МУРАД

Голова раскалывается так, будто внутри черепа поселилась не просто строительная бригада, а целый симфонический оркестр перфораторов, исполняющий вальс апокалипсиса. Вчерашняя вечеринка в клубе была эпической ошибкой.

Звонок в дверь врезается в сознание, как сирена пожарной тревоги.

Игнорирую. Может, рассосётся.

Звонок повторяется. Настойчивее. Будто кто-то исполняет на кнопке похоронный марш для моего мозга.

Приоткрываю один глаз. Часы на прикроватной тумбочке показывают 6:47. Воскресенье. Шесть сорок семь утра. Воскресенье.

Кто-то сейчас умрёт. Медленно и мучительно.

Звонок не прекращается. Кто-то буквально врос пальцем в кнопку, и этот кто-то, очевидно, бессмертный горец, решивший проверить свою удачу.

Сажусь на кровати, и комната совершает изящный пируэт. Ладно. Возможно, игристое после янтарного было не лучшей идеей. Или янтарное после игристого. Или всё вместе после коктейлей, которые подавала та блондинка.

Встаю, и пол приятно холодит ступни. Натягиваю первое, что попадается под руку — серые спортивные штаны, сиротливо валяющиеся на кресле. Футболка? Где-то была. Не важно. Сначала убью того, кто звонит, потом оденусь.

Иду к двери, стараясь не разбудить окончательно бригаду в голове. Нога цепляется за пустую бутылку из-под минералки, которую я вчера осушил в попытке предотвратить именно это состояние. Бутылка с пластиковым грохотом катится по идеальному паркету. Врезаюсь плечом в дверной косяк. Чёрт.

Звонок продолжается.

— Иду! — рычу, и собственный голос отдаётся такой болью в висках, что хочется лечь и умереть прямо здесь, в коридоре.

Резко дёргаю дверь на себя. Пытаюсь изобразить на лице самое грозное выражение, на которое способен, но левый глаз предательски дёргается. Готов испепелить взглядом любого курьера, соседа или идиота, который решил, что воскресное утро — отличное время для...

На пороге стоят двое детей.

Мальчик и девочка. Лет шести, может, семи. Одинаковые тёмные волосы, одинаковые карие глаза, одинаково испуганные лица. Двойняшки.

У мальчика на плече потрёпанный рюкзачок с выцветшим Человеком-пауком. Он стоит чуть впереди, загораживая сестру, и в этом жесте столько взрослой защиты, что у меня что-то сжимается в груди.

Девочка прячется за его спиной, прижимая к себе плюшевого мишку. Мишка грязный, с оторванным ухом, но она вцепилась в него так, будто это последнее, что у неё осталось в этом мире.

Моргаю. Один раз. Второй. Галлюцинации от похмелья? Вроде, не пил ничего такого.

Дети не исчезают.

— Вы… — голос хрипит. Прочищаю горло, пытаясь звучать солиднее. — Вы ошиблись дверью.

Мальчик не двигается. Молча протягивает мне конверт. Обычный белый конверт, немного помятый.

Беру его автоматически. Маленькая ладошка тёплая. Это мимолётное тепло обжигает мои пальцы сильнее, чем должно. Слишком живое на фоне холодного утреннего хаоса.

— Послушайте, дети, — стараюсь говорить мягче, хотя понятия не имею, как разговаривать с детьми. — Ваши родители, наверное, живут этажом ниже или выше. Это пентхаус, здесь…

— Мама сказала отдать тебе, — произносит мальчик тихим, но твёрдым голосом, без детской неуверенности.

Смотрю на конверт. Потом на детей. Потом снова на конверт. Вскрываю подрагивающими пальцами.

Внутри один лист бумаги. Почерк женский, аккуратный, но буквы пляшут, словно их выводили во время землетрясения.

"Мурад,

Ты, возможно, меня не помнишь. Мы встречались семь лет назад, пара ночей, ничего особенного для тебя.

Это Артур и Амина. Твои дети. Я больше не могу их защитить. Мне нужно исчезнуть. Если я останусь, он найдёт нас всех.

Прости, что так. Прости за всё. Я не знала, к кому ещё обратиться. Ты единственный, кому я могу их доверить.

Позаботься о них. Пожалуйста.

Залина"

Перечитываю записку. Ещё раз. И ещё. Буквы прыгают перед глазами, сливаясь в бессмысленное пятно. Кровь шумит в ушах, заглушая перфораторы в голове.

Залина. Залина. Пытаюсь выудить из памяти это имя. Семь лет назад. Владикавказ? Москва? Питер? Сколько их было, этих ночей, этих женщин, этих имён, которые я забывал к утру?

— Это какая-то шутка, — слышу собственный голос со стороны. — Розыгрыш. Кто вас подослал?

Девочка за спиной брата всхлипывает. Мальчик стискивает челюсти, и между его бровей залегает такая же упрямая складка, которую я каждое утро ненавижу в собственном отражении.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один.

— Мама не шутила, — говорит он. — Она плакала, когда писала.

Мой взгляд невольно задерживается на его лице, изучая хищный разрез глаз, волевую линию подбородка и упрямую складку, пролегшую между бровей.…

Нет. Нет, нет, нет.

— Подождите здесь.

Бросаюсь к лифту. Жму на кнопку. Слишком долго. К чёрту. Лестница. Перепрыгиваю через ступеньки, влетаю в холл первого этажа. Консьерж, ветеран службы, даже не вскакивает, лишь приподнимает бровь.

— Мурад Расулович, что…

— Машина! Только что! Кто привёз детей? Женщина? Такси?

— Какие дети? — он смотрит на меня с искренним недоумением. — Я не видел никакой машины. Тишина с самой ночи.

Выбегаю на улицу. Утренний воздух обжигает голую грудь. Холод пробирает до костей. Оглядываюсь. Пусто. Ни одной машины у подъезда. Только дворник в оранжевой жилетке и пара ранних бегунов в парке напротив.

За поворотом мелькает что-то тёмное. Синее? Чёрное? Хвост уезжающего такси?

Босые ноги с громким шлёпаньем ударяются о холодный асфальт, острые камни больно впиваются в ступни. Заворачиваю за угол и замираю: передо мной тянется длинная, пустынная улица, окутанная тишиной и безмолвием..

Исчезла, как призрак.

Упираюсь ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Сердце колотится так, что рёбра трещат. И дело не в беге.

Твои дети.

Эти два слова бьют в голову снова и снова.

Твои дети.

Медленно иду обратно. Консьерж провожает меня взглядом, полным профессионального сочувствия к богачам с похмельными причудами. Я с ним даже согласен.

Поднимаюсь по лестнице. Каждая ступенька как восхождение на Эверест.

Дверь в квартиру по-прежнему открыта. Двое детей стоят на пороге. Они не сдвинулись с места. Ждут.

Мальчик — Артур? — смотрит на меня. В его глазах нет детской наивности. Там что-то слишком взрослое для шестилетки.

— Ты не смог её догнать, — говорит он.

Молча киваю головой.

Девочка снова всхлипывает. Звук тихий, сдавленный, будто она изо всех сил старается не плакать.

— Ты правда наш папа?

Вопрос Артура бьёт под дых.

— Мама показывала твоё фото, — продолжает он, и я вижу, как дрожит его нижняя губа, хотя он изо всех сил старается выглядеть храбрым. — На телефоне. Говорила, что ты сильный и ты нас защитишь.

Не могу дышать.

— У нас теперь будет дом?

Маленькая девочка по имени Амина робко выглядывает из-за плеча брата, её тонкий голосок звучит так хрупко и нежно, словно паутинка, готовая порваться от малейшего дуновения ветра. В огромных карих глазах, до боли напоминающих мои собственные, которые я каждый день вижу в зеркале, отражается такая беззащитная надежда, что я невольно ощущаю, как земля уходит у меня из-под ног.

Амина начинает плакать. Крупные слёзы катятся по щекам, она утыкается лицом в грязный мех мишки и рыдает беззвучно, сотрясаясь всем телом.

— Тихо, — Артур неуклюже обнимает её за плечи. — Тихо, Минка. Не плачь. Мама сказала, всё будет хорошо.

Но его голос дрожит. Он сам готов разреветься, просто не позволяет себе. Держится за двоих.

Ему шесть чёртовых лет, а он уже научился быть сильным за двоих. Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.

Дверь напротив открывается. Любопытное лицо соседки, Валентины Петровны, высовывается наружу. Глаза расширяются при виде картины: полуголый сосед-миллионер, рыдающий ребёнок и второй, с лицом ветерана всех войн.

А, вот и местное радио "Баба Валя FM" вышло в прямой эфир.

— Мурад Расулович, — начинает она тем особенным тоном, который предвещает сплетни на весь дом. — Это…

— Не ваше дело, Валентина Петровна, — голос, которым я разговариваю с подрядчиками, срывающими сроки, прорезается сам. Соседка захлопывает рот и исчезает за своей дверью.

Ноги дрожат, но держат.

— Внутрь, — повторяю. — Идите… идите к дивану. Садитесь.

Они послушно направляются в гостиную. Маленькие, испуганные, растерянные, словно птицы, сбившиеся с пути. Закрыв дверь на все замки, я остаюсь стоять в тишине, ощущая в своей ладони скомканный листок бумаги, который до сих пор крепко сжимаю.

"Позаботься о них."

Я даже о себе позаботиться не могу после вчерашней тусовки. Какие, к чёрту, дети?

На моём дорогом итальянском диване из белой кожи, словно крошечные фигурки, сидят двое детей. Девочка, вся в слезах, прижимается к брату, который обнимает её одной рукой, а другой крепко держится за ремень рюкзака, будто это его единственная опора. Их взгляды пусты и испуганы, как у тех, чьи жизни только что обрушились под тяжестью чего-то невыносимого.

Понятия не имею, что с этим делать.

Так. Спокойно. Нужно решить проблему. Кто решает мои проблемы? Марьям. Она разгребает завалы с поставщиками, усмиряет налоговую и находит мне билеты на закрытые мероприятия за час до начала.

Дети. Это просто… новый вид завала. Очень маленький и плачущий.

Она справится. Она всегда справляется.

Внезапно в голове всплывает её образ. Не строгая помощница в деловом костюме, а что-то другое. У неё… добрые глаза. Она, наверное, знает, что делать с плачущими детьми. Не то что те модели из клуба, которые испугались бы даже тамагочи. Мысль настолько неуместная, что я мотаю головой.

Телефон слегка дрожит в моих руках, пока я пытаюсь набрать её номер. Один гудок сменяет другой, за ним следует третий, и сердце замирает в ожидании.

— Марьям, — голос срывается. — Мне нужна твоя помощь.

Пауза на том конце.

— НЕМЕДЛЕННО!!!

МАРЬЯМ

Телефон взрывается воплем в тот самый миг, когда я добираюсь до самой сладкой фазы сна. Той самой, где Тимоти Шаламе кормит меня круассанами на крыше парижского особняка, а внизу переливается огнями Эйфелева башня.

Тимоти исчезает. Круассаны тоже. Остаётся только противная вибрация, гуляющая по деревянной тумбочке.

Нашариваю телефон вслепую, роняю его на пол, чертыхаюсь. Свешиваюсь с кровати и наконец-то вижу имя на экране.

«Хаджиев М.»

Семь ноль три. Воскресенье.

Три года я работаю на этого человека. Три года отвечаю на звонки практически в любое время суток. Три года терплю его перфекционизм, его требовательность и его непоколебимую уверенность, что мир вращается вокруг его ресторанной империи.

Но звонок в семь утра в воскресенье? Он перешёл все границы.

— Марьям, — в его голосе хриплые, почти испуганные нотки. — Мне нужна твоя помощь.

Сажусь на кровати так резко, что в голове мутнеет. За три года Мурад Хаджиев ни разу не произнёс слово «помощь» в мою сторону. «Сделай», «организуй», «разберись» — сколько угодно. Но «помощь»?

— НЕМЕДЛЕННО!!!

Связь обрывается.

Смотрю на телефон. Потом на окно, за которым светлеет московское небо. Потом снова на телефон.

Что за...

Перезваниваю. Гудки. Один, два, три. Сброс.

Пишу сообщение: «Что случилось?»

Синие галочки. Прочитано. Ответа нет.

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза. Может, это всё-таки сон? Может, Тимоти сейчас вернётся с круассанами, и всё будет хорошо?

Телефон снова вибрирует. Сообщение от Хаджиева: «ПРИЕЗЖАЙ. СРОЧНО.»

Капслок. Мурад Хаджиев пишет капслоком. Человек, который однажды уволил официанта за криво сложенную салфетку, использует капслок, как подросток в истерике.

Вселенная определённо дала сбой.

Выбираюсь из тёплого кокона одеяла и шлёпаю к шкафу. Что надевают, когда твой босс звонит в семь утра воскресенья и орёт «немедленно»? Деловой костюм? Пижаму? Бронежилет?

Останавливаюсь на джинсах и свитере. Если он вытащил меня из кровати ради какой-нибудь ерунды вроде пропавшей брони в ресторане, я хотя бы буду одета достаточно неформально, чтобы одним своим видом выразить недовольство.

Зеркало в ванной отражает существо, которое я отказываюсь признавать собой в такую рань. Волосы торчат в разные стороны, под глазами залегли тени, а на щеке отпечатался узор наволочки.

Просто восхитительно.

Собираю волосы в небрежный пучок, умываюсь ледяной водой и решаю, что макияж подождёт. Пусть видит, в кого превращает людей его «немедленно» в семь утра.

Такси приезжает через двенадцать минут. Водитель, пожилой армянин с пышными усами, бросает на меня сочувственный взгляд.

— Работа?

— Вроде того.

— В воскресенье? — он качает головой. — Начальники совсем совесть потеряли.

Не могу не согласиться.

За окном проносится ещё сонная Москва. Пустые улицы, редкие бегуны, дворники в оранжевых жилетах. Город только просыпается, а я уже мчусь чёрт знает куда, потому что Мурад Хаджиев не умеет справляться со своими проблемами сам.

Хотя... мысль несправедливая. Мурад всегда держит всё под контролем: он выстроил с нуля успешную сеть ресторанов, превратил семейные рецепты в многомиллионный бизнес и никогда не позволяет себе поддаваться панике.

Так почему же его голос дрожал?

Телефон снова вибрирует. Сообщение: «Ты едешь?»

«В такси. 15 минут.»

«Быстрее.»

Закатываю глаза. Быстрее. Конечно. Сейчас прикажу водителю нарушить все правила, потому что Его Величество изволит нервничать.

Но пальцы всё равно барабанят по колену. Тревога подтачивает изнутри.

Элитный жилой комплекс встречает меня привычным холодом мраморного холла. Консьерж при виде меня приподнимает бровь. За три года я бывала здесь достаточно часто, чтобы меня перестали спрашивать пропуск.

— Мурад Расулович... — начинает он с нотками любопытства и осуждения в голосе.

— Знаю, он меня ждёт.

Лифт поднимает меня на последний этаж. Двери открываются, подхожу к двери и замираю. Она не заперта. Захожу внутрь. Из квартиры не доносится ни звука.

— Мурад Расулович?

Первое, что бросается в глаза — беспорядок. Мурад Хаджиев, у которого даже пульт от телевизора лежит под определённым углом, допустил беспорядок. Пустая бутылка из-под воды валяется посреди коридора.

Иду в гостиную, и время останавливается.

На белоснежном итальянском диване, сидят двое детей. Мальчик и девочка, совсем маленькие, с одинаковыми тёмными волосами и огромными испуганными глазами. Девочка прижимает к груди потрёпанного плюшевого мишку. Мальчик обнимает её за плечи, защищая от всего мира.

А рядом с ними, на полу, сидит Мурад.

Мурад Хаджиев, мой босс, ресторатор года по версии Forbes, человек, перед которым трепещут и поставщики, и конкуренты, сейчас сидит на полу. На нём только серые спортивные штаны, босые ноги небрежно вытянуты, а лицо выражает такую безграничную тоску, что даже в драматическом фильме не встретишь ничего подобного.

Три года я видела его исключительно в броне дорогих одеяний, за которой он казался неприступной статуей. А сейчас передо мной просто мужчина. В серых спортивных штанах, которые опасно низко сидят на бёдрах. И я отчаянно пытаюсь не разглядывать рельеф мышц на его животе, который точно не должна замечать в семь утра воскресенья.

— Марьям, — выдыхает он с таким облегчением, что мне становится неловко. — Ты приехала.

— Ты сказал «немедленно», — отвечаю на автомате, от шока забывая об уважительном "Вы", не отрывая взгляда от детей. Так безопаснее.

Девочка смотрит на меня снизу вверх. В её глазах блестят слёзы, нижняя губа дрожит.

— Это... — начинает Мурад.

— Дети, — заканчиваю за него. — Я вижу, что дети. Вопрос в том, чьи они и почему сидят в твоей гостиной в семь утра воскресенья.

Мурад протягивает мне смятый листок бумаги, и я осторожно принимаю его, чувствуя, как внутри зреет странное предчувствие. Разглаживаю бумагу пальцами, взгляд скользит по строкам текста.

Читаю раз, другой, а потом ещё раз, словно пытаясь найти в словах что-то, что ускользает на первый взгляд.

— Какая-то шутка, — доносится мой собственный голос. — Розыгрыш? Скрытая камера?

— Я уже проверил, — Мурад проводит рукой по лицу. — Не шутка.

Смотрю на мальчика. На его упрямо сжатые губы, на складку между бровями, на волевой подбородок.

О боже.

— Ты... — поворачиваюсь к боссу. — Ты в самом деле...

— Я не знаю! — он почти кричит, но, поймав испуганный взгляд девочки, понижает голос. — Не знаю. Залина... я помню имя. Смутно. Семь лет назад, какая-то...

— Избавь меня от подробностей твоей бурной молодости.

Опускаюсь на корточки перед диваном, стараясь оказаться на одном уровне с детьми. Девочка инстинктивно прижимается к брату.

— Привет, — говорю мягко, голосом для кошек и напуганных стажёров. — Меня зовут Марьям. А вас?

Мальчик молчит, изучая меня настороженным взглядом.

— Артур, — наконец произносит он. — А это Амина. Моя сестра.

— Очень приятно познакомиться, Артур. И с тобой, Амина.

Девочка не отвечает, лишь крепче прижимает мишку.

— Вы, наверное, голодные? — спрашиваю. — Давно ели?

Артур переглядывается с сестрой.

— Вчера. Мама давала нам бутерброды.

В груди вспыхивает едкая смесь гнева и сочувствия. Уж не материнский ли инстинкт, о существовании которого я не подозревала?

— Так, — встаю и поворачиваюсь к Мураду, который всё ещё сидит на полу с видом человека, чей мир только что рухнул. — Ты. Встань. Умойся. Оденься. Я займусь завтраком.

— Марьям, я не понимаю...

— Мурад.

Замолкает. За три года я ни разу не называла его по имени. Всегда «Мурад Расулович» или формальное «вы».

— Сейчас не время для самокопания. Сейчас время для завтрака и горячего какао. Кризис подождёт.

Моргает, и медленно поднимается с пола. А я снова совершаю ошибку, позволив взгляду скользнуть вниз. Мышцы живота напрягаются, когда он встаёт. Серые штаны сидят на бёдрах так, что становится понятно: он не просто владеет ресторанами, он ещё и регулярно посещает спортзал.

Марьям, соберись. Дети смотрят.

Проходит мимо меня к спальне. Я улавливаю незнакомый запах вместо его обычного дорогого парфюма. Запах сна, лёгкого похмелья и чистой паники. Слишком интимный для семи утра воскресенья.

Ситуация кажется настолько нереальной, что я с трудом удерживаюсь от смеха: Мурад Хаджиев внимательно слушает мои слова, находясь у себя дома, словно я здесь главная.

Поворачиваюсь к детям. Они смотрят на меня с одинаковым выражением настороженного ожидания.

— Ну что, — улыбаюсь, — кто любит блинчики?

Амина поднимает голову от мишки.

— С вареньем? — её голос тоненький, почти шёпот.

— Конечно, или с шоколадом, если хотите.

— Мама делала с вареньем, — говорит Артур. — Из абрикосов.

Мать. Женщина, которая, собрав в охапку своих детей, привела их к дому практически незнакомого мужчины, и, оставив на пороге, исчезла из их жизни.

«Он найдёт нас всех», — написала она.

Кто этот «он»? От кого она бежала?

— Что-нибудь придумаем. Пойдёмте на кухню? — говорю мягко.

Артур помогает сестре встать с дивана. Амина не выпускает мишку, второй рукой цепляясь за брата.

Кухня Мурада напоминает съёмочную площадку кулинарного шоу. Огромная, сверкающая нержавеющей сталью, с островом посередине и техникой, о которой я могу только мечтать. И ни единой пылинки.

Приоткрываю дверцу холодильника и быстро пробегаю взглядом по полкам: яйца лежат в ячейках, рядом бутылка молока, поблёскивает пачка сливочного масла. Всё свежее, фермерское, с аккуратными этикетками, словно из рекламы.

Мука? Нахожу в шкафу запечатанную пачку.

Техника на миллион, а мука не распечатана. Какая ирония. И этот человек кормит пол-Москвы. Мои подписчики обрыдались бы от такого кощунства.

— Садитесь сюда, — указываю на высокие стулья у острова. — Можете смотреть, как я готовлю. Или помогать, если хотите.

Артур усаживает сестру на стул, потом забирается сам. Его ноги не достают до перекладины, и он болтает ими в воздухе.

Такой маленький. И такой серьёзный.

Начинаю смешивать тесто. Мука, яйца, молоко, щепотка соли, ложка сахара. Руки делают привычную работу, пока в голове крутится калейдоскоп мыслей.

Мурад Хаджиев — отец? Мысль настолько абсурдна, что в голове она звучит как насмешка.

— Ты работаешь на него?

Поднимаю глаза. Артур смотрит на меня изучающе, будто решает, можно ли мне доверять.

— Да, я его помощница. Уже три года.

— Помощница, — повторяет он. — Как секретарь?

— Вроде того. Я помогаю ему с работой. Организую встречи, решаю проблемы, слежу за расписанием.

— А он... он хороший?

Вопрос застаёт врасплох. Хороший ли Мурад? Он всегда требователен, без сомнения перфекционист до кончиков пальцев, и, насколько мне известно, ведет дела честно и порядочно. Но хороший?

— Он... справедливый, — говорю наконец. — И он держит слово. Если пообещает что-то, сделает.

Артур обдумывает мой ответ. Кажется, он немного расслабляется.

— Мама говорила, что он нас защитит.

Внутри что-то болезненно ёкает.

— Послушай, — откладываю венчик и смотрю ему в глаза. — Я не знаю, что произошло. Не знаю, почему ваша мама... почему всё так случилось. Но я обещаю, что мы разберёмся. Хорошо?

Он неуверенно соглашается.

Амина дёргает брата за рукав и что-то шепчет ему на ухо.

— Она спрашивает, можно ли мишке тоже блинчик, — переводит Артур.

— Конечно. Мишке обязательно достанется блинчик.

Амина улыбается. Слабо, едва заметно, но улыбается.

И в этот момент лёд внутри меня, который я так тщательно оберегала сарказмом и цинизмом, даёт трещину.

Наливаю тесто на разогретую сковородку. Первый блин, как водится, отправляется в утиль. Второй получается лучше. Третий — почти идеальный.

— Вау, — Артур вытягивает шею. — Ты умеешь переворачивать в воздухе?

— Хочешь посмотреть?

Подбрасываю следующий блин. Он совершает изящный пируэт и приземляется точно на сковороду.

Амина ахает. Артур смотрит на меня с откровенным восхищением.

— Круто!

— Мама научила, — вырывается у меня, и от этих слов першит в горле. — Когда я была чуть старше вас.

— А где твоя мама сейчас? — спрашивает Артур.

— Её больше нет.

Амина молча сжимает мишку в маленьких руках, прижимая его к себе так крепко, будто это единственное, что защищает её от всего мира.

За моей спиной раздаются шаги, заставляя меня резко обернуться.

Мурад стоит в дверях кухни. Он переоделся в тёмные джинсы и серый свитер, волосы влажные после душа. Выглядит почти нормально, если не считать растерянного выражения лица.

Никогда не видела его таким.

— Блинчики, — говорит он. — Пахнет...

— Хорошо?

— Как дома. В детстве, — в его взгляде мелькает что-то тёплое.

— Садись, — показываю на свободный стул. — Почти готово.

Он послушно садится рядом с детьми. Артур бросает на него настороженный взгляд. Амина прячется за мишкой.

Напряжение в воздухе можно потрогать.

— Значит, — Мурад откашливается. — Вы... вам нравятся блинчики?

Артур пожимает плечами.

— Мама делала.

— А... ваша любимая начинка?

— Варенье, — отвечает Артур. — Абрикосовое, но его тут, наверное, нет.

Мурад бросает на меня беспомощный взгляд. Великий ресторатор, покоритель бизнес-вершин, не знает, как разговаривать с шестилетками.

— Зато есть клубничный джем, — прихожу на помощь. — И шоколадная паста, и мёд.

— Мёд! — оживляется Амина.

— Мёд так мёд, — улыбаюсь.

Тянусь к верхней полке за глиняным горшочком. Настоящий, горный мёд, наверняка подарок от партнёров.

Свитер задирается, открывая полоску кожи на пояснице. Холодный воздух кондиционера касается спины, и я понимаю, что Мурад сидит как раз под тем углом, откуда всё это отлично просматривается.

Хватаю банку мёда и поспешно натягиваю свитер, стараясь скрыть смущение. Оборачиваюсь и замечаю, как он нарочито отводит взгляд в сторону, будто стараясь что-то скрыть. Щёки пылают от волнения, и я чувствую, как кровь приливает к лицу, выдавая мои эмоции.

Раскладываю блинчики по тарелкам. Дети набрасываются на еду так, будто не ели неделю.

Мурад встаёт, направляясь к холодильнику за водой. Я как раз поворачиваюсь от плиты с очередной порцией блинов.

И мы почти сталкиваемся.

Моя рука рефлекторно выбрасывается вперёд для равновесия и упирается в его грудь. Твёрдую, тёплую, прикрытую тонким свитером.

Секундная пауза. Оба замираем.

Поднимаю голову и встречаю его взгляд, который будто пронзает меня насквозь. Между нами витает сладкий аромат свежих блинчиков, и двое детей, притихших от страха, прижимаются друг к другу.

Моя рука случайно касается его груди, и я чувствую, как под ладонью бешено колотится его сердце. Осознавая это, я мгновенно отдёргиваю руку, словно прикоснулась к раскалённому железу.

— Извини.

— Ничего, — его голос срывается на хрип.

Мурад проходит мимо к холодильнику. Я стою, уставившись на сковородку, и пытаюсь унять дрожь в пальцах.

Что сейчас было?

Артур и Амина доедают свои порции, и на их лицах проступает умиротворение.

— Они похожи на тебя, — говорю тихо, чтобы дети не слышали.

— Я знаю, — он сглатывает. — Особенно Артур. Эта складка между бровями... у меня такая же была в детстве.

— Что ты собираешься делать?

Его взгляд цепляется за мой, в нём читается беспомощность и едва заметная мольба. Мурад Хаджиев смотрит на меня так, словно я его единственная надежда.

Если бы мне неделю назад сказали, что такое возможно, я бы рассмеялась.

— Понятия не имею, — признаётся он. — Марьям, я не знаю, что делать. Я с племянниками общаюсь раз в год на семейных праздниках. А тут...

— Твои дети.

— Мы этого не знаем наверняка, — он хватается за соломинку. — Может, ошибка. Розыгрыш. Какое-то мошенничество.

— Посмотри на него, — чуть наклоняю голову в сторону Артура. — Это не розыгрыш.

Мурад смотрит. Артур поднимает голову, встречается с ним взглядом, и между ними проскакивает незримая искра.

Или мне просто хочется её видеть.

— Нужно сделать тест ДНК, — говорит Мурад. — И найти Залину. И понять, кто этот «он», от которого она бежит.

— Согласна. Но сначала...

— Что?

— Сначала тебе нужно накормить их завтраком и дать им понять, что они в безопасности. Всё остальное подождёт.

Хаджиев открывает рот, чтобы возразить. Закрывает и снова открывает.

— Я не умею... — начинает он.

— Никто не умеет, пока не попробует.

— Ты умеешь.

— Я три года училась справляться с тобой. После этого шестилетки — лёгкая прогулка.

Моргает, и на его лице мелькает едва заметная тень улыбки, будто он пытается сдержать эмоции, но предательский уголок губ всё-таки выдаёт его настроение.

Он что, улыбнулся?

Нет, показалось.

— Марьям, — в его голосе появляются тёплые, непривычные нотки. — Спасибо, что приехала.

Отворачиваюсь к плите, чтобы он не видел, как предательский жар заливает мои щёки.

— Это моя работа.

— Нет, не твоя. Твоя работа — моё расписание и поставщики. А не... это.

— Тогда рассчитаешься со мной премией. За три года непрерывного стресса.

Он тихо фыркает, и в этом звуке слышится едва сдерживаемый смех.

— Я хочу ещё блинчик, — раздаётся голос Амины.

Оборачиваюсь. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах больше нет того ужаса, который был вначале.

— Сколько угодно, милая.

Наливаю ещё теста на сковородку.

И думаю о том, что моё воскресенье пошло совершенно не по плану.

Совершенно.

МУРАД

Блинчики съедены. Тарелки пусты. Амина даже вылизала остатки мёда, пока думала, что никто не видит.

Теперь мы сидим в гостиной и смотрим друг на друга. Точнее, я смотрю на двух детей, которые якобы мои, а они смотрят на меня с выражением брошенных щенков.

Марьям возится на кухне, гремя посудой. Этот домашний шум странным образом заземляет.

— Так, — выпрямляюсь, стараясь придать голосу твёрдости. — Нужно ехать в полицию.

Артур напрягается.

— Нас заберут?

— Нет. То есть... — чёрт, как разговаривать с детьми? — Мы просто разберёмся с документами. Найдём вашу маму.

— Мама сказала не искать, — он качает головой. — Сказала, что так безопаснее.

— Безопаснее для кого?

— Для всех.

Марьям появляется в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. На её свитере пятно от теста, волосы выбились из пучка, и она выглядит... по-домашнему. Непривычно мягко.

— Полиция — хорошая идея, — кивает она. — Нужно официально зафиксировать ситуацию. И подать в розыск.

— Вот именно, — с облегчением подхватываю. Наконец-то кто-то мыслит рационально. — Это же явное... как там... оставление в опасности? Подкидывание детей? Должна быть какая-то статья.

Марьям одаривает меня взглядом, который я за три года научился переводить как «ты идиот, но я слишком вежлива, чтобы сказать это вслух».

— Мурад Расулович, — она снова переходит на формальное обращение, — может, не стоит обсуждать уголовные статьи при детях?

Амина прижимает мишку крепче. Артур бледнеет.

Отец года, вот он я.

— Едем, — встаю, хватая ключи от машины. — Чем быстрее разберёмся, тем лучше.

Первая проблема возникает на парковке.

У меня Porsche Cayenne. Чёрный, с тонированными стёклами, кожаным салоном цвета карамели и звуком двигателя, от которого у женщин подкашиваются колени.

У меня нет детских кресел.

Смотрю на свой идеальный салон и живо представляю, как липкие детские руки пачкают безупречную кожу. Крошки. Пятна от сока. Размазанный шоколад. Может, ещё что похуже. Мой Porsche не предназначен для перевозки чего-то, что ниже ста семидесяти сантиметров и не на шпильках.

— Нельзя везти детей без кресел, — Марьям скрещивает руки на груди. — Это штраф. И небезопасно.

— Тогда что, пешком?

— Детское такси. Или...

— Или?

Она закусывает губу, и этот жест странно отвлекает.

— Или я могу держать Амину на руках, а Артур пристегнётся обычным ремнём. На заднем сиденье. Если ехать аккуратно.

Застываю.

— Ты предлагаешь нарушить закон?

Моя идеальная помощница, которая сверяет каждую запятую в договорах и за три года не позволила себе ни одной ошибки. Предлагает мне нарушить ПДД? Вселенная окончательно сбрендила.

— Я предлагаю компромисс, — в её тоне нет места для возражений.

Перевожу взгляд с неё на детей, а затем на машину, стараясь собрать мысли воедино, но всё вокруг словно расплывается в одно целое.

— Ладно, — открываю заднюю дверь. — Садитесь.

Артур со своим рюкзачком забирается первым, деловито осматривая салон.

— Красивая машина, — говорит без особого восторга. — У дяди Тимура была похожая.

Дядя Тимур? Запоминаю.

Марьям усаживается рядом с ним, Амина устраивается у неё на коленях. Мишка торчит между ними, и его единственный глаз-пуговица смотрит на меня с осуждением. Даже плюшевые игрушки меня ненавидят.

Еду медленнее, чем когда-либо в жизни. Моя нога рефлекторно давит на газ, требуя привычного ускорения, но в зеркале заднего вида мелькает лицо Амины, и я сбрасываю скорость. Сорок километров в час по Тверской. В воскресенье утром. Меня обгоняют бабушки на «Оках».

— Поверни налево, — командует Марьям. — Ближайший участок на Тверской.

— Я знаю, где участок.

— Тогда почему едешь прямо?

Потому что мысли несутся быстрее машины. Как Залина, если это вообще Залина, нашла мой адрес? Кто этот «он», от которого она бежит? Почему выбрала именно меня? «Ты единственный, кому я могу их доверить». Мы провели вместе пару ночей семь лет назад. Откуда такое доверие?

— Мурад, светофор!

Вдавливаю тормоз. Машина останавливается с недовольным рыком. Ремень больно впивается в грудь.

— Может, мне сесть за руль? — в голосе Марьям звенят нотки, которые я обычно использую для увольнения некомпетентных поваров.

— Нет.

— Ты не в состоянии...

— Я в состоянии.

В зеркале вижу, как Артур шепчет что-то сестре. Амина хихикает, прикрывая рот ладошкой.

— Вы надо мной смеётесь?

— Скорее всего, — выдаёт Марьям с улыбкой.

Почему-то это не раздражает так сильно, как должно.

Полицейский участок на Тверской пахнет дешёвым кофе и разочарованием человечеством. Обшарпанные стены, пластиковые стулья с трещинами, информационный стенд с пожелтевшими плакатами.

Дежурный за стойкой, молодой парень с прыщами и скучающим взглядом, поднимает голову при нашем появлении.

— Чем могу... — его глаза расширяются. — Мурад Хаджиев? — он выпрямляется так резко, что едва не роняет стул. — Это же... то есть, здравствуйте. Чем могу помочь?

Forbes. GQ. Интервью на РБК. Репутация — это проклятие с дивидендами.

— Мне нужен кто-то компетентный, — говорю. — Не стажёр.

Парень вспыхивает, но послушно тянется к телефону. Марьям тихо вздыхает за моей спиной. Знаю этот вздох наизусть. Перевод: «Ты опять ведёшь себя как надменный засранец».

Через пять минут нас ведут в кабинет участкового.

Пётр Семёнович Голубев оказывается мужчиной лет шестидесяти, с седыми усами, пивным животом и взглядом человека, который перестал чему-либо удивляться.

— Присаживайтесь, — он указывает на стулья. — Дети тоже.

Артур и Амина устраиваются на одном стуле вдвоём. Мишка занимает почётное место между ними.

— Итак, — Голубев откидывается на спинку кресла с тихим скрипом. — Излагайте.

Рассказываю всё по порядку: звонок в дверь, двое детей на пороге, записка от пропавшей матери, дядя Тимур. Голубев молча слушает, лишь изредка кивая, а его густые брови медленно взлетают вверх, когда я признаюсь, что совершенно не помню Залину.

— Не помните, — повторяет он медленно. — Совсем?

— Это было семь лет назад.

— Угу.

Это «угу» содержит целую диссертацию о морали и недостатках современной молодёжи.

— Документы на детей есть?

— Только записка.

— Рюкзак у мальчика открывали?

Застываю. Рюкзак с Человеком-пауком, который Артур не выпускает из рук.

— Нет.

Голубев поворачивается к мальчику.

— Сынок, можешь показать, что у тебя в рюкзачке?

Артур смотрит на меня. Потом на Марьям. Она мягко кивает. Мальчик нехотя снимает рюкзак и ставит на стол. Молния расходится с тихим жужжанием. Внутри — смена одежды, зубная щётка, пачка печенья и пластиковая папка.

Голубев бережно раскрывает папку, достаёт из неё аккуратно сложенные бумаги и раскладывает их перед собой, сосредоточенно пробегая глазами по строкам.

— Так-так, — подносит документ к глазам. — Свидетельство о рождении. Хаджиев Артур Мурадович... отец — Хаджиев Мурад Расулович.

Меня качает, и я хватаюсь за подлокотник.

— Это невозможно.

— Почему же? — Голубев смотрит на меня поверх бумаги. — Вот, чёрным по белому. Ваше имя, отчество, дата рождения. И второе свидетельство... Хаджиева Амина Мурадовна. Та же история.

— Я не подписывал никаких документов!

— А для записи в ЗАГС подпись отца не нужна, — он пожимает плечами. — Достаточно заявления матери. Если вы состояли в отношениях, она могла вписать вас как отца без вашего ведома.

Марьям наклоняется ко мне.

— Это возможно, — шепчет она. — Если мать не замужем, она может указать любого мужчину. Юридически...

— Я знаю, что это юридически! — мой голос срывается.

Воздух в кабинете наливается свинцом. Артур сжимается в комочек. Амина прячет лицо в шерсть мишки. Марьям кладёт руку мне на плечо. Прикосновение лёгкое, но её тепло прошивает меня насквозь.

— Мурад, — говорит она тихо, но твёрдо. Потом поворачивается к участковому. — Пётр Семёнович, мы понимаем всю серьёзность ситуации. Мурад Расулович в шоке, это естественная реакция. Пожалуйста, объясните нам процедуру по шагам. Нам нужно составить план действий.

Она не пытается оправдать или осудить меня, а мягко направляет мой беспорядочный поток эмоций в осмысленное русло, и до меня доходит, что в этом хаосе я не одинок.

Голубев кивает с уважением.

— Хотите оспорить отцовство — делайте ДНК-тест, идите в суд. Но пока документы говорят: вы отец.

— И что мне с этим делать?

— Растить детей, — он смотрит на меня с усталым сочувствием. — Как все отцы.

— Но я... не готов.

— Никто не готов, — Голубев достаёт бланк заявления. — Подать в розыск мать я могу. Залина Осипова, по документам. Но предупреждаю: если она не хочет, чтобы нашли, будет сложно. Особенно если бежит от кого-то.

— От кого? — встревает Марьям. — В записке упоминается «он».

— Муж, сожитель, кредитор — варианты разные. Пока не найдём её, не узнаем.

Смотрю на свои собственные руки, которые привыкли строить, создавать, двигаться вперёд, но совсем не знают, как правильно держать ребёнка.

— А если я не смогу о них позаботиться?

Голубев наклоняется вперёд, его взгляд становится жёстким.

— Бросить детей, Мурад Расулович, это уголовная статья. Сто пятьдесят шестая УК. Неисполнение обязанностей по воспитанию. До трёх лет лишения свободы.

— Я не собираюсь их бросать! — огрызаюсь. — Мне нужно...

— Нужно что?

Мне нужно понять, как за одно утро моя упорядоченная жизнь превратилась в руины. Мне нужно найти выход. Я боюсь облажаться. Но этого я не скажу.

— Мне нужно найти их мать.

Голубев кивает.

— Заполните заявление на розыск. И держите меня в курсе. Если дети вспомнят детали — адреса, имена — звоните.

Беру ручку. Пальцы дрожат так, что не могу попасть в строчку бланка. Марьям смотрит на меня, потом её ладонь накрывает мою руку, лежащую на столе. Буквально на секунду. Её кожа тёплая, пальцы удивительно сильные.

— Просто дыши, — шепчет она так тихо, что слышу только я.

Дрожь в пальцах утихает.

Заполняю заявление.

— Готово, — отдаю бланк Голубеву.

Он пробегает глазами текст.

— Попробуем.

Ноги подгибаются, и я с трудом поднимаюсь, чувствуя, как тяжесть в теле не дает мне сделать уверенный шаг.

— Идёмте, — говорю детям. — Домой.

Это слово вырывается само. Какой домой? Это мой дом. Мой холостяцкий пентхаус. Но дети уже соскальзывают со стула. Артур берёт сестру за руку, надевает рюкзак на плечи.

— Подождите, — Голубев достаёт визитку. — Мой прямой номер. Если что-то изменится, звоните.

Беру в руки визитку, ощущая под пальцами грубую текстуру дешёвого картона, а выцветший шрифт едва различим на её поверхности.

— И ещё, — участковый смотрит на детей. — Если вспомните что-то про маму или этого «дядю Тимура», расскажите папе, хорошо?

Амина кивает. Артур молчит, губы сжаты в тонкую линию.

Мы выходим из участка. Москва гудит привычным воскресным ритмом. Солнце высоко, люди спешат по делам, где-то играет музыка. Обычный день. Для всех, кроме меня. Мурад Хаджиев, ресторатор года, стал отцом двойняшек. Жёлтая пресса будет в экстазе.

Погружённый в свои мысли, направляюсь к машине, обдумывая всё сразу: ДНК-тест, суд, няню, переговоры с юристом и даже покупку детских кресел. Всё смешивается в голове в один беспорядочный водоворот.

Школа? Сколько им лет? Шесть? Семь? В каком они классе?

Чёрт, я даже этого не знаю.

— Мурад, — голос Марьям останавливает меня.

