Клуб «Versace» задыхался от басов, запаха селективного парфюма и высокомерия. Я лениво крутил в руке бокал с «Кристаллом», лед в котором стоил дороже, чем обед в студенческой столовке, куда ходила она.

— Котовский, ты сегодня какой-то тухлый, — Стас пригубил свой виски и кивнул в сторону танцпола. — Глянь, новенькие пришли. Та, что в красном, глаз с тебя не сводит. Дать знак, чтобы подошла?

Я даже не повернул головы.

— Скучно, Стас. Очередная «кукла» с накачанными губами и мечтой о моей кредитке. Давай что-нибудь поинтереснее.

— Поинтереснее? — Марк, сидевший напротив, хитро прищурился. — А как тебе твоя новая… «сестрёнка»? Настя? Твой отец в восторге от её мамаши, говорят, свадьба не за горами.

Я поморщился. Слово «сестренка» резало слух, как скрежет металла по стеклу.

— Она мне не сестра, Марк. Просто дочка женщины, с которой мой отец решил поиграть в «счастливую семью». Временное недоразумение.

— Недоразумение с очень дерзким прицелом, — заржал Марк. — Котовский, великий и ужасный Матвей, получил от ворот поворот от девчонки в кедах из масс-маркета. Это исторический момент!

Я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Перед глазами тут же всплыл взгляд Насти — колючий, прямой, без капли того обожания, к которому я привык. Она смотрела на меня не как на принца МГИМО, а как на досадную помеху на ее пути к тренажерному залу.

— Она просто строит из себя недотрогу, — процедил я, глядя на то, как отражается свет софитов в янтаре виски. — Обычная провинциальная тактика: набить себе цену, чтобы потом подороже продаться. Думает, если будет огрызаться, я за ней побегу.

— А по-моему, ты ей просто противен, Матвей, — вбросил Марк, проверяя меня на слабо. — У девчонки есть характер. Это тебе не модели из инсты. Спорим, ты её не обломаешь? Даже за месяц.

В воздухе повисло напряжение. Друзья замерли, ожидая моей реакции. Это был вызов. Глупый, детский, но бьющий точно в моё эго.

— Месяц? — я криво усмехнулся и выставил на стол ключи от машины. — Даю две недели. Через две недели эта «колючка» будет смотреть на меня влюблёнными глазами и сама запрыгнет в мою постель.

Марк и Стас переглянулись.

— Усложним задачку, для Котовского? — Стас заговорчески подмигнул Марку и тот ехидно кивнул. — Нам будут нужны видеодоказательства, чисто для своих, как ты с ней кувыркаешься в постели.

— Или ты боишься, что Настенька тебе не по зубам? Она ведь не из тех, кто ведется на папины карточки. — добавил Марк.

Я протянул руку, скрепляя спор.

— Идёт, — усмехнулся, чувствуя, как внутри просыпается охотник. — Будет вам видео. Я заставлю эту провинциалку смотреть на меня так же, как все остальные.

Я припарковал свой «Порше» прямо у входа в клуб демонстративно игнорируя знак «Стоянка запрещена». Дорогу мне преградила тень.

— Красивая тачка, Котик, — раздался голос, от которого у меня внутри всё непроизвольно напряглось. — Будет жаль, если через четырнадцать дней ключи перейдут к Марку.

Я медленно обернулся на голос. Ну естественно, Элина Волкова. Очередная пиявка, которая ко мне присосалась, после не долгосрочных отношений. Мы не общались с прошлого лета, с тех пор Волкова искала любой повод, чтобы прилипнуть ко мне опять.

— Волкова. И ты здесь? Я думал, тебя отчислили за враньё, — я придал лицу выражение скучающего превосходства. — И откуда такая осведомлённость о моих делах? Подслушиваешь в туалетах «Versace»?

— Твои друзья слишком громко ржут, когда выпьют лишнего, — она подошла ближе, её глаза, холодные и расчётливые, не предвещали ничего хорошего. — Спор на Настю Макаркину? На «сводную сестрицу», когда родители не сегодня завтра узаконят отношения? Серьёзно, Матвей? Это даже для тебя низковато.

— Тебя это не касается. Иди читай учебники, может поумнеешь, Волкова.

Я попытался пройти мимо, но Волкова похлопала меня по плечу — этот жест взбесил меня еще больше.

— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты думаешь, что мир — это магазин, где на всём висит ценник. Но Настя… она другая. Она не просто не купится на твои дешёвые трюки, она размажет твою репутацию, когда узнает правду.

— И кто же ей расскажет? Ты, краля универа, у которой в голове силикон, вместо мозгов? — я прищурился.

— Зачем так грубо? — Волкова хищно улыбнулась. — Я просто буду рядом. Воможно притворюсь той самой «хорошей подругой», которая утешит её, когда ты облажаешься. А когда придёт время… я подарю ей правду о твоём маленьком пари, если ты сам всё не испортишь. Как думаешь, насколько сильно она захочет сломать тебе нос, когда поймёт, что была для тебя просто ставкой в пьяном споре?

Настя.

В воздухе нашей маленькой кухни витал запах маминых любимых духов и моей безнадеги. Повсюду стояли полупустые коробки, обмотанные скотчем — немые свидетели того, что наша прошлая жизнь официально упакована и готова к отправке в утиль.

— Настя, ну посмотри на это с другой стороны! — мама восторженно собирала вещи. — Борис Игоревич — хороший человек. Он помог тебе поступить в лучший вуз. Он… он не такой, как твой отец, Насть. Он надежный. У него стабильность, Настя. У него уважение.

Я с силой затянула узел на мешке со своими вещами, едва не порвав пластик.

— «Уважение» — это просто другое слово для «у него больше денег», мам, — резко обернулась. — Сначала они «золотые», а потом пропивают последнюю заначку или начинают диктовать, как тебе дышать. Папа тоже клялся, что мы будем жить как короли, помнишь? А в итоге я в двенадцать лет училась прятать хлеб, чтобы он его не обменял на бутылку. Ты выгребала его долги! — я налила себе стакан холодной воды из под крана и залпом опустошила. — Все мужики одинаковые. Просто у одного перегар, а у другого — дорогой одеколон.

— Хватит! — мама всплеснула руками. — И, пожалуйста… я очень тебя прошу. Завязывай с этим своим боксом. Это некрасиво, Настя. Синяки на костяшках, вечно разбитые губы. — мама обхватила моё побитое лицо. — Бокс — это не женственно. В Москве ты начнешь новую жизнь. Никаких подвальных залов и драк. Ты пойдешь в престижный вуз, там другие люди, другие правила. Борис сказал, что его сын, Матвей, поможет тебе освоиться…

Я почувствовала, как внутри всё сжалось от ярости. Женственность? Жизнь в золотой клетке под присмотром маминого «благодетеля» и его пафосного сынка Матвея, о котором мама прожужжала мне все уши? Видела его лишь на фото — холеный, самоуверенный, с таким выражением лица, будто он лично изобрел кислород. Типичный мажор, который ни разу в жизни не держал в руках ничего тяжелее пачки купюр.

— Моя «женственность» закончилась там, где мне пришлось впервые ударить соседа, чтобы он перестал ломиться к нам в дверь, — отрезала я, хватая спортивную сумку. — Я на тренировку.

— Настя! Не задерживайся! Нам еще чемоданы дособирать надо! Завтра в семь утра самолёт. — крикнула она вслед, но я уже вылетела в подъезд, хлопая дверью.

Зал «Ударник» встретил меня привычным запахом старой кожи, пота и магнезии. Это было единственное место, где я чувствовала себя настоящей. Где я не была «дочкой алкоголика» или «бедной родственницей богатого отчима». Здесь я была просто Макаркина. У которой есть удар. Но сегодня даже мешок казался мне врагом.

Раз-два, уклон. Раз-два…

Я работала по груше, но удары выходили смазанными. Перед глазами стояло лицо Бориса с его покровительственной улыбкой и фотографии его сына — Матвея Котовского. Холеный мажор в дизайнерском пиджачке, который смотрит на мир так, будто он его купил на карманные деньги. Ненавижу. Ненавижу пафос, не настоящие улыбки и парней, которые думают, что их фамилия дает им право на всё.

— Макаркина, ты сегодня мешок гладишь или тренируешься? — хриплый голос Степаныча разрезал тишину зала.

Тренер, мужчина в годах с перебитым носом и глазами, видящими слишком много, подошел ко мне, вытирая руки полотенцем.

— Не получается, Степаныч, — я сорвала перчатки, чувствуя, как горят щеки. — Завтра переезд. В Москву. Мама хочет, чтобы я стала «леди». А я… я просто хочу на чемпионат мира.

Степаныч долго молчал, глядя на мои дрожащие руки.

— Москва — это город возможностей, Настя. И не только для тех, кто ездит на крутых тачках. Если ты думаешь, что там только мажоры в костюмах, ты ошибаешься.

Он залез в карман своих потертых штанов и вытащил клочок бумаги, на котором корявым почерком был написан адрес и имя.

— В Москве есть клуб «Black Box». Закрытое место, не для тех, кто хочет пофоткаться в перчатках. Его держит мой старый знакомый — Виктор Стахов.

Я замерла, едва дыша.

— Стахов? Тот самый… «Танк» Стахов? Бывший чемпион мира в полутяжелом весе?

— Он самый, — тренер усмехнулся. — Я ему позвонил. Сказал, что к нему едет девчонка с ударом тяжеловеса и характером цепного пса. Если не забросишь тренировки, если выдержишь его школу — через год будешь на отборочных. Это твой шанс, Настя. Используй Москву, а не дай ей использовать тебя.

На моём лице засветилась улыбка и впервые за неделю страх перед переездом изменился жгучим, азартным предвкушением.

— И помни, ты — кремень, Макаркина. У тебя есть то, чего нет у этих «золотых деток» — злость и мечта. — Степаныч по-отцовски меня обнял, а после подмигнув, начал подталкивать меня к выходу. — Покажи этой Москве, как бьют девчонки из провинции.

На следующей день самолёт нас доставил в Москву. Мама прилипла к окну автомобиля еще на въезде в поселок. Её пальцы, судорожно сжимающие сумочку, подрагивали. Я же чувствовала только нарастающую тошноту. Чем дороже становились дома за окном, тем сильнее мне хотелось выпрыгнуть из машины и бежать пешком обратно, в наш пропахший сыростью и честностью подъезд. Белоснежный внедорожник Бориса плавно затормозил у ворот, которые больше напоминали въезд в секретный бункер, чем в жилой дом. Новый пока ещё гражданский муж мамы, уже ждал нас на крыльце — сияющий, в безупречном кашемировом джемпере.

— Приехали, — вздохнула мама, поправляя волосы. Её глаза сияли так, будто она наконец-то попала в рай, а не в логово к чужим людям.

Пока водитель доставал остальные наши вещи, я сама вытащила из багажника свой старый, местами потертый баул с боксерской экипировкой и рюкзак. Борис Игоревич стоял рядом с парнем, которого я сразу узнала по фото. Матвей. Он прислонился к колонне, скрестив руки на груди, и лениво листал что-то в телефоне. На нем была футболка, которая, спорю на что угодно, стоила больше, чем весь наш гардероб вместе взятый.

— А вот и наши дамы! — Борис просиял, обнимая маму. — Матвей, отлипни уже от своего телефона, познакомься, это Настя.

Матвей медленно поднял голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, прошелся по мне, как сканер на таможне.

— О, — протянул он, и голос его был похож на шелк, в который завернули лезвие. — Так вот она какая, наша новая… родственница.

— Матвей, помоги Насте с вещами. — быстро вставил Борис, чувствуя повисшее в воздухе напряжение.

Мой «сводный» братец лениво перевел взгляд на мой облезлый баул. Он задержался на моем рюкзаке с эмблемой «Ударника», из которого торчал край пожелтевшего от времени бинта.

— Боюсь, я не обучен таскать мешки с картошкой, отец, — бросил он, не сводя с меня глаз. — Пап, ты уверен, что это вещи? — усмехнулся, и в этом звуке было столько яда, что хватило бы на целую стаю кобр. — Я думал, это гуманитарная помощь, которую забыли выкинуть по дороге.

Он подошел ближе, брезгливо кончиком пальца задел замок моей спортивной сумки:

— Серьезно? Этот хлам будет стоять в нашем доме? От него пахнет… как бы это помягче… старым спортзалом и безнадегой. Настя, да? Слушай, у нас за углом есть мусорные контейнеры, они очень технологичные, сами прессуют мусор. Могу показать дорогу, тебе там будет привычнее.

Мама нерво охнула, а Борис нахмурился, собираясь что-то сказать. Но я не дала ему шанса. Я сделала шаг вперед, входя в личное пространство Матвея. Он был выше, намного выше, но на ринге меня учили не бояться габаритов. Я почувствовала запах его дорогого парфюма — цитрус и что-то древесное. Запах денег.

— Послушай меня, «золотой мальчик», — я произнесла это тихо, но так отчетливо, что Матвей перестал улыбаться. — В этом «хламе» лежат вещи, которые стоят больше, чем вся твоя жизнь. Потому что они заработаны потом и кровью, а не выпрошены у папочки на завтрак.

Я резко вырвала сумку из-под его руки, и он непроизвольно отшатнулся.

— Не утруждайся, «братец», — я отступила сделав шаг назад, глядя на него снизу вверх, но так, будто он был пустым местом. — Я сама справлюсь. У меня руки не из золота, в отличие от некоторых. Не сломаются.

Матвей прищурился. В его глазах на мгновение вспыхнул опасный огонек — азарт хищника, который увидел добычу, решившую огрызнуться.

— Характер? В этом доме характер — вещь лишняя, Настя. Здесь ценятся послушание и… чистоту. Постарайся ничего не испачкать своими ботинками. Они выглядят так, будто в них прошли через все помойки страны.

— Матвей! — злобно сквозь зубы, прикрикнул Борис.

— Если тебе не нравится запах моего зала, — я смерила этого «мажорного» убийственным взглядом с ног до головы, не обращай внимания на маму и Бориса. — то привыкай дышать через рот. — мои пальцы уже сжались в кулак, ещё чуть-чуть и я бы ему всекла. — И если ты еще раз коснешься моих вещей своими холеными пальчиками, я научу тебя, как правильно накладывать гипс. Поверь, в этом я эксперт.

Матвей замер. В его глазах отразилось искреннее изумление, смешанное с яростью. Никто и никогда видимо не разговаривал с ним в таком тоне в его собственном доме.

— Ты… — он начал было, но я уже закинула сумку на плечо.

— Борис Игоревич, где моя комната? — я повернулась к будущему отчиму, игнорируя его сына, как надоедливое насекомое. — Хочу поскорее убрать свой «хлам» с глаз долой этого нежного цветочка, а то он еще в обморок упадет от запаха реальности.

— Настя, проходи, — Борис Игоревич улыбнулся мне, но его недовольный взгляд быстро скользнул в сторону Матвея. — Твоя комната на втором этаже, окна выходят в сад. Надеюсь, тебе понравится.

«Добро пожаловать в ад, Настя, — подумала, проходя внутрь дома. Я буквально кожей чувствовала его взгляд, прожигающий мою спину, — И этот ад носит фамилию Котовский».

Настя...

Я проснулась не от будильника, а от пугающей, стерильной тишины роскошного особняка. В моем родном городе утро всегда начиналось с криков соседей, грохота мусоровоза или маминого бодрого: «Настя, каша на столе!». Здесь же воздух казался застывшим, как в музее.

Я бросила взгляд на часы и похолодела. 08:20.

— Блин! — вылетело из моего рта.

Первая лекция в «Золотом вузе» начиналась в девять. Борис вчера четко сказал: «Матвей отвезет тебя, вам всё равно по пути».

— Вот же ты гад, Котовский!

Я подскочила, за пять минут влезла в черные джинсы и худи — мой неизменный «бронежилет» против этого пафосного мира. Быстро перетянула волосы в тугой хвост, схватила рюкзак и вылетела из комнаты. Костяшки пальцев всё еще ныли после вчерашнего, но это была приятная боль, напоминавшая, кто я такая на самом деле.

Спустившись на первый этаж, я застала идиллическую картину. Матвей сидел в залитой солнцем столовой, неспешно потягивая кофе. Перед ним лежала тарелка с какими-то затейливыми тостами и авокадо. Он выглядел так, будто у него впереди вечность, а не учебный день.

— О, спящая красавица соизволила спуститься, — он даже не поднял головы от экрана своего телефона. — Правда, «красавица» — это сильное преувеличение. Скорее, «спящий гопник».

— Ты почему меня не разбудил? — я подошла к столу, едва сдерживаясь, чтобы не перевернуть его завтрак. — твой отец сказал, что мы выезжаем в восемь.

Матвей лениво перевел на меня взгляд. В его глазах плясали бесячие смешинки.

— Ой, прости. Моя память работает избирательно: я запоминаю только важные вещи. Твое существование в этот список пока не входит. Я подумал, что ты решила прогулять первый день, чтобы подольше пообниматься со своим баулом. Знаешь, у нас в универе не любят опоздавших. Особенно тех, кто выглядит так, будто только что сбежал с разборок за гаражами.

— Где Борис и мама? — я проигнорировала его выпад.

— Куда-то уехали в семь утра. Так что ты во власти моей «забывчивости». — Он картинно посмотрел на свои часы — разумеется, «Ролекс», что же еще. — Упс. Половина девятого. Навигатор говорит, что ехать сорок минут. Кажется, кто-то сегодня получит первый прогул в личном деле. А папа так надеялся на твою дисциплину…

Он хотел увидеть мою слабость, мою зависимость от его милости.

Но он плохо меня знал.

Я медленно выдохнула, подавляя желание применить на практике «двоечку» в его идеальную челюсть. Вместо этого я криво усмехнулась.

— Знаешь, Котовский, в моем мире если ты опаздываешь на автобус, ты бежишь за ним. А если автобуса нет — ты находишь другой путь.

Я достала телефон и быстро набрала номер, который сохранила вчера перед сном.

— Алло, такси? Мне машину к воротам поселка «Золотые пруды». Срочно. Двойной тариф за скорость. Да, через пять минут буду у шлагбаума.

Я повернулась к Матвею, который застыл с чашкой в руке. Его идеальный план «унижения опозданием» трещал по швам.

— Ты серьезно? — он фыркнул. — Таксисты из города сюда едут по сорок минут. Ты не успеешь.

— Посмотрим, — я закинула рюкзак на плечо. — И еще кое-что. Вчера ты сказал, что твои вещи пахнут успехом, а мои — залом. Так вот, от тебя пахнет трусостью, Матвей. Ты так боишься, что какая-то девчонка из провинции окажется круче тебя, что пытаешься подставить её в первый же день. Жалкое зрелище.

Я развернулась и пошла к выходу, чеканя шаг.

— Эй! Макаркина! — крикнул он мне вслед, и в его голосе впервые прорезались нотки раздражения вместо привычного высокомерия. — Ты хоть знаешь, где находится корпус? Тебя охрана на порог не пустит в этих обносках!

Я не обернулась. А уже бежала по гравийной дорожке к воротам, чувствуя, как в крови закипает адреналин.

У массивных кованых ворот, нервно постукивала кедом по гравию. Приложение такси издевательски мигало надписью: «Поиск машины... Время ожидания увеличено». В этом элитном гетто для сверхбогатых обычные водители, видимо, боялись даже дышать в сторону заборов, не то что заезжать за шлагбаум. 08:42.

— Да ты издеваешься что ли! — выплеснула такая на экран телефона. — Работай давай!

До начала лекции восемнадцать минут. Если я опоздаю в первый же день, Борис разочарованно вздохнет, мама расплачется, а этот индюк Матвей будет сиять, как начищенный таз.

Сзади раздался приглушенный рык мощного мотора. Я не оборачивалась, кожей чувствуя, как ко мне приближается пафос на четырех колесах. Ослепительно черный спортивный «Порше» плавно притормозил рядом. Стекло медленно опустилось, являя миру самодовольную физиономию Котовского.

— Ну что, как там твой «двойной тариф»? — он вальяжно откинулся на кожаное сиденье, не снимая солнечных очков. — Судя по твоему лицу, таксист решил, что его карма не вынесет поездки в этот район.

Я стиснула зубы так, что челюсть заныла.

— Обойдусь. Пешком дойду до трассы.

— Семь километров? В этих кроссовках? — он коротко хохотнул. — Ты придешь аккурат к обеду. Профессор Громов обожает таких амбициозных туристок. Сразу ставит «неуд» в карму.

Он чуть прибавил газу, заставляя машину дернуться вперед, будто собирался уехать.

— Ладно! — выкрикнула я, ненавидя себя в этот момент. — Сколько?

— Что «сколько»? — он притворно удивился, поправляя зеркало заднего вида.

— Сколько ты хочешь за то, чтобы довезти меня? Денег у меня нет, а твою машину я мыть не буду — побрезгую прикасаться к чужому пафосу.

Матвей заглушил мотор. Наступила тишина, в которой я слышала только собственное бешеное сердцебиение. Он снял очки и посмотрел на меня — серьезно, без тени привычной усмешки.

— Деньги мне не нужны, Настя. У меня их столько, что я могу купить твой «Ударник» вместе с потрохами и сделать там склад для старых шин.

Я сжала кулаки.

— Тогда что?

— Сделка, — он постучал пальцами по рулю. — Я довезу тебя вовремя. Прямо к главному входу, чтобы все видели, с кем ты приехала. А взамен... ты всю эту неделю будешь делать то, что я скажу. Никаких огрызаний при моих друзьях. Ты будешь играть роль приличной, тихой «сестренки», которая знает свое место.

— Ты хочешь сделать из меня свою тень? — я горько усмехнулась. — Чтобы я молча кивала, пока ты и твои мажоры-дружки будут обливать меня грязью?

— Я хочу, чтобы ты не портила мне репутацию своим присутствием, — отрезал он. — Либо ты садишься и на неделю становишься «нормальной», либо стой здесь и жди свое мифическое такси. Пять секунд, Макаркина. Пять... четыре...

Я посмотрела на телефон. 08:45.

Это был проигрыш. Первый раунд остался за ним, и он это знал. Но если я не попаду в университет, я не смогу найти «Black Box». Я не смогу вырваться из этого золотого ада.

Я рывком открыла тяжелую дверь и буквально рухнула на пассажирское сиденье, которое пахло новой кожей и высокомерием.

— Поехали, — выплюнула я, стараясь не смотреть в его сторону. — Но учти, Котовский: неделя закончится. И когда это случится, молчать на твой пафос я не собираюсь.

Матвей лишь криво усмехнулся и нажал на газ. Машина сорвалась с места, вжимая меня в кресло.

— Пристегнись, «сестренка», — бросил он, лихо закладывая поворот. — Добро пожаловать в высшую лигу. Постарайся, чтобы тебя не стошнило от скорости.

Мы летели по шоссе, и я видела, как он то и дело бросает на меня быстрые, приторные взгляды.

Настя...

Черный «Порше» влетел на территорию университета так, будто правила дорожного движения были написаны для простых смертных, но не для Матвея Котовского. Охранники у шлагбаума лишь подобострастно кивнули, даже не взглянув на пропуска.

Машина затормозила с резким визгом шин прямо перед парадной лестницей главного корпуса. Здесь, на широкой площади, вымощенной гранитом, уже собралась «элита» — стайка парней и девушек, которые выглядели так, будто сошли с обложки журнала о жизни миллиардеров.

— Приехали, — Матвей заглушил мотор и небрежно бросил ключи на панель. — Помни о нашем уговоре. Ты — тихая мышка. Улыбайся и молчи.

Я почувствовала, как ладони вспотели. В «Ударнике» я выходила на ринг против парней, которые были вдвое больше меня, и мне не было так страшно. Там всё было честно: удар — блок, боль — победа. Здесь же оружием были шепот, взгляды и социальный статус.

— Я не умею улыбаться по команде, Котовский, — процедила я, хватаясь за ручку двери. — Но я постараюсь не испортить твой идеальный фасад. Пока что.

Матвей вышел первым. Его появление вызвало мгновенную реакцию: разговоры стихли, головы повернулись в его сторону. Он обошел машину и, к моему ужасу, открыл дверь с моей стороны. Это не было жестом джентльмена — это была демонстрация собственности.

Я вышла.

В этот момент время будто замедлилось. Десятки глаз впились в меня. Мои старые черные джинсы, растянутое худи и потрёпанный рюкзак на фоне сверкающего «Порше» выглядели как системная ошибка.

— Ого, Матвей! — выкрикнул высокий блондин в дизайнерском поло, отделяясь от толпы. — Ты что, начал подрабатывать в социальной службе? Или это новая акция «Подвези сиротку»?

— Здарова, Стас, — ответил Котовский, не обращая внимания на его колкость.

Вокруг раздался издевательский смех. Девушки в туфлях на шпильках прикрывали рты ладонями, оглядывая меня с головы до ног с нескрываемой брезгливостью.

— Знакомьтесь, — голос Матвея звучал ровно и властно. Он положил руку мне на плечо, и я едва сдержалась, чтобы не провести захват и не впечатать его лицом в капот. — Это Настя. Дочь новой… избранницы моего отца. Теперь она будет учиться с нами.

— Она что, реально в этом пришла? — прошипела одна из девиц с ярко-краснымим губами, поправляя идеальную укладку. — Тут же дресс-код, а не кастинг на роль беспризорницы.

— Волкова, главное ты у нас блестишь как звезда, — коротко кинул «братец», в сторону девицы.

Я чувствовала, как внутри закипает лава. Костяшки пальцев в карманах худи сжались до белизны.

«Тихая мышка. Улыбайся и молчи», — билось в голове предупреждение Матвея.

Матвей наклонился к моему уху, так близко, что я почувствовала жар его дыхания.

— Терпи, Настя. Это только первый раунд. Если сорвешься сейчас — проиграешь всё.

Он приобнял меня за плечи, ведя сквозь расступающуюся толпу. Шепотки летели в спину, как отравленные стрелы:

«Откуда она?», «Видела её кроссовки?», «Бедный Матвей, теперь ему придется таскать это за собой».

Я шла с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой. Они думали, что их слова ранят меня. Они не знали, что после десяти раундов спарринга и жизни с отцом-алкоголиком их ядовитые комментарии — это просто шум ветра.

Но когда мы поравнялись с тем самым блондином, он нарочно выставил ногу, пытаясь поставить мне подножку.

Рефлекс сработал быстрее, чем я успела подумать о сделке. Я не упала. Я просто перешагнула, слегка задев его голень своим тяжелым кедом — ровно настолько, чтобы он поморщился от боли, но никто ничего не заметил.

— Осторожнее, — бросила я, мельком взглянув на него. — У тебя такие дорогие туфли, жалко будет, если я их случайно испорчу.

Матвей сильнее сжал мое плечо, ускоряя шаг. Мы вошли в прохладный холл университета, и только там он отпустил меня, резко развернув к себе.

— Ты что творишь? — прошипел он, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Я сказал: не отсвечивать!

— Я просто забочусь о его обуви, — я дерзко вскинула подбородок. — Неделя только началась, Котовский. Надеюсь, у тебя крепкие нервы.

Аудитория номер 402 напоминала амфитеатр. Сверкающие лакированные столы, мягкие кресла и огромная интерактивная доска. Матвей, окруженный своей свитой, занял места в третьем ряду — «золотой середине», откуда было удобно и слушать, и демонстрировать себя.

— Твое место там, — он небрежно указал на самый верхний ряд, прозванный студентами «галеркой». — Сиди тихо и старайся не дышать слишком громко. Профессор Громов не любит посторонних шумов. Особенно тех, что доносятся с окраин цивилизации.

Я молча поднялась по ступеням. На самом верху было пыльно и одиноко, но отсюда открывался отличный обзор на затылок Матвея. Я достала из рюкзака тетрадь и ручку — единственное мое оружие в этих стенах.

Двери распахнулись, и в аудиторию вошел мужчина, чей вид заставил даже самых развязных мажоров выпрямить спины. Профессор Громов. Сухой, подтянутый, с холодными серыми глазами и голосом, напоминающим скрип несмазанных петель.

Он не стал представляться. Просто открыл ноутбук, и на экране вспыхнула сложнейшая схема рыночных деривативов и формул дисконтирования.

— Итак, господа «будущие лидеры экономики», — Громов обвел зал взглядом. — Сегодня мы начнем с того, на чем многие из вас погорят на первой же практике. Анализ рисков при волатильности кривой доходности.

Он замолчал, и его взгляд внезапно остановился на мне. Я чувствовала, как по залу пробежал смешок. На фоне холеных студентов в рубашках мой черный капюшон выглядел как бельмо на глазу.

— Вижу новое лицо, — Громов чуть прищурился. — Анастасия Макаркина, если не ошибаюсь? Перевод из регионального вуза. Скажите, Анастасия, в вашем... учебном заведении учили чему-то, кроме основ бухгалтерии сельпо?

Матвей едва заметно обернулся, на его губах играла предвкушающая усмешка.

— Выходите к доске, — отрезал профессор. — Покажите нам расчет приведенной стоимости для этого кейса. Если, конечно, вы знаете, что такое PV.

Я встала. Гул в аудитории усилился.

«Она сейчас упадет», «Спорим, она не знает, с какой стороны маркер держать?».

Я спускалась по лестнице, чувствуя на себе сотни оценивающих взглядов. Когда я подошла к доске, Громов протянул мне стилус, как шпагу для дуэли.

— Кейс номер пять, — сказал он. — У вас три минуты, чтобы найти ошибку в расчетах доходности к погашению.

Я посмотрела на экран. Формулы рябили, но цифры — это те же удары. В них есть своя логика, свой ритм. Я вспомнила, как ночами в нашей крошечной квартире зубрила учебники, пока отец спал в соседней комнате. Это был мой единственный билет оттуда, и я не собиралась его выбрасывать.

Я быстро набросала основную формулу:

Громов хмыкнул, но промолчал.

— Ошибка не в формуле, — голос мой прозвучал на удивление твердо. — Ошибка в допущении. Вы не учли инфляционную премию за третий квартал. Если мы скорректируем ставку i на реальный показатель, доходность падает на 1.5 %, что делает весь проект убыточным.

Зачеркнула одну цифру и вписала другую. В аудитории воцарилась гробовая тишина.

Громов подошел ближе к доске, поправил очки и долго всматривался в мои каракули. Матвей перестал улыбаться. Его друзья переглядывались в недоумении.

— Садитесь, Анастасия, — наконец сказал профессор, и в его голосе впервые не было льда. Скорее... озадаченность. — Ваше «сельпо», видимо, использует продвинутые методики. Господин Котовский, а теперь вы выйдете и объясните нам, почему вы пропустили эту «незначительную» деталь, когда готовили этот же кейс на прошлом семинаре.

Я возвращалась на свою галерку, чувствуя, как по спине пробегает холодок триумфа. Проходя мимо Матвея, я не удержалась и на секунду задержалась.

— Кажется, у твоего «золотого стандарта» небольшая погрешность, — шепнула я так, чтобы слышал только он. — Удачи у доски, отличник.

Матвей сжал кулаки, и я увидела, как на его шее вздулась вена. Он явно не ожидал, что «девочка из провинции» умеет не только огрызаться, но и думать.

Настя...

После лекции я зашла в уборную, чтобы просто умыться ледяной водой и смыть с себя это липкое чувство чужого превосходства. Зеркала здесь были в золотых рамах, а воздух пах дорогим селективным парфюмом, от которого першило в горле.

Я только успела вытереть руки бумажным полотенцем, как дверь за спиной захлопнулась. Щелчок замка прозвучал в тишине как взвод курка.

Их было трое. Элина — та самая тонкобровая блондинка, которая на парковке морщила нос при виде моих кед, и две её «тени» в идентичных шелковых блузках. Они встали полукругом, отсекая меня от выхода.

— Знаешь, Настенька, — Элина медленно подошла к раковине, не сводя с меня глаз через зеркало. — У нас в университете есть своя экосистема. И в ней нет места сорнякам, которые пытаются цвести ярче роз. Ты сегодня слишком громко выступала у Громова.

— Это библиотека? Нет. Это туалет. Здесь тоже нельзя громко выступать? — я спокойно развернулась к ним, прислонившись спиной к раковине.

— Здесь мы объясняем правила тем, кто плохо слышит, — Элина сделала шаг вперед. Её лицо исказилось от брезгливости. — Ты думаешь, если отец Матвея притащил твою мамашу в свой дом, ты стала одной из нас? Ты — дворняжка. И если ты еще раз решишь выпендриться перед Матвеем, я сделаю так, что твоё лицо перестанет быть... симметричным.

Она протянула руку, явно намереваясь либо схватить меня за волосы, либо плеснуть водой, которая всё еще бежала из крана.

В «Ударнике» меня учили одному золотому правилу: никогда не жди удара, если видишь замах.

Мой мозг мгновенно переключился в режим анализа боя. Дистанция — метр. Центр тяжести противника смещен на правую ногу. Агрессия — 90 %. Техника — нулевая.

Когда её ладонь была в десяти сантиметрах от моего лица, я просто сместилась на полшага в сторону. Инерция Элины сделала всё за меня. Я перехватила её запястье — не больно, но так крепко, что она вскрикнула от неожиданности, — и заломила руку за спину, припечатывая её лицом к зеркалу.

— Эй! Отпусти её! — взвизгнула одна из «теней», пытаясь броситься на помощь.

Я даже не обернулась. Просто чуть сильнее надавила на локоть Элины, заставляя её охнуть.

— Стоять, — мой голос прозвучал так тихо и страшно, что девчонки замерли на месте. — Давайте договоримся сразу. Я не пришла сюда заводить друзей. Но я и не жертва для вашего скучного буллинга.

Я наклонилась к самому уху Элины. Она дрожала, и я видела, как её идеальный макияж начинает плыть от выступивших слез страха.

— В моем районе, если кто-то зажимает человека в углу, он должен быть готов к тому, что у него выбьют зубы. Я занимаюсь боксом три года. Хочешь проверить, какова сила моего удара, если масса моего кулака, умножится на ускорение, которое я придам твоей челюсти?

Я прошептала формулу прямо ей в затылок.

— Я... я всё поняла... — пролепетала она, пытаясь вырваться.

Я отпустила её так же резко, как и схватила. Элина отшатнулась, судорожно потирая запястье. Её подруги попятились к двери, в ужасе глядя на меня, будто у меня только что выросли клыки.

— Правило номер один, — я подобрала свой рюкзак. — Не трогайте меня, и я не трону вас. Правило номер два: если еще раз закроете за мной дверь на замок — я выбью её вместе с вами.

Я подошла к выходу. Девушки буквально вжались в стену, пропуская меня.

— И передайте Матвею, — я обернулась в дверях, — что его «группа поддержки» нуждается в тренировках. Слишком много пафоса и слишком слабые связки. И ещё, — я чуть приостановилась. — можешь смело забрать его себе!

Я шла по коридору после столовой, чувствуя, как напряжение стягивает плечи тугой пружиной. В голове ещё звучали слова Элины, её ядовитый голос, но теперь к этому примешивалось что-то новое — настороженное любопытство окружающих.

Вдруг впереди образовался затор. Толпа студентов сбилась в плотную группу, перегородив проход. Из центра доносился голос Элины — дрожащий, но нарочито громкий, рассчитанный на публику. Она держалась за щёку, будто я действительно ударила её по лицу, и театрально всхлипывала:

— …просто набросилась! Без предупреждения! Я всего лишь хотела с ней подружиться, а она… она меня ударила — вот, посмотрите, у меня до сих пор щека болит! Потом заломила руку и прижала к зеркалу! Угрожала, что изуродует!

Она демонстративно приподняла руку, показывая едва заметный красный след на запястье, и снова схватилась за щёку. Две её «тени» тут же закивали, поддакивая:

— Да, мы всё видели!

— Она такая агрессивная!

— И ещё эта жуткая формула… будто не человек, а робот с кулаками!

Кто-то из толпы обернулся и заметил меня. Разговор стих, все головы повернулись в мою сторону. Элина замерла на полуслове, но тут же взяла себя в руки и сделала шаг вперёд, выставив подбородок:

— Вот она! — ткнула она пальцем. — Та самая, кто напал на меня в туалете!

Я остановилась в нескольких шагах от неё. Толпа инстинктивно расступилась, образуя небольшой круг.

— Напала? Ты ничего не попутала? — повторила я, медленно выделяя каждое слово. — Ты назвала меня дворняжкой, угрожала изуродовать лицо и первая полезла в драку. А теперь рассказываешь, что я на тебя напала?

Мой голос звучал ровно, почти лениво, но в нём чувствовалась та самая холодная уверенность, которая ещё недавно заставила Элину дрожать.

В этот момент из-за спины Элины выступил Денис — один из приятелей Матвея, парень с лицом породистого щенка и душой гиены. Он сделал шаг вперёд, нарочито медленно, и бросил с издевательской усмешкой:

— А что, дворняжкам разве не положено знать своё место? Может, твоя мамаша не успела тебя этому научить, пока горизонтально прислуживала для бати Матвея? — Денис заржал, подходя к нам. Его взгляд, липкий и грязный, прошелся по моей внешности.

Мир вокруг меня на мгновение замер. Звук голосов превратился в низкочастотный гул.

В «Ударнике» говорили: если в твоей голове наступает тишина перед ударом — значит, ты готов убивать.

— Что ты сказал про мою маму? — мой голос прозвучал низко и глухо, почти неузнаваемо.

Денис, явно воодушевлённый реакцией, расплылся в ещё более широкой ухмылке:

— Я сказал то, что все и так знают. Твоя мама — прислуга. А ты — её щенок, который возомнил себя породистой собакой. Слушай, Насть, — он наклонился к моему лицу, — Мне как раз нужна такая... «дикая» девка. Будешь убираться в моей квартире. Могу платить натурой.

Я почувствовала, как в висках застучала кровь. Толпа затаила дыхание. Кто-то нервно переступил с ноги на ногу. Элина победно улыбнулась, явно довольная тем, как разворачиваются события.

А я больше не могла сдерживаться. Шагнула вперёд и с силой толкнула Дениса в грудь — так, что он отлетел на пару шагов и едва не врезался в стену.

— Ещё одно слово про мою маму, — прошипела я, наступая на него.

Денис побледнел, но быстро взял себя в руки. Он выпрямился, сжал кулаки и сделал шаг ко мне:

— Да ты…

Если я ударю его костяшками двух пальцев точно в гортань, давление будет достаточным, чтобы он забыл, как дышать, на ближайшие десять минут.

— Денис, — мой голос был настолько громкий, что он разлетелся по коридору. — У тебя очень дорогой винир на передних зубах. Будет жаль, если его придется выковыривать из твоей глотки.

— Что ты сказала, шлю…

Он не успел закончить. Моя рука взметнулась вверх быстрее, чем он успел моргнуть. Я не ударила его — еще нет. Я просто схватила его за край футболки и рванула на себя, одновременно подсекая его ногу.

Парень рухнул на колени прямо у моих ног, а его голова оказалась зажата моим локтем в классическом «гильотинном» захвате.

— Слушай меня внимательно, мусор, — прошипела я ему в ухо. — Еще одно слово о моей матери, и я гарантирую тебе, что следующую неделю ты будешь питаться через трубочку. Мне плевать на исключение. В моем районе таких, как ты, пускают на запчасти еще до заката. Понял меня?

Я разжала руки, и Денис мешком повалился на пол, судорожно хватая ртом воздух.

Чувствуя, как костяшки пальцев вибрируют от переизбытка адреналина, я выпрямилась. Денис остался на полу, судорожно глотая воздух, его холеная кожа приобрела землистый оттенок, а в глазах застыл животный, неосознанный ужас. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как в конце коридора мерно тикают настенные часы.

Толпа, только что жаждавшая «грязного белья», теперь инстинктивно вжалась в стены. Для них я перестала быть просто «новенькой из трущоб». Теперь я была аномалией, стихийным бедствием, которое невозможно просчитать.

— Что здесь за консилиум? — голос разрезал тишину, как скальпель.

Матвей шел по коридору, не глядя на расступающихся студентов. Его походка была обманчиво ленивой, но в каждом движении чувствовалась та самая «породистая» мощь, о которой бредил Денис. Он остановился в центре круга, засунув руки в карманы брюк, и его взгляд мгновенно просканировал сцену: всхлипывающая Элина, багровый Денис на коленях и я — сжатая, как стальная пружина перед выстрелом.

— Матвей! — взвизгнула Элина, бросаясь к нему и хватая за рукав. — Она... она напала на Дениса! Она сумасшедшая! Она чуть не придушила его! Ты видел? Ты слышал, что она несла?! Её нужно немедленно сдать охране! А ещё она меня ударила, — Элина театрально пустила слезу, прижимая руку к щеке. — обещала мне лицо изуродовать.

Он медленно перевел взгляд на Дениса, который уже поднялся, пошатываясь и судорожно поправляя галстук. Его лицо перекосило от унижения.

— Дэн? — Матвей приподнял бровь, смеясь. — Ты позволил девчонке поставить себя на колени в главном холле?

— Она... она ударила первой! — прохрипел Денис, избегая взгляда друга. — Она угрожала мне! Я просто хотел поговорить, а она… Тварь... Матвей, ты же не оставишь это так? Приструни свою «сестру».

Матвей наконец посмотрел на меня.

— Поговорить? — мой «сводный» брат сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Или просто вернула тебе должок за твоё длинное жало, Дэн?

— В моем мире, — мой голос был ровным, несмотря на то, что сердце колотилось в ребра, — это единственный способ выжить, когда на тебя нападает стая гиен.

Матвей вдруг усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Это был оскал человека, который нашел новую, невероятно сложную игрушку.

— Все свободны, — бросил он через плечо, не отрывая от меня взгляда. — Шоу окончено. Эля, забери этого «инвалида» и своди в медпункт. Пусть ему проверят не шею, а наличие хребта.

— Но Матвей! — Элина задохнулась от возмущения.

— Ушли. Живо. — В его голосе лязгнул металл, и толпа мгновенно пришла в движение. Студенты начали стремительно расходиться.

Мы остались одни в пустом, звенящем коридоре. Матвей наклонился к моему уху, так близко, что я почувствовала его дыхание.

— Ты только что объявила войну самому влиятельному клану в этом крыле, — прошептал он. — Отец Дениса — не прощает синяков на горле своего сына. Завтра или даже сегодня тебя сотрут из списков студентов раньше, чем ты успеешь произнести «доброе утро».

— Читай по губам, Котовский, — я стала медленно произносить. — МНЕ ПЛЕВАТЬ! — я выдержала его взгляд. — Если кто-то еще раз откроет рот в сторону моей матери, я сделаю то же самое. В вашем мире слишком много гнили, которую даже хлоркой не вытравить. Если ты не приструнишь своих псов в том числе и свою Элю, я начну всех отстреливать. По одному.

Настя...

Через час меня уже вызвали в кабинет ректора. Я шла по коридору, стараясь не сбавлять шаг — будто спешила не на расправу, а на обычную пару. Пальцы всё ещё подрагивали от адреналина, но я спрятала руки в карманы и расправила плечи. В голове крутилась мантра:

«Не дай им увидеть страх. Не дай им увидеть слабость».

Дверь кабинета была приоткрыта. Из-за неё доносились возбуждённые голоса — баритон отца Дениса, высокий тембр матери Элины, всхлипы самой Элины. Я остановилась на мгновение, сделала глубокий вдох и постучала.

— Войдите! — раздался властный голос ректора.

Я вошла, не опуская головы.

За массивным столом сидел ректор — профессор Соловьев, человек с лицом из папье-маше и глазами, в которых застыла вечная усталость от капризов элиты. Но кажется не он был здесь главным. В кожаных креслах, как на тронах, расположились родители Дениса. Его мать, в костюме от Chanel цвета «испуганной нимфы», прижимала к глазам кружевной платок, хотя её тушь была в идеальном порядке. Отец, господин Верещагин, барабанил пальцами по подлокотнику. На его запястье поблескивали Patek Philippe.

Сам Денис стоял у окна с картинно наложенным на шею мягким фиксатором, хотя я знала, что не приложила и десяти процентов силы, чтобы нанести реальную травму. Увидев меня, он втянул голову в плечи, но в его взгляде вспыхнуло торжество.

— Вот она! — взвизгнула жена Верещагина, едва я переступила порог. — Эта... эта дикарка! Посмотрите на её лицо, Соловьев! В ней же нет ничего человеческого! Она чуть не лишила меня сына!

Рядом с ними сидели Элина и её родители — пара, выглядевшая так, словно сошла с обложки глянцевого журнала.

— Товарищ Соловьев, вы видите её руки? — добавила мать Элины. — У неё костяшки разбиты! Она — социально опасный элемент! Она ударила мою дочь!

— Присаживайтесь, Макаркина, — тихо сказал ректор, указывая на жесткий стул в центре комнаты.

— Я постою, — отрезала я. — Так быстрее.

— Вы посмотрите на эту дерзость! — Верещагин-старший поднялся, застегивая пуговицу пиджака. — Послушай меня, девочка. Мой сын, по твоей милости, будет госпитализирован с травмой шейного отдела. У нас есть заключения врачей, свидетельства пяти студентов и запись камер... на которых отлично виден твой «прием».

— Вот именно, у нас тоже есть заключение о побоях, — стал поддакивать отец Элины. — Она набросилась на нашу дочь в туалете! Ударила по лицу, заломила руку, угрожала изуродовать! Две другие девушки это слышали собственными ушами.

— Это ложь, — выплюнула я с такой злостью, что меня затрясло. Мой яростный взгляд прошёлся по окружающим. — Я применила приём самообороны после того, как ваш драгоценный сынок оскорбил мою мать и предложил мне стать его прислугой. А ваша «прелестная» дочурка мне сама угрожала!

— Самооборона?! — мать Дениса вскочила с места. — Вы видели, в каком состоянии мой мальчик? Он едва дышит!

— Он дышит вполне нормально! По крайней мере, ещё не через аппарат ИВЛ, — я кивнула в сторону Дениса. Этот шакал молчал, избегая моего взгляда. Его лицо всё ещё было бледным.

— Не дерзи! — рявкнул отец Дениса, резко делая небольшой шаг в мою сторону и ударил ладонью по столу. — товарищ Соловьев, я не намерен это слушать. Либо эта девица исключается сегодня до заката, либо мой фонд прекращает финансирование нового корпуса. Выбирайте. Или мои финансы.... или это.

— У этой, есть имя! — не удержалась на его речь. — Настя, а для вас Анастасия Сергеевна.

От моего тона все замерли. Ректор болезненно поморщился. Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала приговор.

— Настя, — мягко начал он. — Твое поведение было... недопустимым. Я вынужден подписать приказ о…

— Секунду, — дверь за моей спиной открылась без стона. Резко. Наотмашь.

В кабинет вошел Борис Котовский, а следом побледневшая мама.

— Борис? — Верещагин-старший заметно напрягся. — Ты что здесь делаешь? Это дело касается моей семьи и этой…

— Это дело касается и моей семьи, Аркадий, — голос Бориса был ровным, как свежеуложенный асфальт. — Потому что Анастасия живет в моем доме. И судя по изъятой записи у службы безопасности, твой сын, — Борис Игоревич перевёл взгляд на родителей Волковой. — и ваша дочь, нарушили как минимум три пункта устава университета об этике.

Борис молча протянул ректору планшет.

— Там полный звук, — проговорил отец Матвея, и его взгляд на мгновение встретился с моим. — Оказывается, современные системы наблюдения пишут аудио очень четко. Денис там очень много интересного и не красивого наговорил... про Жанну Васильевну в том числе. — Котовский-старший посмотрел на мою маму. — Про «горизонтальное прислуживание» и про расплату натурой.

Лицо Дениса под фиксатором начало приобретать землистый оттенок.

— Ваш Настя — маньяк, Борис! — вскрикнула мать Дениса с ледяной физиономией.

— Моя дочь защищалась от грязных оскорблений, — наконец-то возразила мама.

— Аркадий, — Борис подошел к отцу Дениса и положил руку ему на плечо. Давление этой руки, судя по тому, как Верещагин присел обратно в кресло, было эквивалентно паре тонн на квадратный метр. — Давайте мы сейчас все успокоимся. — взгляд снова мелькнул в сторону Волковых. — к вам это тоже относится. Ваши дети заберут свое заявление. А Настя... получит выговор за превышение самообороны. Мы все извинимся друг перед другом, за это небольшое недопонимание. Или мы можем довести дело до суда. С аудиозаписью. Тебе напомнить, что твоя компания сейчас проходит аудит? Лишний скандал о «золотом мальчике-нацисте» тебе сейчас очень некстати.

— Хорошо, — выдавил Верещагин-старший, поднимаясь и поправляя пиджак с хладнокровной улыбкой. — Думаю, скандалы нам ни к чему. Тем более кто из нас не был молодым? Кровь горячая, в голове чёрт знает что происходит. Сегодня наши дети ругаются, а завтра уже не разлей вода. — Мужчина бросил суровый взгляд на сына, подчёркивая значимость момента. — Денис, извинись за свои слова.

Глаза Дэна округлились от такого поворота событий — в них мелькнуло недоверие, будто он не верил, что отец действительно заставляет его это сделать. Он явно хотел что-то несносное выдавить из себя в мою сторону: едкое замечание, колкую фразу или хотя бы презрительный смешок. Но, поймав тяжёлый взгляд отца, передумал. Губы его скривились, он сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки, и наконец процедил сквозь зубы, не поднимая глаз:

— Извини… те.

Элина тоже недовольно закатила глаза кверху, шумно вздохнула, всем видом показывая, как ей противно идти на попятную, и с явной неохотой, сквозь стиснутые зубы, произнесла:

— Она не била меня по лицу, я это придумала! Она меня просто взбесила!

В кабинете повисла вязкая, душная тишина. Все взгляды — торжествующий у Дениса;(он явно ждал моего гордого унижения как компенсации за свой позор), презрительный у Элины, выжидающий у Бориса и умоляющий у мамы — скрестились на мне.

Ректор Соловьев прочистил горло, его голос звучал почти елейно:

— Ну вот и славно. Маленький формальный акт взаимного примирения ради сохранения гармонии в нашем учебном заведении. Анастасия Сергеевна, мы ждем ваших слов. Всего пара предложений — и этот приказ об исключении отправится в шредер.

Верещагин-старший сложил руки на груди, его Patek Philippe тускло блеснули в свете ламп.

— Ну же, девочка. Мой сын извинился. Теперь твоя очередь показать, что ты способна к... цивилизованному диалогу.

Я посмотрела на Дениса. Он сидел в кресле, и в его глазах не было ни капли раскаяния — только расчет. Он не извинялся. Он просто выполнял команду отца, как дрессированный пес, чтобы спасти бизнес. Я посмотрела на Элину — та рассматривала свой маникюр с таким видом, будто всё происходящее ниже её достоинства.

«Если я сейчас извинюсь, — подумала я, и кулаки в карманах сжались так, что ногти вонзились в ладони, — я стану одной из них. Я признаю, что их деньги дают им право оскорблять мою мать, а моё извинение — это просто налог на право дышать с ними одним воздухом».

— Настён, — мама сделала шаг ко мне.

— Борис Игоревич помог... Не ломай всё сейчас, прошу тебя... скажи это вслух, громко, чтобы все услышали.

— Нет, — мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен треску ломающегося льда.

— Что ты сказала? — переспросил Верещагин-старший, прищурившись.

Я подняла голову и посмотрела прямо в глаза отцу Матвея, который стоял с непроницаемым лицом, а затем перевела взгляд на родителей этих «золотых» деток.

— Я сказала — нет. Я не буду извиняться. За что? За то, что у меня хватило смелости не дать вашему сыну вытереть об меня ноги? Или за то, что я не стала молчать, когда ваша дочь нагло врала, глядя всем в глаза?

— Настя, — Борис повернулся ко мне. В его глазах уже не было тепла — только холодный расчет игрока, который буквально только что выиграл партию. — Извинись за то, что перешла черту. Один шаг навстречу — и мы забываем об этом цирке.

— Знаете что? — выкрикнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Можете засунуть свои извинения куда-нибудь поглубже, например в задний проходной корпус!

Я увидела, как округлились глаза ректора, как побледнела мама, а Борис Игоревич покраснел.

— Пошли вы все на три советских буквы! — бросила я, чувствуя, как слезы ярости, которые я так долго сдерживала, всё же обжигают глаза. — Все вы!

Я развернулась, толкнула тяжелую дверь так, что она с грохотом ударилась о стену, и выбежала в коридор. Ступени, лестничные пролеты, золоченые перила — всё слилось в одну смазанную линию. Я бежала мимо ошеломленных студентов, мимо охраны, мимо всей этой роскоши, которая вдруг стала мне противна до тошноты.

Матвей...

Я крутил в руках тяжелую зажигалку, хотя давно не курил.

Знаете, в нашем универе всё стерильно. Все знают, кому лизать руки, а кому плевать в спину, но делают это по-тихому, с вежливой улыбкой. А потом в этот аквариум с золотыми рыбками забросили пиранью. Настю Макаркину.

Она не просто чуть не придушила Верещагина, она нарушила главный закон нашего круга: не трогай «своих», даже если они последние подонки.

Мои пальцы машинально скользят по гладкой поверхности телефона.

«Нужно позвонить. Сейчас. Пока отец не занят своими «важными» делами, а Соловьёв ещё не предвкушает очередной акт правосудия по закону сильных», — быстро набрал номер отца.

— Да, Матвей, — голос на том конце провода звучит устало, но с ноткой раздражения. — у тебя что-то срочное? У меня совещание через десять минут.

— Пап, — я стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без тени той бури, что бушует внутри. — Я помню, ты говорил, что можешь получить доступ к архивам камер наблюдения в нашем университете.

— Матвей, ты же знаешь, это... сложно. Конфиденциальная информация. Да и вообще, что такого произошло, что ты отвлекаешь меня по пустякам?

— Я знаю, пап. Но сегодня это важно. Очень важно. Это касается Насти.

На другом конце, возникла тишина. Затем слышу, как отец вышел из кабинета.

— Что там произошло, Матвей? Ты разве не мог присмотреть за ней? Я же просил тебя помочь ей освоиться, — отец командным тоном начал читать мне нотации.

