Ника: Я никогда не мечтала оказаться с ними в одной комнате. Вообще-то, я предпочитала наблюдать издалека. Я знаю, что это неправильно. Знаю, что нормальные девушки не сохраняют сотни чужих фотографий и не учат наизусть расписание парней, с которыми никогда не разговаривали. Но я не могу остановиться. И теперь, когда мы заперты втроем, мои секреты могут раскрыться…
Арс: Честно? Я до сих пор не понял, какого черта я делаю в этой гребанной библиотеке. Но знаете, что самое забавное? Я заперт с тихоней, которая уверена, что до сих пор я не знал о ее существовании… Милая, я знаю о тебе все: от того, какие книги ты читаешь, до цвета твоих носочков с единорогами. Так что давай сыграем в открытую. Ночь длинная, а секретов у нас, похоже, хватит на троих.
Артем: Если бы мне дали выбор, я бы лучше всю ночь дебажил код или готовился к экзамену по матану. Что угодно, только не это — сидеть запертым с отличницей, которая вечно прячет лицо за волосами и ложится спать в десять, под мультфильмы, и Арсением Беляевым, с которым у нас весьма натянутые отношения… Но раз уж мы здесь… возможно, пора выяснить, кто за кем следит на самом деле.
Я сижу на полу в дальнем углу университетской библиотеки, прижимая колени к груди, и пытаюсь понять, как мы здесь оказались. Точнее, как я здесь оказалась — запертая в читальном зале номер семь с двумя парнями, которые определенно не должны были узнать о моем существовании. По крайней мере, не так.
Арс расхаживает от двери к окну, периодически дергая ручку и матерясь себе под нос. Его дорогие кроссовки оставляют следы на старом, местами вздутом, линолеуме, а парфюмом, кажется, уже пропахла моя любимая кофточка. Он злится. Еще бы — золотой мальчик универа, привыкший, что все двери открываются перед ним сами, в прямом и переносном смысле, оказался в ловушке…
— Да что за хрень вообще? — он в очередной раз пинает дверь. — Охрана где? Уборщицы? Что с этими замками не так?..
Артем сидит за столом напротив меня, листает какую-то книгу по программированию и делает вид, что происходящее его не касается. Но я вижу, как напряжена его челюсть, как побелели костяшки пальцев. Я знаю все его привычки — как он стучит указательным пальцем по корешку книги, когда нервничает, как прикусывает нижнюю губу, когда думает. Знаю, что сейчас в его наушниках играет…
Только вот наушники сейчас висят на шее.
— Может, позвонить кому-нибудь? — предлагаю я тихо, хотя прекрасно понимаю, что это бесполезно. Мы уже пробовали — сети нет. Wi-Fi тоже. Как будто этот читальный зал превратился в бункер.
Арс оборачивается ко мне, и я инстинктивно втягиваю голову в плечи. Три месяца я изучаю его распорядок дня, знаю, где он бывает по средам после второй пары, какой кофе заказывает в буфете, с кем встречается в данный момент. Но сейчас, когда он смотрит прямо на меня, я понимаю — он меня вообще не знает. Хотя мы учимся в одной группе.
— Отличная идея, — саркастично тянет он. — Может, еще голубя почтового запустим?
Артем поднимает взгляд от книги.
— Заткнись, Беляев.
Я вздрагиваю.
Арс из одной компании, Артем из другой. О их драках и ссорах знают практически все в универе и я провела долгие часы за поиском первопричины их конфликта. Но так ничего не нашла. Артем тусуется с программистами, которые считают себя интеллектуальной элитой универа. А Арс — с мажорами, что вечно тусуются и не думают о будущем. За них уже все решили.
— Что, Аверин, защитник нашелся? — Арс усмехается. — Не знал, что ты по тихоням.
Я краснею. Конечно, он имеет в виду не то, что я подумала. Он вообще не может знать, что я полгода лайкаю все посты Артема с фейка, что сохраняю все его сторис, что знаю наизусть его расписание. Что сейчас у него в рюкзаке точно лежит термос с зеленым чаем, пачка орешков кешью, несколько зарядок и ноутбук, который ему на день рождения недавно подарили родители.
— Я никого не защищаю, — спокойно отвечает Артем. — Просто предлагаю не вести себя как мудак. Хотя для тебя это, видимо, сложно.
Напряжение можно резать ножом. Я не знаю с чего начался их конфликт. Знаю только, что кто-то у кого-то увел девушку, потом была драка возле общаги, потом примирение, потом снова драка. После они дрались по любому поводу.
Обычная универская движуха, в которую я никогда не встревала.
Потому что я — серая мышка с третьего ряда. Та, которую не замечают, когда она сидит в углу столовой с ноутбуком. Та, которая может часами наблюдать, как Артем играет в баскетбол во дворе универа, и никто не обратит внимания. Та, которая знает, что у Арса аллергия на клубнику, хотя он сам об этом забывает и периодически заказывает клубничный чизкейк.
Дверь все еще заперта. Окна зарешечены — спасибо первому этажу и параноидальной администрации. Время — половина десятого вечера, пятница. Библиотека закрылась в девять, но мы каким-то образом остались незамеченными…
Я смотрю на своих невольных “сокамерников” и думаю, а что если это не случайность? Что если кто-то знает? Знает, что я слежу за ними обоими. Что у меня на телефоне две папки — "А" и "В" — с сотнями скриншотов. Что я знаю о них все?
Что я — сталкер. Который даже не смог выбрать кого-то одного.
Часы на стене показывают 21:32.
Это будет очень долгая ночь.
— Короче, я забронил нам домик в Подмосковье, — Димон скидывает ссылку в наш чат, пока мы стоим у выхода из корпуса. — Там баня, бассейн с подогревом, и самое главное — никаких преподов в радиусе ста километров.
Пятница, три часа дня. Солнце бьет прямо в глаза, и я щурюсь, доставая из кармана очки Рей-Бан. Подарок от отца. Как будто очки делают меня взрослым, а не его банковская карта с безлимитом.
— Арс, ты едешь? — Леха хлопает меня по плечу. — Или опять будешь отмазываться какой-нибудь телкой?
— Да расслабься, я с вами, — отвечаю, хотя честно — заебали эти выезды. Одно и то же: бухло, шашлыки, разговоры о том, кто кого трахнул и чья тачка круче. Но это мои пацаны, и я должен быть с ними, потому что хоть и дураки, но мои же дураки.
Достаю телефон — три непрочитанных от Алины. Кажется, мы встречались на прошлой неделе? Пять от мамы, опять что-то про семейный ужин, и…
Уведа на другом акке.
Сердце пропускает удар. Дурацкая реакция, но я уже привык. Свайпаю вниз, и вот она — сидит в универской столовке, обнимает кружку с какао, она чаще как раз пьет какао, не кофе, темные волосы падают на лицо, прикрывая половину. Подпись:
Боже, какая же она охуенная. И какая недоступная.
— Блять, вот же суки! — Димон тычет мне локтем в бок.
Поднимаю взгляд — навстречу идет заядлая компания гениев. Впереди, конечно, Аверин со своей вечно каменной рожей. За ним Серега, Антон и еще пара челов. Все такие правильные, умные, что аж тошнит.
— Может, просто пройдем мимо? — предлагаю, потому что реально задолбали эти вечные стычки. Мы взрослые люди, в конце концов.
— Ты че, Арс? — Леха уже напрягается. — Они позавчера тебя же сами провоцировали! И вообще, это наша территория!
Какая, нахрен, территория? Это универ, а не гетто. Но говорить это вслух — значит получить репутацию ссыкуна.
— Аверин, — киваю, когда мы поравнялись. Нейтрально, без агрессии.
Он кивает в ответ. Тоже спокойно. Мы с ним нормально общаемся, когда нет наших компаний. Парень неплохой, просто наши друзья — долбоебы.
Или очень-очень вспыльчивые.
— Че, кодить идете, ботаны? — не выдерживает Димон.
— А вы папиных денег идете учиться считать? — парирует Серега.
И понеслось. Обычная словесная перепалка, которая ни к чему не приведет. Я стою, делаю вид, что мне интересно, и листаю инсту. Снова захожу на ее страницу. Закрытый аккаунт, но она приняла мою заявку с фейка.
Смотрю ее сторис. Вот она идет по коридору (я знаю этот коридор, третий этаж библиотечного корпуса). Вот ее конспекты по… философии? Серьезно? Кто вообще ходит на допы по философии?
Она. Ника Смирнова ходит. Еще на все лекции по литературе, истории искусств и даже на факультатив по латыни. Я знаю ее расписание лучше своего. Знаю, что по вторникам она не обедает, потому что у нее разгрузочный день, по четвергам остается в библиотеке до закрытия, а по пятницам…
— Арс, ты с нами? — Леха машет рукой у меня перед лицом.
Программисты уже ушли, видимо, устав от нашего высокоинтеллектуального диалога.
— Да, сорян. Завис.
— Ты в последнее время часто зависаешь, — замечает Димон. — Влюбился, что ли?
— Иди нахуй, — отвечаю на автомате.
Влюбился. Как шестнадцатилетний девственник. В девчонку, с которой за три года учебы перекинулся максимум парой фраз. "Извините, можно пройти?" и "Спасибо" — вот и весь наш диалог.
Телефон вибрирует. Сообщение от сестры:
— Пацаны, я отвалю, — говорю друзьям. — Надо сестре помочь кое с чем.
— С Настькой все в порядке? — интересуется Леха. Он запал на мою сестру еще на первом курсе.
Безнадежно.
Потому что я ему уши оторву, чуть что. Прекрасно знаю, как он встречается с девушками.
— Да, все ок. Увидимся завтра.
Иду к библиотеке, на автомате проверяю телефон. Новое фото в сториз — ее руки, держащие какую-то старую книгу. Аккуратный маникюр, тонкие пальцы, браслет с подвеской-луной. Я помню, когда она его купила — две недели назад на ярмарке хендмейда возле универа. Стоял в толпе, делал вид, что выбираю подарок девушке, которой не существует, и смотрел, как она робко выбирает браслет.
Господи, я конченый сталкер.
Захожу в библиотеку, поднимаюсь на третий этаж. Седьмой читальный зал — самый дальний, обычно пустой. Идеальное место, чтобы поспать на парах или... заняться чем-то более интересным. Хотя я давно ни с кем там не был. После Кати в прошлом семестре как-то расхотелось.
Толкаю дверь и замираю.
Она здесь.
Сидит у окна, солнце подсвечивает ее волосы. В руках — тот самый Бодрийяр, который нужен сестре. Черт, серьезно? Из всех книг в этой гребаной библиотеке?
Ника поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Ее глаза расширяются — узнала. Еще бы не узнать, я же местная знаменитость. Арсений Беляев, сын того самого Беляева, который владеет половиной ресторанов и ТРЦ в городе.
— Привет, — говорю, голос звучит как-то хрипло.
— Здравствуйте, — отвечает она тихо. Формально. Будто мы не ровесники, не учимся в одном универе.
И тут я понимаю, что не знаю, что делать дальше. Вся моя уверенность, весь апломб — все летит к чертям. Я могу очаровать любую девчонку в этом универе, могу закадрить модель или дочку олигарха, но сейчас стою как идиот перед девушкой в белом пушистом свитере и джинсах с потертостями… И не знаю что делать.
— Мне… мне нужна эта книга, — выдавливаю, показывая на Бодрийяра. — Нужно сфоткать пару страниц.
— Ой, — она прижимает книгу к груди, как будто защищается. — Я ее уже взяла. То есть, читаю. Мне нужно… Для курсовой.
Пиздец. Я, который могу купить сто таких книг, стою и не знаю, как попросить у нее одну несчастную.
— Может, поделишься? — предлагаю и тут же понимаю, как тупо это звучит. — В смысле, почитаем вместе. Или я подожду, пока ты закончишь.
Она смотрит на меня так, будто я предложил ей улететь на Марс.
— Ты… Ты хочешь подождать? Но мне нужно закончить, — она кивает на конспект рядом. — Часа два минимум.
Я готов ждать тебя вечность, хочется сказать, но вместо этого просто пожимаю плечами:
— У меня есть время.
— Но пофоткать — это же быстро, возьми…
— Нет-нет, не хочу тебя отвлекать.
Блять, мне же нужно всего сфоткать несколько страниц.
Но, нет.
Это слишком просто.
Сажусь за соседний стол, чувствуя себя тупейшим ослом. Достаю телефон, делаю вид, что занят. На самом деле украдкой фотографирую, как она читает. Как закусывает нижнюю губу, сосредоточившись. Как накручивает прядь волос на палец. Как хмурится, не понимая что-то.
Проходит минут двадцать. Она встает:
— Я... мне нужно выйти. На минутку. Вы можете пока пофоткать, если нужно… Чтобы не ждать меня…
Кладет книгу на стол и выходит. Я смотрю на Бодрийяра, потом на дверь. Можно быстро сфоткать нужные страницы и свалить. Но вместо этого достаю телефон и пишу сестре:
Выключаю звук. Все же фоткаю несколько страниц, отправляю и делаю вид, что еще не успел, читаю внимательно “интересную” книгу. Ника возвращается с двумя стаканчиками какао из автомата.
— Я подумала… раз ты тут… — она ставит один стаканчик передо мной.
И это добивает меня окончательно. Она купила мне какао. Мне, у которого карманных денег хватит на тысячу таких стаканчиков.
— Спасибо, — говорю и впервые за долгое время это звучит искренне.
Следующий час мы сидим молча. Она читает, я делаю вид, что листаю ленту, а на самом деле просто смотрю на нее. И думаю — какого хрена я вообще делаю? Слежу за ней месяцами, знаю все о ее жизни, но не могу просто подойти и нормально заговорить.
Потому что она не такая, как другие. Не ведется на понты, не впечатляется тачками и шмотками. Ей плевать, что я Беляев. И это одновременно бесит и восхищает.
В какой-то момент она поднимает глаза:
— Кажется, я засыпаю… Пора домой…
— Да ладно, — усмехаюсь. — Всего-то симулякры и симуляция. Элементарно же.
Она удивленно моргает:
— Ты читал Бодрийяра?
Блять. Спалился. Откуда мажору-экономисту знать про философию постмодерна?
— Ну… краем уха слышал, — мямлю.
Она улыбается. Первый раз улыбается мне, и это выглядит как ебаный рассвет после ядерной зимы.
— Можете объяснить? Я вот этот момент не понимаю…
И я объясняю. Потому что, сюрприз, я реально читал Бодрийяра. И Делеза, и Фуко, и еще кучу всего, о чем мои друзья не имеют понятия. Потому что ночами, когда все думают, что я тусуюсь или сплю, я читаю. Запоем. Но это мой секрет, такой же постыдный, как ее фотки в моем телефоне.
— Ты… Ты очень умный, — говорит она тихо.
И я чувствую себя королем мира. Пока не слышу щелчок замка.
Оборачиваемся — дверь закрыта. На часах 21:00.
— Библиотека закрывается в девять, — шепчет Ника.
— Да мы выйдем сейчас, — иду к двери, дергаю ручку.
Заперто.
Дергаю сильнее.
Нихуя.
— Эй! — стучу в дверь. — Есть тут кто?
Тишина.
Достаю телефон — нет сети. Что за хуйня?
И тут дверь снова открывается. Входит Аверин. Видит нас, застывает.
— Какого черта ты тут делаешь?
— Какого черта вы тут делаете? — спрашиваем мы с ним одновременно.
Дверь за его спиной захлопывается.
Щелчок.
Я сижу на полу в дальнем углу университетской библиотеки, прижимая колени к груди, и пытаюсь понять, как мы здесь оказались. Точнее, как я здесь оказалась — запертая в читальном зале номер семь с двумя парнями, которые определенно не должны были узнать о моем существовании. По крайней мере, не так.
Арс расхаживает от двери к окну, периодически дергая ручку и матерясь себе под нос. Его дорогие кроссовки оставляют следы на старом, местами вздутом, линолеуме, а парфюмом, кажется, уже пропахла моя любимая кофточка. Он злится. Еще бы — золотой мальчик универа, привыкший, что все двери открываются перед ним сами, в прямом и переносном смысле, оказался в ловушке…
— Да что за хрень вообще? — он в очередной раз пинает дверь. — Охрана где? Уборщицы? Что с этими замками не так?..
Артем сидит за столом напротив меня, листает какую-то книгу по программированию и делает вид, что происходящее его не касается. Но я вижу, как напряжена его челюсть, как побелели костяшки пальцев. Я знаю все его привычки — как он стучит указательным пальцем по корешку книги, когда нервничает, как прикусывает нижнюю губу, когда думает. Знаю, что сейчас в его наушниках играет…
Только вот наушники сейчас висят на шее.
— Может, позвонить кому-нибудь? — предлагаю я тихо, хотя прекрасно понимаю, что это бесполезно. Мы уже пробовали — сети нет. Wi-Fi тоже. Как будто этот читальный зал превратился в бункер.
Арс оборачивается ко мне, и я инстинктивно втягиваю голову в плечи. Три месяца я изучаю его распорядок дня, знаю, где он бывает по средам после второй пары, какой кофе заказывает в буфете, с кем встречается в данный момент. Но сейчас, когда он смотрит прямо на меня, я понимаю — он меня вообще не знает. Хотя мы учимся в одной группе.
— Отличная идея, — саркастично тянет он. — Может, еще голубя почтового запустим?
Артем поднимает взгляд от книги.
— Заткнись, Беляев.
Я вздрагиваю.
Арс из одной компании, Артем из другой. О их драках и ссорах знают практически все в универе и я провела долгие часы за поиском первопричины их конфликта. Но так ничего не нашла. Артем тусуется с программистами, которые считают себя интеллектуальной элитой универа. А Арс — с мажорами, что вечно тусуются и не думают о будущем. За них уже все решили.
— Что, Аверин, защитник нашелся? — Арс усмехается. — Не знал, что ты по тихоням.
Я краснею. Конечно, он имеет в виду не то, что я подумала. Он вообще не может знать, что я полгода лайкаю все посты Артема с фейка, что сохраняю все его сторис, что знаю наизусть его расписание. Что сейчас у него в рюкзаке точно лежит термос с зеленым чаем, пачка орешков кешью, несколько зарядок и ноутбук, который ему на день рождения недавно подарили родители.
— Я никого не защищаю, — спокойно отвечает Артем. — Просто предлагаю не вести себя как мудак. Хотя для тебя это, видимо, сложно.
Напряжение можно резать ножом. Я не знаю с чего начался их конфликт. Знаю только, что кто-то у кого-то увел девушку, потом была драка возле общаги, потом примирение, потом снова драка. После они дрались по любому поводу.
Обычная универская движуха, в которую я никогда не встревала.
Потому что я — серая мышка с третьего ряда. Та, которую не замечают, когда она сидит в углу столовой с ноутбуком. Та, которая может часами наблюдать, как Артем играет в баскетбол во дворе универа, и никто не обратит внимания. Та, которая знает, что у Арса аллергия на клубнику, хотя он сам об этом забывает и периодически заказывает клубничный чизкейк.
Дверь все еще заперта. Окна зарешечены — спасибо первому этажу и параноидальной администрации. Время — половина десятого вечера, пятница. Библиотека закрылась в девять, но мы каким-то образом остались незамеченными…
Я смотрю на своих невольных “сокамерников” и думаю, а что если это не случайность? Что если кто-то знает? Знает, что я слежу за ними обоими. Что у меня на телефоне две папки — "А" и "В" — с сотнями скриншотов. Что я знаю о них все?
Что я — сталкер. Который даже не смог выбрать кого-то одного.
Часы на стене показывают 21:32.
Это будет очень долгая ночь.
Сижу и наблюдаю, как эти двое меряют друг друга взглядами вот уже минут пятнадцать. Арс периодически пинает дверь, Артем демонстративно листает книгу, хотя уже ничего не видно, даже несмотря на тусклую аварийную лампочку. Я делаю вид, что читаю конспекты, хотя на самом деле просто пытаюсь не пялиться на них слишком откровенно.
22:17.
Мы здесь уже больше часа.
— Все, достало, — Арс резко встает. — Выламываю эту чертову дверь.
Он разбегается, и я успеваю заметить, как напрягаются мышцы под его футболкой. Черт, Ника, сейчас не время для... Удар. Дверь даже не дрогнула, зато Арс отлетает назад, потирая плечо.
Я вскакиваю, слыша его шипение.
— Гениально, — Артем даже не поднимает головы от книги. — А платить за новую дверь кто будет? Папочка?
— Заплачу, не обеднею, — огрызается Арс.
— Конечно, не обеднеешь. Только вот дверь стоит тысяч пятьдесят, минимум. Это противопожарная конструкция, как и все в универе.
Я знаю, откуда Артем это знает — месяц назад он подрабатывал установкой таких дверей. Видела в его сторис, как он таскал тяжеленные коробки. Тогда еще удивилась — зачем ему подработка? Родители вроде у него тоже не бедные.
— О, так ты что, считаешь мои деньги? — Арс усмехается. — Может, ты просто завидуешь, гений?
— Может, я просто не транжирю деньги направо и налево, — Артем наконец поднимает взгляд. — Некоторые из нас умеют экономить.
— Экономить? — Арс смеется. — Это новое слово для "нищий"?
О боже. Я же знаю, что у Артема новый ноут за двести тысяч. И кроссовки лимитированные, которые он выстоял в очереди часов пять. Он не бедный, он просто... рациональный. В отличие от Арса, который может спустить столько же на одну вечеринку.
— Знаешь что, Беляев? — Артем медленно встает, и я вижу, как играют желваки на его скулах. Этот жест я видела перед каждой дракой на видео в чатах универа. — Иди нахуй.
О нет…
— Сам иди, — Арс делает шаг навстречу.
Они сходятся посреди читального зала, и я понимаю — сейчас начнется. Вижу, как Артем сжимает кулаки, он всегда бьет правой первым, как Арс слегка наклоняет голову влево. Это его коронная стойка из бокса.
Мое тело действует быстрее мозга.
Я втискиваюсь между ними как раз в тот момент, когда они готовы сцепиться. Упираюсь ладонью в грудь Арса, твердая, черт, он качается каждое утро; и толкаю. Он не ожидал и отступает на шаг. Разворачиваюсь, бью локтем Артема в солнечное сплетение — не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся.
— Хватит! — мой голос звучит громче, чем я планировала. — Вы что, серьезно? Мы заперты непонятно на сколько, а вы собираетесь друг друга поубивать?
Они оба смотрят на меня как на привидение. Наверное, не ожидали, что серая мышка умеет говорить. И уж тем более — толкаться.
— Я... — начинает Арс.
— Молчи, — перебиваю его. — Оба молчите. Сядьте в разные углы и остыньте. Пожалуйста.
Удивительно, но они слушаются. Артем возвращается к своему столу, Арс садится у окна.
Слава богу, они не стали дальше выяснять отношения.
Чертов тестостерон. Вечно с ними одно и то же — сначала меряются, потом дерутся, потом удивляются, почему все так сложно. Хотя, если честно, мне даже немного приятно, что они меня послушались.
Смотрю на часы — 22:31.
— Давайте просто... подождем до утра? — предлагаю. — Утром точно кто-то придет. Уборщицы приходят в шесть.
— Откуда ты знаешь? — спрашивает Арс.
Потому что я знаю расписание всего универа. Потому что мне нужно было знать, когда можно спокойно сидеть в библиотеке и наблюдать за вами обоими. Но вслух говорю:
— Я часто прихожу рано. Люблю заниматься в тишине.
Артем кивает, и я вижу в его глазах что-то похожее на... уважение? Арс просто пожимает плечами и достает телефон, хотя мы все знаем, что сети нет.
Сажусь обратно на подоконник, обнимаю колени. Восемь часов до утра. Восемь часов в одной комнате с двумя парнями, за которыми я слежу последние полгода.
Звучит не так уж и страшно…
Смотрю, как она сидит на подоконнике, обняв колени, и чувствую себя последним мудаком. Вот мы с Беляевым чуть не подрались при ней, а она теперь явно напугана. Дрожит слегка, хотя пытается это скрыть.
— Слушай, — начинаю осторожно. — Прости за... это все. Мы не хотели тебя напугать.
Беляев кивает, и впервые за сколько времени он со мной согласен.
— Я не испугалась, — отвечает она тихо, но я вижу, как она теребит рукав свитера. Привычка, которую я заметил еще на первом курсе — она всегда так делает, когда нервничает.
Достаю телефон, проверяю сеть в сотый раз. Пусто.
— Давайте положим телефоны у окна, — предлагаю. — Вдруг у кого-то сигнал появится. Или позвонят, и мы услышим.
— Разумно, — соглашается Арс, и это уже второй раз, когда мы не спорим.
Кладем телефоны на подоконник рядом с Никой. Она отодвигается, давая нам место, и я чувствую ее запах — что-то ванильное, теплое. Черт. Я же не какой-то озабоченный подросток, чтобы вестись на запах девушки.
Хотя если честно, я замечал ее и раньше. Тихая, всегда сидит одна, читает какие-то умные книжки. Видел ее пару раз в секции философии библиотеки — немногие туда заглядывают. Она другая. Не как те девчонки, что вешаются на Беляева или пытаются подкатить ко мне после того, как узнают, что я выиграл хакатон.
Сдвигаем столы, садимся. Я сажусь подальше от нее, но все равно чувствую это тепло. Беляев, конечно, садится ближе к ней. Понтовщик хренов.
— Давайте в бутылочку сыграем, — предлагает он с ухмылкой.
Я готов врезать ему снова. Серьезно? Бутылочку? Мы что, в седьмом классе?
— Беляев, ты совсем ебанулся? — не сдерживаюсь.
— Что? Нормальное предложение для троих запертых людей, — он усмехается, явно троллит.
— Нормальное? Да ты...
— Я не буду играть в бутылочку, — тихо говорит Ника, и мы оба замолкаем.
Она покраснела. Вся. До корней волос. И это... черт, это мило. Когда я в последний раз видел девушку, которая краснеет? Все вокруг такие уверенные, дерзкие, а она...
— Ладно, ладно, — Арс поднимает руки в примирительном жесте. — А в правду или действие? Это же невинная игра.
Ника качает головой, прижимая колени еще крепче к груди. Несколько прядей выпадают из ее небрежного хвоста, падают на лицо. Она их заправляет за ухо — маленькое, аккуратное, с двумя проколами. В одном — крошечные звездочки, во втором — полумесяцы.
Блять. Я запоминаю ее сережки. Что со мной не так?
— Не хочу, — шепчет она.
— Да ладно, — Арс наклоняется к ней. — Мы же не будем спрашивать ничего такого. Правда, Аверин?
Почему он смотрит на меня? И почему я киваю?
— Конечно. Просто чтобы время скоротать.
Она поднимает на меня глаза — серо-голубые, если не изменяет аварийный светильник.
— Я... я лучше почитаю, — она тянется к своей сумке.
Наклоняется, и ее свитер задирается, открывая полоску кожи на пояснице. У меня пересыхает во рту.
Твою мать, Аверин, возьми себя в руки.
— У тебя родинка, — вырывается у Беляева.
Она резко выпрямляется, одергивает свитер, краснеет еще сильнее. Я готов придушить этого идиота.
— Извини, — бормочет он. — Я не специально.
Неловкая тишина. Ника обнимает свою сумку, как щит. Я пытаюсь не смотреть на нее, но взгляд сам возвращается. К тонким пальцам, которые теребят ремешок сумки. К острым коленкам в рваных джинсах. К губам, которые она покусывает...
Стоп.
— Может, просто поговорим? — предлагаю, чтобы прервать эту пытку. — Нормально. Без игр.
— О чем? — спрашивает Арс. — О том, как ты на прошлой неделе обосрал мой проект на предзащите?
— Твой проект был говном, и ты это знаешь.
— Да пошел ты...
— Пожалуйста, — Ника смотрит на нас умоляюще. — Пожалуйста, не начинайте снова.
И я затыкаюсь. Потому что она права. И потому что когда она так смотрит, я, кажется, готов сделать что угодно.
Еще семь часов. Семь часов рядом с девушкой, которая пахнет ванилью и краснеет от взгляда. Семь часов пытаться не думать о том, какая у нее мягкая кожа и как бы она покраснела, если бы я...
Блять.
Это будет самая длинная ночь в моей жизни.
Не знаю, как Беляев это сделал, но через полчаса мы все-таки сидим в кругу, только уже на полу. Аварийная лампочка мигает, создавая странную атмосферу — то видно лица, то все погружается в полумрак. Как в каком-то дешевом хорроре.
— Ну что, начнем? — Арс крутит пустую бутылку из-под воды. — Ника, ты точно не против?
Она пожимает плечами, обнимая колени. В полумраке ее глаза кажутся огромными.
— Ладно. Но только по честному.
— Договорились, — киваю.
Бутылка вращается, останавливается на мне. Конечно. Беляев ухмыляется:
— Правда или действие, хакер?
— Правда.
— Скучно, но ладно. Когда ты в последний раз целовался?
Серьезно? Что мы, в восьмом классе?
— Два месяца назад, — отвечаю честно. — Твоя очередь крутить.
Вижу, как Ника удивленно на меня смотрит. Что, думала я вообще не целуюсь? Обидно.
Кручу бутылку. Указывает на Нику. Она напрягается.
— Правда или действие?
— Правда, — выдыхает она.
Хочу спросить что-то нормальное, безобидное, но Беляев меня опережает:
— Ты…
— Эй, это не твой вопрос!
— Да ладно тебе, — машет рукой. Но я быстрее спрашиваю, чтобы он ничего лишнего не ляпнул:
— Ника... Почему ты всегда сидишь одна в столовке?
Тишина. Лампочка мигает, и на секунду ее лицо полностью погружается в темноту.
— Потому что... мне так комфортнее. Не люблю пустые разговоры.
— Но это же одиноко, — вырывается у меня.
— Одиночество и уединение — разные вещи, — тихо отвечает она и крутит бутылку.
Попадает на Беляева. Он, конечно, выбирает действие.
— Сними футболку и сиди так два круга, — говорит Ника, и мы оба в шоке смотрим на нее.
— Воу, — присвистывает Арс. — Не ожидал от тебя, тихоня.
Но снимает. Конечно снимает. Понтуется своими кубиками пресса. Я закатываю глаза. Хотя Ника, кажется, смотрит в пол.
Следующий круг. Бутылка указывает на меня. Ника спрашивает:
— Правда или действие?
— Действие, — решаюсь. Не хочу выглядеть трусом после Беляева.
Она задумывается, кусая губу. Потом в полумраке я вижу, как она улыбается. Коварно так.
— Расскажи самый нелепый комплимент, который ты когда-либо говорил девушке.
Блять.
— Это не действие, это правда!
— Нет, действие — рассказать. С интонацией и жестами, как было.
Беляев ржет. Сука.
— Ладно, — вздыхаю. — Первый курс. Сказал девушке из параллели: "У тебя глаза как два оператора сравнения в коде — всегда возвращают true, когда я на них смотрю". Она ничего не поняла и назвала меня придурком, толкнув в плечо.
Тишина. Потом Ника начинает смеяться. Тихо, прикрывая рот рукой, но смеяться. И это... черт, это красиво. Даже Беляев ухмыляется.
— Боже, Аверин, это ужасно, — выдавливает она между смешками.
— Эй, она потом все же оценила! Мы потом месяц встречались!
— Месяц? Удивительно, что продержалась так долго, — фыркает Арс.
Кручу бутылку со злостью. Попадает на Нику.
— Действие, — говорит она неожиданно.
Беляев оживляется:
— Сядь на колени к Аверину на минуту.
Что?!
— Это мой ход, придурок!
— Да ладно тебе, не ссы.
Ника смотрит на меня в полумраке. Не могу разобрать выражение ее лица.
— Я... я лучше правду тогда.
— Нет-нет, — Арс качает головой. — Уже выбрала.
— Беляев, не дави на нее, — рычу я.
— Все нормально, — тихо говорит Ника и... встает.
Подходит ко мне. В темноте спотыкается о чью-то сумку, я инстинктивно подхватываю ее за талию. Тонкая. Теплая. Пахнет ванилью и еще чем-то сладким.
Она неловко садится боком на мои колени, явно стараясь минимизировать контакт. Но все равно чувствую ее вес, тепло. Она дрожит слегка.
— Холодно? — шепчу.
— Н-нет.
Минута тянется вечность. Беляев что-то говорит, но я не слышу. Слышу только ее дыхание. Чувствую, как бьется пульс на ее шее. Руки не знаю куда деть — одна на ее талии, вторая упирается в пол.
— Время, — объявляет очень нетерпеливо Арс, и она практически спрыгивает с меня.
Возвращается на свое место. Лампочка мигает, и на секунду вижу, что она вся красная.
— Моя очередь, — Беляев крутит бутылку. Попадает на себя. — Крути ты, Ника.
Она крутит. Снова на него.
— Правда.
— У тебя есть девушка? — спрашивает она тихо.
— Нет. Но есть несколько кандидаток, — он подмигивает ей.
Мудак.
Следующий круг становится жестче. Беляев спрашивает меня про самый большой провал с девушкой. Рассказываю про то, как позвал одну на свидание в компьютерный клуб. Ника спрашивает Арса, почему он такой самоуверенный. Он отвечает что-то про "жизнь слишком коротка для комплексов".
Потом бутылка снова на Нике. Она выбирает правду.
— В кого ты влюблена? — выпаливает Беляев раньше меня.
Тишина. Сердце почему-то начинает колотиться быстрее.
— Ни в кого, — отвечает она.
— Врешь, — Арс наклоняется вперед. — У тебя есть кто-то на примете.
— Нет.
— Есть. Вижу по глазам.
— Беляев, отстань от нее, — вмешиваюсь я.
— Что, боишься услышать мое имя? — ухмыляется он.
— Да пошел ты...
— Это правда, у меня никого нет! — почти кричит Ника. — Просто... есть человек, который мне нравится, но это глупо и безнадежно, и я не хочу об этом говорить!
Встает резко, идет к окну. Спотыкается в темноте, чертыхается. Первый раз слышу, как она ругается.
— Ника... — начинает Беляев.
— Не надо. Просто... давайте закончим эту игру.
Но настроение уже испорчено. Сидим в темноте, молчим. Лампочка мигает, создавая странные тени на стенах.
Интересно, кто этот парень, который ей нравится? И почему я так хочу, чтобы это был не Беляев?
Смотрю на нее — силуэт у окна, обнимающая себя за плечи. Хочется подойти, обнять, сказать что-то утешительное. Но я не двигаюсь. Потому что понимаю — я начинаю влипать.
В девушку, которая любит кого-то другого.
В тихоню с серьгами-звездочками.
В ту, что пахнет ванилью и краснеет от одного взгляда.
Блять…
Стою у окна и чувствую, как комната начинает плыть. Нет, только не сейчас. Только не при них.
Хватаюсь за подоконник, пытаюсь сделать глубокий вдох. В голове шумит, перед глазами темные пятна. Знакомое ощущение — я вовремя не поела. Обычно я ношу с собой что-то сладкое, хотя бы, но сегодня утром так торопилась, что забыла положить в сумку даже протеиновый батончик.
— Эй, ты чего? — голос Артема звучит как сквозь вату.
Оборачиваюсь, и комната делает кульбит. Хватаюсь за стену.
— Я... все нормально.
— Не похоже, — Арс встает, подходит ближе. — Ты вся белая.
Пытаюсь сфокусировать взгляд. Аварийная лампочка мигает, и от этого еще хуже. Ноги подкашиваются.
— Ника! — Артем рядом в секунду, подхватывает меня под локоть. — Так, садись.
Опускают меня на стул. Кружится голова. Руки дрожат — мелко, противно. Ненавижу, когда это происходит при людях. Особенно при них.
— Вода есть? — спрашивает Артем у Беляева.
— Закончилась. Что с ней?
— Не знаю. Ника, что происходит?
Молчу. Не хочу объяснять. Это так унизительно — признаваться, что мне нужно срочно поесть, иначе могу упасть в обморок. У меня нет диагноза, но если мне не поесть вовремя, будет плохо.
— Ника, говори, — Артем присаживается передо мной на корточки, заглядывает в глаза. — У тебя диабет?
Качаю головой.
— Тогда что?
— Мне нужно… нужно что-то съесть. Слабый желудок… Иначе…
— Иначе что? — Арс наклоняется надо мной.
— Могу потерять сознание…
Тишина. Потом оба срываются с места одновременно.
— Блять, серьезно? — Артем роется в своем рюкзаке. — У меня ничего нет. Беляев?
— Тоже пусто. Черт!
Слушаю, как они паникуют, и чувствую себя еще хуже. Не из-за самочувствия, оно не меняется, а из-за того, что создаю проблемы.
— Все нормально, — пытаюсь успокоить их. — Я продержусь до утра.
— Да какое нормально! — Артем почти кричит. — Ты же сказала — можешь сознание потерять!
Арсений подходит к двери, дергает ручку с такой силой, что она трещит.
— К черту! Надо выбираться.
Бьет плечом в дверь. Раз, другой. Дверь даже не шевелится.
— Это бесполезно, — говорю слабо. — Она же не поддается…
— Должен быть выход, — Артем встает, начинает ходить по аудитории. — Окно. Можем разбить окно.
— Второй этаж, — напоминает Арс. — И решетки.
— Решетки только на первом.
Они подходят к окну, пытаются открыть. Заклинило. Арс бьет по раме, матерится. Артем находит какую-то железку в углу, пытается поддеть.
Наблюдаю за ними сквозь пелену. Два парня, которые обычно спорят и соревнуются, сейчас работают вместе. Ради меня. Это... трогательно. И страшно одновременно.
— Есть! — окно со скрипом открывается.
Холодный воздух врывается в комнату. Дышать становится легче.
— Так, посмотрим, — Артем высовывается наружу. — Высоко…
— Я могу спрыгнуть, — говорит Арс. — А потом найду охранника, пусть откроет.
— Ты ноги переломаешь, идиот.
— А у тебя есть идея получше?
Они спорят, а я закрываю глаза. В ушах шумит все сильнее. Пожалуйста, только не сейчас. Не хочу, чтобы они видели меня такой слабой…
— Стоп, — Артем замирает. — Смотрите. Там же пожарная лестница!
Открываю глаза. Он показывает куда-то вправо от окна.
— Где? — Арс тоже высовывается.
— Вон там. Метра два от нас. Если дотянуться…
— Это слишком далеко.
— Нет, смотри. Если вылезти на карниз и аккуратно…
— Ты сумасшедший, Аверин?
— У тебя есть другие предложения? Она же теряет сознание!
Пытаюсь встать, подойти к ним.
— Не надо… Я подожду…
Ноги не держат. Хватаюсь за парту. Артем оборачивается, ловит меня.
— Все, решено. Я лезу.
— Почему ты? — Арс встает между ним и окном. — Я выше, мне проще дотянуться.
— Зато я легче. Карниз может не выдержать твою тушу.
— Это не твоя…
— Пожалуйста, — прошу я. — Не ссорьтесь. Пожалуйста.
Они замолкают. Смотрят на меня — бледную, трясущуюся, жалкую.
— Ладно, — Арс отступает. — Давай вместе. Я буду тебя страховать.
Артем кивает, снимает толстовку.
— Держи, — накидывает ее на меня. — Холодно же.
Толстовка пахнет им — чем-то свежим, мятным. Кутаюсь в нее, наблюдаю, как он залезает на подоконник.
— Аккуратно, — шепчу.
Он оборачивается, улыбается:
— Не волнуйся. Я же не зря в секцию скалолазания год ходил.
— Ты ходил в секцию скалолазания? — удивляется Арс.
— Было дело. Давай, держи меня.
Арс хватает его за ремень. Артем осторожно вылезает из окна, встает на карниз. У меня сердце замирает — а вдруг сорвется?
— Вижу лестницу, — говорит он. — Сейчас попробую…
Тянется. В темноте плохо видно, только силуэт на фоне тусклого света уличного фонаря.
— Осторожнее! — кричит Арс.
— Почти... Еще немного...
Звук металла. Он схватился за лестницу.
— Есть! Вроде крепко. Сейчас перелезу и проверю.
Наблюдаю, как он перебирается на лестницу. Руки у меня трясутся уже не только от плохого самочувствия.
— Норм! — кричит он снизу. — Можно спускаться!
— Сначала Ника, — говорит Арс.
— Я не полезу, — отвечаю сразу. — Я не смогу. У меня руки слабые, и голова кружится.
— Эй-эй, — Арс притягивает меня к себе и приближется так, словно хочет поцеловать меня. Улыбается и гладит по волосам. — Обещаю, если ты будешь смелой девочкой, я тебя награжу…
Смотрю, как Аверин спускается по пожарной лестнице, и понимаю — надо что-то решать с Никой. Она стоит рядом, бледная как смерть, кутается в его толстовку. В ЕГО, блять, толстовку. И это меня бесит больше, чем должно.
— Я не полезу, — отвечает она. — Я не смогу. У меня руки слабые, и голова кружится.
— Эй-эй, — я притягиваю ее к себе и наклоняюсь. Улыбаюсь, пытаясь успокоить, касаюсь ее волос. — Обещаю, если ты будешь смелой девочкой, я тебя награжу…
Она краснеет и дует губы, и у меня что-то внутри замирает. Кашляю.
— Так, — говорю, когда Артем исчезает внизу. — План такой. Я помогу тебе добраться до лестницы, а он поймает внизу.
— Я не смогу, — она качает головой. — У меня руки трясутся.
— Сможешь. Я буду держать.
Подхожу к окну, проверяю лестницу. Крепкая, старая советская железяка. Выдержит.
— Аверин! — кричу вниз. — Лови Нику, когда спустится!
— Само собой! — доносится снизу.
Поворачиваюсь к ней:
— Давай, вставай. Чем быстрее спустишься, тем быстрее поешь.
Она встает, шатается. Ловлю ее под локоть — такая хрупкая, легкая. Как воробей, честное слово.
— Не могу, — шепчет она. — Арс, я правда не могу. Высоты боюсь.
— Эй, — наклоняюсь к ней. — Смотри на меня. Только на меня, окей? Я не дам тебе упасть.
Она поднимает глаза — огромные, испуганные. И я вдруг понимаю, что готов сделать что угодно, чтобы этот страх исчез.
— А если Артем пойдет первым? — предлагаю. — Тогда я помогу тебе сверху, а он поймает снизу.
— Он же уже там… Эй, Аверин! — кричу в окно. — Надеюсь, ты ходишь в качалку!
— Да пошел ты! Только аккуратнее с ней!
— Учи ученого!
— Готов! — кричит снизу.
Поворачиваюсь к Нике. Она стоит, вцепившись в мою руку. Дрожит вся.
— Твоя очередь, малышка.
— Не называй меня так, — бормочет она, но краснеет. Даже в темноте видно.
Помогаю ей залезть на подоконник. Она неловкая, спотыкается о собственные ноги. Придерживаю ее за талию — под свитером чувствую, какая она худенькая. Ребра прощупываются.
— Так, сейчас я вылезу первым, — объясняю. — Потом помогу тебе дотянуться.
Вылезаю на карниз. Холодно, ветер пробирает через футболку. Хорошо хоть не зима.
— Давай руку.
Она протягивает руку — ледяная, мелко дрожит. Переплетаю наши пальцы, чувствую, как она вцепляется в меня.
— Теперь вылезай. Медленно.
Она ставит ногу на карниз, и я вижу, как она вся напряжена от страха.
— Не смотри вниз, — говорю. — Смотри на меня.
