Это наш семейный альбом. Мы сами его собирали. Папа разрезал и склеил страницы. Мама обвязала обложку голубой пряжей. Я пришила пуговицы для застёжки, а мой младший брат Кит разрисовал листы. У него неплохо получилось, и все его похвалили.

Потом бабушка отобрала наши самые лучшие фотографии. И мы вместе стали их наклеивать.

Мне кажется, у всех должен быть такой альбом.

Потому что у всех должна быть семья.

Моя бабушка. Когда она готовит, я вижу только её спину с двумя верёвочками от фартука. Мой младший брат Кит любит за них дёргать. Бабушка никогда его за это не ругает. Она поворачивается от плиты и угощает нас гренками. Бабушкины гренки с яблоками самые вкусные. Это потому, что она их хорошенько посыпает сахаром. Мама говорит, что это вредно. Я не верю. Мне кажется, мама просто боится, что ей ничего не останется.

К нам приходят гости.

Папа помогает гостям снять и развесить крутки. Мама подбирает им тапочки.

— Проходите, — говорит папа и показывает в сторону гостиной.

Гости идут за мамой и гладят нас с Китом по голове.

В гостиной стоит большой стол. Бабушка заранее накрывает его белой скатертью и расставляет салаты. Мне нравится смотреть, как кто-то из гостей первый кладёт себе ложку оливье.

Гости много едят и разговаривают.

— Нельзя говорить за столом, — замечаю я.

Но бабушка говорит, что гостям всё можно. И поправляет моё праздничное платье.

В следующий раз я буду гостем.

Это мой дедушка. У него борода и очки в чёрной оправе.

Я видела его только на фотографиях. Бабушка говорит, что он был моряком.

И показывает мне фотографию какого-то мальчика в бескозырке.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Твой дедушка, — отвечает бабушка.

Я смеюсь. Какой же это дедушка? Ни бороды, ни очков.

Бабушка тоже смеётся, но на её глазах блестят слёзы.

И она тихонько проводит рукой по фотографии.

— Это ерунда, — говорит папа и берёт две половинки одной фотографии.

Кит только что её разорвал. Я говорю Киту, что он жутко неаккуратный.

— Ты ещё маленький. Тебе нельзя приклеивать фотографии.

Кит начинает плакать. Ему вовсе не кажется, что он маленький и неаккуратный.

Мне становится стыдно, и я беру Кита за руку.

Папа улыбается и предлагает нам помочь склеить фотографию.

Это тоже очень интересно.

Это жизнь. Мы с Китом смеёмся и плачем. Папа обнимает маму, мама целует папу. Мы гуляем в парке и пускаем мыльные пузыри. Бабушка надевает платок и готовит пирожки с капустой. Кит расставляет в ряд свои машинки. Я надеваю праздничное платье. Папа читает книжку, а мама причёсывается у зеркала. Бабушка вытирает пыль с дедушкиной фотографии. Я бросаю мяч. На фотографии не видно, что он попадёт в вазу. Кит ест суп большой ложкой. Бабушка заплетает мне косички. Мама купает Кита в маленькой ванночке. Папа приходит с работы в тёплой шерстяной шапке. Это наша жизнь.

Это забота.

Мама поправляет на мне шарф перед тем, как отпустить гулять.

Папа придерживает Кита, когда он учится кататься на своём новом велосипеде.

Бабушка зашивает дырку на моей кофте. Я порвала её, когда играла с Китом в индейцев.

Кит предлагает мне конфету. Она невкусная, но это не важно.

Я чищу щёткой папины ботинки. Осенью они очень быстро пачкаются. Прямо как мы с Китом.

Это мы с Китом играем в индейцев. Мы бегаем по квартире и кричим что есть сил. Папа закрывает дверь в свою комнату. Ему вечно нужно работать. Мама закрывает уши и идёт на кухню готовить ужин.

Кит говорит, что нас боятся.

— Конечно, мы же индейцы, — отвечаю я и беру бабушку в плен.

Когда мы с Китом играем, в квартире становится опасно.

Это йод, которым мама мажет мою коленку. Я разбила её, когда спрыгивала с железных качелей на площадке. Хотела перепрыгнуть лужу.

Папа сразу сказал, что это невозможно. А я ему не поверила. Всё можно перепрыгнуть. Даже собственную голову. Стоит только захотеть.

