугим серым пучком на голове. Очки низко посажены на переносице и держатся на тонкой металлической цепочке, перекинутой через шею.

Она вскакивает на ноги, ее глаза расширяются.

— Эми?

Я, сглотнув, вглядываюсь в ее лицо, гадая, не она ли мать Салентино.

— Да?

— О, дорогая. — Она обходит стол, и на ее глазах наворачиваются слезы. — Ты так похожа на Мелони.

У меня перехватывает дыхание, и боль разливается по груди. Я с трудом сглатываю и прижимаюсь к Ксеро.

— Ты знала ее?

— Она приносила вещи для близнецов…

— Спасибо, Анджела, — раздается резкий голос.

Женщина, выходящая из двери за стойкой администратора, высокая, с длинными темными волосами, ниспадающими мягкими волнами на плечи. Ей около тридцати пяти лет, на лице сильный макияж, подчеркивающий строгие черты. Ее взгляд скользит по Ксеро, прежде чем остановиться на моем лице.

— Аметист, — говорит она, и ее голос смягчается. — Входи и познакомься со своей тетей.

Я смотрю на Ксеро, гадая, не один ли это из близнецов Салентино. Словно почувствовав мой безмолвный вопрос, он кивает. Женщина исчезает за дверью, и та захлопывается.

Сглотнув, я обхожу стол вместе с Ксеро, гадая, не была ли ошибкой моя отказ от приглашения на ужин. Я думала, что встреча с тетями по отцовской линии в их офисе будет не так пугать, как визит в их особняк на вершине Олдерни-Хилл.

Существует целая мафиозная группировка, которая защищает семьи Монтесано и Салентино. Согласно дневнику, они привезли меня в свой особняк после того, как спасли из психушки.

Кроме того, я здесь в основном для того, чтобы покончить с этим. Тело мамы покоится здесь со дня ее убийства. Они с Долли нуждаются в похоронах. Я хочу закрыть эту главу в своей жизни и двигаться дальше.

Я вхожу в элегантный кабинет с черной мебелью и видом на кладбищенские сады. Женщина, которую я видела раньше, стоит у окна, а другая поднимается из-за парных столов.

Она почти такого же роста, как первая, с короткими волосами, но одета в мужской костюм, сшитый на заказ.

Мой взгляд снова устремляется на вторую женщину, у которой те же черты лица. Я никогда не видела таких похожих и в то же время таких разных близнецов.

Блондинка с короткой стрижкой обходит стол, ее глаза загораются, и она крепко меня обнимает.

— Как же здорово наконец-то встретиться с тобой лично. Ты выглядишь в точности как Мелони в этом возрасте.

— Привет. — Я расслабляюсь в ее объятиях, стараясь не морщиться от мысли, что она видела мои вирусные видео.

Она отстраняется, кладет обе руки мне на плечи и внимательно меня разглядывает.

— Ты в порядке? Мы оба так волновались, когда Ксеро сказал нам, что тебя похитили. Я Ария.

Я сглатываю.

— Приятно познакомиться, и у меня все хорошо.

Ария кивает головой в сторону роковой женщины, стоящей у окна.

— Это Элания. Мы близнецы, но не идентичны.

— О.

Я оглядываюсь на Эланию, которая закатывает глаза, подтверждая, что Ария несет чушь. Единственное, что отличает этих двух женщин друг от друга, — это прически, обувь и макияж.

— Если кто-то будет вести себя неуважительно по отношению к тебе, дай нам знать, — говорит Ария. — Твои тетушки разберутся с этими придурками и не оставят от них и следа.

— Спасибо, — говорю я с нервным смешком.

Элания делает шаг вперед.

— Мы хотели бы извиниться за то, что держались на расстоянии. Твоя мать хотела уберечь тебя от нашего рода деятельности.

— Теперь, когда ты достаточно взрослая, чтобы о себе позаботиться, мы будем только рады, если ты присоединишься к нам, — говорит Ария, серьезно кивая.

Я потираю затылок и стараюсь не морщиться от перспективы работать на мафию.

— Вообще-то я предпочитаю писать.

— Оставь девочку в покое. — Элания протягивает мне ухоженную руку и тепло улыбается. — Приятно, наконец, познакомиться с вами, хотя мы надеялись принять более активное участие в вашем спасении.

Она бросает на Ксеро злобный взгляд, который только заставляет его ухмыльнуться. Ария сильно хлопает его по плечу. Такой жест заставил бы большинство людей вздрогнуть, но Ксеро просто смотрит на нее, приподняв брови.

— Элания собирается отвести Эми в часовню, чтобы она могла попрощаться, — говорит Ария. — Присаживайся. Скажи, есть ли кто-то, кого нам нужно убить.

— Я останусь с Аметист, — говорит Ксеро.

— Всё в порядке, — отвечаю я. — Мне нужно разобраться с ними в одиночку.

Он смотрит на меня, нахмурившись, и я ободряюще киваю.

Он обхватывает мою щеку ладонью, наклоняется и нежно целует в губы.

— Я буду здесь, если понадоблюсь.

Кивнув, я ухожу вместе с Эланией, которая ведет меня по мрачному коридору крематория. Цокот ее каблуков по мраморному полу немного напоминает мне о Долли. Стены, лишенные каких-либо украшений, кроме редких крестов, вторят ее шагам.

Когда мы поворачиваем за угол, нам преграждают путь двое здоровяков в бронежилетах. Элания просто поднимает палец, и они расступаются, пропуская нас.

— Не волнуйся за Ксеро, — тихо говорит она. — С моей сестрой он в полной безопасности.

Я усмехаюсь.

— Разве тебе не стоит беспокоиться за Арию?

— Мы провели расследование. Вопреки тому, что пишут в СМИ, Ксеро Гривз не сумасшедшая психопатка. — По крайней мере, не по сравнению с некоторыми придурками, которых мы знаем.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Например, с моим отцом?

Она фыркает.

— По сравнению с Джорджи, Ксеро — просто святой.

Мы останавливаемся у деревянной двери, и у меня ком подступает к горлу от воспоминаний о том, что я прочла в мамином дневнике о том, как она попала в плен к моему биологическому отцу. Близнецам Салентино было около десяти лет, когда она сбежала с нами, и чуть больше двадцати, когда она вернулась за помощью.

При мысли о том, что я унаследовала его психопатические черты, по спине пробегает дрожь.

Элания распахивает дверь, впуская порыв холодного воздуха, пропитанного тяжелым ароматом лилий. Освещение приглушенное, мебель выполнена из красного дерева с приглушенными оттенками серого, которые не могут заглушить боль, пульсирующую в моей груди при виде двух гробов-близнецов.

— Уделяй этому столько времени, сколько тебе нужно. — Она сжимает мою руку.

— Спасибо, — выдавливаю я из себя, все еще стоя в дверном проеме.

Требуется несколько мгновений, чтобы проникнуться атмосферой, прежде чем мое тело позволит себе двигаться. В коридоре стоит моя тетя, безмолвно предлагая мне поддержку.

Спустя, как мне кажется, целую вечность я делаю шаг вперед на дрожащих ногах, не зная, что меня ждет. В последний раз, когда я видела маму, ее шея была перерезана. Она умерла с широко раскрытыми от ужаса глазами. Жестокая смерть Долли была не намного лучше. Когда я ударила ее ножом в грудь, ее лицо застыло в шоке.

Но когда я подхожу к их гробам, все оказывается совсем не так, как я боялась. Мама выглядит мягче, чем я ее помню, без своего извечного раздраженного вида. Долли похожа на восковую фигуру, раскрашенную под спящего ангела.

Я замираю, ожидая, что сейчас на меня нахлынет горе, ярость или даже оцепенение, но чувствую только облегчение. С моих плеч спадает груз их враждебности, и я выпрямляюсь.

Глубоко вдохнув, я отступаю, чтобы обратиться к ним обеим.

— Я понимаю, почему ты сделала то, что сделала, — говорю я дрожащим голосом. — Не то чтобы я согласна с тем, что ты сделала из меня козла отпущения, но я двигаюсь дальше.

Я делаю паузу, давая им время обдумать мои слова. Это бесполезно, ведь они мертвы, но я все равно не могу否认 первобытную часть своей души, которая вынуждена верить в призраков.

— Вы двое превратили мою жизнь в ад, но благодаря вам я встретила свою вторую половинку. Полагаю, мы квиты.

Я могла бы сказать еще много чего, но на самом деле они были всего лишь пешками. Главные игроки все еще ждут нас в комнатах для допросов Ксеро. Кроме того, я не хочу тратить время на двух людей, которые относились ко мне как к проблеме, которую нужно устранить.

— Счастливого пути на тот свет, и я надеюсь, что вы оба покоитесь с миром.

Я выхожу из комнаты, и мои шаги эхом разносятся по мраморному полу. Элания встает со скамьи в коридоре, на ее лице читается удивление.

— Уже закончила? — спрашивает она.

Я киваю.

— Есть ли место, где я могу хранить их прах?

— Конечно. — Она хмурится. — Ты не хочешь их оставить?

— Я хочу начать все сначала. Это включает в себя возвращение дома на Олдерни-Хилл, — говорю я.

Она хмурит брови.

— Но ты единственный ребенок моего брата. Это твое наследство.

Она провожает меня обратно к Ксеро, объясняя, что мой биологический отец был единственным оставшимся в живых ребенком в семье. Ни одна из сестер Салентино не хочет выходить замуж, так что, если я не возьму на себя управление домом и бизнесом, их имущество перейдет к их двоюродному брату Чезаре Монтесано — бывшему боссу Майры и младшему брату ее сокамерника, приговоренного к смертной казни.

