Анна Морозова, путешествуя по местам, связанным с однофамилицей Феодосии, сама, не ожидая этого, угодила в горнило петровской эпохи. Пред нею разверзлась альтернативная Россия, исхлестанная бедами: нищетой, голодом. Отечество переживало период кардинальных преобразований, коснувшихся практически всех сфер жизни общества. В этот период Анна не только отчаянно цеплялась за жизнь, стараясь вплетать в беседы идеи, принесенные из будущего, лелея мечту о процветании России и былом величии опального рода с её тайнами, который случайно открылись нашей соотечественнице. Поняв, что она должна достойно прожить жизнь в этом мире, Аня начинает мелкими шагам идти к цели и в этом ей помогает барон Покровин — друг, наставник, любимый человек.
Анна
Удушливый запах горелого мяса вырвал меня из небытия. Не просто обугленной древесины, а опалённой плоти, неважно чьей, главное- живого существа. Спазм тошноты подкатил к горлу. Перевернувшись на бок, я села, пытаясь ухватить ускользающие обрывки реальности и осознать, что происходит.
Казалось, всего полчаса назад я была на экскурсии, куда затащила меня неугомонная Вика. Последней точкой нашего маршрута стал Боровск, что в Калужской области. Там мы посетили часовню, возведенную над предполагаемым местом захоронения боярыни Феодосии Морозовой и её сестры, Евдокии Урусовой. Вика, одержимая идеей родовой связи, уверяла, что я, как Морозова по рождению, должна почувствовать отклик истории, прикоснувшись к надгробной плите. Мои доводы о пресечении рода после смерти боярыни разбивались о её маниакальное упорство.
В часовне, в полумрачном подземелье, где покоилось надгробие, я, словно повинуясь неясному порыву, коснулась могильного камня, надеясь ощутить связь с далёкой предшественницей. В тот же миг мир вокруг померк.
Сколько времени прошло, не знаю. Резко распахнув глаза, я тут же зажмурилась — ослепительное солнце обрушилось на меня. Приоткрыв веки, я с изумлением осознала, что лежу в нескольких метрах от пожарища, от которого осталась лишь обугленная печная труба, а в воздухе витал тошнотворный запах гари и смерти.
— Мамочка! — пискнула я и не узнала собственного голоса. Он звучал тонко и жалко, словно писк испуганного котёнка.
Попытавшись подняться с сугроба, я бросила взгляд на свои руки и едва не отпрянула в ужасе. Это были руки ребёнка. Охваченная паникой, я осмотрела всё своё тело и с запоздалым ужасом осознала — оно не моё.
— Боженька, боженька, куда я попала⁈ — в отчаянии запричитала я.
Подняв голову, разрыдалась, и слезы хлынули из глаз: как за считанные мгновения можно было очутиться неизвестно где, в теле девочки лет десяти?
— Боярышня, боярышня Аннушка! — прозвучал хрипловатый женский голос, вырвав меня из оцепенения.
Ко мне подскочила дородная женщина. На ней был овечий полушубок, валенки, а голову покрывала маленькая шапка, поверх которой была повязана пестрая шаль. На вид ей было около тридцати лет. Румянец играл на её лице, обветренном морозом, а в синих глазах застыла тревога.
Она помогла подняться с сугроба, отряхнула мою кроличью шубку и принялась причитать:
— Не вернуть родителей-то милая, Бог забрал их в свои чертоги. Не надо бередить душу и бегать сюда.
Она взяла меня за руку и повела по дороге, а я, оглядываясь, пыталась понять, где нахожусь. Небольшие приземистые домишки, утопая по окна в снегу, стояли друг напротив друга. Сгоревший дом — уродливое чёрное пятно — зиял в стороне, и лишь узкая тропинка вела к нему.
Возле самого пожарища снег растаял, обнажая жухлую траву, а дальше белое покрывало было густо засыпано копотью и пеплом, словно саваном, накинутым на обезображенное лицо земли. Чёрные хлопья лежали плотным слоем, скрывая под собой девственную белизну, и каждый порыв ветра поднимал в воздух едкую пыль, заставляя слезиться глаза и щипать кожу. Обгоревшие балки, торчащие из-под снега, напоминали кости чудовищного зверя, павшего в неравной схватке со стихией.
— Опять эта юродивая сбежала, Марфа? И что ты с ней возишься, давно уж они не бояре, а ты все к ним, как к дворянам, — процедила неприятная женщина, кутаясь в грубый овечий тулуп. Лопата, словно оружие, торчала в ее руке возле покосившейся калитки.
— Замолчала бы ты, Пелагея, — глухо отозвалась Марфа, не поднимая глаз. — Дитя и так мается, ночами не спит, все родителей ждет. А ты, как последняя ведьма, на живую рану соль сыплешь! Эхе-хе, взрослая баба, а вместо сердца — камень. Что тебе дитятко сделало?
— А ты не затыкай мне рот, Марфуша! — Пелагея уперла руки в бока, раздуваясь от злости. — Прабабка у нее старообрядкой была, и родители через раз в церковь ходили….
— Не наше дело, кто кому молится, главное, не безбожники. Да и ребенок не виноват ни в чем.
Мы миновали еще два дома и остановились у старенькой избушки. Ее стены, когда-то небесно-голубые, теперь облупились и потемнели от времени и непогоды. Крыша, под тяжестью снегов и дождей, просела во многих местах, словно под бременем прожитых лет. Перекошенные окна, затянутые мутным стеклом, печально смотрели на мир, как глаза, утратившие надежду.
— Пойдем, родная, знаю, что голодная. Когда только успела убежать? Ведь глаз с тебя не спускала. Эх, Аннушка, Аннушка, мне тоже не хватает отца твоего, Глеба Ивановича, да матушки Ефросиньи Матвеевны.
Мы поднялись по скрипучим ступеням крыльца, и Марфа, толкнув, отворила дверь. Пропустив меня вперед, она вошла следом. В крошечной прихожей женщина бережно обмела мои валенки березовым веником и пропустила в избу.
В избе царил особый, почти священный порядок. Сердцем жилища, как сказали бы встарь, была огромная печь, выбеленная известью. Она кормила, согревала и давала приют. В красном углу, под мерцающим огоньком лампадки, теснились иконы, напоминая о духовных ценностях. Мой взгляд сразу зацепился за икону Божией Матери, похожую на ту, что висела у моей бабки в деревне со стороны отца. Как же они там, мои родные?
Простые лавки, грубые сундуки, крепкий стол — вся мебель была из дерева и дышала основательностью.
Я взглянула в окно. Историю я знала хорошо, и неожиданно в голове вспыхнула мысль: «Неужели на уроках врали? Ведь стекла в крестьянских избах не ставили. Вместо них использовали промасленную ткань или бычий пузырь. А тут стекло… Пусть и не хорошего качества, но оно есть! Не должно его здесь быть!.. Разберемся со временем».
— Сейчас я помогу тебе раздеться, после мы с тобой пообедаем, — ворковала надо мной женщина, не ожидая ответа. Что-то странное сквозило в её обращении.
Она сняла с меня шубку и, бережно подняв, усадила на лавку.
— Марфа, что случилось с моими родителями? Где мы?
Женщина вздрогнула и побледнела, словно полотно, и шубка выпала из её рук. Как подкошенная, она негнущимися ногами, словно чужими, подошла к лавке и осела рядом.
— Заговорила! — тихо произнесла она, вкладывая в эти слова целую мольбу. — Услышал Бог наши молитвы! — перекрестившись, обняла меня. — Ты у меня дома, маленькая, а родители твои… сгорели в пожаре. Оба. Неужели не помнишь?
— Я ничего не помню! Очнулась перед пепелищем, и в голове — пустота. Знаю только, что меня зовут Анечка Морозова, и всё.
— Седмицу назад, поздней ночью, когда все давно спали, ведь зимой свечи берегут и рано ложатся, случился пожар. Земский* староста приходил, губной* наведывался, опрашивали всех, да злодея так и не нашли. А я уверена — поджог это был! Завидовали твоим родителям. После того как боярство отняли еще при прабабке, добрые люди, которым помогала Феодосия Морозова, помогли ее сыну, Ивану Глебовичу, подняться. А твой отец родился в 1680 году от Рождества Христова. Ты же, боярышня, появилась на свет через двадцать пять лет. Я сиротой была, дед твой взял меня в дом, помогать сначала его супружнице, а потом и твоей матери. Так и стала твоей нянечкой.
— Нянечка, почему ты думаешь, что это был поджог?
— Я сплю чутко, а тут чую — запах странный по дому ползет. Выглянула в окно — а там пламя вовсю бушует! Стала дверь толкать, а её изнутри приперли. Тут я и поняла — поджог.
Женщина тяжело вздохнула, словно переживая заново ту страшную ночь, и продолжила:
— Взяла котелок большой, выбила им стекло и выскочила на улицу, так как спала на первом этаже, и отбросила полено, закрывавшее дверь. За мной Фекла, но её огонь сильно задел, сейчас дома отлеживается. А отец твой сначала тебя вынес и передал мне, а сам побежал за вашей матушкой, боярыней, да так и сгинули оба в огне. Горящая крыша обвалилась на них прямо у тебя на глазах…
— Так я после этого перестала разговаривать?
— Нет, боярышня, ты с детства молчала. Сядешь в уголок и смотришь в одну точку. Кому только твой батюшка, Глеб Иванович, тебя не показывал, все говорили, что юродивой* ты уродилась.
«Это ж надо, иметь пусть и неоконченное высшее образования, и оказаться в теле юродивой!» — пронеслось у меня в голове.
— Я не знаю, Марфа, почему так себя вела, ничего не помню.
— На всё воля Божья, дитятко! Ох, что же это, дитя голодное, а я сиднем сижу! Сама сможешь руки помыть?
— Конечно. А где?
— Справа от печи рукомойник есть, сразу увидишь.
Помыв руки и вытерев их о красивый рушник с вышивкой, я уселась на лавку ближе к столу. Всё это казалось сказкой, странной и немного пугающей, но сказкой. И пока она мне нравилась. Не хотелось думать о том, что происходит, но я уверена, что женщина мне ничего не расскажет. Вряд ли такое попаданство случается здесь повсеместно.
— Марфа, ты говорила, что сирота. Тогда чей же это дом?
— Мой, боярышня. Твой дед подарил на свадьбу. Только не состоялась она — забрали моего Петра в рекруты, так и сгинул.
— А надолго их забирают?
— Пожизненно! — с болью произнесла женщина и замкнулась в себе.
Марфа вынула из печи котелок и поставила его на стол. Гречневая каша была на удивление вкусная и рассыпчатая, а с кусочком сливочного масла — просто объедение. Я быстро наелась, и меня потянуло в сон.
— Пойдём, маленькая, в постель. Отдохнёшь немного, а я тебе сказку расскажу.
Послушавшись, я последовала за ней в комнату, скрытую за соседней дверью. Я никогда не любила послеобеденный отдых, но тут разморило. Укладываясь на кровать, подумала, что срочно нужно обдумать своё «попаданство», и заснула. Проснулась уже, когда солнце садилось за горизонт.
— Марфа! — позвала я няню, но в ответ — тишина. Встав с постели, накинула старую шаль и направилась на кухню.
Земский староста * — в Русском государстве представитель низшей княжеской и царской администрации в городах и волостях. Избирался из зажиточных посадских людей и государственных крестьян на один-два года или на неопределённый срок.
Губной староста *-выборный представитель земской власти в Русском государстве с первой половины XVI века до 1702 года. Некоторые функции губных старост: суд по разбойным делам; расследование особо опасных преступлений.
Юродивая * — в данном случае глупая, чудаковатая, психически ненормальная.
Анна
Наконец, я осталась наедине с собой, с терзающими душу вопросами: как выжить в этом диком средневековье? Слова нянюшки засели в память: отец мой, Глеб Иванович, родился в 1680 году, а я, двадцать пять лет спустя. Мне здесь около десяти, значит, на дворе 1715 год от Рождества Христова.
Видно, угораздило меня попасть в альтернативный мир. Ведь сын Феодосии Морозовой, насколько мне известно из истории, умер еще до кончины матери, сраженный горем от ее ареста за приверженность старой вере. Здесь же он не только выжил, но и оставил после себя наследника. И теперь из всего рода бояр Морозовых осталась лишь я — Анна Глебовна Морозова.
В прошлой жизни мой родной отец работал биологом, но сильно увлекался историей России, и его увлечение впитывала в себя с детства. Сейчас я была благодарна ему за переданные знания.
Прежде чем думать о выживании, необходима информация. Главное — узнать, кто сейчас на престоле? Петр Великий, или история свернула в иное русло? И, конечно, разобраться, как я здесь очутилась? Что случилось со мной в моем мире?
Словно очнувшись от ледяного шока, я осознала произошедшее. Прошла, кажется, все пять стадий принятия: отрицание, гнев, торг, депрессию, смирение. Неужели кто-то свыше наблюдает за мной, оберегая и защищая?
Тяжело вздохнув, я подошла к окну.
— Видимо, нянюшке тяжело одной, коли любимого забрали в рекруты. Вот, чтобы не остаться совсем в одиночестве, стала нянчиться со мной, — прошептала я в пустоту.
В этот момент дверь распахнулась, и вошла Марфа.
— Потеряла меня, боярышня? — улыбнулась она и поставила на скамейку ведро с парным молоком. — Белочку доила. Помнишь Белочку?
— Нет, но подозреваю, что это корова?
— Ох, нет, милая, на корову денег у нас не хватит. А вот козу держим.
— Неужели во время пожара успела спасти? — изумилась я.
— Что ты, Аннушка! Купила на следующий день. Деньги — они как вода, утекают. То одно в дом надо, то другое. А тут сосед переезжает в город, вот и продал, да еще и сено отдал просто так. Говорит, дедушка твой сильно ему в свое время помог на ноги встать, вот и не стал за сено брать… Сейчас я процежу, попьешь тепленького с хлебушком. Козье молоко — оно полезное, даже деткам с рождения дают, если у матери своего нет.
Я села за стол и, приняв кружку свежего парного молока из рук Марфы, с удовольствием выпила его. А дальше мы с няней беседовали обо всем на свете. Она рассказывала о моих родителях, о том, как люди гордились, что принадлежат боярыне Морозовой, о том, как прабабка помогала нищим, сиротам и убогим. Много было сказано добрых слов о боярыне Феодосии. И знаете, я гордилась своим предком, хотя, если смотреть правде в глаза, она была для меня совершенно посторонним человеком….
— Вижу, дитя, у тебя глаза уже закрываются. Пойдем, я уложу тебя в постельку.
Действительно, последние минуты я сидела осоловелая, хотя и недавно только встала. Видимо, организм девочки еще был ослаблен и требовал отдыха. А утром меня разбудил неожиданный визит земского старосты. Это я уже позже узнала, кто он.
Вначале я услышала стук в дверь, а затем голос Марфы. Быстро накинув сарафан и укороченные валенки, я подошла к двери, чтобы послушать. Нянюшка заранее предупреждала, что, если кто и появится на пороге из взрослых, лучше не показываться.
— Феофан Алексеевич, проходите. Может, чайку или чего покрепче?
— Нет, Марфа! Со вчерашнего дня должники трясут*, мочи нет, — поморщившись, ответил мужчина. — С делом я к тебе! Не передумала еще отправить девочку в пансион для сирот?
— Нет, нет, Феофан Алексеевич! Это мое дитя, сама вынянчу, — зачастила Марфа.
— Ладно, ладно, это я на всякий случай поинтересовался, — отмахнулся староста. — Не за этим я к тебе пришел… Нашли ведь того изувера, что пожар учинил.
— Неужели кто из наших? — в голосе Марфы сквозило недоверие, сложно было поверить, что кто-то из соседей способен на такое.
— Василий это, Марфа. Никогда бы не подумал, что он душегубом окажется. Сам во всем признался. Представляешь, вспомнил, как Иван Глебович его отца за воровство плетьми отходил, а потом со двора выгнал.
— Так за дело же! — удивилась няня.
— А Василий, видать, иначе считает. Говорит, как отца выгнали, тот никуда больше не смог пристроиться, спился, а семье пришлось по миру идти, за любую черную работу хвататься.
— Так причем тут Глеб Иванович, его супруга и дитя малое? Да и кроме них, в доме еще люди были! — возмутилась Марфа не на шутку.
— Я ему тот же вопрос задал, да только он как в рот воды набрал, молчит, как рыба об лед… Ладно, хватит о нем. Вот тебе ключи от его дома, теперь он ваш. И скотинку себе забирайте, так губной староста распорядился. А девчонке положен червонец, как сироте.
Звякнул металл, упав на деревянный стол. Этот звук прозвучал для меня как музыка, ведь я все переживала, что сижу на шее у Марфы и ничем не могу помочь. По истории нашего мира помнила, что скотина, продукты, утварь и одежда стоили копейки. Эти знания тогда меня сильно удивили. Видимо сумма неплохая, раз Марфа охнула.
Феофан Алексеевич кряхтя поднялся, попрощался и ушел, а я вышла на кухню.
— Все слышала?
Я кивнула. Что тут скрывать?
— Тогда садись завтракать, а я сбегаю к Васильеву дому, посмотрю, накормлена ли скотина.
Я поняла, что ей просто любопытно, что осталось после бывшего хозяина, поэтому она быстро собралась и выскочила за дверь. А я села за стол и принялась за кашу, запивая ее свежим молоком.
Марфа вернулась быстро, я едва успела помыть свою чашку. Выглянув из-за занавески, отметила про себя довольное выражение ее лица.
— Что там, нянечка?
— Да дом-то покрепче нашего будет! И скотину мы всю забрать не сможем. У него пять овец, с десяток кур, да и корма в отдельной кладовой полно. Здесь все не поместится.
— Переезжать будем? — поинтересовалась я.
— Надо бы, не набегаешься между двумя домами. Жалко, конечно, этот дом оставлять, но там будет лучше. Да и мыленка* у него знатная, недавно отстроил.
— Мыленка? — не поняла я.
— Потом увидишь! — отмахнулась няня.
Она помыла руки и села за стол завтракать, а я, как обычно, стала ее донимать.
— А что это за дядечка приходил? — спросила я в первую очередь.
— Это наш староста, он же на два года выбран земским старостой. Повезло нам, мужик он хороший, деловитый, всегда, когда нужно, выслушает. Мог бы к себе вызвать, а нет, сам пришел! — ответила Марфа.
— Я вот только не поняла, а что это за должники его трясут?
Марфа расхохоталась.
— Так у нас говорят, когда у человека живот крутит. Твой папенька страдал так, как съест чего-нибудь жирного. Я его ромашкой отпаивала.
— А почему старосте не предложила? — удивилась я.
— Да где ее теперь взять, травку то, только весны ждать. Все мои травки в сгоревшем доме остались.
Она внимательно посмотрела на меня, проверяя мою реакцию на слова о поджоге, но, увидев, что со мной все в порядке, продолжила:
— Как только снег сойдет, сразу травка лечебная полезет. Сначала мать-и-мачеха появится, а с ней и медуница. Первая от сильного кашля помогает, а медуница, если в легких застой. Фиолетовые цветочки заваришь и пьешь как чай. А вкус-то какой приятный! Мммм!.. И так до конца лета. Лес нас не только кормит, но и лечит. Всему научу, боярышня, а сейчас собираться пора.
Вещей было немного, всего два узелка. Обзавестись хозяйством мы еще не успели после пожара.
— Постель попрошу Прохора чуть позже перевезти, а Белочку возьмем сразу с собой.
Дом Василия стоял немного на отшибе, предпоследним, а за ним лес, как и дом моих родителей, только, с другой стороны. Семьи у него не было, и женщин он сторонился. Всегда ходил хмурый и угрюмый, ни с кем из соседей не дружил, но был мастеровым. Видно было, что свой дом он любил.
Если у Марфы дом был пятистенком, то Василий построил себе крестовик-избу, в которой поперечная стена пересекается с продольной внутренней, образуя четыре отдельных помещения.
Запасов в кладовой много, теперь можно было не бояться голода.
Мыленка * — баня (костромской диалект)
Должники трясут * — боли в животе (костромской диалект)
Анна
Летнее солнце, словно расплавленное золото, лилось в окно, озаряя сад неземным светом. Ни единого облачка не запятнало небесную лазурь, а легкий ветерок, игриво шелестя листвой, нашептывал о лете. Я утонула в новостях, сидя на скамье и погрузившись в чтение «Ведомостей» — жалкой газетенки, состоящей всего из двух листков, что добиралась до нас из Москвы с опозданием на добрых две недели, а то и месяц. Их приносил староста Феофан Алексеевич, тот самый, что когда-то сообщил о поджигателе Василии, чьим домом мы теперь владели. Овдовев два года назад и не имея детей, Феофан все чаще наведывался к моей нянечке. Нянечка, правда, пока не давала согласия на ухаживания, но я чувствовала — крепость под именем Марфа вот-вот падет. Честно сказать, душа моя радовалась и за няню, и за старосту. Оба они были людьми душевными, достойными счастья.
Читать я научилась быстро, ведь многие буквы казались до боли знакомыми. А вот остальные, эти причудливые закорючки вроде буквы «У», приходилось запоминать зубрежкой. Поначалу текст казался набором бессмысленных символов, но со временем я привыкла, слова сами собой складывались в предложения, а предложения — в текст.
Погружаясь в газетные строки, я отмечала, что ход исторических событий в этом мире в целом совпадал с моим, за исключением незначительных деталей. К примеру, Петр Первый в этом мире подписал Ништадтский мирный договор в начале лета, а в моем — осенью. По договору Россия получала Лифляндию, Эстляндию, часть Карелии, Ингерманландию — долгожданный выход к Европе! Значит, вскоре к нам должны завезти мой любимый картофель, какао-бобы, сочные помидоры, полезный шпинат, сахарную свеклу и многое другое, от одного упоминания которых желудок начинал радостно урчать. Кухня 18 века, конечно, была своеобразной, с обилием блюд из репы и брюквы, но признаться, каждый день есть одно и то же — каши да пустые щи из квашеной капусты — порядком надоедало. Мясо было только раз в неделю, а иногда и того реже.
На правой стороне газетного листа, где обычно печатались последние новости, я заметила объявление о ярмарке, которая должна развернуться возле Решемского монастыря в середине лета, 25 числа. Решемская Макарьевская ярмарка… Само название звенело в моей голове, словно колокольчик, призывая меня. Я чувствовала, что мне срочно нужно туда попасть.
Хотя на дворе и стояло лето, крестьяне испокон веков готовились к зиме заранее. По прикидкам, у меня был примерно месяц. Шерсть от овечек, доставшихся нам в наследство и успевших дать потомство, мы перебрали, вычесали и даже покрасили. Эта идея пришла в голову мне, хоть Марфа и противилась ей до последнего.
Представляете, какой смрад стоял в доме, когда мы принялись красить шерсть? Словно очутились в грязной овчарне: едкий запах аммиака и навоза резал глаза и душил. Кто когда-либо сталкивался с этим процессом, поймет меня без лишних слов. От этого удушающего запаха было невозможно дышать, поэтому всю работу перенесли во двор. Любопытные соседи то и дело заглядывали через забор, пытаясь понять, чем это мы таким занимаемся. Когда шерсть была готова, я принялась прясть нитки. А вот дальше дело обстояло сложнее. Я попросила плотника смастерить мне стол, но вместо обычной столешницы он должен был сделать толстые рейки, к которым бы крепились два железных прута. Это будет основа, на которую натягиваются нитки. Далее ему предстояло сделать рамку с вертикальными тонкими палками, гладкими и без зазубрин. В каждой палочке посередине должно быть круглое отверстие, чтобы нитка свободно проходила через него. Объяснять пришлось долго, но плотник, к счастью, оказался смекалистым и вскоре понял, чего я от него хочу.
— Или мне кажется, или это похоже на примитивный ткацкий станок? — поинтересовался он.
— Ты прав! — улыбнулась я, довольная тем, что мы наконец-то поняли друг друга.
На самом деле я решила не вязать, а ткать платки, украшая кайму разными узорами. Конечно, это будет не оренбургский платок — изделие, которое, как я надеялась, уже должно быть известно людям, — но и эти платки из овечьей шерсти должны были хорошо греть в суровые русские морозы. С таким приспособлением я могла наткать около пяти платков в день, только вот вязание каймы займет куда больше времени… Ну, сколько успеем, столько и сделаем.
— Опять о чем-то размечталась? — услышала я голос Марфы и подняла голову. — Мне уже начинать бояться?
Она часто удивлялась тому, что из немой девчонки выросла такая умница, а ведь когда-то меня и юродивой называли.
— Нет, нянюшка! — рассмеялась я в ответ. — Я тут подумала, может, нам стоит съездить на ярмарку?
— Ярмарка — это хорошо, а я уж испугалась, что ты опять заведешь разговор о том, чтобы сшить себе укороченные мужские портки.
Марфа, конечно же, имела в виду трусики, которые я как-то предложила ей сшить из оставшегося куска ткани. Ее реакция тогда была весьма бурной. Она долго выговаривала мне, что наши матери, бабушки и прабабушки ходили без нижнего белья и отличались завидным здоровьем, рожая при этом не по одному ребенку. Так и не удалось мне убедить ее сшить трусы.
— О ярмарке в газете вычитала?
— Да, Феофан Алексеевич недавно забегал, оставил ее. Дала бы ты ему уже ответ, нянюшка! Страдает же мужик!
— А ты как же? Нет, пока не поставлю тебя на ноги и не выдам замуж, нечего и думать!
— Не дури, Марфа! Хорошие мужики на дороге не валяются. Пока есть возможность, надо брать! А то, смотрю, соседка наша, Анфиса, как только видит нашего старосту, тут же на чай его приглашает. А как она наряжается! Заметила?
— Некогда мне смотреть на вдовушек, которые чуть ли не каждого вдовца в гости зазывают! — буркнула Марфа, но по ее лицу было видно, что мои слова няне ой как не понравились.
— Добра только желаю, нянечка. Не смотри так на меня, выходи замуж, он ведь хороший мужик, вон как сватается…
— Ладно, сегодня ответ ему дам, если забежит.
— Куда это ты? — Марфа прищурилась, словно что-то почуяла неладное.
— Да в нужник мне, — ответила я и выскользнула на улицу.
Слева от нас жила вдова, о которой я упомянула, а справа — семья с четырьмя детьми. Старшему, Егору, было лет восемь, и он обычно в это время трудился в огороде, помогая матери. К нему-то я и поспешила.
— Пст, Егор, — тихо позвала я мальчишку.
Он оглянулся, убедился, что никого постороннего нет, и подошел ко мне.
— Чего тебе?
— Сбегай к старосте, скажи, что я пригласила, дело срочное. Только пусть придет тихо, чтоб нянька не прознала. Смекаешь?
— А что мне за это будет?
— Пироги завтра печь буду, один тебе отдам.
— Два! — глаза у пацана загорелись.
— Хорошо, два получишь! — улыбнулась я. — Но чтоб никому ни слова, кроме него.
— Да понял я! — Егорка огляделся, не заметив ничего подозрительного, сорвался с места и помчался в сторону дома старосты.
Я вернулась в дом и села вязать салфетки, успокаивая нервы. В прошлой жизни любила макраме, а здесь пристрастилась к салфеткам — и для себя, и для соседей. Не за «спасибо», конечно: продуктами перепадало, или медную монетку подкинут.
Староста объявился минут через пятнадцать.
— Шел мимо, думаю, дай загляну! — Феофан Алексеевич, поглаживая довольно усы, переступил порог.
— Может, кваску или чаю?
— А крепок ли квасок, и с чем? — заинтересовался мужчина.
— Седмицу стоит на брожении, квасок с хреном, — ответила Марфа, выходя из-за занавески, прикрывающей кухоньку. — Доброго дня, Феофан Алексеевич.
— Ой, я ж совсем забыла! Мне сегодня в огородике кое-что сделать нужно, — вскрикнула я, соскочила со своего места и бросилась к выходу, чтобы никто не успел остановить. — Пусть сами разбираются, взрослые уже! — буркнула себе под нос и направилась к грядкам, где зрела клубника.
Анфиса смеялась надо мной, когда я выкапывала в лесу кустики земляники и высаживала у себя в огороде. Замолчала только тогда, когда прошлым летом шли дожди. Ни грибов, ни ягод в лесу не было, а у меня в огородике земляника росла и краснела назло соседке-вдове.
Не успела я толком поработать, как Анфиса, словно почуяв что-то, вышла на крыльцо.
— Видела, Феофан Алексеевич к вам забегал. Не по твою ли душу, Анна? Мужчина видный, такое место занимает, в почете у господ, да и вдовый…
— С какой целью интересуешься, Анфиса? Неужели глаз положила на старосту? Так поздно уже. Не твоего поля ягодка оказалась: Феофан Алексеевич к нянечке моей, Марфе Ивановне, посватался.
Как же приятно было видеть растерянное лицо женщины, которая не одну семью разрушила своими похождениями с женатыми мужиками. Развода в восемнадцатом веке не существовало, но женщин было жаль…
В какой-то момент Анфиса приосанилась и посмотрела словно сквозь меня. Обернувшись, я встретилась со строгими серыми глазами старосты и опустила голову. Дальнейшее повергло меня в ступор…
Анна
Затяжное молчание прервал староста:
— Ну что, голубушка, иди помогай тетке. После ярмарки свадебку сыграем, а пока собирайся в дорогу, — обратился ко мне мужчина.
— А далече ли ехать-то, Феофан Алексеевич? — робко вопросила я, украдкой поглядывая на Анфису.
Лицо соседки исказилось гримасой разочарования, скрыть которую она тщетно пыталась. И было отчего расстроиться, ведь свадьбы обычно играли после Покрова, а тут такая спешка. Видать, староста ждать невмоготу, боится, что нянечка передумает.
— Вёрст сто шестьдесят девять, боярышня. Седмицу добираться будем, не меньше. Выехать надо спозаранку, дабы место хорошее застолбить. Дороги всякие бывают.
— Так это ж всего две седмицы на сборы! — ахнула я, лихорадочно прикидывая, что ещё, кроме салфеток, можно взять на продажу. По совести, говоря, ехала я с иной целью, но и денежка не помешает.
Пока мы толковали о своём, Анфиса оправилась от потрясения.
— А чего это вы так рано вздумали венчаться, Феофан Алексеевич? Весь честной народ осенью свадьбы справляет, а вы чуть ли не бегом. Уж не брюхата ли она у тебя, староста? — съязвила Анфиса и, заметив, как народ вокруг жадно ловит каждое слово, заговорила громче.
Марфа вздрогнула, но Феофан Алексеевич крепко сжал её руку, пресекая назревающую женскую свару.
— Не ровняй себя с людьми, Анфиска! Сколько раз ты к нашей ведьме в сторожку бегала, чтобы от плода избавиться? Забыла? А я помню. И даже знаю, от кого понесла… По-хорошему, закрой свой рот, а то сейчас все бабы узнают, кто к тебе по ночам хаживает…
От этих слов крестьянки загудели, словно потревоженный улей. Их голоса, обычно тихие и смиренные, слились в нестройный хор возмущения. Каждая старалась перекричать другую, и в их словах то и дело проскальзывали обрывки фраз: «…никак не угомонится?», «…поймать бы да розгами проучить, чтоб неповадно было в чужие семьи лезть», «…да кто ж позволит⁈».
— Тихо, бабы! Слушай сюда, Анфиса. Если узнаю, что хоть одного мужика притащила в дом, кнутом высеку, а не поможет — на исправительные работы отправлю. Ясно сказал?
Лицо Анфисы вспыхнуло багровым румянцем стыда. Жаркая волна прокатилась по щекам, опалила уши и коснулась кончиков пальцев. Казалось, кровь прилила к голове, грозя перекрыть дыхание. Она судорожно глотнула воздух. По-человечески мне было жаль её, но ведь надо же иметь совесть — спать с женатыми, когда рядом столько холостых и вдовых. Она молчала, словно лишилась дара речи.
— Не слышу, Анфиса! — громовой голос старосты сотряс окрестность.
— Поняла! — едва слышно ответила она, и было видно, что ещё немного, и женщина рухнет в обморок, её уже покачивало из стороны в сторону.
Кивнув, староста обвёл всех взглядом.
— Селяне, вот моя невеста, Марфа. Она дала согласие на брак. Не обессудьте, свадьбу сыграем после ярмарки. Я не молод, да и она тоже, а родственников у нас нет, поэтому решили по-тихому, в храм сходить, да у батюшки благословения попросить.
Тут со всех сторон посыпались поздравления, а Анфиса, воспользовавшись шумихой, юркнула к себе в дом. Она, верно, поняла, что нормальной жизни в этом селении ей больше не видать, и сразу после нашего отъезда умчалась восвояси. Куда и к кому — неведомо. Если прежде женщины ещё терпели её похождения с женатыми, то теперь, с негласного одобрения старосты, могли и покалечить. Но это будет потом, а сейчас мы с Марфой стали готовиться к ярмарке.
Замысел свой я всё же успела осуществить и за две недели не просто соткала платки, а обвязала им края. На каждой шали был свой неповторимый узор. К тому же подготовила салфетки, да и в запасе кое-что имелось.…
Долго ломала голову, чем бы этаким удивить покупателей. И тут словно искра вспыхнула — вспомнила матушку, неутомимую вязальщицу. Кофты, шапочки, носки, рукавички… чего только не выходило из-под её рук! В памяти всплыло, как она в интернете выискивала диковинные узоры и техники.
Но сейчас речь не о них, а о невиданном чуде, что матушка отыскала во всемирной паутине — луме. Представьте себе: рамка, утыканная колышками, словно ёж иглами. Бывают круглые и прямоугольные. На круглой нить переплетается особым образом, и полотно выходит прямым или замкнутым. Узор получается, как будто спицами связан. Вот только я никак не могла вспомнить, как мама на ней вязала, ведь для лумы совершенно не нужны ни спицы, ни крючок.
Мучилась я, не поверите, целую седмицу, а до отъезда оставалась всего ничего. Все тщетно пыталась осилить неведомое вязание на луме, заказанной у древодела — мастера, чьи руки творили чудеса из дерева. Никак не могла ухватить суть, ведь видела мамино рукоделие всего пару раз.
Древодел долго не мог взять в толк, чего я от него хочу. Потом задумчиво почесал затылок и наконец взялся за работу. За это пришлось отдать целых три медяка. Учитывая, что за салфетку мне давали всего один, отдать три было жалко, но что поделаешь. До ярмарки вряд ли успею что-то связать. Решила во что бы то ни стало освоить луму в дороге и связать что-нибудь теплое. А вот теперь признаюсь, для чего все это было нужно…
Зная об открытии границ между европейскими странами и Россией, я планировала закупиться диковинками: баклажанами, сельдереем, кукурузой, сахарной свеклой, картофелем и семенами помидоров… Планы были грандиозными, но осуществимыми ли? В памяти до сих пор живо воспоминание о том, как крестьяне с недоверием встретили картофель, называя его «чертовым яблоком» и кричали: «Не променяем репу на заморский плод!». А ведь он мог спасти от голода и смерти многих.
Об этом я вспомнила в разговоре с Марфой, моей ходячей энциклопедией. Как-то вечером, после скудного ужина, мы сидели на крылечке. Летний вечер был теплым, и в душную избу совсем не хотелось возвращаться. Из-за дневной жары в горло кусок не лез, чем Марфа была крайне недовольна.
— Эх, Аннушка, вспомни, как Васька спалил дом твоих родителей, а через год, в 1716 от рождества Христова, по всей России голод настал. Тогда и весной, и летом заморозки посевы погубили. Батюшка наш — царь Пётр велел возрождать хлебные магазины. Нам с тобой еще повезло, запасы кое-какие были, да и вовремя мы тогда подсуетились и в Васькином доме поживиться успели. Все же и молочко, и яйца были, правда вместо хлеба лебеду ели, да пустые щи из крапивы варили, но живы остались. Староста упросил боярыня Хитрово налог не брать, тем и выкрутились. А сейчас ты от хорошей еды нос воротишь, — с какой-то обидой в голосе произнесла няня.
— Не от еды я нос ворочу, Марфуша, в такую жару ничего в горло не лезет, пить только жуть как хочется. А про голод — не заметила толком, маленькая еще была. Почувствовала, конечно, что на столе не стало разнообразия, как обычно, но что давали, то и ела, — ответила я няне.
И тут в голове пронеслись даты страшных голодных лет, когда мор семимильными шагами шел по Руси. За десятилетие случался четыре-пять раз, и следующий, судя по всему, должен был начаться через пару лет. Конечно, в этой параллельной вселенной история могла пойти по-другому, но все же стоит заранее подумать о пропитании, чтобы не помереть с голоду.
Вот тогда я и загорелась идеей выращивания картофеля. Если подойти к этому с умом, его можно выращивать круглый год. А как это сделать, я знала. Отцовская страсть к опытам над растениями вполне могла помочь его дочери выжить. Ведь не зря он работал преподавателем сельскохозяйственной академии.
Но пока это только мечты!
Анна
Мы нашли последнее свободное место у самой стены монастыря. Ярмарка официально открывалась лишь завтра, но пестрая толпа покупателей уже вовсю кишела вокруг. Кто приехал торговать сам, кто добрался из окрестных городов и деревень, но ярмарочный торг, словно полноводная река, уже разлился по округе.
Телега простонала, выпуская нас из объятий соломы и дорожной пыли. И сразу в лицо ударил густой, пряный аромат медовых пряников, дыма костров и аромат еды. В ушах стоял оглушительный гвалт: хриплые выкрики зазывал, блеяние коз, фырканье и ржание лошадей сплетались в дикую, но живую симфонию ярмарочной суеты.
Я спрыгнула на землю, разминая затекшие ноги. Марфа тревожно озиралась, словно ждала, что нас вот-вот обчистят до нитки. Феофан Алексеевич, напротив, расправил плечи и с жадностью вдыхал этот пьянящий ярмарочный воздух. Он обожал такие сборища и всегда находил что-нибудь по душе: будь то новенький плуг, крепкая упряжь или просто забавную безделушку для детей. Помимо нашей телеги, на ярмарку отправились еще три. Одного из возчиков, как и его жену Марью, я знала хорошо — он часто торговал медом. Остальных видела впервые.
Любопытство завладело мной. Впереди, сквозь плотную толчею, маячили пестрые шатры, яркие вывески и блистающие бока самоваров. Толпа бурлила и текла, словно горная река, и норовила увлечь за собой. Крестьяне в лаптях и добротных зипунах толкались бок о бок с разодетыми купцами в расшитых шубах. Здесь и там мелькали смуглые лица цыган с лукавыми глазами и звонкими голосами, предлагающие погадать за монетку.
Не удержавшись, я схватила няню за руку и потянула вперед, захваченная вихрем красок и звуков. Ярмарка манила, словно сказка, сулила чудеса и развлечения. В моем кулачке зажата всего горстка медных монет, но я надеялась, что их хватит на что-нибудь восхитительное. Может быть, на алую ленточку, крошечное зеркальце или нитку ярких бус. Главное сокровище, золотой червонец, я спрятала отдельно. Даже Марфа не знала, что я прихватила его с собой, уверенная, что он спокойно лежит в моем сундуке с приданым. И, конечно, был еще товар, который я собиралась выгодно продать.
Оглядевшись, я задумалась, куда пойти в первую очередь. Этот день обещал стать незабываемым. Ярмарочная круговерть, запахи, звуки — все врезалось в память, словно яркий сон, который хочется видеть снова и снова. Впереди ждали приключения и новые, волнующие впечатления.
Побродив по ярмарке, я наслушалась диковинных историй и забавных приговорок:
—
А вот обувщик, завлекал покупателей своим ремеслом и хаил работу других мастеров. И так у него складно получалось:
—
И так, по всей ярмарке, то тут, то там, звенели остроты и шутки-прибаутки. Ярмарка — настоящий балаган, а уличный торговец — скоморох, разыгрывающий свой спектакль перед пестрой толпой. Настоящий театр одного актера!
Незаметно пролетел этот день. Спать мы улеглись прямо в телеге, на душистое сено, укрывшись тонкими лоскутными одеялами, а староста устроился прямо под ней, на земле, подложив под себя старый, протертый овечий тулуп.
Летний зной к ночи сменился приятной прохладой, хотя, по моим расчетам, было не меньше двадцати градусов. Все стихло, лишь цикады трещали в высокой траве, и лунный свет серебрил листву деревьев.
Перед сном я достала из узелка платочек, в котором были завернуты высушенные кусочки гриба-трутовика, растущего на березе. Чиркнула огнивом, развела небольшой огонь, тут же его потушила и, положив тлеющий трут в старую, расколотую чашку, спокойно заснула. За всю ночь ни один комар меня не тронул. Если местные жители и не обращали внимания на этих насекомых, то для меня, прибывшей из века высоких технологий, это было невыносимо.
Сквозь дрему я слышала, как подъезжают все новые и новые торговцы…
Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь ночную тьму, окрасили все вокруг в багряно-золотой цвет. Запах утренней свежести, щебет ранних птах, легкий ветерок, играющий в листве деревьев, создавали неповторимую атмосферу покоя и умиротворения.
Я открыла глаза и сладко потянулась. Все вокруг просыпалось. За монастырскими стенами раздался колокольный звон, созывающий на утреннюю службу. Те, кто стоял поблизости, повернулись к стенам монастыря, перекрестились и отвесили поклоны.
— Поднимайся, деточка, пойдем к речке, умоемся. Вода должна быть теплой, не успела остыть после вчерашней жары.
Стоя на пригорке, я заметила, что женщины, которых было раза в два меньше, чем мужчин, отправились в одну сторону, а мужчины — в другую. Зная, что река течет слева направо, и видя, как многие мужчины справляют малую нужду прямо в воду, я успокоилась, что никакая зараза не попадет на мое лицо. Ведь вода от нас текла к ним.
Второй день ярмарки прошел в непрерывной суете. Мы стояли возле наспех сколоченного прилавка и торговались за каждый товар, не жалея голоса. Я, как и планировала, выложила вязаные салфетки, но основной упор все же сделала на сотканные шали. В дороге я, наконец, разобралась с лумой и успела довязать теплый свитер для десятилетнего мальчугана. К вечеру я едва держалась на ногах от усталости, но довольная, так как заработала три серебряных и восемь медных монет. Завалилась спать сразу после ужина. Но третий день оказался особенно плодотворным.
Разобравшие свои товары купцы тихонько разъезжались, а нам предстояло тронуться в путь после полудня, чтобы к ночи добраться до постоялого двора, где обычно шумно пировали и искали приют на ночь. Еда там была немудреная, но сытная, да и я, чего греха таить, на всем пути к ярмарке не решалась заночевать в этих придорожных обителях. И дело было не столько в щепетильности, сколько в страхе перед клопами, вшами и прочей кусачей нечистью. Потому и довольствовалась ночевкой в телеге, на свежем сене, источавшем аромат луговых трав.
Ярмарка заметно поредела, когда мы, закупив кое-что из снеди, несколько отрезов ткани и глиняной посуды, собрались было в обратный путь. Вдруг в дальнем углу я заметила крупного мужичка, сиротливо склонившего голову. Перед ним, словно ненужный груз, лежали мешки с картофелем и пакетики с семенами помидоров да баклажанов.
Глаза мои загорелись, и я, немедля, подбежала к торговцу.
— Доброго здравия, дяденька! — приветствовала я, приближаясь к его прилавку.
— Будь здрава, красавица! — отозвался хмурый мужчина с темно-русыми волосами и аккуратно подстриженной бородой, ниспадавшей до груди.
— За сколько добро свое отдаешь?
— Неужели купить надумала? — с грустной усмешкой в голосе спросил он. — Да батюшка с матушкой вряд ли позволят. Купил на свою голову у заезжего купца, тот только и твердил, что господа вовсю земляные яблоки заморские скупают. Да вот только удалось мне продать их всего лишь с горсть. И куда теперь добро это девать? Хоть в речку выбрасывай… Эх, дурная голова, за заморской диковинкой погнался, вот и остался в накладе.
— Так все же, за сколько отдашь?
— За рубль отдам, если возьмешь оба мешка.
— Возьму, но тогда ты мне еще вот этих и этих семян положишь! — указала я на помидоры и баклажаны. Больше рисковать не стала: хоть там и красная свекла была, и сельдерей, а сажать их можно было только на следующий год. Кто знает, доживут ли семена до весны? Особенно томаты да баклажаны — их сперва дома прорастить нужно, а уж потом рассадой высаживать. А вот что с картофелем делать, я знала твердо, потому и решилась на два мешка. Время еще есть! По приезде первым делом займусь посадкой.
— Ты что творишь, Аннушка! Зачем тебе это нужно? — подскочила Марфа, пытаясь оттащить меня от торговца.
— Я же говорила, что матушка твоя будет против! — с тяжелым вздохом произнес торговец, глядя на меня своими синими-пресиними глазищами, полными такой грусти, уныния и переживания, что сердце мое дрогнуло.
— Марфа, мне нужно купить картофель. Ты вскоре сама поймешь, зачем это нужно, и еще спасибо мне скажешь!
Но Марфа ни в какую не соглашалась. Сначала пыталась отговорить меня, а, поняв, что слова ее тщетны, стала стыдить продавца, что заморочил голову молодой девчонке.
— Раз деточка хочет, пусть берет, Марфа. Она у нас неглупая, раз говорит надо — значит, надо, — услышала я громогласный голос старосты.
В этот момент я готова была броситься ему на шею и расцеловать. Феофан Алексеевич взвалил оба мешка себе на спину и понес их к телеге, а Марфа обиделась и еще долго не разговаривала со мной. Ничего, она отходчивая, а как приготовлю ей отварную картошечку с маслицем, так она совсем успокоится.
Я была очень довольна покупкой: ведь практически кровно заработанные деньги у меня еще остались, да и нетронутый червонец по-прежнему лежал в загашнике*.
Уже подойдя к телеге, где лежал мой товар, староста прищурился и тихо прошептал:
— Это в благодарность, что уговорила няню выйти за меня замуж. Сразу сообразил, когда ты ко мне пацана отправила….
Загашник* — прежде маленький карман в брюках или в жилете, теперь — означает скрытое что-либо в укромном месте.
Анна
Марфа, словно тень, хранила молчание всю дорогу домой. Все мои робкие попытки растопить лёд её обиды разбивались о глухую стену, оставляя после себя лишь горький привкус разочарования. За сутки до возвращения, не в силах больше выносить это тягостное молчание, я решилась на отчаянный шаг и попросила старосту позволения испечь картофель в костре.
— Делай, как знаешь, бедолага, — вздохнул Феофан Алексеевич. — Теперь уже и я стал нервничать из-за этой её немоты. А вдруг она от расстройства голос потеряла? Что скажешь, боярышня? — поддразнил он меня, украдкой поглядывая на Марфу. Она лишь презрительно фыркнула, отвернулась и принялась готовить ужин.
Место для стоянки было нам знакомо. Не так давно мы останавливались на берегу этой быстрой речки, когда ехали на ярмарку. Лес здесь был редким, не таил в себе звериной опасности, поэтому мы спокойно расположились на обжитом месте.
Когда каша была готова, и все уселись вокруг костра, я опустила промытую в реке картошку прямо в пылающие угли, щедро засыпав их сверху. Минут через десять перевернула картофелины веткой, чтобы они пропеклись равномерно. Еще двадцать минут томительного ожидания, и я стала выкатывать из костра ароматные, дымящиеся клубни.
— Феофан Алексеевич, а сальце солёное у нас ещё осталось, да огурчики?
— А как же! Всё для тебя, красавица!
Староста подошёл к телеге и вынул оттуда корзину с провизией, подав мне сало, завёрнутое в грубую холстину.
Нарезав сало тонкими ломтиками, я пригласила всех отведать заморское угощение. Соседи, ехавшие на ярмарку в своих телегах, поначалу отказывались, хотя и не отрывали от нас любопытных взглядов. Я протянула очищенную картофелину няне.
Сначала она отвернулась, но колдовской запах, видимо, все же взял верх, и она, нехотя забрав из моих рук клубень, откусила совсем немного. И тут я увидела, как лицо Марфы преображается на глазах. Угрюмость сменилась удивлением, а затем и восхищением. Она явно не ожидала, что простая крестьянская еда может быть такой восхитительной.
Пока я упрашивала няню, староста вовсю уплетал сало с картошкой, а мужички, лениво развалившиеся на сене в телегах, с изумлением наблюдали, как мы усердно работаем челюстями, поглощая эти самые «земляные яблоки». Наконец, один из них не выдержал и попросил у меня на пробу картофелину. А так как готовила я на всех, то и осталось у нас картофеля довольно много.
— Кто хочет, могут угощаться! — громко объявила я и пошла к реке смыть с рук сажу и умыться перед сном.
Вернувшись, я обнаружила, что на тарелке не осталось ни крошки. Когда только успели всё съесть? Хорошо, что я заранее спрятала две картофелины, оставив их себе на завтрак.
— Спасибо, красавица, действительно было очень вкусно! — послышались голоса со всех сторон, а Феофан Алексеевич ничего не сказал, лишь заговорщицки подмигнул мне.
Я легла рядом с няней.
— Не знаю, как ты поняла, что этот овощ так вкусен, но на этот раз ты не прогадала в покупке, — неожиданно произнесла Марфа. — Но я на тебя всё равно зла за то, что не послушалась.
— Нянечка, я же о нашем благополучии думаю. Ты не представляешь, как он может нас спасти во время голода!
— С чего ты взяла, что будет голод?
— Ты сама подумай, в последнее время то летом идут нескончаемые дожди, то заморозки сразу после посевов, то засуха такая, что всё на солнце горит… И так чуть ли не каждый год…
— А ведь ты права, Аннушка. И вправду, почитай*, через каждые два-три года неурожай, а отсюда и голод повсеместный! — задумчиво ответила Марфа.
— Теперь подумай, сколько ты съела каши и всего три клубня земляного яблока, а сыта словно целую буханку хлеба навернула…
— И то твоя правда! — подтвердила няня.
— Приедем домой, я посажу их. Им расти примерно двенадцать седмиц, чтобы можно было заложить на хранение на зиму, а если их садить под соломоу или в бочке, то как раз успеем.
— Как это? — удивилась Марфа.
— Приедем домой, я покажу.
Мы замолчали. Я думала о своих панах, а Марфа о чём-то мечтала, глядя на звёздное небо.
Укус комара в руку выдернул меня из грёз, и я зажгла свой гриб-трутовик, отпугивающий своим дымом комаров и мошек. Только после этого я заснула крепким, спокойным сном.
Выехали мы ранним утром, а к вечеру уже были в деревне.
Соседи приходили один за другим, интересовались, что мы видели на ярмарке, по какой цене продавали продукты питания, что интересного мы увидели за все эти дни.
Первым, кого я заметила, был Егорка. Он, в предвкушении увидеть что-нибудь интересное, смотрел через забор на наше возвращение.
— Бог в помощь! — крикнул он, когда мы начали выгружать товар.
— Во славу Божию! — ответил Феофан Алексеевич, а я лишь кивнула головой.
Егорка, я уверена, ждал от меня гостинец, ведь я частенько баловала его чем-нибудь вкусненьким, деревенским. Детей в семье было много, а растущий организм требовал хоть какого-то разнообразия, поэтому он никогда не отказывался от угощения.
Те самые медные монетки, на которые я купила себе зеркальце и бижутерию, еще позвякивали в кармане, когда я вспомнила о гостинце для маленького друга. А что может быть лучше для мальчишки в его возрасте? Конечно, сладости! Я взяла у лоточника три сахарных петушка, кролика и мячика на палочке, разукрашенных яркой глазурью, а к ним в придачу — расписной тульский пряник. Увидев это «богатство», мальчишка обомлел. Он не мог поверить своим глазам, что все это — для него.
— Бери, бери, это все тебе!
— Благодарствую, боярышня! — смущенно пролепетал Егор, все еще не веря своему счастью, и бережно принял сладости из моих рук.
— Какая я тебе боярышня! — отмахнулась я. — Забудь. Те времена, когда моя прабабка была боярыней, канули в Лету. Былого не воротишь, Егорка, — тихо вздохнула я.
Видя, что я взгрустнула, мальчонка погладил меня по руке. Хороший он мальчишка, умный, сообразительный, жаль, что суждено ему всю жизнь копаться в земле, как его отцу, отцову отцу и так до седьмого колена…
— Я тут кое-что видел… — заговорщицки прошептал он мне.
— И что же интересного можно увидеть в нашем сонном поселке? — удивилась я.
— Ночью я вышел… по нужде, — после этих слов мальчонка густо покраснел, — и слышу, как к Анфисе кто-то огородами пробирается. Сначала подумал — показалось, ан нет. Слышу тихий стук в окошко, и вдова открыла дверь. Он только успел зайти, а я вижу, что задами к ее дому уже пять баб крадутся…
— Как же ты все умудрился заметить, если еще ростом не вышел? — усмехнулась я.
— Мне стало интересно, — шмыгнул он носом, — вот я огородами и пробрался поближе к ее дому.
— Дальше-то что было? — спросила я уже с нескрываемым интересом.
— Они окружили дом со всех сторон, и одна из них принялась громко стучать в дверь. Думал, сейчас все соседи подскочат, да только никто и носа не высунул.
«Не удивительно! — подумала я. — За день так спину гнут, что, если рядом пушка выстрелит, они и не заметят».
— Открывай, Семен, или опозорю и тебя, и эту распутницу! — прорычала она, и я узнал в ней тетку Дарью, что живет на другом конце села. А Семен ей муж, между прочим… Дверь отворилась, а на пороге стояла в одной сорочке Анфиса, лишь платком прикрывая голые плечи.
— Неужели бабы избили ее? — ахнула я.
— Да не очень-то чтоб! Дарья дернула вдову за руку, а потом бабы схватили ее за косы и поволокли к лыве. После ливня, много их было не подсохших. Прямо головой в грязную воду окунули несколько раз. Когда отпустили ее, она больше на черта была похожа! — хихикнул Егорка.
— И где ты черта-то видел?
— Батюшка Пахом как-то картинку из книжки показывал, как они выглядят. Страшные, с рогами, жуть…
— А Семен что?
— Семена одна из баб, которая караулила, чтоб он не сбежал, перехватила, когда он вылезал через окно, и как заорет, что поймала… Да так громко, что я аж от страха подпрыгнул на месте… Тут батя мой вышел во двор и огляделся, видимо, меня потерял, а может, шум разбудил. Надавал мне подзатыльников и отправил спать.
Мальчонка недовольно погладил свой затылок.
Улыбнувшись, я погладила его жесткие, непослушные волосы и, попрощавшись, отправилась к себе домой. Дел навалилось непочатый край. В первую очередь мне следовало пристроить купленный картофель, а потом подумать о том, как мы будем жить дальше с Марфой. Наверняка, староста заберет нас к себе в дом, а я бы хотела остаться здесь, но кто станет слушать одинокую женщину? Так ведь не положено!
Лыва* — ручей; низкое место, подтопляемое водой; лужа на дорогах после дождя.
Почитай*- просторечье, которое имеет следующие значения: почти, пожалуй, вероятно.
Анна
В день приезда, измотанные дорогой, мы обессиленные оказались в объятиях дома. Моя многострадальная пятая точка, казалось, еще долго будет помнить каждый ухаб и кочку, подбрасывавшие меня чуть ли не на метр ввысь. Поэтому сегодня я посвятила себя уборке, находя в этой привычной работе утешение и отраду. Марфа, бывало, дивилась моей спорости и ловкости, но сама больше тяготела к готовке. Так и делили мы обязанности, не вмешиваясь в дела друг друга. Первое время, конечно, она меня наставляла, но с четырнадцати лет я уже вполне справлялась сама.
