Для меня всё началось со звонка в дверь. Ко мне не приходят гости – я позаботилась об этом. Так что звук звонка, который я никогда не слышала в этой квартире, заставил меня вздрогнуть.

Я живу на втором этаже двухэтажного дома тысяча девятьсот пятидесятого года постройки, владелице квартиры и всего дома в целом, восьмидесятилетней донне Лурдаш, выношу плату раз в месяц, самостоятельно заглядывая на первый этаж, на котором она обитает в компании трёх пятнистых кошек. Когда я заселялась в эту квартиру, донна даже не поднялась на второй этаж, чтобы показать эти пустующие тридцать восемь квадратных метров – доверчиво отдала мне старинный ключ, чтобы я без её участия всё осмотрела и решила, подходит ли мне жильё. Мне, конечно, подошло: атмосфера старого города в сумме с ненавязчивой хозяйкой квартиры – отличное сочетание для того, кто ищет не просто тихое пристанище, но самое настоящее укрытие.

Звонок в дверь повторился и сразу же заставил моё горло сжаться от нервного спазма. Отпрянув от стола, я встаю на цыпочки и, не дыша, приближаюсь к двери. С откровенной опаской взглянув в дверной глазок, в следующую секунду, словно поражённая молнией, отстраняюсь назад… Странное чувство заполоняет собой всё моё нутро: с одной стороны, я рада видеть лицо старого друга, но с другой, более проявленной стороны, я испугана до состояния нервной дрожи… Старый знакомый работает на своего неизменного заказчика, а значит, мне пора бежать…

Как не просто сбежать из собственного дома, но в чужую страну, желательно, расположенную не на родном тебе континенте, и провернуть этот дерзкий срыв при маленьком, но очень весомом условии – в возрасте шестнадцати лет от роду? Честно говоря, в этом деле по-настоящему необходимы лишь два элемента: стремление и удача. Больше ничего. Деньги – результат первых двух комбинаций.

Иногда мне кажется, что совсем не важно, как меня назвали при рождении – важно лишь, что фамилия Роул досталась мне в момент моего зачатия. Быть названной наследницей величия сумасшедшего гения, материальное состояние которого превышает ВВП Андорры – относительное счастье. Особенно с учётом того, что ты не желающий вступать в наследство наследник, при том, что у твоего отца имеется ещё двое детей от первого брака, жаждущих любви, внимания, привилегий, власти и богатства своего родителя, которые тот совсем не стремится им предоставлять даже в малой толике.

В целом, история моей семьи запутанная, но не критически. Отец – выходец из среднестатистической андоррской семьи, первый из четырёх сыновей стандартного учителя математики и заурядного терапевта. Мои дяди бездетны, так что кузенов у меня нет, да и родственные связи по этой линии ограничены настолько, что знакомы мы только по фотографиям и редким отцовским банковским переводам в Андорру: дни рождения братьев, их свадьбы и путешествия – он иногда оплачивает забавы тех, с кем общается не чаще раза в год.

В отличие от своих братьев, мой отец оказался плодовитым не только в своих инновационных решениях и граничащих с сумасшествием идеях, реализацию которых он в полной мере развернул на территории Австралии, так ещё и в отношениях с женщинами он отличился не одной лишь нестандартной избирательностью. Являясь одарённым острым умом человеком, изначально Гидеон Роул был обделён одним весомым фактором, отсутствие которого в его жизни откровенно тормозило продвижение его странных для этого мира идей. В общем, он был так же небогат, как амбициозен. Амбиции в итоге и помогли ему обогатиться всего за какие-то жалкие три месяца. Решение этой задачи, пожалуй, оказалось одним из простейших в его жизни, и носило оно звучное имя: Бернадита Гиббон – единственная дочь немощного старика, чьё состояние составляло сорок пять миллиардов долларов. Безусловно, Бернадита могла казаться лакомым кусочком для всех мужчин – и холостых, и хитрых, – но дело в том, что этот “кусочек”, в действительности, являл собой далеко не лакомство: насколько наследница миллиардов была наделена материальным благосостоянием, настолько же она была обделена внешними данными. Я видела её фотографии и даже одну видеозапись с её участием. Что тут скажешь… Бернадите действительно не было даровано даже намёка хотя бы на один штрих природной красоты: при высоком росте пугающе костлявая, черты лица асимметричные, грудь будто напрочь отсутствующая, нос длинный, голос низкий, смех мужеподобный, причёска испорчена химической завивкой и выцветшими бордовыми красителями… Однако Гидеону Роулу позарез необходимы были деньги, чтобы “изменить этот мир к лучшему”, так что он пересилил себя, соблазнил Бернадиту, с которой познакомился в клубе потенциальных инвесторов, и уже спустя три месяца, без примеси всякой любви, женился на засидевшейся в безбрачии, доверчивой и не наделённой острым умом простушке, к тому же старшей его на два года.

В отличие от Бернадиты, её престарелый отец совсем не торопился делиться своим сердцем и тем более кошельком с ловким незнакомцем. Поэтому, в день свадьбы Гидеона и Бернадиты, сложный старик выдвинул новобрачным условие: всё своё состояние он согласится завещать дочери и зятю только в случае, в котором в их браке родится минимум два ребёнка. В противном случае, после смерти старика всё его состояние обещалось распуститься по мировым благотворительным фондам. Зашедший уже слишком далеко Гидеон Роул – не тот, кого можно остановить какими бы то ни было условиями. Бернадита же всю свою осознанную жизнь грезила о материнстве. Так что совершенно неудивительно, что первенец в новоиспечённой семье появился спустя всего девять месяцев после свадьбы – сын. Второй ребёнок – дочь – родился почти через двенадцать месяцев после первого. Первенец соединил в своей внешности странные черты матери и отца, и в итоге вырос в того самого парня, о котором обычно говорят “притягательная в своей странности мордашка”. Но с дочерью всё вышло сложнее – девочка внешне во многом пошла в мать: ни намёка на женственность; хотя и тонкие, однако не лишённые грубости черты лица; высокая, как брат; поджарая и с грудью, впоследствии так и не дотянувшей до первого размера… Какими бы эти дети ни получились внешне и внутренне, именно они открыли Гидеону кошелёк его свёкра ровно за месяц до того, как старик, в возрасте девяноста двух лет, покинул этот мир. Однако своих “вынужденных” отпрысков, несмотря на все их заслуги, Роул в итоге так и не полюбил… Конечно, сыграл и тот факт, что свою жену он терпел только из-за богатства её отца, а так как рождённые этой женщиной дети многое в своей внешности и характерах впитали от Бернадиты, с ними у него, естественно, тоже не заладилось… Впрочем, Гидеон никогда не был злым человеком. Расчётливым – безусловно, злым – нет. Он не упрекал Бернадиту в том, что их сын не унаследовал масштабов гениального мышления отца, а их дочь получилась в профиль похожей на мальчишку даже больше, чем её брат. Он просто стал миллиардером, смирившись с таким положением в безразличной ему собственной семье, год за годом приумножал богатство свёкра, проявлял свою гениальность во всевозможных открывшихся ему сферах и направлениях – особенно в архитектуре и продвинутых технологиях, – пять лет подряд назывался человеком года в планетарном масштабе… Что дальше? Внезапная смерть Бернадиты: обвиняя мужа в нелюбви, несчастная уехала на Кубу развлекаться сразу с несколькими местными любовниками, где погибла от несчастного случая то ли во время дневной прогулки на чужом катамаране, то ли во время ночной вечеринки на собственной яхте… Гидеон не был злым, так что он не досадовал на Бернадиту за её развлечения – ему даже было жаль её, – однако с её безвозвратным уходом из его жизни он почувствовал себя освобождённым и даже готовым к настоящему счастью. Семилетнего сына и шестилетнюю дочь он сразу сдал в школу-пансион, а сам спешно отправился на поиски настоящей любви. В итоге, спустя четыре года и двух кандидаток, Гидеон Роул по уши влюбился в необделённую красотой девушку по имени Мирая Фримен. Ему тридцать семь лет, ей лишь двадцать два года, он сказочно богат, она же бедная сирота и к тому же не подозревающая о том, что её избранник является знаменитым на весь мир миллиардером.

Гидеон покорил сердце своей новой, на сей раз настоящей избранницы, за всё те же три месяца. В четвёртый месяц Мирая узнала о своей незапланированной беременности и заодно об истинном материальном положении своего бойфренда, на пятый месяц этих головокружительных отношений – свадьба в Париже и миллион статей на тему того, что Гидеон Фримен делает женщин своими жёнами “сразу или никогда”. Ещё через семь месяцев, в Сиднее, на свет появляюсь я: Рея Роул – любимая дочь Гидеона Роула, рождённая от его любимой женщины. И пока дети от первого брака всё ещё забыты в пансионе, я обожаема обоими родителями… Но ровно до пяти лет. Когда мне исполняется пять, моя мать в возрасте двадцати семи лет погибает в ужасной аварии. Отец страшно страдает. Продолжает любить меня, ведь я напоминаю ему о его настоящей любви, но в это же время начинает возлагать на меня все имеющиеся в его запасах надежды и ожидания. Для начала запихивает меня в пансионат – не в тот, из которого уже успели выпуститься мои брат с сестрой, с которыми я даже не общалась, а в ещё более “продвинутый”. Здесь на меня надевают белоснежную форму, просвещают одновременно в ста разных направлениях, я волей-неволей постепенно становлюсь разносторонней личностью, к шестнадцати годам охреневшей от своего положения заточённой птицы, уставшей от длинных гольфов, а также перечитывания томов Спинозы и Юнга, и знающей толику о реальной жизни только по двум летним месяцам в году – короткие австралийские или же европейские каникулы в обществе высших натур.

Что дальше?..

Останавливаюсь в росте – метр шестьдесят пять – мордашка симпатичная, грудь около второго размера, желание вырваться из-под лозунга “НАСЛЕДНИК ВСЕЯ И ВСЕГО” – безмерное. Благодаря недюжинной мотивации, заканчиваю старшую школу досрочно и сразу же сообщаю отцу о том, что вместо того, чтобы моментально поступать в Кембриджский университет на заранее-заботливо избранный им факультет, хочу два года взять на то, чтобы “познать себя и разобраться в собственных желаниях”… Отец, конечно, впечатлён и, естественно, против: никаких простоев – он жаждет начать передавать мне своё дело как можно скорее! Я впервые вслух сообщаю о том, что не хочу быть его наследницей, и для усиления своей позиции припоминаю о существовании ещё двух его детей, которые уже достаточно взрослые и к тому же открыто заявляют о своём интересе к его делам и деньгам. Отец непоколебим: я и только я наследница всего, что у него есть, другим же его детям достанется лишь по одному миллиону долларов и лишь дважды – в дни их свадеб и бонусом после его ухода в мир иной. Я продолжаю упорно воротить нос от избранной для меня роли и не отступаюсь от попыток объяснить единственному родителю, чего на самом деле от своей жизни хочу именно я – путешествовать по миру, плавать с дельфинами, спасать черепах… Отец не согласен со мной примерно во всём и, более того, считает, что я очень наивна и чуть глуповата в силу своего возраста. В конце концов мы крупно ссоримся, но всё же отправляемся в Италию на каникулы. В первый же вечер после прилёта идём в его любимый ресторан, перед походом в который я кладу в свой рюкзак заранее приобретённый парик и заодно двадцать пять тысяч долларов – мои карманные деньги на это лето. В ресторане отец заказывает мидии в соусе том ям, а я томлёного осьминога и самовоспламеняющийся десерт – из расчёта на долгую подачу блюд. Сразу после оформления заказа ухожу в дамскую комнату, где на зеркале оставляю отцу послание при помощи быстро найденного на дне рюкзака маркера: “Меня не украли. Я ухожу”, – вылезаю через окно, попадаю на территорию соседнего ресторана, где под барной стойкой надеваю на свою безбашенную головушку непримечательный парик цвета соломы, после чего ещё одна дамская комната, ещё один прыжок в окно, за которым, наконец, следует удачно выловленное такси, которое, за дополнительную плату, со скоростью света довозит меня до автовокзала, где я приобретаю билет на ближайший автобус дальнего следования: Рим-Мадрид. Из Мадрида на поезде до Порту будто рукой подать, особенно когда половину пути спишь, а вторую половину пути питаешься недурными сэндвичами. В новом городе за наличные приобретаю новый мобильный телефон и сим-карту без привязки к паспорту, подключаю интернет, при помощи которого шесть часов ищу жильё и наконец нахожу не самое дешёвое, но как будто бы самое подходящее мне своей непримечательностью. И вот я уже снимаю скромную однокомнатную квартирку в старой части города Порту у подслеповатой старушки, которая не обращает внимания на мой возраст, потому как свои паспортные данные в договор аренды уверенно-искажённо вношу я собственной рукой. Закупившись продуктами в близстоящей фермерской лавке, двое суток не показываюсь на улице – пытаюсь отдышаться и по ускоренному курсу научиться засыпать и просыпаться без колотящегося сердца. В итоге решаюсь окончательно сменить причёску, потому что ходить в парике мне совсем не нравится. Всего за несколько часов в странном и одновременно атмосферном салоне превращаю свои густые чёрные волосы длиной до локтей в дреды с синеватым отливом, о которых всегда мечтала, с этого же дня начинаю активно пользоваться чёрным карандашом для глаз – чтобы выглядеть старше своего реального возраста, что сложно при моём относительно невысоком росте, некрупном телосложении и подростковом личике.

Проходят недели и даже месяцы, я начинаю успокаиваться… Что тут скажешь, океан благоволит душевному спокойствию. Знакомлюсь с интересными ребятами, впервые в жизни умудряюсь заработать, случайно играя на ручных барабанах в компании своих новых знакомых – уличные музыканты, – даже задумываюсь о том, чтобы попробовать подработать в пляжном баре – в конце концов, мои карманные деньги не бесконечны, так что лучше позаботиться о материальном положении заранее… В общем, всё хотя и страшно до дрожи, однако неоспоримо прекрасно. Ведь я сбежала! Успешно! И два месяца обо мне известно только то, что я пропала без вести: портреты с новостью о розыске и вознаграждении размером в пятьсот тысяч долларов дошли и до Португалии, но теперь-то я выгляжу совсем иначе, и зовут меня вовсе не Рея Роул… Всё – совсем всё! – указывало на то, что у меня получилось невозможное. И вот я повторно смотрю в дверной глазок и убеждаюсь в том, что мне не привиделась реальность: Проктор Рокбриджер стоит на пороге моего тихого убежища.

Третий раз я смотреть не стала. Мой рюкзак всё это время был собран – доказательство трезвости моего инстинкта самосохранения, доказательство моей уязвимости перед мощью внешних обстоятельств… Вот она, правда: за всё время сказочной для меня идиллии я не расслабилась на сто процентов ни разу. А значит, церберам моего отца меня не взять.

Выхватив рюкзак из-под стола – деньги и документы, и больше ничего, – я резко открываю окно и, не став дожидаться выбивания двери, поспешно перелезаю через подоконник, становлюсь двумя ногами на старую железную лестницу и начинаю спускаться по ней со скоростью ужаленной белки. Именно скорость меня и подводит. Правая нога неуклюже соскальзывает, центр тяжести резко смещается, ржавая лестница не выдерживает нагрузки и со скрежетом накреняется… Я не поняла, как полетела вниз. Не думаю, что сильно ушиблась бы – всего-то второй этаж, четверть пути я уже проскочила, – однако удар о брусчатку получился бы серьёзный… Но не получился. Меня подхватили. Я успела только ахнуть, и уже в следующую секунду, подняв глаза на своего спасителя, обмякнуть от ужаса: знакомый своей идеальностью чёрный костюм, густая каштановая борода, каштановые волосы небрежно уложены назад, обычно грозные карие глаза по-дружески ухмыляются, сильные ручищи ставят меня на брусчатку и одновременно до боли впиваются в моё правое плечо…

– Повезло, что я знаю твои повадки, да, белка? – голос приветствует меня нотками дружеской улыбки…

За мной послали лучших из худших головорезов моего отца, своеобразную элиту его безжалостной гвардии теневых якобы телохранителей, но, как я подозреваю, тело-хоронителей: Проктор Рокбриджер и… Багтасар Райхенвальд.

Отец обожает тонированные чёрные ауди. Кроссоверы – его страсть. Охрана же вся посажена на спортивные модели. Сколько раз я ездила в этих спортивных ауди, пристёгнутой наручниками к потолочным поручням? Раз… Два… Три… Четвёртый, забавный случай два года назад с переломом носа одного из телохранителей… Получается, это пятый.

– У тебя какая-то страсть через окна лазить, а? – ухмыляется сидящий за рулём слева от меня Багтасар – Проктор любезно занял заднее сиденье, уступив мне переднее пассажирское. – То ты в пансионатах через окна нет-нет да сиганёшь, то в ресторанах чокнутой пташкой выпорхнешь, теперь вот из всяких блошатников…

– Вполне приличная квартира… – бубню себе под нос я, но, кажется, так тихо, что этого даже не замечают.

– Интересно, в каком возрасте от выходов через окна отучаются?

На сей раз я отзываюсь с уверенным напором:

– Когда становятся официальными преемниками своих родителей и разбирают полёты тех, кто прежде работал на их отцов. Вы ведь оба понимаете, что рано или поздно будете работать на меня?

– Ну ты же не уволишь своих старых друзей и зарплату сразу же повысишь всем достойным образом, да, бельчонок?

Багтасар привычно пытается свести разговор в грубоватый юмор – его проработанная тактика в общении со мной, но я не поддаюсь на провокацию:

– Вам и так платят больше, чем это прилично.

– К слову о приличиях, – на заднем сиденье подаёт голос Проктор: – Выходить из дома положено через дверь, а не через любое открытое отверстие. И кстати, все уже наслышаны о том, что преемницей своего отца ты быть не жаждешь.

– Так и быть, пару дней побуду, чтобы вас попереувольнять… – в этот момент всё-таки встречаюсь взглядом с Багтасаром и сразу же несдержанно, машинально отвечаю ухмылкой на его кривую улыбочку, брошенную в мой адрес.

С этим хмурым громилой я случайно подружилась в возрасте четырёх лет: на частной плантации едва не грохнулась с яблони, на которую забралась, чтобы полюбоваться то ли рассветом, то ли закатом, а он вовремя подхватил меня в полёте. С тех пор я для него белка, а он для меня хмурый дядька, который не способен улыбаться никому – ни моему отцу, ни моей тогда ещё бывшей живой матери, ни обслуживающему персоналу, ни даже собственной жене, – только мне и только в те моменты, в которые я накосячу по-крупному, то есть, по-достойному – достойному его улыбки. А так как я косячу немало, этот угрюмый гигант таки ухмыляется по нескольку раз в год.

Багтасар не то что не душка, а тот ещё суровый кремень в законченной стадии. Для лучшего понимания его сути достаточно проговорить вслух его звучную неофициальную кличку: Череполом. Если честно, знать не желаю, что именно стоит за таким погонялом, но всё же мне “по верхам” известно, что оно не лирическое – буквальное. Он не просто бывший военный – был самым молодым из своих современников командиром десятитысячной дивизии, воевал в горячих точках Среднего Востока, значит, убивал людей, в последнем замесе спас целый город населением в пятьдесят тысяч человек, пожертвовав рекордно малым количеством военных, за что удостоился очередного звания, однако в возрасте тридцати трёх лет получил серьёзное ранение, после чего выбыл из военных потасовок. С тех пор значится главным телохранителем моего отца: трижды спас его жизнь от покушений, а это на целых два раза больше счёта тех героев, которые не пережили свои первые и единственные разы. В свои сорок четыре года Райхенвальд выглядит так, будто собирается жить вечно: мускулатура, как у быка, рост под два метра, угрюмость лица скрашивают густые каштановые волосы на голове и в бороде – нет ни единого седого волоса. Для сравнения, моему отцу сейчас пятьдесят пять, так вот седеть он начал как раз в возрасте Багтасара.

Казалось бы, Череполом – не лучшее имя для семьянина, однако Багтасар каким-то образом умудрился обзавестись подобием семьи: пять лет назад женился на женщине, младшей его на десять лет, теперь вот отец четырёхлетней девчонки. Если честно, не представляю его в роли отца, да и похоже, что он сам себя в этом амплуа не представляет, потому как свою семью он видит разве что по праздникам.

С характеристикой Проктора Рокбриджера всё проще. Такой же высокий да мускулистый, как Багтасар, темноглазый и черноволосый со стрижкой под полубокс, не такой хмурый, как его напарник, я бы даже сказала, что более мягкий, что ли – в дуэте “плохой коп – добрый коп” он точно второй, – младше Багтасара на два с лишним года, по семейному статусу “одинокий волк”. Знаю, что в его жизни присутствовали как минимум три женщины: с двумя первыми он пробыл в отношениях по семь лет или около того, на третьей, с которой продержался целых девять лет, собирался жениться, но помолвка расторглась по причине женской пьяной измены. То есть, по жизни склонен к серьёзным отношениям, к которым Багтасар едва дотащил себя к своим сорока годам. Однако наш одинокий волк Проктор к своим сорока двум годам каким-то образом умудрился остаться одиночкой, не став никаким призрачным отцом какой-нибудь четырёхлетки, которую с непониманием статуса своего родительства разглядывает только по видеозвонкам и-то лишь из необходимости созваниваться с фантомной женой раз в неделю – камень в огород Багтасара.

Мы едем в направлении нового аэропорта Порту, открытого в 2082-м году: точно знаю год открытия, потому что именно в тот год мне были “те самые” четыре года – утром с родителями присутствовала на открытии аэропорта, главным спонсором строительства которого являлся мой отец, а вечером – всё-таки это был закат, – я уже падала в лапищи Багтасара с надкушенным яблоком в ладошке. До аэропорта ещё далеко – не меньше пятнадцати миль, – мы уже на границе города… Пока стоим на красном свете светофора, я размышляю о том, как моя судьба может сложиться дальше, и уже намечаю новый план побега – после первой и к тому же относительно успешной попытки, подозреваю, я подсяду на это дело и остановиться мне будет ой как сложно, если не невозможно, – а Проктор вдруг замечает здание популярного фастфуда.

– Мы никуда не опаздываем, – подаёт с заднего сиденья голос Волкодав (вот и припомнила его кличку). – Как насчёт перекуса?

Я бросаю взгляд в окно и тоже замечаю здание забегаловки. Пусть и фастфуд, всё равно вкусный как незнамо что… Через чуть приоткрытое заднее окно до моего обоняния вдруг долетает знакомый аромат, витающий только вокруг сети этого бренда фастфуда: желудок непроизвольно откликается громким урчанием – вот ведь! Не успела позавтракать бутербродами. Ничего, кроме тостов с чаем и бутербродов, я так и не научилась готовить, так что всегда завтракала почти всухомятку, а прочие приёмы пищи переносила в кафетерии: выпечка в Португалии преступно вкусная, меня от набора лишних кило в этой стране спасали только мой подростковый метаболизм и, может, чуть-чуть генетика.

То ли Багтасар тоже оказался голодным, то ли неспроста он ухмыльнулся в тон урчанию моего живота, однако в сторону забегаловки водитель свернул решительно.

С парковкой на редкость повезло: свободные места прямо напротив панорамной витрины заведения.

Стоит нам припарковаться, как, не дожидаясь лишних поводов для старта, самый голодный из нас хлопает задней дверцей и уверенным шагом направляется в сторону рассадника привлекательных ароматов.

– Вы ведь закостенелые спортсмены, – хмыкаю я, не глядя на совсем не торопящегося за своим напарником Багтасара.

– Отработаем в спортзале, когда доставим тебя “на базу”, – вояка до мозга костей. – Тебе что взять?

Я не отвечаю. Естественно! И тогда вояка с волшебством джина превращается в недоделанного оракула:

– Кажется, я припоминаю, что ты любишь: двойной чизбургер с колой, минимум льда и побольше горчицы. – В ответ я только вздыхаю, и мои плечи капитулирующе опускаются. – Не благодари за мой телепатический навык. И не дуйся так. Это наша работа. Если бы мы не поймали тебя, твой отец вздёрнул бы нас. Тогда бы ты была посчастливее сейчас, м?

– Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь, – откидываю голову назад и закатываю глаза так, как положено человеку моего возраста.

– Хорошо, а то я чуть не подумал, что ты уже успела вычеркнуть меня из друзей.

– Сложно дружить с тем, кто работает в команде лишающего тебя свободы тирана.

– Тебе шестнадцать. Будет восемнадцать, тогда и поговорим.

– И что тогда? Уволишься, но не пойдёшь ловить меня? – заинтригованно приподнимаю одну бровь я и наконец смотрю на собеседника.

– А почему бы и нет? Я уже заработал достаточно: на две безбедные жизни хватит.

– Пенсия не про тебя.

– Буду разносить газеты.

Я всё-таки не выдерживаю и плююсь смешком:

– Может, станешь перебежчиком и начнёшь укрывать меня от моего отца?

– У тебя денег не хватит, чтобы оплатить такую услугу.

Он уходит, громко хлопнув автоматически заблокировавшейся дверью… Да уж, скорее этот непробиваемый амбал вернёт из небытия профессию разносчика газет, чем станет перебежчиком. Немного жаль… Такого бы себе в охрану, и можно было бы спокойно жить прямо под носом противника – никто бы даже не заметил, а если бы и заметил, так ничего бы и сделать не смог, ибо целостность своего черепа у людей неизменно превыше целостности желания поиметь кого бы то ни было.

Бардачок оказался предсказуемо пустым, как и мои карманы… Можно было бы вытащить из дредов декоративные кольца, попытаться погнуть их, каким-то образом выпрямить, попробовать вставить вместо ключа, чтобы наручники посмеялись хотя бы с этой жалкой попытки… Я думала об этом, когда увидела впереди, чуть правее своей комфортабельной клетки, высокого и очень худого чернокожего парня, странно ведущего себя посреди парковки: он махал руками и раскачивался, будто находясь под кайфом… Да, я сразу же подумала на наркотическое одурение, но стоило “наркоману” резко повернуться в моём направлении, как я увидела его глаза и поняла, что здесь что-то посерьёзнее… Может, какая-то болезнь сделала радужки его глаз “мёртвыми”, словно… Словно у дохлой рыбы. Я не успела размотать клубок этой мысли, как вдруг парень бросился за девушкой, с экстремальной скоростью проехавшей мимо него на электронном самокате… В моём сознании увиденное всё ещё не имело никакого логического объяснения, но это уже было неважно, потому что в следующий момент в боковое окно что-то врезалось. От испуга подпрыгнув на месте и развернувшись всем телом, я увидела красивую блондинку: она истерически стучала обеими ладонями в моё окно.

– Откройте! Пожалуйста! Умоляю! Откройте же!..

Явно пребывающая в состоянии паники незнакомка надрывно рыдала… Я сразу поняла, что она пытается от кого-то сбежать, но кто её так напугал – не смогла даже предположить…

Я поспешила открыть перед ней дверь, чтобы помочь сама не зная чем и зачем, но я оказалась железобетонно заблокированной, так что дверь не поддалась на мои уговоры. Именно это меня и спасло.

В момент, в который я уже хотела начать говорить с паникующей девушкой, на неё кто-то напал сзади… Алая жидкость из её артерии бордовым потоком брызнула на окно… Заваливаясь на бок и продолжая жутко кричать, девушка растерла ладонью по стеклу собственную кровь… На неё напало не животное – человек! Это был белокожий мужчина средних лет в голубой офисной рубашке – он вгрызся в шею истерически вопящей девушки!

…Звон в ушах… Откуда он взялся?.. Этот человек… Звон…

…Шок…

Люди с криками бегут по парковке и забегают в забегаловку, в которой стоят Багтасар и Проктор… Вот же они – по ту сторону стекла, всего в десяти метрах от меня!..

Я вижу, как вперемешку с испуганной толпой в здание забегают ненормальные люди, нападающие на нормальных людей и вгрызающиеся в их тела, словно в мягкий хлеб… Проктор и Багтасар всё ещё не обращают внимание на панику возле входа…

Я худенькая… То есть, мне было легко перепрыгнуть с пассажирского сиденья на место водителя… Но ноги коротковаты… Рука едва не отрывается… Похер!.. Включить зажигание… Не успеваю… Давка в кафетерии уже началась! Безумный мужчина уже рядом с Багтасаром, который этого напрочь не замечает, отвлёкшись в другую сторону… Да его же сейчас загрызут, а он даже не заметит этого!

Педаль газа в пол до упора!..

Машина с душераздирающим визгом шин срывается с места и, прежде чем я успеваю испугаться, въезжает прямо в витрину, безжалостно расшибая её на миллион звонких осколков… В последний момент я успеваю вывернуть руль таким образом, чтобы проехать не по своим парням – всего в сантиметре от них… Безумный мужчина, бывший в одном рывке от Багтасара, оказывается на капоте, который с жутким грохотом пробивает своей головой, но… Но должный быть смертоносным удар будто лишь злит его и даже усиливает – боль не привела в сознание безумца, а словно подпитала мощность его агрессии! Однако он не может отпрянуть от капота – я прибила его тело бампером к барной стойке!

Из оцепенения меня выводит внезапно открывшаяся дверь слева: Багтасар! Я едва успеваю перепрыгнуть на пассажирское место – Райхенвальд в одну секунду чуть не раздавливает меня своей массой!.. Проктор хлопает задней дверцей…

– Что это?! Что это?! Что?! – не понимая, во всё горло кричу я, наблюдая за тем, как в разбитом кафетерии свихнувшиеся люди пожирают паникующих людей, будто перепутав значения блюд в меню…

Багтасар врезается в меня не менее шокированным взглядом:

– Ты спасла меня…

– Нужно вытащить его! – внезапно выпаливает позади меня Проктор.

– Кого?! – не понимаю я, думая, что речь идёт о ком-то оставленном в кафетерии, из которого мы поспешно выезжаем задом наперёд…

– Пэра Гриммарка! – неожиданно произносит отдалённо знакомое мне имя Проктор. – Твой отец приказал доставить к нему грёбаного архитектора вместе с тобой.

Пэр Гриммарк – главный архитектор Дворца Вамп. Но… Дворец давно достроен. Зачем же тогда моему отцу вдруг понадобился Гриммарк?..

В новой части города Порту просторнее, нежели в старом городе: широкие улицы, большие площади, продуманная архитектура и инфраструктура. То есть, разогнаться здесь не проблема – проблема после оплатить штрафы за нарушение всех возможных и невозможных правил безопасного дорожного движения. Багтасар отличный водитель, однако, честно говоря, смотря на его габариты, я всегда считала его немного неповоротливым. Но не сегодня. Сегодня он управляет автомобилем так, словно родился с рулём в руках.

Обстановка в городе контрастная: на одних улицах паника цветёт буйным цветом, на других до людей ещё не дошла информация о том, что сегодня всеобщий комфортный мир рухнул раз и навсегда… Если честно, даже до меня пока ещё не до конца дошло осознание масштабов происходящего ужаса, его бесповоротность и наша беззащитность перед этой мощью.

Багтасар настолько резко тормозит на просторной и совершенно пустующей улице новой части города, что я едва не врезаюсь лбом в приборную панель – спас своевременно сработавший ремень безопасности. Бросив взгляд в боковое окно, забрызганное кровью незнакомки с парковки, я вижу элитный таунхаус – мы остановились прямо на обочине, впритык к его крайней правой части.

– Какая у Гриммарков квартира? – нервно интересуется сидящий позади меня Проктор.

– Двадцатая… Крайняя, – Багтасар тычет пальцем мимо меня. – Оба этажа принадлежат Гриммаркам, значит, можем заходить с парадной… – в этот момент громила встречается со мной взглядом и осекается. Неожиданно достав из нагрудного кармана своего идеального пиджака небольшой серебристый ключик, он ещё более неожиданно расстёгивает мои наручники: – Ты ведь не сбежишь?

– Издеваешься?..

– Отлично. Оставайся в машине, на подстраховке…

Он не успел договорить – стоило задней двери хлопнуть, как я последовала примеру Проктора и поспешила покинуть авто:

– Ни за что! Я с вами…

Не сомневаюсь: Багтасар сразу же пожалел о том, что отпустил меня. Однако поделать с этим уже ничего нельзя – я не собираюсь торчать в машине, пока две из двух моих гарантий на толковую защиту разгуливают где ни попадя…

Остановившись напротив входа в дом, Проктор достаёт своё табельное оружие, и я слышу, как идущий позади меня Багтасар щёлкает затвором своего пистолета. Я не сразу замечаю причину их резкой реакции: входная дверь едва заметно приоткрыта, что, несомненно, не может не вызывать подозрений…

– Вернись-ка в машину, – за моей спиной, почти на самое ухо, сквозь зубы рычит Багтасар.

По моему телу разбегаются непроизвольные мурашки, но я не воспринимаю их за внушительный повод для подчинения:

– Я с вами, – сквозь зубы цежу в ответ я и уже спустя минуту откровенно сожалею о своей упёртости.

Стоит Проктору широко распахнуть дверь, как мы сразу понимаем, что зараза добралась до этого места: брызги крови на одной стене и на паркете коридора…

Долго искать источник хаоса не пришлось: коридор оказался коротким, переходящим в уютную гостиную. Здесь мы их и нашли… Гриммарки, муж с женой: он лежит на ней, под ними – огромная бордовая лужа из общей крови, пропитавшая мягкий кремовый ковёр. Я не сдерживаюсь и закрываю нос ладонью, чтобы не чувствовать гнетущий запах крови, душащий своей тяжестью. Багтасар опускает своё оружие, а Проктор подходит к трупам впритык и, присев на корточки, немного проясняет жуткую картину:

– Похоже, он перегрыз её аорту, а она, в попытке защититься, в последний момент воткнула в его сердце кухонный нож…

Зрелище ужасающее. Никогда прежде я не видела трупов, а этих… Этих людей я знала: Пэр и Ашли Гриммарк были интересными людьми, жаль только, что ввиду своего возраста я не понимала их гениальности…

Мой взгляд вдруг цепляется за фотографию, стоящую на консольном столике. На ней запечатлена счастливая семья: белокожий шатен Пэр, смуглокожая брюнетка Ашли и такая же смуглокожая, черноволосая и пухленькая девочка… Точно! У них была дочь.

– Пора уходить, – чеканит Багтасар. – Проктор, пошли…

– Подождите, – я подхожу к столику, беру фоторамку и быстро вынимаю из неё фото, будто его сохранность может оказаться важной. – У них есть ребёнок.

– Точно, – хмыкает Проктор. – У Пэра была дочь…

– Плевать, – отрезает Багтасар. – Уходим. Быстро.

– Нет, нужно проверить.

Плохой коп – добрый коп – я правильно определила их ролевые модели. И всё же, для меня эта ситуация кажется до крайности странной: Багтасар отец, а не Проктор, и всё же именно Багтасар решает уходить, в то время как Проктор выбирает проверить.

Проктор быстрым шагом направляется на второй этаж, я сразу же следую за ним, и в результате Багтасар не остаётся в стороне. Мы сразу находим детскую комнату – просторная, выполненная в розовых тонах, она кажется пустой. Проктор падает на колени в попытке проверить пространство под кроватью, я же наугад открываю деревянный платяной шкаф белого цвета и – бинго! – сразу же нахожу искомое. И даже не одно… Две девочки вместо одной – обе пухленькие и на первый взгляд одного возраста, но на этом схожести заканчиваются: дочь Пэра и Ашли смугленькая, с большими чёрными глазами и с двумя густыми, длинными чёрными косами; вторая же девочка заметно плотнее, кожа бледная, узковатый разрез глаз выдаёт метиску с азиатскими корнями, чёрные волосы подстрижены под каре…

– Они здесь, – сообщаю своим охранникам я.

– Они? – позади меня возникает Багтасар.

– Не бойтесь… – начинаю я, но меня сразу же перебивает дочь Пэра и Ашли.

– Мама испуганно сказала сидеть нам в шкафу, а потом на первом этаже начали раздаваться страшные звуки, как будто в дом ворвался большой зверь…

– Монстр, – уверенно встряла вторая девочка.

– С мамой и папой всё в порядке? – голос дочери Пэра дрожит, она почти плачет. – Я знаю вас, – она внезапно выбрала своей мишенью не меня или Проктора, а Багтасара. – Папа работал с тем человеком, на которого работаете вы…

Я вступаю в эту жуткую игру:

– Этот человек, на которого работал, то есть… Работает твой отец и Багтасар, он мой отец, и он послал нас за вами, девочки, чтобы доставить вас в безопасное место.

– Но мама сказала нам не вылезать из шкафа…

– Как вас зовут? И сколько вам лет?

Заговорила вторая девочка, в голосе которой звучит больше уверенности:

– Я Отталия, – переведя указательный палец со своей груди, в следующую секунду девчонка указала пальцем на дочь Пэра. – А её зовут Тофа. Наши папы – родные братья, так что мы кузины. Я старшая, мне уже один месяц как шесть лет. А Тофе исполнится шесть только через три месяца. Мои родители улетели в путешествие в Китай, чтобы навестить маминых родителей, и я осталась здесь на одну недельку. Папа с мамой должны будут приехать за мной через пять дней.

Очевидно, её родители не приедут…

Только я решила, что мы более-менее нашли опору, от которой можно отталкиваться в дальнейшее движение, как в коридоре на втором этаже – совсем близко! – резко начинают раздаваться пугающие звуки: будто кто-то громко чавкает и одновременно шипит через больное горло.

Я успела только резко захлопнуть шкаф перед испуганно округлившимися глазами детей, и в следующую секунду окончательно пожалела о том, что не послушалась Багтасара и не осталась в машине; не послушалась Багтасара и пошла на второй этаж вслед за Проктором: смысл спасать кого-то, если не можешь спасти самого себя?! Сдохнуть на глазах тех, кого порывался спасти – тот ещё героизм!

В комнату ворвалась Ашли, мать Тофы. Вернее, то, что от неё осталось: аорта перегрызена, голова неестественно кренится влево, глаза затуманены серой пеленой, изо рта вытекает поток крови… Она двигается, как поломанная кукла, до момента, пока не определяется с целью – с этого момента её движения стремительны и смертоносно решительны.

Она бросилась на меня. Я отскочила назад, но сразу же врезалась спиной в стену. Если бы Багтасар не оттащил её от меня голыми руками, меня бы не стало именно в этот момент. Но Багтасар смог. И… Подставившись под удар ради меня, моментально получил отдачу… Безумная бросилась на него… Проктор начал стрелять в опасной близости к Багтасару… Существо кинулось на стреляющего – пули будто не наносили ей вреда! быть может, стоило стрелять в голову?! – и прежде чем Багтасар успел произвести первый выстрел, Оно врезалось в Проктора всей своей массой. Проктор стоял спиной к открытому окну… Он вывалился в него прежде чем я успела осознать эту опасность… ПРОКТОР ВЫВАЛИЛСЯ В ОКНО!!!

Багтасар начал стрелять в оставшегося стоящим у окна монстра, но тому было плевать на пули… Оно набросилось на Багтасара с нечеловеческой силой – человеческой не хватило бы, чтобы повалить эту могучую гору мышц на пол. Завалившись на спину, Багтасар начал удерживать монстра голыми руками, но против него выступала ненормальная сила… Зубы чудовища клацали в сантиметре от шеи Райхенвальда – ещё пара секунд, ещё пара сантиметров, и Багтасара или загрызут до смерти, или обратят в безумие, и тогда… Конец.

Я вовремя увидела валяющийся на полу пистолет – Проктор выронил, когда вылетал в окно… Я схватил его и вместо того, чтобы стрелять в туловище… Выстрелила в голову Ашли… Нет, не Ашли… Монстра… В голову Монстра… Это сработало… Точно сработало, потому что её мозги, куски черепа и кровь – очень много брызг крови! целый фейерверк! – оставили мгновенный рисунок на стене с цветочным принтом…

Багтасар сбросил с себя обездвиженное и наполовину лишённое головы тело и, резко поднявшись, впился в меня ошарашенным взглядом:

– Ты спасла меня. Во второй раз.

– Я… Я… Она… Я её… Того?.. – я так и не смогла выдавить из себя фразу “я убила её”.

В ответ Багтасар лишь уверенно кивнул головой, и я вдруг отчего-то обратила внимание на состояние его растрепавшихся каштановых волос…

– Проктор! – я резко, не выпуская из рук пистолет, бросаюсь к окну.

Перегнувшись через край окна, вижу Проктора: он упал ровно на крышу нашего ауди и сейчас явно в помятом состоянии слезает на тротуар…

– Жив! – ахаю я. – Он жив! И самостоятельно двигается, значит, серьёзно не ранен!

– Автомобиль вдребезги, – сквозь зубы цедит Багтасар, пока я наблюдаю за тем, как Проктор сгибается и разгибается, явно проверяя на целостность свои кости. Они целы! Его кости! Значит, всё не так плохо… Подумаешь, автомобиль… А как мы теперь доберёмся до аэропорта?!

Обернувшись через плечо, я вижу Багтасара подходящим к шкафу. В этот момент я вовремя сориентировалась, иначе… Таких психологических травм не пожелаешь даже злейшему врагу. Стоит Багтасару распахнуть шкаф, как я сразу же отталкиваю громилу в сторону и, схватив с вешалок пару шёлковых детских платьиц, обматываю ими головы обеих громко рыдающих девочек. Кивнув на ту, что определённо весит побольше – на Отталию, – я как бы даю добро забрать её. Багтасар хватает её без проблем, будто её внушительный вес для него представляется каким-то пухом. Я подхватываю Тофу и сразу же сгибаюсь… Я, блин, худая, как та тростинка – куда ветер подует, туда и зашатаюсь, – а Тофа не из мелкогабаритных… И всё же я смогла. Да, всё в порядке. Я взяла её на руки и потащила вслед за Багтасаром и Отталией. Мы бежали… И, кажется, я только благодаря какому-то чуду не споткнулась на лестнице и не полетела вниз вместе с этим ребёнком… Не знаю, на каком адреналине я в итоге смогла вытянуть эту девочку на себе, но стоило мне только ступить с крыльца на газон, как мои ноги подогнулись и я всё-таки выпустила из рук сотрясающуюся от горького плача девочку. Багтасар опустил рядом с ней и свою ношу… Платья с голов детей спали, открыв их покрасневшие от слёз глаза, и в этот момент рядом с нами материализовался Проктор.

– Мы без машины… На этой улице ни одной припаркованной.

– Эй, – Багтасар вдруг приседает на корточки напротив Тофы, при этом даже не подумав спрятать угрожающего вида пистолет. – У твоих родителей имеется автомобиль?

Тофа указывает своей пухлой ручкой в сторону небольшой пристройки, стоящей впритык к дому, и сидящая рядом с ней на газоне Отталия вдруг во всю мощь своего детского горла начинает реветь. Если бы эта девчонка так не орала, быть может, я бы никогда и не задумалась о том, а не прав ли был Багтасар в своём нежелании подниматься на второй этаж этого треклятого дома…

Автомобилем Гриммарка оказался мини-купер. Не знаю, чем можно объяснить наличие такой тачки у не страдающего финансовыми трудностями гения. Ничем! И, главное, даже неизвестно, что хуже: та теснота, в которой мы оказались, или та мизерная “максимальная” скорость, которую мы способны выдавить из этой консервной банки! Тяжелее всего, конечно, приходится Багтасару и Проктору: они вообще едва влезли в это смешное пространство со своими несмешными габаритами – головы подпирают потолки, в результате чего безжалостно гнутся шеи! Багтасар управляет автомобилем на каком-то собственном автомате… За моей спиной стоит назойливый рёв двух детей, вынужденных вытирать своими соплями окно, к которому прижаты, потому что Проктор занимает своим телом едва ли не всё доступное сзади пространство… Честное слово, нас в таком положении может спокойно сбить пролетающий мимо жук, и мы без лишних вопросов превратимся в одну сплющенную лепёшку на бампере жучьего корпуса!..

Стараясь не рычать от доводящего до мигрени детского вопля, смешанного с нецензурной бранью Проктора и нечленоразборчивыми ругательствами (кажется, на немецком языке) от Багтасара, я через свой мобильный телефон выхожу в интернет и сразу же нахожу интересующие меня новости. Читаю громко, чтобы досталось всем:

– Сталь! Этот трэш назван Сталью! Слышите?! Заражённых обозначают Блуждающими! Заражение передаётся не через кровь, – я кошусь взглядом на Багтасара, щедро покрытого свежими пятнами крови матери Тофы. – Вроде как… Эта информация пока ещё не проверена… Но укусы точно заразны…

– Сталь накрыла только Португалию? – на заднем сиденье рычит откровенно помятый Проктор.

– Нет… Похоже, что нет… – с неприкрытым ужасом в голосе отзываюсь я. – Похожие новости из Испании, Франции, Германии… Вот заголовок свежей статьи: “Вспышка Стали накрыла собой всю Европу – помешательство массовое”…

– Шлагбаум! – предупреждает Проктор… Мы уже почти въехали на территорию аэропорта…

Багтасар проигнорировал и предупреждение Волкодава, и шлагбаум. Положа руку на сердце – не самое страшное правонарушение, совершённое нами за последний час жизни. Едва ли кто-то заметит, а если и заметит, что ж, богатство моего отца решало и более сложные задачи, нежели прикрытие трёх горящих задниц. То есть, пяти… Дети, наконец, заткнулись, поэтому и забыла посчитать их попки.

Очевидно, спешный вылет из Европы сейчас настолько актуален, что актуальность эту можно даже окрестить последним писком моды – самолёты один за другим, безостановочной вереницей поднимаются в небо, местами даже забыв о безопасных дистанциях: два боинга стартовали в неадекватной близости друг к другу…

У нас мелкогабаритный частный самолёт. То есть, взлёт может быть быстрым, если только доберёмся до цели…

При других обстоятельствах заезд на территорию аэропорта, да ещё и с пересечением взлётной полосы, мог бы стоить многого и самому Гидеону Роулу, но уже накрывший даже аэропорт хаос сейчас настолько очевиден, что не нарушить все правила в этот момент для нас было бы более рисково, нежели любой другой вариант.

Конечно, все мы в глубине души надеялись на то, что сможем подъехать к нашему самолёту впритык, но не всем надеждам предначертано сбываться: тупик из стены в виде сцеплённой вереницы грузовых служебных машин аэропорта не объехать, а наш чёрный крылан вот он, всего в каких-то ста, ну может быть в двухстах метрах прямо перед нами! Через щель, сквозь которую смог бы протиснуться мотоцикл, но не мини-купер, я вижу не только наш самолёт, но и бегающих по бетонной площади людей… Не так уж много, то есть, меньше, чем в городе, и совершенно непонятно, заражены ли они или просто паникующие…

– Неизбежно, – цедит сквозь зубы Проктор. – Придётся бежать.

Багтасар бросает на меня грозный взгляд:

– Ты! Бежишь впереди меня, чтобы я тебя видел! И без выкидонов! Понятно тебе?!

Я напугана всем происходящим и додавлена тоном громилы настолько, что нахожу в себе силы лишь на то, чтобы несколько раз активно кивнуть головой: понятнее некуда!

Мы выныриваем из автомобиля одновременно и сразу же перестраиваемся: Проктор берёт за руку Тофу – он только недавно выпал со второго этажа, так что выбрал для себя вес поменьше, – Багтасар хватает Отталию… Дети перепуганы настолько, что окончательно забывают плакать. Проктор направляется в щель между прицепами первым, я, пару секунд подождав Багтасара, замешкавшегося с Отталией, следую за ним. Проктор не спешил брать девчонку на руки – очевидно, падение из окна всё же было не из лёгких, – поэтому удар в итоге приходится не на ребёнка, а прямо в его грудь: стоит ему шагнуть из щели на площадь, как в него кто-то врезается! И сразу же беспомощно падает, словно от столкновения не с человеческой грудью, а с железобетонной стеной. От страха я замираю на границе щели и наблюдаю… Две красивые молодые кудрявые блондинки с желтоватым отливом волос – длинноволосая стоит на своих двух, а та, что с коротким каре, врезалась в Проктора и теперь валяется на бетоне с широко распахнутыми от испуга, зелёными глазами… У обоих за плечами тяжёлые рюкзаки – туристки?.. Очевидно, они бежали как раз в эту щель, из которой выбегаем мы, то есть… Позади них опасность?..

В реальность нас возвращает Багтасар. Грубой силой протолкнув меня вперёд, он не останавливается с Отталией на руках и кричит:

– До самолёта необходимо добраться! Ну же!

Мы с Проктором одновременно сдвигаемся с места, Проктор уже хочет взять на руки Тофу, но когда наклоняется, в его предплечье неожиданно вцепляется протаранившая его девушка:

– У вас есть самолёт?! – её красивый голос звенит паническими нотами. – Умоляю, возьмите меня с сестрой! Пожалуйста…

Багтасар резко останавливается и, обернувшись на фоне бегущей толпы, кричит Проктору:

– Это не наша задача! Брось!

Проктор выдаёт неожиданное:

– Места хватит!.. – и в следующую секунду обращается к девушке. – Следуйте за нами и не отставайте!

Девушка пытается резко встать, и в этот же момент выясняется фатальное – она подвернула ногу! Багтасар, наблюдающий за всей этой картиной со стороны, громко выругивается нецензурной бранью и возвращается к нам. Я думала, что Проктор плюнет, или что Багтасар заставит его плюнуть, но всё пошло совсем по неожиданному сценарию. Багтасар подхватил во вторую руку Тофу и первым повторно ринулся к самолёту – ничего себе силища! Длинноволосая блондинка, способная бежать, сразу же бросилась за ним вслед, будто напрочь позабыв о своей сестре… Я побежала за ней, через плечо оборачиваясь и наблюдая за тем, как Проктор поднимает из-под своих ног немощную и устремляется с ней на руках за нами, но… Но не так быстро, как хотелось бы… Его здорово прибило падение из окна – это заметно по плавности его движений! Не думала, что подумаю так, но в этот момент подумала: “Багтасар же прав! Сдалось ему спасать всех, кого ни попадя… Сам же погибает, а тащит!”.

В толпе паникующих были заражённые. Я их заметила почти сразу… Добраться к самолёту не через толпу – невозможно. Для достижения цели необходимо было нырять в хаос. И мы нырнули… Багтасар неестественно удачлив. Иначе я не знаю, как объяснить тот факт, что он с таким недюжинным весом на руках сумел добраться до трапа самолёта не только первым, но и ни разу не задетым… Меня едва не задавили: сначала толкнула в плечо пробегавшая мимо женщина – не устояв на ногах, я завалилась на бок, после чего меня едва не затоптал громадный парень… Перевернувшись на живот, я увидела Проктора… Толпа рассеивалась, но… На него двигались другие ребята – заражённые… Толпа убегала от них, и Проктор с девушкой на руках были первыми на съедение – всего двадцать метров, не больше… Он споткнулся… И выронил девчонку из рук… Я не могла ему помочь. Честно, не могла… Вскочив, побежала в сторону самолёта, но… Вдруг вспомнила: его пистолет всё ещё у меня в рюкзаке! Вытащила, обернулась… Сразу двое уже за спиной Проктора! Я не умею стрелять, но… Я попала… Снова… И ещё раз… Три раза… Не в голову, но этого хватило, чтобы Проктор успел подняться и… Дурак! Не побежал! Снова обеими руками ухватился за девчонку!.. Пули в моём пистолете закончились, но выбросить его мне не хватило духу – бежала и держалась за него, словно за спасательный круг… Я уже не знала, спасся ли Проктор – я отстрелила только трёх Блуждающих, но за тремя следовала вереница таких же… Когда мои руки коснулись перил трапа, я поняла, что мои колени трясутся от ужаса… На середине трапа я обернулась и увидела Проктора… Совсем рядом, уже одной ногой на трапе, но… Но!.. Толпа Блуждающих уже почти касается его спины…

Выстрел прозвучал над моей головой – пуля пролетела в считанных сантиметрах от моего левого виска. Продолжая бежать и резко подняв голову, я увидела стреляющего: Багтасар! Только забежав внутрь салона, я позволила себе обернуться и увидела, что у Багтасара получилось: серией выстрелов он снял ближайших к Проктору Блуждающих, а тот дурак… Он всё ещё бежит с девчонкой на руках… Весь в крови… Ранен?! Или кровь подстреленных?!

Он смог! Он залетел в салон пулей… Но за собой привёл хвост из толпы заражённых, которая заполонила собой всё пространство на трапе и внизу, у самого самолёта…

Багтасар продолжал стрелять из своего захлёбывающегося огнём пистолета, пока я, крича, закрывала неподдающуюся, ужасно тяжёлую дверь… В последнюю секунду мне помог Проктор – он бросил шокированную девушку на пол и, развернувшись, поднажал на рычаг, дающийся мне с титаническим усилием… Мы закрыли дверь, и в эту же секунду к моим ногам вдруг рухнула человеческая кисть: мы отрубили кому-то руку! Женскую… Она женская! На кисти золотой браслетик с кулоном в виде разноцветного петушка, на окровавленных пальцах золотые кольца с белыми камнями… Я в крови! Я вся в крови! Не в своей… В чьей-то… Совсем как… Как Багтасар и как Проктор! Даже на лице… Видимо, попало, когда Багтасар стрелял в головы последних… Это…

…Это…

…Заразно?

Мы теперь тоже станем… Блуждающими?..

Все самолёты моего отца – беспилотники. То есть, самоуправляемые. Нужно задать лишь маршрут: железная птица сама совершит взлёт, перелёт и посадку. Это нас и спасло. Потому как пилотных навыков ни у кого среди нас в арсенале не оказалось, хотя то, как себя вёл в кабине пилота Багтасар, натолкнуло меня на мысль о том, что один из нас может недоговаривать о своих навыках.

Блуждающие везде: аэропорт трещит по швам от их наплыва, взлётная полоса почернела от количества выбежавших на неё людей – и заражённых, и спасающихся бегством… Мы небезосновательно переживаем за обшивку самолёта – трап всё ещё не убран!– и за целостность шасси… Необходимо стартовать! Срочно!

Багтасар и Проктор отправили меня в пассажирский салон, а сами закрылись в пилотной кабине. Этот самолёт – один из самых малогабаритных в коллекции моего отца: кабина пилота на две персоны, пассажирский салон на десять персон, одна спальная комната с двухместной кроватью и душем, плюс бар – вот и всё пространство. И всё же… Нас здесь семеро, а могло поместиться вдвое больше, могло бы поместиться даже в семь раз больше, если размещать людей стоя… С другой стороны: всё ещё остаётся актуальным шанс не спастись никому. И вот уже семь спасшихся душ – это очень-очень (семь раз “очень!”) много.

Рухнув в одиночное кресло слева по коридору от входа, так, чтобы находиться лицом к кабине пилота, я встречаюсь беспокойным взглядом с испуганными девушками, сидящими в парном кресле чуть впереди… Теперь я не сомневаюсь в том, что они сёстры: слишком уж схожие черты лица, однотипные. Взглянув на сидящих напротив них Тофу с Отталией, я нахожу в себе силы заговорить:

– Пристегнитесь. Но сначала… Пристегните детей и… Закройте окна иллюминаторов…

Они послушно выполнили все инструкции, меня же хватило только на пристёгивание ремня дрожащими руками. Выглянув в иллюминатор перед его закрытием, я так и не смогла заставить себя оторвать взгляд от ужаса, разверзшегося всего в нескольких метрах под нами… Как много людей… Не все из них заражены… Неужели кто-то из них хотел попасть на наш самолёт?.. Я вспомнила: дверь самолёта открылась перед нами только в момент, в который Багтасар приблизился к ней, значит, Багтасар был ключом… Вернее, ключ всё это время был у Багтасара. Только ли у него? Или у Проктора тоже? Если бы не эти двое, мы бы не спаслись. Если бы не я, они бы тоже уже были… Выбывшими. То есть… Блуждающими.

Двигатель самолёта включается, и я с облегчением вздыхаю… Люди под нами продолжают толпиться… Заражённых всё больше…

Мы начинаем движение…

Если честно, я до трясущихся рук боялась того, что у Багтасара с Проктором не получится поднять нас в воздух. Нам могли повредить шасси… Да вообще могло произойти всё что угодно, но… Самолёт пришёл в движение… И не остановился.

Всё заняло не больше пяти минут. Во время взлёта дети снова расплакались и вдруг заплакала девушка, которую спас Проктор – вторая, с длинными волосами, сидела неподвижно и была бледнее приведения. Оценив их состояние, я вспомнила о собственном: вся в крови! Не дожидаясь завершения набора высоты, я отстёгиваю ремень безопасности и, не думая о безопасности передвижения во время взлёта, поспешно направляюсь в спальную комнату… В шкафу нахожу знакомые комплекты одежды: два деловых костюма отца и два моих спортивных костюма – выбираю чёрный.

Под горячим душем я простояла намного меньше, чем мне того хотелось бы – минут пять, не больше. Багтасар и Проктор тоже испачканы в кровь заражённых, а значит… Им тоже стоит как следует вымыть свои тела.

Проктор отправился в душ последним и мылся дольше Багтасара. Несомненно, в физическом плане ему досталось больше всех. В психологическом – самая пострадавшая здесь Тофа. Хотя… Неизвестно, кого мы ещё с собой прихватили.

Стоило мне подумать о наших случайных попутчицах, как из спальной комнаты появляется Проктор и, остановившись в коридоре между мной и сидящим напротив меня Багтасаром, и местами незнакомок по левую сторону от нас, облокотившись на кресло, на котором прежде сидели Тофа с Отталией (девочки перешли на задний ряд сидений и теперь затихли там) поинтересовался первым:

– Ну, кто тут у нас?

Блондинка с каре всё ещё оставалась пришибленной шоком, а длинноволосая, очевидно, не оценила дружеский тон Проктора, наверное, сочтя его фамильярным.

– Флорентина, – слегка задрав кверху нос (в этом движении я с лёгкостью распознала склонность к гордыне), отозвалась длинноволосая, после чего слегка кивнула головой в сторону своей соседки, сидящей у иллюминатора, – и Персефона Цамарали.

– Значит, Флорентина и Персефона Цамарали, – всеобщий герой посмаковал имена. – Сёстры, что ли? – наконец хмыкает Рокбриджер, пожалуй, внимательно рассматривая спасённую им и в этот момент отстранённо смотрящую заплаканными глазами в иллюминатор Персефону, нежели на говорящую с ним Флорентину.

– Да, родные сёстры.

– Совершеннолетние хоть?

Флорентина ещё выше задирает нос, при этом выпячивая вперёд грудь, будто её задело замечание о возрасте:

– Не видно, что ли, что не школьницы?

– Ну, по тебе-то видно…

Говорящая не дала ему договорить мысль о её сестре и произнесла с откровенным раздражением:

– Мне двадцать три в конце июня исполнилось, а ей двадцать в октябре будет. Британки мы, туристки, ясно? В Португалию приехали, чтобы отпраздновать мой день рождения.

– Ну, отпраздновали, получается, – хлёстко парирует Проктор, как бы пресекая раздражённый выпад своей собеседницы, но в этот момент подаёт голос Персефона, и я замечаю, что впоследствии нашего Волкодава это немного смягчает…

Девушка, оторвав взгляд от иллюминатора, обращается к Проктору, при этом хлюпая своим розовым носом:

– Спасибо тебе… Что спас… Родители остались в Порту… Вот, – она вдруг достала из кармана своих джинсов телефон и протянула его Проктору. – Это сообщение от подруги. Она говорит, что наши родители утром ушли на рынок и с тех пор она их не видела. В подъезде был один заражённый, которого она смогла выгнать на улицу… Соседские квартиры – всего восемь все пустые… Сейчас она одна в трехэтажном доме и спрашивает, что ей делать…

Проктор вернул телефон Персефоне и на выдохе выдал самое очевидное:

– Ваших родителей больше нет, а что до вашей подруги… Пусть проверит надёжность запертости подъезда, раздобудет еды по пустующим квартирам, попробует обзавестись оружием. Больше вы этой девушке ничем не сможете помочь.

Стоило ему договорить, как в слёзы ударилась не только мягкотелая Персефона, но и горделивая Флорентина не сдержалась. Рокбриджер сразу же растерялся, поняв, что где-то сморозил глупость, но так и не понял где:

– Ой, кажется, я что-то не то сказал.

– Ты сказал правду, – категорично пробасил Багтасар.

На этом всеобщие остатки желания к общению исчерпали себя.

Девять часов вечера, телефонной связи нет с момента нашего взлёта, интернет исчез спустя час полёта. Однако я всё же успела что-то выхватить из Всемирной паутины, прежде чем она смоталась в тугой клубок. Информация разрозненная, но уж лучше такая, чем вообще ничего. Во-первых, страны Южной и Центральной Европы определённо точно охвачены Сталью. В США также зафиксировали появление Стали и её быстрого распространения. Внутри Канады, то есть за её знаменитой стеной, вроде как разливается иной вид страстей: некие Атаки, о которых я прочла не так много, как хотелось бы… Ультразвук, поражающий людей. Об Австралии я ничего не успела прочитать. Зато прочла о методах заражения Сталью. Почти все попавшиеся мне статьи утверждают, что заражение происходит от укуса заражённого, а вовсе не от его крови, пусть даже речь о прямом попадании в организм, прочие же статьи отличились неуверенностью… Мы проверили каждого: все оказались в той или иной мере заляпанными заражённой кровью, но абсолютно точно никто из присутствующих в нашем ковчеге спасшихся не укушен. Более того, никто не проявляет признаков заражения: некоторые статьи утверждали, будто период инфицирования разнится – кто-то вещал о мгновенной реакции, но большинство говорило о сонливости и сне, после которого наступает “переключение” в фазу Блуждающего. За первую половину полёта сонливости ни за кем из нас так и не было замечено, так что… Так что, вроде как, пронесло.

Полчаса назад мы поели то, что Проктор нашёл в баре: лапша быстрого приготовления и виски – лапши хватило всем, а вот виски достался только совершеннолетним. После приёма пищи некоторых всё же начало клонить в сон, что совершенно неудивительно: летим уже давно, стресс плюс полные желудки… Первыми заснули на заднем ряду сидений Тофа и Отталия. Следующими в разложенных креслах отключились Флорентина с Персефоной. Когда эти четверо заснули, Проктор нашёл в спальной комнате пледы и накрыл ими сначала детей, после девушек, и уже в конце протянул плед мне. Пока я принимала эту заботу, Багтасар, уже выпивший первую порцию виски и пока ещё не притронувшийся ко второй, хмыкнул в сторону своего напарника:

– Молодец, всех спас, святоша.

– Не без твоей помощи, грешник. Я здорово сегодня приложился телом, так что кровать в спальной комнате займу также я. Вам же будет лучше, если я скорее вернусь в норму.

– Я сама хотела предложить тебе постель, – покрывая ноги пледом, признаюсь я.

Без лишних слов Проктор уходит восстанавливать силы, и мы с Багтасаром остаёмся наедине, друг напротив друга. Картина потрясающая: за бортом густые кучевые облака окрашены в ярко-оранжевый цвет закатного солнца, в салоне всё полыхает от этого цветового пожара, и даже лицо Багтасара выглядит другим, но всё равно не выдающим и призрачного намёка на способность этого человека к милосердию.

– Сколько нам ещё лететь? – наконец интересуюсь я, когда он всё же решает начать употреблять вторую порцию своего чистого виски.

– Завтра в полдень будем на месте.

Под оранжевыми облаками сейчас хаос, а я здесь, над облаками, и думать совсем не хочется о том, что в эти часы происходит там, внизу… И всё же я интересуюсь:

– О чём ты сейчас думаешь?

– О семье.

Не знаю, почему меня удивил этот ответ, но удивил. Багтасар никогда не казался мне любвеобильным…

– У тебя жена. Прости, я никак не могу припомнить, как её зовут.

Всё, что я вспомнила: фотография ненатуральной блондинки с темноволосой девочкой на руках…

– Её зовут Олавия. Нашу дочь она назвала Сольвейг, сказала, что в честь силы солнца, а мне… Как-то всё равно было: Сольвейг так Сольвейг. Знаешь… Олавия снова беременна. Сейчас на первом месяце. Говорит, что чувствует, будто родит сына…

– Прости за вопрос, но… Ты любишь свою жену?

Прежде чем ответить, он глубоко вздохнул…

– Можно сказать, что я переживаю за неё. Понимаешь? Я в постоянных разъездах, она же один на один с Сольвейг и со своей мечтой о многодетном материнстве… И всё же, женился я по любви. Не той, в которой люди жить друг без друга якобы не могут. Мы очень даже можем: по полгода врозь проводим и ничего, вроде как… Но после сегодняшнего… То ли беспокойство обострилось, то ли осознал, а может быть просто вспомнил, что люблю я её. Пусть не страстно, пусть как-то тихо и по-своему, но искренне. Она родила мне дочь и готовится стать матерью ещё одного моего ребёнка. Мне скоро сорок пять, ей тридцать пять, и, если честно, я не могу понять, что её могло привлечь во мне, за исключением стабильного материального положения, но я помню, что первое, на что я обратил своё внимание, впервые увидев её – это её настолько тонкая кожа, что даже голубизну вен можно рассмотреть, как карту… Эта хрупкость привлекла меня, и я даже влюбился в неё, но…

– Но?

– Да ничего. То ли с хрупкостью страсти не познаешь, то ли из первой не высечешь вторую. Будешь ходить кругами да примеряться, как бы не сломать, а пока мысли по этой теме будешь гонять туда-сюда, так эта хрупкость и печальной станет, потому как расцвести в твоей тени не сможет, и сам в дураках останешься, ведь лишь истончишь своей аккуратностью то, что и без твоего участия тонко.

– Тебе кошку стоило завести, а не жениться на этой женщине.

– Что это значит?

– Кошки ненавязчивые, лицезреть их часто не нужно, заботиться тоже несложно, они ходят сами по себе и на руки к хозяину сами почти не лезут. Ты же увидел какую-то скромницу, не обделённую внешними данными, решил, что сможешь обеспечить ей безопасность и финансовую стабильность, что в нашем мире, считай, одно и то же, и, по сути, справился, смог. Один медовый месяц – короткий пшик, очень даже похожий на любовь. Как результат – дочь… Но что делать с дочерью – ты не знаешь, что неудивительно, потому как ты так и не разобрался, что же делать с её матерью. Любить по-своему, то есть, предоставлять безопасность – что ж, вариант. Почему бы и нет, собственно. Тебе уже почти сорок пять, вдруг настоящую страсть так и не встретишь на своём жизненном пути, и тогда зачем отказывать себе в тихом варианте счастья заботы о тех, кого можно звать своей семьёй, пусть и случайной, всё равно своей собственной…

– И когда ты повзрослела?

– Кстати о взрослых: нужно бы не забыть пошутить над Проктором по теме его вылета в окно – отплатить ему той же монетой за его шуточки о моих “оконных” побегах, – я попыталась улыбнуться, но у меня не получилось. – Я видела пятна крови на его рубашке. Это не чужая кровь – его.

– Не переживай по этому поводу – я осмотрел его спину. Царапины, не более того, – взгляд моего собеседника метнулся в сторону спящих детей, и я почему-то сразу поняла, что он смотрит именно на Тофу: – У нас была чёткая задача – доставить её отца в Австралию, – а в итоге мы спасли только эту девочку… Роул будет недоволен.

– Мой отец вообще когда-нибудь бывает доволен? По-моему, какой бы ни был результат, пусть даже самый положительный, моему предку он всегда будет казаться недостаточным.

– Это и отличает гениев от обывателей: им всегда недостаточно.

– Ты не фанат гениальности моего отца.

– Факт. Но и мне платят не за фанатизм.

– Зачем ему вдруг понадобился Гриммарк?

– Что-то связанное с Дворцом.

– Но Дворец ведь достроен.

– Скоро лично пообщаешься со своим родителем, тогда сама и спросишь, и заодно ответишь, как так получилось, что мы спасли не того Гриммарка, на которого он рассчитывал.

– В любом случае, мы спасли Гриммарка – не одного, так другого. Это уже много…

– Да не говори.

– Он всё ещё слушает Её? – я непроизвольно, нервно сглатываю.

Багтасар встречается со мной взглядом:

– Что тут скажешь: нынешние богатеи любят держать при себе ручных прорицателей.

– Ты скептик.

– Как и ты.

– И тем не менее… Не помнишь, что Она пела в уши моему отцу?

– Йорун не из разговорчивых и уж точно не сладкоголосая певица.

– Багтасар. Я её не слушала совсем, а ты всё это время был рядом с ними, значит, слушал хотя бы вполуха…

Он производит глубокий вздох, видимо, припоминая слова провидицы, от которых мой отец отталкивался столько, сколько я себя помню.

Сделав очередной глоток из своего бокала, он всё же говорит:

– Из последнего было сказано что-то о Красных Лунах, горящих в Красных Звёздах.

– И что это может значить?

– Да кто ж эту Йорун разберёт, кроме её самой да твоего отца. Сейчас ясно только то, что её слова о Стали, Блуждающих и Падении Старого Мира сбываются. Хочешь узнать больше? Читай дальше.

– Читай?

– То есть живи, – он отставил бокал с виски в сторону, видимо, решив не допивать. – Ты спасла мою жизнь сегодня. Дважды. В кафетерии и в доме Гриммарка.

– И что теперь?

– Считай себя привилегированной.

– Что это значит?

– Поймёшь, когда наступит время.

– Удочеряешь меня, что ли? – ухмыляюсь я. – Берёшь под своё тёплое крылышко…

– А почему бы и нет? Ты так-то точно кошка, бегающая сама по себе, а значит, много хлопот не доставишь.

– Кошки царапаются.

– Рея-Рея… Выбирай я себе ребёнка, выбрал бы тебя.

От услышанного меня внезапно перемкнуло – ответные слова на мгновение застряли в горле и, кажется, к щекам подступил предательски выдающий степень моего смущения румянец. Заговорить удалось только спустя несколько секунд:

– Это в тебе виски говорит?

– Это во мне говорит тот, кто позаботится о тебе лучше, чем твой отец. Так и знай. А сейчас… Попробуй поспать. Лететь ещё долго.

Заснуть получилось не сразу – проворочалась до двух часов ночи, – но стоило провалиться в сон, и на поверхность сознания меня уже не смогли вытянуть ни детские плачи, ни ссора между Флорентиной и Проктором, ни случайное включение громкой музыки в салоне. Чем-чем, а крепким сном без сновидений я отличаюсь: хоть из пушки стреляй – не разбудишь, пока не высплю свои минимальные восемь часов. Сегодня проспала десять. Стресс, знаете ли…

Меня разбудила лёгкая турбулентность – видимо, попали в “воздушную яму”. Аэрофобией и даже намёком на боязнь полётов я никогда не страдала, так как с младенчества летала со своими родителями даже больше, чем мне порой того хотелось бы. Открыв же глаза, я сразу увидела желтоволосую красавицу вцепившейся в подлокотники своего сиденья: понятно, Флорентина хотя и не из робкого десятка, а падать с высоты боится, чего неожиданно не скажешь о тихоне Персефоне, безразлично смотрящей в иллюминатор и даже не пристегнувшейся ремнём безопасности – всё указывает на то, что осознание смерти дорогих им людей младшую сестру потрясло значительнее.

Багтасара в кресле напротив нет. Дети притихли на заднем ряду сидений, сёстры-блондинки тонут каждая в своём молчании – одна в нервном, вторая в безразличном. Нас повторно встряхивает, и Флорентина ещё сильнее, до побеления пальцев, вцепляется в подлокотники своего кресла. Я отстёгиваю ремень безопасности – помню, что не пристёгивалась перед сном, а значит, кто-то позаботился, – встаю и направляюсь в сторону незапертой кабины пилота.

Багтасар занимает место главного пилота, Проктор – второго, страховочного.

– Автопилот ведь исправен? – с лёгким напряжением в голосе интересуюсь я, так как накануне слышала о том, что Багтасар называл себя “нехорошим пилотом”, а Проктор и вовсе напрямую заявлял о своих отсутствующих навыках пилотирования.

– Автопилот исправен, – цедит Багтасар, и испуг от моего сердца сразу же стремится откатить, но в следующую секунду он добавляет: – Твой отец не спешит открывать нам свой грёбаный купол.

– В смысле “не спешит”?

– В смысле: не впускает нас, – хмыкает Проктор, – а топлива у нас осталось от силы на полчаса… Так что если твой папаша не поторопится – придётся пробовать совершать посадку на воду. Рея, не отвлекай, честное слово… Иди пристегнись и не дёргайся с места, пока взрослые дяди не разберутся с тем, как спасти твою венценосную задницу.

Опа… Проктор в состоянии раздражения – редкое зрелище. Быть может, дело во вчерашних физических потрясениях, от которых он ещё не успел отойти, а быть может, всё настолько дерьмово, что у него нет особого желания скрывать это. Блин… Скорее всего, сочетание обоих вариантов, что точно не есть хорошо.

Единственное, чем в сложившейся ситуации я действительно могла им помочь: вернуться на своё место и действительно пристегнуться потуже. Так что я поспешила с помощью.

Внутри Дворец ещё красивее, чем снаружи: резные детали здесь едва ли не в каждом сантиметре, и даже мебель вся в готическом стиле – ни в устройстве, ни в убранстве Дворца не найдётся ни одного элемента, оформленного в современном стиле.

Сначала я переоделась в комнате, которую три года назад, во время летних каникул, выбрала “своей”, а после плотного обеда в столовой, порадовавшей обилием ассортимента, но снова припугнувшей меня отсутствием людей – всего пара ребят в обслуживающем персонале, и те растерянные, – я дождалась назначенного для собрания вечернего часа, убив время чтением классического детектива, ибо интернет в моём телефоне всё ещё отказывался появляться.

Если честно, направляясь в кабинет отца, я не думала встретить там много народу. Предполагала, что помимо меня и его будут Багтасар и Проктор, как его неотъемлемые спутники-телохранители, а также предвидела увидеть эту всевидящую Йорун, однако приглашённых оказалось значительно больше. Впрочем, я пришла самой первой – опередив даже отца, – так что мне удалось отыграть невозмутимость, не вставая с избранного мной кресла.

Сразу после меня пришли отец и следующие за ним по пятам, уже переодетые в свои привычные чёрные костюмы, Багтасар с Проктором. Стоило отцу занять место за своим столом, как в кабинет зашла худая тридцатишестилетняя женщина с едва вьющимися и наполовину седыми длинными волосами – Йорун собственной персоной. Наша провидица явилась с компанией: её младшего брата по имени Захария я сразу узнала, а вот молодую женщину, идущую рядом с ним, вижу впервые. Какая-то ненатуральная блондинка с островатыми чертами лица… Нет, её я точно не знаю.

Не успела я оценить эту компанию, как через порог кабинета переступил ещё один давно знакомый мне персонаж: Гектор Блаукрафт – советник моего отца по “военным” вопросам. В условиях мира, странная должность, однако отчего-то самая почётная в глазах моего отца. Блаукрафт выглядит стариком – бывшие когда-то чёрными волосы почти полностью поседели, фигура немного грузная, шаг тяжёлый, – а ведь на три года младше моего отца, о чём по первому взгляду совсем не скажешь.

Думала, что на этом сбор закончился, но ошиблась: в комнату вошли ещё двое… Когда я видела их в последний раз? Да, точно, припомнила… Два года назад, летние каникулы в Монако – один вечер в Монте-Карло, на который они залетели с разрешения отца. Мои старшие брат и сестра… Внутри от взгляда на них растёт непроизвольное напряжение. Я знаю, что они ненавидят меня за ту любовь, которую наш общий отец испытывает ко мне и совершенно не распространяет на них, знаю, что они ненавидят тот факт, что всё богатство нашего общего отца, по его идее, должно будет отойти мне одной… Но, положа руку на сердце, я не виню их за их нелюбовь ко мне и, более того, прекрасно понимаю темноту их чувств… В детстве, до того, как я потеряла мать, я мечтала о дружбе со своими старшими братом и сестрой, но в итоге поняла, что мои мечты – бред. Как выразился самый старший из нас, когда “случайно” разбил мне нос: “Мы не из одного помёта!”. Что ж, брат был прав, потому, очевидно, тем же вечером и заработал свой неслучайно разбитый нашим отцом нос: “Чтобы впредь не приближался к Рее!”, – прорычал тогда отец в лицо своего шестнадцатилетнего отпрыска. Мне было четыре года… С тех пор Джодок ко мне не только не приближался, но и бонусом окончательно возненавидел.

– Джодок, Рагнхильд, вы, как всегда, в самом хвосте, – неприветливо замечает мой отец, сразу начиная с уничижения собственных детей на глазах у всего общества, пока я оцениваю внешние данные тех, кого видела в глаза не больше десятка раз за всю жизнь.

Джодок возмужал, стал таким же высоким, как и отец, отпустил, по-моему, не идущую ему аристократичную бородку, подчеркнул свои неординарные черты лица странными бакенбардами, чёрные волосы чуть отрастил и стал зачёсывать назад…

Рагнхильд, что ж… Своей внешностью всё так же больше походит на парня, нежели на девушку: грудь так и не выросла, черты лица не смягчились, да ещё и волосы подстригла под длинный ёжик, но, даже выкрасив их в красный цвет, женственности она себе так и не добавила… Плюс ко всему высокая, как каланча – всего на пару сантиметров ниже Джодока, но хоть у́же в плечах… Знаете, в своей жизни я знала очень много злых людей, наделённых внешней красотой, и очень много людей непривлекательных и даже отталкивающих внешне, однако одарённых красотой внутренней. Увы, Джодок и Рагнхильд – не тот и не другой случай: их внешности отлично подходят их внутренним мирам. Я пришла к этому выводу не сразу – сначала я пробовала присвоить им иное описание и даже найти с этими ребятами общий язык, но… Сложно общаться с теми, кто либо нарочно разбивает тебе нос, либо толкает тебя в фонтан с пожеланием захлебнуться – второй сценарий случился, когда мне было шесть, а Рагнхильд только недавно исполнилось семнадцать. Я не рассказала о случившемся отцу, помня об опыте с разбитым носом Джодока – не хотела наблюдать за тем, как наш общий родитель топит в том же фонтане свою нелюбимую и, быть может, оттого и озлобленную дочь.

Не дожидаясь ответа от опоздавших, отец начал просвещение всех собравшихся:

– Всё, что вы должны понимать: привычный мир рухнул. Навсегда. В разных частях света по-разному, но суть одна – жизнь, какой вы знали её до августа две тысячи девяносто четвёртого года, больше не существует, – он начал по очереди включать мониторы на стене слева от себя, комментируя демонстрирующиеся ужасы: – Кадры, записанные до того, как мир потерял свой вездесущий интернет. Евразия, Южная Америка и Северная Америка, за исключением обнесённой стеной Канады, поражены вирусом, известным под наименованием Сталь. Заражённых – Блуждающих – на сегодняшний день невозможно излечить от безумия и каннибализма. Инфицирование Сталью реализуется исключительно через укусы уже инфицированных организмов. Далее… Канада – Атаки, характеризующиеся избирательными и очень мощными ударами звуковых волн. По имеющейся у меня информации, этот сценарий непредусмотренный: предполагалось, что Канада станет подобием огромного ковчега, но, очевидно, у наших канадских друзей вышло из-под контроля нечто очень важное – решающее судьбу целого человечества. Антарктида – единственный континент, о состоянии которого нам пока ещё ничего не известно, как и о состоянии некоторых островных государств, вроде Великобритании и Ирландии, а также отдельных клочках земли – автономных островах. Если вы до сих пор думаете, будто всё происходящее разразилось практически одновременно во всём мире – вы крупно ошибаетесь.

– Заговор мировых элит? – предполагает старик Гектор, и я вдруг замечаю, что наш вояка не на шутку вспотел.

– Предзнаменование свыше? – брызнула скептической иронией Рагнхильд, при этом бросив взгляд в сторону Йорун.

Всё, что кружилось в моей голове под бой сорвавшегося на галоп сердца, сжалось в одну-единственную фразу: “Значит, всё происходящее – не случайность”.

– Ты не сказал… – у меня запершило горло, так что даже пришлось прокашляться. – Отец, ты не сказал, что с Австралией.

Мне не нужно было смотреть на лицо отца, чтобы понять, что в момент, когда мой вопрос прозвучал, оно исказилось от боли… Не потому, что он не “предвидел” судьбу Австралии – ведь у него была Йорун, и не только она одна, но и знакомые в кругах мировых элит, – а потому, что, очевидно, он где-то серьёзно просчитался.

– Вампрагма.

– Что-что? – переспросила я.

Отец включил ещё один монитор, и рядом с экраном, показывающим Блуждающих, бушующих в изножье Эйфелевой башни, вспыхнули кадры из места, которое я сразу же узнала…

– Это… Граница нашего купола? – я всё равно переспросила, и в эту же секунду Гектор начал вытирать платком свой обильно потеющий лоб, Рагнхильд приложила руку ко рту, Джодок сделал шаг назад, Захария и стоящая рядом с ним девушка принялись нервно переглядываться, отец стал тяжело дышать, Багтасар с Проктором словно обратились в каменные статуи, и только Йорун сохранила трезвую невозмутимость.

На границе купола, прилегающей к материку, происходило… Кровавое месиво. Люди нападали на людей… Многие стучались в купол, будто надеясь проникнуть сквозь него и получить спасение… Нападающие были похожи на Блуждающих только своей кровожадностью, но… Я почти сразу заметила, что они ведут себя иначе. Если Блуждающие – безумные и совершенно не контролирующие себя монстры, тогда эти… Эти монстры кажутся расчётливыми и очень даже способными если не на полный контроль эмоций, тогда как минимум на стратегию и даже командную работу… У них есть клыки… Верхние… Они впиваются в шеи тех, у кого клыков нет, и кто выглядит как… Как жертва…

– Что это? – наконец хриплю осипшим голосом я.

– Вампрагма. Сталь породила безумных, жаждущих плоти. Вампрагма порождает жаждущих крови.

– Как… Как это работает? – шокированный голос подаёт Джодок.

– Заражение через всё тот же укус.

– В чём отличие от Стали?

– Блуждающие терзают плоть. Вампы помешены исключительно на крови. Блуждающие после заражения теряют свою личность и не способны контролировать себя. Вампы проявляют различные поведенческие навыки, но в целом: вид и запах крови лишают заражённых рассудка, который может к ним возвращаться в периоды их “сытости”.

– Вам… Пиры? Вампиры? – я переспрашиваю, потому как не понимаю. – И зомби?

– Зомби едят мозги, а вампиры горят на солнце, – отзывается Рагнхильд.

– Блуждающие едят любую плоть, а Вампы, что ж, на самом деле могут получать значительные ожоги под действием прямых лучей солнца, так что предпочитают ночное время суток для своих вылазок.

– Но сейчас день, а эти… – Захария тычет пальцем в направлении монитора.

– Эти находятся под навесом, потому и свободно активничают – солнце на них не попадает. И нет, они не самовоспламеняются от солнечных лучей – просто дурно переносят контакт с ними. Что же касается других предрассудков, связанных с мифами о вампирах, всё мимо: они не бессмертны и убить их можно не одним лишь осиновым колом в сердце, чеснока не боятся, в зеркалах отражаются… По сути: кровососы с отрастающими верхними клыками, аллергией на солнечный свет и проявлениями разума – последний пункт делает Вампов коварнее, а значит, опаснее безбашенных и неспособных на планирование Блуждающих.

– И они сейчас все… – Рагнхильд гулко сглатывает. – За куполом… То есть… Их сдерживает всего лишь купол?

– Это не “всего лишь купол”, умница, – открыто язвит отец. – Этот купол – мощь, которой хватит сил спасти нас даже от бомбардировки ядерным оружием.

На сей раз гулко сглатываю я:

– А нас что же… Могут бомбить?

– Не нас… Тех, кто за куполом. Хотя… – отец задумывается, и от этого по моей коже разбегаются недобрые мурашки.

– Гидеон, что вы хотите сказать своим молчанием? – Гектор уже едва ли не дрожит, продолжая вытирать свой лоб насквозь мокрым платком. Никогда прежде не видела его в любом состоянии, противоречащем солдафонской сдержанности.

– Мы просчитались.

– Просчитались? – Джодок едва не подпрыгивает на месте. – В чём?

– Мы отстроили это место не только за мои финансовые вложения. Многие “сильные мира сего” вложили свои состояния в этот проект, чтобы иметь возможность попасть на спасительный ковчег, но… – он вдруг покосился на Йорун. – Мы неправильно оценили время. Думали, что у нас есть ещё год, – теперь отец посмотрел на меня, как бы говоря: “Вот почему я едва не потерял тебя – потому что думал, что у нас есть ещё год и у тебя пока ещё есть время погулять”. Но зачем тогда были все эти бредни об университетах, обо всех этих вариантах будущего, которого у меня точно не будет?! Отец продолжает рубить правду беспощадно щедрыми кусками: – Помимо богатых и в остальном бесполезных людей, в списки тех, кто должен был найти спасение в стенах Дворца, было внесено много высококвалифицированных специалистов, способных положительно повлиять на выживание Дворца в условиях гибели мирового сообщества: профи в робототехнике, медицине и прочие выдающиеся личности, вместе с их семьями – вроде Пэра Гриммарка и его семьи. Но из-за нашего “просчёта” сейчас под куполом всего, – я услышала, как отец громко сглотнул, – ровно пять сотен случайно спасшихся душ.

Мой голос дрогнул:

– А должно было быть?

– Минимум пятьдесят тысяч человек, но можно было бы и “потесниться”, и в тесноте спасти ещё пару тысяч.

