С тех пор как государыне Екатерине Алексеевне пошел седьмой десяток, она взяла привычку вставать в восемь утра, но первая камер-юнгфера Мария Савишна Перекусихина по-прежнему, как в былые годы, являлась в августейшую спальню к шести. В ожидании пробуждения императрицы Перекусихина устраивалась в низком пуховом кресле и задремывала; не единожды случалось ей просыпаться от прикосновения вставшей с постели Екатерины.

Сегодня, однако, Мария Савишна застала Екатерину на ногах, над корзиной, в которой на розовой атласной подушке, обшитой кружевами, ночевало семейство левреток. Сейчас на подушке лежала только одна собачка, остальные жались к ногам императрицы и тихонько поскуливали.

— Как почивали, матушка? — спросила Перекусихина, не сразу сообразив, что собачка в корзине мертва.

— Околел Сутерланд, — сказала Екатерина, будто не слыша ее. — Всю ночь возился и околел.

— Прикажете убрать?

— Полежит пусть пока, чучелу из него сделаем. Не везет нам, Мария Савишна, с Сутерландами-то.

И это была чистая правда. Околевшая левретка, подарок придворного банкира барона Сутерланда, прихотью императрицы носила кличку, совпадавшею с именем дарителя, а тот накануне изрядно огорчил Ее императорское величество. Понадобилось срочно перевести в Англию два миллиона рублей, но денег не оказалось, тогда как еще совсем недавно Сутерланд докладывал о платежеспособности двора. Прижатый к стенке, банкир признался в растрате двух с половиной миллионов, но тут же переложил большую часть вины на ближних вельмож императрицы: дескать, берут в долг, но никто, кроме графа Безбородко и князя Вяземского, отдавать назад не думает.

Нынче днем императрице предстояло выслушать доклад Гаврилы Державина, назначенного по желанию фаворита Платона Зубова расследовать это дело и метившего в кабинет-секретари. Екатерина приближать неудавшегося губернатора Державина не хотела, отговаривалась тем, что четверых секретарей — Безбородко, Храповицкого, Соймонова и Турчанинова — ей вполне достаточно, но Зубов настаивал, и она уже готовилась уступить. После недавней смерти всесильного Потемкина фаворит был озабочен тем, чтобы расставить всюду своих людей и прибрать власть, которая выпала из рук светлейшего князя.

— Не выспалась я... — сказала императрица, казалось бы отвечая на вопрос Перекусихиной, но на деле разговаривая сама с собой. — Вели Катерине Ивановне, пусть подает умываться...

Мария Савишна чуть заметно пожала плечами. Держать при себе медлительную, вечно опаздывающую калмычку Катерину Ивановну было странно, и уж тем более странно было ожидать, что Катерина Ивановна тотчас, по первому зову, явится в ранний неурочный час. Будучи в хорошем расположении духа, императрица обычно журила калмычку, говоря: «Если впредь так опаздывать станешь, разлюбезная Катерина Ивановна, то выдам тебя замуж. Это я твою нерасторопность терплю, а муж терпеть не будет». В сей раз, когда по прошествии двадцати минут ожидания Катерина Ивановна, плохо прибранная и заспанная, явилась с водой, налитой в золоченую чашу, Екатерина не сказала ни слова, ополоснулась и с недовольной гримасой прошествовала, сопровождаемая собаками, в рабочий кабинет.

Первая камер-юнгфера, доверенное лицо и хранительница интимных тайн, смиренно опустила глаза. Бессонница и смерть собаки, с утра пораньше напомнившая Сутерландову историю, стали поводом к раздражению императрицы, но причина ее плохого настроения заключалась в ином — Платон Зубов провел ночь вне Зимнего дворца, и матушка ночевала одна. Даже то, что Екатерина сама - дабы развеялся! - настояла на его участии в ночных маневрах Семеновского полка, не мешало ей ревновать и строить невероятные предположения насчет неверности молодого любовника. Зубов должен был появиться к малому выходу императрицы, и Перекусихина не сомневалась, что настроение Екатерины изменится в лучшую сторону

В кабинете Екатерина выпила свой крепчайший, сдобренный густыми сливками кофе, который для нее варили из расчета фунт на пять чашек, понюхала табак, чтобы прочистить мозговые протоки, и пригласила для написания писем кабинет-секретаря Александра Васильевича Храповицкого, известного способностью писать с той же скоростью, с какой Екатерина говорила, да еще и придавать стилистическую приятность не совсем правильному русскому языку матушки. С диктовкой, однако, дело не пошло: мысль ускользала и слова вместе не складывались. Екатерина отложила письма на завтра и приказала подать бумаги, предназначенные на подпись. Достала из футляра очки, надела и стала читать — Храповицкий с удивлением отметил, что очки, дополнившие белый тюлевый чепец и гродетуровый^{1} капот с широкими складками, вдруг показали, подобно последнему мазку живописца, истинный возраст императрицы и разом превратили ее в старуху. Но лицо кабинет-секретаря осталось бесстрастно. За многие годы, проведенные в непосредственной близости трона, Александр Васильевич научился скрывать свои чувства.

Тем временем приемная наполнилась людьми — подошло время докладов. У окна, напустив на себя задумчивый вид, застыл юный брат фаворита Валерьян Зубов, тоже, по слухам, не миновавший постели Екатерины. Его в скором времени ожидал безумный поход, увенчать который, согласно планам императрицы, следовало завоеванием Тибета.

Рядом с ним стоял, приятно улыбаясь, Александр Андреевич Безбородко, ежедневный докладчик по важнейшим делам, давным-давно переросший формальную должность кабинет-секретаря и ныне возглавляющий Коллегию иностранных дел; на днях ему предстояло отбыть в Яссы, чтобы продолжить переговоры с турками, начатые, да не законченные Потемкиным. Подле Безбородко суетились, заискивая, два бежавших от якобинцев француза — граф Эстергази и маркиз Ламбер.

Взад-вперед гордо прохаживался невысокий плотный человек с крупными чертами лица - обер-полицмейстер Рылеев, славный своей глупостью и занудливостью, в чем с ним мог сравниться разве что генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский, коему императрица придумала прозвище Брюзга: но Вяземский уже два года лежал в параличе, и при дворе о нем стали позабывать. Когда Рылеев проходил мимо Александра Васильевича Суворова, графа Рымникского, тот всякий раз вскидывал хохлатую голову, делавшую его похожим па петушка, и смешно бодал воздух — странности Суворова, впрочем, никого уже не удивляли.

Здесь же были граф Иван Петрович Салтыков, новоиспеченный санкт-петербургский главнокомандующий, генерал адъютант Пассек, братья Иван и Захар Чернышевы, оба гене-рал-фельдмаршалы. Захар, бывший любовником Екатерины лет сорок назад, еще когда она была женой наследника престола и великой княгиней, насмешливо сощурился на младшего Зубова, потом ответил небрежным кивком на поклон притулившегося у стены Гаврилы Державина.

Невооруженным глазом было заметно, что кандидат в кабинет-секретари находится не в своей тарелке; высокий, узколицый, он стоял, будто аршин проглотил. Вчера Храповицкий, с которым когда-то водили короткое знакомство, тонко, ничем не нарушив этикета, дал понять ему, что он чужак при дворе. Сегодня то же самое — походя, отнюдь не специально, пожалуй, даже не думая о нем, — демонстрировали собравшиеся в приемной. Его не считали равным — да и знали, конечно, что вовсе не так близок он Зубову, как можно судить по неожиданной протекции, что протекция эта вызвана совпадением случайных обстоятельств и, следовательно, впредь особо рассчитывать на поддержку фаворита ему не приходится.

А сам он знал это еще лучше других. Разве что удастся услужить Зубову в новой должности, но сие сбудется, если интерес фаворита совпадет с интересом государственным, — иного Державин не понимал. Что же до ласкательного славословия, всегда окружавшего любовников государыни, в чем ему, с богоданным талантом стихотворца, казалось бы, и карты в руки, то давно уже понял он: искусство льстить ему чуждо. Не раз пытался ради карьеры сочинять оды сильным мира сего, но получалось совсем не о том, о чем следовало, — иной раз больше походило на сатиру, и бумага предавалась огню.

Далее славящую государыню «Оду к премудрой киргизкайсацкой царские Фелице», после которой матушка обратила на него внимание, он поначалу спрятал, опасаясь собственных дерзких намеков на сильнейших вельмож, и лишь по неумению Осипа Козодавлева^{2}, соседа по квартире, хранить тайну стихи получили известность, оказались напечатаны в журнале княгини Дашковой «Собеседник любителей русского слова» и попались на глаза Екатерине. К счастью, ода императрице понравилась, она увидела в ней свой идеальный портрет и отблагодарила автора пакетом с надписью «Из Оренбурга от Киргизской Царевны мурзе Державину»; внутри пакета были золотая в бриллиантах табакерка и пятьсот червонцев.

Последующие дни принесли ему громкую славу, и вельможи, которых он опасался, поспешили засвидетельствовать почтение его пиитическому таланту. Стихи дали шанс на восхождение: он получил олонецкое, потом тамбовское губернаторства, но успехов не снискал, зато вспыльчивым характером и солдатской прямотой умножил число врагов, попал под суд и, хотя был вчистую оправдан, получил полную отставку. «Пиши стихи», — велела матушка в ответ на просьбу подыскать новое место на государственной службе. А он хотел служить, ибо был человеком долга; поэзия и служба его вдохновлялись из одного источника. Поэты не то что царедворцы — у них слова и дела часто совпадают. Этого Екатерина понять не могла...

Первым по традиции вошел к императрице Рылеев. Обычно матушка немало развлекалась в беседах с обер-полицмейстером — Рылеев боялся показать свое незнание и потому с готовностью и не всегда впопад обстоятельно отвечал на любые вопросы. Но сейчас Екатерина слушала рассеянно. Доклад обер-полицмейстера казался ей скучен, ничего примечательного в столице и империи за прошедшую ночь не случилось; не считать же за происшествие то, что на вечерней службе штаб-лекарша Распопова подожгла свечой майоршу Боде, загородившую ей вид алтаря, — тем более что подожженную тотчас и потушили. Екатерина с трудом дожидалась, пока Рылеев доберется до реестра лиц, въехавших в Санкт-Петербург, но зачитать реестр не дала.

— Ступайте, Никита Иванович, — сказала она, сопроводив слова нетерпеливым жестом, и уже в спину, когда обер-полицмейстер проходил двери, добавила: — Распорядитесь, чтобы из Сутерланда сделали чучелу.

Рылеев остановился, потом медленно обернулся.

— Но, Ваше величество... Дело ли это полиции?..

— Что? — переспросила Екатерина, и Рылеев безошибочно определил наступающую грозу. — Вы недовольны? Считаете, что чучелы должны делаться помимо полиции?

— Матушка... — только и выдохнул Рылеев. — Обязанности полиции... это есть обязанности...

— Ступай, — с трудом смиряя гнев и переходя на «ты», что с ней бывало нечасто, сказала Екатерина, — и не забывай, что одна лишь у тебя обязанность: беспрекословно исполнять мои приказания. Понял? Иди и исполняй!

— Понял, матушка!..

Обер-полицмейстер вывалился в приемную, отдышался и увидел Державина.

— Гаврила Романович! — почти вскричал он, привлекая общее внимание, но тут же понизил голос до шепота: — Вы докладываете по делу барона Сутерланда, я знаю!

— Именно так, — сухо подтвердил Державин.

Рылеев ухватил его под локоть и чуть ли не силком потащил в угол приемной.

— Государыня, — он приподнялся на носках и зашептал Державину в самое ухо, — велела сделать из Сутерланда чучелу. А ведь он человек... и живой к тому ж... Я пытался... я пытался возражать, но она неумолима...

— Слыханное ли дело?.. Я думаю, Никита Иванович, вы не поняли Ее величество, она, наверное, изъяснялась иносказательно.

— Ах, Гаврила Романович, Гаврила Романович... — Рылеев заговорил совсем уж тихо: — Мое место давно бы стало вакансией, понимай я плохо иносказания Ее величества...

— Хорошо, — пообещал Державин, — я задам вопрос об этом во время доклада.

— Благодарю вас. — Рылеев принял свою всегдашнюю гордую осанку и повернулся к выходу.

— А вы куда же? — спросил Державин.

— Велено мне было: иди и исполняй. Всего и могу, что не спешить, — может быть, поостынет матушка...

Гаврила Романович посмотрел обер-полицмейстеру вслед и подумал, что ничего спрашивать у Ее величества не будет, дабы не показать себя дураком, — при дворе бывало всякое, но чтобы такое... Мысль его перебило появление Храповицкого с сообщением, что императрица более никого не примет; не успел он подумать, что делать дальше, как увидел, что кабинет-секретарь направляется прямо к нему.

— Ее величество просила передать, —  сказал Храповицкий, пучась улыбкой, —  что примет вас с докладом после обеда.

Это означало еще несколько часов ожидания.

Храповицкий улыбнулся еще шире, откланялся и отправился в свой кабинет, где описал в дневнике, который вел уже почти десять лет —  с первого дня вступления в должность, события сегодняшнего утра и заодно перечитал то, что прежде было записано из высказывают императрицы о Сутерланде. Вот, к примеру: «Он великий гурман; мне сказывали: завсегдатай «Gastronome russe^{3}»; всякий день туда ездит, когда в Москве бывает»; или вот еще: «Сутерланд хитер, как все банкиры, однако ж все равно дуралеюшка...» Интересного ничего...

Императрица же перешла в свою маленькую уборную, где ее ждали камер-юнгферы Алексеева, Палакучи и сестры Зверевы, чрезвычайно уродливые старые девы, которые прислуживали ей со времени восшествия на престол. Строгое девичество камер-юнгфер, диковинное на фоне вольных нравов окружения императрицы, было предметом неистощимых шуток придворных острословов. Граф Лев Нарышкин, известный шутовскими выходками, распространял слух, будто они мужчины, предназначавшиеся когда-то персидским шахом в смотрители гарема и потому оскопленные; этому, конечно, не верили, но дальше передавали охотно.