Бедняками мы себя не считали, все же овцы, дойная коза с дочкой, куры — кое-какое подспорье. Но и до богачей нам было далеко. Маленький огородик, где мы выращивали овощи, да наши работящие руки — вот и все наше богатство. Вечерами мы предавались рукоделию, занимаясь вязанием и ткачеством.
Землю под зерновые от боярина Хитрово нам не выделили, ибо никакими обязательствами не были связаны. Васькин дом достался мне по распоряжению Земского главы после пожара, унесшего моих родных. А дом Марфы, что стоял на другом конце поселка, принадлежал ей по праву — был куплен и подарен еще моим дедом за верную службу.
В поселке был свой «черный угол», куда мы старались лишний раз не заглядывать. Там ютились бедняки и нищие. Стражники то и дело гоняли их, а не принадлежавших барину, частенько забривали в рекруты. Крестьяне же, обремененные большими семьями, никак не могли вырваться из цепких лап нищеты. Особенно после петровских указов.
Крестьяне были собственностью боярина: он мог их продать, обменять, словно скот. Мы же с Марфой считались однодворцами*. С одной стороны, отец Петра Великого, Алексей Михайлович Романов, лишил мою прабабушку всех земель. С другой — видимо, испытывал некое угрызение совести, видя, как потомственные дворяне влачат полукрестьянское существование, пусть и зажиточное. Может, кто подсказал, а может, и совесть проснулась, но после указа Петра Великого от 7 апреля положение ухудшилось для всех: холопы приравнялись к крестьянам и стали крепостными, приписанными к земле. Не знаю, да и гадать не стану, почему внучку боярыни он не обратил в крепостную, а оставил свободной — однодворкой. Эту историю Марфа рассказала мне, когда я немного подросла.
Но я не могла отделаться от мысли, что он присматривал за мной. Иначе, не миновать бы мне участи крепостной крестьянки, вместе с Марфой. Не старосте ли отдан тайный приказ? Не буду думать, что он только из-за этого решил жениться на нянечке!
— Дома есть кто? — громкий голос старосты пронесся по дому, рассекая тишину.
Марфа выглянула из-за занавески, скрывавшей нашу кухню, а я — из комнаты, где как раз заканчивала уборку. За время нашего отсутствия пыль успела осесть на всех поверхностях, да и вещи требовали переборки после дороги. Я только успела переодеться и приготовить чистую рубаху для вечерней баньки. Марфа уже затопила ее.
— Марфуш, покормишь меня? — спросил староста, хитро прищурившись.
— Как же могу отказать такому видному жениху? — хмыкнула она. — Руки мой, сейчас ужинать будем.
Подойдя к умывальнику, Феофан Алексеевич повернул голову и, подмигнув, произнес:
— Учись, красавица, если мужчина утверждает, что он в доме хозяин, не верь! Он не может принять самостоятельно ни одного важного решения без жены, это порой бывает чревато….
Странно было слышать такое откровение, зная, что в ту пору с женщинами особо не считались. Вспоминалась пословица, дошедшая из глубины веков: «Волос долог, да ум короток». Женщина, по мнению большинства мужчин, была рождена для определенной цели: выйти замуж, ублажать мужа и рожать детей…
Увидев строгий взгляд Марфы, Феофан Алексеевич вытер руки о рушник и сел за стол. Похлебка получилась наваристой и очень вкусной. Марфа знала толк в готовке, а я к тому же еще отварила несколько клубней картофеля. Все ели молча и с удовольствием, и только после того, как Марфа поставила на стол травяной взвар и мед, староста заговорил о цели своего визита.
— Марфуш, ты же помнишь, как перед отъездом я обещал перед нашими соседями сыграть свадьбу? Надеюсь, ты не передумала?
— Помню и не передумала! — твердо произнесла няня, уверенно глядя на Феофана Алексеевича.
Тот одобрительно крякнул и погладил усы.
— Заходил я сегодня в церковь, и батюшка Пахом сообщил, что после воскресной службы может нас обвенчать. Боялся, что придется перенести, да праздников нынче церковных нет, поэтому в обед обвенчает.
— Феофан Алексеевич, не торопимся ли мы? — растерянно спросила Марфа.
— Нет, моя разласка*, мы все делаем правильно! — твердо произнес он и взял няню за руку.
Почувствовав себя чужой на этом празднике жизни, я тихонько выскользнула из избы.
Бархатная бездна небес расцвела мириадами звезд, словно щедрый Творец рассыпал бриллиантовую пыль, а луна, кокетливо прячась за вуалью облаков, то появлялась, то исчезала. Вдохнув полной грудью теплый воздух, настоянный на ароматах ночных цветов, я опустилась на скамейку.
Просидела так я недолго. Ощущение чужого взгляда коснулось меня внезапно. Не тяжелого, осуждающего, а скорее любопытного, изучающего. Он словно опалил кожу, заставив невольно выпрямиться и обернуться. Но, конечно, в этой кромешной тьме, где лишь бледный лик луны освещал окрестности, никого не было. Отмахнувшись от навязчивого чувства, я попыталась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, рожденная шелестом ветра в ветвях деревьев и свежим дыханием ночи. Но взгляд не отпускал… Дрожь пробежала по телу от этого неприятного ощущения. Я поднялась, чтобы уйти, и в этот момент дверь сама собой распахнулась.
— Доброй ночи, красавицы, а мне пора и честь знать. Завтра забегу, поговорим о свадьбе и о поездке в город. «О чем же они тогда говорили все это время, если не о предстоящем торжестве?» — мелькнула мысль, но я не стала зацикливаться, а поспешила в комнату.
Невероятная усталость ватным комом свалилась на меня, требуя сна.
Раннее утро ворвалось в избу ярким солнечным светом. По лазурному небу, играючи, плыли пушистые белые облака, словно неуклюжие кораблики, то медленно скользя, то ускоряя свой бег в погоне за ветром…
— Аннушка, соседские ребятишки за черникой собрались, не хочешь с девчатами в лес сходить? — поинтересовалась Марфа.
— Отчего же не сходить? Земляника и малина уже засушены, одна черника осталась. Где они собираются?
— Как обычно, на краю улицы, ближе к лесу. Одна не оставайся. Там, куда вы пойдете, болото рядом, так что будь осторожна.
— Нянь, да я уже не маленькая!
— Не маленькая, а порой ведешь себя, как пятилетний ребенок! — пробурчала женщина в ответ. — Вспомни, как в прошлый раз, когда за малиной ходили, забралась так далеко, что «Аукала» я тебя еще долго, когда все уже дома сидели.
— Зато какую крупную, зрелую малину нашла!
— Хорошо, что рядом с тобой косолапый не объявился, они охочи до таких сладостей… Иди уж! Девчонки ждать не будут, да и до жары нужно успеть.
На тропинке, неподалеку от моего бывшего сгоревшего дома, стояли пять девчонок. С Маришкой и Настеной я была знакома. Не то чтобы мы были закадычными подругами, но при встрече всегда останавливались поболтать. Чуть поодаль сгрудились мальчишки от шести до десяти лет. У каждого в руках — корзинка.
— Доброго денечка! — поздоровалась я.
— Доброго денёчка! — отозвались ребята вразнобой.
— Говорят, ты на ярмарку ездила! — воскликнула Настенка, и глаза ее загорелись в предвкушении интересного рассказа.
— Ездила, с нянечкой и нашим старостой!
— А правда, что у них скоро свадьба? — не унималась неугомонная Маришка.
— Феофан Алексеевич сказал, что после воскресного богослужения их батюшка обвенчает. Так, переговариваясь, мы двинулись в сторону леса. Хвойный лес встретил нас, отправившихся за черникой, прохладой и густым, смолистым ароматом. Солнце, робко пробиваясь сквозь плотный полог хвои, рисовало на мшистой земле причудливые тени. Под ногами хрустели сухие ветки, а тишину нарушали лишь негромкая болтовня девчонок и звонкие трели лесных птиц.
Я, как самая опытная из них, шла впереди, уверенно прокладывая путь меж поваленных стволов и густых зарослей папоротника. Мои глаза внимательно изучали землю в поисках темных ягод, притаившихся под широкими листьями черничника. За мной, чуть отставая, двигались Настя и Маришка.
Настенька, рассеянная мечтательница, больше любовалась красотой леса, чем сосредоточивалась на сборе ягод. Маришка же, напротив, относилась к этому занятию с азартом, стараясь обогнать подруг в количестве собранного урожая.
Чем ближе мы подбирались к краю болота, тем щедрее рассыпались черничные россыпи, и работа вспыхивала с новой силой. Пальцы, словно зачарованные, порхали над кустами, отправляя спелые ягоды в чрево корзин. Гомон стихал, уступая место сосредоточенному таинству сбора. Лишь изредка радостный возглас прорезал тишину, возвещая о находке — особенно крупной, налитой солнцем ягоде, которой тут же суждено было исчезнуть во рту.
В какой-то момент мы разбрелись, словно стайка перепуганных птиц, перекликаясь время от времени, чтобы не потеряться в изумрудном лабиринте леса.
Вдруг, за спиной послышался тихий хруст — предательский звук сломанной ветки. Я замерла, дыхание затаилось в груди, и медленно, с болью в каждой мышце, повернулась. Никого. Лишь шепот листьев, гонимых теплым ветром, касался щеки. Но на этот раз сомнений не было — я не ошиблась. Кто-то наблюдает, так же пристально, как и прошлой ночью. И это — человек. Не знаю, откуда эта уверенность, но она пронзила меня, словно ледяная игла.
Не чувствуя колючих объятий ветвей, царапающих руки в кровь, я сорвалась с места. Бежать прочь, из этой зеленой тюрьмы, в тепло и безопасность родного дома.
В слепой панике я не заметила, как заблудилась в самой чаще леса, как потеряла путеводную нить. И тут, словно из самой земли, передо мной возник старик. Высокий, с длиной, белой как лунный свет, бородой. На нем было длинное черное одеяние, напоминающее рясу монаха, стянутое на талии простой веревкой. Обруч на голове удерживал длинные седые пряди, не позволяя им застилать глаза.
— Негоже боярыне Морозовой вести себя, словно девка чернавка! — укоризненно покачал он головой, а я смотрела на него с неприкрытой настороженностью, с холодным недоверием.
— Кто вы?
— Старообрядец я, иногда нас называют староверами, но это не так. Мы в корне отличаемся от них. Прабабка твоя — боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова — была нашей веры, исконно-русской, сподвижницей протопопа Аввакума.
— Я не прабабка. Из-за вас она приняла лютую смерть, а дед мой не прожил долго, изболелся весь. Где вы были, когда нашу семью постигла такая участь? Никто из ваших даже на глаза не показывался, а сейчас вспомнили? — с каждым словом ярость поднималась во мне, обжигая горло.
Нет, не за себя — за ту маленькую девочку, которую оставили без родных и близких, от которой отвернулись даже дальние родственники со стороны матери, назвав юродивой. Если бы не няня, кем бы я сейчас была?
— Не права ты, дева! — спокойно ответил старик, и слова застряли у меня в горле. — Мы хотели помочь твоему деду, ведь в свое время бабка твоя, в иночестве Феодора, многое сделала для нас. Но он отказался, обвинив нас в ее смерти…
— И правильно сделал! — буркнула я злобно.
— Бог лишь указывает нам путь, а последуешь ли ты по нему — зависит от тебя…
Однодворцы* — потомки служилых людей, нёсших дозорную и сторожевую службу на западных и южных границах в XVI–XVII веках, которые в дальнейшем не приобрели права российского дворянства.
Разласка * — это слово появилось на Руси после принятия христианства. Так ласково называли человека, с которым завязывались серьезные отношения.
Чернавка* — в древние времена так называли девушек, прислуживавших богатым женщинам и выполнявших так называемую «черную» работу.
Иночество* — термин, который может иметь разные значения в зависимости от контекста. Он описывает особый образ жизни, связанный с монашеством, уход от мирских забот и стремление к духовному развитию.
Анна
Немного поплутав и наконец выбравшись из лесной чащи, я увидела встревоженные лица девочек. Маришка с Настеной, заметив меня, бросились навстречу и обняли так крепко, словно мы не виделись целую вечность.
— Слава Богу, жива! — выдохнула Настена.
— Мы так перепугались! — подтвердила Марьяша. — Как ты спаслась от хищника?
— От хищника? Я? — я растерянно хлопала глазами, не понимая, что происходит.
— Неужели это был не зверь? — удивилась Настя. — А зачем тогда ты бросила корзинку с ягодами и убежала?
Лишь спустя мгновение до меня дошло, что я вышла к девочкам с совершенно пустыми руками. И тут заметила свою корзинку, наполовину полную ягод, стоящую у ног Маришки. Признаться, что повстречала старообрядца, было нежелательно, поэтому нужно было выкрутиться. Хотя версию со зверем они подали весьма неплохую. Не люблю врать, но в данном случае ложь пойдет мне во благо.
— Я… я не знаю, девочки! — пролепетала в ответ, делая вид, что всхлипываю. — Сначала почувствовала чей-то пристальный взгляд, потом ощутила необъяснимую опасность, услышала рык, а в кустах что-то зашевелилось. Я сорвалась с места и понеслась, куда глаза глядят. Сама не помню, как оказалась здесь, и корзинку потеряла. Когда остановилась, сердце бешено колотилось от страха, но, прислушавшись, я поняла, что никто меня не преследует.
Девочки переглянулись и в один голос воскликнули:
— Васька!
— Ах, шельмец! Раньше нас так пугал, а теперь за тебя взялся. Хорошо, что ты не приглянулась ему, а то мог, как Ладу, затащить в кусты и… того. Хорошо, что брат с ней за ягодами пошел, не дал греху свершиться. Ой, скандалу было! Потом Васькины родители денег давали, чтобы его в рекруты не забрали…
— А откуда вы знаете? — удивилась я.
— А мы что, в городе живем? Все друг про друга всё знают. В одном конце села пукнут, а в другом скажут, что обделался! Ой, девочки… Простите, что-то меня не туда понесло! — Настенка смущенно посмотрела на подруг и неожиданно услышала их заливистый смех. — Ну чего вы гогочете-то? Я же за вас переживаю! Да ну вас! — надула губы девушка и отвернулась.
— Настен, я тебе очень благодарна, но не думаю, что это Васька. Тем более я в последний момент решила пойти за ягодами. Никто не знал. Может, кто-то другой решил напугать. Вы же знаете, что меня многие в поселении недолюбливают.
— А ты не обращай внимания, поговорят и перестанут. Сама знаешь, больше здесь заняться нечем, вот и перемывают косточки каждому соседу! Сейчас у всех на устах свадьба твоей няни и старосты! — отмахнулась Марьяша. — Пойдем, поможем тебе до конца корзину собрать и домой пойдем, а то солнце уже высоко, скоро жара начнется.
В три руки мы быстро наполнили мою корзину и отправились в путь. По дороге я шла и размышляла о том, что раньше девочки вели себя иначе, сторонились. Да, мы здоровались, перебрасывались парой слов и всё. Сейчас же, как я поняла, они набиваются в подруги. Уж не свадьба ли Марфы с Феофаном Алексеевичем тому причиной?
Девочки жили ближе, мне же предстоял более долгий путь домой. Я шла одна, переваривая в голове все происходящее. Зайдя в дом, увидела старосту. Скоро он станет членом нашей маленькой семьи, совет мудрого мужчины мне сейчас как никогда кстати. Марфа хорошая, заботливая, но она на всё смотрит с позиции женщины 18 века, а я так не хочу.
— Феофан Алексеевич…! — начала я, но староста перебил меня.
— Да что же ты всё, девица, заладила! Зови меня просто дядей Феофаном или просто дядей… — бросил он, нахмурив брови.
Не хотелось обижать этого хорошего человека. Я всегда считала, что мне повезло оказаться именно здесь, под попечительством такого умного мужчины.
— Так что ты хотела мне рассказать? — поторопил он меня, посматривая на Марфу, крутящуюся на кухне.
Я скосила взгляд на няню, потом вытаращила глаза на него. Он понял всё сразу.
— Марфуш, пока ты готовишь на стол, мы выйдем на улицу, Аннушка хочет что-то показать в огороде.
— Идите, идите, — махнула она рукой. — Обед через полчаса, не опаздывайте.
— Хорошо, ладушка*!
Мы вышли из дома и уселись на ту самую скамейку под раскидистой яблоней, на которой я мечтала вчера, пока не почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.
— Рассказывай, егоза, что там у тебя стряслось? Марфа не видела, но я сразу приметил твой бледный вид, да и руки слегка дрожат.
— Сидела я вчера здесь ночью, пока вы там беседовали, и почувствовала чужой взгляд, словно кто-то со стороны изучает меня. Жутко стало, я и побежала домой. А сегодня…
Староста внимательно слушал каждое мое слово.
— … Старик долго рассказывал мне о прабабке, объяснил, почему она осталась старообрядкой, упомянув, что это истинная вера нашего народа. А потом сказал совсем страшные вещи: 'После смутных времён Россия была в упадке. Тогда-то царь Алексей Михайлович вместе с патриархом Никоном задумали ограбить церковь. А как это сделать? Только закрепить постановлениями церковных соборов 1654 и 1655 гг. Но самое главное было то, что в результате реформы казне отошло много церковных земель, построек и всего прочего.
— Неужели и о казни Феодосии Морозовой, об отнятом имуществе поведал? — прозвучал вопрос Феофана Алексеевича.
Лицо его исказилось в гримасе: сосредоточенность боролась со злостью, уступая место удивлению и раздражению. Внутренний мир словно обнажился, отражая бурю мыслей, рожденную услышанным.
— Сказал, — прошептала я, потупив взор.
— Слушай, девонька, коли жизнью дорожишь и не желаешь разделить участь прабабки, избегай их общества. Боюсь, за тобой могли увязаться тени после встречи со старообрядцем. Царь-батюшка зорко следит за нами, особенно за теми, у кого рыльце в пуху, и за их роднёй. Покамест он к тебе благосклонен, раз не угодила в крепостные, ни ты, ни Марфа… Старик больше ничего не обронил?
— Намекнул лишь, чтобы на рассвете я выглянула во двор…
— Во двор?
— Так точно.
— Зачем? — в глазах его мелькнуло замешательство.
— Не ведаю, но осмелюсь предположить, что нас ждёт некий дар.
— Ладно. Только молчок, особенно Марфе.
В ответ я лишь утвердительно кивнула.
Тут из дверей дома вышла нянюшка.
— Что-то вы застоялись, идите домой зобать*, всё на столе ждёт…
Справившись с трапезой на скорую руку, я вышла на улицу, окидывая всё взглядом. До вечера время тянулось нескончаемо, и дабы развеять гнетущее чувство после встречи со старцем, я решила посвятить себя заботам о картофеле.
— Ань, чаво ты такая пришибленная? — донёсся голос Егорки, подглядывающего за мной из-за щели в заборе.
— Хочу кое-что посадить, да нужны мне бочки старые, хоть развалины, лишь бы были, — отозвалась я.
— А для чаво? — удивился мальчишка.
— А вот найдёшь — не только покажу, но и расскажу. — хмыкнула я, заметив, как вспыхнул огонь любопытства в его глазах.
— Одному не сладить, надо пацанов кликать на подмогу. Только ведь знаешь… — он замялся, не находя слов.
— Заплатить придётся? — подсказала я.
Мальчонка робко кивнул, зардевшись.
— Каждому по медяку.
Взрослеют рано дети из больших семей, где каждая копейка на счету, посему я знала, что найдутся желающие добыть мне бочки.
К вечеру мне принесли десять старых бочек. Ещё две прикатили, да те совсем рассыпались, от них я отказалась. В ожидании ребят, я решила посадить картофель под солому.
Материал для посадки отобрала заблаговременно, он дожидался меня в тени, разложенный на плотной ткани, для прорастания. Огород был уже засажен, и я принялась за периметр, увлажняя землю. Клубни просто разложила на рыхлой, влажной поверхности грядки, слегка вдавливая, на расстоянии тридцати-сорока сантиметров друг от друга. Разложенные клубни легонько присыпала землей и тут же накрыла слоем соломы в двадцать-двадцать пять сантиметров. Больше всего меня радовала перспектива отсутствия сорняков и необходимости окучивать.
Я надеялась собрать урожай до октября месяца, но сомнения меня не покидали, поэтому посадила совсем немного по периметру.
А вот бочки мне были нужны для второго способа посадки, где с одного корня, по словам бывшей соседки, можно собрать до пяти килограммов урожая. И мне почему-то вспомнилась пословица: «Голь на выдумки хитра!» Я невольно улыбнулась. Посадкой в бочки решила заняться завтра, а сейчас единственным желанием было умыться и забыться в объятиях сна, до того вымоталась за день.
Ночью мне почудилось, будто кто-то стучит в окно. Я всегда спала чутко, и, проснувшись, накинула на плечи платок и выглянула. Там стоял мой давний знакомый, виденный в лесу…. Он молча указал на дверь, но я отрицательно покачала головой, не желая открывать. Тогда он постучал настойчивей и разбудил Марфу.
— Кто там, Анечка?
— Не знаю, нянюшка. Выйдем, да посмотрим, кого там нечистая принесла.
Больше всего я не желала, чтобы няня увидела старика старообрядца. Распахнув дверь, я увидела на крыльце небольшой сундучок, примерно полметра на тридцать сантиметров и высотой около шестидесяти сантиметров.
— Это твоё приданое, боярышня! — услышала я за спиной и, вздрогнув, резко обернулась, но никого не увидела.
— Я так скоро заикой сделаюсь! — пробормотала себе под нос и затащила сундучок в дом. Поднять не смогла — непомерно тяжёл, — но волоком — в самый раз.
Зобать * — Костромской диалект, означающее есть, собирать, хватать.
Ладушка* — ласковая форма имени славянской богини Лады, отвечающей за весну, плодородие и семью. Русичи так называли своих любимых женщин.
Интерлюдия
Богато украшенный кабинет тайной канцелярии дышал величием и историей, словно старинный склеп, хранящий секреты империи. Массивные дубовые панели, покрытые паутиной тончайшей резьбы, являли взору сцены триумфальных битв и мудрых правлений, застывших во времени. Золоченые завитки и вензеля, казалось, мерцали призрачным светом в полумраке, словно шепот власти и богатства, пронизывающий самое нутро этого места.
Двое мужчин, словно темные силуэты, застыли друг напротив друга. Один, восседая за массивным столом на стуле с высокой спинкой, утопающей в синем бархате, походил на хищную птицу, готовую к нападению. Другой, сидя на диване, казался пленником в этой роскошной клетке. Оба, безусловно, аристократы, отмеченные печатью знатности и власти. Первый облачен в камзол из глубокого, как зимнее небо, синего бархата, расшитый серебряными нитями, словно морозным узором. Белоснежная рубашка с кружевными манжетами, словно застывшие снежинки, выглядывала из-под рукавов, а атласный галстук, завязанный сложным узлом, говорил о безупречном вкусе и власти. Короткие бриджи из шелка в тон камзолу облегали ноги, завершаясь под коленями. Белые чулки и туфли с серебряными пряжками, словно осколки лунного света, завершали его царственный облик. Парик с аккуратными локонами, припудренный белой пудрой, казался снежным нимбом над его головой, а тонкая золотая цепь с небольшим медальоном, словно печать, ставила точку в его безупречном образе. Второй был одет схоже, но в его облике чувствовалась иная нота — камзол из бархата цвета весенней листвы, и галстук в тон ему, говорили о его переменчивой натуре.
— Андрей Александрович, что ты можешь доложить мне по итогам поездки в Кострому? — голос первого, Фёдора Юрьевича, был холоден, как лед.
— Фёдор Юрьевич… По старым делам… — начал мужчина на диване, но его слова были прерваны властным жестом.
— Сейчас меня интересует только боярышня Морозова, Анна Глебовна — правнучка той самой Морозовой, казнённой за отказ от старой веры.
— За ней приставлен староста Феофан Алексеевич Дубровин. Каждые две седмицы исправно доносит.
— И что же он доносит?
— Ничего примечательного… Но есть одна странность, о которой я долго колебался, стоит ли вам упоминать.
— Выкладывай.
— По слухам, до десяти лет девицу считали юродивой: молчала, как рыба, уставившись в одну точку. Заговорила лишь после смерти родителей. Это не дает мне покоя.
— Есть еще что-то странное?
— Купила на ярмарке земляные яблоки и тут же их посеяла, да как-то… странно. Никогда их прежде не видела, но обращалась, словно с чем-то знакомым. Не знаю, ваше превосходительство, что это значит, но мне показалось удивительным и диковинным… Я не понимаю, кому нужна эта девка? Ее родители жили тихо, никаких связей с раскольниками не имели. Правда, до нас доходили слухи, что те наведывались к ним украдкой, пытались наладить отношение…
— В рождении ее деда кроется некая тайна, но о ней не принято говорить, не будем плодить крамольные речи, — отрезал Фёдор Юрьевич, завершая допрос.
Анна
Что скрывается в этом сундучке? Как ни старайся, крышка не поддавалась.
— Может этот ключ подойдет, Аннушка? — протянула няня маленький ключик, подвешенный на кожаной веревочке. — Все время на шейке носила. Как-то раз ты зацепилась им и чуть не задохнулась, еле откачали. С тех пор я спрятала его от греха.
Она перекрестилась и поклонилась образам в красном углу, где тускло теплилась лампадка, освещая богатый иконостас.
Не раздумывая, я вставила ключ в замок. Щелчок — и крышка подалась. Затаив дыхание, я распахнула ее.
Внутри, словно осколки звезд, заточенные в дерево и металл, мерцали драгоценности. Рубины, словно капли запекшейся крови, сапфиры, цвета глубокого ночного неба, изумруды, напоминающие о первых весенних листьях, и бриллианты, играющие всеми цветами радуги. Они покоились на подкладке из потемневшего от времени бархата, когда-то, вероятно, королевского пурпурного цвета. Но больше всего мое внимание привлек лист пергамента, сложенный вдвое и лежащий поверх сокровищ.
Я взяла его в руки и развернула. Это было письмо, написанное рукой самой Феодосии Морозовой, в котором она признавалась своему сыну Ивану, что его отец — вовсе не боярин Морозов, а сам царь Алексей Михайлович Романов*.
Листок выпал из моих рук. Слова обожгли душу. Драгоценности померкли, утратив всякую ценность. В груди разверзлась черная бездна. Медленно поднявшись, я, словно тень, побрела к своей кровати, легла и отвернулась к стене. В душе поселилась мучительная тоска, а в голове, словно в растревоженном улье, метались мысли.
— Что с ней? — услышала я приглушенный голос старосты, но не пошевелилась. Апатия сковала меня.
— Как письмецо прочла, так и застыла! — всхлипнула нянюшка.
Разумом понимала, что я из другого мира и все это касается меня лишь косвенно. Но сердце болело за девочку, в тело которой я попала. Она потеряла в этой жизни все! Я уверилась в том, что смерть Ивана не была случайной, и родители погибли от той же руки. А Васька… Кто поручится, что он поджег дом по своей воле, а не за плату? Кому можно верить в этом мире?
— А ну-ка, красавица, поднимайся, — услышала я хрипловатый голос Феофана Алексеевича. — Побеседовать надобно. Ладушка, а свари-ка нам взвару!
— Сказал бы прямо, что поговорить хочешь без лишних ушей, — пробурчала она, звякнув посудой, и вышла.
— Анна, ну будет тебе! Подумаешь, узнала, что царь-батюшка тебе двоюродным дедом приходится. Да если в каждой избе копать, знаешь, кого только не отыщешь. Вон, мой сосед Пашка — и тот бастард дворянина Воронцова…
Он погладил меня по голове, и тут словно плотину прорвало. Я завыла, как белуга, долго не могла унять рыдания. Староста лишь тяжело вздыхал и гладил то по спине, то по волосам, словно дитя малое. Лишь к вечеру отпустило. Стала думать, как это известие на моей жизни отразится. Этот же вопрос задала дядюшке.
— Как жила, так и живи! — отмахнулся он. — Если дед твой был кровным братом царя нашего батюшки, то ты уже седьмая вода на киселе. Ничего тебе не грозит.
Я и послушалась… Старалась забыть об этом царском родстве, да вот обо мне, оказывается, никто не забывал. Но об этом — после.
Уже за ужином, сидя за грубо сколоченным столом, староста внимательно на меня посмотрел и произнес:
— Совет дам, девица. Сожги письмо. А сокровища свои спрячь до лучших времен. Забудь о них, словно их и не было. Не мне тебя учить, чтобы язык за зубами держала. Ты и сама девушка не глупая.
Незаметно пролетело венчание моей нянюшки Марфы и дядюшки Феофана в деревенской церквушке. Мы надеялись, что свадьба пройдёт скромно, по-тихому, но народ валил и валил — с поздравлениями, стряпнёй да подарками. Так что в накладе не остались. В тот же день переехали в двухэтажный дом Феофана Алексеевича.
Время текло, словно река весной. Я смотрела за своими саженцами, и день ото дня они радовали глаз. Те, что были высажены в бочках, особенно хорошо пошли в рост. Я подсыпала земли по мере надобности, как только росток тянулся вверх. Вскоре бочки были заполнены больше чем наполовину.
Незаметно пролетели август, сентябрь, и наступил октябрь, месяц завершения сбора урожая, последних полевых работ и подготовки земли и всего окружающего к зимним месяцам. Кроме этого крупным православным праздником — Покровом Святой Богородицы. По народным приметам заканчивалась «золотая осень» и начиналась «поздняя».
Погода стояла тёплая, ясная. Заморозков пока не наблюдалось, что было странно для этого времени года. Лишь к концу месяца ударили первые морозы, и я решила занести все бочки в дом, а печь слегка протопить, чтобы тепло не ушло.
Не знаю почему, но в нашем маленьком, уютном домике мне было куда комфортнее, чем в просторных хоромах дядюшки. Была бы я парнем — жила бы одна, а так приходится с няней и Феофаном, пока замуж не выдадут.
С картофельной ботвы, что росла в огороде, я срезала стебли, так как старики обещали ночью чуть ли не нулевую температуру. Я им уже привыкла верить — ни разу не ошибались. Затем принялась за сбор картофеля. Посадила я немного, но уродилась она на диво крупная да ладная. Собрав всё в мешки, аккуратно спустила в погреб. Первым и главным помощником был Егорка. Соседей не опасалась — картошку ещё не все приняли как овощ, заменяющий хлеб, поэтому воровать никто не пойдет. Через седмицу соберу урожай из бочек. Надеюсь, что получится собрать килограммов по пять с каждого корня. Мечты, мечты…
Этот год мы переживём. Что ждёт нас в следующем — пока неведомо.
*Тайная канцелярия — орган политического сыска и суда в России в XVIII веке, учреждённый Петром I в 1718 году. Существовала как в Москве, так и в Санкт-Петербурге.
Справка: В 1911 году императором было дано разрешение на разборку архива Тайного приказа царя Алексея Михайловича. Кроме обычных для таких организаций бумаг и доносов, был обнаружен большой объем документов, касающихся церковного раскола, и в частности — дела опальной Феодосии Морозовой. Ее переписка с протопопом Аввакумом, отчеты о дознании, перепись имущества, отчужденного в пользу государства после ссылки боярыни в Боровск. Среди вороха полуистлевших бумаг была найдена одна, о которой тут же доложили начальству. Реакция последовала незамедлительно: разбор документов до высочайшего распоряжения приостановить, архив засекретить. Письмо, которое столь переполошило правившую династию, касалось личной жизни Алексея Михайловича, вошедшего в русскую историю под именем Тишайший. В нем рукой Феодосии Морозовой сообщалось, что Иван также являлся сыном Алексея Михайловича Романова.
Анна
Осень окончательно утвердилась в своих правах, хотя по календарю уже давно хозяйничала в местности. Небо заволокло свинцовыми тучами, и солнце, казалось, навсегда позабыло о земле. Ветер, еще недавно теплый и ласковый, превратился в злого, пронизывающего хулигана, с яростью срывающего последние листья с деревьев и швыряющего их в лицо прохожим. Дни скукожились, словно объятые стужей, а вечера сделались тягучими и мрачными, словно патока, настоянная на тоске.
Дождь неистово барабанил по крышам и окнам, словно одержимый желанием пробиться внутрь, проникнуть в каждый уголок, овладеть всем пространством. Он лил, не умолкая ни на миг, превращая улицы в мутные реки, а газоны — в зыбкие болота, где отражались серые небеса. Казалось, что природа, устав от буйства красок и щедрости тепла, решила погрузиться в долгий, мрачный отпуск, равнодушно позабыв о том, что когда-нибудь снова нагрянет весна.
В такие дни мы с Марфой чаще всего просиживали дома, в то время как староста, казалось, забыл о покое. Порой и среди ночи являлись мужики, требуя немедленного решения неотложных вопросов. Однажды в дом нагрянул дворянин, которого я заприметила лишь мельком, и тут же постаралась укрыться от его взгляда. Кто знает, что в головах у этих богатеев? Для них, кажется, вовсе не существует законов, особенно когда дело касается простодушных девушек, не вовремя попавшихся на глаза. Случись оплошность — не кричи и не плачь, а будь готова ублажать барина, пока не надоешь ему; а уж то, что сломана жизнь девчонки, для них пустяк. Последствия же могли быть самыми разными: чаще всего таких «испорченных» девиц отправляли в дома терпимости, или же собственные родственники доводили их до самоубийства. Как же иначе? Позор на весь род…! Так вот, этот «мажорчик» как-то странно, оценивающе взглянул на меня, но тотчас же отвернулся, словно я — пустое место. Я же с облегчением выдохнула только после того, как его экипаж скрылся за околицей.
— О чем задумалась? — спросила Марфа, неслышно подойдя ближе и взъерошив мои непослушные космы.
— Ходила в погреб, проверяла, не тронул ли кто мои припасы, — улыбнулась я. Всё же картофель уродился на славу, хотя я и посадила его с большим опозданием.
— Вряд ли, милая. Все до смерти боятся попробовать твои «земляные яблоки». Слухов-то про них ходит видимо-невидимо, да все один страшнее другого. Говорят, от них даже умирают.
— Да ты же знаешь, с какой скоростью разносятся сплетни. А о том, какой он вкусный, почти никто и не подозревает… Отравиться и умереть можно от чего угодно, даже от зерен пшеницы или ржи.
— Откуда ты это всё знаешь? Я-то случайно узнала, что порой после их употребления, особенно в голодные времена, у людей начинается «ведьмина корча» * или лихорадка.
— От Марьяшки слышала, — уклончиво ответила я, не стоит же выкладывать всю правду, а у няни не будет лишних вопросов задавать.
— А про «земляные яблоки» тоже много нехорошего говорят. Я ведь тоже сначала не верила тебе, хорошо хоть Феофан не стал меня слушать и погрузил купленные мешки в телегу.
Вот за что я всегда ценила свою няню, так это за умение признавать собственные ошибки.
— А дядюшка куда запропастился?
— К губному старосте поехал. Говорят, опять царь-батюшка какой-то указ издал. При Алексее Михайловиче, чего греха таить, пожалуй, спокойнее было… — тихо промолвила Марфа, оглядываясь, чтобы холопка ненароком не подслушала наш разговор, — крестьяне тоже были недовольны, но сейчас, что-то совсем неладное творится…
— Неважно, при каком царе, нянечка, а всё одно: через год — голод, потом — чума, вспомни, как старики рассказывали… — в тон ей прошептала я.
— Ох, крамольные речи ведём, боярышня, не дай бог, кто подслушает. Всех тогда на дыбу, как бабку твою, Феодосию Морозову, да вот только душа болит за будущее. Как дальше-то жить будем?
— Говорят, богатая она была? — поинтересовалась я у няни.
Я не раз порывалась обсудить с ней этот вопрос, но она всегда находила способ увильнуть от ответа, а сегодня вдруг словно прорвало плотину.
— Ой, богатая, милая, пребогатая! Даже слушок такой ходил, что прабабка твоя богаче самого царя Алексея Михайловича была. Сколько у ней земель было, а золота, драгоценностей — сундуками лежали в кладовых. А как дядя Ивана Глебовича, Борис, помер, то всё добро перешло твоему деду, и он ещё богаче стал. Да всё отобрали ироды. Поговаривают, что всё золото меж собой поделили те, кто арестовал прабабку твою. Дед твой, ещё совсем юный, как услышал, что мать арестовали, сильно заболел, молва шла, да справился. Холоп у него был, Прошкой звали, так вот, он привёл откуда-то старца, тот и поставил деда Ивана на ноги. А потом старца мёртвым нашли неподалёку отсюда, в лесу….
Звук хлопнувшей входной двери прервал наш доверительный разговор.
— Красавицы мои, вы где? — послышался громогласный голос старосты.
— Здесь мы, Феофанушка, в горнице! — откликнулась Марфа и заторопилась вниз.
Я немного помедлила, чтобы дать им возможность побыть наедине несколько минут, и лишь затем спустилась следом.
— Ну что, Аннушка, как день-деньской прошёл?
— Ходила в старый дом, проверила, как там всё, заглянула заодно в погреб, всё на месте, никто ничего не тронул. А у тебя, дядюшка, какие новости?
— Да много царь-батюшка указов много издал, но, слава Богу, нас они почти не касаются.
— Тогда зачем было душу бередить? — удивилась Марфа.
— Так положено, голубушка, чтобы староста всякую весть донес. Духовные указы — то для духовенства, да ведь не одни они на земле живут. Вот Ивана Ивановича это касается. «Об учреждении гарнизонных школ и обеспечении начального образования для детей солдат и унтер-офицеров, а также об их обучении основам артиллерии, инженерного дела и прочим военным наукам». Вот как государь-батюшка изволил завернуть.
— Уж не к войне ли готовится? — ахнула Марфа.
— Как говаривал мой батюшка Алексей Васильевич, царствие небесное, светлая ему память, умнейший был человек: «Война — она завсегда была и будет, все на наши богатства зубы точат, а готовиться к ней надобно исподволь».
— Знавала я твоего батюшку, Феофанушка. Умнейший был человек! — сказав, Марфа перекрестилась перед образами.
Пока они беседовали, я спешно стол накрыла, ждала, когда разговор закончат, а Марфуша, как заведется, не остановишь, так и будет вопросами осыпать.
— Нянюшка, ты б лучше дядю Феофана покормила, вон как на стол-то заглядывает, — рассмеялась я, заметив, как он к ароматным парам еды принюхивается.
— Ох, дура старая, совсем мужа с голоду изморила.
— Кто сказал старая, тому ухо оторву! — тут же отозвался староста и за ложку схватился.
Я исподтишка за ним наблюдала. Интересно было смотреть, как русский мужик ест. Не просто ест, а с аппетитом, со смаком, с удовольствием, которое искренне на лице отражается. Не торопится, как в городе, куски в себя запихивая, а каждым кусочком наслаждается, каждым глотком. В движениях его — основательность, неспешность, вековая мудрость, от отца к сыну переданная.
Не стесняется причмокивать, громко вздыхать от удовольствия после особенно удачного сочетания вкусов. А Марфуша умела так приготовить, что любую еду в праздник превратит. И все это естественно, без всякого хвастовства, словно совершает он древний ритуал насыщения, человек, знающий цену каждому куску хлеба.
— Спасибо, хозяюшка! Поел в сласть…
— Завтра, Феофан, ты дома, али в путь куда?
— В город собрался, чуть свет выеду, а вернусь уже поздно. С барином повидаться надобно! Да и завтра, слава Богу, дождя не будет, надо Аннушку на ярмарку свозить, приодеть девку. Свататься к ней начали, а у нее одежонки-то путной нет, неладно это.
— Свататься? — ошарашенно выдохнули мы с няней в один голос.
— Ну да, Виктор интересовался, кузнецов сын с соседнего села.
— Тот самый, что чуть девку не сгубил? — возмутилась Марфа.
— Тот самый. Вроде за ум взялся, окаянный.
— Горбатого могила исправит. Не нужен он нам в зятья, мы девочке жениха получше найдем.
— Уж не думаешь ли ты, голубушка, что к нашей девочке дворянин посватается? — усмехнулся староста.
— А почему бы и нет? Девица — кровь с молоком, все умеет, все знает, приданное богатое, да и родом Бог не обидел! — все не унималась нянечка.
С одной стороны, понятно, что для женщины, девку вырастившей, она всегда лучше всех будет, и я ей за это благодарна. Но против ее ожиданий — множество противоречий.
— Не забывай, голубушка, что она теперь веса не имеет, все у нее отняли. Самое лучшее, что ей светит — за купца выйти.
И тут меня злость взяла. За себя, за душу девочки, что вслед за родителями улетела, за прабабку, которую зимой в яме морили без еды и одежды. За все, что с родом этим приключилось. Может, я в этот мир и попала, чтобы отношение к нему изменить. А для этого нужно за дело взяться всерьез и составить план, на что внимание обратить в первую очередь.
Ранним утром, когда во дворе еще клубилась тьма, мы выехали в город. Холодный воздух обжигал щеки, от него невольно слезились глаза. Телега медленно выкатывалась со двора, скрипя несмазанными осями и разбрасывая в стороны комья мерзлой грязи.
Марфа осталась дома, на здоровье сославшись, а мы поехали в сторону города. До него, по словам дядюшки, верст шестьдесят было. Главное — чтобы дождь не начался.
Дорогу развезло, никакая карета тяжелая не проедет, нам же удалось, но ехать пришлось намного дольше обычного. Да еще и дождь стал накрапывать.
«Эх, сюда бы зонтик, а лучше непромокаемый плащ», — подумала я и замерла. Вот оно! То, что нужно…
Ведьмина корча* — употребление зараженной спорыньей пшеницы или ржи приводит к отравлению, называющемуся эрготизм. Одна из его форм характеризуется поражением нервной системы, судорогами, галлюцинациями и другими неврологическими симптомами. В народе её называют «Ведьмина корча».
Анна
Пока мы тряслись по ухабам дороги к городу, разум мой, словно веретено, вновь закрутился вокруг водонепроницаемости ткани.
Будучи в прошлом студенткой нефтяного института имени Ивана Михайловича Губкина, я неплохо разбиралась как в физике, так и в химии. Эти предметы не были для меня китайской грамотой. Экзамены сдавались на удивление легко, будто сама природа наделила меня склонностью к математике и анализу.
Органическая химия, термодинамика, гидравлика — все это виделось не просто хаотичным набором формул, а стройной, почти музыкальной системой, где каждая нота, каждый закон, связан с другим невидимыми нитями. Учеба — это, конечно, познавательно, но настоящее волшебство начиналось там, где теория соприкасалась с реальностью.
Как сейчас помню, с каким упоением я рылась в учебниках по реологии* и коллоидной химии, пытаясь разгадать секреты этих капризных жидкостей — как они ведут себя в глубинах земли, под чудовищным давлением и в условиях, близких к кипению. Часами просиживали в лабораториях, колдуя над смесями, вымеряя вязкость, плотность и прочие параметры, мечтая сотворить идеальный раствор для определенных геологических условий.
Но истинным откровением стали факультативные занятия у нашего профессора, Владимира Владимировича Падерова. Ох, какие только алхимические опыты мы с ним не ставили! Именно он показал, как придать материи неслыханное свойство — отталкивать воду. Я узнала, что многие российские растения хранят в себе каучук — скромный одуванчик, горькая полынь, жгучий молочай. Где-то больше, где-то меньше, но он есть! Даже сам Сталин в свое время издал указ взращивать бересклет. В корнях этого кустарника пряталась гуттаперча — менее податливая сестра каучука, которую использовали для изоляции в электро- и радиопромышленности, в химических лабораториях, при пошиве обуви и даже в зубоврачебном деле.
А почему бы мне не создать такую чудодейственную жидкость, которая превращала бы обычную ткань в непроницаемый барьер, спасая от влаги купцов, солдат, стражников и всех, кому часто приходится бывать под открытым небом?
— О чем задумалась, красавица? — вырвал меня из размышлений голос дяди Феофана.
— Дядя Феофан, сейчас конец осени, работа на земле идет к концу. Наступает время покоя. Вот я и решила кое-что сотворить. Поможешь?
— Ишь, какая ты выдумщица, Аннушка, — хмыкнул староста, поглаживая свою бороду. — Но то, что ты делаешь, мне пока по нраву. Не стану пытать, откуда в твоей голове берутся такие мысли, но, если понадобится, — поддержу. Захочешь рассказать — расскажешь, не захочешь — не буду настаивать. Тайну твою сохраню, не сомневайся!
Я была несказанно благодарна ему за эти слова, но время для откровений еще не пришло. Сердце почему-то подсказывало, что прежней жизни мне не видать.
— Ты ведь замечал, дядюшка, что у гусей и уток, которые почти все время проводят в воде, перья всегда остаются сухими? Вода словно боится к ним прикоснуться, скатывается горошинами.
— А как же иначе, девица? Птица-то она себя смазывает клювом, вот и не промокает, — удивился староста моему вопросу.
— Вот, глядя на них, я и подумала — негоже человеку мокнуть, когда можно сделать так, чтобы вода сама бежала с ткани…
— Так ты хочешь ее жиром намазать? Да купцы на один жир столько денег потратят, сколько стоит весь их товар! — усмехнулся Феофан Алексеевич.
— Зачем обязательно жир? — серьезно возразила я. — Есть и другие пути. Не знаю, получится ли у меня, но почему бы не попробовать?
— Попробовать-то можно, но если нужно будет вкладывать большие деньги, то мы тебя на ярмарке не приоденем, так и будет наша невеста в ветхом рубище бегать, — представив себе эту картину, он расхохотался.
Но меня мало волновала его реакция. Главное — он не был против моих изысканий. Итак, в первую очередь нужны алюмокалиевые квасцы и парафин. Или, за неимением парафина (нефти-то здесь нет, вернее она есть, только не знают, как использовать), можно добавить соду. Опять же, вопрос — существует ли в этом мире и времени сода?
«Одни вопросы!» — нахмурилась я.
— Дядюшка, а как здесь обстоит дело с мылом?
Этот вопрос возник не просто так — жидкое мыло в лавке имелось, а вот брускового я не видела.
— А что с мылом? В Шуе варят поташное мыло*, но стоит оно недешево, так как продается в брусках.
— Много не надо, чуть больше фунта. И нужны алюмокалиевые квасцы.
— Слышал про такое, может, даже и видел, да значения не придал, — отодвинув шапку, староста задумчиво почесал в затылке.
— Тогда нам нужно заехать в лекарскую лавку. Они выглядят как порошок и используются при лечении некоторых болезней. Может, там и раздобудем. Останется только соду добыть.
— Что за зверь такой? — удивился староста.
— Если удастся найти, я объясню. Если нет, придется думать, как ее добыть.
— У меня такое чувство, боярышня, будто я не с девицей беседую, а с алхимиком самого царя-батюшки! Так бы и подумал, если бы ты не выросла на моих глазах.
— Раз уж мы с ним родственники, то наверняка и в его голове порой рождаются умные мысли! — съязвила я.
Староста цыкнул и огляделся.
— Доведешь своими речами до острога, Анна. Будь осторожна, когда говоришь о царе-батюшке.
— Прости, дядя Феофан, но злоба, словно ядовитая змея, клубится во мне на всех Романовых, хоть и течет в моих жилах их кровь…
Дальше ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Засветло въехали в Кострому.
Кострома, запечатленная в памяти прошлой жизни, разительно отличалась от увиденного: вместо каменных домов сейчас преобладали деревянные постройки, изредка перемежающиеся каменными особняками церквей и монастырей. Но сердце замерло у Костромского кремля с величавым Успенским собором, мимо которого мы проезжали. Я его помнила еще с прошлой жизни!.. В сердце неприятно защемило.
Несмотря на ранний час, город уже бурлил жизнью. Купцы и ремесленники, спешили по своим делам, одни пешком, другие — на скрипучих телегах. Утренняя прохлада ещё держалась, но солнце уверенно заливало базарную площадь, предвещая теплый день. Ароматы свежеиспеченного хлеба, копченого мяса и душистых трав сплетались в густой, пьянящий букет, щекочущий ноздри и разжигающий аппетит. Гомон толпы нарастал с каждой минутой, словно оркестр набирал силу перед мощным аккордом.
Я огляделась. Мужчины в расшитых кафтанах и грубых рубахах, соперничая за внимание, выкрикивали цены на свои товары. Женщины в ярких платках, с придирчивостью знатоков, рассматривали ткани и украшения, ощупывая каждый лоскуток. Дети юркими тенями сновали между ног, пытаясь выпросить лакомства у торговцев. Эта картина живо напомнила московский Черкизовский рынок, в народе прозванный «Черкизоном». И на миг показалось, что я вернулась домой.
— Аннушка, что застыла, как изваяние? Задерживаться надолго не будем, что-то сердце неспокойно за Марфу! Вон, видишь, лавка готового платья, присмотри себе штуки три, потом тулуп новый купим, а после заедем в лекарскую лавку, может, и найдешь что для себя.
Я кивнула.
— А ты куда?
— К торговцам подойду, узнаю последние новости, затем к мясникам загляну. Может, свежее что привезли, заодно тебе мыла поищу. Фунта хватит?
— Да, дядюшка, спасибо!
— Беги уж, егоза.
Я вошла в лавку готового платья, где царил специфический, слегка затхлый запах — смесь трав, призванных защитить от моли, поношенной шерсти и дешевого мыла. Прилавки ломились от пестрых тканей, клетчатых пиджаков, юбок в горошек и блузок с оборками, каждая из которых громко заявляла о своей модной, но уже устаревшей сути. В углу, за высокой стопкой сложенных платьев, сгорбившись, сидела старушка. Она, не отрываясь, вдевала нитку в иголку, поправляя складки на выцветшем ситцевом сарафане.
— Бог в помощь! — поприветствовала я.
— Помогай Господь! — ответила она и устало взглянула на меня. — Приглянулось что, девонька?
— Обновку хотела приобрести.
— Выбирай, все на вешалке! — ответила она и указала рукой на уголок, заполненный темными, однотонными платьями.
— А других нет? — с разочарованием спросила я. Ни одно из них не пришлось по душе.
Портниха, обернувшись, оценивающе оглядела меня, затем, словно боясь спугнуть удачу, все же спросила:
— Деньги-то при себе?
— Есть, но мне нужно три красивых платья, более светлых тонов.
— Пошли за мной! — качнула она головой, указав на соседнюю дверь.
Я последовала за ней. Открыв дверь, она указала на ширму, за которой были спрятаны дивные сарафаны, кофты, юбки и платья различных фасонов.
Сначала схватила одно, приложила к себе и посмотрела в небольшое зеркало, в котором видела себя лишь по грудь. Затем примерила второе, потом третье… И так, перебрав платьев десять, остановилась на трех. Одно было изумрудного цвета, второе — цвета кофе с молоком, а третье — морской волны.
Взглянув на выбранное добро, она тут же огласила цену:
— Серебряный.
Я, не говоря ни слова, положила перед ней деньги.
Она с удивлением взглянула сначала на меня, потом на монеты.
— Ты чьих будешь, красавица?
— Анна я, Морозова, живу с няней и дядюшкой в Унже.
— Так ты внучка Ивана Глебовича?
— Да!
— Знаешь, милая, вот тебе сдача, отдаю тебе за полцены.
Она высыпала горсть медных монет в мою ладонь.
— Просьба у меня к тебе будет…
— Какая? — удивилась я.
— Не приходи больше сюда…! — ледяным тоном произнесла портниха.
Увидев, что я собираюсь спросить «почему», она остановила меня жестом руки.
— Не спрашивай, не скажу! А теперь ступай!
Я молча вышла из лавки, и светлое настроение угасло, словно свеча на ветру, под неприятной просьбой старухи.
Дядюшка Феофан, увидев меня с покупками, бережно протянул чистый мешок, куда я торопливо и сложила платья.
— Я взял два куска мыла, тулупчик тебе, а вот мяса не было… Что же ты такая невеселая? — Староста, склонив голову, пытливо вглядывался в мое лицо. Не выдержав, я поведала ему о разговоре с той злобной старухой.
— Вот ведь баба — ветрогонка*! — гневно проворчал Феофан. — Сколько лет прошло, а ей всё неймется.
— А что случилось-то?
— По дороге расскажу! Садись в телегу, едем до лекарского ларька.
До ларька мы добрались быстро. В этот выходной день вся округа бурлила на базарной площади, а мы, миновав шум, оказались у двухэтажного деревянного дома.
Лекарская лавка словно вынырнула из суеты, даря островок тишины и покоя. Густой бальзамический аромат сушеных трав, кореньев и смол обволакивал каждого, кто переступал порог. Пучки целебных растений и склянки с настойками, украшавшие стены, создавали ощущение уюта и защищенности. Тусклый свет, проникавший сквозь небольшие окошки, играл на начищенных до блеска медных ступках и пестиках, напоминая о таинстве приготовления эликсиров и снадобий.
За прилавком из темного дуба восседал сам лекарь — мужчина в летах, с седыми прядями, выбивавшимися из-под шапочки, и потускневшими от прожитых лет карими глазами. Его руки, испещренные мелкими шрамами от ожогов и порезов, знали цену каждому ингредиенту и умели смешивать их в нужных пропорциях.
На полках, выстроенных вдоль стен, царило организованное разнообразие. Здесь можно было найти всё: от простых травяных сборов для заваривания чая, до сложных составов для лечения серьезных болезней. В глиняных горшках хранились мази и бальзамы, а в стеклянных банках — сушеные ягоды, коренья и цветки. Каждый предмет был подписан аккуратным почерком лекаря, с указанием предназначения и способа применения.
— Почтенный господин, чего изволите? — тут же засуетился старик.
— Дочери кое-что нужно прикупить. Спрашивай, Аннушка.
— Мне алюмокалиевые квасцы требуются, есть такие? — спросила я, затаив дыхание и надеясь на положительный ответ.
— Для каждой хвори своя мера, сколько вам надо?
От его вопроса я замерла, не зная, что сказать, ведь еще не произвела расчеты.
— Давайте, сколько есть! — попросил дядюшка.
Хмыкнув и бросив на нас странный взгляд, старик нагнулся и вынул холщовый мешок с нужным мне порошком.
— Может, и сода имеется?
— Вы, наверное, имеете в виду зоду, барышня? — поинтересовался старик, и в его глазах мелькнули хитрые искорки.
— Да, именно её. Полфунта мне будет достаточно.
Заплатив за всё серебром, мы вышли из лавки. На прощание старик прищурился и произнес:
— С вами интересно иметь дело, барышня. Может, нам еще удастся побеседовать?
— Я тоже буду надеяться на встречу! — ответила я с улыбкой, а Феофан Алексеевич удивленно посмотрел на меня.
— С чего это, Аннушка, он приглашает тебя в лавку?
— Признал во мне не просто девушку, а ту, которая разбирается в алхимии. Видать, ему интересно.
— А ты разбираешься?
— Вот и посмотрим! — рассмеялась я.
Реология* —наука о деформациях и текучести вещества.
Фунт * — ≈ 409,5 г. Мелкая единица для розничной торговли продуктами и товарами, составляла 1/40 пуда, делилась на 96 золотников.
