Лифт бесшумно скользит вверх, и я нервно поправляю воротник блузки, рассматривая свое отражение в зеркальных стенах кабины. Двадцать третий этаж. Еще никогда в жизни я не поднималась так высоко — ни в прямом, ни в переносном смысле.

«Элитный жилой комплекс "Панорама"» — гласила табличка на входе. И это не преувеличение. Даже холл первого этажа выглядел как вестибюль пятизвездочного отеля: мрамор, живые растения в огромных кадках, консьерж в строгом костюме, который смерил меня оценивающим взглядом, прежде чем позвонить наверх.

Двери лифта расходятся, и я делаю глубокий вдох.

«Соберись, Женя. Это просто собеседование. Ты справишься».

Только вот мое сердце со мной категорически не согласно и колотится где-то в горле.

Квартира — если это можно назвать квартирой — занимает весь этаж. Двери уже открыты, и на пороге меня встречает мужчина лет тридцати в очках с тонкой оправой и с планшетом в руках. Аккуратная стрижка, безупречный серый костюм, вежливая улыбка.

— Евгения Соколова? — уточняет он и, дождавшись моего кивка, отступает в сторону. — Проходите, пожалуйста. Я Андрей Викторович, личный ассистент господина Ермакова.

Я переступаю порог и на мгновение забываю, как дышать.

Это не квартира. Это просто космос. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми расстилается весь город — крошечный, игрушечный, нереальный. Гостиная размером с мою однушку, светлая мебель, какие-то дизайнерские штуки, в которых я ничего не понимаю, но которые явно стоят как моя годовая зарплата в садике.

Каждая штука.

И лестница. Широкая, с коваными перилами, уходящая на второй этаж.

Двухуровневая квартира. Разумеется.

— Присаживайтесь, — Андрей Викторович указывает на светлый диван, и я опускаюсь на краешек, боясь лишний раз пошевелиться. А вдруг испачкаю? — Чай? Кофе?

— Воду, если можно, — мой голос звучит чуть хрипло.

Он кивает кому-то невидимому — господи, тут еще и персонал есть — и садится напротив, пролистывая что-то в планшете.

— Итак, — его голос становится деловым, — Евгения Александровна, двадцать шесть лет, педагогическое образование. Работали в детском саду номер сто восемнадцать… — он поднимает глаза, — почти четыре года, верно? Что заставило уйти?

Я принимаю из рук появившейся женщины в форменном фартуке стакан с водой и делаю маленький глоток, собираясь с мыслями.

— Состояние здоровья, — отвечаю честно. Врать смысла нет, да и не умею я. — Проблемы со спиной, врачи рекомендовали снизить нагрузку. Двадцать пять детей в группе — это… — я замолкаю, не зная, как объяснить этот постоянный гул, бесконечный бег по кругу, дни, когда голова раскалывалась так, что хотелось выть.

— Понимаю, — Андрей Викторович кивает и, кажется, действительно понимает. — Поэтому решили попробовать себя няней?

— Да. Один ребенок — это совсем другое. Я могу полностью сосредоточиться на нем, дать максимум внимания, заботы… — я осекаюсь, понимая, что начинаю частить. Нервы.

Он листает что-то в планшете — наверное, мое резюме — и время от времени задает вопросы. Про методики раннего развития, про подход к капризам, про готовность к ненормированному графику. Я отвечаю, стараясь говорить спокойно и уверенно, хотя внутри все трясется.

Наконец он откладывает планшет и впервые улыбается по-настоящему.

— Что ж, Евгения Александровна, должен сказать, ваша кандидатура весьма интересна. Опыт работы с детьми, рекомендации от директора — все это говорит в вашу пользу.

Сердце подпрыгивает.

— Правда?

— Мы с вами свяжемся в ближайшие дни, — он поднимается, и я понимаю, что собеседование окончено. — Позвольте, я…

Он не успевает договорить.

Шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные.

Я поднимаю глаза — и мир на секунду замирает.

Он спускается неторопливо, одной рукой скользя по перилам, и каждое его движение — как кадр из какого-то дорогого фильма. Высокий, широкоплечий, в рубашке с закатанными рукавами, открывающими загорелые предплечья. Темные волосы чуть растрепаны, будто он только что провел по ним пальцами, а линия челюсти такая резкая, что об нее, наверное, можно порезаться.

Но главное — глаза. Серые, холодные, оценивающие.

Он смотрит на меня так, будто видит насквозь, будто считывает каждую мою неуверенность, каждый недостаток, каждый лишний килограмм.

И их немало. Этих лишних килограммов. Я знаю.

Резко мне стало не по себе.

— Господин Ермаков, — Андрей Викторович чуть склоняет голову, — это Евгения Соколова, претендент на позицию няни. Я как раз...

— Я слышал.

Голос низкий, чуть хрипловатый. Он спускается до конца и останавливается, сложив руки на груди. Взгляд скользит по мне — оценивающий, цепкий, неприятно внимательный.

Я поднимаюсь с дивана, чувствуя себя до нелепости неуклюжей. Рядом с ним — особенно.

— Здравствуйте, — выдавливаю я, ненавидя себя за этот дрожащий голос.

Он сперва не отвечает. Просто смотрит.

— Боюсь, она нам не подойдет, — наконец произносит он, обращаясь к помощнику, а не ко мне, будто меня тут нет. — Нужен кто-то… другой. Маша носится по дому как угорелая, няня должна за ней успевать. Требуется мобильность и… определенная физическая форма.

Слова вежливые. Интонация — нет.

Я чувствую, как горят щеки. Как к горлу подкатывает ком. Как хочется провалиться сквозь этот чертов дизайнерский паркет.

Он не сказал «толстая». Он даже близко этого не сказал. Но мы знаем, что он имел в виду.

«Мобильность и определенная физическая форма».

Да, конечно. Как я могла подумать, что кто-то вроде него возьмет на работу кого-то вроде меня? Наверное, у него и няни должны выглядеть так, словно сошли с глянца.

— Я понимаю, — мой голос звучит на удивление ровно. Спасибо многолетней практике глотать слезы. — Благодарю за уделенное время.

Я уже делаю шаг к выходу, уже мысленно проклинаю себя за эту идею, за надежду, за новую блузку, которую купила специально к собеседованию — когда сверху раздается крик:

— СТООООЙ!

Топот ног по ступенькам. Маленький вихрь в розовой футболочке и тонких лосинках слетает по лестнице с такой скоростью, что у меня сердце уходит в пятки. Я читала, что ребенку девять лет, но девочка выглядит мельче.

— Маша! — рявкает Ермаков, но поздно.

Девочка пролетает мимо отца, врезается мне в ноги и обхватывает их руками с такой силой, будто я — спасательный круг, а она тонет.

— Папа, нет! — вопит она, задирая голову и сверкая на меня огромными серыми глазами — точная копия отцовских, только живых, горящих. — Это она! Это та тетя! Она меня спасла!

Я застываю.

Смотрю вниз.

И вдруг узнаю.

Пухлые щечки в веснушках. Растрепанные светлые хвостики.

Сбитые коленки.

Три дня назад. Торговый центр. Маленькая девочка потерялась, ревела у фонтана — и я просидела с ней сорок минут, пока охрана искала родителей. Рисовала ей смешных котиков на салфетках, рассказывала истории про фей, а когда она расплакалась снова — обняла и держала на руках, пока не пришла запыхавшаяся женщина, няня.

Та самая девочка.

— Она меня не бросила! — Маша поворачивается к отцу, в ее голосе звенит железная решимость. — Она хорошая! Она рисовала мне котиков! И не ругала, когда я плакала!

Ермаков смотрит на меня с совершенно новым выражением. Растерянным. Это, похоже, редкость — видеть его растерянным. Потому что даже его помощник, кажется, не дышал.

— Маша, отпусти…

— Не отпущу! — она еще крепче вцепляется в мои ноги, и я чувствую, как ее маленькие пальчики впиваются в ткань брюк. — Хочу эту няню! Не хочу других! Другие злые! А она добрая! Она пахнет печеньками!

Я издаю нервный смешок. Это, наверное, мой шампунь — с ванилью и овсянкой.

Ермаков переводит взгляд с дочери на меня. С меня — на дочь. Его челюсть напряжена так, что я вижу как ходят желваки.

— Маша…

— Папочка, — ее голос мгновенно превращается из возмущенного в медовый, — ну пожа-а-а-а-алуйста. Ты же обещал, что следующую няню я выберу сама. Обещал?

Я вижу, как он закрывает глаза. Как тяжело выдыхает.

Я вижу — и не верю.

— Евгения... — он наконец смотрит прямо на меня. — Когда вы можете приступить?

За три дня назад.

Торговый центр «Галактика» в субботу — это отдельный вид безумия. Толпы людей, гул голосов, бесконечное мелькание витрин и запах корицы из кофейни на первом этаже. Я обычно стараюсь избегать таких мест, но сегодня — особый случай.

Собеседование через три дня. Собеседование, которое может изменить мою жизнь.

Когда я увидела это объявление на сайте агентства, сердце пропустило удар.

«Требуется няня для девочки 9 лет. Проживание не требуется. Оплата — по результатам собеседования».

И цифра. Такая цифра, что я перечитала три раза, решив, что где-то лишний ноль.

Оказалось — не лишний.

Конечно, я понимаю, что шансов у меня немного. Такие семьи наверняка нанимают нянь со знанием трех языков, дипломами Сорбонны и модельной внешностью. Но попытаться-то можно?

«Можно, Женя. Нужно. Ты справишься».

Мой внутренний голос оптимист. Жаль, что он не видит мое отражение в витринах.

Я останавливаюсь у магазина женской одежды и критически осматриваю манекены. Все как одна — тонкие, изящные, с идеальными пропорциями. На них даже мешок из-под картошки смотрелся бы как от кутюр.

Ладно. Хватит ныть. Мне нужна блузка. Простая, строгая, которая скажет: «Я профессионал, мне можно доверить вашего ребенка». А не: «Я последние полгода сидела на больничном и ела пирожные от стресса».

Хотя второе тоже правда.

Захожу внутрь и начинаю методично перебирать вешалки. Белая — слишком скучно. Красная — слишком ярко. О, эта симпатичная, с бантиком… нет, не мой размер. Разумеется.

— Вам помочь? — продавщица материализуется рядом с профессиональной улыбкой.

— Я ищу что-нибудь для собеседования, — говорю я. — Строгое, но не слишком. И желательно в моем размере.

Ее взгляд скользит по мне — быстро, привычно, оценивающе. Я знаю этот взгляд. Я ловлю его каждый день, в каждом магазине одежды.

— У нас есть новая коллекция. Посмотрите вот здесь, — она указывает на дальний угол. Там, где вешалки с пометкой «большие размеры».

Ну да. Конечно.

Я киваю и иду туда, уговаривая себя не обижаться. Она просто делает свою работу. Она просто хочет помочь. Она не виновата, что в нашем обществе женщина сорок восьмого размера автоматически переходит в категорию «большие».

Через пятнадцать минут я все-таки нахожу ее. Идеальную блузку. Светло-голубая, приталенная, с аккуратным воротничком. Не слишком строгая, не слишком легкомысленная. И — о чудо — в моем размере.

— Берете? — продавщица уже протягивает мне пакет.

— Беру.

Так, один пункт выполнен. Теперь можно немного расслабиться и посмотреть что-нибудь для себя. Новый год меньше, чем через месяц, а у меня до сих пор нет платья. Не то чтобы мне было куда в нем идти — скорее всего, буду снова смотреть «Иронию судьбы» с мамой и ее оливье. Но вдруг?

Вдруг случится чудо, и меня позовут на какую-нибудь вечеринку?

Вдруг я получу эту работу и смогу позволить себе что-то красивое?

Вдруг, вдруг, вдруг.

Я захожу в следующий магазин — тот, мимо которого обычно прохожу, не задерживаясь. Витрины сверкают пайетками и шелком, цены заставляют тихо плакать, а размерный ряд заканчивается на сорок четвертом. Но посмотреть-то можно?

Темно-зеленое бархатное, в пол, с открытой спиной — нет, мне не хватит на такое смелости. Красное коктейльное с блестками — на размер меньше, как всегда. Черное классическое — скучно, у меня такое уже есть.

Продавщица поглядывает на меня с плохо скрываемым сомнением, и я решаю ретироваться, пока не стало совсем неловко. Выхожу из магазина, сворачиваю к фонтану в центре атриума — нужно передохнуть и составить план дальнейших действий.

И тогда я слышу плач.

Не обычное детское хныканье из серии «хочу игрушку» или «мороженое упало». Нет. Это отчаянный, надрывный рев ребенка, который по-настоящему напуган.

Я оглядываюсь.

У фонтана, прямо на холодном мраморном бортике, сидит маленькая девочка. Светлые волосы собраны в два растрепанных хвостика, коленки сбиты, на одной — свежая ссадина. Девочка обхватила себя руками и плачет так, будто у нее разбилось сердце.

А вокруг — никого.

Люди проходят мимо, бросают беглые взгляды и идут дальше. Своих дел хватает. Суббота, шопинг, некогда.

Мое сердце сжимается.

Я подхожу ближе и опускаюсь на корточки рядом с ней, стараясь не напугать.

— Эй, — говорю тихо, — привет. Ты в порядке?

Глупый вопрос. Конечно не в порядке, иначе бы не ревела. Но надо же с чего-то начать.

Девочка поднимает голову — и я вижу огромные серые глаза, полные слез, и щеки в веснушках, мокрые и красные.

— Я… я потерялась, — всхлипывает она.

— Ничего страшного, — я сажусь рядом с ней на бортик, не обращая внимания на холодный мрамор. — Мы тебя найдем. То есть — найдем того, с кем ты пришла. Ты с мамой? С папой?

Девочка мотает головой.

— С няней. Но я… — она всхлипывает, — я убежала.

— Убежала? — я стараюсь говорить спокойно, без осуждения. — Почему?

Молчание. Еще один всхлип.

— Она плохая.

— Плохая? — я чуть склоняю голову набок. — Что она сделала?

Девочка шмыгает носом, вытирает щеку рукавом розовой футболки и смотрит на меня исподлобья, будто решая — можно ли доверять. Я терпеливо жду. Дети — они как испуганные зверьки: если давить, только сильнее закроются.

— Она сказала… — голос снова срывается на плач, — она сказала, что раз моя мама умерла, мне надо быть повежливее и никто не будет терпеть мои взбрыки. Что такое взбрыки? И быть поспокойнее. Потому что маме бы не понравилось, что я такая. Такая… — она не может подобрать слово и просто разводит руками, — непослушная.

У меня перехватывает дыхание.

Несколько секунд я не могу ничего сказать. Просто сижу и смотрю на эту девочку — маленькую, потерянную, с разбитыми коленками и разбитым сердцем.

Какая же… Как можно такое говорить ребенку? Как можно использовать память об умершей матери как инструмент манипуляции?

Глубокий вдох.

— Как тебя зовут? — спрашиваю мягко.

— Маша.

— А меня — Женя, — я улыбаюсь ей. — Знаешь что, Маша? Твоя няня сказала очень жестокую вещь. И неправильную.

Маша моргает.

— Неправильную?

— Абсолютно, — киваю уверенно. — Во-первых, ты не непослушная. Ты живая. Ты бегаешь, играешь, иногда шумишь — и это совершенно нормально. Так и должно быть в твоем возрасте.

— Правда? — в ее голосе недоверие.

— Правда-правда. Я знаю, о чем говорю. Я работала в детском саду, у меня было двадцать пять маленьких девочек и мальчиков, чуть меньше тебя. И поверь, если бы дети сидели тихо и не бегали — вот тогда бы я забеспокоилась.

Маша хихикает сквозь слезы.

— Двадцать пять?

— Ага. Иногда мне казалось, что их сорок. Или сто. Особенно после тихого часа, когда они все просыпались одновременно.

Еще один смешок. Уже лучше.

— А во-вторых, — продолжаю я, — я уверена, что твоей маме ты нравилась именно такой. Живой, шумной, непослушной. Ты же ее дочка. Она любила тебя любой.

Нижняя губа Маши снова начинает дрожать.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это мамы, — говорю просто. — Это их суперспособность. Любить нас такими, какие мы есть.

Маша молчит. Слезы все еще катятся по щекам, но плач прекратился. Она смотрит на меня так, будто пытается понять — правду я говорю или просто утешаю.

— Я скучаю по ней, — наконец шепчет она.

— Конечно скучаешь. Это нормально.

— Папа говорит, что не надо плакать. Что мама бы не хотела.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Что за семейка? Похоже, тут все решили, что знают, чего бы хотела умершая женщина, и используют это как аргумент против живого ребенка.

— Знаешь, — говорю осторожно, — иногда взрослые говорят такое, потому что сами не знают, как справиться с грустью. Твой папа наверняка тоже скучает по маме. И ему тяжело видеть, что тебе больно.

Маша задумывается.

— Папа никогда не плачет.

— Это не значит, что ему не грустно. Просто взрослые иногда прячут свои чувства. Особенно мальчики. Их так учат с детства — «мужчины не плачут». Глупость, конечно, но…

— Глупость, — Маша неожиданно хмыкает. — Папа вообще иногда говорит глупости. Один раз сказал, что у слонов нет коленок.

— А у них есть?

— Конечно есть! Я проверяла. В интернете. Четыре штуки!

— Ого, — я делаю удивленные глаза. — Выходит, ты умнее своего папы?

— Выходит, что да!

— Выходит, что да, — Маша расправляет плечи с таким достоинством, что я едва сдерживаю смех.

Я достаю из сумки пачку бумажных салфеток — всегда ношу с собой, привычка из садика — и протягиваю ей.

— На вот, вытри лицо. А то у тебя сопли вот тут… и тут… и еще немножко везде.

Маша фыркает, но берет салфетку и послушно вытирается.

— Ты смешная, — говорит она.

— Это комплимент?

— Да.

Я улыбаюсь и оглядываюсь по сторонам. Никого похожего на запыхавшуюся няню в поле зрения нет. Нужно, наверное, пойти к охране, но… Маша только-только успокоилась. Если сейчас начать ее куда-то тащить, все начнется заново.

— Послушай, — говорю, — нам надо найти твою няню. Она, наверное, волнуется.

— Ей все равно, — Маша насупливается. — Она злая.

— Может, она и злая, но ей влетит, если она тебя не найдет. И потом — ты же не хочешь весь день сидеть у фонтана?

Маша молчит, болтая ногами. Сбитые коленки — одна со свежей ссадиной, вторая с почти зажившей корочкой.

— Упала? — киваю на ранку.

— Ага. Бежала по лестнице. Тут такая красивая лестница есть, с огоньками, и я хотела посмотреть, но Валентина Сергеевна сказала нельзя, и я все равно побежала, и потом упала, и она стала кричать, и сказала про маму, и я…

Она осекается, и я понимаю, что сейчас снова будет плакать.

— Эй-эй-эй, — быстро достаю еще одну салфетку. — Давай лучше порисуем?

— Порисуем? — Маша моргает.

— Ага. Умеешь рисовать котиков?

— Не-а.

— Это легко. Смотри.

Я расправляю салфетку и достаю из сумки ручку. Всегда ношу с собой — опять же привычка. В садике вечно нужно было что-то записывать, подписывать, заполнять.

— Значит так. Рисуем кружок. Это голова, — провожу линию. — Теперь ушки. Два треугольничка сверху. Видишь?

Маша придвигается ближе, заглядывая мне через плечо.

— Вижу.

— Теперь глазки. Два овала. И зрачки — точечки внутри. О, и усы обязательно. Три полоски с каждой стороны.

— А носик?

— Точно, носик! Вот, треугольник посередине. И ротик — две дуги, как сердечко, только наоборот.

Маша смотрит на салфетку, на которой красуется весьма условный, но узнаваемый котик.

— Ух ты, — говорит она. — А можешь анимешного?

— Могу. Хочешь грустного или веселого?

— А бывают грустные котики?

— Конечно. Вот смотри — если усы вниз и брови вот так... — я рисую, — то грустный. А если брови вверх и рот в улыбке — веселый!

— А злой?

— И злой бывает, — рисую еще одну рожицу, с оскаленными клычками. — Вот. Это котик, который не получил завтрак.

Маша хохочет.

— А можно я попробую?

Я протягиваю ей ручку и свежую салфетку.

— Давай. Начни с кружочка.

Несколько минут мы рисуем молча. Маша старательно выводит кривоватые круги, высунув язык от усердия. Первый котик получается похожим на инопланетянина, второй — на картошку с усами, третий — уже почти на котика.

— У меня не получается, — бормочет она, хмуря брови.

— Еще как получается! Смотри, вот этот отличный. Просто уши немного кривые, но это ничего. У моих первых котиков уши вообще были на затылке.

— Правда?

— Честное слово. Их все принимали за инопланетян.

Маша снова хихикает и берется за следующую салфетку.

— А ты умеешь рисовать собачек?

— Умею. И зайчиков. И медведей. И даже слонов — с коленками.

— С четырьмя?

— С четырьмя, разумеется!

Мы рисуем еще минут пятнадцать. Маша оттаивает с каждой минутой: смеется, болтает, рассказывает про свою кошку Пуфу, которая толстая и ленивая, и про хомяка Мишку, который умер год назад, и про школу, где у нее есть подруга Лиза, только Лиза иногда противная, потому что не делится печеньем.

Я слушаю, киваю, задаю вопросы. Это так знакомо — и так приятно. Я скучала по этому. По детской болтовне, по нелепым историям, по мгновенным переходам от смеха к слезам и обратно.

— А ты где работаешь? — вдруг спрашивает Маша.

— Нигде, — признаюсь честно. — Пока нигде. Я раньше работала в детском саду, но потом заболела и ушла. Теперь ищу новую работу.

— А какую?

— Может, стану чьей-нибудь няней.

Маша замирает с ручкой в руке.

— Няней?

— Ага.

— А хочешь стать моей няней? — ее глаза вдруг вспыхивают.

Я смеюсь.

— Ну, не знаю. У тебя уже есть няня.

— Она плохая! — Маша машет рукой. — Я хочу, чтобы ты! Ты хорошая! И пахнешь вкусно!

— Пахну? — я озадаченно принюхиваюсь к себе.

— Ага. Как печеньки. Или как тортик. Вкусненько!

А, это шампунь. Ваниль и овсянка. Я невольно улыбаюсь.

— Спасибо, но это не так работает. Нельзя просто прийти и сказать «я теперь ваша няня».

— Почему?

— Потому что надо сначала пройти собеседование. И твой папа должен согласиться.

— Папа согласится, — уверенно заявляет Маша. — Он обещал, что следующую няню я выберу сама, если мне не понравится эта.

— Да? — я приподнимаю брови.

— Да. Потому что все прошлые мне не нравились. Одна была злая, вторая вообще не разговаривала со мной, третья только и делала, что сидела в телефоне. А Валентина Сергеевна…

— Сказала про маму, — заканчиваю за нее.

Маша кивает, и ее лицо снова мрачнеет.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но тут слышу торопливые шаги и запыхавшийся голос:

— Мария! Слава богу!

К нам несется женщина лет сорока пяти — полноватая, с химической завивкой и красным от волнения лицом. На ней строгий серый костюм, и выражение, в котором смешались облегчение и ярость.

Маша съеживается.

— Это Валентина Сергеевна, — шепчет она мне.

Я поднимаюсь с бортика фонтана.

— Мария! — женщина подлетает к нам и хватает Машу за руку. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Я тебя полчаса ищу! Обегала весь центр! У меня чуть сердце не остановилось!

— Я… — Маша начинает.

— Молчи! Вечно ты со своими выходками! Что скажет отец, когда узнает? Он и так…

— Простите, — я вклиниваюсь в ее монолог. — Она в порядке. Просто испугалась.

Валентина Сергеевна переводит на меня взгляд — и в нем вспыхивает раздражение.

— А вы кто?

— Я случайно проходила мимо. Увидела, что девочка плачет одна, решила посидеть с ней.

— Очень мило, — ее тон говорит об обратном. — Ну все, Мария, пошли. Нам еще...

— Подождите, — я делаю шаг к ней. — Можно вас на секунду?

Валентина Сергеевна хмурится, но отпускает Машину руку.

— Что такое?

Я отвожу ее в сторону, подальше от детских ушей, и говорю тихо, но твердо:

— Я понимаю, что вы переволновались. Но то, что вы сказали Маше — про маму, про то, что она была бы недовольна... — я качаю головой. — Это жестоко. И неправильно. Она ребенок. Она переживает потерю. Ей нужна поддержка, а не манипуляции.

Валентина Сергеевна выпрямляется, ее глаза сужаются.

— Простите?

— Дети в ее возрасте должны бегать, шуметь, иногда нарушать правила. Это нормальное развитие. Вместо того чтобы давить на нее памятью о матери, попробуйте…

— А ну-ка остановитесь, — ее голос становится ледяным. — Вы кто вообще такая? Какое вам дело до чужого ребенка?

— Я просто думаю, что...

— А вы не думайте. Не ваше это дело — думать. Тем более о чужом ребенке. — Она смеряет меня презрительным взглядом — и я вижу, как он скользит по моей фигуре, по пакету из магазина одежды, по стоптанным ботинкам. — Я работаю в этой семье уже три месяца. Я прошла проверку службы безопасности. Меня наняли профессионалы. А вы — случайная прохожая.

— Случайная прохожая, которая просидела с вашей подопечной сорок минут, пока вы ее искали, — не выдерживаю я.

— Ах вот как? — она поджимает губы. — Что ж, спасибо за помощь. Можете идти.

Она разворачивается, снова хватает Машу за руку и тащит ее прочь. Маша оглядывается на меня через плечо, и в ее глазах — такая тоска, что у меня сжимается сердце.

— Пока, — одними губами говорит девочка.

Я поднимаю руку в прощальном жесте.

— Пока, Маша.

Они скрываются в толпе.

Я стою у фонтана еще несколько минут, сжимая в руках пакет с блузкой и глядя им вслед.

Внутри странное чувство — смесь злости и беспомощности. Я же права. Я знаю, что права. Нельзя так обращаться с детьми, нельзя использовать смерть родителя как кнут.

Но Валентина Сергеевна тоже права.

Не мое это дело.

Вздыхаю и собираю салфетки с котиками. Одну — ту, на которой у Маши наконец получился почти ровный кот — засовываю в карман. Не знаю зачем. На память, наверное.

А потом иду дальше по торговому центру, уже не глядя на витрины с платьями.

Настроение, как говорит моя мама, «на нулях».

Ладно. Хватит о грустном. Через три дня у меня собеседование. Надо готовиться. Повторить методики развития, освежить в памяти возрастную психологию, придумать, что надеть к этой блузке.

Блузка, кстати, красивая.

И она мне идет.

Наверное.