С помощью камер-юнгфер Екатерина облачилась в свободное «молдаванское» платье из лилового шелка с двойными рукавами — с внутренними до кисти руки и верхними очень длинными; на ноги были надеты башмаки с низкими каблуками. Затем пригласили парикмахера Козлова, сухонького благообразного старичка, единственного, кому императрица доверяла свои густые, ниспадающие до пола волосы. Когда Козлов зачесал волосы кверху и возвел букли за ушами, настало время перейти вместе с камер-юнгферами в официальную уборную — совершить малый выход.

Переступив порог, Екатерина поздоровалась с внуками, но не как любящая бабушка, а словно выполняя обязанность; глаза ее были устремлены на молодого генерал-адъютанта. Платон Зубов, отоспавшийся после маневров, явился во всей красе —  в золоте и голландских кружевах. Ее величество попыталась состроить взыскательную мину, но не удержалась —  улыбнулась фавориту: однако нешироко — с тех пор как лишилась одного переднего зуба, старалась улыбаться с закрытым ртом. Платон подошел к руке и не отходил дольше обычного, будто просил за что-то прощения. Екатерина сама отняла руку и сделала жест, означающий, что можно подавать лед. Туг же невесть откуда появилось блюдо с бруском льда. Императрица натерла им до красноты холеные, без единой морщинки щеки, как бы показывая, что не нуждается в косметических средствах. Тем временем Палакучи приколола ей к волосам маленький тюлевый чепчик, и туалет оказался закончен. Екатерина встала и, опираясь на вовремя подставленную руку Зубова, направилась к обеденному столу.

Фаворит уселся по правую руку, по левую Екатерина пригласит сесть графа Строганова. Присутствовали также вице-адмирал де Рибас, Лев Нарышкин, княгиня Дашкова, фрейлина Протасова, знаменитая тем, что по указанию Екатерины подвергала фаворитов предварительным «деликатным» испытаниям, а если попросту — то проверяла их мужскую силу, Безбородко, Пассек и Тутолмин, наместник волынский и подольский. Основным блюдом подали вареную говядину с солеными огурцами, а из вин — мадеру и рейнвейн, но большинство в подражание императрице ограничилось смородиновым морсом. Екатерина, пришедшая с появлением Зубова в хорошее расположение духа, принялась подтрунивать над Тутолминым, вспоминая, как он схлестнулся с Державиным, в бытность того олонецким губернатором, и едва отбился от обвинений в казнокрадстве. Тутолмин упирал в грудь подбородок и бормотал:

— Виноват-с... виноват-с, матушка!

Екатерина смеялась, вельможи бесцветно улыбались. Воровство Тутолмина выглядело очевидным, но и Державин, по мнению Ее величества, был не без греха — уж больно чистым смотрелся, а коли так, то, значит, хитер без меры. В бескорыстие чиновников Екатерина не верила и потому Державина, хотя и случалось ей плакать над его стихами, недолюбливала — подозревала за ним какие-то хорошо скрытые дела. Тутолмин же был весь как на ладони, даже то, что когда-то, будучи наместником олонецким и архангельским — непосредственным начальником Державина, — он завел себе трон наподобие императорского, казалось вполне понятным и объяснимым. Этот трон императрица номинала беспрестанно, и Тутолмин всякий раз ежился и твердил свое «виноват-с...»

Когда за царским столом подали десерт —  яблоки и засахаренные вишни, —  Гаврила Державин, как будто чувствуя, что трапеза императрицы подходит к концу, вернулся в приемную и присел в ожидании, пока матушка соизволит его принять.

К аккурат в это же время обер-полицмейстер Рылеев по всем правилам военной науки окружил солдатами дом придворного банкира барона Сутерланда и потребовал доложить о себе барону.

Далее состоялся такой разговор.

Обер полицмейстер. Господин барон, я получил в отношении вас от государыни приказание, строгость которого меня пугает, однако же не исполнить его я не могу и потому прошу заранее понять меня. Я на службе...

Придворный банкир. В чем состоит это приказание?

Обер-полицмейстер. Я, право же, не знаю, как сказать... У меня недостает духу объявить его вам.

Придворный банкир. Меня хотят выслать?

Обер-полицмейстер. Это было бы еще полбеды, с вашим состоянием вы вполне устроились бы и за пределами России. К сожалению, дело обстоит хуже.

Придворный банкир. Господи!.. Неужели меня хотят сослать в Сибирь?!

Обер-полицмейстер. Из Сибири возвращаются. С вами же все обстоит еще хуже. Мужайтесь!..

Придворный банкир. Меня велено бить кнутом?

Обер-полицмейстер. Увы, еще хуже.

Придворный банкир. Неужели меня решено подвергнуть смертной казни?!.

Обер-полицмейстер. Об этом говорено не было.

Придворный банкир. Слава Богу!

Обер-полицмейстер. Из вас приказано сделать чучелу... Я даю вам час для приведения в порядок личных дел, вслед за чем кабинет ваш будет опечатан...

Поэт Семен Сергеевич Бобров пьянствовал третьи сутки. Повод к началу запоя выдался изрядный: наконец-то вышло из типографии собрание сочинений, итог всей жизни. Бобров едва не прослезился, когда взял в руки пахнущие краской книги с названием выспренним и длинным, но зато точным — «Рассвет полнощи, или Созерцание славы, торжества и мудрости порфироносных, браноносных и мирных гениев России с последованием дидактическое, эротических и других разного рода в стихах и прозе опытов Семена Боброва». Как было не отметить сие событие с непосредственными его виновниками — наборщиками!

И — понеслось. Хорошо еще, что, предвидя такой поворот событии, он заранее испросил отпуск в Адмиралтейств-коллегии, где служил переводчиком.

Собутыльники сменялись, он не замечал, как оказывался то в одном, то в другом конце Петербурга, где-то забыл перчатки, где-то трость и наконец на излете вторых суток обнаружил себя в запущенной комнате в компании двух бойких молодых людей, ему незнакомых, но его знавших и, следовательно, ценителей поэзии. Сидевшая рядом толстомясая девка дышала перегаром и пыталась взгромоздиться ему на колени. Бобров оттолкнул ее и, как был измятый, с распущенным галстуком, выбрался на улицу. Брезжило утро, и попавшийся по дороге трактир то ли уже открылся, то ли еще не закрывался. Он потребовал водки и только тогда заметил, что все бывшие при нем деньги куда-то пропали. Тогда — ибо душа горела — оторвал перламутровую в серебряной оправе пуговицу, протянул полусонному трактирщику; ему налили из большого зеленого штофа, поднесли подсохший, с вечера вынутый из рассола огурец.

Злая водка прокатилась по горлу, раскаленные угольки в душе зашипели и пригасли. Тело ненадолго пришло в равновесие, сознание немного прояснилось, и Бобров вспомнил о приглашении к Ганину. Пришлось срезать еще пуговицу и обменять на тарелку горячих щей и бумагу с пером. Ода с какими-то безумными словами сочинялась тотчас, и вышло даже очень неплохо. Бобров пересчитал оставшиеся пуговицы и тяжело вздохнул — пить до представления оды Ганину не следовало. Впрочем, ему приятно было ощущать себя человеком еще не пропащим, который вот так, посреди беспробудной пьянки, может остановиться и продолжать жить как ни в чем не бывало.

Еще один стаканчик, правда, ничему повредить не мог. Бобров лишил сюртук третьей пуговицы, выпил и задремал. Затем он, не вполне понимая, как это случилось, переместился из трактира в извозчичий экипаж. Мерное движение убаюкало, и ганинской челяди досталось выгружать его на руках. Он очнулся, назвался, сказал, чтобы заплатили извозчику, попросил рюмку водки и позволил отвести себя в сад на скамейку, где снова погрузился в сон.

Начало празднества он проспал, а когда, уже на закате, пробудился, веселье было в разгаре. Под висящими на деревьях многочисленными фонарями, делавшими вечер светлее дня, прогуливались гости. Между ними бегала с подносами прислуга, одетая сатирами и нимфами. Играла музыка, горели бенгальские огни, и откуда-то из-за деревьев пускали шутихи. В увитых плющом беседках, освещенных люстрами, стояли накрытые столы, и за ними усердно трудились едоки. И повсюду на постаментах торчали скульптуры, в которых внимательный глаз мог разглядеть живых людей, выкрашенных белой краской.

Бобров опустил ноги на землю, и перед ним возник сатир — босой, в звериной шкуре, сзади с пучком травы, означающим хвост, — и почтительно протянул поднос с хрустальной рюмкой. Бобров взял рюмку, но не успел выпить, как увидел странную процессию. Впереди переваливалось на четвереньках нечто невообразимое, гривастое, и, когда процессия приблизилась, стало ясно, что это человек в маске льва.

— Падайте ниц пред царем зверей! Изъявляйте почтение! Падайте ниц, падайте! — кричала его свита, выряженная обезьянами.

Попадавшиеся им навстречу мужчины кланялись, дамы низко приседали, — видимо, такой был заведен порядок на здешних гуляниях. Бобров, не имея ничего против, чтобы ему последовать, выпил поднесенную водку, барственным жестом отпустил сатира и приготовился отвесить поклон. Однако лев неожиданно свернул прямо к его скамейке, грозно поковырял землю когтистой лапой — рукой, обутой в перчатку с железными крюками, — и зарычал.

— Его величество царь зверей желает слушать оду, — прошептала Боброву на ухо подскочившая обезьяна.

А другая, подошедшая с противоположного боку, добавила еще тише и с таким кошмарным акцентом, что он еле вник в смысл сказанного:

— Это есть сам Миней Михайлович, повелитель и покровитель...

— Не надо заставлять его ждать, ибо он страшен во гневе! — продолжила первая обезьяна. — Вы должны были прислать оду заранее, еще третьего дня... Вас искали, но не нашли.

— Оду? Ах... да, да, конечно... — пробормотал застигнутый врасплох поэт и полез за пазуху.

Но за пазухой бумаги со стихами не было. Бобров смешно и нелепо стал шарить по карманам, потом наклонился и заглянул под лавку. Лев зарычал и еще энергичнее принялся рыть землю.

— Миней Михайлович есть очень гневен, — пояснила обезьяна-иностранка. — Вас поискали три дни...

— Коли вы имели наглость все равно явиться сюда, — молвила ее русская товарка, — вам придется держать ответ. Царь зверей не из тех...

— О, звериный царь есть не тот, — перебила ее обезьяна-иностранка, — он есть не тот, кто прощает обиды.

— Я и не думал обижать звериного царя, — сказал Бобров. — Извольте выслушать мое сочинение.

Тут же из задних рядов выскочила обезьяна с колокольчиком и, отчаянно звеня, стала созывать гостей. Через минуту у скамейки собралась внушительная толпа. Делать было нечего. Бобров взобрался на скамейку и возгласил:

— Ода на празднество в чудесных садах Минея Михайловича Ганина, что раскинуты у Большого Охтинского перевоза... и после паузы прибавил зачем-то: С последованием дидактических, эротических и других разного рода опытов.

— Слушайте, слушайте! — вскричали обезьяны.

Бобров прокашлялся и стал читать нараспев, как обычно читал свои стихи:

Никакого отношения эти стихи к сочиненным в трактире и после где-то потерянным не имели. Но это были хорошие стихи, лучшие его стихи — их не стыдно показалось прочитать публике.

Это с трока была из другого стихотворения, но предыдущее вылетело из головы, а строка пришлась в рифму. А затем рифма вытянула из памяти еще одно стихотворение, и оно, к счастью, пошло как по маслу:

Василий Львович, верный своей незлобивости, хохотал вместе со всеми. Отныне, казалось, жизнь его будет безоблачна.

Париж ему понравился невероятно; и хотя Бонапарте от встречи уклонился, в остальном программу удалось осуществить сполна. При всех заграничных заботах Василий Львович не забывал слать пространные письма-статьи Карамзину, а тот публиковал их в своем «Вестнике Европы» в разделе «Политика». В особенности Василию Львовичу приглянулись парижанки, и потому в его «политических» письмах то и дело мелькали фразы вроде: «Красавиц везде много, но должно признаться, что нигде нет столь любезных женщин, как во Франции».

Вернулся он посвежевшим и помолодевшем, напомаженный и с острым коком по последней парикмахерской моде, с обновленным гардеробом и гигантским багажом модных французских вещичек: его чемоданы были набиты необыкновенного покроя плащами, фраками, жилетами и панталонами, умопомрачительными шляпами, надушенными цветными платками и нелишними при его фигуре корсетами, склянками с разнообразными притираниями, веерами, лорнетами, запонками, булавками и прочими безделушками; отдельно были упакованы книги. Когда он впервые явился пред братние очи в зеленом с искрой фраке и стал, едва la belle creole вышла за дверь, со смачными подробностями рассказывать о достоинствах француженок, Сергей Львович покатился со смеху: все-таки брат был истинный селадон!^{20}

За своим путешествием и многочисленными визитами по знакомым с рассказами о нем Василий Львович как то отрешился от затеянного женой бракоразводного процесса. Даже распущенный Капитолиной Михайловной слух, будто он хотел пойти по стопам князя Голицына и сделал ее ставкой в карточной игр^{21}, не затронул струн его души. Жизнь казалась Василию Львовичу вполне улаженной. Еще до отъезда в дальних комнатах его квартиры поселилась отзывчивая на ласки Анна Николаевна Ворожейкина, купеческого звания. Все устройство быта теперь решалось ею помимо Василия Львовича — не то что при Капитолине Михайловне; к тому же никто не спрашивал, куда он идет и вернется ли нынче ночевать. Словом, пройдя через многие тернии, он добился того, о чем в тайне мечтает каждый мужчина. — семейною уюта в домашних стенах и холостого, ничем не омраченною состояния вне этих стен. Сергей Львович отчаянно завидовал брату.

Решение Священною Синода о разводе, разрешившее эту идиллию, прозвучало, как гром среди ясною неба. Капитолина Михайловна объявлялась непорочной, а Василий Львович кругом виноватым. Синод вменял ему в вину «прелюбодейную связь с вольноотпущенной девкой Агафреной Ивановой», то есть с «замечательной Грушкой», о которой он уж и думать забыл, предписывал принять обет безбрачия и накладывал семилетнюю церковную епитимью с шестимесячным пребыванием в монастыре. Разводу он обрадовался, над обетом безбрачия посмеялся (женить ею могли сейчас только под страхом виселицы), но вот монастырское покаяние и епитимья, означавшая вдобавок ко всем прочим неудобствам постоянный надзор специально назначенною попа, откровенно пугали.