Она поднимает взгляд, и на секунду я забываю, где мы и что делаем. Просто стою на карнизе второго этажа и держу за руку девушку с самыми красивыми глазами, которые видел…
— Теперь дотянись до лестницы другой рукой.
Она тянется, но не достает. Паника в глазах.
— Не могу!
— Можешь. Я подтолкну тебя ближе.
Обнимаю ее за талию одной рукой, подталкиваю к лестнице. Она тянется, тянется...
И ее нога соскальзывает.
— Черт!
Она падает на меня, инстинктивно обвивает руками мою шею, прижимается всем телом. Сердце колотится так, что я чувствую его через одежду. Или это мое? Хрен разберешь.
— Тихо, тихо, — шепчу ей в ухо. — Я держу. Все хорошо.
Она дрожит, уткнувшись лицом мне в шею. Горячее дыхание обжигает кожу.
— Я упаду, — всхлипывает она.
— Не упадешь. Я же здесь.
Глажу ее по спине, чувствую, как напряжение постепенно уходит.
— Знаешь, — шепчу, — если мы выберемся, я куплю тебе самый большой шоколадный батончик в мире.
Она смеется — тихо, в мою шею. От этого смеха по коже бегут мурашки.
— И еще какао, — продолжаю. — С тремя ложками сахара. И пончик. Нет, два пончика.
— Терпеть не могу пончики, — бормочет она.
— Тогда что любишь?
— Эклеры.
— Значит, эклеры. Целую коробку эклеров.
Она отстраняется, смотрит на меня. Слезы на ресницах блестят в свете уличного фонаря.
— Спасибо.
— Не за что. А теперь давай, попробуем еще раз.
На этот раз получается. Она хватается за лестницу, перебирается на нее. Я держу ее, пока она не встает на перекладину обеими ногами.
— Молодец, — говорю. — Теперь спускайся. Медленно.
Она начинает спускаться. Неуверенно, останавливаясь на каждой перекладине. Я слежу сверху, готовый в любой момент подхватить.
— Я здесь! — кричит снизу Аверин. — Еще немного!
Последние ступеньки. Вижу, как Артем подхватывает ее, когда она спрыгивает. Обнимает, придерживает. И она не спешит отстраняться. Прижимается к нему, что-то говорит.
Какого хрена?
Со мной она дрожала от страха, а с ним...
— Беляев, ты там заснул? — кричит Аверин, смотрит наверх с видом победителя, прижимая к себе ее…
Ох и сука!
— Блять, телефоны! — только ступив следом за Никой, я понимаю что они и я вообще забыли о телефонах на другом подоконнике.
— Что? — Аверин смотрит вверх.
— Сек, я сейчас.
— Догоняй!
Беру свой, потом Аверина. И тут экран телефона Ники загорается от уведомления.
Не хотел смотреть. Честно. Но уведомление высвечивается прямо на экране:
ghost_typing*: обновление профиля ars_white
Застываю. Ghost_typing. Этот аккаунт смотрит все мои истории. Вообще все. Уже месяца три как минимум. Либо я только три месяца как заметил. Без аватарки, закрытый профиль, ноль публикаций.
Сердце начинает колотиться быстрее.
Это она? Ника следит за мной с фейка?
Телефон гаснет. Нажимаю кнопку, чтобы еще раз увидеть уведомление. Точно — ghost_typing.
В голове проносятся воспоминания. Как она покраснела, когда я подсел в столовой. Как смотрела на меня во время игры. Как прижималась на карнизе…
Стоп. Не гони лошадей, Беляев.
Может, это вообще не она. Может, совпадение. Мало ли девчонок в универе? Или это вообще бот какой-нибудь. Такие сейчас везде.
Хотя... Она же сказала, что ей кто-то нравится. "Глупо и безнадежно", так она сказала.
А что если это я?
Трясу головой. Да ну, бред. Скорее всего, это ее младшая сестра. У Ники точно есть сестра, я видел очень много фоток со своего второго аккаунта. Может, сестренка влюбилась в красавчика со старших курсов и следит?
Логично же. Более логично, чем то, что тихоня Ника тайно следит за мной с фейка.
Кладу телефоны в карман. Взгляд падает на стол — там лежит книга, за которой я вообще сюда пришел. Черт бы побрал мою сестру с ее философией.
Хватаю книгу, лезу обратно в окно. На карнизе вспоминаю, как она обвила руками мою шею. Как дрожала. Как я шептал ей всякую чушь про эклеры.
Если это правда она следит за мной…
Нет, не буду себя накручивать. Сначала ее накормим, потом разберемся.
Спускаюсь быстро, бегу к главному корпусу. Они стоят у автомата — Аверин пытается засунуть смятую купюру в приемник, Ника сидит на полу, прислонившись к стене.
— Да ешь же ты! — Артем бьет по автомату кулаком.
— Не поможет, — говорю, подходя. — Он только карты принимает после десяти вечера.
— Что? Серьезно?
— У меня есть карта, — достаю кошелек.
Прикладываю карту, набираю все подряд — шоколадки, батончики, чипсы, сок. Все, что есть сладкого и калорийного, вываливается вниз с грохотом.
— На, — протягиваю Нике сникерс. — Ешь.
Она с жадностью разрывает обертку, откусывает. Закрывает глаза от удовольствия. И это... черт, это слишком мило.
— Спасибо, — бормочет она с набитым ртом.
— Сок, — Аверин открывает бутылку, подает ей.
Она пьет, и я вижу, как постепенно к ней возвращаются краски. Щеки розовеют, руки перестают дрожать.
— Лучше? — спрашиваю.
— Намного. Простите за... все это.
— Да ладно, — машу рукой. — Бывает. За то благодаря тебе мы выбрались.
— Не бывает, — она качает головой. — Я должна была предупредить. Или взять с собой еду. Это моя вина.
— Хватит, — Артем садится рядом с ней. Конечно, рядом. — Никто не виноват. Мы же не знали, что нас запрут.
Достаю телефоны, раздаю. Ника хватает свой, проверяет уведомления. Краснеет слегка. Неужели увидела, что я знаю?
Нет, она просто заблокировала и убрала в карман.
— Кстати, — говорю как бы между прочим. — У меня в инсте кто-то все истории смотрит. Ghost_typing какой-то. Не знаете, кто это? Я уже давно пытаюсь выяснить кто это. У вас еще не спрашивал.
Ника замирает с батончиком на полпути ко рту.
— Н-не знаю, — отвечает она, не глядя на меня.
Врет. Точно врет. Уши покраснели — верный признак.
— Может, фанатка? — ухмыляется Аверин. — У тебя же их полно.
— Да ну, — отмахиваюсь, наблюдая за Никой краем глаза. — Скорее бот какой-то.
Она кивает слишком энергично:
— Да, скорее всего бот. Их сейчас много.
— Ага, — соглашаюсь. — Хотя было бы прикольно, если бы оказалось, что за мной следит тайная поклонница.
Ника давится соком. Аверин хлопает ее по спине.
— Ты в порядке?
— Да... просто... поперхнулась.
Интересно. Очень интересно.
— Ладно, что делать будем? Может, поедем покушаем нормальную еду? Шоколад не поможет тебе утолить голод.
Мне так точно…
— Поехали. Ты платишь, Беляев.
— А что еще тебе? Я готов заплатить только за Нику!
— А что, если и за меня заплатишь, станешь банкротом?
Вот сука! На слабо берет!
Мы идем к моей машине. Она у меня двухдверка, потому я подначиваю Аверина лезть назад, но он начинает по дороге в ответ меня подначивать. В итоге Ника закатывает глаза и лезет назад, и я зависаю, рассматривая ее…
Черт, откуда у тихони такая задница?
— Беляев, ты чего завис? — Аверин хмыкнул.
— Иди нахер, — этот черт сам засмотрелся на нее. У нас вроде бы обоих все прекрасно с вниманием девчонок, мы хоть и враги, но я знаю, что он занимает второе место по популярности.
Тогда почему мы оба так реагируем?
— Так о чем задумался, Арс? — он облокачивается локтем о мою ласточку и хмыкает. А еще он кажется впервые назвал меня по имени.
— О том, что эта ночь становится все интереснее, — хмурюсь. — Поехали.
Сижу на заднем сиденье и смотрю, как мелькают за окном фонари, размывая город в золотисто-оранжевые полосы. Машина Арса пахнет кожей и каким-то дорогим парфюмом — терпким, с нотками кедра и чего-то еще, от чего кружится голова. Или это от голода? Уже не разобрать. Конечно, у него крутая тачка. Куда же без этого. Салон безупречно чистый, кожаные сиденья мягкие, и я проваливаюсь в них, чувствуя, как тело наконец-то расслабляется после напряжения последних часов.
— Я знаю отличное место, — говорит Арс, небрежно поворачивая руль одной рукой. Вторая лежит на подлокотнике, пальцы отбивают ритм под негромко играющую музыку. — Работает всю ночь.
— Только не какая-нибудь забегаловка, — Артем смотрит на него с подозрением, прищурив глаза. Сидит вполоборота. — Девушке нужна нормальная еда.
— Расслабься, Аверин. Я не веду вас в шаурмячную.
— А жаль, — бормочу я, и даже самой себе мой голос кажется неожиданно искренним. — Я люблю шаурму.
Оба оборачиваются так резко, будто я сказала что-то невероятное. Арс смотрит в зеркало заднего вида, и я ловлю его взгляд — удивленный, с искоркой веселья в темных глазах. Артем разворачивается на сиденье полностью, изучает меня так, будто видит впервые.
— Серьезно? — в его голосе смесь недоверия и какого-то теплого удивления.
— Ну... да? — щеки предательски горят под их взглядами. — Она вкусная.
Арс фыркает, и уголки его губ приподнимаются в этой его фирменной самоуверенной усмешке:
— Слышал, Аверин? Девушка любит шаурму. Может, действительно свернем к ларьку?
— Заткнись. Ей нужно что-то полезное, а не фастфуд, — в голосе Артема звучит забота, от которой что-то сжимается в груди.
— Это ты мне говоришь? Который вчера жрал роллтон в столовой?
— Это было один раз!
— Три раза на этой неделе.
Слушаю их перепалку и чувствую, как напряжение постепенно уходит, сходит с плеч невидимым грузом. Голова больше не кружится так сильно, руки не дрожат. Просто голод — обычный, нормальный, почти приятный голод, который обещает скорое насыщение.
Телефон вибрирует в кармане, и я вздрагиваю. Мама.
Черт, черт, черт.
Смотрю на экран, и сердце колотится так, что, кажется, парни его слышат. Уже половина двенадцатого. Она наверняка волнуется, наверняка уже обзвонила всех моих одногруппников, которых знает.
— Алло? — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, буднично.
— Ника, где ты? — голос мамы встревоженный, с той особенной нотой паники, которая всегда заставляет меня чувствовать себя виноватой. — Ты должна была вернуться часа три назад!
— Прости, мам. Я… — глотаю ком в горле, ненавижу врать ей, — я у Лизы. Осталась ночевать.
Пауза. Длинная, тяжелая. Слышу, как она вздыхает, и представляю, как она стоит на кухне, прижав руку к груди, пытаясь успокоить сердце.
— У Лизы? Ты могла предупредить… И что за срочности оставаться где нибудь, но не дома?
Мама с папой у меня старой закалки. Потому… Я даже не пытаюсь сказать правду. Отец услышит, выйдет и найдет меня, чего бы это ему не стоило, даже если придется ехать через весь город.
— Извини, все так быстро получилось. Мы... — придумываю на ходу, и ложь обжигает язык. Я не люблю врать. — готовимся к экзамену. Решили всю ночь позаниматься.
— Хорошо. Но в следующий раз предупреждай заранее, ладно? Я волновалась.
Вина сдавливает грудь.
— Обещаю. Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи, солнышко.
Сбрасываю звонок, выдыхаю долго. Парни продолжают спорить о чем-то — кажется, о том, чья музыка лучше. Даже не обернулись. Хорошо. Не хочу, чтобы видели мое лицо сейчас, красное от стыда и облегчения одновременно.
Быстро набираю Лизе дрожащими пальцами:
Ответ приходит почти мгновенно:
Усмехаюсь, и становится чуть легче. Вот она, моя лучшая подруга — всегда готова устроить допрос, но и всегда прикроет.
Печатаю:
Убираю телефон, поднимаю взгляд. Арс смотрит на меня в зеркало заднего вида. Наши глаза встречаются на секунду, и электрический разряд пробегает по позвоночнику. Я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как лицо снова полыхает.
Не думал ли он... нет, он же не слышал разговор. Музыка играет громко. Но что-то в его взгляде было... внимательным. Изучающим.
— Приехали, — объявляет Арс, ловко паркуясь у небольшого ресторанчика.
Выглядит уютно — теплый медовый свет в окнах, словно приглашение внутри, деревянная вывеска с затейливой резьбой, цветы в кадках у входа, несмотря на прохладную погоду. Не пафосно, но явно не дешево. Из тех мест, куда я никогда не пришла бы сама.
Ну, из-за строгих родителей, я бы вообще никуда бы не пошла…
Вылезаю из машины, ноги все еще ватные, будто не совсем мои. Прохладный ночной воздух бьет в лицо, отрезвляет. Артем сразу рядом, его рука зависает над моим локтем — не касается, но готова подхватить в любой момент:
— Нормально идешь?
— Да, уже лучше, — голос звучит увереннее, чем я себя чувствую.
Внутри действительно почти пусто, и я выдыхаю с облегчением — не люблю много людей, особенно когда выгляжу помятой после последних нескольких часов. Только один официант стоит за барной стойкой, листает телефон, заливая лицо синеватым светом экрана. Поднимает взгляд, когда мы входим, и я вижу, как он на секунду задерживает взгляд на Арсе с Артемом. Узнает, наверное. Они оба из тех, кого узнают в шикарных ресторанах.
— Добрый вечер. Столик на троих?
— Да, — Арс кивает, снимая куртку одним небрежным движением. — Где-нибудь в углу.
Нас провожают к столику у окна. Сажусь на мягкий диван, и тело благодарно проваливается в бархатистую обивку. Парни садятся напротив — Артем слева, Арс справа. Как два стражника. Или два хищника, взявшие добычу в кольцо. Мысль одновременно пугает и будоражит.
Официант подает меню в кожаных переплетах, тяжелые, дорогие. Открываю и чуть не падаю в обморок снова — от цен, напечатанных изящным шрифтом рядом с блюдами.
— Э-это... дорого, — шепчу, и горло сжимается от неловкости. Я не из тех, кто может позволить себе такие места.
— Не парься, — Арс машет рукой с такой легкостью, с какой другие смахивают пыль. — Я же сказал — я плачу.
— За меня тоже? — уточняет Артем с деланным удивлением, приподняв бровь.
— К сожалению, да. Не хочу выглядеть жадным.
— Ого. Записываю в календарь — Беляев не жадный. Историческое событие.
— Заткнись и выбирай, что хочешь.
Смотрю в меню, но буквы расплываются перед глазами. Слишком много позиций, слишком сложные названия, слишком много непонятных слов. "Тартар из лосося с каперсами", "Ризотто с белыми грибами и трюфельным маслом", "Стейк рибай на гриле"...
Желудок урчит, напоминая, что ему все равно на изысканные формулировки.
— Не знаю, что выбрать, — признаюсь, чувствуя себя глупо. Наверное, они привыкли к таким местам.
— Что любишь? — спрашивает Артем, и его голос мягкий, без тени насмешки. — Мясо? Рыбу? Пасту?
— Все люблю. Просто... много всего.
— Тогда возьмем по чуть-чуть всего, — решает Арс, и щелкает пальцами. — Официант!
Парень подходит с блокнотом, достает ручку.
— Слушаю.
— Так, — Арс откидывается на спинку стула, и я невольно любуюсь тем, как уверенно он держится. — Несите салат "Цезарь", брускетты с томатами, пасту карбонара, ризотто с грибами, стейк средней прожарки... и что там у вас из десертов?
— Тирамису, чизкейк, панакота, профитроли...
— Тирамису и профитроли. И три апельсиновых сока.
— Я хочу вишневый, — встревает Артем с детским упрямством.
— Два апельсиновых, один вишневый.
— И картошку фри, — добавляю я тихо, почти шепотом, и сама себе удивляюсь своей смелости.
Оба смотрят на меня. Четыре глаза, два удивленных взгляда. Хочется провалиться сквозь землю.
— Что? — Арс приподнимает бровь, и уголок губ дергается в улыбке.
— Ну... я люблю картошку фри, — защищаюсь я, чувствуя, как уши горят.
Он усмехается, и его глаза теплеют:
— И картошку фри.
Официант записывает, едва сдерживая улыбку, забирает меню, уходит.
Повисает тишина. Неловкая, тягучая, как мед. Не знаю, куда деть руки — они предательски дрожат. Кладу на колени, потом на стол, слышу, как пальцы барабанят по столешнице, и снова прячу их на колени.
— Расслабься, — говорит Артем, и его голос обволакивает теплом. — Мы не кусаемся.
— Говори за себя, — бросает Арс с ленивой усмешкой.
— Ты точно кусаешься. Помню, как в девятом классе укусил Семенова за плечо.
— Он первый начал! И вообще, это была игра!
— Какая игра? Вы в регби играли!
— Ну и что? Все средства хороши.
Слушаю их, и губы сами растягиваются в улыбку, которую уже не сдержать. Они как дети. Два больших, красивых, невыносимо самоуверенных ребенка. И что-то в этой их перепалке успокаивает…
Телефон снова вибрирует в кармане. Лиза:
Хихикаю, и звук получается неожиданно легким. Парни переглядываются, но ничего не говорят.
Печатаю:
Укол правды. Больно, но честно.
Убираю телефон, стараясь не думать о завтрашнем допросе. Поднимаю взгляд — парни молчат, смотрят только напряженно. Какая-то молчаливая дуэль взглядами, в которой я не понимаю правил.
— Что? — спрашиваю, и голос звучит неуверенно.
— Ничего, — отвечают хором, и это так синхронно, что становится не по себе.
Потом переглядываются, отворачиваются в разные стороны, и я вижу, как челюсти напрягаются одинаково.
Странные они. Очень странные.
Приносят соки в высоких запотевших стаканах. Хватаю свой обеими руками, делаю большой, жадный глоток. Холодно, так холодно, что зубы ломит. Сладко, с кислинкой апельсина, вкусно невероятно. Закрываю глаза от удовольствия, и на секунду весь мир сужается до этого простого ощущения.
Открываю — оба смотрят на меня. Застыли. Арс держит свой стакан на полпути ко рту, Артем вообще забыл про свой сок.
— Что? — повторяю, вытирая губы салфеткой, и паника легонько царапает изнутри. — Да что не так?
— Ничего, — снова хором, и это уже пугает.
Арс первым отводит взгляд, делает глоток, достает телефон резким движением. Артем смотрит еще секунду, и в его взгляде что-то теплое, что заставляет сердце биться быстрее, потом тоже отворачивается.
Я что, с едой на лице? Или еще что-то не так? Проверяю отражение в ложке. Вроде чисто. Растрепанная, бледная, но чисто.
— Так, Аверин, — Арс откладывает телефон, барабанит пальцами по экрану. — Слышал, ты в субботу играешь за сборную?
— Ага. А ты че, придешь поболеть? — в голосе Артема откровенное недоверие.
— Да я лучше ногу сломаю.
— Боишься, что мы выиграем?
— Боюсь за свое зрение. Вдруг ослепну от вашей убогой игры.
— Убогой? — Артем подается вперед, и я вижу, как шея краснеет. — Мы в прошлом месяце заняли первое место!
— На районных соревнованиях. Вау, какое достижение, — Арс зевает демонстративно, прикрывая рот ладонью. — Разбудите меня, когда дойдете хотя бы до межобластной.
Артем сжимает кулаки на столе, костяшки белеют. Вижу, как напрягается челюсть, как пульсирует жилка на шее.
— Знаешь что, Беляев…
— Мальчики, — говорю устало, и сама удивляюсь твердости своего голоса. — Можно без драки? Я слишком голодная для этого. И не хочу, чтобы нас выкинули отсюда раньше, чем принесут еду.
Они замолкают мгновенно. Смотрят на меня с одинаковым удивлением, потом друг на друга, и что-то в воздухе разряжается.
— Ладно, — Арс откидывается назад, поднимает руки в жесте примирения. — Перемирие. Пока не поедим.
— Договорились, — Артем расслабляет кулаки, разминает пальцы. — Я готов на перемирие пока рядом голодная Ника.
Я хмыкаю.
Приносят салат и брускетты на белоснежных тарелках. Запах чеснока и базилика сводит с ума, проникает в каждую клетку голодного тела. Желудок урчит так громко, что я уверена — весь ресторан слышит. Хватаю вилку, пальцы дрожат от предвкушения.
— Не спеши, — Артем придвигает тарелку ближе ко мне, и его пальцы на секунду касаются моих. Теплые, сильные. — Ешь медленно, а то еще хуже станет. После голодовки нельзя набрасываться на еду.
Киваю, стараясь дышать ровно. Беру кусочек помидора вилкой. Кладу в рот. И взрываюсь от вкуса — свежий, сочный, с оливковым маслом и специями, с хрустящей корочкой поджаренного хлеба. Закрываю глаза, стону тихонько от удовольствия.
— Вкусно? — в голосе Арса улыбка, я слышу ее, не открывая глаз.
— Очень, — выдыхаю я, открывая глаза.
Ем медленно, как сказал Артем, стараясь растянуть удовольствие. Они тоже едят, но постоянно подкладывают мне лучшие кусочки — Арс берет вилкой листья салата с самыми сочными кусочками курицы и кладет на мою тарелку, Артем выбирает брускетты с самой румяной моцареллой. Молча, не говоря ни слова, но внимательно.
Чувствую себя странно. Как в каком-то параллельном мире, в сладком сне, из которого страшно проснуться. Как будто я надела чужую жизнь, и она мне велика, не по размеру. Еще утром я была обычной студенткой, невидимкой в толпе, которая следит за Арсом в инсте с фейкового аккаунта и даже не мечтает, чтобы он хоть раз на меня посмотрел. Хоть раз заметил мое существование. Которая знает все об Артеме, и восхищается его талантами…
А сейчас сижу с ними в ресторане посреди ночи, и они кормят меня, заботятся обо мне, и смотрят так, что внутри все переворачивается…
Это нереально. Это точно сон. Сейчас проснусь, и окажется, что я вырубилась в той аудитории от голода, и все это мне приснилось.
— О чем задумалась? — спрашивает Артем, наклоняя голову. Смотрит внимательно, изучающе.
— Просто… странный день, — отвечаю честно, потому что врать сейчас нет сил.
— Странный — это мягко сказано, — хмыкает Арс, вытирая рот салфеткой. — Нас закрыли в аудитории, пришлось лезть по пожарной лестнице, я чуть не свалился с третьего этажа, а теперь вот ужинаем в полночь. Обычный вторник.
— У тебя все вторники такие? — улыбаюсь, и понимаю, что это первая искренняя улыбка за весь день.
— Не, обычно более скучные, — он усмехается, и глаза блестят. — Сегодня повезло.
Приносят основные блюда, и я забываю, как дышать. Стол ломится от еды — паста в сливочном соусе, ризотто, от которого поднимается ароматный пар, стейк с кровью, картошка фри золотистая и хрустящая...
— Мы это все не съедим, — говорю, глядя на изобилие с благоговением и ужасом. Столько еды я, наверное, за неделю не съедаю.
— Не надо все съедать, — Арс разрезает стейк, и я слежу за движением ножа, как кровавый сок вытекает на тарелку. — Главное, чтобы ты наелась. Все остальное — не важно.
Пробую пасту. И боже, это лучшая карбонара, что я ела в жизни. Сливочная, тающая во рту, с хрустящим беконом, с сыром пармезан, с черным перцем... Закрываю глаза, и мир снова сужается до вкуса.
— Нравится? — Артем наблюдает за мной, облокотившись на стол, подперев щеку кулаком.
— Ага, — киваю с набитым ртом, и плевать на приличия.
Он улыбается. У него красивая улыбка — теплая, искренняя, доходящая до глаз, заставляющая их светиться. Не то что обычная ухмылка Арса — самоуверенная, насмешливая, немного хищная.
Хотя и она по-своему притягательная. Опасно притягательная.
Стоп. О чем я вообще думаю?
Ем дальше, стараясь не смотреть на них, но это невозможно. Постоянно ловлю себя на том, что взгляд сам скользит то на Артема, то на Арса. Изучаю их украдкой — линию скул, изгиб губ, движение рук.
Артем ест аккуратно, неторопливо, режет стейк на маленькие кусочки. Арс — быстро, жадно, иногда слизывает соус с большого пальца, и это движение почему-то завораживает.
Почему это так… притягивает взгляд? Почему я не могу отвести глаз?
Телефон молчит. Хорошо. Значит, мама поверила, легла спать спокойно. Значит, Лиза меня прикрыла, хоть и проклинает сейчас за то, что я ей все не рассказала.
Завтра придется рассказать ей все. Она с ума сойдет, когда узнает, что я провела вечер с Арсом Беляевым и Артемом Авериным. Устроит допрос, от которого позавидует ФСБ.
Весь универ с ума сойдет, если узнает. Интересно, сколько девушек мечтает оказаться на моем месте прямо сейчас? Десятки? Сотни?
Надеюсь, они никому не расскажут. Пожалуйста, пусть не рассказывают. Я не переживу этого внимания, этих взглядов, этой зависти и сплетен.
Доедаю пасту, откидываюсь на спинку дивана. Желудок наполнен, тело расслаблено, и впервые за весь день я чувствую себя... счастливой. Просто счастливой, без причины, без объяснений.
— Еще хочешь? — спрашивает Арс, придвигая ко мне тарелку с ризотто.
— Не знаю, влезет ли, — честно признаюсь.
— Попробуй хоть немного. Оно божественное.
Пробую. Тает во рту, грибы с трюфельным маслом, сливочный рис... Стону от удовольствия, и только потом осознаю, какой звук издала. Краснею до корней волос.
Оба смотрят на меня. Снова. И в их взглядах что-то темное, что заставляет пульс участиться.
— Что? — шепчу, и голос дрожит.
— Ничего, — говорит Арс, но голос хриплый. — Просто… ешь. Продолжай есть. У тебя это… Кхм… Хорошо получается.
И я ем, чувствуя, как их взгляды обжигают кожу. Чувствуя, как что-то меняется в воздухе между нами. Что-то важное, необратимое.
И не знаю, боюсь я этого или очень хочу.
Тарелки пустеют. Соус размазан по фарфору, хлебные крошки на скатерти, бокалы с остатками сока. Сытость растекается по телу теплой волной, и я чувствую себя ленивой, расслабленной, почти счастливой.
Арс откидывается на спинку дивана, закидывает руку на подголовник.
— Ну что, Синичка, — тянет он, барабаня пальцами по обивке. — Куда тебя везти? Домой?
Домой. Слово царапает изнутри. Темная квартира, холодная постель, тишина, которая давит на уши. Мама думает, что я у Лизы. До утра меня никто не ждет.
— Не домой, — качаю головой. — К подруге, наверное. Мама думает, что я там ночую.
— О как, — Арс приподнимает бровь. — Врешь маме? Не ожидал от тебя.
— Это Лиза ее обманула, не я, — уточняю, хотя разница небольшая.
— Технически — это ты ее обманула, — хмыкает он.
— Ладно, хорошо.
— Уже лучше. Есть надежда.
— Надежда на что?
Он только улыбается — загадочно, с прищуром — и ничего не отвечает.
Артем молчит, смотрит в окно на пустую ночную улицу. Фонари бросают желтые блики на его лицо, и я вижу, как он о чем-то думает. Сосредоточенно, напряженно.
Потом поворачивается.
— А если не к подруге?
— В смысле? — не понимаю.
— В смысле... — он проводит рукой по волосам, и жест почему-то завораживает. — Ночь хорошая. Теплая. Можно покататься. По шоссе, за город. Там звезды видно, не то что здесь.
Арс резко выпрямляется.
— Ты чего, Аверин? Она устала, ей…
— Я не устала, — вырывается раньше, чем успеваю подумать.
Оба смотрят на меня. Арс — с удивлением, Артем — с улыбкой, словно благодаря за поддержку.
— Серьезно? — Арс наклоняет голову, изучает мое лицо. — Полночь, ты только недавно чуть в обморок не грохнулась, и ты хочешь кататься по шоссе с двумя парнями, которых толком не знаешь?
Когда он говорит это вслух, звучит безумно. Абсолютно, стопроцентно безумно. Я, которая всегда вовремя сдает работы, никогда не опаздывает, не нарушает правила, не делает глупостей. Я — та, кто планирует все заранее, кто боится разочаровать, кто старается быть идеальной.
Та, что настолько тщательно и идеально следит за ними, что они этого никогда не поймут…
И я собираюсь сесть в машину посреди ночи и уехать непонятно куда с двумя парнями.
— Да, — говорю, и голос звучит тверже, чем я ожидала. — Хочу.
Артем улыбается — широко, открыто, и глаза светятся.
— Вот это да, — Арс качает головой, но в его голосе слышится что-то похожее на восхищение. — Такая правильная девочка — и так легко соглашается на авантюры.
— Может, я не такая правильная, как кажется, — пожимаю плечами.
— Или мы на тебя плохо влияем, — добавляет Артем. — Уже.
— Ага, — подхватывает Арс. — Еще пару часов — и будешь с нами банки грабить.
— Вы грабите банки?
— Только по выходным.
Смеюсь. И смех получается настоящим, легким, свободным.
Они переглядываются. Снова эта молчаливая дуэль, которую я не понимаю. Но на этот раз что-то другое — не напряжение, а... согласие? Общее решение, принятое без слов?
— Ладно, — Арс поднимается первым, бросает на стол несколько купюр, не глядя на счет. — Поехали. Пока ты не передумала. Я даже потерплю его еще немного. Он хоть и черт, но…
— Сам ты черт, Арс, — лениво, для проформы словно, отозвался Артем.
Я не передумаю. Сама не понимаю почему, но точно знаю — не передумаю.
Выходим на улицу. Ночной воздух обнимает — теплый, бархатный, пахнущий летом и бензином. скоро похолодает и будет уже не так хорошо. Город спит, только редкие машины проезжают мимо.
— Подожди, — Артем останавливается, смотрит на меня внимательно. — Ты точно уверена? Мы можем отвезти тебя к подруге, если хочешь.
В его голосе забота. Настоящая, не показная. И от этого внутри что-то сжимается.
— Уверена, — киваю. — Странно, но... мне с вами комфортно.
Арс фыркает.
— Комфортно? С нами? Мы же постоянно грыземся.
— Именно поэтому, — улыбаюсь. — Вы грызетесь друг с другом, не со мной.
Они замолкают. Смотрят на меня так, будто я сказала что-то важное. Что-то, что только что изменило правила игры.
— Логично, — наконец говорит Артем, и в его голосе тепло.
— Нелогично, но принято, — добавляет Арс, и губы дергаются в улыбке, которую он пытается скрыть.
Идем к машине. Черный красавец поблескивает под фонарем, ждет нас.
И я иду за ними, не оглядываясь.
Потому что впервые в жизни не хочу быть правильной. Не хочу планировать. Не хочу думать о последствиях.
Хочу просто жить. Хотя бы одну ночь.
Ветер бьет в лицо, треплет волосы. Я зажмуриваюсь — не от страха, нет. От того, что распирает грудную клетку и не помещается внутри.
Артем выжимает газ. Стрелка спидометра ползет вверх — сто двадцать, сто сорок. Фонари за окном сливаются в одну мерцающую реку, и кажется, что мы не едем, а летим.
— Аверин, ты конченый! — орет Арс с переднего сиденья.
Но он смеется. Откинулся на спинку, одна рука свесилась в открытое окно, ловит встречный воздух. Никакого страха — чистый, звенящий азарт.
— Боишься? — Артем усмехается, не отрывая взгляда от дороги.
— В твоих мечтах.
Должно быть страшно. Ночь, скорость, пустая трасса, которую я вижу впервые. Здравый смысл должен вопить: остановите, выпустите, что я тут делаю.
Но здравый смысл молчит.
Внутри только это странное, незнакомое чувство. Будто что-то, сжатое в тугой комок годами, наконец начинает разжиматься.
Артем включает музыку. Что-то рок-н-ролльное, с бешеными барабанами и гитарой, которая визжит так, словно ее режут. Басы бьют в грудную клетку, и я физически чувствую, как сердце подстраивается под этот ритм. Тук-тук-тук — быстрее, быстрее.
— О, это мое! — Арс выкручивает громкость до упора.
Салон взрывается басами. Вибрирует руль под пальцами Артема, вибрируют стекла, вибрирует воздух.
И вдруг Арс начинает петь.
Точнее — орать. Фальшиво, громко, от души, не попадая ни в одну ноту.
Артем закатывает глаза. Но через три секунды подхватывает припев. Его голос ниже, глубже, и они звучат вместе — ужасно и прекрасно одновременно.
— Давай, Синичка! — Арс оборачивается, глаза блестят в темноте. — Подпевай!
— Я не знаю слов!
— И что? Мы тоже не знаем! Ори что-нибудь!
И я ору.
Что-то бессмысленное. Обрывки припева, случайные слоги, просто звуки. Горло дерет, голос тонет в музыке и реве мотора — но это неважно. Я смеюсь между выкриками, смеюсь и не могу остановиться, и смех этот странный, незнакомый, будто не мой.
Когда я последний раз смеялась вот так?
Не помню. Может, никогда.
Трасса изгибается, ныряет в поля. Город остался где-то позади — огни, шум, люди. Здесь другой мир. Темные силуэты деревьев по обочинам, запах скошенной травы, и небо…
Небо…
Я запрокидываю голову, смотрю чуть вправо и вверх в боковое окно — и замираю.
Звезды. Так много звезд. Не десятки — сотни, тысячи. Они усыпают небо так густо, что между ними почти не остается черноты. В городе я забыла, что так бывает. В городе небо всегда пустое, плоское, засвеченное фонарями.
— Смотри, — Артем сбавляет скорость, кивает наверх. — Говорил же.
Млечный путь. Он тянется через все небо, от края до края.
— Красиво, — выдыхаю. Слово кажется глупым. Слишком маленьким для того, что вижу.
— Ага, — Арс откидывается на сиденье, тоже задирает голову. Голос уже не громкий — мягкий, почти тихий. — Иногда Аверин выдает годные идеи. Редко, но бывает.
— Ценю твою высокую оценку.
— Всегда пожалуйста.
Они переглядываются. Быстро, почти незаметно — но я ловлю эту секунду. Когда за насмешками проступает что-то настоящее. Что-то, что они прячут за подначками и колкостями.
Музыка сменяется. Что-то медленное, тягучее, с хриплым голосом и гитарой, которая больше не визжит — больше плачет. Машина мягко скользит по шоссе, и мир за окном становится нереальным. Поля, редкие деревья, бесконечное звездное небо.
Как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему.
— Заправка, — Артем кивает на светящуюся вывеску впереди. Маленький островок света посреди темноты. — Кофе?
— Боже, да, — стонет Арс. — Я сейчас усну.
— Ты же только что орал песни.
— Это была агония. Последние силы потратил, чтобы вас развлечь.
Съезжаем с трассы. Заправка совсем крошечная — пара колонок, магазинчик с грязными стеклами, одинокий грузовик на парковке. За кассой сонный парень в мятой форме, смотрит в телефон.
Выхожу из машины — и ноги слегка подгибаются.
Не от слабости. От переизбытка. Слишком много всего за один вечер. Слишком много скорости, смеха, музыки. Слишком много жизни, которую я так долго себе не позволяла…
— Эй, — Арс появляется рядом, придерживает за локоть. Пальцы теплые, хватка легкая, готовая отпустить в любую секунду. — Нормально?
— Более чем.
Он смотрит на меня. Долгую секунду, будто проверяет — правда ли. Потом кивает, отпускает. Но я замечаю, как он держится ближе, чем нужно. На всякий случай.
Внутри заправки пахнет кофе, подгоревшими хот-догами и чем-то химически-сладким. Лампы гудят над головой — слишком яркие после темноты трассы, режут глаза. Артем уже у кофейного автомата, изучает кнопки с серьезным видом, будто от выбора напитка зависит его жизнь.
— Тебе какой? — спрашивает, не оборачиваясь.
— Латте. Если есть.
— Есть. Арс, тебе?
— Черный, два сахара.
— Два? — не выдерживаю. — Серьезно? Я думала ты не любишь сладкое…
— Почему? — не понял он.
Блин, попала…
— Ну, парни обычно не любят сладкое…
— А-а… — он пожимает плечами, берет с полки пачку чипсов с кричаще-оранжевой упаковкой. — Жизнь и так горькая. Пусть хоть кофе будет сладким.
— Философ, — фыркает Артем. — Доморощенный.
— Зато честный.
Кофейный автомат урчит, кряхтит, выплевывает стаканчики один за другим. Артем протягивает мне латте — горячий, пальцы обжигает даже через картон. На пенке криво нарисовано что-то, отдаленно напоминающее сердечко. Автомат старался.
— Спасибо.
— Не за что, Синичка.
Это прозвище. Оно уже не кажется чужим. Странно, как быстро привыкаешь к вещам, которые еще час назад были невозможны…
Садимся за пластиковый столик у окна. Столешница липкая, стулья шатаются, из динамика под потолком еле слышно сочится какая-то попса. Арс разваливается на стуле, закидывает ногу на ногу, хрустит чипсами. Артем сидит ровнее, но тоже расслабленно — локти на столе, стаканчик в руках.
И я смотрю на них.
По-настоящему смотрю.
Я знаю о них все. Все, что можно узнать из социальных сетей, из студенческих сплетен, из часов наблюдения. Знаю, что Арс ненавидит понедельники и всегда опаздывает на первую пару. Знаю, что Артем перечитывает книги по несколько раз — видела одни и те же потрепанные корешки в его рюкзаке. Знаю их расписания, их привычки, их маршруты.
Но сейчас, глядя на них через этот липкий столик дешевой заправки, я понимаю.
Не знаю я ничего.
Не знаю, как Арс хмурится, когда думает о чем-то серьезном — вот как сейчас, глядя в остывающий кофе. Как его пальцы выбивают нервный ритм по столешнице, когда он волнуется. Как за показной небрежностью прячется что-то острое, живое, уязвимое.
Не знаю, как Артем улыбается. Не на камеру, не на публику — а просто так, одним уголком рта, едва заметно. Как его голос становится мягче, когда он говорит о том, что ему действительно нравится. Как он смотрит на дорогу — сосредоточенно, внимательно, будто каждый поворот имеет значение.
Фотографии врут. Посты врут. Даже случайно подслушанные разговоры врут.
Настоящие они — здесь. В три часа ночи, уставшие, растрепанные, с кофейными стаканчиками в руках. Без масок…
— Эй, — Арс щелкает пальцами перед моим лицом. — Ты где витаешь?
— Здесь, — моргаю, возвращаюсь. — Задумалась просто.
— О чем?
О том, что я сталкер и психопатка. О том, что вы бы сбежали, если бы узнали правду. О том, что я не заслуживаю этой ночи…
— О звездах, — говорю вместо этого. — Их правда было много.
Артем улыбается. Той самой улыбкой — живой и настоящей.
— Это еще что. Есть место за городом, там вообще никакой засветки. Туда надо в августе ехать, на Персеиды.
— На что?
— Метеорный поток, — он наклоняется вперед, и глаза у него загораются. Совсем по-другому, чем обычно. Ярче. Живее. — Каждый август, с одиннадцатого по тринадцатое. Небо просто невероятное. Сотни падающих звезд за ночь.
— Он тебе сейчас лекцию прочитает, — Арс закатывает глаза, но без раздражения. С теплом. — Аверин помешан на космосе. В детстве хотел стать космонавтом.
— А ты хотел стать пиратом.
— И хотел! Нормальная мечта.
— Для пятилетнего.
— Пиратом быть круто в любом возрасте, окей?
Смеюсь. Опять этот смех — легкий, настоящий, незнакомый. Будто кто-то другой смеется моим голосом.
— А кем вы хотите стать? — спрашиваю. — Сейчас?
Пауза.
Они переглядываются — быстро, почти незаметно. Что-то проходит между ними, какой-то молчаливый разговор, к которому у меня нет доступа.
— Хороший вопрос, — Арс крутит стаканчик в руках, смотрит на остатки кофе с четырьмя ложками сахара. — Честно? Не знаю. Отец хочет, чтобы я пошел в бизнес. Его бизнес, естественно. Продолжил династию. Все такое…
Артем молчит дольше. Вертит свой стаканчик, смотрит в окно — на пустую парковку, на одинокий грузовик, на небо, которое уже не такое черное.
— Архитектура, — говорит наконец. — Может быть. Или что-то с музыкой. Не определился пока.
— Архитектура? — переспрашиваю. Не могу скрыть удивление. — Серьезно?
— А что такого?
— Ничего. Просто... не ожидала.
Он хмыкает.
— А чего ожидала?
Не знаю. Правда не знаю. В моих файлах, в моих записях, в моих бесконечных наблюдениях — ничего об этом. Ни слова о космосе, об архитектуре, о мечтах. Только факты. Сухие, мертвые, и теперь уже бесполезные факты.
— Ничего, наверное, — признаюсь. — Просто... не думала об этом.
— А сама? — Арс наклоняется ближе, подпирает щеку кулаком. Смотрит с любопытством — настоящим, не показным. — Кем хочешь стать?
Я открываю рот.
И понимаю, что не знаю ответа.
Никогда не думала об этом. Была слишком занята другим — выживанием, наблюдением, попытками раствориться в потоке и быть незаметной. Мечты казались роскошью. Чем-то для других людей, нормальных людей, у которых есть право на будущее.
— Не знаю, — голос звучит тише, чем хотелось бы. Почти шепот. — Правда не знаю.
Они не смеются. Не подкалывают. Не говорят, что это странно или глупо. Просто кивают, будто это нормальный ответ. Будто не знать — можно.
— Значит, ты как мы, — говорит Арс. — Заблудшие души.
— Три заблудших души в три часа ночи на заправке, — подхватывает Артем. — Звучит как начало плохого фильма.
— Или хорошей истории.
Они снова переглядываются.
Кофе остывает в руках. За окном небо начинает сереть — еще не рассвет, только его предчувствие. Тьма становится мягче, прозрачнее. Звезды гаснут одна за другой.
Ночь заканчивается.
— Надо ехать, — Артем смотрит на часы. — Скоро рассвет. Надо хоть немного поспать.
— Подожди, — Арс поднимает руку. — Еще минуту.
— Куда спешить, — соглашаюсь.
И мы сидим. Молча, втроем, над остывшим кофе в дешевых картонных стаканчиках. Лампы гудят. Попса сочится из динамика. Пахнет подгоревшими хот-догами.
И это — идеально.
Просыпаюсь резко.
Сердце колотится так, будто я не спала, а бежала. Солнце бьет в щель между шторами — яркое, наглое. Несколько секунд лежу неподвижно, глядя в потолок, пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается реальность.
Ночью я… Ночью я и правда… Я правда провела ночь…
Было. Правда было.
Сажусь в кровати, и голова гудит — не больно, просто тяжело. Будто мозг еще не вернулся из той ночной поездки, застрял где-то между заправкой и… ними…
Взгляд падает на стул у стола.
Кофта.
