Поэт и переводчик. Родилась в 2003 году в г. Чите Забайкальского края.

Живет в Москве. Выпускник факультета «Международные отношения» Дипломатической академии МИД России. Лауреат VI Всероссийского конкурса молодых литераторов «Зеленый листок», участник Ежегодного всероссийского совещания молодых литераторов СПР (г. Химки), награждена в номинации «За лучшую романтическую лирику» конкурса студенческих литературных объединений «Зачет!». Публиковалась в литературно-художественных журналах «Бельские просторы», «Дальний Восток», «Аврора», «Поэзия. Двадцать первый век Новой эры», «Всемпоэзии. РФ», «Веретено», газете «Забайкальский рабочий».

Родилась и живет в Ташкенте (Узбекистан). Лауреат «Русской премии» (2024). Лонг-листер премии имени И. Ф. Анненского (2019), шорт-листер Корнейчуковской премии (2019), финалист Волошинской премии (2022). Публиковалась в журналах «Интерпоэзия», «Дружба народов», «Юность», «Урал», «Костер», «Сибирские огни», «Звезда Востока». Член Союза писателей Москвы.

Дина Пятро Дабришюте родилась в Пскове в 1989 году. Поэт, теле- и радиожурналист, колумнист, чтец аудиокниг, организатор литературных событий. Лауреат и участник всероссийских литературных форумов и фестивалей. Публиковалась в журналах «Москва», «Наш современник», «Волга XXI век», «Русское эхо». Автор поэтической книги «Несезон» (2023). Выпустила музыкально-поэтический альбом совместно с композитором Владиславом Тясто «Сохраненки» (2024).

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».

В Москве на Чистых прудах, точнее возле Чистого пруда, поскольку он теперь только один, есть знаменитый Дом со зверями. Построен он был в самом начале двадцатого века, а знаменит тем, что фасад и торцевые стены его украшены терракотовыми изображениями трав, цветов, а также зверей и птиц. Причем иногда, так бывает, цветы и птицы объединяются и превращаются, например, в гуся с клювом-дудкой, короной-лилией на голове и букетом цветов вместо хвоста. Есть здесь и причудливые тянитолкаи с одним телом и двумя головами, и олени с ветвистыми, будто дерево, рогами, и драконы, и даже лев, терзающий лань.

Имеется множество фотографий этого дома, и весь он, и история создания его, и архитектура, и даже биографии некоторых жильцов достаточно хорошо известны. Но есть факт, о котором знают очень немногие.

Профессор К., некогда светило мировой науки, какой именно, мы, впрочем, умолчим, дабы не делать совсем уж тайного явным, а теперь одинокий старик с ослабевшей памятью и вечно грустными глазами, встречал Новый год в полном одиночестве. Дети и жены его были так далеко, что он даже забыл где, жившая с ним много лет кошка Алиса, русская голубая красавица, уже год, как умерла. Утром тридцать первого декабря он пошел в магазин и купил там самый маленький, какой только можно было найти, торт и бутылочку коньяка того размера, что неуважительно зовут чекушкой, но, впрочем, добавим, что это был очень дорогой грузинский коньяк, если, конечно, его не обманул знакомый продавец.

В одиннадцать часов вечера профессор поставил на стол в гостиной свой самый маленький торт, зажег в подсвечниках двенадцать свечей, надел безукоризненно белую, оттенка первого снега рубашку, ослепительно черный фрак, который купил, когда не без оснований полагал, что может быть удостоен Нобелевской премии, галстук-бабочку, налил в крошечную хрустальную рюмку коньяк.

Отражение в окне послушно повторило его действия.

– Ну-с, проводим старый, почти такой же, как я, год.

Он усмехнулся, отсалютовал двойнику в стекле рюмочкой и опрокинул темный янтарь в хрустальном наперстке. Продавец не обманул, коньяк оказался на диво хорош и несомненно стоил своих денег.

Хороводы мыслей и оживших образов замелькали в воображении старого профессора. Вспомнились дети, жены, поклонницы, аудитории, что слушали, ловя каждое его слово. Вспомнились катания на коньках по льду Чистого пруда.

– Господи, это же все было, было, – со сладкой тоской сказал он себе. – Столько всего хорошего было, столько праздничного, светлого. Была работа сутками напролет, от которой кружило голову, будто от вина, восторг открытий, слепящий свет прозрений. Была любовь, дети, книги. Все, все было. Но, увы, уже всего лишь было.

Он выпил еще янтаря из бутылочки.

Свечи сияли, тени блуждали по стенам и потолку, большое, теплое наполняло комнату…

Он на мгновение уронил голову на грудь.

– Эх, старость, старость. Замечтался, – шутливо укорил себя.

Налил еще янтаря, поднялся, подошел к окну, увидел приближающегося двойника, долго смотрел ему в глаза, потом звонко чокнулся с ним хрустальным наперстком.

Коньяк, как ни мало его помещалось в рюмку, скользнул обжигающей струйкой по горлу, профессор зажмурился, ловя оттенки вкуса, выдохнул и открыл глаза.

Под окнами его лежала ледяная гладь Чистого пруда. Он посмотрел на нее и ощутил непреодолимое детское желание выйти на лед. Бесшабашно и озорно сунул в карман едва начатую бутылочку коньяка, наспех оделся и, застегиваясь на ходу, выбежал из подъезда.

Воровски оглядываясь – кстати, а почему почти нет народа? ах да! Новый год же! – выскочил на лед. Побежал, нелепо семеня – ах, профессор, в ваши ли годы вести себя таким мальчишкой? – по льду, оттолкнулся, заскользил, даже сделал подобие разворота, вспоминая юношеские навыки. Откуда-то донеслась музыка – что за музыка? что-то очень знакомое и родное – он закружился, старчески нелепо ловя ритм.

Закрыл глаза от восторга.

Музыка, лед, новогодие, воспоминания…

А когда огляделся снова, увидел, что вокруг него скользят, порхают, стелются терракотовые фигуры со стен его знаменитого дома.

Ну да! Вот гусь с букетом вместо хвоста, вот олень с ветвистыми, как баобаб, рогами, вот дракон, вот лев, вот лань…

Они были повсюду, лед шуршал под их лапами и копытами, фонари, будто усилив яркость, освещали ледовый праздник терракотового зверинца.

Профессор остановился в изумлении. Но именно от изумления, страшно ему не было.

– Друзья, вы ли это? – обратился он к гусям, оленям, тянитолкаям, драконам, антилопе и льву.

– Конечно, мы, – сказал, широко открывая клюв-дудку, гусь, остановившись прямо перед ним и распушив цветочный хвост на манер павлина.

– Конечно, мы. – Олень дохнул ему в ухо теплом и, ткнув носом, поправил криво сидящую на профессорской голове шапку-пирожок.

– Именно мы, – сказала лань и, приблизив чуть подслеповатые глаза к наполовину расстегнутому профессорскому пальто, добавила: – Какая рубашка, какая бабочка! Профессор, вы элегантней нобелевского лауреата.

– Спасибо! – Профессор зарделся, ему было приятно.

Мужчины, даже пожилые, любят комплименты, тем более что профессор и сам знал, насколько он неотразим во фраке.

Подъехал лев.

– Профессор, мое почтение.

Приземлился дракон.

– Мое уважение, ученый муж.

Взлетали салюты, сияла маковка Меншиковой башни, мелькали в темной воде под ногами смутные тени.

– Друзья, хотите коньяку? – спросил профессор.

– Уру-ру! – протрубил гусь и терракотовым крылом, ставшим вдруг очень ловким, подхватил изящную крошку-бутылочку.

Сделал глоток. Выдохнул вверх, прямо в московскую новогоднюю ночь неожиданно огромный клуб пара и вернул коньяк.

– Накажи меня терракота, если я пил что-то лучше! – восторженно прогудел он.

– А можно ли и мне? – вежливо поинтересовался огнедышаще-крылатый пес-дракон с плутовскими глазами.

Профессор протянул ему сосуд.

Пес-дракон приложился так, что на дне едва осталось.

Терракотовый зверинец взорвался негодованием.

– Ах, извините, увлекся.

Пес-дракон снова приложился к горлышку, и бутылка стала почти столь же полна, как и до того, как попала ему в лапы. Нарушитель спокойствия выдал в темные небеса столб пламени и взлетел, лая, трубя и рыча от эмоций.

– Можно и мне? – спросил длинноклювый журавль на тонких ногах.

– Да, конечно. Угощайтесь, друзья, – пригласил профессор.

– «Люди, львы, орлы, куропатки, рогатые олени, гуси…» – профессор внезапно вспомнил монолог из какой-то в остальном забытой пьесы, поднял, прижал к себе стоящую у его ног сову. Пух и перья совсем не были каменными, то были живые пух и перья. Она посмотрела на него круглыми глазами, и он закружился с ней по льду.

– Только не упади, – бормотала ему на ухо мудрая птица. – Нам еще не хватает перелома какой-нибудь малой берцовой кости. В нашем возрасте, знаете ли, переломы плохо срастаются.

Профессор слушал ее, зарываясь щеками и носом в мягкое оперение.

– Что за чудо, что за чудо…

А когда тьму на востоке разбавила синяя бледность, звери собрались вокруг него.

– Вы хороший человек, – сказали они ему. – Дело в том, что мы, чего уж тут скрывать, нет-нет да, бывает, и устаем друг от друга. И нам дано право раз в сто лет позвать к себе кого-то. Птицу, зверя, голубя, собаку. Человека. Если мы найдем вам место в нашей компании, вы не откажетесь поселиться с нами вместе на фасаде дома?

Профессор вспомнил свою квартиру, самый маленький торт, эхо, живущее по углам, кошку, которой не было уже год. Перебрал в памяти жен и детей.

– А почему бы и нет, друзья?

С тех пор по Москве ходит легенда, что если внимательно сличить фотографии Дома со зверями столетней давности и современные, то можно найти одно отличие. Но какое, я, извините, вам не скажу. Москва полна тайн. Еще одна не будет лишней.

– Я пришел с миром, – сказало раненое чудовище и улеглось под стенами города.

Острые зубья на хребте дракона оказались вровень с зубцами городской стены.

Чудовище тяжело дышало, тело его покрывали многочисленные раны, драконья кровь стекала по чешуе и выжигала траву.

На спине чудовища сидела девушка в белом платье. Светлые волосы ее шевелил долетающий с моря ветер, в прядях виднелись неизвестные здесь цветы.

Первые рыцари города вышли на стену и обратились к деве:

– Скажите, как вас зовут, миледи, и поведайте, нуждаетесь ли вы в защите?

Чудовище спало, временами вздрагивая во сне.

Дева не ответила рыцарям и продолжала смотреть в морскую даль, где солнце коснулось горизонта и чайки, крича, то и дело пересекали его циферблат.

Ночью состоялось заседание городского совета.

Первые люди города стали собираться в Большом зале, когда красный, почти бордовый, диск солнца опустился в море до половины, а удар молотка, обозначающий начало заседания, раздался, когда светило полностью спряталось за горизонт, и лишь багровое зарево обозначало место, где оно скрылось.

Бургомистр тронул висящую на груди массивную цепь и задал вопрос, на который каждый в городе хотел знать ответ:

– Под стенами нашего города лежит дракон. Что мы будем делать?

– Дракон сказал, что пришел с миром, – последовало замечание.

– На хребте дракона сидит девушка в белых одеждах.

– Дракон всегда опасен, – сказал первый рыцарь города. – Сейчас он ранен. Если мы нападем на него, а катапульты с городских стен начнут обстреливать чудовище валунами, мы убьем его и избавим город от опасности.

– Но дракон сказал, что пришел с миром! – сказал низший из священников, лишь по недосмотру допущенный на совет.

– И на спине его дева, – помолчав, добавил представитель гильдии хлебопеков.

– У нас мало времени, – сказал рыцарь. – Дракон придет в себя, почувствует силу и наверняка ринется на город.

– А как быть с девой на его плече? Начав войну, мы убьем ее.

– В том не будет нашей вины, – ответил первый рыцарь. – Она могла бы уже сто раз слезть с его плеча, но остается на месте, хотя все сладкозвучные герольды города призывают ее спуститься и войти в ворота города, чтобы обрести самый горячий прием и самое искреннее поклонение.

– Что будет, если завтра дракон пробудится и уничтожит наш город? – ударяя мечом по столу, спрашивал первый рыцарь у городского совета.

– Но дева…

– Война не бывает без жертв, – отвечал рыцарь. – Дракона нужно уничтожить, пока он ранен и слаб.

Как бы то ни было, партия первого рыцаря одержала победу, заскрипели ворота, выпуская железногрудое войско, завизжали блоки катапульт, готовясь отправить камни прямо по обильно кровоточащему телу дракона.

Отряд рыцарей подъехал к голове дракона, глаза чудовища распахнулись, и из огромной, будто каньон, пасти донеслись слова:

– Я пришел с миром.

Сверху на воинов смотрела дева в белых одеждах.

Конец истории вышел безрадостным.

Колонна рыцарей, оруженосцев, арбалетчиков и просто тех, кто пожелал присоединиться к битве с чудовищем, была сметена взмахом драконьего хвоста.

Один камень, пущенный из катапульты со стены города, ударил настолько близко от девушки в белом, что брызги осколков драконовой чешуи рассекли кожу на ее ноге.

Капли крови упали на разбитую чешую, просочились сквозь трещины и обожгли тело дракона.

Чудовище не взревело от боли, не выжгло потоками огня половину города, оно наклонило корпус, и девушка, почти девочка, соскользнув по чешуйчатой спине, ступила на землю.

Дракон взлетел и пропал в небесной синеве.

Девочка вошла в город, и жители, восхищенные ее красотой, бросали ей под ноги цветы.

Дракон вернулся, закружил над городом, и от взмахов его крыльев цветы шевелились, будто все еще были живыми. Затем, внезапно захохотав, чудовище скрылось из глаз, чтобы исчезнуть уже навсегда.

А девочка в белом платье, красивая, как снежинка, но с лицом, которое отчего-то не мог запомнить ни один видевший ее, вышла замуж за первого рыцаря и втравила горожан в бесчисленные войны и распри, в ходе которых город растерял свое богатство, влияние, армию и крепость стен.

Вскоре от некогда самого могущественного бурга остались только поросшие вереском холмы.

Не стоит верить драконам. Но иногда, если говорят «я пришел с миром», надо прислушиваться даже к драконам.

Родился в г. Ровеньки Луганской области, живет в Москве. Биофизик, доктор физико-математических наук, известный детский писатель. Автор нескольких сотен статей в области точных наук, художественной критики, искусствоведения и публицистики. Лауреат премий «Ясная Поляна», имени Сергея Михалкова, имени Антона Дельвига и др. Инициатор и директор Всероссийского фестиваля детской книги, председатель Общества друзей Газданова, член Русского ПЕН-центра и Московского совета Ассоциации искусствоведов. Книги переведены на греческий, китайский, сербский, румынский и другие языки. Первая публикация в журнале «Юность» – роман «Инициация» в 1998 году.

Добрый день!

Сегодня мы обсудим рассказы, какие могут быть заложены в них смыслы и какие могут быть на них отклики.

У нас присутствуют Вера Владимировна, Анастасия, Анна, Елизавета, Ольга, а также Шоюй из Китая и Хосе с Кубы по дистанционной связи.

Я вам прочитаю рассказ, а вы попробуете ответить на вопрос, какие смыслы он несет.

Для начала я вспомню Козьму Пруткова, он говорил, что односторонний специалист флюсу подобен.

В этой аудитории, надеюсь, не надо объяснять, что такое флюс.

Я бы даже развил эту мысль: такой специалист подобен гвоздю: у него есть острая сторона, которой он, так сказать, влезает в свое дело – будь то наука, искусство, производство, – и тупая, по которой его колотят – или, скажем так, направляют, задают ему задачи – начальники или темы, спущенные сверху. Он даже порой не понимает, откуда эта задача появилась и что это все значит в системе. Так, гвоздь видит доску, которую ему надо пробить, так сказать, вонзиться, но не понимает, что перед ним – забор, крыша или стул.

Итак, начнем с рассказа. Я ему предпослал эпиграф.

В деревне у нас под ногами огромные богатства – тут можно в огороде найти цепь толстую от трактора или даже вал коленчатый.

А можно и потерять: раз мы с Соней пошли траву косить и посеяли в траве винтик от триммера.

Решили мы найти винтик при помощи металлоискателя. Раздвинули траву, повыдергали лишние растения – и стали водить рамкой прибора над местами, где он мог потеряться.

А металлоискатель так воет: уии-уии! И где чувствует металл под собой, орет сильнее. Вот он сильно разорался на одном месте – значит, там что-то есть!

Всю траву прочесали, все сорняки повыдергали – уже земля лысой стала – нет нигде винтика… Решили тогда вглубь копать – а вдруг там клад! Копаем, копаем, растет уже гора комьев земли – ничего нет…

Тут Соня и говорит: «Поводи прибором по комьям земли, может, там найдется?» И верно, один ком начал громко орать! Мы его разбиваем – и что же вы думаете, кто там так громко орал? Гвоздь, да не простой, а гнутый в две разные стороны.

Обычно гвоздь гнется в одну сторону, а этот какой-то особенный, и кричит громко, и гнется в разные стороны. Решили мы его назвать Шуриком, уж очень он хитрый какой-то, как герой из фильма. Спасли мы Шурика из-под земли, а винтик посеяли.

Ладно, ничего страшного, винтик другой найдем, а такого хитрого Шурика не каждый день встречаешь, да еще под землей.

В тот же день пошли мы в гости к соседке по деревенской улице. Решили ей Шурика нашего показать.

Идем и по привычке смотрим под ноги – может, что еще найдем? Я на дороге недавно полушку нашел – монетку XIX века, полкопейки. Теперь она тыщу рублей стоит!

И верно, в этот раз нашли – тоже гвоздь. Примерно такой же, как Шурик, только на поверхности лежал и попроще был – всего в одну сторону гнутый. Взяли его в пару к Шурику, чтобы тому не было скучно. Положили мы его в ладонь вместе с Шуриком, идем дальше, руками машем – а они так радостно в ладони зазвенели, друг дружку встретили!

Как бы назвать новый гвоздь? Соня предложила назвать его Кузей. Хорошее имя, кузницей попахивает.

Раньше ведь гвозди ковали в кузнице, так что все гвозди можно Кузями звать!

И мы решили с Соней основать Музей гвоздей. Ведь старые гвозди, считай, на пенсии теперь, дело свое сделали и могут отдыхать у нас в Музее.

– Итак, дорогие будущие коллеги, кто хотел бы высказать соображения по поводу рассказа. Ольга, что скажете?

– Во-первых, по молодости лет можно было бы и побывать гвоздиком в умелых руках…

– Да, но гвозди не растут, в отличие от людей…

– Во-вторых, вся ситуация светлая: искали одно, нашли другое – и обрадовались! Без вас эти гвозди бы никогда не встретились! И в-третьих, здорово сохранять уважение к прошлому!

– Спасибо большое, Анастасия, что у вас на уме?

– Мне тоже понравилось, как искали-то винтик, а в итоге наткнулись на такой особенный гвоздик. Мы часто ищем одно, а получаем другое и не всегда в этом другом видим ценность, потому что не получили желаемого. А на деле – гвоздик особенный, со своей какой-то гвоздиковой историей. Винтик в магазине можно купить, а такой гвоздь не найдешь. И оп – еще и второй гвоздь появляется, и из случайности целое дело вырастает, и так бывает, если быть открытым к миру.

– Здорово! Хорошо, кто еще может высказать свои соображения? Елизавета?

– Когда слушала рассказ, мне представился очень светлый и теплый летний день, полный спокойствия и радости. И абсолютно органично показалось найти в такой день такой особый гвоздь и так по-доброму к нему отнестись. Мне этот гвоздь (само слово не нравится, очень уж звонкое, твердое и колкое) представляется неким символом надежды: что, даже если тебя пытались вогнать куда-то (в какие-то рамки), вправляя и выправляя, выпрямляя по своему усмотрению, внутри тебя не прогнули. И пусть даже забросили куда-то, потеряли и забыли, ты можешь для кого-то оказаться интересным, ценным и особенным. И для тебя даже музей организуют.