У меня непроизвольно задрожали пальцы, лежащие на коленях: пятьсот случайно спасшихся человек против пятидесяти двух тысяч душ, оставшихся за пределами купола…

– Ну, “высококвалифицированные специалисты” обычно бедны, так что штурмовать нас бомбардировкой они, даже если захотят – не смогут, – замечает Гектор

– А вот “сильные мира сего” могут, – также в цель попадает Проктор.

– Только если мы не откроем им купол и не впустим тех, кто купил место, – зрит в корень Захария.

– Запросы на посадку при Дворце уже были? – интересуется Багтасар.

– До вас – два частных самолёта.

– Вы впустили их?

– Нет.

– А как же… – я хотела спросить, как же уговор впустить тех, кто “купил” место, но мне не дали сказать и слова.

Отец продолжал говорить:

– Прямо сейчас над куполом летает двенадцать воздушных судов. Общая вместительность может подразумевать до двенадцати тысяч человек.

– Почему мы не открываем им купол?! – несдержанно ахаю я.

– Я именно это и хочу сделать: хочу впустить этих людей, – отец начинает сверлить напряжённым взглядом Йорун. – Я не понимаю, почему, имея возможность спасти многих, мы спасаем только случайную горстку везунчиков. Под куполом расточительно много места всего лишь для пяти сотен человек…

Я уже говорила об этом: мой отец расчётливый и очень даже может быть слепцом в семейных вопросах, но он не злой человек. Так что я не удивляюсь его словам о том, что он хочет спасти всех, кто сейчас стучится и ещё постучится в наш купол. Однако я удивляюсь тому, что он… Он будто спрашивает разрешения. Гидеон Роул никогда не был тем, кто нуждался в чьём бы то ни было одобрении и уж тем более разрешении, а здесь…

Мой взгляд метнулся в сторону Йорун. Она стоит тонким серым столбом на фоне деревянных панелей, обшивающих кабинет, и выглядит непробиваемой. Наконец, наша провидица подаёт голос:

– Тех, кто снаружи, впускать нельзя.

– Но вы ведь впустили нас! – резонно замечаю я.

– Ты нужна для будущего, так что попасть под купол ты была должна.

– А остальные что, не нужны? – я начинаю отчётливо злиться.

– Рея права, – отец поддерживает меня, чем вызывает раздражённую мимику у своих старших детей. – Мы не для того выстроили здесь оплот, способный продержать на плаву пятьдесят тысяч человек как минимум на протяжении одного столетия, чтобы просто взять и отвернуться от тех, кто сейчас нуждается… – отец смотрит на монитор, на котором монстры в прямом эфире вгрызаются в глотки тех, кого он жаждет осчастливить своим великодушием. – Мы можем спасти если не всех, тогда хотя бы некоторых…

Молодая старуха выдаёт неожиданную фразу:

– И не все из тех, кто сейчас под куполом, спасутся.

От услышанного по моей коже разбегаются непроизвольные мурашки. Верила ли я когда-нибудь в силу предсказательного дара Йорун? Может быть, немного, но… То, что сейчас происходит – Сталь, Блуждающие, Атаки, Неуязвимые и Уязвимые, Вампрагма, Вампы, – она предсказывала во времена, когда все, за исключением моего отца, считали её сумасшедшей.

– Это предсказание? – спина моего отца вытянулась в струнку. Откровенно говоря, его поведение напрягает меня на протяжении всего этого вечера… Йорун ничего не ответила – то ли решила отмолчаться, то ли ей нечего было добавить. И тогда отец решил поинтересоваться мнением других: – Что здесь присутствующие думают относительно вопроса о том, стоит ли нам пытаться спасти людей, бьющихся в наш купол с воздуха и с суши?

Только сейчас до меня дошло, как выгодно построен Дворец: со всех сторон территория окружена водами океана и только один бок врезается в заражённую землю!

– Я за то, чтобы спасти всех, кого сможем! – категорично отрезаю я и сразу же ловлю на себе одобрительный взгляд отца. Видимо, поняв настроение отца, Джодок с Рагнхильд начинают поддакивать:

– Я бы спас тех, кого получилось бы протащить под купол.

– Согласна с Джодоком…

– Хотя я и хотел бы спасти всех, я солидарен со своей сестрой, – подаёт голос Захария. – Только главный архитектор Пэр Гриммарк знал о тайных ходах, спрятанных внутри Дворца и на прилегающей к нему территории. Потеряв Гриммарка, мы утратили доступ к этим ходам, а значит, возможность провести под купол людей, не жертвуя целостностью купола, – так вот зачем моему отцу позарез понадобился Гриммарк! – Я очень хочу спасти тех людей, и если мы придумаем, как это сделать без выключения даже части купола, тогда…

Багтасар решительно прерывает неуверенный лепет Захарии:

– Никого нельзя пускать под купол. Даже здоровых людей. Среди них могут оказаться заражённые, запоздалое вычисление которых может стоить всех жизней, сейчас находящихся здесь. Провидица права.

– Не нужно гнать лошадей, – встряхивает головой Проктор. – Там ведь не пушечное мясо… Там дети, женщины, старики, да и мужчины. Они все нуждаются в нашей помощи, а мы что же… Просто заткнём уши и закроем глаза до тех пор, пока за куполом все друг друга не перегрызут? – Как я и говорила: Проктор добрее Багтасара. – Быть может, Пэр Гриммарк сохранил чертежи своих тайных ходов?

Отец ответил категорично:

– У него всё было в голове.

– Нет-нет-нет, – замотал потным лбом Гектор. – Опускать купол нельзя! Один самолёт уже грозится нам штурмом – пилот говорит о том, что если в течение ближайшего часа мы не дадим ему возможности для посадки, он пойдёт на таран. Задумайтесь, что это значит: кто будет таранить купол и тем самым уничтожать свою жизнь вместо того, чтобы попробовать приземлиться в любом другом месте с шансом на спасение? Тот, кто находится в отчаянии. Знаете, что это значит?

За всех отвечает Джодок:

– Борт этого самолёта заражён. Скорее всего, в целых остался или только пилот, или пилот с теми, кто закрылся с ним в кабине. Если мы посадим этот самолёт под куполом – мы впустим на территорию Дворца или Вампов, или Блуждающих.

– Парень прав, – уверенно кивает головой старик. – Поддерживаю позицию Багтасара, Захарии и Йорун: открывать двери стучащимся в эти дни и ночи никак нельзя! Мягкотелость недопустима… Иначе… Не выживем.

Неожиданно голос снова подаёт Йорун:

– Дворец будет оплотом жизни, но не той её формы, какую знает человечество. Здесь начнётся и не закончится великая династия правителей, – в этой части предсказания мой отец задирает голову повыше, явно с удовлетворением слушая о блестящем будущем своих потомков. – Утвердится Истинный Король и будет править нечеловеческой силой, и от Него пойдут великие правители, но прежде освободится Он от Красной Жажды во время горения Красных Лун в Красных Звёздах. И не падёт Его власть до тех пор, пока не падут с металлических плеч бальные одежды.

– У меня предложение! – неожиданно нервным и даже скрипучим тоном вдруг выпаливает молодая женщина, всё это время стоявшая рядом с Захарией. – А давайте верить в весь предсказательский бред, раз уж что-то из него случайно совпало с нашей текущей реальностью!

В тоне говорящей не скрылась ни язвительность, ни лёгкая нотка истерики. Обычно молчаливая Йорун отреагировала на этот выпад молниеносно:

– Дорогуша, тебе словно не давали. Не забывайся: ты здесь только благодаря моему бреду и тому, что у моего братца не самый разборчивый вкус на женщин. Никакой иной полезности, Марен, в тебе нет.

Я наконец нашла в себе силы оторвать взгляд от пугающего экрана: огромный мужчина высасывает кровь из шеи умирающей в его нечеловеческой хватке женщины, а рядом другие Вампы, загнав вопящих людей в угол, начинают “выхватывать” из толпы жертв по очереди…

Хотя высказались все (отец, я, Джодок, Рагнхильд и Проктор – за то, чтобы попробовать спасти хоть кого-то; Йорун, Багтасар и Гектор – категорически против; Захария – мнётся; Марен – безголосая пешка) – всё же это было не голосование, а значит… Всё будет так, как решит отец, а он всё ещё отталкивается от слов Йорун, так что получается… Никого спасать мы не будем. И пальцем не пошевелим, пока нашей провидице не привидится, будто спасать не только свою шкуру – не худшее благо.

Не в силах больше терпеть напор внезапно навалившегося на мои плечи ужаса – ведь всё решено без меня! – я резко подрываюсь на ноги и направляюсь к выходу. Меня никто не останавливает – смысл?

Стоит мне выйти в тёмный коридор, как я, тяжело дыша – вот бы что-нибудь подвернулось под руки, чтобы разбить вдребезги! – сразу же заворачиваю за угол и в этот же момент едва не врезаюсь в кого-то. Резко отпрянув, я вижу перед собой молодую девушку, не обделённую внешними данными: высокая, с головокружительно стройной талией и пышной грудью – короткая бледно-розовая блузка оголяет низ живота – с длинными, лежащими на плечах завитыми волнами рыжими волосами, большими глазами и курносым носом, белокожая и белозубая… Я сразу узнаю её: единственная дочь военного советника Гектора Блаукрафта – Аурелия Блаукрафт. Гектор – отец-одиночка, так что частенько бывал у нас со своей дочерью. Несмотря на то, что Аурелия старше меня на два года – получается, ей сейчас восемнадцать, – в детстве мы неплохо ладили и даже играли вместе – весёлая девчонка, – однако после того, как отец сослал меня в пансион, наши встречи сократились примерно до одного раза в пару лет…

– Всё слышала? – хмыкаю я, поняв, что она здесь не просто прогулками себя занимает.

– Надеюсь, что всё, – уверенно отзывается девушка и сразу же поднимает перед собой закупоренную бутылку виски. – У отца стащила. Будешь?

Значит, какой была озорной, такой и осталась. Я же, в свою очередь, не растеряла свою страсть к бунту.

Положительно кивнув головой, я молча взяла девушку под локоть и потащила её дальше по коридору, чтобы не распивать алкоголь под носом у тех, кто этого явно не одобрит.

В итоге мы зашли за угол и устроились на широком каменном подоконнике. Аурелия ловко откупорила бутылку и сделала первый глоток, после чего протянула бутылку мне. Я сделала аккуратный глоток и постаралась не поморщиться, при этом отметив, что Аурелии и стараться не пришлось – выпила так, словно ей предлагалась обыкновенная вода.

– Интернет погас, – девушка попыталась оживить свой телефон, но у неё предсказуемо ничего не вышло. – И кажется, что вместе с ним погас целый мир.

– Да уж, – виски мне не понравился, но я сделала ещё один глоток, потому что хотелось…

Собеседница забрала у меня бутылку и сделала сразу два глотка, после чего вдруг спросила:

– Почему этот Дворец назван Дворцом Вамп?

Я пожимаю плечами:

– Идея отца, но логично предположить, что дело в туманных прорицаниях Йорун.

– До сих пор считала её сумасшедшей и, честно, не понимала, как такой человек, как твой отец, может в принципе допускать присутствие подобной личности в своём пространстве. Выходит, я серьёзно ошиблась в ней. И не только в ней…

– О чём ты?

– С парнями не везёт, – она пожала плечами. В ответ я тяжело вздохнула.

У меня до сих пор не было парня. В наше время девушки в моём возрасте уже знают о том, каково это – встречаться с парнем, – но я как-то пропустила эту тему. Дело не в том, что меня не интересуют парни, просто… Все кругом меня были какими-то поверхностными. Быть может, это и неудивительно, с учётом того, что обычно в пансионаты запихивают богатеньких, а не толковеньких… Впрочем, меня ведь тоже запихнули… В том же, что у Аурелии всё должно быть “налажено” с парнями, сомневаться не приходится: с такой внешностью она, должно быть, считалась королевой красоты, где бы ни являла свою длинноногую персону. Однако на вкус и цвет товарищей нет – не всем парням нравятся рыженькие девушки. И всё же против груди четвёртого размера в сумме с покатыми бёдрами, конечно, противопоставить нечего, так что там уже, должно быть, и всё равно – рыженькая или блондинка…

– Много у тебя было парней?

– Трое, – невозмутимо пожимает плечами девушка. Мне сразу же кажется, что трое для восемнадцати лет как-то многовато, а она продолжает. – Все неплохие, но никто не “тот самый”, понимаешь?

Я хорошенько отпиваю из бутылки и лишь пожимаю плечами, этим телодвижением как бы говоря “понимаю”, хотя на самом деле что я там понимаю? Ничего. Ох и крепкое же это пойло… Моментально в голову ударяет. Или же просто я пить не умею. Не было времени научиться…

Додумать свои начинающие спешно захмелевать мысли мне не удалось. С подоконника нас с Аурелией сорвал резкий гром и следующая за ним, ослепительная вспышка света… Сначала я подумала, что небо над Дворцом взорвалось, после, что на нас сбросили бомбу, а потом… Потом я увидела огромные обломки самолёта, разлетающиеся в разные стороны – в тишину ночного океана; в купол, для провоцирования новых вспышек взрывного пламени…

Отец Аурелии что-то говорил о пилоте, грозящемся таранить купол… Получается, речь шла не об отчаянном блефе…

Мой отец что-то говорил о возможных бомбардировках со стороны тех, кто оплатил место под куполом, но не получил его… Блеф или…

Аурелия врезается в меня мокрым взглядом, и я, не чувствуя сил в неконтролируемо опустившихся руках, вдруг роняю на каменный пол полную бутылку виски – она сразу же разбивается вдребезги… В этот же момент мы подпрыгиваем от повторно переживаемого испуга… В своих мыслях я ахаю вопросом: “Что с нами будет?!”.. Я вопрошаю не обо всех нас… Нет, меня в эту секунду интересуют совсем не все, а только те, страх которых я ощущаю так отчётливо, что, кажется, могла бы разрезать его ножом, будь в моих руках нож… Что будет со мной и Аурелией? Мы… Останемся в живых?

Прошло полтора месяца с момента, как мы попали под купол. Сегодня девятнадцатое сентября две тысячи девяносто четвёртого года – день моего сорок пятого дня рождения. Коридоры Дворца наполнились мученическими воплями… Роул допустил фатальную ошибку. Он заразил Дворец.

Гидеон Роул хотя и был хреновым гением, страдал мягким сердцем исключительно в те редкие моменты, когда подобные страдания подобны смерти. Агония вблизи купола не стихала ни в день, ни в ночь, и не угасла даже по истечении семи недель: с высоты нас трижды бомбила воздушная авиация – озлобленные остатки человечества, надеющиеся пробить брешь для своего проникновения на “ковчег” сверху, – с земли в купол стучались наивные незаражённые люди, которых здесь же отлавливали для своего питания Вампы… Роул всё это время торчал в своём кабинете, пялился в экраны, демонстрирующие ему хаос вблизи купола, и, пристально наблюдая за мучениями страждущих, медленно сходил с ума. К середине сентября, после всех бомбардировок и просмотров трансляций с видеокамер, разделяющих позицию Роула о спасении “хоть кого-нибудь” не осталось вовсе: сначала от идеи поиграть в спасителей отказались Джодок с Рагнхильд, после Проктор и, наконец, последней сдалась Рея. Теперь все достаточно протрезвели и прекрасно понимали, что протягивание спасительной руки вопиющим равносильно суициду. Понимали все, за исключением Роула.

Этой ночью основатель Дворца Вамп отправился к границе купола, чтобы открыть в нём брешь для прохода беженцев. Как и положено подкованным эгоцентричностью гениям, он ни с кем не посоветовался, решив провернуть всё тайно. Вот только тайна стала явью ещё до полуночи – для свершения катастрофы не понадобилось и одного часа… Удивительно, что Роул не смог верно оценить имеющиеся в его распоряжении возможности: он не смог в одиночку сдержать проход под купол от Вампов, но весь идиотизм этой попытки заключается в том, что и при помощи всех нас он не сумел бы сдержать эту заразу… Я краем глаза просмотрел записи: брешь была размером в пять на пять метров, толпа, обещавшая Роулу порядок и спокойствие, предсказуемо запаниковала, стоило только проходу в куполе открыться – началась давка, поднялись крики, беженцы хлынули волной… В этот бы момент и прекратить миссию, но и здесь Роул прислушался не к разуму, а к милосердию: последняя капля в переполненной чаше безвозвратности. Если бы он закрыл купол в момент поднявшейся паники, скорее всего, он в буквальном смысле разрезал бы на куски тех, кто в этот момент был вблизи границы силового поля… При таком раскладе всё ещё можно было бы спасти: мы бы тщательно проверили тех, кто успел прорваться, изолировали бы эту сотню человек и если бы выявили среди них заражённых, думаю, справились бы с их устранением до того, как они успели бы перекусать всех… Но Роул не закрыл купол. Гениальный дурак пожалел тех, кто был вблизи опасной границы и в итоге… Услышавшие человеческую панику Вампы явились из близлежащего лесного массива чёрной толпой. Они проникли под купол вместе с беженцами, снесли Роула с трибуны и растерзали… Купол остался открытым для кажущегося бесконечным потока беженцев вперемешку с заражёнными. Эта брешь пропускает толпу под купол до сих пор.

Мы не были готовы. Во Дворце оказалось слишком много открытых дверей – распахнутая настежь демонстрация безмятежности глупцов, даже не допустивших мысль о возможности развития сценария с внутренней осадой.

Олавия пока ещё в безопасности – на экране я вижу её безмятежно спящей в постели и знаю, что её комната крепко заперта в медицинском крыле, потому что полчаса назад я лично запер её. Эта беременность, в отличие от лёгкой первой, даётся ей настолько тяжело, что она практически не вылезает из постели: мало ест, много спит и дальше своей комнаты не выходит. Я ушёл от неё, не зная о том, что Дворец уже заражён… Я шёл по коридору, когда увидел первого Вампа – он впился в шею какой-то представительной дамы, обитавшей в медицинском крыле наравне с Олавией. Вовремя сориентировавшись, я бросился бежать и только благодаря своей расторопности успел добраться до неосвещённого кабинета Роула, прежде чем до него добрались все остальные – и заражённые, и незаражённые.

У Роула был “запасной” план, о котором знал очень узкий круг людей: он, его телохранители – я и Проктор, – Йорун и Захария. План был очень сомнительным, но теперь, в экстремальных условиях выживания, перестал казаться мне безумным и стал казаться последним шансом… За две недели до Падения Старого Мира Роул, тайно отдав все остатки своих миллиардов и заодно около сотни не своих миллионов – то есть не просто разорил себя ради этой идеи, но и вошёл в долговую яму, – смог раздобыть в свою коллекцию безумных идей небольшой стальной чемодан с вакцинами, которые Йорун называла “металлическими”. Его ручная провидица нагадала ему, будто эти вакцины – последний и самый важный ингредиент для становления Короля, которым Роул грезил и стремился стать любой ценой. Но идея с металлическими вакцинами заходила слишком далеко и казалась сумасшедшей даже для Роула: для того, чтобы получить всего лишь иммунитет от Стали, Вампрагмы и заодно от всех известных человечеству вирусов, необходимо ввести вакцину прямым уколом в сердце. То есть… Убить себя. Роул доверял Йорун, как доверял и тем, у кого добыл себе эти вакцины, но, очевидно, недостаточно, чтобы наложить на себя руки.

Металлический чемодан полусумасшедший гений оберегал, как зеницу ока – потому из своего кабинета и не вылезал всё это время. О том, где находится этот “последний шанс”, знал только он. И я.

Роул спрятал чемодан в скрытом подпольном сейфе, расположенном под своим креслом, я же узнал об этом, потому как он учёл всё, кроме одного: не он один слушал Йорун, не он один искал спасение для своей семьи.

Я перевёз Олавию с Сольвейг во Дворец ещё в начале лета, хотя по предсказаниям Йорун якобы и можно было повременить ещё год. Тогда же, в момент размещения своей семьи во Дворце, я установил в кабинете Роула три микроскопические видеокамеры. Я бывший военный, так что прятать и находить умею. Стол Роула – основная база, так что камеры я зафиксировал с расчётом на основную мишень. Я вовсе не собирался обкрадывать своего работодателя. Положа руку на сердце, скажу, что я предвидел вариант, в котором хренов гений всё испортит в самый последний момент – мозгов у него было на десятерых, но силой воли и мужским подходом к делу он отличался только в тех вопросах, которые не требовали решительных действий. Не тюфяк, но и не тот, за кем можно идти по минному полю, не имея в запасе бронекостюм в сумме с несколькими запасными планами. В варианте, в котором он оступается – только в этом варианте и ни в каком другом, – я брал из сейфа четыре вакцины – для себя, своей жены и двух своих детей, – и оставлял дурака самостоятельно расхлёбывать наваренную им кашу. Я подписывался защищать его шкуру ценой собственной жизни, а не ценой жизни своей семьи. В мирное время я спас его от покушений на его нескромную персону трижды, и с тех пор он всё ещё не расплатился со мной в полной мере. Что ж, четыре вакцины – не самая высокая цена. Вот только… Как увести из заражённого Дворца уязвимую перед стрессом Олавию, мне пока ещё неясно. Да и куда её вести? Быть может, стоит забаррикадироваться и держать оборону… Скорее всего… Запасы пропитания можно раздобыть, столовая недалеко, но сколько внутри Дворца Вампов, сколько трупов и сколько лишь недавно заражённых?..

Закончив поверхностный просмотр записей на видеокамерах и ещё раз проверив запертость двери кабинета, я приближаюсь к столу Роула и в неконтролируемом порыве швыряю стоящий при нём треклятый стул с такой силой, что тот с грохотом ударяется в стену. Становлюсь на колено и срываю доски, скрывающие вмурованный в бетон сейф. Пароль для меня записала самая удачно размещённая микрокамера – прямо под столом… Запомнить несложно: “MirayaFreeman_RheaRawle_Dynasty” – гений мог бы придумать и более изощрённый пароль, но и тридцать один простой символ у меня удаётся ввести правильно только со второго раза – промахнулся и пропустил пробел между именами жены и дочери, вот ведь!

Достав чемодан-сейф, ввожу ещё один пароль, более сложный, так как вводить приходится не латиницей, а кириллицей, знанием которой я не обладаю, а потому вбиваю символы исключительно по зрительной памяти, которая у меня хотя и по-военному хороша, а всё же неожиданно подводит в самый ответственный момент. Первая попытка: “м-е-т-а-л-л-и-ч-е-с-к-и-й-г-е-н”, – мимо. Вторая попытка: “м-е-т-а-л-л-и-ч-е-с-к-и-г-е-н”, – снова мимо! Скрипя зубами, заставляю себя успокоиться, закрываю глаза и, стараясь не прислушиваться к человеческим воплям в коридорах – акустика мощная! – ещё раз воссоздаю в своей памяти заученный пароль. Вспоминаю о пробеле. Новая попытка: “м-е-т-а-л-л-и-ч-е-с-к-и-й-_-г-е-н”. Успех!..

К моему облегчению, чемодан не пуст – Роул ничего не перепрятал. Здесь немало вакцин, но, конечно, недостаточно, чтобы спасти всех… Я бы забрал только четыре, ведь больше мне не нужно, однако смысл их оставлять, если их владелец, обрёкший на смерть всех, сам уже мёртв? На хаотично размещённых в бархатных ячейках автоматических шприцах, напоминающих металлические пластины, выгравированы двойные латинские буквы: “Re”, “Gd”, “Zn” – и иные. Один шприц странный, выглядит втрое крупнее прочих и имеет гравировку в виде связки трёх пар букв: “Cf–Pm–Cr”. На бархатной крышке сейфа выгравировано что-то про соотношение успешных попыток вакцинирования к неуспешным, а также мелким шрифтом информация о том, как один “успешный” экземпляр может “умножить” количество успешных, но читать мне некогда, и всё же решаю сосчитать общее количество шприцев: один, два, три, десять, двенадцать…

Я не успел закончить счёт – в дверь кабинета врезалось что-то тяжёлое. Захлопнув чемодан и тем самым автоматически активировав пароль, оставляю ценность под столом, продолжая прислушиваться к мощным ударам – кто-то всерьёз пытается таранить. Табельного оружия при мне нет, но я уверен, что оно мне в этой ситуации не понадобится – эту дверь не взломать даже нормальным тараном, не то что человеческим телом.

Приближаясь к двери, неожиданно различаю знакомый голос – Проктор!

– Багтасар, открой! Мы знаем, что ты здесь, ну же!

Мы?.. Он не один… Увы, он уже может быть инфицирован, так что нет…

Я разворачиваюсь и уже хочу уходить от двери, как вдруг слышу почти плачущий голос Реи:

– Багтасар, умоляю! Умоляю, впусти нас!

Мои руки сжимаются в кулаки… Я не открыл бы преданному напарнику и даже другу, но открыл бы этой девчушке, которой прежде пообещал защиту, даже если бы Проктор не прокричал следующую фразу:

– С нами Сольвейг!

Имя дочери стало последней каплей. Как последний дурак – то есть, как Роул, которого перед этим я осуждал в его законченной фазе глупости, – я открыл дверь и впустил стучащихся в самый последний момент: в закрывшуюся вовремя дверь врезалось тело безумного Вампа…

Впущенных оказалось трое: Проктор с Сольвейг на руках и Рея… Все трое в крови… Мне понадобилось несколько секунд, чтобы даже в освещённым лишь светом луны сумраке понять, что кровь на них не чужая – кровь их…

– Вас покусали, – сквозь зубы цежу я, не находя в себе силы забрать из рук Проктора бессознательное тело дочери.

Проктор спешно кладёт ребёнка на чёрный кожаный диван, и Рея начинает рассказывать сквозь плохо подавляемую истерику:

– Я пыталась её спасти! Честно! Пыталась… Она была в кроватке… То есть, я побежала к ней, ваши же покои по соседству… Она была там… И та женщина с клыками, она уже была с ней… Она укусила малышку, а я этой штукой, как её там… Такая высокая… Канделябр, торшер – как же? По голове!.. Она не в себе была и набросилась, укусила меня в плечо… Прибежал Проктор, он отбил меня, но появились ещё трое, они покусали и его… Я успела схватить Сольвейг, а она уже без сознания, в крови вся шея… Но она жива! Честно, Багтасар, она всё ещё жива!

Роул обрёк своих детей – и любимую дочь, и нелюбимых отпрысков, – на смерть. Вот и вся династия. А его провидица – всего лишь недоделанная “всеведущая”, неспособная определить даже точный год начала конца.

Прежде чем я успеваю прийти в себя от потрясения фактом того, что сейчас стану свидетелем смерти собственного ребёнка, Проктор, отстранившись от Сольвейг, начинает впадать в конвульсии… Рея сказала, что её и Сольвейг укусили раньше, так почему же он первым… Должно быть, потому что на тело этого хренова благородного спасителя, как всегда, пришлось больше ударов, что значит – больше укусов и яда…

Осознавая, что уже опаздываю, я под плач Реи бросаюсь к столу её отца, ныряю под него и начинаю вводить пароль в чемодан: “м-е-т-а-л-л-и-ч-е-с-к-и-й-г-е-н” – мимо! Вот ведь хрень! Пробел! Ещё раз: “м-е-т-а-л-л-и-ч-е-с-к-и-й-_-г-е-н”, – щелчок и мгновенный удар сзади – Проктор!

Он в край обезумел и в безумии своём вырос в своей силе вдвое. Отбиться от него было бы невозможным без использования оружия… Когда он под крики Реи завалил меня на пол и укусил в сонную артерию, под мою руку попался только открытый чемодан… Я наугад нащупал один шприц и, оттолкнув от себя бывшего напарника, выиграл десять сантиметров между нашими грудными клетками, благодаря чему получил в своё распоряжение всего пять секунд перед повторным рывком… Этого расстояния и этого времени хватило, чтобы успеть прицелиться. Я точно вогнал иглу в его тело, только не был уверен в том, попал ли в сердце, пока не оттолкнул ошарашенную болью фигуру здоровяка назад… Он завалился на спину и замер с широко распахнутыми глазами мертвеца. Приблизившись к нему на локтях, я наконец смог увидеть, что попал ровно в сердце. В этот же момент до моего слуха долетели рычащие всхлипывания в противоположной части комнаты… В высокие арочные окна всё ещё проникает лунный свет, и только он рассеивает темень кабинета, так что ещё два шприца я вытаскиваю из чемодана практически вслепую.

…Я приблизился к ней медленно. Она сидит на коленях, вжимаясь правым плечом в деревянные панели стены… Горестно заливается слезами и ненормально рычит – очевидно, пребывает на последнем сантиметре сознания, в последних секундах от потери себя в жажде впиться в моё горло…

Опустившись на пол, я обнимаю её сзади, и она сразу же начинает реветь ещё громче, так надрывно и несчастно, что в её всхлипываниях утопает даже её собственное рычание. Впервые едва ли не за всю свою жизнь я ощущаю жжение от неожиданно подступивших к моим глазам слёз.

– Багтасар!.. Багтасар!.. Я ослепла?.. Глаза застилает… Ничего не вижу…

– Прости меня, девочка моя… Прости…

– Багтасар, не оставляй меня! Пожалуйста! Не оставляй меня!..

– Я тебя не оставлю… Что бы ты ни сделала, я всегда буду защищать тебя, дочь моя.

– Багтаса… – она не успела ещё раз проплакать моё имя до конца. Я с такой силой врезал в область её сердца шприц с автоматически выпускающейся иглой, что на секунду даже испугался, не проломил ли кости её хрупкой грудной клетки…

…Не проломил… Попал точно в цель.

Сначала вытянувшись в напряжении, в итоге Рея обмякла всем телом и замерла, словно обратившись в тряпичную куклу. Не знаю, сколько я просидел с телом этой смелой девочки в своих объятьях. Быть может, минут десять, а быть может, и целый час… Из пелены глухого забытья меня вырвал странный звук – как будто где-то совсем рядом зарычал маленький котёнок.

Сколько же прошло? Десять минут или всё-таки час? Проктор так и не очнулся, в запястье Реи пульс отсутствует, а значит… Эта вакцина – очередной, фатальный, непростительный бред. И всё же… Я не мог позволить своей дочери превратиться в алчущего крови зверёныша, не мог оставить её такой, не мог не попробовать и с ней – а вдруг именно с ней и сработает?

С родительской заботой положив резко охладевшее тело Реи на голый пол, я подошёл к рычащему дивану и хотел уже взять свою девочку на руки, но в момент, в который мои руки склонились над ней, я получил укус в правую ладонь. Зашипев, я со злостью, нехарактерной для родителя, схватил ребёнка за волосы, отбросил назад и, вцепившись в её хрупкую шею – не знаю, как не сломал в этот момент! – вколол в область сердца собственного ребёнка вакцину, в которой уже различал пустышку…

…Не сознавая себя, я дошёл до стола Роула, поднял и поставил на место тяжёлый стул, сел на него… Из поднятого с пола чемодана я выбрал тот самый шприц, который был больше прочих – так, чтобы наверняка, чтобы без лишних мучений…

Не снимая рубашки, я поднёс шприц к грудной клетке и, замахнувшись, ударил им туда, где, кажется, уже не стучало моё разорванное в клочья сердце.

Боль мгновенно ошеломила меня, пронзив собой каждый сантиметр моего тела…

Последнее воспоминание: я врезался лбом в стол с таким треском, что успел подумать, будто пробил своим тяжёлым черепом раритетное красное дерево, и задрожавшие перед моими глазами настольные часы навсегда замерли на отметке полночи.

***

…Я тонул на чёрном дне океана без поверхности, за границей которой возможно было бы сделать спасительный глоток воздуха…

Резко распахнув глаза, я услышал, как из моего горла вырвался надсадный, звероподобный хрип, и даже не понял, что он может принадлежать мне…

– Очнулся, – неожиданно раздался уверенный женский голос совсем рядом. – Быстрее всех.

Молниеносно повернувшись вправо, из-за чего едва не рухнул со стула, я увидел Йорун стоящей у угла стола. Она смотрела на меня пристальным взглядом ведьмы, я же вдруг увидел больше, чем всего лишь знакомое лицо: мимические морщинки, поры кожи, раннюю седину от кончиков волос до корней…

Мой взгляд в панике мечется в противоположную сторону кабинета, сначала хватается за тело Реи и только после перебрасывается на диван, где должна лежать моя дочь, но… На диване лежит тело не моего ребёнка – тело незнакомого мне подростка… Куда девалась моя дочь?!

За окном ранний, серый рассвет, при таком освещении я не должен видеть так хорошо… Так хорошо видеть труп той, кто мне дорог, той, которую я не спас, той, кого я собственными руками добил, и ещё вот этот незнакомый труп с дурацким тёмно-зелёным париком на неподвижной голове…

Сердце будто выпрыгивает из вздымающейся груди, острота зрения жжёт глаза, я до боли зажмуриваюсь и обеими руками хватаюсь за голову… Она настолько горячая и гладкая, что я моментально отдёргиваю от неё руки, в которых неожиданно распознаю пугающую, нечеловеческую силу… Широко распахнув глаза, я вижу клочки собственных волос валяющимися на столе передо мной…

Резким рывком вскочив на ноги, я оборачиваюсь, помня о настенном зеркале, и встречаюсь взглядом с тем, что (или кого) никак не могу воспринять за собственное отражение: голова полностью облысела, борода же, оставшаяся такой же густой, как и брови потемнела до глубокого цвета чернильной ночи, глаза приобрели странный красновато-серебристый оттенок, рост точно на пару дюймов выше привычного, а моя и без того внушительная мускулатура вовсе увеличилась почти вдвое – рубашка разорвалась, будто я вырос прямо в ней…

За спиной послышался голос Йорун – как же теперь он звучит! словно миллионом оттенков нот одновременно:

– Багтасар Райхенвальд – Король тех, кто выживет, несмотря ни на что.

Не понимая, что́ услышал, я резко оборачиваюсь и сразу же встречаюсь с невозмутимым взглядом серой дамы:

– О чём ты бредишь на сей раз, женщина? До сих пор ты вещала о том, что мифическим Королём предписано стать Роулу.

– Я никогда не говорила о Гидеоне Роуле, как о Короле. Я говорила лишь о Короле.

– Тебя снова не понять… – в своей ошарашенности я пытаюсь заставить себя выровнять дыхание, но пока выходит не очень…

– Роул был тенью, закрывающей тебя.

– Да что же это всё значит?! – я с такой лёгкостью вхожу в раздражение, что в этом моменте снова не узнаю самого себя. Что с моим голосом?! Почему он звучит, словно металлический колокол, разразившийся громоподобным боем?!

Тем временем Йорун продолжает оставаться невозмутимой:

– Гидеон Роул исполнил своё предназначение. Поэтому теперь он мёртв. Его путь в истории завершён. И тени, скрывающей Короля от опасности зорких глаз, больше нет. Король вошёл в свою силу и, потеряв свою смертную хрупкость, боле не нуждается в тенях.

– Что ты несёшь?! С чего взяла, что я – мерещащийся тебе всю твою осознанную жизнь бред, который ты обозначила этим ничего не значащим словом “Король”?!

– Вес этому слову предашь ты…

Я настолько прекратил контролировать свои эмоции, что не дал ей возможности договорить:

– С чего взяла, что твоим Королём быть мне?! Многие были рядом с Роулом и в его тени: Гектор, Проктор…

– Я до последнего не знала, кто из вас двух – ты или Проктор – явит себя Королём. Моё неведение связано с тем, что Королём всё же мог стать и Проктор, и тогда… Всё было бы иначе. Но он не стал тем, кем быть тебе. Теперь в этой роли есть лишь ты и только ты. Другого нет и… Не будет.

Взгляд сумасшедшей метнулся на стол, и мой взгляд последовал за ним. Я понял, что её внимание привлёк опустошённый шприц, оставшийся на столе.

– Не одна… – зашептала ведунья. – Три иглы, – она снова вцепилась в меня своим острым взглядом. – Впредь об этом будем знать только ты и я. И никто больше.

Мне так и не удалось взять под контроль своё дыхание – грудная клетка лишь рьянее заходится в порывах насытиться кислородом:

– Во мне сила… Она… Не… Человеческая…

– Всё верно. Ты больше не человек. Отныне и до скончания своих веков ты Металл.

– Что это значит?

– Скоро сам начнёшь понимать.

– Что с остальными?

– То же, что и с тобой: кто-то выживет. А кто-то – нет. Сейчас тебе не стоит думать об этом. У тебя слишком много дел.

– О чём ты на сей раз?

– Необходимо очистить Дворец от скверны, ведь после этой ночи в его стенах всё ещё есть те, кто не заражён и нуждается в защите Короля: твоя жена, я и немногие другие. Но…

– Но?

– Ты должен знать: очиститься от жажды крови до конца не получится даже тебе, – она вдруг стала приближаться ко мне. – Дай мне свою руку.

Сжав зубы, я всё же протянул ей руку, и она вложила в мою ладонь серебряный нож для вскрытия писем.

– Сожми ладонь, – она не приказывала, лишь советовала.

Смотря в глаза той, которую я изо всех своих душевных сил убеждал себя считать безумной, но в которой безумия более не различал, я уверенно сжал ладонь. Она предсказуемо потянула на себя нож, лезвием рассекая мою кожу до крови, но ладонь я не разжал и, более того, боли как таковой не ощутил…

С ножом в её руках стало происходить что-то странное. Сначала я подумал, что эта женщина ввела меня в транс или гипноз, или же подобное состояние, но скоро понял, что происходящее вовсе не мерещится мне…

Она вложила полностью видоизменившийся нож в мою руку и вдруг спросила:

– Из какого металла был выплавлен этот нож?

– Из серебра.

– Ты знал это, потому что сам не единожды пользовался этим орудием, когда был человеком. Скажи, какой металл находится в твоей руке сейчас?

Не знаю, по какой причине, но я выдал ответ без сомнения:

– Это хром.

– Значит, именно этот металл будет твоей проявленной сутью, что ж… Впредь ты будешь Хромом для всех знающих и всех неведающих.

– Что ты несёшь…

– Тебе нужно очистить Дворец от Вампов, прежде чем они догрызут остатки уцелевших людей.

– Ты говоришь, что я один должен разобраться с целой толпой…

Она не дала мне договорить:

– Сожми нож в своей руке.

Я с уверенностью сжал нож, и он вдруг согнулся в своём лезвии.

– Тебе теперь ничего не бояться – всем бояться тебя.

Мой взгляд впервые падает на лежащее подле стола тело Проктора, и я замираю от увиденного. Я даже не успеваю проанализировать причину, по которой мне может быть слышен его пульс так, словно он стучит в моих ушах…

– Что с ним? Почему его кожа посинела? И что с его прикусом…

Проктор, как и я, раздулся вдвое, но не облысел – вместо этого весь посинел, изо рта вдруг вылезли крупные нижние клыки…

– Не знаю, почему у него таким образом отреагировал организм, особенно нижняя челюсть… – пожала плечами Йорун, и я уже хотел с чёрным сарказмом отметить её незнание хотя бы в какой-то области её собственного бреда, незаметно перетёкшего в мой, но она вдруг добавила: – Должно быть, его верхние клыки всё равно заострились так же, как у тебя, и как будет у остальных.

Я поспешно возвращаю свой взгляд назад к зеркалу и резко оскаливаюсь. Верхние клыки отчётливо заострились и заметно вытянулись!

– Что это значит?! Я заражён Вампрагмой, несмотря на то, что вколол себе вакцину?..

– Вампы теряют контроль в своей жажде. Ты тот, воля и контроль которого будут непоколебимы, как твердь. В твоей крови была Вампрагма, когда ты вколол в своё сердце металлическую вакцину, после чего ты умер, чтобы возродиться в новой форме жизни. Отныне ты не человек, и тебе очень скоро и болезненно придётся познакомиться с обеими своими ипостасями – твоим благословением и твоим проклятием: ты Металл и ты Вампиреск.

В противоположном конце кабинета внезапно раздаётся протяжный стон. Оторвав взгляд от отражения, которое мой мозг всё ещё не воспринимает за свою собственность, я врезаюсь взглядом в отражение той, что назвал своей дочерью за секунду до того, как приговорил к нетленной жизни через неизбежную смерть: Рея произвела повторный, тягостный вздох!..

Пятнадцатое марта две тысячи девяносто пятого года. Я стою с окровавленными руками напротив обездвиженного тела жены, у которой роды принял имеющий полевую медицинскую подготовку Проктор, потому что ни одного дееспособного врача во Дворце не осталось в живых, если не считать бессознательного пластического хирурга. Этот час должен был настать, но я всё равно оказался не готов к очередной потере.

После того, что я пережил в сентябре и кем стал всего за одну зиму, мне начало казаться, будто я нуждаюсь в поддержке этой женщины. Однако Олавия всегда была слабенькой, а эта сложная беременность истончила её тело до состояния ломкой хрупкости… Но она не сдавалась. Я приходил к ней каждый день и проводил у её постели ночи напролёт – став Металлом, я разучился спать, – днём слушал её улыбчивые разговоры – как она старалась бодриться и даже выглядеть счастливой ради меня! – а ночами слушал её тихое сердцебиение и сердцебиение ребёнка, растущего в её теле. За месяцы этой мучительной беременности её руки стали такими тонкими, что в солнечные дни я почти мог рассмотреть их на просвет… Она была слишком доброй. То есть, совсем не подходящей мне… Быть может, поэтому я и любил её ещё сильнее в эти последние недели её жизни.

Я говорил Йорун, что смогу спасти свою жену. В ответ Йорун только молчала. Это молчание раздражало меня, но Йорун совсем не боится меня – видимо, знает, каким образом и когда умрёт, и потому не опасается за свою жизнь в моём присутствии, чего теперь не могут себе позволить другие. Из бесстрашных остались только трое: Йорун, Рея и Проктор. То, что теперь происходит с Сольвейг, невозможно назвать бесстрашием – это чистое безумие…

Я не присутствовал на родах, частично ожидая их исход в коридоре, но знаю, что они были крайне сложными: начались в полдень и закончились в первые минуты после полуночи. У нас родилась дочь, хотя Олавия на протяжении всей беременности была убеждена в том, что разродится сыном. Она успела только подержать новорождённую на руках и один раз поцеловать её в лоб. Я сделал прямую инъекцию металлической вакцины в её сердце в секунду его последнего удара, я уверен в этом… Но далеко не все, кому я прежде вколол вакцины во имя их спасения, смогли выжить. Заражённый Вампрагмой Захария не пережил попытку обращения в Металл…

Рассвет наступает медленно, словно затягивается нарочно, чтобы помучить меня сильнее. Я неподвижно стою напротив охладевшего тела Олавии уже седьмой час и слушаю тишину – сердце не выдаёт ни единого боя… Я пытаюсь убедить себя в том, что это вовсе не случай Захарии, что это может быть случай Проктора, который пролежал без прихода в сознание целых двое суток, прежде чем наконец открыл глаза… Но у меня не получается убедить себя. Я знаю: эта всегда казавшаяся мне призрачной женщина всё же растворилась в бурном течении моей жизни, чтобы больше никогда не вернуться к моим не знающим покоя берегам…

Позади меня открывается дверь, в палату входит Йорун. Я не вижу её, но я знаю, что это она, как и знаю, что в руках она несёт моего новорождённого ребёнка. Став Металлом, я стал знать слишком многое – зачем?

– Олавия не обратится в Металл, верно?

– Я не вижу вариантов будущего, в которых присутствует Олавия. Но у тебя всё ещё есть этот младенец, – Йорун передаёт в мои руки ребёнка.

Прислушавшись к младенческому сердцебиению, я всё сразу же понимаю… Слишком слабое сердце.

– Девочка умирает, – Йорун режет меня без ножа. – С таким пульсом твоя дочь не проживёт и недели. Ты можешь отпустить её вместе с её матерью или же оставить с собой.

– Олавия думала, что будет сын. Но на случай, если родится дочь, она также выбрала имя.

– Бе-е-ела-а-я, как ро-о-оза… – знакомой песенкой, певаемой Олавией своему растущему животу, пропела Йорун, отчего моё сердце сжалось ещё сильнее.

– Розалия.

– Розалия, – согласно кивнув, уверенно подтверждает женщина.

– Как мне поступить, Йорун?

– Это должно быть исключительно твоим решением, я не должна влиять.

И тем не менее, сказав так, она же протянула мне автоматический шприц с металлической вакциной. Однако стоило мне его принять, как она повторила:

– Выбор только за тобой.

– С Сольвейг у нас уже есть опыт, Йорун. Не получилось…

– Не “не получилось”, а “получилось, как получилось”.

Приковать себя к скале циркониевыми кандалами – не самая впечатляющая из моих идей, но одна из до сих пор неопробованных. Всё просто: тяжёлые цепи, бывшие прежде железными и обращённые мной в циркониевые, приделаны к вбитым в скалу пазам… По меркам Павшего Мира, подобная конструкция могла бы выдержать и напор грузовика. Но Борей не грузовик. Он Металл. Как и я. Поэтому и проверяю на себе, хотя, конечно, тоже глупость: быть может, ни скала, ни кандалы не треснут от максимальной силы моих стараний, быть может, они не треснут и под действием невероятной силы Борея, но под действием силы Маршала… Иногда мне кажется, что в мире просто не существует такой силы, которая могла бы сдержать Борея в форме Маршала. И это печалит меня сильнее всего на свете.

Быть может, стоило сделать кандалы не циркониевыми? В конце концов, Борей, как и я, Цирконий, а значит, его металл ему благоволит… Да, точно, нужно попросить Кайю перевернуть цепи и пазы, а заодно и часть горы, в радий. Изучая сочетание различных металлов в самом начале наших металлических жизней, я перепутала Радий с Родием, благодаря чему многое узнала о последнем элементе. К примеру: Цирконий с Родием могут быть хотя и экзотическим, но всё же гармоничным дуэтом – в паре они не образуют “простого” сплава, родий может повышать стойкость циркония, цирконий может неплохо влиять на структуру родия, так что малые добавки могут улучшать общие свойства. У Радия же с Цирконием такой гармонии нет. Цирконий – стабильный, химически устойчивый металл. Радий – крайне радиоактивный и ядерно нестабильный. Но могло быть и хуже. Буть один из нас Ртутью, а второй Алюминием, и кровь одного была бы разрушительной для второго – сплошная коррозия, а не отношения.

С планом приковывания Борея к скале в момент его обращения в форму Маршала слишком много нюансов: Борей должен быть рядом со скалой, мы должны успеть его приковать, скала должна выдержать… И всё же Борей сам захотел попробовать, поэтому я, от нечего делать, решила начать приготовления, пока он с Кайей прогуливается где-то вблизи леса – парень давно к нам не захаживал и задолжал Кайе своё общество, так что сегодня он расплачивается за свои долги.

Приковав только одну, правую ногу, я бросаю массивную цепь на усыпанную пожухлыми листьями землю и разгибаюсь. Невольно замираю от созерцания природной красоты… Только первый день сентября, а кажется, будто осень началась уже давно. Высокая трава – почти мне по плечо, – стоит серо-жёлтым сухостоем и в такой серый день кажется по-особенному кинематографичной. В конце небольшой опушки, между двумя вековыми елями, стоит одноэтажный дом с двускатной крышей и крыльцом, обитый выцветшей серой вагонкой. Не думаю, что он старше елей, но ему точно больше полусотни лет – построен до Первой Атаки. Высокий сухостой шуршит от игры в нём прохладного ветерка… Хорошее, тихое место, одно из немногих, в которых мы смогли найти в себе силы задержаться надолго. Прежде, дольше мы жили только в доме, в котором я родила Борея. Сначала там было неплохо, но людей, в частности, трапперов, становилось всё больше и больше, так что мы приняли решение двигаться дальше… Бродили знатно, нигде не останавливаясь дольше, чем на пару месяцев: осматривали павшие города и сёла, помогали выжившим, всё же больше отдавая предпочтение уединениям в Диких Просторах, наслаждениям не тронутой человеком природы. Однажды на нас напала большая толпа трапперов – в той потасовке с Кайей произошло что-то странное, что мы до сих пор не понимаем: она засветилась и в момент, в который схватилась за наши руки, всё изменилось… Мы словно… Телепортировались. И я сказала бы, что этот пережитый нами “момент” до крайности странен, но в конце концов я бессмертный Металл – что может быть страннее этого? Так мы оказались в противоположной части Канады, резко переместившись с севера на юг. После того прыжка Борей целых три дня бушевал в облике Маршала – такой продолжительности проживания состояния безумия с ним прежде не случалось, – я же отошла от состояния “человеческой” слабости только за неделю, а бедняжка Кайя вовсе два месяца пролежала пластом. Мы “упали” в это самое поле, в эту самую высокую траву, и нам повезло, что Маршал убежал в близлежащий лес, не разгромив этот чудесный заброшенный дом, в котором мы втроём в итоге и пришли в себя, но так и не поняли, что же с нами произошло.

Великая Канадская Стена совсем недалеко – каких-то пять километров, – могли бы и попробовать перебраться через неё, но мы ждём готовности Борея. Благо, времени у нас с избытком, так что мы не торопимся. Наш дом обустроен замечательно, разве что только воды горячей нет – приходится мыться в лесном водопаде, а зимами баловаться в прорубях. Место красивое, но всё же больше меланхоличное в своей тишине. Мне немного не хватает Борея, ушедшего жить в дом, расположенный в семи километрах на север – смешное расстояние для Металла, однако Борей и в своём доме редкий гость: бродит по лесам в одиночестве уже третий год. Мы здесь с две тысячи сто двадцатого года, получается, уже двадцать восемь лет. Я знаю, что если бы Борей не повстречал Софию, мы бы так долго здесь не продержались, но Софии нет уже восемь лет, а мы всё не уходим… Даже не знаю, почему я хочу уйти из места, в котором мне хорошо, но подозреваю, что причина может заключаться в скуке. Всё моё общество – это Кайя и изредка заглядывающий к нам Борей. Я перечитала тысячи книг, а сохранённые записи фильмов перестала смотреть, когда поняла, что визуальные напоминания о безвозвратно потерянном Старом Мире вгоняют меня в тягостную тоску, граничащую с апатией… Иногда я хожу с Кайей гулять в далёкий большой город, там мы находим для себя какие-то безделушки и, бывает, помогаем случайным людям, но в таких местах в наше время царит лишь хаос, боль и страх, так что держаться в нездоровом социуме долго не получается – сразу хочется сбежать, но куда? Природа – единственное, что приходит на ум. Однако… Я чувствую, что мне не хватает большего. Мне не хватает равных мне. Безумие, но я иногда размышляю о том, как могло бы быть здорово, если бы в этом мире помимо меня, Борея и Кайи существовали другие Металлы: они бы знали, каково это – не стариться и не умирать, а значит, я могла бы себе позволить хотя бы призрачную связь с теми, кто не будет медленно и верно на моих глазах обращаться в прах… Никогда не была экстравертом, но и интровертом я тоже никогда не являлась. Амбиверт – “золотая середина” между интровертом и экстравертом: мне хорошо вне шумных компаний, наедине с собой и со своими мыслями, но порой у меня возникает тяга к общению… И если уединения у меня в избытке, тогда в области возможности общаться с интересными личностями у меня голодание, затянувшееся уже более чем на полвека… Чтобы не сойти с ума, хочу двигаться дальше. Хочу перейти за стену. И пусть Металлов в этом мире больше не существует, пусть мы единственные в своём роде и других никогда не будет, всё ещё есть люди, а они, пусть и умирают, бывают очень интересными: главное – не привязываться, а если уж чётко соблюдать это правило, так и путешествовать можно с лёгкостью.

Вдыхая аромат прохладного воздуха осеннего дня, прислушиваюсь, но не слышу присутствия Борея и Кайи вблизи. Значит, ушли далеко…

Я была удивлена своему становлению матерью. Никак не ожидала от себя подобного… По Маршалу я всё ещё тоскую, столь сильная выпала на мою долю любовь, и порой думаю, как бы он отреагировал на новость о том, что стал отцом такого невероятного чело… Металла. Борей прекрасен в своей сложности: он добродушен, как никто, но он же и безумен в ярости своего альтер-эго. Обе его характеристики в итоге и сделали его отшельником. Мне не хочется представлять, как он, со своим добрым сердцем, справился с потерей Софии, и моё собственное сердце обливается кровью, когда я замечаю, что после этой утраты он хотя и начал чаще заглядывать к нам, стал печальнее. У нас необычные отношения: Борей вырос слишком быстро, и это повлияло на всё. Первые пятнадцать лет жизни он и физически, и психологически шёл в рост со скоростью год за два. Как же эти пятнадцать лет я дрожала при мысли о том, что нам остаётся быть вместе слишком мало! Как часто Кайя украдкой плакала, боясь, что он не прекратит свой рост и в итоге к пятидесяти годам мы потеряем его в теле старика… В пятнадцать лет его рост остановился – развившись до параметров крупного тридцатилетнего мужчины, он больше не постарел ни на один день. От наших сердец отлегло, но скорость его взросления выстроила между нами неординарные отношения. Он слишком рано – на восьмом году жизни, по его меркам равному шестнадцати годам, – начал не только осознавать, но и вести себя как единственный мужчина в семье. Ответственность за меня и Кайю, отсутствие общения с равными ему ровесниками, атмосфера напряжённой опасности со стороны трапперов – убить нас невозможно, но проштробить пулями можно, что неоднократно приводило и к потерям на стороне агрессоров, и к срывам Маршала, – всё это заставило Борея психологически повзрослеть раньше срока. Парень вырос добрым, но кажущимся по-грозному угрюмым и даже суровым – отличительная черта многих эмпатов, как защитный механизм. Однажды он сказал мне: “Чем более хмурым выглядишь, тем меньше лезут в душу”. Он общался с людьми, помогал им, часто страдал от метафорических и неметафорических ножей в спину, но быть добрым так и не перестал, только становился всё более замкнутым и всё чаще уходил гулять в лес в одиночестве. Боюсь, как бы он в итоге однажды совсем не ушёл в себя и в природу. Мы не та семья, в которой мать подтирает сыну сопли – ха! скорее даже наоборот… – и всё же я переживаю о нём так, как может только мать. Я живу без Маршала уже пятьдесят три года и до сих пор страдаю от этой потери. У Борея же с Софией, как мне кажется, всё было не так туго, как у меня с Маршалом, но их отношения продлились дольше… Естественно, он печален даже по истечении восьми лет, но его печаль всё равно тише моей по Маршалу. Мне теперь даже кажется, что сколько мне жить, столько и оставаться одинокой – никогда мне не встретить того, кто смог бы быть не просто равным мне, но даже сильнее меня, никогда больше не почувствовать себя слабой в сильных мужских руках, никогда не затрепетать от присутствия мужской энергетики в моём пространстве: смертные мужчины слабы, как тростинки – один мой щелчок, и весь их пыл обращается в пыль… Я смирилась. Хорошо, я принимаю себя монашкой, ладно. Но для Борея и для Кайи я не хочу такой участи – участи невольных одиночек, обделённых возможностью испытания счастья от прикосновений больше, чем просто небезразличного тебе существа. Поэтому я не была против Софии, хотя и не видела в ней лучшую из возможных кандидатур для Борея – она была “жестковатого” характера, что, впрочем, прекрасно объяснялось её “выживающим” образом жизни, – поэтому я переживаю о том, чтобы Борей однажды не остался один на один с собой… Как и бедняжка Кайя: она, в отличие от меня, грезит о любви, которую до сих пор ни разу не познала. Я перегорела, а она так ни разу и не зажглась – две крайности одного триллера под названием “Незаканчивающаяся Металлическая Жизнь”.

Из тяжёлых мыслей меня вырывает неожиданный треск. Взгляд сразу же выхватывает чёрные фигуры, появившиеся на противоположной части поля, на границе с лесом… Их очень много… Сначала кажется, что десятки, но, включив металлический слух, я распознаю сотни сердец! Это трапперы! Все вооружены и… Стреляют! Из пулемётов – очередью!

Я срываюсь с места и сразу же зарабатываю шок неожиданным падением – моя правая нога всё ещё прикована цепью к скале! Вот ведь! Где ключ?! Я ведь положила его здесь, совсем рядом, в траве… Я пытаюсь его найти, но ключ был не циркониевым, так что почувствовать его на расстоянии не получается, а зрение не выхватывает…

Я встаю и под свист пуль начинаю искать в траве, но ключа нет! Плевать на ключ! Я ведь Металл… Я срываюсь с места, но цепь не рвётся – хороша ловушка! Быть может, и смогла бы удержать Маршала, если бы мы только попробовали…

Стоит мне подумать о сыне, как я замечаю его: на металлической скорости он, в форме Маршала, бежит за Кайей! Это нехорошо… Это очень-очень нехорошо! В форме Маршала Борей не различает никого и способен нанести вред даже мне с Кайей! Однажды он едва не оторвал ей ногу, а меня чуть не размазал по земле…

Уже находясь на середине поля, Кайя начинает… Она начинает… Светиться тёплым светом… Совсем как в прошлый раз… Пули попадают в неё, как и в Борея, но она бежит не останавливаясь, спасаясь не столько от них, сколько от Маршала… Я чувствую её энергию и на каком-то животном уровне осознаю, что сейчас что-то безвозвратно “схлопнется”.

Прежде чем я успеваю хоть что-то предпринять, Кайя приближается ко мне впритык, одновременно с догнавшим её Маршалом… Сияние моей девочки слишком сильно́… Всё, что я успеваю подумать перед тем, как Кайя касается меня своей светящейся рукой, а Маршал касается её плеча: “Только не это! В прошлый раз всё закончилось дурно!”, – и вдруг вспышкой в моей голове звучит строчка, в прошлой жизни выбитая Рагнаром из Гриффина и периодически приходящая ко мне в беспокойные минуты: “Здесь, где единство со свободой цветут”...

Вспышка света оказалась настолько яркой, что даже с закрытыми глазами я переживала о том, не ослепну ли на какое-то время, но уже спустя несколько секунд, когда тело начало ощущать невесомость, вспышка перекрасилась в разноцветный поток бликов, очень похожий на северную аврору…

Открыв глаза в момент, который моё тело определяет безопасным, я вижу что-то странное: не серую осень в Диких Просторах Канады – ярко-оранжевые закатные небеса – но ведь ещё далеко до захода солнца! – я парю высоко в небесах, кувыркаюсь в них, словно подхваченный ветром пух, Борей и Кайя ещё выше, мою правую ногу тянет вниз с такой силой, что в итоге моё тело выравнивается в полёте и я продолжаю лететь вниз ногами, задрав руки над головой… Моя одежда сильно пострадала – вся разорвана едва ли не в клочья… Подо мной огромное тёмно-синее пространство: вода! Очень много воды! Это не река и не озеро… Море?! Океан?! Значит, падение будет не таким болезненным, каким могло бы быть, окажись под нами скалистая местность…

Только я успеваю подумать о мягком приземлении, как в следующую секунду вхожу всем своим телом в воду, словно острый нож в расплавленное масло…

Из-за паники, я успела лишь вовремя настроить подходящую температуру тела – чтобы не впасть в температурный шок, – но не успела вдохнуть поглубже… Я начала тонуть. Я начала тонуть! Я поняла это почти сразу: моим рукам, гребущим в сторону поверхности, не хватает силы! Что это такое?! Чему я противостою?!

Сначала я увидела под водой тела Борея и Кайи: Маршал стремится к ней, она же стремится прочь от него – у неё серьёзные проблемы! Ей нельзя попасться в его руки! Они стремительно отдаляются от меня в непроглядную тёмно-синюю пучину… Но мне некогда думать о них – я всерьёз утопаю!.. Меня тянет всё глубже и глубже, вода становится всё темнее и темнее, и темнее… Нога! Я наконец осознаю, что на самом деле причина в моей правой ноге! Опустив взгляд, я вижу, что всё ещё пристёгнута кандалами к… Это огромный кусок скалы! Размером с одноэтажный дом! Кайя вырвала меня вместе с куском скалы?! Стоит ли радоваться, что не оторвала ногу, или… Или моя спасённая нога станет моей погибелью?!..

Я пытаюсь дотянуться до зажатой щиколотки, но скорость погружения настолько стремительна, что мне удаётся коснуться основания цепи только в момент, когда мой груз врезается в дно. Выходит, здесь не так уж и глубоко – не больше пятидесяти метров, – и всё равно этого достаточно, чтобы… Чтобы…

Мои пальцы соскальзывают… Холодная вода начинает проникать в рот… Поднявшийся со дна песок и ил застилают глаза… Я почти ничего не вижу… И замираю… У меня нет сил, чтобы сделать хоть что-то… Металлы не умирают от недостатка кислорода и утопления, это я могу вам точно сказать… Быть привязанным к грузу под водой – это про агонию и кому, но не про смерть… Если меня не вытащат… Если Кайя и Борей потеряют место, в котором мы упали… Это…

Это…

Мне так больно в области груди, что в панике я начинаю непроизвольно кричать… Последние остатки воздуха вырываются из моего рта… Ил уже осел на дно – значит, я здесь дольше, чем осознаю! – поэтому я вижу, как пузыри воздуха взмывают вверх почти в кристальной чистоте тёмной синевы… И вдруг мой взгляд выхватывает нечто большое… Какое-то крупное существо… Оно плывёт сверху вниз, прямо на меня… Больше акулы… Кит?.. Нет… Существо огромно, но не настолько… Точно не хрупкая Кайя… Мог бы быть Борей, но и не он… Касатка?..

Я понимаю, что перед моими глазами внезапно возникает человеческое лицо только в момент, когда Некто останавливается лицом к лицу ко мне… Я уже почти потеряла сознание, так что черты его лица практически не различаю… Понимаю только, что это очень крупный и как будто бы незнакомый мне мужчина…

Сначала он коснулся своей огромной ладонью моей щеки, будто под водой хотел убедиться в том, жива ли я ещё… Не знаю, убедился ли… Я уже ничего не осознавала… Лишь почувствовала, как он резким рывком нырнул ещё глубже, и в следующую секунду я ощутила облегчение там, где меня удерживала циркониевая цепь… Как он смог?.. Неважно. Важно лишь, что у меня не осталось сил, чтобы отреагировать на возможность своего спасения – я захлебнулась… Стоило моему телу потерять отягощающий груз, как меня начало относить в сторону подводным течением – я сразу же решила, что меня затянет в океан, но Некто вновь оказался рядом… Он схватил меня… Сначала за правое запястье – рывком подтянул к своей тёмной фигуре, – потом… Как будто под водой взял меня на руки… Я попыталась повернуть голову в его направлении, но в итоге лишь увидела, что на его лице нет кислородной маски, то есть, он не аквалангист, так как же он может так долго находиться под водой…

Я окончательно потеряла сознание…

…На секунду пришла в себя в состоянии выворачивания наружу: кто-то со страшной силой надавил на мою грудную клетку, так что из моего рта мгновенно хлынул фонтан холодной солёной воды… Меня резким рывком перевернули на бок, и я увидела песок… Жёлтый, мягкий, такой может быть только тёплым, но… Моё тело трясёт от неожиданно глубокого холода…

Я снова ощущаю невесомость – словно в какой-то момент меня сзади подняли на руки… Песок стал далёким… В этот момент я повторно потеряла сознание – совсем как человек! или совсем как в тот первый раз свечения Кайи… – и на сей раз не очнулась ни в течение нескольких минут, ни в течение часа, ни в течение…

Моё подсознание терзается бредовым сном. Оранжевый закат поджёг собой пушистые кучевые облака, я в них горю и срываюсь с них в холодную синеву… Борей с Кайей бегают по чёрному дну, совсем как по земле… И вот я уже на пляже с тёпло-жёлтым песком… Воды всё равно слишком много: и на мне, и во мне… Меня прибило к берегу? Борея и Кайю точно нет… Что-то страшное в воде… Огромный человек… Со мной… Он вытащил меня, заставил дышать… Теперь я почти различаю черты его громадной фигуры… Он весь в чёрном, и даже борода у него чёрная… Бритоголовый… Голос громоподобный, он командует… Он кого-то послал в воду против их желания? Чтобы вытащить “остальных”? Далеко в джунглях стоит серая женщина в средневековом платье и рядом с ней смуглокожая пышная девушка… Они обеспокоены… Чем?.. Тем, что меня взяли на руки? Меня взяли на руки?!..

Я резко распахиваю глаза и сразу же сажусь… Где я?!

…Я в постели… Комната каменная, украшена искусными гобеленами, на каменном полу ковры, резные столы с большими изысканными вазами… Всё залито оранжевым светом, сочащимся из высокого арочного окна слева, открытого нараспашку – снова закат!

Моё дыхание начинает заходиться, грудь высоко вздымается… Я слаба… Я так слаба, как может быть слаб только простуженный человек… Но мне уже знакомо это состояние, я его уже однажды переживала: в тот самый первый раз, когда Кайя так поступила… Но сейчас будто ещё хуже… Значит ли это, что мы переместились очень далеко? Или… Или что это значит? Что это на мне надето?.. Шёлковое платье – нет, не платье, а пеньюар на тонких бретельках, – шоколадного цвета… Да где же я?..

Я начала поспешно осматриваться по сторонам и вдруг… Настолько испугалась – не помню, когда в последний раз в своей металлической жизни я испытывала настоящий испуг, – что даже ахнула и чуть отпрянула назад: справа от меня, у стены рядом с выходом из незнакомой мне комнаты, на массивном резном стуле сидит огромный человек… Мужчина… Тот самый, который только что смутно снился мне в бреде, однако теперь я могу отчётливо различить черты его фигуры и лица: очень высокий – совсем как Борей! – одет в чёрные штаны и чёрную безрукавку с широким и высоким воротом, отчего его скрещённые на груди руки выглядят… Они выглядят устрашающе громадными! Неужели мускулатура массивнее, чем у Борея?!

Я встречаюсь с незнакомцем взглядом, и у меня сразу же перехватывает дыхание: глаза необычные! Таких у людей не бывает, а в последние полвека я не видела, чтобы люди носили цветные линзы… Его глаза серебристые с алым отблеском… Как… Как если бы в жидкий металл капнули пару капель крови… Он весь ощущается “острым”: густая чёрная борода подстрижена остро, брови выдают суровость своего носителя и даже уши кверху как будто чуть заострены…

– Где я?.. – мой голос совершенно неожиданно, предательски сипит, словно горло по-человечески простужено.

– Ты в башне…

Мне уже всё равно, где я, поэтому я перебиваю:

– Ты кто?..

– Я хозяин этого места. Меня зовут Багтасар Райхенвальд.

Багтасар…Райхенвальд…

Впервые слышу такое имя… В принципе… Таких имён и фамилий в Канаде не носят…

Пока он представлялся, я вдруг приметила ещё одну “острую” деталь его внешности: его зубы, то есть, конкретно клыки… Они… Как будто чуть длиннее, чем у обычных людей, и даже заострены…

– А как тебя зовут? – он будто бы старается говорить дружелюбно, но для моего слуха его голос звучит громоподобно. Точно рокочущий вдали гром…

– Диандра…

– Какое необычное, красивое имя.

Он точно старается выглядеть дружелюбным, но с его внешностью это даётся ему откровенно трудно. Мой взгляд цепляется за массивный кулон, висящий на его шее на широкой цепи – проломленный в области “третьего глаза” череп… Красноречивый… Кхм… Выбор ювелирного изделия… Впрочем, его одежда также нестандартна… Отдаёт каким-то… Средневековьем…

Вспомнив об одежде, я снова смотрю на себя и отчего-то поспешно прикрываюсь одеялом, хотя шёлковый пеньюар на мне и выглядит вполне прилично, но всё же, это ведь пеньюар…

– Где… Где моя одежда?

– К сожалению, твоя одежда была в крайне плачевном состоянии: она порвалась и в буквальном смысле пришла в негодность, так что тебя пришлось переодеть…

Мои мысли всё ещё настолько затуманены, что больше походят на кашу, отчего я пропускаю мимо ушей и этот момент… Да и всё равно, наверняка ведь переодевал меня не он, а кто-нибудь из тех, кто тут с ним живёт – его жена, например, или дочь…

– Это ты вытащил меня из воды?

– Верно. И сейчас тебе не о чем переживать: пока ты в моём доме, ты находишься в полной безопасности.

Безопасность!

– Кайя! И Борей… Где они? Они были со мной…

– Значит, твоих спутников зовут Кайя и Борей.

– Что с ними?!

– Они в полном порядке, насколько это возможно… Девушка всё ещё не пришла в себя, а мужчина всё ещё крушит наши леса.

Совсем как в прошлый раз!..

– Сколько часов прошло с тех пор, как мы оказались здесь? – я оглядываюсь, пытаясь понять, что же это за место, но из-за странной обстановки в мою голову вдруг приходит только слово “замок”.

– Ровно двадцать четыре часа.

– Сколько?! – я не верю своим ушам.

– Ты провела без сознания одни сутки… – его взгляд вдруг врезается в меня с остротой меча, знающего вкус кровавых боёв. – Скажи, люди, прибывшие с тобой… Борей и Кайя – они твои враги? Если так, мы уничтожим их…

– Нет! – я едва не подпрыгнула на кровати, будто поверила в то, что некие они, о ком бы то речь ни шла, способны уничтожить Металлов. Какая чушь… Нужно взять себя в руки. – Они вовсе не враги, они со мной…

– Что ж… Хорошо. Тебе необходимо отдохнуть. Ты всё ещё слишком слаба, – с этими словами мужчина вдруг поднимается со стула, и я снова удивляюсь масштабу его габаритов… Надо же… Машинально натягиваю на себя одеяло едва ли не до самого подбородка. Что за… Да я ведь Металл! Он же, увидев это телодвижение, неожиданно будто слегка поклонился и произнёс совсем уж добродушным тоном: – Великолепная Диандра, ещё раз прошу тебя не переживать о своей безопасности в моём доме. Никто тебя здесь и пальцем не тронет. Пожалуйста, не спеши покидать постель, пока не отдохнёшь достаточно, чтобы найти в себе силы не бояться меня и мою семью. Надеюсь встретиться с тобой завтра, в более комфортной для тебя обстановке. До тех же пор я откланиваюсь.

Выйдя за порог комнаты, он закрыл за собой массивную деревянную дверь. Естественно, я сразу же попыталась подскочить на ноги, но стоило мне это сделать, как я сию же секунду пошатнулась всем телом – ничего себе слабость! Словно и вправду человек, а не Металл…

На дрожащих ногах, раскачиваясь из стороны в сторону, словно на беспокойной палубе во время шторма, я приблизилась к распахнутому окну и, выглянув в него, едва не обомлела: это что же… И вправду настоящий замок?! Каменный, высокий… Вид с такой высоты открывается потрясающий: за густой лесополосой распростирается кажущееся бескрайним водное пространство – или море, или же океан, – окрашенное в ярко-оранжевый свет спешащего зайти за горизонт солнца… Ни-че-го себе красо́ты!.. Однако… Лес какой-то другой… Заметно отличается от привычных канадских видов…

Я снова неожиданно для себя пошатываюсь чуть вправо и только в этот момент замечаю, что мне не на шутку холодно… Посмотрев под ноги и поняв, что стою босыми ступнями на каменном полу – и когда я в последний раз по-настоящему мёрзла?! – я поспешно закрываю окно и спешу вернуться в постель, чтобы только лишь чуть-чуть погреться под одеялом, после чего сразу же отправиться на поиски подходящей одежды и…

…Я заснула. Сначала просто накрылась тяжёлым одеялом, затем лишь прилегла на невероятно мягкие шёлковые подушки, чтобы только одну минуту полежать для согревания, после чего уж наверняка проверить запертость двери, да-да… Однако стоило мне прикрыть веки, и я не заметила, как провалилась в глубокий, целительный сон.

Я проснулась в девять часов утра: так говорили настольные механические часы с беззвучным маятником. Вспоминать, где я нахожусь, мне не пришлось: пугающе детализировано помню все пережитые события.

Сев в постели, с удовольствием потягиваюсь и прислушиваюсь к своему организму. На удивление, ощущаю в себе металлические силы: после первого “прыжка Кайи” я ощущала себя простуженным смертным человеком с неделю, не меньше, и даже боялась, не лишилась ли случайно своей металлической сути… Но сейчас всё будто бы иначе. То ли я выспалась здорово, то ли место здесь какое-то целительное, однако чувствую я себя определённо точно крепкой, хотя и немного голодной.

Покинув постель, приближаюсь к окну и распахиваю его настежь, чтобы убедиться в том, что мне не приснилось: я действительно ночевала в каком-то сказочном замке. Вид из окна головокружительный – интересно, за лесом распростирается море или всё же океан? Постояв немного перед открытым окном и насладившись не по-осеннему приветливым и только чуть прохладным ветерком, наполненным тонкими цветочными ароматами, я разворачиваюсь и начинаю осматривать комнату с пристальным вниманием. Ясно, что она расположена высоко, но что тут у нас ещё?.. Антикварная, массивная, резная мебель – письменный стол, стул более походящий на трон, ещё один такой же стул возле выхода, огромная кровать с балдахином из бархата… И главное: всё ухоженное, без намёка на старость и даже грамм пыли невозможно отыскать металлическим зрением. Интересный декор: винтажные вазы с искусной росписью; женский столик с зеркалом в резной деревянной раме; ещё одно зеркальце, только ручное и выполненное в металлическом обрамлении с завитушками; сюжетный витраж и сюжетные гобелены; часы-ходунки с римскими цифрами на циферблате; каменный пол устлан коврами, похожими на персидские: ходить по ним босыми ногами – сплошное удовольствие… Я прошла дальше и обнаружила ещё две комнаты за массивными деревянными дверями. Справа от кровати, рядом с выходом, располагалась необычная ванная комната, какая может быть только в замке: огромное пространство из камня, в котором, кажется, есть всё – открытый душ, унитаз за декоративной ширмой, винтажная ванна на передвижной платформе и, самое невероятное, купель, похожая на каменный мини-бассейн. В комнате есть окно с красивым сюжетным витражом… Справа от входа – широкое пространство, отведённое под каменную раковину, длинное зеркало в посеребрённом обрамлении и множество полок, заставленных разнообразными ароматическими средствами и стопками махровых полотенец… Я взяла в руки большой прозрачный флакон, наполненный золотистой жидкостью, и, вдохнув медовый аромат содержимого, непроизвольно прикрыла глаза… Должно быть, хозяйка этого волшебного замка пахнет цветами, и кожа её сияет на солнечном свету. Надо же… Роскошью, вроде ароматических масел и гелей для умывания в последний раз я наслаждалась до Падения Старого Мира, думала, что больше никогда не получу удовольствие от подобного великолепия. Удивительно, что до сих пор у кого-то подобных благ в избытке…

Выйдя из ванной, я заглядываю в ещё одну комнату, примыкающую к спальне – деревянная дверь в стене напротив выхода из ванной. Здесь находится просторная гардеробная – размером немногим меньше спальни, – обставленная массивными деревянными шкафами и стеллажами из тёмного дерева, а в центре огромный стол с застеклёнными полками, заставленными обувью… Одежда никогда не была для меня центром вселенной, так что в этой комнате я не задерживаюсь: осмотрев себя и понюхав руки, прихожу к выводу, что мне стоит смыть со своего тела не самый приятный для моего обоняния аромат соли и водорослей, так что отправляюсь в душ…

Честно говоря, я даже не предполагала, что вода в душе может оказаться горячей. В Павшем Мире не только с электричеством неполадки… Я привыкла мыться в проточных водах рек, прорубях, в водопадах, в снегах и на крайний случай в старых душевых, давно забытых о существовании тёплой температуры воды. Для Металла подобные нюансы даже и проблемой не ощущаются – достаточно правильно выстроить температуру собственного тела, – но как же я, оказывается, всё это время недооценивала роскошь принятия горячего душа! Воды сколько угодно: лей не хочу! Поразительно, но я улыбалась до ушей, натирая себя новенькой мочалкой, ароматным мылом, ромашковым шампунем, ещё каким-то лосьоном… Я простояла под потоками тёплой воды почти час! Едва не пищала от кайфа – ничего себе! Вот это да!.. Просто… Чтобы понять состояние моего глубинного счастья в эти сладостные минуты, примите душ с водой теплее тридцати шести градусов… Вы обалдеете от счастья!

Наконец найдя в себе силы выйти из-под тёплого водопада, я с удовольствием вытираюсь огромным махровым полотенцем цвета топлёного молока, обматываюсь им же и, высушив волосы при помощи автоматической площадки для сушки тела – с ума сойти, она работает! волосы высыхают буквально за две минуты и послушно укладываются моим природным шёлком крупного локона! – перехожу в следующую комнату.

В гардеробной возникают непредвиденные проблемы. Честно говоря, такого подвоха я никак не ожидала… Я перерыла все полки всех шкафов и стеллажей, но кроме как бальных платьев на средневековый манер, таких же “средневековых” аксессуаров, обуви и прочих элементов гардероба ничего не нашла… Я как будто попала в шкаф какой-то принцессы, честное слово! Что же это такое?.. Однако голой оставаться не вариант, как и влезать в менее вычурные пеньюары, которые и могли бы походить на обыкновенные платья, но нет… В пеньюаре я точно не выйду.

Пришлось выбрать платье. Они все оказались “слишком” – габаритными, расшитыми, ве-ли-ко-леп-ны-ми… Да, они, безусловно, великолепны. Тонкая работа мастеров, я такой даже в Старом Мире не видывала. В конце концов, я остановила своё внимание на атласном тёмно-сером платье с белой основой: юбка-купол до самого пола, вышивка серебристо-чёрным кружевом, приличное декольте… В этой комнате было широкое зеркало в полный рост, но я даже не взглянула в него, чтобы лишний раз не убеждаться в том, как бредово выгляжу… Как одна из тех кукол, о которых я мечтала в детстве и которые были не по карману моим слегка безразличным и оттого по-особенному хорошим родителям…

На ноги я надела серебристые балетки, локоны поправила руками – волосы снова слишком быстро отрасли, нужно бы подстричься… И всё-таки в зеркало я так и не взглянула. Отчасти сыграла самоуверенность: я Металл – как волосы ни укладу, так и прекрасно, каким боком ни повернусь, тем и идеально, а строить из себя нечто лучшее, чем может представлять из себя Металл, – это уже как-то слишком…

Я спешила прочь из комнаты, потому что и так достаточно “раскачивалась”: необходимо найти Кайю и Борея. Да, этот Багтасар уверил меня, что с ними всё в порядке, и да, я почему-то поверила его словам, но на этом моё легкомыслие исчерпывает себя – мне нужна моя семья, немедленно.

Не знаю, что именно я рассчитывала увидеть, выйдя за порог комнаты – быть может, какой-нибудь зал или коридор, – но я оказалась на квадратной площадке, соединяющей отрезки винтовой лестницы. На металлической скорости я сначала проверила, куда именно уводит её верхняя часть, и практически сразу уперлась в тупик: по курлыканью голубей за закрытой деревянной дверью я сделала вывод, что дальше идёт чердачное помещение. Значит, моя комната и вправду расположена на верхотуре какой-то башни…

На металлической скорости я спустилась назад к площадке со своей дверью, подёргала её, но она уже оказалась закрытой. Я тяжело вздохнула, решив, что промахнулась с поспешным выходом, но вдруг заметила углубление в каменной кладке стены, гипотетически предназначенной для светильников или свечей: кто-то оставил ключ с запиской? Поспешно взяв их, я прочла выведенное витиеватым почерком послание:

“Когда покинешь свои покои, дверь автоматически закроется – защита от нежелательных гостей. Твой выход из покоев открыл сейф с ключом. Возьми его и никому не передавай. Он только твой.

Багтасар Р.”.

Хм… Как интересно.

***

По каменной лестнице я спускалась с человеческой скоростью: в башне имеются окна, ступени хотя и винтовые, однако достаточно широкие и совершенно не скользкие, так что получилась прогулка налегке – пугать людей своей металлической сутью лучше не стоит. По крайней мере до тех пор, пока не воссоединюсь со своей семьёй.

Откровенно говоря, мне даже слегка понравилось тащиться по мраморной лестнице, освещённой естественным дневным светом, бьющим из высоких узких окон, чуть романтично приподнимать подол платья средневекового пошива – почти почувствовала себя королевой, чему даже мысленно улыбнулась. Ладно, один день можно и понаслаждаться столь редкой аутентичной атмосферой, а там уж снова впрыгну в привычные штаны, бейсболки, футболки…

Лестницу я миновала с детской – то есть с металлической – лёгкостью. И сразу же выпорхнула в просторный зал с высокими и широкими окнами, огромным камином и столами, за которыми сидели люди, моментально обратившие всё своё внимание на меня. Я не из стеснительных – мне без малого семьдесят девять лет, в конце концов, стеснительность в себе я уж давно растеряла, – однако под взглядами этих людей мне отчего-то стало не по себе… И я вдруг поняла, что дело не в людях… Точнее, на меня смотрят вовсе не люди! Я поняла это по самому странному из них: огромный мужчина, размером с Багтасара, сидит у самого ближнего стола – его рельефный торс не прикрыт одеждой, так что я сразу же поразилась его “особенности”... Он синий! То есть весь этот человек… У него совсем синяя кожа! Чёрные волосы, серебристые с красным отливом глаза – почти как у Багтасара, только меньше алого оттенка! – и, главное, выпирающие изо рта, массивные нижние клыки… Я могла бы подумать, что передо мной манекен, но… У него стучит сердце! Однако… Стучит не по-человечески… Совсем как у Борея или Кайи, или у меня… То есть… Как у Металла!..

Я с металлической скоростью и остротой зрения оцениваю остальных присутствующих. Первыми в глаза бросились необычные парни: один с длинными белоснежными, а второй с длинными красными дредами – должно быть, братья. Оба сильно татуированы, но… Татуировки ведь не держатся на Металлах, я знаю…

За соседним от “дредов” столиком сидят ещё двое: черноволосая тучная женщина с узким разрезом глаз и зеленоволосая девочка-подросток, выглядящая лет на тринадцать-четырнадцать от силы… В стороне, в сером платье, чуть похожем на моё, только с мятым эффектом юбки и белой вышивкой, стоит худая девушка с острыми чертами лица и такой же острой линией оголённых плеч, волосы длинные и цвета “серой белизны” – то есть, у сидящего парня дреды выглядят белоснежными, в то время как её волосы отливают лёгким налётом серости…

Все одеты похлеще моего – на женщинах пышные платья, на мужчинах средневековые костюмы… Только “синий” до штанов раздет… У всех без исключения нечеловеческая скорость сердцебиения…

Замешательство продлилось не дольше тридцати секунд. Первым заговорил “синий”. Встав со своего места, он с учтивой интонацией обратился ко мне тяжеловесным баритоном:

– Наконец Вы пришли в себя после долгого и утомительного путешествия… – он остановился, явно не зная, как обращаться ко мне.

– Диандра, – подсказала я, поняв, что их друг Багтасар не просвятил их о моём имени.

– Диандра, – аккуратно повторил моё имя тот, кто на первый взгляд казался слишком неотёсанным, как для проявления аккуратности. – Меня зовут Проктор Рокбриджер, а это наше скромное сообщество, – он начал по очереди указывать на остальных присутствующих, и первым указал на уже приближающегося к нам парня с белыми дредами: – Джодок…

– Formidable! – парень неожиданно произнёс с французским акцентом. – Вы воистину великолепны, Диандра! – он взял мою правую ладонь и неожиданно поцеловал её… Стараясь не выдавать ошарашенности, я едва контролировала свою мимику.

– А это у нас Рагнхильд, сестра Джодока, – продолжал представление Проктор.

– Салют! – громко хмыкнула та, которую я сначала приняла за парня… Но на ней же не платье, а значит, женщины тут всё-таки ходят в штанах… Впрочем, стиль у всех одинаковый – “осовремененное средневековье”. Не уверена, что лучше: всё же красивое платье или вот такие вот штаны…

– Отталия, – Проктор указал рукой в сторону тучной женщины, смотрящей на меня неприятно-тяжёлым взглядом, – и Сольвейг, – девочка с тёмно-зелёным “рваным” каре и беспокойным взглядом-угольком… – А это…

– Моё имя Марен, – женщина не дала Проктору представить её, подав свой высокий голос, в тоне которого я распознала налёт неприязни… Странно, я ведь даже ничего не успела сделать… Вроде как…

– Я была не одна.

– Ты про своих спутников? – голос зеленоволосой девчонки зазвучал на высоких нотах. – Чокнутого здоровяка и сладенькой девчушки? Так мы их скушали…

– Прости Сольвейг, – моментально попросил прощение за поведение подростка Проктор, прежде чем я успела хоть как-то воспринять такое послание. – Сольвейг у нас “немного не в себе”.

– Да в себе я! – громко крикнув, девчонка задрала голову и выгнулась в кресле всем телом… Понятно, значит, и вправду у неё “не все дома”.

– Ты скоро увидишь своих друзей, не переживай, – Проктор будто старается то ли сгладить острые углы, то ли успокоить меня, а это не может не наталкивать на нервную мысль о том, что мне всё же есть из-за чего переживать, пусть я даже пока не уверена точно…

– А ты и вправду очень-очень красивенькая, – Сольвейг продолжает заливаться нервными нотками ломкого подросткового голоса. – У-у-ух, какая… Шоколадные волосы, покатые бёдра, пышная грудь, белоликая, курносая, пухлые алые губки и улыбка, должно быть, с ямочками… Марен, слышишь? Она определённо красивее тебя! Так-то она привлекательнее и Флорентины – ха-ха! Вот ведь наша мисс Гордыня обзавидуется!