Поташное мыло* — мыло, приготовленное из древесной золы с добавление жира животных. Чаще всего оно было жидким, но впоследствии стали добавлять соль, для его затвердевания, и немного льняного масла для мягкости.
Баба-ветрогонка* — вздорная (нар.)
Зода* — так называлась в России сода, щелочь, окись содия, натрия. Зодовый, содовый.
Анна
Ох, не зря староста коня гнал на обратном пути! Домчались мы с ветерком, да только продрогли до костей. Я первой в избу впорхнула, а Феофан, Антипке, сиротинушке немому, что по хозяйству помогал, коня передал и следом за мной вошел. Марфа в столовой сидела, белее полотна, и глаза на нас медленно подняла. Феофан, словно громом пораженный, застыл на миг, а потом рухнул перед женой на колени.
— Марфуша, голубушка моя, что с тобой сталось? Где болит?
— Феофанушка, в тягости я! — всхлипнула она. — К ведунье ходила, тошнота по утрам замучила, а она мне с порога и говорит, что на сносях я.
— Да чего ж ты, дуреха, ревешь? Радость-то какая! Дитя у нас будет! Неважно кто, лишь бы здоровеньким родился, — расхохотался Феофан, жену крепко обнял.
— Так ведь стара я уже дитя-то рожать! — вытирая слезы, пролепетала Марфа в недоумении.
— Глупости все! Ты у меня молода, да красавица! Кто иначе мыслит, со мной дело иметь будет! — староста брови нахмурил.
Я на них со стороны смотрела и радовалась за людей, что родителей мне заменили. Редко встретишь, чтоб муж с женой душа в душу жили, как Марфа с Феофаном. Чаще всего родители сговаривались между собой, заранее подыскивая для дочки мужа побогаче, да работящего… Так и приходилось за нелюбимого замуж идти….
После таких новостей Феофан словно крылья обрел. Первая-то супруга ему родить не смогла, здоровьем слаба была, а Марфа забеременела в сорок лет. Для первородки поздний срок, конечно, но Марфа — женщина крепкая, будем надеяться, все ладно пройдет.
Так и потекли осенние дни, один на другой похожие. Начала я с того, что выпросила у нянюшки лоскут плотной ткани. Совсем небольшой отрез, для пробы. Хоть и жили не бедно, но и богатыми нас не назовешь. Дорогих тканей у нас не водилось, пришлось взять то, что дали. Коли с нанкой дело выгорит, то этот же способ можно будет и на других тканях испытать. Почему именно нанка*? Да из нее испокон веку крестьяне себе одежду шили, и стоила она недорого.
Взяла я кусок хозяйственного мыла да настругала мелкой стружкой, а потом растворила в пяти литрах кипятка. Кто-то спросит: «А чего ж не взяла мыло жидкое?» А дело в том, что в брикете том добавочные вещества содержатся, которые мне в работе позарез нужны. Когда стружка в воде растворилась, хорошенько все перемешала, и ткань в раствор опустила, чтобы как следует пропиталась. Для пущей крепости добавила туда грамм двадцать пять соды. Парафин бы туда, конечно, не помешал, но за неимением обойдемся и так. Нутром чуяла, что все у меня получится!
Пока ткань в мыльном растворе лежала, принялась я за новый состав. Калийно-алюминиевые квасцы растворить следовало тоже в пяти литрах воды, да вот беда — как отмерить нужное количество? В мешочке они, не взвешенные. Пришлось смастерить самодельные весы.
Перевернула глиняную чашку вверх дном, на нее доску короткую положила. Мне же нужен раствор насыщенный, вот и рассчитала я, что на пять литров надобно килограмм квасцов. А коли на фунты перевести, то выйдет два с половиной примерно. Поставила с одной стороны оставшийся брусок мыла, а с другой — тарелку, да тут и смекнула, что-тарелка-то тоже вес имеет! Поменяла ее на тряпицу простую. В нее и насыпала квасцов чуток больше. И так повторила раза два.
Растворила квасцы сперва на водяной бане, а уж потом развела водой до нужной консистенции.
Мокрую, после мыльной воды, ткань в квасцы опустила. Не отжимая, на веревке на улице повесила. Хорошо, что погода стояла прохладная, да солнечная.
— Эх, был бы парафин, такой ткани надолго бы хватило! — кручинилась я.
Наконец-то мой пробный образец был готов.
— Проверять будем? — спросила я у своих, ставших мне такими родными, людей.
— А как же? — усмехнулся староста, подкручивая усы. — Хвались, дочка, что у тебя вышло.
Одной рукой взяла сухую ткань, другой на ее поверхность воды плеснула, подставив под низ лохань. Вода скатилась, совершенно не намочив образец.
— Диво-то какое дивное! — всплеснула руками Марфа, а Феофан Алексеевич довольно крякнул.
— Молодец, Аннушка! — похвалил он меня. — Вижу, не шибко радуешься, значит, есть тут подводные камни, как наши рыбаки говорят.
— Есть, дядюшка! Хорош он, спору нет, и воду долго не впитывает, да только со временем пленка эта, что я из мыла да квасцов сотворила, истончается, и перестанет одежда от воды защищать, промокнет.
— Так надо придумать, чтоб она подольше держалась! У тебя такую ткань с руками-ногами вырвут! — ошарашенно произнесла Марфа.
А я уж лихорадочно варианты в голове перебирала, как водостойкость укрепить. И тут словно наяву увидела своего преподавателя, Владимира Владимировича.
— Я тебе двойку влеплю, Морозова! — нахмурив брови, изрек он. — Я ж тебе сто раз объяснял, что в таких случаях можно использовать казеиновый клей или рыбный!
— Блин! — вырвалось у меня, и я покосилась на домочадцев.
— Блинчиков хочешь, Аннушка? — тут же забеспокоилась няня, готовая бежать на кухню.
— Чуть позже, нянечка…! Дядюшка, я нашла способ сделать его абсолютно водонепроницаемым! — воскликнула я, и, не дожидаясь ответа, вихрем умчалась в свой чулан — в свой маленький закуток, где рождались мои изобретения. «Алхимическая пещерка» — так я называла, шутя, свою каморку. Как же не хватало здесь печки! Не хотелось лишний раз отрывать от дел няню.
К счастью, рыбий клей — варево нехитрое. Уже к вечеру следующего дня он «благоухал» в моих руках, готовый к делу. Шкурки, чешую и плавательные пузыри я выпросила у рыбаков, чьи костры весело плясали на берегу после улова. Там же, под звездным небом, они устраивали свой нехитрый ужин, освобождая улов от ненужного. Конечно, можно было сварить и казеиновый клей, но где взять обезжиренное молоко? Наша козочка ходила на сносях последний месяц, поэтому временно мы были без молочных продуктов.
После долгих мучений и экспериментов, две недели спустя, я торжественно представила Феофану Алексеевичу огромное, плотно сшитое полотно, пропитанное моим составом. На этот раз он сам, с нескрываемым любопытством, испытал новинку. Убедившись в ее чудесных свойствах, дядюшка промолвил с достоинством:
— Что ж, боярышня, дело стоящее. Нужно брать привилегию! Дается она на три, пять или десять лет. Но будь осторожна, если государю твое изобретение придется по нраву, оно вполне может отойти казне…
— А я что тогда? — растерянно выдохнула я. Сама мысль о том, что плоды моих трудов, мои бессонные ночи, будут обогащать кого-то другого, вызывала бурю протеста. Я, конечно, и сама не чураюсь заимствований из будущего, но то — воспоминания прошлой жизни, а здесь — мой труд.
Из исторических хроник я знала, что привилегия — это некое подобие патента, существовавшее во времена правления Петра Великого.
— Тебе выплатят отступные. Но об этом пока рано говорить. Меня больше волнует пошлина.
— Дядюшка Феофан, а сколько придется платить, если брать привилегию, скажем, на десять лет?
— Думаю, сто рублей. Ты ведь однодворка, посему и сумма такая. Была бы крестьянкой, откупалась бы рублей тридцать в год.
— Постойте, дядюшка, не понимаю… Так это сто рублей в год получается?
— Да, милая, за десять лет — тысяча. Сумма неподъемная.
— Ох, да это же целое состояние! — ахнула я, пораженная масштабом расходов.
— Где же взять деньжища такие? — спросила расстроенная няня.
— Можно, конечно, продать что-нибудь из моего приданного…
— Даже не думай! Это твое будущее! — отрезал староста. — Сделаем так. Подготовь-ка мне таких полотен штук пять. Я попробую через знакомых купцов их сбыть, чтобы выручить часть суммы на привилегию.
За неделю я приготовила все то, что он просил. Правда пришлось вновь ехать в лекарскую лавку, но это уже староста сделал без меня.
Я занялась пока вязанием. Хотела подготовить приданое для малыша. Пока дядюшка не решит вопрос с деньгами, не стоит тратить напрасно деньги на покупку ткани, мыла и других нужных для этого веществ.
Я не задавала вопросов ему относительно водонепроницаемых тканей, а через неделю он выложил мне на стол двести рублей.
— Откуда! — спросила и восхищенно выдохнула.
— Все пять скупили и попросили ещё сделать… Но вот, что я тебе скажу, доченька. Нельзя без привилегии продавать, за это и наказать могут. Значит, следует ехать в город, а если не получится там, то в Москву…. Не переживай, боярышня, что-нибудь придумаем! — и сказано это было с такой уверенностью, что я поверила Феофану Алексеевичу.
Нанка *— грубая, плотная хлопчатобумажная ткань желтоватого оттенка или серая, шла на одежду бедняков.
Анна
Прежде чем с утренней зарёй отправиться в город, мы с дядюшкой принялись обсуждать, как преподнести наши новшества. Губной староста наверняка заинтересуется, каким образом мы владеем составом, столь надежно защищающим ткань от влаги. Решили прибегнуть к хитрости: Феофан Алексеевич будет валить все на покойную жену, рассказывая небылицы о ее прозорливой бабушке, хранительнице древних тайн, неведомых миру. Дескать, старушка была грамотной, ибо ее семья нанимала учителя для сыновей, а она, была вольной слушательницей, присутствовала на занятиях вместе с ними.
Больше ничего путного и не придумали. Меня же дядюшка о сведениях и не расспрашивал, будто и сам догадывался обо всём. Недаром восемнадцатое столетие именуют эпохой Просвещения — Россия тогда переживала бурный взлет во всех областях жизни. Выдумывать небылицы о сгоревших во время пожара записях не стоило и пытаться. Во-первых, я была совсем мала, а во-вторых, кто бы стал спасать непонятные письмена? Большинство крестьян были неграмотны и нисколько об этом не горевали.
— Вот что, доченька, привилегию придется оформить на меня, — вдруг проговорил дядюшка. — Мала ты еще. Только с двадцати одного года женщинам дозволено их получать.
В голосе его звучали и волнение, и неловкость. Но винить дядюшку было не в чем — таков был порядок. Я лишь улыбнулась и ответила:
— Вы с Марфой — моя семья. Кому же еще доверять, кроме вас?
— Значит, по рукам! — подытожил староста.
В Кострому мы выехали спозаранку, и к десяти часам уже стояли перед губной избой. У дверей толпились трое крестьян. Еще по дороге дядюшка предупредил, что сам староста выходец из мелкопоместных дворян и зовут его Захар Матвеевич Красильников. Ждать долго не пришлось, и вскоре нас провели внутрь губной избы.
Кабинет старосты дышал стариной и властью. Тяжелые дубовые панели, покрытые лаком, отражали тусклый свет одинокой лампы, стоявшей на массивном письменном столе.
За столом, в кресле с высокой спинкой, обитой выцветшим бархатом, восседал сам губной староста — мужчина средних лет с суровым взглядом, внушительным животом и аккуратно подстриженной бородкой. Его лицо, изборожденное морщинами, свидетельствовало о годах, проведенных на посту, годах, наполненных ответственностью и принятием сложных решений. На столе, среди хаотичного вороха пергаментных свитков, гусиных перьев и чернильниц, лежал увесистый том Губного устава. Этот закон регулировал практически все аспекты жизни в окрестных деревнях и весях, от налогов и земельных споров до наказаний за разного рода преступления.
Губной староста был не просто чиновником, он был в некотором роде судьей, защитником и блюстителем порядка. Его слово имело вес, а решения нередко определяли судьбы людей. В углу кабинета, возле массивного шкафа, забитого фолиантами, стоял окованный железом сундук. В нем хранилась печать старосты и другие важные документы. На стенах висели портреты предшественников, а на самом почетном месте красовался портрет царя-батюшки.
Запах старого дерева, пергамента и ладана наполнял комнату, создавая ощущение уединенности и таинственности. Увидев земского старосту, мужчина поднялся со стула и приветливо воскликнул:
— Феофан Алексеевич, дружище, ты какими судьбами здесь? — похлопывая его по плечу, спросил хозяин кабинета.
— Дело у меня к вам, барин. Привилегию следует получить, только не знаю где?
— Привилегию, говоришь? И что же ты такое сотворил, что тебе понадобилась привилегия?
— Состав, который не дает одежде мокнуть под дождем….
Недоверчивый взгляд скользнул по лицу Феофана.
— И откуда же ты прознал про этот состав?
— Так ведь жинка моя покойная, царствие ей небесное, многое знала. Бабка ейная* ведьмой была и много чего записывала, а Лукерья мне рассказывала.
— Что же раньше-то не стал просить привилегию? — все же поинтересовался губной староста, хотя было видно, что он не поверил ни единому слову Феофана.
— Да когда было, Захар Матвеевич? Сначала жинка болела, потом траур держал, а позже и вовсе решил, что оно мне и не надобно. А тут новая супружница на сносях, вот и решил малость подзаработать.
— Думаешь, сможешь сделать?
— Так мы образец с собой привезли, барин. Извольте посмотреть!
— Что требуется для этого?
— Лохань с водой, будьте добры, да ковшик.
Ковшик нашелся сразу, а вот лохань пришлось одолжить в соседнем доме. Дядюшка держал кусок ткани, а я поливала ее водой. Вода скатывалась, как с гуся вода, и это не метафора. Захар Матвеевич подошел и погладил то место, куда я только что лила воду. Ткань осталась слегка влажной, но не промокла.
— Ай да Феофан, ай да молодец! Надо же такое придумать! — восхищался губной староста, а я молча наблюдала за представлением. — Да ты, Феофан Алексеевич, даже представить себе не можешь, что на это скажет царь батюшка. Если чутье меня не подводит, то привилегию может забрать государство, а это — большие деньги… Я обязательно похлопочу… Но ты, надеюсь, понимаешь, что тут без взятки дело не провернуть…
— Да о чём вы говорите, Захар Матвеевич, это же верное наказание! Указ «О воспрещении взяток и посулов и о наказании за оное» от 1714 года помните? Ведь так и до плахи доиграться можно! — вспылил дядюшка, и я невольно разделяла его опасения. — У меня дочь на попечении, да жена вот-вот разродится, не пойду я на такую гниль.
— Тогда ничем не могу тебе помочь, Феофан Алексеевич! — хмуро и холодно бросил губной староста.
Он тяжело опустился в кресло, сложив руки на необъятном брюхе.
Мы, молча перевязав ткань, направились к выходу. Дядюшка уже коснулся ручки двери, когда за спиной прозвучало:
— Узнаю, что торгуешь без привилегии, познаешь всю прелесть телесного наказания! Я тоже умею быть злым, Феофан! Ступай! — он осклабился, и в этой злобной ухмылке промелькнуло нечто отталкивающее.
Выйдя из губной избы, решили заглянуть в ближайшую харчевню. Нужно было перекусить и хоть немного успокоиться, иначе до дома не добраться. Голод и холод — скверные попутчики, вытягивающие последние силы.
Вскоре набрели на харчевню, в народе прозванную «У дороги». Вывеска, изрядно потрепанная временем и непогодой, тем не менее, обещала наваристые щи, горячие пироги и прочий нехитрый, но сытный крестьянский харч. Пронизывающий ветер, казалось, добрался до самых костей, и мысль о тепле и сытости приятно согревала изнутри.
Нас встретила дородная хозяйка с румяными щеками и добрым взглядом. Она проводила нас к свободному столу у окна, из которого открывался вид на главную улицу и одинокую церковь, маячившую на горизонте. За окном заморосил мелкий, противный дождь, а в харчевне было тепло и уютно.
Принесли обед, на который мы набросились, словно не ели несколько дней. Все было необыкновенно вкусно! Насытившись, я взяла в руки кружку горячего чая и взглянула на дядюшку.
— Что же теперь делать? Захар Матвеевич явно хотел поживиться за наш счет, а коли мы отказались, злобу затаит… Наверняка, свой процент уже заложил в цену…
— Ты права, Аннушка, да вот только мыслишка одна меня посетила. Боюсь, после моего признания серчать будешь, но всё же расскажу…
Немного помявшись, Феофан Алексеевич сообщил, что тайная канцелярия велела ему приглядывать за мной, как за единственной наследницей Феодосии Морозовой, обвинённой в приверженности старообрядничеству. Более того, по домыслам дядюшки, я, как-никак, королевских кровей, а за такими всегда глаз да глаз нужен.
— Не верили они, что дед твой и отец не водились со старообрядцами, вот я и слал каждый раз отчёт, что ты ни с кем не общаешься, даже с соседскими ребятишками. Так спокойнее было.
— Значит, выходит, ты из-за меня на Марфе женился? — признание дядюшки больно задело. Я не стала закатывать истерику и реветь, словно белуга, на всю харчевню, но обида подступила комом к горлу.
— Что ты такое говоришь, Аннушка! Марфушу я люблю всем сердцем. Ещё в молодости на неё заглядывался, да родители воспротивились, не захотели, чтобы я на сироте женился. Хорошо, твой дед её приютил. Ох и красавица она была в то время! — глаза у мужчины загорелись, а на щеках проступил румянец.
— Я не в обиде, дядюшка, что ты отсылал донесения обо мне, только в следующий раз, пожалуйста, предупреждай заранее! В тот раз про портниху хотел рассказать, да так и промолчал…
— Забыл, наверное, — он погладил свою густую бороду. — А что рассказывать-то? Влюблена она была в Ивана Глебовича, а тот выбрал твою бабушку! Так замуж и не вышла. А ты на деда чем-то похожа, видимо поэтому и встречаться не захотела. Отец с матерью светловолосые были, в бабушку Глеб пошёл, а у тебя словно спелая пшеница, как у деда, даже губу так же прикусываешь, когда нервничаешь…
— Ты хочешь этому Андрею Александровичу отправить письмо, в котором напишешь о нашей выдумке?
— Верно мыслишь. Идти только будет седмицу, а потом или сам пожалует, или кого пришлет. Хорошую вещь ты придумала, доченька. Ежели разобраться, из такого материала можно служивым одежду шить, чтоб не промокала, да мало ли на что она ещё может сгодиться⁈
Ейная* — просторечное притяжательное местоимение 3-го лица, сниженное к литературной форме «её»
Мздоимство — взятка должностному лицу за полномочное действие.
Анна
Мы вернулись домой из города, теша себя надеждой, что письмо успеет дойти вовремя и ответ придет не ранее, чем через пару седмиц. Но судьба распорядилась иначе. Кто бы мог вообразить, что ночной визит купца, настойчиво молившего продать ему три полотна непромокаемой ткани, обернется появлением агента тайной канцелярии?
Дядюшка, помня наставления губного старосты, старался держаться в стороне, не навлекая на нас лишнюю беду. Но заветные полотна, словно магнит, притягивали незваных гостей, и купец, пусть и ценой неимоверных усилий, добился своего, выкупив три изделия. Мне следовало насторожиться после слов Феофана Алексеевича о неусыпном надзоре, но, не привыкшая к подобному в моем родном мире, я и помыслить не могла о масштабах слежки.
Уже на следующий день, едва приблизился час обеда, у ворот остановилась карета без герба, оттуда спустился молодой мужчина, чье лицо до боли казалось знакомым, спешился и шагнул к дому. Увидев эту зловещую процессию из окна, я пулей влетела в свою комнату, словно загнанный зверь, не желая показываться на глаза. Сердце предчувствовало беду, но разум отказывался принимать столь мрачную реальность. Если начнут допрашивать, сошлюсь на возвращение памяти после пожара и внезапно нахлынувшие озарения…
Томительное ожидание не продлилось долго. Минут через пятнадцать в дверь постучала Настя, крестьянская девушка, которую приютил староста. Ее лицо, изрытое шрамами после перенесенной оспы, часто служило поводом для насмешек, и многие звали ее Рябой. Но не я! Она не виновата в том, что выжила после страшной болезни…
— Барышня, там вас староста кличет! — сообщила она, как только я отворила дверь. — В малой гостиной он с расфуфыренным господином.
Как и большинство крестьян, Настя не питала любви к господам.
— Гость еще в доме?
— Да, барышня, и уезжать не собирается. Видела, как Антипка распряг коней.
Сбежав вниз по лестнице, я застала за столом того самого дворянина, чей визит однажды уже заставлял меня прятаться.
— Здравствуйте, господин! — с притворным смирением поздоровалась я, склонив голову, как подобает воспитанной девице, но исподтишка продолжала изучать незнакомца. Красив, чертяка!
Он был на редкость привлекателен. Слава богу, что не напялил на голову белый парик, столь любимый аристократами XVIII века. Его густые, смоляно-черные волосы небрежными волнами ниспадали на плечи, подчеркивая высокий лоб и выразительные скулы. В карих глазах таилась загадочная смесь меланхолии и огня, одновременно притягивавшая и отталкивавшая. Он казался воплощением бунтарского духа, заточенного в оболочку классической мужественности. Впрочем, чего еще ждать, учитывая его работу?
И дело было не только во внешности. Аристократом его делала сама манера держаться. Каждое движение было отточено, в каждом взгляде читалось осознание собственной значимости. При этом он скорее походил на хищника, выслеживающего свою жертву.
Андрей Александрович предпочел простой, темный камзол вычурным шелкам и кружевам, коими щеголяли иные представители знати. Пусть мне и не доводилось часто видеть дворян, я могла с уверенностью сказать, что этот намеренный аскетизм лишь подчеркивал его индивидуальность.
Честно признаться, он мне нравился… очень нравился. Это был не надменный индюк, как губной староста, а человек дела.
— Аннушка, знакомься. Это Андрей Александрович Покровин. Он приехал, скажем так, по наши души, — слегка поморщившись, представил его дядюшка, не упомянув, впрочем, ни слова о харчевне.
Теперь мне стало понятно, что это и есть тот самый дворянин, который то и дело следит за мной. Как говорится, если не можешь избавиться от назойливого человека, лучше взять дело в свои руки.
— Мне очень приятно видеть вас, Анна Глебовна. Давно мечтал с вами познакомиться.
«Ага, ага! Как будто я не знаю, зачем ты здесь на самом деле!»
— Мне тоже, Андрей Алексеевич. Какими судьбами в наших краях? Вы, как я понимаю, прямиком из Москвы?
Мужчина бросил странный взгляд на дядюшку, затем на меня, но быстро совладал с собой.
— Да, породу не пропьешь! — почти шепотом произнес он, однако я услышала.
— Скрывать не стану, Анна Глебовна. Мы следили за вами как за наследницей некогда знаменитой боярыни Феодосии Морозовой. Это не прихоть, а приказ самого императора. И последние события, происходящие в вашем доме, вызывают у нас крайнее удивление. Не поделитесь секретом, как вам удается изобретать такие вещи, как этот водонепроницаемый материал?
— Секрета здесь нет. Я ничего не помню о своей жизни до пожара, в котором погибли мои родители. Первые мои воспоминания связаны со встречей с Марфой, нашедшей меня возле пепелища. Вскоре я заговорила, чем немало удивила нянюшку, а дальше все было как у всех детей: игры, учеба, вышивка, шитье, вязание, готовка… С тех пор как мне исполнилось четырнадцать, в голову стали приходить разные мысли, и некоторые из них я воплотила в жизнь, убедившись, что эти идеи несут в себе нечто новое…
— Например?
— Мне приснились земляные яблоки, и я поняла, как их готовить, какие блюда из них можно сделать и как они могут спасти крестьян от голода, заменив хлеб.
— Так и с материалом у вас получилось?
— Да! Правда, разглядывая образцы, вдруг поняла, что от воды можно защититься не только кварцами, но и медным купоросом. Хотя без мыла все равно никуда. А что такое купорос — убей, не знаю! — она пожала плечами, словно сбрасывая непосильную ношу этого знания.
Я, конечно, знала, что это за вещество, но сейчас мне следовало убедить сотрудника тайной канцелярии в том, что в мою голову порой влетают мысли, смысла которых я не понимаю.
— А губной староста на вас жалобу накатал! — усмехнулся он.
— Жалобу? — в унисон воскликнули мы с дядюшкой.
— Андрей Александрович, да он же нам предлагал взятку дать, чтоб привилегию получить, а мы отказались. Не по уставу это, я не из тех, кто мздоимством промышляет, — возмутился дядюшка. — Тем более, мы вам письмо написали и ответа ждали через две седмицы.
— Успокойтесь, Феофан Алексеевич! Губной староста давно уж у нас под колпаком. Из Костромы на его деяния жалоб — пруд пруди! — нахмурившись, сообщил гость. — Так вот, донёс он, что в вашем доме, дескать, хранятся записи ведьмы, вашей покойной супруги, в которых много полезного для державы нашей. Но и это ещё не всё! Загорелось ему самому наладить производство водонепроницаемого материала.
Староста недовольно сморщился.
— Вот стервец, а каким благодушным прикидывался! Прошу прощения, ваше благородие, да что поделаешь, вырвалось. Не станешь же объяснять, что дочери в голову всякое взбредёт. Но, как вам известно, мы и не думали ничего скрывать.
— Та же история, что и с Андреем Константиновичем Нартовым, — задумчиво погладил подбородок мужчина.
Фамилия показалась знакомой, где-то я о нём читала, но вспомнить не могла.
— Уж не тот ли это Нартов, что личный токарь у царя-батюшки? — поинтересовался дядюшка.
— Вы и о нём слышали? — удивлённо вскинул бровь гость.
— Так газеты читаем, барин! — довольно отозвался Феофан Алексеевич.
Господин Покровин задумчиво постучал пальцами по столу. Казалось, он провалился в какие-то свои мысли, пока тишину не нарушил голос Марфы. Я и не заметила, как она появилась. Вошла неслышно, может, мы просто не услышали стука. Кто ж теперь поймёт, все увлечены своими думами!
— Прошу к столу, барин, не побрезгуйте.
Мы прошли в столовую. На столе чего только не было: и буженина, и запечённая рыба, и рассыпчатая гречка. Когда только всё успели приготовить? Но взгляд Андрея Алексеевича приковала отварная картошка, щедро посыпанная свежим укропом.
Ещё летом я упросила Антипку сколотить деревянные ящики по размеру подоконника. Установив их на кухне, я натаскала земли с огорода и засеяла укропом. То же самое сделала и в старой избе. И теперь у нас к столу всегда была свежая зелень.
— Однако! — удивился он и посмотрел прямо на меня.
Я же поспешно опустила голову, изо всех сил стараясь не улыбнуться. Такое у него было растерянное лицо.
— Кушайте, барин, на здоровье! — ответила я и отошла в сторонку.
Не положено женщинам сидеть за одним столом с мужчинами, когда в доме гость, будь то богатый дом или крестьянский.
Пока барин обедал, Марфа стояла поодаль, приглядывая за гостями, готовая подать нужное или убрать грязную посуду…
— Иди-ка ты, Аннушка, к себе в комнату, мы с Настенькой и сами управимся.
Я надеялась, что на этом все вопросы закончатся. Но, как говорится, надежда умирает последней. И после ужина в мою комнату заглянула Настя и попросила спуститься вниз.
— И что он к вам, барышня, привязался? Позови, говорит, боярышню! — проворчала девушка.
— А дядюшка там?
— А как же? Цельный (простонаречье) день от него не отходит. Они сейчас в кабинете.
Кабинет Феофана Алексеевича находился на первом этаже. Спустившись, я постучалась и сразу открыла дверь. За столом сидел наш гость и что-то писал, а дядюшка расположился на стуле.
— Анна Глебовна, голубушка, а что ещё вы можете рассказать? Какие интересные мысли посещали вашу прелестную головку?
Не знаю почему, но у меня сорвалось слово «нефть». Видимо, это было связано с тем, что мне для состава нужен был парафин, который я заменила содой, вот и заклинило.
— Вы странно произносите это слово, барышня. Его недавно ввели и используют для обозначения горного, или земляного масла, а правильно говорить — «нефт».
Да, такого ответа я не ожидала. Нефть, насколько я помнила, стала известна в России при Петре Великом только в 1723 году. Но Андрей Александрович почему-то улыбнулся. А я застыла от страха, боясь, что обо мне подумают.
— Месяц назад император подписал мирный договор с Персией. По нему к России отошли южное и западное побережья Каспийского моря, в том числе города Дербент, Баку, Решт и провинции Ширван, Гилян, Мазендеран и Астрабад. — Удивительно, что вам это уже известно. Эти сплетни только в будуарах и обсуждают. Теперь я уверен, что вы непростая девушка, в вас есть определенный дар. Завтра выезжаем в Москву, а там как сложится, может, придётся ехать и в Санкт-Петербург.
Анна
Поздняя осень. Свинцовые тучи, словно тяжелая ноша, нависли над самой землей, грозя разродиться ледяной моросью. Ветер, горький от запаха прелой листвы и сырой земли, с яростью срывал последние золоченые листья с дрожащих ветвей, устилая ими мокрые тропы. Редкие фигуры односельчан, кутаясь в теплую одежду, спешили по своим неотложным делам, словно прячась от неуютного дня. В их лицах читалась усталость и смутное предчувствие близкой зимы. Холод, пронизывающий до костей, рождал лишь одно желание — поскорее укрыться в спасительном тепле родного дома.
Мелкий осенний дождь сонно барабанил по стеклам, а в доме царили тепло и уют. За окном, под заунывный шелест мокрых листьев, гонимых ветром, а в моем маленьком убежище царили, уют, тишина и покой. Аромат свежезаваренного мятного чая, словно мягкое покрывало, окутывал комнату, рождая чувство умиротворения.
Проснулась я сегодня довольно рано, словно душа предчувствовала последние мгновения безмятежности. Жизнь моя, казалось, готовится к новому крутому виражу, и сердце, вопреки всему, томилось в ожидании перемен.
Тихий стук в дверь нарушил тишину.
— Входи, нянюшка, я не сплю! — отозвалась я, безошибочно узнавая ее поступь.
— Что это ты так рано вскочила, боярышня? — улыбнулась она, переступив порог.
— Чует мое сердце, нянюшка, не скоро я обратно домой попаду…
— И чего это за мысли у тебя в светлой головушке? Все образуется, милая. Феофан Алексеевич с тобой поедет, да и, наверняка, подберут какую-нибудь даму для сопровождения. — Зачем? — удивленно выдохнула я, широко раскрыв глаза. — Я ведь не маленькая!
Впрочем, удивление тут же сменилось пониманием. Незамужней девушке не пристало оставаться наедине с мужчиной, если рядом нет опекунов, родителей или, на худой конец, благообразной вдовы- компаньонки, берегущей честь девушки.
— Вижу, вспомнила мои наставления! — с теплой улыбкой заметила Марфа.
— Нянюшка, а как же ты? Ведь на сносях, как одна в доме останешься?
— Можно подумать, я первая такая! — отмахнулась она. — Многие бабы одни дома сидят, пока мужики по делам разъезжают. Не сахарная, не растаю… Ты лучше скажи, вещи все собрала?
— Собрала! Да вот о чем я подумала… Раз он везет меня в Москву, то, наверное, тамошние дамы одеваются совсем иначе? Может, мне только сменную одежду с собой взять?
— Я тоже об этом подумала, Аннушка, и велела Феофану купить тебе платья в столице, а выбирать он умеет. Когда уезжать будете, даст тебе немного денег на первое время. А там, если что, спишемся.
Как только кукушка на часах прокричала шесть раз, стало понятно — сейчас проснется наш гость.
В моей прошлой жизни родиной часов с кукушкой считалась немецкая земля Шварцвальд. Первые такие часы были изготовлены местными умельцами в период с 1740 по 1750 год. В этом же альтернативном мире, где я оказалась, они появились еще в конце XVII века, а в начале XVIII их уже вовсю делали тульские мастера, вроде крестьянина Алешки Попова. Теперь такие часы можно было увидеть почти в каждом доме, что меня несказанно радовало.
Собрались мы быстро. После завтрака все втроем уселись в карету Андрея Александровича и отправились в путь.
— Долго ли нам до Москвы добираться, барин? — поинтересовалась я.
— К вечеру третьего дня там будем, надеюсь! — благодушно ответил Андрей Александрович.
— Да как же так-то, ваше благородие? Чай, не близкий свет, чтоб так быстро добраться?
— Не удивляйся, Феофан Алексеевич, на станциях коней менять будем, чтоб быстрее доехать. Не нравится мне эта погодка, как бы ливень не хлынул, а то и застрять можем.
Не буду рассказывать обо всех ухабах и тряске этих двух с половиной суток в карете, но все же мы добрались до Москвы. Уставшей и измученной трудной дорогой, мне хотелось только умыться теплой водой и завалиться спать, а потом можно было подумать и об еде, и обо всем остальном.
Остановились мы в Немецком гостином дворе, который заменял собой гостиницу. За все платил Андрей Александрович, а я и не возражала — ведь это он вытащил нас в столицу. Точнее сказать, в бывшую столицу — сейчас это гордое звание принадлежало Санкт-Петербургу. Впрочем, многие вопросы по-прежнему решались в Москве, как я знала из истории моего мира.
Вскоре я оказалась в меблированных комнатах — этаких апартаментах с обстановкой. Тяжелые дубовые панели покрывали стены до самой середины, а выше — простая побелка. Вдоль стен стояли массивные шкафы с резными дверцами, за которыми скрывались стопки полотенец, скатертей и прочего домашнего текстиля. В углу стояла широкая кровать, а напротив — маленькая комнатка с умывальником и… о чудо! — специальное кожаное кресло, под сиденьем которого скрывалась фарфоровая ваза. Прообраз унитаза!
В воздухе витал запах воска и свежевыпеченного хлеба, смешиваясь с легким ароматом лаванды, доносившимся из небольшого мешочка, подвешенного у окна. Порядок здесь наводила прислуга, гости могли выпить чаю или заказать небольшой перекус, но обеды в подобных заведениях не предлагали, что меня несколько удручало. Впрочем, небольшой перекус входил в оплату комнаты.
Прислуга принесла горячей воды, искусно смешав её с прохладной, и помогла высвободиться из плена платья. Влажная ткань коснулась кожи, смывая усталость дня. Едва голова моя коснулась мягкой подушки, сон накрыл меня волной, унося в беспамятство.
Пробуждение наступило с тихим, настойчивым стуком в дверь.
— Кто там? — пробормотала я, ещё не вполне очнувшись.
— Аннушка, пора вставать. Андрей Александрович прибыл, господин Сладков Фёдор Юрьевич ожидает.
— Дядюшка, сейчас буду готова!
— Спускайся вниз, мы будем там тебя ждать…
Вскочив, я плеснула на лицо остывшей водой, пытаясь прогнать остатки сна. Моих вещей нигде не было видно.
— Что за напасть? — возмутилась я, разыскивая свой скромный гардероб.
Распахнув дверцы шкафа, я обнаружила, что прислуга бережно развесила мой нехитрый скарб на вешалках.
— Зря только на девочку накинулась, — пробормотала вслух, пристыженная. — А ведь могла и не позаботиться, и явилась бы я на встречу в мятом платье.
Собравшись в спешке, спустилась вниз, где меня уже ждали одетый с иголочки Андрей Александрович и дядюшка. Барин выглядел безупречно: свежевыбрит, в новом костюме, но усталость залегла тенями под глазами. Видно было, что ночь не принесла ему покоя.
Заметив мой вопросительный взгляд, мужчина улыбнулся.
— Анна Глебовна, мы отправимся в ближайший трактир, слегка подкрепиться. Место это простое, купеческое, но кухня отменная. Я сам туда частенько заглядываю.
Кто бы ни был этот Андрей Александрович, чувствовалось, что титул его выше купеческого.
В ответ я лишь кивнула, не находя слов.
Таверна оказалась неподалеку, и после скорого, но сытного перекуса мы направились на встречу с «весьма важным человеком», как выразился господин Покровин.
Дом государственного учреждения, выстроенный из белого камня, выглядел строго и сдержанно, лишенный вычурной роскоши, которая войдет в моду десятилетия спустя. Небольшие окна едва пропускали свет. Здание не привлекало особого внимания прохожих, хотя именно здесь вершились судьбы, выдавались привилегии.
Мы вошли внутрь и поднялись на второй этаж. Приемная была пуста, и нас провели прямо в кабинет. Но и здесь, как ни странно, никого не оказалось. Я окинула взглядом помещение.
Окно, выходящее на оживленную торговую площадь, щедро заливало светом полированный дубовый пол, украшенный цветастым ковром с геометрическим узором. На подоконнике, словно небрежно забытый экспонат, стоял глиняный горшок с геранью, чьи алые цветы контрастировали со сдержанностью интерьера. В центре комнаты возвышался массивный прямоугольный стол, вокруг которого стояли стулья с высокими спинками, обтянутые грубым сукном темно-зеленого цвета. Вдоль стены выстроился шкаф, доверху набитый папками с документами. Ничего лишнего.
Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет быстрым шагом вошёл мужчина средних лет в белом парике и камзоле нежно-голубого цвета, расшитом серебряными нитями.
— Долго же вы спите, господа! — недовольно произнес он. — Слушаю вас, Андрей Александрович.
— Федор Юрьевич, позвольте представить вам однодворку Анну Глебовну Морозову и её опекуна, Феофана Алексеевича Дубровина, земского старосту.
— Анна Глебовна, перед вами председатель Государственного совета, Фёдор Юрьевич Сладков. Именно он передаст вашу просьбу министру внутренних дел, а тот — на рассмотрение Императору Всероссийскому.
— Доброе утро, Фёдор Юрьевич!
— Доброе, доброе! Вчера Андрей Александрович испросил аудиенции, рассказывал о вашей просьбе… Говорил, что вы умница, каких свет не видывал…
Я украдкой взглянула на господина Покровина, а он стоял красный, как рак. Значит, и вправду хвалил.
— На Андрея Александровича столь бурные эмоции были совершенно не похожи, отчего его внезапный всплеск меня немало озадачил. Что же могло привести его в такое волнение? — мужчина лишь хмыкнул, прикрывая усмешку.
Всё происходящее в кабинете он воспринимал как тщательно поставленный спектакль одного актёра. Ну что ж, если так, он готов был вступить в игру.
— Я ничего предосудительного не сделала, ваше благородие, — проговорила я, потупив взор и спрятав улыбку, — лишь придумала, как сделать ткань непромокаемой…
— Ну вот, Андрей Александрович, а ты расхваливал эту молодую девицу, а она всего-то изобрела водонепроницаемую ткань…
Тут лицо господина Сладкова вспыхнуло багровыми пятнами, словно его окатили кипятком. Неловкость, как густой туман, окутала пространство между всеми присутствующими. Он, стараясь скрыть смущение, нервно поправлял шейный платок, но предательские пятна выдавали его с головой. Слова застревали в горле, сдавливая его словно ком, мешая свободно дышать. Под пристальным взглядом напротив его щеки горели как в огне.
— Вы сказали, непромокаемая ткань? — хрипло спросил он.
— Да, я придумала состав, вернее, несколько вариантов. В таком случае ткань прослужит около года, но предупреждаю, после стирки она может частично утратить свои свойства. Чтобы сделать ее совершенно непромокаемой, нужен каучук, тогда изделие прослужит гораздо дольше.
— Доказать сможете?
— Конечно, у нас с собой образец.
Я вопросительно посмотрела на дядюшку, и он тут же извлек из своей заплечной холщовой сумки отрез ткани, тот самый, что мы предлагали купцам. Именно такой тканью обычно укрывали товар на ярмарках, защищая от дождя.
Господин Сладков, взяв его в руки, внимательно осмотрел со всех сторон и с нескрываемым удивлением взглянул на нас.
— Ткань как ткань, что в ней особенного?
— А вот что, попросите открыть окно, барин!
— Андрей Александрович, будьте любезны, помогите девице.
Господин Покровин распахнул окно настежь. Я взяла материал и протянула руку с ним в проем, выставив ткань прямо под проливной дождь. Подержав так минуты три, я встряхнула ткань и передала ее обратно хозяину кабинета.
— Теперь можете потрогать ее со всех сторон. Та сторона, что побывала под дождем, будет лишь слегка влажной, а другая — совершенно сухой.
Господин Сладков, даже не дослушав, торопливо провел ладонью по материалу.
— Она действительно слегка влажная! — удивленно констатировал он.
— А если ткань обработать еще и каучуком, то хватит надолго.
Фёдор Юрьевич опустился в кресло и надолго погрузился в молчание. Затем, подняв голову, он впился в меня изучающим взглядом. Его взор был пронзительным до такой степени, что я почувствовала себя обнажённой, беззащитной перед ним, словно он мог прочесть все мои мысли, увидеть все мои секреты, погребенные глубоко внутри.
— Есть еще что-то, чем я мог бы заинтересоваться?
Ответ прозвучал одновременно с двух сторон.
— Да!
— Нет!
Представьте себе, я ответила «нет», сама не понимая почему. Меня словно окатили ледяной водой, и какая-то необъяснимая тревога начала сковывать изнутри.
Андрей Александрович удивленно посмотрел на меня.
— Анна Глебовна, вы что-то говорили о нефти…
Анна
Я бросила на Андрея Александровича сердитый взгляд исподтишка, осознавая, что идти на попятную поздно. Пришлось признаться самой себе, что зёрна мыслей о нефти всё-таки проросли в моей голове.
— Итак, что же вы можете сказать о нефти? — вопрос господина Сладкова прозвучал, как выстрел.
"Ну и дура же я!" — пронеслось в голове. Сболтнула, не подумав, а теперь выпутывайся, как знаешь. Заметив, как лицо хозяина кабинета омрачается тучами раздражения, я поняла, что нужно срочно придумать, как преподнести информацию.
— Эмм, господин Сладков, не знаю, говорил ли вам Андрей Александрович о… об особенностях моего мышления. Порой меня осеняют озарения, обрывочные и неясные. Вот и тогда, про нефт, — всего лишь эхо, отголосок: «керосин».
Сквозь прищур Сладкова на меня смотрели глаза пытливого следователя. "Не проведешь," — похолодела я.
— Не так-то ты проста, Анна Морозова, как пытаешься казаться. Строишь из себя бедную крестьянку. Вот только забыла ты, что речь твоя выдает в тебе не крестьянку, а образованную дворянку. Приодень тебя, да пусти на бал к знати — никто и не заподозрит в тебе опальную наследницу Морозовых.
Я молчала, не находя слов возражения против правды.
— Анна Глебовна, — он снова перешел на официальное «вы». — Мне, признаться, все равно, кто и что там шепчется, откуда в такой юной головке рождаются подобные мысли. Главное, сударыня, чтобы они пользу Отечеству принесли.
Он помолчал, наклонился ближе, и прошептал:
— Меня бояться не стоит. Я не причиню вам вреда. Но есть другие… те лизоблюды, что вьются вокруг трона нашего императора. Ничтожества, жаждущие власти.
Не знаю, что заставило меня поверить ему, но я решила открыться. Не рассказать всё, а помочь в конкретных вопросах.
— Я поняла вас, Федор Юрьевич. Нефт, что выходит на поверхность в Баку, после обработки может давать свет, как свечи. Ею можно будет освещать улицы города.
— Знаешь, как это сделать?
— Пока лишь теоретически. Нужны хорошие химики.
— Вот оно как…
Он задумчиво прошелся по кабинету, погруженный в свои мысли. Мы все замерли, не смея прервать его размышления.
Наконец, после тягостных минут, когда наши головы устали следить за его движениями, он остановился у стола.
— Хорошо, будет вам, госпожа Морозова, место, где вы вместе с химиками займетесь этой задачей… Помимо привилегии на водонепроницаемую ткань, на что еще выписывать?
Такой резкий скачок в разговоре застал меня врасплох.
— На изготовление стеариновых свечей.
— А об этом вы мне, барышня, не рассказывали.
Он отложил перо и вновь испытующе посмотрел на меня, требуя объяснений.
— Стеариновые свечи делают из мыла, а лучше — из жира. При определенной обработке из жира выделяется стеарин, из которого и делают свечи. Они будут намного дешевле восковых, и горят ярче.
— Образец есть?
— Пока нет, но будет.
— Откуда же тогда, барышня, такая уверенность, что они горят лучше восковых?
— Так она дома делала, когда восковые свечи закончились! Мы все их использовали, барин, ни одной не осталось. А сделать еще времени не было. Ждали мы через седмицу Андрея Александровича… не предполагали его быстрого приезда, вот и не успели изготовить новые! — вступился за меня дядюшка Феофан.
Господин Сладков недовольно посмотрел на старосту и перевел взгляд на Покровина.
— Андрей Александрович, увезите барышню с опекуном домой, там ей будет безопаснее. Глаз с нее не спускать! Через две седмицы дам ответ по привилегиям, в том числе и на изготовление стеариновых свечей. Только не подведите, сударыня.
— Так точно, Ваше сиятельство! — вытянулся Покровин перед хозяином кабинета.
— Анна Глебовна, я прощаюсь с вами, но вскоре нам придется встретиться вновь. Вы можете идти с опекуном, а Андрей Александрович задержится ненадолго. Мне нужно дать ему несколько заданий.
Мы вышли.
Барон Покровин
— Андрей Александрович, пока о ней — никому ни слова. Видать, и на земле русской явилась искра Божия, человек, способный Отчизне нашей процветание принести. Словно в грязной руде самородок золотой отыскали, и мы первыми свет его разглядели. Жаль, конечно, что женщина, но сталь в ней чувствуется, ум — как у мужей великих, подобных Исааку Ньютону, Готфриду Вильгельму Лейбницу или Галилео Галилею. Но дар Морозовой — тайна за семью печатями. Время придет, узнают о ней, но чем позже этот день настанет, тем нам спокойнее. Постараюсь до Государя достучаться, вопрос с привилегиями решить, минуя министра внутренних дел.
— Получиться ли?
— Надеюсь!..Ты для Анны отныне — тень, советчик, щит, опора во всем. Не подпускай к ней никого близко. Пруссия и Англия в последнее время рыщут вокруг, словно волки голодные, а нам это ни к чему. Выезжайте завтра с первыми петухами, а это деньги на расходы.
Хозяин кабинета отодвинул массивную картину, открывая за ней потайной сейф, где на всякий случай лежали мешочки с червонным золотом.
— Если что новое всплывет, сразу весточку почтой, но пиши завуалировано*.
— Там еще мутит воду мелкий безземельный дворянин — Захар Матвеевич Красильников, староста земской. Видел он образец ткани, боюсь, как бы не проболтался лишнего.
— Заставь его замолчать, не мне тебя учить. Не о себе, о России радеем*.
Выслушав наставления, я покинул кабинет. И вот, встретившись взглядом с янтарными очами своей подопечной, я увидел ее совершенно по-новому. Серо-карие глаза, в котором сочетались одновременно серый, зеленоватый и коричневый цвета, обрамленные густыми, темными ресницами, словно два самоцвета, манили в неизведанные глубины. Казалось, в них сокрыты ключи к тайнам мироздания. В них отражалась не только красота земная, но и мудрость, веками накопленная. Я чувствовал, что, разгадав её секрет, смогу обрести и главный секрет своей жизни.
Она была прекрасна.
Высокие скулы, тронутые легким румянцем, и пухлые губы идеальной формы, казалось, созданы для поцелуев и нашептывания сокровенных тайн. Тонкий, прямой нос придавал ее облику аристократическую утонченность.
Волосы цвета спелой пшеницы, ниспадающие волнами до плеч, игриво переливались в лучах солнца, проникающих сквозь оконные стекла. Легкая небрежность в прическе лишь подчеркивала ее естественную красоту, словно она не прикладывала ни малейших усилий, чтобы выглядеть столь неотразимо.
Она вопросительно взглянула на меня, и я смутился от затянувшегося молчания, оттого, что так долго ее разглядывал.
— Сейчас едем в гостевой двор, а завтра с утра отправляемся в Кострому. Подробности пока опущу. Здесь не место для разговоров, но непременно побеседую с вами о господине Сладкове на обратном пути.
— Дорога до гостевого двора неблизкая. Может, хоть в общих чертах скажете, к чему мне готовиться?
Молча выйдя из дома, я помог Анне Глебовне устроиться в карете, а затем занял место напротив. Староста уже был внутри.
Стукнув по стенке кареты, я дал знак кучеру трогаться в путь.
— Федор Юрьевич — человек неплохой, но будьте с ним осторожны. Он всей душой предан Отчизне, и ему, по сути, безразлично, откуда в вашей голове рождаются столь диковинные идеи. Но если он заподозрит хотя бы малейший интерес к вам со стороны иностранных держав, он вас уберет с дороги… Не сразу, конечно, но сделает непременно!
— То есть уничтожит? — произнесла она мелодичным голосом, в котором, однако, не звучало ни страха, ни колебания.
— Да.
— Почему-то меня это не удивляет, — ответила она. — Стоит ли мне опасаться чего-то еще?
— Не думаю, но в нашем деле предсказать что-либо наверняка невозможно. Хочу с вами поделиться мыслью. Полагаю, что изготовление тканей возьмет на себя казна, государство выделит на это средства, а вот остальными вопросами вы будете заниматься самостоятельно. И еще, все ваши записи, ежели таковые имеются, лучше передать мне на хранение.
— Нет у меня никаких записей, все в голове держу.
Завуалировано* — означает «скрытое, замаскированное или затуманенное». Часто используется, чтобы описать что-то, что не явно или неясно выражено, скрыто за каким-то обманчивым или запутанным образом.
Радеем* — форма глагола «радеть», который имеет несколько значений (устар.) В данном значении — заботиться о ком-либо, чём-либо, проявлять усердие, старание по отношению к чему-либо. Например: «радеть о деле».
Анна
Не стану утомлять подробностями возвращения В Кострому. Дорогу развезло так, что приходилось красться ночами, надеясь на слабый морозец, сковывающий расползшуюся грязь. Лишь на третьи сутки добрались до дома, измученные тряской и бессонницей.
Андрей Александрович остался в городе, а мы, перебравшись в нашу видавшую виды телегу, поплелись домой.
Как же сладостен воздух родного дома! Запах свежеиспеченного хлеба кружил голову, смешиваясь с терпким ароматом кислых щей — диковинный, но пленительный дуэт. Память мгновенно переносила в детство, в объятия сытости и покоя. Этот запах, словно якорь, удерживал меня в прошлом, всплывая при малейшем упоминании о ржаной муке или квашеной капусте. Марфа умела создать праздник из будней.
В избе царил мягкий полумрак, тепло сочилось из каждого угла. Солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески, расписывало бревенчатые стены причудливыми тенями. Нянечка колдовала у печи, а Настенька, словно маленькая помощница, крутилась рядом.
— Ох, родимые мои, как раз к обеду поспели! — причитала Марфа, хлопоча вокруг нас. Дядюшка то гладил ее по спине, то украдкой обнимал — соскучился по своей ненаглядной женушке. Мне было тепло и радостно смотреть на них.
После щедрого обеда Марфа, не удержавшись, принялась выспрашивать, где мы жили в Москве и с кем вели разговоры. Дядюшка Феофан, словно на духу, выложил все, упомянув и господина Красильникова, который, как оказалось, был на примете у начальства.
— Батюшки, совсем из головы вылетело! Он же на второй день после вашего отъезда заявился…
— Что ему было нужно? — недовольно пробурчал дядюшка, настороженно прищурившись.
— Сначала тебя спрашивал, Феофанушка, потом об Аннушке поинтересовался, а уж после и про материал, что воду не пропускает, все допытывался, нет ли у меня в запасе.
— Надеюсь, ты ничего ему не дала?
— Ты меня совсем за дуру держишь, Феофанушка?! — обиделась няня. — Я сразу поняла, что дело нечисто. Уверена, он про вас выспрашивал, а сам прекрасно знал, что вы уехали. Я ему возьми и скажи, что все вы с собой в столицу увезли, светлости показывать. Специально так сказала, чтоб отвязался, окаянный…
— Правильно сделала, родная! — похвалил дядюшка.
— Пытался, правда, припугнуть, мол, без привилегии ткани готовите, за это накажу. А я разозлилась и говорю, что заранее, мол, заготовили, надеялись привилегию получить, а теперь все увезли, ничего нет. Тут он стращать начал, стражников, говорит, сейчас напущу, все сундуки перетрясут, не припрятано ли чего. Тут меня уж совсем понесло… Помню, ты рассказывал, что для всякого дела документ нужен, вот я его и попросила…
Я украдкой взглянула на дядюшку. Ему явно не нравился рассказ Марфы. Взгляд его стал пронзительно холодным, губы поджались в тонкую, почти незаметную линию презрения. А нянечка продолжала:
— Как он на меня после этих слов закричал! А я спокойно говорю: «Я не крестьянка, дом и земля мои, никому ничего не должна!» А потом и крикнула Антипу, чтоб выкинул его из дома. Он, недолго думая, взял того за шкирку и выставил за дверь…
— Погорячилась ты, ладушка. Все же дворянин, хоть и мелкий, как бы чего не вышло…
Я знала, что Марфа — женщина решительная, но, чтобы самого земского старосту за дверь выставить…, такого даже я не ожидала.
— Успокойся, дядюшка! С нами теперь Андрей Александрович, если что — ему пожалуемся.
К счастью, никто по наши души не явился, и мы немного успокоились. Три денька пролетели незаметно: я отходила после утомительной поездки. А на четвертый прибыл к нам сам господин Покровин.
— Доброе утро, Феофан Алексеевич, Анна Глебовна, хозяюшка! — поздоровался он, войдя в дом.
— Доброго утра, Андрей Александрович! Прошу, проходите. Может, чайку отведаете или чего покрепче?
— Нет, хозяюшка, благодарю, я только позавтракал. Хотел бы перекинуться парой слов с Анной Глебовной.
— Вы ведь понимаете, господин Покровин, что она девица незамужняя…! — начал было дядюшка, но гость остановил его жестом.
— У меня от вас, Феофан Алексеевич, секретов нет. Мы можем поговорить и в вашем присутствии.
Барин присел на соседний стул и внимательно посмотрел на меня.
— Анна Глебовна, я предложил бы вам, пока есть время, начать изготовление свечей, о которых вы упоминали. Как я понял из ваших слов в кабинете графа Сладкова, вы уже занимались этим. А там и привилегия подоспеет. Так что предлагаю не терять времени даром.
— Не будет ли, господин барон, проблем, если я начну все это делать, не имея на руках никаких бумаг?
— Да и губной староста в наше отсутствие наведывался, угрожал Марфе, все хотел заготовленную ткань забрать, — пожаловался дядюшка.
— Я всю ответственность беру на себя. В крайнем случае скажу, что это я вам приказал. А вы, Феофан Алексеевич, не переживайте, с ним уже работают. Больше он тут не появится!
Не хотелось, конечно, говорить ему, что он не имеет права мною командовать, я ведь не крестьянка. Но я сказала другое:
— Я не против, Андрей Алексеевич. Только дома этим заниматься не очень удобно. Хотя небольшую партию я могу сделать, чтобы показать вам, как они выглядят и горят. А там вы сами решите, подойдут они или нет.