— Присмотреть? — я горько усмехнулся. — Пап, она не комнатная собачка. Эта Настя — стихийное бедствие в наших кругах. Она почти придушила Верещагина-младшего прямо в коридоре. А ещё сама Волкова сказала, что она приложила её в туалете. Не знаю, правда это или нет.

— Верещагин? — в голосе отца послышался сухой щелчок — он открыл портсигар. — Только этого не хватало. Жди меня в главном холле через пятнадцать минут. Надеюсь, что на записях будет хоть что-то, что оправдывает её поведение.

Буквально через десять минут у парадного входа, взвизгнули шины. Мой отец, вышел из своей машины с таким видом, будто приехал покупать это здание вместе со всеми потрохами. Рядом с ним шла Жанна Васильевна, мать Насти. Она выглядела так, будто её ведут на расстрел — бледная, руки трясутся, всё время поправляла воротник блузки.

Я сделал шаг ему навстречу, преграждая путь к кабинету службы безопасности университета.

— Пап, подожди, — я понизил голос, кивнув в сторону бледной Жанны. — Если Настю вышвырнут, это будет катастрофа.

— Она сама создала эту катастрофу, Матвей, — отец даже не замедлил шаг.

— Послушай, — я схватил его за локоть, заставляя остановиться. — Сделай это ради Жанны Васильевны. Ты же видишь, в каком она состоянии.

Отец подавил хмурый смешок.

— Что-то ты не очень был рад, когда я сообщил тебе, про то что хочу жениться на Жанне, а теперь переживаешь за её состояние.

— Спаси девчонку, хотя бы чтобы дома был мир между тобой и Жанной, — коротко кинул отцу.

Жанна Васильевна, которая до этого стояла в тени, внезапно сделала шаг вперед. Её голос прозвучал громко, ломая мой план «мягкой манипуляции».

— Не надо, Матвей. Не нужно выпрашивать для неё пощаду как для капризного ребенка.

Она подошла вплотную к моему отцу, глядя ему прямо в глаза.

— Борь, я не прошу тебя спасать Настю «ради моего настроения». Я предупреждала тебя, что с ней не просто. Но моя дочь никогда не бьет первой. Если она сорвалась — значит, её довели до края.

Отец на секунду замер. Я видел, как в его голове происходит расчет «цены вопроса». Вероятность конфликта с Верещагиным-старшим, против стабильности в отношениях с Жанной.

— Я сейчас схожу до службы безопасности, — наконец-то произнес он, поправляя галстук. — Жанна, жди здесь. Но если на видео Настя действительно первая вцепилась ему в глотку без причины — я умываю руки.

— О, глядите-ка, мозг семейства Котовских в глубокой медитации! — раздался хохот Марка, когда я стоял в другом конце коридора неподалёку от кабинета ректора.

— Или в засаде? — поинтересовался луково Стас.

Я не оборачиваясь понял, что они здесь. Марк и Стас — два сапога пара.

— Здорово, парни, — едва заметно кивнул.

— Слышь, Матвей, — Стас прислонился к краю мраморного подоконника, крутя в руках ключи от своей новой «М-ки». — твой старик прилетел, а с ним кто? Мать Насти? Весь универ только и гудит о том, как она Верещагина в стену впечатала. Видел Дэна? Строит из себя умирающего лебедя, папаша ему уже справку о сотрясении выбил. Он там в ошейнике ходит, типа шея сломана.

— Она устроила отличное шоу, — отрезал я. — А Дэн — дешевый актер. И получил от Макаркиной то, что заслужил, — я едва заметно улыбнулся.

— Да ладно тебе, она же реально дикая! — Марк хохотнул. — Из какого-то гетто приехала, а гонора больше, чем у английской королевы. Народ говорит, она Дэна так приложила, что он секунды три не понимал, где находится.

— А ты чего за нее впрягаешься? — Стас прищурился. — Неужели зацепила? Да, она же вообще не наш уровень. Ни манер, ни бабла, одни кулаки и колючий взгляд.

— Просто интересно посмотреть, как долго она продержится против системы, — я пожал плечами. — Вы же знаете, я люблю качественные драмы.

Вечер того же дня. Клуб Versace.

Неон, тяжелые басы, вокруг запах элитного алкоголя. Мы сидели в VIP-зоне, попивая ледяной «Кристалл». Стас и Марк вовсю обсуждали девчонок на танцполе, а я не мог выкинуть из головы лицо Насти — ту ярость, гордость и слёзы в её глазах, когда она вылетела из кабинета ректора.

— Опа, глядите, наш «инвалид» нарисовался, — Марк кивнул в сторону входа.

В клуб ввалился Денис в компании своих. Никакого шейного корсета, никакой боли в глазах — он сиял, как начищенный пятак. Заметив нас, он направился прямо к нашему столу.

— О, Котовский! — Дэн приторно улыбнулся, хотя один глаз у него заметно заплыл. — Чего грустный такой? Праздновать надо! Твою «сестренку» сегодня официально стерли в порошок. Она послала всех на три буквы у ректора. Завтра приказ об отчислении гарантирован. Пусть валит обратно в свои трущобы мыть полы. Там ей самое место. Прислуга должна знать свое место, сечешь?

— Закрой рот, Дэн, — спокойно сказал я, ставя стакан на стол.

— А то что? — Дэн наклонился ко мне, от него уже несло перегаром. — Тоже ударишь? Ты за эту грязь впрягаешься? Да она же никто. Её мамаша под твоим отцом стелется. А Настенька твоя... я бы её купил на одну ночь, так чисто поржать, да боюсь, она слишком воняет дешёвкой.

Я встал медленно. Тишина вокруг нашего стола стала почти осязаемой. Мой мозг в этот момент закипел.

Дэн открыл рот, чтобы что-то вякнуть, но я не стал ждать. Первый удар пришелся ему точно в нос — я почувствовал, как хрустнул хрящ. Дэн отлетел на столик, сбивая бутылки. Его дружки рванули ко мне, но Стас и Марк внезапно перегородили им путь.

Я схватил Дэна за воротник рубашки, притягивая к себе. Из его носа хлестала кровь, заливая дорогую ткань.

— Послушай меня внимательно, урод, — прошипел я ему в лицо. — Еще раз откроешь свой поганый рот в её адрес, и я сделаю так, что тебе никакой корсет не поможет.

Оттолкнул его и посмотрел на парней.

— Пошли отсюда, парни. А то здесь атмосфера испортилась.

Я уже развернулся, чтобы уйти, когда за спиной раздался сдавленный, булькающий крик.

— Котовский! — взвыл он, и этот звук перекрыл даже тяжелый бит диджея. — Ты только что подписал себе приговор! — Он сплюнул кровью на зеркальный пол и обвел взглядом затихающую VIP-зону. — Слышите все?! Котовский теперь — изгой! Он променял нас на дворняжку! Это война, Матвей!

Я даже не обернулся. Только кулак саднило — костяшки ныли от соприкосновения с его физиономией. Но внутри было странное, почти забытое чувство... облегчения.

Мы вышли из клуба под аккомпанементы истерических выкриков Дэна, которые тонули в тяжелых басах диджея. В голове набатом зазвучали слова, сказанные всего час назад, до того как появился Верещагин.

«Месяц? — я криво усмехнулся и выставил на стол ключи от машины. — Даю две недели. Через две недели эта «колючка» будет смотреть на меня влюблёнными глазами и сама запрыгнет в мою постель.

Марк и Стас переглянулись.

— Усложним задачку, для Котовского? — Стас заговорчески подмигнул Марку и тот ехидно кивнул. — Нам будут нужны видеодоказательства, чисто для своих, как ты с ней кувыркаешься в постели»

И самое паршивое — я ведь не отказал. Я согласился превратить Настю в трофей, в цифровой файл, который мы будем пересылать друг другу в закрытом чате. Тот же я, который только что сломал нос Верещагину за оскорбление в сторону моей будущей «сестры». Если она узнает о споре. Меня никто и ничего спасёт от того пожара, который она устроит в моей голове.

Выходит я сам забросил себя в эту ловушку. Снять видео — значит окончательно стать подонком. Отказаться — значит проиграть Марку и Стасу, показать слабость перед всем кругом, который и так уже жаждет моей крови после выходки с Дэном.

— Матвей, ну что? — негромко спросил Стас, закуривая. — Камеры в телефоне заряжены? Или после драки ты решил отдать ключи от тачки, так и не сев за руль?

— Я в деле, — коротко бросил и махнув рукой пошёл в сторону машины.

Настя...

Холодный воздух улицы обжег заплаканное лицо, но я даже не вздрогнула. Внутри всё выгорало. Я бежала мимо дорогих иномарок, мимо студентов в дорогущих шмотках, и каждый их взгляд казался мне плевком в душу.

«Ненавижу. Ненавижу эту «роскошную жизнь», где за право сидеть в мягком кресле ты должна продать свою гордость», — пульсировало в висках.

Я ненавидела этот день.

«Цивилизованный диалог, — прошипела я про себя, сворачивая на другую улицу. — Дрессированные подонки в дорогих костюмах. Мама, как ты могла попросить перед ними извиниться?»

Я дрожащим руками выхватила из кармана измятый клочок бумаги, который мне дал Степаныч. На бумажке был адрес и название, которое сейчас казалось единственным спасением: «Black Box». А внизу корявый подчерк: «Клуб 'Black Box'. Спросить Виктора. Помни, Настя: твой лучший удар еще впереди.»

Я шла долго, пока блеск центральных улиц не изменился на обшарпанные стены промзоны. Здесь не было пафоса. Здесь пахло дешевым кофе и… силой.

Тяжелая стальная дверь в подвал встретила меня глухим эхом.

Как только я переступила порог, меня накрыло. Запах пота, старой кожи, дешевого антисептика и чего-то честного, первобытного. Гулкие удары по тяжелым мешкам, скрип кроссовок, ритмичное дыхание. Это был звук реальности, а не фальшивых извинений.

В центре зала, у ринга, собралась кучка парней. В центре стоял человек-гора с выбритыми висками и лицом, которое явно не раз встречалось с тяжелым весом. Виктор «Танк» Стахов. Бывший чемпион мира. Легенда.

— Опа, гляньте, — один из парней, вытирая лицо полотенцем, ткнул пальцем в мою сторону. — Мальвина дверью ошиблась? Тебе в студию йоги на три квартала выше, детка.

По залу прокатился грубый мужской смех.

— Слышь, куколка, — подал голос другой, прыгая со скакалкой, — у нас тут ногти ломаются быстрее, чем ты успеешь сказать «ой». Может, тебе такси вызвать?

Я чувствовала, как слезы ярости высыхают, превращаясь в чистый, концентрированный лед.

— Заткнулись все, — голос Танка прозвучал негромко, но смех мгновенно оборвался.

Он медленно повернулся ко мне, скрестив на груди руки размером с мою голову. Его глаза, глубоко посаженные и пронзительные, сканировали меня сверху вниз.

— Слушаю тебя, — буркнул он. — Если пришла за автографом — я их не даю. Если потерялась — выход там же, где вход.

Я сделала три шага вперед, прямо в центр зала, под прицел десятка насмешливых глаз.

— Я от Степаныча, — сказала я, и мой голос эхом отразился от бетонных стен.

Танк замер. Насмешка в его взгляде сменилась коротким, острым интересом. Он бросил полотенце на канат ринга и подошел вплотную.

— Степаныч, значит… — Стахов прищурился, глядя на мою заплаканное лицо и сжатые кулаки. — И что, старый лис решил, что нам здесь не хватает гламура? Зачем он тебя прислал?

— Чтобы я не забыла, как бить в ответ, — вздохнула я, глядя ему прямо в глаза. — Когда стая гиен меня пытается смешать с дерьмом. Ещё он сказал, что звонил сюда и сообщил, что к вам едет девчонка с ударом тяжеловеса и характером цепного пса.

— Нет, ну Степаныч реально, лис. Мне никто не звонил, — Танк хмыкнул, и в этом звуке было что-то похожее на одобрение.

Он обернулся к своим парням, некоторые всё еще скалились, а другие смеялись.

— Борзая, — кто-то фыркнул смеясь из толпы.

— Слышали? — Танк снова посмотрел на меня. — Эй, Макс! Дай ей бинты. Посмотрим, что там Степаныч в тебе разглядел, кроме умения хлопать ресницами.

Один из парней, тот самый, что смеялся первым, нехотя протянул мне пару заношенных красных бинтов.

— На, «Мальвина». Попробуй не запутаться.

Я выхватила бинты из его рук. В этот момент я знала одно: я лучше сдеру кожу на кулаках об эти грубые мешки, чем еще раз позволю кому-то в костюме от Гуччи диктовать мне, как я должна себя вести.

— Танк, ты уверен? — тихо спросил рыжий парень, наклоняясь к нему. — Девчонка выглядит так, будто сейчас расплачется. Мы её случайно не покалечим?

— А ты не бойся, — огрызнулась я, перехватывая его взгляд. — Я не собираюсь плакать.

— Ого, — рыжий поднял брови. — Да она ещё и дерзкая.

— Вот и проверим, — хмыкнул Танк.

Танк медленно обвел взглядом зал, заставив парней окончательно замолкнуть, и его тяжелый палец уткнулся в Макса — того самого долговязого парня, который смеялся громче всех.

— Макс, на ринг.

Макс ухмыльнулся, спрыгнул со скамейки и, играя плечами, направился к канатам.

— Шеф, ты серьезно? — он обернулся, уже надевая перчатки. — А если я ей личико испорчу? Мамочка потом в суд подаст за порчу имущества?

— Не подаст, — отрезала я. Уже сбросила кроссовки и осталась босиком на холодном резиновом покрытии. Стянула кофту оставшись в коротком топике и швырнув его прямо на грязный пол, начала яростно наматывать бинты, как когда-то учил Степаныч. — Она сейчас слишком занята извинениями перед подонками.

Танк подошел ко мне, перехватил мои руки и парой точных движений закрепил бинт.

— Слушай сюда, кнопка, — тихо пробасил он мне в самое ухо. — На ринге нет обид. Есть только дистанция и тайминг. Твой гнев — это бензин. Если подожжешь его весь сразу, сгоришь за минуту. Макс тяжелее, он будет играть. Дай ему повод загордиться, а потом бей. Поняла?

— Сама разберусь, — злобно шикнула, чувствуя как сердце колотит в рёбрах.

Я залезла под канаты.

Вокруг ринга собрались остальные бойцы. Они переглядывались, кто-то ехидно посмеивался.

— Правила простые, — Танк встал между нами. — Три минуты. Или до первой крови. Макс, только джебы. Увидишь, что она поплыла — стоп. Погнали!

Макс лениво поднял руки.

— Ну давай, принцесса. Ударь меня. Представь, что я — тот парень, который тебя обидел.

В глазах потемнело. Всё, что я копила в себе последние часы — унижение в ректорате, бледное лицо мамы, презрительный взгляд Элины — всё это сжалось в одну точку.

Я рванула вперед. Без техники, без защиты — просто комок ярости. Нанесла серию ударов, но Макс легко ушел в сторону, а я чуть не влетела лицом в канаты.

— Ой, мимо! — загоготал кто-то из толпы. — Мальвина, ты в него сумочкой кидай, эффективнее будет!

— Слишком много шума! — крикнул Танк. — Ноги! Смотри на его плечи!

Я развернулась. Лицо горело от стыда и злости. Макс подошел ближе и демонстративно опустил руки.

— Давай, я даже защищаться не буду. Бесплатный шанс для бедной девочки.

Это было оно. То самое снисхождение, которое я ненавидела больше всего. Та самая уверенность, что меня можно пожалеть.

Я сделала глубокий вдох, как учил Степаныч. Мир вокруг сузился до кончика носа Макса. Я сделала ложный выпад влево, и когда он, ухмыляясь, начал отклоняться, я вложила всю свою ненависть в один правый хук.

Хруст.

Мой кулак встретился с его скулой. Макс не упал, но его голова резко дернулась, а ухмылка мгновенно сползла. Он пошатнулся, прижимая перчатку к лицу.

По залу пронесся коллективный выдох: «О-о-ох…»

— Ах ты… змея! — прошипел Макс. Его глаза налились кровью. Он забыл про наставление Танка «только джебы» и пошел на меня по-настоящему.

Резкий удар в плечо отбросил меня к канатам. Боль была тупой и сильной, в глазах на мгновение потемнело. Второй удар пришелся в защиту, но и через нее я почувствовала мощь профи. Колено подкосилось, я почувствовала вкус металла во рту — разбитая губа. Снова.

— Стоп! — рявкнул Танк, вклиниваясь между нами и отодвигая Макса одной рукой, как пушинку. — Достаточно.

— Она мне чуть челюсть не вынесла! — прорычал Макс, вытирая капельку крови с лица. — Сама напросилась!

Танк проигнорировал его. Он подошел ко мне, взял за подбородок и заставил посмотреть на него. У меня из носа текла тонкая струйка крови.

— Больно? — спросил Стахов.

— Нет, — выдохнула я, хотя лицо горело, а в голове шумело. — Мало.

— Мало ей… — Танк едва заметно улыбнулся краем губ. — Степаныч не ошибся. Ты не Мальвина. Ты — порох. Осталось научить тебя не взрываться раньше времени.

Он обернулся к залу.

— Кто еще хочет посмеяться над девчонкой?

Тишина была ответом. Парни смотрели на меня уже без насмешки — скорее с опаской и странным уважением. Макс, ворча, ушёл.

— Иди умойся, — Танк кивнул мне на раздевалку.

После того, как привела себя в более менее нормальный вид, я уже собралась уходить, как услышала голос Танка:

— Твои тренировки будут по средам и субботам. В шесть вечера. Не опаздывай, — голос Стахова звучал глухо.

Я застыла, в груди что-то сжалось. В кармане — пара мятых купюр и горсть мелочи. Денег на тренировки у меня, по правде говоря, не было. Совсем.

— А сколько это будет стоить? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Танк усмехнулся — медленно, почти незаметно. Он продолжал что-то записывать в свою огромную тетрадь, будто мои слова были не более чем шорохом ветра. Ручка скрипела, царапая бумагу.

— Только не говори, что тебе нечем будет платить, — он поднял глаза.

Кто-то за спиной шумно выдохнул. Парни замерли, ожидая ответа. Тишина повисла, как гиря на цепи.

— Я найду деньги, — я сглотнула, — только… потом. Можно пока бесплатно?

На мгновение стало так тихо, что я слышала, как стучит моё сердце — громко, неровно. Потом кто-то хмыкнул. Ещё один смешок. И вдруг — взрыв хохота. Парни схватились за животы, хлопали друг друга по плечам. Один даже закашлялся, утирая слёзы.

Танк закрыл тетрадь с сухим хлопком. Звук разнёсся по подвалу, как выстрел.

— Бесплатно, значит, — он сделал шаг ко мне. — В этом мире бесплатно даже по лицу не получают, девочка. Но есть другой путь.

Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается, а Танк продолжил:

— Ладно, первые два месяца, тренировки бесплатны, будем считать это испытательным сроком.

— Спасибо, — сделала медленный выдох, уже развернулась чтобы уйти, как перед глазами на миг всплыло лицо Бориса Игоревича. Ситуация в универе. Возвращаться домой сегодня, завтра, вообще когда-либо... Не хотелось от слова совсем. — а можно мне переночевать здесь? Сегодня. И, если можно... До тех пор, пока не найду работу и жильё? Я отработаю, — выпалила я. — Буду мыть полы, чистить маты, перематывать бинты... всё, что скажешь. Только…

Я замялась, глядя на обшарпанные стены «Black Box». Для кого-то это был грязный подвал, но для меня сейчас он выглядел как единственная крепость, где я могла перекантоваться.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком. А потом тишину разорвал свист Макса.

— Ого! Танк, слыхал? У тебя теперь не бойцовский клуб, а отель «Пять звезд» для бездомных принцесс! — Макс усмехнулся во весь рот.

— Слышь, малая, а завтрак в постель тебе не подать? — подхватил Шут, вытирая лицо полотенцем. — Может, тебе еще и пижаму с мишками выдать?

— Танк, ты только посмотри на неё, — Макс подошел ближе, заглядывая мне в лицо. — Она реально думает, что «Black Box» — это благотворительный приют. Ты её ещё удочери, будем ей колыбельные перед спаррингами петь.

Танк даже не повернул головы в их сторону. Его тяжелый взгляд был прикован ко мне.

— Тебе что, жить что ли негде?

— Есть. Я лучше буду спать на этих матах, чем вернусь в тот дом.

Танк молчал несколько долгих секунд, переводя взгляд с моей решительной физиономии на своих парней.

— В подсобке есть старый диван. Если увижу хоть одну твою вещь в зале или услышу нытьё — вылетишь на улицу в ту же секунду. В шесть утра — подъем и уборка помещения. Это и будет твоя аренда. А потом можешь идти на учёбу или куда ты там ходишь. Клуб я закрываю в двенадцать ночи, если не успеешь вернуться к этому времени, считай что ночлега у тебя нет. Поняла?

— Поняла, — выдохнула я, чувствуя, как с плеч сваливается огромная глыба. — Я успею, только вещи свои заберу из дома.

— Ну дела... — пробормотал Макс себе под нос, когда я уже быстрым шагом направлялась к выходу. — Танк реально пустил девчонку в «Коробку». Мир точно сошел с ума.

— Дёмыч, нафига тебе всё это? Нянчиться с бабой, ладно, она на тренировки будет ходить, но ночевать здесь… — выдал недовольно один из парней за моей спиной.

— Да, я просто себя вспомнил, когда в Москву приехал за лучшей жизнью, — хмыкнул Танк в ответ своим парням.

Настя...

Дверь особняка Котовских открылась бесшумно. В прихожей пахло дорогим парфюмом, свежими лилиями и тем специфическим «благополучием», от которого меня теперь тошнило. Я надеялась проскочить в свою комнату незамеченной, но свет в гостиной вспыхнул, как только я переступила порог.

— Настя? Это ты? — голос матери был полон тревоги. Голос матери дрогнул, сорвавшись на высокой ноте. Она замерла у входа в гостиную. Когда свет выхватил моё лицо — запекшуюся кровь под носом, распухшую фиолетовую скулу и разбитую губу — она вскрикнула, прижимая ладони к губам так сильно, будто боялась, что её стон услышит вся улица. — Господи... Настя! Что с тобой? На тебя напали? Где ты была? Кто это сделал? — она бросилась ко мне, протягивая дрожащие руки к моей разбитой скуле. — Боря! Боря, иди сюда скорее! Настю избили!

Я отстранилась, чувствуя, как саднит кожа.

— Никто меня не избивал, мам. Успокойся.

Из кабинета вышел Борис Игоревич. Его дружелюбное лицо, сейчас было багровым от гнева. Он даже не взглянул на мою рану.

— Ты только посмотри на себя, Настя. Выглядишь как девка из подворотни после пьяной драки.

— Боря, ей же больно! Нужно вызвать врача! — лепетала мама, но Борис Игоревич лишь властным жестом заставил её замолчать.

— Врача? Жанна, ты меня извини, но ей нужен психиатр. Ты хоть понимаешь, что ты натворила сегодня в университете? — он подошел вплотную, и я почувствовала запах его дорогого коньяка. — Ректор в бешенстве. Волковы и Верещагины… люди, с которыми я годами выстраивал деловые связи, теперь обсуждают, какая дикарка живёт в моём доме. Ты выставила нас посмешищем перед всей элитой города!

Внутри меня что-то щелкнуло. Тот самый «порох», о котором говорил Танк, вспыхнул от одной искры.

— Этот Дэн оскорбил маму! — выплюнула я, чувствуя, как пульсирует боль в скуле. — Разве вам приятно, что вашу будущую жену называют вашей прислугой и подстилкой?! Вам это по душе, Борис Игоревич?

— Настя, — воскликнула мама, бледняя

— Что «Настя»?! — я буквально прожигала Котовского взглядом. — Если вам плевать на эти оскорбления, значит, вывод один: вам плевать на мою мать! Вам важнее, что скажет Ректор, чем честь женщины, которая стоит рядом с вами!

— Настя, — прошипел Борис Игоревич, его глаза сузились до щелок. — Мне не плевать на Жанну. Мы все слышали, что нес Денис. И поверь мне, я бы разобрался с этим по-своему, тихо и эффективно. Но ты… ты всё испортила своей первобытной агрессией.

Он сделал паузу, чеканя каждое слово:

— Завтра же ты наденешь самое приличное платье. Замажешь это уродство тонной грима. И пойдешь извиняться. Сначала к Ректору, потом поедешь к Волковым и Верещагиным. Ты будешь просить прощения так убедительно, чтобы они забыли этот кошмар. Это не обсуждается.

— Я никуда не пойду, — мой голос звучал пугающе спокойно. — И извиняться мне не за что.

— Настя, пожалуйста... Не делай хуже, — простонала мама, но я уже развернулась к лестнице.

— Я пришла за вещами. Я здесь больше жить не буду. И в ваш «элитный» гадюшник-университет тоже не вернусь.

В холле воцарилась такая тишина, что было слышно тиканье антикварных часов. Борис Игоревич хотел что-то крикнуть, но в этот момент на втором этаже показался Матвей. Он лениво перегнулся через перила, рассматривая меня с таким видом, будто изучал редкое насекомое.

— Ого, — протянул он, смакуя каждое слово. — Глядите-ка, наша принцесса решила сменить корону на фингал. Насть, тебе идет. Гармонично смотрится с твоим пещерным характером.

Он спустился на пару ступенек ниже, не сводя с меня ехидного взгляда.

— Заткнись, Матвей, — бросила я, проходя мимо него в свою комнату.

— Если ты думаешь, что твоя новая «морда кирпичом» напугает Волковых и Верещагиных — зря, — добавил он мне в спину, когда я уже входила в комнату. — Теперь ты для них даже не враг, а просто грязное недоразумение.

— Матвей! А ну быстро завязывай со своими колкостями! — рявкнул на него отец, но в этом окрике не было защиты для меня, только раздражение от общего хаоса.

Когда через десять минут я спустилась с рюкзаком, Борис Игоревич всё еще стоял у двери, как скала. Мама подбежала ко мне, вцепившись в мою руку мертвой хваткой.

— Настя, перестань! Куда ты собралась?! — Она сорвалась на крик, сквозь слезы проступила злость отчаяния. — Вернись в свою комнату сейчас же!

— Если ты выйдешь в эту дверь, — ледяным тоном произнес отец Матвея, — обратной дороги не будет. Ты пойдешь на дно, Настя. Ты этого хочешь?

Я поправила лямку рюкзака и посмотрела на него в последний раз.

— Я уже на дне, Борис Игоревич. Но по крайней мере, здесь я сама по себе.

Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым стуком.

— Пусть идет, — донесся до меня через толстое дерево голос Котовского. — Жанна, не плачь. Попсихует и вернется. Идти ей всё равно некуда.

— Я, может, глупость сейчас скажу... — Голос Матвея внезапно потерял свою ехидную окраску. — Но если она не хочет жить с нами... Пап, пусть живет в квартире у бабушки. Хата всё равно пустая. Да и перед ректором она извинится, куда она денется, когда голод прижмет... Пап, ну серьезно, не на вокзал же ей идти.

Матвей...

Я смотрел, как за ней захлопнулась эта массивная дубовая дверь. Бам — и нет больше моей проблемной «сестренки».

Жанна начала заливаться слезами, а я... я почувствовал странный укол. Не то чтобы мне было её жалко, нет. Но то, как она выплюнула отцу в лицо правду про Дэна и его отношение к матери... Это было эффектно. Самоубийственно, глупо, но чертовски эффектно.

— Я разберусь, — бросил я отцу, хватая ключи от своего ещё «Порше» с тумбочки.

— Матвей, не смей её возвращать! Пусть померзнет, — крикнул отец вслед, но я уже был на крыльце.

Я знал, куда она пойдет. В нашем поселке «Золотые пруды» пешком далеко не уйдешь — охрана на КПП, семь километров до трассы. Она наверняка застряла на остановке у въезда, надеясь на последний рейсовый автобус, который в это время ходит раз в пятилетку.

Свет фар выхватил её фигурку издалека. Она сидела на скамейке, такая маленькая и нелепая со своим рюкзаком на фоне пафосного кованого павильона остановки. Лицо уже начало опухать — фингал обещал быть знатным.

Я притормозил, опустил стекло. Холодный ночной воздух мгновенно заполнил салон.

— Эй, Анастасия д'Арк, — позвал я, не выходя из машины. — Костер уже потух, или ты всё еще планируешь сжечь этот город дотла?

Настя даже не повернулась. Она сидела, уставившись в пустую дорогу, сжимая лямки рюкзака так, что костяшки побелели.

— Вали отсюда, Матвей. На сегодня шоу окончено.

Я вздохнул, заглушил мотор и всё-таки вышел. Оперся локтями о крышу машины, разглядывая её.

— Послушай, Насть. Ты сейчас похожа на побитую собаку с гонором льва. Автобусов не будет. Пешком до города ты дойдешь аккурат к утру, если тебя по дороге патруль не заберет за бродяжничество и подозрительный вид. Тебе есть куда идти? Только честно, без твоего этого «я сильная, я справлюсь».

— Мне есть куда идти, так что, садись в свою тачку и проваливай, — прыснула она мне и гордо отвернулась.

— Короче, — я подошел ближе, стараясь не делать резких движений. — Я тут отцу одну идейку подкинул. У нас в старом районе, на окраине, есть квартира. Бабушкина. Бабка померла. Хата пустая, ремонт... ну, скажем так, «ретро-шик» из семидесятых. Но там тепло, есть душ и кровать. И главное — там нет моего отца.

В тусклом свете фонаря её лицо выглядело совсем пугающе.

— Я не продаюсь, Котовский. И не впечатляюсь дорогими безделушками. Даже если это квартира твоей покойной бабушки. Оставь свои фокусы для тех, кто на них клюёт. — Настя наконец подняла на меня глаза. — С чего это ты такой добрый, Котовский-младший? — прошипела она. — Хочешь потом попрекать меня этим? Или папаше будешь докладывать о каждом моем шаге?

Я усмехнулся.

— Поверь, у меня есть дела поважнее, чем шпионить за тобой в хрущевке. Просто... скажем так, мне не улыбается завтра слушать рыдания твоей матери за завтраком. И вообще, ты сегодня Верещагина так приложила, что я даже... ну, оценил. Садись в машину. Поживешь там, а дальше посмотрим.

— Я не вернусь в ваш университет, — твердо сказала она, не двигаясь с места.

— Да плевать сейчас на университет. Решай проблемы по мере поступления. Сейчас твоя проблема — где переночевать и чем замазать лицо, чтобы завтра не пугать прохожих. Ну?

Она еще минуту сверлила меня взглядом, взвешивая все «за» и «против». Гордость против реальности. Реальность победила, когда порывистый ветер швырнул ей в лицо горсть ледяного дождя. Она рывком встала, подхватила рюкзак и молча направилась к машине.

Мы ехали через весь город. Сияющий центр остался позади, сменившись серым спальным районом. Я чувствовал, как в салоне нарастает напряжение.

— Вот здесь, — я затормозил у пятиэтажки, в которой даже домофон работал через раз. — Тихое жилье, как ты и просила. Никаких лилий, никакого парфюма. Только запах старого подъезда и вечные склоки соседей.

Я заглушил мотор и протянул ей связку ключей.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, Настён.

Она взяла ключи, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Она быстро отдернула руку, но я успел заметить, как она дрожит. Не от холода — от страха и неизвестности.

— Спасибо, Матвей, — буркнула она, выходя из машины. — Но не надейся, что это что-то меняет между нами.

Я закрыл машину и пошел за ней к подъезду, ухмыляясь себе под нос.

— Даже не сомневался. Ты всё та же заноза в заднице, просто теперь — в отдельной упаковке.

В квартире пахло нафталином, старыми книгами и пылью, которая, кажется, копилась здесь еще со времен постройки этого дома. Я щелкнул выключателем. Желтый, тусклый свет озарил коридор с обшарпанными обоями.

— М-да, «люкс» не подвезли, — хмыкнул я, бросая ключи на тумбочку. — Проходи, не стесняйся. Тараканы, если и есть, то интеллигентные — бабушка была учителем литературы.

Настя зашла, не снимая рюкзака, и замерла посреди комнаты. Она выглядела здесь удивительно органично — такая же взъерошенная и «не отсюда», как эта мебель с полировкой. Это заставило меня слегка улыбнуться.

— Сядь, — я кивнул на старый диван, обтянутый потертым велюром. — У бабули в ванной должна быть аптечка. Если она не превратилась в химическое оружие за пять лет, мы попробуем спасти твое лицо.

Я нашел аптечку — старую жестяную коробку из-под печенья. Перекись, вата, какой-то заветный тюбик мази и йод.

— Повернись ко мне, — присел на низкую табуретку напротив неё. Смочил ватку перекисью.

— Я сама, Матвей. Уходи, — буркнула она, но даже не повернулась.

— Ага, «сама». Опять воспользуешься методом «приложи подорожник и запей ядом»? Сиди уже.

— Будет щипать. Не вздумай меня укусить, — я осторожно коснулся раны на её губе. — Может скажешь, кто тебя так разукрасил?

Когда я коснулся её разбитой губы, она резко втянула воздух сквозь зубы и дернулась. Я невольно перехватил её за подбородок, чтобы зафиксировать голову. Кожа у неё была холодная, а дыхание — рваное.

— Зачем ты это делаешь? — тихо спросила она, когда я начал осторожно обрабатывать её скулу. В её глазах, обычно полных колючего вызова, сейчас плескалась какая-то детская растерянность. — Тебе же было весело. Ты же сам подначивал Дэна в универе.

Я замер, глядя на её отражение в темном оконном стекле.

— Весело, — честно признал я, приклеивая пластырь. — Смотреть, как ты бодаешься с системой, — это лучшее шоу за последние годы. Но одно дело — сарказм, и совсем другое — когда мой отец выставляет тебя за дверь, как бракованный товар. Это... перебор даже для Котовских.

— Значит, Дэн был прав? Моя мать для твоего отца — просто удобная мебель? — её голос задрожал.

Я отложил ватку и посмотрел ей прямо в глаза. Расстояние между нами было всего сантиметров десять.

— Послушай, Насть. В этой жизни за всё надо платить. Твоя мать выбрала сытую жизнь, безопасность и мужа, который решит все её проблемы. Ценой стали вот такие «шуточки» золотых мальчиков вроде Дэна. Она знала, на что шла. А ты... ты решила, что можешь переиграть систему кулаками.

— Я защищала её честь! — вспыхнула она.

— И чего добилась? — я обвел рукой обшарпанную комнату. — Ты здесь, без денег, с разбитой рожей, почему то! А Дэн завтра будет пить латте в универе и ржать над тем, как «дикарка» вылетела на мороз. Твой жест ничего не изменил, Настя. Только сделал твою жизнь дерьмовее.

— А ты выбрал комфорт вместо совести.

Эти слова задели что-то внутри, о чем я старался не думать. Я резко встал, сгребая остатки аптечки в коробку.

— Возможно. Но зато я сплю на простынях с ниткой в 800 карат, а не в клоповнике. И мне не нужно извиняться перед подонками, потому что я умею с ними договариваться, а не бить их в челюсть на глазах у ректора.

— И ты так живешь? — прошептала она. — Просто принимаешь всё это дерьмо и улыбаешься?

— Я не улыбаюсь, Настя. Я играю. И знаешь что? Я тебе даже завидую. У тебя хватает дурости верить, что удар в челюсть может что-то исправить. А я знаю, что удар в челюсть только повышает ставки в игре, которую ты всё равно проиграешь.

Я встал, убирая лекарства обратно в коробку. Напряжение в квартире стало почти осязаемым. И в этот момент, мне почему-то уходить отсюда не хотелось. Уже собирался захлопнуть жестяную коробку, когда Настя внезапно перехватила мою правую руку. Её пальцы, тонкие и все еще испачканные в подсохшей крови, мертвой хваткой вцепились в мое запястье.

— А это что? — она кивнула на мои костяшки.

Я попытался высвободить руку, но она держала крепко. На правой руке, прямо над суставами, красовались свежие, глубокие ссадины. Кожа была содрана, а вокруг уже начал разливаться характерный багровый отек. Типичный след от прямого удара в не очень мягкую челюсть Дэна.

— Это? — я усмехнулся, стараясь вернуть лицу маску безразличия. — Ну, скажем так, я сегодня был крайне неуклюжим. Запнулся о собственную гордость и случайно упал... прямо на лицо Дэна. Раза два или три.

Настя замерла. Её глаза расширились, и я почти физически почувствовал, как в её голове рушится образ «циничного Матвея», который только что читал ей лекции о морали и правилах игры.

— Ты ударил его? — прошептала она. — После всего, что ты мне сейчас наговорил? Про систему, про «умение договариваться»?

— Договариваться можно с людьми, Насть, — я все-таки выдернул руку и спрятал её в карман куртки. — А с мусором вроде Дэна, работает всё по-другому. И не надо на меня так смотреть. Это ничего не значит. Просто... он слишком громко ржал. Раздражало.

Я поправил воротник и направился к выходу, стараясь не оборачиваться. В этой пыльной хрущевке, где время замерло тридцать лет назад, вдруг стало слишком тесно. Воздух казался перенасыщенным чем-то, чему я еще не придумал названия.

— Всё, Настя. Лимит благородства на сегодня исчерпан, — бросил я уже из коридора. — Запри дверь на оба замка. И никому не открывай. Курьер будет завтра в десять.

Я вышел на лестничную клетку, и звук моих шагов гулко отозвался в пустом подъезде. На улице лил дождь, смывая глянец с капота моего «Порше». Я сел за руль, завел мотор и несколько секунд просто смотрел на свои разбитые костяшки.

«Идиот, — подумал я про себя. — Я ведь только что сам разрушил свою идеальную легенду стороннего наблюдателя. Теперь она знает, что под моим дорогим внешним видом, тоже есть «порох». И это было самым опасным из всего, что произошло за этот вечер».

Настя...

Стук в дверь был властным и ритмичным. Я, спотыкаясь об углы в полумраке коридора, побрела открывать. В голове вертелось: «Курьер, наконец-то».

Я распахнула дверь, уже приготовив дежурное «спасибо», но слова застряли в горле. На пороге, прислонившись к дверному косяку с таким видом, будто он владеет всем этим оплеванным подъездом, стоял Матвей. В руках — тяжелые пакеты.

— Ты?! — я отшатнулась, едва не запутавшись в собственных ногах. — А где... где курьер?

— Уволен за нерасторопность, — бросил он, бесцеремонно отодвигая меня плечом и проходя внутрь. — Ты собираешься весь день стоять с открытым ртом? В него может влететь муха, а судя по запаху в этом подъезде, она будет не самой чистой.

Он прошел на кухню, скинул пакеты на стол и, к моему полному онемению, начал закатывать рукава своей явно баснословно дорогой рубашки.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, наблюдая, как он достает из пакета упаковку бекона и яйца.

— Готовлю завтрак. В бабушкином холодильнике надежды нет — там, скорее всего, зародилась новая цивилизация плесени, — он чиркнул зажигалкой, зажигая конфорку. — Садись, Настя. Нам нужно поговорить о твоем будущем.

Аромат поджаривающегося мяса заполнил крошечную кухню. Это было безумие. Матвей Котовский, человек, который в университете скорее всего не всегда соизволит поздороваться, жарил мне глазунью в хрущевке.

— Ну и? — он поставил передо мной тарелку и сел напротив, внимательно разглядывая мое побитое лицо. — Какой у нас великий план по твоему спасению? Помимо того, чтобы прятаться здесь до пенсии?

Я впилась зубами в тост, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Я найду работу. В кофейне, в библиотеке... Плевать где ещё. По средам и по субботам у меня тренировки в бойцовском клубе «Black box», ещё и там будут подрабатывать.

Матвей издал короткий, издевательский смешок.

— Бойцовский клуб? Так вот кто тебе лицо разукрасил. У тебя жизнь на кону, Насть, а ты решила, помечтать о боксе?

— Матвей! — мой голос чуть повысился в полупустой квартире. — Только давай, без твоих нравоучений! Я со своей жизнью как-нибудь разберусь, без министерства не твоих собачьих дел. — я со стуком поставила чашку. — И что ты предлагаешь, умник?

— В понедельник ты возвращаешься в университет. И извиняешься перед ректором, а потом перед родителями Верещагина и Волковой.

Я замерла, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

— Что ты сказал? Извиниться? Перед этими? Ты в своем уме?!

— Послушай меня! — он подался вперед, его голос стал жестким. — Дэн не остановится. Он будет уничтожать тебя, морально, пока ты одна. Твой единственный шанс — находиться рядом со мной. На виду у всех. Под моей защитой. Ты должна вернуться туда и утереть им всем нос. Заставить их смотреть, как ты, «изгой», пьешь кофе за одним столом с элитой. Это лучшая месть.

— Нет! — я вскочила, опрокинув табурет. — Я не буду перед ними унижаться! Никогда! Убирайся отсюда со своими планами! Ты такой же, как они, Матвей! Хочешь сделать из меня свою ручную собачку, чтобы забавляться? Вали отсюда!

— Дура! — Матвей тоже вскочил, его глаза потемнели от гнева. — Ты сдохнешь в первой же подворотне со своими принципами! Я из-за тебя Дэну по морде заехал и к твоему сведению, я для половины универа теперь тоже изгой!

Он резко вылетел из квартиры, с грохотом захлопнув дверь. Я осталась стоять посреди кухни, тяжело дыша. В глазах щипало от непролитых слез. Тишина хрущевки навалилась на меня, став еще более зловещей.

Прошла минута. Я уже собиралась запереть замок, как дверь внезапно распахнулась снова. Матвей стоял на пороге, тяжело дыша, его волосы были растрепаны. Он смотрел на меня с какой-то яростной убежденностью.

— Этот план будет работать, Настя, — сказал он тихим, но вибрирующим от напряжения голосом. — Не потому, что я так хочу. А потому, что ты — единственная, кто может заставить Дэна и всех остальных по-настоящему страдать, захлёбываясь собственной желчью. И я не дам тебе слить этот шанс в унитаз из-за твоей гордости. В понедельник в восемь я буду ждать у подъезда. Будь готова.

Он развернулся и ушел, на этот раз окончательно, оставив меня одну с остывающим завтраком и гудящими мыслями.

Понедельник. Восемь утра. Воздух во дворе хрущевки был таким холодным и колючим, что каждый вдох отзывался резью в легких. Я стояла у облупившейся железной двери подъезда, вцепившись в лямки рюкзака так сильно, что костяшки пальцев побелели. На мне были дорогие шмотки, которые Матвей привез вчера. Они сидели идеально, но я чувствовала себя в них не собой, а манекеном, которого нарядили для участия в какой-то извращенной театральной постановке. Синяк на скуле, заботливо замазанный плотным слоем тонального крема, все равно пульсировал, напоминая о реальности.

«Я иду на собственную казнь», — эта мысль билась в голове в такт шагам редких прохожих.

В это время здесь обычно ходят угрюмые люди, спешащие на завод или в метро. И когда во двор, мягко шурша шинами по разбитому асфальту, заплыл угольно-черный матовый «Порш» время будто остановилось. Машина выглядела здесь как хищник, забредший в загон к овцам.

Стекло медленно опустилось. Матвей сидел за рулем, в темных очках, несмотря на пасмурное утро. Его лицо было непроницаемым, как гранит.

— Садись, — бросил он, даже не повернув головы. — Мы опаздываем на первый акт твоей «искупительной» драмы.

Я открыла тяжелую дверь и нырнула в салон, пахнущий кожей и терпким парфюмом. Внутри было тепло, но меня продолжало трясти мелкой дрожью.

— Передумать еще можно? — прошептала я, глядя на то, как мы выезжаем со двора, оставляя позади мою временную крепость.

— Можно, — Матвей плавно переключил передачу. — Можешь выйти прямо сейчас, дойти до ближайшего отдела кадров «Пятерочки» и ждать, когда Дэн найдёт тебя за углом. Выбирай: либо ты сегодня склонишь голову, чтобы завтра откусить им руки, либо ты останешься гордой, но очень недолговечной мишенью.

Я молчала. Город за окном проносился серыми полосами. Университет приближался неумолимо.

— Настя, — он впервые за утро посмотрел на меня. — Вспомни, что я говорил. Сегодня ты играешь роль жертвы, чтобы завтра стать охотником.

Матвей на мгновение накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей и удивительно спокойной.

— Утри им всем нос своей покорностью.

Машина затормозила перед главными воротами университета. Там уже толпились студенты. Я увидела знакомые лица, и мое сердце пропустило удар. Все взгляды тут же обратились к машине. Они ждали шоу. И я была обязана его предоставить.

Матвей....

За тонированным стеклом расстилался плац перед главным корпусом — сцена была готова, массовка в виде сотен студентов уже собралась, предвкушая шоу. Все ждали только одного: когда «изгнанница и дикарка» выйдет из машины Котовского.

Я потянулся к ручке двери, но краем глаза заметил, что Настя не шевелится. Она буквально вросла в пассажирское кресло. Её пальцы побелели, вцепившись в дверную ручку так, будто это был единственный обломок корабля посреди океана.

— Приехали, Настя. Пора на выход, — бросил я, стараясь сохранить привычный холодный тон.

Она не ответила. Её дыхание стало рваным, поверхностным. Она смотрела сквозь лобовое стекло на здание университета. Словно я привез её не на учебу, а в камеру смертников.

— Нет... — прошептала она. — Матвей, я не могу. Пожалуйста. Давай уедем. Я лучше в пятёрочке буду работать, чем каждый день видеть эти холёные рожи.

Я почувствовал укол раздражения. У меня был план. Четкий, выверенный план, который должен был вернуть ей лицо, а мне — рычаг давления на Дэна и выигрыш в споре. Но глядя на её бледный профиль и на то, как судорожно она сжимает эту чертову ручку, я понял: если я сейчас просто вытолкну её из машины, она взбесится окончательно. И тогда всё было зря.

Я вздохнул, закрыл свою дверь и полностью развернулся к ней.

— Посмотри на меня, — сказал я тише, но чуть жестче. — куда делась, та дикарка, которая устроила здесь хаос.

Она не отреагировала. Пришлось перехватить её руки. Её ладони были ледяными. Я накрыл её кулаки своими руками, чувствуя, как её бьет крупная дрожь.

— Настя, слушай мой голос. Забудь про то, что там, за стеклом. Там нет людей, там просто тени. Стадо, которое разбежится, стоит пастуху щелкнуть кнутом.

— Я не хочу, вариться в этом лицемерном дерьме! — её голос сорвался на всхлип. — Отвези меня обратно домой.

Я чуть сжал её пальцы, заставляя сосредоточиться на боли и тепле моих рук:

— Макаркина, ты ведь не слабачка. Переступи хоть раз, через свою гордость. Ты — моя …. — непроизвольно вырвалось из меня. — «сестра». Котовские не прячутся в машинах, Настя. Мы выходим и берем то, что наше по праву. Ты сегодня не жертва. Ты — королева, которая снизошла до того, чтобы плюнуть им в лицо своими «извинениями».

Я заставил её поднять голову и посмотреть мне в глаза. В её взгляде сейчас был только страх, что на мгновение мне стало не по себе. Бл@ть, когда я стал таким сентиментальным?

— Если ты выйдешь со мной, рука об руку, никто не посмеет даже дышать в твою сторону без моего разрешения.

Я медленно разжал её пальцы, освобождая ручку двери. Дрожь начала утихать. Она глубоко вдохнула, и в её глазах промелькнула искра — слабая, но это была та самая искра дикарки, которая привлекла моё внимание.

— Ладно, хорошо, может ты и прав, — выдала она слегка улыбнувшись.

— Вот и отлично. Вытри слезы. Шоу должно быть идеальным.

Я вышел из машины, обошел капот и открыл её дверь, протягивая руку. Весь университет замер. Я чувствовал на себе сотни взглядов, но смотрел только на неё. Настя вложила свою ладонь в мою и шагнула на асфальт. Игра началась.

«Смотри вперед, Настя. Просто смотри вперед», — пульсировало у меня в голове, когда мы шли рядом по коридору к ректору.

Толпа расступалась неохотно, но всё же давала дорогу. Пока из круга «золотой молодежи» у центральной лестницы не вышла она. Элина Волкова.

Она стояла, скрестив руки на груди, и на её губах играла та самая ленивая, ядовитая ухмылка, которой она обычно доводила первокурсниц до слез.

— Ой, посмотрите-ка, гляньте кто вернулся, — громко, чтобы услышали даже в дальнем углу холла, протянула Элина. — Матвей, я знала, что ты любишь экзотику, но не знала, что ты коллекционируешь дворовый мусор. Или ты решил подработать в службе реабилитации для дворняжек? На тебя это не похоже.

Холл взорвался смешками. Настя дернулась, видимо хотела её ударить, но моя рука вцепилась в неё мертвой хваткой. Я остановился прямо напротив Элины. Между нами было меньше полуметра.

— Элина, — мой голос прозвучал тише обычного, и те, кто стоял рядом, мгновенно замолкли. Это был плохой знак для тех, кто меня знал. — Я так предполагаю, твой рот открывается только для того, чтобы подтвердить, что уровень твоего IQ ниже пробы золота в ювелирных магазинах, которыми владеют твои родители?

Элина вскинула бровь, её глаза сузились.

— Ты защищаешь свою дешевую «сестрёнку» сюда? После того, что она сделала с Дэном? Матвей, это ниже твоего достоинства.

— Слушай меня внимательно, Волкова, — я чеканил каждое слово. — держись подальше от моей «сестры». Если я сейчас наберу отцу и скажу, что его потенциальный партнер вырастил дочь, которая не знает правил приличия и мешает моим планам… как думаешь, через сколько минут твой папа лишит тебя всех карт и отправит в ссылку в какой-нибудь заштатный колледж в Сибири?

Лицо Элины мгновенно побледнело. Она знала, что я не блефую. В нашем мире такие вещи решались одним звонком.

— Ты не сделаешь этого из-за неё, — прошипела она, но в голосе уже не было былой уверенности.

— Хочешь проверить? — я достал телефон из кармана, демонстративно разблокировав его. — Я досчитаю до трех. На «раз» ты закрываешь рот. На «два» ты извиняешься за «дворняжку». На «три» ты исчезаешь с моего пути навсегда.

В холле стало так тихо, что было слышно гудение вентиляции. Элина перевела взгляд с меня на Настю, потом на мой телефон. Её грудь тяжело вздымалась.

— Извини, — выплюнула она, глядя куда-то в сторону. — Я... погорячилась.

— Не мне, Элина, — я чуть наклонил голову.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Извини, Настя.

Я чувствовал на себе взгляд Насти — удивленный. Урок номер один: в этом мире прав не тот, кто громче кричит, а тот, у кого в руках поводок от чужих амбиций. Когда мы сделали шаг вперёд, Элина вдруг схватила Настю за запястье, прежде чем пойти тоже в сторону кабинета ректора и тихо шепнула:

— Поаккуратнее с такими «золотыми» мальчиками как Матвеюшка. У каждого здесь красивая лишь обвёртка, а внутри всё черствое. Я то знаю, что говорю.

Настя дёрнула рукой.

— В чужих лицемерных советах, я не нуждаюсь. Ещё раз меня тронешь, своими нафуфыренными пальчиками, я как и обещала сломаю тебе челюсть.

Я едва заметно усмехнулся, глядя на то, как Настя отшила Волкову. Вот она — та самая моя «дикарка», которая не боится скалить зубы, даже когда весь мир против неё. В груди на мгновение потеплело, но я тут же задавил это чувство. Не время для сантиментов. Игра только входила в самую опасную фазу.

Мы шли по коридору, и каждый наш шаг отдавался эхом в звенящей тишине. Но у самой двери кабинета ректора нас ждало «препятствие» посерьёзнее Элины.

Дэн стоял, прислонившись к стене, скрестив ноги и вертя в руках ключи от своей тачки. На его лице застыла маска ленивого превосходства, но в глазах полыхала жажда мести.

— О, глядите-ка, — Дэн громко рассмеялся, выпрямляясь. — Наш благородный рыцарь всё-таки дотащил свою помойную принцессу до эшафота. Матвей, я прямо поражен твоим упорством. Ты так возишься с ней, будто она действительно что-то значит, для таких как ты.

— Свали с дороги, Дэн, — процедил я, не замедляя шага. — У нас назначено.

— Да брось, — он шагнул вперед, преграждая путь. — Ты правда думаешь, что если переодел её в брендовые шмотки, она перестала вонять дешёвой жизнью? Она как была девкой из трущоб, так ей и останется. И никакая фамилия Котовских это не исправит.

Он перевел взгляд на Настю и скривился, будто увидел что-то мерзкое.

— Ну что, Настенька? Понравилось под крылышком у Матвея? Думаешь, он тебя защитит? — Дэн снова посмотрел на меня, и его голос стал ниже, ядовитее. — Ты ведь помнишь ту ночь в клубе, Матвей? Помнишь, как ты меня ударил? Ты тогда думал, что это финал? Нет, это было только начало. Ты сам объявил войну, Котовский. Ты решил, что можешь диктовать правила в нашем кругу из-за какой-то... приблудной девки?

Я почувствовал, как внутри меня что-то с треском лопнуло. Самоконтроль, который я так тщательно выстраивал годами, просто испарился.

— Ты даже не представляешь, какую ошибку совершил, ввязавшись в это, — Дэн сделал еще шаг, почти касаясь меня грудью. — Твоя война закончится сегодня. Вместе с её исключением и твоим позором перед отцом.

— Закрой. Свой. Рот, — каждое слово давалось мне с трудом. Ярость застилала глаза багровой пеленой.

— А то что? Снова ударишь? Давай! Покажи всем, какой ты неуравновешенный психопат из-за этой дворняжки! Прям под стать ей!

Это была последняя капля. Я не выдержал. Рывок — и мой кулак с глухим звуком впечатался в его челюсть. Дэн не ожидал такой скорости, его голова дернулась, и он отлетел к двери кабинета. Я не дал ему прийти в себя: в два прыжка преодолел расстояние и повалил его на пол, вцепляясь в воротник его дорогого пиджака.

— Матвей, не надо! — вскрикнула Настя, застыв в шоке.

