Я умер в пятницу.

Не в смысле «был на волосок» или «сердце на секунду остановилось» — в буквальном смысле умер. Просто я об этом не сразу понял.

Пятница была обычной. Таких пятниц за двенадцать лет в угро накопилось столько, что они слились в одну длинную серую полосу: утренняя планёрка, бумаги, выезд, снова бумаги, звонки, снова выезд. Мы закрыли дело по двойному убийству в Бирюлёво — то есть не закрыли, а сдали в суд, что в нашей системе примерно одно и то же. Потом был разговор с прокурором, который мне не понравился, потом был разговор с начальником, который понравился ещё меньше, потом я три часа писал рапорт, который никто не прочитает.

В восемь вечера я вышел из здания на Петровке и сел в машину.

Машина была новая — месяц как взял, «Хавал Джолион», белый, с подогревом сидений и камерой заднего вида. Я за неё ещё не расплатился, если честно. Кредит на три года, первый взнос съел все накопленные за полгода деньги. Зоя сказала, что я идиот. Я сказал, что заслужил. Мы оба были правы.

Зоя — это бывшая жена. Уже три года как бывшая, но мы всё ещё разговаривали — по поводу дочки, в основном. Маша жила с ней, ко мне приезжала на выходные, когда я не работал в выходные, что случалось примерно раз в месяц.

Я включил прогрев сидений и выехал на Садовое.

Москва в пятницу вечером — это отдельный вид ада. Пробки, фары, кто-то сзади в BMW сигналит, потому что я не перестроился достаточно быстро. Я не реагировал — давно научился не реагировать. Двенадцать лет в угро вырабатывают определённое отношение к мелким раздражителям. Когда видел настоящее, перестаёшь нервничать по пустякам.

Радио работало тихо. Какая-то песня, потом новости, потом снова песня. Я не слушал — думал о деле. Привычка. Даже когда уходишь из офиса, голова продолжает перебирать детали: что упустил, что можно было сделать иначе, где соврал свидетель.

Пробка на Третьем кольце рассосалась неожиданно, и я поехал быстрее.

Устал. По-настоящему устал — не телесно, а как-то глубже. Тем летом мне исполнилось сорок два, и я вдруг понял, что последний раз нормально спал, наверное, в тридцать пять. Не ночевал — именно спал, без снов про протоколы и без ощущения, что надо вставать и куда-то бежать. Зоя говорила, что это профессиональная деформация. Наш психолог в управлении говорил то же самое, только умнее словами.

Может, они оба были правы.

МКАД был полупустой — поздно уже, основной поток схлынул. Я ехал в правом ряду, не торопился. Фары встречных машин размазывались в длинные полосы.

Я моргнул.

Просто моргнул — на долю секунды закрыл глаза. Потому что устал. Потому что двенадцать лет, и пятница, и бирюлёвское дело, и рапорт, который никто не прочитает.

Темнота.

Не та темнота, которая бывает, когда закрываешь глаза — там всегда что-то есть, какие-то пятна, остаточный свет. Эта была другой. Абсолютной. Тишина внутри неё тоже была абсолютной — ни звука мотора, ни радио, ни шороха шин. Ничего.

Я не успел испугаться.

Просто — темнота. И всё.

Первым пришёл запах.

Затхлое, нежилое, с примесью дешёвого табака и чего-то кислого — перегар, понял я через секунду. Перегар и ещё что-то. Застоявшийся воздух комнаты, которую давно не проветривали.

Потом пришла боль.

Голова болела так, как не болела, кажется, никогда в жизни. Не просто болела — пульсировала, раскалённо и методично, от затылка до висков. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на чём-то жёстком. Не кровать — кушетка, что ли. Узкая, с продавленным матрасом, который хрустнул, когда я повернулся.

Открывать глаза не хотелось. Я знал, что будет больно.

Открыл.

Потолок. Белёный, с жёлтым пятном в углу — протечка, давняя, уже засохшая. Трещина от пятна шла по диагонали до розетки. Розетка была советская — круглая, выпуклая, с пожелтевшими краями. Я смотрел на неё и ждал, пока перестанет кружиться.

Не переставало.

Я сел. Медленно, придерживая голову руками — затылок угрожающе ухнул вниз при смене положения. Зажмурился, переждал, открыл снова.

Комната была маленькой. Очень маленькой — метров восемь, не больше. Кушетка вдоль одной стены, стол у окна, табурет, шкаф с перекошенной дверцей. На столе — стакан с мутной водой, окурки в блюдце, смятая пачка «Беломора». Окно было занавешено шторой — блёклой, в выцветший цветочек — но в щель пробивался серый дневной свет.

Я смотрел на всё это и понимал, что что-то не так.

Не с комнатой. С собой.

Я поднял руку — посмотреть на часы. Часов не было. Была рука — но не моя. То есть — моя, она слушалась, я ею шевелил. Но она была другой. Моложе. Костяшки без привычных шрамов, кожа чище, пальцы немного тоньше. Я повернул её ладонью вверх, потом вниз. Сжал кулак. Разжал.

Рука слушалась.

Я встал — медленно, голова взорвалась и немного успокоилась — и подошёл к шкафу. На внутренней стороне перекошенной дверцы было зеркало. Небольшое, мутноватое, с тёмными пятнами по углам.

Я посмотрел в него.

На меня смотрел незнакомый человек.

Молодой — лет двадцать два, двадцать три. Худощавый, с тёмными волосами, взъерошенными после сна. Лицо обычное — не примечательное, не некрасивое. Светлые глаза — серые или зеленоватые, в этом зеркале не разобрать. На подбородке — лёгкая щетина, не брился дня три, наверное.

Я стоял и смотрел на этого человека, а он смотрел на меня.

Потом я сел на кушетку, потому что ноги вдруг перестали держать.

Не знаю, сколько я так сидел. Минуту, может, пять.

Потом что-то случилось. Не резко — постепенно, как когда вспоминаешь сон: сначала ничего, потом кусочки, потом всё разом. В голове начали появляться вещи, которых там раньше не было.

Имя. Воронов Алексей Михайлович — это я знал про себя и раньше. Но теперь к нему прибавилось другое: Краснозаводск. Городское отделение милиции. Учебная рота, сержант Бобков орёт на плацу, зачёт по уголовному праву, практика в дежурной части. Общага училища, Витька Сомов с гитарой, Колька Прасолов, который умудрился провалить стрельбу три раза подряд.

Вчера был выпускной.

Это я тоже вспомнил — вернее, оно само пришло, как чужая память, которая вдруг стала своей. Актовый зал, торжественное построение, погоны лейтенанта. Потом — накрытые столы в той же общаге, самогон из трёхлитровой банки, Сомов с гитарой снова, только уже в штатском, кто-то плакал от радости или от страха перед взрослой жизнью.

Детдомовский. Это тоже пришло — спокойно, без боли, просто факт. Рос в детдоме в Энгельсе, в восемнадцать ушёл в армию, потом в училище МВД, потому что надо было куда-то идти. Выпускников-детдомовцев обеспечивали жильём — вот эта комната в коммуналке на улице Строителей, д. 14, кв. 3. Восемь метров, общая кухня, общий туалет, соседи: Нина Васильевна — пенсионерка, тихая; Геннадий — слесарь, пьёт, но не буйный; молодая семья в дальней комнате, фамилию я — то есть он — то есть я — не запомнил.

Память приходила волнами. Я сидел на кушетке и принимал её, как принимают неожиданный груз — осторожно, чтобы не уронить.

Я знал этого человека. Знал его жизнь, его маршруты, его привычки. Знал, как зовут начальника горотдела — подполковник Нечаев, строгий, но справедливый, так говорили в училище. Знал, что на кухне слева от плиты висит полотенце Нины Васильевны — голубое, в белую полоску — и что трогать его нельзя. Знал, что в шкафу есть форма — новая, ни разу не надёванная, купленная на выпускные деньги.

Знал всё это — и одновременно был другим человеком.

Сорок два года. Москва. Петровка. Двенадцать лет в угро. Зоя. Маша. Белый «Хавал» на кредите, который я теперь никогда не выплачу. МКАД, пятница, усталость, темнота.

Я умер.

Или — попал. Или — что-то ещё, для чего у меня не было слова.

Встал. Снова подошёл к зеркалу. Смотрел на молодое незнакомое лицо и пытался принять простой факт: это теперь я. Не временно, не пока не разберусь — это я. Двадцать три года, лейтенант советской милиции, похмелье после выпускного, восемь метров жилплощади от государства.

Лицо в зеркале смотрело серьёзно.

— Ну, — сказал я ему вслух. — Бывало и хуже.

Голос был чужой. Молодой, без той хрипотцы, которая у меня появилась лет в тридцать пять. Я прокашлялся. Немного лучше.

Первым делом нашёл воду.

На столе стоял стакан с мутноватой жидкостью — понюхал, обычная вода. Выпил залпом. Полегчало на четыре процента, может, на пять. Огляделся в поисках ещё воды — не нашёл. Память подсказала: кухня общая, в конце коридора, там кран.

Я вышел в коридор.

Коридор был длинным, тёмным, с коричневыми обоями и одной лампочкой под потолком. Три двери — моя, ещё две. Из-за одной доносился негромкий звук радио. Дальше — кухня, я знал это, не видя.

На кухне была Нина Васильевна.

Маленькая, плотная, лет семидесяти, в халате с мелким рисунком и тапочках с помпонами. Стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Обернулась, когда я вошёл, — без удивления, как будто ждала.

— Проснулся, — сказала она. — Живой?

— Живой, — ответил я. — Воды можно?

— Вон кран.

Я подошёл к раковине, открыл кран, подождал, пока вода станет холоднее, и пил прямо из-под крана — долго, жадно. Нина Васильевна наблюдала молча, без осуждения. Потом сказала:

— Вчера в начале второго заявился. Я уже думала, пропал совсем.

— Гуляли, — объяснил я.

— Вижу, что гуляли. — Она вернулась к кастрюле. — Есть будешь?

Я подумал. Желудок был не уверен в ответе.

— Да. Наверное.

— Садись.

Я сел за кухонный стол. Стол был покрыт клеёнкой в мелкий цветочек. На подоконнике стояли три горшка с геранью и стопка книг — сверху был старый атлас, корешок потёртый. Нина Васильевна поставила передо мной тарелку с гречкой и стакан горячего чаю.

— Солить умеешь? — спросила она.

— Умею.

— Соль вон там. — Кивнула на солонку. — Хлеб в хлебнице.

Я поел. Не торопясь, молча. Нина Васильевна не задавала вопросов — сидела напротив, пила свой чай и читала газету. «Правда», сложенная вчетверо. На первой полосе я краем глаза увидел дату: 15 сентября 1979 года.

Пятнадцатое. Значит, вчера было четырнадцатое.

Сентябрь семьдесят девятого. Брежнев живёт ещё три с лишним года. Афган уже начался — вернее, начнётся через три месяца. Олимпиада в Москве — через год. До конца СССР — двенадцать лет.

Я ел гречку и думал.

— Спасибо, — сказал я, когда доел.

— На здоровье, — ответила она, не отрываясь от газеты.

Я помыл тарелку — сам, не спрашивая. Она мельком на это глянула, ничего не сказала. Я повесил тарелку на место — память подсказала, куда — и пошёл обратно в свою комнату.

Форма висела в шкафу, как я и знал.

Я вытащил её, расправил на кушетке. Серая милицейская форма, новая, необмятая. Лейтенантские погоны. Фуражка на верхней полке — тоже новая, с красным околышем. Я смотрел на всё это и думал о том, что сорок два года назад, то есть через сорок два года, то есть в моём времени, такую форму можно было купить в магазине реквизита на «Авито» за три тысячи рублей.

Сейчас она была настоящей.

Я оделся. Подошёл к зеркалу. Молодой лейтенант смотрел на меня из мутного стекла — серьёзный, немного бледный после вчерашнего, с прямой спиной. Я поправил фуражку.

Двенадцать лет опером. Я знал, как раскрывать дела. Знал, как разговаривать с людьми. Знал, где врут и где говорят правду. Знал, на что обращать внимание и на что не тратить время.

У меня было тело двадцати трёх лет, память человека, который вырос в этом городе и три года учился в милицейском училище, и голова человека, который пережил две тысячи двадцать два года и видел всякое.

Могло быть хуже.

Я взял со стола ключ от комнаты — один, на простом кольце, без брелоков — и вышел.

На улице было прохладно. Середина сентября, утро, небо затянуто облаками — не дождливыми, просто серыми, осенними. Я шёл по улице Строителей и осматривался.

Память работала хорошо. Лучше, чем я ожидал — как будто я здесь действительно прожил двадцать три года и просто давно не был в этом районе. Вот аптека, там всегда очередь с утра. Вот хлебный, он открывается в семь. Вот продуктовый — в этом городе его все называют «стекляшкой» за стеклянные витрины. Я шёл и узнавал всё это, как узнают знакомые места после долгого отсутствия: с лёгкой ностальгией, которой по-настоящему не чувствуешь.

Краснозаводск был некрасивым и основательным одновременно. Широкие советские улицы, серые пятиэтажки, редкие старые дома в центре — купеческая постройка ещё, с облупившейся лепниной. Заводские трубы на горизонте, постоянный лёгкий запах промышленного дыма. Не неприятный — просто часть воздуха, как в некоторых портовых городах часть воздуха — соль.

Горотдел был в пятнадцати минутах пешком. Я знал дорогу.

Шёл и думал о том, что мне нужно. Нужно было устроиться на работу — это первое. Память тела говорила, что распределение уже есть: выпускников должны были направить по местам службы на следующей неделе. Но ждать неделю я не хотел. Каждый день без дела — это день, когда я не понимаю, что происходит, не имею доступа к информации и не встроен в систему.

Опер без места — никто.

Опер с удостоверением — уже кто-то.

Я потрогал нагрудный карман. Там было удостоверение — новенькое, ещё пахнущее типографией. Лейтенант милиции Воронов А. М. Фотография — я смотрел на неё в комнате, пока одевался, — молодое серьёзное лицо, взгляд прямой.

Сойдёт.

Перед входом в горотдел я остановился и закурил — рефлекторно, память тела сработала раньше головы. Папироса «Беломор» оказалась в кармане кителя. Я прикурил от спичек — это тоже пришло само — и сделал затяжку.

Отвратительно.

Я бросил курить в тридцать восемь лет и с тех пор не брал в рот. Но тело двадцати трёх лет курило — и курило охотно, с удовольствием. Это было странное ощущение: голова морщилась, а лёгкие привычно принимали дым.

Докурил до середины, затушил о стену, выбросил. Подумал, что надо бросать. Опять.

Зашёл внутрь.

Дежурный был немолодой, усатый, с видом человека, который слышал всё и ничему не удивляется. Посмотрел на меня — на форму, на погоны — и чуть поменял выражение лица: с безразличного на дежурно-внимательное.

— Лейтенант Воронов, — сказал я. — Только что из училища. Хотел бы поговорить с товарищем Нечаевым.

— По какому вопросу?

— По вопросу прохождения службы.

Дежурный посмотрел на меня ещё секунду, потом снял трубку телефона.

Я ждал и смотрел на доску с ориентировками на стене. Несколько листков с фотографиями, рукописные пометки. Обычная провинциальная криминальная картина: двое в розыске за грабёж, один за хулиганство. Ничего особенного.

Ничего особенного пока.

— Проходи, — сказал дежурный, положив трубку. — Второй этаж, третья дверь налево.

Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Нашёл третью дверь налево, постучал.

— Войдите.

Нечаев оказался именно таким, каким я его помнил по чужой памяти: крупный, с широким лицом, залысиной и усами. Серые внимательные глаза. Сидел за столом, смотрел на меня без особого выражения — как смотрит человек, к которому каждый день заходят люди, и почти никто из них не приносит ничего интересного.

— Лейтенант Воронов, — сказал я, остановившись у двери. — Разрешите?

— Заходи.

Я вошёл, сел на стул напротив — он не предлагал, но и не останавливал. Нечаев взял со стола карандаш, повертел в пальцах.

— Из нынешнего выпуска?

— Так точно.

— Распределение на следующей неделе.

— Я знаю. — Я смотрел на него прямо, без лишней почтительности — именно столько, сколько нужно с незнакомым начальником. — Но я хотел бы приступить раньше. Если есть такая возможность.

Нечаев посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Почему раньше?

— Потому что работа есть, а я сижу, — сказал я.

Это была не легенда и не расчёт — просто правда, сказанная коротко. Нечаев несколько секунд смотрел на меня молча. Я не торопил.

— Куда хочешь?

— Угро.

— Там сейчас не хватает людей, — сказал он. Это прозвучало не как предупреждение, а как констатация. — Горелов работает за троих.

— Значит, я пригожусь.

Нечаев положил карандаш, встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, думал. Я ждал.

— Детдомовский? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

— Родственников нет?

— Нет.

Он обернулся. Посмотрел ещё раз — иначе, чем до этого. Не с жалостью и не с сочувствием. Просто с другим знанием.

— Ладно, — сказал он. — Оформим. Сегодня познакомишься с Гореловым, он введёт в курс. Завтра с утра — на работу.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он уже садился обратно за стол, доставая какие-то бумаги. — Там работа, не курорт.

— Я понимаю.

— Ступай.

Я встал, сделал шаг к двери. Нечаев сказал, не поднимая головы:

— Воронов.

— Да?

— Похмелье к завтрашнему утру чтобы прошло.

Я посмотрел на него. На его лице не было ничего — ни улыбки, ни осуждения. Просто факт.

— Пройдёт, — сказал я.

Вышел в коридор, прикрыл дверь. Постоял секунду. За окном в конце коридора был виден кусок улицы — серой, осенней, советской.

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Мне двадцать три года и сорок два одновременно. У меня есть работа, восемь метров жилплощади и банка варенья, которой ещё нет, но которая появится — я это почему-то знал.

Пойдёт.

Горелов встретил меня в коридоре на первом этаже — Нечаев, видимо, успел позвонить. Посмотрел с ног до головы, как смотрит опытный человек на новичка: без враждебности, но и без авансов.

— Воронов? — уточнил он.

— Он самый.

— Горелов. — Пожал руку. Рукопожатие было крепким и коротким. — Пойдём, покажу хозяйство.

Хозяйство оказалось небольшим. Я всё это уже знал по чужой памяти, но смотрел заново — своими глазами, с другим опытом. Два кабинета для оперов, общий с тремя столами. Машинистка Маша — лет тридцать пять, печатает с видом человека, приговорённого к вечной каторге. Молодой Петрухин за столом — третий год, пытается не показывать, что разглядывает меня.

— Вот твой стол, — сказал Горелов, указав на третий стол у окна. — Пока Семёнов на больничном — твой. Потом посмотрим.

Стол был деревянный, с расшатанной ножкой. На нём лежало несколько чистых бланков, стояла пепельница и две ручки. Я убрал пепельницу в ящик. Горелов это заметил.

— Не куришь?

— Бросаю, — поправил я.

Он хмыкнул, достал папиросу и закурил прямо в кабинете. Я смотрел в окно.

За окном был Краснозаводск — серый, промышленный, советский. Трамвайные пути на улице, тополя с облетающей листвой, женщина с авоськой на тротуаре. Обычный сентябрьский день.

Я сидел за своим столом и думал, что через двенадцать лет всего этого не будет. Не этого города — город останется. Но всё это: форма, кабинет, портрет на стене, папиросный дым, советская методичность и советская же бестолковость — всё это уйдёт. Я знал, как это закончится, и не мог никому об этом сказать.

Тяжело носить такое знание.

Зато легко работать.

— Дел много? — спросил я Горелова.

— Хватает, — сказал он. — Завтра введу в курс. Сегодня просто осмотрись.

— Хорошо.

Он ушёл в свой кабинет. Петрухин сделал вид, что читает бумаги. Маша печатала. За окном прошёл трамвай.

Я достал чистый лист бумаги, взял ручку и написал сверху: Что я знаю. Потом подумал и зачеркнул — мало ли кто прочитает. Написал по-другому: Дела текущие. И оставил страницу пустой.

Потом добавлю.

Времени у меня теперь было много.

Нина Васильевна ждала меня с ужином.

Не в смысле, что ждала — она не спрашивала, приду ли, и ничего не говорила о том, что готовила. Просто когда я вернулся в начале восьмого, на кухне стоял запах жареной картошки и гречки, и на столе была накрыта тарелка с крышкой — блюдцем, перевёрнутым вверх ногами, чтобы не остыло.

Я сел, поел. Нина Васильевна пила чай и читала ту же «Правду» — или другую, я не проверял.

— Устроился? — спросила она.

— Устроился.

— В милицию?

— В милицию.

Она кивнула — без удивления, без оценки. Налила мне чаю, придвинула сахарницу.

— У тебя кран в комнате капает, — сказала она. — Я слышу через стену.

— Завтра посмотрю.

— Хорошо.

Мы помолчали. Хорошее молчание — не неловкое, просто тихое. Я пил чай и думал о том, что завтра Горелов введёт меня в курс дел. Что надо запомнить всё с первого раза — здесь не погуглишь, не перепроверишь, нет криминалистических баз и видеозаписей. Только люди, бумаги и голова.

Зато голова у меня — с двенадцатилетним опытом.

— Как тебя звать-то? — спросила вдруг Нина Васильевна.

Я посмотрел на неё. Она смотрела из-за газеты — внимательно, без улыбки.

— Алексей, — сказал я. — Воронов.

— Алёша, значит.

— Можно Алёша.

Она кивнула и вернулась к газете. Я допил чай, помыл кружку, повесил на крючок. У двери остановился.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо за ужин.

Она не ответила сразу — дочитывала что-то. Потом, не поднимая головы:

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе. В комнате был слышен тихий звук — кап, кап, кап — из-за крана. Я лёг на кушетку, закинул руки за голову и смотрел в потолок с трещиной.

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Краснозаводск. Мне двадцать три и сорок два. Завтра первый рабочий день.

Кап.

Кап.

Кап.

Я закрыл глаза.

Горелов пришёл в восемь ровно.

Я уже был на месте — пришёл в половину восьмого, потому что не знал, во сколько надо, и решил, что лучше раньше. Сидел за своим столом у окна, пил чай из стакана в подстаканнике — такие стаканы я видел только в поездах, а оказалось, что здесь они везде, — и смотрел на улицу.

Утро было серым. Не пасмурным — просто серым, как бывает в середине сентября, когда лето уже ушло, а осень ещё не решила, всерьёз она или нет. По улице шли люди — на работу, в магазин, куда-то ещё. Я смотрел на них и думал, что через сорок лет эта улица будет другой. Другие машины, другие вывески, другая одежда. Люди, наверное, те же самые — в смысле, такие же: торопятся, не смотрят друг на друга, думают о своём.

Это была успокаивающая мысль, хотя я не сразу понял, почему.

— Рано пришёл, — сказал Горелов, появившись в дверях. Не с одобрением и не с осуждением — просто констатировал факт.

— Привычка, — ответил я.

Он повесил пальто на крючок, сел за свой стол, открыл верхний ящик, достал папиросы, закурил. Всё это — одним слитным движением, как делают вещи, которые делают каждое утро много лет подряд. Потом достал из того же ящика тощую папку и бросил её на мой стол.

— Читай. Потом поговорим.

Я читал.

Папка содержала четыре незакрытых дела. Первое — кража велосипеда у некоего гражданина Пименова, пятьдесят четыре года, инженер. Велосипед «Урал», синий, стоял у подъезда, утром пропал. Второе — хулиганство в пивном баре на улице Кирова, трое неустановленных лиц побили гражданина Старикова, сорок один год, слесарь. Третье — заявление о пропаже денег из тумбочки в общежитии завода «Красный металлург». Четвёртое — жалоба на систематический шум от соседей, проживающих в квартире сорок шесть.

Я прочитал всё это и закрыл папку.

— И что? — спросил я.

Горелов посмотрел на меня из-за стола.

— Что — что?

— Это всё текущие?

— Текущие.

— Хорошо, — сказал я. — С чего начнём?

Он помолчал секунду. Потом взял папиросу, затянулся, выпустил дым в сторону окна.

— С планёрки, — сказал он. — Через двадцать минут. Потом посмотрим, что выплывет.

Выплыло довольно быстро.

Планёрка у Нечаева длилась двадцать минут и была устроена просто: он сидел за столом, мы — я, Горелов и Петрухин — сидели напротив, он говорил, мы слушали. Нечаев разбирал показатели за неделю. Слова «раскрываемость» и «процент» звучали часто — как заклинания, которые нужно произносить в правильном порядке, чтобы всё было хорошо.

Я слушал и думал, что это знакомо. Не здесь — дома. Те же слова, та же логика: цифра важнее человека, отчёт важнее правды. За сорок лет ничего особенно не изменилось, только слова стали другими.

— Воронов, — сказал Нечаев.

Я поднял голову.

— Сегодня с Гореловым. Смотри, слушай. Вопросы потом.

— Понял.

Нечаев закрыл папку.

— Всё. Работайте.

Мы вышли в коридор. Петрухин ушёл куда-то по своим делам. Горелов остановился, достал папиросу — вторую за утро, — и посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него уже начинал распознавать: оценивающим, без лишнего.

— Велосипед пойдём отрабатывать, — сказал он. — Пименов живёт на Садовой. Заодно посмотришь район.

— Хорошо.

— И не задавай лишних вопросов при свидетелях, — добавил он, уже идя к выходу.

— В смысле?

— В смысле, ты новый. Пока молчи и слушай. Потом сам разберёшься.

Это был полезный совет. Я его принял.

Пименов жил на третьем этаже пятиэтажки — типовой, панельной, с облупившимися перилами на лестнице. Открыл дверь сразу, будто ждал. Мужчина лет пятидесяти с небольшим, в домашней рубашке, с таким лицом, на котором обида и усталость смешались в равных пропорциях.

— Наконец-то, — сказал он. — Я ещё вчера заявление подавал.

— Знаем, — сказал Горелов. — Можно войти?

Вошли. Квартира была маленькой, чистой, немного тесной от мебели — советская стандартная обстановка: стенка, диван, телевизор. На стенке стояли книги и хрустальные рюмки за стеклом.

Пименов рассказывал долго и подробно. Велосипед купил три года назад, почти новый, брал с рук у сослуживца, всегда ставил у подъезда, пристёгивал цепью к трубе. В понедельник утром цепь была перерезана, велосипеда не было. Цепь он сохранил — показал нам: ровный срез, хороший инструмент.

— Кто мог видеть велосипед? — спросил Горелов.

— Да все могли. Я его там три года ставил.

— Соседи конфликтные есть?

— Нет. Нормальные соседи.

— Ладно, — сказал Горелов, записывая в блокнот. — Разберёмся.

Я молчал, как и было велено. Смотрел на срез цепи — ровный, профессиональный. Смотрел на Пименова. Думал.

На лестнице, когда мы уходили, я тихо сказал Горелову:

— Цепь резали кусачками. Хорошими.

Горелов покосился на меня.

— И что?

— Это не случайный воришка. Случайный воришка так не режет. Этот знал, что берёт, и пришёл подготовленным.

— Может быть, — сказал Горелов без особого интереса.

— У Пименова в квартире стенка с хрусталём, — продолжил я. — Ковёр на стене видел? Дефицит. Значит, человек с достатком выше среднего. Вор это знал.

Горелов остановился на лестничной площадке, посмотрел на меня.

— Ты откуда всё это?

— Смотрел, — сказал я.

Он помолчал секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и пошёл вниз.

— Велосипед нам не вернуть, — сказал он на улице. — Давно ушёл. Но заявление есть, опрос сделали, галочка стоит.

— Галочка, — повторил я.

— Не нравится?

— Нет.

— Научишься, — сказал Горелов спокойно.

Я промолчал. Подумал: нет, не научусь. Но спорить не стал.

До обеда мы объехали ещё два адреса. На Кирова опросили бармена из пивного бара, который хулиганства «не видел», хотя драка была прямо у стойки — обычное советское «не видел, не слышал, не знаю». На заводском общежитии поговорили с комендантшей насчёт пропавших денег из тумбочки — та сразу назвала имя возможного вора: сосед по комнате, «пьёт и ворует, все знают», но официально ничего не докажешь.

Горелов работал методично, без спешки, без лишних слов. Записывал, кивал, уточнял. Иногда — редко — задавал вопрос, который неожиданно вскрывал что-то важное. Я начинал понимать, что он хороший опер. Не блестящий — но настоящий, из тех, кто делает работу каждый день и не ждёт, пока работа станет интересной.

Я таких уважал. Дома тоже были такие.

В начале второго Горелов остановил машину у пирожковой на проспекте Ленина.

— Обедаем.

Пирожковая была маленькой, с тремя столиками и очередью в четыре человека. Пирожки стоили пять копеек. Горелов взял четыре с мясом, я взял три с картошкой и стакан томатного сока — красный, густой, с солонкой рядом, я про такой только читал. Сел, посолил, выпил. Оказалось хорошо.

— Как впечатления? — спросил Горелов.

— Нормально.

— Нормально, — повторил он. — Это ты сейчас про работу или про сок?

— Про обоих.

Он усмехнулся. Первый раз за день — по-настоящему, не для вида.

— Вопросы есть?

Вопросов было много. Но я выбрал один.

— Почему по делу Пименова никто не смотрел на связь с другими кражами?

Горелов жевал пирожок, смотрел на меня.

— Какими другими кражами?

— В журнале заявлений, — сказал я. — Я вчера смотрел, пока ждал. Три похожих заявления за месяц. Все из одного района — Заречный. Все чистые работы, без взлома. Все пострадавшие — люди с достатком.

Горелов дожевал. Взял второй пирожок. Думал.

— Ты вчера это заметил?

— Да.

— И сразу отложил в голову?

— Папку отложил, — поправил я. — К себе в стол.

Он посмотрел на меня странно. Не подозрительно — скорее, как человек, который пересматривает что-то, что уже решил.

— Давно в угро хотел?

— Всегда, — сказал я. Это была правда — с другой стороны правда, но всё равно.

— Понятно, — сказал он. — Покажешь папку, когда вернёмся.

— Покажу.

Мы доели молча. На улице было уже прохладнее, чем утром, — ветер поднялся, погнал по тротуару первые листья.

Горелов закурил. Я смотрел на листья.

— У тебя в детдоме как было? — спросил он вдруг.

Вопрос был неожиданным. Я чуть помолчал — не потому что не знал ответа, а потому что искал правильный. Память тела давала мне сухие факты: детдом в Энгельсе, директор Сергей Палыч, восемнадцать человек в группе, серая каша по утрам. Но что это значило — чувствовать я не мог, это было чужое.

— Нормально было, — сказал я. — Не жаловался.

— Понятно, — сказал Горелов. — Это значит «по-разному было».

Я посмотрел на него. Он курил, смотрел на улицу.

— У меня племянник в детдоме рос, — сказал Горелов. — Брат умер рано. — Пауза. — Нормальный вырос парень.

— Хорошо.

— Да. — Он бросил окурок. — Ладно. Поехали.

Вызов пришёл в половину четвёртого.

Дежурный по телефону сказал коротко: драка на танцплощадке в Парке культуры, двое пострадавших, один с ножевым. Горелов уже надевал пальто, когда я вышел из кабинета.

— Поехали.

Парк культуры имени Горького — такие были в каждом советском городе, я понимал это по памяти тела — находился в двадцати минутах езды. Горелов гнал быстро, не разговаривал. Я смотрел на улицы, мелькавшие за окном, и привычно прокручивал в голове: драка с ножом, двое пострадавших, танцплощадка. Возможные варианты: бытовой конфликт, пьяная ссора, что-то личное. Вероятнее всего — первое или второе.

Дорожка к танцплощадке была обсажена тополями, уже почти голыми. На скамейке у входа сидел мужчина — лет тридцати пяти, в рабочем пиджаке, с тряпкой, прижатой к плечу. Тряпка была красной. Рядом с ним стояла женщина в плаще и плакала в голос. Чуть дальше на земле сидел второй мужчина — помоложе, лет двадцать восемь, с разбитым носом и таким видом, будто он одновременно и герой, и уже жалеет об этом.

Тут же был участковый — я его не знал, память тела выдала только имя: Семёнов, крупный, с красным лицом. Стоял, смотрел с выражением человека, которого оторвали от чего-то важного.

— Что тут? — спросил Горелов.

— Вот этот, — Семёнов кивнул на молодого с разбитым носом, — пырнул вот этого, — кивок на сидящего с тряпкой. — Из-за бабы.

— Из-за меня? — вскинулась женщина. — Из-за меня⁈ Я тут при чём вообще!

— Тихо, — сказал Горелов без повышения голоса. Она замолчала — не сразу, но замолчала.

Я подошёл к пострадавшему, присел рядом.

— Покажите.

Он отнял тряпку. Рана была на плече — неглубокая, скорее всего, вскользь задело. Крови много, но не опасно.

— Скорую вызвали? — спросил я.

— Едет, — сказал Семёнов.

— Хорошо. — Я встал, посмотрел на молодого. — Как тебя зовут?

— Котов. Андрей.

— Котов Андрей. Нож где?

Он мотнул головой в сторону урны. Я подошёл, заглянул — нож лежал сверху, обычный складной, с деревянными накладками. Не трогать, это для протокола.

— Пьяный? — спросил я.

— Выпил немного.

— Немного — это сколько?

Он подумал.

— Пол-литра, может.

— Может, или пол-литра?

— Пол-литра.

— Хорошо, — сказал я. — Сиди, никуда не уходи.

Горелов уже разговаривал с Семёновым — тихо, в стороне. Я подошёл к женщине. Она стояла, сжав руки на груди, смотрела то на одного, то на другого — растерянная, красная от слёз.

— Что случилось? — спросил я. — Своими словами, по порядку.

— Да они идиоты оба, — сказала она. — Колька — это вот который сидит — он мой муж. А Андрей — ну, знакомый. Просто знакомый! Мы танцевали, Колька увидел, ну и… — Она махнула рукой. — Они всегда так.

— Всегда?

— Ну, Колька ревнивый. Это уже третий раз за год.

— Третий раз с ножом?

— Нет, нет, ножа раньше не было. Просто дрались.

Я кивнул. Посмотрел на Кольку — тот смотрел на жену с таким выражением, в котором обида и виноватость боролись за первое место. Обычная история. Банальная. Два взрослых человека, которые не умеют решать проблемы словами.

Приехала скорая, забрала Кольку. Котова Горелов отвёл к машине — составлять протокол. Я подошёл к Семёнову.

— Котова возьмут? — спросил я.

— За что? — сказал Семёнов. — Потерпевший заявление писать не будет, это понятно. Жена не даст. Запротоколируем хулиганство, штраф выпишем.

— Штраф, — повторил я.

— А что ты хочешь? Судить его за что?

— За то, что пырнул человека ножом.

Семёнов посмотрел на меня как на немного странного.

— Слушай, ты первый день, что ли?

— Второй, — сказал я.

— Вот именно. — Он достал папиросу. — Там семья. Жена не даст показания против мужа, потерпевший заявление заберёт, потому что ему с этой семьёй ещё в одном доме жить. Что ты с этим сделаешь?

Я мог бы многое сказать. Не сказал ничего — потому что он был прав по факту, даже если не прав по существу. Повернулся и пошёл к Горелову.

— Отпустим Котова? — спросил я.

— Штраф и подписка, — сказал Горелов. — Потерпевший заявление не напишет.

— Ты уверен?

— Четыре года работаю с этим участком. Уверен.

Я замолчал. Смотрел на Котова — тот сидел на заднем сиденье «уазика», хмурый, протрезвевший. Нормальный с виду мужик. Но он воткнул нож в человека из-за того, что тот танцевал с чужой женой.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— А если в следующий раз он не плечо заденет?

Горелов посмотрел на меня долго. Потом сказал — без раздражения, но твёрдо:

— Тогда будет другое дело. А пока — вот это.

Он кивнул на блокнот с протоколом. Я не ответил.

Мы оформили Котова, отпустили, поехали обратно. Я сидел на пассажирском сиденье и смотрел на дорогу. Думал о том, что это называлось — и дома тоже иногда называлось — «не наше дело». Семейное. Бытовое. Само рассосётся. А потом не рассасывалось — и тогда уже было наше дело, только уже поздно.

Горелов чувствовал моё молчание.

— Первый раз всегда так, — сказал он. — Потом привыкаешь.

— К чему?

— К тому, что нельзя всё. Только часть.

Я смотрел в окно.

— Я понимаю, — сказал я. — Но привыкать не собираюсь.

Горелов промолчал. Кажется, это его устроило.

В отдел вернулись около шести. Петрухин ушёл, Маша ещё печатала — методично, как паровая машина. Я сел за свой стол, достал из ящика папку с заявлениями по кражам, положил перед Гореловым.

— Вот, — сказал я.

Он взял, полистал. Молча. Я наблюдал за его лицом — опытный опер читает документы иначе, чем просто читает: сканирует, останавливается на деталях, возвращается.

— Три квартиры, — сказал он наконец. — Заречный район. Без следов взлома.

— И все трое пострадавших — люди с достатком. Я проверил адреса: улица Строителей, улица Победы, Садовая. Это всё один квартал. — Я помолчал. — И все трое в течение месяца до кражи обращались в ЖЭК. Один — по поводу обмена площади, второй — после ремонта трубы, третий — по поводу переезда.

Горелов поднял голову.

— Откуда ты знаешь про ЖЭК?

— Читал заявления внимательно. Там упоминается, по касательной.

— По касательной, — повторил он. — Ты всё читаешь вот так?

— Стараюсь.

Он снова посмотрел в бумаги. Помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Завтра сходим в ЖЭК. Посмотрим на их журналы.

— Хорошо, — сказал я.

— Только тихо, — добавил он. — Без шума. Если это ЖЭК — там кто-то из сотрудников. Спугнём — уйдут.

— Понимаю.

Горелов встал, надел пальто. Уже у двери остановился.

— Воронов.

— Да?

— Ты хорошо смотришь, — сказал он. Не с теплотой — просто констатировал. Так же, как утром констатировал, что я пришёл рано. — Это полезно.

Ушёл. Я сидел ещё минут десять, перечитывал бумаги, потом собрался и тоже пошёл.

На улице было уже темно — в сентябре темнеет рано. Я шёл по проспекту Ленина, поднял воротник, сунул руки в карманы кителя. Ботинки постукивали по асфальту — не мои ботинки, в смысле, не те, которые я выбрал бы сам, но других не было.

Думал о Котове. О Пименове. О трёх кражах в Заречном районе.

Думал о Зое — первый раз за день, и почувствовал что-то неприятное: не острое горе, а тупую, фоновую боль. Она там, в другом времени, в другой жизни. Маша там. Они, наверное, уже знают про аварию на МКАДе. Белый «Хавал», правый ряд, пятница вечером. Что там осталось от машины — я не знал. Что там осталось от меня — тоже не знал.

Странно думать о своей смерти в прошедшем времени.

Я остановился у витрины хозяйственного магазина — там в окне стояли кастрюли, тазы, всякая утварь. Посмотрел на своё отражение в стекле. Молодое незнакомое лицо смотрело обратно. Я уже привыкал к нему — за день привык, как привыкают к новой квартире: сначала всё не то, потом просто квартира.

Пошёл дальше.

В коммуналке в коридоре горел свет.

Я снял китель в своей комнате, повесил на спинку стула, переоделся в гражданское — брюки, рубашка. Из кухни шёл запах. Хороший запах — жареный лук и что-то ещё, мясное.

Я вышел в коридор, прошёл на кухню.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась, когда я вошёл.

— Пришёл, — сказала она.

— Пришёл.

— Руки мой, садись.

Я помыл руки у раковины, сел за стол. Она поставила передо мной тарелку — котлеты с картошкой, серьёзные, домашние, не столовские. Хлеб. Стакан с компотом.

— Это за что? — спросил я.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Что — за что?

— Ну, котлеты. Вчера гречка, сегодня котлеты.

— Живёшь же, — сказала она, как будто это всё объясняло.

Я помолчал. Потом начал есть. Котлеты были хорошими — с луком, плотные, правильно поджаренные. Я не ел домашней еды давно — в том смысле, что дома не готовил, питался столовой и всякой готовой едой из магазина. Здесь это было невозможно — здесь надо было либо готовить самому, либо вот так. Либо пирожковая на проспекте.

Нина Васильевна убиралась за плитой, потом налила себе чаю, села напротив с чашкой и газетой.

Мы помолчали — хорошо, без напряжения.

— Тяжёлый день? — спросила она, не отрываясь от газеты.

— Средний.

— Значит, тяжёлый, — сказала она. — Когда средний — говорят «нормальный».

Я подумал. Наверное, она была права.

— Видел, как человека с ножевым увозили, — сказал я. — Ничего страшного, жить будет. Но неприятно.

— Первый раз?

— На этой работе — да.

Она кивнула, перевернула страницу газеты.

— Мой муж говорил: к этому не привыкаешь. Привыкаешь делать своё дело несмотря на это. Это разные вещи.

Я перестал жевать.

— Он давно умер? — спросил я.

— Семь лет назад, — сказала она ровно. — За столом, прямо на работе. Инфаркт. — Пауза. — Расследование вёл, большое, полгода. Не закончил.

— Жалеете?

Она подняла голову от газеты, посмотрела на меня.

— О чём?

— Что он занимался этим. Такой работой.

Она подумала — серьёзно, без спешки.

— Нет, — сказала она. — Он любил её. Это было видно. Такие люди — если не делают то, что должны, — они и так умирают. Просто по-другому.

Я смотрел на неё. Она снова смотрела в газету.

— Поешь до конца, — сказала она. — Картошка остынет.

Я доел. Помыл тарелку, поставил на место. Налил себе чаю из чайника, сел обратно.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— У вас кран в ванной нормально работает?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Вроде да. А что?

— Ничего. Просто если что — скажите.

Она смотрела на меня секунду, потом вернулась к газете.

— Скажу.

Мы ещё немного посидели молча. За окном кухни была темнота и редкие фонари. По улице прошёл трамвай — далеко, почти неслышно.

Я думал о барахолке. О ЖЭКе, в который мы пойдём завтра. О Котове, которого отпустили со штрафом. О Горелове, который сказал «ты хорошо смотришь» — просто, без лишнего.

Потом я думал о Маше. Ей было восемь лет. В пятницу вечером, когда я ехал домой, она, наверное, уже спала — она рано ложилась. Может, не спала. Может, смотрела мультики. Я не знал, это меня беспокоило тупо и постоянно, как больной зуб, к которому не хочешь прикасаться языком, но он всё равно там.

— Спокойной ночи, — сказал я, вставая.

— Спокойной ночи, Алёша.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Где-то за стеной тихо капал кран — не у меня, у кого-то из соседей. Я лежал и слышал его, и думал, что завтра надо спросить у Нины Васильевны, у кого именно. Может, помогу.