— Итак, первую партию готовим здесь, а после постараемся ее реализовать. Коли все пройдет по плану, снимем небольшой домик в аренду и займемся делом всерьез! — провозгласил барон, его глаза горели нетерпением.
Я лишь безмолвно кивнула в ответ.
— Что для этого требуется?
— Основа — животный жир. Впрочем, можно использовать и мыло, оно ведь тоже из жиров состоит. Далее мне понадобится зода и… о, как кстати была бы лакмусовая бумага.
— Прошу прощения… это что еще за диковинка?
— Лакмусовая бумага — полоска, пропитанная соком лишайника. Она меняет цвет в зависимости от кислотности среды. В самом приготовлении она не участвует, но незаменима для определения кислотности конечного продукта.
— Я не алхимик, и постичь сие мне довольно сложно. Значит, отправляемся сейчас в город, — твердо заявил барон.
— Сейчас? — растерялась я, выглянув в окно. Мелкий, противный дождь моросил, словно нарочно, и покидать уютное тепло ради промозглого холода совсем не хотелось. Как говаривала моя матушка: «Хороший хозяин в такую погоду и собаку на улицу не выгонит!»
Взглянув на барона, я поняла — спорить бесполезно. Он уже загорелся идеей, и оставалось лишь смириться и одеться потеплее. К счастью, дорога между поселком и городом была хорошо утрамбована — основная артерия, соединяющая не только нашу обитель, но и более дальние поселения. Доехали мы с Андреем Александровичем довольно быстро до той самой лекарской лавки, где я уже покупала зоду и квасцы. Выскользнув из кареты, мы поспешили укрыться внутри.
За прилавком, как и прежде, восседал мужчина в годах, с седыми прядями, выбивавшимися из-под шапочки, и проницательными карими глазами. Создавалось ощущение, что никуда я и не выходила, и за стенами лавки все еще царит лето, а не поздняя, промозглая осень.
— А вот и вы, милая барышня! Помогли ли вам квасцы, что брали в прошлый раз?
— Благодарю, дедушка Михаил, они нас весьма выручили. Но на сей раз я пришла за иным. Не знаю, правда, найдется ли у вас то, что мне нужно…
— А ты спроси, может, и отыщется! — хитро прищурился старый лекарь.
— Мне бы лакмусовую бумагу… и нефт, ее еще «маслом земли» называют.
Господин Покровин удивлённо вскинул бровь, а я в последний момент вспомнила, что нефть прежде применяли как лекарство внутрь. И лишь много позже стало известно, что не всякая нефть годится для врачевания, особенно та, что богата метановыми углеводородами. Но до этого открытия оставалось еще целое столетие.
— С каждым разом вы удивляете меня все больше, Анна. Но что ж, сам лакмус у меня имеется, равно как и «земляное масло».
На прилавок легли несколько бумажных полосок, покрытых непонятным составом.
— Это сок черной смородины. От настоящего лишайника мы отказались — слишком велики затраты, да и не окупаются они.
— Тогда позвольте задать еще один вопрос?
— За спрос денег не берут! — усмехнулся дед. Ох, и лукавый же он человек, я была в этом убеждена. — Спрашивайте, красавица.
— Предположим, я напишу вам формулу. Сможете ли вы по ней создать вещество?
— Смотря какое, сударыня. Они все разные, тут нужен предметный разговор…
— Я вас поняла. Думаю, мы с вами общий язык найдем, — улыбнулась я. — Дайте мне, пожалуйста, еще зоды и бутылочку «масла земли».
Получив желаемое и расплатившись, мы вновь вышли под моросящий дождь и поспешили укрыться в карете. Оставалось лишь купить сала. Много брать не стоило — килограмма вполне хватит.
Сало имелось в каждой мясной лавке, поэтому мы не стали тратить время на поиски лучшего — для эксперимента подойдет любое. К обеду мы уже вернулись домой.
После трапезы мы с Андреем Александровичем направились в старый дом, где когда-то жили с Марфой. Дядюшка Феофан следовал за нами по пятам. Деревенский люд ведь такой — любят раздувать из мухи слона. А увидев меня наедине с мужчиной, наверняка уже наплетут небылиц и обвинят в непристойном для девушки поведении.
Анна
Почему, спросите, я не затеяла это в доме старосты, пока в каморке возилась с составом для ткани? Всё из опасения за Марфу. Помнила, как в прошлой жизни сестру мучил токсикоз, — не зря, видать, Сашенька, мой любимый племянничек, родился с волосами до плеч.
Как там дома? Что со мной сучилось в тот день? У мамочки больное сердце, как могло это происшествие повлиять на нее? Только бы все было хорошо! Справиться с моей потерей ей помогут сестра и братик.
Старый домишко протапливала, конечно, не так жарко, как основной, но вполне терпимо. Везде ящики с землей, а в них — зелень. Укроп, щавель, лучок, да даже редиска пробивалась в домашней теплице.
Печь затопила живо, дрова проверила — в достатке. Кто ж посмеет у земского старосты воровать? Феофан Алексеевич — человек справедливый, за правду стоит горой. За то и уважали его в селе.
— Я стану рассказывать, а вы записывайте или запоминайте, Андрей Александрович, как вам удобнее.
— Мне бы лучше смотреть внимательно, а записать после, — ответил он.
— Тогда приступим. Не зря я говорила о животном жире или готовом мыле. С него начинается первый этап. Берем жир, режем на десять-двенадцать кусков, шкуру срезаем и откладываем. — Я говорила, выполняя работу, объясняя каждое свое движение. — Заливаем кипяченой водой в пропорции примерно один к десяти. Только кипяченой! И кипятим, пока сало не оплавится. Как только растопится, добавляем два процента содового раствора и непрерывно помешиваем, пока не получится консистенция мыла…
— Кон… сис… тен… ци-я… Что это? — произнося по слогам, спросил барон.
— В данном случае — вязкость. Не как вода, а плотнее, наподобие густого меда… Вот и получили кустарное мыло. Теперь снова нагреваем и доводим до кипения. При нагреве мыло разлагается и образуются хлопья. Их нужно отделить. Смотрите, Андрей Александрович, вот они, всплыли. Аккуратно убираем.
Я тщательно все убрала.
— Замечу, после работы всю посуду необходимо промыть щелочной водой. Затем, даем отстояться, и через время получаем прозрачный продукт. Добавляем уксусную кислоту, но не обычную, а процентов семьдесят. Дозу точно не скажу, нужно опытным путем.
Барон, не отрывая взгляда от котелка, понимающе кивнул.
— Чтобы проверить кислотность, берем лакмусовую бумажку, что купили в лекарской лавке, и опускаем в жидкость. Смотрите, что получилось…
Я подняла бумажку — она покраснела.
— В принципе, чтобы не тратиться на лакмусовую бумагу, можно использовать продукты. Главное, чтобы бумага хорошо впитывала влагу. Раствор вишни в кислой среде даёт ярко-красный цвет, в щелочной — бледно-зелёный. Черника — розовый и тёмно-зелёный, свёкла — бордовый и жёлтый, морковь — бледно-оранжевый и жёлтый, краснокочанная капуста — зелёный и сиреневый. Просто выжать сок, окунуть бумагу и высушить. А потом употреблять по назначению.
— Чудеса, да и только! — воскликнул господин Покровин.
— Никаких чудес, Андрей Александрович, обычная химия… Теперь ждем, пока смесь отстоится два-три дня и отделится готовый стеарин.
— А как из него свечи делать? — заинтересовался барон.
— Нужно заказать формочки для свечей и фитиль. Фитиль можно свить из грубых хлопчатобумажных ниток. А формочки… примерно такие.
Я набросала угольком на дощечке обычную цилиндрическую форму свечи, добавив на рисунке съёмный крестик.
— А это зачем? — барон ткнул пальцем в крестик.
— Чтобы крепить фитиль по центру. Только так свеча будет гореть ровно. Желательно вначале раз окунуть фитиль в раствор и дождаться, когда немного подсохет, потом проделать это действие еще раз. И только после этого отправлять в формочку и заливать полностью.
— Не легче ли сращу фитиль в формочку и залить?
— К сожаленью, фитиль можно будет без труда вытащить из свечки, да и гореть он будет хуже, вед не успеет хорошо пропитаться стеарином.
Незаметно наступил вечер.
Уставшие, мы выбрались из дома, оставив там приготовленный стеарин.
— Вернемся через два дня.
— А что с бутылочкой делать будете?
— С какой бутылочкой? — переспросила я, совсем забыв о покупке нефти.
— С той, в которой «масло земли».
— Я хотела немного поэкспериментировать… Видите ли, Андрей Александрович, керосин, чтобы осветить городские улицы, можно получить при медленном нагревании нефти от ста пятидесяти до трехсот пяти градусов. Но нужно знать, сколько потребуется сырья. К тому же, он будет плохого качества, а выход — маленький. И немаловажно: нефть взрывоопасна. Нужна мощная вытяжка или работать на свежем воздухе.
— Поэтому бутылочка такая маленькая, чтобы проделать опыт! — сразу понял барон на что я намекаю.
— Честно сказать, вначале хотела просто показать, как сильно она горит. Сейчас главная моя задача решить вопрос, чтобы люди не портили зрение, сидя зимой при тусклом свете лучины. Между прочим, в Баку люди чаще всего используют нефт для освещения…
— Интересно, из нефти можно сделать только керосин?
— Конечно нет, применений у неё много. Просто прогресс пока не позволяет воплотить всё задуманное.
— Пусть мы в чем-то и отстаем от иных держав, но император не жалеет сил, дабы возвысить нас до уровня европейских! — в голосе звучала такая гордость за Отчизну, что меня это даже ошеломило. Все это время я полагала, что мы, потомки, усвоили, сколь много Петр Первый сделал для России, равно как и Михаил Ломоносов, Иван Кулибин, Лаврентий Блюментрост, Леонард Эйлер и другие славные мужи, но не ожидала увидеть, что современники государя столь отчетливо это сознавали…
— Кстати, вы натолкнули меня на мысль. Существует два способа получения керосина. Один — извлечение из угля, причем и здесь есть два пути, но, увы, детали ускользают от меня! — вдруг вспомнилось, как читала об этом в Википедии, но тогда тема показалась мне совершенно неинтересной. Как жаль!
— В таком случае, нам следует искать алхимиков, дабы решить эти вопросы! — твердо заявил барон, нисколько не сомневаясь в успехе.
— А я бы обратилась к дяде Мише. Почему-то мне кажется, что он не так прост, как кажется на первый взгляд!
— Да, есть в этом старике некая загадка. При этом в его лавке встречаются вещи, коих порой и в столице не сыскать, — задумчиво произнес барон.
— Вот видите, Андрей Александрович, вы тоже это заметили! — я довольно улыбнулась, радуясь, что не одинока в своих подозрениях, и вдруг поймала на себе пристальный взгляд барона.
Не просто заинтересованный, а оценивающий, словно я — редкий, драгоценный камень, словно во мне он увидел не просто девушку, а некое небесное создание. В его глазах, глубоких и темных, я прочла не только интерес, но и восхищение, казалось, он пытается заглянуть мне прямо в душу.
Я постаралась не выдать волнения и опустила голову.
— Вы сейчас к нам, ваше благородие? — спросил дядюшка, и я облегченно выдохнула. Тяжко было находиться рядом с мужчиной, который так сильно притягивал. Но я ясно осознавала, что я — не его поля ягода, кто он, и кто я — наследница опальной боярыни.
— Нет, Феофан Алексеевич, мне пора в город, да и вам следует отдохнуть, а через два дня увидимся….
Андрей Александрович уехал, а в моей душе словно образовалась ледяная пустота.
— Не стоит, Аннушка, — голос дядюшки Феофана достиг меня, словно сотканный из самой тишины, будто он ощутил смятение, бушующее в моей душе. — Ты ведь и сама это прекрасно понимаешь?
— Понимаю, — выдохнула я, отворачиваясь, словно от палящего солнца. Горечь осела на языке, как пепел.
— Вижу, как он смотрит на тебя, Аннушка. Осторожнее будь, дитя. Дворяне они такие… Испортит, лишив девственности, а расхлебывать тебе потом всю оставшуюся жизнь.
Я покраснела от такого прямого намека, ведь не принято было вести такие речи даже с близкими людьми, если только с матерью.
Домой вернулась без настроения. Марфа встретила меня тревожным взглядом, молча переглянувшись с мужем.
— Все хорошо, милая, — прозвучал ее мягкий голос. — Просто наша девочка устала. Пришлось все его благородию объяснять да показывать.
Анна
На следующий день я поспешила к кузнецу, торопясь объяснить ему свой замысел. Внутри, среди раскаленного железа и угольной пыли, орудовал рослый юноша лет двадцати пяти. Завороженно наблюдала я, как слаженно и уверенно двигаются его руки. Годы практики отпечатались в каждом жесте, в каждом ударе молота о наковальню, точно выверенном и полном силы. Под его умелыми руками грубый кусок металла словно оживал, превращаясь в изящное творение.
Заметив мой взгляд, кузнец, словно павлин, распушил перья, приостановив свой оглушительный труд. Отбросил в сторону свой инструмент, медленно снял кожаный фартук, обнажив широкие плечи, по которым перекатывались бугры загорелых мышц. Всклокоченные светлые волосы обрамляли лицо, придавая ему диковатый, но неоспоримо привлекательный вид. В лукавых глазах мелькнул озорной огонек, поймав на себе мой задержавшийся взгляд.
— Здравствуй, красавица! Каким ветром тебя занесло в мою скромную обитель огня и железа? — пророкотал он, стараясь придать голосу как можно больше мужественной глубины и непринужденной легкости. Я невольно почувствовала, как в его душе зарождается робкое волнение. Не каждый день в его кузницу заглядывают такие гостьи. Обычно здесь хозяйничали лишь суровые мужики, давая заказы на грубые инструменты и оружие.
Он подошел к столу, стоявшему в углу и, взяв в руки кувшин, стал жадно пить. Тонкая белая струйка молока потекла по подбородку. Опустив кувшин на стол, он вытер лицо там же лежавшей тряпкой и пристально посмотрел на меня.
— Меня Анна зовут, — представилась я, слегка растерявшись под его оценивающим взглядом.
— А меня можешь Климом звать! — широко улыбнулся он, сверкнув идеально ровным рядом белых зубов.
Меня всегда удивляла эта особенная крепость зубов у крестьян. Конечно, встречались и исключения, но большинство щеголяли здоровыми зубами. Чистили, наверное, ветками и корой дерева, которое в нашем мире не росло. Называется оно луста. Больше похоже на дерево, ветви которого употребляются в арабских странах для гигиены полости рта — Сальвадоры персидской… Ох, что-то я отвлеклась.
— Клим, мне нужна вот такая вещь, и не одна, а штук десять.
Я протянула ему небольшую дощечку, на которой был набросан эскиз формы для свечи.
— С обеих сторон нужно сделать вот такие крестики, через них будет проходить сам фитиль. И они должны быть съёмными.
— Так ты хочешь делать свечи, раз говоришь про фитиль?
— Именно, для этого мне и нужны формы.
Взгляд кузнеца мгновенно преобразился. Исчезла та показная бравада обольстителя, а на смену пришла задумчивость, смешанная с уважением.
— Вся работа будет стоить серебряный. У тебя есть такие деньги?
— Есть, не сомневайся. Дядюшка Феофан дал.
Услышав имя старосты, Клим скривил лицо в гримасе брезгливости и процедил:
— Так ты и есть та самая Анна Морозова?
— Да, я она и есть. У тебя какие-то претензии к моему роду?.. Не нравится — кузнецов много, сейчас съезжу в соседнее поселение и там найду. Думала, пусть лучше свои зарабатывают, чем чужие…
— Ладно, ладно, чего так разгорячилась! Я возьмусь за эту работу.
— Когда прийти? — недовольно бросила я. Мне претила эта перемена в его отношении, и вся его показная мужская красота померкла на фоне этого пренебрежения к моей семье.
— Приходи завтра, всё будет готово. Да и деньги захвати, за бесплатно работать не собираюсь.
Фыркнув, я развернулась и вышла. В кузнице стояла невыносимая жара, и, вырвавшись на улицу, я сразу ощутила, как ледяной ветер набросился на меня. Передернувшись от холода, повернула в сторону дома.
Проходя мимо покосившейся избы, краем глаза зацепилась за движение. Сердце екнуло недобрым предчувствием. Толкнув скрипучую дверь, инстинктивно схватила первое, что попалось под руку — увесистое полено из поленницы — и шагнула в полумрак. Только мгновение спустя ледяной волной окатило осознание собственной глупости: а вдруг там не ребенок, а крепкий мужик, который в два счета скрутит меня, не посмотрев на это нелепое «оружие»? Но в полумраке избы на меня смотрели два больших, испуганных голубых глаза моего маленького друга Егорки.
— Ты?! — выдохнула я, отбросив полено в сторону. — Егор, что ты здесь делаешь?
Застигнутый врасплох появлением взрослого в пустой избе, мальчишка поначалу не узнал меня, замер от страха. Но, услышав знакомый голос, понял, что перед ним не чужой, а близкий человек, и разрыдался в голос.
Я не понимала, что могло случиться.
Ребенок плакал так горько и безутешно, словно душа его разрывалась на части. Крупные слезы ручьями текли по щекам, орошая заплаканное личико, и каждый всхлип отдавался мучительным эхом в затхлой тишине избы. Маленькое тельце съежилось в комок на грязном полу, обхватив коленки руками, словно пытаясь защитить себя от невидимой, невыносимой боли.
Его трясло от беззвучных рыданий, как хрупкое деревце от свирепого ветра. Казалось, на его узкие плечи обрушился весь мир, придавив непосильной тяжестью. Горе его было чистым и незамутненным, как утренняя роса на лепестках полевого цветка.
Я подошла, осторожно присела рядом и молча обняла его. Не стала торопить с вопросами, не стала предлагать утешения, зная, что сейчас любые слова бессильны. Просто была рядом, позволяя ему выплакать свою боль до дна, чувствуя живую дрожь его хрупкого тельца в своих руках. Иногда слова излишни, иногда достаточно простого присутствия, поэтому я молчала, лишь нежно поглаживая его по спине.
Наконец, буря в его душе стала стихать.
Отстранившись, он вытер рукавом заплаканные глаза и посмотрел на меня. В его взгляде все еще плескалась печаль, но пробилась и слабая искорка надежды. Он был все еще подавлен, но ураган эмоций миновал. Теперь он сможет рассказать о своей боли, зная, что его услышат и поймут.
— Успокоился? — тихо спросила я. — Ну, рассказывай, что случилось?
— Вчера губной староста после обедни приезжал и сказал, что из всех мальчиков выбрал меня. Сегодня он хочет увезти меня к барину… а там… — голос Егорки сорвался, он всхлипнул, — … я… случайно услышал, как… кому-то собираются… продать…
— От кого услышал? Кто говорил?
— Губной староста… Он сказал какому-то мужчине… который с ним был… Хотели сразу… какой-то документ… оформить… а я спрятался…
После его слов у меня словно ледяной камень в груди застрял. Не знаю, зачем мальчишка понадобился барину, но давно по деревне ползут слухи о том, как господа обращаются со своими крестьянками, с девочками от десяти до семнадцати лет… а есть среди них, поговаривают, и любители мальчиков…
Ну уж нет, Егорку я не отдам.
— Давно здесь сидишь?
— Со вчерашнего вечера… Родители искали… Даже сюда приходили… А я в погребе спрятался. Они туда лезть побоялись… дом то не свой!
— Так ты, поди, голодный?
Мальчик виновато склонил голову и тихо кивнул.
— Сиди здесь, я сейчас сбегаю домой, принесу тебе поесть. А как стемнеет, я тебя заберу.
Егорка лишь опустил голову и горестно покачал головой, словно мои слова были горьким лекарством.
— Нет! Тебе же потом влетит от губного старосты, а я этого не хочу.
— Открою тебе тайну. Я расскажу всё барону Покрову. Мне кажется, он должен помочь.
— Мне никто не поможет, ведь мы все: и братья с сестрами, и мамка, и батька — крепостные Юрия Богдановича Хитрово. Захочет он меня продать, и никто не пикнет.
— Если ты уверен, что он в любом случае продаст, зачем тогда здесь прячешься?
— В город хочу сбежать. Там в этой суете меня никто не поймает!
— А жить где будешь, чем питаться? Неужели воровать пойдешь?
Казалось, об этом он совсем не думал. Его небесные глаза распахнулись в изумлении.
— Есть другой выход! — продолжила я. — Я сама тебя выкуплю, и ты будешь моим помощником. Раньше, перед уходом, просто прикрывала дверь, не запирая её, как и все в деревне — воровать у крестьян было нечего. Но в этот раз я повернула ключ в замке.
— Куда это вы собрались уезжать? — поинтересовался отец Егора, возникнув словно из ниоткуда. При этом ни тени беспокойства не мелькнуло в его глазах.
— Никуда, у меня зелень в избе растёт, боюсь, ветром дверь распахнёт, и ночью всё померзнет.
— Егорку моего не видала?
— Я здесь редкий гость, только по надобности. Мне и незачем с ним видеться.
— Ага, ага! — буркнул он и скрылся в избе.
— Странный какой-то! — пробормотала я себе под нос и поспешила домой.
Феофан Алексеевич был уже дома. Я присела рядом и выложила ему всё как на духу.
— Давно о Захаре Матвеевиче нехорошие слухи ходят. Не знаю, правильно ли ты поступила, ведь не сможешь же ты вечно прятать его в старой избе.
— Что ты говоришь, Феофанушка! Правильно сделала Аннушка.
— Родители не смогут за него заступиться, иначе их обоих высекут для острастки другим, а детки малые останутся круглыми сиротами. И кому они тогда будут нужны? Так и умрут один за другим с голоду. Да и родни у них нет, оба сироты как есть. А на Никиту ты не обижайся, он, когда сосватал мать Егорки, старый барин правом первой ночи воспользовался. И хотя Никита признал ребенка, но в душе считает его сыном барина, а не своим.
— Значит, Егоркой можно пожертвовать, чтобы спасти остальных? — возмутилась я.
— Успокойся, Анна, как только появится Андрей Александрович, я доложу ему всё в первую очередь. Он и подскажет, как поступить с пареньком.
— Егорка голодный, надо сходить, принести ему поесть чего-нибудь.
— Я сам схожу, иначе подозрительно будет. Как там кузнец, взялся за работу?
— Серебряный попросил! — усмехнулась я. — Всё глазки строил, а как узнал, что Морозова я, такую рожу скорчил, будто в нечистоты сапогом влез.
— Родители его самыми первыми в новую веру перешли, поэтому и у сына такое отношение к тебе. Не обращай внимания, ты же знаешь, почему они себя так ведут!
— Знаю, но всё равно неприятно. Говорят, сын за отца не в ответе, а тут до третьего колена уже дошло, а несчастную прабабку до сих пор поминают лихом, можно подумать, она грех большой совершила.
— Успокойся, Аннушка, попей молочка свеженького и иди в свою комнату, — предложила Марфа, погладив меня по волосам, как в детстве.
Я послушалась и ушла, напомнив дядюшке на прощание, что дверь на ключ заперла, чтобы не дай бог, никто не обнаружил у нас беглого мальчишку. А утром на третий день приехал Андрей Александрович. Никогда я так не радовалась его приезду, как сейчас.
Анна
Душа моя успокоилась. Дядюшка, бережно уложив в холщовый узелок два яйца, щедрый ломоть пирога, пузатую бутыль молока и горсть сыра, отправился в наш старый дом — накормить мальчонку. Вернувшись, доложил, что ребенок сытно поел и заснул богатырским сном на истрепанной временем её бывшей кровати.
Я легла спать, охваченная надеждой помочь Егорке, отплатить за доброту, что он когда-то проявил ко мне. Едва забрезжил рассвет, я вскочила, быстро привела себя в порядок и, зажав в кулаке серебряную монетку, поспешила в кузницу.
Кузница встретила меня ледяным дыханием. Клим появился чуть позже. В печи не теплилось даже искры, лишь пепельная пыль укрывала ее чрево. Кузнец принялся за работу неспешно, будто колдуя над магическим зельем. Сперва собрал сухой хворост, уложил его крест-накрест, затем достал из мешка уголь, тщательно перебирая каждый кусок, словно драгоценный камень. Движения его, отточенные годами труда, выдавали не только мастерство, но и усталость, будто каждое усилие давалось с непомерным трудом. Огонь не спешил поддаваться. Пришлось усердно поработать мехами, раздувая пламя, пока первые робкие язычки не лизнули уголь, разгораясь все ярче и яростнее. Я наблюдала за ним, спрятавшись за куст акации, и лишь когда огонь разыгрался в полную силу, вошла внутрь.
— Не спится? — Клим бросил на меня быстрый взгляд.
— Я не барыня, чтобы дрыхнуть до обеда! — отпарировала я и тут же спросила. — Заказ готов?
— Раз обещал, слово держу! — нахмурившись, процедил он. Затем, отойдя в угол, открыл дверцу старого, скрипучего ящика и вынул оттуда формы для свечей.
— Как просила, десять штук.
Я протянула серебряный и забрала заказ. Уже на пороге вспомнила о главном.
— Кстати, Клим. Эта работой я занимаюсь с бароном Покровиным, и у меня на нее привилегия.
— К чему ты мне это говоришь? — спросил он.
Но я успела заметить, как в глазах мужчины промелькнула тень испуга и досады. Значит, мои подозрения не беспочвенны, он хотел нажиться на этом.
— Просто предупредила! Как говорится, на всякий случай!
Выскользнула из кузницы и направилась к дому, стараясь не смотреть в сторону заброшенной избы, где сейчас прятался Егорка. А возле дома уже стояла карета Андрея Александровича.
При виде его кареты по телу пробежала дрожь. Не то чтобы я сильно ждала его, хотя, чего уж таить от себя, конечно, ждала. Старалась не думать о его приезде, гнала эти мысли прочь, как назойливых мух, но вот он здесь, его транспорт, который я узнаю из тысячи, стоит у ворот.
Остановившись перед дверью, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и вошла в дом. Андрей Александрович сидел на своем излюбленном месте — в кресле-качалке, подарке местного столяра в день свадьбы Марфы и дядюшки Феофана. Мысль заказать такое кресло подала я.
— Доброе утро, Андрей Александрович!
— Доброе утро, Анна Глебовна! Очень рад вас видеть!
От его слов кровь прилила к лицу. Вроде бы ничего особенного, но в голосе звучал какой-то особенный, едва уловимый подтекст.
Положение спасла моя нянюшка.
— Не изволите ли, барин, позавтракать с нами?
— Не откажусь, Марфа!
Отличительной чертой этого века было изобилие пищи, пусть и простой. Важно было не поразить изысканностью, а накормить гостя так, чтобы тот с трудом поднялся из-за стола. Поэтому Настя поставила на стол кашу, щедро заправленную маслом, кислые щи, румяные пироги с разнообразными начинками, а Марфа предложила согревающий сбитень.
Меня всегда удивляло, как Андрей Александрович легко садится за один стол с простыми людьми, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Ели молча. В доме за столом разговоры не приветствовались. После завтрака мы втроем отправились в кабинет старосты.
— Ваше благородие, есть у меня к вам просьба. У соседского мальчишки беда, и опять господин Красильников замешан.
Феофан Алексеевич подробно рассказал о том, как я нашла Егорку в старой избе, и пересказал услышанное от него. Андрей Александрович задумался. Он перебирал в уме каждое слово, пытаясь понять, что именно так сильно его зацепило. Вроде бы ничего необычного, обычные деревенские страшилки о том, как дворяне обирают крестьян, но какое-то странное беспокойство не отпускало его.
— Я не могу дать тебе немедленный ответ, Феофан. Губного старосту нам велено не трогать, прослеживают, с кем он имеет дела. Все, о чем ты поведал, мы тоже слышали, но пока это лишь сплетни и пересуды, а нам нужны доказательства.
В этот момент до меня дошло, что Егорке не помогут. Внутри поднялась волна ярости. Я сжала кулаки, чтобы хоть немного успокоиться и не наговорить лишнего, но сдержать себя уже не могла.
— Или вы помогаете спасти мальчика, или я замолкаю! Разбирайтесь со всем сами!
Выставила условия и, увидев, как окаменело лицо Андрея Александровича, испугалась. Кто я такая? Наследница опальной боярыни. А он — барон, служащий государству.
— Не боитесь ли вы ставить мне такие условия, сударыня? — холодно произнес он.
— Аннушка! — ахнул староста, предупреждая меня, чтобы я замолчала, но меня уже понесло.
— Да вы человек, в конце концов, или кусок льда? — в моем голосе звучало отчаяние. — Если бы вашего ребенка продали, как скотину, в неизвестность, на верную погибель, как бы вы взвыли?
Дядя Феофан, не выдержав, заслонил ее собой от баронского взгляда.
— Ваше благородие, не слушайте ее. Баба глупая, с языка сорвалось… Не со зла она, просто у нас в деревне шепчутся о Захаре Матвеевиче, что не первый он грех на душу берет. Покупает, мол, детей у барина Хитрово, а потом находят их в реке, мертвых. Одних рыба объела, другие совсем свежие, только скинули…
Феофан замолчал, опустив голову, тяжело дыша.
— Договаривай, Феофан! — жестко приказал барон.
— Все тело изуродовано, живого места нет, изрезаны, исколоты, синяки черные, ноги-руки переломаны…
Скулы Андрея Алексеевича заходили ходуном, словно жернова. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, но ни звука не вырвалось из его стиснутых губ. Только прерывистое дыхание выдавало бурю, клокочущую внутри. Слова Феофана, словно ядовитые змеи, проползли в сознание, отравляя каждый уголок души. Холодный, беспощадный гнев сковал сердце.
— До нас такие сведения не доходили… Хорошо. Показывайте мальчонку.
После слов дядюшки меня словно мешком картошки оглушили. То, что Феофан рассказал, было сокрыто от женских ушей.
Одевшись, мы вышли на улицу и направились к старому дому. Дверь оказалась заперта, но Егорку нашли спящим прямо на земляном полу. Мальчика бил озноб, жар нестерпимо палил. Учитывая, что внутри едва ли набиралось пятнадцать градусов, а от пола тянуло могильным холодом, надежды оставалось мало.
— Егор, Егорушка, что с тобой? — я принялась тормошить его, но он не отвечал.
— Отойдите, прошу вас, Анна Глебовна!
Барон отстранил меня и, бережно подхватив ребенка на руки, перенес на кровать, укрыл одеялом. Его здесь не было, все увезли… Об этих странностях я подумаю позже.
Маленькое тельце горело в огне. Его выкручивало и ломало под толстым одеялом, которое, казалось, лишь усиливало внутренний пожар. Лоб блестел от пота, щеки пылали неестественным, лихорадочным румянцем. Потрескавшиеся губы мальчик машинально облизывал, ища хоть каплю влаги. В бреду он бормотал бессвязные слова, то ли звал мать, то ли пытался удержать ускользающие осколки кошмарных сновидений.
— Я не лекарь, но думаю, что это не просто простуда, а грудная болезнь*. Отсюда лихорадка. Нужен знающий человек.
В этот момент дверь распахнулась, и в избу влетела мать Егорки, Фрося.
— Сыночек! — она кинулась к кровати.
Женщина упала на колени у изголовья и, обхватив пылающее тело сына, завыла от безысходности. Душераздирающее зрелище… Но не успели мы опомниться, как на пороге возник губной староста, а за ним, словно тень, маячил отец мальчишки.
— Ты знала! — зло бросил Никита, окидывая взглядом избу. — Мне пришлось все село обегать, искать этого сорванца. Если б не твое ночное отсутствие, я бы ни за что не догадался, где его искать…
— Что! Здесь! Происходит?! — барон произнес каждое слово отчетливо, словно чеканя их.
— Андрей Александрович! Вы меня помните? Губной староста, мелкий дворянин Красильников Захар Матвеевич. Мы с вами виделись не так давно в доме губернатора в Костроме.
— Припоминаю, Захар Матвеевич. И все же хотелось бы узнать, что вы делаете в этом доме?
— Так за мальчонкой пришел. Теперь он мой. Выиграл в карты у Юрия Богдановича. А вы сами знаете, карточный долг — долг чести!
— Мальчик останется здесь и пока поживет в доме старосты под приглядом. А когда поправится, я заберу его с собой. Ты, — он указал пальцем на Никиту, — сейчас же иди к дому старосты и скажи, что Феофану Алексеевичу требуется телега для перевозки больного.
Никита огляделся, посмотрел на губного старосту и, убедившись, что тот молчит, решился выполнить приказ барона.
— Ну как же так, ваше благородие?
— Неужели вы еще не поняли, что спорить со мной бесполезно? Или все же хотите потягаться?
— Нет-нет, что вы, Андрей Александрович! Я другого подберу.
— Кстати, об этом я и хотел с вами поговорить. Раз уж вы отказываетесь от этого ребенка и собираетесь взять другого за карточный долг, то мне, пожалуй, самому стоит обратиться к господину Хитрово, чтобы купить у него мальчонку…
Анна вдруг почувствовала, что этот разговор — не просто праздная беседа, что господин Покровин пытается выудить у барона какую-то информацию.
— Не беспокойтесь, господин барон! Я все решу сам!
Анна заметила, как в глазах Захара Матвеевича мелькнул страх. И Покровин тоже это увидел, потому что на его лице расплылась довольная улыбка.
Пока Фрося неотрывно сидела у постели сына, а оба барина обменивались колкостями, Анна вместе с дядей Феофаном поставила стеарин подогреваться. Затем взяла нитки, отмерила, отрезала три штуки, скрутила их и закрепила на крестики. Так она проделала со всеми формами. Осталось только залить их стеарином.
Когда была залита последняя форма, к избе подъехала телега. Все засуетились.
— Феофан Алексеевич поедет с ребенком, а ты останешься здесь! — отрезал барон Покровский, перехватив женщину за руку и пресекая жалкие попытки Фроси хоть что-то возразить.
— Как же так, ваше благородие? Он же сын мой! — пролепетала она, но я поспешно увела её в соседнюю комнату, подальше от господского взгляда и его ледяного тона.
— Молчи, Фрося, — шепнула я, стараясь успокоить её дрожащие плечи. — Не переживай. Егорка останется со мной, как только окрепнет. Разве я дам его в обиду? Барон обещал выкупить, а он человек слова.
Фрося рухнула передо мной на колени, и тихую комнату наполнили её горестные причитания.
— Боярыня… не оставляй дитятко! Никита совсем обезумел, не признаёт его своим, а ребёнок-то не виноват. Остальных детей словно оберегает, а Егорке спуску не даёт, то одним делом измучает, то другим, и так до самой ночи…
— Встань, Фрося, — мягко, но твердо сказала я. — Слышала же, в обиду не дам. И не боярыня я уже давно. Да, не крестьянка, но и за душой у меня ничего не осталось….
Барон Андрей Александрович заглянул в дверной проем, а я, улучив момент, подхватила Фросю и велела сидеть тихо, пока готовлю свечи.
Пока мы говорили, стеарин в формочках остыл и затвердел, и я, вынимая их, решилась на небольшой опыт. Подожгла лучину, а затем и фитиль одной из свечей. Увиденное поразило не только Фросю, но и самого господина Покровина.
— Как ярко горит! — с восхищенным вздохом проговорила Фрося, впервые за долгое время увидев в её глазах хоть искру надежды.
— Я не сомневался в вас, Анна Глебовна! — довольно улыбнулся Андрей Александрович, и в этот момент его лицо стало напоминать довольную мордочку кота, объевшегося сметаны.
Лихорадочная грудная болезнь * — так называли до 19 века воспаление лёгких или иначе пневмонию.
Анна
Фрося сидела рядом, наблюдая за моей работой. Дядюшка ещё не вернулся, а я, покончив с делами, уже собиралась домой, когда Андрей Александрович предложил съездить к дяде Мише.
— Я тут подумал, Анна Глебовна, — начал он, — что старик из лекарской лавки неплохо разбирается в вопросах, связанных с земляным маслом. Мне кажется, вы с ним быстро найдёте общий язык. Предлагаю отправиться в город прямо сейчас.
— Конечно, господин Покровин, но я бы хотела ненадолго заскочить домой, проведать Егорку.
В этот момент вернулся и староста. Увидев нас на крыльце, он, словно прочитав вопрос в наших глазах, сразу ответил:
— Очнулся, — кивнул он. — Марфа взялась его лечить.
Мать ребенка, стоявшая за моей спиной, облегченно выдохнула.
— Дядюшка, Андрей Александрович предложил съездить в лекарскую лавку. Нужно поговорить с дядей Мишей насчет изготовления керосина. Может, и придем к какому-нибудь приемлемому варианту.
— Фрося, иди домой. Егорка пока болен, поживет у меня. Ты не переживай…, — произнес староста, обращаясь к матери Егора.
— Не волнуйся, я узнаю насчет правомерности продажи ребенка, что-то мне подсказывает, что там не всё чисто. Но, опираясь на твои слова, я могу предложить выкупить его и отдать в помощники барышне Морозовой. Твой муж только и мечтает, как бы избавиться от мальчишки, — добавил барон для успокоения женщины.
«Конечно! — промелькнуло у меня в голове. — Ведь это прямое напоминание о том, что первая ночь досталась барину, а не мужу. Вот его и корежит».
И тут только до меня дошло, что барин назвал меня барышней, словно боярышней. После этих слов я встрепенулась. Неужели меня теперь будут воспринимать как наследницу боярыни? Но я промолчала, не время сейчас об этом говорить!
— Ваше благородие, когда выезжаем? — обратился староста к Покровину.
— Сейчас и поедем. Можно взять в подарок пару свечей для наглядности, так и разговор пойдет легче.
Выйдя из избы, мы сели с бароном в карету, а староста запер дверь на ключ и забрался последним. Андрей Александрович всю дорогу рассуждал сначала об Егорке, о том, как так вышло, что отец его не признает, а потом перевел разговор на деяния губного старосты.
Я же, отвернувшись к окну, смотрела на позднюю осень, властвующую в природе. Ветер, пронзительный и влажный, гулял меж стволов, словно неприкаянная душа. Листья, некогда золотым ковром укрывавшие землю, теперь превратились в бурую труху, шуршащую под ногами с унылым шелестом. Солнце, редкий гость в эти дни, едва пробивалось сквозь серую пелену облаков, окрашивая пейзаж в блеклые, приглушенные тона.
Тяжело вздохнув, я вновь посмотрела пасмурное небо, на пробегающие мимо голые деревья, на поля с пожухлой травой и увядшими цветами. Не любила я такую погоду, она навевала тоску. Александр Пушкин любил золотую осень, Фёдор Тютчев воспевал лето, а я любила весну, когда природа оживает, все начинает цвести, и впереди ждет целое лето приключений.
Под тихое завывание ветра и негромкий разговор мужчин меня стало клонить в сон, и только резко затормозившая карета заставила открыть глаза.
На улице послышались голоса, и дверь распахнулась.
— Ваше благородие, гонец Василий Колобродин, вам письмо от его сиятельства, господина Сладкова Федора Юрьевича.
Отрапортовав, юноша лет семнадцати передал барону письмо.
— Ответа ждать будешь, Василий?
— Нет, Федор Юрьевич сказал, что вы все из письма поймете.
Отдав честь, он закрыл дверь, а карета продолжила свой путь. Андрей Александрович вскрыл пакет и внимательно изучил содержимое, затем вернул письмо на место.
— Вопрос с водонепроницаемой тканью решен. Как мы и предполагали, государство берет все на себя, но привилегию дадут с одним условием: вы сами займетесь фабрикой по ее изготовлению. Вторую привилегию на свечи также получите. Обе привилегии даются на десять лет. Как только первая партия ткани будет изготовлена, вы получите свои десять процентов из казны, а вот для расширения производства свечей вам дается месяц, так как получен заказ из дворца императора на тридцать тысяч штук. Если они себя оправдают, закупку увеличат в несколько раз.
— Так много?! — выдохнула я.
— Это не так уж и много, Анна Глебовна. В недавно построенном здании Петергофа — загородной резиденции императора, которую возводили по его личным эскизам и чертежам, требуется около пятнадцати тысяч свечей. С учетом того, что они не все зажигаются одновременно, получается небольшая экономия.
Эти новости меня просто ошарашили. Видимо, дядюшка был в таком же состоянии, что и я, поэтому, прокашлявшись, поинтересовался, нужно ли нам ехать в Москву для решения вопроса с тканью.
— Да, Феофан Алексеевич, ехать придется, но не хотелось бы вас постоянно гонять, да и жена на сносях. Поэтому я бы посоветовал нанять компаньонку для Анны Глебовны. Вам же нужно съездить, чтобы получить на руки привилегии, кроме вас их никому не дадут. Нам же придется остаться в Москве.
Дядюшка взглянул на меня, стараясь понять, что я думаю по этому поводу.
— Господин Покровин прав, дядюшка. Няне вскоре понадобится твоя помощь, без тебя она не справится.
— Ваше благородие, где же сыскать компаньонку?
— Есть у меня на примете вдова генерала Петрова, Лидия Гавриловна. Женщина умна, образована, этикет знает, как свои пять пальцев, и тоскует по старым временам. Сын у нее взрослый, пошел по стопам отца, да вот только все еще холост. Думаю, она не откажется нам помочь…
Наконец, карета остановилась возле лавки лекаря, куда я уже захаживала как к себе домой.
— Дядя Миша, мы в гости, да еще и по очень важному делу, — выпалила я с порога и замерла пораженная. За прилавком стоял юный зеленоглазый юноша с едва пробивающимися усиками, его темные волосы были коротко острижены. Заметив мое замешательство, он одарил меня широкой, обезоруживающей улыбкой.
— Дед сейчас придет, они с отцом в лаборатории…
— Ничего страшного, мы подождем! — заверил барон, и ждать действительно долго не пришлось.
— Барышня Анна! — донесся радостный голос дяди Миши, такой звонкий и юный, что посторонний, услышав его впервые, ни за что не поверил бы, что принадлежит он умудренному жизнью старцу.
— Дядя Михаил, доброго дня и Бог в помощь!
— Господь поможет! — ответил он, и в его глазах заплясали любопытные искорки. — Неужели прибыли вы к нам с деловым визитом?
Он окинул меня быстрым взглядом, затем перевел его на барона.
— Да, уважаемый, где бы нам уединиться для беседы?
— Отдельного кабинета у меня нет, разве что в лаборатории. Прошу за мной.
Приподняв деревянную перегородку прилавка, он провел нас по узкому коридору и распахнул дверь в просторную комнату. С первого взгляда становилось ясно — это обиталище алхимика. Каждая деталь здесь вопила о призвании хозяев.
Лаборатория алхимика была не просто помещением, заставленным склянками и колбами. Это был портал в иное измерение, где привычный мир искривлялся под воздействием древних знаний и смелых экспериментов. Воздух здесь был густым, настоянным на запахах смолы, серы и сотен трав, чей аромат сплетался в сложную, почти осязаемую симфонию. Дневной свет еле пробивался сквозь мутные стекла окон, окрашивая все вокруг в зеленовато-бурые тона, и казалось, что время здесь течет медленнее, словно завороженное тайнами, скрытыми в этих стенах.
В центре комнаты возвышался алхимический стол, заваленный книгами, свитками и инструментами. Здесь теснились тигли* всевозможных размеров, реторты*, дистилляторы*, колбы, а также ступки и пестики, выполненные из самых разных материалов: от простого камня до слоновой кости и даже хрусталя.
Но более всего мое внимание привлек длинный, обитый железом стол, прислоненный к дальней стене. Еще большим сюрпризом оказалась приточно-вытяжная вентиляция — деталь, казалось бы, уместная в этом обиталище древних знаний, но откуда они знают об этом? Видимо, не только у меня имелись свои секреты. Стол, очевидно, служил для кропотливых лабораторных работ, и на нем восседала массивная реторта. Рядом с ним стоял молодой человек — точная копия дяди Миши в юности.
— Отец! — удивленно воскликнул он.
— Ваше благородие, сударыня, позвольте представить вам моего сына, Ивана Кострова. Не по годам одаренный алхимик.
— Папа! — проворчал недовольно мужчина лет сорока, а старик, словно не слыша, продолжал:
— Присаживайтесь. Чаю?
Оглядевшись, я заметила в углу комнаты старый диван, истерзанный временем, словно молчаливый свидетель прошлых жизней. Его когда-то бордовая обивка выцвела и потрескалась, местами обнажая грубую мешковину. Пружины предательски выпирали, напоминая о тех уютных вечерах, когда уставший от трудов алхимик предавался на нем отдыху.
Я присела на краешек, барон последовал моему примеру, а дядюшка устроился на табурете возле двери.
— Благодарю, не стоит. Время поджимает. Давайте сразу к делу.
— Я полагаю, речь пойдет о нефти?
— Вы правы, дядя Миша. Я не просто спрашивала, сможете ли вы выявить вещество из другого продукта. Естественно, я готова помочь вам всем, чем смогу.
Лицо хозяина лавки тут же стало серьезным.
— А если поточнее?
— Керосин, первый продукт, который следует выделить из нефти, или, как его еще называют, земляного масла. При нагревании нефти до температуры 150–275 °C без разрушения молекул выделяется керосин, правда, с примесями.
В колонне перегонки нефть разделяют на следующие компоненты: легкие газы (пропан, бутан), бензиновые фракции, керосиновую фракцию (дистилляция при 150–250 °C), дизельные фракции и мазут.
Я внимательно посмотрела на хозяина лекарской лавки, но его лицо не выражало ровным счетом ничего, кроме заинтересованности, и продолжила:
— Керосиновая фракция, или просто керосин, — это промежуточный продукт, представляющий собой смесь углеводородов с числом атомов углерода C9–C16. На этом этапе керосин еще не готов к использованию — он требует дальнейшей очистки и обработки.
И тут я перешла к описанию методов очистки, коих насчитывалось три. В завершение добавила, что керосин можно представить в виде смеси углеводородов, содержащих от 6 до 20 атомов углерода на молекулу, преимущественно от 9 до 16.
— Короче говоря, керосин состоит из додекана и гексадекана.
Поднявшись, я подошла к столу. Заметив перо, чернила и бумагу, я набросала схему. Без чернильного пятна, конечно, не обошлось — не умею я пользоваться гусиными перьями. Надо будет подумать о новшествах в этой области.
Казалось, если бы рядом взорвалась бомба, это не произвело бы на мужчин такого эффекта.
Иван, все еще стоявший возле стола, бросил взгляд на листок и с трудом выдавил:
— Да это же прорыв в науке!
После этих слов на меня обрушился шквал вопросов, разумеется, от дяди Миши и его сына. Андрей Александрович переводил взгляд с одного ученого на другого, затем на меня. Когда первые эмоции улеглись, дядя Миша поднялся и отвесил мне низкий поклон, от чего я просто потеряла дар речи.
— Благодарствуйте, сударыня! Да вас сам Бог нам послал! Мы непременно возьмемся за это дело.
Уже вечерело, и я начала беспокоиться за Егорку, поэтому мы договорились, если возникнут вопросы, встретиться завтра. Заодно я передала подарок — стеариновые свечи. Не представляете, как загорелись глаза у обоих мужчин при виде этого скромного дара! Через день мы должны были отправиться в Москву.
Тигли или тигель* — это ёмкость для нагрева, высушивания, сжигания, обжига или плавления различных материалов.
Реторта * — (лат. retorta, дословно — «повёрнутая назад») — так в химии называется перегонный аппарат. Сферический сосуд с длинным, направленным вниз горлышком.
Дистиллятор *— это прибор для перегонки жидкостей, в частности воды, с целью получения дистиллированной воды.
Анна
Всю дорогу Андрей Александрович неотступно наблюдал за мной. Сначала я чувствовала себя словно под микроскопом, потом отвернулась к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу, лишь бы не встречаться с этим прожигающим взглядом. Что сейчас творится в его аристократической голове? Не удержавшись, я тихо хихикнула.
— Сударыня, откроете секрет столь внезапного веселья? — не выдержал он, и в его голосе послышалось нескрываемое любопытство.
Дядюшка Феофан, как я успела заметить, понимающе улыбнулся и отвернулся к окну, делая вид, что увлечен проплывающим мимо пейзажем.
— Заяц перебежал дорогу, испугавшись стука копыт! — выпалила я, и с невинным видом уставилась на барона честными-пречестными глазами.
— Знаю, что вы не раскроете свой секрет, но позвольте в очередной раз поинтересоваться: откуда вам все это известно? И не говорите, что знания возникают в вашей голове сами собой, как дуновение ветра… Я знаю о подобных случаях, но вы так уверенно и спокойно объяснили все нюансы хозяину лавки, что во мне зародились смутные сомнения…
В ответ я лишь неопределенно хмыкнула — оправдываться не хотелось. В лаборатории я была как рыба в воде, готова часами рассуждать о тонкостях науки…
— Вы говорили так, словно лично наблюдали за процессом выделения керосина из нефти, при этом отвечали четко, по существу. Любой сторонний наблюдатель с уверенностью заявил бы, что вы прекрасно разбираетесь в «земляном масле» и его переработке, и даже, смею предположить, в добыче.
— Уважаемый господин Покровин, мне очень жаль, но к сказанному добавить нечего. Я рассказала всё… — мысленно добавив: — …что вам необходимо знать.
Но Андрей Александрович словно почувствовал эту недосказанность. Наклонившись ближе, он тихо произнес:
— Я приложу все усилия, Анна, чтобы заслужить ваше доверие…
И тут меня накрыла волной тонкого, едва уловимого аромата свежести и чего-то древесного, с легкой горчинкой. Голова слегка закружилась. Я прикрыла глаза, жадно вдыхая этот запах. Он напоминал об осенних прогулках по лесу, когда воздух пропитан запахом опавшей листвы и влажной земли. Запах успокаивал, дарил ощущение покоя и безопасности.
Я постаралась отстраниться от наваждения, усмирить взбушевавшиеся гормоны. В этом теле мне всего шестнадцать, а там, на земле, когда я потеряла сознание, было уже двадцать. «Странно, как простой запах способен вызвать целую бурю ассоциаций и эмоций!» — подумала я.
В таком смятении я и доехала до дома. Лишь болезнь Егорки вернула мои разжиженные присутствием барона мозги на место.
Первым делом я побежала в комнату, где разместили мальчишку. Он очнулся, но его продолжало лихорадить. Лицо горело, кашель выворачивал наизнанку, вызывая рвотные позывы.
— Нянечка, может лекаря позвать?! — встревоженно спросила я Марфу, которая поправляла мокрую тряпку на лбу ребенка.
— Эту ночь подождем. Если лучше не станет, тогда вызовем. А ты иди поужинай и ложись отдыхать…
— Господин Покровин здесь останется?
— Останется твой кавалер, не переживай.
— С чего это он мой кавалер?! — возмутилась я, хотя в душе от слов нянечки все затрепетало.
— Да всем видно, как он с тебя глаз не сводит, одна ты, дуреха, ничего не замечаешь! Иди уже!
Егорка не спал, просто лежал с закрытыми глазами, ему было очень плохо, в связи с этим я не стала спрашивать, почему он очутился на полу. Мужчины уже поужинали, поэтому зашла на кухню, перекусила и отправилась к себе. А рано утром меня разбудила Настенька.
— Барышня, вставайте! Столичный барин велел вас разбудить. Сейчас поедете к хозяину земель…
— Я поняла, Настенька. Он уже позавтракал?
— Нет, вас ждет!
— Хм, странно. Хорошо, скажи, что скоро спущусь.
Быстро умывшись и накинув одно из платьев, купленных дядюшкой в Москве (когда он только успел?), я спустилась вниз. За столом сидел дядюшка Феофан, а рядом — барон.
— Доброе утро, Анна Глебовна. Присаживайтесь завтракать, иначе мы не успеем сегодня решить с вами все важные вопросы.
Помявшись, я села поближе к дядюшке, на что Андрей Александрович лишь хмыкнул, но промолчал.
— Какие вопросы будем решать, господин Покровин? — поинтересовалась я, получив за свою дерзость укоризненный взгляд от опекуна.
— Где вы собираетесь строить завод, сударыня?
— Я еще не думала! — призналась я, растерявшись.
— Вам дан всего месяц. К этому времени объем заказанных свечей должен быть готов, а у вас, барышня, и конь не валялся. Что собираетесь предпринимать?
Он внимательно смотрел на меня, ожидая ответа. Честно говоря, все закрутилось слишком быстро, и я даже не знала, с чего начать. Но решила действовать нагло и начать с этого несносного молодого человека, задающего мне неудобные вопросы.
— А сами вы уже об этом поразмыслили, Андрей Александрович? — не люблю я отвечать вопросом на вопрос, но в подобных ситуациях это весьма удобно.
— Привилегии на Феофане Алексеевиче, полагаю, свечи придется производить здесь. Вам будет сложно уследить и за фабрикой, и за свечным заводом…
— Сперва я решила, что вас заботит правомерность действий губного старосты в отношении Егорки, раз он собственность Юрия Богдановича, но сейчас мне кажется, что главная цель — аренда помещения под завод, — задумчиво произнесла я, уверенная в своей правоте.
— Вы с каждой минутой поражаете меня все больше, сударыня, — с довольной улыбкой заметил господин Покровин.
— На обратном пути необходимо заехать к дяде Мише и узнать, как продвигаются дела. Уверена, они вчера допоздна задержались в лаборатории…
— Как скажете, сударыня.
Спустя полчаса мы уже покачивались в карете. Усадьба Юрия Богдановича располагалась неподалеку, всего в полутора верстах от нашего поселка, что составляло около двух километров.
День выдался на редкость солнечный и сухой, так что добрались мы быстро. Я помнила, что это не бывшее поместье Морозовых, которое находилось в деревне Минское, а дом, выстроенный самим боярином.
Усадьба барона словно застыла в объятиях времени. Обветшалый, но сохранивший величие дом с колоннами, увитыми диким виноградом, возвышался над запущенным садом. Вековые дубы, немые свидетели смены поколений, раскинули свои могучие ветви, образуя прохладную сень над полуразрушенными беседками и заброшенными аллеями.
— Видно, не столь сладко живется господину Хорошево, раз все в таком запустении, — тихо произнесла я, но дядюшка, бросив на меня предостерегающий взгляд, отрицательно покачал головой, пока барон этого не заметил.
Я прикусила язык, решив просто наблюдать. Андрей Александрович вышел из кареты, поднялся по покосившемуся крыльцу и постучал в дверь. Внутри послышались тихие шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник старый дворецкий в поношенном, залатанном сюртуке и с перекошенным белым париком на голове. Скрип ржавых петель эхом разнесся по полутемному коридору, словно приглашая в мир забытых историй. В тусклом свете, едва проникавшем сквозь запыленные окна, проступили черты его лица, изборожденного глубокими морщинами, свидетельствующими о прожитых годах и тайнах, которые он бережно хранил. Глаза, когда-то, несомненно, лучившиеся жизнью, теперь мерцали тусклым огоньком, выдавая усталость и затаенную печаль.
— К барону Хитрово потомственный дворянин барон Покровин Андрей Александрович с сопровождающими.
Дворецкий поклонился с нарочитой старомодностью, слегка покачнувшись, и тихо пробормотал:
— Господин ожидает вас, сударь.