– Прекрасно! Анна, а вы что думаете?

– Честно сказать, я ждала продолжения: вот встретились гвозди и начали куролесить!

– Отлично, напишите повесть о гвоздях, мы будем только рады! Здесь же только миниатюра, так сказать, зачин… Вера Владимировна, что вы скажете?

– Вы оживили гвоздь! Главный герой Гвоздь – сосредоточие огромного числа метафор и смыслов. Он появляется из земли, как корнеплод, как картошка, он кричит, как маленький ребенок (и ему дают имя и ищут друга, как ребенку), он старый и ржавый – как старик. Он тот, кто не нашел своего места, потому что не скрепляет доски. Он дважды погнутый, значит, он тот, кто пережил два страшных удара судьбы. Он тот, кто избежал своей участи (увильнул, и это навсегда закрепилось в его форме, изворотливый). Он тот, кем неправильно руководили (гвоздь гнется от неточного удара). И это только те смыслы, которые я отыскала на поверхности. Наверное, есть еще штук пятнадцать.

– Здорово, но не происходит ли здесь нагромождение взаимоисключающих смыслов? Вот ребенок и старик, разве можно быть сразу тем и другим? Я вижу, у нас хочет что-то сказать Шоюй из Китая!

– По легенде, старым ребенком назвала новорожденного Лао-цзы его мать. Такой образ у нас распространен в Китае: ребенок – мудрец или старик с лицом ребенка.

– Очень хорошо! Я сам не видел и половины смыслов, но вам виднее. Давайте послушаем, что скажет Хосе с Кубы…

– Почему все забыли про Полушку? Она пролежала в земле больше ста лет и становилась все дороже! Но вы ее не взяли в музей, а взяли никому не нужные старые гвозди! Представьте себя на месте Полушки, это же очень обидно! Она в своей жизни была ценностью, радовала людей, переходила из рук в руки – и вдруг такая несправедливость!

Я бы на вашем месте продумал это…

– Но музеев денег много, деньги есть у многих коллекционеров, и Полушка там не редкость.

– Да, но это ваша Полушка и вы нашли ее! Потом, здесь не раскрыта тема Сони, кто она такая, почему в рассказе присутствует? Тема гвоздя раскрыта, а тема денег и сотрудника нет.

– Согласен и рассматриваю это как задачу на будущее, можно написать цикл рассказов «Мы с Соней»… Дети и деньги 10+. В общем, пора подытожить – наша история вызвала самые разные мнения, и на ее примере можно увидеть немало путей развития замысла и вариантов смысла… Вера Владимировна:

– И все это легко, очень легко. И во всем какой-то свет и доброта. Мне кажется, надо этот рассказ сделать обязательным для прочтения и детям, и взрослым.

– Это уже оценочное суждение, спасибо большое, но хотелось бы услышать больше критических слов и замечаний и анализа смыслов… Это мастер-класс с открытым концом. Присоединяйтесь!

Родился в 1978 году в Москве. Окончил философский факультет МГУ, защитил кандидатскую диссертацию. Автор книг «Те, кого любят боги, умирают молодыми» (2013), «Глубокое синее небо» (2017) и др. Работал редактором отдела спецпроектов в «Литературной России», обозревателем книжных новинок в МДК. Читает лекции по философии, логике и концепциям современного естествознания.

– Леша! Алешенька! Зайчик мой! Малыш!

Кто-то звал его в темноте. Он открыл глаза. Было еще темно. У кровати стояла фигура. Он быстро сел и прижался к спинке. Фигура была в чем-то вроде халата и шапки, кажется, голубого цвета.

– Вы кто?!

– Снегурочка! – ответила она и протянула к нему руку, но он отпрянул к стене. – Не бойся, милый, это же я!

Тут Алексей проснулся. Сердце билось, простыня и подушка под ним вымокли от пота. Было уже светло – наступил предновогодний день, день, когда все готовятся к празднику, с нетерпением ждут, томятся и волнуются в предвкушении чудес и подарков.

А он не волновался, не томился и ничего не ждал. Когда он перестал верить в Деда Мороза? Он уже и не помнил точно. Когда-то верил, и вроде долго – до последнего. Все сверстники уж точно знали, что никакого деда нет и подарки кладут под елку родители. А он держался – держался изо всех сил, пока родители вдруг не подарили ему на Новый год электрическую бритву, потому что у него уже борода и усы начали расти. Очевидно, что от Деда Мороза не ждешь таких подарков! Но и тогда в глубине души Алексей продолжал верить в него. Он никогда не говорил о нем, не называл по имени, но чувствовал, что он существует – как-то по-особенному, в каком-то ином пространстве-времени. И вот теперь, сидя на кровати, Алексей вдруг понял, что уже давно не верит в Деда Мороза и даже не помнит, когда именно перестал в него верить. Нет ни его, ни других чудес.

Тут он вспомнил своих родителей и почувствовал злость, смешанную с обидой. Зачем взрослые дурят головы детям? Ведь дети все равно вырастут и, когда поймут, что все неправда, ничего, кроме разочарования, не испытают. В памяти всплыло еще одно забавное обстоятельство, которое объясняло предновогодний сон: лет в одиннадцать-двенадцать он тайком от всех написал свое последнее письмо Деду Морозу. «Дорогой Дед Мороз! Я очень люблю Снегурочку! Сделай, пожалуйста, так, чтобы и она меня полюбила!»

Образ Снегурочки поразил его еще в детском саду, когда она с Дедом Морозом пришла на утренник в предпраздничную неделю. Она была в светло-голубой шубе с серебряными звездами, в белых сапожках, белых варежках и очень красивой. Она наклонилась к нему, чтобы вручить подарок, что-то шепнула, и от нее повеяло таким ароматом, что он едва не потерял сознание от восторга. Дети все видят в чудесном свете. Он не замечают недостатков, грязи и безобразия. Потому что для ребенка этого не существует.

Сейчас Алексей понимал, что, скорее всего, от Снегурочки пахло перегаром. Это было вероятно, учитывая, как она отплясывала и веселилась и как Дед Мороз пытался ее угомонить. И увидь он ее теперь, то, вероятно, испытал бы негодование. Но в тот момент, овеянная новогодним духом чудес, она казалась ему совершенно прекрасной. И он влюбился, как говорят, с первого взгляда. Влюбился самой чистой, непорочной и светлой любовью, какая только может быть…

И вот сидит он теперь на кровати в сумраке предновогоднего дня, ни во что не верит, не ждет чудес и больше не любит Снегурочку.

– Кать, привет! – Он звонил девушке. – Ну, так что решила? У меня будем отмечать? Тогда надо… это, елку, что ли, раздобыть… Нарядить, все такое… Придумать, чего есть будем!

– Леш…

– Или в кафе? Уже, наверное, и не забронируешь!

Разве что в шаурмичной…

– Леш, послушай…

– Лучше дома тогда. Да и Дед Мороз подарки куда доставляет? А?!

– Леш, постой… Мне нужно тебе сказать кое-что.

Алексей почувствовал неладное. Впрочем, неладно было последние несколько дней: Катя стала вести себя как-то отчужденно и скрытно.

– Случилось чего?

– Да… Я не смогу отмечать с тобой!

– Это почему вдруг?!

– Потому что я встретила другого! Прости…

– Когда успела?!

– Неделю назад.

– Неделю?! Мы же все время вместе были… Постой-ка, это случайно не на вечеринке у Ивана?

Она промолчала, но Алексей услышал ее выразительное дыхание.

– Кать, кто он?

– Какая разница, Леш…

– Ну мне интересно просто, кто из моих знакомых?

– Ну Иван это. И что?!

– Как Иван?! Ты же сама говорила, что он нарцисс и бабник и что с ним-то уж точно никогда не стала бы…

– Так вышло, Леш…

– «Он такой мерзкий, давай не поедем к нему!

Самовлюбленное чмо!»

– Ой, все! Я понимаю, что ты обижен, ревнуешь… В конце концов ты сам виноват!

– В чем?!

– А нечего было!

– Чего нечего?

– Сам знаешь!

– Не знаю, объясни…

– Пока! Удачно отметить Новый год! Со Снегурочкой!!!

И она отключилась.

Он хотел ей перезвонить, но, уже набирая, сбросил. Нет смысла. О чем им говорить?

Все же, посомневавшись минуту, написал:

«Спасибо за отличный подарок на Новый год!»

«Пожалуйста», – ответила она и поставила смайлик.

– Стерва! – Он бросил телефон в то место, где должна была стоять елка. – Ну и черт с тобой! У меня все равно будет Новый год.

Он взял приготовленный для нее подарок, отнес на кухню и выбросил в мусорное ведро. Затем вышел в прихожую, накинул куртку, сунул ноги в обувь и отправился за елкой. Уже на улице, пройдя квартал, он обнаружил, что на одной ноге надета кроссовка, на другой зимний ботинок. Он остановился, собираясь вернуться, но, постояв несколько секунд, махнул рукой и пошел дальше:

– Ну и ладно! Какая разница теперь!

Оказалось, что выбрать елку не так просто. По той причине, что почти все елки уже разобрали. Остались только какие-то совсем жалкие, как будто специально ощипанные, или кривые и короткие, в общем, такие, которые никто не хочет брать. «А чего я хотел! – подумал Алексей. – Вечер накануне Нового года! Может, Катя по этой причине и решила со мной разойтись, что вот такой вот я… Не думаю ни о чем заранее… Да, возможно, но не с Иваном же! Это кем надо быть, чтобы от тебя ушли к Ивану!»

Ему стало обидно.

– Елку желаете? – спросил продавец, глядя на обувь Алексея.

Смотрел он так, как будто Алексей хочет елку украсть. От этого стало еще обиднее.

– Я выбираю, – холодно ответил Алексей.

И продолжил выбор елки. Но все они были так плохи, что он никак не мог выбрать и бродил между ними, трогая то одну, то другую и часто вздыхая, сам того не замечая. Продавец ходил за ним, чтобы он не убежал с елкой.

– Вот, хорошая елка! – Продавец приподнял за макушку искривленную зигзагом елку.

– Похожа на змею, – кивнул Алексей.

– Обижаешь, – возразил продавец.

– Ладно. Сколько?

Купив елку по совершенно невероятной цене, Алексей пошел домой. Чуть позже, подумал он, эту елку он мог бы получить задаром. Да и зачем вообще ему елка? Никакого желания наряжать ее не было.

Вернувшись домой, он достал из мусорного ведра подарок для Кати – сережки и духи, которые, как он знал, она хотела. Упаковка испачкалась остатками салата с майонезом и чайной заваркой. Почистив ее, он позвонил в курьерскую службу и договорился о доставке подарка вместе с букетом цветов. Было вероятно, что курьер успеет застать ее дома – до Нового года оставалось еще пять часов.

Алексей сидел на диване напротив наряженной елки. Она выглядела нелепо – как, подумалось ему, и его жизнь! Что заставило ее так скрючиться? В каких передрягах она растеряла большую часть своих веток и иголок? Хотя, скорее всего, она такой и росла с самого начала… Какие-то неуловимые генетические причины.

Алексей наполнил бокал и открыл банку красной икры. Шампанское и икра, вот и весь праздник. А Катя, кстати, любит шампанское! Только называет его «шомпанское». Он ее не поправлял, боясь обидеть. А следовало бы. «Ах, милый, я обожаю шомпанское! Купи на Новый год самое лучшее!» И вот он купил. Едва ли самое-самое, но, судя по цене и происхождению, достойное.

А она сейчас с Иваном! Где-нибудь в ресторане или, скорее, клубе, она любит ночные клубы…

Бой курантов. Алексей поднял бокал, настал момент загадывания желаний. Так он всегда делал, и так делали его родители, и многие люди в мире. Делал по привычке, а не потому, что верил в чудеса. Но что же загадать? В этом году он не придумал заранее. Раньше он загадывал что-то связанное с его личными делами, с его успехом. Сбывалось ли хоть раз? Возможно, что-то да, что-то нет. Бой подходил к концу, времени на раздумья не оставалось. И он торопливо произнес про себя: «Любви! Просто настоящей любви каждому!» И с последним ударом выпил бокал залпом.

Шампанское было очень сухое.

– Е-мое, – прохрипел он, схватившись за горло, – как перекись водорода!

На самом деле оно больше походило на уксус. Впрочем, он никогда не пил ни перекись водорода, ни уксус. И знатоком вин он не был, и вообще пил редко и мало, поэтому едва ли мог оценить великолепный букет этого дивного напитка, доставленного прямо из Франции, в котором другой, более искушенный, обнаружил бы ноты орехов, цукатов и даже сливочного масла.

Поставив бокал на стол, он закусил ложкой икры из банки и повалился спиной на диван.

– Все, – сказал он. – Буду теперь не спать и смотреть телевизор, как в детстве!

Но настроение было совсем не праздничное, каким оно бывало в новогоднюю ночь в детстве. Возможно, отчасти и потому, что это был первый Новый год, который он отмечал в одиночестве.

Он проснулся от смутного беспокойства, как будто кто-то чего-то от него хочет и он должен это сделать, но не понятно что… Телевизор был выключен, значит, он проспал довольно долго. Гирлянда на елке не горела. «Так это потому, – сообразил он, – что я забыл ее включить!»

На диване в ногах зашевелилось. Там кто-то сидел.

– Катя?! – прошептал Алексей.

Но как она проникла без ключей?! «Ах да, я просто забыл закрыть дверь! Ох, растяпа… Ну, и к лучшему… Главное, чтобы без Ивана».

– Нет, – ответил густой мужской бас. – Я не Катя.

Теперь Алексей и сам видел, что это не Катя, фигура была слишком большой, в такой фигуре поместилось бы по меньшей мере три Кати.

– А кто?! – испуганно пробормотал он.

– Я!!! Елочка, зажгись! – Незнакомец вскочил, ударил чем-то в пол, и в тот же миг загорелась гирлянда.

Алексей увидел человека в костюме Деда Мороза и с посохом.

– Ай-яй-яй, что же сам не включил? – сказал тот и погрозил пальцем. – Ну, вставай давай, я подарок тебе принес!

Алексей сел на диване и протер глаза.

– Как вы сюда вошли? – спросил он, напряженно соображая, что ему следует предпринять в этой ситуации. – Дверь была открыта?

– Тебя это интересует? – строго спросил Дед Мороз. – Открыта или не открыта дверь?! А не подарок?! Мой мальчик, в день твоего совершеннолетия я…

– Мне уже за тридцать!

– Чего, правда? – удивился Дед Мороз. – Как быстро время летит… Ну да у меня столько дел, непросто все в голове удержать. В общем, я получил твое письмо и…

– Какое письмо?!

– Как, ты забыл?! Про Снегурочку. «Дорогой Дед Мороз! Я очень люблю Снегурочку!» И так далее.

Это было неожиданно. Алексей вопросительно посмотрел на Деда Мороза.

– Но сам понимаешь, – продолжил тот, – это выше моих сил – делать такие подарки! Я ведь всего лишь старый извозчик, и любовь не в моей власти… Но внучка сама! Сама, она смотрела на тебя каждую новогоднюю ночь, пока ты спал, иногда, кстати, в совершенно неприглядном виде, и однажды сказала мне: «Я люблю его! Он такой милый, он до сих пор верит, хотя сам не знает об этом». И она права: ты молодец, что не потерял веру! В самое главное – в любовь и чудо. Так что получай. Снегурочка!!!

Но ничего не произошло, Снегурочка не появилась. Алексей ухмыльнулся. Он стал догадываться, что ему устроили розыгрыш. Вторые ключи были у его брата, и тот знал историю с письмом, а вечером он рассказал ему про расставание с Катей, так что все сходилось…

– А ну-ка, вместе! – повысил голос Дед Мороз. – Ну-ка, давай позовем! Три раза! Сне-гу-ро-чка!!! Ну давай же, надо вместе! Забыл, что ли, как в садике было?

– В садике мы Деда Мороза вообще-то звали…

– Ай, а теперь Снегурочку, чего душный такой?

Давай!!!

Алексей кивнул и вместе с Дедом Морозом вяло трижды позвал Снегурочку. В тот самый момент, когда она была названа в последний раз, открылась дверь, и в комнату, окутанная ледяным туманом, вплыла девушка в голубой шубе и с какой-то, как подумал Алексей, фигней на голове.

– Это кокошник, – улыбнулась она, как будто прочитав его мысли, – и я не стриптизерша.

От Снегурочки веяло холодом, как от открытой морозилки, хотя она и стояла далеко. Но не это взволновало Алексея, и даже не ее поразительная красота, а то, что это была та самая Снегурочка. Не из детского садика, не какая-то еще когда-либо и где-либо виденная им, а Снегурочка его мечты. Именно такой он представлял ее, когда воображал, как она похищает его прямо из школьного окна и они вместе мчат то ли на Северный, то ли Южный полюс, чтобы жить там среди приключений и волшебства!

– Снегурочка… – прошептал он и понял вдруг, что до сих любит ее, что никогда и не переставал любить.

– Да, это я, – звонко засмеялась она. – И я пришла за тобой! Ты ведь отправишься со мной? На полюс не обещаю, но есть идеи получше…

– Конечно! Конечно, да!

– Только одно условие, если хотите, чтобы я благословил вас, – деловым тоном встрял Дед Мороз.

– Какое?.. – Алексей растерянно посмотрел на Деда Мороза.

– Такое дело, Леш… В моей упряжке один олень больше не тянет… Пора ему на покой. Готов поработать оленем?

– Я не олень… – Алексей покраснел. Он, дурак такой, уже и поверил, что все по-настоящему!

– Это не проблема, – улыбнулся Дед Мороз.

Он поднял посох и трижды ударил им в пол. В тот же миг с Алексеем начало происходить что-то странное: он упал на колени, и его руки и ноги стали быстро вытягиваться, обрастая шерстью, а пальцы, наоборот, съежились, сплюснулись и превратились в копыта.

Снегурочка откуда-то достала зеркальце и поднесла его к лицу Алексея:

– Смотри, какой милый!

На Алексея из зеркала глядела морда пятнистого оленя с красивыми ветвистыми рогами и огромными перепуганными глазами.

– Вот незадача, пятнистый! – нахмурился Дед Мороз. – Мелковат, как такого запряжешь?..

– Ну дедушка, ну пожалуйста! – Снегурочка умоляюще сложила руки.

– Ладно!.. Придумаем что-нибудь… Будет помогать подарки развозить в Новый год, точнее, желания. Ну и по мелочам подсоблять… А в остальное время свободен! Делай что хочешь. Живите со Снегурочкой, как и где вам заблагорассудиться, хошь на Северном, хошь на Южном, мир вам да любовь! Ну, что скажешь? Алексей молча подергал ушами.

– Ах да! – Дед Мороз снова трижды ударил посохом, и Алексей вернулся в свой прежний вид.

Он тяжело дышал, с ужасом глядя на руки и ноги, опять ставшие человеческими.

Зазвонил телефон. Это была Катя. Алексей растерянно посмотрел на Деда Мороза и Снегурочку. Те переглянулись.

– Ну что же ты? – засмеялась Снегурочка. – Ответь девушке, ей, наверное, хочется шомпанского! А мы пока на кухне подождем, не будем мешать. Да, дедушка?

– Да, внучка, – кивнул Дед Мороз, – пойдем!

И они вышли, притворив за собой дверь.

– Лешка, как ты? Как отмечаешь?

– Нормально…

– Это же от тебя духи с сережками? И цветы?

– Нет.

– А от кого? От Деда Мороза, что ли?

– Ты хотела чего-то?

– Да… Слушай, Леш… Хочешь, я приеду к тебе?

– С Иваном?

– С ним кончено… Ну так что? Я еду? А, Олешка?! Олешка… Она часто его так называла, хотя ему и не нравилось. Алексей и Олешка – ну чего общего?

– Не могу разговаривать. Потом перезвоню.

Он выключил телефон. Где-то у соседей громко играла музыка. Мужской голос пел: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю…»

«Оленем! Желания развозить! – усмехнулся он. – Бред какой! Приснилось, что ли?»