– Сольвейг, держи себя в руках, – голос той, которую Проктор назвал Отталией, прозвучал тяжело, словно ей в горло свинца налили…

– Как тебе наша мода? – очевидно, Сольвейг никак не в силах сдержать себя от соблазна пообщаться с незнакомой личностью…

– Интересный дресс-код…

– Слышали? Она сказала “интересный”! Значит, всё не так уж и плохо, а то я думала, что мы тут совсем одичали…

– Да заткнись же ты, – процедила та, что представилась именем Марен, и в этой фразе отлично расслышалось не столько её раздражение, сколько сама суть её натуры – склонность к злобе.

Я продолжала внимательно оценивать видимое и слышимое. У них у всех ярко выражены клыки… Но я не успеваю сосредоточиться на этой мысли, потому как замечаю тянущуюся в моём направлении руку Джодока – нахал хотел коснуться моего локона:

– Скажи, Диандра, ты ведь Металл?

Я перехватила его руку на подлёте с такой силой, что она хрустнула бы в запястье, если бы только была человеческой, но… Она не хрустнула.

Джодок довольно заулыбался, когда я отбросила его чудом не оторванную конечность в сторону, словно обглоданную кость.

– Не советую даже думать прикасаться ко мне без спроса, – мой тон звучит не враждебно, но предупреждающе-леденяще.

– Ха! – Сольвейг вдруг взрывается откровенным восторгом. – А Диандра-то с клыками! Она кусается!

– Прошу меня простить, прекрасная гостья… – Джодок заинтригованно улыбается.

Меня так и подмывает отвесить грубость наподобие: “Прекрасен тут у нас ты, ко мне же обращайся по имени”, – но я продолжаю сдерживать себя. По природе своей я совсем не раздражительна, так что здесь дело точно не во мне. Это они… С ними что-то не то. Вернее, с ними всё понятно: животный интерес, отсутствие манер и дружеского расположения, хотя… Мой взгляд снова возвращается к Проктору – энергетика этого заметно отличается. С ним и буду говорить:

– Прежде я не встречала подобных себе.

– Она и вправду Металл! – восторженно и так громко хлопает в ладони Джодок, что эхо поднимается к сводчатому потолку. – Но, прекрасная гостья, боюсь, мы не такие, как ты…

– Такие, – резко рычит Проктор, и в эту же секунду не только Джодок мгновенно затыкается, но и остальные замирают. Ясно… Значит, у них здесь иерархия, и Проктор на вершине пищевой цепи. Это хорошо… Наверное. Тем временем Проктор продолжает говорить: – Мы тоже Металлы.

– Только с клыками, – вторит едва слышным хихиканьем Сольвейг, и её смешок ещё одним легкокрылым эхом поднимается к высоким сводам потолка.

Проктор, глядя на меня спокойным взглядом, невозмутимо пожимает широкими плечами, поясняя замечание Сольвейг о клыках:

– Такой тут климат.

– Тут это где?

– Понятно где, – вместо Проктора отзывается Отталия, с грохотом поставившая свою чашку на блюдце (и как не разбила?) – В Австралии.

В Австралии?! Она сказала… В Австралии?!

Кажется, мои глаза всё же выдали глубину моего удивления, потому что в следующую секунду Отталия с подозрением в тоне произносит:

– А ты не местная… Верно? Откуда тебя такую красивую прибило к нашим берегам? – и снова чашку громко на блюдце, чтоб то аж треснуло…

– Я… – я замираю, потому что… Не хочу рассказывать им о себе.

– Всё в порядке, – на помощь неожиданно приходит всё тот же единственный обладатель доброжелательной энергетики Проктор. – Тебе не обязательно отвечать на наши вопросы.

– Я бы предпочла, чтобы она ответила, – жёстко встревает Отталия.

– А я бы предпочёл, чтобы ты с вниманием отнеслась к словам Багтасара, а значит, с великим уважением отнеслась к его гостье, – в ответ многозначительно рычит синекожий, и Отталия сразу же отступает, капитулирующе отпрянув на спинку своего огромного стула.

Значит… Я тут считаюсь гостьей Багтасара, к которой он попросил отнестись с “великим уважением”?..

– Багтасар он… Главный среди вас?

Я заметила: мой вопрос заставил Джодока отчётливо сжать зубы. Проктор же ответил спокойно:

– Всё верно.

Значит, я с первого раза всё правильно поняла: у них здесь действительно иерархия…

– Мне приятно с вами познакомиться, но я хочу поговорить с Багтасаром.

Стоит мне произнести эти слова, как все сразу же меняются в лицах, словно… Нашкодившие котята, благоговейно опасающиеся тяжёлого тапка хозяина… Или мне только показалось?..

И лишь Проктор остался спокоен:

– Хорошо… Если желаешь, можешь пока прогуляться по саду. Мы передадим Багтасару твою просьбу об аудиенции – о чём?.. – и, думаю, он скоро присоединится к тебе.

– Хорошо, – я стараюсь дышать ровно, чтобы не выдавать своё беспокойство.

– В сад можно попасть, пройдя по коридору прямо, – Проктор указывает в сторону коридора, начинающегося в противоположном конце зала.

В ответ сделав лишь едва уловимый кивок головой, я с металлической уверенностью прохожу мимо тех, кому определённо точно не понравилась и кто не понравился мне также. Ладно уж, не срослось так не срослось: не жить же мне с ними под одной крышей… Вот воссоединюсь с Бореем и Кайей, и, поблагодарив за аренду красивого наряда, уйду куда подальше… И всё же: Австралия! Металлы! Мне это не снится?!..

Коридор оказался сквозным: с одной стороны – справа – стена замка, с другой – слева – за широкими арочными рамами без стёкол – огромный, головокружительно цветущий и волшебно благоухающий сад, красоту которого мне удаётся оценить далеко не сразу: необходимость контроля сердцебиения в условиях общения с себе подобными, то есть с Металлами – стратегия, которую нельзя недооценивать. Я невозмутима. Не: “Ого, Австралия, Металлы!”. А: “Пф, всего лишь Австралия, всего лишь Металлы…”.

Их много, я же всё ещё одна, но даже когда – не если! – я снова объединю наше металлическое трио – я-Борей-Кайя, – всё равно нас будет меньше… Да ведь эти люди – то есть, Металлы, – спасли нас! Чего же я тогда… Всё хорошо. Просто конкретно это знакомство не задалось…

На улице мне становится значительно лучше: солнечные лучи приятно ласкают кожу, ветер почти неуловим, красота в округе невероятная… Я даже замираю, рассматривая сначала фасады Дворца: до глубины души потрясающее величие искусства архитектуры! Однако почти сразу моё внимание сосредотачивается не на камне, а на живой природе. Я вышла в парк… Такой ухоженный и благоухающий, что от лицезрения всех растительных красот перехватывает дыхание. Интересно, сколько здесь видов растений и кто за ними всеми ухаживает? Кусты самшита впечатляют фигурной стрижкой, красная фотиния стоит одинокой красавицей, дальше деревья, названий которых я не знаю, и очень много клумб с цветами, готовящимися к первому дыханию осени… А розы – сколько же здесь видов роз?! должно быть, не меньше двух десятков! – некоторые всё ещё цветут буйными бутонами: и кустарниковые, и одинокие, и древесные…

Заворожённо рассматривая всё это буйство красок, я не замечаю, как начинаю уходить всё дальше и дальше от замка, петлять по гравийным и мозаичным тропинкам, по импровизированным лабиринтам, и в итоге, завернув за очередной куст, внезапно встречаюсь с двумя занятными личностями. Считав сердцебиение обоих, я мгновенно понимаю, что передо мной находятся Металлы, и они, к моему удивлению, также сразу понимают, кто я такая.

Первой из двух Металлов меня замечает девушка: невысокого роста, белокожая и с тёмными дредами синего отлива – причёска сразу же наталкивает меня на мысль о её возможном родстве с Джодоком и Рагнхильд. На лбу над правым виском у неё располагается подобие тату – быть может, смывающаяся краска? – в виде трёх линий, одна из которых – центральная – через бровь достаёт почти до самого века, серебристые глаза с синеватым отливом густо подведены чёрной краской, под правым глазом выходящей на щеку тремя линиями, губы накрашены тёмно-синей помадой… В ушах массивные готические серьги, и вообще вся дополнительная атрибутика на ней с “рокерским” характером, и одета она не в бальное платье – в чёрную безрукавку и мешковатые штаны, на руках длинные перчатки без пальцев. На вид ей лет семнадцать-восемнадцать, не больше…

В целом, я успела в полной мере оценить внешний вид этой неординарной личности, прежде чем она заговорила:

– Шакролин, у нас гости, – она стукнула ручкой садовых ножниц по спине своего спутника, копающегося в земле.

В этот момент мужчина оторвался от своего дела и обратился ко мне лицом. Я замерла от увиденного… Его лицо было… Сильно изуродованным. То есть… Правая часть лица будто прожжена до самого черепа, который не белый… То есть, не костный… Металлический…

Когда он выпрямился, я смогла оценить и его габариты: очень высокий, можно даже сказать, долговязый, и элегантно худощавый… По сохранившейся части лица я попробовала установить его примерный возраст, но так и не смогла определиться с цифрой: точно немолодой, может даже старше пятидесяти лет… Однако седина практически не коснулась тёмных волос… Одет в белый костюм, украшенным странными цепочками и шестерёнками – настоящий стимпанк-джентльмен!

Я постаралась не пялиться на него, поэтому сразу же перевела взгляд на девушку. Она же, в свою очередь, приблизилась на металлической скорости и резко протянула мне руку:

– Рея Рений, рада знакомству, а ты…

– Просто Диандра, – уже пожимая руку, произношу я.

Рений, значит… Переходный металл седьмой группы…

– Просто Диандра, значит, – хмыкает девушка, и я считываю позитивную энергетику её поля. – Ты не просто Диандра… Ты Диандра, свалившаяся на наши головы с небес. И ты Металл… Знаешь, как узнали? – в ответ я только веду бровью. – Из твоего носа сочилась металлическая кровь. Плюс металлический ритм сердцебиения. Ну и бонусом: ты не померла, сорвавшись с внушительной высоты…

Рея обладает дерзкой улыбкой. Ясно. С такими девушками не становятся “подружками” – с такими становятся “закадычными друганами”, если есть смелость рискнуть целостностью носа…

К нам наконец, на скромной человеческой скорости, приближается её друг. Прижав к груди свою шляпу, он заговаривает мягким тоном, выдающим добрую душу:

– Тиберий Ванадий Шакролин, очень приятно познакомиться, – он всерьёз кланяется…

Что я знаю о Ванадии? Также переходный металл, а больше и ничего… Всё-таки не дочитала я таблицу Менделеева Борею на ночь вместо сказок…

– Приятно познакомиться, – также мягким, доброжелательным тоном произношу я, чуть наклоняя голову.

А вот это уже выглядит очень даже неплохо… Может, всё-таки не растеряла я навыки нормального общения с людьми, а значит, смогу поладить и с Металлами… Хотя бы с кем-то…

– У вас чудесные сады. А ваши розы, – мой взгляд падает на огромный куст белых роз, буйно цветущий справа от нас, – они великолепны, – я изо всех сил стараюсь не разглядывать Тиберия, чтобы не смущать его, но отмечаю, что его здоровый глаз также серебристый с красноватым отливом, который не так ярко выражен, как у всех остальных, кроме Реи, у которой красного оттенка и вовсе будто нет…

– Наши сады – это достижение Шакролина, – довольно улыбается Рея, кивая на своего друга.

– Так вы садовник, – продолжаю аккуратно щупать почву я, хотя уже и понимаю, что эти двое определённо точно настроены дружелюбно.

– Один из множества талантов нашего Ванадия, – Рея по-дружески развязно шлёпает своего друга по плечу и в следующую секунду шуточно толкает его в бок локтем, переходя на наигранный шёпот: – Послушай, дружище, а она ведь и вправду “ничего”, как все и говорили… Шоколадноволосых у нас ещё не было.

Я улыбаюсь этой шутке, но сразу же замечаю смущение Ванадия. В этот же момент он встречается со мной действительно смущённым взглядом и произносит:

– Извиняюсь, прекрасная гостья. Я не хочу вас пугать или же смущать своей внешностью.

– Ну что вы, что вы… – я пытаюсь выровнять эту лодку, но Ванадий уже спешит пройти мимо меня.

– Мы обязательно увидимся ещё, когда вы… Когда вы свыкнетесь…

Завернул за угол и поспешил прочь.

Я резко возвращаю свой взгляд к Рее – она устремляется за другом:

– Дело не в тебе – дело в нём: Ванадий у нас законченный эмпат. Ещё встретимся, шоколадноволосая…

Она задорно улыбается, и я искренне ухмыляюсь в ответ:

– Твои дреды тоже ничего… – я не договорила. Обернувшись, чтобы проводить взглядом девчонку, которая уже завернула за высокий куст, я едва не поймала испуг от огромной фигуры, облачённой в чёрную одежду. Это был Багтасар. Он смотрел на меня красно-серебристыми глазами… Как давно?..

Теперь я поняла: Тиберий и Рея поспешили уйти из-за прихода Багтасара, которого я не услышала… Впредь стоит быть внимательнее: металлический слух отключать не следует.

Я развернулась всем телом к новому собеседнику, Багтасар же приблизился и остановился всего в трёх шагах передо мной. Огромный и высокий, он не оставляет иного выбора, кроме как смотреть на него снизу вверх.

Я уже хотела поприветствовать его, как вдруг… Он на металлической скорости сократил расстояние между нами до ноля, схватил меня правой рукой за шею сзади и с силой впился в мои губы… Моё сердце едва не выпрыгнуло из груди в эту же секунду, ноги отчего-то вдруг задрожали и чуть не подкосились, руки разметались, он же целовал всё напористее и уже проник своим настойчивым языком в мой рот… У меня перехватило дыхание, но и задыхаясь я ахнула, пытаясь оттолкнуть его, однако он оказался значительно сильнее – как такое возможно, чтобы кто-то обладал силой, больше моей?!

Я чувствовала его терпкий аромат, чувствовала, как его сильные пальцы, удерживающие мою голову, скользят по корням моих волос… Кажется, внизу моего живота сошли с ума рои фантомных бабочек… Пока я отпиралась, поцелуй становился лишь настойчивее и глубже… Я укусила его! В нижнюю губу! И стоило ему отпрянуть, но не убрать правую руку с моей талии, как я с такой силой – с металлической! – врезала ему звучную пощёчину, что обычный человек на его месте сразу бы испустил дух, а он… У него лишь треснул уголок губы – я увидела капельку металлической крови… Уверена, в моих глазах в этот момент плескалась запредельная ярость!

Вернувшись в покои, я не удержалась перед соблазном и, сбросив с себя тяжесть нескромного платья, ушла в ванную комнату. Сначала я хотела понежиться в каменной купели, но так и не разобравшись, как подавать в неё воду, перебралась в винтажную ванну. Набрав в неё горячую воду, раздобыв по полкам мочалку, разнообразные кремы, гели и ароматические масла, я не вылезала из воды, пока она не остыла, а после набрала ещё одну ванну и снова провалялась в ней почти до полного остывания воды… Оказывается, я даже не подозревала, насколько мне не хватало этого состояния: понежиться в горячей воде не час, не два, а сколько угодно… В итоге я провела в ванной комнате весь остаток дня и покинула её только с наступлением сумерек, и то лишь потому, что даже моё металлическое тело начало намекать на то, что расслабилось достаточно, чтобы этой ночью я смогла со стопроцентной вероятностью успеха ввести своё сознание в состояние сна. Прежде я не спала чаще пары раз в месяц, но после пережитого стресса почему бы и нет, тем более с учётом того, что более благоприятную обстановку сложно представить: мягкая кровать, огромные подушки, чистое шёлковое постельное бельё, так ещё и сказочный балдахин над головой, и пахнет цветами… Хотя цветами пахнет не в комнате, а от моего натёртого маслами тела, но да какая разница? Кайф же…

Я выхожу в спальню в одном шёлковом длинном халате тёмно-синего цвета, который нашла в гардеробной, и, протирая влажные волосы махровым полотенцем, замираю… На трюмо стоит большой серебряный поднос с едой. В комнате никого. Сразу же проверяю гардеробную – никого. Проверяю входную дверь – она не закрыта изнутри: вот ведь! Забыла закрыть… Но да это ведь даже хорошо: если бы не забыла закрыть, но поднос стоял бы на столе, получалось бы, что у кого-то, кроме меня, есть доступ в мою комнату, что, конечно, нельзя исключать… Я закрыла дверь на защёлку и дополнительный засов, мысленно приказав себе больше не забывать совершать это действо сразу после каждого своего возвращения в покои.

Вернувшись босыми ногами на мягкий персидский ковёр, я непроизвольно ловлю мурашки от того, насколько приятно ступать голой кожей по мягким ворсинкам… Сейчас же замечаю: камин, до сих пор не горевший, занимается тонким огоньком вокруг стопки сухих дров – позаботился тот, кто приходил, а раз огонь слабый, значит, таинственный некто приходил совсем недавно… И значит, еда не успела остыть.

Для начала я беру в руки записку, пристроенную между закрытыми серебряными крышками тарелок. Изучаю её своим металлическим обонянием и с лёгкостью определяю аромат Багтасара. Другого аромата в пространстве я не ощущаю, получается… От мысли о том, что он был здесь, пока я находилась голой в соседней комнате, внутри меня натягивается нервная струна… Но голод сильнее, а я уже ощущаю ароматы закрытых блюд, так что поспешно читаю записку, чтобы поскорее приступить к изучению меню:

“Приятного аппетита, неплотоядная.

Багтасар Р.”

Всё же не удержавшись от лёгкой ухмылки, прикусываю нижнюю губу и поспешно занимаю стул. Для начала открываю самые большие тарелки. На них оказались три ещё пышущие горячим паром блюда: запечённая в сливочном соусе картошка под хрустящей корочкой сыра; тёплый овощной салат с грибами; плов без мяса – овощной. Неосознанно улыбаясь, я хватаю украшенную завитушками вилку и начинаю уплетать всё вперемешку, периодически прерываясь на употребление ягодного компота, который подливаю в винный бокал из прозрачного графина… Я неплохо готовила в Диких канадских Просторах, но Кайя значительно лучше меня в этом искусстве… Чаще всего мы обходились сыроедением и, видимо, зря. Что ж, стоит признать, что столь вкусно я на своём металлическом веку давно не ела… Выскребя каждую тарелку до последней крошки – только металлический аппетит может поглотить столько пищи за один раз! – я наконец позволяю себе открыть последнюю тарелку, от которой пахнет терпкой сладостью. По аромату я понимала, что наверняка речь идёт о десерте, и потому ожидала чего угодно: торт, пирог, пудинг… Увидев же гору карамельных квадратиков, аккуратно присыпанных пудрой, я шокировано округляю глаза: это на самом деле… Рахат-лукум?! Но ведь я сказала о нём лишь десять часов назад…

Не веря своим глазам, я аккуратно беру один квадратик, рассматриваю его на просвет на фоне пылающего каминного огня и, наконец, кладу в рот… И сразу же таю прямо здесь, на этом стуле – это самый настоящий, нет, даже не так… Это самый вкусный рахат-лукум из всех, что мне доводилось пробовать! Может быть, дело в том, что в последний раз я ела эту сладость, обладая человеческими рецепторами, а быть может, я просто слишком давно мечтала об этом вкусе…

Налив из высокого чайника горячий чёрный чай в красивую фаянсовую чашку и разбавив его молоком – как же вкусно! – я за пятнадцать минут утоптала половину горы рахат-лукума, едва найдя в себе силы запретить себе съедать всё… Нет-нет-нет, вдруг тот, кто придёт забирать поднос с посудой, расскажет кому-то о том, что я съела всё, а значит, обалдела от кайфа – никто не должен знать о моей слабости, пусть даже такой маленькой… Ладно, ещё три кусочка и больше ни-ни!..

До окна я дошла едва ли не пританцовывая, с удовольствием облизывая сладкую пудру с пальцев… Чай с молоком – надо же! Почему я прежде не употребляла этот напиток подобным образом? Это ведь безумно вкусно!..

За окном разливается только-только вступившая в силу ночь, океан вдали отражает лунную дорожку – потрясающе волшебный вид! Всё это и вправду слишком: Дворец с винтовыми лестницами и я в высокой башне, в бальных платьях…

Мой взгляд цепляется за собственное отражение в высоком напольном зеркале. Закрыв окно тяжёлыми шторами, я подхожу к нему и начинаю себя рассматривать. Честно говоря, я не из любительниц смотреться в зеркала. Быть может, дело в знании: я знаю, что не по-человечески – по-металлически – красива, и этого достаточно… Однако сегодня столько раз разные обладатели металлического зрения назвали меня красивой и даже великолепной, что я решаюсь оценить себя в полный рост, в этом синем халате. Да уж… Красива. Но что с того? Моя красота до сих пор не помогла мне ни в чём существенном: не спасла Маршала, не спасла Томирис, не спасла Рагнара…

По своим резко опустившимся плечам поняв, что начинаю вгонять себя в печаль, кажущуюся неисчерпаемой, я резко закрываю эту дверцу в своём дрогнувшем сердце и направляю своё тело к постели. Сегодня я твёрдо решила хорошенько выспаться! У меня дела, я занята, отвлекаться нельзя… Прошлое прошло! Рахат-лукум всё ещё ощущается на языке, я счастлива… Я-счастлива-счастлива-счастлива! В этом моменте, здесь и сейчас, да! И всё остальное совсем не важно!

Завалившись на огромные мягкие подушки и накрывшись тяжёлым одеялом, я так и не смогла взять себя в узду: как там Кайя, где Борей… А я тут, на этих шёлковых простынях… Успокойся, Диандра! Успокойся… Своим присутствием у постели Кайи ты не поможешь ей вернуться в сознание, своим присутствием вблизи Борея можешь лишь спровоцировать Маршала на новую волну ярости… Так что отдохни. Если не для себя, тогда для тех, кому могут понадобиться твои восстанавливающиеся металлические силы.

Я всё же смогла уговорить себя заснуть. И поступила правильно: выспалась, как нигде и никогда не высыпалась за всю свою циркониевую жизнь. Всё-таки потрясающее место, этот волшебный Дворец.

***

Не знаю, что лучше: просторная постель или утренний тёплый душ? Не могу выбрать.

Уже причёсываясь красивой массажной расчёской, я думаю о том, стоит ли мне надеть новое платье или же лучше остаться в старом. В итоге решаю, что не знаю, кому может принадлежать весь этот гардероб, пусть даже вещи в нём и выглядят ни разу не ношенными, и ловко впрыгиваю в своё вчерашнее платье. Удивительно, но теперь оно не кажется мне неудобным и даже будто наоборот… Это как вернуться на страницы сказки, в которой ты – главная героиня. Примерно настолько приятно.

Первым делом, конечно же, я спешу навестить Кайю: мысли о ней и Борее с каждым прожитым часом гнетут меня всё сильнее, и хотя я помню, как сложно все мы отходили от предыдущего “прыжка”, всё же в этот раз я определённо точно пришла в себя быстрее, чем в прошлый, так что же мои всё ещё не спешат очнуться?..

В зале, в котором вчера утром меня встречали Проктор, Отталия, Сольвейг, Марен, Джодок и Рагнхильд, не оказалось никого, так что я, всецело погрузившись в свои беспокойные мысли, быстро миновала его и вышла в коридор. Очевидно, я слишком уж ушла в мыслительные треволнения, потому как не сразу обратила внимание на движущиеся по коридору в моём направлении силуэты… Это был тот самый широкий коридор, по которому вчера я выходила в сад: справа – глухая стена Дворца; слева – высокие арочные окна без стекол.

Оторвав задумчивый взгляд от каменного пола, я наконец замечаю двух девушек, плавно движущихся в моём направлении. По их сердцебиениям я с лёгкостью определяю их металлическую природу. Обе девушки очень красивы и внешне даже слегка похожи между собой. Обе в цвете “тёплого блонда”, но та, что слева, имеет короткую завитую стрижку, а та, что справа – длинные и вьющиеся волнами волосы длинной ниже поясницы. Длинноволосая чуть выше, взгляд величественный, если не высокомерный, и нос держит кверху; взгляд короткостриженной заметно мягче, а также, из неоспоримо очевидных плюсов внешности, она может похвастаться необычайно роскошными бёдрами, отлично подчёркнутыми суженным подолом её расшитого зеленью платья…

Мы останавливаемся практически одновременно – всего в трёх шагах друг от друга – и первой, к всеобщему облегчению, знакомство начинает короткостриженная милашка:

– Персефона Цамарали, очень рада знакомству, – широкая улыбка идёт её пухлым губам, так что я едва заметно улыбаюсь ей в ответ, когда она с энтузиазмом сначала протягивает мне свою руку, а после трясёт мою с таким ярким энтузиазмом, чтобы, очевидно, я не сомневалась в том, что она действительно очень рада нашему знакомству. – Я Таллий. А это моя старшая сестра: Флорентина Цамарали Лютеций.

– Глупая! – мгновенно и совершенно непонятно для меня, “сдержанно” взрывается Флорентина. – Зачем назвала наши металлические принадлежности?

– А что здесь такого? – наивным тоном интересуется Персефона, но, обернувшись через плечо и встретившись с грозным взглядом Флорентины, вдруг идёт на попятную: – Ой, прости… Я не подумала.

– Диандра Рокс, – наконец представляюсь я, почти ощутив неловкость оттого, что стала невольной свидетельницей непонятной мне семейной разборки.

Флорентина никак не отреагировала на моё представление – разве что ещё чуть сильнее задрала нос, – а Персефона, сложив ладони внизу, с мягкой улыбкой произнесла:

– Мы очень рады познакомиться с тобой, Диандра Рокс. К сожалению, вчера не представилось возможности, и поэтому особенно хорошо, что мы встретились вот так сейчас. А ты и вправду очень красивая.

За моей спиной раздаётся уже знакомый мне голос:

– И вправду?

Обернувшись, я вижу Рею: она сидит на окне без рамы и играется с кинжалом, подбрасывая его в руке. Прежде её здесь не было, я бы заметила, проходя мимо, значит, она впрыгнула в окно недавно…

– Ну и кто же вам разболтал о красоте нашей гостьи? – тоном, выдающим безбашенную оторву, интересуется Рея.

Персефона кокетливо хихикает, и, быть может, это кокетство заставляет Флорентину тяжело вздохнуть:

– Джодок, – она произносит имя тяжеловесно, словно снисходит до него.

– Ах, Джодок. Ну, кто-кто, а наш глазастый Джодок знает толк в женской красоте, да, Флорентина?

Слова Реи явно несли какой-то скрытый смысл. Иначе с чего вдруг на них реагировать надменным взглядом, резким срывом с места и уходом без пояснений? Персефона, словно извиняясь, пожав плечами и одарив меня кротким взглядом, спешит вслед за сестрой…

Окончательно повернувшись к Рее, я смотрю на неё красноречивым взглядом и медленно подхожу. В ответ не прерывая со мной зрительного контакта, она не перестаёт играть с ножом:

– Ну, чего надо, красотка?

– Ты девушка.

– А ты наблюдательная.

– Но ты не в платье.

– У меня исключительная привилегия.

– Значит, достать пару штанов…

Она не даёт мне договорить:

– Забудь.

– Что так сразу?

– Ты слишком красива в платье, так что в обычную “пацанскую” одежду тебе не дадут впрыгнуть.

Вместо того чтобы сосредоточиться на словосочетании “не дадут” и поинтересоваться, кто тут что даёт и наоборот, я продолжаю напор:

– Но ведь у тебя не “обычная пацанская” одежда. Дресс-код соблюдён и в штанах…

– Эй-эй… Я здесь не законодательница мод. Даже если бы хотела помочь – не могу. Да и потом, зачем тебе это? Ты вон как отлично вписалась в платье – словно влитая. Честное слово, будто для тебя этот весь маскарад и придумали, как знали о твоём приходе и заранее подготовились. Ни дать ни взять принцесса.

– Вот ты сейчас меня оскорбляешь или наоборот?

– Или наоборот, – собеседница ухмыляется, и я ухмыляюсь ей в ответ.

– Ладно, красотка, мне пора по своим металлическим делам. Не скучай тут. А если кто укусит – беги ко мне, я обточу дерзновенные клыки.

– Не думаю, что мне необходима защита.

– А ты подумай ещё раз, – эти слова, уже почти выпрыгнув через окно, Рений сказала неожиданно серьёзным тоном, бросив на меня красноречивый взгляд через плечо.

Девушка исчезла, а я осталась стоять в своих смешанных эмоциях. Что это было? Не предупреждение ведь? Или…

И всё-таки, что значит “не дадут” впрыгнуть в обычную одежду? Как будто я сама не могу взять и… Но по факту ведь не могу. У меня ведь нет другой одежды, кроме той, что размещена в гардеробной моих покоев. А если бы и могла переодеться, не стала бы, потому как было бы грубостью нарушать уставы приютившего тебя дома, но… Это был бы добровольный жест с моей стороны, а так… Получается ли, что меня “переодели” без моего разрешения?

***

Уже сидя напротив остающейся без сознания Кайи и держа её за неподвижную руку, я продолжаю думать о новопредставленных мне Металлах. Флорентина и Персефона Цамарали, сёстры с совершенно непохожими энергетиками: старшая сестра, очевидно, крайне высокомерна, в то время как младшая источает тёплое дружелюбие с лёгким налётом наивности, которая, конечно, может оказаться обманчивой. Среди местных Металлов много женщин – и красивых, и не очень привлекательных. Отталия, Сольвейг, Рагнхильд, Марен, Рея, Тофа, Флорентина и Персефона – все очень разные, и каждая по-своему хороша собой. Быть может, я до сих пор познакомилась не со всеми… Интересно, кто из них жена Багтасара и хозяйка Дворца? Что ж, из этого списка вариантов можно вычеркнуть разве что Сольвейг по причине её возраста, остальные же все годятся в невесты… Хотя ещё всё указывает на то, что Тофа также выбывает – слишком уж трепещет перед образом своего Короля. Прихожу к выводу, что совсем не удивлюсь, если Королевой окажется Флорентина: ходит же она с таким задранным носом, словно вес невидимой короны её златовласую голову назад оттягивает. Нужно бы узнать наверняка, чтобы понимать местную иерархию…

Из суетных мыслей меня вырывает скрип двери. Переведя взгляд с неподвижной Кайи на источник звука, я вижу высокую худую женщину, седовласую, с серыми глазами, в аскетичном сером платье. На вид ей не меньше шестидесяти лет… Ритм её сердцебиения сразу же выдаёт о ней самое важное… Ещё один Металл. Сколько же их здесь всего?

Оставив Тофу недвижно читать книгу на облюбованном ею подоконнике, я с новой знакомой, представившейся диковинным именем Йорун Оренвальд, выхожу на улицу и устраиваюсь на лавочке, стоящей неподалёку, под сенью огромных ореховых деревьев – кажется, это макадамия. В саду прекрасно: не жарко и лёгкий ветерок приятно ласкает кожу, солнечный свет умиротворяюще играет тенями в кронах деревьев и изредка просачивается на мои руки, лицо, юбку платья… Несколько секунд забвенно наслаждаясь красотой этого места и самого момента, я вдруг замечаю на себе по-матерински тёплый взгляд с мягкой улыбкой, украшенной вполне милыми, короткими клыками.

Йорун заговаривает первой:

– Извиняюсь за то, что наше знакомство не состоялось накануне – я была немного занята, из-за чего новость о твоём приходе в сознание дошла до меня запоздало. Я рада приветствовать тебя, Диандра Рокс: ты принесла свет в наше угрюмое королевство.

– Хах! Считаете ли вы угрюмым ваше королевство по причине внешней угрюмости его правителя?

– Ну, Багтасар никогда не был душой компании: весь в себе и своих важных делах, – на следующей фразе моя собеседница производит уловимый вздох: – Он говорит о тебе с теплотой, которой за ним не наблюдалось на протяжении не только его металлической, но и человеческой жизни.

– Багтасар очень добр.

– Багтасар добр? – она словно не поверила своим ушам. – Разве что только по отношению к тебе.

– Хотите сказать, что он не добрый? – я слегка внутренне напрягаюсь.

– Прости, я не совсем верно выразилась. Я даже не думала подчёркивать черты его темперамента – я хотела подчеркнуть его расположение к тебе.

Я слегка отпускаю вожжи напряжения…

– Вы мать Багтасара? – задаю свой следующий вопрос я и, поймав на себе красноречиво весёлый взгляд, сразу же прихожу в себя: – Извиняюсь за случайно сорвавшийся с языка личный вопрос… Просто вы упомянули, что знали Багтасара во времена его человеческой жизни, и говорите вы о нём с неприкрытой теплотой, отсюда предположение и сформировалось.

Йорун отвечает со всё той же мягкой улыбкой:

– Нет, я не мать Багтасара. И вообще ничья не мать, и не бабушка. При своей человеческой жизни я была одарена весьма многими благами, даже даром прорицания, но не верным мужчиной и не детьми.

– Так вы тот самый провидец, благодаря которому во времена Падения Старого Мира уцелело это место? – в ответ снова поймав на себе красноречиво улыбающийся взгляд, я опять спешу извиниться: – Прошу прощение, ещё одно предположение. Оно выросло из поверхностного рассказа Багтасара об этом месте.

– Всё в полном порядке, я не прочь поговорить с приятным собеседником и познакомиться поближе. Да, я действительно “тот самый провидец”, благодаря которому во времена Падения Старого Мира этот Дворец уцелел на полуострове, соединённом Сумрачным перешейком с поражёнными Вампрагмой землями. Но можешь не переживать об этом: территория, принадлежащая Дворцу, защищена силовым куполообразным барьером, так что Вампов здесь не бывает.

– Силовой барьер? – я нервно сглатываю, вспоминая вчерашний разговор с Багтасаром, и сразу же спешу проверить: – Но за него ведь можно выйти?

Отвечая на этот мой вопрос, Йорун не смотрит на меня, но её тон звучит убедительно:

– Конечно можно и выйти за барьер, и снаружи пройти под барьер, – она переводит взгляд на меня и дарит мне едва уловимую улыбку. – Вы ведь здесь.

Ну да… Мы ведь здесь, значит, без проблем прошли под барьер… Я расслабляюсь, потому что, честно говоря, не хочу напрягаться ещё больше: мне достаточно стресса и оттого, что Кайя не приходит в себя, пока Борей где-то неподалёку крушит местный лес…

Вдалеке, у самого Дворца, проходят два знакомых мне Металла – садовник Тиберий Шакролин и звероподобный Скорч Жарноваль, – рядом с ними идёт ещё один Металл, что становится очевидным по скорости его движения – темнокожий мужчина в порванном плаще.

– Очевидно, я всё ещё не познакомилась со всеми Металлами, живущими в этом месте, – замечаю я.

– Нас здесь не так уж и много, – улыбается Йорун, совсем не понимая, что для меня их численность уже выглядит громадной. – И все мы очень разные, так что запомнить легко. Я Галлий, и я здесь сама по себе – кровных уз нет. Есть две пары сестёр: наши блондинки Флорентина и Персефона Цамарали – Лютеций и Таллий; а также кузины Отталия и Тофа Гриммарк – Марганец и Рубидий… – значит, крайне неприятная мне Отталия и крайне приятная Тофа всё-таки родственницы. – Ещё среди нас есть отец и дочь: Гектор и Аурелия Блаукрафт – он Гафний, а она Теллур… – так, вот этих двух я точно ещё не видела… – Помимо меня имеются ещё одиночки: Проктор Рокбриджер – Гадолиний; Тиберий Шакролин – Ванадий; Скорч Жарноваль – Литий… Кстати, Тиберий и Скорч ровесники, а “сохранились” по-разному потому, что Скорч был обращён в Металл в возрасте сорока трёх лет – ему уже девяносто второй год; а Тиберий обратился в Металл в возрасте шестидесяти двух лет.

На сей раз я удивилась не их количеству, а прозвучавшим возрастам – получается ли, что они все жили со мной в одно время, а значит, являются живыми свидетелями Падения Старого Мира?! Я решаюсь уточнить:

– А сколько лет всем остальным?

– Я тридцать лет живу в теле шестидесятилетней, получается, мне уже девяносто, – да она же младше Багтасара! И Скорча, и Тиберия! Видимо, прочитав удивление в моих глазах, она заулыбалась и решила добавить подробностей: – У меня был брат, его звали Захарией. Он попытался стать Металлом, но вакцина, вколотая в его сердце, убила его, как и некоторых других… – я замерла: история знакома – я и Кайя обратились в Металлов, но Маршал – нет. Йорун продолжает посвящать меня в свою историю: – После смерти единственного брата я долго горевала, и в итоге горе моё переросло в страх. Я боялась того, что попытка обращения в Металл убьёт меня, и потому оттягивала этот момент. Даже думала, что, быть может, стоит умереть человеком, но… Тиберий Шакролин пошёл на обращение в критическом физическом состоянии, и у него удалось обратиться в Металл. Меня вдохновил его успех, и я, наконец, поддавшись на его уговоры, решилась. Так и застряла в теле шестидесятилетней, потому и выгляжу старше остальных Металлов, хотя на самом деле я младше некоторых. Впрочем, старше меня только пять Металлов: Багтасару Райхенвальду сорок пять человеческих лет и пятьдесят четыре металлических года – девяносто девять всего; Проктору Рокбриджеру сорок два человеческих года и пятьдесят четыре металлических – девяносто шесть лет всего; возраста Тиберия и Скорча тебе уже известны; и ещё Гектор Блаукрафт с его пятьюдесятью пятью человеческими годами и пятьдесят одним металлическим годом – сто шесть лет всего. Остальные значительно моложе. Флорентине – тридцать человеческих и семнадцать металлических лет; Персефоне – двадцать семь человеческих и семнадцать металлических лет. Отталия и Тофа в одинаковом возрасте: обоим тридцать пять человеческих и двадцать пять металлических лет. Некоторые, например, я и Гектор, выглядим значительно старше своих человеческих возрастов, потому как преждевременно состарились в своих человеческих телах. Но есть и другие примеры: Тиберий даже с изувеченным лицом выглядит минимум на десятилетие младше своего человеческого возраста…

Я уже минуту наблюдаю за интересной компанией, весело бегающей в открытом коридоре дворца – почти в том же месте, где ещё недавно я повстречалась с Флорентиной, Персефоной и Реей: три темнокожих ребёнка лет десяти – две девочки и один мальчик, – и с ними играет, и даже смеётся Марен. Стоит девушке заметить моё наблюдение за ними, как она даже издалека умудряется обдать меня резко неприязненным взглядом, берёт двух девочек под руки и будто уводит их подальше от моих глаз… Когда вся компания скрывается под сводами Дворца, я замечаю вслух:

– Она недобро на меня посмотрела.

– Вовсе не на тебя, а на меня.

– Вот как? – я отыгрываю попытку поверить, но я уверена в том, что красноречивый взгляд был брошен именно на меня, и театральный уход также был адресован мне. Хотя, быть может, на самом деле вся эта сцена была разыграна для всех зрителей, не для меня лишь одной?

– В человеческой жизни Марен Блекмур была невестой моего единственного брата Захарии. Мой брат, как я уже сказала, стал одним из тех, кто не выжил в попытке обратиться в Металл, а Марен выжила: ей было двадцать девять в момент обращения и сорок восемь лет она живёт Церием – всего семьдесят семь лет. Я никогда не ладила с ней, но после смерти брата она обрела мою лояльность – моя добрая память о брате сыграла со мной злую шутку: в этой стервозной девчонке я вижу любовь своего Захарии, так что, отношусь к ней снисходительно не потому, что она этого заслуживает, а потому, что её оберегает ореол образа моего брата.

– Она играла с детьми… Они дети того Металла, который недавно вышел из Дворца в компании Тиберия и Скорча?

– Нет, они не дети Зефа, они его племянники. Зеф Джумарейо – самый молодой Металл среди нас: ему сорок человеческих и пять металлических лет – всего сорок пять. Ничего особенного в нём нет, я бы даже назвала его посредственным и неинтересным человеком: страсть выслужиться – всё, что есть в нём примечательного. Металлом он стал только благодаря стараниям Марен.

– Они любовники?

– Нет. Всё обстоит вот как… Детей, которых ты видела, зовут Тиара, Кейара и Банджи Джумарейо: девочкам-близняшкам двенадцать лет, а мальчику одиннадцать. Они дети лучшей подруги Марен – Кэтрин Джумарейо. Кэтрин была женой родного брата Зефа, но… Она… Умерла. Её смерть ранила Марен настолько, что она привязалась к детям лучшей подруги, как к собственным, и в итоге даже смогла выхлопотать обращение их опекуна в Железо – всё ради этих детей, чтобы они больше не познали боли от потери родителя. Однако Зеф никудышный опекун, так что можно сказать, что милым ребятишкам Джумарейо очень повезло находиться под покровительством Марен. И вот теперь мы лицезреем парадокс: бессмертная стерва, поражённая любовью к смертным детям. Она и им выхлопочет металлическую жизнь, вот увидишь, а если не она, так Зеф…

От фразы “вот увидишь” я ухмыльнулась, и по моей коже даже разбежались едва уловимые мурашки, ведь чтобы увидеть то, о чём она говорит, необходимо прожить в этом сообществе долгие годы – от детства до взросления и, наконец, обращения этих детей во взрослых Металлов… Она что же, предполагает, что я могу задержаться здесь?

– Если Зеф самый молодой среди вас, получается, вы давно уже не обращаете людей в Металлов.

– Оу, обращение человека в Металл – крайне редкое событие. В самом начале нас обратилась горстка, после – по одному-двум людям в год или через год, и не все люди смогли выжить в процессе обращения… Так что нас совсем немного.

– Сколько же?

– На данный момент всего двадцать один, если с вами.

Как же она старается приплюсовать нас к своему сообществу, будто мы здесь уже навсегда! Но я сосредоточилась не на этом, а на том, что обсчиталась… Из её рассказа и своих знакомств я насчитала семнадцать Металлов, и если плюс мы втроём, тогда двадцать, но она сказала двадцать один… Тем временем Йорун продолжает говорить и тем самым сбивать меня с мысли:

– Церемонии обращения всегда так красивы, знаешь, как могут быть красивы таинства. Прежде они всегда проходили в январях…

– Почему же вы перестали обращать новых людей в Металлов? У вас закончились вакцины?

– Дело в том, что обращать в нашем королевстве может только Багтасар.

– По какой причине?

– В каждом королевстве свои законы, в каждом королевстве свои особенные короли.

– Значит, это не метафора… Багтасар здесь действительно Король?

– А по нему не видно? – собеседница смотрит на меня улыбающимся взглядом, выдающим в ней верную подданную своего Короля.

– Видно, – признаю я, и моё признание кристально правдиво. Дело в том, что даже если бы здесь не играли в ролевую игру средневекового королевства, я всё равно описала бы Багтасара именно словом “Король”, если бы мне понадобилось описать его всего одним образом. И дело не только во внешности – хотя, безусловно, и в ней тоже, – но и в его энергетике: мощная, непоколебимая, безусловно опасная.

Пока я думала об энергетике Багтасара, Йорун украдкой наблюдала за мной. И вдруг… Она совсем по-дружески коснулась моих спокойно лежащих на платье сцепленных ладоней и, сжав их своей по-старчески сморщенной и одновременно источающей металлическую силу рукой, произнесла с теплотой:

– Надеюсь, тебе здесь нравится.

– Здесь интересно, – я теряюсь от неожиданного физического контакта.

– Хорошо. Ведь где интерес, там и всё остальное прилагается, – собеседница улыбается, и её улыбка, несмотря на наличие клыков, выглядит крайне милой, а её взгляд выдаёт в ней природную склонность к доброте. Она добавляет: – Надеюсь, мы станем добрыми подругами.

– Что ж, это взаимно, – в ответ улыбаюсь я и отмечаю, что мне всё же стало более комфортно, когда она отпустила мои руки.

– Если тебе что-то понадобится – что угодно – обращайся ко мне без стеснений. И ещё… Не сочти за дерзость, но у меня есть к тебе просьба до того, как ты обратилась с просьбой ко мне…

– Что же это?

– Тофа.

– Тофа?

– Я знаю её с глубокого детства. Она хорошая… – так она представляет Тофу, а я отмечаю, что это представление сразу же отбрасывает тень на других Металлов, потому как если Тофа хорошая, тогда какие же все остальные? – Она хочет с тобой познакомиться и даже сблизиться, ты ей очень понравилась, но она из стеснительных.

Я поняла Йорун: она любит Тофу, уважает любовь давно погибшего брата к Марен, преклоняется перед Багтасаром, слишком уж подозрительно глубоко симпатизирует моей скромной персоне… Что ж, она хорошая. По крайней мере, так говорят мои внутренние датчики, выдавшие первые впечатления о ней.

…Весь остаток дня и весь вечер до глубокой ночи я провела у постели Кайи, прислушиваясь к её мерному сердцебиению и своим хаотичным мыслям о Борее – если Маршал не успокоится в ближайшие пару суток, тогда мне придётся оставить Кайю, чтобы разыскать его в здешних лесах и проверить его состояние…Думая о беспокойном и при этом нежась в светотенях, проникающих в “часовню” сквозь витражные окна, третьим делом я плела умиротворённые беседы с Тофой. В основном мы говорили о книгах: она оказалась страстной поглотительницей литературы. Что ж, можно сказать, что это были одни из самых тёплых моих бесед в этом месте.

Наступила ночь: ясная, звёздная, со сказочным серповидным месяцем на небосводе. Уверив меня в том, что в момент пробуждения Кайи меня моментально оповестят, Тофа взялась читать новую объёмную книгу, а я вышла в сад с намерением немного прогуляться под усыпанным звёздной крошкой небосводом, прежде чем вернуться в свои покои.

Покинув часовню, освещённую мягким пламенем свечей, я на мгновение замерла возле неё, наслаждаясь звуками и ароматами тёплой сентябрьской ночи… Всё же в здешних краях заметно теплее, чем в Канаде в эту пора года.

Дойдя до гравийной тропинки, я выбираю повернуть направо. Честное слово, в этом платье среди фигурно подстриженных кустов и длинновласых ив, плачущих над прудами в загадочной сени Дворца, не почувствовать себя самой настоящей принцессой практически невозможно, так что я немного улыбаюсь себе, когда вдруг замечаю кого-то копающимся среди кустов. Почти сразу я узнаю ночного активиста: Тиберий Шакролин Ванадий собственной персоной. Он настолько увлечён процессом, что замечает меня, только когда я останавливаюсь практически впритык к его садоводческим инструментам. На правах прохожего, уже вмешавшегося в чужую идиллию одним лишь своим появлением, я здороваюсь первой:

– Вечер добрый, господин Шакролин.

Металл сразу же поднимается с колен и смотрит на меня удивлённым взглядом. В темноте его изуродованное лицо, справа прожжённое до самого черепа, кажется менее пугающим, а его сияющие неожиданным желтоватым светом глаза добрее, однако, боюсь, со мной могут в этом согласиться лишь обладающие металлическим зрением Металлы, но не люди. Люди, увидев его ночью, должно быть, от ужаса лишаются дара речи…

– Прошу, не называйте меня господином Шакролином. Лучше просто Тиберий.

– Как пожелаете, Тиберий. Что Вы тут делаете, в такой поздний час? – мой взгляд падает на его руки, в которых он сжимает пучок отдалённо знакомой мне травы с плотными корнями бежевого оттенка.

Заметив мой взгляд, Тиберий протягивает мне один корешок и, когда я беру его, говорит:

– Это кориандр. Корень этого растения символизирует страсть.

– Вы что же, колдун? – иронизирую я. – По ночам собираете ингредиенты для своих зелий?

При лунном свете улыбка этого Металла кажется совсем мягкой, подстать его голосу:

– Определённые растения, особенно некоторые цветы, лучше подрезать ночью, когда они спят.

– Впервые слышу о таком.

– Видите ли, люди, по сути своей, дневные существа. Садовники среди них порой встречались и хорошие, и гениальные, но у них не было металлического зрения и ощущения мира. Они были ограничены световым днём, в который трудились, чтобы успеть завершить свои дела к ночи. Но у Металла и зрение, и способность не только воспринимать природу, но чувствовать её первобытный организм, несравненно лучше, нежели у человека. Тот же, кто умеет чувствовать глубже, видит яснее, – с этими словами он вдруг протягивает мне ещё один маленький, пятилистный цветочек, похожий на фиалку, и совершенно сказочно светящийся люминесцентным голубым огоньком.

– Никогда не видела ничего подобного, – заворожённо произношу я, внимательно рассматривая прелестную кроху, зажатую между моих пальцев.

– Этот скромный цветочек ночной, он распускается с наступлением сумерек и совсем не светится, пока не сорвёшь его. Он может так всю свою недолгую жизнь и прожить, ни разу не засияв, и обратиться в серенький прах… Сияние – признак несвоевременно сгорающей жизни.

– Какое название он носит?

– Шакролин.

Я перевожу свой заинтригованный взгляд на собеседника, и он смущённо улыбается в ответ:

– В честь садовника, случайно выведшего его в своих теплицах, – он настолько скромен, что не находит в себе сил смотреть на меня во время рассказа о своём достижении, и потому начинает собирать свой инвентарь.

Зайдя за куст, он вдруг достаёт из-за него огромный стеклянный пузырь литров на двадцать, а может и больше. Внутри него словно закупорено само чудо: пульсирующие тёплым светом огоньки. Садовник проходит по тропинке мимо меня, направляясь в ту сторону, из которой пришла я, но мне всё равно куда идти, так что я иду за ним, загипнотизирована красивым сиянием огоньков, словно девочка сказкой.

– Это светлячки? – я улыбаюсь, потому что ощущаю, что наш случайный диалог становится для меня не только интересным, но и чуть-чуть забавным. – Целый рой… Зачем они вам?

– Этих проныр очень много в моём саду. Кроме того, что они красивы, они любят подъедать лепестки роз, так что в большом количестве могут быть вредоносны. А в банке они из вредителей превращаются в полезную красоту: их сияние настолько мощно, что света пятидесяти особей хватает для того, чтобы глубокой ночью осветить книжные страницы.

– Так это природный светильник, – удивляюсь я простой гениальности искусного изобретения.

– Не просто светильник. Пение именно этих светлячков блокирует металлический слух: когда они по ночам запевают свои громкие песни, мы становимся почти глухими – дальше двадцати метров ничего не расслышишь, как бы ни старался.

Продолжая идти по дорожке рядом со своим занимательным собеседником, внутренне я замираю и прислушиваюсь… Мои глаза практически сразу округляются от удивления: и вправду, кроме светлячков не слышно почти ничего, и чем дальше стараюсь охватить пространство своим острым слухом, тем глуше становится всё, но не пение светлячков – они звучат не только в банке, а будто во всей округе, хотя огней среди кустов не так уж и много – тут парочка, там троечка, ещё кучка слева…

Тиберий улыбается и вдруг дружески подмигивает мне неповреждённым глазом:

– Очень удобная находка для того, кто живёт в большом сообществе Металлов. Вот только светлячки поют исключительно по ночам, так что… Мы любим ночи – время жизни наших тайн, – при этих словах он бросает красноречивый взгляд в сторону Дворца, и мой взгляд следует примеру… Я различаю тень, отбрасываемую лунным светом. Она движется плавно и из-за вздыбленной шерсти на плечах и голове выглядит звероподобной – Литий. Он движется за женской фигурой, которая не может быть человеческой, потому как плывёт на скорости металлической – светловолосая, но я ещё плохо знакома с местными силуэтами, так что прежде чем силуэт скрывается за сводом внутреннего двора, не успеваю понять, кто же это: Марен, Флорентина или Персефона?

Тиберий не останавливает свой тихий шаг, и я двигаюсь вслед за ним. Он говорит тихо, продолжая прижимать светящийся пузырь к груди – в темноте его лицо освещается мягким тёплым светом таинственно стрекочущих светлячков:

– Металлы редко спят, так что по ночам во Дворце жизнь кипит так же, как и днём, только слуги замирают до рассвета.

– Чем вы занимаете свою вечность?

– Кто чем может… Музицируем, рисуем, общаемся, спорим и даже вступаем в ссоры, чтобы после помириться… Впрочем, есть одно времяпровождение, которое нравится нам всем: чтение. Однако я давно прочитал все имеющиеся у нас книги, так что давно не заглядывал в библиотеку.

– У вас есть библиотека? – я даже не пытаюсь скрыть своего воодушевления от этой новости. С Тофой мы говорили о книгах, но она не упоминала о библиотеке…

– Да, она здесь, в саду среди плакучих ив. Мы как раз движемся в её направлении.

Прежде чем Тиберий успевает договорить, к нам подлетает маленькая ночная птичка. Сначала я думаю, что она сбилась с пути, после – что она просто запуталась и скоро пролетит дальше, но вдруг она начинает кружить над моей головой и в итоге садиться прямо на моё плечо. Я замираю, совсем уж провалившись в состояние сказочности этой ночи, а Тиберий вдруг говорит:

– Это любопытно, – его голос выдаёт удивление, и таким образом я понимаю, что происходящее – вовсе не демонстрация повседневного поведения местных птиц: очевидно, с Тиберием здешние пернатые себя не ведут подобным образом.

Посидев на моём неподвижном плече с минуту, чёрненькая птичка с оперением, переливающимся от света, исходящего от пузыря Шакролина, наконец вспорхнула и, покружив ещё немного прямо над моей головой, удалилась в кроны высокого ореха…

***

Библиотекой оказалось большое и высокое каменное построение, своей формой снова напоминающее часовню. Она так удачно пристроена между высокими деревьями, включая ивовую аллею, что визуально кажется, будто это укромный уголок, а не что-то массивное и выпирающее. Архитектурное исполнение: бежево-серый камень, при входе небольшое крыльцо, увенчанное тремя ступенями, на деревянных дверях филигранная металлическая ковка – красота!

Тиберий провёл меня внутрь, и стоило нам только переступить порог, как я сразу же услышала знакомый голос Реи Рений:

– Хотела спросить, почему ты сегодня так долго, но по полирующему напольный камень подолу слышу, что ты явился в женской компании… Йорун? – она предположила, но стоит мне показаться из-за художественно оформленной ширмы, как она понимает свою ошибку.

Картина живописна: Рея сидит за огромным круглым столом, усыпанным исписанными жёлтыми листами, чуть склонив голову над громадной книгой, раскрытой прямо перед ней. По краю стола догорает единственная свеча: воск расплавился настолько, что залил собой ножку подсвечника.

– Передаю тебе Диандру, – мягко произносит Тиберий.

– Диандра, может, и свет чьих-нибудь очей, но не моих. Так-то мне светильник нужен.

Тиберий молча устанавливает в центре стола бережно принесённый им пузырь со светлячками, после чего, под удовлетворённый вздох своей резкой подруги, уходит, больше не проронив ни слова. Я понимаю это. Мы с Кайей, после долгих лет жизни бок о бок, вычеркнули из списка необходимостей пункт с произношением вслух простых истин, вроде: выходя из дома, говорить о том, что скоро или нескоро вернёмся; подавая кружку с чаем, упоминать о том, что он горячий; просить не будить, если вдруг удастся погрузиться в сон… Само собой разумеющиеся вещи не требуют лишних слов – одна из тех истин, которую уясняешь в первое же десятилетие своей металлической жизни.

– Значит, у вас нет электричества… – с воодушевлением поднимая взгляд по заставленным книгами до самого потолка стеллажам, издалека начинаю беседу я.

– Есть. Но мы живём в режиме экономии с тех пор, как… Знаешь, молнии.

Молнии, значит…

Я протягиваю свою руку в сторону и вынимаю первую попавшуюся книгу. Двести двадцать две страницы, на обложке фотография северного сияния на фоне блестящих снегов, название: “Северное сияние Скандинавии. Последние саамы – хранители памяти ушедших эпох”.

– Увлекательно, но одной мало будет, – предполагает Рея. – За ночь прочтёшь, если не будешь прерываться на то, чтобы полюбоваться своим отражением в зеркале.

– Думаешь, я самовлюблённая? – совсем не переживая о стороннем мнении на свой счёт, я с интересом изучаю корешки книг, желая выбрать себе ещё парочку историй.

– Думаю, тебе на самом деле плевать, что я думаю. По крайней мере, о тебе.

– Ты проницательна.

– А ты не самовлюблена. Но даже будь ты самовлюблённой особой, всё равно бы не переплюнула в этом состоянии нашу неподражаемую Флорентину.

– Эй, я всё слышу! – из-за стеллажа вдруг выглядывает Персефона, что становится для меня неожиданностью. Прислушиваюсь, но больше не слышу здесь присутствия иных сердец, да и звук наших сердцебиений заметно глушит стрекотание светлячков, слышимое только на частоте металлического слуха… Тем временем, Персефона, продвигаясь к столу с огромной книгой в руках, говорит: – Флорентина моя сестра, так что попрошу не говорить о ней дурно в моём присутствии.

– А кто говорит дурно о твоей старшей сестрице, скажи? Её самовлюблённость – не тайна, а факт, который я констатирую не только в её отсутствие, но и в её компании, глядя ей прямо в глаза. Вот, например, ты: мисс романтичная наивность – скажу эти слова за твоей спиной без зазрения совести, потому как говорю их же тебе в глаза. Я, как ты сама недавно выразилась, “оторви и брось”. Диандра… – говорящая запинается, бросая на меня изучающий взгляд.

– Красавица, – уверенно подсказывает Персефона, уже сев за стол и упёршись подбородком в свои сцепленные ладони.

– Ну, должно же быть в ней что-то помимо красоты…

– А по-моему вполне достаточно, – с вызовом бросаю я, но это не выпад, а, скорее, игривость.

– Дерзишь, – хмыкает Рея. – Что ж, Диандра у нас: ещё не врубившаяся в ситуацию, дерзкая красотка.

– Не “не врубившаяся в ситуацию”, а пока ещё “не влившаяся в нашу семью”, – поправляет Персефона.

– Как скажешь, – с откровенной иронией, а может даже и с сарказмом, гулко хмыкает Рея, параллельно бегая взглядом по содержимому страниц своей книги.

– Рея у нас такая, – мягко замечает Персефона, обращаясь взглядом ко мне.

– Какая у вас Рея? – откликается Рений, всё же не отрываясь от своего чтения. – Ну же, скажи в моём присутствии, чтобы потом было не зазорно говорить обо мне чушь за моей спиной.

– Вредничает, потому что ей с нами скучно, – словно не обращая внимания на Рений, Таллий продолжает обращаться исключительно ко мне. – В буквальном смысле не находит себе места среди нас. Всё прочитала, всё изучила и ничего ей из интересного тут не осталось…

– Здесь все хотя бы один раз прочитали всю эту библиотеку, – весомо замечает Рея.

Я немного удивляюсь: библиотека громадна, стеллажи забиты от пола до потолка – неужели и вправду всё прочли? Я за свою жизнь, пожалуй, прочитала примерно… Половину такой коллекции. Не потому, что не интересовалась литературой – напротив! – просто с бумажными изданиями в Павшем Мире туго, а для чтения электронных необходимо электричество, которого в Диких Просторах днём с огнём не сыщешь.

Тем временем Персефона продолжала наседать на свою собеседницу:

– Да, но ты единственная, кто прочитал всю библиотеку трижды. Больше тебя только Тофа – пять раз, – но она совсем помешанная на этом деле.

– Сколько ушло времени, чтобы прочитать всю библиотеку в первый раз? – мне откровенно интересно, словно я готова ввязаться в гонку. Смешно! Я ведь даже ещё не думала о том, задержусь ли здесь…

– Пять металлических лет, – хмыкает Рея. – Человеку понадобилось бы лет пятнадцать минимум.

Я чуть не выпалила: “Побью рекорд за два с половиной года!”, – но меня сдержала мысль о том, что, быть может, мне уже скоро уходить отсюда, и за моей спиной как раз раздался дверной скрип. Как и Рея в моём случае, по шороху ткани, “полирующей каменный пол”, я поняла, что в библиотеку явилась ещё одна женщина. И как Рея, я ошиблась. Думала, что это Флорентина решила присоединиться к своей сестре, и уже даже слегка расстроилась потенциально испортившейся атмосфере, как вдруг из-за моей спины вынырнула огненноволосая красавица: пышные и стелющиеся волнами рыжие волосы длинной до поясницы, кожа белоснежная, без единой веснушки, большие карамельно-серебристые глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами, рост высокий, то есть, примерно с меня, пышная грудь удачно подчёркнута искусной резьбой декольте белого платья, обшитого серебристыми нитями… Выглядит лет на двадцать, может, совсем на чуть старше… Сексуальная энергетика при такой фигуре неудивительна, но, кажется, так и прёт выше нормы…

– Приятно познакомиться, Диандра Рокс, – девушка весело улыбается и даже словно подпрыгивает на месте, протягивая мне свою руку, которую я пожимаю в ответ. Она продолжает говорить весёлым тоном: – Аурелия Блаукрафт Теллур, двадцать один человеческий и пятьдесят один металлический год, дочь Гектора Блаукрафта, с которым ты также пока ещё не успела познакомиться…

Выпустив мою руку, девчушка с шумом “шлёпается” на стул рядом с Персефоной, и продолжает проявлять во всей красе свой весёлый нрав:

– Девушки, что я вам расскажу, вы не поверите! – теперь она переводит взгляд на меня: – Мой отец и Литий, по приказу Багтасара, сутками напролёт следят за тем здоровяком, который прилетел с тобой, чтобы не терять его из виду и знать о его расположении – ради безопасности Дворца.

– Его зовут Борей, – подаёт голос Персефона. – Так Диандра сказала… Кому-то.

Ясно. Слухи здесь распространяются со скоростью лесного пожара… Что, впрочем, неудивительно, при таком количестве гиперактивных женщин.

– Борей, – Аурелия тянет имя моего сына как-то слишком уж сладостно. – Какое красивое в своей грубости имя, мне сразу нравится! Так вот, мой отец сейчас сказал, будто Борей наконец начал успокаиваться на границе северного леса, – а вот это уже не праздная сплетня, а отличная новость! – Будто бы он всё ещё крушит лес, но уже меньше.

Упс… Целостность их прекрасных деревьев… Чуть-чуть неловко, но, положа руку на сердце, меня больше волнует целостность моего ребёнка, а не их леса, каким бы реликтовым ни был последний.

– Мне так жаль, Диандра, – Персефона смотрит на меня чуть увлажнившимися глазами. Так-так-так… У нас тут плюс один эмпат к Тофе и Тиберию. Ну-ну…

Аурелия закусывает свою пухлую нижнюю губу и в следующую секунду выдаёт:

– Надеюсь, Борей уже скоро придёт в себя, и мы сможем познакомиться с ним поближе. Наверняка он такой же интересный, как Диандра.

Рея словно цитирует иронию, в эту секунду зародившуюся в моей голове:

– Что-то я не заметила, чтобы Диандра вызвала у тебя такой уж интерес.

Рыжеволосая чуть осаживается, и тогда я решаю заранее разрядить обстановку:

– Я благодарна вам за то, что все вы так тепло принимаете в своём доме меня и мою семью, – пока я говорю, я снова ловлю на себе эмпатичный взгляд Персефоны.

Рея отвечает за всех, при этом отстранённо пожимая плечами:

– Тут слишком часто бывает скучно, так что пообщаться с кем-то новеньким интересно, конечно.

– Хочешь сказать, что тебе скучно в доме, который для тебя построил твой отец? – Аурелия обращается к Рее с двузначной улыбочкой, так что я понимаю, что она хочет просто отплатить подруге за её колкость.

– Багтасар твой отец? – я удивлена и даже не скрываю этого.

– А что, вы похожи, – смотря на отстранённую Рею, Аурелия весело хихикает. – Особенно причёсками.

– Багтасар мне не отец, – отрицательно качает головой Рений.

– Конечно, фамилии-то не совпадают, – продолжает веселиться Аурелия: – В твоей фамилии слишком мало букв, Роул.

– Роул? – я снова удивлена. – Так твой отец… Гидеон Роул?

– Оу, кто-то здесь у нас из стареньких, – заигрывающе улыбается Персефона. – Она знает знаменитые имена Павшего Мира.

– Багтасар был телохранителем отца Реи, – поясняет рыжеволосая.

– Что ж, не лучшим, раз уж мой отец всё-таки погиб, а Багтасар стал Королём.

– Крамольные вещи глаголишь, – игриво щиплет Рею за её тонкую руку Персефона, но в этой игривости читается нервозность, а значит, её немного пугают слова этой оторвы.

– Ей можно, – ухмыляется Аурелия. – Она ведь единственная и неповторимая любимица нашего Короля. Но лучше давайте поговорим о Борее… У меня столько вопросов о нём!

– Почему же о Кайе не спросишь? – снова будто бы колется Рея. И я понимаю: эти двое – подруги по “подколам”.

– С Кайей явно будет не так весело, как с Бореем, – при этих словах Аурелия подаёт красноречивые знаки бровями. – Я видела его! Когда он только вылез из воды… Ах, какой огромный! Такой силач… При одном только взгляде на такую мощь кровь в женских жилах так и закипает… Диандра, скажи, пожалуйста, он твой брат или просто друг? Вы ведь не пара, правда? Мне Тофа сказала, что вы не пара.

– Значит, Тофа “забыла” упомянуть, кто они друг другу, – многозначительно, сквозь зубы и себе под нос промычала Рея, явно предупреждая возникновение неловкой ситуации.

Я ответила, кажется, неосознанно слегка призодрав нос, на манер Флорентины:

– Борей мой сын.

Я ещё не видывала, чтобы люди – Металлы – так быстро менялись в лице: очевидно, Персефона и Рея уже были в курсе, но не Аурелия…

– Оу… – девушка резко осела и, будто став меньше в размерах, вжалась в спинку стула.

Не желая давать фору – всё-таки внутренне меня очень развеселил этот момент! – я, отыгрывая образ холодной матери, произношу не принадлежащим мне тоном ледяной королевы:

– Я, пожалуй, пойду, а то слушать о том, как соблазняются моим сыном – не очень вдохновляющее мероприятие.

Уже развернувшись, я задорно подмигнула Персефоне, что заметила и ухмыляющаяся Рея, но не побледневшая до состояния снега и потупившая взгляд в стол Аурелия. Результат: Рея брызжет смехом, Персефона хихикает в ладошку, а Аурелия из бледности резко впадает в состояние пунцовости… Я не успеваю уйти, как рыжеволосая веселушка окликает меня:

– Прости, Диандра, я не знала…

Мой образ ледяной королевы трещит по швам от желания прорваться смехом, но я всё ещё продолжаю держаться, однако хватает меня на одну короткую фразу:

– Да, Борей у меня красивый парень, понимаю…

Не в силах больше сдерживаться, я отворачиваюсь и поспешно покидаю здание библиотеки. Мне так смешно, что я даже перебрасываю книгу из руки в руку, чтобы слегка успокоить этот эмоциональный срыв. Значит, дела обстоят примерно так: все, кто вхож в компанию Реи – носят на себе невидимый знак качества. Хорошо… Выходит, стоит присмотреться, каким образом Рея ведёт себя с остальными Металлами. Побудет моим радаром на ножках.

Я не ожидала больше приключений по пути в свои покои, но в неосвещённом коридоре при самом входе в первый зал встретила Флорентину. Та, увидев в моих руках небольшую баночку со светлячками, взятую мной в саду, с высоты своего вздёрнутого кверху носа бросила фразу: “А, Шакролин уже просветил”, – и тут же на металлической скорости удалилась в сад, из которого я только что пришла. Что ж, не всем в этом мире даётся дружелюбие… Более того: зачастую самые отталкивающие люди являют собой уникальные экземпляры добрейших сердец… К сожалению, Флорентина явно не из числа “уникальных экземпляров” – слишком уж однозначная у неё аура.

Больше я никого не встретила. И только приблизившись к своим покоям, заметила в углублении стены, рядом с горящим тройным подсвечником, небольшую картонную коробку, придавленную скромной запиской… Взяв подношение, я поспешно скрываюсь в комнате, запираюсь на ключ и только после этого читаю записку:

“Надеюсь увидеться завтра.

Багтасар Р.”

Прикусив нижнюю губу, чтобы не улыбнуться, я вскрываю коробку… Посыпанные пудрой, карамельного цвета квадратики: рахат-лукум.

Приблизившись к столу и взяв из вазочки остатки вчерашнего рахат-лукума, я замираю со сладостью на языке. Мне уже не хочется улыбаться, я пытаюсь понять… Понять, что думаю, а может, и что чувствую. Сегодня я не видела Багтасара, но… Пару раз ловила себя на том, что искала его взглядом среди деревьев, в окнах Дворца… Не находила и… Не расстраивалась. Тогда зачем надеялась? Не то чтобы я сегодня хотела его видеть, но…

Служанка – женщина в позолоченной маске-забрале и платье, обшитом золотыми цепочками, – в девять часов утра передала мне приглашение от Багтасара: он пригласил меня на прогулку по саду. Спустя полчаса мы встретились под неизвестным мне деревом, листва которого уже начала по-осеннему желтеть, что меня немного удивило: несмотря на то, что здесь климат намного мягче, чем в Канаде, всё же осень уже дошла и до этих земель…

Для того чтобы при встрече не быть поцелованной в руку – популярный местный жест, – я держала обе руки за спиной и, приблизившись к пригласившему, не остановилась – пошла дальше по гравийной тропинке, и он сразу же двинулся за мной вслед.

Первым начал разговор Райхенвальд:

– Ты уже не первый день во Дворце. Всё ли тебе нравится?

– Мне всё нравится, – я всё же решаю опустить тему безумно красивой, но совершенно не практичной одежды, подумав, что, быть может, я здесь всё же ненадолго, так зачем затрагивать своими неоднозначными высказываниями основу местных традиций?

– Тебе понравился рахат-лукум?

– Очень… – я улыбаюсь, но, поняв чрезмерность эмоции, одёргиваю себя. – Кхм… Вкусный.

– Рад слышать, что не зря спас от Вампрагмы наследника шеф-повара, – его тон звучит уверенно. – Расскажи хоть что-нибудь о себе, Диандра. Кем ты была до того, как обратилась в Металл?

– Я была охранницей.

– Вот как? – в его интонации послышалось удивление, мгновенно заставившее меня улыбнуться.

– Несла вахту ночных смен в Центре Технологий Нового Поколения. Скукота смертная…

– Что ж, получается, у нас больше общего, чем предполагалось.

– Только не говори, что ты тоже был охранником какого-нибудь бесполезного места.

– Я был телохранителем не самого бесполезного человека.

– Значит, работали в смежной сфере. Теперь это кажется дичью, да?

– Что?

– Наши человеческие жизни, те проблемы, должности, занятия, связи… Бред. Без которого, впрочем, мы не стали бы теми, кем являемся сейчас. Теперь я Цирконий, как и мой сын, а Кайя – Радий. Мир больше не кажется безграничным, а время и вовсе словно перестало иметь вес.

– Диандра…

– Да?

– Ты кому-нибудь ещё называла свою масть?

Я резко останавливаюсь и заглядываю в глаза собеседника:

– Масть?

– Свою металлическую принадлежность, каким Металлом являешься.

В моих недавних воспоминаниях вдруг всплывает беспокойный голос Флорентины: “Глупая! Зачем назвала наши металлические принадлежности?”. К горлу вдруг подступает нервный ком…

– Только тебе сказала, – мой голос не скрыл внезапно подкравшееся беспокойство. – А что?

– Ты знаешь, как можно убить Металла? – он продолжает сосредоточенно смотреть на меня сверху вниз.

– Металла… Возможно убить? Может быть… – я предполагаю: – Отрубанием головы?

– Отрубание головы вовсе не гарантирует смерть: после такой процедуры голову всё ещё можно пришить назад к туловищу, восстановление в таком случае гарантированно.

Откуда он знает?!

– Но если не так, тогда как?

– Металл можно расплавить, но это длительный процесс. Итак, для быстрого устранения Металла из жизни, достаточно знать его металлическую природу. К примеру, Литий можно убить, вонзив в его сердце литиевое остриё. Для сердца Гафния понадобится гафниевое остриё.

Я замерла с широко распахнутыми глазами. Металлы не бессмертны?! То есть… Моя жизнь может оборваться, если кто-то пронзит моё сердце циркониевым предметом?

Я нервно сглатываю, и, очевидно, это выдаёт мой испуг, потому как в следующую секунду Багтасар поспешно берёт мои ладони в свои – мои совсем прохладные на фоне жара его кожи, – и произносит, почти гипнотизирующе вглядываясь в мои глаза:

– Великолепная Диандра, ты можешь не переживать о своей безопасности: в моём доме никто не причинит вреда ни тебе, ни твоим близким. Ты можешь быть спокойна. В доказательство, я называю тебе свою металлическую принадлежность: я Хром, – он и вправду назвал! Если только не солгал, однако я почему-то уверена в его искренности… Тем временем Король продолжает добиваться моего спокойствия своей откровенностью: – Мы, Металлы, беспечны в своей силе. Даже зная о своей ахиллесовой пяте, мы болтаем о ней так, будто на самом деле нашей смертности не существует: вот же мы, могучие в своей мощи, живущие десятилетия за десятилетиями и не стареющие ни на миг – что может с нами случиться, пусть даже наш враг узнает нашу металлическую суть?.. Наша несокрушимость – наша слепота.

– Если бы я знала, я бы не сказала… – я аккуратно забираю свои руки из его…

Мы продолжаем идти.

– Конечно, ты бы не сказала, ведь ты мудра… И всё равно, рано или поздно все узнают о том, какой ты Металл, но… Лучше позже. В конце концов, неизвестно, у кого что в головах, мы здесь все разные, и среди нас каждый первый ум неординарен.

“Рано или поздно все узнают”? Как и Йорун, и Тофа, он говорит так, будто я уже решила остаться здесь надолго, а значит, нет-нет да и начну налево и направо обращать предметы обихода в циркониевые, как это было в Канаде…

– Кайя выглядит очень юной. Скажи, в каком возрасте она была обращена?

– Ей было одиннадцать. Сразу после обращения визуально она повзрослела на пять-шесть лет, и с тех пор её тело больше не менялась – она застряла в теле то ли шестнадцатилетнего, то ли семнадцатилетнего подростка. Однако среди вас присутствует даже более юный представитель Металлов: Сольвейг. Она выглядит лет на тринадцать, от силы на четырнадцать – точно не больше.

– Сольвейг было четыре, когда я вколол в её сердце вакцину. Она была укушена Вампом, её кровь уже была заражена, так что таким образом я надеялся спасти своё дитя в обстановке падения Старого Мира, а при тех условиях о последствиях думать не было времени: был только тот миг, и за ним – ничего.

– Сольвейг твоя дочь? – я не сдержала своего искреннего удивления.

Значит… Он всё-таки женат… К горлу почему-то подступает странный ком. Лёгкое разочарование? Не разочарование. Нелёгкое… Просто. Неожиданная ожидаемость.

– Кстати, я высоко оценила внимание, с которым хозяйка Дворца обставила мою комнату.

– У Дворца сейчас есть только хозяин – хозяйки нет.

Я немного не поняла:

– А как же мать Сольвейг…

Он не дал мне договорить:

– Это древняя история моей человеческой жизни. Я уже пятьдесят четвёртый год, как вдовец. Олавия умерла от тяжёлых родов. У нас были сложные отношения. Женился я хотя и по любви, однако любовь эта была выдохшейся. Я много работал вдали от этой неплохой женщины, пока она жила свою размеренную жизнь за счёт тех средств, что я зарабатывал для нашей семьи, мотаясь по другому континенту.

– Ты работал не в Австралии?

– Самая большая часть моей профессиональной сферы приходилась на Европу.

– Никогда не бывала в Европе. Всё ещё мечтаю побывать там.

– Мне Европа никогда не нравилась: тесно, громко, а теперь, с приходом в неё Стали, так и вовсе удручающе.

– Что ж, даже веря словам хорошего знакомого, лучше самому раз увидеть и убедиться, чем не увидеть никогда, – я мягко улыбаюсь, и он улыбается в ответ, однако, очевидно, почувствовав отход от темы, он решает вернуть русло разговора в прежнее течение.

– А что у тебя?

– У меня? – я сначала не понимаю.

– От кого у тебя родился Борей?

И снова комок у горла… На сей раз от боли воспоминаний. Прошло больше полувека, но имя отца Борея до сих пор продолжает резать мою и без того беспощадно порезанную душу…

– Его звали Маршалом. Мы не были женаты, так что я никогда не была ничьей женой… Он был лучшим из когда-либо живших мужчин… Мы оба были людьми, а потом… Он погиб в перестрелке с трапперами, а я… – надо же, как сложно говорить об этом вслух даже по истечении стольких лет! – Я обратилась в Металл.

– Ты так говоришь о нём, будто до сих пор испытываешь к нему чувства.

– Это правда. Я до сих пор люблю его, – эти слова даются мне с неожиданной лёгкостью, я даже произношу их, словно бросая вызов самому времени. – Я не забыла о нём даже несмотря на то, что потеряла его так же давно, как ты свою жену.

– Но время идёт, и всё меняется, призраки прошлого остаются в прошлом, а значит, новая любовь возможна…

Я одариваю собеседника мягкой дружеской улыбкой:

– Я рада, что у тебя достаёт сил двигаться дальше, как и уверена в том, что моя любовь к другому мужчине невозможна, словно синие розы, расцветающие зимой и цветущие до поздней осени.

– Очевидно, ты слишком сильно любила того мужчину, а я недостаточно сильно любил свою жену.

– Быть может, ты прав.

Мы немного помолчали. Когда дошли до ближайшего поворота, Багтасар снова заговорил первым:

– Скажи, ты счастлива в этом месте?

Счастье – слишком обширное и одновременно простое понятие, так что я не нашла, что ответить на это, и решила сузить границы:

– Изначально я была удивлена узнать, что в этом мире, помимо меня, Борея и Кайи, есть другие Металлы. Сейчас же можно сказать, что я счастлива мыслью о том, что нашла себе подобных… – я не успела договорить, потому как к нам вдруг подлетела маленькая беленькая птичка и, шмыгнув между моим плечом и плечом Багтасара, резко развернулась, после чего смело приземлилась прямо на моё голое плечо. Стоило мне приподнять свою руку, как она вспорхнула, но, вместо того, чтобы в испуге улететь прочь, внезапно пересела на мой указательный палец. Не сдержавшись, я улыбаюсь от умиления этим существом:

– У вас такие дружелюбные птицы!

– Только с тобой, – уверенно произносит Багтасар, сверля меня красноречивым взглядом, чего я не замечаю, потому как всё моё внимание сосредоточено на бесстрашной пташке. – Тебе нравятся птицы? Кажется, они к тебе так и липнут. Шакролин упоминал о том, что ночью птицы проявляли к тебе интерес.

Шакролин говорил Багтасару что-то обо мне? Хм… Интересно: ему докладывают, он сам поинтересовался или же речь о праздном разговоре, во время которого случайно проронилась информация обо мне?

– В детстве я дико мечтала о ручных попугаях и канарейках, но у нас были только собаки, потому что они приходили в жизнь моей матери бесплатно, а вот за приобретение птиц нужно было бы платить…

– Быть может, твой дар связан с этими воздушными существами?

На сей раз я отвлеклась от птицы и, встретившись взглядом с собеседником, наконец заметила крайнюю степень его заинтересованности.

– Мой дар? О чём ты?

– Каждый Металл одарён каким-нибудь личностным даром. К примеру, Йорун может предсказывать будущее, Сольвейг электризуется… А ты?

– В моём арсенале ничего такого нет, – с искренним удивлением признаюсь я.

– Ты Металл, значит, ты одарена как минимум одним даром. Живя в тесном сообществе, мы быстро открыли свои дары, ты же удивлена, значит, тебе никто не подсказал…

– Я даже не подозревала о том, что что-то подобное вообще может быть…

– Не переживай, все по-разному открывают в себе дары: кто-то раньше, кто-то позже… Можем попробовать.

– Что?

– Попробуй с этой птицей. Скажи ей что-нибудь сделать.

– Ты серьёзно? – я улыбаюсь, стараясь понять, не разыгрывает ли он меня.

– Ну же. Не попробуешь – не узнаешь.

– Л-ладно… – я недоверчиво перевожу взгляд с собеседника на пташку, продолжающую уютно сидеть на моём пальце. Мысленно я начинаю – вот ведь бред! – просить её вспорхнуть и немного покружить над моей головой… Проходит минута, но ничего так и не происходит: птица смотрит на меня – я смотрю на неё – театр абсурда чистой воды.

– Признайся, ты разыгрываешь меня! – почти смеясь, я отрываю взгляд от птицы и перевожу его на Багтасара, который в этот момент совсем не смотрит на меня… Он смотрит вверх, сильно задрав голову. Следуя за его взглядом, я также поднимаю взгляд к небесам и… Вижу пять птиц – точь-в-точь таких же, как та, что только что сидела на моей руке, но, вспорхнув, поспешно присоединилась к своим друзьям… Они парят над моей головой ровным кругом, как я того и просила у этой пташки! Я не верю своим глазам и совсем не понимаю, что происходит…

– Ты Авиарх! – вдруг со счастливым возгласом произносит Багтасар, переведя на меня неожиданный и даже чрезмерно радостный взгляд.

– Кто? – я теряюсь от неловкости.

– Повелительница птиц.

– Но… Как ты догадался? – я всё ещё не понимаю. – Ведь не я догадалась, а ты предложил мне рассмотреть возможность такого дара…

– Я знал. С первого взгляда.

– Это твой дар? – от продолжающейся неловкости я улыбаюсь. – Видеть насквозь?

– Можно и так сказать, – он явно ушёл от ответа.

– Авиарх, – я попробовала это словно на языке.

– Я же говорил: своё символическое имя ты обретёшь по своему дару.

Так вот что значило “по своему дару”. Получается, то, что порой невольно делает Кайя – это дар?! Телепортация?! А у Борея тогда что?.. Форма Маршала или есть что-то ещё?!

– Твоя улыбка сменилась беспокойством?

– Я переживаю о Борее. Его состояние слишком долго не возвращается в норму. Мне кажется, что с этим необходимо что-то делать, но я не знаю, что…

– Мы наблюдаем за ним. Он всё ещё бушует, и мы опасаемся, как бы он не навредил себе. Ты права, пора что-то предпринимать.

– Ты знаешь, как помочь ему?

– Знаю.

Он всё знает… И это пугает. Поэтому я отвечаю следующим образом:

– Давай подождём ещё три дня… – я не верю, что может понадобиться три дня, потому как столь затяжных приступов альтер-эго у Борея ещё не случалось.

– Если спустя три дня Борей не придёт в себя, тогда… – он всё же взял мою руку для поцелуя. – Ты позволишь мне помочь.

– Если ты можешь…

– Я верну тебе Борея, – сказав так, он, наконец, целует меня в руку, окончательно вгоняя меня в состояние смущения.

…До часовни Кайи мы дошли за пару минут, и остаток дня, как и всю последующую ночь, я провела у постели своей девочки. Тофа, удалившись в библиотеку за обновлением запасов своих книг, задержалась и в итоге вернулась с внушительной стопкой литературы только на рассвете, так что я не была обременена ничьей компанией: только бессонная я, беспробудная Кайя и беспокойные мысли о Борее.

Прошло три дня. За это время произошло несколько интересных инцидентов.

Во-первых, Багтасар подарил мне птицу в огромной хромированной клетке: маленькая, размером с мою ладонь, с переливающимся тёмным оперением, певчая – заливается трелями на рассветах. Преподнёс он её с шуточным наставлением “репетируй”. Что ж, мне самой крайне интересно открыть в себе дар, так что общение с птицей для меня обратилось не в репетицию, а скорее в медитативную практику познания своего глубинного “я”. Уже в первый день я вступила с птицей в такой плотный ментальный контакт, что без опаски открыла её клетку. Теперь она летает туда-сюда: незакрывающееся специально для неё окно служит ей дверью во внешний мир, а незакрывающаяся открытая клетка служит ей уютным домом. К концу третьего дня, во время очередного медитативного полёта, я поймала некую странность: кажется, я могу видеть птичьими глазами, вот только… У меня это вышло всего раз и продлилось это наваждение всего пять секунд, после чего я не смогла повторить ничего подобного, так что я до сих пор не уверена в том, не показалось ли мне. Однако призывать к себе птицу, а также толкать её на необходимые мне действия – поднять с ковра нитку и положить её в мою ладонь; кружить у меня над головой; пикировать и замирать или прятаться; – у меня получается с лёгкостью. Теперь меня интересует, действительно ли я со временем смогу развить в себе дар видеть птичьими глазами, и сколькими птицами одновременно я могу управлять?

Пока была занята птицей, я проанализировала свою реакцию на первую мысль о том, что у Багтасара якобы есть жена, раз уж имеется дочь. Что я почувствовала, решив так в моменте, и что почувствовала, узнав, что жены у него на самом деле нет? В итоге пришла к быть может обманчивому выводу: ничего существенного в моих эмоциях не было – секундный бред, не более того.