Я занес руку для нового удара, когда дверь кабинета за спиной Дэна с грохотом распахнулась.

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! — Громовой голос ректора заставил меня на секунду замереть.

Я поднял голову. Картина была достойная финала шекспировской трагедии. В дверях стоял ректор, его лицо было пунцовым от гнева. Справа от него — чета Волковых и родители Дэна, которые смотрели на нас с нескрываемым ужасом и отвращением. А слева…

Там стояла мать Насти, прижав руки к лицу, и мой отец. Отец смотрел прямо на меня. В его взгляде не было ярости — там был холодный, расчетливый лед, который пугал гораздо сильнее любого крика.

Я медленно разжал кулак, всё еще придавливая Дэна к полу, и почувствовал, как сотни глаз студентов, наблюдавших за сценой из коридора, буквально прожигают мне спину. План полетел к чертям. Теперь это была уже не игра — это была катастрофа.

Настя....

Всё произошло слишком быстро. Удар, грохот, крики... Я стояла, оцепенев, и смотрела на Матвея, который только что, как разъяренный зверь, впечатал Дэна в пол. В голове пульсировала одна мысль:

«Всё, это конец. Нас обоих сейчас просто исключат».

— Все в кабинет! Живо! — рявкнул ректор, указывая на дверь.

Ректор занял свое место, а мы — участники этого цирка — рассредоточились по комнате. Отец Матвея встал у окна, заложив руки за спину. Его молчание давило сильнее, чем любые крики. Отец Дэна, мерил комнату шагами, едва сдерживая ярость.

— Это возмутительно! — Верещагин-старший первым нарушил тишину, ткнув пальцем в сторону Матвея. — Котовский, твой щенок совсем потерял берега! Напасть на моего сына в стенах университета? На глазах у всех? Я требую немедленного исключения обоих, девчонки и твоего сына!

— Твой сын, Аркадий, — ответил Борис Игоревич. Его голос был тихим, но в нем слышался скрежет стали, — слишком много говорит. И, судя по всему, не фильтрует то, что вылетает из его рта. Матвей просто преподал ему урок.

— Она меня чуть не задушила! — взвизгнул Дэн, прижимая платок к лицу. — Эта девка — мусор! А Матвей... он сошел с ума из-за неё!

— Довольно! — ректор ударил ладонью по столу. — Мы здесь собрались, чтобы обсудить инцидент с Настей Макаркиной и её возможное исключение. Но то, что я увидел сейчас... При всём уважении, Борис Игоревич… — ректор посмотрел на Котовского-старшего. — Матвей, это ставит под вопрос и твое пребывание в нашем вузе.

— Исключение? — Борис Игоревич наконец развернулся. Он медленно подошел к столу ректора, игнорируя Верещагин старшего и остальных. — Сергей Михайлович, давайте будем объективны. Произошла обычная мужская стычка. Нервы на пределе из-за... недопонимания.

— Недопонимания?! — Верещагин-старший почти кричал. — Он его чуть не убил! И всё из-за этой... — он презрительно кивнул на Настю.

Я уже открыла рот, чтобы высказать, своё недовольство на его оскорбления в мой адрес и что Матвей ни при чем, что это я во всём виновата… Как отец Матвея сделал шаг вперед. Он подошел ко мне и, к моему полному шоку, положил тяжелую ладонь мне на плечо. От его прикосновения меня прошиб ток.

— Аркадий, — отец Матвея перевел на него свой ледяной взгляд. — Если ты еще раз назовешь Настю «этой», я вспомню о том тендере, который твоя компания так жаждет получить. И поверь, ты его не получишь. Настя — член моей семьи. По документам она — моя приемная дочь. И любое оскорбление в её адрес я воспринимаю как личное.

В кабинете стало так тихо, что я услышала тиканье часов на стене. Я забыла, как дышать. Приёмная дочь? Что он несет? Я посмотрела на Матвея — он стоял с каменным лицом, но я видела, как напряглись его челюсти.

В этот момент я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Она... что? — Дэн застыл с открытым ртом.

— Ты слышал, — отрезал отец Матвея. — А теперь по поводу исключения. Настя совершила ошибку, когда грубо нас послала. Но она готова принести извинения прямо сейчас. А Матвей... Матвей просто защищал честь своей семьи. — Товарищ Соловьёв, — Борис Игоревич снова посмотрел на ректора. — Я думаю, щедрое пожертвование в фонд развития университета поможет нам забыть об этом досадном инциденте. А дети... дети сделают выводы. Верно, Матвей?

Матвей метнул на меня взгляд, а потом коротко кивнул:

— Да, отец, — ответил он, стараясь, чтобы его голос не дрожал от злости. — Выводы сделаны.

— Это несправедливо! — Элина, стоявшая в углу со своими родителями, не выдержала. — Она должна уйти! Она не одна из нас!

— Элина, помолчи, — оборвал её отец, Волков, который до этого хранил молчание. Он был умнее Верещагина и понял, что Котовский-старший только что обозначил границы, за которые переходить опасно для бизнеса.

— Итак, — ректор тяжело вздохнул, понимая, что против денег и влияния Котовского он не пойдет. — Настя Макаркина остается на испытательном сроке — один семестр. Плюс извинения за то, что вчера послала всех на три буквы. — ректор поправил галстук. — Матвею — строгий выговор. Денис... советую заняться своим поведением.

Все взгляды опять уставились на меня, ожидая от меня извинений. Мне было противно, но я посмотрела на маму — у неё на глазах заблестели слезы. Она так надеялась на этот шанс для меня.

— Извините за моё поведение, постараюсь исправиться, — едва выдавили из себя эти тошнотворные слова.

Когда всё закончилось, Верещагины и Волковы вылетели из кабинета, словно ошпаренные.

— В машину. Все. Живо, — проговорил Борис Игоревич.

В салоне огромного черного внедорожника Бориса Игоревича было так тесно от напряжения, что, казалось, еще секунда — и стекла лопнут.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — голос Бориса Игоревича был тихим, но в нем слышался скрежет стали. — Твоя выходка с Верещагиным… Я годами выстраивал отношения с Верещагиным и ему подобным. Один твой удар — и миллионы улетают в трубу. Ты подставил не себя, Матвей, а меня и семейный бизнес.

— Семейный бизнес? — Матвей, сидевший впереди, резко повысил голос и обернулся к отцу. — Это всё, что тебя волнует? Этот подонок Дэн оскорблял человека, который... который теперь официально твоя «дочь»! Или твои слова в кабинете были просто очередным пунктом в твоей репутации?

— Не смей повышать на меня голос! — Борис Игоревич ударил ладонью по подлокотнику. — Ты вел себя как уличный дегенерат, а не как мой наследник! Любой конфликт можно замять, если подходить к нему с умом, а не с кулаками.

— Он защищал меня! — я не выдержала и подала голос. — Если бы не Матвей, этот Дэн…

— Настя, молчи, пожалуйста. Не вмешивайся в мужской разговор, — прошептала мама, дергая меня за рукав.

— Нет, мама, почему я должна молчать? — я стряхнула её руку, встретившись с ледяным взглядом Котовского-старшего. — Матвей единственный, кто в этом здании повел себя как человек, а не как калькулятор!

— Посмотрите-ка, — усмехнулся Борис Игоревич, но с какой-то каплей тепла, а через секунду снова натянул грим раздражения и недовольства. — Насть, ты неплохая девушка, и можешь далеко пойти со своим характером, но тебе нужно утихомирить свой пыл и думать на трезвую голову. Пока я не передумал насчет «испытательного срока».

Дверь захлопнулась, и черный зверь на колесах с визгом сорвался с места, оставив нас с Матвеем около парковки универа. Я стояла на тротуаре, тяжело дыша. Ярость всё еще клокотала внутри, смешиваясь с каким-то странным чувством.

— Эй, — Матвей подошел ближе. Он осторожно коснулся своей разбитой костяшки и поморщился. — Ну и денек, да?

Я промолчала, скрестив руки на груди, глядя куда-то в сторону.

— Слушай, Насть, — он попытался поймать мой взгляд. — Убери ты эту колючую мину. Ты видела лицо Дэна, когда отец сказал про «приемную дочь»? Да он чуть языком не подавился! Наш план почти сработал. Мы им всем нос утерли. Правда, вышло слегка громковато и больновато, — Матвей снова посмотрел на свою руку, которой он ударил Дэна.

В его голосе проскользнуло что-то теплое, почти дружеское.

— Почти сработал? — я едко усмехнулась, возвращая свою «броню». — Ты называешь это успехом? Теперь я официально «дочь» человека, который меня не очень «любит», и «сестра» парня, который... который ещё пару дней назад меня ненавидел и предлагал мне на мусорке жить. Иди к черту со своим оптимизмом, Матвей.

— Насть, ну брось, — он усмехнулся, вздохнул и закатил глаза. — Теперь все в универе тебя и пальцем не тронут, будут бояться. Хотя с твоей миной Макаркина, тебя и так все будут обходить стороной. Ты теперь «элита», понимаешь?

Я слегка улыбнулась, не специально, так получилось машинально. Этот парень только что выдержал бой с отцом ради меня. Между нами как будто проскочила искра — странная, опасная, но притягательная.

— «Элита»? — я усмехнулась, «колючей» маской. — Котовский, ты такой же, как они, просто обёртка симпатичнее.

Матвей засмеялся на всю парковку.

— Я не такой, как они. Просто… просто я умею играть по их правилам, вот и всё. Но, за симпатичную обёртку спасибо. — он подмигнул.

В этот момент к нам с визгом притормозила машина. Из него выпрыгнули Марк и Стас.

— О-о-о, герои дня, вас бы на доску почёта! — Марк картинно похлопал. — Матвей, ну ты зверь. Слушай, — он подошел ближе к Матвею и как бы невзначай бросил, глядя на меня: — А как там наш уговор? Ставки-то после такого шоу выросли, бро.

Матвей мгновенно напрягся, его взгляд похолодел, а рука непроизвольно сжалась в кулак.

— Ой, заткнись, Марк, — процедил Матвей.

— Да ладно тебе, не кипятись. Мы вообще-то по делу. Настя! — Стас бесцеремонно прервал Марка, ослепив меня своей голливудской улыбкой. — Раз уж ты теперь официально в элите, пора это отметить. Сегодня вечером у меня в загородном доме тусовка. Только свои, никакой лишней шушеры. Матвей, привози свою... сестренку. Покажем ей, как отдыхают те, у кого в кармане золото, а не медь.

Марк подмигнул мне:

— Приходи, Насть. Будет весело.

— О чем это Марк говорил? — спросила я, когда ребята запрыгнули обратно в машину и умчались. — Какой еще «уговор»?

Матвей нервно прошёл по волосам рукой и отвел глаза в сторону, рассматривая проезжающие мимо машины.

— А, это... Это наше, мужское, — бросил он подчеркнуто небрежно. — Перетирали насчет Дэна. Ерунда, короче. Забудь. Так что, поедешь на тусовку? Тебе не помешает немного расслабиться после этого ада.

Я посмотрела на него, пытаясь поймать его взгляд. Интуиция вопила, что он лжет, но этот его защитнический тон и разбитые костяшки сбивали с толку, заставляя верить, что хоть кто-то в этом мире может быть на моей стороне.

Настя…

Загородный дом Стаса напоминал ожившую картинку из фильма о жизни «золотых» детей: панорамное остекление, ядовито-синяя подсветка бассейна и бесконечный поток дорогих тачек, припаркованных прямо на газоне.

«Ну и, что ты здесь забыла? Ты здесь как бабочка в банке с формалином, Настя», — шептал внутренний голос, пока я поправляла шелковое платье, которое Матвей заставил меня надеть.

— Выходим, «сестренка». И прекрати дергаться, — Матвей перехватил мою ладонь и усмехнулся, глуша мотор своего «Порше». — И сними это выражение лица «я сейчас всех убью». Просто расслабься, мы пришли веселиться.

— О-о-о, триумфальное явление! — Марк картинно поклонился, сверкнув часами, которые стоили как моя почка. — Настя, ты сегодня просто разрываешь шаблоны. Матвей, бро, ты проделал колоссальную работу. Она почти не кусается?

— Попробуй — узнаешь, — отрезал Матвей, смеясь.

Внутри царил хаос элитного пошива. Музыка била по перепонкам, в центре зала кто-то уже танцевал на столе, а на диванах вовсю шла игра в «Правду или действие». Мы присели к остальным. Бутылка дорогого виски крутилась по мраморному столу, и взгляды всех присутствующих то и дело замирали на мне.

— Настя, — Стас хитро прищурился, когда горлышко замерло напротив меня. — Правда или…

Договорить он не успел. Толпа расступилась, и в круг бесцеремонно вошли Элина и Дэн. Элина выглядела так, будто только что сошла с подиума в аду, а Дэн — с темным пятном на скуле — сверлил Матвея взглядом, в котором читалось обещание скорой расправы. Они буквально втиснулись между нами на диван, заставляя меня прижаться к Матвею.

— Ой, тут что, вечер благотворительности продолжается? — Элина картинно прикрыла рот ладонью, оглядывая моё платье. — Матвей, ты молодец. Отмыл, причесал... Но, Настенька, ты же понимаешь, что даже если свинью нарядить в шелка, она всё равно будет искать корыто?

— По себе судишь, Элина? — я откинулась на спинку дивана, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Смелая какая, — Элина прищурилась, её голос стал похож на шипение гадюки. — Ты здесь только потому, что Матвею стало скучно.

— Волкова, закрой фонтан, — процедил Матвей. — умнее будешь казаться.

В этот момент Дэн, не отрывая ненавидящего взгляда от Матвея, холодно бросил:

— Котовский, ты думаешь, что всех переиграл? Ты привёл её сюда, чтобы что-то доказать? Ставки на твой «проект» уже зашкаливают.

Челюсть Матвея сжалась так, что заиграли желваки. Он вскочил, схватил Марка за локоть и буквально потащил его в сторону кухни.

— На пару слов, Марк.

Я же практически осталась одна под прицелом глаз Элины и Дэна. Чувствовала, что меня сейчас вырвет от этого пафоса, встала якобы в поисках туалета.

— Стас, а где здесь туалет?

— Первый этаж, прямо по коридору, а потом направо.

Не дойдя до места, замерла в тени коридора, когда из кухни донесся яростный голос Матвея:

— Ты что, совсем берега попутал, Марк?! Зачем ты притащил Дэна и Волкову? Ты же сам сказал: «без всякой лишней шушары»!

— Да забей ты, Котовский! — голос Марка был вызывающе спокойным. — Дэн и Волкова пришли подогреть интерес. Весь универ хочет видеть, как ты выиграешь этот гребаный спор и «колючка» окажется в твоей постели. Не порти мазу, бро.

Мир вокруг меня пошел трещинами. Спор. Ставка. Постель.

Вся его защита, разбитые костяшки, бабушкина квартира — всё это было лишь частью гребаного спора на моё унижение? Я рванула прочь, не разбирая дороги, и в дверях со всего размаху врезалась в Элину.

— Надо же, приблуда всё еще здесь, — Элина подошла вплотную, обдавая меня запахом тяжелого парфюма. — Узнала, что ты просто лотерейный билет для Матвея? Ты для него — способ самоутвердиться, не более.

— Элина, — я посмотрела ей прямо в глаза, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — От тебя так несет дешевой желчью, что тут дышать стало нечем. Даже освежитель для туалета пахнет приятнее, чем твой рот, когда ты его открываешь. Пойди, прополощи его шампанским, может, хоть на минуту станешь похожа на человека. Сгинь с дороги! — я попыталась её оттолкнуть, но Элина вцепилась мне в плечо.

— Ах ты, дрянь! — другой рукой, она замахнулась, но я была быстрее.

Я вцепилась ей в волосы и с силой толкнула к стене. Вся ярость на Матвея, на ложь, на этот гнилой мир выплеснулась в одном движении. Мы повалились на пол, сбивая подносы с бокалами. Я била её, как боксёрскую грушу, не чувствуя боли в своих руках, выплескивая всё то унижение, которое копилось во мне все эти дни.

— Настя! Перестань! — Матвей подлетел и буквально оторвал меня от Элины, которая уже просто визжала от ужаса.

Я развернулась и со всей силы, вложив всю свою обиду, влепила ему пощечину. Звук удара был громче музыки.

— Не смей меня трогать! — вскрикнула и бросилась к выходу.

На улице среди шума музыки и гама толпы, расталкивая всех на своём пути, я почти добежала до ворот, задыхаясь от слез. Как внезапно мою руку схватил Дэн.

— Настён, подожди! — он выглядел подозрительно дружелюбным. — Котовский — урод. Поехали со мной, я отвезу тебя домой. Давай просто... поговорим по-человечески, по- дружески?

— Уйди, Дэн! Мне не нужна твоя помощь! — я попыталась оттолкнуть его, но он перехватил мои руки.

— Да ладно тебе, — он обнял меня за плечи. — Мы же можем стать друзьями… Я не такой уж и плохой человек.

— УБЕРИ ОТ НЕЁ РУКИ! — из темноты вылетел Матвей. Он налетел на Дэна как безумный зверь и ударил его в лицо.

— Что, Котовский, боишься, что ставка сорвется за шаг до финала?! — орал Дэн, отплевываясь от крови, после первого удара.

— Закрой пасть, Верещагин! — Матвей бил его методично и страшно. — Если ты еще раз к ней прикоснешься, я тебя закопаю прямо тут!

Марк и Стас подбежали и начали их разнимать. Воцарилась настоящая вакханалия. Я воспользовалась моментом и выбежала на дорогу. Меня трясло от всей этой ситуации, но я шла в темноте по трассе в сторону города. Примерно через километр меня осветили фары «Порше». Матвей выскочил из машины, его лицо было в крови, рубашка разорвана.

— Сядь в машину, — прохрипел он.

— Чтобы ты выиграл спор?! Чтобы ты просто поржал с друзьями?! — заорала я, отступая назад. — Пошел ты, Котовский, знаешь куда!

— Настя, замолчи! — он схватил меня за плечи. — Это было в начале! Всё изменилось! К черту всё, я... — он замялся, его голос дрогнул.

— Что «ты»? Ты лжец! Ничего не изменилось! Ты такой же гнилой, как и все они!

— Сядь в чертову машину! — он перехватил мои руки. — Я отвезу тебя домой.

Мы орали друг на друга посреди пустой трассы, пока я не обессилела. В итоге он почти насильно усадил меня в салон.

Весь путь до квартиры бабушки мы молчали. Я смотрела в окно, ненавидя каждый сантиметр этого дорогого салона. Когда мы вошли в квартиру, я молча достала аптечку.

— Садись, — бросила я, указывая на стул на кухне.

Я начала обрабатывать его раны перекисью. Он морщился, но не отводил взгляда. Когда моя рука коснулась его разбитой губы, он внезапно перехватил моё запястье.

— Настя... — Котовский потянул меня на себя.

— Не надо, Матвей.

— К черту этот спор, — прошептал он, и его губы накрыли мои.

Его поцелуй был яростным, страстным и пах кровью. На секунду я ответила ему, теряя голову, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою талию. Но память услужливо подкинула голос Марка на кухне:

«Весь универ хочет видеть, как ты выиграешь этот гребаный спор и «колючка» окажется в твоей постели».

Я резко отстранилась, тяжело дыша.

— Нет, Матвей, — вытерла рот тыльной стороной ладони. — Поздравляю. Ты проиграл свой спор. Потому что меня ты никогда не получишь. Уходи.

Он смотрел на меня — разбитый мажор, чей мир только что рухнул, по собственной глупости. Ни сказав ни слова он ушел, оставив меня одну в тишине пустой квартиры.

Матвей..

Я открыл глаза, и первое, что почувствовал — как пульсирует разбитая бровь. Сев на кровати, в моей голове тут же замелькали кадры вчерашнего треша. Настя. Её взгляд, когда она узнала про спор. Это было больнее, чем любой удар Дэна.

«Твою мать, Котовский, ты же просто эгоистичный придурок», — подумал я, глядя на свои костяшки.

Образ Насти — настоящей, живой, пахнущей весной, а не селективным парфюмом за сотку — никак не уходил. Я заигрался. Я влип по самые уши в девчонку, которую должен был просто использовать. Весь этот гребаный спор на Porsche теперь казался мне сделкой с дьяволом, где в качестве комиссии я отдал собственное сердце. Я, Матвей Котовский, который всегда держал ситуацию за горло, впервые чувствовал, что задыхаюсь сам.

На завтраке в столовой витала атмосфера элитного морга. Отец сидел во главе стола, его идеальный костюм стоил больше, чем весь этот университетский корпус, а взгляд был холоднее арктического льда.

— Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку, Матвей.

— Следи за своими акциями, отец, — огрызнулся я, подтягивая к себе кофе. — Мое лицо — это моя проблема.

В этот момент вошла Жанна. Она принесла свежие тосты, и её домашнее тепло резало глаз в нашем стерильном доме. Она замерла, увидев мою физиономию, и в её взгляде я прочитал ту же материнскую тревогу, от которой Настя всегда пыталась отмахнуться.

— Матвей... Господи, живого места нет. Тебе лед принести? — она подошла ближе, и я почувствовал запах её домашней выпечки.

— Да всё нормально, Жанна. Лед мне не нужен.

— А Настенька... как она? Она трубку не берет. С ней всё хорошо?

Я замер с кружкой в руке. В голове опять вспыхнуло лицо Насти. Что я должен был ответить Жанне, что у меня спор на её дочь? Что я в неё влюбился? Если отец и Жанна поженятся, Настя в добавок станет моей... сестрой? Сводной? Это был какой-то запредельный уровень ада. Это прямо сюжет для гребаной мыльной оперы, только вот мне совсем не смешно.

— С ней всё нормально, — буркнул я, не глядя Жанне в глаза. — Учеба, всё такое. Мне пора.

Я вылетел из-за стола, чувствуя, как стены дома сжимаются. Универ встретил меня гулом шепотков. Но сегодня. Сейчас. Мне было на это плевать. Я увидел её у лестницы. Настя шла, глядя прямо перед собой, словно вокруг неё был невидимый силовой щит.

— Настя! — я перехватил её за локоть, и ток от её кожи прошил меня до кончиков пальцев. — Настя, да постой ты! Нам нужно поговорить без свидетелей. Всё что было вчера ….

Она резко, почти с омерзением, выдернула руку.

— Не прикасайся ко мне, Котовский. — её колючий взгляд заставил меня замереть. Она резко оттолкнула меня. — Держись от меня подальше. Твой театр закрыт. Актёры разбежались.

Я хотел пойти следом, но путь мне преградил Дэн. Этот ублюдок выглядел не лучше меня, но его самодовольство зашкаливало.

— Тормози, принц, — Верещагин уперся ладонью мне в грудь. — За вчерашнее ты еще ответишь.

— Убери руки, пока я их не сломал, — прошипел ему в лицо. — Видел свой фейс в зеркале? Будет ещё хуже.

Пока я рычал на Дэна, пытаясь отпихнуть его в сторону, Настя скрылась за углом. Она исчезла.

Именно сегодня время на лекциях тянулось бесконечно. Я то и дело постоянно поглядывал на часы и на Настю, которая меня в хлам не замечала. После третьей пары я не выдержал. Нервы были на пределе. Я пошел в курилку за корпусом — там обычно никого не было в это время. Стоял один, жадно вдыхая дым, пытаясь придумать, как мне вымолить её прощение. Как доказать, что после того первого поцелуя в квартире бабушки никакой спор уже не имел значения?

— Матвейка-а, ну что ты за кислый вид? — раздался капризный, тягучий голос Элины. — Бедный мой мальчик, тебе бы в больницу сходить.

Волкова возникла как галлюцинация, пахнущая «Tom Ford» и стервозностью.

Прежде чем успел выбросить сигарету, она обвила мою шею руками, как удав, и впилась в губы влажным, жадным поцелуем. Я попытался её отпихнуть, но боковым зрением заметил движение. Всего в трех метрах, застыла Настя. Она смотрела на нас, и в её взгляде я увидел то, чего боялся больше всего — окончательное разочарование и молчаливое «я так и знала». Она просто кивнула сама себе, словно подтверждая какую-то свою теорию о моей гнили, и быстро ушла.

— Пошла вон, Элина! — я с силой оттолкнул её, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Настя! Это не то!

Выбежал на улицу следом, но она уже скрылась. Зато меня перехватили Марк и Стас.

— О-о, Котовский! Вчерашняя вечеринка — была просто треш! Сначала Макаркина Волковой волосы выдрала, потом ты Дэну всёк, — Марк заржал, хлопая меня по плечу. — Что-то твоя «сестрёнка» от тебя бегает.

— Это фиаско, братан, — картинно вздохнул Стас. — Признай поражение, Матвей и гони ключи от Porsche.

— Кто сказал, что я проиграл? — медленно поправил воротник своего пиджака, надевая маску ледяного циника. — Время спора еще не истекло. А теперь свалите с глаз, пока я не вспомнил, что именно из-за вас у меня сегодня такое паршивое настроение.

Я бросил их и потопал на парковку. Прыгнул в тачку, выжал газ. Проехал пару кварталов и вдруг увидел её — она сидела на остановке, ссутулившись. Я затормозил, врубил аварийку прямо перед троллейбусом.

— Настя, садись в машину. Давай поговорим, — я опустил стекло.

— Езжай Котовский, на три буквы, — она даже не повернулась. — Я опаздываю на тренировку. Там мне хотя бы будет по кому ударить законно. Отвали.

Она продолжала сидеть на скамейке, полностью игнорируя меня. Я заглушил мотор, вышел из машины и просто сел рядом с ней на обшарпанную скамейку.

— Окей. Раз ты не хочешь в мою тачку, я поеду с тобой на твоем троллейбусе. Пока мы не поговорим, я от тебя не отстану. Можешь хоть за боксировать меня до смерти прямо здесь.

Настя. …

Я сидела на этой обшарпанной скамейке, вцепившись в ремень сумки так, что пальцы побелели.

А прямо перед нами, перегородив тротуар так, что даже муравью пришлось бы обходить, стоял его «Порше». И тут на горизонте появилась «тяжелая артиллерия».

Бабуля с хозяйственной тележкой и массивным деревянным костылем двигалась на нас со скоростью поезда. Дойдя до машины, которая преградила ей путь, она не стала церемониться.

БАЦ! Костыль со звоном приложился по двери «Порше». Я почти физически почувствовала, как у Матвея дернулся глаз. Но он... он даже не шелохнулся.

— Ишь ты! — прошамкала она на всю улицу, обдавая нас праведным гневом. — Понакупали корыт, ироды! Ни пройти, ни проехать честному человеку! Весь тротуар перегородил, паразит какой-то! Весь город в этих придурках! Я б этому хозяину сейчас по роже треснула, не глядя, чтоб в следующий раз в гараже свою жестянку держал!

Я замерла, ожидая, реакцию Матвея. Он вдруг состроил самое сочувствующее лицо в мире и активно закивал.

— Вот-вот, бабуль! — неожиданно поддакнул он, глядя на свою же машину с искренним презрением. — Совсем стыд потеряли эти мажоры. Поставил свой тазик и думает, что пуп земли. Треснуть бы ему по роже хорошенько, чтобы правила выучил, а? Совсем народ не уважают!

Бабка на секунду замолчала, явно не ожидая такой поддержки от парня в дорогом пиджаке.

— И не говори, милок! — подхватила она, погрозив кулаком в сторону лобового стекла. — Я б ему не только по роже, я б ему все фары его бесстыжие палкой перебила! Нашлись тут, хозяева жизни…

Я не выдержала. Несмотря на всю тяжесть в душе, я прыснула в кулак. Котовский, поддакивающий бабке, которая только что приложила его машину — это было слишком. Улыбка на секунду, но всё же промелькнула на моем лице. Бабка тем временем тяжело опустилась на скамейку рядом со мной, всё еще недовольно сопя. Она прищурилась, разглядывая мое лицо.

— Ой... Деточка, а это что ж у тебя с личиком? Ссадины такие... Кто ж тебя так? — она уставилась на мою ссадину на скуле. — Неужто этот охламон? — она кивнула на Матвея, у которого под глазом расцветал сочный фингал от Дэна и красовался пластырь. — Вижу, и у него физиономия вся в синяках. В аварию, что ль, попали? Или вы подрались соколы?

Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но Матвей меня опередил. Он приобнял себя за плечи, состроил жалобную мину и кивнул в мою сторону.

— Да какая авария, бабуль… — вздохнул он, косясь на меня со смесью обожания и притворного страха. — Избила она меня, потому что, она мне нравится, а я ей нет. Характер у неё — кремень, а рука — как у Валуева. Видите, как за любовь страдать приходится?

Бабуля понимающе хмыкнула, оглядев меня с ног до головы.

— Ну, такая может. Видная девка, строгая. Ты, милок, терпи. За такую и в бубен получить не грех.

Бабка понимающе хмыкнула, погрозила мне пальцем — мол, «не балуй», — и начала подниматься.

Не знаю, что на меня нашло в тот момент. Наверное, этот его дурацкий самосарказм на секунду пробил мою броню.

— Ладно, — буркнула я, вставая. — Поехали. А то я реально опаздываю уже.

Матвей просиял, как начищенный самовар. Он галантно открыл мне дверь, и как только я села, мы услышали сзади сочный звук плевка.

— Тьфу на вас, паразиты! — крикнула вслед бабуля, осознав, кто на самом деле хозяин машины. — Ишь, спелись, хахали!

Мы ехали в сторону «Black Box». В салоне пахло таким напряжением, что я чуть приспустила окно. Матвей пытался выглядеть непринужденно, но я видела, как он то и дело бросает на меня взгляды.

— Настя, насчет вчерашнего поцелуя... И поцелуя Элины, она на меня сама набросилась… — начал он, но я его перебила.

— Не надо, Матвей. Поцелуй, вечеринка, ваш дурацкий спор... Ты думаешь, если ты пошутил перед бабкой, я всё забыла? Ты — лжец. А доверие — это не то, что восстанавливается после одной удачной шутки.

— Я не лгал про то, что чувствую, — тихо сказал он. — когда сказал бабке, что ты мне нравишься.

— Нет, ты лгал во всем остальном! — я повернулась к нему. — Ты поспорил на меня, Матвей! Я для тебя была просто квестом, пунктом в списке достижений. А теперь... ты хоть понимаешь, какой абсурд происходит? Твой отец и моя мама живут вместе.

Я горько усмехнулась.

— Мы не можем быть вместе, даже если бы я тебя простила. Ты — золотой мальчик с бездонной картой, я — девчонка из спального района, которая пахнет боксерскими бинтами и дешевизной. Мы из разных миров, которые столкнулись только из-за того, что наши родители решили сойтись. Если мы начнем что-то... это будет катастрофа для всех.

— Мне плевать на миры, Насть.

— А мне нет, — отрезала я, быстро моргая, чтобы слёзы не потекли. — Потому что когда твой «мир» решит, что я ему надоела, я останусь с разбитым сердцем. А ты просто найдёшь очередную дурочку!

Мы затормозили недалеко от «Black box». Я буквально выскочила из машины, не оглядываясь, чувствуя, как внутри всё дрожит. Потянулась за дверную ручку и впечаталась в выходящего «Шута». Свое прозвище он оправдывал на все сто: острый язык, и способность учуять чужой конфуз за километр.

Он медленно, с наслаждением, поднял руку и постучал пальцем по циферблату своих электронных часов.

— 18:10, — пропел он, сощурившись от удовольствия и преграждая мне путь. — Опаздываешь, малая. Танк этого не любит. Сейчас начнет гусеницами давить.

— Отвали, Шут! — огрызнулась я, проскакивая мимо него в душное нутро зала. — Без тебя тошно.

«Шут» закинул спортивную сумку на плечо и пошёл дальше, а я влетела в помещение. Атмосфера была густой, хоть топором руби. На ринге «Рыжий», методично вколачивал серию ударов в лапы «Танка». Макс в углу создавал свистящий аккомпанемент прыжками на скакалке, а еще пара ребят глухо лупили тяжелые мешки, от которых по залу шел низкий гул.

— Да, опоздала! Пробки! Апокалипсис! Такого больше не повторится! — выпалила я, чуть ли не задыхаясь.

Но вместо привычного рыка «Танка» в зале воцарилась противоестественная, вакуумная тишина. Свист скакалки оборвался. Рыжий застыл с поднятыми руками. Все взгляды переместились мне за спину, и в них читалось нечто среднее между шоком и классовой ненавистью.

Макс опустил скакалку и ехидно прищурился:

— Ну да, «пробки»…. Понятно теперь, на чем ты добиралась, малая.

Я медленно обернулась. Прямо в дверях, подпирая косяк с таким видом, будто он зашел прицениться к этому подвалу, стоял Матвей. В руках он держал мою спортивную сумку, которую я оставила в его машине.

— Ты ее в машине забыла, — невозмутимо произнес он. Его голос, бархатный и уверенный, разрезал спертый воздух зала, как скальпель.

Я подошла и рывком забрала сумку, чувствуя, как щеки начинают пылать. Мы замерли на мгновение — я, взъерошенная и злая, и он, со своей почти идеальной внешностью и этой невыносимой, едва уловимой улыбкой в уголках губ.

— Кнопка! — голос «Танка» громом отозвался от стен. Он даже не смотрел в нашу сторону. — У тебя ровно сто восемьдесят секунд, чтобы материализоваться на ринге в полной экипировке. Время пошло.

Я пулей улетела в раздевалку. Пока я переодевалась, в зале началось самое интересное. Матвей, вместо того чтобы уйти, решил провести «экскурсию». Он медленно обходил зал, рассматривая плакаты и инвентарь.

— Слышь, парень, — донесся до меня голос Макса. — У нас тут на таких, как ты, аллергия. Твой парфюм забивает рецепторы, ребята по мешкам мазать начинают. Может, припаркуешь свой «лоск» где-нибудь подальше?

— Ничего, — не остался в долгу Матвей, остановившись напротив него, говоря с той самой интонацией, от которой у меня обычно чесались кулаки. — Немного эстетики вашему подвалу не повредит. Глядишь, и техника у кого-нибудь выправится от созерцания прекрасного.

Парни переглянулись, явно не ожидая от «мажора» такой зубастой подачи. «Танк», который всё это время наблюдал за перепалкой, вдруг спрыгнул с ринга и подошел к Матвею. Он посмотрел на его разбитую бровь и ссадины на руках.

— Если так любишь махать кулаками, пришел бы в зал, — буркнул Стахов, скрестив руки на груди. — Чем по подворотням морду подставлять.

Я вышла из раздевалки, уже в шортах в майке и с обмотанными бинтами, и сразу запрыгнула на ринг. «Танк» кивнул мне, натягивая лапы.

— Поехали, Кнопка. Отрабатываем серию: джеб, кросс, уклон. И поживее, чтобы я не заснул.

Я начала работать. Но это была катастрофа. Мои ноги, обычно легкие, стали свинцовыми. Вместо четких ударов получались какие-то неуклюжие тычки. Матвей стоял у канатов, прислонившись к столбу, и не сводил с меня глаз. Моя обычно четкая координация куда-то испарилась. Я пропустила элементарный замах «Танка» и едва не влетела лицом в его плечо.

— Да что с тобой сегодня?! — рявкнул «Танк», когда я в очередной раз споткнулась на ровном месте. — Ты как парализованная кошка!

Он остановился, перевел взгляд с меня на Матвея и обратно. В его глазах промелькнуло понимание, смешанное с раздражением.

— Слышь, мажорик, — обратился он к Котовскому. — Сделай одолжение, избавь нас от своего присутствия. Свали, не стесняй свою девушку. Она из-за твоего присутствия вообще в пространстве потерялась. Иди, жди ее за дверью, или где вы там, принцы, обычно обитаете.

Мы с Матвеем отреагировали мгновенно. Это был словно идеальный, отрепетированный синхрон, от которого в зале снова стало тихо:

— МЫ НЕ ПАРА!!! — крикнули мы в унисон, глядя прямо на «Танка».

Рыжий, сидевший на скамейке, картинно схватился за сердце:

— Ой, ну всё, я верю! Именно так все «не пары» и кричат — хором, с одинаковым выражением лица и ссадинами из одной аптечки.

Я готова была провалиться сквозь ринг прямо в преисподнюю.

Элина и Дэн…

Элина яростно размешивала сахар в крошечной чашке, словно пыталась проткнуть дно фарфора. Её идеальный маникюр опасно постукивал по столу. Напротив неё, развалившись в кожаном кресле и вытянув свои тяжелые ноги, сидел Дэн. Его лицо всё еще украшали «сувениры» после последней встречи с Матвеем, и каждый раз, когда он морщился, в его глазах вспыхнул недобрый огонек.

— Поверить не могу, — прошипела Элина, сверкнув глазами. — Эта дворняжка... эта нищебродка в растянутых трениках реально вообразила, что может просто так зайти на мою территорию? Она ударила меня, Дэн и не один раз! Сбила корону прямо перед всеми! А Матвей... он бегает за ней, как побитый щенок, забыв про всё на свете. Про статус, про меня, про приличия!

Каждое упоминание имени Матвея заставляло его челюсть сжиматься до боли, он подался вперед, отчего его кожаная куртка скрипнула.

— Твоя корона Волкова, меня мало колышет, — пробасил он. — Ты зачем меня сюда позвала, поплакаться? Ты понимаешь, что он сделал со мной? — голос Дэна напоминал рычание цепного пса. — В клубе — ладно, застал врасплох. Но у Стаса... Он выставил меня посмешищем перед всей элитой. Котовский возомнил себя бойцом? Он думает, если у него папаша ворочает миллионами, то ему можно безнаказанно чесать кулаки о моё лицо? Я вырву ему хребет и скормлю ему.

Элина издала тихий, сухой смешок, который прозвучал как шелест змеиной чешуи.

— Терпение, Дэн. Грубая сила — это десерт, а мы еще даже не приступили к основному блюду, — она подалась вперед, и в её глазах вспыхнул холодный азарт. — Ты думаешь, Матвей бегает за этой шмарой привокзальной из-за великой любви? Окстись, это Котовский. — она сделала глоток кофе. — На кону — его репутация и чертов «Порше». Весь универ уже сделал ставки. Марк и Стас зажали его в тиски этим спором. Матвей Котовский не привык проигрывать, особенно когда на него смотрят сотни глаз. Он сделает всё, чтобы затащить свою новоиспеченную «сестренку» в постель. Это его билет к триумфу и способ показать всем, кто здесь альфа-самец.

— А мне что с этого? — прищурился Дэн. — Мне нужно его сломать. Физически и морально. Чтобы он больше не мог смотреть на людей без страха. Ты предлагаешь просто смотреть, как он её... как он её поимеет?

— Именно, — Элина приложила палец к губам, призывая его к тишине. — Сейчас мы не вмешиваемся. Пусть Настюша верит в его искренность, пусть растает от его «заботы». Чем выше она взлетит в своих мечтах о «принце», тем болезненнее будет падение в грязь. — Элина откинулась на спинку дивана. — Матвей добьется своего — у него нет выбора, его эго не позволит ему стать лузером перед всеми.

— А дальше? — Дэн подался вперед, его дыхание стало тяжелым. — В чем прикол ждать?

Элина хищно улыбнулась, обнажая идеально белые зубы.

— А дальше наступит финал нашей пьесы. Как только Матвей выиграет спор, у Марка и Стаса будет видеозапись. Доказательство победы, так сказать. Мы сделаем так, что этот файл попадет к нам... — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Видео их «семейной близости» разлетится по всем чатам университета, а если эта мышь разозлит меня ещё больше, то видео будет во всех соцсетях. В одну секунду Настенька превратится в посмешище, в дешевку которая спит со своим «сводным братом» и кто знает, может это всё из-за бабла.

Волкова открыла сумочку, достала зеркальце и помаду, продложила говорить, параллельно крася губы:

— А Матвеюшка... окажется в центре такого скандала, что его идеальная жизнь разлетится на куски.

Дэн медленно кивнул, осознавая масштаб задуманного.

— И пока он будет тонуть в этом дерьме, пытаясь отмыться и разобраться, кто его слил…

— Ты правильно мыслишь, друг мой, — подхватила Элина, и её голос стал жестким. — Пока он будет метаться между яростью и всеобщим позором, Матвей станет уязвимым. Вот тогда он — твой, Дэн. Делай с ним что хочешь. Уничтожь его, растопчи, преврати его лицо в кровавое месиво — мне плевать. Я получу его обратно сломленным и выброшенным всеми, кроме меня. А ты получишь свою месть за каждый пропущенный удар.

Дэн медленно расплылся в оскале, который не предвещал ничего хорошего. Он протянул руку и накрыл ладонь Элины своей.

— Мне нравится твой стиль, Волкова, — коротко отрезал Дэн. — За месть. Жестокую и очень личную.

— Тогда договорились, — Элина убрала помаду обратно. — За самую громкую премьеру этого сезона. За крах «Золотого мальчика» и его маленькой боксерши.

Настя…

Мышцы гудели так, будто по мне действительно проехался танк — и не тот, что тренирует в зале, а настоящий, многотонный. Каждое движение отзывалось тупой болью, а бинты, которые я только что размотала, оставили на костяшках красные следы. Я толкнула тяжелую дверь «Black Box», мечтая только об одном: доползти до дивана и провалиться в сон.

Но вечер решил, что приключений мне мало.

У самого тротуара, в наглом нарушении всех правил парковки, сверкал отполированным боком «Порше». Матвей стоял рядом, прислонившись к капоту и скрестив руки на груди. Вечерний свет фонарей ложился на его плечи, превращая его в ожившую рекламу роскошной жизни.

— Твоя карета подана, Кнопка, — негромко произнес он, стоило мне подойти ближе. — Садись, отвезу тебя домой.

Я остановилась, покрепче перехватив лямку сумки. Усталость делала мой язык еще более острым, чем обычно.

— Слушай, Котовский, у тебя что, навигатор сломался? — я смерила его холодным взглядом. — Твой мир — там, за чертой города, в особняках богатого посёлка. А мой — здесь. Оставь меня в покое. Я прекрасно доберусь до квартиры на своих двоих, или на одиннадцатом автобусе, если повезет.

Я демонстративно прошла мимо него, чувствуя, как он провожает меня взглядом. Мои ноги после тренировки Танка напоминали две переваренные макаронины, но я гордо выпрямила спину и зашагала к остановке.

Спустя минуту рядом послышался низкий, вкрадчивый рык мотора. «Порше» медленно полз вдоль бордюра, подстраиваясь под мой шаг. Окно плавно опустилось.

— Насть, ну не будь ты такой колючей, — донесся из салона голос Матвея. — У тебя уже ноги подкашиваются. Я видел, как ты на ринге едва не споткнулась.

— Я не споткнулась, а проводила маневр уклонения! — бросила я, не поворачивая головы.

— Ага, очень эффектный маневр. «Танк» чуть не прослезился от «грации», — он тихо рассмеялся. — Кстати, про «Танка»... И про этого «Рыжего». Они на тебя так смотрели весь спарринг, будто ты — последний кусок стейка в голодный год. И остальные тоже... Глаз не сводили.

Я мельком глянула на него. Матвей крепко сжимал руль, и, несмотря на легкий тон, в его голосе промелькнуло что-то новое. Какая-то странная, почти мальчишеская досада.

— Ты что, Котовский... — я замедлила шаг, не в силах скрыть ехидства. — Ты что, ревнуешь меня к парням из «Black Box»? К Стахову и Рыжему?

Он на секунду отвел взгляд, а потом снова посмотрел на меня. В полумраке салона его глаза казались совсем темными.

— Допустим. Видеть, как они на тебя пялятся, пока ты выкладываешься на ринге — то еще удовольствие. Мне хотелось лично зайти и напомнить им, что смотреть можно, а... — он осекся.

Я сделала вид, что очень заинтересована трещиной на асфальте, но предательская улыбка сама собой коснулась моих губ. Это было так глупо. И так... приятно?

— Насть, ну правда, — Матвей остановил машину прямо напротив остановки. — Садись. Я ведь не кусаюсь. И я просто хочу знать, что ты доехала в безопасности, а не заснула в автобусе на плече у какого-нибудь пьяного деда. Пожалуйста.

Он произнес это «пожалуйста» так мягко, без грамма своего привычного превосходства, что моя броня окончательно дала трещину. Я вздохнула, картинно закатив глаза.

— Ладно. Только потому, что я устала и мне лень ждать автобус, — дернула ручку двери и нырнула в прохладную глубину кожаного салона.

В машине пахло его парфюмом — чем-то дорогим, древесным и тревожащим. Матвей тут же нажал на газ, и мы плавно влились в поток машин.

— Пристегнись, чемпионка, — негромко сказал он.

Когда наши пальцы случайно соприкоснулись у защелки ремня, по коже пробежал короткий электрический разряд. Я быстро отдернула руку и отвернулась к окну, надеясь, что в темноте он не заметит, как бешено забилось мое сердце. И это точно было не из-за тренировки.

Прохладный воздух в салоне «Порше» и мягкий свет приборной панели на мгновение убаюкали мою бдительность. Я даже начала думать, что за всем этим пафосом Матвея, скрывается настоящий человек. Но иллюзия рассыпалась в пыль, стоило ему заговорить.

— Насть, — начал он, и его голос стал слишком серьезным, деловым. — я хочу поговорить о споре…

Мое сердце пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее, но уже не от симпатии. В висках застучала кровь.

— Заткнись, Матвей, — процедила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не хочу слышать об этом дерьме.

— Это клеймо на мне, понимаешь? Весь универ ждет, чем это закончится.

Я застыла, глядя прямо перед собой на дорогу.

— Матвей, закрой рот. Я не хочу об этом слышать. Ни единого слова.

— Нет, выслушай! — он прибавил газу, и машина рванула вперед по пустынной улице. — Я предлагаю компромисс. Давай просто... подыграем им. Пусть Марк, Стас и все остальные думают, что у нас... связь. Настоящая. Я скажу им, что всё случилось, и выиграю этот чертов спор. Тебе ничего не придется делать. Просто не опровергай.

Я почувствовала, как пальцы до боли впились в ручку моей спортивной сумки. Кожа на ней жалобно скрипнула.

— А взамен... Насть, я дам тебе любую поддержку. Финансы, защита, любые проблемы до конца жизни — я решу всё. Ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Это просто сделка.

В этот момент я едва сдержалась, чтобы не заехать ему по лицу прямо на ходу. Моя рука дернулась, но я лишь сильнее сжала сумку, боясь, что если ударю его сейчас, то просто не смогу остановиться.

— Сделка? — мой голос сорвался на крик. — Ты сейчас серьезно предложил мне продать себя за твое «покровительство»? Ты реально думаешь, что я — товар, на который можно приклеить ценник?

Он резко вывернул руль, сворачивая во двор, и его костяшки на руле побелели.

— Ты думаешь, я это ради куска этого железа делаю!? — он тоже перешел на крик, и в его голосе прорезалось неприкрытое отчаяние. — Я не собираюсь выглядеть проигравшим неудачником перед этими идиотами.

— Значит, ты поставил свою тачку на то, чтобы затащить меня в постель? Ну ты и гнида, Матвей! — я повернулась к нему, чувствуя, как на глазах закипают слезы ярости. — Ты же говорил... Что я тебе нравлюсь! Ты же смотрел на меня так, будто я для тебя что-то значу!

Матвей ударил ладонью по рулю и резко нажал на тормоз у подъезда. Машина клюнула носом. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах настоящий огонь — злой и болезненный.

— Да ты и правду мне нравишься! — выкрикнул он мне прямо в лицо. — Нравишься, черт возьми! Сильно, понимаешь? Настолько, что я не знаю, куда деться от этого чувства! Но я не могу просто прийти и сказать: «Ребята, я влюбился, спор отменяется». Они меня сожрут, да и тебя за одно! Я пытаюсь спасти и себя, и нас!

— Нас? — тихо, но отчетливо переспросила. — Никаких нас нет! Если ты считаешь, что любовь и поддержка покупаются ложью и сделками, то ты ничего не понимаешь.

— Настя, стой! — он попытался схватить меня за руку, но я вырвалась.

Я выскочила на тротуар и с такой силой хлопнула дверью его «Порше», что звук эхом отразился от стен панельных многоэтажек. Не оборачиваясь, я побежала к подъезду, слыша, как за спиной снова взревел мотор его машины. Внутри всё дрожало. Он сказал, что я ему нравлюсь, что он влюбился... но какой ценой?

Матвей…

Я вдавил педаль газа так, будто хотел пробить пол своего «Порше». Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, оставляя за собой лишь запах жженой резины и обрывки моего достоинства.

Ветер свистел в ушах, но мои мысли кричали еще громче.

— Идиот! — я орал в пустоту салона, срывая голос. — Ты что устроил? Ты что ей наплел?! — Какой же ты конченый кретин, Матвей!

Я летел по ночной Москве, не разбирая дороги.

— «Сделка», — выплюнул я в пустоту салона. — Я реально предложил ей сделку? Повел себя как последнее чмо. Вписался в эту дичь с Марком и Стасом... Ради чего? Ради того, чтобы потешить эго? — я сбросил скорость до шестидесяти и просто пополз по набережной.

В голове по кругу крутился наш разговор. Каждое слово Насти было как удар под дых — точный, профессиональный, выбивающий из меня весь этот пафос.

— «Я влюбился»... — скривился, вспоминая свои же слова. — Жесть. Матвей, ты реально это выдал? Чуваку двадцать четыре года, он перегулял со всеми топовыми телками города, и тут — на тебе! Развелся на эмоции перед девчонкой из боксерского зала.

Я никогда ни одной девки не говорил таких слов. Для меня «любовь» всегда была темой для дешевых сериалов или разводом, чтобы затащить очередную девицу в постель. А тут меня как током шибануло. И ладно бы просто сказал, так я же в ту же секунду предложил ей «сделку». Чисто по-нашему, по-мажорски: купить её ложь, чтобы спасти свой статус.

— Тьфу, бл@ть, ну какой же блудняк... — ударил ладонью по рулю. — Если я солью этот спор, Марк и Стас меня просто поднимут на посмешище. Ладно, я, как-нибудь это вывезу! Да и хрен с этой тачкой, если она достанется Марку. Но они ведь и Настю потом заклюют, это же дно полное будет.

Но, сука, как вспомню её слезы... В груди так жмет, будто мне туда не сердце засунули, а гирю из её спортзала. Я не хочу проигрывать, мой эгоизм орет: «Матвей, выруливай ситуацию, заставь её подыграть!». Но другая часть меня, которую я раньше и не знал, шепчет: «Ты её теряешь, придурок. И никакой Порш её не заменит».

Часа три я нарезал круги по ночному городу, сжигая бензин и свои нервы. В итоге интуиция сама привела меня на квартиру моей покойной бабушки, где жила Настя. Эта серая пятиэтажка выглядела как декорация к фильму про нищету, но сейчас для меня это был центр вселенной. Я припарковался, глядя на свет в её окне.

— Ну всё, Котовский. Либо ты сейчас идешь до конца, либо завтра просыпаешься самым одиноким лохом в Москве.

Я заглушил движок. Гордость? В топку. Статус? К черту. Я понимал, что готов сейчас реально на коленях ползти, лишь бы она не смотрела на меня как на врага.

Я вылез из машины, поправил пиджак и достал с заднего сиденья всё, что успел нахватать в круглосуточном люксовом ресторане. Пакет с роллами, две бутылки самого дорогого шампанского — привычка решать проблемы красиво никуда не делась. А потом я вытащил из багажника ту самую корзину роз, за которой пришлось гнать флориста среди ночи.

— Господи, Настя, если ты меня сейчас не прибьешь — это будет чудо, — пробормотал сам себе, направляясь к подъезду.

Громкий, требовательный стук видимо в ворвался в сон Насти, как судейский гонг. Я стоя за дверью услышал торопливые шаги и её злостную реплику:

— Ты издеваешься? — она резко распахнула дверь. Вид был у неё просто божественный, Настя стояла в одной растянутой футболке, босая, с растрепанными после сна волосами. — У тебя совсем крышу снесло, Котовский? Ты время видел? Проваливай отсюда, пока я не приложила тебя этой сумкой! — она указывает на свою спортивную сумку которая, лежала в прихожей.

— Время видел, — коротко бросил ей, и прежде чем она успела выдать следующую порцию ругательств, я, как ни в чем не бывало, шагнул мимо неё прямо в прихожую.

— Эй! Я тебя не приглашала! — от моей наглости, Настя застыла с открытым ртом.

— На, подержи, — просто всучил ей пакет из ресторана. Она от неожиданности обхватила его двумя руками, а я тем временем, скрылся на секунду за дверью.

— Ты что творишь? — фыркнула она кипя от злости. — Матвей, я серьезно, уходи!

Я ничего не ответил, когда вернулся с корзиной орхидей и поставил их на пол у её ног, посмотрел ей прямо в глаза:

— Ты сказала, что «никаких нас нет», — тихо произнес, игнорируя её шок. — А я решил, что это отличный повод познакомиться заново. С самого начала. И да, я знаю, что сейчас час ночи. Но я не мог ждать до утра.

Настя стояла, обнимая пакет с шампанским и роллами, глядя на море цветов у своих ног. Злость никуда не ушла, но к ней примешалось полное, абсолютное недоумение.

— Матвей, скажи честно, ты невменяемый? — выдохнула она. Её голос дрожал, но уже не только от злости. — Ты реально думаешь, что если приволок роллы и веник размером с эту однокомнатную квартиру, то всё? Проблема решена? «Сделка» закрыта, исчезни!

Настя….

Я была в ярости. Весь тот коктейль из обиды и ненависти, который я пыталась утопить в душе, вспыхнул с новой силой.

— Настя, подожди, — его голос был хриплым, надтреснутым. — Не прогоняй. Пожалуйста.

— «Пожалуйста»? — я саркастично усмехнулась, сжимая этот дурацкий пакет с едой. — Ты пришел предложить мне новую сделку? Хочешь повысить цену? Решил, что «поддержки до конца жизни» мало и решил добавить сверху еще пару золотых слитков?