Делать было нечего. Василий Львович принялся хлопотать и сумел отсрочить отъезд в монастырь до весны, чтобы — уж коли сложилось провести полгода вблизи природы — совместить покаяние с отдыхом. С приставленным духовникам тоже все обошлось. Отец Артемий оказался таким же чревоугодником и знатоком французской кухни, как и он сам, надзор осуществлял исключительно за обильным столом Василия Львовича и, дабы этого стола не потерять, закрывал глаза на присутствие в квартире Анны Николаевны, а духовные наставления сводил большей частью к улучшению рецептуры соусов.

Время до весны пролетело быстро. В феврале Василий Львович начал снаряжаться на монастырское житье, провел за этим занятием весь Великий пост и прихватил еще неделю. Тянуть далее было невозможно, и на конец апреля назначили отъезд. Перед этим важным в своей жизни событием (признаться, он побаивался монастыря) Василий Львович решил собрать у себя близких друзей sans dames^{22}, чтобы посидеть... — про себя он говорил: «Посидеть в последний раз». Почему-то из головы не шла ужасная мысль, что в монастыре с ним сделают нечто такое, что в корне подменит будущую жизнь; накануне отвального обеда даже приснилось, как он в монашеском одеянии отпускает грехи «замечательной Грушке». Василий Львович проснулся в холодном поту и долго крестился, отгоняя наваждение.

Однако, несмотря на кажущуюся гибельность ситуации, он не был бы самим собой, если бы обошелся без обычных своих оригинальных придумок. Во-первых, меню прощального стола целиком французское, из дотоле неизвестных в Москве, специально прибереженных для случая блюд. Нынче повару Ваське, переименованному, согласно новым гастрономическим устремлениям Василия Львовича, в Блеза, были заказаны consomme и pot-au-feu, poularde chipolata, filet de bœuf braisé и cardon a la muelle, а на сладкое gâteau gaufres glacé и meringue.

Во-вторых, Василий Львович намеревался порадовать друзей новым своим сочинением и доказать тем самым, что невзгоды не сломили его поэтический дух; для декламации была заготовлена басня, и читать ее предстояло в присутствии первого русского баснописца Дмитриева.

В-третьих, поглощение сладкого предполагалось совместить с вызыванием духов. Собственно, вызывание духов новостью не было и со времен гастролей графа Калиостро справедливо считалось в России жульничеством, однако в придумке Василия Львовича таился сюрприз: на его зов должна была явиться муза поэзии Каллиопа, роль которой уже вторую неделю репетировала дворовая девка Фенька, и увенчать венком достойнейшего из присутствующих поэтов.

Приглашены были брат Сергей Львович, ближайший друг и дальний родственник, сын «бывшего Пушкина», фальшивомонетчика,— Алексей Михайлович Пушкин, поэты Иван Иванович Дмитриев и князь Петр Иванович Шаликов, а также архивные юноши^{23} Александр Иванович Тургенев, Дмитрий Николаевич Блудов и Сергей Семенович Уваров. Раздавая приглашения, Василий Львович намекал каждому, что ожидается Карамзин, чего на самом деле быть не могло: пророк нового изящного вкуса прочно засел в своем подмосковном имении, где, как поговаривали, помышлял основать общину в духе Руссо.

С Карамзина и начался общий разговор, когда все собрались в гостиной. Тон задал Василий Львович, который, выходя навстречу гостям, как бы невзначай говорил: «А вот Николая Михайловича сегодня, к сожалению, не будет...», или: «Увы, нынче вечер пройдет без Николая Михайловича...», или: «Николай Михайлович не сумел оторваться от своих важных дел...» — и произносилось это так, будто обычно Карамзин находил способ оторваться от дел ради Василия Львовича, но в этот раз, в этот единственный раз, дела перевесили.

Гости понимающе вздергивали брови и даже как будто сочувствовали Василию Львовичу, лишившемуся сталь дорогого гостя, но на самом деле считали отсутствие Карамзина в порядке вещей: пророк нового вкуса был, не в пример восторженному Василию Львовичу, человеком холодным, неспособным притащиться в Москву из неблизкого имения только ради того, чтобы проводить на церковное покаяние младшего товарища — младшего не по возрасту, но по литературной иерархии. И к тому же, если честно, безупречный во всех отношениях Карамзин не очень-то одобрял невоздержанный образ жизни Василия Львовича.

Отсутствие Карамзина восполнял его портрет, висевший у Василия Львовича на самом видном месте. Карамзин глядел с портрета с большим достоинством, чуть ли не надменно: длинные волосы по вискам, обрамлявшие лицо, придавали ему несколько презрительное выражение. Впрочем, презрение пророка относилось, конечно, не к присутствующим, а к их противникам в литературной войне, которых возглавлял адмирал и ревнитель чистоты русской речи Александр Семенович Шишков, произведший своим трактатом «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» переполох в обществе. Взгляд Карамзина, стоявшего за сближение литературного языка с разговорным и, следовательно, за использование французских понятий, словно говорил, что дело Шишкова со товарищи неминуемо будет проиграно, подвергнуто осмеянию и забыто потомками.

Война между карамзинистами и шишковистами постепенно превращалась в окопную. Обе стороны укрепляли свои позиции и лишь изредка совершали вылазки в стан врага, нанося друг другу чувствительные уколы. Галломан Василий Львович, который в силу характера всегда и во всем придерживался крайних позиций, был как раз один из самых смелых лазутчиков «карамзинистской партии», ее присяжным полемистом, и потому вполне мог претендовать на первые после Карамзина роли среди борцов за новый литературный стиль. Его разящие эпиграммы доставляли противнику немало беспокойства. Но противник тоже не дремал и отвечал не менее язвительно. Это заставляло Василия Львовича быть все время настороже.

По возвращении из Парижа он бросился в схватку с новым энтузиазмом и потому был даже более категоричен, нежели обычно.

— Вы читали в «Московском Меркурии» критики на трактат сухопутного адмирала?! — вопрошал он таким тоном, что каждый, ответивший отрицательно, рисковал приобрести репутацию невежды. — Каково?! А?! Каково?!

— Эти критики значительная услуга словесности. И смелая к тому ж, — веско заметил Дмитриев, поглаживая большим и указательным пальцем кончик хрящеватого носа. — Тем более сейчас, когда Шишкова привечают при дворе...

— Будем надеяться, это временное явление, — вставил свое слово Сергей Львович, тоже мнивший себя участником литературной борьбы.

— Но Шишкова поддерживает Державин, — как бы невзначай подкинул дровишек в разгорающийся костер Уваров.

По образу мыслей архивные стояли близко к карамзинистам, однако, по свойственной образованной молодежи циничности, не упускали случая подтрунить над старшими товарищами.

— Державин не поспевает за временем, — парировал бестактную реплику Дмитриев. — При всем уважении к Гавриле Романовичу, при всем моем уважении к нему... Гаврила Романович не может служить в этом деле авторитетом. Не исключаю, впрочем, что он еще переменит свое мнение.

— Но пока клевреты Шишкова вовсю прикрываются именем Державина. Они совсем распоясались! — боевито вскинулся Василий Львович. — Я не говорю о Боброве...

— Ну-у-у... — протянул Тургенев. — Бибриса-то уж всерьез принимать не стоит, чего не наговоришь спьяну. Да к тому же, говорят, он сгорает от чахотки...

— Я не говорю о Боброве и Шаховском, — патетически продолжал Василий Львович, — и не хочу тревожить Державина, но даже, казалось бы, трезвомыслящие люди вроде князя Дмитрия Петровича Горчакова позволяют себе отвратительные выпады. Подумайте только, что он написал на Николая Михайловича:

Он давно понял — против него составлен заговор.

Высокопоставленным недоброжелателям показалось выгодным назвать его сумасшедшим; они сговорились и, возможно, даже специально подкинули ложные слухи о нем нувеллистам^{27}. Правильно сказал молодой поэт князь Петр Вяземский: «Сплетня творит историю человека». Завистникам не давала покоя чужая слава, и они сделали все, чтобы провалить «Поликсену», пьесу, которой он отдал свои лучшие два года. Но следом выяснили, что так просто его гений не задушить, и тогда решили разделаться с ним по-другому: окружить интригами, лишить службы и средств к существованию, наконец, объявить сумасшедшим — и так неуклонно, как на парфорсной^{28} охоте, затравить и уничтожить. Не выйдет, не выйдет, господа, — у него достанет сил опрокинуть дьявольский план...

Так рассуждал, стоя у подъезда Лесного департамента, Владислав Александрович Озеров, по одной линии жизни — действительный статский советник, вчерашний штатский генерал, по непонятной причине отставленный от места, а по другой — драматург, чья высоко взлетевшая звезда пошла два года назад на закат и теперь окончательно низверглась с небосклона. Обе эти линии, столь, казалось, несоединимые, сошлись в несчастьях, которые свалились на него, как на новоявленного Иова.

Несколько раз он порывался снова войти в двери, из которых вышел, почти выбежал, больше часа назад, но в последний момент останавливался как вкопанный и погружался в свои мысли. Моросящий дождь успел за это время основательно промочить непокрытую, без парика, голову, и тонкие струйки то и дело стекали по щекам Озерова. Когда он в очередной раз взялся за дверную ручку, перед ним возник швейцар и сказал с укоризной и жалостью:

— Вы бы ехали домой, Владислав Александрович. Промокли ведь совсем. А утром, если в том имеется надобность, опять приедете. Утро вечера-то мудренее...

— Прав, братец, прав... — сказал Озеров, растягивая слова. — Позови-ка мою колясочку...

Уж второй год, как случилась неправедная отставка, ездил он в прежний свой департамент с намерением добиться справедливости, но ни с кем здесь не разговаривал, ничего не требовал, а только часами бродил по коридорам и постукивал тростью по стенам; потом в одно мгновение, словно пораженный какой-то мыслью, преображался и выбегал на улицу. У подъезда повторялось с некоторыми вариациями то же, что и внутри здания; он шагал взад-вперед, посылая по сторонам огненные взгляды, потом, как будто объятый поэтическим волнением, замирал, охватив ладонью лоб, и опять начинал мерить тротуар...

Подъехала, повинуясь жесту швейцара, коляска. Озеров поставил ногу на ступеньку, обернулся и застыл во всей своей монументальной красе, одетый в атласные черного цвета кюлоты, длинные чулки и башмаки с пряжками. Обозрев окрестности, он торжественно, как со сцены, произнес:

— Езживали мы, случалось, и в иных каретах...

Коляска была потертой, видавшей виды и ничуть не походила на экипаж, украшенный золочеными львами, с красной сафьяновой сбруей, который был у него раньше. Да и нынешняя лошадь, наследница донкишотовому Росинанту, ничем не напоминала прежний выезд. Впрочем, и с этим экипажем, близким родственником извозчичьих дрожек, доставшемся по случаю за бесценок, вскоре предстояло расстаться. Деньги, накопленные в годы благополучия, стремительно таяли, а имение, обобранное обнаглевшим управляющим, вконец обнищало и ничего, кроме долгов, не приносило.

Кучер тронул медленным шагом. Озеров откинулся на сиденье и громко, в голос, засмеялся. Кучер с опаской покосился назад; его прислали из деревни совсем недавно, и он еще не успел привыкнуть к выходкам барина.

А лицо барина, малоприятное и пугающее, когда он стоял возле подъезда, неожиданно разгладилось, сделалось молодым и довольным. Отсмеявшись, Озеров чуть приподнялся, коснулся спины кучера тростью и сказал:

— Давай по Фонтанке, туда, где на той неделе были...

Потом он запрокинул голову и погрузился в молчание. А рука сама легла на пристроенный в ногах деревянный ящик с итальянскими марионетками — давний подарок поэта и драматурга Сергея Николаевича Глинки, такого же, как и он сам, выпускника Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. Два года ящик пылился в углу, но неделю назад Озерова осенило создать собственный театр и разыграть с марионетками свои старые пьесы, а там, глядишь, и новую, об Артемии Волынском^{29}, которая сочинялась сейчас полным ходом. Нельзя замолкать ему, никак нельзя. Верно подметил Константин Батюшков: он сделает услугу врагам, если перестанет писать:

Тусклым февральским днем 1816 года за столиками петербургского кафе Молинари сидели две компании.

Одна, из пяти воспитанников Пажеского корпуса, которые пришли сюда, обманув, каждый по-своему, дежурных офицеров, вела себя шумно. Особенно усердствовали Ханыков и Башуцкий — оба маленькие, вертлявые, они корчили уморительные рожи и, по всему было видно, старались попасть в центр внимания. Их товарищи Бонгескул и Креницын хранили задумчивость и лишь изредка роняли реплики; это было их обычное состояние — полноватый, склонный к флегме Бонгескул оживлялся, только когда заходила речь об очередной каверзе преподавателям; что же до Креницына, то он с тех пор, как был поименован в числе первых поэтов корпуса, играл во мрачноватого романтика и уж почти слился с этим образом.

Взгляды этих четверых молодых людей обращались на пятого их товарища — красивого, даже, пожалуй, чересчур красивого юношу. Вьющиеся волосы, высокий лоб, нос с легкой горбинкой, большие, в пол-лица, глаза и чуть припухлые чувственные губы создавали облик запоминающийся и несколько надменный. Не нужно было обладать особой догадливостью, чтобы понять, что именно он верховодит в этой компании. Звали красивого юношу Евгением Боратынским.

За соседним столиком сидели четверо демонов. Своеобразие ситуации заключалось в том, что они все видели и слышали, но сами оставались для окружающих невидимы, а их собственный разговор никак не мог достигнуть чьего бы то ни было слуха. Одного из демонов, сухого, как щепка, звали в миру людей Джьячинто Боргезе, и был он осколком выдающейся итальянской фамилии, другого, будто в противоположность первому, приземистого, с едва ли не квадратной фигурой, — Степаном Колоколовым, третьего, со следами пьянства на лице, — Леонтием Кристафовичем (этими земными именами мы их и будем называть), а четвертый обходился без человеческой ипостаси и, соответственно, без человеческого имени. Однако из того, сколь уважительно обращались с ним три другие демона, следовал вывод, что он в демонической иерархии стоит значительно выше их. Так оно и было: этот демон имел чин 5-го класса и служил столоначальником в Канцелярии Сильных Мира Сего, сокращенно Ка-эС-эМ-эС.