Темно-синяя, мешковатая, брендовая. Висит на спинке стула — небрежно, будто так и надо. Будто ей тут место.
Кофта Арса.
Воспоминание накатывает волной. Заправка. Мы выходим к машине, и ночной воздух уже не теплый — холодный, колючий, пробирает до костей. Я обхватываю себя руками, и Арс замечает. Ничего не говорит — просто стягивает через голову и протягивает мне. «Держи, Синичка. А то простынешь».
Я пыталась отказаться. Кажется.
Не помню точно. Помню только, как ткань пахла — чем-то древесным, теплым, чужим. Как рукава свисали ниже кончиков пальцев. Как Арс усмехнулся и сказал что-то про то, что мне идет оверсайз.
А потом была дорога обратно. Город, подъезд, тихое «пока» через приоткрытое окно машины. И я — поднимающаяся по лестнице в три часа ночи, в чужой кофте, с гудящей от впечатлений головой…
И мама.
Я стояла в прихожей, разувалась, стараясь не шуметь — и вдруг свет. Щелчок выключателя, и мама в дверях кухни. Халат, растрепанные волосы, сонные глаза, в которых тревога мешается с облегчением.
— Ника? Ты чего так рано? Что-то случилось?
Голос хриплый, встревоженный. И я понимаю — она не спала. Ждала. Или проснулась от звука двери, но какая разница, если результат один: мама смотрит на меня, и мне нужно что-то сказать.
Ложь выскакивает сама.
— Не смогла уснуть у Лизы. Ну, знаешь, чужая кровать, духота... Вызвала такси и приехала.
Мама хмурится. Взгляд скользит по мне — сверху вниз, фиксируя детали. Останавливается на кофте.
— А это что за кофта? Это мужская кофта?
Сердце пропускает удар.
— Это... это кофта парня Лизы. На улице холодно, она одолжила. Верну завтра.
Слова звучат нормально. Почти. Мама смотрит еще секунду — долгую, изучающую — потом кивает.
— Ладно. Иди спать. Выглядишь уставшей.
Выгляжу уставшей. Еще бы.
Сейчас, утром, эта ложь кажется огромной. Неподъемной. Она лежит в груди свинцовым комком, давит на ребра.
Я соврала маме.
Раньше не врала. Не было нужды — моя жизнь была прозрачной, пустой, предсказуемой. Школа, потом универ, дом, интернет почасово. Никаких секретов, никаких ночных поездок, никаких чужих кофт на стуле.
А теперь… Сейчас вроде бы мало что изменилось…
Встаю, подхожу к стулу. Ткань под пальцами мягкая. Поднимаю кофту, подношу к лицу.
Все еще пахнет им.
Щеки горят. Отбрасываю кофту обратно — слишком резко, будто обожглась.
Нужно вернуть. Но как? Подойти в универе? «Привет, Арс, вот твоя кофта»? На глазах у всех? Чтобы половина курса видела, как серая мышь Ника отдает одежду самому Арсению Беляеву?
Нет. Исключено.
Подбросить в сумку? Еще хуже. Тайком, как сталкер…
Стоп.
Я и есть сталкер.
Голова начинает болеть по-настоящему. Сажусь на кровать, зарываюсь пальцами в волосы. Мысли путаются, цепляются друг за друга, не дают выстроить ничего связного.
Телефон.
Точно. Телефон.
Тяну руку к тумбочке, разблокирую экран. Привычка сильнее разума — пальцы сами открывают второй профиль, тот самый, с которого я месяцами следила за их жизнью. Нужно проверить, не выложили ли они что-то ночью. Фото. Сторис. Хоть что-то.
Но взгляд цепляется за другое.
Уведомление.
Время — 5:47 утра.
Сердце замирает.
Открываю.
Чат. Три участника. Арс создал группу через пятнадцать минут после того, как высадил меня у подъезда.
И там — сообщения…
Арс: я решил создать чат)
Артем: гениально) не спамь и не буди синичку.
Артем: но спасибо что дал прокатиться) и за эту ночь)
Арс: звучит двусмысленно, гений) сам попросил не будить синичку.
Артем: раз она не прочла, значит уже спит и утром будет сюрприз. Осталось тебе придумать кличку. Синичка и гений уже есть)
Арс: буду красавчиком)
Артем: да ну, кличка должна олицетворять тебя)
Троллейбус дергается на повороте, и я хватаюсь за поручень.
За окном — серое утро. Не дождь, но и не солнце. Что-то промежуточное, невнятное, под стать моему настроению. Город просыпается нехотя: люди на остановках смотрят в телефоны, продавщица в ларьке широко зевает.
Обычный вторник. Только я — уже не совсем обычная.
Три дня.
Три дня с той ночи. Три дня переписки в чате с дурацким названием, которое придумал Арс. Три дня коротких сообщений, дурацких мемов, случайных голосовых посреди ночи…
Хриплыми голосами, вздохами между словами и смешками…
Надо уточнить, что… я и не смела мечтать о таком?
Телефон в кармане вибрирует. Рефлекторно сразу же достаю его.
Арс: кто-нибудь объяснит мне зачем существует первая пара
Артем: чтобы ты страдал
Арс: обоснованно
Улыбаюсь. Прячу телефон обратно, но улыбка никуда не девается. Приклеилась к лицу, не отодрать.
Женщина напротив смотрит с подозрением. Наверное, думает, что я сумасшедшая — стою, улыбаюсь в пустоту. И может, она права.
Выхожу за две остановки до универа. Привычка. Люблю пройтись, собраться с мыслями, надеть маску до того, как войду в здание.
Только маска в последние дни сидит криво.
Трудно быть невидимкой, когда внутри бабахают фейерверки.
— Ника!
Лиза машет от входа. Яркая, как всегда — рыжие волосы собраны в хаотичный пучок, на плече холщовая сумка с какими-то оптимистичными лозунгами.
— Ты чего светишься? — щурится, разглядывая меня. — Лотерею выиграла?
— Выспалась просто.
— Ага, — она явно не верит, но не давит. За это я ее и люблю. — Ладно, пошли. У меня новая теория про «Эйфорию», сейчас расскажу.
Идем по коридору, и Лиза тараторит про сюжетные арки и скрытые смыслы. Я киваю, вставляю «угу» в нужных местах, но периферийным зрением ловлю другое.
Разговоры.
Группки студентов, сбившиеся у окон, у лестницы, у автомата с кофе. Все обсуждают что-то — оживленно, с горящими глазами. До меня долетают обрывки:
Беляев. Арс.
Сердце дергается. Делаю вид, что не слышу.
—...и поэтому Ру на самом деле ненадежный рассказчик, понимаешь? — Лиза смотрит выжидающе.
— Полностью согласна.
— Ты вообще слушала?
— Конечно.
Она фыркает, но продолжает. Что-то про визуальные метафоры, про цветовую гамму, про макияж как отражение внутреннего состояния. Лиза может говорить о сериалах часами, и обычно мне это очень нравится. Обычно я благодарна, что можно просто слушать, не участвуя.
Сегодня — отвлекаюсь.
Проходим мимо компании Арса. Они всегда тусуются у окна в конце коридора — на «своем» месте, которое никто не оспаривает. Макс — тот самый, про чью дачу шепчутся — что-то показывает на телефоне. Рядом Вика, красится, глядя в зеркальце, и вероятно трется рядом, выжидая кого-то. Еще двое парней разговаривают с Максом, не обращая внимания на девушку.
Арса нет.
Почему-то это одновременно и облегчение, и разочарование.
— О, смотри, — Лиза кивает в другую сторону. — Аверинская гвардия тоже в сборе.
Компания Артема. Они у противоположной стены — будто специально, будто коридор поделен на зоны влияния. Четверо парней. Артема тоже не видно.
Между компаниями — метров десять пустого пространства. Нейтральная полоса. Никто ее не пересекает.
— Они опять чего не поделили? — спрашиваю тихо.
— А они когда-то что-то делили честно? — Лиза пожимает плечами. — По-моему, это уже традиция. Беляевские и Аверинские — как Монтекки и Капулетти. Только без балконов и ядов и влюбленностей, конечно.
— Угу…
Вовремя заставляю себя не сболтнуть лишнего.
Первая пара — туман.
Лекция по социологии, монотонный голос преподавателя, слайды, которые сменяются так медленно, будто время застряло. Я смотрю в тетрадь, но вместо конспекта — спирали, завитки, бессмысленные узоры.
Телефон вибрирует.
Арс: синичка
Арс: ты где
Оглядываюсь — резко, нервно. Сердце колотится. Но в аудитории Арса нет. Сейчас наша группа поделена на две группы и я как раз не в той, в которой Арс и Артем. Это, в общем-то, я однажды пыталась изменить, стараясь знать о них как можно больше, но меня никто не перевел в ту группу. Нужно было только договариваться и меняться, а я… Не очень-то контачу со всеми остальными девушками в группе. За исключением Лизы. Да и вряд ли кто-то захотел бы поменяться со мной, будучи в группе с ними…
Я: на социологии. а что?
Арс: жаль. скучно. спасай
Артем: он на матане умирает
Арс: УМИРАЮ
Артем: я придумал тебе кличку. Драмаквин.
Арс: АРТЕМ Я ПРАВДА УМИРАЮ
Кусаю губу, чтобы не рассмеяться вслух. Лиза косится подозрительно. Прячу телефон под стол.
Я: держись. осталось сорок минут
Арс: сорок минут??? это вечность
Арс: если я не выживу — передай миру что я любил чипсы и ненавидел интегралы
Артем: будет высечено на твоем надгробии
Арс: спасибо друг
Артем: какой нахер я тебе друг, извращенец?!
Улыбаюсь в тетрадь. Узоры на полях превращаются в маленькие звездочки. Благо, не сердечки…
Перерыв.
Сидим с Лизой в столовой, над остывающим кофе. Она рассказывает про новый подкаст о чем-то ужасном, о каком-то расследовании, я слушаю вполуха.
Телефон вибрирует.
Но это не чат.
Личное сообщение. От Макса Дорохова.
Открываю — и замираю.
И ниже — картинка. Яркая, кричащая, с неоновыми буквами «PARTY» и какими-то пальмами.
— Ого, — Лиза заглядывает через плечо. — Тебе тоже пришло?
— Тебе тоже?
Она показывает свой телефон. То же сообщение. Та же картинка.
— Дорохов рассылает всему универу, похоже, — Лиза хмыкает. — С чего вдруг? Обычно на такие движи приглашают только своих.
Я молчу. Смотрю на сообщение, и внутри — странная смесь. Страх. Любопытство. Что-то похожее на предвкушение.
— Пойдешь? — спрашивает Лиза.
— Не знаю. Вряд ли. Это же... — я обвожу рукой что-то неопределенное. — Не мое. Да и родители не отпустят наверное…
— Ну да, — она кивает. Потом добавляет тише: — Хотя... могло бы быть весело. Если бы вместе…
Смотрю на нее. Лиза пожимает плечами, чуть смущенно.
— Что? Я тоже человек. Иногда хочется потусить, а не только сериалы смотреть.
В чате — новое сообщение.
Арс: Синичка ты в курсе про вечеринку у макса?
Арс: придешь?
Сердце пропускает удар.
Артем: мы там будем. оба.
Арс: и да, компания Артема тоже идет, так что будет весело
Арс: в смысле будет с кем подраться.
Артем: в смысле будет кого ушатать
Арс: артем оптимист, не слушай его
Смотрю на экран. На Лизу. Снова на экран.
Компания Арса. Компания Артема. Оба — на одной вечеринке. Обе враждующие стороны в одном пространстве.
И я — где-то посередине. Словно между двух огней, которые не должны пересекаться.
— Лиз, — говорю медленно. — А если... если все-таки пойти?
Она поднимает бровь.
— Серьезно? А родители?
— Серьезно. Скажу, что у тебя переночую, твоя мама прикроет…
Пауза. Лиза смотрит на меня — долго, внимательно. Будто видит что-то новое. Что-то, чего раньше не замечала.
Потом улыбается.
— Ладно. Тогда нам нужен план. И нормальные шмотки.
Телефон вибрирует снова.
Арс: синичка?
Арс: ты там?
Пальцы зависают над клавиатурой.
Печатаю.
— Нет. Нет, нет, нет.
Лиза отбирает у меня черную водолазку и швыряет на кровать. Та приземляется поверх растущей горы «отвергнутого» — моих жалких попыток выглядеть нормально.
— Ника, мы едем на вечеринку, а не на похороны.
— Черный — универсальный цвет, — бормочу я, но уже без энтузиазма.
Комната Лизы — хаос в лучшем смысле слова. Плакаты на стенах, гирлянда над кроватью (горит даже сейчас, хотя за окном еще светло), стопки книг вперемешку с косметикой. Пахнет чем-то цветочным — то ли духи, то ли свечка на подоконнике.
Мой рюкзак сиротливо стоит у двери. Внутри — пижама, зубная щетка и зарядка. Все для «ночевки у подруги». Мама даже не задавала лишних вопросов. Папа буркнул что-то про «не засиживайтесь допоздна» и вернулся к телевизору.
Так просто.
Почти обидно, как просто.
— Вот, — Лиза вытаскивает из шкафа что-то изумрудно-зеленое. — Примерь.
Топ. Открытые плечи, мягкая ткань, цвет глубокий и какой-то... взрослый. Не мой. Совсем не мой.
— Лиз, я в этом буду как...
— Как девушка, которая идет на вечеринку. Примерь.
Натягиваю. Ткань скользит по коже — непривычно, почти щекотно. Смотрю в зеркало на дверце шкафа.
Плечи голые. Ключицы видно. Цвет делает кожу теплее, а глаза — ярче.
Это точно я?
— Вот! — Лиза появляется за моим плечом в отражении, довольная как кошка. — Я же говорила. Теперь юбка — и будешь огонь!
— Я буду выглядеть так, будто стараюсь кого-то соблазнить.
— А ты и стараешься. В этом нет ничего плохого.
Хочу возразить, но не нахожу слов. Потому что она права. Я стараюсь. Впервые за... да, наверное, впервые вообще.
Дверь приоткрывается.
— Девочки, вы голодные? — мама Лизы заглядывает в комнату. Невысокая, с такими же рыжими волосами, как у дочери, только короче. Улыбка легкая, без напряжения. — Могу бутерброды сделать, а то на голодный желудок на вечеринку...
— Мам, мы не маленькие.
— Знаю, знаю, — она поднимает руки в шутливой капитуляции. Потом смотрит на меня, и взгляд становится чуть серьезнее. Но по-доброму серьезнее. — Ника, если что — я твоим родителям скажу, что вы тут весь вечер сериалы смотрели и заснули. Не переживай.
Горло сжимается.
— Спасибо, — выдавливаю я.
— Только вы там аккуратнее, ладно? И телефоны не выключайте.
Она уходит, прикрыв дверь. Лиза возвращается к раскопкам в косметичке, что-то бормоча про тушь и «где этот чертов хайлайтер».
А я стою.
Смотрю на закрытую дверь.
И думаю о том, как это — когда мама не манипулирует, не контролирует. Когда доверяет. Когда не душит заботой, а просто... отпускает.
У меня не так.
У меня — проверки, звонки, вопросы. «Куда? С кем? Во сколько вернешься? Почему так поздно? Почему так рано? Что за подруга? Я ее знаю?»
Любовь. Я знаю, что родители меня любят. Но иногда это похоже на клетку с мягкими прутьями.
— Эй, — Лиза щелкает пальцами у меня перед носом. — Ты где?
— Здесь, — вру я. — Задумалась.
— Потом будешь думать. Сейчас — надо собираться. Садись.
Сажусь на край кровати. Лиза склоняется надо мной с кисточкой, и я послушно закрываю глаза.
— Не моргай.
— Стараюсь.
Щекотно. Непривычно. Кто-то чужой трогает мое лицо, и каждое прикосновение — как маленький электрический разряд.
— Готово. Смотри.
Открываю глаза. Лиза протягивает маленькое зеркальце.
Ресницы длинные. Не мои — кукольные какие-то. И немного теней на веках, что-то дымчатое, неяркое.
— Лиз...
— Знаю, — она ухмыляется. — Я гений. Можешь не благодарить.
В такси пахнет елочкой-освежителем и чем-то ментоловым. Водитель слушает радио — что-то бубнящее, новостное, скучное. За окном проплывают улицы: сначала знакомые, потом все менее.
— Обещаете, что не будете пить? — спросила мама Лизы перед выходом.
— Обещаем, — хором.
— И вернетесь не очень поздно?
— Обещаем.
Она посмотрела на нас — долго, понимающе — и вздохнула.
— Ладно. Веселитесь. Только осторожно.
Сейчас «не очень поздно» кажется размытым понятием. Что это — полночь? Два часа ночи? Рассвет?
Телефон вибрирует.
Арс: мы уже на месте
Арс: народу ТОЛПА
Артем: преувеличивает. человек сорок пока
Арс: это толпа!
Артем: это разминка
Пальцы зависают над клавиатурой.
Я: мы едем. минут 15 еще
Отправляю — и сердце тут же ухает вниз. Зачем написала? Теперь они знают. Теперь будут ждать. Или не будут? Или...
Арс: супер!!
Арс: найдемся на месте, Синичка
Это конечно, вряд ли, но все же внутри что-то теплеет.
Лиза заглядывает в экран. Я его тут же блокирую.
— Это кто?
— Никто, — прячу телефон. — Знакомые.
— Угу, — она щурится. — Знакомые, от которых ты краснеешь?
— Я не краснею.
— Ника. Я тебя десять лет знаю. Ты сейчас покраснела.
Отворачиваюсь к окну. За стеклом — поля, деревья, редкие дома. Мы уже за городом. Дача Макса, оказывается, не просто дача — целый поселок где-то в пригороде, с охраной на въезде и дорогами, по которым хочется гулять, а не ездить.
— Приехали, — объявляет водитель.
Выходим.
И я замираю.
Дача — это... Это не дача.
Это особняк.
Два этажа, огромные окна, терраса с подсветкой. Участок — как футбольное поле, только вместо ворот — бассейн. Бассейн! С подсветкой! Голубой свет пляшет по воде, и вокруг уже кто-то сидит с бокалами.
Музыка бьет басами даже здесь, на подъездной дорожке. Не оглушает — обволакивает. Что-то электронное, ритмичное, то, под что хочется двигаться.
Машины припаркованы вдоль забора — дорогие, блестящие. Люди входят и выходят через открытые двери террасы. Смех. Голоса. Звон стекла.
— Ничего себе, — выдыхает Лиза.
— Ага.
Стоим. Смотрим. Не двигаемся.
— Ну что, — Лиза берет меня под руку. — Пошли?
— Пошли.
Ноги ватные. Сердце колотится где-то в горле. Но мы идем — по дорожке, мимо машин, вверх по ступенькам террасы.
Внутри гостей еще больше. Огромная гостиная, диваны, кресла-мешки. Барная стойка в углу — там толпится народ, кто-то что-то разливает по стаканам. Лестница на второй этаж. Двери на кухню, откуда тянет чем-то съедобным.
И люди.
Много людей.
Лица знакомые и не очень. Кто-то с нашего курса, кто-то старше, кого-то вообще впервые вижу. Девушки в платьях и топах, парни в рубашках и футболках. Все такие... уверенные. Такие, будто бывают на вечеринках каждые выходные.
— О, смотри! — Лиза тянет меня в сторону. — Даша и Костя!
Одногруппники. Даша машет, улыбается. Костя кивает, поднимает стакан в приветствии.
— Вы тоже пришли! Круто!
— А то, — Лиза уже рядом с ними, уже смеется чему-то. — Как тут обстановка?
— Разгоняется! Час назад было тихо, а сейчас...
Голоса сливаются в общий гул. Я стою рядом, улыбаюсь, киваю. Привычная роль — быть рядом, но не в центре. Слушать, но не говорить.
Только сегодня…
Взгляд скользит по комнате. Ищет — сам, без разрешения.
Компания Арса — у барной стойки. Вижу Макса, который и организовал эту вечеринку — высокий, темные волосы, смеется чему-то. Рядом та самая Вика, которую я видела с ними же. Еще какие-то люди, лиц не разобрать.
Арса нет. И Артема тоже.
Хотя я только их и хочу видеть…
Музыка бьет в ребра.
Хороший бит. Правильный. Такой, под который хочется забыть, что завтра понедельник, а послезавтра — зачет по матану, который я точно завалю.
Шот номер два обжигает горло. Водка — дешевая, злая, но работает. Тепло расползается по телу, и мышцы наконец расслабляются. Плечи опускаются. Челюсть перестает быть каменной.
— Беляев, ты красавчик! Походу ко мне приехали только потому что ты тут!
Макс хлопает меня по спине. Сильно — я чуть не давлюсь.
— Знаю, — ухмыляюсь. — Говори что-то новое.
— Тост! За лучшую вечеринку года!
Стаканы звенят. Третий шот — уже мягче, привычнее. Или это я размягчился.
Вика липнет к боку — теплая, пахнет чем-то сладким и удушающим. Духи подделка, наверное, на что-то брендовое, мне они совсем не нравятся. Рука с идеальным маникюром ложится мне на плечо.
— Арс, потанцуем?
— Позже.
— Ты так всегда говоришь… — обижается кукла.
— И всегда выполняю. Позже.
Она надувает губы — отработанный жест, который должен быть милым. Не цепляет. Давно не цепляет.
Отхожу к окну. Здесь чуть тише, можно дышать. За стеклом — бассейн, голубой свет на воде, силуэты людей вокруг. Красиво. Дорого. Привычно.
Достаю телефон.
Синичка написала, что приехала. Минут десять назад. Или пятнадцать? Время плывет.
Она где-то здесь.
Мысль странная — теплая и беспокойная одновременно. Синичка на вечеринке Макса. Синичка среди всего этого… цирка. Как редкая рыбка в аквариуме с пираньями.
—...а Дорохов сегодня в ударе.
Голоса за спиной. Ромка и Стас — из моей компании, оба уже навеселе.
— Видел, кого он присмотрел?
— Не, кого?
— Ту тихоню. Мелкую, с каштановыми волосами. Которая вечно в углу сидит.
Холод.
Внутри изниоткуда просыпается резкий, трезвящий холод.
Поворачиваюсь.
— О ком вы?
Ромка пожимает плечами.
— Да хрен ее знает, не помню как зовут. Тихая такая, с нашей группы вроде. Дорохов сказал, что сегодня ее разыграет. Ну, в своем стиле.
Я знаю, что это значит.
Макс Дорохов славится своими «розыгрышами». Выбирает кого-то — обычно тихую, незаметную, неопытную. Поит. Кружит голову. А потом…
Потом бывает по-разному. Иногда — просто унижение. Фото, видео, сторис на весь универ. Иногда, если девочка нравится, он может не обойтись только смешками и фотками. Он конечно никого не насилует, да и зачастую девушки потом пытаются продолжить их связь, но он слишком ветреный для серьезных отношений.
И сегодня он выбрал…
— Как она выглядит? — голос чужой, хриплый.
— Да откуда я… А, вон, — Стас кивает куда-то в сторону гостиной. — У дивана стоит.
Смотрю.
И вижу.
Ника.
У дивана, рядом с рыжей девчонкой, своей подругой. Смеется чему-то. Топ тонкий, плечи открытые. Волосы чуть завиты, не как обычно. И вся она какая-то... другая. Не серая мышка. Не невидимка.
Живая.
Сердце делает ебанный кульбит.
А потом я вижу Макса.
Он идет к ней. Через толпу, с бокалом в каждой руке. Улыбка — та самая, охотничья. Которую я видел десятки раз, но никогда не замечал по-настоящему.
Хватаю Ромку за плечо.
— Где Аверин?
— Чего? Да хрен его... Нахер он тебе? Я видел их компашку… На террасе вроде.
Срываюсь с места.
Сердце колотится — быстро, зло. Алкоголь выветривается на ходу, будто его и не было. Голова ясная.
Терраса. Точно.
Артем стоит у перил, смотрит на бассейн. Рядом — двое из его компании, но мне плевать.
— Аверин!
Он оборачивается. Брови ползут вверх.
— Беляев? Какого…
— Нужно поговорить.
— Мы что, разговариваем теперь? — он показушно скрещивает руки на груди. — С каких пор?
— С сейчас. Идем.
— Э, нет. Я тебе не…
Хватаю его за рукав. Тяну. Он упирается, но я сильнее — или злее, не знаю.
— Беляев, ты охренел?!
Затаскиваю в первую попавшуюся дверь. Какая-то комната — темная, пахнет пылью и старыми книгами. Библиотека? У Макса есть библиотека? Серьезно?
Захлопываю дверь.
Артем смотрит на меня как на психа. Справедливо, наверное.
— Ты чего творишь? — шипит он. — Мои парни сейчас решат, что ты меня убиваешь. Или что мы друзья, что еще хуже.
— Пусть решают. Слушай.
— Я не…
— Синичка.
Он замолкает. Словно я сказал наш секретный код, после которого мигом испаряется наша вражда.
— Что — Синичка?
— Дорохов, — выплевываю имя. — Выбрал ее. Сегодня. Хочет «разыграть».
Пауза.
Лицо Артема меняется. Ирония исчезает, будто стерли тряпкой. Глаза становятся темными, жесткими.
— В смысле — разыграть?
— В том самом смысле. В его любимом. Напоит, а потом… я не хочу думать, что он с ней сделает потом…
— Блядь.
— Вот именно.
Он проводит рукой по лицу. Потом — по волосам. Шагает к окну, разворачивается, шагает обратно.
— Твои друганы — это нечто, Беляев. Серьезно. Нечто.
— Я знаю.
— Ты с ними тусуешься! Годами!
— Я знаю!
— И ты в курсе, что Дорохов мразь?! Скажи мне кто твой друг?..
— В курсе! — ору в ответ. — Думаешь, мне это нравится? Думаешь, я не...
Осекаюсь. Нет, не сейчас.
Тишина.
Только музыка снаружи.
Артем смотрит на меня. Долго. Изучающе.
— Ладно, — говорит наконец. — Сегодня я в твоей команде.
— Что?
— Ты слышал. Идем. Вытаскиваем Синичку.
— Ты... серьезно?
Он хмыкает. Невесело.
— А ты думал, я ее брошу? Тебе и твоим дебилам отдам? — качает головой.
Можешь просто мне…
— Пошли, Беляев. Разберемся с твоим мудаком.
Открываем дверь.
Музыка бьет в уши — громче, чем раньше. Или это кровь шумит в висках. Проталкиваемся через толпу, обратно в гостиную, к дивану, где я видел...
Стоп.
Ее там нет.
— Где? — Артем крутит головой.
— Не знаю. Была у дивана...
— Там.
Он кивает в сторону бара.
И я вижу.
Макс.
И Ника.
Он прижимает ее к барной стойке — не грубо, нет. Аккуратно. Профессионально. Одна рука на ее талии, другая — протягивает бокал. Что-то яркое, розовое, явно сладкое.
Ника улыбается.
Неуверенно, смущенно — но улыбается. Берет бокал. Подносит к губам.
И я...
Я смотрю на нее.
На открытые плечи. На ключицы. На изгиб шеи. На то, как топ облегает... Блядь.
— Какого хрена, — выдыхаю.
— Что? — Артем напрягается.
— Почему она такая... — слова застревают в горле. — Почему она так выглядит? Почему сегодня? Именно сегодня?
Артем бросает на меня странный взгляд.
— Ты сейчас серьезно?
— Она же обычно... Она не... Откуда у нее эти плечи?! У нее всегда были такие плечи?!
— Беляев.
— Что?!
— Заткнись и иди спасай девушку. Потом будешь истерить как возбудившаяся девственница.
Он толкает меня в спину.
И я иду.
Через толпу. К бару. К Максу, который наклоняется к Никиному уху и что-то шепчет. К ней — растерянной, раскрасневшейся, такой... такой...
Такой, что хочется убить каждого, кто смотрит.
Мы почти у бара.
Три метра. Два. Вижу затылок Дорохова, его руку на ее талии. Вижу, как Ника подносит бокал к губам — розовая дрянь, в которую он наверняка что-то добавил.
— Тема!
Голос сзади. Знакомый. Так не кстати.
Оборачиваюсь.
Даниил. Мой друг, из моей компании. Рядом — Леха и Сашка. Все трое смотрят на меня, потом на Беляева, потом снова на меня.
— Ты чего с этим? Вы че дружите чтоль? — Даниил кивает на Арса. Взгляд подозрительный.
— Ни с кем я не "с этим", — отвечаю ровно. — Случайно столкнулись.
— Угу. Случайно.
Арс рядом напрягается. Чувствую — готов сорваться, рвануть к бару, послать всех к черту. Но это привлечет внимание. Дорохов заметит. Поймет, что что-то не так.
А наши друганы не поймут…
Да и я не знаю, как все это объяснить.
Ловлю взгляд Беляева. Одними глазами говорю: подожди.
Он понимает. Удивительно, но понимает.
— Лех, там Маринка тебя искала, — говорю первое, что приходит в голову. — У бассейна.
— Какая Маринка?
— Высокая. Блондинка.
— У меня нет знакомых Маринок-блондинок.
Черт.
— Значит, будет.
Даниил хмыкает. Не верит. Конечно, не верит — мы с Беляевым рядом, это само по себе событие уровня "ад замерз".
— Слушай, — Данил понижает голос, наклоняется ближе, — ты в порядке? Этот мудак тебя достает?
— Все нормально.
— Точно?
— Дан!
Он поднимает руки.
— Ладно, ладно. Мы у бассейна, если что.
Уходят. Наконец.
Поворачиваюсь к бару.
И не вижу Нику.
Холод.
— Где? — Арс уже рядом, голос хриплый.
Сканирую толпу. Барная стойка — люди, бокалы, смех. Дорохов… Дорохов разговаривает с кем-то. Высокий парень, темные волосы. А рядом с ним…
Никого.
— Твою мать, — шипит Беляев.
Отталкивает кого-то, проталкивается к бару. Я за ним.
— Макс!
Дорохов оборачивается. Улыбка — широкая, довольная.
— О, Арс! Где пропадал? Я тут как раз...
— Где девушка?
— Какая?
— Которая с тобой была. Только что. Здесь.
Макс пожимает плечами. Небрежно. Слишком небрежно.
— А, эта? Куда-то делась. Сказала, что в туалет.
Вру, думаю я. Вижу по глазам — врет.
— Куда? — мой голос ровный. Холодный.
Дорохов переводит взгляд на меня. Удивление мелькает и исчезает.
— Аверин? Вы что, дружите теперь? — это вопрос Арсу, но я кривлюсь. Блять, че они все так вовремя?
— Куда она пошла?
— Слушай, я ей не нянька. Выпила коктейль, сказала "спасибо" и свалила. Может, подышать вышла… Я хотел ее затащить к себе, но она сказала, что я некрасивый.
Арс сжимает кулаки. Вижу, как белеют костяшки.
— Если ты ей что-то…
— Эй, полегче! — Макс отступает, руки вверх. — Я вообще ничего не сделал. Просто поболтали. Угостил напитком. Это теперь преступление?
Не верю. Ни единому слову.
Но спорить некогда.
Тяну Беляева за рукав.
— Пошли. Поищем.
Он выдыхает — тяжело, сквозь зубы — но идет.
Терраса — нет. Гостиная — нет. Кухня — какие-то люди, но ее нет. Бассейн — блестящая вода, силуэты, смех.
Минуты тянутся как часы.
— Может, наверх? — предлагаю.
— Там комнаты. Если он ее…
Не договаривает. Не нужно.
Поднимаемся по лестнице. Коридор — длинный, двери по обеим сторонам. Музыка здесь глуше, но все еще бьет в ребра.
Первая дверь — заперто. Вторая — пусто. Третья — парочка на кровати, шипят на нас "закройте дверь!".
Четвертая.
Пятая.
— Арс.
Он замирает.
Показываю — дальний конец коридора. Маленькая дверь, приоткрытая. И рядом...
Фигура. Сидит на полу, привалившись к стене. Каштановые волосы. Изумрудный топ.
Ника.
Бежим.
Она не спит. Глаза открыты — мутные, блуждающие. Бокал валяется рядом, пустой. На губах — остатки чего-то розового.
— Синичка!
Арс падает на колени рядом с ней. Руки на ее плечах — осторожно, будто боится сломать.
— Эй. Эй, ты меня слышишь?
Она моргает. Медленно. Фокусирует взгляд.
— А-арс?
Голос — ватный, растянутый. Пьяный.
Один коктейль. Один. И она уже такая.
Либо там был чистый спирт, либо…
Не хочу думать о "либо". Точно что-то подмешал, сука.
Присаживаюсь рядом. Проверяю зрачки — расширены, но реагируют на свет. Это хорошо. Кажется.
— Сколько ты выпила? — спрашиваю. Ровно. Спокойно.
— Один... — она хихикает. — Нет, два. Он принес еще один. Сказал, там мало алкоголя. Сказал, это как сок…
Два.
Сжимаю челюсть так, что скулы сводит.
— Надо увести ее отсюда, — говорю Арсу. — Здесь нельзя оставлять.
Он кивает. Подхватывает ее под руки, помогает подняться. Ника покачивается — тонкая, легкая, держится за его плечо.
— Куда? — спрашиваю я.
— Дальняя комната. Там гостевая. Там должно быть тихо.
Идем по коридору. Ника спотыкается — раз, другой. Беляев придерживает, не дает упасть. Бережно. Слишком бережно для человека, который десять минут назад пил шоты с Дороховым.
Интересно.
Дальняя дверь — открыта. Комната маленькая, но чистая. Кровать, кресло, окно с видом на задний двор. Тихо. Музыка едва слышна.
Сажаем Нику на кровать. Она откидывается на подушки, смотрит в потолок.
— Кружится, — бормочет. — Все кружится…
— Это пройдет, — говорю. — Воды тебе надо.
— Я схожу, — Арс уже у двери.
— Стой.
Оборачивается.
— Аптечку тоже. И что-нибудь поесть. Брускетты, крекеры, что найдешь.
Кивает. Уходит.
Остаюсь с ней.
Она лежит, глаза полузакрыты. Ресницы подрагивают — тушь чуть размазалась, но все равно... Все равно она красивая. Непривычно красивая. Открытые плечи, ключицы, изгиб шеи.
Отвожу взгляд.
Не время.
— Артем?
Ее голос — тихий, сонный.
— Да.
— Это ты?
— Я.
Она улыбается. Странно, расслабленно.
— Хорошо... Хорошо, что это ты...
Не договаривает. Глаза снова закрываются.
— Эй, — присаживаюсь на край кровати. — Не засыпай. Пока нельзя.
— Не сплю... Просто... — она приоткрывает глаза. Смотрит на меня. Взгляд мутный, но почему-то пронзительный. — Просто устала притворяться...
— Притворяться?
— Что мне все равно. Что я тут... просто так. На вечеринке...
— А ты не просто так?
Она мотает головой. Медленно, осторожно.
— Я только… Я только из-за вас пришла. Ты и Арс. Я хотела вас увидеть… Не через экран… Снова…
Что-то сжимается в груди. Что-то, чему я не хочу давать название.
— Глупо, да? — она хихикает, но в смехе — горечь. — Притащилась на вечеринку, напялила чужую одежду… И все ради…
— Это не глупо.
— Глупо. Вы даже не… Вы же не думаете обо мне так. Я просто для вас… Никто…
— Ника…
Она замолкает. Смотрит на меня.
— Ты не "никто", — говорю. Тихо. Четко. — Поняла?
Молчит.
Потом улыбается — мягко, пьяно, беззащитно.
— Ты хороший, Артем. Ты и Арс. Вы оба… хорошие.
Дверь открывается. Арс с бутылкой воды, упаковкой крекеров и чем-то белым в руках — видимо, аптечка.
— Нашел. Как она?
— Живая, — отвечаю. — Разговаривает даже.
— Я правда только из-за вас пришла…
Он садится с другой стороны кровати. Открывает воду, подносит к ее губам.
— Пей. Маленькими глотками.
Она пьет. Послушно, как ребенок.
А я смотрю на них — на нее, на него — и думаю о том, что она сказала.
Из-за нас.
Не из-за вечеринки. Не из-за Макса. Не из-за танцев и выпивки.
Из-за нас.
И эта мысль...
Эта мысль не дает покоя.
Она пьет воду маленькими глотками. Послушно. Доверчиво.
И я не могу перестать смотреть.
На ее губы, касающиеся края бутылки. На тонкие пальцы, придерживающие пластик. На ключицы — острые, хрупкие — которые я впервые вижу так близко.
Слова крутятся в голове. Не отпускают.
— Синичка, — голос хриплый, приходится откашляться. — Что ты имела в виду? Насчет... нас?
Она отстраняется от бутылки. Смотрит на меня — взгляд все еще мутный, но в нем что-то проясняется.
— Я...
И замолкает.
Бледнеет.
— Мне... — она прижимает руку ко рту. — Мне плохо.
Вскакиваю.
— Ванная. Где тут ванная?
— Дверь справа, — Артем уже на ногах, показывает.
Подхватываю ее — легко, почти невесомо — и несу. Она утыкается лицом в мое плечо, дышит тяжело, часто. Тело горячее даже сквозь ткань топа.
Дверь. Свет. Белый кафель.
Опускаю ее у унитаза.
И выхожу.
Стою за дверью. Слышу — и стараюсь не слушать. Звуки, от которых скручивает внутри. Не от брезгливости — от злости. На Дорохова. На себя. На весь этот дерьмовый вечер.
Артем рядом. Молчит. Смотрит в стену.
— Убью его, — говорю тихо.
— Потом.
— Сейчас.
— Потом, — он поворачивается ко мне. Глаза темные, жесткие. — Сначала она. Потом — все остальное.
Ненавижу, когда он прав.
Шум воды. Плеск. Тишина.
Дверь открывается.
И я...
Я забываю, как дышать.
Ника стоит в проеме. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Лицо бледное, но чище — смыла косметику. Глаза — огромные, темные, без туши кажутся еще больше.
И на ней...
На ней только белье.
Белое. Простое. Хлопок, кажется. Никаких кружев, никакого соблазнения. Просто — она. Тонкие плечи. Изгиб талии. Бедра. Ноги.
Боже.
Стою как идиот. Рот приоткрыт. Мозг отключился.
Она проходит мимо нас — шатаясь, придерживаясь за стену — и садится на кровать. Натягивает на колени край одеяла. Не прячется. Просто... сидит.
— Топ испачкала, — бормочет. — Снять пришлось.
Не отвечаю. Не могу.
Краем глаза вижу Артема. Он тоже замер. Тоже смотрит. Лицо непроницаемое, но взгляд...
Взгляд выдает.
Мы оба.
Мы оба на нее смотрим.
И она...
Она поднимает голову. Смотрит на нас. По очереди — сначала на него, потом на меня.
— Я имела в виду то самое, — говорит тихо. — То, что сказала.
Подхожу ближе. Ноги несут сами.
— Какое — то самое?
— Я не хотела идти на эту вечеринку. Вообще. Мне страшно было. И неловко. И я не знала, что надеть, и как себя вести, и...
Она сбивается. Сглатывает.
— Но вы оба подтвердили, что будете. И я подумала... Я подумала, что если вы тут — значит, может быть нормально. Может быть... безопасно.
Безопасно.
Рядом с нами.
Рядом со мной.
Что-то ломается внутри. Какая-то стена, которую я строил годами. Осыпается, как песок.
— Рядом с вами мне легко, — она продолжает. — В чате. Когда мы разговариваем. Когда вы спорите, а я сижу и читаю, и смеюсь... Мне так легко. Так... хорошо.
Артем молчит. Стоит у стены, руки скрещены на груди. Но я вижу — он слушает. Впитывает каждое слово.
А я...
Я не выдерживаю.
Шагаю к кровати. Опускаюсь на край — коленом на матрас, рядом с ее бедрами. Близко. Слишком близко. Чувствую тепло ее тела, запах — что-то легкое, цветочное, сквозь кислый привкус алкоголя.
Поднимаю ее лицо. Двумя пальцами за подбородок. Осторожно. Нежно.
Она не отстраняется.
Смотрит на меня. Глаза блестят.
— Ты говоришь обо мне? — голос низкий, хриплый. — Точно обо мне?
Пауза.
— Или о нем?
Киваю в сторону Артема. Не оборачиваюсь — не могу оторвать взгляд от ее лица.
Она молчит.
Долго.
Потом...
— Об обоих.
Шепот. Еле слышный.
— Я говорю об обоих.
Мир останавливается.
— Я не знаю, что это. Не могу объяснить. Вы такие разные, и вы друг друга ненавидите, и это все так странно, но я... Я чувствую что-то. К тебе. И к нему. Одновременно.
Ее голос дрожит.
— Это ненормально, да? Это неправильно. Нельзя так. Нельзя хотеть быть рядом сразу с двумя, нельзя…
— Тихо.
Она замолкает.
Провожу большим пальцем по ее щеке. Кожа мягкая. Влажная — то ли от воды, то ли от слез.
— Тихо, — повторяю. — Не надо объяснять.
Смотрю на нее.
На эту девочку, которая пришла на чужую вечеринку ради нас. Которая напялила чужую одежду ради нас. Которая сейчас сидит полуголая, пьяная, уязвимая — и говорит то, что никто никогда мне не говорил.
Что рядом со мной ей легко.
Что она чувствует что-то.
Ко мне.
И к нему.
Оборачиваюсь.
Артем смотрит на нас. Лицо — безэмоциональная маска. Но глаза...
В глазах то же, что и у меня.
Растерянность.
И что-то еще.
Что-то, чему я боюсь давать название.
Его пальцы на моем подбородке.
Теплые. Осторожные. Держат так, будто я хрупкая. Будто могу рассыпаться.
Смотрю в его глаза — темные, почти черные в полумраке комнаты. В них что-то, чего я раньше не видела. Что-то голодное и нежное одновременно.
И я...
Тянусь к нему.
Сама. Без мыслей. Без страха. Просто — тянусь.
Губы касаются его губ.
Мягко. Невесомо. Как вопрос.
И он отвечает.
Его рука — та, что держала мой подбородок — скользит на затылок. Пальцы зарываются в мокрые волосы. Притягивает ближе. Целует — уже не вопрос. Утверждение.
У него вкус водки и чего-то мятного. Губы теплые, настойчивые. Требовательные.
Я знаю, что делаю.
Знаю — и не могу объяснить.
Почему не страшно. Почему нет той привычной скованности, которая душит меня каждый раз, когда кто-то подходит слишком близко. Почему тело само подается вперед, пальцы сами цепляются за его рубашку.
Может, алкоголь.
Может, усталость.
А может — это просто он. Арс. Тот, с кем я переписываюсь ночами. В кого я влюблена так долго, что даже стыдно это говорить вслух… Тот, кто называет меня Синичкой. Тот, кто смотрит так, будто я…
Единственная в мире.
Он подается вперед — и я падаю на спину. Матрас пружинит. Подушка мягкая под затылком. А он — надо мной. Тяжелый. Горячий. Настоящий.
Целует сильнее.
Губы, подбородок, шея. Дыхание опаляет кожу. Руки — везде. На плечах, на талии, на бедрах. Жадные, но осторожные. Будто боится сломать, но не может остановиться.
Я не хочу, чтобы останавливался.
Запрокидываю голову. Закрываю глаза. Чувствую все — каждое прикосновение, каждый вдох, каждое биение его сердца сквозь ткань рубашки.
И потом...
Потом его нет.
Резко. Внезапно. Холодный воздух вместо тепла.
