— Я не выйду за тебя, Вахабов! — сказала она, когда в последний раз видел ее. Теперь она гуляет на моей свадьбе и я стараюсь не смотреть в ее сторону. Глаза — слабость моя, они ищут ее везде, где бы она ни оказалась.
Свадьба любимой сестрички, а я не могу порадоваться за нее, постаралась бы вовсе не приезжать, если бы знала, кто жених. Вахабов — моя первая и теперь уже навсегда неразделенная любовь.
Я уеду из родного села и сделаю все, чтобы никогда больше не возвращаться, и не мешать их семейному счастью.
Спустя десять лет нам предстоит работать вместе, и предательские чувства, давно похороненные и канувшие в забытие, восстают как феникс из пепла. Как убить их вновь, не представляю, рядом с ним годами спящие чувства оживают.
— Ты не поверишь, я замуж выхожу! Знаешь за кого? Знаешь? Ну, ни за что не догадаешься!
Моя сестренка двоюродная, судя по всему, замуж выходит и пищит, задыхаясь от восторга. Я знаю, быть без ума от счастья она может, выходя только за одного парня. Они давно общаются и дело уже клонилось к более серьезным событиям. Школу они закончили только что, как я, и не терпится пожениться. И вот случилось. Обоим исполнилось по восемнадцать. Можно.
— Ну, не знаю... — тяну, намеренно троля сестричку.
— Знаешь! По голосу слышу! Это Русик мой! Вчера от него сваты приходили! Через две недели у нас свадьба, ты представляешь?! — столько восторженных писков я не слышала от нее примерно никогда, даже когда ЕГЭ сдали на отлично, даже на получении аттестата она так не радовалась.
— Через две недели? Не слишком скоро? Когда вы свадьбу подготовить успеете?
— Ты что!? Я этого дня всю жизнь жду! Совсем нескоро! Я эти две недели не знаю как выдержать!
Смеюсь в трубку ее нетерпению. Как понимаю сестренку. За своего любимого я тоже время подгоняла бы. Раньше ложилась и с рассветом вставала, лишь бы солнце и новый день благодарить за такое счастье!
— Ты тоже должна приехать! Я не смогу пережить столько счастья без тебя! Бросай все свои дела в Москве и приезжай!
— Конечно, я приеду! Ужом вывернусь, но тебя замуж за Русика отправлю!
Трудно будет сделать, но я уже мысленно начинаю подсчитывать даты и уговаривать начальство на малюсенький отгул в три дня. Должна успеть на самый праздник!
— Через две недели это какого числа?
— Ровно двадцатого! Мое счастливое число!
Смеюсь вместе с ней, сколько же радости в ее голосе. Так хочется, чтобы одной из нас счастье отмерили за обоих. Мне пока счастье замужества не светит. Сначала отучиться надо, диплом получить, интернатуру пройти.
На работе отгул хочу взять всего на несколько дней, лишь бы на первый день свадьбы успеть, самое важное не пропустить, как невесту к жениху повезут. Нагуляться вдоволь и вернуться к трудовым будням. Но администратор вредная тетка, не отпускает даже на столь короткое время. Приходится срочно увольняться. Так жаль, до начала первой сессии две недели осталось, я рассчитывала подзаработать за этот срок. Хоть чем-то маме облегчить бремя моего содержания в Москве, да и на шее тетки сильно висеть не хочу, достаточно, что я у них живу до начала учебы. Слава богу, можно в общежитие переехать. Дядя Саня меня начал напрягать своим поведением странным. Ничего, другую подработку найду.
Все равно немного не успеваю к началу. Билеты только через Владикавказ удается взять, а там на маршрутке, да на такси, к самому дому сестры. Такси не отпускаю. На свадьбе каждая машина на счету. Невесту в дом к жениху везти надо.
Мадинку уже выводят. Фата плотным облаком ее закрывает, голова чуть опущена, скромность невесты — главное качество. Дай бог, если пару раз взгляд поднять удастся. Традиция.
Но любование невестой на второй план отходит, когда вижу, кто ее из отчего дома выводит.
Не может быть этого!
Среди толпы у дома застываю. Сердце в непонятном предчувствии частить начинает.
Этот мужчина должен в доме жениха ждать, а не невесту за руку вести.
Что происходит? Почему я ничего не понимаю?
Под руку ее Рус ведет, но он не жених, это точно! За руку всегда брат или дядя ведет невесту, но это же...
В замешательстве стою, не понимая, что происходит? Я всего ничего не успела к началу, невесту уже к машине ведут, а мне так хотелось поговорить с Мадинкой до этого.
Неужели влюбленные пошли наперекор традициям и решили по-русски, сразу жениху отдать невесту?
Зная родителей Мадины, вряд ли дядя на это пошел.
В груди тяжесть нарастает, подспудное беспокойство начинает терзать, не понимаю, в чем дело, переживать начинаю. Нет, то просто волнение за сестру — успокаиваю себя как могу. Поговорю с ней и все обязательно выспрошу!
Сегодня такой важный день для невесты. Она наконец в руки любимого отдана. Два любящих сердца, наконец, соединятся!
Сердце подпрыгивает в радости, грудь распирает, заглушая недоброе предчувствие. Не нужно о плохом думать. Беду кликать сегодня только счастье и веселье — лишь они должны гулять во дворах жениха и невесты.
Не могу понять, что с Мадиной? Она идет очень медленно, едва маленький шажочек делая, останавливается. Подол свадебного платья слишком пышный, да еще шлейф позади на добрый метр. Ох и платье же себе выбрала шикарное, все мерцает на солнечном свету. Но неудобное. Идти ведь мешает.
Ее под руку Рус держит, к большому белому внедорожнику ведет. Девчонки молодые вокруг суетятся, подол придерживают, поправляют. Я издали могу за ними наблюдать, на цыпочки привставая, разглядеть, что происходит, уж очень хочется.
У машины мешкают, невеста как вкопанная замирает, одной рукой в кузов машины упирается. Неужто поплохело? В такую жару да столько слоев ткани не удивительно. Надеюсь, в прохладе кондиционированного салона ей легче станет.
Мадинку в машину усаживают, пышный подол поправляя, аккуратно в салон заталкивают.
Мне с ней сейчас нужно быть, поддерживать. А я так бестолково время профукала!
Кое-как в туалете поезда переодевалась в платье свое. С волосами ничего делать не стала, не успевала, двумя заколками по бокам подколола, чтобы не мешались сильно.
— За другого брата выходит, — слышу шепотки в толпе, разворачиваюсь.
Понять не могу, откуда слова эти вылетели, у кого спросить, что это значит? Знакомых рядом не вижу. Все тетушки и сестры у машины невесты суетятся. Мне бы пробиться к ним, но гости уже плотным кольцом обступили.
Машина невесты трогается, оповещая всех гудками громкими.
А я бегу к оставленному такси. Не могу же я сестренке даже счастья не пожелать!
Я водителя прошу за кортежем невесты следовать. Водитель сам рад. Такое событие прекрасное: вах-вах, свадьба!
Приезжаем мы к дому, очень знакомому. Не Руслана это дом, его дяди.
Только сейчас понимаю, как жестоко ошибалась, думая, что влюбленные наперекор традициям пошли.
Все оказывается намного хуже!
Смотрю на жениха и сердце мое падает, падает, рушится в пропасть.
Он в костюме черном, неуместном на такой жаре, безумно идущем ему. Красивый, высокий, мрачный как туча. Смоляные брови вразлет почти слились воедино, взгляд в пространство отсутствующий, словно не он скалой тут стоит, его оболочка, мыслями далеко где-то, за пределами праздника.
Сердце срывается в кровь — чужой жених он. Не верится. Разум понимает, а сердце — отказывается. Эту новость отвергает.
Не мой.
Сестренки моей, Мадинки. Замуж за него она выходит.
Я из такси только выпрыгнуть успеваю и на Алана натыкаюсь сразу же. Стыдно в глаза ему смотреть, вспомнить, расставание наше последнее. Какими словами его прогнала.
Я виновата во всем. Я!
Секунда всего проходит, на вечность растянувшаяся. Он разворачивается и уходит. От дома своего прочь, все дальше. Куда он направляется? Его свадьба здесь играется, а жених сбегает.
Ноги непослушные его преследуют.
Куда ты бежишь? Опомнись! Себя одергиваю, ногам остановиться приказываю. Не твое дело куда он уходит. Тебе бы Мадину сейчас найти. С ней поговорить, выспросить, как так получилось, что звала она на свадьбу с одним женихом, а выходит за другого?
Во двор вхожу. В последний раз, когда здесь была, его мать меня выгнала, обидных слов наговорила, а я всю обиду потом на Алана выплеснула. Ну и чем я хороша? Во что это все выплеснулось. Не смогла свой нрав сдержать, выслушать его. Может больше понимала, что здесь произошло.
Гостей много очень. Старики под навесом сидят. Столы расставленные, от приготовленных угощений ломятся. Молодые посреди двора собираются. Танцам быть. Мелодия лезгинки в каждой песне узнаваема, что из динамиков льется. Слова не русские, но песни все знакомые: о любви, о гордости, о чести, о горах нерушимых и слове верном.
Девушки красивые в нарядах новых. Платьям по яркости и украшениям, столичные модницы позавидовать могут.
Парни напротив стоят. Еще немного и самый смелый ритм чеканя к понравившейся девушке подойдет, на танец ее вызывая.
Я дальше прохожу, в дом дорога моя. Не сегодня мне танцевать, развлекаться.
Невесту в самой большой зале нахожу. Здесь тоже столы накрыты, гости угощаются. А невеста как украшение стоит гордым изваянием.
Фотограф просит фату убрать, невесту заснять, камеру наготове держит.
Она головой мотает, наотрез отказываясь. Край ткани полупрозрачной держит.
— Невеста скромная какая, стесняется. Хорошей невесткой будет.
Ее кумушки уговаривать начинают. Она только сильнее фату придерживает.
— Что ты будешь делать? Скромница какая досталась, — ропщет одна.
Огибаю кумушек, Мадину за спину приобнимаю. Она вздрагивает, каменеет вся.
— Это я, Мадинка, не бойся.
Явный вздох облегчения слышу. Ко мне поворачивается с просьбой:
— Лен, поскорее уведи меня отсюда.
Куда увести ее? Кругом люди и дом я не знаю. Девушка нашего возраста подходит, помощь предлагает. Знаю ее, несколько раз видела — сестра Алана. Доброжелательная и улыбчивая.
— Я покажу спокойное место, — обещает она.
Мадинку вдвоем под руки из большой залы выводим, подол спереди́ придерживаем. Она не может сама, едва ноги переставляет.
Боже, Мадинка, до какого состояния тебя довели!
Только сейчас понимаю, там у машины ей плохо было, не просто так все эти задержки и остановки по дороге к машине были.
— Невесте в уборную надо, — шепчет девушка кумушкам, когда нас обступают. Кажется Раяна ее зовут.
В комнату нам заводит. Здесь пусто. Удивительным образом свадьба сюда не доходит.
— Здесь отдохнуть можешь, — лопочет нежно и ласково. Мадину на диван усаживаем.
— Хочешь кушать? Воды попить? — заботливо спрашивает.
— Воды хочу, — выдыхает Мадина с облегчением, как только спинки дивана касается.
Раяна за дверью скрывается, а между нами с сестрой звенящее безмолвие устанавливается.
Она прекрасно о моих чувствах к Алану ведала, я ей все сокровенное рассказывала. Она все мое тайное знает. Самый близкий человечек мне. Как получилось, что она за моего любимого замуж выходит, а не за своего Руслана?
— Ты знала, что Алан твой жених?
— Да, — едва слышно отвечает, — через неделю после звонка тебе узнала.
И молчала. все это время молчала! В моем мире все рушится. Не уж то я в сестре своей обманывалась, совсем не знала ее?
— Никак не могла сказать тебе, знала, что расстроишься. Прости… — бессильно выдыхает, последнее слово в тишине тонет.
Не понимаю, что ответить, чувствую себя преданной, обманутой, растоптанной. Ком в груди не расправляется, скручивает всю грудную клетку жестокой болью.
А что я ждала, когда отвечала Алану отказом? Что он будет ждать меня до скончания века? Бегать за мной с предложением пока не соглашусь? В Москву за мной поедет?
Глупость моя фатальная, к необратимым последствиям привела.
Глаза сухие, но сердце мое плачет внутри, болью душащей наполняет, ему тесно внутри своей клетки, тесно в моем теле. Вырваться и перестать биться ему было бы проще, чем боль от скованности и тесноты терпеть. Хочу, хочу тоже вырваться отсюда. Так тяжело, невозможно тяжело поздравлять, желать своей сестренке любимой счастья в семейной жизни — не за любимого выходит, точнее за любимого, но не ее.
Подхожу к ней, рядом присаживаюсь, обнимаю. Усилие над собой приходится сделать. Несчастная она, как и я. Мы с ней теперь сестры по несчастью, одну боль разделяем, одного мужчину — я любовь к нему, а она его хозяйкой будет.
— Клянусь я сама не знала, когда звонила тебе, — срывается навзрыд, крепче к себе прижимаю, утешить стараюсь по спине поглаживая, — Ты теперь меня ненавидеть будешь? — отстраняется, в глаза мне заглядывает.
— Нет, ну что ты. Как я могу тебя ненавидеть? Ты сама заложница ситуации! — стараюсь успокоить.
Глаза ее заплаканные под слоями макияжа и фаты прячет, бедная моя сестричка. Молча в себе боль таила.
Слой легкой фаты откидываю.
И мне тоже никто не сказал. Ни мама, ни подружки. Я в полном неведении была.
— Это все чудовищная ошибка! Я думала сваты от Руслана пришли, сказали Вахабов, я и подумать не могла, что про твоего Алана говорят! А когда отец меня спросил выйдешь за него? Я согласилась ведь думала за Руслана, а не Аланчика твоего.
— Не мой он, Мадин, и никогда не был.
— Как же не твой? Я знаю он к тебе в первую очередь пришел, замуж звать!
Меня дергает как от тока.
— Откуда ты знаешь? — смысла нет говорить шепотом, но я боюсь, что услышит кто-нибудь. Я никому не рассказывала, что Алан меня замуж звать приходил, даже маме! Дома тогда никого не было, никто не должен был узнать!
— Руслан сказал мне.
— Клянусь, не хотела за Алана, но отец не расторг помолвку, сказал, он слово уже дал, назад никак повернуть нельзя! — новая волна слез и всхлипываний ее душат.
— Перестань попусту клятвы раздаривать. Поздно, Мадинка, поздно.
Прижимаю к себе крепче. Бедняжка, двойную вину чувствует, что у меня любимого увела и Русику своему слово не сдержала, что только за него одного выйдет.
— Как ты узнала? — мой голос тоже дрожит, нет во мне сил прятать расстроенность.
— Рус пришел ко мне и сам сказал, что не посылал сватов. Это дядя его, отец Алана подсуетился. Я к отцу сразу побежала, просить, чтобы отменил свадьбу, он сказал, что слово уже дал и отменять ничего не будет, — она сквозь слезы и всхлипы слова выговаривает.
— Это всего лишь свадьба, я с дядей поговорю, постараюсь уговорить его, чтобы развестись вам дал.
— Ты что! Не нужно, бесполезно это, — сникает совсем, а голос в шепот превращается. — Знаешь, я на коленях ползала, умоляла, чтобы не выдавал меня за Алана, просила, слезы выплакивала, бойкот устраивала, ничто не помогло. Сказал: слово мое нерушимо, не взять его обратно, не спрятать, быть мне женой Алана.
Она рассказывает, а мое сердце двойной болью прорезает, за нее и за себя.
На расстояние, запереть свое сердце на замок, заморозить его и на паузу поставить хочется.
— А Русик как же? Неужели смирился, ничего не предпринял?
— Всего раз к нам зашел, после того как мне рассказал. С отцом разговаривали долго они и после этого не приходил больше, — голову опускает, свешивая ее как у безвольной марионетки, мне ее боль забрать себе хочется. Не представляю, что сделала бы, если меня замуж за нелюбимого отдали.
Но мой отец всегда характером мягче был, чем его брат Арслан — отец Мадины. Он всегда говорил мне: Аленка, замуж нужно по-любви выходить и никак иначе. Но его нет в живых уже три года и брата его вразумить некому.
— А сегодня в дом своему брату вел. Я себя овцой на заклание чувствовала, так же безнадежно. Ноги отказывались из дома отчего выходить. Ты представляешь, он сам меня брату своему отдал! — голос ее сипит, едва слышно, что она рассказывает. Как же трудно из себя слова выдавливает, а последнее слово почти глотает, задыхаясь.
— Неужели сделать ничего нельзя? — не замечаю, как вслух эту фразу произношу, она крутится в моей голове не переставая. Мадину в руках своих держу, Бедная моя, помочь чем не знаю.
— Рус к прадеду моему ездил, старался через старших все решить, но не вышло у него. Невеста согласилась сказали и отправили его.
Раяна приходит со стаканом воды, а за ней тетушки вереницей тянутся так, что она даже стакан передать не успевает.
Мадинка снова под фату прячется.
— Ну скромная невеста досталась, — снова ропщут. — На фотосессию выйти нужно, а она фатой прикрывается. Дай хоть взглянуть, какую красавицу отхватили.
— Я не хочу фотографироваться! — Мадинка в мою руку вцепляется, отпустить боится.
— Да как же так? Нельзя не фоткаться! А на память что останется? Такой день запечатлеть на года нужно!
Отнимают у меня Мадинку с дивана стягивая.
Фату приподнимают в несколько рук, над невесткой своей кружатся.
Глаза ее блестят, но макияж плотный скрывает красноту вокруг глаз, лишь покрасневшие белки да дрожащие слезы на ресницах ее состояние выдают.
— Ничего страшного, невеста от счастья плачет, — бормочет одна.
— На долгую счастливую жизнь выплакивается, — говорит другая.
Но я правду знаю. Такого глубокого горя, как ее только по потери очень близкого человека можно испытывать, я сродни ее горе чувствую. Ведь Вахабов для меня теперь умер навсегда, он женат на моей сестре, а значит не досягаем для моих чувств, я могу к нему только родственные проявлять, совсем не те, что на самом деле испытываю. Нельзя видеться нам, это я четко понимаю. Не смогу душой кривить, за их показным счастьем наблюдать и улыбаться.
Даже если не поступлю в мед, все равно в Москве останусь. Работать буду и на заочке что-нибудь подыщу. Может на курсы какие пойду, решаю для себя окончательно. Со стороны на бедную сестренку смотреть, дядя Арслан не даст согласия на развод, раз уж все метания Руслана тщетными оказались. А значить будет как в недоброй сказке и жили они до долго и умерли в один день. Вот только счастье в ней не предусмотрено.
До вечера я с Мадинкой. Потом ее родственники уедут и она навсегда родней своего мужа считаться станет. В стан его семьи перейдет. Стараюсь поддержать ее чем могу, убедить, что все еще можно переиграть, через время развестись, но сама в свои слова не могу поверить. Как же Мадину убедить? Пока живы старшие вряд ли им это удасться. Отец Мадины очень непримиримый человек. Он меня — молодую девчонку и не послушает. Его слезы дочери не разжалобили. А спустя годы, может они и сами не захотят разводится. Эта мысль новую колющую боль в груди вызывает — мне тоже смириться придется. Не в силах я изменить что либо. Я дядю сама до чертиков боюсь. Слишком уж он строгих принципов придерживается.
Настает время уходить. Гости расходятся, разъезжаются по домам. Мадинка словно замороженная после фотосессии. Тетушки на ней настояли и к гостям невестку вывели, постоять, полюбоваться празднующим.
Мадина все время взгляд не поднимала, боялась, видимо, свои глаза заплаканные показать. Фотографу пришлось довольствоваться этим, на его просьбы посмотреть в камеру она молчанием отвечала не поднимая глаз.
Мадина держит мои руки до последнего, в ее глазах мольба не оставлять. Но как возможно? Я не могу остаться в чужом доме третьей лишней — никто не позволит. У меня осенью учеба, мать насядет, как всегда, чтобы на отлично первую сессию вытянула. Подработку какую-нибудь найти, чтобы на шее у нее не висеть. Ей братишку нужно поднимать.
В глубокой задумчивости во двор выходу. Здесь музыка до сих пор играет.
Мои планы прерывает парень во всем черном, не знаю его, со стороны жениха может родственник. Вырастает передо мной как ворон, резво лезгинку чеканит, на танец меня зазывает. Делать нечего, проходу мне не дает, встаю на цыпочки, плавно по кругу иду, украдкой на парня смотрю, улыбается уголками рта, глаза горят, а танец только бодрее становится.
Боже, как не хочу на себе заинтересованные взгляды ощущать, сейчас претит мне все это.
Парень не отстает, в танце его увожу к разорванному краю толпы, хочу выскользнуть побыстрее.
Взгляд бросаю в ту сторону и меня словно молнией бьет! Ноги движутся на автомате, а внутри у меня все обмирает. Там жених стоит, белый ворот рубашки под черным пиджаком его смуглую кожу оттеняет, брови вместе слились, а из под них глаза на меня смотрят, до боли родные, темные бездны.
Алан!
Не смогу я выйти сейчас, в прореху скользнуть, мимо него пройти. На второй круг заворачиваю, перед глазами его образ стоит, глаза темные.
Как в тумане плыву, крики, хлопки — подбадривание толпы не замечаю.
На глаза слезы непрошенные наворачиваются. Сколько держались, не вытерпели, наружу попросились. Взгляд в мощеную брусчатку упираю, скрыть слабость свою — слезы.
Как еще один круг проплываю не замечаю. Выскальзываю из поредевшего круга, оставляя парня. В ту сторону, где Алан стоял посмотреть боюсь, все мои чувства на лице прочитает. Не умею я эмоции скрывать.
Не оборачиваюсь. Мне убежать отсюда поскорее нужно, выпустить слезы, весь день сдерживаемые, наплакаться, отпустить. Боль свою, любовь свою.
И не вижу как парень за мной порывается броситься. Но жених в черном, как коршун налетает, его останавливает, Рус поспевает, они с братом ему дорогу преграждают.
Домой бегу — пережить эту ночь, чтобы уехать на следующий же день из села и никогда больше не возвращаться!
Три месяца назад
— Привет, Алёна, ты на ярмарку идешь? Провожу тебя.
— Нет Алан. Я от сестры иду, домой, — смущает его внимание.
Сердечко давно трепетать начинает, когда вижу его. Вот и сейчас часто-часто стучать начинает. Дыхание задерживаю, чтобы угомонить его бег. Еще чуть-чуть и всей улице слышно станет его громкий стук. Угораздило нас в одном классе учиться.
— Я тебе подарить хочу, — как факир достает из рукава рубашки нежно-голубую шелковую ткань.
Как красиво струится в его руках, трепетно колыхаясь на едва теплящемся знойном ветерке, точь-в-точь мое сердце.
— Ой, Алан, не возьму я, — руки за спину прячу, чтобы и соблазна не было взять.
Он хмурится.
— Возьми, для тебя купил на ярмарке сегодня. Один такой был. Единственный. Я как его увидел, сразу о тебе подумал. Подойти должен, такой же светлый и чистый…
Смущаюсь сильно. Он обо мне подумал, когда выбирал? Специально для меня?
Подружки мои, Аминка с Миланкой проходят мимо. Хихикают. Как пить дать ко мне шли, но увидели меня, рядом с Аланом стоящую, и делают вид, будто мимо проходят.
Алан тушуется. Платок опускает. Ждет, когда девчонки пройдут, не смотрит на меня, глаза отводит. Пыль придорожную пинает.
Молчим, неловко обоим. Но обоим расходиться не хочется.
Девчонки на десяток шагов отходят, только тогда снова со мной заговаривает.
— Возьми платок, Аленка, тебе красиво будет, — протягивает на ладони, большим пальцем придерживая, чтобы не соскользнул гладким ужем.
— Не могу я, дорогой наверно.
— Копейки стоит, — уверяет.
Вскидываю взгляд на него. Врет ведь. Не может такой платок копейки стоить. Дорогая ткань, а такие немалых денег стоят.
Алан руку держит, не опускает, на меня смотрит прямо, взглядом гипнотизируя.
Девчонки разворачиваются и снова в нашу сторону направляются. Уверена, платок они сразу приметили, хоть и стоит Аслан к ним спиною.
Рука сама тянется к мягкому шелку. За один конец беру и на себя вытягиваю. Платок проскальзывает сквозь его пальцы, как водица струящаяся.
Как только он у меня в руке оказывается, Алан бросает коротко вежливое:
— Носи на здоровье, — и мимо меня проходит, быстрым шагом за углом дома скрывается.
Подружки тут же подлетают:
— Божечки, какая красота, — восторгаются наперебой.
Одноклассницы мои тоже. Часто ко мне в гости заходят. Поболтать очень любят. Мама их привечает постольку-поскольку. Пока дел домашних нет, можно и с подружками потрындеть.
— Я сегодня на ярмарке такой видела. Мама не захотела брать, дорого сказала, — подтверждает мои догадки Амина, — за эти деньги она мне красивое платье на праздник купила, увидишь — закачаешься!
— Ой, Ленка, счастливая, такую красоту отхватила. А мы к тебе, как раз хвастаться, какие наряды к празднику прикупили, а у тебя самой украшение лучше наших платьев.
Края ткани щупают и восторгами плещут, натрогаться не могут.
Намеренно или нет, не упоминают, как я только что из рук Алана его вытянула. Все видели, но молчат. Знают натуру мою стыдливую. Я с мальчиками почти не общаюсь и подарки от них тем более не принимаю. А тут как под руку кто-то дернул, на ощупь скольжение ткани почувствовать захотелось, гладкость ее и мягкость.
— Божечки, такая красотища, повезло тебе. Носи на здоровье!
— Пошли быстрее примерим, — в дом меня обе подружки тащат, — тебе точно пойдет. Надо к лицу приложить, чтобы точно понять!
Вот шебутные. Вместе они как буксир, мне и вовсе сил прикладывать не приходится, на ручках их доехать можно.
— Только тихо! — заранее предупреждаю. Знаю их, громко начнут щебетать и мама ворчать начнет на гомон наш.
Тихонечко в комнату мою проскальзываем, пока мама на кухне шумит.
Девчонки к шкафу меня подводят, к дверце которого зеркало во весь рост прикреплено.
Я платок накидываю и преображаюсь, не такая блеклая становлюсь, как обычно, моему лицу словно красок добавляет, а глаза мерцать в голубизну начинают.
— Ой, Ленка, красота какая. Завидую по-доброму, — шепчет Миланка.
На себя в зеркало смотрюсь. И вправду красота. Снимаю, и красота заканчивается.
В кого я такая бесцветная? У мамы нормальный цвет волос — темно-русый, а у папы и вовсе волосы темную смоль напоминают. На мне какой-то сбой случился, все краски мира на мне закончились. Волосы светлые и брови выцветшие. Даже глаза светло-серые едва зеленью подцвеченные. Наверно, поэтому я никому и не нравлюсь. Моя внешность всех отпугивает. Парни меня стороной обходят, как чумную, скорее даже как невидимку. Словно и вправду я место пустое и незаметное. В то время как подружкам моим всяческие знаки внимания оказывают. Подарки дарят. На Восьмое марта Миланке большого плюшевого медведя подарили. Вот кто у нас красавица с большими карими очами, длинными ресницами и бровями вразлет, ей и краситься не нужно вовсе, чтобы внимание привлечь — от природы вся красота ей досталась.
Я пробовала с подружками вместе тайком от матери краситься. Но то, что на девочках ярко и красиво смотрится — на мне нелепо и будто клоуна нарядили, и грим смешной разноцветный сделали. С тех пор, моего первого опыта в макияже, я не стараюсь себя приукрасить, ресницы накрашу, чтобы глаза подчеркнуть — да и хватит.
Мама с кухни зовет:
— Ленка, иди помоги мне, давно ведь пришла, а не видно тебя. Где там спряталась?
Приходится подружек спешно выпроводить. Маме на кухне помочь — это надолго.
— За бульоном присмотри, — наказывает мама.
Обычно это означает, что борщ мне доварить нужно.
— Я пока пойду брата твоего выцеплю. Снова домой возвращаться не хочет. Заигрался, а уроки еще не сделаны. Портфель после школы кинул и ускакал.
Братишке восемь уже, второй класс заканчивает. Имя у него сложное — Нур-Мохьмад. Родственники расстарались, когда первенец — мальчик появился у моего отца. Долгожданный пацан, любимый и балованный всей родней. Часто у дядек и тетушек зависает, там детей ровесников для него много, все интереснее, чем дома одному сидеть.
Мама не смирилась с таким сложным именем и зовет его просто Данькой.
Так у моего брата появилось два имени: Даня его дома называли, а Нур-Мохьмад — родственники. Впрочем, им пришлось смириться, и вскоре родня тоже начала братишку Данни величать, потому как мальчик больше ни на какое имя не отзывался.
Мы переехали из города, когда мне было одиннадцать, в село ближе к отцовским родственникам. Папа заболел серьезно. Туберкулез — поставили диагноз врачи, посоветовали более чистый воздух и лечение назначили.
Горный, чистый воздух, сухой летом и лекарства, которые мама по часам папе давала, сделали свое дело. Отцу лучше становилось, ремиссия сказали врачи, мы выдохнули свое беспокойство, успокоились на некоторое время. Но осенью и зимой ему хуже становилось, высокая влажность тому способствовала. Три года назад он совсем сник и медленно угасать начал. Врачи руками разводили, болезнь резко прогрессировала, на дожитие ему месяц оставляли. Мой папа три протянул.
Здесь уклад жизни другой, более размеренный, неспешный, порядки от городских отличаются. Тоненькая и нескладная, к тому же малообщительная, я разом всем девочкам в новом классе не понравилась. Может, все дело было в длинной, светлой косе, за которую меня в шутку называли Елена Прекрасная. Обидно было. Красоты я в себе не видела. Насмешкой такое прозвище казалось. Среди темненьких и смуглых ребят я бесцветным пятном себя чувствовала. В городе такого не было. Там дети из разных семей учились, разных национальностей, сдружиться успели с первого класса, притереться.
Один несомненный плюс был. Мадинка — светлая, дружелюбная сестричка, моя ровесница, ее густые волосы вились, как кольца. Даже когда она косы плела, кончики их пушились завитками. Сдружилась со мной сразу, бегала ко мне через две улицы, таскала абрикосы и груши со своего сада. В семье, где она младшенькая с одними старшими братьями, ей откровенно скучно было, хотелось новых и верных подруг.
Мадинка неизменно провожала меня до дома, в шутку говоря: "украдут же такую красоту", а доводя до ворот, к себе убегала.
Однажды зимой она заболела и в школу не ходила несколько недель. К тому времени дорогу до дома я хорошо освоила и без проволочек дошла, лишь ближе к своей улице заметила преследование.
Мальчик из моего класса — Вахабов, оказывается, всю дорогу по пятам шел. Мне любопытно стало, и не вытерпев, я остановилась, все же спросила:
— Зачем ты преследуешь меня?
Он тормозит сразу же, взгляд в сторону бросает, тушуется.
— Провожал просто, по-соседски, я на той улице живу, дальше, — рукой машет в ту сторону.
Это я знала. Но не подозревала, что он провожать меня соберется. Почему-то меня это не вспенило, не разозлило, приятно стало, внимание и забота проявленные.
Так, у нас с Мадинкой появился провожатый, а вскоре и второй — его брат Руслан присоединился, хотя ему совсем не по дороге было.
Достаю платочек, под стопками одежды в шкафу припрятанный. Так хочется еще раз посмотреть на свое преображение, он действительно мне нравится. Такой же, как его даритель — любимый. Как он угадал, что мне понравится? Сердце трепетно в груди порхает, когда вспоминаю, как он платок мне предлагал. Боже мой, милота какая. Подружки, если бы не мешались, может подольше пообщаться удалось.
С Аланом мы по учебе только общаемся, нам обоим биология нравится. Он мне задания распечатал, по которым к ЕГЭ готовятся. По дороге из школы одной идем. Я впереди одна или с Мадинкой, а он позади плетется. Проводит до дома, лишь тогда к себе идет. Не оставил привычку за годы.
Я едва к себе платочек прикладываю, накидывая на голову, чтобы в зеркало посмотреться и откуда ни возьмись появляется мама.
— Ты что это на себя нацепила? Сними эту гадость с головы!
Когда мама в дом зайти успевает, не понимаю. Не слышала ни хлопка двери, ни шагов ее.
— Красиво же, мам, — стараюсь оправдаться неловко, край шелковой ткани придерживая, скользкий, стекает с моей головы словно горный ручеек.
— Я сказала сними! — подлетает и сдергивает с меня подарок дорогой и сердцу милый.
Из пальцев выдергивает.
— Откуда ты его взяла? — в меня тычет тканью цветной.
Она очень изменилась после смерти отца, горевала о потере его безутешно, как тень бродила по дому. Я на себя все домашние дела взяла, тяжело очень было. Если бы не родственники отца, которые нам помогали, не знаю, как мы выжили бы. Однажды бабушка к нам пришла, с мамой долго беседовала. О чем они разговаривали за закрытой дверью, я не слышала. После этого мама в руки себя взяла, но очень категоричной стала.
Из дома меня почти не выпускает, на учебу налегать заставляет. Я только и вижу постоянно стены — школьные и домашние. Гулять меня почти не выпускает, только на рынок вместе сходить да на ярмарку, даже в магазин братишку младшего посылает всегда.
Комкает и вышвыривает в окно. Я провожаю взглядом ткань нежно-голубого оттенка, как водица в горном озере — красивого такого. Броситься тут же за ним хочется. Подарок единственного мальчика в классе, с которым мне всегда общий язык найти удается, не считая девчонок. Скромный и воспитанный в общении. С друзьями забияка только, дерется постоянно. Нравился мне всегда.
— Чтобы не смела мне. Чтоб я не видела на тебе больше эти тряпки! Они не для тебя, поняла? Я не для этого тебя учила, чтобы ты эти... сначала платок, потом длинная юбка, а потом и вовсе вся укроешься и будешь детей мал мала нянчить. Нет уж! Сначала выучишься, профессию получишь, работать пойдешь, карьеру себе сделаешь, а потом и будешь замуж выходить! внуков мне дарить. Я не хочу молодой бабушкой быть! А то я знаю этих местных, ушлых, красивую девку увидят и хвать к себе домой, хочешь не хочешь, а выйдешь из их дома либо замужней, либо опозоренной.
Слушаю маму и стыдно становится. Неужели так обо мне думает? Из-за этого ни в чем не повинный платок выкинула?
— Так, что даже не думай мне. Лучше чемодан собирай, в Москве погода суровее, там лето холодное, побольше теплых вещей возьми. Поступать туда поедешь, у сестры моей поживешь. Подашь документы на поступление, сразу работу ищи. Я много высылать тебе не смогу. Даньку поднимать еще надо.
Алан
— Чего грустишь в одиночестве, брат?
Рус через бревно перешагивает, рядом со мной садится.
По спине меня похлопывает в знак приветствия. За селом у косогора пристроились, на большом поваленном дереве. Дальше крутой склон спускается. Местность вся как на ладони. Деревья макушками голубоватой дымкой склоны окутывают. Горы близко, руку протяни — дотянуться можно. Ощущение это обманчивое. На самом деле часами идти будешь, до ближайшей даже дойти не сможешь.
— Не приняла подарок? Морда у тебя больно кислая, скоро на прокисшее молоко будешь похож, — камешки с земли набирает и вдаль по склону кидает. Вместе наблюдаем как подпрыгивает зайчиком.
— Приняла.
— Ну, а проблема в чем? Не понравился?
— Понравился. Наверно.
Сам не пойму. Вспоминаю, как на платок в моих руках смотрела и сердце в смятении заходится. Должен понравиться ей. Должен! Глаза ее радостью блестели, когда робко на меня взгляд поднимала.
— Ну! Что тогда? Выкладывай уже! Все из тебя щипцами вытягивать! Ни единого слова лишнего не скажет!
— Кольца не носит она. Говорил же. И сейчас ни на одном пальчике не было. Она, когда платок брала я все рассмотрел.
— Не спросил? Может дома забыла, оставила. Принесла бы. С кольцом все же спокойнее, чем без него.
— Да не носит она. Ни разу не видел! — как пружина отпущенная, подскакиваю. На ноги становлюсь, размять надо, кипучую энергию из себя выпустить. Как и горы наши, снаружи только спокойствие храню, изнутри вулкан плещет, нетерпение вперемешку с волнением. Хочется все и сразу получить, а не выходит. Спугнуть боюсь своей настойчивостью. Лена девушка трепетная, как лань пугливая. Вот только по учебе общаться получается.
— Хочешь я спрошу? Мне не в лом, ради брата могу расстараться.
— Не смей даже! Не дай бог, тебе ее кольцо достанется, с кулаками моими встретишься!
Рус смеется открыто, смехом захлебываясь. Камушки разом веером раскидывает. Тоже на ноги поднимается.
— Зацепила тебя, краса русская.
— Ну тебя. Сам за сестрой ее таскаешься.
— Э-э, брат, только мир хотел тебе предложить — сам испортил! Не таскаюсь, а ухаживаю! Разницу понимай! — кулаком грозится. — Мне колечко свое подарит — моей хозяйкой будет! Не дай всевышний, кому-то кроме меня достанется ее кольцо, тот не только с кулаками моими встретится, но и в живых не останется. Лучше вдовой замуж возьму, чем другому отдам!
— Мир, брат, мир, — примирительно руки поднимаю. — Мадина — твоя хозяйка, сам и разбирайся.
Быстро остывает, слух его греет "твоя хозяйка" в сочетании с именем Мадина, мгновенно улыбка на лице расцветает.
— Вот так лучше, умеешь же, когда надо слова подбирать! Но бока твои прочесать для профилактики не помешало бы!
Одним рывком нападает, увернуться возможности не дает, едва сгруппироваться успеваю, чтобы наземь не повалил сразу же. В захват берет мастерски. Минуту сопротивления удается выдержать, подсечка неожиданная и я опрокинут. На небо ясное смотрю и звёзды по кругу кружащиеся.
В себя прихожу несколько секунд. Удар о землю жесткий был, здесь местность вся мхом, да низкой травой поросшая, каменистую породу скрывающие. Братом мне называется, а не уступает никогда. Досадно. В спарринге над ним верх взять не всегда удается. Отъелся как боров, массой берет.
— Давай вставай, хорош валяться, — руку мне примирительно протягивает.
Руку его принимаю. Он на себя тянет, я поддаюсь, когда на ногах оказываюсь, момент улучаю, подсечку ему делаю.
Рус подставы такой не ждет, с рыком на землю падает, но руку мою не отпускает и за собой утягивает. Повалять его по земле приходится, чтобы захват его перенаправить и от удушающего вывернуться. Откатываюсь подальше. Дышим тяжело, как загнанные. Но на душе легко становится, словно с этой борьбой и напряжение внутреннее уходит, на время чувство полета оставляя, небо над головой голубое, только ощущение это усиливает.
Теперь мы оба в пыли измазаны, особо на Русе заметно, любит во все черное вырядится, и светлая пыль на одежде ему особый антураж придает.
На этот раз самостоятельно встаем оба, с опаской друг на друга поглядывая.
— Чего скалишься? Морда у тебя больно довольная стала.
— Ты на вывалянного в грязи поросенка похож.
— На себя посмотри! — смеется он, пытаясь с черных джинс пыль стряхнуть. — А-а-а, бесполезно, — досадует, — дома переоденусь, все равно теперь мыться только.
Смотрю на одежду свою — та же история. Но со светлой джинсы она легче отходит.
— Знаешь же, как я к Мадине отношусь, а знаешь, как она поет? А готовит как. Ммм… Она своими руками приготовленные пирожки мне приносила, в жизни ничего вкуснее не ел!
Так, слушая влюбленные речи брата, до села доходим. На меня всю свою романтическую лабуду вываливает. А кому еще расскажешь? Ни с отцом, ни с матерью этим не поделишься. Братья его старшие кто в город, кто по другим селам разъехались. Все моему слуху выдерживать приходится. Сам нечто похожее его чувствам испытываю, но наверно, не так сильно, как он.
На перекрестке прощаемся, расходимся по дорогам к домам нашим. Он к своему заворачивает, я к своему. Намеренно крюк делаю, мимо ворот проходя, светлой краской окрашенные. Невольно шаг замедлить хочется. Здесь девчонка живет такая же светлая и ладная. Скромная очень. Перед глазами образ ее предстает, хрупкая, и улыбка у нее робкая, но в глаза, когда заглядывает, словно душу мою пленяет, дух захватывает. Когда над обрывом стоишь, очень чувство похожее. И дышать этим чувством хочется — не надышаться.
Мать дома на кухне суетится. Весь день здесь проводит, можно сказать, это ее привычное место обитания. Отец, как с работы возвращается, к себе в комнату уходит. На ужин за одним столом только всей семьей и встречаемся. После смерти брата старшего как-то сам собой такой уклад у нас установился. Сестры в другие селения замуж повыходили. Приезжают изредка.
Младшая из сестер погостить приехала. За столом сидит, маме что-то нарезать помогает. Судя по всему, давно в положении, под широкими платьями скрывает, но заметно уже.
Год назад школу закончив, портфель в угол выкинула, сказав: все, конец этой каторге, замуж выхожу! Так и вышла, через пару дней сваты приехали от жениха. В июле свадьбу сыграли. А в детстве вместе шкодили, по сараям и курятникам лазили. Оба младшие и обоим многое шаловство с рук сходило.
Подхожу, под руку подныривая, обнимаю одной рукой, здороваясь. Участь младшего в семье ко всем старшим уважение проявлять, не по статусу мне поверх ее плеча здороваться.
— Привет, Медни. Как здоровье?
— Хорошо, Аланчик. Сам то как?
— Хорошо, — передергивает меня от ее обращение, как к маленькому. Никак привычку эту не оставит, хотя знает, что оно мне не нравится.
— Поступать не надумал? У Селима связи в городе есть, могут тебе помочь в универ, какой нужно попасть.
— Позже ясно будет, Медни. Сначала ЕГЭ сдам, а там, где по баллам пройду, туда и поступлю.
Все это потом. Для начала нужно у одной красавицы согласие заполучить, ждать меня.
Яблоко со стола беру, вгрызаясь в красный бок.
— Алан, еще немного подожди, аппетит не перебивай, ужин вот-вот готов будет, — мама причитает.
— Я подожду, — из кухни вылетаю, женские разговоры слушать не привык. Но последние фразы зацепить слухом получается.
— Аланчик жениться еще не хочет? Если нужно, я невестку подыщу, у нас в селе знаешь сколько девушек красивых и хозяйственных? Тебе хоть помощница справная будет.
— Тхьу ты, я еще ого-го! Со своими делами справлюсь, благо вы все разлетелись уже. Да вот только скучно дома. Почаще бы приезжали.
Этого еще не хватало, чтобы мне невесту искали!
Сегодня день очень напряженный и ответственный. Первый экзамен, он же самый трудный — математика. Мадинка пораньше за мной забегает, опоздать боится. Скорее, скорее меня подгоняет.