Потом достал из-под матраса тетрадь, раскрыл на той странице, где вчера написал «дела текущие» и оставил пустое место. При свете лампы написал:

Барахолка. ЖЭК, трое пострадавших, один район. Зоя — нервничала. Проверить журналы.

Подумал. Добавил:

Котов А. Штраф. Жена не даст показания. Через год — или не через год — будет следующий раз. Ничего не могу.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

В темноте было тихо. Только тот далёкий кран — кап, кап, кап — как метроном, который кто-то забыл выключить.

Я закрыл глаза.

Горелов пришёл в восемь, как вчера.

Я уже сидел за столом — снова раньше, снова с чаем в подстаканнике. Он посмотрел на меня, не удивившись, повесил пальто, достал папиросу. Утренний ритуал, теперь мне знакомый.

— ЖЭК в девять открывается, — сказал он, не здороваясь. — Пойдём пешком, тут близко.

— Хорошо.

— Ты вчера думал про это?

— Да.

— И?

Я достал из ящика стола лист бумаги, на котором вечером записал кое-что. Три кражи, три адреса, три обращения в ЖЭК в течение месяца до каждой кражи. Дата обращения, дата кражи, промежуток. Семь дней, одиннадцать дней, девять дней. Достаточно, чтобы выбрать момент, но не так много, чтобы данные устарели.

Горелов взял лист, прочитал. Молча вернул.

— Ты и ночью работал?

— Вечером. Не спалось.

Он помолчал, закуривая.

— Значит, кто-то в ЖЭКе смотрит на карточки жильцов и понимает, у кого есть что взять.

— Да. Перед переездом или обменом люди перечисляют имущество. При ремонте трубы мастер ходит по квартире, видит обстановку. Данные оседают в ЖЭКе.

— Это мог быть мастер.

— Мог. Но тогда три кражи из разных домов — это три разных мастера или один, который работает по всему кварталу. Проще предположить одного человека за бумагами.

Горелов затянулся, выпустил дым к потолку.

— Хорошо рассуждаешь, — сказал он. Не похвала — наблюдение. — Откуда?

— Читал много, — сказал я.

Это была правда, если считать двенадцать лет оперативной работы разновидностью чтения.

ЖЭК номер семнадцать находился в кирпичном одноэтажном здании на улице Победы — угловом, с облупившейся вывеской и двумя ступенями у входа, одна из которых была треснута. Внутри пахло канцелярией и старой бумагой. Дощатый пол, крашенный коричневой краской, скрипел под ногами.

За деревянным барьером сидели три женщины. Одна — пожилая, с халой на голове, печатала что-то. Вторая — молодая, лет двадцати пяти, разбирала бумаги. Третья — лет сорока пяти, крупная, светловолосая — разговаривала по телефону.

Я смотрел на светловолосую. Горелов показал удостоверение молодой.

— Горелов, угро. Нам нужно посмотреть журналы обращений граждан за последние два месяца.

Молодая растерялась — посмотрела на светловолосую. Та закончила говорить по телефону, положила трубку, обернулась.

— Это по какому поводу?

— Рабочий, — сказал Горелов.

Светловолосая смотрела на него секунду. Потом на меня. Потом встала.

— Журналы у нас хранятся в архиве. Я могу помочь найти нужное, если скажете, что именно.

— Нам нужно самим посмотреть, — сказал я.

Она чуть помедлила — совсем немного, доля секунды. Потом улыбнулась профессионально.

— Конечно. Пройдёмте.

Архив оказался небольшой комнатой с металлическими стеллажами вдоль стен. Папки, журналы, картонные коробки — всё аккуратно подписано, советский порядок в советских бумагах. Светловолосая принесла нам два журнала — август и сентябрь — и вышла.

Я взял сентябрьский, Горелов — августовский.

Мы читали молча. Журнал был обычным: дата, адрес, тип обращения, фамилия сотрудника, принявшего заявку. Я листал и смотрел на графу «сотрудник».

Через десять минут я нашёл то, что ожидал найти.

Все три адреса пострадавших — улица Строителей, улица Победы, Садовая — в журнале стояли с одной и той же фамилией в графе сотрудника. Зоя Кравцова.

— Степан Иванович, — тихо сказал я.

Горелов посмотрел через плечо. Я показал пальцем. Он прочитал. Кивнул — едва заметно.

Я аккуратно переписал данные в блокнот, закрыл журнал, поставил на место. Мы вышли из архива. Светловолосая стояла у своего стола — делала вид, что занята бумагами.

— Нашли что нужно? — спросила она.

— Да, спасибо, — сказал Горелов. — У вас работает Кравцова Зоя…

— Зинаида Александровна, — поправила светловолосая.

— Зинаида Александровна Кравцова. Она сейчас здесь?

— Нет. У неё сегодня выходной.

— Понятно. Спасибо.

Мы вышли. На ступеньках Горелов закурил. Я стоял рядом, смотрел на улицу. По тротуару шла женщина с двумя авоськами, обе тяжёлые, она несла их ровно, привыкнув.

— Не берём её сейчас, — сказал Горелов. — Нужно посмотреть, кому она передаёт. Иначе закроем только её, а дальше ничего.

— Согласен.

— Завтра выйдет — понаблюдаем.

— Хорошо.

Он докурил, бросил окурок.

— Ты хорошо работаешь с бумагами, — сказал он. — Это не все умеют. Обычно молодые рвутся бежать и хватать. А ты сидишь и читаешь.

— Торопливость тут не помогает, — сказал я.

— Именно. — Он посмотрел на меня коротко. — Пошли. Нас ждут.

— Куда?

— На завод. Там вчера директор умер.

Завод «Красный металлург» стоял на северной окраине города — я видел его трубы с первого дня, они торчали над крышами. Вблизи он оказался ещё больше, чем казался издали: длинные корпуса из красного кирпича, ворота с красной звездой над аркой, проходная с турникетом. Вохровец у ворот проверил удостоверения без особого интереса, махнул рукой — проходите.

Нас встречал заместитель директора по производству — невысокий мужчина лет пятидесяти, в костюме и с таким видом, будто он одновременно очень занят и очень напуган. Фамилия Сырцов, это я запомнил сразу.

— Ужасное событие, — говорил он, ведя нас по коридору. — Совершенно неожиданно. Николай Иванович был в полном здравии, никаких жалоб, вчера ещё на планёрке сидел, всё нормально.

— Когда его обнаружили? — спросил Горелов.

— Утром. Уборщица Галина Тимофеевна пришла в начале восьмого, он уже… — Сырцов сглотнул. — За столом сидел. Она решила, что спит. Потрогала — а он холодный.

— Доктор когда приехал?

— Быстро приехал. Наш медпункт тут же, Семён Борисович пришёл через пять минут. Он и констатировал. Инфаркт.

— Семён Борисович сейчас здесь?

— Да, в медпункте.

— Хорошо. Сначала в кабинет.

Кабинет директора был на втором этаже — просторный, с большим столом, двумя шкафами со стёклами, диваном вдоль стены. Портрет Брежнева над столом, разумеется. На столе был полный порядок: бумаги сложены стопкой, ручки в стакане-подставке, пепельница пустая. Чистая пепельница — значит, не курил в кабинете или курил и убирал. Рядом со стопкой бумаг стоял стакан с водой. Почти полный.

Я остановился в дверях и смотрел на кабинет, не заходя.

Горелов прошёл к столу, нагнулся, посмотрел на кресло, на пол рядом. Потом выпрямился.

— Где тело?

— В морге уже. Семён Борисович распорядился.

— Быстро распорядился, — сказал Горелов без особого выражения.

Я вошёл в кабинет. Прошёлся медленно — от двери к столу, потом вдоль окна, потом обратно. Смотрел на пол, на поверхности, на мелочи.

Три вещи.

Первое — стакан с водой. Почти полный. Если человеку плохо с сердцем, он, как правило, тянется к воде — пьёт или пытается выпить. Стакан должен быть опрокинут, или пустой, или хотя бы сдвинут с места. Этот стоял ровно. Идеально ровно.

Второе — ручки в стакане-подставке. Пять ручек, все смотрят в одну сторону — кончиками вверх, аккуратно. Люди, которые умирают внезапно за столом, не успевают аккуратно поставить ручки. Скорее всего, они уже стояли так, и он их не трогал. Но это значит, что он не работал перед смертью — просто сидел. Зачем?

Третье — запах. Едва уловимый, кисловатый, химический. Не табак, не что-то знакомое. Я пытался вспомнить, где слышал такое, и не мог. Но оно было — очень слабо, на грани.

Горелов смотрел на меня.

— Что?

— Ничего, — сказал я. — Посмотрим ещё на доктора.

Сырцов провёл нас в медпункт. Семён Борисович оказался маленьким и сухим мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными усиками и взглядом человека, который привык, что ему доверяют. Доктор старой закалки — такие умеют говорить авторитетно и неторопливо.

— Сердечная недостаточность, — сказал он, когда Горелов спросил. — Острая. Возраст, нагрузки, стресс. Совершенно не удивительно. Я Николаю Ивановичу сам говорил — беречься надо, режим. Он только рукой махал.

— Внешние признаки были?

— Какие внешние признаки? Инфаркт — это внутреннее. Цвет лица немного синюшный, но это постмортальные изменения, нормально.

— Вы давно его наблюдали?

— Лет восемь, как он на заводе. Гипертония у него была, это да. Но таблетки пил, следил.

Горелов кивал и записывал. Я сидел на стуле у стены и смотрел на Семёна Борисовича.

— Скажите, — сказал я. — Вы когда пришли в кабинет, что-нибудь необычное заметили?

Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением — кто этот молодой, что задаёт вопросы?

— Необычное?

— Запах, например.

— Запах? — Он чуть помедлил. — Нет. Обычный кабинет.

Слишком быстро сказал «нет» и слишком медленно подумал перед этим. Я отметил и промолчал.

— Спасибо, — сказал Горелов, закрывая блокнот. — Если понадобитесь — позвоним.

На улице, у машины, Горелов остановился и посмотрел на меня.

— Ну?

— Это не инфаркт, — сказал я.

Горелов молчал секунду.

— Откуда уверен?

— Стакан с водой стоит ровно. Человек с острым сердечным приступом не оставляет ровно стоящий стакан с водой. — Я помолчал. — И запах. В кабинете был запах — едва уловимый, химический. Доктор заметил его тоже, но сказал «нет».

— Ты думаешь, доктор врёт?

— Я думаю, доктор испугался. Это немного другое.

Горелов достал папиросу. Думал.

— Официально дело ведётся как несчастный случай, — сказал он наконец. — Нечаев его уже закрыл вчера вечером, я видел бумагу. Чтобы открыть снова — нужны основания.

— Я знаю.

— У тебя есть основания?

— У меня есть наблюдения, — сказал я. — Это не одно и то же.

Горелов закурил, посмотрел на заводские трубы. Над ними тянулся белый дым в серое небо.

— Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что этот завод — это горком, это план, это люди наверху. Если ты начнёшь копать и ничего не найдёшь — нам обоим будет нехорошо.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь?

Я подумал секунду. Не потому что сомневался — просто вопрос был честный, и он заслуживал честного ответа.

— Там есть что копать, — сказал я. — Я это чувствую. А чувствую я редко, когда ошибаюсь.

Горелов смотрел на меня долго. Потом затянулся последний раз, бросил окурок.

— Ладно, — сказал он. — Тихо. Без бумаг пока. Смотри, ищи. Если найдёшь что-то твёрдое — поговорим с Нечаевым.

— Договорились.

— И ещё, — добавил он, садясь в машину. — Об этом никому.

— Само собой.

После завода мы разделились — Горелов поехал на другой вызов, я пошёл пешком обратно в отдел. Мне нужно было подумать.

Шёл по проспекту Ленина, засунув руки в карманы, и перебирал в голове то, что знал. Савченко мёртв. Официально — инфаркт. Неофициально — три детали, которые с инфарктом не вяжутся. Доктор что-то заметил и промолчал. Это означало либо испуг, либо соучастие — разница в степени вины, а не в факте.

Нужен был кто-то, кто знал Савченко близко. Не сослуживец, не замдиректора в костюме — кто-то, кто видел его как человека.

Память тела молчала — она не знала людей с этого завода. Но у меня был Митрич.

Митрич жил в двух кварталах от горотдела, в полуподвале, который он называл квартирой. Я зашёл к нему без предупреждения — так было принято, он сам сказал.

Митрич открыл дверь в майке, заспанный, хотя было уже половина двенадцатого.

— А, лейтенант, — сказал он без удивления. — Заходи.

Полуподвал был тёмным и тесным. Кровать, стол, два стула, полка с какими-то банками. Пахло куревом и варёной картошкой.

— Садись, — Митрич кивнул на стул. — Чаю?

— Нет, спасибо. У меня вопрос.

— Ну.

— Савченко. Директор с «Красного металлурга». Ты его знал?

Митрич почесал затылок.

— Ну, видел. Не близко. Ездил на чёрной «Волге», важный был. А что?

— Умер вчера.

— Слышал уже. У нас в доме живёт тётка, её муж там работает — она вчера вечером соседям рассказывала. Инфаркт вроде.

— Вроде. Кто его знал хорошо? Не с работы — по-человечески.

Митрич подумал. Он всегда думал именно столько, сколько нужно, — это мне в нём нравилось.

— Бухгалтерша у него была, Кравцова. Людмила. Они вроде… — Он сделал неопределённый жест. — Ну, понятно. Лет пять уже. Неофициально.

— Адрес знаешь?

— Дом знаю. Улица Кирова, семнадцать. Квартиру не знаю.

— Хватит. — Я встал. — Спасибо.

— Лейтенант, — сказал Митрич.

— Что?

— Ты осторожно с заводом. Там люди серьёзные.

Я посмотрел на него. Он говорил без иронии — просто информировал.

— Какие именно люди?

— Громов там есть, партийный куратор. Вот он серьёзный. Очень.

— Расскажи.

Митрич сел поудобнее — он любил рассказывать, когда его просили.

— Громов Валентин Сергеевич. В горкоме сидит, курирует промышленность. Умный, осторожный. Никогда ничего напрямую — всегда через людей, через бумаги. — Митрич помолчал. — Говорят, лет пять назад один инженер с завода что-то такое нашёл — пошёл жаловаться. Больше его не видели.

— Уехал?

— Может, уехал. Может, нет. — Митрич пожал плечами. — Я этого не знаю точно. Просто говорят.

— Понял.

— Ты понял, лейтенант? — Он смотрел на меня с чем-то похожим на беспокойство. — Это не велосипед с ними разбирать.

— Понял, Митрич. Спасибо.

Людмила Кравцова жила на третьем этаже. Я нашёл нужную квартиру по табличке с фамилией на двери — советская привычка, всё подписано. Позвонил.

Она открыла через минуту. Лет тридцати пяти, крашеная блондинка, крупная, хорошо одетая даже дома — халат дорогой, не ситцевый. Лицо заплаканное, но держится. Смотрела на меня и на удостоверение без удивления.

— Ждала, — сказала она.

— Можно войти?

— Да.

Квартира была обставлена хорошо — для советской квартиры очень хорошо. Мебель нормальная, ковёр на полу, на стене картина — не репродукция, настоящая, масло. Хрусталь в серванте. Женщина с деньгами — или с человеком, у которого были деньги.

Мы сели за стол на кухне. Она поставила чайник, не спрашивая.

— Вы по поводу Николая Ивановича, — сказала она.

— Да.

— Инфаркт — это неправда.

Она сказала это просто, без надрыва. Я смотрел на неё.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я его знала пятнадцать лет. Он был крепкий. Гипертония у него была, да, но инфаркт — нет. Он умел беречься.

— Когда вы его видели последний раз?

— Позавчера вечером. — Она сжала руки на столе. — Он был взволнован. Сказал, что хочет поговорить с одним человеком. Я спросила с кем — не ответил. Сказал только: «Если что-то случится — ты ничего не знаешь». Я не поняла тогда. А потом…

Она замолчала. Чайник засвистел. Она встала, сделала чай механически, поставила передо мной кружку.

— С кем он мог хотеть поговорить? — спросил я.

— Не знаю точно. Но в последние месяцы он много говорил про Громова. Всегда нехорошо.

— Громова Валентина Сергеевича?

— Да. — Она посмотрела на меня. — Вы его знаете?

— Слышал.

— Николай Иванович боялся его. Я редко видела, чтобы он боялся людей. А Громова — боялся.

Я пил чай и думал. Людмила Кравцова — умная женщина. Она пять лет была рядом с директором крупного завода, видела, как он работает, с кем общается. Она знала больше, чем говорила сейчас — не потому что скрывала, а потому что не знала, можно ли доверять.

— Людмила, — сказал я. — Вы понимаете, что официально это дело закрыто?

— Понимаю.

— И что если я буду его копать — это неофициально. У меня нет инструментов, которые есть при нормальном расследовании.

— Понимаю и это.

— Тогда скажите мне одну вещь. — Я смотрел на неё прямо. — Были ли у Савченко какие-то финансовые документы, которые он хранил не на заводе? Дома, у вас, где угодно?

Она молчала долго. Я не торопил.

— У меня, — сказала она наконец. — Конверт. Он дал мне два месяца назад. Сказал: спрячь, не открывай, если всё будет нормально — он заберёт сам.

— Он ещё не забрал.

— Нет.

— Вы можете мне его показать?

Она встала, ушла в комнату. Вернулась через минуту с обычным канцелярским конвертом — заклеенным, без надписи.

Положила передо мной на стол.

Я смотрел на конверт. Брать его — значит войти в это дело по-настоящему. Не наблюдать с безопасного расстояния, а взять в руки что-то, что Громов, возможно, уже ищет.

Взял.

— Я должен буду его открыть, — сказал я.

— Открывайте.

Внутри были три листа. Я читал медленно — цифры, счета, даты. Бухгалтерский документ, составленный человеком, который понимал в бухгалтерии. Три счёта — два в местном отделении сберкассы, один в московском. Движение средств за два года. Суммы немаленькие. Против некоторых записей стояли инициалы — «Г. В. С.».

Громов Валентин Сергеевич.

Я сложил листы, убрал обратно в конверт. Людмила смотрела на меня.

— Это важно? — спросила она.

— Очень, — сказал я.

— Что теперь?

— Пока ничего. — Я убрал конверт в карман кителя. — Вы сделали правильно, что рассказали. Но пока — живёте как жили. Никому не говорите, что разговаривали со мной.

— Хорошо. — Она помолчала. — Вы найдёте?

Я встал, застегнул китель.

— Постараюсь.

Это было честно. Я не знал, что я найду и получится ли это доказать так, чтобы сработало. Но документы у меня в кармане — это уже что-то твёрдое.

На улице было холоднее, чем утром. Я шёл и думал.

Картина складывалась. Савченко и Громов — схема. Приписки, деньги мимо кассы, счёт на чужое имя. Савченко захотел выйти или пойти жаловаться — и перестал быть нужен. Вопрос в исполнителе: Громов сам не стал бы мараться. Кто-то сделал за него. Кто знал, что конкретно подмешать — чтобы выглядело как сердечное.

Доктор. Семён Борисович. Который сказал «нет» слишком быстро.

Но это предположение, не факт. Нужен был кто-то, кто мог подтвердить — или опровергнуть.

Я думал об этом и одновременно думал о другом: о том, что я держу в кармане документы, которые Громов, вероятно, знает о существовании. И что я молодой лейтенант первого месяца службы, которого никто не воспринимает всерьёз. Это было неудобно — и одновременно очень удобно.

Громов меня не боится. Пока.

Это давало время.

В отдел я вернулся в половину второго. Горелов сидел за своим столом и что-то писал.

— Где был? — спросил он, не поднимая головы.

— Разговаривал с одним человеком.

— С каким?

Я сел напротив, положил конверт на его стол.

Он посмотрел на конверт. Потом на меня.

— Что это?

— Финансовые документы по заводу. Два счёта в местной сберкассе, один в московской. Движение средств за два года. Инициалы «Г. В. С.» напротив части записей.

Горелов не брал конверт. Смотрел на него, как смотрят на что-то, от чего лучше держаться подальше.

— Откуда?

— Савченко оставил человеку, которому доверял.

— Ты понимаешь, что это не доказательство само по себе?

— Понимаю. Но это нить. Если проверить счета официально — там будет всё.

— Официально — это значит запрос. Запрос — это бумага. Бумага уйдёт наверх.

— Знаю.

— И всё равно?

Я смотрел на него.

— Степан Иванович. Там человека убили. Может быть. Скорее всего. И если я это знаю и ничего не делаю — тогда зачем я вообще здесь?

Горелов молчал долго. Потом взял конверт, открыл, прочитал. Снова закрыл.

— Тихо, — сказал он. — Без бумаг. Сначала ищем Петровича.

— Кто такой Петрович?

— Бывший главный бухгалтер завода. Вышел на пенсию в конце прошлого года. — Горелов убрал конверт к себе в ящик. — Если эта схема работала — он знал. Такие вещи не скроешь от главного бухгалтера.

— Адрес?

— Найду. — Он помолчал. — Завтра съездим.

Я кивнул. Встал, пошёл к своему столу. Горелов остановил меня.

— Воронов.

— Да?

— Ты сегодня с утра ЖЭК, потом завод, потом этот разговор. Первый раз один работал.

— Да.

— Это хорошо, — сказал он. — Но больше так не делай.

Я посмотрел на него.

— Один без предупреждения — это плохо. Если что-то пойдёт не так — я не знаю, где тебя искать.

— Понял.

— Это не выговор, — добавил он. — Просто правило.

— Принял, — сказал я.

Горелов кивнул и вернулся к бумагам. Я сел за свой стол, открыл блокнот, начал записывать.

Через несколько минут в кабинет заглянула Маша.

— Горелов, тут из прокуратуры звонили. Савельева. Просит перезвонить.

Горелов поднял голову, взял трубку. Я слышал только его сторону разговора: «Да. Да, закрытое. Нет. Хорошо, завтра». Положил трубку.

— Прокуратура хочет официально закрыть дело Савченко.

— Завтра?

— Завтра Савельева придёт сюда. — Он посмотрел на меня. — Ты сам решай, говорить ей или нет.

— Посмотрю на человека, — сказал я.

Из отдела я вышел в начале седьмого. Темнело рано — в конце сентября так бывает, небо гасло уже в шесть. Я шёл по улице, поднял воротник. Думал о Людмиле Кравцовой — о том, что она пять лет любила человека, которого убили. Может быть. Скорее всего.

Думал о конверте в ящике Горелова. О Петровиче, которого мы найдём завтра. О Громове, который красивый и снисходительный, и у которого, по словам Митрича, пять лет назад исчез человек.

Думал о том, что я лейтенант первого месяца службы и что у меня нет ни криминалистической базы, ни экспертизы, ни нормального способа запросить данные по счетам. У меня есть ноги, голова и Горелов, который решил мне доверять — пока.

Этого должно хватить.

Или нет. Посмотрим.

В коридоре коммуналки горел свет. Из кухни шёл запах — что-то жаренное, с луком.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась.

— Пришёл.

— Пришёл.

— Картошка с грибами. Садись.

Я снял китель в своей комнате, умылся, вышел на кухню. Сел. Она поставила тарелку, хлеб, соль. Налила себе чаю.

— Устал?

— Нормально.

— Нормально — это устал, — сказала она, не в первый раз.

Я посмотрел на неё.

— Вы про завод «Красный металлург» что-нибудь знаете? Ваш муж там работал?

— В пятидесятых, — сказала она. — Недолго. Потом перешёл в другое место. — Помолчала. — А что?

— Так, работа.

— Понятно. — Она взяла чашку. — Хороший был завод при Сталине. Строгий, но справедливый — я имею в виду порядок. Сейчас говорят разное. Геннадий — вон, сосед наш — он там работает, слесарь. Говорит, воруют. Начальство.

— Кто именно говорит?

— Ну, Геннадий. — Она пожала плечами. — Он пьёт, правда. Но не выдумывает. Если говорит — значит, слышал.

— Геннадий сейчас дома?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Наверное. Он обычно после смены домой идёт. — Пауза. — Ты есть сначала.

Я ел. Картошка с грибами была хорошей — простая, домашняя, без лишнего. За окном было совсем темно, в стекле отражалась кухня: жёлтый свет лампы, клеёнка в цветочек, Нина Васильевна с чашкой.

— У вас батарея греет? — спросил я между делом.

— Пока да. К ноябрю обычно начинает хуже.

— Скажите, если что.

Она посмотрела на меня.

— Ты каждый раз спрашиваешь про что-нибудь, что починить.

— Ну, — сказал я.

— Это хорошо, — сказала она просто. — Просто странно немного. Обычно молодые не замечают таких вещей.

— Привычка, — сказал я.

— К чему?

— Замечать.

Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Может, объясняло.

Я доел, помыл тарелку. Спросил, в какой комнате Геннадий, — она показала. Я постучал.

Геннадий оказался мужиком лет пятидесяти, крупным, с медленными движениями. Открыл дверь, посмотрел на форму.

— Чего?

— Поговорить, если не против.

— Я ничего не делал.

— Знаю. Я не по этому.

Он посторонился неохотно. Я вошёл. В комнате пахло табаком и чем-то кислым — не сильно, просто фоново. На столе стояла початая бутылка «Жигулёвского».

— Вы на «Красном металлурге» работаете?

— Ну.

— Слесарь?

— Ну.

— Что за человек был Савченко?

Геннадий помолчал. Потом сел на стул, взял бутылку, посмотрел на меня.

— Пить будешь?

— Нет, спасибо.

— Я буду. — Он отпил. — Савченко нормальный был мужик. Инженер настоящий, дело знал. Только в последний год сам не свой ходил. Нервный.

— Из-за чего?

— Не знаю из-за чего. Слухи разные. — Геннадий поставил бутылку. — Говорили, что он с Громовым не поладил. Громов этот — он куратор от горкома. Ходит раз в месяц, смотрит. Все его боятся, он это знает и любит.

— Не поладил — это как?

— Ну… — Геннадий поскрёб затылок. — Слышал я разговор. Случайно, я в коридоре был, а они в кабинете. Дверь не до конца закрыта. Савченко говорил: «Я больше не могу». А Громов ему: «Ты уже можешь и не можешь». — Он помолчал. — Не знаю, что это значит. Но после этого Савченко совсем плохой стал.

— Когда это было?

— Месяца два назад, может.

— Геннадий, — сказал я. — Вы кому-нибудь ещё это рассказывали?

Он посмотрел на меня с пониманием.

— Нет.

— Правильно. И не рассказывайте.

Он кивнул. Взял бутылку снова.

— Савченко убили? — спросил он тихо.

Я смотрел на него.

— Пока неизвестно.

— Понятно, — сказал он. — «Пока неизвестно» — это значит убили.

Я не ответил.

— Спасибо, Геннадий.

— Не за что. — Он смотрел в стол. — Нормальный был мужик.

Я вернулся к себе в комнату, сел на кушетку. Достал тетрадь, открыл на новой странице. Написал сверху: Директор. Потом — по пунктам.

Стакан. Запах. Доктор сказал «нет» — слишком быстро.

Конверт. Три счёта. Г. В. С.

Людмила: «Он боялся Громова».

Геннадий: разговор в кабинете. «Я больше не могу» — «Ты уже можешь и не можешь».

Завтра: Петрович.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

За стеной было тихо. Где-то в конце коридора Геннадий, наверное, допивал своё «Жигулёвское» и думал о нормальном мужике, которого, скорее всего, убили. Нина Васильевна, наверное, читала перед сном — газету или книгу, без разницы.

Я лёг.

Думал о Громове. О человеке, который умеет делать так, что другие люди исчезают или умирают — и всё выглядит правильно. Это особый талант. Редкий. И очень опасный.

Думал о Зое. О том, что сейчас в моём времени пятница, наверное, уже суббота. Маша, скорее всего, у Зои. Они не знают, что я здесь, — они думают, что меня нет вообще.

Это была привычная мысль, она приходила каждый вечер. Я её не гнал и не держал — просто давал побыть и уходить.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович. Завтра Савельева из прокуратуры.

Посмотрим, что за человек.

Субботник назначили на воскресенье.

Это меня немного удивило — суббота была бы логичнее, она так и называется, суббота. Но Горелов объяснил за утренним чаем в пятницу, что в этом месяце субботник перенесли на воскресенье, потому что в субботу у Нечаева какое-то совещание в управлении. Советская логика: совещание важнее, субботник подождёт до воскресенья.

— Форма обязательна? — спросил я.

— Рабочая одежда. Форму не надо.

— Хорошо.

— И не опаздывай. Нечаев это не любит.

Я не опоздал. Пришёл в горотдел в восемь, как и все. Нас было человек двенадцать — весь наличный состав плюс несколько человек из соседнего отдела, которых приписали для объёма. Нечаев стоял у ворот в синей рабочей куртке, с видом человека, которому это занятие не нравится, но который понимает его необходимость.

— По машинам, — сказал он. — Едем на Кирова, пятнадцать. Там забор красить. Два часа работы, потом свободны.

Забор на Кирова, пятнадцать оказался длинным — метров тридцать, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, но давно облупившийся. Нам выдали кисти и вёдра с краской — той же зелёной. Я взял кисть, подошёл к своей секции, начал красить.

Работа была бессмысленной и успокаивающей одновременно. Мазок, ещё мазок. Краска ложилась на старое дерево ровно, пахла чем-то химическим и знакомым. Рядом Петрухин красил молча, с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее задание в его жизни.

Я красил и смотрел по сторонам.

Осень в этом городе была такой же, как везде в средней полосе — серой, влажной, с запахом мокрых листьев и дыма. По улице Кирова изредка проезжали машины. Прохожие оглядывались на нас без особого интереса: люди красят забор, обычное дело.

Я не сразу заметил Зимина.

Он появился со стороны парка — в пальто, с папкой под мышкой, шёл по тротуару. Увидел нашу компанию, замедлил шаг. Потом подошёл к Нечаеву, поздоровался. Они поговорили о чём-то минуту-две — я был далеко, не слышал. Потом Нечаев ему что-то показал, Зимин кивнул и пошёл дальше.

Но перед этим — на долю секунды — посмотрел в мою сторону.

Не на меня конкретно. На нашу группу. Взгляд скользящий, ленивый, как у человека, который просто смотрит по сторонам. Но я видел, как он остановился на мне на долю секунды дольше, чем на остальных.

Может, показалось.

Я вернулся к забору.

— Кто это? — спросил я у Петрухина, кивнув в сторону удаляющегося Зимина.

— Зимин? — Петрухин пожал плечами. — Из горисполкома. Иногда заходит к Нечаеву. По делам, наверное.

— Часто заходит?

— Не знаю. Я его несколько раз видел.

Я кивнул. Продолжил красить. Думал о взгляде — долю секунды дольше, чем нужно.

Может, показалось. Но у меня было правило: если кажется — значит, не показалось. Двенадцать лет оперативной работы вырабатывают это как рефлекс.

В одиннадцать нас отпустили. Я пошёл домой пешком, переоделся, выпил чаю на кухне — Нина Васильевна была в комнате, за закрытой дверью — и к двенадцати был в горотделе.

Там уже ждал Горелов.

— Из прокуратуры придут в час, — сказал он. — Савельева.

— Знаю. Ты сказал в пятницу.

— Я говорю, чтобы ты был здесь.

— Я здесь.

Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже изучил: оценивающим, без лишнего.

— Конверт у меня в сейфе, — сказал он тихо. — Ей не говорим пока.

— Почему?

— Потому что не знаем, кто она и как работает. Сначала смотрим.

Это было разумно. Я кивнул.

— Хорошо.

Мы ждали. Горелов занялся бумагами. Я сидел за своим столом и перечитывал заметки в тетради — ту, которую держал в ящике стола, не под матрасом. В ней были рабочие записи, ничего опасного: даты, имена, детали по текущим делам.

Савельева пришла в пятнадцать минут второго — не в час, как договаривались. Это я отметил: либо занята, либо ценит своё время больше чужого. Оба варианта что-то говорили о человеке.

Она вошла без стука — открыла дверь, оглядела кабинет быстро. Лет тридцати — тридцати двух. Худощавая, в тёмно-синем костюме, с папкой. Тёмные волосы убраны строго. Лицо — не красивое и не некрасивое, из тех лиц, которые запоминают не сразу, но потом не забывают. Умное лицо.

— Горелов? — спросила она.

— Я, — сказал Горелов, вставая. — Присаживайтесь.

Она села, положила папку на стол, открыла. Посмотрела на меня.

— Это кто?

— Воронов, — сказал Горелов. — Мой сотрудник.

— Воронов. — Она записала. — По делу Савченко?

— Он со мной работает.

Она снова посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Я не отвёл взгляд.

— Хорошо, — сказала она. — Я Савельева Ирина Андреевна, следователь прокуратуры. Дело Савченко Николая Ивановича числится как несчастный случай — острая сердечная недостаточность. Мне нужно официально его закрыть. Есть возражения?

— Есть, — сказал я.

Горелов чуть покосился на меня. Я продолжил:

— У нас есть основания полагать, что это не сердечная недостаточность.

Савельева посмотрела на меня.

— Какие основания?

— При осмотре места смерти — кабинет директора — обнаружены детали, не соответствующие клинической картине инфаркта. Стакан с водой стоял нетронутым. В кабинете присутствовал нехарактерный запах. Проводивший первичный осмотр врач Семён Борисович Ляхов вёл себя нетипично при опросе.

— Нетипично — это как?

— Ответил «нет» раньше, чем дослушал вопрос.

Она смотрела на меня без улыбки. Ни насмешки, ни пренебрежения — просто смотрела.

— Это всё?

— Нет. Есть финансовые документы, указывающие на совместную схему между Савченко и куратором завода от горкома. По имеющимся сведениям, Савченко намеревался из схемы выйти.

— По имеющимся сведениям — это чьи сведения?

— Свидетельские показания. Неофициальные пока.

Она закрыла папку. Посмотрела на Горелова.

— Горелов, вы подтверждаете?

— Подтверждаю, что мой сотрудник работает по этому направлению, — сказал Горелов ровно. — Официальных оснований пока нет. Неофициальных — достаточно, чтобы не торопиться с закрытием.

Савельева помолчала. Смотрела на папку перед собой. Я смотрел на неё и пытался понять, что происходит за этим спокойным лицом. Умная. Дисциплинированная. Привыкла работать по правилам — и не потому что боится, а потому что считает это правильным. Такие люди неудобны, но надёжны.

— Мне нужны официальные основания для того, чтобы держать дело открытым, — сказала она наконец. — Неофициальные в протокол не идут.

— Понимаю, — сказал я. — Дайте неделю.

— Неделю — это много.

— Пять дней.

Она смотрела на меня секунду.

— Три дня. До среды. Если в среду у вас нет ничего официального — я закрываю.

— Договорились.

Она встала, взяла папку. Уже у двери остановилась, обернулась.

— Воронов.

— Да?

— Вы давно в угро?

— Недавно, — сказал я.

— Это заметно, — сказала она.

Я не понял, что она имела в виду — хорошее или плохое. Кажется, она и не собиралась объяснять. Вышла.

Горелов смотрел на меня.

— Три дня, — сказал он.

— Я слышал.

— Что у нас есть на три дня?

— Петрович, — сказал я. — Ты говорил, что найдёшь адрес.

— Нашёл вчера вечером. — Он достал из ящика листок. — Деревня Малые Выселки, двадцать километров от города. Едем сегодня?

— Едем.

Деревня оказалась небольшой — дворов тридцать, не больше. Асфальт кончился за пять километров до неё, дальше грунтовка, «уазик» трясло. Горелов вёл молча, курил в окно.

Дом Петровича был крайним — старый, деревянный, с огородом. У ворот стояла бочка с водой, рядом — лопата. Мы вышли, Горелов постучал в калитку.

Ждали минуты три.

Петрович открыл сам — невысокий мужик лет шестидесяти пяти, в ватнике и резиновых сапогах. Лицо красноватое, обветренное. Смотрел на нас и на форму молча.

— Чего надо? — спросил он наконец.

— Поговорить, — сказал Горелов. — Петров Иван Николаевич?

— Ну.

— Горелов, угро. Это Воронов. Можно войти?

Петрович смотрел. Потом посторонился молча.

Дом был тёплым и тесным. Пахло деревом и печным дымом. В углу — иконы, под ними лампадка. Стол, лавка, кровать за занавеской. На столе — початая бутылка молока и кусок хлеба.

— Садитесь, — сказал он, не глядя на нас.

Мы сели. Он остался стоять у печки, скрестил руки.

— Савченко умер, — сказал я.

— Слышал.

— Мы считаем, что это не инфаркт.

Петрович смотрел на меня. Долго, без выражения. Потом сел на лавку, взял кружку, отпил.

— Я на пенсии, — сказал он.

— Знаю.

— Я давно там не работаю.

— Восемь месяцев, — сказал я. — Вышли на пенсию в январе этого года. После двадцати трёх лет главным бухгалтером.

Он смотрел в кружку.

— Вы знаете про три счёта, — сказал я.

Это был не вопрос. Он это понял.

— Откуда вы… — начал он.

— Иван Николаевич, — сказал я спокойно. — Человека убили. Не сами документы убили — человека. Живого. Если вы знаете что-то и молчите — вы, возможно, позволите убить следующего.

— Меня тоже убьют, — сказал Петрович тихо. — Если я скажу.

— Возможно. — Я смотрел на него прямо. — Но не сказать — это тоже выбор. Вы понимаете это?

Он молчал долго. Горелов не вмешивался — сидел и ждал. Я тоже ждал.

За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, дальний лес. Тихо.

— Схема работала пять лет, — сказал наконец Петрович. — Я знал. Мне предложили — я отказался. Но я не стал сообщать.

— Почему?

— Потому что боялся. — Он произнёс это без стыда — просто констатировал. — Просто боялся. Я всю жизнь на этом заводе, всю жизнь в этом городе. Жена, дети. Я боялся.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете, — сказал он, и впервые в его голосе появилось что-то живое. — Вы молодой, вы не понимаете. Это не так просто — пойти и сказать. Там люди серьёзные.

— Громов, — сказал я.

— Громов. — Он кивнул. — И не только. У него связи в Москве. Он осторожный — никогда сам не делает. Через людей, через бумаги.

— Через Колосова.

Петрович посмотрел на меня.

— Ты хорошо подготовился, лейтенант.

— Я слушаю внимательно.

Он помолчал. Потом встал, прошёлся по комнате — недолго, она была маленькая. Остановился у окна.

— Савченко хотел выйти, — сказал он. — Года полтора назад начал говорить об этом. Я ему говорил: не делай этого. Они не выпустят. Он не слушал.

— Он хотел написать жалобу?

— Да. В Москву, в министерство. У него были бумаги — он собирал, аккуратно. Я не знал, что он их уже отдал кому-то на хранение. Если бы знал — сказал бы ему, что это его не спасёт. — Петрович помолчал. — Ничего не спасло бы.

— Кто знал, что он собирает бумаги?

— Громов знал. Савченко, кажется, сам ему сказал — думал, что напугает. А тот не испугался.

Я смотрел на Петровича. Пожилой человек у окна, с остатками огорода за стеклом. Прожил честно большую часть жизни, закрыл глаза один раз — и теперь живёт с этим.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Я прошу вас дать показания. Официальные, под протокол. Не сейчас — когда будем готовы. Вы скажете то, что знаете о схеме. Только о схеме — об убийстве вам говорить не нужно, вы его не видели.

— Они узнают.

— Возможно. — Я не стал обещать ему безопасность, которую не мог гарантировать. — Но к тому времени, когда они узнают, у нас будет достаточно, чтобы их арестовать. Громов за решёткой — это другая ситуация.

Петрович смотрел на меня долго.

— Ты уверен, что сможешь?

— Нет, — сказал я. — Но я буду стараться.

Это был честный ответ. Он, кажется, это понял — потому что что-то в его лице немного изменилось.

— Дай мне подумать, — сказал он.

— Хорошо. Думайте. — Я встал. — Но недолго. У нас три дня.

Обратно ехали молча. Горелов курил и смотрел на дорогу. Грунтовка кончилась, пошёл асфальт, «уазик» перестал трястись.

— Ты ему сказал правду? — спросил Горелов наконец.

— В каком смысле?

— Что не уверен, что сможешь.

— Да.

Горелов помолчал.

— Это необычно.

— Что необычно?

— Обычно в таких разговорах обещают. Чтобы человек согласился.

— Если пообещаешь и не выполнишь — он будет знать, что ты врал. — Я смотрел на дорогу. — А так он знает, что я честный. Это дороже.

Горелов ничего не ответил. Докурил, выбросил окурок в окно.

— Дай мне конверт сегодня вечером, — сказал я.

— Зачем?

— Хочу перечитать. Там были инициалы — хочу сопоставить с тем, что сказал Петрович.

— Хорошо.

Больше не разговаривали до самого города.

В горотдел мы вернулись около пяти. Горелов отдал мне конверт, я сел за стол, разложил листы. Перечитывал медленно, делал пометки в блокноте.

Три счёта. Два местных, один московский. Суммы — от трёх до восьми тысяч рублей, регулярно, раз в квартал. Инициалы «Г. В. С.» напротив московского счёта. Буквы, написанные Савченко, — аккуратные, бухгалтерские.

Петрович сказал: схема работала пять лет. Первые записи в конверте — пятилетней давности. Совпадает.

Я отложил листы. Взял новый лист бумаги, начал писать — то, что у нас есть, и то, чего не хватает.

Есть: финансовые документы. Показания Людмилы — что он боялся Громова. Показания Геннадия — разговор в кабинете. Косвенные показания Петровича — схема существовала.

Не хватает: официальное вскрытие — тело уже в морге, можно запросить экспертизу, но нужно основание. Прямые показания по убийству — Колосов знает больше всех, но пока не говорит.

Для Савельевой к среде — нужно хотя бы одно официальное показание и запрос на экспертизу.

Три дня.

Я убрал бумаги, вернул конверт Горелову.

— Завтра идём к Колосову, — сказал я.

— Он не скажет.

— Посмотрим.

По дороге домой я зашёл в продуктовый — «стекляшку», как её называли местные. Взял хлеб, молоко, кусок сыра. Постоял в очереди семь минут — уже без раздражения, я замечал это всё чаще. Советская очередь перестала меня раздражать. Это было тревожным признаком адаптации.

На кассе стояла девушка лет двадцати пяти — кассирша, рыжеватая, с быстрыми руками. Пробила товар, назвала сумму.

— Сдачи нет, — сказала она привычно.

— У меня точно, — сказал я.

Она удивлённо посмотрела на меня — видимо, это было редкостью.