Я вылавливаю свое отражение в очередной витрине и критически осматриваю. Так, стоп. Не начинай опять. Ты — нормальная. Ты — профессионал. У тебя есть опыт, рекомендации, терпение.

«И лишние килограммы», — услужливо подсказывает внутренний критик.

«Заткнись», — отвечаю я ему и решительно направляюсь к выходу.

Дома меня ждут чай, сериал и подготовка к собеседованию.

И может быть — совсем может быть — чуточка маминых пирожных.

Я их заслужила.

Спустя три дня.

— Евгения… Когда вы можете приступить?

Несколько секунд я просто стою и смотрю на него.

Он что, серьезно? Тот самый человек, который минуту назад фактически назвал меня толстой — теперь спрашивает, когда я могу приступить?

Маша по-прежнему обнимает мои ноги, и я чувствую тепло ее маленьких ладошек сквозь ткань брюк. Она смотрит на отца снизу вверх с таким торжеством, будто только что выиграла войну.

В каком-то смысле — так и есть.

— Завтра, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Я могу приступить завтра.

Ермаков чуть приподнимает бровь. Кажется, он ожидал, что я начну торговаться или возьму время на раздумья. Но чего тут думать? У меня нет работы уже полгода, сбережения тают, а мама все чаще намекает, что «может, вернешься в садик, Женечка, там хотя бы стабильность».

Нет уж. Только не обратно в садик.

— Хорошо, — Ермаков кивает и делает жест в сторону дивана. — Тогда обсудим условия. Присаживайтесь.

Я пытаюсь сделать шаг, но Маша не отпускает.

— Маша, — его голос становится строже, — отпусти Евгению. Нам нужно поговорить.

— Не-а, — она мотает головой, и ее хвостики смешно подпрыгивают. — Вдруг ты ее прогонишь и передумаешь.

— Я не передумаю.

— Точно-точно?

— Точно.

Маша с подозрением щурится на отца, но все-таки разжимает руки. Правда, отходит недалеко — плюхается на диван рядом со мной, так близко, что иногда я чувствую ее ручку.

Ермаков опускается в кресло напротив. Андрей Викторович бесшумно появляется рядом с планшетом наготове — видимо, собирается что-то записывать.

— Итак, — Ермаков откидывается на спинку кресла и складывает руки, — проживание. Я не требую, чтобы вы жили здесь постоянно.

Я моргаю. В объявлении это не уточнялось, и я, честно говоря, готовилась к худшему.

— Однако, — продолжает он, — вы должны понимать, что Маша требует много внимания. Очень много.

— Неправда! — возмущенно пищит Маша рядом со мной. — Я вообще не требую! Я очень хорошая и не доставлю тебе проблем…

Ермаков бросает на дочь взгляд, в котором мешаются раздражение и что-то похожее на нежность.

— Маша, помолчи.

— Но па-а-ап...

— Маша.

Она надувает щеки, но замолкает. Я чувствую, как она сердито сопит мне в плечо.

— Ваш рабочий день, — Ермаков снова переводит взгляд на меня, — будет зависеть от моего расписания и Машиных занятий. Школа, кружки, репетиторы. Если вы освобождаетесь после девяти вечера, я организую машину до вашего дома. Это будет либо Андрей, либо мой водитель.

Машину. До дома. Он говорит об этом так буднично, будто речь идет о вызове такси, а не о личном водителе.

— Хорошо, — киваю я, стараясь не выдать своего удивления.

— Бывают ситуации, — продолжает он, — когда мне приходится задерживаться. Деловые ужины, мероприятия, командировки. В таких случаях — или если предстоит какой-то праздник — вам придется оставаться дольше. Для этого есть гостевая спальня.

Гостевая спальня. В квартире, которая занимает целый этаж. Разумеется, у них есть гостевая спальня. Наверное, даже не одна.

— Это не проблема, — говорю я.

Маша рядом со мной тихонько хихикает и шепчет:

— Там кровать огромная. И телевизор на стене. И ванна с пузырьками.

Ермаков бросает на нее предупреждающий взгляд, но ничего не говорит.

— У вас будут выходные, но скорее всего, плавающие. Либо если вам нужно, говорите, мы договоримся. Я не люблю лишних людей рядом с дочерью и у себя дома, потому няня у нас всегда одна. Что касается обязанностей, — он чуть подается вперед, — у нас есть повар и приходящие уборщицы. Так что готовить и убирать — не ваша основная задача.

У них есть повар. Конечно у них есть повар. Почему бы и нет.

— Однако, — его голос становится жестче, — я хочу, чтобы вы понимали: няня должна уметь все. Если повар заболеет — вы накормите Машу. Если уборщица не придет — вы справитесь. Если понадобится — постираете, погладите, почините порванную куклу. Вы должны быть готовы ко всему.

Я едва сдерживаю усмешку.

Он думает, это сложно? Он вообще представляет, что такое работать в детском саду? Двадцать пять детей, одна нянечка на больничном, вторая опаздывает, повариха ругается, что каша пригорела, а у Пашки и Виточки температура и надо срочно звонить родителям, потому что они плачут и этот плач подхватывают остальные… Вместе с возможными вирусами…

— Это не проблема, — повторяю спокойно.

Ермаков смотрит на меня долгим изучающим взглядом. Пытается понять, блефую я или нет. Видимо, решает, что нет, потому что едва заметно кивает.

— Хорошо. Андрей Викторович пришлет вам договор на почту сегодня вечером. Ознакомьтесь, подпишите, завтра привезете. — Он делает паузу. — Есть вопросы?

Вопросов у меня миллион. Какой у Маши распорядок дня? Есть ли аллергии? Что она любит, чего боится, с кем дружит? Как давно умерла ее мама и как семья справляется с потерей?

Но это все можно выяснить потом.

Сейчас меня волнует другое.

— Не вопрос, — говорю медленно. — Пожелание.

Брови Ермакова чуть приподнимаются.

— Пожелание?

— Да.

Маша рядом со мной притихла. Даже Андрей Викторович перестал печатать что-то в планшете и смотрит на меня с любопытством.

Я делаю глубокий вдох.

«Не лезь, — говорит голос в моей голове, подозрительно похожий на голос Валентины Сергеевны. — Не твое дело».

Но это теперь мое дело. Я буду заботиться об этом ребенке. И я не позволю, чтобы кто-то причинял ей боль.

— Я хочу, чтобы вы уволили Валентину Сергеевну. Если еще не уволили, конечно.

Пауза.

Ермаков смотрит на меня без выражения.

— Валентину Сергеевну, — повторяет он ровно. — Вы имеете в виду предыдущую няню?

— Да.

— Она уже не работает на меня. С того дня, когда потеряла Машу.

О. Ну... хорошо. Но этого недостаточно.

— Я имею в виду — без рекомендаций.

Теперь в его взгляде появляется что-то новое. Интерес? Раздражение? Сложно сказать.

— Почему?

Маша дергает меня за рукав и шепчет:

— Женя, не надо…

Но я качаю головой.

— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.

— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.

Слова повисают в воздухе.

Ермаков молчит. Его лицо по-прежнему непроницаемо, но я замечаю, как чуть дрогнула мышца на скуле. Как сузились глаза. Как пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в кулак.

Андрей Викторович застыл с планшетом в руках, явно не зная, записывать это или делать вид, что ничего не слышал.

Маша вжимается мне в бок и молчит. Кажется, даже дышать перестала.

Проходит пять секунд. Десять.

Наконец Ермаков переводит взгляд на дочь, и его голос звучит неожиданно мягко:

— Солнце, поднимись наверх. Собери все, что хотела взять с собой.

Маша вскидывает голову.

— Но пап...

— Через пятнадцать минут мы едем в кино, я не забыл, — он чуть улыбается, и эта улыбка меняет все его лицо. Он вдруг становится... человечнее. — Ты же хотела на тот новый мультик? Про дракона?

— Правда? — Машины глаза загораются. — Правда поедем?

— Правда. Но сначала мне нужно поговорить с Евгенией. Наедине.

Маша смотрит на меня, потом на отца, потом снова на меня. В ее взгляде мелькает беспокойство.

— Ты ее не прогонишь?

— Не прогоню.

— Точно-точно?

— Маша.

Она вздыхает — тяжело, по-взрослому — и сползает с дивана.

— Ладно. Но если ты ее обидишь, я с тобой разговаривать не буду. Целый день. Нет, целую неделю!

И убегает вверх по лестнице, сверкая пятками.

Я смотрю ей вслед и чувствую странное тепло в груди. Кино. Он везет ее в кино. Не отправляет с водителем, не поручает помощнику — сам. Значит, не такой уж он холодный и отстраненный, каким показался вначале.

В любом случае — хорошо. Ребенку нужен отец. Особенно когда мамы больше нет.

— Андрей, — Ермаков даже не поворачивает головы, — оставь нас. Если у малышки будет тяжелая сумка, возьми ее.

Помощник кивает и бесшумно исчезает куда-то в глубину квартиры. Мы остаемся одни.

Ермаков подается вперед, упираясь локтями в колени, и смотрит на меня в упор.

— Что именно она сказала?

Его голос изменился. Исчезла та снисходительная холодность, с которой он разговаривал со мной раньше. Теперь в нем слышится что-то другое. Напряжение? Тревога?

Я выдерживаю его взгляд.

— Я не знаю всех деталей, не слышала сама это. Только то, что Маша рассказала мне, когда я нашла ее у фонтана.

— И что она рассказала?

Я делаю глубокий вдох. Мне не хочется повторять эти слова. Но он должен знать.

— Маша убежала от няни, потому что та сказала ей… — я запинаюсь, подбирая формулировку. — Что раз ее мама умерла, ей нужно быть поспокойнее. Повежливее. Потому что ее теперь некому жалеть.

Пауза.

Я вижу, как меняется его лицо. Как что-то мелькает в серых глазах — что-то темное, болезненное. На долю секунды маска трескается, и за ней оказывается живой человек. Человек, который потерял кого-то очень важного.

А потом маска возвращается на место.

Но руки — руки все еще сжаты в кулаки.

— Понятно, — произносит он наконец. Голос ровный, но я слышу, каких усилий ему это стоит. — Спасибо, что рассказали.

— Вам не за что меня благодарить.

— Есть за что, — он откидывается назад в кресле и проводит ладонью по лицу. Жест усталый, почти беззащитный. — Вы просидели с моей дочерью сорок минут. Успокоили ее. Не прошли мимо.

Он лезет во внутренний карман пиджака, и я вдруг понимаю, что он собирается сделать.

— Сколько я вам должен?

Ну разумеется.

Я качаю головой.

— Ничего.

Он замирает с бумажником в руке.

— Простите?

— Вы мне ничего не должны, — повторяю спокойно. — Я помогала не из-за денег.

— Тогда почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что увидела потерявшегося ребенка. Маленькую испуганную девочку, которая сидела одна и плакала. Мимо шли десятки людей, и никто не остановился.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Так, будто видит впервые.

Наверное, так и есть. Сперва он увидел неуклюжую девицу, которая не вписывается в его картину мира, где даже няни должны выглядеть с обложки. А сейчас…

Видимо, наконец, заметил во мне что-то еще.

— Знаете, — произносит он медленно, — вы только что вдребезги разбили мое первоначальное впечатление.

Я приподнимаю бровь.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — он чуть кривит губы в подобии улыбки. — Первоначальное впечатление было ошибочным. Я судил по… — он делает неопределенный жест, — по внешним признакам. А нужно было обратить внимание на профессионализм…

Это что, извинение? От Ермакова? От человека, который десять минут назад смотрел на меня как на пустое место?

Я молчу, не зная, что ответить.

— Моя жена, — он вдруг говорит это слово, и я вижу, как оно дается ему с трудом, — умерла два года назад. Маша… тяжело это переживает. Мы оба тяжело переживаем. Но она — ребенок. Ей сложнее.

Я киваю.

— Я понимаю.

— Нет, — он качает головой. — Вряд ли вы понимаете. Но это и не нужно. Нужно только одно: чтобы рядом с моей дочерью был человек, который не будет использовать ее боль как инструмент. — Его взгляд становится острым. — Вы справитесь?

Это не вопрос. Это вызов.

Я выдерживаю его взгляд.

— Справлюсь.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Потом он кивает — коротко, решительно — и поднимается.

— Завтра в два часа дня буду вас ждать. Обычно работа няни начинается после школы Маши. Или с восьми утра в выходные. Андрей пришлет все ваши обязанности. И прочтите договор, если что-то не устроит, обсудим.

— Хорошо, — я тоже встаю.

Он фыркает.

— Да уж. — Он делает паузу и добавляет: — Валентина Сергеевна не получит рекомендаций. Вы правы. Человек, способный сказать такое ребенку, не должен работать с детьми.

Я чувствую, как что-то внутри меня расслабляется. Я даже не заметила, насколько была напряжена.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, — он смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на уважение. — До завтра, Евгения.

— До завтра.

Я иду к выходу, и у самой двери оборачиваюсь.

Он стоит посреди этой огромной гостиной — высокий, широкоплечий, в своей дорогой рубашке с закатанными рукавами. Хозяин мира, который может купить все и всех.

Но дочь свою он повезет в кино сам.

Может, он не так уж и плох.

Или я просто слишком быстро начинаю думать о людях хорошее.

Двери лифта закрываются за мной, и я наконец выдыхаю. Прислоняюсь спиной к зеркальной стене и закрываю глаза.

Я получила работу.

Я получила работу у самого невыносимого человека, которого встречала в жизни.

Я получила работу няней у девочки, которая потеряла маму и отчаянно нуждается в ком-то, кто будет просто рядом.

Надеюсь, что у меня все получится.

Очень надеюсь.

Ключ привычно заедает в замке, и я дергаю дверь на себя, одновременно поворачивая его влево. Есть. Сколько раз говорила маме — надо вызвать мастера. Но она только отмахивается:

«Женечка, зачем деньги тратить, если и так работает?»

Так — это с танцами и заклинаниями. Но ладно.

— Мам, я дома!

— Я на кухне! — доносится в ответ. — Ужин почти готов!

Запах жареной картошки с луком обволакивает меня еще в прихожей, и желудок немедленно напоминает, что я сегодня почти ничего не ела. Стакан воды в пентхаусе не в счет.

Пентхаус. Точно. Я до сих пор не могу поверить, что это произошло.

Скидываю ботинки, вешаю куртку на единственный свободный крючок — остальные заняты маминым барахлом — и иду на кухню.

Наша кухня — это шесть квадратных метров, в которые каким-то чудом впихнули плиту, холодильник, стол на двоих и бесконечное количество баночек с вареньем. Мама стоит у плиты, помешивая картошечку в сковородке, и оборачивается ко мне с таким выражением лица, что я сразу понимаю — допрос неизбежен.

— Ну? — она вытирает руки о фартук с веселенькими ромашками. — Рассказывай!

— Дай хоть сесть.

— Садись-садись, — она машет рукой на стул. — И рассказывай. Взяли?

Я опускаюсь на стул и не могу сдержать улыбку.

— Взяли.

— Женечка! — мама всплескивает руками и чуть не роняет лопатку в сковородку. — Господи, какое счастье! Я же говорила! Говорила, что все получится!

Она бросается меня обнимать, и я утыкаюсь носом в ее плечо, пахнущее жареным луком и домом.

— Мам, картошка горит.

— Ой! — она отскакивает к плите и принимается яростно мешать. — Ничего, ничего, не горит, просто... подрумянилась. Так, рассказывай все. С самого начала. Какая квартира? Какие люди? Какой ребенок?

Я откидываюсь на спинку стула и начинаю рассказывать. Про лифт, который поднимается на двадцать третий этаж. Про двухэтажную квартиру размером с этаж. Про помощника с планшетом и женщину в форменной одежде.

Мама слушает, не перебивая, только охает в особенно впечатляющих местах.

— Два этажа? В квартире?

— Два этажа. С лестницей. С коваными перилами.

— Господи боже.

Я перехожу к собеседованию, к вопросам про методики и готовность к ненормированному графику. Мама кивает, подкладывает мне картошку и требует продолжения.

— А девочка? Какая она?

Я улыбаюсь.

— Помнишь, я рассказывала? Три дня назад, в «Галактике». Ребенок, который потерялся у фонтана.

Мама замирает с вилкой на полпути ко рту.

— Та самая девочка?

— Та самая. Маша. Ей девять лет. Она меня узнала. Прибежала, вцепилась в ноги и заявила, что хочет именно меня. Что я хорошая и пахну печеньками.

— Печеньками?

— Тот шампунь, что ты мне подарила. С ванилью.

Мама смеется — тепло, по-домашнему.

— Надо же. Вот это совпадение. Или судьба?

— Мам, какая судьба. Просто повезло.

— Повезло, — она хмыкает и смотрит на меня хитрыми глазами. — А папа? Папа у девочки есть?

Я чувствую подвох, но все равно отвечаю:

— Есть. Ермаков. Владислав... — я запинаюсь, понимая, что так и не узнала его отчество. — В общем, есть.

— Молодой?

— Мам…

— Что «мам»? Я просто спрашиваю. Молодой, старый? Женатый?

— Он вдовец, говорю же, — говорю сухо. — Жена умерла два года назад.

— Ох, — мама прижимает руку к груди. — Бедный человек. Бедная девочка. Это же так тяжело — растить ребенка одному.

— Он не один. У него армия помощников, повар, уборщицы и водитель.

Но маму уже несет.

— Все равно, — она мечтательно смотрит куда-то поверх моей головы. — Мужчина один, с ребенком. Дочка к тебе привязалась. Будешь рядом каждый день, он увидит, какая ты замечательная, заботливая…

— Мам.

— Он же оценит, Женечка! Ты столько лет работала с детьми, ты такая терпеливая, добрая. Он не сможет не заметить. А там, глядишь, и…

— Мама!

Она осекается.

Я смотрю на нее и качаю головой.

— Я иду туда работать. Работать. Понимаешь? Не охотиться на богатого вдовца. Не «выходить в люди», что бы это ни значило. Просто работать няней.

— Но Женечка…

— Никаких «но». — Я втыкаю вилку в картошку с такой силой, что та жалобно скрипит о тарелку. — Он мой работодатель. Я его сотрудник. Точка.

Мама поджимает губы, но молчит. Знает, что в таком настроении спорить со мной бесполезно.

Несколько минут мы едим в тишине. Потом она все-таки не выдерживает:

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я буду счастлива, если найду нормальную работу с нормальной зарплатой. И я ее нашла. Разве этого мало?

Мама вздыхает.

— Мало. Тебе двадцать шесть, Женечка. Все твои подружки уже замужем, у Светки вон второй ребенок...

— Мам, — я поднимаю руку, — давай не будем. Пожалуйста. Не сегодня.

Она смотрит на меня — и в ее глазах такая любовь и такая тревога, что мне становится стыдно за резкий тон.

— Ладно, — говорит она тихо. — Не сегодня. Но ты подумай, Женечка. Просто подумай.

Я киваю, хотя думать тут не о чем.

После ужина я долго стою под душем, смывая с себя этот безумный день. Горячая вода бьет по плечам, пар заполняет крошечную ванную, и я наконец позволяю себе расслабиться.

Новая работа. Новая жизнь.

Ну, почти.

Закутавшись в старый махровый халат, я падаю на кровать и смотрю в потолок. За стеной мама смотрит какой-то сериал — приглушенные голоса, музыка, иногда ее смех.

Хорошо, что у нас хотя бы отдельные комнаты. Когда папа ушел, мама хотела продать квартиру и переехать в однушку поменьше, но я уговорила ее остаться. Двушка в спальном районе — не бог весть что, но это наш дом. Наш маленький, уютный, тесный дом.

Интересно, сколько таких квартир поместилось бы в гостиной Ермакова?

Я фыркаю и переворачиваюсь на бок.

Мамины слова не идут из головы. «Он увидит, какая ты замечательная». «Он не сможет не заметить». «Глядишь, и...»

Ага. Конечно.

Я закрываю глаза и вижу его — высокого, широкоплечего, с этой резкой линией челюсти и холодными серыми глазами. Как он спускался по лестнице, скользя рукой по перилам. Как смотрел на меня — оценивающе, цепко, неприятно внимательно.

«Нужен кто-то другой. Мобильность и определенная физическая форма».

Я невольно смеюсь в подушку.

Мама, милая наивная мама. Ты правда думаешь, что такой мужчина как Владислав Ермаков может посмотреть на меня? На меня — с моим сорок восьмым размером, стоптанными ботинками и шампунем, который пахнет печеньками?

У него, наверное, модели в очереди стоят. Актрисы. Бизнес-леди с идеальными укладками и ногтями за пятнадцать тысяч.

А я... я буду нянчить его дочь. Рисовать с ней котиков. Водить в школу и на кружки. Это моя работа. Это то, что я умею. И это — единственное, что меня с ним связывает.

И знаете что? Меня это устраивает.

Я натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

Без пяти два я стою у стеклянных дверей жилого комплекса и пытаюсь убедить себя, что все будет хорошо.

Сегодня я оделась тщательнее. Обычные зауженные джинсы, белые кроссовки, простая белая футболка под курткой. Волосы собрала в аккуратный хвост. Даже немного подкрасилась — тушь и блеск для губ. Не для Ермакова, нет. Я прекрасно понимаю, что я его вряд ли заинтересую. Для себя. Чтобы чувствовать себя увереннее.

Охранник на входе сверяется со списком, кивает и пропускает меня внутрь. Значит, Владислав или Андрей уже внесли мои данные. Оперативно.

Лифт снова несет меня на двадцать третий этаж, и я ловлю свое отражение в зеркальной стене. Обычная девушка. Ничего особенного. Но сегодня — в глазах что-то новое.

Решимость, может быть?

Двери открываются, и я не успеваю сделать и шага, как на меня налетает маленький вихрь.

— Женя! Женя пришла!

Маша обхватывает меня руками и прижимается так крепко, будто мы не виделись год, а не сутки. Я невольно улыбаюсь и глажу ее по голове.

— Привет, солнышко.

— Я так ждала! Так ждала! — она задирает голову, и я вижу, что сегодня ее глаза сияют. Никаких слез, никакого страха. — Папа сказал, ты теперь будешь со мной каждый день! Правда?

— Почти каждый. Когда ты не в школе.

— Ура!

Она хватает меня за руку и тянет внутрь квартиры. Я бросаю взгляд по сторонам — в гостиной никого, тишина.

— А папа где?

— Уехал на работу, — Маша беспечно машет рукой. — Он всегда на работе. Но он сказал, что ты самый главный человек, пока его нет. После Андрея. Он меня сейчас привез и ушел за шоколадками! Но Андрей скучный, а ты — нет.

Я фыркаю.

— Спасибо за комплимент.

— Пожалуйста! — она сияет. — А пойдем гулять? Тут рядом площадка есть, очень классная! С горкой! И качели такие, знаешь, на которых можно вдвоем!

Я смотрю на ее счастливое лицо и понимаю, что не смогу отказать. Да и зачем? Погода хорошая, солнце светит. Почему бы и нет?

— Пойдем. Только оденься потеплее, ветер сегодня.

Маша убегает наверх, а я остаюсь стоять посреди гостиной. При дневном свете она кажется еще больше. Солнечные лучи падают через панорамные окна, и все это пространство — белое, бежевое, золотистое — выглядит почти уютно.

Почти.

Все-таки слишком много пустоты. Слишком много воздуха. Мне вспоминается наша с мамой кухня — шесть квадратных метров, забитых баночками с вареньем, — и я вдруг понимаю, что там мне было бы комфортнее.

Но это не мое дело. Мое дело — ребенок.

Площадка оказывается идеальной. Небольшая, огороженная, с мягким покрытием под качелями и горкой, которая действительно впечатляет — высокая, с тремя поворотами. Андрей передает мне Машу окончательно и уезжает по другим делам начальства.

Маша носится как заведенная. Горка, качели, снова горка, лесенка, турник. Я сижу на скамейке и наблюдаю за ней, щурясь от солнца.

— Женя, смотри! Смотри, как я могу!

Она повисает на турнике вниз головой, и мое сердце пропускает удар.

— Маша, осторожнее!

— Да я сто раз так делала! — она смеется и ловко спрыгивает на землю. — Ты чего такая пугливая?

— Я не пугливая. Я ответственная.

Маша подбегает ко мне, плюхается рядом на скамейку и прижимается к моему боку. Ее щеки раскраснелись, глаза блестят.

— Знаешь, — говорит она вдруг, — мы вчера с папой смотрели мультик про дракона.

— Понравился?

— Очень! Там дракон сначала злой был, а потом оказалось, что он просто одинокий. И ему нужен был друг. — Она помолчала. — Как мне.

Я чувствую, как что-то сжимается в груди.

— У тебя теперь есть друг, — говорю тихо.

Маша поднимает на меня глаза.

— Ты?

— Я.

Она улыбается — широко, открыто, — и снова вскакивает.

— Тогда пошли на качели! На те, где вдвоем надо!

И я иду. Потому что как тут откажешь?

Когда мы возвращаемся в квартиру, нас встречает умопомрачительный запах. Что-то мясное, с травами и чесноком. У меня немедленно начинает урчать в животе — громко, предательски.

Маша хихикает.

— Это Нина Павловна готовит! Она самая лучшая! Пошли, познакомлю!

Она тащит меня на кухню — огромную, с островом посередине и техникой, в которой я не разбираюсь. У плиты стоит женщина лет пятидесяти, невысокая, полноватая, с добрым круглым лицом и седеющими волосами, собранными в пучок.

— Нина Павловна! — Маша подбегает к ней. — Это Женя! Моя новая няня! Она хорошая!

Женщина оборачивается, и я вижу в ее глазах мгновенную оценку. Но не холодную, как у Ермакова. Теплую. Материнскую.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, милая, — она вытирает руки о передник и протягивает мне ладонь. Рукопожатие у нее крепкое, уверенное. — Нина Павловна. Повар. Прихожу три раза в неделю, готовлю на несколько дней вперед.

— Евгения. Можно просто Женя.

Она оглядывает меня с ног до головы и вдруг улыбается.

— Хорошая девочка. Видно сразу. Не то что эта… — она не договаривает, но я понимаю, о ком речь. — Машенька в тебе души не чает, с утра только о тебе и щебетала.

Маша застенчиво прячется за мою спину.

— Нина Павловна…

— Что «Нина Павловна»? Правду говорю! — она подмигивает мне. — Садитесь кушать, я все приготовила. Курица с овощами, салат, и суп еще — Машенька любит.

— А вы с нами? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Нет, милая, мне бежать пора. Внуки ждут. Но ты, если что, звони. Машенька знает номер.

Она снимает передник, подхватывает сумку и вдруг останавливается рядом со мной.

— Женечка, — говорит тихо, так, чтобы Маша не слышала. — Хорошая девочка. Настрадалась.

Я киваю.

— Буду беречь.

Нина Павловна похлопывает меня по плечу и уходит. Мы с Машей остаемся одни.