На этот раз, когда она приглашает меня на ужин, я не отказываюсь.

Странно, что у меня есть родственники, которые не хотят, чтобы я пропадала без вести или умерла.

Ксеро ждет меня у стойки регистрации вместе с Арией, которая еще раз обнимает меня на прощание. Она более мягкая из них двоих, несмотря на суровый внешний вид.

— Готова идти? — спрашивает он с нежной улыбкой, от которой у меня тает сердце.

— Да, — отвечаю я и беру его за руку.

Когда мы выходим из крематория, Ксеро ведет меня к своей машине и открывает пассажирскую дверь. У меня звонит телефон, и мы встречаемся взглядами.

— Алло? — спрашиваю я.

— Это я, — говорит Майра. — Есть ли у меня твое разрешение на публикацию этой трилогии о Рапунцель?

Я хмурюсь.

— Да. Почему?

— Твоя смерть привлекла много внимания к моим видео. Издатели требуют твои незаконченные рукописи.

Мое сердце замирает на несколько ударов.

— Хорошо, — отвечаю я с придыханием в голосе. — Я хочу доработать сиквелы, но первая книга уже готова.

— А как же эротическая история о призраке? — спрашивает Майра.

Ксеро подходит ближе, кладет руку мне на поясницу, его пальцы скользят по позвоночнику. Его дыхание согревает мое ухо, заставляя меня дрожать.

— Дай нам еще пару недель, чтобы доработать пикантные сцены, — шепчет он.

Майра взвизгивает, обещая выторговать солидный аванс, прежде чем повесить трубку. Засовывая телефон в карман, я поворачиваюсь к Ксеро.

Его пристальный взгляд встречается с моим, такой пристальный, что у меня подкашиваются колени. Он притягивает меня к себе, так что мы стоим грудь к груди, его губы касаются моих в медленном, неторопливом поцелуе.

Его губы теплые и настойчивые, они наполняют меня восхитительным теплом.

— Поздравляю, — говорит он с придыханием от гордости. — Я всегда верил в твой талант. И в Рапунцель.

Поцелуй становится более страстным, его язык дразнит мой, и я растворяюсь в этом ощущении. Каждое прикосновение, каждая ласка разжигают во мне огонь, который проникает в самую душу.

— Давай отпразднуем, — шепчет он мне в губы.

— Как?

— Братья Спринг только что перевели доктора Форстера в камеру предварительного заключения. Мы можем устроить ему болезненный прием, прежде чем разбираться с моим отцом и Шарлоттой.

Мои губы изгибаются в улыбке. К тому времени, как я разберусь с Шарлоттой, она сама будет видеть мертвецов. Я собираюсь засунуть бесполезный член Дельты ему в задницу и заставить его проглотить собственные яйца. Доктор Форстер испытает на себе все ненужные медицинские процедуры, которым он подвергал меня в лечебнице. Когда его рассудок помутится и он забудет свое имя, я выслежу его в катакомбах и утоплю в луже.

Я встаю на цыпочки и чмокаю Ксеро в губы.

— Звучит как план.

Он крепко обнимает меня, и я чувствую его фирменный аромат. Цитрусовые, мята и кедр смешиваются в пьянящий букет, от которого я таю в его крепких объятиях.

— Я так сильно тебя люблю, — шепчу я.

— И я тоже тебя люблю, моя призрачная девочка, — отвечает он, перебирая пальцами мои кудри.

Из моей груди вырывается счастливый вздох. Если бы кто-то сказал мне, что мужчина с фотографии в полицейском участке станет моим счастьем, я бы посмеялась. А если бы мне сказали, что я влюблюсь в мрачного жнеца, преследующего меня на кладбище, я бы решила, что они сошли с ума.

Я прижимаюсь к большому телу Ксеро, наслаждаясь этим новым ощущением единения и сопричастности. Он не просто мой любовник или спаситель, он — вторая половина моей души.

Впервые за свою взрослую жизнь я ясно вижу, что наконец-то нашла свое место в мире.

95. КСЕРО

Теперь, когда Аметист попрощалась со своим родителем, пришло время проводить моего на последний этап его существования.

Я паркуюсь у двустворчатых дверей убежища и глушу двигатель. В это время дня солнце окрашивает сады яркими вспышками света, но ничто не сравнится по красоте с Аметист.

Она потягивается и зевает.

— Есть какие-нибудь новости о докторе Форстере?

Я достаю свой телефон и проверяю сообщения. Там есть отчет о состоянии нового заключенного и ссылка на прямую трансляцию с камеры в его комнате для допросов.

Рыжеволосый мужчина лет шестидесяти без сознания падает в кресло. Он голый, его гениталии скрыты свисающим животом.

— Это психиатр? — Я показываю ей экран.

Ее лицо сжимается.

— Да, он стал еще более рыхлым. Когда я смогу его увидеть?

Я переключаюсь на другой экран, чтобы просмотреть его историю болезни.

— Он все еще под действием седативных препаратов, но через три часа должен прийти в себя. Дельта в соседней палате. Пока мы можем навестить его.

— Нет, — отвечает она, и ее лицо бледнеет. — Дай мне несколько недель. Я не готова.

Я хмурюсь.

— С тобой все в порядке?

Она энергично кивает мне.

— Это был долгий день. Я бы предпочла подготовить рукопись «Рапунцелиты» для Майры.

— Тебе нужна компания? — спрашиваю я.

Она наклоняется и нежно целует меня в губы.

— Я справлюсь сама.

Когда она отстраняется, я обхватываю ладонями ее затылок и притягиваю ближе, чтобы углубить поцелуй. С тихим стоном она отвечает на поцелуи, ее тело тает в моих объятиях. Я ненавижу моменты, когда мы не вместе, но мое присутствие необходимо в первые несколько дней заточения отца.

Я отстраняюсь при мысли об этом ублюдке, и у Аметист перехватывает дыхание. Ее щеки покрываются румянцем, а уголки рта приподнимаются в непринужденной улыбке.

— Передавай привет Дельте, — говорит она и открывает дверь со стороны пассажира, наполняя машину благоуханием.

Она выходит, посылает мне воздушный поцелуй и идет по гравийной дорожке к нашему маленькому коттеджу. Ее бедра покачиваются, и от этого у меня закипает кровь. Я завороженно смотрю, как она исчезает за углом. Затем я направляюсь в комнату для допросов.

Отец не был в заточении и суток, но его едва можно узнать. У него нет ни волос, ни бороды, а нижняя часть лица все еще опухшая после удаления всех зубов.

Несмотря на то, что он обнажен и находится в темной камере с бетонными стенами, он сидит в кресле для допросов, словно на троне.

Тело отца соединено проводами с полиграфом через манжету для измерения артериального давления, датчики на кончиках пальцев, нагрудный датчик и множество электродов.

Изабель сидит за столом у двери и смотрит, как иглы вычерчивают данные на полоске бумаги.

Я захожу внутрь, вдыхаю прохладный влажный воздух с запахом крови и встречаюсь взглядом с сестрой.

— Как он? — спрашиваю я.

Ее пожатие плечами говорит мне все, что нужно знать: отец по-прежнему не идет на контакт.

Его глаза закрыты, он словно погружен в глубокую медитацию, но мониторы, подключенные к его телу, показывают резкое ухудшение показателей жизнедеятельности. Они выходят из строя, выдавая настолько нестабильные показания, что можно предположить, что он на грани паники.

Я фыркаю.

— Тебе от нас не спрятаться, Дельта.

Он открывает глаза и смотрит на меня с вызовом и презрением.

— Что случилось, старик? Ты так непринужденно держался, когда это я был привязан к креслу.

Отец раздувает ноздри, но ничего не говорит. Если он думает, что своим молчанием он изматывает нас, он жестоко ошибается. Каждый освобожденный нами оперативник затаил на нас глубокую обиду, и у нас больше добровольцев, готовых помочь отцу, чем часов в сутках.

Он сломается. Вопрос только в том, когда.

— Я много думал о нашем прошлом. О твоих уроках. О том, как ты учил меня, что боль закаляет характер.

Мускул на его виске напрягается.

Я подхожу ближе и подношу чашку с водой к его губам. Несколько капель падают ему на колени, и он наконец открывает глаза.

— Хочешь пить? — спрашиваю я с ухмылкой.

Он смотрит на меня, его глаза сверкают от ярости.

— Камила полностью восстановится, — говорю я. — Твой маленький спектакль с Долли провалился. Сколько бы наркотиков ты ни принимал, чтобы изменить мое восприятие, я всегда буду узнавать женщину, которую люблю.

Отец молчит, его распухший рот сжат в жесткую гримасу. Однако его глаза горят бессильной злобой.

Я отбираю у него чашку.

— Ты учил меня властвовать и контролировать, но ты никогда не понимал, что такое сострадание. И даже любовь. А теперь пришло время тебе учиться у меня.

Покачав головой, он сухо усмехается.

— Очевидно, мне не удалось научить тебя тонкому искусству ведения допроса.

Уголки моих губ приподнимаются в улыбке.

— Зачем тратить время на расспросы вопросов, на которые ты не ответишь, когда я смогу отомстить?

Его кадык дергается.

— Психологические уловки?

— Не принимай меня за человека, который высказывает завуалированные угрозы.

Я подхожу к столу, беру иглу и макаю ее в воду. Как только она намокает, я втыкаю ее в точку на его руке, наблюдая за легким подергиванием, подтверждающим, что игла в нужном месте.