Он встал, подошел к двери и прислушался. В квартире было тихо.

Ну, точно, приснилось! Это все подсознание, видимо, он еще мечтает где-то там, в глубине, верит в чудеса!..

Алексей собрался уже вернуться к дивану и набрать Кате, но какая-то новая мысль остановила его. Поглядев на елку, он пробормотал:

– Нет, этого не может быть…

Потом распахнул дверь на кухню и громко сказал:

– Я согласен!

Родилась в Карачаево-Черкесской Республике в семье военнослужащего. Окончила математический факультет Южного федерального университета, долгое время работала в сфере информационных технологий. На данный момент – студентка Литературного института имени А. М. Горького. Интересуется кино: участвовала в качестве режиссера/сценариста в документальных и игровых проектах. Помимо прозы, пишет пьесы и сценарии.

Авторский магазин «Два на четыре» никогда не закрывался на перерыв. Его хозяин, некий ИП Слонович, по всей видимости, не дружил с математикой. Действительно, два на четыре – это восемь. И что значит восемь? Восемь слонов? Восемь коров? ИП Слонович вряд ли об этом задумывался. Он и за кассой никогда не сидел. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что об этом не только Слонович, но и вообще никто не задумывался – всем и так было понятно, что магазин круглосуточный, и математика тут бессильна.

В магазине всегда работали два продавца и охранник. Ранним утром у них была пересменка.

– Дядя Вася, просыпайтесь, – сказала рыжеволосая упитанная девушка невысокого роста.

За руку она держала девочку лет шести.

– О, Ленка, вы уже тут! – сонно моргая глазами, сказал дядя Вася. – И тебе привет… Все забываю, как ее зовут?

– Я Купидония, – громко сказала девочка.

– Ох, как! И где ты такое имя нашла, Ленка?

– Я Купидона ждала, а пришла Купидония, – засмеялась Ленка, – ну вы что, дядь Вась, совсем ничего не читаете и не смотрите? Это ж так просто! Ку-пи-до-нка. Маленькая богиня любви.

– Ну, для кого-то, может, и просто… А чего она не в садике?

– Болеет еще, в садик нельзя.

– Эх, ну, выздоравливайте. Смотрите, алкоголь до десяти не продавайте. И паспорт у всех спрашивайте. Говорят, рейды страшные, штрафы… Ну все, пока, Ку-у-у… рочка!

– Я Купидония! – еще громче сказала девочка.

Дядя Вася сонно улыбнулся и ушел, тяжело хромая на одну ногу.

Ленка приняла кассу и занялась раскладкой молока. Купидонка залезла в портфель, достала оттуда книжки, игрушки и микстуры. В этот момент в магазин зашла сухонькая бабуля. Купидонка резко застегнула портфель и поставила рядом с кассой.

– Добрый день, – громко сказала Купидонка.

Бабушка улыбнулась девочке и тут же вскрикнула – портфель спрыгнул и сам пополз по полу! Бабушка прищурилась и с отвращением отвернулась.

– Что там такое? – спросила Ленка.

– У вас тараканы по полу бегают! – ответила бабушка.

Ленка подбежала к кассе.

– Где тараканы?

– Уже убежали!

– Ты видела? – Ленка посмотрела на Купидонку, но та отрицательно покачала головой.

Бабушка тем временем достала из холодильника энергетик и протянула Ленке его и купюру в пять тысяч.

– А у вас меньше нет? – недовольно спросила Ленка.

– Нет, – отчеканила бабушка.

Ленка со вздохом открыла кассу и начала выгребать оттуда сдачу. Купидония с интересом смотрела, как Ленка отсчитывает купюры.

– Четыре тысячи девятьсот семнадцать, возьмите, – протянула Ленка бабушке деньги.

Бабушка взяла сдачу и тут же скрылась в дверях.

– Мам, – сказала Купидонка, рассматривая деньги в кассе, – а зачем кассе столько денег?

– Как зачем? Это же касса!

– Ну, так и что? Она ведь неживая! Куда она их денет?

– Купидонка, что за глупости?

– Никакие это не глупости. Вот смотри: мне надо скоро в школу, да? Ты же сама говорила, что денег много. А вот кассе в школу не надо!

– И что ты хочешь этим сказать?

– Давай заберем у кассы деньги!

– Чтобы нас потом в тюрьму забрали?

– Мы скажем, что это для школы, и нас поймут!

– Купидонка, прекрати.

– Мам, ну а что касса на них купит? Ничего же!

В этот момент в магазин залетела крупная женщина средних лет и за ней – маленький худенький мужчина с большим животом.

– Ну наконец-то, Машка, – сказала Ленка, – где вы были?

– Ленка, выручай, – с тяжелой отдышкой и хрипотцой сказала Машка, – нам с Игорьком отойти надо.

– Вы же только пришли!

– Лен, послушай. У нас сосед умер.

– Это какой?

– Писатель тот, еще книжку твоей Купи… Купи дарил.

– Я Купидония, – обиженно сказала Купидонка.

– Зайка, не злись, – улыбнулась Машка девочке и продолжила: – Так вот, его хоронят сегодня, и как-то не по-людски не помянуть.

– Хотите оба уйти? Пусть Игорь хоть останется!

Игорь попытался что-то сказать, но Машка оттолкнула его назад рукой по животу.

– А гроб кто понесет? На Игорька-то вся и надежда. У соседа сын знаешь какой худой и мелкий? Сам не потянет.

Купидония окинула Игоря удивленным взглядом.

– Так дядя Игорь тоже худой и мелкий!

– Купидонка, ты чего, – пристыженно сказала Ленка дочери и тут же снова обратилась к Машке: – Я тут одна с ребенком без охраны должна сидеть?

– Ленка, это всего на пару часиков. Да и зачем тебе днем охрана? Мы же не ночью тебя одну бросаем!

– Маш, ну так заранее нельзя было подмениться?

– Мы сами только… вчера узнали.

– Ну так вчера бы и подменились. – Ленка тяжело вздохнула и посмотрела в потолок. – Ладно, валите!

– Люблю тебя, красотка! Пока, малыш!

Машка и Игорь скрылись в дверях.

– Купидонка, я пойду чипсы выложу, а ты, если кто зайдет, – зови.

Купидонка кивнула головой. Как только мама скрылась из виду, девочка достала из портфеля крупную крысу с длиннющим хвостом. Крыса прошлась по столику, обнюхивая все, что ей попадалось на поверхности, а Купидонка все это время ласково ее гладила.

– Хоря, Хорька, – приговаривала она, – у тебя головка не болит? Ты, вон, съешь мое лекарство. Вдруг я тебя уже заразила?

Купидонка налила сироп в пластмассовую ложечку и дала понюхать Хоре. Он лизнул и отвернулся. Купидонка засунула ложку себе в рот и проглотила остаток сиропа.

В магазин вошла дамочка средних лет в аккуратной белой шляпке. Купидонка схватила Хорю, но он выскользнул и скрылся под столом. Купидонка поползла за ним. Дамочка посмотрела на пустую кассу и ушла вглубь магазина.

Ленка, наполовину заваленная чипсами, сидела на полу.

– Извините, а вы продавец?

Ленка с удивлением посмотрела на дамочку.

– А кто еще может сидеть на полу и рыться в чипсах?

– Ну, может, вы просто чипсы любите?

Ленка с усмешкой подкинула в воздух пару пачек и рассмеялась.

– Ну не настолько же!

Тем временем в магазин зашла компания из трех крупных мужчин. Они увидели Купидонку, и один из них захихикал тяжелым басом.

– О, Ленка сегодня, проблем не будет.

Остальные подхватили его гогот и прошли в алкогольный отдел. Перед входом в него висела ленточка – до продажи алкоголя оставалось около часа. Тот, что шел впереди, сорвал ленточку. Купидонка почувствовала, что ничего хорошего ждать от посетителей не стоит.

– Ма-ам!

– Что такое?

– Можешь подойти?

Ленка отбросила чипсы и пошла к дочке. Дамочка подняла с пола чипсы.

– Глыба, ты зачем ленту сорвал?

– Даров, однокашница. – Глыба приобнял Ленку и слегка прижал к полкам с пивом.

Послышалось дребезжание бутылок.

– Отпусти, Глыба, меня Слон за них убьет, – тихо и нервно сказала Ленка.

Глыба отпустил ее, она медленно отошла от полок.

Купидонка тревожно наблюдала за происходящим. Она знала, что эти бутылки стоят очень дорого.

– Продадите мне чипсы? – Неожиданно возле кассы появилась дамочка.

Купидонка посмотрела на нее: дамочка быстро моргала и глупо улыбалась.

– А-а-а, – слегка растерялась Купидонка, – у вас наличные или карта?

– У меня наличные.

– Хорошо.

Женщина протянула Купидонке пятьсот рублей. На фоне доносились голоса Глыбы и его компашки.

– Да ты не парься, Ленка!

– Вали, Глыба!

– А то что?

Купидонка взяла дрожащей рукой пятьсот рублей. Считать она не умела, а цену чипсов и вовсе не знала. Но ей так не хотелось терять своего первого в жизни покупателя!

– Вы знаете, – начала Купидонка, – у нас есть товары по акции. Можете купить к чипсам шпроты, кофе, шоколадку…

Купидонка перечислила все товары по акции, что стояли возле кассы.

– И это все на пятьсот рублей?

Купидонка уверенно посмотрела на дамочку и кивнула головой.

– Хорошо, я согласна!

Дамочка закинула в сумку шпроты, шоколадку, кофе, средство для мытья посуды, зубную щетку и пластинки от комаров. Чипсы едва уместились сверху.

– Спасибо за покупку, и приходите еще! – протараторила Купидонка и помахала дамочке рукой.

– Обязательно! – Напоследок дамочка еще раз глупо улыбнулась и, подслушивая разборку, медленно пошла к дверям магазина.

Купидонка понюхала купюру, повертела ее в руках и, не зная, как открыть кассу, положила в портфель. Ее радости не было конца, но надо было что-то делать с мужичками. Купидонка быстро осмотрела магазин и остановила взгляд на газированной воде. Она взяла пару бутылок и пошла в алкогольный отдел.

– Уважаемые покупатели, – сказала Купидонка, – у нас есть для вас специальное предложение. Купите вместо пива тархун, дюшес и барбариску – и получите скидку… сто процентов!

– Ну чо, пацаны, берем? – сказал кто-то из компании.

Глыба начал громко смеяться, дружки тоже не остались в стороне.

– Дочурка у тебя похлеще мамы будет! – сказал Глыба.

– Слушай, прекращай. Зайди через полчаса, и я тебе все продам.

– А я терь из принципа не уйду, поняла? Ты кто такая – мне вообще приказывать?

– Ты понимаешь, что меня оштрафуют?

– Никого там нет!

– Знаю я, как никого нет! Машку, вон, на всю зарплату оштрафовали, пришел такой же, как ты, и давай алкашку требовать! А самому еще и двенадцати нет.

– Ну так я же не он!

– Я не пробью тебе раньше времени, что непонятного?

– Продай за нал, а потом пробьешь!

– Это не твое дело.

– Так, на кассу пошли. А то я уже устал.

Компания сдвинула Ленку с прохода и направилась к кассе. Купидонка поставила бутылки на пол и медленно побрела за ними.

– Мам, а если тебя, как тетю Машу, оштрафуют, я в школу не пойду?

– Не знаю я, не трогай меня пока!

Ленка со злости брала бутылки и считала на калькуляторе сумму.

– Мам, я хочу в школу!

– Да нет в школе ниче хорошего, – сказал Глыба, – там училки злые, двойки ставят.

– У меня будут пятерки!

– Все так думают!

– Мам, не продавай им, вдруг тебя уволят или оштрафуют!

– Четыреста тридцать восемь.

– Мам, я в школу хочу, я сама считать хочу!

Глыба достал из кармана смятые купюры. В этот момент в магазин зашел какой-то представительный мужичок. Купидонка осмотрела незнакомца и испугалась – вдруг он идет проверять маму?

Девочка в отчаянии залезла в портфель, достала оттуда Хорю и, едва сдерживая слезы, кинула дрожащей рукой крысу прямо в Глыбу.

– Ай, блин, крыса! – махая руками, завизжал Глыба. Он смахнул пару бутылок пива, они упали на пол и вдребезги разбились.

– По ногам бежит, зараза!

– Фу, блин, хвост какой мерзкий!

– Так, я за это платить не буду. – Глыба забрал деньги и вывалился со своей компанией на улицу.

Купидонка быстро схватила испуганного Хорю и начала его пихать в портфель.

Ленка посмотрела на разбитые бутылки, на крысу, на мужичка… И разрыдалась. Купидонка стояла рядом и тоже чуть не плакала, но изо всех сил старалась себя сдержать.

– Д-девушка, – начал мужичок, – может, вам помочь? Может, полицию вызвать?

– Нет, не надо…

– Может, вам убрать помочь?

– Нет, не надо, спасибо… у нас сейчас будет перерыв… технический… Извините.

Мужичок растерянно вышел из магазина. Ленка была бы рада повесить надпись «Технический перерыв», да вот только на входе висела уже другая – «Два на четыре. Без перерыва и выходных». Ленка стояла в углу и все плакала, плакала…

Купидонка взяла мусорное ведро и начала собирать туда осколки от бутылок. Дома часто билась посуда, и Купидонка научилась брать стекло так, чтобы не царапать руки. Когда Купидонка схватила самую уцелевшую из пострадавших бутылок, в магазин снова зашел посетитель.

Купидонка подняла на него взгляд и застыла. На пороге стоял ИП Слонович собственной персоной. Его Купидонка знала хорошо. Слонович посмотрел на девочку, на бутылку, на лужу из пива.

– Ленка, это что тут за цирк?

Ленка подняла голову и равнодушно посмотрела на Слоновича. У нее уже не было сил на борьбу.

– Ребенок с пивом, ну просто картина маслом.

Дитя, это ты тут пьешь и буянишь?

– Нет, это… это негодяи!

– Негодяи?

– Да. Пришли в магазин за пивом. А мама не продала. Вот они и разбили.

– Да что ты, зайка. А где же был охранник? Где наш могучий дядя Игорь?

– На кладбище.

– О как! Негодяи его… того?

Слонович схватился за шею и начал себя комично душить. Купидонка рассмеялась.

– Лен, да фиг с пивом. Хорошо, что не продала, сегодня рейды, говорят, всю ночь были. Помоги мне лучше товар выгрузить.

Ленка продолжала безучастно смотреть на Слоновича.

– Так, а серьезно, где охранник?

– На похороны отъехал. У них сосед умер. Ненадолго.

– Всем ненадолго… Эх, и зачем я их держу?

Слонович вытащил из кармана тысячу рублей и протянул Купидонке.

– Это тебе на мороженое за хорошую уборку. Купидонка взяла купюру.

– Спасибо.

– Будешь у меня работать, когда вырастешь?

– А вы возьмете?

– Конечно!

– Буду!

– Вот и молодец. Ленка, пошли, поможешь.

Слонович вышел из магазина. Ленка взяла из рук дочки купюру и положила к себе в карман.

– Еще только возьми мне с собой эту крысу!

– Мам, ну он же…

– Выкину ее, пока спать будешь!

Ленка ушла за товаром. А Купидонка открыла портфель, достала Хорю и чмокнула его в макушку. И чего все так не любят ее лучшего друга?

Родилась в 1993 году в городе Чебаркуле Челябинской области. Окончила Южно-Уральский государственный университет по специальности «машины и технология обработки металлов давлением». Публиковалась в сборниках и альманахах «От четырех стихий природы», «Звездный голос», «Пашня», «Литературный курс».

Финалист литературной премии «Лицей» (2024).

В 2025 году в «Редакции Елены Шубиной» вышел дебютный роман «Заводские настройки».

Совмещает работу на заводе с работой в «Домашнем издательстве “Ирга”». Живет в Челябинске.

Никто никогда не узнает, сколько же тайн хранит в себе человек, даже о них не подозревая. Порой сидишь так и думаешь, что ничего не умеешь, а на самом деле…

У вас когда-нибудь сбывались мечты? О которых вы даже не помышляли? У меня да. Я исполнила многолетнюю, прячущуюся на задворках подсознания мечту. И до сих пор не могу к этому привыкнуть.

Всю свою жизнь я мечтала петь. Музыка всегда жила во мне. Мама говорит, что в детстве пыталась заниматься со мной музыкой, но потерпела неудачу. Она считала, что у меня нет интереса, а я лишь помню чью-то фразу: «У тебя нет ни слуха, ни голоса». Брошенные кем-то, возможно без злого умысла, слова надолго остались в моем сердце. А что могла ответить на них маленькая девочка? Да ничего.

Но маленькая девочка выросла и решила сама ковать свою судьбу. В двадцать три года тема пения активно витает в разговорах. Я очень сомневаюсь, но все же решаюсь пойти учиться петь. Знакомые подсказали мне сайт по поиску репетиторов. Там мне подобрали моего первого педагога. Мне позвонила женщина по имени Нина Геннадьевна. Своим звонким солнечным голосом она убедила меня попробовать, и мы договорились о встрече у нее дома. Когда я ехала на занятие, мои мысли словно бежали по олимпийскому 400-метровому кругу, где вместо старта было выражение «Я не умею петь», а вместо финиша – «Я еду учиться пе-е-еть!».

На пороге квартиры меня встретила темноволосая женщина с блестящими карими глазами. Это и была Нина Геннадьевна. Она приветливо пригласила меня войти. Мы долго обсуждали перспективы занятий и начали заниматься. На первом занятии я узнала, как нужно правильно стоять, открывать рот при пении. Воспроизводить все это одновременно, еще и извлекать из себя какие-то звуки оказалось архисложно. Я чувствовала себя неловко и глупо.

После занятия Нина Геннадьевна сказала мне: «У тебя есть слух и голос. Слух на пятерку!» «Господи, серьезно?! – думала я. – Столько лет прошло зря!» Мысли огромной лавиной обрушивались на меня. И я решила продолжать заниматься. Та девочка, что когда-то осталась без права голоса, стала отступать.

Так начались мои уроки у Нины Геннадьевны. Было очень, очень трудно. Безумное количество информации на каждом занятии. И практика, практика, практика. Время тратилось на преодоление многолетнего барьера «У меня нет ни слуха, ни голоса». Я училась выстраивать отношения с собой и своим телом. Любой нюанс стал важен.

Наконец я начала докапываться до своего истинного голоса. Как шахтер добывает золото, так и я – голос. Как только я нащупала его, то почувствовала, что обрела суперсилу! Внезапное чувство могущества разливалось по телу. Оно дает силы и веру. Веру в себя. И я училась справляться с новой энергией: разбирала песни, работала с дыханием и слушала, слушала музыку. Постепенно воспитывался мой слух: я слышала музыку. Теперь, при прослушивании песен, я слышу, как они были спеты.

Мне было шесть, когда мама, разговорившись со своей старой подругой, впервые отвела меня в музыкальную школу. Мамина подруга Ирина Николаевна была там преподавательницей, она предложила прослушать меня.

Мы с мамой шли по тихим прохладным коридорам музыкалки. Звук каждого шага по старому деревянному полу отражался в стенах. Когда мы зашли в класс, Ирина Николаевна уже сидела за фортепиано. Она пригласила меня к инструменту, и прослушивание началось. Я, кажется, что-то пела, брала какие-то ноты… По окончании прослушивания учительница сказала, что у меня есть способности и можно работать. Это известие так окрылило меня, что потом, дома, я даже приготовила полочку для нот. Я живо представляла себе, как буду ходить по этим прохладным коридорам, как погружусь в таинственный мир звуков. Я даже смотрела объявления о продаже фортепиано. Я прикоснулась к своей мечте.

Но родители были против. Они считали, что я брошу музыкалку, как бросала другие кружки. Иного объяснения у них не было. Боль и обида, застрявшие комком в горле, просто не давали мне сил на сопротивление.

Я продолжала ходить на занятия с Ниной Геннадьевной. Дело шло с переменным успехом. Правда, мне стало тесно в предлагаемых условиях. Существующее положение осложнялось тем, что я жила далеко от Нины Геннадьевны и на дорогу приходилось тратить большое количество времени.