Оборачиваюсь и замечаю её в нескольких метрах позади, рядом с ней стоят Артур и Амина, крепко держась за руки. Мой взгляд останавливается на двойняшках. Амина прижимается к брату, а Артур, напротив, выпрямился, словно готовится к неизбежному удару, который вот-вот настигнет. На их лицах читается тревога и ожидание худшего, словно они уверены, что я собираюсь их прогнать.

— Простите, — подхожу к ним. — Я задумался.

Я не знаю, что делать.

Обнять? Погладить по голове? Пожать руку?

— Мы не хотели тебя расстраивать, — Артур говорит тихо, уставившись в асфальт. — Мама сказала, ты будешь рад. Но ты не рад.

Грудь болезненно сдавливает.

— Я не расстроен из-за вас.

Артур поднимает голову. Во взгляде недоверие.

— Правда?

— Правда. Я расстроен, потому что не знаю, что делать. Я никогда раньше не был... — с трудом проталкиваю слово, —...отцом. Я не был в такой ситуации.

— Мы тоже, — говорит Артур с детской серьёзностью. — Никогда раньше не теряли маму.

Слова мальчика попадают точно в цель и оставляют болезненный осадок, словно удар в солнечное сплетение. Медленно опускаюсь на одно колено, чувствуя, как холодный асфальт неприятно впивается в кожу сквозь тонкую ткань джинсов, но только так я могу взглянуть прямо в его глаза.

— Послушай, — говорю. — Я не знаю, что произошло. Не знаю, где ваша мама. Но я постараюсь разобраться. Хорошо?

Артур внимательно вглядывается в моё лицо, словно пытаясь выловить обман в каждом моём жесте, и в его детских глазах неожиданно мелькает удивительно серьёзный, почти взрослый взгляд.

— Мама говорила, что ты хороший, — произносит он наконец. — Она ошиблась?

Оборачиваюсь через плечо мальчика. Ловлю взгляд Марьям. В её серо-голубых глазах нет осуждения. Только тихая, непоколебимая вера в то, что я могу быть лучше, чем думаю о себе. Именно этот взгляд заставляет меня дать честный ответ.

— Не знаю, — говорю. — Я не знаю, хороший ли я. Но я могу попробовать.

Артур обдумывает мои слова, его взгляд устремлён куда-то в пустоту. Проходит мгновение, затем ещё одно, и, кажется, время тянется бесконечно. Наконец, он медленно кивает, словно взвесив все за и против.

— Ладно.

Броня внутри меня даёт ещё одну трещину. Поднимаюсь, и колено хрустит с возмущённым щелчком.

— Неплохо для первого раза, — Марьям шепчет, улыбаясь краешком губ.

— Первого раза чего?

— Общения с детьми без паники.

— Паника бушевала внутри.

— Знаю, но они не заметили.

Мы идём к машине. Артур открывает заднюю дверь машины с видом эксперта.

— Кожа настоящая? — спрашивает деловито.

— Настоящая.

— У дяди Тимура была ненастоящая. Он говорил, что настоящая, но мама сказала, что врёт.

Снова этот дядя Тимур.

— А кто такой дядя Тимур? — спрашиваю максимально небрежно.

Артур напрягается, а Амина перестаёт улыбаться, её лицо бледнеет.

— Никто, — говорит мальчик быстро. — Забудь.

Переглядываюсь с Марьям. Она едва заметно качает головой: «Не сейчас».

— Ладно, — открываю водительскую дверь. — Поехали домой.

Слово скребётся в горле, но уже не так больно, как раньше.

Обратная дорога проходит в тишине, нарушаемой лишь размеренным шумом мотора. Я веду машину, а Марьям устроилась на заднем сиденье с детьми.

Амина прижалась к её плечу, уютно устроив там голову, а Артур задумчиво смотрит в окно, словно пытаясь найти в проплывающем мимо пейзаже ответы на свои невысказанные вопросы. Они кажутся такими маленькими, потерянными и удивительно хрупкими.

Воспоминание накатывает неожиданно: кухня, разбитая тарелка на полу, мамин сдавленный всхлип. Я стою в дверях, мне шесть или семь, и я не знаю, что делать. Отец поднимает руку...

Встряхиваю головой. Не сейчас.

— Успели проголодаться? — спрашиваю, глядя в зеркало.

Артур качает головой. Амина кивает.

— Закажем пиццу? Или суши?

— Пиццу! — оживляется Амина.

— Только не с ананасами, — морщится Артур. — Это мерзость.

— Согласен, — улыбаюсь. — Ананасы на пицце — преступление против человечества.

Артур фыркает, едва сдерживая смех, и в этом я вижу маленькую, но всё же победу. Поднимаю глаза и встречаюсь с взглядом Марьям в зеркале. Она улыбается, её улыбка мягкая, тёплая, полная понимания, и от этого контраст с хаосом, в который превратилось моё воскресенье, становится ещё более разительным.

От этого её взгляда сердце спотыкается и замирает.

Нет. Нет, нет, нет.

У меня только что появились двое детей. Полиция ищет их мать. Кто-то маячит угрозой на горизонте. Мне совершенно не нужны сейчас чувства. К кому бы то ни было. Особенно к Марьям.

Три года назад я нанимал её именно потому, что она была безопасной. Правильная юбка до колена, строгий пучок, никакого флирта. Она была идеальным механизмом, который держал мою жизнь в порядке. Когда она успела превратиться в... женщину?

В женщину, чья улыбка в зеркале заднего вида сбивает меня с толку.

Сосредоточься, Хаджиев.

Паркуюсь у дома. Консьерж провожает нас взглядом, полным жгучего любопытства. К вечеру весь дом будет обсуждать внезапных детей миллионера-холостяка.

В лифте Амина прижимается ко мне. Просто так, без причины. Её маленькая ладошка находит мою и сжимает. Я смотрю вниз. Она смотрит вверх.

— Ты большой, — говорит задумчиво.

— Э... да?

— Мама говорила, что папы должны быть большими. Чтобы защищать.

— Я постараюсь, — выдавливаю хрипло.

Двери лифта открываются. Добро пожаловать в мою новую жизнь.

МУРАД

Слово «дом» застревает в горле, словно сухое песчинка. Место, где раньше царили тишина и строгий порядок, вскоре наполнится незнакомым ароматом чужого шампуня и еле уловимым привкусом детских страхов.

— Пиццу! — требовательно пищит Амина, едва двери лифта с шелестом закрываются. — Ты обещал.

— Я помню, — сдаюсь я. — Пиццу, но без ананасов.

Когда дети, наконец, осмелев, начинают носиться по моей просторной, слегка угрожающей своей пустотой гостиной, хватаясь за всё, что только можно, я тихо ускользаю в кабинет. Моё убежище, место, где царит порядок и контроль. Тяжёлая дубовая дверь закрывается за мной, отсекая шум и хаос, внезапно ворвавшиеся в мою жизнь.

Набираю номер, въевшийся в память.

— Старик, это я, — бросаю в трубку без предисловий.

— Знаю, — отвечает знакомый хриплый бас. — Номер на экране. Что за пожар, Хаджиев? Конкуренты опять подсыпали тебе дохлых мышей в кладовку?

— Хуже.

Излагаю всё чётко и без лишних эмоций, словно читаю сухую биржевую сводку. Залина Осипова, двое детей, записка с пугающим предупреждением от какого-то неизвестного, которого она называет «он».

Старик на том конце молчит, вслушивается. Он лучший частный сыщик в городе, и его молчание стоит дороже болтовни дюжины других.

— Значит, разыскиваем дамочку, которая семь лет назад согрела тебе постель, а теперь подкинула дивиденды? — в его тоне ни грамма сочувствия, лишь деловой интерес. — Залина Осипова. Имя Тимур. Больше ничего?

— Ищи. Деньги не проблема.

— Деньги никогда не проблема, пока петух в задницу не клюнет. Предупреждаю сразу: если она не хочет, чтобы её нашли, она уже пьёт коктейль в какой-нибудь республике без договора об экстрадиции. Это займёт не меньше двух недель, если звёзды сойдутся.

— У меня нет двух недель, — цежу, сжимая в руке «Паркер».

— А у меня нет хрустального шара. Проверю всё: счета, билеты, звонки, соцсети. Но если она решила исчезнуть, придётся копать до самого ядра Земли.

— Копай.

Завершаю вызов и несколько мгновений неподвижно сижу, глядя на панораму города. Москва подмигивает миллионами огней, живёт своей жизнью. Моя же жизнь только что превратилась в реалити-шоу, сценарий к которому написал какой-то садист.

Возвращаюсь в гостиную, готовый к обороне, но замираю в дверях.

Повсюду пакеты.

Яркие, шуршащие пакеты из «Детского мира», из продуктового, из магазина одежды. Они высятся на полу, лежат на диване, громоздятся на журнальном столике из цельного оникса. Мой почти музейный интерьер превратился в филиал цыганского табора.

Марьям стоит в эпицентре этого разгрома с карточкой в руке.

— Я взяла всё самое необходимое, — сообщает она таким тоном, будто мы обсуждаем закупку новой партии салфеток. — Одежда на смену, зубные щётки, два надувных матраса, постельное бельё, игрушки. Вот чек.

Мой взгляд падает на цифру. Потом на Марьям. Снова на цифру. За эту сумму можно было купить неплохой подержанный седан.

— Ты... — слова не формируются в осмысленное предложение.

— Я решила, что им нужно хоть какое-то подобие уюта, — её голос спокоен, но в нём звенят холодные нотки. Та самая решительность, которую я ценю в ней на работе, сейчас нацелена на меня.

Мой мир даёт очередную трещину.

— А где тут детская комната? — раздаётся голос Артура. Он стоит посреди гостиной, заложив руки за спину, и смотрит по сторонам с видом строгого ревизора.

Раздражение, которое я с трудом сдерживал, вырывается наружу.

— Её здесь нет, потому что здесь не живут дети.

Комнату накрывает тишиной. Артур тут же опускает голову, разглядывая свои носки. Амина, до этого с восторгом изучавшая коробку с конструктором, застывает.

— А мы теперь где будем жить? — её голос тонкий, и он обрывает во мне какой-то предохранитель.

Она не плачет. Просто задаёт вопрос. И от этого только хуже.

Поднимаю глаза на Марьям. В её серо-голубых глазах бушует арктический шторм. Если бы взглядом можно было испепелять, от меня осталась бы горстка пепла.

Чёрт.

— Пока... — откашливаюсь, ощущая себя последним идиотом. — Пока будете жить здесь. А дальше будет видно...

Выражение лица Марьям немного теплеет.

— Отлично, — произносит она. — Тогда помоги мне надуть матрасы. Пицца скоро приедет.

Мы едим пиццу прямо на полу, потому что дети объявили, что так вкуснее. Я сижу на своём персидском ковре, стоимость которого эквивалентна годовой зарплате моего лучшего официанта, и с оцепенением наблюдаю, как капля жира с пепперони приземляется на белоснежный ворс. Не дёргаюсь. Даже не моргаю. Это агония перфекциониста.

Артур и Амина уплетают за обе щёки, перемазавшись соусом по самые уши. Марьям, сидящая напротив в позе лотоса, смеётся и вытирает им лица салфеткой. В ней столько естественности, будто она всю жизнь только и делала, что ела пиццу на полу с двумя шестилетками.

А я здесь чужой. Инородное тело в собственном доме.

После ужина она уводит их ванную, а потом в гостевую спальню. Ту самую, где я обычно селил "важных партнёров". Теперь на её безупречном паркете лежат два надувных матраса с весёлыми жирафами.

Я стою, прислонившись к дверному косяку, и наблюдаю. Марьям садится на пол между матрасами и достаёт тонкую книжку со сказками, которую она тоже умудрилась купить.

—...и тогда храбрый рыцарь победил дракона и спас принцессу, — её голос мягкий, обволакивающий, как кашемир.

Артур слушает с серьёзным видом, а Амина уже дремлет, вцепившись в своего потрёпанного мишку.

Внезапно я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы эта сцена заканчивалась. Этот голос, эта картина. Всё это настолько далеко от моего мира контрактов и фальшивых улыбок. Всё это… настоящее.

Когда сказка окончена, она укрывает их одеялами и тихо выходит, прикрыв за собой дверь.

— Они уснули, — шепчет она.

— Спасибо, — срывается у меня против воли.

Она коротко наклоняет голову.

— Я, наверное, поеду. Вызову такси...

— Останься, — говорю быстрее, чем успеваю обдумать. — На ночь. На всякий случай.

Марьям смотрит на меня с явным сомнением.

— Мурад, я не думаю, что это хорошая идея.

— Пожалуйста, — это слово даётся мне с таким трудом, будто я тащу на себе вагон. — Я не знаю, что делать, если они проснутся. Если им что-нибудь понадобится.

Она устало вздыхает.

— Хорошо, но у меня нет сменной одежды.

Точно. Одежда.

— Я что-нибудь придумаю.

Направляюсь в свою гардеробную, размером с её съёмную однушку. Прохожу мимо рядов идеальных костюмов, мимо полок с рубашками, отсортированными по цвету. Открываю ящик с домашней одеждой. Достаю серую футболку из мягчайшего хлопка и свободные чёрные шорты.

Выхожу из спальни, и протягиваю их ей.

— Это всё, что могу предложить.

Она берёт вещи. Её пальцы на долю секунды накрывают мои, и я ощущаю тепло её кожи. Все мыслительные процессы в моей голове останавливаются. Я не убираю руку, и она тоже замирает. Мгновение растягивается. Её щёки неуловимо розовеют.

Марьям первая отдёргивает руку и стремительно скрывается в ванной.

Я остаюсь в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствую себя неловким подростком.

Через десять минут дверь открывается. И воздух в моих лёгких просто заканчивается.

Футболка, которая на мне сидит свободно, на ней выглядит совершенно иначе. Мягкая ткань обрисовывает высокую грудь и изгиб гитарной фигуры. Плечи кажутся хрупкими. А шорты… шорты открывают её ноги. Длинные, с плавными, женственными изгибами. Она пахнет моим гелем для душа — кедр и амбра, но на ней этот аромат звучит иначе. Глубже. Интимнее.

Она ловит мой изучающий взгляд, и её щёки заливает краска.

— Мне немного не по размеру, — смущённо произносит она, одёргивая край футболки.

— Нормально, — выдавливаю, чувствуя, как пересохло во рту.

Отчаянно приказываю себе не смотреть на её ноги. Приказ проигнорирован.

— Я лягу в гостиной на диване, — говорит она, быстро проскальзывая мимо.

Инстинктивно протягиваю руку, чтобы её остановить. Сам не знаю зачем. Она замирает, смотрит на мою ладонь, зависшую в воздухе. Я неловко сжимаю пальцы и засовываю руку в карман.

— Тебе точно будет удобно на диване?

— Удобнее, чем в такси в час ночи, — в её голосе проскальзывает тень улыбки. — Не переживай, Хаджиев, я не включу это в счёт за сверхурочные.

Уголок моего рта против воли дёргается вверх.

— Спокойной ночи, Марьям.

— Спокойной ночи.

Ухожу в свою спальню, в свою огромную, холодную кровать. Сон не приходит. Я лежу и вслушиваюсь в новую тишину моего дома. Теперь в ней есть дыхание трёх других людей.

Двадцать три сорок семь.

Резкий, пронзительный детский крик разрывает ночную тишь.

Я срываюсь с кровати одним движением. В голове вспыхивает одно слово: «Он». Угроза. Тимур. В два прыжка я оказываюсь в коридоре, готовый свернуть шею любому, кто посмел нарушить границы моего дома.

Влетаю в гостевую. Амина сидит на своём матрасе, её маленькое тело сотрясается от беззвучных рыданий.

— Мама! Мамочка!

Марьям уже рядом. Она сидит на полу в моей футболке и шортах, крепко обнимает девочку, прижимает её к себе.

— Тише, моя хорошая, тише. Это просто плохой сон. Я здесь.

А я стою на пороге, как истукан. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и острое чувство собственной бесполезности. Я боец, я защитник. Но что, чёрт возьми, делать с детскими кошмарами? Этому не учат на тренировках по вольной борьбе.

Амина не унимается, всхлипывает, зовёт маму.

И тогда Марьям начинает петь, тихо, почти шёпотом, выводя простую тягучую мелодию, от которой что-то болезненно сжимается в груди.

Я застываю на месте, потому что узнаю эту песню.

Она поёт на осетинском.

«А-ло-лай, бæлони, нана дин æй зари...»

Колыбельная. Та самая, которую пела мне бабушка, когда я был маленьким, когда разбивал коленки или боялся грозы. Мелодия из того далёкого детства, которое я похоронил под тоннами цинизма и деловых костюмов.

Марьям. Русская девушка. Поёт моим детям колыбельную моего народа.

Что-то внутри меня с оглушительным треском ломается. Стена, которую я возводил годами. Броня, которую считал непробиваемой.

Она наклоняется, поправляя одеяло Амине, и мой взгляд против воли цепляется за плавный изгиб её спины под свободной футболкой, за то, как шорты обтягивают округлость её бёдер. Я мысленно даю себе подзатыльник. Не время. Не место. Но тело реагирует раньше, чем мозг успевает сформулировать запрет.

Она гладит Амину по волосам, её голос убаюкивает, успокаивает. Девочка постепенно затихает. Марьям ложится рядом с ней прямо на матрас, не выпуская из объятий.

Тихо, на цыпочках, выхожу из комнаты, прикрывая дверь. Иду к себе, но не ложусь. Сажусь на край кровати, обхватив голову руками.

В груди становится тесно от непривычного чувства, одновременно тёплого и пугающего, которое не имеет ничего общего с простым влечением или похотью. Что-то гораздо более глубокое, чему я даже не могу подобрать названия.

Она вторгается не просто в мой дом. Она вторгается в моё детство. В мою душу. И я не знаю, как её остановить. И, будь я проклят, я не хочу её останавливать.

Ложусь в постель, но ещё долго смотрю в потолок.

Один день. Всего один день.

А ощущение такое, будто вся моя прежняя жизнь была лишь предисловием к этому вторжению.

МАРЬЯМ

Острая боль простреливает поясницу, и я просыпаюсь. Открываю глаза, несколько секунд непонимающе смотрю на высокий белый потолок. Не мой.

Рядом раздается тихое сопение. Поворачиваю голову. Амина спит, свернувшись клубочком и вцепившись в своего одноглазого мишку. Ее щеки раскраснелись, ресницы чуть подрагивают, и от этого вида у меня внутри все переворачивается.

Я лежу на надувном матрасе с веселыми жирафами, который за ночь превратился в жалкое, полусдутое подобие лежбища. Мое тело изогнуто под неестественным углом. Похоже, я изобрела новую позу йоги под названием «Привет, остеохондроз».

На мне серая футболка Мурада.

Холодок бежит по спине, окончательно прогоняя сон. Я в его футболке, пропахшей его гелем для душа. Кедр и амбра. Этот запах впитался в ткань, в мою кожу, в волосы. Я всю ночь спала в его запахе. Рядом с его ребенком. В его доме.

Все границы между боссом и подчиненной не просто нарушены. Я стерла их в порошок, развеяла по ветру и втоптала в дорогущий персидский ковер, на котором вчера застыла капля жира от пиццы.

Так, Петрова, соберись.

Осторожно, будто сапер на минном поле, начинаю выбираться из-под одеяла. Матрас издает протяжный скрип, похожий на предсмертный стон умирающего кита. Я замираю. Амина что-то бормочет во сне, но не просыпается. Артур на соседнем матрасе спит так же крепко, раскинув руки и ноги.

Нужно убираться отсюда. Прямо сейчас. Миссия «Эвакуация» объявляется открытой.

На цыпочках, стараясь не дышать, пробираюсь к стулу с моей одеждой. Джинсы и свитер сейчас выглядят как реквизит из другой, упорядоченной жизни.

Мой взгляд останавливается на детях. Теплая волна поднимается в груди, вытесняя утреннюю панику. Колыбельная. Откуда я ее вообще помню?

Память подбрасывает туманный, акварельный набросок. Мне года четыре, мы живем во Владикавказе. Папа-хирург постоянно пропадает в госпитале, мамы уже нет. За мной присматривает баба Фатима, осетинка-соседка, морщинистая, как печеное яблоко, с самыми добрыми глазами на свете. Она напевала мне эту песню, качала на скрипучих коленях и кормила пирогами с сыром. Я почти не помню ее лица, но голос и мелодию, кажется, не забуду никогда.

Кто бы мог подумать, что обрывки чужого языка из детской памяти пригодятся, чтобы успокоить дочь моего циничного, невыносимого босса. У вселенной определенно извращенное чувство юмора.

Быстро переодеваюсь. Я снова Марьям Петрова, личный помощник, а не ночная няня в мужских шортах.

Складываю его футболку и шорты. Пальцы задерживаются на мягкой ткани. Против воли подношу футболку к лицу, вдыхаю едва уловимый его личный запах.

Петрова, ты в своем уме? Нюхаешь вещи босса, как маньячка. Соберись, тряпка!

Резко опускаю руку, кладу аккуратную стопку на край дивана. Глубокий вдох. Выдох.

Самое сложное впереди: бесшумно покинуть квартиру.

Проскальзываю в коридор. Вокруг ни звука, только мерный гул холодильника и тихое тиканье каких-то баснословно дорогих часов. Дверь в спальню Мурада закрыта. Спит. Слава богу. Не представляю, как бы я сейчас смотрела ему в глаза.

На носочках подхожу к входной двери. Медленно, миллиметр за миллиметром, поворачиваю замок. Щелчок раздается оглушительно громко.

Замираю, прислушиваясь.

Из его спальни доносится шорох, потом приглушенный кашель. Пульс срывается вскачь.

Дверь спальни открывается.

О нет. Нет-нет-нет.

Хаджиев выходит без футболки. В одних серых спортивных штанах, сидящих на бедрах преступно низко. Голый торс, рельефный пресс, широкие плечи. Руки, которые явно не только бумаги подписывают.

Я в панике оглядываюсь в поисках укрытия. Гигантская пальма в кадке у стены. Неужели это мой план?

Другого нет.

Ныряю за пальму. Прижимаюсь спиной к стене, и листья щекочут лицо. Один лезет прямо в рот. Закусываю его, чтобы не закричать от абсурдности ситуации.

Мурад идет по коридору босиком. Волосы взъерошены, глаза полузакрыты. Он сонный, еще не проснувшийся. Проходит в двух шагах от моего убежища.

Я не дышу. Застыла, превратившись в глупую статую за пальмой.

Он заходит на кухню. Слышу, как открывается холодильник, льется вода, стакан звякает о столешницу. Тишина.

Господи, что он там делает? Медитирует?

Наконец, шаги. Он возвращается.

Снова проходит мимо. Я скашиваю глаза, пытаясь не смотреть, но все равно смотрю. На его левом плече небольшой, но заметный шрам. Откуда? Он никогда не рассказывал. Хотя почему он вообще должен мне рассказывать о своих шрамах?

Мурад зевает, почесывает затылок и скрывается в спальне. Дверь закрывается.

Стою за пальмой еще добрых тридцать секунд, боясь пошевелиться. Потом медленно высовываюсь. Коридор пуст.

Выдыхаю. Целая жизнь за несколько минут.

Ноги плохо слушаются, я подхожу к двери, максимально тихо ее открываю и выскальзываю на лестничную площадку. Дверь тихо закрывается за спиной.

Свобода.

Прислоняюсь спиной к стене, закрывая глаза. Пульс все еще гремит в ушах. Хорошо, что он меня не заметил. Объяснить, что я делаю в пять утра за пальмой в его квартире, было бы… крайне странно.

Подхожу к лифту, нажимаю кнопку и жду, пока двери откроются, но мысли никак не дают мне покоя. Образ его полуголого тела всплывает перед глазами: рельефный торс, напряжённый пресс, лёгкий шрам, пересекающий плечо, и серые штаны, небрежно сидящие на его бедрах. Каждая деталь будто намертво запечатлелась в памяти, заставляя сердце стучать чуть быстрее.

Петрова, прекрати! Он твой босс. Циничный бабник, меняющий женщин чаще, чем я меняю списки дел в ежедневнике. Ты для него просто эффективный помощник. Воздержание явно не идёт мне на пользу.

Лифт приезжает. Захожу внутрь и вижу в зеркале свое отражение. Растрепанные волосы, круги под глазами, помятый вид. Образцовый ассистент одного из самых успешных рестораторов Москвы.

Утренний воздух приятно холодит разгоряченные щеки. Вызываю такси. Пока жду машину, составляю в голове план.

Первое: душ. Долгий, горячий, чтобы смыть с себя запах его геля и всю неловкость этой ночи.

Второе: кофе. Очень много кофе, иначе я усну на рабочем столе.

Третье: явиться в офис ровно в девять с безупречным видом и непроницаемым лицом, словно ничего не было.

Четвертое: составить список агентств по подбору нянь. Критерии: возраст от шестидесяти пяти, наличие усов и минимум трое внуков. Чтобы у нашего донжуана даже мысли не возникло.

Пятое: найти информацию о частных детских садах и школах рядом с его пентхаусом.

Я должна вернуть ситуацию под свой контроль. Организую ему няню, школу, график. Превращу этот беспорядок в четкую систему. Как всегда. Просто выполню свою работу.

Такси подъезжает, и я ныряю на заднее сиденье.

— Куда? — спрашивает сонный водитель.

Подтверждаю адрес, и машина плавно трогается с места. Откинувшись на мягкое сиденье, прикрываю глаза, чувствуя, как напряжение немного отступает. Всё, что мне нужно, — это упорядочить его жизнь, разложить хаос по полочкам, как ещё одну из множества сложных задач. И я точно знаю: я с этим справлюсь.

Но перед глазами упрямо стоит не список дел, а он, растерянный, в одних спортивных штанах, смотрящий, как я пою колыбельную его дочери. И в его темных глазах на долю секунды промелькнуло выражение, которого я там никогда не видела.

Это выражение пугает меня гораздо больше, чем два внезапно свалившихся на голову ребенка.

И еще больше пугает то, что я пряталась за пальмой, как героиня дешевого ситкома, лишь бы не встретиться с ним взглядом.

Потому что, встреться мы глазами, он бы точно прочел в моих то, чего там быть не должно.

МУРАД

Солнечный луч бьет прямо в глаз, игнорируя плотные шторы и мою потребность в полноценном сне.

Резко сажусь. Сердце делает кульбит, совершенно не свойственный моему здоровому, тренированному организму.

В квартире слишком тихо.

Выхожу в гостиную. Тело напряжено, как струна, готовая порваться от малейшего прикосновения.

— Марьям? — голос хрипит спросонья.

Ответа нет.

В голове крутится идиотская надежда застать ее на кухне с чашкой кофе, в моей футболке, с растрепанными волосами. Вчерашний день, ее пение — все это кажется галлюцинацией, вызванной переутомлением.

Гостиная пуста.

Постельное сложено стопкой под линейку. На краю дивана лежит моя серая футболка и черные шорты. Вещи сложены с геометрической точностью, как будто здесь побывала армейская прачка, а не женщина.

Подхожу ближе. Беру футболку. Подношу к лицу. Зачем я это делаю?

Кедр, амбра и тонкий, едва уловимый аромат ванили и теплой женской кожи. Этот запах бьет по нейронам сильнее, чем двойной эспрессо. Кровь приливает вниз, тело реагирует мгновенно, как у чертового подростка.

Зажмуриваюсь, сжимая ткань в кулаке. Какого лешего?

Проклятье! Почему мое тело решило, что утреннее возбуждение — это подходящая реакция на едва уловимый аромат моей помощницы?

Она сбежала.

Просто испарилась, как Золушка после полуночи, оставив вместо туфельки стопку мужского белья, чувство острого, раздражающего разочарования и тело, которое не желает успокаиваться. Похоже нужно выбираться на охоту в клуб, но как это сделать, когда у тебя два ребёнка?

Швыряю футболку обратно на диван.

Чувствую себя обманутым вкладчиком. Она просто нажала кнопку «Reset» и вернулась к заводским настройкам ассистента.

— Папа?

Вздрагиваю и оборачиваюсь.

В дверях спальни стоят два маленьких человека. Артур в пижаме с динозаврами, Амина в ночнушке с принцессами. Они смотрят на меня так, словно я — гигантский, непредсказуемый монстр, вторгшийся в их среду обитания.

— Доброе утро, — выдавливаю, пытаясь вспомнить, как разговаривают с детьми при свете дня. — Вы... как спали?

— Амина храпела, — сдает сестру Артур.

— Я не храпела! — возмущается девочка, топая босой ножкой. — Где Марьям?

Вопрос на миллион долларов.

— Марьям ушла на работу, — сообщаю, стараясь звучать уверенно. — У взрослых есть дела.

Глаза Амины мгновенно наполняются слезами. Нижняя губа начинает дрожать. О нет. Только не это. Я могу управлять сетью ресторанов, могу вести переговоры с бандитами и чиновниками, но плачущая шестилетняя девочка вызывает у меня паническую атаку.

— Эй, стоп, — поднимаю руки в защитном жесте. — Отставить слезы. Мы сейчас... мы сейчас будем завтракать.

Слово «завтрак» срабатывает как магическое заклинание. Слезы втягиваются обратно.

— Я хочу блинчики, — заявляет Амина.

— А я омлет с беконом, — добавляет Артур.

Смотрю на них с ужасом. Мой холодильник — это храм здорового образа жизни и холостяцкого минимализма. Там есть руккола, авокадо, протеиновые йогурты, стейки из мраморной говядины. Блинчиков там нет. Бекона тоже.

— Пошли на инспекцию, — командую.

Мы идем на кухню. Открываю дверцу холодильника, демонстрируя его содержимое. Дети заглядывают внутрь с таким видом, будто я предлагаю им поесть опилок.

— Это что? — Артур тычет пальцем в банку с семенами чиа.

— Суперфуд. Очень полезно.

— Это корм для птичек? — уточняет Амина.

— Это для сильных мужчин, — парирую, доставая яйца и авокадо. — Блинчиков нет. Будет яичница. И... — нахожу в глубине полки банку дорогого джема без сахара, который мне подарил партнер. — И тосты с джемом.

Пока я сражаюсь со сковородкой, телефон вибрирует на столешнице. Хватаю его, надеясь увидеть имя Марьям.

Она.

Свайпаю по экрану с такой скоростью, что чуть не роняю гаджет в яичницу.

— Марьям! Ты где, черт возьми? Почему ты ушла не попрощавшись? Ты бросила меня в аду!

В трубке воцаряется тишина, которую спустя мгновение нарушает её голос — ровный, сдержанный, до холодности профессиональный, словно это не та самая женщина, что вчера пела колыбельные, сидя в моих шортах.

— Доброе утро, Мурад Расулович. Согласно вашему расписанию, у вас встреча с инвесторами в 11:00. Но сначала вам нужно отвезти детей.

— Куда отвезти? В детдом? — рычу, переворачивая яйца. Одно лопается и растекается уродливой кляксой.

— Я договорилась с частным детским садом «Маленький Гений». Он находится в двух кварталах от вашего дома. Вас ждут к 9:30 на пробный день и собеседование с психологом.

Застываю с лопаткой в руке.

— Ты что сделала?

— Решила вашу проблему. Вы же не можете взять их в офис, а оставлять одних в квартире с вашей коллекцией ножей и стеклянными столами — это статья, — Пауза. — Адрес и контакты заведующей я скинула вам в мессенджер. Одежда для детей в шкафу в гостевой, я вчера все разобрала и повесила. Я отправила вам подробную инструкцию.

— Инструкцию? — повторяю тупо.

— Да, пошаговую с картинками, — в ее голосе проскальзывает что-то, похожее на насмешку. — Или вы хотите сказать, Мурад Расулович, что человек, управляющий бизнес-империей, не может справиться с двумя пуговицами на детской рубашке?

Этот чертов пассивно-агрессивный тон бьет по моему эго точнее, чем апперкот.

— Марьям, — перебиваю ее. — Почему ты сбежала?

Длинная, тягучая пауза, в которой я слышу, как она дышит.

— Я не сбежала, Мурад Расулович. Я поехала домой, чтобы привести себя в порядок и приступить к своим прямым обязанностям. Ночная смена няни не входит в мой контракт.

Официальный тон бесит меня до зубовного скрежета. Она возводит стену. Кирпич за кирпичом, прямо сейчас.

— А вчера...

— Вчера был форс-мажор, — отрезает она. — Не опаздывайте в сад. Заведующая, Изольда Павловна, женщина старой закалки, она не любит ждать.

Гудки.

Смотрю на телефон, как на предателя. Она просто меня отшила. Меня, Мурада Хаджиева, мужчину, за внимание которого женщины готовы убивать. И самое паршивое — она права. Я сам создал эти правила, выстроил эту дистанцию. А теперь злюсь, что она их соблюдает.

— Папа, у тебя дымится! — кричит Артур.

Оборачиваюсь. Яичница превращается в угли.

— Черт! — вырывается у меня.

— Плохое слово! — радостно сообщает Амина. — С тебя сто рублей в банку!

— У меня нет банки, — бурчу, сгребая горелые останки в мусорку. — Едим йогурты. Возражения не принимаются.

Следующие сорок минут превращаются в адский марафон.

Одежда, которую купила Марьям, действительно висит в шкафу. Но есть нюанс. Я понятия не имею, что с чем сочетается.

— Нет, я не надену эти колготки! Они кусаются! — вопит Амина, убегая от меня по коридору.

Гоняюсь за ней с розовым комком синтетики в руках, чувствуя себя полным идиотом.

— Амина, это просто колготки! Они не могут кусаться, у них нет зубов!

— Они злые!

В итоге мы договариваемся на джинсы. Артур, слава богу, одевается сам, но надевает футболку задом наперед. Я хочу поправить, но вижу его гордый взгляд и машу рукой. Пусть будет новый тренд.

Финальный босс — прическа Амины. Она протягивает мне расческу и горсть разноцветных резинок.

— Сделай косички. Как мама.

Смотрю на ее длинные, густые волосы, потом на свои руки. Мои руки созданы, чтобы ломать носы на ринге или подписывать многомиллионные контракты. Они не созданы для плетения микроскопических косичек.

— Может, просто хвостик? — предлагаю компромисс.

— Косички! — безапелляционно заявляет дочь.

Сажусь на диван, зажимаю ее между колен (аккуратно, Хаджиев, не раздави) и начинаю.

Это сложнее, чем высшая математика. Пряди выскальзывают. Резинки лопаются. Пальцы кажутся сардельками. Амина ойкает и вертится.

— Не вертись! — рычу, потея так, будто пробежал марафон.

Через десять минут мучений на голове у моей дочери красуется нечто, отдаленно напоминающее гнездо птеродактиля после урагана.

— Красиво? — спрашивает она, трогая этот хаос.

— Шедевр, — вру, не моргнув глазом. — Пошли. Изольда Павловна не любит ждать.

Одеваюсь сам. Безупречный костюм, белая рубашка, запонки. Смотрю на свое отражение в зеркале. Идеальная картинка успешного мужчины. Маска на месте.

У выхода захватываю бустеры, которые Марьям тоже предусмотрительно приобрела. Амина тянет меня за руку.

— Папа, подожди! Ты забыл!

Она протягивает мне влажную салфетку и тычет пальцем в мой пиджак. Смотрю вниз. На безупречной ткани красуется маленькое, но отчетливое пятно клубничного джема.

Замираю.

Пятно на пиджаке за триста тысяч рублей выглядит как откровенное оскорбление всему, что я ценю в порядке и контроле. Я направляюсь на встречу с инвесторами, где внешний вид — это не просто формальность, а визитная карточка. И теперь я предстану перед ними с ярким пятном джема, словно с насмешкой над своими же принципами.

Амина старательно трет салфеткой. Пятно размазывается, становясь еще заметнее.

— Спасибо, солнышко, — выдавливаю сквозь зубы.

Мы выходим из подъезда. Я в испорченном костюме, с бустерами под мышками. И рядом двое детей: мальчик в футболке задом наперед и девочка с прической «я упала с сеновала».

Консьерж провожает нас взглядом, полным глубокого, нескрываемого сочувствия.

Сажаю их в машину. Кожаный салон, запах дорогого парфюма и детские голоса, спорящие о том, кто с какой стороны сядет.

Мой мир окончательно сошел с ума.

Подъезжаем к частному саду. Это элитное заведение за высоким забором, где, судя по парковке, детей привозят на Бентли и Майбахах.

На крыльце стоит женщина монументальных размеров с прической, похожей на шлем. Изольда Павловна.

Беру детей за руки. Ладошка Амины маленькая и теплая, она сразу крепко сжимает мои пальцы. Артур держится чуть отстраненно, но не отпускает.

Мы идем к входу. Я чувствую на себе взгляды других родителей. Идеальные мамы в йога-штанах и папы в кашемировых свитерах смотрят на прическу Амины. На пятно на моем пиджаке.

Мне плевать, что обо мне подумают.

— Мурад Расулович? — Изольда Павловна сканирует меня рентгеновским взглядом. Ее взгляд задерживается на пятне. — Марьям Андреевна предупредила о вашей... сложной ситуации. Проходите.

Марьям Андреевна. Даже здесь она успела навести свои порядки.

Дети уходят знакомиться с группой. Амина оглядывается на меня.

— Папа, ты придешь?

— Конечно, — киваю я.

— А Марьям придет?

Зависаю.

— Она... работает.

Амина хмурится.

— Привези её. Ты не умеешь заплетать косички.

Удар ниже пояса. Прямо в солнечное сплетение моего мужского самолюбия.

Артур кивает, поддерживая сестру.

— Да, у Марьям лучше получается.

Они уходят. Я остаюсь стоять в коридоре, чувствуя себя полным идиотом.

Заполняю анкеты. Графа «Мать». Пустота. Ручка зависает над бумагой.

— Марьям Андреевна сказала записать ее как контактное лицо в случае экстренных ситуаций, — сообщает заведующая, не отрываясь от монитора. — Она сказала, что вы, цитирую, «можете быть на совещании и не услышать звонок, даже если начнется апокалипсис», — Изольда Павловна поднимает на меня взгляд. — Ох, у Марьям Андреевны такой чудесный вкус. Она так переживала за адаптацию малышей. Редко встретишь такую вовлеченную... мачеху?

Слово «мачеха» режет по нервам.

Закрываю глаза и на мгновение представляю, как Марьям живёт в моей квартире не просто как помощница или няня, а как тот человек, который наполняет дом теплом и жизнью. Как... жена? Мать моих детей?

Картинка пугает. И одновременно притягивает с силой, которую я не могу объяснить.

— Запишите, — машу, отгоняя эти мысли.

Выхожу из сада и сажусь в машину, мгновенно оказываясь в тишине, которая будто давит на уши. На заднем сиденье лежит мишка Амины с оторванным глазом, оставленный ею в спешке. Опускаю взгляд на пятно джема, испачкавшее пиджак, а затем поднимаю его на своё отражение в зеркале заднего вида.

Мне нужно увидеть Марьям. Не потому, что она моя помощница. Не потому, что мне нужна помощь с детьми.

Мне нужно увидеть её, чтобы убедить себя, что всё это лишь временный сбой, а она — всего лишь хороший сотрудник, не более. Я должен доказать самому себе, что никакие чувства, кроме раздражения, здесь не замешаны.

Завожу мотор, крепче сжимая руль, словно это поможет мне вернуть контроль над ситуацией и над собой.

— Держись, Петрова, — говорю своему отражению. — Босс едет в офис. И ему есть что тебе сказать.

МАРЬЯМ

Я — крепость профессионализма, неприступная для хаоса эмоций и вида растрёпанного мужчины в уютных серых штанах.

В девять ноль-ноль я уже сидела за своим столом в приемной, которая снова превратилась в мое маленькое королевство. На столе идеально выстроены по линеечке остро заточенные карандаши, а ежедневник открыт ровно на той странице, которая мне нужна сегодня. Но главная гордость и опора моего рабочего дня — папка из плотного картона с гордой надписью «ПРОЕКТ: ДЕТИ. План интеграции». Внутри все аккуратно разложено по файлам, украшенным цветными стикерами: желтые обозначают детские сады, розовые — кандидатов в няни, а синие хранят контакты юристов и психологов.

В списке нянь сплошь проверенные кадры. Аглая Степановна, шестьдесят восемь лет, бывший директор школы, рекомендации прилагаются. Фаина Игоревна, семьдесят два года, вырастила пятерых внуков-отличников. Роза Марковна, шестьдесят пять лет, в графе «особые навыки» указано «выпечка пирожков и вязание шерстяных носков». Ни одной блондинки моложе шестидесяти. Ни одной потенциальной угрозы.

Контроль — это сладкое, почти опьяняющее чувство, которое я так долго ждала, чтобы вновь ощутить. Но вот открывается дверь, и в моё идеально упорядоченное царство врывается он, словно порыв ветра, пробирающий до самых костей.

Живое воплощение хаоса, способное разрушить всё вокруг одним лишь своим присутствием.

Мурад.

Господи, он выглядит так, словно его пожевал, выплюнул и прогнал через мясорубку гигантский птеродактиль. Костюм, который обычно сидит на нем как вторая кожа, помят. Галстук съехал набок, будто пытался сбежать с места преступления. Волосы, всегда уложенные волосок к волоску, торчат в разные стороны.

А еще от него исходит особый аромат. Не его обычный дорогой парфюм с нотами кедра и высокомерия, а нечто иное. Запах детского шампуня с ромашкой, легкой паники и… клубничного джема.

Мой взгляд автоматически цепляется за источник сладкого благоухания. На лацкане его пиджака красуется яркое, жизнерадостное пятно.

Он останавливается у моего стола. Не проходит мимо, как обычно, а именно останавливается. И наклоняется.