Голос его звучал хрипло и скрипуче, словно у старого граммофона, прокручивающего заезженную пластинку. Дворецкий посторонился, пропуская посетителей в полумрак холла, где витала гнетущая атмосфера запустения и тлена. Запах старого дерева, пыли и чего-то неуловимо горького пронизывал воздух, создавая ощущение пребывания в склепе.
Я вопросительно посмотрела на барона. Он в ответ лишь пожал плечами. Мы не знали, с какой целью хозяин изволил нас принять.
— Афоня, кто там? — донесся из глубины дома голос, предположительно хозяина.
Мы вошли в гостиную и предстали пред весьма неприглядной картиной. Нас встречал дородный мужчина в распахнутом халате, с голыми ногами, обутыми в домашние тапочки.
— Гости к вам, барин, господин потомственный дворянин с сопровождающими.
Вид у барина был более чем похмельный, словно вчерашний день решил взять убедительный реванш. Лицо его, обычно румяное и холеное, по моим смутным детским воспоминаниям, сейчас напоминало смятую пергаментную грамоту, испещренную сетью багровых прожилок. Глаза, прежде лучистые и живые, превратились в узкие щелочки, полные мутной, застывшей злобы. Тяжелое дыхание с хрипом вырывалось из распухших губ, разнося вокруг стойкий запах вина и вчерашних увеселений.
А ведь я его не раз встречала, когда он проезжал мимо нашего поселка. Тогда это был этакий франт с закрученными пшеничными локонами, в норковой шапке и богатой шубе. Серые глаза его словно пронизывали насквозь, внимательно подмечая все, что попадалось на пути.
— Доброе утро, Юрий Богданович. Барон Покровин, Андрей Александрович. Мы к вам с весьма важным делом, даже с двумя…
— Денег нет! — тут же нахмурился хозяин, словно его застали врасплох.
— Эээ, — растерялся господин Покровин. — О каком долге речь, Юрий Богданович?
— А разве не за долгом пожаловали? — теперь уже растерялся Хитрово.
— Насколько мне помнится, я никому ничего не должен, и мне не должны. Мы хотели поговорить о совершенно другом…
— О другом! Простите, видимо, я не так понял. И извините за мой непрезентабельный вид, чувствую себя неважно.
— Вам бы рассольчику, и сразу полегчает, — не сдержавшись, посоветовала я.
— Афоня, у нас есть рассольчик?
— Как же ему не быть, барин, я ж предлагал!
— Хватит болтать, неси рассол!
Мы терпеливо дождались, когда мужчина, измученный похмельем, осушит терпкий рассол и с облегчением выдохнет.
— Я слушаю вас, господа.
— Ваше благородие, у меня к вам два вопроса. Первый касается губного старосты. В последнее время он утверждает, что выкупил у вас несколько мальчиков, но вот куда он их забирает — загадка. Вчера он предъявил документ с вашим якобы разрешением, поэтому я решил перестраховаться и спросить лично у вас.
Барин бросил мимолетный взгляд на своего дворецкого.
— Третьего дня* приходил, вы денег просили, он дал, но за продажу одного ребенка: мальчика, лет от девяти до пятнадцати, — выпалил Афоня и, поклонившись, замер.
— Что-то не так с мальчиком?
— Нет, с губным старостой! Он продает мальчишек другим дворянам, а потом их изувеченные тела вылавливают в реках. Против Захара Матвеевича уже заведено дело, и, если не желаете стать его соучастником, немедленно напишите мне, что мальчика, которого хотел забрать господин Красильников, вы продаете мне.
— Да, да, я все понимаю. Лучше мне с ним не связываться… Афоня, принеси бумагу и перо!
Спустя десять тягостных минут, ему все же удалось усмирить дрожащую руку и подписать документ, согласно которому Егор, сын Никиты из поселка Унжа, отныне принадлежит Морозовой Анне Глебовне.
— Неужели та самая Морозова? — удивился хозяин и с нескрываемым любопытством оглядел меня.
— Да, та самая, но она не ваша крестьянка, а однодворница, поэтому переходим ко второму вопросу, — недовольно проворчал Андрей Александрович, заметив заинтересованный взгляд Хитрово, брошенный в мою сторону.
Мне показалось, или в нем промелькнула ревность? Неужели он вообразил, что я могу заинтересоваться человеком, который опустился на самое дно и, если не одумается, останется ни с чем?
— Второй вопрос касается завода. Есть ли у вас в собственности недействующий завод, который простаивает уже долгое время? И можно ли нам его осмотреть? Мы бы хотели использовать его в своих целях. За аренду вы будете получать деньги от государства.
— У меня есть такой завод, но хотелось бы знать, что именно вы собираетесь производить на моей земле? — тут же подобрался Юрий Богданович, словно пес учуял добычу.
— Это государственная тайна, и она останется таковой до момента открытия, — твердо произнес барон. — Но на вашем месте, Юрий Богданович, я бы поступил следующим образом: просто продал завод вместе с землей. И нам выгода, и вам. По крайней мере, перестанете влачить такое жалкое существование. У вас появится последний шанс привести в порядок усадьбу и начать свое дело, а не спускать деньги на азартные игры и выпивку. Это мой вам дружеский совет.
— Может, здание вам не понравится. Лучше сначала съездить и посмотреть, а потом и разговаривать, — ехидно улыбнувшись, заметил Хитрово.
Он торопливо нацарапал адрес и отдал дворецкому, который передал его Покровскому. Мы оба поняли, что хозяин начал заранее набивать цену на завод.
Андрей Александрович сделал вид, что не заметил перемены настроения хозяина и невозмутимо произнес:
— Вы можете показать нам не один завод. Нам подойдут и крупные здания. Мы посмотрим все, к тому же я договорился о встрече с господином Завьяловым, он тоже обещал помочь. Думаю, мы обязательно выберем что-нибудь подходящее.
После этих слов господин Хитрово заметно занервничал, но Андрей Александрович, поднимаясь, напоследок сообщил, что если нам что-то приглянется, мы обязательно заедем и сообщим о решении.
— В любом случае, ваше благородие, заходите. Возможно, я смогу подобрать что-то другое.
Барон выдержал драматическую паузу, заставляя Юрия Богдановича еще больше нервничать, затем произнес:
— Хорошо, мы обязательно заедем.
С этими словами мы покинули усадьбу и сели в карету.
Третьего дня* — устаревшее слово, которое означало «позавчера».
Логика употребления: сегодняшний день — первый, вчерашний — второй, позавчерашний — третий.
Анна
Завод, о котором говорил хозяин земель, приютился в стороне от столбовой дороги, словно покинутый всеми, и наши поиски пока были тщетны. Мы остановились, решив обратиться к крестьянину за помощью в поисках.
— Если вы, барин, о заброшенной смолокурне, так она вон там, за лесочком, — махнул он рукой в нужном направлении.
— Смолокурне? — переспросила я, не совсем понимая.
— Да, барышня, тут смолу древесную добывали, — пояснил мужчина, словно несмышленому дитя.
— Благодарю за подсказку, — кивнул барон и кинул крестьянину медный кружок. Тот, согнувшись в глубоком поклоне, посторонился, пропуская нашу карету.
Покинутый смолокуренный завод являл собой картину глубокой печали. Когда-то здесь бурлила жизнь, из труб вырывался дым, а воздух был пропитан резким ароматом сосновой смолы. Теперь же лишь обветшалое кирпичное здание, с провалами пустых окон, скорбно напоминало о былом величии.
Дикий лес, подобно неутолимой стихии, наступал со всех сторон, поглощая территорию, некогда занятую промышленными постройками. Деревья и кустарники яростно отвоевывали каждый клочок земли, возвращая себе то, что было отнято.
Тишина, нарушаемая лишь тоскливым свистом ветра и тревожными криками птиц, сковала территорию. Она казалась оглушительной после той какофонии звуков, что когда-то наполняла это место. Теперь здесь можно было услышать лишь призрачное эхо прошлого — воспоминания о трудившихся здесь людях, о несбывшихся планах и потерянных надеждах. А ведь большинство работников наверняка были единственным кормильцами в больших семьях.
— Печальное зрелище! — вырвалось у меня, когда я окинула взглядом унылый пейзаж. — Может, заглянем внутрь?
— Думаете, стоит? — засомневался Андрей Александрович.
— Раз уж приехали, нужно осмотреть все как следует! — твердо ответила я.
— А вы как считаете, Феофан Алексеевич? — обратился барон к старосте.
— Ваше благородие, я думаю, Аннушка права. То, что мы видим сейчас, не так страшно, как может показаться. Если набрать людей, территорию можно быстро привести в порядок. Главное — понять, что внутри.
— В таком случае, идем.
Дверь оказалась не заперта. Покровин толкнул ее, и мы оказались внутри. Редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь грязные, разбитые стекла, освещали пыльный цех и горы мусора, оставленные временем. Земляной пол пророс густой травой, но на удивление, черной плесени я не заметила. Видимо, крыша все же уцелела, и это не могло не радовать.
— Знаете, Андрей Александрович, а мне здесь нравится! Пространства много, наверняка найдутся и кабинеты для начальства.
— Тогда прошу вас, сударыня.
Мы обошли здание по периметру и обнаружили вход в широкий, длинный коридор с несколькими дверями. В одной из комнат валялись сломанные стулья и стол, а остальные три просторные комнаты были совершенно пусты.
— Ну, что скажете? — поинтересовался Андрей Александрович, ожидая нашей оценки.
— В действительности не так страшно, как казалось, — задумчиво произнесла я, оглядываясь вокруг. — Требуется генеральная уборка, конечно. Придется вставить окна, кое-где покрасить, освежить… Но самое главное — выкопать несколько отхожих мест для справления естественных нужд. Лучше штуки четыре. Людей будет задействовано много, поэтому о санитарии нужно позаботиться. Кроме того, следует поставить умывальники, чтобы после смены люди могли умыться, и комнату для переодевания. Желательно просторную, чтобы разделить ее на две половины: мужскую и женскую.
Заметив растерянные взгляды мужчин, я пояснила:
— И не смотрите на меня так. Пятна от стеариновых свечей выводятся с большим трудом.
— Феофан Алексеевич, а что вы скажете?
— Думаю, Аннушка права. Если мы продолжим поиски, то потеряем время, а его у нас и так немного. Уборка — дело наживное. Созовем крестьян, и они наведут порядок за лишний медяк.
— Решено, берем! Нужно договариваться о покупке завода с землей, иначе господин Хитров о за аренду станет драть втридорога… Знаю я этих игроков — у них от азарта крышу сносит. В одном исподнем остаться могут!
Фраза была произнесена довольно тихо, но мы услышали. Не теряя времени, которого и так оставалось немного перед отъездом, мы вернулись в усадьбу Юрия Богдановича. После нашего отсутствия в комнате и во внешнем виде хозяина дома ничего не изменилось-он так и сидел в исподнем*…
— Господа, рад вашему возвращению! — довольно произнес мужчина, а мне померещилось, что у него перед глазами уже мелькают золотые монеты, предназначенные для игорного дома. Меня передернуло от отвращения к этому человеку.
Мы заняли те же места, что и полтора часа назад.
— Господин Хитрово, мы осмотрели ваш завод и считаем, что сможем договориться. Но у меня сразу же будет одно условие: мы не берем завод в аренду, а выкупаем его вместе с землей.
— Об этом не может быть и речи! — возмутился хозяин дома.
Последовало множество неприятных слов и незаслуженных обвинений, но в конце концов Покровин спокойно поднялся и тихо произнес.
— Разрешите откланяться, Юрий Богданович, боюсь, нам не сойтись в цене. У нас на примете еще три здания, и, смею надеяться, найдутся торговцы посговорчивее.
Хитров о, осознав, что перегнул палку, нахмурился и бросил, не глядя, дворецкому, стоявшему в тени:
— Афоня, перо и бумагу! Живо!
При виде пера меня передернуло. Надо будет показать ребятам, как изготовить настоящую чернильную ручку. Признаться, это была моя маленькая слабость. Не любила я эти новомодные шариковые, и даже на лекциях предавалась ностальгии, выводя строки чернилами, так что устройство знала досконально.
Через пятнадцать томительных минут все формальности были улажены, и господин Покров, совместно с дядюшкой владел заводом по праву, скрепленному подписью и печатью. Я с отвращением наблюдала, как мешочек с золотом перекочевывает в руки барона.
Прижимая драгоценную ношу к груди дрожащими руками, точно оберегая от невидимого посягательства, барон словно потерял связь с реальностью. В глазах его плясали бесы жадности и соблазна, манившие обратно к игорному столу. На лице отражалась целая гамма противоречий: азарт, терзающая сомнения; робкая надежда убедить себя, что это последний раз, что он, наконец, обуздает свою пагубную страсть. Самообман, да и только. Забыв о нашем присутствии, он нежно поглаживал заветный мешочек, а мы, не проронив ни слова, покинули дом.
— Так он и последних крестьян продаст, а потом и за земли примется, — с горечью пробурчал Феофан Алексеевич.
Я полностью разделяла его опасения. Боюсь, при таком хозяине крестьянам грозит не только нищета, но и голодная смерть.
Андрей Александрович всю дорогу пребывал в глубокой задумчивости и лишь подъезжая к городу, немного пришёл в себя.
— Видите ли, Феофан Алексеевич, поскольку привилегия оформлена на вас, то и завод записали на ваше имя. Я свою долю перепишу госпоже Морозовой. Но обещайте мне, что вы Анне Глебовне отдадите в приданное остальную часть.
— Нет, барин, я сразу все отдам ей, как только Аннушке исполнится двадцать один год, или она до этого срока замуж выйдет. Аннушка для меня — как родная дочь, не дам в обиду.
Господин Покров смерил старосту испытующим взглядом и кивнул, принимая его ответ.
Дядя Михаил словно ждал нас и, увидев всю компанию, входящую в лавку, расплылся в довольной улыбке.
— Добрый день, господа! Прошу в лабораторию! — пригласил он.
Мы прошли в знакомый кабинет и уселись на старенький диван. Он недовольно скрипнул, но все же выдержал наш вес. И на том спасибо!
— Ваше благородие, мы хотели задать несколько дополнительных вопросов… Дело в том, что у нас есть кое-какие знания, оставленные дедом. Он все записывал в своих тетрадях. Для своего времени Михаил Протасович был очень умным ученым… Меня назвали в честь него Михаилом…. Не могли бы вы описать подробно процесс выделения керосина и прочего топлива из нефти?
Это был знак! Слово "топливо" в применении к нефти еще не вошло в обиход, и мне дали понять, что дед дяди Миши был таким же "попаданцем", как и я. Он пристально взглянул на меня, но я уже умела держать лицо, поэтому ничем не выдала себя.
— Принесите мне перо и листок бумаги.
В голове снова всплыла картина перьевой ручки. Отогнав ненужные пока мысли, я принялась рисовать схему и параллельно объяснять:
— Для керосиновой фракции, которую вы получите после первой перегонки, требуется дополнительная очистка для удаления нежелательных примесей. Есть три способа, как я отмечала ранее. Первый — экстракция, удаление примесей с помощью специальных растворителей, каких именно, честно говоря, не помню. Это вам предстоит выяснить самостоятельно. Второй — гидроочистка, насыщение фракции водородом при высокой температуре и давлении в присутствии катализаторов. Это наиболее распространенный метод, обеспечивающий высокий уровень очистки, но и самый сложный. И третий — адсорбция, применение твердых поглотителей, таких как активированный уголь или цеолиты. Вот это более приемлемый…
Дядя Миша внимательно изучал мои каракули.
— Хочу еще добавить, что со временем керосина потребуется очень много, поэтому рассматривайте все возможные варианты. Не забывайте, что есть ученые, которые стремятся к тому же, но у нас есть неоспоримое преимущество.
Если другие не поняли, то хозяин лавки сразу сообразил, на что я намекала. Он бросил мимолетный взгляд и подмигнул пока никто не смотрел на нас.
Я знала, что первые новости об открытиях в мировом пространстве распространяются благодаря слухам, а с декабря 1725 года Петербургская Академия наук регулярно проводила публичные собрания, которым придавалось тогда большое значение. Изменилось ли что-то в этом мире, относительно моей параллельной вселенной, я сказать не могла.
Доехали мы до дома уже в темноте и еще целых два часа обсуждали, что следует взять с собой в дорогу и как там будем действовать.
— О том, что вам предстоит сделать, Феофан Алексеевич, поговорим в дороге, — приказным тоном произнес барон. — А сейчас всем спать. Подъем ранним утром.
Я шла в свою комнату, еле передвигая ноги. Завтра ждал сложный день.
Исподнее* — (устаревшее слово) нательное, нижнее белье.
Анна
В дорогу я отправилась с более легким сердцем: температура у Егорки спала, и он чувствовал себя заметно лучше, что не могло не радовать. Окрыленная хорошим настроением, я почти не замечала дорожных неудобств, и путь пролетел незаметно. По указу государя, всякий житель российский мог путешествовать в карете, кузов которой легко снимался с колес и водружался на полозья, преобразуясь в зимние сани — воистину экипаж на все времена! Правда, в такие сани дозволялось запрягать лишь двоих лошадей. Мы долго колебались, ведь в Костроме снега было еще немного, но все же решились, и, как оказалось, не зря.
Москва встретила настоящей зимой, куда раньше, чем наши края. Зима уверенно отвоевывала права у осени, с каждым днем все сильнее кутая город в свои снежные одеяния. Багряные листья, еще недавно устилавшие парки и скверы, теперь покоились под плотным, хрустящим покровом, лишь смутно напоминая о былом великолепии сквозь белую пелену. Пронизывающий, ледяной ветер сменил собой ласковые осенние бризы, заставляя прохожих кутаться в теплые шарфы и поднимать воротники.
Мы добрались до гостевого дома и сняли три комнаты. Апартаменты, предназначенные для особ знатных, больше походили на небольшие квартиры с отдельными ванными комнатами, правда, весьма скромными по современным меркам. Здесь из крана в умывальнике текла лишь ледяная вода, и чтобы искупаться, требовалось дожидаться, пока принесут горячую воду, а туалет заменял ночной горшок.
Приведя себя в порядок после дороги, мы спустились в едальню, а затем разошлись по своим комнатам.
— Завтра утром его светлость будет нас ожидать в своем кабинете. К девяти часам встречаемся внизу для завтрака, а затем отправимся на прием, — озвучил план на завтра господин Покровин.
Попрощавшись, я вошла в свою комнату. Там меня уже ждала юная девица, лет шестнадцати, с небесно-голубыми глазами и светлыми волосами.
— Госпожа, я ваша горничная, Таня. Чем могу быть полезной? — представилась она, исполняя изящный книксен.
— Очень приятно, Танюша, зови меня Анной Глебовной.
Отчего-то не хотелось вести себя с ней как с селянами. Я уже чувствовала, как жизнь меняется, и прежней ей уже не бывать. "Как себя покажешь, так к тебе и будут относиться!" — мелькнула в голове мысль.
— Мне завтра предстоит важная встреча, приготовь, пожалуйста, платье для выхода. А сейчас я бы хотела искупаться после дороги. Это возможно?
— Да, госпожа! Сейчас позову людей. Они мигом принесут лохань и горячей воды. Через пятнадцать минут все будет готово.
И девушка не обманула. Действительно, вскоре я уже погружалась в теплую воду, замирая от разливающегося по телу блаженства. Каждый мускул, еще недавно скованный стрессом дороги, теперь благодарно отпускал напряжение, позволяя воде нежно омывать и массировать уставшие ткани. Легкий пар поднимался от поверхности, обволакивая лицо влажной, умиротворяющей дымкой.
Мягкий, теплый свет от зажженных свечей рождал на стенах ванной комнаты причудливые танцующие тени. В их призрачном сиянии все вокруг казалось нереальным, сказочным. Я закрыла глаза, растворяясь в этой атмосфере умиротворения и неги.
— Вам помочь искупаться, Анна Глебовна? — услышала я голос горничной, вырвавший меня из сладкой дремы. Она неслышно подошла ближе.
— Нет, спасибо, Танюша, лучше приготовь мне платье, я сама справлюсь. И еще, попрошу тебя заварить травки, что лежат на тумбочке, минут через десять процеди и принеси мне отвар.
Кивнув, девушка вышла из ванной, а я, немного понежившись, принялась намыливать голову хозяйственным мылом, ругая себя за оплошность. "Эх, не догадалась заранее приготовить яичный шампунь, он так хорошо промывает волосы. А ведь нужно-то всего два яйца да немного лимонного сока, а коли нет, то и не страшно вовсе. Взбить хорошенько — и готов шампунь! Вот ведь, как всегда, умная мысль завсегда приходит опосля. Придется помучиться с мылом. А смывать все отваром трав". Я почти закончила купание, когда Татьяна принесла отвар.
— Таня, налей его в тазик и добавь немного холодной воды, чтобы вода оставалась теплой.
Я вышла из ванной, накинув на обнаженное тело халат, все еще пребывая в состоянии неги. На кровати лежало изумрудное платье, одно из тех, что дядюшка привез в прошлый свой приезд.
— К утру я приведу его в порядок, разглажу все складочки, — проговорила девушка, бережно беря платье в руки. — Завтра, Анна Глебовна, разбужу вас в восемь, чтобы помочь облачиться в наряд и сотворить прическу, достойную вас. Спокойной ночи, госпожа!
— Спокойной ночи, Танюша! — ответила я, медленно растворяясь в объятиях Морфея.
Проснулась я задолго до восьми, плененная воспоминаниями о дивном сновидении. Я, рука об руку с господином Покровиным, любовалась изящным двухэтажным домом, чьи колонны ласкали взор терракотово-песочными оттенками, а арочные окна манили вглубь неизведанного. Мы вели оживленную беседу, смех звенел в унисон нашим восторгам, а затем… упоительный поцелуй, словно искра, разжег пламя страсти.
— Мечты, мечты, как сладки ваши грезы… — пробормотала я, сладко потягиваясь, и поднялась с постели. Освежив лицо студеной водой, я направилась в комнату, и в тот же миг на пороге возникла горничная.
Выразив легкое неудовольствие тем, что я не дождалась ее и омылась ледяной водой, она ворчливо бормотала что-то под нос, но вскоре успокоилась. С усердием помогла мне облачиться в платье и принялась за прическу: искусно заплела множество тонких косичек и уложила их вокруг головы в виде изящной короны. Глянув в зеркало, я отметила, что теперь действительно больше походила на настоящую дворянку.
Спустившись вниз, я увидела Андрея Александровича, уже ожидавшего меня, и густо покраснела, как только в памяти всплыли отголоски ночного видения.
С завтраком мы расправились быстро, и уже через час восседали в кабинете господина Сладкова.
— Весьма рад вновь лицезреть вас, господа. Перейдем сразу к делу. Начнем с обещанных привилегий. Все они оформлены на однодворца Дубровина Феофана Алексеевича. Изначально я намеревался указать, что с совершеннолетием они перейдут в руки барышни Морозовой, но, поразмыслив, решил — пусть пока останутся в руках вашего опекуна. Ибо как только мы запустим производство, все внимание неминуемо будет приковано к Анне Глебовне, а это нам совершенно не нужно.
Хозяин кабинета обвел нас цепким взглядом, словно выискивая признаки несогласия.
— Видимо, вы все осознаете. Заберите привилегии, Феофан Алексеевич. Первая касается стеариновых свечей. Вы будете выплачивать с него подушную подать. Поскольку собственных крестьян у вас нет, набирать работников придется из местных, то есть подвластных господину Хитрово. Сами договаривайтесь о размере платы за использование крестьянского труда, а бумагу я вам выдам через господина барона. Составьте список, с каждого работника будет взиматься по 74 копейки, дабы мы могли вычесть их из владений помещика. Я на всякий случай направлю ему уведомление, дабы избежать необоснованных претензий, и помните, через месяц я жду от вас воз, груженый свечами. Все ясно?
Она наклонился и вынул из ящика стола мешочек с золотыми монетами.
— Этот аванс за свечки! Не подведите, под старость лет не хочу лишиться головы!
— Понял, ваша светлость! Не беспокойтесь, не подведем! — поднявшись с места, староста отвесил глубокий поклон. Его светлость лишь отмахнулся рукой и продолжил:
— Кстати, вы обязаны продемонстрировать мне ваши стеариновые свечи.
— Они при мне, ваша светлость! — отозвался Андрей Александрович и, извлекши из внутреннего кармана своего сюртука свечу, зажег ее от восковой, стоявшей неподалеку на рабочем столе. Свеча ярко вспыхнула, заливая светом большее пространство, нежели хозяйская.
— Поразительно! — с восхищением воскликнул господин Сладков, а я едва удержала усмешку. Это они еще не знают об электричестве. — Что успели предпринять?
— Подобрали завод. Как только Феофан Алексеевич вернется домой, он наймет работников и приведет завод в порядок. Мы его приобрели вместе с землей, ваша светлость. Барин Хитрово Юрий Богданович решил продать, ибо не имеет средств даже на содержание усадьбы и слуг. Все запущено, отчего и губной староста чувствует себя непозволительно вольготно. Все деньги помещика, как мы поняли, уходят на азартные игры…
— Я понял, Андрей Александрович. На него собран солидный компромат, будем думать, что с ним делать дальше… Сударыня, полагаю, без вашего участия справятся с изготовлением свечей? — обратился ко мне граф, словно внезапно вспомнив о моем присутствии. У него была привычка неожиданно менять тему разговора.
— Дядюшка прекрасно осведомлен обо всех этапах производства. Лишь предстоит подсчитать необходимое количество сырья (чуть было не вырвалось "ингредиентов"), а именно жира, зоды и мыла. Мыло, конечно, можно изготовить и самостоятельно, но, полагаю, это будет излишним, проще приобрести оптом.
— Оптом? — удивился господин Красильников.
"Все же прокололась!" — мысленно отругала я себя.
— Это означает приобрести все в большом количестве, но по более выгодной цене.
— Итак, за свечи я спокоен, а теперь поговорим о фабрике, что станет большим подспорьем для нашей армии — водонепроницаемую ткань. Здесь вопрос стоит несколько иначе. Государь-батюшка, радея о благе державы, печется о том, дабы армия и флот ни в чем не нуждались, и посему всячески взращивает отечественную промышленность, дабы избавить Россию от унизительной зависимости от иноземных поставок. Фабрика сия будет казенной, но нам с вами уготована высокая миссия. Мы должны прежде всего думать о солдате, что грудью встает за Отчизну, за матушку-Россию. Все для него должно быть лучшим, в том числе и обмундирование.
Он обвел нас испытующим взглядом.
— Вам, сударыня, за столь ценную задумку назначены пять процентов от прибыли, и, сверх того, ежемесячное пособие в размере ста двадцати рублей в год.
Я смекнула, что сумма немалая. Даже на мануфактуре квалифицированный рабочий едва ли тридцать шесть рублей в год зарабатывает.
— В помощники вам определен господин Щербаков, Александр Сергеевич, мелкопоместный дворянин. Весьма сведущ в химии и физике… Что же касается места, то с ним мы определились. Теперь нам нужно знать, сколько котлов надлежит закупить и какие еще потребуются приспособления.
— Федор Юрьевич, полагаю, что прежде всего нам надлежит помыслить о составе вещества… Образец, что мы вам являли в прошлый раз, — он не слишком-то устойчив к влаге. Через год вся водонепроницаемость сойти на нет может. Позвольте же предложить другой вариант, с казеиновым клеем. Много будет уходить творога, но поверьте, оно того стоит, — решилась я испробовать новый вариант состава.
— Сударыня, вы хотите сказать, что из обыкновенного творога можно сотворить клей?
— Истинно так. В нем заключена немалая толика природного белка, казеина, который, вступая во взаимодействие с негашеной известью, обращается в клей, по прочности превосходящий все известные.
— Впервые слышу о подобном чуде.
— Я вкратце поведаю, что нужно для приготовления состава, который на долгие годы сделает ткань водонепроницаемой. Итак, клей казеиновый, делается из творога обыкновенного и извести негашеной, как уже было сказано… — заметив скепсис, сквозивший на лицах господ, я не преминула добавить: — Напрасно вы так, господа. Смешав творог с негашеной известью в пропорции три к одному, можно так крепко склеить две поверхности, что вам тяжело будет их оторвать друг от друга. А во влажном состоянии этот состав напоминает каучук. Если не верите, готова продемонстрировать…
— Нет-нет, сударыня, продолжайте!
— Далее потребуется известь, растолчённая в мелкий порошок. Ее также добавляют в приготовленный состав, равно как и мыло хозяйственное, предварительно растворенное в воде. Все смешивается. И состав готов! В этом растворе замачиваем ткань и просушиваем.
Я набросала состав вещества и примерные расчеты для его изготовления, естественно, все должно быть испытано на практике, чтобы точно определить вес каждого вещества, закладываемого в чаны.
Приняв из моих рук список, господин Красильников внимательно его изучил.
— Я передам его Александру Сергеевичу. Еще что-либо вам требуется?
— Ваша светлость, пока все будет готовиться, я бы хотела сама запустить завод, дабы никого не подвести и отправить потребное количество свечей в Петергоф. А далее свечной завод и без меня прекрасно работать будет.
Его светлость посмотрел на Покровина.
— Мне думается, Федор Матвеевич, мы не должны подвести Анну Глебовну, тем более, что заказ предназначен для самого Дворца Его Императорского Величества. Пусть она выполнит его, а дальше опекун сам разберется.
— Хорошо, сударыня, но ровно через месяц я жду вас здесь. Кроме того, Александр Сергеевич наведается к вам в гостевой дом, вам следует дать ему примерное представление о том, какой вы видите нашу фабрику.
Я была вне себя от радости, готова была расцеловать барона, но сдержалась. Неприлично наследнице боярыни Морозовой вести себя столь неподобающе.
Анна
Месяц — это много или мало? Я часто терзалась этим вопросом! И ответ всегда ускользал, ведь все зависело от того, как мы наполняем эти драгоценные дни. Когда горишь в огне дел, мечешься от рассвета до заката, а в ночной тиши вспоминаешь о неоконченном, месяц съеживается до жалкой песчинки.
— Аннушка, успокойся, все идет своим чередом, — увещевал меня дядюшка. — Не взваливай все на свои хрупкие плечи. У тебя есть я, помощники верные, даже Егорку можно послать с поручением, а ты все места себе не находишь! По моим расчетам, мы не только успеем, но и закончим раньше срока. Вон, мыльный цех запустили неделю назад, сварили жир с зодой, и пока, слава Богу, без серьезных накладок. Ну, были небольшие вопросы с мылом и формочками для свечей, но это все мелочи.
Мыло, конечно, пришлось варить самим, потому что покупное, даже оптом, обходилось в сумасшедшие деньги. А как свечи крестьянам продавать, если их цена сравнима с серебряной монетой? Нет, нам нужно, чтобы каждый крестьянин, утопающий в полумраке, мог позволить себе свет, чтобы вязать, прясть и ткать, не губя глаза лучиной. Скрепя сердце, я отдала распоряжение варить поташное мыло прямо здесь. Пришлось выделить отдельное помещение, чтобы люди не дышали едким щелоком.
К счастью, Андрей Александрович нашел мне бесценного помощника — Петра Степановича Иванова, бывшего мыловара из Твери, ученика самого Гавриила Андреева. Чувствовалось, что барину пришлось немало заплатить, чтобы переманить его к нам, лицо у него даже немного посерело, когда я расспрашивала об этом.
Что тут скажешь, опыт — великое дело! Петр оказался настоящей находкой, помогал во всем. Пришлось, конечно, расширять штат. Опять покупать крестьян у Юрия Богдановича. У этого пройдохи каждый раз глаза лихорадочно блестели при нашем появлении, как у волка при виде добычи. Скоро, как и барона, так и меня будет передергивать от одного его вида.
Но, к счастью, удалось приобрести молодых, крепких ребят, которые с охотой взялись за работу. Петр полностью занялся мыльным цехом, а я сосредоточила все свое внимание на стеарине для свечей. Пока я ездила договариваться о новых формах, дядюшка обучал будущих свечников. А потом мы с Андреем Александровичем отправились к нашему кузнецу.
Открыв дверь кузницы, я увидела рядом с Климом свою подругу.
— Марьяша?! — изумилась я. — Ты здесь по делу?
— Здравствуй, Анна. Можно сказать, и так. Мы с Климом сговорились, скоро свадьба. А ты что тут делаешь? — в ее глазах мелькнула искорка ревности.
— Мы с господином бароном пришли сделать заказ твоему жениху! — добродушно улыбнулась я. — Он остался на улице.
— Уж не тот ли господин, который из города? Поговаривают, что он ночует у вас? — с любопытством спросила Марьяша, и тут уже стрела ревности пронзила меня.
— Да, он приезжает к дядюшке Феофану… Клим, мне нужно сделать вновь те формы, которые я заказывала ранее, — поспешно перевела я разговор.
— Некогда мне, работы много перед свадьбой.
— Не наживай себе врагов, парень! Кем бы ни была Анна Глебовна сейчас, но по статусу она выше тебя, изволь разговаривать с ней как положено! — резко отчеканил каждое слово господин Покровин. Я даже не обратила внимание, когда он зашел в кузницу.
Заметив вошедшего барина, Клим смутился, но быстро взял себя в руки.
— Я правду говорю, барин. Доделываю начатую работу, новые не беру. Через три дня свадьба. Извольте не гневаться!
Окинув его презрительным взглядом, Андрей Александрович повернулся ко мне.
— Анна Глебовна, вижу, кузнецу вашему золото не нужно. А в соседней деревне есть кузнец?
— Есть. Васька вместе с отцом в кузнице работает. Может быть, в две руки быстрее сделают.
— Сколько собираешься заказать?
— Сотню, думаю, пока хватит. Пока один чан доварим, второй уже на подходе будет, так, по цепочке, и пойдет. Главное — успевать бы мыло варить… Ледник! Андрей Александрович, как бы не запамятовать. Сейчас погода стоит студеная, а к весне, к лету надобно ледник соорудить, где б весь привезенный жир хранить.
— Ладно, поехали! — гаркнул барон и, круто развернувшись, направился к выходу из кузницы. Вначале я и не приметила, что пока мы беседовали, Клим с Марьяшей, словно два воробья, просто наблюдали за нами, ловя каждое мое слово.
— Барин, позвольте мне, я сделаю! — неожиданно предложил Клим.
— А как же твоя работа, недоделанная? — съязвил Покровин.
— Вижу, вам нужнее, так что отложу все дела!
Андрей Александрович вопросительно посмотрел на меня, давая понять, что решение за мной. Мне понравилось, что выбор остается за мной.
— Пусть штук пятьдесят сделает, остальные закажем в другом поселке.
— Я готов взять все! — тут же отозвался Клим. — К какому дню приготовить?
— Завтра успеешь? — спросила я.
— Нет, Анна, никак не успею, только через день.
— Хорошо. Егорку пришлю, он заберет?
— Это Никиты сын?
— Он самый, теперь мой помощник! — ответила я. — Деньги тоже через него передам.
— А не отберут ли?
— Попробуют — пожалеют! — холодно процедила я, и Клим взглянул на меня странно — с каким-то нескрываемым интересом и неприкрытым вожделением, от которого меня, признаться, передернуло. Не только я заметила этот взгляд, но и Марьяша. Она дернула его за рукав и что-то злобно прошипела. Я старалась не заострять на этом внимание.
— Вот образец, который ты делал в прошлый раз. Жду через день готовые формы.
Я не разобрала, что он пробормотал мне вслед, но оставаться в душной кузнице больше не хотелось. "Намучается Марьяша с таким мужем, ведь ни одной юбки не пропустит. Знает, что девки на него заглядываются, вот и пользуется моментом", — подумала я, но тут же снова вернулась мыслями к делам.
— Можно сказать, стеарин через день будет готов, но есть уже запасной чан! И мы с вами приступим к производству свечей в большом количестве! — произнесла я.
— Анна Глебовна, а не съездить ли нам в лекарскую лавку?
— К дяде Мише? Я согласна, давно там не была, а после нашего отъезда долго еще не увидимся.
По дороге мы вновь обсудили дела, которые еще предстоит завершить. Главные вопросы, кажется, уладили, а текущие всегда найдутся, но мы справимся.
За прилавком стоял внук хозяина лавки.
— Здрав будьте, барин, сударыня! — поздоровался юноша.
— Здравствуй, а отец с дедом где? — тут же поинтересовался барон.
— Так в лаборатории, ваше благородие, где же им еще водиться?! Они оттуда и носа не кажут. Проходите, господа.
Мы последовали совету юноши и прошли сразу в лабораторию. За дверью слышался спор отца с сыном.
— Аннушка, барин, да мы вас уже заждались! — улыбнулся дядя Миша, открывая нам дверь.
— Здравствуйте, дядя Миша, Иван. Как у вас дела, какие новости?
— Все идет по плану. Керосин добыли, сейчас собираемся фильтровать, но сначала от воды избавимся, потом примеси удалим.
— А спор о чем? — поинтересовалась я.
Мужчины смущенно переглянулись, и наконец, дядя Миша ответил:
— Я предложил очистить керосин от воды солью, а Иван — с помощью поташа и сульфатов. Вот и не можем прийти к единому мнению.
— Иван, я поддержу вашего отца, все же солью надежнее и экономнее, да и исключает риск взрыва, как это обычно бывает при использовании металлического натрия.
— Понял, учту, Анна Глебовна. Вы ещё с какой идеей пожаловали? — с любопытством спросил старик, и глаза его загорелись, как у молодого экспериментатора.
— Есть у меня одна задумка, но об этом позже, сначала с керосином разберемся.
— Ладно, как мы и планировали, через месяц справимся.
— Вы уверены? — недоверчиво спросил господин Покровин. — Мы с Анной Глебовной собираемся жить в Москве, там открывается большая фабрика. Пока не скажу какая, это государственная тайна. Мы будем далеко, в нашем распоряжении осталось чуть больше двух седмиц, поэтому подумайте, чем мы можем вам помочь.
— Завтра дадим ответ, ваше благородие!
Каждый день домой мы возвращались в кромешной тьме, и я никак не могла проведать своего маленького друга. Егорка чувствовал себя лучше, но слабость еще не отступила.
Позже он все же рассказал, отчего ему худо сделалось. Ночью, когда мы уже ушли, Егорке послышалось, будто кто-то пытается открыть дверь. Сначала он подумал, что вернулась мать, но оказалось — губной староста Красильников прохаживается от окна к окну, словно что-то вынюхивает, и мальчишка понял, что пришли по его душу. Он спрятался под кровать и наблюдал за старостой. Вскоре выяснилось, что Красильников был не один.
Поначалу он с кем-то тихо переговаривался, потом они перестали стесняться, и Егор слышал их разговор.
— Сначала они говорили обо мне, что я им очень нужен, барин набирает таких умных мальчишек…
— Погоди, Егор, а имя барина называли?
— Нет, господин барон, я бы это запомнил. После того, как он не смог меня найти, губной староста сокрушался, что меня там нет, и уже, не таясь, поведал незнакомцу, что искать другого мальчишку ему накладно, да и господа уже косо на него поглядывают… Тот, с кем он разговаривал, мне не виден был, но голос имел препротивный, словно скрип несмазанного колеса телеги… Он спросил, а чем занимается барышня в доме, вроде они переехали уже? На что староста ответил, что девка молодая, все у нее в голове какие-то непонятные идеи, видимо такая же, как и бабка. Вот привезла земляные яблоки и посадила их. Люди поговаривают, что она оставила их на зиму, затем у Клима заказала непонятные предметы, да и зачастила в лекарскую лавку. Очень уж она странная!
— А ты знаешь, что девка была в кабинете самого господина графа? — спросил незнакомец.
— Что там делать глупой девице? — удивился губной староста, но незнакомец ничего ему не ответил.
Затем голоса стали удаляться, а я боялся вылезти из-под кровати и незаметно заснул.
— А холодный дом, да еще и нетопленная печь сделали своё черное дело! — тяжело вздохнула я.
— А ведь заграничные-то не дремлют, Аннушка, — задумчиво произнёс Покровин и тут же спохватился. — Прошу прощения, сударыня!
В ответ я улыбнулась, и все же мне было бы приятнее, если бы Андрей всегда меня так называл.
После этого разговора пролетела неделя.
Через три дня мы заберем формы и начнем выпуск первых свечей. Сначала думала, что не дождусь, но время пролетело так быстро, что, проснувшись утром, я поняла, что второе ноября 1721 года станет для меня счастливым билетом в светлое будущее! Как ни странно, оно совпало с еще одним важным событием. В этот день Пётр I принял титулы «Петра Великого», «отца Отечества» и «императора Всероссийского».
Анна
Мы успели! Все заказанные стеариновые свечи были надежно уложены в ящики и отправились в путь вместе с нами. Правда, мы ехали только до Москвы, а вот наш груженый воз — прямиком в северную столицу.
В возке* нас сопровождала Лидия Гавриловна Петрова. Генеральша, ныне вдова, согласилась составить мне компанию в поездке до Москвы. Уговаривать ее почти не пришлось, тоска одиночества, видимо, опутала ее в стенах огромного дома. Она являла собой оживший осколок ушедшей эпохи: безупречная осанка, строгий костюм из добротной ткани и неизменная нитка жемчуга, льющаяся по шее, словно застывшие капли лунного света. Седые волосы были уложены в безукоризненную, строгую прическу, волосок к волоску, а в ушах мерцали скромные серьги с зелеными камнями, похожими на застывшие слезы. В ее глубоких, серых глазах читалась не только мудрость прожитых лет, но и какая-то тихая, невысказанная печаль, словно тень давней утраты.
Всю дорогу она хранила молчание, лишь изредка бросая взгляд на бесконечные поля и леса, запорошенные серебристым снегом. Москва, город, который она покинула много лет назад, встретил ее холодно и безразлично. Я хотела заговорить с ней, но чувствовала, что ее мысли блуждают где-то далеко, в прошлом, где остались ее муж, ее дом и ее прежняя, счастливая жизнь.
Еще в Костроме мы с Андреем Александровичем решили, что пора перестать тратить деньги на меблированные комнаты и осесть где-нибудь. Он и предложил нам свой дом, расположенный на Большой Дмитровке. По соседству высились особняки родовитых дворян Шереметевых и Бутурлиных — те самые бояре, к которым принадлежала моя прабабушка. Смысл брать с собой Егорку я тоже не видела, ему с дядюшкой будет удобнее, он у него будет бегать по мелким делам, глядишь научиться у взрослых нужному ремеслу. Парень он смекалистый, все схватывает на лету, а как подрастет, возможно заберу к себе.
По дороге к особняку господина Покровского Лидия Гавриловна лишь изредка комментировала увиденное, но в каждом ее слове слышалась легкая ностальгия. Она вспоминала старую Москву, тихие улочки, уютные кофейни и доброжелательных людей. Сейчас же, как она заметила, город стал шумным, суетливым и чужим.
«Да, — подумала я. — Интересно, как бы отреагировала эта вдова, если бы хоть на миг очутилась в современной Москве?»
— Приехали! — громко объявил барон и, выскочив первым из экипажа, подал руку сначала мне, помогая сойти, а затем и генеральше.
Когда Андрей Александрович обмолвился о собственном доме в Москве, я не смогла сдержать удивления.
— Почему же, Андрей Александрович, вы ночевали вместе с нами в гостевом доме?
Он на мгновение задумался, словно взвешивая, стоит ли открываться, но все же решился:
— Дело в том, Анна Глебовна, что я не люблю этот дом и стараюсь бывать здесь как можно реже. Слишком много тягостных воспоминаний связано с ним. Приезжаю только к деду иногда, когда выдается свободное время. А сейчас его, как вы понимаете, у меня совсем нет.
— А родители ваши по вам не скучают? — робко поинтересовалась я.
— Мои родители были убиты в этом самом доме. Преступников так и не нашли, — ответил барон, и тень боли омрачила его лицо.
— Простите, Андрей Александрович…
Мне стало стыдно, что я напомнила барону о его горе. Слова застряли в горле, словно ком. Хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть его лица, искаженного мимолетной тенью скорби.
Заметив мое замешательство, Андрей коснулся моей руки и пристально посмотрел в глаза. В его взгляде не было укора, лишь тихая, вселенская печаль. Он слегка улыбнулся одними уголками губ и произнес тихо, словно говорил сам с собой:
— Ничего страшного, сударыня. Время лечит.
От его слов мне стало еще хуже. Я чувствовала себя последней лицемеркой, причинившей страдание человеку, пережившему такое горе.
И вот, вспомнила об этом, когда увидела перед собой двухэтажный каменный дом.
— Прошу вас, сударыни, поторопиться. Сильно похолодало!
И правда, я почувствовала, как порыв ветра обжег лицо мелкими иголками снежинок, мгновенно пронизывая холодом.
Барон несколько раз кулаком ударил в дверь.
«От громкого стука, наверное, в доме все всполошились!» — подумала я, и в тот же миг створки распахнулись. На пороге стоял невысокий мужчина с короткой стрижкой.
— Прошу, господин барон! — склонившись в поклоне, произнес слуга, одетый по последней моде XVIII века.
— Фрол, дед дома?
— Дома, ваше благородие. Он в гостиной.
В гостиной, в кресле перед камином, сидел седовласый старик. Пламя в камине плясало, отбрасывая причудливые тени на стены комнаты, увешанные старинными портретами. Морщинистое лицо хозяина дома было задумчивым, взгляд устремлен вглубь огня, словно там он пытался отыскать ответы на давно мучившие его вопросы. В руках он держал пожелтевшую от времени книгу в кожаном переплете, но, казалось, не читал ее, а лишь машинально перебирал шершавые страницы.
Легкий ветерок пробежал по комнате, и пламя в камине задрожало. Старик непонимающе посмотрел на огонь, затем поднял голову. Перед ним стоял его единственный внук, Андрей.
— Мне это мерещится? — неожиданно спросил он.
— Нет, дед! Я приехал. Надеюсь, не выгонишь непутевого внука?
— А надо бы наказать! — ответил старик и, поднявшись с кресла, обнял Андрея. Несмотря на преклонный возраст, в его широких плечах и мускулистых руках чувствовалась недюжинная сила. Было заметно как барон слегка поморщился. — Я рад, что ты наконец-то дома.
— Дед, позволь представить тебе моих гостей. Молодая барышня — Анна Глебовна Морозова, юное сокровище нашего Отечества.
Широко распахнутые от изумления глаза Сергея Петровича выдавали его крайнее удивление.
— Рядом с ней её компаньонка — вдова генерала Петрова, Лидия Гавриловна.
— Мы знакомы, не правда ли, Сергей Петрович? — прозвучал бархатистый голос дамы, тронутый легкой улыбкой.
— Лидия Гавриловна, голубушка, неужели вы решили покинуть свое добровольное заточение и наконец-то вернуться в Москву?!
— Как я могла отказать вашему внуку в его скромной просьбе? — кокетливо промурлыкала она, играя взглядом.
Мы смущенно переводили взгляд с деда на госпожу Петрову, пытаясь уловить нить их знакомства.
— Что это я? — внезапно спохватился Сергей Петрович, словно очнувшись от наваждения. — Совсем забыл о правилах приличия, давно не принимал гостей. Фрол…! — позвал он слугу. — Проводи барышень в гостевые комнаты.
В отведенные покои нас проводила пожилая женщина, облаченная в скромное серое платье служанки и белоснежный фартук.
— Через час будет обед, барышня, — предупредила она и бесшумно удалилась.
Все, чего мне сейчас хотелось, — это сбросить с себя одежду и забыться в глубоком сне, но в чужом доме свои законы.
Барон Покровин
Мне совсем не хотелось возвращаться в родовое гнездо — все в нем кричало о моей утрате, о родителях. Их спальня так и осталась нетронутой после той страшной ночи. Отца и мать нашли задушенными в собственной постели, вещи были разбросаны, словно убийцы что-то искали. Кто совершил это чудовищное злодеяние, так и не удалось выяснить! Единственное, в чем мы были уверены, — убийца был одним из приглашенных гостей. Накануне в поместье состоялся бал в честь дня рождения деда. Многие разъехались по домам, но большая часть осталась ночевать… Всех допросили и отпустили, но холодная уверенность не покидала меня: преступник был среди гостей.
Мы расположились в кабинете. Дед поставил на стол початую бутылку дорогого вина и два бокала.
— Знаю, что мне по здоровью не положено, но сегодня мы позволим себе немного выпить за встречу.
Он разлил напиток по бокалам, и мы, не чокаясь, сделали по небольшому глотку.
— Рассказывай, Андрей, что это за девица с тобой? Не думаю, что ты возишь ее просто так, тем более, госпожа Петрова абы кому компаньонкой не станет.
Мне пришлось открыть ему правду. Анна — наследница боярыни Феодосии Морозовой. Сейчас живет с опекуном под Костромой.
— Я и тогда говорил, и сейчас повторю: неправильно поступили с Феодосией. Неважно, что она решила молиться по-старинному и не приняла новую веру. Главное, что она не кичилась своим происхождением, а помогала сирым и убогим… К тому же уверен, что ее убрали из-за несметных богатств. Где это видано, чтобы она была богаче самого царя-батюшки?!.. Погоди, внук, почему ты назвал ее сокровищем Отечества? Неужели она так тебе приглянулась, что ты решил ухаживать таким необычным способом? — в глазах старика заплясали лукавые искорки.
— Дед, она мне нравится, очень, но я назвал ее так не поэтому. Дело в том, что в этой хрупкой головке столько идей, которые могут затмить все открытия ученых мужей всего мира.
— Не преувеличиваешь ли ты ее достоинства? — с сомнением в голосе спросил Михаил Петрович.
— Поначалу я и сам был поражен и не верил своим глазам. Впервые она привлекла мое внимание, когда на ярмарке закупила земляные яблоки. Она готовила из них изысканные блюда, приправляя не сахаром, как во дворце, а солью и маслом. Но на этом она не остановилась. Она посадила их каким-то диковинным способом — в бочках. И урожай был отменный!
— В бочках? — изумлению старика не было предела.
— Погоди, дед, это еще не все! — расхохотался барон, глядя на оторопевшее лицо родственника.
— Она создала состав, придающий ткани водонепроницаемость. Именно этим мы и будем здесь заниматься. А еще она получила привилегии на стеариновые свечи и изготовление водонепроницаемый ткани. Свечи мы делали вместе. Они горят намного ярче восковых. Сейчас около тридцати тысяч свечей направлены в Петергоф.
— Сам царь-батюшка заказал их?
— Да, как только услышал о них. Сладков умеет преподнести новость так, что любопытство взыграет в груди у любого. А сударыне Морозовой он и вовсе верит, считает ее посланницей Божьей, ниспосланной, чтобы матушка Россия стала первой во всем мире.
Я все излагал и излагал о бароне Хитрово, о том, как Анна наняла алхимиков, чтобы извлечь из земляного масла керосин, который, по ее словам, озарит улицы города, и о прочих диковинных свойствах нефти, пересказанных Аннушкой.
Когда я умолк, в комнате повисла густая тишина. Дед, казалось, укладывал услышанное по полочкам в своем сознании. Не доверять мне у него не было причин — он служил в том месте, где дворяне не довольствовались одним лишь перекладыванием бумаг…
— Откуда в ней все это берется? — наконец, прохрипел дед, словно выталкивая слова из глубины души.
— Она говорит, что все возникает в голове внезапно, но разве такое возможно? Здесь явно кроется какой-то секрет, вот только какой — мне пока не удалось разгадать.
— Почему ты так считаешь, Андрей?
— Когда она говорила с дядей Мишей, то без запинки выдала все тонкости очистки земляного масла — и это при том, что существует целых три способа. Я уж не говорю о том, что она сыплет терминами, понятными лишь алхимикам, а ей ведь всего шестнадцать лет. Не поверю, что все эти знания могли возникнуть в голове сами собой, разом. А сейчас у нее уже новая идея. Когда мы были в лекарской лавке, Иван, сын алхимика, сгорал от любопытства — не посетила ли ее еще какая-нибудь мысль? Она уклончиво ответила, что есть кое-что, но прежде необходимо добыть чистый керосин.
— А не кажется ли тебе, внук, что и мне пора стряхнуть с себя пыль и помочь этой удивительной девочке? — вдруг загорелся старик.
Я расхохотался.
— Примерно те же слова произнесла Лидия Гавриловна, когда не желала расставаться со своей привычной жизнью, но я рассказал ей о сударыне Морозовой. А когда она увидела готовые свечи, которые я привез в подарок, то тут же дала свое согласие!
Уже лежа в постели, я вновь и вновь прокручивал этот разговор. Мне во что бы то ни стало нужно было вырвать деда из этого порочного круга — он все время терзал себя мыслями о смерти моих родителей, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но тщетно. А теперь он сам пожелал вырваться из кокона одиночества и прийти на помощь юной девушке. И я был несказанно рад этому!
Возок* — старинная крытая зимняя повозка на полозьях с дверцами и окнами. Также называли зимний крытый экипаж на полозьях.
Анна
Следующим утром, едва рассеялся туман, после завтрака, мы спешили на встречу с господином Сладковым. Компаньонка, словно тень, следовала за мной, уверив, что отныне станет моей неразлучной спутницей. Я же, предчувствуя скорую необходимость, робко попросила её найти время для уроков этикета.
В знакомом кабинете нас уже поджидал хозяин, а на диване восседал Александр Сергеевич Щербаков. Время оставило на нём свои отметины: чёрные волосы тронула серебряная изморозь, паутинка морщин оплела некогда гладкое лицо, но взгляд тёмно-карих глаз остался всё таким же проницательным. Это была наша вторая встреча после той, что состоялась в меблированной квартире гостевого двора, где мы набросали план работ для помощника.
— Господа, мы вас заждались! — воскликнул Федор Юрьевич, но, увидев генеральшу, осекся. — Лидия Гавриловна, голубушка, какая радость! Надеюсь, после совещания вы уделите мне немного времени?
Несмотря на свою тучность, он быстро вскочил со своего кресла и подойдя к вдове, поцеловал ей ручку.
— Бесспорно, Федор Юрьевич! — кокетливо передернув плечом, ответила генеральша.
Такое ощущение, что у меня никогда не получится так флиртовать, видимо у аристократок это передается с кровью матери.
— А теперь, господа, приступим! — сев на свое кресло, привлек внимание к себе граф.
Нетерпение сквозило в каждом его движении, пока мы усаживались на диван и кресла. Пальцы барабанили по столешнице, предвкушая желанный момент. Взгляд, словно острый кинжал, пронзал нас насквозь. В глазах плясали искры беспокойства, выдавая борьбу между желанием сорваться с места и необходимостью сохранять видимость спокойствия.
— Как с грузом? — не удержался он.
— Доброго утра, ваше светлость! — спохватился барон. — Мы выполнили всё с опережением, Федор Юрьевич. Через пять дней воз со свечками будет в Санкт-Петербурге.
Хозяин кабинета облегченно выдохнул. Все знали о суровом и вспыльчивом нраве государя и старались не попадаться ему на глаза в гневе.
— Сударыня, голубушка, благодарю, что успели вовремя! — вытирая пот со лба большим платком, произнес он.
— Мы обещали, ваше светлость, что успеем. Не стоит так волноваться, — ответила я, одарив его легкой улыбкой.
Федор Юрьевич сейчас больше напоминал не грозного начальника, а заурядного чиновника, боящегося попасть в немилость.
Придя в себя, хозяин кабинета перешел к расспросам:
— В первую очередь, сударыня, меня интересуют дела с керосином. До меня дошли слухи, что в Речи Посполитой ведутся разработки по выделению керосина из нефти, и, кажется, небезуспешно. Информации крайне мало, всё засекречено, поэтому вашим людям следует поторопиться.