И я начала поиски нового педагога. Я просто думала об этом, периодически посматривая другие варианты.

Но не каждый учитель может стать твоим и помочь тебе раскрыть свой потенциал. Когда я училась в третьем классе, к нам на урок пришла мама нашей одноклассницы Лены Ирина Алексеевна, учительница из музыкальной школы. Теперь эта светловолосая женщина, похожая на стервятника, объявила, что набирает учеников, и попросила нас спеть.

Пока мы пели, она величественно ходила между рядами, пытаясь прислушаться к каждому. Кому-то она говорила «хорошо», кому-то кивала, а кому-то ничего не говорила. Когда учительница подошла к нашей парте, то даже не стала прислушиваться. Она посмотрела на меня и соизволила произнести: «А тебя я даже слушать не буду!» Я ничего не могла ни сказать, ни понять… Почему? Ее слова прочно засели в моей голове.

Закончив обход класса, Ирина Алексеевна назвала несколько фамилий учеников, которых она отобрала. Тех ребят пригласили заниматься в музыкальную школу. А я сидела за партой, сдерживая слезы.

Мои поиски нового педагога неожиданно приобрели новые обороты: я поделилась своими намерениями со своей знакомой, встреченной на трамвайной остановке, Светланой Аркадьевной. Она рассказывала, что раньше работала в музыкальной школе, и я решила к ней обратиться. Женщина посоветовала мне позвонить директору той школы, где она работала, Зинаиде Ивановне. В музыкальной школе взяли мои контакты и ответили, что если найдется свободный педагог, то он сам перезвонит.

Я шла по цеху на работе, когда раздался звонок. На другом конце провода женщина с хорошо поставленным строгим голосом представилась как преподаватель по вокалу, Анна Михайловна. Она спрашивала о моих долгосрочных планах на занятия пением. Я сначала немного растерялась, но потом ответила все как есть. Мы договорились о встрече, и меня пригласили в музыкальную школу недалеко от дома. Последнее обстоятельство очень радовало. Пока я решила просто сходить на урок, а потом уже решить, оставаться с прежним педагогом или нет.

Когда я шла на урок, волнение и трепет охватывали меня: я в шаге от исполнения старой, давно забытой мечты! Интуиция никогда не спит.

Эта музыкальная школа располагалась в здании сталинской постройки. Там были высокие потолки и широкие коридоры. Я зашла в класс, там меня встретила элегантная блондинка. Это и была Анна Михайловна. Она оказалась педагогом старой закалки. Я обратила внимание на ее четкую, хорошо поставленную речь. Она сразу объяснила принципы своей работы, после чего мы приступили к занятию.

Я вспотела. Уже в самом начале урока. Хотя работы было проделано совсем немного.

И снова огромное количество новой информации. И громадный объем работы. Все, что я делала до, просто померкло по сравнению с одним этим первым (!) занятием. Разумеется, я решила продолжить заниматься у Анны Михайловны.

Предстояло объясниться с Ниной Геннадьевной. К сожалению, известие о моем уходе она восприняла в несколько нервном ключе. Это оказалось очень печально, но я ей благодарна за все.

Новый педагог – новые правила. На каждом занятии я узнавала что-то новое и полезное. Оказывается, очень важно четко пропевать каждое слово, чтобы слушатели могли понять тебя. Важна фразировка, смысловые акценты в песне. Самое важное – пение на опоре. Опора – это живот. И ее трудно порой удерживать.

И мой кошмарный сон – широкое открывание рта. При всем при этом надо попадать в ноты, держать мотив, интонацию. Как тут не сойти с ума? Я не знаю… Я потела над каждой нотой, буквой, фразой, песней. Но знала, что все смогу.

Самой занимательной для меня была распевка на диапазон, во время нее со мной частенько случался один казус. Как только мы переходили к более высоким нотам, я начинала смеяться. На первых занятиях я очень часто «ловила смешинку». Наверное, через смех уходили все страхи и зажимы, накопленные за годы неверия. Каждая нота сверх наработанного диапазона – полет в космос.

Через какое-то время мне повезло поработать с концертмейстером. Для тех, кто не знает, это пианист-аккомпаниатор, руководящий исполнителями при разучивании ими их партий. Такой аккомпаниатор, вернее такая, появилась у меня. Ею стала Тамара Евгеньевна, концертмейстер музыкальной школы, где я училась. Я так рада, что мне посчастливилось поработать с ней! Она помогала мне на первых порах, когда я даже не представляла, что нужно делать.

Через полтора года занятий Анна Михайловна предложила мне поучаствовать в вокальном конкурсе. Сначала я испугалась, так как публично еще не пела, но потом решилась на участие.

Из моего репертуара для исполнения на конкурсе было выбрано две песни: народная «В низенькой светелке» и романс А. Варламова «Ненаглядный ты мой». Вообще, надо сказать, Анна Михайловна так тонко сумела считать меня, что подбирала мне песни, которые вызывали самые светлые и искренние чувства. Я никогда не думала, что буду петь романсы!

Но на конкурсных произведениях начались проблемы.

На народной песне мне тяжело давался мотив, страдала артикуляция. Анна Михайловна даже предлагала ее заменить. Из вредности я настояла на том, чтобы ее оставить.

Романс был очень страстным. Но страсти в моих глазах педагог не наблюдала. Глаза были мертвые.

Началась кропотливая работа. Что и говорить, если мне даже снилось, как я выступаю. Ведь мне впервые предстояло представить себя в качестве вокалистки на публике. Это очень страшно. Я просила подруг послушать меня, записывала себя на видео, анализируя пение потом.

Все мысли в конкурсе… Музыка стала для меня действенным средством борьбы с депрессией, превратившей мою жизнь в черно-белое кино. Музыка имеет удивительную силу: может вдохновлять, направлять, развивать, спасать. Она спасает меня.

Конкурс проходил в конце февраля, а в его начале, как это бывает, ударили морозы. Добираться на работу и с нее стало просто нереально. В один из дней не пришел трамвай, и мы были вынуждены идти на работу пешком по промзоне навстречу ветрам. После такого путешествия не могла согреться до обеда. Потом шла домой и думала, что заболела. А это значило, что вся подготовка была впустую.

Следующее утро стало воистину добрым – я проснулась здоровой! Даже простуда отступила перед моим желанием петь. Но страх периодически накатывал: взлетали в животе бабочки, немели ноги. Правда, настрой сохранялся боевой. Я решила никого не звать поддержать меня – этот бой лишь для меня одной.

Когда я выбрала платье, украшения и прическу для выступления, пазл начал складываться. Я выбрала светло-сиреневое платье в пол, украшения с гранатами, а также завила волосы. Когда я взглянула на себя в зеркало, то поняла, какая же я красивая и шикарная. У меня все получится.

Так случилось, что незадолго до конкурса у меня поменялся концертмейстер: Тамара Евгеньевна уехала на другой конкурс, и Анна Михайловна нашла ей на замену – Наталью Сергеевну. С ней мы познакомились за несколько дней до концерта. Она сразу понравилась мне: улыбчивая и добрая, чутко слушает и дает рекомендации.

Конкурс проводился в органном зале с отличной акустикой, с которой я еще не умела работать. Когда я пришла туда, услышала в холле репетицию хоровой капеллы. Они пели так прекрасно – можно было представить, что ты находишься в раю.

На репетиции в органном зале голос дрожал. Потом я освоилась: перекусила, попила – голос вернулся.

Скоро мой выход, я ждала его за кулисами, настраиваясь. Сейчас все решится. Объявили. Пошла. Помню, что сделала как учили: кивнула жюри, вдох-выдох, вдох-выдох, кивнула концертмейстеру, и начали…

Как я пела, не помню. Помню сцену, свет софитов, музыку, зал… и все. Заключительный кивок жюри. Уходим со сцены.

Адреналин настиг за сценой – меня знатно потряхивало. И слабое осознание: «Я сделала это!» Переодеваться. Трамвай до дома. Разговор с педагогом о впечатлениях. Дома. Голова разболелась так, что хотелось завалиться спать и забыться. Результаты завтра.

Я не ждала высоких результатов, так как была абсолютно уверена, что мне ничего не дадут. Так я и стояла без ожиданий на сцене вместе с остальными участниками конкурса на церемонии награждения. Как вдруг: «Награждается Ручьева Александра, дипломант 1-й степени в номинации “Вокал академический”!» «Обалдеть! – думала я. – Серьезно? Ого… Когда уже мою фамилию начнут произносить и писать правильно?»

После вручения диплома я пребывала в легком шоке. Моя коллега по номинации Оксана сердечно поздравила меня. Уже возле раздевалки после очередных поздравлений она обняла меня и призвала не бросать музыку. Ведь музыка, по ее мнению, никогда не предаст.

Анна Михайловна похвалила и сказала, что для дебютанта у меня отличный результат. Я рассказала о своих успехах всем, кто знал о моем увлечении. Меня поздравляли и желали успехов. Моя бывшая одногруппница Настя даже написала, что я замотивировала ее.

Я не выиграла главный приз, но обрела гораздо больше. Я нашла мифологический голос, и он зазвучал. А я впервые за долгое время почувствовала себя счастливой.

Когда-то Челябинск-Т обходился без лишних букв в имени. Пару тысяч лет назад, еще во главе Челябинской области. Но ему не повезло. Сначала появилась Уральская республика со столицей в Екатеринбурге. Там, конечно, хорошо, но что дальше?

Москве не понравилось самоуправство, и она быстренько подмяла Урал, Сибирь, Дальний Восток и остальных под себя, но уже в обновленном статусе. Все регионы объединились в Федерацию российских республик на равных правах. Все давно об этом мечтали.

Беда пришла, откуда ждали. Федеральное правительство решило вернуться к разработкам новых видов топлива, в том числе и ядерного. Поэтому все закрытые города теряли старые и получали новые имена с номерами. Так в Челябинской области появились Челябинск-140, Златоуст-236 и Челябинск-170.

Чтобы главный Челябинск отличался от остальных, ему решили присвоить индекс «Т». Т – транспортный узел, еще с тех пор, как сделали герб с верблюдом. Т – Танкоград, забытое в сонме лет слово, дань памяти и традициям города.

В Челябинске-Т находилось пять стационарных порталов. Самый главный и мощный когда-то был частью памятника древнему физику-атомщику. Две высокие стелы с частями расщепленного атома на каждой. Статуя физика давно разрушилась, а он сам даже не подозревал, какие последствия принесла его работа.

Главный портал венчал собой центральную магистраль города. Машины легко могли залететь в него и переместиться в необходимую точку. Почему только машины? Ведь горожане тоже могли там проходить, если бы хотели.

Существовало четкое разделение порталов по назначению. В главном – транспорт. Ну а люди ютились на портальном вокзале. Четыре портальных перехода располагались на северо-западе города. Несмотря на то что на вокзал легко можно добраться на любом общественном транспорте, путь туда был не близок и коварен. Узкий мост через бывшее водохранилище, где постоянно собирались пробки. Безалаберные водители маршрутных такси, забывающие, что везут людей, а не дрова… В общем, власти Челябинска-Т старались, чтобы их подопечные из города не уезжали. Но кто хочет – тот сделает.

– Система изолирована. Пожалуйста, введите код.

Система изолирована. Пожалуйста, введите код…

Под аккомпанемент удаленного помощника сотрудники объединения «Сигнал» города Челябинск-140 искали выход. Во всех смыслах. Под мелодии сирены с пятиминутным интервалом люди в белых халатах пробовали. Очередной программный код, новое сочетание кнопок на пульте управления, да и просто открыть дверь рубки, в конце концов. Без толку.

– Система изолирована. Пожалуйста, введите код…

Удар. Хромированная дверь сдержала натиск освободителей. За ней приглушенно застонали от боли.

Система охлаждения вновь вышла из строя. Новейшее программное обеспечение, все на автоматике, и… Никто не хотел повторений.

Снова удар. В этот раз где-то снаружи. Неужели?

– Система изолирована. Пожалуйста, введите код…

– Да кто ж тебя изолировал, дура? – рявкнул дежурный оператор Николай, пытаясь разобраться с сигналами на экране. Там все графики слились в картину подзабытого художника, рисующего левой пяткой. – Веня, нашел? Не пойму, где косяк.

– Сан Саныч, доступ закрыт. Не ломается.

– Паша, давай!

– Система изолирована. Пожалуйста, введите код…

Система просила код подтверждения операции. Его зашили в программу на случай чрезвычайных ситуаций, и дежурный оператор Павел ввел его при подозрительном отклонении температурного графика на приборной панели. Не сработало. Его коллега по смене Александр Александрович Акимов искал новые варианты кода по бумажным сменным журналам. Почему-то их не вели в электронном варианте, возможно, опасались утечки данных.

Часть журналов хранилась в архиве соседнего корпуса объединения. А бежать за ними операторам некогда. Тогда Александр Александрович вызвонил своего младшего сына Ефима, работавшего в ту смену, и упросил принести журналы.

Ефим вернулся к воющей сигнализации и заклинившей двери. Вместе с коллегами они еле-еле пробились к пульту управления. Теперь уже шестеро человек боролись с системой. А ведь Павел доложил о внештатной ситуации начальнику смены, и тот поднял весь комбинат по тревоге.

В городе объявили масштабную эвакуацию. Но поздно.

Девятнадцатого октября три тысячи сто шестьдесят восьмого года на производственном объединении «Сигнал» в городе Челябинск-140 в двенадцать часов семнадцать минут произошла радиационная авария. Взрыв емкости отходов производства привел к выбросу радиоактивных продуктов на промышленной площадке предприятия. Юго-восточный ветер приближает радиоактивное облако к Челябинску-Т. Объявлен режим чрезвычайной ситуации…

Ивана Александровича Акимова новость о трагедии в Челябинске-140 настигла вечером дома. Он разогрел оставленное женой овощное рагу, включил планшет, чтобы узнать что-нибудь новое, расслабиться и сразу же забыть.

Акимов не хотел слушать местные новости, они вечно светились негативом, но упоминание «Сигнала» в теме заставило его пройти по ссылке. С каждой произнесенной журналисткой фразой из его души исчезал очередной луч света. И зачем он их отпустил повидаться с родственниками, а сам не смог поехать?

Удар. Звякнула вилка, упавшая на пол. Удар. На полу валялся стул. Еще удар. На полу на коленях Акимов закрывал лицо руками.

Надя, любимая, его солнце… Лиза, дочка…

И враз никаких надежд не стало.

Семь лет спустя.

– На следующей остановите, пожалуйста!

Резкий голос вернул Акимова в реальность. Этот маршрут он знал так же идеально, как и русский алфавит.

Его семьдесят первый маршрутный флаер лихо лавировал среди коллег по ремеслу. Типовые стоэтажки стройными солдатами-параллелепипедами выстроились вдоль улицы Братьев Кашириных, приветствуя утренний рой машин на всех уровнях высоты транспортного потока. Северо-запад Челябинска-Т рано просыпался и разлетался по своим делам.

Акимов водил флаер по важному маршруту: из людского северо-западного муравейника пассажиры направлялись в Металлургический район – сердце промышленности Челябинска-Т. С утра народу набивалось – не протолкнуться, несмотря на просторный салон флаера.

На самом раннем рейсе тишина, все еще досыпают десятые сны. Уже на следующем обязательно кто-нибудь заговорит то с соседом по сиденью, а то и с водителем (таких Акимов особенно не любил). А вот потом начиналась жара. Крики, ругань, попытки подраться и даже приставания, для чего у водителя никогда не было времени. Зато голова постоянно чем-то занята. И никаких мыслей о семье, вернее, о ее отсутствии. Работа – дом – работа, один выходной в неделю – Акимову нравился этот график.

В его маленькой квартирке, как раз на Братьев Кашириных, последние шесть лет сохранялась аскетичная обстановка. В комнате-кухне шкаф для одежды, другой для бумажных книг (наследство от отца и жены) и всякой мелочовки, раскладной диван, стол и один стул. Из кухонного: старая варочная панель, холодильник и микроволновка остались из прошлой жизни. Ванная комната была настолько крохотной, что ее и комнатой не назвать, так, несколько квадратов.

Когда Акимов остался один, то сначала даже не мог поверить в это. Когда ему пришло официальное письмо, плотину прорвало. Наружу рвалось что-то темное, мрачное, раздирающее реальность в клочья и убивающее все живое вокруг. И понеслось.

Вино: белое, красное, розовое, элитное и дешевое из ближайшего алкомаркета (на экспресс-доставку тогда уже не хватало). И резкий переход на традиционную водку. «Где я? С кем я?» – вопрошал Акимов каждое новое утро после попойки. Нет, поначалу находились друзья-собутыльники, которые с радостью развлекались за чужой счет. Но никакие деньги не купят человеческое тепло и душевные разговоры, и Акимов снова и снова оставался наедине с подругой-болью и огромными неподъемными долгами.

За прогулы его выгнали с завода. Ни прежние регалии, ни даже научная степень не спасли. Проектировать детали трубопроводов с похмелья – так себе история, а если еще и через день, то совсем труба. Поначалу его жалели, пытались помочь, отправить к врачу, но спустя год заставили написать заявление по собственному.

Акимов даже не расстроился и, купив пару бутылок, отправился ностальгировать по юности в сквер напротив родного университета. Прозванное «Елками» еще в далеком двадцать первом веке пространство походило на предшественника лишь узором плитки. С деревьями в Челябинске-Т дела обстояли так же грустно, как и у Акимова с работой. Практически все зеленые насаждения исчезли из города, потонув в километрах асфальта и показного благоустройства. Лишь немного удалось сохранить на северо-западе, и то случайно.

Выбрав симпатичную лавочку и удостоверившись в отсутствии блюстителей порядка, Акимов с комфортом разместился на очередной пикник. С собой на такие случаи у него имелся походный набор: стопка и вилка. Вилка для защиты от врагов, а то мало ли. Первую и вторую стопки он даже не заметил, а с третьей досуг становился красочнее. Под конец первой бутылки ему стало казаться, что скульптуры с крыши университета оторвались и улетели в бесконечном потоке флаеров в свободное будущее.

К концу второй бутылки ему явились Надя и Лиза. Они просто молча стояли рядом и грустно на него смотрели. В Лизиных глазах цвета моря плескались самые настоящие слезы. Надя обнимала ее и гладила по голове. Она лишь сказала: «Пожалуйста, остановись». И они исчезли.

На следующее утро Акимов проснулся абсолютно трезвым. Он схватился за голову и лихорадочно начал составлять план действий. Сначала продал трешку в центре и купил халупу на Братьев Кашириных. Затем раздал долги, а на оставшиеся деньги подлатал чудом сохранившийся после попоек флаер и устроился на семьдесят первый маршрут.

Обычная просьба пассажирки всколыхнула столько воспоминаний и эмоций в душе у Акимова, что он даже пропустил момент прилета на конечную остановку третьего уровня. Автопилот, родимый, надежно его хранил.

Флаер постепенно заполнялся новыми пассажирами, когда Акимов услышал стук в стекло водительской кабины. Медленно обернувшись, он увидел призрак прошлого: бывшего одногруппника Костю Хейфеца. Широко раскрыв глаза и глотая воздух, как рыба на суше, он поднял разделительную завесу.

– Костик, ты как здесь? Я думал, ты в столицах обретаешься.

– Здорово, Акимыч! Сколько лет. Вот уж не надеялся тебя встретить после того, что увидел в «Елках» шесть лет назад. С работы я.

– Я это… – замялся Акимов, смущаясь, – тогда прозрел и теперь вот, водитель кобылы. Ты заходи в кабину, сейчас пущу. Расскажешь мне, что здесь делаешь.

Вообще, по правилам сажать посторонних в водительские кабины запрещалось. Но Акимов так обрадовался, что его в кои-то веки назвали Акимычем, а не Иваном Александровичем, что наплевал на предписания начальства. Один разочек можно.

– Чистенько тут у тебя, ничего лишнего. Непривычно даже как-то.

– Так ведь дисциплина же, – улыбнулся Акимов, – иначе штраф или страйк. Три страйка – с вещами на выход. Я приноровился за шесть лет. А ты, Кость, чем занимаешься сейчас?