Оказывается, не одна она пришла, с хвостом. Руслан нас у дома поджидает. Ни как за ней увязался. Мельком с ним здороваюсь, и быстрым шагом мы в школу направляемся.
— Колечко красивое у тебя, Лена, подаришь?
И откуда увидеть смог? Глазастый какой. Руслан на расстоянии нескольких шагов позади плетется. Мы с сестрой под ручку спереди. Мадинка хихикает иногда, говоря: как барашек на привязи идет.
Она оборачивается, на него возмущенно глядя.
— Мадин, да не для себя прошу. Парня одного знаю, которому оно пригодится, — неловко оправдывается.
Нелепость какая, для другого колечко у девушки просить. Кто ж на такое согласится, кота в мешке себе получить?
— Вот пусть сам тот парень и просит. Ты зачем в посредники заделался? — строго ему выговаривает.
— Стесняется он к девушке подойти.
Мадинка хихикает в ладошку, не удерживается.
— Ага, знаем таких. Колечко себе заберет и сватов на следующий же день пришлет. У моей сестры подружка так замуж вышла. — Мадинка мне шепчет, отговаривая. Но намерения нет у меня, кольца раздаривать всяким незнакомцам.
— Пусть стеснительность свою спрячет тогда, иначе не быть ему женатым, — важно заявляет Мадина, гордо осанку расправляя.
Сжимаю пальцы в кулак, к груди прижимаю. Я кольца носить не привыкла, мешают они, по дому уборку делать, да когда за уроки садишься, вечно перед глазами маячит. Потерять боюсь, мамино счастливое кольцо. Мне перед экзаменами удача не помешает. Взяла на один раз одеть и на место положить. Знаю я, для чего ему колечко мое. Для сватовства и этого достаточно. Отдашь кольцо — считай, согласие свое дала.
— Не дам, хитрый какой, — отвечаю строго. — И не мое это кольцо, мамино. — сразу предупреждаю, что свататься к маме моей будут, пусть обломаются.
— Другую дурочку себе ищи, — кипит Мадинка. — Для незнакомых парней колец не найдется у нас.
— Да знаете вы его хорошо, а Аленка с ним учится.
От такого прямого намека меня в жар бросает и до мурашек пробирает одновременно. Он имени не называет, но сразу понятно становится, о ком говорит. С Мадинкой переглядываемся. Она тоже о нем подумала?
Намеренно ли меня Аленкой назвал? В классе только один мальчик так называет, и это его брат. Какая ирония, братья Вахабовы сестер Ахметовых со школы провожают, а теперь практически сватаются.
— А где брат твой? Почему на экзамен не идет? — Мадина любопытничает.
— Опоздает немного. Сестру срочно домой повез, — сухо отвечает.
— А парню своему передай, пусть смелости набирается и сам за колечком приходит. Тогда мы подумаем.
— Ну и зря. Хороший парень пропадает. Тебе же лучше, Аленка, хотел сделать.
— Ага, рассказывай, не на тех напал, — ворчит Мадинка.
Что с ней приключилось? Взбеленилась вся, как кошка потревоженная шипит.
Снова меня до мурашек пробирает, неприятных таких. Аленкой меня редко кто называет, практически никто. Даже Мадина предпочитает просто Леной. Папа любил к себе подзывать: иди, моя Аленка…
И Алан, сколько помню, только так меня называет.
Экзамен первый — он трудный самый. Сколько ни готовилась, все равно неуверенность чувствую. А вдруг неправильно все решу, ошибок понаделаю и провалю.
С Миланкой и Аминой из класса выходим. Даже атмосфера в нем давящей стала за несколько часов, с облегчением покинуть его хочется, выйти на улицу, свежего воздуха глоток сделать.
В школе непривычно безлюдно сегодня, только учителя, как постовые по коридорам стоят. Важности и значительности моменту придают.
— Фу-ух, наконец эта каторга кончилась. Я так и не придумала, как в третьей части задание сделать, — вздыхает Амина.
— Они специально такие трудные примеры туда поставили? Мы такого не учили даже! — возмущается Милана.
— У меня никак четвертое задание не получалось, вечно дробное число выходило.
— Лен, а ты как решила?
— Девочки, не знаю даже, правильно или нет решила.
— Мне кажется у тебя все правильно. Ты в математике всегда больше нас понимала.
— Там на заднем дворе дерутся, — мальчишки мимо пробегают, нас чуть не сносят, куда то торопятся, по разговорам на задний двор, — физрук поймает, достанется всем от директора.
— Ой, пойдемте, девочки, посмотрим, — глаза Миланы загораются.
Мне же не хочется на мальчишеские потасовки глазеть. Разберутся между собой. Девочкам там делать нечего. Тем более бесстыже пялиться.
— Кто там дерется? — вдогонку вопрос бросает Амина, всегда интересно ей быть в курсе школьной жизни и ее кулуаров.
— Вахабовы, вроде.
От имени этого сердце в груди подрывается, частить начинает. Как Вахабовы? Не может быть этого! Не сопротивляюсь теперь, Миланка меня под руку держит и за собой в сторону заднего двора школы тащит. Мои ноги быстрее бегут, когда передо мной картина схватки двух братьев разворачивается.
Боже, пульс бешено стучит, а в голове лишь одна мысль пульсирует: как их остановить? И почему их никто не разнимает? Вокруг все стоят, смотрят и никто вмешаться не хочет.
— Божечки, они так поубивают друг друга! — взвизгивает Миланка.
Мысли в голове словно другую скорость приобретают, за секунды перебираю варианты, как братьев остановить можно? Не на шутку они разошлись, рубашки белые цвет придорожной пыли приобрели, а они все не унимаются. Я слабая слишком, они меня сметут если влезть попытаюсь.
— Прости, Милан, мне очень нужно, — нет времени объяснять и просить. Быстрым движением платок с ее головы сзади, сквозь волосы стаскиваю и несусь, сколько есть мочи, к дерущимся.
Бросаю к этим несносным драчунам. Платок белый легким облачком подлетает, нехотя на буйные головы братьев опускается.
— Прекратите! Вы, что делаете?
Дышу надсадно, от бега ли сердце до сих пор в горле стучит. Так страшно мне никогда не было. Они совсем с ума сошли, на территории школы драку устраивать. Директор узнает, всем причастным достанется.
Братья замирают. Платок сделал свое дело, на себя внимание их переключил.
— Прекратите, говорю же! — ногой топаю для убедительности.
Только сейчас замечают, на мне взгляды сводят. Первым Рус хватку разжимает, за ним и Алан брата отпускает. Оба на ноги подрываются. Вид помятый и расхлястанный, стыдобища. Так неловко мне становится перед окружающими. Смотрят все, и кажется, осуждают меня за что-то.
— Чего собрались? Расходимся! — рявкает Руслан.
Братья друг на друга не смотрят. Будто и вправду черная кошка между ними пробежала и в разные стороны развела.
— Вы из школы вылететь хотите, перед самым ее окончанием? — выговариваю обоим. Ох, сколько злости во мне кипит и без разницы, что поделить не смогли, пусть дома разбираются со своими проблемами, а не в школе.
— Прости Лена, — Руслан винится. Нагибается, желая платок поднять, но в долю секунды резким броском его Алан опережает. Платок мне протягивает.
Из рук его вытягиваю, как недавно совсем, дежавю меня накрывает. Снова он платок мне дает.
Я Миланке его передаю, прощения прося, испачкала. На земле поваляться успел.
— Ничего, постираю. Главное, что помог, — платок встряхивает, но и это очистить его не помогает. В руках его оставляет. На голову такой не повяжешь.
Алан мое движение прослеживает, и взгляд его темнеет, брови в единую линию срастаются, а глаза под ними в два черных уголька превращаются. Я замечаю это, потому что только на него смотреть получается. Ну зачем он постоянно дерется? Неужели нельзя просто словами все выяснить?
— Атас, физрук идет! — из-за угла школы шухер раздается.
Мгновенно все, кто только что не желал расходиться, тут же по сторонам разбегаются. Зевак не особо много, все старшеклассники, на экзамен пришедшие. Мальчишки тут же через забор перемахивают. Как легко у них получается. А на мне юбка ниже колена длинной, я даже рискнуть боюсь такой финт провернуть. Забор выше меня ростом. Я как соберусь туда лезть, так на нем зацепившись и останусь висеть.
Теряюсь на мгновение, куда исчезнуть? В одну сторону шаг делаю, затем в другую.
Охнуть не успеваю, мою руку, поверх рукава блузки, жесткий захват пленяет и за собой меня тащит. С перепугу бегу, куда тянут.
За небольшой постройкой котельной останавливаемся. Сердцу моему сегодня не суждено успокоиться, снова бешеный стук в горле набатом отдает.
Здесь мою руку освобождают. Но запястье продолжает пульсировать, словно раскаленным железом прижгли его. Ощущение это необычное и непривычное — прикосновение мальчика. Щеки гореть начинают. Боже, я сейчас наверно снова на Марфушеньку-душеньку похожа из сказки Морозко. Мне краснеть совершенно нельзя, я на нелепость накрашенную похожа становлюсь.
VEKcTfgT
Стоим замерев, к стенке прилипнув. Пережидаем, пока шумы на площадке затихнут. Физрук походил, погрозился громким голосом, что все из школы вылетем, не успеем экзамены даже сдать.
— Не нравится подарок мой? Почему не носишь?
— Что? — не понимаю, о чем спрашивает. Я отойти от ощущения его прикосновения до сих пор не могу.
— Платок мой, подарок, почему не носишь?
Ответить, что не знаю. Кроме как правду — нечего.
— Нравится очень, мама не разрешает. Да и в школу только белые можно.
Не расскажешь ему, что тому платочку, мне пришлось целую спасательную операцию проводить. Мама из дома меня не выпустила. Брата пришлось просить в окно вылезти, с куста колючих роз его снять. Не пережил он такой несправедливости. Братишка тоже с ним не церемонился, содрал как смог. Ткань вся в некрасивых затяжках осталась. Так и так носить его мне не светит.
— Жалко. Тебе идет, к глазам твоим. Хочешь, новый подарю?
Я не только от бега теперь горю, щеки новым жаром смущения обжигает. Что он в глазах моих блеклых увидел?
— Нет, что ты, не нужно на меня деньги тратить, — глаза свои прячу, чтобы не смотрел так пристально.
— Подарок от чистого сердца не может быть тратой.
От слов таких, тепло по сердцу разливается. Осторожно глаза на Алана поднимаю.
Ссадина на скуле расцветает багровым цветом. Хочу дотронуться, не дает, отступает.
— Холодного приложить нужно. Смотри, что вы наделали, — упрекаю его.
— Ерунда это.
— Как же ерунда, если синяк у тебя?
Губы свои упрямо сжимает и не отвечает. Гордец. Нелегко у него все выпытывать.
Зачем с братом подрался? Спросить у Алана хочется.
Вроде выросли уже, школу заканчиваем, а все как мальчишки малолетние себя ведут. Зачем, что опять не поделили?
— Через забор перелезть придется, — ошарашивает меня. — Через ворота нельзя идти, там Абрамыч будет всех вылавливать.
— Что? Не полезу я! — как я ногами светить перед ним буду, не представляю. Это же нужно юбку задирать.
— А придется, — шанса мне на отговорки не оставляет.
На заборе острые пики, я уверена, обязательно за них подол зацепится, юбка порвется, тогда еще больше неловко станет.
— Аленка, ну не бойся ты, я помогу, поддержу тебя, — говорит уже мягче.
Боже, у меня от прикосновения к руке, запястье до сих пор пульсирует, а он хочет поддержать меня. Я же тогда точно со стыда сгорю!
Алан
Честно старался не смотреть, как она перелезает через забор. Отвернулся даже, чтобы не стеснять ее. Понимаю же все. Ей неудобно юбку свою задирать, перед парнем обнажаться.
Сумку свою через забор перекинула, велела беречь, там телефон и ценные вещи — так и сказала.
Позади школы пустырь. Ни одного двора, ни одного дома окна сюда не выходят. Сплошная степь, да трасса слева проходит. За котельной место укромное. Сюда пацаны, что курят ныкаться ходят от глаз учителей, да под сенью деревьев спрятаться легко.
Спустя минуту ожидания не выдерживаю. Нет сил терпеть, когда она сама слезет. Разворачиваюсь и картину интересную наблюдаю. Повисла на заборе и руки отпускать боится. Глаза как трусливый котенок зажмурила. До земли всего полметра от силы.
Невольно смех разбирает, но держу улыбку свою. Такая хрупкая она, в защите и поддержке мужской нуждается. И сразу мои чувства в другую сторону мотает, грудь распирает от мысли одной: я могу ей эту защиту дать! Мне пусть только доверится!
— Ален, помогу тебе, не пугайся.
— Я сама! — пищит, как дерзкий котеночек.
Блин, у меня тоже сами, и руки, и глаза, хозяина слушаться отказываются. Где моя сила воли? Нет ее, пропала. Руки же поранит, сорвется, пальцы уже на самых кончиках держатся.
К талии ее тонкой прикасаюсь, вовремя. Пальчики разжимает и падает. Вес ее тела легкого в своих руках ощущаю. Я ее талию почти всю в захват взять мону. Тростиночка совсем, хрупкая. Осторожно на землю ставлю, сломать страшно, словно хрусталь бабушкин, что дома в буфете стоит, и к которому прикасаться никому не велено.
Разворачивается лицом, на шаг от меня отступает.
Взгляд боевого котенка, возмущенный.
Блин, неловко так, будто огня на миг коснулся, обжегся и снова тянет, но нельзя. Не поймет меня, если приставать к ней начну.
— Я же сказала, сама спрыгну! — волосы за спину откидывает, плавным движением руки и это тоже красиво, залипательно так, как каскадом рассыпаются светлые пряди. Щеки как цветы миндаля по весне цветут. Красивая такая, боевая кошка-котейка.
Сумочку ее с земли поднимаю, пришлось руки освободить, когда в спасатели заделался. Отдавать не спешу. Мне же доверила.
— Пойдем быстрее, — шаг в сторону делаю.
— Куда? — не двигается, — Нам в другую сторону.
— До дома тебя довезу, вон за углом машина моя стоит.
— Я лучше пешком пройдусь, — носик свой вздергивает.
Осторожничает. Боится, что увидят нас вместе и болтать начнут. Репутацию девушки легко испортить. Потом не восстановишь.
Не отпущу ее, сегодня нет. Раз мне в руки сегодня попалась, хоть мгновением этим наслажусь. Время остановить постараюсь, подольше с Аленкой побуду.
Сумочка ее у меня в заложниках, сама на сохранение мне оставила.
Машину отец подогнал, учиться вождению, старую "ласточку" на откуп отдал, сказал: катайся, пока не раздолбаешь. Держится пока. Права получил, теперь на развозе у родственников. Кому привезти-увезти что нужно всегда меня вызывают.
— Пойдем быстрее, пока не увидел никто, как мы через забор сигаем, сейчас Абрамыч директора еще приведет, отлавливать кто не спрятался, — намеренно ее подгоняю и быстрым шагом к машине иду, в одной надежде, что за мной последует.
За углом забора оборачиваюсь, мельком смотрю. Бежит за мной вприпрыжку. Улыбку прячу, сработала стратегия.
Машину огибаю и на водительское сидение сажусь, сумочку ее на заднее закидываю.
Она тоже быстро подбегает с другого бока машины, ручку дергает, на заднее сидение хочет сесть. Упс, неувязочка небольшая, эту ручку сколько не дергай, не откроется снаружи, только изнутри. Никак руки не доходят починкой заняться и новую вставить.
Перегибаюсь через пассажирское кресло, рычажок на себя тяну, дверцу открывая. Рядом со мной хочу, чтоб сидела.
— Не работает ручка, не дергай зря. Вот сюда садись.
С опаской в салон заглядывает.
— Алан, сумочку мою отдай, я пешком наверное, лучше, — неуверенно мне сообщает.
Знаю, боится, осторожность нелишнюю проявляет.
— Садись, не укушу же тебя. Быстро за пять минут домчу до дома, никто не заметит.
— Быстро не надо! Гоняешь ты сильно.
— Медленно поедем, но быстро доедем! — мотор завожу, чтобы скорее решалась. — Там директор уже из школы выходит!
— Ой, — в испуге на сиденье запрыгивает, дверцу захлопывая, на школьный двор оглядывается.
Нет там никого. Но я шанса своего не упущу. На дорогу быстрее выруливаю.
— Ты обманул меня! — возмущенным голосом пыхтит, снова боевым котиком, назад оглядываясь на здание школы.
Я только улыбаться могу. В эйфории своей плаваю, все же доверилась мне. В машину села. Рядом с собой ее ощущать в пространстве замкнутом, так правильно кажется. Суетливо подол поправляет, затем в сиденье вцепляется. Украдкой на нее поглядываю.
Аленка, какое же нежное имя у нее — Аленушка, совсем как из старинной русской сказки, теплое имя, певучее, сердце смягчающее.
— По окраине вези, не через все село! — команды мне отдает, смешная такая, взъерошенная.
У меня одно лишь желание по венам кипит в этот момент, свернуть на трассу и дальше в горы ее увезти. Домик уютный найти и там остаться, пока согласие свое не даст. Мыслями уже туда уношусь. Из мечтаний крик Аленки вырывает:
— Осторожно, гуси! — суетливо подпрыгивает на сидении.
Стайку важно вышагивающих гусей, вздумавших именно в этот момент дорогу перейти, по обочине приходится объехать. Гогот поднимается, самый главный гусак угрожающе крыльями начинает махать.
Черт, за дорогой следить надо, а не в свои фантазии уплывать, но как же трудно себя удержать.
Итак запретного хапнул с лихвой, когда за руку ее держал, прохладу ее кожи сквозь тонкую ткань ощущал. Для разгоряченных после драки ладоней, она студеной ключевой водой в знойный полдень мне показалась. Живительная и жизнью насыщающая. А теперь она рядом сидит, руку протягивать даже не надо, достаточно на рычаг переключения скоростей положить, ткань ее юбки вот здесь рядом будет.
— Только не у дома меня высади, в начале улицы в проулке.
Слишком быстро мы доезжаем. Словно одно мимолетное мгновение проходит. Не получается у меня мгновение останавливать, еще не волшебник.
На заднее сиденье перегибается, между кресел наших, обдавая меня едва уловимым ароматом цветочным. По весне такой запах бывает, когда все деревья разом оживают и цвести начинают, пахнет весною, и день рождения у нее в весенний месяц.
Заложницу мою забирает.
— Спасибо, Алан, — мимолетная благодарность, за которую все богатства мира хочется к ее ногам кинуть, и из машины выскакивает как ошпаренная.
Медленно за ней еду, на перекрестке останавливаюсь, слежу, как быстрым шагом к дому идет, за воротами своими прячется. Тогда на свою улицу заворачиваю. Мне чудится ее свежий, цветочный аромат до сих пор в машине витает. Дышать — надышаться невозможно.
У ворот своего дома останавливаюсь. Не спешу выходить, не хочется, еще немного это чувство сохранить, оставить для себя в закоулках памяти.
Машину во двор загоняю. В гараже только одно место — для отцовской. Моей приходится под открытым небом ночевать. В зеркало заднего вида смотрю на свое отражение. На той стороне, к которой Аленка руку тянула и вправду ссадина небольшая. Не чувствую ничего. Нужно в душ заглянуть пыль дорожную смыть и переодеться.
У ворот школы сегодня куча родственников толпилась. Все переживают, как дети их справятся. Пришлось машину подальше ставить, хоть и торопился ко времени успеть. На территорию посторонних не пускали. Тем дай только немного воли, они балаган под окнами школы устроят. Прошлые года так и случалось, в этот раз только выпускников на экзамены впускали. Оно и к лучшему, меньше свидетелей на заднем дворе было.
Как услышал от Руслана, что Аленка сегодня колечко надела, да он его для меня выпрашивал, так кровь в венах взбурлила. Говорил же ему не вмешиваться, сам этот вопрос с Аленкой решу. Брат у меня слишком инициативный, если надумал что-то, обязательно сделает. Пришлось ему немного мозг вправить, тем способом, который он понимает — кулаками. И все равно до конца не уверен, отбилась ли его инициатива и желание вмешиваться.
В дом прохожу. Мама, как обычно, на кухне суетится. Наспех душ принимаю, переодеваюсь. Перед матерью неудобно в помятом виде показываться.
— Алан, как экзамены сдал? Все задания сделал? — не на шутку переживает.
Стараюсь к матери той стороной, где ссадина на скуле не поворачиваться. Шум ведь поднимет, причитать, переживать начнет.
— Кушать хочешь? Садись, накормлю тебя.
— Спасибо, мам, очень проголодался.
За стол сажусь и передо мной сразу тарелка с супом наваристым и корзиночка с хлебом свежим, нарезанным появляются. Аромат такой, что язык сразу проглотить хочется.
Мама суетится вокруг. Не люблю, когда рядом мельтешат, не выдерживаю:
— Садись мам, рядом, отдохни, покушай со мной.
— Да сыта я, сынок, некогда мне сидеть.
Из кухни уходит, в покое меня оставляя.
После обеда хочу отдохнуть немного, но на улицу выглядываю и вижу то, что снова кровь в моих венах поднимает. Быстрым шагом во двор вылетаю.
— Мам, что ты делаешь?
Она из машины моей вылезает.
— Да я всего лишь хотела пыль протереть, да помыть немного, чтоб чисто было.
Да никогда ей не разрешал пыль протирать в своей машине.
— Мама! Я сам свою машину мою, не смей!
— Да как же так, Алан, ты меня обидеть хочешь? — расстройство в голосе дрожит.
— Нет, конечно, — вид расстроенный ее, смягчает, тон поубавить заставляет. С матерью разговариваю все же. — Мам, не нужно машину трогать, я сам с ней справляюсь, тебе дел по дому хватает, — обнимаю за плечи, чтобы не обижалась и зла на меня не таила. Мама ранимая очень.
— Всего лишь помочь тебе хотела, чтобы не отвлекался от подготовки к экзаменам.
— Спасибо, мам, я сам, не маленький уже.
Вздыхает тяжело в моих руках. Трудно ей свыкнуться, что вырос уже. Всегда младшим был
Отпускаю ее, уходит. На машину смотрю оценивающе. Правда, пыли налетело, по грунтовке летом раз проедешь, вся машина плотным слоем покрывается.
Чистота не только в душе должна быть, но и в месте котором обитаешь. Дома мама порядок поддерживает, а в своей машине я сам.
Берусь за тряпку, мамой оставленной. Панельки протереть, затем полики вытащить.
Краем глаза какой-то блеск внимание привлекает. Под сидение лезу, рассмотреть, что там.
Достаю ободок блестящий. Это же колечко, золотое, судя по всему. Три камушка по ободку сияют, один большой и два поменьше.
Две девушки у меня в машине сегодня ездили. Не сестры это кольцо, другой девушки.
То самое кольцо, которое Аленка сегодня одела. Пальцы в кулак сжимаются, пряча кольцо от посторонних глаз.
Не отдам теперь.
Мое!
За ворота скорее забегаю. За мной ехал! Сумасшедший! Он меня погубить решил? Выдать?
Сердце колотится как бешеное. К горячему железу двери прислоняюсь. Полдень на дворе, солнце металл быстро в раскаленный превращает. Но я в тени их стою, мне время нужно отдышаться, дыхание выровнять, иначе мать заметит, расспросы начнутся, от кого так бежала словно от стаи волков.
— Чего к воротам прилипла? — мамин голос раскатом грома в ушах звенит, хотя говорит она, как обычно. Это мне кажется с перепугу.
Боже мой, меня словно на месте преступления застигли, язык к небу прилипает, слово вымолвить не могу. Жду, что ругать начнет.
— Иди скорей переодевайся и помоги мне, хватит ворота подпирать, чай без тебя не упадут, — мама ответа моего не дожидается, уходит на летнюю кухню.
Черешни первой, скороспелки вчера насобирали, до сих пор сегодня компоты варит и закатывает.
Бегу переодеваться. Иначе точно поймет, что не в себе я. Умом тронулась, раз к мальчику решила в машину сесть. Кто бы там из школы не вышел, на улице не увидел нас, нужно было от машины его как ошпаренная убегать. Как потерю сумочки и телефона потом маме объяснять даже не представляю. Если сам вернул бы, точно скандал вышел.
Переодеваюсь наспех, форму на плечики вешаю и тут замечаю еще одну пропажу, от которой мне по-настоящему дурно становится. На кровать свою оседаю.
Кольца на пальце моем нет! Я тоже его потеряла! Божечки, мама точно теперь меня прибьет. Я ее любимое колечко без спроса взяла тайком и посеяла. "Счастливое" как мама его называла, папин подарок. Она всегда говорила, как отец его подарил в ее жизни наконец счастье наступило, белая полоса, которая со смертью отца закончилась.
За ворота выйти она не позволит. А как объяснить ей, для чего мне выйти нужно, не знаю. Если только к Мадинке отпроситься за чем-нибудь.
Вот она теперь мне темную устроит. Ведь не помню я, когда оно пропало. Вспомнить стараюсь, где в последний раз его видела и на ум ничего не приходит, сплошной чистый лист, на котором Алан жирным контуром маячит. Только его сегодня и помню. Драку их, затем за руку как держал. Боже, все же видели, как он меня за котельную уводил!
Не избежать теперь мне разговоров за спиной, перемывания моих бедных косточек.
А через забор, когда лезла, оно у меня было или не было? Вспомнить пытаюсь, но разве возможно это. Помню только как Алан за талию меня держал, думала дышать разучусь в тот момент, легкие все горели, а выдохнуть получилось только, когда меня на землю поставил и отпустил.
Данька в дверь стучится, заглядывает, одна голова в проеме торчит.
— Мама зовет тебя. Быстрее иди, говорит. А ты чего сидишь, отдыхаешь? Я там один мамке помогаю банки закатывать.
— Иду я, — с кровати поднимаюсь, волосы заплести только осталось, резинку где-то посеять тоже умудрилась, коса расплелась. Не день у меня, а Маши-растряши праздник, как голову свою нигде не оставила загадка.
— А я видел, как ты в маминой шкатулке сегодня утром рылась и кольцо у нее стащила.
Братишка мой, всеми любимый, но противно так ведет себя только со мной, всего восемь лет, а козлит как подросток вредный.
— Данька, не вздумай маме рассказать! — шиплю на него угрожающе.
— А я уже! — довольно хвастаясь, дверь нараспашку оставляет и убегает. — Вот тебе достанется, сказала! — из коридора доносится.
Вот же пакость малолетняя! Настроение совсем падает. Теперь мне вдвойне достанется, что потеряла и не помню где.
На летнюю кухню иду как на Голгофу. С полным пониманием — скандала не избежать и придется признаваться.
— Как экзамен прошел? — вопросом мама встречает.
— С заданиями справилась. Результатов дождаться теперь надо.
— Вон те банки стерилизовать в духовку поставь, да эти банки закатывать начинай. Данька хорошо их не крутит, приходится самой докручивать, — ворчит от плиты.
За дело приниматься надо. Рукава закатываю. Мама уже несколько банок компота залила, следующие на очереди. В уголочке кухни ровные ряды готовых закаток копятся.
Все жду, когда про колечко спросит. В напряжении жутком. Надеюсь, что забудет и не станет расспрашивать. Банки в духовку загружаю и на медленный огонь включаю. Тут важно постепенно их прогреть, чтобы не лопнули.
— Кольцо мое на место положила?
Нет, не забыла она. Ожидания мои оправдывает. Меня в пот прошибает, оттого ли, что на кухне духотень страшная или от страха больше. Язык не поворачивается правду сказать, а не правду я не умею, молчу как рыба воды в рот набравшая.
— Чего молчишь? Тебя же спрашиваю! — банку полную на стол ставит, и ко мне разворачивается.
Мне ответить нечего. Нужно правду говорить, сознаваться. Что момент оттягиваю, легче не станет.
— Мам, потеряла я, — признаюсь шепотом, что-то со звоном падает. Это закрутка у мамы из рук выпала.
— Что потеряла? — неверяще спрашивает.
— Колечко, — голос мой совсем в беззвучный превращается.
Минута молчания во взрыв крика оборачивается:
— Как ты посмела мое любимое кольцо потерять? Ты хоть знаешь, что это отца твоего подарок?! Ты годы счастья вместе с ним потеряла! Дура ты, бестолковая!
С каждым словом ее хочется под землю провалиться, исчезнуть и испариться. На фоне маминого гнева недавняя поездка с Аланом в машине совсем незначительным событием кажется.
Слезы на глаза наворачиваются. Я знала, знала, что для мамы это колечко значит. Зачем же взяла? Я действительно дура, раз решила, что оно мне удачу на экзамене принесет. Все ее упреки с опущенной головой выслушиваю. Глаза поднять стыдно мне.
Мама кричать продолжает. И слова ее обидные я все принимаю. Заслужила. За безрассудство свое, за наивность, за поведение свое бестолковое, правильно мама сказала.
— Ты последнее счастье из этого дома похитила и посеяла вместе с этим кольцом! — мама выдохшись, на стул оседает, лицо в ладонях своих прячет. Плачет, понимаю я.
Подбегаю к ней порывисто, осторожно за плечи обнимаю.
— Мамуль, прости меня, пожалуйста! Я пойду искать его, обязательно найду! В школу схожу, наверняка в классе осталось.
Очень надеюсь на правдивость своих слов. Как через забор лезла, ей не могу рассказать. Прибьет же на месте, тогда уж точно. Хоть не била нас никогда, но в моменты гнева ей под руку попадаться боязно.
— Да, верно! — мама руки от лица отнимает, глаза красные, мне так стыдно становится, что ее расстроила. — Вместе и сходим, мне-то технички соврать не посмеют. В школе и по дороге домой везде посмотрим. Авось и найдется. Собирайся, скорее же! — газ везде выключает. — А Даня где? Его к Мадине отправим, пусть у них немного погостит. Позвони ей, пусть встретит.
Энтузиазм мамы и мне передается. Вот-вот верится, что все обойдется и колечко обязательно отыщется.
Братишку спешно у сестры оставляем, мама меня подгоняет. Каждая минута важна, не известно во сколько школу закроют и ищи тогда свищи колечко. Хотя я уверена мама и тогда всех на уши поставит.
Алан навстречу нам идет, останавливается, нас завидев.
Я с шага сбиваюсь, ноги словно деревянными становятся, еле разгибаются.
Боже, лучше не смотреть на него, мои щеки и так гореть начинают, под ноги себе смотрю, каждый камушек на дороге считаю, взгляд поднять страшно.
Он обманул меня! К себе в машину заманил, ехать с ним заставил. Мне кажется, все знают уже, видели меня, что я по машинам чужих парней таскаюсь, и за спиной уже судачат. Щеки горят ярким пламенем. Охладить их хочется, студеной водой умыться. Лишь бы мама не заметила мое смятение.
С нами здоровается, мама ему приветствием отвечает. Позади его оставляем, торопимся. У меня выдохнуть получается, не выдал меня ничем.
Школа еще открыта. Рабочий день не закончился. Не думала я, что сегодня второй раз здесь окажусь. Ощущения свои вспоминаю. Алан перед самым началом экзамена появился, как переживала тогда за него, кто бы думал, что к вечеру меня совсем другие переживания будут мучать.
Мамины слова покоя не дают: "ты счастье из этого дома похитила вместе с этим кольцом". Страшно, что правдой окажется, ведь не зря мама колечко так берегла.
Классы все убраны. Мама подробно меня выспрашивает, где я была. В школе по коридорам смотрим, уборщиц выспрашиваем, не находили ли колечко. На заднем дворе тоже проходимся. Только здесь понимаю, безнадежно это. Кто-то из учеников мог взять, еще во время драки оно слететь могло.
Возвращаемся. Безрезультатны поиски наши оказываются. Мама не разговаривает со мной, ни одного слова мне по возвращению не высказала. Ее словно опустошили, оболочку одну оставили, которая привычные действия выполняет, а сама здесь мыслями не присутствует.
Снова кастрюли, газ свои заводит, банки греть ставит.
Вину свою чувствую остро и подойти к ней боюсь. Грызет меня она поедом. Так хочется утешить маму.
К тому забору подойти не решилась. Как объяснить ей, что у него делала, не придумала. Завтра из дома отпрошусь или Мадинку попрошу с братом туда сходить. Авось пустырь позади школы никто не будет обыскивать.
Маме помогаю банки закатывать, все молча.
Всю неделю мама со мной не разговаривает. Обиду в себе носит. Я вину свою загладить пытаюсь, но не берет ее ни раскаяние мое, ни по дому старания. К экзаменам готовлюсь, из комнаты своей показываться нет желания.
— Ленка, иди, к тете Зарете сходи, творог отнеси со сметаной, — Даня мамины слова передает.
Вот так всю неделю и общаемся через брата.
На следующий день с Мадиной бегали прочесывать пустырь за школой, но так и ничего не нашли. Точно подобрал кто-то колечко и присвоил.
— Почему тебе не сказала?
— А я банку обязательно побью, не донесу, — голос Даньки радостный донельзя. Ему ответственное дело не поручили и можно дальше бездельничать.
Довольный уносится. Все равно сегодня туда пойдет, играть с племянниками, каникулы начались, ему хорошо, свободен как ветер. У дяди Арслана всегда кто-нибудь из внуков гостит, брату там весело. У меня же экзамен на носу следующий. Очень переживаю, как химию сдам. Боюсь напутать что-то, по десятому кругу все повторяю. На биологию и русский вся надежда по баллам набрать. Всегда эти предметы любила, особенно биологию — мою страсть. Поэтому и на медицинский поступать собираюсь. Я очень хочу на бюджет попасть. В Москве обучение не из дешевых, если не получится у меня, то работать пойти сразу придется. Хоть санитаркой, и на курсы медсестер записаться.
На кухне в кульке уже все приготовлено. Забираю и на улицу выхожу, немного по дороге развеюсь от давящей обстановки дома. Солнце, небо безоблачное и припекает по-летнему. От химических формул уже в глазах рябит, настолько устала от них. Неужели нам в обучении пригодится умение вычислять, сколько моль на грамм того или иного вещества понадобится?
Мадина меня встречает, как обычно, улыбкой лучезарной и обнимашками. Кулек мой забирает. Насчет экзаменов совсем не парится. Она замуж хочет сразу после окончания, вылететь из родительского гнезда и с любимым мужем жить. Знаю, кто любимый ее и не удивляюсь. Они, насколько знаю, с первого класса дружат. Правда, в начальных классах у них исключительно кулаками дружить получалось. А в средней школе переросли эту дурость. Я так рано замуж не планирую, мне мама мозг весь проела, что сначала выучиться надо, работу хорошую получить, а потом и семью заводить.
Мы на кухню просторную проходим. Здесь женщины суетятся. Тетя моя, ее невестка и мы на подмогу им прибыли. В этом доме всегда народу много. Кто-то в гости приезжает, кто-то уезжает и всегда весело и шумно. Не так, как у нас в доме, все тихо обычно. После смерти отца и родня реже заглядывать стала.
— Здравствуй, Леночка, с нами на обед останься. Мы чепалгаш готовим.
Отказаться практически невозможно. Очень уж я эти лепешки с творогом и зеленым луком люблю. К приготовлению присоединяюсь.
На широком столе уже ровные ряды комочков теста готового высятся, ждут только начинку свою. Невестка вокруг суетится, творог забирает и начинку смешивать начинает. Красивый кругляш творога в мелкую крупу размалывает, солит и затем лук зеленый, мелко рубленный добавляет.
Тетя Зарета с пустыми руками не отпускает, стопочку аккуратных лепешек чепалг мне домой снаряжает. В руках на подносе несу. Пакетом прикрыты, но запах умопомрачительный он скрыть не способен, аппетит пробуждает. Я дома у них чай выпить вместе успела, но чепалг много никогда не бывает, умелыми руками приготовленные, они как скользуны, исчезают в недрах человеческих.
— Лена, постой! — сестра Алана Медни меня окликает.
Мы вместе с ней и девчонками по осени боярышник и мушмулу собирали. Дружили даже немного, пока она замуж не вышла и не уехала.
— Подожди, не могу я бежать за тобой, — запыхавшись, ко мне подходит.
Тяжело ей ходить. Видно по ней, срок уже большой.
Смотрит на меня изучающе. Понять не могу, что от меня хочет.
— Как ты, как замужество? Маленького ждете? — вежливость проявить не помешает, пока она на свои вопросы решается.
— Хорошо все, — отмахивается. — Мне вот что скажи. Ты что это на брата моего глаз положила?
Ошпаривает ее вопрос. Никогда с ней на темы такие личные не разговаривали. Неудобно мне с ней брата ее обсуждать.
— Ничего я не положила на твоего брата.
Дальше хочу пройти, от неудобного вопроса сбежать. Останавливает меня, за локоть к себе разворачивает.
— Не врешь мне? — в глаза мои вглядывается.
— Зачем мне врать тебе? Мы с братом твоим учимся в одном классе и только. Сама же знаешь прекрасно.
— Знаю, конечно. Вот и удивляюсь.
Холодеет внутри все. По коже мурашки бегут, словно током пробирает. Чему она удивляется? Спросить боязно. Ответ услышать страшнее всего. Неужто пересуды пошли все-таки и нас с Аланом по всему селу обсуждают. Стыдно становится невозможно.
— Как пахнет у тебя из пакета, — носом ведет как лисица.
— Чепалги тетя Зарета делала. Хочешь?
— Не откажусь, коль предлагаешь.
Приходится ей несколько лепешек отдать вместе с пакетом. На подносе до дома донесу оставшиеся. Чем угодно готова сейчас расплатиться, чтобы не думала обо мне плохо.
— Не смей моей матери на глаза показываться, она все уши мне прожужжала про светлые волосы в машине Алана, — напоследок предупреждает.
Тогда только понимаю, к чему все расспросы ее были. Мать ее взбеленилась. Мои волосы в машине сына нашла. Но не видела же меня? Хотя, какая разница. Мой предательский цвет волос меня выдал.
Кто бы знал, что сестра его, всего лишь предвестница бури, нависшей над моей головой.
Экзамен по химии. Всего три парты занято, ровно столько учащихся сдает. Я, Алан и еще один мальчик из Б класса. Никому больше эта химия для поступления не нужна. Стараюсь на Алана не коситься, а задания свои решать.
Я все еще простить ему не могу, выходку его прошлую. Нас не видел никто тогда, а мог бы. Да и след в его машине, судя по всему, я оставила. Не зря мне Медни предупреждение делала. Светлые волосы в селе только у меня. Из женщин все в темный цвет стараются перекраситься, даже если от природы цвет волос русый.
Я на экзамен сегодня чуть не опоздала, проспала, наспех собиралась. Мама за последнюю неделю совсем слегла. Самый разгар тепла на улице разгулялся, а она у меня с температурой тридцать девять. Ночью пришлось за ней приглядывать. Она все порывалась пойти коровку нашу доить. Не пустила ее, сама подоила и на рассвете пастись выгнала. Оттого и проспала, к началу экзамена бегом бежала. Сердце до сих пор о грудную клетку колотится.
Сосредоточиться нужно, а присутствие Алана меня сбивает. Вместе на сдачу химии подавали, но все равно его присутствие в классе для меня неожиданностью стало. За соседней партой сидит через проход, на том же варианте, что и я.
Учителя стоят молча, как надсмотрщики. Кое-как получается сосредоточиться и не обращать внимания ни на кого. Учителям уже через полчаса наскучивает тишина, шушукаются потихоньку. А у меня задачка снова не получается. Вот же противные эти моли.
За окно выглядываю. Лето, солнце яркое, греет жарко. Но картинка эта прекрасная за окном, идей мне не подкидывает, как задание решить. Ненавижу задачки по химии, не получаются они у меня.
Чувствую, на колени мне что-то приземляется. От вида за окном отвлекаюсь. Осматриваюсь.
Самолетик на коленях у меня лежит. Я на Алана смотрю в удивлении.
Смотрит на меня своими глазами темными, едва заметно кивает.
Он мне шпору подкинул!
На учителей быстро оглядываюсь. Они заняты своими разговорами.
— Я все, — встает с места, отвлекая на себя внимание.
— Вахабов, у тебя еще полчаса есть. Ты уверен, что сдать задания хочешь? Можно еще раз проверить все.
— Нет, я проверил уже.
Перед учителями встает, загораживая собой. Высокий такой. Разворота его плеч достаточно, чтобы весь обзор на мою парту перекрыть.
Я листочек быстрее разворачиваю, под свои задания перепрятываю. Там задачка полностью написана!
Совсем ничего не боится. Учителей пустыми разговорами еще минуту отвлекает. Его еле из класса выпроваживают.
Когда время заканчивается и мне приходится свои задания сдать. Но теперь я уверена в высоком балле. Алан лучше меня задачки по химии щелкает.
На улицу выхожу с оглядкой. Не хочу с Аланом встречаться. Он хоть и помог мне, но я предпочту сегодня одна до дома добраться.
За калиткой школьной, в другую сторону от обычной дороги заворачиваю. Все боюсь, что Алан мне встретится. Опять меня в историю какую-нибудь втянет. Помню привычку его провожать меня в отдалении. Теперь на преследования эти прогулки похожими кажутся. Небольшой крюк сделать приходится, зато без приключений домой добираюсь.
Так я думаю пока на мать Алана не натыкаюсь. Будто только меня караулила, навстречу идет решительно. Взглядом молнии мечет, не к добру наша встреча, сразу понимаю.
— Потаскашка приблудная! — обжигает ее обвинение. Лицо, даже кончики ушей гореть начинают от стыда. Знала ведь, если увидят с ним в машине пересуды пойдут. Значит рассказал кто-то.
— Тетя Асият, я вам ничего не сделала, — пытаюсь оправдаться. Не слышит меня будто.
— Сына моего оставь. Не смей за ним увиваться! Мой мальчик воспитан правильно, с пути его не сбивай! Не для тебя он.
Боже мой, в мыслях не было увиваться за кем-нибудь. Алан нравился мне всегда. Не грубит учителям, мне по учебе, если что-то непонятно объясняет. В своем сердце лелеяла нежность, которую к нему ощущаю, но на взаимность его в чувствах своих даже не надеялась.
— Ему жену найдем местную, а не чужачку приблудную, — шипит как настоящая гюрза.
А меня каждое ее новое слово кипятком ошпаривает, не любит она меня, не нравлюсь. Не примет мои оправдания. И меня не примет никогда. Как же безнадежны мои чувства.
Язык мой к небу прилипает, во рту пересыхает, от ее ненависти в глазах, злых слов, обидных. Внутри все выжигает от ее яда. Разворачиваюсь и ускоряю шаг. Быстрее сбежать отсюда хочется. Она даже слушать меня не станет. У нее своя правда, с которой она пришла. Считает меня падшей, недостойной, слезы на глаза наворачиваются. Так горько, так страшно. Она не отстает, преследует меня и сыпит проклятиями. Не знаю, где скрыться от них, кроме как быстрей убежать и спрятаться за воротами отчего дома. Не могу я ей ничем ответить. Со мной никогда так грубо не разговаривали, проклятиями в глаза не поливали.