Ко мне.

Окружающее пространство мгновенно становится плотнее. Я ощущаю тепло его тела, хотя между нами еще добрых тридцать сантиметров делового этикета. Запах джема смешивается с его одеколоном, и получается какой-то безумный коктейль, от которого кружится голова.

Мурад молча кладет на мой идеально чистый стол… плюшевого мишку. Одноглазого. До боли знакомого.

Его лицо так близко, что я вижу тень щетины на его скулах. Крошечный шрам над бровью, которого никогда раньше не замечала. Усталость в темных глазах.

— Амина забыла его в машине, — голос хриплый и низкий.

Задерживаю дыхание. Если вдохну, непременно совершу глупость. Например, закрою глаза или, того хуже, качнусь ему навстречу.

Соберись, Петрова. Перед тобой просто босс. Просто измученный, растрепанный, пахнущий детством и домашним уютом босс, который смотрит на тебя так, словно…

Так, стоп.

Отшатываюсь назад, пряча панику за профессиональной улыбкой.

— Доброе утро, Мурад Расулович, — придаю своему голосу ровность и прохладу, мысленно аплодируя выдержке. — Я подготовила предварительный отчет по поставщикам для встречи в одиннадцать. И вот список кандидатов на должность няни, могу начать обзвон прямо сейчас.

Протягиваю ему папку, старательно игнорируя плюшевого диверсанта, который смотрит на меня своим единственным глазом с немым укором.

Мурад берет папку, но не смотрит на нее. Его взгляд прикован ко мне. И это не взгляд начальника на ассистентку. Это взгляд мужчины на женщину, которая убежала от него на рассвете, как Золушка с неправильно выставленными приоритетами.

— Спасибо, Марьям, — произносит он слишком тихо.

Дверь его кабинета закрывается, оставляя меня в тишине, наедине с плюшевым мишкой, который одиноко сидит на моем столе.

Беру игрушку в руки. Он мягкий и пахнет Аминой, ее детским шампунем, сладостью и беззащитностью. Закрываю глаза.

Так, Петрова, соберись. Он всего лишь красивая игрушка, а ты — его ценная, но всего лишь сотрудница. Переключись на свои мечты: представь, как однажды откроешь ту самую кондитерскую, где на витринах будут стоять изящные ряды розовых макарунов, витающий в воздухе аромат свежей выпечки будет наполнять каждое утро, а с каждым новым клиентом ты будешь чувствовать вкус настоящей независимости.

Не думай о его наклоне, аромате, о том, как пристально и глубоко он смотрит на тебя.

Весь день превращается в изысканную пытку под названием «гляделки». Я приношу ему кофе в десять. Он поднимает глаза от монитора, и его взгляд задерживается на моем лице. Жар приливает к моим щекам, и я быстро ретируюсь.

В половине одиннадцатого он вызывает меня, чтобы уточнить детали контракта с новым поставщиком. Я стою у его стола, смотрю в бумаги, но боковым зрением замечаю, как он разглядывает мои руки, профиль и выбившуюся из пучка прядь.

— Марьям.

Поднимаю глаза, наблюдая, как он встает из-за стола, обходит его плавным движением и медленно тянет руку к моему лицу.

Время замирает. В голове проносятся варианты действий: отшатнуться, замереть, притвориться статуей…

Его пальцы едва ощутимо скользят по моей щеке, осторожно убирая выбившуюся прядь волос, и от этого прикосновения по всей спине разливается тепло, заставляя меня затаить дыхание.

— У тебя… ресница на щеке, — говорит он, убирая руку.

Моргаю и поднимаю взгляд на него, чувствуя, как его глаза, скрывающие все эмоции за маской спокойствия, будто прожигают меня насквозь, а воздух в комнате становится тяжелым от напряжения, которое словно повисло между нами после его едва ощутимого прикосновения.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Пулей вылетаю из кабинета, гадая, была ли там ресница. Проверяю лицо в зеркале уборной три раза. Никаких ресниц. Только румянец, который никак не желает спадать.

Идиотка, Петрова. Тебя должно бесить его вторжение в личное пространство. Так почему же нежеланное тепло разливается в груди, когда он смотрит на тебя так, словно ты… женщина?

Соберись. Подобное состояние всего лишь стокгольмский синдром офисного планктона.

Атмосфера в приемной становится настолько заряженной, что, кажется, воздух вот-вот заискрится.

Даже Светлана из бухгалтерии, проходя мимо после обеда, останавливается и оценивающе смотрит на меня.

— Марьям, милая, ты сегодня какая-то… наэлектризованная. У вас все в порядке?

— Более чем, Светлана Игоревна, — цежу сквозь зубы, старательно глядя в экран. — Просто статическое электричество от нового ковра.

— Ага, конечно, — хмыкает она, явно не веря ни единому слову. Присаживается на край моего стола, устраиваясь поудобнее. — Марьямочка, я в твои годы тоже на своего шефа заглядывалась. Понимаю я тебя. Но ты держись, слышишь? Они все одинаковые, эти боссы. Хотя наш-то, конечно, орел! Высота, порода, стать. С таким и в огонь, и в воду… и в декрет.

Я давлюсь воздухом.

— Светлана Игоревна!

— Что «Светлана Игоревна»? — невинно хлопает она глазами. — Я просто говорю.

— У вас там совсем делать нечего? — шиплю, ощущая, как горят уши.

— Дела-то есть, — Светлана поднимается, похлопывая меня по плечу. — Но наблюдать куда занимательнее.

Она уходит, напевая что-то бодрое, а я пытаюсь вернуть лицу нормальный цвет.

И вот когда Мурад уже скрылся в переговорной комнате с японскими инвесторами, звонит телефон. На экране высвечивается: «Изольда Павловна 👹».

Мое сердце совершает кульбит и падает куда-то в пятки.

— Слушаю, Изольда Павловна, — отвечаю максимально бодрым голосом.

— Марьям Андреевна, — гремит в трубке бас заведующей. — У нас чрезвычайная ситуация.

— Что случилось? Дети целы?

— Физически с ними все в порядке. Но у нас тихий час, а Амина отказывается ложиться спать. Она плачет уже полчаса без остановки. Требует «Марьям» и своего медведя. Мы не можем ее успокоить, она мешает другим детям. Я считаю, вам необходимо приехать немедленно.

— Но… Мурад Расулович…

— Ваш Мурад Расулович не отвечает на звонки, — отрезает Изольда Павловна ледяным тоном. — Девочка в истерике. Вы приедете, или мне вызывать детского психолога и ставить вопрос о привлечении службы опеки?

Закрываю глаза. Вселенная не просто намекает. Она орет мне прямо в ухо, размахивая огромным транспарантом: «Сдавайся, Петрова! Твоя крепость пала!»

— Я буду через двадцать минут, — выдыхаю.

Хватаю сумку и… мишку. Сую его в свою большую сумку-тоут.

Проходя мимо переговорной, бросаю взгляд через стеклянную стену. Мурад стоит у флипчарта — серьезный, собранный, в своей стихии. Рисует графики, убеждает инвесторов. Он в своем мире, где все подчиняется логике, цифрам и трехлетним стратегическим планам.

А я еду в другой мир. Где маленькая девочка плачет, потому что ей нужна я.

Именно я, черт возьми.

Выбегаю из вращающихся дверей бизнес-центра, лихорадочно тыкая в экран телефона. Такси подъезжает через три минуты, нарушая все законы московских пробок. Видимо, ангел-хранитель Амины сегодня работает в службе логистики «Яндекса».

Запрыгиваю на заднее сиденье.

— Куда? — спрашивает водитель.

Называю адрес детского сада. Машина вливается в дневной поток. Достаю медведя из сумки, сажаю себе на колени, как ребенка.

— Ну что, подельник, — шепчу я своему единственному союзнику. — Поехали спасать нашу принцессу.

Водитель бросает на меня странный взгляд в зеркало заднего вида. Наверное, решил, что я разговариваю сама с собой.

Впрочем, так оно и есть.

В садике меня встречает картина маслом: Амина сидит на маленьком стульчике посреди опустевшей спальни, скрестив руки на груди. Личико красное, мокрое. Она всхлипывает, глядя в пол.

Артур сидит рядом на таком же стуле, мрачно уставившись в одну точку. Маленький взрослый, охраняющий сестру.

— Я не буду спать без мишки! — заявляет Амина, увидев меня. Голос дрожит.

Протягиваю ей потрепанного зверя. Она вцепляется в него, как в спасательный круг.

— И без тебя, — добавляет она тише, глядя на меня огромными, мокрыми от слез глазами.

Что-то сжимается в груди так сильно, что становится больно дышать.

Изольда Павловна демонстративно смотрит на часы. Я понимаю: сидеть тут и ждать, пока Амина успокоится и уснет, я не могу. Да и Артур уже точно не заснет после всей этой драмы.

— Хорошо, — говорю, принимая решение, которое, возможно, будет стоить мне карьеры. — Они пойдут со мной на работу.

Мысленно составляю список того, чем можно занять двух шестилеток в офисе.

В глазах Изольды Павловны читается странная смесь ужаса и уважения.

Обратная дорога в такси проходит в относительной тишине. Амина прижимает к себе медведя и дремлет у меня на плече, всхлипывая во сне. Артур смотрит в окно, изучая проносящуюся мимо Москву.

Что я творю?

МАРЬЯМ

Такси останавливается у стеклянного небоскреба, похожего на гигантский кристалл, вросший в сердце Москвы. Выхожу из машины, держа за одну руку сонную Амину, за другую — серьезного Артура. Мы похожи на странную процессию: взрослая тетка в строгом офисном наряде и двое детей, которые выглядят так, будто их только что эвакуировали из зоны стихийного бедствия.

— Куда мы идем? — спрашивает Артур, с любопытством разглядывая вращающиеся двери.

— На работу к папе, — отвечаю, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. — И ко мне.

Провести двух шестилеток в приемную генерального директора, мимо охраны и любопытных коллег, — задача из разряда «миссия невыполнима». Но у меня нет выбора.

Охранник на входе, привыкший видеть меня с папками, а не с детьми, смотрит на нашу троицу с откровенным изумлением. Прикладываю пропуск, изображая на лице железобетонную уверенность.

— Мои племянники, — бросаю на ходу, не давая ему опомниться. — Не с кем было оставить.

В лифте я приседаю на корточки.

— Слушайте меня внимательно, агенты «Альфа» и «Омега». Сейчас мы войдем в очень важное место. Там нужно вести себя тихо, как мышки. Рисовать, читать, но не бегать и не кричать. Договорились?

Две пары карих глаз смотрят на меня с полным пониманием.

— Мы будем шпионами? — шепчет Артур.

— Именно, — подтверждаю со всей серьезностью. — Операция «Тишина».

Приемная встречает нас прохладой и запахом офисной бумаги. Идеальный порядок. Надолго ли? Усаживаю детей в гостевой зоне, на мягкие диванчики, выдаю им по стопке чистой бумаги и набор цветных карандашей из своих запасов.

— Штаб-квартира, — объявляю шепотом. — Рисуйте секретные карты.

Первые двадцать минут проходят на удивление спокойно. Я отвечаю на звонки, разбираю почту, а из-за моей спины доносится лишь умиротворяющий шорох карандашей.

Потом я отворачиваюсь, чтобы распечатать документы для встречи.

Когда оборачиваюсь обратно, мой идеально организованный стол превратился в арт-инсталляцию, созданную творческим порывом шестилеток.

Карандаши выстроены по цветам радуги. Все. Двадцать четыре штуки. От красного до фиолетового, с идеальными переходами оттенков. На мониторе красуются розовые стикеры с нарисованными цветочками и сердечками. Папки для документов, моя гордость, мой символ контроля, превратились в стены импровизированного домика, внутри которого сидит Амина с плюшевым мишкой.

— Мы сделали тебе красиво! — гордо объявляет Артур.

Открываю рот. Закрываю. Снова открываю.

— Это… очень… креативно, — выдавливаю, пытаясь решить, смеяться или плакать.

Светлана из бухгалтерии, заглянувшая за какими-то документами, застывает на пороге. Ее взгляд скользит от радужных карандашей к домику из папок, потом ко мне.

— Марьямочка, у тебя тут… детский сад открылся? — осторожно интересуется она.

— Временная мера, — цежу сквозь зубы.

— Ага, — протягивает она, явно не веря. — Передай документы потом. Я вижу, ты занята… искусством.

Она уходит, и я слышу, как она что-то шепчет коллеге в коридоре. Сенсация дня обрастает подробностями с каждой секундой.

Ровно в двенадцать из переговорной выходит Мурад. Он идет по коридору в облаке триумфа. Плечи расправлены, на лице — улыбка победителя. Японцы, семенящие следом, кланяются и благодарят. Контракт, очевидно, подписан.

Он провожает их до лифта, пожимает руки и поворачивается ко мне. Его улыбка гаснет, словно кто-то выключил рубильник.

Взгляд Мурада скользит от моего стола с радужными карандашами к домику из папок. Потом к диванчикам в углу, где Амина, перепачканная фиолетовым карандашом, старательно рисует что-то на бумаге, а Артур сосредоточенно выводит каракули. Вокруг них — россыпь рисунков.

Вижу, как его челюсть напрягается. Вена на виске начинает пульсировать. Он медленно, как хищник на охоте, подходит к моему столу.

— Петрова.

Один слог. Но в нем столько оттенков — от изумления до сдерживаемой ярости.

— Мурад Расулович, — поднимаю на него невинные глаза. — Встреча прошла успешно?

Он игнорирует вопрос. Берет в руки один из карандашей из радужного строя. Рассматривает его, как улику с места преступления. Его голос тихий, ледяной, предвещающий бурю.

— Что. Они. Здесь. Делают.

— Операция «Тишина», — не моргнув глазом, отвечаю я. — В саду случился форс-мажор в виде истерики. Изольда Павловна была готова вызвать опеку. Я решила, что двое детей в приемной — меньшее из зол. А еще они решили украсить мое рабочее место. Видите? Очень… мило.

Он смотрит на меня. Потом на детей. Потом снова на меня. В его глазах — смесь ярости, недоумения и… паники?

— Папа! — Амина замечает его и несется через всю приемную, размахивая листком. — Смотри! Это ты!

Она протягивает ему тот самый рисунок. Мурад берет его двумя пальцами, как опасный биологический образец. Рассматривает чудовище с рогами и галстуком.

— У меня нет рогов, — замечает он ровным тоном.

— Это корона! — авторитетно заявляет Амина. — Ты же король. Марьям сказала.

Мурад переводит взгляд на меня. Пожимаю плечами с максимально невинным видом.

— Метафора, — поясняю я. — В контексте ресторанного бизнеса.

Он складывает рисунок, прячет во внутренний карман пиджака и произносит, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену:

— Нам нужна няня. Срочно. Сегодня.

— Я уже составила список кандидатов, — сообщаю, открывая свою папку «ПРОЕКТ: ДЕТИ». — Можем начать собеседования прямо сейчас.

— Нет, — отрезает он. — Не здесь. У меня дома. В шесть. Организуй.

И уходит в свой кабинет, унося с собой портрет рогатого короля.

Вечерний пентхаус встречает нас напряженной тишиной. Мурад переоделся в свои серые домашние штаны и черную футболку, отчего его образ «грозного босса» мгновенно испарился, уступив место образу «опасно привлекательного мужчины, который не знает, что делать».

Я сижу на диване с розовым блокнотом в руках, готовая к кастингу. Дети притихли в углу, строя башню из подушек. Мурад стоит у окна, скрестив руки на груди, и я на долю секунды залипаю на то, как черная футболка обтягивает его плечи. Как напрягается бицепс, когда он сжимает руки сильнее.

Господи, Петрова, соберись. Ты на работе. Почти.

Ровно в шесть раздается звонок в дверь.

Первая кандидатка, Нина Георгиевна, шестьдесят семь лет, бывший завуч, входит в квартиру строевым шагом. Ее спина прямая, как линейка, а губы сжаты в тонкую линию неодобрения.

— Добрый вечер, — чеканит она, оглядывая гостиную с видом генерала, инспектирующего казарму. — Так. Дети.

Ее взгляд, как лазерный прицел, находит Артура и Амину. Артур тут же ныряет за диван. Амина вцепляется в мою ногу.

— Дисциплина — основа воспитания, — заявляет Нина Георгиевна, направляясь к ним. — А мягкие игрушки — рассадник микробов и инфантилизма.

Она протягивает руку к плюшевому мишке, которого Амина прижимает к груди.

— Отдай, девочка. Этому не место в приличном доме.

Глаза Амины наполняются слезами. Она издает тонкий, жалобный писк.

— Вон, — раздается тихий, но смертоносный голос Мурада.

Нина Георгиевна застывает.

— Что, простите?

— Я сказал: вон из моего дома. Сейчас же.

Он стоит, скрестив руки на груди. Футболка впивается в каждый мускул его тела. Он похож на разъяренную пантеру, защищающего своих детенышей. Голос низкий, спокойный, но в нем столько угрозы, что у меня холодеет затылок.

Черная футболка впивается в его плечи, и я почему-то замечаю, как напрягается бицепс на его руке, когда он указывает на дверь. Господи, Петрова, соберись, ты… ты вообще дышишь?

Нина Георгиевна, фыркнув, разворачивается и марширует к выходу. Дверь за ней захлопывается.

— Минус один, — отмечаю, вычеркивая ее из списка и стараясь не смотреть на его руки.

Вторая кандидатка, Розалия Ахметовна, пятьдесят восемь лет, выглядит как ожившая иллюстрация к сказке. Милая, полная, с добрыми глазами. Она тут же находит общий язык с детьми, предлагает испечь им оладушки и рассказывает смешную историю про своего кота. Дети оттаивают. Артур даже выходит из-за дивана.

Мурад расслабляется. Вижу, как он уже готов достать ручку, чтобы подписать контракт.

И тут взгляд Розалии Ахметовны падает на фотографию на стене, где Мурад красуется на обложке «Forbes».

— Ой, Мурад Расулович, это же вы? — воркует она. — Какой мужчина! И один, совсем один. Таким глазам, таким плечам нужна женская забота. Сильное плечо, на которое можно опереться…

Я давлюсь водой, которую только что налила себе в стакан. Начинаю кашлять, как старый туберкулезник.

Так, спокойствие, Петрова. Это даже хорошо. Сейчас он наймет эту пиявку, она попытается залезть к нему в постель, он ее вышвырнет, и мы вернемся к началу. Только почему мне хочется взять вот эту фарфоровую статуэтку и запустить ей в голову?

Лицо Мурада превращается в непроницаемую маску.

— Вам нужен кто-то, кто создаст уют, — не унимается Розалия Ахметовна, подсаживаясь к нему ближе. — Я ведь не только няня, я еще и женщина опытная. Могу и о вас позаботиться…

— Спасибо, мы вам перезвоним, — ледяным тоном прерывает ее Мурад.

Провожаю Розалию Ахметовну до двери с максимально профессиональной улыбкой.

Третья кандидатка оказывается сюрпризом. В анкете было указано «Анастасия, 45 лет, педагогическое образование». На пороге стоит блондинка лет двадцати пяти, в платье, которое едва прикрывает самое необходимое.

— Приветик! — щебечет она, проскальзывая мимо меня прямо к Мураду. — Я Настя. Можно просто киса.

Она пытается присесть к нему на колени. Мурад резко подрывается, отшатываясь, словно она прокаженная.

Длинные ноги, осиная талия, платье, которое кричит «возьми меня». Типаж Мурада? Раньше — да. Сейчас? Судя по тому, как он сжимает кулаки, он готов выбросить ее в окно.

Тепло мягкой волной разливается по груди, оставляя за собой приятное ощущение удовлетворения. Ты не его типаж, киса. Не сегодня.

— У вас в анкете указан возраст сорок пять лет, — вклиниваюсь, вставая между ними.

— Ой, это опечатка! — хихикает блондинка. — Я просто обожаю деток! Особенно, когда у их папочки такие красивые глаза.

Крепко обхватываю её локоть, чувствуя, как под моими пальцами напрягаются её мышцы.

— Всего доброго, Анастасия. Мы ищем няню, а не… кису.

Выпроваживаю ее за дверь под ошарашенным взглядом Мурада.

Четвертая кандидатка просто не приходит. Пятая, последняя в моем списке, является с опозданием на час. От нее пахнет нафталином и легким безумием.

— Здравствуйте! Я по объявлению! — кричит она с порога. — Где тут ваша Алиночка?

— У нас Амина, — поправляю я.

— А, неважно! — машет она рукой. — А это что за прелестная девочка? — она указывает на Артура.

— Это мальчик. Артур.

— Да? А бантика нет? Ну ничего, мы ему завяжем!

Она пытается потрогать волосы Артура. Тот смотрит на нее, как на инопланетянина.

После ее ухода в квартире повисает тишина. Я сижу, глядя на свой перечерканный список. Мурад стоит у окна, глядя на ночную Москву. Его плечи опущены. Он выглядит побежденным.

Тишину нарушают тихие шаги.

Амина подходит ко мне. Она берет меня за руку своей маленькой теплой ладошкой.

— Марьям?

— Да, солнышко?

Поднимает на меня свои огромные, серьезные глаза.

— А ты не можешь быть нашей няней? Ты же умеешь петь колыбельные.

Мое сердце пропускает удар. Потом еще один. Я смотрю в ее лицо, такое доверчивое и открытое.

— Пожалуйста, — тихо, как мышонок, добавляет Артур, стоящий за ее спиной.

Поднимаю взгляд на Мурада. Он разворачивается от окна и смотрит прямо на меня. В его взгляде нет ни начальственного тона, ни иронии. Только усталость и какая-то отчаянная надежда.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Останавливается так близко, что воздух между нами становится плотным. Я чувствую не просто тепло его тела, а запах его кожи — кедр, что-то свежее и чуть терпкое. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах.

— Я предлагаю тебе деловой контракт, Петрова, — его голос становится тверже, возвращаясь к привычному деловому тону, но он не отступает. Все так же близко. — Двойная ставка. Помощница днем, няня утром и вечером. Ты переезжаешь сюда.

Кровь отхлынула от моего лица. Переехать сюда? В его цитадель?

— А так как этот пентхаус не подходит для детей, — продолжает он, словно читая мои мысли. — Слишком много стекла, острых углов и холостяцкого эгоизма. Завтра первым делом займёмся поиском нового жилья. Квартиры или дома. Чтобы у каждого была своя комната.

В голове всё переворачивается, словно вспыхнул яркий фейерверк. Я чувствую, как внутри меня разливается тревога, ведь каждое слово звучит как красиво расставленная ловушка, манящая своей неоновой иллюзией.

Каждая клетка моего тела вопит: «Беги, Петрова, беги!» Жить с ним под одной крышей? Видеть его каждое утро в этих штанах? Это самоубийство для моего душевного равновесия.

Но двойная ставка… Это значит, моя кондитерская станет реальностью в два раза быстрее. Я смогу уйти от него навсегда. Нужно просто потерпеть. Немного.

Смотрю на Амину, которая все еще держит меня за руку, и на Артура, который смотрит с надеждой. Они — слабое место в моей броне.

Делаю глубокий вдох и поднимаю на него взгляд.

— Вы действительно хотите этого, Мурад Расулович? — говорю, поднимая бровь.

Он делает еще шаг ближе. Теперь между нами не больше двадцати сантиметров. Голос становится тише, но не слабее.

— Я понимаю, что у меня нет выбора, а у всего есть цена.

Выдерживаю его взгляд, не отступая.

— Тройная ставка, — говорю медленно. — И одно условие.

— Какое? — в его глазах вспыхивает интерес.

— Один выходной в неделю полностью мой. С девяти утра субботы до девяти утра воскресенья. Без звонков, детей и боссов. Двадцать четыре часа, которые принадлежат только мне.

Мурад смотрит на меня долго, оценивающе. Выдерживаю его взгляд, не моргая.

— Договорились, — наконец произносит он.

Его сильная рука накрывает мою с уверенной хваткой. Пальцы сжимаются чуть крепче, чем нужно, и ладонь задерживается на моей на мгновение дольше, чем предписывают правила. Едва заметное движение большого пальца скользит по коже у запястья, оставляя после себя странное, щекочущее тепло.

Его пальцы касаются моей кожи, и будто ток пробегает по всему телу. Почти сразу он убирает руку, а я резко отдёргиваю свою, словно прикоснулась к раскалённой поверхности.

Мы только что «подписали» контракт. И я почему-то уверена, что где-то в самом низу, невидимым мелким шрифтом, там было написано всего два слова: «Ты пропала».

МАРЬЯМ

— Отлично, — стараюсь, чтобы мой голос выражал уверенность профессионала, а не скрипел, как пенопласт по стеклу. — Тогда я поеду к себе, соберу вещи, приведу дела в порядок и завтра к восьми ноль-ноль приступлю к обязанностям в расширенном формате.

Делаю шаг к двери, мысленно уже заказывая такси и представляя, как падаю лицом в свою родную, пахнущую ванилью подушку. Мне нужна эта ночь. Мне нужно выдохнуть, принять душ без свидетелей и убедить себя, что я не продала душу дьяволу в костюме, а совершила выгодную сделку.

— Нет, — одно короткое слово, словно внезапный выстрел.

Останавливаюсь и медленно поворачиваюсь. Мурад стоит на том же месте, не меняя позы, но воздух вокруг него, кажется, стал плотнее.

— Простите?

— Ты остаешься сегодня, — его тон не терпит возражений. Это тон человека, который привык двигать горы, рестораны и людей усилием воли. — Дети только начали привыкать. Если ты сейчас уйдешь, завтра у нас будет откат к заводским настройкам. Истерика, слезы, «где Марьям». Я не буду проходить через это снова.

Смотрю на детей. Амина все еще держит меня за руку, будто я — последний спасательный круг на «Титанике». Артур смотрит исподлобья, но в его взгляде читается та же мольба.

— Мурад Расулович, — начинаю, включая режим рациональной зануды. — У меня с собой только сумочка, в которой лежат полпачки мятных драже, паспорт и помада. У меня нет сменной одежды, зубной щетки, и, простите за интимные подробности, свежего белья. Я не могу ночевать в офисном костюме.

Он окидывает меня взглядом. Медленным, сканирующим, от макушки до туфель. Задерживается на бедрах, обтянутых юбкой-карандашом, и я чувствую, как под кожей начинает бегать электричество.

— Мы поедем к тебе, — постановляет он. — Все вместе. Соберешь вещи и вернемся.

— К… ко мне?

Моя квартира — моя крепость: крошечная, уютная, хоть и съемная, затерянная в спальном районе, где в подъезде пахнет жареной картошкой и безысходностью, а соседка каким-то образом умудряется услышать даже мои мысли. Привезти туда Мурада Хаджиева кажется таким же неуместным, как поставить блестящий космический корабль посреди огорода, где растет капуста.

— Нет, плохая идея. Дети устали, уже поздно, пробки…

— Мы едем, — он уже берет ключи от машины со столика. — Артур, Амина, обувайтесь. Едем в гости к Марьям.

— Ура! — вопит Амина, мгновенно отпуская мою руку и несясь в прихожую.

Я стою, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег океана абсурда.

Поездка проходит в сюрреалистичной тишине. Его авто плавно скользит по улицам, игнорируя несовершенство московского асфальта. Я сижу на переднем сиденье, вжимаясь в кожаную обивку, и молюсь, чтобы у моего подъезда не толпились соседи, обсуждающие чью-то новую машину.

Мы въезжаем во двор моей панельной девятиэтажки. Контраст настолько разителен, что хочется закрыть глаза. Его машина выглядит здесь как инородное тело, сверкающий бриллиант в горе щебня.

— Колоритно, — комментирует Мурад, паркуясь между ржавой «шестеркой» и мусорным контейнером.

— Называется «аутентичность», — огрызаюсь, отстегивая ремень. — Вы можете подождать здесь. Я быстро.

— Я помогу, — он глушит мотор. — И не спорь. Я видел твои чемоданы в командировках. Ты берешь с собой половину гардероба на два дня. Сейчас ты переезжаешь на неопределенный срок.

Мы входим в подъезд. Лифт, по закону подлости, не работает.

— Шестой этаж, — сообщаю с мстительным удовольствием.

Мурад подхватывает на руки Амину. Артур топает сам, с любопытством разглядывая надписи на стенах.

— «Цой жив», — читает он вслух на третьем этаже. — Пап, а кто такой Цой?

— Легенда, сынок, — отвечает Мурад, даже не сбив дыхание.

Открывая дверь своей квартиры, сразу чувствую, как меня окутывает уютный аромат ванили и корицы, который всегда ассоциируется с домом. Пространство кажется невероятно тесным, совсем не подходящим для человека масштаба Мурада.

Он входит в прихожую, и помещение тут же становится вдвое меньше. Его плечи, кажется, касаются обеих стен сразу. Верхушка головы почти задевает дешевую хрустальную люстру, от которой я без ума, а он инстинктивно пригибается.

— Уютно, — произносит он, и в его голосе проскальзывает искреннее удивление. — Здесь пахнет сладкой ватой и… упрямством.

Застываю, не находя слов на это странное замечание.

— Проходите, не разувайтесь… то есть, разувайтесь, конечно, — путаюсь в словах, пихая ногой свои домашние тапочки-зайчики под обувницу.

Поздно, он уже их заметил, и уголки его губ слегка подрагивают в едва уловимой улыбке.

Пока дети с восторгом бегают по моей маленькой однушке, исследуя каждый уголок, словно это их личный парк аттракционов, я, запыхавшись, мечусь по квартире, торопливо запихивая свои вещи в чемодан, стараясь не обращать внимания на нарастающий хаос вокруг.

Мурад стоит в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Он бесстыдно рассматривает мое убежище. Стену с двумя календарями: один рабочий, строгий, второй — с кексиками, где отмечены этапы накопления на мечту. Взгляд задерживается на небольшой фотографии, приколотой к пробковой доске. Я на ней в фартуке, вся в муке, смеюсь, держа в руках первый идеально испеченный торт.

— Это ты? — спрашивает он тихо.

— Да, три года назад.

Он медленно вдыхает. Словно пытается впитать этот запах ванили, этот кусочек моей жизни, который я никогда не приносила в офис.

— Почему ты это прячешь? — говорит тише, и его голос опускается на тон, становясь почти интимным. — Эту… настоящую Марьям?

Потому что она уязвима, хочу ответить я. Потому что мечты хрупкие, и их легко разбить. Потому что вы видите меня профессионалом, а это… это девочка, которая верит в сказки.

Но я только пожимаю плечами и ныряю в шкаф за свитерами.

— Папа! Смотри! — кричит Амина из кухни. — У Марьям есть волшебная палочка!

Холод пробегает по спине, и я врываюсь на кухню. Вижу Амину, которая с невинным видом сжимает в маленьких руках мой профессиональный венчик с розовой ручкой, и только тогда мне удаётся выдохнуть с облегчением.

— Для крема, зайка.

Мурад заходит следом. Кухня у меня крошечная, пять квадратных метров. Мы оказываемся непозволительно близко. Я чувствую тепло, исходящее от его спины, когда он наклоняется, чтобы посмотреть на мои банки со специями. Его плечо почти касается дверного косяка.

— Ваниль из Мадагаскара? — берет стручок, подносит к носу, вдыхает. — Дорогое удовольствие для «просто хобби».

— Я перфекционист, — парирую, пытаясь протиснуться мимо него к шкафу с крупами.

Мое бедро задевает его ногу. Разряд тока прошивает меня от пятки до макушки. Мурад замирает, а потом медленно поворачивает голову. Его глаза сейчас совсем черные, непроницаемые.

— Ты собралась?

— Почти…

Возвращаюсь в спальню. Он идет за мной, наблюдает, как я складываю вещи. Когда подхожу к комоду с бельем, он отворачивается, рассматривая что-то ещё, и я пытаюсь быстро сгрести кружевные трусики и бюстгальтеры в чемодан. Конечно же, одна лямка персикового бюстгальтера цепляется за молнию.

Мурад поворачивается, и делает шаг вперед.

— Дай, я помогу закрыть.

— Не надо! — хватаюсь за крышку чемодана, пытаясь прикрыть компрометирующее содержимое.

Он наклоняется ближе, и наши руки соприкасаются на молнии. Его уверенные пальцы обхватывают мои, и я понимаю, что его взгляд задерживается на кружеве. Не могу не заметить, как кончики его ушей начинают наливаться румянцем.

Словно ничего не произошло, он медленно отводит руку, но напряжение между нами становится почти осязаемым.

— Возьми теплые вещи, — говорит он хрипло. — У меня дома иногда бывает прохладно по утрам.

Через пятнадцать минут мы спускаемся. Мурад несет два моих чемодана так легко, будто они набиты пухом, хотя там внутри вся моя жизнь. Я иду следом, чувствуя себя странно. Словно закрываю одну главу книги и открываю другую, написанную на языке, которого я не знаю.

Ужин в пентхаусе превращается в битву цивилизаций.

— Я заказал доставку, — сообщает Мурад, выкладывая на стол контейнеры с киноа, паровым лососем и спаржей. — Детям нужно здоровое питание.

Артур и Амина смотрят на зеленую субстанцию в тарелках с таким ужасом, будто это радиоактивные отходы.

— Я хочу пиццу! — заявляет Амина.

— Или бургер, — поддерживает Артур. — С картошкой.

Мурад смотрит на них растерянно.

— Брокколи на пару полезно. В ней витамины.

— В ней грусть, — философски замечает Артур.

Я не выдерживаю и фыркаю. Мурад бросает на меня взгляд, полный мольбы.

— Марьям?

— Ну… — пытаюсь найти компромисс. — Может, макароны с сыром? У вас есть паста?

— Есть где-то. Наверное.

Закатываю рукава.

— Отлично.

Мурад искренне пытается помочь. Подает мне кастрюлю, включает плиту, стоит рядом, словно хирург на операции. Но его присутствие на моей территории (ну ладно, на его кухне, но я здесь главная!) сбивает с толку.

— Петрова, не смотри на меня так, — бурчит он, когда я в третий раз поправляю температуру конфорки. — Я умею управлять корпорацией, но эта макаронина меня не слушается.

— Потому что макароны не подчиняются приказам. Они требуют терпения.

Через полчаса мы сидим за столом. Мурад, в своих серых штанах и футболке, наматывает спагетти на вилку. Он выглядит… почти счастливым. Расслабленным и настоящим.

Соус капает ему на футболку.

— Черт, — ругается он тихо.

Инстинктивно тянусь, хватаю салфетку и, наклонившись ближе, пытаюсь вытереть пятно на его груди, но мои пальцы едва касаются тонкой ткани, под которой угадываются твердые мышцы. В этот момент он резко вдыхает, я замираю, и наши взгляды встречаются. Всё вокруг словно растворяется, оставляя нас наедине с этим коротким, но таким ощутимым прикосновением.

— Папа сказал плохое слово! — радостно сдает его Амина, разрушая момент. — С тебя штраф! Шоколадка!

Грудной смех Мурада разливается по комнате, завораживая своей глубиной и теплом, и я чувствую, как этот звук проникает в самое сердце, растапливая его, словно масло на раскалённой сковороде.

Когда детей удается, наконец, загнать умываться, на часах уже одиннадцать. Я выжата как лимон. Встает вопрос логистики сна.

— Сегодня я постелю детям в гостиной, — командует Мурад, доставая из шкафа постельное белье, которое пахнет альпийской свежестью и деньгами. — Диван раскладывается, места хватит на футбольное поле.

Артур и Амина воспринимают это как приключение. Они строят «крепость» из подушек, закапываются в одеяла и засыпают мгновенно, вымотанные эмоциями дня.

— А ты... — Мурад поворачивается ко мне.

Мы стоим в дверях гостевой комнаты.

— У нас есть… надувные матрасы, — вспоминает он, потирая шею.

Через десять минут матрас надут и застелен. Мурад стоит в дверях, наблюдая, как я поправляю подушку.

— Марьям, — он выпрямляется.

— Насчет завтра… — продолжает он, и его голос становится ниже, интимнее. — Спасибо. Что осталась. Я бы… я бы не справился.

В его глазах сейчас нет привычной брони. Там усталость и благодарность.

— Вы бы справились, — отвечаю тихо. — Вы всегда справляетесь. Просто иногда королю нужна… свита.

Он задерживает взгляд на моих губах, изучая их так пристально и так долго, что воздух вокруг нас становится густым от напряжённого молчания, словно в нём повис немой, но ощутимый вопрос.

— Спокойной ночи, Марьям.

— Спокойной ночи, босс.

Он выходит, прикрывая за собой дверь, и в комнате сразу становится тихо. Опускаюсь на матрас, который подо мной издает протяжный, предательский скрип. Впереди нас ждет катастрофа — сладкая, неумолимая, как наваждение, и такая же неизбежная, как этот звук.

Утро начинается не с кофе. Утро начинается с вопля: «Опять эти колготки! Я не хочу!»

Открываю глаза. Сдувшийся за ночь матрас медленно поглощает меня. Шесть тридцать. Господи, за что?

Выползаю из комнаты, пытаясь распрямить спину. Пентхаус залит серым утренним светом. В гостиной — разгром. На кухне уже происходит локальный апокалипсис.

Мурад стоит у тостера в брюках и рубашке. Из тостера валит дым.

Артур сидит за столом в одной штанине, болтая босой ногой. Амина бегает вокруг кухонного острова с колготками на голове, изображая то ли зайца, то ли инопланетянина.

— Доброе утро, страна, — хриплю я.

Мурад оборачивается. И я зависаю.

Рубашка распахнута, обнажая широкую грудь с темными волосами, которые сбегают дорожкой вниз, к точеному прессу и пряжке ремня. Волосы влажные, взъерошенные.

Моя голова словно опустела, и я просто застываю на месте, не в силах отвести взгляд от него. Все мысли о тостере, детях и остатках моего профессионального достоинства будто испаряются, оставляя меня в полном замешательстве. Он замечает мою растерянность и, едва заметно ухмыляется.

— Тостер сломан, — сообщает он, и в его голосе сквозит явное удовлетворение от моей реакции. — А Артур не может найти второй носок.

— Носок под диваном, — командую я, перехватывая инициативу и пытаясь вернуть способность связно мыслить. — Амина, марш одеваться. Артур, носок. Мурад Расулович… застегнитесь. Вы смущаете… всех нас. Мою нервную систему в том числе. Она не входит в соцпакет.

Он смеется, но послушно застегивает пуговицы.

Через сорок минут суматохи, когда дети уже собраны, накормлены яичницей (тосты спасти не удалось) и смотрят мультики, я понимаю, что сама до сих пор в халате и пижаме.

— У меня десять минут на душ, — бросаю Мураду и несусь в ванную.

Теплая вода смывает остатки сна и боль от ночевки на матрасе. Выключаю кран, тянусь за полотенцем и… понимаю, что забыла взять сменную одежду из чемодана. Мой чемодан в гостевой.

В ванной только стопка белоснежных полотенец и мой халат на крючке.

Черт. Черт. Черт.

Не остаётся другого выхода, как закутать волосы в полотенце, соорудив из него высокий тюрбан, и накинуть на себя пушистый халат. Теперь я выгляжу как крошечный джедай, только что вышедший из стирки.

И в этот момент в дверь настойчиво звонят.

— Это курьер! — кричит Мурад из кухни. — Открой, пожалуйста, у меня руки заняты!

Я шлепаю босыми ногами к массивной входной двери. Уверена, что это курьер, поэтому распахиваю ее без задней мысли, поправляя сползающий тюрбан.

На пороге стоит не курьер.

Там стоит Женщина. Именно так, с большой буквы. Монументальная, как гора Казбек, и такая же неприступная. В традиционном платке, длинной юбке, с лицом, на котором написано, что она видит тебя насквозь и уже вынесла приговор. В руках у нее огромные клетчатые сумки, из которых одуряюще пахнет специями.

Мы смотрим друг на друга. Немая сцена.

Я стою босиком, завернувшись в халат, с мокрым полотенцем, свисающим с головы, и смотрю на неё, а на её лице застыло выражение безжалостного инквизитора, словно она только что застала еретика в самом святом месте.

— Э-э-э… — выдаю свой самый интеллектуальный перл за утро. — Здравствуйте?

Женщина делает шаг вперед, тесня меня своим авторитетом прямо в прихожую. Сумки глухо стукаются об пол.

— Здравствуй, дочка, — ее голос гулок и тверд. — А я вот думаю, почему мой сын трубку не берет. А он, оказывается, занят.

Она окидывает меня рентгеновским взглядом, от которого хочется провалиться сквозь бетон, прямиком в подвал.

— Халат великоват, — замечает она. — Зато бедра хорошие. Широкие. Родишь легко.

Пытаюсь выговорить хоть слово в свое оправдание.

— Я здесь работаю! — выпаливаю отчаянно.

Женщина окидывает взглядом мои босые ноги, влажные волосы, торчащие из-под полотенца, и халат.

— Вижу я, кем ты работаешь, — хмыкает она. — Хорошая работа. Ночная.

— Мама?! — срывается сзади у Мурада, и в его голосе звенит неподдельный ужас.

Закрываю глаза. Вот теперь точно — приехали.

Добро пожаловать в ад, Марьям. Хотя нет, это Осетия приехала к нам. И она пленных не берет.

МАРЬЯМ

Закрываю глаза, на секунду молясь, чтобы это оказалось дурным сном. Чтобы я сейчас проснулась у себя в кровати под одеялом с кексиками, а единственной моей проблемой была подгоревшая карамель. Но нет. Аромата ванили в этой квартире нет, а вот запах катастрофы вполне себе реальный. И имя у этой катастрофы — Патимат Хаджиева.