— Да нет же! — он всплеснул руками, едва не задев бра. — Слушай, я реально... я идиот. Первый раз в жизни это признаю. Мать всегда говорила, что я самоуверенный козел, и, кажется, она была права. Я ввязался в этот спор, потому что хотел доказать, что я лучший. — Матвей замолчал на секунду, глядя прямо в мои глаза. — Но потерять тебя для меня сейчас — это как если бы у меня всё отобрали. Сразу. Вообще всё.

— Ты противоречишь сам себе, Матвей, — яростно прошипела и сунула ему пакет обратно в руки. — Ты хочешь и тачку сохранить, и меня не потерять. Так не бывает! Поэтому проваливай из моей квартиры и не забудь дверь за собой закрыть!

— Слушай, если тебе от этого станет легче... если ты всё еще хочешь меня прибить за то, что я наговорил — бей. Серьезно, Насть. У тебя удар поставленный, я заслужил. Вмажь мне прямо сейчас, выплесни агрессию.

Я влетела в зал, едва не снеся плечом косяк. Матвей естественно никуда не ушёл, а пришёл следом за мной, слегка улыбаясь:

— И вообще Макаркина, это квартира моей покойной бабки, которая завещала этот «лофт» мне, так что, по факту, это моя квартира.

Тут я застопорилась вспомнив, что он разрешил мне здесь пожить. Резко обернулась и выдала ядовитым взглядом:

— Хорошо, тогда я уйду, чтобы не видеть твоей противной рожи!

Распахнула шкаф так, что петли жалобно взвизгнули. Где эта чёртова сумка? А, вот она. Я начала швырять в неё всё подряд: кофту, пару маек, зарядку от телефона. Главное — уйти. Куда угодно, хоть на вокзал. Только бы не видеть его покаянную физиономию.

— Макаркина, ну хватит! Не сходи с ума! Насть, ну куда ты пойдёшь ночью? Посмотри на часы, Макаркина! Тебя гопники в подворотне испугаются!

Он резко перехватил ручки сумки, когда я попыталась запихнуть туда джинсы.

— Отпусти, Котовский, — прошипела я, не поднимая глаз. Внутри всё клокотало от ярости. — Отпусти по-хорошему, Матвей, иначе я тебе реально всеку. И поверь, твой пластический хирург потом долго будет собирать тебе нос по кусочкам.

— Не отпущу. — он упрямо сжал пальцы на коже сумки. — Ты ведешь себя как... как…

— Как кто? Как нормальный человек, которому плюнули в душу?! — я резко дернула сумку на себя. Он не ожидал такой силы и на секунду потерял равновесие.

— Да что мне сделать, Настя?! — выкрикнул он, и я впервые услышала, как у него срывается голос. — Что мне сделать, чтобы ты меня простила? Хочешь... хочешь, я на колени перед тобой встану?

— Хочу, чтобы ты в окно выбросился! — рявкнула я, — крикнула я, застегивая молнию на сумке так быстро, что она едва не заела.

— С радостью бы, Насть! Честное слово! — он нервно хохотнул, обводя комнату взглядом. — Но ты посмотри, куда окна выходят! Тут до крыши подъезда — шаг! Я просто коленки обдеру и буду выглядеть еще более жалко. Фиговая из меня выйдет «Джульетта»! Слишком низко падать!

Я фыркнула, уже закидывая сумку на плечо, и резко развернулась, чтобы выдать ему финальное «прощай» и уйти в ночь. И замерла. Матвей реально рухнул на колени посреди зала.

— Насть, — он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было ни капли привычного пафоса. Только какая-то дурацкая, почти детская надежда. — Прости меня. Я дебил. Признаю официально, под протокол. Я запутался в этих своих понтах и спорах так, что забыл, как быть нормальным мужиком.

У меня сумка чуть с плеча не съехала. Я стояла, хлопая ресницами, и чувствовала, как злость начинает таять, сменяясь чем-то очень похожим на истерический смех.

— Котовский, ты совсем ку-ку? Тебя случайно в детстве не роняли? — я выдохнула, пытаясь вернуть голосу строгость. — А ну поднимись сейчас же! Не придуривайся, ты же сейчас колени испачкаешь, твоя химчистка разорится! Встань, я кому сказала!

— Плевать, — буркнул он, не двигаясь с места.

Сумка с глухим стуком грохнулась на пол. Я честно пыталась держать лицо, честно хотела остаться ледяной королевой, которая уходит в туман, но вид Матвея — этого холёного, самоуверенного «принца», который сейчас сосредоточенно гипнотизировал взглядом старый ковер, стоя на коленях, — это было выше моих сил.

Сначала из меня вырвался короткий смешок, похожий на икоту. Потом еще один. А через секунду я уже просто хохотала, прижимая ладонь к лицу, потому что это было слишком нелепо. Слишком не в его стиле: если извиняться, то так, чтобы это выглядело как финал оперного спектакля.

— Ты бы себя видел! — я выдохнула сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — У тебя такое лицо, будто ты сейчас не прощения просишь, а готовишься к ритуальному харакири кухонным ножом, причём тупым.

Матвей поднял на меня взгляд. В его глазах промелькнуло такое дикое облегчение, что мне на секунду стало его почти жалко.

— Ну а что? — буркнул он, всё еще не поднимаясь. — Ты сказала «в окно», я прикинул риски — на коленях стоять безопаснее для здоровья. Макаркина, ты смеёшься, это значит «да, я прощён» или «я вызываю тебе психиатрическую помощь»? Или мне всё же продолжать косплеить кающегося грешника?

— Это значит, что ты идиот, — я сделала шаг к нему и протянула руку. — Давай, вставай уже, «рыцарь печального образа». Ты все ворсинки на ковре своими коленками примял.

Матвей крепко ухватился за мою ладонь. Его рука была горячей, и когда он поднялся — рывком, слишком резко — я не успела отступить. Мы оказались нос к носу. Расстояние сократилось до каких-то жалких сантиметров, и я отчетливо почувствовала запах его парфюма — кедр, дорогой табак и что-то неуловимо «его», отчего по коже пробежали непрошеные мурашки.

Он не выпустил мою руку. Наоборот, чуть сжал пальцы, и его взгляд из шутливого вдруг стал каким-то пугающе серьезным и... нежным?

— Насть, — тихо сказал он, и его голос теперь звучал совсем иначе, низко, с хрипотцой. — Раз уж у нас официально объявлено перемирие... и раз уж я выжил после твоей угрозы выкинуть меня в окно... У меня есть предложение, нормальное.

Он кивнул в сторону окна, за которым синела глубокая московская ночь:

— Пойдем на крышу? Там свежий воздух, звезды и... — он на секунду замялся, — устроим ночной пикник на нейтральной территории. Согласна?

Я посмотрела в его глаза и поняла, что выгнать его сейчас — значит проиграть самой себе. А подняться с ним на крышу... это было похоже на начало чего-то, что я почему-то не могла контролировать.

— Ладно, Котовский, — я слабо улыбнулась. — Но если ты и там начнешь нести чушь про сделки и что-то в этом духе, я всё-таки проверю на тебе, насколько глубоко лететь до козырька подъезда.

Матвей….

Я расстелил плед прямо на шершавом, пахнущем гудроном бетоне. Настя с какой-то армейской чёткостью бросила сверху две подушки. Москва вокруг нас затихала, кутаясь в предрассветный туман, а мы двое торчали на этой пятиэтажке, как два инопланетянина, сбежавших с собственной планеты. И наш импровизированный пикник был готов.

Я с тихим, благородным хлопком выбил пробку из бутылки. Золотистое шампанское лениво потекло в... обычные керамические кружки с отбитыми краями. Настя тут же сложила руки на груди, и её взгляд стал похож на прицел снайперской винтовки.

— Матвей, — её голос был обманчиво тихим. — Если ты весь этот антураж с пузырьками затеял только для того, чтобы меня «подогреть» и затащить в койку, то тормози прямо сейчас. Этот номер со мной не прокатит. Я не одна из твоих гламурных кукол, которые тают от этикетки на бутылке.

Я замер, чувствуя, как внутри закипает что-то среднее между обидой и странным азартом. Посмотрел ей прямо в глаза, убрав свою привычную маску «принца».

— Макаркина, ты правда такого паршивого мнения обо мне? — я протянул ей кружку. — Напоить девушку, чтобы получить доступ к телу — это метод слабых, закомплексованных придурков, которые боятся отказа в трезвом виде. Я к ним не отношусь, пока-что. Я хочу знать, что ты со мной, потому что ты этого хочешь, а не потому, что в голове зашумело. Так что выдохни.

Она еще секунду сверлила меня взглядом, проверяя на честность, а потом всё-таки приняла кружку, чуть расслабив плечи. Но пить всё равно не стала. Просто держала в руках, как гранату с выдернутой чекой.

— Ты вообще умеешь просто веселиться, Макаркина? — я усмехнулся, пытаясь сбить это напряжение. — Или у тебя в голове только раунды и апперкоты?

Мы начали есть, перебрасываясь колкостями, обсуждая какую-то ерунду, но тема наших родителей висела лично надо мной, как грозовая туча.

— Я не хочу, чтобы мой отец женился на твоей матери, — выплюнул я, когда тишина стала совсем невыносимой. — Это бред. Это всё испортит.

Настя даже глазом не моргнула, методично расправляясь с роллом.

— Это не наше дело, Матвей. Они взрослые люди. Пусть делают, что хотят.

— Да как ты не понимаешь! — я всё-таки психанул, поставив свою кружку так резко, что шампанское плеснуло на бетон. — Если они поженятся, то между нами с тобой всё станет... чертовски сложно. Мы станем одной семьей, понимаешь?

Настя вдруг нахмурилась и резко оборвала меня:

— Матвей, прекрати говорить о нас в таком ключе! Хватит вести себя так, будто мы пара. Запомни раз и навсегда: мы — не пара. Забудь об этом. Нет никаких «нас». Максимум, что между нами это — дружба. И то, когда ты не ведёшь себя, как бесячий чёрт и не раздражаешь меня.

— Почему? — я подался вперед, заглядывая в её упрямые глаза. — Почему ты так боишься позволить себе просто любить и быть любимой? Тебя это убьет?

— У меня сейчас другая мечта, — отрезала она, но её лицо на секунду изменилось и она отвернулась. — Я хочу попасть на чемпионат мира по боксу. Это всё, что меня волнует. Я хочу хоть чего-то добиться сама. А любовь… она будет меня отвлекать, тем более если это будет с тобой. Мне не нужны сопли и драмы.

— А как ты ко мне относишься? — я не отступал, чувствуя, как между нами искрится воздух. — Что ты чувствуешь, когда я рядом? Я же вижу, Макаркина, что я тебе нравлюсь. Вижу по тому, как ты кусаешь губу, когда злишься на меня. Твоё тело говорит об этом громче, чем твои слова.

Она не ответила. Просто сделала своё фирменное «недовольное лицо» — губы в ниточку, брови к переносице. Классическая защита. Я понял, что штурмом её не взять.

— Ладно, — выдохнул, достал телефон и включил первый попавшийся бодрый трек. — Не сиди с лицом тюремного надзирателя из «Бутырки». Хотя бы здесь, на крыше, ты можешь просто дышать?

— Это моё обычное лицо, ясно тебе? — она всё-таки выпила своё шампанское — одним глотком.

Ничего больше не говоря, залпом осушил свою кружку и поднялся на ноги, начиная пританцовывать прямо перед ней.

— Давай, Макаркина! Вставай! Покажи свои коронные движения, кроме джеба! — Мои танцевальные движения были что-то среднее между брейк-дансом и походкой пьяного мажора. — Давай сюда, хватит косплеить гранитный памятник!

— Я не буду танцевать! Это глупо! — фыркнула она.

— Хватит киснуть! — мои движения изменились и стали напоминать шаманский обряд, Настя слегка заулыбалась. — Смотри, какой ритм!

Я подхватил её за руки, закружил, и она, наконец, сдалась. Лед треснул. Мы начали дурачиться, наступая друг другу на ноги, смеяться, подпевая какому-то модному треку:

— « Руки помнят старый лад,

Сердце знает нужный такт. Дым не прячет — дым ведёт, Шаг за шагом — след ведёт».

Мы носились по этой крыше, как сумасшедшие, пока из окна этажом ниже не высунулся какой-то мужик.

— ЭЙ, ВЫ ТАМ, ОБОЛТУСЫ! — раздался снизу густой, прокуренный бас. — ВЫКЛЮЧИТЕ ЭТУ ШАРМАНКУ! ЛЮДЯМ ЗАВТРА НА РАБОТУ, А ВЫ ТУТ УСТРОИЛИ ДИСКОТЕКУ 90-Х!

Я замер, приложил ладони рупором к губам и крикнул в темноту:

— Простите, дядь! У нас тут перемирие века, исторический момент! Пять минут — и мы в домике!

Настя прыснула, задыхаясь от смеха, и толкнула меня в бок. Мы повалились на плед, она рухнула прямо на подушку, пытаясь отдышаться. Я плюхнулся рядом, тяжело дыша. Она поёжилась от внезапного порыва холодного ветра, и я тут же накинул ей на плечи свой пиджак. Он был ей велик, и в этом было что-то чертовски интимное.

— Тебе идет мой стиль, — прошептал я, приближаясь к ней.

Я замер чувствуя её прерывистое дыхание. В её глазах отражались огни города и какое-то новое, непривычное смятение. Больше не было слов. Я наклонился и накрыл её губы своими. Сначала нежно, пробуя на вкус шампанское и ночную прохладу, а потом — жадно, срываясь в пропасть. Мои руки блуждали по её телу, под пиджаком, чувствуя жар её кожи и бешеный пульс.

Настя ответила на поцелуй, притянула меня за воротник рубашки, но через мгновение мягко, но решительно оттолкнула меня.

— Всё, Матвей... — выдохнула она, пытаясь привести в порядок дыхание. — Уже светает. Нам завтра на занятия. Пошли обратно.

Мы вернулись в квартиру в оглушительной тишине. В зале она вдруг выудила из шкафа старый плед с подушкой и просто швырнула его в меня.

— Держи. Спишь либо на полу, либо катись в свою машине. Пьяным за руль ты не сядешь. Понял?

Я поймал плед, расплываясь в идиотской улыбке. Она щелкнула выключателем, погружая комнату в темноту. Я слышал, как она легла на диван, как зашуршало одеяло. Я расстелил плед на ковре, чувствуя, как внутри всё еще гудит от её близости.

— Насть? — тихо позвал я в пустоту комнаты.

— Что тебе ещё? — донесся её голос, в котором уже не было той брони.

— А я тебе всё-таки дико нравлюсь. Очень.

Она ничего не ответила, но я готов был поклясться на чём угодно: в этой темноте она сейчас улыбается.

Настя..

Первое что я услышала, перед тем, как проснуться, это как с кухни доносился подозрительный грохот посуды и какое-то странное шипение. Открыла глаза, а в висках непривычно застучало. Вроде бы, я выпила вчера полкружки шампанского, а впечатление что я всю неделю пила без продыху.

Повернула голову вниз на пол и увидела, что Матвей уже проснулся. А потом меня осенило и я резко подскочила с дивана вспоминая:

— Черт... — глянула на часы и подскочила, как ошпаренная. — Десять утра! Мы всё проспали!

Я вылетела из зала, на ходу приглаживая всклокоченные волосы. Злость закипала быстрее, чем чайник.

— Матвей, ты почему опять меня не разбудил? Мы на первую пару опоздали, на вторую…

Когда влетела в кухню с готовой тирадой о безответственности мажоров, но слова застряли в горле. Я просто замерла в дверях, не в силах пошевелиться. Матвей стоял у плиты. Из одежды на нем были только боксеры и кухонный фартук с дурацкими рюшами, который завязывался на его мускулистой спине в трогательный бантик.

— О, проснулась, спящая красавица? — он обернулся, сияя своей фирменной улыбкой. — Я тут нашел в холодильнике сырники, решил, что завтрак чемпионов нам не помешает.

— Котовский, у тебя что… — обрела дар речи и ткнула в него пальцем, показывая на его внешний вид. — Почему ты стоишь голый в одном фартуке?

— Кто голый? Я? — Матвей притворно возмутился, поправляя лопатку. — На мне вообще-то трусы и дизайнерский фартук, моей покойной бабули. Хочешь докажу, что под ним еще что-то есть? — Он потянулся к краю, собираясь приподнять подол.

— Только попробуй, — отрезала я, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я вчера уже видела достаточно твоих «выступлений». И вообще, Котовский, спрячь свои «доказательства», пока я их не отбила. С чего вдруг такой прикид?

— Я принял душ, Насть. А мужского гардероба у тебя, к моему глубокому сожалению, не оказалось. Пришлось импровизировать. И вообще, выдохни, — он подошел ближе, обдавая меня запахом свежести. — Расписание посмотри. Сегодня пары начинаются с трех. У нас еще вагон времени. Иди умойся, а то выглядишь так, будто тебя только что вытащили из-под завалов.

Я хмыкнула, чувствуя, как напряжение немного спадает.

— Ладно, «шеф-повар». Но у тебя там, кажется, сырники решили совершить акт самосожжения, — я указала ему за спину, где из сковородки повалил сизый дымок.

Пока он чертыхался и пытался спасти завтрак, я ушла в ванную. Холодная вода немного привела в чувство. И тут раздался стук в дверь. Громкий, настойчивый.

«Ну всё, — подумала я, вздрагивая. — Точно тот мужик пришел доругаться за ночные танцы».

Я вышла в коридор, на ходу вытирая лицо полотенцем, и рывком распахнула дверь, уже приготовив пару ласковых для соседа.

На пороге стояла мама. В обеих руках тяжелые сумки. В одной угадывались продукты, в другой — мои вещи, которые я в спешке оставила, когда уходила из дома Бориса Игоревича.

— Мама? — я застыла, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Настен, ну наконец-то. Почему у тебя телефон выключен? — она прошла внутрь, даже не дожидаясь приглашения. — Доченька, ну сколько можно упрямиться? Давай ты вернешься домой, мы всё обсудим... Сколько можно жить в чужой квартире… Смотри как ты похудела, одни кости, да кожа… Я тут продуктов накупила и вещи твои привезла.

Она зашла в зал, продолжая свой монолог, и я в ужасе поняла, что сейчас произойдет столкновение двух миров.

— Насть, слушай, — из кухни бодрой походкой вышел Матвей, — ты не против, если мы поедим в университетской столовке? Кажется, сырники окончательно ушли в утиль, и теперь это больше похоже на уголь для кальяна…

Он замер на полуслове, увидев мою мать. Стоит в одних трусах и фартуке, с лопаткой в руке, волосы влажные после душа. В квартире повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне догорает последняя надежда на завтрак.

— Здрасьте... Жанна Васильевна, — медленно, почти по слогам произнес Матвей, и я увидела, как у него на шее заходила жилка.

Мама медленно перевела взгляд с его голого торса на меня, потом обратно на Матвея. Её глаза округлились так, будто она увидела привидение. Пакеты в её руках подозрительно зашуршали.

— Матвей? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты что здесь делаешь?

Я почувствовала, как в висках застучало. Кажется, чемпионат мира по боксу — это были цветочки. Настоящий бой начался прямо сейчас.

— Мама, это не то, о чем ты сейчас подумала! — выпалила я, чувствуя, как лицо заливает предательский жар. — Клянусь, между нами ничего не было!

Я обернулась к Матвею, который всё еще стоял в этом нелепом фартуке, и исподтишка показала ему увесистый кулак.

«Только попробуй сейчас пошутить, Котовский, и я за себя не ручаюсь!» — вопил каждый мускул моего лица.

— Матвей, иди и оденься! Не видишь, ты маму смущаешь! — приказала я тоном, не терпящим возражений.

— Пардоньте, дамы, — он картинно приподнял лопатку, будто это был рыцарский меч, и, прихватив свою одежду с дивана, виртуозно скрылся в ванной.

Мама проводила его взглядом, полным праведного гнева. Её губы дрожали, а сумки в руках ходили ходуном.

— Ничего не было? Настя, ты за кого меня принимаешь, за идиотку? Парень разгуливает в трусах по твоей кухне в десять утра! Это твоё «ничего»?

— Ты пришла сюда читать мне мораль или по делу? — я тоже начала закипать, хотя знала, что это плохая тактика. — И я не обязана отчитываться за каждый визит однокурсников!

— Однокурсников? — мама почти выплюнула это слово. — Которые спят у тебя и светят голым торсом перед твоей матерью?

— Мама, я сама решу, кого мне сюда приглашать, кто будет спать на полу и в каком фартуке он будет жарить мне завтрак. Если Матвей здесь — значит, я так захотела. — выплеснула я порцию адреналина, но последняя моя фраза: «я так захотела», тут же обдала меня кипятком.

— Настя! — мама наконец обрела дар речи, и её голос сорвался на высокий регистр. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит?! Ты бросила дом человека, который заботится о нас, чтобы... чтобы что? Чтобы крутить шашни с его сыном в этой квартире? Посмотри на него! Он же... он же почти голый!

Пока мы с мамой «кусались». Тут дверь ванной открылась, и вышел Матвей. Теперь он был в джинсах и рубашке, застегнутой на все пуговицы, — образцовый студент, хоть сейчас на доску почета.

— Жанна Васильевна, простите за этот конфуз, — он заговорил мягко, уверенно, полностью игнорируя наше с мамой «сражение». — Дело в том, что у нас в университете сейчас идет очень сложный проект по макроэкономике. Мы с Настей делаем его совместно, препод поставил жёсткие сроки. И ещё за него нам автоматом оценку поставят.

Я замерла, уставившись на него, когда он подчеркнул слово совместно.

«Совместный проект по экономике? — вертелось в голове. — Какая к черту экономика?! Котовский, ты гений лжи или полный идиот?»

— Вчера мы закопались в таблицах, — продолжал этот патологический лжец, глядя маме прямо в глаза. — Было уже глубоко за полночь. Настя, как добрый товарищ, разрешила мне перекантоваться на полу. Видит бог, спать на ковре — сомнительное удовольствие для «мажоров», моя спина это подтверждает, но проект того стоит.

Мама перевела взгляд на букет цветов, сиротливо стоящий корзине.

— А это? — она кивнула на орхидеи. — Тоже часть учебного плана? И всё таки, почему ты был почти голый?

— Поверьте мне на слово, я просто принял душ, и не стал одеваться, чтобы не запачкать одежду, перед тем, как начать кулинарный поединок со сковородкой.

Матвей усмехнулся и бросил на меня быстрый, колючий взгляд:

— А цветы…. Я просто решил сделать Насте приятное. Сами знаете, Жанна Васильевна, она у вас вечно ходит с таким... недовольным лицом, вся в боксе и учебе. Я подумал, что капля эстетики заставит её хоть раз улыбнуться.

В этом его взгляде я отчетливо прочитала напоминание о его сделке:

«Ну что, Макаркина, готова притворяться моей девушкой перед всем универом? Ловушка захлопнулась».

Я ответила ему взглядом, полным яда:

«Даже не мечтай, Котовский. Я тебе этого не прощу».

— Проект? Совместный? — я переспросила его, пытаясь подать сигнал, что он несет полную чушь и что этого не будет.

— Ну да, Насть, ты чего? Тот самый, про инвестиции в развивающиеся рынки. Мы теперь... плотно сотрудничаем. У тебя, что от вчерашних таблиц память пропала, — Матвей посмотрел на маму с такой честной миной, что я сама почти поверила в этот бред. — Жанна Васильевна, вы же не думаете, что мы бы с Настей стали рисковать вашим с отцом счастьем, ради нашей… недолгой слабости?

Мама долго молчала, изучая нас обоих. Она всё еще сомневалась, но версия с учебой явно была для неё куда более приемлемой, чем «шашни в квартире».

— Значит проект... — она наконец опустила сумки. — Но в следующий раз, Матвей, будь любезен одеваться до того, как откроется дверь.

— Полностью согласен! — подхватил он, мгновенно сокращая дистанцию и подхватывая её сумки. — И знаете что? После такой ночи над учебниками я бы душу продал за нормальную еду. У вас там, кажется, что-то домашнее и вкусное?

Мама, чье сердце всегда таяло от комплиментов её кулинарии, тут же оттаяла.

— Жанна Васильевна, я надеюсь вы отцу не расскажете, об этой дурацкой и неловкой ситуации?

— Пойдемте на кухню, накормлю вас как следует, — улыбнулась мама и пошла в сторону кухни.

Они ушли. Я слышала их приглушенные голоса и смех Матвея, который уже вовсю очаровывал мою мать.

В голове был полный хаос. Матвей только что, парой фраз, втянул меня в эту дебильную безумную сделку. А я даже возразить не смогла, в присутствии мамы. И это было полное фиаско. Но самое страшное было другое. Глядя в сторону кухни, я понимала: я не просто боюсь его предательства и что он разобьёт мне сердце. Я боюсь того, что уже влюбилась в этого невыносимого идиота в розовом кухонном фартуке.

Настя…

Когда мама наконец ушла, оставив после себя аромат домашней еды и гору неловкости, в квартире повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в зале. Я быстро оделась, не глядя на Матвея, и мы вышли к его машине.

Всю дорогу до университета я молчала, уставившись в боковое окно. Внутри меня всё кипело. Образ Матвея в фартуке, лицо мамы, этот нелепый «проект по экономике»... Это было слишком. Матвей, кажется, чувствовал моё состояние — он нервно постукивал пальцами по рулю, прибавлял и убавлял громкость музыки, пока наконец не выдержал.

— Слушай, Макаркина, если ты продолжишь так молчать, я решу, что ты в уме уже подбираешь мне место на кладбище, — бросил он колкость, покосившись на меня. — Замени выражения, а? Хватит строить из себя жертву репрессий. Твоё лицо сейчас напоминает грозовую тучу, только молний не хватает.

— А ты чего ожидал? Аплодисментов? — я взорвалась, наконец повернувшись к нему. — Какого чёрта ты наплёл маме про этот «проект»? А если она, случайно расскажет твоему отцу, что ты щеголял в одних трусах! — я кричала так, что наверное меня было слышно на улице. — Забудь про свою сделку, про «пару» и про всё остальное. Я думала, что мы вчера всё обсудили. А ты опять втягиваешь меня в свой дебильный спор! Ты у меня прощения на коленях просил за свою тупость, или у тебя тоже провалы в памяти?

Матвей резко ударил по тормозам — мы как раз остановились на красный свет. Он весь напрягся, костяшки пальцев на руле побелели. Я думала, он сейчас начнет орать, но он вдруг глубоко вздохнул и посмотрел на меня как-то... странно.

— А что я должен был ей сказать, Насть? — его голос стал непривычно низким. — Когда она увидела меня в таком виде? Что? «Здравствуйте, я просто мимо проходил, не волнуйтесь, я просто зашёл примерить фартук, моей покойной бабули». Или, может, мне нужно было сказать правду? Что я влюбился в её колючую дочь и всеми силами пытаюсь завоевать её ледяное сердце, потому что она — единственная, кто не вешается мне на шею при виде кучи денег!?

Его слова ударили меня под дых посильнее любого джеба. На секунду мне показалось, что в этой фразе было слишком много правды для простой отговорки, но я тут же отогнала эту мысль. Обида за тот дурацкий спор с его друзьями и за его предложенную сделку, всё еще жгла изнутри.

— Ой, избавь меня от этих мелодрам! — вспылила я в ответ. — Мог бы придумать что-нибудь оригинальнее, чем опять втягивать меня в свой идиотский спор с Марком и Стасом. Я для тебя просто способ выиграть пари, Котовский!

— Да плевать мне на этот спор! — он тоже сорвался на крик. — Ты вообще слышишь, что я говорю?! Ты видишь во всём только подвох, да?

Мы орали друг на друга, и слова летели как пули. Напряжение в машине достигло предела, казалось, ещё секунда — и стёкла лопнут. А потом... внезапно всё стихло. Матвей откинулся на спинку сиденья и вдруг засмеялся.

— Ты чего ржёшь? — подозрительно спросила я.

— Насть... посмотри на нас, — он покачал головой, всё еще улыбаясь. — Мы уже ведем себя как пара. Это ведь далеко не первый наш скандал за последнее время нашего знакомства. Поздравляю, мы официально вступили в фазу «старых супругов».

— Иди ты... — я сжала кулак и ткнула им прямо ему под нос. — Я всё равно когда-нибудь разобью тебе это красивое самодовольное лицо, чисто из принципа.

Он медленно протянул руку и накрыл мой кулак своей ладонью. Матвей мягко разжал мои пальцы, притянул мою руку к себе и коснулся губами тыльной стороны ладони.

— Матвей, пусти... — я попыталась выдернуть руку, но моё сопротивление было скорее формальным. Внутри всё предательски замерло, а по коже побежали мурашки. — Хватит этих телячьих нежностей, мы в пробке.

— Не пущу, — прошептал он, продолжая держать мою руку. Он перевернул её и запечатлел долгий, обжигающий поцелуй в самый центр ладони.

В этот момент его глаза встретились с моими, и в них не было ни капли той мажорской надменности, к которой я привыкла. Только тепло, от которого у меня перехватило дыхание. Он осторожно переплёл свои пальцы с моими, и я почувствовала, как моё «ледяное сердце», о котором он говорил, начало медленно подтаивать.

Весь мир за окном автомобиля перестал существовать, остался только этот момент, его дыхание на моей коже и сумасшедший ритм моего пульса.

БИИИИИИИИП!

Резкий, пронзительный гудок машины сзади буквально выдернул нас из этого кокона. Светофор уже давно горел зелёным. Романтика рассыпалась в прах. Матвей вздрогнул, его лицо мгновенно приняло привычное дерзкое выражение.

— Да пошел ты! — крикнул он, высунувшись в окно и демонстрируя водителю сзади средний палец. — Езжай по встречке, козел!

— Матвей! — я с силой пихнула его в плечо, заставляя вернуться в салон. — Веди себя нормально! Ты в центре города, а не на гоночном треке!

— А чего он лезет, когда я занят важными делами? — проворчал он, нажимая на газ, но я видела, что он всё еще сжимает мою руку.

Когда Матвей припарковал машину и мы собирались из неё выйти, я почувствовала, как ладони снова стали влажными. Весь мой боевой запал, который помогал мне орать на него в пробке, куда-то испарился, стоило мне увидеть толпу студентов.

— Ну что, Макаркина, — Матвей посмотрел на меня с той самой самоуверенной ухмылкой, которая обычно бесила меня до зуда в кулаках. — Готова стать самой обсуждаемой персоной этого университета?

— Я готова провалиться сквозь землю, Котовский, — буркнула я, поправляя лямку своего рюкзака. — Имей в виду, если кто-то из твоих бешеных фанаток в лице Волковой плеснёт мне в лицо кислотой… Я тебя убью!

Он смотрел на меня с такой обезоруживающей искренностью, что мне стало не по себе.

— Насть, послушай... — его голос стал низким и серьёзным. — Я люблю тебя. И для меня всё это — не игра. Слышишь?

Я почувствовала, как щеки обдало жаром, но моя привычка защищаться колкостями сработала быстрее, чем я успела осознать его слова.

— Знаешь, Котовский, — я криво усмехнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе, — тот розовый фартук, в котором ты щеголял у меня на кухне, вообще меня не впечатлил. Так что не надейся на легкую победу.

Матвей на секунду замер, а потом громко и искренне рассмеялся. Мы вышли из машины одновременно. Звук захлопнувшихся дверей элитной иномарки сработал как стартовый выстрел — на нас обернулись все. Гул голосов на мгновение затих, а затем взорвался многоголосым шёпотом.

Я ожидала, что мы просто пойдём рядом, соблюдая дистанцию, но у Матвея явно были другие планы. Прежде чем я успела сделать и три шага, его рука уверенно и собственнически легла мне на талию, притягивая к себе.

— Что ты творишь? — прошипела я, пытаясь сохранить на лице подобие спокойствия, хотя внутри всё скрутилось в тугой узел.

— У нас совместный проект. Предлагаю побесить всех этих людей, которые на нас пялятся, — шепнул он мне в самое ухо, обдав тёплым дыханием.

Прямо перед нами, недалеко от главного входа стоял Стас. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах читалось неприкрытое торжество, которое сменилось полным недоумением, когда он увидел руку Матвея на моей талии.

— Ого. Настюх, ты же не серьёзно? Когда вы с ним успели спеться? — наконец выдавил он, пытаясь скрыть шок за едкой ухмылкой. — Хотя признаться на тусовке был такой трэш. Между вами было такое напряжение, я думал, что дом бомбанёт.

Тут же из толпы вынырнул Марк. Он тоже выглядел ошарашенным, заметив, что Матвей держит меня вовсе не «по-братски», а так, будто боится отпустить хоть на секунду.

— Да ладно, — съязвил Марк, качая головой. — Матвей, ты ли это? Неужели наша «пацанка» приручила главного хищника универа? Котовский, если ты в плену, подмигни два раза. Потому что, это выглядит... специфично.

Матвей даже не поморщился. Я почувствовала, как его рука на моей талии слегка напряглась. Он лишь плотнее прижал меня к своему боку и язвительно бросил друзьям:

— Парни, завидуйте молча. Я понимаю, что вам такое не светит, но держите свои комментарии при себе. И захлопните челюсти, пока они об асфальт не отбились.

Оба замерли с открытыми ртами, переводя взгляд с руки Матвея на моё лицо. Я просто смотрела на парней и, неожиданно для самой себя, чуть ближе прижалась к Матвею, молча подтверждая его слова.

В этот момент в моей голове появился калейдоскоп событий: как он стоит на коленях, те безумные танцы на крыше под звездами, он в нелепом розовом фартуке, пытающийся приготовить завтрак, и наши поцелуи, от которых кружилась голова. И я была уверена, что моё лицо, выглядело сейчас, как у влюблённой дурочки.

Но идиллия рухнула в одно мгновение. За спиной Матвея раздался звонкий, почти визгливый девчачий голос:

— Матве-е-ей! Боже мой, я не верю своим глазам!

Из остановившегося рядом Яндекс-такси выпорхнула эффектная с короткой стильной стрижкой огненно-красных волос. Она, визжа как ненормальная, буквально взлетела на Матвея, обвив его шею руками и заставив его выпустить мою талию.

Внутри меня что-то громко с треском лопнуло. Вся нежность мгновенно испарилась, уступив место обжигающей, ядовитой ревности. Я почувствовала, как моё лицо каменеет, а кулаки сжимаются сами собой. Марк и Стас переглянулись — они явно заметили мою реакцию. По их ухмылкам было понятно: они поняли, что я не играю. Матвей выиграл этот чёртов спор — я влюбилась по-настоящему, и теперь это было написано у меня на лбу.

— Лика? — Матвей стоял в полном шоке, пытаясь аккуратно отцепить от себя девушку. — Ты... почему ты здесь? Ты же должна быть в Корее!

— Ой, там такая скукотища для русского человека! — она наконец отстранилась, сияя как начищенный пятак. — Пришлось устроить родителям настоящую войну, чтобы они разрешили мне вернуться на родину. Но я взяла вверх! И вот она я, в стенах родного универа! Как же я скучала по тебе, Матвейка! Привет клоуны, — она весело помахала Марку и Стасу.

— О Господи, — первым подал голос Стас, смерив девушку взглядом. — Неужели в Корее закончились все запасы риса, раз эту банши выслали обратно на родину?

— Лика! — хохотнул Марк. — А я-то думал, чего это в Корее уровень преступности упал. Оказывается, главный раздражитель решил сменить локацию. Ты всё так же похожа на жертву корейской моды или это теперь в тренде — выглядеть как футуристический мусорный пакет?

Эта Лика, одарила парней ядовитой дружеской улыбкой:

— Ой, смотрите-ка, наши два недоразумения всё ещё живы! — она ехидно сощурилась. — Стас, я вижу, твой интеллект всё так же безуспешно пытается догнать твой рост. А ты, Марк... всё ещё носишь те же три шутки на двоих со Стасом? Я скучала по вашим убогим попыткам быть остроумными.

В этот момент из своей машины вышла Волкова и смерила нашу компанию взглядом, полным ненависти:

—...и даже по сучьему лицу Волковой я тоже «скучала»! — добавила девушка с ехидной улыбкой, выделяя слово скучала, с какой-то ненавистью. Затем она перевела взгляд на меня. — О, а у нас в универе пополнение? Кто это милая девушка, Матвей?

Я не стала слушать и отвечать. Ревность душила меня, хуже верёвки, а осознание того, что я сейчас стою здесь и смотрю на эту очередную элитную мажорку, которая прилипла к моему Матвею, было невыносимым. Я резко развернулась и быстрым шагом направилась внутрь университета.

— Настя! Настя, подожди! — Матвей догнал меня у двери, преградив путь. — Ты чего? Лика просто…

— Дайте пройти, Матвей Борисович, — процедила я сквозь зубы. — Мне срочно нужно в библиотеку. За книгами по экономике. Не хочу выглядеть безмозглой идиоткой на фоне ваших… очень близких друзей.

Матвей..

Это просто какой-то тотальный системный сбой. У меня всё шло по высшему разряду: признание, этот нереальный вайб в машине, её влюблённые глаза... и тут, как черт из табакерки, вылетает Лика. Серьёзно? Именно сейчас? Это как если бы у тебя в руках был новенький «Роллс», а тебе в лобовое прилетел кирпич из прошлого. Только этой сумасшедшей подруги детства мне в жизни сейчас и не хватало для полного комплекта!

Я смотрел вслед Насте и чувствовал, как мой «идеальный план» и одновременно любовь, все моей жизни рассыпается в пыль.

— Блин, Лика, ты реально не вовремя! — выдохнул я, уже не скрывая раздражения. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала?

Я опять хотел рвануть за Настей, намереваясь перехватить её и вбить в её красивую голову, что Лика — это просто ходячая катастрофа из моего песочного прошлого, не более. Но Лика, в своей привычной манере «я тут главная звезда», цепко схватила меня за локоть, преграждая путь.

— Матвей, алло! Ты в своем уме? — она вовсю разглядывала меня, будто я внезапно сменил бренд с Gucci на какой-нибудь дешёвый масс-маркет. — Что с тобой произошло? Ты какой-то... подмененный. Где нормальный Котовский, который радовался моему приезду больше, чем закрытой сессии?

Я ничего не ответил. Просто закатил глаза так сильно, что едва не увидел собственные мысли, и шумно, с надрывом вздохнул. В этот момент Стас и Марк, эти два ходячих агрегатора сплетен, решили добить ситуацию.

— Лика, детка, ты просто пропустила самый сочный сезон нашего реалити-шоу, — Стас усмехнулся, поправляя свои дорогущие часы. — Эта «тихоня» Настя недавно устроила Волковой такой апгрейд, что та до сих пор прячет остатки волос под кепками. Дала ей таких лещей, что весь универ стоял на ушах.

Лика замерла, а потом разразилась своим фирменным, оглушительным хохотом.

— Да ладно?! Кто-то реально выдрал волосы этой надутой кукле? Боже, я уже хочу познакомиться с этой Настей поближе! Она мой герой!

— Это еще цветочки, — подхватил Марк, указывая на моё лицо. — Видишь эти спецэффекты на скуле у нашего принца? Это он на тусовке, в стенах универа и клуба, решил поработать кулаками. Врезал Дэну за ту же самую Настю. Наш Матвей теперь персональный бодигард Макаркиной.

Лика ахнула, в её глазах вспыхнул азарт, смешанный с чистым шоком.

— В смысле?! Матвей дрался? По-настоящему?! Бля, почему я торчала в этой скучной Корее, пока здесь была лучшая вечеринка года?!

— Всё, хватит этого цирка, — ядовито бросил я. — Скоро пара, а у меня нет ни малейшего желания выслушивать ваши восторги.

— Мне сейчас не послышалось? — Лика прибыла в полный ахтунг. — Котовский, спешит на пары так, будто он любит учиться? Почему он ведет себя так, будто я — налоговая инспекция, от которой нужно шкериться.

Я развернулся и быстрым шагом вошел в университет, надеясь скрыться в толпе и потом найти Настю. Но Лика была не из тех, кто так просто сдается. Она догнала меня уже у лестницы и буквально перегородила дорогу, упершись руками в бока.

— Нет уж, Котовский, стой! — её голос стал настойчивым. — Кто тебя подменил? Где мой лучший друг-пофигист? Я видела, как эта Настя на меня посмотрела. Она была готова меня прямо там, у входа, на запчасти разобрать. Матвей, она же ревнивица высшего разряда! Я жду, рассказывай, что за Санта-Барбара тут происходит?

Черт, ситуация накалялась быстрее, чем курс биткоина в лучшие годы. Я чувствовал, как пол уходит из-под ног, но признаваться в этом — тем более Лике — было выше моих сил. Рассказать ей про спор? Про то, что я, главный игрок этого универа, реально «поплыл» от Макаркиной? Ну уж нет, это был бы полный дефолт моей репутации.

Я резко отстранился от Лики, игнорируя её застывший в немом вопросе взгляд, и быстро взлетел по ступенькам на второй этаж. Но эта девчонка была как навязчивый рекламный баннер — её невозможно было просто закрыть.

— Котовский, не беси меня! — Лика летела следом, цокая каблуками. — Если ты сейчас же не выложишь всё как есть, я пойду к этой твоей Насте. Или к Дэну. Или, боже упаси, к Волковой — она-то мне точно всю подноготную вывалит с процентами!

Я резко затормозил и злобно выдохнул. Она ведь реально пойдет. А Настя сейчас в таком состоянии, что любая информация от Лики превратит наш «проект» в пепелище.

— Ладно, окей, сдаюсь! — я кивнул на небольшой кожаный диванчик в углу. — Сядь и слушай. Только быстро.

Мы сели, и я, максимально сжимая факты, вывалил на неё всю эту дикую историю. Про спор с Марком и Стасом на Настю. Про то, как эта чертова информация всплыла, и Настя узнала всё в самый неподходящий момент. Про то, что я... ну, в общем, что я реально влюбился, хотя признавать это вслух перед Ликой было сродни публичному унижению. Но при этом я добавил, что спор я всё равно намерен выиграть — чисто из принципа, чтобы эти два клоуна, Марк и Стас, не думали, что они умнее меня.

Лика слушала, выгнув бровь, а потом просто прыснула со смеху.

— Матвей, серьезно? У тебя что, лишняя хромосома внезапно выросла? — она посмотрела на меня как на пациента в психиатрии. — У тебя диагноз «даун», не иначе, раз ты в свои двадцать с лишним не можешь понять, чего хочешь от жизни. Ты либо любишь, либо играешь. Сидеть на двух стульях с твоим весом — плохая затея, задница заболит.

Я промолчал, чувствуя, как внутри всё закипает. Лика вздохнула и уже мягче добавила:

— Ладно, Ромео недоделанный. Я поговорю с твоей Настей. Объясню ей на пальцах, что мы с тобой — просто друзья детства, «бро» и всё такое. Чтобы она не тратила свои нервные клетки на ревность ко мне.

— Даже не думай, — отрезал я. — Настя тебе не Волкова. Она тебе так врежет, что корейские пластические хирурги не соберут. У неё характер — чистая колючая проволока под напряжением. Я сам с ней поговорю. Скажу, что ты просто старый друг, и точка.

Лика вдруг странно усмехнулась, и в её глазах промелькнул тот самый опасный огонек, который я помнил еще со школы.

— Ой, да не напрягайся ты так, Котовский. Расслабь булки. Я же не полная идиотка, чтобы рассказывать ей, как мы с тобой один раз переспали по пьяни в одиннадцатом классе. Тем более, что мне тогда не понравилось, поэтому это не считается.

Меня будто током ударило. Я мгновенно подался вперед, мертвой хваткой вцепился в её локоть и прошипел ей прямо в лицо:

— Лика, чтобы об этом — ни слова, никому. Если ты хоть раз ляпнешь об этом Насте, я за себя не ручаюсь. Забудь об этом, этого не было!

Лика не испугалась. Наоборот, она залилась звонким смехом, глядя на мои побелевшие костяшки пальцев.

— О-о-о, Котовский... — протянула она, сияя от радости. — Ты не просто влип. Ты влюбился по самые уши. Никогда не видела тебя в таком ауте из-за девчонки.

Я сканировал зал столовой, пока не зацепился взглядом за знакомый затылок. Настя сидела за угловым столом, максимально дистанцировавшись от внешнего мира.

Перед ней красовался классический набор «советское ретро», который подавали в нашей столовой: сосиска, яичница и стакан с компотом.

Я бесцеремонно опустился на стул напротив. Она даже глаз не подняла, продолжая сосредоточенно кромсать сосиску, так будто это была чья-то шея.

Черт, как же она была хороша в этом своём гневе! Эти пылающие щеки, сжатые губы и взгляд, способный плавить титан... Честно? Мне это чертовски нравилось. Видеть её такой — живой, ревнивой, кусачей — было в сто раз круче, чем наблюдать за её привычной маской спокойствия.

— Знаешь, — ловко перехватил её вилку и откусил добрую половину её обеда, — это определенно выглядит лучше, чем мой сгоревший сырник-мутант, но, честно говоря, до еды твоей мамы этому шедевру как до Луны пешком.

Я попытался улыбнуться своей самой фирменной улыбкой «номер пять», которая обычно плавила ледники, но Настя лишь смерила меня взглядом, в котором я прочитал обещание медленной и мучительной смерти.

— Котовский, — процедила она, и её голос был холоднее, чем шампанское в ведерке со льдом, — если ты сейчас же не свалишь к своим «друзьям», я воткну эту вилку тебе в колено. Иди, Лика там наверняка уже соскучилась по твоему обществу.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ну началось. Я уже привык к её колючкам, но сейчас это было не просто «пацанское» поведение. Это была ревность чистой воды, завернутая в колючую проволоку, под напряжением 220 вольт.

— Насть, ну серьезно, — я отодвинул тарелку в сторону. — Долго ты еще будешь транслировать этот радиоактивный фон? Сколько можно беситься и, — сделал паузу, внимательно глядя ей в глаза, — ревновать меня на ровном месте?

Она вдруг прыснула, издав короткий, презрительный смешок.

— Ревновать? Тебя? Котовский, не льсти себе. — она взяла тарелку и отодвинулась от меня на другой край стола. — Ты серьезно думаешь, что я буду тратить свои нервы на ревность к этой... корейской подделке под человека?

Я усмехнулся, сокращая расстояние между нами до критического. Теперь я чувствовал запах её гнева, смешанный с ароматом компота, и это сводило меня с ума больше, чем любой дорогой парфюм.

— Да что ты? — прошептал я, глядя ей прямо в расширенные зрачки. — А по тебе и не скажешь. Ты сейчас буквально фонишь ревностью, Насть. У тебя на лице написано, как сильно тебя коробит от одного её имени. Ты это скрываешь хуже, чем я свои оценки по макроэкономике.

Настя резко дернулась, её рука сжалась в кулак так, что побелели костяшки.

— Лика — это просто подруга детства из песочницы. Наши родители дружат сто лет. Между нами ничего нет и быть не может, — я снова вздохнул, пытаясь утихомирить этот пожар, пока мы не спалили всю столовку.

— Матвей, не порть мне аппетит своим присутствием и этими жалкими попытками оправдаться.

— Она сумасшедшая, шумная и абсолютно не в моем вкусе. Ревновать к ней — это как ревновать к старому велосипеду в гараже. — Я сделал паузу и добавил с самым серьезным лицом: — Кстати, сосиска реально была невкусная. Кажется, она сделана из тех же материалов, что и подошва моих старых кед. Настя, если ты отравишься, кто будет меня троллить? Кто будет меня бесить? И с кем я буду цапаться по всякой ерунде в розовом фартуке?

— Какой же ты придурочный, Котовский, — выдохнула она, и её губы всё-таки дрогнули. Она неожиданно прыснула, а потом выдала: — В том розовом фартуке ты был похож на перекачанного фламинго.

Она сама засмеялась над своей шуткой — тем самым искренним, звонким смехом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Лед в её глазах мгновенно сменился тем самым знакомым пламенем, только теперь в нем не было злости. Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Но если она только узнает про тот чертов одиннадцатый класс…

Настя…

Я только успела отсмеяться над «перекачанным фламинго», и внутри наконец-то разлилось забытое тепло. Матвей смотрел на меня так, будто в этой столовой я была единственным ярким пятном. Его ладонь на моей руке обжигала, и я почти забыла про свою злость.

Но идиллия длилась недолго. Рядом послышался стук каблуков — этот звук я узнала бы из тысячи. Волкова. Элина проплыла мимо, едва не задев меня подолом своей дорогущей юбки, и остановилась, брезгливо раздувая ноздри.

— Макаркина, — выплюнула она, одарив меня взглядом, полным презрения. — Тебе не кажется, что ты ошиблась географией? Пересядь куда-нибудь поближе к выходу. Этот стол — для избранных, а не для... случайных прохожих.

Я медленно подняла взгляд, но на губах уже заиграла усмешка.

— Элин, если ты ищешь место для избранных, то тебе в террариум, — ядовито улыбнулась ей. — Там как раз освободился вольер для особо ядовитых гадюк. Вали мимо, пока я не вспомнила, что у тебя на голове остались ещё волосы.

Волкова открыла рот, чтобы выдать очередную гадость, но Матвей не дал ей вставить ни слова. Он не убрал руку с моей ладони, напротив — переплел свои пальцы с моими, заставляя меня почувствовать его поддержку. Его лицо, только что сияющее от смеха, мгновенно превратилось в маску безразличия.

— Волкова, притормози, — от его стального тона у меня по спине пробежали мурашки. — Оставь Настю в покое. Если у тебя проблемы с самооценкой, решай их не за наш счет. Мы заняты, так что сделай одолжение — исчезни с радаров.

Элина ехидно хмыкнула, поправляя идеально уложенный локон. В её глазах промелькнула бешеная злоба.

— Надо же, защитник нашелся. Смотри, Котовский, как бы твоя «принцесса» не вылила на тебя помои. — Она крутанулась на каблуках, бросив напоследок колкий взгляд, и уселась за соседний стол со своими «прихвостнями», продолжая громко шептаться и указывать на нас пальцем.

— Забей на неё, Насть, — Матвей снова повернулся ко мне, и его взгляд мгновенно потеплел. Он придвинулся так близко, что я чувствовала жар, исходящий от него. — Она просто злится, что мир перестал крутиться вокруг её оси.

Я подняла глаза. Он осторожно коснулся кончиками пальцев моей скулы, ведя ими к уху. Это было так нежно и так... правильно, что у меня перехватило дыхание.

— Давай сегодня сбежим? — прошептал он, обжигая дыханием мочку уха. — К черту пары, к черту Волкову. Пойдем в кино. На последний ряд. Будем есть попкорн и обсуждать, какой тупой сценарий у этого фильма. Только ты и я.

Я хотела состроить из себя неприступную крепость, но его очарование работало как таран. Мои губы невольно улыбнулись.

— Ладно, Котовский. Твоя взяла. Но если фильм будет про сопливых подростков, я заставлю тебя пересказывать мне всю программу по макроэкономике.

Мы замерли в этом моменте — короткая вспышка чистой, влюбленной искры, от которой воздух вокруг нас казался наэлектризованным. Но университетская столовая — не место для долгого счастья.

Двери снова распахнулись, и внутрь впорхнула Лика. Элина, сидевшая рядом, тут же громко прыснула:

— О, смотрите, корейский импорт прибыл! Лика, какого черта ты вернулась? Тебя там что, твой мафиозник-камикадзе в багажнике не удержал? Или ты решила, что здесь безопаснее прятаться от своих азиатских проблем?

Лика даже не замедлила шаг. Она остановилась напротив Волковой и окинула её таким взглядом, будто перед ней была куча мусора.

— Элиночка, детка, — пропела она, и в её голосе было столько яда, что хватило бы на целую аптеку. — Я смотрю, твоё лицо всё еще не помещается в объектив, несмотря на все фильтры. Меньше филлеров в губы, больше книг в голову. Глядишь, и перестанешь брызгать слюной на каждого, кто счастливее тебя.

Я наблюдала за этим с открытым ртом.

«Оказывается, я не одна такая, которая перешла дорогу Волковой. Они же просто искренне ненавидят друг друга», — пронеслось у меня в голове. Это была битва титанов, и Лика явно вела в счете.

После небольшой перепалки с Элиной, Лика бесцеремонно плюхнулась на свободный стул за наш стол.

— Настя, привет еще раз! Слушай, ты просто мой личный герой, — она подмигнула мне, сияя энергией. — Я видела, как ты отшила эту «волчицу». Эпично! А потом ещё и лохмы ей выдрала на тусовке. Давай знакомиться поближе, нам явно есть что обсудить.

— К нам вернулась ведьма, которую изгнали из рая! — внезапно проорал на всю столовую Дэн, появившийся в дверях. — Пацаны, прячьте мётлы. Хватайте святую воду!

Лика, даже не оборачиваясь, лениво выставила средний палец вверх, вызвав смешки у половины зала. Дэн, проходя мимо нашего стола с перекошенным лицом, как бы случайно с размаху задел ногу Матвея своим тяжелым ботинком.

Матвей дернулся, в его глазах вспыхнул опасный огонь. Он начал медленно подниматься, сжимая кулаки, и я поняла — сейчас здесь будет бойня. Но я мгновенно вцепилась в его руку, сжимая её до боли.

— Матвей, нет! — прошептала я, глядя ему в глаза. — Он этого и хочет. Не доставляй ему такого удовольствия. Пожалуйста, ради меня.

Он тяжело дышал, глядя в спину уходящему Дэну, но под моим взглядом постепенно начал остывать, хотя желваки на его лице всё еще ходили ходуном. Лика, казалось, была в полном восторге от происходящего хаоса. Она зааплодировала.

— Обожаю этот универ! Тут драйва больше, чем в Сеуле… — она замолчала на секунду, словно вспоминая что-то. — Хотя в Сеуле, тоже было в своём роде по кайфу. Слушайте, — она воодушевленно подалась вперед. — На выходных устраиваем мега-вечеринку! Мой приезд на родину нужно отметить.

— Нет, — отрезала я. — Я уже видела ваши вечеринки. Спасибо, хватит.

— У нас с Настей другие планы, Лик, — добавил Матвей, всё еще сверля взглядом спину уходящего Дэна.

— Ой, да бросьте! — Лика схватила меня за плечо. — Мои пати — это другое. Старый дом моей прабабушки в Подмосковье, глухая деревня, лес, тишина и только свои. Никаких левых людей.