— Волосы распустила, ходит как кадра… — доносятся ее слова.
Боже, я волосы едва причесать сегодня успела, и в хвост затянуть. Вперед их перекидываю, спрятать хочется от ее взгляда всю себя, а не только волосы.
Убегаю быстрее, слова обидные душат, как же ужасно она обо мне думает. Столько гадкого наговаривает. За что? Только потому, что в машину к ее сыну села? Какая же я глупая, что поддалась тогда.
Бегу и голос ее до сих пор в ушах звенит, гонится за мной.
Приблудная! Ругательством звучит, не говоря уж о первом слове. Эти слова резкие она произносит, а стыдно за них мне становится. Я не приблудная, я отца своего дочь! Но кто на это сейчас посмотрит. Я заслужила эти обвинения. Сама себя скомпрометировала, опозорила. Думать людей так о себе заставила.
Как до ворот дома добегаю, не помню. Все кружится перед глазами, легкие горят от бега. К двери прислоняюсь. Снова я бегу и скрываюсь. Господи, за что мне это?
Но не конец это моему преследованию. Ручка на воротах дергается, дверь решительно толкают, сдвигая меня в сторону. Асият во двор наш проходит.
— Ты что же думала, спряталась от меня? Я вот сейчас все твоей матери расскажу, какая ты девица бесстыжая!
На шум, крики мама моя из дома выскакивает:
— Что за шум здесь. Ася, что случилось у тебя?
— Анка, ты свою девицу уйми. Пусть за моим сыном не таскается. Нечего на хороших парней зариться. Мой Алан воспитан иначе. Так и знай, я против их союза буду.
— Ты что такое мелешь? Моя девочка дома всегда сидит, да не таскается где попало.
— Значит, ты не видишь, как она шляется, украдкой все делает, я если бы своими глазами волосы ее в машине моего мальчика не видела, тоже не поверила, но ты представляешь себе такое?
— Моя девочка дома ночует, а не то, что ты говоришь.
— Среди бела дня не гнушается. Им и завеса ночи не нужна.
С каждым словом Асият мамино бледное лицо мрачнеет. Не поправилась еще, температура с утра мучала и сейчас ее качает.
Я стою, к стене дома прилипнув, не шевелясь и дыша через раз, слиться со стеною мечтаю. Мама на меня свой потемневший взгляд переводит. Смотрю на нее умоляюще. На дом мне кивает, чтобы проходила скорее. Я злить ее не решаюсь и быстрее к крыльцу проскальзываю, за дверь, в спасение.
Дома тихо как в склепе. С улицы разговор их с отчетливой четкостью доносится.
— Доказательства у тебя есть? Понапрасну на дочь мою не наговаривай.
— Волосы, светлые как у твоей дочери в машине Аслана моего — вот доказательство!
— Я со своей дочерью сама разберусь. Услышала тебя и меры приму, если действительно правда, уж поверь мне, из дома носа не высунет. А ты с пацаном своим поговори лучше. Не моя это дочь, не так она воспитана.
Кое-как выпроваживает, уверяя, что смотреть теперь внимательней будет за дочерью.
— Терпеть ее не могу! До чего же сварливая женщина. Еле ее успокоила.
Мама проходит в дом. На меня внимательный взгляд поднимает, да на диван тяжело оседает. Молчу и вердикта ее жду. Как мне стыдно за ситуацию эту.
— А ты чего примолкла? Позорище, разве для этого я тебя воспитывала? Столько лет растила, чтобы ты мне в подоле принесла? Ты там у сына его волосы раскидывала?
Головой мотаю. Нет, нет, нет! Я не делала ничего! Язык к небу прилип, с трудом его отдираю.
— Мама, послушай меня, я не делала ничего, что тетя Асият говорит! Я всегда только тебя слушалась!
Стыдно вдвойне, не всю правду рассказывать. Но мы с Аланом точно нигде не шлялись, как мама его рассказывает.
— Да слышу я тебя. Да эту тараторку теперь не успокоишь, ладно, если о сыне своем болтать не станет, а на тебя наговаривать запросто.
Замолкает на время, дух переводя. Она от гнева Асият меня спасла, любое мамино наказание приму.
— Так значит, будешь сидеть дома, экзамены закончатся, результаты получишь и сразу в Москву поступать. Мне лишние пересуды по селу не нужны.
Я и так почти из дома не выходила теперь и вовсе, как узница в собственном доме. Мама меня до школы на экзамены провожала и встречала.
Хорошо телефон не запретила, ед
инственное мое общение с подружками. Мадине правду написала, что под домашним арестом я, заниматься с ней не смогу.
Алан
Иду к Аленке, сердце тарабанит в предвкушении. На миг замирает вместе со мной у ворот, решительно на ручку давлю, дверь толкаю, сил остановиться и еще раз обдумать — нет. Всю ночь сегодняшнюю не спал, в голове вертел предложения:
Будь моей женой — банально и избито, но по сути. Или просто: выходи за меня. Все слова не тем кажатся. Не достойными Аленки. Но выдумать оригинальнее что-нибудь не получается. Мозг забит и мысли вокруг одних фраз вертятся.
Отец наказ дал вчера, невесту милую сердцу в дом привести. Голову всю сломал, как это сделать. Не думал, что трудно так будет. Все ж просто должно быть.
Спросить: хочешь хозяйкой моей быть? Она ответить должна согласием.
Я к ней первым делом. Аленка должна моей стать. Чужой женой не представляю ее, только моей. Последние дни пообщаться хоть мельком даже возможности не было. Мать ее — цербер, сторожила везде, в школу на последние два экзамена провожала и забирала. Мою обязанность мужскую словно отобрала — беречь ее, мою Аленку.
Двор пустой, тихо, безлюдно. Как братья, сестры мои разъехались по разным селениям и городам в нашем тоже такое безвремение воцарилось. Лишь мелкий гравий под ногами шуршит да мать нет-нет во дворе что-то делать начнет. Где Аленкина мама? Занята чем?
— Хозяйка, выходи, — зову обитателей, себя проявляя.
Топот маленьких ножек слышен в недрах дома. Почему-то Аленкины босые ступни себе представляю, как суетливо ко входу бегут.
Дверь отворяется, а на пороге она стоит. В домашнем платье, босые пальчики из под длинного подола выглядывают. Улыбка невольно на губах появляется. Угадал, как чувствовал.
— Алан, что делаешь тут? — щеки ее неумолимо красивым румянцем наливаются.
— Привет, Аленка, с тобой поговорить хотел.
— Говори скорей, я слушаю, — торопит меня и по сторонам оглядывается.
Ищет кого? Переживает, нас вместе застанут? Так можно не бояться уже.
Отступать некуда, да не привык я. Раз решил — будь добр сделать. Нужно вслух произнести все, что в голове эту ночь вертелось.
— Аленка, выйдешь за меня? Хозяйкою моей будешь? — разом все выпаливаю и жду ответа ее, весь в слух превратившись.
Ее глаза двумя огромными горными озерами на меня воззряются.
— Ты с ума сошел? Я не могу, ты что?!
Не на такую реакцию я надеялся. Думал, с радостью предложение мое примет. Может на шею в порыве мне бросится. Но уж точно не на то, что посмотрит как на умалишенного.
— Почему не можешь, Аленка…? — …моя, хочется произнести вслух. Но не дает отказ ее, присвоить себе. Что тревожит ее, какая причина заставила отказаться?
Мелочь какая мешает, или скромность ее так проявляется? Ответить сразу не может.
— Давай, у матери твоей благословения спросим?
— Не смей даже! — снова оглядывается, глаза блестят, как две звездочки, слезами наполнены, скоро выльются.
— У меня поезд завтра, Алан, уезжаю я, — признается мне и взгляд опускает, ресницы дрожат, чувства ее сдерживая.
Хочу утешить ее. Причину спросить. Мне бы обнять ее, но Аленка за меня это делает, плечи свои обхватывает и сеживаеься.
— Куда уезжаешь? Надолго? — вместо этого сдержанно спрашиваю.
— В Москву, поступать, — тихо шепчет мне.
В груди все поднимается. Восстает против отъезда ее. Если поступит она, мы надолго тогда расстанемся, не увидимся скоро.
— Останься, зачем Москва тебе? В институт местный поступим, в городе жить вместе будем. За меня только выйди, — не прошу, умоляю уже. Голос охрип, произносить слова сопротивляется.
Не хочу отпускать ее, так привык к ее присутствию. Провожать, по дорогам одним ходить. Дикостью кажется, если исчезнет все это. Состояние такое, луну и звезды с неба сорвать хочется, ей на блюдечке преподнести, задержать, заманить подарками, сердце ее привязать к себе. Но не знаю, что предложить еще, чтобы согласие выпросить.
— Не могу я, — шепчет, головой мотая, — не могу Алан.
В ее сторону шаг делаю. Обнять успокоить хочется. Она взгляд поднимает, в нем вся боль ее чувствуется. Слезы в ясных глазах дрожат, вот-вот выплеснутся.
— Я к дяде твоему Арслану пойду…
— Нет, Аслан, не делай этого! Все равно откажусь я. Твоя мать никогда не примет меня! — мне выпаливает, голос звенит ее, словно выстрелы.
В ее лицо внимательно всматриваюсь. Отворачивается снова, глаза свои прячет.
— Почему решила так? Моя мать любую невестку примет, кого в дом приведу.
Что за глупость она говорит? Почему сомневается?
— Расскажи, что тревожит тебя?
Головой мотает.
— Я не выйду, не выйду за тебя, Вахабов! — эмоционально выкрикивает и в дом убегает. Слышу замка поворот. Запирается.
Оглушенный стою. Руки в кулаки схимаются. За ней последовать, дверь выломать? Еще больше уверится, в моем сумасшествии.
В ушах отказ ее звенит.
— Не выйду, не выйду!
Так противен ей? Как обманывался я. Чистым взором на меня смотрела, отвечала ласково. Ложь. Обман. Надумал себе, чего нет на свете.
Колечко нес ей, да так и забыл про него. В кармане болтается.
На пустыре за селом останавливаюсь. Пацаны зовут меня с поля футбольного. Не до игр, душе моей хочется выпорхнуть и свободу от тела бренного почувствовать. Ноги несут меня в горы, дальше ввысь, к месту с Русланом нами облюбованному. Косогор пуст. Бревно поваленное, вниз обрыв идет, словно скошенный. Тут порода рыхлая, сели и оползни часто рельеф под себя обтесывают.
Здесь зависнуть в безвремении гор хочется. На краю тлен бытия почувствовать. Ощутить песчинкой себя и ничтожным, по сравнению с создавшим шедевр, перед глазами раскинувшийся, и дух совершенством своим, захватывающий.
Остываю на ветру предгорном. Ее слова в голове стучать перестают. Мысль ровнее течет и в логические связки формируется.
Я впервые Алену такой видел. Непримиримой и испуганной. Это мое предложение так на нее повлияло? Слышал, что девушки очень эмоционально сватовство воспринимают, но так… До сих пор принять ее отказ не могу. Спустя несколько часов не отпускает меня.
Первым делом к дяде ее хотел направиться. С мужчинами ее рода это дело решить. Каким чудом свернул от его дома, не знаю.
Холод металла в кармане нащупываю, шел с желанием отдать колечко ее, но из памяти вылетело. Мог бы Арслану как доказательство предъявить ее согласия. Мог бы, но не захотел.
Но мысль такая проскользнула у меня, как услышал, что уехать хочет. Первой было — остановить любым способом.
Все воспряло в душе, восстало против, насильно замуж ее вести. Не овечка она на закланье, не могу опозорить ее и обесчестить. Насильно в дом свой привести. Не таким я семью свою видел. Все по доброй воле должно быть согласованно.
На следующий день Аленка уехала. Проводить ее хотел, на вокзал отвезти. Но матери помощь моя понадобилась, на рынок съездить за свежими продуктами, по дороге к сестре заехать, и ей ягод с нового урожая отсыпать. К вечеру домой вернулись.
Через несколько дней за ужином отец снова разговор заводит:
— Нашел жену себе? — спрашивает, а мне ответить ему нечего.
Моя избранница от ворот поворот дала, почти с порога. В Москву уехала. Вылетел из дома ее, как ошпаренный, так невыносимо мне стало в том дворе находиться.
Мать с ожиданием на меня смотрит. Любопытством и беспокойством ее глаза светятся.
"Твоя мать никогда не примет меня!" — как горько мне Аленка говорила. Я на мать по-новому смотрю. Почему Аленке она не нравится?
Все за столом моего ответа ждут. Отец своего взгляда сверлящего не опускает.
— Молчишь, язык прикусил? Тогда я свадьбу твою в свои руки беру. Матери твоей помощь нужна по хозяйству, не дело тебе по углам шоркаться, — замолкает на мгновение, раздумывая. — Порасспрашиваю, кто у нас в селе девушка справная. — на жену свою смотрит. Значит, с матерью сговорились.
Все серьезно. Не отступится он. Только с этих слов отца понимаю. Он не просто невестку себе спрашивал, настроен решительно меня женить. Мое желание здесь уже не требуется. Все за меня решено и обговорено будет.
Неизбежность свадьбы понимаю. И принять ее достойно собираюсь.
Все равно, кого мне невестой назначат. Не Аленка это будет и без разницы.
Так я думал, пока не узнал, кого в суженные мне выбрали.
___
Не моей женой должна стать Мадинка, не моя любовь она
Ты что дурак мне такое предлагать?! Не возьму я ее. Твоя законная. Небеса восстанут против меня, если ересь такую я приму. Нет, Алан, твоя жена твоя ответственность, береги ее как зеницу ока. Не сбережешь ее, с тебя я спрошу, знай это
Алан
Рус, брат, сам в мой дом невесту привел, никому из братьев это дело не доверив. Мазохист последний. Знаю я, чего ему стоило Мадину свою отдать. Вместе росли, вместе жениться должны были, на разных девушках, сестрах по крови, но так уж вышло. Обоим нам девчонки Ахметовы понравились. Для себя берегли, от внимания чужих парней защищали. Кто же знал, что сваты, в дом Арслана ушедшие, вернутся с законным согласием. Отец расстарался, невесту из приличной семьи выбрал, богобоязненную и кроткую, как ее родственники презентавали.
Выкуп за невесту отдан. Перед небесами законные мы. Все на свадьбе гуляющие, засвидетельствовали негласно союз наш.
Коробит меня от всего этого представления. Чужое взять ни желания, ни намерения. Вытерпеть свадьбу три дня, отгуляют ее и свалить.
За первую оплошность прогоню ее в отчий дом. Пусть Рус забирает счастье свое.
За ворота вылетаю, на танцы, игры смотреть нет сил. Люди празднику радуются, но повод для этого выдуманный. С десяток метров пролетаю, прежде, чем смутное видение меня останавливает, кажется, будто образ перед глазами мелькнул: светлые волосы, чистый взор, нежные черты. Оборачиваюсь резко, нет его. Улица людьми заполнена, взглядом по всем шарю. Померещилось? Уже кажется то, что на яву увидеть больше жизни хочется. Нет ее, все, уехала. Мать ее так и сказала: навсегда из села уехала. Жить и работать Аленка в столице останется. Чтоб не таскался в их дом больше, нашел себе местную. Я нашел себе по сердцу, да не взаимно.
Встряхиваюсь. На пустырь, за село моя дорога, зачастил я сюда. Место силы, горы здесь, своим спокойствием и незыблемостью заряжают. Стены домов не мешают обозреть великую мощь, покорить, обуздать, человеку непосильную.
Рус нашел меня, издали шаги его слышны, ветер доносит. Через бревно перешагивает, рядом со мной усаживается:
— Ну и чего сидишь тут?
Молчим. Отвечать не хочу. Знает же все, прекрасно понимает. Ну и к чему вопросы бессмысленные?
— Зря ты в мой дом ее привез, нужно было к своему заворачивать, — наконец высказываю то, что кипит во мне с самого утра.
Мог бы одним решением своим, разом все проблемы наши решить.
Рус мгновенно на ноги подлетает.
— Ты, …, думаешь, что говоришь?! Ты ее с позором смешать хочешь?! Не допущу этого! — на меня вызверяется. Принимаю злость его. Есть за что. Но, если в руках моих было бы, я в его дом невесту отвез.
Рус как раненый тигр в клетке мечется, на пятачке перед обрывом. Надо мной мельтешит, не выдерживаю, тоже на ноги вскакиваю.
— Дурак ты! — за метаниями его слежу взглядом. Хоть так расшевелить его. Смирился с решением старших. — Когда счастье на кону, можно и рискнуть здоровьем своим!
Рус передо мной вырастает как каменное изваяние, глаза блестят его, потусторонней тьмою.
— Ты с ума сошел?! Не возьму я! Не моя жена она. Иди к ней… долг свой выполни, — мне рукой за спину тычет, на дома, на село, где свадьба играет.
Окончательно меня выбешивает своим словами и покорностью барана жертвенного.
— Ты сказал мне однажды, что не отдашь никому ее, лучше вдовой возьмешь, чем другому оставишь.
Эти слова не забыл я, и не просто так вспоминаю. Говорю, открыто в глаза ему глядя:
— Забирай! Либо ее, либо жизнь мою!
Сердце колотится в предсмертном припадке, надрывается, миг угасания прочувствовать хочет. Знаю, час свой последний я подгоняю, своими словами, но не могу по другому.
Рус ко мне подлетает. За затылок схватив, лбами нас сталкивает. Пальцы его в шею впиваются, от напряжения дикого его потрясывает.
Терплю боль, что в затылке взрывается от хватки брата.
Мышцы все пружинами тугими скручивает, напрягаюсь. Реакцию свою спрятать не получается, она на отпор заточена. Руки в кулаки сжимаются. Усилием воли расслабляю. Не для этого здесь, не для драки. Мне делить с Русом нечего, что не мое отдам с радостью.
— Ты брат мне, родная кровь и ответственность, но не испытывай меня! Теперь и жена твоя моя родственница. Не возьму я твое, не совершу такой подлости. Не предлагай мне больше, — голос хрипнет его на последнем предложении, — ни того и ни второго.
Лишь на последнем слове затылок мой отпускает, с силой отталкивает от себя.
Шаг назад сделать приходится, чтобы на ногах устоять.
К простору Кавказа отворачивается. Макушки гор, закатным солнцем окрашиваются. День закончился, сумрак ночи скроет все злодеяния.
Стоим застыв, наблюдая, насколько быстро горные пики в тень погружаются.
Словно под конвоем домой возвращаюсь. Рус позади идет, не подгоняет. Я в воротах останавливаюсь, как вкопанный. Не не музыка и танцы меня тормозят, а девушка в круге танцующих.
Как лебедушка плывет, голову склонив, подбородок поднимает и гордою орлицей взмывает в ясном небе, глаза ее скрыты от взоров людских, в пол устремлены чистотой своей и ясностью.
Грудь полосует, острой болью сердце царапает. Не мерещилось мне, ее значит видел. Образ впитываю, нежный, запретный, на сетчатке клеймом хочу выбить. Чтобы помнить.
Круг завершив, за ворота выскакивает. Облако светлых волос за собой унося.
Брат Хамзат за ней порывается.
На пути встаю у него, и Рус к плечу со мною рядом. Проход к воротам ему преграждаем, переглядываемся. В его глазах я вижу солидарность. На моей стороне он, но… отойдет в сторону.
Я сижу опустошенная, мысли бродят в голове спутанные.
Мама надо мной гудит злым ульем пчелиным:
— Зачем приехала на эту свадьбу? Отослала тебя учится от греха подальше. Мало тебе было разговоров? Его мать мало нам крови выпила? Хочешь, чтобы разговоры пошли? Думаешь остановятся? Пока не сгубят тебя не успокоятся!
Глухой болью в груди слова мамы отзываются. Не нужна я никому, зачем она переживает? Говорить не хочу, смотреть на мир этот тоже. Коленки к себе на стул подтягиваю и руками обхватываю. Так сидеть хочу, закуклиться и забыть весь кошмар этого дня.
Глаза прикрываю, маму слушая.
— Первым же рейсом отсюда уедешь! Ближайший найду хоть через Махачкалу, хоть через Сочи уедешь! И не смей возвращаться больше! Слышишь меня? Не возвращайся! Я для тебя же стараюсь, для благополучия твоего. Ноги твоей в селе, чтобы не было, не дай бог что, дядя тебе не поможет, он о благополучии своей дочери думать будет.
Прямо не говорит она, что ненужными мы для семьи Ахметовых стали, нас и при жизни отца едва терпели, мы с мамой всегда были теми о ком нельзя распространяться, отростком семьи которым не хвастаются.
После смерти отца вовсе о нас забыли, братишка единственный кого жалуют, если б не мать давно к себе забрали его, а нас так и оставили "позором" семьи, о котором забыть стараются. Мадинка единственная со мной дружбу поддерживала и ее развела судьба нас по разным дорогам.
Так горько на душе становится, так тяжело, вздох сделать с трудом получается, тугой комок в горле засел и дышать в полную грудь мешает.
Мама кружит по кухне, могу понять, неспокойно ей. Всю жизнь за наше благополучие с братом печется. Но не могу принять слова ее. Как же хочется упасть в забвение, но голова болит от слез выплаканных. Лишь домой добежав, отпустила свою боль, все слезы разом из меня выплеснулись. Мама испугалась страшно за меня, думала надругался кто, все выспрашивала, кто обидел меня? А узнав, что на свадьбе была, начала ругать на чем свет стоит.
Но ни завтра, ни послезавтра билетов на поезд не находится. Я в своем доме снова, как пленница. Мама меня не выпускает. По селу свадьба играет, а мне на улицу дорога заказана.
На третий день получаю смс от Мадинки: "прости".
Одно слово простое, а как режет оно своим смыслом. Я проснулась только, с кровати еще не встала, меня к постели прибивает, словно силы все из меня выкачали. Лежу и слезы сами собой катятся, на подушку, в мягкую ткань впитываются.
Я знаю, что это значит — у них все было.
Помоги, Всевышний, мне и сестренке, дай силы это пережить, а лучше забвение, не знать бы мне вовсе ни Ахметовых, ни Вахабовых. Жить дальше в городе, вдали от родственников.
Сколько времени проходит, не знаю. Силы нахожу только, чтобы в кровати сесть. Так и сижу с телефоном в руках уставившись в пространство невидящим взором.
Посреди груди режущей болью отдается, вздохнуть бы, да и это тяжело сделать.
Дышу ли вообще не понимаю.
В себя прихожу от хлопка дверью громкого. От испуга телефон из рук выскакивает и по полу прокатывается. Мама зовет. Ленка! Дома ты?
Спустя минуту в комнату заходит и состояние мое замечает. На телефон смотрит на полу валяющийся.
Подбирает его и меня начинает отчитывать.
— Ты из-за него слезы пускаешь? Вытри немедленно!
Слушаюсь, быстро соленую влагу смахиваю. Мама как никогда строга и опять сердится.
— Снова ревешь? Ты мне брось из-за пацана сопли распускать!
От этих слов боль в груди новым цветом распускается. Слезы сдержать уже не могу, они новую силу словно получают, моей болью питаются. В ладонях лицо прячу, перед матерью стыдно, но ничего поделать не могу с собой.
Мамины объятия теплые чувствую. Голос ее над головой раздается:
— Ты его любишь?
На маму свой взор устремляю, ответа моего ждет, ни осуждения ни предубеждения в ее глазах не вижу я, лишь настороженность.
Тихонько киваю.
Губы ее поджимаются в сухом недовольстве.
— Ну дурында же ты у меня. Нашла в кого влюбиться!
Ее ругань по сердцу рваной болью полощет, так невыносимо, что согнуться хочется, спрятать сердце свое больное, кровоточащее. Слезы сами из глаз вытекают, честное слово, я им не приказываю, удержать их нет сил. Тихо реву, своей болью захлебываясь, губы покусываю.
Мама крепче к своей груди притягивает, так сильно, что в шею ей утыкаюсь, маминым теплом, едва уловимым запахом молока навевает, притихаю. В ответ ее обнимаю. И боль моя ненадолго прячется, в заботе, в отзывчивости человеческой.
— Да что ж ты, кулема, нашла из-за кого плакать? Будут в твоей жизни еще много поклонников, парни толпой за тобой будут ухлестывать, пожелаешь и штабелями начнут сами складываться.
Мама нашептывает мне, а от слов ее, и плакать сильнее хочется и смеяться. Не будет в моей жизни любви такой больше, не будет. Это я твердо понимаю. Сколько бы ни было парней штабелями укладывающихся, стороной пройду, не любо мне, не интересно.
Мамины руки утешают, в уюте ее успокаивает. Может и пройдет все когда нибудь, да дожить бы до этого.
— Так значит, первым же рейсом отправляешься, билеты на самолет найду, чего бы мне не стоило.
Десять лет спустя
К маме за завтраком присоединяюсь. Братишка в телефоне зависает. Снова на ходу все учит, статью открыл и читает.
— Лен, когда ты меня со своим женихом познакомишь?
Мама заводит шарманку. Уже несколько месяцев мой день начинается с этого вопроса. Завуалированного требования с будущим зятем познакомить. Подозреваю, она думает, если утром мне не напомнит, то я забуду. Если честно я так и делаю, забываю, что было утром, все равно желание ее несбыточно.
С чего-то вдруг ей в голову втемяшилось замуж меня выдать. Сегодня не успела сбежать пораньше и избежать ее вопроса.
Наливаю себе горячего кофе и за стол присаживаюсь.
— Мам, ну не начинай, — пытаюсь ее урезонить.
— Не уж то на работе у тебя нет никого подходящего? У вас же врачей мужчин достаточно. Я может хочу внука поняньчить пока жива еще.
В голове всех перебираю, в очередной раз. Есть врачи, но никого нового и подходящего не появилось.
А старых я всех наперечет знаю, по повадкам и манерам не отличаются.
Как увижу, флиртует со всеми медсестрами подряд, так отвращает от него, вовсе и не мужчиной становится в моих глазах. Доктор, бесполое существо, которому можно болячки все свои доверить, а сердце нет.
Как к себе ближе подпустить вообще не понимаю, стопор срабатывает и не могу я, просто не могу мужчине позволить до себя дотронутся. Я и к врачам хожу только женщинам, не могу я мужчине доверится.
Тихо отмалчиваюсь, кашу поглощая. Если не говорить ей об отсутствии ухажеров, разговор дальше не продолжится.
Как говорит моя подруга, всех нормальных мужиков еще щенками разобрали. Это в возрасте моего братца, который только в вуз поступил и первую сессию отучивается. А я в это время учебой и подработкой после занятий была занята. Не до флирта и новых знакомств. Все силы на сдачу первой сессии и зарабатывания на жизнь уходили.
Данька спешно вскакивает с нами прощается.
— Все я ушел! — за ним дверь входная хлопает.
Не любит он эти разговоры слушать. Они с мамой через пол года в Москву ко мне перебрались, квартирку на окраине сняли, сначала однушку, но зато без десятка таджиков в соседстве.
Зато сейчас у нас целая двушка. В самой большой комнате мы с мамой живем, а в той, что поменьше — Данька. Он первую зиму всю мерз, никак привыкнуть не мог к суровости и многоснежности. Мы с мамой его шапки носить приучали. Я тоже никак не могла привыкнуть к многослойности и очень толстым курткам, перчаткам и бесконечным сугробам, которые даже в марте не прекращались и вечно хмурому небу, что мельком и перебежками только видеть удавалось.
На часы смотрю, спешно вскакиваю.
— Мам, я тоже опаздываю!
Кашу недоеденной оставляю, как Данька.
До завтра время себе выкрадываю, передышку от этого разговора. Плащ натягиваю, сапожки, и сумочку на руку. Чуть пораньше в больницу приеду, зайду к Санычу, попрошу, чтобы побольше ночных дежурств мне поставил в этом месяце. Возвращаться с ночной и времени будет оставаться только для сна. Знаю, что уход от проблемы ее не решает, но с моей матерью по другому невозможно. Она плешь мне проест, но своего добьется.
Мимо поста пролетаю, переодеться и к главному зайти, если на месте.
Медсестры у стола притулились. Краем уха разговор улавливаю:
— Видела хирургам нашего нового? Говорят вдовец он, — доверительно вполголоса сообщает Милочка.
— Пфф, слушай больше. Не женат он! На пальце обручалки нет! — уверяет Нина.
Снова эти две о мужчинах разговаривают не стесняясь. Как будто тем для обсуждений больше никаких нет. И не надоедает им об одном и том же. Целыми днями могу болтать.
В ординаторской пусто. Я ненадолго выдыхаю, чайник включаю, хоть чаю попью в это утро. Кофе так и остался дома нетронутый. Жаль, мама вкусный кофе готовит. За кружкой ароматного чая, прокручиваю в голове, что у главного буду просить, на дежурства ночные напрашиваться.
К кабинету главврача направляюсь. Стучусь коротко, слышу приглашение входить и сразу на ручку нажимаю, дверь тихонечко открывая. В кабинете уже стоит один посетитель — высокий мужчина ко мне спиной с широким разворотом плеч.
— А вот и наш молодой специалист, как раз… — сообщает Семен Александрович, любовно называемый коллективом Саныч, по совместительству главврач нашего больничного комплекса.
Мужчина в костюме ко мне поворачивается. Я встречаюсь с полными черноты взглядом.
И медленно падаю. Мне кажется время останавливается и я срываюсь в бездну.
Темно карие, такие глубокие пропасти меня рассматривают, между бровями выраженная складка пролегает. Черты лица за годы изменились, приобрели мужественную жесткость, скулы немного заострились и губы на моих глазах вытягиваются в упрямую линию.
Господи, разве его глаза были такими темными, когда видела их в последний раз?
Один взмах ресниц и он отворачивается к Санычу.
Мое сердце замирает, вместе с дыханием. Не ожидала увидеть лицо, до боли знакомое. Легкие начинают гореть от недостатка воздуха, но выдохнуть не получается.
Спину мужскую изучаю, мечтаю еще раз увидеть его глаза, чтобы увериться, мне же не померещилось?
— Знакомьтесь, Елена Ильясовна. Наш незаменимый анестезиолог-реаниматолог.
Взглядами снова встречаемся.
Мне не померещилось это он. Как возможно не узнать человека после стольких лет учебы и жизни в одном селе? Каждая черточка на лице в памяти моей запечатлелась и отпечаталась на годы долгие.
Вахабов, бывшая моя любовь и одноклассник. Парень, который позвал меня замуж, а я отказала.
Главврач еще говорит что-то, расхваливает, но я лишь отдельные фразы улавливаю, мои глаза прилипают к мужчине. Не верят, что правда это он передо мной стоит.
В себя прихожу. Боже, я взглядом прикипаю и пялюсь на него совсем не стыдясь!
— Ой, простите, вы заняты, я позже зайду, — оправдываюсь перед Санычем и сбегаю.
Не могу я видеть его, разом все чувства меня накрывают, противоречивые и такие обжигающие. В последний раз видела его на свадьбе сестренки и зарубцевавшиеся раны в моей груди набухают, заново воспаляясь.
За дверью перевожу дыхание, за ручку держусь, боюсь отпущу и осяду прям здесь. Глубокими глотками воздуха легкие наполняю. Теперь они горят от перенасыщения и голова начинает кружиться от гипервентиляции.
Ручка дергается, под моими пальцами, он выходит!
Отпрыгиваю и быстрым шагом по коридору несусь. Скорее уйти отсюда надо — набатом в моей голове стучит.
— Лена! — слышу оклик позади. А затем спокойное, — Елена Ильясовна.
Я останавливаюсь, лицом к нему медленно поворачиваюсь, глупо бежать, теперь уж не скрыться.
Широкими шагами нагоняет, замирает передо мной, еще что-то сказать хочет, в глаза мои всматривается. Не могу отпустить его темные бездны, каждую черточку, движение век, напряжение скул ловлю.
Боже, боже, как не упасть в обморок от переполняющих меня эмоций?!
Я должна отвести взгляд, но не могу, впитываю, впитываю его изменившийся образ, как чахнущее дерево, месяцами высыхающее и вдруг дотянувшееся до источника единственным корешком.
Алан
Недели как не прошло с переезда из Воронежа. Столица намного просторнее и возможностей куда больше. Тех возможностей, что не хватало мне в другом городе. Здесь сосредоточен весь свет медицины и Ясмине моей должны помочь.
Вчера собеседование прошло чисто формальное. Сегодня первый рабочий день и знакомство с коллективом должно состояться. Направляюсь в больничный комплекс по рекомендации главного нашей Воронежской, где проработал три года. Они с Семеном Александровичем еще с универа товарищи. Проскочил по блату, можно сказать.
Главврач приветствует тепло. Мужчина со все еще крепким рукопожатием, хоть и седины давно покрыли его голову.
Он отпускать меня не хочет, расспрашивает про друга закадычного. Я же только про его достижения в сфере медицины могу рассказать, в личную жизнь не лезу.
— А вот и наш молодой специалист, как раз… — Семен Александрович указывает на вошедшего.
Оборачиваюсь на мгновение, приветствовать кивком и отвернуться и запоздало понимаю, что знакомое до боли видение меня преследует.
Овал лица, силуэт под белым халатом, словно не изменился, остался, как в моей памяти. Я оборачиваюсь снова. Челюсть сжимается. Она стоит в дверях, зайти не решается и явно тоже ошарашена.
— Знакомьтесь, Елена Ильясовна. Наш незаменимый анестезиолог-реаниматолог. Единственный и незаменимый, я бы сказал. Пока одна на все отделения. Но опыт уже достаточный для ассистирования операций.
— Ой, простите, вы заняты, я позже зайду, — лепечет, за дверь выскакивая.
— Беда какая-то с этими специалистами случается, одна срочно на сохранение легла, другая ногу сломала, на лыжах катаясь.
— Может стоит набирать специалистов из сильного пола? — замечаю отстраненно, но мысли мои уже не здесь, они улетают в коридор вместе с миражом, залетевшим на несколько секунд в кабинет.
— Рад бы, да не выдают, все зелень молодая, поросль, все без опыта, а к тебе на операции все же хотелось бы опытного реаниматолога ставить.
— Простите, мне выйти на минуту надо, — нелепо оправдываюсь вылетая вслед.
Сердце в груди учащенно бьется. За ней летит. Не ожидал я увидеть.
— Лена! — черт, люди вокруг оборачиваются, а она нет, спина ее впереди маячит, — Елена Ильясовна.
Нагоняю ее, все же оборачивается. В глаза мои смотрит и губу нижнюю закусывает. Отдает ли отчет себе в действии таком бесхитростном, но столько вннимания моего на себя оттягивающем? Отрываю взгляд от действа соблазняющего, поднимаю выше.
Смотрю в ее глаза и тону в воспоминаниях, как в первый раз увидел девочку с необычным цветом глаз, молодой зелени, а порой серыми, как хмурое небо, но чаще прозрачными, как чистый горный родник, с тех пор не мог оторваться от них, поглядывал украдкой, пытался угадать ее настроение по цвету глаз. Так понял я, что зеленый самый редкий, серый о грусти предвещающий.
Зеленый сейчас ее радужки наполняет.
Старался впитать насытиться странной притягательностью, со временем привык, не насытился, просто привык украдкой на нее смотреть. Не зря цвет колдовским называют, ведьмам да колдунам приписывают. Не оставляет в покое он, в сердце душу западает и въедается навсегда.
Поборол же, после отказа ее, вытравил из воспоминаний, но стоило ее снова увидеть и сердце заныло жгучей тоской. Как ломало меня, как душу наизнанку выворачивало, когда не принимало отказ ее, что жениться на другой придется.
Ни жена молодая, ни дети не смогли вытравить ее из сердца из души из памяти.
“Елена Ильясовна” мне остается ее называть. Никакое другое имя ей больше не подходит. Мне показалось, что не изменилась она. Взгляд колдовских глаз твердостью и решительностью светятся.
— Алан…
— Лена, как ты…?
Начинаем одновременно и осекаемся. Еще пару мгновений молчим, я жду, что она продолжит.
— Как ты здесь оказалась? — начинаю пераым.
— Я работаю в этой больнице, — смотрит на меня с укором.
Действительно, дурацкий вопрос, но ничего вразумительного на ум не приходит. Мне хочется расспросить у нее все, узнать как она жила, чем дышала, но знаю, не имею право.
Черт, на душе скребет голодными кошками. Нам вместе работать нужно будет. А между нами стоит прошлое.
— Ну что, знакомитесь? — Семен Александрович на меня внимательно смотрит. Он вышел из кабинета и к нам подошел, пока я ловил оттенки ее эмоций. — Елена Ильясовна наш анестезиолог-реаниматолог на данный момент твой близкий и закадычный товарищ по операциям. Надеюсь, найдете общий язык и проблем не возникнет. — взгляд его становится давящим. Это намек или лучше сказать прямое пожелание.
— Вы знакомы? Вы вроде бы земляки?
Главный смотрит на нас изучающе. Понятно, что конфликтов за операционным столом не должно возникать. Это не место для эмоций, здесь главное холодный расчет и четкая выверенность действий.
Никто мы друг другу. Тоненькая нить воспоминаний нас связывает, настолько тонкая, что за десять лет невидимой стала.
— Мы знакомы, — отвечаю за нас.
— Не родственники случаем?
— Нет, — смотрю на Лену, изучая реакцию. Ее зрачки расширяются. Я вижу мириады вопросов в них отражающиеся.
— Вот и прекрасно, вам проще будет сработаться, — удовлетворенно высказывается главный.
— Я могу идти? — спрашивает Лена.
— Идите, Елена Ильясовна.
Пойдем, я отделение тебе покажу. — ко мне обращается. — С остальными сотрудниками познакомлю. Твой кабинет, подстроишь под себя.
Мы проходим в отделение хирургии, Семен проводит обстоятельную экскурсию, представляя меня, как нового зав отделения.
Чем больше времени проходит с момента нашей встречи, тем больше уверяюсь, что работать нам с Леной не получится. Слишком многое нас разделяет и связывает одновременно.
— Ты видела? А? Видела? Такой хиру-ург в отделении, закачаешься! — пристраивается боком к моему столу и трагично вздыхает терапевт Евгения Захаровна. Мы часто с ней по утрам чаевничаем, до начала рабочего дня.
Невозмутимо продолжаю бумажки заполнять. Понятно о ком она рассказывает. Хирург новый только один. И уже взбаламутил не только свое отделение, но и практически всю больницу. Главная тема и все разговоры о нем. На посту сестринском не перестают кучковаться. Только и слышно Вахабов, Вахабов. Лишь при виде Саныча разбегаются.
— А фамилия то какая — Вах-ах! Ах-ах! Абов! — картинно обмахивается, изображая молоденьких медсестер.
На смех пробирает от ужимок, ей не свойственных. Не выдерживаю, прыскаю, отрывая от своей писанины. Настолько театрально коллега это делает. Умеет же Женя обстебать самую простую тему.
— Ты что-то имеешь против нового зав. хирургии? — не пряча улыбки спрашиваю.
— Да задолбали уже, в стационаре уколы больным ставить некому, гудят как мухи безостановочно и никто не работает!
Но все это представление Женя устраивает не от веселья. Работать в самом деле невозможно. И не думать о Вахабове тоже нереально, когда только ленивый о новом хирурге не рассказывает.
— Погудят и успокоятся, — уговариваю ее.
— Сдается мне это надолго. Нет, ты видела, такой молодой всего двадцать восемь, только устроился, а уже зав. отделения хирургии поставили? По блату, тебе говорю. Кто бы нас так продвинул?
Она отходит, чайник включить. А я снова за свои бумаги принимаюсь.
— И уже вдовец с двумя детьми, представляешь?
Хлещет меня этой новостью. Застываю, не донеся ручку до бумаги. Не может быть! До меня эта информация дошла бы! Не может Мадина умереть, погибнуть! Не может!
— Представляю, — отстраненно замечаю, а сама к телефону тянусь, номер подруги ищу в списке контактов. Она в селе осталась и за односельчанина вышла, в курсе кто и что происходит в родных краях.
Мне часто приходится по работе сталкиваться со смертью. И я то уж знаю, что ангел смерти не щадит никого, ни стара ни млада, но поверить, что Мадинку, не могу.
— Что случилось? Ты побледнела вся, — обеспокоенно спрашивает подруга. — Придет день, и на нашей улице рассыпется фургон с предложениями стать зав. отделениями.
— Женя, прекрати пожалуйста! — умоляю ее.
— Ты это насчет Вахабова? Прости. Не думала, что тебя заденет так, — подходит и в лицо мое заглядывает.
— Откуда ты знаешь… — голос проседает, не давая следующие слова выговорить, из горла вырывается сиплый шепот умирающего, которого я сама пугаюсь. — … что он вдовец?
— В отделении болтают. Это данные не подтвержденные, я в паспорт его не заглядывала! — горячо заверяет, надежду мне давая.
Сходу не могу найти номер Миланы, пальцы подрагивают, бегунок проскальзывает вверх-вниз, а нужный контакт так не отыскивается.
Я виновата, я! Не захотела с Мадиной общаться, не могла и не знала, как нам разговаривать дальше. После переезда, номер Московский купила, а старая симка затерялась со временем.
Горько на душе становится. Я предпочла закрыть глаза, сделать вид, что на той свадьбе меня не было. Забыть все, как страшный сон. Боже, как я ошибалась, спустя столько лет я это понимаю. Время прошло, а я так с Мадиной и не поговорила. Ей тоже была нужна поддержка тогда, сострадание, а я вероломно бросила ее. Кто я после этого такая?
На экран падает одинокая капля, тут же скатываясь потеком. Я смотрю на нее и понимаю, что заслужила все угрызения совести, раньше нужно было думать, а не прятать голову в песок. Я упустила, столько лет упустила. Все исправить можно, все, пока человек жив. Но если мертв уже, то поздно.
— Ты чего это, мать? За должность переживаешь или за мужика?
Взгляд поднимаю, встречаясь с обеспокоенным.
— Его жена, сестрой мне была, — мне остро необходимо выговориться, пусть она меня осудит, скажет, какая же я, на самом деле, последняя тварь. Сестру свою бросила в самый трудный момент. Как она жила, я даже не интересовалась! Мне плохо так было тогда. В своем горе варилась я, забыв о других и пытаясь выжить. Слова в горле застревает, спазм гортань душит, так плохо мне снова все вспоминать и вину свою чувствовать.
— Вы что знакомы? В смысле он зять что ли твой? Афигеть! — Женя рядом со мной на стул падает. — Блин, прости! Я же не знала. А я тут со своими претензиями…
Чувствую как за плечи меня приобнимает. По щекам горячие слезы текут. Не смогу и не сумею остановить их, они боль с собою мою несут.
— Блин, пипец, короче… — говорит в растерянности. — Сейчас успокоительного найду, подожди секунду. Блин, тебе нельзя расклеиваться! Ты незаменимая наша, как пациенты без тебя операцию вынесут?
Руки трясутся и телефон в моих пальцах. Я все же нахожу контакт Миланы, совсем забыла, что она у меня под фамилией записана. Вызов проходит один и следующий без ответа. Телефон дальше по столу отбрасываю. Бесполезная штуковина, когда нужно толку от нее нет! Маме позвонить не вариант. Она не захочет о событиях в селе разговаривать.