Ублюдок даже не вздрагивает. Как и его жизненные показатели.

В моих жилах бурлит ярость, но я скрываю ее за маской спокойствия.

Я опускаю еще одну иглу и нацеливаюсь на точку на его голени, вдавливая ее в мышцу.

Каждая игла входит точно в цель, воздействуя на акупунктурные точки, отвечающие за боль и контроль.

С каждым уколом его жизненные показатели начинают колебаться, а на лбу появляются едва заметные морщинки. Его стоический вид дает трещину, а гримасы сменяются гримасами боли. На его лбу блестят капли пота, и он сжимает кулаки, пока я втыкаю иглы в точки на внутренней стороне его бедра, предплечья и стопы.

Изабель подходит ко мне и прикрепляет к каждой игле маленькие зажимы-крокодильчики.

— Электроакупунктура? — недоверчиво переспрашивает отец.

— С изюминкой. — Я жестом прошу Изабель вернуться к столу и включить ток.

Лампочки мигают, когда по проводам пробегает электрический разряд. Тело отца напрягается, его глаза расширяются, он сжимает челюсти.

— Ты думаешь, это сломает меня? — спрашивает он.

— Изабель.

Она поворачивает регулятор, заставляя отца застонать. Его дыхание учащается, а вены на висках вздуваются. Его пальцы впиваются в подлокотники.

— Чувствуешь эту боль? — спрашиваю я. — Это направлено на вашу нервную систему. Слабые электрические токи могут причинять тебе мучения, сохраняя при этом твою чувствительность к боли.

— С какой целью? — рычит он.

— Чтобы ты почувствовал, какие страдания причиняешь другим, — говорю я.

Поворачиваясь к Изабель, я показываю ей, чтобы она снова включила ток. Из груди отца вырывается низкое рычание, его мышцы напрягаются.

— Ты всегда был слишком эмоционален, Ксеро, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — В этом разница между тобой и мной. Сосредотачиваешься на забытых вещах, вместо того чтобы собирать информацию.

— Вот почему ты отвернулся от своей семьи, когда я их убивал, — отвечаю я. — Потому что спасать их жизни было невыгодно.

— Сентиментальность, а не жажда власти, станет твоим провалом.

— Но ведь это ты привязан к этому креслу и вот-вот потеряешь все.

Он резко вдыхает и рычит, пока Изабель увеличивает силу тока.

— Чего ты хочешь? — спрашивает отец.

— Чем еще ты занимался, кроме студии по производству фильмов для взрослых, «Трех судеб» и торговли органами? — спрашиваю я.

Он отвечает сдавленным стоном, его тело напрягается. В этих холодных глазах мелькает агония, в нем борются упрямство и страх.

Молчание отца не вызывает удивления. Я годами страдал, пока наконец не сломался. Однако у нас нет на это времени.

Я беру скальпель и приседаю перед ним, приближая свое лицо к его лицу.

— Дни без еды и воды, — бормочу я, проводя лезвием по линии его челюсти. — Дни унижения и боли. Как долго ты продержишься?

Он не отвечает. Я нажимаю на нож сильнее, делая неглубокий порез на его предплечье. Появляется тонкая струйка крови, и он вздрагивает, но едва заметно.

— К тому времени, как другие оперативники закончат, от тебя не останется и куска.

На его лице мелькает тревога.

— Я думал, ты оставишь это в семье.

— Ни в коем случае. У меня есть оперативники, медики, уборщики и обслуживающий персонал, которые ждут, когда можно будет урвать свой кусок.

— Отзови их, или я не поделюсь с тобой ни крупицей информации.

Я отступаю.

— Мои люди схватили по меньшей мере двадцать твоих сообщников. У нас куча данных.

С его губ срывается гортанный звук — то ли смех, то ли рык.

— Ты блефуешь.

— Я разрешил им причинять тебе любые страдания и унижения, но не трогать тебя. Аметист — единственная, кому позволено отрезать части тела.

Отец напрягается. До старого ублюдка наконец-то доходит, что я здесь, чтобы отомстить.

— Тогда считай, что мы в расчете за убийство моей жены.

Изабель снова включает электричество, причиняя ему острую боль.

— Она была стервой, — огрызается она.

Отец с шипением втягивает воздух, его дыхание становится прерывистым.

— Что случилось, мальчик? Не можешь справиться с небольшим соревнованием?

Я подношу лезвие к его уху и делаю еще один неглубокий надрез.

Он тяжело дышит и дрожит от напряжения, стараясь не шевелиться.

Наклонившись к нему, я понижаю голос до шепота.

— Знаешь, что сказала мне Долли, прежде чем ты ее прогнал?

Его взгляд мельком падает на меня, в нем мелькает любопытство.

— Она надеялась, что я буду лучше тебя в постели.

Отец поджимает губы, словно хочет плюнуть. Вместо этого он растягивает губы в беззубой улыбке.

— Это ненадолго. Неверность у нее в крови. Аметист по-прежнему похожа на свою мать. И на свою сестру.

В моей груди зарождается смех. Я отстраняюсь и выпрямляюсь в полный рост.

— Дешевые психологические уловки срабатывают только на беспомощных детях. В следующий раз, когда я буду у тебя, я попрошу тебя повторить эти слова Аметист.

Ухмылка исчезает.

— Это и есть твое представление о допросе?

Фыркнув, я поворачиваюсь к Изабель.

— Я оставлю тебя решать, сколько оперативников он сможет задействовать на сегодня. Убедись, что утром он будет готов к приему посетителей. На неделю у нас запланировано более восьмидесяти человек.

Кивнув, она поворачивает регулятор, усиливая удар отца током.

— Ксеро, — хрипит он. — Куда ты идешь?

— Не волнуйся, — говорю я, прижимая лезвие к его щеке. — У нас ещё будет много времени.

Бросив на него последний долгий взгляд, я поворачиваюсь к выходу, а отец кричит мне вслед, чтобы я вернулся.

Отчасти я хочу отплатить ему за прошлое, дав другим, кого он обидел, шанс на возмездие. Никакие пытки не искупят торговлю людьми, изнасилования и убийства.

Следующие несколько месяцев я собираюсь посвятить поискам его сообщников и спасению жертв.

Я выхожу в коридор и делаю глубокий вдох. Воздух здесь прохладнее, чище, в нем не чувствуется вонь этого ублюдка. От мысли о том, что отец наконец-то столкнется с последствиями своих поступков, у меня на душе становится легче.

Скоро Аметист понесет заслуженное наказание, а я обрету покой.

Я прохожу мимо камеры за камерой, в которых содержатся инвесторы, инструкторы и все те, кто был причастен к империи Отца.

С моих плеч словно свалился тяжкий груз. Впереди меня ждет будущее, свободное от теней прошлого.

Правосудие свершится. Я понесу свое наказание. И женщина, которую я люблю, наконец сможет исцелиться.

96. ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ СПУСТЯ. АМЕТИСТ

Доктор Форстер мертв. Утонул в той же ледяной ванне, которую использовал для воздействия на мой разум. Я вытаскиваю его за волосы и смотрю в его безжизненные серые глаза. Глаза, которые сверлили меня во время бесчисленных болезненных экспериментов. Глаза, которые преследовали меня в недавних кошмарах. Его кожа обожжена от горячей ванны, которая все еще бурлит в соседней. В конце концов он оказался слишком слаб, чтобы выдержать собственные пытки.

Мама была лишь одной из его многочисленных жертв. Список жалоб на него был длиннее его предплечья. Он специализировался на насилии над уязвимыми женщинами и переезде в новый город, когда жалобы становились слишком громкими. Теперь ему некуда бежать.

Перед смертью он признался, что мучил меня из мести. Каким-то образом в своем обезумевшем состоянии я признался, что убил Хита. Этот тупой ублюдок поверил словам убитого горем ребенка, которого довели до грани безумия.

Я бросаю последний взгляд на бездыханное тело доктора и отворачиваюсь.

Он был частью прошлого, которое казалось далеким сном. А вот насильник, с которым мне предстоит встретиться, — из недавнего прошлого.

Я выхожу из комнаты для допросов, которую сотрудники Ксеро оборудовали так, чтобы она напоминала психиатрическую лечебницу, и оказываюсь в темном коридоре. Мои шаги сопровождаются глухим звуком ударов плоти о плоть.

Моя кожа покрывается мурашками, когда я подхожу к двери в конце коридора, но я подавляю приступ страха. Прошло шесть недель с тех пор, как Дельта и Долли похитили нас, и я готов отомстить.

Я вхожу в комнату и останавливаюсь у входа, чтобы перевести дух.

Ксеро стоит над Дельтой без рубашки, обнажая рельефные мышцы груди. Тусклый свет отбрасывает тени на его скульптурные мускулы, подчеркивая каждый сустав. Его лицо — маска садистского удовольствия, бледные глаза сверкают жестоким намеком. На мгновение я вижу только его грубую мужественность.

Он втыкает иглы под ногти Дельты, заставляя его вздрагивать. Пожилой мужчина сидит связанный и обнаженный в кресле, его грудь вздымается и опускается в такт учащенному дыханию.

Шесть недель периодического голодания превратили Дельту из угрожающего в жалкого. Его некогда могучие плечи ссутулились, кожа побледнела. В его глазах, хоть и запавших и обведенных темными кругами, по-прежнему горит вызов.

Несмотря на слабость, он пытается вырваться из пут. Мышцы его шеи и рук напрягаются под кожаными ремнями.