Все эти дни я проводила по двадцать часов в сутках у постели Кайи, четыре оставшихся часа деля между птицей и ванной комнатой. Только пять минут назад я вышла из душа и пару секунд, как переоделась в новое платье, как вдруг в мою дверь бойко постучались. Прежде ко мне из Металлов приходил только Багтасар, и то лишь раз: поводом стало подношение птицы. Поэтому я удивилась, увидев на пороге Аурелию. Её и без того большие глаза были округлены до предела от непонятной мне эмоции, но, судя по её широкой улыбке, в эти секунды она испытывала именно позитивные эмоции…

– Что-то случилось? – с подозрением интересуюсь я, забыв пригласить девушку переступить порог моих покоев.

– Твоя Кайя очнулась! Только что!

***

Я на металлической скорости выпорхнула из Дворца в сад, из сада занырнула в часовню… К моему удивлению, здесь впервые было столь людно: Шакролин стоял в отдалении с букетом васильков, Тофа расположилась к Кайе ближе всех, рядом с ней прыгали Тиара, Кейара и Банджи. Все они и раньше приходили навестить “спящую красавицу”, как Кайю прозвал мальчишка Банджи, однако все вместе они собрались впервые.

Растолкав всех, я набросилась на сидящую в постели Кайю, как львица на своего львёнка, и сразу же почувствовала неладное – она пошатнулась в слабости, неприсущей Металлу…

– Кайя, детка, ты очнулась! Наконец! Как ты?! – я взяла её лицо в свои ладони. – Как ты себя чувствуешь?!

– Слабость ужасная… – её голос захрипел. Я замираю, увидев в её рту едва заметно выдвинувшиеся верхние клыки… – Определённо точно состояние тяжелее, чем во время моего предыдущего ухода в состояние телепортации…

Это ведь клыки?.. Заметно меньше, чем у прочих обитателей Дворца, но это… Что это значит?.. С чего вдруг?..

– Так значит, у тебя дар телепортации? – за моей спиной оживлённо ахнула одна из близняшек Джумарейо.

Вот ведь! Я намеренно отвечала незнанием на расспросы о том, как мы здесь оказались… Теперь они знают, этого не исправить, и всё же… Продолжая держать Кайю за плечи, я посылаю ей красноречивый взгляд, призывая к аккуратности в высказываниях. Её ответный взгляд сообщает мне о принятии информации.

– Где мы, Диа?

– Мы в Австралии.

– Ого… Как далеко… – она вцепляется в мои руки своими холодными пальцами, и мы снова обнимаемся…

Моя девочка настолько слаба, что у неё недостаёт сил подняться с постели: определённо точно она ощущает себя значительно хуже, чем после первого прыжка. Следующие полчаса она утопает в вопросах: как долго она была без сознания? где Борей? во что это она одета? почему так странно одета я и все остальные? как кого зовут? который сейчас час и какая дата? можно ли поесть как можно скорее? почему так пахнет ладаном? что за незнакомые птицы поют за окном? – вопросы не прекращаются до тех пор, пока она не принимает первую порцию пищи, принесённую не очень расторопной Аурелией, после чего снова уходит в сон на долгих три часа.

Впоследствии она просыпается, ест и засыпает круг за кругом, круг за кругом: весь день и всю ночь напролёт. Я, Тофа, Шакролин и дети Джумарейо не отходим от неё, хотя последних в итоге Тофа уводит во Дворец: Кейара, задремав, пролила воск со своей свечи на кожу воскликнувшей от неожиданной боли Тиары, что напомнило нам о необходимости сна для человеческих детей.

Мы с Шакролином продолжили вести ночную вахту вместе и, в разговорах о природе, книгах и душевных предпочтениях, незаметно для нас обоих завязали крепкие узлы нашей зарождающейся дружбы. Наблюдая за искренней радостью Ванадия в том, что “эта девушка наконец пришла в себя!”, я вижу в этом Металле эмпатию редкой глубины, и это притягивает меня к нему, как пчелу на мёд. Поэтому быть добрым совсем не просто – к тебе так и тянутся с целью сожрать. Да, мир плотояден… Однако Шакролин, каким-то образом, справляется с этой ношей, и сила его внутренней стойкости вдохновляет безусловно.

***

Всё моё внимание погрузилось в возвращение Кайи в сознание, поэтому я не заметила, как с момента моего разговора с Багтасаром о Борее прошло не три, а целых четыре дня.

После беспокойной ночи с постоянными пробуждениями, приёмами пищи и повторными уходами в сон, Кайя наконец решила, что у неё достаёт сил выйти на улицу. После этого заявления Шакролин вывел пришедших с утра пораньше детей Джумарейо, а я и Тофа помогли Кайе перебраться из длинной хлопковой пижамы в корсетное платье – корсет мы, в итоге, не завязали, чтобы не перекрывать и без того спёртое дыхание бедняжки, а только завязали ленты бантами. Тот факт, что платье оказалось для Кайи тяжёлым, заставил меня сжать зубы: неужели во всём Дворце нельзя найти более подходящей одежды для этой девочки?!

Однако Кайе новый наряд понравился настолько, что на улицу она выходила с улыбкой. Для того, чтобы не завалиться набок, она крепко держалась за мою руку, и стоило нам переступить порог часовни, как с другой стороны к Кайе подбежал мальчишка Банджи и, бойко взяв её за свободную руку, также стал поддерживать. Его сёстры сразу же захихикали, и старшая, Тиара, с иронией выпалила: “А не слишком ли рано ты нашёл себе невесту?!”. Мальчишка сразу же смутился, разозлился, сказал сёстрам прекратить свои дурацкие шуточки, но руки́ Кайи так и не выпустил. Так мы медленным шагом добрались до гравийной дорожки. Только встав на неё, я услышала слева тяжёлые шаги: не выпуская локтя Кайи, я обернулась через плечо, и… Замерла от увиденного: Борей! Окружённый тремя мужчинами: Багтасар, звероподобный Литий и престарелый отец Аурелии Гафний, с которым я до сих пор не познакомилась. Все выглядят просто ужасно! Костюмы изорваны, с ног до головы в грязи, словно… Словно они не просто искачались в болоте, а передрались в нём, может даже и перегрызлись! Литий выглядит злым и даже проигравшим; Гафний – совершенно измотанным; Багтасар – по-королевски невозмутимым, а Борей… Уставшим, но остающимся в своей силе. На нём его штаны – изорваны до колена, – торс голый, и на плечах не его шерстяной плащ тёмно-зелёного цвета…

Пока они приближаются, я оцениваю их габариты и понимаю, что в действительности Борей не сильно, а лишь совсем чуть крупнее Багтасара: на сантиметр в плечах и на тот же сантиметр в росте. Сколько раз в своей жизни я, смотря на своего сына, как сейчас, удивлялась тому, что такого великана смогло породить моё тело? Ведь это действительно поразительно!

Приблизившись ко мне спокойным шагом, Борей, пригнувшись, резко обнимает меня за талию, а я, почти дрожащими руками, обнимаю его за шею… Со стороны это может выглядеть так, будто он душит меня своими объятиями, но на самом деле я “душу” его даже сильнее… Через объятья я чувствую его ошарашенность – посттравматическое состояние, происходящее с ним каждый раз после возвращения из формы Маршала. Жадно вдыхая аромат моих волос, он подтягивает к нам стоящую за моей спиной Кайю, и мы продолжаем обниматься втроём, совершенно позабыв о том, что за нами наблюдают… Семья. Мы воссоединились. Теперь всё будет по-другому. То есть, теперь всё будет хорошо. Потому что мы вместе. Навсегда… Втроём…

Отстранившись от сына, я заглядываю в его уставшие глаза и, не заметив, в какой именно момент к моим собственным глазам подступила влага, с материнской нежностью глажу его ладонью по небритому лицу… В этот момент я замираю, наконец заметив в его приоткрытом рту… Клыки… Верхние… Они… Не такие большие, как у остальных обитателей Дворца, но всё же… Они стали отчётливыми, то есть… Словно выдвинулись, буквально на несколько миллиметров… Что это значит? Багтасар говорил о местном климате… Клыки сначала прорезались у Кайи, а теперь и у Борея, однако же не у меня… Но ведь мы находимся здесь одинаковое количество времени…

Моё сгустившееся беспокойство оборвало возвращение осознания того, что мы здесь не одни и в этот момент окружены плотным кругом доброжелателей. Багтасар сказал, что это он вернул Борея в сознание, за что я его поблагодарила, решив не лезть на рожон со своим беспокойным вопросом о клыках – почему-то мне вдруг стало не по себе, а так как причину беспокойства я объяснила численным превосходством хозяев этого места, я решила выбрать тактику аккуратности.

В итоге Борею и Кайе выделили покои в лучшей части Дворца: просторные и по-королевски роскошные, объединённые одним коридором, но расположенные далеко от башни с моими покоями – ещё один удручающий момент. Однако меня интересовало только восстановление сил своей семьи, так что я сосредоточилась на этом. Когда Борей и Кайя вымылись – последней я помогла принять горячую ванну, щедро натерев её мочалкой до состояния розовизны кожи, – я перевела Кайю в покои Борея, где мы втроём до отвала наелись горой вкуснейших блюд, принесённых нам слугами на огромных передвижных столах, после чего Кайя не заметила, как заснула на софе в углу возле окна. Подложив под её голову подушку и накрыв её плечи тяжёлым пледом, я села на кровать и, подозвав к себе своего угрюмого молчуна, уложила его голову к себе на колени – он любил так засыпать ещё в детстве. Начав гладить густые растрёпанные волосы своего могучего великана, я быстро убаюкала его. Надо же… У меня есть взрослый сын. Он, безусловно, мой, но натура у него “ничейная”. Быть может, он просто ещё не нашёл душу, которой мог бы принадлежать всецело. Я надеюсь на это… Надеюсь, что кому-то однажды он сможет принадлежать весь целиком: и Бореем, и Маршалом. Он признаёт во мне свою мать, а в Кайе тётку, он любит нас и тянется своей теплотой и своим добрым сердцем к нам, как к своей семье, но одновременно он выбирает одиночество, как образ своей необычной жизни. Мой сложный, невероятный мальчик… Сын Маршала… Единственный и неповторимый… Я весь вечер и всю ночь безустанно гладила его могучую, покоящуюся на моих коленях голову, и спал он крепко и мирно, совсем как маленький Бореюшка.

***

С возвращением Кайи и Борея дни и ночи начали идти быстро, словно сменяющиеся витражи в калейдоскопе. До середины сентября мы вели достаточно уединённый образ жизни, изредка оставляя друг друга наедине с собой: мы будто не могли надышаться тихим счастьем от нашего воссоединения, и хотя в основном молчали, часто обнимались, а это очень много… Борей и Кайя восстанавливали силы посредством пищи, так что питались намного обильнее меня, я же немного ела за компанию, в основном просто наслаждаясь здоровыми металлическими аппетитами своих ребят. Оба – особенно Кайя, – любили вздремнуть – днём после обеда или ночью, – я же никак не могла сомкнуть глаз: будто боялась упустить своих детей из виду. Поэтому я бодрствовала круглосуточно, и пока они спали, гладила их головы, слушала их сердцебиения, певала им колыбельные… В такие тихие моменты уединения особенное женское счастье переполняло мою грудную клетку: моя семья в сборе, все целы, живы, улыбчивы, нацелены на восстановление сил…

Со второй половины сентября мы начали постепенно выходить из состояния отшельничества. Больше всех к общению с другими Металлами тянуло всё ещё ослабленную Кайю, мне же было “всё ровно”, а Борей предсказуемо не стремился заводить знакомства. Однако знакомства стремились завести нас, как выразилась Кайя. Первым и весьма удачным случилось общение с Проктором. Он сам вышел на нас во время нашей первой совместной прогулки по саду, сам начал травить добродушные шутки и сам каким-то образом, словно по щелчку, нашёл общий язык и с весёлой Кайей, и с осторожным Бореем, и это при том, что сам по себе Проктор не из весельчаков – скорее, он из тех, кто, мало говоря, много делает. Проктор рассказал нам о том, как перерождение в Металл обратило его кожу в синий цвет, поинтересовался нашими историями, рассказал о Дворце… В итоге мы, если можно так выразиться, подружились: час интеллектуальной беседы, десяток дружеских улыбок, взаимный обмен любезностями… Проктор Рокбриджер – тёмная лошадка Дворца. Интересно…

Однако же, Проктор не разъяснил нам происхождение своих нижних клыков, хотя продемонстрировал и менее внушительные верхние. Но больше меня удивило то, что ни Кайя, ни Борей также не смогли объяснить мне свои отросшие клыки. Кайя сказала, что проснулась с такими, Борей сказал, что очнулся с такими – никто из них ничего не знает и не помнит об этой аномалии, и никак не может мне растолковать её. И всё же… Что-то здесь не так. Сердцем чувствую.

Тем временем мы стали больше гулять по Дворцу и принадлежащей ему территории, и таким образом становиться невольными свидетелями “дворцовых интриг”. Внимательно наблюдая и слушая, мы узнали, что ценитель французского языка Джодок и его угрюмая сестра Рагнхильд являются старшими братом и сестрой по отношению к Рее: старшие не просто не ладят с младшей – они едва ли не считаются её врагами. У Отталии с Тофой также непростые отношения: властная Отталия довлеет над мягкохарактерной Тофой, возможно даже угнетает из прихоти – очевидно, Тофа прощает старшей кузине её скверный характер потому, что по-сестрински, если не любит, тогда заботится о ней.

Из сложных отношений неожиданно всплыла связь между Тиберием и Йорун: садовник и провидица, очевидно, предаются платонической любви. А вот Персефона и Проктор, похоже, предаются любви от плоти, и если Персефона откровенно неровно дышит по отношению к Проктору, Проктор будто бы относительно спокоен по отношению к ней. Марен везде ходит с детьми Джумарейо и балует их так же безмерно, как угнетает слуг. Звероподобный Литий к ней неприкрыто неравнодушен, но она игнорирует его, хотя какая бы идеальная пара вышла из этих двух! Отец и дочь Блаукрафт любят прогуливаться до полудня во внутреннем дворике: Гектор души не чает в своей Аурелии, она же не столько любит отца, сколько отдаёт почтение его роли в её жизни. Сольвейг так ни разу больше и не попалась мне на глаза, будто прячется или… Или её прячут.

Мы гуляем много, но из-за всё ещё неотступающей слабости Кайи по итогу проходим небольшие расстояния – больше сидим на лавочках, газонах, под деревьями, на декоративных заборчиках и качелях…

Сегодня впервые за всё моё пребывание в этом месте на небосводе появились тучи и закапал скромный дождик, так что прогулку мы завершили до обеда. Стоило нам подняться в покои Кайи, как небо снова прояснилось и хотя солнце так и не вышло из-за молочной пелены облачности, дождь прекратился. Кайя, выбрав место на кровати, продолжила занимать себя вышиванием – неожиданное хобби, однако весьма занимательное в период постельного режима, – Борей уткнулся взглядом в какой-то огромный и страшно потрёпанный том – название книги не сохранила её изорванная обложка, – а я разместилась у окна и принялась гладить подлетевшую ко мне певчую птичку, когда в дверь вдруг раздался стук. По его задорному звучанию я сразу поняла, что явился не слуга – слишком мощные удары – и не мужчина – слишком несдержанные ноты. Борей открыл, и в покои впорхнула Персефона – да, такой жизнерадостный стук в дверь вполне по ней.

– Ну что, вы уже морально готовы к первому в своей жизни балу? – с порога радостным тоном, выдающим предвкушение, залепетала девушка.

– Ты это о чём? – я не покидаю своё место у окна, наблюдая за тем, как Таллий раскладывает на кровати, прямо у ног Кайи, три огромные – с неё ростом! – прямоугольные коробки.

– Королевский бал.

– Что-что? – Кайя, как и я, не поверила своим ушам.

– Вам что же, до сих пор не сказали? А платья уже послали! Надо же… Королевский бал в честь дня рождения нашего Короля.

– У Багтасара скоро день рождения? – продолжает проявлять интерес Кайя, подсев к коробкам поближе и наблюдая за тем, как Персефона развязывает на них банты.

– Девятнадцатого сентября, – отвечает блондинка.

– Но это же уже завтра! – ахает Кайя. – Ах, какая же красота! – её пальцы машинально касаются платья, очевидно, предназначенного для неё. – Надо же! Даже не думала, что когда-нибудь всерьёз надену подобное…

– Это точно твой размер, – игриво подмигивает ей Персефона и резко переводит взгляд на меня, уже подошедшую поближе, чтобы взглянуть.

В самой большой открытой коробке лежит не просто платье – настоящее произведение искусства! Ярко-алое, расшитое золотыми и серебряными нитями, с корсетом и кружевным декольте, и с роскошной юбкой… Оно выглядит не просто бальным, каким выглядит великолепное платье Кайи. Оно выглядит слишком… Слишком – лучшее описание. Яркое, величественное, роскошное… Королевское.

– Это для тебя, – Персефона не сдерживается в своей радостной эмоции и, подпрыгнув на месте, счастливо хлопает в ладоши. – Оно ослепительное, правда же?! Такого красивого платья ещё ни у кого здесь не было, честное слово! В наших запасах большая коллекция одежд, но также есть то, что шьётся на заказ. Я не знаю, из какого разряда это платье, но определённо точно более роскошного бального наряда я в своей жизни не видывала!

Кайя уже расплылась, словно топлёная карамель:

– Это та-а-ак краси-и-иво-о-о! – встав на ноги прямо на кровати, она, шатаясь, достаёт из коробки своё платье. Её озарённое улыбкой лицо сразу же делает счастливее и меня.

– Диандра, а ты что скажешь? – Персефона продолжает улыбаться, скромно сжимая свои руки. – Тебе нравится твоё платье?

– Оно… Красивое, – я почти улыбаюсь.

Это странно, но на самом деле мне очень нравится предложенное мне платье: определённо точно самое роскошное из всего, что мне когда-либо приходилось надевать на себя. Также мне нравится радость Кайи… Нравится участие Персефоны. Нравится это место, потому что оно заботится о нас… Определённо нравится то, что я нашла себе подобных существ… Что я не безразлична кому-то… Что я сама могу сделать кого-то счастливым…

Борей нарядами не впечатлился. Что меня совсем не удивило. Продуманно выкроенные из растягивающейся материи штаны да простецкий плащ на голый торс – вот и весь гардероб, которым он стал ограничиваться с десятилетнего возраста, в котором выглядел на двадцать… Обувь он перестал носить ещё в пятилетнем возрасте. В общем, новость о пышном пиршестве порадовала этого парня не больше, чем внезапно появившаяся на горизонте чёрная туча.

– Это фантастика! – Кайя шепчет, обращаясь ко мне, но её замечание не относится к развернувшемуся в колоссальных масштабах празднеству – её полыхающий взгляд устремлён на вошедшую в бальный зал Персефону: – Её бёдра восхитительно головокружительны! Вот это да!

Таллий и вправду выглядит потрясающе. Её обшитое серебряным кружевом тёмно-зелёное платье заметно отличается от прочих фасонов: юбка не пышная, как у всех женщин в этом зале – она туго обтягивает бёдра и уходит в объём ближе к коленям… Кайя абсолютно не преувеличивает эффект своего восторга: бёдра Персефоны Цамарали, в сочетании с её осиной талией и пышной грудью – роскошь женской красоты в чистом виде, в уникальном флаконе.

Однако же сегодня все женщины-Металлы выглядят головокружительно: Аурелия Теллур, в расшитом серебром чёрном корсете, в верхней части подчёркивающим её откровенно соблазнительное декольте, а в нижней части переходящим в бархатную огненную юбку, всем своим существом источает мощную сексуальную энергетику; Марен Церий не изменила себе и пришла в сером, однако декольте её невыдающейся груди внезапно переплюнуло даже декольте Аурелии – разрез длинной до пупка; Флорентина Лютеций подчеркнула свои длинные жёлтые локоны не только чёрно-жёлтым нарядом, но и чёрно-жёлтыми временными рисунками на оголённых плечах; Отталия и Тофа хотя и пришли в белых платьях, подобных греческим, их украшения громко указывают на разность их характеров – Отталия вся увешана тяжеловесными изделиями из золота, в то время как Тофа украсила себя только скромными нитями серебряных цепочек и чёрным макияжем. Только Рея Рений и Рагнхильд Стронций явились в праздничных брючных костюмах – тёмно-синий и ярко-красный, – однако же их пиджаки сзади переходят в мантии, что также со стороны создаёт визуальный эффект наличия юбок…

Кайя в нежно-розовом платье, с оголёнными по моде плечами и бантами в области корсета – она всё ещё слаба, из-за чего двигается замедленно, отчего выглядит ещё более юной. Я же… Изо всех сил стараюсь не привлекать к себе внимание, но в платье, преподнесённом мне, раствориться в толпе совершенно невозможно. Уж не знаю, случайно ли или нарочно, но мне досталось явно не просто платье – это крик! Ярко-бордовое, обшитое серебристым и чёрным кружевом, с искусно отделанным корсетом и откровенным декольте, с голыми плечами и юбкой, способной распихать собой целую толпу – на мне самое нескромное, самое яркое, самое роскошное платье, и это просто… Ужасно! Я чувствую себя пятном кетчупа, пролитым на белую рубашку… Так нагло… Вызывающе броско… Ужас-ужас-ужас!.. И ещё, как назло, Персефона постаралась сделать мне соответствующий, яркий макияж… Ощущаю себя фарфоровой куклой! Однако же… Я не из трусих. Я вижу, какими взглядами на меня смотрят многие присутствующие – Марен, Флорентина, Отталия, Рагнхильд, смертные женщины – меня так и жаждут испепелить своими откровенно едкими взорами, так что… Никто даже не догадывается о том, насколько мне неуютно в этом амплуа. Более того, я держу себя таким образом, будто это платье не просто не смущает меня, а наоборот – не способно передать всего моего шарма. Я широко улыбаюсь Йорун и Тиберию, когда наблюдаю за их волшебным дуэтом – Йорун прекрасно играет на фортепиано, но Тиберий в игре на скрипке по-настоящему гениален! Я спокойно пью шампанское, совершенно не выдавая восторга от его вкуса; моя походка плавна, осанка пряма, подбородок чуть приподнят: я здесь уже не просто физическое – я волшебное существо, до уровня которого не дотянуться даже могущественным Металлам! Вот как я выгляжу со стороны, пока внутри меня всё кричит кипятком: “Какой ужас! Сотни людей и десятки Металлов смотрят на меня одновременно! Почему они смотрят на меня?! Когда же этот маскарад наконец закончится?!”. А тем временем бал только начался, и главный его виновник до сих пор не явил себя – Багтасара Райхенвальда нет. Хотя уже все в сборе…

Я нервно разглядываю слуг: люди впервые без масок – вернее, их маски другие, не сплошные, а в виде золотистых цепочек, наполовину скрывающих лица… Они веселятся: много пьют, много едят, уплетают горы рахат-лукума, расставленные на передвижных столах в каждом шагу… Пряный запах от этих сладостных гор парит в воздухе, голоса смешиваются в какофонию, перебивающую прекрасную живую музыку, безудержные танцы вызывают вибрацию… Проктор загляделся на бёдра стоящей в противоположной части зала Персефоны, Йорун подаёт Тиберию позолоченную скрипку, мужчины Металлы все с расшитыми плащами, Борей хмурится в своём небрежно растрёпанном наряде, пока от него не отводит взгляда Аурелия, вытирающая губы от сладкой пудры и всё ещё не приближающаяся к нему, Кайя звонко смеётся в ответ на хлёсткие шутки Реи… Мне дурно. Не в прямом смысле. Я просто… Не на своём месте. Всё это какой-то кошмар: пышность бала, свет от тысяч горящих свечей, толпа беспечных людей, смешанная с клыкастыми Металлами, доброжелатели и ненавистники в одном месте, вместе пьют и едят, слушают и перебивают громкую музыку… В голове всплывает успокоительная картина: водопад в канадских лесах – только его грохот и нарушает благоговейную тишину, кругом свежо и чисто, и ни намёка на духоту, тесноту, кружащий беспокойным роем социум…

Всё это слишком. Слишком круто: чистая одежда, горячие ванные, изысканные блюда и сладкие напитки, безопасность людей, система прислуги, цветущие сады, наполненные библиотеки, социальные отношения… Пора признать: каким бы прекрасным ни был этот мир, я – не его часть. Мне тесно. В корсетных платьях, в горячих ванных, в комфортных кроватях… В безопасности. Я Металл без дома… Без страсти к роскоши. Со стремлением к Диким Просторам. Кажется, ещё чуть-чуть, и мне будет пора… Уходить в привычные мне дебри.

…Аурелия наконец взялась за Борея, Кайя увлеклась разговором с Персефоной, бёдра которой явно не дают покоя Проктору, скрывающемуся в тени дальней колонны, я же стою в стороне и выпиваю третий бокал шампанского подряд: устойчивость перед алкогольным опьянением – не лучшая опция металлического организма, зато можно пить вино, как компот, примерно до пятой бутылки… Я выпила половину бокала, когда ощутила в воздухе изменение: словно общая энергетика зала резко сжалась и обратилась из безмятежных искр в тягучую лаву… Обратив взгляд в зал, я заметила Его и сразу же замерла: Багтасар Райхенвальд пришёл на бал… Он явился в одежде под стать моей: штаны чёрные, но пиджак тёмно-бордовый, с чёрной и серебристой вышивкой… Его будто сшили из той же материи, из которой выкроили моё платье! Для того, чтобы услышать, как ахнула толпа и в следующую секунду зашептались об этом очевидном факте все присутствующие, мне не понадобилось обращаться к своему металлическому слуху – всё было неприлично на поверхности!..

Пока все громко шепчутся, делая вид, будто заняты танцами, закусками и напитками, Багтасар, словно таран, при виде которого волны расступаются заранее, идёт прямо на меня. У меня перехватывает дыхание от осознания: всё, что было до этого момента – было детским лепетом. Вот сейчас начнётся настоящее испытание…

В момент, когда Король останавливается напротив меня, я уже не дышу, чтобы не выдавать своего колотящегося сердца. Пытаясь внутренне не кричать о том, что это уж слишком-слишком-слишком, я позволяю ему взять меня за руку и начать вести через толпу… Расступающиеся перед нами люди и Металлы продолжают веселиться, но я всем своим существом ощущаю на себе жадные взгляды – теперь точно все смотрят на… Нет, не на меня – на нас… Моя несчастная, угодившая в капкан левая ладонь, плавится своим льдом в жаре ладони Райхенвальда… Он продолжает молча вести меня вперёд, и я не только не сопротивляюсь, чтобы не обижать хозяина Дворца, но и стараюсь не подавать своего смущения, однако моя маска невозмутимости резко разбивается, когда я вдруг понимаю, куда именно он меня ведёт – к тронному возвышению! Перед возвышением я с широко распахнутыми глазами замираю, как вкопанная, не делая больше ни шага… Багтасар, заметив моё замешательство, одаривает меня то ли грозным, то ли наоборот подбадривающим взглядом – выражение его глаз так сложно читать! – и, продолжая тянуть мою руку, буквально заставляет меня преодолеть три высокие ступени… Прежде чем сесть на королевский трон, он усаживает меня на похожий, только более утончённый стул… Таким образом я, не дыша и совершенно не сознавая происходящее, оказываюсь по правую руку от Короля.

Стоит Багтасару занять свой трон, как музыка в зале начинает греметь с новой силой – музыкальный гром буквально разверзает пространство! Гости бала словно по щелчку впадают в какую-то неистовую эйфорию: ещё больше смехов, криков, танцев – шум усиливается так резко и настолько значительно, что мне приходится приглушить свой металлический слух, из-за чего я не могу больше не дышать… Стоит мне сделать первые нервные вздохи – с тронной высоты зал походит на цветастый муравейник! – и моё сердце мгновенно срывается на галоп.

Кажется, у меня впервые за всю мою металлическую жизнь открылась паническая атака, которую я не осознаю…

Схватившись за ручки своего трона – то есть, не трона, конечно же, а просто нескромно выделяющегося резного стула, – я попыталась восстановить дыхание, но у меня не вышло, и тогда… Я зачем-то посмотрела на Багтасара, словно ища в той стороне спасательный круг… Он уже смотрел на меня! Возможно, всё это время… И вдруг, он… Считав мой откровенный испуг от непонимания ситуации… Улыбнулся.

Он взял меня за руку, будто желая успокоить, но это лишь ускорило мой пульс, чего он не мог не заметить… В секунду, в которую я попыталась отстранить свою руку, он резко встал и поднял меня вслед за собой… Ещё одна секунда – и мы на металлической скорости оказываемся в обезумевшей от эйфории и алкоголя толпе. Я совершенно не управляю своим телом: Багтасар всецело ведёт меня в танце… Он прижимает меня к себе всем телом, своими широкими плечами раздвигая толпу, словно тающую перед его напором морскую пену… Я пытаюсь не дышать, но не могу, потому что, кажется, задыхаюсь… То ли от смешанных ароматов духов, то ли от вездесущих гор рахат-лукума, то ли оттого, что Багтасар слишком уж зажал меня и прижал, то ли оттого, что я слишком ярко ощущаю аромат его тела… Будь я человеком, я бы уже потеряла сознание от такого напряжения, но я Металл, поэтому продолжаю мучиться без надежды на спасение в виде внезапного ухода в бессознательное состояние… Он кружит меня с такой силой, что мир вокруг расплывается в цветные пятна… Дышать невозможно, это просто… Кошмар какой-то!..

Неожиданно оборвавшаяся музыка является в наше пространство нечаянным и уже нежданным мной спасением. Багтасар резко останавливается, и я, наконец, решаюсь оттолкнуть его от себя, но так как он не готов расставаться сразу, мне приходится давить ладонями на его плечи сильнее… В итоге я буквально вынуждаю его отпустить меня. Музыка снова начинает играть, и я понимаю, что моё время на шанс истекает… Тяжело дыша, я впервые за вечер нахожу в себе силы заговорить с безумцем, но так как я всё ещё ошарашена – да я ведь по-настоящему напугана! – я говорю отвлекающую ерунду:

– Розовое шампанское!.. Всего один стол с ним… В противоположном конце зала… Я хочу его! Принесёшь? Я… Подожду…

В ответ он вдруг целует меня в руку и уже в следующую секунду исчезает. Я, конечно же, ждать не собираюсь. Резко развернувшись, направляюсь к выходу… Не знаю, как оправдаюсь завтра… Может, скажу, что мне стало дурно: Металлам бывает дурно?.. Кажется, бывает – иначе как объяснить моё текущее состояние?..

Пока протискиваю себя через толпу, включаю свой металлический слух, чтобы не быть застигнутой Райхенвальдом врасплох, но вместе с отсутствием погони улавливаю всеобщее оживление. Женщины только и говорят о том, что “Король танцевал только с Диандрой”, “у Короля и новенькой Металессы одинаковая гамма одежд”, “вот ведь стерва эта выскочка!”... И вдруг фраза Зефа Джумарейо, брошенная Гектору Блаукрафту: “Я ращу своих племянниц для него, а он засматривается на чужеземку”, – и ответ Блаукрафта: “Ты разговариваешь с правой рукой Короля – прикуси язык!”.

Мне становится не только дурно, но и душно… Вдали я вижу Кайю – она танцует с Банджи Джумарейо – детей пустили на бал?! Кайю веселит бодрый танец мальчишки… Борей танцует с Аурелией – огненноволосая, обнимая партнёра за могучую шею, ослепительно улыбается ему в глаза, и хотя Борей выглядит привычно угрюмым, я замечаю, как он смотрит на прицепившуюся к нему девушку: он всерьёз заинтересован. Столь быстрый успех Аурелии наверняка удивил бы меня, но я слишком занята собственным побегом, так что не останавливаясь продолжаю расталкивать толпу локтями и, наконец, прорываюсь – сначала в просторный коридор, затем в коридор менее освещённый и, на всякий случай, чтобы не двигаться по прямой траектории, в конце концов ныряю в совершенно неосвещённый компактный внутренний сад Дворца, по которому до сих пор бродила лишь раз…

Мне приходится остановиться в центре сада, потому как я отчётливо слышу признаки преследования. Во-первых, следующий за мной тяжеловес быстрее меня – шаг намного шире, – во-вторых, я не хочу, чтобы это действительно стало похожим на настоящую погоню…

Резко развернувшись, я считаю до пяти: один-два-три-четыре-пять… Багтасар возникает прямо передо мной.

– Великолепная Диандра… Ты решила обвести меня вокруг своего великолепного пальца?

– Где моё розовое шампанское? – я смеюсь, пытаясь всё обратить в шутку, но смех получается нервным – да я же с головой выдаю свою панику! Необходимо прекратить тяжело дышать…

– Ты вовсе не хочешь розовое шампанское.

– Не стоит пробовать решать за меня, – попытка наступления.

– Не стоит пробовать обманывать меня, – всё ещё “дружеский” обрыв моей невнушительной попытки.

В неосвещённом саду никого: только он, я и свет полной луны – шум толпы, разрывающей Дворец весельем, далёк…

– Что ж, можем прогуляться, – предлагаю я, вовремя заменив в своей голове фразу “можешь составить мне компанию”. Он Король, что значит: ему не нужно разрешение на составление компании кому бы то ни было – кажется, я начинаю понимать основу…

Я схожу с места первой, он следует за мной… Я чувствую напряжение всем своим существом. Я Металл, мне нечего опасаться, но… Он тоже Металл, и совершенно очевидно, что силы в нём гораздо больше, чем во мне…

– Тебе не понравился праздник? – его голос неожиданно начинает звучать бархатно… Очевидно, он считал мой испуг и теперь пытается успокоить меня…

– Я не очень люблю шумиху, но этот бал воистину прекрасен, Багтасар. У тебя чудесное королевство и прекрасный дом, тебе есть чем гордиться.

– Этим вечером я был горд твоим присутствием на своём празднике.

– Я была не одна: со мной Борей и Кайя, – я словно ищу поддержку в образах тех, кого сейчас нет рядом… – Значит, тебе сегодня без одного года столетие, надо же… Прошу прощение за то, что я ничего не подарила тебе на твой день рождения.

– Твой приход в наше королевство накануне моего дня рождения – лучший подарок.

Я резко останавливаюсь и уверенно снизу вверх заглядываю в глаза Короля. В желании прояснить ситуацию, следующие слова произношу чётко, уверенным тоном:

– Ты очень добр ко мне, Багтасар, – мысленно я отмечаю, что говорю верно, ведь он добр именно ко мне, в то время как Борея и Кайю он словно совершенно не замечает, – поэтому пойми меня правильно: я не хочу, чтобы ты заблуждался относительно меня.

Он верно понял каждое моё слово. Я уверена в этом.

– Обещаю не заблуждаться относительно тебя, великолепная Диандра, – его слова передали мне факт его понимания, но… В следующую секунду он берёт мою правую руку в свою и целует её, при этом глядя прямо в мои глаза так, что у меня перехватывает дыхание от осознания: он понял меня, но слишком поздно – очевидно, он уже заблудился…

Он выпускает мою руку, прежде чем мне приходится отнять её самостоятельно. Мы продолжаем смотреть друг на друга, и я пытаюсь не дышать, чтобы не выдавать свою нервозность, граничащую со злостью. Чтобы разрядить обстановку, я выбираю продолжать идти, и он сразу же берёт новую тему:

– Близятся Ночи Розалии.

– Ночи Розалии? Что это?

– Можно сказать, что это своеобразная расплата за наш оазис, цена за штиль в пределах Дворца: раз в месяц над Дворцом проходит штормовая ночь с жестокими молниями. Ночи эти зовутся Ночами Розалии.

– Розалия – это ведь женское имя?

– Это имя принадлежит моей второй дочери.

Меня настолько удивляет услышанное, что я даже останавливаюсь, чтобы взглянуть в глаза собеседника:

– Сколько же у тебя дочерей?

– Всего две: старшая Сольвейг и младшая Розалия. Олавия умерла от тяжёлых родов второго ребёнка, – он продолжает говорить, а я продолжаю двигаться дальше по гравийной дорожке. – И хотя у меня два ребёнка, достойного наследника у меня всё ещё нет.

Мы ступили в коридор, ведущий внутрь Дворца, и я продолжила поддерживать разговор даже с неподдельным интересом:

– Ты хотел бы положить начало династии по мужской линии, – понимающим тоном предполагаю я.

– Уверяю тебя: я без сожалений назвал бы наследницей королевства и дочь, если бы хотя бы одна моя дочь была достойна стать моей преемницей.

– Оу…

– Ничего страшного, – верно поняв мою реакцию, Багтасар продолжает говорить спокойным тоном, продвигаясь со мной всё глубже во Дворец. – В том, что Сольвейг неуравновешена, нет тайны. Что же касается Розалии: она также не отдаёт отчёта многим своим действиям. Причина их эмоциональной незрелости: их обращение в Металлов в экстремально раннем возрасте. Обеих я обратил в Металлов из чувства родительской безысходности, обеих по-отцовски люблю несмотря на их нестабильность, но порой задаваясь вопросом о том, обрёк бы я повторно их и всё их окружение на тот образ жизни, которым они живут сейчас, если бы только у меня был шанс вернуться в прошлое, я прихожу к выводу, что, быть может, я поступил бы иначе, потому как родитель не может желать своим детям мук…

– Они мучаются?

– Безумие не может быть не мучительным. Однако я делаю всё возможное, чтобы облегчить страдания своих дочерей… С Сольвейг ты уже знакома, с Розалией же обязательно познакомишься позже.

Хотя я пребываю в этом месте уже третью неделю, я видела Сольвейг лишь раз, а Розалию не видела вовсе. Девушки даже не появились на балу, а ведь они дочери Короля, то есть самые настоящие принцессы… Таким образом, складывается логическое предположение: наследных принцесс специально прячут от посторонних глаз, чтобы скрывать их психологические расстройства.

– Как давно твои дочери являются Металлами?

– Обе ходят Металлами пятьдесят три года, только Сольвейг была обращена в Цинк в возрасте четырёх лет, а Розалия была обращена в Бериллий на пятый день после своего рождения – младенец умирал от сердечной недостаточности, и я сделал выбор…

На секунду почувствовав его родительскую боль, я искренне произнесла:

– Мне жаль, что так вышло с твоей семьёй.

– Всё так, как должно быть, – лишённым склонности к сентиментальности тоном отзывается Король.

– Борею прошедшим летом исполнилось пятьдесят три года, получается, твои дочери обратились в Металлов в две тысячи девяносто пятом году…

– Не обе. Сольвейг обратилась на полгода раньше. Это произошло ровно пятьдесят четыре года назад. Девятнадцатого сентября две тысячи девяносто четвёртого года Гидеон Роул поразил Дворец Вампрагмой. Той ночью, спасаясь и спасая самых близких мне людей, я обратил в Металлов некоторых: Рею Роул, ныне являющуюся моей названной дочерью; Проктора, ныне являющегося моей правой рукой; Сольвейг и себя. Розалия же была обращена немногим позже, так как появилась на свет в середине марта следующего года. Ты знаешь о том, что чем старше Металл, тем он сильнее?

– Впервые слышу, – я закусываю нижнюю губу, понимая, что уже давно не только знаю возраста всех здешних Металлов, но и выдала наши возраста. Получается, это также имеет значение…

– Ты, Борей и Кайя – одни из старейших, а значит, сильнейших Металлов, и это значит, что ваши дары и физические силы крепче, чем у позже обращённых Металлов.

Получается, самые первые Металлы появились в этом мире в две тысячи девяносто четвёртом году. И можно определить следующим образом: все Металлы, появившиеся до начала двадцать второго века, могут считаться древнейшими. Экземпляров не так уж и много, но сила в них немеренная, и я – одна из тех, кто сильнее прочих, то есть, древняя…

Чем больше общаюсь со здешними Металлами, тем отчётливее проясняется не только принадлежащий мне металлический мир, но и металлический мир, принадлежащий им. Получается, Розалия – тот самый восемнадцатый пункт, которого я недосчиталась после разговора с Йорун. Теперь все точно в сборе: их восемнадцать ровно. Невероятно большая, а значит, невероятно сложная семья…

Словно прочтя мои мысли, Багтасар обращается ко мне с вопросом о моей семье в момент, когда мы попадаем в очередной внутренний сад, разбитый прямо посреди помещения:

– Как себя чувствует во Дворце твоя семья? Надеюсь, им здесь нравится.

В саду витают приятные, фруктовые нотки незнакомых мне ароматов… Я свободно отвечаю:

– Им здесь нравится, – признаю я, мысленно опуская цитаты Борея о том, что в этих чертогах, по его внутреннему ощущению, невозможно не чувствовать себя нестеснённым, как это возможно на безграничных просторах природы.

Видимо, не удовлетворившись моим сжатым ответом, Багтасар решает расширить его личными наблюдениями:

– Твоя Кайя улыбчива, она создаёт впечатление личности лёгкой на светлые чувства, словно мотылёк, радующийся каждому растению, способному к цветению; более же серьёзному Борею, кажется, сложнее даётся пребывание в большом обществе, однако, очевидно, Аурелия Блаукрафт стремится расслабить его и, судя по тому, как Борей смотрел на неё этим вечером, у неё есть все шансы.

На секунду случайно встретившись взглядом с собеседником, я понимаю, каким взглядом весь вечер на меня смотрит он сам, поэтому, от напряжения, поддерживаю тему о других действующих лицах нашего диалога:

– Аурелия кажется неплохой девушкой.

– Она дочь моего военного советника, – военного? разве такие должности актуальны в Павшем Мире, тем более в металлических королевствах? – Не могу сказать ничего дурного об этой девушке. Что же Борей? Он обычно серьёзен или напротив?

– Оу, Борей из серьёзных парней, – я позволяю себе случайную, лёгкую улыбку. – Он практикует моногамию: за пятьдесят три года жизни у него была всего одна женщина, но эти отношения, конечно, изначально были обречены…

– Почему же?

– Ему было двадцать пять, когда он повстречал Софию, ей же было тридцать и она, в отличие от него, была смертной…

– В их союзе появились дети?

– Нет, детей не было. После пережитого в подростковом возрасте сильного переохлаждения, София стала бесплодной.

– Так что же в итоге произошло с Софией?

– Ответ банален: она старела, пока Борей оставался молодым.

– Он бросил её из-за её старости?

– Нет! – я даже воскликнула. – Ты не знаешь Борея. Его сердце способно на верность, не знающую границ… Они были вместе на протяжении двадцати лет: с две тысячи сто двадцатого до две тысячи сто сорокового года. Это не была история страсти или сверхъестественной любви: скорее, Борей достиг половой зрелости, а София, она, ну… Была не обделена внешностью и к тому же являлась ближайшей молодой женщиной в округе. Я бы сказала, что последние годы их отношения были даже не столько про любовь, сколько про заботу и уважение. В возрасте пятидесяти лет она умерла от приступа. Знаешь, хотя никто из нас не застал момент её смерти, это было ужасно: оставаясь в своей несокрушимой молодости, мы год за годом наблюдали за тем, как София медленно, но верно стареет…

– Почему же не обратили её в Металл?

– У нас не осталось металлических вакцин.

– Почему не обратили без вакцин?

Я резко останавливаюсь в сени аллеи невысоких деревьев:

– Что?.. Как?

Мои широко распахнутые глаза замерли, встретившись с поблескивающими в лунном свете алым оттенком глазами собеседника… Они такие необычные… Кажется, в них можно утонуть…

Молчание затянулось, а я даже не заметила этого. Он смотрел на меня сверху вниз, я смотрела на него, и вдруг… Его правая рука медленно приблизилась к моей грудной клетке… Откинув мой локон, он вдруг коснулся двумя пальцами – указательным и средним, – области моего сердца. Моя грудь сразу же взмыла от неожиданного контакта, по коже разбежались неконтролируемые мурашки, и Райхенвальд, оторвав взгляд от своих пальцев на моей груди, но не убрав их с области моего сердца, вдруг произнёс вкрадчивым, тихим тоном:

– Любого человека можно попробовать обратить в Металл. Для переходного обряда нет необходимости в вакцине. Необходимо лишь, чтобы обращающий был Металлом… Пронзишь сердце человека своей рукой, – он едва уловимо надавливает на мою прохладную кожу своими обжигающими пальцами, отчего мурашки разбегаются буйными табунами даже по спине, – и человек обратится в твой Металл; пронзишь сердце своей рукой, но с использованием стороннего металлического предмета, и человек обратится в тот Металл, который ты использовала… Однако человек может и не обратиться вовсе, а просто умереть, если слаб.

Превозмогая себя, я делаю полшага назад, чтобы наконец оборвать этот гипнотический контакт и остановить эти безумные волны мурашек на своём теле…

– Это что, – подняв голову, я обращаю своё внимание к дереву, в которое едва не врезалась. Свет яркой луны позволяет мне рассмотреть его своим металлическим зрением в мельчайших деталях. – Черешня?

– Единственный экземпляр в моих владениях: держу ради красоты – буйно цветёт, но не плодоносит.

– Не помню, когда в последний раз ела черешню… Моя любимая ягода.

– Черешня – ягода страсти.

Это замечание заставляет меня окончательно уйти в себя, так что дальше я продолжаю путь, не стараясь завязать новый разговор, и Багтасар, к моему удивлению, также молчит, чем подпитывает напряжение. К счастью, мы уже почти пришли: от дворика с черешней до подножия винтовой лестницы, ведущей в мои покои – всего каких-то пятьсот метров…

Я думала, что он остановится. То есть, считала, что он проводит меня до лестницы – в конце концов, зачем вести дальше? Но он не остановился, когда я ступила на первую, вторую, третью ступеньку… Он последовал за мной сначала след в след, а затем плечом к моему левому плечу…

– Да я знаю дорогу, – пытаюсь сыронизировать я, – на таком пути не заблудишься: поворотов нет – лишь вперёд… – роскошную юбку платья приходится приподнимать, чтобы случайно не запнуться…

– Джентльмен не бросает даму на полпути, – в ответ улыбается мой провожатый, как раз в момент, когда мы проходим окно, и лунный свет подчёркивает его чуть “клыкастую” улыбку, которая в сумме с его аловатыми радужками глаз выглядит настолько… Необычно… Что по моей коже снова разбегаются непроизвольные мурашки, ощущение от которых мне сложно описать, так как вызываются они непонятным мне чувством…

– Ну вот и дверь, – остановившись на широкой площадке чуть левее двери, я стараюсь говорить невозмутимым тоном. – Благодарю за сопровождение. Вечер был чудесным.

На самом деле вечер был максимально странным, но не скажешь же эту правду вслух, верно?

– Да, вечер получился и вправду чудесным, хотя ты и поспешила его завершить.

– Что ж, это первый бал в моей жизни, так что прошу не судить меня строго, – я твёрдо решила не открывать дверь покоев, пока он не ретируется, поэтому пытаюсь намекнуть: – Кхм… Что ж, ты довёл меня до двери… Миссия выполнена, ты можешь идти…

– Миссия – какое занимательное слово. Понимаешь?

– Эм-м-м… – я непроизвольно поджимаю губы. – Пытаюсь.

– Миссия природы – цикличность порождения и уничтожения. Все существа на бессознательном уровне стремятся к продолжению рода: мужчины и женщины порой уничтожают друг друга в этом диком порыве… У правящих существ же свои причуды, – в этот момент тон его голоса становится ниже и начинает звучать грудным баритоном, буквально заставляющим меня замереть. – Я хочу здоровых наследников.

Как… Откровенно…

– Значит, тебе стоит поискать себе жену среди смертных людей.

– Почему?

– Сколько в твоём королевстве родивших женщин-Металлов? Ни одной, притом что интимные связи в вашем сообществе имеются. Очевидно, женщины-Металлы бесплодны.

– Однако ты родила Борея.

Я попыталась улыбнуться:

– Я зачала Борея телом смертной женщины, не знала об этом и обратилась в Цирконий во время беременности.

– И всё равно тот факт, что женщины-Металлы бесплодны, ещё не подтверждён.

– Прошло уже полвека с момента появления на свете первых Металлов, и за всё это время ни одна женщина-Металл не родила ни одного ребёнка. По-моему, бесплодие очевидно…

– Полвека попыток, даже не век – это очень мало, – он назвал секс “попытками”? Я нервно сглатываю, он же продолжает говорить, аккуратно приблизившись ко мне на полшага, что невозможно не заметить, потому как на этой площадке не так уж и много места… – Ты родила могучего сына своим металлическим телом…

– Мне кажется, – я снова нервно сглатываю, – здесь нет шансов…

– Порой не столь важно достичь цели, сколь важен путь. Понимаешь? Попытки – вот в чём суть…

– Что? – я действительно не поняла, что он сказал, и в следующую секунду… Он впился в мои губы своими!

Напор экстремально решительный: он сразу проник своим языком в мой рот!.. Удерживая мой затылок одной рукой, второй рукой он подтянул меня за талию и прижал к себе, при этом вжимая лопатками в стену… Я так и не поняла, отвечала ли я ему, пока он не начал с силой сжимать мою грудь – у меня чуть ноги не подкосились от резкого взрыва сексуальной тяги внизу живота, и именно этот взрыв наконец привёл меня в себя!.. Шок накрыл с головой, и я наконец поняла, что не отвечаю ему, а, скорее, просто позволяю затыкать себя поцелуем – хотя, разве, это не одно и то же?..

Я оттолкнула его от себя с такой металлической силой, что он врезался спиной в противоположную стену, но мне этого не хватило: сорвавшись с места, на металлической скорости я приблизилась к нему и влепила столь мощную пощёчину, что эхо разлетелось по лестнице – я услышала, как голуби на чердаке взмыли от испуга!

Выставив вперёд указательный палец, глядя пылающим взором прямо в нагло улыбающиеся глаза нахала, я с рычанием дикой пантеры начала выпаливать:

– Не смей!..

Он не дал мне договорить.

– Забудь.

Кажется, мне на секунду стало не по себе… Возможно, я всё-таки перебрала с шампанским на балу. Я стараюсь проморгаться и понять… Да, вот, мы стоим на площадке рядом с дверью моих покоев. Последнее, что я сказала: “Миссия выполнена, ты можешь идти…”. Багтасар что-то ответил мне на это, но что?

– Кхм… Что?.. Что ты сказал? – проморгавшись, я наконец поднимаю взгляд и вижу Багтасара стоящим на приличном расстоянии от меня. Его запах… Такой обволакивающий, как будто… Прямо на мне. Внизу живота взмывающее ощущение, похожее на горячий прибой океана – от него перехватывает дыхание и хочется отвести взгляд в сторону, лишь бы не смотреть на собеседника…

Багтасар приближается ко мне только на один шаг. Чуть пригнувшись, с аккуратностью джентльмена берёт мою руку и галантно целует её, после чего говорит мне в глаза:

– Этим вечером ты была неподражаема, великолепная Диандра. Надеюсь, когда-нибудь мы сможем повторить, но так, чтобы дойти до конца и чтобы тебе понравилось.

– Оу… Ты меня неправильно понял. Мне всё понравилось… Бал великолепен, просто я…

Я растерялась, и он помог:

– Просто ты гурманка.

– Верно, – я даже улыбнулась, лишь бы скрыть свою внезапную растерянность.

Он отпускает мою руку, прежде чем её удержание может стать неприличным, и пока я замечаю её необычное “горение” – я будто ладонью в скалу только что врезалась! – добавляет:

– Спокойной ночи тебе, великолепная Диандра Рокс.

– И тебе спокойной ночи, Багтасар Райхенвальд.

Он уходит, прежде чем я могла бы попросить его удалиться до того, как я открою дверь своих покоев. Как хорошо, что он сам догадывается о важном! В конце концов, я не хочу, чтобы чувство опасности, порой испытываемое мной в его присутствии, случайно проявлялось внешне даже неочевидным образом…

Стоит шагам Багтасара утихнуть на лестнице, как я мгновенно достаю ключ из скрытого кармана юбки и на металлической скорости проникаю в покои, в которых поспешно закрываюсь на все засовы. Как только последний засов щёлкает, я резко разворачиваюсь всем телом и упираюсь спиной в дверь…

Необходимо быть с собой честной: я не понимаю, что со мной происходит. Сейчас. Это… Похоже на наваждение. То есть… Вожделение. Внезапное, безосновательное. Я просто стояла на месте и вот, у меня уже… Бабочки в животе, дрожащие губы, подкашивающиеся ноги…

Марафон честности продолжается: я не уверена в том, что речь о вожделении, потому что в теле Металла я ещё никогда – никогда! – не испытывала сексуального влечения. Последнее сексуальное влечение в моей жизни зафиксировано в той её части, которая являлась человеческой – секс с Маршалом стал моим последним опытом. Металл способен контролировать своё тело на сверхуровнях: выстраивать необходимую температуру – не замёрзнуть в снегах, не сгореть в пустынях, – выключать чувство голода, усталость и даже сексуальное желание. Все годы жизни Металла – пятьдесят три года! – я прожила в полном отрешении от совершенно ненужной мне опции моего тела…

Стоп… С чего я взяла, что это именно оно? С чего взяла, что это именно сексуальное влечение? Может, я просто выпила что-то некачественное?

Я поспешно сбрасываю с себя тяжеловесное платье… Размашистым шагом иду в душ, включаю горячую воду… Всякий раз, когда я зажмуриваюсь, перед глазами возникает образ Багтасара в тёмном коридоре, его плотный аромат как будто не способна смыть даже вода… Может быть, стоит помыть и волосы, но я не хочу…

Беспокойство гонит из-под воды, и вот я уже вся на нервах обтираюсь полотенцем… В голове совершенно неожиданно всплывают мысли, возникшие у меня как раз перед тем, как Кайя телепортировала нас сюда… Что же я там подумала?.. Дословно: “Никогда мне не встретить того, кто смог бы быть не просто равным мне, но даже сильнее меня, никогда больше не почувствовать себя слабой в сильных мужских руках, никогда не затрепетать от присутствия мужской энергетики в моём пространстве”.

Меня поражают эти мысли, поэтому шёлковый пеньюар я надеваю на себя дрожащими руками. Этого не может быть! Мой разум отчётливо кричит “НЕТ!”. Но если совершенно понятно, что именно кричит мой разум, тогда совершенно непонятно, о чём пытается кричать моё тело…

Это просто… Запретный плод! От которого нужно отворачиваться даже против воли!

Я ныряю в постель под тяжёлое одеяло и замираю в страшно просторной постели…

Багтасар был слишком добр ко мне, чтобы злоупотреблять… И сразу вторая крайняя мысль: либо же, не я, а он здесь думает/хочет злоупотребить? В любом случае это недопустимо! После такого “злоупотребления” назад пути не будет – всё навсегда изменится и очень не факт, что в лучшую сторону… Вообще о чём я думаю?! Бред! Я просто выпила что-то не то… Отравилась. Но это точно не влечение… Пусть даже мои ноги отчего-то сами по себе подгибаются, стоит мне закрыть глаза, чтобы перед ними проступил широкоплечий образ Райхенвальда с клыками, красноватыми радужками глаз, взглядом сверху вниз… У него невероятно сильные руки. Стоп… Откуда я это знаю?! Ах да, точно, он ведь каждый раз берёт мою руку, чтобы…

Я Металл! Я могу настроить своё тело… Точно! Ну же… Всё… Спокойствие… Это просто… Бред…

Что там Багтасар рассказал мне сегодня? Ведь он посвятил меня в тайну о том, каким образом можно обращать людей в Металлов: это ведь открытие века! Вот о чём стоит думать, а не о том, какими горячими и “говорящими” были его пальцы, коснувшиеся моей груди в области моего замершего сердца в момент этого рассказа… Как же много всего знает этот мужчина… Безусловно, с ним всё интереснее и интереснее, но… Это нужно остановить…

Кажется… Багтасар Райхенвальд подобен зыбучему песку: мягко засасывает, чтобы задушить.

Опасность для Металла, всё равно что мёд для пчелы… Но нет, я не такая наивная… Нет.

Последние дни сентября пропитаны кинематографичной серостью, вблизи Дворца переходящей в глубокую сепию – готика по-особенному расцветает в эту пору года. Я с Тофой сидим на покрывшейся бронзовой патиной лавке, расположенной в центре парка, резко ударившегося в осеннее настроение: до сих пор я думала, что в Австралии более мягкий климат, однако, судя по резко оголившимся деревьям, я ошибалась. Вдали справа Кайя с Шакролином, Марен и детьми Джумарейо работают с землёй подле зарослей шиповника. Наблюдая за ними издалека, я окончательно утверждаюсь в своём первом впечатлении о Марен Блекмур – она всё-таки стервозна. Три дня назад я случайно услышала, как в разговоре с Жарновалем Скорчем она назвала Борея “неотёсанным монстром, недостойным называться полноценным Металлом”, на что более всех здесь неотёсанный и звероподобный внешностью Скорч отозвался решительным согласием. Однако эта же Марен с детьми Джумарейо обходится так, словно они являются её собственными чадами – даже их родной дядя Зеф не так ласков с ними, как эта стерва.

С бальной ночи прошло десять дней, а значит, я уже десять дней не вижу Багтасара, внезапно выехавшего в поражённые Вампрагмой земли, решать какие-то свои, правительственные дела. По словам Реи, Райхенвальд сказал, что вернётся до грозовой ночи, которую здесь называют Ночью Розалии, а эта ночь уже сегодня, так что…

У меня смешанные мысли и чувства относительно отсутствия Багтасара в моём пространстве: с одной стороны, мне будто хочется увидеть его, с другой же стороны, это желание слишком уж “колется”. В конце концов я пришла к выводу, что это даже хорошо, что он уехал – не мозолит глаза. Что бы это ни значило.

Оторвав взгляд от увлечённых садовыми работами Металлов и детей, я замечаю вдали ярко-оранжевое пятно, движущееся в тени Дворца почти на человеческой скорости. Аурелия смогла преуспеть в достижении своей цели: в бальную ночь она соблазнила Борея, но теперь кажется, будто сама поражена… После бала она двое суток не покидала покоев Борея, после чего они разошлись в разные стороны, но вскоре снова заперлись на трое беспрерывных суток, после чего снова разошлись… Уже третий день, как они отлипли друг от друга. Однако же для меня очевидно: Аурелия так и тянется к Борею, который, в свою очередь, выглядит менее пылким. Не знай я Борея, подумала бы, что его могут интересовать отношения только ради секса, но здесь явно другое… Скорее всего, девчонка сама не поняла, как влюбилась – немудрено влюбиться в обладателя сразу двух крайних сил – физической и душевной, – Борей же её не желает обижать, а потому и не старается прельстить. Никогда бы не назвала своего Борея сердцеедом и тем более тем, кто разбивает девичьи сердца налево и направо, но с этой плутовкой у него, видимо, само собой ловко получилось не только не попасть в капкан, но и случайно захлопнуть его для той, которая его расставляла.

Видимо, заметив мой взгляд, следящий за движущимся у стен Дворца рыжим пятном, Тофа вдруг заговорила:

– Значит, Аурелия добралась и до Борея?

Взглянув на собеседницу сверху вниз – Рубидий заметно ниже меня, – я красноречиво приподняла бровь:

– В смысле “и до Борея”?

– Ты ведь сама заметила очевидное: Аурелия сексуально заточенная.

– И что это значит?

– За долгие годы своей металлической жизни она минимум по разу, но была со всеми мужчинами-Металлами, не связанными с ней родством, конечно же.

– Даже с Багтасаром?

Зачем я спросила?!

– Думаю, Багтасар даже рассматривал её, как кандидатку в свои жёны, пока не понял, что она слишком сосредоточена на сексе. Может, только на нём и сосредоточена…

В голове вдруг сами собой возникают слова, сказанные Багтасаром об Аурелии в разговоре о её взглядах на Борея: “Она дочь моего военного советника. Не могу сказать ничего дурного об этой девушке”. Значит, ничего дурного сказать он о ней не может… Ну-ну… Понятно.

Я не знаю, почему к моему горлу вдруг подступил ком, но мне это не понравилось, так что, сглотнув его, я сразу же приказываю себе прекратить чувствовать себя непонятно как… Тем временем Тофа продолжает говорить:

– Не пойми меня превратно: я вовсе не сплетничаю и говорю лишь то, что могу свободно говорить в присутствии той, о ком мы разговариваем. Дело в том, что у Аурелии такая простодушная природа: она совсем не стесняется говорить о том, что переспала со всеми мужчинами Дворца.

– Прям совсем со всеми?

– Даже с Шакролином было, с Багтасаром точно один раз, с Проктором до появления у него Персефоны… У неё даже в какой-то период был гарем то ли из трёх, то ли из пяти смертных мужчин, но она его недолго продержала… Однако же, Аурелию я не сужу за её слабость. Знаешь, она не только весёлая, но и добрая, и, может быть, даже слегка наивная в какой-то степени: зла никому не делает и вообще никогда не вредит намеренно, не плетёт интриги и не лицемерит, как многие другие девушки, она просто… Наслаждается своей металлической жизнью на полную катушку, не считает свою сексуальную сосредоточенность зазорной и того же и всем желает.

Несмотря на все грехи Аурелии, в её характеристике, в устах разных Металлов, нерушимым стоит пункт “добрая”, а эта черта, если честно, в моих глазах перечёркивает вообще всю отбрасываемую на эту девушку тень. Значит, осознанно вредить Борею она не будет – вредоносность не в её природе, – а о гипотетических “случайностях” какой смысл думать?

Пока я ушла в свои мысли, Тофа продолжала говорить, так что я слегка пропустила начало:

–...не только у неё ведь. У Джодока до сих пор есть гарем.

– Что?

– Пять наложниц… Стерилизованные женщины, живущие в роскоши на этаже прислуг. Они надеются, что однажды также будут обращены в Металлов, но всем ведь известно, что это решение не во власти Джодока.

У Аурелии был гарем, у Джодока есть гарем… О чём я ещё даже не подозреваю? Возможно, я не хочу знать таких подробностей, поэтому неосознанно перевожу тему:

– Кажется, Джодок и Рагнхильд не ладят с Реей. Старшие как будто даже против младшей.

– Они ведь не совсем родные.

– Вот как?

– Они все дети Гидеона Роула, вот только Джодок и Рагнхильд рождены от его первой, нелюбимой жены, а Рея рождена от второй, любимой. Ведь именно Роул возвёл этот Дворец, поэтому… – Тофа вдруг пригнулась ко мне поближе и зашептала почти нечленоразборчивым тоном: – Джодок и Рагнхильд в глубине души считают Багтасара узурпатором, – сказав эти слова, рассказчица резко, почти испуганно отпрянула от моего плеча и начала оглядываться по сторонам, продолжая говорить тихо: – О таких вещах, конечно, лучше не говорить, для безопасности…

– Для чьей безопасности?

– Джодока и Рагнхильд. Хотя они совсем и не нравятся мне, я совсем не желаю, чтобы их дурные головы слетели с плеч, – она, кажется, хихикнула, и я, кажется, хихикнула в ответ…

Она ведь, конечно, пошутила? Про головы, слетающие с плеч…

– Но с Реей ты дружна, – замечаю я.

– Рея совсем не из того теста леплена, что её братец с сестрицей. Она никогда не хотела быть Королевой, да и вообще правительницей. В душе своей она путешественница, которую скорее соблазнит дирижабль, чем власть. Багтасар ей дорог, как родной дядя, и она ему дорога. У Багтасара так с детьми Роула сложилось: Джодока он не видит в упор; Рагнхильд ценит за её таланты, да и она не то чтобы против Багтасара, просто больше поддерживает брата; Рея же его любимица и даже названная дочь по его душевной привязанности. Рею он обратил в Металл первой, а Джодока и Рагнхильд, может быть, даже не планировал обращать, однако обратил из уважения к памяти о достижениях их отца, а может, и ради Реи…

– Но Рея ведь не ладит с ними.

– Да, но они ведь всё равно её родственники, – при этих словах рассказчица тяжело вздыхает, видимо, припомнив собственные непростые отношения с её единственным ныне живущим родственником. – Именно Рея на период отсутствия Багтасара осталась во Дворце за главную.

– Вот как?

– Это даже не чувствуется, видишь? Когда во Дворце Король – все ходят по струнке; когда во Дворце за главную остаётся Рея – никто не чувствует даже намёка на давление… Рея не про власть, но властью одарена и властью быть может, если только захочет, поверь мне, я уж многое в стенах этого Дворца повидала. Всё дело в том, что Рея просто не имеет желания править – не видит в этом ни надобности, ни предназначения. Таких слов, увы, не скажешь об остальных, менее достойных…

Я заметила, что в этот момент она смотрела в сторону бегающих с пустыми вёдрами детей Джумарейо, поэтому попросила:

– Объясни свой взгляд.

– Зеф – самая мелкая сошка среди Металлов. Он вырвал себе металлическую жизнь случайно, я даже не знаю, как у него это получилось… – Йорун как-то упоминала о роли Марен в этой истории. Теперь же, после истории Аурелии, совсем несложно сложить все исходные данные и понять, каким именно образом Марен могла выпросить у Короля обращение в Металл одного человечка. – Зеф растит своих племянниц в невесты самому Багтасару: желает из сошки превратиться в зятя самого Короля, стать его правой рукой. Он надеется, что одна из его племянниц однажды сможет не просто обратиться в Королеву, но и родить Королю наследника мужского пола. Багтасар, конечно, совсем не заинтересован таким сценарием и даже не подозревает о его существовании… – лёгкая усмешка. – Однако девочки Джумарейо обещают вырасти в редких красавиц – им уже двенадцать, то есть, всего лишь шесть лет до восемнадцатилетия. Что такое шесть лет в счёте металлической вечности? Как шесть месяцев минут*, и не заметишь… – *минут от слова “миновать”. – Думаю, Церий не может не подозревать опасности со стороны своих любимиц, – теперь Тофа внимательно смотрит на занятую посадкой роз Марен, отошедшую совсем далеко. – И как бы она ни любила этих девочек, если однажды с их стороны возникнет конкуренция, которая в итоге дорастёт до серьёзной опасности, думаю, она устранит их, как паучиха чужих паучат… Марен, конечно, любит Тиару и Кейару, но себя, думается мне, она всё же любит сильнее. Впрочем, подрастающие девочки сейчас не стоят на её пути к трону, а вот Флорентина стоит. Она и стоит, и во снах наверняка видит, как Багтасар надевает на её златокудрую голову корону.

– Но ведь не может быть, чтобы в этом месте хотя бы кому-то из женщин не было дела до пустующего места Королевы.

– Ну, Рею мы уже посчитали. Я также не задумываюсь о подобном.

– Почему же? Ты очень красива, и с твоим добрым сердцем из тебя могла бы выйти милосердная Королева.

– Спасибо, – она даже засмущалась от моей резкой правды. – Просто Багтасар для меня, как троюродный дядя двоюродного брата деда… Понимаешь? Он спас меня в детстве, так что, как бы, он для меня почти как дядя, общение с которым у меня сведено к дежурным фразам. Он мне дорог, я рада его правлению, каким бы жёстким оно ни было… – каким бы жёстким его правление ни было? что это она имеет в виду? – В общем, даже мысль о связи с дядей: фу, – сказав так, она резко прикрыла рот ладонью, словно испугавшись, но в следующую секунду вдруг захихикала, и я ответила ей улыбкой. – С Йорун всё ясно – ей ближе Тиберий. Отталия точно была бы не прочь, но Багтасар её не переносит, – неудивительно! такой тяжёлый характер не то что перенести, но даже перетерпеть сложно и при королевской выдержке! вчера собственными глазами лицезрела, как она едва всерьёз не убила Зефа кочергой за то, что тот, кажется, занял её место за каким-то столом… – Персефона всецело сосредоточена на Прокторе, вот и получается, что не заинтересованы гонкой я, Рея, Аурелия…

Она не договорила, так как рядом с нами на металлической скорости вдруг возникла огненноволосая и сразу же, с весёлой улыбкой, поинтересовалась:

– Моё имя здесь прозвучало?

Мы с Тофой поднимаемся с лавки, и Аурелия сразу же всё своё внимание сосредоточивает на мне:

– Ты сегодня чудесно выглядишь, Диандра! Впрочем, как и всегда… Наконец ты сменила наряд, тёмно-синий бархат очень идёт к сегодняшнему оттенку твоих глаз…

Борей, не ведая того, сотворил своими действиями проблему для меня: влюблённая в него девушка, очевидно, изо всех сил старается понравиться его матери, то есть, мне… Последние три дня Аурелия из кожи вон лезет, улыбаясь мне и махая ладошками изо всех частей Дворца, ища если не компании занятого дневным сном Борея, тогда компании моей… Она не назойлива, нет… Пока что. Просто… Слишком уж переживает. Отчего-то… Как будто боится не понравиться единственному родителю своего парня, хотя, конечно, Борей ей не парень, но всё же…

– А у меня интересные новости, – девушка продолжает улыбаться. – Багтасар с моим отцом, Скорчем и Зефом только что вернулись во Дворец.

Значит, уже вернулся… В смысле, вернулись… Пусть возвращению Багтасара радуется его перетраханный им же гарем, я же просто констатирую факт: все – не он один! – вернулись.

Мы начинаем медленно идти, и в эту же секунду Аурелия неожиданно берёт меня под руку: подобным образом во времена до Падения Старого Мира по паркам прогуливались те, кто называли себя лучшими подружками… Внутренне меня это, конечно, напрягает, однако в склонной к эмоциональным порывам девушке я распознаю не только страстный темперамент, но и ранимую душу, так что свою руку не отдёргиваю – чтобы не ранить девушку в её стараниях… Может, позже намекну на то, что не являюсь фанаткой тактильных контактов, тем более изливающихся фонтанами внезапных нападок.

Мы не прошли и пары метров, когда наконец заметили вставшую на нашу тропу Отталию, шествующую в компании Сольвейг. Резко, по примеру Аурелии, Тофа подхватывает меня под вторую, свободную руку, и как бы незаметно тащит за собой вправо, на закрытую кустарниками дорожку… Ситуация почти комичная: интроверта выловили, словно золотую рыбку в аквариуме, и теперь ведут под руки экстраверты, в явном желании “заговорить” свой улов до предобморочного состояния. Только рыбка на самом деле не золотая, а циркониевая, и ещё я даже не подозреваю о том, насколько я права в своей аллегории с аквариумом, и что пираньи тоже, бывает, живут в аквариумах…

– Как там поживает Борей? – первой начинает чирикать мне на ухо певчей птичкой Аурелия. – Уже три дня, как не видела его…

– Он в своих покоях. Ты знаешь, где они расположены, так почему бы тебе самой и не поинтересоваться, как он поживает?

Борей асоциален из-за своей формы Маршала: он опасается навредить случайным прохожим своей недюжинной и порой совершенно неконтролируемой силой, так что я уверена, что сейчас он или читает книги, которые ему любезно доставила в большом ящике Тофа, или же спит, ну или заботится о спасённом Кайей бурундуке. Он всегда таким был: добрая душа, запертая в могучем теле, способном на безжалостные поступки.

Щёки Аурелии вдруг зарделись в румянце:

– Ну, может быть, и загляну, вдруг ему скучно…

– Да, с тобой ведь не соскучишься, – Тофа задорно подмигивает огненноволосой через меня.

– Напомни, насколько ты старше Борея? – прищуриваюсь я, не всерьёз думая немного помучить девушку – уж со слишком внушительной силой она впилась в моё предплечье своими цепкими пальчиками.

– Ну… Кхм… Ненамного…

– Аурелии исполнилось девятнадцать лет в год рождения Борея, – подыгрывает мне Тофа, откровенно улыбаясь и едва сдерживаясь от открытого смеха. – Получается, она совсем не намного младше тебя, Диандра…

Сработало – огненная вспыхивает, словно спичка:

– Ну и что? Ну и что? Сейчас он выглядит гораздо старше меня!

– Не просто старше, а ещё и реально взрослее, – Тофа рада возможности прижать подружку, которая её частенько прессует за “целомудренные чтения”.

– А я слышала, что ты говорила Диандре обо мне: ту часть, про мои сексуальные опыты.

Опыты, значит… Ну-ну… И всё же я отвечаю следующим образом:

– Извини, я вовсе не думаю делать выводы по сплетням.

Аурелия тяжело вздыхает и своим дальнейшим поведением подтверждает прежде сказанные слова Тофы: да, она действительно добродушна и совершенно не умеет держать зла; да, Тофа не сплетничала, а рассказывала обыденную, общеизвестную и нормальную в глазах Аурелии правду…

– На самом деле, Тофа не сказала ничего неправдивого, а значит, дурного. Это правда. Я действительно наслаждаюсь своей металлической жизнью и действительно перепробовала всех мужчин Металлов. В конце концов, это моя природа.

– В смысле?

– Дар нашей Аурелии – форма соблазна, – улыбается Тофа, – то есть способность принимать идеальный облик для каждого, кто смотрит на неё с сексуальным влечением. Это ещё можно назвать персонализированным влечением.

– Это… Как? – я действительно не поняла.

– Например, только например! Ты хочешь переспать с Проктором… Если я вызову в тебе сексуальное желание контактом или даже просто возникну перед тобой во время твоей возбуждённости, когда ты будешь думать об объекте твоего желания, визуально ты будешь видеть перед собой не меня, а Проктора, ну, то есть, того, кого желаешь…

– Ничего себе дар!

– Да уж… – в голосе Аурелии слышится лёгкая грустинка. – С кем только Металлы и люди не спали, обнимаясь со мной… Если честно, меньше всего впечатлил Джодок – ему по вкусу костлявые блондинки, представляете? В постели он хорош разве что для обыкновенных женщин, но точно не для женщины-Металла. Литий и тот лучше уже только потому, что он предпочитает проявлять свою грубую мужскую силу, но, знаете, трахаться в облике Марен – такой отстой, что даже повторять не хочется.

Тофа взрывается смехом:

– Так и знала, что Скорч сохнет по Марен!

– А ты до сих пор сомневалась? – в ответ смеётся Аурелия. – Так это же было ещё лет пять назад, а может и больше…

Мне приходится даже всерьёз прикусить себе язык в запрете задать вопрос о том, в какой облик ей пришлось перекинуться, чтобы соблазнить Багтасара.

– Значит, у тебя было со всеми, – издалека пытаюсь закинуть удочку я, но попадаю не в тот невод.

– Знаю, о чём вы сейчас спросите, у меня все спрашивают.

– Правда? – я совсем не удивлена.

– Рагнхильд, – ах, Рагнхильд. Что ж, я думала не об этом варианте… – Она нетрадиционной внешности, но не ориентации.

– Да ла-а-адно! – Тофа откровенно удивляется.

– Честное слово, наша недотрога Рагнхильд гетеросексуалка!

– Так как же ты поняла? Ты ведь тоже гетеросексуалка!

– Помнишь ту историю с Висмутом?

– С Висмутом? – встреваю я.

– Да, был тут один скользкий тип, никто его имени так и не узнал, так и звали его Висмутом, по его металлической принадлежности. В любом случае, продержался он среди нас недолго: был наглым, нарывался много, в общем… Не стало его во время потасовки: парни подрались, его пырнули в порыве стычки, вот и вся история. Сколько он с нами был, Тофа?

– Точно меньше десяти лет.

– Да, точно… Так вот, у этого неадеквата была короткая и какая-то очень сложная история отношений с Рагнхильд. Со стороны это выглядело так: она по нему сохла, а он пренебрегал ею. Они определённо точно были парой и делили одну постель, но чувства у них были, как бы это выразиться… Односторонними. Я никому никогда не рассказывала, но Висмут однажды явился ко мне и начал приставать в те дни, когда он считался парой Рагнхильд. Так вот, когда он приставал ко мне, я в его глазах перевернулась в Флорентину, то есть по сути он спьяну хотел переспать не со мной, конечно, но и не с Рагнхильд – с Флорентиной. Чуть позже случай повторился, но на сей раз я перевернулась в Отталию…

– Ты серьёзно?! В Отталию?! – Тофа аж присвистнула.

– Кстати, с Висмутом у меня как раз ничего и не было: мне было жаль Рагнхильд, так что я отбила его желание подходить ко мне… Скажем, ударом между ног. И, скажем, била не я, а мой отец.

– Вот это история! Почему раньше не рассказывала?

– Ну так к слову не приходилось, да и Рагнхильд было жалко… – надо же, про её доброту не преувеличивали все упоминавшие о ней. – Да история же не про Висмута, а про Рагнхильд. Короче, пока он мысленно трахал тех, кто ему не давал, а физически получал только Рагнхильд, Рагнхильд любила его, даже зная о том, какой он подонок… И вот однажды случилось чудо: он всерьёз полюбил в ответ. Вот только произошло это буквально за год до его гибели в потасовке. И помнишь, Тофа, как Рагнхильд сказала, что впредь не будет интересоваться мужчинами, только женщинами?

– Да, это при мне было… Где-то спустя пять лет после потери Висмута, когда к ней попробовал приклеиться Скорч.

– Он тогда же и отклеился. Все отклеились. А я начала наблюдать. И вот что поняла: она на женщин никогда не смотрит, но взгляды на мужчинах порой останавливает. Ну вот я и решила проверить. Пару лет назад подкатила к ней в удобный момент и в её глазах сразу же перевернулась, как думаете, в кого? Естественно, она желала Висмута! Она меня тогда чуть не прикончила за то, что я узнала это, но после я прикинулась, что она мне интересна, что, конечно же, не так, потому что мне интересны исключительно мужчины. Так вот, ради того, чтобы выяснить, я попробовала её поцеловать, так она оттолкнула меня и в шоке проговорилась, что её вообще не интересуют женщины, она всё ещё не может выкинуть из головы Висмута, а разговорами о женщинах прикрывается, чтобы типы вроде Скорча Жарноваля и Гектора Блаукрафта не думали лезть к ней.

– Что-о-о?! Твой отец надеялся на её компанию?! Да ты шутишь!

– Я сама была в шоке! Понимаю, как это выглядит! Он старик, она некрасива собой, но с другой стороны: они оба Металлы, а значит, в таких делах могут переплюнуть любых людей…

Так, ну всё, эти разговоры зашли слишком далеко! Я не могу так… Как бы я ни относилась к Рагнхильд, оценивать её внешность за её спиной, обсуждать её постель и сердечные раны, так ещё и предпочтения отца Аурелии – фу! Как ни крути: сплетница из меня не состоявшаяся – я просто принимаю этот факт, а значит, и другим следует принять.

– Ладно, девушки, – резко остановившись и бесцеремонно освободив свои руки из их цепких хваток, я стараюсь говорить как можно более вежливым тоном: – С вами очень весело, интересно и даже весьма познавательно, но… Я сегодня ещё не успела побыть наедине с собой… Не сочтите за грубость, я просто хочу послушать птиц и немного поупражняться в своём даре, – я всё же начинаю сдавать позиции, видя их перепуганно-жалостливые взгляды, так что спешу закончить, прежде чем моя эмпатия прикажет мне погладить их по головам: – Большое спасибо за компанию! Как-нибудь обязательно повторим… Хорошего дня.

Поспешно развернувшись, я ухожу по дорожке в сторону, с которой мы пришли. Всё же включив металлический слух, слышу, как Аурелия начинает шёпотом сокрушаться:

– Это всё я виновата! Снова забыла вовремя прикусить язык, наговорила лишнего…

Я выключаю слух, чтобы не подслушивать приватные речи: говорю же, сплетница из меня никудышная.

Аурелия-Аурелия… Далеко не глупая девушка, натура добрая, но язык развязный, как и образ мышления… Зависимость от секса, скорее всего, вызвана её даром, получается, у неё было два пути: стать страдалицей-нимфоманкой или стать счастливой женщиной – она смело выбрала второй вариант, и потому в её жизни ныне нет большего страдания, чем желание вызвать в Борее сильные ответные чувства и в промежутках между этими попытками понравиться его матери. Она как оголённый нерв, ищущий укрытия – то есть любви, – не в самых подходящих, но и не в самых плохих местах… Надо же: форма соблазна! Случай, когда дар – откровенное проклятие, если не справляться с его управлением изнутри. То есть… Совсем как у Борея. Что ж, может, у них всё же есть шанс, раз уж нашлось что-то общее…

Услышав за своей спиной шаги, я, не оборачиваясь, знаю, что меня преследует именно Аурелия. Эх… Мятежная душа.

Я вышла на основную аллею: Отталия с Сольвейг давно прошли… Аурелия, сравнявшись со мной, не выпускает из рук платья, чтобы во время быстрой ходьбы случайно не наступить на его края.

– Диандра, я… Просто хочу сказать, что… Мне не кажется: я правда влюблена в твоего сына.

– Ему сказала?

– Нет, страшно… А вдруг… Он не любит или… Или не полюбит.

– Из всех, кого я когда-либо знала, Борей самый способный на любовь. Вопрос в том, сколько с тобой продлится твоя любовь.

Она резко останавливается и хватает меня за руку. Я тоже останавливаюсь, при этом мысленно пообещав себе, что это в последний раз – в последний раз я позволяю тактильный контакт по причине жалости к обращающейся…

– Я такого ещё никогда и ни к кому не испытывала! Не знаю, что со мной происходит… Он как будто околдовал меня… Я… Честно не знаю, что со мной! Но я уверена, что это она, что я… Впервые по-настоящему влюблена. И пусть у меня было много мужчин до Борея, прошу, не суди меня за это, дай шанс доказать, что я могу сделать твоего сына очень-очень счастливым! Не так, как остальных мужчин, а… По-настоящему.

Я беру её за руку и заглядываю в её переполненные искренностью глаза:

– Я вовсе не против тебя, Аурелия. И мне ничего не нужно доказывать. Борей хотя и мой сын, он взрослый мужчина, давно отделившийся от меня. Понимаешь? Он сам по себе. Его выбор только его, и если ты хочешь стать его выбором, и если станешь – я никак не буду влиять на это. Я лишь счастлива, если счастлив он. Его друзья – мои друзья. Его враги – мои враги. Обманешь его – обманешь меня. Обидишь его – обидишь меня. Ты понимаешь логику?

Ответ стал для меня ошарашивающей неожиданностью – широко улыбнувшись и схватив меня за обе руки, Теллур, широко улыбаясь, подпрыгнула на месте и выпалила мне в глаза с откровенным облегчением:

– Ты идеальная свекровь!

Ч… то… Что?..

А вот от этого меня передёрнуло настолько, что я всё-таки выдернула свои руки из её ладоней, чего она, в порывах радости, выливающейся в прыжки, кажется, даже не заметила. Одно дело – девушка сына; и совсем другое дело – официальная невеста, от которой можно заполучить рыженьких внуков… Казалось бы, почему бы и нет, но… Не-е-ет…

Пока Аурелия радуется “идеальной свекрови” в моём лице, я смотрю на неё и думаю о том, какую на самом деле пару могут составить мой сын и она. Борею, быть может, и подошла бы бойкая девушка, но Аурелия чрезмерно бойка, что, как мне кажется, может быть не очень хорошо для его неустойчивого альтер-эго… Он же для Аурелии может стать лучшим из возможных вариантов. И получается следующее: Борей для Аурелии – идеал; Аурелия для Борея – если и любовь, тогда через жалость… Я знаю своего сына, он не оставит её сердце растерзанным и даже пожертвует собой, чтобы защитить бедняжку – он законченный эмпат… Законченный эмпат, переспавший с девушкой… Да это почти приговор для него. У него теперь два пути: или влюбиться в неё так же сильно, или жалеть её до конца её дней, впрочем, он ведь до мозга костей мужчина, так что не думаю, что секс из жалости будет приносить ему мучения, но ведь не всю же жизнь им заниматься одним только сексом…

– Ой… Мне пора… Рада была нашему разговору!

Огневолосая поскакушка ретируется, прежде чем я успеваю понять причину её поспешности. Однако я заметила её взгляд, быстро брошенный за мою спину, а когда она сбежала, обратила внимание на резко опустевшее состояние парка…

Обернувшись, я замечаю Райхенвальда всего в ста метрах от меня – он приближается уверенным шагом. Так и знала. Я уже давно обратила внимание: сады здесь пустеют даже от эха его шагов – почему?

– Ты опустошитель парков? – начинаю с иронии я. – В пределах Дворца возле тебя всегда кто-то есть, однако стоит тебе выйти в сады, как все словно по щелчку растворяются в пространстве.

– Но ты ведь не растворяешься, – его тяжёлый голос звучит мягко.

– Потому что не знаю причину, по которой стоит…

– Тебе не стоит подчиняться негласному правилу не докучать Королю во время его прогулок.

– Какое строгое правило.

– Однако, в честь нашей встречи после длительной разлуки, я ожидал услышать от тебя совсем не это.

– Что же ты ожидал услышать от меня?

Его ответ оказался разительнее молнии:

– Я соскучился по тебе, великолепная Диандра. Скучала ли ты по мне?

От столь резкого поворота – да это ведь не поворот, а удар в лоб без предупреждения! – я замираю всем своим существом. Я никогда вслух не говорила о своей лояльности к нему, более того, старалась демонстрировать отстранённость, хотя… Внутренне я будто не то что боюсь говорить, но просто признавать правду: он мне интересен. При этом же меня пугает его напор. Вот эта его резкая открытость – признание в том, что он “скучал” по мне! – и вот этот лёгкий налёт наглости, словно он не сомневается в том, что я также могла скучать – ведь если бы сомневался, не спрашивал бы так открыто…

– С чего бы мне скучать по тебе, Багтасар?

Предчувствуя приближение бури, я разворачиваюсь и начинаю мерным шагом идти по тропинке, но это не помогает – буря уже взялась за меня. Двигаясь на полшага впереди слева от меня, Багтасар смотрит на меня через плечо, не отводя от моего лица неожиданно серьёзного взгляда, и вдруг начинает говорить совсем уж крайние, неожиданные, резкие, смелые речи:

– Диандра Рокс, я уверен в том, что моё сердце преклонилось пред твоей красотой, твоим разумом, твоей улыбкой. Позволь же мне любить тебя.