Открываю глаза.
Артем.
Он стоит между нами. Одной рукой отодвинул Арса — тот отступил на шаг, дышит тяжело, глаза дикие. Другой рукой Артем тянет одеяло, накрывает меня. Целиком. До подбородка.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — голос ровный. Холодный. — Ты пьяная.
— Я...
— Ты не соображаешь. Утром пожалеешь.
Смотрю на него.
На это непроницаемое лицо. На сжатую челюсть. На глаза — темные, напряженные.
Он думает, что защищает меня.
От Арса. От себя. От меня самой.
Но он не понимает.
Господи, они оба и не догадываются, как сильно я ими одержима…
Я соображаю. Я все соображаю. Алкоголь — да, в крови. Голова — да, кружится. Но мысли... Мысли ясные. Яснее, чем когда-либо.
Я хочу этого.
Хочу его.
Обоих.
Откидываю одеяло. Встаю — резко, быстро, пока он не успел отступить.
И целую его.
Артема.
Он замирает. Каменеет. Губы — неподвижные, жесткие.
Но я не отстраняюсь.
Целую мягче. Нежнее. Не требую, но очень прошу.
И он...
Он отвечает.
Не сразу. Не так, как Арс. Медленнее. Осторожнее. Будто пробует. Будто не верит.
Его руки поднимаются — ложатся на мои плечи. Не отталкивают. Держат.
У него другой вкус. Не водка — что-то горьковатое, цитрусовое. И целует он по-другому. Сдержанно. Контролируемо. Но под этим контролем — огонь. Чувствую, как он сдерживается. Как держит себя в руках.
И тогда...
Слезы.
Откуда-то изнутри, из самой глубины. Горячие. Соленые. Катятся по щекам, и я не могу их остановить.
Почему плачу — не знаю. От облегчения? От страха? От того, что впервые в жизни делаю что-то настоящее? Что-то, что давно хотела, но о чем я потом дико пожалею?
Он отстраняется.
Смотрит на меня. На мокрые щеки. На дрожащие губы.
И его лицо...
Меняется.
Жесткость исчезает. Холод тает. Остается что-то другое — мягкое, почти болезненное.
— Эй, — шепчет. — Эй, не надо.
Большие пальцы касаются моих щек. Смахивают слезы. Нежно. Бережно. Так, будто я и правда могу рассыпаться.
— Не плачь. Пожалуйста. Не плачь.
Голос тихий. Хриплый. Совсем не похожий на того Артема, который минуту назад говорил про "не соображаешь".
Всхлипываю.
— Я не знаю, почему...
— Тихо. Не надо объяснять. Иначе, мне тоже придется объяснить, почему ты сводишь меня с ума…
Он притягивает меня к себе. Обнимает. Просто обнимает — без поцелуев, без требований. Подбородок ложится на макушку. Руки — теплые, крепкие — обхватывают плечи.
И я плачу.
В его рубашку. Тихо, беззвучно. Чувствую, как он гладит меня по спине. Медленно. Ритмично. Успокаивающе.
Краем глаза вижу Арса.
Он стоит в стороне. Смотрит на нас. Лицо странное — не злое, не ревнивое. Растерянное. Будто не знает, что делать. Куда себя деть.
Протягиваю руку.
К нему.
Моя рука тянется сама — я даже не успеваю подумать, не успеваю взвесить «за» и «против». Это движение происходит на уровне инстинктов, просто потому что иначе я разорвусь на части.
Арс реагирует мгновенно, словно ждал этого жеста. Он делает шаг навстречу, перехватывая мою ладонь. Его пальцы обжигают — горячие, шершавые, наэлектризованные. Он держит меня неуверенно, без привычной жесткости: не сжимает до боли, но и не отпускает, словно боится, что я передумаю, если он ослабит хватку.
Артем по-прежнему за моей спиной. Я чувствую вес его ладоней на своих плечах. Тяжелые. Теплые. Надежные. Он не тянет меня назад, не давит, требуя подчинения. Он просто есть. Он — моя опора. И от осознания того, что он не уходит, внутри что-то с треском ломается, освобождая место для нового чувства.
Я стою между ними. В эпицентре шторма, который вдруг затих.
Слезы высыхают на щеках, стягивая кожу соленой коркой. Дыхание все еще рваное, легкие горят, но эта боль уже не убивает. Она ощущается иначе… странно. Слишком живо. Слишком остро, будто с меня содрали кожу, и теперь каждое дуновение ветра отдается дрожью во всем теле.
— Все нормально? — голос Арса звучит глухо, с хрипотцой.
Я киваю, хотя сама не верю в этот жест. Нормально? Разве то, что происходит, может быть нормальным?
— Мне просто… — слова застревают в горле, путаются в мыслях. — Мне нужно немного времени… Пожалуйста.
Артем понимает без лишних объяснений. Он первым отступает на шаг, убирая руки с моих плеч. Холод тут же кусает кожу там, где только что было его тепло. Он не уходит совсем — просто дает мне пространство, воздух, который мне так нужен. Но его взгляд остается на мне — внимательный, серьезный, темный. Он держит меня этим взглядом крепче любых оков, не давая упасть.
Арс остается ближе. Он не разрывает дистанцию.
— Я здесь, — произносит он.
Два простых слова. Без подтекста, без игры. Просто констатация факта.
Я поднимаю на него глаза. Он смотрит прямо, не пытаясь спрятаться за привычной маской цинизма. В его глазах плещется тревога, остатки злости и что-то еще… что-то пугающе мягкое, совсем ему не свойственное.
— Ты меня напугал сегодня, — выдыхаю я, признаваясь в собственной слабости.
Его губы дергаются в кривой, виноватой усмешке.
— Ты нас всех напугала, Ника.
— Прости.
— Не за что тебе извиняться.
Тишина, повисшая между нами тремя, больше не давит бетонной плитой. Она стала другой — тягучей, теплой, живой. В ней можно даже дышать.
Я делаю шаг к Арсу. Почти неосознанно, ведомая невидимой нитью. Вдыхаю его запах — терпкий, острый. Это не перегар и не шлейф чужих женских духов. Это запах грозы и кожи. Мужской запах…
— Арс… — шепчу его имя, пробуя на вкус.
Он наклоняется ко мне. Медленно, давая мне тысячу возможностей отступить, оттолкнуть, убежать.
Но я не отступаю.
Наши губы встречаются осторожно. Неловко. Без напора и властности. Это поцелуй не про страсть, сжигающую города. Это поцелуй-вопрос. Проверка.
Он целует меня так бережно, будто я сделана из тончайшего стекла и могу рассыпаться от одного неверного движения. Его нежность пугает и одновременно лечит.
И мне… хорошо.
Глупо, тепло и до дрожи спокойно.
Я отстраняюсь первой, чувствуя, как заполошно колотится сердце в груди.
— Прости… — снова срывается с губ.
— Не извиняйся, — он едва заметно качает головой, его глаза потемнели. — Пожалуйста, только не это.
Я перевожу взгляд за его спину. На Артема.
Он все видел. Каждую секунду, каждое прикосновение. Он не отвернулся, не скривился, не ушел, хлопнув дверью. Он принял это.
— Иди ко мне, — говорит он тихо, но в этом тоне звучит та сила, которой невозможно сопротивляться.
И я подхожу.
Он берет мое лицо в ладони — уверенно, по-хозяйски, но с невероятной бережностью. Его прикосновение другое. Оно глубже. Фундаментальнее. От Арса кружится голова, как от вина, а от Артема внутри наступает штиль. Тишина, в которой хочется раствориться.
— Ты правда не «никто», — повторяет он, глядя мне в душу. — Запомни это раз и навсегда.
И целует.
Медленно. Без спешки. Его поцелуй — это не вопрос, а утверждение. Не яркая вспышка, а ровное, мощное тепло, которое разливается по венам, достигая кончиков пальцев. Он целует так, словно ставит печать. Словно говорит: «Я тебя держу».
У меня перехватывает дыхание от этой интенсивности.
Когда я отрываюсь от его губ, сил стоять почти нет. Я прижимаюсь лбом к его широкой груди, прячу лицо в ткани его рубашки. Слышу, как под ней гулко и размеренно бьется его сердце.
— Я люблю вас, — слова вырываются сами, неожиданно для меня самой. Я не планировала это говорить. Не собиралась признаваться в этом безумии. — Я… люблю. Обоих. И боюсь этого до смерти. И не знаю, как правильно. Но это правда.
Они молчат.
Кажется, не потому что им нечего сказать. А потому что сейчас любые слова будут лишними.
Я чувствую, как рука Арса ложится мне на спину, между лопаток, обжигая даже через одежду. Артем продолжает сжимать мое плечо.
И впервые в жизни я не чувствую себя лишней. Не чувствую себя грязной или неправильной. Мне не нужно выбирать, разрывая сердце напополам. Не нужно объяснять необъяснимое. Не нужно оправдываться за то, кого я люблю.
Я просто дышу.
Где-то на краю сознания я понимаю: дальше будет сложно. Чертовски сложно. Общество скажет, что это неправильно. Мораль закричит, что это опасно.
Но сейчас…
Сейчас это самое настоящее, самое честное чувство, которое я вообще ощущала…
Арс первый оттаял. Он жестко прижимает меня спиной к себе и, повернув мое лицо, целует. Поцелуй углубляется сразу же, и меня ведет. Кожа к коже, я ощущаю его ладонь на животе и мне хочется, чтобы он больше никогда меня не отпускал…
Его губы настойчивы, и именно они начинают наш общий, медленный конец. Я выгибаюсь, когда он ведет губами по скуле, ниже, к шее и лишь после замирает и я слышу горячее обжигающее дыхание.
— Если ты так и будешь стоять, я вышвырну тебя вон…
— Она будет против… — Артем тихо отзывается. его ладонь я ощущаю на своем втором плече. — И чтобы выкинул, и чтобы это все продолжить… Утром…
— Утром и обсудим… Считаю до…
Артем не дает ему договорить, он впивается в мои губы, впечатывая только свой запах и вкус. Он тоже выпил, но наверное, меньше Арса, и, тем более меня. Я запускаю пальцы в его волосы и он стонет мне в рот, замирая на секунду. Я отвечаю подобным стоном и он сжимает мою талию сильнее, а после накрывает грудь.
Их вещи летят со скоростью света на пол. Я жадно сдираю футболку и рубашку, я позволяю себе так много… Словно это первый и последний раз… Господи… Если обо всем узнают родители, мне будет не до смеха.
На удивление, Артем первый теряет контроль. У меня он давно потерялся, но когда он швыряет меня на кровать животом и моментально лишает меня девственности, все теряет смысл. Я сперва жду боль. Как рассказывают везде, как обещали все подруги и мама… Но мне не больно… Только слышу шипение сзади:
— Твою мать, малышка, ты блять не сказала… Блять… Блять…
— А ты удивлен, да? — Арс обходит кровать и поднимает меня, нежно и ласково целует, и от этого контраста я теряюсь. — Чтобы Синичка и была с кем-то еще?..
— Я блять надеялся, что она не лишится девственности так глупо! — шипит Артем.
— Я понимаю, что делаю! — шепчу в губы Арса. — Мне… Мне совсем не больно… Правда…
Артем наклоняется. Я чувствую спиной его влажную грудь и без задней мысли кусаю губу Арса. Тот ухмыляется, пока Артем шепчет мне в волосы:
— Никому тебя не отдам…
— Ага… — выдыхаю я. — Только Арс с тобой не согласен… — я встречаюсь с бешенным взглядом Арса. Он усмехается, берет меня за бедра и переворачивает.
— Кардинально, основательно и совершенно не согласен, гений, — Арс заполняет меня и все уходит на другой план…
Артем никак на него не реагирует. Только опускается к губам и властно целует, забирая последние крохи самообладания…
Первое, что я чувствую, открывая глаза, — это запах. Смесь дорогого табака, секса и ее духов, которые въелись, кажется, даже в обои.
В комнате душно. Солнце уже пробивается сквозь плотные шторы, разрезая полумрак пыльными полосами света. Я лежу неподвижно несколько секунд, позволяя реальности догнать меня. Вчерашний вечер кажется галлюцинацией, но тяжесть чужого тела рядом и сбитые простыни говорят об обратном.
Поворачиваю голову.
Ника спит. Ее лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты, а темные волосы разметались по подушке хаотичными волнами. На плече — темный след. Мой. От этого вида внутри вспыхивает глухое, собственническое удовольствие.
Артем спит с другой стороны. Даже во сне он выглядит напряженным, словно готов в любой момент подорваться и решать проблемы.
Мы в одной постели. И самое безумное — в этом нет ничего неправильного. Наоборот. Пазл наконец-то сошелся, и картинка стала целостной.
Я аккуратно, стараясь не разбудить, выбираюсь из-под одеяла. Тело ломит, но это приятная усталость. Нахожу пачку сигарет на тумбочке, вытягиваю одну. Щелчок зажигалки кажется оглушительным в этой тишине.
Затягиваюсь глубоко, до головокружения. Дым заполняет легкие, немного прочищая мысли.
Шорох простыней за спиной. Я не оборачиваюсь, но спиной чувствую, как кто-то садится.
— Дай и мне, — голос Артема звучит низко, хрипло, словно по связкам прошлись наждачкой.
Я поворачиваюсь. Он сидит, потирая лицо ладонями. Смотрит на меня — взгляд мутный после сна, но осознанный. В нем нет ни осуждения, ни неловкости. Только спокойное принятие того факта, что мы перешли черту, из-за которой возврата нет.
Протягиваю ему сигарету. Он берет ее, задевая мои пальцы своими. Затягивается, прикрыв глаза, и выдыхает дым в потолок.
Мы молчим. Слова сейчас — лишний мусор. Мы оба знаем, что произошло. И оба знаем, что никто из нас не отступит.
Ника шевелится.
Мы оба одновременно переводим взгляд на нее.
Она распахивает глаза резко, будто выныривает из глубокой воды. Сначала во взгляде паника — она не сразу понимает, где находится. Потом фокус настраивается. Она видит меня. Потом замечает Артема с сигаретой.
Вспышка осознания.
Ее щеки моментально заливает густой румянец. Она судорожно хватает край одеяла и тянет его вверх, прячась до самого подбородка, будто мы не видели ее полностью всего несколько часов назад. Будто это одеяло может спрятать ее от того напряжения, которое до сих пор вибрирует в воздухе.
— Доброе утро, — усмехаюсь я, наблюдая за ее метаниями.
Ника опускает глаза. Ей неловко. Она смущена до предела. Ее зубы впиваются в нижнюю губу — нервный жест, который я уже выучил наизусть. Она прикусывает нежную кожу, оставляя белый след, который тут же наливается кровью.
Меня перемыкает.
Я наклоняюсь и ловлю ее лицо ладонью. Сжимаю щеки, заставляя поднять на меня взгляд и разжать зубы.
— Не делай так, — говорю тихо, но жестко.
— Что?.. — ее голос дрожит.
— Не кусай губы, Ника.
— Почему? — она теряется, в глазах плещется непонимание пополам со страхом.
Я провожу большим пальцем по ее нижней губе, освобождая ее из плена зубов. Она горячая и припухшая.
— Потому что меня это возбуждает, — чекане слова, глядя ей прямо в глаза. — А если я снова начну, мы отсюда до вечера не выйдем.
Она вспыхивает еще сильнее, если это вообще возможно, но послушно замирает. Артем за моей спиной тихо хмыкает, туша бычок в пепельнице.
— Нам пора, — говорит он, разрушая этот вакуум.
Я неохотно отпускаю лицо Ники и выпрямляюсь. Реальность, к сожалению, никто не отменял.
Мы начинаем собираться. Это странный процесс — одеваться в одной комнате, стараясь не смотреть на Нику слишком откровенно, но то и дело сталкиваясь взглядами. Воздух все еще наэлектризован.
Я натягиваю джинсы, ищу рубашку. Артем уже в брюках.
— Черт… — тихий стон Ники заставляет нас обернуться.
Она стоит у кресла, держа в руках то, что когда-то было ее топом. Тонкая ткань безнадежно испорчена. Бретелька оторвана «с мясом», по боковому шву пошла внушительная стрелка. А еще он грязный.
— Боже… — шепчет Ника, растерянно вертя в руках этот лоскут. — Мне не в чем идти. Я не могу выйти так.
В ее голосе слышатся нотки паники. Она оглядывается по сторонам, будто надеется, что шкаф в пустейшем доме чудесным образом родит ей новую блузку.
Артем подходит к ней. Оценивает масштаб катастрофы одним коротким, тяжелым взглядом. Он уже успел натянуть свою черную футболку, но, не говоря ни слова, берется за край и стягивает ее обратно через голову.
На шее виднеется красноватый след.
— Надень, — он протягивает ей теплую ткань. Спокойно. Буднично. Словно отдает ей не одежду, а часть своей защиты.
Ника смотрит на него широко распахнутыми глазами, потом неуверенно берет футболку. Я вижу, как у нее дрожат пальцы, когда она натягивает вещь через голову.
Она тонет в ней.
Футболка Артема на ней выглядит как короткое платье. Плечевой шов сползает куда-то к локтю, открывая ключицу, подол доходит до середины бедра.
Я залипаю. Это зрелище бьет под дых сильнее, чем если бы она стояла голой. В этой огромной мужской одежде она кажется такой хрупкой, такой… присвоенной. На ней стоит метка. Теперь любой, кто посмотрит, поймет: эта девочка занята.
— Спасибо, — выдыхает она, одергивая край.
— А ты, брат? — я вскидываю бровь, глядя на Артема. — Пойдешь топлес?
— Какой я тебе брат?
Артем невозмутимо подхватывает свой пиджак со спинки стула. Резким движением накидывает его прямо на голое тело. Застегивает одну пуговицу, оставляя глубокий V-образный вырез, в котором виднеется рельеф грудных мышц и темная дорожка волос, уходящая вниз.
Строгий дорогой пиджак на голое тело — это выглядит дико и чертовски стильно. В этом есть какой-то порочный шик, небрежная элегантность, от которой веет уверенностью ебаного альфа-самца. Словно он не просто отдал футболку девушке, а только что вышел с показа мод, где главный тренд сезона — абсолютный, неприкрытый разврат.
— Ну ты даешь, — присвистываю я, окидывая его взглядом.
Он лишь пожимает плечами, поправляя лацканы. Его лицо остается невозмутимым, будто ходить так — его обычное дело.
— У меня нет выбора, — бросает он сухо. — Идем.
Он берет со стола телефон и ключи от машины. Я подхватываю свои вещи. Ника мнется у двери, судорожно сжимая в кулаке край его футболки, которая доходит ей почти до колен.
— Эй, — я подхожу к ней вплотную, наклоняюсь к самому уху. — Расслабься. Ты под охраной.
Она вздрагивает от моего шепота, поднимает глаза. В них все еще плещется смущение, смешанное с каким-то шальным блеском. Вчерашняя ночь изменила ее.
Изменила нас всех.
Мы выходим в коридор. Дом еще спит, в коридорах пусто и тихо. Мягкий ковролин глушит шаги.
На лестнице я на секунду замираю, смотрю на наше отражение.
Зрелище, достойное обложки какого-нибудь скандального журнала.
Я — взъерошенный, с расстегнутой на три пуговицы рубашкой, с помятым лицом.
Артем — сосредоточенный, мрачный, в пиджаке на голое тело, похожий на телохранителя, который только что уложил десяток врагов.
И Ника посередине. Маленькая, хрупкая, утонувшая в мужской футболке, с растрепанными волосами и припухшими губами.
Она выглядит… зацелованной. Любимой. Нашей.
Я не сдерживаюсь. Делаю шаг, встаю у нее за спиной, глядя в зеркало прямо ей в глаза. Кладу ладони ей на талию, поверх грубой ткани футболки Артема. Чувствую, как она замирает, перестает дышать. Ее спина вжимается в мою грудь. Она ищет опору. И находит.
Артем не вмешивается. Он ловит мой взгляд в отражении. В его глазах — темное, густое одобрение. Никакой ревности. Никакого соперничества. Мы сейчас как монолитная стена вокруг нее. Два цепных пса и их сокровище.
— Тебе идет, — шепчу я, касаясь губами ее виска.
Ника краснеет так, что даже уши становятся пунцовыми, но не отстраняется. Наоборот, чуть откидывает голову назад, прикрывая глаза. Я вижу, как бьется жилка на ее шее. Быстро, заполошно.
В холле на первом этаже светло и прохладно. Но срач стоит такой, словно тут была беспредельная вечеринка… ой, точно.
Так и есть.
Хорошо что дверь нараспашку открыта.
Ника дергается, пытаясь натянуть футболку пониже, словно это поможет скрыть ее голые ноги. В ее движениях снова появляется паника. Ей кажется, что все сейчас уставятся на нее, начнут тыкать пальцами…
— Голову выше, — командует Артем.
— Иди, — говорю тихо. — Никто тебя не тронет. Пусть только попробуют посмотреть косо.
Она выдыхает, расправляет плечи — насколько это возможно в ее состоянии — и идет следом за Артемом. Я замыкаю шествие. Я чувствую себя хищником, охраняющим свою территорию. Если кто-то сейчас вякнет или ухмыльнется — я просто разобью лицо. Без разговоров.
Но никто кажется даже не проснулся.
Мы выходим на улицу. Утренний воздух, свежий и влажный, бьет в лицо, прочищая мозги.
Артем снимает сигнализацию с внедорожника. Я присвистываю, не ожидая, что это его тачка. Фары моргают приветливым лэдовским светом.
Он открывает заднюю дверь для Ники. Она забирается внутрь, сразу забиваясь в угол, подальше от тонированного окна.
Я падаю на переднее пассажирское. Артем занимает место водителя. Хорошо, что я сюда ехал на машине Сани.
В салоне тихо. Пахнет кожей, дорогим ароматизатором и… теперь уже нами. Это напряжение никуда не делось, оно просто сменило полярность. Стало тягучим, обещающим.
Артем заводит двигатель. Мотор рычит, вторя моему внутреннему состоянию. Он не торопится трогаться. Поворачивает голову ко мне, потом смотрит в зеркало заднего вида на Нику.
— Ни о чем не жалей, — произносит он.
— Ни о чем, — отзываюсь я, доставая новую сигарету, но не прикуривая. Просто кручу ее в пальцах, успокаивая нервы.
С заднего сиденья доносится тихий, но твердый голос:
— Ни о чем.
Мы переглядываемся с Артемом. На его губах мелькает едва заметная ухмылка.
Тачка срывается с места, выезжает на трассу. Я смотрю на виды за окном, но не вижу ничего. Перед глазами все еще стоит картина в зеркале лифта.
Мы влипли. Капитально. И, черт возьми, мне это нравится.
Ключ не попадает в замочную скважину.
Пальцы дрожат — то ли от утреннего холода, то ли от недосыпа, то ли от чего-то еще. Солнце едва встало, и подъезд пахнет сыростью и чьим-то завтраком. Яичница. Кто-то уже жарит яичницу в шесть утра воскресенья.
Со второй попытки — получается.
Дверь открывается бесшумно. Разуваюсь, держа кроссовки в руках, чтобы не шуметь. Один шаг, второй…
— Вероника.
Замираю.
Мама стоит в дверях кухни. Не в халате — одетая. Полностью. Блузка, юбка, собранные волосы. Будто не ложилась. Или встала очень, очень рано.
Или не спала вовсе.
— Мам, я…
— На кухню.
Голос — ледяной. Ни крика, ни истерики. Хуже. Этот тон я знаю. Этот тон означает, что все плохо. По-настоящему плохо.
Иду за ней на негнущихся ногах.
На кухне — отец. Сидит за столом, руки сложены перед собой. Кружка с чаем, нетронутая. Когда я вхожу, поднимает взгляд.
Молчит.
Это еще хуже, чем мамин тон.
— Садись, — мама указывает на стул напротив.
Сажусь. Кроссовки все еще в руках — забыла выпустить. Кладу их на пол, и звук кажется оглушительным.
— Мам, я могу объяснить...
— Можешь? — она достает телефон. Свой телефон. — Тогда объясни вот это.
Экран поворачивается ко мне.
Фотография. Вчерашняя вечеринка. Я — в толпе, со стаканчиком в руке. Смеюсь. Рядом — размытые силуэты, чьи-то руки, мелькающие огни.
Кто-то выложил в сторис.
Кто-то, на кого подписана мамина коллега. Или соседка. Или еще кто-то из бесконечной сети маминых знакомых, которая опутывает этот город как паутина.
— Это... — горло пересыхает.
— Вечеринка, — мама произносит это слово как ругательство. — Ты сказала, что ночуешь у Лизы. Готовитесь к семинару. Так ты сказала.
Молчу. Нечего сказать. Попалась.
— А на деле — пьянка. Посреди ночи. С чужими людьми. С парнями.
— Я не пила, — вырывается само. — Там был сок. Просто сок в стаканчике.
— Неважно! — мама повышает голос. — Важно, что ты солгала. Нам. Своим родителям.
Отец молчит. Смотрит на свои руки. Но я вижу, как напряжены его плечи. Как желваки ходят под кожей.
— И это не первый раз, — мама продолжает, и ее голос набирает обороты. — Думаешь, я не замечала? Поздние возвращения. Эта чужая кофта, которую ты так и не вернула. Телефон, который ты прячешь. Улыбки без причины.
Каждое слово — как удар. Точный, выверенный. Она следила. Все это время — следила, копила, ждала подходящего момента.
— Мам…
— Кто он?
— Что?
— Парень. Кто он? Тот, чья кофта? Тот, ради которого ты врешь и шляешься по ночам?
Шляешься.
Слово бьет наотмашь. В груди вспыхивает что-то горячее, злое.
— Я не шляюсь.
— А как это называется? — мама всплескивает руками. — Скажи мне, Вероника, как это называется? Приличная девушка, из хорошей семьи, с хорошим воспитанием — и что? Вечеринки до утра? Ложь? Чужая одежда?
— Это просто кофта!
— Сегодня кофта, а завтра что? Завтра ты ему отдашься, он тебя использует и все, дальше мне вытирать твои сопли?!
Вот оно. Вот оно. Всегда одно и то же. Скользкая дорожка, неизбежное падение, ужасное будущее. Мама видит катастрофу в каждом шаге в сторону от ее правил.
— Мам, мне двадцать лет, — голос дрожит, но я заставляю себя продолжать. — Двадцать. Я взрослая.
— Взрослая? — она смеется. Горько, некрасиво. — Взрослые не врут родителям. Взрослые не ведут себя как...
— Как кто? Договори!
Она осекается. На секунду — только на секунду — в ее глазах мелькает что-то похожее на сомнение.
Но потом лицо снова каменеет.
— Мы тебя не так воспитывали.
— Вы меня воспитывали в клетке!
Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Громкие, злые, настоящие. Такие настоящие, что самой становится страшно.
Тишина.
Отец поднимает голову. Смотрит на меня — и в его взгляде что-то новое. Не злость. Что-то похожее на... растерянность?
— Что ты сказала? — мамин голос — шепот.
— Я сказала — в клетке! — повторяю, и теперь уже не могу остановиться. Плотина рухнула, и все, что копилось годами, рвется наружу. — Нельзя то, нельзя это. Не ходи туда, не дружи с теми. Будь хорошей, будь правильной, будь удобной!
— Мы хотим тебе добра!
— Вы хотите, чтобы я была вами! Вашей копией! Чтобы жила по вашим правилам, боялась вас!
— Вероника!
— Я не вы! — кричу, и голос срывается. — Я — это я! И я хочу жить! Просто жить, понимаешь? Ходить на вечеринки, дружить с кем хочу, возвращаться когда хочу! Мне двадцать лет, и я ни разу — ни разу! — не была на нормальной тусовке до этого! Потому что вы...
Слезы. Откуда-то берутся слезы, и я ненавижу их. Ненавижу, что плачу. Ненавижу, что голос дрожит. Ненавижу, что они видят меня такой — маленькой, жалкой, сломанной.
— Потому что вы все запрещали, — заканчиваю уже тише. — Всегда.
Мама открывает рот — и я не хочу слышать.
Не могу.
Вскакиваю. Стул с грохотом отлетает назад. Выбегаю из кухни — по коридору, к себе, в свою комнату, в единственное место, где можно спрятаться.
Дверь захлопывается за мной.
Поворачиваю защелку.
И только тогда позволяю себе упасть.
Сползаю по двери на пол. Колени к груди, руки вокруг коленей. Слезы текут — горячие, злые, соленые. Кусаю губу, чтобы не всхлипывать в голос, но получается плохо.
Стук в дверь.
— Вероника, открой.
Не отвечаю.
— Вероника, мы не закончили разговор. Не смей так себя вести!
Снова молчу. Прижимаюсь спиной к двери сильнее, будто мама может выбить ее одним взглядом.
— Мы не хотим тебе плохого, — ее голос чуть мягче. Но только чуть. — Мы хотим тебя защитить. Ты не понимаешь, какой мир там, снаружи. Какие люди. Что они могут сделать с доверчивой девочкой.
Доверчивой девочкой.
Мне двадцать лет. Я взрослый человек. А для нее — все еще доверчивая маленькая девочка.
— Эти твои новые друзья... откуда ты знаешь, что им можно верить? Откуда ты знаешь, чего они хотят?
Артем, читающий вслух надписи на дорожных знаках смешными голосами. Арс, стаскивающий кофту, потому что я замерзла. Звезды над ночной трассой.
С ними я могу быть собой…
— Ты их не знаешь, — говорю сквозь слезы. Тихо, себе под нос. Она, наверное, не слышит.
— Что?
— Ты их не знаешь! — повторяю громче. — Ты даже не спросила, кто они! Не спросила, как мы познакомились! Просто решила, что они плохие, потому что... потому что что? Потому что я с ними провела время?
Пауза.
— Вероника…
— Уйди. Пожалуйста.
Голос ломается на последнем слове. Жалкий, просящий. Ненавижу.
— Мы еще поговорим, — говорит мама. — Когда ты успокоишься. Когда будешь готова слушать.
Шаги. Удаляющиеся, тяжелые.
Тишина.
Сижу на полу, прижавшись к двери. Слезы высыхают на щеках — стягивают кожу, оставляют соль. За окном светлеет. Обычное воскресное утро. Где-то там — люди просыпаются, пьют кофе, строят планы на день.
А я — здесь. В своей комнате-клетке. С родителями, которые меня любят. Которые хотят мне добра. Которые душат этой любовью и этим добром так, что нечем дышать.
Телефон в кармане вибрирует.
Достаю. Экран расплывается от слез.
«Клуб анонимных полуночников»
Арс: синичка, ты как добралась?
Артем: напиши когда проснешься
Арс: мы волнуемся
Смотрю на сообщения. Долго, пока экран не гаснет сам.
Они волнуются.
Эти люди, которых мама считает опасными. Эти «плохие компании», от которых меня всю жизнь ограждали.
Они — волнуются.
Разблокирую телефон. Пальцы дрожат.
Печатаю.
Пальцы зависают над экраном.
Что написать?
Правда застревает где-то в горле. Даже в текстовом виде. Они ведь не знают о моей ситуации дома…
Набираю. Стираю. Набираю снова.
дома. попалась
Отправляю раньше, чем успеваю передумать.
Ответ приходит мгновенно — будто они оба сидели и ждали. Наверное, так и было.
Арс: черт
Арс: насколько плохо?
Смеюсь. Тихо, горько, в пустоту комнаты. Насколько плохо. Как объяснить — насколько?
Мама видела фото с вечеринки. Кто-то выложил в сторис… ее знакомая скинула
Артем: ох
Артем: сочувствую синичка
Арс: и что она сказала?
Что сказала. Что сказала…
Пальцы дрожат. Экран плывет — снова слезы. Господи, откуда их столько. Я думала, все уже выплакала.
много чего
неважно
Арс: ника
Арс: важно
Арс: расскажи
Нет. Нет, нет, нет. Если расскажу — станет реальным. Если напишу мамины слова — они останутся здесь, в этом чате, навсегда. Черным по белому. Доказательство того, какая я на самом деле. Какая у меня семья. Какой бардак — моя жизнь.
просто…
она считает что я связалась с плохой компанией
что меня испортят
Пауза. Длинная. Вижу, как Артем печатает — появляется, исчезает, появляется снова.
Артем: мы?
Артем: но мы же ничего не...
Арс: подожди
Еще одна пауза. Арс печатает. Долго.
Арс: синичка, послушай
Арс: родители иногда такое говорят
Арс: это не значит что они правы
Арс: это значит что они напуганы
Напуганы.
Мама — напугана?
Мама, которая смотрела на меня ледяными глазами. Мама, которая произносила слова как пощечины. Мама, которая всегда — всегда — знает, как правильно.
Она — напугана?
Что-то щелкает внутри. Не понимание — нет. Что-то другое. Что-то жесткое, защитное. Панцирь, который нарастает поверх открытой раны.
Я знаю, что будет дальше.
Знаю так ясно, будто уже прожила это.
Если я продолжу с ними общаться — будут еще вечеринки. Еще поздние возвращения. Еще ложь, потому что правду сказать невозможно. И рано или поздно — еще один скандал. Еще хуже. Еще больнее.
А потом — мама узнает про Арса. Про кофту. Про то, как он смотрит на меня. Про то, как я смотрю на него.
Про Артема, про мои чувства к нему, к обоим…
И тогда будет война.
Настоящая война, не просто утренний допрос на кухне. Война, в которой я проиграю. Потому что я всегда проигрываю. Потому что я живу в их доме, ем их еду, завишу от их денег. Потому что я — их дочь, и это
Артем: ника, ты там?
Арс: напиши что-нибудь
Арс: пожалуйста
Пожалуйста.
Сердце сжимается. Больно, физически больно — где-то под ребрами, слева, там, где положено болеть сердцу в плохих романах.
Оказывается, это не метафора. Это правда болит.
мне нельзя с вами общаться
Отправляю. Смотрю на сообщение. Оно выглядит таким маленьким. Таким окончательным…
Арс: что???
Артем: в смысле нельзя
Артем: так мама сказала?
Арс: ника, это бред
Арс: тебе двадцать лет
Арс: никто не может тебе запретить
Может. Еще как может. Ты не знаешь мою маму, Арс. Ты не знаешь, как она умеет делать жизнь невыносимой. Молчанием. Взглядами. Вздохами. Бесконечным, изматывающим давлением, от которого хочется лезть на стену.
вы не понимаете
это моя семья
я не могу просто…
Не заканчиваю предложение. Не знаю, как закончить.
Просто — что? Просто уйти? Просто наплевать? Просто выбрать вас вместо них?
Я не могу.
Я слишком маленькая для такого выбора. Слишком слабая. Слишком... привязанная. Корни, которые уходят так глубоко, что вырвать их — значит вырвать себя.
Арс: синичка
Арс: давай ты поспишь и мы встретимся
Арс: поговорим нормально
Арс: не в переписке
Нет.
Если увижу его — сломаюсь. Если услышу голос Артема, увижу эти дурацкие карие глаза, которые смотрят так, будто я что-то значу — не смогу. Не удержусь. Выберу их, и тогда…
Тогда все рухнет.
Артем: ника, мы просто хотим помочь
Артем: что бы там ни случилось
Артем: мы на твоей стороне
На моей стороне.
Слезы снова текут. Я даже не всхлипываю — просто течет вода из глаз, и все.
На моей стороне. Они — на моей стороне. А я сейчас сделаю им больно, потому что у меня нет выбора, потому что я трусиха, потому что проще убежать, чем сражаться.
простите
мне правда очень жаль
вы классные
но я не могу
простите
Отправляю — и сразу перехожу в настройки чата.
Пальцы действуют сами. Будто не я управляю — будто кто-то другой, кто-то взрослый и решительный, кого во мне нет, но кем я притворяюсь.
Нажимаю.
Нажимаю.
Нажимаю.
Экран гаснет.
Сижу на полу, телефон в руках. Черный экран — как провал. Как дыра, в которую я только что столкнула что-то живое.
За стеной — шаги. Мама ходит по кухне, гремит посудой. Жизнь продолжается. Воскресное утро, обычный день, все как всегда.
Только внутри — пусто.
Так пусто, будто кто-то вынул из меня что-то важное и забыл положить обратно.
Открываю инстаграм. Не свой — его. Арса.
Страница открывается. Он не закрыл аккаунт, ему нечего скрывать. Последнее фото — неделю назад, размытый закат с крыши. Подпись:
Он живет. Будет жить дальше. Будут новые фото, новые закаты, новые ночные поездки. Может, новая девочка — которая не испугается, не сбежит, не заблокирует его в шесть утра воскресенья.
Нормальная девочка. Свободная.
Не я.
Закрываю приложение. Открываю снова.
У Артема как обычно ничего не обновилось. Ни одного нового поста…
Закрываю.
Это лучше, говорю себе. Так — лучше. Смотреть издалека. Знать, что у них все хорошо. Не лезть, не ломать, не тащить в свой бардак.
Так — безопасно.
Для обоих. Для нас. Может, даже для меня.
Телефон вибрирует. Инстинктивно смотрю — новое уведомление.
«Вас упомянули в сторис».
Лиза. Лиза выложила общее фото с какой-то давней посиделки.
Не они. Не Арс, и не Артем…
Облегчение? Разочарование?
Не знаю. Уже не знаю, что чувствую.
Обхватываю колени руками. Утыкаюсь лбом в колени.
За окном — птицы. Какие-то мелкие, невидимые. Чирикают, заливаются. Им плевать на мою драму, на мою жизнь, на мой выбор. У них свои дела. Воскресное утро, весна, солнце.
Синицы?
Всхлипываю — один раз, громко. Кусаю руку, чтобы заткнуться. Нельзя. Мама услышит. Придет. Снова начнет говорить слова-пощечины.
Молчу.
Сижу на полу своей комнаты-клетки, молчу и думаю о том, что где-то там — два человека читают мои последние сообщения.
«Простите».
Может, злятся. Может, не понимают…
А я буду смотреть. Как и раньше.
Так лучше.
Так правильно.
Так — безопасно.
Почему тогда так хочется выть?
Девчоночки, новогодний минник от меня!
Бывший. Его брат. И я
Что делать, если ты узнала, что тебе изменил твой любимый? Да и не раз! Да еще и в канун Нового года!
Только отправиться в горы, и послать весь мир к черту…
Тогда, может, этот мир воздаст тебе сполна?
Два месяца — это шестьдесят один день, если считать точно. А я считаю. Каждый проклятый день, каждый час, каждую минуту — потому что в этой тюрьме, которую мама упорно называет «заботой», больше нечем занять голову.
Утро давно превратилось в заезженную пластинку. Будильник вырывает из очередного тусклого сна, душ смывает остатки ночи, а завтрак проходит под маминым пристальным взглядом — внимательным, изучающим, будто я подопытная крыса в лаборатории и каждое мое движение заносится в протокол эксперимента. Потом университет — единственные часы мнимой свободы, которые на самом деле никакая не свобода.
Телефон вибрирует с убийственной пунктуальностью. Каждый божий день в одно и то же время.
Мама: ты на паре?
Да, мам.
Мама: во сколько заканчиваешь?
В 14:30.
Мама: жду дома ровно в 15:00. Не задерживайся.
И я не задерживаюсь — никогда больше не задерживаюсь. От остановки почти бегу, глотая морозный воздух, потому что опоздание даже на пять минут обернется допросом с пристрастием: где была, с кем виделась, почему так долго, покажи переписку.
Да, она проверяет мою переписку. Со всеми…
По воскресеньям, после ужина, как ритуал — мама забирает телефон и молча листает чаты. Сосредоточенно, методично, будто выискивает улики на месте преступления. Я сижу рядом, смотрю, как ее пальцы скользят по экрану, и внутри — абсолютная пустота. Даже стыд куда-то испарился, даже обида выгорела дотла. Осталось только это тягучее, вязкое
Хорошо, что она не знает про второй инстаграм.
Пустой профиль без единого фото, ник такой, что не догадаешься, ноль подписчиков и три подписки: Арс, Артем и — для прикрытия — официальный аккаунт университета, чтобы не выглядело слишком подозрительно.
Каждый вечер — мой маленький секретный ритуал…
Запираюсь в ванной, врубаю воду на полную мощность, чтобы заглушить любые звуки, опускаюсь на холодный кафельный пол, упираясь спиной в дверь, и открываю инстаграм дрожащими пальцами.
Сначала всегда Арс.
Он выкладывает сейчас что-то редко, но каждое фото врезается в память намертво: закаты над крышами, пустые ночные улицы, граффити на бетонных стенах. Иногда — его руки на руле. Длинные пальцы, знакомые кольца на фалангах. Я помню эти руки. Помню, как они протягивали мне кофту в тот вечер, как невесомо касались моего плеча — мимолетно, будто случайно, будто ничего не значило…
Кофту я так и не вернула — она лежит на самом дне шкафа, погребенная под ворохом старых свитеров. Иногда достаю ее оттуда и просто держу в руках, прижимая к груди. Не нюхаю — это было бы совсем жалко, совсем по-детски глупо.
Хотя кого я обманываю. Конечно, нюхаю. Она давно пахнет только пылью и моим шкафом, но мне отчаянно хочется верить, что там осталось что-то еще — что-то его, неуловимое и настоящее.
Листать его подписчиков — это отдельный вид сумасшествия. Я ищу его в чужих профилях, как параноик ищет подтверждение своим страхам. Вдруг кто-то выложит фото с тусовки, а там на заднем плане — он. Вдруг кто-то отметит его в сторис. Вдруг, вдруг, вдруг…
И я нахожу.
Алина из параллельной группы запостила фото из кофейни, и там, на заднем плане, размыто, но безошибочно узнаваемо — его профиль. Он сидит за столиком у окна, свет падает на скулы, и сердце сжимается до боли. Один? Рядом чья-то рука с чашкой кофе, но лица не разобрать.
Увеличиваю фото, снова и снова, пока пиксели не расползаются цветными квадратами, но все равно вглядываюсь до рези в глазах.
Чья это рука — женская или мужская? Ногти короткие, без лака. Запястье тонкое... или мне только кажется? Может, это просто Артем, и они пьют кофе вдвоем, как обычные друзья. Или не как друзья. Или это один из его друзей?
С чего бы Арсу пить кофе с Артемом?
Вода грохочет в раковине — громко, бессмысленно, заглушая все вокруг. А я сижу на ледяном полу ванной и медленно схожу с ума из-за размытой руки на чужой фотографии.
Потом Артем.
Он ничего не выкладывает — последний пост датирован четырьмя месяцами назад, какой-то дурацкий мем про сессию в подписи. Но иногда он мелькает в чужих сторис, как призрак на периферии зрения: смеется, размахивает руками, что-то увлеченно рассказывает своим собеседникам. Я перематываю эти пятнадцатисекундные отрывки по десять, по двадцать раз, пока не выучиваю наизусть каждый кадр, каждый его жест. Я подписана на его друзей.
Я знаю ники всех их друзей…
Это больно — физически, телесно больно, как незаживающая рана. Смотреть на него, такого живого и настоящего, и знать, что он существует безумно рядом… Что я могла бы быть рядом. Что была рядом — каких-то два месяца назад, целую вечность назад.
И что я сама все разрушила.
Сегодня же вторник, неотличимый от сотни других вторников. Пары, столовая, снова пары. Мама уже отметилась двумя сообщениями —
Я теперь все делаю как робот.