Тот, которого мы будем называть человеческим именем Боргезе, когда-то исполнял обязанности воспитателя при Боратынском и по сей день не оставлял его попечением, Колоколов курировал Креницына, а Кристафович служил начальником корпусного отделения, к которому принадлежали сидящие за соседним столиком юноши. Из этого очевидно, что демоны интересовались этими юношами давно и появление их сегодня в кафе отнюдь не было случаем.

Мы застали их в момент доклада, который делал Кристафович. Демон-столоначальник слушал внимательно, но понять по его реакции, одобряет он доклад или нет, было нельзя. Не имеющее выраженных черт лицо столоначальника то и дело менялось — иным становился цвет и даже форма.

— Эта пятерка молодых людей, — говорил Кристафович, морща длинный нос в красных прожилках, — отобрана по многим качествам. Во-первых, они есть наиболее отъявленные шалуны корпуса, что указывает на живость их характеров и воображения. Придирками и несправедливостью я довел их до крайности и тем помог развиться в них самым дурным наклонностям. Обиженное самолюбие востребовало искупления, и они создали так называемое «Общество мстителей». Целью этого общества стало придумывание всяких гадостей преподавателям, в чем оно вполне преуспело. Особенно отличились Ханыков и Боратынский. Последний избран руководителем названного общества... — Кристафович достал из-за обшлага мундира бумагу и зачитал: — За год существования общества проколото головных уборов офицерских восемь, прибито гвоздями головных уборов офицерских же к стульям и подоконникам четыре, разрезано ножницами шарфов офицерских двенадцать, прибито к полу сапог три, залито клеем книг семнадцать, подложено соленых огурцов в карманы преподавателям четыре штуки, подсыпано толченых шпанских мушек инспектору в табакерку один раз...

— Каковы же ваши выводы, господин Кристафович? — спросил столоначальник, которого этот, без сомнения, глупый демон начал утомлять.

— Ваше высокородие! Развитие в них дурных наклонностей вовсе не было для меня самоцелью. Это делалось исключительно для того, чтобы в крови этих юношей создалась нужная концентрация черной желчи, которая в скором будущем несомненно сделает их взгляды меланхолическими, а самим им доставит неизъяснимые страдания. Последнее же есть необходимое условие проявления пиитического дара, которым в неравной мере наделены все пятеро. Первым номером в настоящий момент идет Креницын, однако надежды подает и Боратынский. Таким образом, я полагаю, мы успешно продвигаемся к выполнению поставленной задачи — выявлению пиитического гения в стенах Пажеского корпуса...

В этот момент за соседним столиком бурно расхохотались. Причем смеялись все пятеро, и даже Креницын сбросил маску печального романтика. Столоначальник жестом попросил Кристафовича замолчать, и демоны прислушались к тому, что говорили молодые люди. Воспитанники Пажеского корпуса вспоминали, как накануне намазали дегтем стул преподавателю военной истории, тот сел, а после окончания занятий встал со стулом, приклеившимся к широкому заду. То-то же было смеху!..

— Однако, — сказал Бонгескул, — с подвигом Сашули Башуцкого это все равно не сравнится...

Все снова рассмеялись. История и впрямь была знаменитая, прогремевшая по всей столице. По сложившейся традиции воспитанники Пажеского корпуса дежурили в Зимнем дворце. И вот осенью случилось целой их группе, в которой находился Башуцкий, оказаться в Георгиевском зале, где, как на грех, никого из старших не было. Понемногу молодежь принялась дурачиться, и Башуцкий разошелся до того, что вбежал на бархатный амвон под балдахином, уселся на императорский трон и, кривляясь, стал отдавать приказания. Вдруг кто-то схватил его за ухо. Башуцкий обернулся и чуть не умер со страху: с трона его тащил сам император. Александр I доволок несчастного до середины зала, тут отпустил его ухо и сказал:

— Поверь мне: совсем не так весело сидеть на троне, как ты думаешь...

Ожидали кары, но великодушный царь и сам наказывать Башуцкого не пожелал, и другим запретил. Так что дело замялось...

Страх тогдашний Башуцкий забыл, а ощущение собственного геройства осталось; сейчас в ответ на восторг товарищей он самодовольно улыбался и шутовски кланялся, как итальянский тенор, готовый, если его хорошенько попросят, исполнить арию на бис. Впрочем, повторять подвиг — вероятно, за неимением такой возможности — он не стал, а просто, возбужденный воспоминанием, крикнул официанту:

— Эй, человек! Неси нам по рюмке ликерца!..

— Я бы тоже не отказался от рюмки ликера, — с грустью в голосе сказал демонам столоначальник. — Вот он, недостаток жизни без материальной оболочки. Кстати, — оживился он, — что ж вы, любезный Леонтий Карлович, о происшествии, связанном с вами самим, не рассказываете?

— Да ведь особенного ничего и не произошло, — сказал Кристафович, но заметно было, что он смутился. — Боратынский подкрался сзади и прикрепил к моему воротнику бумажку, и я с той бумажкой ходил целый день...

— И что же на бумажке было написано? — Очевидно, что столоначальник имел информацию и из других источников.

— Пьяницей меня назвали, что более говорит о самом Боратынском, всегда готовом мерзкой шуткой опорочить доброе имя и образ мыслей, направленный на безукоризненное исполнение обязанностей и долга...

— Так ведь вы и есть пьяница, любезный, — сказал столоначальник под новый взрыв хохота за соседним столиком.

Смеялись там, конечно, вовсе не над его словами, которых слышать не могли, а вспомнив еще одну совместную проказу — как Михаил Дубенской, еще один их товарищ и член «Общества мстителей», подобрал ключ к бюро своего отца и таскал оттуда каждую неделю по сто рублей. На чердаке дома, где жили пансионеры Пажеского корпуса, они тогда сделали натуральный провиантский склад, куда забирались каждый вечер после ужина объедаться фруктами и фунтами пожирать конфекты. Жаль только, что у Дубенского внезапно заболела мать в Москве и ему испросили отпуск, из которого он до сей поры не вернулся.

— Жаль, очень жаль, — сказал Боратынский.

— Еще как жаль, — согласился с ним Башуцкий.

— А вот это видели?! — Ханыков поднял над головой ключ. — Видели?! Тот самый, от бюро Дубенского отца. Ха, ха, ха! Мы ведь с Дубенскими родственники, если вы не забыли. Маменька моя в бытность свою в Москве навещала его маменьку, виделась с Дубенским, и он через нее мне переслал.

— И она согласилась тебе передать? — изумился Креницын.

— Так ведь он не сказал ей для чего. Просил на словах добавить лишь, что хочет продемонстрировать свою приверженность нашей дружбе.

— Вот здорово! — вскричал Боратынский. — Ты, Ханыков, вхож в дом к отцу Дубенского, тебе и дело делать!

— Увы, Евгений, за мной у Дубенских уже столько проказ числится, что так просто воспользоваться ключом не дадут. Мне, по крайней мере, товарищ нужен, чтобы занимал собой домашних и отвлекал их внимание. Или, того лучше, сам улучил момент и подобрался к бюро...

— Леонтий Карлович, что вы можете сказать об этом — о Ханыкове? — спросил демон-столоначальник.

— Не без способностей мальчик, но смею думать, ваше высокородие, что ни он, ни Башуцкий, ни Бонгескул в гении не выйдут. Первые двое чересчур легковесны, а третий медлителен и тугодум. Пиитическому же гению потребно быстрое движение крови по жилам. Нет, я ответственно заявляю: на вверенном мне участке только двое отвечают необходимым условиям — Креницын и Боратынский. Что до остальных, то позволю себе напомнить вашему высокородию, что ваше высокородие сами решили не вызывать сюда их кураторов...

— Основываясь на вашем, Леонтий Карлович, представлении, — прервал его столоначальник.

— Природа поставила непроходимый заслон развитию этих троих, и мы не властны...

— Ну, будет вам, будет... Мы тоже немало значим. — Столоначальник всем своим видом показал, что далее слушать не намерен. — Ну что же, господа Боргезе и Колоколов, вам слово. Начинайте вы, Степан Парамонович.

— Я считаю, что место гения должно быть отдано по праву моему подопечному. Вы взгляните: он и сейчас уже глядит истинным поэтом. Стихи он слагает споро, рифмы правильные, мысль простая и ясная. Меланхолические настроения у него тоже присутствуют, как раз в достаточном количестве, чтобы обеспечить известный градус страдания. Если не мешать ему, а споспешествовать понемногу, конкурентов отодвигать, которые подобно сорной траве могут загасить робкий поначалу росток его таланта, то в будущем, лет этак через десять—двенадцать, мы получим поэта первого ряда.

— А вы что скажете, Джьячинто?

— Я признаю достоинства Александра Креницына, о которых только что говорил уважаемый Степан Парамонович.

Колоколов, как ни старался, не сумел сдержать улыбку.

— Но! — Боргезе поднял указательный палец. — С этими достоинствами Креницын станет хорошим стихотворцем, и не более того. А мы говорим о гении! Я знаю, что Пажеский корпус далеко не единственное место, где происходят поиски гения, но коль скоро, ваше высокородие, вы куратор этого заведения, то вам, надо полагать, небезразлично, чтобы гений вышел именно отсюда, а не из лицея в Царском Селе, иезуитского пансиона аббата Николя или, скажем, Екатерининского института — ведь не исключено и то, что гений будет носить юбку...

Столоначальник сделал неопределенное движение руками, которое при желании можно было истолковать как угодно.

— Итак, — продолжил демон Джьячинто Боргезе, — перехожу непосредственно к опекаемому мною Евгению Боратынскому, который, мне кажется, единственный из всех воспитанников Пажеского корпуса может составить конкуренцию иным претендентам. Обойдусь без похвал и скажу прежде всего о его недостатках. Боратынскому не хватает надрыва, он слишком светло смотрит на мир, ему, что бы там ни говорили, чересчур уютно жить. Впереди его ждет офицерская карьера, такая же, надо полагать, ждет и Креницына. Если все пойдет по накатанной колее, из Боратынского не получится ровным счетом ничего. Или, если угодно, получится поэт первого ряда... — Боргезе криво улыбнулся и бросил взгляд на Колоколова. — И поэтому я согласен с Леонтием Карловичем: Боратынскому надо основательно испортить жизнь. Но не мелкими придирками, а так — чтобы окончательно и бесповоротно, чтобы почти до умопомешательства довести его. Риск есть, но в конечном счете он невелик. Le genie aime les entraves!^{37} Самое худшее — мы потеряем посредственного сочинителя. Если это случится, Креницын за двоих постарается. В лучшем же варианте приобретем искомого гения. Так и вижу его, поменявшего в фамилии одну букву, «о» на «а», и тем превратившего имя древнего рода в литературный псевдоним... Но решать вам, ваше высокородие, и выбор как видите, небогат.

— М-да... —Демон-столоначальник повернулся всем своим не имеющим строгих очертаний телом к столику, за которым сидели воспитанники Пажеского корпуса. — Трудное решение. Скажите, Степан Парамонович, даете ли вы гарантии, что ваш Креницын пойдет по назначенной стезе и доберется до намеченной нами цели? Мне нужны письменные гарантии, чтобы я мог на них сослаться...

Колоколов потупился.

— Я могу дать гарантии, что он сделает не меньше, чем ему позволит природа.

— Значит, необходимые гарантии вы дать отказываетесь?.. Не отвечайте, не отвечайте — я вас понимаю и не осуждаю...

— Жребий! Предлагаю жребий! — закричал громко Башуцкий.

— Это справедливо, — сказал Бонгескул. — Тот, кому выпадет жребий, пойдет с Ханыковым и поможет ему провернуть дельце.

— И условием должно стать, что исполнитель, ежели попадется, все примет на себя, — добавил Креницын.

— Идет, — сказал Боратынский. — Пиши, Креницын, фамилии, ты у нас лучший каллиграф. Любезный, — крикнул он официанту, — принеси-ка нам перо и бумагу!

Когда полоски бумаги с написанными фамилиями были брошены в кивер, решили, что жребий потянет Ханыков — как самый не заинтересованный в его исходе, ибо ему предстояло идти к Дубенским в любом случае.

— Ну что ж, я решение принял, — сказал демон-столоначальник. — Пусть возьмут у Дубенских пятьсот рублей и... ну и прихватят черепаховую табакерку в золотой оправе. Но имейте в виду, Джьячинто, вся ответственность ложится на вас. Вы были убедительны в своем слове, и решение мое основывается на ваших аргументах, о чем я, естественно, упомяну в рапорте по начальству... Ну, мальчики, не затягивайте! Все уже решено, а впереди меня ждет еще немало дел.

Ханыков засунул руку в кивер, нащупал бумажку. «Э, нет, не эту!» — успел подумать столоначальник. Ханыков выпустил бумажку из пальцев и взял другую. «И не эту!..» Ханыков оставил и эту бумажку, схватил следующую, извлек наружу и протянул Боратынскому. Тот развернул ее нарочито медленно, поднес к глазам, словно не мог увидеть написанною фамилию на расстоянии, и со смехом прочитал по слогам:

— Бо-ра-тын-ский...

В первом часу пополудни, по заведенному порядку le tour imperial^{38}, Александр I вышел из Зимнего дворца на Дворцовую набережную и направился к Летнему саду. Несмотря на холодный осенний день, государь был в сюртуке тонкого сукна и треугольной шляпе с султаном, не защищавшей от ветра ни ушей, ни затылка. Он шел размеренно, чуть сутулясь, и серебряные эполеты колыхались в такт шагам. Обычный маршрут царя был до Прачечного моста у слияния Фонтанки с Невой, далее Его величество поворачивал по Фонтанке направо, доходил до Аничкова моста и по Невскому проспекту возвращался назад. Регулярная le tour imperial ничем не отличалась от взятой петербуржцами привычки фланировать всякий день и при любой погоде.

С запястья правой руки Александра свисал на витом шнурке лорнет, который он то и дело прикладывал к близоруким глазам и направлял на прохожих. Но на пути царя попадались немногие — не все, но большинство предпочитали в эти часы иные улицы. Александру это было неприятно. Человек деликатный, он вовсе не ставил целью распугать других гуляющих, и потому с теми, кто шел навстречу, замирал и кланялся при его приближении, царь был особенно приветлив. Одним он просто улыбался, с другими останавливался и говорил любезности.