Обед проходит на удивление весело. Маша болтает без умолку — рассказывает про школу, про учительницу математики, которая смешно морщит нос, когда сердится, про подружку, которая умеет свистеть двумя пальцами.

— А еще я сегодня получила пятерку по русскому! — она сияет. — За сочинение! Про лето!

— Молодец! — я искренне радуюсь. — Про что писала?

— Про то, как мы ездили на море. Давно, еще когда... — она осекается, и улыбка на мгновение гаснет. — Еще когда мама была.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

Но Маша справляется сама. Встряхивает головой, отгоняя воспоминания, и продолжает:

— Там было здорово! Море теплое, песок белый. Папа учил меня плавать. Он хороший учитель, только строгий очень.

— Это важно — быть строгим, когда учишь плавать, — говорю мягко. — Чтобы было безопасно.

— Да, наверное, — она ковыряет вилкой курицу. — Женя, а ты умеешь плавать?

— Умею.

— А меня научишь? В бассейне? У нас в доме есть бассейн, на минус первом этаже!

Я давлюсь супом.

— В доме есть бассейн?

— Ага! И спортзал! И сауна!

Конечно. Бассейн в доме. Почему бы и нет? Что еще — вертолетная площадка на крыше?

Хотя... лучше не спрашивать.

После обеда мы играем. Сначала в настольную игру — Маша притаскивает откуда-то коробку с «Монополией», и я честно пытаюсь поддаваться, но она обыгрывает меня в пух и прах безо всякой помощи.

— Ты жульничаешь! — смеюсь я, когда она в третий раз скупает мои улицы.

— Не-а, — Маша хитро щурится. — Я просто умная.

Потом мы рисуем. Маша — любимых котиков, которых у нее нет, но которых она очень хочет.

Странное чувство. Легкость. Я не чувствовала такого давно. С детьми всегда проще — они не притворяются, не играют в игры, не ждут от тебя чего-то особенного. Они просто есть. И принимают тебя такой, какая ты есть.

За окном начинает темнеть. Я поглядываю на часы — почти семь. Интересно, когда вернется Ермаков? И нужно ли мне его дожидаться?

Вообще, да, нужно.

Андрей заглядывает в гостиную, сообщает, что Владислав задерживается на работе и просил передать, что я могу ехать домой, когда Маша поужинает.

Хорошо. Значит, еще час или около того.

Мы как раз собираемся идти разогревать ужин, когда входная дверь распахивается.

Не открывается — именно распахивается. С грохотом, будто ее пнули ногой.

И в квартиру влетает женщина.

Высокая. Стройная. Идеальная. Волосы — медовый блонд, уложенные волосок к волоску. Лицо — как с обложки, с этими острыми скулами, и губами, накачанными ровно настолько, чтобы выглядеть «естественно». Платье — красное, облегающее, явно дизайнерское. Каблуки — сантиметров двенадцать, не меньше.

Она окидывает гостиную взглядом королевы, снизошедшей до черни, и ее глаза останавливаются на мне.

На одну секунду.

На две.

И она хмыкает.

Противно так хмыкает. С этим характерным звуком, который означает «я-лучше-тебя-и-мы-обе-это-знаем».

— Ну надо же, — тянет она, — у Владуськи совсем выбора не осталось? Уже теток каких-то берет?

Маша рядом со мной напрягается. Я чувствую, как ее пальцы впиваются в мою руку.

Я молчу.

Смотрю на эту женщину — на ее презрительно изогнутые губы, на ее оценивающий взгляд, на бриллианты в ушах, — и молчу.

Потому что я знаю таких. Встречала. Не раз.

Им не нужен ответ. Им нужна реакция. Смущение, оправдания, покрасневшие щеки.

А я не собираюсь давать ей ни того, ни другого.

— Ты что, немая? — женщина приподнимает идеальную бровь. — Или просто тупая?

Маша дергает меня за руку.

— Женя...

— Все хорошо, — говорю я тихо и глажу ее по голове. Потом поднимаю взгляд на незнакомку. — Добрый вечер. Вы к кому?

Женщина смеется. Неприятно, колюче.

— Я к кому? Я к своему Владуське. А вот ты кто такая и почему Маша тут, я не поняла?!

Влад

Город внизу живет своей жизнью.

Я стою у панорамного окна и смотрю, как по улицам ползут машины — отсюда, с тридцать пятого этажа, они кажутся игрушечными. Муравьи в металлических коробках. Каждый спешит куда-то. К кому-то. У каждого свои проблемы, свои радости, своя маленькая вселенная.

А я стою здесь и не чувствую ничего.

Пустота. Привычная, ноющая.

На столе — стопка документов, которые нужно подписать. Отчеты, которые нужно прочитать. Контракты, которые нужно согласовать. Империя не управляет собой сама, как любит говорить мой заместитель.

Но я все равно стою у окна и смотрю на закат.

Солнце садится за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Красиво. Наверное. Раньше я умел это ценить. Раньше я вообще много чего умел.

Стук в дверь вырывает меня из оцепенения.

— Войдите.

Дверь открывается, и в кабинет входит Аня.

Она мой заместитель вот уже чуть больше десяти лет. Высокая, темноволосая, с этими своими темно-карими глазами и улыбкой, от которой когда-то — целую вечность назад — у меня перехватывало дыхание.

— Владислав Андреевич, — она кладет папку на стол, — документы по сделке с корейцами. Нужна ваша подпись.

— Оставь, посмотрю.

Она не уходит. Стоит у стола, сложив руки перед собой, и смотрит на меня. Я чувствую ее взгляд спиной.

— Что-то еще? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Ты сегодня весь день такой... — она запинается, подбирая слово. — Отстраненный.

Я хмыкаю. Она имеет права перейти на “ты” еще с тех пор, когда мне отказала и выбрала тех, кого любит. Аня была замужем за моим партнером, и потому ей прощалось многое. Несмотря на то, что ее мужья* могут ее обеспечить с ног до головы, она до сих пор работает со мной. Когда я ее повышал, мне было радостно, что рядом есть те люди, которым я могу доверять вопреки всему.

— Я всегда отстраненный.

— Нет, — Аня качает головой. Я вижу ее отражение в стекле. — Обычно ты сосредоточенный. А сегодня — грустный. Подавленный. Тебе бы отдохнуть, Владислав Андреевич. Когда ты последний раз брал отпуск?

Хороший вопрос. Я не помню. Два года назад? Три?

— Как у тебя дела? — спрашиваю, игнорируя ее вопрос. — Дома все в порядке?

Аня моргает, явно не ожидая смены темы.

— Да, спасибо. Малышка выздоравливает. Еще немного, и сопли окончательно пройдут.

— Хорошо. Можем выбраться как-то вместе с детьми.

— Конечно, — она улыбается. Мягко, тепло. — Я соскучилась по Машеньке.

Она уходит, а я остаюсь стоять у окна, и воспоминания накатывают сами собой.

Аня.

Десять лет назад она была не моим ассистентом, а моим наваждением. Мне двадцать пять, ей двадцать два. Она — только устроилась моим личным ассистентом, я — молодой и горячий, только-только получивший в управление первый крупный проект.

Я безумно ее хотел. Ревновал к каждому, кто смотрел в ее сторону дольше трех секунд.

Но когда я появился в ее жизни, она уже бесконечно любила…

А потом появилась Лера.

Лера — подруга Ани. Рыжик с кукольным лицом и острыми коготками, спрятанными под наманикюренными ногтями. Мы несколько месяцев хорошо провели время.

И я понял, что не любил Аню. Просто мне хотелось ее затащить в постель и утолить свой голод. И Лера с этим неплохо справилась. Мы остались приятелями и я безумно рад, что мы смогли не разругаться.

А потом встретил Катю.

Екатерина Дмитриевна Ермакова, в девичестве Соловьева. Моя жена. Мать моего ребенка. Единственная женщина, которая смогла собрать меня по кусочкам и влюбить до безумия.

Я не искал ее. Она просто появилась — на каком-то благотворительном вечере, в простом черном платье, с бокалом шампанского в руке. Смеялась над шуткой подруги, запрокинув голову, и я... остановился.

Просто остановился посреди зала и смотрел.

Она была не самой красивой женщиной в комнате. Не самой яркой. Но в ней было что-то — какой-то свет, какая-то внутренняя сила, — от чего я не мог отвести глаз.

Мы проговорили до утра. Потом я повез ее завтракать. Потом — гулять по набережной. Потом…

Потом я понял, что пропал.

С Катей все было по-другому. Не было этой лихорадочной страсти, мальчишеского “хочу”. Было что-то глубже. Спокойнее. Надежнее.

Было безумие, и желание присвоить ее себе. Забрать себе ее. Никому не отдать. Изучить каждый сантиметр ее кожи, узнать ее и никому не отдавать.

Она смотрела на меня — и видела… меня. Не деньги, не статус, не перспективы. Меня. Со всеми моими демонами и сломанного, после жесткой диктатуры отца и холодной матери.

И принимала.

Мы поженились через полгода. Еще через год родилась Маша. И я думал — вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Семья. Дом. Женщина, которая ждет тебя вечером и улыбается, когда ты открываешь дверь.

А потом Катя заболела.

Рак. Четвертая стадия. Врачи сказали — полгода, максимум год. Она прожила восемь месяцев…

Я помню последний день. Помню, как держал ее за руку — такую тонкую, почти прозрачную. Как она смотрела на меня и шептала: «Позаботься о Маше. Пообещай».

Я пообещал.

А потом она закрыла глаза.

Два года. Два года прошло, а я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и тянусь к ее половине кровати. И каждый раз — пустота. Холодные простыни. Тишина.

Я отворачиваюсь от окна и сажусь за стол. Папка с документами лежит передо мной, но буквы расплываются перед глазами.

Аня права. Я устал. Вымотался до предела. Держусь на кофе и силе воли.

Но отдыхать я не умею. Разучился. Потому что отдых — это время наедине с собой. А наедине с собой слишком громко звучит тишина.

Беру ручку, начинаю подписывать документы.

Катя.

Я любил ее так, как не думал, что способен любить. После истории с Аней и Лерой, после всего того дерьма с родителями, что они мне устроили — я был уверен, что сломан навсегда. Что не могу никому доверять. Никого подпускать близко.

А она взяла и доказала, что я ошибался.

И забрала эту способность с собой.

Я никогда не полюблю так снова. Это не пессимизм и не драма. Это просто факт. Такая любовь случается раз в жизни — если очень повезет. Мне повезло. И мне же не повезло, потому что она закончилась слишком рано.

Телефон вибрирует. Сообщение от Андрея: «Маша поужинала, няня еще не уехала. Все в порядке».

Няня. Евгения.

Я откидываюсь на спинку кресла и вспоминаю вчерашний день. Ее упрямый взгляд. Отказ от денег. «Я помогала не из-за денег».

Странная девушка. Не вписывается ни в одну категорию, к которым я привык.

Маша ее обожает, почему-то. Но это главное.

Все остальное — неважно.

Возвращаюсь к документам. Подписываю, не глядя. Империя не управляет собой сама.

А за окном окончательно темнеет, и город внизу зажигает миллионы огней. Каждый огонек — чья-то жизнь. Чей-то дом. Кто-то сейчас ужинает с семьей, кто-то укладывает детей, кто-то целует любимого человека.

А я сижу здесь.

Один.

Телефон снова вибрирует. На этот раз звонок. Номер Кристины. Я смотрю на экран и не беру трубку. Кристина — последний человек, с которым я хочу разговаривать сегодня.

Или вообще когда-либо.

Звонок сбрасывается. Через минуту — снова. И снова.

Я выключаю телефон и убираю в ящик стола.

Завтра. Все завтра.

Работа. Единственное, что еще имеет смысл.

Кроме Маши.

Маша — тоже мой смысл. Моя причина вставать по утрам. Единственное, что осталось от Кати…

И я сделаю все, чтобы она была счастлива.

Даже если сам уже не помню, что это такое — счастье.

Женя

— Я к своему Владуське. А вот ты кто такая и почему Маша тут, я не поняла?!

Маша вжимается в мой бок. Я чувствую, как она дрожит — мелко, едва заметно. И внутри меня что-то переключается.

— Меня зовут Евгения, — говорю ровно. — Я няня Маши. А вы, простите, кто?

Женщина фыркает.

— Я — Кристина. Будущая хозяйка этой квартиры. — Она окидывает взглядом гостиную с таким видом, будто уже мысленно переставляет мебель. — Так что привыкай, дорогуша.

Будущая хозяйка. Ага. Конечно.

Я смотрю на нее — на этот задранный подбородок, на презрительный изгиб губ — и почему-то совсем не верю.

— Владислав Андреевич сейчас на работе, — говорю спокойно. — Если хотите, можете подождать. Или оставить сообщение.

— Я подожду.

Она проходит в гостиную так, будто это ее дом. Плюхается на белоснежный диван, закидывает ногу на ногу. Каблуки — красные, в тон платью — вызывающе блестят в свете ламп.

Маша тянет меня за руку.

— Женя, — шепчет она, — пойдем на кухню. Пожалуйста.

— Пойдем, солнышко.

Мы уходим на кухню. Я усаживаю Машу за стол, ставлю перед ней стакан молока, но она не пьет. Сидит, сгорбившись, и ковыряет пальцем скатерть.

— Маша, — я присаживаюсь рядом, — кто это?

Она молчит. Потом поднимает на меня глаза — и в них столько всего, что у меня сжимается сердце.

— Она плохая, — шепчет Маша. — Она… она была моей няней. До тебя. Давно.

Вот как.

— И что случилось?

Маша опускает взгляд.

— Она меня не любила. Притворялась, когда папа был рядом. А когда уходил... — она замолкает, кусая губу.

Я не давлю. Просто кладу руку на ее ладошку и жду.

— Она говорила, что я мешаю, — голос Маши становится совсем тихим. — Что без меня папа был бы счастливее. Что я... что я напоминаю ему о маме, и поэтому ему больно.

Внутри меня поднимается волна — горячая, злая. Я стискиваю зубы, чтобы не сказать лишнего.

— Это неправда, — говорю твердо. — Слышишь меня? Это неправда. Ты — самое лучшее, что есть у папы.

Маша смотрит на меня с такой надеждой, что я готова выйти в гостиную и сказать этой Кристине все, что о ней думаю.

Но не при ребенке.

— Давай поужинаем? — предлагаю. — Нина Павловна оставила что-то вкусное.

Маша качает головой.

— Не хочу. Можно я просто посижу с тобой?

— Конечно.

Мы сидим на кухне. Минуты тянутся медленно, вязко. Из гостиной доносятся звуки — Кристина чем-то шуршит, что-то роняет, громко вздыхает.

Я поглядываю на часы. Полвосьмого. Восемь. Половина девятого.

Мне давно пора уходить. Андрей написал, что я свободна. Но я не могу. Не могу оставить Машу наедине с этой женщиной.

Что-то в Кристине меня настораживает. Не только высокомерие и хамство — этого добра я навидалась. Что-то другое. Какой-то нездоровый блеск в глазах, когда она смотрела на Машу. Не равнодушие. Не раздражение.

Неприязнь. Настоящая, глубокая неприязнь к ребенку.

Маша рисует. Я сижу рядом и делаю вид, что читаю что-то в телефоне, а сама прислушиваюсь к звукам из гостиной.

В девять пятнадцать хлопает входная дверь.

— Владуська!

Голос Кристины — приторный, медовый. Меня передергивает.

— Какого черта ты здесь делаешь?

А вот это — голос Ермакова. Холодный. Жесткий. Совсем не такой, каким он разговаривал со мной вчера.

— Ну как же, милый, я соскучилась...

— Кристина. — Его голос становится еще холоднее. — Я, кажется, ясно дал понять в прошлый раз.

— Влад, ну хватит уже! Сколько можно от меня бегать?

Маша вздрагивает. Я придвигаюсь ближе, обнимаю ее за плечи.

— Тихо, солнышко. Все хорошо.

Но голоса из гостиной становятся громче. Я слышу каждое слово — и Маша тоже.

— Мы даже не встречались! — голос Ермакова звенит от сдерживаемой ярости. — Ты это понимаешь? Ни разу. Ни одного свидания. Ни одного поцелуя. Ничего!

— Но я люблю тебя! Уже три года! Я ради тебя нянькой работала, с этой твоей...

— Не смей!

Два слова. Тихие. Но такие, от которых я сама бы замерла на месте.

— Не смей говорить о моей дочери в таком тоне. Ты отвратительно с ней обращалась, думала, я не узнаю? Думала, Маша не расскажет?

— Она врет! Дети всегда врут!

— Кристина. Уходи. Сейчас.

— Нет! Нет, я не уйду! Ты должен понять — мы созданы друг для друга! Я идеальная для тебя! Я красивая, умная, я из хорошей семьи...

— Ты больная, — обрывает Ермаков. — И если ты не уйдешь в течение минуты, я вызову охрану.

Тишина.

Потом — цоканье каблуков. Громкое, злое.

— Ты пожалеешь, Влад. Слышишь? Пожалеешь!

Хлопок двери.

Тишина.

Я выдыхаю. Не заметила, как задержала дыхание.

Маша рядом со мной — бледная, напряженная. Смотрит на дверь кухни широко распахнутыми глазами.

Шаги. Приближаются.

И в дверях появляется Ермаков.

Он выглядит... уставшим. Измотанным. Костюм идеальный, как всегда, но под глазами — тени, а на лбу — глубокая складка.

Его взгляд находит меня, и на секунду я вижу что-то похожее на смущение. На неловкость. На вину.

— Евгения, — говорит он тихо. — Простите. Вы не должны были это слышать.

Я качаю головой.

— Все в порядке.

— Нет, не в порядке. — Он трет переносицу, и этот жест — такой человеческий, такой усталый — делает его вдруг совсем другим. Не холодным миллионером, а просто мужчиной, у которого был очень длинный день. — Эта женщина... У нее проблемы с головой… Я должен был давно оградить от нее Машу.

— Папа?

Голос Маши — тонкий, дрожащий.

Ермаков оборачивается к ней, и я вижу, как меняется его лицо. Холод исчезает. Жесткость исчезает. Остается только... любовь. Чистая, безусловная любовь, от которой у меня щиплет в глазах.

— Иди сюда, солнышко.

Маша срывается с места и бросается к нему. Влетает в его объятия, обхватывает руками, прижимается изо всех сил.

Ермаков опускается на одно колено, обнимает ее, прижимает к себе. Целует в макушку. И просто держит — долго, крепко.

— Папа, — шепчет Маша в его плечо. — Папочка, я так боялась.

— Чего, маленькая?

— Что ты... что ты выберешь ее. Вместо меня. Что ты меня променяешь.

Ермаков отстраняется, берет ее лицо в ладони. Смотрит в глаза — серьезно, внимательно.

— Послушай меня, Маша. Послушай внимательно, — голос его тихий, но твердый. — Я никогда тебя не променяю. Ни на кого. Никогда. Ты — моя маленькая принцесса. Самое важное, что у меня есть. Слышишь?

— Слышу, — Маша всхлипывает.

— Никакая женщина в мире не заставит меня выбирать между ней и тобой. Потому что выбора нет. Ты — первая. Всегда.

Он подхватывает ее на руки — легко, привычно — и поднимается. Маша обнимает его за шею, кладет голову ему на плечо.

— Я люблю тебя, папа.

— Я тебя тоже, солнышко. Больше всего на свете.

Я стою у стены и чувствую, как что-то горячее катится по щеке.

Смахиваю быстро, пока никто не заметил.

Но Ермаков замечает. Бросает на меня короткий взгляд — и ничего не говорит. Просто кивает. Благодарно, почти незаметно.

— Пора спать, маленькая, — говорит он Маше. — Уже поздно.

— А Женя?

— Женя поедет домой. Ее тоже дома ждут.

Маша поднимает голову.

— Женя, ты придешь завтра?

— Приду, — обещаю. — Обязательно приду.

— Точно-точно?

— Точно-точно.

Она улыбается — сонно, счастливо — и снова утыкается в плечо отца.

Ермаков переводит взгляд на меня.

— Евгения. Спасибо. За то, что остались. За то, что не оставили ее одну с... — он не договаривает, но я понимаю. — Андрей отвезет вас домой.

— Спасибо, но я могу на метро...

— Андрей отвезет, — повторяет он, и это не предложение. — Уже поздно. И это меньшее, что я могу сделать после... — он снова не договаривает.

Я киваю.

— Хорошо.

Забираю сумку, куртку. Прохожу мимо них к выходу.

— Евгения.

Оборачиваюсь.

Ермаков смотрит на меня. И в его глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Что-то глубокое, сложное.

— Спасибо, — говорит он просто.

И почему-то от этого простого «спасибо» мне становится теплее, чем от любых слов, которые я слышала за последние годы.

— Не за что, — отвечаю тихо. — До завтра.

Андрей ждет у подъезда. Всю дорогу мы молчим — он ведет машину, я смотрю в окно на ночной город.

И думаю о девочке, которая боялась, что отец выберет не ее.

О мужчине, который встал на колени, чтобы посмотреть дочери в глаза.

О любви, которая не нуждается в словах.

И о том, что, может быть, эта работа — именно то, что мне нужно.

Месяц.

Всего месяц — и я знаю, что Маша любит какао с маленькими зефирками, но только с розовыми, потому что «белые невкусные». Что она терпеть не может манную кашу, но обожает овсяную с бананом. Что засыпает она только с ночником в форме луны и обязательно обнимая плюшевого кота.

Месяц — и я выучила расписание Нины Павловны, маршруты Андрея, привычки охранника на первом этаже, который всегда здоровается со мной по имени и желает чудесного дня.

Месяц — и эта работа стала чем-то большим, чем просто работа…

…— Три плюс пять?

— Восемь! — Маша подпрыгивает на стуле. — Легко!

— А семь плюс четыре?

Она хмурится, загибает пальцы под столом — думает, что я не вижу.

— Одиннадцать?

— Умница!

Маша расцветает. Буквально — щеки розовеют, глаза начинают блестеть, и она смотрит на меня так, будто я только что вручила ей медаль.

— А давай еще! Давай сложные!

Я смеюсь.

— Давай. Но сначала — перерыв. Сок, печенье, и потом продолжим.

Она не спорит. Раньше спорила — в первую неделю. Проверяла границы, смотрела, где можно надавить. А потом поняла, что я все же ей не враг. Что мне можно доверять.

И перестала.

Мы сидим на кухне, пьем яблочный сок, и Маша рассказывает про школу. Про мальчика Пашку, который дергает ее за косички. Про учительницу Марину Сергеевну, которая «строгая, но справедливая». Про подружку Настю, с которой они вместе рисуют на переменах.

Я слушаю. Киваю. Задаю вопросы.

И думаю о том, как же мало нужно ребенку. Просто внимание. Просто присутствие. Просто кто-то, кто слушает — по-настоящему слушает, а не кивает на автомате.

— Женя, — Маша вдруг замолкает посреди рассказа.

— Да, солнышко?

— А ты меня не бросишь?

Вопрос — как удар под дых. Я отставила стакан, смотрю на нее.

— С чего это такие мысли?

Маша опускает глаза, ковыряет пальцем край стола.

— Все уходят. Няни. Сначала хорошие, а потом… потом уходят…

Я протягиваю руку, накрываю ее ладошку своей.

— Маша, посмотри на меня.

Она поднимает взгляд. В ее глазах — страх. Детский, искренний страх потери.

— Я никуда не денусь, — говорю твердо. — Пока ты хочешь, чтобы я была рядом — я буду рядом. Договорились?

— Договорились, — она улыбается. Робко, неуверенно. Но улыбается.

И я понимаю, что дала обещание, которое не имею права нарушить.

Дни складываются в недели.

Мы делаем уроки — и Маша схватывает все на лету. Она действительно умная. Не просто сообразительная — по-настоящему умная. Читает бегло, считает в уме, задает вопросы, от которых иногда я сама теряюсь.

…— А почему небо голубое?

— А куда деваются звезды днем?

— А правда, что динозавры превратились в куриц?

Я не отмахиваюсь. Не говорю «потом» или «спроси у папы». Ищу ответы вместе с ней. Показываю картинки, объясняю простыми словами. И вижу, как загораются ее глаза.

Это чувство — наблюдать, как ребенок узнает что-то новое — ни с чем несравнимо.

В школе у нее появляются пятерки. Сначала одна. Потом еще. Потом учительница пишет в дневнике: «Маша очень старается, большой прогресс».

В пятницу вечером — ровно через месяц после моего первого дня — Ермаков приходит домой раньше обычного.

Я сижу с Машей в гостиной, мы собираем пазл. Огромный, на тысячу деталей — замок в горах. Маша искала все угловые элементы, пока я сортировала по цветам.

Хлопает дверь.

— Папа!

Маша срывается с места и бежит в прихожую. Я остаюсь сидеть на полу, среди разбросанных деталей пазла.

Голоса из прихожей — его низкий, ее звонкий. Смех. Что-то падает — кажется, зонтик.

Потом шаги, и они появляются в гостиной. Маша — на руках у отца, обнимает его за шею. Ермаков — в расстегнутом пальто, с растрепанными волосами, совсем не такой идеальный, как обычно.

И почему-то именно таким он нравится мне больше.

Стоп.

Нравится?

Я отгоняю мысль.

— Евгения, — он опускает Машу на пол, — можно вас на минуту?

Киваю, поднимаюсь. Отряхиваю свободные брюки.

Мы выходим в коридор. Ермаков достает из внутреннего кармана пиджака конверт.

— Это вам.

— Что это?

— Премия, — он протягивает конверт. — За месяц работы.

Я не беру.

— Владислав Андреевич, я...

— Возьмите, — он почти улыбается. Уголок губ дергается вверх — едва заметно. — Маша за этот месяц изменилась. Стала спокойнее. Увереннее. Оценки... — он качает головой. — Я разговаривал с учительницей. Она в восторге.

— Это заслуга Маши, не моя.

— Это заслуга вас обеих.

Он снова протягивает конверт. Настойчиво.

— И еще, — добавляет, когда я наконец беру. — Вы прошли испытательный срок. Официально. С понедельника — полная ставка, полный соцпакет, все как положено.

Я смотрю на конверт в своих руках. Потом на него.

— Спасибо, — говорю тихо. — Правда, спасибо. Мне очень... — я запинаюсь, подбирая слова. — Мне очень нравится работать с Машей.

Он кивает. Молча. Но в его глазах — что-то теплое. Что-то, чего раньше не было.

— До понедельника, Евгения.

— До понедельника.

Выходные тянутся медленно.

Я убираюсь в квартире, готовлю еду на пару дней, говорю с мамой. Мама спрашивает, как дела на работе. Говорю — хорошо. Она не верит, переспрашивает. Я смеюсь и повторяю — правда хорошо.

Впервые за долгое время — правда хорошо.