Взгляд Дельты перемещается на меня, и я замираю. На секунду я оказываюсь в той белой палатке, придавленная его мощным телом. Сердце бешено колотится в груди, но я не хочу, чтобы он видел мой страх.

Ксеро отстраняется, привлекая мое внимание, и напряжение в груди ослабевает. Я больше не беспомощна. Я в безопасности здесь, с мужчиной, которого люблю. И через минуту Дельта пожалеет, что сунул свой член не туда, куда надо.

— Видишь, как она на меня смотрит? — спрашивает Ксеро, и в его голосе слышится угроза. — Она моя.

Взгляд Дельты становится жестким.

— Не забывай, что сначала она была моей.

Ксеро скалится.

— Как мило с твоей стороны гордиться тем, что ты присвоил себе невинного ребенка.

От сухого смешка Дельты у меня зубы затрещали.

— Каждый раз, когда она будет тебя видеть, она будет смотреть на меня.

— Ты ошибаешься. — Я врываюсь в камеру, сокращая расстояние между нами, все мои нервные окончания звенят от ярости. — Все, на что способен такой человек, как ты, — это брать. Ты ни на что не годен, кроме как вызывать отвращение.

Лицо пожилого мужчины искажается в гримасе ярости. Он дергает за путы, его лицо краснеет от тщетных усилий, но ремни плотно прилегают к его натертой коже.

Ксеро ухмыляется, обнажая зубы в волчьей улыбке.

— Пока ты пытался сломить мою маленькую Аметист, она представляла меня в виде галлюцинации, чтобы защититься от тебя.

Дельта скалит зубы.

— Ты не можешь стереть прошлое, Ксеро. Я всегда буду преследовать тебя, как твой маленький призрак.

От того, что он назвал меня моим прозвищем, меня охватывает ярость, и я бросаюсь на него. Ксеро бьет отца с такой силой, что его стул с грохотом падает на пол. От удара Дельта морщится и стонет.

Мой пульс учащается, и внутри меня нарастает мрачное предвкушение. Я подхожу еще ближе к Ксеро, наслаждаясь опьяняющим ощущением его превосходства. Комната, кажется, сжимается вокруг нас, воздух наполняется напряжением и запахом страха.

— Я учил тебя не срываться, — рычит Дельта, лежа на полу, из его носа течет кровь. — Этот гнев — признак слабости.

Ксеро смеется низким, мрачным смехом, от которого у меня по спине бегут мурашки.

— И все же ты пресмыкаешься у наших ног.

— Потому что я все еще имею над тобой власть, — хрипло произносит Дельта.

Слова повисают в воздухе, тяжелые и полные угрозы. Я бросаю взгляд на Ксеро. Шести недель недостаточно, чтобы стереть из памяти годы травм и насилия.

Вместо того чтобы отстраниться, он усмехается и притягивает меня к себе. Его прикосновение электризует, в нем столько темной энергии, что у меня перехватывает дыхание.

Я смотрю ему в глаза, мы обмениваемся безмолвными словами, и тишину между нами нарушает лишь тяжелое дыхание Дельты.

— Хочешь показать этому ублюдку, который скоро умрет, кто здесь главный? — спрашивает Ксеро.

Я смотрю на пожилого мужчину, который смотрит на нас, его изможденное лицо искажено ненавистью.

— Я бы с радостью.

Взгляд Ксеро темнеет от хищного блеска, и он грубо, страстно целует меня, его руки собственнически блуждают по моему телу, требуя, чтобы я сдалась.

— Подожди здесь, — говорит он, отстегивает Дельту от цепи и сильно бьет его в живот.

Дельта со стоном сгибается пополам, и Ксеро укладывает его на пол. Я усмехаюсь, глядя на то, как Ксеро широко разводит руки и ноги своего отца, прикрепляя кандалы к скобам, вделанным в бетон.

Затем Ксеро опускает меня на землю, и мы встаем на колени рядом с Дельтой, который смотрит на нас полными негодования глазами. Это самое сильное проявление эмоций, которое я замечал на лице этого ублюдка.

Может быть, он видит своего сына с женой. Может быть, он впервые видит женщину в экстазе. В любом случае мне плевать. Дельта вот-вот узнает, что власть, которой он когда-то обладал над нами, была не более чем иллюзией.

— Сними платье, — рычит Ксеро, целуя меня, его голос звучит грубо и хрипло.

По спине пробегают мурашки, когда я подчиняюсь, стягиваю ткань через голову и бросаю ее на пол.

— Порезы, которые ты оставил на ее коже, хорошо зажили, — говорит Ксеро. — Скоро от тебя не останется и следа.

— Она всегда будет меня помнить, — рычит Дельта.

Я поворачиваюсь к нему и фыркаю.

— В первый раз ты едва запомнился, но теперь я тебя точно не забуду.

Отстраняясь от Ксеро, я отползаю в сторону, прижимая плечи Дельты коленями. Старик смотрит на меня снизу вверх, его губы вызывающе кривятся.

— Что ты делаешь? — спрашивает он хриплым голосом.

Ксеро становится у меня за спиной, двигая меня вперед, так что моя промежность оказывается прямо над лицом Дельты. Он наклоняется, сдвигает мои трусики в сторону и обнажает мою киску.

— Посмотри на нее, — приказывает Ксеро, обдавая горячим дыханием мою шею. Его пальцы обхватывают мой набухший клитор, заставляя меня стонать. — Смотри внимательно. Видишь, как Аметист реагирует на мои прикосновения, потому что она моя.

Мышцы моей киски сводит судорога. Мы уже обсуждали это раньше. То, что Ксеро заставил меня кончить перед Дельтой, — это именно то, что мне нужно, чтобы стереть навязчивые воспоминания о моем насильнике.

Глаза Дельты расширяются, его дыхание учащается.

— Так ты проявляешь себя, Ксеро? Используешь ее, чтобы показать свою силу?

Ксеро смеется.

— Прежде чем ты умрешь, ты должен хотя бы раз увидеть, как женщина получает удовольствие.

Пожилой мужчина напрягается, и я усмехаюсь. Это блеф. Нам нужно, чтобы Дельта оставался в живых достаточно долго, чтобы мы успели собрать информацию о других его операциях, а еще он должен стать свидетелем падения Мойры.

Шарлотта дала нам несколько зацепок по делу о торговле органами, которое оказалось запутанным клубком коррупции и обмана. На то, чтобы распутать империю Дельты, уйдут месяцы, но мы планируем использовать это время, чтобы продлить его мучения.

Ксеро раздвигает мои влажные складочки пальцами.

— Видишь, как я возбуждена? Все это для меня.

Я стону, мои соски твердеют под кружевными чашечками бюстгальтера. Двигая бедрами, я извиваюсь от его прикосновений, желая большего.

Язык Дельты скользит по потрескавшимся губам. Я смотрю в его налитые кровью глаза, больше не видя в нем директора «Трех судеб» или обходительного психопата, который держал меня в плену.

— Ксеро, — хриплю я. — Хватит дразнить, дай мне свой член.

Глаза мужчины расширяются, и я прячу ухмылку. Что-то мне подсказывает, что он ни разу не заставлял женщину умолять. Возможно, умолять о пощаде. Умолять его остановиться, но никогда не умолять о его внимании.

Ксеро продолжает дразнить мой клитор, не давая мне ни капли удовлетворения, пока я не начинаю истекать влагой. Возбуждение стекает по моим внутренним бедрам, и капля падает на верхнюю губу Дельты. Он удивленно моргает и слизывает ее.

— Какой у меня вкус? — спрашиваю я с ухмылкой.

Не сводя с меня глаз, он сбрасывает с себя стоическую маску, и на его лице мелькает целый спектр эмоций: ярость, обида, отвращение. Но под всем этим проглядывает возбуждение.

К тому времени, как Ксеро пристраивается ко мне сзади, я уже дрожу от предвкушения и балансирую на грани оргазма. Его присутствие за моей спиной опьяняет.

Он проникает в мою киску с мучительной медлительностью, растягивая меня дюйм за дюймом. Мой клитор теперь кажется вдвое больше обычного и пульсирует в такт бешеному биению моего сердца.

Дельта не сводит с меня немигающего взгляда. Он с трудом сглатывает, сухожилия на его шее напрягаются от сдерживаемых эмоций. На лице старого ублюдка застыла маска унижения и ярости, что заставляет меня тихонько рассмеяться.

Он завороженно смотрит на меня и извивается в путах, тяжело дыша.

Ксеро отстраняется, заставляя меня застонать. Он наклоняется, его горячее дыхание обжигает мое ухо.

— Видишь, как он не может отвести от тебя глаз, маленький призрак? Потому что он никогда не смог бы прикоснуться к кому-то столь уникальному.

— Чушь собачья, — рычит Дельта. — То, что ты трахаешь ее у меня на глазах, доказывает, что я ей небезразличен.

— Не говори так, будто ты сделал что-то особенное, ведь ты насильник, — огрызаюсь я.

Дельта вздрагивает, его губы сжимаются.

— Он не понимает, что такое настоящая власть. — Ксеро входит в меня резким толчком, от которого у меня перехватывает дыхание. Его пальцы сжимают мое бедро, заставляя меня вскрикнуть. — Он не понимает, каково это, когда тебя выбирают. Или каково это — быть желанной.

— О, черт, — стону я.

— Ты никогда не была его, — добавляет Ксеро. — Каждый взгляд, каждое прикосновение принадлежит мне. Через мгновение от Дельты останется лишь выпотрошенная оболочка.