— Ты почему трубку не берёшь, когда мать звонит? — низкий голос Патимат вибрирует, словно далёкая гроза. — Я с ума схожу, места себе не нахожу! А ты тут...

Её взгляд цепляется за детские кроссовки у порога, потом за плюшевого мишку, выглядывающего из-за дивана. Интонация резко меняется. Ярость уступает место грозному недоумению, а затем проступает что-то новое. Острое и пронзительное.

В этот момент из-за угла выбегает Амина, а за ней, пытаясь её поймать, несётся Артур. Они застывают на месте, увидев незнакомую женщину.

Патимат молчит. Она переводит взгляд с детей на Мурада. Потом обратно. Напряжение в комнате становится почти осязаемым, густым и тяжёлым.

— Мурад, — выдыхает она, и в её голосе появляются металлические нотки. — Почему ты мне не сказал?

— Мама, я как раз собирался...

— Собирался он! — всплёскивает руками, и волна её негодования заполняет весь пентхаус. — Два ангела в твоём доме, а мать должна узнавать об этом от соседки-сплетницы Валентины? Ты думал, я не помогу? Что я не приму их? Совсем москвичом стал, да? Забыл, что такое семья?

Мурад опускает голову, как провинившийся школьник. Властелин ресторанной империи, гроза конкурентов, сейчас он похож на мальчишку, которого отчитывают за разбитое окно. Я бы посмеялась, если бы не понимала, что моя очередь неминуемо настанет.

Патимат делает паузу и оборачивается к двери. Соседка всё ещё стоит там, вытянув шею.

— Валентина, — в голосе Патимат появляется обманчивая сладость, от которой у меня по шее ползут мурашки. — Спасибо, что позвонили. Но теперь можете идти. У нас семейные дела.

Дверь захлопывается с сухим щелчком. Патимат удовлетворённо кивает и снова поворачивается к Мураду.

— Так. Сколько им лет? Как зовут? Где их вещи? Ты хоть в школу их записал? Или думал, они сами пойдут и запишутся?

Мурад открывает рот, но не произносит ни звука. Он беспомощно смотрит на меня.

О нет. Только не это.

Патимат медленно разворачивается в мою сторону. Я всё ещё стою у стены в дурацком халате, с полотенцем на голове, словно памятник собственной нелепости.

— А ты, дочка, — её тон теплеет, но взгляд остаётся изучающим. — Значит, это из-за тебя он не спал?

— Я... я здесь работаю, — пищу, чувствуя, как уши заливает краска. — Помощница. И временная няня. У нас контракт.

— Вижу, как ты работаешь, — хмыкает она, ив её голосе нет осуждения, скорее простое утверждение факта. — Не бросила его одного с этим хаосом. Молодец.

Она подходит ближе, бесцеремонно берёт меня за подбородок, поворачивает лицо то влево, то вправо.

— Хороша, — выносит она вердикт. — Глаза умные. Губы полные. Бёдра широкие. Это хорошо, для родов хорошо.

Все мысли вылетают из головы. В лёгких вдруг заканчивается весь кислород.

Для родов? КАКИХ родов?

— Мама, — доносится до меня сдавленный голос Мурада.

— Молчи, сынок, — отмахивается Патимат, не отрывая от меня взгляда. — Взрослые разговаривают.

Взрослые?

— Пойдём на кухню, — командует она, беря меня под локоть железной хваткой. — Накормишь меня. Тебе тоже поесть надо. Силы нужны. С таким мужчиной и двумя детьми... Ох, силы нужны.

Она ведёт меня через гостиную, и я спиной ощущаю взгляд Мурада. Обернувшись, замечаю на его лице причудливую смесь из паники, облегчения и чего-то похожего на признательность.

На кухне воцаряется её царство. Клетчатые сумки раскрываются, словно сундуки с сокровищами, и на идеально чистую столешницу выгружаются горы еды. Осетинские пироги, один за другим, домашний сыр в марле, вяленое мясо, банки с солениями, завёрнутый в фольгу хачапури. Кухня, пять минут назад сиявшая бездушным минимализмом, наполняется ароматами дома, специй и уюта.

— Ешь, — передо мной на тарелке возникает огромный кусок пирога с картошкой и сыром. Сыр тянется, как обещание вечного блаженства.

— Я только позавтракала...

— Позавтракала она, — фыркает Патимат. — Ешь.

Откусываю кусок пирога, и волна блаженства накрывает меня с головой. Словно Персефона, вкусившая зёрна граната в царстве Аида, я ощущаю, как каждый кусочек всё крепче привязывает меня к этому месту. Хрустящее снаружи и нежное внутри тесто, начинка, которая буквально тает на языке, а мягкий сыр, словно бархат, обволакивает мои вкусовые рецепторы.

— Так ты, значит, помощница? — спрашивает, наливая в стакан айран. — И няня?

— Временно, — выпаливаю с набитым ртом. — Я помогаю с детьми, пока не найдётся постоянная няня.

Мурад заходит на кухню, кивая с таким видом, словно это всё объясняет.

— Какой контракт, сынок? — Патимат смотрит на него, как на неразумное дитя. — Она тебе детей помогает растить, а ты ей про контракты! Где душа твоя, Мурад? В бумагах осталась?

— Мама, это деловые отношения...

— Деловые, — передразнивает она. — Ты знаешь, деловое, это когда бумаги подписывают. А когда человек ночью к детям встаёт, это уже не деловое. Это сердце.

Вскидываю на Мурада полный отчаяния взгляд. Он виновато смотрит в сторону.

В этот момент на кухню заходят дети, привлечённые запахом. При виде пирогов их глаза загораются.

— Бабушка? — робко спрашивает Амина.

Патимат замирает. Её лицо преображается. Суровость тает, как лёд под весенним солнцем. Она опускается на корточки, раскрывая объятия.

— Внученька моя золотая!

Амина бросается к ней. Патимат подхватывает её на руки, целует в обе щеки, в лоб, в макушку. В её глазах блестят слёзы.

— А это кто, мой джигит? — она протягивает руку Артуру.

Мальчик подходит осторожно, но берёт протянутый кусок пирога.

— Спасибо. Очень вкусно, — серьёзно говорит он.

— Моя кровь! — с гордостью заявляет Патимат. — Вежливый, как настоящий горец.

Она усаживает детей за стол, наваливает им полные тарелки. Артур и Амина едят, не отрываясь. Становится ясно, они голодны не только физически. Им нужна эта бабушка, эта безусловная любовь, это тепло.

— Дети, а кто эта тётя? — спрашивает Патимат, кивая в мою сторону. Кажется, сейчас меня окончательно добьют.

Артур и Амина переглядываются. Амина вытирает жирные губы тыльной стороной ладони.

— Это не тётя, — авторитетно заявляет она. — Это наша Марьям.

Два слова. «Наша. Марьям.»

Лицо Патимат озаряет такая счастливая улыбка, будто она только что выиграла в лотерею миллиард. Все её сомнения, если они и были, испаряются. Она нашла идеальное решение для своего непутёвого сына.

Встаёт, подходит ко мне и крепко обнимает. Её запах окутывает меня: специи, чистое бельё и ещё что-то неуловимое, что мой внутренний словарь определяет как «дом».

— Ну вот и славно, — говорит она, хлопая меня по спине с такой силой, что я чуть не давлюсь пирогом. — Раз дети тебя выбрали, значит, так тому и быть. Добро пожаловать в семью, дочка.

Я застываю в её стальных объятиях. Мой взгляд встречается со взглядом Мурада поверх её плеча. В его расширенных зрачках плещется чистый ужас, смешанный со смятением. В ответ на это неуместная искорка тепла вспыхивает где-то у меня в груди. Он беспомощно разводит руками, и в этом жесте сквозит полная капитуляция.

Ну, держись, Хаджиев...

МАРЬЯМ

— Мама, — Мурад, из которого словно вынули стальной стержень, ссутуливается под тяжестью материнского взгляда. — Ты её задушишь.

Патимат Хаджиева медленно ослабляет свои тёплые, крепкие объятия, но её уверенная рука, остаётся лежать на моём плече, словно незримая печать, которая громко заявляет всему миру: я теперь часть клана Хаджиевых, и пути назад нет.

— Чего стоишь, как неродная, дочка? — она оглядывает меня с ног до головы, и в её взгляде читается нечто среднее между оценкой племенной кобылы и искренней материнской заботой. — Иди, переоденься. Негоже в халате перед мужчиной расхаживать. Хоть он и твой. Почти.

Последние два слова она произносит с таким хитрым, всезнающим прищуром, что у меня внутри всё холодеет.

Мой? Почти?

Этот мужчина — мой личный апокалипсис, мой босс, мой источник стабильной зарплаты и постоянных мигреней. Всё, что угодно, но не «мой».

Пулей вылетаю из кухни под пристальными взглядами: Патимат смотрит внимательно и оценивающе, Мурад — ошарашенно, будто его только что ударили по голове, а двое детей, перемазанные сыром, сияют от счастья. Влетев в свою временную комнату, я захлопываю дверь и, привалившись к ней спиной, пытаюсь отдышаться.

Мир вокруг пикселизируется. Перед глазами на чёрном фоне вспыхивает неоновая надпись: «Game Over». Фоном играет грустная восьмибитная музыка. Я проиграла. Моя тщательно выстроенная крепость под названием «профессиональная дистанция» пала не под натиском вражеской армии, а под бомбардировкой осетинскими пирогами и материнской любовью.

Что мне надеть? Строгий офисный костюм-тройку, мою броню, чтобы напомнить всем, включая себя, что я на работе? Или уютный домашний свитер, тем самым официально подписав акт о капитуляции?

Надеваю тёмные джинсы и простую бежевую водолазку, стараясь выбрать что-то максимально нейтральное, словно пытаясь найти свою маленькую Швейцарию в мире моды. Собрав волосы в тугой пучок, выхожу из комнаты, чувствуя, как он будто удерживает внутри все мои разрозненные и панические мысли.

На кухне царит новый мировой порядок. Порядок имени Патимат Хаджиевой. Мои идеальные папки с «пошаговым планом» и списками нянь бесцеремонно сдвинуты в самый угол стола, словно ненужный хлам. На их месте теперь возвышается гора пирогов. Дорогая немецкая кофемашина Мурада смотрит с немым укором на медную турку, которую Патимат уже поставила на плиту. Густой, терпкий аромат свежесваренного напитка щекочет ноздри.

— Вот, другое дело, — одобряет мой вид Патимат. — Садись, кофе будешь. Настоящий, а не эта ваша пыль из машины.

Мельком смотрю на Мурада. Он всегда такой собранный, а сейчас похож на человека, у которого из-под носа угнали не просто машину, а весь автопарк. Он теребит дорогую запонку на манжете рубашки — нервный жест, который я вижу впервые за три года нашего знакомства. Властелин мира пойман в ловушку. И, о боже, кажется, мне это немного нравится.

— Мама, мы опоздаем на работу, — повторяет он свою безнадёжную мантру.

— Какая работа? — Патимат смотрит на него так, будто он предложил полететь на Луну на самокате. — У тебя дети! Ты отец! И у тебя женщина в доме, которая ещё не пила утренний кофе. Работа подождёт.

Она ставит передо мной крошечную чашечку с тёмной, ароматной жидкостью.

— Спасибо, — шепчу, ощущая на себе внимательный взгляд.

— Мурад, — продолжает Патимат, не обращая на меня внимания. — Ты жильё когда покупать будешь? Побольше. Этим двоим нужны комнаты. И вам с Марьям спальня нужна. И детская для будущего ребёнка.

Я давлюсь кофе. Кипящая, горькая жидкость обжигает горло, и я взрываюсь отчаянным, лающим кашлем.

Мурад одним движением оказывается рядом, его большая горячая ладонь мягко ложится мне между лопаток. Даже сквозь ткань чувствуется тепло, которое от неё исходит, ритмичные и уверенные удары заставляют меня вспомнить, как дышать. От этого простого спасительного жеста по телу разливается какое-то странное, неуместное тепло, будто колючий огонь касается каждой клетки.

Кофе обжёг горло, заставляя закашляться, но дрожь, что пробегает по моим рукам, вызвана совсем не им. Кажется, он способен либо сломать меня пополам, либо собрать заново, и это чувство захватывает так, что сложно дышать.

Чёрт, Марьям, дыши!

— Видишь, до чего довёл! — гремит Патимат. — Девочка нервничает! Потому что никакой определённости!

— Мама! — стонет Мурад, его лицо приобретает оттенок спелого баклажана. Я замечаю, как на его шее напрягается и дёргается жилка. — Мы с Марьям… мы не…

— Что «не»? — её брови взлетают к самому потолку. — Не спите вместе? Не ври матери, Мурад. У меня на ложь нюх.

Я хочу провалиться сквозь землю. Или хотя бы сменить место дислокации подальше от Мурада. Но там сидят Артур с Аминой и с неподдельным любопытством смотрят на разворачивающуюся драму, жуя пироги.

— Бабушка, а у нас будет братик? — с ангельским видом и полным ртом сыра спрашивает Амина.

Это нокаут. Судья отсчитывает до десяти, но я уже в глубоком ауте, лежу на канвасе этой залитой солнцем кухни.

Патимат расцветает, как майская роза.

— Обязательно будет, моё солнышко. Если твой папа перестанет быть упрямым ослом и сделает всё как положено.

Она поворачивается к Мураду, её тон становится тихим и непреклонным.

— Поговорим. Наедине.

Они выходят. Я остаюсь на кухне с детьми, пирогами и нарастающим в груди гулом паники. Артур подходит ко мне и осторожно трогает за руку своей маленькой, липкой от начинки ладошкой.

— Ты не плачь, — серьёзно говорит, глядя мне в глаза. — Бабушка хорошая. Она просто громкая.

— Я не плачу, милый, — с трудом выдавливаю из себя улыбку. — У меня просто… аллергия на будущее.

На то будущее, которое с бешеной скоростью разворачивают передо мной, как персидский ковёр. Роскошный, тёплый, но совершенно чужой. И я боюсь не его яркости. Я боюсь, что, ступив на него, забуду дорогу к своему маленькому, скромному, но такому родному миру, где витает аромат ванили из моего секретного блога, и где я точно знаю, кто я.

Без всяких «почти».

МУРАД

Вывожу мать из кухни, действуя словно сапёр, который обезвреживает особо опасный снаряд. Моя рука на её плече является попыткой направить эту неуправляемую энергию в безопасное русло, подальше от эпицентра взрыва по имени Марьям. Я спиной чувствую её взгляд, полный отчаяния, и это странным образом придаёт мне сил. Впервые за долгое время я не просто решаю свои проблемы, а защищаю.

Её сдавленный кашель до сих пор звучит у меня в ушах. Моя ладонь всё ещё помнит тепло её спины сквозь тонкую ткань водолазки, помнит, как подрагивали её лопатки. Простое прикосновение, всего лишь механический жест, чтобы помочь. Но мой мозг, привыкший анализировать сделки, зациклился. Отдача оказалась непропорционально высокой. Электрический разряд, прошедший по моей руке, не имел ничего общего с бизнесом.

Марьям. Моя идеальная, непробиваемая помощница. Три года я держал её на расстоянии вытянутой руки, будучи уверенным, что её женственные формы, её серьёзность, её полное отсутствие кокетства служат мне страховкой от любых осложнений. Я выбирал её, как выбирают надёжный швейцарский банк: скучно, предсказуемо, безопасно. Как же я ошибся.

За последние два дня я наблюдал, как её тихий, мягкий голос успокаивает плачущих детей, как её лёгкие пальцы, привыкшие к клавишам клавиатуры, с нежностью заправляют одеяло, укрывая малышей. Слышал, как она поёт колыбельную, и эта мелодия, знакомая мне с детства, проникла сквозь стены, которые я годами возводил вокруг своего сердца.

А теперь я вижу, как она краснеет, когда моя мать бесцеремонно планирует нашу будущую спальню. Эта краска на её щеках, испуг в её серо-голубых глазах, отчаянная попытка сохранить лицо внезапно стали для меня самым захватывающим зрелищем в мире.

Она совершенно не похожа на тех женщин, что бывали в моём пентхаусе. Те напоминали глянцевые журналы с красивыми картинками и пустыми страницами. Марьям же словно старинная книга в простом переплёте. Чтобы прочесть её, нужно приложить усилия, расшифровать символы, понять контекст. И я, к своему ужасу, обнаруживаю, что хочу стать её единственным читателем.

Но моя мать, со своим кавказским гостеприимством и напором танка, вот-вот выхватит книгу у меня из рук, пролистает её, нарушит весь мой тщательно обдуманный план и напугает её до полусмерти. Я хотел действовать аккуратно, шаг за шагом, по своему сценарию, а мама, словно ураган, решила устроить стремительный блицкриг, вооружившись пирогами и непробиваемой уверенностью.

Мы останавливаемся посреди гостиной. Мать скрещивает руки на груди, её поза является зеркальным отражением моей собственной.

— Ну, — произносит она одно-единственное слово, которое весит больше, чем весь мой годовой отчёт. — Рассказывай.

Делаю глубокий вдох. Переговоры начались.

— Это дети от Залины, — говорю, опуская ненужные детали. — Мы встречались, видимо, пару раз.

— Залины? — мать хмурит брови, вспоминая.

— Я ничего о ней не рассказывал и не слышал до этой недели. А в воскресенье утром дети просто появились на пороге. С запиской и свидетельствами о рождении, где я вписан отцом.

Мать молчит, обрабатывая информацию. Её лицо непроницаемо, как скала.

— Она оставила их тебе, — наконец заключает она. — Не в детский дом отдала, не на улице бросила. Привезла к тебе. Хаджиеву. Значит, знала, что ты род не предашь.

Её голос звучит так, будто в ней нет ни капли сомнений: для неё всё оказывается предельно ясным — родственные узы, фамильная честь и чувство долга заслоняют всё остальное, не оставляя места для других рассуждений.

— Это ещё нужно доказать, — пытаюсь возразить, хотя сам уже не верю своим словам. — ДНК-тест…

— Какой ещё тест? — она смотрит на меня, как на идиота. — Ты слепой? Посмотри на мальчика. Это же твой отец в детстве. Та же упрямая складка у губ. А у девочки твои глаза, сынок, когда ты не злишься. Редко, но бывают.

Чёрт возьми, она права. Я вижу это каждый раз, когда смотрю на них.

— Хорошо, — сдаюсь я. — С детьми понятно. Но Марьям…

— А что Марьям? — в её глазах загорается хитрый огонёк. — Девочка хорошая. С сердцем. И с бёдрами, слава Всевышнему. Все твои прошлые пассии были похожи на сушёную воблу. Ни родить, ни обнять. А эта настоящая женщина. Вселенная послала тебе готовый набор: дети и будущая жена. Только дурак откажется.

— Мама, ты её напугаешь! — мой голос срывается. — Она сбежит. Она не из тех, кого можно взять нахрапом. Она… другая.

— А я и не собираюсь брать нахрапом, — ухмыляется мать. — Я вам помогаю, глупый ты мой мальчик. Стратегия у меня такая.

Моя мать и стратегия? Это что-то новое.

— Сегодня вы вдвоём поедете и найдёте дом, — объявляет она тоном, не терпящим возражений. — Большой. Чтобы у всех были свои комнаты. И кухня просторная.

— А дети?

— А дети останутся со мной. Я познакомлюсь со своими внуками, накормлю их. Узнаю, что они любят. Но, — она делает многозначительную паузу, — ночевать я здесь не останусь. Поеду к двоюродной сестре Зареме, она тут недалеко живёт.

Смотрю на неё, стараясь уловить ход её мыслей, и вдруг понимаю, что передо мной не просто план, а удивительно изящная и продуманная тактическая ловушка. Если она останется, у Марьям будет железный повод собрать вещи и уехать к себе под предлогом «не хочу мешать вашей семье». Но если мать уезжает, а дети остаются… Марьям не сможет их бросить. Она попадёт в капкан собственной порядочности. Моя мать оказывается настоящий Макиавелли в домотканом платке.

— Ты хочешь, чтобы она не сбежала, — заключаю, чувствуя смесь восхищения и ужаса.

— Я хочу, чтобы мой сын наконец-то стал счастливым, — тихо говорит она, и вся её напускная строгость на миг исчезает. — А теперь иди. И скажи своей женщине, что вы едете выбирать семейное гнёздышко.

Возвращаюсь на кухню. Марьям сидит за столом, прямая, как струна. Дети доедают пироги. Атмосфера напряжённая, будто перед грозой. Она поднимает на меня глаза. В них вопрос и вызов.

— Моя мама остаётся с детьми, — начинаю, выбирая слова. — А нам нужно… съездить по одному делу.

— У меня отчёт по логистике за прошлый квартал, — отрезает она. — И встреча с поставщиками в три. Я на работе, Мурад Расулович.

Она произносит моё имя с добавлением отчества, словно выстраивает между нами невидимую стену, за которой пытается укрыться. Пожалуй, это её последняя линия защиты. Медленно подхожу, сдерживая себя, чтобы не дать волю привычке раздавать приказы, и опускаюсь напротив, стараясь удержаться от желания требовать и давить.

— Марьям, — говорю тихо, чтобы слышала только она. — Пожалуйста. Нам нужно найти дом.

Её глаза округляются.

— Что? Какой дом? Зачем? Можно же нанять риелтора.

— Риелтор найдёт стены. А нам нужно место, где дети смогут спать спокойно. Где им не будут сниться кошмары.

Я играю не по правилам. Бью по её самому больному месту, по её сочувствию.

— Я не понимаю, при чём здесь я, — шепчет она, но я вижу, что оборона даёт трещину.

— Потому что я в этом ничего не понимаю, — признаюсь. Это правда. Горькая, унизительная, но правда. — Я могу купить здание, но я не знаю, как выбрать дом. Я не знаю, какая кухня нужна, чтобы на ней пахло пирогами, а не одиночеством. Я не знаю, какие комнаты нужны, чтобы в них звучал детский смех.

Она молчит, опустив ресницы. Её пальцы сжимают край чашки.

— Моя мать… ты сама всё видела, — делаю последний ход. — Я не могу сделать это один. Мне нужна помощь.

Прошу, не отдавая приказ, и замечаю, как она медленно поднимает на меня взгляд. В её глазах отражается целая буря эмоций: гнев, смятение, жалость, перемешанные с чем-то неуловимым, что я никак не могу понять.

— Хорошо, — выдыхает. — Но это просто консультация. Как для вашего бизнес-проекта. Я помогу с выбором, составлю смету. Не более.

— Договорились, — киваю, чувствуя, как по венам разливается триумф.

Мы выходим из квартиры под напутственный крик моей матери:

— Марьям, дочка, смотри, чтобы кухня была большая! Тебе в ней ещё много моих внуков кормить!

Марьям вздрагивает, как от удара, и ускоряет шаг. Двери лифта закрываются, отрезая нас от внешнего мира. Она отворачивается и сверлит взглядом светящиеся цифры этажей, крепко вцепившись в ремешок своей сумки, словно это спасательный круг. В замкнутом пространстве её запах ощущается острее. Лёгкий аромат кофе и что-то неуловимо чистое, похожее на яблочный шампунь. От нечего делать я представляю её волосы, рассыпанные по подушке, и тут же мысленно даю себе подзатыльник. Контроль.

Тишина становится почти осязаемой. Я слышу её сбившееся дыхание. Наконец, она не выдерживает.

— Чтобы вы знали, Мурад Расулович, — холодно и подчёркнуто официально. — Я рассматриваю эту поездку как рабочее задание. Часы будут занесены в табель. В графу «Консультация по подбору недвижимости».

Не могу сдержать улыбку. Она пытается выстроить стену из должностных инструкций. Мило.

— Конечно, Марьям. Можешь даже записать это как «участие в стратегически важной семейной операции». Или «укрощение строптивой… матери босса». Предусмотрена премия за вредность.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд. Её щеки снова заливает румянец. Попадание.

— Это не смешно. Ваша мама… она думает…

— Я знаю, что она думает, — перебиваю, становясь серьёзнее. — И я прошу прощения за её… прямолинейность. Но в одном она права. Мне действительно нужна помощь.

Лифт останавливается. Двери плавно разъезжаются. Марьям вылетает в холл первой, не оглядываясь. Иду следом, наблюдая за её решительной походкой и напряжённой линией плеч. Я должен злиться из-за потерянного контроля над собственной жизнью. Вместо этого уголки моих губ предательски ползут вверх.

Моя мать расставила ловушку для нас обоих. И самая забавная часть заключается в том, что я, кажется, готов шагнуть в неё совершенно добровольно.

МУРАД

Шаги гулко отскакивают от бетонных стен подземной парковки. Марьям чеканит шаг с видом главнокомандующего, ведущего армию на решающий штурм. Она решительно открывает тяжелую дверь и садится на пассажирское сиденье моего внедорожника. Планшет тут же оказывается в ее руках, а между бровей пролегает тонкая упрямая морщинка.

Завожу двигатель. Кожаный салон наполняется тихим, агрессивным урчанием мощного мотора.

— Бюджет не ограничен, — произношу максимально ровным тоном и выруливаю на залитую солнцем улицу. — Площадь требуется приличная. Будущая кухня ни в коем случае не должна мешать моему будущему кабинету. А удаленность от центра выбираем такую, чтобы твои подруги не заезжали к нам без предупреждения.

Она медленно поворачивает голову. Ее серо-голубые глаза превращаются в две узкие щелочки.

— Мои подруги не летают на частных вертолетах, Мурад Расулович. В отличие от некоторых ваших бывших пассий они предпочитают пользоваться метро.

Уголки моих губ сами собой ползут вверх. Мне нравится, когда она злится. В ней просыпается дерзкий, дикий огонь, который будоражит кровь.

Возле первого объекта нас встречает риелтор Эдуард. Этот чересчур активный молодой человек затянут в возмутительно узкий костюм, а его белозубая улыбка способна ослепить пилота встречного самолета. Он суетливо пожимает мне руку и мгновенно переводит сияющий взгляд на Марьям.

— Добрый день! Какой шикарный выбор района для молодой семьи. Вашей очаровательной супруге обязательно понравится просторная гардеробная на втором этаже.

Какого черта? Надо его поправить. Сказать, что это моя помощница. Но когда я вижу, как округляются ее глаза, полные паники, во мне просыпается первобытный собственник. Моя. Хочу, чтобы все так думали. К черту правила. Играем.

Я действую на доли секунды быстрее. Шагаю к ней вплотную, по-хозяйски кладу широкую ладонь ей на поясницу и плотно притягиваю к себе. Под моими пальцами ее тело мгновенно напрягается, застывает.

— Совершенно верно, Эдуард, — выдаю самую обаятельную из своих наработанных бизнес-улыбок. — Моей жене крайне необходимо место для огромной коллекции строгих офисных костюмов. Правда, дорогая?

Слово «дорогая» слетает с языка на удивление легко. Марьям вскидывает голову. Ее прищур обещает мне долгую и мучительную расправу, но она слишком умна. Устраивать скандал перед посторонним означает потерять лицо.

— Конечно, милый, — ее голос сочится сладкой патокой, под которой надежно скрыт яд. — Главное подобрать дом с высокими потолками для твоего раздутого эго. Иначе нам придется выкупать соседний участок.

Эдуард весело смеётся, явно принимая нашу перепалку за забавное семейное подшучивание. В узком коридоре я уступаю ей дорогу, но, проходя мимо, моя ладонь ненароком касается её спины и на мгновение задерживается на талии, прежде чем я убираю руку. Она вздрагивает, однако ничего не говорит.

Во втором доме Эдуард, заметивший ее интерес к планировке кухни, заговорщически мне подмигивает.

— Идеально понимаю вашу супругу. Просторная кухня и отсутствие острых углов. Самый первый пункт в списке требований будущих мамочек на ранних сроках!

Марьям громко давится воздухом. Густой багровый румянец заливает ее шею. Я снова притягиваю ее к себе, наслаждаясь тем, как гладкая ткань водолазки скользит под моими пальцами.

— Мы очень заботимся о нашем будущем, Эдуард, — томно подтверждаю, плавно поглаживая ее напряженную спину. Она тихо и возмущенно сопит мне прямо в плечо.

Третий адрес оказывается ее выбором. Двухэтажный особняк из красного кирпича, утопающий в зелени. Этот дом отличается от предыдущих, в нем чувствуется жизнь. Мы осматриваем его, и я вижу, как профессиональная броня Марьям дает трещину.

Она прикасается к шершавым стенам, ее взгляд теплеет. Проводит пальцами по пыльному камину, и я, вместо того чтобы брезгливо отстраниться, беру ее руку в свою. Ее кожа нежная и теплая. Большим пальцем аккуратно стираю пыль с ее кончиков, не спеша отпускать ее ладонь. Она резко выдыхает, но руку не отнимает.

Эдуард, сохраняя тактичность, молча выходит из главной спальни, оставляя нас наедине. Марьям стоит у открытых балконных дверей, повернувшись ко мне спиной. Солнечный свет нежно играет в ее волосах, словно вплетая в них золотистые нити, создавая вокруг головы мягкий ореол.

Подхожу ближе, стараясь не производить ни звука, пока между нами не остается лишь несколько сантиметров. Тепло, исходящее от ее тела, пробивается сквозь легкую ткань, а тонкий аромат яблочного шампуня переплетается с естественным запахом ее кожи, обостряя мои чувства, словно глоток крепкого, обжигающего эспрессо.

Наклоняюсь к самому уху. Мое дыхание шевелит тонкий локон на ее изящной шее.

— Здесь отличная звукоизоляция, Марьям, — мой голос опускается до грудного хрипа. — Полезный плюс, как думаешь?

Она крупно вздрагивает. По нежной коже пробегает россыпь мурашек. Я почти касаюсь губами тонкой, пульсирующей жилки на ее шее, когда звенящая трель моего телефона взрывает пространство. Мать. Момент безнадежно упущен.

Но когда мы спускаемся на кухню, и она, забыв обо всем, начинает вполголоса мечтать о качелях для Артура и столике для рисования Амины, я понимаю, что пропал.

Я больше не вижу в ней просто ассистентку. Передо мной стоит женщина, которая наполняет этот дом теплом и уютом, словно он всегда был её. Я представляю, как она смеётся где-то на террасе, как дети резвятся в саду, и, к своему ужасу, начинаю видеть в этом всем себя, рядом с ней. Все мои тщательно выстроенные планы по "осторожному сближению" рушатся в одно мгновение, потому что теперь я хочу лишь одного, чтобы она осталась здесь.

— Берем, — говорю хрипло.

На обратном пути мы молчим. Мы поднимаемся на лифте к моему пентхаусу. Как только зеркальные двери закрываются, терпение Марьям иссякает.

— Вы что себе позволяете? — шипит она, разворачиваясь ко мне. Ее глаза мечут молнии. — Какая «жена»? Какая «дорогая»? Вы переходите все границы, Мурад Расулович! Я ваш ассистент, а не участница вашего театра одного актера!

Она яростно тычет в меня пальцем, притесняя меня к стене лифта. Перехватываю ее руку, сжимая тонкое запястье. Делаю шаг ей навстречу, потом еще один. Кабина лифта становится донельзя тесной. Двери открываются и я напираю на неё, вытесняя из кабины лифта.

— Не тычь в меня пальцем, Марьям, — мой голос становится низким и опасным. Притягиваю ее руку к своим губам. — Если только не хочешь, чтобы я нашел ему совсем другое применение.

Ее дыхание сбивается. Отпускаю ее руку и вжимаю ее в стену у двери в пентхаус, нависая сверху.

— И что, если я не хочу, чтобы ты была просто ассистентом? — спрашиваю тихо.

Ее гнев постепенно угасает, и она замирает, словно не решаясь сделать следующий шаг. Грудь тяжело вздымается, а в широко раскрытых глазах отражается смесь ярости, растерянности и едва заметной тени любопытства. Она кладет руки мне на грудь, словно намереваясь оттолкнуть, но вместо этого ее пальцы крепче впиваются в ткань моего пиджака, словно ищут опору.

— Вы... вы мой босс, — шепчет она.

Но это заклинание больше не работает.

— Такую мелочь легко исправить, — хриплю и медленно наклоняюсь, сокращая последние миллиметры.

Не давая ей опомниться, одна моя рука упирается в прохладную поверхность рядом с ее головой, другая ложится на талию.

— Мурад... — выдыхает она.

Ее ресницы дрожат и опускаются. Чувствую ее горячее дыхание на своих губах. Еще мгновение, всего одно...

Дзынь.

Резкий звук заставляет нас обоих вздрогнуть. Двери второго лифта, расположенного напротив, с тихим шелестом открываются. Мы оба поворачиваем головы.

Из кабины выходит мужчина в дорогом костюме, с идеальной прической и холодными серыми глазами, которые напоминают мне мою собственную отраженную, но более хищную версию. Его взгляд неторопливо скользит по нам, задерживаясь на моей руке, обнимающей талию Марьям, а затем на ее раскрасневшемся лице, и в этот момент уголки его губ медленно изгибаются в неприятной ухмылке.

Он делает шаг из лифта.

— Прошу прощения, если прервал, — его голос спокойный, бархатный, но от этого спокойствия по затылку неприятно ползут мурашки. — Мурад Хаджиев, я полагаю?

Молча смотрю на него, не убирая руки с талии Марьям. Кто бы это ни был, он уже мне не нравится.

Мужчина делает еще один шаг.

— Меня зовут Тимур Осипов.

Он делает короткую, эффектную паузу, наслаждаясь напряжением.

— Я пришел за своими детьми.

МАРЬЯМ

Целый день Мурад Хаджиев катал меня на эмоциональных качелях. Хотелось треснуть его чем-то тяжеленьким, но в данный момент мои мысли в одно мгновение превращаются в перевзбитые сливки. Еще секунду назад они были идеальной, плотной, сладкой массой, готовой украсить любой десерт. А теперь — комковатая, расслоившаяся жижа, которую остается только выбросить. Я стою на кончиках пальцев, приоткрыв губы для поцелуя, который вот-вот должен был обрушить котировки моего здравомыслия на самое дно.

Его дыхание щекочет кожу. Большая ладонь по-хозяйски сжимает мою талию, притягивая вплотную к твердому, горячему телу. Шепот Мурада вибрирует где-то в солнечном сплетении, и по спине расползается табун мурашек, которым я не давала разрешения на прогулку. Мой собственный тихий выдох становится безоговорочной капитуляцией. Я готова подписать любой договор, даже если в графе о неустойке мелким шрифтом прописано разбитое вдребезги сердце и увольнение по собственному.

И в этот самый момент створки лифта беззвучно разъезжаются.

Картинка меняется так резко, будто кто-то переключил канал с романтической мелодрамы на криминальный триллер. Зависшая в миллиметре от моих губ вселенная Мурада Хаджиева с треском лопается. На ее месте возникает враждебная реальность.

Мурад реагирует первым. Плейбой с обложки глянцевого журнала испаряется. Вместо него передо мной вырастает опасный хищник. Его взгляд, только что обещавший мне все удовольствия мира, теперь превращается в прицел, наведенный на угрозу в центре жилплощадки. Он делает полшага вперед, широкой спиной полностью закрывая меня от незваного гостя.

Странное дело, но за его спиной мне спокойно. Та самая Марьям Петрова, что три года с сарказмом комментировала каждую его пассию и вела учет купленных для них подарков, сейчас послушно прячется за каменной стеной и чувствует себя в безопасности. Глупо и нелогично, но так правильно на каком-то животном уровне.

— Я пришел за своими детьми.

Холодные серые глаза мужчины скользят по Мураду и останавливаются на мне. Во взгляде сквозит неприкрытое любопытство и что-то неприятное.

— Кажется, ты ошибся адресом, — баритон Мурада звучит обманчиво спокойно, но я чувствую, как напряглись мышцы его спины. В этом спокойствии скрывается готовая к броску кобра. — Здесь нет ничего твоего.

Тимур кривит губы в подобии улыбки и картинно поправляет лацкан дорогого, но безвкусного пиджака.

— О, я уверен, что пришел правильно. Залина хорошо постаралась, оставив их на твое попечение. Но в жилах двойняшек течет моя кровь. Они должны унаследовать мою бизнес-империю, а не воспитываться в компании… — делает паузу, смерив меня презрительным взглядом с головы до ног. — Жалкой прислуги.

Последнее слово оставляет на коже ожог. Прислуга? Это я-то прислуга? Я, у которой есть бизнес-план кондитерской, расписанный на пять лет вперед, и пятьдесят тысяч подписчиков в кулинарном блоге? Да я могу испечь торт «Крокембуш» с закрытыми глазами, а этот тип даже галстук подобрать под цвет костюма не в состоянии. Его редеющие волосы залиты таким количеством геля, что могут выдержать прямое попадание метеорита.

Я уже набираю в легкие побольше воздуха, чтобы выдать едкую отповедь, но меня опережают.

Из глубины квартиры доносится шум. Дверь распахивается, и на пороге появляется Патимат. Она похожа на кавказскую богиню войны. Платок сбился на затылок, лицо бледное, а в темных глазах сверкают молнии.

— Прислуга здесь только одна. И это та женщина, что тебя родила, раз не научила сына элементарному уважению к чужому дому.

Она чеканит слова, глядя на Тимура так, будто он таракан, забежавший на ее чистую кухню. Гость на миг теряет всю свою напускную вальяжность. Такого поворота, судя по всему, он не ожидал.

— А вы, я так понимаю, новоиспеченная бабушка? — он пытается вернуть себе контроль, растягивая губы в ядовитой ухмылке.

— Угадал, сынок. Всевышний сегодня подарил мне внуков. И если ты думаешь, что заберешь их, то сильно ошибаешься. Самодовольный индюк с прической общипанного петуха никогда не победит осетинскую женщину.

Патимат гордо вскидывает подбородок. Уголки моих губ сами ползут вверх. Кажется, в моем личном списке супергероев появилось пополнение.

— Мнение посторонних женщин меня не интересует. Дети слишком малы, чтобы понимать свою выгоду, — Тимур снова обращается к Мураду, демонстративно игнорируя и его мать, и меня.

И это становится последней каплей.

Я выхожу из-за спины Мурада и встаю с ним плечом к плечу. Его тело тут же напрягается, но он не пытается меня остановить.

— Ошибаетесь, — мой голос в наступившей тишине кажется слишком громким. — Их мнение — единственное, что имеет значение.

Тимур удостаивает меня взглядом, полным снисхождения.

— Амина просыпается трижды за ночь от кошмаров. Артур вздрагивает от любого громкого звука. Они только начали верить, что их больше никто не обидит. Вы хотите снова окунуть их в этот страх? Ради чего? Чтобы потешить свое эго?

На лице Тимура проступает откровенное возмущение. Его злит не столько суть моих слов, сколько сам факт, что я посмела открыть рот.

— А ты кто вообще такая? Нянька? Решила, что поймала золотую рыбку и теперь можешь строить из себя мать-героиню? — цедит сквозь зубы.

Я уже открываю рот для ответа, но Мурад снова делает шаг вперед.

— Она член моей семьи, — произносит он тоном, не терпящим возражений.

Вокруг замирает время. В воздухе повисает звенящая тишина. Член его семьи? Он сказал это вслух перед своим врагом, перед своей матерью? Его слова прозвучали не как признание в любви, а как нечто гораздо большее. Он открыто принял меня в свою семью, в свой мир.

Тимур понимает, что проиграл этот раунд. Его лицо искажает злобная гримаса.

— Что ж, наслаждайтесь вашим временным успехом. Мои адвокаты свяжутся с вами. Суд по опеке будет очень занимательным. Увидимся! И еще, Хаджиев. Я никогда не проигрываю, — резко разворачивается и идет к лифту.

— Я тоже, — бросает ему в спину Мурад, не повышая голоса.

От этой ледяной уверенности Тимур вздрагивает и бросает на Мурада взгляд, полный ненависти. Не дожидаясь лифта, с грохотом распахивает дверь на лестницу и исчезает.

Тишину в холле нарушает только стук крови в моих висках.

— Пойду пироги проверю. Дети без сладкого остались, — бормочет Патимат и уходит на кухню, оставляя нас одних.

Адреналин медленно отступает, оставляя после себя гулкую пустоту. Воздух кажется тяжелым, пропитанным приторным парфюмом Тимура.

Мурад медленно поворачивается ко мне. На его лице такое серьезное выражение, что у меня все внутри холодеет. Он берет мои руки в свои. Его ладони горячие, сильные. Они полностью накрывают мои похолодевшие пальцы, и он начинает медленно поглаживать костяшки. Этот жест заземляет, возвращает в реальность. Пульс постепенно приходит в норму.

Он смотрит мне прямо в глаза. В его темных, почти черных глазах сейчас целая буря: облегчение, благодарность... Он чуть наклоняется, его губы приоткрываются.

— Марьям…

МАРЬЯМ

— Марьям… — хриплый, низкий голос окутывает меня, возвращая в мгновение, где наши губы замерли в миллиметре друг от друга. Фантомное тепло его ладони всё ещё жжёт талию. Я вижу только его тёмные глаза, в которых сейчас нет властности, лишь ошеломлённая нежность. Он наклоняется ближе.

Здравый смысл машет ручкой и покидает чат.

Хлопок соседской двери доносится откуда-то издалека. Воспоминания о напуганных детях, наглом лице Осипова и угрозе суда окатывают меня ледяной водой.

— Мы их не отдадим, — слова вырываются резко, почти враждебно.

Делаю шаг назад, разрывая это опасное, сладкое притяжение. Мой единственный щит против магии момента.