Когда Женя возвращается, я тихо в окно смотрю, опустошение пришло вместе с окончанием слез и я тупо сижу в прострации.
Сестру я оплакала сегодня.
Сегодня предстоит встреча в операционной, а я совсем не чувствую себя готовой к ней. Виной тому и слухи бродящие по больнице.
После укола успокоительного, любезно отжатого у медсестер Женькой, как удав ползу к своей цели. Работать кроме меня все равно некому. Разве только отменить все плановые операции. Саныч выписывал мне подмогу, но пока не дошел никого.
— Добрый день, Елена Ильясовна, — здоровается сухо голос отстраненный.
А мне слух режет это обращение. Куда делась та Аленка?
Сама ответить могу. Все, нет больше ее. Умерла десять лет назад. Осталась лишь Елена Ильясовна. Но даже это я отмечаю безучастно.
— Добрый, — киваю. Наше знакомство длиною в несколько лет, намного короче, чем прошло с нашей последней встречи.
Снова сердечко подскакивает, что ж оно как трепетная лань, ни успокоительным не заглушается, ни временем. Вчерашняя встреча все мои чувства со дна всколыхнула, мутью подняла в душе моей. Вредны мне встречи с ним, нужно пореже пересекаться. Но как? Задачка это трудновыполнимая, учитывая все обстоятельства.
И снова практикую дыхательную гимнастику, успокаивая расшалившееся сердце.
Совсем не это должно меня беспокоить. Мадина, нежная и всегда веселая моя сестричка. Как грызет меня совесть за бездействие. Многое можно было тогда предотвратить, исправить, постараться достучаться до сердца дяди. Не пропала же в нем человечность.
Вчера я забыла, для чего к Санычу приходила с просьбой, стоило один взгляд на него бросить. Неожиданная встреча молнией продрала мое не зажившее, вскрыв старые, воспаленные воспоминания, которые прятала, забывала, выкидывала из памяти. Где мой самоконтроль? Я приказала себе забыть его, сквозь боль и слезы, непослушные память и сердце, не желающие оставлять воспоминания, я старалась в забвение упасть и больше не существовать.
Но разве можно подготовится к встрече, которую совсем не ждешь? Она расшатала мое годами отточенное равновесие. Растерялась у главного, как тряпка, лишь увидев глаза невыносимо знакомые.
Мямлила что-то, лепетала. Вот же дура. Вдохнула-выдохнула и вперед к пациентам, на сегодня две операции назначены. Боже, дай сил на работу с Вахабовым!
Треморит внутри. Страх подспудный не оправдать доверие. Как на первой операции, когда еще интерном была. Волнение жуткое, сделать что-нибудь не правильно.
Так не пойдет. Нельзя в таком состоянии в операционную входить. Нужны четкость мысли и ясный рассудок, отработанные, выверенные движения. Трясущимся рукам там не место, иглой не туда попадешь, не ту дозировку вкатишь и все прощай карьера. Женька явно с оной пожадничала, успокоительное только на время помогало.
Тогда прибегаю к способу, который мне всегда помогает. Минутка на медитацию у меня есть. Для этого не нужно специальное помещение и абсолютная тишина. Глаза закрываю, глубокий вдох, медленный выдох, чувство в себе ищу, спокойствия и умиротворения — мой дзен. Я его отлично помню, моя точка опоры, нахожу его в себе, вот он, попался. Плаваю несколько долгих мгновений в нем, насыщаясь и успокаиваясь, словно твердость во мне появляется и уверенность — я все смогу. Глаза открываю уже в нем, моем спокойствии.
Вдох-выдох. Соберись! — приказываю себе.
Это не первая операция, в которой я ассистирую.
Он такой же человек, как пациент на столе, как любой другой врач в этой больнице, как человек на этой планете.
Я делала это сотни раз, а теперь с успокоительным в крови должна отработать, как по часам. Дыхательная практика и самовнушение помогают.
Концентрация на больном, а не на Вахабове. Пациент мужчина тридцать восемь лет, регионарная анестезия, плановая операция. Изучаю информацию о предстоящем оперативном вмешательстве. Иду знакомиться с пациентом.
После завершения операции пациент в норме, едет в палату на восстановление, а я в ординаторскую, мне тоже нужно восстановится. Расслабить хоть на мгновение натянутые нервы. Несмотря на внушение я ощущала присутствие Алана всей кожей и не могла отвязаться от чувства, что он постоянно на меня смотрит, хотя он полностью был занят операцией.
Стою с чашкой чая у окна, грею замерзшие руки о стенки. Осень вовсю разгулялась, метет опавшие листья по дороге и гонит прохожих поскорее спрятаться под крышами в тепле домов. Прислоняюсь коленками к батарее, и меня морозит, хочется тепла и душевного покоя. Не могу я забыть, чувствую его на расстоянии. Знаю, что ходит со мной по одним коридорам и это вновь выбивает меня в воспоминания, которые так милостиво приходят ко мне у этого окна. Так тоскливо становится. Я десять лет не была в родном крае. Почти забыла, какая тихая там бывает осень, спокойная и теплая, туманная по утрам и распогодившаяся к обеду, пригревающая ласковым, приветливым солнцем, когда можно скинуть надоедливую куртку и побегать немного в одной футболке.
Дверь за спиной хлопает, вырывая из воспоминаний и я слышу возмущенный мужской голос:
— Ну и где справедливость, Лен?
— Ну и где справедливость, Лен?
Кто бы мне самой ответил на этот вопрос? Считаю этот вопрос риторическим и не отвечаю.
— Приходит молодой, едва набравший опыта юнец. И сразу его зав. отделения!
Сегодня явно мой день. Все несут ко мне свои переживания по поводу Вахабова. И рассказывают, рассказывают, какой он милашка, душка, но в то же время суровый и малообщительный, но все равно душка. И вот, пожалуйста, слишком молодой Зав!
Словно приемник собираю и накапливаю информацию о нем. Я уже переполнена ею!
А я не могу никому рассказать свою боль! В себе храню ее, страшно выпустить, поведать даже Жене. Она поймет, но тогда, боюсь, меня сорвет еще больше, чем после трагических известий о Мадине. Просто держу все в себе.
— А я, бл., десять лет положил на эту больницу и не достоин зав? — продолжает возмущаться наш хирург-травматолог, усаживается на подоконник, достает сигарету из пачки и начинает перекатывать ее в пальцах.
— Антон, здесь не курят, — напоминаю ему.
— Да, чтоб…! Лен, мне нужно как-то расслабиться! Это полный …дец! — он открывает окно и все же прикуривает, — Вот так работаешь, работаешь… — досадует покачивая головой.
Отхожу от него подальше к столу, не хочу провонять едким дымом. Не люблю курящих людей. Отчасти из-за этого в свое время с Антоном у нас ничего не вышло. Когда я только устроилась в этот комплекс три года назад, он обратил на меня внимание, стал знаки внимания проявлять: коробки конфет, приглашение в кафе посидеть после работы. Но эта вредная привычка, ее я не смогла стерпеть. Предложила не усложнять наши отношения романтикой и сближением, остаться просто коллегами, друзьями. Я очень долго сомневалась, металась, чтобы принять это решение. По сути, он первый по-настоящему серьезный, взрослый мужчина с кем я решилась сблизится и он делал шаги навстречу.
Позже я узнала от коллег, что он ко всем новеньким так подкатывает и стремиться "опылить" все цветочки в округе. После этого меня как отрезало, я забыла о своих метаниях и начала просто работать. Хорошие знакомые, коллеги, но не более того.
Вскоре я стала замечать такое же отношение и за другими коллегами мужчинами. Им словно бы без разницы с кем. Флирт — как кредо жизни, без которого нельзя ни существовать, ни работать. Пошлые шуточки на профессиональные темы. Во время учебы я думала только студенты этим грешат. Оказывается, студенты вырастают, становятся врачами, а шуточки остаются с ними.
Антон тушит бычок о карниз и щелчком отправляет его в полет, закрывает окно и подходит ко мне вплотную.
— Лен, вот ты умная женщина, скажи, чем я плох? Разве я не достоин? — смотрит на меня, словно от одного моего слова изменится его судьба.
Вопрос на засыпку. Этого еще не хватало, тешить мужское эго заверениями, что не так уж он плох.
— Антон, если Саныч выбрал его, значит он вытянет эту должность.
— И ты туда же! Да откуда у него опыт? Это место должен занимать более заслуживающий, у кого за плечами десять лет стажа! — он тычет себя в грудь и глаза его сверкают негодованием. Он мне пытается доказать то, что по сути должен отнести Санычу.
Дверь открывается, спасая меня от дальнейших рассуждений.
На пороге застывает тот, кого мы только что обсуждали.
Темный взгляд безошибочно находит меня и фиксируется. Несколько долгих мгновений, растянувшихся на вечность, мы всматриваемся в глаза друг друга.
— Лена... — порывистый шаг навстречу, невысказанный вопрос, застрявший между нами, замечает мужчину, стоящего рядом, — … Ильясовна. — в его взгляде мелькает разочарование, переводит взгляд на него. — Антон Вениаминович, ищу вас, нужно обсудить один момент будущей операции, жду в своем кабинете.
Смотрит на меня прожигая своим жгучими, черными провалами, словно застал на месте преступления. Я всего лишь с коллегой беседую. Да, мы стоим очень близко. Но Антону сложно объяснить про личные границы.
Улавливаю во взгляде Вахабова осуждение. Ну и пусть, ну и пусть, ну и пусть! Не прячу свой взгляд, встречаю его с уверенностью. Пусть подумает обо мне плохо, пусть думает, что я падшая, вот так запросто могу стоять с посторонним мужчиной и разговаривать.
Пусть больше не посмотрит, не взглянет в мою сторону, отвернется навечно.
Как работать мне после этого с ним? Как же сложно все, невыносимо!
Перевестись в другую больницу, дождаться замены и уволится?
Но бежать — не вариант.
Я смогу успокоиться, смогу ведь? Нужно просто время, отработать привычку. Я адаптируюсь и успокоюсь, перестану так остро реагировать.
Дверь хлопает, отсекая его взгляд, в котором столько всего намешано.
— Вот так, Лен, меня ставят ассистировать неопытному юнцу! Новичку все плюшки и лавры, а мне?
Антон не дожидается моего ответа. Выходит из ординаторской.
Бич современных мужчин. Они не знают меры и погружаются в свои пороки забывая жен и детей, а многие даже не думают остепеняться. И как, мама, прикажешь мне выбирать? Мне просто некого взять в спутники жизни, некому довериться и вверить себя и ребенка. Я не чувствую ни опоры, ни защиты от таких мужчин.
Возможно, просто не пришел мой час и на моем пути встретится тот самый, просто он ходит по другим дорожкам. И это явно не Вахабов. Наши дороги давно разошлись и волею судьбы соединились вновь, но он точно не герой моего романа.
К вечеру я полна решимости как-нибудь свою проблему разрулить, иду к главному. Поговорю с Санычем, как и хотела. Может вместе нам удастся найти подходящее для всех решение.
Сегодня я уже совсем не уверена в своем намерении больше проводить времени на работе. Нужно ли говорить, что виной тому один темноглазый мужчина.
У него двое детей в анамнезе и по слухам вдовство.
А еще он отличный хирург, и должность совсем не зря занимает. Я поняла это, понаблюдав, как он проводит операции. Технично и выверено, сосредоточен на своей работе всецело. Чувствую себя неопытным интерном рядом с ним.
Уехав из села, я намеренно отрезала себя от всех новостей о семье Вахабовых. Зря, я очень об этом жалею. Никак не могу дозвониться до подруги и молюсь, чтобы она не сменила номер не предупредив, как и все с кем я была знакома, одноклассниками и соседями.
Теперь мне предстоит работать с ним, и я не знаю, как смогу пережить это и не сорваться. Вахабов моя первая любовь, которая так и не перегорела, лишь вспыхнула ярче пламенем с новой встречи.
В метаниях между побегом от проблем, я нахожу лишь все больше новых. Не скрываться мне от него нужно, а встретить лицом к лицу и поговорить! Но где взять сил и решимости для этого?
Меня кто-то опережает, в кабинете главного слышен разговор. Застываю у двери с занесенной рукой для стука. Отчетливый мужской голос раздается, будто стою в кабинете:
— Семен Александрович, мне нужен другой реаниматолог, — голос, интонации знакомые, но тембр изменился, что я его едва узнаю, да это он просит поставить с ним в пару другого реаниматолога.
Задыхаюсь от негодования, чем я ему не угодила? Дышу часто, чтобы не задохнуться от накрывающих чувств. Я отличный специалист и работаю в этой больнице дольше его. Останавливаю себя, нет, пусть просит, чем меньше мы будем пересекаться, тем лучше. Я для того же самого к Санычу направляюсь.
— Да где ж возьму тебе? Все как сговорились. Кто в декрете, кто сам по больничным скачет на одной ноге, горнолыжники, блин!
Я даже не подозревала, что двери в нашем комплексе настолько тонкие, что слышно все стоя за ними. До этого момента у меня не возникало желания под дверью зависать. И чувствую себя злостной сплетницей, подслушивающей то, что для моих ушей не предназначается. Стыдно, но отойти невозможно, здесь и сейчас моя судьба решается.
— А чем тебе Елена Ильясовна не устраивает?
Я замираю как мышка, прислушиваюсь, мне тоже остро необходимо узнать, чем я не угодила Вахабову?
Пауза затягивается, мне кажется я оглохла, поэтому ничего не слышу. Наконец за дверью ответ раздается и я впитываю каждое слово, прицельно в меня острыми кинжалами бьющее.
— Не могу я с ней работать. Выводит меня на эмоции, давняя история. Но до сих пор топит, как сейчас. Мне холодный ум нужен за столом, понимаете, а не воспоминания?
— Значит не показалось мне, что вы близко знакомы, — задумчиво констатирует Саныч. — Что я могу тебе предложить? У меня пока в наличии нет опытного реаниматолога. Один молодняк в интернатуре.
Ожидаемо, ему тоже со мной работать некомфортно. Обидно становится. Если бы не наш прошлый зав хирургии, который по состоянию здоровья на пенсию вышел, век бы не видела еще Вахабова.
Одергиваю себя, все хватит здесь дыхательной гимнастикой заниматься, нашла место. Отлипаю от двери. Выдыхаю как в последний раз.
И сдуваюсь тут же, как проткнутый шарик. Что я скажу сейчас им обоим, если зайду? Выяснять отношения перед главврачом больницы, в каком я свете покажу себя? Никогда не вела себя эмоционально нестабильно. Никто и не знает меня такой, какой я была в последний день в селе перед отъездом. Ревущей безудержно по парню, который мне безумно нравился. И сегодня я весь день держу себя в руках. Сорваться не хочу. Вновь закрываю на замки все двери воспоминаний распахнутые случайно.
Перевожу дыхание. Неожиданная встреча вчера, молнией продрала мое не зажившее, вскрыв старые воспаленные воспоминания, которые прятала, забывала, выкидывала из памяти. Где мой самоконтроль? Я приказала себе десять лет назад забыть его, сквозь боль и слезы, непослушные память и сердце, не желающие оставлять воспоминания, я старалась забыть его.
Но разве можно подготовится к встрече, которую совсем не ждешь? Она расшатала мое годами отточенное равновесие. Растерялась у главного, как тряпка, лишь встретив глаза невыносимо знакомые. И сейчас я не готова к этому разговору. Уверить Саныча в своем хладнокровии я не смогу, нельзя нам с Вахабовым работать вместе. Итог очевиден. Вскоре мне найдут замену. А я смогу перевестись в реанимацию или в ночные в приемное на срочные операции. Так для всех нас будет лучше. Но я хотя бы не буду ломать голову, гадать с чем такие перестановки связаны.
Быстро собираюсь и выхожу из больницы. Рабочий день окончен. Привычный маршрут: автобус, остановка, маршрутка и старая девятиэтажка, приветствующая светом в окнах.
Мама как всегда на кухне посудой гремит. Меня встречает наш серый пушистый антистресс. Задрав хвост обтирается о ногу и начинает мурчать.
— Привет обормот.
Скидываю верхнюю одежду и беру серого нахала на руки. Головой об мою шею гладится, тарахтя как трактор. Соскучился за день, я тоже. Маленьким, дрожащим комочком принесла его с улицы, настолько маленьким, что откармливать пришлось из пипетки.
Данька в комнате с планшетом в наушниках. Взлахмачиваю его макушку и иду к маме.
— Садись, поужинай, — ставит передо мной зеленые щи. Они особо ароматные у нее получаются и вкусные.
Жду, когда она разговор заведет. Знаю это неизбежно, она не отстанет от меня.
— Сегодня опять вовремя домой вернулась. Как ты знакомиться с мужчинами собралась, раз дома сидишь, да на работе? Хоть на свидание с кем пошла бы, развеялась, а? Врач профессия нужная, а два врача в доме и вовсе замечательно.
Угу особенно, когда то один, то другой постоянно на дежурствах и не всегда в одно время. Видится придется только на работе, во время обеденных перерывов.
— Ма-а-ам, не могу я с коллегами. Нам работать вместе, а если не получится ничего? Что делать потом?
— Нос отцовский спрячь свой и с матерью не спорь! Так будешь тянуть в старых девах останешься!
Боже, снова мама со своими претензиями.
Может мне действительно лечь под нож, сделать ринопластику и исправить наконец раздражающую мать часть лица?
— Мам, ты разве не по любви выходила? — пытаюсь напомнить для чего люди женятся.
— Да, по любви, большой, — садится она за стол, взгляд ее затуманивается, уплывает куда-то в даль, в воспоминания. — В Ильяса невозможно было не влюбиться. Такой высокий, статный, чернобровый. Я тогда на подмогу в магазин продуктовый вышла. И в первый же день он, пришел за десятью буханками хлеба. Совсем зеленой была, о замужестве даже не думала. А он пришел вечеров вновь и замуж меня позвал.
Зря я об отце напоминаю. Ведь на своем опыте знаю, что такое любимого потерять. Не навсегда, знать, что он жив, существует где-то, не с тобой, с другой. Не знаю, что больнее, потерять любимого окончательно или жить с таким осознанием.
— Я тоже хочу по-любви, мама, — признаюсь ей шепотом.
Она вздыхает тяжко.
— Ой, не к добру эта любовь, не к добру.
— Как не к добру ма? А мы с Данькой разве не к добру у тебя?
Она снова вздыхает шумно.
— Дети это всегда не только радость, дорогая моя, но и переживания за них. Где-то ударился, где-то поранился, оступился. С девочками все таки проще, тебя вот не тянуло на приключения. А за этими пацанами… Радуюсь, когда он дома сидит, вот так в наушниках, а не шатается где не надо.
Мы сидим с ней молча. Добавить к ее словам ничего не хочется.
— За мужчин своих, всегда переживаний больше, — замечает с грустью.
Пока маму потянуло вспомнить о прошедшем и поделиться опытом, решаюсь задать вопрос со вчерашнего дня меня мучающий:
— Мам, а про Мадину ты что-нибудь слышала?
Она резко взор на меня обращает. С ее лица слетает налет воспоминаний и начинает веять отчужденностью.
— С чего вдруг вспомнила? — встает и начинает посуду прибирать. — Вон харчи свои кушай лучше, стынут.
— Ну, может весточка какая доходила до тебя? — не отстаю, гложет меня до сих пор не выясненная судьба сестренки и совесть больше всего терзает мою душу.
Напрямую спросить не могу я, получала ли она печальные известия? Иначе придется объяснять все обстоятельства, откуда я это узнала, рассказать о нашей случайной встрече и работе с Вахабовым. На откровения такие я пока не готова. Но узнать мне жизненно необходимо. Я второй день в муках неопределенности. Милана не отвечает на звонки, подруга школьная — единственная с кем я связь поддерживала из прошлой жизни.
Серый пушистик снова о ноги мои трется, миску опустошил и ласку выпрашивает.
— Подожди обормот, — пеняю котику, — Мам, ты что-нибудь знаешь?
— Что-нибудь знаю, — испытывает меня неопределенностью.
— Какие весточки до тебя доходили?
Подскакиваю, на стуле удержаться больше нет сил. К раковине подхожу и отнимаю у мамы губку, начиная посуду намыливать.
— Мама! Не томи, рассказывай!
— Да чего уж тут рассказывать? У дяди твоего сердечный приступ случился. Похоронка пришла на его сына. Еле откачали.
— Мама и ты молчала!
Застываю с недомытой сковородкой в руках. Разворачиваюсь к ней лицом, чтобы в глаза посмотреть. Она конфорку под чайником включает. Не прижилась у нас индукционная плита, живой огонь нужен пищу приготавливать — твердо убеждена моя родительница.
— Уж несколько лет как прошло. А у тебя дипломная была, ты и так вся на нервах, я решила не добавлять тебе лишних переживаний. А потом и забылось.
— Мам, как можно было от меня это скрыть? Я с братом не попрощалась, в последний путь его не отправила! — сокрушаюсь.
Сердце тянет в тоске. Скольких еще родных и близких я не увижу из-за расстояния и нелепых разногласий, препятствий и оправданий своей слабости?
Руки опускаются, бессильной себя чувствую, перед несправедливостью этого мира. Будто сама жизнь, радость и счастье мимо меня проходят, годы проходят, а я пустая, ни к чему кроме работы не годная. Ни для счастья своего, ни для семьи.
— Не вини себя. — мама за плечи меня приобнимает в утешении. — Я посчитала так будет лучше для тебя.
А про Мадину я ничего не слышала. Кажется, она до сих пор замужем, детки растут.
Если мама ничего не слышала о ее смерти, значит и слухи по больнице бродящие, пустые. Настораживает только одно, что все эти слухи вокруг Вахабова крутятся.
— Щи мои так и не попробовала, — жалуется на меня родительница.
За пару дней, наверно, невозможно привыкнуть к внезапно ворвавшемуся прошлому в мою жизнь, украдкой засматриваюсь на раздражитель моего спокойствия. Как же ему идет синяя роба и шапочка, даже маска, одергиваю себя, понимая что опять зависла на Вахабове. Женька уже подозрительно косится на меня, когда я так висну в своих размышлениях, но каверзных вопросов не задает, наверно привыкла к моей молчаливости.
Он снимает перчатки. Швы наложены педантично, не каждый хирург заморачивается красотой шва. Операция длилась час, осложнений не наблюдается.
Взгляд мой встречает и задерживается всего на несколько секунд.
Моя работа только начинается. Нужно проследить, как пациент отходит от наркоза. Проверить реакцию и только после этого отправлять в палату.
Он выходит из блока. Выдыхаю в облегчении. Нет, определенно, к его присутствию можно привыкнуть и даже со временем не обращать излишнего внимания, работать спокойно, как с другими коллегами.
Пациента отправляю в палату, по коридору в ординаторскую направляюсь, хорошо бы подкрепиться, устала жутко.
Навстречу Вахабов идет. Сегодня один, без сопровождения медсестер и врачей. Несколько дней он входил в курс дела, планерки, прием отчетности по отделению, а еще он сам ведет операции. Когда он все успевает?
Он почти проходит мимо. Мы выравниваемся с ним плечами, когда в голову мне приходит гениальная мысль. А ведь я все могу выспросить у Алана и не мучатся больше беззвесностью. Не успев хорошенько обдумать, поворачиваюсь к нему.
— Алан Валидович, — окликаю его.
— Да, Лена, — как мягко голос его откликается.
Развернувшись ко мне, смотрит в ожидании. Решимость моя куда то улетучивается, но произнести что то надо, не зря же я его окликнула.
— Как Мадина? — неплохо спросить бы, как чувствует себя, но боюсь сказать
лишнее.
— Нормально, — настолько короткий ответ, что хочется взвыть и растрясти его, чтобы слова из него сыпались, как из автоматов с игрушками.
Но продолжение получаю даже без таких истязательств.
— Лежит на сохранении. Все еще замужем, за Русланом, — он взгляд свой в сторону отводит, когда говорит.
Как же скупо, скупо. Но я жадно хапаю эту информацию. Жива, она просто жива! Божечки, огромный булыжник срывается с привязи и падает с грохотом, оглушающим мои уши частым пульсом — это тяжесть, которую я носила, вина и раскаяние.
— Лена… Елена Ильясовна!
Меня встряхивают и только через пару секунд я понимаю, что Алан держит меня за плечи. Взгляд на него поднимаю.
— Спасибо, — такая жгучая благодарность на глаза выступает, часто моргаю, осушая горячие слезы
— Ты побледнела. Пойдем ка. Отсидишься в моем кабинете. На следующую операцию новичка возьму. Местная анестезия, должен справиться.
Он придерживает меня за руку и ведет куда-то, я думать могу только о сестренке. Он сказал на сохранении лежит. Значит беременна. Божечки, у них ребенок будет? Еще один к двум имеющимся. А позже до меня доходит и другая информация они с Русланом поженились?
Останавливаюсь, к стенке прислоняясь. Он тянет меня дальше, но я не двигаюсь с места, понимает, что я застряла и ко мне оборачивается.
— Лена Ильясовна, — он упорно меня неполным именем называет, смотрит обеспокоенно. — Пойдем чаю горячего тебе налью, у тебя руки холодные, словно ледышки.
— Да, — хриплю, от внезапно просевшего голоса. Давление наверно упало, как всегда, когда я нервничаю больше обычного.
— Тебе помощь нужна? Если идти не можешь, отнесу тебя.
— Не нужно! Я сама пойду.
Отлипаю от стенки. А то и вправду на руки поднимет, перед всей больницей потом оправдывайся, отчего упала в обморок анестезиолог Ахметова. От заветного ли прикосновения долгожданного, сказочного принца.
Я бреду как в тумане, осторожно ноги переставляя.
— Проходи Елена Ильясовна. Поговорить нам с тобой нужно, — приглашающе для меня дверь открывает.
Нам очень многое нужно между собой выяснить, но не чувствую себя готовой к этому. Слишком тяжело на меня упала новость. Мне и стыдно, что не интересовалась о жизни сестры, и горестно.
В кабинете падаю в удобное, глубокое кресло. Он нажимает кнопку на чайнике.
Осматриваюсь по сторонам. Он не стал ничего менять в интерьере после предыдущего хозяина. Зачем я пришла сюда? В кабинет, который ни под каким предлогом не собиралась заходить. Могла бы просто завернуть в ординаторскую, а не идти за ним как барашек.
Руки грею о кружку с горячим напитком. Он сделал очень сладкий чай, сахару сыпанул не жалея.
Пью через силу маленькими глотками, потому что раскисла перед ним, новость радостную лишь услышав.
А теперь я утонула расслабилась в кресле для посетителей.
Нужно срочно собраться.
— Ты не можешь работать в таком состоянии. Тебе лучше домой пойти, я отпрошу тебя у главврача. Вызову такси.
— Да, наверно, так будет лучше, — киваю в знак согласия.
— И Лена… Я нашел себе анестезиолога, на операциях ты больше не присутствуешь. С Семеном Александровичем мы все обсудили, он поддерживает мое решение, — холодно сообщает мне официально поставленным тоном.
Что?! Вскидываю на него взгляд, забывая о чае. Он заявляет мне об этом, как о свершившемся факте.
В его лице нет ни капли сожаления, каменная, бесстрастная маска.
Он практически отстраняет меня от всей работы, которая мне предназначена! Вспоминаю подслушанный накануне разговор. Так вот значит как! Щеки ошпаривает кипятком. Мгновенно согреваюсь от бурлящего внутри негодования.
И ведь знаю причину его холодности, но отчего же обидно так? До слез, до жжения в груди. Мужчина ему нужен в подчинении, а не слабая женщина! Так крикнуть хочется: Я тоже человек!
Почему со мной работать нельзя? Вся больница на мне держится, а он забрал у меня часы плановых операций лишь из-за того, что работать со мной не может!
Слабак! Вот кто он! Такая злость на него поднимается, такое раздражение, что слезы сами с глаз пропадают, а вместо них ярость появляется. Я силы в себе искала, вот они нашлись!
Он спокоен, слишком даже, пока я взрываюсь от праведного гнева. Все внутри жжет болью обиды, но это не мешает моим мыслям трезво оценивать ситуацию, разум мой чист.
— Так значит, ты решил лишить меня работы? Урезать мои часы. Не ожидала от тебя.
— Лена, не пори чепухи. Мы с Востровым обсуждали твою ситуацию. Ты последние два года не отдыхала, может тебе неделю отпуска взять?
Так значит, он выгоняет меня в отпуск. Вот значит его тайный замысел, как избавиться от мешающих ему воспоминаний. С глаз долой, а там, глядишь, из отделения вон. Как бы не уставала я, но работу свою люблю. Отпуск нужен был лишь раз, по необходимости, когда мама однажды зимой серьезно болела.
— Вы не можете выгнать меня из-за переутомления! Я отлично справляюсь с нагрузкой, четко слежу за клиникой каждого пациента. Я знаю свое дело! — напрягаюсь и вперед поддаюсь. Мне так хочется донести до него свои слова. — Это бред же в отпуск меня выгонять.
— Об этом лучше с Востровым поговорить. — на меня ложится его острый, холодный взгляд, замедляющий кровь в моих жилах, но даже он не может остудить моего гнева.
— Очень предупредительно с твоей стороны и заботливо.
Стараюсь не показывать ему как возмущена, голос держать ровным и отстраненным. Но куда там! Сарказм льется из меня звучной песней, язвительной патокой, старающейся ужалить обидчика как можно больнее.
Ровным счетом это никак его не задевает. Взгляд так же холоден и равнодушен.
— Елена Ильясовна, нет смысла спорить. Я предложил исходя из твоего состояния. Ты практически в обморок упала, как ты думаешь, может мне стоит вовсе тебя отстранить от работы, пока не пройдешь обследование? — а вот и официоз подогнали.
Конечно мое состояние ему очевидно, ведь тон моего голоса невозможно скрыть и блеск глаз никуда не деть.
— Ты прав, лучше я вопрос сколько и какие смены отрабатывать, а также необходимость отпуска обговорю с Востровым, — встаю на ноги твердо, в глаза его смотрю.
Он в кресле на спинку откидывается, чтобы смотреть на меня свободно, не задирая головы.
Выхожу не прощаясь. И лечу по коридорам к главному.
Как же низко это за счет других выезжать. А чего я ожидала? Все мы ходим по проторенным дорожкам и пути меньшего сопротивления ищем.
Правильно, лучше с Санычем все обговорю! Да кто он такой? Всего лишь зав. одного отделения. Он точно не сможет совсем отстранить меня от работы!
Пфф, будет мне угрожать обследованиями! Фырчу про себя пока поднимаюсь на соседний этаж.
Странное дело отстранять меня от операций только из-за того, что мне плохо в коридоре стало!
Пока направляюсь к главному немного остываю, успеваю обдумать, что скажу.
Саныча ловлю в дверях кабинета. Он облачен в верхнюю одежду, плащ и шляпу, такой импозантный мужчина в возрасте наш глав.
— О, Елена Ильясовна, — он добродушно мне улыбается.
— Вы уже уходите? — расстроенно тяну.
— Да, да, сегодня жена моя, Верочка, решила собрать семейный ужин. Не могу опаздывать. Сыновья приедут и дочка с внуками.
Он запирает дверь своего кабинета и направляется по коридору. Иду за ним не отставая.
— Вы что-то хотели, дорогая?
— Да, поговорить по поводу моего графика.
— Хотите в отпуск, все же? Вот-вот вопрос решиться с вашей заменой и сможете со спокойной душою отдыхать.
И он тоже про отпуск! Можно подумать я тут самый заработавшийся сотрудник.
— Нет, нет, я наоборот хотела подождать с отпуском. — начинаю тараторить чтобы высказать все.
Он хмурит свои густые выцветшие брови в задумчивости. Останавливается у лифта ко мне разворачиваясь.
— Ох, Леночка, можно без официоза, раз уж я одной ногой почти сбежал с работы. Давайте этот вопрос отложим до завтра? Зайдете ко мне с утреца и обстоятельно поговорим. А сегодня, сами понимаете, семья ждет. До завтра Леночка, до завтра, — он похлопывает меня по плечу в знак прощания и заходит в приехавший лифт. Створки кабины закрываются, оставляя меня в растерянности.
— До завтра, — шепчу я вслед, — вот и поговорили.
Спускаюсь по лестнице вниз, бреду в ординаторскую, передумываю и направляюсь в операционный блок. Сегодня по графику у меня стоит еще одна операция и хоть Вахабов решил отстранить меня, проконтролировать, а может и подстраховать я могу. Заодно посмотрю на мою замену. Востров ничего не сказал мне про нее. Может просто торопился, а может Вахабов не согласовал это с ним, хоть и утверждает обратное.
В омывочной нахожу интерна, готовящегося к процедуре. Он у нас единственный из моей братии.
— Привет, вам разве не сообщили, что на пункции я буду ассистировать?
— Сказали. Хотела убедится, что все в порядке.
И убедилась. Поставила мысленно чек, успокоив совесть. Чего я панику развожу на пустом месте, такую несложную процедуру можно без присмотра анестезиолога проводить. Я здесь чисто формально присутствовала бы, во избежании лишних вопросов.
Дожидаюсь окончания в коридоре. На всякий случай, вдруг пойдет что то не так и понадобится мой опыт. Но сложностей не возникает, как я и предполагала. Возвращаюсь в ординаторскую. Женя собирается
— Лен, чего грустишь? Айда с нами в кино, там такой интересный экшн идет. Забыла как называется, — смеется она, Пашка билеты выбирал, взял на свой вкус, — состраивает она умилительную гримасу.
— Не, идите сами, у меня не киношное настроение. — Женя со своим молодым человеком, не хочу болтаться третьей лишней в их компании. — Да и билетов наверно уже нет.
— Да, точно, это премьера и билеты расхватывают как горячие пирожки. Пашка сказал, что смог достать только боковые.
Она уносится со скоростью метеора, а я остаюсь тихо наблюдать как спускаются сумерки за окном и заполнять отчет. Домой торопиться мне некуда. Вернусь рано домой, мама снова насядет со своими жалобами.
Отрываюсь от бумаг, на часах без десяти восемь вечера. Самое время ехать домой. Сегодня у мамы не будет повода жаловаться на мое возвращение слишком рано. Собираюсь, выхожу из больницы. Промозглая прохладца пробирается под одежду. Кутаюсь в шарф поглубже, шапку сегодня не одела, а зря, холодно уже.
— Ух ты какая блондиночка! — выкрики позади.
Пацанва около травмпункта собралась. Снова кого то из своих привезли и по домам разойтись не могут.
Уж давно нет той косы, что носила в юности, остригла свои светлые волосы по плечи, но все равно они мне немало проблем доставляют. Внимание привлекают мне ненужное.
Насколько проще бы мне жилось будь я брюнеткой. Как все неприметно в толпе раствориться.
— Цыпа, не проходи мимо, посиди с хорошими парнями.
Как хочется, чтобы это обращение относилось не мне, но поблизости нет ни одной девушки. Ускоряю шаг, накидывая длинный конец шарфа на голову, все теплее, чем с непокрытой головой, может он поможет мне спрятаться и стать невидимкой.
Топот нескольких пар ног за моей спиной, оповещает о тщетности моих надежд. Оборачиваюсь, убеждаясь, что за мной идут двое из той компании, довольно быстро нагоняя.
Боже, как я не хочу общаться с этой братвой. Смотрю на калитку ворот, выводящих из комплекса. До остановки еще пару сотен метров. Вернуться в больницу и дождаться там такси, это вновь пройти по тому маршруту, который мне преграждают два парня. Один высокий, бритый налысо с оттопыренными ушами, а второй приземистый и коренастый с бейсболкой надвинутой на глаза. Оба ни разу не мой типаж. Посидеть в их компании мне точно не хотелось бы.
— Эй, цыпа, к тебе же обращаются, какого фига игноришь?
Что-то мне подсказывает, что с этой гопотой невозможно договориться.
Но я попробую.
— Парни, я действительно тороплюсь, — бросаю через плечо, не сбавляя шаг.
— Гы-гы-гы, — ржет один, — как ты нас назвала?
— Парни-и-и, — издевательски тянет второй.
Дружный хохот натягивает без того взвинченные нервы.
Как шакалы сзади наступают, зубами клацают, не выдерживаю этой гонки преследования, останавливаюсь, разворачиваясь лицом к ним. Разумнее было бы ускориться, выйти на оживленную улицу, но боюсь, эти только раззадорятся, почувствовав жертву.
Как они хотят, чтобы я к ним обращалась? На лицо настоящее быдло. Второго не могу хорошо рассмотреть, видно только квадратную челюсть из под козырька. Иногда приходится в ночные часы дежурить в приемном. Мои частые клиенты нуждающиеся в штопке по драке или более серьезной причине, ноют требуя анестезии, даже по самой несерьезной ране. Просто пацанва, обнаглевшая и потерявшая берега.
— Ух ты, а на мордашку ты ниче такая. И фигурка зачетная, — обрисовывает взглядом, неприятно, скинуть хочется с себя липкий взгляд.
Разумеется я остановилась, чтобы его оценку внешности выслушать. Передергивает, внутри напряжение нарастает.
Они останавливаются на расстоянии шага, машинально отступаю назад, увеличивая пространство между.
— Мальчики, я с работы иду не в настроении и устала очень.
— Да какие мы тебе мальчики? — возмущается коренастый.
— Ты в этой больничке что ли работаешь? — заинтересованно другой.
Не отвечаю, не хватало сталкеров, после работы меня поджидающих.
— Медсестричка что ли? Хорошенькая, — в голосе второго проскальзывает интерес. — Всегда мечтал поиграть в доктора и пациентку.
Вцепляюсь в сумочку пальцами, от напряжения запястье сводит. Нервно оглядываюсь по сторонам в надежде знакомого увидеть. Люди проходят мимо, никому дела нет, что на улице к девушке парни цепляются.
Пипец у мальчика мечты, ошарашенно замираю.
Всерьез думаю назваться санитаркой в надежде, что парней это отпугнет. Но передумываю. Мало ли к каким фантазиям их это подтолкнет.
— Нет не медсестра, — осаждаю холодно.
— Да не стесняйся, ты телочка зачетная, а мы пацаны нормальные.
Ах, пацаны значит.
— Пацаны, я действительно устала и меня муж уже ждет, — кидаю банальную отмазку, надеюсь прокатит. Почему то вспоминаю Вахабова, если бы не он, я, возможно, не расклеилась и на работе настолько не задержалась.
— Да муж не стена, поделется. Таким телочкам грех одного мужика иметь.
Окончательно выбивает его наглая заявочка.
Зря я остановилась, теперь точно понимаю, запоздало, договориться с гопотой дело неблагодарное.
— Нет не подвинется, отстаньте по хорошему. Он у меня мастер спорта по карате! — цежу зло, придумывая небылицы, этим шакалам только зубы прказывать и огрызаться, другого языка они не понимают. Отступаю на пару шагов, разворачиваюсь, собираясь уходить пока они притихли.
— Ну, б…, че ты такая сложная? Мы же к тебе по хорошему. Погуляем тебя, отдохнем.
Догоняет меня коренастый, хватая за рукав, вынужденно разворачиваюсь к нему лицом. Сердце тарабанит в ребра, терпеть не могу, когда мужчины меня касаются. А если держат, меня накрывает настоящая паника.
— Да отцепись ты! — ору не в себе, дергая рукав и сумочкой шарахаю прямо в ухо.
Алан
С работы возвращаюсь. Устал зверски, операции не сложные, но разговор с Леной мне не просто дался. Слишком она эмоционально на свое отстранение отреагировала, пытался завуалировать в благовидную форму, но она девочка умная, все поняла.
Проезжая мимо забора больницы, замечаю нездоровое движение, потасовка какая-то. Охреневая вижу в окно, как блондинка в черном пальто размахиваясь лупит приземистого парня. Рядом еще один шланг стоит, скалится, не понятно то ли в усмешке, то ли в предвкушении нападения.
Кикец, я наверно не привыкну к жизни в столице никогда, где на улице полной людей к девушке могут пристать гопники и никто не заступится. Всем наплевать на своих женщин, предоставляя им право самим по жизни защищать честь и достоинство, полностью потеряв право на защиту своих мужчин.
Девушка оборачивается к воротам и я с еще большим охреневанием узнаю блондинку.
Лена, блин!
Вспышка красной пелены перед глазами взрывается.
Нога бьет по тормозам, с визгом машина режет асфальт, останавливаясь, кидая меня на руль, выскакиваю, бросая машину на проезжей части, через калитку в воротах пролетаю до троицы.
Волосы разметались, светлая прядь прилипла к щеке, глаза горят блеском решимости, шарф почти слетел, зацепившись за одно плечо, сумочка наготове бить еще раз — боевая фурия в действии.
Стремные пацаны сомнительной наружности нависают над маленькой, беззащитной женщиной. Лена пятится. Шаг вперед — они, два маленьких шажка — она назад.
— Что за … Какого здесь происходит? Вам что от нашего врача нужно? — рычу не сдерживаясь, если кого хотят сегодня прижать, придется им круто обломаться.
— Так она не медсестричка? — хмыкает один. Этому сразу в табло врезать хочется, бритый наголо, лицо самодовольно наглое.
— Если вопросы есть, ко мне обращайся, — прямой взгляд не отпускаю. Сделай шаг, порву нахер.
Щавка скалится, но мнется на месте. Второй смелее оказывается:
— Твоя что ли? — гаденыш вопросы решил позадавать. Не могу я на него ответить, при ней. Нет у меня такого права своей называть.
— Лена, иди в машину сядь, — голос грубеет, но не в силах с этим ничего сделать. Злость кипит, по венам разносясь.
— Алан, — за плечо меня хватает, заставляя на себя посмотреть, — пойдем вместе, оставь их, — беспокойно шепчут ее губы.
— Лена, иди в машину, — голосом давлю, ну пойми же, мне спокойнее будет, если ты в безопасности окажешься.
Сейчас я за себя не ручаюсь, если хоть один из этих придуркоа ей вред причинит, мне башню точно сорвет.
В глаза мои смотрит своими блестящими, беспокойными. Слушается, сумочку опускает, без вопросов в сторону машины отправляется.
К шавкам разворачиваюсь.
Ну что теперь скажете, когда слабых и беззащитных перед вами нет?
Кулаки хрустят, как же давно не разминался, но с удовольствием их хари причешу.
— Кто женщину тронул, без пальцев останется! — цежу угрожающе.
— Да ты че, чувак, попутал?! Погулять хотели девочку зачетную, все дела, — напирает коренастый.
Сжимаю до хруста пальцы, вмазать хочется, аж костяшки чешутся. И плевать на возможные травмы, если правильно все сделать даже прикопаться не к чему будет.
Мысли кровожадные одна другой хлеще сменяются в голове. Одному нос, другому пальцы.
— Какая она вам девочка? В своем дворе ищите кого погулять, — рычу не сдерживаясь. Теперь остановить меня только буря сможет или брат мой родной. Но ни того ни второго здесь не наблюдается, поэтому стою, выжидаю и пружина моя внутренняя взвинчивается, готовая отреагировать на первый выпад.