– О-о, Акимыч, это будет бомба. Не-не-не, да не пугайся ты так! – Хейфец гладил ладонями воздух в успокаивающем жесте. – Я вернулся из Москвы в составе маленькой группы, занимающейся межпространственными порталами. Будем ставить портал в Че!

Акимов от шока чуть не ускорился выше положенного.

– Серьезно? Как? Ого… Я и не мечтал уже отсюда куда-нибудь выбраться.

И действительно, сейчас перелеты и переезды из Челябинска-Т и обратно стоили целое состояние. А все из-за новейших поездов, максимально защищенных от радиоактивного фона. Уральская республика просто не успевала поставить требуемое количество транспорта, и Челябинск-Т постепенно превращался в анклав в своей стране. Ненавидимая жителями, да и мэром (чего скрывать), буква Т грозила выпасть из названия за ненадобностью. Транспортный узел развязывался на глазах. Но не до конца, потому что с юга еще можно было туда добраться.

– Да. Ваш, теперь и наш, мэр прописался в Ебурге, достал абсолютно всех и выбил право присоединения Че к сети «π-портал». Москва, конечно, возбухала, сам понимаешь, там другое государство, но таки дала добро. И вот я здесь, – торжественно произнес Хейфец. – Я счастлив, что могу хоть как-то помочь родному городу. Ему ведь всю жизнь постоянно достается, то метеориты, то ГОКи, выбросы эти…

Акимов запустил автопилот и откорректировал курс флаера. За оплату проезда он не беспокоился: только безналичный расчет и запрет входа без оплаты. Ему и общаться с пассажирами без надобности, на все есть встроенный контролер. Просьба той женщины – очередной привет из прошлого, кажется, бесконечно далекого и прекрасного.

– О-бал-деть! У меня нет слов… Я в шоке… Удачи вам, ребята. Буду держать за вас кулачки. – Впервые за семь лет у Акимова появилась мечта: чтобы портал заработал, а он сам отправился бы куда-нибудь, не важно куда, главное, отправился.

– Спасибо, Вань. Удача нам ой как нужна. И люди. Слушай, а чего бы тебе не пойти к нам работать? База у тебя имеется, даже вон степень научная. Ты ж лучшим на курсе был! Я так рад тебя видеть. Давай контакты, я сброшу условия, и приходи. Мне нужны свои люди.

– Кость, как я могу? – неверяще залепетал Акимов. – Я уж и забыл все. Ну так, только по флаерам консультировать если… А проектировать…

– Смотри, серьезных задач сразу тебе никто не даст. Мы присмотримся, ты присмотришься. Авось чего и выйдет. Семь лет пропуска, конечно, не очень. Но я замолвлю словечко перед Высоковским, и вы хоть пообщаетесь. А там видно будет. Ты, главное, резюме отправь и мне скажи!

– Я попробую, Кость. А Высоковский – это кто? Контакты мои вот, на панели.

Там высветились имя, индивидуальный рабочий и личный номера водителя.

– Мой начальник и руководитель проекта. Тоже отсюда, кстати. Нас, московских уральцев, пока в команде мало, но мы дома, а это важно. Я с ним на одном форуме в Москве познакомился. Вот такой мужик! – Хейфец показал большой палец. – Сманил меня в портальное дело. Всему научил и теперь позвал снова покорять родные пенаты. О, моя остановка. Жди ссылку!

– Я живу на соседней.

– Тогда точно увидимся, пока!

В холле Портального управления Акимова встретила миниатюрная светленькая девушка по имени Соня. Она сетовала на то, что некому встречать соискателей, но резюме Ивана Александровича ее заинтриговало. Сонина улыбка могла бы зажигать свет, наверное, в любом месте, где бы она ни появлялась.

– Сергей Михайлович вас ждет, идемте.

– Соня, а разве сотрудники могут читать резюме? Никогда о таком не слышал.

– Конечно. У нас молодое, но сложное направление. У нас либо сразу уходят, либо остаются надолго. Мы практически как семья.

«Семья. Что это?» – отстраненно думал Акимов, когда они зашли в просторный стеклянный лифт.

– Что с вами, Иван Александрович? – забеспокоилась Соня, ее огромные глаза словно стали еще больше. – Я что-то не то сказала?

– Что вы, что вы! Я просто задумался. Не переживайте.

«Дожил. Пугаю юных красавиц своим видом. Разучился я с девушками общаться», – констатировал факт Акимов. Несмотря на год запоя, сейчас никто не давал ему больше тридцати. Хотя по факту ему в прошлом месяце стукнуло аж целых тридцать восемь лет. Лифт звякнул, прибыв на пятьдесят пятый этаж, и Соня повела его к Высоковскому.

– Надеюсь, у вас все получится. Желаю удачи, – шепнула она на прощание и распахнула дверь в кабинет начальника.

Кабинет внезапно оказался маленьким. С две трети от площади комнаты Акимова. На стене висел огромный экран с какой-то схемой. Стол тоже как у Акимова. Даже планшет той же фирмы, только модель новее. Два шкафа. Три кресла: одно для Высоковского, а остальные для посетителей. Акимов не ожидал, что у них окажутся настолько схожие вкусы в обстановке.

Одет Высоковский был в стандартный деловой костюм, правда, без галстука, а вместо белой рубашки сквозь полы пиджака виднелась полосатая.

– Добрый день, Иван Александрович, присаживайтесь, пожалуйста. – Высоковский указал на кресло по правую руку от себя. – Константин рассказал о вас. Давайте начистоту: ваш профиль нам не подходит, даже если откинуть шесть лет водительского стажа. Скажите честно, вы хотели бы заниматься порталами?

Акимов и так без особой надежды шел на собеседование, так еще и прямой ответ Высоковского его обескуражил. Он чуть не забыл нужные слова.

– Эм-м… Здравствуйте… Спасибо за прямоту. —

Акимов собрался. – Я мечтаю пройти через портал. И если для этого нужно будет пахать день и ночь, я готов. Я счастлив, что у Челябинска-Т появился шанс.

«Вот же пафосный придурок!» – мысленно ругал себя Акимов, сцепив ладони.

– Еще интереснее. – Высоковский чуть улыбнулся. – Я ознакомился с вашей кандидатской, весьма недурно, кстати. Почему вы ушли с прошлой работы? Только честно.

«Приплыли», – тяжело вздохнул Акимов, решив пойти до конца.

– Семь лет назад в Озерской трагедии у меня погибла вся семья. – Он впервые говорил о горе вслух и трезвым. – Мне было трудно это пережить, и я ушел в запой на год. Меня ценили на прежнем месте, поэтому терпели все выходки. Через год попросили написать заявление. В тот вечер я снова напился и уснул на лавочке. А когда проснулся, понял, что дальше так нельзя, бросил. Потом восстановил свой флаер и устроился водителем маршрутки. Шесть лет не пью.

– Эвона как… Мои соболезнования, Иван Александрович. Понимаю вас… – медленно проговорил Высоковский. – С флаером это вы молодец. Я вас беру. Техником с испытательным сроком. Сейчас у нас четырнадцатое мая. Четырнадцатого августа, в мой день рождения, сдадите мне экзамен на знание теории перемещений. Практики-то у вас будет навалом. Сделайте мне подарок, сдайте экзамен. Благодарю за беседу, всего доброго.

И Высоковский уткнулся в планшет. Промямлив: «До свидания, Сергей Михайлович!» – Акимов на ватных ногах покинул кабинет. Не успел сделать и пары шагов, как на него налетели Костя с Соней.

– Ну? – хором крикнули они.

– Взяли… – прошептал Акимов, не веря своему счастью. – Пожалел он меня…

Костя затряс друга, как яблоню, словно желая добыть с нее побольше плодов.

– Ты что! – воскликнула Соня. – Сергей Михайлович никого не жалеет. Он все про тебя понял. Поздравляю!

Она улыбнулась и радостно хлопнула в ладоши. А счастливый Костя, казалось, радовался больше друга:

– Ух, Акимыч, шикарный портал сделаем! И еще, и еще!

А Акимов стоял как древний богатырь, пробудившийся от затяжного сна.

Иван Александрович Акимов, техник Портального управления Челябинска-Т, задумчиво прохаживался вдоль экрана величиной с лист ватмана, на котором школьники двадцатого века рисовали стенгазеты. И хоть ватманом и другой бумагой уже давно никто не пользовался, вспоминали о них постоянно. То ли ностальгия, то ли желание вернуться на несколько сотен лет назад, когда деревья были большие и росли повсеместно, а самой серьезной проблемой считалось опоздание на последний автобус в город. Экран повесили так, чтобы все сотрудники могли увидеть, что на нем творится, – вдруг кто-нибудь захочет поделиться идеей или позвать на мозговой штурм.

Под отдел портального оборудования отвели помещение бывшей химической лаборатории. Бесконечно высокие потолочные своды с установленными системами освещения и климат-контроля кружили голову, стоило только засмотреться наверх. После тесной кабины флаера Акимов чувствовал, будто вырвался на свободу и вот-вот полетит. Все вокруг блестело новизной: зеркальные поверхности рабочих экранов и столов, светло-серый пол с системой самоочистки (роскошь для Челябинска-Т), даже дверные ручки архивных шкафов, доставшихся в наследство от лаборантов. Зал словно кричал: «Вперед, в порталы!» А за широкими окнами в бледно-желтой дымке кипел город, даже не подозревая о грядущих переменах.

На экране светилась очередная схема портального перехода. В зале, кроме Акимова, никого не было, и только жужжание системы климат-контроля нарушало тишину. На более тихую вентиляцию не хватило денег, приходилось терпеть и радоваться, что хотя бы об этом тоже позаботились.

Рабочий день давным-давно закончился, а коллеги наверняка готовились перезагрузиться после тяжелой смены в киберсне. Но Акимов упорно не хотел домой. Будучи самым неопытным в команде портальщиков, он ежедневно восполнял пробелы в знаниях. Два-три часа самообразования, шесть дней в неделю, а в выходной и все восемь часов упорной учебы. Техник хотел стать лучшим и верил в силу знаний. Это единственное, что у него осталось помимо работы.

Акимов открыл общую схему федеральных порталов. Москва, Петербург, Ростов-на-Дону, Пятигорск, Нижний Новгород, Екатеринбург, Новосибирск и Владивосток соединялись единой сетью в кольцо. Столицы республик, все как полагается. Он до сих пор не мог себе представить, как мэр убедил республиканское и федеральное правительства на эту авантюру. И он, Ваня Акимов, причастен к большому делу.

А завтра экзамен по теории перемещении, и на нем надо быть во всеоружии. Что спросит Высоковский? Вдруг соберут комиссию? А если не сдал, что тогда? Много вопросов без ответов. Акимов подзабыл, как это делать, но ничего, выплывет.

Акимов открыл на рабочем экране свой проект. Мини-портал для пешеходов. Можно использовать как между городами, так и внутри. Захотел, например, с Братьев Кашириных попасть в центр – шагнул в портал, и на месте. Красота. Но до нее еще доработать надо. А пока…

«Расчет потребляемой энергии портала в зависимости от его объема». Портал «Памятник Курчатову», высота двадцать семь метров. Энергия подается по доработанным проводам освещения половинок расщепленного атома только по всей высоте. Допустимая погрешность: одна десятая килоджоуля. Источник питания: ТЭЦ-4.

Акимов считал, считал и считал. И не сходилось. По всему получалось, что если запустить объект, то город останется без света. Что изменить теперь? Как бы техник ни бился над задачей, решения не находил. Он так увлекся, что не заметил, как уснул.

– А может, в шкафу его запрем? – прошептал мягкий женский голос.

– А он туда поместится? – усомнился мужской.

– Саша же помещался, чего Ваня не поместится? Хоть отдохнет нормально…

– Добрая ты, Соня, заботливая… Только будить его надо, пока остальные не пришли, мало ли, – тихо отвечал мужской голос, уже громко обращаясь к почти проснувшемуся Акимову: – Акимыч, просыпайся! Народ через десять минут придет, а ты тут лежишь!

– И не выключил ничего. Штраф будет… – забеспокоилась Соня.

– М-м-м, хм… привет, ребята. Я это… вчера засиделся. – Акимов постепенно возвращал себе способность соображать. – Энергию считал. Мы город-то не обесточим, Кость? – обратился он к злостному разрушителю своего сна.

– Ты бы лучше о штрафе за невыключенные на ночь лампы подумал, – назидательно произнес Костя, поправив на переносице очки, которые он носил для солидности, несмотря на отличное зрение. – Не обесточим, не боись.

– Так, ребятки, работа не ждет, – прервала зарождающий спор коллег Соня. – Успеете и посчитать, и поговорить.

Она была права. Как раз порог зала пересекал Сергей Михайлович Высоковский. Он всегда рано появлялся на работе – сказывалась многолетняя привычка. А сегодня у него еще и день рождения. И день экзамена Акимова.

– Коллеги, доброе утро! Иван, через двадцать минут жду. И не опаздывай, у меня мало времени. Сегодня совещание по выбору места для первого портала.

Высоковский быстро прошел мимо открывших рты Сони, Хейфеца и Акимова. Последний окончательно проснулся и вытянулся во весь рост по стойке смирно.

– Удачи, Вань! Буду держать за тебя кулачки, – улыбнулся ему Соня.

– А я – материть, – хохотнул Хейфец.

– Спасибо, ребят. Полейте мой цветочек, пожалуйста.

С цветком у Акимова вышла странная история. Раньше у них в доме за растениями следила Надя, она держала много фиалок разных цветов. В тяжелый год цветы зачахли, а потом технику даже не приходило в голову их заводить, все-таки в Челябинске-Т с зеленью беда. Но Акимов как-то в подъезде встретил соседку по этажу бабу Валю с тяжелыми сумками. Он помог ей донести их до квартиры, а в благодарность она решила подарить ему два горшка с геранью: синей и красной.

– Бери, милок. А то много их мне. Зато придешь домой, и глаз радуется.

Две герани дома для Акимова слишком, и он оттащил горшок с красной на работу. Коллеги настороженно отнеслись к новому жильцу рабочего зала. Саня Фокин, его непосредственный руководитель, даже пытался приклеить к нему прозвище Садовник. Не прижилось. И герань алым костром горела на окне возле рабочего стола техника.

Акимов медленно плелся в кабинет начальника. Он чувствовал, что вернулся в студенческие времена, когда преподаватели внушали священный ужас на экзамене. Еще бы, от их встречи зависели его дальнейшая карьера и даже судьба. Он так привык к Управлению, к ребятам. Всего их работало тридцать пять человек вместе с начальником. И тяжело будет с ними расставаться, если он провалится.

– Сергей Михайлович, готов к сдаче экзамене! – оттарабанил Акимов.

– Заходи, солдат! Общаться будем. Чего делал три месяца? Гонял тебя Фокин?

– Гонял. Учил я теорию перемещений, потом в лаборатории установки помогал собирать. Мы даже в портальный теннис играли…

– Это как это? Кто разрешил? – грозно спросил Высоковский.

– Так это, мы ж проверяли установку и гоняли мяч через порталы. Поначалу от первого только половинка осталась. А потом подкрутили – и заработало! Я даже руку один раз туда просунул, и ничего с ней не стало.

– Понятно все, хорошая практика. Что еще?

– А ночью я считал наш будущий портал. У меня получилось, что много энергии уйдет на него… Как бы чего не вышло.

– Есть идеи?

– Может, фильтр какой нужен для распределения и выделения потоков. Тогда и портал функционирует, и город в свете.

– Отличная мысль. Вот ты этим и займешься. Покажи наработки Фокину, Хейфецу. И работайте. Все, иди.

– Погодите, я остаюсь? – Акимов не верил своему счастью. – А как же теория перемещений и экзамен?

– Да остаешься, иди уже. Повысим тебя до инженера и придумаем, что еще можно будет сделать. Все, мне пора на совещание. Дуй отсюда.

Забыв поздравить босса, новоиспеченный инженер выбежал за дверь и не останавливался, пока не достиг своего рабочего места. Он запрыгал вокруг стола, и плевать, что коллеги смотрят. Ведь он остается!

В Комитете дорожного хозяйства Челябинска-Т было шумно и людно. Словно в улей засунули горящую палку. По коридорам носились чиновники всех рангов и мастей, а гул голосов нарастал по крещендо. Давненько такого администрация не слышала, со времен Озерской трагедии. Круги по воде от этого камня до сих пор не угасли.

Сегодня на повестке дня стоял всего один вопрос: где размещать первый портал? Строить ли отдельное здание или сойдет что-то другое? Как это повлияет на жизнь в предполагаемом районе? И так и далее.

Глава Комитета Сергей Ильич Олейников устал. С самого утра звонки, поручения, переговоры… И люди, люди, люди. Вот чего им дома не сиделось? Придумали же много лет назад роскошный формат видеоконференций, а сейчас вообще эпоха голограмм. Но нет, надо лично прийти, «засвидетельствовать почтение». Надоели. Радовало одно: никаких бумаг. А то читал он, сколько предшественники их изводили. Ведь если собрать все бумажные документы и деньги, то смело можно строить новый город. А Олейникову было не до того: тут вон цивилизация в Челябинск-Т явилась.

Когда решался вопрос, устанавливать ли портал в городе, глава Комитета голосовал против. Нет портала – нет проблем. На баланс ничего ставить не надо, поддерживать в рабочем состоянии тоже. Горожане со своими поездками что-нибудь придумают. Обходились же флаерами. А аэропорт восстановят, конечно.

Но республиканские власти решили: порталу быть. И Челябинск-Т стал первым нестоличным городом, куда добралась портальная сеть. Олейников смирился. И, как всегда, влился в новое течение риторики Екатеринбурга. Он умело подстраивался под настроения вышестоящего начальства.

Так в Комитете появилось Портальное управление. Из всех подчиненных Олейникову ведомств именно оно организовывало ежедневную головную боль. То им программы новейшие поставь, то лаборатории наладь, видите ли, «моделирование работы портала только на компьютере не дает корректных данных». А ведь у Олейникова другие дела есть. Контроль за маршрутными флаерами, например, а то развелось их всюду, а налоги не платят. Вернее, платят только официально, в обход главы Комитета. Нехорошо.

Олейников закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Через час большое совещание, где выберут место для портала. Только бы подальше от Администрации. Жил он как-то в Москве в гостинице рядом с ним, никак не мог уснуть от постоянных переходов. Решил предложить либо промзону на северо-востоке, либо Тополиную аллею. А сейчас и подремать можно. Хороший у него все-таки кабинет: и окно во всю стену, и потолки высокие. А за окошком месяц май в разгаре. Горожане словно выползли из нор и полетели кто куда. Сами все решили без административных нянь. Красота. Какой хороший сон. Был.

Но не судьба была Олейникову отдохнуть перед совещанием. Он проснулся от резкого звука коммутатора. На экране высветилось серьезное лицо помянутого начальника Портального управления Высоковского. «Принес же черт», – думал чиновник, впуская подчиненного.

Тезку глава Комитета недолюбливал еще с юности. Они вместе учились в университете, но подходы к получению образования практиковали разные. Высоковскому легко давались точные науки, а еще он пропускал пары только по болезни. А вот Олейников похвастаться ни тем ни другим не мог. И если с учебой худо-бедно справлялись оба, то у девушек успехом пользовался Высоковский, а с этим будущему коллеге смириться было трудно.

– Доброе утро, Сергей Ильич! Я тут подумал, а не пообщаться ли нам перед совещанием?

– Доброе утро, Сергей Михайлович! Неожиданно вы нагрянули… – Олейников медленно кивал, пытаясь бодриться. – Что же вас привело?

– Вчера мне звонил Рябов из Свердловского управления. Очень переживал из-за сегодняшнего совещания. Ведь в итоге-то первый контакт мы с ними устанавливать будем…

– А что ему до места? – нервно перебил Олейников, подозревая, к чему клонит Высоковский. – Им в Екатеринбурге вообще должно быть без разницы, где у нас разместится станция. Куда он лезет?