Это мама поёт Киту колыбельную. Так он скорее засыпает. Я делаю вид, что мне неинтересно, и отворачиваюсь к стенке. Когда я была такая же маленькая, как Кит, мама тоже пела мне перед сном. Я слушаю, как звучит в темноте её голос. Мне хочется, чтобы она спела что-нибудь и для меня тоже.

Мама говорит, что поёт для нас обоих.

А потом наклоняется и тихонько целует в щёку.

— Это любовь? — спрашиваю я.

Мама показывает фотографии со свадьбы.

— Конечно, — говорит мама.

На фотографии у мамы пышное белое платье, как у принцессы. А у папы красный галстук.

Я говорю, что у меня с мамой тоже любовь. И с папой, и с Китом, и ещё с бабушкой. И даже с дедушкой, хотя я видела его только на фотографии.

Кит кивает и говорит, что он тоже любит. Шоколадные шарики.

Мама улыбается и говорит, что это немного другая любовь.

Потому что любовь бывает разная.

Это моя мама. Вернее, раньше она была моя. А потом появился Кит, и мама стала наша.

У мамы зелёные глаза и синее платье. Она морщит нос, когда смеётся. И я никогда не видела, чтобы она плакала.

На завтрак мама варит нам кашу и делает тосты с вареньем. Ей нравится, как здорово они хрустят. И она смахивает крошки с уголков губ.

Мне кажется, мама похожа на пирожное.

Она такая же красивая и её никогда не бывает много.

Нежность — это мамины руки. Это махровое полотенце, в которое нас с Китом заворачивают после ванной. Это сладкое какао с зефиром. Одеяло, под которым мы прячемся от грозы и плюшевый мишка. А ещё это бабушкина шаль, которой она укрывает ноги. И холодное пальто, которое мы с Китом обнимаем, когда папа приходит с улицы. Нежность — это прикосновение.

Это я обнимаю маму и папу, когда они обнимают друг друга. Кит подбегает и обнимает нас всех вместе. Бабушка смотрит на нас из дверного проёма и улыбается.

— Давай к нам, — зову я её.

Но бабушка почему-то не идёт. Просто стоит и смотрит.

Это мой папа. Он самый высокий. Когда я сижу у него на шее, то могу достать до потолка. А Кит до верхней полки шкафа. Папа дарит маме цветы, а нам игрушки. У него большой нос, шершавые щёки и холодные уши. Я всегда держусь за них, когда он несёт меня на руках. В папиной сумке лежат важные документы, а в карманах — ключи. У папы большие ботинки с коричневыми шнурками. Каждый день он надевает их, чтобы уйти на работу. И каждый вечер возвращается, чтобы их снять.

Радость — это когда мама встречает меня из школы, а Кита из садика. Когда папа приходит домой с работы и подбрасывает Кита вверх, чтобы поймать. Когда бабушка приносит спелую черешню, и мы все вместе садимся за стол.

Радость — это семья.

Это мы.

Это когда на улице зима, идёт снег и дует холодный ветер. На окнах в кухне появляются красивые узоры, и Кит проводит по ним пальцем. Бабушка заваривает горячий чай и раскладывает клубничное варенье по «розеткам». Мама надевает нам с Китом шерстяные носки и просит не ходить босиком по полу. А папа не снимает свой свитер с высоким горлышком. Бабушка укрывает ноги пледом, а мама достаёт из-под дивана самое толстое одеяло. И всем становится тепло.

Уют — это наш дом. Это то, как папа поставил наши с Китом кровати. Занавески, которые сшила бабушка и часы, которые когда-то собрал дедушка. Это мамины платья в шкафу и папины книжки на полках. Наши с Китом игрушки на полу и под диваном. Бабушкины очки, которые она ищет, и след от кружки на столе. Это запах варёной картошки и маминых духов. Шум воды в ванной и складки на ковре у входа.

Уют — это когда кто-то говорит, что ему у нас хорошо.

Это наша фамилия. Мама пишет её на первой странице нашего альбома.

— У тебя такой красивый почерк! — восхищаюсь я.

Мама говорит, что у меня он тоже хороший. Это неправда, недавно я написала букву «я» задом наперёд. И я показываю маме, как криво я пишу слово «папа».

— А по-моему, отлично, — говорит мама и просит меня написать его на альбоме.

Я пишу его, а потом ещё «мама», «бабушка» и «Кит».

— Вот теперь и правда красиво, — говорит мама.