Встаю, когда велят встать. Иду, когда велят идти. Растягиваю губы в улыбке, когда ситуация требует улыбки. Внутри — бесконечная пустота. Хотя нет, не пустота. Там что-то есть, что-то живое и настоящее, но оно заперто так глубоко, за такими толстыми стенами, что я уже не уверена, смогу ли когда-нибудь до него достучаться.
Так проще, говорю я себе. Так безопаснее.
Мертвые не чувствуют боли.
На большой перемене Лиза плюхается рядом со своим подносом и начинает щебетать о чем-то, заполняя пространство словами. Я механически киваю, жую безвкусный рис и смотрю в одну точку на стене.
—...в горы, представляешь!
Ее голос вдруг пробивается сквозь белый шум в голове.
— Что? — переспрашиваю, еще не понимая, почему вдруг стало важно.
Лиза закатывает глаза с театральным вздохом.
— Ты вообще слушаешь, что я говорю? Дополнительные лекции! Выездные, на три дня, в горах. Приезжает какой-то крутой эколог, и наша кафедра договорилась об эксклюзивном семинаре. Весь поток едет!
Весь поток.
Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом начинает биться так громко, что я почти уверена — Лиза тоже это слышит или нет.
— Весь? — мой голос звучит странно, сипло, будто чужой.
— Ну, те, кто запишется. Но почти все хотят! Там же горы, свежий воздух, романтика! — Лиза мечтательно подпирает щеку ладонью. — И турбаза общая, мальчики и девочки рядом, сама понимаешь...
Я уже не слушаю.
В голове пульсирует одна-единственная мысль, яркая и болезненная, как ожог.
Арс. Артем. Они же тоже с нашего потока — они тоже поедут. И там, в горах, далеко от города, от маминых глаз, от этих душных стен — я смогу...
Что? Подойти? Заговорить? Сказать что-нибудь осмысленное?
Нет, конечно нет, это невозможно. Но хотя бы увидеть их — не на размытом фото, не в чужих пятнадцатисекундных сторис, а вживую, по-настоящему. Смотреть на них открыто, не прячась за углом, не прокручивая чужие записи по десятому кругу.
Три дня.
Три дня дышать одним с ними воздухом, слышать их голоса, ловить обрывки смеха. Может быть, даже случайно оказаться рядом в очереди за кофе или на лекции, или просто — просто быть где-то поблизости, в одном пространстве, под одним небом.
Сердце колотится о ребра, и я с изумлением понимаю, что впервые за эти бесконечные два месяца что-то живое шевелится внутри.
— Когда? — перебиваю Лизу, не дав ей договорить. — Когда это все? Как записаться?
Она удивленно моргает.
— В следующие выходные. Списки у старосты. Ты что, серьезно хочешь поехать? Я была уверена, что тебя мама не отпустит...
— Отпустит.
Голос звучит твердо, уверенно — почти чужой, почти незнакомый.
Откуда эта уверенность? Понятия не имею. Знаю только, что мне нужно туда попасть — так отчаянно, что кости ломит от желания.
Записываюсь в тот же день. Смотрю на собственное имя и чувствую что-то похожее на надежду.
Ужин тянется как обычно: котлеты, гречка, салат из огурцов. Папа молча жует, уткнувшись в телефон — ему можно, ему все можно, он давно живет в параллельной вселенной, где нет ни правил, ни контроля. Мама методично режет котлету на ровные квадратики, будто это дело требует хирургической точности.
Я набираю воздуха в легкие и открываю рот.
— Мам.
— М-м?
— У нас выездные лекции на следующих выходных. В горы. Весь поток едет.
Мама даже не поднимает взгляд, продолжая кромсать несчастную котлету.
— В горы? — тон абсолютно нейтральный, и от этого еще страшнее.
— Да. Там приезжает какой-то известный эколог, кафедра организует семинар. Это для учебы.
Пауза.
Нож скребет по тарелке с тонким противным звуком, от которого сводит зубы.
— И что? — мама наконец поднимает глаза, и в ее взгляде нет ничего, кроме холодного расчета.
— Я хочу поехать. Это официальное мероприятие, по учебной программе.
Тишина.
Папа перестает жевать — редкий признак того, что он все-таки существует в этой реальности.
Мама неторопливо кладет вилку и нож на тарелку, идеально параллельно друг другу, как будто это имеет значение.
— Три дня?
— Да.
— С ночевкой?
— Да, на турбазе. Там будут все…
— Нет.
— Мам, это для учебы, — слышу свой голос, жалкий и просящий, и ненавижу себя за него. — Это не вечеринка, это…
— Я сказала — нет.
Ледяной тон, тот самый, означающий: разговор окончен, обжалованию не подлежит.
— Но почему? — внутри что-то рвется, что-то отчаянное рвется наружу. — Все едут! Это официальное мероприятие, преподаватели будут…
— После всего, что случилось — никаких ночевок вне дома. Мы это уже обсуждали. Ты еще не доказала мне, что все еще девственница и я жду, когда мы все же пойдем к гинекологу.
— Мы не обсуждали! Ты просто решила — одна, за меня!
— Вероника, — папин голос, впервые за весь вечер, звучит предупреждающе.
Замолкаю.
Руки дрожат под столом, где никто не видит. Сжимаю колени, впиваюсь ногтями в ладони.
— Ты прекрасно можешь пропустить эти лекции, — мама невозмутимо возвращается к своей котлете. — Попросишь конспекты у одногруппников, восполнишь материал. Ничего страшного.
Три дня в горах. Арс и Артем — живые, настоящие, так близко… Свежий воздух, деревья, небо над головой. Три дня — не здесь, не в этой клетке с позолоченными прутьями…
Просто еще один кусочек меня, который тихо умирает, незаметно, без лишнего шума, как и все остальное.
— Можно выйти? — мой голос звучит ровно, мертво, без единой трещины.
— Сначала доешь.
Беру вилку.
Жую.
Глотаю. Вкуса нет.
Дверь комнаты закрывается за спиной — тихо, почти беззвучно, потому что даже в этом я теперь идеальна. Никаких хлопков, никаких демонстраций, никакого бунта. Послушная дочь, образцовая заключенная.
Спина съезжает по двери.
Колени подгибаются.
Пол встречает меня — холодный, равнодушный, надежный.
И только тогда — только когда я оказываюсь внизу, свернувшаяся в клубок, прижавшая ладони к лицу — только тогда что-то внутри наконец ломается.
Слезы приходят беззвучно. Я научилась плакать тихо — это один из первых навыков, который осваиваешь в этом доме еще в детстве. Плечи трясутся, грудь разрывается от рыданий, но горло не издает ни звука. Ни всхлипа, ни стона. Только мокрое лицо и подушка, которую я в какой-то момент стащила с кровати и теперь кусаю, чтобы случайно не закричать.
Три дня.
Всего три дня — и те отняли.
Я представляю горы. Сосны, уходящие в небо. Костер, искры в темноте, чей-то смех. Арс, сидящий на поваленном стволе, свет пламени играет на его скулах. Артем рядом — близко, тепло, живой…
А потом представляю себя — здесь, в этой комнате, пока они там. Пока весь поток дышит свободой, пока они смеются, разговаривают, живут — я буду сидеть за этим столом и делать вид, что учусь…
Слезы не заканчиваются долго.
Когда они наконец иссякают, остается только пустота — знакомая, привычная, почти уютная.
Я заползаю в кровать, не раздеваясь.
Закрываю глаза.
Утром нужно сделать важное дело — вычеркнуть свое имя из списка.
Староста сидит на своем обычном месте — первая парта у окна. Аня. Отличница, активистка, вечно с папкой документов.
Подхожу на негнущихся ногах.
— Ань, — голос звучит нормально, почти живой, я хорошо научилась притворяться. — Исключи меня из списка на выезд. Я не еду.
Она поднимает голову, и в ее глазах мелькает что-то — удивление? Разочарование?
— Точно? Там же этот эколог из другого города, такой шанс…
— Точно.
Аня пожимает плечами, открывает папку, достает листок. Ручка скользит по бумаге, зачеркивая мое имя аккуратной линией.
Вот и все.
Так просто — одна линия, и надежда перечеркнута вместе с буквами.
— Жаль, — говорит Аня, — было бы весело.
Киваю.
Разворачиваюсь.
И замираю.
Арс стоит в дверях.
Он смотрит на меня — нет, сквозь меня, внутрь меня, туда, где я прячу все, что не должно существовать. Взгляд тяжелый, нечитаемый, и я физически чувствую его на своей коже.
Сколько он слышал?
Сердце срывается в галоп.
Опускаю глаза, прохожу мимо — быстро, почти бегом, — но успеваю уловить его запах. Тот самый, который давно выветрился из кофты на дне шкафа. Настоящий.
Коридор.
Еще несколько шагов — и можно будет спрятаться в туалете, отдышаться, собрать себя по кускам…
Пальцы смыкаются на моем запястье. Рывок — резкий, сильный, не терпящий возражений.
Лестничный пролет. Тень под ступенями, где никто не ходит, куда не достает свет из окна. Спина ударяется о холодную стену, и я открываю рот — возразить, спросить, что-то сказать…
Но его губы оказываются быстрее.
Он целует меня.
Не нежно, не осторожно — жестко, голодно, почти зло. Его рот накрывает мой, вминает, не оставляя пространства для вдоха, и я задыхаюсь — от неожиданности, от шока, от того, как мое тело мгновенно предает все запреты и подается навстречу.
Его язык скользит по моей нижней губе — требовательно, настойчиво — и я открываюсь ему, потому что не могу иначе, потому что два месяца голода невозможно заглушить, невозможно забыть. Он углубляет поцелуй, и все исчезает — стены, страх, мамины правила — остается только его вкус, горьковатый, с нотой кофе, и его руки, сжимающие мое лицо так, будто я могу раствориться в воздухе.
Зубы прихватывают мою губу — коротко, почти больно, — и я слышу собственный стон, тихий, жалкий, постыдный. Его бедро вклинивается между моих ног, прижимая к стене плотнее, и внизу живота разливается жар — тягучий, невыносимый.
Пальцы сами находят его волосы — мягкие, густые, — и я цепляюсь за них, тяну к себе, хотя ближе уже некуда. Он рычит мне в рот — глухо, низко, — и этот звук отзывается дрожью во всем теле.
Целую вечность. Или секунду.
А потом он отрывается — резко, рвано, — и мы оба тяжело дышим, глядя друг на друга в полумраке.
Его губы блестят.
Мои наверняка тоже.
— Почему отказалась от поездки? — голос хриплый, севший.
Моргаю. Голова пустая, ватная, мысли разбежались.
— Что?..
— Поездка. Почему?
Реальность возвращается ледяной волной.
Мама. Контроль. Правила. Все то, от чего я на мгновение сбежала — и вот оно снова здесь, душит, давит, не дает вдохнуть.
— Не твое дело, — выдавливаю, и голос дрожит.
Отталкиваю его ладонями в грудь — слабо, жалко, он даже не сдвигается.
— Арс, отпусти. И так больше не делай. Никогда.
Слова — правильные, нужные, те, которые мама одобрила бы. Вкус его губ все еще на моих…
Он смотрит. Долго, пристально, будто пытается прочитать что-то в моих глазах.
Потом — отступает.
Один шаг назад. Пространство между нами заполняется воздухом, холодным, чужим.
Бросаюсь к выходу из-под лестницы — прочь, подальше, только бы не видеть его лицо, только бы не передумать, только бы…
И врезаюсь во что-то твердое.
Вернее — в кого-то.
Артем.
Он стоит прямо на моем пути. Плечо упирается в стену, руки скрещены на груди. Расслабленная поза, легкая полуулыбка — но глаза…
Глаза внимательные, цепкие, совсем не улыбаются.
— Куда-то торопишься?
Голос мягкий, почти ленивый.
Оглядываюсь — Арс позади, в двух шагах.
Впереди — Артем.
Ловушка захлопывается.
Арс
Она мечется взглядом между мной и Артемом — как зверек, угодивший в силки. Глаза огромные, испуганные, губы все еще припухшие после поцелуя. В уголке нижней — крохотная трещинка, будто она слишком долго их кусала.
Моего поцелуя…
Черт. Не планировал. Вообще ничего не планировал — просто услышал «исключи меня из списка», и что-то внутри щелкнуло, сорвалось с предохранителя. Руки сами нашли ее лицо, губы сами нашли ее губы — и мир на секунду сузился до привкуса ее бесцветной клубничной помады и сбившегося дыхания.
Два месяца.
Два гребаных месяца она избегала нас, как чумы. Не отвечала на сообщения, не подходила на парах, смотрела сквозь — будто мы пустое место, будто той ночи не было, будто ничего не было… Заблокировала. Я ловил себя на том, что ищу ее взглядом в толпе, слежу за светлой макушкой, замечаю, как она сутулится все сильнее с каждой неделей.
А потом я увидел ее лицо, когда ручка зачеркивала ее имя.
Не равнодушие. Не облегчение.
Боль. Такая яркая, такая живая, что у меня самого заныло в груди. Горло сдавило чужим отчаянием — ее отчаянием.
— Пропустите, — ее голос срывается, — мне на пару.
— До пары пятнадцать минут, — Артем не двигается с места. — Успеешь.
— Мне. Нужно. Идти.
Она делает шаг вправо — он смещается, перекрывая проход. Влево — та же история.
Смотрю на ее спину. Плечи напряжены так, что, кажется, сейчас треснут лямки рюкзака. Тонкие, хрупкие — я помню, как они ощущались под моими ладонями тогда, в библиотеке, когда накидывал на нее кофту. Теплые сквозь тонкую ткань. Вздрагивающие от каждого прикосновения.
— Почему ты не едешь? — спрашиваю.
— Не хочу.
— Врешь.
Она оборачивается. В глазах — злость. Хорошо. Злость лучше, чем та мертвечина, которую я видел последние недели. Хоть что-то живое в этом потухшем взгляде.
— С чего ты взял?
— С того, что ты записалась одна из первых. Аня вчера хвасталась — мол, даже наша Вероника едет, значит, точно будет круто.
Молчит. На виске бьется жилка — быстро, испуганно.
Артем ловит мой взгляд поверх ее головы. Одними губами: «Дави».
Киваю.
Из-за нее мы с Авериным уже почти лучшие друзья, черт подери.
— Что случилось между вчера и сегодня? — делаю шаг ближе. Чувствую ее запах — что-то цветочное, нежное. — Что изменилось?
— Ничего.
— Ника.
Имя срывается мягче, чем хотелось. Она вздрагивает, будто я ударил. Ресницы трепещут — длинные, чуть слипшиеся.
— Отстаньте от меня, — почти шепот. — Пожалуйста. Просто отстаньте.
— Нет.
Артем отлипает от стены, и теперь мы оба — близко, слишком близко, она зажата между нами, и я чувствую, как дрожит вся она.
— Мы не отстанем, — его голос тихий, вкрадчивый, скользит по ее коже. — Не в этот раз, синичка.
Она зажмуривается. Кулаки сжаты так, что костяшки белеют. Заметил — ногти обкусаны до мяса. Раньше такого не было.
— Это не ваше дело.
— Ты два месяца делаешь вид, что нас не существует, — говорю ровно, хотя внутри все горит, скручивается в тугой узел где-то под ребрами. — Два месяца мы пытаемся понять, что, черт возьми, произошло. А теперь ты отказываешься от поездки, которую ждала — я видел, как у тебя глаза загорелись, когда ты записывалась. Видел, Ника. И ты говоришь — это не наше дело?
Тишина.
Давящая, вязкая. Где-то вдалеке хлопает дверь, гудят лампы над головой.
А потом — трещина. Маленькая, едва заметная. Ее плечи опускаются, голова склоняется, и я вижу, как она ломается — медленно, по кусочкам. Будто что-то внутри нее наконец сдалось, устало держать оборону.
— Родители, — выдыхает. — Мама. Она не отпускает.
Переглядываемся с Артемом. Он хмурится, между бровей залегла глубокая складка.
— В смысле — не отпускает? — он делает шаг ближе. — Это же учебное мероприятие, обязательная программа…
— Ей плевать.
Голос — мертвый. Тусклый. Такой же, каким она говорила последние два месяца, когда вообще открывала рот. Голос человека, который давно перестал бороться.
— Она проверяет мой телефон. Каждый день. Читает переписки. Следит, во сколько я прихожу домой. Если опаздываю на пять минут — допрос. Если кто-то звонит — допрос. Если…
Обрывает себя. Горло дергается, будто она давится словами.
Молчит.
Потом — совсем тихо, едва слышно:
— Два месяца назад она нашла решила, что я больше не девственница, раз ходила на ту вечеринку… доказать я этого тоже не могу, потому что… ну, в общем… С тех пор я… Она заботится обо мне… Мне нельзя никуда. Вообще никуда, понимаете? Только универ и дом. Все.
Чувствую, как внутри поднимается что-то темное, удушливое. Сжимаю челюсть так, что скулы сводит.
Что за пиздец?
— Это ты называешь заботой? — голос звучит резче, чем хотелось.
— Это она называет заботой.
Смотрит на меня — снизу вверх, и в ее глазах столько всего, что я не могу разобрать. Усталость? Смирение? Мольба? Тени под глазами — темные, глубокие, будто она неделями не спала нормально.
— Теперь вы знаете. Довольны? Можно мне идти?
Артем молча отступает в сторону. Я тоже — каждый шаг дается с усилием.
Она проскальзывает между нами — быстро, не оглядываясь, — и исчезает за углом. Стук ее шагов затихает, растворяется в гуле коридора. После нее остается только слабый цветочный след в воздухе.
Молчим.
— Твою мать, — Артем первым нарушает тишину. Проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть что-то невидимое. — Я думал, она нас игнорит, потому что мы ей противны. А она просто...
— Заперта.
Заперта. В собственном доме, в собственной жизни. Два месяца — в клетке под замком, пока ее мамаша играет в надзирателя.
Кулаки сжимаются сами собой. Костяшки ноют — хочется ударить что-нибудь, кого-нибудь.
— Нужна Лиза, — говорю вслух то, что уже оформилось в голове.
— Что?
— Единственная, с кем она общается. Если кто-то и может вытащить ее на эту поездку — то только через нее.
Артем прищуривается. В глазах — знакомый расчетливый блеск.
— У Лизы есть мать. Если две мамаши договорятся между собой…
— Именно.
Он усмехается — хищно, остро. Уголок губ ползет вверх.
— Найдем ее на большой перемене?
— Найдем сейчас, нахер ждать? Или тебе нужно больше решимости?
— Тебе бы не помешало ее поменьше.
Лиза обнаруживается в библиотеке — уткнулась в учебник, накручивает прядь волос на палец. Солнце из окна падает на ее стол косыми лучами, пылинки танцуют в воздухе.
Подхожу первым. Артем — чуть позади, перекрывает путь к отступлению. Она поднимает голову и замирает, уставившись на нас круглыми глазами. Рука с прядью волос застывает в воздухе.
— Эм... привет?
— Привет, — сажусь напротив. Стул скрипит в тишине читального зала. — Разговор есть.
— О... о чем?
— О Нике.
Ее лицо меняется мгновенно — настороженность, защита, готовность ощетиниться. Плечи напрягаются, подбородок упрямо вздергивается.
— А вам-то что?
— Она едет в горы, — говорю, игнорируя вопрос. — Ты поможешь это устроить.
Лиза моргает. Несколько раз.
— Она же отказалась. Я слышала, как она говорила…
— Ее мать не отпускает, — Артем присаживается рядом, и Лиза оказывается зажата между нами. — Но если твоя мама позвонит ее маме, скажет, что вы едете вместе, что ты присмотришь за ней, что это важно для учебы…
— Погодите, — она мотает головой, волосы взлетают вокруг лица. — Вы хотите, чтобы моя мама врала?
— Мы хотим, чтобы твоя мама помогла вытащить подругу из-под прессинга, — поправляю, наклоняясь ближе. — Это не вранье. Вы правда едете вместе. Ты правда присмотришь. Просто… подашь это под нужным соусом.
Лиза переводит взгляд с меня на Артема и обратно. Глаза сужаются, изучают.
— Зачем вам это?
Вижу, как Артем напрягается рядом. Знаю, о чем он думает — о том же, о чем и я. О той ночи. О ее смехе — тихом, звенящем, неожиданно открытом. О том, как она выглядела в свете уличных фонарей — маленькая, открытая, доверившаяся нам…
О поцелуе под лестницей, который до сих пор горит на губах. О ее вкусе — сладком и таком, что я готов и сам ее ехать отпрашивать, но был бы толк.
Зачем нам это?
Потому что она — наша. Была нашей, хотя бы на один вечер, хотя бы на несколько часов. И я не собираюсь отдавать ее какой-то помешанной на контроле мамаше. Не собираюсь смотреть, как она гаснет день за днем.
Но этого Лизе знать не нужно.
— Не твое дело, — отвечаю ровно, держа ее взгляд. — Сделаешь?
Она молчит долго. Смотрит изучающе, будто пытается понять что-то, разгадать нас. Прочитать то, что мы прячем за каменными лицами.
Потом вздыхает. Плечи опускаются.
— Если Ника узнает, что это вы подстроили — она меня убьет.
— Не узнает.
И вряд ли она будет на тебя злиться, дорогая…
Еще одна пауза. Она закусывает губу, барабанит пальцами по учебнику.
— Ладно, — наконец говорит она. — Я попробую. Но вы мне должны.
Поднимаюсь. Стул отъезжает назад.
— Договорились.
Артем хлопает ее по плечу — легко, почти дружески.
— Умница.
Выходим из библиотеки. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком.
В коридоре он поворачивается ко мне, и в его глазах — тот же голодный блеск, который я чувствую у себя внутри. Тот же огонь, тот же азарт охотника.
— Три дня в горах, — говорит медленно, растягивая слова. — Никакой мамочки. Никакого контроля.
— Только мы и она.
Улыбаемся друг другу — одинаково, хищно.
Синичка и не подозревает, что летит прямо в расставленную сеть.
Ключ проворачивается в замке с привычным металлическим щелчком — привычный звук обычного вечера, очередное возвращение в клетку, которую принято называть домом. Но сегодня что-то не так: мама стоит в коридоре, не на кухне за ужином и не в своей комнате перед телевизором, а здесь, прямо у двери, словно караулила мой приход. Руки скрещены на груди, губы поджаты в тонкую линию — и от этой позы, от этого знакомого выражения лица внутри все сжимается в тугой комок.
— Можешь ехать.
Замираю с рюкзаком в руках, не успев даже скинуть кроссовки, и несколько секунд тупо смотрю на нее, пытаясь понять, не ослышалась ли.
— Что?..
— В свою поездку. Можешь ехать.
Сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп — так быстро и сильно колотится о ребра, что становится трудно дышать. Это ловушка, мелькает паническая мысль, это обязательно должна быть ловушка, какой-то подвох, какое-то «но» — потому что так просто не бывает, не с моей мамой…
— Я… спасибо, мам, — голос звучит хрипло, неуверенно. — Спасибо огромное…
— Не меня благодари.
Ее голос режет, как и всегда — холодно, отстраненно, с привычной ноткой раздражения. Она разворачивается и идет на кухню, а я плетусь следом на негнущихся ногах, чувствуя себя провинившейся собакой, которую то ли помиловали, то ли ведут на новую экзекуцию.
— Маму Лизы благодари, — бросает она через плечо, гремя посудой. — Позвонила мне, все подробно объяснила: что это учебное мероприятие от университета, что мальчики будут жить в отдельном домике, что она знает преподавателей, которые едут с вами и присмотрят за вами.
Киваю, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.
Отдельный домик. Ага. Конечно.
— Ты и сама могла бы мне это сказать, — мама оборачивается, и в ее глазах плещется знакомый, годами отточенный упрек. — Вместо того чтобы молчать, надуваться и обижаться, ты могла бы просто объяснить нормально — что там будет, как все устроено, что никаких мальчиков рядом не предвидится. Я ведь не монстр какой-то, Вероника.
— Да, мам. Прости.
Слова вылетают автоматически. Она не знает, что никакого отдельного домика не будет, что Лизина мама соврала ради меня. Она не знает, что я стою сейчас и молчу только потому, что если открою рот и скажу хоть слово лишнее — все рухнет, рассыплется, как карточный домик.
— Иди собирайся. Автобус в семь утра, отец отвезет.
Киваю еще раз и разворачиваюсь, заставляя себя идти медленно, спокойно — а не нестись в комнату сломя голову, как хочется.
И только когда дверь за мной закрывается, только когда я оказываюсь в своих четырех стенах, в своем крохотном личном пространстве — позволяю себе выдохнуть. Долго, шумно, почти со стоном.
Три дня.
Руки дрожат, пока запихиваю вещи в сумку — свитер, джинсы, термобелье на случай холодных ночей, зубная щетка, расческа. Много не беру — Лиза предупреждала, что база простая, почти спартанская, там не до нарядов и не до красоты. Да мне и не нужно ничего лишнего. Только бы вырваться. Только бы уехать…
Три дня свободы.
Утро пахнет бензином, выхлопными газами и ранним осенним холодом, который забирается под куртку и покусывает кожу.
Папина машина останавливается у университетского корпуса, и я вижу, что площадка перед входом уже забита людьми — рюкзаки и сумки свалены в кучи, повсюду сонные помятые лица, кто-то допивает кофе из картонных стаканчиков, кто-то зевает так широко, что, кажется, вот-вот вывихнет челюсть. Старый желтый автобус урчит на холостых, выпуская в морозный воздух клубы сизого дыма, и выглядит он не слишком надежно — потрепанный, видавший виды — но мне и на это плевать.
— Ника, — папин голос звучит мягко, осторожно, словно он подбирает слова. — Не злись на маму. Она просто волнуется за тебя. По-своему.
Моя рука уже лежит на дверной ручке — хочу открыть, выйти, уйти, раствориться в толпе.
— Я не злюсь, пап.
— Она хочет как лучше. Ты же понимаешь?
— Понимаю.
Не понимаю. Никогда не понимала и, наверное, уже не пойму. Но сейчас мне все равно, совершенно все равно — потому что я вижу их.
Арс стоит в стороне, с парнями из своей компании — темная куртка, руки засунуты в карманы, воротник поднят. Он смеется над чьей-то шуткой, запрокидывая голову, но даже отсюда, через стекло машины, я чувствую в нем какое-то напряжение — в линии плеч, в том, как он держит голову. Словно ждет чего-то. Или кого-то.
Артем — у самого автобуса, в окружении своей компании. Показывает что-то в телефоне, остальные ржут и толкают его в плечо.
Они не смотрят в мою сторону. Ни один из них не повернул головы.
Но я знаю — видят. Чувствуют мое присутствие так же остро, как я чувствую их.
— Да, пап, конечно, ты прав, — выпаливаю, хватая сумку и уже распахивая дверцу. — Мне пора. Позвоню, когда доедем, обещаю.
Не дожидаясь ответа, выскакиваю из машины, захлопываю дверь и ныряю в толпу, позволяя ей поглотить себя, спрятать, растворить.
Лиза находит меня первой — появляется откуда-то сбоку и виснет на шее, пища прямо в ухо от восторга.
— Ты здесь! Получилось! Боже, я до последнего не верила, что твоя мама отпустит!
— Спасибо, — бормочу ей в плечо, крепко обнимая в ответ. — Лиз, я даже не знаю, как ты это провернула, как твоя мама…
— Моя мама умеет убеждать, — она отстраняется и заговорщически подмигивает. — Главное — правильно подать информацию. А уж подать она умеет, журналистская школа все-таки.
В автобусе садимся где-то в середине — не на самых задних «блатных» местах, но и не впереди под носом у кураторов. Сиденья продавленные, обивка потертая и местами прожженная, в воздухе висит запах пыли и чего-то кислого — то ли старой обивки, то ли чьих-то забытых бутербродов. Лиза плюхается к окну, я устраиваюсь рядом, запихивая сумку под ноги.
— Слушай, — понижаю голос, когда автобус наконец трогается и корпус университета уплывает назад. — Насчет того отдельного домика для парней, про который твоя мама сказала моей…
— А, это, — Лиза беспечно машет рукой. — Это только для твоей мамы, чтобы успокоить. На самом деле там обычные домики, все вместе живут. Ну, в смысле, комнаты раздельные, парни с парнями, девчонки с девчонками, но сами домики общие, никакого разделения. Твоей маме знать об этом совершенно необязательно, правда?
Киваю, чувствуя, как что-то сжимается внутри — не страх, нет, скорее предвкушение.
Необязательно, конечно.
За окном мелькают городские дома — серые, одинаковые — потом они сменяются желтыми полями, уходящими за горизонт, а потом начинается лес, темный и густой, обступающий дорогу с обеих сторон. Дорога петляет все сильнее, автобус потряхивает на ухабах, кто-то сзади уже жалуется на тошноту. Лиза болтает без умолку — про эколога, который будет вести лекции и который, по слухам, настоящий фанатик своего дела, про костры и ночные походы, про то, как давно мечтала выбраться из города хоть куда-нибудь.
Слушаю вполуха, киваю в нужных местах, поддакиваю.
А думаю о другом.
О поцелуе Арса в университетском коридоре, под лестницей. О его губах — жестких, требовательных, помнящих вкус моих… О словах Артема, сказанных тихо, почти шепотом, но врезавшихся в память намертво: «Мы не отстанем».
Три часа тянутся бесконечно, как густой кисель, — и одновременно пролетают слишком быстро.
А потом — горы.
Они вырастают из-за деревьев неожиданно, величественные и темные на фоне серого низкого неба. Склоны покрыты хвойным лесом, верхушки теряются в облаках. На поляне, зажатой между холмами, разбросаны деревянные постройки — база выглядит именно так, как я представляла по Лизиным рассказам: простенько, почти по-спартански, но с удобствами. Небольшие домики с покатыми крышами, большое здание в центре — видимо, главный корпус, — и костровище с грубо обтесанными бревнами вокруг вместо скамеек.
Выгружаемся из автобуса, разминая затекшие ноги. Воздух здесь совсем другой — холодный, чистый, сладкий, он пахнет хвоей и дымом, забивается в легкие и кружит голову после городской гари.
— Внимание! — куратор, женщина средних лет в безразмерном растянутом свитере и с уставшим лицом, машет руками, привлекая внимание. — Все сюда, быстро! Есть изменения в программе и жилье!
Толпа нехотя стягивается к ней, переговариваясь и переглядываясь.
— В одном из жилых домиков ночью прорвало трубу, там сейчас потоп и холод собачий. Пока не починят, а это минимум два дня, по словам местного мастера, часть из вас будет жить в домике с другими ребятами… Часть пойдет ночевать в главный корпус… В тесноте, да не в обиде, так ведь?
По толпе прокатывается ропот: кто-то недовольно стонет, кто-то нервно смеется, кто-то начинает возмущаться.
— Там достаточно места для всех, — куратор повышает голос, перекрикивая гомон. — Для девочек поставим дополнительные кровати. Мальчики любезно согласились обойтись спальниками на полу.
Любезно согласились.
Медленно, словно невзначай, поворачиваю голову.
Арс стоит в нескольких метрах от меня, чуть в стороне от своей компании. Смотрит прямо на меня, не отводя глаз, не скрываясь. Уголок его губ дергается вверх — едва заметно, почти незаметно для окружающих, но я вижу.
Рядом с ним — Артем. Тоже смотрит, чуть склонив голову набок, и в его взгляде пляшет что-то похожее на предвкушение.
Они знали.
Откуда-то из глубины живота поднимается жар — тягучий, тяжелый, расползающийся по телу горячей волной. Тот самый жар, который я так старательно давила последние два месяца, прятала, загоняла в самый дальний угол сознания.
Две ночи.
Один зал, набитый людьми.
Никакой мамы с ее бдительностью и подозрениями.
Только я — и они.
Арс
Лекция тянется пиздец как медленно.
Эколог — именно такой фанатик, как нам обещали. Маленький, взъерошенный, с горящими глазами. Машет руками, вещает про мхи, лишайники и какой-то там хрупкий баланс природы. Голос писклявый, с подвизгиванием. Хочется то ли уснуть, то ли сбежать.
То ли вьебать, чтоб замолчал.
Сижу в заднем ряду на жестком стуле, который впивается во всевозможные места. В корпусе холодно, сквозняк гуляет по ногам, пахнет сыростью и чьим-то черным чаем.
Но мне плевать.
Потому что она — в трех рядах от меня. И я смотрю почти что только на нее.
Сидит с Лизой, чуть ссутулившись, накрутила прядь на палец. В мешковатой толстовке не по размеру кажется такой маленькой. Такой хрупкой.
Синичка.
Пялюсь уже минут десять и не слышу ни слова. Какие, к черту, мхи? Я думаю о том, как утром у автобуса она заметила меня — и вздрогнула. Отвела взгляд. Покраснела.
Помнит.
Помнит нашу ночь. Помнит поцелуй под лестницей. Помнит, как вцепилась в мою куртку — сначала чтобы оттолкнуть, а потом…
Два месяца я ждал. Два месяца смотрел, как она гаснет. А теперь она здесь — в трех рядах от меня. Вероятно, мне многое кажется, но…
Приходит сообщение от Артема:
“Рот закрой. Еще чуть-чуть и слюни пустишь. Нахер так палиться?!”
Показываю средний палец, но взгляд отвожу.
Между нашими компаниями — три пустых ряда. Нейтральная полоса. Мои — Димон, Леха, Серега — справа. Артемовы — Даня, Алекс и Саша — слева. Напряжение между нашими компаниями — как натянутая струна. Годы вражды не забываются за день. Мы с Артемом заключили перемирие ради нее, но парни не в курсе. Для них мы все еще враги.
Лекция заканчивается. Зал выдыхает с облегчением.
Вижу, как Ника встает. Лиза что-то шепчет ей, та улыбается… Блять, наконец-то… Просто наконец-то она похожа на живого человека. Слава богу, она может улыбаться, и жить эту гребанную жизнь, несмотря на своих родителей.
У меня перехватывает дыхание.
Ради этой улыбки я готов горы свернуть.
Или подстроить аварию с трубой в домике.
Что мы, собственно, и сделали…
Столовая. Запах еды, гомон голосов, стук посуды.
Она — на другом конце зала. Ест мало, ковыряет вилкой. Но в глазах что-то теплится. Искра.
Три дня. У нас есть три дня, чтобы раздуть ее в пламя.
— Эй, — Димон толкает в плечо. — Смотри на Алекса. Косится на Серегу весь вечер.
Помню ту историю. Серега увел у Алекса девчонку. Тупая пьяная драма. Но для парней — вопрос чести.
— Забей. Не здесь.
Поздно.
Алекс уже встает. Идет к нам — медленно, с волчьей улыбкой.
— Эй, Серег. Как там Маринка? Все еще с тобой?
— А тебе не похуй?
— Просто интересно — она с тобой такая же скучная в сексе? Или научилась уже?
Секунда — и они уже сцепились.
Куча-мала. Мат. Крики. Кто-то визжит. Летит посуда.
Смотрю на Артема через зал.
Он смотрит на меня.
Синхронно закатываем глаза.
— Дебилы.
Встаем оба. Идем к эпицентру с разных сторон — устало, как два отца, которых достали малолетние дети.
— Димон, хорош! — рявкаю, хватая за шиворот.
Артем дергает Сашу. Разводим Серегу и Алекса, как боксеров после гонга.
Куратор уже бежит, размахивая руками.
У Алекса рассечена бровь. У Сереги — разбита губа.
Переглядываемся с Артемом.
Ну пиздец, еще не хватало, чтобы наши же друганы нам планы на Синичку сорвали!
Медпункт. Шкафчик с бинтами, старая кушетка.
Алекса обрабатывает какая-то девчонка. Он строит ей глазки и смеется с любого ее слова. Серега в углу сверлит его взглядом.
Мы с Артемом — у окна. Говорим тихо.
— Кретины. Чуть все не испортили.
— Угу.
За окном уже темнота. Силуэты деревьев.
— Сегодня? — спрашиваю.
— Сегодня. После отбоя.
— Как выманим?
Артем усмехается:
— Сама выйдет. Столько времени взаперти — а тут свобода. Захочет подышать. Погулять… Думаю еще, что мои и твои сегодня еще наебенятся, и надо не отходить далеко. Чтобы не спугнули птичку…
— А Лиза?
— Вырубится первой или… Я могу ее оставить на Сашу. А наша птичка... — пауза. — Полетит на свободу…
В большом зале главного корпуса смешалось все: запах хвои и мокрой одежды, дешевое пиво и что-то сладковато-терпкое из пластиковой бутылки без этикетки. Тусклый свет от настольных ламп и старой новогодней гирлянды, которую кто-то откопал в подсобке. На полу — хаос из спальников, пенок и курток вместо подушек, а между ними — девчонки вперемешку с парнями. Впервые за все время я вижу, как Димон хлопает по плечу Сашу, а Леха передает Алексу бутылку, не пытаясь при этом испепелить его взглядом. И не пытаясь разбить друг другу лица.
Они пьют, смеются, орут друг на друга матом — но уже без злобы, скорее по привычке, для ритуала. Даже Серега с Алексом сидят рядом и спорят, чья бывшая была страшнее, а потом ржут так, будто это самая смешная вещь на свете…
Я сижу на краю спальника, подтянув колени к груди, и просто наблюдаю — в груди странная смесь пустоты и переполненности, словно внутри меня вакуум, а снаружи слишком много воздуха, голосов, взглядов, которые то и дело скользят в мою сторону.
Арс и Артем застыли у противоположных стен, как два часовых, которые внезапно оказались в одной крепости с бывшими врагами и понятия не имеют, куда теперь девать оружие — переглядываются поверх голов с одинаково ошарашенными лицами, и это смотрится почти забавно.
Лиза давно переключилась в режим «я вас всех люблю» — висит на шее у Саши, рассказывает ему что-то про звезды, а он кивает с таким видом, будто и правда слушает. Артем бросает Саше короткий жест подбородком — мол, держи ее — и тот понимает мгновенно: через минуту Лиза уже смеется над какой-то его шуткой, устроившись у него на коленях, а бутылка в ее руке подозрительно быстро пустеет.
Меня берут за локоть — не грубо, но уверенно.
— Молчи. Пойдем, — говорит Арс прямо в ухо, голос низкий, чуть хриплый.
Я даже не спорю — просто встаю и иду за ним, чувствуя, как сердце снова колотится так, будто собирается выскочить и убежать впереди Арса, или прямо к нему в руки.
Господи, как слащаво…
Мы выскальзываем через боковую дверь, холодный ночной воздух бьет в лицо, как пощечина, мелкий снег тает на щеках. Арс не отпускает мою руку, тянет дальше — мимо кострища, мимо темных силуэтов домиков, к самому дальнему, где, кажется, вообще никто не живет.
Внутри пахнет сыростью и старым деревом, света почти нет — только луна через грязное окно и слабый отблеск уличного фонаря. На полу три небрежно брошенных спальника, и больше ничего — ни стола, ни стульев, ни даже нормальных одеял.
Щелчок замка звучит оглушительно громко в тишине, и я вдруг понимаю, что не знаю, куда деть руки — складываю их на груди, опускаю вдоль тела, снова поднимаю.
— Замерзла? — спрашивает он.
— Нет… да… немного.
Он подходит ближе, снимает куртку и накидывает мне на плечи — от нее пахнет им: табаком, хвоей, холодным воздухом и чем-то еще, от чего голова идет кругом.
Дверь снова открывается — Артем, в одной руке бутылка красного вина, в другой два пластиковых стаканчика.
— Решил, что без этого будет слишком неуютно, — говорит он с легкой усмешкой, но глаза серьезные. Закрывает дверь ногой, ставит бутылку на пол и смотрит на нас обоих. — Хотя лучше бы нам вообще не пить. Особенно тебе, Синичка.
Я смотрю на бутылку — темное стекло, красная этикетка, едва различимая в полумраке — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня ломается.
Я больше не хочу сопротивляться, не хочу думать о завтра, не хочу слышать мамин голос, папины осторожные слова и собственные обещания «больше никогда»…
Наклоняюсь, беру бутылку, откручиваю пробку зубами — некрасиво, по-детски, но мне плевать.
— Ника, — начинает Артем строже, но я уже делаю глоток прямо из горлышка.
Вино теплое, терпкое, с привкусом вишни и чего-то металлического, горло обжигает, я кашляю — и делаю еще глоток.
Арс тихо выдыхает сквозь зубы, Артем молчит, потом медленно опускается на колени рядом со мной, забирает бутылку из моих пальцев, отпивает сам и передает Арсу.
Мы пьем по очереди, молча, как будто это какой-то странный ритуал причастия.
Вино растекается по венам горячим сиропом, щеки горят, в ушах шумит, и я смотрю на них — на Арса, который сидит напротив, упираясь спиной в стену, и на Артема, устроившегося сбоку, чуть ближе ко мне — и впервые за очень долгое время мне не страшно. Не потому, что я пьяна, а потому, что наконец-то разрешила себе просто жить дальше и не думать о том, что будет завтра.
Ставлю бутылку на пол и поднимаю взгляд.
— Ну что… — шепчу, и голос дрожит, но уже не от холода. — Кто первый будет меня ругать за то, что я так себя веду?..
— Ну что… Кто первый будет меня ругать за то, что я так себя веду?..
Арс фыркает — коротко, почти беззвучно. Артем качает головой с той самой усмешкой, от которой у меня всегда подкашиваются колени.
— Ты правда думаешь, что мы тебя сюда за этим притащили? — Арс подается вперед, упираясь локтями в колени. — Ругать?
— А зачем тогда?..
Они переглядываются — быстро, почти незаметно, но я ловлю этот взгляд, и что-то внутри меня замирает.
— Ради тебя, — говорит Артем просто, будто это очевидно. — Мы ради тебя эту клоунаду с перемирием устроили. Думаешь, я бы стал терпеть Леху в радиусе десяти метров просто так?
— Погоди… — я моргаю, пытаясь сложить слова в осмысленную картину. — Вы… помирились? Вы двое?
Арс хмыкает.
— «Помирились» — громко сказано. Скажем так… договорились не убивать друг друга. Временно.
— Но почему?..
— Потому что есть ты, — в тусклом свете глаза Арса кажутся почти черными. — Потому что я безумно по тебе соскучился, Синичка. И больше не вижу смысла болтать.
Он не дает мне ответить — просто наклоняется, его ладонь ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, и он опрокидывает меня на спальный мешок одним плавным движением.
Я падаю на спину, он нависает сверху, и на секунду мир сужается до его лица — острые скулы, темные пряди, упавшие на лоб, приоткрытые губы…
А потом он целует меня.
Жадно. Голодно. Так, будто ждал этого целую вечность и наконец-то дорвался.
Его губы горячие, на вкус — вино и что-то горьковатое, терпкое, от чего кружится голова. Язык скользит по моей нижней губе, я выдыхаю ему в рот, и он пользуется этим — углубляет поцелуй, прижимается ближе, одна рука все еще в моих волосах, другая — на талии, и мне кажется, что я горю, плавлюсь, растворяюсь…
Я цепляюсь за его плечи, притягиваю ближе, чувствую, как гулко бьется его сердце — или это мое? — не разобрать уже, все смешалось…
А потом — резко, неожиданно — его тепло исчезает.
Я не успеваю понять, что произошло: чужие руки подхватывают меня, мир переворачивается, и вот я уже сижу на коленях у Артема, спиной к его груди, а он разворачивает мое лицо к себе за подбородок — мягко, но настойчиво.
— Моя очередь, — выдыхает он жарко он мне в губы.
Он целует иначе.