— Насколько я знаю, алхимики уже работают над перегонным аппаратом. Максимум через месяц он будет готов! — ответила я, надеясь, что дядя Миша с Иваном не подведут.
Когда барон Покровин вышел на несколько минут, дядя Миша шепнул мне, что его дед был попаданцем и многое знал. В своих записях он оставил всё, что помнил. Мужчина попал сюда после гибели в Сталинградской битве в ноябре 1942 года. Будучи врачом-хирургом, дед Михаила оставил ценные медицинские наработки. К сожалению, ему не удалось встретиться с Зинаидой Ермольевой, создательницей пенициллина в России, он погиб за несколько дней до его приезда на фронт. Это я вычислила по дате смерти родственника дяди Миши.
В Англии антибиотик уже применялся с 1928 года, но до нового «эликсира жизни», как тогда называли лекарство, ему добраться не довелось. Он погиб на следующий день от попадания снаряда в палатку, где шла операция. Дабы ничего не забыть, врач Лазарев Илья Владимирович всё тщательно записывал в тетрадь. Теперь понятно, почему деду Михаилу нетрудно было распознать во мне попаданку. Однако поговорить наедине нам так и не удалось.
Углубившись в воспоминания, я не заметила, как на меня устремились взгляды нескольких пар глаз.
— Эээ, простите, задумалась.
— Анна Глебовна, его светлость спрашивает, когда вы сможете посетить фабрику? — выручил меня Андрей Александрович.
— Думаю, сегодня нужно всё осмотреть, определить, что нам потребуется, а чего не хватает, и уже потом решать вопрос с рабочими.
Не задерживаясь, мы вышли в коридор, оставив Лидию Гавриловну наедине с его светлостью. Не знаю, о чём они беседовали долгих десять минут, но генеральша вышла из кабинета с плотно сжатыми губами. Я хотела спросить, что её так расстроило, но барон дернул меня за рукав и предостерегающе покачал головой. Он знал госпожу Петрову не первый день и понимал, что лучше не лезть к ней в душу.
На улице было пасмурно и промозгло. Валил мокрый снег, но температура держалась около пяти градусов ниже нуля. Поёжившись, я забралась в возок, а за мной последовали остальные. Александр Сергеевич расположился рядом с компаньонкой, а барон — рядом со мной. Всю дорогу помощник рассказывал о своих успехах и о том, на что следует обратить внимание в первую очередь. Фабрика располагалась недалеко от города, и её стены из красного кирпича виднелись издалека.
— Учитывая секретность нашей миссии, стоит в первую очередь возвести здесь высокий забор и нанять надежную охрану, — заметила я.
Господин Щербаков странно посмотрел на меня, а Лидия Гавриловна удивлённо спросила:
— Анна Глебовна, вы считаете, что нам что-то угрожает?
— Враги не дремлют, и тайну нашу они непременно попытаются выведать. А это нам совсем не с руки. Так что первое время придётся хранить всё под строжайшим секретом.
Мы подъехали к фабрике. Её громада из нескольких цехов угрюмо высилась над землёй. Не знаю, что здесь производили прежде, но теперь это место идеально подходило для наших целей. Щербаков, мой помощник и, наверняка, соглядатай, поставленный тайной канцелярией, повёл нас на осмотр.
— Производство пока не запущено, но начнём с малого, постепенно наращивая обороты и увеличивая штат. Его светлость обещал выделить государственных крестьян для работы.
Пройдя шагов пятьдесят, мы оказались в необъятном зале.
— Это наш первый цех. Сырьё — животные жиры, растительные масла (конопляное, льняное) и щёлочи, получаемые из древесной золы, — хранятся вон за той дверью. Всё расфасовано по бочкам! — Щербаков указал рукой.
Процесс мыловарения был сложным и кропотливым, требующим опытных мастеров, которых, к сожалению, у нас не было. Придётся обучать людей с нуля. Жиры будут подвергаться омылению щёлочью в огромных котлах, затем мыльная масса отделится от глицерина и пройдёт дальнейшую обработку. Здесь уже стояли несколько чанов, предназначенных как раз для изготовления мыла.
Следующий цех предназначался для создания казеинового клея, точнее, для производства творога, основы основ. Здесь тоже стояли чаны, в которых молоко будет сквашиваться в творог, а затем смешиваться с негашёной известью.
Отдельное помещение с каменными жерновами предназначалось для приготовления известковой муки — одного из компонентов для водоотталкивающей ткани.
Но самая большая проблема возникла именно с негашёной известью. Всё было готово, кроме неё.
Я настояла на работе с известью на открытом воздухе. Опасность заключалась в том, что попадание снега или воды на негашёную известь могло спровоцировать взрыв. Рабочие должны соблюдать предельную осторожность.
— А зачем выносить цех на улицу? Почему нельзя работать в помещении? Для вентиляции можно просто держать окна открытыми. Даже если снег или дождь попадут, печь будет находиться на достаточном расстоянии, — предложила генеральша.
Тут я вспомнила лабораторию дяди Миши, где была установлена приточно-вытяжная вентиляция, причем, работающая не на электричестве. Уверена, они не получали на неё никаких особых разрешений или привилегии.
— Спасибо, Лидия Гавриловна, вы очень помогли. Так и поступим поначалу, а потом закажу вентиляцию. К сожалению, мастер, который может её изготовить, занят выполнением государственного заказа… Кроме того, необходима защита от ожогов. Ведь негашёная известь при контакте с кожей вызывает сильное раздражение. Значит, нужны резиновые перчатки.
Я задумалась. «Куда ни кинь, всюду клин!» — как говорится в моём мире, когда речь заходит о каучуке. Как же он здесь необходим!
— Резиновые перчатки — непозволительная роскошь в наше время. Ничего не поделаешь. Но и оставлять рабочих без защиты нельзя. Жаль, что сейчас не весна — каучук можно было бы добыть хотя бы из одуванчиков, задумчиво произнесла я.
— Хм, моя кухарка была заядлой огородницей и постоянно возилась в земле. Она всегда мазала руки маслом, настоянным на ромашке, после работы или в холодную погоду…
Услышав это, я замерла.
— Госпожа Петрова, вы гений! — воскликнула я. — Как же я могла забыть, что при отсутствии перчаток можно сделать защитную пасту для рук из казеинового клея — «биологические перчатки»! Состав прост: казеиновый клей — 300 граммов, 25-процентный аммиак — 10, глицерин — 300, спирт — 850, вода — 850.
— Я знала, что вы найдёте выход, главное — вовремя подсказать! — улыбнулась генеральша.
— Вы правы, Лидия Гавриловна. Словно что-то щёлкает в голове… Итак, казеиновый клей в виде серо-жёлтого порошка растворяем в половине объёма воды. Добавляем оставшуюся воду с аммиаком, а затем глицерин и спирт. Получается смесь серо-коричневого цвета с резким спиртовым запахом. Перед работой наносим пасту на руки. Застывая, она образует бесцветную или светло-коричневую плёнку в виде перчаток, которую легко смыть тёплой водой с мылом. Перчатка готова! После работы эту пленку можно снять или смыть.
— А что такое «грамм»? — полюбопытствовал Щербаков.
Я чертыхнулась про себя, но постаралась скрыть раздражение.
— Это мера веса. Медная полуполушка 1700 года весит примерно 1.6 грамма, а десять таких монет — 16 граммов.
— Впервые слышу, — удивился мужчина.
Андрей Александрович лишь хмыкнул в ответ.
— Я сама приготовлю этот крем, не волнуйтесь! Что ещё осталось осмотреть?
— Мы не решили вопрос о защитной одежде! — снова вмешался Александр Сергеевич.
— Есть ли в наличии грубая ткань, из которой можно сшить рабочую одежду?
— Надо узнать, я не готов ответить сразу.
— Узнайте, пожалуйста! И ещё: когда нам приведут крестьян, и есть ли среди них те, кто раньше работал на мыловаренном заводе или на других предприятиях…
— Ответ дам завтра! — произнес помощник.
«Хваткий малый, далеко пойдет!» — подумала я. Еще в прошлый раз из любопытства я задала вопрос барону, кем является по титулу господин Щербаков. На что получила ответ, что он второй сын в семье, а еще есть третий и по приказу царя батюшки не имеет право на наследство, поэтому работает в государственном учреждении….
Домой мы возвращались поздно. Хотелось только одного — добраться до комнаты и рухнуть в постель. Мечты, мечты, как сладки ваши грёзы!
В гостиной нас ждал хозяин дома. Он внимательно разглядывал игрушечный корабль. Это была не просто игрушка, а настоящее произведение искусства — каждая деталь, даже самая незначительная, была выполнена с невероятной точностью.
— «Полтава» — 54-пушечный парусный линейный корабль 4-го ранга, спущенный на воду 26 июня 1712 года со стапеля Санкт-Петербургского адмиралтейства. В строительстве корабля принимал личное участие Пётр I, — с гордостью за свое творение произнёс старик. — Корабль получил название в честь победы русской армии над шведами в Полтавской битве.
Я довольно потерла руки. Вот кто займётся чернильной ручкой! С его упорством он добьётся успеха.
— Михаил Петрович, а если я дам вам идею создания перьевой ручки, вы возьметесь?
— Хм, интересная мысль. Почему бы и нет? Я с радостью попробую. Расскажете вкратце?
— Дед, мы страшно устали, давай отложим до завтра. Перед завтраком у нас будет два часа, и сударыня всё объяснит.
В этот момент я была бесконечно благодарна барону. Голова совсем отказывалась думать, и меня непреодолимо клонило в сон.
Речь Посполитая* — так называлась Польша в период правления Петра I.
Анна
Пробуждение наступило вместе с тихим очарованием снегопада. За окном, словно в замедленной съемке, лениво кружились пушистые хлопья, невесомо опускаясь на припудренные снегом ветви деревьев и крыши домов. Мир утопал в серебристой тишине, закутанный в мягкое, искрящееся покрывало умиротворения. В комнате царил полумрак, лишь призрачный отблеск снежного света проникал сквозь плотные занавески, рисуя на стенах причудливые узоры.
Я сладко потянулась, отпуская объятия теплой постели, вместе с которой растворялись последние остатки сновидений. В голове еще танцевали легкие, размытые образы, но реальность постепенно проступала, властно вступая в свои права. Снежная симфония за окном манила, обещая тишину и уединение, словно приглашая в застывшее в ожидании чудо.
А ведь через два месяца мой день рождения! — вдруг осенило меня.
Конечно, в восемнадцатом веке никто особо не праздновал дни рождения, не до того было крестьянам. Детей, родившихся весной, часто записывали в церковную книгу старосты лишь спустя несколько месяцев. Когда я робко поинтересовалась у Марфы о своем празднике, она лишь отмахнулась.
— Зимой, после рождества Христова! — неопределенно сообщила она.
Мой день рождения в родном мире приходился на восьмое февраля, решила придерживаться этой даты.
Встав с постели, накинула теплый халат и направилась в умывальную комнату. Там уже ждал кувшин с подогретой водой. Кто заботливо готовил мне воду, оставалось загадкой, я ни разу никого не видела.
Умывшись, я вышла из комнаты и столкнулась с той самой пожилой женщиной, что показывала нам комнаты.
— Доброе утро! — поздоровалась я.
— Божьего благословения, барышня, — ответила она. — Завтракать будете здесь или спуститесь?
— Сейчас оденусь и спущусь!
Я открыла гардероб и выбрала светло-сиреневое платье, конечно, не без помощи женщины. Сама бы я ни за что не разобралась во всей этой последовательности одевания. Кстати, ее звали Василиной, или по-простому Вася.
— Не сочтите за дерзость, сударыня, но вам стоит подумать о гардеробе. Платьев катастрофически мало, особенно учитывая, что вы не меняете их по несколько раз в день.
— Три последних платья купил барон, и мне не хотелось бы снова его обременять. Я еще не заработала на обновки.
— Он мужчина, а вы его гостья! Тем более вы встречаетесь с высокопоставленными лицами Отечества, и негоже выглядеть перед его светлостями нищенкой, — недовольно проворчала она, быстро работая руками, делая мне красивую прическу.
Что я могла ей возразить? Она была права! Так передо мной возникла еще одна задача — обзавестись приличной одеждой. А пока — завтрак.
Мужчины оживленно переговаривались между собой, к беседе присоединилась и Лидия Гавриловна, я же погрузилась в свои мысли.
— Анна Глебовна! — вырвал меня из задумчивости хозяин дома. — Вы вчера хотели поделиться со мной своей идеей. Я весь внимания.
— Может, лучше пройдем в кабинет, там нам никто не помешает.
— Мы тоже хотим послушать! — недовольно буркнул Андрей Александрович. Сейчас он напоминал маленького мальчика, обиженно сопящего из-за того, что у него отняли любимую игрушку.
— Конечно, у меня нет секретов. Но все же этот вопрос лучше рассматривать в уединенной обстановке.
Рабочий кабинет старого барона располагался на первом этаже и являл собой хаотичное, но удивительно упорядоченное царство вещей. Здесь, под сводами высокого потолка с потрескавшейся лепниной, время словно замедлило свой ход, растворившись в облаке пыли и аромате старой кожи и типографской краски. Массивный дубовый стол, исписанный и испещренный следами чернил, возвышался у стены, напротив внушительного портрета Петра Великого. В одном из музеев я видела подобный, но не смогла вспомнить, в каком именно, да это и не важно. Стол был завален стопками книг в кожаных переплетах, пожелтевшими рукописями, чернильницами, перьями и лупой в серебряной оправе. В самом центре возвышался недостроенный макет фрегата. Рядом небрежно лежали инструменты и заготовки.
В углу кабинета располагался огромный книжный шкаф, до отказа набитый томами по мореходству, истории, строительству, а также забытым наукам. Книги были настолько стары, что среди них можно было найти редчайшие экземпляры, представляющие огромную ценность для библиофилов.
— Присаживайтесь, кому где удобно, — улыбнулся Сергей Петрович.
Выбора особого не было: в кабинете имелось всего четыре стула.
Пока все рассаживались, я придвинулась поближе к столу, мне нужно было пояснить всё, опираясь на рисунки. Вася скромно встала в углу, а Андрей Александрович присоединился к нам. В это время хозяин спешно убирал все лишнее со стола, в том числе и незавершенный макет фрегата.
— Как сделать перьевую ручку? Не так уж и сложно, господа, но потрудиться придется! — с лукавой улыбкой обратилась я к мужчинам. — Почему именно перьевая? Это означает ручку с перьевым наконечником в виде металлической пластинки, с которой чернила переносятся на бумагу, а не из-за того, что это гусиное перо. Она обычно состоит из корпуса с заправочным механизмом, ёмкости для чернил и раздвоенного пера. Итак…
Извлекла из кармана крохотный уголек, завернутый в лоскут ткани. Не изящно, быть может, и не совсем гигиенично, но, к стыду своему, гусиные перо так и не освоила. Сергей Петрович окинул меня странным взглядом, Андрей же едва заметно хмыкнул. Я лишь пожала плечами и продолжила:
— Сердцевина пера — тонкая стальная пластинка, хотя встречаются и золотые. В ней обязательно должно быть воздушное отверстие, хвостик для крепления в корпусе ручки и тончайшая прорезь на самом кончике! — Я провела углем прямую линию на выданной мне бумаге. — Она должна быть изогнута по бокам. Далее — резервуар, куда закачиваются чернила…
Больше часа я объясняла устройство перьевой ручки, описывая каждую деталь. Многого, конечно, не знала, — даже принцип работы того же фидера оставался для меня тайной, хоть предназначение насечек на нем было мне известно.
Вроде бы, все, что помнила, изложила. Завернув уголек обратно в платок, я спрятала его в карман и тут же наткнулась на смеющиеся глаза Андрея Александровича.
— Вот изобретут карандаши, и не придется ничего в кармане таскать! — недовольно буркнула я.
А несносный барон расхохотался.
— Андрей, не ожидал от тебя! — сам едва сдерживая смех, произнес дед, укоризненно покачивая головой. — Сударыня, простите великодушно, просто, используя уголь, вы слегка запачкали лицо.
Тут я вспомнила, как у меня нестерпимо зачесался кончик носа, и я машинально потерла его руками, забыв, что они испачканы угольной пылью. Представив себя с перепачканной физиономией, густо покраснела.
Вскинув голову, я гордо вышла из комнаты, заметив краем глаза, как дед отвесил внуку подзатыльник.
Вернувшись в кабинет через пять минут, я обратила внимание, что младший Покровин уже не смеется, а сидит тише воды, ниже травы. А генеральша, удобно расположившись на моем стуле, увлеченно беседует с Сергеем Петровичем.
— Каковы наши планы на сегодня? — спросила я, но в этот момент в дверь постучали.
— Входи, Фрол! — разрешил дед.
— Барин, письмо для молодого господина из Костромской губернии, — отчеканил управляющий, держа в руках поднос с лежавшим на нем конвертом.
Андрей Александрович молча протянул руку.
— От Феофана Алексеевича.
Барон быстро пробежал глазами письмо и передал его мне. Дядюшка вкратце сообщал о ходе работ, спрашивал, смогу ли я приехать на Рождество? Упомянул, что заезжал в лекарскую лавку, и дядя Миша сказал, что через две седмицы все будет готово. Я знала, что речь идет о перегонном кубе. Эта новость обрадовала не только меня, но и молодого барина.
— Андрей Александрович, попросите дядюшку Феофана узнать у дяди Миши, сможет ли тот сделать вентилятор для цеха по образу и подобию того, что у него в лаборатории? Без лишних объяснений, он поймет, — попросила я и продолжила чтение. В заключение дядя Феофан сообщал, что в поселке появился незнакомый барин, который расспрашивал у соседей о девице Анне Морозовой. Кузнец с Маришкой признались, что я заказывала у него формочки для свечей. Незнакомец дал им по монетке и был таков.
Лицо Андрея Александровича омрачилось. Он погрузился в глубокие раздумья, затем, подняв на меня глаза, твердо произнес:
— Никто не должен знать, что вами заинтересовались, особенно господин Сладков. Должно быть, мы где-то допустили оплошность, ведь о ткани знали только губной староста да купцы. Торговому люду это ни к чему — их волнует лишь барыш от продажи, а такой субъект, как губной староста, сдаст всех с потрохами… Жаль, что мы не можем сейчас поехать в Кострому — нам необходимо запускать фабрику.
После обеда была назначена встреча с моим помощником и крестьянами, которых любезно предоставил господин Сладков. Признаться, нам несказанно повезло. Среди этой дюжины людей обнаружились настоящие самородки. Двое имели опыт работы на фабриках: один трудился на швейной мануфактуре, другой — на кирпичном заводе, принадлежавшем самому Александру Меньшикову, сподвижнику Петра Великого. Но более всего меня поразил совсем юный крестьянин Степан, обладавший познаниями в химии, достойными алхимика. Кто был его наставником, он так и не открыл, однако я заметила, как загорелись его глаза пониманием, когда я объясняла меры предосторожности при работе с негашеной известью. (Лишь много лет спустя я узнала, что его учителем был баварский ученый, трагически погибший в результате взрыва пороха, а юношу несправедливо обвинили в его смерти. Ему пришлось бежать, чтобы избежать тюремного заключения.)
Я терпеливо, шаг за шагом, растолковывала и демонстрировала каждый этап работы, пока не убедилась, что все поняли суть процесса. Эти люди стали первым костяком нашей фабрики. Дальнейшее пошло куда легче: вновь прибывших обучали уже сами работники, передавая свои навыки и знания.
Анна
Незаметно пролетел еще месяц. Дни были так похожи друг на друга, что стирались в памяти в единое серое полотно. Завтрак, работа, ужин, сон. И снова по кругу, день за днем, как белка в колесе. Даже погода словно сговорилась: вечное серое небо, пронизывающий до костей ветер. Ни проблеска солнца, лишь хмурое небо из которой порой сыплется, словно манка, снежок.
Я чувствовала, как жизнь ускользает сквозь пальцы, как песок. Ни ярких событий, ни острых ощущений. Лишь монотонное течение времени, которое никуда не ведет.
Иногда мне казалось, что я стала частью этого серого пейзажа, неотъемлемой его частью. Что я потеряла свою индивидуальность, растворилась в общей массе. И от этой мысли становилось еще тоскливее. Но где-то глубоко внутри еще теплилась надежда, что однажды все изменится.
Лучше бы я и не мечтала об этом, ведь мечтам свойственно сбываться! К началу декабря работа фабрики и завода вошла в налаженный, производственный ритм. Феофан Алексеевич успел снабдить свечами не только Петергоф, но и Зимний дворец, Петропавловскую крепость, а также Адмиралтейство. Я же, как и прежде, контролировала выпуск водонепроницаемой ткани на фабрике. Бесчисленные благодарности от солдат, несущих службу, особенно в промозглых стенах Петропавловской крепости, где свирепствовали ветра и царила невыносимая сырость, согревали душу. Мое предложение — сшить для караульных непромокаемые плащи на овечьей подкладке — оказалось, как нельзя кстати. Комендант впоследствии докладывал, что простудные заболевания в крепости отступили.
День начинался по привычному, отработанному сценарию: завтрак, поездка на фабрику… Но сегодня все пошло наперекосяк, словно вихрь ворвался в наше сонное болото. И все потому, что произошло сразу несколько событий, одно другого ярче. Но самым ошеломительным стало то, что Сергей Петрович решил похвастаться своим новым изобретением. Я уж подумала, что он наконец закончил свой фрегат, над которым корпел последние два месяца, но реальность превзошла все мои ожидания. Прямо посреди кабинета, на столе, лежала она — перьевая ручка, та самая, о которой я так давно мечтала.
— Она… она работает?! — вырвалось у меня, прежде чем я успела осознать, что этим вопросом могла обидеть хозяина дома.
— Что вы так разволновались, сударыня?! Это ведь ваша идея! Поэтому вам и выпала честь первой испытать ее! — по доброму усмехнулся хозяин дома.
Взяв в руки это чудо инженерной мысли, первую в мире перьевую ручку, я внимательно ее осмотрела. Корпус был выполнен из дерева, искусно обработанного каким-то составом и отшлифованного до блеска. Сняв колпачок, я сначала провела несколько пробных линий на листе бумаги, и только потом вывела: «С Новым годом!». Ручка писала безупречно. Радость и восторг захлестнули меня с головой.
— Сергей Петрович, вы гений! Создать подобный шедевр, основываясь лишь на словах, под силу только истинному таланту, — польстила я старику, а он зарделся, словно юный мальчишка. — На такое изобретение обязательно нужно оформить привилегию!
— Согласен, но на двоих! Ведь идея ваша, да и подстегнуть к действию вы умеете…
— Но мне ведь никто не даст привилегию, я же несовершеннолетняя. В феврале месяце исполнится только семнадцать лет, — я улыбнулась.
— Тогда мы вместе сходим в магистрат, где маклеры* освидетельствуют нашу сделку. Мы составим договор, в котором будет указано, что после вашего совершеннолетия привилегия будет принадлежать нам обоим в равных долях — по пятьдесят процентов каждому.
— Может, все же дадите мне всего десять процентов? Мне кажется, пятьдесят — это слишком много.
— Нет, сударыня! — дед покачал головой. — Главное — это идея, которую нужно довести до ума, а остальное — просто работа. Так что останемся при пятидесяти.
— Чувствую, Сергей Петрович, что спорить с вами бесполезно! — рассмеялась я.
— Нам нужно выезжать, Анна Глебовна! — поторопил меня молодой барон. — Дед, этот вопрос перенесем на завтра, сегодня мы хотели подвести итоги на фабрике.
— Идите уж! — отмахнулся от внука старик, увлеченно разглядывая макет фрегата.
Мы вышли из кабинета.
— Я буду готова через десять минут! — ответила я Андрею Александровичу и поднялась наверх. Моя верхняя одежда уже была приготовлена, и, быстро одевшись, я спустилась вниз. В гостиной меня уже ждал одетый барон, а рядом с ним стоял Фрол с пустым подносом в руках.
— Почта?
— Да! — ответил Андрей, держа в руке бумагу, на которой был изображен двуглавый орел. Увидев герб, я вздрогнула, понимая, что это не простое письмо. — Тебе тоже есть письмо от Михаила Игнатьевича Кострова.
— Дядя Миша просто так не пишет, значит, у него какие-то новости.
Взяв письмо, я вскрыла его и углубилась в чтение. Уже в первых строчках хозяин лекарской лавки хвастался, что они смастерили перегонный куб и получили чистый керосин. Взяв с собой все документы, а также бутыль с драгоценной жидкостью, дядя Миша собирался отправиться в путь через неделю. Учитывая, что письмо шло около пяти дней, то ждать его приезда в Москве следовало через четыре-пять дней.
— Вижу, что новости хорошие! — улыбнулся Андрей Александрович, заметив мое сияющее лицо. Я и не пыталась скрыть свою радость. — Что он пишет?
— Дядя Михаил будет в Москве через пять дней. Он везет с собой очищенный керосин, а кроме того, обещает наладить вентиляцию на фабрике. Андрей Александрович, когда мы сможем встретиться с его светлостью, господином Сладковым?
— Показать новшества Федору Юрьевичу?
В ответ я лишь безмолвно кивнула, словно погрузившись в собственные мысли.
— Кажется, в одном из наших разговоров вы упоминали, что керосиновые лампы необходимы для освещения улиц?
— Именно для этого из нефти и добыли керосин! — воскликнула я, вскинув брови от удивления.
— Но как вы намерены демонстрировать его господину Сладкову, если у вас под рукой нет самой лампы? Не станете же вы выливать керосин прямо из бутылки и поджигать его на столе?
Я бросила на мужчину гневный взгляд, будто молния сверкнула в моих глазах. Да, я не предусмотрела этот момент заранее. Но разве это повод для насмешек?
— Не обижайтесь, сударыня. Я здесь, чтобы защищать вас и направлять. Человек, увлеченный своим делом, порой упускает из виду детали, а моя задача — следить за тем, чтобы у вас все было безупречно.
"Вот змей, как ловко вывернулся!" — промелькнуло у меня в голове, и я не смогла сдержать улыбку. Не могу долго сердиться на этого человека, особенно когда он мне так нравится!
— Вы, безусловно, правы… Мне стоит напрячь память, чтобы вспо… эээ… извлечь из глубин сознания знания о том, как изготовить эту самую лампу… А что это за документ с гербом? — поинтересовалась я, поспешно меняя тему разговора.
— Это наше с вами приглашение в Санкт-Петербург на празднование Нового года!
— Неужели эта скромная бумага и есть приглашение? — не поверила я, решив, что барон просто подшучивает надо мной.
— Именно! Позвольте процитировать: "На празднование Нового года и бал приглашаются сударыня Анна Глебовна Морозова и потомственный дворянин Покровин Андрей Александрович".
Из краткой записки, полученной от Федора Юрьевича, мы узнали, что в Зимний дворец также приглашен опекун Феофан Андреевич Дубровин, так как привилегии были оформлены на его имя. Необходимо было сообщить ему об этом.
Как мне было известно из истории моего мира, при царе Петре I празднование Нового года приобрело поистине государственный размах и европейский блеск. Подготовка начиналась задолго до торжества. По всей Москве устанавливались украшенные ели, сосны и можжевельники. Улицы озарялись факелами, кострами и фейерверками, создавая атмосферу всеобщего ликования. Особое внимание уделялось организации пышных маскарадов и народных гуляний.
В ночь на 1 января на Красной площади устраивался грандиозный фейерверк, сопровождавшийся пушечными и мушкетёрскими залпами.
Северная столица не отставала, преображая город. Царь лично принимал участие в торжествах, поздравлял подданных и угощал их вином и пряниками. Всех дворян обязывали присутствовать на праздничных мероприятиях и демонстрировать свою преданность новому порядку.
После фейерверка начинались балы и пиры, которые длились несколько дней.
— Господа, вы готовы? — донесся голос моей компаньонки. Признаться, я на мгновение забыла, что она будет сопровождать нас, так глубоко погрузилась в свои раздумья.
— Да, Лидия Гавриловна! Мы готовы к отъезду.
Пока возок мерно покачивался, везя нас на мануфактуру, я лихорадочно пыталась воссоздать в памяти устройство керосиновой лампы. Кого-то это, возможно, и удивит, но у нас на даче сохранилась лампа, доставшаяся еще от родителей отца. Когда отец, сняв стеклянный колпак, зажигал фитиль, я любила наблюдать за пляшущим огоньком. Об устройстве лампы я имела лишь смутное представление, а как ее изготовить — не знала вовсе. И Андрей был прав: нельзя же просто обмакнуть тряпку в керосин и поджечь ее прямо в кабинете его светлости! От этих мыслей мне стало смешно, и я тихонько хмыкнула.
Барон вопросительно взглянул на меня, но, ничего не сказав, лишь улыбнулся. А я снова, пока было время, пыталась вспомнить, из чего же состоит эта проклятая лампа. Как она устроена внутри, я сказать не могу, но внешне помню: резервуар для керосина, горелка, похожая на конфорку газовой плиты, регулятор, позволяющий увеличивать или уменьшать яркость света, фитиль из хлопчатобумажной ткани и защитное стекло. Вроде бы ничего не забыла. Только вот кого просить, чтобы воплотить мои мысли в реальность, я не знала. Да и времени оставалось совсем мало.
Создание биологических перчаток я поручила Степану, и он охотно взялся за эту работу. Но здесь требовался совсем другой подход. Кого просить о помощи? Кстати, Степан справился со своей задачей всего за два дня.
Заметив мою задумчивость, Андрей Александрович наклонился ко мне и прошептал:
— Все вопросы разрешимы, не волнуйтесь так, Аннушка.
От этого интимного шепота в моей груди словно вспыхнуло солнце, и мне стало так тепло и легко. Я ничего не ответила, лишь улыбнулась ему в ответ.
Помощь пришла оттуда, откуда я совсем не ожидала. Пока я ничего не забыла, я быстро набросала углем на доске эскиз лампы.
Андрей Александрович отвлек меня, позвав проконтролировать немного изменённый процесс обработки водонепроницаемым составом не только ткани, но и сшитой из нее одежды, а точнее плащей. Вернувшись в кабинет, я заметила, как мой помощник склонился над моим рисунком. Я напряглась. Мне не хотелось, чтобы кто-то знал о моих разработках на мануфактуре. Это моя идея.
Заметив меня, Александр Сергеевич отступил от стола и, ткнув пальцем в доску, произнес:
— У меня есть тот, кто поможет вам ее сделать!
— Этому человеку можно доверять? — тут же поинтересовался барон, все это время пристально наблюдавший за помощником.
— Это мой брат Григорий. Он с детства что-нибудь выдумывает, а потом мастерит. Например, недавно он создал конструкцию из двух колес, соединенных деревянной доской.
— Неужели самокат? — растерянно выдохнула я.
— Не знаю! — смутился Александр Сергеевич. — Он ставит ногу на палку, к которой прикреплены колеса, держится за ручки на перпендикулярной стойке и отталкивается другой ногой. Пока мы делаем шаг, он уезжает от нас на десять. Называет его "Толкатель".
— Где сейчас твой брат?
— Дома, помогает родителям.
— Пусть завтра приходит на мануфактуру. Мы с ним поговорим.
— Хорошо, сударыня.
Маклер* — Устав Главного магистрата, утверждённый 16 января 1721 года, предусмотрел должности маклера. Они выступали не только как посредники при сделке, но и, по сути, заменяли нотариусов, поскольку «вседневная записка маклеров, такую силу имеет, как протокол в суде».
Барон Покровин
Зимняя ночь опустилась на землю, словно бархатный занавес. Холодный воздух, настоянный на морозной свежести, сковал объятиями спящую землю. Небо над головой развернулось бескрайним, чернильным полотном, изукрашенным мириадами мерцающих звезд. Лунный свет, бледный и отстраненный, словно призрак, едва пробивался сквозь плотную пелену облаков, окутывая мир призрачным сиянием.
Снег, выпавший днем, лежал ровным, нетронутым ковром, искрящимся под лучами луны, словно россыпь бриллиантовой пыли. Тишина стояла звенящая, прерываемая лишь редким скрипом снега под тяжестью ветвей одинокого дерева да заунывным воем ветра, гуляющего по замерзшим полям.
Дом затих, последние слуги отправились на покой, и воцарилась блаженная тишина. Я поднялся из кресла и, накинув кафтан, направился к двери.
— Далеко собрался? — услышал я голос деда и обернулся. Он сидел возле камина, в котором едва тлели угли, отбрасывая причудливые тени на его лицо.
— По делам! — ответил я, бросив пристальный взгляд на единственного близкого мне человека.
— Наверняка графу неймется, и он вызвал тебя к себе. Запомни, Андрей, в обиду девочку не дам. Наши-то аристократы слишком скоры на руку. Если заметят слежку за Анной и им взбредет в голову, что она может выдать им тайны, то могут убрать. Знаю я нашу канцелярию.
— Ты прав, деда, я тоже больше всего этого боюсь, тем более господин Сладков уже намекал на это.
— Сам как думаешь, чего он от тебя хочет?
— Не знаю, деда, но на душе как-то неспокойно.
— Ладно, езжай, я подожду твоего возвращения, потом думать будем…
— А с чего ты решил, что я собираюсь уходить?
— Увидел твой взгляд, брошенный на Аннушку. В нем было столько тоски и боли, что сразу понял, что за этим кроется загадка. Решил в темноте пораскинуть мозгами — ничто так не отвлекает от тяжёлых дум, как сидение в темноте, — хмыкнул он.
"Кто-то сдал", — сделал я для себя вывод. Впрочем, даже без сомнения можно было предположить, что это Фрол, раз я попросил вечером оседлать лошадь…
До здания тайной канцелярии по пустынным улицам я доскакал довольно быстро.
Сейчас, глядя на Федора Юрьевича, развалившегося в кресле, сразу понял, что речь пойдет об Анне.
— Садись! — приказал граф и хмуро посмотрел на меня. — Когда ты собирался мне сказать, что девушкой уже заинтересовались? Только не говори, что ты об этом не знал — вся ваша переписка читается.
— Раз вы все знаете, зачем мне тогда что-либо говорить? — зло бросил я. Внутри все кипело от негодования, впрочем, сам виноват, что не подумал, что письма могут читать.
— Поговоришь еще! — господин Сладков ударил кулаком по столу, отчего чашка, стоявшая на столе, подскочила и громко звякнула.
Я недовольно засопел, но замолчал. Не надо гладить разъяренного зверя против шерсти — он и сильную сдачу может дать. Об этом я знал давно и всегда умел вовремя остановиться, хотя душа была недовольна таким раскладом.
Федор Юрьевич, встав с кресла, несколько раз прошелся взад и вперед, затем остановился возле меня. Пришлось подняться.
— Садись! — он, надавив на плечо, усадил меня обратно на стул. — Усилим охрану завода и фабрики, кроме этого, поставлю за вами следящих. Если вдруг заметите что-то странное, просто подними руку и щелкни пальцами. При любых ситуациях вас одних не оставят… Ладно, пока этот вопрос оставим. Ваш знакомый уже едет в Москву и завтра к вечеру будет у вас. Своих людей я уже поставил наблюдать за ним. С ним за компанию в возок сел однодворец Дубровин. У вас две седмицы, чтобы решить вопрос, что подарить Царю-батюшке. Все на Новый год будут дарить подарки, у вас он должен быть особым и со значением.
— Кстати, я хотел вам сказать при встрече, но раз вы, ваша светлость, затронули этот вопрос, то расскажу, что дед мой по схеме, которую предоставила сударыня Морозова, сделал самопишущий предмет. Сама она его называет перьевой ручкой. Так вот, эту самую ручку не надо макать в чернила — в резервуар они вливаются заранее, клякс не оставляет, буквы получаются ровные, без помарок. С Анной Глебовной они договорились выручку делить пополам. Девушка была против, но дед настоял.
— Интересно. Пригласи деда на встречу, пусть захватит ручку с собой. Хм, интересное название — «ручка», словно маленького ребенка держишь за руку… Кхм-кхм, — взял себя в руки начальник тайной канцелярии Москвы. — Как только ваши гости вечером подъедут, утром ко мне. Заранее только пошли посыльного, чтобы я был на месте. Дел много накопилось, а мне через седмицу уже нужно быть в Санкт-Петербурге. Что еще у тебя?
— Кроме этого ею был создан состав, который называется "биологические перчатки", для защиты рук. Их просто мажешь на руки, а после работы смываешь.
— Так зачем они нужны, если и так после работы мы моем руки с мылом? — удивился господин Сладков.
— Очень просто, Федор Юрьевич. Она применяет их на заводе, так как работать с гашеной известью очень опасно — были случаи, когда она попадала на кожу рук. Не полностью, но своеобразная пленка все же защищала руки от ожогов.
— Не знаю, где они могут быть нам полезны?
— Сударыня Морозова сказала, что в первую очередь они будут нужны в медицине. Но пока не наступила весна, она будет пользоваться этим составом, а потом сделает каучуковые перчатки.
— Какие у вас еще новости?
Мне едва не сорвалось с языка, что если он за нами наблюдает, то должен быть в курсе наших дел. Но я вовремя прикусил язык, зная, как памятлив граф.
— Мещанин Михаил Игнатьевич Костров предложил революционную идею для наших заводов: установить вентиляторы, способные изгонять спертый воздух из цехов и вдыхать свежий с улицы. Представьте, до сих пор в цеху, где производят гашеную известь, мы вынуждены держать окна распахнутыми настежь! Риск попадания влаги на готовый продукт чудовищно высок. Поэтому мы и обратились к Кострову. В его костромской лаборатории уже есть подобное устройство, работающее безупречно, но нам требуется нечто куда более масштабное. Он обещал помочь, — закончил я.
— И как я понимаю, сударыня Морозова не проявила не является инициатором изобретения вентилятора? — уточнил хозяин кабинета, в голосе которого сквозило едва заметное подозрение.
— Нет, мы были знакомы с хозяином лавки, но переступили порог лаборатории лекарской лавки впервые.
— Значит, керосин вами благополучно добыт. Осталось продемонстрировать, как именно вы намерены его использовать.
— Керосиновую лампу закажем завтра у брата Александра Сергеевича Щербакова. Говорят, юноша смышленый, быстро смекнет, что к чему. Я сам изучил чертежи, вроде бы ничего запредельно сложного, но, сами понимаете, без точных расчетов трудно что-либо утверждать наверняка.
— Хорошо! Ступайте домой, барон. В следующий раз соберемся уже полным составом через несколько дней.
Я поклонился и направился к двери, но властный голос его светлости остановил меня на пороге.
— Надеюсь, до вас уже дошло, что барышня Морозова в Санкт-Петербурге должна предстать во всем блеске, достойном дворянки. В будни — немецкое платье, на аудиенцию к императору — также. На балу — французский туалет. Одежда, в которой она появляется здесь, будет совершенно не уместна в столице. Тем более, девушка трудится на благо Отечества, и будет стыдно являть ее двору в таком виде. Придумайте что-нибудь, хотя бы пригласите искусную портниху.
— Боюсь, она откажется принять от меня деньги, а я не могу позволить ей нести такие расходы.
— Гордая, значит! Вся в бабку! Это, с одной стороны, похвально, но в ней еще чувствуется неукротимая упертость. Если что задумала, пойдет до конца. Значит, еще и от прадеда досталось… Ладно, ступай! — Федор Юрьевич махнул рукой и вновь погрузился в бумаги на столе. Часы показывали час ночи.
Зная, что дед сгорает от нетерпения, ожидая новостей, я пришпорил коня и помчался домой. Меньше чем через полчаса я уже был у ворот.
Разбудив сонного конюха, я передал ему уставшего скакуна и взбежал по ступенькам крыльца. Фрол не стал дожидаться моего стука, услышав цоканье подков о камень, он сам распахнул дверь, впустив меня в дом.
— Ну, как прошла беседа?! — услышал я с порога взволнованный голос деда.
— Я думал, все будет гораздо хуже, но под конец Федор Юрьевич вроде бы успокоился. Кстати, дед, он повелел срочно сшить для нее немецкое платье на каждый день и французское — для балов. Зная ее, могу с уверенностью сказать, что она предпочтет заплатить из собственных сбережений. Как бы сделать так, чтобы она не узнала истинной цены?
Дед неожиданно расхохотался, а я удивленно уставился на него.
— Так же, как я поступил с твоей бабушкой, Марьей Никитичной. Еще в период ухаживаний, Машенька загорелась желанием заказать новые платья. Жила она с родителями не сказать, чтобы бедно, но все же позволить себе лишние траты не могли. От моей помощи, естественно, отказалась наотрез! Тогда я договорился с модисткой, чтобы она назвала ей сумму в три раза меньше реальной стоимости. Та так и сделала, пришлось заплатить ей золотой за посредничество. Бабушка твоя узнала об этом лишь после рождения твоего отца, и то совершенно случайно. Поспорив со знакомой о ценах на платья десятилетней давности, та назвала истинную сумму…
Ох и взбучку она мне тогда устроила! Пришлось до вечера скрываться из дома.
— Спасибо, дед, ты дал превосходный совет, — улыбнулся я родственнику. — Иди отдыхай, завтра нас ждет тяжелый день. К вечеру прибудут гости, нужно будет разместить их в гостевом доме.
— Никаких гостевых домов, внук! Здесь история творится, а ты людей непонятно куда отправляешь! Пусть остаются здесь, места всем хватит. Тем более, это ненадолго, скоро мы отправляемся в столицу.
Анна
День сегодня получился какой-то суматошный. Начался он со встречи с братом Сергея Петровича Григорием. На вид юноша выглядел на шестнадцать лет, высокий, с широкими плечами, выдающими в нем будущую силу. Его лицо, обветренное и загорелое, хранило следы тяжелого труда под палящим солнцем. Правильные черты лица, прямой нос и твердый подбородок говорили о волевом характере, а серые глаза, обычно скрытые под густыми темными бровями, сейчас смотрели с открытым любопытством.
Взглянув на него, я невольно улыбнулась, вспомнив себя. Когда-то и я была такой же неугомонной и любопытной, совала свой нос во все щели. Отец, бывало, ворчал: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». В детстве я тут же хваталась за нос, проверяя, цел ли, а повзрослев, лишь посмеивалась над его присказкой. Таким же сорванцом, полным жажды знаний, мне виделся и Григорий.
— Присаживайся, дружок! — приветливо сказала я юноше, вертевшему в руках свой колпак*.
Он робко присел на краешек стула и устремил на меня свои ясные, небесной синевы глаза. Светлые волосы мягкими кудрями обрамляли нежное, почти ангельское лицо. Казалось, каждая золотистая прядь ловит и отражает солнечный свет, словно летние зайчики, поселившиеся в его волосах.
Они были совершенно разными с братом, Александром Сергеевичем, но порой в движениях, мимике, в них проскальзывало нечто общее, родственное.
— Меня зовут Анна Глебовна. Александр Сергеевич сообщил, что ты любишь мастерить, и даже придумал какой-то «толкач». Сейчас я покажу тебе схему, а ты посмотришь и скажешь, сможешь ли такое сделать.
Я протянула ему ту самую дощечку, на которой наспех набросала чертеж лампы.
Увидев незнакомую схему, юноша, оживившись, вцепился взглядом в рисунок. Он долго молчал, погруженный в свои мысли, а мы с затаенным дыханием наблюдали за ним, боясь нарушить волшебство этого момента. Наконец, он произнес:
— Когда ее нужно будет сделать?
— А ты вообще понимаешь, что это, чтобы уже спрашивать о сроках? — с интересом в голосе спросил Андрей Александрович.
— Это лампа, в которую наливается жидкость, и её можно использовать вместо свечей. Она будет светить ярче, потому что стекло защитит огонь от ветра, — выпалил Григорий, словно боялся, что его перебьют.
— Мда! — только и смогла выдавить я, бросив взгляд на барона.
На его лице промелькнула целая гамма эмоций: от первоначального интереса и легкого недоверия до изумления, восхищения и, наконец, неподдельного любопытства.
— Как ты догадался?
— По двум признакам: здесь есть фитиль, который может быть предназначен только для его поджигания, и банка, с которой соединён фитиль. Отсюда следует, что фитиль впитывает в себя жидкость, имеющееся здесь! — он указал пальцем на резервуар.
— Григорий! — окликнула я его, стараясь переключить на себя его внимание, пока господин Покровин приходил в себя от удивления. — Я сейчас еще раз объясню, что конкретно нам требуется, а ты постарайся понять, как лучше это воплотить в жизнь. Я верю, у тебя все получится! По поводу стеклянного колпака ты совершенно прав, он защитит пламя от ветра. Сама лампа состоит из железной части, в которую заливают керосин. Это такое горючее вещество, которое недавно наши знакомые ученые выделили из нефти. Свет от него гораздо ярче, чем от свечи…
Мальчик слушал меня очень внимательно, по ходу задавая точные и уместные вопросы, чему я была несказанно рада. Это говорило о том, что он схватывает саму суть задачи.
— Собрать несложно, но дома я обдумаю, как сделать нижнюю часть… закажу у кузнеца, а стеклянный колпак — у стеклодува. Фитиль я тоже придумаю, из чего смастерить.
— Сколько тебе понадобится времени?
— Думаю, за седмицу управлюсь.
— Позже нельзя, Григорий. Нам ее царю-батюшке показывать, Петру Алексеевичу.
Юноша слегка побледнел, услышав имя царя, но быстро взял себя в руки. Я отсчитала ему пять серебряных монет, чтобы он мог расплатиться с кузнецом и стеклодувом, и он, попрощавшись, ушел.
— Александр Сергеевич, ты лучше знаешь своего брата, справится? — глядя вслед Григорию, спросила я.
— Уверен. Все, теперь он для родителей потерян! — рассмеялся мой помощник. — Опять будут ругать его, что он занимается, словно малец, какими-то игрушками.
Мы пробыли на фабрике до обеда, затем заехали домой перекусить и отправились к модистке. Лидия Гавриловна осталась дома — ей нездоровилось. Видимо, долгое нахождение в цеху, где постоянно открыты окна, дало о себе знать, и она простудилась. Сергей Петрович обещал вызвать лекаря, а у нас совсем не оставалось времени. Мы пообещали компаньонке, что доедем до портнихи и сразу вернемся, но она категорически отказалась отпускать нас вдвоем.
— Молодые люди, я бы разрешила вам поехать одним, если бы вы ехали в открытой карете, но так как это невозможно, возьмите с собой Василину.
— Зачем таскать женщину туда-сюда, неужели в доме нет никого моложе? — удивилась я, ведь несколько раз видела юных служанок, убиравшихся в комнатах хозяев.
— Слишком они молоды, а вам нужна достойная, добропорядочная женщина, чтобы не было сплетен или каких-либо двусмысленных намеков.
Так и выехали мы из дома втроем.
У дверей "Модной лавки" Андрей Александрович, увидев знакомого, задержался.
— Сударыня, вы пока заходите, я перекинусь парой слов с бароном Скудиным и вернусь к вам. Хозяйку зовут фрау Вернер.
Кивнув, мы с экономкой вошли внутрь.
Аромат тонкого муслина и накрахмаленного кружева ударил в нос, смешиваясь с легким запахом лаванды, которым фрау Вернер, владелица лавки, пересыпала сундуки с батистом. Точно также делала моя бабушка. Вдоль стен теснились манекены, облаченные в самые последние новинки моды — от строгих дневных платьев с высокими воротниками до кокетливых вечерних туалетов, усыпанных бисером и пайетками.
Здесь каждая дама находила воплощение своей мечты. Для юных дебютанток словно сотканные из лунного света платья из кисеи, усыпанные вышивкой в виде робких, едва распустившихся бутонов. Для дам зрелых — торжественные туалеты из бархата глубоких оттенков или шелка, текучего, словно река, чьи глубокие декольте и пышные юбки являли миру их достоинства.
Увидев всю эту роскошь, мне стало плохо. Только сейчас я вспомнила, что в это время носили корсеты, утягивающие талию, и платья, сшитые по французской моде с глубоким декольте. И все же, оторваться от этого великолепия было невозможно.
— Барышня, чего изволите? — женщина в годах, с неизменной, чуть лукавой улыбкой, сразу угадала во мне главную. В голосе фрау Вернер звучал легкий немецкий акцент, ничуть не портящий, а лишь оттеняющий ее речь.
Почему-то казалось, что, едва взглянув на меня, она развернет нас и укажет на дверь, но я ошиблась.
— Мне нужно три платья для повседневной носки и одно — для Новогоднего бала! — сказала я о цели своего визита.
— Бал будет здесь или в столице?
— А это имеет значение?
— Безусловно, милая. Мода из Франции до Москвы доходит с некоторым запозданием, позволяя небольшие вольности. Но в Зимнем дворце вам не простят, если увидят в платье фасона минувшего года.
— Почему вы решили, что я буду на балу в Санкт-Петербурге? — не удержалась я. Интересно было, как я, простушка, могу оказаться на Новогоднем королевском балу.
— Все проще, чем кажется. Я живу неподалеку от особняка барона Покровина, а вы и ваша компаньонка, как я вижу, проживаете там же. Вижу, как вы все вместе выезжаете в сторону новой фабрики.
— Все оказывается так просто!
— Когда-то госпожа Покровина часто заезжала ко мне, заказывала платья… Я тогда только начинала. Жаль, что судьба отмерила ей так мало.
— Простите, а что с ней случилось?
— Неужели Сергей Петрович вам не рассказывал? Его жена, Алла Дмитриевна, умерла в родах, так и не подарив ему дочь. Он остался один с сыном Александром. Казалось, жизнь налаживалась, невестка была прекрасной девушкой, но их обоих настигла трагическая участь. Так и не нашли тех злодеев, что проникли в дом и оборвали их жизни…
Пока фрау Вернер приоткрывала завесу тайны над семьей Покровиных, Василина молча стояла в углу, опустив голову.
Словно услышав разговор о своей семье, дверь распахнулась, и на пороге возник Андрей Александрович.
— Бог в помощь, фрау Вернер! — поприветствовал барон.
— Господь поможет! — ответила она, одарив его теплой улыбкой.
— Вы уже присмотрели что-нибудь, Анна Глебовна?
— Думаю, да! Я возьму сиреневое, белое с нежными розочками и платье цвета молодой зелени. А на бал, полагаю, лучше всего подойдет атлас в нежно-кремовых тонах.
— Следует добавить еще два платья, более теплых. Ведь сначала празднование будет на улице, и вы рискуете замерзнуть! — предложил барон, и я решила все же приобрести два бархатных платья. Андрей был абсолютно прав. К тому же, хозяйка предложила полный комплект для бала: платье, перчатки, тонкую батистовую рубашку, нижнюю шелковую юбку, накрахмаленные панталоны, украшения и изящные балетки. Не стоит думать, что украшения — это какие-то драгоценные ожерелья. Нет! Куафюру невинной девушки украшали лишь нить жемчуга и заколка в виде пера.
Я ожидала, что покупка обойдется не менее чем в десять золотых монет, но каково же было мое изумление, когда фрау Вернер назвала цену — три золотых! Обязательно вернусь сюда еще раз!
Мы вернулись домой. А ближе к ночи к дому подъехала карета на полозьях. Это прибыли мой дядюшка Феофан и дед Михаил.
Колпак* — мужской головной убор 18 века. Их носили крестьяне, однодворцы, мещане.
Анна
Я стояла в холле в ожидании, когда мои родные зайдут в дом. Сердце бешено колотилось, словно пойманная в клетку птица. Волнение переполняло меня, смешиваясь с предвкушением долгожданной встречи. Всего месяц прошел, как мы виделись в последний раз, но мне казалось, что целая вечность.
Дверь распахнулась, и на пороге появились они — мои родные. С осунувшимися лицами, уставшими от дороги, но такими же родными и любимыми. Глаза блестели слезами радости, а на губах играла улыбка. Сердце защемило от нахлынувших чувств.
Не выдержав томительного ожидания, я ринулась навстречу родным, утопая в теплых объятиях дядюшки Феофана.
— А про меня забыла, барышня? — прозвучал лукавый голос деда Михаила, и хитрые искорки заплясали в его прищуренных глазах.
Смутившись, я поспешила обнять и лекаря, прижавшись к нему так же крепко. Недовольный взгляд Лидии Гавриловны скользнул по мне, но даже он не смог омрачить мою радость. Я так долго ждала этой встречи! Знаю, что барышни так себя не ведут, что скромность предписывает сдержанное приветствие даже к самым близким, но я же иномирянка! К чему прятать искренние чувства? Радость, восторг, просто хорошее настроение — зачем держать их в себе? А нравоучения… как-нибудь переживу.
Вскоре стол был накрыт с удивительной быстротой, и после того, как гости умылись с дороги, нас усадили за богато накрытый стол. Разговор лился непрерывным потоком, пока Сергей Петрович, улыбнувшись, не преминул напомнить, что мужчины уставшие, с дороги и отправил по комнатам…
А утром, едва забрезжил рассвет, мы уже собрались в гостиной. После плотного завтрака, состоявшего из дымящейся ячменной каши, отварных яиц и ароматного ржаного хлеба, испеченного поварихой старого барона, мы отправились на встречу с господином Сладковым. Привычный маршрут, знакомый кабинет… Федор Юрьевич, как всегда, был на месте.
Молодой барон еще вчера отправил посыльного предупредить его светлость о прибытии гостей. Я не хотела брать с собой госпожу Петрову, тем более что она все еще чувствовала себя неважно, но женщина настояла. Впрочем, присутствие дядюшки, как моего опекуна, вполне хватало.
— Судари и сударыни, искренне рад приветствовать вас! — произнес господин Сладков, приветливо улыбаясь. — Со всеми присутствующими я знаком, а вот мещанина Кострова вижу впервые. Андрей Александрович, представьте нас!
— Федор Юрьевич, перед вами Михаил Игнатьевич Костров, владелец лекарской лавки и, к тому же, весьма искусный алхимик. Именно он, вместе с Анной Глебовной, сумел добыть из нефти керосин, образец которого он и привез с собой. Михаил Игнатьевич, позвольте представить вам его светлость графа Сладкова Федора Юрьевича — начальника тайной канцелярии города Москвы.
— Для чего вы здесь, Михаил Игнатьевич? — вопрос прозвучал сухо и официально.
— Ваше светлость, я хочу принести пользу нашему Отечеству! — произнес дед Михаил с непривычной торжественностью. Однако его высокопарные слова, похоже, удовлетворили графа.
— Ну что же, приступим. Мне бы хотелось узнать, сударь, каким образом вы получили это вещество и какую пользу оно может принести.
Заметив удивленный взгляд лекаря, обращенный ко мне, господин Сладков добавил:
— Я помню, что мне рассказывала барышня Морозова, однако мне хотелось бы услышать все из ваших уст.
В течение получаса дед Михаил подробно рассказывал о том, как им удалось получить чистый керосин, который, по его мнению, можно использовать не только как осветительное топливо для фонарей, но и в медицине, при лечении некоторых заболеваний, а также в качестве антисептика и смазочного материала.
— Возможно ли выделять его из нефти в производственных масштабах?
— Если построить хорошо оснащенный перегонный аппарат, то вполне. Тем более, выделение керосина из нефти — процесс относительно недолгий. Главное — точно соблюдать температурный режим нагрева. А вот очистка керосина — задача более сложная.
Я решила пока умолчать о других применениях керосина. Еще не время.
— И последний вопрос к вам, Михаил Игнатьевич. Сударыня Морозова упоминала о некоем вентиляторе, который вы изобрели для очистки воздуха?