Государь уже почти замкнул круг, когда на углу Невского и Большой Морской увидел плотную фигуру баснописца Крылова. Иван Андреевич, еще не оправившийся после тяжелого паралича, сковавшего зимой всю левую половину тела, продвигался неторопливо, чуть приволакивая ногу. Смотрел он куда-то в сторону, и Александр невольно замедлил шаг, чтобы вдруг не оказаться прямо перед Крыловым и не поставить того в неловкое положение. Наконец баснописец заметил императора, стащил с головы засаленный цилиндр и поклонился. Александр приветливо улыбнулся:

— Как здоровье, Иван Андреевич? Рад, что ты пошел на поправку.

— С Божьей помощью, Ваше величество.

— Давно мы с тобой не виделись.

— Давненько, Ваше величество, давненько, а ведь, кажись, соседи.

Император снова улыбнулся: в устах кого-нибудь другого сказанное прозвучало бы непозволительной дерзостью, но Крылову спускалось все. Когда его репутация чудака вступала в противоречие с придворным этикетом, отступать приходилось этикету, и царская семья принимала условия игры. Даже если Крылов переигрывал, как это было сейчас или, к примеру, когда он явился в рваных сапогах пред очи вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

— Что ж, заходи в гости, если мимо Зимнего дворца проходить будешь. — поддержал шутку Крылова император, качнул султаном и продолжил свой путь.

Крылов же пересек Невский проспект напротив Казанского собора и направился в сторону Публичной библиотеки, где работал уже почти одиннадцать лет и имел казенную квартиру из трех комнат.

Крылову шел пятьдесят пятый год. В последние четыре года он не написал ни строки, но все равно был знаменит, обласкан властью, любим публикой. Прошедшая болезнь наглядно продемонстрировала это: о его здоровье справлялись с равным участием высшая знать и простолюдины, император присылал своего лекаря, а Мария Федоровна учредила над ним опеку и, как только он поднялся на ноги, пригласила пожить при себе в Павловске. Чрезмерной благодарности, однако, Крылов не испытывал и с удовольствием узнал об эпиграмме Кондратия Рылеева на власть предержащих:

Хотя он-то как раз вниманием обделен не был — тут Рылеев палку перегнул. Но приятно было, что в символы обиженных талантов избран именно он; к многочисленным историям о нем, похоже, прибавлялась еще одна.

Легенды и анекдоты о себе Крылов коллекционировал и по возможности умножал их число. Сие не означало желания заретушировать свой истинный образ. Маска чудака — объедалы, грязнули и сони, — надетая им когда-то в молодости, давно превратилась во вторую натуру и затмила натуру первую. Она пришлась как нельзя впору: с детских лет Крылов был ленив, неумерен в еде и неряшлив; в принятую роль он вошел без труда — для соответствия ей оказалось достаточным делать то, что доставляло удовольствие, и вовсе не делать того, что удовольствия не доставляло.

За всем этим удобно прятался неизменный ироник: в последние годы иронику с его острым умом жилось уютно как никогда. Подобно чертику из табакерки выскакивал он в нужный момент, чтобы немедля спрятаться снова, и окружающим оставалось с недоумением взирать на его оболочку — тучного широкоплечего человека, которому неохота даже повернуть шею с тяжелой, будто из камня высеченной, головой. Впрочем, при виде еды человек оживлялся и хоть кого мог привести в трепет количеством съеденного. Только его лень могла соперничать с его обжорством, что дало однажды иронику повод сказать замечательную фразу: «Так ленился, что поросенка под хреном есть не стал». Справедливости ради заметим, что эти слова были произнесены после того, как оболочка ироника последовательно употребила две тарелки стерляжьей ухи с расстегаями, горку кулебяк, гуся с груздями, парочку телячьих отбивных гигантских размеров, изрядный кусок страсбургского пирога и грудку жареной индейки, которую ироник любовно называл жар-птицей; все это сопровождалось маринованными огурчиками, мочеными сливами и яблоками.

Болезнь, однако, внесла изменения в рацион Крылова: врачи запретили перегружать желудок и с самой зимы, как приключилось несчастье, он, по собственным словам, «голодал». Голод выражался в ограничениях по части мучного и жирного; приходилось все больше налегать на овощи и молочное. Но много ли толку от овощей? К тому же при такой диете в животе постоянно бурлило и переливалось. Поэтому, как только здоровье пошло на поправку, Крылов велел кухарке раз в неделю готовить «нормальный» стол и брал реванш за переносимые в остальные шесть дней страдания. Аккурат сегодня был день с «нормальным» столом: в утвержденное им с вечера меню вошли борщ с уткой, пшенная запеканка с луком и свиным салом, гусиная печенка в имбирном соусе и пряженые пирожки с мясом, капустой и рублеными яйцами, а на сладкое кисель и засахаренные сливы. В предвкушении обеда Крылов невольно ускорил шаг, отчего нога стала приволакиваться еще заметнее.

В прихожей он с удовольствием принюхался к запаху пирожков, скинул с плеч верхнее платье, не особо заботясь, попадет оно на руки слуге или окажется на полу, и направился в комнаты. На пороге гостиной остановился, хлопнул в ладоши и закричал весело:

— Кыш, кыш!

Прямо из-под его ног, с ковра английской работы, за который когда-то были плачены бешеные деньги, вспорхнули испуганно несколько голубей и забились под потолком. Окна квартиры выходили на Гостиный двор, чьи чердаки и крыши служили голубиным жилищем, и Крылов, выходя из дому, намеренно оставлял открытой форточку и рассыпал по полу овес. То-то же приходили в изумление гости, когда оказывались среди трепещущих крыльев. Но голубями поводы к изумлению не заканчивались. Как-то Крылову пришло в голову украсить квартиру деревьями, и сейчас на ковре, у окон, вокруг стола, между креслами и диваном, вплотную к великолепной гамбсовской горке красного дерева, уставленной дорогим фарфором, и даже подле его собственного портрета в тяжелой золоченой раме громоздились кадки — с деревьями лимонными, лавровыми, миртовыми, померанцевыми и прочими, названий которых Крылов не знал. Половина деревьев без должного полива и ухода засохла и годилась единственно для того, чтобы на них дремали прижившиеся в комнате птицы. Одинокий лимон, сиротливо желтевший среди стволов и чахлых листьев, лишь подчеркивал картину общего запустения.

Полетав немного, голуби вернулись на ковер и устроили склоку, а Крылов бочком, не желая мешать им, пробрался между кадками к столу и крикнул, чтобы подавали обед.

— Неси все сразу, голубчик, — сказал он слуге, явившемуся со скатертью и столовым прибором. — Поставь передо мной и отдыхай иди. Я сам управлюсь.

После этого замер и, пока слуга, сделав несколько зяходов, не удалился окончательно, ни разу не шевельнулся. Потом подождал еще немного, чтобы успокоились возмущенные хождением слуги голуби, и тем временем внимательно, словно полководец поле предстоящей битвы, оглядел стол, заправил за ворот салфетку, смахнул с суповой тарелки птичий пух и потянулся к половнику.

— Приятного аппетита, Иван Андреевич! — произнесли у него над самым ухом с несомненным восточным акцентом.

Крылов замер на мгновение, но головы на голос не повернул; взял-таки половник, налил борща по самый край, придвинул блюдо с нарезанной на крупные куски уткой и только после этого ответил:

— Спасибо, Маликульмульк. — Он поднес ложку с борщом ко рту. — Вот уж не ждал... Отменный борщок, Маликульмульк, готовит моя кухарка. Присоединись ко мне, сделай милость, не побрезгуй.

Случился небольшой сквозняк, лишний раз всколыхнувший голубиные перышки, и перед Крыловым материализовался человек в дорогой чалме и расшитом серебряными звездами халате, который украшал пояс с двенадцатью знаками зодиака. Он вольготно развалился в воздухе, между верхушками двух померанцевых деревьев, так, словно под ним было мягкое кресло, пригладил седую бороду и весьма доброжелательно уставился на Крылова.

— Неужели ты забыл, Иван Андреевич, что я питаюсь исключительно нектаром и лунным сиянием? — сказал он со смехом, как будто раскачиваясь на невидимых подушках.

— Да уж... — Крылов покачал головой. — Ты не против, если я продолжу трапезу? Оголодал очень.

— Конечно, конечно... — Маликульмульк перестал раскачиваться и принял такую позу, как если бы лежал на диване, опираясь на локоть. — Как живешь-можешь, Иван Андреевич?

Крылов как раз занял рот здоровенным куском утятины и вместо ответа замахал руками; сей жест при желают можно было понимать, как угодно. Но Маликульмульк переспрашивать не стал и сказал:

— Сколько же мы знакомы с тобой, Иван Андреевич?

Это был не вопрос, а скорое размышление вслух, вводное предложение, которое лишь предваряет разговор и ответа не требует, но Крылов уже проглотил утятину и посчитал невежливым промолчать.

— Повстречались мы в одна тысяча семьсот восемьдесят первом году. Мне накануне тринадцать стукнуло, — сказал он и потянулся за пирожком. — Значит, знакомство наше длится уже больше сорока лет.

— Здорово ты тогда напугался! — рассыпался Маликульмульк дробным смехом.

— Еще бы! — Крылов отправил в рот пирожок и заел его борщом, уронив на салфетку янтарно-красные капли. — Сидит себе мальчик, пишет потехи ради перевернутые свои имя и фамилию, а потом читает это вслух...

— Нави Волырк, — вставил Маликульмульк с видимым удовольствием.

— Именно!.. — Крылов взял следующий пирожок, положил на него кусочек утиной грудки, украсил это сооружение соленым огурчиком и положил в рот. — М-м... хорошо. Ах, дорогой мой Маликульмульк, как хорошо. Жаль, что ты лишен возможности ощутить прелесть вкуса...

— Что поделаешь... — развел Маликульмульк руками. — А ты, Иван Андреевич, не меняешься! Аппетит твой по-прежнему замечателен, и это радует. Помнится, сорок лет назад ты был способен в один присест уничтожить... Но я не буду вслух называть это животное, столь противное религии, в лоне которой я получил воспитание.

— Назови его, любезный Маликульмульк, белым бараном, — посоветовал Крылов и потянулся за половником, чтобы налить вторую тарелку борща.

— Хорошо, пусть будет белый баран, — согласился Маликульмульк. — В те годы белый баран был на вашем домашнем столе редким гостем.

— Увы! Папенька умер, маменька осталась вовсе без средств, и мне, дворянину, пришлось идти в слуги... Ванюша, подай в гостиную чай... — передразнил Крылов давным-давно умершего Николая Петровича Львова, предводителя уездного дворянства в Торжке, в доме которого по бедности жил и прислуживал. — Но, скажу правды ради, хозяин мой был умнейший и добрейшей души человек. И когда я с испугу от твоего появления бежал в Петербург, он дал мне рекомендации...

— Нави Волырк! — хохотнул Маликульмульк.

— Вот как может повернуться судьба человека из-за какого-то на первый взгляд пустяка. Мальчик произносит задом наперед свои имя и фамилию, и в ответ на это в треске и пламени возникает некто, именующий себя арабским волшебником, и предлагает свою дружбу... — Крылов потянулся за пирожком.

— По молодости я любил эффекты, — скромно заметил Маликульмульк. — Однако я должен сделать тебе комплимент. Ты ненароком произнес слова заклинания и перепугался, что вполне объяснимо, но при этом все-таки запомнил, как вызвать меня в случае надобности. И главное, решился сделать это, когда жизнь приперла тебя к стенке.

— Ничего она тогда меня не приперла... — Крылов увеличил темп работы ложкой, в мгновение ока доел борщ, отодвинул пустую тарелку, взял другую и наполнил пшенной запеканкой. — Повторно вызвал я тебя исключительно из любопытства и по смелости характера.

— Согласен, согласен! — поспешно сказал Маликульмульк.

— Но не буду отрицать и того, что жилось мне непросто, — в ответ на покладистость Маликульмулька смягчился Крылов. Многое в моем поведении определяло болезненное самолюбие. Посуди сам: говорят в «Проказниках» я жестоко оскорбил драматурга Якова Борисовича Княжнина, выведя его в образе Рифмокрада... — Крылов взял еще пирожок. — Верно, оскорбил. Так ведь и заслужил он того. Учительство из него так и лезло. А что есть учительство, идущее от нечистоплотного сочинителя, ворующего целые сцены у Вольтера, Расина, Мольера и прочих? Такое учительство есть ложь. Граф Дмитрий Иванович Хвостов был дурной стихотворец, но про Княжнина сказал точно, без обиняков:

Не было сейчас у Булгарина никого ближе Грибоедова. И у Грибоедова не было никого ближе, чем он. Ради сохранения этой своей роли при Грибоедове Булгарин многим мог пожертвовать, ибо чуял звериным, никогда не подводящим чутьем, что дружит с гением. Что греха таить: всегда знал за собой тягу к людям, которые находятся при власти — государственной иль над умами. А что не все пока признают дар Грибоедова, так это не беда — придет срок, признают.

Экипаж переехал через Троицкий мост на правый берег Невы и, оставив слева Петропавловскую крепость, двинулся в глубь Каменного острова. Пока преодолевали мост, Булгарин не отрывал взгляда от крепости, будто хотел увидеть на ее стенах или шпиле собора знак предстоящей казни. Солнце отражалось от золоченого ангела и рассыпалось блестками; он так долго смотрел, не мигая, в одну точку, что заболели глаза. Потом уткнулся в спину кучера и больше ни разу не взглянул по сторонам.

Через сорок минут неспешной езды он был возле дачи. К самым воротам, однако, подъезжать не стал, расплатился с возницей и дальше пошел пешком. Дойдя до забора, ловко перекинул в сад свое рано начавшее грузнеть тело, подобрался, крадучись, к окну и заглянул в полумрак гостиной. Сначала он увидел спину жены в белом платье, подумал, что она сидит в кресле как-то неестественно высоко и только потом приметил ниже ее плеча профиль Грибоедова в неизменных очках. Леночка сидела у Грибоедова на коленях, и его рука со скрюченным после дуэльного ранения мизинцем, будто отбивая какой-то медленный ритм, похлопывала по ее бедру.