— Да ты, …, много на себя берешь, чувак, — возбухает второй и пальцем своим тычет, терпеть не могу таких утырков. Им объясняешь нормально, все равно свою пургу гонят, неправоту свою не признавая.
Позволяю своему темному вырваться на волю. Злость, ярость, гнев — они мои союзники.
Не хочет понимать слова, силу поймет!
Палец перехватываю вместе с кистью выкручивая, на колени падает, завывая как настоящая дворня. Второй срывается с места, уворачиваюсь, пропускаю по касательной в бок, второй удар блокирую. Отпускаю скулящего утырка, локтем в челюсть заряжаю нападающему. Не угомонится никак. Снова нападает, нак носорог, напролом, массой хочет взять, да хер ему. Этот финт еще с Русланом отработан, практически до автоматизма. Шаг в сторону делаю, пролетает и разворачивается, левой в нос заряжаю. Правой нельзя, рабочая рука, левую завтра можно и поберечь.
Кровища из носа хлещет, кулаком утирается, кровь свою видит, скалится кровавой улыбкой, зловещее зрелище. Не для меня. Я человека изнутри практически каждый день вижу.
Пропускаю момент, сзади за шею удушающий захват.
Утырок оклемался, из под тишка, с тыла подобрался.
— Отпустите его! — женский истерический крик и из-за кустов вылетает фурия, волосы разлетаются белым каскадом, сумочкой начинает лупить первого попавшегося под руку.
Слава богу не меня.
Все таки не послушалась, в машину не села.
В этот момент отругать ее хочется.
Захват на моей шее слабеет, локтем под дых бью, выкручиваюсь.
Сумочка отметелев коренастого возвращается добивать утырка.
— Да оттащи ты свою бешеную! — ноет скрючившись, пытаясь блокировать поток сыплющихся на него ударов. Второй даже не пытается помочь другу, свалившись на тротуар отползает подальше.
А я с наслаждением любуюсь ночной фурией, через пару мгновений опомнившись за рукав оттаскиваю, сумочка ее на одной ручке повисает.
— Страшная ты женщина, Лена.
Сдувает прядь с лица, тяжело дышит, поднимая на меня блестящие, полные запальчивой ненависти глаза.
Взгляды наши скрещиваются, прилипают друг к другу. Родное в ее светлых очах вижу. Самого себя. Я если своих внутренних волков спускаю с привязи, таким же бываю.
Ручка сумочки отрывается, выполнив свое предназначение, летит на сырой асфальт, заставляя нас вынырнуть из нашего забвения.
Подбираю ее.
— Пошли, — за локоть увожу бесстрашную женщину к машине. Когда она успела вырасти в такую фурию? Прошло столько лет, а кажется один миг. Рядом с ней оживает прошлое, воспоминания, ностальгия о родном крае, о чувствах, что испытывал будучи юнцом. Все смешивается и накладывается на реальность.
— А как же… — она оглядывается на утырков, немного заторможено двигается.
— Пожалей их еще, — зло выговариваю, другой реакции на ее беспокойство за гопников не вырабатывается.
— Не думала даже, — нотки обиды в голосе прорываются.
— Я что сказал? В машине ждать!
Мне ее что скрутить и в салон закинуть надо было?
Молчит, покорно за мной следуя.
— Ты куда полезла, отчаянная?! — ааа! Сколько ярости во мне кипит, встряхнуть ее хочется, это блин, надо на здоровых мужиков с сумочкой полезть!
Душу выматывает своим молчанием! Опустив взгляд, за волосами прячет глаза и раскрасневшиеся щеки.
К машине подходим. Я ее не запер даже, дверцу открытой настеж оставил, летел как истребитель, увидев Лену в опасности.
Усаживаю ее на переднее пассажирское, пристегиваю, сумку вручаю. Огибая капот про себя ругаюсь, на водительское запрыгнув хочется продолжить.
— Ты что так поздно на улице делаешь? Я когда тебя отпустил?
— Никогда такого не было, — смотрит в лобовое расфокусировано.
Реакция на стресс или отходняк? Отстаю на время. Самому остыть нужно.
До сих пор в венах бурлит, коктейль из адреналина кортизола и норадреналина. Ярость моя, едва сдерживаемая, глаза застилает. Отъезжаю от больничного комплекса на приличное расстояние, притормаживаю в кармане у какого то здания.
— Лена, о чем ты думала? — качаю головой, руль сжимая. Набираю полные легкие воздуха, задерживая дыхание и медленно выдыхаю, спуская пар.
— Божечки, тебе же нельзя ломать руки! Я так испугалась! Это твоя работа, твой хлеб, рабочий инструмент, — взволнованно лепечет заикаясь, будто прорвало ее. Икает, ошарашенно на меня глядя и снова икает, пальцами губы прикрывая.
Вот сейчас вообще не нужно было акцентировать внимания на этой части лица. Аккуратно подстриженные ноготки, ровные пальчики, растерянный взгляд.
Блин!
Отворачиваюсь к дороге
Перенервничала, диафрагму сдавило, реакция непредвиденная на стресс.
— Надеюсь ничего ценного в сумочке не было, телефон? — вспоминаю как рьяно она ею орудовала.
— Телефон в кармане, — вытаскивает из пальто, показывая черный гладкий экран.
— Адрес назови, куда отвезти тебя.
Растерянное молчание и взволнованный Ик.
— Адрес?
Называет мне спальный район. Дорогу показывает, невольно запоминаю как проехать. Останавливаюсь у типовой девятиэтажки, бросаю быстрый взгляд на здание, смотрящее на меня практически всеми окнами. Его я тоже запомнил, отпечатал в памяти номер сто двенадцать на торце.
— Спасибо, что довез, — суетится она, обматывает шарф вокруг шеи, сумочку хватает за верха и неминуемо нажимает на ручку. Выпархивает из салона, оставляя после себя легкий шлейф духов.
Слежу как в подъезд забегает. Зачем то смотрю на темные окна. Чего я жду? Дурацкая надежда, что зажжется одно и я узнаю на каком этаже она живет. Мальчишеская глупость. Или тупость. Без разницы. Все равно ни одно окно не загорается. Для этого нужно, чтобы она жила одна, что вряд ли. Вспоминаю как тесно она стояла вчера в ординаторской с травматологом и кипучая ярость в венах гудеть начинает. Зависаю в этом чувстве, отвратное оно, но его тоже нужно записать к сегодняшним воспоминаниям.
Херня все это, одергиваю себя. Нет смысла возвращаться к прошлому. Что было, то паутиной поросло.
Дочка ждет дома, Ясминка, которой операция нужна. Это мой приоритет — ее здоровье, и сына Ясина, благополучие и будущее моих детей.
— Твоя что ли? — неприятно режет слух вопрос парня.
Вахабов смотрит на меня, в глазах его тревога и незыблемая твердость. Не отвечает ничего гопнику, лишь просит меня в машину уйти.
Сердце неровно колотится, внутри все вздрагивает и трепещет, когда оборачиваюсь и вижу, как он от этой шпаны отбивается.
Ему же нельзя ломать руки, это его работа, его заработок! Если хоть одна рука выйдет из строя — растяжение, вывих или даже, не дай боже, перелом!
На месте замираю. Ноги отказываются дальше идти, а глаза оторваться от зрелища, как он ловко одному палец выворачивает, а второму в челюсть заряжает. Но через минуту расстановка сил меняется не в пользу Алана. Их же двое, а он один!
Не раздумывая больше ни секунды мчусь на подмогу. Замахиваюсь сумочкой и бью без разбора, стараясь Вахабова не зацепить.
Длинный увернуться пытается, но я не останавливаюсь, пока не отпустит Алана бить не прекращу!
— Отцепи свою бешеную! — орет дурниной.
Алан же завершает начатое, оба придурка на земле стонут. За руку меня берет, я должно быть в шоке, а иначе почему мои движения заторможены? Послушно иду за ним.
Выводит меня за калитку. Машину не запертую оставил с раскрытой водительской дверцей.
Божечки, могли же угнать! Москва это не наше село, где машину на улице оставить можно и никто ее не тронет, не потому что знают чья и не потому что никому не нужна, а потому что не принято. У брата воровать не принято.
В машину сажает, пристегивает сам! Боже, от неловкости замираю. Жду когда на водительское прыгнет и сорвет тормоза, унося нас от ворот больницы.
Всегда в безопасности себя чувствовала, когда с работы шла на остановку, это мой годами проверенный маршрут, сегодня сломался. Этот день не мог закончится хуже.
Ловлю отчетливое ощущение дежавю. Я сижу в его машине, тесное пространство кажется совсем не дает своего воздуха, сжимает до точки узкого салона, мы дышим с ним одним кислородом, сжигая его и сгорая в молчании. Все мои чувства накаляются, никак не могу отойти от произошедшего.
На Алана смотрю, такой знакомый, родной. Уверенно руль держит. Напряжен, сконцентрирован, губы в тугую линию сжаты. Воспоминания захлестывают, прошлое, как будто было с нами вчера, так ярко, так остро. Он точно так же за рулем сидел, смотрел таким же взглядом. Задыхаясь и молча свои чувства перевариваю. Помню как боялась сильно, что увидят с ним в машине, подумают плохое. Не этого стоило опасаться тогда. В жизни случаются вещи пострашнее.
Так близко он, держал мою руку, я не против была, мой внутренний социопат, что на всех лиц мужского пола реагирует не шкалил в протесте, молчал в тряпочку. Может затих из-за стресса?
Он продолжает отчитывать за глупость. Но не было в моих поступках ее, только страх. За него неподдельный, животный ужас.
— Лена, о чем ты думала? — головой качает, руль под его руками вот-вот треснет.
Он и в юности очень горяч был до драк, вечно его брат из потасовок вытаскивал на школьном дворе. А здесь я виновницей его агрессии выступаю. Мой стоп кран срывает, выплескивая из меня весь ужас, потоком неконтролируемым:
— Божечки, тебе же нельзя ломать руки! Я так испугалась! Это твоя работа, твой хлеб, рабочий инструмент, — взволнованно тараторю и неожиданно икаю, ошеломленно смотрю на Алана, не могу его взгляд отпустить. Это должно быть волнение.
Быстро отворачивается, как будто глупость сморозила. Так и есть. Какая же я жалкая в своих наивных воспоминаниях. Замолкаю, прикрыв рукой непослушные губы.
Спрашивает про ценные вещи в сумочке. Показываю целый телефон, лежавший все время в глубоком кармане.
Адрес у меня требует. Нехотя называю. Не такая секретная информация, может узнать при желании без моего ведома.
Опустошенно молчу.
Я все еще дышу, одним с ним воздухом. Маленькими глоточками принимаю концентрат яда его парфюма, его запаха. Зажмуриваюсь, предварительно к окну отвернувшись.
— Спасибо, что довез, — выскальзываю из машины, не дожидаясь ответа.
И спасибо, что защитил. Но этого он уже не услышит из моих уст. Защемила, маленькую благодарность за благое дело, быстрее ночную прохладу вдыхая, не чувствуя ни сырости, ни мороси, мое нутро забито его запахом. Эссенцией яда моей любви.
Вечером, отмокая в горячей ванне и согревая леденеющие конечности, еще не раз вспоминаю его взгляд. Его слова в голове звучат не переставая: Лена, о чем ты думала?!
О чем я могла думать? Переживала за него себя забывая!
Придя домой, прокравшись на кухню, не зажигая свет и еще с минуту стоять глядя, как его машина со включенными фарами освещает темный переулок и быть пойманной мамой, потому что не переобутая, в уличной обуви. Сбежать к себе в комнату ничего не отвечая ей, потому что его машина уже уехала и ловить у окна больше нечего.
Боже, как мне работать с этим человеком, если меня до сих пор кроет от его присутствия рядом?
Запихнуть истерзанную сумку под кровать. В надежде, что мама не найдет и не начнутся ненужные расспросы. Не пустит меня на работу или того хуже будет провожать и встречать из больницы. Усмехаюсь своим мыслям. Все в прошлом, а я все равно вспоминаю как сидела несколько месяцев под домашним арестом.
Горячая ванна не помогает, я все равно мерзну. Студит внутри, промораживая. Принимаю противовоспалительное, иммуноповышающее, и ложусь спать. Ночью просыпаюсь от дикого озноба, под одеялом мерзну, как будто на улице уже несколько часов стыну без одежды. Едва высунув нос из под одеяла зову маму, прошу еще противовоспалительных, прячусь обратно, пытаясь согреться своим горячим дыханием, зубами чечетку отбиваю, не помогает.
Пара парацетомоглок заставляют успокоиться гудящий организм и заснуть мирным сном.
На утро просыпаюсь бодро. Ночные метания были как не вчера. Что это было? Протест организма против произвола или еще что?
Мама отговаривает ходить на работу. Но температуры нет и я уверяю ее, что если мне станет плохо обязательно возьму больничный и вернусь домой долечиваться.
Ординаторская встречает привычной пустотой. Только Антон как обычно на своем месте у окна.
— О, привет. График операций видела на следующий месяц? — Антон снова курит в открытое окно. Здесь ему курилка что ли? Морщусь от запаха дыма, тошнотворный.
— Нет еще, только пришла.
Разматываю шарф, скидываю верхнюю одежду, вешая в шкаф и одеваю халат. Прохожу за свой стол
— Ты теперь стоишь на всех моих операциях и у Прохорова раз в неделю, — голос ехидненько, неприятный. Такое чувство, что рад моему переводу.
— Антон, не кури здесь, после тебя опять ординаторскую проветривать, а на дворе не месяц май!
— Да все уже, — длино затягивается и сбрасывает бычок, закрывая окно, — ухожу, не скрипи.
Корежит от его обращения. Но Антон быстро сматывается, оставляя меня одну.
График не радует. Антон не соврал, все мои операции с Вахабовым отданы другому анестезиологу, новичку по сути. Я тоже когда-то была новичком, успокаиваю себя. Но такая дискриминация меня новым Завом хирургии до печенок возмущает.
Хочется пойти и высказать все что кипит внутри этому самоуверенному мужчине, но останавливаю себя. Я все же рассудительный человек. Вчера мы уже невнятно все обсудили, он хочет меня в отпуск, а я просто хочу назад свою работу и размеренную жизнь без этих диких скачков напряжения и переживаний.
Пью горячий чай, глядя в окно на седое небо. По графику первая операция у меня завтра, сегодня я получается вообще зря пришла. А зачем я себя мучаю, трясусь над этой работой? Что в городе не найду место себе? Спокойно. Может не такое удобное и не так хорошо оплачиваемое, зато вся нервотрепка закончится.
Беру лист бумаги и аккуратно вывожу буквы. Любуюсь тем, что получилось.
Решительно направляюсь к главному.
— Это что еще такое? — трясет бумагой.
— Заявление, Семен Александрович, на увольнение, — спокойно объясняю. Сегодня я к этому готова. За ночь я перегорела и приняла непростое решение.
— Лен-на Ильясовна! — укоризненно глядя. — Ты это горячку не пори! Сядь немедленно и рассказывай, что у тебя стряслось? — добродушно, но строго приказывает.
На краешек посетительского присаживаюсь, а смысл спорить? Все равно без его подписи я дальше не пойду.
— Я новый график видела, меня сняли практически со всех операций… все мои рабочие часы. Чем мне теперь заниматься?
Хоть и думала что перегорела, но глаза жгет сухость, ни слезинки не выдавливается от этого болят еще больше.
— Ну, ну, с операций я тебя снял, замену нашли. Отдых тебе нужен. Я на график отпусков посмотрел.
— И вы туда же?
— А кто еще? — заинтересованно глядя на меня.
— Вахабов, — нехотя признаюсь.
— Ясненько. Леночка, дорогая ты наша, бесценная. С операций снял, работа напряженная, постоянной концентрации требует, так и выгореть недолго, а ты уже без малого год работаешь в авральном режиме. Правильно?
Киваю.
— Правильно. Давай так, с работы не увольняешься, — бумага с моей писаниной аккуратно в стол прячется, — а идешь в приемное, по скорой, только сегодня. И на тебе остается нагрузка по операциям с другими хирургами.
Вот не восточный мужчина Семен Александрович, а слова подбирать умеет.
— Вы меня в скорой спрятать решили?
— Что за ерунда? Нет, конечно, просто беда какая то с докторами, там Евгения Захаровна зашивается сегодня одна, в районе авария крупная случилась, всех везут к нам и по больницам распределяют. Помощь нужна, отправляю туда все свободные руки.
— Семен Александрович, я ведь не диагност, мало чем там помогу.
— Не преуменьшай, реаниматолог ты отличный, сразу определишь кому нужно оперативное вмешательство, а кто по легкой отделался.
Так, отставить рефлексию — приказываю себе. Нужно срочно вспоминать курс по оказанию первой мед помощи и диагностике.
Работа по скорой это точно не работа мечты. Текучка пациентов здесь не прекращается никогда. Только распределишь всех пациентов приходят, приползают, подвозят новых страдальцев с разной степенью травмированности и болезности, кто на что горазд.
Не скажу, что работы больше, возможно, немного утомительнее, приходится за день пропустить большее количество людей разных социальных слоев, не всегда приятных, как те парни, что приставали у больницы.
Дежурный на сегодня Степан Иванович. Добродушный дядька и в целом спокойный, пока не начинается аврал с пациентами. Тогда он начинает метаться и орать на всех кто попадается под руку. Способ справляться со стрессом у него такой.
По привычке иду в ординаторскую, вещи я по прежнему оставляю на своем обычном месте. Думаю прогуляться во время обеденного перерыва. Иваныч дал мне час плюс-минус на отдых. Хочу использовать его с пользой для себя и своей нервной системы. Все же скорая это не мое. К выбору специализации я подходила основательно, не с бухты барахты тыкнув в более менее подходящую, нет. Реанимацию я выбрала в надежде спасать жизни. Наивно конечно, но слишком еще живо во мне чувство потери близких, не забывается оно.
Поэтому дежурю в реанимационном отделении. И настрочила Санычу прошение на перевод, он как всегда скептически посмотрел на меня, сказав что реанимация пока во врачах не нуждается, штат укомплектован. Не санитаркой же мне идти.
Задумавшись иду не смотря по сторонам. Нужно подыскивать новое место работы. Слишком тесно становится мне в этой больнице.
Звонко хохоча навстречу несется девочка. Маленькая совсем, лет трех, может четырех. Назад оглядывается, продолжая бежать, и последствия такой беспечности не заставляют себя ждать. Врезается в меня, едва успеваю придержать, чтобы не упала.
Поднимает на меня глазки, черные как ночь, темные волосы с завитками на концах обрамляют личико сердечком с круглыми щечками.
— Ой, деца*, не видела тебя, — звенит ее голосок словно колокольчик.
Сердце гулко начинает стучать, поднимаясь к горлу, а по спине пробегают мурашки. Знакомое слово вырвавшееся из детского рта не услышишь на просторах столицы. Лишь в очень узких кругах. Ее оговорку можно списать только на возраст. Дети не будут называть деца постороннюю тетю.
— Чья это девочка? — спрашиваю дежурную медсестру, едва удается справится с собой и сглотнуть ком, застрявший в горле. — Почему бегает здесь?
Детское отделение в другом корпусе. Но ответ едва ли требуется. Я знаю его почти наверняка. Всматриваюсь в детские черты, выискивая сходство. Ее взгляд расфокусирован, смотрится немного растерянной.
— А это Вахабова дочка. У них какие-то проблемы с няней. Вот всем отделением нянчим. Правда красивая?
Красивая, очень. Разве могут быть дети не красивыми? В каждой детской мордашке свое очарование.
— Ясминка, подожди! — слышу мальчишеский голос.
Сердце гулко бьется о ребра. Отрываю взгляд от темных кудряшек и встречаю взгляд из под темных бровей вразлет. Мальчишка, намного старше девчушки, школьного возраста. Господи, черненький какой. Нос прямой и глаза живо блестят, хмурятся.
— Ой деца, пусти. Он меня поймает сейчас, — пищит малышка, извивается всем телом, как рыбка и выскальзывает из моих ослабевших рук. Опомнившись пытаюсь схватить непоседу. Она увернувшись прячется позади, хватаясь за мой халат.
— Не пускайте ее! — мальчишка явно против, чтобы я ее отпускала.
Она звонко хихикает за моей спиной. Ясминка, какое красивое имя. Грудную клетку заполняет тягучее щемящее чувство. Дети, которых у меня никогда не будет.
— Фу-ух, — выдыхает, добегая до нас, — еле догнал. Спасибо, — сдержанно благодарит и пытается забрать вертушку.
В мимике, жестах, даже манере говорить улавливаю те до боли знакомые черты и привычки. Не зря говорят: от осинки не родятся апельсинки. Наверно Алан был таким в детстве, но утверждать не могу, я не видела его фотографий в этом возрасте.
— Ясмина, перестань, тебе нельзя бегать. Упадешь, плакать будешь. Папа что тебе сказал?
Она кружит возле меня уворачиваясь от брата. Ловлю ее прижимая в своему боку, доверчиво жмется к моему бедру.
— Нельзя баловаться в коридоре, — стараюсь придать голосу строгость, бесполезно конечно же, как вижу черные глазки, вся жесткость из него улетучивается. — Если хотите можете в ординаторскую зайти, там можно чаю с печеньем попить.
— Нет, папа сказал в его кабинете ждать. Пойдем скорее пока он с операции не вернулся.
— Не хочу там сидеть, там скучно, — снова уворачивается от его рук, прячась за мной. — Деца, забери меня к себе, — просит тоненьким голоском, — хочу твоего печенья.
Сердце на разрыв. Слова по больному режут, искреннее детское желание. Поднимаю на руки Ясминку. Кудряшки как пружинки обрамляют голову. Боже, какое же чудо получилось у Мадинки. Невольно взгляд мой заполоняет непрошенная влага, сморгнуть стараюсь, очищая взор и улыбаюсь малышке.
— Как зовут тебя? — спрашиваю мальчика.
— Ясин, — бурчит он.
— А тебя?
— А меня Ясмина!
— Меня тетя Лена, я здесь работаю. Ясин, пойдем, я вас угощаю и папе вашему, если нужно все объясню.
Забываю о своих планах на обед, несу Ясминку в ординаторскую, могу и чаем перебиться, но нахожу для детей полноценный обед из двух блюд из детского отделения, прошу принести медсестру с поста. Смотрю как кушают оба. Ясин смущается, есть очень мало. Отворачиваюсь к своему столу, пусть спокойно поедят, а я потом уберу.
— Такая смешная правда? А разговаривает так странно, — медсестра Аня осталась в ординаторской и Женька присоединяется к нам вскоре.
Ничего странного, просто детский лепет, вобравший в себя привычки взрослых.
— Со зрением у нее плохо, а очки носить не любит. Вот брат за ней и следит, — доверительно шепчет Аня.
Боже мой, такая маленькая, а уже столько боли и лишений ей выпало, сердце кровью обливается, глядя на неловкие движения ребенка, подвижного, стремящегося развиваться и узнавать мир, но лишенного такого важного органа познания.
Свои переживания на второй план отходят.
Ох, как же трудно справиться с больным ребенком. А Мадинка еще на сохранении лежит.
Нужно спросить номер телефона у Вахабова и позвонить ей. Хватит прятаться, бессмысленное это занятие. Рано или поздно истина вскрывается и от этого становится еще больнее.
__________
*Деца — тетя.
Старший смотрят на меня с опаской, а Ясмина получив на нос огромные очки с тяжелыми, толстыми стекламиы рассматривает с детским интересом и любопытством. С несколько минут откровенно разглядывая, выпаливает:
— Ты похожа на Эльзу!
— На кого? — растерянно перевожу взгляд на Ясина. Может это их няня? Или… В сердце разливается необъяснимое жгучее чувство. Неприязнь к незнакомой мне женщине. Глупость какая. Стараюсь отогнать это неприятное чувство. Даже, если это новая пассия Вахабова, мне все равно.
Женька отрывая взгляд от своей отчетности, многозначительно на меня смотрит. Ее глаза говорят: “да, да, это то, что ты подумала”.
Качаю ей головой.
— Это Снежная королева, из мультика, — поясняет Ясин. — Ясмина любит этот мультик.
От такого простого объяснения с сердца падает огромный камень, разбиваясь вдребезги. Улыбаюсь Ясминке, какая же прелестная девочка. Не другая тетя. Глажу темную макушку малышки, волосы мягкие, курчавятся. Волосами они оба в Мадину пошли, но мальчик больше на отца похож, а девочка на маму.
Кажется, я краем глаза зацепила трейлер. Вспоминаю, что то похожее.
— Нужно посмотреть, — бормочу себе под нос.
От стола Евгении доносится хмык. Не обращаю внимания. Она скептик, сразу сказала чтобы я к этим детям не привязывалась. А я просто не могу оторваться от них, такие они хорошие. Покушали и смирно сидят. Малышка за моим столом чертит каракули на листе. Сначала были бесконечные кружочки, потом пошли звездочки и каляки-маляки.
— А у нас на телевизоре есть! Приходи к нам в гости, вместе посмотрим! — по-детски доверчиво предлагает малышка, болтая ножками.
Сердце сдавливает щемящей, ноющей тоской. Какая же открытая малышка, готова в дом пригласить первую встречную тетю, даже не догадываясь, что я ей родная.
— Обязательно посмотрим вместе, — уверяю ее, будучи совсем не убежденной в исполнении данного обещания.
Моя блеклая внешность может только детям маленьким нравиться, как копия героя из мультика.
Бесцветные волосы, блеклые брови и ресницы, даже глаза не как у обычных людей почти прозрачные, едва отдающие зеленью. Невыносимая тоска из груди рвется вместе со вздохом. Таких милых, приветливых детей наверно уже не встретишь. Всех кого я встречала на новой родине, как маленькие дикие волки одиночки. Очень редко можно встретить такую доверчивую открытость, наверно, реалии времени диктуют характеры молодого поколения.
Не зря говорят: впитали с молоком матери, не могли у Мадины другие дети получиться. И у Вахабова.
Ясин стоит рядом с сестрой как безмолвный стражник, слова из него не вытянешь, не по детски серьезен.
— Вы давно в Москву переехали? — хочется выведать у них побольше.
Мальчик косится на медсестру, потом на Женьку. Ясно. Неудобно ему при всех разговаривать.
— Ань, мы справимся тут, можешь пойти на пост, — прошу ее.
Без особого удовольствия выполняет просьбу, любит она уши погреть да языком почесать.
Женя отворачивается к компу, будто ее тут вовсе нет, но я знаю ушки она навострит.
— А почему сегодня не в школе? — мягко продолжаю выспрашивать. Конец рабочей недели. Но суббота еще не повод прогуливать.
— Ясю не с кем было оставить, вот папа нас обоих с собой взял.
Заглядываю в старательно выведенные каракули Ясмины. Старательно ручку держит и намалевывает новые калябки. Подкладываю ближе еще листов, этот скоро закончится и рисовать она начнет с таким усердием на моем столе.
Очень странно, что с девочкой некому посидеть. Обычно в таких случаях родственницу с собой привозят в помощь с детьми. Если не сестренку, то хоть мать родную. Неужели она отказалась приезжать с ними?
Не могу остановить не унимающееся любопытство, оно выскальзывает вперед меня.
— А ваша,. бабушка, — еле сглатываю вставший в горле ком, не могу выговорить ее имя. Как вспомню Асият, сразу прошлое всплывает, одно другого неприятнее воспоминания.
Женька хитро так, исподтишка на нас поглядывает. Набирая тексты в таблицу. Мы больше не обсуждали ситуацию с Вахабовым, я просто не готова еще вытаскивать наружу боль прошлого.
— Ба еще не поправилась и не может приехать.
— А что с ней случилось?
— Болеет.
Хоть и неприятна мне эта женщина, но все равно холодок по спине пробегает. Что у них там произошло, что все болеют или на сохранении? У малышки маленькой проблемы со зрением. Наверняка есть еще, что я не знаю.
Мама моя сказала бы, что это проведение. Расплата за все плохое, содеянное с другими людьми возвращается. Эффект бумеранга. Но я скептично отношусь к таким высказываниям. Скорее, что человек годами копит, то и всплывает наружу. Но в случае маленьких детей моя логика ломается. Не может малыш за свою короткую жизнь накопить столько боли для себя.
Звонок прерывает мои расспросы. Ясин телефон достает из заднего кармана. Сразу же на звонок отвечает.
— Да пап. Мы в ординаторской на третьем этаже. — внимательно собеседника слушает, — Яся не хочет отсюда уходить.
Ясминка голову поднимает, услышав свое имя.
— Папа? — смешно булькает ее голос на последнем слоге.
— Да, сейчас папа придет.
— Папа придет? — вторит малышка.
Сердце ловит тахикардию, захлестывая смешанными чувствами. Я увижу его суровую стать и еще немножечко неприступную мужественность.
Уймись, мое глупое сердце! Перестань так остро реагировать на Вахабова. Умом понимаю, что глупо, глупо все, но как объяснить это моему моторчику, гоняющему кровь по артериям, в такие моменты оно не подвластно мне, захлебывается своим счастьем, предвкушением встречи.
Отхожу от девочки на шаг к стеллажам, обретая опору и тыл своей слабости, а так хочется продолжать гладить ее мягкие кудряшки.
Стараюсь привести свои чувства в порядок, успокоиться, вернуть себе холодность рассудка.
Но как только дверь распахивается, все мои старания превращаются в пыль под ногами, что можно топлать безнаказанно, сердце снова подпрыгивает в судорожном припадке.
Он стоит на пороге, не отпуская дверной ручки.
Сумрачный взгляд первым находит меня, виновницу всех несчастий, я чувствую сквозящее в нем неодобрение, взглядом способным сжечь, словно я хитростью заманила к себе в логово его детей и пытаюсь съесть.
Я всего лишь накормила и немного пообщалась с ними.
Прямо встречаю взгляд темных очей, не скрываясь и не опуская глаз. Меня не в чем винить. И первой приветствую.
— День добрый.
Это наша первая встреча за несколько дней, как в первый раз вызывает бестолковое волнение.
— Добрый, — сухо отвечает.
— Папа! — услышав знакомый голос, Ясминка бросая ручку, срывается с места.
Завидев малышку, черты лица Алана смягчаются, суровая складка между бровей выравнивается. мягкая полуулыбка появляется на губах.
Девочка влетает в распростертые объятия и тут же подхвачена и взмывает на руки.
Жмется к отцу, обнимая за шею. Сердце екает от умилительной сцены. Видно их теплое отношение друг к другу.
— Спасибо, — тихо благодарит Ясин и тоже уходит к отцу.
— Как вы тут время проводили, не скучали?
— Тетя Лена нас кормила, — сдает меня девочка.
— Вот как? — смотрит на меня, край смоляной брови взмывает вверх.
— Да, тетя Лена и накормила и развлекла, — вещает глас разума устами Жени, прокручиваясь на кресле к прибывшему.
Жень не надо — делаю посыл, качая головой, но она не унимается, даже не замечает моей безмолвной просьбы.
— Вахабов, ты хоть детей отдавал бы в детское, пока сам занят, там игровая комната есть, а так носятся по отделению без присмотра.
Сердце еще раз падает. Если бы ему пришло в голову сделал так, то сегодня встречи с двумя лучика света не случилось бы.
— Ясин хорошо смотрит за сестрой. Он достаточно взрослый для этого, — получает размеренный ответ. — Скажи “спасибо” тете Лене. — негромко наущает малышку.
Мы снова встречаемся взглядами, он прикипает ко мне и уже нет той суровости в его взоре.
— Спасибо! — устами ребенка получаю благодарность, которая бальзамом разливается по неспокойному сердцу и сквозит в его взгляде.
Я теряю его теплый взор.
Он скрывается за закрывшейся дверью.
— Не понимаю этих мужиков, готовы первым попавшимся женщинам свое чадо доверить, — ворчит в недовольстве коллега.
Ловлю отголоски согревающего чувства, разливающегося по душе. Как давно он так тепло не смотрел на меня.
Как обычно задержавшись немного на работе, иду на остановку одна. Лицо облепляет противная морось. Кутаюсь в снуд поплотнее. Скорее бы уже закончился этот месяц бесконечных дождей, сырости и тротуары покрылись первым легким снежком. После событий у больницы с навязчивой гопотой, я с большей оглядкой хожу и стараюсь уцепится за Женькой, до остановки прогулятся в ее компании, но сегодня она убежала раньше меня.
С того вечера темные, плохо освещенные проулки и аллеи — моя фобия, остерегаюсь ходить одна, и в боковом карманчике моей сумки удобно припрятан перцовый баллончик. Но даже с ним мне не так спокойно, а если возвращаться на такси каждый день зарплаты не напасешься и у мамы начнутся вопросы. Чем ближе к зиме, тем быстрее заканчивается день, уже к пяти вечера улицу покрывают сумерки.
Я же анестезиолог — пытаюсь себя подбодрить — и в силу профессии знаю, где находится яремная вена лучше других, могу использовать этот факт в целях самообороны. Но клятва Гиппократа гласит: “не навреди” и собственные моральные принципы не дадут мне этого сделать. Не могу я причинить вред здоровью человека, даже если у него против меня недобрые намерения.
Пока иду от больницы напряжение сковывает, держусь за баллончик в кармашке не выпуская. Ту темную аллейку я обхожу стороной и выходу через шлагбаум, пропускающий скорые. Прохожу мимо будки, прощаясь с охранником, по этой дорожке спокойней идти.
Выхожу за калитку и только здесь меня немного отпускает, люди вокруг, до остановки пробежаться быстрым шагом и запрыгнуть в автобус.
Возле меня останавливается черная машина. Непроизвольно шарахаюсь вглубь тротуара ближе к решетке забора и голым кустарникам, вытаскиваю балончик с перцовкой, держа наготове, пряча в рукаве.
Нет, не все еще страхи во мне перегорели.
Передняя дверца с пассажирской стороны открывается. Я замечаю в проеме знакомое мужское лицо с упрямым взглядом.
— Садись подвезем, — спокойный голос Вахабова.
Хм, подвезем? Сколько их там человек?
Делаю шаг навстречу, выбираясь из кустов, непринужденно стряхивая пожухлую листву с ткани пальто, будто не я тут минутою ранее шарахалась в стороны. Я вообще мирно шла на остановку, никому не мешая. Пригибаюсь, заглядывая в салон, твердо намереваясь отказаться. До остановки несколько десятков шагов, я уже вижу козырек отсюда и помощь в подвозе мне не нужна, с этим прекрасно справляется общественный транспорт.
Тут раздается звонкий голосок с заднего сиденья, как любопытный попугайчик, выглядывает маленькое сердечко личика Ясминки.
— Тетя Лена! — из буста выкрикивает маленькая бусинка. — Поехали с нами, — простодушно предлагает она.
— Привет солнышко, — отзываюсь на искреннюю просьбу.
В забрызганном моросью заднем окне машины появляется размытое лицо, в котором я могу угадать черты лица Ясина.
— Поехали к нам, я покажу тебе Эльзу, ты обещала посмотреть!
Так наивно и бесхитростно, все мысли детей тут же выпаливаются наружу.
Наверно это выше меня — отказать ребенку в такой искренней просьбе. Зато Вахабову могу с легкостью.
— Спасибо милая, за приглашение, но боюсь вам большой крюк нужно будет сделать, — говорю девочке и тут же перевожу взгляд на ее отца. — Я на автобусе прекрасно доберусь, почти дошла до остановки.
Сообщив это, собираюсь закрыть дверцу.
— Подожди, Лена! — слышу окрик Алана, но дверца по инерции уже захлопывается.
Я отхожу на тротуар, незаметно перекладываю баллончик в карман, ожидая, когда машина отъедет, но вместо этого водительская дверь открывается и Алан выходит, спокойно обходя машину.
— Лен, к чему это упрямство? садись в машину. Поздно уже, небезопасно ходить одной. — добавляет как аргумент.
Кусаю губы. Где он был все это время? Я прекрасно справлялась одна, и поздно и в сумерках, и после ночных смен. Встречаю его взгляд прямо.
— Не стоит беспокойств, я давно уже привыкла и могу защитить себя в случае необходимости.
Он вздыхает, недовольно качая головой.
— Я ведь не прошу ничего взамен, просто хочу убедится, что ты доберешься до дома спокойно.
— Я и доберусь, дождусь автобуса и…
— Этот автобус ты ждала? — указывает на подъехавший к остановке и на который я уже никак не успеваю, даже если понесусь вприпрыжку.
Слежу, как закрываются дверцы и уезжает мой маршрут. С сожалением киваю. Следующего ждать не меньше двадцати минут, а я уже вся облеплена моросью и просто хочу оказаться под любой крышей, даже если это просто козырек остановки.
— Поехали подвезу тебя до следующей остановки, еще есть шанс догнать его.
Во взгляде Вахабова в этот момент мне чудится хитрый прищур, но принимать решение нужно быстро, соглашаюсь. Он открывает мне дверцу приглашая присесть. Больше не раздумывая, ныряю в мягкий, теплый салон. На кураже и в моменте мне кажется это правильным.
Хлопает водительская дверь и машина плавно отъезжает, набирая скорость.
— Уиии! Папа, тетя Лена едет к нам в гости? — довольно пищит малышка.
— Ясь, она сегодня не может, у Лены свои планы. Звать в гости нужно заранее, понимаешь? Мы просто подвезем ее, окей?
— Окей, — расстроенно сникает девочка.
Она мне так сильно напоминает Мадину, что сердце разрывается на нее глядя.
— Прости, малышка, — неловко извиняюсь.
— Но в следующий раз ты же согласишься прийти?
Растерянно перевожу взгляд на Вахабова. Его губы сжимаются в линию, молчит и я тоже не знаю, что ответить.
— Если папа разрешит?
— Папа разрешит! — хлопает в ладоши девочка.
Умильно смотрю на детскую радость. Вот так просто она решила нашу судьбу и со стороны ее отца не слышу возражений. Он и вправду согласен на это или просто надеется на детскую забывчивость?
— Она же не видит меня? — тихонечко спрашиваю у Алана.
Днем Ясмина была в очень толстых линзах, добавляющих не меньше пяти диоптрий, а сейчас спокойно сидит без очков.
— Скорее всего нет.
— Как же она меня различает, она без очков, как она узнала меня?
— По голосу, у нее очень хороший слух и она легко запоминает интонации.
Ох, какое же простое объяснение. Мне стоило самой догадаться.
За нашей беседой незаметно пролетает дорога и я замечаю, что Вахабов свернул к моему району.
— Мы проехали остановку! — и уже не одну, если честно. Да, хочется бросить ему в обвинение и влепить выговор за молчание и эту его хитрость. Он и раньше так делал! Когда то давно, в почти позабытой мной жизни и месте.
— Угу.
Спокойно ведет машину, не собираясь даже оправдываться, считая достаточным такого короткого ответа! Истину говорят, времена идут, жизнь течет, все меняется, а люди — нет!
Ясмина начинает у меня выпытывать, что я люблю на обед и какое мороженное мне больше всего нравится. Отвлекаюсь на нее, но не забываю хитрость Вахабова. Оказалось ее любимое с клубничным сиропом, а я не могу оторваться от шоколадной крошки в пломбире.
Мужчины молчат, позволяя нам щебетать беспрепятственно.
Машина тормозит у дома, перед дверью в мой подъезд.
— До встречи! — кричит мне Ясмина.
— До встречи, — говорю с улыбкой в голосе, прощаясь со всеми, напоследок одаривая Вахабова холодным взглядом. Он таки добился своего — подвез до дома и только потому, что не хочу перед детьми устраивать разборки, он не услышал от меня ни единого слова по этому поводу.
Но больше такого я не допущу. Лучше начну кататься на такси, есть же каршеринг в конце концов и достаточно бюджетных вариантов, чтобы не делать себе проблему.
Но на следующий день я снова попадаюсь в ту же ловушку, меня ждет черное авто у входа в больницу с номерами которые я успела запомнить наизусть.
— Вахабов, это что за акция неслыханной щедрости? Меня не нужно подвозить. Мое такси вот уже подъедет, — предупреждаю его заход.
Демонстративно заглядываю в приложение, машина уже близко.
— Лен, давай поговорим.
— У тебя пять минут, — показываю время на экране.
Жестоко, да? А мне без разницы. Хочет поговорить вот ему тайминг.
Он всегда был таким напористым или я только начала это замечать? В юности он казался мне хорошим парнем, но люди меняются, надо это признать. Дети у него красивые и воспитанные, но скорее это заслуга матери.
— Садись в машину, подождем твое такси. Пожалуйста. — добавляет, открыв переднюю дверцу пассажирского, в ожидании встав рядом.
Подхожу, кидая мимолетный взгляд в салон, не делая попыток сесть, встречаю его хмурый взгляд.
— Поговорим здесь.
Если не сейчас это сделать, то когда? Мне остро необходимо узнать номер Мадины, в рабочее время все некогда, то он на операции, то я на бегу.
Он толкает дверцу, захлопывя.
— Хорошо, можно и здесь, — засовывает руки в карманы черного пальто. Мы с ним как две мрачные тучи стоим напротив, меряясь взглядами, молчим. Мне многое нужно сказать, но язык словно забыл как начинать фразы.
— Лен, я правда очень благодарен тебе за помощь с детьми и хотел… ммм, предложить свою. Я мог бы подвозить тебя. Это лучше чем на такси.
— Мне не нужна помощь, и если честно, я не хочу принимать ее от тебя.
— Почему? — ни грамма фальши в голосе, искреннее удивление. Или сказать лучше он обескуражен.
И он еще спрашивает! Действительно не понимает?
— Ты меня фактически выжил из отделения. Я работу ищу в другом месте, какие тут могут быть вопросы?
Я просто не хочу с ним больше пересекаться, держаться на расстоянии, безопасном для всех.
Чем чаще я контактирую с Вахабовым, знакомлюсь с его детьми, общаюсь, тем больше начинаю вязнуть в своих прошлых чувствах, варится в том, что закончилось уже давно. Боже мой, больше десяти лет пролетело, я должна смириться что той любви уже нет, она умерла в день, когда рыдала у матери на руках или позже, когда пыталась выжить в новом для себя мире.
— Это была необходимость. Ты сама должна осознавать, что работать нам за одним операционным столом нельзя. Ты знаешь какую бурю я испытал увидев тебя вновь?
— Бурю? — зачем он так со мной? Хватаюсь за свой снуд, запахивая горло и пытаясь сглотнуть вставший ком в горле. Теперь буря поднимается внутри меня.
— Да, буря. Единственный способ успокоить ее — это разделить работу и наше общение.
Он лишь подтверждает выводы, к которым я сама пришла.
Я пытаюсь продышаться, смотря в сторону, куда угодно. Мне трудно дышать, трудно смотреть в его глаза, внутри моей несчастной души закручиваются вихри смятения. Я не могу об этом говорить, потому что моя буря едва стихнув, вновь возвращается и я торможу как могу ее приближение.
— Прости за работу, — слышу его голос и оборачиваюсь. Алан протирает лицо уставшим жестом, — я не думал, что оно так ударит по тебе.