Медленно. Обстоятельно. Так, будто у нас впереди вся ночь и еще бесконечность таких вот ночей. Его губы едва касаются моих — дразнят, скользят по контуру, прихватывают нижнюю губу зубами, — и только когда я издаю тихий, почти жалобный звук, он наконец целует меня по-настоящему.
Глубоко. Нежно. До звезд под закрытыми веками.
Его ладони обхватывают мое лицо, большие пальцы гладят скулы, и я чувствую, как все мое тело обмякает, тает, становится мягким в его руках. Я разворачиваюсь к нему, обвиваю руками его шею, и он притягивает меня еще ближе — так, что между нами не остается ни миллиметра воздуха.
Вино шумит в крови, голова идет кругом, я не понимаю, где верх, где низ, где заканчиваюсь я и начинаются они…
Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я задыхаюсь — губы горят, саднят, щеки пылают, а сердце колотится где-то в горле.
Поднимаю взгляд — Арс смотрит на нас из полумрака, глаза блестят, в уголке губ играет усмешка, но под ней что-то жадное, голодное, нетерпеливое…
Артем прижимается губами к моему виску и шепчет:
— Ну что, Синичка… Все еще ждешь, что тебя будут ругать?
Я смеюсь — тихо, сипло, немного пьяно — и качаю головой.
— Нет… — шепчу в ответ. — Больше нет.
Я все еще на коленях у Артема, прижатая спиной к его груди. Его ладони медленно скользят по моим бокам, будто изучают меня заново — через тонкую ткань свитера, не торопясь, с такой нежностью, от которой дыхание замирает. Горячее дыхание касается шеи, и мурашки рассыпаются по коже, как искры.
Арс напротив — сидит, опираясь спиной о стену, ноги чуть расставлены. Смотрит на нас так, будто весь мир сузился до нас троих. В его глазах нет ревности, только темный, жадный огонь и странная, почти болезненная терпеливость. Он ждет.
Я ловлю его взгляд — и он едва заметно кивает. Этого хватает.
Артем целует висок, потом скулу, потом линию челюсти — медленно, дразняще. Когда зубы легко прихватывают мочку уха, я невольно выгибаюсь, прижимаясь к нему всем телом. Он тихо смеется — низко, бархатно, и этот звук отдается где-то глубоко внутри, заставляя дрожать.
— Расслабься, Синичка… — шепчет он прямо в кожу. — Мы никуда не спешим.
Но я спешу. Все тело пылает, вино давно ушло, осталось только это — сладкая, пульсирующая тяга, от которой кружится голова и трудно дышать.
Я тянусь к Арсу, протягиваю руку — и он мгновенно подается вперед. Пальцы переплетаются, он тянет меня к себе, Артем отпускает — неохотно, с тихим вздохом. Я перебираюсь по спальникам на коленях, пока не оказываюсь между ними…
Арс обхватывает мою талию — резко, но бережно — и притягивает к себе. Его губы находят мои сразу: жадно, требовательно, почти яростно. Я стону ему в рот — потому что именно этого мне сейчас не хватает: этой силы, этой честной, безжалостной близости. Он целует так, будто хочет забрать меня всю, и я отдаюсь — цепляюсь за его плечи, тяну толстовку вверх.
Он стягивает ее одним движением. Кожа горячая, пахнет табаком, хвоей и им самим. Я прижимаюсь к нему грудью, чувствуя, как бьется его сердце — быстро, сильно, в унисон с моим.
Сзади Артем — уже совсем близко. Его ладони скользят под мой свитер, медленно поднимают ткань, оголяя спину. Губы касаются шеи — целуют, прикусывают, оставляют влажный, горячий след. Я запрокидываю голову, отдаваясь ему полностью.
— Какая ты красивая… — шепчет он почти благоговейно, и от этих слов внутри все переворачивается.
Свитер падает куда-то в сторону. Я остаюсь в белье, и на секунду становится стыдно — но Арс не дает мне спрятаться. Берет мое лицо в ладони, заставляет посмотреть прямо в глаза.
— Не прячься, — голос хриплый, низкий. — Хочу видеть тебя всю.
И целует снова — уже медленнее, глубже, пока я не начинаю мелко дрожать.
Артем расстегивает лифчик — одним легким движением. Ткань соскальзывает. Холодный воздух касается кожи, но тут же их руки — горячие, уверенные — накрывают грудь. Арс спереди, Артем сзади. Они двигаются в одном ритме, будто всегда знали, как это делать вместе. Я выгибаюсь, стону тихо, почти умоляюще.
Пальцы Арса чуть грубее — сжимают, ласкают, тянут нежно, и по спине пробегает ток. Артем нежнее — гладит кругами, потом просто держит, прижимает меня к себе, и я чувствую его жар, его желание, твердое и горячее, сквозь ткань.
Я тянусь назад, запускаю пальцы в его волосы, притягиваю ближе. Он целует шею, спускается ниже — по плечам, по спине, оставляя дорожку поцелуев.
Арс расстегивает мои джинсы — медленно, мучительно медленно. Я приподнимаюсь, помогаю ему, и вот я уже обнаженная между ними — дрожащая, открытая, но нисколько не испуганная.
Они не торопятся. Арс ложится на спину, тянет меня на себя. Я сажусь сверху, коленями по обе стороны его бедер. Его руки ложатся на мою талию. Я чувствую его жар сквозь ткань, невольно двигаюсь, прижимаюсь ближе — и он тихо рычит, почти по-звериному.
Артем за спиной — целует шею, плечи, потом опускается к груди. Горячие губы обхватывают сосок — влажно, нежно, и я выгибаюсь дугой, прижимаясь к Арсу еще сильнее.
Мы раздеваемся окончательно — торопливо, но без суеты. Кожа к коже. Жар к жару.
Я поворачиваюсь, ловлю губы Артема — целую жадно, пока Арс направляет мои бедра, помогает опуститься. Он входит медленно, плавно, заполняя меня целиком. Я задыхаюсь от этого ощущения — полноты, близости, жара. Мы замираем на миг, привыкая друг к другу, тяжело дыша.
Артем целует мою спину, шепчет ласковые глупости. Его руки скользят по моему телу, возбуждают, ласкают. Я вздрагиваю, начинаю двигаться — сначала медленно, потом быстрее, отдаваясь ритму.
Арс держит меня за бедра, помогает — глубже, сильнее. Его глаза не отпускают мои — темные, горящие, полные всего сразу: желания, нежности, отчаянной любви.
Артем прижимается ближе сзади. Его движения осторожные, медленные, но настойчивые. Я напрягаюсь на секунду — но Арс целует меня, шепчет:
— Дыши, Синичка…
Я выдыхаю, расслабляюсь — и он входит, заполняя меня еще больше. Теперь их двое — и это слишком много, но одновременно невыносимо прекрасно. Я тихо вскрикиваю — не от боли, от переполнения, от того, что все тело превратилось в одну сплошную дрожащую струну.
Они находят ритм: когда один отступает, другой приближается — и я теряю ощущение границ. Только жар, только трение, только их руки, губы, дыхание. Пальцы Артема продолжают ласкать, губы Арса находят мою грудь, шепчут мое имя.
Я кончаю первой — резко, неожиданно ярко, дрожа всем телом. Волна прокатывается от макушки до кончиков пальцев, я кричу — громко, хрипло, не сдерживаясь. Они не останавливаются, продолжают двигаться сквозь мои стоны, и от этого все становится еще острее, еще слаще.
Арс следует за мной — рычит мне в шею, пальцы впиваются в бедра, тело напрягается в мощном, долгом оргазме.
Артем держится чуть дольше — движения становятся быстрее, резче, потом он прижимается всем телом, стонет тихо, почти надломлено — и я чувствую его удовольствие следом за нами…
Мы замираем.
Трое, сплетенные, влажные от пота, тяжело дышащие.
Я падаю на Арса, и пока они молчаливо курят, переводя дыхание, я счастливо улыбаюсь, чувствуя себя самой счастливой.
Никто ничего не говорит. И не нужно, потому что я и так готова разлететься на тысячу крошечных Синичек…
Просыпаюсь от холода.
Сначала не понимаю, где я — серый свет сочится сквозь грязное окно, пахнет сыростью, старым деревом и чем-то еще, теплым, родным, от чего хочется зарыться обратно в сон и никогда не выныривать наружу.
Потом чувствую.
Справа — Арс. Его рука тяжело лежит на моей талии, дыхание щекочет макушку, медленное, глубокое. Слева — Артем. Он спит на боку, лицом ко мне, одна ладонь под щекой, другая переплетена с моими пальцами — и я даже не помню, когда мы так заснули.
Я лежу между ними — голая, замерзшая, в коконе из спальников, которые сбились и перекрутились за ночь, — и чувствую себя самым счастливым человеком на этой богом забытой базе.
И самым помятым…
Все тело ноет — приятно, сладко, с той особенной усталостью, от которой хочется глупо улыбаться в потолок. Губы саднят, на шее наверняка засосы, бедра... лучше не думать про бедра…
Арс шевелится первым — я чувствую, как напрягаются мышцы его руки, как дыхание меняется, становится резче и быстрее. Он приподнимается на локте, смотрит на меня сверху вниз, и даже в этом тусклом свете я вижу, как уголок его губ ползет вверх.
— Доброе утро, Синичка, — голос хриплый со сна, низкий, и от него что-то внутри меня снова начинает плавиться.
— Доброе, — шепчу в ответ, потому что говорить громче не получается — горло сорвано.
Он наклоняется, целует меня в лоб — коротко, почти целомудренно, учитывая все, что было ночью, — и выбирается из спальника. Холодный воздух тут же заползает под ткань, и я ежусь, прижимаясь ближе к Артему.
— Кофе, — бросает Арс, натягивая джинсы прямо на голое тело. — Не двигайтесь, я принесу.
Дверь хлопает за ним, впуская волну реально морозного воздуха, и Артем наконец открывает глаза — медленно, неохотно, и сладко зевая…
— Ушел? — спрашивает он, не поднимая головы.
— За кофе.
— М-м... — он притягивает меня ближе, утыкается носом в мои волосы, и его дыхание теплое, щекотное. — Значит, у нас есть минуты три.
Я смеюсь — тихо, сипло.
— На что?
— Просто полежать вместе…
И мы лежим. Молча. Его рука гладит мою спину — медленными, ленивыми кругами, от которых по коже бегут мурашки. За окном светлеет, серый свет становится золотистым, и я слышу, как где-то далеко просыпается база — голоса, смех, звон посуды.
— Ника, — Артем говорит негромко, почти задумчиво. — Когда вернемся... Я хочу, чтобы ты знала. Это, — он обводит взглядом убогий домик, спальники на полу, грязное окно, — это был экспромт… Мы в следующий раз отвезем тебя в шикарное место. В следующий раз будет нормально. Горячая вода, кровать, на которой можно спать втроем, не рискуя отморозить задницу…
Я поворачиваюсь к нему, смотрю в эти серо-зеленые глаза, еще сонные, мягкие.
— Мне нравится, — говорю честно. — Вот это все. Холод, спальники, непонятное дешевое вино… Мне нравится.
Он смотрит на меня долго, потом улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашиваются колени.
— Тебе нравится, потому что ты сумасшедшая.
— Может быть…
Дверь распахивается — Арс влетает внутрь, в руках три бумажных стаканчика, на плече — чья-то чужая куртка, то ли его, то ли Артема, накинутая поверх голого торса.
— Пришлось выторговать у Лехи кофе, — объявляет он, раздавая кофе. — Он сказал, что отдаст только если я признаю, что его бывшая была красивее моей. Пришлось сказать правду, что все мои бывшие ничто. По сравнению с тобой, Синичка, они и правда ничто…
Я сажусь, кутаясь в спальник, обхватываю стаканчик обеими руками — горячий, почти обжигающий. Первый глоток — горький, крепкий, с привкусом пережженных зерен и сухого молока из пакетика. Худшего кофе я еще не пила…
Арс плюхается рядом, Артем садится с другой стороны, и мы пьем молча, глядя в окно.
Там — лес.
Сосны тянутся величественно вверх, а между ними — туман. Густой, молочно-белый, он медленно отползает от базы, цепляясь за нижние ветви, стелясь по земле. Солнце пробивается сквозь облака — неуверенно, робко, — и там, где его лучи касаются тумана, он становится золотым, розовым, почти сказочным.
Я смотрю, как он тает, и думаю о том, что давно не замечала, какими красивыми бывают обычные вещи. Туман. Утро. Кофе. Два человека рядом, которые смотрят в ту же сторону и молчат, потому что слова не нужны.
— Красиво, — говорю я. Просто чтобы сказать.
— Угу, — Арс отпивает кофе.
Артем ничего не говорит — просто кладет руку мне на колено и чуть сжимает.
День проходит быстро
Мы выбираемся из домика ближе к полудню. Лиза налетает на меня сразу — глаза хитрющие, улыбка до ушей.
— Ну что? — шепчет она, утаскивая меня в сторону. — Как оно?
— Нормально, — отвечаю уклончиво, но щеки горят, и она все понимает без слов.
— «Нормально», — передразнивает она. — У тебя засос на шее размером с яблоко, Синичка. Может, два. «Нормально» — это когда один. А у тебя явно был комплект… Мы с Сашкой когда прятались, заметили вас… Но ты не переживай, я и он не станем вашу тайну растрынькивать, если вы — не станете нашу!
Я прячу лицо в ладонях, она ржет — громко, заливисто, и несколько голов поворачиваются в нашу сторону…
Автобус трогается в восьмом часу вечера.
Сумерки за окном — синие, густые, фонари вдоль дороги мелькают редкими желтыми пятнами. Я сижу у окна, Артем, совершенно случайно вышло, рядом, Арс — через проход, но он то и дело оборачивается, ловит мой взгляд, и в этих коротких переглядках — целые разговоры…
Артем держит мою руку — просто так, переплетя пальцы под пледом. Его большой палец гладит мою ладонь, рисует ленивые круги, и от этого простого прикосновения внутри разливается тепло.
За окном — лес, потом поля, потом пригород. Огни становятся ярче, чаще, город приближается, обступает со всех сторон.
Я смотрю на проплывающие мимо дома и чувствую, как что-то внутри сжимается.
Все.
Кончилось.
Завтра — будни. Пары, конспекты, мамины звонки, папины осторожные вопросы. Реальность, которая снова заберет их у меня — по разным районам, разным делам, разным жизням…
Поворачиваюсь к Артему. Он смотрит в окно, лицо спокойное, расслабленное. Через проход Арс что-то листает в телефоне, подсветка экрана делает его лицо еще более острым, скуластым.
Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Не только поездка. Не только эти три дня. Вообще все — утренний кофе из бумажных стаканчиков, туман за окном, засосы на шее, их руки, их губы, их голоса. Я хочу этого каждый день. Хочу просыпаться между ними, хочу пить дурацкий растворимый кофе, да что угодно пить, хочу смотреть, как они переглядываются поверх моей головы, договариваясь о чем-то без слов.
Автобус тормозит на светофоре. Красный свет заливает салон.
Я прикусываю губу и думаю, что с этим нужно что-то делать…
Артем
Стою перед дверью и чувствую себя идиотом.
Две бутылки рома оттягивают пакет, в кармане — телефон с адресом, который выпросил у Лизы под честное слово «не для драки». Она не поверила, но адрес дала — с таким видом, будто вручала мне ключи от ядерного чемоданчика.
Дом — новостройка в центре города, и недалеко от меня. В похожем доме живу и я с родителями, но… Арс, кажется, живет один.
Я надеюсь, во всяком случае, что он живет один.
Нажимаю на звонок.
Тишина. Потом неспешные шаги. Щелчок замка.
Арс открывает дверь и замирает.
На нем только спортивные штаны — черные, дорогие, с какими-то лампасами. Волосы влажные после душа, на плече — полотенце. Смотрит на меня так, будто я привидение. Или налоговая.
— Ты чего здесь? — спрашивает вместо приветствия.
Поднимаю пакет.
— Ром привез.
Его взгляд опускается на пакет, потом снова на мое лицо. Брови ползут вверх — медленно, недоверчиво.
— Один?
— Одной может не хватить, потому я взял две…
Он молчит секунду, две. Потом хмыкает — коротко, почти беззвучно — и отступает в сторону, пропуская меня внутрь.
— Заходи. Только обувь снимай.
Я переступаю порог — и останавливаюсь.
Квартира огромная.
Не просто большая — огромная. Коридор такой, что в нем можно играть в футбол. Потолки — метра три, не меньше. Темный паркет под ногами. Слева — зеркало в резной раме, справа — вешалка, на которой одиноко висит одна куртка.
Присвистываю.
— Ничего себе берлога...
Арс пожимает плечами, бросает полотенце куда-то в сторону.
— Пойдем на кухню. Или в гостиную, там удобнее.
Иду за ним — и продолжаю озираться, как деревенщина в музее.
Гостиная еще больше, чем коридор. Огромные окна — от пола до потолка, тяжелые шторы сдвинуты в сторону, и вечерний город светится внизу россыпью огней. Диван — здоровенный, угловой, обтянутый кожей. Телевизор на полстены. Книжные полки — но книг на них мало, больше какие-то статуэтки, фоторамки, пустые вазы.
И тихо. Очень тихо.
Та тишина, которая бывает только в больших пустых квартирах, где некому шуметь.
— Ты один тут живешь? — спрашиваю, плюхаясь на диван.
Арс достает из бара два стакана.
— Один.
— А родители?
Он замирает на секунду — едва заметно, но я ловлю это. Потом откручивает крышку с первой бутылки, плещет ром в стаканы — щедро, на три пальца.
— Родители... — он произносит это слово так, будто оно на вкус как лимон. — Им нет до меня дела.
Я беру стакан, делаю глоток. Ром хороший — темный, пряный, с привкусом ванили и чего-то дымного. Обжигает горло, растекается теплом по груди.
— В смысле — нет дела? А как ты тогда вырос? И… Они же купили тебе все это, — обвожу взглядом комнату.
Арс падает на диван рядом — не близко, но и не на другом конце. Вытягивает ноги, делает большой глоток, смотрит в окно.
— Купили. Именно что — купили. Главное — побольше денег закинуть и нахер свалить на курорт. Или на переговоры. Или еще куда-нибудь, где меня нет.
Голос ровный, почти безразличный. Но я слышу то, что под ним — застарелое, ноющее, такое привычное, что он сам, наверное, уже не замечает.
— Давно так?
— Всегда.
Он отпивает еще, крутит стакан в пальцах. Свет от уличного фонаря ловит грани хрусталя, бросает блики на его лицо — острые скулы, темные глаза, сжатая линия челюсти.
— Отец — бизнес, бизнес, бизнес. Мать — при нем, типа жена-украшение. А я... — он пожимает плечами. — Я так, побочный продукт. Прикольно же — сын-наследник, можно на фотках для журналов позировать, «счастливая семья», все дела. А потом вернуться сюда, в это дорогое красивое ничего, и жить одному, словно я, мать твою, гребанная сиротка.
Я молчу. Не потому что нечего сказать — а потому что знаю: сейчас не нужны слова. Нужно просто слушать. Не часто Беляев своих демонов может показать.
— Прикольно, да? — он поворачивается ко мне, и усмехается. — Все думают, что у богатых детей нет проблем. Квартира есть, бабки есть, тачка есть. А то, что ты не помнишь, когда последний раз ужинал с родителями — это ерунда. Это не считается.
Делаю глоток. Ром идет мягче, чем первый раз.
— У меня тотальный контроль был до недавнего времени, — говорю тихо. — Пока я не устроил скандал и не напомнил, что мне уже за двадцать.
Арс смотрит на меня — долго, изучающе. Потом кивает.
— Тебе повезло.
— Ну, не знаю… Нам обоим как-то… повезло…
Мы пьем молча. За окном проезжает машина, фары на секунду заливают комнату белым светом.
— Так зачем ты пришел? — спрашивает он наконец. — Только не говори, что ром продегустировать.
Я усмехаюсь.
— Не поверишь, но мне не хотелось пить со своими… И не знал куда мне ехать…
И это правда. Когда выходил из дома, когда ехал сюда, когда стоял под дверью — не знал, зачем. Просто чувствовал, что надо. Что после всего, что было там, на базе, на этих спальниках, с Никой между нами — мы уже не можем быть просто... никем.
— А еще… Я бы хотел узнать, что ты хочешь от Ники.
— Я бы и сам хотел узнать, что ты хочешь от нее. Но… Уже как-то поздно выяснять, кто ей подходит больше. Потому что я ее не отпущу. И ты ее не отпустишь. А значит, мы в тупике.
— Мы в гребанном тупике с самой библиотеки, Арс.
Арс хмыкает.
— Ладно. Хрен с тобой. Наливай вторую.
Мама молчит.
Это плохой знак.
Когда мама кричит — это нормально. Это значит: поорет, остынет, через час принесет чай и скажет «ладно, проехали». Это терпимо. Это можно переждать.
Но когда она молчит — значит, копит обиду в себе. Складывает внутри себя все аккуратненько, по полочкам: вот тебе позднее возвращение, вот тебе поездка на три дня с одногруппниками без подробностей, вот тебе вранье про «ночевали по разным комнатам». И потом в один момент это все вскроется, и все рухнет мне на голову…
Я разуваюсь в прихожей, ставлю кроссовки к стене. Ровно. Носками вперед. Как она любит.
— Поздновато ты, — говорит мама из кухни. Не поворачиваясь.
— Автобус задержали, — отвечаю спокойно. — Пробки на выезде из области.
Это даже не ложь. Просто не вся правда. Автобус действительно опоздал. И пробки действительно были. Просто не говорить же о том, как мы ехали? Не говорить же о запахе, который до сих пор чувствую на себе…
Мама кивает. Режет морковку — мерно, ритмично, нож стучит по доске. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук.
— Завтра поговорим, — произносит она тем самым голосом, от которого у меня все сжимается внутри.
— Мам, мне не о чем больше тебе рассказать…
— Завтра, Вероника.
Полное имя. Значит, точно все серьезно.
Я не спорю. Забираю из коридора рюкзак, прохожу мимо зала — папа на диване, телевизор на полную, какое-то политическое ток-шоу. Он поднимает на меня глаза, и в них — сочувствие.
— Привет, пап.
— Привет, зайка. Как поездка?
— Нормально.
Универсальное слово. Подходит на все случаи жизни. Как поездка? Нормально. Как учеба? Нормально. Как то, что ты провела ночь между двумя парнями и хочешь провести так всю оставшуюся жизнь? Нормально, пап. Вообще все нормально.
Все что для мамы не нормально…
Закрываю дверь в свою комнату. Поворачиваю защелку — медленно, беззвучно, чтобы мама не услышала щелчок и не пришла с лекцией про «в этом доме нет запертых дверей».
Выдыхаю.
Все.
Я дома. Я в безопасности. Я…
…одна.
Ложусь на кровать, утыкаюсь носом в подушку. Подушка пахнет моим шампунем, кондиционером для белья, чистотой. Не то. Мне нужен другой запах — древесный, с нотой парфюма и чуть-чуть пота, или второй — мягче, теплее, с примесью кофе и мятной жвачки…
Я скучаю.
Прошло три часа. Три. И я уже скучаю так, что физически больно.
Это ненормально, да? Наверное, ненормально.
Беру телефон. Экран загорается. Сообщение от Лизы:
Пропущенный от мамы еще когда я была в автобусе, рассылка из универа.
Ничего от них…
Это нормально, говорю себе. Мы только расстались. Все устали с дороги. Может, они уже спят. Может, заняты.
Кладу телефон на грудь, смотрю в потолок. На потолке — трещина, тонкая, похожая на молнию. Она была здесь всегда, сколько себя помню. Когда мне было четырнадцать, я лежала вот так же и представляла, что трещина — это карта, и если по ней пойти, то выйдешь куда-нибудь далеко, где нет маминого контроля и папиного молчания…
Сейчас мне двадцать один. И я лежу на той же кровати, под тем же потолком, с той же трещиной.
А мне до сих пор хочется сбежать.
Беру телефон снова.
Открываю приложение, палец по привычке тыкает в поисковую строку.
Захожу на свой второй ник, ghost_typing. Подписчиков ноль. Подписок — двадцать три, и большинство из них — всякие кофейни и книжные, чтобы не было подозрительно.
А еще там, среди этих подписок, есть ars_white и art_vision.
Я завела этот аккаунт не так давно.
Все началось с Лизы. Она показала мне сторис с какой-то вечеринки, ткнула пальцем в экран — «смотри, какой высокий, это Беляев с потока, говорят, мажор конченый, но красивый, сука». Я посмотрела. Пролистала дальше. А потом вечером, лежа вот на этой самой кровати, открыла Инстаграм и вбила его имя…
Арсений Беляев.
Ars_white.
Помню, в первый раз я листала вниз долго. Медленно. Фото за фото.
Он на крыше какого-то здания — ветер треплет волосы, город внизу, взгляд в сторону.
Он в спортзале — черная майка, мокрые от пота волосы, такой взгляд в камеру, от которого хочется отвести глаза, но невозможно.
Он с какой-то девушкой — она смеется, он нет. Он вообще редко улыбается на фото.
Потом я нашла и Артема…
Art_vision. И я пропала окончательно.
Артем был другим. Мягче. Его профиль — как кинолента. Городские закаты, чашки кофе с пенкой, случайные кадры с друзьями. И между ними — он сам. Карие глаза, улыбка, от которой что-то екает, и эта дурацкая привычка фотографироваться с наклоненной головой, как будто он вечно к чему-то прислушивается.
Я не подписалась с основного. Конечно нет. Это было бы… ну, слишком. Мы в одной группе, общие знакомые, Лиза бы заметила, начала бы подкалывать, и вообще — я же не какая-нибудь сталкерша…
Поэтому я создала ghost_typing.
Подписалась. И начала просто… смотреть.
Каждый вечер. Перед сном. Как ритуал.
Сначала — Арс. Что выложил? Что в сторис? Есть ли новые отметки? С кем?
Потом — Артем. Тот же маршрут.
Иногда я листала далеко вниз — к фото годичной давности, двухгодичной. Смотрела, как они менялись. Как Арс стал жестче, а Артем — спокойнее. Как у Арса исчезли фото с родителями (были два, очень давних, он их не удалил, но больше не добавлял). Как Артем однажды выложил закат с подписью «Когда ты один — закаты красивее, потому что не нужно ни с кем делить тишину», и я перечитывала эту фразу раз пятнадцать, потому что она засела в груди как заноза.
Это было моей маленькой тайной.
Безобидной.
Невинной.
Ну, по крайней мере, мне так казалось.
Один раз я случайно лайкнула старое фото Арса. Очень старое, года на полтора назад. Он на каком-то концерте, подсвечен красным, рука поднята. Я залипла, палец дрогнул, сердечко вспыхнуло — и мир остановился.
Я убрала лайк через секунду. Может, полторы. Но эта секунда длилась вечность. Я лежала, зажав рот ладонью, и сердце стучало так громко, что, казалось, мама услышит через стену.
После этого я стала аккуратнее. Смотрела, но не трогала экран. Как в музее.
А потом — библиотека.
Реальная, настоящая, случайная встреча. Без никого…
Я не подстраивала. Клянусь — не подстраивала. Я пришла за учебником, читала его, хоть уже и не вспомню что именно это было, а потом пришли они…
Его голос.
Арсу понадобилась та самая книга, что была у меня. А потом и Артем появился…
Все остальное вы знаете…
Но вот то, что я за ними слежу все это время, я бы хотела оставить в секрете. Мне это чертовски важно. Я лишусь себя, если вдруг они что-то об этом узнают…
И я бы хотела, чтобы все так и оставалось.
Проблема в том, что привычки — упрямая штука.
Вот и сейчас. Я лежу на кровати, мне бы спать, но пальцы сами переключают аккаунт. Основной — vero.niks — прячется, вместо него загружается ghost_typing.
Я захожу к Артему. art_vision.
Новый пост.
Я открываю — и сердце делает этот дурацкий кульбит.
Фото простое: его рука на подлокотнике, на запястье — часы. За окном машины, размытые огни, трасса. Наверное, снимал в автобусе. Наверное, в тот самый момент, когда другой рукой держал мою ладонь под пледом.
Я смотрю на фото. Разглядываю каждую деталь. Его пальцы. Циферблат часов. Блики на стекле.
И мой палец — предатель, тупой, привычный палец — дважды тапает по экрану.
Сердечко вспыхивает красным.
Я не сразу понимаю.
Одна секунда — я еще улыбаюсь.
Вторая — улыбка замирает.
Третья — я смотрю на экран, и внутри все падает.
Нет.
Нет-нет-нет.
Палец судорожно жмет снова — лайк исчезает. Сердечко гаснет.
Но уведомление…
Уведомление уже ушло.
Я сажусь на кровати так резко, что в глазах темнеет.
— Блядь, — шепчу я. И зажимаю рот ладонью, потому что мама может услышать.
Может, не заметит?
У него же подписчиков много, несмотря на то, что он не такой популярный, как Арс. Под фото уже куча лайков. Одно уведомление от пустого аккаунта — кто вообще на такое обращает внимание?
Но мой ник…
Артем — наблюдательный. Внимательный. Он из тех, кто читает все комментарии и помнит, кто что написал неделю назад. Если он увидит уведомление, он кликнет на профиль. Увидит, что аккаунт пустой. Посмотрит подписки…
А в подписках — он сам и Арс.
И больше никого из личных профилей, только двадцатка каких-то рандомных магазинов…
Мне становится холодно. По-настоящему холодно — как будто кто-то открыл окно в декабре. Руки дрожат. Я кладу телефон на кровать, потом беру обратно, потом снова кладу.
Думай, Ника. Думай.
Может, удалить аккаунт? Прямо сейчас?
Я открываю настройки ghost_typing, ищу кнопку удаления. Нахожу. Палец зависает.
А если он уже посмотрел? Если уже заскриншотил? Тогда удаление будет выглядеть еще подозрительнее. Был аккаунт — и нет аккаунта. Значит, кто-то испугался. Значит, кто-то знакомый…
Я закрываю настройки.
Ладно. Ладно. Не паникуй.
Я ложусь обратно, натягиваю одеяло до подбородка. За стеной мама гремит посудой — значит, еще не легла, да еще и сильно рано. Но я все равно выходить не хочу, я не могу их обоих видеть и слышать, не хочу новых ссор. Папа переключает каналы, звуки телевизора мешаются друг с другом — обрывки новостей, рекламных джинглов, чьего-то смеха.
Обычный вечер.
Все как всегда.
Так почему у меня внутри — как перед грозой?
Я поворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди. Телефон лежит рядом, экран погас.
Вспоминаю сегодняшнее утро. Туман за окном. Арс с бумажными стаканчиками. Артем, который рисовал круги на моей ладони…
Это было сегодня. Сегодня утром.
А сейчас я лежу одна, в своей детской комнате, под одеялом с мишками, которое мама купила, когда мне было шестнадцать, и боюсь.
Боюсь, что один случайный лайк с пустого аккаунта может разрушить все.
Это же глупо, да?
Глупо.
Я закрываю глаза.
И жду неизвестно чего…
Просыпаюсь с телефоном в руке.
Экран темный, разряженный. Я даже не помню, когда заснула — кажется, где-то между четвертой проверкой уведомлений и пятой волной паники. Последнее, что помню — три часа ночи, потолок в пятнах от уличного фонаря и мысль, тупая, назойливая, как комар над ухом: «Может, он не заметил. Может, он спал. Может, лайки вообще никто не проверяет…»
Втыкаю зарядку, жду. Экран оживает — медленно, издевательски медленно. Яблочко, загрузка, заставка, пин-код, и…
Ничего.
Ни одного сообщения. Ни от Артема. Ни от Арса.
Ладно. Это нормально. Еще рано — восемь утра, нормальные люди спят. Я бы тоже спала, если бы не была полной идиоткой, которая вчера тыкнула сердечко с фейкового аккаунта на фотографию парня, с которым переспала…
Боже.
Зарываюсь лицом в подушку и тихо стону.
Может, все-таки не заметил? Лайк висел секунды три — я убрала его почти сразу. Три секунды. Это же ничто, правда? Уведомление могло не прийти. Или пришло и пропало. Или он увидел, но не обратил внимания — мало ли кто лайкает, мало ли каких ботов…
Но ник…
Вот в чем проблема — ник.
Телефон вибрирует — сердце подпрыгивает к горлу, но на экране мама:
«Вероника, надеюсь, ты встала и уже собираешься завтракать.»
Со вчерашнего вечера между нами — холодная война. Я вернулась с базы позднее, чем она хотела, и она начала это… Пассивно-агрессивный родитель это конечно жесть. Судя по тому, что я об этом читала, она вероятно хотела для меня чего-то другого… Другого будущего, возможно, или только готовит мне новые манипуляции. Я не раз с ней ссорилась, но она продолжает говорить о том, что я должна жить так, как хочет она. Ведь я ей должна. Она мне жизнь подарила и в муках рожала… Но…
Проблема в том, что я отдельная личность и при удобном случае скорее сбегу, чем буду дальше жить по ее указке.
Теперь же мама замолчала — тем самым молчанием, которое страшнее любого крика и упреков. И ушла в себя.
Сажусь на кровати, тру глаза. Комната маленькая, знакомая до тошноты — обои в мелкий цветочек, которые я ненавижу с юности, письменный стол, заваленный конспектами, полка с книгами, зеркало на стене, в котором отражается помятое, бледное, невыспавшееся существо с растрепанной косой…
Засосы побледнели, но еще видны — два, на шее, и один под ключицей, которые мама, к счастью, не заметила. Я натягиваю водолазку — черную, с высоким горлом — и иду завтракать.
На кухне мама стоит у плиты, спиной ко мне, помешивает что-то. Спина прямая, плечи напряженные. Папы нет — он по выходным уезжает на дачу рано, чтобы не попадать под раздачу.
— Доброе утро, — говорю осторожно.
— Садись.
Сажусь. Молчу. Жду.
Мама поворачивается, ставит передо мной чашку с кофе — молча, без сахара, хотя знает, что я пью с двумя ложками. И когда все хорошо, она даже его сама добавляет… Это ее способ показать, что она недовольна.
— Мы поговорим, — говорит она, садясь напротив. — Но не сейчас. Сейчас я не хочу с тобой говорить. Скажу одно только: я разочарована.
Вот так. Разочарована. Слово, от которого внутри все сжимается в маленький, тугой комок…
И попытка вывести меня на разговор. Очень тщательно выверенная попытка.
— Мам…
— Не сейчас, Вероника.
Пью кофе. Горький, без сахара, с привкусом вины и несказанных оправданий. Я не хочу чувствовать это, но она всегда так выглядит, словно я ее разочарование. Самое главное разочарование. Так что я привыкла к этому слову… А кофе…
Лучший кофе моей жизни все равно был два дня назад — из бумажного стаканчика и с ними. Сейчас этот кофе настоящее наказание.
Возвращаюсь в комнату.
Закрываю дверь. Ложусь на кровать. Открываю телефон.
По-прежнему ничего.
Ладно. Может, они еще спят. Пишу Артему — легко, как обычно:
Смайлик — не слишком веселый, не слишком серьезный. Нормальное сообщение, нормальной девушки, которая не паникует, не грызет ногти и не проверяет фейковый аккаунт каждые тридцать секунд…
Отправлено. Одна галочка. Две галочки. Прочитано.
Тишина.
Ну, бывает. Может, завтракает. Может, в душе. Может, не знает, что ответить — с утра мозг работает медленно, я понимаю.
Пишу Арсу:
Отправлено. Две галочки. Прочитано.
Тишина.
Ладно.
Открываю Инстаграм. Свой нормальный аккаунт — vero.niks, тридцать две фотографии, сто восемьдесят подписчиков, ничего интересного. Захожу в профиль Артема.
Последний пост — вчерашний. Фотка с базы: лес, туман, костер на дальнем плане. Красивая. Подпись:
Меня подташнивает.
Может, удалить фейковый аккаунт? Прямо сейчас? Может, это…
Телефон вибрирует.
Хватаю — руки трясутся, и чуть не роняю его.
Артем. Наконец-то.
Открываю.
Одно слово. Без смайлика, без скобки, без ничего. Просто — «привет» и точка.
Набираю ответ — пальцы подрагивают:
Отправлено. Прочитано сразу — значит, он в сети, значит, он смотрит на экран прямо сейчас…
Перестал печатать.
Точка. Две точки. Два сухих предложения, от которых внутри все холодеет.
Артем никогда так не пишет. Артем присылает часто в общий наш чат мемы и фотки заката из окна и голосовые, где просто говорит «скучаю» — одно слово, но так, что хочется умереть от нежности…
Переключаюсь на Арса. Он тоже прочитал мое сообщение. И… Не ответил.
Я специально отправила им поотдельности, не в наш общий чат. Знай я, что они одновременно меня игнорят, сговорившись, я бы чувствовала себя еще хуже…
Но и Арс мне не отвечает. Арс, который отвечает на сообщения за секунды. Арс, который однажды написал мне в три часа ночи «ты спишь?» — и когда я ответила «нет» — прислал фото лунного света на полу своей пустой квартиры и подпись «скучаю, Синичка».
Молчит.
Я откладываю телефон и ложусь на спину, глядя в потолок. Обои. Цветочки. Трещина в углу, которую папа обещал заделать два года назад…
Может, я накручиваю. Может, у Арса сел телефон. Может, Артем и правда занят — дела, семья, что-то важное. Может, после поездки всем нужен день на перезагрузку, побыть одним, прийти в себя. Это нормально. Это здорово. Люди имеют право на личное пространство.
Но… что случилось между полуночью и утром?
Может, они оба узнали, что я за ними слежу?
Да, нет… Это невозможно.
Нет. Нет-нет-нет. Я не могу знать наверняка. Может, ничего. Может, все нормально. Может…
Телефон.
Арс. Наконец.
Открываю — и пальцы становятся ледяными.
Реакция на мое сообщение… Палец вверх.
На мое «скучаю» — палец вверх.
Арс Беляев, который ни разу — ни разу — не ответил мне эмодзи вместо слов, потому что считает это «уделом людей с нулевым словарным запасом» — прислал мне палец вверх…
Кладу телефон экраном вниз.
Встаю. Подхожу к окну. Воскресенье, двор полупустой — детская площадка, три машины на парковке, голуби на бордюре.
Ничего страшного не происходит. Никто не умер. Никто не написал «нам надо поговорить» или «давай закончим» — а значит, все еще можно вырулить. Все еще не конец…
Но я чувствую.
Что-то сдвинулось. Что-то треснуло.
Может, я и правда накручиваю. Может, через час Артем позвонит и скажет «прости, был у родителей, не мог нормально написать». Может, Арс пришлет голосовое с хриплым «Скучал, Синичка». Может, к вечеру все станет как раньше — легко, тепло и правильно.
Может.
Но внутри — холод.
Тот самый, из-за которого хочется натянуть одеяло до подбородка и не вылезать. Не мороз, не лед — а что-то сырое, промозглое, как ноябрьский туман, который забирается под кожу и не выветривается.
Час.
Два.
Три.
Я влюбилась. По-настоящему. В обоих…
Как объяснить это? Как сказать: «Да, я знала о вас все до того, как мы встретились. Да, я смотрела ваши сторис. Но я не сталкер. Я просто одинокая девочка, которая фантазировала о том, что такие, как вы, могут заметить таких, как я»?
Звучит жалко.
Звучит как оправдание.
Звучит как правда — и именно поэтому так больно.
Солнце уходит за дома, комната заливается рыжим, теплым, совершенно неуместным светом. Я лежу на кровати в той же позе, в которой была три часа назад. Телефон — на груди, экраном вверх, громкость на максимуме.
Ни одного сообщения.
Открываю соцсети Арса — и не нахожу нашу переписку.
Не сразу понимаю. Листаю, ищу — может, я что-то нажала, может, глюк, может…
Он удалил.
Удалил всю переписку.
Все сообщения. Все голосовые…
И чата нет. Ничего… нет.
Пусто.
Как будто ничего не было.
Телефон выскальзывает из рук, падает на кровать, экран гаснет. Я смотрю в потолок. Цветочки на обоях расплываются — и я не сразу понимаю, что это из-за слез…
Что происходит?!
Понедельник.
Иду в универ — и всю дорогу репетирую.
«Привет, можно поговорить?» — нет, слишком жалко.
«Нам нужно обсудить кое-что» — слишком официально.
«Я знаю, что вы нашли тот аккаунт, и я могу объяснить» — слишком в лоб.
Все слишком!
А если они не нашли? Если дело в другом? Если я сейчас сама сдам себя, как идиотка, которая…
Которая и есть идиотка.
Ладно.
Метро гудит, вагон покачивается, я стою у двери и смотрю на свое отражение в темном стекле. Бледная, круги под глазами, волосы собраны кое-как — потому что утром руки не слушались и даже нормальный хвост сделать не получилось. На шее — водолазка, та же самая, черная. Засосы уже почти не видны, но я ношу ее, чтобы мама лишний раз не придумала повод для истерии.
Вхожу в универ за пятнадцать минут до пары.
Глаза ищут сами. Я сканирую каждое лицо, каждую спину, каждый затылок.
Их нет…
Ну, рано еще. Может, опаздывают. Может, приедут ко второй паре. У Арса первая, но он может позволить себе пропустить. Артем не пропускает никогда, он из тех, кто приходит на лекции даже с температурой.
Сажусь на свое место. Достаю конспект. Ручка, тетрадь, учебник. Нормальные действия нормального человека, у которого нормальная жизнь.
Лиза плюхается рядом — запыхавшаяся, с двумя стаканчиками кофе.
— Держи, — сует мне один. — Ты выглядишь так, будто не спала.
— Я не спала.
Она смотрит на меня — внимательно, без улыбки.
— Написали?
Качаю головой. Может быть даже зря, что вчера я ей все рассказала в порыве страха и нервяка.
— Ни один?
Снова качаю.
Лиза прикусывает губу, и я вижу, как в ее глазах что-то мелькает — то ли жалость, то ли злость за меня. Она открывает рот, но тут дверь аудитории распахивается, и входит препод, и начинается пара…
Между первой и второй парой я прохожу мимо столовой.
И вижу Артема.
Он стоит у автомата с кофе, спиной ко мне. Обычный — джинсы, серый свитшот, рюкзак на одном плече. Рядом — кто-то из его друзей, они разговаривают, и Артем смеется.
Как будто ничего не происходит.
Сердце делает что-то странное — одновременно ускоряется и проваливается, и ноги идут сами, прежде чем голова успевает крикнуть «стой».
— Артем.
Он оборачивается.
И я вижу, как меняется его лицо. Не сразу, не резко — но я уже выучила каждую его черту, каждый микроскопический сдвиг, и вижу, как темнеет что-то в глазах. Как будто кто-то дернул жалюзи — вжик — и все, темно.
— Привет, — говорит ровно.
Не «привет, Ника». Не «привет, маленькая» или «Синичка». Просто — привет.
— Привет, — мой голос звучит нормально, и я горжусь собой ровно полсекунды. — Можно поговорить?
Пауза. Он переглядывается с тем другом рядом, кивает ему — мол, иди, я догоню. Тот уходит, бросив на меня любопытный взгляд. Мы остаемся вдвоем — посреди коридора, между автоматом с кофе и стендом с расписанием, и вокруг люди, шум, обычный университетский понедельник.
— Слушаю, — говорит Артем.
Не «что случилось?». Не «конечно, пойдем». Слушаю.