— Она — точная копия твоей мачехи, — хрипит старик.

— И что с того? Последнюю я убил.

Мне не следует смеяться, но я ничего не могу с собой поделать в ответ на слова Ксеро. В сочетании с видом Дельты, лежащего под нами, с его темной бородой, забрызганной моими соками.

Губы Дельты дрожат от ярости, но он молчит.

Ксеро яростно насаживается на меня, его член возносит меня на новые вершины удовольствия.

— Мой отец не может отвести от тебя глаз, — говорит он. — Потому что ты такая красивая, когда стоишь в нескольких сантиметрах от его лица. Мне нравится доводить тебя до исступления, — говорит он.

Мое лоно сжимается вокруг его члена, удовольствие нарастает.

— Еще, Ксеро. Пожалуйста, не останавливайся.

— Отец, ты не представляешь, чего лишаешься. Она такая горячая, такая влажная, такая тугая, — рычит он, обжигая меня горячим дыханием.

Я дергаюсь назад, усиливая трение, мои нервы на пределе. Я закатываю глаза, а он продолжает доставлять мне удовольствие.

— Скажи нам, как сильно ты любишь мой член.

— Я люблю его, Ксеро, — стону я, мой голос дрожит от желания. — Он единственный, кто меня удовлетворяет. Он мне нужен. Ты мне нужен.

— Хорошая девочка, — бормочет он с удовлетворением в голосе. — Ты так хорошо справляешься. Кончи для меня. Покажи папочке, как хорошая девочка получает удовольствие.

Его слова подводят меня к самому краю. Напряжение нарастает, и каждое нервное окончание трепещет. Мое тело напрягается, и меня накрывает волна оргазма. Я кричу, и мой крик эхом разносится по подземелью. Накал момента усиливается из-за беспомощности Дельты и ее горького, обжигающего взгляда, который возносит меня на невиданные высоты.

Ксеро крепче сжимает мое бедро, его движения становятся все быстрее, пока он доводит меня до оргазма.

— Вот и все, малышка. Отпусти все это.

Мое дыхание прерывистое, тело дрожит от отголосков удовольствия. Дельта под мной стонет и извивается.

Когда я прихожу в себя, Ксеро отстраняется и помогает мне слезть с Дельты. Я сижу на корточках, тяжело дыша после толчков.

Ксеро оседлал отца, его губы кривит жестокая улыбка. Я наклоняюсь вперед, наслаждаясь болью в глазах Дельты.

Нависнув над Дельтой, Ксеро хватает его за волосы и удерживает на месте.

— Посмотри на меня, отец.

Ноздри Дельты раздуваются.

— Не думай, что такая выходка может сломить мой дух.

В груди Ксеро раздается низкое рычание. Свободной рукой он поглаживает свой член, не сводя глаз с отца. Напряжение нарастает, и он с ревом кончает, заливая спермой лицо Дельты.

Черты лица старшего мужчины искажаются от ярости, его губы сжимаются.

— Это низко даже для тебя, — выплевывает он, и его голос дрожит от ярости. — Так ты обращаешься со своим отцом? Должно быть, я ранил тебя сильнее, чем думал.

Ксеро откидывается на спинку стула с довольной ухмылкой.

— Ты даже не представляешь. Это только начало.

Когда Ксеро встает, у Дельты дергается кадык, выдавая его страх.

Я поднимаю с пола нож и зачерпываю струйки спермы к его губам.

— Время кормления.

Ненависть в его глазах придает мне сил, которые проникают прямо в мое сердце. Дельта наконец понимает, что вот-вот потеряет все, включая свое достоинство.

— Потратишь впустую эту прекрасную сперму, и я отрежу тебе левое яичко, — рычу я.

Дельта напрягается, на лбу у него выступает пот. Он смотрит куда-то поверх моего плеча и гримасничает. Он сильно ошибается, если думает, что Ксеро проявит к нему милосердие.

Большая рука опускается мне на плечо.

— Давай я покажу тебе, как накладывать жгут на яичко.

— Ксеро, — хрипло произносит он.

Что-то тягучее падает мне на колени. Я поднимаю его и заворачиваю в яичко Дельты, мой пристальный взгляд не отрывался от его.

Дельта хнычет, издавая едва слышный звук, который заставляет мои нервы трепетать от удовлетворения. Он слизывает сперму Ксеро со своих губ, сломленный человек, готовый унизить себя ради пощады.

— Вот. Я делаю это, — хрипит он.

— Слишком поздно. — Я затягиваю жгут, беру нож и приставляю лезвие к основанию его левого яичка.

Дельта тяжело дышит, его грудь поднимается и опускается, как кузнечные меха.

— Скажи мне, отец, — протягивает Ксеро, — каково это — наконец-то ощутить вкус поражения?

Он кричит, и этот крик отдается у меня в ушах.

Теперь власть в моих руках, и я наслаждаюсь ею.

97. ГОД СПУСТЯ. КСЕРО

Я с громким скрипом распахиваю тяжелую железную дверь, впуская в камеру смешанные запахи тлена и нечистот. Камера сырая, темная и унылая, напоминающая о времени, проведенном под контролем Отца.

Он лежит на спине, прикованный к полу, дергается и вздрагивает от каждой капли воды, падающей из трубы, подсоединенной к септику.

Каждая косточка в его теле выступает вперед, образуя идеальный контур скелета, и он выглядит так, будто ему за восемьдесят, а не под пятьдесят. Что еще более важно, у него нет сосков, яичек и пениса.

Я обхожу камеру по периметру, отстегивая его цепи от колец на стене. Они звякают, когда отец приподнимается, чтобы сесть.

— Ксеро? — хрипловато произносит он, его голос едва громче шепота. — Что еще ты у меня отнимешь?

— Твою жизнь, — говорю я.

Он усмехается, и этот звук больше похож на кашель.

— Ты не дашь мне умереть. Не тогда, когда можешь продлить мои страдания.

— Тебе нужно кое-что увидеть.

Пристегнув к его ошейнику поводок, я рывком поднимаю его, и он удовлетворенно стонет. Я вытаскиваю его из камеры в полутемный коридор и заставляю ползти за мной на четвереньках.

Катакомбы оставались под угрозой, пока мы не узнали имена ближайших соратников отца. С помощью правильного коктейля из препаратов, вызывающих правдивые ответы, он помог нам найти инструкторов, которые отсутствовали во время рейда, а также всех его знакомых в полицейском управлении и ФБР.

Вся наша оперативная группа координировала многочисленные одновременные атаки, уничтожив их за одну ночь. Вскоре после этого мы вернулись на Парижское кладбище и восстановили катакомбы, превратив их в нашу штаб-квартиру.

Я продолжаю идти по коридору, а отец тяжело дышит за моей спиной, как загнанная собака. Месяцы пыток сломили его тело, но дух остался цел. Часть его цепляется за надежду, что я преодолею свои так называемые проблемы с отцом, и мы сблизимся.

— Ксеро, — говорит он, тяжело дыша. — Притормози.

Я ускоряю шаг, сердце бешено колотится, а по стенам эхом разносятся его жалобные крики. Наконец мы добираемся до места назначения — комнаты, где Аметист ждет нас на каменной скамье с коробкой попкорна и проектором.

На полу стоит миска для собак, разделенная на две части: в одной — свежая вода, в другой — жидкая каша, содержащая все витамины, минералы и антибиотики, необходимые для поддержания отца в плену.

Он отшатывается при виде моего маленького призрака, его цепи гремят.

— Что она здесь делает? Ты сказал мне, что ее месть свершилась.

Мои губы дергаются. После того, как Аметист взяла его за левое яичко, она засунула его ему в глотку. В следующем месяце она взяла его правую руку и засунула ее ему в задницу. Она несколько недель держала отца в напряжении, позволяя ему пребывать в паранойе и страхе перед тем, когда она возьмет его пенис.

Когда она наконец заставила старого ублюдка ждать, это было настоящее представление. Его крики сотрясали катакомбы, но это было ничто по сравнению с тем, сколько страданий он причинил сотням невинных детей.

Я запускаю руку в перчатке ему в волосы.

— Ты ей больше неинтересен. Эта вылазка посвящена кое-чему другому.

Аметист берет попкорн.

— Со мной ты в безопасности. Я переключился на что-то поинтереснее.

Взгляд отца мечется между нами, его изможденное лицо искажается от смущения.

— Тогда зачем я здесь?

— У нас вечер кино. — Я сажусь рядом с Аметистом и показываю на собачью миску. — Мы даже принесли тебе угощение.

В животе у него урчит, он подползает к миске, лакает воду, а потом переходит к каше. Пока он с шумом глотает бледную жидкость, я занимаю свое место рядом с Аметистом и наслаждаюсь зрелищем.

Гордость отца улетучилась без следа. Это сочетание пыток, полуголодного существования и осознания своих грехов. Каждый оперативник нашей организации мог прийти в его камеру и по-своему отомстить ему. Изабель, Камила и Джинкссон были первыми в очереди, так как дольше всех подвергались его манипуляциям.

Аметист щелкает выключателем, и проектор оживает, проецируя изображение на экран, занимающий все пространство. Это кадры из центра обработки данных в штаб-квартире «Мойраи».

Отец откидывается на спину, тяжело дыша, как собака.

— Что это?

— Вчера была последняя пятница квартала, — говорю я с набитым ртом.

Как я и предполагал, он вздрагивает.

— Ваша схема долговой кабалы была ошибкой. Вместо того чтобы сделать людей покорными Мойрам, вы создали целый класс работников, которые готовы на все, чтобы обрести свободу.