Мурад вздрагивает, и нежность, на мгновение мелькнувшая в его взгляде, угасает, уступая место решимости. Он едва заметно кивает, словно заключая безмолвный договор. Мы снова партнёры, как два солдата, укрывшиеся в одном окопе перед боем. Это проще и безопаснее — спрятаться за ролью союзников, а не мужчины и женщины. Мы заходим в пентхаус.

Он ловко выуживает телефон из кармана, и в этом движении читается сосредоточенность. В следующее мгновение пространство холла наполняет ровный, суховатый голос мужчины, доносящийся из динамиков на громкой связи.

— Доброго вечера! Есть новости?

— По Залине пока глухо, Мурад Расулович. Вылетела в Стамбул, сняла все деньги со счетов, растворилась. Скорее всего, ушла через «зелёный коридор» в Европу, сменив документы.

Патимат застывает в дверях кухни, прижимая к груди полотенце. Её лицо становится напряжённой маской.

На челюсти Мурада проступают желваки.

— Найди мне всё на Осипова Тимура. Он явился сейчас ко мне и заявил, что дети его.

— Тимур Осипов? — в голосе сыщика появляются новые нотки. — Личность в определённых кругах известная. Специализируется на «оптимизации» логистических потоков через порты. Проще говоря, контрабанда и обналичка. Официально чист, как слеза младенца, но хватка бульдожья. Раз пришёл с парадного входа, значит, почву подготовил и уверен в победе. Этот человек не блефует.

Слово эхом звучит в моей голове, обжигая своей бескомпромиссностью. Он не просто намерен забрать детей — его цель куда глубже: победить, растоптать, уничтожить.

— Собери мне на него максимально полное досье и попробуй найти компромат. Отбой!

Телефон в руке Мурада издаёт короткий, резкий звук. Он бросает взгляд на экран. Его лицо стремительно сереет, приобретая землистый оттенок. Молча, с отстранённым ужасом, он поворачивает телефон ко мне.

Взгляд цепляется за строки официального документа. «Исковое заявление об определении места жительства несовершеннолетних детей». Ниже, в прикреплённом файле, скан экспертизы. Фотографии, печати, подписи. Финальная строчка набрана жирным шрифтом: «Вероятность того, что Осипов Тимур Сергеевич является биологическим отцом Хаджиева Артура Мурадовича и Хаджиевой Амины Мурадовны, составляет 99,9998 %».

Судорожно хватаю ртом воздух, чувствуя, как каждое слово обрушивается на меня с силой, сравнимой с ядерным взрывом.

— Он не заберёт их.

Мой шёпот едва слышен. Слова кажутся жалкими и неубедительными даже мне самой.

— Конечно, нет, — из горла Мурада вырывается глухой, уверенный звук. Он снова смотрит на меня. В этот раз в его взгляде нет романтики. Только холодный огонь общей цели. — Мы не позволим.

Короткое «мы» действует лучше двойного эспрессо после бессонной ночи. Мурад, не теряя ни секунды, набирает новый номер.

— Анна Сергеевна, добрый вечер. У меня проблема.

Несколько коротких, рубленых фраз. Появление детей, записка, визит Тимура, тест ДНК. На том конце провода молчат. Корпоративный юрист, женщина с лексиконом портового грузчика и вычислительными способностями суперкомпьютера, просчитывает варианты.

— Очень плохо, Мурад. Одинокий бизнесмен с твоей репутацией против официально подтверждённого, раскаявшегося папаши? Для любого судьи ты выглядишь как временный опекун, который из упрямства удерживает детей. Твои шансы, мой дорогой, стремятся к нулю. Тебе как минимум тест ДНК нужно сделать, и если он отрицательный, то отдай ему детей, и не лезь на рожон.

— Но он бандит! — в голосе Мурада звенят отчаянные ноты.

— Докажи. У тебя есть выписки с его счетов? Свидетели его серых схем? Нет, а у него есть тест ДНК и, уверена, вагон характеристик от партнёров, где он описан как ангел во плоти.

Патимат делает шаг вперёд. Её голос дрожит от возмущения.

— Так в чём проблема? У него будет семья! Настоящая! Жена, дом, пироги по выходным! Пусть приходят и смотрят!

Анна Сергеевна на том конце провода издаёт короткий звук, похожий на лай гиены.

— Прекрасная идея, Патимат Ибрагимовна. Гениальная. Только вот загвоздка в том, что суду нужен не спектакль, а юридический факт. Чтобы план сработал, Мураду нужна не модель из эскорта на роль фиктивной невесты. Ему нужна женщина, которая уже стала частью жизни этих детей. Та, кого они если не называют мамой, то доверяют безоговорочно. Женщина, способная стоять рядом с ним перед судьёй и смотреть на этого трудоголика так, будто он самый идеальный мужчина на планете.

Становится так тихо, что я слышу гул холодильника. Две пары глаз одновременно фокусируются на мне. Взгляд Патимат умоляет о чуде. Взгляд Мурада полыхает тем самым тёмным, опасным огнём из лифта.

В голове проносится мой жизненный план: накопить на пекарню, купить профессиональный планетарный миксер, завести кота по имени Капкейк. Пункта «выйти замуж за босса-плейбоя ради спасения его внезапных детей от бандита» там не значится даже мелким шрифтом на последней странице. Там вообще нет страницы с таким безумием.

— Кстати, Мурад, — голос Анны Сергеевны становится вкрадчивым и опасным, как шёпот змеи-искусительницы. — Просто для протокола. В каких именно отношениях вы состоите с госпожой Петровой? Я на днях наблюдала её в офисе с малышами. Она идеально подходит под наше описание.

Мурад медленно подходит ко мне, и я ощущаю, как воздух между нами становится плотнее, словно преграда. Спина упирается в холодную поверхность стены, и я понимаю, что пути к отступлению больше нет.

— Мы как раз обсуждали изменение условий её контракта, — его голос становится хриплым и он не сводит с меня глаз.

Пульс стучит где-то в висках, отдаваясь глухими ударами. Кажется, в моей и так слетевшей с рельс жизни только что открылся портал в параллельную реальность.

МАРЬЯМ

Взгляд Мурада прожигает во мне дыру размером с кратер вулкана. Взгляд Патимат, наоборот, пытается склеить меня обратно, слепить из меня идеальную невестку, спасительницу рода Хаджиевых. Я зажата между этими двумя жерновами и, не выдержав напряжения, выбираю самый идиотский из всех возможных вариантов защиты.

Истерический смешок вырывается из моего горла. Сначала тихий, как писк мыши, но он быстро набирает силу, превращаясь в полноценный, безудержный хохот. Я смеюсь до слёз, до колик в животе и нехватки воздуха. Сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени, потому что стоять на ногах нет никаких сил.

— Что с ней? — обеспокоенно бормочет Патимат.

— Нервное, — бросает Мурад со знанием дела.

Выпрямляюсь, вытирая рукавом выступившие слёзы.

— Нервное? Мурад Расулович, это не нервное, это апофеоз безумия! Вы предлагаете мне… что? Выйти за вас замуж? За вас? Человека, который меняет женщин чаще, чем я меняю фильтры для воды на кухне? Я три года выслушивала ваши жалобы на «серьёзные отношения», бронировала столики для свиданий с девушками, чьи имена вы забывали к утру, и отшивала их, когда они становились слишком навязчивыми. И теперь вы предлагаете мне стать одной из них? Официальной, с печатью в паспорте?

Когда я выпаливаю фразу про забытые имена, его челюсть едва заметно напрягается. На миг его непроницаемая маска даёт трещину, и я вижу что-то похожее на укол совести. Но видение исчезает так же быстро, как и появилось.

Я размахиваю руками, пытаясь донести всю абсурдность ситуации, и слова вылетают сами собой, звеня от возмущения.

— У меня есть план, понимаете? План! Кондитерская, жизнь без начальников-самодуров! В этом плане нет пункта «фиктивный брак с собственным боссом ради спасения его внезапно появившихся детей». Это даже не мелкий шрифт, этого пункта просто не существует во вселенной!

Мурад слушает меня с невозмутимостью гранитной скалы. Когда мой праведный гнев иссякает, он делает шаг вперёд.

— Я всё понимаю, Марьям. Твой план. Твоя мечта. Так давай заключим сделку.

Он мгновенно переключается в режим безжалостной акулы бизнеса.

— Ты даёшь мне год официального брака. Создаёшь для суда идеальную картинку счастливой семьи. Помогаешь мне выиграть опеку. А я… — он делает паузу, — я покупаю тебе твою кондитерскую, сразу после того, как мы выиграем суд. Не кредит или аренда. Покупка. Помещение в центре города, полностью оборудованное по последнему слову техники. Считай это инвестицией.

От его предложения в груди всё замирает. Внутри всё сжимается в комок из предательского желания и жгучего стыда. Моя мечта, вот она, протяни руку. Но какой ценой? Он предлагает мне мою мечту на блюдечке с золотой каёмочкой. Искушение настолько велико, что я физически его ощущаю. Оно сладкое, как карамель, и такое же липкое.

Но моя гордость, закалённая годами экономии на всём, орёт благим матом.

— Я не беру подачки, — чеканю, глядя ему прямо в глаза.

— Это не подачка, — он не отступает. — Это бизнес. Или, если тебе так будет проще, считай это твоей официальной зарплатой с очень большой премией за особо вредные и опасные условия труда. Согласись, работа со мной и моей семьёй требует серьёзной доплаты за моральный ущерб.

— Какие милые, — умилённо всхлипывает Патимат. — Уже семейный бюджет обсуждают. Прямо как мы с его покойным отцом. Я хотела шубу, а он мне корову купил. Говорил, инвестиция выгоднее.

Мы оба игнорируем её комментарий. Наша дуэль в самом разгаре.

— Вы не понимаете! Дело не в деньгах! Дело в принципе! Я хочу добиться всего сама! — выпаливаю с надрывом.

— А кто сказал, что ты будешь не сама? — парирует он. — Я дам тебе стартовый капитал, а управлять бизнесом будешь ты. Сама. Это просто ускорит процесс. Вместо десяти лет ты получишь свою мечту ближайшее время.

В этот момент из-за угла появляется крошечная фигурка в розовой пижаме. Амина стоит, сонно потирая глаза и прижимая к себе одноухого плюшевого мишку. За ней, как тень, маячит серьёзный Артур.

— Марьям? — раздаётся тонкий и неуверенный голосок Амины. — Ты уходишь?

Все мои аргументы, принципы и вся моя гордость рассыпаются в пыль. Я смотрю на этих двух потерянных малышей, которые смотрят на меня с отчаянной надеждой.

— Мы слышали, как вы кричали, — тихо добавляет Артур. — Мы не хотим, чтобы ты уходила.

Амина делает несколько шагов и крепко обнимает мою ногу. Её тёплая щека прижимается к моей брючине.

— Останься, пожалуйста, — шепчет она. — Останься с нами.

Бастионы моей защиты рушатся с оглушительным грохотом. Я проиграла. Нет, не Мураду. Этим двоим.

Медленно опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с детьми. Глажу Амину по растрёпанным волосам.

— Я не уйду, солнышко. Никуда я от вас не денусь.

Поднимаю взгляд на Мурада. В его глазах больше нет ни холода, ни расчёта. Только облегчение.

— Хорошо, — выдыхаю. — Я согласна, но на моих условиях.

Встаю, отряхиваю колени и решительно направляюсь к журнальному столику. Из сумки я достаю свой любимый розовый блокнот и ручку. На чистом листе начинаю быстро строчить пункты.

— Пункт первый. Личные границы. Физические и эмоциональные. Нарушение карается штрафом в размере тысячи рублей, — бормочу, выводя буквы. — Пункт второй. Моё личное время с двадцати одного до двадцати трёх часов. Нарушение карается обязательной дегустацией моих самых смелых кулинарных экспериментов без права на отказ. Пункт третий. Никаких «дорогая», «милая» и «жена» вне публичных мероприятий, требующих этого маскарада. За каждое слово отдельный штраф. Деньги пойдут в фонд защиты выпечки от несанкционированного поедания.

Мурад наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица, скрестив руки на груди. Патимат исчезает с поля зрения, а затем возвращается с тарелкой осетинского пирога и стаканом воды. Она ставит всё это рядом со мной на столик.

— На, дочка, подкрепись. Мозговая деятельность требует калорий. Особенно когда с таким упрямым ослом, как мой сын, договариваешься.

Коротко наклоняю голову в знак благодарности и отламываю кусочек пирога, продолжая писать.

— Пункт четвёртый. Отдельные спальни. Не обсуждается. Попытка проникновения на мою территорию после отбоя приравнивается к объявлению войны.

Заканчиваю список и протягиваю ему блокнот.

— Подписывайте.

Хаджиев берёт блокнот. Пробегает глазами по моим требованиям, и на его лице мелькает тень улыбки. Он берёт ручку и ставит размашистую, уверенную подпись внизу страницы.

Затем возвращает мне блокнот, но не отпускает мою руку. Его пальцы накрывают моё запястье. Медленно, демонстративно, он наклоняется и касается губами того самого места, где бешено бьётся мой пульс, выдавая меня с головой. От этого лёгкого, но обжигающего прикосновения по всему телу пробегает электрический разряд. Кожа вспыхивает жаром, а внутри всё замирает.

Он поднимает глаза, и в их тёмной глубине вспыхивают озорные, опасные огоньки.

— Я обожаю нарушать правила, Марьям. Особенно те, в которых прописаны штрафы.

МАРЬЯМ

Просыпаюсь в тишине гостевой спальни, без сна глядя в белый потолок, который будто бы отражает мои хаотичные мысли. На запястье до сих пор горит фантомное прикосновение его губ, а пульс выбивает безумный ритм, словно не понимая, что вчерашнее представление давно закончилось. Официальная невеста. Я — Марьям Петрова. Это звучит не как начало красивой сказки, а скорее как название дешёвого романа или, что ещё хуже, диагноз из учебника по психиатрии.

Мурад, разумеется, уже на ногах. Он входит в мою временную келью без стука, будто это его законное право. В руках у него две чашки, а сам он одет в идеально выглаженную рубашку и строгие брюки. На его лице ни тени смущения. Словно и не было вчерашнего яростного спора и отчаянного контракта на салфетке.

— Доброе утро, невеста, — бросает он с кривой ухмылкой, ставя одну чашку на прикроватную тумбочку. Крепкий аромат свежесваренного кофе наполняет комнату, отрезвляя. — Пьём и выезжаем. Грузчики уже ждут. Наша операция «Счастливая семья в новом гнёздышке» стартует через тридцать минут.

Я смотрю на него поверх одеяла, силясь придать лицу непроницаемое выражение. Для него это просто следующий пункт бизнес-плана. А я всю ночь пыталась стереть из памяти жар его дыхания на своей коже. Бесполезно.

Мы входим в новый дом, где пахнет краской и каждый шаг отдаётся гулким эхом. Белые стены, панорамные окна, комнаты с уже расставленной мебелью. Идеальная сцена для нашего грандиозного спектакля. В этот спектакль и врывается моя жизнь, небрежно упакованная в разномастные картонные коробки.

Двое грузчиков, суровые мужчины по имени Фёдор и Семён, с деловитым видом начинают заносить мои пожитки.

— Куда ставить «Кухня»? — басит Фёдор.

— На кухню, — отвечаю очевидное.

— А коробку с надписью «Очень важное, не кантовать»?

Внутри всё холодеет. Там моя коллекция форм для выпечки и раритетное издание «Книги о вкусной и здоровой пище» 1952 года.

— В столовую. И очень, очень осторожно! — почти кричу.

Мурад наблюдает за этим с видом полководца, обозревающего поле боя. Его вещи, упакованные в одинаковые фирменные кофры с монограммами, уже аккуратно расставлены по периметру главной спальни. Беспорядок в этот идеальный мир вношу только я. Через час дом превращается в лабиринт из коробок. Фёдор и Семён, очевидно, решили, что сортировка это для слабаков.

— Мурад Расулович, — раздаётся мой вкрадчивый голос из его будущей гардеробной. — Не думаю, что ваши костюмы оценят соседство с моим планетарным миксером. И я почти уверена, что ваш заводной механизм для часов не подружится с моей коллекцией формочек для печенья в виде динозавров.

Хаджиев заходит в комнату и застывает. Посреди его царства идеального порядка стоит моя коробка с кухонной утварью. Он открывает другой кофр, с его монограммой, и на свет появляется мой потрёпанный розовый блокнот. Его лицо медленно вытягивается.

— Грузчики, — произносит сдержанно, и я слышу в его голосе металл. — Я им заплатил за переезд, а не за создание инсталляции на тему «Творческий беспорядок».

Но настоящий апогей случается в гостиной. Пока мы с Мурадом пытаемся разграничить наши вселенные, дети занимаются исследованием новых территорий. Амина, как самый любопытный первооткрыватель, добирается до полураскрытой коробки с моей одеждой. Внезапно она извлекает оттуда нечто кружевное, ажурное и определённо не предназначенное для детских глаз. Мой лучший комплект нижнего белья, купленный на распродаже год назад для поднятия самооценки и ни разу не надетый.

Амина с неподдельным восторгом поднимает это сокровище над головой.

— Папа, смотри! Какая красивая тряпочка! Это для принцессы?

Застываю, словно всё вокруг замедляется, а время перестаёт существовать. Мурад, только что делавший глоток кофе, вдруг издаёт странный хриплый звук, похожий на отчаянный вздох утопающего, и в следующий миг тёмная жидкость с брызгами устремляется на идеально белую стену, оставляя на ней уродливое пятно.

Пулей срываюсь с места, выхватываю у Амины ажурный трофей и запихиваю его обратно в коробку. Кровь бросается в лицо, опаляя кожу.

— Всего лишь салфетка, солнышко. Очень ценная. Для особых случаев, — лепечу первое, что приходит в голову.

Амина смотрит на меня с сомнением.

— Но у неё дырочки…

Мурад, откашлявшись и придя в себя, смотрит на меня с дьявольским блеском в глазах. На его губах появляется та самая ухмылка, от которой по рукам пробегает дрожь. Он подходит ближе и говорит тихим, вкрадчивым голосом, чтобы дети не слышали.

— Петрова, а ты полна сюрпризов. Никогда бы не подумал, что за твоими строгими блузками скрывается такой... стратегический запас.

Смотрю на него так, что, кажется, могу прожечь дыру. И замечаю, как он отворачивается, быстро проводя рукой по шее. Ага, попался. Его хвалёное хладнокровие дало трещину. Мурад не просто шутит. Он заинтригован. И это пугает меня ещё больше.

Вечером, когда грузчики уезжают, Артур подходит к двери моей новой комнаты. Он смотрит на меня своими не по-детски серьёзными глазами.

— Я буду спать здесь, — заявляет, указывая на коврик перед моей дверью.

— Зачем, милый? У тебя есть своя комната.

— Я буду вас охранять от папы, — с обезоруживающей серьёзностью поясняет он.

Что-то тёплое и нежное ворочается в груди. Этот маленький, отважный мужчина готов защищать меня от собственного отца. Видимо подслушивали вчера наш разговор о контракте... Присаживаюсь перед ним на корточки.

— Спасибо, мой защитник, но я думаю, что справлюсь. Папа сегодня очень устал, он не будет хулиганить. Договорились?

Не успеваю я закрыть дверь, как на пороге, словно ураган, возникает Патимат. Она вернулась от сестры, нагруженная сумками с едой и неиссякаемой энергией.

Она начинает носиться по дому, раздавая указания, распаковывая контейнеры и развешивая в проходах узелки с травами и синие бусины.

— От сглаза вешаю, — поясняет, прикрепляя очередной оберег над дверью в гостиную. — Чтобы любовь в доме была и злые языки отсохли.

Патимат бросает на Мурада такой взгляд, что я понимаю: под «злыми языками» подразумевается не только Тимур Осипов, но и все бывшие и, не приведи Всевышний, будущие пассии её сына.

Когда она доходит до двери моей спальни, то достаёт самый большой оберег.

— А сюда — самый сильный! — заявляет, вешая его на ручку. — От дурных мыслей! Особенно от мужских дурных мыслей!

Патимат поджимает губы и смотрит на Мурада так, словно он главный кандидат на проклятие. Мурад демонстративно закатывает глаза. Я же отворачиваюсь, чтобы скрыть вспыхнувший румянец.

Наконец, ближе к ночи, измотанная до предела, я добираюсь до своей комнаты. Моя личная территория. С наслаждением закрываю дверь на замок и прислоняюсь к ней спиной, выдыхая. Пункт четвертый контракта выполнен. Отдельные спальни.

И в этот момент я понимаю, что стена, смежная с комнатой Мурада, вибрирует. С той стороны раздаётся покашливание. Замираю, прислушиваясь. Внезапно раздаётся шум воды. Он принимает душ.

Я стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. И тут до меня доносится ещё один звук. Он поёт. Тихо, немного фальшиво, но с чувством. Старую, до смешного нелепую песню.

— Надежда — мой компас земной… А удача — награда за смелость…

Мурад Хаджиев. Акула бизнеса. Циник и плейбой. Стоит под душем и поёт советский хит про Надежду. Мысли в голове путаются. Почему именно эта песня? Неужели этот циник на что-то надеется? Что наш безумный план сработает? Или это просто случайность, а я уже схожу с ума, ища тайные знаки в его фальшивом пении?

Стою, прижавшись ухом к прохладной стене, и слушаю этот до смешного интимный, домашний концерт. Воображение рисует картины, от которых по телу разливается жар. Пульс стучит в висках, отдаваясь гулом в ушах, а в голове звучит одна-единственная, настойчивая мысль.

Мне начинает отчаянно хотеться, чтобы наш контракт оказался просто филькиной грамотой.

Чур, Марьям, чур! Похоже мне требуется ещё один оберег...

МУРАД

Утро в новом доме обрушивается на меня хаотичным наслоением звуков. Где-то наверху с энтузиазмом хлопает дверь, по лестнице проносится дробный топот детских ног, а с кухни доносится ритмичный, медитативный стук ножа о разделочную доску. С трудом разлепляю веки. Потолок с деревянными балками кажется чужим. Воспоминания о вчерашнем вечере накатывают тяжелой волной. Мой спонтанный сольный концерт в душе под аккомпанемент Пахмутовой теперь кажется верхом тактического провала. Надеюсь, у этого дома стены толще, чем моя выдержка, иначе мой авторитет сурового босса окончательно похоронен под бессмертными аккордами «Надежды».

Спускаюсь вниз. Яркое солнце заливает гостиную через панорамные окна, выходящие в сад. Выхожу на просторную деревянную террасу и, щурясь, вдыхаю свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями. Наш участок — это пока еще дикий кусок природы: несколько старых яблонь, раскидистый дуб и газон, который отчаянно нуждается в стрижке.

Марьям уже накрыла на стол. Она стоит ко мне спиной, у решетки террасы, и смотрит на просыпающийся сад. На ней трикотажные штаны и футболка. Безразмерная ткань сползает с одного плеча, обнажая линию ключицы и нежную, чуть тронутую утренним солнцем кожу. Ее русые волосы собраны в высокий небрежный пучок, и солнечные зайчики прыгают по выбившимся золотистым завиткам на ее шее.

Во рту мгновенно становится сухо. Ловлю себя на том, что задержал дыхание, разглядывая гитарный изгиб ее талии и то, как ткань футболки обрисовывает округлость бедер. Черт. Три года она сидела в моей приемной и я смотрел сквозь нее, видя лишь эффективную рабочую единицу. Какой же я был идиот.

— Доброе утро, Мурад Расулович, — оборачивается, даже не глядя в мою сторону. Словно у нее на затылке радар, настроенный на мой взгляд. — Кофе готов. Сырники на столе. Дети уже поели и ушли исследовать дом и двор. Артур заявил, что ищет место для строительства штаба.

Сажусь за плетеный стол, вдыхая убийственный аромат ванили и свежего какао. На тарелке возвышается горка идеальных круглых сырников, щедро политых сметаной и украшенных веточкой мяты.

— Выглядит съедобно, Петрова, — ворчу, стараясь придать голосу привычную строгость.

— Это комплимент или попытка начать утро с выговора? — она садится напротив, подтягивая одну ногу к груди и обхватывая колено руками. — Кстати, об обеде. Я планирую запечь курицу. Детям нужно нормальное питание, а не ваши ресторанные изыски с тремя каплями трюфельного масла на тарелке.

Внутри меня что-то щелкает. Какой-то дурацкий мальчишеский азарт.

— Никакой курицы, Марьям. Сегодня обед готовлю я. Мы устроим образцово-показательный семейный день. Своего рода репетиция перед возможным визитом опеки. Я заказал продукты премиум-класса. Будет домашняя паста.

Марьям медленно подносит чашку к губам, и ее серо-голубые глаза подозрительно блестят от смеха.

— Вы? Пасту? Руками? Мурад, вы же осознаете, что тесто — это живая субстанция? Оно чувствует страх и неуверенность, а еще оно требует терпения, которого у вас меньше, чем у Амины перед витриной с игрушками.

Ухмыляюсь, наклоняясь к ней через стол.

— Петрова, тесто, как и мои самые упрямые конкуренты, в конечном итоге подчинится. Это всего лишь вопрос правильного давления и верной техники.

Она замирает с чашкой у самых губ. Легкий румянец заливает ее щеки.

— Боюсь, с некоторыми субстанциями, Мурад Расулович, ваша знаменитая техника «взять нахрапом» не сработает, — ставит чашку на блюдце с негромким звоном. — Тут нужна нежность и тепло рук. Сомневаюсь, что это есть в вашем арсенале.

Вижу, как у нее порозовели не только щеки, но и нежная шея под тонкой тканью футболки.

— Наблюдай и учись, — отрезаю, с триумфом вонзая вилку в нежнейший, тающий во рту сырник.

К полудню кухня, сверкающая хромом и холодным мрамором, превращается в зону боевых действий. Продукты привезли. Я стою посреди этого великолепия, затянутый в нелепый фартук с надписью «Лучший Босс всех времён и народов», который Марьям подсунула мне с самым невинным видом. Мука повсюду. Она на моих руках по локоть, на моих дорогих черных домашних штанах и, кажется, даже на ресницах. Комок теста упорно отказывается превращаться в эластичный шар. Вместо этого он предпочитает прилипать к моим пальцам, к столешнице и к скалке с упорством осьминога.

— Папа, ты похож на привидение! — Амина залетает на кухню и с восторгом хлопает ладошками по столу, поднимая в воздух целое облако белой пыли.

Артур заходит следом. Он останавливается у входа, скрещивает руки на груди, копируя мой любимый жест, и молча наблюдает за моими попытками отодрать кусок липкой массы от скалки. В его серьезном взгляде столько взрослого сочувствия, что мне хочется провалиться сквозь итальянский керамогранит.

— Мурад Расулович, может, признаете техническое поражение? — Марьям опирается локтями о кухонный остров, и ее плечи подрагивают от сдерживаемого смеха. Маленькое пятнышко муки на кончике ее носа делает ее до невозможности милой. — Ваше тесто выглядит так, будто оно пытается поглотить кухню и взять вас в заложники.

— Я никогда не сдаюсь, — цежу сквозь зубы, совершая очередной отчаянный рывок скалкой.

Марьям подходит ближе, вытирая руки о полотенце.

— Дайте я покажу. Иначе дети останутся голодными до вечера.

Она тянется через меня к миске с мукой, и я резко поворачиваюсь, чтобы освободить ей место. Мы сталкиваемся. Я оказываюсь прижат спиной к столешнице, она упирается ладонями мне в грудь, чтобы удержать равновесие. Вокруг нас взмывает облако белой муки, оседая на ее волосах, ресницах, моих плечах. Время замирает.

Ее ладони, горячие и обжигающие даже сквозь тонкую ткань футболки, словно оставляют следы на моей коже, заставляя сердце биться быстрее. Ее глаза расширены, губы слегка приоткрыты, и это крошечное расстояние между нами кажется нестерпимым, почти болезненным. В воздухе витает ее аромат — ванили, муки и нежной сладости, которая кружит голову и лишает всякого самообладания. Ее взгляд, на мгновение задержавшись на моих губах, словно притягивает меня к ней ещё сильнее.

— Что вы делаете? — звонкий голос Амины разбивает момент вдребезги.

Марьям отскакивает от меня, словно обжегшись. Ее щеки пылают.

— Учу вашего папу основам кулинарии, солнышко, — ее голос звучит чуть сдавленно. — Это... сложный процесс.

Артур смотрит на нас с непроницаемым выражением лица. Слишком умный для своих шести лет.

Следующие полчаса проходят в напряженном молчании. Марьям берет тесто в свои руки, и под ее ловкими пальцами оно послушно превращается в гладкий, эластичный шар. Я стою рядом, наблюдаю за движениями ее рук, за тем, как она уверенно раскатывает пласт, нарезает идеально ровные ленты. Наши пальцы периодически соприкасаются, когда я подаю ей инструменты или муку. Каждое случайное касание отзывается разрядом электричества.

В итоге обед все-таки получается. Кухня выглядит так, будто в ней взорвали мельницу, но на столе стоит триумф нашей совместной воли — тарелки с пастой. Дети едят с аппетитом. Амина увлеченно рисует томатным соусом на тарелке, а Артур вдруг замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на меня.

— Сядь, — говорит коротко, глядя на меня.

— Я сейчас, Артур, только воды возьму.

— Сядь рядом, пожалуйста, — повторяет, решительно указывая вилкой на пустой стул между ним и Марьям.

Без возражений сажусь на указанное место. Мы сидим так тесно, что мое плечо касается плеча Марьям.

Год назад в это же время я закрывал многомиллионную сделку в Дубае, чувствуя себя королем мира. Сейчас я сижу заляпанный соусом, в дурацком фартуке, и ем пасту. И почему-то этот момент кажется в тысячу раз более значимым и настоящим.

Идиллию нарушает резкий звонок мобильного. Детектив. Извиняюсь и выхожу на террасу.

— Говори, — мой голос мгновенно становится деловым.

— Мурад Расулович, пришли результаты ДНК-теста, который вы заказывали в частном порядке. Вероятность вашего отцовства составляет ноль целых, ноль десятых процента. Дети не имеют к вам никакого биологического отношения.

МУРАД

Я жду, что сейчас огромная гора свалится с моих плеч, но вместо этого чувствую, как внутри разгорается глухая, обжигающая ярость. Значит, Залина просто подбросила их, использовав мое имя. Смотрю через стекло на Амину, которая сейчас громко смеется над чем-то, что ей на ухо шепнула Марьям. Они не мои по крови. Но почему тогда внутри все сжимается от страха при мысли, что их могут забрать?

— Ясно. Что по Осипову? — спрашиваю, с силой сжимая прохладные кованые перила террасы.

— Есть много интересного. Это не для телефона. Нужно встретиться.

Вечером я подъезжаю к небольшому кафе на окраине города, зажатому между шиномонтажной мастерской и круглосуточным цветочным магазином, которые выглядят так, словно из последних сил держатся на плаву. Паркуюсь и краем глаза замечаю в зеркале заднего вида серую «Шкоду» с наглухо затонированными стёклами, припаркованную слишком уж аккуратно, будто бы её специально поставили так, чтобы не привлекать внимания, но в этой незаметности чувствуется нечто подозрительное.

Кафе внутри оказывается под стать своему расположению. Запах прогорклого масла и слабого кофе. Пластиковые столики, липкие на ощупь. Детектив уже ждет меня в дальнем углу, заказав две чашки чего-то, что с натяжкой можно назвать кофе. Он кладет на стол пухлую папку.

— Тимур Осипов. Ваш антагонист, — детектив пододвигает папку ко мне. — Официальный брак с Залиной расторгнут три года назад. До этого — заявление о домашнем насилии. Она пришла в полицию вся в синяках, есть фото в деле, но через два дня забрала заявление. Классика жанра. Он ее просто запугал.

Листаю документы, один за другим: отчёты, ксерокопии, медицинские выписки. На фотографиях Залина с лицом, испещрённым фиолетовыми гематомами, и от этой картины мои пальцы начинают дрожать — ярость, едва сдерживаемая, накатывает волной.

— Он ее бил. Часто? — в горле встает ком, и на секунду я вижу лицо своей матери, когда ей было тридцать. Те же синяки. То же молчание.

— Соседи говорят, что регулярно. Когда он последний раз поднял на нее руку, она сбежала.

Осипов не просто претендент на опеку. Он монстр. Такой же, как мой отец.

— У Осипова нет других детей, он одержим идеей наследников, — продолжает детектив. — При этом имеется молодая любовница, модель, которая детей на дух не переносит. Ему нужны не дети, Хаджиев. Ему нужны активы, наследники, пешки в его игре.

— Есть свидетельница? — спрашиваю, силой разжимая кулак.

— Пожилая соседка Залины со съёмной квартиры. Она слышала крики и однажды видела, как он ее избивал на лестничной клетке, но она до смерти напугана. Отказывается говорить официально.

С шумом закрываю папку.

— И самое главное, — детектив понижает голос, наклоняясь ближе. — Осипов нанял профессионалов. За вашим домом круглосуточное наблюдение. За каждым вашим шагом следят. У меня есть снимки их человека. Вон та серая «Шкода» через дорогу — их. Они фиксируют все. Если они докажут, что ваш брак с Петровой — спектакль, суд закончится, не начавшись. Вы должны быть идеальной парой не только для опеки, но и для каждого встречного фонарного столба.

Возвращаюсь, паркую машину в гараже и захожу в дом. В гостиной горит лишь одна лампа с теплым абажуром. Марьям уснула на диване, обложившись книгами по детской психологии. «Как говорить, чтобы дети слушали», «Тайная опора». Одна книга соскользнула на пол. Ее лицо в мягком свете кажется почти детским, беззащитным.

Стою рядом, глядя на нее. Моя ассистентка. Моя фиктивная невеста. Женщина, которая за несколько дней перевернула мой контролируемый мир с ног на голову.

Наклоняюсь и осторожно поправляю плед, сползший с ее плеча. Ее ресницы вздрагивают. Она открывает глаза, затуманенные сном.

— Мурад? Что-то случилось? — шепчет, щурясь от света.

Сажусь на край дивана, чувствуя, как сокращается расстояние между нами. От нее пахнет не дорогими духами, а домом.

— Марьям, мне нужно тебе кое-что рассказать, — говорю тихо, глядя на переплет книги на полу, чтобы не встречаться с ней взглядом. — Пришли результаты ДНК-теста.

Она мгновенно садится. Сон как рукой сняло.

— И?

— Ноль процентов. Они не мои. Биологически.

Молчание затягивается. Я рискую поднять на нее глаза. Она смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— И что ты собираешься делать?

Вопрос застает меня врасплох своей прямотой. Откидываюсь на спинку дивана, запрокидываю голову и смотрю на потолочные балки.

— Не знаю. Раньше думал, что знаю. Думал, что это облегчение. Что я наконец смогу вернуть свою жизнь. Но теперь... — замолкаю, не в силах закончить. — Они не мои по крови, Марьям, но когда я думаю о том, что их могут забрать, что они вернутся к этому ублюдку...

— К какому ублюдку?

Выпрямляюсь, разворачиваюсь к ней, и в этот момент наши колени едва ощутимо касаются друг друга.

— Тимур Осипов. Детектив выяснил подробности. Он регулярно бил Залину. У него есть заявление от нее в полиции, с фотографиями. Она забрала заявление через два дня — он ее запугал.

Марьям бледнеет, и ее рука непроизвольно тянется к горлу.

— Боже мой, бедная Залина. А дети?..

— Детектив сказал, что после последнего избиения Залина сбежала. Подала на развод. Видимо, скрывалась с детьми, а потом что-то пошло не так, и она решила подбросить их мне.

— Почему именно тебе?

Пожимаю плечами.

— Видимо, я остался в ее памяти как... безопасный вариант, — ухмыляюсь горько. — Ирония судьбы. Я, который всю жизнь бежал от семьи.

Марьям молчит, переваривая информацию. Потом тихо спрашивает:

— А что еще сказал детектив?

Её серо-голубые глаза тревожно смотрят на меня, в них затаилась неуверенность, которую она, кажется, пытается скрыть. Одна непослушная прядь волос мягко падает на её щёку, придавая лицу ещё больше хрупкости, а пальцы, крепко сжимающие край пледа, выдают напряжение, которое она тщетно пытается унять.

— Что за нами круглосуточно следят. Осипов нанял людей. Они фиксируют каждый наш шаг, взгляд и прикосновение. Если они докажут, что наш брак — фикция, суд закончится, не начавшись. И дети вернутся к нему.

Ее дыхание становится частым. Вижу, как расширяются ее зрачки от страха и адреналина.

— Это значит...

— Это значит, что с этой секунды мы самая влюбленная и счастливая пара в этом городе. И нам придется доказывать это постоянно.

Молчание между нами пропитано невысказанными словами. Я замечаю, как она борется с собой, как страх перед тем, что может случиться, если мы зайдём слишком далеко в этой игре, скользит в глубине её глаз. Но вдруг её осанка меняется, она выпрямляется, вздёргивает подбородок, и в её взгляде загорается решимость, способная разогнать любую тень сомнений.

— А может Осипов вмешался в результаты теста?

— Мы можем, конечно, попытаться пересдать или доказать, что это подлог, но, учитывая ресурсы Осипова, мы просто можем потерять время и нажить себе дополнительных препятствий. Но... не думал, что скажу это... я в любом случае считаю этих детей своими.

— Тогда нам придется играть очень убедительно, — говорит твердо. — За детей, чтобы Артур и Амина никогда не вернулись в тот ад.

Что-то переворачивается у меня в груди, когда я осознаю: она не отступила, не сбежала, а осталась — со мной и с ними.

Осторожно беру её руку, чувствуя, как её теплая ладонь ложится в мою. Её пальцы кажутся хрупкими, почти невесомыми, но в этом прикосновении скрыта сила — та самая, что позволяла ей противостоять мне все эти три года, не ломаясь под моим давлением. И сейчас эта сила переплетается с моей, словно создавая что-то большее, что будет держать нас обоих на плаву в этой непростой игре.

Она не отстраняется. Под моими пальцами бешено бьется ее пульс. Или это мой?

— Тогда начинаем с завтрашнего дня, — говорю хрипло. — Репетиция семейной идиллии. Полная версия.

Она слегка кивает, прикусывая нижнюю губу, и я невольно задерживаю взгляд на этом движении. Внезапно накатывает осознание того, что я не один...

МАРЬЯМ

Ночь проходит в лихорадочном полусне. Ворочаюсь на огромной кровати, которая кажется пустой и холодной, и постоянно ощущаю на своей руке фантомное тепло его ладони. Я привыкла к чётким планам и графикам, но новая реальность не укладывается ни в какие рамки. Официальная невеста Мурада Хаджиева. Звучит как заголовок скандальной статьи в жёлтой прессе.

Мысленно я снова и снова прокручиваю наш разговор на диване. Его неожиданная уязвимость, признание в том, что дети ему не родные, и эта глухая ярость в голосе, когда он говорил об Осипове. Этот человек, которого я считала бесчувственным автоматом по зарабатыванию денег, оказался гораздо сложнее. И это пугает меня до чёртиков.

Засыпаю под утро с одной единственной мыслью: я ввязалась в игру, правила которой меняются каждую минуту, и у меня нет ни малейшего понятия, как в неё играть.

Утро встречает меня непривычной пустотой звуков. Дети, видимо, ещё спят. Спускаюсь на кухню, чтобы сварить себе кофе, мой единственный легальный допинг в этом сумасшедшем доме. Правая рука, которую он держал вчера, до сих пор покалывает странным теплом. Машинально касаюсь кончиками пальцев левой руки своей ладони, вспоминая его прикосновение.

На кухне меня уже ждёт Мурад. Он стоит у панорамного окна, заложив руки в карманы серых спортивных штанов, и смотрит на сад. На нём простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи и рельефные мышцы спины. От него пахнет сандалом, свежесваренным эспрессо и решимостью.

— Доброе утро, Петрова, — говорит он, не оборачиваясь. — Надеюсь, выспалась. Сегодня у нас насыщенный день. Начинаем репетицию.

Наливаю себе кофе и прислоняюсь к столешнице, скрестив руки на груди.

— Репетицию чего? Захвата мира?

— Почти, — он наконец поворачивается, и в его тёмных глазах нет и намёка на шутку. — Репетицию семейной идиллии. За нами следят, помнишь? И мы должны быть безупречны. Начнём с простого. Тактильный контакт.

Подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Итак, представь, что мы на публике. Мы должны держаться за руки.

Протягивает мне свою ладонь. Смотрю на неё, потом на его серьёзное лицо. Ага, репетиция. Нашёл предлог, Хаджиев? Думаешь, я не вижу, как ты ищешь повод сократить дистанцию? Такой прожжённый бизнесмен, и вдруг ему понадобились тренировки по держанию за руки.

— Вы это всерьёз? Прямо сейчас? Это что, утренняя летучка по внедрению невербальных коммуникаций в фиктивные отношения?

— Именно, — он соглашается с совершенно непроницаемым выражением лица. — Давай, Марьям. Раньше начнём, быстрее привыкнем.

Тяжело вздохнув, вкладываю свою ладонь в его. Мы стоим посреди огромной кухни, как два манекена в витрине мебельного магазина, нелепо держась за руки. Его рука горячая и твёрдая, моя холодная и напряжённая. Чувствую, как краснеют уши.

— Ужасно, — выносит вердикт. — Мы выглядим так, будто нас склеили суперклеем против нашей воли. Ты вся напряжена. Расслабься.

— Легко сказать! — фыркаю. — Я не привыкла, чтобы моё личное пространство нарушал... начальник. Это странно.

— Я не начальник. Я твой... жених, — он произносит это слово с таким трудом, будто оно застревает у него в горле. — Ладно, попробуем по-другому. Закрой глаза.