Вечером субботы смотрю кино, кутаюсь в плед. За окном — дождь, мелкий, нудный, осенний.

А в воскресенье утром меня будит звонок.

Шесть сорок три. На экране — «Ермаков В.А.»

Сердце екает. Он никогда не звонил так рано, еще и в выходной. Вообще редко звонил — обычно писал Андрей.

— Алло?

— Евгения, — его голос напряженный, — простите, что так рано.

— Что случилось? — сажусь на кровати, сон слетает мгновенно.

— У Маши температура тридцать восемь и семь. Врач уже был, выписал лечение, но...

Он замолкает.

Я слышу его дыхание в трубке. Слышу, как он подбирает слова.

— Мне нужно на работу. Важная встреча. Но я не могу оставить ее одну…

— Я буду через сорок минут, — говорю, уже вставая с кровати.

— Евгения, вы… извините…

— Через сорок минут, — повторяю тверже. — Максимум через час, если пробки.

Тишина.

Потом — выдох. Долгий, медленный.

— Спасибо.

Одно слово. Но сколько в нем всего…

— Не за что. До скорого.

Сбрасываю звонок. Бегу в ванную.

Душ — три минуты. Одеться — две. Волосы в хвост, лицо — без макияжа, некогда.

Хватаю сумку, ключи, телефон. На пороге вспоминаю — возвращаюсь, достаю из шкафа банку малинового варенья. Бабушкиного. Берегла для особого случая.

Кажется, случай настал.

Выбегаю из подъезда. Такси — уже вызвано, ждет у дома. Благослови бог приложения.

Город воскресным утром пустой. Мы летим по проспектам, почти не тормозя.

Двадцать восемь минут.

Я вваливаюсь в подъезд, киваю охраннику, влетаю в лифт.

Дверь открывает Ермаков — уже в костюме, но без галстука. Под глазами — темные круги, будто не спал всю ночь.

Наверное, так и есть.

— Ты быстро, — говорит он. Почти удивленно и резко перейдя на “ты”.

— Пробок не было.

Я прохожу внутрь. Квартира — непривычно тихая. Никакого телевизора, никакой музыки.

— Где она?

— В своей комнате. Спит. Дал лекарство полчаса назад.

Я киваю, направляюсь наверх. Но останавливаюсь, оборачиваюсь.

— Езжайте. Я справлюсь.

Ермаков стоит в прихожей и смотрит на меня. Странным взглядом. Долгим.

— Ты… Вы... — он не договаривает. Качает головой. — Спасибо. Правда.

— Езжайте, — повторяю мягче. — Она в надежных руках. Обещаю.

Он кивает. Берет портфель, ключи от машины.

У двери оборачивается.

— Я постараюсь вернуться как можно раньше.

— Не торопитесь. Делайте, что должны. Мы справимся.

Дверь закрывается.

Я стою в тишине квартиры, вдыхаю знакомый запах — чего-то дорогого, древесного, с нотками кофе.

А потом иду к Маше.

Она спит, разметавшись по подушке. Лоб влажный, щеки красные. Дышит тяжело, с присвистом.

Я сажусь на край кровати. Осторожно убираю волосы с ее лица.

— Ничего, солнышко, — шепчу. — Поправишься. Я рядом.

Маша вздыхает во сне и, не просыпаясь, находит мою руку.

Сжимает.

И не отпускает.

Маша просыпается в девять.

Я слышу сначала кашель — сухой, надрывный — потом тихий всхлип. Срываюсь с кресла, где просидела последние два часа, листая телефон.

— Женя? — голос хриплый, севший.

— Я здесь, солнышко. Здесь.

Она смотрит на меня мутными глазами. Щеки горят, губы потрескались.

— Пить хочу...

Подношу стакан с водой. Придерживаю ее голову, пока она делает маленькие глотки. Вода проливается на подбородок, стекает на пижаму.

— Не торопись. Маленькими глоточками.

Маша отодвигает стакан, откидывается на подушку. Глаза закрываются сами собой.

— Голова болит, — шепчет она. — И горло.

— Знаю, маленькая. Знаю.

Кладу ладонь ей на лоб. Горячий. Слишком горячий.

Смотрю на часы — до следующей дозы лекарства еще полтора часа.

— Давай я тебе компресс сделаю?

Маша кивает, не открывая глаз.

Иду на кухню, нахожу чистое полотенце, мочу в прохладной воде. Возвращаюсь, осторожно кладу ей на лоб.

Маша вздыхает — облегченно, тихо.

— Так лучше?

— Угу...

Сажусь на край кровати. Беру ее ладошку в свои руки. Такая маленькая. Такая горячая.

— Женя...

— Да?

— Не уходи, ладно?

Сердце сжимается.

— Не уйду. Я буду здесь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она засыпает, так и не выпустив мою руку.

День тянется медленно.

Каждые полчаса я меряю температуру. Тридцать восемь и четыре. Тридцать восемь и шесть. Снова тридцать восемь и четыре.

Скачет, не падает толком.

В одиннадцать даю лекарство. Маша морщится — сироп сладкий, но она все равно не любит.

— Противное, — жалуется.

— Зато поможет. Давай, еще ложечку.

Она послушно открывает рот.

В двенадцать варю куриный бульон. Нина Павловна в выходные не работает, но на кухне есть все необходимое. Курица, морковь, лук. Нахожу даже лапшу — мелкую, детскую, в форме звездочек.

Маша съедает полчашки. Для нее это даже много.

— Вкусно, — говорит она, и я глупо радуюсь.

После обеда — снова сон. Беспокойный, с бормотанием. Я сижу рядом, меняю компрессы, глажу ее по волосам.

И думаю о том, как странно устроена жизнь.

Месяц назад я не знала, что эта девочка существует. А сейчас сижу у ее кровати и чувствую что-то такое... материнское? Нет, не совсем. Но близко.

Что-то теплое и пугающее одновременно.

В три часа Маша просыпается и плачет.

Просто плачет — тихо, жалобно, как маленький котенок.

— Маша, что такое? Где болит?

— Н-нигде, — всхлипывает она. — Просто... просто плохо. И мамы нет. И папы нет. И...

Она не договаривает. Слезы катятся по щекам, и я не выдерживаю.

Сажусь на кровать, осторожно поднимаю ее, прижимаю к себе.

— Тише, солнышко. Тише. Я здесь.

Маша всхлипывает, утыкается мне в плечо.

— Ты заболеешь, — бормочет она сквозь слезы. — Нельзя... заразишься...

— Ничего страшного.

— Нет, Женя, правда... — она пытается отстраниться, но я не пускаю. — Я не хочу, чтобы ты заболела…

— А я не хочу, чтобы ты плакала.

Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх — глаза мокрые, нос покраснел, губы дрожат.

— Правда?

— Правда.

И тогда она обнимает меня. Крепко-крепко, изо всех сил, какие есть в ее маленьком горячем теле.

Я обнимаю в ответ.

— Мама так делала, — шепчет Маша мне в плечо. — Когда я болела. Обнимала и не отпускала…

Горло перехватывает. Я не знаю, что сказать. Просто глажу ее по спине, покачиваю осторожно.

— Я скучаю по ней, — голос Маши почти не слышен. — Очень-очень.

— Знаю, маленькая.

— Ты похожа на нее. Немножко.

Я молчу. Не знаю, как на это ответить.

— Она тоже была добрая, — продолжает Маша. — И пахла вкусно. И никогда не кричала.

— Она тебя очень любила, — говорю тихо. — Это видно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты тоже умеешь любить. Это от нее.

Маша затихает. Дышит ровнее.

— Женя…

— М?

— Я тебя люблю.

Три слова. Детские, простые.

И у меня щиплет в глазах.

— Я тебя тоже, солнышко. Тоже.

Мы сидим так, обнявшись, пока она снова не засыпает. Я укладываю ее на подушку, укрываю одеялом, убираю влажные волосы с лица.

Смотрю на нее — на эти длинные ресницы, на припухшие губы, на маленькую родинку над бровью.

И понимаю, что влипла.

По-настоящему влипла.

Эта девочка — уже не просто ребенок, за которым я присматриваю. Она — что-то большее. Что-то, что заняло место в моем сердце. Незаметно. Исподволь. Навсегда.

Звонок от Ермакова — в половине седьмого.

— Евгения, — его голос напряженный, уставший. — Как малышка?

— Температура держится, но не растет. Покушала немного. Сейчас спит.

— Хорошо. Это... это хорошо.

Пауза. Я слышу голоса на заднем фоне, какой-то шум.

— Евгения, у меня... — он запинается. — Тут завал. Срочные переговоры, корейцы прилетели раньше, и... Я не знаю, когда смогу вырваться.

Слышу в его голосе то, чего он не говорит. Вину. Беспокойство. Разрывающееся надвое чувство — между работой и дочерью.

— Владислав Андреевич, — говорю спокойно, — не переживайте. Я останусь сколько нужно.

— Но это ваш выходной. Я не имею права...

— Имеете. Я сама предлагаю.

Тишина.

— Маша в надежных руках, — добавляю мягче. — Правда. Делайте что должны. Мы справимся.

Он молчит несколько секунд. Потом — выдох.

— Спасибо, — голос хриплый, тихий. — Я... постараюсь как можно быстрее.

— Не торопитесь. Главное — аккуратнее на дороге.

Зачем я это говорю? Не знаю. Вырвалось.

— Хорошо, — он хмыкает. Почти усмешка. — Хорошо, Евгения.

Сбрасываю звонок. Смотрю на погасший экран.

И только потом понимаю, что улыбаюсь.

Вечер проходит спокойно.

В семь Маша просыпается, и температура — тридцать семь и восемь. Уже лучше. Она даже просит почитать, и я нахожу на полке книгу про Муми-троллей.

Читаю вслух. Маша слушает, закутавшись в одеяло, иногда комментирует.

— Муми-мама хорошая, — говорит она. — Добрая.

— Да. Как все мамы.

Маша молчит. Потом:

— Женя, а ты хочешь детей?

Вопрос застает врасплох. Я откладываю книгу.

— Когда-нибудь. Наверное.

— У тебя будут хорошие дети, — говорит Маша серьезно. — Потому что ты хорошая.

Я улыбаюсь. Наклоняюсь, целую ее в лоб.

— Спасибо, солнышко.

— Не за что.

В девять она засыпает окончательно. Температура — тридцать семь и пять.

Падает.

Я выдыхаю с облегчением. Выхожу из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Иду на кухню, делаю себе чай. Сажусь на диван в гостиной.

За окном — ночной город. Огни, машины, чья-то жизнь.

А я сижу здесь и чувствую странное... умиротворение?

Глаза закрываются сами собой. Думаю — посижу минутку. Только минутку...

Просыпаюсь от звука ключа в замке.

Дезориентация. Где я? Что?.. Ах да. Квартира Ермаковых. Диван в гостиной. Я... уснула?

Смотрю на часы. Полпервого ночи.

Шаги в прихожей.

Поднимаюсь, тру глаза. Наверное, выгляжу ужасно — помятая, сонная, волосы растрепались.

Ермаков появляется в дверях гостиной.

Он выглядит... разбитым. Галстук ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, волосы взъерошены, будто он не раз запускал в них пальцы. Под глазами — темные круги, еще глубже, чем утром.

— Евгения, — он останавливается, смотрит на меня. — Вы спали?

— Немного, — голос хриплый со сна. Прочищаю горло. — Простите. Я не хотела...

— Ничего, — он качает головой. — Как Маша?

— Температура спала. Тридцать семь и пять. Спит спокойно.

Он закрывает глаза. Всего на секунду. Но я вижу, как расслабляются его плечи. Как разглаживается складка между бровей.

— Слава богу.

Идет на кухню. Я слышу, как открывается шкафчик, льется вода в чайник. Щелкает кнопка.

Иду следом.

Ермаков стоит у окна, смотрит в темноту. Руки в карманах брюк, спина напряженная.

— Владислав Андреевич?

Он оборачивается.

— Чай есть горячий, — говорю. — Я заваривала недавно.

— Недавно — это четыре часа назад? — уголок губ дергается.

— Ну... чайник вскипел.

Он почти улыбается. Почти.

Достает чашку, наливает кипяток, бросает пакетик. Пьет — быстро, нервно. Почти обжигаясь.

Я смотрю на него и вижу то, чего раньше не замечала. Усталость. Не физическую — другую. Глубокую, старую. Такую, которая не лечится сном.

— Вы ели сегодня? — спрашиваю.

Он моргает.

— Что?

— Ели что-то? Ну, еда. Завтрак, обед, ужин?

Ермаков хмурится, будто пытается вспомнить.

— Кажется... кофе? И что-то на переговорах. Канапе, кажется.

— Это не еда, — говорю твердо. — Давайте я разогрею вам ужин. Нина Павловна оставила в холодильнике.

— Не нужно. Вы и так...

— Мне не сложно.

Я уже открываю холодильник. Нахожу контейнер — паста с курицей и овощами. Ставлю в микроволновку, нажимаю кнопки.

— Евгения.

Оборачиваюсь.

Ермаков смотрит на меня. Странно. Так, как смотрел тогда, в первый вечер, когда говорил «спасибо».

— Нам с Машей очень повезло.

Микроволновка гудит. За окном — ночь.

А я стою и не могу пошевелиться.

Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом начинает биться слишком быстро.

Волнение накатывает волной — внезапное, острое. Щеки теплеют.

— Я... — голос не слушается. — Я просто делаю свою работу.

— Нет, — он качает головой. Делает шаг ближе. — Нет, не просто. Вы сидели с ней весь день. В свой выходной. Обнимали ее. Читали ей книжки. Варили бульон.

Он знает про бульон?

— Андрей сказал, — поясняет Ермаков, будто прочитав мои мысли. — И про объятия — тоже. Ну и есть камера в детской, на телефон приходит...

— Вы следите? — вырывается у меня.

— Да, но не потому что вам не доверяю, — он замолкает. — Я... я видел, как вы ее успокаивали. Как держали, когда она плакала…

Микроволновка пищит. Я не двигаюсь.

— Давно никто так... — он не договаривает. Трет переносицу. — С тех пор, как Катя...

Имя повисает в воздухе.

— Мне показалось, — говорит он тихо, — что Маша снова... в безопасности. По-настоящему.

Я смотрю на него — на этого уставшего, сломанного, одинокого мужчину — и чувствую что-то странное.

Не жалость. Нет.

Что-то другое.

Теплое. Щемящее. Опасное.

— Она замечательная девочка, — говорю, и голос почти не дрожит. — С ней легко.

— Не всем, — он хмыкает. — Кристина так не считала.

— Кристина — дура.

Вырывается само. Я зажимаю рот рукой.

Ермаков смотрит на меня. Секунду. Две.

И смеется.

Не улыбается — смеется. Негромко, хрипло, почти удивленно, будто сам не ожидал.

— Пожалуй, — говорит он. — Пожалуй, вы правы.

Я стою, как дура, с ладонью у рта, и чувствую, как горят щеки.

— Простите, — бормочу. — Я не должна была...

— Не извиняйтесь. — Он качает головой, и в его глазах все еще пляшут искры смеха. — Это было... освежающе…

Микроволновка снова пищит. Напоминает о себе.

Я отворачиваюсь, достаю контейнер, ставлю на стол. Нахожу вилку, салфетку.

Все это время я чувствую его взгляд на своей спине.

— Ешьте, — говорю, не оборачиваясь. — Пока горячее.

— А вы?

— Я... мне пора домой.

— В час ночи?

Оборачиваюсь. Он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Андрей отвезет, — говорю.

— Андрей спит. — Ермаков указывает на стул напротив. — Садитесь. Поужинаете со мной. А потом я сам вас отвезу.

— Но...

— Евгения, — он произносит мое имя так, что я замолкаю. — Садитесь. Пожалуйста.

Я сажусь.

И мы ужинаем вместе — в час ночи, на кухне, в тишине.

Он ест. Я пью чай. Иногда мы переглядываемся.

И молчим.

Но это молчание — не неловкое. Не тяжелое.

Спокойное.

Правильное.

И от этого мне страшно больше всего.

Он доедает в тишине. Только стук вилки о пластик контейнера, мерное гудение холодильника и где-то за окном — далекий шум редких ночных машин.

Я допиваю чай — уже остывший, чуть горчащий, но все равно. Руки нужно чем-то занять. Пальцы обхватывают чашку, хотя от нее давно не идет тепло.

— Евгения.

Поднимаю глаза. Свет над столом падает ему на лицо резко, очерчивая скулы, тень под глазами. Он выглядит уставшим. По-настоящему уставшим — не так, как в офисе, где усталость явно прячется за собранностью. Здесь, ночью, на собственной кухне, он позволяет ей проступить.

— Вас кто-то ждет дома?

Вопрос простой. Обычный. Такой задают из вежливости, из практичности.

Но почему-то от него становится жарко. Щеки. Шея. Как будто кто-то крутанул регулятор отопления.

— Нет, — говорю. Голос ровный. Почти ровный. — Живу с мамой.

Он кивает. Медленно. Отодвигает пустой контейнер.

Пауза. Секунда растягивается, становится вязкой.

— Тогда, может... останетесь до утра?

Сердце спотыкается. Пропускает удар. Потом — бьет слишком быстро, слишком громко, и я уверена: он слышит.

— Поздно уже, — продолжает Ермаков, и в его голосе — только практичность. Ничего больше. Никакого подтекста. — Час ночи. Даже на машине — сорок минут в один конец. А утром я все равно уеду рано, и Маше будет спокойнее, если вы...

— Да, — перебиваю, потому что он говорит слишком много. Потому что каждое его слово добавляет логики, разумности, и мне нужно, чтобы он замолчал. Чтобы я не думала о том, как это звучит. Как это ощущается. — Да, хорошо. Останусь.

Он смотрит на меня. Взгляд — нечитаемый. Темный в полумраке кухни.

Я смотрю на стол. На свои руки, все еще сжимающие пустую чашку.

— Гостевая спальня в конце коридора, — говорит он наконец. Голос ровный, деловой. — Там есть все. Полотенца, белье...

— Спасибо.

Пауза. Тишина снова сгущается между нами — не тяжелая, но ощутимая. Как будто воздух стал плотнее.

— Я... пойду проверю Машу, — поднимаюсь со стула. Слишком быстро. Ножки скрипят по полу. — Перед сном.

— Конечно.

Выхожу из кухни, чувствуя его взгляд спиной — между лопаток, там, где ткань футболки чуть влажная от напряжения. Иду по коридору. Ноги ватные, в голове — туман, белый и тягучий.

Останусь до утра.

В его квартире.

Это ничего не значит. Совершенно ничего. Просто практичное решение. Разумное. Взрослое.

Тогда почему у меня так колотится сердце? Почему ладони влажные, и я вытираю их о джинсы, и все равно — влажные?

Открываю дверь в детскую. Тихо, осторожно, придерживая ручку, чтобы не скрипнула. Ночник в углу бросает на стены бледно-голубые тени — луны и звезды вращаются по потолку медленно, гипнотически.

Подхожу к кровати. Маша спит, разметавшись по подушке, волосы прилипли ко лбу, одеяло сбилось в ноги. Дышит часто. Слишком часто. Маленькая грудь вздымается рывками, губы приоткрыты, на щеках — нездоровый румянец.

Кладу ладонь на лоб.

И холодею.

Горячая. Снова горячая. Жар бьет в руку, как от печки, как от раскаленного камня. Кожа сухая, почти шершавая.

Беру градусник с тумбочки. Пальцы чуть дрожат — от усталости? от страха? Осторожно ставлю под подмышку. Маша морщится во сне, что-то бормочет неразборчиво, но не просыпается.

Жду. Считаю секунды. Десять. Двадцать. Сердце стучит в горле.

Писк.

Тридцать девять и два.

— Черт, — вырывается шепотом.

Подскочила. За два часа — почти на два градуса. Это плохо. Это очень плохо.

Быстро иду к двери, заглядываю вниз. Свет на кухне еще горит.

— Владислав Андреевич!

Он появляется почти сразу — в три шага, бесшумно. Будто ждал чего-то. Будто стоял и слушал. Лицо напрягается мгновенно, когда видит мое выражение, — мышцы каменеют, взгляд становится острым.

— Что?

— Температура поднялась. Тридцать девять и два.

Он поднимается, проходит мимо меня в комнату — близко, я чувствую тепло его тела, запах — что-то хвойное, свежее, и под ним — усталость, бессонница. Смотрит на градусник, который я все еще сжимаю в руке, так сильно, что пластик впивается в ладонь. Потом — на Машу.

Его лицо... Я впервые вижу в нем страх. Не панику — он слишком собран для паники. Но страх — настоящий, родительский, глубокий.

— Лекарство когда давали последний раз?

— В одиннадцать. Можно повторить.

— Давайте.

Мы двигаемся синхронно. Без лишних слов, без заминок — как будто делали это сотню раз. Он поднимает Машу, усаживает на кровати, придерживает за спину. Большие руки — осторожные, бережные. Она кажется такой маленькой рядом с ним. Такой хрупкой.

Я наливаю сироп в мерную ложечку. Руки больше не дрожат. Некогда.

— Маша, солнышко, — говорю тихо. — Открой ротик. Нужно выпить лекарство.

Она открывает глаза — мутные, сонные, больные. Белки чуть покраснели. Смотрит на меня. На отца. Снова на меня. Губы дрожат.

— Женя?..

— Я здесь. И папа здесь. Давай, выпей. Быстренько.

Она послушно открывает рот. Глотает. Морщится — все лицо сморщивается, как у маленькой обиженной старушки.

— Горькое...

— Сладкое же, — улыбаюсь через силу. Губы почти не слушаются. — Малиновое.

— Все равно горькое, — бормочет она, и в ее голосе — слезы, усталость, детская обида на весь мир за то, что болеет.

И тянется ко мне. Не к отцу — ко мне.

Я сажусь рядом, и она утыкается мне в бок. Горячая макушка под подбородком, влажные от пота волосы щекочут шею. Маленькие пальцы вцепляются в мою футболку — крепко, отчаянно. Как будто я — якорь. Как будто я могу удержать.

Сердце сжимается. Больно. Сладко.

— Папа... — голос сонный, еле слышный, слова смазываются.

Ермаков наклоняется ближе. Его колено почти касается моего. Я чувствую тепло.

— Я здесь, малыш.

— Ты не уйдешь?

— Не уйду.

— И Женя?

Пауза. Крошечная. Я затаиваю дыхание.

— И Женя.

Она вздыхает — глубоко, всем телом. Расслабляется. Пальцы разжимаются, сползают по ткани.

Мы с Ермаковым переглядываемся поверх ее головы. В темноте, разбавленной только голубым светом ночника, я вижу лишь контур его лица. Блеск глаз. Тень, залегшую между бровей.

Что-то проходит между нами. Молча. Без слов. Понимание? Страх? Облегчение от того, что не один?

— Нужен компресс, — говорю одними губами, почти без звука. — Холодный. И питье.

Он кивает. Встает — осторожно, чтобы не качнулось кровать. Выходит.

Я осторожно укладываю Машу обратно на подушку. Она хнычет, тянется ко мне — руки вслепую ловят воздух.

— Тшш, маленькая. Я никуда. Никуда не денусь.

Глажу ее по голове. Мокрые пряди под пальцами. Горячая кожа.

Ермаков возвращается с полотенцем и стаканом воды. Передает мне. Наши пальцы соприкасаются — коротко, случайно.

Я отвожу взгляд. Слишком быстро.

Кладу компресс Маше на лоб. Она вздыхает — облегченно, тихо. Морщинка между бровями разглаживается.

— Так делала Катя, когда Маша болела, — говорит Ермаков. Тихо, почти себе. Голос — глуше, чем обычно. — Мокрое полотенце. Бульон. Сидела рядом часами.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Слова кажутся неуместными, лишними. Это его боль. Я не имею права говорить об этом.

— Она бы вас одобрила, — добавляет он после паузы. — Женя.

Женя.

Не Евгения.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня — серьезно, устало, как-то... мягко? Без привычной стены. Без дистанции.

В груди становится тесно.

— Спасибо, — говорю. Голос — хриплый. — Это... много значит.

Он кивает. Еле заметно.

Мы сидим рядом — я на краю кровати, он на стуле, который придвинул ближе. Так близко, что я слышу его дыхание. Мерное. Ровное. Успокаивающее.

Меряем температуру каждые пятнадцать минут. Меняем компресс. Поим Машу водой, когда она просыпается — сонная, капризная, сразу засыпающая снова.

Тридцать девять. Тридцать восемь и семь. Тридцать восемь и пять.

Падает. Медленно, но падает.

С каждым измерением что-то отпускает в груди. По чуть-чуть. По градусу.

Где-то между третьим и четвертым измерением Ермаков уходит за чаем. Я слушаю: вот щелкнул чайник, вот звякнули чашки, вот снова шаги.

Возвращается с двумя чашками. Пар поднимается в холодном воздухе детской.

— Держите.

Беру. Пальцы — ледяные — обхватывают горячий фарфор. Пью маленькими глотками. Горячий, сладкий — он добавил сахар, хотя я не просила. Откуда знает, что я пью с сахаром? Или просто угадал?

— Вам нужно поспать, — говорит он. — Вы же весь день на ногах.

— Вы тоже.

— Я привык.

— И я привыкну.

Он хмыкает. Почти усмешка — уголок рта дергается.

— Упрямая.

— Это не упрямство, — возражаю. — Это... — не нахожу слова. Оно вертится где-то на краю сознания, ускользает. — Не знаю. Не могу уйти, пока ей плохо.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Взгляд — тяжелый, теплый. Я чувствую его кожей, затылком, позвоночником.

Потом отводит глаза. Первым.

— Тогда хотя бы пересядьте в кресло. Оно удобнее.

Кресло стоит в углу, большое, мягкое. Обитое чем-то бархатистым на ощупь — бордовым или темно-синим, в полумраке не разобрать. На спинке — плед, свернутый аккуратным валиком.

— Ладно.

Пересаживаюсь. Ноги подбираю под себя. Кресло принимает меня — мягко, почти ласково. Мышцы ноют от долгого сидения, и только сейчас я понимаю, как устала.

Ермаков остается на неудобном, жестком стуле.

Мы молчим, слушая дыхание Маши. Ровное. Спокойное. Наконец — спокойное.

В углу тикают часы. Ночник продолжает медленно вращаться. Луны и звезды скользят по стенам, по его лицу, по моим рукам.

В половине третьего проверяю ее температуру — тридцать восемь и один.

— Стабильно, — говорю. Голос — шепот. — Должна дальше падать.

— Хорошо, — он трет глаза. Устало. По-человечески. — Это хорошо.

— Вам тоже нужно отдохнуть.

— Я посижу еще.

— Владислав Андреевич...

— Влад.

Я замолкаю. Слово повисает в воздухе — весомое, важное.