Его лицо бледнеет, он переводит взгляд с нас на экран.

— Я не понимаю.

— Последняя пятница квартала — единственный день, когда вся управленческая команда «Мойраи» выползает из своих нор, чтобы собраться в одном месте, — говорю я, и моя грудь вздымается от гордости.

— Выпускной, — хрипит он.

— После того, как я за эти годы переманил столько выпускников, арена теперь охраняется так тщательно, что штаб-квартира практически пустует.

Он поворачивается ко мне, его глаза расширяются, а с губ стекает каша.

— Ксеро, что ты натворил?

— Обслуживающий персонал, получающий от меня зарплату, заложил взрывчатку в лестничные пролеты, шахты лифтов, а также на одиннадцатом, двенадцатом и тринадцатом этажах, — говорю я, наслаждаясь его ужасом.

— Этого недостаточно, чтобы разрушить здание.

— Вот почему мы объединились с семьей Монтесано, чтобы доставить в «Мойраи» грузовик, полный нитроцеллюлозы.

На его лице появляется паника, он мотает головой из стороны в сторону.

— Они бы не…

— Смотри. — Я указываю на экран.

В фильме появляется видео с дрона: пара грузовиков проезжает мимо пустого промышленного комплекса по длинному участку дороги, ведущему к штаб-квартире «Мойраи».

Снаружи здание выглядит как заброшенная парковка, но внутри есть несколько лифтовых шахт, ведущих в десятиэтажный подвал с тремя дополнительными секретными уровнями, на которых расположены жилые помещения и серверы. Команда управления хочет, чтобы они были скрыты от убийц.

— Отбой, — хрипит Отец. — Вы должны были взять под контроль «Мойру», а не уничтожать ее. Используйте ядовитый газ или что-то, что не повредит серверы ИИ!

Раздражение покалывает мою кожу, и я сжимаю кулаки.

— Ты не понимаешь. Я никогда не был таким властолюбивым, как ты. Все, чего я когда-либо хотел, — это свободы.

Грузовики въезжают на, казалось бы, пустынную парковку, и мойры опускают жалюзи на въезде, запирая братьев Монтесано.

Отец выпучивает глаза, наблюдая за разворачивающейся сценой, костяшки его пальцев, сжимающих колени, белеют. Аметист перематывает запись вперед, к тому моменту, когда одна из машин вылетает с парковки и едет задним ходом по дороге.

Через несколько секунд камера трясется, и парковка взрывается. Она исчезает в воронке, которая поглощает дорогу и окружающие здания. Грузовик задним ходом выезжает из зоны хаоса, едва избежав раскрывающейся пропасти.

Отец рыдает, обхватив лицо руками.

— Мое наследие… Ты все испортил. Все, ради чего я работал, уничтожено!

В груди у меня разливается удовлетворение. Я ухмыляюсь, глядя на невероятно большой кратер, который образовался на месте некогда крупнейшей в США фирмы наемных убийц.

Когда отец собрал ее из разношерстной группы опальных агентов ФБР, он рассчитывал, что это будет династия, империя, которая просуществует не одно поколение. Но теперь от нее остались одни руины.

Дрон приближает место побоища, показывая искореженные куски металла и обломки, которые когда-то были фундаментом штаб-квартиры Мойры. Тринадцатиэтажный подземный подвал теперь представляет собой огромную полость.

— Больно, не так ли? — спрашиваю я.

Он открывает и закрывает рот.

— Сотни миллионов долларов… годы исследований!

Аметист фыркает.

— Наблюдать за тем, как уничтожают твое творение, — ничто по сравнению с тем, сколько жизней разрушили ты и твои партнеры.

Отец падает на пол и рыдает, его плечи вздрагивают при каждом горестном звуке. Я поворачиваюсь к Аметист, и наши взгляды встречаются в момент общего триумфа. В ее зеленых глазах сверкает удовлетворение. Я беру ее за руку и подношу к губам.

— Пора? — спрашиваю я.

Она энергично кивает мне.

— Сообщите всем оперативникам. Скажите команде техобслуживания, чтобы принесли кресло.

Когда она выходит из палаты, я подхожу к дрожащей фигуре отца. Рыдания сотрясают его изломанное тело, эхом отражаясь от каменных стен. Я поднимаю его за цепь и тащу к проекционному экрану, который поднимается, показывая вторую камеру.

В центре ее почетное место занимает электрический стул.

Отец с криком отшатывается.

— Не делай этого, Ксеро. Мне жаль. Мне так жаль.

Не обращая на него внимания, я швыряю его тело на деревянное сиденье и закрепляю ремни на его запястьях. Он пинается и мечется, его крики эхом отражаются от стен.

Входит бригада техобслуживания, толкая перед собой тележку с высоковольтным генератором. Он оживает со зловещим гулом, от которого у меня по спине бегут мурашки.

Пока я закрепляю электрод на голове отца, в комнату входят оперативники и выстраиваются полукругом вокруг кресла.

Отец откидывается на спинку кресла, его глаза расширяются.

— Я еще не могу умереть. У нас есть незаконченное дело.

— Мы опустошили ваши банковские счета, убили ваших инвесторов и сообщников, разоблачили ваших членов организации, уничтожили ваших бывших партнеров, ликвидировали ваш бизнес и поделили ваши личные активы между вашими внебрачными детьми.

— Нет… — стонет он.

— Мы забрали ваши зубы, соски и гениталии.

Несколько человек в толпе оперативников усмехаются, но их смех заглушают крики отца.

— Но я не говорил вам про торговлю органами.

— Шарлотта уже продала эту информацию в обмен на быструю смерть, — говорю я, кривя губы.

Отец содрогается, его глаза недоверчиво мечутся.

— Она солгала.

Информация, которую она нам предоставила, была неполной, но мы выследили главарей преступной группировки, занимавшейся торговлей органами, на складе в Нью-Джерси, где обнаружили камеры с восемнадцатью бывшими детьми-убийцами. Они, как и остальные, сейчас находятся в наших убежищах и проходят терапию.

Я кладу руки на его костлявые плечи и смотрю в его полные слез глаза.

— Какие-нибудь последние слова, прежде чем мы отправим тебя в ад?

— Прости, — кричит он, и черты его лица искажаются от боли. — Пожалуйста, просто дай мне еще один шанс.

Аметист проталкивается сквозь толпу и останавливается рядом со мной. К нам присоединяется Камила, Изабель, Джинкссон и еще несколько парней, которые были на подземном объекте, когда я был маленьким.

Отец переводит взгляд на Изабель.

— Ты не можешь мириться с этим. Я никогда не причинял тебе вреда. Ты медик.

Изабель плюет ему в лицо и уходит.

Камила подходит к отцу и бьет его в челюсть. Его голова запрокидывается, металлическая шапочка со звоном ударяется о спинку стула.

Я поворачиваюсь к оперативникам.

— У каждого из вас есть шанс попрощаться с Дельтой. Больше никаких травм головы.

Отступив назад, я обнимаю Аметист за плечи. Она наклоняется ко мне и вздыхает.

— Ты готова к тому, что он умрет? — спрашивает она.

— Его смерть — это второе, чего я хочу больше всего на свете.

Она устремляет на меня свои красивые зеленые глаза, отчего у меня перехватывает дыхание.

— Какой первый?

Я опускаю взгляд на ее мягкие розовые губы, желая снова ощутить их вкус.

— Ты. Это всегда была ты.

На ее нежном лице расцветает лучезарная улыбка, от которой мое сердце поднимается ввысь. Обхватив меня за плечи, она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня. Тепло ее прикосновения и нежное прикосновение ее губ заглушают шум, с которым оперативники по очереди допрашивают отца.

Мир исчезает, и остаются только я и женщина, которая всегда была недостающей частью моей души. Аметист на вкус как свобода, как победа, как сладкое спасение. Я запускаю пальцы в ее локоны, удерживая ее на месте. Ее тело прижимается ко мне, и я хочу, чтобы она снова стала моей, пока этот ублюдок жарится в аду.

Громкие возгласы прерывают момент, и мы отстраняемся друг от друга. Я оборачиваюсь и вижу Джинкссона, подключающего электроды к его ногам. За креслом Тайлер подсоединяет кабели к генератору и показывает мне большой палец вверх.

Пора.

К этому моменту от отца осталась жалкая лужица крови, пота и слюны. Он дергается в своих путах, бормоча бессвязную череду извинений.

— Есть что сказать напоследок? — снова спрашиваю я.

В ответ он натекает лужицей мочи, что вызывает бурю аплодисментов.

Дождавшись, пока член ремонтной бригады вытрет жидкость, я поднимаю толстый резиновый шнур, соединяющий электроды кресла с генератором. В зале воцаряется тишина, коллективная задержка дыхания, вызванная таким сильным предвкушением, что вибрируют молекулы в воздухе.

— Это для моих мам.

Я подключаю шнур, и мир озаряется его криками. Звук резкий, грубый, он заглушает гудение генератора. Тело отца содрогается, глаза выпучиваются. Пот и слюна на его коже испаряются, превращаясь в дым, а затем в горящую плоть.

Когда камера наполняется его зловонием, я прижимаю Аметист к себе, и мое сердце переполняет благодарность.

— Спасибо, что воплотила мои мечты в реальность.

Она поворачивается ко мне и улыбается, ее глаза сияют любовью.

— Всегда.

Тело отца в последний раз вздрагивает и безвольно падает на стул. От него осталась лишь оболочка.

И в этот момент я понимаю, что наконец-то свободен.