Вышел на улицу. Темнело. Нёс авоську — советская авоська, сетка, я её уже не замечал — и думал о Савельевой.

Умная, жёсткая, работает по правилам. Три дня дала не потому что добрая — потому что увидела, что есть основание. Маленькое, неофициальное, но есть. Такие люди не дают времени из жалости.

Это значило, что она нам — не враг. Пока.

Дома на кухне горел свет.

Нина Васильевна сидела за столом и читала. Обернулась, когда я вошёл.

— Пришёл.

— Пришёл. — Я поставил авоську на стол, начал разбирать. — Что-нибудь надо починить?

Она посмотрела на меня с выражением, которое я у неё уже знал, — смесь удивления и чего-то похожего на тепло.

— Лампочка в коридоре опять, — сказала она. — Та, что ты менял месяц назад. Плохие лампочки стали делать.

— Есть запасная?

— В тумбочке в коридоре.

Я нашёл лампочку, встал на табурет, вкрутил. Свет в коридоре загорелся ровным жёлтым светом. Слез, убрал табурет на место.

Нина Васильевна уже ставила чайник.

— Садись.

Я сел. Она достала из буфета блюдце с печеньем — обычным советским, круглым, с дырочкой посередине.

— Как работа? — спросила она, не глядя.

— Три дня, — сказал я.

— Что три дня?

— Три дня на то, чтобы доказать одну вещь. Если не докажем — дело закроют.

Она поставила чашку передо мной, села напротив.

— Докажешь?

— Не знаю.

— Но будешь стараться.

— Да.

Она кивнула. Взяла печенье, откусила.

— Мой муж говорил: в этой работе главное — не результат. Результата можно не добиться. Главное — что ты всё сделал правильно.

— Это утешение для проигравших, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Нет, — сказала она спокойно. — Это понимание того, что ты контролируешь, а что нет. Результат — не всегда твой. Твои действия — всегда твои.

Я подумал. Она была права — в каком-то смысле. В другом смысле я с этим не соглашался, но спорить не стал. Просто пил чай и думал.

— Вы знаете про завод что-нибудь ещё? — спросил я наконец. — Не Геннадий — сами.

Она чуть подняла голову.

— Я не спрашивала тебя, откуда ты знаешь про Геннадия.

— Он рассказал мне.

— Я так и думала. — Она отставила чашку. — Что я знаю. Мой муж работал там в пятидесятых — я это говорила. Потом перешёл в другое место, потому что не нравилось, как там становилось. Говорил: заводу нужны инженеры, а туда идут люди с портфелями. — Пауза. — Это было в пятьдесят шестом. С тех пор, думаю, стало хуже.

— Про Громова что-нибудь слышали?

Она помолчала — чуть дольше, чем обычно.

— Слышала. Не много. Говорят, человек неприятный. Умный, но неприятный.

— Это всё?

— Этого мало?

— Нет, — сказал я. — Достаточно.

Мы помолчали. Чайник снова закипел — она встала, долила кипятку в чайник. Я смотрел на её руки — быстрые, привычные, знающие каждый предмет на этой кухне.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Спасибо за ужин. И вообще.

Она обернулась, посмотрела на меня с тем выражением, которое трудно было описать словами. Не сентиментальным — скорее, спокойным. Знающим.

— На здоровье, Алёша.

В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Три дня.

Колосов завтра. Петрович — позвонит или нет. Савельева в среду.

Думал о Громове — о том, как он выглядит в моём воображении. Я его ещё не видел — только слышал. Лощёный, осторожный, умный. Никогда ничего напрямую. Такие люди неуязвимы, пока вокруг них все боятся. Стоит одному перестать бояться — и цепочка рвётся.

Петрович, возможно, перестанет бояться. Колосов — не знаю.

Я думал об этом и не заметил, как заснул.

Снилась Маша — первый раз здесь приснилась. Она стояла на какой-то улице и смотрела на меня, и что-то говорила, но я не слышал через стекло, которое было между нами. Стучал в стекло — оно не разбивалось. Она говорила и говорила, и я не слышал ничего.

Проснулся в темноте, резко.

Лежал и смотрел в потолок — в трещину, которую уже знал наизусть.

Маша.

Думал о ней просто — без надрыва, без острой боли. Просто думал. Она была там, в другом времени, в другой жизни. Ей восемь лет, она у Зои, она в порядке. Она не знает, что я здесь. Она думает, что меня нет.

Это было правдой и неправдой одновременно.

Повернулся на бок. Закрыл глаза снова.

За стеной что-то тихо тикало — часы у Нины Васильевны, я уже знал этот звук. Ровный, методичный. Хорошие часы.

Заснул.

Утром был студент.

Горелов напомнил, когда я пришёл в горотдел: родители Бритвина — снова. В третий раз за две недели. Горелов их уже два раза отправлял ждать.

— Займись, — сказал он. — Всё равно их надо принять.

— Хорошо.

Бритвины — мать и отец — оказались обычными советскими людьми средних лет. Мать — в пальто, с платком, тихая. Отец — крупный, красный, из тех людей, которые говорят громко, потому что думают, что это придаёт словам вес.

— Мы уже второй раз приходим! — сказал он с порога.

— Третий, — поправил я. — Садитесь.

Они сели. Я взял блокнот.

— Когда последний раз видели сына?

— Двадцать девятого августа, — сказала мать. — Он ушёл в институт утром. И всё.

— Звонил?

— Нет. Мы ждали, ждали…

— В общежитии вы были?

— Были! — снова отец. — Говорят, вещи его там, а сам пропал. Как так можно?

— Вещи в общежитии — это хороший знак, — сказал я. — Значит, не уехал навсегда. Скорее всего, временно.

— Какой временно! Уже три недели!

— Деньги у него были?

— Ну, небольшие. Стипендия.

— Со сберкнижки он снимал деньги недавно?

Мать переглянулась с отцом.

— Он говорил, что хочет снять… на что-то. Я не спрашивала.

— Сколько там было?

— Рублей сорок, наверное. Он копил с лета.

Я записал. Сорок рублей — для студента деньги. На билет до другого города хватит, и ещё останется.

— У него была девушка?

Мать покраснела. Отец нахмурился.

— Не было никакой девушки, — сказал он.

— Была, — тихо сказала мать.

Отец посмотрел на неё.

— Откуда ты…

— Он мне говорил. Из другого города. Мы с отцом были против, — она посмотрела на меня, — потому что не знаем её семью. Коля обиделся.

Картина складывалась.

— Из какого города девушка?

— Он не говорил. Я спрашивала — он только плечами.

— Как зовут?

— Не знаю.

Я закрыл блокнот.

— Хорошо. Я займусь этим.

— Вы найдёте его? — спросила мать.

— Постараюсь.

Они ушли. Горелов зашёл в кабинет, посмотрел на меня.

— Ну?

— Девушка из другого города. Сорок рублей со сберкнижки. Скорее всего, уехал к ней.

— Без предупреждения?

— Родители против были. Обиделся, уехал по-тихому. Классика.

— И что делать?

— Звонить в другие города. — Я подумал. — Для начала — поговорить с однокурсниками. Они точно знают, куда.

— Займёшься?

— Да. После Колосова.

— Который час?

Я посмотрел на часы — наручные, советские, тяжёлые. Привык уже к их весу.

— Половина одиннадцатого.

— В одиннадцать встречаемся у входа. Поедем к Колосову.

— Хорошо.

У меня оставалось полчаса. Я взял блокнот, вышел в коридор, спустился в столовую.

Столовая горотдела располагалась в полуподвале — несколько столов, стойка, запах борща и хлеба. В это время там было почти пусто: двое сотрудников из соседнего отдела ели в углу, кассирша читала за стойкой.

За буфетной стойкой стояла Галя.

Я видел её раньше — несколько раз заходил сюда за чаем. Лет тридцати, незамужняя — это я знал по памяти тела, она работала здесь три года и, по общему мнению, была человеком несложным и незлым. Тёмно-русые волосы под сеткой, быстрые руки, улыбка, которая появлялась легко и без повода.

— Чай? — спросила она.

— Чай. И булочку, если есть.

— Есть.

Я взял поднос, сел у стойки. Галя налила чай, положила рядом булочку. Поставила передо мной не отходя.

— Вы новенький? — спросила она.

— Второй месяц.

— А, да, я видела. — Она облокотилась на стойку. — Из Москвы?

— Почему из Москвы?

— Не знаю. Вид такой. — Она улыбнулась. — Смотрите на всё немного сверху.

Это было неожиданно точно.

— Не из Москвы, — сказал я.

— Ну и ладно. — Она убрала поднос. — Вам сладкое кладут?

— Два куска.

Она положила два куска, я поблагодарил. Пил чай и думал о Колосове.

Галя возилась за стойкой — мыла что-то, переставляла. Не докучала, не молчала демонстративно. Просто работала рядом. Это было приятно — просто человек рядом, без требований.

Когда я уходил, она сказала вслед:

— Заходите.

— Зайду, — сказал я.

Это была правда.

Колосов жил в хрущёвке на улице Строителей — я узнал адрес через Митрича. Вышли с Гореловым в одиннадцать, как договаривались.

— Он дома? — спросил Горелов.

— Должен быть. У него выходной по графику.

Позвонили. Долгая пауза. Потом звук шагов — тихих, осторожных. Дверь открылась на цепочке.

В щели — мужчина лет пятидесяти. Небольшой, сутулый, с серым лицом и глазами, в которых читалась одна мысль: «Я знал, что придут».

— Колосов Михаил Петрович? — спросил Горелов.

— Ну.

— Горелов, угро. Можно войти?

Долгая пауза. Цепочка не снималась.

— По какому поводу?

— Поговорить.

Молчание.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы работаете водителем у куратора завода Громова. Мы это знаем. Мы знаем и другое. Откройте дверь.

Цепочка снялась.

Квартира была маленькой и чистой — слишком чистой для одинокого мужчины, значит, следил намеренно. В углу телевизор, на стене фотографии — женщина, дети. Жена и дети, подумал я. Они в другом месте или…

— Семья у вас где? — спросил я.

Колосов посмотрел на меня.

— У тёщи. В Кирове.

— Давно?

— Месяц назад уехала.

Он их отправил, понял я. Почувствовал, что будет, и отправил семью.

Мы сели. Колосов смотрел в стол. Руки держал на коленях — спокойно, но я видел, что спокойствие это стоило ему усилий.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы слышали телефонный разговор Громова. Примерно за два дня до смерти Савченко.

Он не ответил.

— Разговор о лекарстве, — продолжил я. — О том, что нужно добавить в воду.

Молчание.

— Вы не убивали, — сказал я. — Вы только слышали. Это разные вещи.

— Если бы я не слышал — и не говорил бы, — сказал он тихо.

— Но вы слышали. И вы знаете, что Савченко умер не от инфаркта.

Колосов поднял голову — первый раз посмотрел на меня по-настоящему.

— Вы молодой совсем, — сказал он. — Вам не страшно?

— Страшно, — сказал я. — Но работа есть работа.

Это было правдой. Мне было страшно — не за себя, скорее за него. Он понимал, что стоит между Громовым и тем, что Громов хочет скрыть. Это опасное место.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Показания. Под протокол.

— Они меня убьют.

— Громов за решёткой убивать не сможет.

— А до этого?

Я смотрел на него. Не мог пообещать ему безопасность — не знал, смогу ли её обеспечить. Но молчать тоже было нельзя.

— Как зовут ваших детей? — спросил я.

Он смотрел на меня.

— Пётр и Анна. Петя восемь лет, Аня шесть.

— Что вы им скажете, когда вырастут? Что вы слышали, как заказывали убийство — и промолчали?

Долгое молчание.

Горелов сидел тихо. Он умел молчать в нужный момент — это я уже знал.

— Я подумаю, — сказал Колосов наконец.

— У вас меньше трёх дней, — сказал я.

— Почему три дня?

— Потому что в среду дело могут закрыть. Официально, навсегда.

Он смотрел в стол.

— Я подумаю, — повторил он.

Мы встали, пошли к двери. На пороге Колосов сказал — тихо, нам в спины:

— Они ещё в квартале от завода живут. Петя и Аня. С тёщей.

Я обернулся.

— Я знаю, — сказал он. — Они знают, куда я их отправил.

Это был ответ на вопрос, который я не задавал. Он говорил: Громов уже знает, где его семья. Отправка в Киров ничего не изменила.

Я смотрел на него секунду.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Позвоните нам сегодня вечером. Вот номер. — Я написал на клочке бумаги. — Мы сможем что-нибудь сделать с этим. Не обещаю что. Но сможем.

Он взял бумажку. Смотрел на неё.

— Хорошо, — сказал он.

На улице Горелов закурил. Долго молчал.

— Ты знал про семью? — спросил он наконец.

— Нет. Догадался по лицу, когда он сказал.

— И что теперь?

— Теперь ждём звонка.

— А если не позвонит?

— Позвонит, — сказал я. — Он уже решил. Просто ещё не знает об этом.

Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже видел. Что-то среднее между недоумением и уважением.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам сказал про детей, — сказал я. — Я не спрашивал. Когда человек сам говорит про детей — он уже принял решение.

Горелов докурил. Мы пошли к машине.

— У тебя есть дети? — спросил он.

Я помолчал секунду.

— Дочь, — сказал я. — Маша. Восемь лет.

— Где она?

— Далеко.

Горелов кивнул — не уточнил. Понял, что уточнять не надо.

Мы сели в машину, поехали. Я смотрел на город за окном — на серые улицы, на тополя, на людей с авоськами. Думал о Маше. О том, что она сейчас делает. Наверное, в школе. Первый класс, сентябрь.

Она не знала, что я думаю о ней.

Это было нормально. Дети не должны этого знать — они должны просто жить.

Я отвернулся от окна.

— Завтра в политех, — сказал я. — К однокурсникам Бритвина.

— Хорошо, — сказал Горелов.

Мы ехали молча. Город медленно проплывал за стёклами.

Колосов позвонил в половину девятого вечера.

Я был дома — сидел на кухне с Ниной Васильевной, она читала вслух какой-то журнал, я слушал краем уха. Когда в коридоре зазвонил телефон — общий, коммунальный, на стене — я почти сразу понял, что это он.

Нина Васильевна пошла к телефону. Вернулась.

— Тебя. Мужчина.

Я вышел в коридор, взял трубку.

— Воронов.

— Это Колосов, — сказал тихий голос. — Я согласен. Завтра утром. Только не в отделе.

— Где?

— Парк на Кирова. Скамейка у фонтана, девять утра.

— Хорошо. Я буду.

— Один, — сказал он. — Без Горелова.

Я подумал секунду.

— Хорошо.

Положил трубку. Вернулся на кухню.

— Всё нормально? — спросила Нина Васильевна.

— Нормально.

— Лицо у тебя довольное.

— Есть немного.

Она вернулась к журналу.

Я сел, взял чашку. Чай уже остыл, но я пил.

Три дня. Осталось два. Завтра Колосов. Послезавтра Савельева.

Будет что ей показать.

Колосов пришёл раньше меня.

Я увидел его издали — он сидел на скамейке у фонтана, фонтан уже не работал, на зиму выключили, но скамейка осталась. Небольшой, сутулый, в тёмном пальто. Сидел и смотрел на пустую чашу фонтана, как смотрят на что-то, в чём нет смысла, но смотреть всё равно надо.

Парк был почти пустым — утро понедельника, рабочий день. Пенсионер с собакой далеко, пара человек на дорожке. Никого рядом.

Я сел рядом, не здороваясь. Достал блокнот.

— Рассказывайте, — сказал я.

Он не смотрел на меня. Смотрел на фонтан.

— Я слышал разговор случайно, — сказал он. — Громов говорил по телефону у себя в кабинете. Я ждал у двери — он должен был ехать, я его водитель. Дверь была не закрыта.

Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу. Двенадцатое сентября. Савченко умер четырнадцатого. Два дня. И всё это время Колосов носил в себе разговор — всего десять дней, но для него это были долгие дни.

— Что именно вы слышали?

— Он говорил — нужно добавить в воду. Порошок. Небольшое количество. Он назвал количество. — Колосов помолчал. — Потом сказал: «Сердце остановится, выглядит естественно». Потом назвал имя. Николай Иванович.

— Когда это было?

— Двенадцатого сентября. Это я помню точно — у жены был день рождения, я торопился домой.

Двенадцатое. Савченко умер четырнадцатого. Два дня.

— С кем он разговаривал по телефону?

— Не знаю. Я слышал только его сторону.

— Кто мог знать, что Савченко будет пить воду из этого стакана?

— Галина Тимофеевна — уборщица. Она всегда оставляла стакан с водой на его столе. Каждое утро. Все это знали.

— Значит, кто-то добавил порошок в стакан утром четырнадцатого.

— Или в ночь с тринадцатого на четырнадцатое. Уборщица приходила в половину восьмого, но охранник мог войти раньше.

Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы готовы повторить это под протокол? Официально, со своей подписью?

Он наконец посмотрел на меня. Лицо серое, спокойное — с той особенной спокойностью, которая бывает у людей, принявших решение и уже не сомневающихся.

— Готов, — сказал он.

— Когда?

— Сегодня. Пока я не передумал.

Это было честно. Я убрал блокнот.

— Хорошо. В три часа в горотделе. Спросите Горелова — он будет ждать.

— Один?

— Один. Горелов и я.

Он кивнул. Встал, застегнул пальто. Посмотрел на фонтан ещё раз.

— Вы знаете, что мне за это будет? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — Громов за решёткой — это одна ситуация. Громов на свободе — другая.

— Значит, лучше чтобы за решёткой.

— Да.

— Тогда делайте быстро.

Он ушёл по дорожке. Я смотрел ему вслед — маленький, сутулый, в тёмном пальто. Человек, который слышал чужой разговор и два года жил с этим. Я думал о том, каково это — нести такое знание. Не выбирал нести, просто случилось. И теперь выбирает — говорить или нет.

Выбрал говорить. Это требует определённого мужества, даже если выглядит иначе.

Я встал, пошёл к выходу из парка.

В горотдел я не поехал. Позвонил Горелову из телефона-автомата на углу — советский телефон, двушка, гудки.

— Горелов.

— Это я. Колосов даст показания сегодня в три. Будь в отделе.

— Что он сказал?

— Всё. Потом расскажу.

— Хорошо. Ты где сейчас?

— Еду к Петровичу.

Пауза.

— Один?

— Один.

— Предупреждай, — сказал Горелов.

— Предупредил.

Я повесил трубку. Вышел на проспект, поймал автобус — советский, с гармошкой, набитый людьми. Проехал три остановки, вышел у автостанции. Там был «ПАЗик» до Малых Выселок — через двадцать минут.

Ждал на лавочке, смотрел на людей. Женщина с двумя сумками. Мужик в телогрейке, пахнущий соляркой. Старуха с курами в деревянном ящике — живыми, они тихо копошились. Обычное советское утро на автостанции.

Думал о Колосове. О том, что он сказал «пока я не передумал» — это честная формулировка. Люди передумывают. Особенно когда страшно. Поэтому я и назначил на сегодня, а не на завтра.

Три дня Савельевой — сегодня последний.

«ПАЗик» трясло на грунтовке так, что зубы лязгали. Я держался за поручень и думал. Рядом сидела старуха — не та, с курами, другая — и молчала всю дорогу. Это было хорошее молчание, ненапряжённое.

За окном проплывали поля, уже убранные, серые, с остатками ботвы. Берёзовые рощи, облетевшие почти полностью. Небо низкое, осеннее.

Я думал о том, что эти поля — они и в моём времени такие же. Осень везде одинаковая. Это была странно успокаивающая мысль.

В Малых Выселках вышел один. Автобус уехал, поднимая пыль. Деревня была тихой — утро, все на огородах или по делам. Дом Петровича крайний, я помнил.

Постучал в калитку.

На этот раз открыл быстро — будто ждал.

— Ты один? — спросил он, выглядывая за калитку.

— Один.

— Заходи.

В доме было так же — тепло, тихо, запах дров. На столе стоял чайник и два стакана. Он ждал.

— Чай? — спросил Петрович.

— Давайте.

Мы сели. Он налил — крепкий, тёмный, в гранёные стаканы с подстаканниками. Я обхватил стакан ладонями — горячий, хорошо.

— Колосов согласился, — сказал я.

Петрович поднял голову.

— Когда?

— Сегодня в три даёт показания.

Он смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — напряжение, которое он держал, чуть отпустило.

— Значит, не один я, — сказал он.

— Не один.

Он взял стакан, отпил.

— Тогда и я скажу всё, — сказал он. — Раз Колосов говорит — значит, уже не скрыть. Мне нет смысла молчать.

— Это правильная логика, — сказал я.

Он посмотрел на меня с чем-то похожим на усмешку.

— Ты доволен.

— Да.

— Молодой ещё — довольным быть. — Но это было без осуждения. — Ладно. Слушай.

Он говорил долго. Час, наверное. Я слушал и записывал — всё, что он называл: имена, даты, суммы. Схема работала с семьдесят четвёртого года. Три счёта, как в конверте. Приписки в плановых показателях — это была его работа, он делал это под давлением. Первый год пытался сопротивляться, потом перестал.

— Почему перестали? — спросил я.

— Потому что Громов мне объяснил, что будет, если не перестану, — сказал Петрович ровно. — У меня была жена. Дочь. Я перестал.

Я не осуждал его. Легко говорить про принципы, когда за тебя никто не отвечает. У него была семья.

— Кто ещё знал о схеме?

— Директор — с самого начала. Потом захотел выйти. — Петрович помолчал. — Я ему говорил: не выходи. Он не слушал.

— Савченко вам что-нибудь говорил в последние месяцы?

— Говорил: собирает документы. Я его предупреждал. — Он поставил стакан. — Не помогло.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Сегодня вечером или завтра утром я приеду с Гореловым. Возьмём официальные показания — под протокол, с подписью.

— Хорошо, — сказал он.

— Вы не передумаете?

Он посмотрел на меня.

— Мне семьдесят лет почти. Жена умерла три года назад. Дочь в Саратове, внуки. — Он помолчал. — Боятся нечего уже особо. Зря я раньше не говорил.

Это было сказано просто, без пафоса. Просто человек, который дожил до понимания, что бояться уже незачем.

Я убрал блокнот.

— Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. Ты чай допьёшь?

— Допью.

Мы ещё немного посидели молча. За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, тихо. Хорошее молчание — я уже умел различать виды молчания, это тоже, наверное, была адаптация.

Автобус обратно шёл в двенадцать. Я успел — вышел на дорогу, «ПАЗик» подобрал, снова трясло на грунтовке. Старуха с курами теперь ехала в другую сторону.

В горотдел я приехал в начале второго.

Горелов был на месте. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Ну?

— Петрович говорит всё. Схема с семьдесят четвёртого, три счёта, приписки. Завтра утром официально.

— А Колосов?

— В три.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах, не закуривая.

— Это хорошо, — сказал он наконец.

— Да.

— У нас ещё время до Савельевой. Она сказала до конца рабочего дня.

— Значит, до шести.

— Значит, до шести.

Мы помолчали. Горелов наконец закурил. Я сел за свой стол, открыл блокнот — перечитывал записи, упорядочивал.

В половину второго я вспомнил про политех.

— Мне ещё к студенту, — сказал я.

— К Бритвину? Дело же закрыто почти.

— Не оформлено. И хочу поговорить с однокурсниками — они знают, куда он уехал. Тогда звонить будет куда.

— Иди, — сказал Горелов. — К трём вернёшься?

— Вернусь.

Политехнический институт стоял на улице Ленина — длинное здание, серое, с большими окнами. В вестибюле пахло мелом и старой бумагой. Студенты шли по коридорам — молодые, с портфелями, некоторые с папками чертежей.

Я нашёл деканат третьего курса. Секретарь — немолодая женщина с очками на цепочке — посмотрела на удостоверение, дала список группы Бритвина и сказала, что сейчас у них лекция, до трёх.

— Есть кто из друзей Бритвина, кого можно вызвать?

— Это надолго?

— Минут пятнадцать.

Она вздохнула, пошла куда-то. Вернулась с парнем лет двадцати — невысоким, светловолосым, с таким лицом, на котором написано «я ни при чём».

— Сомов? — спросил я, сверившись со списком.

— Да, — сказал парень.

— Воронов, угро. Пять минут. По поводу Бритвина.

Мы вышли в коридор, встали у окна.

— Вы знаете, где он? — спросил я.

Сомов помолчал секунду. Потом:

— Знаю.

— Где?

— В Горьком. У Светки.

— Светка — это как зовут?

— Светлана Орлова. Они познакомились летом на картошке — нас туда посылали, и горьковский институт тоже. Коля в неё влюбился.

— Родители против были.

— Ну да. Они познакомились — не понравилась им. Говорили: не та. — Сомов пожал плечами. — А Коля… он упрямый. Взял деньги и уехал.

— Адрес есть?

— Улица Горького, двадцать три, это общежитие её института. Светка там живёт.

Я записал.

— Он звонил вам?

— Один раз. Сказал: всё нормально, не ищите. — Сомов посмотрел на меня. — Он что-то сделал плохое?

— Нет, — сказал я. — Его родители беспокоятся. Это всё.

— А-а. — Сомов расслабился. — Тогда понятно.

Я убрал блокнот. Сомов уже поворачивался обратно к аудитории.

— Сомов, — сказал я.

— Что?

— У вас там есть доцент Фельдман.

Сомов остановился. Чуть напрягся — еле заметно, но я видел.

— Ну, есть. Он физику ведёт у нас.

— Хороший преподаватель?

— Нормальный. — Пауза. — Требовательный.

— Он знал, что Бритвин уехал?

Сомов смотрел на меня. Молчал.

— Знал, — сказал он наконец. — Коля ему сказал. Они общались.

— Общались — это как?

— Ну… Фельдман вёл у нас кружок. Неофициальный. По философии, по литературе. Коля туда ходил.

— Интересно, — сказал я.

— Ничего такого, — быстро сказал Сомов. — Просто разговоры.

— Я не сказал «такого», — ответил я спокойно.

Сомов смотрел на меня — молодое, растерянное лицо. Что-то прятал, это было очевидно. Но давить не стал — не время, не место, и не это дело сейчас главное.

— Спасибо, — сказал я. — Идите.

Он пошёл. Я смотрел ему вслед и думал о Фельдмане — о доценте с двойным дном. Неофициальный кружок по философии и литературе в советском институте в семьдесят девятом году — это могло быть чем угодно. Безобидным или нет.

Запомнил. Не сейчас.

В горотдел я вернулся в пять минут третьего. Позвонил в Горький — через коммутатор, ждал двенадцать минут, пока соединят. Потом ещё пять минут, пока нашли дежурного по общежитию, ещё семь, пока дежурный сходил, нашёл нужную комнату.

Коля взял трубку сам.

— Бритвин, — сказал он.

— Угро, Краснозаводск. Воронов.

Пауза.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Ваши родители подали заявление о пропаже. Я должен убедиться, что вы живы и по собственной воле отсутствуете.

— Живой. По собственной.

— Хорошо. Позвоните родителям.

— Они… — он замолчал.

— Бритвин. Позвоните родителям. Они не понимают вашего выбора — это их право. Но знать, что вы живы — это тоже их право. Вы взрослый человек, вы можете жить где хотите. Но позвоните.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Всё.

Я повесил трубку. Дело Бритвина закрыто — технически. Оформлю бумаги завтра.

Горелов стоял в дверях, смотрел.

— Нашёл?

— Горький, живой, по собственной воле. Завтра оформим.

— Хорошо. — Он кивнул в сторону коридора. — Колосов пришёл. Ждёт.

Колосов сидел в кабинете для допросов — маленькая комната, стол, три стула, зарешечённое окно под потолком. Держался прямо, руки на столе. Видно было, что готовился — не к показаниям, к тому, чтобы не сломаться раньше времени.

Я сел напротив. Горелов — сбоку, с блокнотом.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Мы запишем ваши показания. Потом вы их прочитаете и подпишете. Это официальный документ. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Тогда начнём. Расскажите то, что рассказали мне в парке. По порядку, с датами.

Он рассказал. Говорил ровно, методично — видно, что в голове проговаривал заранее. Двенадцатое сентября. Кабинет Громова. Телефонный разговор. Порошок. Сердце остановится. Николай Иванович.

Горелов писал. Я слушал и иногда уточнял.

— Вы могли слышать неправильно? — спросил я.

— Нет. Я стоял у двери полминуты. Слышал чётко.

— Дверь была открыта?

— Не до конца. Сантиметров двадцать.

— Голос Громова вы узнаёте уверенно?

— Я пять лет его вожу. Узнаю.

Когда он закончил, Горелов перечитал вслух. Колосов слушал, поправил одну дату, одно слово. Потом взял ручку и подписал. Рука у него не дрожала.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — сказал я. — Спасибо.

Он встал. У двери остановился.

— Вы сказали — Громов за решёткой, тогда другая ситуация, — сказал он.

— Да.

— Сделайте это быстро.

— Постараемся.

Он ушёл. Горелов посмотрел на меня.

— Сколько у нас времени до Савельевой?

— Два часа. Может, три.

— Она сказала до конца рабочего дня.

— Значит, до шести. Надо успеть.

— Ты сейчас — к ней?

— Сейчас — за Рыжим. Потом к ней.

Рыжий жил в Заречном — Митрич дал адрес ещё вчера, я не успел добраться. Двор, деревянный дом, третья квартира. Я постучал в два часа дня.

Открыл мужик лет тридцати — рыжий, отсюда, видимо, прозвище. Лицо смышлёное, настороженное. Посмотрел на форму — не испугался, но напрягся.

— Чего?

— Воронов, угро. Поговорить.

— О чём?

— О Зое из ЖЭКа.

Он помолчал секунду. Потом открыл дверь.

— Заходи.

Разговор был короткий. Рыжий не дурак — понял быстро, что Зоя уже взята и что запираться бессмысленно. Назвал реализатора в Свердловске — фамилию, приблизительный адрес. Сказал, что сам только принимал и перевозил, не выбирал квартиры.

— Это Зоя выбирала?

— Она говорила — куда идти. Я шёл.

— Часто?

— Раз в месяц, может.

— С сентября семьдесят восьмого?

— С октября примерно.

Почти год. Одиннадцать краж, если раз в месяц. Мы знали о трёх.

— Ещё кражи были?

— Ну… восемь, наверное. Может, девять. Я не считал.

— Адреса помнишь?

— Некоторые. Записать?

— Записывай.

Он записал — пять адресов, остальные забыл. Я взял листок. Передам Горелову — пусть оформляет, опрашивает пострадавших. Наша «Барахолка» оказалась больше, чем три заявления.

— Тебя задержать придётся, — сказал я.

— Знаю, — сказал он без особой радости, но и без паники. — Надолго?

— Не знаю.

Я позвонил из ближайшего автомата Горелову, сообщил. Горелов приехал через двадцать минут, забрал Рыжего. По дороге к машине Рыжий сказал мне:

— А Зоя что?

— Задержана.

— Она хорошая баба, — сказал он. — Просто бывший её прижал.

— Знаю.

— Ей много дадут?

— Не знаю. Это суд решает.

Он кивнул. Сел в машину. Горелов увёз.

Я остался на тротуаре. Посмотрел на часы. Четыре сорок.

Время есть.

К Савельевой я пришёл без предупреждения — в прокуратуру, спросил на входе. Секретарь позвонила, сказала: войдите.

Кабинет у неё был небольшой — стол, стеллаж с папками, одно окно, вид на двор. Она сидела и читала что-то, когда я вошёл. Подняла голову.

— Воронов.

— Я.

— Три дня прошло.

— Вот, — сказал я и положил на её стол два листа.

Она взяла. Читала молча — внимательно, не торопясь. Первый лист — показания Колосова. Второй — краткое изложение показаний Петровича, официальный протокол завтра, но суть уже здесь.

Читала долго. Я стоял.

— Садитесь, — сказала она, не поднимая головы.

Я сел.

Она дочитала. Положила листы ровно, один на другой. Посмотрела на меня.

— Это Колосов подписал?

— Да.

— Сегодня?

— Три часа назад.

— Петрович — завтра?

— Утром.

Она помолчала. Я не торопил.

— Кто вёл работу по этому направлению? — спросила она.

— Я.

— Горелов знал?

— Да.

— Нечаев?

— В общих чертах.

Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё уже видел однажды. Без улыбки, без одобрения — просто смотрела.

— Вы месяц в угро, — сказала она.

— Да.

— Это заметно, — сказала она.

— Вы это уже говорили.

— Тогда имела в виду другое.

Я не спросил, что имеет в виду сейчас. Ждал.

Она взяла ручку, написала что-то на верхнем листе. Подписала.

— Я открываю дело официально, — сказала она. — На основании показаний Колосова и предварительных показаний Петровича. Следствие начинается сегодня. — Она убрала листы в папку. — Громов будет уведомлён.

— Это его предупредит.

— Это процедура, — сказала она. — Я не могу её нарушить.

— Понимаю.

Она встала — разговор закончен. Я тоже встал.

— Воронов, — сказала она.

— Да?

— Хорошая работа.

Это было сказано коротко, без лишнего. Не похвала — констатация. Такая, какую она, похоже, давала редко.

— Спасибо, — сказал я.

Вышел в коридор. Постоял секунду. Следствие открыто — это означало, что Громов теперь под прицелом официально. И что он об этом узнает. И что будет делать что-то.

Три дня кончились. Начиналось другое.

На улице было уже темно. Половина шестого, конец сентября — темнеет рано. Я шёл по проспекту и думал о велосипеде.

Горелов упоминал с утра. Кража велосипеда у пионера — дело, которое он хотел закрыть для репутации отдела. Я обещал разобраться попутно.

Попутно не получилось. Весь день — Колосов, Петрович, Бритвин, Рыжий, Савельева. Велосипед подождёт до завтра.

Я зашёл в телефонную будку, позвонил Горелову.

— Всё в порядке, — сказал я. — Савельева открыла дело официально.

— Хорошо, — сказал он. И ещё, после паузы: — Хорошо.

— Велосипед завтра.

— Знаю. Я уже съездил.

— Нашёл?

— Нашёл. Мальчишка из соседнего двора, семь лет, думал, что бесхозный. Вернули. Всё нормально.

Я улыбнулся — первый раз за день, наверное.

— Хорошо, — сказал я.

— Иди отдыхай, — сказал Горелов. — Завтра тяжёлый день.

Я повесил трубку. Вышел из будки.

Домой пришёл в начале седьмого. В коридоре темно — лампочку я недавно менял, но эта коридорная, не та. Нина Васильевна возилась на кухне, слышно было через дверь.

Я снял китель, повесил, зашёл в ванную, умылся. Долго смотрел в зеркало — на молодое незнакомое лицо. Почти привык уже. Почти.

Вышел в коридор, постучал в кухонную дверь.

— Нина Васильевна, у вас замок на входной двери нормально работает?

— Заедает немного.

— После ужина посмотрю.

— Алёша, — сказала она из-за двери. — Ты каждый раз спрашиваешь.

— Ну и что?

— Ничего. Садись есть.

Я зашёл. На столе стояли щи — настоящие, с кислой капустой, с мясом. Хлеб, соль. Она сидела напротив с чаем и читала — на этот раз не газету, книгу. Корешок потёртый, не разобрать название.

— Что читаете? — спросил я.

— Паустовский. — Она показала обложку. — «Золотая роза». Читал?

— Нет.

— Хорошая книга. Про то, как пишут. Про то, зачем.

Я ел щи и думал. День был длинный — Колосов в парке, «ПАЗик» на грунтовке, Петрович с чаем в гранёных стаканах, политех, Рыжий, Савельева. И всё это — один день.

— Тяжёлый? — спросила Нина Васильевна, не глядя на меня.

— Наоборот, — сказал я. — Хороший день.

Она подняла голову.

— Хороший — это когда доволен собой?

— Хороший — это когда сделал что надо.

Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула и вернулась к книге.

Я доел щи. Встал, помыл тарелку. Взял инструменты из тумбочки в коридоре — там у предыдущего жильца лежали, я оставил — и разобрал замок входной двери. Смазал, подтянул, собрал обратно. Открылся и закрылся чисто, без заедания.

— Готово, — сказал я.

Нина Васильевна вышла из кухни, попробовала ключом. Открыла, закрыла.

— Хорошо, — сказала она.

— Если ещё что — говорите.

— Говорю всегда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Следствие открыто. Громов узнает сегодня или завтра. Что он сделает — пока неизвестно. Но у нас теперь есть Колосов и Петрович — два свидетеля, два подписанных протокола. Это другая ситуация, чем была три дня назад.

Думал о Маше. О том, что сейчас там — в другом времени, в другой жизни — понедельник, вечер, она, наверное, делает уроки. Первый класс, прописи, буквы. Зоя сидит рядом, помогает.

Я лежал здесь и думал об этом — без острой боли, просто думал. Тупая фоновая нота, как кран, который иногда капает.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович — официально. Завтра велосипед оформить, хотя Горелов, оказывается, уже сам. Завтра посмотреть, что будет делать Громов.

Завтра.

Утром на столовой я задержался.

Галя заметила, что я не тороплюсь — и сама не торопилась. Убирала за стойкой, когда народ разошёлся. Сомов где-то читал, что буфетчицы в советских учреждениях знали всё про всех — потому что люди едят и говорят, едят и слушают. Галя, кажется, слушала много, но не пересказывала. Это я ценил.

— Устал? — спросила она.

— Вчера был длинный день.

— Но хороший?

— Хороший.

Она улыбнулась — легко, без повода. Протянула через стойку ещё одну булочку.

— Бери.

— Спасибо.

Мы помолчали. Не неловко — просто тихо.

— Ты всегда такой серьёзный? — спросила она.

— Не всегда, — сказал я.

— Тогда когда не серьёзный?

Я подумал.

— Когда нечего расследовать, — сказал я.

Она засмеялась — негромко, искренне. Хороший смех — не для того, чтобы понравиться, просто смешно ей было.

— У вас что, всегда есть что расследовать?

— Почти всегда.

— Тогда я понимаю, почему серьёзный.

Столовая опустела совсем. Она выключила свет за стойкой, вышла — в зал, как будто просто пройти. Остановилась рядом.

— Ты надолго здесь? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Понятно.

В конце дня, когда я уже собирался домой, зашёл в столовую — выпить чаю, голова гудела. Галя заканчивала смену — мыла посуду за стойкой, в зале было пусто. Посмотрела на меня, когда я сел.

— Поздно.

— День был длинный.

— Вижу. — Она вытерла руки, вышла из-за стойки. Села напротив. — Чай?

— Чай.

Она принесла две кружки — себе тоже. Мы сидели молча. Столовая пустая, свет приглушённый — начальник уже ушёл, оставалась только она с ключами.

— Ты надолго здесь? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Понятно. — Пауза. — Мне ещё убраться надо. Если хочешь — подожди.

— Подожду.

Это было просто. Без лишних слов, без расчёта. Просто двое усталых людей в конце длинного дня, которым не хотелось идти домой прямо сейчас.

Утром я проснулся раньше будильника.

Лежал и смотрел в потолок — в трещину, которую уже знал как свою. За стеной тикали часы Нины Васильевны. В коридоре было тихо. Октябрь уже добрался до города по-настоящему — за окном серело медленно, неохотно, как будто свет не хотел возвращаться.

Думал о Громове.

Он знает. Ирина открыла дело вчера вечером — сегодня утром он уже знает. Такие люди узнают быстро, у них есть источники. Он умный и осторожный — значит, уже что-то делает. Не паникует — такие не паникуют. Думает.

Вопрос: что именно?

Встал, оделся. На кухне было пусто — Нина Васильевна ещё не вставала. Я поставил чайник, нарезал хлеб, достал масло. Позавтракал стоя, глядя в окно на серый двор.

В половину восьмого в коридоре зазвонил коммунальный телефон. Я вышел, снял трубку.

— Воронов.

— Это Горелов. — Голос напряжённый. — Слушай, не езжай сразу в отдел. Подойди сначала ко мне — к подъезду. Нечаев хочет нас обоих, но сначала нужно поговорить.

— Что случилось?

— Звонили из горкома. Ночью ещё, часов в одиннадцать.

Я помолчал секунду.

— Уже иду.

Горелов ждал у входа — курил, смотрел на улицу. Увидел меня, кивнул. Мы вошли вместе, поднялись на второй этаж.

Нечаев сидел за столом — в форме, хотя обычно до девяти ходил в штатском. Это говорило кое-что о том, как прошла его ночь. Лицо ровное, но усталое.

— Садитесь, — сказал он.

Мы сели.

— Вчера вечером мне позвонил Борис Николаевич Фомин, — сказал Нечаев. — Это первый секретарь горкома. Лично. — Пауза. — Он сказал, что дело Савченко было закрыто как несчастный случай, что прокуратура действует с превышением полномочий и что горотдел не должен был инициировать расследование.

Горелов смотрел в стол. Я смотрел на Нечаева.

— Официально, — продолжил Нечаев, — дело Савченко с сегодняшнего дня закрыто. Я подписал соответствующую бумагу.

Молчание.

— Неофициально, — сказал он тем же тоном, — я ничего не знаю о том, что происходит в нерабочее время с документами, которые хранятся не в моём сейфе.

Я смотрел на него. Он смотрел куда-то в сторону окна.

— Понял, — сказал я.

— Горелов?

— Понял, — сказал Горелов.

— Хорошо. — Нечаев взял ручку, открыл папку. — Идите работайте.

Мы встали. У двери Нечаев сказал, не поднимая головы:

— Воронов.

— Да?

— Будьте аккуратны.

Это было всё. Но этого было достаточно.

В коридоре Горелов остановился, достал папиросу.

— Понял, что он сказал?

— Понял.

— Делаем без бумаг. Всё, что у нас есть — у Ирины. Туда они не сунутся — это прокуратура, другое ведомство. — Горелов прикурил. — Наша задача — дать ей достаточно, чтобы она могла работать дальше.

— У неё уже есть показания Колосова.

— Это хорошо. Нужно больше.

— Сегодня я еду к Громову, — сказал я.

Горелов посмотрел на меня.

— Зачем?

— Посмотреть на человека.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Он поймёт, что ты копаешь.

— Он уже понял. Смысла прятаться больше нет.

Горелов курил и думал. Потом сказал:

— Хорошо. Я поеду к Петровичу — возьму показания официально для Ирины. Ты — на завод. В три встречаемся здесь.

— Договорились.

— И, — он посмотрел на меня, — если что-то пойдёт не так — звони.

— Из чего? — спросил я. — На заводе нет телефона-автомата.

— Найди.

Он ушёл. Я стоял в коридоре и думал о том, что сейчас пойду смотреть на человека, который, скорее всего, убил. Просто посмотреть. Понять, как он работает. Что он будет делать дальше.

Это была разведка. Не более.