Как на приеме у врача. Как на собеседовании. Как с чужим человеком, с которым ты никогда не спал в одном спальнике, не пил отвратительный кофе, не смотрел на туман…
— Ты… — начинаю, и горло перехватывает. — Ты не отвечаешь на сообщения. И Арс не отвечает. Я не понимаю, что…
— Мы заняты были.
— Два дня?
Он смотрит мне в глаза — и в этом взгляде все. Он знает. Он точно знает, что я чувствую. Я вижу это, как вижу стену между нами — прозрачную, стеклянную, идеально гладкую, об которую можно биться, пока не разобьешь руки, и она даже не треснет.
— Артем, если я что-то сделала не так…
— Ника, — он произносит мое имя так, будто оно тяжелое, и ему трудно его выговорить. — Мне сейчас нужно на пару. Давай… потом.
— Когда потом?
— Потом.
Он делает шаг назад. Потом еще один. Потом разворачивается и уходит — быстро, не оглядываясь, рюкзак на одном плече, и я стою, и смотрю ему в спину, и коридор вокруг меня шумит, и смеется, и живет, и мне хочется закричать, но я стою и молчу.
Потом — это никогда. Я знаю. Все знают, что «давай потом» — это вежливое «отвали».
Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.
Автомат с кофе гудит рядом — ровно, монотонно, равнодушно.
Следующие три дня — одинаковые.
Я хожу в универ, сижу на парах, пишу конспекты. Ем в столовой — еда без вкуса, без аппетита, потому что Лиза заставляет. Возвращаюсь домой, закрываюсь в комнате, лежу на кровати. Телефон молчит.
Я больше не пишу им. После того разговора, после «давай потом» — я поняла. Нельзя бежать за людьми, которые не хотят чтобы ты их догнала…
Во вторник вижу Арса в коридоре — издалека, мельком. Он идет с какими-то ребятами, черная куртка, темные волосы зачесаны назад. Смотрит прямо перед собой. Я стою у стены, в трех метрах, и он проходит мимо — так близко, что я чувствую его парфюм, тот самый, от которого у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри, — и не поворачивает головы.
Не замечает.
Или делает вид, что не замечает.
Второе — хуже. Намного хуже.
В среду он сидит через два ряда. Один, на краю. Тетрадь открыта, ручка в руках, лицо непроницаемое. Я сажусь на свое обычное место, в середине, и два часа чувствую его присутствие — как солнечный ожог, как что-то горячее на коже, от чего нельзя избавиться.
Один раз я оборачиваюсь.
Он смотрит.
Наши глаза встречаются — и это длится секунду, может, меньше, но в этой секунде я вижу столько всего, что дышать забываю. Злость. Обида. И что-то еще — что-то, от чего его скулы сжимаются, а пальцы до белых костяшек стискивают ручку.
Он отворачивается первым.
Я смотрю в свой конспект и понимаю, что последние двадцать минут писала на одной строчке поверх одних и тех же слов. Ручка продавила бумагу насквозь.
В четверг Лиза ловит меня после пар, утаскивает в кафе через дорогу — маленькое, душное, с запотевшими окнами и сладким запахом ванили. Усаживает за столик в углу, заказывает мне какао, себе — латте, и кладет ладони на стол.
— Рассказывай.
— Нечего рассказывать.
— Ник, ты четвертый день ходишь как привидение. Ешь через раз. На парах сидишь с таким лицом, что даже Кузнецова спросила, все ли у тебя в порядке. Кузнецова, которой плевать вообще на все. Так что — рассказывай.
Я обхватываю чашку ладонями. Какао горячий, слишком сладкий, с пленкой молока на поверхности. Делаю глоток — и горло перехватывает, но не от температуры.
— У меня был фейковый аккаунт, — говорю тихо.
Лиза моргает.
— Ну… У многих он есть.
— Я с него следила за Арсом и Артемом. Задолго до того, как мы познакомились.
Пауза. Лиза берет свой стакан, отпивает, ставит обратно. Смотрит на меня.
— Окей…
— Я была подписана на них обоих. Смотрела сторис. Ничего такого… мне просто было… интересно
Она молчит.
— И в субботу ночью я случайно поставила лайк с фейка на фото Артема. И убрала. Но… они, кажется, нашли аккаунт… И с тех пор они оба меня избегают…
Лиза прикрывает глаза ладонью и тут же убирает. Смотрит на меня — не осуждающе, нет. С чем-то, похожим на грустную нежность.
— И они решили, что ты подстроила знакомство?
— Наверное. Я не знаю. Они не говорят. Они вообще — молчат.
— Оба?
— Оба.
Лиза откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.
— Слушай… Я не буду говорить, что это ерунда, потому что это не ерунда. Со стороны это выглядит так себе, я понимаю. Но… Ник. Подписка и лайки — это не преступление. Половина мира так живет. Все за кем-то следят, все кого-то лайкают, все ведут вторые аккаунты. Это не значит, что ты что-то подстроила.
— Но они так думают.
— Потому что они — парни, и парни всегда сначала психуют, а потом думают. Дай им время.
Время.
Все говорят — дай время. Подожди. Не дави. Пройдет. Как будто время — это лекарство, которое лечит все.
Но я-то знаю, что время мне не поможет…
— Лиз, — говорю, и голос ломается, и я ненавижу себя за это. — Арс удалил всю нашу переписку. Все сообщения. Все фотки. Все. Как будто и не было.
Лиза замирает.
— Серьезно?
— Я открыла — и там пусто. Чисто. Знаешь, как бывает, когда заходишь в новый диалог с незнакомым человеком? Вот так.
Она тянется через стол, берет мою руку.
— Это он на эмоциях, Ник. Это не значит…
— Это значит, что ему было проще удалить меня, чем поговорить.
Молчание.
За окном кафе — обычный четверг. Люди идут по тротуару, машины стоят на светофоре, ветер гонит по асфальту желтый листок — один, одинокий, уже наполовину сухой. Обычный мир. Обычная жизнь. Мне двадцать лет, я сижу в кафе, пью какао, и у меня разбито сердце.
Какое банальное, глупое, детское горе.
Какое настоящее…
— Знаешь, что самое обидное? — говорю, не глядя на Лизу. — Я бы поняла, если бы они сказали: «Ника, это стремно. Ты следила за нами и это неприятно». Я бы поняла. Я бы извинилась. Я бы объяснила. Мы бы поговорили — как люди. Но они просто… замолчали. Отрезали. Решили все за меня. Даже не спросили.
Лиза сжимает мою руку.
— Может, они не знают, как спросить, — говорит тихо. — Может, им тоже плохо. Может, они сейчас сидят и думают то же самое.
— Вряд ли.
— Ты не знаешь.
— Арс прошел мимо меня вчера. В трех метрах. Даже не посмотрел.
— Или не смог посмотреть. Это разные вещи.
Я поднимаю глаза. Лиза смотрит серьезно, без своей обычной хитринки, без подколок.
— Ник, послушай. Я не защищаю их. То, что они делают — молчат, игнорят, удаляют переписку — это по-свински. Реально. Но… Я видела, как Арс на тебя смотрит. Видела. Ты не подделаешь такой взгляд. И Артем — Артем, который на базе нес тебе кофе — этот человек не просто так тебя выкинет из жизни. Они… переваривают. По-тупому, по-мужски, но переваривают.
— А если не переварят?
Она молчит. Потому что на этот вопрос нет ответа.
Дома мама встречает меня у двери — руки скрещены, взгляд рентгеновский.
— Вероника, сядь. Я говорила с тетей Олей. Она видела тебя у универа. С каким-то парнем.
Тетя Оля. Мамина подруга, которая работает в бухгалтерии через дорогу от нашего корпуса.
— Это одногруппник.
— Одногруппник, — повторяет мама, и в ее голосе — кислота. — Тот же одногруппник, который дал тебе кофту, которым от тебя пахло?
Молчу. Потому что врать уже нет сил, а правду говорить нельзя.
— Вероника. Я тебя один раз спрошу: ты встречаешься с кем-то?
— Нет.
Это даже не ложь. Уже — нет.
Мама смотрит на меня долго, прищурившись. Потом кивает — не потому что верит, а потому что сама видимо устала от этого цирка.
— Я звоню тебе между парами. Отвечай сразу.
— Хорошо.
— И никаких поездок на выходные… Ты наездилась, хватит.
— Хорошо.
— Если я узнаю, что ты мне врешь…
Она не заканчивает. Не нужно. Я знаю, что будет…
Ухожу к себе. Закрываю дверь. Ложусь.
Тишина.
Арс молчит. Артем молчит.
Неделю назад я лежала в холодном домике на базе и была счастлива.
Что самое страшное в тишине? Не то, что ее много. А то, что к ней привыкаешь. Я уже привыкала — до них. Жила в этой тишине, как в скафандре, и не знала, что бывает иначе. Потом они ворвались в мою жизнь, изменили ее, и тишина лопнула, и мир стал громким, ярким, невозможным.
А теперь я снова в скафандре. И он жмет сильнее, чем раньше. Потому что теперь я знаю, как бывает иначе.
Беру телефон. Открываю контакт Арса. Пустой диалог. Курсор мигает в строке ввода.
Набираю:
«Мне тебя не хватает.»
Смотрю на эти четыре слова. Мигающий курсор. Белый экран.
Стираю.
Набираю снова:
«Прости.»
Одно слово. Простое. Честное.
Стираю.
Кладу телефон экраном вниз. Отворачиваюсь к стене.
Конечно, он решил, что я — такая же. Что как и все начала нашу историю специально, ради его денег. Еще одна, которая подобралась поближе ради чего-то. Вышла на них целенаправленно. Разыграла «случайное» знакомство…
Конечно.
Я бы тоже так решила.
И от этого — еще больнее. Потому что я понимаю. Понимаю его злость, его молчание, его удаленные сообщения. Понимаю — и не могу ничего сделать.
Закрываю глаза.
Тишина.
Привыкай,
Вторая неделя молчания.
Я считаю дни — как заключенная в дурацком фильме, где все катится к черту, и все это видят, кроме нее.
В среду не выдерживаю.
Задняя парта, культурология, препод бубнит про Возрождение — а я смотрю на телефон между тетрадкой и пеналом и думаю: может, позвонить? Еще раз попробовать?
Я бы давно отстала, если б понимала, что сделала не так. Но я понятия не имею, что случилось.
Дожидаюсь перерыва. Нахожу угол у окна — подальше от всех. Пальцы подрагивают, когда открываю контакт Артема.
Гудок. Еще один. Еще.
Сброс.
Не «абонент недоступен». Сброс — на третьем гудке. Он видел, что звоню. Взял телефон. И нажал красную кнопку.
Набираю Арса. Пять гудков — «абонент не отвечает».
Набираю снова. Два гудка. Сброс.
Вот и ответ.
Прислоняюсь лбом к стеклу. За окном — двор, парковка, студенты. Нормальная среда. Солнце светит — нагло, будто издевается.
Телефон вибрирует. Сердце подскакивает — но на экране мама.
Утренняя проверка, дневная, вечерняя. Как будто я заключенная, а не ее дочь.
Убираю телефон. Иду на пару. Лиза ловит мой взгляд.
— Звонила им? — одними губами.
Киваю.
— И?
Качаю головой.
Она сжимает мою руку под столом. Молча — потому что слова кончились.
В четверг я делаю глупость.
Знаю, что глупость. Понимаю всеми частями мозга, включая те, что отвечают за инстинкт самосохранения. Но есть предел, за которым разум выключается, а включается что-то отчаянное и тупое.
Артем по четвергам заканчивает в три. Выходит через центральный, идет на парковку, садится в машину.
Моя пара — до половины четвертого. Извиняюсь перед преподом — «плохо себя чувствую». Это даже не вранье.
Мне плохо уже две недели.
Парковка полупустая. Серый Фольксваген — в дальнем углу, под березой. Он внутри, смотрит в телефон. Спокойный такой…
Иду к машине. Ноги ватные, сердце где-то в горле. Подойду. Постучу. Скажу — не знаю что. Но молчать больше не могу.
Стучу.
Артем поднимает голову. Видит меня. Лицо каменеет на глазах и я поджимаю губы.
Опускает окно.
— Ника?
— Пять минут, — говорю, и голос не дрожит, хотя внутри — все дрожит. — Просто дай мне пять минут.
Смотрит молча. Ни злости, ни обиды, ни того мягкого взгляда, к которому я привыкла. Пустота от Артема — страшнее крика от кого угодно.
— Я хочу объяснить.
— Объяснить что?
И по голосу, по тому, как держит руки на руле, хотя машина не заведена, — понимаю: он знает. Все знает.
— Ghost_typing, — говорю прямо. — Это мой аккаунт. Я знаю, что вы нашли… И что знаете все. И хочу объяснить.
Он отводит взгляд на березу за окном.
— Ника. Ты полгода следила за мной и за Арсом. А потом — случайно — оказалась в той самой библиотеке. Случайно ты читала то же, что нужно было Арсу. Случайно стала частью нашей жизни. Не многовато случайностей?
— Библиотека — настоящая случайность.
— Откуда мне знать?
Ветер шевелит ветки. Лист срывается и падает на капот.
— Потому что я говорю тебе. Я никогда не врала. Ну, кроме этого. Но я не подстраивала встречу. Я просто… видела ваши фото. Вы были из другого мира. А я была — я. И мне казалось, что люди как вы никогда не заметят людей как я…
Его пальцы сжимают руль до белых костяшек.
— Мне нужно время, — говорит наконец. — И Арсу тоже.
— Сколько?
— Не знаю.
— Артем…
— Ника, — поворачивается, и в глазах — наконец что-то живое. Больное. — Я не хочу тебя наказать. Я просто не понимаю, чему теперь верить.
Это больнее, чем все остальное. «Не понимаю, чему верить» — от человека, который три недели назад шептал мне «засыпай, маленькая»…
Открываю рот — и не успеваю.
— Вероника!
Мир останавливается.
Знаю этот голос. Ледяной, звенящий, натянутый до предела.
Оборачиваюсь.
Мама. Десять метров, у угла корпуса. В руках — пакет из аптеки. Аптека через дорогу от универа, она ходит сюда за таблетками от давления, потому что они тут есть.
Она смотрит на меня. На машину. На Артема. Снова на меня. Подходит ближе.
— Домой, — одно слово. Негромко.
И это спокойствие — страшнее всего.
— Мам, я…
— Домой. Сейчас же, Вероника.
Оборачиваюсь к Артему. Он смотрит на маму, на меня, в его глазах я вижу вопросы, он не понимает что не так.
Но я иду за мамой, потому что иначе будет скандал…
Мы добираемся домой молча. Я чувствую, как мама напряжена, и потому спокойно следую за ней.
Дома мама ставит пакет на тумбочку. Снимает аккуратно пальто, вешает на вешалку. Поворачивается.
— Телефон.
— Мам…
— Телефон, Вероника.
— Это мой…
— Который я тебе купила! — прорвалось. Голос взлетает, не до крика — мама не кричит, мама говорит так, что лучше бы кричала. — Купила, чтобы ты была на связи! А ты бегаешь за парнями по парковкам! Я видела, Вероника. Видела, как моя дочь стоит у чужой машины и умоляет какого-то…
— Он не «какой-то»!
Мама замолкает. Нахмуривается.
— Телефон, — повторяет тихо, устало. Как будто я ее главное разочарование в жизни.
Кладу на стол. Она убирает в ящик комода. Закрывает на ключ.
— В универ и обратно. Задерживаешься — звонишь с вахты.
— Мне двадцать лет.
— Тогда веди себя на двадцать. А не на пятнадцать, которая липнет к первому встречному.
— Он не первый встречный!
— А кто? Имя, фамилия, кто родители — ты хоть что-нибудь знаешь? Или просто симпатичный мальчик?
Я знаю все. Что он пьет кофе с одной ложкой сахара. Читает перед сном бумажные книги. Сутулится, когда нервничает. Что он настоящий гений… И… Целует медленно, осторожно, будто боится сломать.
Но не могу сказать ничего. Потому что если открою рот — вывалится все. И про Артема, и про Арса, и про то, что их двое.
Молчу.
— Вот именно, — говорит мама. И уходит на кухню.
Иду к себе. Закрываю дверь.
Пустота накрывает медленно. Заползает внутрь. Та самая, что жила во мне до них — серая, привычная. Я думала, они ее вылечили. Кофе из стаканчиков, руки на талии, «засыпай, маленькая» — и пустота сжалась, исчезла. Но она не исчезла…
Ложусь, обнимаю подушку. Жалко — обнимать подушку вместо человека. Но мне нужно обнимать хоть что-то…
Папа приходит поздно. Хлопает дверь, голоса в коридоре — мамин острый, папин тихий, примирительный.
Стук в дверь — мягкий.
— Ника? Можно?
Заходит и садится на край кровати. Молчит какое-то время
— Мама все рассказала.
— Угу.
— Она переживает.
— Она контролирует.
Вздыхает тяжело.
— Она переживает. По-своему. Неправильно, может. Но переживает.
— Пап. Она забрала мой телефон. Мне двадцать лет. Я знаю, что я еще учусь, но я могу сама отвечать за свои поступки. Могу сама понимать, что лучше, а что хуже для меня.
— Знаю.
— Я просто хотела поговорить с человеком, — голос ломается, и слезы лезут, хотя я запретила себе плакать. — Это преступление?
Кладет руку мне на голову — тяжелую, теплую.
— Нет.
— Тогда почему?..
— Потому что она боится тебя потерять. Но остановиться не может.
Смотрю на него — уставший, серые круги, рубашка после работы. Всегда между нами с мамой — своеобразный буфер, подушка безопасности. Гасит пожары голыми руками и не жалуется на ожоги.
— Верните телефон.
— Не сейчас. Дай ей остыть. День-два.
— Но папа… Я же тоже живой человек. Я же…
— Знаю. Но если полезу — будет хуже.
Верю. Он всегда знает, когда влезть, а когда надо подождать.
— Спокойной ночи, — целует в макушку.
Ложусь. Обнимаю подушку. Без телефона — как без голоса. Не могу позвонить, написать, даже заглянуть в Инстаграм — вдруг Арс что-то выложил, вдруг хоть какой-то знак, что они помнят обо мне…
Может, и к лучшему. Может, без телефона я не напишу ничего жалкого, от чего утром будет стыдно. Может, мама оказала услугу — отрезала от иглы.
Каждое утро теперь одинаковое. Будильник — старый, круглый, на батарейках, который мама достала из кладовки. Трещит в шесть тридцать, и я тянусь рукой к тумбочке — за телефоном.
Его нет.
Секунда непонимания, потом — вспоминаю. И с каждым утром эта секунда короче, а тяжесть после — привычнее. Страшно, как быстро привыкаешь.
Душ. Одежда — что чистое, то и надела. Раньше выбирала — что надеть, какие сережки. Не для себя. Чтобы Артем сказал «тебе идет». Чтобы Арс окинул взглядом и хмыкнул одобрительно, с ленцой. Теперь же мне без разницы как я выгляжу.
На кухне мама — одета, собрана. Кофе стоит на столе, мой, с двумя ложками сахара.
Завтракаем молча. Тост, масло, джем. Нормальное утро. Только нормальные семьи не провожают двадцатилетних дочерей до метро, как первоклассниц.
У входа в метро она останавливается.
— Первая пара в девять?
— Да.
— Позвони с вахты на перерыве.
— Хорошо.
— Последняя до двух. Жду в три.
— Хорошо.
Кивает. Смотрит, как спускаюсь по ступенькам. Я не оборачиваюсь — но знаю, что она стоит, пока я не скрываюсь за турникетом.
В вагоне парень напротив листает соцсети — и я ловлю себя на том, что пялюсь в его экран…
Отворачиваюсь к окну.
У меня, кажется, так разовьется шиза и одержимость.
В универе чувствую себя призраком. Хожу по коридорам, записываю лекции. Через полтора часа посмотрю на написанное и не понимаю ни слова.
Внутри — пусто. Не больно. Боль была первую неделю — острая, горячая. Сейчас — как дом, из которого вынесли мебель. Стены на месте, а внутри эхо.
На паре Лиза садится рядом.
— Привет, — осторожно.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально.
— Ник, ты сегодня ела?
— Тост с джемом.
— Ника.
— Лиз. Я в порядке.
Она смотрит — и в глазах не жалость. Страх. Боится за меня. И мне хочется провалиться, потому что я не заслуживаю чужого страха, я сама виновата, сама…
Через несколько минут кладет передо мной шоколадный батончик. Молча.
Съедаю через полчаса. Тоже молча.
На большом перерыве спускаюсь к вахте. Зинаида Павловна — маленькая, в очках на цепочке — уже знает меня. За неделю я звонила с ее телефона шесть раз.
— Можно позвонить?
— Конечно, деточка.
Набираю домашний.
— Мам, это я. У меня перерыв.
— Хорошо. Домой без опозданий, Вероника. И никаких разговоров с кем бы то ни было, иначе я накажу тебя.
В столовой Лиза ставит передо мной тарелку — макароны, котлета, салат. Я ковыряю вилкой, перекладываю с места на место.
— Ник, — она наклоняется ближе. — Хочу предложить кое-что. Можешь сказать «нет». Но выслушай.
Поднимаю глаза.
— Напиши им. С моего телефона. Одно сообщение. Просто объясни. Честно. А дальше — пусть решают. Но хотя бы ты будешь знать, что сказала то, что хотела.
Молчу.
— Ник, я вижу, как ты угасаешь. Каждый день — тише, бледнее, даже меньше становишься. Ты на парах сидишь как манекен. Не ешь. Не разговариваешь. Даже не плачешь — а это даже хуже. А ты все держишь внутри, и оно тебя жрет. И я… — запинается. — Не могу на это смотреть. Ты мой человек. Моя подруга. И мне больно смотреть, как мой человек превращается в тень.
Горло перехватывает. Отворачиваюсь к окну. Молчу. Минуту. Две.
— Ладно.
Она достает телефон, открывает мессенджер с Арсом. Розовый чехол с котиком — и я сейчас буду писать самое важное сообщение в жизни с телефона в чехле с котиком.
Курсор мигает в пустом поле.
Все, что хотела сказать три недели — «скучаю», «простите», «вернитесь», «я не вру» — лезет разом, толкается, и ни одно слово не влезает в нужную форму…
Набираю. Стираю. Набираю. Стираю. Набираю в третий раз — медленно, по слову.
«Привет. Это Ника, пишу с Лизиного телефона — мой забрали, потому что я пообщалась с Артемом на парковке. Я не подстраивала знакомство, и не следила за вами маниакально. Следила за вашими соц сетями и да, мне стыдно. Библиотека была случайной. Все, что было после — настоящим. Мои слова, эмоции и чувства все настоящее. Простите меня…»
Перечитываю.
Что-то звучит по-детски. Как признание пятиклассницы, подписавшей валентинку. Но все это правда — самая простая, самая голая. Я думала, что они никогда не обратят на меня внимания. Что такие люди не замечают таких, как я. И смотрела издалека — тихо, жадно, по-дурацки…
Нажимаю «отправить». Одна галочка. Две.
Копирую — слово в слово — и отправляю Артему.
Отдаю телефон.
— Все.
Лиза убирает его, не заглядывая.
— Молодец.
— Не молодец. Просто сделала.
— Иногда «просто сделала» — это и есть молодец.
Доедаю макароны — без вкуса, механически. Лиза рассказывает про Сашку — как он позвал на концерт, как она два часа выбирала платье, а он пришел в рваных кедах после тренировки. Слушаю вполуха, но ее голос заполняет пустоту — хотя бы чуть-чуть, хотя бы на время…
У ворот универа останавливаюсь. Серое небо, холодный ветер. Как же мне порой невыносимо больно… Невозможно дышать.
Иду домой.
Мама открывает мне дверь сама, осматривает. Что-то в лице чуть расслабляется, словно она реально ждет, пока я сбегу… Но зачем?
Я ее никогда, наверное, не пойму.
Суп — куриный, с вермишелью, как в детстве. Горячий, с запахом укропа. Забота, которую она не умеет выражать иначе, кроме как через еду и контроль.
После обеда — конспекты. Читаю и не понимаю ни слова. Думаю о сообщении. Прочитали ли. Что подумали. Дочитал ли Артем до конца или бросил на середине…
Вечер. Ужин втроем, телевизор бормочет на фоне.
— Как в универе? — папа.
— Нормально. Зарубежная литература, романтизм.
— О! Байрон?
— Байрон.
— «Она идет во всей красе…» — начинает папа, мама бросает взгляд, он замолкает. Снова тишина и звон вилок.
После бесвкусного ужина иду к себе. Закрываю дверь. Сажусь на кровать.
Ложусь. Обнимаю подушку.
Завтра — то же самое. Чертов день сурка…
И я не знаю, прочитали ли они сообщение.
Самое страшное — надежда. Маленькая, упрямая, сидит между ребрами и шепчет: «А вдруг?»…
Вдруг прочитали. Вдруг задумались. Вдруг прямо сейчас кто-то из них перечитывает мои слова — и что-то сдвигается, и дает трещину, тоненькую, почти незаметную…
А вдруг — нет…
Закрываю глаза. Засыпаю.
Еще немного и я сойду с ума…
Артем
Звоню в дверь, сжав крепче бутылку рома. Слышатся шаги. После щелчок.
Арс стоит в проеме и выглядит паршиво. Не стильно-небрежно, не «трехдневная щетина напоказ». Паршиво по-настоящему. Круги под глазами, волосы не уложены, футболка мятая — а это Арс, который скорее умрет, чем выйдет из спальни в мятом.
— Ты, — без выражения.
— Я, — поднимаю бутылку.
Смотрит на ром. На меня. Снова на ром.
— А чего одна?
— На принятие решения нам хватит.
Отступает. Захожу — и снова это ощущение: огромная квартира, высокие потолки, гулкая тишина. Как музей после закрытия.
На кухне — бардак. Тревожный знак, потому что у Арса всегда порядок. А тут — чашка с засохшим кофе, две пустые бутылки у мусорки, на подоконнике пепельница.
Достаю стаканы — уже знаю, где стоят. И от этого что-то шевелится внутри.
Наливаю рома в оба стакана, Арс закуривает и делает сразу глоток.
Мы садимся в гостиной, я откидываюсь на спинку дивана и прикрываю глаза.
— Она написала, — говорю наконец.
Он не поворачивается. Крутит стакан в пальцах.
— Ага. Мне тоже.
— Прочитал?
Пауза. Глоток — большой, резкий.
— Четырнадцать раз.
Усмехаюсь без веселья.
— Я — восемь.
За окном мигает реклама, и гостиная озаряется то красным, то синим.
— Она нас обманула, — говорит Арс ровно. Как факт.
— Угу.
— Полгода следила. Лайкала. Знала о нас все до того, как мы узнали ее имя…
— Угу.
Поворачивается. Глаза темные, воспаленные.
— Хватит угукать. Скажи что-нибудь нормальное.
Откидываюсь на спинку. Глоток.
— Ладно. Ты в последние три недели спал?
— При чем тут…
— Спал?
Пауза.
— Хреново.
— Ел?
— Артем.
— Ел?
Отводит взгляд на пепельницу.
— Я тоже, — тихо. — Хреново сплю, хреново ем. На парах не слышу ни слова — в голове по кругу одно и то же.
— Что именно?
— Она.
Арс смотрит в стакан.
— Это ничего не меняет. То, что нам плохо — не значит, что она не обманула.
— А то, что обманула — не значит, что нам должно быть так плохо.
Мелькает в его глазах не злость. Растерянность. Арс Беляев — растерянный. Явно что-то фантастическое.
— Давай разберем, — наклоняюсь вперед. — По-честному. Что конкретно плохого она сделала?
— Сталкерила…
— Дальше.
— Ну… И все…
— И это тебя насколько смущает?
Морщится.
— В адвоката играешь?
— Я не играю. Я три недели психовал и наконец сел подумать. — глоток рома чуть расслабляет. — Арс. Ответь честно. Ты когда-нибудь подписывался на красивую девчонку в Инстаграме? Смотрел сторис просто потому, что она красивая? Заходил на страницу по десять раз, хотя она тебя знать не знает?
Молчание.
— Арс.
— Ну, допустим.
— И если бы она потом — случайно — оказалась рядом в кафе, и вы бы разговорились — ты бы ей сказал: «Кстати, я полгода пялился на твои фотки»?
Пауза.
— Это другое.
— Чем? И кто это был, кстати?
— Ты пришел мне лекции по психологии читать? Или может решил…
— Да ладно? — я неожиданно выпрямляюсь от одной догадки. — Неужели мы все… Друг друга стоим?
— Что? — Арс смотрит на меня.
— Я тоже следил за ней. Просто в универе не так уж и много нормальных девушек, а Вероника одна из таких. Вот я и иногда следил за ней…
— Я подписался с левого, чтобы не запалила вся моя подписота и не стали из нее делать непойми кого.
Мы переглядываемся.
И оба начинаем смеяться.
Хоть и ситуация не очень смешная, но сейчас стало хоть немного… спокойнее что ли.
— Мы облажались, — говорю. — Арс. Она подписалась на красивых парней — как миллион людей. А мы устроили из этого…
— А если она правда подстроила библиотеку?
— Она жила в другом конце города. У нее была пара по философии, зачет через три дня, нужна была именно та книга… Как его там? Философия? Я проверил расписание.
— Ты проверил расписание?
— Три недели не спал. Надо было чем-то занять мозг.
Смотрит на меня. Потом усмехается.
— Значит, ты тоже сталкер…
— Выходит.
— Мы тут все сталкеры.
Откидывается. Трет лицо ладонями. Выдыхает — долго, тяжело, будто три недели не дышал.
— Черт. Мы же ее бросили, Артем. Просто замолчали. Оставили ее одну…
— У нее кажется, еще и мать не подарок, кстати.
— Точно. Два мудака, которые вместо того, чтобы позвонить и спросить, все обсудить… устроили молчаливую блокаду. Как обиженные тупые дети.
— Я пытался отстраниться от нее… — и от воспоминания стыдно физически. — Она стояла на ветру, без шапки, с красными глазами… Просила пять минут, чтобы все мне объяснить…
— А я прошел мимо нее в коридоре, — говорит Арс. — В трех метрах. Она стояла у стены, маленькая, ждала. А я — мимо. Как будто ее нет.
— Она написала, что ей стыдно, — тихо. — А стыдно должно быть нам. Ей — за дурацкий фейк. Нам — за три недели молчания. И наше — хуже.
— Определенно хуже, — Арс вздыхает. — Она просто интересовалась нами, а мы… А мы сломали человека.
Слово «сломали» слышится так жестко и неприятно, что меня передергивает.
— Лиза говорит — ей совсем плохо. Не ест. Не разговаривает. На парах словно тень от нее, а не она сама. И мама забрала телефон. Домашний арест. Поэтому писала с Лизиного номера…
Арс выпрямляется.
— В смысле, реально забрала телефон?
— Мама увидела, как Ника подошла ко мне на парковке, после этого как раз Ника и в сети не была.
Его лицо меняется. Напрягается челюсть, белеют костяшки.
— Она под домашним арестом. Из-за нас.
— Из-за мамы. Там мать какая-то странная… Но да, отчасти из-за нас. Потому что мы молчали три недели, и ей не оставалось ничего, кроме как бежать за мной к парковке и…
Арс встает. Ходит по комнате — из угла в угол, шаги резкие. Останавливается у окна.
— Она сейчас одна. Без телефона. Без нас. С мамашей, которая контролирует. И думает, что все кончено. А мы сидим тут, пьем ром и рефлексируем…
Поворачивается.
— Что будем делать?
— Заберем ее.
Сказал — и сам удивился, как просто. Три недели мучений, и вот — два слова.
— Как? Телефона нет. Мамаша караулит. Подъедем к дому — скандал, полиция, Нике еще хуже будет…
— Через Лизу… Или выкрадем принцессу из лап дракона.
Прищуривается.
— Предлагаешь выкрасть девушку из-под домашнего ареста посреди ночи?
— Предлагаю забрать нашу девочку у неадекватной мамаши, которая заперла двадцатилетнего человека дома ни за что.
Пауза. Потом та самая усмешка. Острая, наглая, от которой у Ники подкашивались колени, а у меня частенько дергался глаз.
— Это же настоящее похищение.
— Угу.
— С ночным побегом!
— Угу.
— Слушай, а с каких пор мы вообще перестали быть врагами?
— Наверное, с тех пор, когда она появилась в наших жизнях и перевернула их. Наверное, когда мы переспали. Ну и сейчас.
Арс берет стакан и чокается ним со мной.
— За то, что мы мудаки.
— За то, что мы мудаки, но вовремя смогли остановиться. Собирайся.
— Прямо сейчас?
— Беляев, я слышу нотки паники в твоем голосе…
— Иди нахер, Аверин. Пей и звони.
Пьем.
Достаю телефон и набираю Лизу.
— Лиза, это Артем. Нужна твоя помощь.
Секунда тишины. Потом — спокойно, деловито, с хитринкой:
— Наконец-то. Я думала, вы никогда не позвоните. Рассказывай.
Ника
Стук в окно.
Тихий — костяшками, два коротких удара. Я лежу на кровати, не сплю, конечно, хотя кажется, уже глубокая ночь. Первая мысль: ветка березы от ветра снова стукнула по стеклу.
Стук повторяется. Три удара. Пауза. Два.
Это не ветка.
Сажусь. Ноги путаются в одеяле, хватаюсь за тумбочку и встаю.
Подхожу к окну. Всего второй этаж, и за стеклом — темнота, фонарь, неприятная ночная морось. А потом появляется лицо.
Лиза.
Стоит на пожарной лестнице — ржавой, шаткой, на которую мы лазили в детстве и к которой мама запрещала даже подходить. Одной рукой держится за перила, другой прижимает к стеклу телефон.
На экране — крупным шрифтом, чтобы прочитала через стекло:
«Выходи сейчас же за мной»
Смотрю на Лизу. Она — серьезно, одними губами произносит:
— Давай. Быстро.
Открываю окно — по миллиметру, придерживая раму, которая всегда скрипит. Холодный воздух врывается в комнаду. Мокрый, прохладный, но безумно приятный.
— Лиз, что…
— Потом. Собери вещи. Самое нужное. Три минуты.
— Но мама…
— Она спит. Свет и телик погасли полчаса назад. Давай, Ник.
Сует мне в руку телефон — ее старенький, с треснутым экраном, но рабочий. Начинает спускаться, лестница скрипит, и каждый скрип отдается в висках.
Стою у окна. Сердце бьется так, что, кажется, слышно на весь дом.
Три минуты.
Хватаю рюкзак, несколько раз упускают из пальцев собачку молнии. После начинаею судорожно собираться. Джинсы, свитер. Белье. Два конспекта, потому что зачет на следующей неделе. Паспорт — из верхнего ящика.
Стоп.
Стою посреди комнаты с рюкзаком и паспортом. И до меня доходит.
Я убегаю из дома.
Мне двадцать. Я собираюсь сбежать из дома… Через пожарную лестницу…
Но мне все равно.
Это безумие, да… Но я тоже живой человек и я не могу так больше.
Натягиваю джинсы поверх пижамных штанов. Свитер поверх футболки. Кроссовки — разношенные, единственные, которые стоят у меня в комнате, после стирки мама их кинула сюда… Ну хоть за это спасибо ей. Рюкзак на плечо.
У двери замираю. Прислушиваюсь.
Тишина. Любимые мамины часы тикают. За стеной — ничего. Спит. Папа тоже — между десятью и шестью его не разбудит пожарная сирена.
Закрываю свою дверь на простенький замок. Его можно выбить, не прикладывая усилий, но если все получится, мне и не нужна будет эта фора.
Пока я перелажу на улицу с комнаты, чувствую себя ниндзя. Лиза уже немного спустилась, но едва я прикрываю окно, и лезу вниз, она оперативно лезет вниз дальше, чтобы мы не помешали друг другу.
Я спрыгиваю рядом с ней и мгновенно сжимаю ее в тисках. Лиза обнимает меня в ответ и целует в щеку.
— А дальше? Мама твоя…
— А ты пойдешь не ко мне… Я только помогаю тебе, малышка, — Лиза кивает на одну из припаркованных машин во дворе и я нервно сглатываю. — Арс и Артем решили тебя забрать. И судя по тому, как быстро ты собралась, тебе… Все равно, куда идти?
Пассажирская дверь шикарного авто Артема открывается.
Арс.
Выходит быстро из машины, закрывает дверь. Черная куртка, мокрые волосы, бледное лицо с тенями под глазами.
За ним — Артем с водительского. Обошел машину, встал рядом. Свитшот, руки в карманах.
Стоят и смотрят.
Я — в пяти метрах. В джинсах поверх пижамы. В свитере наизнанку — только сейчас замечаю торчащий ярлычок. С мокрым лицом, и уже не разберешь — морось это или слезы.
Не могу сдвинуться.
Три недели ждала — звонка, сообщения, хоть чего-нибудь. И вот они — живые, настоящие. А я боюсь. Что это сон. Что подойду — исчезнут. Что скажут «мы приехали попрощаться»…
— Ника, — говорит Арс. — Иди сюда, маленькая.
Его голос ломает все. Все стены и мосты рушатся, когда он просит меня подойти.
Шаг. Еще один. И эти несколько метров бегу. Рюкзак колотит по спине, кроссовки шлепают по лужам, и мне плевать на все…
Врезаюсь в Арса. Я именно врезаюсь в него. Лбом в грудь, руками цепляюсь за куртку. Он теплый, живой, пахнет тем самым своим парфюмом, от которого у меня кружится голова.
И бью его. Кулаком в плечо.
— Вы! Меня! Бросили!
Каждое слово — удар. Слезы — горячие, злые — текут по щекам.
— Три! Недели! Вы даже не объяснили — просто замолчали, просто исчезли!
Арс не отстраняется. Стоит и принимает все мои удары.
Голос ломается. Некрасивый всхлип с хлюпаньем носа.
Он ловит мои руки мягко, перехватывает запястья. Не сжимает, просто держит. Наклоняется, его лоб касается моего.
— Мы идиоты, — тихо. — Мы знаем.
— Хуже, чем идиоты!
— Да. Намного хуже.
— Мудаки!
— Да.
— Из-за тупого аккаунта, из-за лайков…
— Да. Из-за всего. Потому что мы трусы.
Смотрю на него снизу вверх, сквозь слезы. В его глазах — не извинение, не жалость. Боль. Настоящая, неприкрытая. А еще очень много несказанного… Наконец-то он это не прячет.
— Я удалил нашу переписку, — говорит. — Все. Фотки, голосовые. Думал, станет легче. Но не стало. Стало хуже. Прости…
Теплые руки — другие, сзади — ложатся на плечи. Артем. Стоит за спиной, молчит. Он просто рядом и этого достаточно…
— Прости нас, — говорит тихо. — Мы должны были поговорить. Спросить. А вместо этого…
— Палец вверх! — выдавливаю. — Он мне поставил палец вверх на «скучаю»!
— Знаю. Я сказал ему, что это дно.
— Абсолютное дно, — подтверждает Арс.
Стою между ними — мокрая, зареванная, в свитере наизнанку — и чувствую, как злость уходит. Медленно, цепляясь за ребра, но уходит. И становится как-то… легко.
— Поехали, — Арс. — Замерзнешь.
— Куда?
— Ко мне.
Лиза внезапно дергает меня на себя, обнимает.
— Если что — звони. С любого номера. Всегда возьму. — Поворачивается к обоим парням: — Если еще раз заставите ее плакать — кастрирую обоих. Ясно?
— Ясно, — оба. Одновременно.
— Молодцы. Едьте грейтесь, я тоже поеду досыпать…
Мы с Арсом едем сзади, он помогает мне устроиться и забирает себе мой рюкзак. Его пальцы касаются бедра — на секунду — и по телу проходят мурашки
Артем выруливает со двора. Мой дом остается позади. Окна темные. Мама спит, раз не подняла кипиш и ничего не услышала…
Квартира Арса кажется почти бездушной — просторная, с темным паркетом под ногами и высокими потолками, что усиливали ощущение пустоты. Красивая, но холодная оболочка: ни одной фотографии на стенах, ни мелких безделушек, ни даже намека на запах готовки. Только дорогая мебель и гнетущая, роскошная тишина.
Он тут живет один… День за днем… В роскошных условиях, но абсолютно один.
— Душ или чай? — спросил он, снимая куртку.
— Душ сперва. Пожалуйста.
Арс ушел включить воду, и вот как раз эта забота от него колет в самое сердце. После всего хаоса кто-то просто включает для меня воду… Чистое полотенце вешает. Просто так…
Артем тихо произнес:
— Нам нужно поговорить. Но если хочешь, можно утром...
— Нет, сейчас. После душа. Не хочу ложиться спать, не разобравшись.
Душ обжигает кожу, почти до боли. Стою под потоком, и чувствую, как смывается все: дождь, слезы, эти три недели серой тоски. И плачу — беззвучно, еле слышно. Потому что иногда нужно просто дать волю эмоциям.
Выхожу в футболке Арса — черной, огромной, с легким хвойным ароматом. Она висит на мне как платье, делая меня еще меньше…
В гостиной они сидят на диване, оставив место посередине. Для меня. На столе — три кружки с чаем.
Сажусь. Делаю глоток — горячий, приторно-сладкий. Кто-то насыпал три ложки сахара. И это правильно, кто бы это ни сделал…
— Я… — голос почти не дрожит. — Расскажу все.
Они кивают.
— Полгода назад мне в рекомендациях всплыло фото: парень в черной водолазке, черно-белое, с таким лицом, будто весь мир у его ног, — смотрю на Арса. — Это был ты.
Он молчит, слушает внимательно.
— Залипла. Подписалась — но не с основного аккаунта, с фейкового. Потому что было стыдно, и не хотелось, чтобы кто-то заметил… Потом в рекомендациях был Артем… Я видела вас обоих в универе, и знала о вашем существовании, но никогда не думала даже встретиться с вами или провоцировать на что-то большее…
Артем рядом — неподвижен, но я чувствую его взгляд.
— И все. Я не выискивала адреса, не копалась в расписаниях. Просто смотрела. Как на витрину с красивыми вещами. Вы были картинками — чужой, идеальной жизнью на экране. А мне просто было одиноко.
Голос срывается на "одиноко". Делаю еще глоток чая.
— Вот и вся правда. Фейк был. Следила — да. Глупо, стыдно, по-детски. Но встреча в библиотеке — чистая случайность. А все остальное — разговоры, вечера, база, спальники, наш… секс. Все настоящее. Я не притворялась. Просто влюбилась. В вас обоих. Давно. Простите.
Арс ставит кружку.
— Я следил за твоей жизнью тоже. Удалил наши сообщения, фото, голосовые… Думал, если стереть, то отпустит. Не отпустило. Мне тоже стыдно. Прости.
Артем добавляет:
— Я тоже. Три недели не спал и видел твое лицо каждую ночь. Я… наверное… Я тоже люблю тебя, крошка… Прости.
Смотрю то на одного, то на другого. Что-то внутри — сломанное, смятое — начинает расправляться. Не идеально, но достаточно, чтобы дышать глубже.
— Вы оба... следили за мной? И чувствуете то же?
Они кивают. Арс говорит первым:
— Но теперь выбор за тобой. Кого из нас…
Артем перебивает:
— Да, выбирай. Мы не хотим давить, но…
Я качаю головой, сердце колотится.