— Зачем? Чтобы вы могли незаметно подсыпать мне в чашку снотворное или ещё чего похлеще?

На его губах мелькает тень улыбки.

— Очень смешно, Петрова. Просто закрой глаза и представь то, что вызывает у тебя приятные эмоции. То, что ты любишь.

Скептически прищуриваюсь, но подчиняюсь. Закрываю глаза. В голове пустота и паника.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает он.

— Не получается. Я представляю только список дел на сегодня и потенциальный суд.

Мурад молчит секунду, а потом говорит неожиданно тихо:

— Тогда представь, что я твой любимый миксер. Новый, кремового цвета, с кучей насадок.

Неожиданный громкий смех вырывается из груди, и всё накопившееся напряжение рассеивается вместе с ним.

— Миксер? Вы это всерьёз?

— Он же вызывает у тебя приятные эмоции? — в его голосе тоже слышатся смешинки.

Внимательный Хаджиев заставляет сердце биться чаще.

— Когда ты смеёшься, ты выглядишь... лучше, — говорит он, и в его голосе появляется хрипотца. — Давай ещё раз.

Снова берёт мою руку, но на этот раз всё по-другому. Его пальцы мягко переплетаются с моими. Большой палец начинает медленно, почти невесомо поглаживать мою кожу. От этого простого движения по всему телу пробегает табун мурашек. Я понимаю его игру, но не могу заставить себя отстраниться, потому что пора признаться самой себе... мне самой этого хочется.

— Уже лучше, — шепчет он, и его дыхание касается моей щеки.

Хаджиев свободной рукой убирает выбившуюся прядь волос с моего лица. Его пальцы задерживаются у моего виска, и я ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он убирал руку. Вдыхаю его запах, и от этого кружится голова. Всё вокруг отступает на задний план. Остаётся только тепло его ладони, его близость, тёмный блеск его глаз. Пульс грохочет в висках.

Расстояние между нами сокращается. Его взгляд скользит к моим губам. Замираю, не дыша. Ещё мгновение, и...

— Па-а-а-апа-а-а! — пронзительный крик Артура разрывает момент. Мы оба вздрагиваем и отскакиваем друг от друга, словно нас ударило током.

В кухню врывается Артур. Его лицо искажено паникой.

— Там Амина! Она застряла в шкафу в гостиной!

В тот же самый миг раздаётся требовательный, настойчивый звонок в дверь. Мы с Мурадом переглядываемся. В его глазах проскальзывает то же самое плохое предчувствие, что ледяной змеёй скользит по моей спине.

— Я открою. Ты к Амине, — командует он и быстрым шагом направляется к входной двери.

Срываюсь с места и бегу в гостиную, почти наступая Артуру на пятки.

— Артур, где именно? Что случилось?

— Мы играли в прятки! Она залезла в тот большой шкаф у стены, а дверь захлопнулась! И не открывается! — тараторит он, дёргая массивную резную ручку встроенного шкафа, который занимает половину стены гостиной.

Из-за двери доносятся приглушённые всхлипы Амины.

— Мама... Марьям... вытащи меня...

Слово «мама» будто ударяет в самое сердце, становится трудно дышать. Хватаюсь за ручку двери и с отчаянием пытаюсь открыть её, дёргаю снова и снова, но бесполезно — старый замок заел и не поддаётся.

В этот момент в гостиную входит Мурад. А за ним... строгая женщина лет пятидесяти в сером костюме, с зажимом в волосах и папкой в руках. Она окидывает просторную гостиную холодным, оценивающим взглядом. И я понимаю, что заявилась служба опеки. Лицо моментально немеет.

— Елена Викторовна, у нас небольшое ЧП, — говорит Мурад ровным голосом, хотя я вижу, как напряглись мышцы на его шее. — Ребёнок случайно закрылся в шкафу.

— Вижу, — сухо отвечает женщина, делая пометку в своей папке. — Любопытно, как это произошло.

— Марьям, отойди, — говорит Мурад, подходя к шкафу. Он пробует открыть дверь, дёргает ручку раз, другой. Затем, недолго думая, упирается плечом и с силой нажимает. Раздаётся громкий треск. Дверь со скрипом открывается, одна из деталей отлетает и падает на паркет с глухим стуком.

Из тёмного нутра шкафа, рыдая, вываливается маленькая фигурка, а за ней коробка. Амина спотыкается и летит прямо мне в руки, но то, что я вижу, заставляет меня замереть на полувдохе.

Амина разрисовала лицо моей красной помадой. Размазанные губы. Кривые алые пятна на щеках. На голове моё кружевное бра, которое она явно нашла в коробке с вещами, стоявшей в углу гостиной, и надела как корону. Розовая пижама украшена ещё одним предметом белья, трусиками-стрингами, болтающимися на шее как королевская мантия.

Я стою, как вкопанная, держа в руках плачущую девочку-принцессу в кружевах и помаде. Щёки полыхают. Боковым зрением я вижу, как Мурад давится смехом, прикрывая рот кулаком. Елена Викторовна поднимает бровь так, что та почти скрывается под волосами. Её взгляд медленно скользит от ребёнка к разбросанной по полу коробке с моими вещами, которую, видимо, кто-то в попыхах переезда запихнул в шкаф. Из неё вываливается ещё пара кружевных предметов.

— Мама, смотри, что я нарисовала! — всхлипывает Амина, протягивая мне смятый листок бумаги, который она, видимо, зажала в кулачке всё это время.

Механически беру рисунок, прижимая ребёнка к себе и отчаянно пытаясь незаметно стянуть с неё своё бельё. Пальцы дрожат. У меня звенит в ушах. Медленно разворачиваю листок. На нём неумелой детской рукой нарисованы четыре фигурки, держащиеся за руки. Высокий тёмноволосый мужчина, рядом женщина с русыми волосами, и двое маленьких детей. Над их головами сияет огромное жёлтое солнце.

— Марьям ещё не наша мама, — вдруг раздаётся серьёзный голос Артура. Он подходит к социальной работнице и смотрит на неё снизу вверх своими взрослыми глазами. — Но скоро будет. Папа обещал, что они поженятся.

Чувствую, как Мурад подходит сзади и кладёт тяжёлую руку мне на талию, прижимая к себе. Его уверенное прикосновение становится якорем посреди этого безумия.

— Да, мы планируем свадьбу в ближайшее время, — подтверждает спокойно и уверенно, глядя прямо в глаза Елене Викторовне. — Просто хотели сначала уладить все формальности с переездом и обустройством дома.

Его рука на моей талии сжимается чуть крепче, и это движение одновременно и собственническое, и защищающее. В нём есть вызов всему миру. Чувствую тепло его ладони сквозь тонкую ткань домашней футболки.

В этот момент в гостиную, словно вихрь, входит Патимат с огромным подносом, на котором дымятся осетинские пироги. Она явно услышала шум.

— Дети! Дорогие мои! Что случилось? — начинает она, но, увидев незнакомую женщину, замолкает на полуслове. Оценив ситуацию за долю секунды, Амина в помаде и кружевах у меня на руках, сломанная дверь шкафа, разбросанные по полу мои вещи, моё красное лицо, она расплывается в гостеприимной улыбке и решительно входит в комнату. — Ой, а у нас гости! Проходите, дорогая, пирогов отведаете! Фыдджыны свежие, только из печи! А вы по какому вопросу? Неужели уже дату свадьбы пришли согласовывать? А то я им говорю: не тяните! Молодые какие-то несобранные, всё откладывают. А вы как думаете, когда нам внуков ждать?

Елена Викторовна медленно переводит взгляд с Патимат на нас с Мурадом, плачущую Амину, серьёзного Артура, сломанную дверь шкафа, разбросанное по полу содержимое моей коробки и на дымящиеся пироги в руках у Патимат. В её глазах не отражается ни единой эмоции. Она снова чиркает в своей папке.

— Спасибо за гостеприимство, но я, пожалуй, откажусь, — говорит наконец ледяным тоном. — Мой визит окончен на сегодня. Я буду пристально следить за развитием вашей ситуации. Очень пристально. Всего доброго.

Она разворачивается и уходит. Входная дверь закрывается с тихим, но весьма многозначительным щелчком.

Мы все замираем. Патимат ставит поднос на журнальный столик и начинает утешать Амину, бережно стирая с её лица помаду краем своего платка. Артур забирает у меня рисунок и несёт его показывать бабушке, тихо объясняя, кто там нарисован. А мы с Мурадом остаёмся стоять посреди гостиной, прижавшись друг к другу. Его рука всё ещё лежит на моей талии. В воздухе висит одно-единственное слово, произнесённое им и Артуром.

Свадьба.

Он медленно убирает руку и отступает на шаг. Мы смотрим друг на друга. Я всё ещё сжимаю в кулаке своё скомканное бельё, тщетно пытаясь спрятать его за спиной. На его губах дрожит кривая ухмылка.

— Ну что, невеста, — произносит тихо. — Кажется, пора выбирать дату и подавать заявление в ЗАГС.

Глубоко вдыхаю, пытаясь восстановить остатки самообладания, и шиплю в ответ, всё ещё на взводе:

— Сначала оплатите мастеру ремонт мебели, жених. И моральный ущерб за публичную демонстрацию моего гардероба. Двойной тариф.

Мурад хмыкает и качает головой, но в его глазах мелькает тепло. Почти нежность.

Спектакль окончен, но теперь у нас есть публично заявленная легенда, от которой уже не отмахнуться. И я понимаю, что репетиция только что превратилась в генеральный прогон перед премьерой, отменить которую уже невозможно. А самое страшное, я уже не уверена, хочу ли её фиктивности.

МУРАД

— Пора выбирать дату и подавать заявление в ЗАГС, — произношу это прежде, чем успеваю обдумать.

Марьям замирает, всё ещё пряча за спиной алое кружевное недоразумение. Её лицо приобретает оттенок спелого граната, а в глазах читается попеременно желание провалиться сквозь землю и придушить меня прямо здесь, на глазах у детей и моей матери.

— Фыдджыны остынут! — голос мамы доносится с кухни, возвращая нас в реальность. — Мурад, веди свою невесту мыть руки. Нам нужно обсудить меню на торжество!

Марьям издаёт звук, средний между всхлипом и рычанием, и пулей уносится на второй этаж. Провожаю её взглядом, задерживаясь на изгибе спины и том, как гневно подрагивают её плечи. Эта женщина определённо делает мою жизнь невыносимой, но, чёрт возьми, ещё никогда я не чувствовал себя таким живым.

Через час мы уже сидим в моём внедорожнике. Марьям сменила домашнюю одежду на строгий бежевый костюм, который, по её мнению, должен возвращать нас в плоскость «начальник и подчинённая». Она сидит максимально близко к двери, вцепившись в сумочку так, словно в ней лежат коды от ядерных ракет.

— Мы едем в «Графф» на Тверской, — бросаю, выруливая со двора.

— Мы едем в обычный сетевой магазин, где есть отдел бижутерии, — парирует она, не поворачивая головы. — Мурад Расулович, этот контракт стоит мне слишком дорого в плане нервных клеток. Кольцо должно быть скромным. Желательно из нержавеющей стали.

Нержавеющая сталь. Моя невеста собирается носить на пальце что-то из ассортимента хозяйственного магазина, где продают гвозди и водопроводные трубы. Представляю, как Осипов потирает руки, предвкушая этот козырь в своей колоде.

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и замечаю знакомую серую «Шкоду», которая послушно выныривает из-за поворота через два дома от нашего. Ребята работают чисто, профессионально держат дистанцию, но их предсказуемость выдаёт с головой.

— Смотри в боковое зеркало, Петрова. Видишь серую машину?

Она осторожно поворачивается. Её глаза расширяются, когда она замечает преследователей.

— Они едут за нами? Прямо сейчас?

— Они фиксируют каждый наш вздох. И если я куплю своей невесте кольцо из нержавеющей стали, Осипов завтра же притащит в суд эксперта по ювелирным изделиям. Он скажет, что миллионер Хаджиев либо окончательно разорился, либо просто не дорожит своей женщиной. В обоих случаях опека уплывает у нас из-под носа.

Марьям сглатывает. Её упрямство борется с логикой, и, судя по тому, как она сдувается на сиденье, логика побеждает.

— Ладно, но никаких огромных камней. Я не хочу ходить с гирей на пальце.

— Договорились, — вру, уже представляя, какой именно каратник украсит её нежную руку.

Бутик встречает нас холодным блеском витрин и приглушённой классической музыкой. Консультант в идеально скроенном костюме склоняется перед нами в поклоне, который в моём мире стоит не меньше пары тысяч евро.

— Господин Хаджиев, какая честь. Мы подготовили для вас лучшие образцы из новой коллекции.

Марьям оглядывается по сторонам с таким видом, будто зашла в логово дракона. Она выглядит здесь чужой, со своим практичным пучком и недорогими часами. Её взгляд скользит по витринам с ценниками, от которых у обычного человека случился бы сердечный приступ.

И именно эта её непохожесть на моих обычных спутниц заставляет меня испытывать странную гордость, потому что Марьям настоящая, без фальшивого загара и надутых губ, без той хищной алчности в глазах, которую я видел у десятков женщин. Она не рассматривает меня как ходячую кредитную карту и, чёрт возьми, даже пытается защитить мой бюджет, что само по себе граничит с чудом.

Консультант расстилает перед нами бархатный планшет, усыпанный камнями, которые сияют так ярко, что в помещении словно становится светлее.

— Вот этот вариант, — Марьям тычет пальцем в самое тонкое кольцо с крошечной, почти невидимой искрой.

Консультант на долю секунды замирает. По его лицу пробегает выражение, напоминающее лёгкий микроинсульт, который он немедленно маскирует профессиональной улыбкой.

— Превосходный выбор для... э-э... повседневной носки.

Стискиваю зубы. Почему она вечно пытается сделать себя меньше, незаметнее? Она боится занять место под солнцем и не считает себя достойной сиять.

— Оно лаконичное. И недорогое, — добавляет она с облегчением в голосе.

Недорогое. Я смотрю на ценник. Сумма там действительно скромная по меркам этого места. Примерно столько же стоит одна моя рубашка.

— Кольцо подходит для выпускницы школы, Марьям. А ты — женщина Мурада Хаджиева.

Беру из центра планшета массивное кольцо из платины с огромным бриллиантом огранки «изумруд». Камень чист, как слеза младенца, и стоит примерно столько же, сколько её будущая кондитерская вместе с оборудованием и годовым запасом муки.

— Мурад, нет! — шипит мне на ухо, наклоняясь ближе. Её аромат ванили и корицы окутывает меня. — Безумие. Я его потеряю. Или мне его отрежут вместе с пальцем в первом же переулке.

Отрежут палец? Криво ухмыляюсь и наклоняюсь к её уху, чувствуя, как она вздрагивает от моей близости.

— Я хотел бы посмотреть на того смертника, который посмеет прикоснуться к твоему пальцу, — шепчу я. — К любому твоему пальцу.

Её грудь вздымается чаще. Вижу, как на её шее вспыхивает розовый румянец, расползаясь вниз под воротник блузки. Консультант тактично отворачивается, делая вид, что изучает каталог.

Беру её руку, и мягкость кожи застаёт меня врасплох, почти бархатная на ощупь, такая контрастная с моими ладонями, огрубевшими от боксёрских перчаток. Три года я видел эту руку только с ручкой или папкой документов, практичную, с короткими аккуратными ногтями. Но теперь понимаю, что она умеет гораздо больше: печь кексы, успокаивать плачущих детей, превращать хаос в уют.

Переплетаю свои пальцы с её ладонью, и под моими подушечками её пульс отбивает чечётку.

— Пока ты со мной, ты в безопасности, — понимаю, что даю не просто обещание для спектакля.

Медленно скольжу кольцом по её безымянному пальцу. Холодный металл встречается с её теплом. Она замирает, глядя, как бриллиант вспыхивает под софитами миллионами разноцветных искр и слышу её резкий вздох. Или это стук моего собственного сердца в ушах заглушает приглушённую музыку?

В огромном зеркале напротив вижу наше отражение. Я стою за её спиной, положив свободную руку ей на плечо. Мы выглядим... правильно. Словно этот пазл наконец-то сложился. И сейчас на её нежной руке, сверкает целое состояние, и это кажется самым правильным в мире.

Наши взгляды встречаются в отражении. В её глазах я вижу не только страх перед ценой, но и смятение, удивление, и ту самую искру, которую заметил ранее. Ту, от которой моя кожа покрылась мурашками.

— Тебе нравится? — хриплю.

— Оно... слишком красивое, — шепчет Марьям, не отрывая взгляда от своей руки. — Я не заслуживаю такой роскоши.

Горячая волна злости прокатывается по моей груди. На кого? На неё? На мир, который заставил её так думать о себе?

— Ты заслуживаешь гораздо большего, Петрова.

Достаю платиновую карту и жестом приказываю консультанту оформить покупку. Марьям пытается возразить, но я пресекаю её попытку, просто сжав её пальцы в своей руке.

Когда мы выходим из бутика, солнце уже клонится к закату, окрашивая Тверскую в медовые оттенки. Серая «Шкода» стоит на прежнем месте через дорогу, и я вижу, как блестит объектив камеры за тонированным стеклом.

— Помнишь, что сказал сыщик? — спрашиваю, останавливаясь у двери машины.

— Что? — она всё ещё смотрит на свою руку, на которой сияет целое состояние.

— Нам нужно быть убедительными.

Притягиваю её к себе за талию, и Марьям вскрикивает от неожиданности, упираясь ладонями мне в грудь. Тёплый сладковатый запах её кожи и волос окутывает меня, лишая остатков рациональности, а она смотрит на меня снизу вверх с приоткрытыми губами и расширенными до предела зрачками.

— Мурад Расулович, вы...

Наклоняюсь и накрываю её губы своими.

Для неё происходящее наверняка станет только частью спектакля, удачным ракурсом для объектива, который сейчас жадно ловит каждое наше движение из-за тонированного стекла серой «Шкоды». Завтра этот снимок окажется в досье Осипова как очередное доказательство нашей «счастливой помолвки», ещё один негласный пункт контракта, который мы добавили к сделке.

А я вдыхаю запах её волос и вспоминаю, как она смеялась на кухне, стряхивая муку с носа... Её губы оказываются такими мягкими и тёплыми, что я забываю, зачем вообще начал этот поцелуй, а когда она едва заметно отвечает, моя рука сама находит её затылок, пальцы зарываются в шелковистые волосы, и я притягиваю её ближе, углубляя то, что должно было остаться невинным касанием для камеры.

К чёрту камеру. К чёрту шпионов Осипова.

Этот поцелуй для меня.

МАРЬЯМ

Горячие, уверенные губы сминают мой невысказанный протест. В первую секунду срабатывает инстинкт оттолкнуть наглеца, и мои ладони упираются в твёрдую грудь под дорогой тканью пиджака, пальцы сминают лацканы. Но намерение отстраниться тает под натиском его обжигающего дыхания с терпким ароматом сандала и горьковатых нот, а когда Мурад зарывается пятернёй в мои волосы на затылке, лёгкая дрожь прошивает позвоночник от этого властного, собственнического жеста.

Воздух вылетает из лёгких, губы приоткрываются в изумлённом вздохе, и он немедленно пользуется моей оплошностью, превращая поцелуй в нечто глубокое, требовательное, совершенно далёкое от постановочного кадра для шпионов. Рациональная Марьям Петрова отправляется в глубокий нокаут, и куда только девается вся моя хвалёная независимость?

Тело теряет волю и подаётся вперёд, прижимаясь к литому мужскому торсу, а каждая клеточка отзывается на хозяйские поглаживания его второй руки на моей талии. Сумасшедший коктейль из страха, адреналина и внезапно вспыхнувшего желания туманит рассудок, и единственная связная мысль, которая ещё теплится где-то на задворках сознания: так целоваться с боссом категорически запрещено трудовым кодексом.

Резкий автомобильный гудок выдёргивает меня из гипнотического транса. Мурад нехотя отрывается от моих губ, и в его тёмных глазах пляшут дьявольские искры победителя, пока мои щёки пылают жарче раскалённой духовки. Судорожно глотаю кислород прямо на обочине шумной Тверской улицы, пытаясь вспомнить, как вообще работают ноги.

Мурад невозмутимо открывает передо мной пассажирскую дверцу, словно не он только что устроил мне короткое замыкание всех нейронных связей.

Плюхаюсь на кожаное сиденье и судорожно поправляю костюм, отчаянно делая вид, что ничего особенного не произошло. Кольцо на пальце тяжёлое, непривычное, и огромный бриллиант ловит лучи полуденного солнца, пуская по салону наглые разноцветные зайчики, будто насмехаясь над моим растрёпанным видом и сбившимся дыханием.

— Вы переходите все границы, Мурад Расулович, — выдавливаю из себя, стараясь придать голосу максимум ледяного профессионализма.

Он садится за руль, заводит двигатель, и мотор отзывается довольным урчанием, от которого чуть вибрирует сиденье под моими бёдрами.

— Мы договорились быть убедительными, Петрова. За нами ведётся наблюдение.

— Убедительность не включает в себя публичное поедание моих губ на глазах у половины Тверской улицы. Вы могли просто обнять меня за плечи.

Мурад плавно вливается в поток машин, и я невольно замечаю, как уверенно его руки лежат на руле, как спокойно и точно он перестраивается между рядами, словно всю жизнь только этим и занимался.

— Объятия за плечи подходят для встречи старых друзей. А мы без пяти минут женаты. Кстати об этом. Наш следующий пункт назначения находится на соседней улице. Мы едем в ЗАГС.

Давлюсь воздухом, и меня скручивает приступ кашля, такой сильный, что слёзы выступают на глазах, а грудь горит от каждой судорожной попытки вдохнуть.

— Куда? Прямо сейчас?

— Именно. Осипов не дурак. Если мы просто купим кольцо и продолжим жить как соседи по коммуналке, он раскусит нас за два дня. Заявление должно быть подано официально.

Ладони покрываются испариной и скользят по кожаной сумочке, пока я пытаюсь унять дрожь в пальцах. Одно дело разыгрывать спектакль счастливой пары перед строгой тёткой из опеки в нашей уютной гостиной, где можно спрятаться за чашкой чая и детскими рисунками на холодильнике, и совсем другое дело ставить свою подпись под официальным документом в государственном учреждении, где каждая буква впечатывается в историю навсегда. Моя заветная кондитерская, ради которой я три года питалась дошираком и отказывала себе в новых туфлях, вдруг кажется слишком маленькой платой за этот аттракцион невиданной щедрости.

Здание районного отдела ЗАГС встречает нас стойким запахом мастики для пола и увядающих гладиолусов в напольных вазах, словно само пространство решило напомнить, что романтика здесь вторична по отношению к бюрократии. Контраст между Мурадом Хаджиевым в его безупречном костюме и выцветшим линолеумом казённого коридора вызывает у меня нервный смешок, который я давлю в последний момент, притворяясь кашлем. Он выглядит здесь как инопланетный корабль, по нелепой случайности приземлившийся посреди картофельного поля, и я ловлю себя на мысли, что мы оба одинаково не вписываемся в эти стены, только по разным причинам.

Подходим к кабинету с табличкой «Подача заявлений», и за мутноватым стеклом обнаруживается монументальная женщина с высокой причёской неопределённого цвета, которая восседает за столом с таким видом, будто именно от неё зависят судьбы всех влюблённых района. Её бейдж сообщает, что перед нами Зинаида Львовна, и почему-то это имя идеально ей подходит.

— Добрый день, — Мурад включает своё фирменное обаяние хищника и кладёт наши паспорта на стол. — Мы хотим подать заявление на регистрацию брака.

Зинаида Львовна медленно переводит взгляд с паспортов на нас. Она сканирует мой скромный бежевый костюм, растрёпанный пучок на голове и замирает на огромном бриллианте. В её глазах явно читается весь спектр классовой ненависти.

— Заполняйте бланки, — сухо командует она, пододвигая к нам стопку бумаг. — Свободные даты есть через полтора месяца.

— Нас не устраивает полтора месяца, — тон Мурада мгновенно теряет бархатистость и становится стальным. — Нам нужна роспись на следующей неделе.

Женщина возмущённо поправляет очки на переносице.

— Молодой человек, закон един для всех. Ускоренная регистрация возможна только при наличии особых обстоятельств. Например, справки от гинеколога о беременности.

Жар заливает щёки с такой скоростью, что хватило бы осветить небольшую деревню.

Справка от гинеколога! Она думает, я залетела! Конечно, что ещё можно подумать, глядя на меня и на НЕГО? Типичная история для ток-шоу в стиле «Я отсудила у олигарха алименты». Боже, какой позор.

— У нас нет такой справки, — быстро бормочу, пытаясь спрятаться за широкой спиной Мурада.

Он наклоняется ближе к стеклу и понижает голос до опасного шёпота. Не слышу его слов, но вижу моментально вытянувшееся лицо Зинаиды Львовны. Она переводит испуганный взгляд на экран монитора, быстро стучит по клавиатуре и суетливо перебирает бумаги.

— Разумеется, Мурад Расулович. Мы найдём окно в расписании. Четверг следующей недели вас устроит?

Конечно. Ему достаточно просто сказать пару слов, и весь мир прогибается. Бесит. Как же это бесит... И как же, чёрт возьми, притягательно. Мой личный джинн в костюме от Тома Форда.

Зинаида Львовна протягивает нам бланки вместе с ручкой. Руки дрожат, когда беру первый лист. Графы расплываются перед глазами. «Фамилия, имя, отчество», «Дата рождения», «Место рождения»... Всё стандартно до графы «Фамилия после регистрации брака».

Мурад наклоняется ко мне, и его дыхание, горячее, как летний ветер над раскалённым асфальтом, касается моей шеи, заставляя кожу покрыться мурашками. Невольно задерживаю воздух в лёгких, потому что если сейчас вдохну, то обязательно учую этот его одеколон, древесно-пряный, от которого у меня каждый раз слегка кружится голова и напрочь отказывают мозги.

— Так, пиши Хаджиева.

От близости его голоса кожа покрывается гусиной сыпью. Пытаюсь сосредоточиться на бланке, но буквы расплываются.

— Ещё чего, — шиплю в ответ, косясь на Зинаиду Львовну, которая явно прислушивается к нашему разговору. — У меня бизнес-план на фамилию Петрова рассчитан.

Его пальцы накрывают мою руку, ту самую, что сжимает ручку, и по коже от запястья к локтю пробегает электрический разряд, заставляя меня на мгновение забыть, как дышать.

— Петрова, твой бизнес-план стоит меньше, чем запонки на моей рубашке. Пиши.

Ярость вспыхивает мгновенно. С вызовом ставлю галочку напротив «оставить добрачную фамилию». Вот так.

Мурад забирает у меня ручку, и наши пальцы снова соприкасаются. Он зачёркивает мою галочку жирной линией и ставит новую напротив «принять фамилию супруга».

— Вы не имеете права...

— Имею. Ты моя невеста. Будешь Хаджиевой.

Зинаида Львовна громко кашляет, напоминая о своём присутствии. Сжимаю зубы и пишу в соответствующей графе «Хаджиева». Каждая буква даётся с трудом. Конечно, мне бы этого хотелось, вот только если бы всё было по-настоящему...

Следующий пункт вызывает ещё больше затруднений. «Причина сокращения срока ожидания регистрации брака».

— Что писать будем? «Нас преследует маньяк»? — шепчу Мураду.

Уголок его губ дёргается вверх.

— Напиши «неотложная служебная командировка».

— Куда? В медовый месяц? Неубедительно.

— У меня деловая поездка в Дубай через две недели.

— А я при чём?

— Ты едешь со мной, как моя жена.

Рассудок буксует на месте. Дубай, медовый месяц, даже фальшивый, с этим человеком, в одном номере отеля, вероятно в одной кровати...

Соберись, Петрова! Просто сделка.

Вывожу дрожащими буквами «служебная командировка супруга», и каждая закорючка кажется мне приговором собственному рассудку. Зинаида Львовна наблюдает за мной с профессиональным терпением человека, повидавшего сотни таких пар, а я старательно заполняю остальные графы, чувствуя, как Мурад стоит у меня за спиной, слишком близко для делового визита.

Тепло его тела обволакивает, дорогой парфюм окутывает невидимым коконом, и мой рассудок предательски плывёт от этой близости посреди казённой обстановки с выцветшими плакатами о правах детей и обязанностях родителей. Интересно, сколько фиктивных супругов стояли вот так же, делая вид, что всё нормально?

Когда дохожу до графы «подпись заявителя», рука зависает над бумагой, и я понимаю, что ещё одна секунда промедления, один росчерк ручки, и пути назад уже не будет.

— Марьям, — тихо произносит Мурад мне в затылок.

Оборачиваюсь, и наши лица оказываются так близко, что я могу пересчитать золотистые крапинки в его тёмных глазах, которые смотрят на меня без тени привычной насмешки, непривычно серьёзно, словно он пытается прочитать что-то важное в моём лице.

— Доверься мне.

И я подписываюсь. Быстро, пока не передумала. Марьям Андреевна Петрова ставит размашистую подпись под заявлением о вступлении в брак с Мурадом Расуловичем Хаджиевым.

МАРЬЯМ

Обратный путь до коттеджа проходит как в густом тумане. Я постоянно кошусь на свою правую руку, лежащую на коленях, и каждый раз вздрагиваю. Огромный бриллиант ловит лучи заходящего солнца и пускает по кожаному салону внедорожника наглые разноцветные блики. Камень весит столько, что мой безымянный палец рискует обзавестись накачанным бицепсом.

Мурад ведёт машину расслабленно, придерживая руль одной рукой, а на его губах играет едва заметная, подозрительно самодовольная полуулыбка. Губы до сих пор покалывает от его поцелуя. Тело предательски помнит крепость его груди и властное прикосновение пальцев к моему затылку.

Рациональная часть меня бьётся в истерике, подсчитывая убытки от разрушенных профессиональных границ. А другая часть, та самая, которую я старательно игнорировала три года, требует продолжения банкета. И эта часть становится всё громче с каждым днём.

Пора посмотреть правде в глаза, Марьям. Ты влипла.

Мы заходим в дом, и нас мгновенно окутывает густой аромат жареного мяса, специй и свежей выпечки. Патимат оккупировала кухню с размахом главнокомандующего. Она раскатывает тесто на мраморном острове, пока на плите шкварчит нечто умопомрачительно аппетитное. Артур сидит за столом и сосредоточенно вырезает фигурки из остатков теста, а Амина крутится рядом, пытаясь накормить плюшевого мишку кусочком морковки.

При виде детей грудь наполняется мягким теплом. Когда это произошло? Когда эти двое перестали быть «детьми босса» и стали просто Артуром и Аминой? Моими?

Стоп. Не твоими. Временно. Контракт.

Но внутренний голос звучит всё менее убедительно.

— О, явились! — громогласно возвещает Патимат, вытирая руки о белоснежный фартук. — Я уже думала отправлять полицию искать вас. Мойте руки, ужин почти готов.

Делаю неуверенный шаг вперёд, намереваясь быстро спрятать сверкающую руку в карман жакета. Но луч света от кухонной люстры падает прямо на кольцо. Происходит ослепительная вспышка.

Патимат замирает, и скалка с глухим стуком падает на пол и откатывается к холодильнику.

Глаза будущей фиктивной свекрови расширяются до размеров блюдец, и она медленно, словно под гипнозом, обходит кухонный остров. Патимат хватает мою руку своими тёплыми, перепачканными мукой пальцами и подносит её к самому лицу.

— Вай, Аллах, — выдыхает благоговейно. — Мурад, сынок... Ты ограбил алмазный фонд?

Мурад подходит сзади, кладёт свои тяжёлые ладони мне на плечи и уверенно притягивает к своей груди. От его близости вдоль позвоночника взлетает табун электрических мурашек. И я не отстраняюсь. Даже не пытаюсь.

Когда я перестала сопротивляться?

Честный ответ пугает. Возможно, я никогда толком и не сопротивлялась.

— Мы подали заявление, мама. Свадьба в следующий четверг.

На кухне воцаряется полное безмолвие. Даже Амина перестаёт пихать морковку в плюшевую морду мишки.

— В следующий четверг? — Патимат сначала почти шепчет, а затем её интонация набирает децибелы и взлетает к ультразвуку. — Через десять дней?! Как десять дней?! Вы с ума сошли! Кого я успею позвать? Тётя Зарема в Пятигорске, дядя Казбек вообще на вахте! А ресторан? А платье? А баран?! Нам нужен лучший баран в округе!

Она хватается за сердце, затем за телефон, лежащий на столешнице. Её пальцы начинают с пулемётной скоростью набирать чьи-то номера.

— А как же скромная роспись... — шиплю Мураду через плечо.

— Попробуй сказать ей об этом, — тихо смеётся он мне в волосы, и его тёплое дыхание щекочет мою шею. — Расслабься, невеста. Пусть развлекается.

Невеста. Он называет меня невестой так легко, словно это не часть спектакля. Словно это правда.

А может, уже и правда?

Отгоняю эту мысль, как назойливую муху. Но она возвращается снова и снова.

Остаток вечера превращается в сюрреалистичный кошмар планировщика. Патимат разговаривает по телефону одновременно с тремя родственницами, жонглируя списками гостей и названиями блюд. Я пытаюсь спрятаться в детской под предлогом чтения сказок, но от судьбы и кавказской женщины с планом подготовки к свадьбе уйти невозможно.

Амина засыпает, прижавшись ко мне тёплым боком, её дыхание ровное и спокойное. Артур свернулся калачиком на соседней кровати, и его обычно серьёзное лицо во сне становится по-детски мягким.

Смотрю на них в полумраке ночника и понимаю, что уже не смогу просто уйти через год. Не смогу собрать вещи, получить деньги на кондитерскую и сделать вид, что этих месяцев не было.

Эти дети стали моими. И их отец... Он тоже стал для меня большим, чем босс и партнёр по сделке.

Засыпаю с гудящей головой и полным ощущением потери контроля над собственной жизнью, но почему-то эта потеря контроля не пугает. Она волнует.

Утро обрушивается на меня шквалом незнакомых голосов на первом этаже. Часы показывают восемь утра. Натягиваю свой любимый безразмерный серый халат с капюшоном, приглаживаю растрёпанные со сна волосы и выползаю на лестницу.

В гостиной кипит жизнь. На диване, в креслах и просто на полу разместились три женщины разного возраста, от двадцати до шестидесяти лет. Все они громко переговариваются, пьют чай и жестикулируют с экспрессией, достойной переговоров в ООН. Патимат стоит в центре этого женского собрания и дирижирует процессом.

Мурад обнаруживается у подножия лестницы. Он прислонился плечом к стене, одетый в спортивные штаны и обтягивающую чёрную футболку, которая бесстыдно подчёркивает рельеф его груди и рук. В руках он держит чашку с эспрессо и наблюдает за происходящим с нескрываемым весельем.

Отрывает взгляд от телефона, и на мгновение его весёлое выражение стирается. Его глаза непозволительно медленно, скользят по моей фигуре, скрытой под бесформенным халатом, задерживаются на растрёпанных волосах, на босых ногах. Секунда, не больше. Но в этой секунде нет ни капли юмора, только чистое, мужское, оценивающее любопытство.

И тот самый голод, который я замечаю всё чаще.

Раньше я списывала это на воображение, на усталость, на всё подряд...

Но сейчас, стоя на лестнице в дурацком халате с капюшоном, с волосами как воронье гнездо, я наконец позволяю себе увидеть правду. Он смотрит на меня так, как ни один мужчина никогда не смотрел...

Затем он встряхивается, и на его лицо возвращается привычная маска насмешливого босса.

— Доброе утро, соня, — произносит бархатным голосом.

Собрание в гостиной мгновенно замолкает. Четыре пары глаз синхронно поворачиваются в мою сторону. Ощущаю себя пони редкой породы, выставленным на аукцион.

— Вот она, наша красавица! — всплескивает руками Патимат и бросается ко мне. — Девочки, знакомьтесь, Марьям!

Женщины наперебой начинают охать, ахать и цокать языками. Ко мне подлетает внушительных размеров дама в ярком бордовом костюме, хватает за щеки и смачно целует.

— Какая хорошенькая! Немного бледная, конечно. Но мы её откормим! Фигура то что надо, сразу видно, здоровых детей родит! Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Опять?! Жар заливает лицо мгновенно, и мне кажется, будто я сейчас задымлюсь. Ищу спасения у Мурада, бросая на него отчаянный, умоляющий взгляд. Помоги мне! Спаси от своих родственниц!

Мой фиктивный жених делает глоток кофе, отталкивается от стены и проходит мимо меня по ступенькам вверх.

— Развлекайтесь, дамы. Я отвезу детей в сад и поеду в офис, — бросает совершенно спокойно. Затем останавливается на секунду рядом со мной, наклоняется к самому уху и тихо шепчет. — Удачи, джан. Постарайся выжить.

Джан. Осетинское «дорогая» проникает под кожу и остаётся там тёплым пульсирующим следом.

Предатель! Трусливый дезертир в дорогих спортивных штанах!

Но даже это мысленное возмущение какое-то беззубое, лишённое привычной едкости, и где-то на задворках сознания проскальзывает пугающее осознание: я не злюсь на него по-настоящему уже давно.

Господи, Петрова, ты же понимаешь, что это значит?

Понимаю. И от этого понимания хочется одновременно смеяться и прятаться под одеяло с головой, потому что я пропала. Окончательно, бесповоротно, со всеми потрохами пропала за человеком, который три года назад казался мне воплощением всего, что я презираю в мужчинах.

Не успеваю открыть рот для возмущений, как меня подхватывают под руки и тащат в спальню.

— Быстро одевайся, милая! — командует Патимат, распахивая дверцы моего шкафа. — У нас запись в лучшем свадебном салоне Москвы. Тётя Зарема специально прилетела ночным рейсом, чтобы помочь!

МАРЬЯМ

Через час я оказываюсь в огромном свадебном бутике в центре города. Пространство напоминает зефирный рай из моих самых страшных кошмаров. Везде царствуют лепнина, позолота, хрустальные люстры и километры белоснежного фатина. Улыбчивая девушка-консультант приносит нам поднос с искрящимся лимонадом в высоких фужерах и тарелочку с крошечными пирожными.

Тётя Зарема и ещё две родственницы оккупируют бархатные диванчики, а меня бесцеремонно запихивают в просторную примерочную с зеркалами в полный рост.

Начинается пытка.

Первое платье напоминает многоярусный кремовый торт. Когда консультант затягивает корсет, мои ребра возмущённо хрустят, а пышная грудь вываливается в декольте откровенно до неприличия, мгновенно превращая нашу предполагаемую свадьбу в мероприятие «строго для взрослых».

— Выходи! — командует из-за шторки Патимат.

Кое-как перебирая ногами в пучине ткани, вываливаюсь на подиум. Родственницы замолкают.

— Нет, — безапелляционно заявляет тётя Зарема, придирчиво щупая край подола. — Синтетика! Чешешься от такой! Наша девочка должна быть в натуральном шелке, чтобы кожа дышала! И в этом она похожа на беременного лебедя. Грудь хорошая, спору нет, но мы же приличные люди! Мурад никого к ней ближе чем на пять метров не подпустит, поубивает всех гостей за взгляды.

Девушка-консультант натянуто улыбается, но я замечаю, как дрогнул уголок её губ. Кажется, ещё одна такая рецензия, и она упадёт в обморок прямо на ковёр.

Возвращаюсь в примерочную. Второе платье усыпано стразами с плотностью звёздного неба, и я ощущаю себя диско-шаром. Третье имеет шлейф длиной в пару городских кварталов, в котором можно спрятать целый караван.

Стою перед зеркалом в этом текстильном безумии и думаю: зачем я так стараюсь? Фиктивная свадьба. Формальность. Бумажка для суда.

Но сердце знает ответ, который голова отказывается принимать.

Ты хочешь быть красивой для него. Хочешь, чтобы он смотрел на тебя и забывал дышать. Хочешь, чтобы всё это было по-настоящему.

Устало опускаюсь на пуфик в примерочной. Волосы растрепались, лицо пылает от духоты, а настроение стремится к нулю. Фарс заходит слишком далеко. Одно дело подписать бумажку и играть роль ради детей перед социальным работником, и совсем другое дело выбирать наряд для самого важного дня в жизни женщины, зная, что этот день просто сделка с работодателем.

Или уже не просто?

Три года я работала рядом с этим человеком. Презирала его образ жизни, его бесконечную вереницу безликих красоток, его холодный цинизм, и была уверена, что знаю его как облупленного.

А потом на пороге появились двое испуганных детей, и я увидела совсем другого Мурада. Растерянного, уязвимого, способного на нежность, которую он сам от себя прятал за стенами сарказма и дорогих костюмов.

И этот Мурад оказался гораздо опаснее для моего сердца, чем тот самодовольный плейбой из офиса.

Полог примерочной приоткрывается, и внутрь проскальзывает Патимат. Она делает знак консультанту оставить нас одних и плотно задёргивает штору.

Свекровь внимательно смотрит на моё уставшее отражение в зеркале и начинает мягко гладить меня по спутавшимся волосам. Её движения удивительно нежные и успокаивающие. Так моя мама гладила меня в детстве, когда я болела. Воспоминание отзывается тугой болью где-то под рёбрами.

— Устала, девочка? — тихо спрашивает она.

— Немного, — вздыхаю, опуская глаза на свои руки.

Патимат берёт меня за плечи и заставляет посмотреть ей прямо в глаза через отражение в зеркале. Её взгляд проницательный и острый, от него невозможно ничего скрыть. Эта женщина вырастила четверых сыновей и видела жизнь во всех её проявлениях. Врать ей бесполезно.