Завод «Красный металлург» выглядел так же, как три недели назад — длинные кирпичные корпуса, трубы, проходная с красной звездой. Вохровец посмотрел на удостоверение, позвонил куда-то. Подождал. Кивнул.

— Громов Валентин Сергеевич в плановом отделе. Второй этаж, кабинет восемь.

Я шёл по коридору завода — длинному, с трубами вдоль потолка, с запахом масла и металла. Рабочие расступались — форма делала своё дело. Поднялся на второй этаж, нашёл восьмой кабинет.

Постучал.

— Войдите.

Кабинет был просторным — для советского заводского кабинета очень просторным. Большой стол, два телефона, шкаф с папками. Портрет Брежнева, разумеется. На подоконнике — горшок с фикусом, ухоженным, листья блестят. Кто-то за ним ухаживает.

Громов стоял у окна — спиной ко мне, смотрел на заводской двор. Обернулся, когда я вошёл.

Лет пятидесяти пяти. Высокий, прямой, с хорошей стрижкой — не советской, а той, что делают в хороших парикмахерских. Костюм тёмно-серый, пиджак сидит точно. Лицо крупное, правильное, с тяжёлыми надбровными дугами. Глаза — внимательные, спокойные. Умные глаза.

Он смотрел на меня без удивления. Без настороженности. Просто смотрел.

— Воронов, — сказал он. Не вопрос — констатация. Знал уже.

— Да, — сказал я.

— Присаживайтесь.

Я сел. Он сел напротив — не за стол, а сбоку, в кресло для посетителей. Это было неожиданно — обычно люди в таких ситуациях прячутся за стол, используют его как щит. Он сел рядом. Открыто.

Умный.

— Вы пришли по поводу Николая Ивановича, — сказал он.

— Да.

— Официально дело закрыто. Я звонил сегодня утром в горотдел.

— Знаю.

— Тогда зачем вы здесь?

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Два человека, которые оба всё понимают и оба знают, что другой понимает.

— Хотел познакомиться, — сказал я.

Что-то чуть изменилось в его лице — не улыбка, но что-то похожее.

— Познакомиться, — повторил он. — Интересно.

— Вы знали Савченко давно?

— Восемь лет. С тех пор, как я курирую этот завод.

— Хороший был человек?

— Хороший инженер, — сказал Громов. — Производство знал. Люди его уважали.

— Но?

— Никакого но. Хороший инженер.

Я смотрел на его руки — спокойные, сложенные на колене. Не нервничает. Или умеет не показывать — это разные вещи.

— Валентин Сергеевич, — сказал я. — Вы понимаете, что у нас есть свидетели?

Это был прямой удар. Не разведка — атака. Я сам не планировал говорить это, но решил в последний момент: посмотреть на реакцию.

Реакции не было.

Громов смотрел на меня ровно. Секунда. Две.

— Лейтенант Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой человек. Первый месяц на работе, если я правильно понимаю.

— Второй.

— Второй. — Он чуть кивнул. — В вашем возрасте хочется делать что-то важное. Я понимаю это. Это хорошее желание.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это совет, — сказал он спокойно. — Бесплатный. — Пауза. — Официально дело закрыто. Свидетели, о которых вы говорите, могут говорить что угодно. Слова — это слова. Документы — это документы. У меня всё в порядке с документами.

— Не у всех, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Конверт, — сказал я. — Три счёта. Один московский.

Первый раз — едва заметно — что-то изменилось в его взгляде. Не страх. Что-то другое. Оценка, пересмотренная в реальном времени.

— Вы интересный молодой человек, — сказал он.

— Спасибо.

— Это не комплимент, — сказал он ровно. — Это наблюдение. — Встал. — Думаю, наш разговор закончен. Если у вас официальные вопросы — через адвоката.

Я встал тоже.

— У меня есть ещё один вопрос, — сказал я.

— Слушаю.

— Стакан с водой. Почему он стоял ровно?

Долгая пауза. Несколько секунд.

— Не понимаю, о чём вы, — сказал он.

— Понимаете, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Потом я повернулся и пошёл к двери. У двери остановился.

— Валентин Сергеевич.

— Что?

— Не уезжайте из города.

Он не ответил. Я вышел.

В коридоре я остановился, прислонился спиной к стене. Стоял секунду — не потому что испугался, просто нужно было собраться.

Громов — это серьёзно. Не потому что злой или страшный. Потому что умный и спокойный, и у него нет слабых мест на поверхности. Такие люди опасны именно этим — не агрессивностью, а управляемостью. Он не сорвётся, не наделает ошибок от страха. Будет действовать методично.

Стакан с водой его задел. Это я видел — едва заметно, но видел. Он не ожидал этой детали. Значит, про неё не знает никто, кроме того, кто был в кабинете в момент смерти. Либо Колосов, либо кто-то ещё.

Я пошёл дальше по коридору. Нужен был архив.

Бухгалтерский архив завода располагался в полуподвале — туда я пришёл под предлогом проверки документооборота. Это было размытое основание, но достаточное — в советских учреждениях люди редко спрашивали «зачем», если видели форму.

Архивариус — пожилая женщина в очках — показала мне нужный стеллаж. Плановые показатели за последние пять лет. Я попросил её выйти на десять минут — она вышла без возражений.

Работал быстро.

Брал папку за папкой, листал. Смотрел на цифры — плановые и фактические показатели производства. В норме они должны совпадать или быть близко. Здесь — расходились. Регулярно, каждый квартал, на суммы от двух до шести процентов.

Два процента от объёма производства завода — это очень большие деньги.

Я делал пометки в блокноте — не копировал, просто фиксировал закономерность. Даты, кварталы, величина расхождений. Это была не юридически значимая улика — я не мог взять папки официально. Но это было подтверждение: схема существовала, она была системной, она длилась годами.

Для Ирины это будет важно.

Архивариус вернулась через пятнадцать минут. Я поблагодарил её, убрал блокнот, вышел.

На улице я постоял секунду, закурил — нет, не закурил, я же бросаю. Убрал папиросу обратно. Посмотрел на трубы завода.

Под этими трубами — схема, которая работала пять лет. Деньги, которые уходили наверх. Человек, который хотел из этого выйти, — и которого убили за это. Аккуратно, методично, без следов.

Громов сидит в своём просторном кабинете с фикусом и ждёт. Что именно — пока неясно. Но ждёт точно.

К трём я вернулся в горотдел. Горелов уже был там — сидел за столом, писал что-то.

— Петрович? — спросил я.

— Дал показания. Официально, под протокол. Я отвезу Ирине сегодня.

— Хорошо.

— Громов?

Я сел за свой стол. Рассказал — коротко, по существу. Стакан с водой его задел. Конверт он знал, что существует. Адвокат.

Горелов слушал. Когда я закончил, долго молчал.

— Ты сказал ему про конверт, — сказал он наконец. Не осуждение — констатация.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть на реакцию.

— И?

— Он знал о конверте. Не ожидал, что мы знаем.

— Это хорошо?

— Это информация. Он теперь знает, что мы знаем. И мы знаем, что он знает. — Я помолчал. — Это меняет его следующий шаг.

— Как меняет?

— Он больше не может ждать. Теперь ему нужно действовать.

Горелов смотрел на меня.

— Ты специально его спровоцировал?

— Да.

— Это опасно.

— Ждать тоже опасно. Если он будет ждать — найдёт способ закрыть дело снова. А если начнёт действовать — сделает ошибку.

Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил.

— Ты слишком умный для лейтенанта первого года, — сказал он.

— Второго, — поправил я.

— Для второго тоже.

Мы помолчали. В кабинете было тихо — только Маша печатала за стеной, методично, как всегда.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Ты говорил с Гореловым про Крюкова.

Горелов посмотрел на меня.

— Нечаев вчера сказал, что рапорт принят. Крюков отстранён. Дело о ненадлежащем исполнении служебных обязанностей передано в управление.

— Хорошо. — Я помолчал. — Сёмин как?

— Под стражей. Сидит, ждёт суда. — Горелов затянулся. — Адвокат у него плохой, государственный. Много не получит, но получит.

— Жена что?

— Приходила. Плачет. Говорит, не хотела этого.

— Никто не хочет, — сказал я. — Просто не останавливают вовремя.

Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел уже несколько раз — когда он слышал что-то, что ему одновременно нравилось и немного беспокоило.

— Пойдём, — сказал он. — Крюкова надо официально допросить про три заявления. Пока он ещё в отделе — его завтра забирают в управление.

Я встал.

Крюков сидел в комнате для допросов — той самой, где три дня назад сидел Колосов. Маленький, обрюзгший, в расстёгнутой форме. Смотрел в стол. Когда мы вошли — поднял голову, посмотрел на меня.

— Это ты приходил, — сказал он.

— Я.

Горелов сел сбоку с блокнотом. Я сел напротив.

— Крюков Сергей Николаевич, — сказал я. — Мы уже с вами разговаривали неофициально. Теперь официально. Расскажите про три заявления от гражданина Ферапонтова на его соседа Сёмина.

— Я уже рассказал.

— Расскажите ещё раз. Для протокола.

Он смотрел на стол.

— Сёмин платил мне. — Голос ровный, безжизненный — человек, у которого кончились силы держаться. — Каждый месяц приходил, давал три рубля. Я заявления прятал.

— Три рубля в месяц, — повторил я.

— Да.

— За три года — сто восемь рублей.

Он не ответил.

— Ферапонтов умер, — сказал я.

— Знаю.

— Сёмин, может быть, не убил бы его — если бы заявления были рассмотрены. Если бы его наказали вовремя. Если бы вмешались.

— Я не знал, что убьёт.

— Нет. Не знали. — Я смотрел на него. — Вы знали, что он бьёт. Вы знали, что человек пишет заявления. Вы взяли деньги и ушли.

Он молчал.

— Крюков, — сказал я. — Я не кричу. Я не угрожаю. Я прошу вас понять одну вещь.

Он поднял голову.

— Три рубля в месяц, — сказал я тихо. — Это была цена человека. Вы оценили его в три рубля.

Долгое молчание.

Горелов писал.

— Больше нечего добавить? — спросил я.

— Нечего.

— Хорошо.

Я встал, пошёл к двери. Остановился.

— Подпишите протокол.

Крюков взял ручку. Подписал. Не читая — просто поставил подпись.

Мы вышли в коридор. Горелов закрыл дверь, посмотрел на меня.

— Три рубля, — сказал он.

— Да.

— Ты это специально сказал.

— Хотел, чтобы он понял.

— Понял, думаешь?

Я подумал.

— Нет, — сказал я честно. — Наверное, нет. Но попробовать стоило.

Горелов кивнул. Мы пошли по коридору.

— Дело «Соседи» закрыто, — сказал он. — Нечаев утром подписал.

— Хорошо.

— Рапорт по Крюкову уходит в управление.

— Тоже хорошо.

Мы дошли до лестницы. Горелов остановился.

— Воронов.

— Да?

— Ты сегодня сделал два трудных дела. — Он помолчал. — Это хорошо.

Это было сказано просто — без лишнего, без торжественности. Просто сказал, как есть.

— Спасибо, — сказал я.

В половину пятого меня вызвал Нечаев.

Я ожидал чего-то похожего на утренний разговор. Но Нечаев был другим — не усталым, а сосредоточенным. Закрыл дверь, когда я вошёл.

— Садись.

Я сел.

— Тебя хочет видеть замначальника горотдела, — сказал он. — Полковник Рябов. Завтра в десять.

— По какому поводу?

— По поводу «некорректного поведения при работе с гражданами». — Нечаев смотрел на меня прямо. — Это Громов. Он позвонил сегодня после обеда.

Быстро. Я пришёл к нему утром, в полдень он уже звонил.

— Понял, — сказал я.

— Воронов, — сказал Нечаев. — Рябов будет давить. Он не злой человек, но он понимает, откуда дует ветер. Молчи и кивай.

— Это вы мне советуете?

— Это я тебе говорю, — сказал Нечаев. — Молчи и кивай. Выйдешь из кабинета — делай что считаешь нужным. Но в кабинете — молчи и кивай.

Я смотрел на него. Крупный мужик с залысиной и усами, портрет Брежнева за спиной. Человек, который провёл в системе больше двадцати лет и знает, как она работает.

— Хорошо, — сказал я.

— Иди.

Я встал. У двери остановился.

— Нечаев.

— Что?

— Спасибо.

Он посмотрел на меня. Ничего не сказал. Я вышел.

Домой шёл пешком — специально, чтобы подышать. Осенний воздух, листья под ногами, уличные фонари уже горели. Улица Строителей была тихой в это время.

Думал о завтрашнем разговоре с Рябовым. Молчать и кивать — это правильно. Не потому что трушу, а потому что такие разговоры ничего не решают. Это спектакль для Громова — чтобы показать, что давление работает. Если я буду молчать и кивать — Громов получит то, что хочет внешне, но ничего не изменится по существу.

Думал о конверте. О стакане с водой. О том, что Громов знает, что мы знаем.

Что он сделает дальше?

Два варианта. Первый — попытается убрать свидетелей. Колосов в Кирове, Петрович в деревне — они в относительной безопасности, но не абсолютной. Второй — попытается закрыть дело политически, через горком, через управление, выше.

Первое — опасно. Второе — медленно и не гарантировано.

Умный человек выберет второе. Но испуганный — может выбрать первое.

Громов испугался? Нет. Но задумался — это я видел. Стакан с водой его задел.

Нужно поговорить с Ириной. Предупредить её.

В коммуналке в коридоре пахло чем-то сладким — варенье, что ли. Нет, не варенье — яблочный пирог. Я прошёл на кухню.

Нина Васильевна стояла у плиты, вынимала из духовки противень. Обернулась.

— Пришёл. Вовремя — пирог только вышел.

Я снял китель, повесил на спинку стула. Сел.

— Духовка нормально греет?

— Нормально. — Она поставила противень на подставку. — Сегодня хорошо.

— Хорошо — редко?

— Иногда перегревает. Я уже привыкла делать скидку.

— Посмотрю после пирога.

— После пирога, — согласилась она.

Она нарезала пирог, поставила передо мной тарелку. Яблочный, с корицей — запах был такой, что я про всё забыл на секунду. Просто сидел и нюхал.

— Ешь, — сказала она.

Я ел. Пирог был хорошим — тесто мягкое, яблоки кислые, корица в меру. Нина Васильевна пила чай и смотрела в окно.

— Что-то случилось сегодня, — сказала она.

— Много чего случилось.

— Что-то важное.

— Да, — сказал я. — Важное.

Она не спрашивала что. Просто констатировала — я замечал это уже не первый раз. Она умела видеть состояние человека без слов.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы боялись когда-нибудь? За мужа — когда он работал.

Она помолчала.

— Боялась, — сказала она. — Всегда боялась. Это нормально.

— Как с этим жить?

— Привыкаешь, — сказала она просто. — Не к страху — к его присутствию. Он есть, и ты есть. Рядом. — Пауза. — Страх — это не плохо. Плохо — когда он останавливает.

Я думал об этом. Про Громова, про завтрашний разговор с Рябовым, про то, что всё только начинается.

— Меня завтра будут давить, — сказал я. — Официально.

— Будешь молчать?

— Да.

— Это правильно. — Она допила чай. — Молчание — это не слабость. Это иногда единственный умный ответ.

Я посмотрел на неё. Она смотрела в окно — спокойно, как смотрят на что-то привычное.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил я.

— Прожила семьдесят лет, — сказала она. — Кое-что набралось.

Я доел пирог. Взял инструменты, полез смотреть духовку. Нашёл проблему быстро — регулятор температуры был немного смещён, контакт плавал. Подтянул, выставил правильно.

— Проверьте завтра.

— Проверю, — сказала она.

Я убрал инструменты. Встал.

— Спокойной ночи, Нина Васильевна.

— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Всё будет хорошо.

Она сказала это просто — не для того, чтобы успокоить. Просто сказала, как думала.

Я не знал, будет ли всё хорошо. Но мне было приятно, что кто-то так думает.

В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Завтра — Рябов. Громов ждёт ответного хода. Ирину надо предупредить.

Я лежал и думал о стакане с водой. О том, что Громов задержался на долю секунды, когда я об этом сказал. Задержался — и взял себя в руки. Быстро, профессионально. Но задержался.

Это что-то значило.

Человек, который убивает аккуратно и методично, привыкает к тому, что концы спрятаны. Когда оказывается, что один конец всё-таки нашли — пусть маленький, пусть незначительный — что-то меняется. Не страх. Пересмотр.

Он пересматривает. Оценивает, насколько серьёзно.

Я был для него лейтенантом второго месяца — молодым, неопытным, которого можно закрыть через Рябова или горком. Но стакан с водой — эту деталь знали только те, кто был в кабинете. Значит, либо кто-то из этих людей говорит. Либо — более неприятный вариант — кто-то работает против него с самого начала.

Громов теперь думает о том, кто именно.

Это давало время. Пока он думает — он не действует.

Мало времени, но всё же.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.

Рябов принял меня ровно в десять.

Кабинет у него был больше, чем у Нечаева — и обставлен иначе, с претензией. Два телефона, один из которых, судя по цвету, был прямой линией куда надо. Стол полированный, без единой бумаги сверху — или убрал перед разговором, или никогда не работает здесь по-настоящему. Портрет Брежнева. Портрет Ленина. Между ними — грамота в рамке, я не разглядел за что.

Рябов был крупным мужиком лет шестидесяти, с красным лицом и тяжёлыми руками. Голос у него оказался неожиданно мягким — такой голос бывает у людей, которые давно научились говорить так, чтобы слова звучали разумно независимо от содержания.

— Воронов Алексей Михайлович, — сказал он, не глядя в бумаги. Знал уже. — Лейтенант, второй месяц службы.

— Так точно.

— Садитесь.

Я сел. Он не сел — остался стоять у окна. Смотрел на меня сверху вниз. Это был приём — я знал его ещё с той жизни. Доминирование через пространство.

— Алексей Михайлович, — сказал он, — мне поступила жалоба. От гражданина Громова Валентина Сергеевича. Он утверждает, что вы посещали его на рабочем месте без официального основания, задавали вопросы, не относящиеся к вашей компетенции, и позволили себе высказывания, которые он расценил как угрозы.

— Я не угрожал.

— Он расценил.

— Это его право.

Рябов посмотрел на меня. Что-то чуть изменилось в его лице — не раздражение, скорее интерес. Люди, которые молча кивают, реагируют иначе.

— Дело Савченко официально закрыто, — сказал он. — Это решение принято на соответствующем уровне.

— Понимаю.

— Тогда почему вы продолжаете по нему работать?

— Я не продолжаю, — сказал я. — Я посетил гражданина Громова в рамках текущих вопросов.

— Каких именно?

— Рабочих.

Рябов смотрел на меня долго. Я смотрел чуть выше его левого плеча — не в глаза, но и не в сторону. Нейтральная зона.

— Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой специалист. У вас есть перспектива. Я хочу, чтобы вы понимали: определённые вещи в нашей работе требуют осторожности. Не все дела, которые кажутся нам важными, действительно таковы. Иногда правильное решение — это закрыть страницу и двигаться дальше.

Это было сказано мягко, почти по-отечески. Человек, который желает тебе добра. Именно поэтому было неприятнее, чем если бы кричал.

— Понимаю, — сказал я.

— Хорошо. — Он чуть расслабился. — Я рассчитываю, что вы проявите благоразумие.

— Постараюсь.

— Вот и отлично. — Он сел наконец, взял ручку. — Жалоба Громова будет рассмотрена в рабочем порядке. Если подобных инцидентов больше не будет — думаю, мы её закроем. Вы свободны.

Я встал.

— Рябов Михаил Андреевич, — сказал я.

Он поднял голову — удивлённо, что я знаю его имя-отчество.

— Спасибо за разговор.

Повернулся и вышел.

Горелов ждал в коридоре — у окна, курил, смотрел на улицу. Обернулся, когда я вышел.

— Ну?

— Нормально.

— Что значит нормально?

— Выжил.

Горелов посмотрел на меня. Потом кивнул — один раз, коротко.

— Что он сказал?

— Проявить благоразумие.

— И?

— Постараюсь.

Горелов затянулся, выпустил дым в окно.

— Ты ему именно это сказал?

— Именно.

— Он понял?

— Я думаю, он понял то, что хотел понять.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и бросил окурок.

— Пошли. У нас дела.

Зою мы забрали в половину двенадцатого.

Горелов всё подготовил сам — пока я был у Рябова, он с утра отработал маршрут. Зоя из ЖЭКа выходила во вторник и пятницу с небольшим конвертом — это Митрич видел дважды и доложил. Сегодня была пятница.

Мы стояли в подворотне напротив ЖЭКа. Горелов курил, я смотрел на дверь. Осень уже стала настоящей — холодно, небо белое, листья лежат на асфальте мокрым слоем.

В начале двенадцатого вышла Зоя — крупная, в пальто, с сумкой. Огляделась. Пошла по улице.

Мы двинулись следом. Держали дистанцию — Горелов учил: не близко, но и не теряй из виду. Она шла уверенно, не оглядываясь — привыкла, что всё нормально.

Свернула в переулок. Там стоял мужик — лет тридцати пяти, в телогрейке. Зоя подошла, они поговорили секунду. Она достала из сумки конверт.

Горелов двинулся вперёд. Я обошёл с другой стороны.

— Стоять, — сказал Горелов негромко. — Угро.

Мужик дёрнулся — рефлекс. Я был уже рядом, придержал его за плечо. Не грубо — просто дал понять, что бежать не стоит.

Зоя стояла белая как стена. Конверт был у неё в руке.

— Зоя Зинаида Александровна? — сказал Горелов.

— Да, — сказала она тихо.

— Горелов, угро. Пройдёмте.

Она не сопротивлялась. Мужик тоже — быстро прикинул варианты и понял, что вариант один.

Мы повели их обратно к машине. Зоя шла молча несколько минут. Потом начала плакать — не громко, без истерики, просто слёзы текли сами.

— Я не хотела, — сказала она.

— Знаю, — сказал Горелов.

— Он меня заставил. Он угрожал.

— Кто?

— Бывший муж. Звонил, говорил — или ты помогаешь, или я расскажу про то, что было. — Она вытерла щёку. — Про то, что было — это давно уже, там ничего такого, но если бы узнали на работе…

Горелов слушал. Я тоже слушал и думал, что это обычная история — человек, которого прижали. Не злодей. Просто испуганный человек, которому некуда было деться.

Это не снимало вины. Но делало её понятной.

— Адрес мужа? — спросил Горелов.

— Свердловск. — Она назвала улицу.

Горелов записал.

В машине она сидела тихо. Мужик в телогрейке — тот, кого Митрич называл Рыжим, хотя волосы у него были тёмными — тоже молчал. Смотрел в окно.

— Горелов, — сказал я тихо, пока Зоя не слышала. — Передаёшь в Свердловск?

— Да. Дело у них. Муж там — пусть они и берут.

— Хорошо.

— Барахолка закрыта, — сказал он. Это прозвучало ровно, констатация. Потом добавил, глядя вперёд: — Ты странный, Воронов. Но работаешь.

— Я знаю.

— Это не плохо.

Мы ехали молча. Зоя за спиной тихонько шмыгала носом.

После обеда я зашёл к Геннадию.

Сосед открыл не сразу — возился с чем-то внутри. Потом открыл, посмотрел на форму без особого выражения.

— Снова ты.

— Снова я. Есть минута?

— Ну.

Я вошёл. В комнате было так же — табак, кислый запах, початая бутылка «Жигулёвского» на столе. Он убирать не торопился.

— Геннадий, — сказал я. — Ещё один вопрос по заводу. Последний.

— Слушаю.

— Громов. Он ездил в сберкассу сам?

Геннадий подумал — по-настоящему, не для вида.

— Нет, — сказал он. — Сам не видел. Слышал, что Колосов ездил — водитель его. По поручениям всяким.

— По поручениям — это точно?

— Ну, так говорили. На заводе болтают. Слесаря видели его у сберкассы несколько раз. С папкой. — Геннадий взял бутылку, посмотрел на меня. — Тебе?

— Нет, спасибо.

— Ну.

Он отпил. Я встал, чтобы уходить.

— Слушай, — сказал Геннадий. — Это всё из-за Савченко, да?

Я обернулся.

— Почему ты так думаешь?

— Ну а из-за чего ещё. — Он поставил бутылку. — Нормальный мужик был. Жалко.

— Да, — сказал я.

— Найдёшь, кто?

Я смотрел на него секунду.

— Постараюсь, — сказал я.

Он кивнул. Я вышел.

В коридоре меня встретила Нина Васильевна — шла из ванной с полотенцем.

— Заходил к Геннадию?

— Да.

— По работе?

— По работе.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал — всё понимает, ничего не спрашивает.

— Ужин через час, — сказала она.

— Буду.

В отдел я вернулся к трём.

Горелов сидел за столом — оформлял бумаги по барахолке. Смотрел в бумаги, когда я вошёл, не поднял голову.

— Позвонили из управления, — сказал он.

— По поводу Рябова?

— По поводу Рябова. Жалоба Громова принята к рассмотрению. Нам предписано предоставить объяснительные.

— Когда?

— До пятницы.

— Сегодня вторник. Три дня.

— Три дня, — подтвердил Горелов. — Пишем объяснительные. Аккуратно, без лишнего.

— Что значит без лишнего?

— Без упоминания Ирины, — сказал он ровно. — Что мы туда ходили — это наше дело. Что она открыла официальное следствие — это её дело. Смешивать не надо.

Умно. Я кивнул.

— Хорошо.

Я сел за свой стол, взял бумагу. Думал, как писать объяснительную, которая формально правдива и при этом ничего не раскрывает. Это был особый жанр — советская аппаратная проза.

За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, осенний, нудный.

В половину пятого я закончил писать. Дал Горелову — он прочитал, кивнул, не поправляя. Либо всё правильно, либо переделывать нет смысла.

Потом было задержание.

Мелкий жулик по имени Сашка Хорёк — это прозвище, настоящее я не запомнил сразу — работал на рынке карманником. Третий раз за год. Горелов получил наводку от участкового, мы поехали.

На рынке было людно — несмотря на дождь, несмотря на осень. Люди ходили между рядами с капустой, морковью, яблоками. Хорёк стоял у края, смотрел по сторонам.

— Узнаёшь? — спросил Горелов.

Я видел его первый раз, но в памяти тела что-то щёлкнуло — да, видел его в отделе однажды, ещё в августе, до меня.

— Узнаю.

— Тогда заходи с той стороны. Я с этой.

Я пошёл в обход. Сашка Хорёк что-то почувствовал — не меня, просто инстинкт, выработанный годами. Дёрнулся. Я был уже рядом, протянул руку, поймал за куртку.

Он рванулся. Сильнее, чем я ожидал — компактный, жилистый. Мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокром асфальте, мы упали вместе. Угол прилавка встретил мою бровь — коротко и чётко.

Горелов подоспел через секунду, помог поднять Хорька. Тот уже не рвался — лежал смирно, понял, что выигрыша нет.

Я встал. Потрогал бровь — мокро. Кровь, немного.

— Цел? — спросил Горелов.

— Нормально.

— Бровь рассечена.

— Вижу.

— В травмпункт надо.

— Потом.

— Сейчас, — сказал Горелов. — Хорька я сам оформлю. Езжай.

Я хотел возразить — но бровь начала пульсировать ощутимее, и я решил, что Горелов прав.

Травмпункт при городской больнице работал круглосуточно. Я приехал в шесть вечера — в очереди было двое, ждать недолго.

Медсестра на регистратуре — немолодая, деловая — записала, дала номерок. Я сел в коридоре, прижал к брови сложенный платок.

В дежурном кабинете было светло. Из-за двери слышались голоса — там кого-то перевязывали. Потом дверь открылась, вышел мужик с забинтованной рукой. За ним — медсестра.

Она увидела меня и остановилась.

Лет двадцати восьми. Худощавая, быстрая, в белом халате. Тёмные глаза, короткая стрижка, выбившаяся прядь. Смотрела на мою бровь, потом на форму.

— Следующий, — сказала она. — Заходите.

Я зашёл. Сел на кушетку. Она подошла, посмотрела на бровь деловито, без лишних слов.

— Упали?

— Приложился.

— О чём?

— О прилавок.

— Понятно. — Она взяла марлю, обработала. Руки у неё были холодные и точные. — Зашивать не надо — мелкое. Пластырь.

— Хорошо.

— Больно?

— Терпимо.

Она работала быстро. Я сидел смирно и смотрел на её руки. Хороший медик — то же самое, что хороший опер: движения без лишнего, внимание на месте.

— Форма новая, — заметила она. — Недавно в милиции?

— Второй месяц.

— И уже о прилавки.

— Работа такая.

Она усмехнулась — едва. Приклеила пластырь, отступила, осмотрела.

— Готово. Голова не кружится?

— Нет.

— Тошноты нет?

— Нет.

— Тогда свободны. Если хуже станет — приходите.

Я встал. Надел фуражку — осторожно, чтобы не задеть бровь.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — сказала она. И, уже отворачиваясь: — Осторожнее с прилавками.

Я остановился у двери.

— Как вас зовут?

Она обернулась. Посмотрела на меня — оценивающе, без кокетства.

— Тамара. Михайлова.

— Воронов. Алексей.

— Я знаю, — сказала она. — В карточке написано.

— Я имею в виду — на будущее.

Она смотрела на меня секунду. Потом в уголке губ что-то появилось — не улыбка, но близко.

— На будущее, — повторила она. — Понятно.

Я вышел.

На улице было уже темно. Дождь не прекратился — всё тот же мелкий, нудный. Я шёл к остановке и думал о Тамаре Михайловой — о том, как она работала, о точных холодных руках, о том, что не строила из себя ничего лишнего.

Подождал автобус. Поехал.

В окне автобуса отражалось моё лицо с пластырем на брови. Молодое лицо. Я смотрел на него и думал: я привык к нему, кажется. Или начинаю привыкать. Разница небольшая, но она есть.

Домой пришёл в начале восьмого. В коридоре пахло ужином.

Нина Васильевна вышла из кухни — увидела пластырь, остановилась.

— Что это?

— О прилавок.

— На рынке?

— На работе. Случайно.

Она смотрела на меня с тем выражением, которое трудно описать. Не испуг, не тревога — что-то среднее. Потом развернулась и ушла на кухню. Я снял китель, умылся, зашёл.

На столе стоял ужин — картошка с мясом, хлеб. И рядом с тарелкой — небольшой стакан с какой-то мутной жидкостью.

— Что это? — спросил я.

— Настойка. Моя. Из трав. — Она села напротив. — Когда ушибы — помогает. Пей.

Я понюхал. Что-то травяное, чуть горькое.

— Это не яд?

Она посмотрела на меня с лёгким возмущением.

— Алёша.

— Шучу.

Я выпил. Горько и тепло — как чай с чем-то лишним. Потом поел.

— Нина Васильевна, — сказал я, когда поел. — У вас здесь полка в коридоре — та, что у вашей двери. Правый кронштейн шатается. Я видел вчера.

Она посмотрела на меня.

— Ты всё замечаешь.

— Привычка.

— Хорошо. Посмотришь.

— После ужина.

— Сначала чай.

— Сначала чай.

Мы пили чай. Нина Васильевна читала что-то — тонкая брошюра, я не разглядел что. За окном дождь чуть стих, но не прекратился.

— Вам не одиноко? — спросил я.

Она подняла голову.

— Здесь? В коммуналке?

— Вообще. Вы живёте одна.

Она подумала — серьёзно, без спешки.

— Нет, — сказала она. — Я привыкла. Я с самой собой хорошо лажу. — Пауза. — И соседи есть. Геннадий — он пьёт, но тихий. Молодые в дальней комнате — они своим занимаются. И ты вот.

— И я вот.

— Да. — Она вернулась к брошюре. — Ты шумишь иногда ночью — ходишь, думаешь о чём-то. Слышно через стену.

— Мешает?

— Нет. Я уже не сплю в это время. — Помолчала. — Старые люди мало спят.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с брошюрой за кухонным столом. Семьдесят лет жизни — в этом городе, в этой стране, в этой коммуналке последние сколько-то лет. Муж умер за столом. Дети, наверное, есть — она не говорила. Или нет.

— У вас есть дети? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Это был первый раз, когда я спросил про что-то личное напрямую.

— Дочь, — сказала она. — В Ленинграде. Редко видимся.

— Почему редко?

— Живёт своей жизнью. У неё семья, работа. — Просто, без обиды. — Это правильно.

— Вы скучаете?

— Скучаю, — сказала она. — Но скучать — это нормально. Хуже было бы, если бы некому было скучать.

Я подумал об этом.

— Ладно, — сказал я. — Пойду кронштейн посмотрю.

Нашёл в коридоре — правый кронштейн полки действительно шатался. Шуруп вышел из стены, дюбель разбился. Я взял инструменты, вкрутил новый шуруп рядом, поставил полку. Проверил руками — держит крепко.

— Готово, — сказал я в сторону кухни.

— Спасибо, — донеслось оттуда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку.

Думал о Тамаре Михайловой. О точных руках и о том, что она не строила из себя ничего. Это было приятно — просто работающий человек на своём месте. Хороший человек — не в смысле добрый, а в смысле настоящий.

Подумал, что зайду ещё раз. Не потому что нужно лечить бровь.

Потом думал о Рябове. О мягком голосе и о словах, которые ничего не значат сами по себе, но всё значат по контексту. Он выполнил поручение Громова — встретился, поговорил, намекнул. Галочка поставлена. Дальше — посмотрим.

Дальше — посмотрим. Это была хорошая формулировка.

Думал о Зое с конвертом в руке — белое лицо, текущие слёзы. Не злодей. Просто человек в ловушке, которую для неё сделал другой человек. Это не освобождало от ответственности, но объясняло.

Думал о Геннадии: нормальный мужик был, жалко.

Думал о Маше. Где-то сейчас — вторник вечером. Первый класс, уроки, Зоя рядом.

Не думал о Тамаре специально. Просто лежал и слышал дождь за окном.

Поздно ночью, когда в коммуналке всё стихло, я встал, достал тетрадь. При свете лампы написал:

Рябов — выполнил поручение. Жалоба принята к рассмотрению. Объяснительная написана, отдал Горелову.

Зоя взята. Барахолка закрыта. Горелов передаёт в Свердловск.

Геннадий: Колосов ездил в сберкассу. Подтверждение.

Тамара Михайлова. Травмпункт, городская больница. Медсестра.

Последнее я написал и посмотрел на него секунду. Потом закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

Дождь за окном стал чуть тише. Или я привык к нему.

Утром я зашёл в травмпункт снова.

Не потому что бровь. Бровь была в порядке — пластырь держал, не болело.

Тамара была на дежурстве — я увидел её через стеклянную дверь, она что-то писала за регистратурой. Подняла голову, когда я вошёл. Посмотрела на пластырь.

— Хуже стало?

— Нет. Лучше.

— Тогда зачем?

Я немного помолчал.

— Проходил мимо.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом в уголке губ появилось то же, что вчера, — не улыбка, но близко.

— Проходили мимо, — повторила она.

— Да.

— Понятно, — сказала она. — В коридоре подождите. Я через двадцать минут заканчиваю.

Я подождал.

Мы вышли вместе. Шли по улице — без цели, просто шли. Она рассказывала про дежурство — сдержанно, по делу, без лишних слов. Пациент с переломом, который утверждал, что сам упал. Старуха с давлением — регулярная, приходила каждый вторник. Мальчик, которому зашивали губу после драки с братом.

Я слушал. Рассказывал в ответ — тоже по делу, без лишнего. Хорёк и прилавок. Рябов и мягкий голос.

— И что будет? — спросила она про Рябова.

— Посмотрим.

— Это ответ?

— Это честный ответ.

Она кивнула — как будто это её устраивало.

Мы дошли до её дома. Она остановилась у подъезда.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга секунду. Без лишних слов — их и не нужно было.

— Зайдёшь? — спросила она.

— Зайду.

Утром она ушла первой.

Я слышал, как она собирается — тихо, не будя. Закрыла дверь аккуратно. Я лежал ещё минут десять, смотрел в потолок — незнакомый, без трещины.

Встал, оделся, вышел.

На улице было серое утро, похожее на вчерашнее. Дождя не было, но собирался. Я шёл в горотдел и думал — не о Тамаре. Она не ожидала, что я буду думать о ней, это чувствовалось. Параллельные жизни, которые пересеклись на время.

Думал о Громове. О том, что Рябов выполнил своё — и не получил результата. Громов это знает. Что дальше?

Умный человек меняет тактику, когда первая не работает.

Интересно, какая будет следующая.

Горелов позвонил в половину девятого.

Я только допил чай — Нина Васильевна поставила кружку перед тем, как уйти в магазин, не спрашивая. Просто поставила и ушла. Я сидел на кухне один, смотрел в окно на двор. Октябрь уже сделал своё — деревья голые, асфальт мокрый, небо плотное, серое, без просветов.

— Воронов, — сказал Горелов в трубку. — Сегодня в обед — в сберкассу. Со мной.

— По конверту?

— По конверту. Там работает одна женщина, я ей когда-то помог — дело у сына было, закрыли. Она не забыла. Неофициально посмотрит.

— Хорошо. Когда?

— В двенадцать у входа.

Я повесил трубку. Допил чай, вымыл кружку, поставил на место. Через окно было видно, как Нина Васильевна возвращается с сумкой — медленно, осторожно на мокром асфальте. Я вышел в коридор, открыл дверь.

— Давайте помогу.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал.

— Я сама.

— Знаю, что сами. Давайте.

Взял сумку. Она не возражала больше.

Сберкасса номер четыре располагалась на улице Советской — двухэтажное здание, очередь с утра, как везде. Мы пришли в начале первого. Горелов кивнул мне — подожди у входа — и зашёл сам. Я ждал на улице, смотрел на людей.

Советская очередь — это отдельное явление. Не просто люди, которые стоят. Люди, которые стоят и живут. Разговаривают, жалуются на погоду, обсуждают цены, рассказывают анекдоты. Очередь как временная коммуна — со своими правилами, своей иерархией, своим юмором. Я привык к этому, я заметил, что привык, и это меня немного насторожило.

Горелов вышел через двадцать минут. Кивнул — пойдём.

Мы отошли за угол. Он достал блокнот.

— Три снятия, — сказал он. — С московского счёта. Август семьдесят восьмого, февраль и июль семьдесят девятого. Суммы — восемьсот, тысяча двести, тысяча. Итого три тысячи ровно за год с небольшим.

— По доверенности?

— Доверенность оформлена на Колосова Михаила Петровича. Дата доверенности — июль семьдесят восьмого.

Я смотрел на блокнот. Колосов снимал деньги со счёта, оформленного на мёртвого человека, по доверенности от Громова. Цепочка замкнулась.

— Это официально не годится, — сказал я.

— Не годится. Но Ирина поймёт, что искать.

— Когда ей передаёшь?

— Сегодня. — Горелов убрал блокнот. — Ты со мной?

— Нет. У меня другое.

Он посмотрел на меня — без вопроса. Просто посмотрел.

— Ладно, — сказал он.

Ирина приняла нас вместе — я всё-таки пошёл. Решил в последний момент: ей нужен контекст, а контекст у меня.

В кабинете у неё было накурено — или просто пахло старыми делами, бумагой и чем-то казённым. Она сидела прямо, как всегда. Посмотрела на нас, когда мы вошли. Ничего не спросила — ждала.

Горелов изложил. Коротко, по существу. Счёт, снятия, Колосов по доверенности.

Ирина слушала. Не записывала — просто слушала с таким видом, как слушают музыкант или шахматист: воспринимают не слова, а структуру.

— Это неофициальный источник, — сказала она, когда Горелов закончил.

— Да.

— Я не могу использовать это напрямую.

— Знаю. Но ты знаешь, что искать.

Она помолчала. Взяла ручку, повертела в пальцах.

— Запрос в московское отделение сберкассы через следствие займёт две недели, — сказала она. — Может, три. — Пауза. — Громов это знает. Его адвокат уже подал ходатайство о прекращении дела в связи с недостаточностью оснований.

— Что за основания?

— Показания Колосова — он теперь говорит, что дал их под давлением. Его адвокат настаивает на недействительности.

Я смотрел на неё.

— Колосов отказался от показаний?

— Официально — пока нет. Но его адвокат — да, тот же, что у Громова — уже направил соответствующее письмо в прокуратуру.

Один адвокат. Это значило, что Громов платит за Колосова. Купил его — или запугал настолько, что тот согласился. Семья в Кирове.

— Петрович? — спросил я.

— Петрович пока держится. Но он пожилой человек и живёт один. — Ирина положила ручку. — Я не говорю, что дело закрыто. Я говорю, что Громов работает быстро.

— Мы тоже, — сказал я.

Она посмотрела на меня. Долго, без выражения.

— Архивные расхождения по плановым книгам, — сказал я. — Вы запрашивали?

— Запрашивала. Завод предоставил документацию. Там всё в порядке.

— Это невозможно.

— Я знаю. Значит, документацию подготовили к запросу. — Пауза. — Громов не зря столько лет курирует это предприятие.

Мы помолчали.

— Что нам нужно? — спросил я.

— Что-то, что нельзя переписать задним числом. — Ирина смотрела куда-то в сторону. — Физическое доказательство. Или свидетель, которого нельзя купить.

— Такой свидетель есть, — сказал я.

— Кто?

— Доктор Ляхов. Он видел что-то в кабинете Савченко — и промолчал. Если его взять правильно…

— Он уже давал показания. Сказал «нет» на все вопросы.

— Он сказал «нет» слишком быстро. — Я смотрел на неё. — Мне нужно с ним поговорить. Не официально.

Ирина смотрела на меня секунду. Потом сказала — очень ровно:

— Я этого не слышала.

— Понял.

Мы встали. У двери она сказала:

— Воронов.

— Да?

— Поторопитесь. У меня есть основания держать дело открытым ещё недели три. Максимум.

— Хватит, — сказал я.

Она кивнула. Мы вышли.

В коридоре прокуратуры Горелов остановился, посмотрел на меня.

— Ляхов, — сказал он.

— Да.

— Ты думал про него с самого начала.

— С первого дня на заводе. Он что-то видел или знал.

— Как будешь говорить?

— Приду домой. Вечером. — Я думал вслух. — Не форма, не удостоверение. Просто разговор.

— Это нарушение.

— Это разговор двух людей.

Горелов смотрел на меня.

— Ты понимаешь, что если Громов об этом узнает — это будет ещё одна жалоба?

— Понимаю.

— И Рябов снова вызовет.

— Пусть.

Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил прямо в коридоре прокуратуры — привычным движением, без оглядки. Никто не сделал замечания.

— Ляхов живёт на улице Мира, — сказал он. — Двенадцать. Квартира восемнадцать.