– Есть же федеральный портальный регламент, там все прописано. Забыли? – слегка улыбнулся Высоковский. – До Рябова дошли слухи, будто мы хотим обойти регламент и поставить портал на отшибе. А мы ведь не хотим?

– Почему сразу на отшибе? Есть вариант с Тополиной аллеей. Вполне доступно и удобно.

«Рябов – проныра. Везде свой нос сует. И кто накапал? Надо разобраться. Позвонить бы, да Высоковский тут до совещания, видимо, собрался ошиваться. Эдак забабахают станцию в центре, кому хорошо будет?» – лихорадочно соображал Олейников, пока его размышления бесцеремонно не прервал начальник управления.

– Отличная мысль, Сергей Ильич. У нас же проект портального вокзала для пеших пассажиров именно на Тополинке. Вы утвердили его, забыли? А сегодня утром письмо пришло из республиканского управления с приложением от федеральных властей. Там указано несколько желательных объектов размещения. Обсудим? Видел вас в рассылке, подумал, а не выработать ли стратегию? – подмигнул Высоковский.

«Так-так-так, письмо… Утром что-то приходило с отметкой высокой важности. Хотел глянуть перед совещанием. Зачем он приперся? Нехорошо. Ладно, разберемся», – успокаивал себя Олейников, методично сканируя почтовый ящик.

– Давайте выработаем, Сергей Михайлович! – натянуто улыбнулся глава Комитета, открыв и наскоро просмотрев письмо. – Памятник Курчатову, площадь Революции? Что?! Они там сдурели совсем? Это ж самый центр!

– Сергей Ильич, федеральный регламент…

– Плевать я на него хотел. – Олейников закипал, как древний чайник советской эпохи, который вот-вот засвистит. – Эти федералы задолбали. И так по их указке спим и дышим. Вот и получили Озерск в шестьдесят восьмом. А жить-то когда? То Федерация веселится, то Республика…

– Сергей Ильич, я не…

– Да понятно все, – вздохнул Олейников, понимая, что проиграл неначавшийся бой, – памятник выберут. Вы, Сергей Михайлович, что выбираете?

– Памятник. Отличная площадка, университет рядом, и весь наш Челябинск будто приглашает…

– Ну-ну, потише, Высоковский. Не замечал за вами романтичности. Идемте, переживем этот катарсис побыстрее.

«Поскорей бы все это закончилось. Тезке надо скромнее быть. Вот запустим эту бандуру – отстанет. Устал, пора в отпуск, куда-нибудь на Кавказ, на воды. А то с этими порталами и иже с ними нервы ни к черту», – успокаивал себя Олейников. Он давно думал отдохнуть, но, видимо, не в ближайшие полгода. Порталы, блин.

В большом зале Администрации, как и в Комитете дорожного хозяйства, было шумно. Узнав о теме совещания, нагрянули даже те чиновники, которые работали удаленно на постоянной основе. Шутка ли, первый портал в городе! Да еще и как объект федерального значения.

Даже с метро такого не было. Как и самого метро, напоминанием о котором служили ржавые железные ворота с традиционной буквой М посередине в одном из дворов в центре. Зачем их оставили? Кто их знает. Потомкам не до метро. Разве что как памятник безалаберности и лени.

Олейников с Высоковским умудрились явиться за десять минут до священнодействия. А как еще назвать собрание со стопроцентной личной явкой всех городских и областных чиновников?

Народ медленно рассаживался по залу согласно размеченным местам. Пока не пришел мэр, можно и погудеть о своем насущном.

Олейников уже не чаял перехватить кого-нибудь из соседних ведомств для беседы. Он апатично наблюдал за игрой света огромной хрустальной люстры на потолке, где через блестящие многогранные серьги был нарисован симметричный узор. Узор походил на солнце, которое нечасто гостило в Челябинске-Т. «Лучше на море поеду, – рассуждал Олейников. – Тепло, светло, спокойно и никаких порталов». Конечно, он лукавил. В столице Южной республики Ростове-на-Дону имелся большой стационарный портал. Эта громадина и мешала спать Олейникову во время командировки. Но теперь он смирился. И решил, что зря сопротивлялся неизбежному. Новое – это же к лучшему, так?

Коллеги загудели еще громче, когда на трибуну поднялся мэр. Градоначальник Челябинска-Т Юрий Семенович Лазарев, вопреки стереотипам, за тридцать лет политической карьеры не утратил ни энтузиазма, ни жажды свершений. То был высокий, энергичный, крепко сложенный мужчина с жилистыми руками, выдававшими человека физического труда. Лазарева в городе уважали. Он стал первым за более чем тысячу лет выбранным мэром и благодарил челябинцев за эту возможность. Он добился-таки в республиканском правительстве права присоединения города к портальной сети. А еще он мечтал избавить Челябинск от дурацкой приставки «Т», ведь профиль города упирался не только в транспорт.

– Добрый день, уважаемые коллеги! – поприветствовал собравшихся мэр. – На повестке дня у нас всего один, но очень важный вопрос. Место размещения первого портала. Сегодня утром мы получили письмо из республиканского управления с конкретными предложениями, основанными на федеральном регламенте. Нам предложили выбрать из двух мест: памятник Курчатову и площадь Революции.

По залу заседаний зашелестели шепотки. Для кого-то письмо явилось полной неожиданностью, и лишь немногие, как Олейников и Высоковский, молча ожидали. Конечно, удобно, когда решение принимают за тебя, но, с другой стороны, и выбора хочется тоже. Правда, горожане не выбирали. И жители Челябинска-140 тоже. На Олейникова внезапно нахлынули воспоминания рокового шестьдесят восьмого года. Тогда он узнал, что остался единственным кормильцем в семье и что никогда уже не сможет порыбачить на Большом Кисегаче с обоими старшими братьями. Как иронично: трагедию назвали Озерской по старому имени города.

– Выношу на голосование. – Мощный баритон Лазарева набатом ударил в тишине.

На планшетах высветились специальные формы с фотографиями и прочей справочной информацией. Хотя она никому не пригодилась – чиновники хорошо знали центр города.

– И с результатом семьдесят один на двадцать девять процентов побеждает памятник Курчатову. Первый портал Челябинска-Т разместится там. Об испытаниях установки будет объявлено дополнительно. Давайте успеем к юбилею города в следующем году. Совещание закончено.

– Я так и знал, – констатировал факт Олейников. – Пора бы мне отпуск отгулять, пока жара тут с вашими делами не началась.

И, подмигнув Высоковскому, почти вприпрыжку удалился из зала заседаний.

Семь месяцев спустя.

Памятник Курчатову в свое время стал прекрасным завершением проспекта Ленина. Широкая улица разгоняла поток и будто приглашала пролететь между двумя колоннами памятника. Раньше там еще стоял сам Курчатов, но после Озерской трагедии вандалы разбили его фигуру: номерной Челябинск стал причиной катастрофы. Не об этом, наверное, мечтал ученый…

Когда Акимов, Хейфец и Фокин прибыли на место, там уже суетились дежурные портальные сборщики. С половинок расщепленного атома свисали провода, которые лениво шевелил ветер. У подножия колонн развернули установку с пультом управления и контроллером перехода.

– М-да, кто там написал картину «Не ждали»? – почесал затылок Фокин. – Думал я, что они хотя бы подключатся.

– Репин написал, но ты не бывшим ссыльным заключенным сюда приехал, а руководителем группы, – пожал плечами Хейфец. – Вот и руководи.

Пока коллеги препирались, Акимов медленно направился к будущему порталу. Он сомневался, выдержит ли камень их манипуляции, мало ли. Хотя для подготовки места проделали огромную работу.

Сначала преобразовали площадку вокруг: положили новые большие каменные плиты, предусмотрев место для кабины управления порталом, выровняли подходы. Колонны зашили в параллелепипеды из высокопрочной стали. Сооружать стены поверх основы пока не стали: их необходимость проверят на испытаниях. Затем конструкции пропитали специальным составом с электролитами для обеспечения проводимости. Обновленный памятник блестел серебром на фоне пестрой спортивной площадки.

– А с кем портал сопрягать будем? – Акимов обернулся к коллегам.

– Со столицей, с Екатеринбургом, с кем же еще, – улыбнулся Фокин. – Зачем Москве какой-то Челябинск-Т? Хотя и туда придется, видимо, прокладывать пути, если с первым заладится.

Инженеры направились к пульту управления, который мигал всеми цветами, какие можно достать. Красный, синий, желтый, зеленый и белый – отличная гамма для работы. Пульт чем-то походил на профессорскую кафедру: достаточно высокий, чтобы опереться локтями, и с уклоном. Разве что чуть-чуть шире. Стулья обещали поставить, когда процессы устаканятся.

– Здорово, мужики! – тянул руку для приветствия главный настройщик Михаил. – Тут ситуация. Фильтр ваш стопорит напряжение, до атома не доходит. Посмотрите, а. Может, эти лодыри чего не так собрали. По нашей части все путем, пульт функционирует, сигналы подает. Ебург, правда, задолбал: быстрей-быстрей. Мы и так почти не выбились из графика.

– Показывай, – вздохнул Фокин и принялся руководить.

Когда сняли заднюю панель пульта, перед инженерами явилось удручающее зрелище: перепутанные провода, висящие на них (или на соплях) блоки. Сам фильтр нашелся где-то за гордиевым узлом. Акимову очень хотелось выдрать оттуда все провода и отхлестать нерадивых сборщиков.

– Путем, говоришь? – Фокин медленно обернулся к Михаилу. – Не работает, значит? Это что такое? Ты как пульт принимал?! Где контролеры? Почему не доложили?

– Мы это… я не знал. Не я принимал. Я на тот день отгул брал, – пролепетал Михаил. – Аграфена за меня оставалась…

– На других-то не перекладывай. А проверить, когда вернулся? Кто подпись ставит в акте? Аграфена, что ли?

Сама упомянутая барышня крутилась возле правой колонны, помогая убирать провода. По ней и не скажешь, что настраивает порталы: русая коса до пояса, мягкая женственная фигура, в одежде только юбки и платья, что совершенно ей не мешало. Акимов всегда удивлялся, как она с ними со всеми управляется.

– Грунь, подойди, поговорить надо, – окликнул ее Фокин и обратился к Михаилу: – Отключай питание, отсоединяй все и фильтр доставай.

– Добрый день, Александр Викторович. Звали? Случилось чего? – нараспев произнесла Аграфена.

– Грунь, вот скажи, ты пульт принимала у сборщиков? Миша тут на фильтр жалуется, а как вскрыли, то все кувырком. Так и до пожара недалеко.

– Я принимала. Они его закрытым сдавали. Только внешний осмотр, запуск, и все. Я ж не включала на полную мощность. А других указаний и не было.

– А давайте виноватых искать потом будем? – подал голос Хейфец. – Все равно пульт разбираем. Кто на смене был, потом проверим. Миша, ты достал?

– Да щас я, щас…

Из недр пульта на коленях задом наперед выползал Михаил. Акимов, из уважения к возрасту, подхватил его и помог встать. Михаил потянулся и отдал фильтр инженеру.

– Замечаний к внешнему виду нет. Должен работать, – заключил Акимов.

– Я тогда сам пойду подключать, – вызвался Хейфец.

– Смотри у меня, Миша. Проверю, и если узнаю, что ты недоглядел, премии лишу. – Фокин зло посмотрел на настройщика.

– Закрывайте! – крикнул Хейфец. – Пора запускать уже.

– По местам! – скомандовал Фокин.

Сборщики, суетившиеся возле колонн, разбежались врассыпную. Их работа была закончена. Фокин встал подальше и четко напротив портала, чтобы контролировать процесс. Аграфена и Михаил подошли к пульту на всякий случай. За сам пульт встал Акимов, а Хейфец по видеосвязи вызвал Екатеринбург. Пока все суетились вокруг пульта, возле портала собралась толпа. Как раз у студентов выпал получасовой перерыв между парами, чего бы не поглазеть?

– Екб, привет! Мы готовы.

– Привет, Челяба! – В Екатеринбурге им отвечал штатный оператор Руслан. – Запускайтесь и сразу присылайте координаты для сопряжения.

Фокин махнул, и Акимов дрожащей рукой провернул стартовый ключ. Решили использовать традиционные технологии запуска, модернизировать еще успеют. Все замерли в ожидании.

Небольшой гул нарастал, и на приборной панели отобразился ход процесса. Энергия постепенно повышалась и напитывала колонны. Она поднялась до половинок атома, и между ними заискрило. Неяркие, но мощные по своей силе искры закружились в сумасшедшем танце.

Акимов чувствовал каждую клеточку тела. Он ждал этого момента, боролся за любую возможность внести свой вклад в испытания. И вот он здесь. А искры тем временем раскрутились настолько быстро, что начали создавать полотно. Портальное полотно. Искрящий цилиндр выкатился в широкую белую ленту, которая заполонила все пространство. У них получилось.

Фокин выдохнул, а толпа за пределами площадки взорвалась криками и аплодисментами.

Хейфец передавал координаты Руслану, а тот выстраивал сопряжение. Координаты Екатеринбурга вбивали заранее. Акимов молча смотрел на сверкающую стену и не верил своим глазам.

– Есть сопряжение! – крикнул Хейфец. – Давай!

И Акимов дал. Нажал кнопку и выстроил коридор, который еще предстояло опробовать.

– Сань, что дальше? – спросил он у Фокина. – Что сегодня пробуем?

Фокин быстро подбежал к пульту и сказал:

– Я мячи принес, волейбольные. Давайте поиграем Че против Екб?

– Идея классная, но как бы к нам половинка не прилетела, – засмеялся с экрана Руслан.

– Обижаешь. Ну, я пошел, чего тянуть.

И Фокин, практически как бабуля, с огромной сетчатой авоськой отправился к их новому детищу. Достал первый мяч, стукнул его о стену и подал прямо в портал. «Удар отменный, хоть в олимпийскую сборную», – восхитился Акимов. В Екатеринбурге мяч вылетел через три минуты с маленькой дырочкой.

– Челяба, токи проверьте. У нас все в норме.

За следующий час наладили зрелищный процесс. Фокин подавал, Руслан принимал. Акимов с Хейфецем и Михаилом регулировали. Толпа поддерживала.

Остался всего один мяч, а Фокин уже устал.

– Кость, давай поменяемся. У тебя рука легкая.

Хейфец взял мяч, встал на позицию и подал так, словно всю жизнь это делал. Мяч улетел, приземлился на плитку площади 1905 года и так бодро поскакал дальше, что Руслану пришлось бежать за ним.

– Ну и подача у тебя, Костян! – восхищенно проговорил он. – Целый! Лови!

И мяч вернулся целый. Толпа взревела. Притихшая Аграфена расплакалась на плече у Михаила. А все остальные бросились обнимать Хейфеца. Они настолько разгорячились, что пару раз подбросили его в воздух.

– А человек когда пойдет? – пытался докричаться до Фокина Акимов.

– Погоди, еще весь комплекс испытаний не завершен. После него обязательно.

Весь март Акимов изводил начальство: «Можно я пойду? Я хочу». Что Высоковский, что Фокин отмахивались от него, как от надоедливой мухи. То один, то другой уезжали в мэрию. «У них там посменная работа, что ли?» – удивлялся инженер, а Хейфец лишь разводил руками.

Акимов торопился. Ему вдруг захотелось прыгнуть. Или в ничто, или в новый мир, пусть даже им станет город в двух сотнях километров севернее. И возвратиться домой, обернувшись, сделав круг. Надя и Лиза порадовались бы за него. Акимов решил во что бы то ни стало добиться права первопроходца.

По вечерам вместо работы он прилетал на стадион возле портала и бегал. Подтягивания, отжимания, даже подъем переворотом у Акимова получался. Правду говорили древние, что в здоровом теле – здоровый дух, еще бы воздух посвежее, было бы вообще идеально.

Однажды на стадионе Акимов встретил Соню. Та разминалась возле лестниц. Он невольно залюбовался ее тонкой фигуркой, чего не случалось с ним целую вечность.

– Привет, коллега! Ты как здесь? Ни разу тебя не видел.

– Ой, привет, Ваня! – вздрогнула Соня. – Люблю иногда потренироваться, переключиться.

– И я. Хочу первым из Челябинска порталом пройти. Тренируюсь…

– Я верю в тебя. Пробежимся? Догоняй! – крикнула Соня и выбежала на дорожку.

Акимов бросился в шуточную погоню. Они не соревновались, просто бежали. С каждым шагом ближе к себе, к своему счастью.

16.05.3176

Акимов стоял и смотрел на портал. Происходящее казалось ему прощальным сном. Когда нечего терять, должно же быть все равно, так? Но боялся.

«Страх – это нормально, – наставлял Высоковский. – Сосредоточься на цели. Да, мы сейчас не можем рассчитать количество шагов. Это нормально. Всегда есть риск. Ты, как ученый, понимаешь. Вперед».

Кандидатов в первопроходцы было трое: Фокин, Хейфец и Акимов. «Три мушкетера», как их еще называли. Остальные семеро посыпались на технике безопасности. Высоковский хотел их уволить, но вовремя вспомнил, что в договоре прописан запрет на это до введения портала в эксплуатацию.

Фокин снялся с соревнования, потому что «еще успеет». А Хейфец с Акимовым, понимая, что их шансы равны, разыграли по классике «Камень, ножницы, бумага». И никто их не осудил.

Акимову повезло, и теперь он следовал к мечте. «Я сильный, я справлюсь», – мантрой звучало в его мыслях. Он один, и никого нет рядом.

Шаг, второй… Серебристая стена портала. Еще шаг: он внутри и отделен от городов белой дымкой. По телу пробежали миллиарды токов, все… Снова шаг, и…

Яркое солнце слепило глаза так, что Акимов на секунду испугался, что потерял зрение. Он зажмурил глаза и шагнул на ощупь. Почувствовал под подошвой брусчатку, в Челябинске такой нет.

– Добро пожаловать в Екатеринбург – столицу Уральской республики! Вы прибыли на площадь пятого года. Температура воздуха составляет восемнадцать градусов, – возвестил Руслан и крикнул: – Открывай глаза, ты в Ебурге!

Акимов открыл глаза и ошалел: огромная площадь, за спиной размахивает руками Ленин, так еще и Руслан стиснул его так, что тяжело дышать. Карета скорой помощи, дежурящая неподалеку, сейчас пригодилась бы. А вот народу на площади было столько, сколько в обычный будний день. Дышалось легко.

– Пойдем, поздороваешься со своими. Потом померяем давление, и назад. А может, чайку или чего покрепче? – предложил Руслан.

– Чай в следующий раз, погнали по протоколу. – И Акимов по видеосвязи, как космонавт, рапортовал о состоянии здоровья, погоде и внутренних ощущениях.

Маленький шаг инженера, командная работа и большой прорыв для Челябинска-Т. Надежда вернулась.

Вернулся Акимов героем. Сам Лазарев долго тряс его руку, постоянно повторяя: «Теперь забабахаем сеть!» Всегда сдержанный Высоковский, похлопав инженера по плечу, даже пустил слезу. Толпа схватила Акимова и несколько раз подбросила в воздух, пока у того не закружилась голова.

У них получилось.

Три года спустя.

Челябинский муравейник просыпался. Солнце только карабкалось на небо, а с парковок уже вылетали флаеры. Город оживал.

Третья весна после запуска Главного портала принесла новый подарок: долгожданный портальный вокзал на Тополиной аллее. Четыре перехода для пеших туристов. Москва, Санкт-Петербург, Новосибирск и Ростов-на-Дону, от которого до моря рукой подать.

Челябинск-Т больше не чувствовал себя отрезанным от мира. Последствия аварии еще долго будут аукаться, но люди запомнили свои ошибки. И пытались на них учиться.

Погожим июньским днем из ростовского портала вышла бабуля. Помимо цветастой сумки на колесиках, она бережно несла в руках два саженца: сосны и березы.

– Баб Валь, привезли? – Высокий мужчина принял у бабули сумку.

– Да, Ваня. Возле дома посадим. Даст бог, вырастут.