— Лика, может твоя туса, как-нибудь без нас обойдётся? — поинтересовался Матвей, уже оторвавшись от Дэна.

— Бро, я не пойму, ты не рад моему приезду? — Лика демонстративно надула губы, будто обиделась. — Я тебя совсем не узнаю.

Я заколебалась. Глухая деревня звучала заманчиво, да и Лика выглядела искренней, что я почувствовала себя виноватой за свою подозрительность. Она схватила меня за плечо, заглядывая в глаза.

— Насть, ну не вредничай! Ты же не ревнуешь меня к Матвею, правда? Мы же с ним просто друзья. Так, как насчёт веселья?

— Ну... может быть... — начала я, глядя на Матвея, который почему-то был не в восторге от этой затеи.

— Вот и отлично! — Лика просияла и, понизив голос, добавила с каким-то странным энтузиазмом: — Только чур — много не пить! А то на таких тусовках вечно тянет на глупости. Помню, как мы в одиннадцатом классе перебрали... Лучше не пить лишнего, чтобы не переспать с кем-нибудь случайно, как мы тогда с Матвеем.

Весь шум в столовой, для меня на мгновение стих. Воздух в моих легких застыл. Я медленно повернула голову к Матвею, и тепло, которое я чувствовала минуту назад, превратилось в ледяную корку.

— Ой, я это вслух сказала? — выдала Лика, кажись сама этого не ожидая от себя.

Настя….

Слова Лики упали в звенящую тишину столовой, как тяжелые камни в зеркальную гладь пруда. На мгновение время просто остановилось. Я видела, как расширились зрачки Матвея, как его пальцы, сжимающие мою руку, мелко дрогнули и безвольно разжались.

Лика вдруг резко осеклась. Её рука взметнулась ко рту, глаза округлились, имитируя искренний ужас.

— Ой... — выдохнула она, и этот звук полоснул меня по нервам. — Насть, боже, я... я не должна была этого говорить. Прости, я просто на эмоциях, радость от встречи, все дела…

Она подалась ко мне, пытаясь схватить за плечо, но я отшатнулась, как от прокаженной.

— Настюх, послушай, — Лика заговорила быстро, глотая слова. — Это вообще ничего не значит! Это было сто лет назад, в одиннадцатом классе. Выпускной, алкоголь... Мы с Матвеем об этом на следующий же день забыли! Это просто дурацкий эпизод, честное слово!

Я медленно перевела взгляд на Матвея. Он был бледным, как мел. Его лицо, обычно такое уверенное и даже нагловатое, превратилось в маску вины и шока.

— Настя... — его голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Настя, это правда было давно. Это была просто... ошибка по пьяни. Мы тогда даже не понимали, что делаем. Это ничего не меняет между нами сейчас!

— Ошибка? — я услышала свой голос, и он был абсолютно чужим. — «Просто эпизод»? Матвей, ты полчаса распинался о том, какой ты честный что она просто друг и не более того…. Но ты «забыл» упомянуть, что твоя «подруга детства» — это твоя бывшая любовница?

— Она не любовница! — вскрикнул Матвей, вскакивая со стула. В столовой все замерли. — Это было один раз!

— Какая разница, сколько раз?! — я тоже вскочила, чувствуя, как внутри меня закипает раскаленная лава. — Разница в том, что вы оба сидите здесь и лжёте мне в лицо! Ты со своими чувствами, а она со своим «героем дня»! Вы стоите друг друга.

Я посмотрела на стакан с густым, темно-красным вишневым компотом, стоящий на подносе. В голове была только одна четкая мысль.

— Настя, не надо... — начал Матвей, протягивая руку, но было поздно.

Я схватила стакан и одним резким движением выплеснула всё содержимое прямо ему в лицо. Липкая, багровая жидкость залила его белую рубашку, брызнула на щеки, закапала на стол. Матвей застыл, зажмурившись, а вишневые капли медленно стекали с его подбородка, похожие на капли крови.

— Приятного аппетита, «Троцкий», — выплюнула я.

Развернулась и бросилась к выходу, опрокинув стул. Грохот металла о кафель послужил сигналом для всей столовой.

— О-о-опачки! — за спиной тут же взорвался издевательский свист Дэна. — Котовский, ты получил по морде прямо в онлайне! Макаркина, ты просто легенда!

— Какой пассаж! — издевательски пропела Волкова, громко хлопая в ладоши. — Смотри, Матвей, твоя «золушка» оказалась с когтями. Как жаль, что твоя репутация отстирывается сложнее, чем лицо этой корейской куклы!

Я почти бежала, чувствуя, как в горле встает горький ком. Но прежде чем двери столовой захлопнулись, до меня донесся голос Матвея:

— Ты что, блять, наделала?! — он сорвался на рык, и я услышала грохот посуды — видимо, он смахнул всё со стола. — Лика! Какого хрена ты вывалила это сейчас?! Ты специально, да?!

— Матвей, я не хотела! Это сорвалось! Я не хотела всё портить, клянусь!

Когда вылетела в пустой коридор, и холодный воздух наконец-то ударил в лицо. Слезы — злые, обжигающие — всё-таки брызнули из глаз. Я ненавидела Лику. Я ненавидела смеющуюся Волкову. Но больше всего я ненавидела себя за то, что позволила себе поверить, что Котовский может быть другим.

— Пошла на хрен! — заорал он. — Видеть тебя не хочу!

Добежала до массивных дубовых дверей выхода из универа, толкнула их, но они не поддались с первого раза. И тут за спиной раздался тяжелый, прерывистый топот.

— Настя! Стой! — этот голос, охрипший от ярости и отчаяния, заставил меня замереть на долю секунды.

Рванула ручку двери на себя, но чья-то рука с силой захлопнула её прямо перед моим носом. Резко обернулась и едва не вскрикнула. Передо мной стоял Матвей. Его белая рубашка была безнадежно испорчена — огромные, бесформенные багровые пятна от вишневого компота расплылись по груди и плечам, капли всё еще висели на кончиках его волос. Но он, кажется, вообще этого не замечал. Его лицо было бледным, а глаза горели лихорадочным, почти пугающим огнем.

— Уйди с дороги, Котовский, — прошипела я, пытаясь оттолкнуть его, но он стоял как скала, перегородив мне путь своим телом.

— Никуда ты не пойдешь, пока не выслушаешь! — выдохнул он, тяжело дыша. — Настя, посмотри на меня! Пожалуйста!

— Насмотрелась уже! — я почувствовала, как по щеке скатилась предательская слеза, и яростно смахнула её тыльной стороной ладони.

— Ты выглядишь как ходячая ложь, Матвей. Вишневая, липкая ложь. Ты сидел там, в столовой, держал меня за руку и врал! Каждое твоё слово было пылью в глаза!

— То, что было с Ликой... это гребаная древность! — он сделал шаг ко мне, почти прижимая к двери. — Это был выпускной, Настя! Одиннадцатый класс! Мы нажрались как свиньи, и это произошло по чистой случайности. Я проснулся утром и хотел это развидеть! Мы договорились никогда об этом не вспоминать.

— Если это была «просто ошибка», почему ты не сказал? — я сорвалась на крик, и мой голос эхом разлетелся по пустому вестибюлю. — «Мы как брат и сестра»... Вы оба смеялись надо мной за моей спиной!

— Да никто над тобой не смеялся! — Матвей со всей силы ударил ладонью по двери рядом с моей головой, отчего я вздрогнула. — Я боялся, что если я скажу тебе правду прямо сейчас, ты посмотришь на меня именно так, как смотришь сейчас — с ненавистью! Я хотел, чтобы ты узнала меня настоящего, а не того идиота, которым я был четыре года назад!

— А ты и есть тот идиот, Матвей! — я ткнула пальцем в его испачканную грудь. — Потому что настоящий ты — это тот, кто скрывает правду, пока она не выстрелит в спину. Ты трус. Ты испугался, что я не пойму? Нет, ты испугался за свой идеальный образ «хорошего парня».

Матвей вдруг замолчал. Его плечи опустились, и я увидела, как в его взгляде что-то надломилось. Он выглядел жалко в этой мокрой рубашке, посреди пустого коридора, под аккомпанемент смеха, который всё еще доносился из столовой.

— Настя... — он заговорил тише, и в его голосе теперь была только неприкрытая боль. — Я не идеален. Далеко не идеален. Но то, что я чувствую к тебе... это единственное настоящее, что у меня есть за долгое время.

— Твоя подруга просто включила свет в комнате, где ты пытался спрятать свой скелет в шкафу. — наконец-то нашла в себе силы посмотреть ему прямо в глаза. — И знаешь что? Там слишком тесно для нас троих.

С силой толкнула его в плечо, и в этот раз он, погруженный в свои мысли, отступил.

Матвей…

Я смотрел на багровые пятна на своей рубашке, и мне казалось, что это не компот, а моя собственная жизнь стекает на пол грязными, липкими струями. Идиот. Какой же я конченый, беспросветный идиот! Я ведь знал, что это рванет. Чувствовал, что ложь, на которой я пытался построить это хрупкое «мы» с Настей, рано или поздно превратится в детонатор.

— Матвей! Постой! — голос Лики в пустом коридоре полоснул по ушам, как пенопласт по стеклу.

Я даже не обернулся. Если бы я посмотрел на неё сейчас, я бы, наверное, просто закричал. Внутри клокотала такая ярость, что челюсти сводило до боли. Пулей вылетел из университета, едва не снеся охранника. Прыгнул в машину, и двигатель взревел, вторя моему внутреннему зверю. Газ в пол. Шины взвизгнули, оставляя на асфальте черные полосы.

«Настя… Настя… Настя».

Её лицо перед глазами — холодное, разочарованное. Этот взгляд, которым смотрят на что-то мерзкое, случайно обнаруженное под ногами.

Прошло три дня. Три дня моего персонального ада.

Она внесла меня в черный список. Сначала я звонил каждые пять минут, надеясь на чудо. Потом писал в мессенджеры, пока не понял, что и там — стена. В универе её не было.

«Заболела», — передала староста. Я знал, чем она заболела. Мной. Моим враньем.

Вечер четверга застал меня на скамейке в старом парке. В руке — бутылка коньяка, наполовину пустая. Горло обжигало, но этот огонь был ничем по сравнению с тем, что жгло внутри. Я хлестал прямо из горла, чувствуя, как мир вокруг начинает подозрительно качаться.

— Вот ты где. Ну и долго ты собираешься здесь косплеить опустившегося аристократа? — Лика возникла из темноты, как привидение.

— Опять ты, — выдохнул я и мой голос сорвался на хрип. — Уйди, Лика. Я серьезно. Пока я еще соображаю, что бить женщин — это плохо.

— Ой, напугал! — она присела на край скамьи, брезгливо отодвинув бутылку.

Я попытался встать, но ноги предали меня. Пошатнулся и рухнул обратно на скамейку.

— Пошла вон. Ты сделала всё, что хотела. Проваливай.

— Мне жаль, Матвей! — В её глазах — на этот раз — действительно читалось что-то похожее на жалость. — Искренне жаль! Я не хотела, чтобы всё так вышло… Ты же меня знаешь, я эмоциональная, сначала говорю потом думаю. Я просто надеюсь, что ты меня простишь когда-нибудь…

Я горько усмехнулся, делая очередной внушительный глоток. Коньяк пошел «не в то горло», и зашелся в тяжелом кашле:

— Прощу?

— Матвей, ну не будь ребенком! — она слегка улыбнулась и толкнула меня плечом. — Всё утрясется, твоя Настя отойдет…

— Ты сожгла мой единственный шанс быть счастливым. Ты просто тварина, Лика.

Резко вскочил со скамейки, и земля тут же ушла из-под ног. Я пошатнулся, едва не завалившись на спину, но Лика успела подхватить меня под локоть.

— Завязывай ты с этим питьем! — в её голосе послышались нотки настоящей тревоги. — Посмотри на себя, ты же в хламину! Отдай бутылку!

Она вцепилась в коньяк, пытаясь вырвать его, но я сжал пальцы до побеления костяшек.

— Не трогай... это моё! — я рыкнул на неё, выдирая бутылку и делая еще один жадный глоток, от которого перед глазами поплыли круги. — Не смей командовать мной.

— Так, всё, приехали, — жестко сказала она, пытаясь вырвать коньяк. — Ты уже лыка не вяжешь. Посмотри на себя — великий Котовский превратился в пьяную размазню из-за девчонки, когда это было такое.

Пошатываясь и спотыкаясь о собственные ноги, я направился к машине, стоящей у обочины парка.

— Ты куда?! — взвизгнула Лика, семеня следом. — Ты в таком состоянии даже в зажигалку не попадешь, не то что в передачу! Давай ключи, я сама отвезу тебя домой.

— Домой? — я хрипло расхохотался. — Пошла ты на хрен со своим «домой», Лика. Я еду к Насте. Слышишь? Сейчас же.

— К Насте? Ты с ума сошел?! — Лика преградила мне путь. — Ты посмотри на себя: от тебя за километр спиртом несёт, еле стоишь на ногах. Ты думаешь, она ждет тебя такого красавчика? Да она ментов вызовет, как только увидит твою пьяную рожу! И правильно сделает, ни одной нормальной девушке, не понравится, что парень к ней приполз на бровях.

— Да мне плевать, Лика! — я снова глотнул коньяка на ходу, едва не подавившись. — К ней... — упрямо повторил едва волоча языком, игнорируя её слова. — Я поеду к Насте. Я встану на колени, я буду орать под окнами, пока она не выйдет…

Рукой отмахнулся от Лики, как от назойливой мухи, и попытался открыть дверь машины. Руки не слушались, ключи со звоном упали в лужу.

Лика тут же накрыла их своей туфлей, не давая мне поднять.

— Нет, Матвей! Я не дам тебе разбиться!

Я посмотрел на неё, чувствуя, как коньяк окончательно берет власть над телом. Ярость сменилась каким-то тупым, упрямым отчаянием.

— Не дашь сесть за руль? — я икнул и сделал еще один глоток на ходу, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ладно. Плевать. Я пойду пешком. Тут... тут недалеко. Пять километров — фигня. Дойду!

Я развернулся и, едва не рухнув в кусты, зашагал прочь от машины, прямо в темноту тротуара.

— Матвей! — Лика закатила глаза так, что видны были одни белки, и яростно топнула ногой. — Стой, псих!

Она догнала меня через минуту, тяжело дыша.

— Подожди, я пойду с тобой. Только чтобы ты в своем угаре не угодил под машину или не натворил еще больших глупостей. Господи, за что мне это? Ты ведешь себя как безумный фанатик!

Я шел, заглатывая коньяк и проклиная Лику, её длинный язык и весь этот мир, который рушился с каждым моим шагом.

— Знаешь, в чём прикол, Лик? — я запнулся, едва выговаривая слова. — Я хотел её сломать. Думал, что завоюю её за две недели и выброшу, как пустую пачку… Я думал, что она будет бегать за мной, как все остальные.

Замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает ком — и это был не алкоголь.

— Но я проиграл, — прошептал я, глядя сквозь Лику. — Проиграл в ту самую секунду, когда впервые по-настоящему увидел её глаза. Когда понял, что она — та самая единственная и неповторимая, а я... я просто кусок вонючего говна в дорогой обертке. Я люблю её, понимаешь? — Я обернулся, едва не упав, и посмотрел на Лику мутным взглядом. — А ты... ты просто сучья тварь, язык свой за зубами держать не умеешь.

Лика посмотрела на меня, как на душевнобольного, и покрутила пальцем у виска, а затем слегка улыбнулась.

— Котовский, я тебя поняла. Лика тварь и, она уже даже не отрицает этого, — она схватила меня под руку.

— Я проиграл самому себе, Лика. — я икнул и посмотрел на неё почти серьезно. — И теперь иду возвращать свою Настю. Даже если она меня пришибет на пороге.

— Господи, какой же ты стал проблемный... — ворчала она, пытаясь удержать меня от падения в кусты. — Пошли уже, «Ромео неудачник», пока ты в канаву не свалился.

Я пер вперед, как раненый танк, не разбирая дороги. Лестничные пролеты кружились перед глазами безумной каруселью, но я упрямо вбивал ступни в бетон. Лика семенила сзади, её каблуки выстукивали по подъезду нервную дробь, а голос — тонкий, едкий, невыносимый — ввинчивался мне в затылок.

— Матвей, остановись! — она дернула меня за край куртки, но я лишь отмахнулся, едва не снеся её с ног. — Посмотри на себя! Ты воняешь коньяком так, что у тараканов в этом подъезде сейчас случится интоксикация! Ты собрался её покорять своим перегаром?

— Отвали, Лика! Иди домой! Без тебя разберусь. — прорычал я, хватаясь за перила, чтобы не рухнуть. — Мне плевать... на всё плевать!

— Да её дома нет, гений! — она картинно всплеснула руками, преграждая мне путь на последнем пролете. — Свет не горит, тишина гробовая. Она, небось, уже десятый сон видит.

Я просто отодвинул её плечом. Дверь номер сорок восемь. Моя цель. Мой край бездны.

— Настя! Настя, это я! — мой голос сорвался на хриплый крик, отражаясь от холодных стен подъезда. — Я знаю, ты слышишь! Я подонок, мразь, гнилая гнида, слышишь?

— Матвей, ну честное слово, остановись! — Лика почти бежала следом, цепляясь за мои плечи. — Ты сейчас похож не на влюбленного героя, а на вышибалу из дешевого кабака, которого уволили за пьянство.

Я проигнорировал её, хватаясь за перила и тяжело дыша. Мозг плавал в коньячном тумане, но одна мысль жгла ярче любого спирта: я должен её увидеть.

— Да посмотри на себя! — Лика рванула меня за рукав, заставляя обернуться. — Ты же сейчас дверь, просто проломишь своим лбом. Пошли домой. Проспишься, приведешь рожу в порядок, купишь веник подороже и приползешь как человек. А сейчас ты — просто ходячая реклама деградации.

— Отвянь, Лика... — прохрипел я, едва не кувыркнувшись на ступеньках.

Я вырвал руку и доплелся до сорок восьмой. Квартира Насти. Мой личный алтарь и моя пыточная. Обрушился на дверь всем телом. Бум! Бум! Бум!

— Настя, я знаю, что ты там! Пожалуйста... я жить без тебя не могу! — я орал так, что жилы на шее едва не лопались. — Я сдыхаю здесь, на этом коврике! У меня в груди дыра размером с твою обиду!

— Матвей, утихомирь свой пыл! — Лика вцепилась в мою ладонь, пытаясь оттащить её от двери. Она тянула меня назад с неожиданной силой. — Не открывает — значит, просто не хочет видеть это пьяное недоразумение! Пошли, я тебе говорю! Ты же сейчас выглядишь как алкаш, который дверью ошибся.

Я стряхнул её руку, как назойливое насекомое, и снова затарабанил в дверь, уже не кулаками, а ладонями.

— Настя-а-а! — мой стон перешел в какой-то надрывный вой. — Прости меня! Я никуда не уйду! Буду сидеть здесь до утра, пока не превращусь в часть этого долбаного подъезда!

Лика театрально прижала руку ко лбу и закатила глаза так, что я увидел только белки.

— Господи, дай мне сил... Матвей, заткнись уже! Сейчас соседи точно вызовут либо ментов, либо сразу бригаду из дурки.

— Настя-а-а-а-а-а! Подари мне счастье.... Макаркина! Я тебя люблю, очень очень очень сильно.

— Да успокойся, Казанова подвальный! — тяжело вздохнула Лика, оттаскивая меня назад от двери. — Идём отсюда, пока за тобой неотложка не приехала, будет тебе потом такое счастье.

— Плевать на ментов и на дурку! — выкрикнул я, готовясь к новому удару. — Я отсюда ни в ногой.

— Если всё же приедет дурка. Я им подыграю! Скажу, что ты возомнил себя Наполеоном, который штурмует неприступную крепость «Макаркина». Тебе в смирительной рубашке будет очень удобно — как раз руки чесаться не будут!

— Пусть вызывают… везут куда хотят, мне без неё…

Щелк.

Звук открывающегося замка разрезал мой крик, как скальпель. Лика мгновенно замолчала, отпрянув в сторону. Я замер, едва не свалившись внутрь, вовремя упершись рукой в косяк.

Дверь медленно поползла внутрь.

На пороге стояла Настя. В какой-то старой растянутой футболке, бледная, с глазами, в которых застыла такая бесконечная, мертвая усталость, что я на секунду забыл, как дышать. Она не смотрела на Лику. Она смотрела прямо на меня — сверху вниз, хотя мы были одного роста.

— Ты весь дом разбудил! — её голос был тихим, сухим и ломким, как осенний лист. — Теперь ты доволен, Матвей?

Я открыл рот, чтобы сказать всё то, что кричал минуту назад, но слова застряли комом в горле. Весь мой пьяный кураж, весь этот дурацкий надрыв рассыпался в прах под её холодным, уничтожающим взглядом.

— Настя... я... — выдавил с трудом и замолчал.

— Что ты? — Настя произнесла это так тихо и холодно, что воздух в подъезде, казалось, превратился в иней. — Ты орал как потерпевший. Продолжай, Матвей.

Настя...

Я смотрела на него, и внутри всё переворачивалось от острой, физической брезгливости. Тот Матвей, которого я, как мне казалось, полюбила — уверенный, остроумный, яркий — рассыпался на куски прямо здесь, на моем пороге. Он пытался что-то сказать, шевелил губами, но оттуда вылетало лишь нечленораздельное мычание.

Я перевела взгляд на Лику. Она стояла рядом с видом стороннего наблюдателя, и эта её извечная полуулыбка бесила меня не меньше, чем состояние Матвея.

— Лика, сделай одолжение, — мой голос прозвучал как удар хлыста. — Скажи своему любовнику из песочницы, чтобы он проваливал отсюда. Прямо сейчас. Я терпеть не могу пьяных. А пьяных лжецов, которые даже на «покаяние» приходят с группой поддержки, — вдвойне.

Она лишь усмехнулась, ничуть не задетая моим тоном. Прислонилась к косяку с видом человека, который смотрит скучную пьесу.

— Ой, Насть, да я-то что? Я честно пыталась отговорить этого «Казанова» от визита в таком состоянии. Говорила: «Матвей, ты сейчас напоминаешь не героя-любовника, а жертву дегустации», но он же упрямый, как ослина. Видишь, как прет?

— На-а-асть... — Матвей вдруг качнулся ко мне, обдав волной коньячного пара. У него хватило наглости попытаться взять меня за руку, но я отшатнулась, как от прокаженного.

— Как у тебя вообще совести хватило? — прошипела я, чувствуя, как слезы обиды закипают в глазах. — Прийти сюда пьяным в хлам, да еще и с ней?! Ты что, без неё даже извиниться не можешь? Тебе зрители нужны для твоего цирка?

Матвей вдруг резко вскинул голову. Его глаза, красные и мутные, на мгновение сверкнули настоящей, неприкрытой злостью.

— П-посмотрите на неё... Святая Настасья! Ты... ты вообще понимаешь, что это ТЫ во всём виновата?! Если бы ты... ты не появилась в моей жизни со своей правильностью... я бы никогда не пошел на этот чертов спор! Я жил... Так как... Как... Хотел! А из-з-за тебя я вляпался в эт-т-то дерьмо по самые уши!

— Котовский, ты сейчас реально, получишь по морде от неё, за то что, обвиняешь Настю во всех своих грехах, — Лика схватила его за локоть, оттаскивая от двери. — Идём отсюда, не нарывайся на ещё больше негатива с её стороны, она не хочет тебя видеть.

Я замерла, ошеломленная такой наглостью. Он обвинял МЕНЯ в своей тупости?

— Чего ты сказал?! — я почти закричала, чувствуя, как слезы обиды обжигают глаза. — Моя вина?! Матвей, до твоего появления моя жизнь была идеальной. Она была в тысячу раз лучше, понятнее и чище без тебя! Ты пришел и превратил всё в балаган, в цирк, где я стала главной дурой на твоей арене! Верни мне моё время, когда я тебя не знала, и проваливай к херам!

Лика, стоявшая в стороне, вдруг коротко и сухо усмехнулась, глядя на наш эмоциональный взрыв.

— Насть... П-прос-сти... — Матвей вдруг сменил гнев на милость, его лицо исказилось от какой-то мучительной нежности. Он качнулся ко мне. — Я ж л-люблю... Тебя... Послу-у-ушай... я... я же се-ерьезно... Выходи... выходи за ме-еня... Стань моей... ж-женой...

Слова выходили у него какими-то ломаными, грязными. Предложение руки и сердца вперемешку с перегаром, окончательно вывели меня из себя.

— Ты сам себя слышишь?! — я почти выкрикнула это ему в лицо, чувствуя, как к горлу подступает комок ярости. — Ты лжец, Матвей! До мозга костей! Ты сейчас стоишь здесь, не в силах связать двух слов, и предлагаешь мне замуж? Тебя самого от себя не воротит? Ты уже сам не знаешь, чего хочешь — то ли каяться, то ли дальше играть!

— Я... я зн-наю... — он попытался сделать шаг вперед, видимо, собираясь меня обнять или рухнуть к ногам, но координация окончательно его предала.

Бетонное притяжение внезапно стало для него непреодолимой силой. Его повело в сторону, ноги подогнулись, и он начал медленно, как подкошенное дерево, заваливаться на пол.

— Оп-па! Центр тяжести покинул чат! — Лика молниеносно нырнула под его руку, подхватывая эту тушу. — Насть, ну серьезно, помоги, а то я его тут на лестнице уроню, и он все ступеньки пересчитает. — Лика посмотрела на меня уже без сарказма, с явной мольбой. — Он, конечно, жених завидный, но весит сейчас как мамонт в депрессии!

Я тяжело вздохнула. Моё влюбленное сердце в это «чудо», предательски сжалось — несмотря на всю ненависть, видеть его таким было больно. Глупые, невыжженные чувства всё еще жили где-то глубоко. Я подхватила его с другой стороны, и мы затащили это мычащее тело в квартиру.

Матвея «развезло» окончательно. Лика, умудряясь удерживать его, другой рукой ловко перехватила бутылку коньяка, которую он чуть не выронил.

— Фух, коньяк спасла! Бутылка цела — это добрый знак, — хохотнула она, когда мы оказались в зале. Она кивнула на диван. — Давай его туда, на мягкое. Пусть впадает в анабиоз.

Мы дотащили его до дивана и буквально сбросили на мягкую поверхность. Но Матвей, почувствовав опору, вдруг начал упрямо сползать вниз, на ковер.

— М-мое место... на полу... — пробормотал он. — Я... я на полу... я не достоин дивана... Настя... я здесь... честнее... Мне тут... Самое место...

Он окончательно рухнул на ковер, свернувшись калачиком. Я молча пошла к шкафу, достала подушку и, опустившись на колени рядом, приподняла его тяжелую, горячую голову и положила её на подушку.

Лика стояла у дивана, не сводя с меня глаз. Она покрутила в руках бутылку, посмотрела на Матвея, а потом на меня.

— Нам есть о чем поговорить, Насть, — тихо, без прежнего стеба, сказала она.

— Я не пью, — отрезала я, поднимаясь на ноги. — И нам с тобой разговаривать не о чем. Уходи. Ты сделала свою работу — доставила его по адресу. На этом всё.

— Ой, не строй из себя святую, — Лика с сарказмом фыркнула и, абсолютно игнорируя мои слова, по-хозяйски пошла на кухню.

Я слышала, как она открыла шкафчик, достала две кружки и с характерным звуком разлила остатки коньяка. Когда я вошла на кухню, то замерла в дверях. Лика уже уселась на стул, расставив на столе две обычные керамические кружки, и с невозмутимым видом кивнула на стул:

— Сядь, Настя. Пожалуйста.

Я села, продолжая недовольно и настороженно сверлить её взглядом.

Лика сделала глоток, поморщилась и посмотрела на меня в упор.

— Знаешь, Насть, ты можешь презирать меня сколько угодно, — начала она, крутя кружку в пальцах. — Можешь считать меня его подстилкой, сообщницей, кем хочешь. — она снова сделала глоток коньяка. — Но этот придурок, который сейчас пускает слюни на твоем ковре, он от тебя без ума...

— Я ему сочувствую, — прыснула ей в почти злобно в ответ, не дав ей договорить. — но этот придурок заврался!

— Слушай, Насть, ты на него из-за меня злишься... Я наверное тоже злилась, если бы узнала такое о своём парне. Да, мы переспали на выпускном. Было дело, и мы решили об этом забыть. Но, черт возьми, это было еще ДО твоего появления! Задолго до. Теперь я для него — просто старый друг. Эмоциональный, который сначала говорит, а потом думает. Да, я ляпнула тогда лишнего, да, я люблю его подразнить и по бесить, но между нами сейчас ничего нет. И не было, когда он встретил тебя.

Я молчала, переваривая её слова. Моё сердце вело себя как предатель. Оно предательски сжималось и разливалось теплом каждый раз, когда из комнаты доносилось тяжелое сопение Матвея.

Лика, заметив мой отсутствующий взгляд, легонько стукнула своей кружкой о мою.

— Знаешь, Насть, — она криво усмехнулась, — я знаю этого балбеса с тех пор, как мы в песочнице куличики из грязи строили. И я тебе клянусь: я никогда не видела его в таком... хм... живописном состоянии. И я сейчас не про перегар.

— Ты про то, что он обвинил меня в своей тупости? — горько спросила я.

— Нет, я про то, что он из-за девчонки впервые в жизни превратился в алкаша. Сколько его помню, Матвей всегда был как скала — самовлюбленная, лощеная скала. Он ни одну из своих бывших не любил, они для него были как аксессуары к часам. А тут... Насть, он же в тебя влюблен, как сурикат в палящее солнце — стоит на задних лапках, щурится и ждет, когда его либо согреют, либо испепелят.

Я невольно фыркнула, представив Матвея в роли суриката.

— Если бы у меня был хоть один шанс на такую настоящую любовь, — Лика вдруг стала серьезной, и в её голосе проскользнула непривычная грусть, — я бы вцепилась в него зубами. Счастье — штука редкая, Насть. Особенно когда оно такое... искреннее, хоть и нелепое.

— Но это всё так сложно... — я покачала гововой. — Наши родители живут вместе, этот «братско-сестринский» статус... Ещё его спор...

— Ой, да брось! — Лика махнула рукой, чуть не расплескав коньяк. — Ваши предки не женаты, штампов нет, общей крови — ноль. По сути, между вами столько же родства, сколько между мной и королевой Британии. Вы смело можете быть вместе, рожать детей и троллить своих родителей до конца дней. Никаких юридических или биологических преград, только тараканы в твоей голове. А спор... Да, Котовский уже на него забил, раз пьяный валяется на твоём коврике и просит прощения стоя на коленях.

Она сделала паузу и кивнула в сторону зала.

— Хотя, признаю, сейчас он выглядит не как герой твоего романа, а как пожеванный енот с помойки, который пытается или пытался украсть арбуз.

Я представила эту картину: Матвей-енот и торжествующий арбуз. В груди что-то лопнуло — напряжение, которое я держала в себе последние часы, вдруг вырвалось наружу коротким, истерическим смешком.

— Пожеванный енот? — переспросила я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы, но уже от смеха.

— Именно! — Лика подхватила мой смех. — Такой, знаешь, очень гордый, влюблённый, но абсолютно дезориентированный енот.

Лика допила остатки коньяка одним резким глотком, поморщилась и с характерным стуком поставила кружку на стол. Она поднялась, поправила свою кожаную куртку и бросила взгляд на часы. Три часа ночи. Самое время для финальных аккордов и похмельных откровений.

— Ну всё, Настасья, сеанс бесплатной психотерапии и экзорцизма окончен, — она усмехнулась, и в этой усмешке уже не было прежнего яда, скорее какая-то усталая солидарность. — Я поехала. Моё такси уже, наверное, трижды прокляло этот адрес.

Лика остановилась у двери, уже взявшись за ручку, и обернулась.

— Я знаю, ты сейчас хочешь его придушить. И имеешь на это полное право. Но... завтра, когда этот пожеванный жизнью енот протрезвеет и его голова перестанет напоминать гудящий колокол, просто дай ему шанс. — тихо сказала она. — Один нормальный шанс всё объяснить. Без воплей, без бутылок и без моих дурацких комментариев.

Я промолчала, опустив глаза. Моё сердце, этот неисправимый романтик-самоубийца, уже согласно закивало, хотя разум всё еще пытался строить баррикады.

— Он действительно тебя любит, — добавила Лика, уже открывая дверь. — Так по-идиотски, как умеет только он. А любовь... она же как редкий покемон: если упустишь, второго такого не встретишь. Всё, я исчезаю. Удачи тебе с этим стихийным бедствием. Ой, чуть не забыла, — она полезла в карман и достала из него ключи от машины Матвей. — ключи от его тачки, будь она проклята.

Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Я осталась в тишине, нарушаемой только мерным тиканьем часов и тяжелым дыханием Матвея на полу.

Я подошла к дивану и присела на корточки рядом с ним и накрыла его одеялом.

Моя рука сама потянулась к его волосам. Я едва коснулась его прядей, и он что-то неразборчиво промычал во сне, чуть повернув голову к моей ладони. В груди снова потеплело.

«Енот, свалился на мою голову», — подумала я и впервые за эти бесконечные три дня улыбнулась по-настоящему.

Настя...

Солнечный луч беспардонно ворвался в небольшой зал, вонзаясь в лицо Матвея острой золотой иглой. Я стояла около проёма и наблюдала, как он медленно, со стоном, начинает возвращаться в этот мир. Его ресницы дрогнули, он зажмурился еще сильнее, а потом всё же приоткрыл один глаз.

Мир для него явно состоял из боли и тошнотворного вращения. Матвей попытался сфокусировать взгляд на мне, и в его глазах отразилась целая гамма чувств: от дикого испуга до щемящего стыда. Подошла к нему и протянула стакан прохладной воды и две белые таблетки анальгина.

— Пей, страдальческий енот, — коротко бросила я. Мой голос звучал ровно, без вчерашней истерики, но и без лишней нежности.

Он трясущимися руками перехватил стакан. Послышался стук стекла о зубы — его так колотило, что он едва не разлил воду на плед. Выпив всё до последней капли, он откинулся на подушку и прикрыл глаза, тяжело дыша.

— Который час? — прохрипел он. Его голос напоминал звук треснувшего сухого дерева. — И почему я вдруг стал енотом?

— Время половина десятого. Лика уехала ночью и обозвала тебя пожёванным помойным енотом.

При упоминании Лики он вздрогнул. Видимо, вчерашние обрывки воспоминаний начали всплывать в его гудящей голове: его крики, обвинения в мой адрес, позорное падение... и то невнятное предложение руки и сердца, которое больше походило на бред умирающего.

— Насть... — он наконец открыл оба глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде уже не было того лощеного игрока. На меня смотрел тот самый «пожеванный енот», о котором говорила Лика. — Я... я вчера наплёл лишнего. Про то, что ты виновата... Это не так. Я просто... я просто трус и лгун, который не знал, как признать, что проиграл ещё до того, как согласился на этот спор.

Я картинно закатила глаза, скрестив руки на груди.

— Матвей, если ты действительно хочешь меня «завоевать», а не просто продолжать этот балаган, тебе нужно сначала разобраться в себе. Кто ты без вечного желания кому-то что-то доказать.

Я запустила руку в карман своего домашнего кардигана, нащупала холодный металл и резким движением бросила ему на колени ключи. Брелок с эмблемой Порше негромко звякнул, ударившись о его джинсы.

— Ключи от твоей машины, надеюсь,

ты помнишь, где её оставил?!

Матвей замер. Он смотрел на эти ключи так, будто увидел инопланетный артефакт.

— Ты права, — сказал он, и его голос больше не дрожал. Он резко сел, игнорируя, как, должно быть, взорвалась болью его голова. — Я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы мы поженились и жили вместе, счастливо, воспитывая кучу детей.

— Какая свадьба, Матвей. Какая куча детей. Ты вчера с дуба рухнул?

Я на секунду лишилась дара речи. Мой мозг просто отказался обрабатывать эту информацию.

— Может быть, потому что я так сильно по тебе соскучился за эти дни. И я скажу об этом отцу. И твоей матери. Мне плевать, что они подумают и как на это отреагирует.

— Замуж? — наконец выдавила я, возвращая себе привычную колкость. — Ты, должно быть, еще не протрезвел. Матвей, я в ближайшие лет восемь вообще замуж не собираюсь. У меня в планах карьера, путешествия и, возможно, куплю себе огромный кактус. Так что закатай губу обратно.

Матвей вдруг коротко усмехнулся — той самой своей дерзкой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки по коже.

— Восемь лет? — он прищурился. — Ну что ж, я всегда был терпеливым, если мне это нужно. Считай, что я начал обратный отсчет. Но предупреждаю: я буду очень настырным кактусом в твоей жизни.

Он поднялся на ноги — всё еще немного пошатываясь, но уже твердо. Матвей подошел ко мне вплотную. Прежде чем я успела что-то сказать, он обхватил моё лицо руками. Его ладони были горячими, а пальцы нежно, почти благоговейно погладили мои скулы. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах.

— Но сперва... сперва я должен кое-что закончить. Я должен вернуть себе право смотреть тебе в глаза, Насть.

— Матвей, — выдохнула я, теряясь в глубине его потемневших глаз.

— Я скоро вернусь. Жди меня, — прошептал он прямо в мои губы.

Котовский поцеловал меня. Это не был поцелуй пьяного или отчаявшегося человека. Это был мягкий, глубокий и бесконечно нежный поцелуй, пахнущий обещанием новой жизни. Я почувствовала, как по телу прошла теплая волна, а все мои обиды на мгновение растворились в этой нежности. Он оторвался от моих губ, в последний раз взглянул мне в глаза — в этот раз открыто и честно — и пулей вылетел из квартиры. А я осталась стоять посреди комнаты, касаясь губ пальцами.

— Сумасшедший енот, — прошептала в пустоту, чувствуя, как по лицу расползается дурацкая улыбка.

Улыбка медленно сползла с моего лица, как только эхо шагов Матвея стихло на лестничной клетке. Слова Матвея и его поцелуй крутились в голове бесконечным ремиксом. Я обессиленно опустилась на диван, но тут же вскочила, не в силах усидеть на месте.

Адреналин схлынул, оставив после себя ледяной холод осознания. Я начала мерить зал шагами, чувствуя, как внутри закручивается тугая спираль паники.

— Блин, что мы творим... — прошептала я, кусая губы. — О чем он вообще думает? О чём думаю я?

Я представила лицо мамы. Её счастливые глаза в последнее время, когда она говорила о Борисе, о том, как они наконец-то нашли друг друга. Она прошла через столько трудностей, чтобы вырастить меня. И тут появляемся мы со своим «мы женимся».

— Это же предательство, — я остановилась посреди комнаты, глядя в пустоту. — Самое настоящее предательство. — снова начала ходить, заламывая пальцы. — И если я сейчас встану на сторону Матвея, который идет против своего отца, я автоматически иду против маминого счастья. Борис воспримет это как удар в спину, а мама... мама окажется между двух огней.

Напряжение в груди стало невыносимым.

— А если этот енот исчезнет? — эта мысль пронзила меня, как разряд тока. — Сегодня он клянется в любви, говорит о замужестве и целует так, что пол уходит из-под ног. А завтра? Завтра он поймет, что жизнь без денег отца — это не кино. Что Порше требует бензина, а привычки и шикарная атмосфера — вложений. Он может просто испариться, вернуться в свою «золотую жизнь», а я? Я останусь у разбитого корыта. Без него и с мамой, которая будет смотреть на меня как на врага.

Слезы обожгли глаза. Я не могла потерять маму.

— Но с другой стороны... Разве родители не должны хотеть, чтобы их дети были счастливы? Разве мама, которая сама так долго искала любовь, не поймет меня?

Внутри меня бушевала настоящая война: долг перед единственным близким человеком против любви, которая, кажется, случается раз в жизни.

— Отказаться от него сейчас — значит добровольно вырвать себе сердце. Как выбрать между воздухом и водой? — всхлипнула я. — Если я выберу маму, я задохнусь. Если выберу Матвея — я просто утону в чувстве вины.

В этот злощастный момент, я чувствовала себя загнанным зверем, попавшим в капкан собственного счастья.

Матвей...

Я вылетел из подъезда, жадно хватая ртом свежий воздух. Пальцы до боли сжимали ключи от Порше от которого я жаждал избавиться. Быстрыми шагами шел по направлению к парку, где оставил машину. Мысли неслись вскачь, и я, не замечая прохожих, начал рассуждать вслух:

— Так, план такой: сейчас к Марку и Стасу. Швыряю им ключи, говорю, что они выиграли, и спор закрыт. Всё, я проиграл, пусть радуется. Плевать на тачку, на репутацию в универе. Потом — домой. Отец, Жанна... сядем и поговорим как взрослые люди. Мы с Настей любим друг друга, мы поженимся, и это не обсуждается.

Дошел до машины, снял её с сигнализации и сел в кожаное кресло, которое еще вчера казалось мне пределом мечтаний. Рука уже потянулась к замку зажигания, но я замер. Холодный пот прошиб спину.

— Стоп... — я уставился на ключи. — Если я сейчас просто отдам их этим идиотам, Настя мне не поверит. Она решит, что я опять что-то мучу за её спиной и вру. Что это очередной ход в игре. Она должна быть там. Должна видеть, как я добровольно отдаю тачку, чтобы остаться с ней.

Мне нужна была помощь друга. Лика. Сегодня пятница, она точно в бассейне.

Рев двигателя заполнил улицу, и я рванул с места. Через пятнадцать минут я уже входил в вестибюль спорткомплекса. Лику я нашел в воде — она как раз вынырнула на поверхность, поправляя шапочку. Завидев меня, она расплылась в ехидной улыбке.

— О, глядите-ка, кто воскрес! — фыркнула она, оглядывая мой помятый вид. — Матвей, ты выглядишь так, будто тебя сначала переехал каток, а потом долго жевал енот. Пьяные подвиги вчера были эпичными, говорят, ты пытался сделать предложение мусоропроводу, не соображая в каком месте стоит Настя?

— Очень смешно, Лик, обхохочешься, — я раздраженно фыркнул, но тут же смягчился. — Послушай, мне нужна помощь. Помощь друга, без шуток.

Она подплыла к бортику, вытерла лицо полотенцем и стала серьезнее.

— Излагай.

— Я хочу разорвать этот гребаный спор. Официально. Но мне нужно, чтобы Настя присутствовала при этом. Чтобы она видела всё своими глазами: что я не лгу, не играю и что мне эта машина без неё даром не нужна.

— Устрой очную ставку, — она прищурилась. — в чём проблема? Честно и в твоём случае, это может тебе помочь в отношениях с Настей. Правда... Тебя весь универ засмеёт, что ты спор проиграл, включая Верещагина-младшего. Ну а что поделать.

— Да срать мне на всех в универе и на Дэна в первую очередь, — зубы скрипнули от одного его упоминания. — Но прежде чем я потащу её на этот разбор полетов спора, я должен извиниться за всю дичь, что сделал. По-настоящему. Лик, ты ведь девочка, что ей подарить? Что придумать такого... необычного? Чтобы она поняла, что я изменился?

Лика усмехнулась, качая головой.

— Подарить?! Матвей, ты вроде не был таким дебил? Напряги свой ай-кью, и не тот что снизу.

— Лика, давай без оскорблений, я и сам прекрасно знаю кто я, — болезненно помассировал виски.

— Настя — это не те куклы, которых ты возил в клубы. Её пафосом, бриллиантами и шиком не возьмешь. Она это раскусит за секунду и пошлет тебя еще дальше.

— Я знаю, что Настя не такая, — кивнул, вздыхая. — И что тогда? Давай, подумай хорошенько и скажи, чтобы ты хотела получить от парня, который накосячил.

— Отведи её в обычное кафе. Где нет официантов во фраках. Просто… Не знаю, погуляйте по парку, посмотрите какое-нибудь глупое кино или устрой обычный вечер с пиццей. Ей нужна твоя искренность, покажи ей себя настоящего, а не свои понты.

Я задумался. Это было так просто и так сложно одновременно.

— Понял. Спасибо. И еще... та вечеринка в Подмосковье, про которую ты говорила. Всё ещё в силе?

— Да, — Лика кивнула. — Только свои. Эти два клоуна, Марк со Стасом, моя подруга, пара ребят из нашего класса с которыми я до сих дружу. Ну и вы с Настей, если она, конечно, тебя не прибьет до этого времени.

— Мы будем, — твердо сказал я, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Мы приедем вместе.

— Кстати! — крикнула Лика мне в спину. — Мы с Настей, кажется, почти подружились, пока ты вчера в отключке валялся и пачкал ковёр своими слюнями.

Я рассмеялся, обернувшись на ходу:

— Отлично! Значит, будешь свидетельницей на нашей свадьбе!

Лика лишь криво усмехнулась в ответ. Когда я скрылся за дверью, она тихо, почти одними губами, произнесла:

— Свидетели долго не живут, Матвей...

Я вернулся домой, чувствуя, как внутри всё кипит от нетерпения и тревоги. Нужно было расставить точки над «i» — прямо сейчас, пока решимость не угасла.

Отец сидел в кабинете — судя по разложенным на столе бумагам и хмурому выражению лица, которое смотрело на экран ноутбука, день выдался непростым. Я постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь:

— Пап, нам нужно поговорить. Очень серьёзно.

Отец даже не поднял головы от монитора. Его лицо, подсвеченное голубоватым светом видеоконференции, выражало крайнюю степень сосредоточенности.

Он лишь коротко махнул мне рукой.

— Не сейчас, Матвей, у меня важные очередные переговоры с Пекином.

Я вышел из кабинета отца, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. «Не сейчас, Матвей», «у меня контракты», «некогда». Для него я всегда был либо продолжением его имиджа, либо досадной помехой в бизнес-графике. Когда быстро привел себя в порядок, и смыл остатки похмелья, спустился на кухню, где Жанна, во всю хлопотала у плиты. От запаха домашней еды желудок предательски сжало — после вчерашнего я был зверски голоден.

— Матвей, ну наконец-то! — Жанна улыбнулась, ставя передо мной тарелку. — Хоть кто-то поест в этом доме, а то Боре всё некогда. Давай уплетай. — она села напротив меня. — Рассказывай, как там Настя? Совсем заучилась, наверное? Как у неё дела в университете? Она хоть ест нормально?

Я смотрел на Жанну и чувствовал, как внутри всё кричит: «Мы с Настей любим друг друга!» Слова уже были на кончике языка, но я вовремя прикусил его. Сказать это сейчас только ей — значит создать тайну, которая потом взорвется еще громче, тем более, она видела меня в том идиотском фартуке и скорее всего уже о чём-то догадывается. Отец должен быть рядом. Это должен быть честный бой, на глазах у обоих.

— У Насти всё отлично, Жанн, — я заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от этой полуправды. — Грызет гранит науки. Строчит курсовую. Она... просила передать вам большой привет. Сказала, что скоро заглянет.

— Ох, ну и слава богу, — Жанна облегченно вздохнула. — А то Борис всё ворчит, что мы с ней мало времени вместе проводим. Думает, что мы с Настей поругались.

Я быстро доел, чувствуя, что каждая минута здесь — это потерянное время. Мне нужно было к ней. Но не как «Матвей Котовский», а как тот парень, обычный, который сегодня утром целовал её.

— Спасибо, было очень вкусно, — я поднялся, чмокнул Жанну в щеку, чем явно её удивил. — Мне пора. Увидимся.

Я накинул куртку и поспешил в гараж. Прошел в дальний угол, где среди старых коробок и чехлов пылился мой личный «архив». Там, в коробке со старым хламом, я нашел то, что искал — старый DVD-плеер и пачку кассет с российскими фильмами: те самые добрые комедии и мелодрамы, которые мы когда-то смотрели в детстве.

— Это будет вечер без спецэффектов, Насть. Только мы, — слова вырвались вслух, крутя в руках кассету с фильмом «В бой идут одни старики».

По дороге к ней я заехал в торговый центр. Мой план «завоевания» принимал масштаб гуманитарной катастрофы. В детском мире я нашел самого милого плюшевого енота с огромными глазами. А потом был супермаркет. Я греб с полок всё: чипсы, газировку, три пачки попкорна для микроволновки. Когда я дошел до холодильников, я замер, а потом просто схватил три огромных ведра мороженого — шоколадное, ванильное и с клубникой. Гулять так гулять.

Вышел из машины, нагруженный пакетами так, что едва видел дорогу. Кольцо, было спрятано в кармане, но я знал — сейчас не время для бриллиантов. Я нажал на звонок локтем, потому что руки были заняты пиццей и енотом.

— Настя, открывай! — крикнул я через дверь. — Учти, если не откроешь через минуту, енот начнет есть пиццу, а я не ручаюсь за сохранность трех ведер мороженого!

Дверь приоткрылась, и я увидел её удивленное лицо.

— Матвей? Ты что, ограбил супермаркет? — она смотрела на гору пакетов и на плюшевую морду, торчащую из-под моей мышки.

— Нет, — я широко улыбнулся, проходя внутрь и вываливая всё это богатство на стол. — Я принес тебе «анти-пафосный набор». У нас сегодня марафон старого кино, мультфильмы, литры колы и столько калорий, что фитнес-браслет сойдет с ума. А это, — я протянул ей игрушку, — мой официальный двойник. Познакомься, это Енот Второй. Он более молчалив и гораздо лучше воспитан, чем я.

Настя....

Я смотрела на Матвея и не верила своим глазам. Это было настолько нелепо и трогательно, что я просто не выдержала и расхохоталась.

— Ты серьезно? Котовский, у тебя это какой-то новый уровень безумия? Для обострения вроде ещё рановато. — выдавила я сквозь смех, пытаясь собрать мысли в кучу, когда он начал выуживать из пакетов сокровища. — И почему енот смотрит на меня так, будто уже составил план захвата квартиры?!

Матвей, с совершенно серьезным видом, достал старый DVD и какую-то первую попавшуюся кассету.

— Как насчет «Утиных историй»? — он хитро подмигнул мне. — Классика не стареет, Насть.

Прежде чем я успела ответить, он выпятил губы, смешно перевалился с ноги на ногу и запел на всю квартиру:

— Кря-кря, я уточка, я в луже! Кря-кря, мне никто не нужен, ну кроме тебя, естественно!

Я согнулась пополам от смеха, запихивая одно ведро с мороженым в морозилку.

— Ладно, уговорил! Киномарафон объявляется открытым. И только потому, что твои утиные таланты неоспоримы!

— «Только свистни — он появится! Чёрный Плащ!» — донеслось из зала под грохот настраиваемой аппаратуры. — «Ну-ка, от винта-а-а!»

Мы устроили на полу целое гнездо из одеял и подушек. В зале пахло горячим тестом пиццы и холодным предвкушением счастья. Мы ели мороженое прямо из ведер, запивая его колой, и смотрели, как Скрудж Макдак ныряет в свои золотые монеты. Я посмотрела на экран, потом на Матвея, который с серьезным видом пытался поймать тающую каплю мороженого языком, и снова залилась смехом.

— Матвей, смотри! — я ткнула пальцем в телевизор. — Это же ты! Вылитый Скрудж! Только трости не хватает и цилиндра.

— Обижаешь! — он картинно надул щеки. — Я гораздо симпатичнее этого пернатого скряги. И у меня харизма в три раза больше. Енот, подтверди! — он поднес игрушку к моему лицу, заставляя енота кивать.

— Ты чокнутый, Матвей, — покачала горой, вытирая слезы. — и вы с енотом, явно в заговоре.

— А я-то думаю, чего это санитары на меня так подозрительно смотрят, когда я мимо дурки проезжаю, — буркнул он с набитым ртом, и мы снова зашлись в хохоте. — мой диагноз ясен.

Но когда титры первой серии поползли вверх, я отложила ложку и посмотрела на него в упор. В полумраке его глаза казались бесконечно глубокими.

— Матвей... Я так понимаю, раз моя мама мне не позвонила с криками ужаса, ты так и не признался родителям? Про свой утренний порыв... женитьбы на мне без моего согласия.

Матвей сразу посерьезнел. Веселые искорки в глазах сменились какой-то взрослой, тяжелой решимостью.

— У отца переговоры, он как робот сегодня. А говорить одной Жанне... Это неправильно. Мы должны сесть все вместе. Вчетвером. Посмотреть им в глаза и сказать, что правила изменились. Так будет честно.

Я улыбнулась, зачерпывая очередную порцию мороженого.

— Знаешь, я ведь замуж вообще-то не планирую выходить. Не в этой жизни точно.

Матвей ничего не сказал. Он медленно опустил руку в карман и выудил оттуда... кольцо. Моё сердце пропустило удар, а потом я увидела его. Это была кривая, корявая проволока, скрученная в некое подобие кольца.

— Анастасия... — он произнес моё имя так, что у меня мурашки побежали по коже. — Ты выйдешь за меня?

Я смотрела на эту проволоку и чувствовала, как к горлу подступает ком, а из глаз — вопреки всему — брызнули слезы смеха.

— Матвей! Это... это из чего? Из проволоки, которая в гараже ржавела?

— Навык уже не тот, признаю! Роза или подобие розы сверху, вышла немного кривовато, — он сам расхохотался, поднимая «украшение» к свету люстры, где оно блеснуло медью и ржавчиной. — Зато эксклюзив! Такого ни в одном ювелирном не найдешь. Единственный экземпляр в мире!

— Его нужно в музей сдать! — я вытирала слезы ладонями. — Под табличку «Шедевр отчаяния».

— Если ты его не примешь, — Матвей картинно вскинул брови, — я выставлю его на Авито за бешеные деньги как редкий артефакт эпохи 90-х. Купят же! Коллекционеры подерутся за него!

— Не обольщайся, — я сквозь смех попыталась перехватить его руку, чтобы рассмотреть этот экземпляр. — Такой ужас никто не купит!

— Вот не надо завидовать моему острому уму и очумелым ручкам! — он смеялся вместе со мной, но в его взгляде была такая надежда, от которой кружилась голова.