Я посмотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Узнал, — сказал Горелов. — На всякий случай.

Он затянулся, выпустил дым. Мы пошли к выходу.

После обеда было тихо.

Я сидел за своим столом и писал — не протоколы, тетрадь. Рабочую тетрадь, ту, что в ящике стола, не под матрасом. Записывал логику: что есть, чего не хватает, что Громов сделал и что ещё может сделать.

Петрухин за соседним столом разбирал какие-то бумаги. Маша печатала в приёмной. Горелов куда-то уехал по своим делам.

Тихий советский послеобеденный час.

Я отложил ручку. Посмотрел в окно.

За окном была улица — та же, что каждый день. Трамвайные пути, тополя без листьев, женщина с авоськой. Обычная советская улица в обычный советский день.

Я подумал о том, что уже не замечаю этого как чужого. Трамваи воспринимаются как трамваи — не как экзотика. Женщина с авоськой — просто женщина с авоськой, не декорация из другой эпохи. Советский быт перестал быть фоном и стал просто бытом.

Это произошло незаметно. Где-то между первой планёркой у Нечаева и сегодняшним утренним чаем.

Я поймал себя вчера на том, что в разговоре с Рябовым употребил оборот «в соответствии с решением компетентных органов» — совершенно органично, без усилия. Это была советская канцелярская формула, которую я никогда в жизни не употреблял. В своей жизни.

Привыкание — это не нейтральный процесс. Это изменение.

Я думал об этом и чувствовал что-то неприятное — не страх, скорее беспокойство. Как будто что-то медленно двигалось в сторону, которую я не выбирал.

Маша.

Она возникла в голове неожиданно — не как мысль, а как образ. Восемь лет. Первый класс. Зоя рядом с учебниками.

Я думал о ней каждый день — но думал, как думают о чём-то далёком и неизменном. О горе за окном: оно есть, оно там, это факт. Острой боли давно не было — только этот тупой фоновый звук, который я уже принял как часть себя.

Вот что меня беспокоило по-настоящему.

Не то, что я думаю о ней меньше. А то, что думать о ней стало привычно — как думают о чём-то, с чем смирились. Расстояние стало нормой. А норма — это уже принятие.

Я не хотел принимать.

Или хотел?

Я не знал ответа. И это было честнее, чем любой ответ.

Встал, налил воды из графина на столе. Выпил стакан стоя. Сел обратно.

В тетради написал одну строчку: Ляхов, улица Мира, 12. Сегодня вечером.

Закрыл тетрадь.

Воскресенье случилось само собой.

Горелов утром сказал — выходной, без вопросов. Нечаев подписал. Я проснулся в девять, что само по себе было событием — обычно в семь, раньше. Лежал и слушал тишину коммуналки. Геннадий спал — за стеной не было звуков. Молодые в дальней комнате тоже тихо. Только Нина Васильевна — слышно было, как она ходит на кухне.

Я встал, умылся, вышел.

Нина Васильевна стояла на табурете у окна и красила подоконник. Кисть, краска белая, запах олифы.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе. Садись, каша на плите.

Я посмотрел на неё — на то, как она красит. Правая рука с кистью, левая придерживается за раму. Движения осторожные — она старалась не качать табурет.

— Слезьте, — сказал я.

— Я сама.

— Слезьте, пожалуйста.

Она посмотрела на меня сверху — с высоты табурета, что было забавно, потому что она и так была небольшой.

— Алёша.

— Нина Васильевна.

Пауза.

Она слезла с табурета, подала мне кисть. Я залез, начал красить. Она встала рядом, смотрела.

— У тебя плечо болит, — сказал я.

— С чего ты взял?

— Видел вчера, как несли сумку.

— Это старая история, — сказала она. — Не беспокойся.

— Когда началась?

— Лет пять назад. Врач говорит — артроз. Лечится плохо.

— И всё равно красите подоконники.

— Красить надо, — сказала она просто.

Я красил. Она стояла рядом — не мешала, не командовала, просто была рядом. Это тоже было её умением — присутствовать без давления.

— Нина Васильевна, — сказал я, не прерывая движения кисти, — вы давно в этой коммуналке?

— Двадцать два года, — сказала она. — Переехала, когда Гриша умер. Квартира была большая, одной много. Разменяли.

— И всё это время здесь.

— И всё это время здесь.

Я закончил подоконник. Слез, оглядел работу. Ровно, без подтёков.

— Хорошо, — сказала Нина Васильевна.

— Садитесь есть, — сказал я.

— Ты первый.

— Вместе.

Она немного помолчала — как будто это предложение было неожиданным. Потом поставила два прибора.

Каша была гречневая — хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я ел и думал о том, что в другой жизни не помню, когда в последний раз ел дома завтрак не на бегу. Всегда в машине, всегда кофе из автомата, всегда куда-то.

Здесь — просто каша за кухонным столом. Никуда торопиться не нужно.

— Расскажите про город, — сказал я. — Когда вы приехали.

Она посмотрела на меня.

— В сорок восьмом?

— Да.

Она подумала — как думают, прежде чем достать что-то из памяти, которую давно не открывали.

— Я приехала с Гришей в сорок восьмом. Он получил место на заводе — инженером. Молодой специалист, распределение. — Она взяла кружку. — Город был другим. Меньше, тише. Заводы только разворачивались после войны. Люди — другие. Войну помнили по-другому, не как историю, а как вчера.

— Вам нравилось здесь?

— Не сразу. Я из Харькова. Там — другой темп, другие люди, более южные. Здесь было серее, медленнее. — Пауза. — Потом привыкла. Привыкаешь к месту, как привыкаешь к человеку.

— И теперь — ваш город.

— Теперь мой, — согласилась она. — Хотя я иногда думаю: если бы распределили в другое место — там бы тоже стал мой. Человек приживается везде.

Я смотрел в кружку.

— Везде? — спросил я.

— Везде, где есть люди и работа, — сказала она. — Это достаточно для жизни.

Я думал об этом. Люди и работа. Горелов — человек. Нечаев. Нина Васильевна. Работа — есть. Этого, наверное, действительно достаточно.

— А если хочется обратно? — спросил я.

— Куда обратно?

— Туда, откуда приехал.

Она смотрела на меня — внимательно, без спешки.

— Хочется иногда, — сказала она. — Харьков снится. Улицы, где росла. Двор. — Пауза. — Но это не значит, что надо ехать. Снится — и снится. Живёшь здесь.

Мы помолчали.

— У тебя есть куда вернуться? — спросила она.

Это был простой вопрос. Она не знала, насколько он сложный.

— Не знаю, — сказал я.

Она кивнула — как будто это был нормальный ответ. Может, и нормальный.

— Ешь кашу, — сказала она. — Остывает.

Я ел. За окном было серое октябрьское утро — то же, что каждый день, но воскресное, поэтому чуть тише. Трамвай прошёл вдалеке, почти не слышно.

После завтрака я помыл посуду. Нина Васильевна убрала краску и кисти. Мы не торопились — воскресенье, незачем.

— Алёша, — сказала она, — у тебя сегодня что-то важное.

Не вопрос.

— Вечером, — сказал я.

— Я слышу, как ты думаешь, — сказала она. — Это не упрёк. Просто слышу.

Я смотрел на неё.

— Это нормально? — спросил я.

— Что нормально?

— Думать. Всё время.

Она чуть улыбнулась — редко у неё это было, эта улыбка.

— У некоторых людей голова не выключается, — сказала она. — Мой Гриша такой же был. Ляжет спать — слышно, как думает. — Пауза. — Это не плохо. Просто такое устройство.

— Утомительное.

— Да, — согласилась она. — Но продуктивное.

Я засмеялся — неожиданно для себя. Просто тихо засмеялся. Она смотрела на меня — довольно.

— Вот, — сказала она. — И смеяться умеешь.

После обеда я пошёл к Ляхову.

Улица Мира, двенадцать. Пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Позвонил в восемнадцатую квартиру в половину седьмого — уже темнело, уличные фонари горели.

Долгое молчание за дверью. Потом шаги.

— Кто?

— Воронов. Из горотдела. Не официально — просто поговорить.

Молчание.

— Я один, — добавил я. — Без протокола.

Ещё молчание. Потом звук замка.

Ляхов открыл дверь — в домашнем халате, тапочках. Маленький, сухой мужик шестидесяти с лишним лет. Посмотрел на меня — без формы, в пальто. Потом на руки — я держал их открыто, без папки, без блокнота.

— Зайдёте? — спросил я.

Он посторонился.

Квартира была тихой и чистой. Книги везде — на полках, на столе, на подоконнике. Медицинские справочники, художественная литература вперемешку. Одинокий человек, который много читает.

Мы сели — он в кресло, я на стул напротив. Он смотрел на меня. Ждал.

— Семён Борисович, — сказал я. — Я не записываю. Это не допрос. Я просто хочу понять одну вещь.

Он молчал.

— В кабинете Савченко был запах, — сказал я. — Я его чувствовал. Вы тоже почувствовали — я видел по вашему лицу, когда спрашивал.

Ляхов смотрел на свои руки.

— Что это был за запах? — спросил я тихо.

Долгое молчание. Я не давил. Просто ждал.

— Гликозид, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно.

— Что?

— Сердечный гликозид. В избыточной дозе. — Он всё так же смотрел на руки. — Запах специфический. Я его знаю — работал в кардиологии молодым. Не спутаешь.

— И вы написали «инфаркт».

— Я написал «инфаркт».

— Почему?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

— Потому что мне позвонили, — сказал он. — Накануне вечером. Голос незнакомый. Сказали: если напишете что-то кроме естественной причины — у вас будут проблемы. Не уточняли какие.

— И вы поняли.

— И я понял.

— Кто звонил — не знаете?

— Нет.

Я смотрел на него. Пожилой врач в кресле — маленький, сутулый, с руками на коленях. Человек, который сделал неправильное и живёт с этим.

— Семён Борисович, — сказал я. — Вы понимаете, что это значит.

— Понимаю.

— Если вы дадите официальные показания — это изменит дело.

— Я знаю.

— Вам придётся объяснить, почему молчали.

— Знаю.

— Это неприятно.

— Я понимаю, — сказал он. — Мне уже неприятно. Два месяца неприятно. — Пауза. — Я спать не могу нормально.

Я смотрел на него.

— Тогда?

Он поднял голову. Посмотрел на меня — первый раз по-настоящему, не в сторону.

— Если я дам показания — меня не тронут?

— Не могу обещать, — сказал я. — Но если вы не дадите — убийство останется безнаказанным. Это я могу обещать точно.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — один раз, медленно.

— Хорошо, — сказал он. — Когда?

— Завтра. Я пришлю следователя.

— Хорошо.

Я встал. Он тоже встал — автоматически, как встают перед уходящим гостем.

— Семён Борисович, — сказал я у двери. — Вы сделали правильно. Сейчас.

Он посмотрел на меня — с чем-то, что я не сразу определил. Потом понял: облегчение. Не радость, не гордость — просто облегчение. Как у человека, который нёс тяжёлое и наконец поставил.

— Идите, — сказал он.

Я вышел.

На улице было холодно. Октябрь в полную силу — дыхание видно, асфальт блестит от мороси. Я шёл домой и думал о Ляхове. О том, что он два месяца не спал нормально. О том, как звонок незнакомого голоса переламывает человека — не потому что человек плохой, а потому что испуг — это физиология, не характер.

Громов знал это. Умел пользоваться.

Но Ляхов сказал да. Это значило: у Ирины теперь есть то, что нельзя переписать. Живой свидетель, который чувствовал запах. Врач с опытом в кардиологии. Это не показания по слухам — это профессиональное наблюдение.

Громов нанял адвоката. Адвокат работает. Три недели у Ирины.

Этого может хватить.

Домой я вернулся в восемь. В коридоре было тихо. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось что-то тихое — радио, кажется. Я снял пальто, повесил.

Постучал.

— Да?

— Это я. Вернулся.

— Чай будет через десять минут.

— Спасибо.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал уже как свою.

Ляхов. Запах гликозида. Завтра Ирина.

Думал о разговоре за завтраком — о том, что Нина Васильевна сказала: приживаешься везде, где есть люди и работа. Думал о том, что это, наверное, правда. И о том, что это правда меняет что-то в том, как я думаю о возвращении.

Не знаю, можно ли вернуться. Не знаю, хочу ли.

Маша.

Я думал о ней — тихо, без надрыва. Просто думал. Она там, я здесь. Это факт. Факт, к которому я привыкаю — и это беспокоит. Но беспокойство тоже становится привычным.

Человек — удивительно адаптивное существо. Это иногда хорошо. Иногда — нет.

Встал, достал тетрадь из-под матраса. Написал:

Ляхов — гликозид. Запах в кабинете. Звонок накануне вечером — незнакомый голос. Завтра — Ирина.

Потом написал ещё одну строчку — не про дело:

Привыкаю. Это правда. Не знаю, что с этим делать.

Закрыл тетрадь.

В дверь постучали.

— Чай готов.

— Иду.

На кухне было тепло. Нина Васильевна сидела с кружкой, читала — на этот раз журнал «Наука и жизнь». Я сел напротив, взял свою кружку.

Молчали — хорошо, привычно. Это тоже стало привычным: сидеть на кухне после вечера и молчать. Раньше молчание было неловким — надо было заполнять. Здесь — просто тишина, в которой каждый занят своим.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы когда-нибудь делали что-то страшное? Не плохое — просто страшное. Рискованное.

Она подняла голову от журнала.

— Делала, — сказала она после паузы.

— Что?

— Сказала Грише правду один раз. Про то, что думаю. Про его работу, про то, как он живёт. — Пауза. — Он мог обидеться. Мог уйти. Я не знала, как он отреагирует.

— И?

— И ничего. Он послушал. Сказал: «Спасибо». Лёг спать. — Она снова смотрела в журнал. — Иногда страшные вещи оказываются простыми.

— А если бы он обиделся?

— Тогда я бы знала правду о нём, — сказала она просто.

Я думал об этом.

— Вы говорили с ним честно?

— Всегда. Это было моё условие.

— Условие?

— Когда мы поженились, я сказала: я буду говорить тебе правду. Не всегда приятную. Если это не подходит — лучше сразу. — Она допила чай. — Он сказал: подходит.

— И он говорил вам правду?

— Не всегда, — сказала она. — Но старался. — Пауза. — Этого достаточно — когда человек старается.

Мы помолчали ещё немного. Потом я встал, помыл кружку.

— Спокойной ночи, Нина Васильевна.

— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ты завтра рано?

— Да.

— Я поставлю чайник в семь.

— Спасибо.

Я пошёл к себе. Лёг. Закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Думал о Ляхове — о том, как он кивнул. Медленно, один раз. О том, что это было трудно — и что он всё равно кивнул.

Думал о Маше — не больно, просто думал. Как думают о горе за окном. Оно есть. Это факт.

Думал о том, что сказала Нина Васильевна: страшные вещи иногда оказываются простыми.

Ирина позвонила в восемь утра.

Я был на кухне — чайник только закипел, Нина Васильевна ещё не встала. Коммунальный телефон в коридоре зазвонил резко, я вышел, снял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева. — Голос ровный, деловой, как всегда. — Ляхов дал показания вчера вечером. Я хочу, чтобы вы знали.

— И?

— Гликозид. Запах специфический, он его идентифицировал уверенно. Доза, судя по клинической картине — двойная терапевтическая. При таком количестве — остановка сердца неизбежна. — Пауза. — Он также подтвердил: накануне вечером ему звонили. Голос незнакомый, угрожали. Он испугался и написал инфаркт.

— Это меняет дело.

— Существенно. — Ещё пауза, чуть длиннее. — Адвокат Громова вчера подал ходатайство об исключении показаний Колосова как данных под давлением. Я его отклонила. Но он будет подавать снова.

— Ляхов перевешивает?

— Ляхов — это врач с тридцатилетним стажем, специализация — кардиология, — сказала Ирина. — Он не давал показаний под давлением. Он давал их добровольно. Это другая категория.

— Значит, держимся.

— Держимся, — сказала она. — Пока.

Трубка замолчала. Я постоял секунду в коридоре, потом пошёл обратно на кухню. Чайник уже остыл немного. Налил чай, сел.

Три свидетеля. Колосов — слышал разговор. Петрович — знал схему изнутри. Ляхов — чувствовал запах, получил угрозу. Каждый по отдельности — спорно. Все трое вместе — это картина.

Громов это понимает. Адвокат работает быстро.

Нина Васильевна вышла на кухню в половину девятого — в халате, со своей неизменной методичностью. Поставила кашу. Посмотрела на меня.

— Рано звонили.

— Работа.

— Хорошие новости?

Я подумал.

— Да, — сказал я. — Наверное, хорошие.

Она кивнула и занялась кашей.

В горотдел я пришёл к девяти. Горелов сидел за столом, читал что-то. Поднял голову.

— Ляхов?

— Дал показания. Ирина звонила.

— Слышал уже. — Он отложил бумаги. — Ирина мне тоже звонила. Минут за двадцать до тебя.

— И?

— И говорит то же самое. — Он помолчал. — Это хорошо, Воронов.

— Да.

— Ты молодец.

Это было сказано просто — без особого выражения, как говорят очевидное. Горелов редко хвалил — именно поэтому, когда говорил, это значило что-то.

— Сегодня что? — спросил я.

— У тебя — Бритвин. Дело официально закрыть, бумаги оформить. — Горелов взял папиросу. — У меня — передача материалов по барахолке в Свердловск. Там следователь запросил дополнительные документы.

— Когда встречаемся?

— В три. Потом посмотрим, что с Колосовым.

— Он окончательно отказался от части показаний?

— Адвокат говорит — отказался. Сам Колосов — молчит. Ирина будет вызывать его повторно.

— Понял.

Я взял папку с делом Бритвина, пошёл к своему столу.

Дело Бритвина закрывалось просто: молодой человек по собственной воле уехал в другой город к девушке, родители уведомлены, угрозы жизни и здоровью нет. Стандартный протокол, три подписи, архив.

Я написал всё за двадцать минут. Потом сидел ещё минуту, смотрел на готовые бумаги.

Коля Бритвин. Двадцать один год, влюблённый, упрямый. Сбежал к Светлане в Горький — потому что родители не одобряли, потому что не хотел объяснять, потому что молодость и гормоны. Ничего плохого в этом нет. Ничего хорошего тоже — просто жизнь.

Но был Фельдман.

Я отложил папку Бритвина в сторону. Взял новый лист, написал сверху: Фельдман И. Л., доцент, кафедра общей физики, политехнический институт.

Что я знал. Вёл неофициальный кружок. По философии и литературе — так сказал Сомов. Коля туда ходил. Фельдман знал, что Коля уехал, и молчал три недели, пока родители искали. Почему молчал? Либо знал, что всё в порядке, и не видел повода говорить. Либо — что-то другое.

Неофициальный кружок по философии в советском вузе в семьдесят девятом году. Это могло быть чем угодно. Просто разговоры про Толстого и Достоевского — безобидно. Или — самиздат, диссиденты, что-то, за что можно получить статью.

Фельдман уклонился от разговора дважды. Один прямой вопрос — и он закрылся.

Я положил лист в ящик стола. Не сегодня. Но — не забыть.

Политехнический институт в половину одиннадцатого был заполнен студентами — перемена между парами. Я прошёл в деканат, сдал бумаги по Бритвину. Секретарь приняла без особого интереса — таких дел за семестр бывало несколько.

На выходе я остановился у доски объявлений в вестибюле. Расписание, объявления, листки с приколотыми машинописными текстами. Среди них — небольшое объявление от кафедры общей физики: «Доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке. Его занятия замещает ст. преподаватель Кузнецов П. А.»

Длительная командировка. Не «уехал в Ленинград» — длительная командировка. Это официальная формулировка, значит оформлено через деканат. Значит — не спонтанно. Значит — знал заранее.

Я постоял у доски минуту. Потом вышел на улицу.

Во дворе политеха было несколько студентов — курили, разговаривали. Один из них — я узнал Сомова, светловолосый парень, который рассказал про Горький.

Он тоже меня узнал. Чуть напрягся — инстинкт.

— Сомов, — сказал я.

— Да?

— Одну минуту. — Я подошёл. — Фельдман уехал.

— Знаю. Объявление висит.

— Когда уехал?

Сомов подумал.

— В пятницу, кажется. Или в четверг. Я точно не знаю.

Пятница или четверг. Ирина открыла дело в среду вечером. Фельдман уехал через день-два после этого.

Совпадение? Может быть. Но я привык не доверять совпадениям.

— На кружок ты ходил? — спросил я.

Сомов смотрел в сторону.

— Я же говорил — просто разговоры.

— Я не обвиняю, — сказал я. — Просто хочу понять.

— Мы читали. Обсуждали. — Он помолчал. — Не только то, что в программе.

— Что именно?

— Ну… Булгаков. Платонов. — Пауза. — Иногда — то, что не издаётся.

Самиздат. Я так и думал.

— Это всё?

— Это всё, — сказал Сомов. — Честно. Ничего такого — просто читали.

— Верю, — сказал я. И это было правдой — в его лице не было лжи, только осторожность. — Спасибо.

Я пошёл к выходу со двора. Сомов смотрел мне вслед — я чувствовал.

Фельдман вёл самиздат-кружок. Узнал об открытом следствии — и уехал в длительную командировку. Испугался? Или — его предупредили? Или — он сам имел отношение к чему-то, чего я ещё не понимал?

Записал в тетрадь вечером. Том 2.

На улице Строителей я наткнулся на деда.

Он стоял посреди тротуара — небольшой, в пальто не по сезону лёгком, в тапочках. Тапочки на октябрьском асфальте — это я заметил первым. Смотрел по сторонам с выражением человека, который не понимает, как здесь оказался.

Я подошёл.

— Добрый день.

Он посмотрел на меня. Глаза светлые, немного мутные — возраст.

— Ты Серёжа? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Я Алексей. Как вас зовут?

— Виктор Степанович, — сказал он. — Я иду к Серёже.

— Где живёт Серёжа?

— На Советской. — Он оглянулся. — Это Советская?

— Нет. Это улица Строителей.

— Ах, — сказал он и замолчал. Смотрел на тапочки. — Я в тапочках.

— Да.

— Это нехорошо.

— Нехорошо, — согласился я. — Откуда вы вышли?

Он думал долго.

— Из дома, — сказал наконец. — Наверное.

— Адрес помните?

— Улица… — Он наморщил лоб. — Улица…

Не помнил. Я осмотрелся — ближайший жилой дом метрах в пятидесяти. Пожилой мужчина в тапочках не мог уйти далеко.

— Пойдёмте со мной, — сказал я.

— К Серёже?

— Сначала найдём ваш дом. Потом к Серёже.

Он согласился легко — как соглашаются люди, которым всё равно куда идти, лишь бы рядом был кто-то понятный.

Мы обошли несколько домов. Во втором подъезде первого дома навстречу выскочила женщина лет пятидесяти — красная, встревоженная.

— Папа! — Она увидела деда, схватила за руки. — Я уже обыскалась. Я же сказала — никуда без меня!

— Я к Серёже шёл, — сказал дед.

— Серёжа приедет завтра. — Она посмотрела на меня. — Вы нашли его?

— На улице стоял.

— Спасибо вам. — Она говорила быстро, виноватым голосом. — Я на минуту отвернулась, честно. Он у меня быстрый, когда хочет.

— Нормально, — сказал я. — Всё хорошо.

Я смотрел, как она уводит деда в подъезд. Он шёл послушно, в тапочках, и что-то говорил ей про Серёжу.

Постоял секунду. Подумал о том, что это — обычный день, обычная беда. Дочь отвернулась на минуту. Дед ушёл к Серёже. Тапочки на октябрьском асфальте.

Мир, в котором такое случается каждый день, везде, всегда — и в семьдесят девятом, и в двадцать втором. Люди стареют. Память уходит. Дети не успевают отвернуться.

Я пошёл дальше.

К Вере я приехал в половину третьего.

Официальный повод был тонким — уточнить некоторые детали хронологии в связи с новыми обстоятельствами по делу. Достаточно, чтобы прийти. Недостаточно, чтобы требовать. Такой разговор — это всегда на усмотрение обеих сторон.

Вера открыла дверь сама. Увидела меня — не удивилась. Отступила в сторону.

— Входите.

Квартира была такой же, как в первый раз — ухоженной, дорогой, тихой. Нигде ни пылинки. Цветы на подоконнике — свежие, политые. Запах хорошего мыла.

Мы сели в гостиной. Она — в кресле, прямо, без лишнего. Я — напротив на диване.

— Чай? — спросила она.

— Нет, спасибо.

— Тогда говорите.

Я смотрел на неё. Сорок лет примерно. Ухоженная — не пышно, а с тем особым советским шиком, который стоил больших усилий в эпоху дефицита. Лицо закрытое — не враждебно, просто привыкла держать расстояние.

Женщина, которая давно живёт рядом с мужем и отдельно от него одновременно.

— Валентин Сергеевич дома? — спросил я, хотя знал ответ.

— Нет. На работе.

— Хорошо. Я хотел уточнить — пятнадцатого сентября вечером. Где был ваш муж?

Она смотрела на меня.

— Я уже отвечала на этот вопрос.

— Знаю. Уточните ещё раз.

— Дома. Мы ужинали вместе. Потом он читал в кабинете.

— Во сколько лёг спать?

— Около одиннадцати.

— Вы это точно помните?

— Точно.

Я кивнул. Записывал в блокнот — медленно, аккуратно. Она смотрела на мои руки.

— Вера, — сказал я. Без отчества — первый раз. — Вы знаете, что происходит?

Она чуть помолчала.

— Я знаю, что следствие занимается моим мужем, — сказала она ровно.

— И что вы об этом думаете?

— Это не моё дело, что думать, — сказала она. — Это ваше дело.

Интересный ответ. Не «он невиновен». Не «оставьте нас в покое». Просто — это ваше дело.

Я смотрел на неё. Она смотрела обратно — спокойно, без напряжения. Женщина, которая давно научилась ни на что не реагировать сильнее, чем нужно.

— Вы счастливы? — спросил я.

Она не ответила сразу. Смотрела куда-то мимо меня — на стену, на картину, на что-то своё.

— Это странный вопрос, — сказала она наконец.

— Странный, — согласился я.

— Зачем вам это знать?

— Хочу понять вашего мужа, — сказал я. — Люди понятны через тех, с кем живут.

Она смотрела на меня — и что-то в её лице чуть изменилось. Не открылось — просто стало чуть менее закрытым.

— Нет, — сказала она тихо. — Не счастлива.

— Давно?

— Давно.

— И всё равно — дома. — Это был не вопрос.

— Куда идти, — сказала она просто. — Дочь в Ленинграде. Работа здесь. Квартира. — Пауза. — Привыкаешь.

Я слышал это слово — сегодня уже второй раз. Утром — про город, Харьков, как приживаешься. Теперь — про брак, про жизнь рядом с человеком, которого боишься или не любишь.

Привыкаешь. Универсальный советский ответ на вопрос, как жить с тем, что изменить невозможно.

— Вы боитесь его? — спросил я.

Долгое молчание.

— Иногда, — сказала она. — Не физически. Просто… он умеет делать так, что ты понимаешь: лучше не спорить.

— Он вам угрожал?

— Не словами, — сказала она. — Никогда словами. Просто — взгляд. Тон. Ты знаешь, что последствия будут. Не знаешь какие — но будут.

Я смотрел на неё. Она говорила это ровно — как говорят о погоде, о том, что было всегда и не подлежит обсуждению.

— Вера, — сказал я. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не сейчас, потом, — вы знаете, как меня найти.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Вы странный следователь, — сказала она.

— Оперуполномоченный, — поправил я.

— Оперуполномоченный. — Она чуть наклонила голову. — Почему вы это говорите?

— Потому что, когда дело закроется, — сказал я, — ваш муж будет либо за решёткой, либо выйдет сухим. Если первое — вам будет трудно. Если второе — тоже.

Она смотрела на меня.

— Это предупреждение?

— Это информация, — сказал я. — Делайте с ней что хотите.

Мы помолчали. Потом я встал, убрал блокнот.

— Спасибо за время.

— Пожалуйста, — сказала она.

У двери я остановился. Обернулся.

— Ваша дочь в Ленинграде, — сказал я.

— Да.

— Позвоните ей. Просто так.

Она смотрела на меня секунду. Что-то в её лице — едва заметно — дрогнуло.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Я вышел.

На улице я постоял минуту. Думал о Вере — о том, как она сидела прямо в кресле и говорила про привычку. Про взгляд мужа, который объяснял последствия без слов. Про дочь в Ленинграде.

Ещё одна женщина с дочерью в Ленинграде. Нина Васильевна — редко видятся. Вера — по другим причинам, но тоже далеко.

Я думал о Маше. Восемь лет, первый класс. Она не в Ленинграде — она в другом времени, это хуже. Расстояние, которое нельзя измерить километрами.

Пошёл к автобусной остановке.

Горелов ждал в три, как договорились. Мы обменялись коротко — у него по барахолке всё передано, у меня Бритвин закрыт, Фельдман уехал в длительную командировку.

— Фельдман, — повторил Горелов. — Интересно.

— Да.

— Самиздат?

— Похоже на то.

— Это не наше дело. Это КГБ.

— Знаю, — сказал я. — Просто держу в уме.

Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал.

— Ты всё держишь в уме, — сказал он.

— Работа такая.

— Ладно. — Он достал папиросу. — По Колосову: Ирина вызывает его повторно в четверг. Его адвокат — тот же, что у Громова. Это значит, что Громов платит.

— Купил.

— Или запугал. — Горелов закурил. — Не важно. Показания Ляхова стоят больше. Ирина так и сказала.

— Я знаю. Она мне тоже звонила.

— Тогда чего мы беспокоимся?

— Пока не беспокоимся, — сказал я. — Просто наблюдаем.

Горелов кивнул. Мы разошлись по своим столам.

Я достал тетрадь, написал несколько строк про Фельдмана, про деда в тапочках, про Веру — не для дела, просто чтобы не забыть. Потом закрыл.

В половину шестого засобирался домой.

Нина Васильевна сидела на кухне с книгой — я слышал это ещё из коридора. Точнее, не слышал книгу — услышал тишину, в которой читают. Такая особая тишина.

Зашёл.

Она сидела у стола, книга раскрыта. «Новый мир» — журнал, потрёпанный, явно не свежий номер. Подняла голову.

— Пришёл.

— Пришёл. Что читаете?

— Трифонов. «Дом на набережной».

— Хорошая вещь?

— Очень, — сказала она. — Садись, я налью.

Я сел. Она налила чай, поставила перед ним блюдце с вареньем — брусничным, тёмно-красным. Я взял ложку.

— Читайте вслух, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Вслух?

— Если не против.

Она помолчала — удивлённо, потом с чем-то тёплым в лице.

— Хорошо.

Я слушал. Под раковиной тихо капал кран — я его слышал краем уха, нужно было посмотреть. Но сначала — дослушать.

Нина Васильевна читала хорошо. Ровно, без актёрства, с паузами там, где они нужны. Голос у неё был негромкий, чуть хрипловатый — возраст. Но в этом хрипловатом голосе было что-то правильное — как бывает правильным потёртый переплёт любимой книги.

Трифонов писал про московский дом, про людей, которые в нём жили. Про то, как время меняет людей — незаметно, по чуть-чуть, и вот уже человек не тот, кем был. Про то, как это страшно и как это неизбежно.

Я слушал и думал — не мешая словам течь, просто держа их рядом.

Через какое-то время она остановилась.

— Устала, — сказала она.

— Хорошо читали.

— Трифонов хорошо писал. — Она закрыла журнал. — Ты читал его?

— Нет, — сказал я.

— Почитай. — Она положила журнал на стол между нами. — Там много правды.

Я смотрел на журнал. Потом встал, подлез под раковину — посмотреть кран.

— Прокладка, — сказал я из-под раковины. — Менять надо.

— Давно капает, — сказала Нина Васильевна.

— Почему не сказали?

— Ты сам замечаешь.

Я усмехнулся — тихо, она не услышала. Нашёл запасную прокладку в тумбочке в коридоре — интуиция подсказала, что там должны быть, и не ошиблась. Поменял. Открыл кран — не капает.

— Готово.

— Спасибо, Алёша.

Я сел обратно. Взял журнал, полистал. Проза, стихи, критика. Советский толстый журнал — целый мир внутри, со своими правилами и своим воздухом.

Дома не читал ничего подобного лет пять. Это я говорил Нине Васильевне — сказал под раковиной несколько дней назад. Правда.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Про Харьков вы рассказывали. Как приехали в сорок восьмом. Как привыкали.

— Помню.

— Вы сказали — привыкаешь к месту, как к человеку.

— Сказала.

— А к человеку привыкаешь — как к месту?

Она посмотрела на меня. Подумала.

— Да, — сказала она. — Наверное, так. — Пауза. — Место становится своим, когда ты знаешь его наизусть. Где асфальт плохой, где в магазине очередь в восемь утра, где лучший хлеб. — Она взяла кружку. — С человеком так же. Знаешь его наизусть — и он становится своим.

— И если этот человек ушёл?

— Тогда знание остаётся, — сказала она. — Даже если человека нет.

Мы помолчали.

— Ваш муж, — сказал я. — Вы его знали наизусть?

— Знала, — сказала она. — Всё — как он пьёт чай, как читает перед сном, как злится. Как думает. — Пауза. — Иногда мне кажется, что я его лучше знаю сейчас, чем когда он был жив. Потому что теперь — только я. Больше некому помнить.

Я смотрел на неё.

— Это одиноко, — сказал я.

— Да, — согласилась она просто. — Но не плохо. — Она допила чай. — Держать кого-то в памяти — это тоже работа. Важная.

— Кто держит вас?

Она посмотрела на меня — долго, с тем выражением, которое я у неё иногда видел и не умел назвать.

— Дочь держит, — сказала она. — По-своему, на расстоянии. — Пауза. — И соседи. — Маленькая пауза. — Ты держишь. Немного.

Я не ответил. Просто сидел.

Она встала — убирать чашки, вытирать стол. Привычные движения. Я смотрел.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— У вас в комнате карниз держится нормально?

Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня с тем редким выражением — почти улыбка.

— Держится, — сказала она.

— Если что — скажите.

— Скажу, — сказала она. — Алёша.

— Что?

— Ешь суп. Я поставила в холодильник, разогрей.

— Хорошо.

Она ушла к себе. Я разогрел суп, поел один на кухне. Суп был хорошим — борщ, со свёклой и мясом. Ел медленно, читал журнал — Трифонов, с того места, где Нина Васильевна остановилась.

Читал долго. Потом убрал, вымыл тарелку.

В коридоре было темно — Нина Васильевна уже выключила свет. Я прошёл к себе тихо.

Лёг на кушетку. Закинул руки за голову.

Думал о Вере — об ухоженной тюрьме, о взгляде без слов, о дочери в Ленинграде. О том, как она сказала «привыкаешь» — и как это звучало.

Думал о Нине Васильевне. О Трифонове, о том, что она читала ровно, без актёрства. О том, что она держит своего мужа в памяти, потому что больше некому.

Думал о Маше.

Не больно. Просто думал. Тихая фоновая нота — всегда там, иногда громче, иногда тише. Сейчас тише.

Это само по себе говорило что-то.

Расстояние становится нормой. Это не хорошо и не плохо — просто факт. Человек адаптируется. Человек привыкает. Человек начинает знать наизусть новое место, новых людей — и они становятся своими.

Горелов — свой. Нина Васильевна — своя. Митрич. Нечаев, наверное, тоже. Даже Ирина — с её сухим голосом и «я этого не слышала».

Маша — тоже своя. Но далеко.

Обе вещи правда одновременно.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Завтра Горелов. Письмо в горком — думали об этом уже несколько дней. Пора.

И Фельдман в Ленинграде. Это потом.

Зимин пришёл в среду.

Не позвонил — пришёл. В половину одиннадцатого утра, без предупреждения. Дежурный пропустил его без вопросов — значит, бывал раньше, знали в лицо.

Я сидел за своим столом, разбирал бумаги по барахолке — нужно было подготовить итоговый документ для передачи в архив. Рутина, бумажная работа. Поднял голову, когда в дверях появился Зимин.

Он был такой же, как в прошлые разы — аккуратный, в сером пальто, с папкой. Спокойный. Оглядел кабинет — Горелов за своим столом, Петрухин у окна, я у дальней стены.

— Горелов Степан Иванович, — сказал он. — Добрый день.

— Добрый, — сказал Горелов ровно. — Чем обязаны?

— Рабочие вопросы, — сказал Зимин. — Я из горисполкома, куратор района по административным вопросам. Есть несколько моментов по взаимодействию с вашим отделом.

Горелов кивнул. Встал.

— Пройдёмте в переговорную.

— Ненадолго, — сказал Зимин. И посмотрел на меня. — Воронов Алексей Михайлович?

— Я.

— Можно вас на минуту?

Горелов чуть напрягся — я видел по плечам. Я встал, вышел в коридор следом за Зиминым. Горелов остался в дверях — смотрел.

В коридоре Зимин остановился у окна. Смотрел на улицу секунду. Потом обернулся.

— Алексей Михайлович, — сказал он. — Вы работаете здесь второй месяц.

— Да.

— Интересно работаете.

Это была та же фраза, что на субботнике. Но тогда — мельком, в сторону. Сейчас — в лицо, прямо.

— Стараюсь, — сказал я.

— Это заметно, — сказал Зимин. Смотрел на меня внимательно — не враждебно, просто внимательно. Как смотрят на что-то, что хотят понять. — Нестандартные методы. Нестандартные результаты. — Пауза. — Откуда вы?

— Из детдома в Энгельсе. Потом армия, потом училище.

— Я знаю биографию, — сказал он. — Я спрашиваю о другом.

Мы смотрели друг на друга. Я держал взгляд — ровно, без вызова, без испуга.

— Не понимаю вопроса, — сказал я.

— Понимаете, — сказал он. Спокойно, без нажима. Просто констатировал. — Ничего страшного. Просто интересно.

Он кивнул — сам себе, как будто что-то решил — и пошёл обратно к кабинету Горелова.

Я стоял у окна. Смотрел на улицу — на те же тополя, тот же асфальт, ту же женщину с авоськой внизу. Обычная улица.

Он знает. Или подозревает. Или — просто следит и проверяет реакцию.

Три варианта. Ни один хорошим не назовёшь.

Я вернулся в кабинет.

Горелов ничего не спросил сразу — дождался, пока Зимин ушёл. Потом закрыл дверь, сел, посмотрел на меня.

— Что он хотел?

— Разговаривал.

— О чём?

— Ни о чём конкретном. — Я сел за свой стол. — Сказал, что я интересно работаю.

— Второй раз уже.

— Третий, — поправил я. — Субботник, потом в отдел, теперь снова.

Горелов молчал. Барабанил пальцами по столу — тихо, думая.

— Воронов, — сказал он наконец.

— Да?

— Это не горисполком.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

Он кивнул. Больше не спрашивал. Достал папиросу, закурил.

Я смотрел в бумаги, но думал о Зимине. О том, что «понимаете» он сказал без вопросительной интонации. Не допрашивал — констатировал. Это был человек, который уже сделал выводы и просто сверял их с реальностью.

Сверил. Получил подтверждение — или не получил. Ушёл.

Что дальше?

В обед была получка.

Советская система начисления зарплаты работала медленно и неточно — я это уже знал. Деньги выдавались наличными в кассе, через кассиршу с именем Валентина Ивановна. Маленькая комнатка в конце коридора, окошко, ведомость.

Я расписался, взял конверт. Пересчитал в коридоре.

Восемьдесят семь рублей.

Я стоял и смотрел на деньги. В моём времени я получал примерно шестьдесят тысяч на руки — немного для московского опера, но жить можно было. Здесь — восемьдесят семь рублей. Зарплата, на которую нужно прожить месяц.

Хлеб — четырнадцать копеек. Молоко — тридцать две копейки. Обед в столовой — рублей шестьдесят-семьдесят в месяц. Остаётся немного, но остаётся.

Я убрал деньги. Пошёл в магазин — нужны были ботинки. Мои скоро окончательно развалятся, я это чувствовал уже неделю.

Обувной магазин на проспекте Ленина работал до шести. Я пришёл в половину третьего — немноголюдно, можно было спокойно посмотреть.

Продавщица — немолодая женщина с перманентом — посмотрела на меня.

— Чего надо?

— Ботинки. Сорок третий размер.

Она пошла в подсобку. Вышла с двумя коробками.

— Вот. Больше нет.

В первой коробке были ботинки коричневые — круглый нос, толстая подошва, грубая кожа. Я примерил левый. Жали в подъёме.

— Они всегда так?

— Разносите, — сказала продавщица.

Во второй коробке были ботинки чёрные, похожие. Я примерил — сорок третий, но сшиты явно на меньшую ногу. Жали иначе, но жали.

— Больше ничего нет?

— Нет.

— Может, на складе?

— Нет на складе, — сказала она. — Брать будете?

Я смотрел на ботинки. Дома я бы просто открыл маркетплейс, выбрал нужный размер, через два дня привезли бы. Здесь — два варианта, оба плохие.

— Нет, — сказал я.

Она убрала коробки без комментариев.

Я вышел на улицу. Горелов был прав — «добро пожаловать» было самым точным комментарием к советскому быту. Не плохим, не хорошим — просто таким. Так устроено. Привыкай.

Я шёл обратно в отдел и думал о том, что надо спросить у Горелова, как «достать» нормальные ботинки. Через Митрича, наверное. Митрич знал всё.

Совещание было в четыре.

Нечаев разбирал показатели за месяц. Стандартная процедура — раскрываемость, процент, что закрыто, что висит. Горелов докладывал по барахолке. Петрухин — по своим делам, несложным. Я — по Бритвину, по Соседям, по нескольким мелким делам.

Потом — обсуждение методов работы. Нечаев говорил что-то про взаимодействие с участковыми. Я слушал, делал заметки в блокноте.

И сказал это.

Не намеренно. Просто — говорил про методы идентификации в одном деле, которое разбирали на совещании — не нашем, соседнего отдела — и сказал:

— Там можно было использовать анализ ДНК. По биологическим следам.

Пауза.

Нечаев смотрел на меня. Петрухин смотрел на меня. Горелов смотрел на стол.

— Чего? — спросил Нечаев.

— Ну, — сказал я, понимая, что оговорился, — метод идентификации по биологическому материалу. Я читал про это в каком-то западном журнале. Теоретически.

— В каком журнале? — спросил Нечаев.

— Не помню. Что-то по криминалистике.

— Западном.

— Да.

Нечаев смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — медленно, как кивают, когда решили пока не углубляться.

— Теория — это хорошо, — сказал он. — На практике — то, что есть. Продолжаем.