Это хлеб, который мы испекли. Папа купил муку и дрожжи. Мы с бабушкой замесили тесто. Мама с Китом положили его в специальную форму, смазанную маслом, и поставили в духовку.

Вначале появился запах. Потом в плите стало видно оранжевую корочку. Потом Кит сказал, что хочет есть. Потом я спросила «Долго ещё?». Потом папа заглянул на кухню и спросил то же самое. Потом мама сказала бабушке, что, наверное, пора доставать. Потом мы ушли играть, папа сел читать книжку, а мама начала гладить простыни.

А потом вдруг бабушка сказала «Готово».

Она вытащила форму, придерживая края двумя полотенцами. И дала каждому из нас по тёплому кусочку хлеба. Нашего хлеба.

Это цветы, которые папа принёс маме. Он нёс их под курткой, чтобы они не замёрзли на улице. А потом, когда мама встретила папу в коридоре, он сказал:

— Это тебе.

И мама улыбнулась.

Это цветы, которые папа принёс маме под курткой. Это пирог, который испекла нам бабушка. Это пуговица, которую пришила мама к моему пальто. Это кукла, которую Кит отдал мне, когда я плакала. Чувства — это то, что мы делаем друг для друга.

Это папин шарф, в который мы так любим заворачиваться.

— Я первая, — кричу я.

— Нет, я! — вопит Кит и тянет тёплую серую ленту на себя.

Бабушка качает головой.

— Да вы посмотрите, какой он длинный, обоим хватит.

И она аккуратно оборачивает один конец шарфа вокруг моей шеи, а другой — вокруг шеи Кита. Между нами остаётся ещё не меньше метра.

— А это для тебя… — говорит Кит бабушке.

Папиного шарфа хватит всем.

Это наши раскрасневшиеся на морозе щёки — восемь красных яблок — с лёгкими ямочками от весёлого смеха.

И папа, который везёт меня и Кита на санках. И мы, которые верещим, хотя нам нисколечки не страшно. И мама, которая слепила снежок и, щурясь на холодном январском солнце, пытается попасть в нас.

Это когда мы с Китом разрисовываем папины важные документы. Или когда мама говорит, что пора спать, а мы ещё не досмотрели наш любимый мультфильм. Это сведённые на переносице брови и папин серьёзный голос. Это мамины руки, скрещенные на груди. Твёрдый, но румяный, как хлебная корочка. Это что-то, что есть у родителей, а у нас с Китом пока ещё нет. Но когда-нибудь обязательно появится.

Это бабушка, которая всегда обнимет. Это ласковый мамин голос. Это папина улыбка, появляющаяся каждый раз, когда мы с Китом что-нибудь натворим.

Этот характер такой же, как хлебный мякиш. Стоит только надкусить жёсткую хлебную корочку.

— Можно нам мороженое? — спрашиваю я за себя и за Кита.

Мама и папа переглядываются и пожимают плечами.

— Только одно на двоих, — говорит папа.

— А то заболеете, — говорит мама.

И покупает нам эскимо. Шоколадное, на длинной деревянной палочке.

Мы держим её вместе — я и Кит. И кусаем по очереди, надламывая хрустящую глазурь.

Наверное, это лучшее мороженое на свете — наше общее Эскимо.

Это то место, куда мы ездим каждое лето. Мама, папа, я и Кит. Бабушка остаётся дома, потому что она плохо переносит жару. А мы её переносим прекрасно, даже замечательно. Бежим купаться к морю, зарываемся в песке, щекочем папины пятки и обрызгиваем маму из водяного пистолета.

Мама грозит нам указательным пальцем, а папа старается проявить твёрдый характер, но вместо этого с трудом сдерживает смех.

Это наш Юг, полный свежих фруктов и дрожащего на солнце воздуха.

А это я.

Совершенно! Например, когда мама попросила не рассказывать папе, какой она приготовила для него подарок, я взяла и всё выболтала. Я не хотела, правда! Как-то само собой получилось… Папа как раз жаловался на противный вкус растворимого кофе. И тут я сказала:

— Потерпи чуток, скоро у тебя будет отличная кофеварка!

Я, конечно, тут же закрыла рот ладошками, а в следующую секунду добавила:

— Ну или не будет… Мне-то откуда знать?!

И выбежала из кухни. Но мне кажется, что папа всё равно догадался.

Да и мама ясно дала понять, что больше никогда ничего мне не расскажет.