— Эй, отдай! Дай я заценю его поближе! — я в шутку потянулась за кольцом. — Такие вещи, может только настоящий сумасшедший дарить.

Он замер, поймав мой взгляд. Его улыбка стала мягкой, почти невесомой.

— Значит... это «да»? Ты действительно готова рискнуть и выйти за такого сумасшедшего умника?

Я посмотрела на него — на своего Матвея, который ради меня, видимо навсегда отказался от пафоса и бриллиантов, выбрав проволоку и мультики. Я легонько, почти невесомо, ударила его по голове подушкой.

— А ты как думаешь, енот? — прошептала я.

Матвей взял мою руку, и я почувствовала, как его пальцы слегка дрожат. Он медленно надел мне на палец мое самое нелепое и самое прекрасное кольцо в мире.

Матвей....

Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы, скользнул по лицу Насти, и я замер, боясь дышать. Мы всё еще лежали на полу, среди горы подушек и одеял, и это была самая лучшая ночь в моей жизни, несмотря на затекшую спину. Я подпер голову рукой и принялся рассматривать её. В утреннем свете она казалась какой-то нереальной, хрупкой. Тонкая прядь волос упала ей на лицо, щекоча кончик носа. Я максимально осторожно, едва касаясь кожи, убрал этот капризный локон ей за ухо. Пальцы невольно задержались на её щеке — кожа была мягкой и теплой. На её безымянном пальце всё так же красовалась моя «ювелирная работа» из проволоки. Я едва заметно улыбнулся: теперь она никуда не денется. Она — моя.

Тихо, как ниндзя на спецзадании, я выбрался из-под пледа. Тело отозвалось хрустом в позвоночнике.

«Стареешь, Матвей, пол уже не для тебя», — усмехнулся про себя.

Холодная вода в ванной окончательно привела меня в чувство, прогняя остаток сна.

«Так, — сказал я своему отражению, — пора доказать, что ты можешь не только тратить деньги в клубах, но и сотворить что-то съедобное.... Окей, те сырники были не в счёт».

Спустя двадцать минут кухня превратилась в поле боя. Я нашел муку, яйца и решил, что оладьи — это вершина кулинарного искусства. Я так увлекся процессом переворачивания (в моих мыслях это выглядело как в шоу Гордона Рамзи), что не заметил, как сзади подошла Настя. Её руки обвились вокруг моей талии, а голова легла мне между лопаток.

— А где же твой знаменитый розовый фартук, шеф? — прошептала она сонным, безумно соблазнительным голосом. — Я думала, ты готовишь только в полной экипировке.

Я выключил плиту (как мне казалось) и повернулся к ней, не выпуская из объятий. Притянул её ближе, чувствуя, как она всё еще пахнет сном и вчерашним вечером.

— Фартук в химчистке, — улыбнулся и легонько поцеловал её в кончик носа. — Сегодня я готовлю в стиле «брутальный минимализм».

Я только хотел накрыть её губы своими, как Настя вдруг смешно сморщила нос и принюхалась.

— Матвей... А «брутальный минимализм» случайно не имеет запаха жженой резины и отчаяния? И он всегда подразумевает жертвоприношение богам огня?

Обернувшись, я увидел, что кухня стремительно заполняется сизым дымом. Мои оладьи на сковородке превратились в черные угольные диски, больше похожие на шайбы для хоккея, чем на еду.

— Черт! Твою же... — я кинулся к плите.

— Открывай окно, кулинарный гений, а то нас сочтут за террористов! — Настя, смеясь, бросилась к окну и распахнула его настежь.

Я схватил раскаленную сковородку и от неожиданности, когда она зашипела слишком громко, просто швырнул её в раковину вместе с несчастными оладьями и врубил воду. Кухню обдало облаком пара. Мы стояли в этом тумане, глядя друг на друга, и вдруг нас обоих прорвало. Мы хохотали до колик.

— Ну всё, — выдавил я, вытирая выступившие слезы. — Романтический завтрак отменяется. Придется доедать вчерашнюю пиццу. Она, по крайней мере, уже прошла термическую обработку и не по пытается нас убить дымом.

— Котовский, я конечно всё понимаю, но это уже дважды, когда ты не можешь договориться с плитой, — Настя подошла к холодильнику, продолжая подхихикивать. — Матвей, у вас дома есть такой магический белый ящик, называется «холодильник». Если в него заглядывать не только за колой, можно совершить удивительные открытия.

Она с торжествующим видом извлекла кастрюлю.

— Та-дам! Пюрешка и котлетки. Собственного приготовления. Тебе правда стоит научиться пользоваться этой техникой, она иногда выдает еду.

— Это магия, — признал я, доставая тарелки.

Когда мы разогрели еду и наконец сели за стол, атмосфера стала чуть серьезнее. Я посмотрел на неё, стараясь сделать максимально умоляющее лицо.

— Насть... Послушай. Лика ждет нас на той вечеринке в Подмосковье, помнишь она звала нас? Ты там обязательно должна быть. Тем более вы вроде, как с ней подружились уже?!

Настя тут же изменилась в лице. Она опустила вилку и вздохнула.

— Матвей, ну какая вечеринка? Я просто хотела побыть с тобой вдвоем. Тем более... У нас разговор с твоим отцом, с моей мамой... Нам нужно подготовиться морально, а не тусить на даче у Лики.

— Мы вернемся во вторник после обеда, — перебил я её, не отпуская руки. — И сразу поедем к ним. Обещаю.

— Но мы же прогуляем занятия! — вздохнула она, сдаваясь под моим напором.

— Один раз погулять — это не криминал, а инвестиция в наше психическое здоровье, — я встал, подошел к ней и, взяв за руки, потянул на себя. — перед разговором с родителями.

Она легко подчинилась, и через секунду уже сидела у меня на коленях, обвив шею руками.

— Ну поехали, Насть. Там озеро, лес, природа... Красота нереальная. У Лики там огромный дом.

— Ты манипулятор, Матвей, — она попыталась сделать строгое лицо и даже немного посопротивляться, когда я прижался лбом к её лбу. — Я уже была на вашей вечеринке мне не понравилось. Я всё еще считаю, что это плохая идея.

— Плохая идея — это мои горелые оладьи и сырники, — прошептал я ей в самые губы. — А поездка с тобой в глухую деревню — лучшая идея за всю мою жизнь. И там будет не та вечеринка, которая была у Стаса. Это скорее всего домашние посиделки.

Я накрыл её губы своими, медленно и нежно, лишая её последних аргументов. Когда мы отстранились, Настя тяжело вздохнула и уткнувшись мне в плечо, рассмеялась.

— Ладно. Но чур, готовишь там не ты! У меня уже нервный тик от твоих кулинарных талантов.

— Договорились, — засмеялся я, крепче прижимая её к себе.

Мы ехали по трассе в сторону Подмосковья. Я сосредоточенно крутил руль, иногда поглядывая на Настю. Она сидела рядом, смотря в окно, и задумчиво перебирала пальцами маленькое колечко из проволоки, которое я подарил ей на днях. Мой маленький символ нашей связи, пока что не бросающийся в глаза. Я аккуратно взял её за руку, переплетая наши пальцы.

— Эй, не парься. В Подмосковье не будет ни Дэна, ни Элины. Лика их терпеть не может, ты же сама в универе видела. Так что, никаких неприятных сюрпризов, обещаю.

Настя повернулась ко мне, её взгляд был серьезным, а в глазах читалась легкая тревога.

— Матвей, они меня сейчас меньше всего волнуют. Я переживаю за то, как наши родители… как твой отец и моя мама отнесутся к тому, что… что мы полюбили друг друга.

Я поднес её руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони, прямо над тем самым кривым колечком.

— Так. Стоп. Давай по порядку. Ты только что сказала, «мы полюбили друг друга». — Я сделал драматическую паузу, ловя её взгляд. — Это что, официальное признание? Настя Макаркина, вы подтверждаете, что влюблены в непутевого Матвея Котовского?

Настя впервые за наше знакомство покраснела, отводя глаза, но пальцы сжали мои чуть сильнее.

— Да, — прошептала она, глядя на наши сплетенные руки. — Я тебя люблю. Вот. Доволен?

Восторг, теплый и стремительный, как вырвавшаяся на волю река, накатил на меня. Я снова поцеловал её руку, уже не сдерживая улыбки.

— Более чем. Если наши родители устроят нам испанскую инквизицию и не примут нашу бунтарскую любовь… — я сделал вид, что сосредоточенно смотрю на дорогу, набирая воздух для грандиозного плана. — Мы делаем ноги. Валим отсюда. Например, в твой родной город. Что там у вас? Завод «Прогресс»?

— «Машзавод», — поправила она, и в голосе уже послышались нотки смеха.

— Отлично! Я устраиваюсь на «Машзавод». — Я представил себя в синей робе, с суровым лицом. — Стану лучшим токарем пятого разряда. Буду точить какие-нибудь… штуки для тракторов. А ты, как местная, будешь меня опекать. Снимем какую-нибудь халупу с тремя комнатами и одной ванной, обставленную мебелью из 70-х, и будем жить своей жизнью. Представляешь, я в грязной спецодежде, с перепачканным лицом, а ты ждешь меня дома с ужином. Романтика!

Я взглянул на Настю, и она уже во всю смеялась, прикрывая рот рукой.

— И снимем мы квартиру с клопами, — добавил я с сарказмом, — потому что без них, как известно, семейная жизнь неполноценна. Это ж как без своего маленького домашнего питомца, только питомец тебя кусает по ночам. Зато не скучно! А если серьезно, то плевать на клопов. Главное, что ты будешь рядом.

Настя смеялась еще громче, и этот звук был для меня лучшей музыкой.

— Котовский, ты совсем.... Я выросла в квартире с клопами, у меня на них иммунитет! А вот ты, боюсь, ты для них как деликатес, «нежный стейк из мажора». Будешь каждую ночь устраивать охоту, вооружившись дихлофосом и тапочком. И я ещё посмотрю, кто из нас быстрее сдастся!

Я изобразил ужас, широко раскрыв глаза.

— Значит, я буду жертвенной агнцом? Приношу свое тело в жертву кровососущим ордам, чтобы моя принцесса спала спокойно. Это же чистейший рыцарский подвиг!

— Самый дурацкий подвиг в истории, — она вытерла слезинку смеха и посмотрела на меня так тепло, что в салоне стало жарко. — Но спасибо, что готов. Хотя лучше все-таки обойтись без подвигов и клопов.

Я рассмеялся, крепче сжимая её руку.

— Ради тебя, Насть, я готов пожертвовать собой. Даже стать профессиональным истребителем клопов. Или простым работягой на заводе. Главное, чтобы ты была рядом. А с остальным мы справимся. Вместе.

Настя...

Дорога пролетела незаметно, и вот мы уже сворачивали к уютному дому Лики. Как только Матвей заглушил мотор, на крыльцо выскочила сама хозяйка. Она была в своем репертуаре: яркий сарафан, шлёпки, а в руках — огромная салатница.

— Ну наконец-то! — закричала Лика, направляясь к беседке. — Я уж думала, Котовский решил похитить тебя и увезти в закат, чтобы не делиться шашлыком. Настя, спасай меня, а то эти двое, — она кивнула в сторону мангала, где Стас и Марк увлеченно спорили о степени прожарки мяса, — скоро начнут вызывать дух великого кулинара, чтобы понять, готов ли антрекот.

— Эй! — отозвался Марк, помахивая щипцами. — Мы создаем шедевр! Привет, Насть! Здорово, Матвей!

— О, Котовский прибыл! — крикнул Стас, не отрываясь от мяса. — Готовь желудок, сегодня шашлык по особому рецепту «выживи или умри».

Матвей приобнял меня за талию и, усмехнувшись, спросил у Лики:

— Слушай, а где остальные? Они вообще будут?

Лика замерла с пучком укропа в руке и скорчила забавную гримасу, закатив глаза.

— Остальные? Ой, ты знаешь, у них внезапно развилась аллергия на хорошую компанию. Или на мою прямолинейность. В общем, я решила, что сегодня у нас вечеринка для адекватных. Так что только мы. — она победно махнула укропом.

Мы со смехом прошли в беседку. Парни шутили, Стас пытался доказать, что шашлык нужно поливать только минералкой, а Лика отпускала свои фирменные едкие комментарии. В какой-то момент я потянулась за стаканом. Лика замерла. Её взгляд впился в мой палец, на котором красовалось то самое колечко из проволоки. Она буквально выронила салфетку.

— Так, я не поняла... — она схватила мою руку и поднесла к самым глазам. — Макаркина, это что?! Матвей, ты серьезно?

Она посмотрела на кольцо с таким благоговением, будто это был редчайший артефакт.

— Ребята, вы только посмотрите! — Лика обернулась к парням. — Это же просто разрыв! Какое нафиг Тиффани? Какое Картье? Тут же ручная работа, концептуальный дизайн, душа! Котовский, ты что, реально... предложение ей сделал?

Я почувствовала, как по телу разливается тепло. Я посмотрела на Матвея, который сидел рядом, чуть прищурившись, и, не дожидаясь его ответа, сама крепко обняла его, прижимаясь всем телом.

— Да, — ответила я, сияя от счастья и глядя прямо на Лику. — Представь себе, он сделал мне предложение. И я согласилась.

Воцарилась гробовая тишина. Марк и Стас застыли с открытыми ртами. Они переглянулись, потом снова уставились на нас, а затем на Матвея, будто у него выросла вторая голова.

— В смысле... предложение? — переспросил Стас, вытирая руки о полотенце. — Насть, ты серьезно?

— Не шутишь? Прямо вот так, Котовский и... женитьба? — Марк чуть не уронил шашлык на землю.

Матвей ничего не сказал. Он медленно запустил руку в карман джинсов, достал ключи от своего Порше и с негромким стуком положил их на деревянный стол прямо перед парнями.

— Всё, пацаны, — тихо сказал он, глядя на друзей. — Я официально проиграл спор. Тачка ваша. Забирайте.

Я смотрела на эти ключи, на оторопевшие лица Марка и Стаса, и моё сердце готово было выпрыгнуть из груди.

«Он сделал это, — пронеслось у меня в голове. — Весь универ знал об этом глупом споре — о том, что Матвей Котовский никогда не влюбится по-настоящему, не свяжет себя обязательствами. И вот сейчас он сидит здесь и так легко, почти небрежно, отдает ключи».

В этот момент я поняла всё. Это не было поражением для него. Это была его самая главная победа. Он проиграл железяку, но выбрал меня. Он публично признал перед друзьями, что я для него важнее всего на свете — важнее его имиджа «крутого мажора», важнее дорогих игрушек.

«Он действительно меня любит, — думала я, едва сдерживая слезы радости. — Настолько, что готов стать тем самым «токарем на машзаводе» в его шутках, лишь бы мы были вместе».

Я сжала его руку еще сильнее. Марк и Стас застыли, переводя взгляд с ключей на Матвея и обратно.

— Котовский, ты... ты сейчас серьезно? — голос Марка прозвучал непривычно хрипло. — Ты отдаешь тачку? И ради чего? Ради того, чтобы признать, что ты... — он запнулся, глядя на меня, — что ты поплыл?

Стас подошел следом, его лицо из шокированного становилось каким-то непривычно задумчивым. Он посмотрел на Матвея, который стоял, крепко прижимая меня к себе, с таким спокойным и уверенным видом, какого я у него никогда раньше не видела.

— Мы же этот спор на приколе затеяли, Матвей, — тихо сказал Стас. — Ты ведь всегда бил себя в грудь, что ни одна девчонка не заставит тебя потерять голову. Что ты — кремень. А теперь ты просто кладешь ключи на стол...

Матвей коротко усмехнулся и взглянул на друзей.

— Ребята, кремень треснул. И знаете что? Мне так гораздо лучше дышится. И, если честно, это самый приятный проигрыш в моей жизни.

— Знаешь, Котовский... — Марк переглянулся со Стасом, и в его глазах блеснула какая-то новая, взрослая искра. — Если бы ты просто проспорил, мы бы тебя до конца жизни подкалывали. Но смотреть на то, как ты сейчас стоишь и светишься... Это, блин, даже нам по глазам бьет.

Марк взял ключи, подбросил их на ладони, слушая их тяжелый звон. В беседке стало так тихо, что было слышно, как в лесу неподалеку поет какая-то птица.

— Матвей... — Марк посмотрел на ключи, а потом резко швырнул их обратно Матвею. Тот поймал их на лету, даже не вздрогнув. — Оставь себе. Если бы ты отдал их из-за того, что проиграл по факту, мы бы забрали. Но ты отдаешь их, потому что тебе реально всё равно на них и на свою репутацию по сравнению с ней.

— Именно, — добавил Стас, расплываясь в широкой улыбке. — Забрать у тебя тачку — это как признать, что мы конченые подонки. Мы же видим, как ты на неё смотришь, чел. Ты не проиграл. Ты, походу, единственный из нас, кто реально сорвал джекпот.

Лика, которая всё это время наблюдала за сценой с открытым ртом, внезапно громко шмыгнула носом.

— Ну всё, развели тут розовые сопли! Я сейчас расплачусь и испорчу макияж, а мне еще заселфиться с невестой надо!

Когда шум в беседке, звон посуды и бесконечные шутки Лики остались позади, нас окутала густая, почти осязаемая тишина подмосковного вечера. Матвей осторожно переплел свои пальцы с моими и потянул меня в сторону узкой тропинки, ведущей через сосны прямо к озеру.

— Я до последнего момента думала, что ты всё ещё хочешь выиграть спор, — тихо произнесла я, когда мы вышли к самой кромке воды. — Что ты просто не можешь быть настолько серьезным.

Матвей остановился и развернул меня к себе.

— То есть, ты во мне сомневалась? — Матвей хмыкнул и удивлённо приподнял бровь. — Я настолько сильно не внушаю доверие?

— Ну.... — слегка улыбнулась и пожала плечами. — честно говоря, у меня были мутные сомнения, но теперь их нет.

— Насть, тачка — это просто железо, — он коснулся моей щеки ладонью. — она была символом того Котовского, которому всё было по фигу. А этот Котовский, — он коснулся лбом моего лба, — он по уши влюблен в девчонку, которая сейчас стоит рядом. И ему чертовски нравится этот новый статус. Мне казалось, что если я не буду ни к кому привязан, я буду неуязвим. — Матвей притянул меня к себе, пряча лицо в моих волосах. — А сегодня, когда Лика спросила про кольцо... я вдруг понял, что мне вообще плевать, на чем я буду ездить. Хоть на старом велике. Главное, чтобы ты сидела на раме.

Я не выдержала и тихо рассмеялась, прижимаясь лбом к его плечу.

— На велике до Машзавода? Это будет долгий путь, Котовский.

— Зато самый счастливый, — он обнял меня так крепко, что я услышала быстрый стук его сердца. — Я серьезно, Насть. Проиграть этот спор было моим самым лучшим решением в жизни. Я как будто сбросил старую кожу.

Матвей...

Я уже предвкушал, как мы сейчас вернемся в беседку, откроем еще вина и будем до утра травить байки с пацанами... но реальность встретила нас звуком хлопающих дверей багажника. Возле калитки творился настоящий хаос. Лика запихивала свой рюкзак в машину, а Марк и Стас с видом заговорщиков переглядывались, пытаясь не смотреть нам в глаза.

— Эй, вы чего? — я остановился как вкопанный. — Пожар? Нас выселяют? Куда вы собрались в одиннадцатом часу вечера?

Лика выпрямилась, картинно приложив руку к сердцу.

— Котовский, ты не поверишь! Трагедия государственного масштаба! — она драматично вздохнула. — Отец позвонил. Срочно требует меня в Москву. Сказал, что если я сейчас же не приеду и не помогу ему выбрать цвет галстука для завтрашней встречи, он впадет в депрессию и объявит санкции на мои карманные расходы. Сами понимаете, семья — это святое!

Я перевел взгляд на парней. Марк начал усиленно изучать носки своих кроссовок.

— Да, Матвей... тут такое дело... — промямлил он. — Я тут вспомнил, что у меня... э-э... аллергия на подмосковный кислород после десяти вечера. Врач сказал: «Марк, если не вернешься в смог Сити до полуночи, превратишься в тыкву». Очень редкий диагноз, не лечится.

— А я, — подхватил Стас, стараясь подавить смешок, — я просто его личный реаниматолог. Не могу бросить друга в таком состоянии. Сами понимаете, мужская солидарность и всё такое.

Настя в недоумении посмотрела на меня, а потом на Лику.

— Но мы же... мы тогда тоже поедем? Раз все уезжают, чего нам тут одним...

— НЕТ! — Лика выкрикнула это так громко, что пара птиц в лесу точно упала с веток. Она подлетела к Насте, хватая её за плечи. — Вы что, с ума сошли? Баня! Мы её растопили! Если её оставить без присмотра, она же... она же как ядерный реактор! Один неверный вздох, и этот дом превратится в филиал ада. Кто-то должен дежурить и... э-э... контролировать, иначе если хата сгорит, меня отец вздёрнет!

Я подозрительно прищурился, глядя на эту троицу. Они явно что-то задумали, и это «что-то» было слишком очевидным. Лика быстро обняла меня, едва не сбив с ног, а потом притянула к себе Настю. Я заметил, как она что-то быстро зашептала ей на ухо, хитро блеснув глазами.

— Лика, Стас, Марк, хорош ломать комедию, — попытался я их остановить, — оставайтесь, места полно...

— Нет-нет-нет! — Лика уже запрыгнула на переднее сиденье и высунулась из окна. — Стас, Марк, шевелите поршнями! Меня ждут галстуки, а вас смог! Котовский, не забудь проверить баню! И помните: пожарная безопасность — это когда вы никуда не уходите!

Машина взревела мотором и, обдав нас облаком пыли и звуками какой-то дурацкой попсы, скрылась за поворотом. Мы остались стоять у калитки в полной тишине, нарушаемой только далеким стрекотом сверчков.

— И что она тебе шепнула? — спросил я, поворачиваясь к Насте.

Она вдруг покраснела, кусая губу, и отвела взгляд.

— Сказала, что дом в нашем распоряжении... и чтобы мы не тратили время на разговоры о бане. — Настя усмехнулась. — Короче, я так полагаю, они решили оставить нас наедине.

Я невольно улыбнулся. Друзья, конечно, те еще придурки, но иногда они чертовски вовремя придумывают свои «кризисы». Тишина, воцарившаяся после отъезда ребят, была почти осязаемой — густой и вибрирующей, как натянутая струна. Я стоял у калитки, глядя на пустую дорогу, но все мои чувства были сосредоточены на Насте, которая стояла в паре метров от меня.

— Ну, раз уж нас назначили «хранителями», нужно хотя бы в беседке порядок навести, — она неловко улыбнулась, пряча глаза, и направилась к столу. — Соберу тарелки, не оставлять же их так.

Я смотрел ей в след, и внутри меня всё просто кричало:

«Бля, Настя, какие тарелки? О чем ты вообще?» — пронеслось в голове. Мой взгляд буквально приклеился к её фигуре.

Когда она наклонилась над столом, и ткань её джинсов натянулась на бедрах, я почувствовал, как внизу живота всё скрутило тугим узлом. Я едва сдерживал себя, чтобы не подойти прямо там, не обхватить её сзади и не забыть про всё на свете. Каждое её движение — то, как она убирала прядь волос за ухо, как звякало стекло — отзывалось во мне глухой, почти болезненной пульсацией.

Я взял со стола оставшиеся стаканы, чувствуя, как подрагивают пальцы.

«Спокойно, Котовский. Не спугни», — скомандовал я себе, но самоконтроль уже трещал по швам.

Настя стояла у раковины спиной ко мне, и шум льющейся воды казался мне сейчас самым громким звуком во вселенной. Я поставил стаканы на столик у входа, едва не задев их локтем, и замер.

— Вообще-то, — голос прозвучал ниже и хрипел больше, чем я рассчитывал, — в гостях не принято мыть посуду. Тем более после такого сумасшедшего дня.

Настя медленно выключила воду. Тишина стала абсолютной. Она обернулась, и я увидел на её лице ту самую ехидную, дразнящую улыбку, которая всегда выбивала у меня почву из-под ног. В её глазах, обычно таких спокойных, сейчас полыхало чистое, неразбавленное желание.

— Котовский, — она сделала шаг ко мне, почти касаясь моей груди, — хватит уже стоять тут как истукан. У тебя сейчас такой вид, будто ты решаешь сложную теорему. Может, ты уже просто поцелуешь меня?

Это был фитиль, поднесенный к пороху. Я не успел даже вдохнуть, как она сама рванулась вперед, набрасываясь на мои губы с такой жадностью, что у меня потемнело в глазах. Она запустила пальцы в мои волосы, притягивая меня к себе, а я, потеряв последние крупицы самообладания, подхватил её под бедра. Настя коротко вскрикнула, когда я одним движением усадил её на край кухонного стола, заставив тарелки жалобно звякнуть где-то сбоку.

— Настя... — простонал я ей в губы, вжимаясь своим телом в её, чувствуя, как она обхватывает мою талию ногами, притягивая еще ближе. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Я же не смогу остановиться.

— Понимаю, — прошептала она, её дыхание обжигало мою кожу. — И хочу, чтобы ты делал то же самое.

Мои ладони скользнули под её футболку, обжигаясь о шелковую, горячую кожу спины. Я чувствовал, как она дрожит под моими руками. Я начал целовать её шею, спускаясь всё ниже, вдыхая её аромат, который сейчас казался мне самым сильным наркотиком. Она запрокинула голову, выгибаясь навстречу моим губам, и её ногти больно, но так приятно впились в мои плечи. Мои губы накрыли её грудь сквозь тонкое кружево лифа, и Настя громко, не сдерживаясь, охнула, вжимаясь затылком в кухонный шкаф. Всё вокруг перестало существовать. Был только этот стол, полумрак кухни, её горячее дыхание и мои руки, которые, казалось, наконец-то нашли то, что искали всю жизнь. Я чувствовал, как её пальцы лихорадочно расстегивают мою рубашку, как её кожа касается моей, и это прикосновение было подобно разряду тока.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прохрипел я, глядя в её затуманенные, темные глаза.

— Тогда не жди больше, — выдохнула она, снова вовлекая меня в поцелуй, который обещал, что эта ночь будет бесконечной.

Мои пальцы уверенно нашли край тонкого шелка и отодвинули его. Когда я коснулся её — влажной, нежной и невероятно горячей — Настя вскрикнула, запрокидывая голову. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в мои предплечья. Я начал медленно, дразняще ласкать её, чувствуя, как она вся трепещет под моими руками.

Настя, не разрывая поцелуя, опустила руки ниже. Её пальцы, дрожащие от нетерпения, нащупали замок моей ширинки. Резкий звук разошедшейся молнии прорезал тишину. Она освободила мою напряженную плоть, и на мгновение мы оба замерли, глядя друг другу в глаза. В её зрачках, расширенных до предела, я видел отражение своего собственного безумия.

Я подхватил её под бедра, заставляя обхватить мою талию ногами, и вошел в неё одним мощным, глубоким рывком.

Она прижалась ко мне так сильно, что между нами не осталось даже воздуха. Её ногти вонзились в мою спину, оставляя горящие борозды, но эта боль лишь подстегивала мой азарт. Я начал наращивать темп, чувствуя, как ритм становится всё более неистовым. Стол под нами жалобно скрипел, но нам было всё равно. Одной рукой я продолжал ласкать её клитор, ловя пальцами каждый её вздрагивающий стон. Каждое моё движение, подкрепленное нежной, но настойчивой стимуляцией, заставляло её выгибаться дугой. Я видел, как на её коже выступает испарина, чувствовал, как она царапает мою спину. Мир сузился до этой кухни, до этого стола и до этого бесконечного, сводящего с ума удовольствия, которое мы дарили друг другу.

Дыхание постепенно выравнивалось, но сердце всё ещё продолжало гулко стучать в груди, отдаваясь пульсацией в висках. Настя обмякла в моих руках, положив голову мне на плечо. Я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется после пережитого шторма, но отпускать её — даже на секунду — не хотелось совершенно.

— На-а-асть, — тихо прошептал я ей в самое ухо, чувствуя, как она вздрогнула от прикосновения моих губ, — при всём моём уважении к этому столу, мне кажется, нам пора сменить локацию.

Настя тихо и немного устало рассмеялась, не поднимая головы.

— Думала, ты никогда не предложишь, — выдохнула она. — У меня такое чувство, что мои ноги превратились в желе.

Я не стал ждать. Аккуратно отстранившись, я помог ей спуститься со стола, но как только её босые ступни коснулись пола, я подхватил её на руки. Настя негромко охнула и инстинктивно обхватила мою шею, прижимаясь щекой к моей груди.

— Матвей, я и сама могу дойти... — слабо запротестовала она, но в её голосе не было ни капли уверенности.

— Сегодня — не можешь, — отрезал я, уже выходя из кухни.

Я бережно опустил её на кровать. Прохладные простыни приняли её тело, и Настя со стоном блаженства растянулась на матрасе. Моментально лег рядом, притягивая её к себе под одеяло.

— Иди сюда, — я обнял её со спины, чувствуя, как её кожа всё еще горит.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — Настя развернулась в моих объятиях, заглядывая мне в глаза.

— О чем?

— О том, что я ни секунды не жалею о том, что произошло на кухне, — она хихикнула, целуя меня.

Я же притянул её еще ближе, так, что между нашими лицами остались считанные сантиметры.

— Я тебя люблю, Макаркина.

Марк....

Город встретил меня именно так, как я и обещал Матвею — удушливым смогом, запахом раскаленного асфальта и той самой «прекрасной» тишиной пустых коридоров жилого комплекса.

Я шел к своей двери, прокручивая в голове дебильное лицо Котовского. Он-то там сейчас, небось, чувствует себя королем положения, не подозревая, что его «верные друзья» — это просто массовка в чужом сценарии. Мои пальцы привычно нащупали ключи, когда из тени у ниши с пожарным гидрантом отделились две фигуры. Я вздрогнул так, что ключи едва не вылетели из рук. Сердце выдало чечетку где-то в районе горла.

— Твою мать! — выдохнул я, прижимая руку к груди. — Вы что, курсы актерского мастерства у привидений закончили? Еще бы косу в руки взяли для полноты образа. Элина, Дэн, вы время видели? Или в «Сити» комендантский час отменили для особо одаренных?

Элина Волкова вышла на свет, и её идеальная укладка даже в два часа ночи выглядела так, будто она только что сошла с обложки Forbes. Дэн Верещагин стоял чуть позади, засунув руки в карманы дорогих брюк, и смотрел на меня так, словно я был пятном на его ботинке.

— Оставь свой искрометный юмор для первокурсниц, Марк, — процедила Элина. — Мы здесь не ради твоих шуток. Ближе к делу: камеры в доме Лики стоят? Доступ есть?

Я усмехнулся, доставая телефон. Пальцы слегка подрагивали, но я старался сохранять лицо.

— Обижаете. Вы же знаете, я гений технического шпионажа на полставки. Баня, гостиная, спальня и, разумеется, святая святых — кухня.

Палец завис над иконкой приложения «Умный дом».

— Подождите, — я замер, глядя на них. — Давайте еще раз проясним моменты, чтобы потом не было «ой, мы забыли». Если я даю вам файл, где наш «святоша» Матвей и его Настенька переходят границы приличия... вы точно выполняете свою часть?

В голове всплыл тот гребаный первый курс. Тот самый проект по «Инновационным экосистемам», над которым я корпел лично три месяца и не спал ночами. А потом Матвей, мой «лучший друг», просто слил его себе на флешку и сдал на день раньше, выдав за свой. Преподы были в восторге, Котовский получил высокий балл, а я — жалкое «удовлетворительно» за «схожесть идей». Он тогда похлопал меня по плечу и сказал: «Ну, Марк, идеи витают в воздухе, не обижайся».

— Всё в силе, — брезгливо ответила Элина, поправляя свои волосы. — Как только запись будет у нас, она разлетится по общему чату университета быстрее, чем ты успеешь сказать «до свидания, репутация». Котовский со своим идеальным образом принца развалится на куски.

— И по морде он еще получит бонусом, — добавил Дэн, жадно глядя на мой телефон. — Лично проконтролирую, чтобы его физиономия соответствовала его поступкам. — Верещагин усмехнулся и коснулся своей побитой морды от рук Матвей.

Я криво усмехнулся.

— Ну, тогда наслаждайтесь премьерой.

Я открыл приложение и развернул экран. Картинка была четкой.

На экране, в теплом свете кухонных ламп, Матвей прижимал Настю к столешнице. Они целовались так, будто завтра не наступит. Настя закинула руки ему за шею, а Матвей что-то шептал ей в перерывах между поцелуями. Они были абсолютно уверены, что одни. Что друзья уехали. Что их мир сейчас ограничен только этой кухней.

— Какая мерзость, — Элина поморщилась, но взгляд от экрана не отвела. — Записывай всё. До последней секунды. Я уже прямо вижу, лицо Настеньки, когда это видео попадёт в чат.

— Отлично... — пробасил Дэн. — Прямо в точку.

— Завтра днём, когда они закончат свою «программу», я нарежу вам самые сочные куски и перешлю, — сказал я, сворачивая приложение. — А теперь, господа заговорщики, разрешите откланяться. У меня был тяжелый день в роли «друга-аллергика». Кстати, — добавил я перед тем, как Элина с Верещагин собрались уйти. — Котовский сделал предложение Макаркиной, если вдруг вам интересно.

— Фу, — Волкова злостно фыркнула. — У него крыша окончательно поехала, он и эта дворняжка — муж и жена!? После такого «шоу» в общем чате у Настеньки глаза откроются и когда она его пошлёт на три весёлых буквы, я заберу его себе.... — она затихла, а потом поморщилась и выдавила. — А хотя нет, нафиг он мне сдался, вдруг ещё заразу какую-нибудь подцеплю от него. Но посмотреть на его фиаско, это можно сказать святое.

Дэн ничего не ответил. Они ушли так же тихо, как и появились. Я зашел в квартиру, не зажигая свет. Прошел на кухню, достал из бара виски и плеснул себе в стакан, даже не разбавляя льдом. Огненная жидкость обожгла горло.

— Ну что, Матвей... — произнес я в пустоту темной комнаты, глядя на мигающий огонек роутера. — Нехер было мой проект тырить и за свой выдавать. Думал, я забуду? Думал, мы всё еще кореша?

Я сделал еще один глоток и усмехнулся.

— Око за око, Котовский. Зуб за зуб. Приятного вечера, «друг».

Настя....

Сквозь тягучую пелену сна я услышала странный металлический лязг и приглушенное ворчание. Мозг не сразу сообразил, где я, но тело помнило всё: каждую ласку, каждое движение Матвея и тот безумный ритм на кухонном столе, от которого до сих пор сладко ныли мышцы. Я приоткрыла один глаз. Солнечный свет заливал спальню Лики, пробиваясь сквозь сосновые ветви за окном. Подняв руку, я замерла, любуясь тем, как на безымянном пальце поблескивает тонкая, чуть неровная проволока. Мое самое дорогое кольцо. Никакое золото не сравнилось бы с тем моментом, когда Матвей, глядя мне в глаза, предложил мне стать его женой. Сердце предательски екнуло от того воспоминания. С кухни снова донесся грохот — кажется, упала крышка. Я хихикнула.

— Опять Котовский решил, что-то грандиозное приготовить, надеюсь дом он не подпалит.

Выбравшись из-под теплого одеяла, я не стала искать одежду, а просто плотно закуталась в него, соорудив подобие кокона, и побрела на звук. На кухне царил легкий хаос. Матвей, стоя спиной ко мне, сосредоточенно склонился над плитой. В воздухе уже начал витать подозрительный аромат чего-то интенсивно поджаривающегося.

— Знаешь, — подала я голос, прислонившись к дверному косяку, — я, конечно, очень тебя люблю, но горелую еду есть не буду. У меня до сих пор перед глазами стоят те несчастные оладьи и сырники в квартире, которые больше напоминали древесный уголь.

Матвей резко обернулся, едва не выронив ложку. Его взгляд скользнул по моему «наряду», и в глазах тут же вспыхнули знакомые искорки.

— Макаркина, ты рушишь мою карьеру шеф-повара в зародыше, — усмехнулся он, откладывая кухонную утварь. — Между прочим, зря ты наговариваешь на мои таланты.

Я подошла ближе и, несмотря на мешающееся одеяло, умудрилась втиснуться в его объятия. Матвей тут же обхватил меня, прижимая к себе так крепко, что я почувствовала жар его кожи.

— Вообще-то, — прошептал он мне в самые губы, обжигая дыханием, — я просто разогреваю то, что осталось со вчерашнего вечера. Решил не рисковать здоровьем будущей жены.

— Разумный выбор, — пробормотала я, потянувшись за поцелуем. — Значит, пожара не будет?

— Только если тот, который ты во мне разжигаешь.

Он поцеловал меня жадно, глубоко, заставляя забыть и о завтраке, и о том, что мы на чужой даче. Но идиллию прервала резкая, требовательная трель его телефона. Матвей недовольно поморщился, не спеша отстраняться.

— Не отвечай, — пробормотала я ему в губы.

— Надо, — выдохнул он, неохотно отпуская меня и гладя в экран телефона. — Это отец. Да, пап, — коротко бросил он, включив громкую связь, пока я продолжала греться в его руках.

— Матвей! Где тебя черти носят?! — Громовой голос Бориса Игоревича заполнил кухню. — Настя где? Жанна до неё дозвониться не может со вчерашнего дня, уже мне истерику устроила!

Я испуганно охнула, вспомнив, что оставила телефон машине на беззвучном режиме. Матвей бросил на меня успокаивающий взгляд и ответил:

— Пап, мы в Подмосковье, у Лики. Тут связь ловит через раз. Что случилось?

В трубке на мгновение повисла тяжелая тишина, от которой у меня по спине пробежал холодок.

— В Подмосковье они... — голос отца стал пугающе серьезным. — Значит так. Собирайтесь. Оба. Живо обратно в Москву.

— Пап, мы вернёмся завтра, — бросил ему Матвей. Но в трубке уже раздались короткие гудки.

Мы с Матвеем переглянулись, и лично у меня от недавней утренней легкости не осталось и следа. Мое сердце забилось где-то в горле.

— Матвей... что могло случиться? Почему он такой серьезный? — голос мой дрогнул.

Матвей на мгновение нахмурился, глядя на погасший экран телефона, но тут же тряхнул головой, словно отгоняя дурные мысли. Котовский обхватил мое лицо ладонями и заставил посмотреть на него.

— Понятия не имею, Насть, но мы вернёмся завтра, — сказал он обаятельной улыбкой и запечатлел на моих губах короткий поцелуй.

— А если, там что-то серьёзное случилось? Я пойду в машину, у меня там телефон остался, перезвоню маме, — только хотела выскользнуть из его объятий.

— Что бы там ни было, это не имеет значения, потому что, что произошло между нами, не изменится ни из-за каких новостей, ни из-за чьих-то волнений. — Матвей снова притянул меня в свои объятия. — если бы там было что-то важное, поверь мне, отец бы об этом сказал. Завтра мы официально объявим паникующим родителям, что мы любим друг друга и собираемся пожениться. Поняла, Макаркина?

Я кивнула, стараясь верить его уверенности, хотя предчувствие чего-то масштабного и неизбежного уже не покидало меня.

— А теперь, — он хитро прищурился, — я накормлю тебя, и мы пойдем на рыбалку.

— Ты и рыбалка? — я выгнула бровь. — Матвей, ты хоть знаешь, с какой стороны за удочку держаться?

— Гражданочка, не смейтесь, я не такой безнадёжный, как вам кажется, — Матвей игриво щёлкнул меня по носу, а потом поцеловал. — ешь, пока не остыло. Я пойду в сарай найду удочку и, попробую договориться с местными червями о сотрудничестве.

— Главное, не забудь загуглить, как они выглядят! — крикнула я ему вдогонку смеясь. — А то принесешь корень одуванчика и будешь ждать клева!

Вид Матвея, ищущего червей, был достоин премии «Оскар». Он стоял посреди двора с лопатой и таким выражением лица, будто собирался вскрывать банковский сейф.

— Матвей, они не кусаются! — кричала я из окна, задыхаясь от смеха, пока натягивала на себя одежду.

— Макаркина, я нашел одного! — крикнул он. — Но он выглядит так, будто у него депрессия. Может, его не надо на крючок? Мы можем просто поговорить с рыбой?

— Котовский, ты безнадежен! — хохотала я, наблюдая, как он пытается уговорить «добычу» залезть в банку. — Удочку хоть нашел?

— Слушай, а у них есть глаза? Мне кажется, этот смотрит на меня с осуждением! — отозвался он.

— Просто загугли «как понравиться червю», — подколола я его, когда он, наконец, явился с банкой и одной древней бамбуковой удочкой, найденной в сарае.

По итогу мы пришли на берег озера, когда солнце начало медленно клониться к горизонту. Матвей полчаса пытался забросить леску, едва не поймав собственное ухо, после чего плюнул на это дело и просто положил удочку рядом. Он усадил меня между своих колен, обнимая со спины. Мы сидели на берегу, укутанные в один плед.

— Я бы здесь с тобой всю жизнь просидел, — прошептал мне на ухо Матвей, нацеловывая меня в лицо.

— А я нет, — поёжилась от вечерней прохлады. — здесь холодно и комарьё бешеное, — отмахнулась от одного назойливого насекомого, который нарывался меня укусить.

— Я тут подумал, — он задумчиво почесал подбородок. — после свадьбы, накопим денег и купим небольшой домик в какой-нибудь деревне. Как тебе такой план на будущее? Будем жить тихой затворнической жизнью.

— Матвей не смеши меня, — громко расхохоталась в его объятиях, представляя момент, как Котовский живёт в деревне среди огорода и скотины. — давай сначала до свадьбы доживём, ладно?

— Доживём, я люблю тебя, Насть с той самой секунды, когда мы с тобой сцепились у нас дома.

— Я знаю, Котовский, и тоже тебя люблю.

Следующий день встретил нас серым небом Москвы. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее сжималось мое сердце. Машина Матвея мягко затормозила и он посмотрел на меня.

— Готова к очной ставке?

— Не совсем, — честно призналась я.

Мы вышли из машины. Матвей уверенно взял меня за руку, его ладонь была теплой и надежной. Но когда мы подошли к массивной двери дома, я на секунду замешкалась. Пока Матвей поправлял куртку, я быстро, украдкой, стянула с пальца свое кольцо из проволоки. Я не хотела, чтобы сейчас, под перекрестным огнем вопросов и упреков, это хрупкое доказательство нашей любви стало мишенью. Я спрятала его глубоко в карман джинсов, коснувшись подушечкой пальца неровного витка металла.

«Я верну тебя на место сразу, как мы выйдем отсюда», — пообещала я самой себе.

Внутри дома нас встретил Борис Игоревич, он стоял скрестив руки на груди, и сверлил нас взглядом, в котором читалось всё: от «я же велел» до «молодежь совсем от рук отбилась».

— Явились, — прогудел он, демонстративно взглянув на массивные часы. — Я вчера, кажется, не в рельсу звонил. Или у вас там в Подмосковье часы по другому времени шли?

Матвей открыл было рот, чтобы что-то возразить:

— Пап, не начинай. Связь была ужасная, машина капризничала... — начал он своим самым убедительным тоном.

Но Борис Игоревич вдруг осекся, его лицо странно разгладилось, и на губах появилась едва заметная улыбка.

— Ладно, — махнул он рукой. — Проходите уже. Живо мойте руки и за стол, там Жанна всё утро хлопотала, еда уже стынет.

Мы с Матвеем быстро переглянулись. Это было странно. Только что нас готовы были расстрелять на месте, а теперь приглашают к столу с такой непривычной мягкостью? От этого контраста по спине пробежали мурашки. В гостиной царил праздник. На столе белела крахмальная скатерть, из кухни доносились умопомрачительные ароматы еды. Моя мама, в нарядном шелковом платье, носилась между столом и кухней с такой скоростью, что вокруг нее, казалось, закручивался вихрь.

Увидев меня, она всплеснула руками.

— Настя! Ну наконец-то! — Она подскочила ко мне, чмокнула в щеку и тут же всучила стопку тарелок. — Давай, помогай, не стой столбом. Почему трубку не брала? Я чуть с ума не сошла! Жанна, говорю, спокойствие, но какое тут спокойствие, когда единственная дочь вне зоны доступа!

— Мам, там связь плохая была, честно... — пробормотала я, расставляя приборы.

Пальцы невольно коснулись кармана джинсов, где лежало мое проволочное кольцо. Матвей тем временем подошел к отцу, который разливал по бокалам дорогое вино — то самое, которое открывали только по случаю крупных сделок или юбилеев.

— Пап, а что за повод для банкета? — Матвей прищурился, глядя на бутылку. — Ты купил нефтяную вышку или мы отмечаем конец света?

— Бери выше, сын, — загадочно хмыкнул Борис Игоревич, кивнув моей маме.

Мы уселись за стол. Атмосфера была странной: родители переглядывались с каким-то заговорщицким взглядом, а мы с Матвеем чувствовали себя саперами на минном поле. Моя рука в кармане сжимала проволочное кольцо. А Матвей, украдкой поглядывал в мою сторону и мы всё ждали подходящего момента, чтобы перехватить инициативу и объявить о нашем решении.

— В общем, молодежь... — отец Матвея кашлянул, привлекая внимание. — Мы тут с Жанной подумали. И решили... в общем, мы решили расписаться. Официально. На следующей неделе подаем заявление.

Мир вокруг меня на мгновение замер. Я застыла с ложкой у самого рта, так и не донеся ее до цели. Мозг отказывался обрабатывать информацию. «Расписаться? Мама и... Борис Игоревич?»

Справа раздался странный звук — Матвей, который в этот момент решил сделать глоток воды, поперхнулся так сильно, что закашлялся на всю комнату.

— Что?! — выдавил он наконец, краснея от кашля и шока. — Вы... вы серьезно?

Настя....

В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы и как бешено колотится моё сердце.

«Этого не может быть. Это какой-то дурной сон. Да вся моя жизнь, после приезда в Москву, похожа на дурной сон», — билась в голове единственная мысль.

Мы с Матвеем только что, там, на озере, строили планы на наше общее «долго и счастливо». А теперь выясняется, что наши родители решили построить своё «счастливо» на обломках нашего? Если они поженятся, мы станем... кем? Сводными братом и сестрой? В глазах общества наше кольцо из проволоки превратится в улику, а наша любовь — в нечто запретное и грязное.

Борис Игоревич, глядя на наши застывшие лица, вдруг оглушительно расхохотался. Его смех вдребезги разбивал остатки нашей идиллии.

— Жанна, посмотри на них! — сквозь смех выдавил он, хлопая Матвея по плечу. — Гляди, как их пробрало! Дар речи потеряли от радости! Не ожидали, что предки еще на что-то способны.

Матвей медленно поставил стакан, его лицо было бледным, но челюсти сжаты так, что на щеках гуляли желваки. Он перехватил мой взгляд.

— Пап... Жанна... — начал он низким, вибрирующим от напряжения голосом. — Это действительно сюрприз. Но у нас тоже есть новость. Мы с Настей...

Договорить он не успел.

Одновременный, резкий звук уведомлений на наших телефонах разрезал воздух, как выстрел. Я вздрогнула и достала телефон из кармана. В общий чат университета, где было более пятисот человек, посыпались сообщения. Одно за другим. Пинг. Пинг. Пинг. Мои пальцы задрожали, когда я нажала «плей». Название файла: «Сладкая ночь колючей дворняжки и мажора».

Секунда и мир вокруг перестал существовать. С экрана на меня смотрела... я. Мои запрокинутые волосы, мои губы, шепчущие его имя, и Матвей — его руки, его спина, его страсть. Камера стояла идеально. Каждый стон, каждое движение было зафиксировано с пугающей четкостью.

Ниже посыпались комментарии, как комья грязи на гроб:

«Котовский — зверь!», «Макаркина, а ты в на ринге так же стонешь?», «Ждем вторую серию!», «Котовский, хорош, а Настя-то какая горячая», «Смотрите, как подрабатывает»...

Холод, липкий и тошнотворный, разлился по венам. Мне показалось, что я стою на площади абсолютно голая, а сотни людей тычут в меня пальцами и хохочут. Вся та нежность, всё то кольцо в кармане — всё это в один миг превратилось в порнографический ролик для развлечения толпы.

— Настя? — Мама обеспокоена посмотрела в мою сторону. — Доченька, ты бледная как мел. Что там такое?

Слезы обожгли глаза, застилая всё пеленой. Я не могла дышать. Я чувствовала на себе взгляд Матвея — он еще не понимал, что на видео, но видел мою реакцию.

— Проект... — выдавила я, и мой голос сорвался на хрип. — Наш проект с Матвеем... по макроэкономике. Он... он сгорел. Вся база данных, все расчеты... Сервер университета взломали, всё пропало. Мне... мне срочно надо в деканат, иначе нас отчислят!

Это была самая глупая ложь в моей жизни, но мозг просто отключился. Я не могла оставаться здесь, под взглядом мамы, Бориса Игоревича и Матвея, пока всё моё существо растаптывали в чате.

— Настя, стой! — крикнул Матвей, но я уже сорвалась с места.

Выбежала из этого дома, задыхаясь от собственных рыданий, чувствуя, как мой мир, рядом с Матвеем, который я видимо сама себя придумала, только что рухнул за спиной.

Я уже почти была по обочине трассы, размазывая слезы по лицу, когда рядом с визгом затормозила знакомая машина. Матвей выскочил из нее, не заглушив мотор.

— Настя! Стой! Посмотри на меня! — он схватил меня за плечи, пытаясь остановить мою истерику.

— Пусти! Оставь меня в покое! — я закричала, вкладывая в этот крик всю свою боль. — Ты добился своего, Котовский?! Это был твой план? Твой грандиозный финал?!

— Настя, я здесь не причём!!! Я сам только что увидел это... — его голос сорвался крик.

— Ты ведь поэтому потащил меня на дачу? — я сорвалась на визг, колотя его кулаками по груди. — Чтобы снять это? Это ведь было частью плана, да? Влюбить меня в себя!!! Чтобы все видели? Чтобы все знали, какая Макаркина дура?!

— Настя, клянусь, я не знал... — он попытался притянуть меня к себе, но я отпрянула, как от прокаженного.

— Поздравляю! Ты выиграл этот спор! Все оценили твои таланты в постели. — я дослала дурацкое кольцо и швырнула его в Матвея. — забудь о моём существовании! Меня для тебя больше НЕТ!!!

Я уже развернулась, делая быстрые шаги от него подальше, как Матвей снова схватил меня за руку с криками.

— Настя, посмотри на ракурс, — он попытался повернуть экран ко мне, но я закрыла глаза, захлебываясь слезами. — Это скрытые камеры. Я не снимал этого! Я ведь всё время был с тобой!

— Какая разница, кто нажал «запись», если ты нажал «старт» всему этому?! — прокричала я, отталкивая от себя. — Ты поспорил на меня! А я самая настоящая дурочка, потому что влюбилась в тебя!

— Настя, послушай меня сейчас очень внимательно, — его голос стал пугающе тихим, перекрывая шум машин. — Да, спор был. Я был идиотом, которому было скучно. Но сейчас я никогда, слышишь, никогда бы не выставил тебя на посмешище! Это подстава. Они решили ударить по нам обоим: по тебе — позором, по мне — тем, что я тебя потеряю.

— Котовский, ты сам всё испортил и потерял! — я всхлипнула. — У нас нет «нас». Есть только это грязное видео. Так что, забудь про меня! Это фиаско, братец! — не удержавшись, влепила ему по роже и когда неподалёку притормозила чья-то машина, я не раздумывая побежала прочь.

Матвей....

Пыль от затормозившей попутки еще не осела, а я всё стоял на обочине, оглушенный, с горящей от пощечины щекой. Шум пролетающих мимо фур казался каким-то белым шумом, забивающим всё пространство, но он не мог заглушить звон разбитого вдребезги будущего. Я опустил взгляд. Кольцо — маленькое, кривое, жалкое — лежало в серой дорожной пыли. Медленно наклонился и поднял его. Пальцы дрожали. Это кольцо было всем, что у нас было честного, а теперь оно казалось костью, брошенной собаке

Дошел до машины, бросился на водительское сиденье и захлопнул дверь с такой силой, что, на минуту мне казалось, стёкла дадут трещину. В салоне воцарилась вакуумная, звенящая тишина, пахнущая ее духами. И в этот момент меня прорвало.

— А-А-А-А-А-А! Су-каа-а-а-а-а!!! — я заорал так, что горло ободрало от боли.

Одновременно начал бить по рулю снова и снова, не чувствуя, как лопается кожа на костяшках, как кровь пачкает кожаную обивку. Каждый удар — за мою тупость. Каждый удар — за тот гребаный спор, который я когда-то по пьяни посчитал забавным.

— Мразь! Какая же ты мразь, Котовский! — я задыхался, уткнувшись лбом в руки. — Ты всё уничтожил. Своими руками. Настя, прости... пожалуйста, прости...

Я поднял голову и посмотрел в зеркало заднего вида. На меня смотрело чудовище. Глаза красные, лицо перекошено от ярости и отчаяния. Я снова открыл этот проклятый чат. Видео всё ещё было там. Пятьсот пар глаз, которые прямо сейчас топчут Настю, единственную девушку, которую по-настоящему полюбил. Они смеются над ней, разбирают на куски нашу близость.

— Лика... — я выплюнул это имя, как порцию яда. — Это блять её дача. Только у неё были ключи, чтобы препереться туда заранее. Но она слишком тупая для монтажа и скрытых камер.

Я вспомнил лица своих «друзей».

— Марк? Он всегда, вечно блять всем завидовал... Или Стас? Этот подонок обожает грязные приколы. Они решили, что это будет весело — выложить видео в общий чат? Думали, что Котовский посмеется вместе с ними над «колючей дворняжкой»?

Я ударил по приборной панели, вкладывая в удар всю свою злость.

— Вы ошиблись, уроды. Вы не видео выложили. Вы себе приговор подписали. Лика... ты первая. Я вытрясу из тебя всё: кто ставил камеры, кто слил, кто нажал на кнопку.