— Если мне еще и между вами выбирать, то я точно сойду с ума. Не могу. Не хочу.
Молчание. А потом я принюхиваюсь — от них обоих несет ромом.
— Почему от вас пахнет ромом? Артем, ты пил перед тем, как сесть за руль?
Он усмехается, но мягко:
— Немного, и давно. Все нормально, не переживай.
Встаю, подхожу к нему ближе, кладу руку на плечо.
— Пожалуйста, больше никогда не рискуй собой. Я так переживаю за вас. За обоих.
Его глаза встречаются с моими, и в этот миг между нами вспыхивает искра — электрическая, жаркая, неудержимая, пронизывающая каждую клетку тела.
— Артем…
— Малышка… Иди ко мне.
Артем тянется ближе, его губы захватывают мои в поцелуе, полном дикого голода и трепетной нежности, язык скользит, исследуя, вызывая стон… Его руки прижимают меня ближе.
Арс подходит сзади, его сильные руки обхватывают талию, прижимая меня к себе, горячее дыхание обжигает шею, а губы касаются кожи, посылая мурашки по спине. Искра разгорается в пламя, тела трутся друг о друга, твердость их возбуждения ощущается сквозь ткань, сердца стучат в унисон, эхом отдаваясь в груди.
Я схожу с ума…
Мы не говорим — только жадные касания, прерывистые вздохи, нарастающий жар, что сжигает все барьеры, оставляя лишь голое желание. Перемещаемся в спальню, спотыкаясь от нетерпения. Они окружают меня, руки скользят по обнаженной коже, лаская грудь, бедра, пальцы нежно, но настойчиво исследуют чувствительные места, пробуждая дрожь желания и глубокий огонь внутри, где любовь смешивается с похотью, создавая вихрь эмоций — от нежности до неконтролируемой страсти.
Поцелуи становятся глубже, влажнее, языки сплетаются в танце, полном вкуса и тепла, объятия — крепче, почти болезненно страстными, тела прижимаются так тесно, что я чувствую их возбуждение, твердое и пульсирующее, каждое движение усиливает связь, сплетая наши души в единое целое, полное доверия и жажды, где каждое прикосновение эхом отзывается в сердце, усиливая ощущение принадлежности.
Страсть накатывает волнами, жаркая, всепоглощающая, тела сливаются в ритме — Артем входит первым, медленно, заполняя меня полностью, вызывая стон облегчения и удовольствия, Арс ласкает сзади, его губы на шее, руки на бедрах, направляя движения; затем они меняются, толчки становятся глубже, быстрее, каждое проникновение посылает волны экстаза по венам, ведущим к пику, где мир сжимается до нас троих — в пульсе дыхания, пота и неразрывной близости, где каждый толчок эхом отзывается в сердце, где наши запахи смешиваются — мускусный, соленый, с ноткой хвои… Существуем только мы в нашем маленьком мире, где время останавливается в моменте чистого единения, тела дрожат в унисон, оргазмы накрывают один за другим, как прилив, оставляя ощущение полноты и умиротворения.
Мы падаем в кучу — потные, задыхающиеся, переплетенные в объятиях, тела все еще дрожат от послевкусия, сердца бьются медленно, синхронно. Никто больше не говорит о выборе — только ласковые касания, замедленное дыхание и ощущение, что это только начало чего-то настоящего, глубокого, где любовь перерастает в вечную связь.
Справа чувствую — теплое тело Арса, его рука все еще на моей талии, дыхание ровное, но просыпающееся. Слева — Артем, повернувшийся ко мне лицом, глаза полуприкрыты, но в них уже та же искра, что и ночью… Его черты лица сейчас мягче и нежнее даже, но страсть не угасла — она тлеет, готовая вспыхнуть от моего малейшего касания…
Артем тянется первым, его губы находят мои в ленивом, но жадном поцелуе, полном воспоминаний о ночи. Арс прижимается сзади, его ладонь скользит по бедру, поднимая футболку, кожа к коже — электричество пробегает по венам… Мы не говорим, только дыхание учащается. Тела сплетаются в медленном танце, Арс входит в меня, прикусив кожу на спине, и сейчас толчки нежные, но интенсивные, полные тепла и жажды, где каждое движение эхом отзывается в сердце, смешивая любовь с похотью. Я сама тянусь и ласкаю Артема, на что он шипит мне в губы, углубляя наши поцелуи. Волны удовольствия накатывают тихо, но мощно, оставляя нас в дрожи, переплетенных, с ощущением единства — до тех пор, пока оргазм не накрывает всех троих, пока Арс не
Потом они встают тихо, оставляя меня в блаженной дреме…
Просыпаюсь в следующий раз от запаха кофе, и кажется все еще очень рано.
Пахнет настоящим кофе — свежемолотым чуть с горчинкой. Потолок высокий, незнакомый. Окна от пола до потолка, утренний свет — мягкий, золотистый, слишком красивый для того дня, который предстоит…
Потом вспоминаю. Точно… Я же сбежала из дома…
С кухни слышно голоса. Арс говорит коротко, ровно. Артем — длиннее, мягче.
Говорят обо мне. Чувствую по пониженным голосам, по паузам. Обсуждают, что делать. С моей мамой. Со мной. С тем, что я сбежала посреди ночи, но теперь нужно все же разруливать эту ситуацию…
Сажусь. Беру Лизин телефон с треснутым экраном.
Семь пропущенных с домашнего. Первый — в шесть тридцать. Последний — двадцать минут назад. Сообщение от моего папы:
Живая, пап. Просто не могу позвонить. Потому что услышу мамин голос — и вся храбрость рассыплется…
Иду на кухню.
Оба поворачиваются. В двух парах глаз — одно и то же: осторожность. Как будто я зверек, который может метнуться обратно в нору.
— Доброе утро.
Артем протягивает чашку. Обхватываю ее ладонями, делаю глоток — и так вкусно, что хочется закрыть глаза и притвориться, что никакого «потом» нет.
— У меня семь пропущенных, — говорю в чашку. — Наверное, Лиза все же сказала что я сбежала с ее телефоном…
Арс ставит свою на стойку.
— От мамы?
— И от папы.
Артем прислоняется к кухонной тумбочке, складка между бровями — та, которая появляется, когда он серьезно думает.
— Ника. Можно позвонить. Объяснить по телефону. Или дать ей остыть…
— Нет.
Слово выходит тверже, чем ожидала. Потому что я думала об этом… Я всю жизнь пряталась. За фейками, за чужими спинами, за закрытыми дверями. И каждый раз становилось хуже.
— Поеду. Поговорю лицом к лицу. Скажу правду.
— Какую? — Арс смотрит прямо.
— Всю.
Они переглядываются — поверх моей головы, на полсекунды. Фирменный молчаливый разговор.
— Мы поедем с тобой, — Артем.
— Нет. Мама — моя. Значит и говорить мне нужно…. Если вы будете рядом, она увидит двух парней и решит, что меня украли и промыли мозг. Все, что скажу, будет бесполезно.
Арс сжимает челюсть. Знает, что я права.
— Будем ждать здесь, — не спрашивает, ставит факт. — Если что-то пойдет не так — звони. Пятнадцать минут и мы будем.
— Десять, — поправляет Артем.
— Что бы ни случилось — тебе есть куда вернуться.
Дорога занимает сорок минут. Метро, пересадка. Смотрю в темное стекло на свое отражение: бледное лицо, сжатые губы. В глазах что-то новое — не страх, не решимость. Как перед прыжком в воду. Знаешь, что будет холодно, и все равно шагаешь.
Репетирую.
Прямо. Честно. Самоубийственно. Но правда.
Наш двор. Подъезд. Поднимаюсь пешком — мне нужны эти две минуты…
Звоню в дверь, пытаясь совладать со своими мыслями и чувствами.
Шаги — быстрые, почти бегом. Дверь распахивается.
Мама.
У нее такое лицо, что на секунду хочется развернуться. Не злое. Страшное. Белое, с красными пятнами, с глазами, в которых — не контроль. Ужас. Чистый материнский ужас.
— Вероника, — выдыхает.
Хватает за плечи. Втягивает. Обнимает — жестко, больно, вцепившись в свитер. Руки трясутся — не от злости. От облегчения. Она думала, что не вернусь. Думала что-то хуже.
— Где ты была?! Я обзвонила всех — Лизу, деканат, больницы!
— Мам, я в порядке…
— В порядке — это когда ты дома! А не бог знает где, без телефона!
— Телефон забрала ты.
Тишина.
Хватка слабеет. В глазах — мелькает вина. Быстрая, которую она тут же давит.
— Я забрала, потому что ты…
— Потому что увидела, как я разговариваю с парнем. И решила, что это конец света.
— Не начинай.
— Мам. Можно мы сядем и поговорим?
На кухне все на месте. Только чашка в раковине немытая — а мама всегда моет посуду. Грязная чашка — это мамино «мне плохо», которое она не скажет вслух.
Сажусь. Она напротив.
Папа появляется в дверях. Тоже не спал — круги, рубашка не заправлена. Кивает мне, еле заметно.
— Мам. Мне нужно тебе все рассказать. Будет сложно. Но дослушай до конца. Пожалуйста.
Пальцы сцеплены на столе до белых костяшек. Губы сжаты. Ждет удара.
— Я встречаюсь с парнем.
Молчание. Она это знала.
— Вернее… — вдох. — С двумя.
Тишина меняется. Густеет. Мама моргает — медленно.
— Что?
— Я сказала то, что хотела сказать.
Пальцы белеют еще сильнее.
— Втроем, — мама медленно выдыхает это слово.
— Да. Они знают друг о друге. Это не измена и не извращение. Это наш выбор…
Медленно разжимает руки. Кладет ладони на стол — будто нужно почувствовать что-то твердое.
— Они хорошие, мам. Артем на нашем факультете, умный, добрый. У Арса сложная семья, но он хороший человек. Оба хорошие.
— Хорошие, — повторяет. — Которые спят с моей дочерью. Оба.
— Мам…
— Это они тебя научили? Внушили, что так можно?
— Никто не внушал. Мой выбор.
— Твой выбор, — встает, опираясь на стол. — Ты живешь в моем доме, ешь мою еду — и говоришь мне, что твой выбор — быть шлюхой для двоих?
Слово бьет наотмашь.
Мама… Которая читала сказки, заплетала косички, приносила молоко с медом. Мама только что назвала меня шлюхой…
— Ты представляешь, что люди скажут? Соседи, родственники? «Дочка Светланы, которая с двумя сразу»?
— Мне все равно, что скажут люди.
— Тебе все равно! А мне — нет! — голос уже не холодный. Хриплый. Отчаянный. — Мне жить с этим!
— Что твоя дочь… Счастлива? Любима? Это так страшно?
Не может произнести. Опускается обратно на стул.
— Где я ошиблась? Я же все для тебя делала… школа, репетиторы, универ…
— Все — кроме свободы, — тихо отвечаю. — Кроме доверия. Кроме права быть собой.
— Быть собой — это спать с двумя?!
— Быть собой — это любить кого хочу! И как хочу!
Кричу. Впервые в жизни — на маму, в этой кухне. Страшно и хорошо одновременно.
Тишина.
Папа в дверях — бледный. Молчит. Не знает, к кому переметнуться, на какую сторону.
— Мам, — тихо, устало. — Я не прошу понять. Не прошу одобрить. Прошу одно: не отталкивай. Я твоя дочь.
Опускает глаза на свои руки. Пальцы подрагивают.
Тишина длится вечность.
— Ты мне больше не дочь, — тихо, ровно. Как приговор. — Собирай вещи.
— Мам…
— Собирай вещи.
— Света… — папа делает шаг. — Это уже слишком.
— Не вмешивайся. Хочет быть взрослой — пусть. Но не здесь.
Сижу. Руки трясутся под столом. Смотрю на нее. В ее глазах нет ненависти. Страх. Боится того, что не понимает. Единственный способ — ударить первой. Отрезать. Чтобы не она потеряла, а я ушла…
Знаю это. И от этого не легче.
— Хорошо, — встаю. Голос ровный. Сама удивляюсь.
Достаю сумку из-под кровати — старая, дорожная, с которой ездили на море, еще когда мне было двенадцать.
Шкаф. Вещей не так много. Джинсы — две пары. Три свитера. Футболки. Белье. Зимняя куртка. Складываю аккуратно, как мама научила в семь лет — «порядок в шкафу, порядок в голове». Механические движения спасают от того, чтобы упасть и разрыдаться.
Конспекты. Документы. Зарядка.
Выхожу в коридор за зубной щеткой. Мама стоит у стены, лицом к окну. Профиль: острый подбородок, сжатые губы. Ресницы мокрые.
Плачет. Молча, не вытирая слез.
Ноги подкашиваются, хватаюсь за косяк.
Хочу подойти, обнять, сказать: «Мам, я останусь, все отменю, буду жить тихо, послушно…»
Но не подхожу.
Потому что «как раньше» — это снова та же пустота. Скафандр, в котором не слышно собственного голоса. Та Ника — послушная, правильная — умерла. В библиотеке. Или на турбазе. Или раньше — когда впервые захотела чего-то нового, своего…
Беру щетку. Кладу в сумку.
— Мам. Я тебя люблю. Когда будешь готова — позвони. Я возьму трубку. Всегда.
Не отвечает. Не оборачивается.
Папа выходит. Берет мою сумку — молча, решительно. Несет к двери.
На пороге останавливается. Отдает мне мой телефон и кладет ладонь на плечо.
— Есть где жить?
— Да, пап.
— Они тебя не обижают?
— Нет.
— Доверяешь им?
— Да.
Кивает. Лезет в карман, сует купюры в руку.
— Пап, не надо…
— Надо. Звони, чтобы я знал, что с тобой все хорошо.
Обнимает — быстро, крепко. Щека колючая, небритая. Дышит тяжело, рвано.
— Она остынет, — шепчет. — Не скоро. Но остынет. Я поговорю. Дай ей время.
— Дам, пап. Сколько нужно…
Отпускает. Открывает дверь. Беру сумку — тяжелую, набитую всей моей жизнью — и выхожу.
Дверь закрывается. Тихо.
Я спускаюсь вниз, вызываю такси.
Ставлю сумку на скамейку и пока жду машину, набираю Арса. Берет сразу, словно только и ждал моего звонка.
— Ника? Все нормально?
Открываю рот и чувствую слезы на щеках.
— Можно… я у тебя поживу?
Несколько дней прошли странно. Я была в себе, переживала что сильно обидела маму, папу и совершила ошибку. Я всерьез раздумывала вернуться домой. Чтобы родители снова видели во мне самую обязательную и хорошую дочку… Чтобы не заставлять принимать решение обоим парням.
В конце концов, еще недавно они были врагами…
Открываю глаза — потолок далеко. Высокий, белый, без трещин, без обоев в цветочек. Чужой.
Нет. Мой.
Перекатываюсь на бок. Кровать огромная, матрас обнимает тело. Постельное — темно-серое, пахнет чем-то хвойным. Его самого рядом нет — вмятина на подушке, откинутое одеяло. С кухни слышится звуки кофемашины, позвякивание чашки, босые шаги по паркету.
Оглядываюсь. Комната, которую Арс вчера назвал «нашей», пока что выглядит очень не обжито. Я собираюсь исправить это. Пока что его квартира напоминает музей, но едва я договорюсь со своими тараканами, и мне станет легче, я притащу сюда фикусы и расставлю ароматизаторы, чтобы стало живее.
Паркет теплый — подогрев пола, но я пока не привыкла к этому. Как и ко всем изменениям в моей жизни.
Натягиваю Арсову футболку — черную, огромную, она уже привычно висит на стуле. Ношу его футболки каждое утро. Он делает вид, что не замечает, — но я вижу, как смотрит, когда думает, что не вижу.
На кухне Арс стоит спиной — в спортивных штанах, без верха. На барной стойке — две чашки и тарелка с тостами.
Он делает мне завтрак. Каждое утро. Молча, без просьб. Артем рассказал — до меня Арс пил кофе стоя, и мыл чашки, когда даже стаканы заканчивались, с которых он тоже мог пить горячий кофе; и ел что придется. А теперь — тосты, тарелка, два места.
— Доброе утро.
Оборачивается. Взгляд — сверху вниз, по футболке, по босым ногам.
— Доброе… Иди ко мне.
Я молча подхожу и он садит меня на кухонную столешницу, целует. Нежно гладит по щеке и когда я хочу в очередной раз ответить, он вместо поцелуя кладет мне в рот кусочек тоста. Я усмехаюсь и киваю.
— Шпасиба, — хмыкаю.
— Незашто, — в тон отвечает мне он, не отходя далеко, встав прямо между моих ног и делает глоток кофе.
Двигает ближе мою чашку, тосты и масло с джемом. Я прикрываю глаза и делаю глоток кофе, наслаждаясь каждой минуткой наедине с ним.
— Артем будет к семи. Написал, что он сам приготовит ужин, не то мы спалим кухню или… Забудем о ужине… — он поиграл бровями. — В переводе — два часа будет выбирать продукты, час готовить, потом подаст с видом, будто просто разогрел.
Я смеюсь.
— Ты как? Пара дней прошло, как ты живешь у меня…
Он боится. За хмыканьем, за сарказмом, за заботой он скрывает, что боится, что я передумаю. Проснусь, посмотрю на эти стены и пойму — ошибка, не мое место, нужно вернуться домой…
— Все хорошо… Знаешь, я иногда думаю, что ошиблась. Я так сильно обидела маму с папой, я вывалила все на них, все рассказала как… Возможно, нужно было постепенно. Или и вовсе пока не говорить, — Арс прижимает меня одной рукой к себе, целует в шею. — Но я всю жизнь делала так, чтобы им было хорошо. Папа хоть общается со мной, но мама… Если честно, я устала жить так, как она скажет. Устала, что она хочет реализоваться через меня и при этом не понимает, что делает не так.
— Ты теперь счастлива?
— Я счастлива. Я люблю тебя… Я могу быть с тобой. С ним. Я сейчас имею то, о чем и не мечтала… Как думаешь, я правда счастлива?
— Не знаю как ты… Но я счастлив, что здесь наконец живешь ты… И большего мне не нужно.
Всю первую неделю проходит акклиматизация.
Квартира, которая казалась красивой коробкой без начинки, начинает меняться. По мелочам.
Моя кружка — голубая, с отколотым краем, привезенная из дома в сумке. Арс посмотрел на нее, на свои идеальные черные чашки, снова на мою — и молча поставил на полку. Рядом.
Мой клубничный шампунь рядом с его дорогим, в матовом флаконе с непроизносимым названием.
Мои конспекты — сначала аккуратной стопкой в углу стола. Через два дня — по всей поверхности, зачет через неделю, так что было не до аккуратности. Арс смотрит на хаос из тетрадей и стикеров и молча сдвигает ноутбук на другой конец. А потом и вовсе мы зарываемся в конспекты все втроем, потому что…
Потому что теперь, когда мы вместе, сдерживаться труднее. И поэтому мы часто проводим вечера тут, ужинаем, смотрим фильмы, занимаемся сексом…
Иногда нам просто не до учебы. Мама бы сказала, что я совсем отбилась от рук… Или что ее обзывательство было… правильным.
Но я себя такой не считаю. Я отдаю себя всецело только им двум…
Артем приезжает почти каждый вечер. С пакетами, из которых торчат багеты и зелень. Готовит сосредоточенно, с лицом человека, разрабатывающего план спасения мира.
Мы с Арсом сидим и смотрим. Или целуемся, и Артем ворчит, что мы его отвлекаем.
— Он всегда такой вредный? — шепотом спросила, однажды, пока Арс выводил по моим ногам узоры пальцами.
— Всегда. Однажды два часа мариновал курицу. Я готов был съесть ее сырой.
— Я слышу, — Артем, не оборачиваясь. — И курица была идеальной. И мы тогда бухали с тобой первый раз, и тогда я еще не знал, буду с тобой дружить или нет.
— Нормальной она была.
— Ты съел три куска.
— Был голодный.
— Ты сказал «офигенно».
— Был голодный, пьяный и вежливый.
Я всегда смеюсь с них. Давно так не смеялась, как за эти дни… я никогда не была так счастлива.
Ужины втроем — ритуал. Артем готовит, Арс накрывает криво, я мою посуду.
— Почему всегда я мою?
— Я готовлю, — Артем.
— Я работаю барменом, — Арс с бутылкой.
— Наливать — не работа!
— А ты попробуй случайно не опои тебя, чтобы ты была сговорчивее…
Бросаю мокрую губку. Попадает в плечо. Он смотрит на пятно. На меня. Медленно поднимает губку.
— Нет. Арс, не…
Бросает. Визжу, уворачиваюсь, губка шлепается на стол, опрокидывает стакан. Артем выглядывает — мокрый стол, я хохочу, Арс ухмыляется — и качает головой с видом сорокапятилетнего отца двоих детей.
— Вы невозможные.
— Она начала.
— Нет, это ты начал!
Артем вздыхает, берет тряпку, вытирает стол с лицом мученика. Мы прыскаем. Одновременно. И он не выдерживает — смеется вместе с нами.
Три человека, мокрый стол, разлитая вода. Бардак. Лучшее место на земле.
В универе я появляюсь спустя чуть больше недели. Потому что как бы хорошо не было, мы трое взрослые люди и наше будущее от нас зависит. Мы должны выучиться и получить хорошую работу. Я так точно. Уверена, у Арса и Артема уже есть продуманное будущее. Я бы назвала это чем-то похожим на мою клетку, но нет. Это и близко не похоже на ту клетку, что создала для меня мама. У парней есть право выбора и возможность изменить свое решение.
А у меня оно было? Нет.
Лиза налетает у входа.
— Ну?!
— Я живу у Арса.
— Серьезно?!
— Да… Мы живем с ним у него и к нам каждый день приезжает Артем…
— А-а-а-а! Это практически предложение. Ты выиграла жизнь, Синичка.
Обнимает крепко.
— Горжусь тобой. Реально.
— Я просто переехала, не мир спасла.
— В твоем случае переехать — и есть спасти мир. Свой.
Моргаю часто. Отворачиваюсь. Она делает вид, что не заметила мои слезы.
Первые дни, когда мы появляемся вместе, чувствуется шепот за спиной. Мне страшно, стыдно и некомфортно, каждый шепот словно укол в сердце. Но я иду рядом с ними, и с каждым шагом уколы тупеют. Потому что они рядом. Это важнее всех шепотов.
В столовой мы выбираем угловой столик. Артем рассказывает про лекцию, Арс в телефоне, я ковыряю котлету. Артем встает за салфетками, возвращается, проходя мимо — наклоняется, целует в макушку. Легко, мимоходом. Как будто это нормально.
Соседний стол замирает. Четверо ребят замирают, вилки застывают в воздухе, чашки останавливаются у губ.
Арс поднимает глаза. Медленный взгляд по соседнему столу.
— Кто-то хочет что-то сказать?
Голос ровный, вежливый, ледяной. Тот самый тон, который говорит о том, что если им что-то не нравится, это их проблемы.
Все тут же отмирают.
— Отлично. — Возвращается к телефону.
Лиза под соседним столом показывает большой палец. Сашка давится компотом от смеха.
Дни складываются в неделю, неделя — в две.
Квартира уже не просто Арсова. Наша. Ловлю себя на этом слове — и каждый раз внутри тепло. Наша кухня. Наша гостиная, где мы смотрим фильмы втроем — мои ноги обычно на коленях у Артема, голова на плече у Арса. Наша ванная с тремя стаканчиками для зубных щеток, паст и нитей — белый, черный и синий, потому что Артем купил себе синий и молча поставил рядом.
Иногда, если н всегда, Артем остается на ночь.
Арс ловит меня, когда я в очередной раз стою в коридоре и смотрю на тапочки. Артем готовит кушать, так что во всей квартире пахнет вкусно.
— Ты опять?
— Что — опять?
— Пялишься на бытовые предметы с таким видом, словно они тебя сейчас укусят.
— Не пялюсь.
— Вчера пять минут смотрела на полку в ванной.
— Там красиво стоят флаконы.
— Там шампунь, гель и твоя дурацкая пенка, которая пахнет клубникой и занимает полполки.
— Она не дурацкая!
— Она розовая. У меня в ванной розовый взрыв уже, — он тянет меня к себе, прижимает за талию.
— Зато пахнет клубникой! — я обнимаю его за шею и улыбаюсь.
Смотрит долго, с прищуром. Хмыкает. И смеется, целуя меня в шею. Именно эта зона для него почему-то очень интересна.
Вечер четверга. Диван, телевизор выключен, город за окном. Я с учебником, Арс в телефоне, Артем что-то делал на ноуте.
— Может, познакомитесь с моими?
Поднимаю глаза. Арс опускает телефон.
— С родителями?
— Нет, с тараканами. Конечно, с родителями. Они у меня классные. Мама шумная, но добрая. Папа тихий, внимательный. Не идеальные, но попытаются понять. Мне кажется. Они спрашивают, где я пропадаю.
— А если не поймут? — Арс. Голос ровный, а под ним — привычное ожидание удара.
— Тогда это их проблема. Не наша.
Арс смотрит на Артема. На меня. В окно.
— Ладно. Хуже, чем с Никиной мамой, точно не будет.
— Арс.
— Что? Я реалист.
Артем достает телефон и звонит маме. Гудки. Громкий женский голос:
— Темочка! Ты ел? Ты сегодня ночуешь дома? Или нет?
— Мам, нет, сегодня уже не приеду. Можно в субботу приеду? Не один.
— Конечно! Кто? Ребята твои? Пирог испеку!
— Не ребята. Потом объясню. Нас будет трое. Мой друг и моя… девушка.
— Темочка-а-а! Боже мой, как же здорово! Да, конечно! Приезжайте. Скажи девочке, чтобы не переживала! Картошку будете? Курицу? Или мясо? Тем, мясо или курицу?
— Что угодно, мам… Сильно не ругайтесь, если…
— Темочка, вы просто приезжайте. А там… Поговорим и будет видно.
Переодеваюсь уже в четвертый раз.
Платье — слишком нарядно. Джинсы и свитер — слишком просто. Джинсы и блузка — словно иду на собеседование. Черная водолазка — нет, с ней связано слишком много плохих воспоминаний…
— Синичка, — Арс в дверях, прижимается плечом к косяку. — Мы опоздаем.
— Не могу выбрать.
— Ты во всем шикарно выглядишь!
— Нет! Вот эта говорит «я хорошая девочка». А эта — «стараюсь слишком сильно». А эта…
— Говорит «мы опоздаем и его мама решит, что мы невоспитанные».
Достает из шкафа красивый кремовый вязаный свитер.
— Вот, надевай его. Выходим через пять минут.
Натягиваю. Свитер сидит идеально, потому я моментально улыбаюсь
Только руки трясутся. Ненормально.
Артем в коридоре — чистая рубашка, темные джинсы, уложенные волосы. Выглядит так, будто едем в кино, а не знакомить его родителей с девушкой, которая встречается одновременно с ним и его лучшим другом.
— Готова?
— Нет.
— Поехали.
Я сзади, Арс рядом — колено к колену. Артем за рулем, ведь он лучше нас троих знает дорогу. Город за окном — серый, субботний — и с каждым кварталом мне хуже.
— Артем. А если твоя мама…
— Мама тебя накормит. Потом расспросит. Потом накормит еще раз. Потом, может, будет расспрашивать, но думаю, в основном о том, почему ты со мной, а не о другом. Потом снова накормит. Мама считает, что еда решает все.
— А если не решит?
Ловит мой взгляд в зеркале.
— Решит.
Арс молчит, смотрит в окно. Лицо невозмутимое, идеальная маска. Спокойный, расслабленный Арс Беляев, которому на все плевать.
Его рука на сиденье между нами. Пальцы сжаты в кулак. Костяшки белые.
Накрываю ладонью. Вздрагивает. Разжимает, переплетает с моими. Сжимает мою руку почти больно.
Ему совсем не все равно. Просто хорошо держится.
Дом родителей Артема находится за городом, сам дом видно, что новый, но без каких-то излишеств. Но мне на территории тут так становится хорошо… Так уютно и прекрасно, что я какое-то время, пока Арт паркуется, просто рассматриваю все вокруг.
Мы подходим к крыльцу, Артем приобнимает меня и еще раз говорит, чтобы я не нервничала.
Дверь распахивается — и в лицо бьет запах. Домашняя выпечка, корица, яблоки, потом слышится запах мяса, чеснока и укропа. Желудок сразу урчит и требует все это на дегустацию.
— Темочка? Это ты?
— Я, мам.
Мама Артема — невысокая, круглолицая, но стройная, и такая домашняя, красивая, в фартуке, о который вытирает руки.
— Заходите! Разувайтесь, тапочки вон, нет, не эти — папины, вот гостевые…
Гостевые тапочки. Разноцветные, в корзинке. Потому что сюда приходят люди. Потому что здесь ждут…
— Мам, это Ника. И Арс.
Она смотрит на меня — быстро, цепко. Материнский рентген проходится по мне и я пару секунд стою как вкопанная. А после она улыбается мне, словно я прошла проверку.
— Ника! Проходи, солнце. Проходи, скорее! — говорит и показывает внутрь, будто мы знакомы сто лет. Переключается на Арса, глаза чуть расширяются — потому что Арс это Арс. Высокий, красивый, в дорогой куртке, с лицом человека, которого звали на прием, а привезли… Домой. — Проходите, ужин почти готов! Голодные? Конечно, голодные!
Поток слов, из которого не выбраться. Несет нас на кухню, попутно снимая с остолбеневшего… нет, охреневшего, Арса куртку — он не успевает возразить.
Кухня небольшая. Примерно как у Арса, чуть меньше может. Дом видно и изнутри новый, но без излишеств. Видно, у мамы Артема есть вкус. Стол, четыре стула, часы, телевизор напротив стола. Скатерть — белая, с ручной вышивкой, где ровно каждый крючок идеален до невозможного.
— Пирог яблочный, курица с картошкой, оливье, компот. Или чай? Или кофе? У нас растворимый, Темочка говорит, что это не кофе, но другой не люблю, он мне горький, а папе нельзя…
— Чай, — отвечаю я. — Спасибо. Все пахнет невероятно.
Расцветает. Морщинки у глаз собираются в лучики — и я понимаю, откуда у Артема та улыбка. От нее.
Папа Артема — противоположность. Тихий, высокий, с такими же серыми глазами. Входит, кивает, садится. Не суетится, не болтает. Но вежливо здоровается, знакомится и помогает нам расположиться.
Курица — золотистая, с чесноком и розмарином. Картошка рассыпчатая и очень сливочная. Оливье с курочкой, и оно одно из лучших, что я ела…
Мама накладывает щедро, не спрашивая. Арсу — двойную, потому что «мальчик худой». Он смотрит на гору еды с лицом человека, которому вручили Нобелевскую и он не знает, за что. Артему тоже подсыпает, пока мне просто предалагает, приговаривая, что сейчас девушки следят за фигуркой, так что я могу брать сколько хочу, но пихать она не будет…
Я едва держусь.
— Ешьте. Потом разговоры, — говорит после первой рюмки домашней настойки.
Едим молча. Потому что когда так вкусно — разговаривать преступление. Откусываю курицу и закрываю глаза.
— Нравится?
— Очень.
— По бабушкиному рецепту! Темочка обожает, правда?
— Мам. Не называй меня Темочкой при людях.
— Ты мой Темочка, и мне плевать на людей.
Арс давится смехом, прикрывается салфеткой. Шепчет мне на ухо: «Темочка». Пинаю под столом.
Мне так хорошо на этой кухне, что боюсь дышать…
Когда Артем ставит уже в четвертый раз рюмку на стол, а мои щеки начали гореть от выпитой настойки, он набирается смелости. Смотрит на маму, на папу, на меня, на Арса.
Вдох.
— Мам. Пап. Хочу рассказать кое-что. Ника — не просто подруга. И Арс — не просто друг. Мы вместе. Втроем. Я и Ника. Арс и Ника. Мы вместе. Это не шутка, не временно… Нам поодиночке плохо. Серьезно. Живем вместе, у Арса, третью неделю. У него своя квартира, но если вдруг что, мы с ним заработаем и на свое. Если его родители не примут и выгонят. Вы вторые, кто узнал о нас.
Тишина.
Нож для пирога лежит на столе — мама положила, не заметив. Папа неподвижен, рюмка все еще в руке.
Не дышу. Арс рядом каменный, бедро прижато к моему.
Мама переводит взгляд на Арса. На меня. Я выдерживаю, хотя внутри трясет.
Потом — на Артема.
— Ну… Вы хотя бы счастливы?
Так просто… И внутри что-то ломается, трескается… Всего лишь одна фраза и все, что мы думали, рассыпалось…
Не «как ты мог». Не «что люди скажут». Не «собирай вещи».
— Да, мам. Счастливы. По правде говоря, мы с Арсом несколько лет были врагами, наши компании не очень ладили. Но ради Ники и ее спокойной жизни… Мы помирились и смогли вместе строить отношения.
Секунда. Две.
— Тогда ладно.
Берет нож. Режет еще кусок. Кладет Арсу.
Моргаю часто, отворачиваюсь к окну.
Арс под столом сжимает мою руку. И его пальцы холодные.
Папа допивает чай.
— Тем. Выйдем на минуту.
Они уходят в комнату. На кухне остаемся я, Арс и мама.
Она смотрит на наши руки — переплетенные, на столе. Мы забыли спрятать. Или нам больше и не нужно…
— Ника. Давайте чаю? Как раз заварился…
— Да. Пожалуйста.
Наливает. Арсу тоже. Он берет чашку — рука чуть подрагивает. Мама видит. Ничего не говорит. Пододвигает пирог.
— Ешь. Яблочный. Свежий.
Он смотрит на нее — и в его глазах такое, что хочется обнять его и никогда не отпускать. Потому что я знаю когда ему в последний раз чужая мама накладывала пирог и говорила «ешь». Никогда.
— Спасибо, — тихо, хрипло.
— На здоровье, деточка. Вы сказали, что мы вторые… Ника, первыми были твои родители? Как они отреагировали?
— Они выгнали меня из дома…
— Боже мой… Девочка, — она кладет на мою руку свою ладонь. — Знай, моя дорогая, что родители всегда должны принимать выбор детей. Как бы сложно не было. Как бы нам не нравилось. Но это ваша жизнь и вам еще нужно столкнуться со стольким… Вы выбрали нелегкую тропку, но я уверена, что мы должны поддерживать наших детей, а не становиться еще одним врагом. Так что… Если вам нужно будет, приезжайте оба ко мне. Я вас приму. Всегда.
Артем возвращается через десять минут. Один. Из комнаты — негромкий телевизор. Папа словно переваривает.
Садится. Лицо спокойное, но глаза чуть красные. Смотрит в остывший чай.
— Что сказал? — шепотом.
— Что видит, что у нас все серьезно. Что если у Арса будут проблемы с семьей — он поговорит. И с твоим отцом тоже. Сказал — ему нетрудно. Что родители должны знать, что их дети в порядке.
Замираю.
Папа Артема готов позвонить моему папе. Чужому человеку. И сказать: ваша дочь в порядке, о ней заботятся…
Прощаемся уже далеко за девять.
Мама обнимает Артема — долго, крепко. Потом меня — неожиданно мягко.
— Приезжайте. Когда хотите.
Сует контейнер — большой, тяжелый.
— Пирог. Курица. Салат. На завтра вам хватит.
— Вы не должны были…
— Должна. Вы молодые. Не едите нормально. А мне несложно. Мы с папой все равно все не съедим.
Поворачивается к Арсу. Он у двери, руки в карманах, привычная маска на лице.
— Арсений, — голос мягче, осторожнее. — Тебя это тоже касается. Раз уж ты выбрал такой путь, будь добр будь и нашим сыном. Как и ваша малышка нашей дочкой. Котлеты очень часто делаю, так что если есть машина и у тебя, один из вас приезжайте, чтобы Никочка не стояла у плиты целыми днями. Темочка любит. И тебе обязательно понравятся.
Молчит секунду.
— Спасибо, — тем самым голосом. Хриплым, ломким, который я слышала дважды в жизни.
— На здоровье.
Мы едем обратно какое-то время молча. Въезжаем в город.
Арс молчит две улицы, три поворота, светофор.
Потом не выдерживает:
— У тебя охеренные родители, Артем.
Артем смотрит на дорогу. В зеркале дергается уголок губ.
— Знаю.
Откидываюсь, прижимаю контейнер, закрываю глаза.
Семья. Не идеальная, не из кино. Мама, которая переживает, кормит и не спрашивает «что люди скажут». С папой, который говорит «нетрудно» — и это и имеет в виду.
И может быть — когда-нибудь, не скоро — моя мама тоже позвонит. Не потому что простила. А потому что соскучилась. Потому что дом без меня пустой, и кофе не для кого варить, и тишина в моей комнате — не та, к которой привыкла.
Может быть.
Солнце уже садится.
Сижу на террасе маленького домика — белого, с голубыми ставнями, с черепичной крышей, по которой утром прыгала чайка и орала так, что Арс швырнул в потолок подушкой. Не долетела, конечно. Чайка, конечно, не заткнулась. Арс лежал и страдал, а я смеялась ему в плечо, и Артем из кухни крикнул:
— Может, хватит воевать с птицами и пойдешь завтракать?
Нормальное утро. Наше нормальное утро — в домике у океана, куда приехали три дня назад и откуда не хочется уезжать.
Вообще.
Давно перестала носить свои вещи дома. Зачем, когда есть футболки Арса, пахнущие хвоей, и Артемовы свитшоты, в которых можно утонуть…
Ноги — на коленях у Артема. Он в плетеном кресле, одной рукой держит щиколотку, другой листает книгу. Бумажную, конечно. В некоторых аспектах он буквально старовер.
Страницы шелестят на ветру…
Арс — на перилах, спиной к столбику, ноги свешены. Телефон бликует на солнце. Лицо говорит: «Мне хорошо, но я скорее умру, чем признаю это вслух».
Океан — огромный, синий. Волны набегают лениво, откатываются, оставляя кружево пены. Солнце над горизонтом — большое, красно-золотое, небо вокруг — розовое, персиковое, лиловое…
Как туман на базе. Тот самый — золотой, сказочный. Из грязного окна, в спальниках, с кофе из бумажных стаканчиков. Сто лет назад словно это было. Когда я еще не знала, что все это настоящее. Что можно быть вот так вот, втроем, на террасе, перед океаном, и чтобы никто не прятался…
Думаю лениво, бездумно, как думают, когда хорошо.
Папа позвонил вчера. У нас состоялся очень… короткий диалог, как и всегда.
— Как ты?
— Хорошо, пап. Мы на море вырвались.
— А парни?
— Рядом.
Пауза.
— Ника, мама еще не готова. Но спрашивала о тебе. Я сказал, что у тебя все хорошо.
Спрашивала.
Не позвонила, не написала, не сказала «прости». Но — спрашивала. Через папу. Издалека…
Дверь не открыта. Но и не заперта.
Я сказала ему только:
— Передай, что я в порядке. Люблю ее. Когда будет готова — возьму трубку.
Он помолчал.
— Передам, Ник, — произнес он спустя какое-то время.
Я умею ждать. Теперь — умею.
— О чем думаешь, Синичка? — Арс, не поднимая глаз.
Поворачиваюсь. Закатное солнце бьет сбоку — лицо наполовину золотое, наполовину в тени. Красивый. До сих пор от одного его вида что-то переворачивается внутри. Как тогда, когда увидела впервые его фото…
— О том, что хочу этого каждый день.
Поднимает глаза. Смотрит — секунду, две. Не усмехается. Просто смотрит. И в его взгляде — то, что он никогда не скажет, потому что это слишком просто, слишком открыто, слишком страшно.
Но я вижу.
Артем сжимает щиколотку — коротко. Смотрит не на меня, на океан, но уголок губ приподнят, и на щеке ямочка — та, которую хочу целовать каждое утро…
— Договорились, — говорит. Не глядя.
Солнце касается горизонта. Небо полыхает — золотой, розовый, алый, — океан ловит, отражает, и мир в эти мгновения такой красивый, что аж невыносимо.
Смотрю.
И думаю не о том, что было. Не о фейке, не о молчании, не о мамином «ты мне больше не дочь».
Сейчас… Нас трое. И это не проблема, не ошибка, не временные прихоти. Это мы. Со шрамами, страхами, ночными побегами и невыносимыми чувствами. С ромом на диване и пирогом от чужой мамы, ставшей не чужой. С Лизой, которая грозится кастрировать парней, если они решат меня обидеть. С папой, который звонит осторожно. С мамой, которая еще не готова со мной говорить, но уже спрашивает и волнуется.
Солнце уходит. Последний луч скользит по воде и гаснет. Звезды проступают — как веснушки на загорелой коже.
Арс убирает телефон. Спрыгивает, садится рядом — бедро к бедру. Тепло просачивается сквозь худи.
Артем откладывает книгу. Его пальцы находят мои — переплетаются легко, привычно.
Сидим. Молча. Втроем.
Артем поворачивается первым — медленно, будто чувства сами буквально подталкивают его ко мне. Его пальцы, уже переплетенные с моими, разжимаются и поднимаются выше: ладонь ложится на мою щеку, большой палец проводит по нижней губе. Глаза темные, теплые, с той самой ямочкой на щеке, которая сводит меня с ума.
Он целует нежно. Сначала — просто касание, теплое, мягкое. Но потом губы приоткрываются, язык скользит по моему, и поцелуй становится глубже, чувственнее. В нем уже нет спешки, только голод. Я чувствую, как его дыхание сбивается, как пальцы сильнее сжимают мою щеку, как он чуть подается вперед, будто хочет прижать меня к себе всем телом. Внизу живота разливается знакомое, тягучее тепло — то самое, которое обещает, что если мы сейчас не остановимся, то эта терраса очень скоро станет свидетелем совсем других видов звуков. Я выдыхаю ему в рот, тихо, почти стоном, и он улыбается в поцелуй, понимая все без слов.
Когда он отстраняется, губы у меня горят.
Арс не дает мне даже вздохнуть. Он уже рядом — бедро к бедру, рука ложится мне на талию, пальцы уверенно скользят под край футболки, касаясь голой кожи. Его взгляд — тот самый, который он никогда не признает вслух: голодный, собственнический, чуть дикий.
Поцелуй с ним совсем другой. Жаркий, пылкий, почти грубый в своей нежности. Губы сразу требуют — он впивается в меня, будто боится, что я исчезну. Зубы слегка прикусывают нижнюю губу, язык врывается глубоко, настойчиво, и я таю. Руки Арса уже обеими ладонями поднимают меня, садят на него, держат меня за бедра, притягивая ближе, и я чувствую, как он твердый даже через ткань — горячий, напряженный, готовый. Поцелуй обещает все: как он будет входить в меня медленно, потом резко, как Артем будет держать меня сзади, как они вдвоем доведут меня до дрожи, до того сладкого края, где я уже не смогу сказать, где заканчивается один и начинается другой…
Я выдыхаю ему в рот его имя — тихо и жарко. Он рычит в ответ, низко, в горле, и целует еще глубже, будто хочет забрать этот звук себе.
Когда мы наконец отрываемся друг от друга, воздух между нами дрожит.
И тишина — та, которой когда-то боялась, от которой задыхалась — теперь другая. Не пустая. Полная. Тишина, в которой не нужны слова, потому что все уже сказано губами, руками и тем жаром, который все еще пульсирует у меня между ног.
Кажется, именно так и правильно в нашем мире…