Совещание продолжилось. Я сидел и чувствовал, как Горелов один раз посмотрел на меня сбоку — быстро, без выражения. Но посмотрел.

После совещания Горелов задержал меня в кабинете.

Петрухин ушёл. Мы были вдвоём. Горелов сел на край стола — не за стол, на край, это была другая позиция, менее официальная.

— Воронов.

— Да?

— ДНК.

— Я уже объяснил — читал в журнале.

— В каком журнале?

— Не помню. Западный, по криминалистике.

Горелов смотрел на меня. Долго.

— Это не существует, — сказал он наконец. — Такого метода нет. Я двадцать лет в этой работе — никогда не слышал.

— Теоретические разработки, — сказал я. — Пока не применяется.

— Где ты это читал?

— Степан Иванович, — сказал я. — Я читаю много. Иногда — вещи, которые звучат странно.

Горелов смотрел на меня. Я смотрел на него — ровно, без лишнего.

Это был момент. Горелов думал — я видел, как он думает. Собирал что-то. ДНК. Нестандартные методы. Ляхов — откуда пришла эта идея, ни у кого такой не было. Поведение, которое не вписывается в лейтенанта второго месяца службы.

— Воронов, — сказал он наконец. Тихо, без давления. — Ты кто?

Я молчал секунду.

— Алексей Михайлович Воронов, — сказал я. — Детдом, армия, училище. Ты знаешь.

— Это я знаю, — сказал он. — Я спрашиваю другое.

Мы смотрели друг на друга.

— Степан Иванович, — сказал я медленно. — Ты доверяешь мне?

Пауза.

— Доверяю, — сказал он.

— Тогда — пока этого достаточно.

Горелов смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — один раз, медленно.

— Хорошо, — сказал он. Встал, пошёл к своему столу. — Иди. У тебя дела.

Я встал. У двери остановился.

— Степан Иванович.

— Что?

— Где можно достать нормальные ботинки? Сорок третий размер.

Горелов посмотрел на меня. Потом — первый раз за весь разговор — усмехнулся. Чуть-чуть, одним углом рта.

— У Митрича спроси, — сказал он.

— Так и думал.

Я вышел.

В политех я поехал после обеда.

Не потому что надеялся застать Фельдмана. Потому что нужно было закрыть для себя эту страницу — увидеть своими глазами, что его нет.

Вестибюль, доска объявлений. Объявление висело там же, где я видел его в прошлый раз — «доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке». Я постоял перед ним, читал, хотя уже знал наизусть.

Потом прошёл в деканат.

Секретарь — та же немолодая женщина с очками на цепочке — подняла голову.

— Фельдман Иосиф Львович, — сказал я. — Когда оформил командировку?

— Это не разглашается.

— Я из угро. Воронов.

Она посмотрела на удостоверение. Вздохнула.

— Восьмого октября. Приказ подписан заранее. Сам уехал десятого.

Восьмого октября. Ирина открыла официальное следствие шестого октября. Громов нанял адвоката — мы узнали об этом на следующий день. Фельдман оформил командировку через два дня после открытия следствия.

Случайность? Нет.

— Куда командировка?

— Ленинград. Институт физики при университете.

— Когда вернётся?

— Не указано. Длительная — это значит без конкретной даты.

— Понятно. — Я взял лист бумаги, написал несколько слов — имя, телефон отдела. — Если вернётся — передайте ему это.

Она взяла бумажку, посмотрела.

— Хорошо.

— Спасибо.

Я вышел в коридор. Постоял секунду.

Фельдман знал об открытом следствии — через кого-то, через какие-то каналы. И уехал. Не потому что был причастен к делу Директора — это вряд ли. Потому что следствие могло привлечь внимание к кружку, к самиздату. Достаточно было, чтобы кто-то начал копать — и нашёл не то, что искал, но кое-что другое.

Самосохранение. Понятный инстинкт.

Я записал в блокнот дату — восьмое октября — и вышел на улицу.

Фельдман уехал. Страница закрыта — пока. Том 2.

Домой я шёл пешком — специально. Октябрь, сумерки, листья под ногами. Город в это время суток был другим — мягче, тише. Люди шли домой, магазины закрывались, фонари зажигались.

Я шёл и думал о Зимине.

Три встречи. Субботник — случайно, или казалось случайным. Отдел — официально, с папкой. Сегодня — снова в отдел, прямой разговор.

«Понимаете» — без вопросительной интонации.

Он что-то знает. Не всё — иначе разговор был бы другим. Но что-то — точно. Наблюдал, собирал, сопоставлял. И теперь сверяет с реальностью.

Вопрос: что он сделает с этим знанием?

Два варианта. Первый — КГБ занимается Вороновым как потенциальной угрозой или аномалией. Тогда — время ограничено, рано или поздно начнут разрабатывать официально.

Второй — Зимин действует автономно. По какой-то причине держит это при себе. Тогда — другая ситуация, другие правила.

Я не знал, какой вариант правда. Оба были возможны.

Дошёл до улицы Строителей. Остановился у знакомой двери — второй подъезд, третий этаж. Достал ключ.

В коммуналке пахло едой — что-то жареное, с луком. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось тихое бормотание — телевизор.

Я разделся, умылся. Постучал.

— Войди.

Нина Васильевна сидела в кресле перед телевизором. На экране шла какая-то программа — говорил диктор, за ним мелькали кадры. Она повернулась, когда я вошёл.

— Телевизор барахлит опять?

Я посмотрел на экран. Нижняя треть — полосы, слабые, но видные.

— Тот же контакт?

— Не знаю. Сегодня снова.

Я нашёл отвёртку — она лежала там, где я её оставил в прошлый раз. Снял заднюю крышку. Контакт, который я припаивал, держался — но чуть правее был ещё один, такой же ненадёжный. Я его не заметил тогда.

— Три минуты, — сказал я.

— Я никуда не тороплюсь.

Я поправил контакт, поставил крышку. Включил — полосы исчезли.

— Вот, — сказала Нина Васильевна.

— Вот.

Она смотрела на экран. Я сел рядом на стул — некстати, просто сел. За окном уже темно, в комнате тепло, телевизор бормочет.

— Что за программа?

— «Время» скоро, — сказала она. — Пока что-то про сельское хозяйство.

Я смотрел на экран. Поля, трактора, интервью с председателем колхоза. Председатель говорил про урожай — хороший, рекордный. Я думал, что в действительности урожай, скорее всего, был не рекордным, что приписки существовали не только на заводе Савченко, что это была системная история, не частная.

Но не говорил этого вслух.

Потом началось «Время».

Диктор — спокойный, безупречный — читал новости. Съезд, решения, показатели. Международное положение. Потом — внутренние новости. И потом — Брежнев.

Леонид Ильич выступал на каком-то мероприятии. Говорил медленно, с паузами — речь давалась ему уже с трудом, это было видно, если знать, каким он будет через три года. Через три года он умрёт. Потом Андропов, недолго. Потом Черненко, ещё короче. Потом Горбачёв.

Потом — то, что я помню как историю, а они проживут как жизнь.

Нина Васильевна смотрела на экран — спокойно, привычно. Она смотрела это каждый день, это было частью быта. Брежнев на экране был такой же частью пейзажа, как фонарь за окном.

Я смотрел на Брежнева и думал о том, что этот человек — живой, настоящий — умрёт через три года и два месяца. Ноябрь восемьдесят второго. Я знал это так же точно, как знал таблицу умножения.

Нельзя сказать никому. Некому сказать.

— О чём думаешь? — спросила Нина Васильевна.

— О работе, — сказал я.

— Ты всегда о работе.

— Привычка.

Брежнев на экране закончил говорить. Зал аплодировал. Диктор перешёл к следующей теме.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы верите людям с первого взгляда?

Она чуть повернула голову — не к экрану, ко мне.

— Смотря каким.

— Тем, кто что-то знает, но не говорит. По лицу видно — знает, но молчит.

— Бывает по-разному, — сказала она. — Иногда молчат, потому что боятся. Иногда — потому что не время. Иногда — потому что берегут.

— Как отличить?

— Никак, — сказала она. — Только со временем видно.

Я думал об этом.

— Кто-то вас бережёт? — спросил я.

Она помолчала.

— Думаю, да, — сказала она наконец. — Иногда чувствую. — Пауза. — Это хорошее чувство.

Мы помолчали. На экране шли новости — что-то про спорт, про международные соревнования.

— Я схожу поем, — сказал я.

— В кастрюле на плите, — сказала она. — Разогрей.

Я встал, пошёл на кухню. Нашёл кастрюлю — гречка с мясом. Разогрел, поел. Помыл тарелку, поставил на место.

Вернулся в коридор. В комнате Нины Васильевны по-прежнему бормотал телевизор.

Постучал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ботинки купил?

Я остановился.

— Нет. Не было нужного размера.

— Митрич знает один магазин на рынке, — сказала она. — Там бывает всякое. Скажи ему.

Я усмехнулся.

— Горелов тоже сказал — Митрич.

— Значит, правда, — сказала она.

Я пошёл к себе.

В комнате было тихо. Я лёг на кушетку, лежал и смотрел в потолок.

Думал о Зимине. О «понимаете» без вопросительной интонации. О том, что он пришёл в отдел — пришёл сам, напрямую, без предлога. Это что-то значило.

Думал о Горелове. О «ты кто?» — тихом, без давления. О «пока этого достаточно» — и о том, как он принял этот ответ. Не потому что поверил. Потому что решил: пока достаточно.

Это было доверие другого рода. Не полное и не слепое. Рабочее доверие — я делаю своё дело, ты делаешь своё, мы пока не задаём лишних вопросов. Это советский способ существовать рядом с тем, чего не понимаешь.

Думал о ботинках. О том, что завтра надо зайти к Митричу.

Думал о Фельдмане — о записке в деканате, которую он, скорее всего, никогда не получит. Или получит — и не позвонит. Оба варианта — одинаковые.

Думал о Маше.

Сегодня не снилась. Сегодня — просто думал. Ровно, без боли, как думают о чём-то, что стало привычным.

Это слово снова.

Привыкаешь. Вера про брак. Нина Васильевна про Харьков. Теперь я — про Машу, про расстояние, про другое время.

Человек привыкает. Это не хорошо и не плохо — просто так устроено.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно. Хорошие часы.

Завтра письмо. Горелов уже знает — обсуждали. Текст написан, осталось отправить. Анонимно, через почту в другом районе.

И рыбалка в воскресенье. Горелов позвал — первый раз по-настоящему, не намёком.

Хорошая неделя впереди, если не считать Зимина.

А Зимина — надо считать. Это было бы ошибкой — не считать.

Черновик я написал ещё в пятницу.

Сидел вечером за кухонным столом — Нина Васильевна ушла спать, коммуналка затихла — и писал от руки. Не на листке из блокнота, а на обычной бумаге для письма, какую продавали в канцелярском отделе универмага. Советская бумага, слегка желтоватая, в слабую линейку.

Писал аккуратно, но не своим почерком. Слегка менял наклон, делал буквы чуть крупнее — ненамного, просто чтобы экспертиза не вышла сразу. Параноя? Наверное. Но параноя обоснованная.

Текст был простым. «В горком партии города Краснозаводска. Уважаемые товарищи. Считаю своим гражданским долгом сообщить о фактах, ставших мне известными в ходе работы на предприятии…»

Дальше — конкретика. Три счёта, движение средств, даты, приписки в плановых показателях. Всё, что я нашёл в архиве завода. Всё, что Петрович подтвердил. Без имён свидетелей — только факты. Без упоминания убийства — только финансовая схема.

Расчёт был простым: горком не может игнорировать анонимное письмо с конкретными цифрами. Не потому что хочет справедливости — потому что если окажется, что знали и молчали, будет хуже. Ревизоры придут на завод. Ревизоры найдут расхождения. А расхождения ведут к Громову.

Убийство Савченко вскроется через финансовую дыру. Не напрямую — через неё.

Я перечитал текст трижды. Поправил одно предложение. Сложил, убрал под матрас рядом с тетрадью.

Утром показал Горелову.

Горелов читал долго. Стоял у окна, держал листок двумя руками. Читал — не быстро, как читают знакомое, а медленно, как читают что-то, в чём нужно понять каждое слово.

Потом сложил. Посмотрел на меня.

— Это не по правилам.

— Я знаю.

— Анонимное письмо в горком — это серьёзный шаг. Если найдут, кто написал…

— Не найдут. Отправлю из другого района, через почту. Почерк изменён.

Горелов смотрел на меня.

— Зачем менять почерк, если ты из детдома? Твой почерк нигде не зафиксирован в городских документах.

Я помолчал секунду. Он был прав — я не подумал об этом.

— Привычка, — сказал я.

— Привычка, — повторил Горелов медленно. Смотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал. — Ладно. — Он вернул мне листок. — Я этого не видел.

— Понял.

— Воронов.

— Да?

— Это работает?

— Должно, — сказал я. — Горком не может позволить себе закрыть глаза на конкретные цифры. Если потом всплывёт — им хуже. Они пришлют ревизоров.

— Ревизоры найдут?

— Расхождения в плановых книгах — да. Я видел их сам. Там нельзя ошибиться.

Горелов кивнул. Взял папиросу, закурил. Посмотрел в окно.

— Когда отправишь?

— Сегодня. В обеденный перерыв.

— Хорошо, — сказал он. И ещё, не оборачиваясь: — Ты правильно делаешь.

Это было сказано тихо. Не похвала и не одобрение официальное — просто человек, который сказал, что думает.

Я убрал листок в карман.

Почтовое отделение на улице Мира работало до шести. В обед я поехал на автобусе — три остановки, чужой район, никого знакомого. Встал в очередь за марками. Купил конверт, надписал — «В горком КПСС города Краснозаводска, лично первому секретарю». Положил листок, заклеил. Опустил в ящик.

Всё.

Стоял у почтового ящика секунду. Смотрел на щель, через которую исчез конверт.

Теперь — ждать.

Горком отреагирует через неделю, может, две. Ревизоры выйдут на завод. Громов будет пытаться управлять ситуацией. У Ирины ещё есть время — она говорила три недели.

Письмо уйдёт по своему маршруту. Я пойду по своему.

Я вышел из почты. На улице было холодно — октябрь уже полностью вступил в права. Листья лежали ровным слоем на тротуаре, мокрые, прибитые ночным дождём.

Пошёл на автобусную остановку.

В субботу вечером Горелов позвонил.

— Воронов.

— Да.

— Завтра рыбалка. Ты обещал.

— Когда я обещал?

— Ты сказал «хорошо», когда я позвал. Это обещание.

Я подумал. Действительно, в конце гл.10 — точнее, в конце разговора в коридоре после Рябова — он что-то говорил про воскресенье. Я, кажется, кивнул.

— В котором часу?

— В шесть утра у меня. Улица Кирова, двадцать два. Знаешь?

— Найду.

— Оденься потеплее. На реке холодно.

— Горелов.

— Что?

— Рыба вообще будет?

— Рыба всегда будет. Вопрос только сколько. — Пауза. — Ты умеешь рыбачить?

— Нет.

— Научу.

Он положил трубку. Я стоял у коммунального телефона в коридоре и думал о том, что завтра в шесть утра буду на реке учиться рыбачить.

Нина Васильевна вышла из кухни — услышала разговор.

— Горелов?

— Он. На рыбалку позвал.

— Хорошо, — сказала она. — Рыбу привезёшь?

— Если поймаем.

— Если поймаете — я пожарю.

Горелов жил в хрущёвке — я нашёл сразу, дом стоял торцом к улице Кирова. Второй этаж, квартира восемь. Дверь открылась раньше, чем я постучал — он, видимо, слышал шаги на лестнице.

Горелов был в ватнике и резиновых сапогах, с термосом в руке. Посмотрел на меня — на пальто, на обычные ботинки.

— Сапог нет?

— Нет.

— Ноги промочишь.

— Доживу.

Он покачал головой, но не настаивал. Вышел, закрыл дверь.

— Жена не встала? — спросил я.

— Аня никогда не встаёт в шесть утра по воскресеньям, — сказал он. — Это единственный день, когда она спит до восьми. Я берегу эту традицию.

Мы пошли к машине — «уазик», стоял у подъезда. Горелов кинул в багажник два удилища, ящик с снастями, брезентовый мешок.

— Давно рыбачишь? — спросил я.

— Лет двадцать, — сказал он. — Отец научил.

— Отец жив?

— Умер в шестьдесят восьмом. Сердце.

— Извини.

— Ничего. — Он завёл машину. — Давно уже.

Мы ехали молча — через спящий город, через пустые улицы. Воскресное утро, шесть часов, темно ещё. Фонари горели, но редко. Изредка — пешеход, собака, кошка на подоконнике.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Как жена?

Он посмотрел на меня — коротко, потом обратно на дорогу.

— Хорошо. Работает в библиотеке. Читает много — это заразно от работы.

— Дети?

— Трое. Старший — Витька, семнадцать, скоро в армию. Средняя — Катя, четырнадцать, учится хорошо. Младший — Мишка, девять, хулиган.

— Мишка в честь кого?

— В честь тестя. Тот тоже хулиган был, — сказал Горелов и усмехнулся. — Говорю жене — в кого пошёл. Она говорит — в тебя.

Я смотрел на дорогу. Думал о том, что у Горелова — Аня, Витька, Катя, Мишка. Конкретные люди, конкретная хрущёвка. Реальная жизнь, со всеми её деталями. Это была другая вселенная, чем моя, — и одновременно очень понятная.

У меня была Зоя. Была Маша. Была квартира в Москве, которую я сейчас не мог представить так же ясно, как эту дорогу в темноте.

— Воронов, — сказал Горелов.

— Да?

— Ты сказал — есть дочь. Маша.

— Да.

— Где она?

Я молчал секунду.

— Далеко, — сказал я.

— Это ты уже говорил. — Пауза. — Я не настаиваю. Просто — если захочешь поговорить.

— Я знаю.

— Хорошо.

Мы замолчали. Город кончился, началось шоссе — прямое, с деревьями по обочинам. Октябрьские берёзы, голые уже, белые стволы в темноте.

Река была небольшой — Воронка, так её называли местные. Горелов знал место: заросший берег, поваленное дерево над водой, тихая заводь. Мы вышли из машины, прошли метров сто по тропинке. Трава была мокрой — я почувствовал это через ботинки сразу.

— Говорил — промочишь, — сказал Горелов без злорадства.

— Говорил.

Он разложил снасти — быстро, привычными движениями. Достал из ящика удочку, оснастил. Протянул мне.

— Держи. Вот так. — Показал, как держать. — Бросаешь — вот это движение, плавное, не резкое. Поплавок должен лечь на воду без всплеска.

— Понял.

— Попробуй.

Я попробовал. Поплавок шлёпнул по воде с хорошим всплеском.

— Резко, — сказал Горелов.

— Я вижу.

— Ещё раз.

Я попробовал ещё раз. Лучше — поплавок лёг почти тихо.

— Вот, — сказал Горелов. — Теперь жди.

— Долго?

— Как пойдёт.

Мы стояли на берегу. Горелов закурил — первый раз за утро. Я смотрел на поплавок. Река была тихой — только лёгкое течение двигало поверхность, поплавок слегка качался.

Рассветало. Небо над берёзами светлело — не ярко, постепенно, как бывает в октябре. Туман над водой. Запах прелых листьев и чего-то речного.

Хорошо было. Неожиданно хорошо.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Спасибо, что позвал.

Он затянулся, посмотрел на воду.

— Ты давно не отдыхал, — сказал он. — Видно.

— Здесь отдыхают?

— Смотришь на воду — и голова пустеет. Это и есть отдых.

Я смотрел на воду. Голова не пустела — там крутились Зимин, Громов, Колосов, ревизоры. Но было немного лучше. Речная тишина работала — медленно, но работала.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Расскажи про себя. Как пришёл в угро.

Горелов помолчал. Потом — неожиданно — начал рассказывать.

Он вырос здесь, в Краснозаводске. Отец — рабочий на заводе, мать — учительница. После школы хотел в армию, но забраковали по зрению — минус два, незначительно, но достаточно. Пошёл в торговое училище, проработал год в магазине. Скучно было.

— В угро как? — спросил я.

— Сосед служил, позвал попробовать. — Горелов усмехнулся. — Я думал — скучнее торговли ничего нет. Оказалось, есть чем заняться.

— Двадцать лет уже.

— Двадцать один. С пятьдесят восьмого. — Он докурил, бросил окурок. — Аню встретил на третий год службы. Она тогда в школе работала, учительницей. Молодая была, серьёзная. — Пауза. — Сейчас тоже серьёзная. Только смеётся чаще.

— Счастливый.

— Наверное, — сказал он просто. — Я не думаю об этом часто. Просто живём.

Мы помолчали. Поплавок чуть дёрнулся — я напрягся — но это было течение, не рыба.

— Ты думал уйти? — спросил я.

— Куда?

— Из угро. В другое место.

— Нет, — сказал Горелов. — Ни разу. — Помолчал. — Это моё место. Я это понял ещё на первом деле. — Пауза. — У тебя будет так же.

— Откуда знаешь?

— Вижу. — Он взял своё удилище, проверил. — Ты работаешь не потому что надо. Ты работаешь потому что это твоё. Это видно сразу.

Я смотрел на воду.

Это твоё. Он сказал это так просто, без анализа. Просто наблюдение.

И он был прав. Это было моё — и в той жизни, и здесь. Двенадцать лет в угро, потом ещё здесь. Разные системы, разные методы, разные правила — а суть одна. Идти туда, куда другие не идут. Смотреть на то, на что другие закрывают глаза.

Это было моё. Просто теперь — здесь.

Поплавок нырнул резко. Я дёрнул — рефлекс.

— Подсекай! — сказал Горелов.

Я подсёк. Удочка согнулась, леска натянулась. Я тянул — осторожно, как показывал Горелов. Что-то сопротивлялось. Потом — не сопротивлялось. Я вытащил из воды небольшого окуня — красноватого, в полосочку, живого и злого.

— Вот, — сказал Горелов. — Первая.

Я держал окуня в руках. Он бился — сильно, испуганно. Маленький, грамм сто, наверное.

— Отпустить?

— Это тебе решать.

Я смотрел на рыбу. Потом положил в мешок с водой — Горелов его специально подготовил.

— Нина Васильевна обещала пожарить, — сказал я.

Горелов засмеялся — первый раз за утро, по-настоящему.

Мы рыбачили часа три. Поймали пятерых — я двух, Горелов троих. Небольшие, но настоящие. К десяти утра стало совсем светло и чуть теплее — октябрьское солнце, слабое, но всё же.

Горелов разлил из термоса чай — горячий, крепкий, с сахаром. Мы сидели на поваленном дереве, пили, смотрели на воду.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Ты двадцать один год работаешь. За это время — бывало что-то, чего не мог объяснить?

Он посмотрел на меня.

— В смысле?

— Ну, дело, которое не сходилось. Не по уликам — по логике. Что-то, что выходило за рамки привычного.

Горелов думал. Серьёзно, не отмахиваясь.

— Один раз, — сказал наконец. — В шестьдесят четвёртом. Нашли мужика в лесу — живой, без документов, без памяти. Вообще. Не амнезия, не травма — просто ничего не помнил. Как родился заново. — Пауза. — Мы его неделю держали, опрашивали. Ничего. Потом отправили в психиатрию.

— И что?

— Через год объявился его брат. Из другого города. Говорит — это мой брат, пропал три года назад. Узнали по шраму на руке. — Горелов взял кружку. — Но сам он так и не вспомнил ни братa, ни прошлую жизнь. Жил дальше — с нуля.

— Как жил?

— Нормально, говорят. Женился. Работал. — Горелов пожал плечами. — Просто другим человеком.

Я смотрел на воду.

— Это не объяснить? — спросил я.

— Медики говорят — объяснить. Диссоциативное что-то. Но я смотрел на этого человека — и мне казалось, что он не притворяется. Что он действительно новый.

Мы помолчали.

— Почему ты спрашиваешь? — спросил Горелов.

— Просто интересно.

— Просто, — повторил он. Смотрел на воду. — Воронов.

— Да?

— Я не знаю, кто ты, — сказал он ровно. — Я не знаю, откуда ты знаешь то, что знаешь. Почему ты думаешь так, как думаешь. — Пауза. — Но я знаю, что ты делаешь правильно. И что тебе можно доверять.

— Откуда знаешь?

— Потому что двадцать один год умею отличать, — сказал он просто.

Я смотрел на него. Он смотрел на реку.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

Он поднял удилище, проверил наживку. Я тоже поднял своё.

Мы рыбачили ещё час. Молча, рядом. Это было хорошее молчание.

Домой я вернулся в полдень. Нина Васильевна была на кухне — ждала.

— Поймал?

Я достал из мешка пятерых окуней.

Она посмотрела. Кивнула — серьёзно, как кивают профессионалы, оценивающие работу.

— Небольшие, но хорошие.

— Горелов троих.

— Ты двух. Для первого раза — хорошо.

— Горелов говорит, что рыбалка — это медитация.

— Горелов умный человек, — сказала Нина Васильевна. — Садись, я жарить буду.

Я снял пальто, умылся. Сел за кухонный стол. Она чистила рыбу — быстро, умело, привычными движениями. Я смотрел и думал о рыбалке, о разговоре, о «я знаю, что тебе можно доверять».

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— У вас бывало — кому-то доверяешь без объяснений? Просто чувствуешь.

— Бывало, — сказала она, не прерывая работы. — Мой муж умел это. Говорил — человек либо правда говорит, либо нет. Это сразу видно, надо только смотреть.

— Он ошибался?

— Иногда, — сказала она. — Но редко. — Пауза. — Он однажды взял на поруки одного человека. Тот украл, попал под следствие. Гриша поручился. Все говорили — зачем, ненадёжный человек. — Она убрала рыбу на сковороду. — Тот человек не подвёл. Вернул, что украл. Жил нормально потом.

— Муж знал?

— Чувствовал. — Она зажгла конфорку. — Это трудно объяснить словами. Просто видишь человека — и что-то внутри говорит: этот настоящий. Или — этот нет.

— А обо мне?

Она обернулась. Посмотрела на меня — спокойно, прямо.

— Ты настоящий, — сказала она.

Я смотрел на неё.

— Откуда знаете?

— Вижу, — сказала она. Точно так же, как Горелов — «потому что двадцать один год умею отличать». — Садись, скоро готово.

Я сидел и смотрел, как она жарит рыбу. Думал о том, что сегодня два человека сказали мне одно и то же разными словами. Один — двадцать один год в угро. Другая — семьдесят лет жизни.

Разными дорогами — к одному выводу.

После обеда я вышел погулять.

Не было особой причины — просто захотелось пройтись. Октябрьский город, воскресенье, тихо. Прошёл по проспекту Ленина, свернул на Советскую, потом — к набережной. Небольшая речка, не та, где рыбачили. Скамейки вдоль берега, голые тополя.

Я шёл и думал о письме. О том, что оно уже в горкоме — или будет завтра утром, когда почта откроется и пойдёт сортировка. Оттуда — к первому секретарю. Оттуда — к ответственному за промышленность.

Думал о Громове. О том, что он умный и осторожный — и что умные осторожные люди иногда делают ошибки именно тогда, когда чувствуют угрозу. Контролируют одно — упускают другое.

Думал о Зимине.

И вот — Зимин.

Он стоял у скамейки метрах в пятнадцати. Смотрел на воду. В пальто, с папкой — как всегда. Как будто просто прогуливался.

Я остановился.

Он обернулся. Увидел меня. Не удивился.

Мы смотрели друг на друга секунду. Потом он сделал небольшой кивок — вежливый, нейтральный — и подошёл.

— Алексей Михайлович, — сказал он.

— Виктор Андреевич, — сказал я. Я знал его имя-отчество — узнал ещё после субботника через Митрича.

Что-то в его лице чуть изменилось. Он не ожидал, что я знаю имя.

— Гуляете? — спросил он.

— Да. Вы тоже?

— Да.

Мы помолчали. Стояли рядом, смотрели на воду.

— Завод Савченко, — сказал он наконец.

— Что именно?

— Интересное дело. — Пауза. — Я слежу за ним. Не официально. — Ещё пауза. — Просто интересно.

Я смотрел на воду.

— Почему вам интересно?

— Потому что там много всего, — сказал он. — Больше, чем кажется.

— Например?

— Например, схема работала не только на этом заводе. — Голос ровный, спокойный. — Это часть чего-то большего. Я работаю над этим давно.

Я обернулся. Посмотрел на него — впервые по-настоящему, не боковым зрением.

Лет сорок — сорок пять. Лицо спокойное, умное. Усталое немного — не от этого дня, от чего-то длинного. Человек, который давно занимается одним делом.

— Вы говорите это мне, — сказал я.

— Да.

— Почему?

Он смотрел на воду.

— Потому что вы работаете правильно, — сказал он. — И потому что мне нужно, чтобы дело Громова закончилось правильно. — Пауза. — Если оно закроется неправильно — ниточка оборвётся.

— Какая ниточка?

— Большая, — сказал он. — Я не могу говорить подробнее.

Я смотрел на него. Думал.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил я. — Не следствию. Не Ирине. Мне.

— Потому что вы единственный, кто работает на этом уровне, — сказал он. — Все остальные — либо выше, либо не понимают. — Пауза. — А вы понимаете.

Снова это слово. «Понимаете». Без вопроса.

— Откуда вы знаете, что я понимаю? — спросил я.

— Это видно, — сказал он. — Я умею смотреть.

Мы помолчали. Река текла тихо. Ветер шевелил последние листья на ветках.

— Что вы хотите от меня? — спросил я наконец.

— Ничего, — сказал Зимин. — Просто — делайте что делаете. До конца.

— Это всё?

— Это всё.

Он кивнул — снова вежливо, нейтрально. Повернулся, пошёл по набережной. Я смотрел ему вслед — прямая спина, ровный шаг, папка под мышкой.

Через пятьдесят метров свернул за угол. Исчез.

Я стоял у реки и думал.

Схема работала не только на этом заводе. Это часть чего-то большего. Ниточка. Зимин работал над этим давно — значит, не один год. Значит, были другие заводы, другие Громовы, другая цепочка.

Дело о смерти директора провинциального завода — это не просто дело о смерти директора провинциального завода.

Я достал блокнот. Записал несколько слов. Убрал.

Пошёл домой.

Нина Васильевна сидела с вязанием — редко она вязала, обычно читала. Посмотрела на меня, когда я зашёл.

— Долго гулял.

— Встретил знакомого.

— Приятного?

Я подумал.

— Непонятного, — сказал я.

Она кивнула. Продолжила вязать.

Я сел напротив. Смотрел на её руки — быстрые, умелые. Спицы двигались ровно.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Когда вам говорят что-то важное — и не договаривают. Как понять, чего не говорят?

Она не останавливала спицы.

— По тому, что говорят, — сказала она. — Люди, которые не договаривают — они всё равно говорят. Просто вокруг. Смотришь на круг — и видишь, что внутри.

— Даже если специально скрывают?

— Особенно тогда. — Она перебросила нитку. — Скрывающий человек думает о том, что скрывает. Это видно.

Я думал о Зимине. О «схеме больше, чем кажется». О «ниточке». О том, что он работает давно.

Что он скрывал? Что знает. Что именно — пока неизвестно. Но — много. И давно.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы сказали — поберегитесь. В прошлый раз.

Она остановила спицы. Посмотрела на меня.

— Да.

— Почему именно тогда?

— Потому что ты стал по-другому смотреть, — сказала она. — Раньше ты смотрел — и замечал вокруг. Потом начал смотреть — и замечал за спиной. Это разные взгляды.

— Вы замечаете такие вещи.

— Я старая, — сказала она просто. — Старые люди много замечают. У нас времени нет торопиться.

Она снова взяла спицы.

— И сейчас? — спросил я. — Как я смотрю?

Она помолчала.

— Сейчас ты смотришь вперёд, — сказала она. — Это лучше.

— Почему лучше?

— Потому что за спиной всегда что-то есть. Это нормально. Важно не останавливаться из-за этого.

Мы помолчали. Спицы двигались. За окном темнело — рано, октябрь.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Поберегитесь сами.

Она посмотрела на меня — удивлённо. Потом — с тем редким выражением, которое я у неё иногда видел.

— Хорошо, Алёша, — сказала она.

Я встал, пошёл к себе. В комнате достал тетрадь, написал несколько строк — про Зимина, про набережную, про «схему больше, чем кажется».

Потом написал ещё одну строчку, внизу страницы:

Горелов: этот человек стал своим.

Закрыл тетрадь. Убрал.

Лёг на кушетку. Смотрел в потолок.

Завтра — ждать ответа от горкома. Письмо ушло, процесс запущен. Ирина держит дело. Свидетели есть. Ляхов, Петрович, Колосов — пусть шатается, но есть.

Зимин сказал: делайте что делаете. До конца.

Буду делать.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Хорошие часы.

Горком отреагировал быстрее, чем я ожидал.

Письмо ушло в пятницу. В среду утром Горелов вошёл в кабинет с такой походкой, которая означала — что-то случилось. Я уже умел читать его по движениям. Не по лицу — лицо у него всегда было одинаковым. По тому, как он ставил ногу, как держал плечи.

— На заводе ревизоры, — сказал он. — С утра.

— Кто прислал?

— Горком. Комиссия по проверке плановых показателей. — Он сел за стол, достал папиросу. — Три человека, с документами. Приехали в восемь утра, директору — вернее, исполняющему обязанности, Сырцову — предъявили предписание.

Сырцов. Я его помнил — невысокий мужик в костюме, который встречал нас с Гореловым на заводе в первый раз. Испуганный, суетливый.

— Громов знает?

— Громов там с девяти, — сказал Горелов. — По своим делам якобы. — Пауза. — Но это совпадение меня не обманывает.

— И меня.

Горелов закурил. Смотрел куда-то в сторону.

— Воронов.

— Да?

— Письмо сработало быстро.

— Да.

— Ты предполагал, что так быстро?

Честно говоря — нет. Я рассчитывал на неделю, может, полторы. Горком отреагировал за пять дней. Значит, там кто-то принял это всерьёз — либо письмо попало к нужному человеку, либо ситуация была уже на контроле по другим причинам.

— Нет, — сказал я. — Не предполагал.

— Значит, там что-то ещё происходит.

— Возможно.

Горелов докурил, открыл форточку. Посмотрел на меня.

— Что делаем?

— Ждём, — сказал я. — Ревизоры найдут расхождения — я видел их сам, они очевидные. Дальше — по ситуации.

— Громов будет управлять ревизорами.

— Попытается. Но три человека, присланные горкомом — это не один. Сложнее договориться.

— Ты оптимист.

— Я реалист, — сказал я. — Просто иногда это выглядит одинаково.

Горелов хмыкнул. Встал, надел пальто.

— Я поеду на завод. Посмотрю издали.

— Я с тобой.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты там уже был. Громов тебя знает. Если увидит — поймёт, что связь есть.

Он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Позвони, когда вернёшься.

Колосов позвонил раньше Горелова.

В половину двенадцатого. Я сидел за своим столом, писал объяснительную по какому-то мелкому делу — рутина, бумажная работа. Петрухин ушёл на выезд. В кабинете был только я.

Телефон зазвонил — внутренний, городской.

— Воронов.

— Это Колосов. — Голос тихий, напряжённый. — Ревизоры на заводе.

— Знаю.

— Вы знаете? — В голосе что-то сдвинулось. — Это вы… это из-за вас?

— Это из-за схемы, — сказал я. — Это должно было случиться.

Молчание.

— Громов там, — сказал Колосов. — Он разговаривал с одним из ревизоров. Долго. Я видел через стекло.

— Ты сейчас на заводе?

— Да. Я должен возить его — я водитель, я обязан.

— Уйди оттуда под предлогом. Скажи, что машина барахлит, надо в гараж. Что угодно.

— Он догадается.

— Может, догадается. Но ты будешь не там.

Пауза.

— Колосов, — сказал я. — Твои показания уже у следствия. Они зафиксированы, подписаны. Ты сделал своё дело.

— А если Громов выйдет сухим?

— Не выйдет.

— Откуда вы знаете?

Я не знал — точно. Но был уверен.

— Потому что у нас три свидетеля и финансовые документы, — сказал я. — Этого достаточно.

Молчание. Длинное.

— Они знают, где семья, — сказал Колосов тихо. — Аня говорила — кто-то ходил вокруг дома. В Кирове. Не один раз.

Это было новым. Я сел прямее.

— Когда?

— На прошлой неделе. Она позвонила мне, спросила. Я сказал — показалось. Но она не выдумывает.

— Адрес в Кирове — кто знает?

— Теоретически — только я. Но Громов мог узнать. У него… связи.

Я думал быстро. Семья Колосова в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но мог быть не случайный.

— Колосов, — сказал я. — Ты можешь позвонить жене прямо сейчас?

— Могу.

— Позвони. Скажи, чтобы несколько дней не выходила одна. Детей в школу провожала сама, не отпускала. Это не надолго.

— Вы думаете…

— Я не думаю ничего конкретного. Просто осторожность.

— Хорошо. — Пауза. — А я?

— Уйди с завода. Потом — домой. Никуда один не ходи.

— Это звучит страшно.

— Это звучит осторожно, — поправил я. — Разница есть.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

Я положил трубку. Сидел минуту — думал. Семья в Кирове. Давление не только на Горелова — на всех, кто дал показания. Это Громов работал системно. Умный человек.

Позвонил Ирине.

— Савельева.

— Это Воронов. У Колосова возможная угроза семье. Кто-то ходил вокруг дома его жены в Кирове.

Пауза.

— Это информация или заявление?

— Пока информация. Официального заявления нет.

— Без заявления я не могу ничего сделать официально.

— Я понимаю. Просто — имейте в виду. Если Колосов откажется от показаний — возможно, это давление.

— У нас Ляхов, — сказала она.

— Да.

— Ляхов не откажется?

— Нет, — сказал я. Я был уверен в этом. Ляхов два месяца не спал нормально — ему нужно было сказать, чтобы спать. — Он не откажется.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Спасибо.

Трубка умолкла.

Горелов вернулся в два.

Сел, снял пальто, молчал минуту. Я ждал.

— Ревизоры работают, — сказал он наконец. — Серьёзные люди, не показушные. Копаются в документах. Сырцов белый как стена.

— Громов?

— Громов разговаривал с одним из них. Потом уехал. — Горелов посмотрел на меня. — Спокойный.

— Спокойный — это плохо?

— Спокойный — значит, у него есть план.

Я думал об этом.

— Или — уже ничего не может изменить, — сказал я. — Тогда спокойствие — это не план, это маска.

Горелов помолчал.

— Ты умеешь смотреть на людей, — сказал он.

— Практика.

— Двадцать один год практики — и я так не умею.

— Ты умеешь по-другому, — сказал я. — Ты чувствуешь структуру. Я чувствую людей. Это разные инструменты.

Горелов посмотрел на меня долго.

— Воронов, — сказал он тихо.

— Да?

— Откуда ты?

Это был второй раз. Первый — после ДНК, в кабинете, «пока этого достаточно». Сейчас — другой контекст. Не любопытство. Что-то более серьёзное.

Я смотрел на него. Думал.

— Степан Иванович, — сказал я. — Ты рассказал мне историю про мужика без памяти. На рыбалке.

— Помню.

— Ты понял, что я это услышал.

Горелов молчал. Ждал.

— Представь, — сказал я медленно, — что у человека есть опыт. Много опыта. Больше, чем должно быть по возрасту. И этот опыт — из другого места. Не из этого города, не из этого времени. — Я смотрел на него. — Не в смысле другой страны. В смысле другого…

Я остановился. Это было слишком.

— Другого что? — спросил Горелов тихо.

— Другого контекста, — сказал я. — Я не могу объяснить точнее. Я сам не до конца понимаю.

Горелов смотрел на меня. Долго — дольше, чем в прошлый раз.

Я видел, как он думает. Видел, как складывает — рыбалку, историю про мужика без памяти, ДНК, Ляхова, нестандартные методы, слишком точные вопросы, слишком правильные ходы для лейтенанта второго месяца.

Видел, как что-то встало на место.

Не всё. Не правда — до правды он не доберётся, потому что правда невозможна в этой системе координат. Но — достаточно, чтобы перестать спрашивать.

— Ладно, — сказал он.

Одно слово. Спокойное, окончательное.

— Ладно? — переспросил я.

— Ладно, — повторил он. — Я слышал тебя. — Пауза. — Я не понимаю. Но слышал.

— Этого достаточно?

— Мне — достаточно.

Мы помолчали. Горелов достал папиросу — не закурил, просто держал в руках.

— Воронов, — сказал он.

— Да?

— Ты хороший опер. Откуда бы ты ни был.

Это было сказано просто. Без торжественности, без лишнего. Просто — факт, который он решил произнести вслух.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Он закурил наконец. — Иди работать. У нас ещё дел хватает.

Я встал, пошёл к своему столу. Сел. Взял бумаги.

За окном был обычный октябрьский город. Серый, холодный, свой.

Вечером я зашёл к Митричу.

Не по работе — просто так. Купил бутылку «Жигулёвского», пришёл, постучал. Митрич открыл — в майке, удивлённо.

— Чего это?

— Просто зашёл. Пиво вот.

— Ну, заходи.

Мы сидели в его маленькой комнате — он на кровати, я на стуле. Пили. Митрич рассказывал городские новости — кто с кем поругался, кто умер, кто женился. Я слушал.

— Слышал, на заводе что-то происходит, — сказал Митрич между делом.

— Слышал что именно?

— Ревизоры приехали. Мужик один с завода говорил — ходят по цехам, смотрят. — Митрич отпил. — Давно пора. Там воруют — все знают.

— Откуда знают?

— Ну, знают просто. Слесаря болтают. — Он пожал плечами. — Начальство хорошо живёт — значит, либо работают хорошо, либо воруют. Там давно уже понятно, что второе.

Я думал об этом. Слесаря болтают — советская коллективная информация. Все знают, никто не говорит официально. Потому что говорить официально — страшно, невыгодно, и непонятно, к чему приведёт.

Зато Митрич знает. И соседи. И мужики в пивной.

Это был другой вид доказательства. Не юридический — но настоящий.

— Митрич, — сказал я.

— М?

— Ты слышал что-нибудь про Громова? Партийный куратор завода.

Митрич посмотрел на меня — чуть острее, чем обычно.

— А что именно?

— Просто — что люди говорят.

— Говорят, что серьёзный человек. — Пауза. — Говорят, что умеет решать вопросы. Не всегда правильными способами, но умеет.

— Что значит — не всегда правильными?

— Ну… — Митрич подумал. — Один мужик с завода — давно это было, лет пять назад — нашёл что-то не то в документах. Пошёл жаловаться. Куда пошёл — неизвестно. Но через неделю уволился. Говорил — сам. Уехал в другой город.