Я чувствовал, как внутри меня что-то окончательно перегорело. Боль отступила, оставив место холодному, расчетливому безумию. Я завел двигатель. Звук мотора отозвался во всем теле хищным рычанием. Мой Порше рванул с места так, что шины взвизгнули, оставляя на асфальте черные шрамы. Спидометр показывал 140, 160, 180... Машина летела по трассе, превращаясь в снаряд. Я ехал к Лике. И в этот раз я не собирался разговаривать по-дружески.

Я влетел в фитнес-центр, не видя ничего перед собой. В ушах стоял гул, похожий на шум приближающегося поезда. Я чувствовал себя дьяволом, которого вышвырнули из рая, и теперь я собирался сжечь всё на своем пути. Девушка на ресепшене что-то пискнула про абонемент, но я прошел мимо, как сквозь туман. Мой взгляд рыскал по залу, пока не зацепился за знакомую фигуру.

Лика. Она стояла у зеркала, поправляя свои волосы и потягивая какой-то коктейль. Увидев моё отражение, она лениво обернулась, и на её губах заиграла та самая бесячая улыбка.

— Ой, Котовский, ну и рожа! — она звонко рассмеялась, картинно приложив руку к груди. — Ты что, опять со своей Макаркиной повздорил? У вас вроде свадьба на носу! Выглядишь так, будто тебя переехал каток, а потом еще и обплевали. Что случилось, Матвейка?

— Какого хрена, Лика?! — мой рык перекрыл музыку в зале. — Кто из вас, тварей, это сделал? Ты, Стас или Марк? Кто поставил камеры на даче?!

Она замерла, её глаза округлились, но в них всё еще читалось издевательское недоумение.

— Камеры? Ты что, пересмотрел шпионских фильмов? Какие камеры? Ты о чем вообще?

— В чат посмотри, курва! — заорал я так, что вены на шее едва не лопнули. — В университетский чат! Живо!

Она недовольно поморщилась, достала из чехла свой золотистый телефон и начала листать. Секунда, две... Я видел, как её лицо бледнеет, как сползает маска иронии.

— О бля... Матвей... это... это что, реально вы? — она подняла на меня глаза, в которых теперь плескался неподдельный шок. — Но это не я! Клянусь! Как ты вообще мог на меня подумать? Я же не самоубийца!

— Я тебя сейчас здесь же придушу! — я шагнул к ней, окончательно теряя контроль. — Это же твоя дача, ты же туда вперёд всех припёрлась!

Я рванулся к ней, и Лика, взвизгнув, бросилась наутек. Мы устроили позорный марафон между тренажерами. Она что-то кричала, истерично хохотала от страха, перепрыгивая через скамейки для жима. Наконец, её нога соскользнула, она пошатнулась, и я схватил её. Прижал к кожаной обивке какого-то тренажера, мои пальцы мертвой хваткой сомкнулись на её горле. В голове была только темнота.

— Кто из вас это сделал?! Говори, пока я не забыл, что мы знакомы с детства!

Лика хрипела, её глаза наполнились ужасом, она яростно колотила меня по рукам своими когтями. В этот момент я периферийным зрением заметил охрану — двое качков уже бежали к нам.

— Э-э, пацан, ты чё творишь! Отойдите от нее!

Лика, воспользовавшись моей секундной заминкой, резко ударила меня локтем под дых. Боль обожгла бок, я инстинктивно согнулся, и она вырвалась.

— Мы вызываем полицию! — крикнул старший охранник, хватаясь за рацию.

— Не надо! — Лика, судорожно глотая воздух и потирая шею, выставила руку вперед. — Не надо полицию. Это мой друг. Он... он просто так шутит. Идиотский юмор, понимаете?

Охранники недоверчиво переглянулись, но, узнав в Лике постоянную клиентку и «золотую девочку», медленно отступили. Лика повернулась ко мне, её голос дрожал от ярости.

— Ты больной, Котовский! Я тебе русским языком говорю — это не я! Может тебе на корейском произнести это? Да, я стерва, но я не конченая! Стас и Марк, они заезжали за ключами... Эти два клоуна вперёд меня приехали, пока шашлык, суть да дело... Я позже подъехала на такси. Если не веришь, позвони в Яндекс такси и спроси.

Я замер. Марк. Это имя ударило меня под дых сильнее, чем локоть Лики. В памяти вспыхнул первый курс. Я, самоуверенный придурок, краду у Марка флешку с его курсовым проектом, чтобы сдать его как свой.

Он не лез в драку. Но я помню его взгляд тогда — тихий, спокойный, который говорил: «Ты заплатишь за это в самый неподходящий момент, Матвей». Я тогда думал, что он меня на понт взял.

— Марк... — выдохнул я. Пазл сложился с тошнотворным щелчком.

Я развернулся и, не говоря больше ни слова, бросился к выходу. Лика, подхватив свою сумку, побежала за мной, когда я заскочил в машину и ударил по стартеру, она уже сидела на пассажирском кресле, захлопнув дверь.

— Пошла вон из машины! — рявкнул я, вцепляясь в руль.

— Никуда я не пойду! — Лика вцепилась в ремень безопасности. — Посмотри на себя! Ты в неадеквате! Ты сейчас либо в столб влетишь, либо пришьешь кого-нибудь и сядешь! Я еду с тобой!

— Лика, выметайся! — начал буквально выпихивать её из салона, но она уперлась ногами в панель, крича, чтобы я сначала успокоился.

Я сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. Резко врубил передачу, и машина с визгом сорвалась с места, вжимая Лику в сиденье.

— Куда мы едем? — тихо спросила она, глядя на то, как стрелка спидометра стремительно уходит вправо.

Перед глазами стояло лицо Насти и то, как она швыряет в меня проволочное кольцо. Дорога перед глазами превратилась в бесконечную серую ленту, которая с бешеной скоростью наматывалась на колеса. 140, 160...

— Матвей, притормози! — Лика вжалась в сиденье, одной рукой вцепившись в ручку над дверью, а другой — в мой локоть. — Ты нас убьешь! Слышишь?

— Заткнись... — прошипел я, чувствуя, как внутри закипает что-то потяжелее ярости.

— Да ладно тебе! — она не унималась, её голос звенел от неестественного истерического оптимизма. — Матвей, тормози! Сбавь, черт тебя дери, скорость! — Лика сорвалась на крик. — Посмотри на свои руки, тебя же трясет! Ты в таком состоянии не Марка накажешь, ты нас обоих в этот бетонный отбойник впечатаешь!

Я не слушал. Спидометр показывал 180, и мне казалось, что этого мало. Я хотел разогнаться так, чтобы ветер выдул из головы этот проклятый образ: Настя, стоящая на обочине, и её взгляд, в котором за секунду рухнула вся вселенная.

— Котовский остановись! — Лика задыхалась от ужаса, её голос вибрировал. — Ты сейчас не соображаешь ни черта! Матвей, ты же не тупой мажор, включи голову! В таком состоянии ты только всё добьешь... Ну слили и слили эту видюху, завтра все найдут новую тему для сплетен! Это просто видео, господи, в наше время это вообще никого не удивляет...

Я резко ударил по тормозам. Машину занесло, шины взвизгнули, оставляя на асфальте горелый след. Мы замерли на обочине, Лика от рывка едва не вписалась в лобовое, испуганно вскрикнув. Я медленно повернул к ней голову. Мой взгляд, должно быть, был таким, что она инстинктивно вжалась в дверь.

— «Просто видео»? — мой голос сорвался на хриплый крик. — Ты вообще соображаешь, что несешь?! Для всех это контент, порнуха на вечер, а для неё это равносильно смерти! Ты видела её глаза?! Нет, а блять видел! Она смотрела на меня так, будто я... будто я вырвал ей сердце!

— Матвей...

— Ты хоть понимаешь, что такое стоять на озере и чувствовать, что тебе не нужно ничего играть? — я ударил кулаком по рулю, и сигнал машины коротко, болезненно взвыл. — Когда тебе не нужно ни денег отца, ни твоих тупых вечеринок, ни этого образа мажора-подонка. Когда ты просто счастлив, от того, что рядом есть одна единственная девушка.

Я вытащил из кармана то самое кольцо из проволоки. Оно погнулось, когда я сжимал его в кулаке.

— Я подарил ей это дерьмо из проволоки, — затряс кольцом перед лицом Лики, и слезы, которые я так долго сдерживал, обожгли глаза. — Она смотрела на него так, будто это бриллиант в десять карат. Она верила мне. А теперь она думает, что всё это время я просто ждал момента, чтобы нажать кнопку «запись».

Я зажмурился, и передо мной снова всплыла Настя — её бледное лицо, её дрожащие губы и та пощечина, которая до сих пор горела на моей щеке, как клеймо.

— Я уничтожил её, своими руками. Тем, что когда-то поспорил на неё со Стасом и Марком... — я закрыл лицо руками, чувствуя, как меня трясет. — Я люблю её. Слышишь? Люблю так, что мне сейчас сдохнуть хочется, лишь бы она не видела этих комментарий.

Лика молчала. А потом она смахнула слёзы.

— Матвей... — тихо произнесла моя подруга детства, шмыгая носом. — к твоему сведению, я знаю, что такое любить, кого-то до потери пульса. Если у тебя амнезия, то я могу тебе напомнить, почему я вернулась из Кореи. Я блять, там влюбилась в того, кто хотел меня убить, — она истерично заорала. — у нас с ним была такая сумасшедшая любовь... А потом, он просто исчез оставив записку, что рядом с ним, моя жизнь в опасности.

В салоне наступила мёртвая тишина.

— Если я улыбаюсь и шучу, это не значит, что я не понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Марк тебя с первого курса ненавидит, и если это он...

— Не если, Лика, это он! Я не удивлюсь, если ему ещё и Стас помогал. Они ведь даже тачку не забрали, когда я лично сказал, что они выиграли этот спор.

Лика сделала глубокий вздох.

— Давай для начала, ты поговоришь с Настей и всё ей объяснишь, расскажешь про первый курс, про то как Марк на тебя зуб точил всё это время.

— Лика, очнись! Настя меня знать не хочет! — процедил я сжимая руль.

— Давай поедем к ней, я подтвержу твои слова, а уже потом, придумаем что будем делать дальше.

Я ничего не ответил. Перед глазами стоял калейдоскоп из лиц: лицо Насти, Стаса и Марка, который хотел уничтожить меня? Что ж, он преуспел. Но теперь настала моя очередь.

Настя...

Мир за окном попутки смазался в серую, грязную полосу. Я сидела на заднем сиденье, вцепившись ногтями в ладони так, что кожа лопалась. В голове, как заевшая пластинка, крутились кадры из того проклятого видео в университетском чате. Мои стоны, его руки, приглушенный свет... и осознание того, что в этот самый момент где-то в углу стояла камера.

«Какая же ты дура, Настя... — пульсировало в висках. — Как я могла поверить, что такой, как Котовский, способен на что-то настоящее? Для них, мажоров, любовь — это просто уровень в игре, где главный приз — унижение другого. Я была для него экзотикой, «дикаркой», которую весело приручить, а потом выставить на посмешище всему университету».

Это кольцо из проволоки... оно жгло мне ладонь, пока я не швырнула его в его лживое лицо. Это была не романтика. Это был стеб. Телефон в кармане снова задрожал. «Мама». Экран светился, раздражая до боли. Я сбросила звонок в десятый раз. Что я ей скажу? Что её дочь теперь — главная тема для обсуждения в курилках?

— Высадите здесь, пожалуйста, — хрипло бросила я водителю у остановки «Black Box».

Мне нужен был этот зал. Только физическая боль могла заглушить этот позор. Влетела внутрь, едва не снеся дверь. «Танк», стоявший у ринга, медленно обернулся. Его тяжелый взгляд просканировал моё лицо — опухшие глаза, дрожащие губы, растрепанные волосы. Он явно опешил.

— Настя? — прогудел он, нахмурившись. — Ты что тут забыла? Что случилось? На тебе лица нет.

— Не твое дело, «Танк», — огрызнулась я, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Просто дай мне поработать.

— Сегодня не твой день тренировки, — он угрюмо сделал шаг ко мне, преграждая путь. — Посмотри на себя, тебя же трясет всю. Иди домой, умойся и выспись. В таком состоянии к снарядам не подходят.

— Мне плевать, какой сегодня день! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Мне нужно кого-то ударить, иначе я взорвусь!

Из угла донесся издевательский смешок. «Рыжий», развалившись на скамье, лениво бинтовал руки.

— О-о-о, гляньте-ка, — протянул он с ядовитым сарказмом. — Что такое, Настенька? Кто обидел маленькую девочку? Неужели твой мажорик на чёрном Порше превратился в тыкву? Или он просто нашел себе игрушку поинтереснее?

Я медленно повернула голову к нему. Внутри что-то окончательно лопнуло.

— Завали свое хлебало, «Рыжий», пока я не засунула твои бинты тебе в глотку, — прошипел я. — Еще одно слово, и ты будешь жрать свои зубы на ужин.

В зале мгновенно стало тихо. Новенькие парни, стоявшие у мешков, замерли, предвкушая шоу. «Рыжий» опешил, его лицо пошло красными пятнами.

— Ты че, берега попутала, малявка? — он начал подниматься, его кулаки сжались.

— Так, брейк! — «Шут», вдруг вскочил между нами с азартным блеском в глазах. — Если вы двое хотите побыковать — велком в ринг. Устроим спарринг, раз уж у Насти такой «боевой» настрой.

— Нет, — отрезал «Танк», делая шаг ко мне. — Она эмоционально нестабильна, это опасно. Насть, иди домой, остынь. В таком состоянии не тренируются.

Я сделала шаг вперед, почти упираясь Танку в грудь.

— Я пришла сюда не за твоей психологической помощью. — выделила эти слова с особой горечью. — Дай мне выйти в ринг, или я сорвусь на ком-то другом.

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и, не дожидаясь ответа, рванула в раздевалку. Через пять минут я уже стояла в ринге. Шлем давил на виски, перчатки казались свинцовыми. «Рыжий», зашел напротив, ухмыляясь под маской. Перед моими глазами стояли комментарии из чата: «Ничего себе Настя дает», «Котовский — красава, развел дворняжку».

— Ну давай, плакса, — бросил он, когда мы сошлись в центре. — Постарайся не залить ринг слезами, а то поскользнемся. Что, Матвейка не пришел тебя поддержать? Бедняжка...

— Бокс! — рявкнул Шут.

«Рыжий» начал кружить, выбрасывая легкие, издевательские джебы. Он, что-то бормотал мне издевательским смехом, про мою неуклюжесть сейчас, про то что, я сегодня больше похожа на психа, который сбежал из психушки, но мозг был полностью затуманен и я слышала, абсолютно другое:

— Что, Насть, обидно? — шептал он, уклоняясь от моего замаха. — Ты думала, ты особенная? Да ты для него просто контент. Весь универ теперь обсуждает, какая ты... податливая. Ты думала, он на тебе женится?

В этот момент в моей голове опять вспыхнули комментарии из чата: «Легкая добыча», «Котовский — мастер», «Смотрите, как она стонет».

Внутри меня взорвалась сверхновая. Я перестала слышать зал. Перестала чувствовать правила. Перед глазами стоял не «Рыжий». Передо мной стоял Матвей. Его идеальное, лживое лицо и слова о своей любви. Я нырнула под его левый хук. Мой кулак всадился ему в печень с такой силой, что «Рыжий» издал звук, похожий на свист лопнувшей шины. Он согнулся, и я, забыв про всё, схватила его за затылок.

— Сдохни! Ненавижу. Ненавижу! — закричала я, вкладывая в этот крик всю свою боль.

Я всадила колено ему прямо в лицо. Раздался отчетливый, тошнотворный хруст ломающегося носа. «Рыжий» попытался оттолкнуть меня, но я была как одержимая. Наносила удар за ударом. Левый боковой — в висок. Правый апперкот — в челюсть. Я била локтями, я била наотмашь, вкладывая в каждый удар всё своё унижение.

— Настя, хватит! — заорал «Шут», но я не слышала.

Я всадила еще один прямой удар точно в рот «Рыжему». Белый осколок зуба вместе с брызгами крови вылетел на настил ринга. «Рыжий» рухнул на колени, закрывая лицо руками, из-под которых хлестала густая кровь.

— Настя, стой! — «Танк» перемахнул через канаты и обхватил меня сзади, буквально отрывая от избитого «Рыжего». — Приди в себя! Ты что творишь?! Настя! Ты его сейчас до смерти изобьёшь!

Он тряхнул меня так, что зубы клацнули. Я замерла, тяжело дыша. Пелена ярости начала медленно спадать. Я посмотрела вниз. «Рыжий» сидел на полу, его шлем был залит кровью, он стонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Шут и еще один парень подскочили к нему, пытаясь помочь встать.

— Бля, Настя... ты ему нос в кашу превратила, — прошептал «Шут», глядя на меня с ужасом.

Я застыла. Мои перчатки были в крови. Чужой крови. Взгляд упал на «Рыжего», который едва держался на ногах, сплевывая кровь на настил.

— Прости... прости, «Рыжий...» — тихо, почти неслышно прошептала.

Я развернулась и, не снимая перчаток, выскочила из ринга. Вбежала в раздевалку, чувствуя, как новая волна слез — теперь уже не от ярости, а от ужаса перед самой собой — накрывает меня с головой.

Настя..

Я срывала перчатки так яростно, что едва не вывихнула пальцы. Липкая, уже подсыхающая кровь Рыжего на перчатках казалась мне клеймом позора. Включила кран на полную мощь и подставила руки под ледяную струю, чтобы хоть как-то прийти в себя. Плеснула водой в лицо, пытаясь смыть не только пот, но и то омерзительное чувство, которое жгло меня изнутри.

Но вода не помогала.

Я зажмурилась, и перед глазами снова поплыли титры того видео. Громко всхлипнула, и этот звук перерос в неконтролируемое рыдание. Ноги подкосились, и я медленно сползла по холодной кафельной стене, обхватив колени руками.

Как я могла? Как я, видевшая столько дерьма в жизни, поверила в эту сказку для дурочек?

За дверью раздевалки слышалась суета.

— Быстрее, «Шут»! Тащи его к машине! — голос «Танка» гремел, перекрывая гул в моих ушах. — У него нос всмятку, он дышать не может!

— Твою мать, Настя дала деру... — донесся голос «Шута». — Всё, погнали в трамку!

Послышался хлопок тяжелой двери, а затем властный голос «Танка» на весь зал:

— Всё, цирк окончен! Проваливайте все! Клуб закрыт до завтра! Валите, я сказал!

Наступила гнетущая тишина, нарушаемая только мерным кап-кап-кап из неплотно закрытого крана. Дверь раздевалки скрипнула и открылась. Я не подняла головы, но по тяжелым шагам поняла — это он. «Танк» замер посреди раздевалки. Я чувствовала его взгляд — смесь шока, ярости и чего-то похожего на брезгливость.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? — голос его был тихим, но от этого еще более страшным. — Ты не спарринг провела. Ты чуть не убила парня. Ты била его, когда он уже не защищался. Ты блять озверела, Настя. Что у тебя за проблемы такие, что ты решила превратить мой зал в скотобойню?

— Не твое дело, — огрызнулась я, не поднимая глаз. Мой голос дрожал от остатков слез. — Это никого не касается. Уйди, — выдохнула я, содрогаясь от очередного всхлипа. — Уйди, «Танк». Не до тебя сейчас.

— «Не до меня»? — он подошел ближе, и я увидела его огромные ботинки прямо перед собой. — Ты в моем клубе, на моем ринге чуть не сделала человека инвалидом! Ты посмотри на себя! Ты сейчас выглядишь как одержимая психопатка, которой место в дурке, а не в спортзале! У тебя в глазах ничего, кроме неконтролируемой гнили!

Мои глаза, опухшие и красные от слез, встретились с его взглядом, полным искреннего ужаса и разочарования.

— Что у тебя в голове, Настя? Что за дерьмо там происходит? Ты чуть не «Рыжего» не угробила из-за своих каких-то личных обид!

— Обид?! — Я вскочила, как пружина, и закричала ему прямо в лицо, захлебываясь от собственных эмоций. — Ты вообще знаешь, через что я сейчас прохожу?!

— Мне плевать, что там у тебя с твоим мажором! — отрезал «Танк». — Мой зал — это не место для твоих истерик! Ты опасна. И пока ты не придешь в адекватное состояние, пока не вытравишь из себя эту бешеную собаку — не смей сюда приходить. Поняла? Тебе здесь не рады!

Слова про «психопатку», «бешеную собаку», «одержимую», стали последней каплей. Снова ярлыки. Снова осуждение. Весь гнев, который я не успела выместить на «Рыжем», теперь перекинулся на «Танка».

— Одержимая?! Психопатка?! Да пошел ты на хер со своей моралью, «учитель» хренов! Ты думаешь, ты здесь бог? Думаешь, я буду слушать твои нотации о том, как мне «правильно» страдать?

Стахов опешил, его глаза округлились, но я уже не могла остановиться.

— Ах, мне здесь не рады?! — Я со всей силы толкнула его в грудь, хотя он даже не шелохнулся. — Ну и подавись ты своим залом! Знаешь, куда засунь свою дисциплину? В ту же дыру, где находится твое сочувствие! Тут пахнет таким же дерьмом, как и во всем этом городе!

— Она еще и хамит... — «Танк» выдохнул это с каким-то горьким изумлением, качая головой. — Уходи, Настя. И не возвращайся, пока в башке не прояснится.

— Да с превеликим удовольствием! Пошел ты, «Танк»! Слышишь? Пошел ты!

Я оттолкнула его в сторону и вылетела из раздевалки. Бежала через пустой зал, мимо ринга, на котором всё еще краснели пятна крови «Рыжего». На улице, и холодный ночной воздух ударил мне в лицо, но внутри меня продолжал полыхать пожар, который невозможно было потушить. Резкий, ослепляющий свет фар ударил мне в лицо. Я зажмурилась, выставив перед собой дрожащие руки.

— Настя! Стой! — этот голос прошил меня насквозь.

Резко затормозила, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Из-за света вышел Матвей. Он выглядел так, будто сам только что прошел через мясорубку: растрепанный, бледный, с глазами, полными отчаяния и вины.

— Убирайся! — закричала я, срывая голос. — Пошёл на хрен! Видеть тебя не могу! Слышишь?! Вали к своим друзьям!

— Настя, умолю тебя, выслушай! — он бросился ко мне, заламывая руки. — Это не я! Это видео в чате... это Марк! Это всё этот ублюдок сделал!

— Хватит врать! — я зажала уши руками, меня начало трясти в настоящей истерике. — Хватит мне лить это дерьмо в уши!

— Да послушай же ты! — Матвей заорал на всю улицу. — Марк точил на меня зуб ещё с первого курса из-за того, что стырил его проект и выдал за свой! Он нашел способ отомстить мне через тебя! Настя, клянусь, я бы никогда не выложил это!

— Да мне плевать! Ты позволил этому случиться! — я сделала шаг назад, задыхаясь.

Тут дверь машины открылась, и на свет вышла Лика.

— Насть, это правда! — выкрикнула она, подходя ближе. — Матвей места себе не находит, он не выкладывал ничего! Это Марк специально подстроил, чтобы ударить по нему и... по тебе. Пожалуйста, не гони его!

— И ты с ним?! Пособница. — я посмотрела на Лику так, будто она ударила меня в спину. — Вы оба... Проваливайте в свой золотой мир и задохнитесь там! Исчезните, мажоры хреновы! Вы все одинаковые, вам всё равно, чьи жизни ломать ради своих интриг!

Матвей, не выдержав, сделал рывок и мёртвой хваткой вцепился в мою руку.

— Настя, я не оставлю тебя здесь! Садись в машину, мы поедем и я всё тебе докажу!

— Отпусти! — я рванулась так, что плечо прострелило болью, и со всей силы толкнула его в грудь. — Не трогай меня своими погаными руками!

— Проблемы? — этот тяжёлый, как удар молота, голос заставил всех замереть.

Из Black box, вышел «Танк». Увидев весь этот спектакль, он решил вмешаться в наш разговор.

— Настя, — спокойно сказал Стахов, игнорируя Матвея рядом со мной. — Тебя домой отвезти?

Матвей буквально исказился от ярости. Его лицо пошло красными пятнами, а кулаки сжались до белизны.

— Свали отсюда, «Танк», — рявкнул он на Стахова. — Не встревай не в своё дело! Она поедет со мной, ясно?!

«Танк» остановился в паре шагов. Он посмотрел на Матвея как на назойливое насекомое.

— Слышь, мажорик, — его голос стал пугающе тихим. — Ты берега не путай. Не забывайся и не хами мне. Я спрашиваю Настю, а не тебя.

— Тебе повторить?! — Матвей сделал шаг вперёд, готовый сорваться. — Пошёл на хер отсюда!

Лика в ужасе подскочила к Матвею и схватила его за локоть, пытаясь оттащить:

— Матвей, не надо! Пойдём в машину! Пожалуйста, не затевай драку, ты сделаешь только хуже!

— Мажорик, я второй раз повторять не буду, малец, — отчетливо произнес «Танк». — Послушай свою подругу и прижми свою задницу в тачку. Пока я тебе позвоночник в трусы не осыпал.

— Ты мне угрожаешь?! — Матвей буквально задохнулся от ярости и ревности, видя, как я инстинктивно подалась в сторону «Танка». — Ты думаешь, если ты мешок с мышцами, то можешь лезть к моей девушке?!

Я сделала шаг к «Танку» и демонстративно обхватила его руку обеими ладонями, прижимаясь к его плечу.

— Отвези меня домой, Демьян, — выплюнула я, глядя Матвею прямо в глаза. — Пожалуйста.

Матвей замер, его лицо стало мертвенно-бледным, а потом налилось багровым цветом. Он смотрел на наши сцепленные руки так, будто его только что ударили ножом в живот.

— Значит... Танк? — прошипел он, и его голос сорвался от злости. — Ты вот так просто уходишь с этим... с ним?! Настя, ты издеваешься?!

Я ничего не ответила. Лишь сильнее сжала руку «Танка», и он, коротко кивнув, почти приобнял меня за плечи. Мы со Стаховым пошли к его внедорожнику. Я чувствовала на своей спине испепеляющий взгляд Матвея. Слышала, как он с силой ударил кулаком по капоту своего «Порше», выкрикивая проклятия. И, честно говоря, сейчас это было единственное, что приносило мне хоть какое-то облегчение.

Настя...

Я сидела на пассажирском сиденье, и меня трясло так, что зубы выбивали дробь. Через лобовое стекло я видела, как Матвея окончательно «выключило». Он орал на Лику, его лицо в свете фар было перекошено от бессильной злобы.

Потом они сели в машину, мотор взревел, и Порше сорвался с места, оставив после себя лишь визг шин и клубок дыма.

Демьян молчал, положив свои огромные ладони на руль. Он подождал, пока габаритные огни «Порше» скроются за поворотом, и только потом повернулся ко мне.

— Куда тебя отвезти, Настя? — его голос прозвучал глухо, вибрируя где-то под приборной панелью. «Танк» завёл мотор и мы плавно двинулись с места.

Я всхлипнула, чувствуя, как по щекам текут горячие, щиплющие глаза слезы.

— Не надо... никуда не вези меня, — выдавила я сквозь ком в горле.

Домой? Нет. Матвей знает адрес, он будет ломиться в дверь, будет умолять или ещё хуже угрожать, превращая мою ночь в бесконечный кошмар. К маме? В огромный особняк Бориса, отца Матвея? Где в любой момент Матвей может появиться там? Где мама и Борис будет смотреть на меня и расспрашивать что случилось? Нет. Никогда.

— Останови машину, «Танк»! — я вдруг почувствовала приступ неконтролируемой клаустрофобии. Мне казалось, что стены внедорожника сжимаются, додушивая меня.

— Настя, успокойся. Ты не в том состоянии, чтобы...

— Да иди ты! — сорвалась на крик, дергая ручку двери. — Я разберусь без тебя! Все вы на одно лицо.

Я выскочила из машины, хлопнув дверью так, что внедорожник качнуло. Холодный воздух мгновенно пробрался под одежду, обжигая заплаканное лицо. Я почти бегом бросилась к темному остову автобусной остановки.

Ноги заплетались, перед глазами всё плыло от слез, а в голове набатом стучало: «Грязь. Видео. Позор. Предательство».

Рухнула на жесткую, ледяную скамью и закрыла лицо руками, давясь рыданиями. Но одиночество длилось недолго. Тяжелый рокот мотора приблизился, и огромные фары внедорожника залили остановку мертвенно-бледным светом. Машина замерла передо мной.

Стекло медленно опустилось.

— Садись в машину, — Демьян произнес это не как просьбу, а как приказ. Грубо, веско, но в этом тоне не было злобы.

— Отвали, Демьян! — я подняла голову, сверкая красными глазами.

— Настя, последний раз говорю. У тебя тушь по всему лицу, руки трясутся и ты сейчас похожа на привидение с городской свалки. Тебя любой патруль заберет через два квартала. Хватит ломать комедию, сядь.

Я хотела что-то крикнуть, что-то обидное и злое, чтобы он уехал и оставил меня, но силы просто закончились. Весь запал выгорел. Я поднялась, размазывая слезы рукавом, и, спотыкаясь, подошла к машине. Уже внутри, отвернувшись к окну, и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Раз тебе некуда идти, — Демьян плавно тронул машину с места, — переночуешь у меня.

Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим звуком, окончательно отсекая шум ночного города, визг шин «Порше» и всё то безумие, что произошло в «Black Box». Я огляделась. Квартира Стахова была продолжением его самого — суровая, функциональная и лишенная всего лишнего. В зале тускло поблескивали тяжелые черные гантели и штанга. Из мебели диван, застеленный серым пледом, массивный стол с ноутбуком и огромный, почти в человеческий рост, подоконник, на котором лежало несколько книг. Никаких безделушек, никаких фотографий.

— Иди в душ, — Демьян прервал тишину, не глядя на меня. Он разулся и бросил ключи на стол. — Полотенца чистые в шкафу под раковиной. Я сейчас найду тебе во что переодеться.

Я послушно побрела в ванную. Когда закрыла дверь, меня накрыло.

Вода стекала по моей кожи смывая остатки этого дня. Мне казалось, что если я сделаю напор сильнее, то смогу смыть и те кадры из видео, и те слова о любви, которые Матвей мне говорил всё это время. Через полчаса, когда я вышла, одетая в его огромную черную футболку, которая доходила мне почти до колен, Демьян уже ждал меня на кухне. Он открыл верхний шкафчик, достал бутылку коньяка и без лишних слов плеснул в стакан почти до краев. Тяжелое стекло со стуком опустилось на стол передо мной.

— Пей, — скомандовал он.

— Я не пью, Демьян... — я отодвинула стакан, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного запаха спиртного.

— Пей, я сказал, — он снова пододвинул его, и его палец, упирающийся в край стекла, казался каменным. — Это чтобы уснуть, а не чтобы весело было. Тебя колотит, как при лихорадке. Давай.

Я взяла стакан дрожащими руками и сделала глоток. Жидкость огненным потоком обожгла горло, я закашлялась, чувствуя, как слезы снова брызнули из глаз. Внутренности опалило жаром, но дрожь в руках действительно начала стихать.

«Танк» сел напротив, подперев голову кулаком. Его взгляд, тяжелый и проницательный, буквально пригвоздил меня к стулу.

— А теперь рассказывай, — пробасил он. — Что произошло между тобой и твоим мажориком?

Я снова всхлипнула. Горечь и обида хлынули наружу.

— Он... он предал меня. Он говорит, что это не он, но...

— Хорош, реветь, Макаркина, — оборвал он меня, и его голос был похож на ворчание старого медведя. — Слезами еще ни одна проблема в этом мире не решилась. Только сырость разводишь.

Я замолчала, подавив очередной всхлип. «Танк» выдержал паузу, барабаня пальцами по столешнице.

— Ты сегодня чуть «Рыжего» на тот свет не отправила, — он хмыкнул, и в его глазах блеснуло что-то похожее на уважение. — Судя по тому, как ты его метелила, злость у тебя на мажорика накопилась знатная. Так что я имею право знать, что конкретно у вас произошло. Рассказывай всё.

И я рассказала. Вкратце, захлебываясь словами, про наши отношения, про ложь, про его друзей-мажоров и про то злосчастное видео, которое превратило мою жизнь в ад. Демьян слушал молча, лишь изредка хмурясь.

— Гнида он, конечно, — заключил «Танк», когда я закончила. — Редкая гнида. Но убиваться по нему — последнее дело. Это конечно твоя жизнь, малая. — он запнулся на минуту. — Но, таких, как твой Матвей, в твоей жизни еще десяток будет. Если по каждому сопли пускать и в истерику падать, можно сразу в дурку записываться.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Иди в спальню, я тебе там постелил. Я лягу здесь.

Он проводил меня до двери комнаты.

В голове, затуманенной коньяком и болью, что-то перемкнуло. Резко шагнула к нему, вцепилась пальцами в его жесткие плечи и набросилась на него с поцелуем. Это было безумие — я кусала его губы, лихорадочно прижимаясь всем телом, пытаясь выжечь из памяти прикосновения Матвея. Демьян замер на секунду, его тело стало как стальной столб, а потом он жестко, но аккуратно взял меня за плечи и отстранил от себя.

— Э-э, Насть, притормози, — его голос стал еще ниже, в нем послышались опасные нотки.

— Я тебе... я тебе совсем не нравлюсь? — я смотрела на него снизу вверх, дыша часто и прерывисто.

— Дело не в этом, дурная, — он тяжело вздохнул, не выпуская моих плеч. — Ты сейчас не меня хочешь. Ты хочешь отомстить своему мажорику. Хочешь забить одну дыру в душе другой. Не делай того, о чем утром, когда протрезвеешь и когда пыл утихнет, будешь жалеть и ненавидеть себя еще больше. Я не тот парень, Настя, которым пользуются как пластырем. — он развернул меня к кровати и легонько подтолкнул. — Спи. Завтра всё будет выглядеть иначе.

Он вышел и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Я рухнула на кровать, укрывшись одеялом с головой. И, вопреки всему, я уснула почти мгновенно.

Матвей...

Перед глазами, как зацикленный кошмар, крутилась одна и та же сцена: Настя, моя Настя, прижимается к этому огромному неотесанному куску мяса и садится в его разбитую колымагу.

Ревность была не просто чувством — она была физической болью, едкой кислотой, которая разъедала внутренности. А моя вина за то, что я не уберег её от этого видео, смешивалась с бешеной яростью.

— Ну чего ты так вцепился в этот руль, Матвей? — Лика вцепилась в дверную ручку. — Ты же сейчас его вырвешь с корнем. Не принимай ты это так близко к сердцу.

— Заткнись, Романова, — процедил я, даже не поворачивая головы. — Еще одно слово, и я вытолкну тебя из машины прямо на ходу. И мне плевать на то, как ты будешь тормозить лицом об асфальт.

— Твоя Настя просто устроила дешёвый спектакль, — неунималась Лика. — Она прыгнула в тачку к этому «Танку», чтобы насолить тебе. И, между прочим, давай будем честны — ты это заслужил. Это маленькая месть обиженной девочки. Она просто возвращает тебе должок за ту «премьеру».

— ЛИКА!!! НЕ РАЗДРАЖАЙ МЕНЯ ЕЩЁ БОЛЬШЕ! — выплюнул, нажимая на педаль газа, понимая что она права. — Я и сам догоняю, что она специально это сделала!

Романова резко замолчала, вжавшись в кресло. В салоне «Порше» повисла тяжелая тишина, нарушаемая только ревом двигателя и моим прерывистым дыханием. Я чувствовал, как пульс долбит в висках. Мне нужно было это движение, эта скорость, чтобы не взорваться прямо здесь, не разнести собственную машину в щепки.

— Ладно, остынь... — тихо прошептала она через пару минут, косясь на меня с явной опаской. — Куда мы вообще так летим? Это не дорога к твоему дому. Ты проскочил поворот пять минут назад.

— Мы едем к Марку, — отрезал я, сворачивая на эстакаду так резко, что шины взвизгнули. — Этот урод думает, что он самый умный. Думает, что может разрушить мою жизнь, подставить меня и остаться безнаказанным. Я выбью из него признание. Он скажет на камеру, что это он слил видео.

Я бросил на неё яростный, почти безумный взгляд.

— И снимать всё это будешь ты. Поняла? На мой телефон, чтобы потом я мог показать это Насте. Чтобы она поверила в мою не причастность.

Лика замерла, её глаза округлились, а рот приоткрылся от ужаса.

— Что?! Ты с ума сошел? — её голос сорвался на визг. — Матвей, я не собираюсь становиться участницей мордобоя! Ты видел себя? Ты же в таком состоянии его просто искалечишь! Это уголовка, ты понимаешь? Тебе нужно угомониться, выпить снотворного, успокоительного, а утром на свежую голову...

Резко ударил по тормозам, и машина замерла на обочине.

— Выметайся! Если ты боишься вида крови — вали! Но я сделаю это сегодня с тобой или без тебя. Я верну Настю, докажу, что я не предатель и никто мне не помешает.

Лика посмотрела на меня, и в её глазах я увидел смесь шока и осознания — она поняла, что я действительно на грани. Она вдруг коротко и истерично рассмеялась.

— Нет, ну ты посмотрите на него! Настоящий Отелло, только бензопилы не хватает, — она покачала головой, но из машины не вышла. — Ладно, черт с тобой. Лучше я буду рядом, пока ты окончательно не потерял берега. Кто-то же должен будет остановить тебя, прежде чем ты проломишь ему череп и уедешь в СИЗО, где тебя потом закроют на десятку.

Визг тормозов разрезал ночную тишину элитного жилого комплекса. Я даже не коснулся педали тормоза, когда перед капотом возник шлагбаум. Глухой удар, скрежет металла об углепластик — и преграда отлетела в сторону, как щепка.

— Господи... Ты точно с ума сошел! — взвизгнула Лика, вцепившись в ручку двери. — Матвей, это «Порше», а не бронепоезд! Ты его поцарапал!

— Плевать, — выплюнул я, бросая машину прямо у парадного входа, перекрывая проезд. — Камеру включила?

— Матвей, остановись... — она дрожала, но я видел, как её пальцы судорожно сжали смартфон. — Может придумаем другое план действий?

Я не слушал. Выскочил из машины, чувствуя, как адреналин затапливает сознание, превращая мир в набор резких кадров.

Лифт поднял нас на верхний этаж за считанные секунды. Когда двери открылись, в лицо ударил тяжелый бит, запах дорогого алкоголя и кальяна. Афтепати было в самом разгаре. Золотая молодежь, «сливки» общества — те самые люди, которые еще пару часов назад ржали над видео с Настей.

Я вошел в зал, и музыка будто споткнулась. Люди начали оборачиваться. В центре комнаты, на огромном белом диване, сидел Марк. В одной руке у него был бокал виски, другой он приобнимал какую-то блондинку. На его лице сияла та самая наглая, самоуверенная улыбка, а рядом о чем-то шептался Стас.

— О-о-о, посмотрите, кто пришел! — Марк картинно развел руки, не вставая. — Герой вечера! Матвей, дружище, ты пришел отметить успех? Видео — просто пушка, просмотры зашкаливают!

В голове вспыхнуло лицо Насти. Её заплаканные глаза, её разочарование... и то, как она уезжала с Танком. Ревность и ярость сплавились в один мощный импульс.

— Лика, снимай, — коротко бросил я.

— Ребята, это уже не смешно... — пролепетала Лика, но телефон подняла.

Она выглядела так, будто сейчас упадет в обморок, но жадное любопытство и страх пересилили. Я сократил расстояние до дивана в три шага. Марк начал вставать, его улыбка слегка померкла, когда он увидел мой взгляд.

— Эй, Мотя, ты чего? Мы же просто пошутили...

Я не дал ему договорить. Схватил за ворот его шелковой рубашки и одним рывком вздернул вверх. Первый удар пришелся ему прямо в челюсть, бокал выпал из его рук, разбиваясь вдребезги о мраморный пол.

— Пошутили?! — мой голос сорвался на рык. — Ты выставил это видео, ублюдок? Говори на камеру! Прямо сейчас!

— Ты что, больной? Отпусти! — Марк попытался вырваться, но я приложил его спиной о стену так, что зазвенели панорамные окна.

— Говори! — я встряхнул его так, что его голова мотнулась. — Скажи, что я об этом не знал. Если не скажешь сейчас, я выкину тебя с этого балкона. Ты меня знаешь!

Толпа замерла. Было слышно только прерывистое дыхание Марка и тихие всхлипы Лики, которая продолжала снимать, пятясь назад.

— Матвей, ты его убьешь! — крикнула Лика, её голос дрожал от истерики. — Марк, скажи ему! Он же реально тебя придушит!

Марк посмотрел в мои глаза и, кажется, наконец понял — я не играю. Я был готов на всё. Моя жизнь уже была разрушена, и я собирался забрать его с собой на дно.

— Ладно, ладно! — прохрипел он, вжимаясь в стену. — Это я... Это была моя идея. Я просто хотел... отомстить за тот проект, который ты свистнул у меня на первом курсе. Матвей ни при чем, он вообще не знал...

— Громче! В камеру! — я развернул его лицом к Лике, не ослабляя хватку на горле.

— Это я поставил те камеры в доме! — закричал Марк, и в его голосе теперь был только животный страх. — Матвей не виноват! Поняли? Всё, отпусти меня, псих!

Я отшвырнул его в сторону, как мешок с мусором. Он рухнул на пол, хватая ртом воздух и потирая шею. В этот момент из толпы вышла Элина. Она медленно похлопала в ладоши, на её лице застыла ядовитая ухмылка.

— Браво, Матвей. Какое благородство, — протянула она, обходя стонущего Марка. — И всё ради этой... Настеньки? Неужели ты думаешь, что это видео что-то изменит? Она теперь «звезда», правда, специфического жанра.

— Закрой свой рот, мразь! — я сорвался и бросился к ней, готовый ударить, забыв обо всем, но Лика преградила мне путь.

— Представь, как обрадуется мать Насти, когда увидит это «кино». — продолжала Волкова. — У женщины и так сердце не железное, а тут такое... А твой отец? Ты хоть понимаешь, как он отреагирует, когда узнает, в какой порнографической грязи возится его «наследник»?

— Матвей, нет! Остановись! — Лика повисла на моей руке, буквально вцепившись в меня мертвой хваткой. — Не трогай её, это конец, Матвей! Хватит, идём отсюда.

— А что, правда глаза колет?! — раздался голос Дэна. Он подошел вплотную, его лицо исказилось в презрительной гримасе. — Ты совсем охерел, Матвей? Врываешься сюда, калечишь людей... На девчонок кидаешься! Мало того, что ты воруешь чужие проекты, выдавая их за свои, так ты еще и в бандита решил поиграть? Ты просто ничтожество, которое пытается прикрыть свою никчемность кулаками.

Я не выдержал, весь груз вины за Настю, вся ненависть к самому себе вырвались наружу. Я кинулся на Дэна и ударил его первым, удар в живот, потом в висок. Крики, звон бьющегося стекла, топот ног разбегающихся людей. Мы врезались в барную стойку, снося шеренги бутылок.

Я замахнулся для решающего удара, но перед глазами всё поплыло от ярости и тяжелого дыхания. В этот момент Дэн, перехватив инициативу, нанес короткий хук в челюсть.

Мир перевернулся. Мои ноги подкосились. Я падал назад, не успевая выставить руки. Глухой, влажный звук удара затылком об острый край мраморного выступа подиума заставил всех присутствующих вздрогнуть.

Наступила мертвая тишина. Я лежал на полу, глядя в ослепительно яркие люстры тантхауса, но свет быстро мерк.

— Котовский? — голос Лики дрогнул. — Матвей, вставай... Это не смешно.

Она упала на колени рядом со мной, её руки затряслись. Когда она коснулась моей головы и увидела свои ладони, окрашенные в багровый, она закричала.

— Матвей!!! — её визг прорезал тишину. — Дэн, что ты наделал?! Он не реагирует! Вызовите скорую! Кто-нибудь, звоните 103!

Последнее, что промелькнуло в гаснущем мозгу — лицо Насти, уходящей в темноту.

Настя...

Сквозь вязкую пелену сна я услышала какой-то шум. Глухой стук, шорох... В голове, еще не успевшей протрезветь от вчерашнего кошмара, всплыла привычная мысль:

«Матвей опять возится на кухне».

Невольно улыбнулась, не открывая глаз. Сейчас он придет, обнимет, скажет какую-нибудь глупость своим бархатным голосом, и всё будет как прежде. Уже по привычке провела большим пальцем по основанию безымянного. Там, где было моё сокровище — кольцо из тонкой проволоки, которое он скрутил для меня, и которое стало для меня дороже любого бриллианта.

Пусто. Кожа под пальцем была гладкой и холодной. Распахнула глаза, потолок был чужим. Стены — серыми, холодными. Это не квартира, бабушки Матвея, это логово «Танка». Всё вчерашнее обрушилось на меня ледяным водопадом: университетский чат, комментарии, это видео на огромном экране... и лицо Матвея. Его глаза, в которых я искала спасения, а нашла только подтверждение своего позора. На душе стало так тошно и противно, что захотелось вывернуться наизнанку. Я поднялась, чувствуя тяжесть в каждом движении, и вышла на кухню. Стахов уже был там, орудуя кружкой он пил кофе.

— Проснулась? — коротко бросил он

— «Танк»... — я запнулась, прижимаясь к дверному косяку. — Слушай, я... я хотела извиниться. За вчерашнее. За то, что устроила в зале, за Рыжего... и за то, что наговорила тебе. Я была не в себе.

«Танк» поставил кружку и внимательно посмотрел на меня.

— Забудь, Насть. В жизни у каждого случается фиаско. Знаешь, шрамы на теле заживают быстро, а вот те, что внутри... — он сделал паузу, подбирая слова. — Не позволяй одной ошибке или одной кучке уродов определять, кто ты есть. Грязь к чистому не липнет, она просто высыхает и отваливается. Главное — самой не стать этой грязью от обиды.

Он поднялся и начал натягивать куртку.

— Ты куда? — тихо спросила я.

— К «Рыжему» в больницу. Надо проведать бойца.

— Как он? — я опустила голову, чувствуя укол вины. — Сильно я его?

Стахов усмехнулся, застегивая молнию.

— Ну, скажем так: нос ты ему сложила в другую сторону, пары зубов не хватает, и челюсть теперь набок, но жить будет.

Он подошел к двери и обернулся:

— Еда в холодильнике. Захочешь остаться — оставайся. Захочешь свалить — просто захлопни дверь, она защелкнется. Ключи не нужны.

— Спасибо, Демьян, — искренне сказала я. — Правда. За всё.

Он просто кивнул и вышел. Тишина квартиры окутала меня. Я стояла посреди чужой кухни, чувствуя себя абсолютно потерянной. Матвей... где он сейчас? Пьет в каком-нибудь клубе и празднует «успех»? От этой мысли сердце кольнуло так сильно, что я зажмурилась.

Прошло минут десять, только успела налить себе воды, как в дверь настойчиво постучали.

«Забыл что-то?» — подумала я о Танке и, не спрашивая, потянула ручку на себя.

— Демьян, ты...

Слова застряли в горле. На пороге стояла мама. Её лицо было бледным, глаза красными, явно от слёз, а в руках она судорожно сжимала телефон.

— Мама? — прошептала я, чувствуя, как грло сжимало от спазма, а сердце колотилось где-то в районе желудка. — Как ты меня нашла? Что ты здесь делаешь?

Мама не ответила сразу. Она вошла в квартиру Демьяна, обводя взглядом суровую, чисто мужскую обстановку: тяжелая мебель, отсутствие декора. Её губы сжались в узкую линию.

— Это я тебя хочу спросить, Настя, что ты делаешь в квартире взрослого мужика? — она обернулась ко мне, и в её глазах я увидела гремучую смесь ярости и облегчения. — На звонки не отвечаешь, телефон выключен! Ты хоть понимаешь, что я пережила? Я чуть с ума не сошла, обзванивая всех, кого только можно!

Она начала мерить шагами комнату, и слова посыпались из неё градом, как ледяной дождь.

— Почему вы с Матвеем сбежали? Что за детский сад, Настя? Мы что, враги вам? Почему нельзя было просто поговорить?

— Мам, остановись... — я закрыла уши руками. — Откуда ты узнала, что я здесь?

Она тяжело вздохнула и как-то сразу ссутулилась.

— У Бориса есть знакомый в органах… Он помог отследить твой номер телефона. Технологии, Настя. От них не спрячешься. Сказал, что последний сигнал был здесь, в этом районе, и конкретно в этом доме.

Она бессильно опустилась на диван «Танка» и посмотрела на меня, ожидая, что я наконец нарушу это молчание. А я... я просто не выдержала. Весь этот кошмар, это унизительное видео, страх потерять Матвея и одновременно ненависть к нему — всё это скрутило меня в узел. Я села рядом на край дивана, обхватила колени руками и просто разрыдалась. Горько, навзрыд, так, что стало трудно дышать.

— Мам… — прохрипела я сквозь рыдания, едва выговаривая слова. — Скажи… ты любишь его? Бориса Игоревича? Когда у вас… когда свадьба?

Я ждала, что этот вопрос станет окончательным приговором для нас с Матвеем. Но мама вдруг издала странный звук, похожий на горький смешок, и прикрыла глаза.

— Не будет никакой свадьбы, Насть.

Я замерла. Всхлип застрял в горле. Я подняла на неё заплаканные глаза, в которых сейчас было только одно — абсолютный шок.

— В смысле не будет? — я уставилиась на неё не веря своим ушам. — Вы... вы поссорились? Из-за нас?

Мама вдруг потянулась ко мне и крепко обняла за плечи, притягивая к себе.

— Глупая ты моя... — прошептала она. — Мы с Борисом решили проверить свою теорию. Насчет вас с Матвеем, ты думала мы слепые?

— Теорию? — я отстранилась, ничего не понимая.

— Дочка, — мама грустно улыбнулась, — ты правда думала, что я такая наивная? Когда я зашла в квартиру и увидела Матвея в розовом фартуке и, извини меня, в одних трусах... я естественно рассказала об этом Боре. Мы сложили два и два. Мы сразу догадались, что между вами что-то происходит. А ваши оправдания про «совместный проект»? Настя, это было так нелепо, ты действительно думала, что я в это поверю? А тот огромный букет от него? А то, что он ночевал у тебя и пытался приготовить тебе завтрак?

Она отстранилась и вытерла мне слезу большим пальцем.

— Борис тоже сразу всё понял, как Матвей заступался за тебя в универе, как он из-за тебя в драку влез. Мы видем, какими глазами вы друг на друга смотрите. Вы ж друг друга возненавидели с первых секунд, а как там говорят: «От ненависти до любви, один шаг».

Я почувствовала, как лицо заливает краска стыда. Оказывается, всё это время мы были под микроскопом.

— Но почему ты сразу не сказала? — прошептала я.

— Потому что мы ждали честности от вас, — мама взяла мои руки в свои. — Мы специально сообщили про свадьбу, чтобы вы перестали прятаться. Думали, что вы, наконец-то наберётесь смелости и сами расскажете про себя. Настя, любой нормальный родитель, хочет только одного — чтобы их дети были счастливы.

Я снова заплакала, но теперь это были слезы облегчения. Мама понимала. Мама не злилась.

— Я бы всё поняла, если бы ты просто пришла и сказала: «Мам, он мне нравится». Любовь — это не то, чего стоит стыдиться. Это то, ради чего стоить жить и бороться. И если Матвей — твой выбор, я приму этот выбор, даже если сама снова стану несчастной. Мир не рухнет от того, что мы с Борей не поженимся, мы с ним отстанем друзьями.

— Мам, я так сильно его люблю... — прошептала еле слышно. — Я думала, что я всё испортила...

— Всё хорошо, маленькая моя, — шептала она, гладя меня по волосам. — Всё поправимо, пока мы живы и…

В этот момент у мамы резко зазвонил телефон.

— Это Борис, наверное переживает, — сказала она, быстро нажимая на «принять». — Да, Боря, я нашла её, она со мной...

Я видела, как лицо мамы внезапно побледнело. Она включила громкую связь, и я услышала не голос Бориса Игоревича, а заплаканный голос Лики.

— Алло! — прокричала она сквозь шум какого-то помещения. — Это Лика, подруга Матвея! Дядя Боря... он не может сейчас с вами говорить... Пожалуйста, скажите Насте... Матвей в больнице! В первой городской! Там была драка... Приезжайте скорее!

Сердце моё пропустило удар и, кажется, просто остановилось. Текст в трубке оборвался, а я застыла, глядя на светящийся экран телефона, чувствуя, как новый, ледяной ужас сковывает тело.

Настя...

Как только такси припарковалось у входа в больницу, я выскочила из него, не дожидаясь мамы. Тяжелые стеклянные двери разъехались с противным шипением. В нос ударил резкий, стерильный запах хлорки и спирта — запах беды.

Я огляделась. В конце коридора, на жестких пластиковых стульях, я увидела знакомый силуэт.

— Лика! — мой крик эхом отразился от кафельных стен.

Она вздрогнула и подняла голову. Я замерла на полуслове. Её вид был страшнее любого кошмара. Лицо бледное, тушь размазана по щекам черными полосами, но самое ужасное — её одежда. На светлом худи Лики красовались огромные, еще не успевшие потемнеть багровые пятна. Её руки, которыми она судорожно сжимала телефон, тоже были в бурых подтеках.

Я почувствовала, как колени подогнулись и едва не рухнула прямо там, в центре зала.

— Лика... — я подошла к ней, не чувствуя ног. — Лика, где он? Что с ним? Почему ты... почему ты вся в крови?

Лика посмотрела на меня пустым, остекленевшим взглядом. Потом её губы задрожали, и она всхлипнула, закрывая лицо теми самыми окровавленными руками.

— Настя... — её голос был едва слышным. — Его увезли... в операционную. Они с Дэном устроили драку и он упал затылком об этот проклятый мрамор. Звук был... такой глухой... а потом кровь. Она просто не останавливалась. Я пыталась зажать рану, Насть, я честно пыталась...