Булгарин усмехнулся. Уже месяц в этой картине для него не было ничего нового, она его даже чем-то забавляла. На третий день после появления Грибоедова на даче он забыл бумаги, вспомнил о них посередине Невы и вынужденно вернулся. Грибоедов встретил его в наскоро накинутом халате, а жена лежала в постели, хотя час назад уже была одета и собиралась выйти в сад. При виде мужа Леночка пожаловалась на мигрень и принялась не очень натурально стонать, а Грибоедов возник в дверях спальни и, отнюдь не смущенный, с неудовольствием в голосе спросил, чем они обязаны столь быстрому возвращению. Это следовало понять однозначно: либо ты сейчас уедешь и со всем смиришься, либо уеду я и более нашим отношениям не бывать. Такие ультиматумы были в характере Грибоедова. Некоторое время они смотрели друг на друга. Впрочем, и Булгарина трудно было смутить.

— Да вот, бумаги забыл, — сказал он с кривой улыбкой. — и времени зря много потерял. Буду наверстывать и вернусь сегодня поздно. За делами заеду к Гречу, там и поужинаю. Придется вам тут без меня...

Затем взял забытые бумаги и удалился. И вышло так, словно это он позволил им грешить и выписал на все про все индульгенцию. В конце концов баб на свете много, а Грибоедов один...

Он уезжал в город почти каждый день. Грибоедов же сидел на даче безвылазно — гулял или часами музицировал. Когда вечером Булгарин возвращался. Леночка взахлеб рассказывала ему, как они провели день; Грибоедов без охоты ей вторил. Главное, конечно, не называлось, но голоса их звучали виновато, и это доставляло Булгарину удовольствие — они были зависимы от него.

Жизнь втроем не тяготила Фаддея Венедиктовича, тем более что супружеские обязанности Леночка выполняла исправно и с удовольствием. Вряд ли хуже становится кушанье, если с блюда нагружают свои тарелки несколько едоков. К женщинам он давно привык относиться так же, как к еде и питию, ставил их наравне с ростбифами, пирогами и наливками. Ел-пил все подряд, порой нагружал желудок до изнеможения и точно так же не терялся, если представлялся случай задрать юбку кухарке или молочнице, а под настроение, бываю, посещал Софью Евстафьевну^{40}.

Вечер у Дельвигов не удался. Ждали Пушкина, но тот заехал к Лавалям, у которых водились самые последние новости о французских событиях^{73}, да так и не сумел от них выбраться и прислал человека с извинениями. Неравноценной заменой ближе к ночи, явился брат его Левушка, в мундире офицера Нижегородского драгунского полка, пребывающий, впрочем, после персидско-турецкой кампании уже второй год в отпуске. Как всегда, Левушка Пушкин был говорлив, сыпал анекдотами и между делом рассказал, будто бы брат Александр на вопрос, точно ли вскоре он собирается жениться, отвечал, что точно и, мол-де, это не последняя глупость, которую он сделает в своей жизни. Но слушали Левушку невнимательно. Даже вечно веселая парочка князь Эристов и Яковлев, с лицейских времен носящий прозвище Паяс, и та реагировала вяло.

Вообще, странный это был вечер. Что-то витало в воздухе и мешало им быть, как обычно, шумной и беззаботной компанией. И это при том, что все шло заведенным порядком. Сначала говорили о литературе и, как водится, поспорили, вспомнив о поэме Подолинского «Нищий», из-за которой у Дельвига с автором весной вышла ссора. Барон Розен осторожно, дабы не обидеть хозяина дома, Подолинского защищал, а поэт и издатель Петр Александрович Плетнев и Василий Николаевич Щастный, переводчик Мицкевича, держались противоположного суждения. Силы были неравны, и Розен, подкрепляя свое мнение авторитетом Пушкина, вспомнил, как исправил при публикации в альманахе «Царское Село» пушкинский стих и Пушкин только благодарен ему остался.

— Неумолимая, ты не хотела жить!^{74} — продекламировал в ответ на это Олёсенька Илличевский, еще один бывший лицеист, весьма похоже копируя голос и выговор Розена.

Бывшую гордостью Розена историю с обращенным к Дельвигу стихотворением «Загадка» все знали наизусть. В третьей строке Пушкин допустил ритмическую неправильность, а Розен заметил это, самочинно переставил два слова и прибавил союз, после чего Пушкин на эту строку, по словам Розена, «налюбоваться не мог». Сам Пушкин тоже усердно придерживался этой версии, неизменно поминал при Розене «Загадку» и повторял, делая важное лицо: «Этот стих мне барон поправил!»

Розен в ответ на реплику Эристова смешался, спор затих сам собой. Жена Дельвига, Софья, села за фортепьяно, тут же рядом с ней оказался Яковлев. Сначала пели макаронические куплеты, сочиненные Эристовым, но приписываемые Пушкину (что последнего смешило чрезвычайно), потом перешли на романсы. Бронзовый сфинкс, которому сопутствовала «Загадка», бесстрастно внимал пению с камина. Яковлев выводил:

Служба не обременяла, но и не доставляла радости. Сегодня же, как по заказу, дабы окончательно выбить его из равновесия, в министерской приемной возникла долговязая фигура Нестора Кукольника, ставшего недавно, если верить «Библиотеке для чтения», «юным нашим Гете» с притязаниями на место первого русского поэта и заодно (долой скромность!) первого русского драматурга. Хорош Гете, у которого «тростник шепчет, как шепчут в мраке цепи», а «губы посинели цветом моря»! Единственная польза от него, что прикрыли «Московский телеграф». Как написал неизвестный эпиграмматист:

С тех пор эпиграмма и фамилия гусара позабылись, а вон как вышло — прославился гусар и напомнил о себе.

— Согласитесь, Нестор Васильевич, что стихи Лермонтова наполнены необычайной силой и свидетельствуют нам о явлении нового большого поэта, — не унимался Мокрицкий. — Свято место пусто не бывает...

От необходимости отвечать Кукольника избавили жандармы.

— Посторонитесь, посторонитесь, господа, выровняйте линию, — монотонно бубнили они, раздвигая проход.

Кукольник воспользовался случаем, отодвинулся от Мокрицкого и оказался по правую руку Бенедиктова.

— Отрадно, что митрополит Серафим разрешил церковные похороны^{82}, — произнес он тихо. — Я слышал, этому немало содействовал граф Григорий Александрович Строганов. Говорят, граф проявляет большое участие в делах семьи покойного, но считает при этом, что противник Пушкина невиновен и тоже в своем роде жертва...

— Идут, — сказал Бенедиктов и перекрестился, задевая его острым локтем.

Кукольник поднял глаза и увидел, что из дверей церкви уже выносят тело. Он успел разглядеть несших гроб Жуковского и Крылова, но тут прямо под ноги процессии упал, сотрясаясь в рыданиях, какой-то человек, и произошла заминка; когда человека подняли, Кукольник узнал князя Петра Вяземского. И сразу вспомнил, как три года назад на обеде у князя Никиты Трубецкого его уговорили сесть за фортепьяно: сыграв и возвращаясь на свое место, он увидел, что Вяземский шепчет на ухо Пушкину, и скорее догадался о сказанном по движению губ, чем услышал: «Il bredoille en musique comme en vers^{83}»

Вяземского оттащили в сторону. Кукольник перевел взгляд на людей, стоявших напротив, через освобождаемый для гроба коридор, увидел плачущие лица и сам промокнул глаза. «Глуп Мокрицкий! Если бы не был дурачок, то заслуживал бы наказания за бестактность. Надо же, ах ты Боже мой: свято место пусто не бывает! Но он прав, по сути прав. Не бывает, опоздали-с, господин Лермонтов...»

Гроб пронесли по площади и завернули во двор, где находился заупокойный подвал церкви: там телу следовало находиться вплоть до отправки на место захоронения, в Псковскую губернию. Когда гроб скрылся в воротах, по площади пронесся вздох и наступила томительная тишина. На исходе паузы, не желая далее участвовать в общих разговорах, Кукольник поспешил попрощаться:

— До свидания, господа. И не забудьте: послезавтра среда, так что, как обычно, у меня...

Едва обвыкнув в столице после украинской провинции, он завел правило устраивать по средам большие приемы. В квартире у Синего моста всякую неделю собиралось по двадцати, а то и более человек — чиновники императорской канцелярии, офицеры, студенты, а в последнее время все чаще люди искусства. Чего стоят хотя бы имена Карла Брюллова и Глинки! Весьма приятно было как-то услышать от министра народного просвещения Сергея Семеновича Уварова^{84} лестные слова об их тройственном союзе. «Почитатели вашего таланта, дорогой Нестор Васильевич, — сказал Уваров, — полагают, что эта дружба представителей поэзии, живописи и музыки будет иметь положительное влияние на развитие общественного вкуса». Сомнительно, чтобы Пушкин когда-нибудь слышал такое от высшего чиновника, устами которого говорит правительство...

Но Пушкин умер, Пушкина больше нет, и он, Кукольник, теперь бесспорно первый поэт России. В соперниках разве что Бенедиктов, но куда уж Бенедиктову против него...

Кукольник обмакнул перо в чернильницу и быстро, без единой помарки записал в дневнике: «Пушкин умер, и я, будучи христианином, не могу радоваться этому. Однако мне трудно забыть, что он был злейший враг мой: сколько обид, сколько незаслуженных оскорблений он мне нанес — и за что? Я никогда не подал ему ни малейшего повода, хотя не был поклонником его таланта. Сказать по правде, я находил талант Пушкина весьма обычным и не разделял восторги многих. К тому же человек он был неуживчивый, о чем со всей очевидностью свидетельствует заключительная история его жизни. В последние годы он чувствовал, как шатается пьедестал, на который возвели его наши аристократы от поэзии, оттого бесился и наносил окружающим обиды. Я прощаю ему прегрешения против меня. Теперь у Пушкина иной судия. Мир его праху!»

Кукольник спрятал тетрадь в стол, потянулся в кресле и встретился глазами со своим портретом кисти Карла Брюллова. Художник изобразил его в темном, наглухо застегнутом пальто, в цилиндре и с тростью в руках. Великолепно удались глаза: взгляд одновременно пронзительный и скучающий. Брюллов тонко уловил сходство модели с Байроном, о котором первым сказал в «Библиотеке для чтения» Осип Сенковский. И точно: наружность романтическая — есть в нем нечто... Кукольник прищелкнул пальцами. Вот что странно: если подойти по справедливости, его черты, каждая сама по себе, мало привлекательны — долговязая неуклюжая фигура, непропорционально большие руки с тонкими, как у скрипача, пальцами, маленькая голова на длинной шее, толстые губы; хороши разве что темные волосы, падающие на лоб, да живые черные глаза. Но то, что по отдельности способно оттолкнуть, в совокупности создает неповторимый облик. Недаром Карл Павлович так упрашивал его позировать, и недаром же портрет, которому не больше трех месяцев, уже столь известен в обществе. Не раз и не два к нему приходили люди только затем, чтобы взглянуть на творение кисти Брюллова...

Кукольник позвонил в колокольчик. Вошел слуга.

— Я вчера распорядился насчет шампанского, чтобы припасли вдвое больше обычного. Пойди узнай, исполнено ли. Да вели подать мне сюда чай!

Потом плотнее запахнулся в халат и закурил сигару. Заботы о шампанском были неслучайны. Так уж повелось, что его среды, в отличие от принятых в иных домах Санкт-Петербурга вторников, четвергов, пятниц ets., никогда не обходились без крепких возлияний, а сегодня к тому ж вечер ожидался sans dames — разве что Глинка привезет Воробьеву. Да и сам он с ранних лет дружил с вином, чем не раз давал повод для насмешек соученику по Нежинской гимназии Гоголю.

Кстати, вот о ком он забыл — еще один претендент на русский литературный Олимп! Нашлись же безумцы, узревише небывалый талант в авторе провалившееся «Ревизора»! И ведь как странно складывается: за одними партами сидели, у одних и тех же профессоров учились, вмесят играли на гимназической сцене в пьесах Фонвизина и Озерова, а вкусы с младых ногтей разные — точнее, о вкусе Гоголя говорить не приходится, раз сочинил он и всерьез навязывал театру фарс, недостойный искусства. Кое-что, впрочем, объясняет незнание Гоголем языков, тогда как сам он читывал по-французски, по-немецки, по-итальянски и знакомился с лучшими образцами литературы не в пересказе бездарных толмачей. Не по безграмотности ли Гоголь боготворил Пушкина?

Кукольник усмехнулся, вспомнив, как однажды, еще в гимназии, они схватились с Гоголем из-за «Бориса Годунова». Гоголь, распаляясь, кричал, что Пушкин гений и этой драмой превзошел все, бывшее прежде, а Кукольник со спокойной логикой доказывал, что «Борис Годунов» просто дрянь да к тому ж непригоден для сцены. Чуть до драки не дошло, и дошло бы, если бы не пожалел он в последний момент хилого золотушного Гоголя, — а зря пожалел...

Так за воспоминаниями и размышлениями он провел часа два, потом вздремнул немного, а там уж и обед подоспел — по средам садился за стол рано, чтобы к ужину, когда будут гости, в меру проголодаться...

Душу отставного полковника Ивана Петровича Бибикова доставили в Независимый Суд при Канцелярии Сильных Мира Сего фельдсвязью. Полковник скончался только что, и потому душа, не привыкшая еще к своему новому положению, сохраняла форму человеческого тела: в очертаниях ее угадывался даже воротник сюртука, — видимо, быть голой казалось душе неприличным. Судья вновь прибывшей не обрадовался и нелестно подумал о демонах из приемника-распределителя, которые вместо того, чтобы разбираться самим, косяками направляют души в Суд; однако ему не оставалось более ничего, как приступить к изучению материализовавшегося на столе пухлого дела.

С первых же страниц судья понял, что жил Бибиков путано и натворил множество глупостей. Это означало невозможность решить судьбу полковничьей души малыми усилиями. Настроение судьи совсем испортилось, и он приобрел сходство с грозовой тучей — буквальное, надо заметить, сходство, поскольку не имел никакой строго определенной формы и в нормальном состоянии духа больше всего напоминал слабо окрашенный сгусток газа.