– Так же, как остальных? – я слегка улыбаюсь, но улыбка эта оборонительная, нервная…

– Остальных?

– Аурелия, Марен… Скажи, что ты не знал этих и многих других женщин?

Он молчит, и его молчание подпитывает мою уверенность в себе, помогает не отводить взгляда от его тёмных глаз, улыбаться откровеннее. Наконец он отвечает:

– Жизнь Металла долга… – он начинает, но, встретившись с моим улыбчивым, красноречивым киванием головы и игривым прищуром, сбивается, однако не сдаётся и дальше наступает с большей уверенностью: – Я проясню ситуацию: во Дворце я знал только Марен, Аурелию и Флорентину, – значит, и эту зазнайку Флорентину трахал, может, потому у неё теперь и невидимая корона на голове держится… – За пределами Дворца я знал обычных смертных женщин. Однако я ни разу не возвращался к одной женщине дважды…

– По разу со многими, – наигранно понимающим, однако предательски выдающим раздражение тоном обрываю его я. – Больше не заговаривай со мной на эту тему – не оскорбляй моего достоинства.

– С тобой иначе…

– Багтасар. Я выразилась предельно ясно.

– Прошу, мне необходимы объяснения. Быть может, ты считаешь, что я не в твоём вкусе? Или же дело вовсе крайнее… Я тебе противен?

– Я ценю нашу дружбу…

– Это не то.

– И я слишком уважаю себя. Не желаю однажды стать всего лишь “одной из многих”.

– Со мной ты станешь единственной. Ты будешь Королевой.

– Королевой? – усмехаясь, я приподнимаю брови в недоумении. – Корона не к моей голове.

– Ты ошибаешься… Чтобы ты не сомневалась, прежде чем разделить постель, мы можем провести обряды нашего венчания и твоей коронации.

Я останавливаюсь на месте, пытаясь понять, что он такое городит…

– Ты с ума сошёл? – я уже почти смеюсь.

– Я предлагаю тебе свою руку и сердце, Диандра Рокс. Предлагаю тебе всё, что у меня есть – власть, королевство, свою душу…

– Багтасар, остановись, – мне больше не смешно, улыбка тает в серьёзности. – Ты зашёл слишком далеко.

– Я готов зайти ещё дальше…

– Брак со мной обратит весь привидевшийся тебе пыл в выдохшееся послевкусие…

Мои слова – отсылка к его рассказу о его человеческом браке со смертной женщиной: “Женился я хотя и по любви, однако любовь эта была выдохшейся”. Он сразу понял смысловую нагрузку моих слов – я отметила это по его резко вспыхнувшему взгляду:

– Мои чувства к тебе никогда не выдохнутся и не иссякнут до скончания веков. Не с тобой.

– Нет, – отрезав жёстко, почти раздражённо, я обхожу его по газону и продолжаю идти по тропинке ускоряющимся шагом.

Он не отстаёт:

– Я не знал женщины уже два года и не познаю, пока ты не ответишь мне взаимностью, а после не буду знать иной: ты раз и навсегда станешь моей единственной, и я стану единственным для тебя. Клятва Короля, как непреложная печать – если я даю её, значит, так тому и быть.

При внутренней буре из страха, паники, раздражения, я пытаюсь говорить ровно, но сдерживать дрожь в голосе получается не очень хорошо:

– После смерти Маршала я вообще не знала другого мужчину – вот, как умею любить я и что для меня значит преданность. Ты же лишь последние два года жил в воздержании: после смерти матери своих дочерей знал множество женщин… И это нормально. Скорее всего, как раз ненормальна моя зацикленность на любви, случившейся в прошлой жизни, моя моногамность и крайняя верность призрачным воспоминаниям… Быть может, это мои поломки. Быть может, так уходить от плотской жизни и не положено, ведь уже прошло больше полувека… – понимая, что начинаю говорить что-то не то, я резко останавливаюсь и, глядя прямо в глаза не отстающего, выпаливаю: – Ты должен знать: тебе не на что надеяться – я не отвечу тебе взаимностью. И потому освобождаю тебя от клятвы.

– Я Король и даже тебе я не позволяю освободить меня от данной мной клятвы.

Поняв, что осталась неуслышанной, я отвечаю с откровенным раздражением:

– Твой выбор – давать клятву, которую я не позволю тебе исполнить; мой выбор – не принимать твою клятву. Ты свободен. Как и я.

Не дав ему больше и шанса на слово, я покидаю парк на металлической скорости.

В открытом коридоре, смотрящем на сад, я случайно встречаю Йорун: она разглядывает упругие ветви растущей вблизи старой ивы… Серость тихого дня – даже лёгкого шума ветра не слышно – делает серебристые волосы, глаза и одеяния этой женщины ещё более металлическими…

Обратив на меня внимание лишь когда я подошла совсем близко, она привычно одаривает меня дружеской улыбкой:

– Диандра… Аурелия права: платья из синего и голубого оттенков синего бархата тебе невероятно идут.

– Благодарю за комплимент, Йорун.

– Что ты здесь делаешь?

– Ищу Багтасара. Мне необходимо с ним поговорить…

– Он в саду, – моя собеседница бросает взгляд в огромный и выглядящий совершенно пустым сад. По его опустошённости я понимаю, что она не ошибается и не врёт – да и с чего бы ей врать?

Первую часть мысли о том, что на территории Дворца Багтасар не бывает одинок – Марен и Флорентина открыто ищут его компании, пока он предпочитает общество Проктора, Гектора и Скорча – я опускаю и озвучиваю вторую часть:

– Стоит Багтасару зайти в сад, как из него все испаряются, будто сад всецело принадлежит ему.

– Так и есть, – Йорун улыбается, и сначала я думаю, что это утверждение она закрепляет за моим замечанием относительно опустошения сада, но она неожиданно закрепляет его за следующим: – Сад и вправду принадлежит Багтасару. Как и весь Дворец, и вся территория в округе… Когда Король прогуливается по своим садам, в них не должно быть никого – это негласное правило.

– Тогда я позже подойду…

– Не думаю, что это правило касается тебя. Более того, мне кажется, что Король будет даже рад, если ты присоединишься к нему.

Её тон точно выдал многозначительность, но я не успела считать мимику её лица – она поспешила уйти… Она что-то знает? Багтасар что-то сказал ей? Или же она сама что-то предполагает?..

Да какая разница? Это совсем не важно. Я ведь ухожу.

***

Обнаружить точное местоположение тяжёлого металлического сердцебиения совсем несложно, если искать его металлическим слухом.

Багтасар в чёрном плаще сидит на кованной металлической лавке, расположенной у тропы, уходящей в тёмную рощу… Серость дня и его фигуру делает подобной металлической статуе – только бой сердца и указывает на признаки присутствия жизни в этой скале… Совсем как те громадные каменные львы в другой части сада – такой же неподвижный. Быть может, он медитирует…

Запоздало решив не вмешиваться, я останавливаюсь чуть поодаль, но он уже заметил меня – повернул голову. В этот же момент я приказываю себе собраться: “Раз уж начала – доводи до конца!”.

Приблизившись к Райхенвальду, я сажусь рядом, по его правую руку. Вздохнув, поднимаю взгляд на потенциального собеседника и вижу, что он уже смотрит на меня… Нет, даже не так: он пристально вглядывается в меня, будто… Будто ищет во мне что-то.

– Как спалось?

Я не предвидела такого вопроса, хотя могла бы – в конце концов, накануне я пережила свою первую Ночь Розалии, которая, к тому же, станет для меня последней, потому что я так решила…

– Ночь была беспокойной, – признаюсь я невозмутимым тоном. – Никогда не слышала столь мощных раскатов грома.

– Штормы могут быть и более громкими.

– Там, откуда я родом, таких штормов не бывает, – я пытаюсь улыбнуться, но вижу, что его это не смягчает. В его хмурости я вдруг различаю едва уловимый оттенок печали, и это задевает мою эмпатичность настолько, что мне хочется его поддержать. Поэтому я решаюсь положить свою руку поверх его сжатого кулака, покоящегося на его неподвижной ноге, после чего смело заглядываю ему в глаза и произношу искренне интересующий меня вопрос: – Я ведь не была с тобой слишком резка?

– Вовсе нет. Я понимаю тебя.

– Правда? – мой голос выдаёт испытанное мной облегчение, вслед за чем я спешу убрать руку, но вдруг… Он накрывает её своей тяжёлой ладонью, таким образом не позволяя мне отстранить руку от его кулака.

Я теряюсь, не зная, что можно сказать в сложившейся ситуации, и мы немного молчим…

Он заговаривает прежде, чем неловкость успевает перерасти в степень неприличия:

– Ты пришла, чтобы что-то сказать мне?

Я быстро собираюсь с мыслями: ну же, это лучший шанс! Поэтому и руку лучше не отдёргивать…

– Я не сказала тебе на балу, не желая портить твой праздник, а после тебя не было долгие дни, потом наша встреча прошла странно, за чем последовала Ночь Розалии… В общем, настало время…

Я замялась, и тогда он решил помочь:

– Настало время для чего?

– Мы уходим.

– Мы? – в его голосе отчётливо прозвучало напряжение, поэтому я неосознанно поспешила положить вторую свою руку поверх его руки, уже накрывающей одну мою ладонь…

– Я, Борей и Кайя, – только в этот момент я понимаю, что уже минуту как не смотрю в его глаза, предпочитая гипнотизировать большие хромированные пуговицы его плаща. – Нам было здесь очень хорошо и уютно… Впервые в жизни мы встретили себе подобных… Я безмерно благодарна тебе – всем вам – за такое душевное гостеприимство! У тебя чудесная и очень интересная семья, но…

– Но?

Я нахожу в себе силы – буквально заставляю себя! – начать смотреть в его глаза, и сразу же замираю… Да в них же… Шторм…

– Но я чувствую, что… Кхм… – у меня внезапно пересыхает горло. Кажется, даже пальцы начинают дрожать с чего-то вдруг… – Нам нужно двигаться дальше…

– Куда же?

Я пытаюсь улыбаться:

– Мы Металлы без дома. Может быть, наконец посмотрю Европу.

Его тон звучит громоподобно и мгновенно сдувает с моего лица дрожащую улыбку, заставляет всё моё нутро вздрогнуть:

– Европа – это другой конец света.

Я так и не поняла, что он имел в виду под “другим концом света” – часть планеты или же вариант крушения Старого Мира. Тон его голоса даёт мне понять, что что-то – всё! – идёт не так…

– Может быть, мы ещё встретимся… – я предпринимаю попытку поспешно подняться, но вдруг встречаюсь с колоссальным сопротивлением… Он держит мои руки с такой железобетонной силой, что я со своей металлической силой обрушиваюсь назад на лавку с лёгкостью тополиного пуха!

Кажется, я не скрыла своего испуга, но прежде чем поняла это, он, придвинув меня к себе за руки, выпалил сверху вниз прямо в мои глаза:

– Никуда ты не уйдёшь, Диандра Рокс.

Его злость, проступающая сквозь налёт хладнокровного спокойствия, моментально отрезвила меня и даже пробудила в моей груди до сих пор спящего зверя:

– Звучит как приказ, – я почти рычу, уже не со страхом, а с неподдельным вызовом глядя ему прямо в глаза, всё ещё пытаясь, но не находя в себе достаточных сил высвободить свои руки из его стальной хватки… – Я же не твоя слуга. Я твой гость.

– Ты та, которую я не отпущу, – он сжал моё правое запястье с такой силой, что я ощутила боль!

– Что за вздор! – резко вскочив, я всё же сумела вырваться из опасного капкана. – Я ухожу, Багтасар! Надеюсь, однажды мы ещё сможем общаться нормально…

Он с металлической резкостью поднялся на ноги и вырос передо мной ошеломляющей горой… В эту секунду я наконец осознала истинную серьёзность ситуации: он громадный – моя металлическая сила против его металлической силы будет подобна незначительному пшику! Более того, он Король, у него есть преданная свита, я же… У меня же… Борей… Он может порвать их всех, но… Не целенаправленно. Они же все могут действовать целенаправленно… Один Багтасар размером с Борея! Кайя всё ещё слишком слаба… Они управляют своими дарами, мы же только учимся…

– Боишься? – он прищуривается совсем по-хищнически. – Не бойся. Я не сделаю с тобой ничего из того, что ты сама не пожелаешь.

– Хорошо. Хорошо, Багтасар… Мы уйдём позже, когда ты будешь готов попрощаться… – я резко разворачиваюсь, и… Стыдно признаться даже самой себе, но я не удаляюсь – я убегаю! На металлической скорости срываюсь с места и мчусь во Дворец, боясь услышать за собой тяжёлые шаги…

Он не выдвинулся за мной вслед. Значит, поверил в то, что я согласилась на ожидание.

Явление Диандры… Диандры, Борея и Кайи… Разделило наш мир – мой мир – на “до” и “после”.

Я стоял на балконе западной башни, когда увидел на закатном небосводе зелёный луч, впоследствии рассеявшийся в яркий свет, сопровождаемый оранжевыми искрами. Аврора в наших краях не случается, оттого моё внимание приковалось к необычному явлению, из которого в итоге явилась Она.

Как только я понял, что с небес падают люди, я на металлической скорости, умноженной втрое, рванул к океану. Я успел почти вовремя: девушка уже ушла под воду, но я увидел, в каком именно месте случился всплеск.

Их было трое, но… Меня заинтересовала только одна – та, что выпала из сияния первой… Я сосредоточился на ней и в итоге… Пропал.

Впервые я увидел её вблизи под водой. Возможна ли любовь с первого взгляда, если этот взгляд брошен под водой? Теперь я знаю ответ на этот вопрос.

Пока все по моему приказу занялись двумя её спутниками, я занялся ей: неся её обездвиженное тело во Дворец, я уже знал, в каких именно покоях размещу её…

Уложив мокрое тело незнакомки на постель, я не заметил, как впал в наслаждение от созерцания её неземного образа – в закатных лучах, льющихся из открытого окна, её белоснежная кожа выглядела шёлковой… Я решил проверить, какой она может быть на ощупь, коснулся, начал гладить и так убедился в том, что не ошибся – её кожа, как натуральный шёлк, только чрезмерно холодный… Очень необычно…

В том, что незнакомка является Металлом, у меня изначально не было сомнений: её природу выдавал не только ритм её сердцебиения, но и её быстро затянувшиеся раны, и тот факт, что она смогла выжить после падения с такой высоты… Значит, мы действительно не одиноки – помимо нас в мире есть ещё Металлы… Пусть только откроет глаза. Под водой их цвет был неясен, оттого теперь безумно интересно, какого же они могут оказаться цвета: синие, карие, серые?.. Скорее всего, серые – склонность металлической крови…

Поражённый в самое сердце красотой неземной незнакомки, не в силах оторвать от неё глаз, я даже не заметил, как в покои зашла Йорун. Она всегда является тихо, но здесь и вовсе материализовалась бесшумно… Очевидно, она стала свидетельницей моего заворожённого взгляда, видела, как я гладил пальцами щеку этой дивы…

Я заговариваю первым, всё ещё не отрывая взгляда от своей находки:

– Её одежда изорвана… Её необходимо переодеть. Я с этим справлюсь.

– Нет.

Голос Йорун звучит так, как прежде не звучал никогда: жёстко, отрезающе, отрезвляюще… Никому, даже Йорун, нельзя говорить со мной так. Бросив на старуху взгляд, я вижу перед собой не свою советницу, а скорее мать, которой она ни для меня, ни для кого никогда не являлась…

– Я сама переодену её. Ты выйди… – надо же! Впервые в жизни вижу её такой… Впервые за девяносто восемь лет жизни чувствую себя почти сыном, почти получившим затрещину от по-настоящему строгой матери. Она приближается к постели и впервые смотрит на незнакомку. – Девушка необычайно красива… – подумав, она добавляет: – Даже по металлическим меркам.

Йорун права… Она, безусловно, права…

– Дева свалилась с небес не одна. С ней ещё двое.

– Как ты и приказал, их впустили под купол.

– Кто они ей?

– Мужчина безумно свирепствует, девочка пребывает в бессознательном состоянии. Перед тем, как выйти из строя, девочка прошептала его имя: Борей. Может оказаться, что с этой спящей красавицей к нам прибыли её муж и дочь.

Я вышел из комнаты, позволив Йорун переодеть великолепную аврору, но стоило старухе справиться, как я прогнал её, оставшись с беспробудной наедине. Последующие сутки я оберегал её сон, караулил момент её пробуждения, когда же позволял себе отвлекаться от лицезрения неземной красоты, думал лишь о необходимости выяснить, кто такой этот Борей и кем является ей… В эти часы я решил: если девочка окажется дочерью авроры, я смогу её принять, но если выяснится, что мужчина является её мужем, что ж… Я убью его в тот же момент, в который не останется сомнений в его роли. Естественно, необходимо будет выстроить всё таким образом, чтобы аврора в итоге не узнала о моей причастности к его кончине, однако в этом проблемы не предвидится.

Совершенно не важно, чьей она была до встречи со мной и была ли вообще чьей-то: важно лишь, что теперь она моя – и всё равно, знает она это, предчувствует или же ей только предстоит это узнать. Я её нашёл. Она моя постфактум. Это не обсуждается. Я хочу её…

Первые секунды её прихода в сознание – мой ненормальный, опасный, безжалостный кайф, который навсегда останется со мной, чтобы доставлять мне удовольствие в тихие часы моего пребывания в одиночестве. Она не заметила меня в комнате, и это усилило страсть этих жестоко истекающих секунд… Её обнажённые плечи дрожат, пышная грудь беспокойно вздымается под тонким шёлком, треск которого мерещится моей буйной фантазии… Эхо её колотящегося сердца не на шутку затуманивает моё сознание… Я из своего угла чувствую температуру её горячей крови, бегущей по тонким голубым венам, светящимся под её манящей кожей…

В момент, когда она, наконец, заметила моё присутствие, я едва не сорвался… Её большие глаза оказались неземного цвета: не синие, не карие, не серые – они невообразимо гармонично сочетают в себе оттенки разных цветов… Разве такими бывают глаза у земных существ? В этот момент – момент первого контакта наших взглядов – я понял, что хочу и буду неотрывно смотреть в эти неземные глаза, когда буду трахать её тело… Эти глаза головокружительно выражают испуг… Интересно, как они будут передавать мне её кайф от оргазмов… Уверен, эта неземная дива сумеет свести меня с ума своими магическими взглядами…

В последующие минуты, пока она со мной знакомилась, я каждую секунду мысленно трахал её так, что её оргазмические стоны в моей голове почти взрывали мой мозг…

Её первый вопрос:

– Где я?.. – голос неземной красавицы простуженно сипит, что не может не завлекать меня ещё сильнее: я могу здесь и сейчас сорвать его настолько, что она не сможет больше выговорить и звука…

– Ты в башне… – мою башню едва не сносит от лицезрения её вздымающейся, пышной груди.

– Ты кто?..

– Я хозяин этого места. Меня зовут Багтасар Райхенвальд.

Она наверняка мысленно смакует впервые услышанное имя… Имя, которое ей уже совсем скоро предстоит кричать в припадках дикого экстаза. Теряя рассудок в неконтролируемых криках подо мной, она будет помнить лишь это имя, чтобы молить его о многом: не заканчивать, заканчивать, продолжать, прекращать, пощадить, растерзать… Это будут самые сладостные крики из когда-либо слышимых мной… Я буду упиваться её прошениями и молениями, исполнять их и игнорировать до тех пор, пока не лишу её рассудка, и после ещё, и ещё…

– А как тебя зовут? – я стараюсь говорить тоном, способным не спугнуть начинающую подозревать неладное добычу, однако внутри меня слишком громко рокочет зверское нетерпение…

– Диандра…

– Какое необычное, красивое имя.

Теперь настала моя очередь мысленно смаковать каждый звук диковинного имени… Имени, которое я жаждал узнать непростительно долго… Ди-ан-дра… Идеальное звучание. Более идеального не существует. Диандра и Багтасар. Багтасар и Диандра. Диандра… Я буду бесстыдно рычать это имя – Диандр-а-р-ра – прямо ей на ухо в моменты, когда она будет извиваться подо мной от потоков спермы, которые я буду извергать в её лоно… Диандр-р-ра…

Она вдруг поспешно прикрывается одеялом… Слишком аппетитно… Словно прочитала мои мысли или… Или словно приглашая меня в постель… Ей уже не спрятаться: я слишком долго смотрел на её роскошные бёдра, на её длинные ноги… Я уже касался их пальцами… Я прекрасно знаю, как их раздвинуть таким образом, чтобы она в эту же секунду кончила…

– Где… Где моя одежда?

– К сожалению, – нагло вру! конечно же к моему великому счастью! – твоя одежда была в крайне плачевном состоянии: она порвалась и в буквальном смысле пришла в негодность, так что тебя пришлось переодеть…

Уже неисчислимое количество раз пожалел о том, что всё же не переодел её собственными руками… Ничего… Я ещё столько одежды порву на её теле – местные швеи не будут успевать отшивать новые наряды для её гибкой фигуры…

– Это ты вытащил меня из воды?

Какая милая… Такая аппетитная не может быть девственницей… Но в эту секунду её невинность неоспорима… Когда я возьму её, она по-настоящему потеряет невинность и наконец узнает, каково это – всем своим существом отдаваться мужчине…

– Верно. И сейчас тебе не о чем переживать: пока ты в моём доме, ты находишься в полной безопасности.

Интересно, какое на вкус её тело… Этот интерес кружит голову…

– Кайя! И Борей… Где они? Они были со мной…

– Значит, твоих спутников зовут Кайя и Борей.

– Что с ними?!

– Они в полном порядке, насколько это возможно… Девушка всё ещё не пришла в себя, а мужчина всё ещё крушит наши леса.

Если ты считаешь его своим мужчиной, что ж, прости: скоро тебе предстоит распрощаться с этим твоим случайным увлечением, чтобы сосредоточиться на серьёзном деле…

– Сколько часов прошло с тех пор, как мы оказались здесь? – она оглядывается по сторонам, словно провоцируя меня на срыв.

– Ровно двадцать четыре часа.

– Сколько?!

Аххх… Вот как она умеет… Удивляться… Хочу ещё… Она должна будет повторить для меня…

– Ты провела без сознания одни сутки… – я стараюсь контролировать свой взгляд, но не уверен, что он не выдаёт мою взбеленившуюся зверскую натуру. – Скажи, люди, прибывшие с тобой… Борей и Кайя – они твои враги? Если так, мы уничтожим их…

– Нет! – она едва не подпрыгивает на кровати, отчего я едва не подрываюсь со стула. – Они вовсе не враги, они со мной…

Я не хочу сейчас узнать о том, что она может быть замужем… Не желаю портить момент… Уберу соперника после того, как мысленно оттрахаю её до предобморочной хрипоты.

– Что ж… Хорошо. Тебе необходимо отдохнуть. Ты всё ещё слишком слаба, – с этими словами я поднимаюсь и… Вижу её взгляд… Она оценивает мои размеры, и глаза её выдают шок… Мне нравится, как она машинально натягивает на себя одеяло едва ли не до самого подбородка… Красотка впечатлена моими габаритами… Бедняжка ещё даже не подозревает, что ей предстоит увидеть и пережить в момент моего полного обнажения перед ней. Однако… Она не играет – она действительно чувствует себя уязвимой… Я так не хочу… Нет, она слишком слаба. Я хочу, чтобы у неё были силы пережить то, что я с ней сделаю, чтобы после она смогла переживать это снова и снова, и снова – безостановочно, бесконечно… Поэтому я говорю:

– Великолепная Диандра, ещё раз прошу тебя не переживать о своей безопасности в моём доме. Никто тебя здесь и пальцем не тронет. Пожалуйста, не спеши покидать постель, пока не отдохнёшь достаточно, чтобы найти в себе силы не бояться меня и мою семью. Надеюсь встретиться с тобой завтра, в более комфортной для тебя обстановке. До тех же пор я откланиваюсь.

Чтобы покинуть её, мне приходится обратиться к нечеловеческой силе воли…

Закрыв за своей спиной дверь покоев неземной нимфы, я закрываю глаза и непроизвольно рычу… Впоследствии провожу в рычащем состоянии весь остаток вечера и всю ночь.

Это будет великолепная охота. Лучшая в моей жизни. Неповторимая.

Как прирождённая Королева, Диандра не спешила выходить из псевдочасовни, что я засчитал за очередную провокацию. Однако, всё время её отсутствия ничто не мешало мне мысленно трахать её в разных позах, так что я не сильно злился.

Сладостные мысли о головокружительной женщине прервал Скорч. Его уродливая личина – последнее, что я хотел бы увидеть в этот день. И всё же доклад был важным: в приграничных территориях купола зачищен крупный клан Вампов, пришедших с западных земель – люди защищены, ночью будет устроено кровавое шоу-побоище… В моих землях порядок, хорошо.

Стоит дверям часовни скрипнуть, как Скорч рассудительно затыкается. Зная обо всех достоинствах Лития, которых не так уж и много – кровожадность, исполнительность и, пожалуй, на этом всё, – я заговариваю первым, чтобы задать тон беседе, которая не должна напрячь мою добычу, что откровенно непросто, потому как рядом со мной даже не изуродованный Шакролин, а этот звероподобный отморозок:

– Диандра… Позволь представить тебе моего помощника: Скорч Жарноваль Литий.

Ей, конечно, лучше не знать, в чём именно Литий для меня незаменимый помощник: наматывание человеческих кишков на кулаки – негодное зрелище для девичьих глаз.

Диандра неожиданно – невероятно красиво! – совершает подобие реверанса одной головой и представляется:

– Диандра Рокс.

Я едва не взрываюсь, чтобы не казнить Жарноваля на месте: какого хрена он припёрся?! Нужно будет сказать Гафнию повыбивать ему зубы за то, что нарушил правило неприближения ко мне во время моих прогулок по саду. Она назвала своё полное имя! Не исключительно для меня – при знакомстве с этим дерьмом… Решено: этой ночью идиоту придётся отращивать себе новую челюсть….

Диандра Рокс! Невероятно мелодичное имя, идеально подходящее для женщины зверя…

Я спешу прогнать заторможенного дурака Скорча:

– Поговорим позже, сейчас же иди.

Однако стоит Скорчу выйти из оцепенения и наконец ретироваться, как случается новая напасть: Диандра замечает замурованных в кольчугу слуг.

Я стараюсь отыграть улыбку, забывая о том, что она у меня клыкастая – в сумме с моим кровавым оттенком глаз, она едва ли может считаться лучшим визуальным успокоительным…

– Это слуги, – наконец выдавливаю я.

– Слуги? То есть… Обыкновенные люди? Они не работают здесь, а… Служат?

Хорошо, что не назвал их невольниками: что-то мне подсказывает, что её нежная металлическая душа не переносит насилие… И это может оказаться проблемой. Ведь я – олицетворение насилия. Ничего, она сможет справиться и с этим открытием… Когда придёт время…

– Видишь ли, великолепная Диандра, это не просто люди. Они те, кого мы спасли от Вампрагмы. Когда ты увидишь их вблизи, поймёшь, что они немы – дело в том, что Вампрагма отобрала у них голос.

Что ж… Я не солгал. Только умолчал о том, что слуги эти скорее не слуги с графиком, а полноценные рабы, чью кровь мы периодически употребляем.

– Погоди… То есть, они были заражены? Вы нашли вакцину от Вампрагмы?

– Не совсем вакцину. Дело в том, во что они одеты.

– Эти странные головные уборы…

– Не только головные уборы: их одежда оплетена таким же золотом, из которого выплавлены их маски.

– Не понимаю…

– Эти люди полузаражены. От безумства их спасают золотые одеяния. Мы впустили их внутрь и одели их в золото, таким образом вернув им здравый рассудок, а также предоставили им свою защиту, пищу и крышу. Взамен они служат нам: работают в садах, поддерживают порядок во Дворце. Это союз.

Союз хищников и травоядных: мы защищаем их и мы же их периодически едим.

– То есть, золото обезвреживает Вампрагму?

– Не совсем так. Заражённые остаются заражёнными, но ношение золота блокирует припадки ярости, и Вампы не впадают в безумие. Поэтому, чтобы в порывах беспамятной ярости не перегрызть друг друга, они вынуждены ходить в закрывающихся на ключ масках.

– Как ужасно! Неужели люди ходят в этих масках круглосуточно?!

Да, непросто ей дастся погружение в голую правду…

– Снимать можно только на ночь и в своих покоях, оставаясь наедине с собой.

– Но это уже что-то. Я про золото. Получается, Вампы не обречены и заражённых можно хоть как-то спасти.

Сцепив руки за спиной, я начинаю медленно идти по тропинке, чтобы немного снять её напряжение, и говорю как можно более спокойным тоном:

– Необходимо много золота, а среди нас, к сожалению, нет ни одного Металла Золота. А так хотелось бы… Мы могли бы спасти большее количество людей, вернуть разум большему количеству Вампов. Но, видимо, не судьба.

– Как много золота нужно на одного Вампа?

– По-разному: кому-то больше, кому-то меньше… Кажется, мы расплавили всё золото, бывшее в нашем распоряжении и в окрестностях Дворца, для того чтобы одеть тех, кто теперь живёт при Дворце. Не думай об этом.

– Но почему же в округе не бегают безумные Вампы? Почему территория вблизи Дворца не заражена?

– Дело в барьере.

– В барьере?

– Мы сейчас находимся под непробиваемым силовым полем. Не удивляйся, – я улыбаюсь, заметив, что она задрала голову, чтобы рассмотреть невидимое, – в хорошую погоду его не видно даже металлическому глазу.

– Но за барьер ведь можно выйти, правда?

В её голосе звучит напряжение. Попалась, девочка. Ты попалась. Но тебе пока ещё не стоит знать об этом, о нет…

– Конечно можно. И снаружи можно проникнуть внутрь. Твоё присутствие здесь тому яркое доказательство, – я продолжаю мягко улыбаться, и она, сдавшись, улыбается в ответ. – К тому же, барьер спасает не только от Вампов, но и от внешних климатических условий. Погода в Австралии сейчас крайне нестабильна: грозовые штормы и пылевые бури – частое явление. У нас же здесь оазис.

– Тофа сказала, что ты Король. И у вас есть слуги. И самый настоящий Дворец. Это как-то… Слишком.

– Слишком хорошо или слишком плохо?

– Просто слишком, – она продолжает улыбаться. – Я не привыкла к такой чрезмерности. До сих пор я вела достаточно аскетичный образ жизни лесной отшельницы.

– Но тебе ведь нравится здесь? – я заглядываю в её бездонные глаза, мысленно врываясь в одинокую лачугу лесной отшельницы-нимфы…

Не подозревая о том, что я с ней делаю в эти секунды в своей голове, она расслабленно улыбается:

– Здесь действительно очень красиво.

– С твоим появлением стало ещё красивее.

– Пожалуйста, не надо…

– Что?

– Делать мне комплименты.

– Ты не привыкла к комплиментам? Но это странно.

– Почему же?

Ответ логичен:

– Потому что женщины, обладающие хотя бы толикой доступной тебе красоты, обычно не живут в условиях отсутствия совершенно естественных и соответствующих их сиянию комплиментов.

– Что ж, очевидно, свою жизнь я до сих пор жила в других условиях…

– Тем лучше, что теперь ты живёшь здесь.

Теперь я покажу тебе, что такое настоящая роскошь…

– Я здесь не живу, Багтасар, – она откровенно соблазняюще смеётся. – Я только лишь гостья в твоём доме.

– Но ты ведь сказала, что тебе здесь нравится.

– Но разве это повод для того, чтобы оставаться здесь жить?

– Какие ещё поводы тебе нужны?

Например: желание почувствовать в себе мой член…

– Не знаю… Это всё как-то слишком… Неожиданно. И потом, не думаю, что я понравилась твоей семье, а мнение семьи стоит учитывать.

Мне нужны имена приговорённых…

– Во-первых, мы не семья в традиционном понимании этого слова. Скорее, сообщество, или ещё точнее – королевство. Ты разберёшься со временем. Но для начала лучше скажи, кому именно, по твоему мнению, ты не понравилась?

– Зачем тебе имена?

– Я убеждён в том, что не существует в этом мире людей или Металлов, или любых иных существ, которым ты могла бы не понравиться, а значит, если тебе показалось, будто ты кому-то не понравилась, ответ кроется в том, что этот кто-то был недостаточно учтив с тобой…

– Всё вовсе не так. Я ведь не идеал. И я могу не нравиться, – чушь! – И это совершенно нормально. И если твоя семья, то есть, твоё сообщество, не может принять чужаков – что совершенно нормально, повторюсь! – значит, задерживаться среди вас и тем самым беспокоить ваш мир мы не будем.

Сегодня будет показательная порка не только для Жарноваля… Я сам выясню, кому не хватило ума чётко выполнить мой приказ понравиться моей океанской находке. Внутренне я уже почти опасно разъярён:

– Пожалуйста, Диандра, не обижай моё гостеприимство своим желанием сбежать, чтобы я не счёл себя недостойным твоего внимания.

– Ах, нет же, ты не так меня понял! Ты очень добр ко мне, и я всем сердцем благодарна тебе за твоё внимание…

– Значит, ты останешься?

– Багтасар…

– Если останешься, тогда обещаю не снимать с плеч го́ловы тех, кто не оказал тебе достойного почтения.

Я постарался улыбнуться как можно более правдоподобно, чтобы она сочла, будто я шучу, но я, конечно, не шучу. Она улыбается в ответ:

– Ладно-ладно… Я ещё погощу в твоём прекрасном Дворце и понаслаждаюсь твоими прекрасными садами… – в этот момент у неё внезапно начинает урчать живот, так громко, что она даже резко останавливается и машинально кладёт на источник звука руку. – Ой… Со мной такого прежде не бывало в теле Металла…

Дурак! Как я мог упустить такой важный момент, как прикормка потенциального улова?!

– Ты голодна… Ужасное упущение с моей стороны.

– Да нет же…

– Подобное случается во время большой энергозатраты. И как я не подумал покормить тебя? Прости.

– Всё в порядке, я не так уж и голодна…

Скромница – одна из многих ролей, которую я хочу увидеть в её постельном исполнении…

– Обещаю тебе самое лучшее питание для скорейшего восстановления сил. Ты предпочитаешь стейки с кровью или без крови?

– Оу… Я вообще не плотоядна… Можно что-нибудь растительное… Может быть, фрукты?

Она ведь шутит?.. Но почему тогда глаза серьёзны?

– Фрукты, значит…

Да ладно!..

– Я очень люблю фрукты. И выпечку… Но к мясу я равнодушна, честно. Лучше не переводите его, стараясь накормить меня.

Она серьёзна в своих словах!

– Великолепная Диандра Рокс-с, – я впервые вслух смакую её сексуально-мелодичное имя. – Ты удивительна. Как можно насытиться фруктами?

– Я ведь Металл. Я и не такое могу.

Ах ты ж плутовка… Пожалуй, тебе придётся продемонстрировать мне свои умения… Для начала предпочту узнать, на что способен твой упругий язычок, обожающий сладкое…

***

Покои Диандры неспроста отделены от прочей части Дворца в уединённой башне. В этих скромных квадратных метрах разместилось множество больших секретов. Гриммарк был гениальным архитектором и смог построить полностью изолированное от прослушивания помещение – что бы ни происходило в покоях Диандры – пусть даже хоровое пение, – снаружи никто не услышит ни звука, однако же те, кто находится в пределах этих покоев, прекрасно могут слышать происходящее за их пределами. Секрет прячется в конструкции и материале стен и распространяется даже на металлический слух. То есть, если в пределах этих покоев я затрахаю её до полусмерти – никто даже не услышит её криков, даже при открытом окне. Но глухота её апартаментов не всё – я улучшил это пространство остатками техники Павшего Мира: микрокамера у меня осталась одна, так что пришлось выбирать между спальней и ванной комнатой – выбор непростой, с учётом женской тяги к водным процедурам… Я выбрал спальню лишь потому, что в ней она проводит больше времени. Нюанс: запись невозможна – только наблюдение в реальном времени. И всё же, этого достаточно.

После разговора в садах я пришёл к ней с подношением ужина и упомянутого ею рахат-лукума – шеф-повару пришлось экстремально постараться. Это был несложный манёвр: она забыла запереть дверь, и я свободно зашёл к ней в момент, когда она нежилась в ванной… Поставив поднос на стол, я заглянул в ванную комнату и увидел её сидящей спиной ко мне: вьющиеся волосы высоко собраны, капли стекают по розовой шее, по белоснежным плечам… Я мог бы дождаться, когда она вылезет из воды, обтерётся и тогда… Она была готова как никогда, но… Если она не захочет отдаться мне в порыве страсти, тогда мне будет сложно остановиться, а я не хочу брать её насильно…

Мне пришлось заставить себя уйти, и в этот же вечер я получил вознаграждение за свою сдержанность: находясь в своих покоях, я наблюдал за тем, как она улыбается и закусывает губы, читая мою записку; как она наслаждается свежей пищей; кайфует от употребления обожаемой ею сладости… Наедине с собой она позволила себе свободно улыбаться… Диандра Рокс безумно сексуально облизывает сахарную пудру со своих тонких пальцев… Ей больше, чем просто нравится… Она наслаждается… Значит, она уже хочет остаться, значит, не мыслит глупостей о попытках к бегству…

Этим вечером я видел её счастье обнажённым. Я́ смог сделать её счастливой. Значит, у меня получается. Конечно у меня получается. Эта красотка будет моей. Только моей и ничьей больше.

Дни идут, я продолжаю изучать Диандру Рокс с пристальным вниманием и неприличным интересом.

До встречи со мной она не знала о способах убийства Металлов – было приятно просветить её и тем самым вызвать в её душе искреннее удивление. Также я узнал о силе её связи с Кайей и Бореем, незначительные детали их биографий, поделился штрихами собственного жизнеописания, которые её пытливый ум впитывал с жадностью, что не может не указывать на её инстинктивную заинтересованность моей личностью… Впрочем, в наших разговорах случались и неприятные моменты. К примеру, о биологическом отце Борея Диандра сказала следующие слова: “...Его звали Маршалом… Он был лучшим из когда-либо живших мужчин… Я до сих пор люблю его. Я не забыла о нём даже несмотря на то, что потеряла его так же давно, как ты свою жену… Я рада, что у тебя достаёт сил двигаться дальше, как и уверена в том, что моя любовь к другому мужчине невозможна, словно синие розы, расцветающие зимой и цветущие до поздней осени”. Непростая головоломка. Однако, что головоломка для того, кто зовётся Череполомом? Не что иное, как приятный в своей дерзости вызов.

Её слова: “...Мы не были женаты, так что я никогда не была ничьей женой…”, – меня порадовали настолько, что в последующие сутки я зациклился на них: необходимо устроить ей незабываемую церемонию бракосочетания…

Также из крайне приятного: она, наконец, открыла и продемонстрировала мне свой дар. До сих пор великолепная Диандра не подозревала о силе своей металлической одарённости, что неудивительно: в конце концов, она долгие годы прожила отшельницей в компании двух младших Металлов. Первым о странном поведении птиц в пространстве Диандры мне доложил Шакролин – все, кого я спрашиваю, докладывают мне об объекте моего интереса в той мере, в которой меня это интересует. Удобно иметь столько шпионских глаз и ушей, пусть даже не все из них – вроде Шакролина, – рады служить мне на этом поприще. В любом случае, ещё до того, как первые признаки её дара были замечены, я для себя решил, что даже если она не окажется предсказанной мне Авиарх, я уже не остановлюсь: отменю предсказание, отрекусь от той, что будет зваться Авиарх – мой выбор Королевы сделан, имя ей – Диандра Рокс. Поэтому, подтолкнув Диандру к развитию её дара и наконец убедившись в её “крыльях”, я возликовал вдвойне: мои глаза и моё сердце преклонились перед той, что названа моей Судьбой, а значит, всё не случайно, ошибка исключена и всё между нами свершится – союз будет, и он будет крепким, потому как я сделаю всё возможное и тем более невозможное для этого.

В тот же вечер, в который Диандра проявила свой дар, Йорун дала ответ на мой единственный за все эти годы вопрос об Авиарх: она не сомневается в том, что её видение было именно о Диандре. Значит, пришло время более активных действий с моей стороны. Борей – пока ещё её единственный ребёнок, а значит, начинать необходимо именно с него. Спасти её сына – что может быть более достойным в её глазах? Однако, что может быть более выгодным для меня? Верно: не просто спасти парня, но завербовать его в ряды своих союзников. Лояльный любимый сын невесты – весомый аргумент в мою пользу в глазах склонной к строптивости женщины. Конечно, вероятность того, что взаимоотношения между отчимом и пасынком не срастутся, велика – особенно с учётом сложности металлических натур откровенных альфа-самцов, – однако не попробовать развернуть ситуацию в свою пользу было бы недальновидным упущением с моей стороны. А я не позволяю себе недальновидность…

Но Борей – не вся её семья. Есть ещё приёмыш Кайя. Девчонка в плачевном состоянии: хотя я и приказал всем говорить Диандре, будто с Кайей всё в порядке, чтобы не смущать настроение своей цели, правда в том, что её подруге легче не становится. Она будто впала в анабиоз: сердце не настраивается, пульс не выравнивается, жизненные функции остаются стабильно ровными – прогресс отсутствует напрочь.

Кайя всерьёз вознамерилась забальзамироваться в состоянии спящей красавицы, что расстроило бы Диандру, чего я не мог допустить на своей охоте: моя мишень должна захлёбываться счастьем, потому как это лучший метод притупления внимания, приводящий к окончательному ослеплению разума.

Итак, Борея и Кайю необходимо было вернуть Диандре как можно скорее. Мелкую я оставил на Йорун, здоровяка взял на себя. С мелкой, конечно же, было совсем не сложно: залить в рот немного свежей крови – животной, для начала, – что может быть проще? Беспроигрышный нашатырь в пространстве, пропитанном инфицированным Вампрагмой воздухе, однако с одним важным нюансом – неизбежность зависимости. То есть, то что нужно в плане привязывания к себе новеньких.

С Бореем всё вышло крайне сложно. Невозможно не признать: более достойного противника я за всю свою жизнь не встречал. В союзе с Гектором, Зефом и Скорчем я всё же смог загнать монстра в болото. Только благодаря топи в итоге, спустя более чем восемь часов, мне удалось влить в горло зверя несколько капель животной крови… Это стоило мне трудов, Гектору его лучшего плаща, Зефу ноги – её он в итоге сумел отрастить за полторы недели, – Скорчу же добавило пару глубоких шрамов. Именно в битве на болоте я понял: с этим монстром мне не заключить союз – он будет так же строптив и своеволен, как его мать… Что ж, значит, придётся терпеть. Ненавижу терпеть, никогда себе не позволял этого, но… Чего не сделаешь ради любви Диандры Рокс?

У обоих новообращённых в Вампиресок новичков должна была скоро проявиться жажда, а так как я не хотел пугать Диандру, тайну кровожадности решено было сохранить от неё таким образом: Кайю “целебным” отваром втайне будет поить Йорун; к Борею же будет подослана Аурелия… В итоге всё срослось. Как я того и хотел. Дело оставалось за самым важным: обратить травоядную лань в клыкастую волчицу, чтобы иметь возможность случиться с ней в одном виде. Как раз здесь обманом брать нельзя, а значит, Диандру Рокс необходимо довести до состояния жажды…

***

На балу всё прошло наилучшим образом: затащив ничего не подозревающую Диандру на трон подле своего, я показал народу их будущую Королеву. Все всё поняли. Все, за исключением Диандры, Борея и Кайи… Впрочем, их неведению остаётся жить считанные дни.

Диандра выглядела ошеломительно ослепляюще в монаршем платье – ещё одно доказательство того, что она рождена для роли моей Королевы. Неудивительно, что плутовке удалось обвести меня вокруг своего прелестного пальчика таким наивным манёвром с розовым шампанским: мой разум был помутнён её блеском. Поняв же, что она решилась на опасную уловку со мной, я вскипел и возрадовался: наконец начинается самая интересная часть охоты – погоня!

Нагнав её в саду, я едва сдержался, чтобы не снять маски здесь же, среди персиковых деревьев, но как опытный охотник, я нашёл в себе волю довести жертву до более удобной локации. И вот мы уже стоим напротив двери её покоев, за которой располагается просторная постель, угодив в которую со мной она сможет кричать так громко, как того пожелает – никто, кроме меня, не услышит её сладостных криков…

Но, конечно же, она пытается избавиться от меня:

– Кхм… Что ж, ты довёл меня до двери… Миссия выполнена, ты можешь идти…

Какая сексуальная наглость… Я уже решил, что сегодня попробую тебя, так что можешь не брыкаться:

– Миссия – какое занимательное слово. Понимаешь?

– Эм-м-м… – она сексуально поджимает свои пухлые губки цвета спелой вишни. – Пытаюсь.

– Миссия природы – цикличность порождения и уничтожения. Все существа на бессознательном уровне стремятся к продолжению рода: мужчины и женщины порой уничтожают друг друга в этом порыве… У правящих существ же свои причуды, – мысленно я представляю, как безостановочно наполняю её лоно своей спермой… – Я хочу здоровых наследников.

– Значит, тебе стоит поискать себе жену среди смертных людей.

Как самоуверенно!..

– Почему?

– Сколько в твоём королевстве родивших женщин-Металлов? Ни одной, при том, что интимные связи в вашем сообществе имеются. Очевидно, женщины-Металлы бесплодны.

– Однако ты родила Борея.

Она пытается улыбнуться:

– Я зачала Борея телом смертной женщины, не знала об этом и обратилась в Цирконий во время беременности.

– И всё равно тот факт, что женщины-Металлы бесплодны, ещё не подтверждён.

– Прошло уже полвека с момента появления на свете первых Металлов, и за всё это время ни одна женщина-Металл не родила ни одного ребёнка. По-моему, бесплодие очевидно…

– Полвека попыток, даже не век – это очень мало, – я продолжаю говорить, аккуратно приблизившись к своей цели на полшага, и в этот момент она невероятно сексуально сглатывает, явно чуя неладное… – Ты родила могучего сына своим металлическим телом…

– Мне кажется, – она снова нервно сглатывает, так притягательно, – здесь нет шансов…

– Порой не столь важно достичь цели, сколь важен путь. Понимаешь? Попытки – вот в чём суть…

Иными словами, я сказал ей: “Я буду тебя трахать столько, что ты не сможешь не зачать”.

– Что? – она, конечно же, не поняла, но в этом и не было необходимости…

На металлической скорости сократив расстояние между нами до нуля, я наконец впился в вожделенные губы своими. Церемониться не стал – слишком уж долго она заставила меня ждать, чтобы теперь я жалел её: сразу проник своим языком в её прелестный ротик и решительно подчинил его себе… Удерживая её затылок одной рукой, второй рукой я подтянул её за талию и прижал к себе, при этом вжимая лопатками в стену… Она не отвечала мне активно – в растерянности, позволяла моему языку трахать её рот, – однако в момент, когда я начал сжимать её роскошную, мягкую грудь – у неё едва не подкосились ноги от перехода на новый уровень желания, и эта тяга привела её в сознание…

Она оттолкнула меня от себя с такой металлической силой, что я врезался спиной в противоположную стену, но ей не хватило этого: сорвавшись с места, на металлической скорости она приблизилась ко мне и влепила столь мощную пощёчину, что эхо разлетелось по лестнице – я услышал, как голуби на чердаке взмыли от испуга!

Выставив вперёд тот самый прелестный указательный пальчик, вокруг которого она обвела меня дважды за этот вечер – надо же, она всё ещё стоит на своей амбразуре непокорности! – глядя сексуально пылающим взором прямо в мои улыбающиеся глаза, она с рычанием дикой пантеры начинает выпаливать:

– Не смей!..

Я не дал ей договорить. Обратившись к своему дару, я приказал ей забыть произошедшее.

Пока она приходила в себя, я не мог налюбоваться ею, поверить в происходящее… Сколько можно?! Мы ещё при первом нашем разговоре должны были потрахаться – в чём дело?!

Она, наконец, проморгалась и теперь смотрит на меня непонимающим и оттого по-особенному соблазнительным взглядом:

– Кхм… Что?.. Что ты сказал?

Смущение её духа интересно: после того, что между нами произошло, она наверняка чувствует острое сексуальное влечение, при этом не может понять, что же его вызвало… Бедняжка.

Я приближаюсь к ней только на один шаг. Чуть пригнувшись, с аккуратностью джентльмена беру её прелестную белую ручку, только что по-металлически беспощадно влепившую мне пощёчину, и галантно целую её, после чего произношу, глядя своей жертве прямо в глаза:

– Этим вечером ты была неподражаема, великолепная Диандра, – о, да! Именно неподражаема! – Надеюсь, когда-нибудь мы сможем повторить, но так, чтобы дойти до конца и чтобы тебе понравилось, – и так, чтобы ты потеряла свой разум в экстазе.

– Оу… Ты меня неправильно понял. Мне всё понравилось… – я это знаю, детка. Я знаю, что ты любишь по-жёсткому. – Бал великолепен, просто я…

– Просто ты гурманка.

– Верно, – она одаривает меня милой улыбкой кокетки.

Я отпускаю её руку, прежде чем её удержание может стать в её пылких глазах неприличным:

– Спокойной ночи тебе, великолепная Диандра Рокс.

– И тебе спокойной ночи, Багтасар Райхенвальд.

Я заставил себя уйти, но… Этой ночью я всё же не смог сдержать в себе зверя.

Не прошло и получаса, как я понял, что этой ночью стоять против своей жажды этой женщины мне бесполезно. Она не открыла бы мне дверь после того, с какой растерянностью и испугом отделалась от меня на лестничной площадке. Так что я пошёл тем путём, на который делал ставку с самого начала: тайный ход, скрытый в каменной стене её гардеробной комнаты.

Как я и думал, её металлический слух быстро распознал шум в соседнем помещении. Дверь между комнатами не была закрыта, так что оставаться незамеченным до последнего у меня не получилось… Когда я приблизился к порогу между комнатами, она уже была на пути к источнику шума… Увидев меня, она замерла в испуге – великая, непобедимая, всесильная Металесса в эту секунду всем своим существом впервые за долгие годы своего существования почувствовала свою слабость перед кем-то… Передо мной. Надеюсь, она успела насладиться этим моментом.

– Багтасар?.. – её огромные, красивые своим фантастическим цветом глаза, выражали не просто испуг, но женскую слабость перед мужской энергетикой. – Что ты здесь делаешь?.. Как ты вошёл?..

На металлической скорости сократив расстояние между нами, я схватил её целиком и в итоге прижал к комоду. На мой порабощающий поцелуй она мгновенно отозвалась вожделенным стоном, её гибкое тело в шёлковом пеньюаре выгнулось… В этот момент она желала меня не меньше, чем я её, но сопротивление в ней не позволяло ей расслабиться, всецело отдаться… Она снова начала отпираться спустя полминуты наслаждения – знакомый сценарий, к которому я уже был готов. Отстранившись от её сладких губ, продолжая одной рукой удерживать её за шею, я заговорил первым, тем самым нейтрализуя предписанную мне пощёчину:

– Диандра Рокс, ты сводишь меня с ума… Ты невероятна… Я хочу тебя…

Медовые речи сбили её с толку, страстные поцелуи в шею вызвали новую волну желания, она растерялась, но всё ещё оставалась на плаву сознания:

– Багтасар… Нет… Нельзя… Багтасар… Брось… Багтасар…

Она разговаривала со мной, словно с непослушным, голодным псом, и это возбуждало меня ещё сильнее…

– Диандра… Я не сделаю с тобой ничего из того, что ты сама не захочешь… Я сделаю тебе хорошо…

Как я и предполагал, неопробованная мной ранее стратегия с разговором прошла на ура. Значит, наша формула такова: тридцать секунд засоса, пятнадцать секунд на переведение дыхания, вводящие в бо́льшую дезориентацию, и новый, решительный рывок…

Продолжая удерживать её шею, я впился в её губы с беспощадной силой. Стоило моему языку повторно проникнуть в её рот, как вторая моя рука проникла под юбку её пеньюара и нырнула в трусики… Как я и думал: к этому моменту она уже промокла…

Сначала она крепко дёрнулась, но моя левая рука была готова, так что шею я не выпустил, языком начал играть с её языком ещё настойчивее, и мои пальцы ни на секунду не прекратили ласкать её… Она начала терять контроль… Её ноги начали неподвластно ей раздвигаться, тело подалось к моему… Я продолжал целовать её так, чтобы у неё не было даже шанса включить рубильник своего разума… В её трусиках я уже был не пальцами – всей ладонью… Она слишком долго была без мужчины, слишком долго сопротивлялась мне, слишком долго хотела… Это помогло мне. Пока она таяла в моих руках, нет-нет да и пытаясь оттолкнуть меня от себя, я смог зайти достаточно далеко, чтобы уже спустя пять минут она начала дрожать всем телом и задыхаться от стонов во время непрекращающегося поцелуя… Её первый оргазм со мной случился без проникновения… Она извивалась, дрожала и стонала… Я запомню это навсегда… Однако, стоило ей начать испытывать кайф, как её разум отрезвился злостью: она не хотела, но оргазмировала, и оттого злилась… Не на себя – на меня. Стала отпираться решительнее, укусила меня за губу… Я отпрянул, но в эту же секунду довёл её до края экстаза… Она получила свою дозу, и всё ещё оставаясь на моей ладони и вторя её движениям, уже смотрела на меня приговаривающе: свою дозу от неё я сегодня не получу.

Стоило ей закончить, как она с металлической злостью попробовала оттолкнуть меня, но я схватил её за голову обеими руками и начал целовать с новой силой… Она долго брыкалась, но в итоге её ноги начали подкашиваться, тело снова начало млеть… И всё же я понял: если возьму её сейчас, после вновь будет этот взгляд – злость за то, что я заставил её испытать предписанный ей кайф. Нет, она должна отдаться мне по собственной воле, иначе дело с ней не пойдёт.

Отстранившись в момент её слабости, заглянув в её глаза, я приговаривающе произнёс: “Забудь”.

Возможно, в этот раз мне не стоило нагонять на неё забвение. Возможно, ей стоило знать, что́ между нами произошло, помнить о том, как быстро она смогла испытать оргазм в моих руках. Возможно, мы сдвинулись бы с места скорее… Однако в тот момент я решил так.

Я ушёл, прежде чем она успела опомниться. Оставил её в постели – состояние своего тела она сочтёт за результат беспокойного сна…

Ещё до наступления рассвета я уехал в Дикие Просторы, чтобы дать себе остыть после сложной ночи, а ей дать возможность прийти в себя…

Диандра Рокс свела меня с ума окончательно и бесповоротно. А как известно, более опасного хищника, чем безумного в своём ранении, в природе не существует.

Приведя свои мысли в порядок, я вернулся под купол с определённой целью: начать забирать себе лишь то, что мне предназначено Судьбой, а значит, положено по праву.

– Ты опустошитель парков? – начинает с иронии моя нимфа, стоит только мне приблизиться к ней. Она не помнит, как кайфовала в моих руках, но я помню каждую секунду, и я уже знаю, как способно извиваться её тело в приливах страсти… – В пределах Дворца возле тебя всегда кто-то есть, однако стоит тебе выйти в сады, как все словно по щелчку растворяются в пространстве.

– Но ты ведь не растворяешься, – пока тебя не взять за твою лебединую шейку…

– Потому что не знаю причину, по которой стоит…

– Тебе не стоит подчиняться негласному правилу не докучать Королю во время его прогулок, – тебе стоит просто подчиняться Королю.

– Какое строгое правило.

– Однако, в честь нашей встречи после длительной разлуки, я ожидал услышать от тебя совсем не это, – я искренен.

– Что же ты ожидал услышать от меня?

Я был бы не прочь послушать о том, как твоё тело притягивается к моему в жажде…

Хватит ходить вокруг да около, пора заканчивать:

– Я соскучился по тебе, великолепная Диандра. Скучала ли ты по мне?

Лань замирает, завидев клыки в кажущихся до сих пор безопасными зарослях…

– С чего бы мне скучать по тебе, Багтасар? – осторожничает.

Как и положено испуганной красотке, разворачивается и начинает мерным шагом идти по тропинке, но, конечно, ей это не помогает – я уже взялся за неё. Двигаясь на полшага впереди, я смотрю на неё через правое плечо, не отводя от её прелестного личика серьёзного взгляда, и объявляю начало охоты:

– Диандра Рокс, я уверен в том, что моё сердце преклонилось пред твоей красотой, твоим разумом, твоей улыбкой, – сладостью твоих губ, нежностью твоих ног… – Позволь же мне любить тебя, – каждую ночь, до твоей потери пульса.

– Так же, как остальных? – она слегка улыбается, но улыбка эта оборонительная, нервная…

– Остальных? – эта контратака для меня крайняя неожиданность.

– Аурелия, Марен… Скажи, что ты не знал этих и многих других женщин?

Не самый лучший секс в моей жизни: Аурелия безлика, Марен костлява, Флорентина обладает неожиданно неприятными нотами в голосе, так что пришлось затыкать на протяжении всего акта… Единственное достоинство всех трёх: металлическая сущность позволила им продержаться дольше смертных женщин. После третьей пробы я завязал шерстить женщин среди Металлов, чтобы не разочароваться ещё сильнее.

Поняв, что затянул с молчанием, я наконец отвечаю:

– Жизнь Металла долга… – я начинаю, но неожиданно встретившись с улыбчивым, красноречивым киванием головы и игривым прищуром собеседницы, сбиваюсь, поняв, что попался. Однако я не из тех, кто сдаётся, поэтому дальше наступаю с ещё большей уверенностью: – Я проясню ситуацию: во Дворце я знал только Марен, Аурелию и Флорентину. За пределами Дворца я знал обычных смертных женщин. Однако я ни разу не возвращался к одной женщине дважды…

– По разу со многими, – наигранно понимающим, однако выдающим искреннее раздражение тоном впервые за всю историю нашего общения обрывает меня Диандра и делает это безапелляционно: – Больше не заговаривай со мной на эту тему – не оскорбляй моего достоинства.

Я сразу же понял, что допустил жестокую ошибку. В её вопросе: “Скажи, что ты не знал этих и многих других женщин?”, – звучал вовсе не интерес, а скорее претензия: “Всех перетрахал?”, – которую я распознал только сейчас, то есть, катастрофически запоздало… Нельзя было говорить о том, что я знал многих женщин, тем более нельзя было называть имена, и в крайней степени нельзя было называть имена тех, кто мелькает перед её глазами… Необходимо было увернуться от этого вопроса, а не с головой нырять в стратегию откровенности. Можно было бы попробовать применить дар забвения, но… Я не знаю, как давно ей рассказали об этой части моей биографии – стереть же наугад большой отрезок, значит, выдать себя. Она поймёт, что с её памятью что-то крутят, и испугается ещё более… И что тогда в таком случае? Разбитый нос о границу купола? Мне такого не надо…

Дурак. Диандра Рокс – не та женщина, в душе которой стоит вызывать ревность. Ревность в её случае подобна травле чувств – не их усилению. Она из тех, кто может быть только единственной, а значит, ревность никогда не будет для неё живительной, то есть никогда не будет играть на мою руку – это чувство всегда будет против меня, с какой бы стороны ни исходило: ревную ли я, пытаюсь ли вызвать ревность – в любом случае страдать только мне. Что ж, я увидел ошибку, которую мне нельзя повторять ни при каких условиях. Урок извлечён.

– С тобой иначе… – я пытаюсь исправить ситуацию, но она уже решила не отдавать мне контроль над этим разговором.

– Багтасар. Я выразилась предельно ясно.

Однако я не умею сдаваться:

– Прошу, мне необходимы объяснения. Быть может, ты считаешь, – ибо я не считаю, – что я не в твоём вкусе? Или же дело вовсе крайнее… Я тебе противен?

Ты хочешь меня.

– Я ценю нашу дружбу…

– Это не то.

Ты знаешь, чего хочешь…

– И я слишком уважаю себя. Не желаю однажды стать всего лишь “одной из многих”.

Я уже понял: единственная и никак иначе. Как же я согласен с тобой, детка, если бы ты только знала…

– Со мной ты станешь единственной. Ты будешь Королевой.

– Королевой? – усмехаясь, она игриво приподнимает свои красивые брови, выражая недоумение. – Корона не к моей голове.

– Ты ошибаешься… Чтобы ты не сомневалась, прежде чем разделить постель, мы можем провести обряды нашего венчания и твоей коронации.

Я щедр. Я готов сделать всё что угодно, чтобы лечь с ней в одну постель без её коронных брыканий.

Она останавливается на месте в попытке осмыслить мои слова:

– Ты с ума сошёл? – она почти смеётся, явно не веря моим словам.

– Я предлагаю тебе свою руку и сердце, Диандра Рокс. Предлагаю тебе всё, что у меня есть: власть, королевство, свою душу… – всё, взамен на всю тебя.

– Багтасар, остановись, – ей больше не смешно, улыбка тает в серьёзности. – Ты зашёл слишком далеко.

– Я готов зайти ещё дальше… – глубже.

– Брак со мной обратит весь привидевшийся тебе пыл в выдохшееся послевкусие…

Эти её слова – отсылка к моему рассказу о моём человеческом браке: “Женился я хотя и по любви, однако любовь эта была выдохшейся”. Я сразу понял смысловую нагрузку этого посыла. Откровенно говоря, меня даже разозлило, что она разыгрывает эту партию столь виртуозно:

– Мои чувства к тебе никогда не выдохнутся и никогда не иссякнут. Не с тобой.

– Нет, – отрезав жёстко, почти раздражённо, она обходит меня по газону и продолжает идти по тропе ускоряющимся шагом.

Я даже не думаю отставать:

– Я не знал женщины уже два года и не познаю, пока ты не ответишь мне взаимностью, а после не буду знать иной: ты раз и навсегда станешь моей единственной, и я стану единственным для тебя. Клятва Короля, как непреложная печать – если я даю её, значит, так тому и быть.

Хотя она старается отвечать мне ровно, дрожь в её голосе выдаёт её внутреннюю бурю из страха, паники и толики раздражения:

– После смерти Маршала я вообще не знала другого мужчину – вот, как умею любить я и что для меня значит преданность. – Прекрасно, всё это отныне будет принадлежать мне! – Ты же лишь последние два года жил в воздержании: после смерти матери своих дочерей знал множество женщин… И это нормально. Скорее всего, как раз ненормальна моя зацикленность на любви, случившейся в прошлой жизни, моя моногамность и крайняя верность призрачным воспоминаниям… – Умница! – Быть может, это мои поломки. Быть может, так уходить от плотской жизни и не положено, ведь уже прошло больше полувека… – Ты уже получила свой первый оргазм, но не помнишь этого… Нет, не нужно было в тот момент стирать тебе память… Красавица заглядывает в мои глаза полыхающим взглядом: – Ты должен знать: тебе не на что надеяться – я не отвечу тебе взаимностью, – уже ответила, дорогуша. – И потому освобождаю тебя от клятвы.

– Я Король и даже тебе я не позволяю освободить меня от данной мной клятвы.

Ответ с сексуально обнажённым раздражением:

– Твой выбор – давать клятву, которую я не позволю тебе исполнить; мой выбор – не принимать твою клятву. Ты свободен. Как и я.

Не дав мне больше и шанса на слово, она резко удаляется на металлической скорости.

Я мог бы с лёгкостью догнать её и приказать забыть этот наш разговор, но если я каждый раз буду стирать её ошибки, мы так никогда не начнём работу над ними. Решено: ей пора начинать учиться подчиняться моей воле, а значит, подчиняться своему желанию быть со мной.

Не стоило ей так открыто дразнить зверя, тем более накануне самой тёмной ночи в месяце. Она сама напросилась…

Я обладаю тремя личными дарами: Энергоманипуляция – способность впитывать чужие дары и приумножать в себе их силу посредством собственной энергии; Метка Череполома – подчинение чужой воли клятвой; Забвение – стирание памяти во временном отрезке до одних суток. Сомнамбулическое управление – гипнотическое управление целями в их состоянии сна, подразумевающее возможность принуждения их к выполнению задач без сознательного контроля, принадлежит Тиберию Шакролину Ванадию. Однако его дар обширнее: он не только способен управлять спящими, но также способен насылать сны с желаемым сюжетом, может присутствовать во сне одновременно со спящим, как незаметный режиссёр, а также может раз и навсегда внушить своей цели всё, что пожелает. Однако у столь мощного дара есть одно условие: тот, на кого воздействует этот дар, в душе своей должен желать того, что ему внушают – только в таком случае внушение сработает. В противном случае – в случае, когда желание жертвы и хищника не совпадает – происходит отторжение, и дар становится бессилен перед подсознанием противника.

Я напитался даром Ванадия уже давно, и теперь наполнен им, словно батарейка, ни разу не вставленная в пульт. Почти все дары, какими обладают Вампирески, принадлежат мне. Исключениями стали только три дара: дар Реи – проба перенять слишком опасна; дар Аурелии – нахрен мне такой не сдался; дар Йорун – слишком сакрален.

Ночи Розалии – ночи моей силы. Пока дар Розалии подавляет всех и всё, я возрастаю в своей силе, питаясь буйством пропитывающей пространство энергии – мой дар энергоманипуляции работает безостановочно. Потому в Ночи Розалии я – единственное бодрствующее под куполом металлическое существо.

Стоило грозам начать полосовать купол, как я покинул свои покои…

Ночь Розалии длится от восьми до двенадцати часов – времени не так уж много, шанс всего раз в месяц…

Явившись в покои Диандры по проторённому пути через тайный ход в гардеробной, я застал её неаккуратно лежащей в постели – она не успела прикрыться одеялом, юбка шёлкового пеньюара аппетитно задралась до самых бёдер…

Не желая терять ни секунды, я поспешно приблизился к вожделенной красоте… Для начала я потрогал лишь её роскошный локон, густой волной покоящийся на её пышной, вздымающейся от мерного дыхания груди… Стоило мне коснуться её, как где-то рядом закричала птица. Обернувшись, я увидел клетку подаренной мной же птицы – она оказалась закрытой полотном… Хорошо, Авиарх, хорошо… Не открывай эту клетку, пока я здесь.

Я наклоняюсь к лицу неземной нимфы, вдыхаю аромат её дыхания… В этот момент главное – правильно поставить вопрос.

Постепенно призываю необходимый мне в эти секунды дар, давно ожидавший часа своего применения – шепчу в лицо своей цели: “Великолепная Диандра… Если твоё сердце втайне от всего мира желает поцелуя со мной, тогда отвечай на мои поцелуи взаимностью до тех пор, пока разум твой не пробудится ото сна, а после пробуждения – забудь обо всём”.

Моя Королева не выйдет из состояния сна, пока мерцают молнии и бьёт гром, но мне хватает энергии, чтобы питать её достаточно для того, чтобы она была способна управлять своим телом в этой энергетической буре… Склонившись к её лицу ещё ниже, я целую её и уже спустя секунду ликую, запечатлев успех – её алые губы раскрываются, её упругий язык встречает мой без подсказок… Я отстраняюсь после минуты упивания сладостным нектаром… Ну и что же ты сопротивляешься мне, если в сердце своём уже сдалась? М?..

Аккуратно ложусь рядом и в этот же момент распознаю её медленно ускоряющийся пульс – она чувствует моё присутствие… Мне нравится влиять на её сердцебиение, однако я продолжаю стараться действовать последовательно, не вести себя, как изголодавшийся зверь в час кормёжки… Я здесь только за положенной мне за терпение дозой поцелуев, не более того…

Устроившись впритык к недотроге, я продолжаю её целовать и получать в ответ сладкий мёд взаимности… Она целуется потрясающе: несравненно ворочает язычком, облизывает мои губы… Я должен был предвидеть, что моя страсть в таких условиях достаточно скоро начнёт срывать резьбу контроля, и всё же…

Я никогда в жизни так не желал ни одну женщину. Она безумно красива, молода, гибка… При такой стройной талии такие пышные формы груди, созданные для неземного секса широкие бёдра… То, что нужно, без перебора или недобора – идеально… Густые волосы, белоснежная кожа, алые губы, длинные ноги… Такая сладкая на вкус, такая прохладная и одновременно с губами температуры пылающей лавы…

Было бы удивительно, если бы я удержался от того, чтобы не зайти хотя бы чуть дальше… Трогать её вставшую колом от желания грудь было дурманяще – я мял её, ласкал, сжимал, – но чем дольше продолжал, тем больше меня раздражала шёлковая преграда на пути моих рук… Стоит отдать мне должное: я долго боролся с собой, прежде чем капитулировал… Отпрянув от её задыхающихся после непрерывного поцелуя губ, я спустился поцелуями по её гибкой шее ко всё ещё прикрытой груди и с трепетной нежностью наконец приспустил с её правого плеча одну шлейку её шёлковой брони…

…Всю оставшуюся ночь она несдержанно стонала от обрушивающихся на неё ласк: мой язык уделял внимание её груди, после переключался на губы, чтобы снова вернуться к соскам; пальцы жадно ласкали её в трусиках… Я трижды довёл её до оргазмических стонов, трижды удалялся в ванную комнату, чтобы испустить семя не в постели – следов моего присутствия она не должна обнаружить…

Перед тем как окончательно покинуть её, я в последний раз довёл её до оргазма, представляя, как буду полноценно трахать её уже совсем скоро: её разум будет бодрствовать, её глаза будут открыты, она будет без стеснения стонать и кричать – я доведу её до безумия и сам сойду с ума. У нас будет дикий секс! Однажды она откровенно будет жаждать отдаться мне так же, как я сейчас жажду взять её… Жажду быть единым целым нам будет не утолить! Сейчас она сладостно шепчет моё имя – скоро будет бесстыдно кричать его…

Едва сдержавшись, чтобы в последний час тайной страсти не взять её нахрапом, я почти взрываюсь от протеста, гоня себя прочь из её покоев под последние раскаты стихающего за окном грома…

Диандра Рокс в сердце своём желает трахаться со мной – всё, что нужно знать о её напускном сопротивлении.

После ночи сдержанных утех внутри меня всё кипит: я хочу её ещё больше… Я словно урвал каплю крема с целого торта и теперь злюсь оттого, что меня заставляют ждать начала праздника: я хочу своё угощение здесь и сейчас – смысл тянуть?!

Зная, что сорвусь, если увижу её в таком своём состоянии, первую половину дня я провёл в своих покоях, а вторую отдал успокоительной прогулке по парку. Марен, приходившая с утра с предложением себя, разозлила, по пути в парк неприятный моим перепонкам голос Флорентины поинтересовался, не стоит ли ей зайти ко мне вечером “на аудиенцию”… Обе пустышки были со мной по разу много лет назад, а до сих пор лелеют надежды примерить на свои недостойные плечи роль Королевы… Удивительно, насколько Диандра отличается ото всех… Сказал бы мне кто-то раньше, что в мире существует такая женщина, как Диандра Рокс, я бы не поверил, а теперь не могу разубедить себя… Надо же, какая в ней неисчерпаемая, космическая, сверхъестественная сила! Воля к сопротивлению, как и нежелание быть коронованной, поразительны…

Она нашла меня в парке. И это очень порадовало: сама устремилась искать меня, значит, её тело – и особенно её сладкий язычок, – на физическом уровне помнит, как этой ночью откликнулось на мой зов.

Она замешкалась… Как мило. Однако, стоило мне показать, что я заметил её, как сразу же взяла себя в руки… Королева.

Смело приблизившись ко мне – какое всё-таки бесстрашие! – она располагается на лавке рядом, по мою правую руку. Вздохнув, поднимает на меня глаза и, стоит нашим взглядам встретиться, как сразу же замирает, словно испуганная пташка… В выражении её лица я пытаюсь найти признаки того, действительно ли ей было так хорошо, как она стонала в моих руках, помнит ли её тело, что за ночь успело перезарядиться трижды…

Поняв, что не пойму, пока не спрошу, задаю наводящий вопрос:

– Как спалось?

– Ночь была беспокойной, – её голос звучит невозмутимо. – Никогда не слышала столь мощных раскатов грома.

Дорогая моя, это был не гром – это были твои стоны…

– Штормы могут быть и более громкими, – достаточно отдаться в мои руки добровольно.

– Там, откуда я родом, таких штормов не бывает.

Мне уже печально, что она не знает столь многого из нашей истории: её оргазмы доступны только мне, я не могу их обсудить с ней, поинтересоваться, каким образом ей нравится глубже переживать удовольствие…

Должно быть, она неправильно поняла мою эмоцию – восприняла выражение моих глаз не за муку любовника, а за печаль друга, – потому как неожиданно кладёт свою тонкую ладонь – я целовал эти пальцы всего несколько часов назад, каждый отдельно, – и вдруг с новой смелостью заглядывает в мои глаза:

– Я ведь не была с тобой слишком резка?

Ты была со мной недостаточно резка, милая…

– Вовсе нет. Я понимаю тебя, – теперь ещё лучше, моя недотрога. Ты любишь долгие ласки, ты жаждешь дикого секса.

– Правда? – её голос выдаёт испытанное ею резкое облегчение, вслед за чем она спешит убрать руку, но я молниеносно накрываю её своей тяжёлой дланью, таким образом не позволяя ей отстранить руку от моего сжатого кулака.

Мы немного молчим, пока я разрываюсь между желанием сказать ей правду и порвать на ней платье здесь же. Однако я надеюсь на ту страсть, которую увидел в ней ночью, потому, в надежде призвать к ней, задаю следующий вопрос:

– Ты пришла, чтобы что-то сказать мне?

Я искренне верил в то, что она явилась ко мне с хорошими новостями, что её здравомыслие наконец нашептало ей тайну жажды её тела… То же, что она ответила, что ж… Я предполагал и такой вариант развития событий, однако не хотел в него верить, а потому считал, что сейчас услышу нечто вроде: “Может быть не сегодня, но я постараюсь принять твоё предложение стать твоей Королевой”.

– Я не сказала тебе на балу, не желая портить твой праздник, а после тебя не было долгие дни, потом наша встреча прошла странно, за чем последовала Ночь Розалии… В общем, настало время…

Она замялась, и тогда я решил помочь:

– Настало время для чего?

Скажи это, ну же… Скажи…

– Мы уходим.

– Мы? – она предлагает мне бросить Триединое Королевство вместе с Дворцом? Что ж… Трахаться можно и в развалинах Диких Просторов. Если у неё имеется такой фетиш – я только за.

Она поспешила положить вторую свою руку поверх моей руки, уже накрывающей одну её ладонь…

– Я, Борей и Кайя, – она даже в глаза мои не смотрит от переживания! – Нам было здесь очень хорошо и уютно… Впервые в жизни мы встретили себе подобных… Я безмерно благодарна тебе – всем вам – за такое душевное гостеприимство! У тебя чудесная и очень интересная семья, но…

– Но?

Она наконец встречается со мной взглядом, и сразу же замирает, очевидно, верно восприняв шторм моей души.

– Но я чувствую, что… Кхм… – у неё перехватывает дыхание и даже её бывшие до сих пор уверенными пальцы начинают дрожать на моей коже. Что, боишься меня, детка? Правильно делаешь, ты ведь такая хрупкая, а у меня такая большая весовая категория… – Нам нужно двигаться дальше…

– Куда же?

Её наигранная улыбка выдаёт нервозность:

– Мы Металлы без дома. Может быть, наконец посмотрю Европу.

Я перестаю играть. Мой тон звучит громоподобно и мгновенно сдувает с её милого личика дрожащую улыбку:

– Европа – это другой конец света.

– Может быть, мы ещё встретимся… – она предпринимает попытку поспешно подняться, но сразу же встречается с моей полной силой… Держа её руки, я заставляю её обрушиться назад на лавку с лёгкостью тополиного пуха.

Явно не ожидав такого поворота, она не успевает скрыть своего испуга. Резко придвинув красавицу к себе за её нежные ручки, я выпаливаю сверху вниз прямо в её бездонные глаза:

– Никуда ты не уйдёшь, Диандра Рокс.

Маски срываются, забег начинается – без забвения, без жалости.

– Звучит как приказ, – она почти рычит, уже не со страхом, а с неподдельным вызовом глядя прямо в мои глаза, всё ещё пытаясь, но не находя в себе достаточных сил высвободить свои руки из моей стальной хватки… Картина дико возбуждающая. – Я же не твоя слуга. Я твой гость.

– Ты та, которую я не отпущу, – увы, в этот момент я сжал её правое запястье с такой силой, что не заметил, как причинил ей боль…

– Что за вздор! – резко вскочив на ноги, она всё же сумела вырваться из капкана моих рук, так как я ослабил хватку, как только заметил, что причиняю ей боль. – Я ухожу, Багтасар! Надеюсь, однажды мы ещё сможем общаться нормально…

Я с металлической резкостью поднялся на ноги и вырос перед ней подобием непробиваемой горы… Думаю, в эту секунду она наконец осознала истинную серьёзность ситуации, в которой оказалась: я значительно крупнее неё – её металлическая сила против моей металлической силы подобна скромному чиху!

– Боишься? – перестав контролировать себя, я прищуриваюсь совсем уж по-хищнически. – Не бойся. Я не сделаю с тобой ничего из того, что ты сама не пожелаешь.

Этой ночью ты желала очень многого, и я сделал с тобой всё из тобой желаемого… Ну или почти всё.

– Хорошо. Хорошо, Багтасар… – её голос дрожит. – Мы уйдём позже, когда ты будешь готов попрощаться… – она резко разворачивается, и… Ха-ха! Сбегает, подобно маленькой девочке!

Конечно, так я и поверил в то, что ты согласилась на ожидание, мышка. Беги-беги… Твоя ловушка всё это время была захлопнутой, тебе осталось только понять это.

Зеф и Джодок нашли меня на стыке дворцовых коридоров менее чем спустя час после моего разговора с Диандрой. Надо же, я думал, она не будет столь поспешна…

– Это новички, – первым за моей спиной подаёт голос Джодок. – Они предпринимают попытку к бегству. Уже о купол бьются… Отпустить их?

Зеф пытается вторить:

– Зачем отпускать тех, кому можно оторвать головы?..

Я с металлической скоростью и силой хватаю последнего за горло, и молниеносно обрушиваю на колени перед собой. Ничтожество задыхается, но сделать ничего не может: даже в банальной физической силе я втрое мощнее каждого из них.

– Ещё раз услышу нечто подобное из чьих бы то ни было уст по отношению к семье Рокс – обращу в расплавленный слиток дерьма, – я резко отпускаю горло недоумка, так что он свободно отваливается спиной в колонну. – Тебе всё понятно, червяк?

Червяк спешит с ответом, так как прекрасно понимает, что его жалкая жизнь до сих пор не приобрела никакой ценности в моих глазах:

– Я всё понял…

Молнией швыряю взгляд на Джодока. Сквозь зубы слабак цедит:

– Всё понятно, Багтасар.

– Если хотя бы взглядом кто-нибудь попробует причинить вред Диандре и её спутникам, если хотя бы волос с её головы упадёт из-за чьих бы то ни было, пусть даже случайных действий – казнь на месте, без шанса на пощаду. Сегодня же все во Дворце должны узнать этот указ, вы оба постараетесь.

– Да, мой господин, – Зеф продолжает спешить проявлять характер слизняка.

Когда-нибудь задушу его белобрысого дружка за неспособность к навыку такого же быстрого ответа.

…Спустя пять минут я со своей свитой уже нахожусь там, где Диандра, Борей и Кайя пробуют пробиться наружу из-под купола… Надо же, какая красочная картинка. Интересно, где она умудрилась раздобыть этот сексапильный наряд? Впрочем, неудивительно, что ей неприлично идут обтягивающие штаны, особенно с такой низкой посадкой, подчёркивающей осиную талию, облачённую в топ, не прикрывающий торс – глаза можно сломать об этот секс-символ!

…Многие дни я украдкой наблюдал за тем, как моя Авиарх практиковалась в своём даре: усердно, увлечённо, успешно… Поэтому когда она не просто использовала свой дар в бойцовских целях, но использовала его именно против меня, мысленно я загордился ею как никогда до сих пор… Такая сильная, с таким клыкастым характером… У неё воистину королевский дар: красивый, мощный, стремящийся перерасти в бо́льшую силу. Моя пташка. Она напала на меня с целью одолеть, а значит, уничтожить… Ну-ну-ну… Так вести себя со своим мужчиной нельзя, если только не жаждешь соблазнить его на ночь беспощадной страсти.

К моменту, когда я ворвалась в покои Борея с фразой: “Мы уходим”, – Борей и Кайя уже были готовы. Чем дольше мы оставались в этом сказочно прекрасном месте, тем больше замечали, слышали и ощущали, так что мы не могли не предполагать варианта развития событий, в котором мы уходим без излишних прощаний. Так что мы подготовили себя не только морально, но и материально: в покоях Реи Кайя смогла раздобыть для меня и себя пригодную для комфортного передвижения одежду. Так как Рея значительно ниже меня ростом и у́же в бёдрах, Кайе пришлось специально для меня внести корректировки в костюм: распороть и заново сшить штаны, которые, впрочем, хотя и смогли в итоге налезть на мои бёдра, не стали выше в посадке; расширить топ в области груди, который, впрочем, по итогу не стал длиннее… С одеянием Кайи пришлось проще: размер почти идеальный, разве что понадобилось подпоясать слегка мешковатые штаны. С гардеробом Борея вовсе проблем не возникло: штаны и плащ на голые плечи, и даже в обуви нет необходимости.

Мы сбежали прямо через окно. Благо во время приземления не пришлось врезаться в брусчатку – было бы некрасиво с нашей стороны разбить хоть что-то в приютившем нас доме, – хотя, конечно, два нескромных кратера от наших ног земля запечатлела. По причине всё ещё гнетущей Кайю слабости, ей пришлось смириться с необходимостью не самого дискомфортного передвижения: вместо того, чтобы бежать рядом с нами, она, зацепившись за плечи Борея, сидит на его спине.

Придворцовая территория оказалась выстроенной ярусами – дальше первого, на котором располагается сам Дворец, я до сих пор не заходила. Пришлось прыгать с садового газона вниз, в темноту диких лесных зарослей… Уже спрыгнув и обернувшись через плечо, я увидела Дворец с новой стороны: он словно вместе с внушительным куском земли парит в воздухе! Потрясающая конструкция… Одну секунду – только одну! – где-то в самых потаённых недрах своей души я сожалею о том, что это место и живущее здесь сообщество Металлов не смогли стать для нас тем, что обычно зовут особенным словом “дом”. Но я знаю – чувствую, уверена! – что сейчас поступаю правильно – всё, что находится за пределами этого знания, не имеет никакого значения.

Даже несмотря на то, что бежали мы на металлической скорости, маршрут оказался длинным. И всё же, уже спустя восемь минут, я увидела просвет: пляж! Тот самый, на котором меня откачал Багтасар…

Багтасар-Багтасар… Надеюсь, Судьба ещё сведёт нас в течение наших неугасающих жизней, чтобы я смогла объяснить тебе это своё решение…

Я первой выбегаю на пляж: хотя шаг Борея шире, он же и тяжелее, а также слегка придавлен весом Кайи… Что ж, вариант сигануть в океан, чтобы после обплыть сушу вдоль и выйти подальше от территории, принадлежащей Дворцу – миль через двадцать-пятьдесят, – гениальная затея с учётом того, что под водой нас будет сложно найти, то есть практически невозможно – Металлы умеют задерживать дыхание на экстремально длительное время, – оставаясь же на суше, мы станем подобны быкам в посудной лавке, особенно Борей…

В общем, я первой выбежала на побережье, навстречу бескрайнему океану, так что именно я в итоге и разбила свой нос о… Обо что-то… Невидимое… Повезло, что я сбавила скорость до человеческой перед самой водной косой – стоило мне ступить на неё первым шагом, как резкий удар заставил меня запрокинуться назад всем телом… Будь я человеком, не устояла бы на ногах – завалилась бы на спину и, может, разбилась бы серьёзнее… Но я не человек, так что на ногах устояла, и пострадал лишь нос – циркониевая кровь хлынула, но стоило мне протереть её пальцами правой руки, как тут же остановилась: быстрая регенерация – одна из лучших способностей моего металлического тела, после законсервировавшейся молодости, естественно.

– Что это было? – ахает Кайя, уже спрыгнувшая с плеч Борея.

Резко приблизившись к месту удара, я выставляю вперёд ладонь и… Врезаюсь ею во что-то, что лишь на первый взгляд кажется абсолютно прозрачным, но на самом деле… На самом деле серость под моими пальцами рассеивается, и я вижу по ту сторону вовсе не серый осенний день – из-под моих пальцев сочится солнечный свет… Что за…

Меня озаряет: это купол! Нет, конечно, я о нём не забывала, но я не думала о нём, как о физическом явлении… Я думала, что он энергетический, то есть… Невидимая полоса, через которую можно ходить туда-сюда всем, кроме Вампов… Почему я так думала? Всё просто! Мой разговор с Йорун, во время которого впервые был упомянут купол, звучал так:

Стоило словам Рагнхильд долететь до нашего слуха, как из тени леса вынырнули ещё две фигуры: Отталия Марганец и Гектор Гафний.

Значит, погоня всё же была… Однако, не слишком увлечённая, потому что… Потому что они знали, что мы никуда не денемся.