— Как видишь, — взмахиваю руками, слишком ярко реагируя. Голос сипит, спазм гортани не до конца отпустил. Прокашливаюсь, прочищая предательское горло.
И в общем нам больше нечего обсуждать, кроме…
Оглядываюсь на дорогу в поисках моего спасения.
— Подожди, — дергается он вперед, предупреждая мой побег, — я могу тебе возместить часть расходов или предложить другую поддержку.
Очень хочется сейчас трусливо сбежать! Закончить этот неприятный разговор. Если и помогла ему, только из чистых порывов, не ради получения поощрения.
— Нет, денег я не приму.
И перевозчиком тебя работать не заставлю. Я давно уже в состоянии о себе позаботиться. Нянька мне не нужна.
И все равно, из каких побуждений он настаивает на своей “поддержке”, из чувства вины или по другой причине.
— Ладно, Лен, я услышал. Хотел помочь по-соседски, мы же не чужие люди, должны поддерживать своих вдали от дома.
Вдали, да, давно уже вдали. Остро накатывают воспоминания, по живому вскрывая старые раны. Нет у меня того дома, много лет, от него остались память и тяжелая горечь ностальгии. Я больше никогда не вернусь в родные края, не увижу величественные горы и зеленые их пастбища, не услышу щебетание птиц по весне и не пойду за мушмулой осенью. Всего этого в моей жизни больше не будет.
— Я считаю неуместным. Ты для меня не родственник, не друг, не брат, — в порыве выпаливаю, осекаясь, увидев его перекошенное лицо.
Неправильно, все неправильно, он мне больше родственник, чем кто-либо. Практически брат, со стороны сестры — бывший муж. Но братьев бывшими не бывает! И мне больно колет. Хочется обсудить это, но неудобно, я ему никто.
— В любом случае, если нужно будет, всегда можешь обратится, я рядом.
Задыхаюсь от последних слов. Что же он со мной делает своими словами! Прикусываю губу. Хочется просто расплакаться от его “я рядом”. После переезда в Москву никого ближе мамы и Даньки у меня не было, я не позволяла себе ныть, постепенно обрастая новыми знакомствами, удачными и не совсем. И очень мечтала возобновить старые, но не с того я начинаю.
— Мое такси прибыло, — достаю телефон из кармана, оно уже несколько минут как ожидает.
— Окей.
Убегаю, ничего не ответив. Это трудно было бы сделать с вновь нахлынувшим спазмом, внутри нарывает, физически делая больно. Грудная клетка на разрыв. Отчаянно пытаюсь сдержать слезы, не разреветься на улице. Как дохожу до такси и сажусь не помню, отворачиваюсь к окну. Что происходит за мутным стеклом не понимаю, это дождь пеленою или мои слезы мешают?
— Девушка вам плохо? — таксист с восточным акцентом, из тех, что остался еще сердобольным, не смотря на грубость и черствость многих клиентов.
— Все в порямдке, — выдавливаю, не поворачиваясь.
Торопливо смахиваю соленые дорожки, стирая макияж влажными салфетками. Хорошо, что сильно не крашусь на работу. Всю дорогу до дома я прокручиваю в голове разговор с Аланом на повторе.
Я больше боюсь своих чувств чем пацанву. Но шокер пожалуй себе приобрету, на всякий случай.
Доехав до дома, еще пять минут стою под козырьком у подъезда, отвлекая себя посторонними темами, наблюдая как молодая пара гуляет с коляской.
Успокаиваюсь достаточно, возвращаюсь домой. Ни красных кругов под глазами, ни шмыгающего носа больше не осталось. Не хочу, чтобы мама видела мое смятение.
Сердце матери все равно не обманешь, оно все замечает.
— Что случилось с тобой, дочка? Выглядишь расстроенной. И почему на такси приезжаешь?
Алан
Посматриваю на наручные часы. Няне обещал отпустить в семь, натикало шесть тридцать, я все еще у больницы. Выбираю меньшее из зол, забив на обязательства перед одной женщиной ради другой. Откуплюсь премией за сверхурочные, заглушив чувство вины, что снова не успеваю.
Лена выходит из дверей больницы, светлые пряди выбиваются из вязаного, серого шарфа, который она накинула поверх головы. Красива как всегда, неземная, словно ангел, сошедший с небес.
Сразу замечает меня у машины. Решительно подходит. Гневно прищуривается, категорически отказываясь от моей помощи.
Как же жжет руку, хочется дотянуться, дотронуться, развернуть к себе лицом, взглянуть в глаза, светлые, даже в цвете ночи, но не могу себе позволить. Руки сжимаю, пряча поглубже в карманы пальто.
Когда за операционным столом, режу, сшиваю это не является проблемой, давно привык не так строго соблюдать условности. Но Лена… Аленка, осталась для меня запретом, чтобы коснуться ее нужен особый повод, причина повесомее моего желания.
Гордая, не принимает помощи. И предложение мое так же отвергла, развернулась, махнув светлым хвостом. Не могу забыть ее все равно, спустя годы не могу. Отпечаток оставила на моем сердце, клеймом выжженное, с тех пор не только Всевышнему оно принадлежит, еще одной девушке, выросшей в прекрасную женщину.
На такси уезжает. Взглядом провожаю задние фары отъезжающей машины.
Нет у Аленки родственников в Москве, кроме матери и брата, точно это знаю. Нет ничего зазорного в моей помощи.
По моей просьбе Семен Александрович разделил нас по разным отделениям. Пришло время посмотреть в глаза правде. Осознать свою ошибку. Сделал ей плохо — постараюсь это исправить.
Еще немного постояв на улице, сажусь за руль, еду домой по бесконечным пробкам. К назначенному времени все равно не успеваю. Нелли Максимовна не ворчит и не жалуется, с пониманием относится к моим задержкам, зная мою профессию. Незаменимая женщина в нашем случае. С нею я спокоен за детей. Всего один раз отпросилась, в тот день Ясминка прожужжала все уши про тетю Лену так похожую на сказочную волшебницу Эльзу.
— Привет, бендолик*, — подхватываю Ясминку на руки.
— Папочка Алан, — обхватывает за шею, щеку целует. Нежная моя девочка. Отстраняется, заглядывая в глаза. — А тетя Лена не придет в гости?
Каждый вечер спрашивает, не знаю как ей ответить, сказать, что не придет к нам тетя, значит расстроить маленькую девчушку.
— Всему свое время, — отвечаю, как отец мой говаривал. — Маме сегодня звонили? — стараюсь отвлечь от болезненной темы.
— Да! Я ей про тетю Лену рассказывала, мама плакала. Почему мама плакала? Ей не нравится тетя Лена?
Кулаком под дых врезаются детский, наивный вопрос.
— Конечно нравится, просто Мадина переживает за вас, скучает. — тетя Лена всем понравилась, даже Ясину.
— Я тоже скучаю по мамочке, — грустно сообщает, на плечо голову складывая.
Сын выходит из комнаты.
— Уроки сделал, — отчитывается.
Серьезным пацаном растет, ответственно к учебе подходит. Футбол любит, как и все мальчишки, наверно, в его возрасте. Я и сам любил с пацанами на пустыре за селом погонять в любую погоду.
Я дома. Как же хорошо.
Нелли Максимовна одевается, попутно рассказывая как прошел день, торопится к больной матери. Такая вот закономерность, она сидит с моим детьми, чтобы оплатить сиделку своей больной матери. Напоминает мне, что в холодильнике можно найти ужин для себя. Дети накормлены.
Провожаю ее.
Ясминка убегает к брату смотреть мультики, в основном слушает, очки носить она категорически не любит, хорошо в знакомых местах ориентируется без них. Аудио сказки слушать предпочитает.
Ужинаю с Ясминкой на соседнем стуле, обожает мне истории рассказывать. Маленькая сказочница и мечтательница, внимательно слушаю детский полет фантазии. Выуживает из вазочки с печеньем самые вкусные орео, чай пьем вместе.
Люблю наши вечера вместе.
Спать укладываю детей.
Беру телефон, ухожу на кухню. Здесь у окна думается лучше и разговоры получаются легче.
Нахожу номер в списке, нажимаю дозвон. Вызов принят, подношу к уху:
— Привет.
— Привет, Алан, — тихий голос Мадины.
________
*Бендолик — божья коровка.
Приходится рассказать маме часть правды. Приехала на такси, потому что устала, а задержалась на улице — просто хотелось подышать свежим воздухом. Того смотри снова начнет водить вокруг меня носом, выискивая запах дыма. Но я не курю, мне это просто не нужно!
Звонок на телефон, едва я вырываюсь от пристального взора мамы, скрываясь в комнате. Она следует за мной. Мама бывает навязчива, слишком.
— Привет, Лена, — знакомый, такой родной голос, шелестит в динамике.
— Мадин, ты? — не верю своим ушам.
— Я.
Горло перехватывает, на маму устремляю взор.
Она застывает рядом со мной, каменным изваянием. Лицо вытягивается, брови летят вверх.
— Привет, Мадинка, — закрываю рот ладонью, чтобы не всхлипнуть. Не верится, что слышу ее голос!
— Как ты? — произносим одновременно и замолкаем.
— Я слышала ты на сохранении, — первая спрашиваю. Нужно с чего то начать разговор, мы так давно не слышались.
— Да, я вот ребеночка жду, от Русика моего, — садится ее голос на его имени, будто боится поверить в свое счастье.
— Я очень рада за вас! — уверяю ее.
— Врачи строгие, не разрешают напрягаться и переживать, — нервно смеется. — А ты как?
— Я…, я работаю, — а больше похвастаться мне нечем.
— Ты такая молодец, мне Алан рассказал и номер твой дал.
Так вот кто наш благодетель. Значит мой номер у него есть.
— Аленка, хочу увидеть тебя, приезжай ко мне, пожалуйста. В часы посещений. Так соскучилась по тебе, — шмыгает носом.
— Хорошо, Мадинка, на выходных заеду, скинешь мне адрес? Только не плачь, тебе нервничать нельзя, — пытаюсь пошутить, выходит тоже нервно.
Улыбаюсь сквозь слезы.
Мама продолжает стоять рядом, ее взгляд не покидает меня, чувствую, как между нами растет напряжение.
— Лен, ты не отталкивай Алана, он хороший, — неожиданно говорит сестренка.
Кусаю губы. Сердце саднит.
— Я постараюсь, — отвечаю, хотя в душе не уверена.
— Знаешь, иногда нам нужно открывать двери, которые мы давно закрыли, — говорит Мадина, в ее голосе слышится теплота и понимание.
— Да, только боюсь, что за ними будет не то, что я ожидаю, — признаюсь, и в сердце вновь возникает тревога.
— Мы все проходим через это, Лена. Главное — быть открытой, ты заслуживаешь счастья и Алан заслуживает.
— Я постараюсь, — повторяю, как будто это поможет мне справиться с внутренними страхами.
— Знаешь, я всегда верила в тебя. Ты сильная, ты всегда была сильнее меня.
— Мадинка! — сердце разрывается от ее слов. — Я очень хочу увидеть тебя, — говорю, потому что не могу продолжить, сказать, что ей выпало много больше испытаний, которые согнут любого.
— С нетерпением жду! Береги себя, хорошо?
— Обязательно, — улыбаюсь, несмотря на слёзы.
Разговор заканчивается, и я отключаю телефон. Мама смотрит на меня с непониманием и тревогой.
— Что она хотела? — сдвигаются ее брови.
— Ничего, мам, она мне позвонила.
— Давно вы общаетесь? — ее интерес походит на допрос с пристрастием. Нужно было сбежать в другую комнату, но мама ведь не отстанет.
— В первый раз позвонила за десять лет, — тяжело выдыхаю.
— Зачем ты взяла трубку? Разве забыла сколько горя они принесли, не знаешь как поступили с нами?
— Мама, ну что ты такое говоришь? Как они с нами поступили? Ничего плохого они не сделали.
— Это ты так думаешь, святая простота. А на самом деле они многое что успели. Дом наш продали, прикарманив наши денежки, ни копеечки нам не отдали.
— Дом ведь дядин был, они поступили с ним как захотели. Да и откуда ты знаешь, может нужда их заставила.
— Не надейся дорогая, они очень прекрасно живут. И в деньгах как мы не нуждаются.
— Мама, перестань!
— Я не могу поверить, что ты их защищаешь, — мама понижает голос, как будто это секрет, который мы не должны обсуждать. — Они предали нас, Лена. Отказались. Не забывай об этом!
Я чувствую, как холодок пробегает по спине. Воспоминания о том времени, когда все было иначе, наваливаются на меня. Как можно забыть, когда горечь так глубоко в сердце?
— Мама, я просто хочу понять, — говорю я, стараясь сохранить спокойствие. — Люди меняются. Может быть, у них была причина на тот момент.
Мама вздыхает, ее лицо становится мягче, но в глазах все еще читается недоверие.
— Причина? Ты думаешь, что есть причина, чтобы предать семью? Я не могу забыть те ночи, когда мы сидели без денег, выживая на копейки! Ты не понимаешь, как это было тяжело.
— Я понимаю, мама! — отвечаю я, на душе становится тяжело. — Но я не могу ненавидеть их всю жизнь. Я просто… хочу попробовать построить отношения заново.
— С ними? — упрямо спрашивает мама. — Ты уверена, что это того стоит? И я благодарна ей, что она дает мне выбор.
Я кидаю взгляд на телефон, где еще горит экран с неподписанным номером. Внутри меня бушует противоречие. С одной стороны, я хочу быть рядом с теми, кто мне дорог, с другой — страх перед тем, что это может снова навредить нашей семье.
— Я не знаю, — признаюсь. — Но я чувствую, что должна это сделать. Ведь они тоже наша семья!
Мама молчит, но я вижу, как ее плечи опускаются. Она все еще не понимает, но, похоже, готова дать мне шанс.
— Ты все еще думаешь о нем? — спрашивает она, и в ее голосе звучит предостережение.
— О ком? — пытаюсь спустить на тормоза эту тему, притвориться непонятливой дурочкой.
— Об Алане Вахабове, о ком же еще?
Не получилось увильнуть от разговора, вздыхаю, переводя дух.
— Я пытаюсь разобраться в своих чувствах, — отвечаю, и в этот момент понимаю, что пора делать выбор.
— Ты должна быть осторожна, доченька. Не позволяй никому причинят тебе боль, — ее слова звучат как напоминание о прошлом.
— Я помню, мама. Все помню. Но иногда надо рискнуть, чтобы увидеть, что будет дальше, — тихо говорю, и чувствую, как внутри меня растет решимость.
— Хорошо, — наконец говорит она, вздыхая. — Но будь осторожна. Не забывай, сколько горя он тебе принес.
Я киваю, хотя в глубине души надеюсь, что, может быть, у нас все же получится начать с чистого листа. Быть просто коллегами, на расстоянии, как давние знакомые, которые не очень то стремятся к общению.
— Я постараюсь, мама, — говорю тихо. — Я просто надеюсь, что с Мадиной будет все в порядке. Ты знаешь, она ждет ребеночка от Руслана, они женаты.
Мама прижимает губы. Конечно она все знает, только меня она держала в многолетнем неведении. Я не чувствую обиды на нее, мне с лихвой хватило эмоций от разговора с Мадиной и сейчас мне хотелось бы переварить их.
Мы стоим в тишине, и в этот момент я чувствую, что между нами возникло какое-то неписаное соглашение. Я не знаю, что принесет будущее, но готова идти вперед, даже если это будет трудно.
Следующие выходные я встаю на дежурство. И с обеда начинается аврал для врачей. Авария на трассе, на скользкой дороге перевернулась фура, водитель заснул за рулем.
Суббота, на дороге много машин и пострадавших везут бесконечно. Ситуация усугубляется, затор на дороге и многих не могут вывезти с места столкновения вовремя, привозят в очень плачевном состоянии, но живы и мы за них поборемся. В такие моменты вспоминаю, почему я выбрала эту профессию — чтобы спасать людей, выиграть еще немного отсрочки у ангела смерти.
Все на ушах, раненных подвозят и подвозят,
Распределяем с Михалычем по отделениям, тяжелых с травмами и переломами сразу на операцию готовим, но там итак очередь.
Операционные боксы заняты.
К вечеру развозим основную массу, остаются раненые с легкими повреждениями.
Дико хочется кофе и поесть хоть макову росинку. Кофе за день выпито немерено, только на его волшебной силе бодрюсь.
— Ильясовна, марш ужинать! — командует Михалыч, уперев руки в бока. Он как строгий папаша, следит чтобы и врачи не начали падать от истощения.
— Да сейчас, еще одного осмотрю.
Этому пациенту явно плохо и мой обед он не потерпит. Осматриваю мужчину средних лет, за бок держится, стонет. Он не с места аварии, привезли по скорой многим позже. Пока всех тяжелых распределили время пролетелао незаметно. За окнами темно, быстрые осенние сумерки спустились внезапно и заполонили все пространство. Мужчина ждет до сих пор бедненький. Подозрение на аппендицит, слишком явно за бок держится, скрючившись калачиком на кушетке, но видимых првреждений на нем нет.
— Доктор, помогите, невозможно терпеть! — умоляюще смотрит не отпуская бок.
Пытаюсь его выпрямить.
— Подождите посмотрю. Боль острая? — отвожу его руки, времени нет церемонится, его катастрофически не хватает,
И от скорости и правильности принимаемого мной диагноза зависит сколько жизней удастся спасти.
— Да, острее некуда уже, — сквозь зубы выговаривает. Лицо бледное, лоб в испарине.
— Потерпите немного, — нажимаю на точку в брюшине.
Сгибается взвывая.
— Ооо! Да как же ….!
— Простите, простите, — не могу не извинится. — Давно начало болеть?
— С ночи еще.
— Как же вы дотерпели до вечера?
— Обезболивающего выпил на ночь, думал пройдет, а утром вот снова. А таблетки уже не помогают. Дочка заставила ехать со скорой.
Ох уж эти мужчины, боящиеся врачей и больниц и “никогда” не болеющих. Ему сейчас поможет только серьезный обезбол, но и его я не рискну поставить перед операцией.
— Здесь воспаление аппендикса, поднимайте его на этаж. — зову кого нибудь из санитаров.
Помогаю ему пересесть на каталку, которые сейчас на вес золота, сам дойти он не сможет, стонет не переставая.
Как же не вовремя, хирурги итак забиты под завязку, а тут нужна срочная операция иначе неизвестно когда разрыв аппендикса и смерть.
В коридоре тишина и никто не отвечает, выглядываю из смотровой. Михалыч не дожидаясь меня ушел, наверно решил подымить на крыльце.
Придется этого пациента поднимать самой. Не могу же я его оставить.
— Поднимемся вместе,
— Побыстрее уже, дайте мне яду или отрубите на время, — умоляюще смотрит на меня.
Приятный мужчина с волевыми чертами лица, русый ежик на голове.
— Сейчас доедем до хирургии и полечим вас, — улыбаюсь подбадривающе.
Вывожу каталку в просторный коридор к грузовому лифту. Нажимаю кнопку вызова.
Нужно подняться на этаж, а там Вахабов.
Мы никак не пересекались за эти дни, вопреки обещанию Мадине. Я не смогла себя пересилить. Нас разделяют разные вселенные — этажи и отделения, ради него я не пойду делать первый шаг?
Я понимаю, что время — это не просто деньги, это жизни. Каждый миг на счету.
Михалыч выныривает из двери ведущей на лестницу.
— Это что еще такое?
— Острый приступ аппендицита, везу в хирургию, — отчитываюсь я.
— Кроме тебя больше некому? — оглядывается на пустой коридор отделения.
Пожимаю плечами.
— Держись мужик, и тебя вылечим, — хлопает его по плечу, что мужчина сгибается.
Своеобразный юмор у нашего главного по скорой.
— Лучше обезбольте, — просит.
— Как звать-то?
— Юра.
— Документы с собой есть, Юра?
— Есть.
— Его же по скорой привезли, оформили?
— Не успела, все как будто вымерли. Отвезу и займусь бумагами.
— Стоит только на минуточку отойти сразу все разбегаются! — негодует.
Пока Михалыч отвлекает Юру дежурными вопросами приезжает лифт. Завожу каталку.
— Хорошая вы девушка, — внезапно сообщает Юра.
— Врач, — поправляю его.
— И врач, уверен, тоже хороший. Сообщите моей дочери, что я боролся до последнего, если я умру?
— Так, — строго смотрю на него, — шуточки шутите. Вам еще жить да жить.
— А по моим ощущениям я умираю, все брюхо болит, словно снарядом разворотило там.
— Пока чувствуете боль — вы живой, а вот, если внезапно перестанет болеть, то это уже плохой признак.
— С чего это? Я бы все отдал, чтобы перестало болеть.
— Если боль исчезнет сама по себе, значит гибель нервного аппарата аппендикса, а это уже результат необратимых процессов с большой вероятностью летального исхода, если дальше стараться “перетерпеть” и не прибегать к оперативному вмешательству. Ваша дочь молодец, что вызвала скорую. Она вам буквально жизнь спасла, — объясняю мужчине всю серьезность ситуации. Взрослый же человек, должен понимать, что вовремя нужно обращаться к врачам.
Двери на этаже хирургического открываются. Толкаю каталку до первого бокса, пусто, в следующем парень анестезиолог, что заменил меня. Алексей, кажется.
— У меня срочный с острым воспалением аппендикса.
Из операционной выходит Вахабов. Он бросает взгляд на каталку, а потом на меня. Наши взгляды встречаются. Его черные глаза запали, или это эффект от темных кругов под ними. Он и сам очень смуглый и пробившаяся к вечеру щетина добавляет темных красок, так что лицо кажется зловеще смурным. Или просто уставшим, после сегодняшнего дня.
— Острый приступ аппендицита, — повторяю я, — со скорой.
— Да ладно, мы только вынырнули, последнего заштопали, я едва из наркоза его вывел.
— Готовим срочную операцию, — говорит Вахабов не обращая внимания на Алексея, смотрит на часы, — время не ждет. Анализы есть у него, диагноз подтвержден?
— Я верю этой девушке, доктор. И обещал сводить на свидание, если выживу.
— Что? — в удивлении распахиваются мои глаза. Не было такого!
Юра смотрит на меня улыбаясь сквозь приступ боли. Нет ну ты смотри какой хитрец! Но опровергнуть слова мужчины я не успеваю.
— Так, — перебивает Вахабов, — сейчас анализы мы не дождемся, лаборатория уже закрылась.
Сам проверяет все симптомы воспаления, прощупывая живот и надавливая сильнее, чем мне кажется следовало бы. Юра скручивается.
— Лидия, подготовьте к срочной пациента, — командует медсестре.
Я остаюсь в коридоре ожидать. Какими-то неуловимыми чертами этот мужчина напоминает моего отца. В груди щемит от воспоминаний. Если бы я могла спасти папу, я бы все отдала сейчас.
Медсестра идет с бумагами, несет из приемного.
Сил нет ни на что, я практически вторые сутки на ногах, ночное дежурство лихо продолжилось дневным авралом и я не могла оставить пост пока люди умирают, на адреналине и стрессе я не чувствовала усталости, но вот немного расслабилась и внезапно накрыло.
Поэтому сижу у стеночки возле операционной, в которой оперируют Юру и отчаянно пытаюсь взбодриться кофе. Это уже второй стаканчик. Помогает с переменным успехом. Кофе из автомата на этаже не то, чтобы очень хороший, похож на растворимую бурду. Может она и есть, но выбор у меня ограничен, пью, что нашла.
Хочу дождаться окончания операции и с чистой совестью уехать уже домой, если Михалыч отпустит. Зеваю неприкрыто пока никто не видит.
Дверь операционной открывается, подскакиваю на автомате.
Вахабов спускает маску на подбородок. Осматривает меня, будто не ожидал увидеть.
— Зашивают твоего ухажера, — речь бесцветная и лицо нечитаемо, губы только сжимаются в упрямую полосу.
Сердце подскакивает от его формулировки. Не нужно навязывать мне никаких отношений, Вахабов! Я сама по себе.
— Жить будет, — кидает косой взгляд на стаканчик в руках.
— Он не мой! — поджимаю губы. Вот еще приписывать мне левых мужчин.
Ничего не отвечает.
Саныч быстро идет навстречу, останавливается возле нас.
— Ну что у вас тут, всех закончили?
— Последнего зашивают, остальные завтра по плану, — Алан отчитывается о проделанной работе.
— Вот и славно, славно,
С трудом сдерживаю новый порыв зевнуть.
— Елен-на Ильясовна! строго смотрит на меня глав. — Какой день на посту, ты же в дежурство вчера была?
— Да, — вытягиваюсь отвечая.
— А ну марш домой!
— Хорошо, уже иду, — говорю в ладошку, потому что сдерживаться уже нет сил.
— И вы тоже заканчивайте и по домам, отдых всем нам нужен, — говорит он команде врачей, выходящей из блока.
Я иду к лифтам, от кофе тошнит, пожалуй выкину лучше. Из грузового на скорости вывозят еще одну каталку. И мне уже не нравится, что толкают ее к операционным. Останавливаюсь, слежу как пролетают мимо.
— Этот тоже с места аварии, — говорит Михалыч, — от госпитализации изначально отказался уехал домой, а к вечеру поплохело. Жена нашла без сознания. Мы его просветили на рентгене, диагноз не утешительный — абдоминальный компартмент-синдром.
— Черт, — вырывается несдержанное у Вахабова.
— Что такое? — хмурится Саныч.
— Как же не вовремя. У меня дети дома одни, няня уехала к матери, ее срочно госпитализируют. Мне нужно быть на связи пока в агентстве няню подыскивают, — слышу его беспокойство.
— Этот парень не может ждать. До утра он вряд ли дотянет. — торопит Михалыч.
— Отдай телефон мне или медсестре, я объясню ситуацию.
— Все это не правильно, — досадует Алан.
Ну почему ты такой проблемный Вахабов, а?
И что я делаю? Зачем лезу не в свое дело? — ругаю себя на чем свет стоит. Но ноги уже разворачиваются и я возвращаюсь к мужчинам.
— Я могу с детьми посидеть, — предлагаю, — или на телефоне подежурить, — осекаюсь, встретившись с тяжелым, давящим взглядом Алана.
Но беспокойство за детей, к которым я прикипела, и что стали совсем родными, не дает отступится.
Медсестры сейчас итак достаточно загружены, а Саныч фактически отпустил, моя работа закончена.
— Это отличное решение, Алан Валидович. Вы достаточно знаете друг друга — переживаний меньше. Лена просто замечательный врач и с детьми хорошо ладит, я замечал.
Алан глубоко набирает воздух в легкие.
Ну согласись ты, упрямый мужчина, смотрю на него, замерев в ожидании, стаканчик в руке сжимается. Я же знаю как важна концентрация за операционным столом, не отягощенная думами о родных и близких.
— Лена… я очень… благодарен буду. — в его взгляде облегчение, которое можно прочитать и в моем. — Боюсь за короткий срок в агентстве никого не найдут, как в прошлый раз.
Саныч, кажется, тоже выдыхает:
— Отлично. Хирургу не должно мешать ничего! А иначе… — глубокомысленно выдает и никому из нас не хочется знать, что будет иначе.
Ловлю жадный взгляд Алана, промелькнувший мимолето на моем стаканчике с кофе. Отводит в сторону, будто не его это было желание.
— От кофе не отказался бы сейчас, — переводит взор дальше по коридору, где стоит автомат.
— Это последний был, на этаже закончился. — протягиваю ему. Это подкуп, пусть так и расценивает. — Я уже несколько выпила, больше не могу.
Забирает не раздумывая, глотает жадно. Засматриваюсь на него. Нормального бы кофе ему, для бодрости, а не “гремучей” сладкой смеси.
— Спасибо, Лена. — он ловит мой взгляд и в моей груди все замирает, дыхание забывает как проталкивать воздух в легкие, одно мгновение растягивается на вечность. — Будет замечательно, если именно ты поедешь. Я предупрежу Ясина, он дверь тебе откроет.
— Кхм, вот и замечательно, — повторяет Саныч, вырывая нас из странного состояния, когда вокруг все исчезает и видишь только человека стоящего перед тобой.
Я мелко киваю, соглашаясь на все и стараясь одновременно скинуть этот странный, навязчивый морок.
Он оставляет мне адрес и номер Ясина на всякий случай, вызывает такси, от которого я безуспешно пытаюсь откреститься. Но в такси успеваю задремать, тем незаметней пролетает дорога.
Многоэтажка в спальном районе, не так далеко от больницы, всего полчаса по пробкам, будто не было их.
Этого времени мне хватает откусить немножко сна и почувствовать себя не такой сонной тетерей. Может во всем виновато измененное состояние сознания, какое бывает от недосыпа, что меня потянуло играть в добрую няню для деток. Они мои родные племянники! — напоминаю себе. Какие могут быть сомнения, когда дети нуждаются в помощи?
Нажимаю на домофоне номер квартиры, вызов принимают, голос мальчика:
— Третий этаж, — предупредительно сообщает он.
Поднимаюсь пешком, разминая ноги и разгоняя сонную кровь. Дверь уже открыта. На пороге нетерпеливо пританцовывает Ясминка, движения больше похожи на танец маленьких утят, хлопающих крыльями и приседающих в нетерпении.
— Лена-а! — звонко вопит как только меня видит и запускается пружинка, подпрыгивающая от восторга, поднимающая ручки вверх.
— Привет, дорогая, — подхватываю ее, улыбаюсь Ясину. Он сдержанно кивает, запирая дверь.
— Ур-ра! Ты наконец то приехала в гости! Я так ждала, так ждала! Папочка обещал, он всегда исполняет обещания!
В сердце екает. Как может Алан обещать, что не в его власти? Совершенно точно могу сказать, еще утром я никуда не собиралась и ситуация сложилась спонтанно. Он не мог знать о моих внезапно образовавшихся порывах.
Она так сладко обнимает, крепко сжимая шею в порыве чувств, что мое сердце окончательно превращается в желейку, мягкую и студенистую. Ну и пусть исполнитель желаний обещал, сбылось же, значит не зря давал обещание.
Кудряшки щекочут нос.
Божечки, как отпустить такое счастье из рук? Прижимаю к себе крепче, отвечая на неловкие детские обнимашки.
— Мне нужно раздеться, — нехотя признаюсь.
— Да! А потом пойдем смотреть мультики!
— Сначала нужно накормить, — напоминает Ясин.
Смотрю на мальчика, такой сознательный в его возрасте. И отказаться нет возможности. Вешаю верхнюю одежду в шкаф, обувь на специальную подножку. Оглядываюсь по сторонам, уютно и аскетично, только необходимая мебель. Похоже на съемное жилье.
Ясминка тянет ко мне ручки и мы снова как не разлей вода в обнимку, она на моих руках, обхватывает запястьями шею.
— Я жутко голодная, и могу проглотить слона!
— Целого слона-а? — растерянно тянет малышка. Похоже она никогда не слышала такого выражения, смеюсь открыто на ее удивленно распахнутые глазки.
— Это выражение такое, означает, что я очень голодная.
Она тоже начинает заливисто хихикать.
— А вы сами кушали?
— Да! Мы кушали кашку! — радостно докладывает девочка. — Только она кончилась! — таким же радостным голосом.
— Я могу приготовить яичницу, или заварить быструю овсянку, — смущенно предлагает Ясин.
От перспектив, что мне будет готовить ребенок становится неудобно.
— А я сама могу вам приготовить. Что бы вы хотели?
Возражений не встречаю. Мы проходим на кухню, не очень большую по габаритам, но удобно обустроенную.
— Я хочу манку! — подпрыгивает на моих руках Ясминка.
Ее брат морщится на это слово. Не любит манку.
— Может другую кашку или супчик, хотите супчик?
— Не-ет, не хотю супчик, — морщится девочка. Кашу! Кашу!
— Можно рисовую? — подкидываю вариант.
— Да! Да! Да!
На этом и сходимся.
Пока ждем приготовления риса, Ясин выставляет на стол пиалу со сметаной.
— Вы любите кашу со сметаной?
— То берам, — поправляет он, — собираясь убрать обратно, после моего вопроса.
— Оу, — наверно солененький, а я больше предпочитаю сладкий. Но со сладким чаем можно и солененький.
— Подожди, оставь, я буду.
Давно не ела именно такой, дома я себе замешиваю с сахаром. А соленый в последний раз ела у Дяди. Сердце снова сдавливает от нахлынувших воспоминаний, ярких и острых, запрятанных и не видевших свет так давно.
Ем соленый то берам, зачерпывая кусочком белого хлеба и запивая очень сладким чаем. Смотрю как аппетитно Ясминка гребет ложкой простую молочную кашку. Ложку обхватив как лопатку, размазывая немного по лицу, но так азартно поглощая одну за одной. И снова это чувство, от которого так трудно вздохнуть, перехватывающее дыхание.
Так сложно. Чувствую себя злой ведьмой, что намеренно отказывалась от общения с таким чудом из-за своих заморочек.
Ясин отказавшись, уходит к себе в комнату, доделывать уроки. Мы с Ясминкой одни на кухне.
— Готово! — показывает пустую тарелку, местами размазанной кашей.
— Тогда убираемся на кухне и идем смотреть мультики?
— Да будем смотреть Эльзу и Анну!
Устроившись на диване, смотрим мульт. Ясминка включает с середины, где он стоял на паузе. Огромный ледяной монстр пытается укокошить Анну. Такое вообще можно показывать детям до десяти?
— Может включим другой мультик? — настороженно спрашиваю у Ясминки. — Этот немного страшный.
— Не-ет! Не страшный! Просто Эльза разозлилась и отправила монстра пугать.
— А-а-а, понятно.
— Эльза не плохая, просто у нее дар сложный, — как-то по взрослому рассуждает девочка, — мне папа говорил.
— Сложный дар это тяжело, — соглашаюсь.
Проверяю сообщения на телефоне, пишу маме, что сегодня задержусь, не уточняя где. Я тоже плохая, если держу маму в неведении? Чувство вины гложет.
Я плохая дочь.
Маму обманываю.
И к Мадине сегодня не попала, хоть и обещала.
Нужно позвонить и поговорить, за день не нашлось минутки, чтобы написать сообщение и мысли были заняты.
Делая вдох, набираю номер.
_____
То берам — (дословно — сметанный соус), творог со сметаной, подсоленный или подслащенный.
Ясминка сосредоточенно смотрит на экран и действо, что там разворачивается. В этот момент ее трудно отключить от картинки, внимает всему происходящему, впитывая как губка и совершенно забыв про меня. Не мешаю малышке.
Слушаю гудки в телефоне. Мне предстоит волнительный разговор.
— Привет, — сонный голос в динамике.
— Привет, — перевожу взгляд на часы, стрелка неумолимо к десяти тянется, как быстро время летит, наверно нужно было сначала уложить детей, а потом звонить, — если разбудила прости, потом позвоню.
— Нет, ну что ты, я здесь от скуки помираю. Включи лучше видео, хочу на тебя посмотреть.
Отжимаю значок камеры. С той стороны полумрак, лицо Мадины нечетко видно.
— Как хорошо, что позвонила, я переживала.
— Ну зачем ты, нельзя же.
— Не могу по другому, все время за всех переживаю, душа неспокойна, — оправдывается она. Как я ее понимаю и мое сердце всегда за всех переживает.
— Береги себя и ребенка.
— Уж всем миром бережем, скоро появится, — слышится улыбка в голосе.
Ясмина отвлекается услышав родной голос.
— Мамочка, привет! — радостно взвизгивает, заглядывая в экран и прилипая к нему носом.
— Ой, Боже мой, так ты у нас дома! — прикрывает пальцами рот шокировано.
— Вот, как то так, — неопределенно пожимаю плечами, смущаюсь.
Да, надо было мне спалится перед Мадиной, но я совсем без задней мысли набрала ее номер.
— Позови Ясина, где он?
— Я позову! — уносится Ясмина, возвращается таща на “буксире” брата.
Разворачиваю к ним камеру.
— Ой, какие мои сладочки, конфетки мои, как соскучилась по вам. Лена, как я по тебе скучала, — с нежностью и грустью в голосе.
— Я тоже, — проталкиваю сквозь ком в горле.
Ясминка с радостью лезет к телефону.
— Мамочка! Целую тебя, не скучай! Целуй, целуй скорее мои щечки, чтобы не скучать! — хихикает.
Слышны взаимные цмоки.
— Ясин, где ты, там? Тебя тоже!
— Мам, ну перестань, не маленький уже, — тушуется он, но все равно подходит к экрану ближе.
— А ну поцелуй мать! — беспрекословно просит она.
— С ними нужно строже, иначе на шею сядут.
Ну и пусть бы сели. Смотрю на детей и они мне самыми лучшими на свете кажутся.
— Прости, я на работе застряла, не получилось сегодня приехать.
Ясин исчезает под шумок, а Ясминка у моего плеча пристраивается, заглядывая в телефон сквозь толстые стекла очков, которые больше на иллюминаторы похожи.
— Я так и поняла. А дома у нас как оказалась? — со строгостью в голосе.
В полумраке видео мне чудится вижу хитрый, прищур Мадины. Ан нет, не чудится, она действительно улыбается.
Ох, и тяжко отвечать на столь каверзные вопросы. Ищу мысли подходящие. Меня отбрасывает в прошлое, когда она с таким же лисьим лицом выпытывала у меня, нравится ли мне Алан?
И будто между нами ничего не изменилось, не было всех этих лет, и не разделяет нас глубокая пропасть прошлых обид и недосказанностей.
Сама напросилась, да.
Втерлась в доверие и коварно предложила себя в качестве няньки.
— Алан на работе, внеплановые пациенты, ждать не могут, — обтекаемо отвечаю, не хочу грузить ее нашими врачебными буднями в ее положении.
— Как понимаю я вашу работу, ни дня отдыха для себя, все для людей.
— Ты расскажи лучше про себя. Когда срок, как вы с малышом себя чувствуете?
— Тридцать восемь недель, еще совсем немного подождать осталось, — улыбается она.
— Ой, совсем скоро и вы с Русланом вместе, я так рада за вас.
— Знаешь, сколько дорожке не петлять, а пути Всевышнего все равно ведут к нужной дорожке. Я это поняла, когда замуж за Руслана вышла. Поэтому всегда говорю: не нужно отталкивать судьбу. — многозначительно смотрит на меня.
Делаю вид, что не понимаю намеков. У нас с Аланом совсем другая ситуация. Мы уже давно в разных мирах и наши дорожки — параллельные прямые, которые никогда не пересекутся. Она словно читая мои мысли, продолжает:
— Видишь как вышло. Ясмину приехали обследовать. У нее стремительно падает зрение и мы ничего не можем поделать. В Москве хорошего специалиста нашли. Надеялись он чем поможет. Но тут Руслана призвали… и его забрали, — голос срывается в шепот, она прикрывает рот ладонью, пережидает минуту нахлынувших чувств, вижу как в полумраке блестит одинокая слеза на ее щеке, делает глубокий вдох и продолжает. — А я перенервничала из-за всего этого и резко поднялся тонус. Меня в больницу… — эмоционально взмахивает рукой. — Пришлось Алана напрячь присмотреть за детьми. Так вовремя его перевели в столицу.
Мое сердце скручивается в болезненный ком. Сказать, что меня ошарашило все произошедшее значит ничего не сказать. Сижу придавленная к дивану, нахлынувшими переживаниями за них.
Смотрю на Мадину и в груди горит беспокойство. Обнимаю Ясминку, держу крепче, словно ее маленькая жизнь поможет нам всем справиться с этой ситуацией. Не могу поверить, что столько испытаний свалилось на близких.
— Чем я могу помочь, что можно сделать? — растерянно не могу найти правильный вопрос. Нужно проявить спокойствие и стойкость духа, но у меня не получается. Я же не знала, что так все обстоит! Придавливает понимание, что еще ничего не закончилось в их судьбе, и на них продолжают сыпаться испытания.
— Ничем нельзя, Лен, — срывается ее голос. — Он сам на это подписался, выбрал эту стезю и теперь его могут уволить только по состоянию здоровья или… — отводит взгляд, не договаривая. Итак понятно, что “или”. Войне нужны лишь живые люди, а мертвые… Мертвые только земле.
Я набираю воздуха в легкие, тяжело дышать. Господи, что же Руслан натворил. Зачем?
Мадина делает глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. Мы замолкаем на минуту. Я вижу, как она пытается успокоиться и обрести уверенность, между двумя мирами, в которых оказались.
— Мадина, все будет в порядке, — шепчу, успокаивая материнское сердце, — мы сделаем всё возможное. Уверена, что сможем найти нужного специалиста для Ясмины.
Она кивает, на лице читается неуверенность. Эта слеза, что скатилась по щеке, как символ всех перепадов, которые мы пережили за последнее время. Я понимаю, что ей тяжело, и внутренняя тревога касается не только здоровья Ясмины, а по большей части Руслана.
— И Руслан… с ним все будет в порядке. Дай то Бог! — Господи, я совсем не уверена в этом, но надежда такая штука, что остается с нам до последнего, хотя сердце болит и переживает.
Страшно за Руслана.
— Да. Ты права, — наконец говорит она. — Я каждый день молюсь за его жизнь. Руслан всегда знал, что делать в таких ситуациях. И Алан, пусть переезд и непростой, всё равно рядом. Я верю в них. Лена, спасибо, что ты рядом, — говорит глядя в камеру.
Киваю, горло перекрывает спазм, мешая говорить, перевожу дыхание.
Смотрю на Ясминку, мирно заснувшую у меня на руках. Она такая безмятежная и беззащитная, в эти моменты чувствуешь, насколько важно делать все ради таких дорогих людей. Внутри растет решимость, сделать все, чтобы уменьшить беспокойство Мадины.
— Мы справимся вместе, — уверяю ее. — Давай сделаем все возможное для Ясмины. Обратимся к врачам, соберем информацию и поддержим друг друга.
Мадина кивает, в глазах появляется надежда. Эта маленькая искорка показалась светом в беспокойной ночи. Мы обязаны найти силы, чтобы пройти через все испытания.
— Я буду рядом, — добавляю с улыбкой. — У нас есть время, и мы успеем все сделать. Главное — это поддержка друг друга.
Тишина между нами теперь наполнена пониманием и единством. С каждой минутой становится легче, знаю, что вместе мы справимся со всеми трудностями.
Я переношу мирно спящую девочку на кровать, заглядываю в соседнюю комнату, где спит Ясин. Наш разговор с Мадиной затянулся, не хотелось отпускать ее и мы тихо шептались пока соседка по палате не начала ворчать.
Засыпаю на диване по-спартански, как привыкла дремать на работе пока тишина в отделении устанавливается на часок другой до рассвета.
Просыпаюсь ночью от тихого крика, доносящегося из спальни. Сердце колотится, и я мгновенно подскакиваю, чтобы проверить, что случилось. В комнате темно, лишь ночник мягко освещает уголок, где спит маленькая Ясмина.
— Мамочка! — мычит она.
Мамочки нет рядом, но есть я, вместо нее.
Подхожу к кроватке. Малышка неспокойно ворочается, ее губы начинают трястись. Она спит и видит беспокойный сон, я понимаю, ей просто нужно немного любви и внимания.