— Просто Влад, — повторяет он. Тише.

Просто Влад…

— Ладно, — говорю вслух. Голос не совсем ровный. — Влад.

Он кивает. Еле заметно. В полумраке мне кажется — он почти улыбается.

Может, и важно. Может, это — граница. Та, что до сих пор была между нами. Та, что сейчас стала чуть тоньше.

Глаза закрываются сами собой. Веки — тяжелые, свинцовые. Кресло мягкое, теплое, обнимает со всех сторон. Где-то на границе сознания — мерное дыхание Маши, тихий шорох страниц (Влад взял книгу с полки? когда?), далекий гул ночного города за окном.

Думаю — посижу еще минутку. Послежу. Убедюсь, что все хорошо.

Только минутку...

Но проваливаюсь в сон.

Снится что-то расплывчатое. Свет сквозь шторы — золотистый, утренний. Запах кофе. Чей-то голос, тихий и низкий, который говорит «спи, еще рано».

А потом — прикосновение.

Легкое. Почти невесомое. На границе сна и яви.

Что-то мягкое опускается на плечи. Укрывает. Ткань — теплая, пушистая. Пахнет чем-то знакомым — хвоя? бергамот? — и чем-то незнакомым. Чем-то...

Теплым.

Мужским.

Сквозь сон я понимаю — это плед. Тот самый, со спинки кресла. Кто-то укрыл меня.

Кто-то стоит рядом. Секунду. Две. Три.

Я чувствую его присутствие — как тень, как тепло, как что-то большое и тихое. Чувствую взгляд — на своем лице, на волосах, на руках, свернувшихся под подбородком.

А потом — шаги. Тихие. Осторожные. Удаляющиеся.

Скрип двери.

Тишина.

Я улыбаюсь во сне — сама не зная чему. Губы растягиваются сами, помимо воли. Пальцы сжимают край пледа — мягкого, теплого, пахнущего им.

И проваливаюсь глубже.

В темноту. В покой. В странное, непривычное чувство — что все будет хорошо.

Что я — там, где должна быть.

Просыпаюсь медленно.

Открываю глаза. Моргаю — раз, другой. Кресло все еще обнимает меня со всех сторон, мягкое, уютное. Шея затекла — неудобно спать, свернувшись калачиком. Но почему-то это неважно.

Комната залита утренним светом. Ночник выключен. Луны и звезды на потолке больше не вращаются — просто белые силуэты на голубом пластике.

Маша спит. Щека вжата в подушку, губы приоткрыты, дыхание — ровное, спокойное. Румянец на щеках — здоровый, не лихорадочный. Волосы разметались по наволочке темным пятном.

И Влад.

Он сидит на неудобном, жестком стуле. Голова откинута назад, упирается в стену. Руки сложены на груди. Лицо — расслабленное, непривычно мягкое. Без морщинки между бровями, без напряжения в челюсти.

Он красивый.

Мысль приходит сама — незваная, неуместная. Я отталкиваю ее. Прячу. Запираю на ключ где-то глубоко, где она не сможет навредить.

Встаю осторожно. Плед сползает с плеч — я подхватываю его, складываю. Пальцы задерживаются на ткани чуть дольше, чем нужно. Мягкая. Теплая. Пахнет им.

Хватит…

Выхожу из детской на цыпочках. Коридор — тихий, пустой. Паркет холодит босые ноги. Где мои кроссовки? Кажется, у входа. Ладно… Неважно. Потом.

Кухня встречает меня солнцем. Окна выходят на восток — свет бьет прямо в глаза, яркий, слепящий. Щурюсь. На часах — семь двенадцать. Рано. Даже для меня — рано.

Но сон ушел. Полностью, без остатка. Тело легкое, отдохнувшее. Странно — четыре часа в кресле, а чувствую себя лучше, чем после полноценной ночи дома.

Открываю холодильник. Яйца, молоко, сыр. Масло. В шкафу нахожу муку, сахар, разрыхлитель. Руки начинают двигаться сами — привычно, автоматически. Мама всегда говорила: хочешь успокоиться — готовь. Руки заняты, голова пустеет.

Мне нужна пустая голова. Очень нужна.

Потому что если я начну думать — о ночи, о пледе, о том, как он сказал «просто Влад» — я не справлюсь. Не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу вести себя нормально.

Взбиваю яйца. Добавляю молоко. Муку просеиваю — медленно, аккуратно, глядя, как белое облачко оседает в миске. Щепотка соли. Ложка сахара.

Сковорода. Масло. Шипение — тихое, уютное.

Первый блин — комом. Всегда комом. Я улыбаюсь, соскребая его лопаткой. Выбрасываю. Второй — лучше. Третий — идеальный.

Стопка растет. Золотистые, румяные, с кружевными краями. Бабушкин рецепт. Единственное, что я умею готовить по-настоящему хорошо.

В холодильнике нахожу малиновый джем. Достаю. Мед — в шкафу, рядом с сахаром. Сметана.

Чайник. Кофе? Да, наверное. Он пьет кофе. Черный? С молоком? Не знаю. Варю просто — крепкий, в турке, которую нахожу в углу шкафа. Запах разливается по кухне и я невольно улыбаюсь.

Стол. Тарелки. Приборы. Салфетки — нахожу в ящике, бумажные, белые.

Смотрю на результат. Стол накрыт. Блины дымятся. Кофе ждет. Солнце заливает все золотом.

Красиво. По-домашнему.

Опасно.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Оборачиваюсь. Маша стоит в дверях кухни — босая, в пижаме, волосы торчат во все стороны. Глаза сонные, но уже не мутные. Не больные.

— Женя?

— Доброе утро, солнышко.

Она трет глаза кулачками. Зевает — широко, по-детски, не прикрывая рот.

— А что это?

— Блинчики. Хочешь?

Она кивает. Делает шаг вперед.

И я вижу ее ноги. Босые. На холодном полу.

— Стой! — вырывается громче, чем хотела. — Маша, ты босиком! Ты же болеешь, нельзя!

Она замирает. Смотрит на свои ноги. Потом на меня. Виновато хлопает ресницами.

— Я забыла…

— Сейчас. Подожди. Не двигайся.

Бросаюсь мимо нее — в коридор, в детскую. Носки. Теплые. Шерстяные. Где-то были, я видела вчера, в комоде…

Врываюсь в комнату. Стул пустой — Влад уже проснулся? Когда? Выдвигаю ящик комода — первый, второй. Вот. Розовые, с котятами. Хватаю.

Разворачиваюсь.

Бегу к двери.

И врезаюсь.

В стену.

Нет. Не в стену. Стены не бывают теплыми. Стены не пахнут хвоей и кофе. У стен нет рук, которые подхватывают, ловят, удерживают.

Его руки — на моей талии. Большие. Горячие. Пальцы сжимаются — рефлекторно, крепко. Сквозь тонкую ткань футболки — его футболки, которую я так и не сняла — я чувствую каждый.

Мир замирает.

Звуки исчезают. Солнце из окна бьет ему в спину, превращая в силуэт — темный, большой. Я не вижу его лица. Только руки чувствую, они все еще на талии.

— Я... — голос не слушается. Сиплый, чужой. — Носки. Маша босиком.

Он не отвечает. Не двигается. Не отпускает.

Секунда. Две.

Я поднимаю глаза.

Ошибка.

Он смотрит на меня сверху вниз — близко, так близко, что я вижу крапинки в серых радужках. Вижу тень щетины на челюсти — темную, колючую. Вижу, как дергается мышца на скуле.

Его взгляд — тяжелый. Темный. Голодный?

Нет. Показалось. Должно быть — показалось.

Сердце срывается в галоп. Бешеный, безумный. Грохочет в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Он же слышит. Он не может не слышать.

— Влад…

Имя срывается само. Без отчества.

Что-то меняется в его лице. Что-то вспыхивает в глубине его глаз.

Его пальцы сжимаются сильнее. Притягивают ближе. На полдюйма, на вдох. Я чувствую его тепло — везде. Грудью, животом, бедрами.

Между нами — сантиметры. Может, меньше. Воздух — густой, раскаленный. Им невозможно дышать…

Он наклоняется.

Ниже.

Еще ниже.

Его дыхание — на моих губах. Горячее. Рваное. Он тоже — рваное?

— Папа? Женя?

Голос Маши — из кухни.

Мы отскакиваем друг от друга. Одновременно. Как подростки, застигнутые родителями. Его руки исчезают с моей талии — и там, где они были, остается холод. Пустота. Фантомное ощущение пальцев.

— Иду! — кричу. Голос — слишком высокий. Чужой какой-то. — Уже иду, солнышко!

Протискиваюсь мимо него в дверь. Не смотрю. Не могу смотреть. Щеки горят — алым, стыдным. Сердце все еще колотится, отказываясь успокаиваться.

Иду по коридору. Ноги ватные. В руке — носки. Розовые. С котятами. Пальцы сжимают их так, что костяшки белеют.

Что это было?

Что, черт возьми, это было?

Вхожу в кухню. Маша сидит за столом — забралась на стул сама, болтает ногами в воздухе. Босыми. Все еще босыми.

— Вот, — говорю. Голос почти нормальный. Почти. — Давай наденем.

Опускаюсь на корточки. Надеваю носки на маленькие ступни — холодные, бледные. Маша хихикает, ей щекотно.

— Женя, а почему ты красная?

Замираю.

— Я... мне жарко. У плиты стояла.

— А-а-а.

Она принимает объяснение. Легко. По-детски. Тянется к блинам.

Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Он входит в кухню — и я смотрю в стол. В тарелку. В чашку. Куда угодно — только не на него.

— Доброе утро, — его голос. Хриплый спросонья. Или не спросонья?

— Доброе, — отвечаю. Стол очень интересный. Очень.

— Папа! Женя сделала блинчики!

— Вижу.

Он садится. Напротив меня. Я чувствую его взгляд — на макушке, на щеках, на руках, которые никак не найдут себе места.

— Спасибо, — говорит. Тихо. — За завтрак.

— Не за что.

Молчание. Маша болтает — о блинчиках, о котиках на носках, о том, что ей уже лучше и можно ли сегодня мультики. Я отвечаю — автоматически, невпопад. Голос работает отдельно от головы.

А в голове — только одно.

Его руки на талии.

Его дыхание на губах.

И то, как он наклонился.

Ниже.

Еще ниже.

И что было бы — если бы Маша не позвала?

Влад

Она отступает.

Шаг назад. Еще один. Доски пола скрипят под ее босыми ногами — тихо, жалобно. Розовые носки в руке — смятые, зажатые в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Смотрит на меня — глаза огромные, темные, испуганные. Как у оленя в свете фар. Как у человека, застигнутого врасплох чем-то, к чему не был готов.

Испуганные.

Из-за меня.

Что-то внутри сжимается. Больно. Остро.

— Я… Носки. Маша босиком.

Голос — сорванный, хриплый. Не ее голос. Она поднимает руку, показывает носки — розовые, нелепые, с дурацкими котятами. Как доказательство. Как оправдание.

Как будто нужно оправдываться.

Как будто это она сделала что-то не то.

Хочу сказать что-то. Остановить. Объяснить. Слова стоят в горле и не могут прорваться. Язык — как наждак.

Но она уже разворачивается. Уже бежит по коридору — быстро, почти спотыкаясь. Волосы разлетаются за спиной — каштановые пряди в полоске солнечного света из окна. Моя футболка — та, что я дал ей вчера — задирается на бедре. Мелькает полоска кожи. Светлая. Нежная.

Отвожу взгляд. Заставляю себя отвести.

Стою в дверном проеме. Смотрю ей вслед. Пальцы впиваются в косяк.

Руки все еще помнят. Изгиб талии под пальцами — тонкий, теплый, идеально ложащийся в ладони. Мне кажется, или она сейчас не такая, какой была в первый день? Ткань футболки — мягкая, нагретая ее телом. Ее тепло — сквозь хлопок — на моих пальцах. Как она замерла под моим прикосновением, причем вся. Как перестала дышать. Как подняла глаза — медленно, неуверенно, будто боясь того, что увидит. Как посмотрела…

Как произнесла мое имя.

Влад…

Не Владислав Андреевич. Не «вы». Просто — Влад. Тихо. Почти шепотом. На выдохе. Губы приоткрылись и я смотрел на них. На эти губы. На тень над верхней. На едва заметную трещинку на нижней. И думал...

О чем я думал?

О том, какие они на вкус?

Провожу ладонью по лицу. Грубо. Почти зло. Щетина царапает пальцы — острая, колкая. Не брился со вчера. Не спал нормально — четыре часа на стуле, шея до сих пор ноет тупой, нудной болью. Спина — как деревянная. В голове — туман.

Может, дело в этом. Усталость. Недосып. Помутнение рассудка.

Это объясняет.

Должно объяснять.

Но ни черта не объясняет.

Снизу — голоса. Ее голос — мягкий, теплый, обволакивающий. Машин — звонкий, капризный. Смех — ее смех — слышится приятно даже сюда.

Что-то внутри откликается. Тянется на этот звук. Как растение к свету.

Подхожу к лестнице. Не спускаюсь — просто стою наверху, в тени. Слушаю.

— Щекотно!

— Потерпи. Второй остался.

— А почему у тебя руки трясутся?

Пауза. Короткая. Бьющая под дых.

Я затаиваю дыхание. Сердце — громко, слишком громко в тишине.

— Замерзла. Холодно было.

Из-за меня.

Ее руки дрожали — из-за меня.

Опускаю голову. Упираюсь лбом в дверной косяк.

Что я делаю?

Что я, черт возьми, делаю?

Она — Машина няня. Ей двадцать шесть. Двадцать шесть лет — взрослая женщина, не девочка. Она работает на меня. На меня. С моей дочкой. Это — граница. Красная линия. Железобетонная стена.

Но все же стою здесь. В тени. Как вор. Слушаю ее голос. Ловлю каждую ноту. И думаю о том, как она смотрела на меня — снизу вверх, с этой смесью страха и чего-то еще. О том, как ее губы приоткрылись — влажные, теплые. О том, как я наклонился — ближе, еще ближе — чувствуя ее дыхание на своих губах, запах ее волос, тепло ее кожи — и если бы Маша не позвала…

Если бы Маша не позвала…

Что бы я сделал?

Знаю, что бы сделал.

Закрываю глаза. Крепко. До красных пятен под веками. В темноте — ее лицо. Близко. Слишком близко. Каждая деталь — выжжена на сетчатке. Веснушки на переносице — россыпь, созвездие, я никогда раньше не замечал. Ресницы — длинные, темные, отбрасывающие тени на скулы. Дрожат. Как крылья бабочки. Зрачки — расширенные, почти съевшие медовую радужку.

Она тоже. Она тоже чувствовала.

Или мне показалось?

Или я вижу то, что хочу видеть?

— Ешь блинчики. Остынут.

Ее голос. Снизу. Нормальный. Спокойный. Ровный. Как будто ничего не было. Как будто последние пять минут — только мой бред. Моя галлюцинация.

Открываю глаза. Отталкиваюсь от косяка — резко, со злостью на себя. Иду в ванную — умыться, прийти в себя, вспомнить, кто я такой и кем должен быть.

Вода — холодная, почти ледяная. Бьет в лицо, обжигает кожу. Стекает по шее, за воротник, по позвоночнику. Мурашки — волной, от затылка до поясницы. Держусь за края раковины — пальцы белеют на фаянсе. Смотрю на свое отражение.

Кто ты такой?

Глаза — красные от недосыпа, с сеткой полопавшихся капилляров. Щетина — темная, неряшливая, двухдневная. Морщины у глаз… когда они появились?

Мне тридцать три года. Вдовец. Отец.

А чувствую себя — как мальчишка. Шестнадцатилетний пацан перед первым свиданием. Как идиот. Как кто-то, кто забыл все правила, которые сам себе придумал.

Катя.

Имя всплывает само. Привычно. Больно. Как нож между ребер — знакомый, притерпевшийся, но все еще острый.

Три года. Три года, как ее нет. Три года я просыпаюсь в пустой кровати — на своей стороне, никогда не перекатываясь на ее. Три года засыпаю один — в тишине, которая давит на уши. Три года смотрю на женщин и не чувствую — ничего. Пустота. Онемение. Как отмороженные пальцы — знаешь, что они есть, видишь их, но не ощущаешь.

Мертвая зона. Внутри. Там, где раньше умел чувствовать.

Были женщины. После. Не много. Две? Три? Не помню лиц. Не помню имен. Не хочу помнить. Тела в темноте, механика движений, попытка почувствовать хоть что-то. Хоть искру. Хоть тень тепла…

Я думал — все. Думал — умерло вместе с ней. Похоронено в той же земле, рядом с ней. Способность чувствовать. Хотеть. Не только тело — душу. Не только секс — все остальное. Все то, что делает человека живым.

Думал — так и буду жить дальше, существовать для своей малышки и больше ничего не чувствовать…

Смирился.

Почти смирился.

А сейчас…

Сейчас — она в моей голове. Стоит на моей кухне. В моей футболке — той, старой, вылинявшей, которая болтается на ее тонких плечах. Кажется, она похудела… То ли Маша ее загоняет, то ли это я по другому на нее смотрю. Готовит блины для моей дочери — переворачивает их на сковороде ловким, привычным движением. Смеется Машиным шуткам — запрокидывая голову, открывая длинную шею.

И я смотрю на нее. Как завороженный. Как одержимый. И что-то внутри шевелится. Ворочается. Просыпается.

Не желание. Не только желание. Хотя и оно тоже — горячее, тяжелое, забытое, бьющееся в паху тупой, ноющей болью. Но не только.

Что-то другое.

Что-то, чему я не знаю названия. Или боюсь дать название. Что-то теплое, тянущее. Как первый глоток воды после жажды. Как будто кто-то взял меня за руку — мягко, но настойчиво — и потянул. Туда, где свет. Туда, где — можно дышать. Туда, где я снова могу ожить.

Страшно.

Выключаю воду. Вытираю лицо полотенцем — жестким, махровым, царапающим кожу. Смотрю на себя — еще раз. Прямо в глаза.

Ты должен остановиться.

Она — работает на тебя. Маша не должна видеть меня с нянями. Не должна думать, что няня может уйти потому что что-то не так с ее папой… У нее не много взрослых, с кем она может болтать без умолку и баловаться, играться и смеяться так открыто.

Все правильно. Все логично. Это взрослое решение. Разумное. Единственно верное.

Но когда я выхожу из ванной и иду к лестнице — ноги несут сами. Помимо воли. Помимо разума. И когда я слышу ее голос снизу — низкий, мягкий, согревающий — сердце делает что-то странное. Сбивается с ритма. Спотыкается. Замирает на полударе и бьется — неровно, гулко, в горле, в ушах, везде.

Как подростковое.

Как — живое…

Она стоит у плиты спиной ко мне. Моя футболка висит на ней мешком, волосы собраны в небрежный хвост — растрепанный, как у девочки, которая только что проснулась. Открытая шея, тонкая и длинная, а под левым ухом — крошечная темная родинка.

— Папа! — Маша вскидывает голову, рот перемазан малиновым джемом, губы блестят. — Смотри, какие блинчики! Женя сделала! Вкусные-превкусные!

— Вижу.

Голос звучит ровно. Почти ровно — если не вслушиваться, если не знать, что произошло.

Она не оборачивается. Плечи поднимаются к ушам, линия позвоночника натягивается струной, пальцы сжимают лопатку — зачем ей лопатка, если блины уже горкой лежат на тарелке, золотистые, готовые?

Из-за меня.

Кажется, она чувствует мое присутствие каждой клеткой тела.

Сажусь за стол напротив ее места. Маша болтает про джем, про мед, про «хочу все сразу, пап, ну пожалуйста», а я отвечаю что-то — не помню что. Голос работает отдельно от сознания.

Наконец она садится — осторожно опускается на самый край стула, смотрит в тарелку. Берет блин за краешек, жует механически, не чувствуя вкуса. Скулы заострились, порозовели, ресницы опущены.

Я смотрю на нее и не могу не смотреть — на тонкие пальцы, держащие вилку так бережно, словно что-то хрупкое; на немного дрожащие ресницы; на нежный румянец, который ее выдает.

Красивая.

Когда я последний раз думал о женщине именно так — «красивая»? Не «привлекательная», не «интересная». Просто красивая, как факт…

Не помню.

Она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются на одну секунду. В ее глазах — вопрос, тонкий страх, как пленка первого льда, и что-то еще: крошечная хрупкая надежда.

Нет. Показалось. Должно было показаться.

Отвожу взгляд первым — и это стоит усилия, физического, как оторвать руку от магнита. Нужно остановиться сейчас, пока не поздно, пока не наломал дров.

— Маша, доедай. Потом мультики, останешься на пару дней дома, чтобы никого не заразить…

Голос звучит тверже, чем нужно.

— Ура!

Топот босых ног, скольжение розовых носков по паркету, смех — и она убегает.

Мы одни.

Тишина наваливается тяжелой, давящей волной. Слышу свое дыхание и ее.

— Евгения, простите за то, что было наверху, — выкладываю кирпичик за кирпичиком, возвращая стену на место. — Это было неправильно.

Слово горчит на языке.

— Ничего не было. Вы просто поймали меня, чтобы я не упала.

Смотрю ей прямо в глаза. Она не отводит взгляд, упрямо вздергивает подбородок. Врет. Мы оба это знаем. Мы оба были там, оба чувствовали этот момент, вдыхали этот наэлектризованный, звенящий воздух между нами.

Но она дает мне выход — возможность сделать вид, что ничего не произошло.

— Да. Просто поймал.

— Мне нужно ехать. Работа.

Встаю слишком резко, стул скрипит по полу.

— Конечно.

На полпути к двери останавливаюсь сам не зная зачем:

— Вы можете остаться с Машей до вечера?

Зачем я спросил? Это ее работа, она и так должна остаться. Загвоздка только в том, что она ночь тут провела… Нужно будет ей заплатить за лишние часы. И за завтрак.

— Да, конечно.

Закрываю за собой дверь ванной, прислоняюсь затылком к дереву. Сердце колотится неровно, рвано, как после бега.

Что ты делаешь? Что, черт возьми, ты делаешь?

Но когда я думаю о ней — о ее медовых глазах с золотыми крапинками, о тонком бархатном голосе, о том, как она держит Машу, осторожно, как что-то драгоценное, как смеется, запрокидывая голову и морща нос, как хмурится, и между бровей появляется складочка, которую хочется разгладить пальцем, губами…

Что-то внутри становится теплее, светлее, живее…

И это пугает до чертиков, до мурашек по спине — потому что я разучился чувствовать, хотеть, надеяться. А если позволю себе надеяться хоть на секунду, а потом она уйдет, или я все испорчу, или мир снова рухнет, как три года назад…

Я не выдержу. Не во второй раз.

Включаю душ. Ледяную воду. Стою под ней, пока не немеет кожа, пока не стучат зубы, пока не возвращается контроль — холодный, жесткий, такой необходимый.

Пока не становлюсь снова тем, кем должен быть.

Женя

Просыпаюсь от того, что горло горит. Как будто глотала наждачную бумагу. Или битое стекло. Или и то, и другое сразу.

Сглатываю — больно. Морщусь. Пытаюсь еще раз — еще больнее.

Нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас.

Смотрю на потолок своей комнаты. Знакомая трещина в углу, похожая на молнию.

Голова — тяжелая. Как чугунная. Веки — как будто песком засыпаны. Тело ломит. Легкий озноб пробегает по коже, хотя под одеялом тепло. Слишком тепло.

За окном — солнце. Яркое, наглое, бьет сквозь тонкие шторы золотыми полосами. Который час? Хватаю телефон. Семь. Через час на работе быть. Маша еще не ходит в школу, и я с ней провожу целые дни.

Сажусь — голова кружится. Чуть-чуть. Терпимо. Встаю — ноги держат. Нормально.

Справлюсь.

В тумбочке — аптечка параноика. Так мама называла. «Женечка, ты как старушка, вечно с таблетками». Ну и что? Зато сейчас у меня есть все необходимые лекарства. Достаю противовирусное. Жаропонижающее на всякий случай. Леденцы для горла — мятные, ядреные, такие, что слезы на глаза наворачиваются.

Глотаю таблетки. Запиваю водой из чашки на тумбочке. Вода несвежая, со вчера стоит. Плевать.

Держись, Евгения. Ты справишься. Ты всегда справляешься.

Автобус качает мерно, убаюкивающе. За окном проплывают дома, деревья, остановки. Привычный маршрут. Двадцать минут — и на месте.

Сижу у окна. Повезло — место свободное было. В час пик это почти чудо.

Голова уже не такая чугунная. Легче. Таблетки начинают работать. Горло еще саднит, но терпимо — леденец помогает. Мятный холодок расползается по небу, и дышать становится проще.

Озноб отступил. Тело все еще помнит ломоту, но уже глухо, фоном. Не так остро.

Ничего. Переживу. Не впервой.

Смотрю в окно. Солнце бликует на стеклах проезжающих машин. Город просыпается, торопится, живет.

И я вместе с ним.

Маша встречает меня внизу — уже одетая, уже причесанная, уже с бантом в волосах. Криво завязанным, косым, но — сама. Гордая. Сияющая.

— Женя! Я сама! Смотри!

— Вижу, — улыбаюсь, и горло царапает даже от этого. — Красавица.

— Я уже не болею! Совсем-совсем! Можем гулять?

Щупаю ее лоб — прохладный. Нормальный. Никакого жара. Смотрю в глаза — ясные, блестящие, полные энергии. Вчерашняя вялость — как рукой сняло.

Дети. Болеют быстро, выздоравливают еще быстрее.

В отличие от взрослых.

— Можем. После завтрака и уроков.

— У-у-у…

— Маша.

— Ладно-о-о…

После завтрак для малышки. Овсянка с ягодами — для нее. Чай с медом и лимоном — для меня. Много меда. Очень много. Горло благодарно обволакивается теплом.

Маша болтает про сны, про единорогов, про замок из облаков. Я слушаю — киваю — улыбаюсь — и думаю о том, как странно устроена жизнь.

Вчера я стояла наверху. В его руках. На расстоянии вдоха от его губ…

А сегодня — кормлю его дочь овсянкой и делаю вид, что все нормально.

Все нормально?

Все нормально.

— Женя, а почему у тебя глаза красные?

Вздрагиваю. Маша смотрит на меня — внимательно, серьезно. Слишком серьезно для семи лет.

— Не выспалась.

— А почему голос хриплый?

— Много разговаривала вчера.

— С кем?

— С тобой.

Она хмурится. Не верит. Умная девочка. Слишком умная.

— Ты заболела?

— Нет.

Вранье царапает горло хуже ангины.

— Точно?

— Точно.

Маша смотрит на меня еще секунду. Потом — вздыхает. По-взрослому. Тяжело.

— Ладно. Но если заболеешь — я буду за тобой ухаживать. Как ты за мной.