Обладательница красных дредов продолжает бросать слова, глядя на нас сверху вниз – даже отсюда она походит больше на парня, нежели на девушку, тем более в позе со спрятанными в карманах штанов руками:

– Диандра Рокс, ты своей попыткой уйти не попрощавшись так расстроила нас: практически разрушила всеобщие надежды на твой счёт.

Я морщу носом, словно учуяв неприятное зловоние:

– Оправдывать всеобщие надежды, стремиться понравиться всем – фу! Оставьте эту дурь для кого-нибудь идеального.

Прежде чем я успеваю договорить, из леса являются ещё три огромные тени… У меня сводит скулы… Это Багтасар, Проктор и Скорч…

– Не слишком ли много брошено сил против пары девушек? – Борей пытается сдерживать гром, уже начавший рокотать в его грудной клетке.

– Если бы речь шла только о Диандре и Кайе, – хмыкает Рагнхильд, – но ведь с ними ты, громила.

Её перебивает Багтасар:

– Никто против вас не выступает.

– Отлично, – Борей всё ещё сдерживает рычание, но тон его отнюдь не дружелюбен… – Значит, прощаемся и расходимся в разные стороны.

Гром в сдержанном тоне Багтасара не менее отчётлив:

– Купол непробиваем, выход из-под него возможен только по моему одобрению.

Прежде чем Борей успевает ещё что-нибудь сказать громоподобным тоном, я спешу сгладить всё своим хотя и не мягким, но всё же более мелодичным голосом:

– Багтасар, мы благодарны тебе за гостеприимство, но мы уходим.

– Конечно, – его взгляд прикован ко мне: – вы можете уйти… Борей и Кайя. Но не ты, Диандра. Вопрос закрыт.

Прежде чем я успеваю переварить услышанное, а точнее, понять, что́ именно услышала, Отталия взрывается шипением:

– Ты так просто даруешь свободу сразу двум?!

– В качестве подарка Диандре… – всё внимание Райхенвальда в эти секунды сосредоточено на мне.

Голос, выражающий дружеское участие, подаёт Проктор:

– Советую не разбрасываться даром свободы тем, кому он предложен. Борей и Кайя, вы можете сейчас же выйти за пределы купола, мы вас проводим, – он настаивает: – Второго шанса может не быть.

Глаза Проктора смотрят на меня красноречиво, говорят об искренности дружеского совета…

Я резко поворачиваюсь к Борею, не смотрящему на меня, касаюсь его огромного предплечья, но и тогда он не переводит взгляда на меня…

– Борей… Послушай меня… – он не внимает мне, но я не теряю надежды: – Бери Кайю и уходи вместе с ней. Я приду позже…

Мысленно я произношу гораздо больше слов: “Уходите, пока можете! Я найду способ выбраться! Пока же хотя бы вы вдвоём!..”.

– Мы никуда не уйдём без тебя, – Борей непоколебим.

– Я так подавно, – губы Кайи дрожат.

Я пытаюсь думать, но мысли смешиваются… Что же это такое происходит? Мы хотим уйти! Как они смеют задерживать нас? Как ОН смеет?..

В моей душе внезапно разверзается страшная в своей бесконтрольной силе буря… Не помню, чтобы мне приходилось испытывать столь сильный эмоциональный шторм в своей металлической жизни. Наверное, из-за эмоционального потрясения я и не сразу заметила, как в лесу что-то отчётливо изменилось… Птицы – они закричали. Но их крики долетели до моих на несколько секунд оглохших ушей только в момент, когда я увидела старика Гектора пляшущим на камне – на него напало сразу несколько огромных воронов! На лицах всех присутствующих вдруг проступил откровенный ужас – они уже видели то, чего пока ещё не замечала я: взметнувшуюся чёрной тучей стаю птиц далеко за моей спиной… Однако нет, испуг проступил не на всех лицах – Багтасар откровенно, нагло и даже высокомерно улыбается, глядя на меня сверху вниз. Как же в эту секунду я хотела сорвать с него это похабное выражение лица, эту ухмылку!.. Но меня отвлекла Отталия: она выпустила изо рта розовый поток дыма, направленный в сторону Кайи… Не отдавая отчёта своим действиям, я взмахнула руками, указав в направлении этой стервы – что? зачем? не знаю… Я просто сделала это. И в следующую секунду на неё, словно проливным дождём, со всех сторон обрушились птицы: они кричали, врезались в указанную им цель клювами и когтями, преследовали её даже после того, как я перестала смотреть в её направлении… Меня отвлёк Борей: он сорвался в форму Маршала! Я не успела бы отскочить… Мне повезло… Он мог бы пришибить меня, если бы не выбрал своей мишенью Багтасара.

Ко второй Ночи Розалии Диандры я всё продумал и спланировал до мельчайших деталей. По моему заказу, Шакролин сделал для меня мускусные духи, основная цель которых не просто вызвать влечение у женщины, но перебить аромат моего тела.

Когда я проник в комнату Диандры, она уже лежала на подушках, пребывая в глубоком сне. За окном мерцали молнии и гром, по силе которых я заранее определил, что эта Ночь Розалии будет непродолжительной – часов шесть, может быть восемь… Слишком мало. Не желая терять ни секунды, я спешил действовать.

Нюанс моего гипноза заставлял меня беспокоиться: её тело откликнется только в случае её потаённого влечения. С первой Ночи Розалии утекло немало воды, сопротивление Диандры возросло, так что я опасался того, что она отвергнет меня, поэтому за неделю до этой ночи старался меньше выводить её на опасные эмоции…

Наступает решительный момент, и на мой призыв: “Если твоё сердце втайне от всего мира желает поцелуя со мной, тогда отвечай на мои поцелуи взаимностью до тех пор, пока разум твой не пробудится ото сна, а после пробуждения – забудь обо всём”, – она отвечает поцелуем. Моё сердце ликует: я ждал этого момента целый месяц… Потому я готов зайти дальше, чем в первый раз: я слишком долго ждал, она слишком вызывающе вела себя со мной, её тело откликается…

Прежде чем начать, я, ни на секунду не переставая ласкать её грудь и усиливать её желание, заговариваю с ней, чтобы подготовить её к крайней стадии экстаза:

– Не бойся меня.

Она откликается, не открывая глаз, и её тело, отреагировав на мой приказ, заметно расслабляется:

– Как скажешь…

– Обещаю: тебе будет хорошо.

– Хорошо…

– Когда в последний раз у тебя был мужчина?

– До рождения Борея.

– Сколько Борею лет?

– Пятьдесят три года.

Пятьдесят три года воздержания… Всё равно что взять девственницу.

Она лежит полубоком на подушках, от ласк моих пальцев, проникших в её трусики, она расслабленно постанывает, мягко врезаясь своей пышной попкой в мой пах… Вдыхая терпкий аромат её густых волос и целуя её длинную белоснежную шею, я схожу с ума…

– Я не причиню тебе вреда, Диандра… Тебе будет хорошо…

– Хорошо…

– Разреши получать себе удовольствие, – спустив с неё трусики, я покрываю своей дланью её ладонь и мы сцепляемся пальцами.

Я вошёл в неё медленно, аккуратно, боясь спугнуть… Она сразу же застонала отчётливее…

Первые минуты я старался сдерживать себя, но в итоге сорвался: уже спустя час безжалостно вбивал её обнажённое горячее тело в подушки, наседая на неё сзади, переворачивая её на спину, один раз смог уговорить её удержаться в позе наездницы, которая, кажется, свела меня с ума окончательно… Её закрытые глаза меня злили – с этой ночи я стал мечтать о контакте наших взглядов во время секса… Она была невероятна. Отдавалась мне во всех позах, как бы я её ни вертел в своих руках, стонала хотя и глухо из-за гипнотического состояния, однако без стеснения, в поцелуях всегда была взаимна… Оргазмировала безостановочно, достигая наивысших точек удовольствия в моменты излияния моего семени в её лоно…

Если бы она не хотела всего этого, у меня не было бы шансов. В этом фокус сонного вида гипноза: находящийся под гипнозом ни при каких условиях не сделает того, чего не желает его подсознание. Так что я просто помогал ей без стеснения брать то, чего желало её строптивое подсознание, её прекрасное тело… Она обвивала меня ногами потому, что хотела обвивать – я лишь помог ей сдаться мне.

Однако эта ночь подходила к своему завершению слишком быстро. Мне пора было уходить… Прежде чем уйти, я тщательно убрал мельчайшие следы своего присутствия, вплоть до того, что протёр её тело полотенцем, предусмотрительно принесённым мной же, и ещё раз распылил духи Шакролина на всех поверхностях, на которых присутствовало моё голое тело. Уходя, я ещё раз поцеловал вишнёвые губы взасос, и они ещё раз ответили мне взаимностью… Быть может, до следующей Ночи Розалии мне удастся взять её без хитрости, и тогда… Каждую секунду нашего соития я буду упиваться красноречивыми взглядами её головокружительно красивых, широко распахнутых глаз цвета моей мечты.

Вторая Ночь Розалии, по моим ощущениям, прошла для меня ещё сложнее, чем первая. Не понимаю, по какой причине возможно столь яркое различие между мной и другими обитателями Дворца: пока все чувствуют себя “обновлёнными” и “восстановившимися”, я ощущаю себя не менее как выжатым лимоном. Однако… В хорошем смысле. То есть, усталость эта расслабляющая, тянущаяся, словно сладкая карамель, и приятная, как после… Не знаю, как после чего…

Сегодня на редкость солнечный день – первый солнечный день за весь октябрь, – словно запоздалое бабье лето вдруг вспомнило о необходимости заглянуть в это мрачное королевство, в тёмном уголке которого я томлюсь пленницей… Томлюсь, но не отчаиваюсь – это важно.

С утра я хотела понежиться в скромной каменной купели, выдолбленной в полу собственной ванной комнаты, но всё ещё не разобралась, как подавать в неё воду. После тяжёлой ночи – меня действительно словно всю ночь напролёт давило и в итоге едва не расплющило тяжёлое одеяло, – меня безумно тянет помыться: от моего тела странно пахнет, хотя аромат кажется приятным… Должно быть, слуги надушили постельное бельё, и я, распарившись под одеялом в горячей от каминного огня комнате, вспотела…

Пока принимала прохладный душ, вспомнила о женских купелях, расположенных в южной части Дворца – мужские расположены в северном крыле. За всё время своего пребывания в этом месте я лишь трижды проходила мимо тех купелей, трижды туда заглядывала и трижды никого не заставала… Да и даже если застану – что с того? Моё тело по-металлически безупречно, плюс к этому я не из стеснительных натур: так почему бы и не устроить себе банный день, раз уж мне так хочется на пару часов распластаться в горячей воде?

Купели – одно из множеств обделённых вниманием укромных уголков Дворца. Дворец слишком огромен, обитает же в нём не так много живых душ: пара десятков Вампиресок и несколько сотен, ну или тысяч слуг. Вот и получается, что во Дворце, особенно на верхних его этажах, места больше, чем это необходимо, потому тут и там можно легко спрятаться, и никто тебя не найдёт, только если ты не играешь в прятки с Металлом… Однако стоит отдать должное здешней системе обслуживающего персонала: паутин, пыли, любого вида сора и беспорядка в пределах Дворца днём с огнём не сыщешь – всё незаметно и даже чрезмерно тихо поддерживается в идеальном порядке.

Как я и думала, в купелях оказалось пусто. Выдолбленные в полу каменные бассейны – большие и маленькие, – безостановочно переполняются горячими и прохладными водами: вода здесь постоянно циркулирует, излишки исчезают в стоках, так что в чистоте купелей не приходится сомневаться.

Раздевшись в специально предусмотренной для переодевания комнате перед входом в купели, я обмоталась в огромное чистое махровое полотенце, найденное здесь же, и уже спустя пару минут выбрала самую дальнюю купель, с бурлящей, горячей водой. Повесив полотенце на узорчатую ширму, закрывающую пространство купели от посторонних глаз, я собрала густые волны своих волос и заколола их на макушке, после чего, наконец, с блаженством сошла по каменным ступеням в горячую воду. Сев на предусмотренную под водой лавочку, я откинулась спиной на горячие камни и, распластавшись, с облегчением выдохнула… Роскошное место! И почему я раньше сюда не пришла?..

Расслабиться получается быстро: способствует стоящий в пространстве пар, звук капающей воды в фонтанах, созерцание огромного арочного витража с фантастическим сюжетом… Теперь я знаю, что красивые витражи Дворца – отчасти дело рук Тиберия Шакролина: Ванадий не только искусный садовник, но и одарённый скрипач, и витражист… Сюжеты его витражей всегда непростые, несущие тайные смыслы и запечатляющие историю самого Дворца… Когда-нибудь я хочу прочитать их все, но больше хочу, чтобы мне кто-нибудь помог понять в них то, что скрыто даже от металлического взора. В одном из дворцовых коридоров я видела витраж с прекрасной женской головой, отделённой от тела – что это за история?.. Однако в купелях витражи более созидательные: на них изображены цветущие сады с бабочками и птицами, напоминающими колибри – рассматриваешь и невольно очаровываешься, отдыхаешь душой… Правый угол витража подсвечен светом прозрачной клетки для светлячков – ещё одно изобретение Шакролина. Эти светлячки ночью действительно дают не меньше света, чем свечи. Оригинальные светильники, не поспоришь. Однако теперь я смотрю на них по-другому. Всё-то у светлячков в этих банках есть – и зелень для обильного питания, и противоположный пол для удовольствия, – однако за стекло никому из них не пробиться… Слишком непрозрачная аллегория. И всё равно: как прекрасно эти “живые” фонари светятся ночами – глаз не оторвать!

Я отвожу взгляд от живого светильника, чтобы вдруг не начать думать о собственном сиянии под своим стеклом. Закрываю глаза и сосредотачиваюсь на внутренних ощущениях, опускаюсь под воду до самой шеи и замираю… Давно мне не было так хорошо… И пусть чувствую себя странно, словно всю ночь провела в теле человека, безжалостно изнуряющего свои мышцы в спортивном зале… Кайф… Странный… Немного напрягающий… Но безусловный… Да, безусловный…

Услышав подозрительное шуршание воды справа, я поворачиваю свой взгляд в момент, когда ширма, отделяющая мою купель от соседней, начинает медленно двигаться. Прежде чем она отодвигается полностью, я, благодаря её узорчатым прорезям, знаю, кого именно увижу…

– Я думала, ты меня заметишь сразу, – Тофа неловко улыбается.

Её смуглая кожа словно сияет от капель… Всё-таки Металлы действительно гипнотизирующие существа. Жаль, что Тофа немного смущается своего немаленького веса: не до конца осознаёт красоту своего уникального типажа.

С Тофой я толком не общалась уже месяц – со дня моего несостоявшегося побега. Мы, конечно, порой пересекались, и всякий раз она старалась начать со мной разговор, но я всегда отворачивалась от этих попыток. Пока Борей свободно контактирует с Аурелией, а Кайя располагает к себе тех, кто сам к ней тянется – Тофу, Персефону, детей Джумарейо и даже Йорун с Реей, – я не желаю себя пересиливать: по-моему, они все повязаны – как выразился Борей “одна банда”, – а притворяться в своих чувствах мне претит, так что налаживать общение я не спешу…

– Здесь редко кто-то бывает, – продолжает скромные попытки Тофа.

– А ты любишь быть там, где никого нет, – отстранённо замечаю я.

– Прости…

– За что?

– Я знаю, что тебе не нравится здесь… Все знают… Мне жаль… Жаль, что тебе не нравится быть среди нас, жаль, что тебе не дают уйти… Но мы не плохие, не подумай…

– Вы все?

– Ну… Кхм…

Видя, что ей совсем уж тяжко, я проявляю милосердие:

– Это ведь не ты препятствуешь мне в моём желании уйти. Семью не выбирают.

– Так значит… Ты не злишься на меня?

– Нет, – я честна в своём ответе.

– Спасибо! Я так рада, что ты не держишь на меня зла, что понимаешь меня в сложившейся ситуации… Это ведь значит, что мы можем продолжать общаться так, как было до… – она запнулась, проглотив слова “до твоего несостоявшегося побега”.

– Да, можем.

В конце концов, почему нет? Не от скуки же мне здесь помирать – я вообще не собираюсь помирать, не дождутся! – а Тофа очень занимательный собеседник и знает многое… Плюс к этому, она наивнее Йорун, так что информацию вытянуть из неё будет куда проще. Впрочем, мой ей ответ не про корысть: да, я заинтересована отыскать способ бежать, но нет, подставлять чью бы то ни было доброту только ради достижения собственных целей я, конечно, не собираюсь. Притворяться подругой, за спиной плетя интриги; лукавить, улыбаясь в глаза; льстить на пустом месте, лишь бы втереться в доверие – всё это не про меня. Я выше подобных ухищрений. И к тому же я Металл – чтобы быть сильной, мне достаточно быть настоящей собой. Впрочем, думаю, что эта позиция даже не связана с моей металлической сутью – я такой была с человеческих лет.

– Уже второй из двух раз после Ночи Розалии ощущаю себя уставшей: словно моё тело, как мягкий лимон, выжато сильной рукой… У тебя так же?

Тофа смотрит на меня большими, заинтересованными и при этом непонимающими глазами:

– У меня подобных ощущений нет – никакого уставшего состояния. После Ночей Розалии я, наоборот, чувствую себя очень отдохнувшей: скорее всего, дело в том, что это единственная ночь в месяце, в которую я сплю и в итоге вдоволь высыпаюсь. Может быть, причина твоего состояния кроется в том, что Ночи Розалии для тебя непривычны? Хотя, если припомнить, всеми Металлами они с первого раза ощущались реабилитирующими… – она вдруг едва не ахает от новой теории: – А быть может, дело в том, что ты не употребляешь кровь?

– Борей и Кайя тогда почему чувствуют себя замечательно?

– Но они ведь уже пьют кровь, – эти слова она произносит почти смущённо, словно стыдясь за проявленную агрессию своей семьи, ведь моя семья вляпалась в это из-за них…

– Но они ведь употребляют животную кровь.

– И всё же, они пьют…

– Однако ведь между употреблением животной и человеческой кровью есть разница?

Плечи моей собеседницы поникают – её, очевидно, до неприличия теснит общая история и кровавые ошибки её семьи:

– Увы, разница есть. Человеческая кровь, она… Более питательная, если можно так выразиться.

– Ты не можешь контролировать жажду? Не можешь хотя бы переключиться с человеческой крови на животную?

– Это зависимость, Диандра. Увы, с неё не соскочить…

– Как ты начала?

– Меня укусил Вамп, когда я была человеком. В Металл Багтасар обратил меня вместе с Отталией – до того, как мы обе обратились в Вампов.

– То есть, сначала заразилась, потом обратилась в Рубидий, но в итоге от жажды не избавилась…

– Не избавилась, но стала держать её в узде: Вампирески, в отличие от Вампов, не отдают весь свой разум жажде крови – можно сказать, что у нас под эту слабость отведена отдельная комната в палатах нашего разума. Вампы же малоразумны: почти всё их существо сосредоточено на жажде вгрызться в человеческое горло. К тому же, они употребляют чрезмерно – могут выпить одного человека за раз, и даже больше… Нам же достаточно несколько бокалов в месяц.

Слушая Тофу, я наблюдаю за расположенным за её спиной, небольшим фонтаном – его вода только что перекрасилась с зелёного в кроваво-красный оттенок. Фонтаны с разноцветной водой – такая же местная декорация, как и живой огонь, то есть, почти вездесущая…

Мы ещё с час провели в тишине, сосредоточившись на медитативных состояниях, после чего Тофа пригласила меня погулять по саду. Так как планов на этот день я до сих пор не настроила, моё тело всё ещё пребывало в состоянии странной неги, а погода снаружи радовала запоздалым бабьим летом – освещение, будто уже вторая половина дня и даже близится вечер, – я согласилась.

Я поднялась на ноги до того, как Флорентина, Марен и Рагнхильд завернули в наш закоулок: мой высокий рост – одно из очевидных преимуществ моих внешних данных. Эти трое, конечно, также не из низких – Тофа значительно ниже нас всех, – однако смотреть снизу вверх всё равно здесь не мне.

Ещё до того, как они остановились напротив нас, я поняла, что стычки, которую я оттягивала уже второй месяц и которую они притягивали за уши всё это время, на сей раз не избежать. Флорентина, как истинная носительница воображаемой и к тому же самопровозглашённой короны, начала первой, привычно задрав кверху свой тонкий нос:

– Ах, Диандра… Это ты, – она явно проглотила фразу “это всего лишь ты”. – Надо же, какое совпадение: мы как раз обсуждали прискорбное и крайне оскорбительное неуважение, которое ты проявила к нашему сообществу своим неуместным побегом.

– Тот, кто ищет, как ему оскорбиться, и в собственном отражении найдёт прискорбное неуважение.

– Вам лучше не начинать… – обратившись к “случайным” прохожим, Тофа попыталась заступиться за меня и даже подняться, но рука Рагнхильд, резко упавшая на её плечо, заставляет её вернуться назад на лавку.

Я неожиданно ловлю себя на азарте: почему-то становится очень интересно, как далеко они зайдут, потому как я останавливаться не собираюсь вовсе – я не из тех, кто подыгрывает в лживых пьесах, так что самое время и нагнуть кого-то, что ли…

Марен резко выступает вперёд, при этом злобно выпячивая свой острый подбородок:

– Твой сын оставил нашему Королю незаживающие шрамы. Думаешь, вам это просто так сойдёт с рук? Думаешь, если вас до сих пор не наказали, так и вовсе не тронут?

– Я и моя семья неприкосновенны. Так сказал ваш Король. Желаешь оспорить королевское решение?

Жалить – не моя тактика, однако в этот раз я явственно почувствовала, что именно ужалила, причём болезненно, потому как моя собеседница резко зашипела, внезапно оскалив свои верхние клыки:

– Ты недостойна находиться среди нас!.. Сначала попрала наше дружелюбие, теперь смотришь на нас свысока…– пока она шипит, я сдерживаю внутри себя фразу “что несложно делать, при твоём невнушительном росте”, так как я выше подобных замечаний… – Думаешь, наша доброта резиновая?

– Думаю, мне вовсе не нужна ни твоя доброта, ни доброта твоих подруг.

В словесную схватку решительно вступает Флорентина:

– Я слышала, как ты разговаривала с Багтасаром во время вашей первой прогулки в саду, – её голос звучит неприлично надменно. – Узнав о его возрасте, ты назвала его стариком. Никто не смеет называть Короля стариком.

– Под никем ты подразумеваешь себя и остальных?

Эта моя фраза для гордыни старшей Цамарали послужила подобием пощёчины: её лицо даже всерьёз перекосило! Ещё бы!.. Мне можно Багтасара называть стариком – то есть, мне и только мне, – а для её величества даже такая малость недосягаема.

Я едва не закатываю глаза оттого, насколько они смешны в своей злобе… За что борются? Против кого? Зачем? Хотят быть бледными тенями самих себя, так даже не стесняются своих желаний… Ну наденете вы каждая по короне на свои дурные бошечки, ну и что дальше? Тонкие шеи ведь сломятся под весом власти да ответственности… И ведь зрелище это могло бы быть очень смешным, если бы только не было столь печальным.

– Как я и сказала, – шипит Марен, – недостойна нашего гостеприимства.

– Если вы имеете что-то против решения Багтасара задерживать меня в вашем дворе, может быть, лично ему выскажете свои умозаключения, вместо того чтобы безрезультатно плеваться ядом по углам? Вдруг случится чудо и ваш Король услышит ваши голоса, а?

Моя ирония слишком тонка, слишком погранична с сарказмом, так что мои оппонентки, начиная чуять горелое, спешат продолжить свой путь мимо – словно действительно вышли на прогулку, а не нарочно искали встречи со мной, – при этом не забыв ещё раз окатить и меня, и Тофу презрительными взглядами… Нет, ну это настолько смешно – натуральная сценка в детской песочнице! – что я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться в голос – благо у меня отличная выдержка.

Продолжая движение вперёд по гравийной тропе, Рагнхильд, не оборачиваясь, громко добрасывает в мой адрес:

– Иди же, поплачься в рубашку своему заступнику, как беззащитная девчонка.

– А что если… – мой ответ, который явно никто не ожидал уже услышать, заставляет всех трёх остановиться. Как только все трое оборачиваются, чтобы узреть меня своими смелыми взорами, я продолжаю свою мысль невозмутимым тоном: – А что, если и вправду так поступить? Как ты там выразилась? “Пойти и поплакаться в рубашку своему заступнику, как беззащитная девчонка”. Ведь действительно хороший совет.

Я заметила, как Марен нервно дёрнула Флорентину за рукав… Они перепугались. Ха-ха! Серьёзно?.. Да ладно!

Рагнхильд, впрочем, оказалась из более твёрдого теста:

– Твоя гордость не позволит тебе обратиться к Багтасару за помощью.

– Или… Мой интерес не позволит мне не провести эксперимент.

Я улыбалась, когда они ушли: Флорентина и Марен – испуганные; Рагнхильд – спасовавшая; все трое – ещё более озлобленные, чем были до… Могла ли я избежать этой стычки? Могла ли усмирить их гнев, а не подпитать его своей способностью отправлять в нокаут словом? А зачем? Зачем мне делать кого-то добрее или светлее? Я не святоша, так пусть же об этом знают те, кому необходимо это знать.

– Здорово ты их! – спустя минуту шепчет всё-таки подскочившая с лавки и теперь стоящая рядом со мной Тофа. – Багтасар ведь и вправду порвёт любого, стоит тебе только заикнуться…

На волне революционного настроения, я урезониваю собеседницу категоричным тоном и резким взглядом:

– Мне не нужно ничьё заступничество, и тем более: покровительство Райхенвальда. Я вполне способна постоять за себя самостоятельно.

Стоит мне донести до наивной души свою установку, как та сразу же поникает. Ещё одна!.. “Те” хотят меня выдавить из-под купола, а “эти” хотят видеть меня рядом с Багтасаром, то есть оставить под куполом навсегда – ну и кто из них хуже для меня в истории, в которой я желаю выбраться отсюда как можно скорее, раз и навсегда?!

Прогулка с Тофой закончилась её печальным взглядом и моими поджатыми губами: я развернулась и ушла без объяснений.

Проктор Рокбриджер – благородный рыцарь нашего пропитанного кровью и отделанного костной крошкой королевства. Там, где я казню, он милует; там, где я отрезаю, он сшивает. Будь он Королём, фундамент королевства уже давно бы растрескался и рухнул, потому как на одном лишь благородстве далеко не зайдёшь: останешься в белых одеждах стоять на месте, в забвенном прошлом. Впрочем, он не законченный святоша, и это радует, потому как в противном случае я не мог бы переносить его общество вовсе. Так же, его общество – одно из немногих, дарующих мне некоторую дозу отрезвления.

Уже полчаса, как он полоскает мой мозг, выступая заступником “пришлой семьи” Рокс. Грёбаный благородный рыцарь…

Мы обосновались в тронном зале: я подливаю себе вино, его взгляд интересуется пейзажем за окном.

– Насильно мил не будешь, Багтасар. Ты долго прожил и как никто другой должен это понимать.

– С Персефоной давно ли разобрался? – интересуюсь я и, не получив ответа, продолжаю: – Она отдаётся тебе всецело, а ты что же дальше её тела не заходишь?

– Таллий слишком хороша для меня, – благородный… Рыцарь. – Я это осознаю, а потому не привязываю к себе чистоту, которой недостоин.

Диандра лучше меня – вот его посыл. Что ж, он откровенно прав… Однако же, с усердным рвением выискивая опилки в глазах моих, бревна́ в собственном глазу напрочь не примечает…

– Получается, ты предпочитаешь не привязывать, а лишь трахать “чистоту”.

– Я слишком хорошо тебя знаю, – его взгляд перемещается с окна на меня, пока я делаю первый глоток отменного вина. – Ты не хочешь просто обладать телом той, которую сейчас удерживаешь под куполом: ты смотришь на неё, как на единственную, которую хочешь привязать к себе всецело – не только телом, но и душой. Ты ни на одну женщину в течение всей своей жизни так не смотрел.

– И что с того? Я всего лишь не отпускаю её, чтобы после не занимать себя поисками ветра в поле.

– Это нечестно. По отношению к ней. Это насилие.

– Ты всегда был святошей, вот только избирательным. Думаешь, беря телом тело Персефоны и не принимая её душу своей душой, ты делаешь ей одолжение, но вот только правда в том, что таким образом ты не ограждаешь её от себя, а лишь сильнее истязаешь влюблённую в тебя наивную девчонку. Позволь ты ей себя любить – она и тогда бы страдала меньше, чем находясь на расстоянии вытянутой руки от якобы недостойного её любви тебя. Позволь ты себе любить её – озарил бы бесконечность её жизни счастьем. А так… Так ты издеваешься над ней. Она смотрит на тебя щенячьими глазами, а ты, как отстранённый хозяин, только гладишь её по голове, не находя в себе сил даже смотреть в её жаждущие взаимности глаза. Вот что насилие, Проктор: корыстное пользование. Однако же, для тебя это и впрямь удобно. Вот почему ты выбрал Персефону, а не её старшую сестрицу: Персефона нежнее и наивнее, так что, в надежде на дремлющую, но способную пробудиться взаимность, позволит с собой подобным образом обращаться тому, кого искренне любит, в то время как Флорентина давно извела бы твою стоическую нервную систему.

– Флорентина и в подмётки не годится Персефоне уже только потому, что способность Персефоны любить безмерна.

– Хочешь, чтобы тебя любили, но не любишь взамен. Вот они: истинное лицо твоего благородства и кристальность всего твоего великодушия. Допрыгаешься, отвернётся от тебя Персефона, будешь трахать кого попало за куполом.

Я задел его за живое, и он не скрыл этого в своём раздражённом рычании:

– А тебе уже надоело трахать кого попало: решил vip-качество себе если не хитростью организовать, так силой заполучить.

Мы оба довели друг друга до крайней точки раздражения – одна из тенденций наших разговоров тет-а-тет, – и, быть может, в итоге рассорились бы как полагается: так, чтобы обходить друг друга стороной хотя бы до тех пор, пока за куполом не случится очередной кровавый фарш, который мы оба будем разгребать во имя спасения остатков человечества, служащих нам в заражённых землях… Нам помешал приход Реи. Стоило ей зайти в зал, и Проктор поспешил уйти. Что ж, мудрости ему не отнять…

Рея, Проктор и Йорун – единственные, кто меня не опасается. Для меня они как отдушина – те, с кем можно почувствовать себя живым в бурных потоках не лишённых смыслов разговоров. Однако Проктор в последние годы стал более буйным и противостоящим. Особенно после инцидента с несостоявшимся побегом семьи Рокс. Он с такой самоотдачей играет в своё гибкое благородство, будто в его голове имеются мысли о том, каким бы было это королевство, если бы Королём был он, а не я. Я знаю каким. Рухнувшим. Как при Гидеоне Роуле.

Я обращаю свой взор к Рее. Храбрый воин. Единственная из Вампиресок, кто не отводит своего взгляда под натиском взгляда моего. Она хочет покинуть меня. Я прекрасно знаю это, потому как она не боится говорить мне в лицо о том, что несмотря на мой выданный ей запрет уйти, она всё равно рано или поздно сделает то, чего жаждет её свободолюбивое сердце… Моё же сердце черно. За свою продолжительную жизнь я стольких перебил, перерезал, распотрошил и обратил в прах, что числа всех поверженных моей рукой уже и не счесть. И всё же… Все эти годы Рея была мне дорога. Дороже, чем родные дочери. Поэтому я её не отпускаю: её место при мне.

Дойдя лишь до середины зала и остановившись, Рений подаёт голос:

– На Диандру наседают. Это может быть угрозой для её безопасности.

– Никто её не тронет, – я делаю последний глоток из своего бокала. – Потому что я так сказал.

Она почти безразлично пожимает плечами:

– Я предупредила. Твоё дело решить, замечать это или нет.

Развернувшись, Рея уходит вслед за Проктором. Какие все умные нынче стали… Аж тошно. Хотя, подозреваю, воротит меня не от ума приближённых ко мне личностей – оттого, что Диандру я не лицезрел с но́чи… Стоило Рее произнести её имя, как внутри меня сразу же всё перевернулось, будто одно лишь это имя – Диандра – способно выстраивать архитектуру моего внутреннего мира…

Со мной что-то не так. Что эта дева сделала со мной этой ночью? Не околдовала же… Нет… Ведь её дар в другом… Тогда… Что со мной происходит?

Мне необходимо было увидеть Диандру. Срочно… Увидеть её после того, как провёл с ней лучшую ночь в своей жизни… Чтобы увидеть своё отражение в её бездонных глазах, чтобы быть рядом, чтобы…

Внутри нарастает недоброе предчувствие: моё состояние необычно. Похоже на… Помешательство. Да, определённо точно, это чистой воды помешательство. Если до сегодняшней ночи я и был без ума от Диандры Рокс, теперь я ею одержим… Что-то изменилось. Внутри меня, как механизм… Щёлкнуло… Что это такое? С чем я столкнулся?

Я увидел её в саду, в компании Тофы, Флорентины, Рагнхильд и Марен. Включив металлический слух, я смог расслышать их диалог детально. Однако они уже разговаривали, когда я вмешался своим слухом, так что часть дискуссии я упустил. Первым моего слуха достиг не самый приятный моим ушам голос Марен:

– Твой сын оставил нашему Королю незаживающие шрамы. Думаешь, вам это просто так сойдёт с рук? Думаешь, если вас до сих пор не наказали, так и вовсе не тронут?

Значит, Рея не преуменьшала… Впрочем, она всегда зрит в корень.

– Я и моя семья неприкосновенны. Так сказал ваш Король. Желаешь оспорить королевское решение? – моя девочка… Знает, кто здесь главный: я, а значит, и она.

– Ты недостойна находиться среди нас!.. Сначала попрала наше дружелюбие, теперь смотришь на нас свысока… Думаешь, наша доброта резиновая?

– Думаю, мне вовсе не нужна ни твоя доброта, ни доброта твоих подруг.

В словесную схватку решительно вступает Флорентина:

– Я слышала, как ты разговаривала с Багтасаром во время вашей первой прогулки в саду, – её голос звучит раздражающе надменно. – Узнав о его возрасте, ты назвала его стариком. Никто не смеет называть Короля стариком.

– Под никем ты подразумеваешь себя и остальных?

Внутри меня поднимается буря удовольствия: она уже знает, кто здесь Королева! Пусть в моём присутствии и воротит нос от своей участи, подчинять своей воле она умеет не хуже Короля – врождённый дар обречённой быть правительницей.

– Как я и сказала, – шипит Марен, – недостойна нашего гостеприимства.

Эта девка так и напрашивается на то, чтобы остаться без языка…

– Если вы имеете что-то против решения Багтасара задерживать меня в вашем дворе, может быть, лично ему выскажете свои умозаключения, вместо того чтобы безрезультатно плеваться ядом по углам? Вдруг случится чудо и ваш Король услышит ваши голоса, а?

Истинная Королева!

Рагнхильд:

– Иди же, поплачься в рубашку своему заступнику, как беззащитная девчонка.

– А что, если и вправду так поступить? Как ты там выразилась? “Пойти и поплакаться в рубашку своему заступнику, как беззащитная девчонка”. Ведь действительно хороший совет.

Моё возбуждённое воображение мгновенно вырисовывает яркую картину: Диа у меня на груди, языки её врагов нанизаны на кинжал, поднесённый ей той моей рукой, которая в этот момент не занята блужданием по её пышной груди…

Рагнхильд:

– Твоя гордость не позволит тебе обратиться к Багтасару за помощью.

– Или… Мой интерес не позволит мне не провести эксперимент.

Трио, стремящееся остаться без языков, уходит. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выйти в сад с целью взять свою строптивую повелительницу за талию и не расцеловать её в её прелестные уста, не овладеть её языком, только что уязвившим её врагов слишком сексуально, чтобы не быть вознаграждённым…

Голос подаёт мешающая моему плану Тофа:

– Здорово ты их! Багтасар ведь и вправду порвёт любого, стоит тебе только заикнуться…

Тофа всегда была умницей…

Тон голоса Диандры звучит с откровенно революционными нотами:

– Мне не нужно ничьё заступничество, и тем более: покровительство Райхенвальда. Я вполне способна постоять за себя самостоятельно.

Выпалив это, она уходит… Движется в моём направлении. У меня было два пути: дождаться, когда она сама наткнётся на меня, и расцеловать её в тёмном закоулке; уйти прежде чем её появление окончательно сорвёт мне крышу. Не знаю, каким образом я в итоге смог пересилить себя, но смог: прежде чем Диандра успела заметить моё присутствие, я скрылся в тёмных недрах Дворца.

Сначала я думал прижать язвительные языки тех, кто вопреки моему предписанию смеет нарушать душевное спокойствие Диандры – чтобы впредь опасались даже пищать в её присутствии, – но немного подумав, решил, что эти же языки могут своей язвительностью наталкивать Диандру на провокационные мысли и чувства, может быть даже на ревность… Не на ту ревность, которая тождественна соперничеству – нет, я ни малейшего повода не дам ей на сомнение в моей сосредоточенности на ней одной, – но той, что способна вызвать в её душе чувство превосходства над остальными и даже власти надо мной. Пусть в ней продолжает пробуждаться эта неосознанная, дикая от природы жажда, открывающая в её натуре истинную альфу.

Весь остаток дня я изнемогал, прокручивая в своей гудящей голове картины минувшей Ночи Розалии. Диандр-р-ра Р-р-рокс-с-с… Твоя сексуальная энергетика бесчеловечна, беспощадна, безукоризненна… Что ты наделала, что сотворила со мной своим существованием? Будь же в ответе за свою власть надо мной! Нет, так просто, как ты мечтаешь, ты от меня не отделаешься! Тебе придётся ответить за так нагло украденный у меня душевный покой! Придётся! Я требую! Если не желаешь, что ж… Я заставлю… Я умею заставлять. И я умею брать своё.

…Диандра…

…Диандра…

…Диандра!..

Она что-то подозревает. Доказательство тому – оставленная ею птица в незанавешенной клетке. Птиц в клетках она держит только в случаях непогоды, и если оставляет на ночь – всегда закрывает непроницаемым полотном. Я пристально следил за ней и знаю, чему она научилась за прошедшие недели: она может не только смотреть птичьими глазами, но и считывать воспоминания, увиденные их глазами.

Я вовремя заметил ловушку: в момент, когда едва не переступил порог между гардеробной и её спальней. Птица не заметила меня. Я же не уверен в том, могу ли своим даром забвения стирать память птицам и животным…

Мне пришлось уйти, чтобы решить, как с этим быть. Однако я слишком долго ждал эту ночь, чтобы в итоге не впасть в ярость: мне и так сложно сдерживаться, так ещё и она не понимает, какой серьёзной угрозе подвергает себя – нас! – оказывая мне столь яростное сопротивление…

Виной всему зацикленность. Не будь я зациклен, я был бы и не прочь поиграть в кошки-мышки, но… Я зациклился. Моя нужда в ней перешла на молекулярный уровень. Если в следующем месяце она не разделит со мной ложе, скорее всего, трагедии будет не избежать… Увы, она сама виновата в таком развитии событий. Ведь она хочет меня…

Естественно я не знала о том, что Багтасар приходил ко мне в Ночи Розалии. А если бы узнала, что тогда?.. Не знаю… Я не знаю…

Этой ночью моя птица-шпионка не записала своими глазами ничего подозрительного, кроме громких раскатов грома и моего крепкого сна.

Третья Ночь Розалии прошла для меня как будто бы спокойно. Более того, я впервые почувствовала себя отдохнувшей – как и все Металлы после этих ночей. Однако спокойствие во Дворце так и не наступило, и даже будто наоборот атмосфера сгустилась в состояние беспокойства.

Багтасар, никого не предупредив, удалился за пределы купола. Рагнхильд в разговоре с Йорун сказала, будто видела, как он уходил сразу после завершения шторма Ночи Розалии. Она сказала, что со стороны он выглядел пугающе разъярённым: так, словно желал порвать любого, кто встретится на его пути…

Стоило Багтасару уйти, как Сольвейг сразу же перестала стараться контролировать свои взрывающиеся эмоции: страдали не только слуги, но и Вампирески. Я заметила, что у девчонки меняется цвет волос – от тёмно-зелёного до светло-салатового – в зависимости от степени её безумия. Только употребление человеческой крови стабилизирует её состояние. Поэтому она пьёт очень много… Слуги здесь живут в постоянном страхе.

Мне удалось пообщаться с Тиберием: он искусно играл на скрипке и не заметил, как я подкралась. Разговоры с ним всегда мягкие, философские – они каким-то чудом навевают на меня спокойствие. Пожалуй, Шакролин единственный в этом месте, с кем я действительно, на все сто процентов чувствую себя в своей тарелке: он не сплетник, видит и создаёт прекрасное, умеет мягко шутить и улыбаться даже резким шуткам, всегда вежлив и глубоко эмпатичен… Единственный его недостаток: он не смотрит в глаза. Причём только в мои глаза. Я видела, как он общается с остальными: его взгляд в диалогах твёрд, он уверен в себе… Но со мной у него всё иначе. Сначала я думала, что, быть может, его напугали слухи о моём гипнотическом даре, но сейчас думаю, что причина может крыться в другом… Быть может, мне хватит терпения, чтобы вытрясти из него причину его стеснённого состояния в моём присутствии.

Однако, Ванадий – не единственный из Вампиресков, с кем моё общение продолжает медленно, но верно крепнуть…

***

Тофа весело болтает, наслаждаясь неожиданно тёплым днём: время послеобеденное, мы сидим на каменной лавочке вблизи купельных залов и наслаждаемся тёмно-жёлтыми лучами солнца, играющими на наших лицах.

– У Персефоны на самом деле смежный дар, – говорит она.

– Вот как?

– Оракулом-то её зовут не за гипнотическую способность, а за то, что она очень тускло – то есть совсем не так, как Йорун, – может предвидеть отдельные варианты будущего. Её видения сюжетны… Знаешь, Персефона будто бы знает о том, как она умрёт, но не знает, когда это произойдёт. Говорит, будто бы лишится головы… Но я думаю, может речь не о буквальном, может, в переносном смысле? Может, сойдёт с ума на какое-то время или что-то вроде того…

Не хотела бы я знать ничего подобного об уготованной мне судьбе. Бедняжка Персефона, надеюсь, она справляется с тяжестью своего дара…

– Тофа, ты в купелях говорила, будто твои ду́хи могут проходить через стены, узнавать, что за ними происходит и после докладывать тебе.

– Ну, во-первых, ду́хи не мои – они априори не принадлежат никому из смертных. Во-вторых, да, я могу просить духов рассказывать мне что-то… Но это тоже с условиями: дух должен быть доброжелательно настроенным и к тому же для начала должен прийти ко мне.

– Здорово… А ты можешь подслушать, скажем, Багтасара…

Её резко передёргивает:

– Нет, Диандра, нет! Во-первых, я страшно боюсь его…

– А во-вторых?

– Он мне едва ли не приёмный отец. Всё, что у меня есть, дал мне он: спасённое человеческое детство, металлическая жизнь, семья Вампиресок, дом. Пожалуйста, – она смотрит на меня умоляющим взглядом, – я хочу с тобой дружить больше всего на свете, но умоляю: не проси меня идти против Багтасара. Никогда. Это как… Как если бы я попросила тебя пойти против не Борея, нет, он же тебе совсем родной… Против Кайи. Понимаешь?

Проблема в том, что я действительно понимаю её… Она хороший человек. То есть, хороший Металл. Но она не поможет мне бежать: не пойдёт против Багтасара, чтобы помочь мне, как я не пошла бы против Кайи, чтобы спасти её. Может, в будущем мы и станем настоящими подругами – если я не успею выбраться отсюда скорее, – но не сейчас…

– Ладно, тогда давай хотя бы побалуемся, – я ухмыляюсь, чтобы разрядить обстановку. – Мы не так далеко от мужских купелей, в которых, кажется, не пусто. Можешь узнать, кто там и что делает?

Тофа сразу же игриво заулыбалась и, достав из своей вязаной сумочки гаргулью, сняла с себя кольца… Не прошло и пяти минут, как она заговорила:

– В купелях сейчас Скорч, Проктор и Гектор… – она хихикает совсем по-детски. – Они говорят о девушках. Скорч говорит, что лучше Марен никого у него не было… Гектор хвастается своими похождениями по смертным женщинам… Проктор отказывается говорить о Персефоне… Скорч и Гектор говорят, что в Металлической Охоте этого года почти не будет девушек.

– Что такое Металлическая Охота?

Стоит мне задать этот вопрос, как Тофа мгновенно меняется в лице: очевидно, она сболтнула что-то очень важное, но поняла это слишком поздно.

Быстро надев кольца на пальцы и спрятав гаргулью, она вдруг резко вспоминает о том, что у неё якобы назначена встреча с Реей, после чего буквально сбегает, оставив меня в полном недоумении.

Я вернулся во Дворец спустя неделю пребывания в подконтрольных мне заражённых землях. Вампрагма продолжает делать своё дело: люди всё ещё отбиваются, но терпят поражения – численность людей медленно, но верно снижается, средняя продолжительность жизни упала до отметки в сорок лет. Сколько бы мы ни перере́зали Вампов, их ряды восстанавливаются быстрее, чем успевает вырасти новое поколение людей: если в ближайшие полвека мы не переломим ситуацию, людей может не остаться вовсе.

Однако в этот раз меня мало интересовало спасение людей: я охотился на Вампов и вырезал их орды только ради того, чтобы отвлечься от мыслей о Диандре. Стоило мне прекратить резню, как её образ снова возникал перед моими глазами, и тогда я спешил начать следующую битву… Я зачистил самые крупные гнёзда на прилегающей к куполу территории – люди, живущие в колонии, получили свою дозу безопасности на ближайшее время, а значит, наш источник крови не иссякнет ещё какое-то время… Однако дольше недели я не выдержал: необходимость увидеть Диандру вживую – не в своих болезненных воспоминаниях и воспалённом воображении – притянула меня назад под купол, словно магнит железо.

Прежде всего я привёл себя в порядок после кровавых боёв: в купелях я пробыл с полуночи до двух часов ночи. На обратном пути зашёл в оранжерею, чтобы попробовать успокоиться: мыслями я уже стоял на пороге покоев Диандры, видел, как она отказывается открывать мне, выбивал дверь, хватал её, как алчущий хищник, и упивался её губами, её изгибами, её вкусом…

Не знаю, сколько я простоял у фонтана, мысленно приговаривая Диандру к ночи безжалостной страсти, когда вдруг услышал шуршание плотной ткани по каменному полу. Обернувшись через плечо, я увидел… Диандру… В соблазнительном красном платье – бальном, с аппетитным вырезом от пышного декольте до самого пупка – она двигалась, словно ночное видение… Я повернулся к ней полностью. Смотря прямо в мои глаза, дева продолжила медленно приближаться и в итоге остановилась прямо передо мной… Вдруг присев в подобии реверанса, она заговорила откровенно соблазняющим тоном:

– Мой Король, позволь мне разделить с тобой эту ночь.

Сделав шаг вперёд, я коснулся правой ладонью её шеи… Её голова поспешила прильнуть к моей руке… Я положил вторую руку на её шею… Только с этого момента она начала понимать неладное: с момента, когда обе мои руки стали душить её. Для меня это было не менее мучительно, чем для неё: смотреть в глаза вожделенной женщины и видеть в них предсмертные конвульсии – всё равно что убивать самого себя… Она дёргалась всем телом, но ничего не могла поделать против моего физического превосходства. Прежде чем окончательно сломать ей шею, я произношу отчётливо, глядя умирающей прямо в глаза:

– В этот раз я сохраню тебе жизнь ради Борея, но знай: ещё раз предложишь мне себя, и я навсегда лишу тебя жизни.

За секунду перед тем, как она успела бы потерять сознание от удушья, я сворачиваю её длинную шею: хруст шейного позвонка заставляет ночную птицу вспорхнуть с лимонного дерева и укрыться в оливковых кронах.

Отшвырнув тело под ноги, не глядя переступаю его и ухожу разъярённый, словно зверь, ранивший себя собственным клыком… И всё же, произошедшее этой ночью пошло мне на пользу: отвлёкшись на злобу, я не пошёл выбивать двери покоев Диандры.

Я больше, чем просто влюбилась в Борея. Увидев его впервые, я мгновенно растаяла, но стоило мне соблазнить его, и моё сознание, подсознание, тело, разум – вся моя суть! – словно привязались к нему всем своим существом… Это произошло в ночь бала в честь дня рождения Короля. После того как Багтасар и Диандра удалились, бал перешёл на новый уровень празднества – менее контролируемый. Взглядами и жестами я вывела Борея из шумного зала и по тёмным коридорам довела его до его же покоев. Я знала о том, что между нами произойдёт этой ночью, но я оказалась совершенно неготовой к тому, как это произошло…

Ни разу за всю историю своей металлической жизни во время сексуальных актов я не была собой. И дело не во мне. Дело в тех, с кем я проводила ночи. Все те мужчины имели фетиш – образ, с которым в тайне мечтали предаться плотским утехам. Поэтому когда Борей начал целовать меня, но я визуально так и не перевернулась ни в кого, я испугалась… Подумала, что что-то не так с моим даром… Однако он продолжал – я уже была голой, он уже вошёл в меня, – а я всё оставалась собой… Он не трахал меня – он занимался со мной любовью… Я растерялась во всех смыслах: он хотел не кого-то – он хотел именно меня! Первый мужчина, который во время секса со мной думал только обо мне, который не желал в своём сердце другую женщину – желал именно меня! И хотя он до безумия силён, он не брал меня нахрапом – старался быть нежным со мной, заботливым, уделял ублажению меня больше внимания, чем своему желанию получить удовольствие… Позже я узнала, что он долгое время состоял в отношениях со смертной женщиной – отсюда, должно быть, его умение обращаться с женщиной в постели, словно с хрупкой хрустальной вазой… В его руках я не просто растаяла: я впервые существовала.

Я больше, чем просто влюбилась в Борея. Из-за него я сошла с ума. Он будто… Будто поработил мою волю: забрал всю, целиком, без остатка… Если бы я хотя бы что-то знала о зацикленности, я бы смогла понять своё состояние, но я не знала… Не знаю. Всё, что мне известно: Цирконий Борей – моя личная, ненормальная, безразмерная зависимость.

После первого раза я боялась. Страшно боялась, что в следующий раз, когда приду в его постель, его разум перевернёт меня в любую другую женщину… Но сколько бы раз я ни приходила к нему, он всегда, смотря мне в глаза и трогая моё тело, видел – хотел! – только и только меня, и никого другого… Познав меня, он покорил меня. Я же, даже объяснив ему его зависимость от животной крови, даже отдаваясь ему долгие дни и ночи, так и не смогла покорить его сердце.

Когда я узнала о том, что он принял решение бежать со своей семьёй не попрощавшись со мной – моё сердце едва не разбилось на миллион осколков. Я пришла к нему, как только он вернулся из облика Маршала. Я плакала себе в ладони, говоря ему о своих чувствах, о своей любви… Он был безумно уставшим – успел лишь сбросить с себя рваную одежду и принять душ, и теперь лежал в постели неподвижно. Я думала, что он разозлится, обзовёт меня наивной дурой и с презрением в голосе прикажет уйти с глаз его долой… О, как я была готова и как одновременно страшилась его презрения! Он знал, знал о моём даре, знал, что я, по сути своей, падшая женщина, что у меня было много мужчин, но… Он никогда не упрекал меня, не винил. Более того: он убеждал меня в том, что я не виновата – что всему виной мой тяжкий дар. Да, он говорил, что мой дар так же тяжек, как его, что контролировать его сложно, он верил в то, что я смогу, если буду очень-очень стараться… Я слушала его все те дни и ночи, уже зная, что нашла своё лекарство: мне нужен только он, только Борей – его тело, его разум, его душа, его чувства… Он, он, он и только он! Больше мне никто никогда не понадобится, лишь бы только он не оставлял меня! И вот я стою перед ним и рыдаю, и, помня о его доброте, и вере в мою силу воли, предвижу, как он здесь и сейчас уничтожит меня своим презрением…

Он не уничтожил. Я даже сначала не поверила, когда вместо того, чтобы, как положено всем мерзавцам-мужчинам, проводящим своё время с женщинами только ради удовлетворения своих потребностей, сказать что-то вроде: “Ты жалкая… Потаскушка, переспавшая со всеми… Я устал от тебя, хватит за мной таскаться, иди найди себе другой член, а от меня отстань. Ну же, идиотка, пошла прочь”, – вот вместо всех этих логических слов, он сказал совсем-совсем иное… Тяжело вздохнув, не поднимаясь с подушек и не отводя от меня глаз, он, вдруг приподняв правую руку – знак приглашения! – вдруг заговорил совершенно другими словами: “Аурелия, не плачь… Посмотри на меня”, – я нашла в себе силы оторвать своё заплаканное лицо от ладоней, в которых желала спрятать всю себя целиком. Думала, что он не хочет, чтобы я плакала при нём, потому что его это утомляет, как любого другого мужчину утомляют женские слёзы, но оказалось, что он думал и чувствовал совсем иное: “Прошу тебя, не надо плакать. Твои слёзы терзают моё сердце. Меньше всего на свете я хотел обидеть тебя. Честное слово. И пусть я не люблю тебя так, как ты любишь меня, что делает меня ещё менее достойным твоего внимания, пожалуйста… Не обижайся на меня”, – в ответ на эти слова я лишь расплакалась ещё сильнее, и тогда он начал махать своей рукой, словно подзывая к себе маленького котёнка: “Иди ко мне… Ну же… Тебе нельзя выходить в эти хищные коридоры в таком состоянии”, – да я ведь сама хищница! но он во мне видит совсем иное – меня настоящую: “Милая Аурелия, позволь мне позаботиться о тебе в эти часы твоей душевной бури”.

Сначала я рванулась с места, но у самой кровати резко сбавила свой металлический пыл и, перестав быть сильным Металлом, внезапно словно действительно обратилась в хрупкого рыжего котёнка… Я легла рядом с ним, прямо на его широкую и безумно горячую грудь. Даже в измождённом состоянии он сильнее, могущественнее, больше меня… Слёзы ещё долго текли из моих глаз – почему он не любит меня так, как я его, всецело?! – и он, несмотря на свою усталость, гладил меня по голове своей огромной ручищей – так заботливо, так нежно! Я снова растаяла… И окончательно поняла: без Борея Кроуфорда мне не жить на этом свете – я угодила в безжалостный капкан его не имеющей границ доброты.

***

Шли дни и недели складывались в месяцы, и я всё больше терзалась невзаимностью своего избранника: он спит со мной, ест со мной, употребляет кровь со мной, принимает со мной душ, во время наших соитий всегда берёт только и только меня – мой отвратительный дар в его руках обращается в ничто, – но он не любит меня. Он заботится обо мне, он добр ко мне, он внимателен и нежен, но… Он может без меня. Я знаю, что в моменты, когда я ухожу от него – жуткие часы, в которые я терзаюсь его отсутствием в моём пространстве! – он спокойно проводит время наедине с собой. Я до ужасающей абсолютности уверена в том, что он не думает обо мне, когда не видит меня перед своими глазами. Он может уйти от меня и не вспоминать обо мне сутками, тогда как я даже часа своей терзающейся жизни не могу прожить без единой мысли о нём: несправедливо-несправедливо-несправедливо! Беспощадно-негуманно… Хотя… Что было бы, если бы я так “сломалась” не на Борее? На ком-то вроде Скорча? Вот что было бы антигуманно, вот где я бы отстрадалась по полной программе… Борей же так добр, так добр… Что аж тошно. Он жалеет меня. Он жалеет меня! Это ужасно… Ужасно, что он разделяет со мной своё время не потому, что желает видеть меня рядом с собой: ему жаль, что я помешана на нём, а также, конечно, его мужская суть не позволяет ему отказаться от обнажённого женского тела…

Спустя долгие недели, сложенные в месяцы, я, как и положено моей страстной натуре, слетела с катушек, взбрыкнула, взорвалась – неважно, как назвать моё поведение, важно лишь, что мою страсть не смогла затушить даже всемогущая и всепокрывающая доброта Борея. Сегодня вечером я пришла к нему после того, как целые сутки провела вне его тени – заперлась в своей спальне и выжидала, чтобы дать ему личное пространство, чтобы не сорваться, чтобы он успел соскучиться. Я бежала к нему сломя голову через весь Дворец и, прибежав, сразу же бросилась ему на шею. Он читал книгу, я же хотела его… Хотела, чтобы он оторвал свои красивые глаза от книги и впился своим головокружительным взглядом в меня. Но наши энергии не совпали…

– Я безумно скучала по тебе, Борей! Ну же, отбрось эту скуку, – нетерпеливо выхватив из его рук книгу, я бросаю её на стол и в следующую секунду сажусь ему на руки.

Наконец наши взгляды встречаются – мой весёлый и его серьёзный, едва ли не отстранённый…

– Неужели ты совсем не скучал по мне? – обняв его за могучую шею, я, боюсь, не смогла скрыть лёгкого раздражения.

– Конечно скучал, – он говорит так, чтобы не ранить меня… Я знаю… Знаю, что он совсем, нисколечки не скучал по мне, читая эти свои пыльные книжки! – Скажи, что такое Металлическая Охота?

Я резко расцепляю свои руки и слегка отстраняюсь назад:

– Я не… Не могу тебе рассказать…

– Хорошо, – он не настаивает. Он никогда не настаивает. И это злит меня, потому что если бы он настаивал, он бы желал от меня хоть что-то, хоть немного… Секс не в счёт. – Милая Аурелия, не сочти за грубость, но я хочу дочитать эту книгу.

– А я хочу, чтобы ты раздел меня.

– У меня сейчас нет настроения на это…

– Ах так! – я резко вскакиваю и, словно психанувшая, разбалованная девчонка, привыкшая получать всё что угодно по первому же зову, сжав свои кулаки, с притоптыванием ноги выпаливаю: – Ну и оставайся здесь со своими дурацкими книжками! Гуляй со своими зверями да птицами по лесам в полном одиночестве! Раз с ними со всеми тебе одному так интересно, так и оставайся один! А меня больше не трогай!

Я уже подлетаю к двери, когда он пытается окликнуть меня – даже не сдвинулся с места, значит, так уж ему хочется или жмётся бежать за мной!

– Аурелия…

– Пошёл ты, хренов добряк! Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!

Я вылетаю из его покоев не помня себя от ярости. И следующие часы внутренне убиваюсь в своём неистовстве: кажется, будто весь мир почернел и перестал иметь смысл – меня больше нет, я ничто и никто, прах, развеянный по ветру, способный лишь подвывать ветру, словно раненый зверь… Вот как он со мной! Вот как, оказывается, бывает жестока доброта! Значит, он меня совсем не любит… Ну хорошо. Раз не любит, так пусть же смотрит, как меня “любят” другие. Втайне, конечно, я надеюсь на то, что Борей испытает ревность – если не испытает, я наверняка умру! – но больше всего я желаю отомстить: чтобы он испытал хотя бы один процент той боли, которую испытываю я, любя его безответно!

Багтасар вернулся во Дворец этой ночью. Я видела его несколько часов назад – перед тем, как пришла к Борею. Ни о чём не думая, я направилась прямиком к нему.

За всю историю существования Триединого Королевства я трижды пыталась быть с Багтасаром: получилось лишь раз. В первый раз мой облик принял образ первой жены Багтасара. И это крайне удивительно, потому как с этим обращением всё было не так: я уверена, что сексуально он не желал её – скорее всего, он хотел бы её увидеть ещё раз, быть может, чтобы сказать о том, что он смог сохранить жизнь их общим детям… Это случилось давно – почти полвека тому назад. На самом деле я не знаю, почему и каким образом произошла та помеха – ни до, ни после мой дар так ни с кем себя не вёл. Естественно, он отказался вступать со мной в связь в таком моём обличии. Второй раз был около тридцати лет назад, и хотя именно он был успешен, мой дар снова выдал серьёзную неполадку. Я пришла ночью, в его покоях было темно, но я видела себя со стороны в зеркале – мой образ не сложился до конца: мои волосы стали шоколадными, но лица… Его словно не было… Вместо лица были помехи – лик никак не складывался. Подозреваю, что он тогда никого конкретного не хотел, только предпочтительный образ – шатенка – и смог проступить… Впрочем, ему было совершенно безразлично моё лицо – он не видел его, потому как грубо брал меня в зад. Всё, что мне известно об этой ночи – лишь пересказ Персефоны, которой я успела всё рассказать перед тем, как совсем всё – по совершенно неизвестной причине! – навсегда стёрлось из моей памяти: спустя всего несколько часов… Это Персефона пересказала мне мои слова о моём образе в ту ночь, как рассказала и о том, каким манером, с моих слов, Багтасар брал меня. Она сказала, что я дословно высказалась следующим образом: “Он брал меня жестоко, силу совсем не рассчитывал – будь я не бессмертной, возможно, не смогла бы уйти от него без серьёзных последствий…”. С памятью же моей случилось так: от Багтасара я еле живой добралась до своих покоев, где за мной в первые часы потрясения ухаживали до дрожи испуганные моим состоянием Персефона и Тофа; они отмыли меня, переодели и оставили в постели отдыхать; я помню, что после них в мою комнату кто-то пришёл, после чего вся моя память за прошедшие сутки вдруг исчезла… Я не могла знать о том, что Багтасар обладает даром забвения: все мы знаем, что его дар – энергоманипуляция… Недоступная мне и по сей час информация: Райхенвальд вспомнил о необходимости “подчистить” мне память только спустя несколько часов, когда припомнил о том, что я являюсь единственной и к тому же любимой дочерью его преданного военнокомандующего – вот, чего я не знаю. Всё, что мне осталось: пересказы моих пересказов да сплетни, и больше совсем ничего – даже тело уже спустя год перестало холодеть в присутствии Багтасара. И всё же больше я не приближалась к нему с целью соблазнения, тем более зная слухи о том, что с Марен и Флорентиной позже он был ещё более жесток – будто бы брал не только безжалостно, но и исключительно орально… Не знаю, о чём думают Марен с Флорентиной, всё ещё грезящие лицезреть себя в роли Королевы, однако я – самая сексуально просвещённая женщина во всём этом тёмном королевстве, – давно для себя решила: быть избранницей Багтасара, разделяющей с ним ложе, равнозначно смертному приговору. В постели он звереет, что с учётом размера его мужского достоинства для женщины может значить не удовольствие, а одни лишь сплошные муки… Диандра мудро поступает, пытаясь избежать участи восседания на трон: ни один трон не стоит приседаний на член того, кто способен безостановочно трахаться неделями напролёт – слухи о плотских достижениях Багтасара за куполом мне также хорошо известны. Борей совсем не такой… Он вообще первый мужчина, открывший мне глубину экстазов от нежности, а не от одного лишь крупного члена: зная о своих внушительных габаритах, он сделал всё, чтобы я смогла принять его в себя целиком без малейшего дискомфорта…

Сегодня, идя к Багтасару, я не думала о нежности Борея. Я думала лишь о ревности, которую теперь хотела вызвать в объекте своего вожделения больше, чем любовь…

И снова с Райхенвальдом случилась помеха – да что с ним такое?! Стоило мне только войти в оранжерею, как мой образ сразу же принял форму Диандры – я увидела своё отражение в вездесущих зеркалах, так что уверена в произошедшем. Откровенно говоря, я не удивилась, обратившись именно в Рокс: всем уже давно понятно, чего страстно желает чёрное сердце нашего Короля. Однако… Он не посмотрел на меня. Я уверена в том, что он не бросил на меня и полувзгляда, пока я не приблизилась к нему совсем близко. Мой дар обычно срабатывает только в момент, когда в минуту возбуждения на меня бросают первый взгляд: как же так получилось, что мне оказалось достаточным лишь попасть в его пространство, чтобы сразу же обратиться в Диандру?! Не может же он желать её столь неадекватно, что его аура активирует мой дар моментально?.. Или… Может?.. Но если может, тогда это… Втрое серьёзнее и опаснее того, что у меня случилось с Бореем…

Когда он только начал душить меня, я решила, что он безумен, раз душит ту, которую желает, однако за несколько секунд до того, как он окончательно сломал мне шею, я поняла: он с самого начала знал, что перед ним предстала вовсе не Диандра. Но ведь это невозможно! Ведь мой дар работает безупречно: меня невозможно отличить от оригинала! Невозможно! Тогда как же он…

Я понял, что произошло что-то страшное, как только услышал её первые тихие всхлипы: она остановилась перед дверью моих покоев, не решаясь зайти. Аурелия умеет говорить слезами: она плачет не как все – в нотах её слёз заложен целый алфавит, пишущий истории… До сих пор я лишь дважды слышал её слёзы, но мне этого хватило, чтобы научиться их понимать. Поэтому моё сердце рухнуло, услышав эту водную азбуку Морзе около трёх часов ночи. Она плакала не из-за того, что не знала, как помириться со мной после своего взрыва – я бы сам не стал долго тянуть: дочитал бы книгу и самостоятельно к ней пришёл, даже, может, встал бы на колени, чтобы только утешить её страдающее сердце… Сейчас же она затаилась в пугающем меня страдании: не решается постучать в мою дверь, изо всех сил старается подавлять рваные от слёз всхлипы – что-то произошло…

Отбросив книгу на стол с такой силой, что, прокатившись между подносов с фруктами, она падает на пол, я на металлической скорости – даже огонь в камине взмыл! – рванул к двери и открыл её нараспашку. Аурелии нет…

Моё сердце рухнуло. Я уже хотел бежать в направлении её покоев, когда наконец заметил её: она сидела справа от двери, прислонившись к колонне, замерев и закусив нижнюю губу, чтобы не издать ни звука, пугающе заплаканная, ужасно уязвимая…

Не говоря ни слова, я резко сгрёб её в свои руки и занёс в покои, с грохотом закрыв дверь за нами ногой. Я усадил её в кресло у пылающего камина, хотя она с откровенной неохотой отпустила мою шею, и заглянул в её сильно заплаканные, порозовевшие от слёз глаза – от её страдающего взгляда у меня сразу же защемило сердце, и я испугался… Испугался, что если она сейчас скажет, будто кто-то оскорбил её честь наихудшим образом – Маршал внутри меня определённо точно сорвётся и тогда… Я могу навредить даже ей… Поэтому я поспешил: чтобы успеть или успокоиться, или выпрыгнуть в окно…

– Что с тобой? – одной рукой я взял её за ледяные ладошки, тонкие и белоснежные, едва ли не прозрачные, а второй начал гладить её растрёпанные, прекрасные рыжие волосы. – Милая Аурелия, умоляю, скажи, что с тобой произошло?

– Я не могу… – она не перестаёт плакать и кусать свои прекрасные пухлые губы.

– Прошу тебя… Скажи…

– Ты возненавидишь меня, – она уже совсем ревёт.

– Я никогда не возненавижу тебя. Обещаю!

– Я… Я… Я пошла к Багтасару, чтобы… Чтобы соблазнить его, чтобы ты… Чтобы ты заревновал меня-а-а… – она уже плачет, словно совсем маленькая девочка.

Я ощущаю, как внутри меня начинает поднимать веки от глубинного сна опасный зверь:

– Он изнасиловал тебя? – мой голос мне не понравился, я затылком начал искать окно, в которое ещё могу успеть выпрыгнуть до того, как Маршал проступит в тесном помещении…

– Нет… Нет…

Отлегло… Она сказала “нет”… Два раза сказала…

– Что случилось?

– Я хотела его соблазнить… И… Он… То есть я… Короче, мой дар перевернул меня в Диандру… Он, короче, точно хочет её… Ужасно хочет… Но он понял, что перед ним не она, а я… Я даже не знаю как, ведь такое невозможно… Но он понял и… Он начал меня душить, а потом… Сломал шею… Перед тем как сломать, сказал, что сохраняет мне жизнь только ради тебя…

Она плачет, а я продолжаю активно гладить её по голове – от сердца отлегло, стоило мне только узнать, что её никто не касался в том плане, в котором я уже успел заподозрить…Значит, Багтасар “ужасно хочет” мою мать… Получается, и жизнь Аурелии он сохранил вовсе не для меня: ради Диандры.

– Ну чего же ты плачешь? Подумаешь, сглупила. С кем не бывает? Ты просто залезла ему под кожу… Сломанная шея для Металла ведь мелочь… Но больше так не делай, слышишь? Он ведь может навредить тебе серьёзнее, – пока я говорю эти слова, рыжая красавица резко успокаивается и начинает сверлить меня откровенно непонимающим взглядом. – Ну, ты чего?

– Борей… Я… Я чуть не отдалась ему… Я же хотела… Ты… Ты не должен меня успокаивать… Ты должен сказать мне о том, какое я жалкое ничтожество… Грязь под твоими ногтями и та чище…

Я резко прикрываю её рот своей рукой и, глядя в её широко распахнутые глаза, произношу от всего сердца:

– Ты не жалкая, не ничтожество и не грязь! – мой тон звучит грубее, чем я того хотел бы, но я продолжаю говорить приказывающим тоном просто потому, что в этом моменте не могу иначе: – Не смей! Не смей так говорить и тем более подобным образом думать о себе, Теллур Аурелия Блаукрафт! Ты прекрасная, добрая, нежная! Ты великолепный Металл! Самая красивая девушка из всех, что мне до сих пор доводилось видеть своими повидавшими многое глазами!

Она заплакала мне в руку:

– Но ты всё равно не любишь меня!

– Пусть я не люблю тебя с той же силой, с которой ты любишь меня, но в том нет твоей вины. Вина в этом лежит на моём сердце – не на тебе. Ты не виновата в том, что я такой чёрствый камень…

– Ты не чёрствый, и ты это знаешь! – я отстранил свою руку от её полыхающих жаром губ, так что она теперь говорит свободно, но всё равно продолжает плакать. – Ты самый добрый… И при этом самый нелюбящий…

– Я искренне желаю тебе счастья, Аурелия. Если однажды ты скажешь мне, что нашла себе другого, более достойного – того, с кем пожелает быть твоя душа, я буду рад за тебя…

– Ах так! – она попыталась подскочить, таков уж её страстный темперамент, но, поднявшись, я с лёгкостью перехватил её…

Пока она пыталась отбиваться, я властно обнимал её до тех пор, пока она не выбилась из всех своих ослабших душевных сил…

Уже стоя с опущенными руками, уткнувшись носом в мою грудь, она глухо заговаривает:

– Я ненавижу тебя, Борей… Ненавижу, потому что так люблю… Скажи, что тоже ненавидишь меня… Я достойна твоей ненависти…

– Я не ненавижу тебя, Аурелия… – моя рука гладит роскошный шёлк её дивных рыжих волос. – Ты дорога мне и, быть может, я ещё смогу полюбить тебя так, как ты любишь меня…

Она резко отстраняется от моей груди и заглядывает в мои глаза своими огромными, прекрасными, печально заплаканными глазами-безднами:

– Что ты сказал? Что ты…

– Дай мне время… Я постараюсь, честно…

Она забавно вытирает свой курносый носик и хлюпает:

– Сколько?.. Сколько тебе нужно времени, чтобы… Чтобы так же, это… Влюбиться…

– Я уже влюблён…

Её и без того большие глаза распахиваются ещё шире:

– Да?!

– Да… Именно влюблён… Но моей влюблённости, как я понимаю, тебе недостаточно. Ведь, как известно, влюблённость способна развеяться даже в ржавых жерновах скуки, в то время как любовь не поддаётся разрушению даже под действием несокрушимых мельниц времени. Ты просишь любви, а не влюблённости: ведь верно я тебя понимаю?

– Ве… Верно…

– Хорошо… Дай мне время. Не день и не два… Быть может, год… Я постараюсь по-настоящему. Так, чтобы моя любовь в итоге была достойна твоей.

Она улыбается. И эта улыбка озаряет моё сердце… Я знаю, что я не люблю её так, как она меня. Я знаю, что я вижу её прекрасной, что я жалею её, что считаю её действительно неприлично красивой, но нет, не люблю так, как она меня, как, возможно, когда-то моя мать любила моего отца, а он её… Но также я знаю, что я способен любить именно так, как эта милая девушка того хочет. Я уверен: мне действительно необходимо время – только и всего…

– Спасибо, – продолжая улыбаться, она берёт меня за правую руку.

– Глупышка… – подумав, добавляю: – Моя… – в ответ она улыбается уже совсем светло. – Больше не вытворяй опасных для своей жизни глупостей. Я пообещал тебе, что постараюсь тебя полюбить всем сердцем, а ты пообещай, что будешь верно ждать: не отдашься никому даже в порыве безумной ярости, направленной на меня; не сделаешь ничего, что приведёт тебя к гибели.

– Ах, Борей! – она едва не подпрыгивает на месте. – Мне ведь только ты теперь и нужен! Скажи мне, что сделать, и я сделаю это! Всё что угодно, только… Только не презирай меня и не гони прочь от себя… Никогда. Пожалуйста.

– Ты слишком хорошая душа, чтобы тебя презирать или прогонять.

– Когда-нибудь, – она дерзко ухмыляется, – ты скажешь мне эти же слова, только слово “хорошая” заменив на “незаменимая”.

– Ты уже такая.

Сначала я целую её в губы, после чего провожаю в ванную комнату. Она быстро избавляется от запылившейся одежды и умывается без моей компании, после чего спешит ко мне под одеяло. До рассвета мы занимаемся любовью – она сама выбирает, когда заканчивать. За окном уже висит свинцовым одеялом серый рассвет, я думаю, что прекрасная огненная нимфа уже заснула, как вдруг она произносит:

– Прости, что не ответила тебе на твой вопрос о Металлической Охоте, – она вдруг упирается на локоть и заглядывает в мои глаза… Её белоснежное лицо, обрамлённое густыми волнами растрёпанных рыжих волос, в этот момент выглядит сказочно, особенно при таких бездонных глазах и милых клыках… – Вашу семью должны будут просветить в этом вопросе другие. Багтасар приказал молчать тем, кто не хочет навлечь на себя реальную казнь… У других Металлов есть дары гипноза, понимаешь? Ты меня, конечно, не выдашь, но меня могут пытать: боли я не боюсь, но ведь её и не будет – из меня или из тебя всё могут вытянуть и другим образом… – она заглядывает в мои глаза, ища в моей душе понимание. – Если ты прикажешь мне рассказать тебе о Металлической Охоте, я всё тебе расскажу здесь и сейчас.

Я прячу её густой выбившийся локон за её прелестное ушко:

– Я никогда осознанно не сделаю ничего из того, что может тебе навредить или же подвергнуть тебя даже малейшей опасности. Молчи. Я сам всё узнаю.

Она привычно прикусывает губу – очень соблазнительно, – так, как делает всякий раз, когда внутренне счастлива… Но скоро её глаза снова грустнеют:

– Я боюсь Металлическую Охоту… Всегда. А в этом году так ещё сильнее, – она не может мне рассказать, о чём идёт речь, я вижу это, отчего моё сердце за неё сжимается. – Быть может, мне сейчас так особенно страшно, потому что я нашла тебя и мне теперь есть что терять… Я ведь действительно люблю тебя, Борей. Сильно-сильно… Теперь я только и живу надеждой на то, что однажды ты сможешь разделить глубину моего чувства…

– Я пообещал тебе: я постараюсь…

– У меня предчувствие. Недоброе… Чем ближе Металлическая Охота – тем отчётливее я его ощущаю. Мне очень страшно… Так страшно, что засыпать я могу только в твоих объятьях.

Я касаюсь её лица и немного молчу. Следующие слова произношу глубинным тоном:

– Пообещай мне, что уйдёшь со мной, когда я позову тебя. Даже если это произойдёт в самый неподходящий момент.

Она боится своего предчувствия и смысла моих слов настолько, что её пробирает дрожь, однако в моих же словах она находит то, что заставляет её глаза и голос озариться счастьем – она шепчет:

– Борей, неужели ты хочешь забрать меня с собой?

– Конечно же я хочу забрать тебя с собой. Ты ведь самая прекрасная девушка на свете.

– Ты как будто уже любишь меня, – она улыбается.

Я не могу её обманывать – она достойна любви не меньше, чем честности, – поэтому говорю:

– Наступит день, в который моё сердце полюбит тебя не менее, но даже более, чем твоё сейчас любит меня. Обещаю тебе, ты узнаешь об этом первой – быть может, даже первее меня. Ты же пообещай, что пойдёшь за мной, когда я позову тебя.

– Я вся твоя, Борей. Я вся твоя.

Я кладу неземную красавицу себе на грудь и дважды целую её горячие, сладковато-солёные губы. Она и вправду с волшебной лёгкостью засыпает в моих объятьях…

Металлическая Охота появилась задолго до нашего прихода в Триединое Королевство. Я ещё не знаю, что в ближайшее десятилетие мне предстоит стать свидетельницей – в большей или меньшей мере, – десяти кровавых бойнь…

Погода за окном скверная: серым-серо – через пару часов наступит ночь, и та, кажется, будет цветнее, чем этот беспросветный ноябрьский день.

Все Металлы ушли в лес прошлой ночью. Во Дворце, без учёта слуг, остались только я, Борей, Кайя и дети Джумарейо. Вампирески не просто ретировались: они словно испарились. Перед уходом Багтасар всем и мне отдельно сказал не спускаться в лес и даже воздержаться от прогулок за пределами Дворца. Он сказал, что эта мера предосторожности для нашего же блага, сказал, что ослушание может быть опасным для наших жизней… По тому, что выражали его глаза, смотря в мои с красноречивой эмоцией, я поняла, что он не блефует. Однако же и верить тому, кто удерживает тебя в плену – себя не уважать. Если бы я была в этой ситуации одна, я бы наверняка ослушалась его, но у меня есть Борей – его шаткая форма Маршала не может не напрягать – и Кайя – её ослабленное физическое состояние не может не смущать. Так что я сделала выбор прислушаться к словам Багтасара. Если в эти дни и ночи в лесу действительно опасно даже для Металла, тогда оказаться в нём в компании разъярённого Маршала и немощной Кайи может быть очень-очень недальновидным и даже фатальным… Поэтому с утра пораньше я сама тайно сбегала через лес к пляжу и проверила купол – на месте. В лесу же услышала неладное: замолкшие птицы, человеческие крики в глубине, зверские рычания… Я поспешила вернуться во Дворец и только после рассказала Кайе с Бореем, что сделала, опасаясь, как бы они тоже не додумались втайне повторить мой трюк, чтобы убедиться в наличии купола…

Теперь мы торчим в одном из вычурных залов, обставленных искусной мебелью, подкидываем дрова в буйно пылающий камин и прислушиваемся к тишине. В связи с отсутствием Вампиресок, я позволила себе роскошь – переоделась в чёрные штаны и майку, перешитые для меня Кайей из одежды Реи. Слуги недавно увели Тиару, Кейару и Банджи в их покои, чтобы подготовить детей ко сну, так что стало совсем тихо. Пока я гипнотизирую огонь, Борей читает книгу, а Кайя, усевшись в глубоком вольтеровском кресле под тяжёлым пледом – она всё ещё продолжает мёрзнуть, – шьёт спицами, совсем как старушка… Внезапно она, словно очнувшись от гипноза, и меня выдёргивает из гипнотического состояния, навеянного пламенем – тяжело вздохнув, говорит:

– Мне кажется, меня никто никогда так не полюбит, как тебя любил Маршал и теперь любит Багтасар, – в её тоне звучат нотки белой зависти. Бедняжка не знает, чему завидует: чем больше любовь – тем больше боль. Пройдёт время, к списку моих воздыхателей она причислит ещё одно имя – Рат – которого мы пока не знаем и от которого станет только сложнее…

Сейчас же в ответ я решаю сыронизировать:

– В тебя уже влюблены подобным образом: Банджи ведь сказал, что женится на тебе, когда вырастет.

В ответ Кайя откровенно смеётся, явно не в силах представить себя парой взрослого Банджи. Я понимаю её: кто бы вообще смог всерьёз влюбиться в того, кого видел растущим ребёнком, пока сам был в зрелом возрасте? Надеюсь, к совершеннолетию Банджи успеет оклематься от этого первого наваждения любовных чувств в его жизни. В противном случае парню очень сильно не повезёт в любви.

Борей кладёт книгу на стол, встаёт и уходит… Моё сердце сразу ёкает:

– Сын, ты куда?

Не оборачиваясь, он отвечает:

– Я дочитал. В моих покоях имеются ещё книги. Не ждите меня, я останусь на ночь у себя.

Он уходит, и моё сердце начинает выдавать беспокойный бой. Я видела, как он читал: будто притворялся, что читает… Стоило же Кайе подать голос, как он нашёл повод уйти – сделал вид, что ему неинтересен наш женский разговор, но… В его уходе словно таится нечто другое.

Меня снова отвлекает Кайя:

– Багтасар действительно хочет сделать Борея своей правой рукой, – задумчиво хмыкает моя собеседница. – Благоволит ему, что злит остальных… Интересно, как скоро он поймёт, что для Борея власть не слаще отравы?

– Багтасар неглуп, так что, думаю, он уже понял.

– Борей – правая рука Короля, – она хихикает, – даже звучит смешно.

Я ухмыляюсь в ответ на точное замечание. Да уж…

Мы продолжаем молча сидеть у камина: Кайя вяжет, а я иногда подбрасываю дрова в огонь.

Сумерки сгустились. До наступления ночи оставалось около четверти часа, может, чуть больше, когда я впервые услышала странное эхо… Словно девичий голос смеялся где-то очень далеко и глубоко: “Аха… Аха… Аха-ха-ха…”.

По коже разбежались неприятные мурашки, и я взметнулась. Взгляд Кайи ещё до её слов сказал мне о том, что она тоже это слышала. Не находя в себе больше сил терпеть, я поспешно приблизилась к окну и, распахнув его, призвала к себе сразу множество птиц. Проникнув в их сознание, я стала видеть их глазами – сразу дюжина картин заиграла в моей голове, словно стёкла калейдоскопа, – я направила стаю в лес… Они летели туда, где, по их мнению, находилось то, что могло меня заинтересовать.

Менее чем спустя десять минут я стала свидетельницей ужасного: Борей ушёл в лес! Но это не всё… Он обратился в форму Маршала… И он убил… Я всё видела… Он разорвал Вампиреска на части… За убийство Вампиреска – казнь: так гласит Устав… Но это не самое страшное… Погиб не… Не один Вампиреск…

Металлическая Охота в разгаре. Однако времени остаётся немного: по моим подсчётам, живцов осталось всего пятеро.

Я готовила свой удар долгие недели. Моя стратегия смещения сил изощрённая: устраняя Диандру, бить нужно вовсе не по ней – по её семье. Добраться до Диандры сейчас проще, чем может быть в будущем, ведь сейчас у неё есть Борей и Кайя. С Кайей сложнее – она ни с кем из нас толком не состыковалась, – в то время как Борей, вступив в связь с Аурелией, стал идеальной мишенью. Но бить нужно не самой – я должна остаться в тени во что бы то ни стало, а значит, действовать необходимо чужими руками. Выбор у меня невелик: Литий – всё, что есть.

Я явилась к Скорчу Жарновалю накануне Металлической Охоты. С той ночи, как этот грязный ублюдок поимел меня, он сохнет по мне так, словно то была ночь любви, а не ночь его самых грязных извращений. Меня тошнит от одного только взгляда на него, однако он – самая важная деталь моего плана, так что я пересилила своё отвращение и пришла в его мрачные покои, расположенные в подземелье и выглядящие не лучше, чем нора тупого зверя, презирающего солнечный свет.

Стоило ему увидеть меня на пороге своих владений, как его взгляд сразу же вспыхнул: я поняла, что просто поговорить с ним не получится, так что попыталась заранее смириться со своим положением. Однако мне необходимо успеть именно поговорить с ним, поэтому, поспешив закрыть за собой каменную дверь, я сразу же заговариваю:

– Слышала, Багтасар думает сделать Борея своей правой рукой. Несправедливо, не находишь? Ты столько лет служил ему верой и правдой, а место правой руки отходит пришлому новичку, к тому же неблагодарному.

Скорч всегда был завистлив: завидовал Гектору в том, что тот более эрудирован и подвешен на язык; Проктору в том, что на него вешаются женщины; Багтасару в его власти; Тиберию в его утончённости; Джодоку в его даре; так здесь ещё и во всём замечательный Борей появился…

– Борей дурак, – в его груди клокочет ярость. Всё, на что он способен – это обозвать того, кого не способен одолеть, тем словом, которое обозначает его самого. Нет, Борей вовсе не дурак, а вот он сам дурак чистой воды, и он это знает. Знает, что всё, на что он способен: это наматывать на свои грязные кулаки кишки Вампов да кошмарить слабых людишек – ничего выдающегося в нём нет и не было от роду.

– А что если грохнуть этого дурака, чтобы не совался куда не следует? – я разговариваю с ним на его языке.

– Борея грохнуть, может, и несложно, но не в форме Маршала.

– Оставь эту задачу Багтасару…

– Не понимаю.

Ещё бы. Мозгов ведь не так много, как у меня.

– Гектор Блаукрафт ведь не нравится тебе так же, как Борей Рокс?

– И?

– А что если двух оленей одним ударом шлёпнуть? Скоро Металлическая Охота. На ней всегда столько “несчастных случаев” происходит, почему бы нам не добавить ещё один?