ЭПИЛОГ. ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ. АМЕТИСТ

Я перегибаюсь через антресоли и смотрю на книжный магазин, который Майра унаследовала от своей тети. Он забит покупателями, некоторых из которых я знаю по книжной ярмарке.

Сегодня выходит в свет книга "Рапунцелита", которую Майра опубликовала под своим новым названием. Благодаря моей известности и неустанным усилиям моей лучшей подруги по продвижению книги, она возглавила все чарты.

В магазине Майры продается только ограниченное издание с экслибрисами, на которых стоит моя подпись. Она утверждала, что нашла большую коробку с ними, когда унаследовала мое имущество. Теперь она устроила настоящий ажиотаж.

Руки Ксеро обхватывают мою талию, и он прижимает меня к своей крепкой груди. Он прижимается губами к моей шее, и по спине у меня пробегает дрожь.

— Каково это — быть автором бестселлера? — шепчет он мне на ухо.

— Горько-сладкое чувство, — вздыхаю я.

— Почему? — спрашивает он, касаясь губами моего уха.

— Я должна быть там, внизу. — Я опускаю взгляд на фанатов, жаждущих получить мою книгу в твердом переплете. — Я хочу раздавать автографы, а не получать посмертные почести.

Его рука крепче сжимает мою талию, и он прижимается эрекцией к моей заднице.

— Хочешь, я тебя подбодрю?

У меня перехватывает дыхание, и я отталкиваюсь от его твердеющего члена.

— Как?

— Смотри прямо перед собой.

Я подчиняюсь и устремляю взгляд на толпу внизу. Майра стоит на небольшом подиуме и произносит речь о нашей многолетней дружбе. Рука Ксеро скользит под мою юбку, его пальцы прокладывают дорожку вверх по моему бедру. Мурашки пробегают по моей спине, и я поворачиваю голову.

— Смотри, или я остановлюсь, — рычит он.

— Хорошо. — Я прикусываю нижнюю губу.

Его пальцы продолжают свое путешествие, скользя вдоль кружева моих трусиков. Пульс между моих ног учащается, заглушая возбуждение внизу. От каждого прикосновения по моему телу разливается жар, а складочки становятся влажными.

— Ты смотришь на толпу? — спрашивает он.

Сглотнув, я заставляю себя перевести взгляд на книжный магазин.

— Да.

— Хорошая девочка.

Он сдвигает мои трусики в сторону, обнажая киску. Когда его пальцы скользят вверх по моей щелке и находят набухший клитор, мне хочется кричать.

— Ксеро, — говорю я сдавленным голосом.

— Ш-ш-ш… Прояви хоть немного уважения к презентации книги.

Сдерживая стон, я расслабляюсь в его объятиях. Мое тело трепещет от предвкушения, пока его пальцы медленно и размеренно поглаживают мой жаждущий клитор.

Удовольствие волнами прокатывается по моему телу, не оставляя места сожалениям. Тяжело дыша, я двигаю бедрами и концентрируюсь на моменте.

— Не двигайся, — шепчет он, и его голос становится хриплым от желания.

— Черт. — Я заставляю себя напрячься.

Он усмехается.

— У тебя отлично получается. Продолжай следить за своими фанатами, пока я даю тебе почувствовать себя королевой.

Его пальцы продолжают дразнить меня, подводя все ближе к краю. Мои ноги дрожат, а губы приоткрываются с хриплым стоном.

— Не издавай ни звука, — шепчет он, обдавая мое ухо горячим дыханием. — Ты возьмешься за мои пальцы, как послушный маленький призрак.

Трепет от его слов усиливает ощущение, и я подавляю стон. Публичный секс всегда был моей слабостью, и это еще более противозаконно, когда толпа ничего не замечает внизу. Предполагалось, что мы с Ксеро уже мертвы, но вот мы здесь, наслаждаемся моим авторским дебютом.

Его пальцы скользят к моему отверстию, дразня скользкую влагу, прежде чем погрузиться внутрь. Расплавленный экстаз разливается по моему телу, заставляя мои колени подогнуться. Ксеро удерживает меня в вертикальном положении, его сильная рука обхватывает меня за талию. Его пальцы двигаются в ритме, от которого у меня перехватывает дыхание, а удовольствие нарастает с каждым толчком.

— Посмотри на них, — мурлычет он мне на ухо. — Они обожают тебя и твои слова. Ты сама по себе художница, я всегда в это верил.

Это правда. Ксеро был первым, кто влюбился в мою рукопись. Он даже попросил еще книг. И даже в то затишье, когда я все еще думала, что он призрак, он читал мои работы, вдохновляя меня по ночам.

Давление нарастает вокруг моего клитора, его пальцы ускоряются, гладят и проникают все глубже, пока я не начинаю видеть звезды. Моя киска сжимается вокруг его пальцев, удовольствие становится почти невыносимым, а его слова разжигают во мне желание.

— Вспомни, каково это — быть желанной, быть любимой. Отныне все будет так.

Его пальцы ласкают место, от прикосновения к которому мои внутренние мышцы сжимаются. Затем его горячее дыхание обдает мою кожу, и по спине бегут мурашки.

— А теперь кончи для меня, маленькая призрачная девочка. Отпусти себя.

По его команде он подводит меня к краю, затем большой палец, поглаживающий мой клитор, нажимает вниз, и я взрываюсь. Оргазм пронизывает меня насквозь, белый, горячий и всепоглощающий. По моим нервам пробегает электрический разряд, заставляя мое тело содрогаться.

— Вот это моя девочка, — рычит он, выводя большим пальцем нежные круги, усиливая остроту моего удовольствия. — Ты так приятна на ощупь, когда сжимаешься под моими пальцами.

Толпа разражается вежливыми аплодисментами, а затем выстраивается в очередь к кассе. Я опираюсь локтями на перила, тяжело дыша после оргазма.

Не успеваю я прийти в себя, как Ксеро вытаскивает пальцы из моей киски, срывает с меня трусики и наклоняет меня над перилами балкона. От потока прохладного воздуха по внутренней стороне моих бедер бегут мурашки.

Схватив меня за бедра, он водит головкой члена по моим влажным складочкам, покрывая ее моим возбуждением. Его «Принц Альберт» упирается в мой клитор, вызывая восхитительные искры. Когда он прижимается ко мне, моя потребность в нем становится невыносимой.

Я хнычу и подаюсь назад, отчаянно желая, чтобы он вошел в меня.

— Терпение, — шепчет он мне на ухо и отстраняется.

Я напрягаюсь, мое сердце бешено колотится от предвкушения.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Мне нужен твой член. Ты мне нужен.

— Когда ты так говоришь, как я могу отказать моему маленькому талантливому призраку?

Он входит в меня медленным, размеренным толчком, растягивая меня до предела. Я хватаюсь за перила, костяшки пальцев белеют, пока он погружается в меня до самого основания. Из моего горла вырывается низкий стон от этой восхитительной пытки.

— Чувствуешь? — шепчет он, крепче сжимая мое бедро.

Я лихорадочно киваю.

— Ксеро. Пожалуйста. Двигайся.

— Ты такая милая, когда хочешь. — Усмехаясь, он отводит бедра назад, а затем резко входит в меня, заставляя меня ахнуть. От наслаждения, которое он дарит, все мысли о том, что нас могут застукать, улетучиваются.

Каждый толчок его члена посылает искры возбуждения по моим нервным окончаниям, заставляя поджимать пальцы на ногах. Он задает медленный, размеренный темп, стараясь с каждым движением попадать в ту самую чувствительную точку внутри меня.

— Тебе так чертовски хорошо, — шипит он, сопровождая каждое слово глубоким толчком.

Его рука обвивает мою талию, прижимает меня к его груди, пока он ласкает мой сверхчувствительный клитор. Совокупность ощущений слишком сильна, и вот уже приближается очередная кульминация.

Каждое его движение — властное, собственническое, контролируемое. Его губы находят мою шею, покрывая ее поцелуями. Ощущение его губ и зубов на моей коже только усиливает возбуждение. Он впивается зубами в мое плечо, и от боли я вскрикиваю и сжимаюсь вокруг его члена.

— Посмотри на них, — рычит он. — Посмотри на своих обожателей, пока я трахаю тебя до потери пульса.

Я смотрю вниз, на книжный магазин, где первая дюжина покупателей пробирается сквозь толпу со своими сумками. Ксеро ускоряет шаг, и я подхожу к нему, подстраиваясь под его ритм, наши тела двигаются совершенно синхронно.

— Тебе это нравится, не так ли? — спрашивает он хриплым от желания голосом. — Трахаться у них под носом, рискуя раскрыть свой маленький грязный секрет.

— Да, — выдыхаю я, едва в состоянии произнести это слово. — Не останавливайся.

Его руки сжимаются на моих бедрах, и он проникает глубже.

— Никогда. Потому что ты моя. Ты принадлежишь мне, Аметист. Каждым своим прелестным дюймом.

Суета книжного магазина стихает, остаются только Ксеро, перила и то, как он входит в меня с невероятной силой. Оргазм нарастает снова, напряжение туго скручивается внутри меня.

Громкие шаги эхом разносятся по железной лестнице, ведущей в наш мезонин. Я опускаю глаза и вижу приближающуюся Майру в той же белой рубашке и кожаной юбке, в которых она была на книжной ярмарке.

— Ксеро, — говорю я сдавленным голосом. — Кто-то идет.

Палец, ласкающий мой клитор, замирает на мгновение, а затем начинает двигаться быстрее.