— Сам?

— Говорил — сам. — Митрич поставил бутылку. — Я не знаю. Может, и сам.

— А ты что думаешь?

Митрич долго молчал.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что человек, который пять лет хорошо живёт на заводе с советской зарплатой — умеет убирать проблемы. — Пауза. — Это моё личное мнение. Я никому не говорил.

— Понятно.

— Воронов, — сказал Митрич.

— Да?

— Ты осторожно с этим. — Он смотрел на меня — не испуганно, просто серьёзно. — Я знаю, что ты делаешь. Не знаю деталей, но понимаю — что-то делаешь. — Пауза. — Осторожно.

— Стараюсь.

— Стараться — это хорошо, — сказал Митрич. — Но иногда мало.

Мы помолчали. Допили пиво.

— Ботинки нашёл? — спросил Митрич.

— Ещё нет.

— Я говорил про рынок. На рынке есть один мужик — Семёныч. Торгует по субботам. У него бывает обувь хорошая, привозная. Скажи, что от меня.

— Спасибо.

— На здоровье. — Он встал, потянулся. — Иди домой, лейтенант. Поздно уже.

Домой я пришёл около девяти.

В коридоре пахло иначе — не едой, не обычным запахом коммуналки. Что-то аптечное, лёгкое.

Я остановился.

Из-за закрытой двери Нины Васильевны не было слышно ничего — ни телевизора, ни радио, ни движения. Это было нетипично. Она никогда не ложилась так рано.

Я постучал тихо.

Тишина.

Постучал ещё раз.

— Да, — сказал голос. Слабый, но слышимый.

— Нина Васильевна. Это я.

— Войди.

Я открыл дверь.

Она лежала в кровати — поверх одеяла, одетая, только без тапочек. Лицо красное, глаза блестящие. На тумбочке — стакан с водой, какая-то таблетка рядом.

— Что случилось?

— Простыла, наверное. — Голос хрипловатый. — С утра что-то не так было. К вечеру температура.

— Вы измерили?

— Тридцать восемь и три. Это ничего страшного.

— Врача вызвали?

— Нет. К чему зря беспокоить.

Я смотрел на неё. Семьдесят лет, температура тридцать восемь и три, лежит одетая поверх одеяла и говорит — «зря беспокоить».

— Вы ели сегодня?

— Утром. Потом не хотелось.

— Хорошо, — сказал я. — Подождите.

Я вышел, сходил на кухню. Нашёл в буфете чай, сделал — не крепкий, просто горячий. Нашёл мёд — небольшая баночка, стояла давно. Положил ложку в чай.

Вернулся, поставил перед ней.

— Пейте.

— Ты хлопочешь, — сказала она.

— Пейте.

Она взяла кружку — медленно, руки у неё были чуть дрожащими, что ли. Или это свет такой. Отпила.

— Спасибо, — сказала она.

— Завтра утром — врача вызову, — сказал я. — Не возражайте.

— Я не возражаю. — Пауза. — Просто неловко.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы меня кормили три месяца. Чините мне замки, лампочки объясняете. Молча. Без «неловко».

Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё видел редко.

— Это другое, — сказала она.

— Чем другое?

— Ты молодой. Я старая. Молодые должны кормить старых — это нормальный порядок.

— Нормальный порядок — это когда люди помогают друг другу, — сказал я. — Независимо от возраста.

Она смотрела на меня. Потом отпила ещё чай.

— Ты поспорил бы с моим мужем, — сказала она.

— Наверное.

— Он тоже спорил, — сказала она. — Не со мной — с жизнью. Говорил, что вещи должны быть устроены иначе. — Пауза. — Устроены они по-прежнему. Но разговаривать с ним было интересно.

— Расскажите про него.

Она посмотрела на меня — удивлённо.

— Сейчас?

— Вам всё равно не спать от температуры, — сказал я. — Расскажите.

Она подумала. Отпила чай.

— Он был из Саратова, — сказала она. — Приехал сюда ещё до войны, совсем молодым. Работал на заводе — не на Савченко, на другом, поменьше. Потом война. Он не воевал — бронь, специальность нужная. Это его тяготило. Говорил — все ушли, а я здесь.

— Стыдился?

— Не стыдился — переживал. Разница есть. — Она поставила кружку. — После войны пошёл в следствие. Говорил — хочу делать что-то правильное. Что-то, от чего польза конкретная.

— И была польза?

— Была. — Она помолчала. — Он закрыл несколько дел, которые другие не закрывали. Не громких — обычных. Кражи, хулиганство, одно убийство. — Пауза. — Говорил: маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Я слушал. Думал о том, что она рассказывает это мне — не случайно, не просто чтобы говорить.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Он был счастлив?

Она думала долго.

— Да, — сказала она. — Я думаю — да. Не всегда и не во всём. Но в том, что делал — да. — Пауза. — Это важно. Когда то, что делаешь — правильное. Тогда можно жить с этим.

Я смотрел на неё.

— Даже если трудно?

— Особенно если трудно, — сказала она. — Лёгкое — не запоминается. Трудное — остаётся.

Мы помолчали. За окном был тёмный октябрь, редкие фонари.

— Пейте чай, — сказал я. — Он остывает.

Она взяла кружку. Допила.

— Поставь на тумбочку ещё воды, — сказала она. — Ночью пить буду.

Я взял стакан, налил воды из графина в коридоре. Поставил.

— Таблетки?

— Выпила уже. Нет, больше не надо.

— Хорошо. — Я встал. — Если что-то ночью — стучите. Я услышу.

— Алёша.

— Что?

— Ты хороший человек, — сказала она. Тихо, как говорят что-то, в чём уверены давно.

Я молчал секунду.

— Вы мне уже говорили.

— Говорила. — Пауза. — Повторяю, потому что правда.

Я вышел, прикрыл дверь.

Постоял в коридоре секунду. Темно, тихо. Из-за двери Нины Васильевны — тишина. Из-за двери Геннадия — едва слышно телевизор.

Обычная советская коммуналка. Обычная ночь.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Ревизоры на заводе с утра. Горком сработал быстро — пять дней. Кто-то принял письмо всерьёз. Зимин?

Колосов — угроза семье в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Предупредил жену.

Горелов — «ладно». Принял окончательно. Это важно.

Ляхов держится. Петрович держится. Колосов — вопрос.

Нина Васильевна болеет. Температура. Завтра врач.

Закрыл тетрадь. Лёг.

Думал о разговоре с Гореловым. О том, как он сказал «ладно» — одно слово, без объяснений. Принял что-то, чего не понял — но решил, что понимать необязательно. Достаточно — доверять.

Это был редкий тип человека.

Думал о Нине Васильевне. О том, что она говорит про Гришу, который хотел делать правильное. Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Думал о Колосове — о семье в Кирове, о том, что кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но скорее всего — нет.

Громов работал.

Умный, осторожный, привыкший устранять проблемы. Сейчас у него было несколько фронтов — ревизоры, следствие, свидетели. Человек с такими ресурсами мог давить по всем направлениям одновременно.

Но — Ляхов. Это было то, чего Громов не предусмотрел. Звонок с угрозой накануне смерти Савченко — Громов думал, что Ляхов молчит. Ляхов молчал два месяца. Потом пришёл молодой лейтенант и поговорил без протокола.

Громов не знал про Ляхова.

Это было преимущество.

Я закрыл глаза.

За стеной — тишина, никаких часов. Нина Васильевна, наверное, спала. Или лежала с открытыми глазами — трудно спать при температуре.

Я встал. Тихо вышел в коридор. Постоял у её двери, прислушался.

Ровное дыхание. Спит.

Хорошо.

Я вернулся к себе.

Утром встал в семь. Прежде чем идти в горотдел — позвонил в поликлинику. Объяснил. Участковый врач придёт к одиннадцати.

Зашёл к Нине Васильевне — она уже не спала, сидела в кровати, смотрела в окно.

— Как?

— Лучше немного. Температура упала, наверное.

— Врач придёт в одиннадцать.

Она посмотрела на меня.

— Ты уже позвонил.

— Уже позвонил.

— Рано встал.

— Привычка.

Она молчала секунду.

— Хлеб и молоко в холодильнике, — сказала она. — Позавтракай сам.

— Я знаю, где холодильник.

— Я знаю, что знаешь. — Пауза. — Просто говорю.

Я позавтракал — хлеб, молоко, чай. Быстро, стоя. Оделся, взял удостоверение.

У её двери остановился.

— Нина Васильевна. Врач придёт — откройте, не отказывайтесь.

— Открою.

— И что скажет — слушайтесь.

— Алёша.

— Что?

— Иди уже. Опоздаешь.

Я усмехнулся.

— Не опоздаю.

Вышел. На улице было холодно — первый утренний холод, от которого перехватывает дыхание. Я шёл и думал о том, что через несколько дней, наверное, уже ляжет первый снег.

Октябрь заканчивался.

Ирина позвонила в понедельник утром.

— Воронов. Мне нужны все три свидетеля на этой неделе. Официально, для следствия. Не для меня — для следователя, который ведёт дело. Это другая процедура.

— Понимаю.

— Колосов даст показания?

— Должен. Он в Кирове сейчас — к семье уехал. Вернётся.

— Когда?

— Не знаю. Свяжусь с ним.

— До среды, — сказала она. — У меня есть время только до конца недели. Адвокат Громова подал новое ходатайство — на этот раз не об исключении показаний, а о процессуальных нарушениях при их получении. Это другое основание. Если удовлетворят — всё начнём сначала.

— Удовлетворят?

— Скорее всего — нет. Но пока рассматривают — дело тормозит. — Пауза. — Мне нужна вся доказательная база до конца недели. Официально, по протоколу, без изъянов.

— Хорошо, — сказал я. — Сделаем.

Положил трубку. Посмотрел на стол. Бумаги, блокнот, пустая кружка.

До конца недели. Три свидетеля. Это было выполнимо — если Колосов вернётся.

Я взял трубку и позвонил в Киров.

Колосов ответил с третьего звонка. Голос спокойный — спокойнее, чем в прошлый раз. Фоном слышались детские голоса.

— Колосов.

— Это Воронов.

Пауза.

— Знал, что позвоните, — сказал он.

— Когда вернёшься?

— Завтра. Я уже собирался.

— Хорошо. В среду нужно дать официальные показания следователю. Не мне — следователю, который ведёт дело. Это важно.

— Я понимаю разницу.

— Придёшь?

Молчание. Не долгое — секунд пять. Но я ждал.

— Приду, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал он. — Это правильно. — Пауза. — Жена говорит, что больше никого не видела вокруг дома. Последние дни.

— Это хорошо.

— Да. — Ещё пауза. — Воронов.

— Что?

— Вы говорили — если Громов за решёткой, ситуация другая.

— Говорил.

— Сделайте это. Пожалуйста.

Голос у него был ровный. Просьба без надрыва — просто человек, который хочет, чтобы всё это кончилось.

— Постараюсь, — сказал я.

Мы попрощались.

Петрович приехал сам.

Я этого не ожидал. В понедельник вечером, уже в половину шестого, когда я собирался уходить — дежурный позвонил в кабинет: внизу пожилой мужчина, спрашивает Воронова.

Я спустился. Петрович стоял у входа в пальто и с авоськой — в авоське были какие-то свёртки, я не понял сразу. Увидел меня, кивнул.

— Здравствуйте.

— Иван Николаевич. Что случилось?

— Ничего не случилось. — Он поставил авоську на пол — тяжёлая, оказывается. — Я приехал. Сказали, нужно официальные показания следователю. Я так понял, что скоро.

— Откуда вы знали?

— Ниоткуда. Просто — чувствую. Что-то движется. — Он пожал плечами. — Раз уж начал — надо до конца. Поэтому приехал.

Я смотрел на него. Пожилой мужчина, который три месяца молчал, потом сказал, потом ждал. Приехал сам, без вызова. Привёз авоську с какими-то свёртками.

— Что в авоське?

— Картошка, — сказал он. — С огорода. Вы же в городе живёте — где вам взять нормальную картошку. — Помолчал. — И для того человека, что приходил со мной в первый раз. Горелов.

Я почти усмехнулся.

— Он оценит, — сказал я. — Спасибо.

— Ну. — Петрович поднял авоську. — Куда идти?

— У вас где остановиться?

— Нигде. Я думал — дадите угол на ночь. У вас тут задержанных держат?

— Держим. Но вы не задержанный.

— Ну и хорошо. Мне кровать нужна, не камера.

Горелов, когда я ему позвонил, сказал — устроим. У него была договорённость с одной гостиницей через знакомого — не «Центральная», маленькая, на улице Мира, но нормальная. Петровичу хватит.

Мы устроили Петровича. Горелов забрал картошку, сказал — жена будет рада, давно хотела нормальной. Петрович кивнул серьёзно — принял как должное.

Во вторник — Ляхов.

Он пришёл в назначенное время — в десять утра, точно. В пальто, в шарфе, с портфелем. Портфель был кожаный, старый, но ухоженный. Человек с достоинством.

Мы встретились у входа в прокуратуру — я специально вышел его встретить. Он пожал мне руку — крепко, без лишнего.

— Семён Борисович. Как вы?

— Нормально. — Помолчал. — Первый раз нормально за два месяца.

Это было честно.

— Вы понимаете, что будет в кабинете? — спросил я. — Это официальная процедура. Следователь, протокол, подпись. Они будут спрашивать подробно.

— Я понимаю, — сказал он. — Я тридцать лет заполнял медицинские документы. С бюрократией знаком.

— Хорошо. Просто — говорите правду. Только то, что знаете. Не больше и не меньше.

— Я именно так и планировал.

Мы вошли внутрь.

Следователь, который вёл дело, назывался Кравцов Сергей Иванович. Лет сорока пяти, сухой, деловой, с такими очками на носу, которые он постоянно поправлял. Он принял нас в кабинете — небольшом, с хорошим светом и большим столом.

Я остался у двери — не участник, просто присутствую. Это было нарушением процедуры, строго говоря, но Ирина кивнула, когда я спросил: можно.

Ляхов сел напротив Кравцова. Портфель поставил рядом с ногой. Снял шарф.

Кравцов открыл папку, взял ручку.

— Семён Борисович. Вы уже давали показания следователю Савельевой. Сейчас мне нужно повторить то же самое в рамках официального следствия. Всё, что вы скажете, будет запротоколировано.

— Понимаю.

— Начнём с события четырнадцатого сентября. Вы были вызваны как врач на место обнаружения тела?

— Да. Меня позвонили из медпункта завода в начале восьмого утра.

— Вы прибыли на место?

— Да. Тело находилось в кабинете директора — Савченко Николая Ивановича. Он сидел в кресле за столом.

— Что вы сделали, прибыв на место?

— Констатировал смерть. Осмотрел тело. Определил ориентировочное время смерти — от двух до четырёх часов до момента обнаружения.

— То есть смерть наступила между четырьмя и шестью утра?

— Приблизительно. Более точно — только вскрытие.

— Вскрытие не проводилось.

— Нет. Я написал заключение о естественной причине смерти. Острая сердечная недостаточность.

Кравцов записывал — методично, не торопясь. Ляхов говорил ровно, смотрел в одну точку перед собой.

— Это заключение соответствовало действительности?

Пауза. Небольшая, но заметная.

— Нет, — сказал Ляхов. — Не соответствовало.

— Объясните.

— В кабинете присутствовал специфический запах. Я его идентифицировал как запах сердечного гликозида — вещества, которое при передозировке вызывает остановку сердца. Клиническая картина смерти Савченко соответствовала отравлению гликозидом в дозе, превышающей терапевтическую.

Кравцов поднял голову.

— Вы уверены в идентификации запаха?

— Уверен. Я работал в кардиологическом отделении с пятьдесят шестого по шестьдесят третий год. Я знаю этот запах.

— Почему вы не написали об этом в заключении?

Ляхов помолчал. Посмотрел на свои руки.

— Тринадцатого сентября вечером мне позвонили.

— Кто?

— Не знаю. Голос незнакомый.

— Что именно сказали?

— Сказали: если я напишу что-то кроме естественной причины смерти — у меня будут неприятности. Не уточнили какие. — Пауза. — Я испугался. Я старый человек. У меня нет семьи, которую защищают, но есть привычка к тому, что лучше молчать.

— И вы написали инфаркт.

— Написал инфаркт.

Кравцов записывал. В кабинете было тихо — только скрип ручки по бумаге.

— Семён Борисович, — сказал Кравцов. — Вы понимаете, что ваше заключение способствовало сокрытию убийства?

— Понимаю, — сказал Ляхов. — Именно поэтому я здесь.

Это было сказано просто. Без пафоса, без надрыва. Просто человек, который пришёл исправить то, что сделал неправильно.

Я смотрел на него из-за двери. Думал о том, что он два месяца не спал. Что потом пришёл молодой лейтенант, которого никто не отправлял, и поговорил без протокола. И он кивнул.

Иногда достаточно просто прийти.

Допрос продолжался ещё сорок минут. Кравцов спрашивал подробно — про дозу, про механизм действия гликозидов, про клиническую картину. Ляхов отвечал спокойно, профессионально. Это был его материал — тридцать лет медицины.

Когда вышли, Ляхов надел шарф у входа в прокуратуру. Посмотрел на меня.

— Вот и всё, — сказал он.

— Вот и всё. — Я пожал ему руку. — Спасибо.

— Это я должен говорить спасибо, — сказал он. — Вы пришли. Сами. Без бумаги.

— Это работа.

— Нет, — сказал он. — Это не работа. Работа — это протокол. То, что вы пришли вечером домой и поговорили — это не работа. — Пауза. — Это другое.

Я не нашёлся что ответить. Кивнул.

Он ушёл по улице — маленький, в пальто, с портфелем. Прямая спина.

В среду — Колосов.

Он вернулся из Кирова во вторник вечером — позвонил, сказал: приехал. Голос усталый, но твёрдый. Жена с детьми осталась — пусть ещё побудут, так спокойнее. Он понимал: если всё закончится правильно, они смогут вернуться.

Если.

В среду в девять он был в прокуратуре. Я встретил его у входа — так же, как Ляхова. Он выглядел иначе, чем в прошлый раз у себя дома. Там — серое лицо, напуганный взгляд. Сейчас — просто усталый. Разница.

— Как добрался? — спросил я.

— Нормально. Автобус три часа.

— Семья в порядке?

— В порядке. Аня говорит — дети привыкли, Мишка подружился с соседским мальчишкой. — Он чуть улыбнулся — коротко, без радости. — Восемь лет — легко привыкают.

Мы вошли.

Адвокат Громова был на допросе.

Это я не предусмотрел — или предусмотрел, но не думал, что тот придёт лично. Адвокат звался Шахов Андрей Борисович — лет пятидесяти, холёный, с таким лицом, на котором профессиональное спокойствие было выработано до состояния маски. Сидел рядом с Колосовым, держал папку.

Кравцов открыл заседание. Шахов сразу поднял руку.

— Прошу занести в протокол: мой клиент Колосов Михаил Петрович даёт показания добровольно, однако я оставляю за собой право на процессуальные возражения в случае некорректных вопросов.

— Занесено, — сказал Кравцов ровно.

Я стоял у стены — снова у двери, снова наблюдатель. Смотрел на Колосова. Тот сидел прямо, руки на столе. Смотрел на Кравцова.

— Михаил Петрович, — начал Кравцов. — Вы работаете водителем у Громова Валентина Сергеевича с какого года?

— С семьдесят четвёртого.

— Пять лет.

— Да.

— Тринадцатого сентября этого года вы находились на территории завода?

— Да. Я ждал Громова — должен был его везти.

— Где именно ждали?

— У кабинета. В коридоре.

— Дверь в кабинет была закрыта?

— Не до конца. Сантиметров двадцать открыта.

Шахов что-то написал в папке.

— Что вы слышали?

— Громов говорил по телефону.

— О чём?

— Я слышал фрагменты. — Колосов говорил ровно, как говорят заученное — не потому что выучил специально, а потому что повторял это про себя многократно. — Он сказал: нужно добавить в воду. Назвал количество. Потом сказал: сердце остановится. Выглядит естественно.

— Точные слова?

— Насколько я помню — точные. Это не то, что забывается.

— Потом?

— Потом он назвал имя. Николай Иванович.

— Это Савченко Николай Иванович?

— Я так понял. Других Николаев Ивановичей на заводе такого уровня не было.

Шахов поднял руку.

— Возражение. Свидетель интерпретирует услышанное, а не воспроизводит факты.

— Принято, — сказал Кравцов. — Михаил Петрович, воспроизведите только то, что слышали дословно.

— Слышал: «добавить в воду», количество, «сердце остановится, выглядит естественно», «Николай Иванович». — Колосов смотрел на Кравцова ровно. — Только это.

— Хорошо.

Допрос продолжался. Шахов возражал несколько раз — методично, профессионально. Кравцов отклонял или принимал. Колосов отвечал на вопросы чётко, без лишних слов.

Я смотрел на это и думал: он готовился. Не специально, не с адвокатом — просто прокручивал в голове много раз. Знал, что будут возражения. Знал, что надо говорить только факты.

Умный человек. Испуганный — но умный.

Через час допрос закончился. Шахов попросил копию протокола. Кравцов сказал — в установленные сроки.

В коридоре Колосов остановился рядом со мной.

— Как?

— Хорошо, — сказал я.

— Он будет пытаться оспорить.

— Будет. Но у нас ещё двое. — Я посмотрел на него. — Ты держался.

— Старался.

— Этого достаточно.

Он кивнул. Пошёл по коридору — к выходу, на улицу, к автобусной остановке. Спина у него была прямая.

Петрович был в четверг.

Кравцов принял его в два часа дня. Я к этому времени уже устал от прокуратуры — за три дня я провёл здесь больше времени, чем за предыдущие два месяца. Но пришёл. Встретил Петровича у входа.

Он выглядел отдохнувшим — маленькая гостиница на улице Мира ему понравилась, сказал. Тихо, чисто, хозяйка пожилая, готовит хорошо.

— Готовы? — спросил я.

— Готов давно, — сказал он. — Ещё в январе был готов. Просто боялся.

— А сейчас?

— Сейчас тоже боюсь. — Он пожал плечами. — Но меньше. Когда долго боишься — привыкаешь немного.

Это слово опять.

Мы вошли.

Петрович говорил иначе, чем Колосов и Ляхов. Не потому что хуже — просто иначе. Колосов был точным и сжатым. Ляхов — профессиональным и спокойным. Петрович — подробным. Он рассказывал, как рассказывают люди, которые долго держали что-то в себе и наконец могут выпустить.

Он начал с самого начала — с семьдесят четвёртого года. Как пришёл Громов, как предложил схему, как он — Петрович — отказался сначала. Как Громов объяснил «последствия». Как он согласился.

— Вы видели движение средств по счетам? — спросил Кравцов.

— Видел. Я был главным бухгалтером. Видел всё.

— Опишите схему.

И Петрович описал. Подробно, с датами, с суммами, с названиями счетов. Кравцов едва успевал записывать.

Шахов на этот раз не присутствовал — Петрович не был свидетелем по делу Громова напрямую, он свидетель по делу о финансовых махинациях. Другое производство, другой кабинет, другой следователь — молодой женщина лет тридцати, которая слушала внимательно и задавала точные вопросы.

Через два часа Петрович вышел. Я ждал в коридоре.

— Ну? — спросил он.

— Хорошо.

— Она умная, — сказал Петрович про следователя. — Понимает цифры.

— Это её работа.

— Да. — Он надел пальто. — Воронов.

— Что?

— Ты правильно сделал, что пришёл ко мне. Тогда, в первый раз. — Пауза. — Я бы сам не решился.

— Я знаю.

— Откуда?

— Видел людей, которые не решаются. — Я смотрел на него. — И людей, которым нужен один толчок.

— Один толчок, — повторил он. — Да. — Взял авоську — пустую теперь, картошку отдал ещё в первый день. — Я поеду домой. Завтра утром автобус.

— Хорошо. Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. — Он пожал мне руку. — Живи долго, лейтенант.

Он пошёл по коридору. Небольшой, в ватнике, с пустой авоськой.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что всё трое — Колосов, Ляхов, Петрович — разные. Один испугался угрозы семье. Второй не мог спать. Третий держал это в себе пять лет. Разные причины, разные пути. Но все трое пришли.

Этого было достаточно.

В пятницу утром позвонила Ирина.

— Воронов. Все три показания получены, запротоколированы. Финансовые документы приобщены к делу. Расхождения в плановых книгах — запрос в горком, ответ ожидается.

— Ходатайство Шахова?

— Отклонено. — Коротко, без интонации. — Основания признаны несостоятельными.

— Значит?

— Значит, дело движется. — Пауза, чуть длиннее обычного. — Воронов.

— Да?

— Хорошая работа на этой неделе.

Это была вторая похвала от неё за всё время. Первая — «хорошая работа» после открытия дела. Эта — другая. Тише, конкретнее.

— Спасибо, — сказал я.

— Ждите следующего шага, — сказала она. — Он будет скоро.

Трубка умолкла.

Я сидел за столом и смотрел на город за окном. Октябрь кончался — листья облетели почти полностью, деревья стояли голыми, небо серое, плотное. Скоро снег.

Горелов вошёл в кабинет, посмотрел на меня.

— Ирина звонила?

— Да. Всё принято.

— Хорошо, — сказал он. Сел. Достал папиросу, помял в пальцах — не закурил. — Ты три дня в прокуратуре провёл.

— Четыре, считая сегодня.

— Четыре. — Пауза. — Устал?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Он кивнул. Закурил наконец.

— Нечаев спрашивал про тебя.

— Что спрашивал?

— Как работаешь. Я сказал — хорошо.

— И он?

— Кивнул. — Горелов затянулся. — Нечаев — человек скупой на слова. Если кивнул — значит, доволен.

Я думал об этом. Нечаев — аппаратчик, умный. Он поддержал нас в начале, когда горком давил. Сказал: официально закрыто, неофициально — без бумаг. Это был риск для него тоже.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Передай Нечаеву — спасибо.

— Сам передай.

— Лучше ты. Он тебя дольше знает.

Горелов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Передам.

После обеда я пошёл домой раньше обычного.

В коммуналке было тихо — Геннадий на работе, молодые в дальней комнате не слышно. Нина Васильевна — дверь приоткрыта, значит, дома.

Я постучал.

— Войди.

Она сидела в кресле — одетая, не в халате. Значит, уже лучше. На столе перед ней — вязание, но не в руках. Просто лежало.

— Как вы? — спросил я.

— Лучше. Врач сказала — ещё денёк дома, потом можно выходить. — Она посмотрела на меня. — Ты рано.

— Закончил всё на этой неделе. Пришёл.

— Садись.

Я сел на стул — тот же, что всегда. Она смотрела на меня внимательно — с той манерой, которую я у неё уже знал: смотрит и видит что-то, что сам ещё не понял.

— Устал, — сказала она.

— Немного.

— Хорошая усталость или плохая?

— Что значит хорошая?

— Когда сделал что надо. Это одна усталость. Когда зря потратил время — другая.

— Хорошая, — сказал я.

Она кивнула — серьёзно, как кивают, когда это важно.

— Подожди.

Она встала — осторожно, но уверенно, температуры уже не было. Прошла на кухню. Я слышал, как она возится — что-то достала, что-то поставила.

Вернулась с тарелкой.

Оладьи. Небольшие, румяные, горячие — она, видимо, приготовила их раньше, разогрела. Рядом — стакан горячего чая и небольшая мисочка со сметаной.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы болели три дня.

— Я уже не болею. — Она поставила тарелку перед ним. — Ешь.

— Откуда вы…

— Горелов позвонил. Сказал — неделя была трудная. — Она села напротив. — Хорошие люди молча ходят в аптеку. Хорошие люди молча варят оладьи.

Я смотрел на неё.

— Это у вас принцип такой?

— Это у меня жизнь такая, — сказала она. — Ешь, пока горячие.

Я ел. Оладьи были хорошими — мягкими, со сметаной. Простая еда, но после четырёх дней в прокуратуре и казённом чае — правильная еда.

— Горелов позвонил, — сказал я.

— Позвонил. Сказал — лейтенант работал всю неделю, скажите ему, что так нельзя, пусть поест нормально.

Я мог представить, как Горелов это говорил. Коротко, без лишнего. Главное — передал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Когда вы болели — я позвонил врачу. Утром, рано. Не потому что должен был. Просто — нужно было.

— Я знаю, — сказала она.

— Откуда?

— Потому что слышала, как ты звонишь. В коридоре. — Пауза. — И потому что знаю тебя уже почти два месяца.

Почти два месяца. Я считал — пятнадцатое сентября был первый день. Сейчас конец октября. Восемь недель.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Про Гришу вы рассказывали — «маленькое дело — это тоже дело». Я думал об этом всю неделю.

Она посмотрела на меня.

— Думал — и что?

— Он был прав.

— Конечно прав. — Она взяла кружку. — Он редко ошибался в таких вещах.

— В каких именно?

— В том, что важно, а что нет. — Пауза. — Большие дела — они видны всем. Про них пишут. О них говорят. А маленькие — никто не видит. Только тот, кто делает.

— И тот, для кого делают.

— Да. — Она допила чай. — Он говорил: справедливость — это не то, что на слуху. Это то, что конкретному человеку не дали его украсть. Или вернули. Или защитили. — Долгая пауза. — Один человек — это уже много.

Я думал о Сёмине. О Крюкове. О Зое из ЖЭКа. О Петровиче, который пять лет молчал. О Колосове, который оставил семью в Кирове ради показаний. О Ляхове, который два месяца не спал.

Один человек — это много. Несколько человек — это уже что-то.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Как вы держались всё это время? — Я не уточнял — она поняла. — После Гриши. Одна.

Она помолчала.

— Привыкаешь, — сказала она. — Я уже говорила тебе это слово.

— Говорили.

— Но привыкать — это не значит забывать. И не значит переставать. — Она смотрела на стол. — Это значит — учишься жить с этим рядом. Он всегда рядом. Просто тихо.

— Это тяжело?

— Иногда. — Пауза. — Но честно. Лучше, чем делать вид, что его не было.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с кружкой чая. Семьдесят лет — в этом городе, с этим человеком, потом без него. И дальше — одна, но с ним рядом. Тихо.

— Заканчивается что-то у вас, — сказала она вдруг.

Я поднял голову.

— Что заканчивается?

— Не знаю точно. Но вы стали другим за последние дни. — Она смотрела на меня внимательно. — Тихий. Сосредоточенный. Так бывает, когда дело к концу.

— Откуда вы знаете, как это выглядит?

— Гриша так же выглядел. Когда заканчивал дело — становился тихим. — Пауза. — Это не плохо. Просто — заметно.

Я молчал.

— Страшно? — спросила она.

— Немного, — сказал я честно.

— Это нормально. — Она встала, взяла тарелку. — Доедай. Стынут.

Я доел. Помыл за собой — она не возражала. Поставил тарелку на место.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Колосов, Ляхов, Петрович — все трое дали официальные показания. Кравцов принял. Ирина говорит — дело движется. Ходатайство Шахова отклонено.

Петрович приехал сам. «Раз уж начал — надо до конца».

Ляхов: «Вы пришли. Сами. Без бумаги. Это не работа. Это другое».

Я остановился. Смотрел на последнюю строку.

Потом написал ещё:

Нина Васильевна говорит — заканчивается что-то. Видит. Она всегда видит.

Гриша: «маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек».

Три свидетеля. Ирина держит. Горком ответит на запрос. Следующий шаг — скоро.

Закрыл тетрадь.

Лёг на кушетку. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть.

Думал о трёх людях, которых видел на этой неделе. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой.

Разные — и сделали одно.

Думал о Нине Васильевне. О том, что Горелов позвонил ей. Не мне — ей. Потому что знал, что она поймёт. Потому что знал, что она сделает правильно.

Это был отдельный вид доверия. Горелов доверял мне — и доверял ей понять меня.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Скоро снег. Конец октября.

Следующий шаг — скоро. Ирина сказала.

Я закрыл глаза.

Колосов позвонил в понедельник.

Не мне — Горелову. Горелов пересказал коротко: Колосов не вернётся в город. Совсем. Уехал к семье в Киров — насовсем, нашёл там работу, жена согласна. Показания он дал, подписал. Больше ничего от него не требуется — по крайней мере, пока нет суда.

— Испугался, — сказал я.

— Испугался, — согласился Горелов. — Но показания — есть.

— Есть.

— Тогда — ладно.

Это было правдой. Колосов сделал главное — пришёл, сказал, подписал. То, что он уехал потом — его право. У него семья, дети, жена, которую кто-то наблюдал у дома. Он принял решение.

Я не осуждал.

Позвонил Ирине, сообщил. Она сказала — ожидаемо. Спросила: он вернётся на суд, если понадобится? Я не знал. Сказал — скорее всего. Она сказала — достаточно.

Во вторник утром Горелов пришёл с другим лицом.

Не испуганным — другим. Я видел это сразу — по тому, как он сел, как держал плечи. Что-то напрягало его с утра, и это что-то было неприятным.

Он налил себе чаю из общего чайника, сел. Смотрел в кружку.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Что случилось?

Он поставил кружку. Посмотрел на меня — прямо, без отведения взгляда.

— Вчера вечером ко мне подошли, — сказал он. — После работы. У входа в подъезд.

— Кто?

— Не знаю. Незнакомый человек. Сказал — Горелов Степан Иванович, вы работаете в угро. Я сказал — ну. Он сказал — вы понимаете, что ваша карьера зависит от правильных решений. Что некоторые дела лучше не трогать.

— Дословно?

— Примерно так. — Горелов взял кружку опять. — Потом ушёл. Я не успел ничего сказать.

Я смотрел на него. Громов работал через людей — всегда через людей, Митрич рассказывал. Никогда сам. Незнакомый человек у подъезда — это его метод.

— Ты испугался? — спросил я.

— Нет, — сказал Горелов. Быстро — и я понял, что это правда, а не демонстрация. — Удивился. У меня двадцать один год в угро. Ко мне ещё не подходили так.

— Значит, ты стал важным.

— Или ты стал, — сказал он. — А я рядом.

Я думал.

— Что ты сделал?

— Ничего. Зашёл домой. Аня спрашивала, всё ли нормально — я сказал, да, устал просто. — Он помолчал. — Утром решил тебе рассказать.

— Правильно.

— Воронов, — сказал он. — Я не собираюсь отступать.

— Я знаю.

— Я просто говорю тебе. Чтобы ты знал.

— Я знаю, — повторил я.

Мы помолчали. За окном было серое утро — ноябрь уже почти, небо плотное.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Тебе говорили не лезть.

— Говорили.

— И что?

Горелов поднял голову — посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел теперь иногда. Что-то сложное, в чём смешивались упрямство, усталость и что-то ещё, что я не умел назвать.

— Ничего, — сказал он. — Просто говорю, что говорили.

Мы смотрели друг на друга. Потом он взял кружку, допил чай. Встал.

— Пойдём работать, — сказал он. — Дел хватает.

Дел действительно хватало. Октябрь давал рутину — мелкие кражи, пьяные вызовы, жалобы, участковые. Всё то, что продолжалось независимо от Громова и ревизоров и следствия. Жизнь не останавливалась на большие дела.

Мы с Горелoвым разъехались по разным адресам. У него был вызов на Заречной — опять что-то по хулиганству. У меня — два адреса, несложных. Кража из магазина на Советской, потом — жалоба от жильцов дома на улице Кирова на подозрительного человека.

Кражу из магазина отработал быстро. Продавщица узнала вора — постоянный клиент, местный выпивоха, брал иногда и платил, иногда и нет. На этот раз не заплатил. Нашли его у соседнего дома — он ещё не успел уйти. Деньги не нашлись, но он сам вернул бутылку — целую, не открытую.

— Я только подержал, — сказал он.

— Видел я таких, которые «только подержали», — сказал я. — Пошли в отдел, объяснение напишешь.

На Кировой — жалоба о подозрительном — оказалось проще. Незнакомый мужчина стоял у дома несколько дней подряд, смотрел на окна. Жильцы написали участковому. Участковый переслал нам.

Я пришёл на адрес — поговорил с жильцами, потом прошёлся по кварталу. Мужчина стоял там же, у угла. Лет пятидесяти, в тёплой куртке. Смотрел на один из подъездов.

— Добрый день, — сказал я.

— Добрый.

— Документы есть?

Он достал. Местный — улица Победы, не отсюда. Кузнецов Анатолий Михайлович.

— Что делаете здесь?

Он помолчал. Потом сказал — тихо:

— Бывшая жена живёт. Дочка. Меня не пускают. — Пауза. — Вот стою.

Я смотрел на него. Немолодой мужчина у подъезда — смотрит на окна, надеясь увидеть дочку. Или хотя бы свет в её комнате.

— Сколько лет дочке?

— Восемь.

— Давно разведены?

— Три года.

— Решение суда по общению с ребёнком есть?

— Есть. Каждые выходные. Но она не даёт. — Он опустил голову. — Говорит — ребёнок не хочет. Ребёнок хочет, я знаю. Просто она говорит ему, что нельзя.

Я думал секунду. Это была не моя история, не мой уровень — это гражданское, семейное, суд и адвокаты. Я ничего не мог сделать официально.

— Кузнецов, — сказал я. — Стоять у подъезда — это не решение. Соседи пишут жалобы. Если продолжите — участковый составит протокол.

— Я ничего не делаю.

— Я знаю. Но так нельзя.

Он смотрел на подъезд.

— Тогда как?

Я молчал секунду. Потом сказал:

— Есть юридическая консультация на улице Советской. Бесплатная. Для граждан. Там помогут с документами — как обжаловать отказ в общении с ребёнком.

— Я пробовал.

— Пробовали один раз или несколько?

— Один.

— Попробуйте ещё. Система медленная, но работает. — Я смотрел на него. — Если имеете право видеть дочь — добивайтесь. Через суд. Не стоянием у подъезда.

Он кивнул. Не радостно — просто кивнул.

— Идите домой, — сказал я. — Сегодня — идите.

Он пошёл. Медленно, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед.

Восемь лет дочке. Как Маше.

Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в отдел.

Вечером, когда я возвращался домой, Зимин стоял у подъезда.

Не у чужого — у моего. Улица Строителей, четырнадцать. Стоял у ступеней, смотрел на улицу. Пальто, папка. Как всегда.

Я увидел его метров за двадцать. Остановился на секунду. Потом пошёл дальше — ровно, не меняя шага.

Он обернулся, когда я подошёл. Посмотрел на меня. Кивнул.

Я кивнул.

Он не сказал ничего. Я не сказал ничего.

Мы стояли рядом секунду — не больше. Потом он повернулся и пошёл по улице. Неторопливо, с папкой.

Я смотрел ему вслед. Думал.

Угроза или контроль — я всё ещё не знал. После набережной, после «делайте до конца» — контроль казался вероятнее. Но Зимин работал в системе, которая по умолчанию не была союзником. Одно не отменяло другого.

Он мог следить и одновременно не желать вреда. Это были разные вещи — и в советской системе они могли существовать параллельно.

Я вошёл в подъезд.

На кухне пахло супом.

Нина Васильевна уже встала — после болезни она ходила осторожно, но ходила. Я зашёл, посмотрел на неё.

— Как?

— Нормально. — Она помешивала суп. — Сегодня вышла в магазин.

— Далеко?

— До угла. Хватило. — Обернулась. — У тебя опять лицо рабочее.

— Какое у меня лицо?

— Когда думаешь о работе — вот такое. — Она не показала какое, просто сказала. — Садись, поешь.

Я сел. Она налила суп — гороховый, густой. Хлеб. Чай.

Я ел молча. Думал о Зимине у подъезда. О Горелове, к которому подошли незнакомые люди. О Колосове, который уехал в Киров насовсем.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Если бы вы знали, что кто-то за вами наблюдает — как бы вы себя чувствовали?

Она подумала.

— Зависит от того, кто наблюдает.

— Как это?

— Ну, — она взяла кружку, — если наблюдает человек, который желает плохого — это одно. А если — тот, кому важно, что с тобой — это другое.

— Оба варианта неприятны.

— Неприятны, — согласилась она. — Но по-разному. — Пауза. — Когда Гриша работал — за ним тоже следили. Не всё время, но бывало. Он знал. Говорил — лучше знать, что следят, чем не знать.

— Почему?

— Потому что если знаешь — ведёшь себя правильно. Не потому что боишься, а потому что помнишь: ты не один.

Я думал об этом.

— Не один — это хорошо?

— Не один — это всегда хорошо, — сказала она просто.

Мы помолчали. Суп остывал — я не торопился.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Завтра может быть трудный день.

Она посмотрела на меня.

— Трудный как?

— Не знаю точно. Просто — чувствую, что что-то будет.

— Хорошо или плохо?

— Надеюсь, что хорошо.

— Тогда — готовься хорошо. — Она встала, убрала тарелку. — Ешь, ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Практичный совет. Никаких лишних слов.

— Хорошо, — сказал я.

Я доел суп. Помыл тарелку. Пошёл к себе.

Утром в среду я зашёл в магазин на углу.

Там за хлебом стояла очередь — небольшая, человек шесть. Я встал. Ждал. Очередь двигалась медленно — продавщица разговаривала с каждым покупателем, это было неизбежно.

Передо мной стоял мальчик. Лет десяти — одиннадцати. Зимнее пальто, шапка набекрень, ранец за спиной — значит, до школы или после. В руках мял что-то.

Когда дошла его очередь, он подошёл к прилавку, положил деньги — монеты, мелкие. Продавщица пересчитала.

— Не хватает, — сказала она.

— Сколько?

— Двенадцать копеек.

Мальчик молчал. Смотрел на деньги — все монеты уже были на прилавке.

— У меня больше нет, — сказал он тихо.

— Тогда отойди, не задерживай.

Мальчик стоял. Не уходил.

— Что берёшь? — спросил я.

Он обернулся. Посмотрел на меня.

— Хлеб. — Пауза. — И молоко, если хватит.

— На хлеб хватает?

— Не знаю. Мама дала на хлеб. Но я думал, что молоко дешевле.

Я достал монеты. Положил на прилавок.

— Двенадцать копеек.

Продавщица посмотрела на меня, потом на монеты. Взяла. Отсчитала хлеб и пакет молока. Мальчик взял, посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

— На здоровье.

Он ушёл. Я купил свой хлеб, вышел на улицу.

Горелов уже ждал у отдела — курил у входа. Увидел меня, кивнул.

— Опоздал.

— На три минуты.

— Три минуты — это три минуты.

— У меня был срочный вопрос, — сказал я. — Двенадцать копеек.

Горелов посмотрел на меня. Потом — не спросил ничего. Просто кивнул.

— Нечаев ждёт, — сказал он. — Ирина позвонила. Что-то происходит.