— Я должен ввести вас в курс происходящего, — сказал он, с отвращением вглядываясь в колышущуюся перед ним душу и замечая у нее там, где у людей обычно бывают ноги, очертания домашних туфель с немного загнутыми носами. — Вам вменяется в вину вмешательство в компетенцию Канцелярии, связанное с делом поэта Александра Полежаева. Предупреждаю вас, что вы должны говорить одну только правду, но в то же время не обязаны свидетельствовать против самой себя. Следовательно, вы можете не отвечать на некоторые вопросы и даже хранить полное молчание. Однако для ускорения дела я бы советовал вам этим нравом не пользоваться, ибо добьетесь вы лишь неблагоприятного впечатления о себе. Вы имеете право затребовать любую душу, которая захочет свидетельствовать в вашу пользу, но злоупотреблять этим правом я бы вам тоже не советовал, ибо привлечение дополнительных свидетелей затянет дело, но на конечное решение вашей судьбы вряд ли повлияет. Мой вам дружеский совет: признайте свою вину и покайтесь...

— В чем же меня обвиняют конкретно? — прервала слово излияние судьи душа полковника. — Если даже я каким-то образом и вмешался в дела Канцелярии, то замечу, что, будучи жив, я о ее существовании не подозревал...

— Незнание не является оправданием, — быстро вставил судья. — Кроме того, замечу, что слово «душа» женского рода и поэтому следует говорить не «вмешался» и «подозревал», а «вмешалась» и «подозревала». О полковнике Бибикове вам надлежит говорить в третьем лице — вы не должны впредь отождествлять себя с ним. Таковы правила... А что до конкретных обвинений, то вы о них сейчас узнаете. Итак... Я открываю слушание дела по обвинению души Бибикова Ивана Петровича во вмешательстве Бибикова Ивана Петровича в компетенцию Канцелярии, выразившемся в стремлении изменить установленный и записанный в Книгу Судеб порядок жизни поэта Полежаева Александра Ивановича. Прошу, — обратился он к секретарю Суда. — зачитать характеристику Бибикова.

— Бибиков Иван Петрович, земной срок шестьдесят восемь лет, при жизни отличился на разных поприщах и отмечен многими наградами, — бодро затараторил секретарь, переливаясь всеми цветами радуги. — В 1826 году зачислен в жандармский корпус, несколько позже переведен в Третье отделение. Имел личное поручение от генерал-адъютанта Бенкендорфа Александра Христофоровича, родственником коего являлся, наблюдать за тогдашними московскими литераторами. Свел знакомство со многими из них и был принят своим в их среде, чему способствовала его собственная склонность к стихосложению. Сыграл важную роль в судьбе поэта Полежаева, в связи с чем привлек к себе внимание Канцелярии Сильных Мира Сего. Позже, однако, когда изменения в судьбе вышеупомянутого поэта Полежаева, происшедшие при активном участии Бибикова, получили одобрение Канцелярии, а сама измененная судьба Полежаева была сочтена достойной записи в Книгу Судеб, Бибиков проявил непоследовательность в отношении вышеупомянутого поэта и своими действиями вошел в противоречие с записью в Книге Судеб.

Секретарь умолк.

— Вот так-то, подсудимая, — сказал судья. — Вина ваша очевидна. Поэтому еще раз настоятельно предлагаю признать предъявленное обвинение, а я, в свою очередь, назначу вам минимальное наказание. Но рукам?

Последнее, если учесть отсутствие рук, как у судьи, так и у подсудимой души, выглядело немного странно. Но душа Бибикова была настолько взволнована, что не обратила на это внимания.

— Я еще раз повторяю и прошу Независимый Суд иметь это в виду, — сказала она, — что не знал ничего ни о Канцелярии, ни о Книге Судеб. Одновременно я признаю, что нанес серьезный ущерб поэту Полежаеву, и готов понести за это заслуженное наказание. Меня же, как я понимаю, судят только за непоследовательность.

— Вы понимаете не совсем правильно, — Судья постарался выглядеть максимально доброжелательным и сделал вид, будто не заметил, что душа опять говорит о себе в мужском роде и отождествляет себя с полковником Бибиковым. — В непоследовательности нет ничего предосудительного, если она не нарушает правил, установленных Канцелярией.

— В таком случае я не признаю себя виновным, ибо всегда руководствовался интересами Отечества, которые выше любых правил...

— Ну что ж... — Судья сделался усталого серого цвета. — Коль скоро вы не желаете заключить с правосудием договор, устраивающий все стороны, я вынужден приступить к опросу свидетелей. Будьте добры, — обратился он к секретарю, — пригласите пребывающую на покое душу, прежде бывшую в теле Шишкова Александра Семеновича.

Секретарь приоткрыл дверь, выкрикнул требуемую душу, подождал, пока она влетит в комнату, и зачитал:

— Шишков Александр Семенович, прозаик, поэт, критик, а также адмирал и герой морских сражений. В момент исследуемого эпизода преступной деятельности Бибикова являлся президентом Российской академии, министром народного просвещения и главой Цензурного ведомства.

— Свидетельница, — обратился судья к душе Шишкова, — прошу извинить за то, что мы потревожили ваш покой. Что вы можете сообщить по существу дела поэта Полежаева? Разумеется, я предупреждаю вас, что вы должны говорить правду и только правду.

— Летом 1826 года, вскоре после казни зачинщиков декабрьского выступления, государь Николай I прибыл в Москву, чтобы по традиции русских монархов короноваться в древней столице. Однако, несмотря на то что торжества и официальные церемонии отнимали у Его величества немало времени, он находил возможность ежедневно заниматься самыми разнообразными делами и, в частности, обратил свой взор на Московский университет. Одной из причин этого послужил рапорт полковника Бибикова, в котором говорилось, что профессоры дают чрезмерную свободу пылким страстям воспитанников, отчего те не уважают законы, и в пример приводились отрывки из поэмы Александра Полежаева «Сашка», наполненной, по словам Бибикова, самыми пагубными для юношества мыслями. Государь потребовал доставить ему полный текст сочинения Полежаева, что и было исполнено. Прочитав его, государь прислал мне записку...

— Не вам, свидетельница, а Шишкову Александру Семеновичу, — уточнил судья. — Напоминаю, что вы пребываете на покое.

— Совершенно верно, — согласилась бывшая душа Шишкова.

— Зачитайте, пожалуйста, эту записку, — обратился судья к секретарю.

— «Имею необходимую надобность вас видеть, равно особу ректора здешнего университета генерала Писарева, и прошу вас быть ко мне завтра, в одиннадцать часов пополудни, и если есть налицо здесь студент Александр Полежаев, то и ему быть тогда же ко мне», — отбарабанил секретарь.

— Продолжайте, свидетельница, — сказал судья.

— Ректору Писареву было приказано доставить Полежаева к министру. Ректор явился к Полежаеву на рассвете, сам разбудил его и привез куда следовало. Министр освидетельствовал внешний вид Полежаева, вплоть до того, что пересчитал пуговицы на мундире, посадил его в свою карету и привез в Чудов дворец, где была резиденция государя. Когда Полежаева ввели к царю, Его величество перечитывал возмутительное сочинение. «Ты ли сочинил эти стихи?» — спросил государь Полежаева. Тот будто потерял дар речи и только кивнул. Государь протянул ему тетрадь и потребовал: ''Читай вслух!» Полежаев стал отказываться. «Читай!» — приказал государь. Полежаев принялся читать, постепенно воодушевился и дочитал свою мерзкую поэму до копца, не избегая непотребных слов и срамных описаний. «Вот образчик университетского воспитания, - сказал государь, когда Полежаев закончил. — Но я положу предел этому разврату. Какого он поведения?» «Превосходнейшего поведения, Ваше величество», — ответил министр, движимый жалостью к Полежаеву.

— Похвальное милосердие, — суконным голосом вставил судья. — И милость к падшим призывал. Как это трогает. Продолжайте.

— «Я дам тебе средство очиститься военной службой, — обратился государь к Полежаеву. — Хочешь в военную службу?» — «Я должен во всем повиноваться Вашему величеству, — сказал Полежаев. — И если Вашему величеству угодно будет видеть меня в солдатах, то я готов». — «В таком случае служи — и служи хорошо. Твое прощение в твоих руках, — сказал государь. — Я буду помнить о тебе, а на случай, если забуду, разрешаю тебе писать мне». С этими словами он наклонил руками голову Полежаева и поцеловал его в лоб.

— Вот-вот! — чему-то обрадовался судья. — Вы не находите, что этот поцелуй выглядит очень странно. Царь за литературную шалость отдает в солдаты молодого человека, почти мальчика, — наказывает его несоизмеримо провинности, а потом поцелуем словно благословляет на страдания... Поскольку этот момент один из ключевых, он требует дополнительного свидетельства. Пригласите-ка, любезный, — кивнул он секретарю, — Писарева Александра Александровича, ныне демона на посылках.

— Здравия желаю! — гаркнул демон, едва переступив порог, так громко, что секретарь с испугу принял изумрудный цвет.

— Вольно, вольно, демон. Вы не на плацу, — проявит демократичность судья. — Секретарь, что у нас там о Писареве?

Секретарь зачитал:

— Писарев Александр Александрович, член Российской академии, попечитель Московского учебного округа, генерал-лейтенант, в последние годы жизни варшавский военный губернатор.

— Свидетель, я предупреждаю вас о необходимости говорить правду и только правду, — сказал судья. — Ответьте на вопрос: верно ли, что, завершая разговор с поэтом Полежаевым, царь Николай I поцеловал его в лоб?

— Так оно и было. Тем самым, полагаю, государь намекал Полежаеву на возможное свое милосердие, которое, как показали дальнейшие события, тот не пожелал оценить. Представьте себе, он в своих солдатских стихах называл государя злобным тираном, удавом, вторым Нероном, Иудой...

— Достаточно, — сказал судья. — Пригласите пребывающую ныне в полицейском запасе душу, прежде бывшую в теле царя Николая 1. Представлять царя не надо. Свидетельница, — обратился он к влетевшей душе, — предупреждаю вас о необходимости говорить одну только правду. Объясните Независимому Суду, чем объясняется поцелуй, запечатленный императором на челе поэта Полежаева?

— В отношении Полежаева Его императорское величество повел себя, как строгий, но справедливый отец, который не хочет наказывать любимое дитя, но ради вразумления его вынужден применить наказание. Его императорское величество страдал вдвое больше Полежаева оттого, что обстоятельства заставили его быть столь суровым.

— М-да... Более к вам пока вопросов не имею. Подсудимая, я думаю, вам будет интересно знать, что именно этот поцелуй вызвал у Канцелярии интерес к личности Полежаева и в конечном итоге привел к одобрению изменений в его судьбе и к внесению соответствующей записи в Книгу Судеб.

— Я не вполне понимаю... — сказала душа отставного полковника.

— То-то и удивительно, что не вполне. Бибиков ведь служил в Третьем отделении, а там, против существующего мнения, не держали тех, кто не вполне понимает. Вы знали прежде об этом поцелуе царя?

— Знал... то есть знала.

— Вы знали об этом поцелуе и все-таки питали иллюзии, что император простит Полежаева? Не верю!

— Я не смела и не смею подозревать Его величество в неискренности.

— Верноподданнические чувства вам зачтутся. Кстати, вам известно, чем завершился разговор царя с Полежаевым?

— По выходу из кабинка царя Полежаеву вручили предписание явиться в Бутырский пехотный полк, куда его определили унтер-офицером. В первые месяцы военной службы Полежаев был поведения самого примерного, ибо надеялся, что обещанное прощение царя не замедлит и ему как окончившему университетский курс будет присвоено офицерское звание. Затем он, пользуясь разрешением царя, стал подавать один за другим рапорты на высочайшее имя и, наконец, самовольно оставил полк. О причинах этого лучше всего спросить у него самого...

— Хорошо. Давайте-ка сюда пребывающую на покое душу, бывшую прежде в теле поэта Александра Полежаева.

Секретарь впустил душу Полежаева и зачитал представление:

— Полежаев Александр Иванович, поэт, окончил Московский университет, однако свидетельства о том получить не успел, поскольку был отдан в военную службу за поэму «Сашка» неприличного содержащий Оставшиеся одиннадцать с небольшим лет земного срока проходил солдатом и унтер-офицером разных полков, неоднократно наказывался за неповиновение, более полугода просидел на гауптвахте в сыром подвале, где заработал чахотку, и даже подвергался жесточайшей порке. Похоронен был в офицерском мундире, поскольку за несколько дней до смерти, когда уже находился в беспамятстве, пришел приказ о его производстве в прапорщики.

— Хорошо, — сказал судья. — Я приношу вам, свидетельница, извинения за то, что мы нарушили ваш покой, и предупреждаю вас, что здесь следует говорить только правду. Скажите, пожалуйста, почему Полежаев самовольно оставлял расположение военной части — насколько нам известно, это происходило не раз и не два...

— Он обращался к императору, но никакой реакции на письма не следовало, и Полежаев вообразил, что они не доходят по назначению. Тогда он бежал впервые — в безумной надежде пробраться в Санкт-Петербург и напомнить о себе.

— Скажите, свидетельница, — обратился судья к душе, бывшей когда-то в теле императора, а теперь пребывающей в полицейском запасе, — царь знал о письмах Полежаева?

— Ему докладывали. Но я не помню что именно...

— Секретарь, прошу зачитать резолюцию, собственноручно начертанную Его величеством после побега Полежаева.

— «По разжалованию в рядовые с лишением личного дворянства и без выслуги».

— Это означает двадцать пять лет солдатской службы без надежды на улучшение участи, — сказал судья. — Впрочем, как явствует из дела, через три года за отличие в войне против горцев Полежаев вновь был произведен в унтер-офицеры.

— Что мне с того? — Душа царя поколыхалась в воздухе.

— Вам — ничего, — сказал судья. — Подсудимая, когда у Бибикова созрела мысль, что Полежаеву следует помочь?