— Ш-ш-ш, моя зайчонка, — тихо шепчу, ложась рядом и обнимая. — Всё хорошо. — глажу по волосам.
Ясмина замолкает, уткнувшись в мое плечо. Чувствую, как её маленькое сердечко постепенно успокаивается. В этот момент вспоминаю слова Мадины о путях. Как же все-таки удивительно, что в этой долгой, но порой хаотичной жизни, всегда находятся моменты радости.
За окном слышится легкий дождь, каждая капля словно шепчет о том, как важно ценить каждое мгновение. Мы все в этой жизни, будто на пути, который ведет нас к новым открытиям и эмоциям.
Свет тускло мерцает, за окном продолжается дождь, мир вокруг нас заполняется тихой гармонией. Пути Всевышнего ведут к нужной дорожке, и я не хочу ничего менять.
Стук открывающейся двери слышу сквозь сон. Просыпаюсь мгновенно. Не почудилось?
Не могла крепкому забытию отдаться этой ночью, как на дежурстве дремотой овеяна, детский сон сторожа. Вдруг проснется и пить захочет или еще что-нибудь. Всю ночь в беспокойном сне промаялась.
Стук повторяется. Не померещилось. Хлопок. Тихо встаю с кровати, где уснула вчера с маленькой девчушкой, она спит безмятежно, маленькие черные кудряшки по подушке раскинулись, лицо ангелочка, милота. Бегу к двери на цыпочках, открывать. Должно быть Алан вернулся, в звонок трезвонить не решается, детей разбудить не хочет.
Сколько времени, на часы смотрю, уже десятый час, а в детской у Ясина тишина.
Подбегаю к двери и сталкиваюсь с заходящим внутрь Аланом. Точно, у него же ключи. Мешкаю, мы встречаемся взглядами. Отчего то смущает его открытый, пристальный взор.
— Доброе утро, — неловко приветствую.
— Доброе, — будто не рад мне, не смотрит в мою сторону.
Раздевается, вешая верхнюю одежду на плечики в шкаф, а обувь на подставку. Поворачивается ко мне. Глаза запавшие и хмур больше обычного. По волосам проводит рукой. Просто устал, приходит понимание.
— Дети спят еще, — неловко волосы на голове приглаживаю и тяну вниз свитшот, расправляя складки. В мятой одежде, не причесанная со сна, в зеркало еще не смотрелась, выгляжу наверно как чучело.
Ну что уж, он человека изнутри видит каждый день, наверно ему нет дела до моей прически и помятого от недосыпа лица.
— Ясин уже в школе, — замечает он.
Ох, спохватываюсь, и правда, понедельник, он должен быть в школе, а я проспала его уход и не заметила.
— Я все проспала, — каюсь, прикрывая пальцами губы.
Так неудобно. Та еще нянька из меня, ни к чему не приученная, без опыта и навыков ухода за детьми.
— Не переживай, он самостоятельный парень и завтрак сам себе может приготовить. Отзвонился, когда в школу направлялся, — голос успокаивающий, нисколько вины в моей груди не уменьшающий.
Точно завтрак!
— Ты наверно тоже, голодный? — жду его отказа, отводя взгляд. Не захочет приготовленное мною отведать.
— Я бы закинул что-нибудь, — его рука касается пряди, заправляет за ушко. Легкое движение, даже не касаясь, а меня мурашками прошибает. Замераю как мышка, боясь сглотнуть. Медленно поворачиваю голову, заставляя себя на Алана взглянуть. Он как ни в чем не бывало смотрит. Взгляд сквозь меня.
Что это я? Дурочка, так на мужчину реагировать? не было со мной никогда этого, только вот однажды, десять лет назад, с Аланом.
— Пойдем на кухню, пока бендолика не нужно будить.
Улыбаюсь, смущенная своей реакцией. Как он нежно девочку называет. И правда, маленькая божья коровка — темненькая с круглыми розовыми щечками и живыми глазками — черными жемчужинками.
На кухне та же неловкость, не знаю за что первым схватиться. Вот вчера детям кашу варила, чувствовала себя как дома, а сейчас растерялась. Открываю холодильник. Кашу вчерашнюю ему разогреть? Будет не так вкусно. Взгляд падает на лоток с яйцами.
Идея рождается мгновенно.
Знаю, что ему приготовить.
Достаю лоток, творог, и даже пучок зеленого лука в недрах холодильного монстра находится. Вспоминаю вчерашний мульт и серьезные рассуждения Ясминки, улыбка на губах сама собою рождается.
Алан уходит руки помыть. Вода в ванной шумит. Он возвращается, сменив рубашку на свободную футболку. Волосы влажные, зачесаны назад, ровные борозды между прядями, словно пятерней прочесал так и оставив. Лицо посвежевшее, довольно заметная щетина на подбородке пробивается. Ловлю себя на мысли, что он еще более привлекательней стал в своей такой возмужавшей красоте.
Дух от чего. то перехватывает, нервно вздыхаю.
Глазки отведи, Лена, и готовь свою яишенку, — ругаю себя.
Делаю глазунью, за две минуты до готовности посыпаю солью и творогом, прикрываю крышкой на минутку. Рубленный лук сверху, после выключения плиты. Чайник как раз закипает. Суечусь у шкафчиков, отыскивая рассыпной чай и заварник.
Алан наблюдает за моими хаотичными движениями, спокойно сидя за столом.
Молча. Ставлю корзиночку с нарезанным хлебом.
— Только черный, белого нет, — оправдываюсь.
Так же молча пробует первый кусочек.
Жду его реакции, оперевшись о кухонную тумбу. Медленно жует, задумчиво глядя в окно.
Неужели пересолила?
Кивает неопределенно.
— Почему сама не кушаешь? — вопросительно бровь выгибает.
— На тебе эксперименты ставлю, конечно, — фыркаю, стараясь сбавить градус своего напряжения.
Хмурится, с усилием сглатывая, еще больше заставляя меня напрячься.
— Садись рядом, — указывает на табуретку рядом.
Сегодня не дождусь от него признания своих кулинарных талантов. Вздыхая, наливаю нам чай. Ставлю ему чашечку и присаживаюсь с другой стороны стола.
— Знаешь чего не хватает? — задумчиво говорит не отводя взгляд от тарелки.
Значит все же соли. Яичницу трудно испортить. Если только засолить нещадно.
— Сюда бы еще помидоров соленых, домашних, с перцем, ммм.
Выдыхаю с облегчением.
О, да! Знаю о чем он говорит. Улыбаюсь, вспоминая, что отец такие очень любил, рот слюной наполняется и зачем то уточняю:
— Остреньких?
— Да.
— С перцем жгучим, — прищуриваюсь угрожающе, в шутку.
Ловим понимающие взгляды друг друга.
— Как давно их не ел, — с досадой замечает.
— Моя мама каждый год маринует, — к чему это я говорю? — Она до сих пор такие закатывает. У нас на балконе еще с десяток баллонов осталось, — как язык на допросе выдаю все “секреты”.
Улыбка на губах моих сама расползается.
Он взгляд отрывает от яичницы и внимательно так смотрит, и смотрит.
Я тону в его темных очах, забывая о чем мы разговаривали.
— Пригласишь на помидоры? — вопрос, от которого меня в жар бросает, а потом в ступор, будто он что-то неприличное спрашивает.
С трудом вспоминаю, что мы только о помидорах разговаривали, маринованных, домашних и щеки мои начинают гореть, равняясь цветом к тем помидорам, от стыда, что в мою голову такие мысли лезут, о чем приличной девушке даже думать не стоит.
Он что, в гости напрашивается?
Пауза затягивается и я не найдясь, что ответить, как отмазаться, соглашаюсь.
— Хорошо, — тихо говорю.
— Отлично, — он съедает последний кусок, с удовольствием разжевывая и смакуя. — Спасибо за яичницу, давно такой вкусной не пробовал. И чай, очень вкусный, — прикрывает глаза на мгновенье, становясь похожим на довольного, сытого Чешира.
Чувствую как щеки мои начинают полыхать. И вместе с тем, так приятно наблюдать за довольным, сытым мужчиной.
Босые ножки по полу шлепают. Ясминка на колени отцу карабкается. Глазками хлопает расфокусировано — сонный, маленький совенок. Они оба на меня свои взгляды устремляют. Отец и дочь, так похожи в этот момент своими темными очами.
— Лен, ты иди, если тебе надо. Дальше я сам.
— Ты после ночи, не спал. Справишься с девочкой?
— Дождусь няню и лягу.
Рот открываю, хочу возразить.
Устало на меня глядя, глаза прикрывает. Это меня отрезвляет. Заставляет захлопнуть рот.
Тушуюсь. Кто я такая, чтобы навязываться ему?
Няня приходит даже быстрее, чем я успеваю чай допить. Немолодая женщина со строгим пучком на затылке. Алан забирает мою чашку, загружая посудомойку. Суетно прощаюсь.
От такси отказываюсь, мне нужно проветриться, переварить все произошедшее.
Выхожу на улицу, хмуро, пасмурно, я не выспалась, но от сна не осталось и следа.
Он тактичен был. Но чувство такое мерзкое, будто меня выгнали. Лишь прощальные обнимашки Ясминки, сглаживают это дурацкое ощущение в сторону плюса.
Бегу быстрее к больнице. Резко похолодало и ветер закручивает в немыслимые спирали одинокие снежинки.
Морозно утрами, кутаюсь в свой снуд, поднимая вверх ворот пальто, холодно, в воздухе витает белая крупа, закручиваясь вихрями, хрустит под ногами, скользко, передвигаюсь мелкими шажками, боясь навернутся. Нужно бы переходить на зимний пуховик, но так не хочется всей этой объемной одежды.
Торможу перед лестницей у больничного крыльца. Расстояние в три ступеньки жесткий квест по наледи.
Перед моими глазами внезапно возникает букет. Отшатываюсь и нервно взмахиваю руками пытаясь уцепиться хоть за что нибудь. Ноги скользят, опасно заставляя пятится назад. Меня подхватывают за локоть, выравнивают, ставя более менее ровно.
— Ну что ж вы такая пугливая? — голос чем то знаком, вот только не пойму чем, и кто обладатель.
Поднимаю взгляд. О, это же мой недавний знакомый с аппендицитом.
— Юрий, — с облегчением выдыхаю, — хорошо что вы меня подхватили. — руку к груди прижимаю. Сердце колотится от внезапного прилива адреналина.
— Добрый день, — букет цветов мне протягивает, нежные пастельные оттенки синего, голубого, розового. Красивые крокусы.
Поднимаю взгляд на мужчину.
— Добрый день, Юрий … ммм? — жду когда отечество свое напомнит, из головы совсем вылетело.
— Зачем же так официально? Просто Юра, — улыбается? мне открытой широкой улыбкой, вновь напоминая мне отца. Глаза такие же, добротой лучатся.
— Это вам, — еще раз цветы мне протягивает.
Ммм, запах прекрасный. С трудом отрываюсь от их созерцания.
— Ну что вы, совершенно не стоило.
— Стоило, очень даже, я на ногах благодаря вам, — настаивает Юра.
Ну не совсем так, но всегда приятно, когда люди благодарят за мои старания. Свою руку ненавязчиво забираю и обхватываю нежный букет, что уже к моей груди жмется.
— Как вы? Уже выписались, так быстро?
— Да, зажило как на собаке, — неловко шутит. — Благодаря вам.
— Да не стоит. Благодарите свою дочь, что вовремя скорую вызвала.
— Нет-нет, не умоляйте своей заслуги. Это ваша отзывчивость и сердечность мне помогли.
— Всего лишь долг мой, как врача.
— Об этом я и говорю. Не все так ответственно относятся к своей работе. Что вы этим вечером делаете?
— Ммм, домой еду, — растерянно не понимаю его интереса. Если не случится никаких форс-мажоров так и будет.
— Я хотел бы мою спасительницу пригласить в ресторан на ужин.
— Ой, а я не знаю даже, — растерянно лепечу.
— Добрый день, Елена Ильясовна, — проходит мимо Алан, тяжело глядя.
Вдвойне неловко становится. Отступаю на шаг от мужчины. Холодно было мне совсем недавно, теперь жарко под пристальными взглядами мужских глаз.
Алан бросает холодный взгляд на мужчину, сухо здоровается с Юрой, проходит мимо.
Наблюдаю его спину с широким разворотом плеч в черном, строгом пальто, как у темного лорда из фильмов.
Без шапки на таком ветру, волосы и плечи припорошены белой крупой.
Вздыхаю от заполнивших грудь неуместных чувств.
Ощущение неприятное в груди жгет, неловкость со стыдом вперемешку.
Я неловко выдавливаю улыбку Юре, он в ответ сверкает рядом ровных зубов.
Алан отходит на пару шагов и вдруг, как будто вспомнив что-то останавливается.
— Елена Ильясовна, вас тоже главврач сегодня искал, — переключает внимание на себя.
— Правда? — откуда он знает?
— Да, думаю вопрос важный, не стоит задерживаться.
— Мне никто не звонил и не сообщал, — растерянно бормочу.
— Мне звонил с утра секретарь, просил прихватить вас с собой, если увижу, так как ваш телефон недоступен.
Достаю телефон из сумочки, жму на кнопку.
— Ой, и вправду выключен, — пытаюсь реанимировать, но скорее всего я просто забыла его зарядить.
Юрий дает о себе знать:
— Ох, простите, что задерживаю, я понимаю всю важность вашей работы и очень буду надеяться на положительный ответ и нашу новую встречу. Обед или ужин в ресторане на ваше усмотрение. Визитка в букете.
Юрий ретируется. Алан стоит в ожидании,
Мы идем рядом, от цветов очень нежно, приятно пахнет.
Я семеню мелкими шажочками, рука Аланам то и дело дергается, когда я пытаюсь поскользнуться на очередной заметенной наледи. Но так ни разу не прикасается, потому что я не даю повода и все время замираю, балансируя. Терпеливо ждет пока я дойду до входа, придерживая дверь.
Наконец экзекуция заканчивается, мы заходим в больничный коридор.
— Ресторан значит, — невзначай бросает Алан.
Вскидываю на его лицо взгляд, брови хмурятся, или это просто его перманентное состояние.
— Это просто благодарность пациента.
— С каких это пор пациенты благодарят ужинами?
Ох, в груди плещется негодование. Самой неудобно, намек на интимность и … отношения.
— У тебя отношения с пациентом? — уточняет прямо.
— Не-ет, как можно?! — возмущаюсь я.
Ну как я могу заводить отношения с человеком, который отца напоминает?
— Просто благодарность, я же сказала.
Скептический хмык, мне становится еще неудобнее, будто сделала что-то запретное. На самом деле нет такого запрета, если тем более он был не моим пациентом и никакие морально-этические нормы не нарушены.
Несу свой букет как флаг перед грудью. Выкидывать его не буду. Нет такого правила, что цветы в больницу носить нельзя. Упрямо губы сжимаю.
Он отжимает кнопку лифта и смотрит сверху вниз. Взгляд укоряющий, как на провинившуюся. Поднимаемся молча, расходимся по разным кабинетам. Я в ординаторскую, он в свой. Нужно переодеться и к Санычу. Что он интересно от нас обоих хотел?
К кабинету главврача как сговорившись мы подходим одновременно.
Он пропускает меня вперед.
— О, как хорошо, что вы вместе. Проходите, присаживайтесь. — Саныч спокойно сидит за столом в ожидании, руки на столешнице сложены в пирамидку.
Вахабов садится на диванчик возле стены, мне приходится занять место у стола главврача.
— Вы наверное в курсе нашей сложившейся ситуации, — начинают глав.
Непонимающе смотрю на Саныча.
— Какой ситуации Александр Семенович?
Смотрю растерянно на Вахабова на его лице нет удивления. Он в курсе? Или просто настолько спокойно принимает информацию?
— Мы в сложном положении, Леночка, — вдруг переходит на неформальное общение. — На на нашего сотрудника подан иск о неправомерности действий и врачебной халатности.
— Как это? На кого?
— Мельников отстранен от должности на время судебного разбирательства, возможно и дольше, — Саныч морщится, трет виски.
Мельников Алексей тот самый анестезиолог, которого поставили вместо меня.
— Лена Ильясовна, Алан Валидович, — Саныч вздыхает строго глядя, переводит взгляд на Алана, — ситуация очень сложная и прошу войти в положение, принять ее и сработаться.
Быстрым взглядом оцениваю реакцию Вахабова, он невозмутим и, возможно, был готов к этому. А я совсем нет!
— Ввиду сложившихся обстоятельства, ныне вам придется работать вместе в связке. — повторяется он, словно настаивая. — Больше никому не могу доверить пациентов, кроме тебя, Леночка, твоя репутация и стаж безупречны. Ты у нас квалифицированный и опытный врач анестезиолог-реаниматолог. Я очень надеюсь на ваше понимание.
— Я … — обескуражена! — Не имею возражений.
— Алан? — переводит на него выжидающий взгляд.
— Тоже не имею, — сухо отвечает он. — Буду рад работать с Еленой Ильясовной и не сомневаюсь в ее квалификации.
Я смотрю строго на Саныча, но каждое последующее слово Вахабова пробирает тяжелыми мурашками. Он согласен работать со мной? И вроде как доволен, как специалистом.
— Вот и прекрасно! — хлопает в ладони глав, — с сегодняшнего дня приступайте к работе. Дело вы свое знаете.
Оказывается в больнице еще несколько дней все на ушах стояли, после той злополучной ночи, а Вахабов ни словом не обмолвился о результатах операции. Пациент умер и в его смерти обвиняют анестезиолога, назначившего аллергенный препарат.
Вкупе с текущей анестезией у пациента не было шансов выйти из комы, в которую впал после оперативного вмешательства, а вскоре скончался не приходя в себя. Убитая горем вдова подала в суд, врача отстранили, бедный пацан, только начавший свою карьеру и так попавший.
Меня настолько сильно придавливает эта ситуация, что необходимо время прийти в себя. Насколько губительной становится одна ошибка.
— Лена, что с тобой? — Женя подходит заглядывает в лицо обеспокоенно.
Я сижу у окна, задумчиво рассматривая медленно закручивающиеся снежинки, грею руки о кружку с чаем.
— Да ничего. Работа. Ты знала про Мельникова? — не сомневаюсь что слышала, такие новости быстро распространяются по больнице. Хочу услышать ее мнение.
— Про иск вдовы? Шарахается по больнице как неприкаянный, но если суд выиграет вдова, то на его карьере можно поставить жирный крест. А ты чего, переживаешь за него?
— Не знаю, я немного шокирована, мне нужно занять ответственную должность, — и сам Вахабов продвинул на нее, я не знаю как на это реагировать.
— Радоваться надо повышению. Тем более все наконец встает на свои места. Это твоя должность. Я не понимаю как ты согласилась работать в приемном, ведь это совсем не твое направление.
По графику у нас лайт режим сегодня и не сложные полостные операции. Хочу найти Алексея и поговорить. Если он правда до сих пор в больнице. На душе муторно. Молодой мужчина уменр, жена у него осталась, и мне хочется выяснить все подробности, возможно ли было сделать что либо еще? И самое главное, смогла бы я справится в такой ситуации?
Нахожу его на лестничном пролете, курит, сидя на подоконнике и глядя в окно.
— Привет, — неловко здороваюсь.
Смотрит на меня не отвечая, затягивается поворачиваясь к окну. Наушники в ушах, играет что то мелодичное, что слышно даже мне. Дергаю один из его уха, он подскакивает.
— Эй!
— Как ты? — перебиваю его возмущения.
— Да норм, не переживай, беспечно отвечает.
— Я насчет операции той, хотела спросить…
— Так то я не имею право распространятся, — он выпуливает бычок в окно и поворачивается ко мне, хитро прищуривается, в уголках губ играет улыбка, — врачебная тайна и все такое.
— В курсе врачебной тайны и умею ее хранить, — намекаю ему.
— Да чо там говорить, я действовал по протоколу, проверил реакцию пациента на препарат, родственников дождаться и спрашивать с них поднаготную не было времени, жена после приехада, но потом что-то пошло не так. Мужик был безнадежен. Там уже кровища пошла хлестать во все стороны, еле откачали. Вахабов нашел источник кровотечения, норм сработал, зашили. Но слишком сильная кровопотеря, безнадежно короче.
Протокол протоколом, но смотрят по факту. Операция закончилась летально.
— Я очень сочувствую, что ты теперь не можешь заниматься врачебной практикой. — это наверно, самое главное, что меня гложет.
— Не бери в голову. Не твоя печаль. — он достает еще одну сигарету. — Будешь?
— Не курю, — коротко мотнув головой.
Он отворачивается, не желая дальше разговаривать, одевает наушник.
Уходу готовится к операции. Ничего я не смогла бы сделать в данной ситуации. Я не всесильна и выцарапать жизнь человека из лап смерти не всегда возможно
Идем с Евгенией на остановку после работы.
Первый снег как лег так же быстро растаял. Зима еще не забрала все права у осени и потихоньку вступает в силу. В воздухе кружат одинокие белые снежинки падая на асфальт тут же тая, холод в воздухе уже ощущается не переходя грани в минусовую температуру, отсюда и лужи на асфальте. Пришлось и мне признать что зима уже настала и достать свой зимний пуховик.
— На день рождения ко мне приходи, дома будем отмечать, почти в семейном кругу. На работе тоже конечно проставлюсь, да выходить никуда не хочется, ни баров, ни кафешек шумных. Ой устала я после всех этих ночных смен, дома бы посидеть отдохнуть. Ресторан дорого, за один вечер отдать несколько своих зарплат — нет уж увольте, я лучше к лету подкоплю и на море сгоняю. Ох, Лена, как давно не была я на море. Отдохнуть как белый человек, “пожарить” бока.
Слушаю ее монолог, можно даже не отвечать, погружаясь в свои мысли. Вспоминаю жаркое лето дома, в полдень на улицу не выйдешь, можно свариться под знойным июльским солнцем и до сентября в доме под кондиционером. Вечером начинается вся жизнь на улице. Гости в час ночи — обычное дело. А когда еще посидеть под навесом и чаю горячего вдоволь напиться? В Москве совсем другой распорядок и ритм жизни.
Работать с Аланом оказалось не так сложно как мне представлялось раньше.
Тут еще Женя подзуживает, чтобы не теряла хватку.
Он очень ответственный и уравновешенный руководитель. Под его началом довольно легко работать. Нет лишней суеты и эмоциональных издержек. Наверно его природная сдержанность тому виной, только четкие распоряжения по делу.
Глаза мои видят, что происходит, но я пока не до конца понимаю.
Впереди перед машиной, парни молодые, дерзко что-то на повышенных тонах выясняют. Фары высвечивают спины в черных куртках. Не хочу вмешиваться в разборки гопоты, мне хватило одной. Я замедляюсь, придерживая Женю за локоть, осматриваюсь, выискивая варианты обходных путей этой компашки. Лучший для моей, склонной к осторожности натуры это вернутся назад и выйти из других ворот больницы. Но для этого нужно сделать большой крюк, это потеря времени. Что лучше потерять время или безопасность?
— В чем дело? — она только замечает неладное.
— Сама не понимаю, что происходит?
Я бросаю настороженный взгляд на толпу. Мы достаточно далеко от них и нас еще не заметили. Но всё отходит на второй план, когда вижу кто разговаривает с агрессивной гопотой. Взгляд выхватывает знакомый разворот плеч в темном пальто и снежинки на непокрытой шевелюре.
Там Алан и разговор перетекает к действию.
Начинается потасовка.
Меня дергает как только узнаю его, по спине пробегает холодный озноб.
Дергаюсь в его сторону. Женька хватается за рукав, тормозит меня.
— Подожди, Лен, стой.
— Что значит стой? — не понимаю этого слова.
— Не вмешивайся лучше, давай уйдем пока нас не заметили. Этот уличные разборки, нам здесь не место, — пытается увещевать она.
— Там Алан! Пока мы ждать будем его покалечат, убьют! — говорю и холодею от одной только мысли, я не хочу, нет-нет-нет, только не это!
Женька вглядывается в толпу, не отпуская меня, на ее лице беспокойство.
— Вызови полицию, — бросаю ей, вырывая руку, нет времени думать и ждать!
— Стой, Лена, дождемся полицию! — выкрикивает мне в спину.
Нет! Времени совсем нет! Ускоряю шаг, нащупывая шокер в сумочке и телефон, включаю экран.
Разговор толпы перерастает в потасовку, они облепили Алана с одной стороны, оттесняя его к голым кустам. Узнаю в одном, самом задиристом из парней высокого, что напал на меня в ту ночь, пару недель назад. Становится по настоящему страшно.
— Я полицию вызвала, сейчас сюда приедет наряд! — кричу как можно грознее, направляясь. Блеф, лишь бы выгорел, главное спугнуть всех этих бездарей.
— Че за…..? — возмущается кто то в толпе.
За спиной взрывается звук сирены. Выдыхаю с облегчением, неужели Женька так быстро вызвала? Какая умничка.
В следующее мгновение не понимаю, что происходит, кучка приходит в движение, я теряю из вида макушку Алана. Пацанва запрыгивает по одному в тачку, высвечивая фарами оставшуюся парочку. Алан и тот самый шланг. Лица их не видно, свет фар скрадывает все полутени, отгораживая от понимания что происходит.
Может они и не хотели ничего плохого? Я себя накрутила и зря панику подняла?
Вдруг длинный делает замах снизу, изподтишка, Алан сгибается.
Я ахаю, забывая дышать, но исправно передвигаю ногам. В груди жжет от бега и беспокойства. Расстояние до Алана кажется бесконечным.
Парень прячется в машину и взвизгивая колесами тачка делает рывок, сбивая Вахабова. Он падает на мокрый асфальт, я вижу его распростертое тело.
Нет-нет-нет! Только не это!
Я падаю на колени рядом с ним, бросая шокер и телефон, ощупываю поспешно, хлопаю по щекам. Его глаза закрыты, а лицо кажется безжизненным.
Господи, ты не можешь так со мной поступить!
В такие моменты наверно вспоминается все чему тебя учили. Но я вспоминаю не универ, не последующую интернатуру. Я вспоминаю молитву, которой учил меня отец.
Повторяю ее как заведенная.
О, Всевышний, только не забирай его жизнь!
Звук сирены приближается, не оборачиваясь, ощупываю Алана, осторожно пытаясь найти повреждения.
— Боже, что, что с тобой?
— Лена… — тихим стоном.
— Тебя ранили? — запинаюсь, стараюсь дышать ровно, но дыхание сбивается.
Он не отвечает! Глаза приоткрываются, расфокусированы смотрят в небо, веки медленно смыкаются. Отъезжает, блин!
Нервно хлопаю по щекам, пытаясь не дать ему “уехать”.
— Не теряй сознание! Ты же мужик! Ты должен стойко переносить все тяготы! — не знаю, поможет ли моя тирада, но надеюсь взбодрит его!
Не помогает. Глаза закрыты, не получается привести его в сознание и от этого паника нарастает. Но руки действуют независимо от стресса, расстегиваю пальто, ощупываю его бока, грудную клетку, он цел, видно ему хорошо зарядили в бок или солнечное. Одно радует — видимых повреждений нет, грудная клетка вздымается, но он отлетел от машины на добрый метр при столкновении, все повреждения могут быть скрыты и голова, должно быть жестко встретился с асфальтом затылком.
Сирена взрывается своей громкостью в моих ушах.
Но машины никакой нет. Оглядываюсь по сторонам. Мне нужна помощь. Звук выключается. Воронцова садится рядом.
— Женя! Что это? Где полиция?
— Я чуть не оглохла сама, — прочищает уши, выключив сирену на телефоне.
— Это не полиция? — разочарованно.
— Как бы она приехала так быстро?! — всплескивает руками, истерично и с надрывом тараторит. — Хотела спугнуть этих тварей! Куда ты одна помчалась на толпу мужиков?!
— Совершенно не до этого сейчас, Жень!
— Бесстрашная ты или безбашенная! — продолжает ругаться. — Что с ним, ранили?
— Нет вроде, но я не знаю, какие последствия наезда. Срочно нужна каталка. Я не дотащу его на себе!
— Сбрендила, как ты хочешь на себе донести здорового мужика?
Ощупываю ноги.
Она хлопает его по щекам безуспешно пытаясь привести в сознание.
— Женя, умоляю тебя, приведи помощь из больницы, Михалыч должен быть на смене. Я с ним останусь.
— Да, да конечно, я бегу уже, — вскакивает, но бежит она в своих красивых сапожках на стальной шпильке не очень резво.
Приподнимаю его голову, затылок мокрый, не понимаю от влажного асфальта или... Ощупываю, крови на пальцах нет. Выдыхаю с облегчением. Может отделается сотрясом. Сдергиваю свой снуд и осторожно подкладываю под голову.
ожидание, затягивается, кажется что время идет бесконечно долго или остановилось вовсе.
Жду, и не могу сдержать своего нетерпения и негодование за его безрассудство. Как он так попал?! Оно льется из меня потоком.
— Ну пожалуйста, не умирай только, ты обязан жить! — пытаюсь уговаривать его, если бы он мог меня слышать! — У тебя дети! — толкаю бесчувственное тело в отчаянии, не получая никакого отклика.
Опускаю на грудную клетку руку, в самую серединку, к сердцу, оно стучит мне в ладонь успокаивая. Пока оно бьется он живой.
Утыкаюсь лицом в его белоснежную рубашку сминая ткань руками. Она очень быстро становится мокрой под пальцами. Но оторваться от него нет сил. Пока я с ним мне верится, что плохого ничего не случится. Я смогу задержать его душу в теле.
Как сложно ждать, когда речь заходит о жизни любимых.
— Ленка! Умерла что ли там тоже?! — слышу взволнованный голос Женьки.
Грохот колесиков каталки после нашей тишины кажется оглушающим, приводит в чувства.
— Ох ты ж… матушку вашу! — выругивается Михалыч.
Отрываюсь от теплой груди, подскакиваю на ноги.
— Я в порядке, с чего бы мне умирать?
— От разрыва сердца, кто тебя знает?! — Женя взмахивает руками как раненая птица.
— Со мной все в порядке. Михалыч, его срочно надо к нам в травматологию.
— Да вижу. В себе? — не дожидаясь ответа, приседает рядом, бьет по щеке. — не в себе. Давай на каталку, разберемся в приемном. Складывает каталку и мы погружаем:
— На счет три, перебрасываем на каталку.
Пока катим его в больницу Михалыч расспрашивает, что случилось. Женя семенит рядом. Рассказываю немного сумбурно все события по порядку.
— Вот же оборзевшая шпана! — негодует он, — уже на врачей нападают у больницы. Твери! — с чувством выговаривает.
В приемном завозим в первый пустой бокс.
Медсестра помогает снять его пальто, забирает. Оно мокрое и грязное со спины.
Михалыч проводит первичный осмотр. Подносит нашатырь к носу.
Алан дергается, отстраняясь от резкого запаха.
Глаза открывает, расфокусировано моргает.
Нависаю над ним, обхватив лицо ладонями. Слава Богу живой!
— Ангел, — смотрит на меня глазами своими цвета густого темного шоколада. Ресницами черными, пушистыми моргает.
Сердце радостно екает. Вымученно улыбаюсь, волосы за ушко заправляю. Согласна поработать ангелом, лишь бы с ним все в порядке было.
— Эк тебя угораздило, мужик. Имя свое помнишь? — вмешивается Михалыч, просвечивая зрачки.
Алан хмурится, морщится. Я задерживаю дыхание. Неужели удар в затылочную был настолько силен?
— Алан, — отвечает тихо и глаза закрывает, сжимая плотно губы. Бледный как смерть, мне невыносимо. Представляю его боль и она в груди у меня ноющим спазмом отдается.
— Фух, живой, — выдыхает Женя рядом, заглядывая через плечо.
— В травму его, блин и на рентген, всего просветить.
Алан морщится и сжимает зубы скрипя.
— Где болит, сам признавайся, — предлагает Михалыч.
Вахабов на меня смотрит, отворачивается, морщась, тяжело выдыхая боль сквозь зубы.
— Затылок нужно проверить, он головой ударился при падении, и в брюшную область был удар. — вместо него отвечаю.
— Так, Лена, Евгения — посторонние на выход,
— Как? Я же помочь могу!
Мысли себе не допускаю, что выйти сейчас нужно.
Снимаю пуховик, быстро халат дежурный с вешалки дергаю, руки торопливо намываю.
— Лена твой телефон и шокер, — протягивает Женька, — а я побежала, ладно? Меня дома ждут.
— А? Да, да. — забираю свои вещи.
Михалыч одобрительно смотрит на шокер.
— Пригодился хоть?
— Нет. Ни разу еще не пользовалась. Они слишком быстро уехали.
— Пусть так и дальше будет. Не дело девушке хрупкой на толпу мужиков с одной “дергалкой”.
Алан показывает на ногу. Она основной источник его болевой нагрузки. Левую штанину разрезаем. Гематома цветет в месте удара, на левой голени уже появился отек. Здесь без перелома не обошлось. Переглядываемся с Михалычем. Столкновение с машиной не прошло без последствий. Правая нога чиста. Ее я тоже попутно успеваю осмотреть.
— Черт, это гипс, товарищи, — констатирует.
Алан часто дышит при осмотре, делает глубокий вдох и хватается за бок.
— Удар в бок был, — не дожидаясь Михалыча, — болит да? — жалобно спрашиваю Алана, а сама расстегиваю рубашку, мелкие противные пуговицы не делают выскакивать из петель будто их приклеили. Алан еще мешается, удерживает полы рубашки.
— Лена! — рычит он, сверкая глазами.
Я не Лена сейчас, а врач! Пусть терпит!
— Да, Лена! Почему молчала об этой травме? — укоряет Михалыч.
— Так я говорила уже!
В две пары рук справляемся с рубашкой, Михалыч просто дергает полы, оставшиеся пуговицы разлетаются.
— Извини мужик. С меня рубашка.
На боку цветет еще одна гематома, Алан часто дышит, стараясь не вдыхать глубоко. Боюсь ребра тоже зацепило.
— Так, левая голень и ребра с правой стороны, предварительно. Точнее скажу, когда просветим рыцаря печального образа.
— Лена, там дети дома одни, — припечатывает своей рукой мою ладонь, останавливая от прощупывания его бока на предмет невыявленных повреждений. На самом деле просто не могу отцепить от него руки, перестать чувствовать его, как будто это поможет удержать Алана в бренном мире.
— Как, опять? Няня где? — заглядываю в его глаза наполненные мукой, ощущая как под ладонью пульсирует сердце.
— С няней договор на экстренные случаи, она остается. Но предупредить надо.
— Нужно позвонить и предупредить. Где телефон твой?
— В пальто.
Он болезненно морщится и я корю себя за дотошность, без которой сейчас никак. С сожалением отрываю свою ладонь от горячей кожи.
Проверяю его карманы — телефона нет. Выронил, потерял, забрали? — теряюсь в догадках.
— В карманах нет телефона.
— Наверно в машине остался. Лена, тебя дети знают. На тебя вся надежда, — жалостливо сводит брови.
Лицо начинает гореть. Черт, ощупала его всего, а он просит о малом — посидеть с его чудными детьми.
— Так, Лена, дуй к детям. Мы здесь дальше справимся. Больной скорее жив, чем мертв, — подталкивает Михалыч.
Сговорились они одними взглядами? Оба меня хотят выпереть из приемки. Но делать нечего. Дети — это самое важное в жизни.
И я лечу по вечерним пробкам на такси к его детям, божечки мой.
Маме отписываюсь, что ночую у подруги.
В ответ от мамы прилетает:
С подругой этой хоть познакомишь меня?
В ее сообщении чувствуется подтекст. Конечно она понимает, что я не у подруги. Пишу, что подругу зовут Мадина.
Ответа так и не дожидаюсь.
С Ясминкой долго на пороге обнимаемся. Не хочет меня отпускать, висит на шее, обняв ручками. Скучала по мне — невыносимо трепетно слышать из детских уст. Целую маленькие щечки-сердечки, обещаю еще заглянуть к ним, после этого отпускает. Убегаю не оборачиваясь, потому что невозможно уйти от этих прекрасных, грустных глазок, с трудом отпустивших меня. Наверно девочке просто не хватает материнского, заботливого тепла.
Папа на работе остался — часть правды, которую я могу им сообщить без травмирования детской психики и немедленного доклада Мадине, у которой на днях подходит срок. Не хочу заставлять нервничать ее, на последних неделе это тем более опасно.
Всю ночь проворочалась как на иголках, пусть я не йог, но ментально меня подбрасывало до рассвета куда-то бежать и звонить. Михалыч в полуночи отчитался: наложили гипс на ногу, надели корсет, всего лишь трещина в ребре, но дискомфорт доставляет ощутимый при дыхании.
До начала рабочего дня я уже в больнице, спешу в травму, где знаю сегодня поступил новый пациент. В списка его нет, спрашиваю у медсестер палату. Ночное происшествие и нападение на врача уже у всех на устах.
В палате еще двое мужчин. Захожу, замечая сразу Алана. Он бледен, лежит с закрытыми глазами, безмятежен, точь покойник. До одури пугаюсь этой мысли. С бешено колотящимся сердцем тихонечко подхожу, успокаиваю себя. Михалыч сказал: все в порядке.
То ли свет из окна загораживаю, он распахивает глаза.
— Лена, ты плачешь?
— Я? Нет, это… — бли-ин про соринку в глазу банальная отмазка будет да? Смахиваю набежавшую воду. — Я просто переживаю.
— Я живой же, не нужно меня оплакивать.
Улыбаюсь через силу, сквозь слезы. Шутить еще может — точно живой. Но сердце все равно болит, как взгляну на него всего перемотанного.
— Весь в бинтах…
Дотронуться хочется, но вместо этого стул придвигаю к постели и присаживаюсь рядом.
— Всего лишь корсет и гипс. Я даже ходить могу.
— На сломанную ногу нельзя же, ты что!
— Скакать на одной ноге можно и даже танцевать.
— С костылем в обнимку? — качаю головой, дурной совсем, затылком хорошо вчера приложился.
На его устах появляется сдержанная улыбка. Она ярче солнца для меня этим хмурым утром. Знать, что живой, кажется этого достаточно, чтобы быть счастливой и сердце пело серенады, неровно отбивая ритм.
Мы замолкаем в неловкости. Многое сказать хочется. Соседи по палате на нас посматривают, в их присутствии неудобно о личном.
— Санек, пошли покурим, — встает тот, что постарше.
— Я же говорил, что не курю, — бурчит парень.
— Пошли кофе попьем.
— Мне кофе нельзя.
— Пошли, пошли, угощаю, на халяву даже язвенникам и трезвенникам можно, — выталкивает его. — Что ж ты такой тугоумный, — грубый голос за дверью.
— Ты детям сказала, что случилось?
— Нет, извини, не представляю как им сказать.
— Не извиняйся, я сам им скажу. Моя вина, нужно было еще в первый раз заявление в полицию накатать за нападение на тебя. Но на тормоза спустил, завертелся с этой работой.
— Не вини себя, — хриплю сглатывая ком.
Его рука сдвигается, слежу как обхватывает мои пальцы, сжимает в ладони. Рука у него горячая и словно не пальцы, а щеки мои обжигает. Поднимаю на него взгляд.
— Я должен был, но не сделал. Обязан был защитить тебя от последствий, от всего защитить. От этой шпаны и несправедливости.
— Ты не всесилен, Алан. Все предугадать невозможно.
— Многое предугадать можно, Лен, если открыть глаза и уши.
Почему мне кажется, что он говорит совсем о другой ситуации?
— И дети… Они сами могут справится на ночь, Ясин уже взрослый пацан, но мне спокойнее будет, если ты присмотришь.
— Хорошо, Алан. Мне не в тягость. Я с удовольствием, они такие замечательные у тебя.
Ловлю его странный, наполненный мукой взгляд. Пальцы на моей руке сжимаются на мгновение сильнее.
— Мадины, — сглатывает он, как будто ему трудно продолжить.
— А? — непонимающе смотрю на него. Его горячая рука немного выбивает меня из колеи и заставляет терять суть разговора.
— Мадине нельзя говорить, она очень чувствительная и переживать будет сильно, а ей вредно сейчас.
— А, да, конечно, я понимаю все.
Пальцы из его захвата так и не решаюсь вытащить, греюсь его теплом. Так хорошо.
— Почему родным не сообщаете? Наверняка нашлись бы кого вам в помощь прислать, — этим вопросом сама себя закапываю. Ни кому бы не отдала эту милую сердцу обязанность, но любопытство сильнее.
— Там сложно все. — он шумно вздыхает, болезненно глаза прикрывая. Мне не показывает, но глубокие вздохи ему тяжело даются, ребро треснутое тянет.
Внимательно слушаю, ловя каждое слово. Любопытство снедает, что у них там произошло, что раскадровка другая теперь.
— Мадина не хочет к своим родным обращаться. Попросила меня присмотреть, пока она не вернется.
— Вы в ссоре с ними?
— Они развод наш не приняли и роспись с Русланом.
Это о многом мне говорит. Дядька и раньше был очень непримиримым человеком и волю чужую не принимал. Только волю старших, а теперь он сам старший и против него идти все равно что из семьи выбыть.
Наверно я действительно свихнулась и на дворе совсем не весна. Но в моей груди все поет и расцветает.
Супчики ему домашние варить и в больницу приносить, кормить с ложечки, хотя он сам прекрасно справляется с ложкой. Но левой рукой не удобно ведь, а правой ему некомфортно и болезненно, в травмированном боку отдает.
Ездить вечерами к нему и ночевать с его детьми.
Дома не появляться вторую неделю. Мама молчит выжидающе, наверно думает, что у дочери наконец личная жизнь появилась. Не знаю видела ли она мое смс про Мадину, но это отходит на второй план. В моей жизни происходят события поважнее.
Во время обеденного перерыва, как обычно, иду проведать “пациента”.
В палате его нет. Оставляю контейнер с разогретой едой на тумбочке рядом с его кроватью. Нахожу в у окна рекреации вместе с Михалычем, стоит опершись на костыль.
— Нос бы вправить тебе, косой.
— Да так сойдет.
— Так — не жених. Делов-то на пять минут. Чего упрямишься?
— Некуда мне женихаться.
— Чо эт? Парень ого-го еще! Корсет снимим, ножку подлечим твою и побежишь по дорожкам девок окучивать.
Не вижу лица Алана, но так и представляю как морщится. Михалыч такой, беспардонный, как скажет, так скажет. А уж выстоять — твое дело.
— Привет, Лен, тоже решила проведать нашего героя?
— Да, я за близких и родственников, — обнимаю себя, подходя ближе.
— Вместо сестры что ли? — улыбается Михалыч, хитро прищуриваясь.
Бровью не веду, манера разговаривать такая, я привыкла.
— Эк, родственников не вызвал? — обращается к Вахабову.
Коротко мотнув головой, он переводит задумчивый взгляд на меня.
— Тебе разве можно вставать? — обеспокоенно смотрю на Алана. Корсет еще не снимали.
— Надоело лежать, размять мышцы хочется.