Нечаев сидел за столом — прямой, серьёзный. Перед ним лежала тонкая папка.

— Садитесь.

Мы сели.

— Ирина Андреевна Савельева звонила час назад, — сказал он. — Следствие по делу Громова вышло на новый уровень. Горком запросил материалы у заводского архива официально — в рамках проверки по анонимному письму. — Пауза. — Материалы подтверждают расхождения. Существенные.

— Значит?

— Значит, следствие теперь имеет официальное основание для обысков. На заводе и в рабочем кабинете Громова. — Нечаев посмотрел на меня. — Это произойдёт послезавтра.

Послезавтра. Пятница.

— Громов знает?

— Официально — нет. Адвокат может догадываться. — Нечаев помолчал. — Есть риск, что попытается исчезнуть.

— Уехать?

— Да. У него есть связи в Москве. Если успеет туда — будет сложнее.

Я смотрел на Нечаева. Думал.

— Его нужно держать под наблюдением до пятницы, — сказал я.

— Именно. — Нечаев открыл папку. — Ирина уже распорядилась. Но она просила, чтобы наш отдел тоже был в курсе. — Он посмотрел на Горелова, потом на меня. — Вы оба — в курсе. Это неофициально. Официально — обыск в пятницу, не раньше.

— Если он попытается уехать до пятницы?

— Тогда — действуйте по ситуации, — сказал Нечаев. — В рамках своих полномочий.

Это была максимально размытая формулировка — и максимально точная. Он не говорил «задержите». Он говорил — действуйте.

— Понял, — сказал я.

— Хорошо. — Нечаев закрыл папку. — Идите.

В коридоре Горелов достал папиросу.

— Послезавтра, — сказал он.

— Да.

— Громов может попытаться уехать уже сегодня.

— Может. Если кто-то его предупредил.

— Адвокат.

— Адвокат. Или кто-то в горкоме. — Я думал. — Нужно знать, где он сейчас.

— Как узнать?

— Митрич.

Горелов посмотрел на меня.

— Митрич знает, где Громов?

— Митрич знает всё, — сказал я. — Или знает того, кто знает.

Горелов кивнул.

— Иди. Я здесь подожду.

Я вышел.

Митрич был дома — в этот час он всегда был дома, если не пил с кем-то. Открыл быстро.

— Воронов. Срочно?

— Срочно.

— Зайди.

Я зашёл. Митрич смотрел на меня — серьёзно, без шуток.

— Громов Валентин Сергеевич, — сказал я. — Где он сейчас?

— Это зачем?

— Нужно.

Митрич думал секунды три.

— У него кабинет в горкоме и кабинет на заводе. На заводе сейчас ревизоры, он туда не ходит. В горкоме — может. — Пауза. — Есть ещё дача. В Малиновке. Туда он ездит, когда хочет исчезнуть.

— Малиновка — это далеко?

— Двадцать пять километров. По шоссе — полчаса.

— Он туда ездит на машине?

— Ну да. Колосов возил. — Митрич посмотрел на меня. — Колосов же уехал?

— Уехал.

— Тогда кто-то другой везёт. Или сам.

— Он умеет водить?

— Не знаю. Наверное.

Я думал. Дача в Малиновке. Если Громов захочет исчезнуть — он может туда. Оттуда — другой дорогой до трассы, потом поезд, Москва.

— Митрич, — сказал я. — Если увидишь что-то про Громова — позвони.

— Куда?

Я написал номер.

— Туда.

— Хорошо. — Он взял бумажку. — Воронов.

— Что?

— Это заканчивается?

Я смотрел на него.

— Скоро, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Митрич. — Потому что устал я уже про него слушать. Давно должно было закончиться.

Я ушёл.

В отдел вернулся к двум. Горелов сидел на месте, ждал.

— Дача в Малиновке, — сказал я. — Двадцать пять километров. Туда он едет, когда хочет исчезнуть.

— Когда исчезнуть — или когда подумать?

— Не знаю точно. Митрич не уточнял.

— Ладно. — Горелов встал. — Поедем смотреть?

— Нет смысла. Если он там — мы ничего не сделаем официально. Нечаев сказал — в пятницу.

— А если он оттуда уедет?

— Тогда перехватим.

— Как?

— На дороге. Или на вокзале. — Я сел за стол. — У него два варианта — поезд или машина. Поезд — через вокзал. Вокзал — один.

Горелов думал.

— Ты хочешь дежурить на вокзале?

— Нет. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на вокзале. — Я смотрел на него. — У тебя есть знакомые там?

— Есть один. Дежурный по станции. Петька Сомов, мы вместе в школе учились.

— Позвони ему. Неофициально. Если Громов появится — пусть даст знать.

— Это нарушение.

— Это просьба знакомому, — сказал я. — Никаких бумаг.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом взял трубку.

Четверг прошёл тихо.

Громов не появлялся на вокзале. Петька Сомов ничего не сообщал. Митрич тоже молчал.

Я работал обычные дела — рутина, протоколы, один выезд по хулиганству в Заречном. Горелов работал параллельно. Мы почти не разговаривали — просто были рядом, делали своё.

Вечером, перед уходом, Горелов сказал:

— Завтра в восемь. Будь готов.

— Буду.

Я шёл домой и думал о пятнице. Об обысках. О том, что Громов спокойный — Горелов видел это на заводе. Спокойный — значит, что-то есть. Либо план, либо уверенность. Либо уже ничего не может изменить.

Дача в Малиновке. Двадцать пять километров.

Если он решит исчезнуть — когда? Сегодня ночью? Утром, до обысков?

Я зашёл в коммуналку. Нина Васильевна была на кухне — читала, с кружкой. Подняла голову.

— Пришёл.

— Пришёл. Завтра рано уйду.

— Во сколько?

— В половину восьмого.

— Поставлю чайник в семь.

— Не надо, я сам.

— Поставлю, — сказала она. Это не было предложением.

Я сел за стол. Она налила мне чай — не спрашивая.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Завтра — то самое.

Она посмотрела на меня. Долго — с тем выражением, которое я у неё видел редко. Что-то тихое и серьёзное.

— Ты готов?

— Да.

— Тогда всё будет хорошо.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, — сказала она просто. — Но так говорят. И иногда — правда.

Мы помолчали. Я пил чай. Она читала.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Спасибо.

— За что?

Я думал секунду. За что — за всё. За гречку в первый день, за котлеты, за картошку с грибами, за яблочный пирог, за оладьи. За то, что не задаёт лишних вопросов. За то, что читала Трифонова вслух. За настойку от ушиба. За «поберегитесь». За «хорошие люди молча ходят в аптеку».

За то, что рассказала про Гришу. За то, что живёт рядом и держит его в памяти тихо.

— Просто спасибо, — сказал я.

Она смотрела на меня.

— На здоровье, Алёша, — сказала она.

Я допил чай. Встал.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Пауза. — Ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Это она уже говорила. Но правила не терял от повторения.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг, не раздеваясь сразу. Смотрел в потолок.

Трещина в потолке. Я знал её наизусть — от угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Потолок стал своим.

Думал о завтра. О Громове. О том, как он смотрел на меня в кабинете на заводе — спокойно, оценивающе. Умный человек. Привык устранять неудобное.

Завтра ему придётся встретить кое-что, что нельзя устранить. Три свидетеля. Финансовые документы. Ляхов с гликозидом.

Думал о Горелове — о том, что к нему подошли у подъезда. О том, что он пришёл утром и рассказал. О том, что сказал: не собираюсь отступать.

Думал о Маше. Восемь лет. Первый класс.

Думал о мальчике в магазине. Двенадцать копеек. Молоко.

Разные люди, разные истории. Все — живые. Все — реальные.

Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Гриша был прав.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Завтра в половину восьмого.

Ирина позвонила в восемь утра.

Я ещё не ушёл из дома — пил чай на кухне, Нина Васильевна уже встала, возилась у плиты. Телефон в коридоре зазвонил резко. Я вышел, снял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева. — Голос ровный, но что-то в нём было другое. Не напряжение — сосредоточенность, как перед чем-то важным. — Обыски прошли.

— И?

— В кабинете Громова на заводе нашли тетрадь с параллельной бухгалтерией. Рукописную. За четыре года — суммы, даты, инициалы. — Пауза. — И три доверенности на имя Колосова Михаила Петровича. Нотариально заверенные.

Я молчал секунду.

— Это официальные вещественные доказательства.

— Да. Приобщены к делу. — Ирина говорила быстро, чётко. — Следствие имеет полный комплект: финансовые документы, показания трёх свидетелей, вещественные доказательства. Дело передаётся сегодня — официально, с сопроводительными бумагами.

— Громов знает?

— Его адвокат знает. Шахов получил уведомление час назад. — Пауза. — Воронов.

— Да?

— Я не знаю, что Громов сделает с этой информацией. Но вы понимаете, что он может сделать.

— Понимаю.

— Хорошо. — Трубка помолчала секунду. — Это было сложное дело. Вы сделали его правильно.

Она положила трубку. Я постоял у телефона, потом вернулся на кухню.

Нина Васильевна посмотрела на меня.

— Хорошие новости?

— Хорошие.

— Тогда садись, ешь. Хорошие новости лучше встречать с едой.

Я сел. Она поставила передо мной тарелку — яичница, хлеб, чай. Простой завтрак, быстрый.

Я ел и думал о тетради с параллельной бухгалтерией. Рукописная, четыре года. Громов вёл её сам. Умный человек — и оставил рукописную тетрадь в рабочем кабинете. Или думал, что до неё не доберутся. Или — ему нужно было её держать при себе, чтобы контролировать цифры.

Люди делают ошибки. Даже умные.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Сегодня кончается.

Она посмотрела на меня. Долго, спокойно.

— Хорошо, — сказала она.

— Почему хорошо?

— Потому что ты давно несёшь это. — Она взяла кружку. — Видно было.

Я доел. Встал, оделся.

— Не знаю, когда вернусь, — сказал я в коридоре.

— Ничего. Суп будет на плите.

Я вышел.

Горелов уже был в горотделе. Сидел за столом, смотрел в окно. Обернулся, когда я вошёл.

— Ирина звонила?

— Да.

— Мне тоже. — Он помолчал. — Тетрадь.

— Тетрадь. И доверенности.

— Этого достаточно для суда?

— Ирина говорит — да.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах.

— Громов сейчас где?

— Не знаю. Адвокат получил уведомление час назад.

Горелов посмотрел на меня.

— Он побежит.

— Я тоже так думаю.

— Петька дежурит?

— Должен. Он работает до двух.

— Значит, если Громов сунется на вокзал до двух — Петька увидит.

— Должен увидеть.

Горелов закурил. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу.

— Воронов.

— Да?

— Ты думаешь, он успеет?

— Не знаю. Адвокат умный. Мог посоветовать уехать сразу, не ждать. — Я думал. — Или мог посоветовать держаться. Оспаривать, затягивать. Это тоже вариант.

— Какой вариант выберет Громов?

Я думал о нём. О кабинете с фикусом, о прямой спине, о том, как он смотрел на меня — спокойно, оценивающе. Человек, который привык управлять ситуацией. Человек, у которого всегда был план.

Сейчас плана не было. Тетрадь нашли. Доверенности нашли. Три свидетеля.

Когда у такого человека кончаются варианты — он делает то, что делают все. Бежит.

— Побежит, — сказал я.

Горелов кивнул.

— Тогда ждём Петьку.

Петька позвонил в половину двенадцатого.

Горелов взял трубку сразу — он ждал, сидел рядом с телефоном.

— Да. — Пауза. — Где? — Ещё пауза. — Хорошо. Не подходи к нему. Просто смотри.

Он положил трубку. Посмотрел на меня.

— Второй зал ожидания. Билетная касса номер три. Серое пальто.

Я встал.

— Едем.

На вокзале в половину двенадцатого было людно — это был час отправления нескольких поездов. Носильщики с тележками, женщины с сумками, военные с чемоданами. Обычный советский вокзал в обычный будний день.

Мы вошли через главный вход. Горелов шёл слева, я справа — это было инстинктивно, без договора.

Второй зал ожидания — прямо и направо. Деревянные скамейки, высокие окна, шум голосов и объявлений по громкоговорителю.

Громов стоял у кассы номер три.

Я увидел его сразу — серое пальто, прямая спина. Он стоял в небольшой очереди — человек пять перед ним. Держал портфель. Смотрел вперёд.

Я остановился. Горелов — рядом.

— Подождём, пока выйдет из очереди, — сказал я тихо. — В очереди — лишние люди.

— Понял.

Мы встали у колонны. Смотрели. Громов продвигался к кассе — медленно, в очереди. Не оглядывался. Спокойный — или выглядел спокойным.

Через семь минут он оказался у окошка. Что-то сказал кассирше, она что-то ответила. Он достал документы — удостоверение, что-то ещё. Кассирша начала оформлять.

Горелов посмотрел на меня. Я кивнул.

Мы подошли в тот момент, когда Громов взял билет из окошка и отошёл в сторону. Он ещё смотрел на билет — проверял, наверное. Поднял голову.

Увидел меня.

Что-то произошло с его лицом — очень быстро, на долю секунды. Не страх — что-то другое. Может, узнавание. Может, понимание.

Потом лицо стало снова спокойным.

— Громов Валентин Сергеевич, — сказал Горелов. — Угро. Попрошу пройти с нами.

— На каком основании?

— На основании того, что нам нужно с вами поговорить.

— У меня поезд.

— Поезд подождёт, — сказал Горелов. — Пройдёмте.

Громов смотрел на Горелова. Потом — на меня. Долго. С тем же выражением, что в кабинете на заводе — оценивающим, ровным.

Я смотрел обратно.

— Валентин Сергеевич, — сказал я тихо. — Стакан с водой стоял ровно.

Что-то случилось с его лицом.

Не разрушение — трещина. Маленькая, едва заметная. В контроле, который он держал так долго. Он знал про этот стакан. Он знал, что я это знаю. Он не знал, что это дойдёт до этой минуты.

Он молчал секунду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пройдём.

И пошёл к выходу — сам, без сопротивления. Горелов рядом. Я сзади.

Умный человек понимает, когда кончено.

В горотделе Громова принял Нечаев — официально. Горелов составил протокол задержания. Прокуратура была уведомлена в течение часа. Шахов появился через полтора часа — с папкой, с ходатайством, с профессиональным спокойствием на лице.

Всё шло по процедуре. Советская машина, которая работала медленно в обычные дни, в такие дни работала точно.

Я сидел в кабинете и писал рапорт. Обычный рапорт — кто, что, где, когда. Горелов сидел напротив, писал своё. Маша печатала в приёмной — методично, как всегда.

Это было обычным. После всего — обычным.

В половину третьего Нечаев вышел из кабинета для допросов. Прошёл по коридору, зашёл к нам. Посмотрел на Горелова, потом на меня.

Пожал руку Горелову. Молча — без слов, просто пожал.

Потом — мне. Тоже молча.

Это было больше, чем любые слова.

— Работайте, — сказал он и ушёл.

Людмила позвонила в четыре.

Я снял трубку.

— Воронов.

— Это Людмила Кравцова. — Голос спокойный, без слёз. — Я слышала. По городу уже говорят.

— Говорят быстро.

— Говорят. — Пауза. — Я хотела сказать спасибо.

— Не за что.

— Есть за что, — сказала она. — Вы помните — я вам говорила про Громова. Утром, после. Вы могли не слушать. Или слушать и ничего не делать.

— Я делал своё дело.

— Я знаю, что вы так думаете, — сказала она. — Но для меня это не просто дело. Николай Иванович был… — Она замолчала на секунду. — Он был хорошим человеком. Он заслуживает справедливости.

— Он её получит, — сказал я.

— Надеюсь. — Пауза. — Спасибо, Воронов.

Она положила трубку.

Я сидел с трубкой в руке секунду. Потом положил.

Горелов смотрел на меня.

— Кравцова?

— Да.

— Что сказала?

— Спасибо.

Горелов кивнул. Вернулся к бумагам.

Вера не позвонила.

Я ждал — не специально, просто — думал, может, позвонит. Узнала же. По городу говорят.

Не позвонила.

Это было правильно. Её муж арестован. Она живёт в ухоженной тюрьме на другом конце города. Что она скажет? Что скажу я?

Некоторые вещи заканчиваются просто тишиной. Это тоже вариант.

В половину шестого зашёл Горелов — я уже собирался уходить.

— Воронов.

— Да?

— В воскресенье — рыбалка.

Я посмотрел на него.

— Вторая?

— Вторая. — Он держал пальто в руке. — Первая была — до. Это будет — после.

— Разница есть?

— Есть, — сказал он. — До — это сближение. После — это другое.

— Что другое?

Он думал секунду.

— Просто рыбалка, — сказал он. — Без дел. Просто так.

Я смотрел на него. Горелов Степан Иванович, сорок пять лет, двадцать один год в угро, жена Аня, Витька Катя Мишка, хрущёвка на Кировой. Человек, который принял что-то непонятное, потому что решил доверять.

— Хорошо, — сказал я.

— В шесть утра, — сказал он. — Оденься теплее. Ноябрь всё-таки.

Он ушёл. Я постоял секунду. Потом тоже оделся, вышел.

На улице было холодно — по-настоящему холодно, первый раз так. Ноябрь. Дыхание видно. Асфальт сухой, но где-то в воздухе чувствовалось — скоро снег. Может, завтра. Может, через день.

Я шёл домой и думал о Маше.

Не остро — просто думал. Тихо, как думают о чём-то, что стало частью фона. Она там, я здесь. Это факт, к которому я привык — слово Веры и Нины Васильевны, одно слово.

Кузнецов стоял у подъезда и смотрел на окна. Дочь восемь лет, первый класс. Я дал ему двенадцать копеек в магазине на следующий день — нет, это был другой мальчик, другой магазин. Но Кузнецов — я думал о нём.

Есть люди, которые стоят у подъезда и смотрят на окна. Есть люди, которые не могут стоять — потому что слишком далеко, потому что невозможно. Кузнецов хотя бы видел свет в окне.

Я не видел ничего.

Думал об этом — и не чувствовал острой боли. Тупая привычная нота. Это пугало ещё месяц назад. Сейчас — просто факт.

Расстояние становится нормой. Это не значит, что Маша стала меньше важна. Это значит — я нашёл способ жить с этим. Рядом с этим. Как Нина Васильевна — с Гришей. Тихо, всегда рядом.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом — честно, без ответа. Вернуться некуда физически. Тело умерло на МКАДе. Маша думает, что меня нет. Зоя думает, что меня нет. Всё, что было — было.

Здесь — Горелов. Нина Васильевна. Нечаев, который пожал руку молча. Митрич с плохим вином. Дело, которое закончилось правильно.

Оба варианта были правдой одновременно. Это было странно — и одновременно нормально.

Я дошёл до улицы Строителей. Зашёл в подъезд.

Ирина позвонила в восемь вечера.

Я уже поел — Нина Васильевна сделала суп, как обещала — и сидел у себя в комнате с тетрадью. Не писал — просто держал. Думал.

Коммунальный телефон зазвонил. Нина Васильевна вышла, потом постучала ко мне.

— Тебя. Женщина.

Я вышел, взял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева, — сказала Ирина. — Последнее на сегодня.

— Слушаю.

— Громов официально задержан. Следствие принято к производству. Шахов подал два ходатайства — оба отклонены.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила она. Пауза — необычная для неё, чуть длиннее нормы. — Воронов.

— Да?

— Вы работаете второй месяц.

— Третий, — поправил я.

— Третий. — Ещё пауза. — Это было сложное дело. Я видела много сложных дел. Это — из тех, которые делаются не по учебнику.

— Учебника по этому нет.

— Нет, — согласилась она. — Именно. — Пауза. — Хорошая работа.

Это было третье «хорошая работа» от неё за всё время. Первое — после открытия дела. Второе — после недели с тремя свидетелями. Третье — сейчас.

Каждый раз — короче. Каждый раз — весомее.

— Спасибо, — сказал я.

— Спокойной ночи, Воронов.

— Спокойной ночи.

Я положил трубку. Стоял у телефона секунду.

Нина Васильевна вышла из кухни — смотрела на меня.

— Всё? — спросила она.

— Всё.

Она кивнула.

— Иди поспи. Ты не спал нормально всю неделю.

— Откуда вы знаете?

— Слышу через стену. — Просто, без упрёка. — Иди.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг на кушетку. Смотрел в потолок.

Трещина. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Знаю наизусть.

Думал о Громове — о том, как он взял билет из окошка и обернулся. О долю секунды — трещина в контроле. О том, как пошёл к выходу сам, без сопротивления.

Умный человек. До конца.

Думал о трёх свидетелях. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой и картошкой с огорода.

Разные люди — одно дело.

Думал о Горелове. О рыбалке в воскресенье — второй. «До — это сближение. После — это другое. Просто рыбалка. Просто так».

Это было хорошей формулировкой.

Думал о Маше. Как думают о горе за окном — оно есть, оно там, это факт. Тихая фоновая нота.

Потом перестал думать.

Просто лежал.

За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.

Скоро снег.

Я закрыл глаза.

Снег выпал в воскресенье.

Я проснулся в шесть — раньше будильника, как всегда — и увидел в окне что-то изменившееся. Не сразу понял что. Потом понял: свет. Утренний свет был другим — белее, ровнее. Я встал, подошёл к окну.

Двор был белым. Снег лежал тонким слоем — первый, ещё робкий. На скамейке, на козырьке подъезда напротив, на голых ветках тополей. Тихий, аккуратный, как будто кто-то расстелил.

Я смотрел и думал, что это ноябрь. Середина ноября. Почти два месяца я здесь.

Потом оделся и поехал к Горелову — в шесть, как договорились.

Рыбалка была другой.

Не по месту — то же поваленное дерево над водой, та же заводь, та же Воронка. По всему остальному.

В прошлый раз мы ехали и разговаривали — про Аню, про детей, про мужика без памяти. В этот раз ехали молча. Не неловко — просто молча. Два человека, которым не нужно заполнять тишину.

Рыбачили тоже молча — почти. Горелов курил, я смотрел на поплавок. Снег утром выпал и уже начинал таять — на берегу он ещё лежал, белый, нетронутый. На воде — нет, вода была тёмная, спокойная.

— Клюёт? — спросил Горелов в какой-то момент.

— Нет.

— Подожди.

Я ждал.

Через час поймал одного окуня — маленького, граммов восемьдесят. Горелов поймал двух. Негусто.

— Ноябрь, — сказал Горелов. — Рыба уходит вглубь.

— Тогда зачем рыбачить в ноябре?

— Затем, — сказал он. Без объяснения. Просто — затем.

Я понял это по-своему. Затем, что нужно куда-то прийти и тихо постоять. Не ради рыбы. Ради тишины над водой, ради белого берега, ради воздуха, который пахнет ноябрём и рекой.

Мы вернулись в город к одиннадцати. Горелов отвёз меня до угла.

— Воронов, — сказал он, прежде чем я вышел.

— Да?

— Ты хорошо работаешь. — Пауза. — Для меня — этого достаточно. — Ещё пауза. — Про остальное — не моё дело.

Я смотрел на него.

Третий раз. Первый — «пока этого достаточно». Второй — «ладно». Теперь — «для меня этого достаточно. Про остальное — не моё дело».

Это был итог. Не компромисс, не договор о молчании — выбор. Сознательный, окончательный.

— Спасибо, Степан Иванович, — сказал я.

— Не за что.

Я вышел. Он уехал.

Неделя была тихой.

По-настоящему тихой — не в смысле, что ничего не происходило. Происходило: дела, протоколы, выезды, рутина. Но без Громова, без ревизоров, без Зимина в коридоре — всё это было просто работой. Нормальной, ежедневной.

Я замечал это — как замечают отсутствие шума, к которому привык. Что-то перестало давить. Не всё, не навсегда — дело только начиналось в судебной своей части, впереди была долгая история. Но давление конкретной недели, конкретного момента — ушло.

Кража в Заречном — нашли за полдня. Хулиганство у пивной на Кировой — стандартный протокол. Потеряшка — мальчик семи лет, заигрался во дворе, мать нашла сама, пока мы ехали. Жалоба от соседей на шум — пришли, поговорили, разошлись.

Обычные дела. Маленькие.

Гриша был прав: за каждым стоит живой человек.

Я думал об этом — между делами, в паузах. Думал о том, что за два месяца это стало понятным иначе. Не умом — как-то глубже. Сёмин убил соседа сковородкой — за этим стояло три заявления, которые Крюков похоронил за три рубля в месяц. Зоя из ЖЭКа передавала адреса — за этим стоял бывший муж, который держал её в страхе. Котов воткнул нож из-за ревности — и Горелов сказал «семейное дело», а я злился. Злился правильно.

Маленькое дело — это тоже дело.

В четверг я зашёл к Митричу. Не по работе — просто зашёл. Принёс бутылку — на этот раз нормальную, не «Жигулёвское», а что-то лучше. Митрич одобрил.

Мы сидели. Он рассказывал городские новости — как всегда, много и обо всём. Я слушал.

— Слышал про Фельдмана? — сказал он в какой-то момент.

— Что именно?

— Уехал. Насовсем, говорят. Не вернётся.

— Откуда знаешь?

— Соседка у него на кафедре работает, лаборанткой. Говорит — объявили вакансию. Постоянную. — Митрич отпил. — Значит, не временная командировка. Насовсем.

Я кивнул. Достал блокнот — тот, что всегда в кармане. Записал: Фельдман И. Л. — вакансия постоянная. Не вернётся. Ноябрь 1979.

Убрал блокнот.

— Жалеешь? — спросил Митрич.

— О чём?

— Ну, что уехал. Ты же интересовался им.

— Интересовался, — согласился я. — Но это другая история. Не моя.

— Чья?

— Не знаю пока.

Митрич посмотрел на меня — с тем хитроватым прищуром, который у него был, когда он понимал больше, чем показывал.

— Том два, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Ну, — он пожал плечами, — у книг бывает том два. Когда история не кончается.

Я смотрел на него секунду. Потом — неожиданно для себя — усмехнулся.

— Умный ты, Митрич.

— Да, — согласился он без ложной скромности. — Просто незаметно.

Мы допили. Я встал, попрощался.

— Воронов, — сказал Митрич.

— М?

— Ботинки нашёл?

— Нашёл. На рынке, через Семёныча.

— Хорошие?

— Нормальные. На зиму хватит.

— Хорошо, — сказал он. — Иди.

Маша.

Я думал о ней в пятницу вечером — без повода. Просто сидел у себя в комнате, смотрел в потолок, и она появилась. Как появляется что-то знакомое — узнаваемо, без усилия.

Восемь лет. Первый класс. Прописи, буквы, счёт до ста. Зоя рядом, помогает.

Я думал о Кузнецове — мужике, который стоял у подъезда и смотрел на окна своей дочери. Тоже восемь лет. Тоже первый класс, наверное. Суд дал ему право — каждые выходные. Бывшая жена не даёт.

Разные ситуации. Одинаковое расстояние.

Он хотя бы знал, что дочь там. Видел свет в окне. Мог позвонить в дверь — и даже если не открывали, мог стоять рядом.

Я не знал, где Маша сейчас. В смысле — знал: Москва, у Зои, всё нормально. Но не знал — что она делает в эту секунду. Смеётся ли. Плачет ли. Думает ли обо мне — или уже нет, потому что объяснили как-то, что папа умер в аварии, и она приняла это с той детской практичностью, которая одновременно пугает и успокаивает.

Я не чувствовал острой боли.

Это было странно — и не странно. Нина Васильевна говорила: привыкаешь жить рядом с этим. Вера говорила: привыкаешь. Одно слово — разные контексты, одна суть.

Расстояние стало нормой.

Вернуться — некуда физически. Тело умерло. Или — можно как-то? Я не знал. За три месяца не нашёл ответа — не потому что не искал, а потому что здесь не было никаких инструкций. Никто не объяснял, как это работает и работает ли.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом честно.

Хотел видеть Машу — да. Хотел, чтобы она знала, что я жив — да. Хотел обратно в свою жизнь, в свой город, в свои привычки — нет. Или не так сильно, как должен был бы хотеть.

Горелов стал своим. Нина Васильевна стала своей. Работа — своя. Даже этот город, серый и промышленный, с угольным запахом и очередями — стал каким-то образом своим.

Приживаешься везде, где есть люди и работа. Нина Васильевна говорила.

Она была права.

Я лежал и думал об этом без надрыва — тихо, как думают о важном, к которому относятся серьёзно, но без паники. Это было честнее, чем всё, что я мог сказать вслух.

В субботу утром Нина Васильевна сказала:

— Варенье доделала. Последнюю банку.

Я сидел на кухне с чаем. Посмотрел на неё.

— Антоновка?

— Антоновка. Последняя в этом году.

Она поставила на стол банку — небольшую, с закрученной крышкой, тёмно-жёлтое варенье внутри. Рядом поставила блюдце и ложку.

Открыла банку. Положила ложку варенья на блюдце — первую ложку, как пробу.

— Попробуй.

Я попробовал. Хорошее — кисловатое, с запахом осени, с чем-то тёплым внутри.

— Хорошее.

— Хорошее, — согласилась она серьёзно. — В этом году яблоки были правильные.

Мы помолчали. За окном была суббота — тихая, белая, первый снег ещё не растаял полностью, лежал в тени и в углах.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы остаётесь здесь? На зиму?

Она посмотрела на меня — с лёгким удивлением.

— Куда я поеду?

— Не знаю. К дочке, например. В Ленинград.

— К дочке езжу летом. — Пауза. — Зимой здесь хорошо. Тихо.

— Вы не скучаете по ней зимой?

— Скучаю. — Просто, без драмы. — Но скучать — это нормально. Это значит, что есть по кому.

Я думал об этом.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы остаётесь?

Она посмотрела на меня — поняла, что вопрос не про неё.

— Ты остаёшься? — переспросила она тихо.

— Да, — сказал я. — Пока — да.

Она кивнула. Взяла банку с вареньем, поставила передо мной.

— Тогда это тебе. На зиму.

Я смотрел на банку.

— Целую банку?

— Целую. У меня ещё четыре.

Я взял банку. Держал в руках — тяжёлая, тёплая ещё немного. Тёмно-жёлтое варенье внутри.

Кто-то рассчитывал, что у меня будет зима здесь.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, Алёша.

Мы помолчали ещё немного. Чай остывал. За окном шёл лёгкий снег — второй раз за неделю, уже увереннее.

— У вас петли на двери скрипят? — спросил я.

— Скрипят немного. С лета.

— Смажу после чая.

— Не торопись.

— Пока чай — не тороплюсь.

Она смотрела на меня с тем редким выражением — почти улыбка, что-то тёплое и спокойное.

— Алёша, — сказала она.

— Что?

— Хорошо, что ты здесь.

Я не ответил сразу. Смотрел в кружку.

— Мне тоже, — сказал я наконец. — Хорошо.

После чая я смазал петли — нашёл масло в тумбочке в коридоре, где хранил инструменты. Петли перестали скрипеть. Нина Васильевна открыла дверь, закрыла, кивнула — хорошо.

Потом я пошёл к себе.

Достал тетрадь. Ту, что под матрасом. Открыл на новой странице.

Написал:

Ноябрь 1979. Громов арестован. Дело передано следствию.

Горелов: «для меня — этого достаточно. Про остальное — не моё дело». Третий разговор. Окончательный.

Фельдман — вакансия постоянная. Уехал насовсем. Том 2.

Рыбалка — вторая. «До — сближение. После — просто так».

Остановился. Потом написал ниже — другим почерком, медленнее:

Маша. Восемь лет. Я думаю о ней каждый день. Без боли — просто думаю. Это не значит, что забыл. Это значит — научился.

Нина Васильевна дала банку варенья на зиму. Кто-то рассчитывает, что я здесь буду.

Остаюсь. Пока — остаюсь.

Закрыл тетрадь. Убрал.

Лёг.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Снег за окном — уже не видно, темно, но знал, что идёт. Первый настоящий снег этой зимы.

Моей зимы — здесь.

Понедельник начался обычно.

В половину восьмого я был в горотделе — раньше всех, как стало привычкой. Налил чай, сел за стол. За окном белело — снег выпал за ночь ещё, лежал ровно, нетронуто. Первые прохожие оставляли следы на тротуаре.

Горелов пришёл в восемь. Петрухин — в восемь пятнадцать. Маша — без пяти девять, как всегда.

Планёрка у Нечаева в девять.

Он разбирал показатели октября — мы закрыли больше дел, чем открыли. Это был хороший знак по советской логике раскрываемости. Нечаев называл цифры — Горелов кивал, Петрухин записывал.

— Воронов, — сказал Нечаев.

— Да.

— Барахолка, дело Сёмина, Бритвин — всё закрыто?

— Всё.

— Хорошо. — Он поставил галочку. — Дело Савченко-Громова — в следствии, наш участок закончен?

— Да. Материалы переданы полностью.

— Хорошо.

Он закрыл папку. Посмотрел на нас — Горелова, меня, Петрухина.

— Работайте, — сказал он.

Мы встали. У двери он остановил нас — негромко, почти себе под нос:

— Горелов. Воронов.

Мы обернулись.

Он смотрел на нас секунду. Кивнул — один раз, коротко. Потом открыл следующую папку.

Мы вышли.

В коридоре Горелов хлопнул меня по плечу — коротко, без лишнего. Так хлопают, когда нет слов, но они и не нужны.

Я кивнул.

Мы разошлись по кабинетам.

День шёл ровно.

Два вызова — оба несложных. Один разрешился сам, пока мы ехали: соседи помирились до нашего приезда, открыли дверь с виноватыми лицами. Второй — кража инструментов из гаражного кооператива. Работали методично, опросили соседей по гаражам. К обеду нашли — пятнадцатилетний мальчишка из соседнего двора, хотел продать. Инструменты вернули, мальчишку передали участковому.

Обед в столовой. Галя за стойкой — кивнула, поставила тарелку. Мы с ней виделись изредка с того раза — без продолжения, без неловкости. Просто — люди, которые пересеклись.

После обеда — бумаги. Советские бумаги, которые никуда не девались: протоколы, объяснительные, рапорты. Я писал и думал о том, что за три месяца научился писать от руки быстро. В другой жизни я всё печатал — компьютер, телефон, мессенджеры. Здесь — ручка, бумага, слегка царапающая поверхность советского листа.

Написал рапорт по гаражной краже. Перечитал. Исправил одно слово — написал «в соответствии», а не «согласно», потому что здесь так было принято.

Советская канцелярская формула. Своя теперь.

Домой пошёл в половину шестого.

Зашёл в почтовый ящик — ключ маленький, медный, я его держал на одном кольце с ключом от комнаты. Обычно там было пусто — иногда газета «Правда», которую Нина Васильевна выписывала, иногда ничего.

Сегодня — конверт.

Я достал его, не глядя, поднялся на третий этаж. Зашёл в коммуналку, снял пальто. Только потом посмотрел.

Конверт был обычным. Белый, стандартный. Без обратного адреса. Адрес получателя — написан от руки, аккуратно: улица Строителей, четырнадцать, квартира три, Воронову А. М. Почтовый штемпель был смазан — я не разобрал, откуда.

Я разрезал ножом — не рвал, разрезал аккуратно. Внутри был один лист — вырезка из газеты. Старая, пожелтевшая. Я развернул.

Газета — «Вечерняя Москва», судя по шрифту и верстке. Дата в углу: 23 марта 1975 года.

Маленькая заметка на четвёртой полосе. Три абзаца, без фотографии. Называлась «Несчастный случай на производстве».

Я читал.

«В минувшую среду на заводе приборостроения имени Орджоникидзе произошёл несчастный случай. Молодой рабочий Воронов Алексей Михайлович, 1946 года рождения, получил травму при работе с оборудованием. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, пострадавший скончался. Администрация завода выражает соболезнования родственникам…»

Дальше был ещё один абзац — про технику безопасности и меры по предотвращению подобных случаев. Я его не читал.

Стоял в коридоре с вырезкой в руке. Смотрел на имя.

Воронов Алексей Михайлович. 1946 года рождения. Март 1975 года. Завод в Москве.

Это тело — его. Этот человек умер четыре года назад. Ему было двадцать девять лет — молодой рабочий, несчастный случай.

Кто-то знал об этом. Кто-то нашёл эту заметку — в архиве, в подшивке, где-то — и отправил мне. Без обратного адреса. Без объяснения. Просто — вот.

Я думал о том, что это значит. Кто знает, кем я являюсь. Кто знает достаточно — и выбрал именно эту форму.

Не угрозу. Не ультиматум. Просто информацию.

Зимин.

Больше некому. Он следил с самого начала. Он сказал на набережной — «схема больше, чем кажется». Он открыл папку с моим именем. Он знает — и не сказал никому. Или сказал — но не тем, кто мог бы навредить.

Зачем присылать вырезку?

Чтобы я знал, что он знает. Чтобы я понимал: мы квиты — он знает про меня, я знаю, что он знает. Равновесие.

Или — чтобы я знал историю этого тела. Кем был Воронов А. М. до того, как стал мной.

Я стоял долго — может, минуту, может, пять. Потом сложил вырезку аккуратно. Пошёл к себе в комнату. Достал тетрадь из-под матраса. Открыл на последней странице с записями. Вложил вырезку между страницами.

Закрыл тетрадь.

Убрал.

На кухне было тихо. Нина Васильевна не появилась — дверь её комнаты была прикрыта, изнутри горел свет. Читала, наверное.

Я поставил чайник. Ждал, пока закипит. Смотрел в окно.

Снег лежал на подоконнике — ровный, белый. За окном двор, фонари, тополя. Всё своё.

Чайник засвистел. Я залил чай, сел.

Думал о Воронове А. М., 1946 года рождения. Молодой рабочий, двадцать девять лет, Москва, 1975 год. Несчастный случай на производстве.

Что он был за человек? Чем жил? Что любил? Были ли у него семья, дети, кто-то, кто его знал наизусть?

Детдом в Энгельсе — это из его памяти. Армия. Училище МВД. Краснозаводск.

Его жизнь — и моя сейчас.

Странная мысль. Я жил его жизнью, и одновременно жил своей — той, что принёс с собой. Двойное. Как в зеркале, где отражение — не ты, но смотрит твоими глазами.

Чай остыл немного. Я отпил.

Постучал в дверь Нины Васильевны.

— Войди.

Она сидела в кресле — с книгой, маленькая лампа над плечом. Подняла голову.

— Чай будешь? — спросил я.

— Буду. — Она закрыла книгу. — Что-то случилось?

— Нет. Просто зашёл.

Она смотрела на меня секунду. Кивнула.

— Тогда садись.

Я принёс две кружки. Мы сидели — она в кресле, я на стуле у окна. Варенье стояло на столике рядом с лампой — та самая банка, которую она мне дала, я принёс её на кухню, и вот она здесь. Нина Васильевна открыла её, поставила между нами ложку.

Я взял ложку, попробовал. Хорошее.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вам когда-нибудь давали что-то, что вы не просили? Без объяснений. Просто дали.

Она подумала.

— Да. Гриша однажды принёс цветы — не в праздник, просто так. Я спросила: зачем. Он сказал: незачем. Просто хотел.

— И что вы сделали?

— Поставила в воду. — Она чуть улыбнулась. — Приняла.

— Это всё?

— Этого достаточно, — сказала она. — Когда тебе дают что-то без объяснений — не нужно объяснений требовать. Нужно принять и подумать потом, когда один.

Я смотрел на варенье.

— А если дают не цветы?

— Неважно что, — сказала она. — Принцип тот же.

Мы помолчали. Лампа горела ровно, тихо. За окном темнота и снег.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Страшно бывает?

Она посмотрела на меня — без удивления. Как будто ждала этого вопроса.

— Бывает, — сказала она.

— Часто?

— Редко. — Пауза. — Но бывает. Когда думаю про то, что не знаю. Что будет завтра, что будет с дочкой. Что вот — живёшь, и никогда не знаешь, когда кончится. — Помолчала. — Это страшно иногда.

— Как с этим живут?

— По-разному. — Она взяла кружку. — Я — стараюсь думать о том, что есть. Не о том, чего нет и что будет. О том, что сейчас, здесь.

— Это помогает?

— Помогает, — сказала она. — Не всегда. Но — помогает.

Я думал о вырезке. О Зимине. О тетради под матрасом. О том, что впереди — неизвестно что.

— Мне тоже страшно бывает, — сказал я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вижу. — Просто, как всегда. — Но ты не останавливаешься из-за этого.

— Стараюсь не останавливаться.

— Это и есть главное, — сказала она. — Не то, что страшно. А то, что идёшь несмотря.

Мы помолчали ещё. Чай кончался. Варенье — почти.

Потом я встал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо.

— За что?

Я думал секунду — за что именно, если выбрать одно.

— За варенье, — сказал я.

Она посмотрела на меня. Поняла, что это не только про варенье.

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к двери.

— Алёша, — сказала она.

Я обернулся.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Нина Васильевна.

Я вышел в коридор. Постоял секунду в темноте — выключатель был у её двери, и я не стал включать свет сразу. Просто постоял.

Потом прошёл к себе.

В комнате лёг на кушетку.

Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Своя трещина.

Думал о вырезке. О Зимине.

Думал о том, что завтра будет обычный день. Горелов, Нечаев, дела, протоколы. Советский город, советская зима, советская работа. Всё это стало своим — не чужим, не декорацией. Просто жизнью.

Думал о Маше. Тихо, как всегда. Горе за окном — оно есть, оно там.

Думал о Гришином «маленькое дело — это тоже дело». О Горелове, который сказал «ладно» и принял. О Нечаеве, который кивнул на планёрке. О Ляхове с прямой спиной. О Петровиче с пустой авоськой.

О конверте в тетради.

Зимин знал. Что он сделает с этим знанием — неизвестно. Это была следующая история. Не эта.

Я закрыл глаза.

В кабинете на третьем этаже здания, которое не имело вывески на улице, сидел человек.

Лампа на столе. Стакан с остывшим чаем. Стопка папок.

Он открыл верхнюю папку.

Внутри — несколько листов. Машинопись, аккуратная. Сверху — фотография: паспортный снимок, молодое лицо, форменный воротник.

Он взял верхний лист. Прочитал. Перевернул.

Прочитал второй.

Поставил на последнем листе число — сегодняшнее, восемнадцатое ноября 1979 года — и расписался.

Закрыл папку.

На обложке было написано — аккуратно, машинописью:

Воронов А. М. Дело начато.

Он убрал папку в сейф. Повернул ключ.

Встал. Подошёл к окну. Смотрел на город — на тёмные улицы, на фонари, на снег, который шёл уже третий день.

Потом выключил лампу.

Кабинет погрузился в темноту. За окном — только город. Тихий, зимний, свой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.