Что-то теплое разливается в груди. Не от чая. От нее. От этой маленькой, серьезной, заботливой девочки, которая знает о потерях больше, чем должна знать в свои семь лет.

— Договорились.

Уроки. Математика, английский Маше даются легче, чем остальные, что меня сперва удивляет. Но потом я вспоминаю ее вечно серьезного и умного отца и все становится на места.

Маша сопит над тетрадью. Язык высунут от усердия — кончик торчит в уголке рта. Брови сведены. Карандаш зажат в кулачке, она выводит примеры на умножения

— Учись считать в голове.

— Умножать в голове сложно!

— Хм, ты представляй как расписываешь пример… Вот так, — я быстро расписала ей пример и несколько вариантов умножения и деления.

Она замирает. Смотрит на меня — с сомнением. Потом — закрывает глаза. Шевелит губами. Считает.

— Будет двадцать четыре?

— Умница.

Улыбка — широкая, счастливая. Ямочки на щеках. Когда она улыбается, она очень похожа на свою маму. Очень.

Не удивительно, что даже занятой сутками папа, все равно находит на нее время. Потому что любит и ее, и ее маму.

Фотографий у них много. Везде на них они счастливы. Катя — молодая, красивая, смеющаяся. Маша — крошечная, на руках. Влад — рядом. Другой. Светлый. Живой. Без этой тени в глазах, без вертикальной складки между бровей, без седины на висках.

Три года назад.

Целая жизнь назад…

После мы идем гулять в парк за домом — огромный, тихий. Клены роняют пожелтые листья. Воздух пахнет прелой листвой и даже чуть морозцом.

Маша бежит впереди — собирает каштаны, гладкие, коричневые, блестящие. Карманы уже оттопыриваются.

— Женя, смотри! Этот как сердечко!

— Красивый.

— Это тебе. Подарок.

Беру каштан. Теплый от ее ладошки. Глажу пальцем — гладкий, идеально гладкий, и правда, в форме сердечка.

— Спасибо.

Горло сжимается. Не от боли или першения. От чего-то другого.

Таблетки все еще работают. Голова все еще тяжелая, тело — ватное, но температуры вроде нет. Или есть? Не могу понять. Руки чуть дрожат — от озноба или от слабости?

Не важно. Потерплю. Я всегда терплю.

— Женя, а у тебя есть муж?

Вопрос — из ниоткуда. Как удар под дых.

— Н-нет.

— А жених?

— Тоже нет.

— Почему?

Почему. Хороший вопрос. Потому что последний раз я влюблялась три года назад — в человека, который оказался женатым. Он был не против, но против была я… Потому с тех пор я не подпускала к себе никого. Потому что боялась. Потому что не верила. Потому что проще одной.

Потому что…

— Не встретила пока.

— А папа тоже не встретил…

Замираю. Маша идет рядом — спокойно, как ни в чем не бывало. Подбирает очередной каштан. Разглядывает.

— Папа грустный, — говорит она. — Всегда грустный. Даже когда улыбается — глаза грустные. Ты замечала?

Замечала.

Конечно, замечала.

— Ему тяжело, — говорю осторожно. — Он очень любил твою маму.

— Я знаю. Он ее фотографию в кабинете держит. Разговаривает с ней иногда.

Сердце сжимается.

— Это нормально, Маша. Это значит, что он помнит. И значит, что он любит и тебя, и твою маму. Это очень хорошо же.

— Я тоже помню. Немножко. Она пахла цветами, такими… Красивыми, маленькими… И пела мне песенки. Про зайчика.

Голос у нее ровный. Спокойный.

— Она бы тобой гордилась, — говорю. И голос все-таки дрожит. — Ты замечательная девочка.

Маша поднимает глаза. Смотрит на меня — долго, серьезно. Потом — улыбается. Тихо. Светло.

— Ты тоже замечательная, Женя.

Вечер подкрадывается незаметно. Мы читаем на диване — Маша под боком, теплая и уютная. Книжка про девочку Элли и Тотошку, волшебную страну за ураганом.

Мой голос садится все ниже, все хриплее. Горло саднит, несмотря на леденцы и чай. Таблетки отпускают — медленно, постепенно, и озноб возвращается, едва заметный, но настойчивый. Ничего, еще немного — доработать и домой. Горячий душ, теплая постель, литр чая…

Звук ключа в замке. Маша вскидывается:

— Папа!

Сердце дергается — глупо, по-детски, как у школьницы при виде старшеклассника. Прекрати, Евгения. Тебе не шестнадцать, ты взрослая женщина.

Дверь открывается. Он входит — и в комнате становится теснее. Не физически, как-то иначе. Воздух сгущается, электризуется. Темное пальто, темный костюм, белая рубашка без галстука. Верхняя пуговица расстегнута, волосы чуть растрепаны ветром, однодневная щетина.

Красивый.

Маша бросается к нему, он подхватывает ее на руки. Прижимает к себе, утыкается носом в макушку, закрывает глаза на секунду, и я вижу, как разглаживаются морщины у его глаз, как уходит напряжение из плеч. Вот оно — то, ради чего он живет. Единственное, что держит его на плаву.

— Как день? — спрашивает он, и голос мягкий, теплый, совсем другой, чем тот, которым он разговаривает со мной.

— Отлично! Мы гуляли! И учились! И читали книжку! Женя мне каштан подарила!

— Может, ты ей?

— Ну да, я ей! Но она мне тоже!

Он смеется. Смех меняет его лицо, делает моложе, живее. На секунду я вижу того человека с фотографий — светлого, счастливого — и что-то внутри сжимается больно и тоскливо.

Он опускает Машу на пол, поднимает глаза и смотрит на меня. Прямо, в упор. Взгляд тяжелый, темный, нечитаемый.

— Евгения.

— Добрый вечер, Владислав Андреевич.

Голос слишком хриплый. Он хмурится:

— Вы в порядке?

— Да. Немного горло болит.

— Маша вас заразила? Если вы…

— Нет, все хорошо.

Вранье, очевидное и прозрачное. Он знает, я знаю, что он знает. Но он не спорит — просто смотрит секунду-другую и отводит взгляд.

— Маша, наверх. Умываться и готовиться ко сну.

— Но па-а-апа…

— Маша.

Она надувает губы, но подчиняется. Топает вверх по лестнице, бурча что-то про несправедливость и «другие дети до десяти не спят».

Мы остаемся одни. Я стою у дивана, он — в дверях. Между нами три метра пространства, журнальный столик с книжкой, и целая пропасть невысказанного.

— Евгения, у меня к вам просьба, — голос деловой, ровный. Работодатель говорит с работником. — В эту пятницу корпоративное мероприятие, юбилей компании. Я буду занят около суток…

Он замолкает, потирает переносицу.

— Мне нужна няня для Маши. На весь вечер, возможно, на ночь.

— Конечно, я могу остаться.

— Это не все.

Он смотрит на меня — и что-то в его взгляде меняется. Что-то неуловимое.

— Мне нужно, чтобы вы поехали со мной. С нами. С Машей. Праздник в загородном ресторане. Маша поедет со мной, и мне нужен человек, который будет с ней, пока я буду занят.

— Это рабочее мероприятие?

— Да. Партнеры, клиенты. Официальный прием в пятницу вечером, после переговоры в субботу.

— Мне нужно будет присутствовать на приеме?

Он молчит секунду.

— Да.

Голова кружится — то ли от болезни, то ли от его слов.

— Владислав Андреевич, я не… это не входит в мои обязанности. Я няня. Я не умею на приемах, у меня нет одежды для…

— Все расходы за мой счет, — голос ровный, бесстрастный, будто он говорит о погоде. — Наряд, обувь, прическа, что там еще нужно женщинам. Все покрою полностью.

Я смотрю на него и не могу подобрать слова. Официальный прием. Люди в смокингах и вечерних платьях. Шампанское в хрустальных бокалах. Светские разговоры ни о чем…

— Я не знаю…

— Евгения.

Он делает шаг вперед.

— Мне нужен кто-то, кому я могу доверить Машу в незнакомом месте, среди чужих людей. Кто-то, с кем ей будет спокойно.

Пауза.

— Вы единственный человек, которому я доверяю.

Слова — как удар под дых. Он доверяет мне. Мне.

— Я подумаю, — голос срывается. Сглатываю — больно, очень больно.

— Мне нужен ответ сейчас.

— Хорошо… Хорошо, конечно…

Он кивает, разворачивается к лестнице.

— Владислав Андреевич.

Останавливается, не оборачивается.

— Почему я?

Долгая, звенящая тишина. Он поворачивает голову — в профиль. Линия челюсти, острый кадык, напряженная шея.

— Потому что Маша вам тоже доверяет. Спокойной ночи, Евгения. Хорошей дороги.

И уходит.

Пятница наступает слишком быстро.

Я сижу перед зеркалом в номере отеля, где как раз и проходит весь прием и встречи Владислава. Зеркало огромное, с видом на сосновый лес и озеро.

Не узнаю свое отражение. Визажист работает уже сорок минут: тонкие кисти порхают по лицу, растушевывают, подчеркивают, создают. Стилист колдует над волосами — мои непослушные каштановые пряди превращаются в мягкие волны, уложенные на одну сторону. Открытая шея. Открытые плечи. Я чувствую себя голой.

— Не вертитесь, — мягко просит визажист. — Еще немного.

Маша сидит рядом на пуфике — уже готовая, просто идеальная принцесса. Пышное платье цвета пыльной розы, крошечные туфельки с бантиками, волосы заплетены в сложную косу с вплетенными жемчужинами. Настоящая принцесса. Она болтает ногами от нетерпения и не сводит с меня восторженных глаз.

— Женя, ты такая красивая! Как Золушка!

— Золушка была блондинкой, — улыбаюсь я, стараясь не шевелить губами.

— Неважно! Ты лучше!

Сердце сжимается от ее искренности. Эта девочка не умеет врать. Не умеет льстить. Если говорит «красивая» — значит, правда так думает.

Визажист отступает на шаг, оценивает результат.

— Готово.

Я смотрю в зеркало — и не узнаю себя. Глаза стали огромными, глубокими, с дымчатой тенью по краям. Скулы — выше и острее. Губы — нежно-розовые, влажные, чувственные. Кожа — ровная, сияющая, будто светится изнутри.

Это не я. Это какая-то другая женщина. Та, что ходит на приемы. Та, что пьет шампанское из хрустальных бокалов. Та, что принадлежит миру Владислава Ермакова.

— Теперь платье, — говорит стилист.

Платье.

Мы выбирали его вчера — в бутике, название которого я даже не решилась произнести вслух. Маша настояла на своем участии. Влад не спорил — только кивнул и дал водителю адрес. Два часа мы с Машей перебирали наряды, пока она не ткнула пальцем в темно-изумрудный шелк и не заявила:

— Вот это! Женя, надень вот это!

Я надела — и замерла. Платье обнимало тело как вторая кожа, струилось по бедрам, открывало спину до самой поясницы. Глубокий вырез, тонкие бретели, разрез до середины бедра. Я никогда в жизни не надевала ничего подобного.

— Восхитительно! — выдохнула Маша. — Папа упадет!

Я чуть не задохнулась. Консультант вежливо отвела глаза.

Но платье купили. И туфли — черные лодочки на тонком каблуке, от которого у меня уже заранее болят ноги. И клатч — крошечный, бесполезный, в который с трудом помещается даже телефон. И серьги — тонкие серебряные нити с изумрудными каплями на концах.

Все это стоит больше, чем я зарабатываю за полгода. Я старалась не смотреть на ценники.

Сейчас я надеваю платье — осторожно, боясь помять или порвать. Шелк скользит по коже холодной лаской, ложится идеально. Стилист застегивает крошечные крючки на спине, поправляет бретели, одергивает подол.

— Повернитесь.

Поворачиваюсь.

И снова не узнаю себя.

Женщина в зеркале — высокая, стройная, элегантная. Изгиб талии, линия бедра, открытая спина. Я за это время чуть похудела, не понимаю даже как и когда, но это платье сделало из меня и вовсе тоненькую и красивую, если это возможно в моей комплекции… Изумрудный шелк делает глаза зелеными — яркими, глубокими, как лесное озеро. Волосы волнами падают на плечо, открывая длинную шею с тонкими серьгами.

Это не я.

Это не могу быть я.

— Женя! — Маша подскакивает, хлопает в ладоши. — Женя, ты как принцесса! Нет, как королева! Папа точно упадет!

— Маша, — я присаживаюсь перед ней, стараясь не думать о разрезе на платье, — папа не упадет. Папа вообще не будет на меня смотреть. Я же няня. Я буду рядом с тобой, пока он занят делами. Это моя работа.

Маша смотрит на меня с непонятной улыбкой.

— Ладно, — говорит она. — Посмотрим.

Что она имеет в виду?

Нет времени думать.

Мы спускаемся в холл отеля — я на каблуках, непривычно высокая. Маша держит меня за руку и что-то щебечет про принцесс и балы. Я киваю, улыбаюсь, а сама чувствую, как сердце колотится все быстрее.

Это просто работа. Просто работа. Просто…

Он стоит у ресепшена.

Черный смокинг, белая рубашка, черная бабочка. Волосы зачесаны назад, ни единого волоска из прически не выбилось. Он говорит по телефону — коротко, отрывисто, деловым тоном. Одна рука в кармане. Плечи развернуты. Спина прямая.

Красивый. Безупречный. Недоступный.

Он поворачивается на звук наших шагов.

И замирает.

Рука с телефоном опускается. Голос обрывается на полуслове. Глаза — темные, тяжелые — находят меня и застывают. Он смотрит — долго, пристально, не моргая. Взгляд скользит по волосам, по лицу, по шее, по платью. Задерживается на разрезе. Возвращается к глазам.

Он молчит.

Просто молчит — и смотрит.

И я вижу, как дергается его кадык. Как сжимается челюсть. Как расширяются зрачки.

Что-то горячее разливается внизу живота. Щеки вспыхивают. Я не могу отвести взгляд — и он тоже не отводит. Мы просто стоим и смотрим друг на друга через холл, пока Маша не дергает меня за руку.

— Папа! — кричит она и бежит к нему. — Папа, посмотри на Женю! Правда, красивая?

Он моргает. Отводит глаза. Опускается перед Машей, поправляет ей бантик на платье.

— Ты тоже красивая, принцесса, — голос хриплый, глуховатый.

— Папа! Я про Женю спросила!

Он медленно выпрямляется. Снова смотрит на меня.

— Евгения выглядит… уместно.

Уместно.

Не «красиво». Не «восхитительно». Уместно…

Маша надувает губы. Я выдыхаю — не понимаю, облегченно или разочарованно. Конечно. Конечно, уместно. Что еще он мог сказать? Он мой работодатель. Я его сотрудница. Все профессионально. Все правильно.

Но я видела. Видела, как он смотрел. Видела, как замер. Видела, как дернулся кадык.

Это не было «уместно».

— Машина ждет, сейчас мы поедем в ресторан… После скорее всего мы вернемся в отель. Вы не против?

— Нет, я ничего не планировала на два дня.

— Замечательно, — говорит он и идет к выходу, не оборачиваясь.

Мы следуем за ним — Маша впереди, я сзади. На улице темнеет, зажигаются фонари. Черный Mercedes блестит в их свете, водитель открывает заднюю дверь. Маша забирается первой, я — следом, стараясь не запутаться в подоле. Он садится напротив, на откидное сиденье.

И снова смотрит.

Думает, что я не вижу — и разглядывает в полумраке салона, пока Маша болтает о платье и туфельках. Его взгляд — тяжелый, почти физически ощутимый — скользит по моим голым плечам, по ключицам, по изгибу шеи. Останавливается на губах.

Я поворачиваюсь к Маше, отвечаю что-то невпопад, чувствуя, как горят щеки.

Это ничего не значит. Он просто мужчина. Вероятно, у него давно никого не было, вот он и рассматривает…

Базовая биология, ничего личного.

Но сердце колотится как бешеное. И руки чуть дрожат. И внизу живота — томительное, тянущее тепло, от которого трудно дышать.

Машина трогается. За окном мелькают сосны, фонари, силуэты гостей, идущих к главному зданию…

Зал встречает нас хрустальным звоном и приглушенным гулом голосов. Огромные люстры, белоснежные скатерти, официанты, скользящие между гостями как тени. Другой мир. Чужой. Маша крепче сжимает мою руку.

— Много людей, — шепчет она.

— Много, — соглашаюсь я. — Я рядом, солнышко…

Влад идет чуть впереди — прямая спина, уверенная походка человека, который здесь не гость, а хозяин положения. К нему сразу тянутся люди: рукопожатия, кивки, деловые улыбки. Он отвечает коротко, сдержанно, но я ловлю, как его взгляд снова и снова возвращается ко мне. Скользит. Задерживается. Отворачивается, и снова поворачивается…

Вечер тянется медленно, вязко. Маша устает, капризничает. Я вожу ее между столами, выдумываю истории про гостей. В какой-то момент Влад появляется рядом.

— Она устала? — спрашивает он.

— Да.

Он смотрит на Машу. Потом на меня. Долго. Слишком долго.

— Возвращайтесь в номер. Андрей отвезет.

— А вы?

— Останусь. Еще переговоры… — он не договаривает, трет переносицу. — Езжайте.

Я отдаю сонную Машу на руки Андрею, она обнимает его за шею, утыкается носом.

Мы уходим.

Номер встречает тишиной и полумраком. Укладываю Машу в отдельной комнате, в порыве эмоций целую в лоб — она засыпает мгновенно. Я сижу у окна в этом платье, которое все еще не хочу снимать, смотрю на темный лес и пытаюсь понять, что вообще происходит…

Часы показывают половину одиннадцатого, когда в замке поворачивается ключ.

Я вскакиваю.

Он входит — без пиджака, без бабочки, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, волосы растрепаны. Глаза темные, усталые и… лихорадочные одновременно.

— Владислав Андреевич? Вы так рано…

— Переговоры на сейчас отменились… — голос хриплый, низкий.

Вранье. Мы оба это понимаем.

Он закрывает дверь. Прислоняется к ней спиной. Смотрит на меня — долго, молча, жадно.

Я стою у окна босиком, с распущенными волосами, в платье за несколько сотен тысяч, которое он выбрал и оплатил.

— Маша спит? — спрашивает он тихо.

— Да. Давно.

Он стоит у двери, все еще прислоняясь к ней спиной, будто боится, что если отойдет — я исчезну.

— Хочешь вина? — спрашивает тихо, почти шепотом.

Я должна сказать «нет». Должна сказать, что уже поздно, что завтра рано вставать, что Маша может проснуться. Но горло пересохло, а в груди бешено бьется сердце.

— Да, — выдыхаю я. — Хочу.

Он кивает — коротко, как будто ждал именно этого ответа. Отходит от двери, включает только бра над креслом, остальной свет в номере гаснет. Комната сразу становится теплой, интимной, полутемной. Только отблески от озера за окном и мягкий золотистый круг над столиком.

Влад достает из мини-бара бутылку красного — глубокого, почти черного цвета. Два бокала. Наливает медленно, смотрит, как вино переливается. Протягивает мне один.

Пальцы касаются его пальцев. Секунда. Две. Он не убирает руку сразу.

Мы чокаемся без слов. Первый глоток обжигает горло, потом разливается теплой волной по груди, по животу. Второе вино уже мягче, слаще, опаснее.

Он садится в кресло напротив. Я остаюсь стоять у окна — босиком, в этом проклятом платье, которое все еще не сняла. Волосы рассыпались по плечам, макияж, наверное, уже слегка поплыл, но в этом полумраке это даже красиво.

Он смотрит. Долго. Не отводит глаз.

— Ты даже не представляешь, — говорит он вдруг, голос низкий, словно ему нечем дышать, — насколько ты красивая сегодня.

Я пытаюсь улыбнуться насмешливо, отмахнуться.

— Это платье красивое. И макияж. И прическа. Не я…

Он качает головой. Медленно встает. Делает шаг ко мне.

— Нет, Женя. Это ты.

Еще шаг.

— Ты в этом платье — как удар под дых. Я весь вечер пытался дышать нормально.

Еще один шаг. Теперь между нами меньше метра.

— Я смотрел на твою шею и думал только о том, какая она тонкая. Как хочется провести по ней пальцами. Вот так.

Он поднимает руку — медленно, дает мне время отшатнуться, если захочу. Я не отшатываюсь.

Кончики пальцев касаются моей шеи. Легкое, почти невесомое касание. От него по всему телу бегут мурашки.

— И на губы, — продолжает он тихо, почти шепотом. — На то, как они блестят после вина. Как будто просят, чтобы их поцеловали.

Сердце стучит в горле. В ушах шумит.

Он наклоняется ближе. Его дыхание касается моей щеки.

— Ты сводишь меня с ума, Евгения. Уже давно. А сегодня… сегодня я просто не могу больше притворяться.

Я должна оттолкнуть его. Должна сказать «нет». Должна вспомнить, кто я и кто он.

Но вино греет кровь. Его голос — тоже. И запах — дорогой одеколон, смешанный с чем-то горьковатым, мужским, настоящим.

Он целует меня — сначала осторожно, почти вопросительно. Губы мягкие, теплые, с привкусом вина. Я вздрагиваю. А потом… потом отвечаю.

Сама не понимаю, как это происходит. Просто вдруг мои руки уже на его плечах, пальцы впиваются в ткань рубашки, а губы раскрываются ему навстречу. Поцелуй становится глубже, медленнее, жаднее. Он стонет мне в рот — тихо, почти неслышно, но от этого звука у меня подгибаются колени.

Влад разворачивает меня, нежно, но уверенно прижимает спиной к стене. Холодная поверхность контрастирует с жаром его тела. Он целует мою шею — медленно, оставляя влажные дорожки. Спускается ниже, к ключицам. Язык касается кожи, и я задыхаюсь.

— Владислав… я… — шепчу я, сама не знаю, прошу или умоляю.

Он замирает. Поднимает голову. Глаза темные, почти черные.

— Не нравится? — спрашивает хрипло.

Я мотаю головой.

— Это… неправильно, — выдыхаю я. — Мы не должны…

Он смотрит на меня еще секунду. Потом наклоняется, касается губами моего виска.

— Знаю, — говорит тихо. — Но я устал притворяться, что мне все равно.

А потом, не давая мне ответить, просто подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу. Я ахаю, цепляюсь за его плечи.

Он несет меня через комнату — мимо комнаты, где спит Маша, мимо огромной кровати, в ванную. Дверь тихо закрывается за нами.

Здесь свет мягче, теплее. Большое зеркало отражает нас двоих — его растрепанные волосы, мою смятую прическу, платье, которое уже сползло с одного плеча.

Влад ставит меня на пол, но не отпускает. Прижимает к себе. Целует снова — медленно, мучительно нежно. Пальцы скользят по обнаженной спине, по позвоночнику, вниз, к пояснице. Я дрожу.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Даже если бы ты сейчас сказала мне остановиться, я бы не остановился…

Он целует меня жадно, глубоко, но при этом невероятно нежно. Руки скользят по спине, расстегивают последние крючки, и платье падает к ногам тяжелым изумрудным шелком. Я остаюсь в одном белье — черном, кружевном, том самом, которое надевала утром и так же смущалась от одного этого вида на себя.

Влад отстраняется на секунду, смотрит на меня сверху вниз. Глаза горят. Дыхание тяжелое.

— Боже, Женя… — выдыхает он.

Он опускается на колени прямо на холодный мрамор. Целует живот, медленно проводит языком по ребрам, потом ниже, по краю трусиков. Я вцепляюсь пальцами в его волосы, ноги дрожат. Когда он стягивает с меня последние кусочки ткани, я уже почти не дышу.

Потом он поднимается, прижимает меня к себе всем телом. Кожа к коже. Горячая, живая. Его руки везде — на талии, на бедрах, на груди. Губы находят чувствительные точки, язык кружит, зубы слегка прикусывают — и я выгибаюсь, тихо стону ему в шею.

Мы становимся под душ вместе. Теплая вода льется сверху, стекает по нам, смешивается с потом, с запахом его кожи, с моим дыханием. Он поднимает меня, прижимает спиной к прохладной плитке. Ноги обвивают его бедра. Я чувствую его — твердого, горячего, готового — и это сводит с ума.

— Посмотри на меня, — шепчет он хрипло.

Я открываю глаза. Наши взгляды встречаются — и в этот момент он входит. Медленно. Очень медленно. Давая мне почувствовать каждый сантиметр.

Я задыхаюсь. Пальцы впиваются в его плечи. Он замирает внутри, дает мне привыкнуть, потом начинает двигаться — глубокими, плавными толчками, каждый из которых отзывается сладкой дрожью где-то глубоко внутри.

Вода шумит, заглушает наши стоны. Его губы у моего уха:

— Господи, что ты творишь со мной…

Слова растворяются в ощущениях. Мы движемся все быстрее, все жестче, но при этом — невероятно нежно. Он держит меня крепко, надежно, как будто боится, что я исчезну. Я целую его шею, плечо, прикусываю кожу — он рычит в ответ, и от этого звука меня накрывает еще сильнее.

Оргазм накатывает внезапно. Я выгибаюсь, зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать слишком громко. Он следует за мной почти сразу — напрягается весь, вжимается до предела, выдыхает мое имя с каким-то болезненным, счастливым стоном.

Мы стоим так еще долго — под струями воды, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Он не отпускает. Целует мокрые волосы, висок, уголок губ.

Потом выключает душ. Вытирает меня огромным мягким полотенцем — медленно, бережно, как будто я из стекла. Проводит по плечам, по спине, по бедрам. Целует каждый участок кожи, который только что высушил. Я стою, обессиленная, счастливая, и просто позволяю ему заботиться обо мне.

Он надевает на меня махровый халат. Завязывает пояс. Поднимает на руки, несет обратно в комнату. Укладывает на диван у окна, укрывает пледом. Приносит стакан воды. Садится рядом, гладит волосы, пока я пью маленькими глотками.

— Ты в порядке? — спрашивает тихо.

Я киваю. Улыбаюсь — слабо, но искренне.

— Лучше, чем когда-либо.

Он наклоняется, целует меня в лоб. Долго. Нежно.

Потом смотрит в окно — уже совсем ночь, только огни на том берегу озера.

— Останешься? — голос осторожный.

Я качаю головой.

— Мне нужно домой. Маша… и я… мне нужно прийти в себя. Хотя бы немного.

Он не спорит. Только кивает. Достает телефон, вызывает такси. Говорит водителю адрес моей квартиры.

Пока ждем, он сидит рядом, держит мою руку. Переплетает наши пальцы. Молчит.

Когда приходит сообщение, что машина внизу, он помогает мне одеться — в то самое платье, которое теперь кажется совсем другим. Целует запястья, застегивает молнию на спине. Надевает мне туфли. Провожает до машины.