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

В новом романе мастерицы современных подростковых хорроров Татьяны Мастрюковой героиню всю жизнь преследуют «соседи» ее бабушки – вроде бы все жили рядом, всех она помнит, но в то же время их будто никогда не существовало. Или «будто» тут лишнее? Эти «люди» – вернее, как говорит бабушка, дымки мертвых душ, поселившиеся в тело, – всегда казались Тасе странными. Но все пошло совсем наперекосяк, когда Тася нашла коробку кукол, один в один похожих на соседей. Тут же эхом в голове зазвучали слова бабушки: ты унаследуешь мою квартиру. Но ради чего? И как быть с соседями?

«Нежили-небыли», пожалуй, один из самых плотных текстов Татьяны Мастрюковой: детальный, психологический и неспешный в плане сюжета, он похож скорее не на привычный подростковый ужастик с фолк-мотивами, а на современный slow-burn-хоррор, берущий многое от Хичкока с его умением нагнать саспенс без очевидных, гипертрофированных ужасов. Но в то же время текст берет многое и от хитовой «Субстанции» – не в плане телесной мерзости, а в плане работы с многослойными метафорами. Мастрюкова вновь давит на главные болевые точки читателя: квартира, самое безопасное, казалось бы, пространство, становится хтонической; здесь иначе течет время, иначе работает реальность, оттого и все происходящее оказывается несколько лиминальным, туманным, непонятным. Тася долгое время думает, что страдает от психического расстройства: не может ведь все быть на самом деле? Эта неопределенность придает роману особый ужас. К тому же в «Нежили-небыли» Мастрюкова играет с мифологемой двойничества, и читатель постепенно разгадывает тайну кукол – как и почему они связаны с бабушкиными «соседями», отчего говорят такие странные вещи, почему не живут, но вроде бы умирают? Потустороннее максимально сливается с реальным, и во всем ищешь подвох – вдруг получится найти рациональное объяснение?

Что же, надежда умирает последней.

Но, если без лишнего пафоса и умных слов, это история об ответственности за решения – свои и своих близких. О том, как дети ненароком повторяют ошибки родителей, и так – до бесконечности. Страшная-страшная сказка для подростков и взрослых, которую лучше не читать на ночь – жутко будет всем.

Не повторяйте чужих ошибок.

Здесь ловят волшебных золотых рыб (обязательно на тишину), любопытные сбегают в лес (на три шага, раз, два, три), хитрые лисички проливают слезы, люди обращаются рогатыми чудовищами, то есть, простите, сами собою, царевны встают из хрустальных гробов; здесь оживают сказочные персонажи, а меж страниц искрится волшебно – и уже не столько сказочное, сколько обыденное.

Сборник Ольги Лишиной, поэтессы и соавтора группы «Мельница», построен на обыгрывании мифологических и сказочных образов, сюжетов: они то умело встраиваются в современный контекст, то вовсе оказываются горсткой песка, волей феи-крестной брошенного в глаза для пущего эффекта. Даже не песка, а блесток, которые так и хочется нанести перед какой-нибудь костюмированной вечеринкой, где королева бала – собственно сама Лишина. Так, наверное, и стоит описать ее поэзию: костюмированная вечеринка – в одних комнатах изысканная, под классику, в других – озорная, под современные биты. Все тексты, даже печальные, наполнены светом, пробивающимся, повторяя слова посвящения к «Крылатым царевнам», через самый плотной туман. Трудно, наверное, выделить какую-то глобальную тему сборника, зато легко сказать о кое-чем другом – он обнадеживает. Вот самое правильное слово. Стихотворения Лишиной – не важно, поют ли в них волшебные птицы или возлюбленные просто держатся за руку, – наполнены искрящейся надеждой. Легким шепотом: все будет хорошо. Да-да, обязательно. У тебя и у тебя. Это очень воздушная поэзия. И, несмотря на россыпь отсылок, переплетение сказочно-мифологических (надо повториться!) мотивов и, в общем-то, тотальную интертекстуальность, очень понятная. Точнее, как: понятная-то понятная, да непростая. Для тех, чей колдовской взор зрит глубже, а начитанный ум мыслит шире, открывается второй слой.

И вот там уже можно разгуляться. Да так, что на диссертацию на берется.

Кошки – повелители человечества! И конечно, это они должны рассказывать истории о людях, а не люди – о них. И в литературном каноне есть достаточно примеров книг, написанных от лица животных: «Ночь в тоскливом октябре» Желязны и «Кот без прикрас» Пратчетта. Первое, что приходит на ум. Супруги Яна и Павел Ткачевы в традицию решают встроиться – и делают это с огоньком.

Кошка Ртуть живет с хозяйкой Яной, которая почти не ест мясо (из-за этого у нее, замечает кошка, нет шерсти и хвоста). И пока Яна каждый день уходит непонятно куда, на таинственную «работу», Ртуть занимается настоящими делами. Избавляет квартиру от призраков прошлого, которых человек не видит. А кошки – вполне. А еще общается в кошачьих соцсетях (правильная комбинация нажатий клавиш лапками – и вуаля!). Но однажды дома появляется жуткое бесформенное чудовище из иного мира. Яне грозит опасность… Но она, глупая, твари не видит. А слова Ртути не понимает, хотя та пытается вразумить ее и днем, и ночью, и мяуканьем, и коготками. Приходится Ртути все взять в свои лапки!

Какую роль здесь играет Самайн и богиня Бастет? Ну-ну, людям таких спойлеров не положено! Все, хватит намеков, пожалуй. Ладно, еще один, чтобы показать кошачий героизм: постепенно география романа, поделенного на несколько частей, выйдет за рамки квартиры. А еще появятся новые кошки. И люди. Именно в таком порядке. И – ладно, все, точно последнее! – всадники Апокалипсиса.

Совместить сатиру с элементами лавкрафтовского ужаса – задача не из простых. Точнее, из простых, если не боишься удариться в полный треш. Авторы этой ошибки не совершают. «Химия кошек» – роман безумно ироничный, наполненный отсылками к лучшим мемам про котов и напоминающий разом множество любимых многими историй. Возможно, Pixar снял бы мультфильм на подобный сюжет, очень уж все тут в их духе (вспоминаете «Тайную жизнь домашних животных», пусть ее и не Pixar делал); а может, молодой Спилберг взялся бы за дело, превратив текст в озорной блокбастер: кошачьего «экшена», одновременно динамичного и смешного, здесь хватает. Почему смешного? Ну, Ртуть-то за монстром охотится. А Яна видит только раскиданные по квартире вещи. Непорядок! Отдельного шарма тексту добавляет, собственно, оптика повествования – все переворачивается. Человек тут – туповатый сайд-персонаж, который только возмущается, сюсюкается с мохнатым пузиком и ничего не понимает. А кошки – движущая сила. Одна из них даже научилась читать по-человечески и все знает о пентаграммах и гексаграммах.

Если по аннотации кажется, что роман рано или поздно ударится в бессмысленную буффонаду, превратится в глупую пародию с пресными шутками то у вас явно нет кошки! И вы не цените, как она спасает вас от чудовищ! В смысле, такого точно не будет – Павел и Яна Ткачевы выдержали сложный баланс во многом благодаря простой, но грамотной драматургии и отменному умению по-доброму юморить. Даже приколы про девять жизней здесь не выглядят избито. Просто потому, что поданы в нужный момент и с нужными гэгами.

Глобально «Химия кошек» – книга не только про «хи-хи, ха-ха», или, скорее, про «мяв-мяв, мяв-мяв». Да, это абсолютная постмодернистская комедия, но в то же время – роман о любви, заботе и преданности. Даже если кожаный мешок с костями ничего этого не ценит. Не со зла – по глупости своей!

А знаете – можете перечеркнуть все вышесказанное. Эту рецензию писал человек – а что он понимает в делах кошачьих? Ну и мяв на него!

Что будет, если собрать трех авторов современного фэнтези и магического реализма и издать сборник их стихотворений? Путеводитель по сказкам – мрачным, лиричным, веселым, но самое главное – фактурным и очень красочным. В противовес другому поэтическому сборнику этой подборки, «Немного о чудовищах» – вещь невероятно сюжетная, подобная песням, да-да, сравнение неизбежно, «Короля и шута», где каждый трек – это небольшая история. Так и здесь – прозаический опыт авторов дает о себе знать. Послание Василисе и переложение истории Красной Шапочки; прибрежный город, гибнущий под гневом шторма; таинственный случай на спиритическом сеансе. Одним словом, сплошные движущиеся картинки. Или, вернее сказать, набор анимационных зарисовок. Такое условное «Черное зеркало», но в сказочной тематике и рисовке студии Cartoon Saloon («Легенда о волках», «Песнь моря») – красочное, меткое, запоминающееся.

Стиль стихотворений столь же разнообразен, сколь их сюжеты. Некоторые написаны в достаточно классической манере, другие же нуждаются в особой ритмике, а третьи и вовсе похожи на белый стих. Лучший совет – читать сборник нелинейно, открыв оглавление и выбирая те названия, которые нравятся. Тогда сказочная мозаика запестрит витражами огромного готического собора. На них много историй, хочется разглядеть каждую; и, если правильно подгадать время, настроение, все истории оживут под лучами косого света. Когда – солнечного, когда – лунного.

Литературный критик, блогер, редактор. Родился в 1986 году в г. Котово Волгоградской области.

Публиковался на порталах «Год литературы» и «Горький», в журналах «Новый мир» и «Юность», в «Российской газете» и «Литературной газете» и еще в двух десятках СМИ. Автор книг «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих» (2020) и «На дно, к звездам. Заметки об отечественной литера туре 2019–2021 годов» (2022). Обладатель премии «_Литблог» (2021) от «Большой книги» за лучший книжный блог года и премии «Гипертекст» (2023).

Член Большого жюри премий «Национальный бестселлер» (2021), имени В. Катаева (2022, 2023) и «Ясная Поляна» (рабочая группа, 2022, 2023). Член жюри номинации «Выбор блогеров» премии «Лицей» (2022, 2023).

Наверное, это больше говорит или о нас, читателях, или о времени – но что мы ожидаем, открывая «постколониальный роман», написанный молодым сенегальцем, получившим за него Гонкуровскую премию? И вообще от книги с подобным названием? Наверное, что-то про идентичность, деколонизацию, коллективную и личную память и травму, которые мешают человеку жить в настоящем и устилают его путь сплошными страданиями. Все это, впрочем (кроме тона вечного уныния и обиды), в романе вполне наличествует. Но в дозах, которые на общем объеме фактуры кажутся близкими к гомеопатическим, – потому что в книге Сарра, натурально, есть чуть ли не все. «В тайниках памяти» – текст очень избыточный, и это парадоксальным образом становится его плюсом.

Основа книги – литературный детектив в духе Борхеса или Боланьо: молодой писатель идет по следу писателя старого, написавшего в тридцатые роман «В лабиринтах нелюдей», угодившего в литературный скандал и канувшего в Лету вместе со своей книгой. Примыкает к детективу и тема границ плагиата, особенно модная и актуальная в последние годы. Будут в романе и революционный эпос, и экскурсы в историю и фольклор, и магический реализм, и эротика, и любовь, и шаманизм, и постоянные скачки во времени, и ворох вставок-эссе обо всем на свете… И уже упомянутая деколониальность в книге тоже есть. Но есть, к слову (как минимум в одном фрагменте повествования), и мысль о том, что, о ужас, и с колонизацией все было «далеко не однозначно», и вина за принесенные ею беды, пусть и частично, лежит не только на пресловутых проклятых империалистах.

Да, роман Сарра – с ощутимой авторской «амбицией» (в достоевском смысле). Местами – снобистский, местами – какой-то наивный. И, как уже было сказано, явственно перегруженный: как говорится, что-то покрошено, а что-то так положено. Но все перечисленное меркнет перед масштабом замысла и редким в нынешнее время… напором, что ли. Это витальный, по-хорошему мужской интеллектуальный текст, написанный молодым, здоровым, полным сил человеком. Что уже немало, особенно на фоне ряда рахитичных, упивающихся слабостью бестселлеров современности.

А кто был тем самым автором «Дон Кихота», не так уж и важно.

Аннотация к книге обещает нам автобиографический роман-эссе – и это не совсем так. В самом деле, можно ли представить себе Кустурицу, называющего книгу о себе – «Мятежный ангел»? Пожалуй, это слишком. На самом деле перед нами книга, написанная мастером о мастере. Другом о друге. Эмиром Кустурицей о Петере Хандке, писателе и нобелевском лауреате. Да, для классической ЖЗЛ форма повествования достаточно нелинейна и авангардна, но жанр в целом схожий.

Присуждение Хандке Нобеля в свое время многие приняли в штыки. Причиной тому в первую (но не единственную) очередь стала поддержка австрийским писателем Сербии. Поддержка, надо сказать, последовательная и неизменная: он горевал о распаде Югославии, протестовал против бомбардировок Белграда, защищал Милошевича… Словом, шел против мирового интеллектуального мейнстрима по «сербскому вопросу». Во многом оттого он для Кустурицы и «Мятежный ангел» (и «Апостол Спелеолог»). Впрочем, не только поэтому: во время их путешествия по Сербии Хандке раскрывается как упрямый, несколько хулиганистый и очень независимый интеллектуал. Собственно, книга большей частью и выстроена по законам роуд-муви, где двое, яркий харизматик и понимающий спутник, путешествуют по Сербии и не только (Сараево и Белград, Стокгольм и Кордова, etc).

Что же, самого Кустурицы в книге почти нет? Отнюдь. Во-первых, в «Мятежном ангеле», как было упомянуто выше, есть Кустурица-персонаж. Да, он несколько на втором плане, но это сознательный ход с целью оттенить главного героя, автора «Страха вратаря перед одиннадцатиметровым». А во-вторых, в книге зримо присутствует Кустурица-творец. Его приемы, знакомые нам по кино, узнаваемы и в литературе: контрастный, рваный монтаж, бодрый ритм, музыкальные контрапункты. Автор также периодически меняет «операторский фокус» с объективного на субъективный, натурально забираясь в голову своего героя, что для традиционного ЖЗЛ-формата почти немыслимо. Наконец, по книге скупо, аккуратно рассыпаны авторские размышления и афоризмы. При этом Кустурица не выпячивает свое «я» и не дает человечеству советов космического масштаба, как, допустим, это делает тот же Макконахи: он все же режиссер, а не актер.

Эта книга, очевидно, важна для автора как еще один, наряду с кино, способ остановить время. Но интересна она будет и стороннему читателю – как практическое пособие, замешанное на рецептах Плотина, советовавшего чаще обращать взор внутрь себя.

Большинство из известных нам сказок Андерсена – ранние, из первых двух авторских сборников. Для настоящего же издания подобраны поздние тексты датского классика, к тому же переведенные наново, что усиливает новизну читательского восприятия. Тут бы к «неизвестному Андерсену» добавить определение «неожиданный» – мол, автор, и так слывущий писателем странным, а то и жестоким, открывается в сборнике с какой-то совершенно невообразимой стороны, – но это было бы лукавством. Нет, перед нами Андерсен вполне чаемый, ожидаемый, – и тем сильнее радость этого дополнительного узнавания.

Герои сборника – труженики и дети, люди, как правило, не шибко богатые. Они, может, и не родились с золотой ложкой во рту, зато с ними случаются Истории. Чаще всё кончается хорошо, порою – плохо, но тогда это большая трагедия, а не житейская закономерность в реалиях молодого капитализма. И конечно, сказки вообще (и андерсеновские тем более) – тексты далеко не сусально-благостные. Часто они странные, неуютные, страшные.

Ключевая тема сборника – талант и умение им распорядиться.

Да, та самая проблема подлинного художника. По Андерсену, талант – это дар, с которым не всякий может адекватно совладать. Если же все делать правильно, успех и признание придут обязательно, а вот счастье – как получится. Посыл, кстати говоря, вполне христианский. К тому же даже для закоренелых грешников (например, для спесивой миловидной девочки, отрывавшей мухам крылья и наступившей на хлеб, чтобы не испачкать башмаки) есть надежда на спасение.

И конечно, всякий Андерсен, в том числе и неизвестный, неистощим на выдумки. Живут, значит, бок о бок под одной крышей студент, лавочник и домовой; получают способность говорить совсем уж неожиданные неодушевленные предметы вроде мусорной бочки или кофейной мельницы; а тема этой фантасмагории – баланс презренного быта и поэзии («Домовой у лавочника»). В сборнике также фигурируют духи и болотницы, живые барабаны и волшебные орехи. И все это – посреди густого, порою низкого быта. Если бы автор был нашим современником, его бы причислили к магическим реалистам или кому-то подобному. Но на дворе – девятнадцатый век, а сам Андерсен – очевидный романтик, причем из последних, что хорошо видно по околодиккенсовским интонациям.

В любом случае, открывать для себя новые тексты любимого классика – дело душеполезное. В любом возрасте, даже изрядном.

Такая, собственно, история.

Российский художник, студент факультета журналистики Российского государственного гуманитарного университета. Публиковал свои стихи, художественные и литературные работы в журналах «Роман-газета», «Опустошитель» и газете «Завтра».

Каждую осень российский читатель с затаенной надеждой и готовым вердиктом открывает новую книгу Виктора Олеговича Пелевина, превратившись в подобие его же героев, вечно ожидающих очередного «патча» к реальности. Пятый роман в серии Transhumanism Inc., «A Sinistra», – не исключение. Он вновь погружает нас в мир, где «мозги в банках» олигархов и сильных мира сего обретают подобие вечности в церебро-контейнерах, предаваясь развлечениям в виртуальных симуляциях, пока их физические оболочки, «биокорки», медленно умирают в реальном мире. Но если прошлогодняя «Круть» представляла собой сложную для восприятия «муть», то на этот раз Пелевин предлагает не головоломную деконструкцию реальности, а нечто неожиданно простое – увлекательную, почти сказочную притчу, стилизованную под дантевское «хождение по мукам» с элементами альтернативного фэнтези.

Сюжетный стержень до боли знаком постоянным читателям цикла: андроид-следователь Маркус Зоргенфрей расследует новое ЧП. Клиенты элитного метафизического бутика «Левый путь» (A Sinistra), предлагающего духовное восхождение к богу через богатство и власть (своего рода черная магия для миллиардеров), начали бесследно исчезать из своих банок. Маркус отправляется в виртуальную Италию эпохи кватроченто, где, превратившись в алхимика Марко, находит магический гримуар. Книга дает ему семь квестов – от соблазнения девственницы-монахини до узурпации власти у правящего дожа – и щедро награждает за их выполнение «греховными» сверхспособностями, обещая в финале научить героя магии, о которой он даже не задумывался.

И вот первое и главное открытие «A Sinistra»: итальянские приключения Марко-Маркуса написаны с истинным писательским упоением, которого, казалось, уже не было в предыдущих частях. Пелевин с легкостью рисует кинематографичные драки на шпагах, создает густую атмосферу эзотерической мафии «Советом десяти» и с нескрываемым наслаждением погружается в алхимический фольклор. Задания гримуара, требующие найти, скажем, «воду изо рта живого утопленника» или «спасти себя через обретенные силы, не совершая ничего специально», отдают макабрическим очарованием старой сказки «поди туда, не знаю куда». Наблюдать за тем, как герой распутывает эти головоломки, – занятие на редкость занимательное, напоминающее лучшие образцы интеллектуального квеста. Этот виртуальный мир ощущается куда живее и органичнее, чем «реальная» реальность цикла с ее корпорациями из первых книг Transhumanism Inc., которые окончательно превратились в карикатурные скетчи.

После сумбурной, перегруженной отсылками «Крути» «A Sinistra» кажется глотком свежего воздуха. Это самая прямолинейная, сюжетная и бесхитростная книга цикла. И в этой кажущейся наивности – ее главная сила. Пелевин на этот раз почти не прячет смысл под привычными слоями циничной иронии и постмодернистских отсылок. Финал книги несет неожиданно душеспасительный месседж о любви, покаянии и вознесении, звучащий почти что пасторально и восходящий к классической формуле.