— Да, я разработал систему вентиляции и собираюсь в ближайшие дни решить вопрос с ее установкой. Это естественная, или пассивная, вентиляция, которая работает за счет природных явлений: разницы температур внутри и снаружи помещения, а также давления ветра. В моей лаборатории уже установлен небольшой образец, а в цеху я планирую установить систему побольше. Скорее всего, одним вентилятором мы не обойдемся, помещение достаточно велико, но точное количество определим на месте.
— Я вас понял! Не забудьте взять с собой все ваши наработки в столицу… Теперь вы, Феофан Алексеевич, как обстоят дела с производством свечей?
— Все идет хорошо, ваша светлость, завод работает стабильно. До сих пор не было никаких сбоев с доставкой свечей в столицу…
— В таком случае, переговорите чуть позже с моим помощником. Думаю, нам следует закупить у вас партию свечей, чтобы мои сотрудники не жаловались на боли в глазах.
— Мне бы очень хотелось увидеть, как горит керосин, но, полагаю, вы еще не готовы к демонстрации?
Дядя Миша вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа.
— Будем готовы через седмицу, как раз перед отъездом! — ответила я, уверенно глядя в глаза господину Сладкову.
— И напоследок, ваше благородие, Сергей Петрович, не покажете ли образец ручки, которую вы придумали вместе с сударыней Морозовой?
— Конечно, ваше сиятельство. Он извлек из кармана перо и, приблизившись к столу, попросил лист бумаги. На нем он начертал несколько строк из сатирического стихотворения Антиоха Кантемира*, причем слова ложились на девственную белизну листа ровными рядами и очень аккуратно, без единой чернильной кляксы.
— Это восхитительно! — с неподдельным восторгом воскликнул господин Сладков.
— Это скромный дар вам, ваше сиятельство! — с легкой улыбкой произнес старший Покровин.
— Мне кажется, столь дивный дар более подобает преподнести самому царю-батюшке! — произнес его светлость, но при этом лицо графа светилось довольством. — Ваше благородие, будьте любезны изготовить нечто подобное к моему отъезду. И разумеется, следует украсить его, ведь предназначается он не простому смертному, а самому императору всероссийскому.
— Лучше всего, если перо будет из чистого золота! — предложила я, вспомнив, что фирма «Паркер» как раз и изготавливала подобные вещицы для самых взыскательных клиентов.
— Прекрасная идея, сударыня. Так тому и быть.
Граф буквально светился от предвкушения. Теперь он был уверен, что расположение императора будет к нему более благосклонным, нежели к министру внутренних дел.
— Я отбуду через несколько дней. Кстати, Андрей Александрович, где вы планируете остановиться в столице?
— Полагаю, как обычно, в Гостином дворе.
— Напрасно вы так думаете. Перед Новым годом все места там будут заняты: съедутся иностранные гости, дворяне на бал, да и просто знать. Ищите другой выход.
Федор Юрьевич, заметив растерянность на лице Андрея Александровича, уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут его опередил старый барон.
— У моей покойной невестки есть небольшая усадьба неподалеку от столицы. Она хотела ее продать, но не успела. Я был там после кончины моего сына и его супруги. Отправлю письмо управляющему, чтобы привел все в порядок и ждал гостей.
Взглянув на Андрея Александровича, я поняла, что слова деда оказались для него полной неожиданностью. Домой мы возвращались также, как и приехали: в двух экипажах, ибо в один, даже при всем желании, вместиться было невозможно.
— Дед, почему ты никогда не говорил мне, что у мамы была усадьба под Санкт-Петербургом? Кстати, где конкретно она находится?
— В Саарской мызе (прим. авт. речь идет о Царском Селе, ныне г. Пушкин), в двадцати пяти верстах от столицы. Твоя мать приобрела ее за бесценок, но отчего-то не любила столичный климат, поэтому редко там бывала. А перед самой смертью собиралась продать, да не успела. Я был там всего один раз при жизни твоих родителей и еще раз после их смерти, хотя управляющий постоянно отчитывался, что дом в полном порядке.
— И когда я должен был об этом узнать? — нахмурился молодой барон.
— Если бы ты не был таким своевольным и хоть иногда наведывался в родовое гнездо, ничего бы этого не случилось. Ты полноправный хозяин этого имения, все документы хранятся дома.
— Прости, дед! Не хотел тебя обидеть, просто стало досадно, что я ничего об этом не знал.
— Я, можно сказать, тоже. Узнал лишь за полгода до их кончины. Порой мне кажется, что именно это имение и стало камнем преткновения, из-за которого твои родители и погибли.
(Как выяснилось позднее, это оказалась горькая правда, но об этом — позже).
В экипаже воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под полозьями.
Видимо, Андрей решил сменить тему и обратился ко мне:
— Анна Глебовна, полагаю, вам стоит остаться дома и немного отдохнуть. Я сам отвезу дядю Мишу на завод.
Мне хотелось самой прокатиться, но барон был прав, мне не помешает отдых, я и сама это чувствовала.
Когда после нашего возвращения все разъехались, мы остались с дядюшкой Феофаном вдвоем. Лидия Гавриловна ушла к себе. Простуда, осложненная мигренью, никак не отпускала ее, и чувствовала себя моя компаньонка прескверно. Сергей Петрович отбыл выполнять поручение графа.
Мы расположились в гостиной, и я попросила Василину приготовить нам чаю. Он только-только начал появляться на рынке, и, увидев его, я сразу же закупила около двух фунтов. Впоследствии на него подсело все семейство Покровиных.
Помимо ароматного чая на стол подали несколько кусков пирога с капустой, яйцами и грибами.
— Расскажи, дядюшка, как вы там поживаете?
— Все по-старому, доченька. Я пропадаю на заводе, Марфа крутится по хозяйству, Настенька ей помогает. Егорка старается не отставать, без дела не сидит, но чувствуется, что скучает по тебе. На следующий год отдам его в цифирную школу*. Раз уж мы его выкупили, и он живет у нас, то я договорился, что его возьмут. Чувствую, толк от него будет, уж больно любопытный мальчуган.
— Я и сама соскучилась. Может, его здесь отдать в школу?
— Аннушка, ты только и делаешь, что мотаешься туда-сюда, а за мальцом присмотр нужен. Как отучится три года, я сам отправлю его к тебе, может, где и поможет, а может, и дальше будет учиться.
— Как нянечка себя чувствует?
— По-всякому бывает, но даже когда ей нездоровится, на месте не может усидеть, хоть я и ругаюсь. Губки надует, слезы на глазах, но потом отходит, понимает, что я прав.
Так мы и беседовали, пока не вернулись Андрей и дядя Михаил, обрадовав нас известием, что завтра они приступят к работе и к концу недели все закончат. А там уже и время подойдет отправляться в столицу.
Антиох Кантемир*- русский поэт-сатирик молдавского происхождения, деятель раннего русского Просвещения.
Цифирная школа *— термин, который означает начальное учебное заведение в России первой половины XVIII века. Так называли школы, в которых обучали арифметике («цифирная мудрость» — отсюда название) и геометрии.
Анна
Накануне отъезда в Санкт-Петербург мы забрали керосиновую лампу у Григория. Не было возможности испытать ее на фабрике: решали насущные проблемы, еще раз проверили количество изготовленного товара и предупредили, что рабочие на предстоящих Новогодних праздниках должны отдохнуть. По приказу императора гулянья длятся седмицу…
Таким образом, проверку готовой лампы мы провели во дворе особняка. Как сказал дядя Миша: «На всякий случай!», и я его поддержала. Я бережно наполнила резервуар керосином, сняла хрупкую стеклянную колбу, зажгла фитиль и водрузила колбу на место. Вспыхнувший огонь, ярче и живее пляшущего пламени свечи, вызвал неподдельный восторг у всех, кто находился рядом.
А следующим ранним утром, когда заря только-только начинала румянить горизонт, мы, разместившись в двух повозках, запряжённых каждая парой лошадей, отправились в дальнее путешествие из Москвы в Петербург. Не буду утомлять вас описанием тех дорожных тягот и неудобств, что нам довелось испытать. Скажу лишь, что на третий день нашего странствия мы въехали в Северную столицу.
Санкт-Петербург, всего за пять дней до наступления 1722 года, встретил нас пронизывающим ветром с Финского залива и сумрачной дымкой, словно вуалью, окутывающей строящиеся дворцы. Город еще хранил на себе следы недавнего наводнения, и в низинах поблескивали замерзшие до зеркального блеска лужи, отражая тусклый свет факелов. Набережные, обычно оживленные и полные работающих артелей, казались притихшими, словно затаившимися в ожидании праздничного торжества.
Впрочем, предвкушение праздника все же пробивалось сквозь серую пелену. Вдоль Невского проспекта, еще только обретавшего свой величественный облик, уже красовались наряженные ели, а у лавок зазывали к себе торговцы пряниками, медом и прочими сладостями. На площадях полным ходом шла подготовка к народным гуляньям: сколачивались балаганы для представлений и возводились ледяные горки, сулившие беззаботное веселье.
Мы проехали до ближайшей таверны и, остановившись, решили подкрепиться горячим. Долго засиживаться не стали, и, слегка утолив голод горячей похлебкой, отправились в Царское Село.
— Насколько мне известно, вся Сарская мыза принадлежит ее величеству Екатерине I? Но с домом вашей матери, Андрей Александрович, все неясно! — высказала вслух мои мысли Лидия Гавриловна, удивительно и приятно, что мы думали в одном направлении. — Степан Петрович, а где конкретно расположен этот дом?
— К северу и северо-западу от каменных палат Сарской мызы находится Зверинец, где содержатся звери для царской охоты. От него, примерно в километре, стоит двухэтажный деревянный дом. На территории нынешнего Екатерининского парка располагалась усадьба шведского магната — Сарская мыза. Поговаривают, будто дом возле Зверинца был построен им для своей любовницы, привезенной из Стокгольма. Она происходила из семьи ювелиров, владевших особым способом обработки камней. Секрет их мастерства так и остался нераскрытым, а вся семья была истреблена… В живых осталась лишь девица. Впрочем, это всего лишь сплетни. Но, как вы понимаете, в каждой сплетне есть доля правды.
Какая-то мысль промелькнула в моей голове и тут же ускользнула, я никак не могла ее ухватить. За разговорами мы и не заметили, как оказались возле большого двухэтажного деревянного дома с хозяйственными постройками и небольшим садом. Деревья в саду, укрытые снегом, напоминали призрачные фигуры, застывшие в безмолвной зимней ночи. Каждая ветка, каждая тонкая веточка, облаченная в белое, казалась произведением искусства, созданным самой природой. Снег лежал толстым слоем, превращая обыкновенный сад в волшебное царство, где время словно замедлило свой ход. Лишь от основной дороги до самого дома была проложена санная колея. Видимо, управляющий постарался.
На пороге имения нас встречал невысокий мужчина с залысиной на голове. Он был одет в зеленую ливрею*, в которую облачались все слуги или управляющие в богатых домах.
— Прошу скорее в дом, господа, на улице изрядно похолодало, — поторопил он нас. Затем окликнул конюха: — Кузьма, определи лошадей в конюшню.
Мы вышли из возка, и я, на ватных ногах, направилась к лестнице, сильно отсидев конечности и почти не чувствуя их. Мужчина, выскочивший из здания, стоявшего неподалеку, поклонился и только потом указал кучерам, куда следует направить возки, чтобы распрячь лошадей. Мы дружной компанией вошли в дом.
Внутри двухэтажного деревянного дома царил особый микроклимат, наполненный ароматом сосны и нагретого солнцем дерева. Мягкий свет исходил от множества свечей, расставленных повсюду.
Сняв зимнюю одежду, которую тут же подхватили молодая рыжеволосая девушка и сам дворецкий, мы прошли чуть дальше.
На первом этаже располагалась просторная гостиная, обставленная массивной мебелью ручной работы. Большой обеденный стол, окруженный резными стульями, словно приглашал к семейным застольям. Потрескивание дров в камине создавало атмосферу уюта и умиротворения, словно укрывая обитателей от суеты внешнего мира.
В углу, у камина, стояло удобное кресло-качалка, манящее присесть с книгой в руках. На стенах висели картины, изображающие пейзажи русской природы, гармонично вписывающиеся в общий стиль дома.
«Милое и уютное семейное гнездышко!» — подумала я и от собственных мыслей залилась краской.
— Господа, сейчас Варвара покажет вам ваши комнаты, через полчаса ужин.
— Благодарю, Савелий. Ты отлично справился! — улыбнулся Сергей Петрович дворецкому. — Сколько ты нанял слуг на время нашего пребывания в этом доме?
— Повариху и пять горничных, — ответил управляющий и поклонился.
— Приставь двоих сейчас к нашим милым дамам, чтобы они привели себя в порядок перед ужином, наши вещи можно отнести в комнаты, а мы пока посидим здесь. Принеси-ка, голубчик, чего-нибудь горячительного, продрогли в дороге.
Две румяные девушки вспорхнули к нам, и вскоре мы поднимались по лестнице на второй этаж.
Здесь располагались спальни — хозяйские и гостевые. Не в силах побороть любопытство, я заглянула в каждую. Служанкам моя бесцеремонность явно не пришлась по душе, но они лишь обменялись недовольными взглядами. Лидия Гавриловна укоризненно покачала головой:
— Ах, Анна, по сути вы совсем еще дитя.
— Но ведь так интересно! А при мужчинах неудобно проявлять любопытство, — я невинно округлила глаза, и Лидия Гавриловна, не удержавшись, рассмеялась.
Главная спальня, утопающая в мягком свете свечей, пленила роскошью. В центре стояла огромная кровать под балдахином, укрытая кружевным покрывалом. Эту комнату приготовили для меня. Соседняя спальня, похожая на первую, отличалась более яркой цветовой палитрой. Остальные три гостевые комнаты дышали минимализмом, создавая ощущение простора и свободы.
После ужина все разошлись по своим комнатам. Подъем выдался непростым, ведь рассвет наступал лишь к десяти утра, а на это время была назначена встреча. Накануне я заметила в конце коридора лестницу, украшенную резными балясинами*. И лишь после завтрака узнала, что она ведет в мансарду, где располагалась библиотека и кабинет. Не раздумывая, я направилась туда.
У окна, откуда открывался вид на лес, стоял письменный стол, заваленный книгами и рукописями. Это я удачно сюда попала!.. Но насладиться тишиной и чтением мне не позволили — время поджимало, и нам следовало отправиться в столицу на встречу с «очень важным господином». Так выразился Андрей Александрович. Всю дорогу он хранил молчание, словно погрузившись в пучину собственных переживаний.
— Знаете, мне ночью пришла в голову странная мысль о любовнице магната, — задумчиво произнесла я, чувствуя, как меня тяготит ситуация с насильственной смертью родителей барона. — Она ведь выросла в семье ювелира, а значит, могла знать тайну семьи, или хотя бы что-то слышать. Секрет обработки камней до сих пор не раскрыт. Сергей Петрович, а вы не рассматривали вероятность того, что убийцы, после покупки дома вашей семьей, могли решить, что секретные документы находятся у девушки, и проследить за ней, а затем и за родителями Андрея Александровича?
— Раз здесь ничего не нашли, наверняка решили, что новые хозяева увезли все в Москву, — прошептал Андрей, словно пробуждаясь от своих грез.
— Это всего лишь мои предположения! — поспешила я добавить, не желая давать ложных надежд человеку, стремящемуся отомстить за смерть родителей.
— Интересная мысль. У меня в Петербурге есть знакомый, Григорий Скорняков-Писарев, работающий в тайной канцелярии. Стоит с ним посоветоваться! — предложил Сергей Петрович.
Так, за разговорами, мы незаметно добрались до места встречи.
— Приехали, — громко объявил молодой барон и первым вышел из экипажа. За ним последовала я и Лидия Гавриловна. Сергей Петрович вышел последним. Пока из второго экипажа выбирались дядюшка Феофан с дедом Михаилом, я успела оглядеться.
— Что это за здание? — поинтересовалась у Андрея Александровича.
— Это дворец губернатора, — ответил барон.
Я узнала этот каменный особняк, один из первых каменных построек Санкт-Петербурга. Позднее он станет известен как Меншиковский дворец, а в моем мире — филиал Эрмитажа. Когда-то мы с Викой, на "Ласточке", приехали сюда ранним утром, чтобы побродить по северной столице, а ночью вернулись обратно в поезд, успев посетить множество исторических мест.
— Анна Глебовна, — барон взял меня под локоть, — не стоит витать в облаках, нам пора. Господин Меншиков, Александр Данилович, вместе с графом Фёдором Юрьевичем ожидают нас.
Ливрея* — форменная одежда особого покроя и определённого цвета для лакеев, швейцаров, кучеров и иных слуг.
Балясины* — это невысокие фигурные столбики в виде колонн (иногда с резным декором), поддерживающие поручни перил ограждений балконов, лестниц и т. п.
Анна
Услышав, что нас ожидает такая великая личность — первый друг и соратник Петра I, поднявшийся из низов и достигший вершин власти, — я растерялась. Любопытство и тревога охватили меня, но страх сковывал: вот-вот я соприкоснусь с живой историей, и это было невыносимо волнительно. Меня вели по лабиринтам дворцовых коридоров, но я словно застыла в том мгновении, когда мне поведали эту новость. Очнулась лишь перед изысканными резными створками двери, которые распахнулись перед нами с тихим скрипом.
Кабинет соратника Петра I, Александра Даниловича Меншикова, дышал властью и амбициями своего хозяина. Стены, обшитые дубовыми панелями, пропитанными ароматом воска и кожи, хранили эхо ковавшейся здесь истории Российской Империи. В нише над камином возвышался мраморный бюст Петра Великого — строгий страж, надзирающий за деяниями ближайшего сподвижника.
Стол из карельской березы был завален картами, свитками указов, перьями и чернильницами. Для себя отметила, что каждый предмет имел свое место. Здесь вершились государственные дела, плелись интриги, решались человеческие судьбы. Рядом с письменным прибором лежал личный перстень Меншикова с огромным бриллиантом — символ его высокого положения и безграничного доверия царя.
Сам хозяин кабинета, Александр Меншиков, внимательно взирал на гостей. Он был в белом парике, как и полагалось всем аристократам при дворе. Ростом чуть ниже императора, худощавый и стройный, он поражал гармонией телосложения, живостью глаз и редкой для тех времен чертой русских — опрятностью. Она сквозила во всем: от безупречного внешнего вида до размеренного образа жизни.
Тонкие черты лица, обычно помпезные и надменные — судя по известным мне портретам, — сегодня казались слегка уставшими. Но синие глаза не просто притягивали: они пронизывали насквозь, выворачивали душу наизнанку. Я судорожно сглотнула ком, вставший в горле.
— Господа, прошу садиться! — произнес он голосом, в котором звенели стальные нотки, но без тени неприятности.
Все расселись, инстинктивно придвигаясь ближе друг к другу, чтобы ощутить поддержку соседского плеча. Лишь мне пришлось устроиться в отдельном кресле, а рядом с ним — госпоже Петровой.
— Федор Юрьевич прожужжал мне все уши о вас, сударыня. И, действительно, я был впечатлен: доложил императору, что ваша идея с защитной тканью от дождя пришлась всем военным по душе. Поверьте, как человек военный, вы сделали немало для Отечества. Солдатам и без того тяжко на войне, а им еще приходится лечиться каждую осень и весну от простуд, когда хлещут холодные ливни. Да и при нашей сырой погоде плащи, отороченные мехом, сослужили отличную службу…
Граф наклонился и что-то шепнул генералиссимусу на ухо. Тот заинтересованно приподнял бровь, затем взглянул на меня.
— Господин Сладков сообщил, что у вас есть интересное изобретение…
— Ваша светлость! — хрипло вырвалось у меня, но я быстро откашлялась. — Мы принесли на ваш суд две вещи, третья стоит на заводе, и человек, который ее сделал, сейчас сидит с нами.
— Интересно! Рассказывайте, барышня, будет любопытно послушать.
— Со стеариновыми свечками вы уже знакомы, — начала я с них, заметив подсвечник на столе. — Но в этот раз мы принесли вариант, который намного лучше. Это не замена свечам — это иной подход к освещению. Можно показать?
— Барышня, я даю вам полный карт-бланш, — улыбнулся Александр Данилович.
Вынув из котомки лампу, я взяла бутылочку с керосином, залила его в резервуар, сняла колбу, подожгла фитиль и вернула стеклянную часть на место. Регулятором я уменьшала и увеличивала высоту пламени.
— Это регулятор, позволяющий изменять уровень подачи горючего — керосина — и тем самым усиливать или ослаблять свет. Мы предполагаем, что их можно использовать не только в домах, но и для освещения улиц.
Глядя на человека, который сделал так много для Отечества, я убедилась: он искренне восхищен нашим изобретением.
— И это вы добыли из нефти?
— Да, при определенной температуре из нее можно выделить не только керосин, но и другие вещества. Например, бензин, мазут — для каждого есть своя температура кипения, после которой нефть распадается на фракции… Но это не все. Керосин долго очищался от примесей, и для этого построено специальное очистительное устройство. Я ничего не могу вам сказать об этом — всю работу сделал Михаил Игнатьевич Костров вместе со своим сыном Иваном. Кроме того, они придумали ручную вытяжку, которую следует устанавливать на заводах, чтобы как можно меньше людей болели от загрязненного воздуха и вредных испарений. На заводе по изготовлению свечей мы ее пока не установили, а вот на фабрике, где делаем водонепроницаемые ткани, перед отъездом поставили вытяжку.
— Ваша светлость, я, как и вы, впервые вижу это изобретение, которое барышня Морозова назвала керосиновой лампой. Но сам керосин был готов, поэтому привилегия на его производство уже оформлена, — встрял в разговор граф.
— Федор Юрьевич, я не проверяю вашу отчетность — что вы там успели, а что нет. Сейчас дайте мне возможность услышать госпожу Морозову, — с легким раздражением произнес Меншиков. — Анна Глебовна, голубушка, порадуйте еще старика.
— Какой же вы старик, ваша светлость, вам же всего сорок восемь недавно исполнилось! — ляпнула я и тут же осознала, какую глупость сморозила. Нужно было просто промолчать.
— Однако же. Даже девицы из дальней глубинки знают мой день рождения. Польщён! — улыбнулся он, и я уже подумала, что пронесло, но не тут-то было. — А откуда всё же вам это стало известно, барышня?
Он прищурился и посмотрел на меня слишком пристально. Ответить я не успела.
— Ваша светлость, — вклинился в наш разговор Андрей Александрович, — это я рассказал сударыне Морозовой о торжестве, которое прошло в день памяти святого Александра Невского, двадцать третьего ноября. Этот разговор я услышал случайно, когда мы с Анной Глебовной останавливались в ресторации, будучи в Москве.
«Какая ресторация, какой разговор? А если Алексашка всё проверит, мы рискуем остаться без головы!» — запаниковала я про себя, но в этот миг слово взял Сергей Петрович.
— Ваша светлость, барышня Морозова подкинула мне интересную идею, и я воплотил её в жизнь.
Он вынул из кармана коробочку, в которой лежала изысканная перьевая ручка.
— Это, насколько знаю, подарок императору! — вновь подал голос господин Сладков.
— Для его величества мы приготовили такую же ручку, но с золотым пером, а для его сиятельства — с изысканным украшением на корпусе.
Он открыл деревянную резную коробочку, в которой лежала перьевая ручка. На колпачке мелкими бриллиантами был выложен двуглавый орёл, сияющий в лучах света, символ державной мощи.
— Что это?
— Ваша светлость, это ручка, которая заменяет традиционное перо. Разрешите, я покажу вам, как ею пользоваться?
— Всенепременно! — воскликнул светлейший князь.
Азарт в глазах второго лица в государстве выдал его с головой — он весь подобрался, как охотник перед броском.
Сергей Петрович ловко разобрал ручку, объяснил, из чего она состоит, затем налил из чернильницы густые чернила и вывел на бумаге несколько ровных строчек.
— Вот так она работает. Как только начнёт писать хуже, стоит лишь добавить чернил, как я только что продемонстрировал, и она вновь заскрипит так же ровно и чётко, как прежде.
— Это всё хорошо, можно сказать, даже отлично, но всё же, Анна Глебовна, давайте вернёмся к нашему разговору… — твёрдо произнёс Меншиков, и я напряглась, словно струна. — Не буду спрашивать, откуда у вас такие знания о нефти, составах для тканей и тому подобном. Меня на данный момент волнует один вопрос. Наше Отечество страдает без бумаги. Ваши идеи говорят о том, что на разные вещи вы смотрите иначе, не как обычный рабочий или мануфактурист, — именно эта необычность и привлекает. Что посоветуете в этом направлении?
«Да простит меня француз Луи-Николя Робер, создатель первой бумагоделательной машины непрерывного действия!» — подумала я, успокаивая себя тем, что это всё же параллельная реальность и мои идеи не принесут вреда.
Взяв в руки свою ручку, с которой теперь не расставалась, я попросила лист бумаги и набросала схему первого станка, придуманного этим французским учёным. Затем, положив рисунок перед его светлостью, начала объяснять принцип работы.
— Это деревянный механизм размером в четыре с половиной квадратных метра, с ручным приводом. Между стойками машины — чан, наполненный бумажной массой, с двумя валиками и медной сеткой. С поворотом привода всё приходит в движение, вместе с крылаткой, которая черпает массу из чана. Вода стекает через ячейки на сетку и возвращается обратно, а масса растекается тонким слоем и, двигаясь с сеткой, попадает в узкую щель между валиками — в пресс, который отжимает влагу из мокрой ленты бумаги. Пройдя пресс, полотно ещё плотнее уплотняется между двумя валиками, обтянутыми сукном, а потом разматывается и сушится на воздухе.
Александр Данилович взял в руки изрисованный лист, довольно хмыкнул и улыбнулся — в этой улыбке мелькнуло озарение гения, почуявшего открытие.
— А ведь ничего сложного, а никто так и не додумался.
Мы ещё час просидели в рабочем кабинете, пока не вошёл дворецкий и не напомнил, что у его светлости через пять минут другая встреча. Попрощавшись, мы вышли из кабинета.
Карт-бланш* — выражение «карт-бланш» (фр. carte blanche) встречается с 1549 года. Оно означает неограниченные полномочия, предоставленные доверителем доверенному лицу при осуществлении деловой операции от имени доверителя.
Мануфактурист * (устар.) — так называли владельца мануфактуры, фабриканта.
Барон Покровин
Анна не переставала удивлять меня своей проницательностью и умением располагать к себе людей. Приглашение на бал не вызвало особых тревог, но вот встреча с генералиссимусом, светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым, заставила сердце учащенно биться. Его влияние на царя было огромно, и император всегда внимал его советам. Зная о глубокой привязанности князя к своей супруге, я надеялся, что Аннушка не привлечет его внимания, в отличие от самого Петра I, отчаянного поклонника женской красоты, не упускавшего случая проявить свою любвеобильность.
Я вздохнул с облегчением только тогда, когда мы вышли из кабинета Меншикова. Время, проведенное Анной наедине со вторым человеком в государстве, показалось мне вечностью. Нужно будет непременно узнать, как сударыне Морозовой удалось выяснить дату рождения князя. Эти сведения были известны лишь узкому кругу приближенных к престолу аристократов, да и сам Александр Данилович отмечал свои именины весьма скромно. Чувствую, предстоит с ней серьезный разговор.
Едва мы покинули дворец и приблизились к возку, как ко мне подбежал Павел Игнатьевич Ягужинский — царский денщик, заменивший самого Меншикова.
— Господин Покровин, — окликнул он меня, — задержитесь, вас желает видеть император!
Услышав это, я обернулся к отцу.
— Вы езжайте, а я приеду позже.
— Хорошо, Андрей, как только доберемся, вышлю за тобой возок.
Кивнув в ответ, я последовал за господином Ягужинским, который дожидался меня у лестницы.
Коридоры Зимнего дворца — это не просто переходы между роскошными залами и укромными покоями, это маленькое царство в большом. Холодные, мраморные, они хранят эхо шагов императора, четко отчеканивающего каждый шаг, шепот фрейлин, мерный топот солдатских сапог.
Стены, обитые шелком и гобеленами, помнят отблеск свечей и хрустальных люстр, отражения в начищенных до блеска доспехах гвардейцев. Я шел вслед за Павлом Игнатьевичем, гадая, зачем я понадобился императору. Казалось, все вопросы с Меншиковым были улажены. Сапоги тихо ступали по паркету, разнося эхо под высокими сводами. Морозный воздух, проникавший сквозь щели в окнах, напоминал о бушующей за стенами стихии, но здесь, в сердце империи, чувствовалась лишь строгая, холодная сосредоточенность, что, как ни странно, несколько успокоило меня.
Наконец мы подошли к кабинету императора и вошли в приемную, где в это время никого не было.
— Ваше благородие, прошу обождать здесь, я вас позову! — сказал господин Ягужинский и исчез, а я опустился на диван, обитый синим бархатом. Через пять минут дверь распахнулась, и царский денщик жестом пригласил меня войти.
В кабинете я увидел утомленного мужчину, на мгновение прикрывшего глаза, покрасневшие от бессонницы. На столе лежали свитки с донесениями, карты с нанесенными стратегическими планами, прошения о помиловании и наградах. Каждый из них требовал его внимания, его решения, его воли.
Петр открыл глаза и встретился со мной взглядом.
— Господин Покровин! Присаживайтесь, разговор у нас с вами будет долгим.
Я знал, что вопросы будут касаться Анны Морозовой. И они не заставили себя ждать… Сначала император попросил предоставить все известные нам данные, начиная с ее детства и заканчивая сегодняшним днем.
— Господин Сладков доложил, что вы лично наблюдали за девушкой с момента вашего поступления в тайную канцелярию. Как вы можете объяснить изменения в ее характере? И еще, пытались ли с ней связаться старообрядцы? Поверьте, этот вопрос не менее важен, чем первый.
— Нет, ваше императорское величество, встреч со старообрядцами не было. Одно время они появлялись возле ее дома, но после их никто не видел, да и сами старцы не искали с ней встречи.
— Это хорошо, продолжайте!
— Прежде всего, мы заключили соглашение с земским старостой о том, что он будет лично наблюдать за девочкой. На тот момент господин Дубровин сообщал, что десятилетний ребенок совершенно неразговорчив и не общается со сверстниками, редко появляется во дворе. Родители были встревожены тем, что она ни на что не обращает внимания, а смотрит лишь в одну точку. Наши лекари осматривали ее, и все они пришли к одному выводу — девочка родилась неполноценной. Мы успокоились, а после смерти ее родителей она сбежала от няни и оказалась возле сгоревшего дома. Марфа рассказала, что нашла ее у пепелища, а когда привела домой, девочка словно очнулась ото сна и начала говорить, хотя до этого нельзя было добиться от нее ни слова. Староста зачастил к ним в гости, а после смерти его жены женился на ее бывшей нянечке. Вот тут и начинаются странности, ваше императорское величество…
— Странности говорите? И в чем же они заключаются?
— Ваше императорское величество, в ходе наблюдения за девицей Морозовой мы пришли к выводу, что она словно погружается в себя, а потом выдает какую-нибудь идею, и все они оказываются весьма полезными. Именно она научила некоторых жителей своей деревни употреблять в пищу земляные яблоки, причем готовила их весьма необычным способом. Запекала их в костре и ела с семьей с салом и солеными огурцами. Или отваривала и подавала на стол с солью и топленым маслом. А как вы знаете, мало кто из народа умеет обращаться с земляными яблоками, даже можно сказать никто. Но и это еще не все, она посадила дома на подоконнике рассаду…
— Как это на подоконнике? — изумился царь.
— Петр Алексеевич, рассада в ящиках стоит, да такая крепкая, словно не зима за окном вовсе! Она закапывала по одному земляному яблоку в бочку, при этом посадила их в середине лета, а к поздней осени из одной бочки получила чуть больше четырёх фунтов (прим авт. 2 килограмма).
— И откуда только в ней эти знания берутся?
— Ваше Сиятельство, толкует, мол, стоит задуматься о чем-то, как в голове все само собой выстраивается, ответ являет. Я долго за ней наблюдал, да и господин Сладков велел не спускать глаз. Так вот, задумается она на миг, словно вглубь себя уходит, а потом как заговорит, либо чертить начнет на бумаге, объясняя все так складно, как сама видит. И ведь ни разу не ошиблась ни в составе, ни в схемах! Кстати, у нее несколько составов придумано, чтобы ткань водонепроницаемой сделать. Помимо этого, для работы своей придумала «природные перчатки» — крем такой, что застывает на руках, а потом смыть его просто, помыв руки с мылом. Но весной обещала каучуковые перчатки изготовить, как только одуванчики первые зацветут. Говорит, дескать, это для защиты рук нужно, особливо лекарям, чтоб больного осматривать, чтобы грязь не занести при осмотре ран у солдат.
Я не боялся всего этого рассказывать, зная, что его светлость господин Сладков исправно докладывает лично императору все новости, что касаются правнучки боярыни Феодосии Морозовой.
— Хм, коли у нас такая умница сыскалась, что всем даст фору, да еще, и пользу она уже принесла матушке России, не подстегнуть ли ее еще сильнее?
— Она и так для Отечества старается изо всех сил, Ваше Сиятельство!
— Да ты не понял меня, барон. А давай-ка сейчас поговорим о поместье в костромских землях, что при отце принадлежало боярам Морозовым. До меня доходят слухи, что там не все ладно, как хотелось бы.
— Разные толки ходят о пропаже людей, особливо детей, как девочек, так и мальчиков. А потом находят их истерзанные тела в реке… Большая часть из них — крестьянские дети помещика Хитрово. Совсем все забросил Юрий Богданович, пьет, играет в азартные игры, денег совсем не осталось, а про имение и говорить нечего — одна разруха. Из слуг один лишь управляющий остался, еще при его отце служивший. Мы у него землю выкупили, на которой стоит завод по изготовлению стеариновых свечей, что поставляются во дворец. Их придумала барышня Морозова, но привилегии выписаны на ее опекуна, старосту Дубровина Феофана Алексеевича.
— Распустил я дворян, не держал крепко вожжи, вот они и творят, что хотят, в своих поместьях. А про земского старосту мне все давно известно. Я поручил графу Сладкову все тщательно разузнать, а господина Красильникова взять под арест. Ты знаешь, как в казематах тайной канцелярии умеют сведения добывать…
Император поднялся со своего места и прошелся по комнате, погруженный в свои мысли, затем сел рядом со мной. Я почувствовал, как вся мощь, заключенная в нем, давит на меня со всей силой, хотя и я не из робких был, но эта мощь заставляла меня невольно склониться.
— Знаешь, барон, — продолжил император, — я рад, что именно ты присматриваешь за барышней Морозовой, а еще лучше было бы, чтобы ты на ней женился. И я был бы спокоен, что ее не окрутят иностранцы и не увезут с собой, да и привилегии, записанные на нее, вернулись бы к тебе. Подумай, барон.
Я не успел ответить — сердце от радости заколотилось так сильно, что я еле сдержал улыбку, а император, не заметив моего состояния, продолжал беседу:
— Граф Сладков провел свое расследование и отметил, что дела в имении Хитрово идут из рук вон плохо, смертность среди крестьян высокая, да и с подушной податью он не справляется. Долг перед царской казной на нем висит огромный.
Государственный доход был исчислен в 8,5 млн рублей в этом году, из них 4,6 млн должна была составить подушная подать, а в результате собрали всего лишь 2,1 млн. Вот так и живем мы, барон! Не пойму, чем они занимаются в своих поместьях, если даже со своих крестьян ничего не могут взять? Сейчас не голод, урожай осенью неплохой сняли… А может, и присваивают все себе, а государству отдают мизер…
Петр недовольно бросил бумагу, которую держал в руках, на журнальный столик. Он не должен был все мне рассказывать, но, видимо, у него накипело настолько, что ему нужно было это выплеснуть.
— Ладно, с этим разберусь… К чему я завел этот разговор? На Новогоднем балу я верну часть земель, ранее принадлежавших Морозовым, и Анна Глебовна получит наследуемый титул баронессы Морозовой. Насколько я помню, через несколько дней ей исполнится семнадцать лет. Надеюсь на тебя, Андрей Александрович, что не подведешь.
Домой я возвращался в раздумьях. Я давно был влюблен в Аннушку, но о ее чувствах ко мне не догадывался. Поэтому, честно сказать, боялся ее реакции на мое предложение.
Анна
Мы едва успели занять места в экипаже, как Андрея окликнул весьма представительный мужчина, представившийся денщиком его величества. С почтительным поклоном он передал просьбу императора о немедленном возвращении барона Покровина для личной аудиенции. Дорога предстояла неблизкая, а тревога, поселившаяся в душе, не располагала к беседам. Чтобы отогнать мрачные мысли, я закрыла глаза, отстраняясь от тягостных предчувствий и сосредотачиваясь на новых идеях.
Внезапное прикосновение к плечу вырвало меня из забытья. Чья-то рука слегка потрясла меня.
— Анна Глебовна, приехали! — услышала я голос Лидии Гавриловны.
Открыв глаза, я увидела настороженное лицо компаньонки, выражавшее неприкрытое беспокойство. Лишь мгновение спустя я осознала, что Лидию Гавриловну что-то гложет изнутри, какая-то скрытая тревога.
— Что-то случилось? — тут же поинтересовалась я.
— Нет, нет, все в порядке! — поспешно ответила она, натянуто улыбаясь. Было видно, что эта улыбка стоила ей усилий. Она отошла от дверцы экипажа, и я вышла наружу. Бросив взгляд на Сергея Петровича, я заметила его задумчивый вид и отстранённый взгляд.
Больше вопросов я задавать не стала, понимая, что правды мне все равно не скажут. Ну и ладно! Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь!
Мы вошли в гостиную. Я поспешно сбросила верхнюю одежду в руки услужливой горничной и направилась к источнику тепла. Камин весело потрескивал, выбрасывая вверх снопы искр, словно стайки золотых мотыльков, стремящихся ввысь. Багряные отблески пламени танцевали на стенах, создавая причудливые тени, меняющиеся с каждым вздохом огня. Я закрыла глаза, позволяя живительному теплу проникать в каждую клеточку тела, от кончиков пальцев ног до макушки. Зимний ветер, бушующий за окном, казался далеким и нереальным, словно отзвук из другого мира.
Аромат горящего дерева окутал комнату, и я, немного согревшись, опустилась в старое мягкое кресло, ощущая, как усталость постепенно покидает меня.
Через полчаса нам подали трапезу, которую сложно было определить, как поздний обед или ранний ужин. Дядюшка о чем-то увлеченно беседовал с дядей Михаилом, остальные же присутствующие молча вкушали еду.
— Сергей Петрович, вы думаете, что все будет хорошо? — вдруг спросила Лидия Гавриловна, нарушив тишину.
— Лидия Гавриловна, голубушка, молодой барон не совершал ничего предосудительного, чтобы волноваться. Он человек слова и чести, так его воспитал отец, и я горжусь этим. На Андрея можно положиться всегда и во всем. Осмелюсь предположить, что его сиятельство Петра Алексеевича заинтересовали идеи, которые сударыня Морозова может предложить, об этом и пойдет речь.
В душе я соглашалась с бароном, но в разговор вмешиваться не стала.
— Не думаю, ваше благородие, мне кажется, что тут кроется нечто большее, ведь, если его величеству нужны данные, их мог бы передать и князь Меншиков.
Старый барон положил свою ладонь на дрожащую кисть руки Лидии Гавриловны и слегка сжал её.
— Успокойтесь, Лидия Гавриловна, я уверен, что все благополучно разрешится!
— Вы же помните, что случилось с моим мужем? Его оклеветали, и лишь спустя годы выяснилось, что донос на Павла Владимировича был сфабрикован его врагами.
— Враги понесли суровое наказание!
— Но Павла уже не вернуть, его сердце не выдержало предательства.
Мне нестерпимо захотелось уйти в свою комнату. Этот день словно вынул из меня стержень, благодаря которому я еще держалась.
— Сергей Петрович, благодарю вас за ужин, позвольте мне удалиться в свою комнату, я чрезмерно устала.
— Конечно, Анна Глебовна, идите с Богом.
Я поднялась, поблагодарила хозяина дома и поспешила на второй этаж. Василина, последовала за мной и приготовила постель. Она не подпускала ко мне других служанок, я так и не поняла почему!
— Желаете, барыня, я принесу вам чуть позже чай с печеньем?
— Если не засну, то не откажусь, благодарю!
Я думала, что, едва коснувшись подушки, тут же провалюсь в сон. Обычно после зимней прогулки я дремала не более полутора часов, а затем вставала полная сил. Но сейчас, закрыв глаза, я пролежала без сна около двадцати минут. Тогда я начала считать бревна в стене, затем доски на потолке,.. но все было тщетно. Сон не приходил.
В отчаянии я поднялась с постели, недовольно пробормотав:
— Что за напасть! Вроде бы засыпала в кресле, а сейчас сна ни в одном глазу… Может, подняться на чердак и обследовать его?
Неожиданно пришедшая в голову мысль прочно засела в сознании, а неуемное любопытство тут же подняло голову, рисуя картины сокровищ или чего-то фантастически интересного. Я не стала одергивать себя за это любопытство. Переодевшись в более легкое платье, направилась на чердак.
Рабочий кабинет на чердаке дворянского особняка представлял собой удивительное смешение уюта и запущенности. Покатая крыша, местами пропускавшая тусклый свет, создавала камерную атмосферу, а пыльные балки, потемневшие от времени, напоминали о былом величии. Здесь, вдали от суеты и хозяйственных забот, бывшая любовница местного шведского магната не просто предавалась размышлениям, что-то писала, и, судя по всему, довольно много.
Старый дубовый стол, чья столешница, покрытая зеленым сукном, казалась эпицентром вселенной, манил к себе как магнит. Там царил живописный хаос: рукописи, испещренные витиеватыми росчерками перьев, тома в потертых кожаных переплетах, застывшие лагуны чернил в раскрытых чернильницах, да даже высохшие в вазе цветы — призрачное эхо минувшего лета. Рядом с этим оазисом мысли и вдохновения примостилось уютное кожаное кресло, приглашающее забыться с книгой в руках или просто утонуть в созерцании небесной лазури, проглядывающей сквозь скошенное мансардное окно.
Приблизившись, я робко заглянула в рукописи, распластавшиеся на столе, но тщетно — ни единого знакомого символа. Незнакомая вязь чужого языка. Разочарованно опустившись в кожаное кресло, я заставила его недовольно скрипнуть, но мне было не до капризов мебели… Медленно, с нарастающим любопытством, я начала изучать комнату.
Внизу простирались анфилады комнат, но почему хозяйка дома предпочла уединение чердака? Пусть здесь и согревала близость дымоходной трубы, источающей приятное тепло, выбор казался странным.
Справа от двери возвышался секретер, в чьих очертаниях безошибочно угадывалось французское происхождение — подобные я видела в антикварных лавках. Выполненный из благородного дуба, он был искусно украшен инкрустацией из ореха, палисандра и других экзотических пород дерева. Ящики, изготовленные из красного дерева, источали тонкий аромат старины. Верхнюю часть венчали две узкие полки, а нижнюю — три вместительных выдвижных ящика, над которыми располагалась откидная столешница.
"Зачем ей секретер, когда здесь уже есть стол? Тем более девушке, чьи занятия вряд ли выходили за рамки переписки с родными и знакомыми…"
Необъяснимая тревога зародилась во мне, устремилась к этому предмету. Ключи, небрежно брошенные на верхней полке, тут же оказались в моих руках, и я, повинуясь внезапному порыву, открыла откидную столешницу. В самом центре обнаружилось некое подобие миниатюрного сейфа, а по бокам — по три крохотных ящичка. Между ними, словно на постаментах, застыли две фарфоровые фигурки. Одна изображала даму в пышном розовом бальном платье, другая — аристократа в напудренном парике, облаченного в кафтан, кюлоты* и белые чулки.
Их лица были обращены в противоположные стороны.
Две статуэтки, укрытые от посторонних взглядов столешницей, демонстративно отвернувшиеся друг от друга… Не кажется ли это странным? Мне — безусловно.
Обычно парные фигурки смотрят прямо или друг на друга, неся в себе определенную смысловую нагрузку…
Я попыталась их развернуть, но они словно приросли к поверхности полки. Не знаю, сколько бы я еще провозилась с этими упрямыми изваяниями, если бы снизу не донесся шум. Вздрогнув, я инстинктивно нажала обеими руками на головы статуэток и услышала в глубине секретера глухой металлический скрежет.
— Не отвлекаемся! — прошептала я, одергивая себя. — Все, что происходит внизу, подождет!
Я надавила на головы статуэток и стала методично разворачивать их: одну — по часовой стрелке, другую — против, пока внутри механизма что-то не щелкнуло, и сбоку не выскочил потайной ящичек. Открыв его, я обнаружила листок с записями.
Пробежавшись глазами по тексту, я так и не смогла разобрать ни единого слова, кроме одного: "Peruzzi*". А ведь Перуцци — это фамилия ювелира-гранильщика, который изобрел новую огранку для драгоценных камней. Об этом когда-то мельком упомянул отец, но в подробности я не вдавалась — все, что касалось ювелирного дела, казалось мне тогда невероятно скучным.
"Не эту ли бумагу они ищут?" — промелькнуло в голове, и я поспешно спрятала листок в карман. Нужно показать находку хозяину дома.
Спустившись вниз, я застала Андрея Александровича в окружении собравшихся в гостиной. Все взгляды, словно по команде, обратились ко мне. Взгляды, полные настороженности и нескрываемого любопытства.
По спине пробежал неприятный холодок.
"Ох, не просто так эти пронзительные взгляды… Что успел сказать император барону?"
— Анна Глебовна, мне необходим приватный разговор. Думаю, госпожа Петрова не откажется составить нам компанию в кабинете.
Справка. Новшества в огранке камней у ювелиров появлялись в разные периоды. Одним из них является разработка круглой огранки с 58 гранями (Peruzzi cut) в XVII веке. Это приписывают венецианскому гранильщику Винченцо Перуцци. В дальнейшем форма постоянно совершенствовалась, и в современном виде огранка появилась уже в начале XX века.
Кюлоты* — короткие штаны-бриджи, которые в XVIII веке носили мужчины из высшего и среднего класса. Традиционно были чёрного цвета, но встречались и кюлоты в цвет остального костюма. Как правило, не требовали дополнительной отделки и украшений. Застёгивались на пуговицы и крепились под коленом подвязками или ремешками.
Анна
Я огляделась, растерянная, словно пойманная в сети чужих ожиданий, и невольно последовала за Андреем Александровичем в кабинет. Его шаги уверенно вели на третий этаж, где я недавно обнаружила тайну старинного секретера. Неужели он тоже знал о нем? Мысль об этом кольнула сердце, ведь я наивно полагала, что секрет этот известен лишь мне. Видимо, проницательный Сергей Петрович успел посвятить внука в эту маленькую семейную тайну.
— Лидия Гавриловна, присаживайтесь в кресло, там вам будет удобнее, — предложила я, стараясь скрыть волнение. — А мы с Андреем Александровичем расположимся на стульях.
Барон Покровин бросил на меня удивлённый взгляд, словно не ожидал, что я так хорошо знакома с убранством его личного кабинета. Он опустился в кресло, помедлил, словно собираясь с духом, затем резко поднялся и прошёлся из угла в угол, погружённый в глубокие раздумья. Было очевидно, что он ищет слова, не зная, с чего начать столь важный разговор.
— Господин барон, позволите ли мне помочь? — с легкой тревогой спросила генеральша.
— Благодарю вас, Лидия Гавриловна, но это я должен сказать сам! — произнес мужчина, голос которого звучал уже более уверенно и твердо. — Анна Глебовна, когда я впервые встретил вас, я сразу обратил внимание на то, что вы … не такая. Вы не похожи ни на одну из тех девиц, что мне доводилось встречать. А когда я узнал вас ближе, я понял… Я понял, что вы и есть мое счастье…
Я сидела, словно оглушенная внезапным откровением. Неужели это происходит на самом деле? Мне казалось, что я вижу сладкий сон. Невозможно, чтобы барон сватался к девушке, у которой нет ничего, к тому же — наследнице опальной боярыни…
Я так глубоко погрузилась в горестные мысли о невозможности нашего союза из-за непреодолимой разницы в положении, что не сразу заметила, как барон Покровин опустился передо мной на одно колено. Он смотрел на меня с таким теплом и нежностью, словно видел во мне то, что было скрыто от глаз других, — не мимолетную красоту, не выгодную партию, а саму душу. В его взгляде не было ни тени похоти, ни малейшего намека на приказ — лишь восхищение, искреннее и неподдельное.
— Я люблю вас, Анна Глебовна! — произнес он, и, словно спохватившись, добавил уже совсем просто и искренне: — Аннушка, выходи за меня замуж!
Он достал из кармана элегантный перстень и протянул его мне.
Я взглянула на кольцо, потом — в любимые глаза, полные надежды, и невольно всхлипнула. Андрей растерялся и нахмурил брови.
— Я… я не могу, Андрей Александрович. Я не хочу вам портить жизнь! — мои слова были прерывистыми, а из глаз хлынули слезы.
— Каким же образом вы собираетесь мне портить жизнь? — искренне удивился барон, продолжая стоять на колене. Но лицо его вмиг осунулось, и настроение, казалось, улетучилось.
— Ну как же, Андрей Александрович, я — однодворка, а вы — целый барон, — ответила я, не понимая причины его внезапной мрачности.
— Господин Покровин, кажется, между вами произошло какое-то недопонимание? — произнесла Лидия Гавриловна, нарушая молчание. — Аннушка, барон начал не с того. Ему следовало сначала рассказать вам о том, что император пожаловал вам титул баронессы и отдал земли в Костромской губернии. Теперь препятствий для вашего брака больше нет!
— Я не хотел, чтобы Аннушка подумала, будто я решился на этот шаг, узнав о присвоении ей титула, — хмуро бросил он. — Дед не даст соврать: он был заранее предупрежден о моем намерении посвататься к барышне Морозовой. Решение императора стало такой же неожиданностью и для меня!
— Так, значит, о моем браке позаботился еще и сам император? Нет уж, я буду выбирать сердцем! Я согласна! — ответила я, не желая, чтобы эта неловкая ситуация затянулась еще на час, и приняла из его рук кольцо.
Его лицо озарилось такой лучезарной улыбкой, а радость, плескавшаяся в глазах, казалась почти осязаемой. Это было словно внезапный рассвет после долгой ночи, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь плотную завесу тумана, озаряя все вокруг своим теплым сиянием. На лице Андрея отразился восторг, настолько искренний и наивный, что невозможно было не поддаться его очарованию. Этот прилив счастья, казалось, наполнил всю комнату энергией.
Не удержавшись, он подхватил меня на руки и крепко прижал к груди.
— Барон! — громко произнесла моя компаньонка, одним взглядом напоминая ему о приличиях.
— Простите, Лидия Гавриловна, я не сдержался, любовь переполняет мое сердце! — воскликнул он. — Пойдемте, леди, поделимся нашей радостью с остальными.
В гостиной мужчины вели тихую беседу, словно боялись нарушить своим шумом таинственную атмосферу старинного дома. Увидев нас, спускающихся по лестнице под руку — Андрея и меня — с сияющими улыбками, все захлопали в ладоши.
— Ну, наконец-то, доченька! — довольно улыбнулся Феофан Алексеевич. — Значит, решился-таки барон?! Дай Бог вам счастья!
Каждый из присутствующих поздравил нас с помолвкой.
— А свадьбу сыграем осенью! — заявил Сергей Петрович.
— Ну уж нет, дед! Я не хочу, чтобы мою невесту обхаживали потенциальные женихи всю весну и лето. Как только вернемся в Москву, так и сыграем свадьбу.
— Как скажешь, внук! — рассмеялся старик, и в глазах его задорно вспыхнули огоньки.
С прекрасным настроением все отправились спать. Лидия Гавриловна позволила нам побыть наедине еще пять минут, которые мы провели в упоительных объятиях и нежных поцелуях. Это было так сладко и волнующе.
— Хватит, молодежь, разбегаемся по комнатам! — скомандовала наконец моя неусыпная «надсмотрщица», и я была ей благодарна за это. Иначе мы бы не смогли оторваться друг от друга.
Долго ворочалась, сон не шёл, и лишь когда восточный край неба занялся багряным заревом, подумала, вспомнив народную примету: «Летом — к дождям, зимой — к крепкому морозу». С этой мыслью о грядущем морозном дне и провалилась в объятия Морфея. Разбудить меня не решились, и я впервые за долгое время выспалась, проснувшись ближе к одиннадцати. Странно, никогда не замечала за собой подобной сонливости, обычно поднималась с первыми петухами, а тут совсем разморило.
Тихий стук в дверь донёсся до меня, когда я уже выходила из ванной комнаты. Вода для умывания была ледяная, видно, никто не отважился нарушить мой покой и не принёс тёплой. Накинув домашнее платье, я распахнула дверь.
— Аннушка, ты проснулась? — улыбнулась Лидия Гавриловна. — Мы тут чаёвничаем, не хочешь ли присоединиться?
— Конечно, только мне бы чего-нибудь посущественнее чая.
— Спускайся, всё уже внизу. Девочки принесут. Это тебе Василина вчера ромашку в чай добавила, чтобы ты крепче спала. Умаялась, говорит, девица, с лица спала*, вот и решила дать тебе отдохнуть. Не сердись на неё!
— Да я, наоборот, совсем не спала, заснула только под утро. На меня ромашка действует с точностью до наоборот, — рассмеялась я, умалчивая о том, что димедрол, который в моём мире используют как успокоительное, имеет на меня схожий эффект. Марфа знала об этой особенности моего организма и поила меня чаще мятой.
— А вот и наша невеста! — услышала я голос Сергея Петровича.
— Доброе утро, господа! — произнесла я.
Андрей вышел из-за стола и, поцеловав мою руку, усадил рядом с собой.
— Как спалось? — поинтересовался он, заглядывая в глаза.
— Уснула только на рассвете, оттого и проспала! — ответила я, улыбнувшись. — В голове было много дум, поэтому сон долго не шёл.
Я не стала выдавать Василину, ведь она хотела как лучше. Спокойно позавтракав, я слушала, как остальные обсуждают предстоящий бал. Сразу после торжества дядя Миша и Феофан Алексеевич вместе с нами отправятся через Москву домой. Их не пригласили на бал, они оставались лишь для того, чтобы быть под рукой, если вдруг понадобятся Александру Меншикову. А это могло произойти только после встречи Нового 1722 года.
Доев завтрак, я решилась рассказать о своей вчерашней находке.
— Господа! — произнесла я, привлекая к себе внимание. — Вчера, в суматохе после нашей помолвки, я забыла рассказать вам об одной вещи, Сергей Петрович, Андрей Алексеевич. Мне кажется, я знаю тайну гибели ваших близких.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Андрей и Сергей Петрович, затаив дыхание, ждали продолжения.
— Вчера я ушла отдыхать, но заснуть долго не могла, хотя и была сильно вымотана. Намучившись, решила подняться в кабинет и почитать. Признаюсь, сев в кресло, я огляделась, и моё внимание привлёк секретер, стоявший недалеко от входа. Меня заинтересовало, зачем здесь секретер, если есть стол и шкафы для книг. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть его…
Мне пришлось признаться, что я нашла ключи, а затем открыла столешницу и увидела фигурки. Рассказала, как приезд барона помог мне разгадать загадку открытия тайника, где хранилась бумага.