— Скажи мне честно, Марьям. Ты моего оболтуса любишь?

Вопрос выбивает весь воздух из лёгких. Пульс подскакивает, и я судорожно сжимаю пальцы на коленях, но врать этой мудрой женщине кажется преступлением.

— Мы... мы очень уважаем друг друга, — начинаю осторожно, тщательно подбирая слова. — Мы заключили договор...

Патимат вдруг звонко смеётся, перебивая моё жалкое бормотание.

— Договор! Вай, какая глупость! Слушай сюда, девочка моя. Я родила и вырастила четверых сыновей. Я знаю кавказских мужчин лучше, чем они знают сами себя, — наклоняется ближе, и её тон становится проникновенным, почти интимным. — Мурад может строить из себя сурового бизнесмена и рассказывать сказки про контракты кому угодно. Но я видела, как он смотрит на тебя.

Нервно сглатываю. Вспоминаю его потемневшие глаза, горячие ладони на моей талии, обжигающий поцелуй посреди улицы, как он шептал мне на ухо «джан» и его голос менялся, когда он произносил моё имя.

— И как же? — едва выдавливаю, и интонация выдаёт волнение с головой.

— Как голодный волк на свежий кусок мяса, — Патимат фыркает, довольная произведённым эффектом. — Мужчины такие мужчины. Они могут прикрываться бумажками и логикой, потому что боятся своих настоящих чувств. Но ни один кавказский мужчина не купит кольцо и не впустит женщину в свой дом, к своим детям, если она для него ничего не значит. Для него это давно не фиктивно, Марьям. Вопрос только в том, когда он в этом признается. А теперь отвечай, только честно. Он тебе нужен?

Смотрю на своё отражение в зеркале. Раскрасневшаяся девушка с ямочкой на щеке, которая три года пряталась за серыми костюмами и таблицами в экселе. Которая привыкла рассчитывать только на себя и не верить в сказки. Построила вокруг сердца стену из цинизма и планов, потому что боялась снова оказаться брошенной, ненужной, недостаточно хорошей.

А потом пришёл он со своими детьми, своим невыносимым высокомерием и неожиданной нежностью, и начал методично разбирать эту стену по кирпичику.

Пора посмотреть правде в глаза.

Я влюбилась в своего босса, в этого невозможного человека, который не умеет готовить завтрак и боится заплетать косички, но готов биться за своих детей как лев.

Голова кричит: «Сделка! Вспомни про кондитерскую! Он разобьёт тебе сердце, как всем остальным!». А сердце шепчет: «Да. Нужен. Как воздух. Как утренний кофе. Как возможность дышать полной грудью».

Мысленно даю себе пощёчину за эту слабость, но тело уже делает выбор за меня.

Хватит прятаться и врать себе. Ты не просто исполняешь контракт. Ты живёшь эту жизнь. И ты хочешь, чтобы она стала настоящей.

Медленно опускаю веки и снова поднимаю их, молча подтверждая.

— Нужен, — слово вырывается из меня, как признание на исповеди. И вместе с ним уходит часть страха, который я носила в себе годами.

Патимат победно хлопает в ладоши, и в её глазах блестят слёзы.

— Вот и отлично! Значит, берём быка за рога. Консультант! Неси то платье, из шёлка, простое! Хватит с нас этих тортов!

Девушка вносит в примерочную платье из плотного матового шёлка. В нём нет ни единой стразинки, ни грамма лишнего кружева. Только идеальный крой, созданный руками мастера, который понимает женское тело. Патимат помогает мне в него облачиться.

Глубокий, но элегантный V-образный вырез идеально подчёркивает грудь, не делая образ вульгарным. Ткань плотно облегает талию и мягко расширяется к низу, создавая безупречный силуэт. Поворачиваюсь к зеркалу и замираю.

Оттуда на меня смотрит не испуганная ассистентка и не участница дурацкого спектакля. Оттуда смотрит женщина. Ослепительно красивая, желанная, знающая себе цену. Невеста.

И впервые это слово не кажется частью роли. Оно кажется правдой.

— Вай, красота! — шепчет Патимат со слезами на глазах. — Именно то, что нужно. Мой сын слюной захлебнётся.

В этот момент мой телефон, лежащий на столике рядом с сумочкой, издаёт короткий звук входящего сообщения. Дотягиваюсь до аппарата. Экран загорается, высвечивая имя отправителя: «Босс (Хаджиев)».

Надо будет поменять это на «Мурад». Или на «Муж»?! От этой мысли кожу обдаёт жаром.

Пальцы чуть подрагивают, когда открываю мессенджер.

«Надеюсь, ты не выбрала платье, похожее на клумбу. Мои нервы этого не выдержат. Пришли фото. Хочу убедиться, что моя будущая жена не выглядит как безе на ножках».

Улыбка сама ползёт по лицу. Ямочка на щеке становится глубже. Печатаю ответ, и пальцы летают по экрану с непривычной лёгкостью.

«И не мечтайте, Мурад Расулович. Будет сюрприз. И вам придётся очень постараться, чтобы соответствовать мне в этот день».

Ответ приходит мгновенно.

«Вызов принят, Петрова. Готовься сдаваться».

Поднимаю глаза на своё отражение. Женщина в зеркале улыбается, и в её взгляде горит азарт. Ну, что, Хаджиев? Кто первым поднимет белый флаг?

МАРЬЯМ

Десять дней пролетают как один лихорадочный, безумный сон. Десять дней, в течение которых наш коттедж превращается в штаб-квартиру по организации мероприятия государственного масштаба. Десять дней, за которые я узнаю, что у Мурада, оказывается, есть троюродная тётя в Махачкале, двоюродный дядя в Сочи и примерно четыреста пятьдесят других родственников, разбросанных по всей стране, и каждый из них считает своим священным долгом позвонить и дать ценный совет по поводу рассадки гостей.

Телефон Патимат превращается в горячую линию психологической помощи. Тётя Зарема звонит в семь утра с криком: «Почему меня посадили рядом с Фатимой?! Она украла мой рецепт долмы в девяносто втором!» Дядя из Сочи требует отдельный стол, потому что «не будет сидеть с этими выскочками из Нальчика». А какой-то троюродный племянник, чьё существование было для меня новостью, интересуется, можно ли прийти с тремя подругами, потому что «не определился».

Мурад в эти дни ходит с выражением лица человека, который случайно наступил на мину и теперь боится пошевелиться. Каждый раз, когда мы не дома и звонит его мать, он вздрагивает и передаёт трубку мне со словами: «Ты справишься лучше». Трус.

День свадьбы начинается не с нежного пробуждения в объятиях жениха, а с грохота, доносящегося с кухни в шесть утра. Патимат и её боевой отряд в лице тёти Заремы и ещё пары женщин, чьи имена и степень родства я уже отчаялась запомнить, священнодействуют над котлами размером с небольшую лодку. Воздух в доме густой, пропитанный ароматами кардамона, шафрана, жареного мяса и ванильного сиропа для пахлавы. Это не просто дом, это растревоженный улей, и я в нём, судя по всему, главная матка, которую сейчас будут готовить к парадному вылету.

Спускаюсь на кухню в надежде стащить хотя бы кусочек свежеиспечённого хачапури, но Патимат перехватывает меня на полпути, подхватывает, усаживают в кресло, и начинается экзекуция. Влетает стилист с чемоданом, полным расчёсок и плоек. Следом за ним появляется визажист с батареей кисточек, похожей на арсенал средневекового воина. Они колдуют над моим лицом и волосами, пока Патимат стоит над душой, комментируя каждый их шаг.

— Ресницы длиннее делай! Чтобы хлопала, и ветер поднимался! — командует она, тыча пальцем в мои глаза. — А румянец поярче! Девочка должна быть как персик!

Визажист, профессионал с пятнадцатилетним стажем, бледнеет под натиском кавказского темперамента, но молча увеличивает слой румян.

Я сижу с закрытыми глазами и пытаюсь медитировать, представляя себя скалой посреди бушующего океана. Бесполезно. Океан в лице тёти Заремы проникает даже в моё подсознание, громко обсуждая по телефону качество закупленных для стола гранатов.

— Что значит «не красные»?! Гранат должен быть красным, как кровь врага! Вези другие! Да, прямо сейчас! Мне всё равно, что магазин ещё закрыт, разбуди хозяина!

Из соседней комнаты доносятся громкие мужские голоса и смех. Приоткрываю один глаз.

— Что там происходит?

Патимат хмыкает, и в её глазах пляшут весёлые искорки.

— Братья Мурада помогают ему собраться. По нашему обычаю жениха тоже готовят. Камиль отвечает за костюм, Магомед — за речь, а Ибрагим... ну, Ибрагим просто мешает.

Ещё один раскат хохота, потом голос Мурада, раздражённый до предела:

— Уберите от меня эту штуку!

— Это папаха! — возмущённо кричит кто-то из братьев. — Дед носил! Прадед носил! Это семейная реликвия!

— Дед жил в горах! Я живу в Москве! Я не надену меховую шапку на свадьбу!

— Неблагодарный! — вопит уже другой голос. — Мы стараемся, традиции соблюдаем, а он! Мама, скажи ему!

— Мама занята невестой! — отзывается Патимат, даже не поворачивая головы. — Сами разбирайтесь!

Грохот. Звук падающего тела. Чей-то вопль: «Он мне на ногу наступил!»

Прыскаю от смеха. Визажист недовольно цыкает, потому что я дёрнула головой и размазала подводку.

— Сидеть! У меня ювелирная работа, а вы дёргаетесь!

— Простите, — виновато бормочу, но губы всё ещё дрожат от сдерживаемого смеха.

Из соседней комнаты доносится голос Камиля, старшего брата:

— Мурад, хватит нервничать. Ты же боксёр. Выходил на ринг против чемпиона страны. А тут всего лишь женитьба.

— На ринге проще, — глухо отвечает Мурад. — Там понятно, кто враг.

— А здесь кто враг? — хохочет Магомед. — Невеста? Так она вроде симпатичная!

— Заткнись.

— О-о-о, братец влюбился! Смотрите, он покраснел!

— Я не покраснел. Здесь жарко.

— Ага, конечно. Камиль, ты видел? Наш ледяной босс, гроза московского ресторанного бизнеса, краснеет как школьник!

Звук удара подушкой. Или чем-то мягким. Надеюсь, не папахой.

Патимат качает головой с притворным неодобрением, но я вижу, как дрожат уголки её губ.

— Мальчики, — вздыхает она. — Сорок лет, тридцать восемь, тридцать шесть и тридцать пять, а ведут себя как в детском саду.

— Это называется братская любовь, — отзывается тётя Зарема, не отрываясь от камеры в телефоне. — Нет, не эти гранаты! Я сказала — крупные! Как кулак!

Через два часа пытки кисточками и плойками меня наконец оставляют в покое. Открываю глаза и смотрю на своё отражение.

Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина.

Высокие, забранные в элегантный пучок волосы, из которого выбиваются несколько тщательно завитых локонов, обрамляющих лицо. Глаза, подчёркнутые дымчатыми тенями, отчего они кажутся ещё больше и темнее. Губы, тронутые блеском оттенка пыльной розы. Скулы выделены так искусно, что моё круглое лицо обрело благородную скульптурность.

Красиво и пугающе одновременно.

Поворачиваю голову влево, вправо. Незнакомка в зеркале повторяет каждое движение. Провожу пальцем по щеке и тут же получаю по руке от визажиста.

— Не трогать! Фиксация ещё не высохла!

Патимат отгоняет его властным жестом и подходит ко мне с платьем в руках. Плотный белый шёлк переливается в утреннем свете, как расплавленный жемчуг.

— Готова?

Склоняю голову. Горло внезапно пересыхает.

Патимат помогает мне надеть платье. Шёлк приятно холодит кожу. Он скользит по телу, обнимая каждый изгиб, ложась точно по фигуре. Ощущение, словно меня окунули в лунный свет и он застыл на мне второй кожей. Платье сидит идеально. Ничего лишнего. Только я и безупречный крой.

Надеваю туфли, простые лодочки на невысоком каблуке. Патимат настаивала на шпильках, но я упёрлась. Если мне предстоит целый день изображать счастливую невесту, я хотя бы сделаю это на устойчивых ногах.

В уши вдеваю маленькие бриллиантовые пусеты, подарок Патимат. Она вручила их мне вчера вечером, со словами: «Моя мать носила их на своей свадьбе. И я носила. Теперь твоя очередь». Я пыталась отказаться, но она посмотрела на меня так, что я поняла — выбора у меня нет.

На пальце холодит кожу огромное кольцо с сапфиром. Каждый раз, когда я смотрю на него, внутри тянет сладкой тоской.

Я готова. Невеста.

В комнату заглядывают дети, одетые в крошечные нарядные костюмчики. Амина, в пышном платье персикового цвета, похожая на зефирку, застывает на пороге с открытым ртом. Артур, в строгом маленьком костюме, как миниатюрная копия своего... Мурада, серьёзно оглядывает меня с ног до головы.

— Мама, ты принцесса! — выдыхает Амина, подбегая ко мне и с восторгом трогая шёлковую юбку. — Настоящая принцесса! Как в мультике про Золушку!

Таю, как пломбир на солнце. Наклоняюсь и целую её в макушку, стараясь не размазать помаду.

— А ты моя маленькая фея.

— Я буду бросать лепестки! — гордо объявляет она. — Бабушка Патимат дала мне целую корзинку! Розовые! И белые!

Артур подходит, поправляет свой галстук-бабочку точным, отрепетированным движением и серьёзно произносит:

— Ты сегодня очень красивая, Марьям. Папа будет в шоке.

От его слов внутри вспыхивает озорная искра. Именно этого я и хочу. Шокировать его. Заставить забыть все его дурацкие правила и контракты. Хотя бы на один день.

— Думаешь? — спрашиваю, поднимая бровь.

Артур соглашается с непоколебимой уверенностью человека, который уже всё просчитал.

— Он вчера спрашивал Камиля, какие лучше делать комплименты жене. Три раза.

Фыркаю. Мурад Хаджиев, альфа-самец и гроза московского бизнеса, спрашивает о комплиментах... Бесценно.

Дверь в комнату открывается шире, и на пороге появляется Мурад.

Он одет в идеально скроенный чёрный костюм, который сидит на нём как вторая кожа. Белоснежная рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, оттеняет смуглую кожу и открывает ложбинку между ключицами. Волосы уложены волосок к волоску, но одна непослушная прядь всё равно падает на лоб, придавая ему немного мальчишеский, дерзкий вид. На лацкане пиджака белоснежный цветок, и он держит в руках небольшой букет из белых пионов, моих любимых.

Откуда он знает, что пионы мои любимые? Я никогда не говорила.

Делает шаг в комнату, его взгляд скользит по мне, и он останавливается. Просто стоит, будто врос в паркет.

Его привычная насмешливая полуулыбка исчезает, словно растаявший снег под первыми лучами весеннего солнца. Напряжённая челюсть. Взгляд, тёмный и глубокий, будто ночное небо на юге, медленно скользит по мне, изучая каждый изгиб. От причёски вниз по линии шеи, задерживается на вырезе платья, где мягкий шёлк подчёркивает изгибы груди, затем спускается к талии, и ниже — к бёдрам, которые ткань обнимает, подчёркивая плавные формы. Потом его глаза возвращаются ко мне.

Этот взгляд, лишённый привычной игры или маски, обжигает своей честностью, первобытностью, мужским восхищением, которое я буквально ощущаю кожей.

Выдерживаю этот взгляд, ощущая, как внутри разгорается огонь триумфа. Вызов принят, Хаджиев. И кажется, ты уже начинаешь проигрывать.

— Я... — он прочищает горло, словно голос ему отказал. Пробует снова. — Я в шоке.

За его спиной появляется голова Магомеда.

— Ну что, братец, забыл все комплименты, которые учил? — выдаёт он достаточно громко, чтобы слышала вся комната.

Мурад, не оборачиваясь, показывает ему кулак. Магомед хихикает и исчезает.

Мурад медленно подходит ко мне, не сводя глаз, и протягивает букет. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по руке проносится знакомый электрический разряд. Такой сильный, что я удивляюсь, почему не искрят пионы.

— Ты... ошеломляющая, Марьям, — шепчет он так тихо, что это слышу только я. — Я не знаю, как мне пережить этот день рядом с тобой и не сойти с ума.

Комплимент звучит так искренне, так тепло, что в нём нет и следа искусственной приторности или заготовленных слов. Это что-то настоящее, и от этого становится одновременно радостно и страшно.

— Хватит смотреть, сглазишь! — голос Патимат врывается в нашу интимную тишину, как сирена воздушной тревоги. Она хлопает в ладоши, разгоняя магию момента. — Поехали, опаздываем в ЗАГС! Машины ждут! Гранаты так и не привезли, но это уже не моя проблема!

МАРЬЯМ

ЗАГС встречает нас всё тем же запахом казённой мастики и унылыми искусственными цветами. Те же пыльные шторы, тот же скрипучий паркет, тот же портрет какого-то государственного деятеля на стене.

За столом стоит наша старая знакомая, Зинаида Львовна. Увидев нас, она поджимает губы, но в её глазах проскальзывает невольное любопытство. Ещё бы. Десять дней назад мы подавали заявление, изображая влюблённую пару. Теперь мы вернулись, чтобы завершить начатое.

Кортеж родственников заполняет маленький зал ожидания, как армия, берущая крепость. Патимат командует построением. Тётя Зарема ругается с кем-то по телефону про гранаты. Братья Мурада переглядываются и шепчутся. Дети сидят на стульях, болтая ногами.

— Хаджиевы? — устало спрашивает Зинаида Львовна. — Прошу в зал.

Мы входим. Зал для церемоний оформлен стандартно и казённо: красные ленты, искусственные цветы, государственная символика. Романтика на троечку.

Зинаида Львовна откашливается и начинает бубнить заученный текст:

— Уважаемые Мурад Расулович и Марьям Андреевна, сегодня вы вступаете на корабль семьи, который отправляется в плавание по бурным водам жизни. Семья это союз двух сердец, основанный на взаимном доверии, уважении и...

Я стою, вцепившись в букет пионов, и слушаю её вполуха. Корабль семьи. Бурные воды. Кто пишет эти тексты? Очевидно, человек, никогда не плававший на настоящем корабле.

Мурад так близко, что его плечо едва заметно касается моего, и через тонкую ткань платья я ощущаю его тепло, будто оно пробирается прямо под кожу. Когда он берёт мою руку, его ладонь кажется обжигающе горячей, сильной, уверенной, как и он сам. Наши пальцы переплетаются, и этот жест, такой простой на вид, почему-то наполняется для меня большей искренностью и значимостью, чем вся эта пышная церемония вокруг.

—...согласны ли вы, Мурад Расулович, взять в жёны Марьям Андреевну?

Пауза.

— Да, — твёрдо, уверенно, без тени сомнения, словно это одновременно и приказ, и клятва, и тихая молитва.

Он чуть сильнее сжимает мою руку, и я чувствую, как под его кожей быстрыми, неровными ударами отбивается пульс, будто эхо его собственных эмоций перекатывается между нами.

—...согласны ли вы, Марьям Андреевна, взять в мужья Мурада Расуловича?

Сердце заходится в сумасшедшем галопе.

Голова кричит: «Фикция! Сделка! Бизнес-контракт! Ты делаешь это ради детей, ради суда, ради стабильности!»

Но сердце говорит другое. Оно говорит: «Да. Тысячу раз да. Несмотря ни на что. Потому что где-то между его раздражающими ухмылками и редкими моментами уязвимости ты влюбилась в этого невозможного человека».

Смотрю на него, замечая, как он напрягается в ожидании моего ответа. Его тёмные глаза блестят, словно пытаются прочитать каждую тень на моём лице, а лёгкая складка между бровей выдаёт волнение, которое он так старательно скрывает. Он чуть наклоняется вперёд, будто боится упустить это одно моё слово, и в этот момент мне кажется, что его напряжённая решимость способна удержать даже сам воздух между нами.

И я слушаю сердце, плевав на свой здравый рассудок, ныряю в омут с головой.

— Да, — выдыхаю.

Зинаида Львовна делает пометку в документах.

— Объявляю вас мужем и женой, — безэмоционально заключает она. — Можете обменяться кольцами и поцеловать невесту.

Мурад надевает мне на палец простое платиновое кольцо, которое идеально дополняет помолвочное. Внутри меня словно щёлкает тумблер, и всё становится на место.

Мои пальцы дрожат, когда я надеваю Мураду его широкое и массивное кольцо. Оно садится на его палец, как будто всегда там было.

Его руки уверенно ложатся на мою талию, притягивая меня ближе. Поднимаю взгляд, ловя его тёмные глаза, которые будто читают меня насквозь. Расстояние между нашими лицами сокращается до того, что кажется, будто воздух больше не в силах нас разделить.

Он медленно наклоняется, и мир вокруг сужается до этого единственного мгновения — до его лица, приближающегося с невероятной, почти болезненной неторопливостью. Я успеваю заметить, как его ресницы на секунду опускаются, прежде чем его губы накрывают мои.

Поцелуй совсем не такой, каким он был у ювелирного бутика. Там была ярость, собственничество, требование. А сейчас — бережность, от которой перехватывает дыхание сильнее любой страсти. Его губы касаются моих так осторожно, словно я сделана из тончайшего фарфора, который может треснуть от одного неловкого движения.

Приоткрываю губы и подаюсь ближе, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается и уступает место чему-то новому, пугающе настоящему. Его дыхание смешивается с моим, и в груди разливается жар, растекается по венам медленной, сладкой волной.

Ладони Мурада крепче обхватывают мою талию, пальцы впиваются в ткань платья, словно он боится, что я исчезну, растворюсь, если отпустит хотя бы на мгновение. Мои руки сами находят лацканы его пиджака, сжимают дорогую ткань в кулаках, цепляются за него, как за якорь в буре, и я чувствую под пальцами жар его тела, бешеный стук его сердца, который отзывается эхом в моей груди.

Букет пионов оказывается зажатым между нами, и их лепестки слегка мнутся, выпуская в воздух густую, пьянящую сладость. Этот аромат переплетается с его запахом — терпким, древесным, с едва уловимой горчинкой кофе, — и от этого коктейля кружится голова. Внутри меня всё дрожит мелкой дрожью, словно я стою в шаге от края пропасти, заглядываю в бездну и понимаю: этот шаг неизбежен. И он кажется единственным правильным решением в моей жизни.

Громкое и демонстративное покашливание Зинаиды Львовны заставляет нас оторваться друг от друга. Щёки пылают. Губы саднят. Мурад смотрит на меня потемневшим, затуманенным взглядом и криво ухмыляется.

— Кажется, мы увлеклись, жена.

Слово "жена" мягко растекается по моему телу тёплой волной, оставляя за собой ощущение чего-то нового, непривычного, но странно правильного. Я жена. Его жена. Теперь это записано официально, закреплено печатью, и от этого осознания внутри всё переворачивается.

Да, всё начиналось фиктивно, но мне кажется, что это уже не важно... И я сделаю всё от меня зависящее, чтобы этот год никогда не заканчивался.

Позади раздаются громкие аплодисменты, перемежающиеся свистом. Братья Мурада весело подначивают друг друга, Патимат одновременно смеётся и утирает слёзы, а дети прыгают на месте, переполненные радостью.

— Поздравляю, — сухо говорит Зинаида Львовна, протягивая нам свидетельство о браке. — Следующая пара через пятнадцать минут, прошу освободить зал.

Но настоящее безумие начинается в флагманском ресторане Мурада «Горы Кавказа»...

МАРЬЯМ

Ресторан преобразился. Белые скатерти, хрустальные бокалы, цветочные композиции на каждом столе. Сотни свечей превращают зал в мерцающее море света. Живой оркестр играет традиционные мелодии в современной аранжировке.

Нас встречает оглушительная музыка, сотни гостей, вспышки фотокамер и крики «Горько!». Мы едва успеваем войти, как нас окружают со всех сторон.

— Горько! Горько! — скандирует толпа.

Мурад наклоняется и целует меня, коротко, но крепко. Гости считают: «Раз! Два! Три!..»

— Мало! — кричит кто-то из дядей. — Ещё!

Следующий поцелуй длится дольше. И ещё дольше. К тому моменту, когда мы добираемся до стола, мои губы горят, а щёки пылают.

Весь вечер проходит в калейдоскопе поздравлений, тостов и поцелуев под громогласные аплодисменты. Я улыбаюсь, благодарю, ощущая себя актрисой в главной роли спектакля, сценарий которого мне выдали пять минут назад.

К нашему столу подходит пожилой мужчина с роскошными седыми усами, похожими на два пушистых облака, приземлившихся на его лицо. Дядя Мурада. Ахмед. Он обнимает племянника, хлопает по плечу с такой силой, что Мурад покачивается, потом наклоняется к нему и громким шёпотом, который слышен в радиусе трёх метров, произносит:

— Мурад, сынок, главное помни: первая брачная ночь это как первый бой. Уверенность, техника и... выносливость!

Я давлюсь соком. Персиковым, между прочим. Очень неудобно давиться персиковым соком в белом платье.

Мурад застывает. Его лицо принимает выражение человека, который очень хочет провалиться сквозь землю, но земля не сотрудничает.

— Дядя Ахмед, может, не при жене... — шипит он сквозь зубы.

— При жене тем более! — не унимается Ахмед, поворачиваясь ко мне. Его глаза хитро блестят. — Девочка, ты не стесняйся, говори ему, чего хочешь! Мужчины без инструкций как танки без навигации едут, но не туда!

Я закрываю лицо руками. Мурад выглядит так, словно готов совершить родственное убийство прямо на собственной свадьбе.

— Спасибо, дядя. Мы... разберёмся, — цедит он.

Ахмед подмигивает мне и уходит, напевая жизнерадостную песню про молодость и любовь.

Мурад поворачивается ко мне, и его щёки слегка розовеют под смуглой кожей. Так непривычно это видеть, что я на секунду забываю про неловкость.

— Прости. Он всегда такой. Сколько его помню.

— Навигация для танка, — повторяю я и фыркаю. — Запомню. Пригодится.

Он смеётся, и напряжение мгновенно рассеивается, а его низкий глубокий смех отзывается где-то под рёбрами приятной дрожью.

— Только не при нём, — предупреждает он. — Иначе он будет цитировать эту фразу на каждом семейном сборе до конца наших дней.

— Наших дней? — эхом повторяю.

Он осекается. Понимает, что сказал. Открывает рот, чтобы поправиться.

— Мама, папа! — к нам подбегает Амина, таща за руку Артура, и момент испаряется.

У Амины на лице шоколад. Много шоколада. Откуда на свадьбе столько шоколада? А у Артура серьёзное выражение маленького взрослого, который несёт важную миссию.

— Смотрите, что мы нашли! — кричит Амина.

Она протягивает мне... плюшевого единорога размером с неё саму. Розового с блестящим рогом и крыльями. Зачем единорогу крылья?

— Его дядя Магомед выиграл в лотерее! Он сказал, что это для нашей семьи!

Артур подтверждает.

— Мы решили, что он будет жить у нас в большой комнате, чтобы охранять.

Мурад смотрит на гигантскую мягкую игрушку, потом на меня. Я смотрю на него. Мы оба пытаемся сохранить серьёзные лица. Не получается. Мы взрываемся смехом одновременно.

— Конечно, — говорю, вытирая слёзы. — Пусть живёт. Каждой семье нужен свой единорог-охранник с крыльями.

— И блёстками, — добавляет Мурад.

— Обязательно с блёстками.

Дети радостно убегают, таща за собой игрушку. Единорог печально волочится по полу, оставляя за собой след из блёсток.

— Мы никогда не отмоем эти блёстки, — замечаю я.

— Никогда, — соглашается Мурад. — Они будут находиться в доме следующие пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. Опять он говорит о будущем. О нашем общем будущем. Как будто это само собой разумеющееся.

Мурад держится рядом весь вечер, не отпуская моей руки. Его ладонь на моей пояснице становится тёплым, надёжным якорем в этом море лиц и шума. Он постоянно наклоняется ко мне, шепчет на ухо, комментируя очередного колоритного дядюшку, и от его горячего дыхания по рукам бегут мурашки.

— Видишь того в красной рубашке? Это троюродный брат из Махачкалы. Он убеждён, что умеет петь. Не верь ему. Когда он берёт микрофон, беги.

— А та женщина в зелёном?

— Тётя Фатима. У неё украли фирменный рецепт долмы. Она до сих пор не простила тётю Зарему. Смотри, они сидят по разным концам зала и периодически обмениваются убийственными взглядами.

Я смотрю. Действительно. Зарема и Фатима сверлят друг друга глазами через весь зал.

— Это продолжается с девяносто второго года.

— С девяносто второго? Впечатляет. Такая преданность ненависти.

— У нас в семье всё делают основательно. Любят на всю жизнь. Ненавидят до могилы.

Фыркаю.

— Утешительно.

— Сейчас будет первый танец, — предупреждает Мурад, когда диджей объявляет медленную композицию. — Готова?

— Нет.

— Отлично. Пошли.

Он выводит меня в центр зала. Свет приглушается, и луч прожектора выхватывает нас из толпы. Гости расступаются, образуя круг. Сотни глаз и сотни телефонов направлены на нас.

Мурад кладёт одну руку мне на талию, а второй берёт мою ладонь. Его прикосновение уверенное, но нежное. Я кладу свою свободную руку ему на плечо, вдыхая его терпкий, волнующий аромат. Сандал. Амбра. И ещё нотка, которую я не могу определить, но от которой сердце бьётся быстрее.

Мы начинаем медленно двигаться в такт музыке.

Хаджиев ведёт уверенно, но не жёстко. Направляет, но не подавляет. Странно, он привык командовать, контролировать, диктовать условия. Но здесь, в этом танце, он даёт мне пространство. Позволяет двигаться свободно.

Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде я тону.

— Ты хотя бы представляешь, какая ты красивая сейчас? — хрипло спрашивает он.

— У меня был хороший визажист, — пытаюсь отшутиться, но мой голос предательски дрожит. — И стилист. И целый боевой отряд под командованием твоей матери.

— Дело не в визажисте, Марьям.

Притягивает меня ещё ближе, почти вплотную. Наши бёдра соприкасаются при каждом шаге, и по моему телу разливается сладкая, тягучая истома.

— И не в стилисте, — его губы у самого моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу. — Дело в тебе.

Музыка становится громче, и на какое-то время я забываю обо всём и всех. Забываю про гостей, про телефоны, про Тимура Осипова и суд, про контракт и фиктивность. Просто отдаюсь моменту. Просто танцую с этим мужчиной, который держит меня так, словно я самое ценное, что у него есть.

— Ты даже не представляешь, как мне хочется, чтобы это всё было по-настоящему, — еле слышно проносится у меня над головой.

Застываю в его объятиях. Сердце спотыкается, ноги продолжают двигаться по инерции, но голова отключилась.

Я правильно расслышала? Или это игра моего воображения? Он это серьёзно? Или это очередная часть спектакля, самая жестокая и изощрённая его часть?

МУРАД

Музыка стихает, и мир вокруг будто вновь обретает чёткость, возвращаясь на свои места слишком резко и безжалостно. Я всё ещё держу её в своих объятиях, и на одно безумное мгновение сердце кричит одно — никогда не отпускать, прижать крепче, чтобы весь зал понял: она принадлежит мне, и чтоб ни у кого не хватило смелости это оспорить.

Но я этого не делаю.

«Хочу, чтобы всё было по-настоящему». Какой же я дурак, сентиментальный, распахнутый нараспашку дурак. Она замирает, и мне становится не по себе, Марьям услышала и кажется, я её напугал. Или дал ложную надежду. А может, умудрился сделать и то, и другое одновременно.

В зале снова вспыхивает свет. Гости аплодируют, кричат, свистят. Пузырь нашей интимности лопается с оглушительным треском. Я заставляю себя улыбнуться, отпускаю Марьям и веду её обратно к столу, чувствуя себя так, будто только что пробежал марафон по минному полю.

Остаток вечера проходит в тумане. Я механически отвечаю на тосты, пожимаю руки, улыбаюсь в камеры сотен телефонов, но всё моё внимание сосредоточено на женщине, сидящей рядом. На моей жене. Боже, как дико это звучит. И как правильно.

Она тоже немного растеряна, я это вижу. Отвечает на вопросы невпопад, улыбается чуть натянуто и постоянно теребит край скатерти. Мои слова застряли между нами, как невидимая стена или, наоборот, как хрупкий мост, на который мы оба боимся ступить.

Наконец, когда стрелки часов переваливают далеко за полночь, а последний гость, мой дядя Ахмед, закончив трёхчасовой экскурс в историю нашего рода, засыпает прямо за столом, уткнувшись в тарелку с остатками шашлыка, мама даёт отбой.

— Всё! — объявляет она с властностью фельдмаршала. — Дети спят у тёти Заремы. Родственники разъезжаются. Молодые, езжайте домой. Вам отдыхать надо.

Её многозначительный взгляд в мою сторону не оставляет сомнений, о каком именно «отдыхе» идёт речь. Я делаю вид, что не заметил. Марьям краснеет до корней волос.

Мы прощаемся, и наконец вываливаемся на улицу. Свежий ночной воздух после душного зала кажется пьянящим. Я жадно вдыхаю его, пытаясь проветрить голову от мыслей.

— Ты как? — спрашиваю, открывая перед ней дверь машины.

— Как выжатый лимон, — честно отвечает Марьям, запутавшись в подоле своего наряда.

Помогаю ей устроиться на сиденье, заталкивая в салон метры белого шёлка. Её волосы пахнут пионами и чем-то сладким, как сахарная вата.

Дорога до дома проходит без слов, но это молчание не нуждается в заполнении: сказано слишком много, и теперь каждому нужно время, чтобы осмыслить услышанное. Она сидит, слегка откинув голову на подголовник, её взгляд блуждает по огням города, мелькающим за окном. Свет фонарей нежно скользит по её лицу, подчёркивая изящные черты. Красивая. Но не поверхностной красотой, к которой я привык — не глянцевой, как у тех женщин-кукол из моего прошлого, а наполненной жизнью. Настоящей.

Вспоминаю, как она спустилась по лестнице в своём дурацком сером халате, растрёпанная, сонная, без капли косметики. И в тот момент я понял, что пропал. Окончательно. Потому что она была в тысячу раз прекраснее, чем сейчас, в этом идеальном наряде и с профессиональным макияжем. Она была домашней. Моей.

Подъезжаем к дому. После свадебного гула непривычно тихо. Я выхожу из машины, обхожу её, чтобы открыть Марьям дверь, и протягиваю руку. Она без колебаний вкладывает в мою ладонь свои тонкие, прохладные пальцы.

И мы входим в наш дом. Впервые как муж и жена.

Внутри темно и тихо. Только часы в холле мерно тикают, отсчитывая первые минуты нашей новой, фальшивой-настоящей жизни. Щёлкаю выключателем. Мягкий свет заливает прихожую. Марьям стоит посреди неё, и выглядит совершенно потерянной.

— Кажется, мы выжили, — говорю, чтобы нарушить паузу.

Она устало улыбается.

— С трудом. Мне кажется, я улыбалась последние пять часов без перерыва. У меня сейчас сведёт челюсть.

— Иди, прими душ, отдохни.

Марьям соглашается коротким движением головы и делает шаг в сторону лестницы, но тут же останавливается, беспомощно оглядываясь на свой наряд.

— Кажется... у меня проблема.

Подхожу ближе.

— Что такое?

— Я не могу это снять. Сзади какая-то хитроумная система из миллиона пуговиц и крючков. Патимат и тётя Зарема затягивали меня в него в четыре руки.

Хмыкаю. Конечно. Крепость, а не наряд.

— Повернись.

Послушно поворачивается спиной. Я смотрю на тонкую цепочку из крошечных, обтянутых шёлком пуговиц, которая тянется от шеи до самой поясницы.

— Так, — деловито говорю, потирая руки. Я управляю сотнями сотрудников и проворачиваю многомиллионные сделки. Неужели я не справлюсь с каким-то нарядом?

Три минуты спустя я понимаю, что ошибался. Жестоко ошибался.

Эти застёжки не просто маленькие. Они микроскопические. Жемчужные блохи, проклятые садистом-ювелиром, который явно ненавидел всё мужское население планеты. А петельки для них, кажется, сделаны из паутины. Мои пальцы, привыкшие к боксёрской перчатке и тяжёлому рулю, кажутся на их фоне неуклюжими сардельками.

— Да что это за издевательство! — рычу, в десятый раз безуспешно пытаясь подцепить очередную жемчужную горошину. — Кто это придумал? Маркиз де Сад?

— Дизайнер, — доносится до меня тихий, сдавленный смешок. — Просто будь осторожнее, не порви. Оно, кажется, стоит как чугунный мост.

— Я не собираюсь рвать вещь, которая стоит как чугунный мост! — возмущаюсь. — Я её одолею честным путём.

— Мурад, — в её голосе проскальзывают опасные нотки веселья. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Может, вызвать специалиста? Ювелира? Или сапёра?

— Очень смешно.

— Просто странно, — продолжает она невинным тоном. — Открытие нового ресторана ты проворачиваешь мгновенно. А тут уже десять минут воюешь.

— Семь, — огрызаюсь. — И ресторан не пытается меня соблазнить каждым вздохом.

Она замирает. Я тоже. Чёрт. Вырвалось само.

— То есть... наряд пытается? — её голос дрожит от смеха.

— Стой смирно.

Я злюсь. На дизайнера-садиста, на эти дурацкие застёжки, на собственную неуклюжесть. Но больше всего я злюсь на то, что мои руки дрожат... не от злости.

Потому что каждый раз, когда мои пальцы случайно касаются её кожи, по телу пробегает разряд. Её кожа тёплая, гладкая и пахнет ванилью. Я вижу, как на её шее от моих прикосновений поднимаются крошечные мурашки, и у меня сбивается ритм сердца.

Вспоминаю всех тех женщин, чьи наряды я расстёгивал раньше. Молнии, которые скользили вниз легко и механически. Как это было просто. Бездумно и пусто. Я даже не запомнил их лиц, чёрт возьми. Просто череда одинаковых силуэтов в дорогих тряпках.

А сейчас... Сейчас каждое прикосновение к Марьям ощущается как событие, открытие, преступление и благословение одновременно.

— Может, ножницы? — предлагает она с ноткой отчаяния в голосе. — У меня в сумочке есть маникюрные.

— Никаких ножниц! — отвечаю слишком резко. — Я сказал, что справлюсь.

Отступаю на шаг. Выдыхаю. Встряхиваю руками, как боксёр перед выходом на ринг. Марьям оборачивается и смотрит на меня с удивлением.

— Ты в порядке?

— Отлично, — бурчу. — Просто взял тайм-аут. Тактическое отступление.

— Это свадебный наряд, а не вражеская армия.

— Вражеская армия была бы проще.

Она фыркает. Я снова подхожу к ней, на этот раз с новым рвением. Сосредотачиваюсь. Дышу. Перестаю думать о том, как близко она стоит, как пахнут её волосы, как хочется зарыться в них лицом и забыть обо всём на свете.

Двадцать пятая застёжка. Мои костяшки задевают её позвоночник, и она вздрагивает.

— Извини.

— Ничего, — шепчет. — Продолжай.

Тридцать седьмая. Ткань начинает понемногу сползать, открывая верх её спины. Лунный свет из окна ложится на её кожу серебряными бликами.

Сорок вторая. И тут я вижу её... маленькую родинку у неё на лопатке. Тёмную точку на светлой коже, похожую на каплю шоколада на сливках.

Замираю. Этой родинки я раньше не видел. За три года работы, за все эти деловые встречи, совещания, поездки, я ни разу не видел её спину. И теперь понимаю: хочу целовать эту родинку до конца своих дней. Хочу знать каждый миллиметр её кожи. Каждую родинку, каждый шрам, каждую тайну, которую она прячет под строгими блузками.

Сглатываю. В комнате становится невыносимо жарко.

— Всё? — спрашивает шёпотом.

— Почти, — хриплю. — Тут ещё какой-то крючок. Дьявольское изобретение.

Нащупываю крошечный металлический крючок на уровне её талии. Чтобы его расстегнуть, мне приходится наклониться и прижаться к ней ещё ближе. Теперь я вдыхаю её запах полной грудью. Голова кружится.

Замок щёлкает. И наряд, лишившись последней опоры, медленно, с шёлковым шелестом, сползает вниз, обнажая её спину, плечи, изгиб талии. Он собирается у её ног белым облаком.

Она остаётся стоять в тонкой комбинации телесного цвета, которая не скрывает практически ничего.

Замираю, боясь пошевелиться.

Марьям медленно поворачивается ко мне, её лицо пылает румянцем, глаза блестят, а полуоткрытые, припухшие губы словно притягивают взгляд. В её усталом и смущённом взгляде проскальзывает нечто большее, от чего внутри меня всё переворачивается.

Я не могу отвести взгляд от её плеч, от изящной линии ключиц, от груди, которая с каждым глубоким вдохом приподнимается соблазнительно и естественно. Весь мой выученный годами самоконтроль и железная выдержка мгновенно рушатся, словно карточный домик.

Делаю шаг. Потом ещё один. Она не отступает. Только смотрит, ждёт.

Протягиваю руку и убираю с её лица выбившуюся прядь волос. Мои пальцы задерживаются на её щеке чуть дольше необходимого. Кожа под ними горит.

— Марьям... — не знаю, что собирался сказать дальше. Да и неважно.

Наклоняюсь и целую её. Так, как целует мужчина, который слишком долго ждал, слишком долго боролся с собой и наконец проиграл эту битву. С наслаждением.