Однако за этой увлекательной сказкой скрывается системная проблема, которую уже не первый год диагностируют критики. Transhumanism Inc. окончательно превратился в литературный сериал, бесконечно эксплуатирующий одну и ту же формулу «расследование аномалии в симуляции». Метафора банки, бывшая когда-то острым инструментом критики трансмодерна, теперь служит лишь удобным, но исчерпанным сюжетным механизмом. Как верно отмечают обозреватели, Виктор Пелевин превратил свой мир в подобие компьютерной игры, где можно бесконечно генерировать новые симуляции, не заботясь о целостности большого нарратива. Сама структура романа, раздваивающаяся между двумя реальностями, начинает напоминать корпоративный отчет, о котором с иронией говорил еще герой «iPhuck 10».

«A Sinistra» – это два романа в одном. Первый – увлекательная и местами глубокая сказка об алхимике, ищущем путь к спасению. Ее можно читать отдельно от цикла, и она вас, скорее всего, порадует как самодостаточное произведение. Второй – еще один виток спирали Transhumanism Inc., который лишь подтверждает усталость от формата. Пелевин не выдохся как писатель – его стиль по-прежнему остер, а интеллектуальная игра виртуозна. Но, похоже, он устал от той большой идеи, которая когда-то стояла за этим циклом, – от идеи постчеловечества как новой религии. И эта усталость зеркально отражается в читателях и критиках, вынужденных из года в год писать об одном и том же.

«A Sinistra» – хороший роман, который оставляет после себя один вопрос, созвучный финальным строкам книги: «Господи, – прошептал я беззвучно, – я, чернокнижник Марко, шел против тебя всю жизнь – колдовал, злодействовал, искал незаконной силы… Но если ты понимаешь – а ты ведь понимаешь – это и был мой путь к тебе…

Теперь я просто разжимаю руки. Все в этом мире ничтожно. Поступи со мной по своему разумению…»

Не пора ли, вслед за его героями, покинуть эту банку и перевернуть страницу? Цикл, начавшийся с едкой сатиры на постчеловеческое будущее, сам стал тем, над чем смеялся: бесконечно перезапускаемой симуляцией, удобной для производства, но потерявшей связь с исходным кодом.

Критик, обозреватель, редактор, продюсер издательства «Альпина. Проза».

В сентябре 2024 года экспедиция, состоящая из сахалинских и московских байкеров, проследовала по южному побережью Сахалина до мыса Жонкиер. Маршрут был не спонтанный: группу возглавлял Максим Привезенцев, чей дед Владимир, известный на Дальнем Востоке документалист, в 1964 году снял кинохронику этих мест. Метафизической финальной точкой экспедиции стали фильм и роман «Маяки Сахалина», объединившие кадры, снятые дедом, и путевые заметки внука.

Младший Привезенцев не ограничился прямолинейным репортажем. Его недвусмысленный оммаж чеховскому «Острову Сахалин» интертекстуален и представляет собой сплав маскулинного автофикшена, философского самоисследования и беллетризированной биографии этнографа Бронислава Пилсудского. Кажется, овеществление мыслей и очеловечивание техники перекликаются и с прозой Платонова. Вынесенные в название маяки одновременно и навигационные ориентиры, и символы спасения, и маркеры одиночества. И поэтика пространства у автора работает на повествование так же, как размышление о том, что крупнейший остров России не периферия, а центр экзистенциальной драмы – по меньшей мере в литературе, а описание локации не скрупулезное перечисление фактов и фиксирование красот, но коллекция образов и архетипов, воплощенных в каждом встреченном, будь то автохтон или переселенец: «Мы прошли семнадцать башен. Не на скорость, не ради маршрута, а чтобы собрать карту – не географическую, а человеческую».

Уроженец Южно-Сахалинска, Привезенцев не романтизирует остров, скорее, напротив. На всех слоях текста рефреном звучит тема двойного преодоления, внешнего и внутреннего, все это в атмосфере утраты и неизбежной рефлексии о бессмысленности побега от самого себя в ситуации, когда бежать уже некуда и положиться тоже не на кого. Придется стать маяком самому себе: «Иногда маяк – это не тот, кто указывает путь. А тот, чье отсутствие делает путь возможным. Тот, кто не вошел в твою жизнь, но определил ее своей недостачей». В пандан этим размышлениям и раздробленной, как поэтические строфы, хронике путешествия раскручиваются еще два витка: мифологизированная биография политкаторжанина Бронислава Пилсудского и личная история самого автора – от детских воспоминаний до размышлений о том, как человек буквально присваивает себе имя и предназначение. Сквозной нитью через все эти слои проходит местная легенда о Синем Медведе, не нагружающая текст, скорее, скрепляющая.

Башни маяков, такие же разные, как люди Сахалина, исследуются автором не столько как архитектурные объекты – некоторые разрушенные, исчезающие, как коренные народы, айны и нивхи, и их почти утраченная культура, – сколько как символы молчания и оставленной памяти: «Когда я шел сюда, думал: без человека маяк мертв. Теперь знаю – не мертв. Просто молчит». Направленный свет башен заполняет внешнее пространство так же, как внутренняя тишина. Обходя очевидную ассоциацию – идти к огню во тьме, – автор не проводит параллелей с мессианством и обходится без пафосных речей о спасении и преображении.

Сохранившийся свет маяков работает на сопротивление стиранию самим временем, несмотря на аберрации памяти и фигуры умолчания. Эпизодические персонажи этой истории похожи на маяки – кто-то в сохранном состоянии ума и этики, от кого-то остался лишь свет, пробивающийся через сгущающуюся темноту забвения, у кого-то нет и света, лишь остаточные отблески чужого. Возможно, это намеренный ход автора, но больше походит на невольную синхронизацию всех компонентов герметичной системы. Современная часть написана от первого лица, но повествование полифонично, персональный маршрут автора, проживание незакрытых с юности вопросов, выяснение своего места в краю, который и родной, и как будто уже не такой знакомый, на равных сплетается с чужими дорогами, делая экспедицию коллективным путешествием, в котором каждый решает собственные задачи.

С одной стороны, лаконичный в структурах стиль Привезенцева подчеркивает отказ от перенасыщения смыслами, текст не навязывает многослойные интерпретации, с другой – автору не удалось избежать чуть изобильных, нарочито книжных, порой сентиментальных, метафор, компенсирующих отсутствие типичных маркеров художественной прозы.

Иному читателю покажется чрезмерным возвратное движение авторской мысли к идеализации некой сахалинской пуристской честности – даже «техника честная, без подлости». Но срабатывает правило информационного пузыря и направленного взгляда: происходящее описано в контексте перехода от точки к точке, от маяка к маяку. Поэтому роман еще и кажется подчеркнуто маскулинным: мужская компания и соответствующие разговоры, мальчишеские воспоминания и юношеские сомнения. Героини выписаны без известной небрежности, напротив, с некоторым уважением, но все же поверхностными мазками, как часть антуража, неотъемлемая, но не решающая подробность. Что касается подробностей вообще – их не так много. Рефлексия усиливается воспоминаниями и попыткой показать Сахалин глазами Пилсудского, которым после вынужденного прозябания сначала на каторге, затем на поселении овладевает сильнейшая охота к перемене мест как компенсация за загубленную неудачной политической карьерой молодость. Но и этот взгляд, и авторский обращены назад, не в современность. Словом, как путеводитель в широком смысле книгу использовать не получится. Это путешествие остается больше метафизическим, хотя написано по мотивам реальной экспедиции и ее же отражает. Но пресловутого «авто» в этом всем определенно не меньше, чем «фикшена», иногда даже больше.

«Маяки Сахалина» презентуют изолированный остров как, тем не менее, лиминальное пространство. Сахалин здесь скорее состояние, замершее вне времени, вечный переход и определенный культурный код, который присвоит себе не всякий житель или гость, но охотно примерит на себя читатель в выгодном положении того, кто в любой момент может поставить на паузу непрерывный для героя путь, который, надо отдать должное автору, избежавшему лакирования действительности, завершился не вполне так, как было задумано инициаторами экспедиции.

ДЕНИС ЛУКЬЯНОВ

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

ЕКАТЕРИНА СОБОЛЬ

Писатель и сценарист, работает в жанре молодежной литературы. Автор 15 фэнтези-бестселлеров, а также книг в азиатском сеттинге под псевдонимом Ка Ти Лин. Лауреат литературных премий («Новая детская книга», Ozon Online Awards). Постоянный спикер книжных фестивалей, преподаватель писательского мастерства («Соболь Школа»).

– Ты выбрала героем книги Миядзаки. Почему именно его?

– В его фильмах есть подкупающее сочетание наивного и мрачного, тревоги и очарования, четкого сюжета и свободного полета фантазии. Хаяо Миядзаки не только рисует свои фильмы, он придумывает их полностью, от характеров персонажей до диалогов, потому мы и можем говорить о нем как об авторе. Меня вдохновляет личность Миядзаки, его отношение к делу. Ему восемьдесят пять лет, он много раз уходил на пенсию и возвращался, чтобы воплотить в жизнь новые проекты. В мире коммерческого искусства ему удается идти своим путем – и оставаться на вершине успеха. Мне как писателю хотелось разобраться, как сохранять в себе искру на такой долгой дистанции (в книге лайфхакам мастера посвящена отдельная глава), а также в том, как он строит свои завораживающие сюжеты. Фильмам Миядзаки и студии Ghibli очень подходит слово «атмосферные» – но как именно добиться такого эффекта, как привнести хоть немного этой магии в свои романы и сценарии? Эти вопросы не давали мне покоя несколько лет, пока я собирала материал для книги.

– Твоя любимая картина Миядзаки?

– Выбрать трудно, но, пожалуй, «Унесенные призраками». Это общепризнанный шедевр, получивший и горячую зрительскую любовь, и признание критиков. Фильм удостоен, кажется, всех возможных наград в мире кино, от «Оскара» до «Золотого медведя». Если вы еще не видели «Унесенных», я вам завидую! Мне кажется, секрет популярности этой картины не только в обаятельном визуальном воплощении, но и в изумительном сценарии. Этот фильм сочетает два аспекта творчества Миядзаки, которые снова и снова приносят ему успех: узнаваемость и новизна. Тут есть мотивы, понятные каждому зрителю в любой точке мира (злая колдунья берет девочку Тихиро в рабство и заставляет трудиться, сказочные существа помогают девочке, у колдуньи есть добрая волшебница-антипод). Но есть ощущение, что Миядзаки встряхнул эти покрытые пылью веков детали сюжета и взглянул на них под таким углом, который нам бы и в голову не пришел. То, что колдунья дает Тихиро работу, по правилам волшебного мира спасает девочку от смерти. Существо по имени Безликий помогает Тихиро с трудным заданием, а позже устраивает погром, чтобы привлечь ее внимание. Добрая волшебница оказывается сестрой-близняшкой злой соперницы и тоже способна сурово наказывать. Конечно, любовь и дружба помогают героине преодолеть трудности, и все же нотка грусти делает финал особенно проникновенным. В своей книге я в числе прочего стараюсь разобраться, каким образом каждый из нас может привносить свежую ноту в классические элементы сюжета.

– В книге ты много говоришь о разнице в подходах к сторителлингу Востока и Запада. Какой бы ты назвала главным?

– Конечно, глобализация во многом стирает границы культурных различий. И все же, когда читаешь или смотришь произведения родом из стран Азии, порой они кажутся экзотическими, непонятными. Они могут и завораживать нестандартным подходом, и вызывать внутренний протест, нарушая наши подсознательные представления о гармонии. Дело здесь в структуре сюжета, которая родилась в древнем Китае и постепенно распространилась по всей Азии. Если для нас еще со времен Аристотеля сюжет – это завязка, кульминация и развязка, то в восточном подходе – введение, усложнение, поворот и гармонизация. Конфликт здесь не всегда является двигателем сюжета, а финал может состоять не в победе над антагонистом, а в обретении героями более зрелого взгляда на мир. Из-за этого в восточных историях порой не настолько четкое деление на добро и зло: один и тот же персонаж может в разные моменты воплощать и негативную энергию, и позитивную. Я люблю корейские дорамы, японские фильмы, китайские романы – и часто подмечаю моменты, когда хочется воскликнуть: «Ага, теперь мне ясно, почему эта сцена кажется необычной, а вот эта сюжетная линия вводится так внезапно!» Мне было интересно исследовать, как мы можем задействовать некоторые элементы восточного подхода, чтобы разнообразить свою прозу.

– Какой свой роман ты бы назвала максимально восточным в этом смысле?

– У меня недавно вышла финальная часть трилогии городского фэнтези под названием «Артефакторы. Двери больше не нужны», и по стилю этот роман, казалось бы, очень далек от восточной культуры. Действие происходит в магическом городе, похожем на Санкт-Петербург, главная героиня – девушка из маленького российского городка. Но, мне кажется, здесь заметны несколько элементов восточного подхода к сюжету. Во-первых, для героини преодолеть заблуждения и свое восприятие себя оказывается даже сложнее, чем разобраться с антагонистом. Во-вторых, множество героев второго плана здесь проявляют себя с хороших и плохих сторон в разных ситуациях, что помогло мне выйти из штампованных образов «помощника злодея», «доброй наставницы» и так далее. Помощник злодея оказывается способен в чем-то пересмотреть свои взгляды, у доброй наставницы есть собственная романтическая линия… Конечно, есть у меня и аморальные злодеи, и благородные герои, но мне нравится, чтобы хоть в чем-то их личность была сложной – вероятно, поэтому я так полюбила фильмы Миядзаки.

– Почему западной культуре так трудно отказаться от дуальности в повествовании?

– Дуальность создает великолепные конфликты. Персонаж-богач, который потерял все, или бедняк, получивший богатство, – такие противоречия создают пространство для понятных, ярких, увлекательных сцен. При этом отсутствие четкой дуальности может быть не менее интересным. Возьмем для примера героинь Миядзаки. Создавая женские персонажи, мы порой тяготеем к устоявшимся архетипам: отличница или хулиганка, соблазнительница или скромница. Но в фильмах Миядзаки подобная дуальность отсутствует. В «Унесенных призраками» Юбаба одновременно и бизнес-леди, эффективно руководящая купальнями для духов, и мать-одиночка, которая пытается наладить контакт со своим малышом, и в чем-то наставница для героини. При этом в сюжете она номинально еще и главная злодейка – но все это друг другу совершенно не мешает, создавая харизматичный, незабываемый образ. Я стремилась понять, с помощью каких инструментов Миядзаки создает подобных персонажей. Четкая дуальность и царство полутонов не противоречат друг другу, мы можем взять лучшее от обоих подходов и комбинировать элементы так, как уместно для истории, над которой мы работаем в данный момент.

– После многих романов ты впервые подступилась к нон-фикшен! Как тебе работалось? Что было самым сложным?

– Я потрясающе развлеклась в процессе. Было ощущение, что я провожу серьезную научную работу, но ее тема вызывает у меня несерьезный восторг. Разобраться в построении образа моего любимого пилота-свиньи из фильма «Порко Россо»? Проследить, как Миядзаки встраивает тему в сюжет? Придумать упражнения, которые помогут создать необычные детали для воображаемого мира или наряд для героя, выражающий его личность? Звучит как работа мечты!

Самым сложным было соблюсти баланс, который сделал бы книгу интересной и тем, кто впервые задумался о написании романа, и тем, кто прочел десятки книг по писательскому мастерству и опробовал их методы на практике. Здесь мне помог преподавательский багаж. Пять лет назад я создала писательскую онлайн-школу Екатерины Соболь, где провожу курсы, консультации и мастер-классы для авторов. Я по опыту знаю, что вызывает самые большие трудности и неуверенность у новичков, а что беспокоит опытных авторов даже сильнее, чем начинающих. Мне кажется, баланс получился классный.

– Я уверен, что многим твоя книга поможет доделать любые сюжеты. А какой нон-фикшен помогает или когда-то помог тебе? Чем?

– Я страстный читатель литературы для писателей. Прелесть в том, что мои любимые книги этого направления выпускало как раз издательство «Альпина нон-фикшн»: «Путешествие писателя» Кристофера Воглера, «Диалог» Роберта Макки, «Школа литературного и сценарного мастерства» Юргена Вольфа. Я прыгала до потолка, когда мне сказали, что моей рукописью заинтересовалась именно «АНФ»! Как самый любимый писательский нон-фикшен хочу отметить «Путешествие писателя» – это толстая, обаятельно написанная книга, где автор описывает арку персонажа, или «путь героя», с точки зрения мифологических структур. Я впервые прочла эту книгу, когда у меня еще не вышло ни одного романа. Она подарила мне уверенность в своих силах, а еще – понимание того, что такое гармоничный сюжет. Много лет спустя мне захотелось расширить свои представления о сюжете, привнести в них что-то новое – и вот так родился интерес к сценариям Миядзаки.

– Миядзаки часто говорит, что его истории «растут сами».

Есть ли в этом подходе что-то, чему современный сценарист или писатель действительно может научиться?

– Мы часто загоняем себя в жесткие рамки трендов, сюжетных схем, популярных тропов. Лично у меня лучшие истории получаются, когда я придумываю четкую сюжетную структуру в лучших традициях привычного нам западного сценария, а потом позволяю воображению бродить, меняю различные элементы истории, позволяю им «расти самим», иногда в странных направлениях.

– Картины Миядзаки дидактичны? И в чем особенность его дидактики?

– С одной стороны, Миядзаки намеренно создает миры, где границы черного и белого размыты. С другой стороны, у него всегда есть в истории некие человеческие качества и моральные ориентиры, которые показывают, что для него важно и что он хотел бы передать зрителям. Например, вселенная фэнтези-фильма «Принцесса Мононоке» – это мир войны, запутанного конфликта с множеством сторон. Главный герой Аситака немногословен, но его действиями неизменно руководит стремление примирить стороны, показать, что их вражда разрушительна и куда большего они добились бы, попытавшись друг друга понять. В этом фильме множество живых, сложных персонажей, мы понимаем претензии каждой из сторон, никто не произносит речей с наставлениями, а финал хеппи-эндом не назовешь, при этом ясно, что автор разделяет взгляды главного героя, призывая и нас прислушаться к ним. В этом, пожалуй, главная особенность его дидактики: четко показывать свою позицию, не заявляя ее напрямую.

– В 2026 году любой сюжет вообще должен быть нравоучительным?

– Мне кажется, сюжеты, как мы сегодня обсудили, в каком-то смысле «растут сами». Творчество – это прекрасная область свободы, где мы можем позволить себе говорить о том, что нас волнует. При этом каждый сюжет транслирует взгляды автора, показывает, какие качества ему нравятся в людях, с чем он не согласен в жизни, что для него идеал. Я думаю, это не всегда нравоучительность, скорее естественное обаяние каждой истории. Здорово, когда наши убеждения, воспоминания, мечты и страхи питают нашу прозу – это делает ее более живой.

– Чему ты сама научилась у Миядзаки? Что из его приемов успела утащить в свою прозу?

– Я обожаю, как он использует мотив масок и сокрытия истинного лица. В этом смысле «Ходячий замок» – настоящий маскарад: юную героиню обращают в старушку, герой пытается удержать в себе человечность, чтобы не превратиться в крылатого монстра, мальчик-помощник притворяется старичком, чтобы его уважали, демон, приводящий в движение замок, – не совсем демон, а злая колдунья тратит магию на поддержание личины молодой красавицы. Миядзаки ценит в героях умение видеть сквозь маски, понимать друг друга по-настоящему – прямо как у Сент-Экзюпери, где «зорко одно лишь сердце». Я сейчас работаю над рукописью фэнтези-романа в стиле «Красавицы и чудовища», и пример Миядзаки помог мне шире взглянуть на тему: красавица тоже может скрывать, кто она, а чудовище, конечно, вовсе не чудовище, но если не будет держать в узде свои разрушительные порывы – может им стать. Там есть персонаж, которого считают идеальным, а это не так, есть закоренелый преступник, который пытается раскаяться, но ему никто не верит. Работа над «Пиши как Миядзаки» словно протерла от пыли мои писательские оптические приборы: я начала смотреть на сюжеты более взвешенно, медитативно – и в то же время теперь легче позволяю себе дурить и отклоняться от первоначальной задумки. Если Хаяо Миядзаки даже в своем возрасте сохраняет детскую любовь к историям, которые растут сами, то лучшего примера для подражания мне не найти!