Внизу, у входа в отель, он притягивает меня к себе в последний раз. Целует — долго, глубоко, как будто хочет сохранить и этот поцелуй в памяти.

— Напиши мне, когда доедешь, — шепчет в губы. — Утром приезжай ко мне, я встречусь с партнерами уже в городе… Так что я и Маша будем тебя ждать…

— Хорошо.

Он открывает дверь такси, помогает сесть. Смотрит, пока машина не отъезжает.

Я прижимаюсь виском к холодному стеклу. За окном мелькает трасса, лес, после ночные улицы, фонари, редкие машины. Внутри — тепло. Такое огромное, сладкое тепло.

Я улыбаюсь — сама себе, глупо, счастливо. Губы все еще помнят его вкус. Тело помнит каждое прикосновение. Сердце бьется часто, но уже не от страха — от чего-то гораздо более опасного.

Я влюблена…

Утро наступает слишком быстро.

Я просыпаюсь в своей маленькой квартире, еще не до конца веря, что вчера все было по-настоящему. Тело помнит каждое прикосновение — сладкую тяжесть, жар кожи, его дыхание у самого уха. А голова… голова отказывается складывать это во что-то реальное.

Я долго стою под душем, смывая остатки его запаха, но он все равно остается — где-то под кожей, в памяти. Потом надеваю самое простое: джинсы, белая футболка, легкий кардиган.

В зеркале — обычная я. Усталая. С легкими тенями под глазами. И с улыбкой, которую никак не могу стереть.

Но нужно ехать. Влад с Машей вернулись в город утром, у него перенеслись встречи в город, а мне нужно ехать к Маше…

Я вызываю такси. Не хочу сегодня трястись в автобусе, пропускать остановку, стоять в толпе и думать о нем. Сегодня мне нужна каждая секунда, чтобы собраться. Чтобы понять, как смотреть ему в глаза…

Весь путь я смотрю в окно. Город еще сонный, серый, накрапывает дождь. Сердце колотится все сильнее с каждой улицей, приближающей меня к его дому.

К нему.

Лифт поднимается медленно, как будто специально тянет время. Я смотрю на свое отражение в зеркальной стене и шепчу сама себе:

— Просто дыши. Ты няня. Ты пришла работать. Все остальное… потом.

Двери открываются.

И он все еще здесь.

Стоит в прихожей — в темной футболке и домашних брюках, волосы еще влажные после душа, босой. Руки в карманах. Лицо спокойное. Слишком спокойное.

Я замираю на пороге, не успев даже снять кроссовки.

— Доброе утро, — говорю тихо. Голос дрожит сильнее, чем хотелось бы.

Он кивает. Один раз. Молча.

Я делаю шаг вперед. Закрываю за собой дверь. В квартире непривычно тихо — ни детских шагов, ни мультиков из гостиной.

— Где Маша? — спрашиваю я, потому что это первое, что приходит в голову. Самый безопасный вопрос.

Влад смотрит на меня долго. Секунды тянутся, как часы.

— Наверху, — наконец отвечает он. Голос ровный. — Спит еще.

Я выдыхаю. Киваю. Хочу пройти дальше, снять куртку, начать привычный утренний ритуал — кофе, завтрак, разбудить Машу, поцеловать в макушку…

Но он не двигается с места. И меня его перемена напрягает.

— Женя, — говорит он тихо.

Я останавливаюсь. Смотрю на него. Сердце падает куда-то вниз, в холодный подвал.

— Мне больше не нужно здесь находиться? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Он молчит еще мгновение. Потом медленно кивает.

— Да.

В горле встает ком. Я пытаюсь сглотнуть. Не получается.

— Почему? — голос срывается на последнем слоге.

Влад делает шаг ко мне. Всего один. Но этого хватает, чтобы я почувствовала, как воздух между нами становится тяжелым.

Он смотрит прямо в глаза.

— Ты уволена.

Такси едет слишком медленно. Или слишком быстро — я уже не понимаю.

Слезы катятся сами. Горячие, соленые, и никак не останавливаются. Я даже не всхлипываю — просто реву, тихо и безнадежно, как маленькая девочка, у которой отобрали весь мир. Грудь сдавило так, что каждый вдох дается с трудом. Водитель косится в зеркало, но молчит. И хорошо. Если бы он сейчас сказал хоть слово сочувствия — я бы развалилась на куски прямо на заднем сиденье.

Лбом упираюсь в холодное стекло. Оно запотевает от моего дыхания. За окном все мутное — фонари, дома, голые деревья. Расплывается. Будто город тоже плачет. Будто ему тоже больно…

Начался дождь. Как в дешевом кино.

Как он мог?

Как он мог, черт возьми?

После вчерашнего. После всего.

Смотрел в глаза — так, что у меня колени подкашивались. Держал — так, будто я хрустальная и он боится сломать. Шептал мое имя — так, будто ничего важнее на свете нет и никогда не было…

Он же знает. Знает, как тяжело мне было отключить голову. Перестать анализировать. Довериться. Просто — почувствовать. Я столько лет строила стены, а он разрушил их за одну ночь. Одним взглядом. Одним прикосновением.

Лучше бы не отключала эту чертову голову…

А потом — «ты уволена». И все.

Как будто я — вещь. Удобная, хорошая. Поиграл и выбросил. Временная.

Господи, как больно…

Закрываю лицо руками. Пальцы мокрые и дрожат. В горле стоит ком.

Маша… Ей будет больно…

При мысли о ней что-то рвется внутри — там, где стучит сердце. Рвется с таким звуком, что я задыхаюсь.

Как теперь без ее утренних обнимашек? Без «Женя, расскажи про фею, ну пожа-а-алуйста, еще одну, последнюю-распоследнюю»? Без того, как она засыпает у меня на коленях днем и держит за руку своими крошечными пальчиками — крепко-крепко, будто боится, что исчезну?

Я обещала ей не исчезать.

Обещала.

Я привязалась.

Слишком сильно. Непростительно сильно.

К ней — как к дочке, которой у меня нет и, может, никогда не будет.

К нему — как к мужчине, которого, оказывается, ждала всю жизнь. Не зная. Не веря, что такие вообще существуют.

А теперь — пустота. Черная дыра где-то в груди. Засасывает все — мысли, чувства, надежды. Остается только боль. Тупая, ноющая, бесконечная.

Дома бросаю куртку прямо на пол. Не разуваюсь даже — какая разница. Дохожу до кровати, падаю лицом в подушку. Она сразу становится мокрой. Рыдаю — глухо, надрывно, некрасиво. Воздуха не хватает. Тело трясется. Из горла вырываются какие-то звериные звуки — и мне плевать.

Хорошо, что мамы нет. Уехала к тете на пару дней.

Увидела бы меня такую — начала бы обнимать, расспрашивать, жалеть. И я бы точно сломалась. Рассказала бы все. А потом окончательно сгорела бы от стыда.

Плачу, пока слезы не заканчиваются. Пока не остается ничего — только пустая оболочка. Потом просто лежу, свернувшись клубком. Обнимаю подушку. Смотрю в потолок. Глаза горят, веки опухли.

Что теперь?

Куда?

Как жить, когда внутри — выжженная пустыня? Когда все, что было важно, растоптали и швырнули тебе в лицо?

Вечер наступает незаметно. За окном темно. В квартире тихо — так тихо, что в ушах звенит. Я лежу в темноте и даже не двигаюсь. Нет сил. Нет желания. Ничего нет.

И тут…

Телефон вибрирует на тумбочке. Вздрагиваю всем телом. Сердце подскакивает к горлу. Смотрю на экран — и мир замирает.

Влад.

Сердце сжимается так, что перед глазами темнеет. Больно. Страшно. Ненавижу себя за то, что сразу же верю, что он будет извиняться…

Тянусь к телефону медленно, будто он может укусить. Или взорваться. Или... Не знаю.

Беру. Прижимаю к уху. Молчу. Не могу выдавить ни слова — горло перехватило.

И вдруг — детский голос. Звонкий. Счастливый. Такой родной, что слезы снова подступают к глазам.

— Женя-я-я-я! Женя, спускайся! Мы приехали! Ну пожа-а-алуйста!

Маша.

Боже мой. Маша.

Вскакиваю так резко, что голова кружится. Ноги сами несут к окну — я даже не успеваю подумать.

Отдергиваю штору дрожащими руками.

Внизу — черный Mercedes. Фары горят, пробивая темноту. А рядом — он.

Влад.

В темном пальто, без шапки, волосы растрепал ветер. Стоит под моими окнами. Под зонтиком. Рядом стоит Маша. В розовой шапке с дурацким помпоном, в любимой куртке. Машет мне так отчаянно, что чуть не падает. Улыбается.

— Женя! — кричит она, и ее голосок разносится по всему двору. — Папа сказал, мы тебя заберем!

Влад что-то ей говорит, я слышу его голос, но не разбираю, что именно он сказал.

Сердце пропускает удар. Потом два. Потом начинает биться так быстро, что в ушах шумит.

Стою, прижав ладонь к стеклу.

Влад поднимает голову. Находит меня взглядом — сразу, безошибочно, будто всегда знал, где именно мое окно.

И смотрит.

А потом медленно поднимает руку. И манит вниз.

У меня подкашиваются колени.

Не помню, как натянула кроссовки. Не помню, как выскочила из квартиры. Лифт ждать не было сил — летела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не упала дважды.

Выскакиваю на улицу — холодный воздух бьет в лицо. Дождь мелкий, колючий, мгновенно оседает на волосах. Глаза наверняка красные, опухшие, нос распух, на щеках — следы от слез. Я похожа на чучело.

Плевать.

Маша вырывает ручку из руки Влада раньше, чем я успеваю сделать три шага. Бежит ко мне. Врезается в меня, обнимает за бедра, утыкается в живот..

— Женя! Женя!

Ее ручки обвиваются вокруг меня. Прижимается всем телом.

Хватает за руку. Тянет к машине.

— Поехали! Поехали скорее! Я так соскучилась! Ты же поедешь, да? Да? Скажи, что поедешь!

В ее голосе — настоящее отчаяние. Как будто от моего ответа зависит весь ее маленький мир.

Я присаживаюсь перед ней на корточки. Колени мокрые от дождя — плевать. Она обнимает меня за шею — крепко, отчаянно, вцепившись пальцами в мою толстовку.

И вдруг всхлипывает.

Громко. Надрывно. Так, что у меня все переворачивается внутри.

— Я не хочу тебя отпускать, — бормочет в мое плечо, и голос ее дрожит. — Не хочу… Не хочу другую няню… Хочу тебя… Только тебя… Ты моя Женя…

Горло перехватывает так, что не вздохнуть. Глажу ее по спине, прижимаю к себе.

Что же мы наделали?

— Маш…

— Ты же не уйдешь? — она поднимает зареванное личико. Щеки мокрые, нос красный, губы дрожат. — Правда не уйдешь? Обещай! Обещай, что не уйдешь!

Я не знаю, что ответить. Слова застревают в горле. Поднимаю взгляд на Влада.

Он стоит в двух шагах, держит над нами зонт. Молча. Смотрит на нас. Лицо спокойное, непроницаемое — но я вижу. Вижу, как подрагивает мускул на его скуле. Как блестят глаза в свете фонарей.

Он тоже чувствует. Тоже переживает.

Делает шаг вперед. Молча протягивает мне белый конверт.

— Что это? — голос хриплый, чужой, сорванный от слез.

— Зарплата, — говорит ровно. Слишком ровно. — И премия. За все время.

Смотрю на конверт. На его руку. На него.

Не понимаю ничего. В голове туман.

— Маша очень хотела поехать, — добавляет он тихо. Голос чуть дрогнул — или мне показалось? — Не успокоилась, пока не согласился.

— Правда! — Маша дергает меня за рукав. — Я плакала! Сильно-сильно! Долго-долго! Пока папа не сказал, что мы поедем к тебе! Я сказала, что не буду есть и спать, пока не увижу тебя!

Она снова всхлипывает. Снова прижимается ко мне. Ее маленькое сердечко колотится так быстро, что я чувствую его через куртку.

— Пойдем, Женя. Пожалуйста. Пойдем домой…

— Маша…

— Нет! Ты не заберешь мою Женю! Женя, пожалуйста, скажи ему! Женя, скажи, что ты с нами вернешься и все будет как раньше?

Я собираю всю свою силу воли в кулак.

— Машенька, прости, но так бывает, — я сжимаю ее плечи и замираю, когда она своими пальцами вытирает мои слезы. — Взрослые порой могут совершать ошибки и за них придется платить. Я поступила плохо и теперь мне нужно уйти. Нужно жить своей жизнью. И вам с папой. Он любит тебя и потому он делает для тебя все, что может, только бы ты была счастлива…

— Но я теперь не смогу без тебя… Женя, пожалуйста, не увольняйся…

— Мы с твоим папой просто не сработались. Так бывает. Если ты захочешь, можешь приезжать ко мне гулять с другими нянями. Мы можем иногда встречаться.

— Нет! Я не хочу иногда!

— Малыш, я не могу остаться…

— Ты предательница! — Маша окончательно разбивает мое сердце на части. И убегает в машину. Я несколько секунд смотрю ей вслед и после встаю.

— Почему ты не сказала, что я тебя уволил?

— Чтобы вместо меня, она тебя ненавидела? — я смотрю в глаза Владу. — Ты ее папа, ты не можешь быть плохим.

— Жень, я…

— Прощай. И это… — я вкладываю его конверт ему в руку. — Оставь себе. Ты сильно потратился на меня, на такси вчера.

— Женя, ты все не так…

— Ты уже все сделал и сказал. Зачем больше усугублять?..

Разворачиваюсь и иду в подъезд. И там оседаю на пол, зажав рукой рот, чтобы не закричать…

Пу-пу-пу)

Влад

Дверь закрывается. Маша уходит к себе — молча, не обернувшись.

Щелчок замка бьет по нервам громче выстрела.

Стою в прихожей с конвертом в руке. Тем самым, который она вернула. Снимаю пальто, вешаю — на автомате, пока в голове крутится одно… Женя посреди мокрого двора обнимает мою дочь. Красные, опухшие глаза. Боль, которую причинил я.

«Чтобы она тебя ненавидела вместо меня? Ты ее папа, ты не можешь быть плохим».

На кухне наливаю виски и опрокидываю залпом.

Она меня прикрыла. Взяла вину на себя перед девятилетней девочкой. Хотя виноват — я.

Голова падает в ладони. Пытаюсь вспомнить: делал ли кто-то такое раньше? Брал на себя мои косяки? Только Катя...

А эта девчонка — няня, которую я уволил после того, как сам затащил в свою постель — стоит под дождем и говорит моей дочери: «Я поступила плохо…».

Наливаю еще. Не пью. Смотрю на стакан.

Что я наделал?

Утром просыпаюсь на диване. Шея затекла, во рту пустыня.

Маша не выходит к завтраку. Поднимаюсь за ней, но у нее даже закрыто, что Маше не свойственно. Она никогда от меня не закрывается и никогда не скрывает ничего…

— Школа, — говорю в закрытую дверь.

— Не пойду.

Стою и чувствую себя идиотом. Ворочаю миллионами, веду переговоры с акулами бизнеса — и не могу справиться с собственной дочерью…

Проходит две недели. Три няни за это время с криками звонили мне и говорили, что у меня невыносимый ребенок.

Первая продержалась четыре дня. Маша смотрела сквозь нее, как на пустое место. Ни слова не говорила. Женщина ушла со словами: «Ей нужен психолог, а не няня. Воспитывайте в ребенке уважение к взрослым!».

Вторая с энтузиазмом пыталась помочь Маше выйти из этого состояния. Маша молча вылила ей на голову сок.

Когда я попытался отругать — просто встала и ушла.

Третья сбежала вчера. Буквально — с трясущимися руками, пятясь к двери.

— Она сказала, что я умру, если не уйду. Что все уходят. Таким голосом... Извините. Не могу…

Маша стояла в дверях своей комнаты и просто смотрела на свою еще одну бывшую няню, словно на призрака. Словно она не понимает, что делает что-то не так…

Это не моя дочь. Мою — солнечную, смешливую, ту, что обнимала меня по утрам — словно подменили…

Открываю ее дверь — замок я снял после того, как она не выходила почти сутки.

Лежит калачиком, спиной ко мне. Обнимает подушку — ту, из которой они с Женей строили однажды замок.

— Маш, нам надо поговорить.

— Уйди.

Сажусь на край кровати. Она отодвигается, сжимается.

— Ты не разговариваешь со мной две недели. Не ешь. Учителя звонят — говорят, что ты смотришь в окно весь урок.

— Мне все равно.

— А мне — нет.

Она резко поворачивается. Глаза сухие, злые. Взрослые. Так девятилетние не смотрят.

— Тебе на всех все равно! Ты прогнал Женю!

— Ты не понимаешь...

— Понимаю! — Садится, кулаки сжаты. — Женя тебя любила! А ты ее выгнал. Ты всех выгоняешь!

— Женя…

— Врешь! Ты всегда врешь! — Голос срывается на крик. — Женя сказала, что виновата она, но я знаю — это ты! Ты все портишь!

Слезы наконец прорываются.

— Ненавижу тебя! Хочу к Жене! Хочу к ма… К маме…

Захлебывается. Трясется. Я тянусь обнять — она бьет меня кулаками в грудь. Слабо, по-детски. Каждый удар — как нож в мое сердце.

Потом вдруг обмякает. Падает мне в руки. Плачет — надрывно, как не плакала со смерти матери.

Держу. Глажу по спине. Молчу.

Когда затихает — шепчу в волосы:

— Прости меня.

Она не отвечает. Но и не отталкивает.

Укладываю ее спящую через минут тридцать и выхожу. На кухне достаю телефон. Нахожу контакт «Женя».

Набираю сообщение. Стираю. Набираю. Стираю.

«Прости»? «Вернись»? «Я идиот»?

Так продолжаться не может. Кто-то должен сделать первый шаг. Кажется, это должен быть я.

Женя

Первое собеседование — через три дня после того вечера.

Сижу в светлой гостиной, на мягком диване. Напротив — молодая пара. Он — программист, она — юрист. Девочка четырех лет с косичками выглядывает из-за маминой спины и улыбается мне. Почему-то дети меня очень любят.

— У вас прекрасные рекомендации, — говорит женщина, листая мои документы. — Образование, опыт… Нам все подходит. Когда можете начать?

— Завтра.

Они переглядываются. Улыбаются. Жмут мне руку.

Я выхожу на улицу и понимаю, что ничего не чувствую. Ни радости. Ни облегчения. Пустота…

Потом был первый рабочий день…

Леночка — так зовут девочку — показывает мне свою комнату. Розовые стены, единороги, куклы на полках. Она болтает без умолку, хватает меня за руку, тащит к игрушкам.

— А это моя любимая! Смотри! Ее зовут Принцесса!

Кукла с золотыми волосами. Голубые глаза. Пышное платье.

У Маши была похожая. Только с рыжими волосами. Она называла ее Женей...

Руки начинают дрожать.

— Поиграем? — Леночка смотрит снизу вверх. Ждет.

— Конечно…

Беру куклу — и роняю. Она падает на пол с глухим стуком. Леночка хихикает.

— Ты смешная!

Поднимаю. Пальцы не слушаются. Будто чужие.

За обедом разливаю суп. Горячий, томатный — растекается по белой скатерти красным пятном. Леночка смотрит испуганно.

— Извини, малыш. Извини. Я сейчас…

Убираю, замываю, меняю скатерть. Руки трясутся. В голове — туман.

Что со мной?

Вечером мама Леночки улыбается — но как-то натянуто.

— Все хорошо, — говорит она. — Первый день, бывает.

Бывает. Да. Бывает. Разве не все нервничают в первый рабочий день?..

На второй день я забываю забрать Леночку из студии танцев, как попросила мама Леночки.

Просто — забываю. Сижу на кухне, смотрю в окно. В голове крутится: «Женя, спускайся! Мы приехали за тобой!»

Звонок телефона выдергивает из оцепенения.

— Женя, вы где?! Леночка ждет уже двадцать минут!

Лечу через весь город. Задыхаюсь. Леночка стоит у входа с преподавательницей — губы дрожат, глаза мокрые.

— Ты забыла меня…

— Прости. Прости, солнышко. Я…

Что я могу сказать? Что думала о другой девочке? О той, которая называла меня «моя Женя»? О той, которая сейчас, наверное, тоже плачет — а я не могу ее обнять?

Вечером меня увольняют. Вежливо, с извинениями, с оплатой за два дня.

И я понимаю родителей, искренне понимаю…

Потом я устраиваюсь к еще одной семье…

Мальчик. Шесть лет. Тихий, задумчивый. Любит конструкторы и динозавров.

— Вы нам очень понравились, — говорит его мама. — Мишенька обычно к чужим не идет, а с вами сразу нашел общий язык.

Мишенька и правда славный. Сидит рядом, показывает своего тираннозавра.

— У него зубы острые. Как пила. Он всех ест.

— Страшный, — соглашаюсь я.

— Не-а. Он добрый. Просто притворяется.

Почему-то от этих слов хочется плакать.

На третий день в новой семье я случайно разбиваю вазу.

Хрустальную. Старинную. Фамильную, как выясняется. Просто задеваю локтем — и она летит на пол. Разлетается на тысячу осколков. Звон такой, что закладывает уши.

Мишенька выбегает из комнаты.

— Ого! Как в кино!

Стою посреди осколков и не могу пошевелиться. В голове пусто. Гулко. Только звон — все никак не стихает…

Третья семья. Четвертая.

Одна и та же история. Собеседование — отлично. Первые часы — нормально. А потом…

Потом я начинаю путать имена. Называю детей Машей — и сама не замечаю. Они смотрят удивленно, а я не понимаю, что не так.

Потом — замираю посреди игры. Выпадаю из реальности. Ребенок дергает за рукав, а я возвращаюсь не сразу.

Потом — забываю про аллергию. Чуть не даю мальчику печенье с орехами. Мама успевает перехватить. Смотрит так, будто я хотела убить ее ребенка.

Увольняют. Снова. И снова.

Ночью лежу в темноте и не сплю. Смотрю в потолок.

Что со мной происходит?

Я же хорошая няня. Я люблю детей. Я умею...

Умела.

Раньше.

А теперь — не могу. Не могу смотреть на чужих детей и не думать о ней. Не могу слышать детский смех — и не вспоминать ее голос. Не могу обнимать — и не чувствовать пустоту в руках.

Маша.

Моя маленькая Маша.

Не моя.

Никогда не была моей.

Слезы текут сами. Мокнет подушка. Я даже не вытираю — зачем?

Через месяц мама начинает смотреть встревоженно.

— Женечка, может, к врачу?

— Я в порядке.

Не в порядке. Но к какому врачу? К тому, который скажет: «У вас депрессия, вот таблетки»? Таблетки не вернут Машу. Не сотрут память. Не заставят сердце болеть меньше…

— Ты почти не ешь. Не выходишь из комнаты.

— Я уже ищу работу.

— Женя…

— Мам. Пожалуйста…

Она отступает. Но я вижу, что она очень переживаетня за ме. Слышу, как звонит тете, как шепчет в трубку: «Не знаю, что с ней... Как подменили... Может, влюбилась неудачно?..»

Неудачно. Да уж. Более неудачно сложно придумать…

Объявление нахожу случайно.

Листаю ленту — бездумно, не вникая — и вдруг цепляюсь взглядом.

«Детский сад „Солнышко". Требуется помощник воспитателя. Полдня. Оплата скромная, но стабильная»…

Заведующая — полная женщина с добрыми глазами и седыми волосами — смотрит на меня поверх очков.

— Опыт работы с группой есть?

— Да, я работала воспитателем, но ушла по состоянию здоровья. Сейчас восстановилась, но не могу в полный день перенагружаться.

— Поняла, — кивает она. — Двадцать детей. Все разные. Все одновременно хотят внимания.

— Я понимаю.

— Зарплата небольшая.

— Я знаю.

Она откладывает мои документы. Смотрит долго, внимательно.

— Деточка, — говорит вдруг мягко, — у тебя что-то случилось?

Сглатываю. Горло сжимается.

— Видно?

— Видно. — Она снимает очки, протирает. — Тридцать лет с детьми работаю. И с их родителями. И с нянями. Научилась видеть. У тебя глаза — как у побитой собаки.

Молчу. Что тут скажешь?

— Ладно, — она вздыхает. — Беру тебя. Испытательный срок — две недели.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Спасибо вам.

— Не благодари пока. Еще проклянешь меня через пару дней, у нас они все очень активные…

Она была права.

Первый день — ад.

Двадцать детей от четырех до пяти лет. Двадцать голосов. Двадцать пар рук, которые тянутся, хватают, дергают. Двадцать пар глаз — любопытных, требовательных, веселых, капризных.

— Женя Алексанна, а что мы будем делать?

— Женя Алексанна, он меня толкнул!

— Женя Алексанна, я хочу писать!

— Женя Алексанна, смотри, что я нарисовал!

— Женя Алексанна*!!!

К обеду голова раскалывается. Ноги гудят. Горло саднит от постоянных «тише, не бегаем, аккуратнее».

Сажусь в подсобке на перерыв и понимаю, что — не думала о Маше. Три часа. Целых три часа не было времени, не было возможности, не было ни секунды, чтобы провалиться в эту черную яму.

Просто — не успевала.

Вторая неделя.

Начинаю различать детей. Не просто лица и имена, а еще и характеры.

Сережа — тихий мальчик в очках, который строит башни из кубиков и плачет, если они падают. Я иногда сажусь рядом и учу его строить покрепче. Он улыбается — редко, застенчиво — и у меня что-то отпускает в груди.

Даша — громкая, звонкая, с рыжими хвостиками. Носится по группе, сшибая все на своем пути. Не со зла — просто энергии столько, что тело не справляется. Я придумываю для нее «особую миссию» — относить карандаши на место. Она гордится так, будто ей орден вручили.

Максим — угрюмый, молчаливый. Сидит в углу и не играет с другими. Воспитательница говорит, что у него разводятся родители и он сильно переживает.

Однажды сажусь рядом и просто сижу. Молча. Он косится — раз, другой. На третий день вдруг спрашивает:

— А ты тоже грустишь?

Замираю.

— Да, — говорю честно. — Тоже.

— Почему?

— Потеряла кое-кого важного.

Он кивает серьезно. Взросло.

— Я тоже.

И мы сидим молча. Вместе. Два человека, которые потеряли что-то важное. И почему-то — становится чуть легче.

Дома же мне становится хуже.

Вечерами накатывает. Когда некуда бежать, некого успокаивать, не за кем следить. Когда остаешься одна со своими мыслями.

Маша.

Как она там? Ест ли? Спит ли? Кто читает ей сказки на ночь? Кто объясняет, почему небо синее, а трава зеленая?

Помнит ли вообще меня?