— Летом 1834 года. Я... то есть Бибиков приехал по делам своих рязанских имении в Зарайск и там услышал о Полежаеве, тогда унтер-офицере квартировавшего в городе Тарутинского егерского полка. Рапорт Бибикова восьмилетней давности послужил причиной несчастий Полежаева, и полковник хотя не видел своей вины, тем не менее полагал себя обязанным сделать все возможное для облегчения участи поэта. К тому же, наведя справки, он понял, что Полежаев не порочен по природе своей. С детских лет его преследовали всякие беды, в силу обстоятельств он не сумел получить должного воспитания, но душа его осталась чиста. — Душа отставного полковника поклонилась душе поэта. — Бибиков, до того знавший Полежаева лишь заочно, свел с ним знакомство и пригласил его отдохнуть вместе со своей семьей в подмосковном селе Ильинском. Поэт провел там несколько недель, и так вышло, что за это время Полежаев и дочь Бибикова Екатерина полюбили друг друга. Я не хотел бы говорить за мою дочь и просил бы пригласить сюда ее душу...

— Это, подсудимая, невозможно, — с усмешкой в голосе сказал судья, — Екатерина Бибикова, как вам известно, жива и будет здравствовать еще долгое время. Не хотите же вы, чтобы мы дожидались, пока закончатся ее земные дни? Или вы предлагаете устроить выездное заседание?

— Тогда я буду говорить о себе. Я решил исхлопотать Полежаеву офицерский чин и написал письмо генералу Бенкендорфу. Мое ходатайство возымело действие: было открыто дело «О монаршем воззрении на участь унтер-офицера Тарутинского егерского полка Полежаева».

— Подсудимая, делаю вам повторное замечание в связи с систематическим нарушением правил использования слов мужского рода. Секретарь, занесите замечание в протокол и затем зачитайте резолюцию императора по поводу ходатайства Бибикова.

— «Производством унтер-офицера Полежаева в прапорщики повременить», — отчеканил секретарь. — И вот тут еще приколоты обращенные к императору стихи, сочиненные Бибиковым, но приписанные им Полежаеву.

— Что за стихи? — поинтересовался судья.

— Покаянные, со слезной просьбой. Есть пояснение, что Полежаев каяться как должно отказывался, просить за себя не хотел, и тогда Бибиков стал действовать от его имени.

— Продекламируйте хотя бы несколько строк для полноты картины.

Секретарь прокашлялся и прочитал нараспев:

День начался обычным порядком, и к завтраку Осип Иванович Сенковский вышел как всегда аккуратно, волосок к волоску, причесан, чисто выбрит и неброско, но со вкусом и по последней моде одет. Ел он тоже аккуратно, не быстро и не медленно, имея ненарочитую рассеянность во взоре, но не теряя при этом утонченности манер. Завтрак Осипа Ивановича и его жены Аделаиды Александровны был английский, состоящий из овсянки, сваренного всмятку яйца, сливочного масла и поджаренных хлебцев. Осип Иванович покончил с овсянкой, срезал специальным ножичком верхушку яйца, устроенного на особой подставке, намазал тонким слоем на хлебец масло и неторопливо выскоблил яйцо серебряной ложечкой с витой чуть удлиненной ручкой. Потом взглянул на жену, продолжавшую возить ложкой по тарелке, улыбнулся и сказал:

— Адель, милая, если хочешь увидеть свою повесть напечатанной в скорейшем будущем, ты должна отпустить меня.

Жена улыбнулась:

— А кофе?

— Прикажи подать мне в кабинет.

— Да, да, иди конечно. Не жди меня... — Аделаида Александровна медленно погрузила ложку в овсянку.

Странная история: когда срок их семейной жизни подобрался к третьему десятку, жене вздумалось заняться сочинительством. Сенковский, мягкий в домашних делах, сразу поставить ее на место не решился, а потом уж оказалось поздно. С тех пор каждый его рабочий день начинался с рукописей Аделаиды Александровны. Осип Иванович методично, строка за строкой, вычеркивал написанное женой и ровным почерком надписывал сверху вычеркнутого свое. Вечерами проделанная работа выставлялась на суд Аделаиды Александровны, и она всякий раз восхищалась не только чистотой собственного слога, но и — отдадим ей справедливость — точностью, с какой муж угадал ее невысказанные мысли. В эти минуты она подсаживалась к Осипу Ивановичу вплотную, брала за руку и начинала говорить что-то о родстве душ, и не было в его жизни моментов противнее.

Дело в том, что Осип Иванович не любил жену — не любил никогда, и в особенности двадцать лет назад накануне свадьбы. Сейчас женитьба на Аделаиде Александровне представлялась ему ужасной нелепицей. У разорившегося банкира Ралля было две дочери, и Сенковского угораздило влюбиться в старшую; та была замужем, чувств к нему не питала, но пожелала, чтобы он навсегда остался неподалеку и для того женился на младшей сестре. Осип Иванович именно так и поступил, а почему поступил именно так, а не иначе, объяснить не мог до сих пор — ложная романтичность совершенного поступка никак не соответствовала его сухой натуре. Старшая сестра вскоре умерла, а младшую он, несмотря на все усилия, полюбить не сумел и хуже того почти возненавидел. Из-за этой нелюбви он постоянно чувствовал себя перед женой виноватым и старался выполнять малейшие ее прихоти.

Работа над текстами сочинений Аделаиды Александровны была своеобразной епитимьей, наложенной им на себя, — очередной и уж Бог весть какой по счету. Сенковский едва касался взглядом жениных строк, тут же надписывал свой вариант и, пока двигалась рука, как будто предоставленная сама себе, успевал прочесть и переиначить следующий абзац. При этом он умудрялся думать о своем.

Аделаида Александровна писала по-французски, это ничуть не тормозило его работу, но иногда приводило к укорительным казусам. Забывшись, Сенковский переходил на турецкий, итальянский или немецкий — он был полиглот и равным образом говорил, читал и писал на девяти языках, не считая родного польского и ставшего родным русского, а кроме того, в разной степени знал еще полтора десятка языков. Эти казусы с невольным переводом ее сочинений на турецко-итальянскую смесь вызывали дополнительное восхищение Аделаиды Александровны, которая считала мужа умнейшим человеком в России и не стеснялась сообщать это по любому поводу — кто еще в стране был способен так блистать в ученом собрании, без натуги перескакивая в разговоре с арабского на испанский, с испанского на персидский, а с персидского на благородную латынь, записи для души делать на экзотическом коптском, а кроме того, быть редактором и соиздателем самого читаемого журнала и самым читаемым писателем с разными ликами, скрытыми под многочисленными псевдонимами.

Литературные заслуги мужа Аделаида Александровна с недавних пор вспоминала в последнюю очередь, ибо в глубине души полагала, что своими сочинениями почти сравнялась с ним в писательской ипостаси. Осип Иванович то и дело хвалил ее повести, и как раз поэтому она свои похвалы ему по литературной части придерживала, боясь, что получится, как в басне Крылова про кукушку и петуха.

Сенковский успел переписать три страницы, когда слуга принес на подносе кофейник, сахарницу и сливки в кувшинчике. Осип Иванович отпустил слугу, взял хрупкую на ощупь, едва ли не прозрачную чашечку из купленного прошедшей весной саксонского сервиза, повертел перед глазами, вернул обратно на блюдце и, высоко подняв кофейник, тонкой струей налил кофе. Подождал, пока улягутся пузырьки, положил в чашку ложку сахара, помешал, потом добавил еще пол-ложки, снова помешал и подлил самую малость сливок. Поднял чашку к глазам, посмотрел, каков кофе на свет, и поднес наконец ко рту. Но в тот момент, когда он уже приготовился сделать глоток, в животе громко заурчало. Осип Иванович, поставил чашку обратно на блюдце и прислушался к своему организму.

Ничего, однако, более не произошло. Он выдержал паузу и потянулся к чашечке. Но тут заурчало еще настойчивее. Осип Иванович пожал плечами и опять сосредоточится на происходящем в животе. Там определенно что-то было не в порядке, будто он съел какую-то нездоровую пищу или объелся сырого гороха. Но нездоровой пищи он не ел уже почти тридцать лет, с тех пор как первый раз побывал на арабском Востоке и прожил несколько месяцев в бедной маронитской обители, где обычной едой была варенная в деревянном масле чечевица, а что до гороха, то его Сенковский последний раз грыз мальчишкой, в родовом поместье матери, близ Вильны, в котором родился и вырос.

Он все-таки глотнул кофе, выбрался из кресла и прошелся по кабинету. В животе начиналась форменная буря. Настроение безнадежно портилось. Сказать по правде, Сенковский уже который день с трудом сдерживал раздражение, и разыгравшийся живот был лишь поводом хорошенько разозлиться. Как-то неожиданно, слишком вдруг, обнаружилась угроза остаться не у дел. В двадцать два года он стал профессором Петербургского университета и получил в свои руки сразу две кафедры — арабского и турецкого языков. Тут Адель в своих рассказах безусловно права: не существовало тогда в России, да и поныне нет, равного ему знатока арабского. Да что в России — он столь овладел арабским произношением, схожим со звоном заключенного в человеческой груди серебряного колокольчика, что аравитяне не верили в его славянское происхождение и называли ибн-эль-арабом — сыном араба. И вот теперь, после двадцати пяти лет блестящего — это не он выдумал, это всеобщее мнение! — да, да, блестящего преподавания с профессурой пришлось расстаться.

Но беда не приходит одна. Последние два-три года месяц за месяцем теряло позиции его любимое детище — «Библиотека для чтения» или, если угодно вспомнить полное название, «Библиотека для чтения, журнал словесности, наук, художеств, новостей и мод». Пока еще журнал читали, для посторонних падение его популярности было малозаметно, но Сенковский чувствовал, что вот-вот случится провал, однако поделать уже ничего не мог. Понемногу, тихой сапой, его оттирали от руководства журналом — навязанный в соредакторы Старчевский бесцеремонно вмешивался в то, что он сам вынашивал годами. У Сенковского опускались руки, он неожиданно понял, что не может и не хочет бороться, и продолжал исполнять редакторские обязанности больше по инерции, нежели по желанию. Его слава еще гремела, с ним еще спорили и приклеивали ему прозвища вроде «Мефистофеля русской журналистики», а у самого Мефистофеля уже напрочь исчезла воля к борьбе. Горько, чрезвычайно горько было сознавать все это.

Словно наперекор судьбе, назло журчащему животу Сенковский одним махом опрокинул в себя кофе, сел за стол и стал быстро писать в дневнике: «Я перебрал в памяти все, что сделал до сих пор, и вижу, что после меня не останется решительно ничего. Я так дурно распорядился моею жизнью, моими способностями и ничего не сделал для прочности своей славы. Что останется после моей смерти? — множество работ, разбросанных, едва начатых, неоконченных, которые я предпринимал всегда с намерением связать их все вместе, придать им большее развитие, сделать из них произведения прочные и замечательные. Успех, который имели все эти наброски, все эти пустяки, нисколько не ослепляет меня; я знаю лучше, тем кто бы то ни было, что они не имеют настоящей цены. Высокое понятие, которое они дали о моих способностях, — тяжесть, подавляющая меня, ибо я опасаюсь, что смерть настигнет меня прежде, чем я все-таки сумею доказать моим согражданам свое право на всеобщее уважение. Если я не сумею выйти из моего несчастного положения, я дам одержать надо мною верх всем тем моим врагам, которые теперь унижают мое дарование из зависти. И тогда — пройдет лет десять, память о моих трудах изгладится, и обо мне останется только одно смутное предание...»

Далее писать не стало сил. Его скрутила боль, он приложил руки к животу, вдавил ладонь в солнечное сплетение и тут же сорвался с места и еле добежал до нужника. Было что-то несусветно издевательское в сочетают высоких опасений о несбыточности своего предназначения и банального поноса. Он всегда был не прочь позубоскалить, ради хорошей шутки никого никогда не щадил, и вот какую шутку выкинули с ним! Осип Иванович вышел из нужника, но не успел дойти до кабинета, как новый позыв вернул его обратно, и так повторилось несколько раз. Сидя на толчке, он вспомнил только что написанное и поразился тому, сколь эти слова похожи на сказанное им когда-то давно, после смерти Пушкина: «Жаль Пушкина, растратил талант по пустякам, в желчь ушел». Весьма похоже, достаточно свою фамилию вставить.

Слава Пушкина тогда, казалось, шла к закату, а его собственная поднималась и грозила занять собою изрядную часть литературного небосклона. Кого читали в восемьсот тридцатых годах? В поэзии всех перебивал Бенедиктов, в драме Кукольник, а в прозе Загоскин с «Милославским» и «Рославлевым», Булгарин с «Иваном Выжигиным», Александр Бестужев, скрывший авторство своих повестей под псевдонимом Марлинский, и он, Сенковский, сиречь барон Брамбеус. Но ни Загоскин, ни Булгарин соперниками не были, а Бестужев сгинул в кавказской ссылке, и представлялось, что вскоре пьедестал останется за ним безраздельно.

Но все, увы, вышло по-другому. Загоскин с Булгариным и впрямь перебрались в тень, но возникли новые имена — хотя бы Достоевский с «Бедными людьми» и Гончаров с «Обыкновенной историей»; поклонение мертвому уже одиннадцать лет Пушкину растет год от года, а его, живого, начинают забывать при жизни. Где вы, поклонники барона Брамбеуса. Тютюнджю-Оглу, Осипа Морозова, Карло Карлини, Женихсберга, Белкина, Снегина и прочих иных — он и сам позабыл все свои псевдонимы! Ау, где вы?! Почему не приходите, не поднимаете на щит любимого автора, не помогаете ему в противостоянии со взбунтовавшимся желудочно-кишечным трактом? Склонный к ерничанью даже в такой ситуации, Сенковский представил это воззвание о помощи напечатанным в «Библиотеке для чтения» и попытался улыбнуться. Но улыбка получилась жалкой — он чувствовал себя в крайней степени унижения. Впрочем, прошло всего полчаса, и ему вовсе стало не до рассуждений. Накатила тошнота и вытеснила фейлусуфа, как называли его арабы за страсть ко всякого рода обобщениям, куда-то на периферию сознания.

Осип Иванович велел сказать о своем недомогании жене; та переполошилась, послала за врачом, но сам он уже поставил себе диагноз. И когда прибывший врач приказал изолировать его в кабинете, постелить на диван клеенку и произвести прочие приготовления, необходимые при наличии холерного больного, Сенковский не испытал страха. Он подумал лишь, что в холерной мерзости вряд ли удастся умереть красиво и с достоинством.