— Не боись, под нашим присмотром, — подмигивает Михалыч.
— Ты хоть повлияй на него, Лен. Ему нос вправить бы. Косит же.
Окидываю взглядом Алана и пытаюсь не улыбаться. Он страдальчески пытается отвернуться. Но я уже вплотную стою к ним и отвернуться можно только к стенке, а это не очень то вежливо и ему приходится стойко терпеть. Мое присутствие в том числе.
— Не очень видно, я ничего не замечаю.
— Ай, нашел у кого спрашивать. — досадует Михалыч. — Слышал я как ты его обедами подкармливаешь.
Да уж, больница — это мини экосистема, здесь из одного отделения слухи переползают в другое с немыслимой скоростью даже для сарафанного радио.
— Служебный роман? — играет бровями коллега.
— Да просто помогаю по добрососедски, — как же нелепо звучит.
— Да знаем, знаем. Хотя почему служебный? Скорее роман с пациентом! — продолжает подстебывать.
Не знаю куда деть взгляд от стыда и смущения, натыкаюсь на проницательный взгляд Алана. Чувствую щеки горят ярким пламенем. С пациентом звучит еще хуже, чем служебный!
— Хорош, Михалыч, — жестко останавливает он.
— Хотя, это да, он же не твой пациент. Принципы врачебной этики не затронуты. Просто сестринское милосердие, да?
Алан давит на него тяжелым взглядом. Михалыч встрепенувшись, наигранно мажет взглядом по часам на запястье.
— Сори ребят, бежать надо, работа не ждет, — бодро сообщает, — А с носом не затягивай, Ты же сам врач, понимаешь чем чревато, нарушение дыхательной функции и так далее. Ко мне подойди как решишь, делов на пару минут.
Быстрым шагом он удаляется, оставляя нас вариться в нашей общей неловкости.
— Я обед принесла, — говорю чтобы чем-то разбавить эту смущающую ситуацию.
— Лен, — Алан усмехается, — может… — неверяще качает головой.
— Что? — в ожидании смотрю на него.
— Ты очень вкусно готовишь. И я очень благодарен за все. Теперь я обязан тебя отблагодарить. Как сестру, — добавляет.
Меня выносит это пояснение. Совсем не как сестру хотела бы я! Нужно же было ляпнуть про добрососедское, откуда оно у меня вылезло? Тоже мне родственница!
— Да я не ради благодарностей делаю, — заминаюсь. В голове кружат протесты, но ни одно не могу высказать вслух, язык не поворачивается. Какая же глупость!
— Иди сюда, сестренка, обниму, — тянет руку не занятую костылем ко мне и приобнимает за шею, целует в волосы как ребенка. Выкручиваюсь, губы кусаю.
Аас, это “сестренка”, режет по живому, очень болезненно.
— Извини, мне бежать нужно, к операции готовится, а я не обедала еще, — сбегаю от него.
Как сестру, сестру! — несется у меня в голове. А что ты хотела, Лена? Это ты лезешь к нему со своими супчиками, плечом, на которое можно положиться. С детьми посидеть!
Но я по-другому не умею!
Вот это хитровымудренное, женское, флирт, заигрывания — все это мне не свойственно. Я если скажу про свои чувства, то только в лоб. Но “брату” такое не скажешь! А как еще можно понять его слова, отношение как к родственнице.
Останавливаюсь, боже, прячу в ладонях горящее лицо. С чего я решила, что у нас что то возможно? Он же ни разу мне не сказал, что чувствует, что то большее чем “буря”, что это вообще? Может я бешу его, да скорее это так, потому не хотел работать со мной. А сейчас, возможно, перед фактом, ультиматумом поставленным Востровым. Он смирился, замял конфликт.
Это я, дура, живу воспоминаниями и старыми чувствами, а он давно уже нет. Он просто живет дальше, а я не могу. Эта мысль вызывает только горечь.
На операции с Антоном Вениаминовичем. Общая анестезия. У мужчины открытый перелом, на стройке упал с лесов, да так неудачно, что раздробленная кость повредила кожный покров. Собирать приходится по кусочкам. Слежу за показателями, все в норме.
— Переключилась на молодого и перспективного?
Оглядываюсь сначала на медсестру, ассистента. Нет, вопрос все же ко мне.
— Ты про что?
— Ну, а как же слухами земля полнится. Зав отделения намного лучше простого хирурга, так ведь? — ему не составляет труда проводить манипуляции, попутно разговаривая.
Внутри закипает, ну а как же сплетни пособирать — любимое дело не только для медсестер.
— Не думала, что ты любитель сплетен.
— Ну, а что, будь я на твоем месте, поступил так же.
— Быть на моем месте тебе законодательно запрещено.
Его лицо скрыто медицинской маской, а глаза опущены к столу и реакции на мои слова я не замечаю. Не отрываясь от дела, он произносит:
— Жаль молодою и перспективную в Зав хирургии не продвигают.
— Жаль ту женщину, с которой ради карьеры.
Зыркает на меня. Отхожу дальше и делаю вид, что не слышу его. Здесь не место для таких разговоров. Медсестра навострила ушки и замерев как мышка подслушивает. Как же неприятно все это. Не думала я, что простая человеческая забота настолько всем встает поперек горла в желании обсудить. Хотя разумно признаться, с моей стороны это не просто забота — это моя потребность быть рядом и контролировать, что все в порядке у Алана, Мадины и детей.
Мама присылает единственное смс:
“Когда мне ждать блудную дочь домой?”
Чувствую за сдержанным сообщением очень много претензий и вопросов. Но показаться дома надо, поговорить с мамой. Не хочу по телефону объясняться. Она обязательно неправильно поймет и накрутит себя.
Не захожу проведать Алана после работы. Мне физически сложно его видеть после “сестринской пощечины”. Еду сразу домой, но опять не к себе. К Ясминке и Ясину. Няня принимает как свою, рассказывает чем занимались дети днем, убегает.
Ясмина довольная показывает какие рисунки у нее получились. Деревья в снегу, рисовали зиму, красиво получилось, но она тут же переключается на мультики. Она их просто слушает, очки носить категорически не любит. Ориентируется дома отлично и без очков. Кажется даже ей комфортно в своем состоянии, и на слух воспринимает информацию с лету. Мы попробовали с ней учить стихи, она запоминает моментально. Но сердце мое сжимается болезненно, каждый раз как смотрю на нее. Так хочется для нее полноценной жизни, игр и развлечений присущих ее возрасту, общения со сверстниками, а не сидения дома с няней.
В этот прекрасный вечер нам не удается удержать правду в секрете. Мадина звонит как раз, когда мы заканчиваем ужин и конечно же, эта любительница видеозвонков сразу узнает знакомую обстановку, а я не имею возможности отмазаться. Простодушная Яська меня палит, рассказывая что я каждый день у них.
— Лен, ты все же решилась, последовать моему совету? Боже мой, я если честно так рада за вас. А где Алан, что же он прячется?
— А его дома нет! — по детски непосредственно и честно выдает Ясмина.
— В магазин ушел? Ой ладно… — машет рукой.
Думать, что он прячется это так по-нашему.
— Нет, с работы не приходит. Очень долго работает, мы с Леной играем, — обнимает меня.
Вижу как брови Мадины начинают съезжаться. Чувствую один миг до взрыва и сейчас рванет.
Ясин молчит, не отсвечивая в “кадре”. “Язык” у нас сегодня Ясминка.
— А мы тут стихи учим, — пытаюсь отвлечь ее, но бесполезно конечно.
— Лена, что у вас там происходит? — требовательно вопрошает Мадина. — Где Алан? Как он не появляется? Что случилось?
— Только не волнуйся, тебе нельзя, — предупреждаю ее.
И она конечно начинает нервничать.
Эту простую фразу много легче пациенту незнакомому сказать, чем родной сестре.
— Вот честно сейчас говорю, выпишусь сейчас из больницы и пойду выяснять, что у вас там происходит?!
Из уст беременной женщины на днях должной родить, звучит очень впечатляюще и угрожающе. Забираю телефон и ухожу в зал, попросив Ясина присмотреть за сестренкой. Хочется нервно вышагивать с телефоном по комнате, но так я только заставлю больше нервничать сестру. Сажусь на диван.
— Не нужно выписываться. Алан немного приболел. С детьми все в порядке, повода для переживаний нет.
— Насколько немного? — все еще хмурится она.
Со вздохом признаюсь о сломанной малоберцовой кости, уверяю, что срастется очень быстро, смещений нет, буквально пару недель. Которые вот вот закончатся, но об этом умалчиваю.
— Да что ж это такое? Почему все беды на нас? Будто кто сглазил!
Она куксится, пальцами рот прикрывая, глаза на мокром месте, желая заплакать.
Ясминка прибегает и садится со мной рядом.
— Мамочка, не переживай, мы с Ясим большие уже сами справляемся дома, — важно замечает она.
Мадина улыбается сквозь набежавшие слезы.
— Ты же моя радость. Лен, не бросай пожалуйста Алана, он хороший, — умоляет она. — И в поддержке очень нуждается.
— Я не бросаю, я ж как сестренка ему, — усмехаюсь своим же словам, пытаясь сдержать прорывающуюся горечь.
— Да ну глупости. Никогда он к тебе как к сестренке не относился. Ну ты меня понимаешь. — выразительно моргает глазами.
— Мадин, он мне сам сказал сегодня, — в голос проскальзывает сожаление.
— А ты сама, что чувствуешь?
Любопытная Ясмина пригрела ушки, посматривает то на телефон, то на меня.
— А мои чувства все те же, — с оглядкой на маленькую слушательницу отвечаю.
— Погоди, вот я ему сейчас позвоню и все выскажу! В жизни он больше тебя сестрой не назовет!
— Нет, подожди! Только не говори ему ничего! — последнюю фразу произношу в погасший экран.
Набираю ее номер несколько раз, но уже занято.
Сгораю от стыда, представляя, что она сейчас может наговорить Алану.
— Кажется, Ясминка, я попала.
Прилетает сообщение.
Мадина:
Я все уладила.
Что все? Я теряюсь в догадках и строю предположения.
Наконец пишу ей:
Что ты ему сказала?
Мадина:
Он обещал больше не называть тебя сестренкой)
Прекрасно. Теперь чувствую себя вдвойне неловко и продолжаю теряться в догадках, что мог подумать про меня Алан?
Лена:
Мадин, не нужно было
Мадина:
Нужно! Так вы будете еще пол года ходить вокруг да около. Я вас знаю!
Пол ночи не могу уснуть. Верчу в голове все варианты его реакции, мне ее не хватает. Телефон как мина замедленного действия, лежит на краю кровати.
Позвонить Алану не решаюсь, мне все кажется он вот-вот наберет и мне будет стыдно слушать его голос.
Забываюсь тревожным сном. Детский голосок вытаскивает из зыбких сновидений, которые тут же забываю..
— Телефон звонит, много раз, — тормошит меня, — вставай!
Открыв глаза, смотрю на часы и ужасаюсь, я опаздываю на работу! На телефоне надрывается будильник. Как я умудрилась все проспать?
— А где Инна Федоровна? — спрашиваю у Яськи переодеваясь.
Она пожимает плечиками. Оказывается от няни тоже был звонок и предупреждение в мессенджере о задержке.
Через пять минут она появляется и я вылетаю на работу. Москва стоит в пробках, бегу в метро, не люблю подземку, но слава богу один умный человек ее придумал.
У ворот комплекса меня ловит Юрий. Не глядя, я пытаюсь быстрее протиснуться на территорию, обогнув мужчину, а он наоборот ловит меня у выхода.
— Как хорошо, что я вас поймал.
— Юрий, какая неожиданность.
— Для меня какая неожиданность! Я вас искал.
— Зачем же?
— Я в ресторан вас в прошлый раз пригласил, а номерочек телефона не взял.
— Ах, это, — растерянно останавливаюсь. — Вы простите, Юра. Я вам очень благодарна за приглашение, но у нас ничего не получится. Я работаю очень много. Мало кто выдерживает мой график. Я к тому же и опаздываю. У меня плановая операция. — продолжаю движение. Сюсюкаться совершенно нет времени и я вываливаю на него все не смягчая слова.
— Да конечно, конечно, все понимаю, — спешит он за мной. — я всего лишь надеюсь, что такая прекрасная женщина найдет для меня один вечер.
Он не отстает, провожает меня до входа в приемное, приходится признаться ему, что мое сердце несвободно, и увы не им. На общих сожалениях расстаемся. Мне очень жаль, но давать ложную надежду это тоже обман.
После операции замечаю в телефоне сообщение от Алана. Сижу несколько минут, решаясь открыть.
Я напрочь забыла прихватить с собой его обед. Он так и остался в холодильнике в его квартире.
Алан:
Сегодня езжай домой, с детьми сидеть не нужно.
Словно ледяной ливень окатывает меня с головы до ног, промокая насквозь.
Что это значит?
Иду в травму за объяснениями. Не нахожу его в палате, постель уже убрана, остался лишь голый матрац. Бегу на сестринский пост и узнаю, что он выписался под свою ответственность.
До конца рабочего дня еще пол дня, я не смогу найти себе место. Как так можно не предупредив исчезнуть!
Лечащий врач говорит то же самое. Алан решил продолжить восстановление дома и выписался под свою ответственность.
Пишу ему сообщение.
Лена:
Ты должен был предупредить, что выписываешься! Я места себе не нахожу!
Подумав немного стираю последнюю строчку неуместной экспрессии, отправляю.
Не выпускаю телефон из рук, пока жду ответа. Но его все нет и нет, минуту, вторую. Он решил проигнорить сообщение? Терпения совершенно нет. И пока я решаю дилемму насколько уместным будет завалить его однотипными гневными сообщениями, телефон тренькает.
Алан:
Я понимаю, у тебя своя жизнь. Сегодня я справлюсь с детьми.
Но гипс ему еще не сняли, это я точно знаю, и корсет он должен еще носить. Как он собирается справится? За ним самим нужен присмотр!
Сгораю от беспокойства как они там справятся, с одним больным взрослым! Няня никогда не остается с детьми на ночь!
Пока я негодую, получаю еще одно сообщение.
Мадина:
Лена, можно поздравить. У нас мальчик.
Лена:
Поздравляю! Долгих лет жизни, здоровья и радостей материнства! Заеду к вам на выходных проведать. Вам что-нибудь нужно?
Мадина:
У нас все есть, но Лена, я честное слово фигею с вас! Почему Алан выписался и дома с детьми?
Потому что он дурак! — хочется заорать мне.
Лена:
Я позвоню?
Мадина:
У нас отбой, не желательно. Малый спит, боюсь его разбудить.
Лена:
Откуда ты узнала?
Мадина:
Ясин позвонил и пожаловался, что папа кормит их горелой кашей!
Это сообщение как последняя капля.
Мадина:
Лена, ты можешь заехать и посмотреть, что у них там происходит?
Я не только могу, а просто не выдержу, если не отправлюсь сразу после завершения рабочего дня.
Лечу к нему на вызубренный наизусть адрес.
Дверь открывает Ясин, в его немом взгляде читается облегчение. Ничего, сейчас тетя Лена всех накормит, а потом поговорит с вашим папашей!
Но когда встречаюсь со взглядом Алана, появившегося в дверном проеме, забываюсь.
— Почему нельзя попросить помощи, ведь ты свою предлагаешь?
— А ты ее не принимаешь, но хочешь, чтобы приняли твою, — напоминает мне.
— Тогда все было по-другому, — покаянно шепчу.
— А сейчас?
В порыве произношу то единственное, что мне важно на сей момент.
— Ты сказал, что относишься как к сестренке, а я не хочу как сестра, понимаешь?
— Понимаешь, — машинально повторяет он, вытягивает руку в характерном жесте открывая объятия. Осторожно подхожу. Собственнически прижимает к себе крепче.
Чувствую его запах, терпко мужской с нотками ментолового шампуня. Боюсь прижаться плотнее, но он делает это сам, сгребает в охапку, опираясь на один костыль, корсет чувствуется под рукой, под футболкой. Такой домашний, напоминает мне того мальчишку, что в мои пятнадцать начал провожать меня домой.
Ясминка обхватывает колени, обнимая нас, не шелохнуться. Мы сцеплены крепкой, детской любовью.
Алан
— А как же другой мужчина?
— Какой мужчина? Нет никаких мужчин, — невесомо ко мне прикасается, словно боится тронуть мой корсет.
Поздно, все уже сломано и вывернуто наружу. Душа обнажается, заставляя делать признания.
— Не хотел трогать тебя, ты моя нежная. Думал тебе я неважен, у тебя отношения с мужчинами строятся.
— Никого нет, — тихо шепчет, но мои локаторы надежно на ее волну настроены. Я все слышу. И какое то рваное удовлетворение растекается по моему самолюбию.
— Значит аппендиксный просто так сегодня до приемного тебя провожал?
Хоть убей не могу вспомнить его имени, зато анамнез — запросто!
— Ты нас видел? Боже, как неудобно, он настаивал, предлагал отблагодарить за спасение, но это не важно совсем! Я ему сказала, что сердце мое давно занято.
Рука на ее плече сжимается крепче, с усилием расслабляю себя — не сломать эту нежность. Побольше хочется узнать про вот это “давно занято” и чувство ревности топит неумолимо. Кого это она там давно?
— Давно значит занято… Поделишься?
Она прячет лицо глубже на моей груди, футболку сжимая тонкими пальчиками, мои пальцы в ответ сжимаются на ее плече
— Дурак, ты же знаешь, — шепчет едва слышно.
— Ничего я не знаю, говори имя, иначе буду подозревать всех в твоем окружении!
— Ты…
Я знаю, что бываю жесток с близкими и иногда перегибаю палку. Она хочет, чтобы я не называл ее сестренкой, тоже самое мне втирала Мадина вчера ночью. Но другой “мягкой” роли рядом с ней я не вижу. Отношения начальник- подчиненная не предполагают нежностей.
— Я? Что? Договаривай, Лен.
— Алан, ты! — слегка нервно и со всхлипом.
Че-ерт, — закрываю глаза. Я — дурак, она права. До меня доходит смысл “ты” и “Алан” в одном предложении.
Поднимаю подбородок, глаза ее ясные, светлые, колдовской зеленью отливают.
Когда увидел сегодня утром в окне, как она летит вся воздушная и белоснежная в больницу, а рядом хмырь этот, с аппендиксом, все слова сказанные вчера Мадиной выветрились.
Получил в руки — не хочу отпускать.
Смотрим друг на друга, стоя в прихожей.
— Мне сапоги нужно снять, все затопчу и испачкаю.
Не тороплюсь отпускать. Хоть костыль неудобно в подмышку упирается. Правая нога затекла, но шевелиться не хочется. Вдруг вспорхнет моя пташка из рук и улетучится. Утягиваю ее за собой, спиной прислоняясь к стене. Становится намного удобнее не отпускать ее.
Дурость юношеская, но ничего с ней поделать не смог, засела в сердце занозой, вросла, корни пустила так и осталась, если вырывать только с мясом, на живую и без обезбола.
В сердце сверхновые рождаются, затапливая все вокруг светом. Мы близко друг к другу, притянулись, слились, срослись. Эйфория качает меня. Просто хочу ее поцеловать, никакой другой благодарности она не примет, ни денег, ни помощи. Гордая. И поцелуй мой не примет. А пофиг, все равно хочу, даже если огребу после этого от нее.
Касаюсь ее губ, нежных и мягких, подаются моей настойчивости.
Именно в это мгновение время замедляется, течет невесомо, бесконечно и быстротечно.
Прихватываю нижнюю губу не в силах оторваться.
Нужно отстраниться, дать ей отдышаться. Не зверь же я. Она странно затихает.
Отрываюсь
Ресницы медленно поднимаются. Растерянно моргает.
— Ты не должен был, — отворачивается.
Вкусил запретного, да? Хотел ее бурной реакции, а ее нет, стоит как пришибленная.
— Должен, — разворачиваю ее за плечи, на глазах ее слезы. Блин!
Прижимаю к своей груди.
— Прости, обидел, — в сердце атомные бомбы взрываются, губительные и разрушающие. Как мог ее ранить?
Даже не всхлипывает, по щекам беззвучные слезы текут, вытираю дорожки пальцами, они снова спускаются.
Да блин, подонком себя последним чувствую!
Отпустить ее надо, но не могу! Нет сил разжать руки и отпустить ее одну варить эту боль. Сам сделал — сам должен исправить.
— Хочешь ударь, хочешь обзови, но не молчи!
— Прости, я не хотела.
Она еще и извиняется!
— Что ты не хотела?
— Реветь, — шмыгает носом.
Да чтоб меня!
Ком встает в горле каждый раз, когда хочу сказать Алена и вместо этого произносится:
— Лена!
Прижимаю к груди укутывая своими руками, от всего мира хочу защитить ее, но от себя не в состоянии.
Футболка мокрая насквозь, поток слез бесконечный.
— Может я всю жизнь об этом мечтала.
Сглатываю ком и забываю вдохнуть. Ее признание — ударом под дых, дышать невозможно — согнуться и боль свою терпеть, пока не отпустит.
Нет, не отпустит уже, слишком поздно. Я влип по уши.
На грудь голову укладываю со светлыми прядями, волосы шелковые под ладонью струятся, глажу как заведенный, так кайфово ее чувствовать.
Ясминка подбегает, крутится рядом. Не заметил когда она убежала.
— Папа, Лена смотри как умею.
Поднимается на цыпочки и плывет как маленький лебеденок по воде. Умиляемся глядя на девочку.
— И как ты здесь оказалась. Я же написал, что справлюсь сегодня.
— Мне Мадина написала в панике, что ты детей горелой кашей кормишь.
Аа, Мадина! Она нашим ангелом хранителем и купидоном в одном лице оказалась.
— Надо было сразу доставку заказывать, но я подумал, что каша это легко.
Слышу как она улыбается. И мою харю распирает от удовольствия.
— Маринованные помидоры твоей мамы хочу.
Отрывает голову от меня, становится холодно без ее тепла.
Щеки вытирает, старается улыбнуться.
— Ты в гости наращиваешься, Вахабов?
Прозорливая моя, довольно щурюсь.
— Да.
— Учти, моя мама тебя съест, — всерьез заявляет.
Ха, наверно это еще мягко сказано!
— Подождем, когда гипс снимут. Некрасиво перед будущей тещей инвалидом показываться.
— Надеешься убежать, если что?
— Нет, убегать уже никуда не собираюсь.
— А у тебя значит никого нет? В плане женщины.
— Не пью, не курю, не сплю с чужими женщинами, ты же знаешь — нельзя.
— Да, знаю. А ты значит придерживаешься? — прищуривается пытливо и взгляда упрямого не отводит.
— Нельзя — значит нельзя. Только любимая женщина у меня в сердце, — притягиваю ее голову к груди, поближе к моему надрывающемуся мотору.
— Имя есть у нее?
Усмехаюсь ее настойчивости и пыткам навязчивым.
— Есть. Она стук моего обалдевшего, влюбленного сердца сейчас слушает.
Мы сидим в машине Алана перед моим домом. Пригласила его на “помидоры”.
Неделю назад ему сняли гипс и он расхаживает ногу, немного прихрамывает, но в целом здоров. Вливается в рабочий процесс и вместе едем с работы. Мы договорились пока не афишировать наши отношения, вернее это я попросила, Алан великодушно принял мои уговоры.
По случаю ужина с моей мамой он решил, видимо, принарядится. Белая рубашка без галстука и пиджак графитового цвета, брюки, виднеются в распахнутом пальто. Ну разумеется, я же веду домой “жениха”, нужно соответствовать, — ответил мне он. В его системе координат другого статуса не предусмотрено.
В задумчивости потирает подбородок, к вечеру щетина заметно пробивается, как же быстро она у него растет.
— Давай пошли, перед смертью не надышишься. Ты переживаешь больше меня, а это твоя мама.
— Поэтому и переживаю! Я не знаю как она отреагирует!
— Нормально отреагирует, — берет мою кисть в руку, целует костяшки, желая успокоить. Смотрит в глаза.
В его взгляде железобетонная уверенность. И мне передается немножко его спокойствие.
У нас с мамой состоялся разговор, когда я все же соизволила появится дома.
Она поругалась конечно, прессанула на тему ответственности и переживания за близких и необходимости отвечать на сообщения, а лучше звонить. Потом и вовсе сопровождала меня по пятам молчаливой тенью с обвинением в молчаливом укоре.
Разговор для меня вышел тяжелым. Я сказала, что скоро ей нужно готовиться ко встрече с моим мужчиной. Мама стараясь сохранить покерфейс, все же была удовлетворена, летала потом по дому как пчелка, видно было ее довольство. Расспрашивала кто он по профессии и где встретились. Я естественно выдала все как на духу, что встретились в больнице и он мой коллега.
Все, кроме его имени.
Поэтому и нервничаю сейчас так сильно.
Но она нас ждет, и помидоры маринованные — главное блюдо на столе.
Алан забирает с заднего сидения два букета с маленькими кубышками пионами. Розовый для меня, белый для мамы. Выходит, держа их на сгибе одной руки, огибает машину, открывая дверцу с моей стороны, подает руку, помогая выбраться и заключая в надежные объятия. С ним я чувствую себя увереннее. Он выжидает моего первого шага. Выдавливаю улыбку, киваю.
— Пошли, перед смертью не надышишься. Это твоя мама, я уверен никаких эксцессов не случится.
Но предчувствие меня не подводит.
Рука об руку заходим в подъезд. Дверь открывает брат.
Данька конечно в курсе, что сегодня у нас гость и решил устроить показательную “проверку” единственному увиденному со мной мужчине.
Протягивает Алану руку.
— Ты что к сестре моей решил лыжи подкатить? (Здесь должна быть более нецензурная версия, но автор перевел ее так)
Блин балбес бестолковый! Хочется сделать жест рука-лицо. Вытарашиваюсь на него, но Алан реагирует быстрее.
Их рукопожатие перетекает в странный захват, Алан выкручивает брату мизинец, что ему приходится осесть одним коленом на пол, со словами:
— За языком следи. Ты о сестре своей говоришь. Не подкатил, а пришел познакомиться с ее родными, понятно? — и все это с двумя букетами в руке.
— Да ясно, ясно!
— Алан! — пытаюсь урезонить его я. Он останавливает меня жестом раскрытой ладони.
— Вот и отлично. Алан. Рад знакомству. — он отпускает братишку.
— Я тебя помню, вы вместе с сестрой учились. Черт, вот это ты приемчик забацал! — умеренно восторгается Данька, потирая пальцы. — Меня научишь такому? Я больше по боксу.
Алан положительно кивает.
На шум из кухни выходит мама.
— Ой, батюшки, к добру ли? — прикладывает руку к груди.
— Мам, только не хватайся за сердце! — начинаю нервничать я.
— Теперь мне нельзя свое сердце попридержать? — всплескивает руками.
— К добру Анна Николаевна, вам все можно, — протягивает ей оба букета и придерживает за плечи, приобнимая в знак приветствия.
Мамино лицо смягчается. Обнимает его в ответ как сына, похлопывая по спине одной рукой. Два букета весомо разделяют их.
— Что то такое и предчувствовало мое сердце, — выговаривает мне, настороженно поглядывая на Алана пока мы снимаем верхнюю одежду. — Ну что же, проходите к столу.
Собравшись за столом Алан хвалит мамины маринованные помидоры и просит разрешения ухаживать за ее дочерью.
Скептический взгляд моей родительницы, кажется должен уже разочаровать любого, но Алан твердо смотрит.
— А что я вам могу запретить? Вы взрослые люди, поступайте как хотите, — экспрессивно взмахивает рукой.
Я немного в шоке от маминой сговорчивости.
Пригласила “на помидоры” мужчину, блин!
Кушают те самые помидоры, заедая стресс.
Кот Обормот крутится под ногами, цапает пришельца за щиколотку.
Алан дергается и оттаскивает кота за шкирку, перепоручая Дане.
Прощаемся в прихожей после напряженного ужина. До меня дошло понимание, что мамино одобрение получено, неприязнь кота не в счет.
— До завтра.
— До завтра.
Расцепляться не желаем, так и стоим обнимаясь. Ни мама, ни Данька нам не мешают. Так хорошо.
— Завтра заеду за тобой?
— Угу.
— Надо бы и с моими повидаться, — замечает он.
Напрягаюсь, холодные мурашки пробегают по спине.
— Я боюсь, — признаюсь ему честно.
Его рука ложится на мои волосы, поглаживая.
— Нечего бояться, я с тобой.
— Лен, выгляни в окно, — говорит в трубку мне Алан.
Подхожу к окну в ординаторской.
На улице весна и все активно тает, солнце светит топя грязный снег. В окно смотрю, впитывая его образ. Без шапки как обычно, стоит с букетом ярких цветов, выбиваясь из цветовой палитры уличной серости ярким пятном.
— Я жду.
Господи, да он с ума сошел? Демонстративно перед всей больницей!
— Уже бегу, — отвечаю в трубку и завершаю вызов.
Отлипаю от окна, плащ на скоро накидываю, лечу по ступенькам вниз, лифт дождаться нет сил.
Руки к лицу прислоняю, горит. Представляю какой у меня сейчас вид с ярким румянцем, как красный флаг, иду семафорю всем о своем смущении.
Выхожу на улицу, к нему направляясь.
После работы светло, нет той темени по которой домой возвращаешься зимой и воздух теплый пахнет весною.
Никакого секрета утаить не удалось. Вся больница знает, что мы в серьезных отношениях, увязли и нам нет никакого дела до болтовни, но сделать следующий шаг не торопимся. Всплывает мой старинный страх, что опять пойдет что то не так, тяну время с ответом, хотя он несколько раз предлагал завернуть в ЗАГС и выбрать дату.
Берет меня за руку, неспешно направляемся к машине. Он подвозит меня до дома каждый день. Впереди два выходных, а в понедельник снова на работу. Я хотела поехать к сестре, помочь ей с детьми. Она теперь многодетная мать, с тех пор как Мадина выписалась с ребенком он переехал. Оказалось та квартира была снята для Мадины с Русланом, а Алан живет в другом районе ближе к больничному комплексу. Замечаю, что дорога сворачивает в его район.
— Переезжай ко мне, — предлагает.
— Ты хочешь, чтобы я сделала это сегодня?
— Почему бы и да.
Я молчу с минуту, не торопясь давать ответ, напряжение между нами ощутимо потрескивает. Маневры на дороге становятся резче.
И я еще ни разу не была у него.
Он перекладывает руку с рычага передач на мою, осторожно сжимает.
— Мне нужно взять свои вещи из дома, — покусываю я губу.
— Заберем завтра.
Сворачивает к дому, паркуется и глушит мотор. Подозреваю, эта акция продуманная и спланированная и везу я шикарный букет насыщенно розовых роз не к себе домой.
Немного мандражирую и слегка заторможенно отвечаю на легкий поцелуй в губы.
Уютненькая студия на пятом этаже. Из окна вид на парк, и всего одна кровать! Мой взгляд запинается на ней.
Слышу Алана рядом, ждет моей реакции, а она заморожена.
Очевидно, что спать нам нужно вместе, но в глаза этот факт бросилось только сейчас.
— Уютно, — выдавливаю реакцию.
— Если маленькая, можем подобрать побольше вместе, — обнимает меня со спины, но отсюда удобно добираться до работы не собирая по пути все пробки Москвы.
— Весомый аргумент. Пусть пока будет.
Мне бы смириться пока с фактом спонтанного переезда и одной кровати на двоих.
Когда то в студенческие годы я пыталась попробовать, преодолеть в себе эту блажь, начать отношения с парнем. Но студенты все как один, им нужно было только одно. А я не смогла преодолеть в себе этот порог, все не то, все казалось жалкой подменой, суррогатом, не стоящим затраченного на него сил и времени, когда на учебу требовалось все мое внимание и концентрация, и я оставила попытки подстроиться под парней, не желающих принять, что мне нужно.
Я решилась уже. Что мы все как дети? Ходим за ручку, обнимаемся и целуемся. Я же знаю, что он хочет. Но ждет меня
Не знаю как начать с тем кого люблю, дать сигнал о своем желании, попросить хочу, но не решаюсь. Как люди о таком говорят? Мой язык не поворачивается.
Руки подрагивают, кончиками пальцев касаюсь, хочется одернуть в испуге, дотронувшись до него.
Решительней руку на его грудь кладу, ладонью ближе к стуку его сердца.
Он своей горячей мою накрывает.
— Лен…
Обхватывает руку, отнимая от стучащего сердца, безымянного пальца касается холод металла.
Отпускает.
Я рассматриваю ободок на безымянном пальце, теперь оно мне впору. Но … прошибает вместе с волной негодования, бью его в грудь несдержанно, еще и еще.
— Это же мамино кольцо!
— Я думал твое, — уворачивается от моих нападений, но никуда не уходит.
— Как я его искала! Если бы ты знал сколько всего мне довелось пережить из-за его потери! А ты забрал его! — несдержанно бью ладонями везде куда попаду.
— Случайно нашел, — выставляет передо мной раскрытые ладони.
— Все беды мои начались после его пропажи, а ты молчал? Сколько раз мне мама припоминала потерю этого кольца, говорила, что теперь у нас все будет плохо! — отдышаться пытаюсь, но бить его больше не хочется.
Он ловит меня и порывисто прижимает к себе.
— Мне очень жаль, — голос расстроенный, ему действительно жаль.
Слезы непроизвольно на глаза наворачиваются, словно заново переживаю ту боль. Алан меня убаюкивает и качает, обещая, что теперь все будет по-другому. Хочу верить его словам, впустить в сердце новую реальность, забыть все прошлое как страшный сон.
Боль терплю, губы закусив,
пикнуть боюсь, не дай бог остановится.
Гештальт закрыть хочу наш общий, приму от него и грубость и боль в этот момент
Будь груб со мной я все от тебя стерплю, переживу.
Но не чувствую я ни грубости, ни напора. Он нежен, терпелив, движения осторожные. По щеке рукой проводит, в глаза мне заглядывает, в полутьме отсветами фонарей уличных разбавленной, не видно глаз его, отворачиваю лицо в сторону, в дверь взглядом упираюсь. Не хочу даже призрачного блеска моих глаз показать, боль мою, слезами на глазах выступившую.
К себе притягиваю, его губы по скуле мажут, линию челюсти поцелуями очерчивая. Сердце сжимается в приступе болезненном. Эта ночь наша, а дальше думать не хочется.
Лицо мое гладит, волосы, к себе лицо поворачивает.
— А… — его голос спотыкается, словно на кочку нарываясь, с глухим хрипом, — …лёна. Аленка моя, — шепчет мне в волосы, пуская мурашки по коже, на щеки спускается. Влагу на них замечает.
— Больно? Прости.
Прощения просит, сцеловывая новые слезы.
Невыносимый он. Зачем он это делает? Топит меня в эмоциях, заставляет нежность к себе чувствовать и щемящую грусть о потерянном времени.
Как давно я не слышала из его уст такое нежное и ласковое свое имя. Все больше Лена или Елена Ильясовна. Думала было, нет больше той Аленки, как будто тем самым подтверждая, осталась она там, в горах, на просторах моей малой родины. А в Москве новая Лена родилась. Но он продолжает шептать, как заведенный.
— Аленка, Аленка…
Пальцы на шее смыкаю, притягиваю. Мой теперь, навсегда мой, имя мое настоящее вспомнил.
Алан
Она теперь моя, да? Моя — без сомнения, взгляд сосредоточен на ней, суетится на кухне, мягкая, домашняя, завтрак — самый вкусный завтрак на свете.
Грудь распирает, от наполненности, задохнуться хочется.
Давно я не ощущал себя таким живым и … счастливым.
Мысль с переездом возникла спонтанно просто заметил, что привычно заруливаю к себе на район, а не к ней на окраину, внутренний мой навигатор сломался. Давно думал, что хватит нам по разным углам.
— Теперь я должен как порядочный мужчина жениться на тебе, —
Из ее рук нож выпадает, стоит замерев несколько секунд.
— Ты специально? Да, конечно специально!
Да, таков был коварный план. Довольно щурюсь.
Притягиваю ее к себе, усаживая на колени, протягиваю свою кружку кофе, вместе один кофе потягиваем. Она немного успокаивается, задумчиво в окно вместе со мной смотрит. Там весна, солнце лениво светит, выглядывая из-за облаков, этого тепла нам достаточно.
— А как неприличный? — задумавшись спрашивает.
Как неприличный, на следующий день веду на прогулку. За руку все время держимся. Подходим к неприметному зданию во дворах. Это отделение ЗАГСа, так сразу не скажешь. Она читает вывеску, хмурится.
— Так для этого ты просил взять меня паспорт?
Положительно киваю.
— Отвечай, снова не выйдешь за меня? — брови свои соединяю почти в единую линию.
— А если я скажу нет?
Скептически на нее смотрю. С методами горцев она с детства знакома. К себе домой я ее уже перевез, осталось дело формальное.
— Свадьбу сыграем здесь в Москве или в селе как и когда пожелаешь.
— Снова себя той девочкой ощущаю, которую мальчик хитростью заманил покатать на машине, — смущенно замечает.
Вспоминаю тот день и чувства свои в эйфории. В порыве, пальцы сплетаю с ее в горячий, пульсирующий узел, и притягиваю к грудной клетке, где взрывается мое сердце.
— Как мне та девочка нравилась, и как хотелось ее в горы увезти, держать там пока согласием своим не ответит, — говорю в ее волосы.
Тихонечко кулачком своим бьет в мою грудь.
— Я тебе не простила бы!
— Я сам себе не простил бы.
Едем к Мадине. Аленка моя настояла, хочет поделиться своей радостью. Встреча с Анной Николаевной впереди предстоит как законного зятя.
Ясминка как только голоса наши слышит, вылетает из комнаты, в ноги наши врезается и обхватывает. В узкой прихожей развернуться негде. Поднимаю девчушку на руки, пока Алена верхнюю одежду нашу вешает.
— Родишь мне дочку? — довольно на нее прищуриваюсь.
Она на меня с хитрецой поглядывает.
— Это не от меня зависит, ты же знаешь.
Эх, вздыхаю, придется стараться.
Поезд мерно стучит колесами, покачиваясь, в окнах пролетают зеленые деревья, частные дома, узнаю простор родных краев.
Люблю весну дома. В Москве все еще ходят в куртках, а дома можно скинуть всю верхнюю одежду и спрятать ее в дальний шкаф, остаться в одном легком платье. Стараюсь сосредоточится на великолепии погоды, отвлечься от неизбежно настигающего волнения.
Алан позади становится, обнимает за плечи.
— Переживаешь? Не придумывай себе ничего плохого. Все хорошо будет, — невесомо целует в волосы.
Легко говорить.
Мы обсуждали эту тему много раз, но все равно я побаиваюсь его маму.
— Не нужно, она сейчас немного не в том состоянии, чтобы обижать, давай постараемся не расстраивать ее.
От торжественной свадьбы я отказалась, подспудно боясь неминуемой беды. Последняя свадьба, на которой я присутствовала, закончилась трагедией. Это опасение и те чувства, что я испытала остаются со мной. И в родное село возвращаюсь с опаской, в памяти надежно укрепилось негативное впечатление.
Саныч после уговоров Алана предоставил нам неделю отпуска по случаю создания новой семьи. Скрывать на работе незачем, всем уже ясно было к чему движутся наши отношения.
Нас встречает на станции его старший брат, что живет в городе. По дороге они разговаривают, а я вспоминаю знакомые повороты, подъем на гору, зеленые холмы, в которых петляет серый асфальт дороги. Родные улицы. Узнаваемые сквозь года ворота его отчего дома.
— Невесту привел. Молодец, молодец, — одобрительно кивает отец.
— Жену, — поправляет Алан.
Лоб отца покрывается глубокими бороздами морщин.
— А мула вас венчал?
— Мы расписаны.
Начинается движуха, Алана уводит отец, они разговаривают с пол часа.
Ко мне подходит его сестра Медни, улыбается натянуто. Она в черном платье и я пугаюсь, что она в трауре. Но она уверяет, с ее мужем все в порядке, просто развелась с ним, по какой причине отмалчивается.
Возвращается Алан, заглядывает в мои обеспокоенные глаза.
— Все хорошо, — произносит одними губами, успокаивая.
Идем к его матери, входим в полутемную комнату. Она лежит на кровати, на первый взгляд можно сказать, что с ней все в порядке, если не знать ее анамнез.
— Мам, почему ты не в кресле? — подходит к ней Алан, — на свежий воздух бы вышла, подышала, на улице тепло.
Завидев сына ее глаза загораются радостью.
— Алан, милый мой, наконец то ты приехал. Тянет к нему руки.
Он мимолетно касается ее приветствуя, садится на корточки рядом с кроватью.
— Внука мне единственного не оставил, — с упреком обвиняет его.
— Мам, я же сказал сам…
— Сам он, все сам, вырастили самостоятельного на свою голову.
Женщина к кровати прикована, частичный паралич, ходить она не может. Не получается на нее злиться как прежде. Ей и так от жизни испытание перепало не самое легкое.
Наконец она замечает меня и тут же хмурой становится.
— Ох, Всевышний, дожила я до этого на старости лет. Сын привел таки эту женщину в дом, — охает она.
— Мама, следи за словами, ты с женой моей разговариваешь.
— С женой? Матушка моя милостивая, — охает еще пуще. — Ты же с Мадиной вот недавно развелся.
— Несколько лет уж прошло, мама.
Он пересаживает ее на кресло, не слушая возражений, укрывает ноги пледом и вывозит под навес. Стол накрыт, золотистая скатерть колышется под порывистым весенним ветерком, подвозит, устанавливая во главе стола, по другую сторону сидит его отец.
— Не слушай ее, она в последнее время не в себе, трудно ее состояние дается, — притормаживает меня, заглядывает в глаза обеспокоенно.
— Я все понимаю, — останавливаю его от дальнейших оправданий.
— Это мои родители, я не могу бездумно от них отказаться, — горько замечает.
Отказаться от родителей, родного отца и матери, я не смогла бы. Если бы только жив был мой отец…
Дядя смурный стоит посреди двора, поседел заметно и постарел, не потеряв своей гордой стати.
Подхожу не спеша, осторожно. Руку поднимает, приглашая к объятию. От сердца немного отлегает, подныриваю к боку, приобнимая. Значит принимает меня.
Алан с другой стороны подходит, приветствуя.
Тетушка у накрытого стола суетится. Обнимаю ее, горячо к себе прижимая, соскучилась страшно. Племянники подлетают ко мне, здороваясь.
— Значит только расписались вы, — неодобрительно качает головой дядя.
— Мулу позвали уже, все честь по чести будет, Арслан, — уверяет Валид.
Через полчаса приходит обещанный мула, перед всевышним нас законными супругами делая.
После дядя ко мне подходит.
— Лена, мы всегда рады вас у себя видеть. Про свои ближайших родственников не забывай. Анне привет передавай.
Но видится нам удается не часто. Первый раз на год нашего с Аланом сына. Я сама подобрала ему имя. Рахим — значит милосердный. Наш оплот сострадания и милосердия, сохраненных в наших сердцах.