— Я не знаю этого языка, но одно имя мне показалось знакомым. И этот человек прославился открытиями в ювелирном деле. Вот эта бумага.
Я выудила из кармана листок и передала Андрею. Он быстро пробежал глазами текст и передал деду.
— Неужели это то, о чём я думаю? — голос Сергея Петровича от волнения дрогнул.
— Дед! — тихо прозвучал голос Андрея. — Мне кажется, Анна Глебовна права, здесь расписана сложная техника обработки камня. После смерти семьи девушки все считали, что записи утеряны, я же думаю, что их спрятала любовница губернатора. Только непонятно, почему она оставила их здесь?
— Дело в том, что во время сражения никто не думает о посторонних вещах, а лишь о спасении своей жизни. Тогда на Приневской низине, по левому берегу Невы, шли жестокие бои. Видимо те, кто искал эти бумаги, обследовали здесь всё, но не нашли. Подумали, что твои родители могли найти их и последовали за ними в Москву…
— Уверен, что так оно и было! — подтвердил своё мнение Андрей.
— Я не знаю языка и не смогла просмотреть все бумаги, разбросанные на столе, может, они смогли бы что-то подсказать.
Мы молча поднялись и направились на третий этаж. Все записи, лежавшие на столе, были в той или иной мере связаны с обработкой драгоценного камня.
— Девушка, видимо, пыталась вернуть былое величие своему роду, поэтому пыталась что-то сделать сама. Анна Глебовна, не могли бы вы показать, как вам удалось открыть этот тайник?
Кивнув, я подошла к секретеру и повторила все свои вчерашние действия. Сбоку вылетел маленький ящичек, где хранились записи.
— Разрешите, я попробую, — попросил молодой барон. Он вернул ящичек на место.
Я отошла немного в сторону.
— Левая или правая рука шла по часовой стрелке? — спросил Андрей.
— Правая! — ответила я, внимательно наблюдая за женихом.
Андрей нажал на обе фигурки, но повернул их не на себя, как это делала я, а в обратную сторону. Щелчок, и с другой стороны выскочил такой же ящичек. Сергей Петрович заглянул в него.
— А вот и образец, по которому училась девушка.
Пока мы обследовали секретер, к нам присоединились все остальные, в том числе и Василина.
Спасть с лица* — устойчивое просторечное выражение, которое означает «сильно похудеть», «осунуться».
Анна
Я наивно полагала, что Новый год мы встретим в стенах Зимнего Дворца, но, вероятно, это было лишь эхо моих воспоминаний из прошлой жизни. На самом деле праздник окутал нас теплом домашнего очага, в кругу большой семьи, где друзья навечно становились кровными. Нас почтила своим присутствием Василина, остальные же слуги остались на кухне.
Дом был украшен еловыми и можжевельниковыми ветками, а чуть поодаль, словно драгоценный самоцвет, возвышалась нарядная ель. Она блестела от обилия украшений: диковинные стеклянные игрушки, в основном разноцветные шары, и фигурки зверей, напоминали о том, что стекло здесь обрело жизнь на десятилетия раньше, чем в моем прежнем мире, а также яблоками, грушами, печеньем и орехами, облатками* и конфетами.
Стол, ломившийся от яств, был истинным царством вкусов: сибирские пельмени, известные Руси с XV века, увенчанный яблоками зажаренный гусь, рассыпчатая каша и хрустящие соленые грибочки и еще много других лакомств.
Взирая на это пиршество, я невольно ощутила грусть, вспоминая, как мы с мамой и сестрой готовили «Оливье» и «Селедку под шубой». Мне показалось на миг, словно из ниоткуда, в гостиной растворился аромат мандаринов, неся с собой долгожданное новогоднее настроение и умиротворение.
— Как вы там, мои родные?! — мысленно спросила я, устремив взгляд в окно на бездонное черное небо, усыпанное россыпью алмазных звезд.
Ровно в полночь мужчины распахнули окна и грянули выстрелами в воздух — так здесь встречали каждый Новый год. Затем вся наша ватага, смеясь и шумя, вырвалась на улицу. Женщины принялись лепить снеговиков, а потом все, от мала до велика, слились в едином порыве, скользя с высокой ледяной горки вместе с местными ребятишками и слугами. Началась настоящая снежная битва, где смешались мужчины и женщины, где каждый старался поднести снежок своему воину, но и самим доставалось немало. Домой вернулись все, промокшие до нитки и украшенные снежным инеем.
Мы повеселились от души, но наутро нас ждала дорога в столицу, а точнее — на литургию в Троицкую церковь. Об этом известил меня будущий свекор.
— Вы знаете, уважаемые, мне как-то довелось встретиться с самим императором. Было это лет двенадцать назад, когда мы впервые увиделись. Первого января Петр I отправился в Успенский собор Кремля. Так уж повелось встречать новый год у Романовых. Но не об этом сейчас! Царь стоял посредине церкви, вместе с паствой, и не просто слушал, а пел, уверенно, словно опытный священник, монах или псаломщик, пред чьими глазами лежали певческие книги. Меня это удивило больше всего. Я тогда был поражен, как он, не говоря ни слова, сумел так ясно выразить свою безмерную любовь к вере.
Сергей Петрович всю дорогу щедро делился рассказами, в которых неизменно фигурировал император. Случаев таких было несметное множество, хоть целую книгу пиши.
1 января 1722 года Петр Алексеевич, как водится, отправился на литургию в Троицкую церковь, а после обеда — на ассамблею, в "аудиенц-камеру", иначе говоря, в Сенатский зал. Мы присутствовали вместе с ним на литургии и, держась позади его кареты, отправились вслед за государем. Нас было немало — около пятидесяти повозок двигалось по направлению к Сенату, а по краям, словно вихрем, проносилась личная гвардия царя. Чуть позже мой жених скажет, что общее число гостей на балу превысило сто восемьдесят человек, включая именитых иностранных посланников.
— Теперь едем на ассамблею, — торжественно объявила Лидия Гавриловна. Глаза ее горели юношеским задором, словно она вновь ощутила молодость и безмерную радость возвращения в те мгновения, что бережно хранила память. Холодность и отчужденность, прежде сковывавшие ее, испарились без следа, и госпожа Петрова теперь казалась живой, настоящей….
— Что это? — тут же осведомилась я у генеральши.
— Ассамблеи царь-батюшка учредил с 1718 года. Это особые светские вечера, призванные не только для развлечения, но и для дела. Даже будучи на празднике, император всегда помнил о делах, поэтому это был не просто бал — не чистое развлекательное мероприятие, а именно ассамблея. На таком балу можно было не только танцевать, играть в карты или шахматы, прилично пообщаться с дамами, что, к слову, было нововведением, воспринятым из-за границы, но и обсуждать дела — ведь среди гостей были дворяне, офицеры и знатные купцы.
Всю литургию я не столько молилась, сколько наблюдала за Петром I. С первого взгляда было ясно: это человек жесткий, властный, но в то же время сильный не только духом, но и телом. У Петра была узкая грудная клетка и плечи, короткие руки, но при этом он не производил впечатления того, кто страдал от своей внешности, даже если сравнить его с королем Франции Людовиком XV, который обожал любоваться собой.
Длинные черные волнистые волосы, круглое лицо с тонким усом, пухлые губы, большие темные глаза, в выражении которых, словно в болезненной, почти грустной задумчивости, сквозила усталость. Таким я его увидела впервые.
Как бы я ни была разочарована в роде Романовых, Император подкупал меня не только своей силой, но и мощной энергетикой, а также неоспоримой харизмой.
Гостей представлял ему камердинер. Когда подошла моя очередь, он приблизил меня к царю, остальных отвел немного в сторону. Перед троном я стояла одна. Петр внимательно оглядел меня.
— Вы ведь знаете, кто я, сударыня?
Я подняла голову, пребывая в замешательстве, не зная, как правильно ответить, и он, казалось, уловил мои мысли.
— Я имею в виду другое…
— Знаю, Ваше Величество, — с нарочитой робостью ответила я. — Стрый малый*.Я нашла случайно письмо, оставленное прабабкой… — увидев, как напрягся император, я поспешила добавить: — Никто об этом не знает, а само письмо, как доказательство, я сожгла.
— Я в вас не сомневался, баронесса.
Затем он повернул голову, привлекая внимание окружающих.
— Господа, представляю вам новоявленную баронессу Морозову Анну Глебовну! Высочайшим указом сей титул с землями дарован ей за верное служение Отечеству.
Александр Данилович Меншиков подсуетился, протянув руку, вручил мне жалованную грамоту, скрепившую мой новый сословный статус.
— Свадьба когда? — император обратил свой взор на Андрея, стоявшего позади меня.
— Сразу после праздников, Ваше Величество, — живо отозвался мой жених.
— Алексашка, напомни-ка мне — девице приличное приданное выдать.
— Слушаюсь, мин херц!* — ответил Меншиков.
На этом моя аудиенция у императора завершилась. О, если бы я только знала, что после поздравления непременно нужно было удалиться восвояси! Но Андрей Александрович попросил подождать. Он жаждал увидеться на балу с Федором Юрьевичем, но тот, до сих пор не появился. Хотя мы знали, что приглашение он получил вместе с нами.
— Андрей, я устала, да и есть хочется! — тихо промолвила я жениху.
И правда, за общим столом, когда каждый взгляд жадно следил за каждым твоим движением, зная, что ты — наследница боярыни Феодосии Морозовой, кусок в горло не лез. Естественно, голод давал о себе знать.
— Пойдем, посидишь на диванчике, а я принесу тебе воды и чего-нибудь перекусить.
Андрей отошел, а я, присев на кушетку, принялась обмахиваться веером. Тихое покашливание привлекло мое внимание.
— Баронесса, позвольте представиться. Я — помощник господина Витсена, граф Жан Ван Дер Берг. В кулуарах дворца я случайно услышал, что вы изобрели некое вещество, добываемое из нефти… Какая же это неожиданность! Такая милая, юная прелестница, а ум — как у мудрейшего ученого мужа, — восхищался он.
Меня же этот поток лести стал раздражать, особенно его намек на то, будто бы мне просто повезло с мужским складом ума. А он продолжал говорить свои высокопарные речи…
Я уже готова была возмутиться, как вдруг мое лицо закрыла отвратительно пахнущая тряпка, и, погружаясь в забытье, я осознала: враги все же добрались до меня…
Барон Покровин
Я безмерно радовался за Аннушку и гордился ее успехами. Она держалась перед императором достойно: не преклонялась, а отвечала по существу. О чем именно государь ее расспрашивал, уведя в сторону, я не знаю, но лицо невесты внезапно побледнело, отчего у меня неприятно ёкнуло под ложечкой. Впрочем, Аннушка быстро взяла себя в руки. Получив из рук Петра документ о присуждении титула баронессы, она хотела было уехать, но нам пришлось задержаться: я никак не мог в этой суматохе отыскать господина Сладкова.
Усадив невесту на небольшой диванчик, я отправился к столам, где были выставлены закуски, вина и вода. Взяв чистую тарелку, положил в нее немного угощений, захватил бокал с водой и направился к девушке. Но пройти сразу не удалось. Либо мне показалось, либо все иностранные подданные словно сговорились и сбились в одну кучку. Мне пришлось приложить немало усилий, ведь иностранцы редко удостаивали своим присутствием дворцовые торжества, а тут — настоящее скопление. Когда мне все же удалось добраться до места, где сидела Анна, ее там не было. Я стоял с тарелкой в руках, не зная, где искать мою ненаглядную.
— Если вы ищете ту, что сидела здесь, то напрасно! — произнесла незнакомка, умудряясь при этом строить мне глазки.
— Почему же напрасно?
— Ей внезапно стало дурно, и мужчина, беседовавший с ней, унес ее на руках, — небрежно ответила девица.
— Кто это был?
— Откуда мне знать? Здесь полно всякого сброда! — фыркнула она, обмахиваясь веером. — Одно могу сказать: он был иностранец. Чувствовался акцент.
После этих слов тарелка едва не выпала из моих ослабевших рук. Вручив его пробегавшему мимо слуге, я быстрым шагом направился к императору. Только он, как мне казалось, сейчас мог решить эту проблему и «поднять на уши» весь дворец.
Через пятнадцать минут гвардейцы императора принялись прочесывать все здание и обнаружили господина Сладкова без сознания. А еще минут через пятнадцать выяснилось, что от Зимнего дворца отъехала иностранная карета на полозьях, устремившаяся на запад. Стало ясно: это была тщательно спланированная операция.
Облатки* —тонкий листок выпеченного пресного теста, наподобие вафли. Изготавливается в виде листка круглой, прямоугольной или иной формы, как правило, с тиснёными изображениями на рождественские темы или христианскими символами.
Жалованные грамоты* — свидетельства, которые устанавливали сословный статус получателя и предоставляли ему право на исключительные льготы милостью государя.
Стрый малый* (устар.) — младший брат деда или бабки.
Мин херц* — так Александр Меньшиков (Алексашка) обращался к Петру I. Выражение переводится как «моё сердце». Правильно произносится — «майн херц», «мин» — вольное прочтение.
Анна
Сон и явь сплетались в мучительный узел. Закрыв глаза, я пыталась ухватиться за ускользающую нить реальности, понять, где я и что происходит. Тошнота подступала к самому горлу, сменяясь вдруг отступившей волной, а нещадная тряска тела заставляла желать лишь одного — забвения. Когда же дрожь наконец унялась, я снова провалилась в темноту.
Следующее пробуждение лишь усугубило смятение. С трудом разлепив веки, я увидела над собой резной потолок кареты. Тусклый свет единственной, трепещущей свечи, стоящей на миниатюрном столике, выхватывал из полумрака витиеватые золоченые узоры. Воздух был густым, спертым, пропитанным запахом старой кожи, пыли и еще чего-то неуловимо тревожного.
Где я? Как я сюда попала? Вопросы роились в голове, но ответа не находилось. Последнее, что мелькнуло перед внутренним взором — шум бала, звон хрусталя и странный незнакомец, обратившийся ко мне… Больше ничего.
Попытка приподняться отозвалась резкой болью в затылке. Я откинулась на жесткие, хоть и мягкие на вид, подушки. Осторожно ощупав голову, я обнаружила небольшую, но отчетливую шишку. Кто-то ударил меня? Мысль ледяной змеей проскользнула по позвоночнику. Я снова огляделась, вглядываясь в полумрак, пытаясь разобрать детали своего заточения. Стены, обитые темным бархатом, казалось, поглощали свет.
Опираясь на спинку сиденья, я попыталась встать. Ноги подкашивались, но я удержалась. Медленно, стараясь не издать ни звука, я подошла к окну и осторожно отодвинула край тяжелой завесы. За ней простиралась ночь. Луна, огромная и багровая, освещала незнакомый, пустынный пейзаж, затянутый снегом.
Внезапно карета дернулась, и я едва не упала, успев лишь ухватиться за резную ножку столика. Снаружи донесся грубый мужской голос, отдающий команды, причем не на русском, а на каком-то голландском наречии. Сердце забилось быстрее. Я не одна, и те, кто меня сюда увез, явно не собираются обо мне позаботиться. Паника подступала, но я знала, что должна сохранять хладнокровие. Необходимо выяснить, где я, и как выбраться.
Взгляд упал на пол, где лежал до боли знакомый носовой платок, которым мне зажимали рот и нос. От него до сих пор исходил тот мерзкий запах.
Неожиданно дверь кареты распахнулась, и на пороге возник мой недавний знакомый. Кажется, помощник господина Витсена, граф Жан Ван Дер Берг. Поразительно, что я его запомнила.
— Вы очнулись, госпожа Морозова? У нас тут случилось небольшое недоразумение, ось сломалась, поэтому уже час как мы не можем сдвинуться с места.
Я старалась сохранять невозмутимый вид. Андрей наверняка уже заметил мое исчезновение, значит, нужно любой ценой убедить их, что они украли не того человека. К тому же, ни я, ни мои друзья не заметили слежки. Пожалуй, придется играть избалованную дурочку.
— Я не выйду за вас замуж, граф! — я высокомерно подняла нос, фыркнув.
— Эээ, так я вам и не предлагал, сударыня, — растеряно пробормотал он.
— Тогда зачем вы весь вечер строили мне глазки, а затем похитили с бала? Хотите опорочить мое имя? — я схватила его за ворот шубы и притянула к себе.
Опешивший, он резко дернулся и вырвался.
— Вы мне совершенно не интересны, сударыня. У меня задание — выкрасть девицу Морозову, обустроить ее и предоставить ей лабораторию для различных открытий.
— Открытий? Каких еще открытий? — я рассмеялась, хотя на душе было скверно. Я предполагала, что такое может случиться, но пресловутое «русское авось» сыграло свою роль. Вот тебе и Аннушка, расплата.
— Что вы дурочку из себя строите! За вами давно наблюдали, знают, что все последние изобретения связаны с вашим именем. Да и Петр вас не зря отвел в сторонку, о чем-то расспрашивал, а затем наградил баронством.
— Ах, вы об этом, граф? Ну, пришлось же найти какое-то основание, чтобы любовнице дать титул. Петруша — император, а я, хоть и по родословной аристократка, но из-за предков в опале. Вот он и нашел выход. А чтобы не думали, что он всем своим женщинам, с кем спит, раздает такие щедроты, Петенька поставил меня приглядывать за его заводом. А это такая скука, граф! Я просто приезжаю, пройдусь среди рабочих и уезжаю. Вы не представляете, какой только гадостью от них не воняет! Фу! — я закатила глаза и презрительно поморщилась.
Я видела, как в глазах Жан Ван Дер Берга появилось сомнение, но он продолжал настаивать.
— Может, баронесса, вы признаетесь, кто тогда придумал изобретения с ручкой… — он хмыкнул, — …с нефтью?
— Ох, граф, вы такой милый! — я провела пальцем по его щеке. — Конечно, скажу. Мне скрывать нечего.
— Кто?
Он наклонился так близко, что горький аромат его парфюма, смешанный с едким запахом пота, ударил мне в лицо. Я старалась не поморщиться, чтобы не спугнуть его.
— Их много, они собираются своим кружком и сидят за столом.
— Вы сможете назвать имена, титулы или хотя бы, о чем они говорили?
Кроме барона Покровина, чье строгое лицо было единственным знакомым, да и то лишь по приказу Петруши, присматривавшего за мной, я не знала никого. Я до боли старалась принять позу влюбленной дурочки, но вышло ли это, непонятно.
— А вот о чем там говорят, увы, не могу постичь, — прошептала я. — Слова какие-то невразумительные, от них даже сон клонит… Только, господин граф, тшш, никому ни слова!
Брошенный им ледяной взгляд на меня, немного обрадовал, и дверь захлопнулась с угрожающим стуком. Уличный гомон, искаженный голландской речью, донесся до меня — мужские голоса, полные ярости, словно загнанные звери. Прислушавшись, я не уловила больше ничего, кроме этой заглушенной борьбы. Внезапно карета дернулась дважды, застыв, а затем раздались крики, треск выстрелов, и внезапно — пугающая тишина.
Оглядевшись в недоумении, я поняла, что замерзла. Угли под ногами давно остыли, а я, облаченная в бальное платье и чужую, теплую шубу, словно пригретая перед изгнанием, чувствовала, что карета почти остыла. На ногах — легкие балетки, совершенно неуместные при тридцатиградусном морозе. Адреналин, бурливший во мне во время разговора с графом, заглушал холод, но теперь он пробирал до костей.
— Что же делать, почему такая тишина? — пробормотала я, перебираясь на противоположную сторону. Взору предстало маленькое окошко, служившее когда-то для связи с возницей. Заглянув в него, я резко отшатнулась.
— Это что же выходит? Бросили меня одну, посреди поля, в этой карете? Тогда в кого стреляли? Я-то надеялась, что меня нашли…
Отодвинув рукой занавеску, я застыла в ужасе. Стая волков окружила карету. Снег хрустел под их жесткими лапами, предвещая мою гибель. Шесть пар глаз, горящих голодным огнем, пронзали белую пелену, неумолимо приближаясь к неподвижной цели. Заброшенная карета, одинокая, как надгробный камень, посреди заснеженного поля.
Первый волк, матерый вожак с седой мордой и шрамом, пересекающим глаз, приблизился осторожно. Его чутье улавливало слабый, но настойчивый запах страха, исходящий изнутри. Несмотря на видимую покинутость, что-то внутри кареты еще таило жизнь, или, по крайней мере, то, что могло утолить голод. И они почувствовали меня.
Он подал сигнал, низкий, утробный рык, и вся стая замерла, готовая к атаке.
Подоспели остальные. Молодые, сильные, с блестящей черной шерстью, они с нетерпением переступали с лапы на лапу, их дыхание клубилось в морозном воздухе. Вожак, оценив обстановку, кивнул. Словно по команде, они ринулись к карете, ломая хрупкий наст своими телами. Все смешалось: рыки, недовольство волков, скрежет когтей о металл и дерево, попытка разбить окно.
Я сидела, съежившись в дальнем углу, без сил.
Не знаю, сколько времени я просидела в карете, сжимаясь от страха и ужаса, но вскоре отключилась: то засыпала, то вновь просыпалась, но состояние было больше похожее на бред при высокой температуре. Сквозь дрему услышала отдаленные выстрелы, как чьи-то руки схватили меня, и на этом я окончательно отключилась.
Солнечный лучик, упав мне на лицо, вернул меня к жизни. Я распахнула глаза и поняла, что лежала в своей комнате на втором этаже особняка в Царском Селе. Слабость сковала все тело, ноги и руки были ватными, подняться было невозможно. Губы пересохли, во рту была Сахара, мучила жажда. Еле повернув голову, увидела задремавшего в кресле Андрея.
С трудом протянув руку, я коснулась его колена. Он вздрогнул и, открыв заспанные глаза, сразу не мог понять, что происходит.
— Аннушка… девочка моя, ты очнулась?! — Наконец-то до Андрея дошло, что произошло.
Вскочив с кресла, он опустился на колени перед кроватью и уткнулся лицом мне в живот. Его тело дрожало, и я поняла, что он плачет. Протянув руки, я зарылась пальцами в волосы любимого, заметив несколько седых волосков среди черных.
Тут тихо прошла служанка, несущая чистое постельное белье. Увидев такую картину, она ахнула и выскочила из спальни. Через пять минут в комнату ворвалась госпожа Петрова, за ней — Сергей Петрович.
— Жива! — выдохнула она с облегчением и расслабленно плюхнулась в кресло, где сидел Андрей. — Дорогая, как ты себя чувствуешь?
— Сильная слабость и болит грудь! — пожаловалась я Лидии Гавриловне.
— Андрей, иди приведи себя в порядок, — скомандовал дед, похлопав внука по плечу. — Все уже в прошлом, твоя невеста жива и идет на поправку.
Он поднялся с колен и вышел, не взглянув на меня. Я поняла — это была минутная слабость, и он стыдился своего порыва.
После пяти минут разговора я стала зевать, слабость вновь окутала меня. Лекарь должен был приехать из столицы и лично убедиться, что со мной все в порядке, — так велел император. А мне пришлось выпить бульон, так как я пролежала без сознания пять дней, перенеся пневмонию. Кроме того, что меня отпаивали травами, на грудь каждую ночь наносили свиной жир, после чего мне стало намного легче. Грудь же болела от сильного кашля.
Дядя Миша и дядюшка вынуждены были уехать — их время поджимало, но я не обиделась. Моя любимая нянечка ждала ребенка, а Феофан хотел быть рядом с ней. У хозяина лекарской лавки тоже были дела — император дал ему поручение, но об этом мне ничего не рассказали, слишком слаба я была, чтобы обсуждать дела.
Анна
Неделя миновала, прежде чем я окончательно оправилась от болезни. Слабость еще владела мной, но пришло время собраться и отправиться в Москву, требовалось лишь дозволение Императора. Андрей вернулся домой, его глаза горели возбуждением.
— Милая, император ждет нас завтра к полудню.
Запасное платье было при мне, и к предстоящей встрече я чувствовала себя куда спокойнее, чем в прошлый раз.
— Как думаешь, Андрей, зачем мы ему там понадобились?
— Не ведаю, родная! — он притянул меня к себе, и я с радостью ощутила тепло его объятий.
Лишь здесь, в уединении нашей комнаты, мы позволяли себе называть друг друга по имени. А во время моей болезни Андрей наотрез отказался покидать мою опочивальню. Его выгоняли лишь на время процедур, и все пять дней он спал на кресле. Как ни старалась генеральша, он, вцепившись в мою кровать, не дал себя увести. Зная, что наша свадьба не за горами, больше никто не пытался вмешиваться в наши отношения.
Между тем, Сергей Петрович встретился со своим знакомым, Григорием Скворняковым — Писаревым, одним из руководителей тайной канцелярии, созданной императором в столице. Поведав о гибели сына и невестки, а также о найденном драгоценном камне, мой будущий свекор высказал предположение, что именно он стал причиной их смерти.
Григорий Скворняков пообещал помочь, и уже через месяц узнал, кто заказал убийство невинных. Следы вели из Венеции во Францию. Камень был выкуплен французами у ювелира Винченцо Перуцци, затем, после смерти последнего, пропал, появившись вновь лишь в первой половине XVIII века у шведов. Но об этом мы узнаем позже. Преступников, разумеется, не поймали, но стало ясно, за что пострадали родители Андрея. Доказать же причастность известного ювелира Динглерда к убийству не удалось, он все сделал, чтобы его имя нигде не светилось. А мы ехали на встречу к императору. Принимали нас в том же кабинете, куда в прошлый раз привели Андрея, как он признался позже. Петр окинул меня взглядом и осведомился:
— Как вы себя чувствуете, баронесса?
— Уже лучше, Ваше Сиятельство.
— Я рад, что все так благополучно закончилось. Хотел бы представить вас одному человеку. Павел Игнатьевич, приведите к нам господина Жан Ван Дер Берга, — обратился император к Ягужинскому.
При этих словах я вздрогнула, но Андрей Александрович положил свою ладонь поверх моей. Ощутив тепло его руки и поддержку, я немного успокоилась.
В комнату вошел мужчина, тощий, как жердь.
— Ваше Сиятельство, вы меня вызывали? — поинтересовался он, предварительно исполнив реверанс.
— Да! — ответил император и посмотрел на меня.
— Но это не он! — возмутилась я.
— О ком идет речь, баронесса? — напрягся помощник посла.
— Господин Жан Ван Дер Берг, дело в том, что на балу баронессу похитили, и назвался похититель вашим именем. Поэтому мне пришлось столкнуть вас вместе, чтобы выяснить, действительно ли вы имели к этому отношение? — вместо меня ответил император.
Зная вспыльчивый нрав Петра, мужчина побледнел.
— Я весь вечер провел с вдовствующей графиней Казанцевой.
— Кроме нее, вас кто-нибудь видел на балу?
— Александр Данилович подходил, это было уже к концу бала.
— Баронесса, сможете описать похитителя?
— Крупный, с внушительным животом. Лица не разглядела, он стоял в тени, но от него пахло французским парфюмом, и еще… сильно потом, словно он не мылся месяцами.
— Я знаю, кто это. Только от него так сильно пахнет потом. Даже если он меняет одежду так часто, как только может, через час будет неприятно пахнуть. Он работает при посольстве рядовым служащим, и зовут его Касс Бакер. Отец его был аристократом, жил с семьей в нищете, но придумал рецепт булочек и продал его пекарям, разбогатев и имея от продажи десять процентов. Но сына он выучил, дал хорошее образование.
— Где сейчас господин Бакер?
— Он выехал в Голландию, но должен на днях вернуться. Что с ним будет, Ваше Императорское Величество?
— Сначала нужно дождаться его приезда, только потом говорить об этом. А теперь вы свободны…
Когда истинный Жан Ван Дер Берг покинул кабинет, я решила признаться императору и пересказать весь разговор с голландцем.
— Боюсь, Ваше Сиятельство, что этот мужчина может не вернуться в Санкт-Петербург.
Петр удивленно приподнял свои густые черные брови.
— Я решила прикинуться глупой, когда мне признались, что собираются поселить в лаборатории, где я буду трудиться на благо другой страны и делать открытия…
— Это интересно! И каким же образом вы это сделали? Если призадуматься, ведь вы действительно убедили их, раз они бросили вас в поле на съедение волкам. Когда барон подъехал, один из волков уже был наполовину в карете, влезая через разбитое окно, а вы были без сознания.
Я резко обернулась и посмотрела на жениха, а он виновато опустил голову.
Я представилась Вашей Светлости фавориткой, обезумевшей от любви к Вам. Вопросы сыпались без умолку, вплоть до того, почему я посещала завод и что там делала, кого из ученых, помогавших делать открытия, я знаю. Но я отвечала, что меня специально водят по заводу под надзором Андрея Александровича, а запах там так омерзителен, что я стараюсь уйти как можно скорее. Все это лишь для того, чтобы скрыть нашу связь. И получение баронства я тоже приплела сюда. Раз уж я Ваша любовница, а по статусу не подхожу, то Вы даровали мне титул баронессы.
Я замолчала и взглянула на императора. Он сидел хмурый, словно я совершила тяжкое преступление, но, видимо, Петр Алексеевич просто внимал моим словам. Не успела я поведать о том, что произошло после моего похищения, как император разразился хохотом. Петр хохотал так, что хрустальные бокалы на дубовом столе дрожали, и даже свечи в канделябрах мерцали, словно от землетрясения. Его громовой смех заполнил комнату и был столь заразителен, что, не в силах сдержаться, мы с Андреем тоже улыбнулись…
Петр нас отпустил, пообещав, что все, кто причинил мне вред, будут наказаны, а пока мы получили разрешение отправиться домой.
— И не забывайте, баронесса, — добавил он, — что за вами ещё должок!
Я растерянно посмотрела на царя.
— Помните, как вы рисовали у Меншикова станок для быстрого изготовления бумаги? Так вот, займитесь им. Можете кому-то поручить, но только тем, кому безоговорочно доверяете… Насчет привилегий не переживайте, все будет по первому требованию. И не забудьте назначить дату свадьбы и отправить нам письмо. А теперь ступайте!
Он махнул рукой, и денщик императора вывел нас на улицу. Уже в возке я вспомнила один момент из жизни Петра и рассказала Андрею.
— Представляешь, кто-то из Европы так рассмешил императора, что он долго и задорно смеялся, как сегодня. А другие подхватили его смех. "Смейтесь, братцы, пока живы, — сказал император, перестав веселиться. — Но помните: Россия проснется. И тогда весь свет обхохочется!" И ведь прав был, Андрюша.
В этот же день мы засобирались в Москву и выехали на следующее утро. Фабрика и завод работали в своем режиме, а мне нужно было съездить к родным. Сейчас предстояло решить вопрос со своими землями, выгнать бывшего барона из особняка, сделать хороший ремонт и поселить туда дядюшку Феофана. Ему до завода будет добираться намного легче, да и завод по изготовлению бумаги нужно было поставить.
Мы обо всем разговаривали в дороге, и я все же решилась признаться, что пришла из будущего. Андрей внимательно взглянул на меня, потом крепко прижал к груди.
— Я о чем-то таком уже догадывался, да и про случай с переселением душ слышал. Не переживай, моё солнышко, это секрет останется между нами.
И знаете, я выдохнула с облегчением, словно душа избавилась от тяжкого груза….
Глядя на высокий, добротный двухэтажный дом, улыбнулась. Я была дома. Видимо, увидев меня через окно, на улицу выскочила Марфа.
— Боярышня моя вернулась, счастье-то какое! — звонкий голос няни оповестил всех соседей о моем возвращении.
— Ты куда раздетой выскочила, чай*, не лето во дворе. Быстро в дом, — пробурчал недовольно дядюшка на жену. Затем перевел взгляд на меня. — Доченька, ну наконец-то, жива и главное здорова, а то с тяжелым сердцем оставлял тебя в столице.
По моим щекам покатились слезы. Хоть мы и не родные по крови, но я считаю их ближе. Не всегда родные дяди и тети, да и, чего греха таить, родители пойдут навстречу и будут желать тебе только счастья. Я не имею в виду своих маму и папу, просто знаю семьи, где ребенок сам по себе, взрослые сами по себе.
Обняв дядюшку, я прошептала: «Спасибо за все!»
Вот такая трогательная встреча произошла у нас в поселке. Единственный, кто не вышел меня встречать, это был Егорка. Мы сели за стол, и я все же спросила у нянюшки.
— Марфа, а Егорка-то где?
— Так, на занятиях он. Учителя хвалят, говорят, мозговитый парень. Повзрослел, вытянулся и, что самое интересное, стал походить на отца… Ой, я ж совсем забыла, надысь отец его прибегал, говорит, сына хочу вернуть домой. А я злая была на тот момент, не выспавшаяся, поэтому высказала ему все, что думаю о нем. Обещался, что придет вновь, как только вы вернетесь.
Часа через два вернулся мой вихрастый маленький друг, сколько же было радости как с моей стороны, так и с его! Но сказать, что Егорка изменился, ничего не сказать: вытянулся, стал с меня ростом, да и голос сильно изменился, начал ломаться. Единственное, что осталось прежним, — это его любовь к сладкому. Как в детстве, привезла ему петушков, конфет и пряников. Да и мои близкие получили подарки: дядюшка — часы, а Марф — платок из ангорской шерсти. Жаль, что не сама вязала, ведь времени совсем нет.
Предложила завтра проехаться по землям и выгнать из особняка барона Хитрово Юрия Богдановича. С каким же удовольствием я это сделаю!
— Аннушка, надо бы поставить земского старосту, а то старого забрали в Москву. Следствие ведется по тому делу, о котором мы упоминали господину Сладкову. Да и ехать одной нельзя, кто знает, на что будет способен барин. Насколько я знаю, это его единственный оставшийся дом. План на завтрашний день был подготовлен. Андрей Александрович за все время беседы проронил только несколько слов, в остальное время больше молчал.
После плотного ужина у Егорки стали закрываться глаза, и я отправила его спать, а чуть позже мы и сами разбрелись по своим комнатам. Завтра предстоял тяжелый день.
Чай* — В старину слово «чай» могло иметь и другое значение — вводное слово, которое означало «пожалуй, по-видимому, вероятно, надеюсь, должно быть».
Надысь * — означает «недавно» или «на днях». Оно указывает на то, что действие или событие произошло в недавнем прошлом.
Анна
К дому барона мы прибыли к обеду, в сопровождении стражников, охранявших теперь дом опального губного старосты. По словам Сладкова Фёдора Юрьевича, этот мужчина достаточно погряз в темных делишках. Уже на обратном пути, когда мы заехали к нему, он перед Андреем Александровичем признался, что в его докладе императору в допросной прозвучало множество имен аристократов: Льва Измайлова, Николая Струйского, Алексея Метелкина и других.
Результаты обысков были ужасающими: в усадьбах нелюдей обнаружили камеры с инструментами для пыток. Там творились немыслимые зверства: крестьян расстреливали, избивали, насиловали и сжигали живьем.
Под парадной комнатой с изысканным плафоном в доме Струйского располагалась настоящая камера пыток, оснащенная таким арсеналом орудий, которому позавидовали бы самые свирепые инквизиторы. Хозяин дома, судя по всему, обожал "кровавые забавы", а его сын, унаследовав имение, с рвением продолжил "дело" отца.
Узнав об этих чудовищных преступлениях, Анна направилась к дому Хитрово с боевым настроем. Неважно, что он сам не участвовал в пытках, он был замешан в продаже детей и крестьян этим извращенцам.
В усадьбе, как обычно, нас встретил Афоня — старый слуга Юрия Богдановича. Узнав, кто прибыл, он распахнул дверь, но не учел, что вместе с нами сюда войдет и наша десяти человек стража.
— Хозяин дома? — не здороваясь, бросил барон.
— Ддда! — заплетающимся языком пролепетал старик. — Вечор уходил, а вернулся нонче* только под утро.
— Проводи нас!
— Ну как же, ваше благородие! Господин почивает, не гоже будить.
— Ты, Афоня, сейчас не о господине своем думай, а о себе в первую очередь. Юрий Богданович потерял все свои земли в Костромской губернии. По велению нашего государя императора Всероссийского эти земли переходят баронессе Морозовой Анне Глебовне, и на это имеется документ, подписанный самим Петром I…. Сам разбудишь хозяина или мне помочь?
— Идите сами, ваше благородие, не хочу попадать под его горячую руку, а рука у него тяжелая, мои старые кости уже не выдерживают.
Андрей со стражниками отправились наверх, а старик, сгорбившись, словно у него вынули стержень, державший его до этого момента, опустился на край стула в гостиной. По морщинистой щеке скатилась слезинка, но он, казалось, не замечал ее.
— Афоня! — окликнула я старика. Мне всегда было тоскливо наблюдать за теми, кто, прожив жизнь, оказывался перед самой смертью никому не нужным. Он поднял на меня свои бесцветные глаза, в которых плескались тоска, обида, боль и смятение. — Я этот дом хочу отдать своему дядюшке, ведь я постоянно буду жить в Москве, а вам предлагаю остаться. Да и Марфе не будет одиноко, пока муж на работе, а летом родится ребенок — забот прибавится. Так ведь, дядюшка?
Феофан Алексеевич удивленно посмотрел на меня. Он никак не ожидал, что я предложу ему переселиться в господскую усадьбу, и потерял дар речи. А я, чтобы он не успел отказаться, тут же повернулась к старику.
— Вот и дядюшка согласен, и что ему не согласиться — завод рядом, каждый день не придется тратить время на дорогу, да и заглянуть иногда домой можно, хотя бы на обед…
Придя в себя, староста хмыкнул и пригладил усы. Афоня приподнялся, собираясь пасть передо мной на колени, но я успела перехватить этот порыв. Давно я заметила, как он передвигается по дому, значит, под старость у него сильно болят ноги.
— Благодетельница наша, всю оставшуюся жизнь благодарить буду, — кланяясь, шептал он, пока я не прервала это:
— А сейчас, Афоня, посидите в сторонке, пока мы будем разбираться с вашим бывшим хозяином, — попросила я, услышав наверху шум, крики и ругательства.
Стражники вытащили из комнаты мужчину, еще не отошедшего от очередной попойки, и, подхватив под руки, спустились на первый этаж. Его ноги заплетались, а тело извивалось, пытаясь вырваться. Он сыпал яростными проклятиями, срывающимися с его пересохших губ. Стражники выпустили барона, еле стоявшего на ногах. Стук упавшего на каменный пол тела, кажется, отозвался эхом в полупустой гостиной. Мужчина попытался встать, но ноги подкосились.
— Барон Хитрово! Приказом императора вы лишаетесь земли в Костромской области и всего вашего имущества. Ныне хозяйкой этих земель стала Морозова Анна Глебовна. Прошу вас покинуть этот дом.
Видимо, до сознания барона Хитрово что-то стало доходить, и он растерянно огляделся.
— Но как же, господа, у меня, кроме этих земель, ничего нет!
— Куда же они делись? — с ехидством в голосе поинтересовался Андрей Александрович. — Вам же после батюшки большое наследство оставалось. У Богдана Матвеевича, насколько я знаю, были земли с усадьбами в Подмосковье, в Симбирске, в Алатыре, так ты все проиграл?
Я смотрела на злое лицо своего жениха и понимала, что удивляться, в принципе, нечему. Боярин для своего дитяти старался, богатство наживал, строительством занимался, а этот жил на всем готовом — вот и результат. Разве в моем мире как-то по-другому?!
— Афоня! — обратился Андрей к управляющему. — Собери вещи своего бывшего хозяина и принеси сюда.
Старик, кивнув, пошел выполнять поручение, а бывший хозяин усадьбы смотрел на него выпученными глазами, ещё не осознавая того, что в жизни остался совсем один.
— Куда же я теперь?
— Так и быть, наш возок довезет вас до Костромы по адресу, который вы назовете, и на этом наша помощь заканчивается. Идите к себе и оденьтесь. У нас, кроме вас, дел по горло.
Чуть позже кучер барона Покровина рассказывал, как отвез его в одно место, потом во второе, и нигде мужчину не приняли. А высадив по третьему адресу, не стал дожидаться, тронулся в обратный путь. Чуть позже стало известно, что его, пожалев, подобрал монах, и до последнего дня Юрий Богданович работал и жил при мужском монастыре.
— Жить захочешь — всему научишься! — усмехнулся Сергей Петрович, услышав такую новость. Дом мы всё же отремонтировали, и после долгих уговоров Феофан Алексеевич перебрался вместе со всеми в новую усадьбу. Больше всех, мне кажется, радовалась Марфа. А мы продолжали работать в Москве, на короткое время появлялись у дядюшки с няней. Решали вопросы с дядей Мишей, а также дали ему намек, как можно сделать первый антибиотик. Конечно, я точно не могла сказать, но помнила, что можно вырастить его на чёрном хлебе, положив в тёплое место и немного сбрызнув водой. Когда начнет плесневеть, нужно дождаться, когда она станет зелёной, только тогда соскрести. О том и рассказала дяде Мише. Затем попросила у него дневник его деда и объяснила всё, чего он раньше не знал. В том числе там была интересная заметка о коровьей оспе, которая не влияет сильно на человека, но может служить для вакцины от чёрной оспы. Наработок было много, как и идей, но не всё прижилось — видимо, ещё не настало время!
Сама не заметила, как пролетели два года.
Я смотрела в окно, держа одной рукой на животе, где недовольно пинался ребёнок, а второй рукой отодвинула шторку, чтобы посмотреть, кто приехал в гости. Увидев денщика императора, вздрогнула. Видимо, мне всю жизнь находиться под зорким наблюдением двоюродного деда…
— Господин Ягужинский, прошу в дом! — произнёс Андрей, встречая незваного гостя. Я отошла от окна и призадумалась. Чувствовало моё сердце, что не просто так приехал Ягужинский, а по мою душу. Делать нечего, пойду к гостю.
— Павел Игнатьевич, но вы же понимаете, что моя невестушка ждёт ребёнка, а вы её совсем работой закидали, — услышала я недовольный голос свекра и распахнула дверь.
— Господин Ягужинский, какими судьбами оказались в Москве?
— По приказу императора, баронесса! — подойдя, он коснулся губами кончиков пальцев. — Как бы ни были недовольны ваши родственники, но идти против желаний императора — не резон, чревато последствиями. Слова были произнесены не столько с угрозой, сколько с недовольством.
— Ну что вы, Павел Игнатьевич, может, что-то не так поняли? Мы всегда были за батюшку нашего, императора Всероссийского, и за благо Отечества… Вы с дороги, граф! Обедать ещё рано, так, может быть, чаю?
— Анна Глебовна, с радостью бы, но, увы, сегодня должен уже отправиться в обратный путь, а дел в Москве ещё много.
Только сейчас обратила внимание, что мужчины стоят в ожидании, когда я наконец устрою своё расплывшееся тело куда-нибудь. Только успела сесть, как родные сели рядом, показывая, что я под защитой. Так приятно стало на душе. Гость устроился в кресле, но так, чтобы видеть моё лицо.
— Итак, господин Ягужинский, слушаю вас!
— Первое, что я хотел бы вручить вам, — это привилегии. Первая — на открытие завода по изготовлению каучука и перчаток.
Он передал бумагу.
Это было ожидаемо: мы посадили деревья для выделения из них каучука, а пока используем одуванчики.
— Вторая привилегия — на изготовление чугунных труб… Вновь бумага у меня в руках.
О, это забавная история! Мы гуляли по парку с его светлостью и его свитой и заметили, как работники чистили мусор, вытаскивая его из деревянных труб, предназначенных для канализации. Представляете, как смердело, какое амбре стояло?! Тогда я и предложила императору изготавливать канализационные трубы из чугуна…
— Остальные две ещё на рассмотрении, но самый большой подарок — земли в Переяславль-Рязанском уезде его светлость передает вам вместе с 800 000 крепостных душ в постоянное пользование.
Вот тут-то я и обомлела! «Хотела поднять свой род? Получи и распишись!» — пронеслось в голове.
Видимо, из-за всех новостей, свалившихся на мою голову, организм не выдержал и решил отвлечь от насущных проблем другим способом. Я встала, чтобы проводить гостя, когда по ногам потекло.
— Андрей, я рожаю! — вскрикнула от неожиданности…
Нонче* (или нынче) — народные сокращения от церковнославянского выражения «на оный час». В переводе на современный язык эти слова означают «в это самое время».
Анна
Сегодня день моего рождения. Восемьдесят лет — целая вечность, отпущенная мне, словно по щедрому капризу судьбы. Немногие удостаиваются такой долгой жизни. И вот, в этот день, когда время, кажется, замерло в преддверии чего-то неизбежного, мои дети собрались вокруг меня, словно верные стражи уходящей эпохи. Лишь моего любимого Андрюши, Андрея Александровича Покровина, не было рядом. Но я чувствовала его присутствие, ощущала, что там, за гранью, он ждет меня, и я ему очень нужна.
Ксюша, моя старшая дочь, приехала с мужем Валентином, с детьми и уже подросшими правнуками. Сергей, названный в честь отца супруга, наследник рода Покровиных, прибыл с женой Евгенией и двумя сыновьями. Жили они в столице и часто приезжали в гости. Настенька, моя младшая, приехала с мужем и их озорными близнецами, а также с тремя внуками. Семейство разрослось до невероятных размеров.
Мы планировали скромный семейный ужин, но разве семье прикажешь? Неожиданно приехал Егор, да-да, тот самый Егорка, которого мы в свое время выкупили с мужем из лап мерзавцев, прятавшихся под личиной людей. Он закончил Морскую академию и работал кораблестроителем. Его Варвары не стало в прошлом году, и теперь он живет со старшим сыном Дмитрием. Младший служит Отечеству, пропадая в далеких землях. Я — крестная мать обоих мальчиков, а Андрей был их крестным отцом. Воспоминания нахлынули волной, затопляя душу теплом и грустью.
Мой любимый дядюшка, Феофан Алексеевич, нашел свой покой рядом с Марфой. Долгая и счастливая жизнь, прожитая ими, словно говорила о вечной любви. После ее смерти он продержался лишь полгода, устремившись вслед за любимой. Их сын Прохор и родившиеся после него близняшки Любовь и Надежда навещают родовое имение, не забывая дорогу к могилам родных.
Сегодня Прохор с сестрами также должны приехать. Кстати, за заслуги перед Отечеством Феофан Алексеевич Дубровин был удостоен титула барона, правда, без земли. Но он быстро наверстал упущенное, приобретя земли благодаря процветающему производству. Он до последнего дня оставался владельцем фабрики, выпускавшей стеариновые свечи. Я не стала лишать его этой привилегии, решив, что так будет лучше. Муж не возражал: Феофан и нянюшка сделали для меня так много!
А мне в приданое достался тот самый сундучок, который подкинул старец-старообрядец к крыльцу дома. После этого дара я больше никогда их не видела. Пётр I не поскупился и сдержал слово, вручив через своего поверенного три сундука с тканями, мехами и серебряной посудой, а также выделив деньги на свадьбу. В общем, богатая получилась невеста!
Не забыли и про дядю Михаила. Он отказался от титула, но за вырученные деньги от своих изобретений, купил большой красивый дом, а сам ударился в науку. Кроме того, что он придумал вытяжку, дядя Миша увеличил качество бумаги, которую мы начали выпускать на бумажном заводе, благодаря механизму, о котором я рассказывала господину генералиссимусу. Через три года он выделил газ, которым стали закачивать дирижабли. Мода пришла из Франции, но у нас дядя Миша улучшил их… Господин Сладков через три года ушел с должности и вернулся в свою усадьбу, став настоящим помещиком, а его место занял Андрей…
Усталость сковала тело, и я попросила Ксюшу проводить меня в мои покои. Дочь поднялась вслед за мной, чтобы помочь добраться до спальни. Подъем на второй этаж стал для меня непосильной задачей, поэтому я переселилась вниз, в комнату, которую моя управительница презрительно называла покоями для служанок. Но какая разница? Главное — удобная кровать, где можно спокойно заснуть, и камин, согревающий мои старые кости.
— Мамочка, как ты себя чувствуешь? — спросила Ксюша, ласково глядя на меня.
— Ничего, детка, как я могу себя чувствовать в мои годы? Старость, знаешь ли, дает о себе знать каждый день, — хрипло рассмеялась я. — Не переживай, все будет хорошо!
— Ты всегда говорила нам так в детстве! — улыбнулась она, вспоминая прошлое.
— Ксюшенька, доченька, не хочу пугать тебя, но чувствую, что мой конец близок…
— Мама…! — начала она дрогнувшим голосом, но я покачала головой, не давая ей продолжить.
— Не надо, маленькая. Смерть — это не конец, это начало новой жизни. Мы с твоим отцом будем наблюдать за вами сверху, радоваться и грустить вместе с вами. Знайте, что родители всегда рядом. Я люблю вас всех!.. Иди, милая, гуляйте, веселитесь, а я буду лежать здесь и слушать ваш веселый смех.
Она пошла, постоянно оглядываясь на меня, а я лишь улыбнулась и помахала рукой.
В памяти начали всплывать события прожитой жизни, а я закрыла глаза, и вдруг меня что-то подхватило и вырвало из тела. С удивлением оглядевшись, я обнаружила себя в тумане, сотканном из тончайших нитей, словно паутина, нежно обволакивающая меня.
— Спасибо тебе за все, Анна! За все, что ты сделала в этом мире, я дарую тебе любовь и счастье. А чтобы ты не забывала, через что прошла, на твоем правом запястье будет звезда, как и у твоей второй половинки. Удачи, Морозова Анна Михайловна.
Я вздрогнула от этих слов. Всю жизнь меня звали Анной Глебовной, а эта невидимая незнакомка знала, что я — Михайловна.
Я жадно вдохнула затхлый, пыльный воздух и закашлялась.
— Аня, Анечка, не пугай меня, пожалуйста! — услышала я до боли знакомый голос и распахнула глаза.
Я лежала на полу возле могильной плиты Феодосии Морозовой, а надо мной склонилась моя подруга Вика, вся в слезах. Она помогла аккуратно приподняться и сесть. Встать сил еще не было. Только сейчас стало доходить, что это был сон, всего лишь сон, длиной в целую жизнь. И отчего-то стало так больно и обидно, что на глаза навернулись слезы. Сон, который я приняла за действительность…
— А это что? — Вика подняла мою правую руку и удивленно посмотрела на пятиконечную звезду на моем запястье.
Я попыталась встать, но снова больно плюхнулась на пол.
— Неужели это все было правдой? — прошептала я одними губами, и мне показалось, что в голове прозвучал тихий женский смех.
В этот момент дверь распахнулась, и в помещение вошли мужчина и женщина в синих брюках и полосатых рубашках — форме сотрудников скорой помощи. Я посмотрела на мужчину и не могла оторвать взгляда — он чем-то неуловимо напоминал Андрея, моего Андрея. Он тоже не сводил с меня глаз.
Женщина, заметив это, нахмурилась.
— Что случилось? — спросила она, обращаясь к Вике.
— Моя подруга упала в обморок и пробыла так минут двадцать. Очнулась пару минут назад.
— Когда-нибудь теряли сознание? — поинтересовалась фельдшер, натягивая манжет тонометра на мою руку.
— Нет, никогда. Я… я коснулась камня и просто рухнула. Это случилось впервые! — ответила я, не отрывая взгляда от незнакомца, сердце отчего-то бешено колотилось. — Андрей?
Я почти не сомневалась, что это он, хотя отчество могло быть другим.
— Да… Мы знакомы? Не могу понять, где я вас видел! Кажется, будто это было давным-давно…
— Может быть, этот знак что-нибудь вам подскажет? — Я не теряла надежды, что мой Андрей узнает меня.
— Смотри, Александрович, точно такой же, как у тебя! — удивилась та же девушка. — А у вас он откуда?
Вопрос предназначался мне, но Вика опередила:
— Не было у нее ничего. Это появилось, как только она очнулась.
— Хм… У меня тоже в реанимации. В детстве, когда меня сбила машина, долго пролежал в больнице. Врачи уже перестали надеяться, а я вдруг очнулся и пошел на поправку, — мужчина улыбнулся, словно вспоминая что-то светлое. — Все говорят, что я поцелованный Богом. Но детство почти не помню… стерлось из памяти.
Он внимательно оглядел меня, словно пытаясь разгадать какую-то загадку.
— Здесь довольно пыльно, да и воздух тяжёлый. Позвольте, я вам помогу подняться наверх, в машину. Там и осмотрим.
Я лишь кивнула в ответ. Выйдя на улицу, глубоко вдохнула, и в нос ударил пьянящий аромат свежей древесины с легкой горчинкой. Это был точно он, мой Андрей. Мне помогли забраться в скорую.
— Сейчас сделаем кардиограмму. Освободите грудь, руки и ноги от одежды, пожалуйста.
Пока Андрей заполнял бланк моими паспортными данными, уточняя у Вики, чем я болела и когда, фельдшер прикрепила электроды к моей коже и включила аппарат. Просмотрев данные, женщина довольно кивнула.
— Все в порядке! Видимо, перегрелись на солнце, а когда зашли в подвал, где гораздо прохладнее, организм среагировал на резкий перепад температуры, — объяснила она.
Я подняла бретельки бюстгальтера и уже хотела натянуть футболку, когда рука Андрея остановила меня. Он отодвинул край нижнего белья, обнажив небольшую темную родинку у самого соска, и вдруг схватился за голову, застонав.
— Да что с тобой сегодня такое, Александрович! — всплеснула руками фельдшер.
— Я вспомнил! Аннечка, любимая, я все вспомнил! — воскликнул он, крепко прижимая меня к себе. Я молчала, утопая в объятиях любимого, слезы радости текли по щекам.
— Морозова, ты хоть объяснишь, что тут происходит? — возмущенно произнесла Вика, скрестив руки на груди, и фельдшер поддержала ее негодующим взглядом.
— Вы не поверите! — сказали мы вместе и рассмеялись сквозь слезы. На душе стало спокойно и легко.
После нашей невероятной встречи Андрей вызвал мне такси и сказал ждать его в гости через неделю, но приехал уже на следующий день. Я рассказала родителям о случившемся, о жизни в восемнадцатом веке, но они решили, что я просто перечитала романов на ночь. Приезд Андрея развеял все их сомнения. Доказательством послужила табакерка, принадлежавшая супруге Петра I, Екатерине II, экспонат Зимнего дворца. Под крышкой табакерки скрывались портреты и сюжеты, связанные с любовью. Я вкратце описала, что должно быть изображено внутри той табакерке. Конечно, существовала вероятность, что в этом мире такой вещицы с секретом не существует, но мы надеялись… Родители сходили в Эрмитаж и вернулись домой озадаченные. Мы с Андрюшкой были правы.
Наконец-то наступил день годовщины нашей свадьбы, и лучшим подарком для Андрея стало рождение нашей дочери Ксении. Мы решили назвать ее так же, как и нашего первенца в прошлой жизни.
Мы часто вспоминали нашу дружную семью, оставшуюся в параллельном мире, и мечтали хоть раз взглянуть на детей, внуков и правнуков. И вот, спустя месяц, мне приснился сон, в котором мы все были вместе, самые близкие и любимые… Какое счастье иметь большую дружную семью, знать, что у детей и близких все хорошо!
— Я люблю вас! — прошептала родным, и они услышали меня. Я уверена!
КОНЕЦ.
18.02.2026