Она посмотрела на свои ладони и в ужасе отшатнулась от них, как от чего-то ядовитого.

— Там было столько крови... Он даже не вскрикнул. Просто закрыл глаза и всё. Врачи сказали... они сказали, что состояние критическое...

В этот момент за моей спиной появилась мама и появился Борис Игоревич. Борис выглядел так, будто постарел на двадцать лет за один час. Его плечи поникли, идеальный пиджак был смят.

— Где операционная? — я как зомби повернулась к медсестре на посту, мой голос стал пугающе спокойным, словно я заледенела изнутри. — Где оперируют Матвея?

— Девушка, туда нельзя, идет операция, — механически ответила она, не поднимая глаз.

— Мне плевать, что нельзя! — я ударила ладонью по стойке так, что бумаги разлетелись. — Он там из-за меня! Вы понимаете?!

Мама подбежала ко мне, пытаясь обнять, но я отстранилась. Мне не нужны были объятия. Мне нужен был он. Его наглая улыбка, его теплые руки, его голос. Всё, что угодно, только не эта стерильная тишина больничного коридора.

Я сидела, вжавшись в стену, и смотрела на красную лампу над дверью операционной. Она казалась мне единственным солнцем в этом мире, и я боялась, что если она погаснет, то тьма поглотит нас всех. Мама и Борис Игоревич стояли у окна. Борис, всегда такой статный и уверенный, сейчас казался сдувшимся, серым призраком самого себя.

— Насть, — тихонько прошептала Лика, садясь рядом со мной. Она достала телефон Матвея. — Тут есть кое-что для тебя. Видеозапись, где Марк признаётся что это он... — Лика кинула быстрый взгляд на мою маму и когда поняла, что она отвлеклась на разговор с Борисом, добавила. — поставил камеры на моей дачи.

Я открыла галерею и нашла видео запись, где Матвей вцепился в Марка у которого была разбита губа от удара, а тот дрожащим голосом говорит, что это он поставил камеры и что Матвей ничего не знал.

— Матвей тебя любит, — она обняла меня за плечи.

И в этот момент, лампа над операционной щелкнула и погасла.

Сердце пропустило удар. Двери медленно разошлись, и в коридор вышел хирург. Он стаскивал с головы одноразовую шапочку, а маска уже болталась на шее. Лицо его было землистого цвета, в глубоких бороздах усталости. Он не смотрел на нас. Он смотрел куда-то сквозь, вытирая руки салфеткой.

Борис Игоревич сделал шаг вперед, но его ноги подкосились. Мама подхватила его под руку.

— Доктор... — голос Бориса был едва слышен. — Ну как всё прошло? Мой сын с ним всё хорошо?

Врач остановился и тяжело вздохнул. Этот вздох был хуже любого приговора.

— Операция завершена, — начал он тихим, севшим голосом. — Мы сделали всё, что могли. Гематома была огромной, сосуды затылочной части... — он запнулся, подбирая слова. — Удар был чудовищной силы.

— Он жив?! — я закричала это так громко, что медсестра на посту вздрогнула. Я подбежала к нему, вцепляясь в рукав синего халата. — Скажите просто: он жив?!

Хирург посмотрел на мои дрожащие руки, потом мне в глаза.

— На данный момент — да. Его сердце бьется. Но... — он сделал паузу, от которой мне захотелось выть. — Состояние крайне тяжелое, критическое. Матвей в глубокой коме. Мы перевели его на полную искусственную вентиляцию легких.

— Когда он придет в себя? — поинтересовалась Лика, подходя ближе ко мне.

Врач горько покачал головой.

— Я не буду вам врать. Прогнозов сейчас нет. Мозг — это тонкий механизм, и он получил удар, несовместимый с нормальным функционированием. Сейчас он находится в состоянии глубокого торможения. Ближайшие двое суток покажут, есть ли у него шанс на восстановление. Но вы должны быть готовы... к любому исходу. Даже если он выйдет из комы, последствия могут быть необратимыми.

Мир вокруг меня пошатнулся. «Необратимыми». Это слово ударило в уши, как набат. Тот Матвей — дерзкий, смелый, мой Матвей — мог исчезнуть навсегда, оставив после себя только оболочку, подключенную к аппаратам.

Борис Игоревич закрыл лицо руками и беззвучно зарыдал, содрогаясь всем телом. Мама прижала его к себе, сама глотая слезы.

— Можно мне к нему? — схватила врача за руку. — Я только посмотрю. Я не буду мешать. Пожалуйста! Ему нужно знать, что я здесь!

— Девушка, в реанимацию нельзя, — отрезал он, но, увидев мой взгляд, в котором, кажется, выгорело всё живое, смягчился. — Завтра утром... если состояние стабилизируется, я позволю вам зайти на пару минут. А сейчас — идите домой. Ему сейчас нужны силы, которых у него почти не осталось.

Моё тело опустилось на тот же стул, где я сидела три часа назад.

— Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, пока он не откроет глаза. Потому что это я виновата.

Мама долго уговаривала меня поехать домой. Она обещала, что Борис Игоревич договорится, и нам позвонят в ту же секунду, если что-то изменится. Она говорила про «нужно поспать» и «ты себя погубишь», но я пропускала её слова мимо ушей. В конце концов, она сдалась. Водитель Бориса Игоревича увез её и Лику, а мы с ним остались вдвоём. Я сидела, сжавшись в комок на жестком стуле, пока медсестра на посту не отвлеклась на заполнение журналов.

Стараясь ступать бесшумно, я скользнула по коридору в сторону блока «А».

— Настя, ты куда? — обеспокоенно спросил отец Матвея и тут же пошёл следом за мной.

Тяжелая двойная дверь с табличкой «Реанимация. Посторонним вход воспрещен» была открыта и я нырнула внутрь.

— Привет, — прошептала я. Мой голос дрогнул, сорвался, но я крепко сжала его руку. — Посмотри на себя, Матвей... Зачем тебе это всё надо было делать! Теперь лежишь здесь, весь в этих дурацких трубках. Пожалуйста, вернись ко мне, — слезы снова обожгли глаза. — Слышишь? Я не сержусь. Мне плевать на то видео, просто открой глаза. Скажи какую-нибудь глупость или гадость. Разозли меня... только не молчи.

— Настя, — от голоса Бориса Игоревича, за моей спиной заставил меня вздрогнуть. — Лика мне всё рассказала: про спор Матвея, из-за чего которого он сначала подрался с Марком , а потом ещё и с Дэнисом Верещагиным. — Он помолчал, подбирая слова. — Видео уже удалено из университетского чата, да и сам чат тоже закрыт.

— Только не говорите маме, про видео, — я снова расплакалась.

— Настя, за кого ты меня принимаешь? Я ничего не скажу твоей матери. Мой сын конечно же самый настоящий идиот, раз позволил всему этому случиться, — Борис Игоревич приобнял меня, успокаивая. — но сейчас самое главное для нас, чтобы Матвей выздоровел.

В тишине бокса внезапно раздался резкий, тревожный писк одного из мониторов.

— Что это такое? — мой голос охрип, когда я взглянула на бледного Бориса Игоревича.

Этот звук... Тот самый длинный, непрерывный писк, который в фильмах всегда означает конец. Но это был не фильм. Это была реальность, и она обрушилась на нас со скоростью лавины.

— Остановка! Четвертый бокс, остановка! — закричала медсестра, срываясь с места. Её спокойствие слетело, как шелуха. Она рванула дверь реанимации, увидев нас она на секунду опешила. — А вы что здесь делаете?! Немедленно вышли! Здесь стерильная зона!

Медсестра буквально потащила нас к выходу.

— Что с ним, что с моим сыном? — затарахтел Борис Игоревич, оглядываясь назад, где над Матвеем уже суетились врачи.

— Вы подвергаете его жизнь риску, занося сюда инфекцию. Вон! — недовольно гаркнула медсестра. Она выставила нас за дверь и заперла её на ключ. — Уйдите в коридор! Вы мешаете!

— Заряжай! Двести! — донесся резкий голос врача. — Разряд!

Тело Матвея выгнулось дугой, как будто через него пропустили молнию, и тяжело упало обратно. Монитор продолжал выть свою заупокойную песню. Прямая линия. Ни одного всплеска. Ни одной надежды. Хирург сжал кулаки, на его лице отразилась борьба: отчаяние и профессиональная выдержка. Ассистент, бледный, но собранный, уже готовил дефибриллятор к следующему разряду. Медсестра быстро вводила препарат в венозный катетер, её руки чуть дрожали, но движения оставались чёткими.

— Триста! Еще разряд! — скомандовал голос.

Прошло около 30 секунд — они показались вечностью. Никто не говорил. Только ритмичное гудение аппаратов и тяжёлое дыхание персонала.

— Пульс? — коротко бросил хирург.

— Отсутствует, — ответил анестезиолог, проверяя сонные артерии. — Давление не определяется.

— Продолжаем СЛР! Компрессии, вентиляция! — голос врача стал жёстче. — Двадцать нажатий, потом вдох. Раз, два, три…

Команда мгновенно включилась в работу. Ассистент начал непрямой массаж сердца — ритмичные, мощные движения грудной клетки. Медсестра подключила дыхательный мешок, синхронизируя вдохи с компрессиями. Хирург следил за монитором, его брови сошлись на переносице.

— Ещё две минуты, — он посмотрел на часы. — Потом повторный разряд.

Две минуты напряжённой работы. Пот стекал по вискам хирурга, анестезиолог вытер лоб тыльной стороной руки, не прерывая подсчёта компрессий.

— Готовь триста шестьдесят! — приказал хирург. — Все отходят! Разряд!

Снова тело Матвея подбросило на столе. На мгновение показалось, что линия на мониторе дрогнула, но нет — всё та же прямая.

— Продолжаем! — голос хирурга звучал устало, но твёрдо. — Адреналин, один миллиграмм. Ещё две минуты СЛР.

Медсестра быстро набрала препарат в шприц, ввела в катетер. Ассистент продолжал массаж, его дыхание участилось.

«Ты не можешь меня оставить! Не смей уходить, Котовский! Весь этот мир — для меня, пустой шум без тебя», — я повторяла эти слова как мантру сидя в коридоре на полу, зажимая уши руками, чтобы не слышать всего этого шума.

Настя...

Внутри бокса врач уже опустил руки. Он посмотрел на часы, собираясь произнести роковую фразу. Реаниматолог вытирал пот со лба. Но в ту же секунду, случилось невозможное.

Пип...

Тихий, едва слышный звук. Линия на мониторе, которая секунду назад была прямой, как горизонт в пустыне, вдруг дернулась. Крошечный, слабый, почти незаметный пик.

— Стойте! — выкрикнул молодой ассистент, указывая на экран. — Ритм!

— Не может быть... — хирург снова приник к монитору.

Пип... Пип.

Всплеск повторился. Сначала неуверенно, с огромными паузами, но сердце Матвея, словно услышав мой голос сквозь туман комы, сделало первый самостоятельный толчок. Один. Второй.

— Синусовая брадикардия! Он вернулся! — голос врача сорвался на хрип. — Адреналин, быстро! Продолжаем вентиляцию! Давление! Дайте мне его давление!

— Есть пульс на сонной артерии, — сообщил анестезиолог. — Слабый, но есть.

— Давление 80 на 40, — добавила медсестра, глядя на тонометр. — Но оно поднимается!

— Отлично, — хирург выдохнул, впервые за несколько минут позволив себе чуть расслабиться. — Продолжаем мониторинг. И кто-нибудь вызовите невролога — нам нужно оценить гипоксию.

Врач вышел из блока спустя вечность. Его синий костюм потемнел от пота в области лопаток и груди, а на лице остались глубокие следы от завязок медицинской маски. Он выглядел так, будто сам только что вернулся с того света.

Я вскочила с пола, ноги затекли, покалывание пробежало по ступням, Борис Игоревич едва сам поднялся со стула.

— Доктор... — его голос был едва слышным хрипом.

Он молча подошел к посту, взял графин с водой и жадно выпил целый стакан. Только после этого он повернулся к нам. Его взгляд был тяжелым, но в нем не было той фатальности, которой я боялась больше всего.

— Мы его завели, — коротко сказал он. — Это было... трудно. Честно скажу, в какой-то момент я был уверен, что мы его потеряли. Но он зацепился. Это настоящее чудо, девочка.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам текут горячие, соленые слезы облегчения. Борис Игоревич крепко меня обнял. Но радость была недолгой. Доктор подошел ближе и положил руку на плечо Бориса.

— Не торопись радоваться. Сердце работает, мы поддерживаем его препаратами. Но была остановка. Почти четыре минуты клинической смерти.

— Что это значит? — отец Матвея поднял на него усталые глаза.

— Это значит гипоксия — кислородное голодание мозга. Мозг — самый хрупкий орган. Теперь главный вопрос: насколько он пострадал за те минуты, пока кровь не циркулировала. Нам нужно провести ряд тестов, ЭЭГ, возможно, МРТ, если состояние позволит его транспортировать.

Он вздохнул и потер переносицу.

— Я повторюсь, сейчас он в глубокой коме. Мы не знаем, слышит ли он нас, понимает ли что-то. Есть вероятность, что... — он замолчал, подбирая слова. — Что он останется в вегетативном состоянии. Или что повреждения будут частичными. Мы узнаем это только тогда, когда он начнет приходить в себя.

Борис Игоревич побледнел так резко, будто из него разом выкачали все силы. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть, костяшки пальцев побелели.

— Вегетативное состояние? — его голос дрожал, срывался. — Вы хотите сказать… что он будет просто лежать? Без сознания?

Доктор мягко положил руку ему на плечо:

— Мы пока не можем утверждать ничего наверняка. Иногда мозг восстанавливается самым неожиданным образом. Но мы обязаны рассматривать все варианты.

— Но… но ведь он только что вернулся! — мой голос сорвался на шёпот. — Сердце бьётся, он дышит… Разве это не значит, что всё будет хорошо?

— Это значит, что мы выиграли время, — терпеливо объяснил врач. — Но мозг четыре минуты не получал кислорода. За это время могли произойти необратимые изменения в тканях. Сейчас мы делаем всё возможное, чтобы минимизировать последствия.

— Скажите, что нужно делать? Я сделаю всё. Буду дежурить у кровати сутками, буду говорить с ним, читать ему… Может, это поможет? Если он хоть что-то слышит там, внутри.

— Вы правы, — кивнул врач. — Общение с близкими может стать важным стимулом для восстановления. Говорите с ним. Рассказывайте о том, что происходит вокруг. Держите за руку. Мозг иногда реагирует даже на слабые сигналы извне.

— А можно к нему зайти? Хоть на минуту? — взмолил Борис Игоревич.

— Нет. Сейчас — категорически нет. Там идет настройка аппаратуры. — доктор понимающе посмотрел на отца Матвей и на меня. — Борис Игоревич, поезжайте домой. Всем нам нужно отдохнуть и набраться сил, Матвей здесь под присмотром. Если ваш сын очнется, ему нужен будет здоровый отец и девушка, а не два ходячих призрака.

Настя...

Две недели. Четырнадцать дней я живу в каком-то липком, сером безвременье. Моё состояние можно описать одним словом — фантом. Я хожу по огромному дому Бориса Игоревича, как привидение, задевая плечами углы, которые кажутся мне чужими. Мои руки постоянно дрожат, а внутри поселилась странная, тяжелая пустота, от которой хочется кричать, но нет сил даже на вдох.

— Насть, ну хватит. Ты скоро в обои впитаешься, — Лика ворвалась в мою комнату, как порыв свежего ветра, и резко раздернула тяжелые шторы. Солнечный свет больно ударил по глазам.

— Лик, закрой... У меня голова раскалывается.

— Нет уж! Собирайся, мы идем гулять. Хотя бы до парка и обратно. Тебе нужен кислород, а не этот склеп.

— У меня нет настроения, Лик. Вообще.

— А при чем тут настроение? — Лика села на край кровати и серьезно посмотрела на меня. — Знаешь, Матвею бы это очень не понравилось. Если он очнется и увидит тебя такой — бледной, худой и с гнездом на голове — он решит, что попал в фильм ужасов и сразу обратно в кому уйдет. Ты хочешь его напугать?

Я слабо усмехнулась. Лика умела подбирать слова, которые били точно в цель.

— Вот, уже лучше! — подмигнула она. — Пошли, там тетя Жанна и Борис Игоревич нас уже к столу ждут.

В столовой пахло домашним уютом — мама приготовила свой фирменный пирог с рыбой и запекла овощи. Запах еды, который раньше казался аппетитным, теперь вызывал лишь глухое раздражение и спазмы в горле.

— Поешь, Настя, — мама мягко, но настойчиво пододвинула ко мне тарелку и села рядом. — Если ты свалишься с истощением, Матвею это не поможет. Он не поправится от того, что ты устраиваешь голодовку. Съешь хоть немного.

— Блин, тетя Жанна! — Лика уже вовсю орудовала вилкой. — Это не пирог, это произведение искусства! Насть, ты просто обязана это попробовать, иначе я съем твою порцию и лопну прямо здесь!

Борис Игоревич, сидевший во главе стола и медленно мешавший уже давно остывший кофе, поднял на меня взгляд. В его глазах, обычно стальных и жестких, сейчас плескалась тихая, но мудрая печаль.

— Твоя мама права, — его голос звучал глухо, но уверенно. — Знаешь, в моем бизнесе есть правило: если система дает сбой, остальные узлы должны работать с двойной мощностью, чтобы вытянуть её. Сейчас Матвей — это тот самый узел, который временно отключен. Мы все — его резервное питание. Если мы перегорим, ему не к чему будет возвращаться.

Я кивнула, чувствуя ком в горле. Ради них, ради этой хрупкой надежды я заставила себя проглотить несколько кусочков. Лика что-то щебетала, мама улыбалась одними губами... И вдруг мир вокруг меня поплыл. Запах рыбы, который минуту назад казался терпимым, внезапно стал невыносимым, острым, как лезвие.

— Простите... — выдавила я, бросая вилку.

Я едва успела добежать до ванной. Когда я, пошатываясь, вышла в коридор, вытирая лицо холодным полотенцем, мама уже стояла там. Она не выглядела удивленной — скорее, очень сосредоточенной.

— Настя, — она преградила мне путь. — Скажи мне честно: ты была у врача?

— Мам, о чем ты? — я попыталась сделать удивленное лицо, но голос подвел. — Это просто нервы, стресс. Две недели на износе... Организм не железный. Попью успокоительных, и всё пройдет.

— Настя, не надо, — мама взяла меня за руки. — Я твоя мать и тоже была беременна тобой, я помню это состояние. Это не «нервы», это токсикоз. И то, как ты изменилась... Твои глаза, твои привычки. Ты ведь знаешь, да?

Я замолчала, прислонившись к стене, скрывать это дальше уже не было смысла. Просто медленно кивнула, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам.

— Иди сюда, — мама сквозь слёзы улыбнулась и расцеловала меня. — почему ты опять со мной не разговариваешь? Горе ты моё любимое, идём в столовую.

Лика и Борис Игоревич замолчали, глядя на нас м вопросом в глазах. Мама улыбаясь подошла к Борису и положила руку ему на плечо.

— Боря... — тихо сказала она. — Я тебя поздравляю. Кажется, несмотря на весь этот мрак, мы станем бабушкой и дедушкой.

Наступила тишина. Такая звонкая, что я слышала собственное сердце. Борис Игоревич замер. Его стакан с водой замер на полпути к столу. Он медленно поднялся, и я увидела, как его лицо начало меняться. В его глазах вспыхнул такой свет, какого я не видела никогда. Это была не просто радость — это была жизнь, вернувшаяся в него в одно мгновение.

— Что? — выдохнул он. Он посмотрел на мой живот, потом мне в глаза. — Настя? Это правда?

Я кивнула, всхлипывая. Он подошел ко мне в два шага и крепко, но удивительно нежно обнял, прижимая к своей широкой груди. Я почувствовала, как его плечи мелко дрожат.

— Это же... — прошептал он. — Спасибо, спасибо за эту новость. Теперь у него просто нет выбора. Он вернется. Слышишь? Он обязан вернуться ради этого маленького человечка. Если потребуется я Матвея с того света за шиворот вытащу!

Он отстранился, его голос снова стал звонким и командным, но в нем была небывалая энергия:

— Так! Никаких больше голодовок. Настя, завтра же я организую запись в лучшую частную клинику к моему знакомому академику. Ты встанешь на самый лучший учет. Питание, витамины — я всё организую!

— А-А-А-А-А! — вдруг раздался оглушительный визг.

Лика подпрыгнула со стула так, что он отлетел в сторону. Она бросилась ко мне, чуть не сбив с ног.

— Так, Макаркина, предупреждаю, если я не стану крёстной матерью, я вас с Котовским покусаю! Я уже вижу, как мы будем выбирать коляску! Она будет самой крутой, на литых дисках, клянусь! Настя, я самая счастливая подруга в мире! Мы купим самые крошечные кеды, которые только существуют!

Лика носилась по столовой, визжа и обнимая всех подряд. И впервые за две недели в этом доме пахло не тишиной и лекарствами, а счастьем.

________________

Спустя несколько часов Борис Игоревич ехал в машине. За окном проносился город, залитый вечерними огнями. Он смотрел на дорогу, и впервые за долгое время в его голове были не планы мести или судебные иски, а мысли о детской кроватке и о том, как он будет учить внука или внучку играть в шахматы.

Вдруг его телефон забрил в кармане. Звонок из больницы. Борис мгновенно посерьезнел, сердце забилось в горле.

— Слушаю!

— Борис Игоревич? — голос дежурного врача звучал взволнованно. — Срочно приезжайте, произошло чудо. Только что... Матвей пришел в сознание. Он еще очень слаб, но он открыл глаза и попытался заговорить.

Борис Игоревич ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза.

— Разворачивайся! — хрипло крикнул он водителю. — В больницу! Лети, мать твою! Он вернулся!

Матвей...

Темнота отступала неохотно, словно тяжелый занавес, который кто-то медленно раздвигал в моей голове. Сначала я почувствовал только боль — она пульсировала в висках, отдаваясь в затылке каждым ударом сердца. Потом в сознание ворвался писк медицинских приборов, ставший моим единственным ориентиром в этом вакууме.

Моей первой мыслью была она. Настя. Мысль о ней пронзила меня острее любой иглы. Где она? Что с ней? Знает ли она, что я здесь?

— С возвращением, боец, — услышал я голос отца. Он звучал так, будто он не спал вечность — хрипло, надтреснуто, но в нем была такая сила, за которую я тут же ухватился, как за спасательный трос.

Я с трудом разлепил веки. Белый потолок, яркий свет, очертания капельницы и монитора.

— Пап… — выдохнул я. Горло саднило, голос был чужим, надтреснутым. — Где Настя?

Отец тяжело вздохнул и потер лицо ладонями. Вместо того чтобы броситься обнимать меня, он посмотрел на меня своим фирменным жестким взглядом.

— Настя дома, Матвей. Она в порядке. Чего не скажешь о твоем рассудке, — он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом. — Ты совсем рехнулся? Устроить спор на девушку... настоящие мужчины так не поступают, Матвей.

Я попытался возразить, но отец поднял руку, останавливая меня.

— Молчи, тебе сейчас противопоказано говорить, а я ещё не закончил. Где только были твои мозги, когда ты подписывал этот приговор собственным отношениям? Ты превратил чувства в азартную игру, разве так можно делать?!

Я замер, оглушенный его словами.

— Откуда... откуда ты узнал? — прохрипел я.

— Лика всё рассказала, — отец встал и подошел ближе, нависая над кроватью как грозовая туча. — Я всё знаю: про твой спор, про драку с Марком и Дэном, про то видео в университетском чате. Чат заблокирован, видео удалено. Мои люди позаботились, чтобы эта грязь исчезла, но осадок... сам понимаешь останется ещё надолго.

— Прости, пап...

— «Прости» не мне нужно говорить, — отец сел на край кровати, и его голос внезапно смягчился. — Послушай меня. Если ты действительно влюбился в Настю, тебе нужно было набраться смелости и сказать об этом прямо. В первую очередь — мне. Чтобы мы с Жанной не сидели и не гадали, что за искры летают между нашими детьми. Я ведь не слепой, Матвей. Я понял, что она тебе небезразлична, еще тогда, когда ты в первый раз полез в драку с Дэном в университете. Я тоже был молодым и знаю: когда мужчина влюблен, он совершает поступки, не поддающиеся никакой логике.

Отец на секунду усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула тень прежнего тепла.

— Жанна рассказывала мне про тот розовый фартук, в котором она тебя застукала. И про ваш нелепый «совместный проект», который вы так старательно выдумывали. Зачем был нужен этот цирк? Зачем было плести эту чушь и портить нервы девочке, которая сейчас места себе не находит, которая за эти две недели выплакала все глаза под дверью этой реанимации?

Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Осознание того, как сильно я подвел всех — и отца, и Жанну, и, самое главное, Настю — жгло изнутри сильнее любой физической раны.

— Прости, пап... У тебя действительно непутевый сын, — прошептал я.

Отец замолчал, его ладонь накрыла мою руку и крепко сжала её.

— Глупости не говори, — его голос внезапно смягчился, в нем больше не было стали, только бесконечная отцовская любовь. — Сын у меня хороший. Раз из-за девушки неоднократно в драку лез и в кому впал — значит, сердце у тебя на месте. Но можно же было обойтись без всего этого геройства? Ты всем нам так нервы потрепал, Матвей...

Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли тараном. Я едва успел сфокусировать взгляд, как в комнату вихрем влетела Настя. Она не шла — она неслась, сметая на своём пути тишину больничного покоя. Её лицо было заплаканным, волосы растрепались, но для меня она в ту секунду была прекраснее всего, что я когда-либо видел.

Она не произнесла ни слова, просто рухнула на край моей кровати и впилась в мои губы в отчаянном, почти болезненном поцелуе. Её руки, холодные и дрожащие, крепко обхватили моё лицо, словно она пыталась убедиться, что я не галлюцинация.

— Котовский.... — выдохнула она мне прямо в губы, когда на секунду отстранилась, чтобы глотнуть воздуха. — Матвей! Я чуть с ума не сошла... Эти дни... я думала, я просто умру, если ты не откроешь глаза. Не смей, слышишь? Никогда больше не смей так со мной поступать!

Я почувствовал, как ком подкатил к горлу. Смотреть на неё и видеть эти слёзы, понимая, что я сам всему причина — это разрывало меня изнутри.

— Настя, прости… — повторял я, задыхаясь. — Прости за всё. За тот первый день, когда я ворвался в твою жизнь как ураган. За каждую твою слезу, за каждый страх, за этот ад, в который я тебя окунул с головой. Прости меня, родная…

Она прижалась лбом к моему лбу, её дыхание обжигало.

— Только попробуй ещё раз оставить меня одну, — прошептала она, почти касаясь моих губ. — Мне плевать на всё остальное. Просто будь рядом.

В этот момент в палату влетела запыхавшаяся Жанна. Она остановилась, увидела нас, и выдохнула так, будто с плеч свалилась гора.

— Ну наконец-то, вернулся, — сказала она с дрожью в голосе. — Матвей, ты хоть понимаешь, что ты с ней сделал? Она же за эти две недели почти ничего не ела. Только сидела здесь под дверью и ждала. Мы её силой домой уводили.

Отец, который до этого молча наблюдал за нашей сценой, вдруг тепло и странно улыбнулся.

— Чуть не забыл, — сказал он, залезая в карман пиджака. — Кажется, эта вещь должна быть у тебя, сын.

Он протянул мне руку, и на его ладони лежало то самое нелепое, потемневшее кольцо из проволоки. Жанна ахнула, поняв, что происходит. Я крепко сжал руку Насти, чувствуя, как пальцы всё еще подрагивают. Собрав все силы, я посмотрел сначала на Жанну, а потом вернул взгляд к Насте.

— Насть... — надел кольцо ей на палец. — Я знаю, что наломал дров. И что я тот ещё тип, который не заслуживает прощения... Но если бы дала мне последний шанс... Ты выйдешь за меня?

Настя замерла. Она посмотрела на свои пальцы, на это кольцо, а потом снова на меня. Её губы дрогнули в улыбке, и она часто-часто закивала.

— Я тебя уже говорила, да! Скажу ещё раз, я согласна.

В палате раздался искренний, облегченный смех родителей. Отец похлопал меня по ноге, а Жанна, смеясь сквозь слезы, обняла его. В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появилась медсестра с суровым видом.

— Так, что за шум? Больному нужен покой, а вы тут митинг устроили. Живо все на выход!

Она начала выпроваживать родителей, но потом её взгляд упал на Настю, которая всё еще сидела на моей кровати, трогая кольцо из проволоки и сияя от счастья. Медсестра на секунду смягчилась, улыбнулась и кивнула ей:

— А девушка... девушка с кольцом может остаться. Но только тихо!

Матвей...

Родители вышли, и дверь мягко щёлкнула. В палате стало тихо, только аппарат рядом со мной мерно пикал, напоминая, что я всё ещё в больнице, а не в каком-то странном сне.

Настя осторожно легла на край койки, не выпуская моей ладони. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными — она волновалась. Я смотрел на неё и не мог насмотреться: волосы рассыпавшиеся по плечам, лёгкая улыбка, которая никак не могла скрыть лёгкую дрожь в губах. Она что-то задумала.

— Матвей, — тихо сказала она, и в голосе её звучала какая-то особая нежность. — Я хочу тебе кое-что сказать… Только ты не волнуйся, ладно?

— Я уже волнуюсь, — честно признался я. — Ты так серьёзна, что мне страшно.

Она тихо рассмеялась, но в глазах блеснули слёзы. Настя взяла мою руку и медленно, очень бережно, положила её себе на живот. Я замер. Под моей ладонью — мягкость ткани её лёгкого платья, и… что-то ещё? Какое-то особенное тепло?

— Насть… — голос мой сел. — Ты что… это… ты намекаешь, что у тебя просто живот болит? Или… — я запнулся, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. — Или ты хочешь сказать, что мы… ну… что там завёлся маленький хулиган? Я ничего не путаю?

Я замер. Слова не складывались в голове. Беременна? Как? Когда? Мы же… мы же только недавно… Мы ведь даже не планировали! Я моргнул раз, другой, потом посмотрел на её живот, потом снова ей в глаза, и выдал видимо от шока:

— Слушай… а это точно от меня? Может, ты просто… ну, арбуза переела?

Настя сначала округлила глаза, а потом расхохоталась — звонко, искренне, так, что даже медсестра за дверью, наверное, улыбнулась.

— Матвей! — сквозь смех проговорила она, утирая слёзы. — Ты серьёзно? “Арбуза переела”? Я, по-твоему, арбузного ребёнка жду?

— Ну а что я должен думать?! — возмутился я, но в груди уже разливалось что-то тёплое и огромное. — Ты кладёшь мою руку себе на живот, смотришь на меня как на героя любовного романа, хотя прошу заметить, я таким не являюсь в свете последних событий. Я тут только из комы вышел, у меня мозг не успевает обрабатывать! — я перевёл взгляд на её живот, который теперь казался мне самым важным местом на земле. — Настя… Ты серьёзно? Там правда… наш?

— Наш, Матвей, — прошептала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Наш маленький. Твой и мой.

— Насть… — выдохнул я. — Ты… ты даже не представляешь… ты взяла и подарила мне новую жизнь. Самую лучшую. С нашим малышом. Привет, малыш, — снова положил руку ей на живот, теперь уже осознанно, — Это твой папа. Я, конечно, ещё тот фрукт, но обещаю: буду самым лучшим папкой на свете. Даже если придётся учиться менять подгузники и читать сказки про колобка сто раз подряд.

— Ну вот, теперь я точно знаю, что ты в порядке. Раз уже шутишь и обещаешь стать лучшим папой.

Настя рассмеялась сквозь слёзы и аккуратно прилегла рядом, прижавшись ко мне крепче. За окном уже стемнело, а в палате было тепло и светло. Теперь уже не от ламп — от нас.

Утро следующего дня встретило нас ярким солнечным зайчиком, который нахально прыгал по белой стене палаты. Голова всё еще была тяжелой, но осознание того, что внутри Насти сейчас растет наше маленькое продолжение, придавало мне каких-то нереальных сил. Я чувствовал себя так, будто мне выдали запасную батарейку.

Тишину, в которой мы с Настей негромко обсуждали имена (я настаивал на «Арбузе», раз уж пошла такая шутка, а она только закатывала глаза), беспардонно прервал грохот двери.

На пороге стояла Лика: глаза горят, волосы растрёпаны, в руках — огромный букет каких‑то экзотических цветов, которые явно не вписывались в стерильную больничную обстановку.

— Котовский, твою на лево!!! — визг Лики, кажется, услышали на всех этажах. — Очнулся, воскрес из мёртвых! Ну наконец-то! Я уже думала, ты решил устроить нам марафон по плачу над твоим портретом в чёрной рамке!

Настя подскочила, моргая, но тут же рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— Лика, ты как всегда вовремя… и с эпичным входом, — пробормотала она.

— Матвей! Ты, гад такой, решил всех нас до инфаркта довести?! — Лика фыркнула, швырнула цветы на тумбочку. — Слушай, я уже начала присматривать тебе самый модный венок с надписью «От подруги детства с любовью и матами», а ты взял и очнулся! — она подскочила к кровати, размахивая руками.

— Лик, потише, нас сейчас выселят отсюда за нарушение режима, — сквозь смех выдавила Настя.

— Да пусть только попробуют! — Лика победно уперла руки в бока.

Я слабо усмехнулся, чувствуя, как от её криков начинает немного звенеть в ушах.

— Лик, я тоже рад тебя видеть, — саркастично протянул я. — Но если ты продолжишь так орать, я добровольно уйду обратно в кому. Там было тихо, и никто не угрожал мне венками. И вообще, ты могла бы принести мне хотя бы апельсинов, а не эти цветочки.

— Апельсины вредны для твоего эго, оно и так у тебя опухло! — парировала она, уже собираясь обнять меня, как вдруг дверь в палату открылась снова.

Но в этот раз атмосфера в комнате изменилась за секунду. На пороге стояли Марк и Дэн, Настя мгновенно напряглась. Я почувствовал, как её пальцы, всё ещё сжимавшие мою ладонь, похолодели. Она чуть отодвинулась, закрываясь от них, и этот жест отозвался во мне.

Лика, только что бывшая сгустком радости, преобразилась на глазах. Она развернулась к парням, и в её взгляде я увидел то, от чего даже мне стало бы не по себе.

— А вы что тут забыли? — её голос стал опасным. — А ну, пошли на хер отсюда! Валите, пока я вас по стенке не размазала!

— Лик, мы просто хотели… — начал было Дэн, но она его перебила.

— Нам плевать, чего вы хотели! — Лика сделала шаг вперед, буквально заслоняя собой кровать. — Настя беременна и ей нельзя волноваться, ей нужен покой, а не ваши рожи! Если вы сейчас же не свалите, я вас так отдубашу, что вы пожалеете, что вообще на свет родились! У вас ровно три секунды, или я за себя не ручаюсь!

Марк, который до этого молчал, криво усмехнулся, глядя на неё сверху вниз.

— Ого, какие мы грозные, — протянул он с едким сарказмом, с каким обычно они общались. — Ведёшь себя как мафиозная девка, Лик. Видимо, жизнь в Корее тебе совсем на пользу не пошла. Набралась там замашек у местных бандитов?

Лика побледнела, а потом резко покраснела от гнева. Её кулаки сжались так, что побелели костяшки.

— Не смей… — прошипела она, и в её голосе послышались опасные нотки. — Не смей упоминать Корею, Марк. Или я обещаю: ты отсюда не выйдешь на своих двоих. Я тебя прибью прямо здесь, и мне плевать на свидетелей!

Настя затаила дыхание, её тревога передавалась мне через каждое прикосновение. Я посмотрел на Марка, потом на Дэна.

— Лика, — негромко, но твердо сказал я.

Она обернулась, всё ещё тяжело дыша от ярости.

— Матвей, не начинай! Эти двое…

— Лика, — повторил я, глядя ей прямо в глаза. — Всё нормально. Дай мне поговорить с ними. — перевёл взгляд на незваных гостей. — Я вас выслушаю, но только быстро. И если хоть одно ваше слово заставит Настю понервничать — Лика будет последней из ваших проблем.

Я поудобнее перехватил руку Насти, давая ей понять, что я рядом и всё под контролем. Теперь наступила моя очередь слушать, что же привело их сюда после всего, что случилось. Дэн переступил с ноги на ногу, его руки заметно дрожали. Он не смотрел мне в глаза — изучал носки своих кроссовок, словно там был написан весь текст его покаяния.

— Матвей… Настя… — начал он, и его голос сорвался. Он откашлялся и попробовал снова. — Я не мастер толкать речи, но я никогда не хотел, чтобы всё закончилось вот так. Чтобы ты оказался в этой койке, на грани…

Он наконец поднял взгляд на меня. В его глазах не было привычного вызова, только какая-то горькая честность.

— Ты нас бесил, Матвей, с самого первого дня. Ты вел себя так, будто ты — центр Вселенной, царь и бог, а мы все — просто насекомые под твоими подошвами. Ты проходил мимо и даже не замечал людей, если они не были тебе полезны. Это бесило до зуда в зубах, поэтому я тебя постоянно задевал. Хотел сбить эту спесь, доказать, что ты такой же, как мы.

Дэн глубоко вздохнул, и его лицо исказилось от вины:

— И видео в общий чат… это я его выложил. Марк мне его перекинул, и я подумал: «Вот он, момент, когда великий Матвей опозорится перед всеми». Я хотел тебя унизить, но я не думал, что это ударит по Насте. И уж тем более не думал, что ты… что ты так изменишься. Сейчас я смотрю на тебя и не вижу того павлина, ты другой. И мне… мне правда жаль, чувак.

Марк сделал шаг вперед. Он выглядел более собранным, но в его взгляде, когда он посмотрел на Настю, было столько искреннего раскаяния, что даже Лика, стоявшая рядом с ним как заряженное ружье, немного опустила плечи.

— Настя, — негромко сказал Марк. — Прости меня за то видео. Это была тупая, гнилая затея. Я втянул Матвея в тот спор, думая, что это просто очередная игра, чтобы развлечься.

Затем он перевел взгляд на меня:

— Матвей, когда мы затеяли этот спор на чувства… я был уверен, что для тебя это будет очередная галочка в списке побед. Я и в страшном сне не мог представить, что ты влюбишься по-настоящему. Что ты так подставишься под удар из-за своих чувств. Мы облажались. Все мы.

Я чувствовал, как рука Насти в моей ладони дрогнула. Она смотрела на них — не с ненавистью, а скорее с какой-то тихой печалью.

— Вы хоть понимаете, — подала голос Лика, и в её тоне всё еще звенела грубость. — что ваши «извинения» чуть не стоили ему жизни? А Насте — будущего? Ребёнок мог вырасти без отца! Если бы не этот «царь и бог», как вы его называете, сейчас бы мы тут не разговаривали.

— Мы понимаем, — тихо ответил Марк, не глядя на неё.

Я посмотрел на своих бывших друзей. В голове крутилось столько едких фраз, столько сарказма, который мог бы размазать их на месте. Но я посмотрел на Настю, на её живот, где сейчас билось маленькое сердце, и понял, что больше не хочу тратить на это силы.

— Слушайте, — хрипло произнес я. — Вы правы, я был высокомерным ублюдком. И, возможно, мне нужно было впасть в кому, чтобы это осознать. Но то, что вы сделали с видео… это было самое дно.

Я сделал паузу, чувствуя, как Настя прижимается к моему плечу.

— Я принимаю ваши извинения. Но не ждите, что мы сейчас пойдем пить пиво и делать вид, что ничего не произошло. Мне нужно время, нам всем нужно время, чтобы до конца осознать всё происходящее.

— Значит, это был ты, — тихо произнесла Настя. — ты выставил мою личную жизнь на посмешище? Чтобы поддеть Матвея? Ты использовал меня как инструмент, Дэн. Как неодушевлённую вещь в ваших пацанских разборках.

Она глубоко вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. Я видел, как её свободная рука непроизвольно легла на живот. Она защищала — уже не себя, а нас.

— Прощу ли я вас? — она открыла глаза и посмотрела прямо на Марка и Дэна. — Сейчас — нет. Глупо было бы ждать, что пара слов в больничной палате сотрут всё то унижение, через которое я прошла. Но я… я не хочу носить это в себе. У меня теперь слишком много причин быть счастливой, чтобы тратить силы на ненависть к вам. Просто уходите. — спокойно продолжила она. — Матвей сказал, что выслушает вас, он выслушал и высказал своё мнение. А теперь дайте нам побыть в тишине.

Дэн выглядел так, будто его только что ударили наотмашь. Он кивнул, что-то пробормотал — кажется, снова «извини» — и попятился к двери. Марк задержался на секунду, бросил на меня короткий, странный взгляд, в котором читалось что-то вроде уважения, и вышел следом.

Как только дверь за ними закрылась, Лика шумно выдохнула, словно всё это время не дышала.

— Вот же… — она запнулась, подбирая слово. — Настя, ты святая. Я бы им обоим прямо здесь клизму из скипидара устроила за такое.

Настя слабо улыбнулась и уткнулась лбом в моё плечо.

— Я не святая, Лик. Я просто очень устала от всего этого. И я не хочу, чтобы Матвей, да и я сама снова злились, нам это вредно.

Девять месяцев пролетели как один затяжной, но удивительно счастливый вдох. Квартира бабушки Матвея, где они жили стала их личной крепостью.

Настя, напоминающая сейчас очаровательный и очень сердитый арбуз, уютно устроилась на диване. Она с методичным хрустом уничтожала уже третье яблоко, наблюдая за Матвеем. Тот замер посреди комнаты, картинно прищурив один глаз и сложив руки на груди, словно великий полководец перед решающим сражением.

— Значит так, — торжественно объявил Матвей, обводя зал хозяйским взглядом. — Пока ты будешь отдыхать в роддоме под присмотром врачей, я здесь всё переверну, сделаю ремонт. Чтобы вы с мелким вернулись в настоящие хоромы.

Настя перестала жевать и с опаской посмотрела на мужа.

— Матвей, солнце моё, здесь и так всё хорошо, — осторожно заметила она. — Твоё «сделаю лучше» обычно заканчивается тем, что нам приходится вызывать экстренную службу спасения. Твоё «лучше» — это когда кран не просто течет, а исполняет арии из «Аиды», а обои решают, что им больше нравится лежать на полу. Давай обойдемся без «хуже»?

Матвей снисходительно усмехнулся, потирая подбородок.

— Ты просто не ценишь мой полет мысли. У меня, между прочим, врожденное дизайнерское мышление! — он взмахнул рукой, будто рисуя в воздухе невидимую арку. — Я уже вижу здесь скандинавский минимализм с элементами лофта. Вот эту стену мы…

Настя вдруг замерла. Яблоко застыло в руке, а на лице отразилась гамма чувств — от крайнего удивления до осознания неизбежного. Она медленно выдохнула и тихо произнесла:

— Ну, началось…

Матвей, всё еще витая в облаках из гипсокартона и дизайнерской плитки, радостно подхватил:

— Вот именно! Началось! Полет фантазии не остановить! Но ты не переживай, это только цветочки, всё самое масштабное впереди, я еще даже чертежи не накидал…

— Матвей! — Настя округлила глаза, вцепившись в подлокотник дивана. — Я про роды! Роды начались, гений дизайна!

Секунд пять Матвей просто моргал, переваривая информацию. Лофт, скандинавский стиль и снос стен мгновенно испарились из его головы, оставив там пустоту и ужас.

— В смысле… сейчас? — он нелепо посмотрел на часы, потом на Настю, потом на стену, которую хотел сносить. — Прямо сейчас? Настя, подожди, так нельзя! У меня сумка не проверена! Можешь притормозить минут на двадцать? Ну, чисто технически?

— Технически?! — Настя, несмотря на схватку, не смогла сдержать смешок. — Ты серьезно предлагаешь сыну подождать? Хватай сумку и ключи!

— Да-да, сумка! Ключи! Врач! — Матвей начал метаться по комнате, как напуганный кот. Он схватил с полки кактус, потом телефон, потом попытался надеть один кроссовок на левую ногу, а второй — на правую. — Спокойно, Настя, главное — спокойствие! Дыши! Как там на курсах учили? Собачкой! Нет, паровозиком! Короче, как-нибудь дыши, а я сейчас… я сейчас всё организую!

Настя, прижимая одну руку к пояснице, а другой пытаясь удержать ускользающее яблоко, разразилась таким звонким смехом, что схватка на мгновение даже отступила, испугавшись конкуренции.

— Матвей! — простонала она сквозь смех. — Остановись! Ты сейчас напоминаешь белку, у которой отобрали орех и заставили сдавать экзамен по квантовой физике. Ты зачем схватил мой фен? Мы едем рожать, а не на конкурс «Мисс Вселенная»!

Матвей замер с феном в одной руке и Настиным тапочком в другой. Его глаза вращались с бешеной скоростью.

— Фен — это стратегический объект! — выпалил он, пытаясь запихнуть тапочек в карман куртки. — А вдруг там в роддоме сквозняки? Вдруг у сына будет прическа, требующая немедленной укладки? Настя, не сбивай меня, я в режиме «Альфа-папа»! Я сейчас контролирую всё, кроме своих коленей, которые почему-то превратились в желе!

— Твой режим «Альфа-папа» сейчас больше похож на режим «Сломанный пылесос», — Настя снова согнулась, но уже не от смеха. Лицо её резко посерьезнело, а дыхание стало частым. — Ой... всё, шутки кончились. Матвей, звони!

— Кому?! В МЧС? В ООН? Президенту?! — Матвей выронил фен, который с грохотом приземлился на ковер.

— Родителям, дуралей! — выдохнула Настя, вцепляясь в его плечо. — Звони моей маме и своему отцу. Скажи, что «арбузный человечек» официально подал заявление на выход. Мы едем в роддом!

Матвей дрожащими пальцами выудил телефон. Он трижды промахнулся мимо иконки вызова, случайно открыв калькулятор и зачем-то посчитав, сколько будет 555 умножить на 2.

— Алло! Пап? — заорал он в трубку так, будто Борис Игоревич находился на другом континенте без связи. — Всё, процесс пошел! Настя рожает! Да, прямо сейчас! Нет, я не спокоен! Как я могу быть спокоен, если из меня дизайнер никакой, а из неё сейчас выйдет новый человек?! Мы едем в роддом. Встречаемся у входа, позвони Жанне, пусть она возьмет валидол! Для меня!

Настя, несмотря на очередную волну боли, не смогла сдержать улыбки, глядя на своего «героя».

— Матвей, — позвала она, когда он закончил пятый звонок, пытаясь объяснить отцу, что ремонт отменяется по техническим причинам. — Ключи от машины у тебя в левой руке. А телефон ты пытаешься приложить к уху обратной стороной.

— Это тактический маневр, чтобы не облучать мозг лишней информацией! — парировал Матвей, подхватывая Настю под локоть с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего хрусталя. — Всё, Насть, держись за меня. Мы выходим. Если я упаду в обморок — просто перешагни и иди к цели, я доползу!

Они медленно двинулись к выходу, оставляя позади квартиру, которая через несколько дней наполнится совсем другими звуками. Матвей усадил Настю в машину с такой осторожностью, будто она была заминированным объектом, который может сдетонировать от любого резкого звука. Он трижды проверил, не жмет ли ей ремень, и подложил под спину декоративную подушку, которую в спешке прихватил из зала (она была с пайетками и кололась, но Настя решила промолчать)

— Всё, Настенька, держись. Летим! — скомандовал Матвей и... тронулся со скоростью 20 километров в час.

— Матвей, — Настя посмотрела в окно, где их только что обогнал дедушка на велосипеде. — Я, конечно, ценю твою осторожность, но если мы будем ехать так медленно, наш сын успеет получить паспорт еще до того, как мы увидим приемный покой.

— Я соблюдаю дистанцию! — выкрикнул Матвей, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. — В правилах ПДД не написано, что делать, если в салоне происходит рождение новой жизни! Я не могу ехать быстрее, здесь ямка! А вдруг там кочка? Я каждую кочку чувствую своей селезенкой!

На очередном светофоре Матвей начал гипнотизировать красный свет, шепча:

— Зеленый, ну пожалуйста, старина, не подведи, у меня тут человек выходит!

— Котовский, дыши, — Настя погладила его по руке, когда очередная схватка заставила её зажмуриться. — Ты синеешь. Если ты упадешь в обморок за рулем, роды принимать придется тебе, а водить машину — мне. Поверь, сейчас я не в лучшей форме для дрифта.

— Я дышу! — Матвей включил аварийку, просто чтобы «все видели, что мы особенные». — Насть, а напомни... дышать надо как? Собачкой? Хе-хе-хе-хе? Или как паровоз? Пых-пых-пых?

— Это мне надо дышать, Матвей, а не тебе! — рассмеялась Настя, хотя смех тут же перешел в тяжелый выдох. — Ты просто жми на газ, когда загорится зеленый. И, пожалуйста, выключи навигатор, он меня бесит.

«Через триста метров поверните направо», — бесстрастно произнес женский голос из телефона.

— Слышала?! — Матвей подозрительно посмотрел на смартфон. — Она сказала «направо»! А я хотел ехать прямо! Она что-то знает! Настя, а вдруг там пробка? Вдруг там ремонт дороги, о котором мы не знаем?

— Матвей, — Настя взяла его за подбородок и повернула голову к дороге. — Зеленый. Жми. Иначе я рожу прямо на это кожаное сиденье, и тебе придется делать «ремонт» еще и в машине.

Это подействовало лучше любого стимулятора. Они пролетели оставшиеся два квартала в режиме «Формулы-1», причем Матвей комментировал каждый свой маневр:

— Обходим грузовик... так, здесь притормозим, тут бабуля с пуделем... извините, мадам, у нас экстренный выпуск человека! Настя, держись, мы уже видим шпиль больницы! Почти прилетели!

Когда они с визгом тормозов подкатили к входу, Матвей выскочил из машины, забыв заглушить двигатель.

— Врача! Человека! Роды! — закричал он, подбегая к автоматическим дверям, которые открылись перед ним с невозмутимым спокойствием.

Настя медленно выбралась из машины, поправила платье и, улыбаясь сквозь очередную волну боли, прошептала:

— Ну всё, Матвей. Дальше я сама. А ты... ты просто не забудь закрыть машину. И вынь тапочек из кармана, он тебе не поможет.

— Где она?! Где моя девочка?! — вскрикнула мама Насти, едва не сбив с ног дежурную медсестру.

— Спокойно, Жанна, — отец Матвея тут же перехватила инициативу. — Настя в надежных руках, здесь лучшая клиника в городе. Матвей мне всё по телефону объяснил… правда, я половину не понял, потому что он кричал что-то про «дизайнерское мышление» и «арбузного человека».

— Матвей! — рассмеялась Лика, хватаясь за живот. — Почему ты в одном кроссовке? — она подозрительно посмотрела на его ноги.

— Да вы гляньте, у мажорика в кармане ещё и тапочек торчит, — подавил смешок «Танк».

— Смейтесь, смейтесь, крестные, — фыркнул Матвей. — я посмотрю как вы будете себя вести, когда вас это настигнет.

— А почему у тебя на руках родильная сумка, когда она должна быть у Насти… это что, фен? — Отец осторожно потрогал торчащую из сумки ручку. — Ты собрался сушить ребенка сразу после рождения?

Лика и Стахов захохотали на весь коридор.

— Это стратегический запас! — огрызнулся Матвей, нервно икая. — Там… там всё серьезно! Медсестра сказала, чтобы я шел посидеть на кушетке, иначе она вызовет санитаров для меня!

В этот момент из-за стойки регистрации вышла старшая медсестра — женщина таких габаритов и с таким выражением лица, что даже стены роддома, казалось, вытянулись по стойке «смирно».

— Так! — гаркнула она, и в холле мгновенно воцарилась тишина. — Группа захвата, отставить панику! Отец — сядьте.

— Мы просто волнуемся! — попыталась возразить Жанна, прижимая какой-то пакет к груди. — У нас там первое внучатко!

— У всех здесь первое, второе или десятое, — отрезала медсестра, но её глаза чуть смягчились. — Идите в зал ожидания. Как только будут новости, я выйду. И заберите у парня фен, он пугает других рожениц.

Дверь палаты приоткрылась с тихим, почти благовейным вздохом. Матвей замер на пороге, облаченный в казенный голубой халат, который был ему велик и почему-то застегнут на все пуговицы. На голове красовалась смешная шапочка, которую он натянул до самых бровей, напоминая то ли хирурга-недоучку, то ли очень испуганного гнома.

Настя лежала на кровати, бледная с растрепанными волосами, но когда она повернула голову к двери, на лице засияла улыбка.

— Пришел? — шепотом спросила она.

Голос был слабый, но в нем слышалась такая гордость, какой он не встречал ни у одного олимпийского чемпиона.

Матвей на негнущихся ногах подошел ближе. На изгибе руки Насти лежал маленький, плотно запеленутый сверток. Из свертка торчал крошечный розовый нос и две крохотные ладошки, сжатые в кулачки — так, будто человек уже готов был отстаивать свои права на эту жилплощадь.

— Офигеть... — только и смог выдать Матвей, присаживаясь на край кровати. — Он... он настоящий?

— Нет, Матвей, это скандинавский минимализм в 3D-формате, — слабо пошутила Настя. — Смотри, нос твой. А характер точно мой — три часа доказывал врачам, что выйдет только тогда, когда сам решит.

Матвей протянул руку. Его пальцы, еще недавно судорожно сжимавшие фен и ключи, теперь дрожали от страха. Он осторожно коснулся крошечного кулачка. И в этот момент «арбузный человечек» внезапно разжал ладонь и крепко ухватил Матвея за мизинец.

Этот маленький захват сработал как мощнейший электрический разряд.

В голове Матвея мгновенно пронеслось всё: девять месяцев, спор в универе, видео, больница, бабушкина квартира, их бесконечные разговоры по ночам... Всё это вдруг сложилось в одну четкую, ясную картинку. Он больше не был просто «Высокомерным мажором, который вляпался в историю».