– Добавим? – его явно возбуждает одна только мысль о союзе со мной, особенно об опасном…

– Убьёшь Аурелию – подорвёшь дух сразу двух своих врагов: и её отца, и её любовника.

Он морщит носом:

– Аурелия ничего плохого мне не сделала.

– А разве тебе когда-то нужен был повод? – я начинаю опускать шлейки своего платья и наблюдаю за моментально вспыхнувшим взглядом похотливого ублюдка. – Убей её, чтобы удивить своим могуществом меня, – я оголяю грудь. – Как тебе такой повод?

Прежде чем он успел порвать на мне платье – как в прошлый раз, – я сама сбросила его. Неотёсанный зверь сразу же схватил меня целиком. Придавив к твёрдой деревянной кровати, наскочил на меня всем своим весом и стал с неадекватной силой трахать. Если бы я только знала, что одного раза, самого первого, было достаточно, что он уже зациклен на мне и без этого секса сделал бы ради моей лояльности всё что угодно, я бы в этот момент, конечно, не раздвигала перед ним ноги. Но я не знала о своей истинной власти над его разумом, поэтому теперь терпела это грязное животное, его мерзкие слюни на своём теле, его потоками изливающуюся сперму – мне пришлось выдержать целых два излияния, потому как он не отпустил после первого: лежал на мне час и, пока я пыталась столкнуть его с себя, мучил мой рот и грудь жестокими поцелуями, после чего начал следующий мучительный раунд, продлившийся на несколько часов дольше первого… Я едва успела убежать от третьего захода. Уже в своей ванной, отмываясь на рассвете от животной спермы, я со злобой убеждала себя в том, что это того стоило: один раз посношаться с вепрем, чтобы в конце концов, в самый подходящий момент, преподнести своё тело королевскому члену.

Аурелия не дура, она очень даже сообразительна – умнее даже Персефоны. Однако и у нашей мисс Сообразительность недавно появилась брешь в броне, имя которой Борей. Стоило только Скорчу сказать о том, что Борей попал на Металлическую Охоту, как она, даже не попытавшись проанализировать за уши притянутую ложь, бросилась туда, куда направил её Литий – прямиком к лаве. Я поджидала их здесь же, у обрыва – пряталась за иссохшим серым стволом древнего дерева, о чём Жарноваль, конечно, знал: стоило им примчаться, как он сразу же бросил взгляд на дерево, ища мою тень, и, убедившись в том, что я всё вижу, напитался уверенностью…

Резко развернувшись, Аурелия растерянным тоном обратилась к Скорчу:

– Не понимаю… Ты ведь сказал, что Борей здесь, но где же? – стоило ей посмотреть на Скорча, как она наверняка поняла его ложь, но что-то её отвлекло… Взметнув взгляд вверх, она вдруг выпалила: – Ах!.. – это был последний звук, сорвавшийся с её уст. Никогда не страдавший склонностью к промедлениям, Скорч столкнул её со скалы прямо в реку лавы… Я успела улыбнуться, прежде чем заметила причину предсмертного возгласа утонувшей: ложь оказалась правдой – Борей явился на Металлическую Охоту! Я поняла это слишком поздно – когда вопль, не способный принадлежать даже самому страшному зверю, только лишь монстру, сотряс пространство вблизи меня с мощью грома, способного разверзнуть бездну… Обернувшись, я увидела Маршала – он был гораздо страшнее, чем его описывали другие Вампирески, уже видевшие его. Дерево удачно скрыло меня от его взора, и он не заметил меня, всё своё внимание сосредоточив на Скорче…

Всё произошло за считанные секунды, даже не минуты: выпрыгнув на каменное плато, Маршал схватил Скорча и, подняв его, на весу стал рвать на куски! Первыми оторвались руки, дальше последовали ноги и голова!.. Обрубком руки Лития он пронзил литиевое сердце – вогнал обломок в туловище, которое отбросил в мою сторону: врезавшись в прячущее меня дерево, туловище оказалось нанизанным на сломанную ветку!..

У меня задрожали поджилки. Я в жизни не видела такой мощи!..

Я едва нашла в себе силы, чтобы в эту секунду не обрушиться на колени – ноги меня почти не держали от степени переживаемого ужаса, как вдруг… Маршал спрыгнул со скалы… Он прыгнул за ней… Прямо в лаву!..

Мои волосы стоят дыбом… Я вижу других Вампиресок – их всех притянул вопль Маршала… В пространстве второй раз звучит песнь Розалии: “Аха… Аха… Аха-ха-ха…”, – за которой следует резкий обрыв и глушащая тишина…

Я, Багтасар, Джодок, Рагнхильд, Проктор, Отталия и Йорун с напряжением стоим на каменном плато, на краю перед обрывом, за которым течёт лавинная река, и наблюдаем невообразимое: Маршал, громоподобно вопя и плавясь, через реку пробирается до берега, держа выше своей головы истлевшее и сохранившее лишь истончившуюся форму человеческого скелета фигуру – всё, что осталось от когда-то прекрасной Аурелии.

Первой подаёт ошарашенный голос Рагнхильд:

– Температура плавления теллура 449,8 °C.

Проктор утробным тоном замечает:

– Температура плавления циркония 1855 °C. Эта лава имеет температуру всего в 1000 °C. Он ещё может успеть выбраться…

Безудержный монстр действительно близок к берегу, и от его вопля хочется заткнуть уши – я не понимаю, вопит ли он от физической боли, или же причиной является подобие расплавленного скелета, которое он, не выпуская, несёт над своей головой…

– Гафний будет убит горем, – замечает Отталия.

– Её нельзя спасти? – недобрым тоном интересуется Багтасар, неожиданно обратившись к Йорун.

Опустив взгляд, старуха произносит сухим тоном:

– Я займусь останками. Позаботьтесь о Гафнии.

Останками… Значит, Аурелию не спасти. Кто бы сомневался… От неё только плавленная теллуровая фигурка и осталась – спасать нечего! Однако Маршал смог выйти из лавы на правый берег… Почти невредимым: сильно оплавился, но это не страшно – регенерация быстро воссоздаст его металл в здоровую форму… Он положил теллуровую статуэтку – какую-то игрушечно-кукольную и сжавшуюся – на землю вдали от потока лавы, и вдруг встал перед ней на колени, словно перед идолом…

Мой взгляд начал блуждать по разбросанным вблизи кускам того, что ещё несколько минут назад было Литием… Вот рука, а вот нога – всё покрылось металлическим инеем, означающим неподдельную металлическую смерть, после которой вернуться к жизни невозможно… Два трупа, вместо одного… Могло бы быть и три, если бы Цирконий оказался послабее…

– Он прыгнул за ней, – Рагнхильд говорит с придыханием, выдающим в её голосе глубокое и, по-моему, совершенно неуместное уважение. – Он прыгнул за ней в лаву…

Багтасар, бросив взгляд на оторванную голову Скорча, валяющуюся прямо у его ног, вдруг, глядя на неё, произносит: “Дурак”. После этого он резким движением ноги, без малейшего колебания, отправляет голову своего вернейшего слуги прямиком в лаву… То, с каким хладнокровием он это сделал, заставляет меня сжаться и вспомнить его красноречивое прозвище: Череполом… Он не знает… Никто из них не знает, что на самом деле всё это провернул не Литий, а я руками Лития…

Как только голова Скорча падает в лаву, Маршал, взревев над останками тела Аурелии, обращает свой взор в нашем направлении. Стоит ему только дёрнуться, и все мы, словно по щелчку, бросаемся врассыпную. Не остался стоять на месте даже Багтасар.

С этих пор Циркония Борея стали опасаться без исключения все обитатели Дворца. Потому как со смертью Аурелии больше не осталось того, кто мог хотя бы попытаться сдержать мощь Маршала. Я же выиграла… У меня всё получилось наилучшим образом: я уязвила семью Диандры, а значит, подорвала её психологическое состояние одним точным ударом. Осталось только добить – дождаться казни Борея за убийство одного из нас. И пусть придётся немного потерпеть – пока Маршал не перевернётся назад в Борея, – однако я никуда не спешу. Всё сложилось даже лучше, чем я рассчитывала… Даже лучше…

Я и Кайя выбежали из Дворца сразу же, как только я увидела птичьими глазами всё произошедшее. Кайя бежала медленно, так что в какой-то момент я усадила её на свою спину, и хотя так сама стала медленнее, всё же наша общая скорость увеличилась.

Нас вели мои птицы… Мы бежали безумно долго, отчасти потому, что я всё ещё не привыкла управляться птичьим зрением. Мне казалось, что конца и края этому лесу, его ухабам и камням нет. Единственное, что будто бы спасало ситуацию: ночь задерживалась – она словно в самую последнюю секунду отказалась наступать…

Мы нашли Борея не ранее чем через двадцать минут после того, как бросились на поиски… Это был именно Борей – не Маршал. Сначала я удивилась – до сих пор он так быстро никогда не возвращался в своё тело из формы Маршала, – но, увидев его состояние, поняла причину: сильные физические повреждения – кожа в некоторых местах расплавилась до мышц, – в сумме с невообразимой душевной мукой… Я впервые видела его в таком “убитом” состоянии и потому сразу же испугалась до безумия… Буквально сбросив Кайю со спины, я рухнула рядом с ним и тем, что осталось от Аурелии: тонкая металлическая статуэтка, бездвижная и уже почти остывшая… Впервые с младенческого возраста Борея я увидела, как он плачет, и только в этот момент поняла, что прежде не видела его мужских слёз… Моё сердце сжалось так сильно, что на физическом уровне заболело.

– Я не любил её до безумия, я был лишь добр к ней, как подонок… – он рыдал, и я прижала его горячую голову к своей груди. Через собственные проступившие слёзы я заметила, как его тело спешит регенерироваться, и у меня совсем чуть, но отлегло от сердца… Мой мальчик продолжал сокрушаться: – Я опасаюсь, что вообще не способен любить по-настоящему – только быть добрым или свирепым, и больше ничего…

– Бескорыстная доброта – наивысшая форма любви, – я уже плачу вместе с ним.

Присевшая рядом с нами Кайя шепчет словно сама себе, испуганно глядя на теллуровую статуэтку, в которую обратились останки скелета Аурелии:

– Он прыгнул в лаву – разве это не доказательство безумия любви?

В кустах позади нас вдруг что-то отчётливо затрещало. Резко обернувшись, я увидела Проктора. Он был один: я убедилась в этом, на максимум включив свой металлический слух…

– С ним всё будет в порядке, – подаёт грудной баритон Гадолиний. – Потому что он не зациклен.

– Борей не что? – я отпустила сына из своих объятий и заметила, как в этот момент его тело заметно пошатнулось, что лишь подтвердило мои опасения касательно его обессиленности.

– Вам что-нибудь известно о зацикленности? – Проктор спрашивает почти безразличным тоном.

– Впервые слышим, – с откровенной опаской в голосе отзывается Кайя.

– Меня недавно просветила Йорун, так как у меня, оказывается, имеется подобный опыт с Персефоной. Наш случай похож на случай Борея и Аурелии: односторонняя зацикленность, в которой лишь один влюблён всем своим существом, – он благородно не уточняет о том, кто именно в их паре “зациклен”, хотя и без этого уточнения понятно, что не он. – Если бы Борей был зациклен на Аурелии, он бы не вышел из лавы. В момент обоюдного смертельного исхода выбрал сопротивление – выбрал продолжать жизнь без неё. Значит, не зациклен… И значит, с ума от горя не сойдёт.

– Как это происходит? – я пытаюсь узнать больше. – Зацикленность… Что это? И… Как работает?

– Зацикленность – помешательство на объекте своей любви. Зацикленными становятся лишь те Металлы, которые разделяют ложе с объектами своей искренней любовной страсти.

Первая мысль, которая приходит на ум: “Вот почему Аурелия не могла отлипнуть от Борея – она была зациклена на нём!”. Вторая мысль: “Маршал!”.

– С людьми такое возможно? – сразу же ахаю я.

– Нет. Зацикленность – симбиоз, возможный только между Металлами… Сейчас я здесь один, но в любой момент нам могут помешать.

– Помешать? Ты о чём?

– Борей убил Металла, одного из нас…

– Потому что тот убил Аурелию! – я подскочила на ноги, так что Кайе пришлось подхватить едва сразу же не рухнувшего Борея. – Он отомстил за одного из вас!

– Свидетелей не было. Мы видели лишь, что он сделал со Скорчем, но не видели, за что… Рагнхильд утверждает, что издалека что-то видела – будто Литий столкнул Аурелию со скалы, но она может изменить свои показания…

– Показания?

– Вы не первые Металлы, оказывающиеся в подобном положении. До вас наше сообщество просуществовало более полувека. Были и другие Металлы.

– Где же они? – Кайя едва в силах удерживать тяжёлое тело Борея.

– Большинство казнены, – стоит ему произнести эти страшные слова, как моё сердце моментально падает в пятки. Проктор смотрит прямо в мои широко распахнутые глаза: – Борей убил Вампиреска. Над ним наверняка будет суд. Рагнхильд может отозвать свои показания, кто-то вроде Марен может сочинить свою версию произошедшего… Ваши враги не простят вам вашей слабости.

– Я всё видела! Видела глазами птиц! Борей вступился за Аурелию! Он не разорвал бы Скорча, если бы тот не сбросил Теллур в лаву!

– Ты его мать, заинтересованная сторона: думаешь, твои рассказы о “птичьем зрении” возьмут в веру? Даже если они правдивы…

– Что нам делать, Проктор? – я вцепляюсь в его огромное синее предплечье, зная, что он уже давно ходит в друзьях Борея. – Что нам делать?

– Бежать.

– Я не могу применить свой дар, – Кайя едва удерживается от слёз. – Диандра даже пыталась загипнотизировать меня на применение дара – всё тщетно…

– Твой дар подавляется куполом, напитанным силой Розалии. Боюсь, пока ты находишься под этим энергетическим полем, твой дар не активизируется – тебя точечно подавляют, видя в тебе угрозу, – сказав так, он переводит суровый взгляд на меня: – Багтасар бы не оставил рядом с тобой портал, – у меня замирает сердце… Не оставил бы… – Выхода было два: или подавить Кайю, или…

Он не договаривает, но от непрозвучавших слов становится ещё страшнее: они могут казнить Борея, пока он слаб; они могут убить Кайю, чтобы та не помогла нам сбежать… Они могут всё, ведь мы в их ловушке! Нет, не в их… В его… Это всё Багтасар!

– Проктор! – теперь я вцепляюсь в его предплечье обеими руками. – Ты сказал, что нам необходимо бежать!

Он вздыхает тяжело – так, что становится понятным, что он принял окончательное решение:

– Я выведу вас за купол. Сейчас. Быстро.

Я мгновенно бросаюсь к Борею и помогаю ему встать на ноги. Он будто бы набирается сил, но всё ещё слаб, его ноги заплетаются… Проктор помогает мне поднять его. Мы на металлической скорости начинаем бежать сквозь лес… Если бы не Проктор, я бы тащила Борея не более как с человеческой скоростью. Мощность Проктора сильно помогает…

Вместо того чтобы вести нас на пляж, Гадолиний вошёл в темноту леса и повёл нас в совершенно противоположную сторону. Мы бежали уверенно: Борей хотя и опирался на мои плечи и плечи Проктора, всё же самостоятельно передвигал ногами; Кайя старалась не отставать… Скоро я увидела его: купол… А за ним – океан… Или же мираж океана… Как же мы поплывём? Неважно! Я буду грести за двоих и даже за троих, если придётся! Мы отплывём подальше, мы нырнём и потащимся по дну… Я справлюсь! Справлюсь!

– Когда приблизимся к куполу – не отпускайте меня, – Проктор говорит, тяжело дыша из-за взваленного на него веса Борея. – Я пройду сквозь купол, и вы пройдёте вместе со мной.

– Хорошо! Хорошо! – моё сердце выпрыгивает из груди… Свобода… Наконец… Я наконец уйду отсюда: раз и навсегда! Что же будет с Проктором?.. Не думаю, что Багтасар что-то сделает с ним, ведь Проктор – его самый старый друг… Они разберутся между собой, а я… Я ухожу… Ухожу и впредь постараюсь поменьше спать, чтобы весь этот ужас даже не пытался проникнуть в мой разум через бредовые сновидения… Да, верно, я забуду всё это, словно кошмарный сон! И Борей с Кайей тоже забудут… Не сейчас, конечно, нет, не сразу, но через пару десятилетий или… Или столетий…

Мы вышли за купол…

МЫ ВЫШЛИ ЗА КУПОЛ!!!

Я стою по колено в воде, левым плечом удерживая находящегося на грани сознания Борея и, безудержно улыбаясь, смотрю в глаза Проктора, который отвечает мне добросердечной взаимной улыбкой. Я не знаю, как он сделал это, знаю лишь, что главным условием было держаться его – я удерживала его за руку, которой он поддерживал Борея, и когда он стал проходить сквозь барьер, я и Борей, и Кайя прошли вместе с ним… Кайя?.. Где Кайя?..

Посмотрев за плечо Проктора, я не увидела её… И справа тоже нет… Резко развернувшись, я едва не рухнула от скользкого дна под ногами и сорвавшегося на галоп сердца: Кайя стоит на берегу! Вместе с Рагнхильд и Багтасаром… Рагнхильд зажимает ей рот – стоя позади своей пленницы, красноволосая выглядит крупнее, чем на самом деле является…

– Нет!.. – я едва не теряю контроль над своим внезапно онемевшим телом…

– Ничего не забыли? – кривой ухмылкой одаривает меня Стронций.

У меня онемели конечности… Будто… Будто не всё ещё потеряно и одновременно всё потеряно насовсем… Я стою здесь, по эту сторону купола, а они – Кайя, Рагнхильд и Багтасар – всего в десяти шагах прямо передо мной… Я забыла о том, что для них купол ничего не значит, что они запросто могут пройти сквозь него… В моём понимании, как только я оказалась по эту сторону – я стала недосягаема для них, что, конечно, совсем не так… Ведь ещё минуту назад я представляла, как мне приходится убегать от них под водой, но вот в этот момент отчего-то думаю, что они не могут коснуться меня…

– Багтасар, отпусти их, – за нашу сторону внезапно заговаривает Проктор.

Не обращая никакого внимания на Проктора, Райхенвальд, сверля меня тяжёлым взглядом, произносит категоричным тоном:

– Сейчас же самостоятельно вернись под купол, если не хочешь навсегда оставить Кайю в кандалах подземелья.

Не понимая, что делаю, на негнущихся ногах я сдвигаюсь с места, но сразу же останавливаюсь… Стоит мне остановиться, как Рагнхильд с большей силой сжимает руку на лице Кайи, так, что моя девочка даже вздрогнула… Глаза Кайи кричат мне бежать, а я ещё не вспомнила, что линия купола вовсе не защищает меня от врагов – они сами могут переступить черту и затащить меня обратно, так что… Так что с моей точки зрения я продолжаю добровольно идти на заклание. Но стоит мне приблизиться к куполу, как я врезаюсь в него коленом – пройти не могу…

Моё тело дрожит от созерцания того, как Багтасар входит в воду по щиколотки. Глядя в мои глаза – должно быть, в них в эту секунду выражается вся глубина боли от моего поражения, однако ему плевать, ведь победителем здесь и сейчас является он, – он протянул мне руку… Я… Вложила в его руку свою, и он с силой дёрнул меня на себя… Я не сразу поняла, что он постарался отбросить меня за свою спину вовсе не из злости – чтобы успеть контратаковать бросившегося на него Проктора. Точно! Драться за свободу – вот что нам нужно!

Из-за столкновения огромных тел Проктора и Багтасара пространство сотряслось от искусственного грома… Периферическим зрением я увидела, что Борей успел пройти на эту сторону купола, потому как в моменте перехода держался за Проктора… Он попытался напасть на Рагнхильд, но та, отпрянув от Кайи, внезапно… Она внезапно оказалась не Рагнхильд! Это была Аурелия! До сих пор я не знала, как работает дар Рагнхильд, даже решила, что перед нами действительно Аурелия, поэтому, схватив Кайю, не напала на неё, а замерла от шока… Борей, увидев Аурелию, свалился на колени и, издав мучительный стон, запрокинулся лицом в песок – он исчерпал все свои физические и душевные силы.

Я всё ещё удерживала Кайю за руки, когда услышала позади себя странный и страшный в своей силе треск. Глаза Аурелии – то есть Рагнхильд – округлились от испуга перед тем, что она увидела за моей спиной. Резко обернувшись, я увидела, как Багтасар… Он… Он воткнул в сердце Проктора кинжал! Сначала я решила, что это “ничего страшного”, что это всего лишь нож в сердце – от такого сотрясения металлической жизни ничего не грозит, но… Но тело Проктора, в схватке выпустившее из себя воинственные кристаллы, вдруг начало покрываться… Оно, совсем как тело Скорча, как останки Аурелии, начало покрываться “металлическим инеем” – верным признаком окончательной гибели Металла… То есть… То есть кинжал, который Багтасар вонзил в сердце Рокбриджера, был… Он был гадолиниевый… Но это же значит… Это же значит, что Багтасар… Не задумываясь, вот так вот просто… Он лишил жизни своего лучшего друга за то, что тот едва не вывел нас – меня – за купол…

Рагнхильд настолько испугалась, что, вернув себе свой истинный облик, поспешила в лес на полной металлической скорости… Кайя бросилась к Борею, бессознательно лежащему в ста метрах позади нас, я же… Застыла…

В момент, когда Проктор, завалившись на спину, поднял тяжестью своего тела песчаную дымку, я, буквально увидев убитой свою последнюю надежду на возможность побега, безвольно рухнула на колени… Подойдя к Проктору, Багтасар вытащил из его могучей груди смертоносный кинжал… После этого он… Он стал медленно приближаться ко мне…

Я поняла, что по моим щекам катятся буйные слёзы только в момент, когда он присел передо мной на корточки. Подняв перед своим грозным лицом лезвие кинжала, блестящее от полировки гадолиниевой кровью, он начал говорить строгим тоном:

– Вот что будет происходить, если ты не оставишь свои попытки бегства: смерть моих и твоих близких до тех пор, пока под этим куполом не останемся только мы с тобой. Ты этого хочешь? – он опускает кинжал, и в ответ я спешу отрицательно замотать головой, уже осознавая свои дурацкие слёзы, которые никак не могу обуздать… – Ну-ну-ну… – свободной рукой он гладит меня по плечу. – Успокойся…

– Проктор умер из-за меня… Ты убил его, потому что он был за меня…

– Никто не может безнаказанно идти против Короля. Разве что только ты, – он неожиданно на секунду касается своим указательным пальцем моего носа, словно разговаривает с ревущей пятилеткой. – Однако наступит время, и тебе также придётся в полной мере ответить за свою строптивость. Уж поверь мне: я возьму с тебя двойную плату за каждый нерв, который ты мне вытреплешь своим норовистым нравом.

Для него это игра. Нет, хуже… Не игра… Охота… Я поняла слишком поздно: кровожадный хищник, в порыве упоительного для него безумия, вызванного животной жаждой, охотится на лакомую быстроногую лань, и любой вставший на его пути – будь то самый близкий ему друг или даже член его семейства! – будет растерзан им безжалостно, без сожалений…

Он помог мне подняться на ноги, и в этот же момент из леса на берег выбежали Джодок, Тиберий и Отталия… Их лица перекосились, побледнели и вытянулись при виде трупа Проктора – Марганец даже ахнула. Багтасар одним взглядом приказал им заняться Бореем и Кайей, и они, как преданные слуги, верность которых питается лишь бездонным страхом, сразу же поспешили исполнить немой приказ своего повелителя… Я хотела приблизиться к Кайе, но Райхенвальд, уже приобнимающий меня за плечо, не позволил мне отойти от него. Всё, что происходило дальше, я помню смутно: так, словно это было не с нами – не со мной…

Не помню, как мы добрались до Дворца: в минуты нашего передвижения я себя не сознавала… Борея тащили на себе Джодок и Тиберий, Отталия одна волокла на своей спине труп Проктора, Кайя плелась где-то рядом, шумно спотыкаясь… Я… Меня вёл за руку, словно ягнёнка на заклание, Багтасар… Кажется, мы двигались быстро… Точно быстрее человеческой скорости, но всё равно не очень…

Когда мы вошли в главный вход Дворца, все Вампирески уже были в сборе – стояли в тёмном коридоре, едва освещённом живым огнём настенных факелов. Первое, что меня отрезвило – оглушающий женский визг: ломкий, тонкий, высокий, пробирающий до костей… Оторвав взгляд от своих едва передвигающихся ног, я увидела, как Персефона, заметившая покрытое металлическим инеем тело Проктора на спине растрёпанной Отталии, после длинного душераздирающего визга, расцарапав себе лицо от ужаса, упала в обморок… В последний момент её успела подхватить стоявшая рядом Рея… Дальше вспышки воспоминаний, словно длинные моргания, обрывающие темноту коридора огненным светом…

Все молчали, боясь поднять взгляды на разъярённого Райхенвальда, громоподобным тоном зачитывающего Устав Вампиресок.

Первый пункт Устава: власть Короля Вампиресок всецела и неоспорима.

Второй пункт Устава: корона передаётся по наследству. Металлический клан Райхенвальд – единственный королевский клан.

Третий пункт Устава: убийство Вампиреска карается казнью.

Четвёртый пункт Устава: предательство Короля и металлического сообщества Вампиресок карается казнью.

Пятый пункт Устава: осознанное вредительство королевской семье и королевской власти карается казнью.

Шестой пункт Устава: попытка уклонения от верного служения Королю, а значит, и попытка к бегству – казнь.

Новый, седьмой пункт Устава: любой, кто совершит попытку помочь бежать Диандре Рокс из Триединого Королевства, будет казнён на месте.

Единственный способ избежать казни: обретение прощения Короля или Королевы, но седьмой пункт Устава не подразумевает собой даже вероятности на прощение.

Из-за поступка Проктора все Металлы лишаются возможности выходить за пределы купола без метки Розалии… Этого пункта я не поняла, но по испуганным выражениям лиц Вампиресок смогла догадаться, что только что произошло нечто страшное для них… Очевидно, Багтасар отменил им безлимитный проход за барьер. Из-за того, что я узнала о том, что для этого прежде можно было всего лишь касаться одного из них: я могла бы взять кого-то в плен, свернуть кому-нибудь шею и с этим “ключом” выйти за купол… Теперь не смогу. Что… Дальше?..

Я думала, что нас бросят в подземелье, о котором Багтасар упоминал на берегу, взяв в плен Кайю. Ничего подобного не произошло… Он оставил нам комфорт: наши покои, весь Дворец, слуг, пищу – всё, что есть под куполом в неограниченном объёме… Так наступил период депрессии. Вампирески переживали потрясение от потери сразу трёх из них, старые враги стали шептаться о том, что все трое погибли исключительно по нашей вине, что, по сути своей, является правдой… Однако в глаза высказывать свою ненависть злые языки опасались до дрожи. Они, конечно же, боялись не мою семью – они боялись только своего Короля. Я видела в их напряжённом молчании и читала в их пылающих глазах не только страх, но и немой вопрос: кто следующий? Кого Багтасар пустит в расход следующим в момент, когда я оклемаюсь и наверняка совершу ещё одну глупость в виде попытки бегства, ценой которой станет чья-то жизнь?.. Их пугал ответ на этот вопрос, потому что он всегда был одинаков: следующим стать может любой из них, потому что никем Багтасар не дорожит. Даже Сольвейг – его родная дочь – и Рея – дочь названная – стали ниже травы, тише воды…

Мои дни проходят у постели Борея, когда он не гонит меня. Он много спит, почти не разговаривает, совсем не читает… Недавно стал выходить на улицу, но его страдающее сердце будто отягощает все его движения, тянет вниз, в какую-то страшную для меня бездну… Как и предсказывал Проктор, Марен сразу же попыталась выдвинуть против Борея лжесвидетельство: она якобы видела, что Аурелия сорвалась со скалы случайно, а Скорча Борей растерзал намеренно… Церий предсказуемо видела с той стороны, с которой ей было выгодно видеть. Против неё с неожиданной самоотдачей выступила Рагнхильд: она сказала, что издалека стала свидетельницей того, как Скорч столкнул Аурелию и как смерть Теллур была отомщена Бореем… Райхенвальд их не слушал. С колотящимся сердцем я смотрела на его суровый профиль, зная, что в эту секунду Борей лежит совсем рядом с телом Проктора, в коридоре прямо за моей спиной, совсем обездвиженный, уязвимый как никогда… Багтасар сказал, что казни не будет, как и суда: Скорч получил по заслугам – так сказал Король. Борея бы убили – многие хотели этого, – если бы не королевский приказ оставить его в покое. Ещё одна монета, опущенная в копилку моего долга: Багтасар спас меня, вытащив из океана; Багтасар наделил мою семью неприкосновенностью… С первым пунктом, может быть, я бы сама и не справилась, но второй бы не понадобился, если бы Райхенвальд нас не удерживал…

Придя в себя, Борей погрузился в пучину горевания. Он не хотел, чтобы я видела его апатию, поэтому стал прогонять меня из своих покоев… Я наконец поняла: Аурелия для него являлась совсем не тем, чем была София. Эта связь оказалась неожиданно глубже… Но ведь Проктор сказал, что он не зациклен, а значит, его боль сможет затянуться: не в этом десятилетии, так в следующем, не в следующем, так в последующем… Жизнь Металла долга. Это прекраснейший дар, способный обернуться в ужаснейшее проклятие. Персефона – та, которой предстоит познать на себе всю глубину этого факта. Я сделала попытку поговорить с ней, но… Йорун остановила меня: сказала, что Таллий слишком страдает… Разве возможно страдать “не слишком”? Не знаю… Персефона была к нам так добра – добрее многих, в доску, – и потому мне сейчас больнее и тяжелее вдвойне… Ведь Проктора не стало из-за меня… Откажись я от побега, не склони его на помощь нам, и он был бы жив, был бы с ней. Она зациклена. Представлять без дрожи души невозможно, какую душевную мясорубку теперь каждую секунду своей жизни переживает Персефона. Надеяться на то, что её сердце не обозлится на меня и мою семью, было бы крайней самонадеянностью даже с учётом её светлого сердца… Сердца́ горюют и чернеют в горе, уж мне ли не знать.

Итак, изначально настроенные против нас Вампирески обозлились ещё больше, в то время как круг лояльных к нам Металлов резко сократился. Мы потеряли весёлую Аурелию, мы потеряли непоколебимого Проктора, а теперь ещё и сердечную Персефону… Всех трёх детей Джумарейо резко отсекла от Кайи Марен, что, впрочем, вполне предсказуемо – она ведь их покровительница. Оставшихся с нами можно сосчитать на пальцах одной руки. Йорун – хотя и общается с нами с душевностью, которую можно назвать порой даже чрезмерной, всё реже поднимается на верхние этажи Дворца из своего подземелья, в котором, по слухам, практикуется в своём даре. Рея как была отщепенкой, так и осталась – общается охотно и с ироничным настроем дружелюбия, но только если к ней прийти самостоятельно. Из активных остались только двое: Тофа – доступна к составлению компании двадцать четыре часа в сутки, буквально не отклеивается от Кайи, чем спасает её от меланхолии и пытается тесно сблизиться со мной – боюсь, дело в том, что Рубидий просто сама очень одинока; и Тиберий, на волне своей природной эмпатии жалеющий нас в нашем положении и оттого вылезший из своего отшельнического панциря, чтобы под видом увлекательных рассказов о своих растениях проявлять дружескую заботу, приглашая нас на прогулки по оранжереям, садам и его цветочным лабиринтам…

Ещё никогда в своей металлической жизни я не чувствовала себя такой испуганной. Никогда. Даже рожать Борея посреди бури в лачуге, освещённой одной дрожащей свечой, было не так страшно. Я осознаю: Багтасар не просто хочет меня – он жаждет страстно, до безумия, застилающего его глаза чёрной пеленой. И сразу же пытаюсь представить, что может быть, если он каким-то образом добьётся своего… Что тогда? Что будет со мной? Что будет со всеми нами?.. Я не хочу узнавать ответы на эти вопросы. А потому пытаюсь избегать Райхенвальда, словно лёд открытое пламя… Я не хочу испаряться. Не хочу…

В компании Марен я стою в своих покоях напротив окна, выходящего в сад, и с высоты пятого этажа смотрю вниз. В это время года сады непримечательны – готическая серость угнетающа, – однако нас интересует не растительность и безжизненные каменные скульптуры: там, внизу, пышет улыбчивой жизнью Диандра, наблюдающая за игрой трёх детей Джумарейо с Кайей.

Пригубив кубок с вином, не отрывая глаз от презренной чужеземки, я произношу вопрос, словно обращаясь не к неожиданной союзнице, а к самой себе:

– Что он в ней такого нашёл?

Марен отвечает неприятно быстро:

– Она красива. Это неоспоримо.

– Если бы Багтасар искал одной лишь красоты, он уже давно остановился бы на мне.

На сей раз моя собеседница высокомерно фыркает: она знает, что не так хороша собой, как я, но относит свою внешность в разряд “особенной красоты – с изюминкой”, что, впрочем, недалеко от правды.

– Как себя чувствует Персефона?

Я отвечаю правду, потому как не вижу смысла лгать:

– Кажется, горе её убивает несмотря на её бессмертность.

Я не говорю об этом вслух – тем более в компании Марен, – но на самом деле я ужасно напугана психологическим состоянием своей сестры, столь ужасно подкосившим её физическое состояние: она даже не находит в себе сил подняться с постели. Я до дрожи поджилок боюсь, как бы моя безрассудная сестрица не пошла по пути Гафния и в конце концов не свела себя в могилу собственными руками. Персефона – единственное дорогое мне существо во всём этом чёрном мире, естественно я не хочу и даже боюсь её потерять…

Чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей о сестре, не отрывая взгляд от отвратительной моему сердцу улыбки Диандры Рокс, я размышляю вслух:

– Сначала расплавляется Аурелия, после разрывается на куски Скорч, сразу же за этим следует казнь Проктора, а теперь ещё и суицид кровожадного стоика Гектора… С приходом новеньких Вампирески словно невидимой косой выкашиваются. Кто станет следующим? Джодок? Отталия? Тебе дороги эти дети, – мой взгляд перебрасывается на Тиару и Кейару, в которых уже сейчас я различаю противниц в своём недалёком будущем, ведь красота этих девочек крепнет с каждым днём. – Раз так, держала бы их подальше от меченной Королём, – я вовсе не против, чтобы девчонок скосила их неаккуратность, но наблюдать за тем, как их компания доставляет удовольствие Роксам в данную секунду невыносимо… Поэтому я отхожу от окна и, подойдя к столу, усаживаюсь в своё вольтеровское кресло. Марен следует моему примеру и занимает кресло рядом.

Она продолжает разговор, всё ещё не прикасаясь к моему вину:

– Парадокс в том, что Диандра сама жаждет уйти, не имея ни малейшего желания присутствовать в нашем пространстве.

– Святоша, – я фыркаю в свой кубок с неприкрытым презрением.

– Как тебе закон о том, что любой, кто рискнёт помочь ей бежать, поплатится за это жизнью?

– Багтасар в вопросе строения конституции никогда не был оригинален: казнь в каждом пункте Устава.

– Она не пробыла среди нас и полгода…

– И четверти года, – замечаю я. – А уже такая власть. Даже смешно, что она до сих пор не осознаёт её, особенно с учётом того, что она точно не дура.

Диалог обрывается. Нам обеим тяжело признавать превосходство соперницы – красоту ли её внешности или же остроту её ума. Однако Марен пришла ко мне не за молчанием, так что спустя время она снова подаёт голос:

– Никогда бы не подумала, что жизнь Гектора Блаукрафта закончится таким образом. Он был военным советником, я собственными глазами видела, как он обращал в кровавое месиво орды Вампов…

– Блаукрафт был слабаком. На слабаков нельзя делать ставки.

Наши взгляды встречаются. Надо же, какой бред: я и Марен Блекмур создаём союз… Должно быть, она тоже в этот момент подумала о бредовости ситуации, в которой мы оказались, потому как сказала:

– Кто бы мог подумать, что кто-то может быть пленительнее нас.

Следующее замечание я бросаю, решив опустить уточнение о том, что Таллий была гораздо красивее моей собеседницы и даже дотягивалась до моего уровня красоты:

– Аурелия была хороша.

– Была. Но с Багтасаром у неё была только одна ночь. Как и у тебя.

– Но не у тебя, Марен. Ты была с ним дольше, так ведь? – я лукаво улыбаюсь, отпивая из своего кубка.

В ответ она, конечно, промолчала. Во-первых, её ложь о том, что она якобы была с Багтасаром дважды, давно провалилась, а во-вторых… Во-вторых, ей досадно признавать, что на самом деле Багтасар в ней ничего примечательного для себя не рассмотрел: ради интереса один раз опробовал её широкий ротик, да, быть может, узкую задницу, да и успешно забыл. Она знает, что особенной красотой не наделена, и знает, что по этому пункту я откровенно превосхожу её. Как же сложно ей строить из себя что-то стоящее! Даже смешно… Бедняжка Церий прекрасно понимает, что у меня больше шансов взойти на трон, чем у неё, но считает, что лучше уж иметь в соперницах меня, нежели Диандру, которую одолеть в одиночку ей уж точно не светит. Её отчаяние не может не удручать меня…

Пересиливая себя, Марен продолжает говорить:

– Теперь у двух из трёх пришлых есть клыки – Борей и Кайя уже являют собой полноценную часть сообщества Вампиресок, – а значит, не за горами и обращение Диандры: не силой, так хитростью, но Багтасар добьётся своего – он обязательно найдёт способ привязать её к себе потуже. И начнёт он с обращения её в Вампиреску: чтобы иметь с ней больше общего, одну хищную суть… Это может означать только одно: Роксы не покинут Триединое Королевство. Они останутся здесь навсегда.

– Как нам продемонстрировали Аурелия, Скорч, Проктор, Гектор и многие до них: навсегда может быть недолгим, – мой взгляд сцепляется со взглядом собеседницы, мы наконец находим общий язык. – Багтасар наверняка скоро захочет показать Диандре все свои владения: включая обширные территории Диких Просторов. Это может произойти и до того, как он обратит её в Вампиреску. В конце концов, она оказывает ему серьёзное сопротивление… Дождёмся выхода королевского кортежа за пределы купола и тогда установим смертоносную ловушку.

Глаза Марен вспыхивают: мечта занять трон для неё снова становится осязаемой. Когда-то давным-давно, ещё когда и она, и все мы были всего лишь смертными человечками, Йорун бросила в её лицо высказывание: “Дорогуша, тебе слово не давали. Не забывайся: ты здесь только благодаря моему бреду и тому, что у моего братца не самый разборчивый вкус на женщин. Никакой иной полезности, Марен, в тебе нет”. С тех пор Церий живёт желанием поставить Йорун на место, и на трон метит даже не столько из чувства самолюбия, сколько из желания сделать Йорун своей прислужницей. Когда-то Марен действительно любила Захарию Оренвальда – или же ей так казалось, – сейчас она действительно любит детей Джумарейо – и ей это точно не кажется, – так что Марен способна на сильные чувства. На сильную ненависть и сильную любовь. Как и я. Я могу одним щелчком обрывать человеческие жизни, и я до боли в сердце забочусь о своей младшей сестре. Мы не плохие и не хорошие. Мы как все: окрашены во все цвета радуги. Мы можем быть и добрыми, и злыми, и зарвавшимися, и испуганными, но Королевой может быть лишь одна.

Марен, как и я, уже всё для себя решила: действие подобно жизни, бездействие – гибели. И тем не менее, она решает подчеркнуть:

– Он казнил Проктора не за то, что тот пытался убить Диандру – за то, что он пытался помочь ей бежать. А ведь Рокбриджер был его лучшим другом.

– Проктор Рокбриджер спал и видел себя Королём, так что Диандра – не единственная причина клинка в его сердце: Багтасару надоело пропускать сквозь пальцы тайные посягательства Гадолиния на королевскую власть. Не переживай, моя преданная соперница. Мы не легкомысленная Аурелия, не дурак Скорч, не мыслящий идеалами Проктор и уж точно не импульсивно-бесхребетный Гектор. Раз уж ты пришла ко мне, значит, понимаешь, что тот, кто со мной, облажаться не может. Не в мою смену.

Она всё-таки взяла со стола изначально предложенный ей кубок с вином и, подняв его в знак тоста, иссушила свою порцию до дна в унисон со мной.

Так был заключён один из самых смертоносных союзов за всю полувековую историю существования Вампиресок.

Мы едем на лошадях по старому сумеречному лесу, взявшему в свою власть перешеек, соединяющий полуостров с “подкупольным” Триединым Королевством и поражённым Вампрагмой континентом. Купол мы миновали милю тому назад: для того чтобы я смогла пройти сквозь барьер, Райхенвальд, не слезая со своего чёрного фризского жеребца, за узды взял мою липицианскую кобылу и просто провёл нас рядом с собой.

Теперь я понимаю, что в куполе двери, как таковой, не существует: Вампирески могут проходить в любом месте, но для этого у них должен быть “ключ”, вернее, каждый из них должен представлять из себя ключ – у них будто есть “соединение” с куполом, доступ к нему… Вернее, было, пока Проктор не попытался помочь мне бежать. Теперь через купол свободно проходит только Багтасар: остальные, как я понимаю, получают какие-то одноразовые метки Розалии, которые позволяют им выходить за купол и возвращаться под него только один раз… Подробностей я не знаю: даже Тофа, с её жаждой дружить с нами, ничего не рассказывает об этом – боится и уважает Багтасара в равной степени.

Теперь я больше понимаю о куполе и его устройстве: он не всегда показывает ту же погоду, что находится за его пределами, и даже время суток может корректировать – настоящего неба мы, скорее всего, не видим… До гибели Проктора, когда в наш круг общения входила ещё Персефона, Рея в библиотеке обмолвилась, будто звёзд настоящих мы не видим… Тогда я подумала, что она пошутила, что, говоря о своей страсти к пока ещё закрытым для неё путешествиям, она имела в виду своё желание посмотреть созвездия в разных полушариях… Теперь я понимаю, что она говорила буквально. Тофа предупреждала, что за куполом всё сильно отличается: под куполом климат настроен на яркие четыре поры года и даже зимние месяцы всегда снежные, в то время как за куполом значительно теплее – истинный австралийский климат… Однако сегодня погода под куполом и за куполом идентична: металлическая серость словно пропитала собой и без того мрачную природу – чёрные стволы коряг-деревьев, палая листва, потрескавшаяся от засушливой осени земля… Нас всего четверо – я, Багтасар, Тиберий и Джодок, – но на узкой дороге даже вчетвером тесно, отчего мы едем по-двое: я с Багтасаром впереди, Ванадий и Родий позади…

Я удивилась, когда накануне вечером Багтасар предложил мне “прогуляться” с ним за купол, но вскоре поняла: он пригласил только меня, Борея и Кайю оставив под куполом – без них я не сбегу, и он это прекрасно знает. Я согласилась. Но цели этой вылазки у нас, конечно же, разные: он хочет показать мне примерный портрет своих закупольных владений, а я желаю осмотреться, чтобы узнать побольше о куполе с другой его стороны, о прилегающей территории… Райхенвальд сказал, что мы посмотрим только одно поселение – у него здесь дела, – так что всей территории, находящейся под покровительством Вампиресок, мне сегодня не увидеть – на осмотр пришлось бы потратить не один день.

Он попытался меня поцеловать после того, как я согласилась на прогулку за купол в его сопровождении. В ответ я врезала ему щедрую пощёчину, на что он отозвался широкой улыбкой, после чего прижал меня к стене… В этот раз я смогла от него отбиться, но с каждым разом контратака будто даётся мне всё сложнее и сложнее. И дело не только в том, что он всё более настойчив. Дело в том, что я стала более честной с самой собой: я больше не вру себе, пытаясь убедить саму себя, будто он мне омерзителен или хотя бы неинтересен… Когда он идёт на меня в упор, я боюсь не столько его, сколько себя, потому что правда в том, что от физического контакта с ним я ощущаю сексуальное влечение. Эта моя реакция никак не связана с логикой: безумный, тупой, неадекватный животный инстинкт, который я предпочла бы вырвать из своего существа, если бы только могла. Я ненавижу Багтасара. Я это знаю. И знаю, что не могу не ненавидеть: он пленил меня, а я птица вольная, так что нет, его женщиной я никогда не стану. И тем не менее, моё тело активно сигнализирует мне о том, что, в моменты наших случайных физических контактов, эта мужская особь воспринимается мной как не просто приемлемый, а действительно сексуальный объект. Сложись всё иначе – не посягни он на мою свободу, – и я, скорее всего, дерзнула бы один раз, только ради природного интереса, провести с ним одну ночь – не больше. Но теперь, когда он сделал всё, что сделал, и продолжает делать – он мне отвратителен, как может быть отвратителен дождь открытому пламени: стоит мне подумать о том, что он удерживает меня в плену, и вся его сексуальная притягательность в моих глазах обращается в грязь, которой не просто не хочется касаться – на которую даже смотреть нет желания…

В королевской конюшне не так уж и много лошадей: две дюжины – может, немногим больше. Дело в том, что Металлам лошади не нужны – зачем, если у нас есть металлическая скорость? – однако ради наслаждения прогулками и любви Райхенвальда к этим животным их, оказывается, держат – слуги выгуливают прекрасных животных в лесах, где и спрятана деревянная конюшня, явно изначально не предусмотренная и сколоченная на скорую руку. Впрочем, о том, что конюшня выглядит “сколоченной на скорую руку”, я, похоже, посудила преждевременно: как только на нашем пути начали появляться первые жилые домики, реально обжитые людьми, я поняла, что конюшня Райхенвальда – идеал построения.

Мы проехали мимо двух скромных поселений, так и не заехав в их пределы, но своим металлическим зрением я смогла оценить их состояние даже издалека: облезшие низкие домики, больше похожие на древние лачуги, сбитые и собранные наскоро из чёрного дерева; редкие каменные дома выглядят получше, но и они своим убитым видом не вызывают ничего, кроме жалости; во дворах запустение; люди одеты в лохмотья и пугливы – стоит им увидеть наших лошадей лишь издалека, и все сразу же спешат укрыться в своих хижинах…

Когда мы наконец въехали в полноценный городок, виды стали посвежее, но всё равно не внушали радости: дома аскетичные, с зарешеченными окнами; люди одеты получше, но всё равно состояние их одежд оставляет желать лучшего; при виде нас не спешат убегать, некоторые даже смотрят на нас с облегчением, однако женщины, в отличие от мужчин, всё же предпочитают скрываться.

Когда мы спешились в центре города, Багтасар ушёл по делам – таким образом откровенно подчеркнув немую мысль “никуда ты от меня не денешься, даже если я отвернусь”. Мы оставили лошадей привязанными к столбу – Джодок уверил, что королевских лошадей никто не посмеет украсть, – и в итоге экскурсию по обветшалому городку устроил мне Шакролин.

Я заметила: перед Багтасаром местные благоговеют, будто перед спасителем; на Джодока смотрят, как на тикающую бомбу; я вызвала у всех интерес, подпитываемый откровенным опасением; с Тиберием же все ведут себя совсем иначе – ему улыбаются, дети за углами весело называют его “черепом” и вместо того, чтобы бояться его, подбегают и неизменно получают от него леденцы – надо же, он специально взял с собой конфеты, зная, что они ему понадобятся…

Люди смотрят на меня, как на фарфоровую куклу. Должно быть, со стороны я и выгляжу именно фарфоровой куклой: по-металлически идеальная белоснежная кожа на фоне их грязной; вышитое золотыми нитями бальное платье на фоне их запыленных одежд… Я чувствую себя ужасно. Как экспонат идеализированного здоровья и упитанности в чахоточном притоне. Я не шарахаюсь людей – я касаюсь детей, тянущихся ко мне, угощаю их конфетами Шакролина, позволяю трогать своё платье и даже сама протягиваю его края скромным маленьким девочкам… Мне так всех их жалко, что сердце едва не разрывается. Шакролин считывает моё настроение и, очевидно, потому спешит увести меня подальше от центра. В итоге уже скоро мы идём по узким улочкам, мощёным брусчаткой – с двух сторон нас теснят двухэтажные домики, отделанные штукатуркой… Тиберий кое-что поясняет мне о пугливости местного населения: люди, живущие за куполом, находятся в состоянии незаканчивающейся войны с Вампами. Каждый из них боится не столько быть иссушённым Вампом до последней капли крови, сколько заразиться Вампрагмой и в итоге обратиться в безумное, кровожадное существо, способное убить даже собственную семью. Город считается “чистым” лишь потому, что находится под покровительством Багтасара: пока Металлы защищают свои территории, Вампы сюда не суются слишком уж смело – в своих охотах уходят вглубь континента. И всё равно здесь случаются “инциденты”, которые Металлы периодически “решают”.

Тиберий показал мне часть поселения, совсем захудалую, которую назвал “съёмочной площадкой”: здесь до Падения Старого Мира снимали какой-то сериал, съёмочные декорации и дома с тех пор сохранились, однако они настолько не предусмотрены для жизни, что ныне ютится в них самая нищая прослойка населения… За этой же полосой чёрных построек – буквально через одну лишь пыльную песчаную дорогу – внезапно расположилась очень благовидная застройка: двухэтажные квадратные домики-коробки, облицованные припыленной белой штукатуркой, тянутся ровными рядками… Мой путеводитель сказал, что это “элитная” часть города, а также бегло добавил, что здесь состоит не так уж и много домов, словно их количество его на самом деле удручает. Он не повёл меня дальше, но металлическим зрением я вдруг заметила: эти дома обнесены барьером! Точь-в-точь как купол, которым защищён Дворец. Я сразу же спросила, что это значит, и Ванадий, опустив глаза, рассказал, всё же продолжая отводить меня в сторону. Оказывается, эта крайняя часть города, считающаяся элитной из-за состояния домов и их защищённости барьером, называется “деревней бастардов”. Сначала я не поняла… А потом как поняла, так и остановилась посреди улицы: за моей спиной располагалась деревня бастардов Металлов! То есть, в этих домах живут семьи, в которых родились дети от Металлов. Не смотря мне в глаза, Тиберий всё выложил как есть: все Вампирески за куполом “любят удовлетворить свои потребности”, однако только от мужчин в итоге могут появиться на свет “случайные”, “нежелательные” дети. Детей Металлы не признают на родительском уровне, однако же, в качестве “награды” родившим женщинам предоставляют дома под небольшим куполом, под который могут зайти исключительно обитатели поселения – проход для остальных людей и, главное, для Вампов, невозможен. С точки зрения Металлов, это не только гуманно, но и щедро: родившая одного лишь бастарда женщина может перевести в “элитный” район – то есть защищённый от набегов Вампов и обустроенный электроэнергией, водопроводом и канализацией, – не только себя с ребёнком, но и всю остальную свою семью: дом родившей принадлежит ей, и в него она может впустить жить кого пожелает, вплоть до восемнадцатилетия ребёнка – с восемнадцати лет дом отходит во владение носителю металлической крови.

В моей голове сразу же вспыхнуло воспоминание: ещё до того, как я узнала всю правду о Триедином Королевстве, Багтасар узнал от меня о том, что у Борея были отношения со смертной женщиной, и сразу же поинтересовался, были ли у них дети… Я ещё удивилась, ведь думала, что у Металлов всё туго с рождением детей, а оказалось, что туго лишь у женщин: мужчины весьма плодовиты, если берут смертных женщин.

Тиберий, как добрый друг, продолжил говорить откровенно: Металлы не любят “таких исходов” – то есть, появления от себя смертного потомства. Они всячески стараются предохраняться, однако же “случайности случаются”, и тогда они не признают детей, не участвуют в их воспитании – только лишь ссылают смертных бастардов с их смертными матерями в относительно более безопасное место для жизни, нежели страждущий город. С чего вдруг такой элемент заботы? Ответ прост: Металлы “не против внести свой вклад в продолжения человеческого рода”. Цинизм зашкаливает настолько, что Тиберий уже не говорит, а шепчет, словно, рассказывая о чужой грязи, сам пачкается… Я даже не думаю спрашивать о том, есть ли бастарды у него: думаю, что нет. Но сколько смертных бастардов у других? Мужчин среди Вампиресок много: Проктор, Скорч, Джодок, Зеф, Гектор и… Багтасар.

Прежде чем я успела что-либо уточнить, тему сменил Тиберий. Мы уже стояли возле какой-то торговой лавки – ни души рядом, – рассматривали сушёные травы, когда он вдруг сказал совершенно неожиданное:

– Ты, должно быть, не знаешь о моём даре… – я успела только отрицательно повести головой, а он поспешил говорить, и только в этот момент я заметила, что он окончательно перешёл на шёпот: – Мой дар очень силён и ветвист, понимаешь? Ответвлений много… Как у тебя с птицами: ты можешь смотреть их глазами, видеть их воспоминания, управлять ими и даже гипнотизировать их взглядами… Так и мой дар разветвляется, – он говорит всё тише и тише. – Я могу насылать на спящего сны с желаемым сюжетом, присутствовать во сне одновременно со спящим и управлять сюжетом сновидения, как остающийся в тени режиссёр. А также, – он нервно сглатывает, – своим даром я могу внушить спящему совершать во сне определённые действия и… И раз и навсегда могу внушить какую-нибудь установку. Например… Ненавидеть кого-то или… Любить…

– Ты… – на сей раз нервно сглатывать и говорить шёпотом пришла моя очередь. – Пробовал?

– Конечно, – его слова уже почти не слышны, он смотрит на сушёные травы, которые крошит в своих пальцах. – Как бы я узнал, на что способен, если бы не попробовал? Её звали Вирсавия… Это была случайность… Это было давно и уже не имеет значения.

– Твой дар пугает, – искренне признаюсь я, продолжая поддерживать шёпот.

– Я никогда не применю свой дар против тебя, Диандра.

– Уверена, ты не врёшь. Но ты ведь не единственный… Скажи… Твой дар сейчас находится в распоряжении у Багтасара?

Он словно спешит успокоить меня:

– Не переживай, мой дар не абсолютный. То есть… Я не могу им заставить спящего сделать то, чего он сам не желает. Понимаешь? Это обязательное условие: я могу внушить лишь то, чего спящий в душе своей, пусть даже в тайне от всего мира и самого себя, жаждет на самом деле – только и только тогда гипноз сработает, иначе никак… Получается, тебе нечего бояться.

Он не ответил на вопрос о том, находится ли его дар в распоряжении Багтасара: поглотил ли Райхенвальд его дар, как мой, обладает ли он им сейчас или же нет?! Однако это не единственное, чего я не знаю… Я не знаю, что, оказывается, он забеспокоился как раз потому, что Багтасар за долгие годы впитал от него внушительную порцию его дара. Добрый садовник подумал обо мне только вчера, когда Рагнхильд пришла к нему и с воинственным настроем стала давить, требуя, чтобы он сам пришёл к Багтасару с подношением: передал ему свой дар и нашептал о том, как им распорядиться относительно меня. Поэтому он сейчас заговорил… Ни он, ни я даже не подозреваем, что уже всё самое страшное развернулось в своём масштабе, что Багтасар вовсе не нуждается в советах, что всё гораздо хуже, чем все могут предполагать… Никто, кроме умеющей молчать Йорун, не знает о том, что в Ночи Розалии Багтасар не спит, что благодаря своему дару энергоманипуляции он в эти ночи не слабеет, а наоборот, усиливается…

Я резко вздрагиваю, ощущая на своей талии тяжёлую руку. Огромная тень сзади налетела молниеносно… Обернувшись, мне приходится задрать голову вверх, чтобы встретиться с ним взглядом: Багтасар! Он что-то слышал?!.. Слышал, что́ рассказал мне Ванадий?

Тиберий благоразумно спешит уйти. Я же, схваченная, замираю, словно бабочка, угодившая хрупкими крыльями в липкую паутину.

– А чего это мы такие напуганные? – он резким движением окончательно прижимает меня к себе. – Что, впервые Металла увидела?

Наобум схватив пучок сухой травы с прилавка, я бросаю его прямо в лицо придурка и, под его смех, спешу уйти, но с пониманием: я ухожу лишь потому, что он позволил – не позволил бы, так и осталась бы зажатой в этой лавке…

***

Мы встретились у лошадей: Тиберий где-то заблудился, Джодок ещё не появился, Багтасар же всё это время следовал за мной по пятам, словно хищник, вальяжно гонящий лань и прекрасно знающий, что рано или поздно ей придётся остановиться у водопоя.

Я делаю вид, будто занята тем, что глажу роскошную гриву своей лошади, однако Райхенвальду неймётся поговорить. Остановившись рядом и скрестив на широкой груди огромные руки, он начинает:

– Ну и как тебе “закупольная” жизнь?

– Неприглядная, страшная, облезшая и ещё более заунывная, нежели в Канаде. Видимо, какой Король, такое и королевство.

– Хах! – он словно упивается моим отпором. – Видела бы ты, что происходит на территориях, не подпавших под моё покровительство, говорила бы иначе.

– Может быть, но у меня ведь отобрали возможность сложить своё мнение о тех территориях, на которых тебя нет.

– Никогда не задумывалась о том, что, быть может, это даже хорошо? Зачем тебе смотреть на ужасы заражённых земель? Наслаждайся лучшим из того, что есть, – он всерьёз верит в то, что говорит. Я же ничего не отвечаю, потому что на самом деле мне хотелось бы, чтобы моим ответом стал хотя бы один его выбитый клык… Видя мой уход в себя, Райхенвальд продолжает говорить: – Люди, которых ты сегодня увидела здесь, живы только потому, что находятся под моей защитой.

– Скажи ещё, что никого из местных ты никогда не убивал.

– Я воюю за то, чтобы у них был мир, а значит, они мне должны.

– Ха!

– Что?

– Воевать ради мира, всё равно что трахаться ради девственности.

Откровенно засмеявшись гулким басом, Райхенвальд резко становится прямо напротив меня, так, что я уже не могу гладить гриву лошади и при этом не смотреть на него. Он настолько сладостно улыбается, что мне так и хочется сорвать с его лица эту улыбку…

– Значит, воевать ради мира, всё равно что трахаться ради девственности? Мне нравится эта аллегория. Как насчёт того, чтобы уже наконец начать по-настоящему воевать?

Я смотрю ему прямо в глаза, потому что хочу в них увидеть его следующую эмоцию:

– Сколько у тебя бастардов?

Бум! Я успела поймать его эмоцию: глаза едва уловимо сузились, тело едва уловимо напряглось, скулы свелись…

– Несколько, – от улыбки не остаётся и следа.

Он откровенно недоволен, я же рада, что смогла попасть в яблочко, поэтому продолжаю выпускать острые стрелы из своего праведного лука:

– Помнишь их матерей?

– Помню лишь, что ни одна из смертных женщин не оправдала моих ожиданий.

– Что так?

– Ни одна не выдержала больше двух часов траха.

Надо же, каким коротким было моё превосходство!

Резко вспыхнув лицом, я разворачиваюсь и ухожу, зная, что он, оставшись на месте, наверняка со своей коронной самодовольно-клыкастой ухмылкой на лице сверлит похотливым взглядом мою спину…

Я прихожу в оранжерею на крыше ровно в полночь, потому что знаю, что он всегда находится здесь в это время. Он знает, что я пришёл, но даже не оборачивается. Я заговариваю первым:

– Не удивлён моему приходу?

– Нет, не удивлён, – Шакролин всегда отличался стоическим спокойствием. – Вы ведь всегда берёте то, что желаете, Ваше Величество.

В его голосе не звучит ни колкость, ни ирония – скорее, усталость.

Остановившись рядом с ним, я смотрю на нераспустившиеся бутоны роз, которых он касается своими тонкими пальцами, познавшими многие искусства этого мира.

– Ваш заказ, – он говорит тоном, не выдающим никаких чувств, словно уже лишившаяся жизни статуя. – Бутоны расцветут в первую ночь зимы и не будут осыпаться лепестками до поздней осени.

Спустя четверть минуты молчания, я называю причину своего прихода:

– Ты разговаривал с Диандрой.

Его пальцы спадают с бутонов, но взгляд остаётся прикованным к своему детищу:

– Мы с ней дружим.

– Тебе известно, что я напитан твоим даром. Однако, ты передашь мне ещё.

– Ты хочешь использовать его против Диандры?

– Я использую его так, как пожелаю.

Ему понадобилось пять секунд, чтобы ответить:

– Нет. Больше я не буду питать тебя своим даром.

– Ты будешь заточён до тех пор, пока не передумаешь.

– Я никогда не передумаю.

– Что ж, в таком случае, ты для меня бесполезен.

– Ты способен закрыть глаза на бесполезность… Но не на опасность.

Ванадий всегда был не только талантливейшим, но и мудрейшим из всех обращённых мной в Металлов людей. Поэтому в эту секунду мне даже немного жаль вонзать остриё ванадиевого клинка в его всегда бывшее благородным и в роковой момент оставшееся отважным сердце.

– Уберись здесь, – бросаю я в пространство, наконец отведя взгляд от единственного бывшего здоровым глаза Ванадия, уже покрывшегося металлическим инеем.

Джодок выходит из-за колонны – неужели всерьёз надеялся на то, что я не замечу его присутствия?

– Какая тихая казнь досталась Шакролину, – неоднозначным тоном хмыкает сопляк. – Но он ушёл красиво… К тому же, в своём любимом розарии.

Проходя мимо старшего Роула, я останавливаюсь плечом к плечу с ним. Говорю, не поворачивая головы и не глядя в его трусливые глаза, чтобы он не обоссался перед тем, как позаботится о трупе:

– Пятьдесят лет назад я оставил тебе жизнь лишь из уважения к памяти о твоём отце. Жаль, что ты не унаследовал и частицы его гениальности: только амбиции, которые, в твоём случае, пусты. Доставь тело Тиберия в склеп и оставь его покоиться с останками остальных павших Металлов. Твоё место в склепе всё ещё пустует, Джодок. Можешь осмотреть его, прежде чем уйдёшь из подземелья.

Родиевое сердце не стучало, когда я выходил из оранжереи. Отсутствие сердцебиения, как признак того, что он всё понял.

Йорун заведует порядком в склепах, но даже не поэтому она первой узнаёт о его новых обитателях. Иногда мне всерьёз кажется, будто она всё знает наперёд. Но, скорее, конечно, не всё.

Между Тиберием и Йорун что-то было. Он точно испытывал к ней чувства, и она относилась к нему лояльнее, чем к кому бы то ни было. Сомневаюсь, что у них могла быть интимная близость: скорее всего, их мудрость не позволила им соединиться – так полвека и провели в платонических отношениях, но время истекло…

Этой ночью она затаилась на третьем этаже: среди витражей, фонтанов, аквариумов со светлячками и ваз с цветами Шакролина – её любимое место. Только сегодня светлячков нет – лишь тусклое лунное сияние едва и освещает замершее пространство.

Как и всегда, она, стоя у окна и не оборачиваясь, заговаривает первой:

– Из-за Диандры Рокс ты потерял уже столь многих…

– Я готов потерять всех, чтобы иметь её одну.

Она уже знает о моём помешательстве, но до неё только сейчас наконец доходит пугающая даже её искушённую душу истина: моя зацикленность страшнее, чем та, которая ей известна из её видений и наблюдений за другими Металлами… Во мне заключена тройная металлическая сила, а значит… Во мне втрое приумножается всё, и зацикленность не стала исключением. Втрое усиленная зацикленность – это вообще что? По коже Йорун бежит холод… Ей по-настоящему страшно. Она, конечно, боится не за себя… Она боится за Диандру. Должно быть, потому и сподвигает себя сказать следующие слова:

– Она будет твоей… Со временем.

Все предсказания Йорун – “о той, что будет управлять птицами и зваться Авиарх”, “о королевстве, что будет названо в честь силы Короля”, “о том, что не падёт власть Короля, пока не падут с металлических плеч бальные одежды”, и прочие – все сбылись, ни единой осечки… Она сказала, что “со временем Диандра будет моей”. Значит, будет… Но только если будущее не изменится. Я уже знаю ловушки Времени…

– Он поставил под сомнение свою преданность. Тот, кто был тебе дорог, пошёл против того, кому ты предана всецело.

– Я не пришла на казнь, – её голос звучит надтреснуто, подавлено, – достаточно я насмотрелась на неё в своих видениях.

Я так и знал: старуха знает наперёд даже мелочёвку. Значит ли это, что другого варианта будущего для Тиберия не существовало?

– Ты знала заранее. И даже не попробовала предотвратить…

Она не дала мне договорить:

– Предотвратить неизбежное? Неизбежное потому и неизбежно, что его невозможно предотвратить. Я верна тебе, Багтасар. Остановить казнь вышедшего против тебя равноценно предательству тебя.

– Прости, – я искренен. – Я знаю, что Тиберий был тебе небезразличен.

Возможно, мне не стоило произносить имя Шакролина – должно быть, уста убийцы в этот час недостойны были произносить имя убитого, и это задело её…

– Я принимаю твои соболезнования, – голос Жрицы вдруг начинает звучать со сталью в тоне, – но и ты пойми, что своими соболезнованиями ты никому легче не сделаешь. Мне так точно. Отними я у тебя Диандру, что бы ты почувствовал?

Не отконтролировав себя, совершенно неосознанно, я на металлической скорости приблизился к старухе, но вовремя остановился, не дойдя двух шагов и всё-таки не схватив её шею:

– Что ты сказала?!

Она обернулась и, встретившись со мной сухим взглядом, не обращая внимания на мою зверскую злость, невозмутимо отчеканила:

– Остынь, мальчик мой. Хотела бы предать тебя – не зашла бы так далеко: не пожертвовала бы твоей власти всю себя и тем более Шакролина. Перед тобой вернейшая из вернейших: не предам, даже если прикажешь. Умудрись осознать это и уберечь.

Договорив, вернейшая из вернейших уходит первой.

Две Ночи Розалии в один месяц прежде не случались никогда. В последнее время Розалия ведёт себя беспокойно – её тревожит сила её дара, из-за чего её ритм сбивается, а вместе с ним сбивается и климат под куполом. Видимо, “бесконечные ночи” и “бесконечные дни”, о которых Йорун говорила в своих самых древних предсказаниях, уже близки… Впрочем, меня это сейчас не волнует. Меня в принципе по ночам волнует не многое: одни только мысли о Диандре. Эта же Ночь Розалии наступила внезапно: гром и грозы налетели на Дворец стремительным потоком и усилились ливнем, питаемым небесными водами – очевидно, Розалия срезонировала с мощным штормом, пришедшим со стороны океана. В любом случае, упустить такой шанс было бы грешно. Стоило слугам начать терять сознание и Металлам следовать вслед за ними – Отталия обрушилась в бальном зале, разбив своим мощным лбом плитку, – и я, не теряя ни секунды, направился в сторону покоев Диандры. По пути я встретил уснувших в разных залах Кайю с Бореем, Сольвейг, Рею, Флорентину… Миновав всех их, я думал войти в покои Авиарх через главную дверь, но она – ха-ха! – оказалась запертой. Пришлось тратить драгоценные минуты, чтобы войти по старинке: через тайный ход в гардеробной.

Ещё нет полуночи, так что времени у меня достаточно, чтобы успеть взять от этого подарка Судьбы максимум. Однако… Переступив порог между гардеробной и спальней Диандры, я сразу же замечаю птицу, сидящую в клетке, и она замечает меня… Что ж, это мы уже проходили. Засунув руку в клетку, я с лёгкостью ловлю птицу и одним пальцем сворачиваю ей шею. Вот и всё. Решение головоломки: голово-ломка. Проще пареной репы.

Диандра впала в сон, сидя в широком вольтеровском кресле, повёрнутом спинкой ко входу в комнату. Обойдя его, я увидел, что сорвал джекпот: она уже готовилась ко сну – читала книгу в шёлковом пеньюаре: книга валяется у её ног, она же сама обмякла – словно нарочно соблазняет, что лишь подчёркивает спавшая с её плеча тонкая бретелька…

Подойдя к ней, я с лёгкостью беру её в руки и в итоге оборачиваюсь таким образом, что уже спустя секунду в кресле напротив сижу я – она смирно усажена на мои руки… Досадно, конечно, что она не в сознании: одна мысль о том, как бы она сейчас брыкалась, если бы осознавала происходящее, возбуждает не меньше, чем её соблазнительно глубокое декольте. Огонь камина буйно полыхает и отлично освещает комнату, так что я несколько секунд наслаждаюсь драгоценностью в своих руках… Диандра Рокс – неземная женщина. Потому-то она и свалилась с облаков прямо в мои руки… Её разум и её тело – идеальны… Сводит с ума, что в эти наши ночи её глаза закрыты: отныне моё самое большое желание, следующее сразу за желанием её взаимности – утопать в её бездонных глазах в часы соития наших тел.

Я знаю, что один сомнамбулический разговор может отнять у меня сразу две ночи гипноза, что особенно расточительно в условиях отсутсвия батарейки, от которой я мог бы подзарядить этот дар – Ванадий сильно подвёл, – но соблазн узнать тайны сердца своего идеала слишком велик, так что я не сдерживаюсь. Убрав густой локон с её завораживающего лица, я включаю необходимый мне дар и шепчу ей на ушко:

– Великолепная Диандра… Если твоё сердце втайне от всего мира желает отвечать на мои вопросы: отвечай, а после пробуждения – забудь обо всём.

Она откликается сразу же:

– Хорошо.

Хорошая девочка… Значит, в сердце своём она не против поговорить со мной по душам.

– Открой мне тайны своего сердца… Скажи, ты любишь кого-то? Мужчину…

Её голос звучит ровно, как у загипнотизированной, губы едва шевелятся, но для моего металлического слуха каждое её слово звучит разборчиво:

– Я всё ещё не отпускаю Маршала… Он был лучшим мужчиной в моей жизни…

Ревность моментально ударяет в мою голову и в грудь. Не понимая того, я сжимаю её в своих руках чуть сильнее:

– Ты любишь его?

– Я люблю его призрак… Воспоминания о нём… Но они болезненны… Поэтому… Тяжело…

Она начинает говорить прерывисто, так что я понимаю, что эту тему лучше закрыть: если надавить слишком, может треснуть – необходимо быть аккуратнее.

– Скажи мне, чего ты в сердце своём боишься?

Откровенно говоря, я думал, на этот вопрос она ответит моим именем. Поэтому удивился, когда она вдруг произнесла:

– Ночей Розалии.

– Почему?..

– Не знаю.

– А меня ты боишься?..

Неожиданное молчание в ответ… Но мне уже хочется узнать другое:

– Скажи, я привлекаю тебя?

– Ты умеешь манить… Но… – дальше она путается в предыдущем, оставшемся без ответа вопросе, поэтому отвечает сразу на два: – Я боюсь тебя и своего притяжения к тебе, которое втайне порой испытываю… Оно в моих глазах ужасно…

Я ликую!

– Почему оно ужасно? Почему бы тебе не отдаться мне?

– Потому что на самом деле я не хочу тебя так, как хочу сбежать от тебя… Сбежать, чтобы никогда… Никогда не вернуться…

Внезапная злость ослепляет меня вспышкой настолько резко, что я не замечаю, что в этот же момент с силой сжимаю заманчиво оголившееся бедро красавицы… Её тело сразу же реагирует – выгибается, – так что я вовремя возвращаюсь к реальности. Её кроткий вздох наводит мои мысли на последний вопрос:

– В тайне от всего мира, в своём сердце ты думала о том, хочешь ли секса со мной?

Она говорит совсем тихо:

– Я пришла к выводу… Что могла бы… Разделить с тобой одну ночь… Отдаться тебе, чтобы ты взял меня, но… Я этого не допущу… Потому что ты не отпускаешь меня… Потому что свобода для меня превыше всего… Потому что ты жестокий… Потому что я тебя не переношу…

Поняв, что причин её упёртости в её сознании целый сойм, я закрыл её рот поцелуем. Она ответила мне почти сразу… Так что всё, что между нами происходило дальше, совершалось исключительно по обоюдному согласию наших подсознаний.

Сначала мы целовались, но долго терпеть я не стал: уже спустя несколько минут перешёл с ней на руках в постель. Она с головокружительной лёгкостью отдавалась мне, поддавалась моим рукам, откликалась на мои движения, вторила моему направлению… Я доводил её до экстазов безостановочно, всякий раз кончив, не выходил из неё – продолжал делать с ней всё то, чего в тайне желало её сердце… Моя Металесса этой ночью была так же шикарна, как в нашу первую ночь, в которую она поработила меня, дерзко вогнав в зацикленность…

Ночь стала близиться к своему завершению, но уходить от своей Королевы я не желал. Продолжая упиваться её невероятно сладкими, горячими губами, я забылся настолько, что решил остаться. В конце концов, она уже моя всецело: её подсознание жаждет трахаться со мной; за две проведённые в моих объятьях ночи её тело соргазмировало больше, чем успело за всю историю своего существования до моего первого касания… Она моя, и пора бы ей это уже усвоить. Потому как чем быстрее она капитулирует, тем больше же выиграет: начнёт получать удовольствие с открытыми глазами и включённым сознанием – забудет брыкаться, забудет о побеге, забудет о Маршале, забудет бояться меня, узнает себя с новой, властной стороны и, в конце концов, обретёт счастье там, куда до сих пор боялась смотреть даже вскользь…

Я начинаю осознавать, что мне что-то снится… Что-то сексуализированное… Осознаю, что во сне начинаю испытывать оргазм… Сначала мне кажется, будто меня между ног ласкают приятно настойчивые пальцы, но чьи руки могут находиться в моей постели, если не мои?.. Сил открыть глаза всё ещё нет… Решаю, что всё дело в одеяле… Я изгибаюсь всем телом и, натыкаясь на него, наконец достигаю вожделенной волны оргазма… Я слышу, как из моего рта вырывается непроизвольно сладостный стон, чувствую, как напряжено всё моё тело, особенно низ живота… Ощущение… Пьянящее… Кайф…

Кайф…

…Кайф…

Несколько секунд успокоения… А может, и минут… Но вдруг начинается новое наваждение… На сей раз снится поцелуй… Аккуратный… В губы… Не только меня целуют, но и я целую в ответ… Меня – настойчиво; я – сонно… Приоткрыв глаза, я понимаю, что всё это бред… Мне снится Багтасар… Я в его объятьях?.. Ну же и бред… Встретившись со мной взглядом, он отстраняется…

– Это сон? – я слышу, как говорю во сне… картинка же выглядит настолько реалистично, что я не могу оторвать глаз: надо же, как детально!

– Да, – его голос не менее правдоподобен, чем его лицо… С ума сойти!

– Хорошо, – я вздыхаю в своём бреде.

Образ склоняется к моим губам и продолжает целовать… Я отзываюсь… Я отзываюсь! Это язык! Это реальный язык в моём рту, и я ласкаю его в ответ на его ласку!

Резко распахнув глаза, я окончательно осознаю, что это всё мне не снится: я лежу в постели С РЕАЛЬНЫМ БАГТАСАРОМ РАЙХЕНВАЛЬДОМ!!!

Мгновенно оттолкнув чудовище от себя – с металлической силой врезала в его грудь одновременно обеими руками, – я стремительно сажусь… Я в своей постели! Под шёлковой простынёй! Заглянув под неё, понимаю, что я совершенно – совершенно! – обнажена!

Вдруг ощутив на своей спине огромную горячую ладонь – он провёл ею чуть выше моей оголённой поясницы! – поспешно натянув на себя простынь, я резко оборачиваюсь и замираю, словно дикая кошка перед прыжком… ОН ГОЛЫЙ!!! Он абсолютно голый!!! Почему-то сразу в мозгу взрывается криком мысль: “Слухи не соврали – у него огромный член!”.

– Что ты делаешь в моей постели?! – я даже не думаю скрыть свою истерику… Стремительно подрываюсь на ноги, но он подрывается одновременно со мной: я кутаюсь в простынь, а он – совершенно голый!

– Диандра, я тебя люблю… – он приближается ко мне… Хотел обнять… Мои руки были заняты простынёй, так что, думаю, логично, что я… Я укусила его за руку! Прямо за запястье! Сильно! Очень сильно! С металлической силой!!! Так, что на языке сию же секунду ощутила вкус его металлической крови! Тёпло-сладкая… И… Я различаю не один – три металла!

Его кровь уже горячим потоком струится по моему подбородку… Он же… Только в первую секунду зашипел от пронзившей его боли, но… Но даже не попытался оттолкнуть меня, ответить – сделать хоть что-то! Стоит, словно окаменевшая статуя, и просто… Просто позволяет кусать себя! Я даже представить себе в этот момент не могу, что этот мой поступок лишь больше возбуждает его, что он рад видеть меня “клыкастой”...

Поняв, что мой порыв не оказал эффекта, на который я рассчитывала – да я ведь едва до кости не прокусила! – я резко выплёвываю его руку, толкаю его в грудь и на металлической скорости скрываюсь в ванной… Дальше он также двигается на металлической скорости… Я успеваю закрыть дверь на щеколду, но он выбивает её…

Тот факт, что он совершенно обнажён, а мою наготу едва прикрывает лишь тонкая простыня, ещё больше выбивает почву из-под моих ног… Я не осознаю, что на самом деле, пятясь от него, я в буквальном смысле теряю почву под ногами: забыв о выдолбленной в полу купели, я срываюсь в неё… Он хотел меня подхватить – даже успел схватить за руку! – но… В итоге я сильно ударяюсь головой и, то ли разбив череп, то ли свернув шею, выхожу из строя.

Я медленно открываю глаза… За окном утро, что удивительно: когда я читала книгу, ночь только вступала в силу. Как я так умудрилась уснуть прямо в кресле?..

Увидев недочитанную книгу, оброненную на ковёр, я начинаю припоминать: начались грозы и за окном резко поднялся шторм… Ощущение было, как при Ночах Розалии. Но разве Ночи Розалии случаются не один раз в месяц? Но это точно… Точно была именно Ночь Розалии – я знаю это, потому что чувствую… Чувствую себя именно так, как обычно бывает после “розалиевого” сна: я выжата, словно лимон…

Поднявшись на ноги, я поднимаю с ковра книгу и лениво кладу её на журнальный столик. Невольно касаюсь своей шеи и кручу головой… Шея гудит – это же надо было так неудобно заснуть! Но больше меня беспокоит голова – она раскалывается. Разве головные боли случаются у Металлов? Только в исключительных случаях. К примеру, если убиться головой, а после регенерироваться… Но я ведь не убивалась: всего лишь отключилась в кресле…

Я осматриваю комнату… Ничего подозрительного не замечаю, но этот запах… Перебивает всё… Словно меня обрызгали какими-то духами… Не очень уловимыми – человеческое обоняние даже не почувствует, – но не для металлических рецепторов. Выходит, я права: это была именно Ночь Розалии, потому что только после Ночей Розалии пространство и даже я сама пахну подобным образом – будто других запахов в комнате не осталось, даже собственный учуять не могу.

Подойдя к окну, я открываю его, чтобы впустить в покои свежий утренний воздух – солнце хотя слабое, но светит, и это радует… Продолжая растирать ноющую шею, ухожу в ванную комнату.

Пока горячая вода набиралась в ванну, я, полностью обнажившись, замерла у купели: в самом углу металлическим цветом блестит плитка… Спустившись по ступенькам, я присела и коснулась двумя пальцами привлёкшего моё внимание блеска. Сомнений нет: это застывшая циркониевая кровь… Хм… Не помню, чтобы поранилась, когда в последний раз расслаблялась в купели. Обо что? И как не заметила…

Меня отвлекла ванна – она почти переполнилась, так что я вернулась к ней и в итоге просидела в горячей воде, обтираясь жёсткой мочалкой и натираясь эфирными маслами, без малого два часа. В конце я просто откинулась на спинку и “слушала” своё тело… Оно словно поёт мне странную песню, слов которой я никак не могу разобрать… Это что-то про усталость… Но про усталость приятную… Очень… Очень странно… Пугающе, но… И хорошо… Самое неприятное: возбуждение. Я словно… Хочу секса. Не так, как бывает при длительной голодовке, а так… Будто только-только вошла во вкус, и теперь хочется продолжения… Не нравится мне поведение моего тела. Однако вода успокаивает и в конце концов расслабляет достаточно, чтобы мысли о мастурбации, наконец, оставили меня.

Перед тем как покинуть ванну, я ловлю себя на том, что сначала языком, а затем указательным пальцем непроизвольно провожу по своей верхней десне… Она как будто совсем неприметно чешется. Обтеревшись огромным полотенцем и накинув на плечи махровый халат, я вытираю ладонью пар на зеркале и оскаливаюсь… Отражение не показывает ничего необычного: дёсны как дёсны, зубы как зубы… Или чуть заострились? Бред… Это всё мой страх стать кровопийцей – после того, что случилось с Бореем и Кайей, это один из моих главных страхов. Вообще у меня сейчас их всего три: остаться пленницей надолго; стать кровопийцей; вольно или невольно разделить постель с Багтасаром – только в обратном порядке, если уж расставлять по приоритету.

На пороге между ванной и спальней я останавливаюсь, заметив, что щеколда на двери едва уловимо смещена и будто чуть погнута… Уверена ли я в том, что прежде она была ровной?.. Нет, не уверена, мне лишь кажется… Кажется, она была ровной… Или нет?.. Наверное, нет. С чего бы ей вдруг стать кривой, если она таковой не была? К тому же, это дверь ванной, а не входная дверь, то есть, ломиться в неё никто не мог: зачем? Да и не запиралась я в ванной… Может, стоит начать?.. Почему я так думаю?

Стоит мне войти в комнату, как мой взгляд, наконец, цепляется за птичью клетку. Не веря своим глазам, я на металлической скорости подбегаю к ней и вытаскиваю птицу на руки, но мои глаза меня не обманули: она мертва!

Не думала, что так сильно, так глубоко можно расстроиться от смерти питомца, тем более того, которого только-только завёл! Не понимая, что с моих глаз срываются слёзы, я иду с бедной пташкой к распахнутому окну… Её подарил мне Багтасар. Не поэтому, конечно, она была дорога мне. Она просто была особенной… Была мне дороже, чем прочие, дикие птицы.

Я кладу птицу на подоконник, не находя в себе сил отпустить её в последний полёт, и в этот же момент замечаю внизу на улице Йорун: она, видимо, прогуливалась по черешневой аллее, недавно высаженной Райхенвальдом, и теперь, заметив меня в окне, бодро машет мне рукой… Очевидно, металлическим зрением заметив моё расстройство, она приблизилась впритык к башне и, не повышая голоса – зная, что своим металлическим слухом я прекрасно расслышу каждое её слово – заговорила:

– Диандра, у тебя что-то стряслось?

– Моя птица погибла этой ночью…

– Твоя птица?.. Куда ты её дела?

– Да здесь она…

– Отпусти.

– Что?

– Выкинь её в окно.

– Может, я её захороню в саду…

Моя собеседница отрицательно машет головой:

– Я позабочусь о ней. Придумаю что-нибудь. Ну же, давай.

Выставив руку с мёртвой птицей в окно, я разжала ладонь. Прежде чем лишённое жизни тельце пташки успело опуститься в старушечьи руки, я закрыла окно, даже забыв поблагодарить Галлий за её заботу.

Надо же, так расстроиться, что даже не сдержать слёз! Что-то я себе не нравлюсь… Какая-то я слишком расслабленная. Нужно собраться. Но для начала необходимо одеться.

Я понимаю, что мне необходимо поговорить с Бореем и Кайей – Ночь Розалии налетела внезапно, как они её пережили? – но за весь день так и не нашла в себе сил собраться, чтобы покинуть свои покои. Меня словно что-то удерживает в кажущихся безопасными чертогах: будто какая-то невидимая сила замуровала – ничего не могу с собой поделать. Сначала я думала, что дело в моей физической усталости. Прилегла на кровать отдохнуть, но не заметила, как начала дремать и в итоге едва не поймала сон сексуального характера с участием Багтасара: сколько подобных снов мне приснилось за прошедшие три месяца? Каждый раз, когда только прикрываю глаза, чтобы отдохнуть, в мои сновидения с ноги заходит Багтасар: он целует меня, ласкает, раздевает, любит… Теперь я понимаю, что причиной может быть дар Шакролина, однако Ванадий однажды в разговоре со мной упомянул, что его дар работает только на близком расстоянии: ему необходимо находиться рядом с тем, на кого он воздействует… В моей же комнате никого нет, так как же?..

После несостоявшегося отдыха я устроилась в кресле у окна с книгой, сказав себе, что не хочу покидать покои не только потому, что выжатый лимон и тот сейчас менее помятый, нежели я, но и потому, что расстройство от потерянной птицы действительно неожиданно глубоко ранило меня…

Борей и Кайя ко мне тоже в итоге не пришли: я увидела их гуляющими в саду и помахала им рукой – они ответили взаимностью. Очевидно, убедиться в целостности и сохранности каждого из нас таким образом нам сегодня оказалось достаточным.