— Надо ведь хотя бы иногда держать язык за зубами! — вздохнула она.

Я пожала плечами.

Думаете, я не пыталась? На уроках, когда учитель спрашивал, кто разрисовал всю доску цветными мелками, я сдерживалась как могла! Но, когда учитель повторил свой вопрос трижды, я не выдержала:

— Это Бубликов и Петров, я сама видела!

Учительница тут же поставила мальчишкам двойки за поведение, а я сидела, вся пунцовая от стыда.

С тех пор меня все называют ябедой. И мне от этого было ужасно обидно…

Но вот однажды к нам в класс пришла новенькая. Я сидела одна, потому что никто из одноклассников не хотел сидеть с ябедой. И новенькая села за мою парту, потому что ещё меня не знала.

Её звали Алиска, и она мне сразу понравилась. Смелая, весёлая, да ещё и отличница… А самое замечательное было то, что она со мной нормально разговаривала! Не прошло и недели, как мы подружились. Вместе ходили на обед, сидели на переменках в коридоре и разрисовывали альбом, который Алиска всегда носила с собой.

Другие девчонки с нашего класса несколько раз подходили к ней и рассказывали, какая я плохая и что со мной дружить — последнее дело… Но Алиска не обращала внимание ни на них, ни на мальчишек, которые то и дело меня задирали.

В какой-то момент мне уже начало казаться, что всё налаживается, но тут Алиска сказала:

— Я тебе кое-что расскажу, только никому и слова, договорились?

Я в ужасе уставилась на неё.

— Не надо… — взмолилась я. — Не надо мне секретов, я с ними не умею обращаться! Они из меня вываливаются сразу же, совсем не держатся…

Алиска изумлённо посмотрела на меня.

— Почему это?

— Не знаю, — сказала я. — Само собой получается.

Алиска задумалась. Она посмотрела сначала на меня, потом на свой альбом, потом снова на меня.

— Знаешь, что, — сказала она. — А давай я тебе свой секрет не расскажу, а напишу!

Это прозвучало странно. Как, интересно, это могло помочь…

Я непонимающе помотала головой.

— Ну смотри, — попыталась объяснить Алиска, — ты когда что-то слышишь, тебе сразу об этом говорить хочется… Но ведь книжки ты не пересказываешь?

— Если только по литературе задали, — согласилась я.

Алиска победоносно кивнула головой.

— Давай попробуем! — предложила она. — Сначала что-нибудь несерьёзное.

И она написала в своём альбоме: «У меня в правом кармане половина сосиски». Я прочитала и улыбнулась.

— Неправда, — не поверила я.

— Какая разница! — возразила Алиска. — Главное — никому об этом не говори!

В этот момент прозвенел звонок, и мы зашли в класс.

Весь урок я сидела и думала о сосиске. Вернее, о её половине. Вернее, о том, что написала Алиска. Я даже на вопрос учителя чуть не ответила «полсосиски», но вовремя спохватилась и рассказала стихотворение.

А когда началась перемена, Алиска вдруг демонстративно встала и сказала сидевшим рядом мальчишкам:

— Спорим, вы ни за что не угадаете, что у меня в кармане?!

Я замерла. Я-то знала, что у неё там. Ну или знала, что она написала, что у неё там. Ну или…

Мальчишки уже вовсю выкрикивали свои варианты, но ни один не был правильным. А я сидела и молчала. Сама не знаю, почему… Как будто волшебство какое-то!

И, когда мальчишки сказали, что сдаются, Алиска махнула на них рукой и достала из кармана… Что бы вы думали? Самую настоящую половину сосиски! Представляете?

Я так удивилась, что рот раскрыла. Мальчишки расхохотались, а Алиска повернулась ко мне и сказала:

— Вот видишь! А говоришь, не умеешь! Хочешь сосиску?

Я закрыла рот.

— Нет, спасибо…

И тоже засмеялась. От счастья.

С тех пор меня перестали называть ябедой, потому что я не выдала Алиску, которая стащила сосиску из столовой.

А я теперь всегда ношу с собой блокнот. И чуть что — записываю туда секреты, о которых узнаю. Алиска говорит, что если этот блокнот кто-то найдёт, то будет настоящая катастрофа. Но я его надёжно прячу… Тем более, я чувствую, что он скоро не понадобится. Потому что я поняла, что дружба намного важнее болтовни. Если только, конечно, это не болтовня по дружбе!