— Пусть идут. Пусть увидят, кому ты принадлежишь.

Ужас пронзает меня, заставляя дрожать все нервные окончания. Мысль о том, что меня чуть не поймали, вызывает взрывной оргазм, который лишает меня контроля над конечностями. Мои стенки сжимаются и бьются в конвульсиях вокруг члена Ксеро, заставляя его ствол набухать.

— Черт… Я иду. — Струи теплой спермы ударяют в шейку матки, наполняя меня восхитительным жаром.

Ксеро крепче сжимает мои бедра, его движения становятся все более беспорядочными, когда он кончает.

Я падаю ему на грудь, задыхаясь от оргазма. Когда шаги становятся громче, Ксеро выходит из меня, позволяя моей юбке упасть обратно на место.

Через несколько секунд на верхней площадке лестницы появляется Майра, ее плечи поникли. Пряди рыжих волос падают ей на лицо, придавая ему измученный вид. Когда она поднимает голову и мы встречаемся взглядами, выражение ее лица проясняется.

— Аметист! Ксеро! — Она подходит к нам с широкой улыбкой. — Специальное издание расходится как горячие пирожки. Мы уже распродали первую партию.

— Это здорово! — Я обнимаю ее. Но когда я отстраняюсь, она хмурится. — Что случилось?

Ее улыбка меркнет, плечи опускаются.

— Мартина продала свою долю в магазине.

— Кому? — спрашиваю я.

— Гэвин, — шепчет она.

Я перевожу взгляд на Ксеро, и он хмурится. Я снова поворачиваюсь к ней и спрашиваю:

— Гэвин из школы?

Она кивает, и на ее лице появляется раздражение.

— Однажды утром он заявился и сказал, что магазин принадлежит ему. Когда я позвонила сестре, ее помощница сказала, что она продала свою долю через интернет.

— Погоди. Как это вообще законно?

— Мартина наняла специалиста по наследственному праву, чтобы тот изучил договоры, — с гримасой отвечает Майра. — Больше я ничего не могу сделать.

Ксеро делает шаг вперед, расправляя плечи.

— Этому парню нужно лишиться еще пяти пальцев?

Она бледнеет и качает головой.

— Нет, он мой друг, но превратился в надоедливого придурка, который не дает мне покоя.

Потребовалась секунда, чтобы понять, о чем речь. Вот почему Гэвин всегда был таким подонком. Вот почему он сделал себе БДСМ-татуировки на пальцах.

— Только не говори, что это из-за этого.

Ее лицо напрягается.

Я наклоняюсь вперед.

— Серьезно?

Когда она бросает взгляд на Ксеро, я обнимаю ее за плечи и веду в другую часть мезонина. Ксеро остается на месте. Я уверена, что наличие двух сестер приучило его уважать личное пространство женщин.

— Что случилось на этот раз? — спрашиваю я.

— Не смейся.

Я энергично мотаю головой.

— Помнишь, я рассказывала тебе, как водила его в игровую комнату «Страна чудес», когда он впал в депрессию из-за того, что никак не мог найти себе сабмиссива?

Я киваю и сохраняю нейтральное выражение лица.

— Ну, он решил, что я его Госпожа.

— Черт. Нет!

— Тсс! — Она прикладывает палец к губам. — Он одержим.

Я наклоняюсь к ней и шепчу:

— Хочешь, чтобы мы с ним поговорили? Если ты не хочешь, чтобы это делал Ксеро, я могу сама к нему зайти…

— Нет, нет! Он безобидный, просто надоедливый. Он потратил целое состояние на ремонт магазина и расширение подвала для хранения вещей.

— Где он взял деньги? — спрашиваю я.

— На компьютерные штучки, — пожимает она плечами и возвращается туда, где мы оставили Ксеро.

Я иду за ней, хмурясь. Гэвин скорее раздражает, чем опасен, но он также арендовал у X-Cite Media видео казни Ксеро. Его имя не фигурировало в списке участников, и он не брал в прокате ни одного фильма о снаффе. Никто не удосужился разузнать о нем побольше, потому что он был незначителен.

Ксеро приближается к нам с серьезным выражением лица.

— Мы будем выведены из строя на несколько недель. Если этот человек доставляет вам неприятности, скажите что-нибудь сейчас, и он уйдет еще до наступления утра.

— У вас есть задание? — спрашивает она, переводя взгляд с Ксеро на меня.

В груди у меня разливается волнение, и я улыбаюсь.

— Ксеро везет меня во Францию. Мы остановимся на винограднике в регионе Арманьяк, а потом поедем в Париж, чтобы исследовать катакомбы. После этого мы сядем на поезд до Лондона, чтобы отправиться на экскурсию по местам Чарльза Диккенса.

На лице Майры появляется задумчивая улыбка.

— Вот бы кто-нибудь свозил меня в романтическое путешествие.

По металлической лестнице раздаются шаги, и мы поворачиваемся на звук. Майра бросается к пожарной двери и распахивает ее.

— Вам лучше уйти. Он сразу вас узнает и вызовет полицию.

Ксеро сжимает зубы.

— Позволь мне с ним разобраться.

Я тяну его за руку, пытаясь увести к выходу, но это все равно что пытаться сдвинуть с места огромный дуб.

— Давай, пошли.

Шаги становятся громче, я отпускаю руку Ксеро и выхожу на улицу. Я знаю, что он последует за мной. И действительно, он подхватывает меня на руки, отчего я вскрикиваю, и спрыгивает с пожарной лестницы, как супергерой.

Во время прыжка с высоты в один этаж у меня подгибаются ноги, а рот открывается в беззвучном крике, даже когда он приземляется в идеальной стойке.

Когда он бежит к машине, я, тяжело дыша, спрашиваю:

— Мы не опоздаем в аэропорт?

— У частных самолетов нет времени на посадку, но я спешу познакомить тебя с клубом миллионеров.

Час спустя мы прибываем в аэропорт, где Ксеро держит меня за руки, пока мы поднимаемся по трапу частного самолета. Сердце бешено колотится от волнения, и я прижимаюсь к нему, наслаждаясь его спокойной силой.

Мы устраиваемся на мягких креслах, и Ксеро отказывается от шампанского, предложенного стюардессой, желая поскорее взлететь. Я оглядываю роскошный салон: кремовые кожаные сиденья, полированное дерево и дверь, ведущая, судя по всему, в спальню.

Я так волнуюсь перед полетом, что едва слышу объявление капитана. Гул двигателей самолета создает мягкое фоновое гудение, пока мы парим в ночном небе. Ксеро ерзает на своем месте и лезет в карман куртки.

— У меня для тебя кое-что есть.

— Что? — спрашиваю я.

Он протягивает мне маленький красный конверт, в котором что-то твердое.

— Только не говори, что это еще одна часть тела.

— Взгляни, — бормочет он.

Я срываю печать. Внутри — изящный серебряный медальон, который я видела только на фотографиях. У меня перехватывает дыхание, и я поворачиваюсь к Ксеро.

— Это…

— Медальон моей матери, который перехватила ваша помощница, — говорит он с улыбкой. — Я ждал подходящего момента, чтобы отдать его тебе.

Благодарность переполняет меня, на глаза наворачиваются слезы. Я достаю медальон вместе с тонкой серебряной цепочкой.

— Ох, Ксеро, — говорю я, и мой голос дрожит от волнения. — Это идеально. Спасибо.

Я наклоняюсь и медленно, нежно целую его. Этот момент — само совершенство. Получить этот медальон от него лично в тысячу раз лучше, чем получить его по почте.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, он снова лезет в карман и достает еще один конверт.

— Это еще не все, — говорит он дразнящим тоном.

Я морщу лоб. Что может быть более значимым, чем медальон? Я беру его у него и с легкостью открываю печать. Внутри потрепанная страница. Когда я достаю его и разворачиваю, это контракт на секс, который я отправила ему, когда он был в тюрьме.

— Но я думала, что он сгорел при пожаре. — Мой голос дрожит.

Его улыбка становится шире.

— Я сохранила все. Каждое письмо, каждую памятную вещь. Это самое дорогое, что у меня есть.

Мое сердце готово разорваться, и я теряю дар речи, пораженная его заботой. Я обхватываю ладонями его лицо и снова целую, медленно, глубоко и многообещающе.

Когда мы отрываемся друг от друга, он касается губами моего уха.

— В этом контракте есть еще несколько пунктов, которые мы еще не опробовали.

Мой пульс учащается, и тепло разливается по телу.

— Почему бы нам не начать с клуба для тех, кто выше всех?

— Не нужно просить меня дважды, — рычит он.

Теперь, когда Дельта мертв, как и все остальные призраки нашего прошлого, мы с Ксеро наконец можем сосредоточиться на будущем — на том, что у нас уже есть, и на том, что нам еще предстоит открыть.

КОНЕЦ

Дорогой читатель,

Большое спасибо, что вместе со мной следили за историей Аметист и Ксеро! Надеюсь, вам понравилось читать о них так же, как мне было приятно их писать.

В будущем я надеюсь расширить эту историю, рассказав о моих любимых персонажах из этого дуэта. А пока, пожалуйста, насладитесь небольшой историей о путешествии Ксеро и Аметист во Францию.

С любовью,

Джиджи

P.S. Читайте историю на сайте www.gigistyx.com/paris

P.P.S. Ксеро, доктор Сэйнт, офицер Макмёрфи, братья Монтесано, сёстры Салентино и даже Майра появляются в моей серии «Морально чёрные», которая начинается с романа «Укрощение Серафины».