Мои губы находят её, и она отвечает сразу, без малейшего колебания. Её руки обвивают мою шею, пальцы зарываются в волосы на затылке. Подхватываю её на руки, и она обвивает меня ногами, прижимаясь всем телом.

Марьям что-то шепчет мне в губы. Моё имя. Снова и снова. И от этого я окончательно теряю голову.

Не помню, как мы оказываемся в моей спальне. Дверь остаётся открытой. Лунный свет, пробивающийся через огромное окно, заливает комнату серебром.

Опускаю её на кровать, нависая сверху, опираясь на руки, чтобы не раздавить. Смотрю в её расширенные глаза с потемневшими зрачками.

— Это тоже часть сделки? — спрашиваю хрипло.

Она медленно качает головой, взгляд её сосредоточен и завораживающе глубок. Её палец мягко скользит по моей нижней губе, оставляя за собой ощущение тепла и сладкого напряжения.

— Нет, — шепчет. — Это нарушение всех пунктов контракта. И я готова заплатить штраф.

В этот момент, глядя на неё, я понимаю, что это не игра. Не спектакль. Это самое настоящее, что когда-либо случалось в моей жизни. И мне плевать на Тимура, на суд, на весь мир.

Сейчас есть только она. Моя жена.

МАРЬЯМ

Первый утренний луч пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и нахально щекочет мне веки. Не открывая глаз, пытаюсь перевернуться на другой бок и зарыться поглубже в одеяло, но что-то мешает. Тяжёлое, тёплое и очень настойчивое.

Приоткрываю один глаз.

Рука Мурада лежит у меня на талии с властностью хозяина. Сам хозяин спит, раскинувшись на две трети кровати, и дышит мне в макушку. Его кожа излучает жар, словно я сплю рядом с печкой. Запах его геля для душа смешивается с чем-то более первобытным, мускусным. От этого аромата внутри всё сжимается сладкой истомой.

Поворачиваюсь к нему лицом очень медленно, боясь разбудить. Хочу запомнить этот момент. Запомнить, как он выглядит беззащитным, когда его броня из цинизма и дорогих костюмов валяется где-то на полу вместе с его брюками.

Тёмные ресницы отбрасывают тени на скулы. Губы, которые вчера ночью творили со мной совершенно противозаконные вещи, сейчас расслаблены. На подбородке пробивается щетина. Рука тянется сама собой, пальцы скользят по его щеке. Жёсткие волоски покалывают подушечки. Мурад что-то бормочет во сне и прижимается щекой к моей ладони.

Господи. Этот мужчина превратил меня в размазню.

Всё моё тело гудит приятной усталостью. Каждый мускул отзывается сладкой болью, напоминая о ночи без сна, когда мы нарушили все возможные пункты нашего дурацкого контракта с таким оглушительным треском, что, кажется, об этом узнали даже в соседней галактике.

Смотрю на его спящее лицо и думаю: что теперь? Мы перешли черту. Сожгли мосты, взорвали корабли и станцевали на пепелище. Наш фиктивный брак этой ночью превратился в нечто пугающе настоящее. И это «настоящее» пугает меня до дрожи в коленках. Потому что теперь на кону не просто опека над детьми. На кону моё сердце, которое я так долго и безуспешно пыталась от него защитить.

Мурад шевелится во сне, что-то бормочет и притягивает меня ближе, зарываясь носом в мои волосы. Его рука скользит с талии ниже, на бедро, и собственнически сжимает. Даже во сне он контрол-фрик.

Мой внутренний голос, который последние дни истошно вопил «ОПАСНОСТЬ! БЕГИ!», сейчас молчит. Кажется, он тоже сдался. Просто сидит где-то в уголке моего сознания, пьёт чай и с интересом наблюдает за представлением. «Ну, посмотрим, что из этого выйдет».

И я тоже хочу посмотреть.

Мурад открывает глаза. Секунду смотрит на меня сонным, затуманенным взглядом, а потом его губы медленно растягиваются в ленивую, самодовольную улыбку. Ту самую, от которой у меня раньше дёргался глаз, а теперь предательски подгибаются коленки.

— Доброе утро, жена, — хрипотца после сна превращает его голос в бархат, которым хочется обернуться.

— Доброе, — выдыхаю.

Густой румянец обжигает щеки от осознания реальности нашего первого совместного утра, которое неожиданно оказывается немного неловким, до дрожи нежным и согревающим каждую клеточку тела.

Он тянется ко мне и целует нежно, лениво, по-домашнему, совсем не так, как вчера ночью, а словно мы делаем это каждое утро последние десять лет. Его губы мягкие, но настойчивые, а рука в моих волосах сжимается, притягивая меня ближе, и я таю под этим знакомым прикосновением.

— Как спалось? — спрашивает, отрываясь от меня и перебирая пальцами прядь моих волос.

— Мне кажется, я вообще не спала.

— Хорошо, — он снова улыбается, и в его взгляде пляшут озорные искорки. — Значит, я всё делал правильно.

Фыркаю и легонько толкаю его в плечо, чувствуя под пальцами упругие мышцы и горячую кожу.

— Наглец.

— Твой наглец, — он приподнимается на локте и нависает надо мной, отбрасывая тень своим телом. Волосы растрепались, карие глаза стали глубокими и тёмными, словно омут, в котором я готова с головой потеряться.

— Так что насчёт штрафа, Марьям Андреевна? — его тон становится серьёзнее. — Вы вчера упоминали, что готовы его заплатить. Условия оплаты мы уже можем считать согласованными?

— Думаю, можно открыть кредитную линию, — отвечаю, подыгрывая ему. — Бессрочную.

— Мне нравится твой деловой подход, — он снова наклоняется, чтобы поцеловать меня, но в этот момент из коридора доносится топот маленьких ножек и громкий, требовательный голос Патимат.

— Подъём, сони! Хачапури стынут!

Мы оба вздрагиваем, как два нашкодивших подростка. Мурад со стоном падает обратно на подушку.

— Кажется, наша кредитная линия временно заморожена, — бормочет он. — Из-за внешних экономических санкций в лице моей мамы.

Смеюсь легко и счастливо, без тени привычной тревоги. Господи, когда я в последний раз так смеялась?

Мурад привычно надевает серые спортивные штаны и футболку и подаёт мне свой халат, ведь моего гардероба в его комнате нет. В зеркале отражается самая обычная семейная пара в ленивое утро, и эта неожиданная идиллия отзывается внутри густым и сладким теплом. Едва сдерживаю желание довольно замурлыкать. Но всё же забегаю в свою комнату, чтобы надеть джинсы и футболку, пока Мурат ждёт меня подпирая косяк.

На кухне нас встречает Патимат во всеоружии. На столе возвышается гора румяных хачапури, тарелка с сыром, зелень, свежие овощи. Дети сидят за столом и уплетают за обе щеки.

— О, проснулись, голубки, — она окидывает нас строгим, но довольным взглядом. — Садитесь, ешьте. Детей я уже накормила. Артур, не чавкай. Амина, не корми единорога сыром, у него будет несварение.

Мы занимаем свои места за столом. Мурад неторопливо наполняет мою чашку кофе, а я привычным жестом распределяю подтаявшее масло по горячему боку его хачапури. Давно заученный утренний ритуал, не требующий слов. Артур провожает каждое наше действие своим слишком серьёзным взглядом, зато Амина просто довольно щурится, и на её щеке мгновенно расцветает знакомая ямочка.

Смотрю на них и понимаю, что мой дом не в стенах роскошного пентхауса или огромного коттеджа, а в этих людях, которые стали моей семьёй.

И в этот самый момент, когда уровень счастья в моей крови достигает критической отметки, раздаётся звонок.

Телефон Мурада вибрирует на столешнице, словно пытается взлететь в космос. Он хмурится и бросает взгляд на экран, после чего его лицо мгновенно преображается: вся расслабленность тает, как мороженое под летним солнцем, уступая место маске генерального директора.

— Да, Анна, — он встаёт и отходит к окну. — Говори.

Не слышу, что говорит Анна Сергеевна, но спина Мурада превращается в каменную стену.

— Что значит «ускоренное рассмотрение»? — он говорит тихо, но каждое слово отливает сталью. — Пусть он себе засунет... Понял. Когда?

Он замолкает, слушая ответ, потом медленно поворачивается ко мне. Когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах холодную, яростную бурю.

— Я понял. Действуй, — Мурад отключает звонок и кладёт телефон на стол с преувеличенной аккуратностью.

Моё сердце срывается в галоп. В этом напускном спокойствии скрывается что-то пугающее.

— Что случилось? — спрашивает Патимат, вытирая руки о фартук.

— Тимур подал ходатайство о немедленном изъятии детей до суда. Судья, видимо, купленный. Дал разрешение. Приставы уже выехали.

Слова Мурада доносятся откуда-то издалека, словно через вату. Изъятие детей, приставы, которые заберут Артура и Амину... этого не может быть.

— Они не заберут их, — выдыхаю неуверенно.

— Нет, — Мурад подходит ко мне, берёт мои ледяные руки в свои горячие ладони. — Они даже за ворота не пройдут. Я тебе обещаю.

И тут раздается звонок в дверь, громкий и настойчивый, с какой-то официальной нотой, от которой у меня внутри все сжимается, и я замираю.

Дети вздрагивают одновременно, словно их током ударило. Амина испуганно смотрит сначала на дверь, потом переводит взгляд на меня, и в её больших карих глазах вспыхивает тот самый страх, который я надеялась больше никогда не увидеть.

Внутри меня что-то щёлкает. Страх, паника, растерянность уходят на второй план. Включается режим мамы-медведицы.

— Патимат, — тихо говорю. — Займите детей. Включите им мультики в дальней комнате. Пожалуйста.

Патимат, застывшая на секунду, мгновенно приходит в себя.

— Так, цыплята мои, — она бодро хлопает в ладоши. — А ну-ка, пошли со мной! Бабушка вам сейчас такое покажет! У меня там новый планшет, с играми!

Она подхватывает малышей и уводит их по коридору под аккомпанемент собственного весёлого щебетания, однако брошенный напоследок испуганный взгляд Артура буквально обжигает мне кожу тяжёлым немым пониманием происходящего. Стоит только спасительной двери плотно захлопнуться за их спинами, резко разворачиваюсь к Мураду.

— Что будем делать?

— Поговорим, — он поправляет футболку и идёт к двери. Иду за ним.

Мурад распахивает дверь, и на нашем пороге вырастают фигуры двух судебных приставов. Первой в глаза бросается женщина лет сорока пяти со строгим, недовольно поджатым ртом и внушительной папкой в руках, которую сопровождает молодой мужчина с откровенно скучающим и безгранично усталым видом.

— Хаджиев Мурад Расулович? — официальным тоном спрашивает женщина.

— Он самый, — Мурад становится в проёме, полностью перекрывая им вход. — Чем могу помочь в такую рань?

— У нас постановление суда о немедленном изъятии несовершеннолетних Осипова Артура Тимуровича и Осиповой Амины Тимуровны. Прошу вас не оказывать сопротивления.

Она протягивает ему бумаги, и Мурад бегло просматривает их.

— Интересный документ. Особенно учитывая, что по моим документам они Хаджиевы. И это моя жена, — он кивает в мою сторону. — А это наш дом.

— Ваши документы мы приобщим к делу. А сейчас, будьте добры, позовите детей.

— Нет, — так же спокойно отвечает Мурад.

— Что значит «нет»? — женщина начинает терять терпение. — Вы препятствуете исполнению судебного решения. Это уголовно наказуемо.

— А врываться в частный дом утром и пытаться похитить детей как наказывается? Я не отдам вам детей, пока не приедет мой адвокат. Она уже в пути.

— Мы не будем ждать!

— Будете.

И в этот момент из-за спины Мурада появляется Патимат. Она выплывает, как ледокол, несокрушимая и величественная в своём домашнем халате и с полотенцем на плече.

— Что здесь происходит? Мурад, сынок, кто эти люди? Почему они кричат?

— Это из службы доставки, мама, — не моргнув глазом, отвечает Мурад. — Ошиблись адресом.

— Как ошиблись? — Патимат переводит свой взгляд на приставов. Окидывает их с головы до ног таким взглядом, что они, кажется, съёживаются. — Вай, бедные! С самого утра на ногах, наверное. Уставшие какие. А вы завтракали? Девочка, ты чего такая бледная? Тебя муж не кормит?

Строгая женщина ошарашенно хлопает глазами.

— Я не... Мы при исполнении!

— При каком ещё исполнении? — Патимат всплёскивает руками. — Человек должен сначала поесть! Нельзя работать на голодный желудок, это все знают! А ну-ка, заходите! У меня хачапури свежие! С сыром! И чай горячий!

Она пытается втащить их в дом, но женщина-пристав отшатывается.

— Нам нельзя! Мы на службе!

— На какой такой службе запрещено есть? Это что, тюрьма у вас? — не унимается Патимат. — Ничего не знаю! Вы пришли в мой дом, значит, вы мои гости. А гостя на Кавказе сначала кормят, а потом спрашивают, зачем пришёл! Мурад, подвинься, дай людям пройти!

Мурад с каменным лицом делает шаг в сторону. Патимат практически силой затаскивает ошарашенных приставов в прихожую.

— Вот, садитесь сюда, — она указывает на банкетку. — А лучше на кухню! Там удобнее! Я вам сейчас сыр нарежу, домашний, сама делала! И варенье инжирное! Пальчики оближете!

Приставы переглядываются. В их взглядах полное недоумение. Они готовились к скандалу, к сопротивлению, к слезам, но точно не готовились к кавказскому гостеприимству в его самой агрессивной форме.

Мужчина-пристав, кажется, готов сдаться. При виде хачапури его скучающее лицо оживляется, но женщина держится.

— Мы не будем есть ваши хачапури! Мы требуем выдать нам детей!

— Каких детей? — Патимат делает удивлённое лицо. — Нет у нас никаких детей. Одни взрослые. Уставшие, голодные взрослые. Вот вы, например. Выглядите измученной. Точно нужно поесть.

Прячась за широкой спиной Мурада, я едва сдерживаю приступ истерического смеха. Гениальность плана очевидна: пока наши незваные гости будут отчаянно пытаться спастись от бронебойного гостеприимства Патимат и её горячих хачапури, Анна Сергеевна гарантированно успеет до нас добраться.

Мурад ловит мой взгляд и незаметно подмигивает. В его карих глазах уже вовсю пляшет озорной огонёк азарта, не оставляя никаких сомнений: теперь мы действуем как единая команда и готовы до последнего бороться за нашу сплочённую семью.

Ну что ж, Осипов. Ты объявил войну не просто бизнесмену. Ты объявил войну кавказской семье. А это, как говорится, совсем другая история.

МАРЬЯМ

Наступление Патимат на отдельно взятый отряд судебных приставов входит в решающую фазу. Женщина-пристав, которую, зовут Тамара Григорьевна «Я-вас-всех-посажу», отбивается от тарелки с дымящимся хачапури, как крестоносец от вражеского штандарта.

— Мы не будем есть ваши хачапури! — почти визжит Тамара Григорьевна, отступая и упираясь спиной в стену. — Это… это воспрепятствование служебной деятельности!

Патимат переключает прицел на её напарника. Молодой пристав Валерий, худой как велосипедная спица, сглатывает с таким звуком, будто проглатывает теннисный мяч. Его взгляд прикован к золотистой сырной корочке с отчаянием человека, увидевшего последнюю еду на Земле.

— Сынок, — Патимат наступает на него с тарелкой наперевес, — тебя дома не кормят? Посмотри на себя! На такой работе надо силу иметь! Вот съешь пирожок, и сразу служебный долг по-другому исполнится!

Она оценивающе оглядывает его тощую фигуру и качает головой с материнским сокрушением.

— У нас в горах таких за месяц откармливают! Иди сюда, сейчас чаем напою, плед принесу. В коридоре же сквозняк! Простудишься ещё, кто потом детей изымать будет?

Давлюсь смехом, пряча лицо за спиной Мурада.

Вот как выглядят переговоры на Кавказе. Никаких корпоративных меморандумов и официальных писем. Только хачапури, материнская забота и стратегическое использование чувства вины. Надо взять на заметку для следующей встречи с поставщиками. Один пирожок с картошкой заменяет три раунда ценовых переговоров.

Валерий протягивает руку к тарелке. Его пальцы уже почти касаются румяного бока пирога.

— ВАЛЕРИЙ! — рычит Тамара Григорьевна.

Рука застывает в воздухе, дрожа от внутренней борьбы долга и голода.

— Но, Тамара Григорьевна, мы с шести утра на ногах… — жалобно тянет он. — И завтрака не было…

— А вот инжирное варенье! — Патимат ставит хачапури на комод и вытаскивает откуда-то из глубин прихожей банку. — Для ума полезно! Мысли яснее, правильные решения быстрее принимаются!

— Гражданка! — Тамара Григорьевна хватается за последние остатки служебного достоинства. — Ваши действия могут быть квалифицированы по статье 330 Уголовного кодекса Российской Федерации как самоуправство!

— Какое самоуправство, дочка? — искренне изумляется Патимат. — Я витамины предлагаю! У нас на Кавказе, если гость с порога не поел, хозяин покрывает себя вечным позором! Вы хотите, чтобы я жила с позором? Чтобы мои внуки стыдились своей бабушки?

Она протягивает тарелку ещё ближе. Аромат топлёного масла и сулугуни сгущается до такой плотности, что впору выдавать противогазы. Прихожая превращается в камеру гастрономических пыток.

Мурад стоит рядом со мной, скрестив руки на груди, и наблюдает за представлением с невозмутимостью римского императора на гладиаторских боях. Уголок его рта едва заметно подрагивает. Он наслаждается каждой секундой этого противостояния.

Зрелище в Колизее, и я точно знаю, за какого гладиатора он болеет. Точно не за закон.

— Напоминаю, что за отказ от содействия… — договорить Тамаре Григорьевне не даёт мягкий рокот подъехавшего автомобиля.

Все головы поворачиваются к двери.

Через мгновение на пороге появляется Анна Сергеевна, не прекращая говорить по телефону. Она рассекает загустевший от хачапури воздух прихожей.

— …и если ваш клиент не примет досудебное соглашение в течение часа, я пущу по миру его самого, его бизнес и его чихуахуа. Да, именно так. Всё, целую, — бросает телефон в сумку из крокодиловой кожи и только потом переводит ледяной взгляд серых глаз на приставов.

Анна Сергеевна выглядит так, словно только что закончила фотосессию для обложки Форбс в рубрике «Самые опасные юристы страны». Идеально скроенный брючный костюм цвета мокрого асфальта, белоснежная шёлковая блузка, остроносые лодочки на шпильке, которые стучат как молоток судьи. Волосы убраны в тугой пучок, ни единой выбившейся пряди. Лицо — чистая маска Снежной Королевы.

Она одним движением оценивает диспозицию: оцепеневшие приставы, Патимат с тарелкой наперевес, мы с Мурадом, стоящие плечом к плечу. Уголок её губ едва заметно дёргается, но длится это долю секунды.

— Тамара Григорьевна, какая приятная неожиданность, — ровный, почти ласковый тон, от которого хочется немедленно сверить все свои документы и покаяться во всех грехах. — И вы, Валерий, тоже здесь. Всё ещё работаете в паре. Какая стабильность. Я гляжу, вы по-прежнему не научились проверять документы перед выездом.

Она делает паузу, и в её глазах проскальзывает хищный блеск.

— Помните дело Ивановых? Как неловко получилось с той мальтийской болонкой…

Тамара Григорьевна выпрямляется, словно проглотила аршин. Она узнала противника. И противник явно не из её весовой категории. Валерий бледнеет до цвета своих казённых документов, явно вспоминая тот позорный случай.

— Анна Сергеевна, мы исполняем решение суда, — уверенность испарилась из неё, как утренний туман.

— Да, я наслышана, — Анна Сергеевна проходит в прихожую, и приставы инстинктивно расступаются, освобождая ей дорогу. Она небрежно бросает сумку на банкетку. — Решение, вынесенное судьёй Смирновым на рассвете после очень… плодотворного ночного звонка. Занимательная судебная практика.

Она берёт у опешившего Мурада постановление, бегло пробегает по нему глазами и презрительно хмыкает.

— Всё это, конечно, очень трогательно. Но, боюсь, ваш визит основан на слегка устаревших данных. И, я бы сказала, на откровенной фальсификации.

Анна Сергеевна открывает сумку и извлекает оттуда тонкую папку. Щёлкает замком и достаёт один-единственный лист.

— Вот, — поворачивает лист к нам, — результаты генетической экспертизы, проведённой на прошлой неделе в независимой швейцарской лаборатории с мировым именем. Как раз получила сегодня.

На прошлой неделе? Какая экспертиза? Я переглядываюсь с Мурадом. На его лице такое же полное недоумение. Он переводит взгляд на Анну Сергеевну, потом на мать.

А Патимат стоит с невозмутимым видом, отставив тарелку с хачапури. На её лице играет торжествующая, всезнающая улыбка. Она всё знала, и всё это устроила.

Эта женщина не просто играет в шахматы. Она построила свою собственную шахматную доску, расставила фигуры и разыграла партию на десять ходов вперёд, пока мы все думали, что она печёт пироги и причитает о внуках.

Я вспоминаю, как на прошлой неделе она зачем-то забирала зубные щётки детей из ванной. «Новые куплю, эти старые!» — отмахнулась тогда, а я поверила. Дура. Гениальная, коварная, великолепная женщина с хачапури в одном рукаве и швейцарской лабораторией в другом.

Мурад забирает у Анны Сергеевны документ, и его пальцы, сжимающие лист, едва заметно дрожат, пока он на несколько мучительных секунд замирает, впиваясь взглядом в строчки.

И его лицо меняется.

Каменная маска, которую он носил все эти недели, трескается, и сквозь неё пробивается такое ошеломлённое, ослепительно яркое выражение, что я с трудом заставляю себя не отвернуться от этого слишком личного, настоящего зрелища. С расширенными глазами он перечитывает строчки снова и снова, словно боится, что буквы изменятся, стоит ему только отвести взгляд.

Он поднимает на меня глаза, и в них такое чудо, будто он всю жизнь смотрел на мир в чёрно-белом и только сейчас впервые увидел цвет.

Медленно поворачивает ко мне документ. Я наклоняюсь. Чёткие чёрные буквы на белой бумаге. Длинный ряд цифр, маркеров, аллелей. И в самом низу, в графе «Заключение», жирным шрифтом:

ВЕРОЯТНОСТЬ ОТЦОВСТВА: 99,999 %.

Выдох вырывается из моих лёгких со свистом. Голова кружится. Пол уходит из-под ног. Я хватаюсь за край комода, чтобы удержаться.

Он отец.

Артур и Амина — его дети.

Мурад поднимает на меня глаза. Я отвечаю ему взглядом. Мы оба оборачиваемся к Патимат, которая утирает слёзы краем платка и улыбается сквозь них.

Тамара Григорьевна выхватывает документ из рук Мурада дрожащими пальцами.

— Невозможно! — срывается она. — У нас есть заключение, что он не является отцом!

— В самом деле? — Анна Сергеевна поднимает идеально выщипанную бровь. — Или у вас есть бумажка, которую любезно предоставил господин Осипов? Наша экспертиза проводилась с соблюдением протокола, который признаётся в Гаагском трибунале. Забор образцов, транспортировка, анализ — всё под видеофиксацией и с участием независимых наблюдателей. А ваш документ? Слюна в пробирке, отправленная по почте?

Тамара Григорьевна белеет. Переводит взгляд со своего документа на наш. Обратно. Снова на наш. Фундамент её позиции рассыпается в прах прямо на глазах.

— Я… доложу об этом, — лепечет она, и от прежнего металла в её интонации не осталось ничего. Только растерянность и предвкушение грядущих разборок с начальством.

— Непременно доложите, — ледяным тоном советует Анна Сергеевна. — А я, в свою очередь, сегодня же подаю встречный иск против гражданина Осипова по факту предоставления суду заведомо ложных сведений и мошенничества. Плюс клевета, вымогательство и попытка незаконного изъятия детей. Думаю, в ближайшие пару лет ему будет не до опеки. Ему бы самому опекун не помешал. Желательно, в местах не столь отдалённых.

Нокаут.

Приставы, раздавленные и обескураженные, молча разворачиваются и уходят. Тамара Григорьевна даже забывает свою папку на банкетке. Валерий на прощание бросает тоскливый взгляд на хачапури и тяжело вздыхает, словно прощаясь с несбывшейся мечтой всей жизни.

Патимат провожает их сочувственным покачиванием головы.

— Бедный мальчик, — бормочет она. — Худой как смерть. Надо было силой в него этот хачапури запихнуть.

Дверь за приставами закрывается.

Мурад медленно поворачивается к матери. На его лице шок, благодарность и полное потрясение.

— Мама… Как?

Патимат вытирает последние слёзы и расправляет складку на юбке, а на её лице проступает выражение тихого торжества.

— Сынок, ты думал, я поверю бумажкам, когда за тобой следят круглые сутки? У Осипова на лице написано «обманщик». Я таких за версту вижу. В тот же день позвонила Анне. Спросила, где делают так, чтобы точно и без подделок, — она выдерживает паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. Жизнь в деревне под Владикавказом, видимо, предоставляет массу свободного времени для развития чувства драматического тайминга. — А потом взяла детские зубные щётки и твою чашку из-под чая...

Переглядываюсь с Мурадом. И мы взрываемся смехом. Настоящим, глубоким, освобождающим смехом, который поднимается откуда-то из груди и выливается наружу горячей волной. Он хохочет, запрокинув голову, и у меня щиплет глаза от счастливых слёз.

Моя свекровь, настоящий тайный агент и разведчица в одном лице, способная отправить зубные щётки курьером в Цюрих и накормить судебных приставов хачапури, окончательно убеждает меня в том, что я вышла замуж в правильную семью.

Мурад подходит к Патимат и сгребает её в охапку, поднимает над полом и кружит, как маленькую девочку.

— Мама, ты гений! Ты мой личный фельдмаршал! Где ты была, когда мне нужен был стратег для бизнеса?

— Поставь меня, голова закружилась! — смеётся она, колотя его по плечу. — Я просто мать. Материнское сердце правду чует, а хороший адвокат знает, где эту правду заверить печатью.

Он ставит её на пол и поворачивается ко мне. Его глаза сияют такой чистой, незамутнённой радостью, какой я не замечала у него ни разу. Прежде он никогда не выглядел настолько открытым, светящимся и беззащитным в своем счастье, даже в самые лучшие моменты нашей короткой совместной жизни.

Мурад преодолевает расстояние между нами в два шага и заключает меня в объятия, прижимая к себе с такой силой, что мои рёбра протестуют, а лёгкие вежливо намекают на необходимость кислорода. Утыкается лицом в мои волосы, и его тело вздрагивает от сдерживаемых эмоций.

— Всё, Марьям. Теперь всё, — шепчет он в мои волосы, и хрипотца в его шёпоте от переполняющих чувств отдаётся у меня где-то под рёбрами. — Они наши. По-настоящему наши.

Обнимаю его в ответ, и нас накрывает общая волна облегчения и триумфа, связывая меня, его и тихо плачущую рядом Патимат в единое целое. Мы стали настоящей семьёй, несокрушимой крепостью, которую не сможет пробить ни один фальшивый ДНК-тест, ни один продажный судья, ни сам Тимур Осипов с его холодными глазами.

Анна Сергеевна, наблюдавшая за обнимашками с редким для неё тёплым выражением лица, деликатно прокашливается.

— Пожалуй, на этом моя миссия на сегодня выполнена. Я в офис. Нужно ковать железо, пока оно горячо. Мурад, жду тебя к четырём. Обсудим стратегию нападения. Будем бить, пока противник в нокдауне, — она подхватывает сумку и уходит так же стремительно, как и появилась, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ощущение безоговорочной победы.

Патимат качает головой ей вслед.

— Страшная женщина, — одобрительно бормочет она. — Прямо как наша Зарема. Та тоже одним взглядом могла волка в лесу остановить.

Адреналин отступает, и его место занимает густая, всепоглощающая нежность. Дети в безопасности.

Мурад отпускает меня, и его пальцы снова сжимаются на драгоценном листке. Он разглядывает его как карту, ведущую к сокровищам, которые даже не надеялся отыскать. Жесткий, циничный мужчина, еще месяц назад считавший семью клеткой, а детей обузой, теперь светится от тихого счастья, потому что бездушная наука официально подтвердила то, что его сердце уже знало: он их отец.

Вспоминаю то первое утро, когда двое перепуганных малышей стояли на пороге его пентхауса. Вспоминаю панику в его тёмных глазах, его неуклюжие попытки накормить их ресторанным стейком с трюфельным соусом, и как Амина расплакалась, а Артур молча смотрел на него исподлобья, оценивая.

Тогда он хотел сбежать. Отвезти их куда-нибудь и забыть. Вернуться к своей холостяцкой жизни с чередой безымянных блондинок и ужинов в «Горах Кавказа». А теперь он стоит посреди прихожей и разглядывает лабораторное заключение с нежностью, с которой другие мужчины смотрят на спортивные машины.

Он поднимает на меня взгляд, и его улыбка становится мягкой, уязвимой. Подойдя ближе, он заключает моё лицо в свои большие ладони, и меня обжигает прикосновением его шершавой, покрытой мозолями от спортзала, но такой тёплой и живой кожи.

— Мы сделали это, — говорит он, и благоговение в его словах делает их похожими на молитву.

— Вы с мамой сделали, — поправляю, улыбаясь ему сквозь слёзы, которые упрямо наворачиваются на глаза.

— Нет, — он качает головой, и его тон становится серьёзным, глубоким. — Мы. Если бы не ты, я бы сдался ещё в первый день. Отвёз бы их в детдом или сбежал за границу. Ты научила меня быть отцом, Марьям. И показала мне, что такое семья.

Три года я работала его помощницей. Бронировала столики для его свиданий, покупала браслеты для его подружек, составляла графики его трудоголического безумия. И за все три года ни разу не слышала, чтобы он произносил слово «семья» без гримасы отвращения.

Он стоит передо мной и произносит то самое слово, словно пробует его на вкус впервые, находя неожиданно сладким. А потом наклоняется и целует меня. Его губы накрывают мои в глубоком, благодарном и властном поцелуе, в котором смешались радость, облегчение и любовь, наконец-то вырвавшаяся на свободу из-под маски контроля и циничных шуток.

Его губы горячие и требовательные, с привкусом утреннего кофе и победы. Жёсткая щетина на его подбородке царапает мою кожу, и от этого контраста — нежный поцелуй и грубая щетина — по позвоночнику прокатывается тёплая волна. Запах его кожи, терпкий, с нотками дорогого парфюма и чего-то мужского, обволакивает меня, и я растворяюсь в нём, забывая про приставов, Тимура, швейцарские лаборатории и все остальные составляющие нашего сумасшедшего утра.

Его сердце колотится о мою грудь сильным, торжествующим ритмом, и из этой оглушительной пульсации в глубине моего существа рождается настолько ослепительная мысль, что колени сами собой подкашиваются.

Я хочу подарить ему ребёнка.

Нашего ребёнка с его тёмными глазами и моей ямочкой на щеке, с его упрямством и моей любовью к выпечке, с его силой и моей нежностью. Маленького, кричащего, самое лучшее нарушение всех правил и договоров, которые мы когда-либо заключали.

Руки сами опускаются на живот. Ладони прижимаются к ткани футболки, словно пытаясь защитить ещё не зародившееся, но уже отчаянно желанное будущее.

Ох, подождите... Я же та самая Марьям Петрова, которая клялась, что этот контракт — исключительно деловая сделка? Которая составляла списки «за» и «против» в розовом блокноте? Которая убеждала Катю, что её отношение к Мураду строго профессиональное?

А теперь я стою в его прихожей, целую его до головокружения и мечтаю о ребёнке. О его ребёнке.

Катя узнает, и мне конец. Она будет злорадствовать до конца моих дней.

Мурад отрывается от моих губ. Его взгляд скользит с моего лица на мои руки, лежащие на животе. В его глазах мелькает вопрос. Он не понимает, но нутром чует перемену.

— Марьям? — нежное беспокойство в его шёпоте. — Что с тобой? Ты бледная.

Качаю головой и улыбаюсь сквозь слёзы.

— Всё в порядке.

Даже лучше, чем в порядке.

Где-то в гостиной Патимат гремит посудой, и, судя по звукам, уже звонит кому-то во Владикавказ. Из детской доносятся голоса Артура и Амины. Они спорят, чья очередь выбирать мультик. Я прижимаюсь щекой к груди Мурада и закрываю глаза.

Наш фиктивный брак закончился, а настоящий только начинается...

МАРЬЯМ

Восемь месяцев спустя

Воздух в моей кондитерской густой, сладкий и пряный. Ароматы кардамона, свежей выпечки и моего личного сорта счастья смешиваются в единое облако. Я стою за прилавком, заставленным рядами пирожных, которые похожи на драгоценные камни, и нежно поглаживаю свой живот. Он уже не просто «мягкий», как деликатно выражалась Патимат, а основательно круглый. Наш маленький нарушитель контракта внутри меня подаёт признаки жизни — толкается пяткой куда-то под рёбра, видимо, тоже одобряя аромат ванильных булочек.

Кондитерская «Джан» принадлежит мне. Каждое пирожное, каждый круассан, каждая трещинка на винтажной плитке на полу. Я придумала это место, а теперь оно настоящее. Тёплое, светлое, с огромными окнами, выходящими на оживлённую улицу.

Мурад, мой главный инвестор и по совместительству муж, стоит у входа с таким видом, будто он лично изобрёл эклеры. Скрестив руки на груди, он пытается изображать строгого управляющего, но самодовольная улыбка, которая не сходит с его лица, выдаёт его с головой. Он одет в простую тёмную рубашку с закатанными рукавами, и на фоне моих пастельных витрин выглядит как пират, случайно зашедший в кукольный домик.

Сегодня день официального открытия. Двери распахнуты, и зал гудит, как улей.

— Так, движение, создаём движение! — командует Мурад, пытаясь организовать очередь, которой нет. — Пробуем, не стесняемся! Моя жена — лучший кондитер в этом городе! Гарантия качества!

Один из посетителей, мужчина в дорогом пальто, неуверенно тянется к медовику. Мурад тут же преграждает ему путь.

— Нет-нет, вы что! Сначала надо попробовать «Наполеон»! Там крем! Вы не понимаете, это не просто крем, это симфония! Марьяшка его три дня варит!

Закатываю глаза и кричу ему через весь зал:

— Мурад Расулович, может, вы дадите людям самим решать, что им есть? Я, конечно, ценю ваш маркетинговый порыв, но вы распугаете всех клиентов.

Он оборачивается, и во взгляде, который он на меня бросает, столько тепла, что я на мгновение забываю вдохнуть. Смотрит на меня — хозяйку маленькой сладкой империи с его ребёнком под сердцем. Черты его лица разглаживаются, становятся мягче. Словно он видит не помощницу, не няню, не даже жену, а свою жизнь, собранную воедино.

— Я просто помогаю, дорогая, — говорит он наконец, и в его голосе проскальзывает лёгкая хрипотца. — Стратегическое позиционирование продукта.

— Ваше стратегическое позиционирование сейчас уронит поднос с капкейками, — шиплю, потому что он действительно опасно приблизился к стойке.

К прилавку подбегают дети. Конечно же, мы выиграли дело с Осиповым, и он нам больше не показывался. Двойняшки выросли за эти полгода, вытянулись. Страх в их глазах давно сменился озорным блеском. Амина, в пышном розовом платье, как настоящий зефир, тут же требует «шоколадный маффин для проверки качества». Артур, серьёзный не по годам, встаёт рядом с Мурадом, копируя его позу со скрещенными руками.

— Папа, — говорит деловито. — Тот мужчина в углу уже пятнадцать минут пьёт один эспрессо. Подозрительно. Он может быть шпионом от конкурентов.

Мурад наклоняется к нему и шепчет так, чтобы слышал весь зал:

— Хорошая наблюдательность, сын. Держи его на мушке. Если что, дай мне знать. Мы его хачапури закормим.

Смеюсь, утирая выступившие слёзы. Мои мужчины. Мои защитники.

В самый разгар этого безумия в кондитерскую врывается ураган по имени Катя. Она в ярко-жёлтом платье, с огромным букетом подсолнухов.

— Ну что, мадам Петрова-Хаджиева! Поздравляю с легализацией твоего сладкого бизнеса! — звонко целует меня в щёку и окидывает взглядом мой живот. — Ого! А этот маленький бизнес-проект, я смотрю, тоже близится к запуску.

— Катя! — шикаю на неё, краснея.

— А что «Катя»? Я же говорила, что он тебя сожрёт! И вот результат! — она победоносно указывает на мой живот. — Съел! Вместе с твоей циничностью и планом по завоеванию мира в одиночку!

Рядом с ней материализуется Патимат. Она приехала из Владикавказа специально на открытие.

— Правильно, дочка! — говорит она Кате, принимая её за свою. — Женщина должна быть съедена хорошим мужчиной! И детей нарожать! Посмотри на неё, — она с гордостью указывает на меня, — какая хорошая стала! Щёки румяные, глаза блестят!

Катя одобрительно качает головой:

— Полностью согласна! Хороший мужчина — это как хороший увлажняющий крем с эффектом сияния. Только для внутреннего применения. И с побочным эффектом в виде вот таких очаровательных животиков! — снова тычет пальцем в сторону моего живота.

Патимат смотрит на неё с восхищением:

— Золотые слова, дочка! Где ты такую умную подругу нашла, Марьям? Замуж её надо срочно! У меня есть племянник, хирург, руки золотые, только грустный вечно. Ему точно нужна такая, с эффектом сияния!

Катя хохочет, а я закрываю лицо руками. Эти две женщины вместе — гремучая смесь. Они уходят в угол обсуждать достоинства кавказских мужчин, недостатки современных диет и перспективы замужества Кати. Я смотрю им вслед с ужасом и восторгом.

Вечер мы проводим уже дома. Уставшие, но оглушительно счастливые. Шум от гостей стих, остался только гул холодильника и тихое сопение детей в их комнатах.

Сижу на диване в гостиной, задрав ноги на пуфик. Мурад опустился на колени передо мной и массирует мне отёкшие ступни. Его большие, сильные руки разминают каждую косточку, и это прикосновение — одновременно и спасение, и пытка. Потому что я помню, что эти же руки делали со мной прошлой ночью, и от одних воспоминаний низ живота предательски теплеет. Ловлю ртом воздух. Сердце стучит громче, чем следовало бы от простого массажа ступней.

Он медленно и нежно целует мою лодыжку, и я тихо стону. Надеюсь, что он примет это за стон усталости, а не за то, чем оно было на самом деле — отчаянной просьбой не останавливаться.

— Ну что, госпожа кондитер, — бормочет, поднимая взгляд. Озорные искорки загораются в его глазах. — Довольна?

— Устала, как собака, — честно признаюсь, пытаясь взять себя в руки. — Но да. Довольна.

Мурад поднимает голову. Уголки его губ подрагивают от сдерживаемого смеха.

— Это лучший «Наполеон», который я пробовал. Хотя тот, что ты пекла в три часа ночи на прошлой неделе, получился немного лучше. Там было больше сгущёнки.

— Ты съел половину банки ещё до того, как я начала делать крем, — напоминаю. — И вообще, прекрати меня подкупать.

— Я не подкупаю, — он поднимается и садится рядом, притягивая меня к себе. Кладу голову ему на плечо, и он тут же накрывает ладонью мой живот. — Я инвестирую в долгосрочные, высокодоходные активы.

Наш маленький «актив» тут же отзывается на его прикосновение ощутимым толчком. Мурад замирает, и на его лице появляется то самое выражение — смесь благоговения и ошеломлённого восторга, которое я вижу каждый раз. Циничный бизнесмен, владелец ресторанов, гроза конкурентов превращается в восторженного мальчишку.

— Сильный, — шепчет он. — Весь в мать. Такой же упрямый.

— Может, это девочка, — улыбаюсь.

— Тогда точно в мать.

Тикают часы, и я вспоминаю тот первый день, когда ужас в его глазах был таким осязаемым, что хотелось отвести взгляд. Вспоминаю отчаянный звонок в семь утра и свой блокнот, куда я старательно вписывала пункты брачного контракта, словно могла защитить себя параграфами и подпунктами от того, что уже начинало происходить между нами. Страх потерять себя, свою мечту, свою независимость казался тогда таким реальным.

— Мурад, — тихо зову.

— М?

— Помнишь наш контракт? Тот, на салфетке.

Он хмыкает, и его грудь вибрирует от смеха.

— Как я могу его забыть? Я его в рамку вставил. Лежит у меня в сейфе, рядом с документами на первый ресторан. Самая важная сделка в моей жизни, — целует меня в макушку, вдыхая запах моих волос. — Знаешь, я тогда подумал, что это самый безумный и непредсказуемый контракт, который я когда-либо подписывал.

Приподнимаю голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— И что? Ты оказался прав?

Смотрит на меня долго, серьёзно, а потом улыбается — нежно и обезоруживающе.

— Нет. Это оказался не самый непредсказуемый, а самый лучший контракт в моей жизни. Единственный, который я никогда не захочу расторгнуть.

Моё сердце замирает на долю секунды и срывается в галоп. Целую его медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю нежность, на которую способна.

— Хорошо, — шепчу ему в губы, когда мы на мгновение отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Потому что в нашем договоре есть один нюанс.

— Какой же? — с интересом приподнимает бровь.

Улыбаюсь, и внутри меня разливается тёплая, сладкая волна абсолютного счастья.

— Штрафы за любовь там не предусмотрены.