Так я просидела в своём кресле целый день. Сначала было не по себе, будто бы неуютно: я то и дело поглядывала на кровать, словно она притягивала меня распластаться на ней… Из глубин подсознания всплыло какое-то дикое желание понюхать подушки, словно их запах может меня успокоить, однако вспомнив, что они, скорее всего, пахнут так же, как я до омовения, я отгоняю от себя это желание и, в конце концов, расслабляюсь: читаю рекомендованные мне Реей книги, иногда подливаю себе ягодный морс из металлического графина и съедаю шоколадную конфету из хрустальной вазочки… Всё незаметно становится таким уютным, что приобретает даже идеализированные формы: ближе к вечеру я разожгла камин из остатков дров, передвинулась к нему, продолжила читать и наслаждаться приятной лёгкостью своего тела… Я всем своим существом понимаю, что мне хорошо. Но стоит ночи вступить в силу, как внутри меня вдруг медленно, но верно просыпается совершенно неожиданное и необъяснимое для меня беспокойство. Оно растёт не по часам – по минутам, – так что в итоге я откладываю книгу и начинаю расхаживать по комнате взад-вперёд… В конце концов не замечаю, как начинаю грызть свои сильно отросшие ногти – уже давно нужно бы подстричь и их, и волосы, но я ещё не знаю, как с ними быть: отстриженное мгновенно превратится в цирконий – как утилизировать так, чтобы не попало в какие-нибудь “одарённые” руки? Кто знает, какие ещё тайны скрывают местные дарования…

Дёсны чешутся… Если часто проводить языком по клыкам, начинает мерещиться, будто они заострились… Или мне не мерещится?!..

Во входную дверь раздаётся внезапный стук. Я вздрагиваю всем телом и даже подпрыгиваю перед тем, как обернуться через плечо. Ко мне гости не ходят. Даже Борей и Кайя до сих пор бывали в моих покоях только лишь раз – из любопытства. Дело в том, что мои чертоги расположены вдали от прочих: добираться до них – всё равно что подчёркивать необходимость общения со мной. Никто здесь не нуждается в общении со мной: с Кайей и Бореем я общаюсь в их части Дворца.

Подойдя к двери впритык, я, прислушиваясь и ничего не слыша – значит, за дверью тот, кто умеет останавливать биение сердца! – задаю вопрос:

– Кто там?

Как же я боюсь услышать голос Багтасара! Стыдно признавать даже перед самой собой, но у меня даже руки задрожали!..

Если это он, я, конечно, не открою. Но он с лёгкостью может вынести дверь. Я могу успеть выпрыгнуть в окно, но если он успеет прижать меня? В какой момент я перестану сопротивляться? В какой момент начну получать удовольствие? В какой момент я сама начну…

К моему облегчению и одновременно к великому удивлению за дверью вдруг раздаётся голос Таллий:

– Это я, Персефона. Ты… Откроешь мне?

Естественно я открыла ей сразу же!

Стоит младшей Цамарали переступить порог моих покоев, как я поспешно закрываю за ней дверь. Я не знаю, чего от неё ожидать – от пространства вариантов даже страшновато…

Она не проходит вглубь покоев, поэтому я обхожу её и, остановившись напротив – какой же пугающе подавленной она выглядит! – с колотящимся сердцем уже думаю начать говорить первой, но она внезапно опережает меня:

– Я знаю, что ты приходила ко мне. Однако у меня не было сил принять тебя… Не только тебя, конечно… Всех.

Её глаза на мокром месте, кожа совсем бледная, цвет глаз словно потускнел от выплаканных слёз, она вся словно сжалась и истончилась всего за несколько дней! От одного взгляда на неё моё сердце разрывается от боли… Я говорю на выдохе, совсем не скрывая глубину своего сокрушения её горем:

– Прости меня, Персефона! Я так виновата перед тобой…

Она не даёт мне договорить:

– Проктор поступил так, как велело ему его сердце, – по её щекам вдруг начинают катиться крупные слёзы, – я уважаю его за это… Уважаю его выбор, – от её слёз у меня начинает нещадно щемить в груди. – И сама бы я так сейчас поступила – провела бы тебя вместе с Бореем и Кайей на другую сторону купола – если бы у меня только ещё осталась такая возможность…

Не отдавая отчёта своим действиям, я резко обнимаю её – никого ещё в этом месте я не обнимала, – и её руки отвечают взаимным объятием. Теперь мы плачем вместе.

– Так ты… – я хлюпаю носом. – Ты не ненавидишь меня?

– Ах, Диандра… – мы одновременно отстраняемся друг от друга для восстановления зрительного контакта. – В моём сердце не предусмотрено сил на ненависть, тем более на ненависть к тебе. Прости, – она мило вытирает левым запястьем слёзы со своих огромных серо-зёленых глаз. – Прости, что наша семья стала для тебя ловушкой.

– Тебе не за что извиняться. Извиняться нужно мне.

– Нет, наоборот… – она совсем раскисла.

– Давай присядем?

В ответ она согласно кивает головой, и мы усаживаемся в кресла напротив камина. Я сразу же разливаю морс из графина – больше напитков у меня нет, слуги обычно приносят чай раз в два дня, и я быстро весь выпиваю…

Теперь мы обе держим в своих руках бокалы с морсом, но обе настолько взъерошены и расстроены подавленными состояниями друг друга, что в итоге впадаем в оцепенение… Впрочем, молчание длится всего пару минут – Персефона пытается первой найти нить диалога:

– Я свои ногти и волосы подрезаю ножницами, после чего отдаю их служанке на переплавление…

В этот момент я замечаю, что она смотрит на мою руку – один мой ноготь, на большом пальце, и вправду заметно погрызен.

– Благодарю за совет, – однако слугам я не доверяю…

– Тофа, вроде как, закапывала свои волосы в землю, пока её не отругал Шакролин за непреднамеренную порчу рубидием его угодий… Бедняжка Шакролин.

Она так горестно вздохнула, упомянув имя Шакролина, что у меня сразу же сердце в пятки рухнуло:

– Что с Шакролином?

– Ты не знаешь? – её влажные глаза сверкнули от каминного освещения. – Тиберий мёртв.

– Как мёртв?! – мой шок заставил меня пошатнуться.

– Ванадиевый клинок в сердце. Зеф из кожи вон лезет, чтобы распустить слух, будто Тиберия пырнул Джодок, но это не Джодок… Почерк не его.

Почерк… Нож в сердце… Проктор…

По моей коже разливается холод: Багтасар слышал, как Тиберий в городе пытался предупредить меня… Тогда я не была уверена, услышал ли Райхенвальд, но теперь… В этом нет сомнений. Получается, и Тиберий лишился жизни из-за меня?!.. Я нервно сглатываю…

– Прости… – я словно пытаюсь вымолить прощение сразу за всех. – Если бы никто не решился помогать мне…

– Нет, Диандра, всё-таки ты не виновата: каждый делает свой выбор самостоятельно… – её взгляд сверлит узоры на моём платье, словно гипнотизирует их, словно не может подняться выше, к моим глазам… – Я раздавлена… Нет, больше: я разбита на миллионы осколков. Это не депрессия, это… Абсолютная потеря смысла жизни… Но я не мстительная и не ищу, не хочу… – она запнулась, не пожелав произносить слова о том, что не ищет отмщения, потому что, наверное, считает это слабохарактерным… Зато это честно… – Мы были такими разными: я сама нежность и женственность, а Проктор – сплошь неотёсанная грубость. И всё же… Со мной он был аккуратен: словно держал в своих огромных ручищах тонкий хрусталь. Да, он был жёстким, но я его знала, как никто другой: у него было доброе сердце. Совсем не такое чёрное, как у Багтасара, – даже эти слова она произносит без оттенка ненависти, скорее как констатацию факта, и следующие её слова подтверждают моё понимание: – Багтасар раньше тоже был добрым, но забыл, каково это, когда потерял свою семью.

– Но он не потерял…

– Сольвейг и Розалия отягощают его: в их безумии он видит лишь свою вину и сплошную потерю. Принцессы творят вещи, о которых он предпочёл бы не знать… Нет у него семьи: он один, а все остальные – лишь гири на его шее. Это ужасно, но я понимаю его… Не испытываю к Багтасару ни грамма светлой эмоции, но понимаю, каково ему в его боли, ведь из-за неё он такой, какой есть: может сеять только тьму, потому как иных семян в своём распоряжении не имеет. Ты кажешься светом, который может изменить цвет его посевов, но я боюсь: вдруг силы твоего света не хватит? Тогда… Ты погибнешь в его темноте. Как все мы гибнем – один за другим… Но если у тебя получится? Если не он тебя перекрасит, а ты его?

– Можешь не думать об этом, ведь я не буду с Багтасаром.

Мы снова ударяемся в молчание. На сей раз тишина между нами продлилась дольше…

И снова первой заговаривает Персефона:

– Я слаба в своих дарах. За всю жизнь так толком в них и не разобралась, потому что особенно и не старалась… Я всегда боялась их.

– Почему?

– Одно из ответвлений моего дара – гипноз. Лёгкий, но способный навредить… В самом начале своей металлической жизни я совершала ужасные поступки, прибегая к этому дару. Теперь я ненавижу себя за то, что в первые годы обращения в Вампиреску была несдержанна – от меня сильно пострадали слуги: загипнотизированные, они сами резали себе вены, чтобы утолить мою жажду крови…

Существо, силы сердца которого не хватает на ненависть к другим, находит в своём сердце силу для испытывания ненависти к себе… Ужасно печально… Но и её рассказ о её прошлом также ужасен… Я не нахожу, что ответить, поэтому она, не дождавшись моих слов, продолжает:

– Второе ответвление моего дара пророческое. Кажется, я знаю, как закончится моя жизнь… – в ответ на это я лишь нервно сглатываю, вспоминая рассказ Тофы о том, будто бы Таллий предвидит, что её жизнь оборвётся лишением головы… – Я не знаю, когда это случится, но, честно, я уже не против…

– Персефона…

Она меня будто не услышала:

– Даже думаю: зачем ждать? Гафний не стал смаковать свою боль…

– Персефона, не говори так! Ты одна из немногих в этом месте, кто действительно достоин долгой жизни…

– Ах, Диандра… Ведь обычно “достойные долгой жизни” меньше всех и живут… – я снова не нахожу, что ответить, потому как в этот момент перед моими глазами вспыхивает картина смерти Маршала. Тем временем Персефона продолжает: – Я видела, с каким интересом ты рассматривала один витраж на третьем этаже Дворца. Искусная работа Шакролина… На том витраже изображена прекрасная женская голова, отделённая от туловища… Эта девушка действительно существовала. Была одной из нас: Металлом Вампиреской. Её звали Вирсавией… Она как раз была достойна долгой жизни. Но однажды Тиберий проник в её сны и внушил ей то, что привело её к гибели… Ты удивлена? Никто из нас не кристально чистый: каждый кого-нибудь да погубил, – от этой фразы у меня вдруг разбегаются непроизвольные мурашки по коже… Сначала я едва не подумала, что она всё же обвинила меня в причастности к гибели Проктора, но сразу поняла, что всё вовсе не так: – Тиберий погубил Вирсавию, хотя любил её; я погубила немало слуг только из-за животного голода; ты наверняка имеешь за своей спиной тоже не белоснежный шлейф, о котором могут знать разве что Кайя с Бореем… – она даже не подумала назвать имени Проктора, настолько светлы её мысли относительно меня! – Я рада, что мы поговорили… – она наконец встречается со мной взглядом.

– Я тоже этому рада, – мои слова и чувства искренни.

– К сожалению, мне пора уходить: я пообещала свою компанию Флорентине. В последнее время мы не ладим: сестра хотя и заботится обо мне по-своему, всё же она лишена великого дара эмпатии, а потому, как бы ни старалась – не способна понять моей боли.

Она уже встала, и я тоже… Я решаюсь на смелое предположение:

– Может быть, мы сможем чаще общаться? Мы могли бы гулять по садам или… Ходить в библиотеку к Рее… Вместе с Тофой.

– Ах, Диандра… Мне бы просто умереть.

– Не говори так, пожалуйста.

– Я думала, тебя не пугает правда.

– Не всегда.

Она уже открыла дверь и почти переступила порог… Уже развернулась, чтобы окончательно распрощаться со мной, но в момент, когда повернулась, что-то звонко “вжикнуло”: я услышала треск заранее и металлическим зрением выхватила в темноте металлический блеск! Я рванулась к Таллий с металлической скоростью, потому что думала, что успею оттолкнуть её, но… Металлическая проволока, вылетевшая из дверного косяка, уже прошла через всю её шею насквозь и, резко оборвавшись, отскочила в моём направлении…

Я даже не успела понять, что именно произошло! Персефона упала в разные стороны… То есть… Голова отдельно от туловища – огромные глаза смотрели на меня, когда голова отлетала… А я… Я держусь за свою шею, совершенно не понимая, что и я тоже…

Острая металлическая проволока, отскочив от Персефоны, врезалась и в мою шею также! Прорезала горло насквозь, возможно, достала до позвоночника… Я держусь за пылающую шею обеими руками с безумным отуплением: кровь хлещет из меня металлическим потоком – алая с серебристым, – заливает моё платье и дверь… Из-за перерезанных голосовых связок, я не могу издать и звука… Пытаюсь зажимать фонтан, но в итоге обрушиваюсь назад и падаю спиной на каменный пол… Я пытаюсь понять, но не понимаю, отрублена ли моя голова до конца или…

…Или…

…Или…

…Или…

…Ил

Мои глаза медленно открываются… Сначала всё тускло, но скоро становится терпимо… Болит шея… Точнее, кожа на шее… Её словно прижгли…

Из горла вырывается непроизвольный кашель, я хриплю…

Неожиданно замечаю Рею – она сидит верхом на кресле – ногами упирается в подлокотники, восседая на спинке, – и кому-то машет рукой, будто подзывает… Спустя пару секунд прямо над моим лицом нависает лицо Йорун. Она гладит меня по голове аккуратно, даже чуть дрожащей рукой, и произносит слова с заботой, похожей на материнскую:

– Диандра, деточка, как ты? Скажи, как себя чувствуешь? Говорить можешь?

– Шея… Почему так болит шея? – мой голос звучит почти нормально… Прокашлявшись, я начинаю говорить совсем чисто: – Что произошло?.. Почему вы здесь?

Я сажусь на постели… Моё платье сразу же кажется мне ужасно неудобным… Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять причину этого дискомфорта: платье застыло оттого, что обратилось в металл! В цирконий!.. Моя кровь его видоизменила… Моя кровь?..

Йорун, сидящая на краю кровати, заговаривает первой:

– Как же ты нас напугала! Ты целые сутки провела без сознания…

Вспышки жутких воспоминаний заставляют меня схватиться за шею:

– Персефона! – я едва не подпрыгиваю в сидячем положении.

– Персефона обезглавлена, – на сей раз голос подаёт Рея. – Ей повезло меньше, чем тебе: в твоё горло проволока впилась только до середины, шею же Таллий прорезало насквозь…

От услышанного у меня похолодело всё нутро, по коже разбежались мурашки…

– Твоё повреждение было ужасно серьёзным, почти смертельным, – Йорун даже переходит на шёпот от откровенного ужаса, испытываемого ею при прояснении ситуации. – Твоя голова почти была отрублена: оставалось всего несколько сантиметров… Ты регенерировалась очень долго: двадцать семь часов!

– Должно быть, потому что проволока была циркониевой, – тон Реи всегда был серьёзным, но теперь он жёсткий, и это пугает… Следующие её слова лишь подтверждают, что страшное ещё не осталось позади и пугаться есть чего: – Это серьёзное дело, Диандра: убита Вампиреска, одна из Металлов… Одна из нас.

– Сейчас главное, что Диандра выжила, – Йорун явно пытается успокоить меня, поэтому говорит нарочито мягким тоном и при этом поглаживает моё плечо. Но я хочу знать реальное положение вещей, поэтому смотрю прямо в глаза Реи:

– Что происходит? – мой голос звучит нормально… Значит, с голосовыми связками всё хорошо… Надо же! Оказывается, я до сих пор сомневалась в том, что такой урон возможно пережить даже Металлу…

Рея перепрыгивает со спинки кресла в само кресло, производит тяжёлый вздох и, снова установив со мной зрительный контакт, выдаёт жестокую правду:

– Одна из нас убита в твоих покоях, Диандра. Будет суд.

– Суд?! – я не понимаю…

– Флорентина считает, что ты инсценировала своё ранение, чтобы снять с себя подозрения.

– Не понимаю…

– А что здесь непонятного? – Рея рычит, но сразу же одёргивает себя и продолжает заметно сдержанным тоном: – Флорентина считает, что ты убила её сестру и требует справедливого королевского суда. Персефону любили все, даже такие стервы, как Отталия и Сольвейг, так что худо дело…

– Но… Я не… Ведь Персефона была и моей подругой также! Зачем мне?.. Я бы никогда…

– Мы знаем, – Йорун начинает активнее гладить моё плечо.

Рея же не собирается играть в няньку-успокоительницу:

– Оглянись. Нас тут с тобой двое: я да Йорун. Считай, вот и вся твоя защита…

– Может, ещё Тофа? – предполагает Йорун.

– Где мои?! Где Борей и Кайя?!

– В покоях Борея, – хмыкает Рея. – Они под круглосуточной охраной… Сторожат трое: Джодок, Рагнхильд и Зеф.

– То есть… Их заперли?!

– Никто им ничего не сделал, – Рея снова раздражается и снова резко тухнет. – Пока… До суда их никто не тронет.

– До суда?.. Они здесь причём?!

– Обвинительная сторона не безосновательно предполагает, что у тебя были сообщники: ловушка сложная, так что…

– Их тоже будут судить?! Их ведь даже не было здесь!

– Да знаю я! – Рея срывается. – Но что с того, что я на твоей стороне?! Твой приход в наш мир всего за считанные недели перекосил столько Вампиресок, что, знаешь, моё заступничество едва ли тебе и твоей семье что-то даст! Разве что дополнительных проблем добавит. Так-то я тоже не в фаворе у местного общества: назови, кому я здесь не поперёк горла? Только Йорун с Тофой и остались…

Йорун откликается, при этом смотря на Рений, но как бы “незаметно” обращая фразу ко мне:

– Чтобы быть в силе, тебе не нужна массовая лояльность – достаточно того, что Багтасар всегда на твоей стороне.

Рея неожиданно взрывается:

– Прям всегда, Йорун? Вот прям всегда? Тогда скажи мне, почему я всё ещё здесь, с вами под этим грёбаным куполом, а не где-нибудь на Аляске?! Кстати, ты же для Багтасара тоже не последний человек – его лояльность к тебе не уступает его лояльности ко мне. Так что же, спасло твоё высокое положение при дворе Шакролина? Прости… Я вовсе не желаю тебя задеть. Просто раскладываю факты. А факты говорят следующее: не важно, кто в фаворе у Багтасара – он с лёгкостью может обратить в прах и из лояльности.

– Я… Соболезную вам обеим… – мой голос садится. – Тиберий был и моим другом тоже.

Рея не изменяет своей натуре “праведного кнута" – упёршись локтями в колени и коснувшись губ сцепленными в кулак пальцами, отвечает:

– Боюсь, все, кто могут считаться твоими друзьями, под угрозой лишения жизни.

– Рея! – Йорун пытается её охладить, но даже я не хочу, чтобы она остывала, потому что она говорит правду…

– Загибаем пальцы: Аурелия, Проктор, Тиберий, Персефона – всех объединяет лояльность к семейке Рокс. Скорч и Гектор – случайные сопутствующие жертвы. Можно быстро разыграть, кто следующим распрощается с вечной металлической жизнью, кандидатов-то осталось не так много…

– Шшш… Рея!

– Не шикай на меня, Йорун, – дерзкая переходит на ироничную нотку, – я ведь названная дочь Короля! Мне здесь всё можно: даже на голове ходить… Главное, чтобы не за пределы купола. А то ещё не вернусь к своему покровителю…

– Рея!

Чтобы остудить накалившуюся обстановку – за окном глубокая ночь, так что кажется, будто смерть Персефоны случилась не меньше пары минут назад, отчего мне совсем дурно! – я поспешно перевожу тему на ещё один интересующий меня вопрос:

– Кто нашёл нас?.. Меня и Персефону…

– Это была я, – Йорун смотрит прямо в мои глаза. – Я нашла вас очень быстро: была внизу лестницы, когда услышала шум, так что ты пролежала недолго… Я несла тебе птицу.

– Птицу?

– Да, твою птицу, – она рукой указала в сторону клетки, в которой я вдруг увидела… Точь-в-точь свою птицу! Ту самую, которая ещё утром – то есть, вчерашним утром, – была мертва!

Не поверив своим глазам, я на металлической скорости покинула постель и оказалась возле клетки. Конечно же, сначала я решила, что это просто очень похожая птица… Но ведь она единственная в своём роде, ведь других таких же под куполом нет, я знаю, ведь я пыталась призывать её сородичей, однако никто не откликнулся! Сомнений не осталось после того, как, вцепившись пальцами в клетку, я рассмотрела её вблизи: на крылышках, то есть на перьях, точь-в-точь такие же отличительные метки, какие были у неё до того, как она умерла… Я уверена в том, что в ней не было жизни, когда я передала её Йорун! Уверена на тысячу процентов…

Я беру птицу в руки – она спокойно идёт ко мне… С ошарашенным взглядом я поворачиваюсь к Йорун:

– Это ведь не другая птица…

– Нет, не другая – та самая, которую ты мне отдала. Я ведь обещала позаботиться о ней и придумать что-нибудь…

– Но… Как такое возможно?!

– Это мой дар… Я могу вернуть утраченную жизнь при помощи древа.

– То есть… Ты можешь оживить Персефону? Проктора? Тибер…

Она не дала мне договорить:

– Нет. Конечно же нет. Мой дар не настолько силён. До сих пор я работала только с насекомыми, в основном с бабочками – птица у меня впервые, но сейчас уже тренируюсь на белках…

– Как… Как это работает?

– Это всё Древо. Сложный дар. Я не буду объяснять.

– Так может, со временем.

– Нет, Диандра… Прости, но нет. Я бы очень хотела сказать “да”, но… Нет.

– Сказано же: только с насекомыми да птицами, – Рея устало закрывает глаза.

Мой взгляд падает на ковёр: он был сильно залит моей кровью, так что теперь частично стал циркониевым… Необходимо убрать. Если в уборке вообще есть смысл. Возможно, сейчас идёт речь о том, что убирать будут меня, а не ковёр…

– Диандра, ты едва не умерла, – издалека начинает Йорун. – Пойми, твоя голова была почти полностью отрублена… Мы не могли рисковать твоей жизнью.

– Что?

– Они напоили тебя кровью, – Рея, устало распластавшись в кресле, глаза так и не открыла. – Животной. Так что можешь не переживать: людей кошмарить не будешь пока что – пока не переключишься на настоящее мясо – но животным в наших лесах теперь не позавидуешь.

Я на металлической скорости оказываюсь напротив зеркала, стоящего в углу за креслом Реи, и оскаливаюсь: клыки! У меня обострились верхние клыки!

Теряя равновесие от шока, я выпускаю из левой руки птицу, правой хватаюсь за спинку кресла…

– Напоили? Кто?..

– Я… – Йорун откликается виноватым тоном. – Ты умирала, поэтому… Как известно, кровь усиливает металлическую суть… Багтасар приказал использовать животную, чтобы уберечь тебя от зависимости перед человеческой кровью…

– Багтасар был здесь?..

– Он всё видел, – Рея говорит недовольным тоном. – И я всё видела. И могу сказать, что я так и не поняла его отношение к ситуации. Сначала он бросился к тебе и стал спасать на пару с Йорун, но потом…

– Потом? – я нервно сглатываю, ощущая, как последние сантиметры повреждённой кожи на шее регенерируются в этот момент.

– Потом он отстранился от тебя, словно от открытого огня. Не нравится мне это… Если он решил, что ты действительно провернула сценарий, в который искренне верит и Флорентина, и все, кроме меня и Йорун…

– Сценарий, в котором я повредила себя, чтобы замаскировать преднамеренное убийство Персефоны?

– Верно.

Она замолчала… И Йорун тоже молчала… Разлившееся в пространстве молчание едва ли не заставляло мои ноги подкашиваться… Я не выдержала и задала пугающий вопрос:

– Что теперь будет?

– Мысли Багтасара – потёмки, – уклончиво отозвалась Йорун, сверля своим опущенным взглядом собственные руки.

Благо Рея не изменила своей прямолинейности:

– Какие же это потёмки? Как минимум одно ясно, как свет светлейший: он захотел Диандру. Перехотел ли он её? Едва ли, раз уж приказал спасать её жизнь даже крайней мерой – кровью… То, как он отстранился от неё, когда понял, что её жизнь не оборвалась, указывает на душевный ожог. И если это значит, что он решил, будто Диандра пошла на крайние меры ради того, чтобы сбежать от него: инсценировала свою смерть, не знаю, в какой-нибудь глупой надежде, что тело её выкинут за купол, где она и очухается, или… Или ещё что-то в этом роде… Что ж, значит, он сейчас зол, как тысяча волков. И злится он на Диандру. Он и в обычном-то состоянии может быть ужасен, а здесь “тысяча волков”.

– Может, всё ещё обойдётся? – голос Йорун всерьёз дрогнул, что окончательно заставило моё сердце оборвать своё биение. – Может, мы как-то докажем, что Диандра ничего такого не предпринимала, что она не виновата?

– Диандра не виновата в том, что в её покоях обезглавлен Металл, без свидетелей, без доказательств непричастности… Звучит хорошо, как для причины казни. Я в деле.

– Ты… Что? – я не поняла.

– Тебя и твою семью будут судить, Диандра. Судить по Уставу Триединого Королевства, третий пункт которого гласит: убийство Вампиреска карается казнью. Ты жива, в то время как Персефона лишена головы – вас было двое, убийство свершилось на пороге твоих покоев без единого свидетеля, так что всё указывает на то, что ты нарушила третий пункт Устава, наказание за что только одно. Тебя попытаются казнить во что бы то ни стало: против тебя будет отдано превалирующее число голосов. Я буду стоять за тебя насмерть.

– Что? – у меня так сильно дрожат ноги, что я едва сдерживаюсь, чтобы не осесть.

– Да не сможет Багтасар лишить Диандру головы! – ахает Йорун. – Он точно не сможет, поверьте мне!

– Может, его решение будет хуже… – шепчу я. – Может, лишение меня жизни было бы гуманным исходом…

Рея подрывается на ноги от негодования, хочет что-то выпалить, но в этот момент в дверь раздаётся стук. У меня в который раз за эту незаканчивающуюся жуткую ночь обрывается сердце… Йорун с Реей также на мгновение застывают. В итоге Рея всё же подходит к двери и открывает её. На лестничной площадке стоит Рагнхильд:

– Багтасар в курсе того, что Диандра пришла в себя, – сообщает Стронций. Нас что, всё это время подслушивали?! – Суд начнётся через пятнадцать минут. Вы двое знаете, куда её вести.

Рагнхильд уходит до того, как Рея успевает закрыть дверь…

Йорун, поймав в руки подлетевшую к ней птицу, на цыпочках приближается к клетке и с пугающей аккуратностью засовывает в неё пташку… Повернувшись ко мне, говорит, при этом не позволяя себе зрительный контакт со мной:

– Больше не оставляй птиц в своей комнате в Ночи Розалии… Лучше отпускай их на улицу… В закрытом помещении у них случаются разрывы сердец…

Бредовая теория. Но я обратила внимание не на её содержимое, а на её оформление… Йорун, поняв, что птица умерла вовсе не своей смертью, сразу догадалась, в чём причина – сколько Ночей Розалии будет приходить ко мне Багтасар, столько птиц и не переживёт этого, – но я решила, что она не смотрит мне в глаза, потому что считает, что я рискую не вернуться в покои живой, а значит, она врёт о важности информации об уходе за птицами, потому как мертвецам нет необходимости в таких заботах…

Йорун и Рея стали моими сопроводительницами в зал суда. Все мы шли в неизвестность. В жуткие минуты, в которые мы с человеческой скоростью спускались вниз по винтовой лестнице, в мыслях Реи меня обезглавливали сразу после неё, потому как она уже решилась на драку до своего последнего вздоха. В мыслях Йорун Багтасар казнил меня гораздо более жестоким образом: запирал в своих покоях, где безжалостно насиловал днями-ночами-неделями-месяцами до тех пор, пока я не сойду с ума и в конце концов самостоятельно не сведу счёты со своей обречённой жизнью. В моей же голове всё было ещё страшнее… Оказывается, больше, чем лишения жизни и даже изнасилования я боюсь стать свидетельницей смерти моей семьи… Если Багтасар казнит Борея и Кайю, но оставит в живых меня – я… Я расцарапаю ему лицо, а потом… Потом вырву его сердце, растопчу его ногами, разорву на куски его тело… А потом… Потом самоуничтожусь.

Залом суда оказался обычный малый зал на первом этаже, в самой отдалённой части Дворца. Все уже собрались и, очевидно, ждали только нас… Вернее, только виновницу торжества определённых Вампиресок – меня. Как давно они мечтали увидеть мою голову отделённой от туловища? С первого ли дня моего появления в этом чёрном месте или же со второго?

В зале оказалось тускло – слишком мало зажжённых факелов – и тесно: шеренги слуг в масках-забралах расположились вдоль стен, перед ними тут и там стоят Металлы… В центр свободной площадки сверху падает белый свет… Значит, казнь будет подсвеченной – чтобы смогли увидеть все…

Мы остановились напротив трона – Багтасар стоит рядом с ним, полубоком к залу, на расстоянии пятнадцати шагов от нас… Справа от трона, в тени, затаилась очень переживающая Тофа – её руки прижимают к груди тотем-гаргулью, глаза бегают, она еле дышит… Почему она не пришла ко мне вместе с Йорун и Реей? Я только сейчас задумалась, увидев её паническое состояние…

Тишина давит на перепонки настолько, что в момент, когда Багтасар заговаривает своим грудным баритоном, кажется, будто меня оглушает гром небесный:

– Лютеций, – он смотрит вправо от меня, и я наконец замечаю Флорентину, – ты потребовала королевского суда. Высказывайся.

Флорентина делает два шага вперёд – остаётся вблизи шеренги слуг, рядом с Зефом и Рагнхильд, то есть, в центр круга света не заходит – и с уверенным вызовом обращается к Королю:

– Я требую справедливого суда! Всем в этом зале очевидно, что именно произошло! Диандра, в попытке бежать, убила мою единственную сестру! Она несуразно инсценировала собственное ранение, чтобы отвести от себя подозрения! – с этого момента старшая Цамарали вдруг взрывается слезами, которых я никак не ожидала от её горделивой персоны – это слёзы убитой горем сестры! – Моя сестра – всё, что у меня было! Её любили все, она была лучшей из нас! Персефона должна была прожить многовековую жизнь, но эта чужеземка использовала её слабость, её доброту, и отобрала у неё жизнь! Диандра Рокс рассчитывала, что инсценировка собственной смерти поможет ей бежать, но она, в отличие от Персефоны, жива и стоит сейчас здесь, перед вами! Это несправедливо! Я требую справедливости! Я требую голову за голову! Ну же, выскажитесь, семья!

Как и предсказывала Рея, почти все Вампирески сразу же поспешили встать на сторону Флорентины – громко зашептались Джодок, Зеф, Рагнхильд, Отталия, Сольвейг, Марен…

– Устав Вампиресок непреложен…

– Смерть за смерть…

– Флорентина должна получить голову Диандры за сестру…

– Предлагаю заодно вспомнить о том, что мы спустили Борею смерть Лития, – эти слова прошипел Джодок.

От произнесённого имени Борея у меня дрогнуло сердце: Борей и Кайя стоят с другой стороны зала, их словно прикрывают своими телами Отталия и Сольвейг… Они смотрят на меня с ужасом в глазах, явно понимая, что дело плохо… Я боюсь, как бы Борей не сорвался в форму Маршала, но одновременно и надеюсь на это, как на единственный шанс успеть – хотя бы попробовать! – скрыться…

– Борей отомстил за смерть Аурелии, – Рея всерьёз оскалилась в сторону своего братца, красноречиво оголив остроту своих клыков.

– Это самосуд, – самоуверенно парирует Джодок. – Мы живём по Уставу, а не по диким законам джунглей. Скорча должны были судить и казнить в случае выявления его причастности к смерти Теллур.

– И Борей, и девчонка Кайя наверняка помогали Диандре с устранением Персефоны… – голос Отталии сипит громом.

Сомнений не остаётся: они хотят не исключительно моей головы – они добиваются казни и Борея с Кайей!

Не понимая, что делаю, я на металлической скорости бросаюсь к Багтасару. Я касаюсь его скрещённых на груди рук – какая же горячая его кожа, или же настолько холодная моя ладонь?! – и, моляще заглядывая в его глаза снизу вверх, начинаю говорить, напрочь забыв об остальных присутствующих – здесь и сейчас есть только я и он, и мы оба знаем, что он здесь, в отличие от меня и ото всех остальных, может всё:

– Клянусь, Багтасар, я не планировала побега!.. – я никогда прежде в своей жизни ни в чём не клялась, даже когда была человеком. – Я не хотела от тебя сбегать – не в этот раз! Ты можешь мне не верить, можешь отнять мою жизнь, но не вздумай… Нет, не так… Пожалуйста, не вреди моей семье!.. – его чёрные с бордовым отливом глаза в эти секунды настолько грозны, что я не понимаю, что они говорят мне, а потому продолжаю лепетать всё более и более поражённым тоном… – Я не виновата… – я борюсь с тем, чтобы не разразиться слезами. – Я не убивала Персефону… Она была моей подругой… Я не убивала… Клянусь… Поверь мне, умоляю…

Он кладёт одну свою огромную ладонь поверх моих двух, вцепившихся в его предплечье, таким образом полностью накрывая их. Я боюсь, что в следующую секунду второй рукой он вырвет из моей грудной клетки сердце, поэтому откровенно дрожу всем телом, но он вдруг отчётливо произносит – так, чтобы услышал каждый, – глядя прямо в мои глаза:

– Чтобы получить мою веру, тебе не нужно клясться и тем более умолять, – пока он говорит эти слова, я затылком чувствую, как позади меня замирает всё собравшееся в этом зале сообщество. Он же продолжает говорить всё более ошеломляющие слова: – Даже если бы ты оказалась виноватой – тебе ничего бы не грозило, – стоит ему сказать эту ошеломляющую фразу, как и люди, и Металлы взрываются поражёнными шёпотами… Все удивлены и возмущены… Я же совсем перестаю понимать, что здесь происходит.

Взяв меня за руку, Багтасар оттягивает меня за свою спину таким образом, что я остаюсь в тени – ровно на том месте, на котором до сих пор стоял он, – после чего сам выходит в центр круга. Он страшно зол: я чувствую его ауру, она пылает!

– ДИАНДРА РОКС, КАК И ВСЯ ЕЁ СЕМЬЯ, НАДЕЛЕНА КОРОЛЕВСКОЙ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬЮ!!! – его громоподобный голос так резко и страшно взрывает пространство, что я, не отконтролировав своё тело, подпрыгиваю на месте, как, кажется, и все присутствующие. – ДИАНДРА МОЖЕТ ЛИШИТЬ ЖИЗНИ ЛЮБОГО ЖИВУЩЕГО ПОД КУПОЛОМ И ЗА ЕГО ПРЕДЕЛАМИ – И ПОКУШЕНИЕ НА ЖИЗНЬ КОРОЛЯ НЕ ПРИВЕДЁТ ЕЁ К КАЗНИ!!! ТАК-РЕШИЛ-ВАШ-КОРОЛЬ!!! – стоило ему выдать этот клич, как все – и люди, и Металлы, – кроме меня, Борея и Кайи, – словно зная какую-то страшную тайну, резко склонили свои головы так низко, что даже пригнулись туловищами… Кажется, от испуга я едва остаюсь в сознании… Багтасар продолжал рвать и метать: – СКАЗАНО ВСЕМ И ВСЕ УСЛЫШАЛИ ОДИН РАЗ, ДОНЕСЛИ ВО ВСЕ УГЛЫ ТРИЕДИНОГО КОРОЛЕВСТВА!!! НАРУШИТ КОРОЛЕВСКИЙ УКАЗ ОДИН ЧЕЛОВЕК ИЛИ МЕТАЛЛ – ОТВЕЧАТЬ БУДУТ ВСЕ!!! ОДНО ПОСЯГАТЕЛЬСТВО НА ЖИЗНЬ ДИАНДРЫ РОКС БУДЕТ КАРАТЬСЯ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕМ В ДЕСЯТЬ ЖИЗНЕЙ: К КАЗНИ БУДУТ ПРИГОВОРЕНЫ ВСЕ ВИНОВНЫЕ И ЛЮБЫЕ НЕВИНОВНЫЕ!!! ВЫ БУДЕТЕ БЕРЕЧЬ ЕЁ ЖИЗНЬ, КАК СОБСТВЕННУЮ!!!

Эхо взрывает коридоры Дворца… Факелы беспокоятся… Люди дрожат, Металлы остановили биения сердец… Я едва не умираю на месте от осознания, что всё это время играла не с огнём, а с вулканом, что, оказывается, моя жизнь всё это время висела на таком тонком волоске, что я его даже не замечала от чрезмерной тонкости…

Дальше он продолжает говорить спокойным тоном, и это пугает ещё сильнее, чем его предшествующая ярость:

– Разогнулись, – он говорит без восклицания, но все реагируют так, словно их заставили выйти из поклона ударом хлыста… – После приезда во Дворец из Диких Просторов Диандра зашла в свои покои и больше из них не выходила… – он прав, но откуда он знает? Кто следит за моими покоями? С Йорун я общалась через окно… Он сам ночью хотел зайти ко мне через парадную дверь и мог выйти из неё, но ушёл другим путём, о чём я, естественно, не знаю… Итак, я и вправду после возвращения под купол не покидала свои покои целые сутки… Багтасар продолжает пугать: – Ловушка сработала на первого вышедшего из покоев. Вышедшей оказалась Персефона. Таллий стала случайной жертвой, спасшей жизнь Диандры… Ловушку установил тот, кто находился под куполом в момент нашего отъезда. Не под подозрением только Джодок, ведь он уезжал с нами, вместе с уже неспособным ничего сказать Тиберием. Но и мёртвые имеют языки. Рубиий! – он так резко обратился к Тофе, что та аж подпрыгнула всем своим телом. – Что тебе говорит энергия души Персефоны Цамарали?

– Дух Персефоны молчит… – испуганный голос Тофы звучит едва ли не предобморочно.

– Естественно, он молчит, – голос Багтасара неожиданно начинает звучать настолько хищнически, что всё моё тело сразу же покрывается мурашками, и я ощущаю, как волосы на моей голове едва уловимо встают дыбом. – Ведь Персефона уже знает имя виновного, – он играет какую-то страшную, способную довести до умопомрачения партию! – Спроси у кого-нибудь другого…

Тофу муштровали. Я поняла это, по её состоянию: она напугана так, будто здесь и сейчас едва не казнили её, а не меня… В конце концов, её преданность королевской власти и страх перед ней же заставляет её сказать то, что от неё требует Король:

– Дух Вирсавии указывает на… Флорентину.

Флорентина взрывается воплем:

– Это ложь! Я любила свою сестру и ни за что бы не поступила с ней подобным образом!

Тофа продолжает лепетать, опустив дрожащий взгляд в пол:

– Флорентина готовила нападение на Диандру вблизи её покоев… Вирсавия говорит, что по плану Лютеция головы должна была лишиться Диандра, но вместо неё первой из комнаты Циркония вышла Таллий.

У меня едва не темнеет в глазах от глубины ужаса перед услышанным… Флорентина обожала свою сестру! Она… Она убила её?.. Случайно… Что она испытала, когда узнала, что натворила?! Как ей хватило душевных сил перевернуть ситуацию таким образом, чтобы всё указывало на меня?!.. Как она до сих пор не спятила?!

Багтасар подходит к Флорентине впритык… Она, трясясь всем телом, даже не может поднять на него глаз… Смертельный удар может произойти в любой момент – он может вырвать сердце, может оторвать голову, может… Всё может…

Вместо этого он цедит сверху вниз сквозь зубы:

– Твоя сестра – не всё, что у тебя было, как ты посмела утверждать в своей клевете… Рея Рений!

Стоит имени Реи взорваться эхом в пространстве, как она, хотя и с невозмутимым лицом, всё же спешит подойти к призвавшему её. Король больше не смотрит на старшую Цамарали, он всецело сосредоточен на своей названной дочери:

– Это твой единственный шанс – второго не дам: здесь и сейчас ты можешь взять свою свободу, забрав для меня металлическую суть Лютеция.

Прежде чем я поняла смысл его слов, ужаснувшаяся Флорентина резко дёрнулась назад, но сзади её схватил за плечи Зеф. Она сразу же вскрикнула, обдав Железо изничтожающим взглядом:

– Как ты смеешь касаться меня, челядь! – даже в такой ситуации её гордыня осталась при ней!

К моему удивлению, Рея не задумывалась ни секунды. Сделав два шага вперёд, она резкой хваткой взяла Лютеций за оголённое предплечье – я заметила, как Зеф сразу же поспешил отскочить в сторону, словно боясь, что дар Рений подействует и на него! – и в это же мгновение Флорентина замерла… Её словно током проняло – я видела, что она хотела кричать, видела, что её глаза кричали громче слов… Рея не смотрела в эти кричащие глаза – она смотрела только на руку, которую удерживала… Оцепеневшая Флорентина стала хватать воздух ртом, словно в состоянии удушья, и в итоге, спустя всего одну минуту, обрушилась всем телом на пол – ровно в тот момент, в который Рея отняла от неё свою руку. Я вся обратилась в слух и зрение: пока Рея удерживала Флорентину, сердце последней стремительно меняло ритм и в итоге застучало совсем не по-металлически… И теперь стучит не так, как прежде… Так стучат лишь человеческие сердца… Моё зрение не обманывает меня: она не мертва, ведь её кожа не покрылась металлическим инеем! Она жива… Но без сознания: его словно выкачали из неё вместе с чем-то очень важным…

– Пустить кровь, – равнодушным тоном произносит Багтасар.

Я не понимаю значения его слов до тех пор, пока Зеф не спешит встать перед Флорентиной на одно колено – достав кинжал из ножен, он оставляет порез на её ладони… Этот порез получается совсем странным: кровь красная, без примеси металлического оттенка – словно человеческая! – и шрам не затягивается…

Подняв взгляд на Короля, Зеф произносит шокированным тоном:

– Она иссушена до состояния человека. Флорентина Цамарали больше не Металл.

Багтасар бросает свои следующие слова без всякой заинтересованности:

– По завершении суда вывези её за пределы купола, Джодок.

Он сказал “по завершению суда”? Разве… Разве всё уже не кончено?

Багтасар поворачивается к стоящей перед ним Рее и говорит по-отцовски суровым тоном:

– Уходи до рассвета. И знай: где бы ты ни бродила и кем бы ни стала – ты навсегда останешься названной дочерью Багтасара Райхенвальда. Мой дом – твой дом. Ты всегда можешь вернуться ко мне, дитя.

Быть может, они бы обнялись, если бы на них никто не смотрел. Вместо этого Рея лишь кивает головой и… Бросив за плечо отца короткий красноречивый взгляд на меня, словно прокричав фразу: “Прости, взять с собой не могу, но верю, ты сможешь справиться и без меня”, – она разворачивается и уходит из зала уверенной походкой.

Рений Рея Роул – единственная за всю историю существования Триединого Королевства, кто смог уйти из-под купола по разрешению Короля, без оглядки.

В момент, когда она вышла из зала, Флорентина вернулась в сознание. Отходя от бреда и совершенно не понимая, что происходит, она села… Боль в ладони привлекла её внимание. Она поднесла порезанную руку к лицу и, увидев кровь – не металлическую, человеческую, – внезапно взорвалась таким страшным, зверским воплем, что я поспешила закрыть глаза, чтобы хоть как-то подавить дрожь своего тела…

Всеобщий шок, испуг и ужас прокатился по залу волной резких шёпотов в момент, когда Багтасар отдал двум слугам приказ “убрать” Флорентину из зала. “Убиравших” слуг было двое – две рослые женщины схватили убивающуюся истерикой Цамарали и потащили её в коридор, как не смогли бы сделать, если бы та обладала металлической силой…

Это было ужасно… Настолько, что я забыла, как дышать. Но ужасы на этом не закончились. Они только начались…

Багтасар ходил по кругу до тех пор, пока вопль Флорентины не стих за толстыми дворцовыми стенами. Никто из присутствующих не смеет даже взгляда на рассвирепевшего зверя поднять, я же смотрю, не отводя своих широко распахнутых глаз, чтобы не пропустить ни крупицы из того, что, быть может, может организовать мне выживание в тени этого хищника… Десятки человеческих сердец колотятся – в дальнем углу одна из служанок потеряла сознание, но её даже не попытались поднять, чтобы не привлечь к себе большего внимания… Сердца Металлов не выдают вибраций. Борей уверенно смотрит на меня, Кайя беспокойно смотрит в пол… Я взглядом попросила Борея обратиться взором к Кайе, так как из-за бледности её лица запереживала, как бы она, по человеческому примеру, не обрушилась в обморок: Борей сразу же незаметно стал придерживать её за руку, и мне стало полегче…

Я не понимала, почему Багтасар тянет, почему не распускает всех. Очевидно, не понимал никто… Как вдруг он остановился в центре круга и снова обратил всё своё внимание на Тофу:

– Рубидий…

– Да, мой Король, – в голосе Тофы звучит обречённость.

– У Флорентины был сообщник: одна бы она эту проволоку не натянула – физически сложная конструкция… Поинтересуйся у Персефоны…

– Персефона и Проктор молчат.

По моей коже моментально разбегаются непроизвольные мурашки: энергия Проктора тоже здесь?! Значит ли, что он объединился с Персефоной?! Хорошо ли им там, так, или… Или всё равно…

– Хм… Тогда пусть скажет Вирсавия.

– Вирсавия ушла.

– Рубидий.

Стоит в тоне Багтасара проступить ноте неудовлетворения, как Тофа, задрожав всем телом, словно кленовый лист на ветру, спешит выпалить:

– Ещё есть Скорч…

– Жарноваль. Что ж… При жизни он был полезен, проверим, как после… Что тебе говорит Литий?

Тофа начинает плакать. Багтасара это раздражает, поэтому он начинает пугающе чеканить каждое своё слово:

– Я-спросил-что-тебе-говорит-Литий. Учти: попробуешь что-то недосказать, не посмотрю на то, что вырастил тебя на своих руках.

Голос Тофы звучит совсем тихо:

– Скорч Жарноваль говорит, что Церий Марен Блекмур соблазнила его убить Аурелию, чтобы таким образом ударить по Роксам, после чего сговорилась с Флорентиной с целью устранить Диандру…

Голос Марен, стоящей в противоположной части зала, взрывает пространство визгом:

– Нет! Это неправда! Всё ложь! Скорч был зациклен на мне, поэтому хочет присоединить меня к себе! Йорун, скажи им всем! Заступись! – она внезапно бросается к Йорун, хватает её за руки. Я не знаю, что именно Йорун в своё время подсунула Багтасару Марен в надежде на то, что та сможет выхлопотать для себя его лояльность, но это, по сути, и привело её к фатальному исходу…

Глаза Йорун на мокром месте, она отводит их от просящей у неё заступничества, вырывает свои руки из её хватки, и тогда… Несчастная переключается на Зефа:

– Вступись! Ведь я добилась для тебя металлической жизни!

Железо отвечает:

– Если Король прикажет лишить тебя жизни – я первым вызовусь отрубить тебе голову.

От этих слов подлеца мне вдруг становится тошно… Я не верю своим ушам: ведь именно Марен добилась для него прохода в мир Металлов! Ведь она всё это время заботилась о его племянниках! Как же он может?!.. КАК?!..

Дальше происходит совершенно неожиданное: Марен через весь зал внезапно бросается ко мне. Багтасар мог бы её остановить, но не стал… Я с шоком наблюдаю, как Церий падает передо мной на колени и, заламывая руки, обращается ко мне с мольбой, совсем как я недавно обращалась к Багтасару, только с ещё бо́льшим отчаянием:

– Прости меня, Цирконий! Умоляю, прости! – она хватает меня за платье, тащит его, ищет моих рук… Я даю ей свои руки, чтобы поскорее помочь ей подняться…

В следующие секунды я смотрю уже не на заплаканное лицо Марен – пока она пытается встать на неслушающиеся её от страха ноги, я, склонившись над ней, смотрю над её головой прямо на Райхенвальда и с паникой в голосе выпаливаю громко, чтобы быть услышанной наверняка:

– Я простила! Я простила! – в шоковом состоянии я смотрю прямо на Багтасара, пока он подходит, чтобы оторвать Марен от меня. – Прошу, не казни её!

Он берёт Церий за плечо и одним рывком отдирает её от меня. В это время он смотрит на меня безотрывно, и я так же смотрю на него, тяжело дыша от паники, опасаясь даже моргнуть… Он же, глядя прямо в мои глаза пугающе грозным взглядом, вдруг произносит:

– Прощаешь её? За что?

– За то… За то, что она пыталась убить меня…

– А за смерть Аурелии прощаешь её? – в этот момент я периферическим зрением вижу, как Борей слегка пошатнулся. – Прощаешь её за смерть Персефоны?

Я пытаюсь что-то сказать… Честно пытаюсь… Но выходит только дважды схватить воздух ртом…

Он разворачивается… Ведёт Марен за собой… Держа её за плечо, ставит в центр круга… Теперь они оба стоят спиной ко мне… Марен надрывно рыдает…

– Багтасар… – я задыхаюсь. – Не надо, Багтасар…

Райхенвальд начинает говорить в толпу, напрочь игнорируя моё задыхание:

– Как видите, Диандра великодушна. Она предпочитает пощадить Марен, несмотря на все её грехи… Что ж… Знайте: решение Диандры может отменить казнь, – Марен всхлипывает так заунывно, что у меня холодеет нутро… Я почти верю, что каким-то чудом смогла спасти ей жизнь. Но Райхенвальд продолжает говорить: – Однако насколько великодушна Диандра, настолько не великодушен я, – прежде чем он успевает договорить, кинжал, ещё секунду назад бывший в ножнах на его бедре, взмывает и перерезает… Я думала… Сначала я решила, что он перерезал горло стоявшей на расстоянии его вытянутой руки Марен… Но… Он перерезал не горло… Он перерезал шею целиком… В момент, когда Марен машинально подняла обе руки, в желании схватиться за своё смертельное ранение, её голова полетела на пол… И гулко… Упала… С эхом… И тело рядом… Рухнуло… Кровь из перерубленной шеи брызнула на стоящих вблизи слуг… Кто-то вскрикнул… Ещё кто-то в толпе обрушился на пол, лишившись чувств…

Багтасар говорит под гулкий бой моего сердцебиения, звучащего в моей голове грозным набатом:

– За посягательство на жизнь Диандры будет казнён всякий – даже прощёный Диандрой!

Он обезглавил её… Багтасар… Он… Он продолжает говорить:

– Зеф, ты выбросишь голову Марен в лаву, в которую она отправила Аурелию. Тело, в назидание всем, подвесить здесь, – он указывает своей огромной ручищей на стену при входе, на которой сейчас висят выкрашенные в алый цвет железные щиты. – Тот, кто подумает снять со стены то, что осталось от Церий – будет повешен рядом.

Тело убитой уже покрылось металлическим инеем… От кончиков ногтей до кончиков волос и даже… Глазные яблоки… Вот как умирают Металлы… До сих пор я жила с мыслью о том, что никогда не умру… Беспечно… Легко… Но вот… Вот она металлическая… Металлическая…

Голос Багтасара вызывает в моём нутре непроизвольную дрожь:

– Кто-то ещё желает выступить против Диандры и её семьи? Шаг вперёд.

Отталия не сделала шага вперёд. Она даже не выступила против меня, Борея или Кайи… Она лишь произнесла своим привычным тяжеловесным тоном:

– Тофа может быть подговорена…

Райхенвальд приблизился к подавшей голос до того, как она успела завершить начатую фразу, брошенную против её же родной крови. Он схватил Марганец за её тучную шею одной рукой так, что она сразу же задохнулась. В этот момент Тофа, не сходя с места, закричала, напрочь позабыв о собственной безопасности:

– Багтасар, умоляю Вас! Она моя двоюродная сестра… Молю!

Багтасар вырвал сердце из грудной клетки Отталии. Та упала на пол с таким грохотом, что я ногами почувствовала дрожание плитки… Ещё бьющееся, но уже успевшее покрыться металлической коркой сердце палач отбросил в сторону… Посмотрев на плачущую Тофу, произнёс:

– Не убил только ради тебя: когда очнётся, пусть знает, что жизнь при ней осталась лишь благодаря твоему голосу. Такова моя благодарность тебе за твою помощь в проведении этого суда. – Далее он обратился к Рагнхильд: – Вставить в область отрастающего сердца железный штырь: пусть тридцать дней приходит в себя и заново умирает – наказание за дерзость Королю. – В ответ Рагнхильд лишь утвердительно кивает головой в знак понимания приказа. Багтасар продолжает: – Итак, кто желает выступить против Диандры и её семьи – шаг вперёд.

Мысленно я начала считать: один-два-три… В итоге молчание продлилось ровно шестьдесят секунд, по истечении которых Король Триединого Королевства утвердил:

– Никто. Запомните это.

Багтасар приказал Джодоку завязать глаза Борею и Кайе – мне он собственноручно наложил непроницаемую повязку на глаза, при этом сказав: “Не переживайте, вам ничего не угрожает”. Далее последовал приказ поднять нас на руки. Кайю взяла на себя Рагнхильд, Борея – Джодок и Зеф, – меня же взял на руки Багтасар. На металлической скорости нас вынесли из зала суда. Мы двигались недолго – всего две минуты, – но в какую из сторон – понять нам было невозможно, так как наши ноги не касались пола.

Когда воздух стал спёртым в момент спуска по лестнице, я поняла, что мы попали в замкнутое помещение, и сразу же испугалась того, что нас могут тащить в подземельную темницу.

Багтасар наконец поставил меня на ноги, после чего без резких движений снял повязку с моих глаз.

Мы стоим на лестничной площадке, стены которой освещены природным зелёным неоном гибридного мха – наверняка дело ванадиевых рук.

– Ты уже поняла, что отныне ты Вампиреска? – тон Райхенвальда звучит строго.

Я нервно сглатываю:

– Да.

– Однажды вкусивший кровь будет алкать её. Чувствуешь жажду?

Я прислушалась к себе… Ощущение оказалось странным… Я ещё раз нервно сглотнула:

– Кажется…

Он берёт меня за руку и переводит с лестничной площадки в просторный, выполненный из скального камня зал. В пространстве настолько холодно, что по моей коже сразу же разбегаются непроизвольные мурашки…

Зал большой, с высоким плоским потолком, из центра которого кругом льётся фантастический голубоватый свет; в заросших плющом стенах ни единого окна; каменный пол испещрён глубокими трещинами, в которых прорастает и сохнет густыми пучками сорная трава… Чуть поодаль от центра зала, вне круга света, нисходящего с потолка, на коленях, спиной к нам, сидит девочка: настолько худенькая, что её белая кожа едва не просвечивает кости, белые волосы столь длинные, что спадают с её каменного ложа на пол… На вид ей одиннадцать лет, может даже меньше… Платье на ней с рваными рукавами и подолом бледно-голубого цвета – под стать её бледной коже. Она не поворачивается к нам лицом…

Внезапно в пространстве раздаётся детский голос. Оглядываясь на вошедших за нами Борея и Кайю, я даже не допускаю мысли о том, что на самом деле этот голос звучит в наших головах, а не в ушах – не понимаю, что в эти секунды переживаю влияние чужого телепатического дара… Девочка, не глядя на нас, произносит:

– Папа, ты привёл хищника, звероптицу и лань.

Багтасар поясняет, глядя на меня:

– Первой кровью, испитой Бореем, была кровь пумы. Кровь, впервые испитая Кайей, принадлежала лани. Такие у них теперь и будут вкусовые предпочтения: Борей будет предпочитать кровь хищников; Кайя – кровь травоядных.

– А я, получается… Выпила кровь… Звероптицы?

Девочка резко смеётся:

– Ты выпила самую редкую кровь… Её носитель существует всего в одном экземпляре…

– Как же Диандра будет утолять жажду, если носитель выпитой ею крови всего в одном экземпляре? – сразу же запереживала Кайя.

– Я знаю местообитание этой звероптицы, так что буду поставлять, – утверждает Багтасар.

– Ещё она может выпивать птиц и хищников, – хмыкает девочка, – но будет не так вкусно.

– Она назвала тебя отцом, – шёпотом произношу я. – Это твоя вторая дочь? Розалия?

Пока Багтасар даёт ответ в виде положительного кивка головой, Розалия говорит:

– Сольвейг придёт поиграть со мной?

– Придёт, – невозмутимо отзывается Багтасар, подходя к каменному столу. Я следую за ним, потому как жестом руки он сказал следовать, и продолжаю отмечать холод на коже. – Диандра, Борей и Кайя теперь часть нашей семьи.

– Играем по правилам, да-да! – хихикает Розалия. – Тех, кто прошёл посвящение, я не убиваю.

Услышать подобные слова от ребёнка – более жутко, нежели от взрослого человека.

Багтасар указывает на три кубка, стоящие на столе:

– Пума. Птица. Лань. До дна.

Мы не спешим. Тогда стоящая позади нас в компании Джодока и Зефа Рагнхильд бросает:

– Вы уже употребляете, так в чём проблема? Не желаете быть случайно прибитыми Розалией во время игр её дара, так дайте ей понять, что вы часть её семьи.

Багтасар, видя мою панику, решает пояснить, видимо, с целью успокоить:

– Розалия не есть сам купол – она лишь поддерживает его своей энергией. Энергетические бури в Ночи Розалии – всплески её дара. Случайно окажетесь в зоне поражения её даром – не тронет, если признает вас за своих. Для того, чтобы доказать ей, что вы наши, сейчас выпейте при ней кровь из кубков.

Теперь до меня дошло: наследных принцесс прячут не потому, что скрывают от посторонних глаз их психологические расстройства – их держат подальше ото всех, заботясь об общей безопасности…

Борей взял свой кубок первым. Я второй… Кайя допила до дна последней.

На вкус кровь оказалась неожиданно приятной. Стоило мне отстранить от губ опустевший бокал, и я непроизвольно оскалилась и зашипела от внезапно испытанного, очень странного удовольствия… Не отрывающий от меня глаз Райхенвальд едва уловимо улыбнулся уголками губ: он добился своего – теперь между нами больше общего, чем мне того хотелось бы…

Так прошло наше посвящение в Вампирески – мы официально стали невольной частью одной большой неблагополучной семьи.

Нам снова завязали глаза: Джодок с Зефом подхватили Борея; Рагнхильд позаботилась о Кайе; Багтасар взялся за меня… И снова нас перемещали на металлической скорости. Спустя три минуты мой слух сказал мне о том, что Борея и Кайю унесли в другую сторону. Ещё спустя пять минут Багтасар наконец остановился…

Когда он снял повязку с моих глаз, я попыталась скрыть своё удивление: мы стоим на лестничной площадке перед моими покоями, определённые камни на полу и стене блестят металлическим цветом – обратились в таллиевые от пролитой крови Персефоны. Теперь всякий раз, когда я буду переступать порог своих покоев, я буду думать о том, что шагаю по таллиевым камням, потому что случилось то, что случилось…

Пока я прихожу в себя, собираюсь с мыслями, Багтасар, сунув повязку в карман своих штанов, заговаривает спокойным тоном:

– Обряд состоялся. Вы теперь неотъемлемая часть сообщества Вампиресок.

– Где Борей и Кайя?

– Их развели по их покоям. Не переживай: с ними всё будет в порядке.

– Раз так… Раз теперь я тоже… – я не нахожу в себе сил назвать себя Вампиреской. – Скажи, что такое Металлическая Охота и для чего она нужна?

– Употребление крови не только усиливает нас – жажда нами и управляет. Мы не Вампы, живущие охотами, однако хищный инстинкт в нас живёт вольно, так что мы “сливаем” свой пыл на Металлической Охоте… Простыми словами: раз в год мы охотимся на преступников, чтобы не срываться на хаотичную охоту.

– Как… Кошки с мышками? Одного раза достаточно, чтобы лишь на один год притупить желание догонять и терзать?

– Ты правильно всё поняла.

– У меня тоже будет… Желание… Убивать? – мой голос звучит совсем не так, как мне того хотелось бы. Я ужасно напугана всем, что пережила за последний час, тем, что сотворил тот, кто сейчас стоит прямо напротив меня и разговаривает со мной так, будто совсем ничего не произошло: ни жестокая участь изгнания Флорентины, ни жестокая казнь Марен – кому из них выпала худшая доля? Одна изгнана в теле смертного человека в заражённые земли вместе со знанием того, как жестоко она ошиблась со своей любимой сестрой; тело второй расчленено и этой ночью будет частично подвешено для демонстрации на видном месте, а частично расплавлено в лаве… И всё это сделал он… Ужасно безжалостно, крайне жестоко, совершенно спокойно…

Райхенвальд вдруг протягивает руку к моим волосам и, пряча выбившуюся прядь волос за моё ухо, говорит:

– Не переживай… До первой жажды охоты тебе ещё далеко.

Я аккуратно отстраняю свою голову, и он убирает руку. Говорю, стараясь сохранить лицо своего характера:

– После бала ты сказал, что с Розалией я обязательно познакомлюсь позже. Значит, уже тогда ты планировал обратить меня в кровопийцу.

– Ты всё ещё ограждена от зависимости употребления человеческой крови – я не напоил тебя человеческой кровью, хотя мог.

Я понимаю, что в его глазах это действительно великодушно, потому произношу:

– Спасибо. За то, что оградил меня от участи стать душегубкой, – в этих словах я и искренне благодарна, и одновременно наоборот, однако в следующих словах только искренне благодарна: – И за то, что сдержал своё слово о неприкосновенности моей семьи.

Он отвечает невпопад:

– Я всегда чувствовал, что моя любовь вне времени.

– Что ты имеешь в виду?

– Что тебя не было там, где был я… Я пришёл в этот мир намного раньше тебя.

– Я жила с тобой в одном времени: в момент Падения Старого Мира мы оба доживали свои человеческие жизни.

– Откровенно говоря, я удивился, узнав, что ты появилась на свет в Старом Мире. Глядя на тебя, я думал, что ты младше.

– Неудивительно: мой возраст, как и у всех Металлов, законсервировался в момент моего обращения. Мне навсегда двадцать пять. А тебе навсегда сорок пять. Я уже говорила: ты для меня старик, – я лукавлю и боюсь, что он может понимать это… Но вслух произнести невыгодную для меня правду – признать, что он слишком хорош собой, как для старика – я не могу себе позволить.

– Великолепная Диандра, душа моя… – он вдруг, не касаясь моей кожи, проводит ладонью над моей грудью в области сердца… Я не понимаю, отчего именно в этот момент по моей коже разбегаются мурашки: от того ли, что он назвал меня “душа моя” или же от жара, исходящего от его руки. Я замечаю на второй его руке, поправившей прядь моих волос – он так и норовит коснуться меня! – неожиданный шрам… В виде укуса на запястье… Я уверена, что прежде этого шрама у него не было! Интересно, почему не все шрамы на его теле заживают? И… Кто его так крепко прикусил?

Пока я стою замершей, он ведёт себя спокойно… Я как на охоте, только охочусь здесь не я: стою лицом к лицу с тем, кто выпускает свои когти перед прыжком, который может случиться в любой момент.

– Ты мне предсказана… “Гипнотическая дева, имя которой будет по дару её – Авиарх”.

– Этим именем наделил меня ты.

– По дару твоему, владеющая волей всех, имеющих крыла.

– Тебе не приходило в голову, что некоторые предсказания – чушь собачья?

– Хах!

– Я не согласна с тем, что тебе могла быть предсказана я. Ты перепутал меня с кем-то…

– Я смотрю на тебя и точно знаю, что я не ошибся. Это помешательство, Диандра Рокс. Я помешан на тебе.

У меня перехватывает дыхание: что обычно делается в ситуациях, когда безумец не просто признаётся тебе в своём безумии, но называет тебя источником своего безумия? Стоять тихо, аккуратно замерев, не дышать и не моргать…

– Что мне делать с этим, Багтасар? – я шепчу. – Что бы ты посоветовал мне?

– Помешаться вместе со мной.

Наши голоса звучат тихо, он стоит слишком близко…

– Дурной совет.

– Искренний.

Сказав последнее слово, он вдруг наклоняется и… Целует меня в губы. С аккуратной силой… Я отстраняюсь спустя три секунды, при этом слегка оттолкнув его руками.

– Прекрати, – я хмурюсь, но не смотрю ему в глаза, потому что боюсь, что в момент, в который подниму голову, он снова вопьётся в мои губы.

– Я уже соблазнил тебя.

– Что? – от неожиданности перед услышанным я всё же резко поднимаю голову… В его глазах плещется суровая искренность.

– При помощи дара Ванадия я тайно проводил с тобой ночи. Мы уже занимались сексом. Ты была великолепна, получала удовольствие, отдавалась мне только потому, что твоё подсознание хотело этого всякий раз… Я уже знаю тебя на вкус. Я зациклен на тебе, Диандра, а это значит, что от меня тебе не отделаться до скончания веков.

Я даже не предполагала, что в моменте можно испытать злость такой силы! Один щелчок в сознании, и я больше его не боюсь: я зла – нет, я разъярена! – словно хищная львица, раненная под ребро!

Я с такой силой отталкиваю подонка от себя, что в следующую секунду он всем своим телом, с оглушительным грохотом врезается в противоположную стену. Я кричу в его лицо во всю мощь своего голоса – так, что эхо разлетается по единственному коридору башни:

– Я НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ПРОЩУ ЗА ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ!!! НИКОГДА!!!

Мои руки хаотично размахиваются в поисках какого-нибудь тяжёлого предмета, способного разбить голову мерзавца, он же, вместо того, чтобы переживать, отзывается совершенно безмятежным тоном:

– Значит, нужно заходить к тебе с другого бока.

– ЧТО?!

– Сначала добиться взаимной влюблённости – потом рассказать правду о том, как ты крышесносно оргазмируешь подо мной.

– АХ ТЫ… – так и не найдя ничего, что могла бы взять в руки, я с металлической скоростью посылаю прямо в его лицо собственный кулак… Он с ошеломляющей лёгкостью останавливает его на подлёте, целиком сжав в своей ладони.

– Забудь…

…Я моргаю… Сердце колотится так, словно вот-вот выпрыгнет из груди… Надо же быть такой испуганной! Ну же, Диандра, соберись!

…Он только что снял с моих глаз повязку: мы стоим на лестничной площадке – позади меня дверь, ведущая в мои покои… Прежде чем я успеваю прийти в себя, он произносит уверенным тоном, в котором, кажется, я успеваю уловить ноту не раздражённости, но какой-то непонятной мне эмоции:

– Я зайду к тебе через час. Будь готова.

Не предоставив мне и шанса на ответ, он на металлической скорости исчезает за поворотом винтовой лестницы.

Быть готовой?.. К чему?.. Зачем он зайдёт ко мне посреди ночи?!..

Она запрягает гнедого жеребца, выведенного на лесную тропу под лунный свет. Я останавливаюсь рядом и затягиваю подпругу под брюхом коня, тем самым завершив дело. По её дыханию я понимаю, что она перевозбуждена и печальна одновременно. Я облегчаю ей задачу, заговаривая первым:

– У меня с тобой та же проблема, что у твоего отца: твоя тяга к бродяжничеству треплет мне нервы.

Сколько лет прошло с тех пор, как перед расставанием с человеческой жизнью она совсем по-детски молила меня не оставлять её?.. Я пообещал не оставить. Что бы она ни сделала.

Прочистив горло, она говорит, всё ещё не смотря в мои глаза:

– Для меня было большой честью быть твоей дочерью.

Я беру её за подбородок, тем самым заставляя смотреть мне в глаза:

– Ты навсегда моя избранная дочь, Рея Рений Роул.

– Ты единственный, кто никогда не боялся касаться меня.

– Ты единственная, кого я отпускаю.

Прежде чем она успевает ответить мне, я подхватываю её под бока и усаживаю на жеребца.

– Я точно пройду сквозь купол?

– Точно. Я сказал Розалии пропустить тебя, – она уже хочет сорваться с места, но я приостанавливаю коня за уздцы. Она смотрит на меня, так что следующие слова я произношу, глядя прямо в её глаза, потому уверен, что до неё точно доходит весь смысл: – Где бы ты ни была, помни: у тебя есть дом, в котором тебе всегда рады.

– Если я когда-нибудь вернусь, ты… Отпустишь меня повторно?

– Посмотрим.

Я с силой ударяю ладонью коня по заду, так что он резко срывается с места… Наблюдать за тем, как твой ребёнок скрывается в темноте узкой лесной тропы – одно из самых неприятных развлечений. Так что я не наблюдаю: ухожу, не забыв закрыть дверь конюшни – сколько ни учил это строптивое дитя, закрывать за собой двери она так и не выучилась.

– Суд был жестоким, – голос старухи встречает меня до того, как я переступаю порог её любимой оранжереи.

– Он был справедливым.

– Одно не исключает другого.

Я подхожу к Йорун впритык и упираюсь лбом в её плечо. Почувствовав характер моей энергии, дальше она разговаривает со мной не как строгая мать – как любящая:

– Что тебя тревожит?

– Я чуть не потерял её…

– Не потерял бы.

– Её почти лишили головы. В этом моя вина.

– Во всём твоя вина и твоя заслуга, Багтасар Райхенвальд?

– Я видел отношение Церий и Лютеций к ней, и не пресёк… Не пресёк, потому что пожелал вызвать ревность в сердце Диандры, хотя уже знал, что она не из тех женщин, в душу которых позволительно вбрасывать это чёрное зерно. Ревность в случае Диандры подобна травле чувств – не их усилению. Она из тех, кто может быть только единственной, а значит, ревность никогда не будет для неё живительной, то есть никогда не будет играть на мою руку – это чувство всегда будет против меня, с какой бы стороны ни исходило: ревную ли я, пытаюсь ли вызвать ревность – в любом случае страдать только мне. Я думал, что я это понимаю, но именно я в итоге не предотвратил то, что с ней случилось прошлой ночью… Я обещал ей, что ни она, ни её семья не пострадает.

– Вот истинная причина твоей сегодняшней жестокости?

– Я перерубил корень этой скверне.

– Не только скверне…

Я отстраняюсь от своей советчицы. Она, конечно же, слишком прозорлива, чтобы не понимать причину, по которой я отпустил сегодня Рею. Дар моей названной дочери слишком опасен, чтобы я позволял ему присутствовать рядом с той, без которой не могу жить…

– То, как ты отстранился от тела Диандры, когда понял, что её жизнь спасена, указывает на душевный ожог.

– Ты оказалась неправа, Йорун: Диандра не поработила меня. Она меня околдовала… Это сложнее, чем рабство, это сильнее, чем вся любовь этого мира.

– Это зацикленность, мальчик мой. В твоём случае: умноженная втрое. Даже если она тебя когда-то полюбит, даже если когда-то зациклится на тебе – сила твоих чувств к ней всегда будет втрое превышать силу её чувств к тебе…

– “Даже если”? Что это значит, Галлий?

– Ты приходил к ней прошедшей Ночью Розалии. Не отрицай. Я видела птицу. Прекрати это.

– Не могу.

– Ты можешь всё.

– Но не отказаться от Диандры.

– Багтасар, ты рискуешь сломать её…

Я не дослушал свою советчицу: час, отведённый Диандре, уже подходит к концу – жажда тянет меня в пропасть, и я сломя голову спешу на её зов.

Моё платье настолько грязно – в моей запёкшейся в цирконий крови, в брызгах таллиевой крови, в отпечатках пальцев Марен, ещё в чём-то, – что, сбросив его с себя, я решаю утром отдать его первой пришедшей ко мне служанке с указанием не только отмыть, но и не возвращать его мне никогда.

Вместо ванной я спешно принимаю тёплый душ, после чего быстро сушу тщательно вымытые волосы… Тороплюсь, потому что боюсь того, что Багтасар может явиться раньше обозначенного им часа. Уже надевая на себя новое платье в гардеробной, мысленно я сетую на открытое декольте: мне предоставлены платья и с открытыми, и с закрытыми руками, есть пара платьев с закрытыми плечами, но декольте всегда открыто! И между этими мыслями о фасонах неудобного гардероба я не перестаю думать о том, могу ли я не впустить Райхенвальда в свои покои… Понимание, что не могу, едва не подкашивает мои ноги. Не впустив его, я лишь разозлю и без того свирепого хищника… Он выбьет дверь, и что тогда? Тогда на диалог можно и не надеяться… Бежать мне некуда – кругом треклятый купол! – так смысл срываться?.. Может… Может, ещё всё обойдётся?.. Но… Чего он хочет от меня посреди ночи?! Может, он просто хочет что-то мне сказать… Только лишь сказать… Зашнуровав корсет, я с болью в груди осознаю: мне даже просто слушать его сейчас страшно! Он менее двух часов назад не просто безжалостно – с особой жестокостью казнил двух Металлов! И этими руками… Он тянется ко мне…

Может, зря я себя так накручиваю?.. Может, всё и так страшно, но не так критично?.. Может, всё обойдётся?..

Я подхожу к зеркалу в спальне, чтобы раз взглянуть на себя: густые волосы слегка собраны на затылке, но в большинстве лежат волнами на плечах, платье сине-белое… Йорун говорит, что к моим глазам “безумно идёт сапфировый цвет” – вот ведь! Нельзя быть привлекательной – необходимо надеть что-то более тусклое… Но тусклого в моём гардеробе нет. Может быть, найдётся что-нибудь серое? Кажется, служанка ещё не вернула из прачечной моё серое платье, которое Кайя случайно заляпала перевёрнутой чернильницей…

Я уже думаю вернуться в гардеробную, чтобы по-быстрому исследовать её ещё раз, как вдруг мой взгляд цепляется за обрывок бумаги, лежащий на туалетном столике. Поспешно взяв его в руки, я начинаю читать записку:

Пасмурный рассвет первого дня зимы…

Я стою в своих покоях у окна и удивляюсь мирно падающему снегу, покрывающему своей белизной всё видимое пространство под куполом. Я ещё не знаю, что скоро для меня здешние зимы перестанут быть удивительными, что разительно отличающийся климат под куполом и за его пределами быстро станет для меня обыденностью, что неудивительным станет и не очень холодный снег, не способный погубить здешние диковинные растения… Идеальный климат для поддержания жизни. И удержания жизни.

Вчера я видела новые витражи Дворца. Оказывается, на них изображены все Вампирески: и ныне живущие, и те, что здесь обитали задолго до моего появления в этих бесконечно одиноких коридорах. Оказывается, незадолго до смерти Тиберий Шакролин успел изобразить и меня: прекрасная шатенка с шипастым венком из синих роз на голове – на этом витраже я пугающе похожа на себя, но, к сожалению, аллегорию с венком я не поняла, а объяснить больше некому… Дворец потерял гениального витражиста. Вместо Тиберия витражистом – всё равно что летописцем – стал какой-то человек – обычный смертный мужчина с добрыми глазами. У него, конечно, так искусно, как у Тиберия, не получается резать стекло, хотя он и старается… Флорентину он изобразил совсем непохожей на себя, неправдоподобной – скромная и даже нежная поза, с лицом отвёрнутым, неспособным передать характер образа, основной чертой которого являлась гордыня… Совпадает только пшеничный цвет волос.

Я вздрагиваю, слыша, как за моей спиной очень тихо приоткрывается входная дверь… Кажется, я разучилась закрываться… Нужно бы приучиться заново, чтобы не слышать крадущихся шагов за спиной.

Подойдя ко мне впритык, Райхенвальд целует меня в оголённое плечо. Я не против только потому, что моя утренняя меланхолия не располагает меня к эмоциональному буйству.

Не отстраняясь от плеча, он шепчет мантру, с которой ходит за мной по пятам:

– Будь моей! – страсть его шёпота выдаёт его душевное страдание, пощадить которое у меня не хватает сил. Я продолжаю молчать, и тогда он, выпрямившись, вдыхая аромат моих волос, продолжает говорить: – Эта история могла бы называться “Явление Металлов”. Вы явились в момент, когда я больше всего нуждался в этом… Никогда не забуду, как ты звездой выпала из небесной авроры, как сорвалась в воду, как я выдвинулся в твоём направлении, чтобы встретить… Металесса… – он гладит моё плечо кончиками пальцев, словно боясь стряхнуть жизненно важную пыль с крыльев бабочки, но даже зная об опасности своих прикосновений, не трогать всё равно не может. – О чём ты думаешь?

Я отвечаю правдой, хотя и знаю, что она ранит его сердца, в эту секунду особенно жаждущее понимания:

– Мои мысли обращены к Маршалу… Я думаю о том, как бы он поступил, будь со мной рядом в этот момент, что бы посоветовал… Как бы защитил… – я всё же проявляю милосердие, недосказав до конца фразу “Как бы защитил меня от тебя”.

Я не могу даже представить, какой жгучей кровью обливается металлическое сердце Короля, слушающего мои слова – если бы знала, я бы точно пощадила его молчанием на заданный мне вопрос, ничего бы не сказала…

– Он любил тебя невероятно сильно. Так, как возможно любить только тебя. Однако я буду любить ещё сильнее. Настолько, что сила моей любви перевернёт твоё понимание этого чувства.

Я разворачиваюсь. Сначала встречаюсь с незваным гостем взглядом, а затем… Замечаю в его руке нечто настолько странное, что замираю.

– С днём рождения, великолепная Диандра, – он протягивает мне диковинку, и я принимаю её.

– Это что, синие розы? – их ровно пять, и они по-неземному прекрасны.

– Розы Диандры их наименование.

– Как?! – я спрашиваю о том, как у него вышло, и он понимает меня.

– Их по моей просьбе вывел Тиберий… – он называет “приказ” “просьбой”. – Это мой тебе ответ на твои слова о том, что твоя любовь к другому мужчине невозможна, как синие розы, расцветающие зимой и цветущие до поздней осени. Первые бутоны Роз Диандры неизменно будут появляться на рассвете первого дня зимы и не будут отцветать до поздней осени. Как доказательство того, что всё возможно.

Я перевожу шокированный взгляд с цветов на безумца:

– Ты не в себе, – я почти шепчу.

Я не могу знать, что он зациклен на мне, ведь я не знаю о том, что он растворяется во мне в Ночи Розалии… А если бы узнала, тогда что?.. Я не знаю…

– Я сам загнал себя в ловушку, и теперь у меня только один выход – влюбить тебя в себя. Других вариантов для меня не существует.

Я отрываю один синий бутон от колючего стебля – точь-в-точь осколок витража Шакролина! – и вкладываю его нежность в огромную и кажущуюся грубой ладонь Райхенвальда.

– Всё возможно, – я смотрю в его глаза, пока он держит в своей ладони доказательство всевозможности. – Значит, однажды я уйду.

Стоит мне договорить, и он сжимает в своей руке бутон, который до сих пор удерживал с такой аккуратностью – в его ладони нежные синие лепестки обращаются в пыль. Далее его слова звучат с нарастающей эмоцией:

– Вас могло перенести куда угодно, но принесло именно сюда! Это Судьба, Диандра. Не твоя и не моя – наша!

Откровенно говоря, я сама думаю в таком русле. Что это Судьба. Но… Какая именно она? Быть может, речь о неизбежности глубоких травм? Он же рассматривает лишь один вариант Судьбы, связанный с одной лишь страстью, уже начавшей лишать его рассудка… Я не могу признать вслух, что случившееся может быть Судьбой, чтобы случайно не подпитать его надежды, а потому произношу:

– Или же моя с тобой встреча – ужасная ошибка.

– Что в твоих глазах ошибка, то в моих глазах благословение. До встречи с тобой я думал, что разучился любить…

На сей раз настала моя очередь раздражаться:

– С чего ты взял, что ты испытываешь именно любовь? – взмахнув рукой, я отбрасываю цветы на кресло и прохожу мимо него. – Любовь не удерживает… – заметив, что сильно поцарапала указательный палец о розовый шип, я останавливаюсь и, на выдохе, произношу, глядя в глаза Райхенвальда, при этом действительно веря в то, что это может сработать: – Отпусти меня, Багтасар… Умоляю… Ты ведь всё можешь!

Он подходит ко мне, берёт за руку, смотрит на пострадавший палец…

– Прежде ты требовала, чтобы я отпустил тебя, а теперь молишь, – он прикладывает мой палец к своим губам и, с тихим причмокиванием забрав кровь, отстраняет, после чего продолжает говорить, всё ещё глядя на палец, вкус которого его бесстыдно манит: – Так и с любовью: сначала не любишь, потом возлюбишь. Всё в этом мире меняется, и твоё отношение тоже изменится.

Я говорю со злостью на слёзы, вдруг подступившие к моим глазам:

– А ты? Ты изменишься?

Он отвечает, глядя мне в глаза:

– Всё меняется в пользу Короля.

Я резко вырываю из его хватки руку и разворачиваюсь с целью уйти – не знаю куда, лишь бы подальше от него… Но вдруг меня останавливает неожиданно болезненный тон – он таким ещё ни разу не говорил со мной!

– Неужели меня так сложно любить?

Я оборачиваюсь, вижу боль на его лице, сама едва не плачу, но отвечаю:

– Моему сердцу – да.

– Ты врёшь. Твоё сердце отзывается, но ты борешься сама с собой в этом чувстве.

– Нет.

– Да.

– О чём ты говоришь?

– Я использовал против тебя дар Шакролина.

– Нет… – моё сердце обрушивается в пятки, и голос звучит соответствующе…

– Ты знаешь, как работает этот дар: указаниям поддаётся только тот спящий, который в сердце своём желает то, что ему предлагают…

Я бросаюсь к нему, начинаю колотить его в грудь руками:

– Ты всё врёшь!

– Ты хочешь спать со мной, Диандра. Я уже умею доводить тебя до оргазмов. Знаю, что тебя возбуждает, как тебя трогать, как любить…

Пока я колочу его, он говорит с таким спокойствием, что у меня срывает крышу от агрессии… Я начинаю бить его по лицу, и тогда он хватает меня за руки… Дальше он говорит сквозь зубы:

– Ночь Розалии уже скоро. Я приду к тебе, когда ты будешь спать…

– Ты не посмеешь!

– Я буду любить тебя так, что твоё тело не сможет забыть этого опыта: при виде меня ты будешь покрываться непроизвольными мурашками, слыша мой голос, ты будешь закусывать свои пухлые губы до крови… В тайные ночи я буду трахать тебя так, что в конце концов доведу тебя до осознанного соития. Каждый сантиметр твоего тела и твоей души будет утопать в экстазе от соития со мной!

– Подонок! Я тебя…

– Ты сейчас закроешь глаза и не откроешь их, пока не досмотришь сон, в котором я занимаюсь с тобой диким сексом: будешь смотреть, как отдаёшься мне на этой постели, пока трижды не испытаешь во сне оргазм. Открыв же глаза, забудешь о нашем разговоре до момента, в котором я рассказал тебе о Ночах Розалии.

В моих глазах резко темнеет…

Он уложил меня в постель. Прежде чем уйти, долго гладил мои волосы и вдыхал их пряный аромат…

Что меня ждёт в будущем? Много долгов перед Багтасаром Райхенвальдом, которых могло бы не быть, если бы он не удерживал меня при себе против моей воли. Он ещё не раз спасёт и меня, и Кайю, но не Борея. Однако и он же сделает много ужасного…

Ночи Розалии будут проходить по-разному. Однажды, когда моё беспокойство нарастёт, я попрошу Кайю остаться в моих покоях на период Ночи Розалии, то есть, нарушить правило об уединении в эти периоды… Багтасар, в предшествующую ночь не сумевший быть со мной, застав Кайю спящей в кресле, заберёт меня из постели и перенесёт в гардеробную, где моё подсознание откликнется на его зов – он возьмёт меня на столе так, что после этого соития у меня начнутся неконтролируемые фантазии о сексе в гардеробной… После того как он всем вынесет выговор за нарушение “правила одиночества в Ночи Розалии”, я выброшу его в окно в ответ на его порыв поцеловать меня… Но всё это будет ещё нескоро.

Я его гоню – он меня догоняет. И так десять лет. С переменным успехом.

Пока Йорун говорит свой пророческий бред, я погружаюсь в воспоминания: белоснежные женские лодыжки проваливаются в мокрый песок у моих глаз… Меня прибило к австралийскому берегу, и я скоро узнаю, что эти лодыжки принадлежат самой потрясающей женщине из всех, что мне когда-либо доводилось встречать – Диандре Рокс. Если она не уйдёт со мной в эту Металлическую Охоту – моя и без того беспамятная жизнь потеряет для меня всякий смысл.

Йорун продолжает говорить:

– Ты понял, как должен попасть в убежище Розалии?

– Понял. Не ошибусь. Среди ведомых к ней должен быть некто по имени Тристан.

– Металлы Рудника уже сдвинулись с места. С ними идёт Несокрушимая. Горение Красных Лун в Красных Звёздах продлится одно мгновение.

– Речь о буквальном горении Красных Лун в Красных Звёздах? Их можно будет увидеть глазом? Или же это снова одна из твоих аллегорий?

– В час Металлической Охоты следи за небосводом и ищи ни света звёзд, ни цвета луны: красную птицу, режущую металлическими крыльями свод купола. С этого момента начнётся множественное освобождение. И да вернутся первые дети Великого Дома в лоно семьи, породившей их.