Плакала ли, как тогда — под дождем, вцепившись в мою толстовку?

Достаю телефон. Открываю фотографии. Я даже не помню, когда их делала — на прогулке, наверное. Маша с мороженым. Маша на качелях. Маша смеется, и солнце запуталось в ее волосах…

Слезы капают на экран. Вытираю. Капают снова.

Убираю телефон. Потом снова достаю.

Смотрю на контакт «Влад».

Нельзя.

Знаю, что нельзя.

Но так хочется…

Просто — узнать. Как она. Что с ней…

Палец зависает над кнопкой вызова.

Блокирую экран. Откладываю телефон. Зарываюсь лицом в подушку.

Нельзя. Нельзя. Нельзя…

Две недели превращаются в месяц.

Я привыкаю. К шуму. К хаосу. К бесконечным «Женя Алексанна». К липким рукам, которые хватают за юбку. К детским слезам и детскому смеху.

Это не то. Совсем не то, что было с Машей.

Там — была семья. Пусть чужая, пусть временная — но семья. Ужины… Вечера с книжками. Обнимашки.

Здесь — работа. Четкий график. Пришла — отработала — ушла.

Но дети…

Дети не дают провалиться.

Когда Сережа впервые строит башню, которая не падает — и поворачивается ко мне с сияющими глазами — я улыбаюсь. По-настоящему. Впервые за эти недели.

Когда Даша рисует мне открытку с кривыми цветами и надписью «Женя Алексанна» — смеюсь. И что-то теплое расползается в груди.

Когда Максим однажды берет меня за руку — молча, просто так, на прогулке — я не плачу. Хотя хочется.

Дети спасают. По чуть-чуть. По капельке. Вытаскивают из черной ямы, в которую я почти упала.

Но ночами — по-прежнему больно.

Ночами я лежу в темноте, смотрю в потолок и думаю о том, что у меня может никогда не быть своих детей. Врачи говорили — шансы небольшие, да и… А смысл, если у меня даже любимого человека нет?

Нет…

Три месяца прошло — и я наконец снова дышу. Не полной грудью, конечно, еще нет, но дышу. Просыпаюсь по утрам, и первая мысль больше не о том, как бы исчезнуть. Это уже прогресс, настоящий, ощутимый.

Дети помогли выкарабкаться, работа помогла, и эта спасительная рутина — подъем в шесть тридцать, завтрак на скорую руку, садик с его вечным гамом, обед, тихий час, прогулка на свежем воздухе, дорога домой, сон — все это держало меня на плаву, когда я сама давно бы пошла ко дну…

Я занялась спортом, обычным фитнесом, чтобы родители в саду не смотрели на меня косо, и чтобы подтянуть собственное здоровье. Раньше нельзя было, я страдала от этого, набрала лишнего. Но теперь я снова в своем весе и снова могу вести активный образ жизни…

Мама наконец перестала смотреть на меня так, будто я стеклянная ваза на краю стола, готовая вот-вот рухнуть и разбиться на тысячу осколков. Я даже смеюсь иногда — по-настоящему, не натянуто.

Фотографии Маши я больше не открываю, почти не открываю, только иногда, когда становится совсем невыносимо. Контакт Влада не удалила, он все еще там, в списке, как незажившая рана, но я туда не заглядываю. Жить можно, нужно, и я живу…

…— Женя Алексанна! А там будут динозавры?!

— Нет, Сережа, там будут картины, — терпеливо объясняю я, поправляя ему съехавшую шапку.

— А на картинах динозавры?

— Посмотрим, — улыбаюсь, потому что с этим мальчишкой невозможно спорить.

Экскурсия в загородную усадьбу-музей — выездное мероприятие, которое я планировала две недели. Двадцать детей в автобусе — это хаос, умноженный на скорость, помноженный на децибелы, но я давно привыкла к этому управляемому безумию и даже нахожу в нем странное утешение.

Даша прилипла носом к запотевшему окну и комментирует каждое проносящееся мимо дерево, каждую корову на лугу, каждый домик с покосившимся забором. Максим сидит рядом со мной, молчаливый и серьезный, но его пальцы крепко держатся за мой рукав — ему так спокойнее, и мне, если честно, тоже.

Усадьба оказывается красивой, даже красивее, чем на фотографиях в буклете. Белые колонны торжественно подпирают портик, а вокруг разливается золотая осень — настоящая, с открытки, с ковром из желтых и багряных листьев, с запахом прелой земли и яблок. Дети высыпаются из автобуса и тут же разбегаются.

— Стоим! Строимся парами! Даша, куда понеслась?!

Собираю, пересчитываю — двадцать голов, все на месте, можно выдохнуть.

Идем ко входу неровной шеренгой, и тут я замечаю еще один автобус — школьный, желтый, с надписью «Гимназия № 5 на борту», и сердце вдруг пропускает удар, словно споткнувшись.

Нет, говорю себе, мало ли гимназий, мало ли школ, мало ли таких автобусов — это просто совпадение, не более того…

Из автобуса выходят дети — постарше моих, лет восемь-девять, шумные, веселые, первый или второй класс, и я уже почти успокаиваюсь, когда взгляд выхватывает из толпы…

Светленькие косички, чуть растрепанные.

Синее платье в белый горошек.

Знакомый профиль, который я узнала бы из тысячи, из миллиона.

Мир сужается до одной точки, до одной маленькой фигурки среди десятка других, до одного лица, которое снится мне каждую ночь.

Маша. Моя Маша. Нет, не моя, конечно, но…

Она стоит в стороне от одноклассников, которые толкаются и хихикают. Смотрит себе под ноги и сосредоточенно ковыряет носком сандалии влажные листья, выписывая на земле какие-то узоры. Учительница что-то говорит группе — Маша рассеянно кивает, но явно не слушает, погруженная в свои мысли.

Она изменилась за эти три месяца — вытянулась, похудела, и что-то в ее позе, в опущенных плечах, в том, как она прячет руки в карманы, кажется потухшим, погасшим, будто кто-то загасил пламя внутри нее.

Горло сжимается так, что трудно сделать вдох.

Отвернуться, приказываю себе. Уйти, пока она не увидела. Быстро, незаметно, пока...

— Женя Алексанна, а мы уже идем? — Сережа нетерпеливо дергает меня за рукав, возвращая в реальность.

— Да, — голос звучит чужим и хриплым, словно я не говорила несколько дней. — Да, идем. Быстрее, ребята, идем внутрь.

Разворачиваюсь, тяну детей к входу, шаг ускоряется сам собой, быстрее, еще быстрее…

— Женя!!!

Крик разрезает осенний воздух — звонкий, отчаянный, полный такой невыносимой надежды, что я замираю на месте, будто в меня ударила молния.

Топот ног по гравию — быстрый, сбивчивый, лихорадочный.

Оборачиваюсь — и Маша врезается в меня на полном ходу, чуть не сбивая с ног. Тонкие руки обхватывают мою талию, лицо утыкается в живот, худенькие плечи трясутся от рыданий.

— Женя... Женя... — бормочет она сквозь слезы. — Ты здесь... Ты правда-правда здесь... Я думала, мне показалось... Я думала...

Не могу пошевелиться, не могу дышать, стою как статуя — руки висят вдоль тела, бесполезные, а мир плывет, расплывается, тонет в подступающих слезах.

— Маша... — шепчу еле слышно. — Машенька...

— Прости меня! — Она поднимает лицо — мокрое, красное, распухшее от слез, с размазанными по щекам дорожками. Это самое родное лицо на свете. — Прости! Я тогда так плохо себя вела! Я кричала на тебя! Я сказала, что ты предательница, а ты... ты заплакала... и я... я не хотела!

— Тише, маленькая, тише, — руки наконец слушаются, опускаются на ее плечи, и я глажу ее по волосам, по этим растрепанным светлым косичкам, которые она вероятно сама так неровно заплела.

— Я так скучала! — Она всхлипывает, шмыгает носом, машинально вытирает его рукавом платья. — Так сильно-сильно скучала! Каждый день думала про тебя! А потом придумала, что ты уехала куда-нибудь далеко-далеко и не можешь вернуться, потому что... потому что... — голос срывается, — потому что иначе бы ты вернулась, да? Ты бы вернулась ко мне?

— Никогда тебя не забывала, — я сама не понимаю, как еще держусь. — Слышишь? Никогда.

— А я твой рисунок храню! — вдруг выпаливает она, перескакивая, как это умеют только дети. — Тот, что с котятами! Он у меня под подушкой лежит, только папе не говори, ладно?

Вокруг нас — люди, целый мир, о котором я забыла. Мои дети смотрят с любопытством, ее одноклассники перешептываются. Татьяна Сергеевна, наша воспитательница, поднимает вопросительно бровь, а учительница школьной группы уже идет к нам — обеспокоенная, растерянная, явно не понимающая, что происходит.

Беру себя в руки, хотя это требует неимоверных усилий.

— Татьяна Сергеевна, — поворачиваюсь к воспитательнице, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — пожалуйста, ведите группу дальше, я догоню через несколько минут.

Она кивает — что-то понимает, чувствует, не задает вопросов — и уводит детей ко входу.

Машу учительнице — короткий жест: все в порядке, мы сейчас подойдем. Та колеблется, оглядывается на свою группу, но тоже кивает и отходит.

Остаемся одни посреди осеннего двора.

Беру Машу за руку — маленькую, холодную, она забыла надеть перчатки — и увожу в сторону, к боковой галерее, где тихо и безлюдно. Здесь на стенах висят старые портреты в тяжелых золоченых рамах — надменные дамы в пышных платьях, серьезные кавалеры с орденами на груди.

Присаживаюсь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же хватает меня за обе руки, словно боится, что я исчезну.

— Ты не уйдешь? — спрашивает с тревогой. — Ты же не уйдешь прямо сейчас?

— Я здесь, — отвечаю, доставая из кармана платок, и вытираю ей щеки, как делала это сотни раз раньше. — Я не убегаю от тебя.

Она все еще всхлипывает, но уже реже, и я глажу ее по волосам, пока она не успокаивается достаточно, чтобы слушать.

— Жень, — она теребит край моего пиджака. — Ты такая красивая… Я не верю, что это ты ушла. Я хочу, чтобы ты вернулась… Я не могу ни с кем поладить, все няни какие-то… Папа не понимает, что надо вернуть тебя, а не искать мне новых. Я не хочу новую.

— Я не могу вернуться… Папа твой решил так, и я не могу идти против. Зайка, тебе надо подружиться с другой няней. Они же не хотят тебе сделать плохо.

— Но одна из них меня пыталась накормить изюмом! Что полезного в изюме?

— Ничего полезного, — смеюсь. — Он противный, согласна.

— Как и мой папа!

— Маша, мне нужно сказать тебе кое-что важное, — говорю тихо, но твердо. — Внимательно послушай меня, хорошо?

Она кивает, смотрит огромными мокрыми глазами, в которых еще блестят непролитые слезы.

— Никогда, слышишь меня, никогда не думай, что твой папа плохой человек.

Ее лицо меняется мгновенно — темнеет, губы сжимаются в упрямую линию.

— Но он... — начинает она, и голос становится звонким от обиды. — Но он виноват! Это он тебя прогнал! Если бы не он, ты бы осталась, и мы бы жили все вместе, и...

— Маша, — беру ее лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Она замолкает на полуслове, губы дрожат, но она слушает.

— Твой папа — хороший, самый лучший папа на свете. Он любит тебя больше всего, больше себя самого, больше всего в этом мире. И все, что он делает — он делает ради тебя.

— Но он же... — она запинается, не находя слов. — Он все время грустный теперь. И злится на ерунду. И совсем не смеется, как раньше...

Сердце сжимается так, что становится трудно дышать.

— Он делает ошибки, — продолжаю мягко. — Все люди делают ошибки, маленькая. Я тоже их делаю, и ты тоже. Но это не делает нас плохими, это просто значит, что мы — люди.

Маша молчит, шмыгает носом, теребит подол платья.

— Он твой папа, единственный, и он защищает тебя, как умеет. Может быть, не всегда правильно, может быть, иногда совсем неуклюже, но — как умеет, как может, всем сердцем.

— Ты его защищаешь, — шепчет она удивленно, глядя на меня снизу вверх. — Почему? Он же тебя обидел...

Потому что люблю его… Потому что, несмотря ни на что, все еще люблю так, что больно дышать. Потому что не могу иначе...

Молчу, не в силах произнести ни слова.

— Женя, — она вдруг смотрит прямо, серьезно, почти по-взрослому, хотя глаза еще красные от слез, — а ты любишь моего папу? Ну, так по-настоящему любишь? Как в кино?

Влад

Три месяца.

Тогда, после той ночи, когда Маша уснула в моих руках — я набирал сообщение. Стирал. Набирал снова.

«Прости».

«Вернись».

«Я был неправ».

Все звучало жалко. Потому я и не отправил.

Решил — так будет лучше. Для нее. Она молодая, красивая, у нее вся жизнь впереди. Зачем ей мужик с ребенком, с багажом, с неумением любить нормально? Зачем ей я — тот, кто выбросил ее на улицу посреди ночи, как… как вещь?

Убедил себя, что поступаю благородно. Что отпускаю. Что даю ей шанс на нормальную жизнь.

Вранье.

Я просто струсил.

Испугался услышать «нет». Испугался, что она пошлет меня — заслуженно, справедливо. Испугался, что мой звонок разбередит рану, которая, может, уже затянулась…

Первый месяц был адом.

Маша не разговаривала. Вообще. Смотрела сквозь меня пустыми глазами и молчала. Ела через силу — три ложки супа, полпеченья, глоток воды. Я считал каждый кусок, который она проглатывала.

Няни сменялись очень быстро… Второй месяц были сплошные истерики. И я сам начал сдаваться. Сам стал одержимо следить за Женей и ее соцсетями, где было чертовски мало фото.

Мою малышку же как прорвало.

Первая случилась в магазине игрушек. Я пытался ее порадовать, чтобы купила себе что хотела, любую куклу, любой конструктор. Маша шла мимо полок и ей было все равно. А едва я сказал, что скоро у нее день рождения, через пару месяцев, она мне ответила резкой переменой настроения и истерикой…

Вторая истерика — в школе. Позвонила учительница и я примчался.

Маша сидела под партой и не вылезала. Вокруг толпились одноклассники, кто-то хихикал, кто-то показывал пальцем. Учительница беспомощно разводила руками.

— Что случилось? — спросил я, опускаясь на колени рядом с партой.

— Они сказали, — всхлип, — что у меня нет мамы… И няни тоже нет… Что я никому не нужна…

Забрал ее домой. Нес на руках до машины. Она вцепилась в мою шею и плакала — тихо, безнадежно, как плачут, когда уже не верят, что станет лучше. Кажется, тогда она меня простила. Не знаю, как я это понял, но Маша снова начала мне доверять. Я был единственный, кто был рядом с ней и одновременно тот, кто все разрушил. Но… тогда было уже поздно… Поздно звонить Жене. Вероятно, она могла и отпустить эту историю. Время прошло, она кажется устроилась куда-то в садик.

А еще на каждой фотографии она выглядела невероятно… Я жалел о каждом своем слове. Обо всем жалел. И пожинал, что посеял.

Третья истерика — самая страшная.

Три часа ночи. Крик из детской — такой, что я подскочил на кровати и бросился туда, не разбирая дороги, врезался плечом в дверной косяк.

Маша билась на кровати, кричала что-то невнятное, глаза открыты.

— Женя! Женя, не уходи! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я все сделаю! Только не уходи!!!

Схватил ее, прижал, качал как младенца, шептал что-то бессмысленное — «я здесь, я с тобой, все хорошо» — пока она не очнулась. Уставилась на меня мокрыми глазами.

— Папа, — голос хриплый, сорванный, — она ушла. Насовсем ушла. Как и мама… Она не вернется, даже если ты с ней поговоришь. Папа, нас правда никто не любит?

— Тише, маленькая. Тише…

— Это из-за тебя. Ты ее прогнал… Она настолько тебя обидела? Почему ты ее прогнал?

Мне нечего было ответить. Потому что… Женя ничего не сделала…

Это я сорвался и после решил, что девушка, которая что-то ко мне чувствует, не может быть няней моему ребенку.

После той ночи я впервые подумал: может, позвонить? Может, хотя бы ради Маши…

Но не позвонил.

Потому что — какое право? Сам сломал — сам терпи. А Женя… Женя, наверное, уже счастлива с кем-то нормальным. С тем, кто не будет вышвыривать ее на улицу.

Потом Маша чуть успокоилась. Перестала плакать. Просто — замолчала. Ходила по дому как тень. Ела, потому что я заставлял. Делала уроки, потому что надо. Смотрела в стену часами.

Психолог — лучший в городе, пять тысяч за сеанс — развел руками.

— Травма привязанности. Девочка потеряла значимого взрослого. Судя по всему, уже во второй раз. Нужно время. И, желательно, контакт с этим человеком…

— Может быть иначе как-то?

Он посмотрел так, будто я сам — тяжелый пациент.

— Тогда — ждите. И будьте рядом. Это все, что вы можете.

Был рядом. Каждый вечер. Отменял встречи, сворачивал совещания, сбегал с переговоров — лишь бы успеть домой к ужину. Сидел с ней, читал книжки, смотрел мультики, которые она не смотрела, а просто — сидела рядом.

Молча.

Я разговаривал за двоих. Рассказывал про работу, про погоду, про то, что видел по дороге. Она иногда кивала. Иногда даже обнимала меня…

И я чувствовал, как схожу с ума. Медленно. По чуть-чуть. Каждый день теряя еще один кусочек себя.

Сегодня же все иначе.

Маша возвращается с экскурсии — и я слышу ее возращение сразу же, и замираю на пару секунд, слыша ее звонкий голос.

Она что-то щебечет водителю, потом влетает в квартиру — раскрасневшаяся, с растрепанными косичками, и в глазах… Господи, в глазах — жизнь. Та самая искра, которую я не видел три месяца.

— Папа! — бросается ко мне, обнимает. — Папа, там было так красиво!

Стою как идиот. Руки сами опускаются на ее плечи. В горле — ком.

— Расскажешь за ужином?

— Да! Я жутко голодная. Там в автобусе кормили, но так невкусно, а я все равно ела, представляешь?

Она ела. Сама. С аппетитом.

Что-то случилось. Что-то очень хорошее.

Мы садимся за стол ужинать, я тоже голодный, ждал малышку, чтобы с ней покушать. Сегодня Маша сидит напротив и ест. По-настоящему ест. Макароны с сыром, ее любимые, которые я не готовил три месяца, потому что она все равно не притрагивалась.

Сейчас — уплетает за обе щеки.

И говорит. Без остановки. Как раньше.

— …а там были картины! Огромные! С тетеньками в платьях! И один дядя такой серьезный, с усами, — она даже на себе усы показывает. — Сашка сказал, что он похож на нашего охранника, а Лера сказала, что на ее дедушку, а я сказала…

Слушаю. Киваю. Улыбаюсь. А сам думаю — что же произошло? Что ее так изменило?

— …и еще там был парк! С листьями! Мы собирали букеты! Я тебе принесла, но он помялся в рюкзаке, извини…

— Ничего страшного, — говорю. — Мы новые соберем.

Она расцветает от этих слов.

— Пап, а еще у нас в школе эксперимент! Знаешь какой?

— Какой?

— Мы можем попробовать себя в разных профессиях! Как взрослые! Ну, типа, понарошку, но почти по-настоящему!

— И кем ты хочешь попробовать?

Она вдруг замолкает. Смотрит в тарелку. Ковыряет макаронину вилкой.

— Воспитательницей, — говорит тихо. — В детском садике. Там же маленькие детки, им нужна забота…

Воспитательницей. Как Женя. В садике.

Горло сжимается.

— Хорошая профессия, — выдавливаю. — Важная.

Она кивает. Продолжает есть.

Молчим. Но это — другое молчание. Не то, мертвое, что было раньше. Живое. Почти как раньше.

После ужина сидим на диване. Маша прижалась к моему боку, листает что-то в телефоне.

— Маш, — говорю осторожно, — скоро день рождения. Десять лет — серьезная дата. Все же я в раздумьях, что тебе подарить? Я думал ту куклу, ты с ними мультики уже выучила наизусть, и уже парочка у тебя есть… Или же…

Она замирает. Телефон застывает в руках.

Проходит секунда. Две. Пять. Десять.

— Маша?

Она медленно откладывает телефон. Поворачивается ко мне. В глазах — что-то странное. Надежда. Страх… И… Решимость.

— Папа, — осторожно смотрит на меня, — я сегодня видела Женю.

Мир останавливается. Вот что с ней случилось.

— Что?

— На экскурсии. Она там была. С детьми из садика.

Молчу. Не могу говорить. Не могу дышать.

— Она такая красивая, папа. И добрая. И она меня обняла. И сказала, что никогда не забывала…

Маша смотрит на меня — прямо, серьезно.

— Если ты не можешь вернуть ее… — она сглатывает, — если не можешь… То хотя бы… Можно мне с ней общаться? Пожалуйста… Это будет мой подарок. Самый лучший. Я больше ничего не хочу. Ни куклу, ни телефон новый, ни велосипед. Только это. Пожалуйста…

Глаза блестят. Губы дрожат. Она держится — изо всех сил держится, чтобы не расплакаться.

— Папочка, — шепотом, — ну пожалуйста…

Обнимаю ее. Крепко. Зарываюсь лицом в ее волосы.

Она нашла Женю. Женя обняла ее. Эта женщина действительно с большим сердцем. Я бы хотел видеть эту встречу. И хотел бы закинуть ее на плечо и увезти домой…

Три месяца молчания. Три месяца трусости. Три месяца вранья себе, что так лучше.

А моя дочь просит как подарок на день рождения возможность общаться с женщиной, которую я выгнал…

— Можно, — говорю хрипло. — Конечно, можно. Если Женя тоже этого хочет, то конечно.

Она вскидывает голову. Глаза — огромные, неверящие.

— Правда?!

— Правда.

Бросается мне на шею. Сжимает так, что больно.

— Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо! Ты лучший папа!

Глажу ее по спине.

Лучший папа. Ага. Тот, который сломал жизнь своей дочери. И женщине, которую…

Которую люблю…

Когда Маша засыпает, я достаю телефон. Открываю контакт.

«Женя».

Большой палец зависает над клавиатурой. Набираю сообщение.

«Привет. Спасибо за сегодня. Маша светится. Можем встретиться? Поговорить? Пожалуйста».

Смотрю на экран. Секунду. Две.

Отправляю.

Долгие минуты проходят, пока она наконец читает. А после пишет сообщение. Долго. у меня начинает ныть переносица, но когда она все же отправляет сообщение, на секунду мир покачивается перед глазами.

«Если это необходимо, можем. Но зачем? Ты все мне сказал.»

Что ж, кто говорил, что будет легко?

«Женя, все не так как ты думаешь. Я сегодня впервые за три месяца увидел Машу живой. Я готов увеличить вдвое, втрое тебе зарплату, чтобы это было конкурентное предложение… Я хочу, чтобы ты снова у нас работала.»

Она долго не отвечает. Я даже закуриваю на кухне и думаю еще что-то написать.

«Не так, как я думаю… А как?»

«Маше плохо без тебя. Я пытался всеми силами ее вытащить, но вытащить смогла только ты. Я не против, чтобы вы виделись и общались, я с удовольствием возьму тебя снова на работу… На любых условиях.»

Мне хочется написать, что и мне плохо. Но я боюсь. Если она ничего не чувствует ко мне, то на Машу ей не все равно…

«Влад, я не против общаться с Машей. Она мне очень дорога и то, что ты сделал было жестоко. Но с тобой я не могу видеться. Мы взрослые люди. Я не сделала тебе ничего плохого, чтобы ты выгнал меня так неожиданно.»

Господи, как же ты права…

«А если ты меня выгнал из-за того, что у нас был секс… Прости, но в этом виноваты оба, а не одна я. Ты не сдержался, я тоже. Но почему-то мне пришлось брать вину на себя, чтобы твой ребенок не стал… Ненавидеть тебя. Я понимаю, что я никто. И я держалась, я не позволяла и думать о тебе в этом ключе. Я помнила главное условие. Никакого интима не предлагать. Но… Ты начал это сам.»

Я не выдерживаю и набираю ее.

После второго гудка мне кажется, что она не возьмет. Но она отвечает.

— Прости меня. Жень… Прости.

Она ничего не отвечает.

— Я забыл когда в последний раз нам было так плохо, как сейчас. Не помню, чтобы мою дочь так крыло даже после смерти Кати.

— Ты сейчас наговоришь лишнего, — ее голос заставляет меня замереть. По спине холодной волной мурашки и я с трудом сглатываю слюну. Прижимаю телефон сильнее, чтобы слышать ее громче. — Придется извиняться и за это.

Я хочу тебя видеть. Я безумно хочу тебя сейчас же видеть… Я хочу впиться в твои губы и забрать к нам домой, чтобы ты никуда не ушла больше… Чтобы ты была моей…

— Влад, я могу вернуться и работать на тебя… Но больше ничего подобного… У меня кое-кто появился и я не хочу, чтобы были проблемы и спорные моменты… У нас только начинаются отношения и…

— Конечно, — я ее перебиваю, потому что это слышать не могу. Ну и справедливо, если честно… Это ответка.

— Можешь не повышать мне зарплату. Но пожалуйста, между нами ничего не может быть.

— Приступай когда сможешь, — тихо отвечаю. — Маша будет очень рада.

— Завтра подам заявление, послезавтра смогу.

— Спокойной ночи.

— И вам, Владислав.

Я кладу телефон экраном вниз. Опускаю голову, жмурюсь. Мне больно. И жутко страшно. Я ее потерял?

Внезапно я поднимаю глаза и вижу на пороге кухни свою малышку. Сонная сладость смотрит на меня так преданно и нежно, что сердце останавливается.

— Иди ко мне, сладость. Можешь обнять своего дурака отца?

Маша срывается и стискивает меня. Прижимается. Я чувствую ее запах и вдыхаю его глубже.

— Пап, ты любишь Женю?

— Люблю… — вырывается у меня.

— А маму так же любил?

— Малышка, — я ловлю ее лицо и киваю. — Я люблю и твою маму. И тебя… Твоя мама будет всегда в моем сердце.

— Я не против, па, — Маша кивнула. — Я люблю Женю тоже. Но если это правда, что она сказала… Зачем ей возвращаться к нам?

— Малыш, она вернется ради тебя. Мне кажется, у вас есть та связь, которая мне непонятна пока… Но я очень рад, что ты ей доверяешь и так близка с ней. Она хорошая.

— Ты же тоже рад, что она вернется?

— Рад. Но то, что я тебе сказал, оставь в секрете. Если у нее кто-то появился… Значит, я не стану ее тревожить больше…

Женя

Руки дрожат, когда я застегиваю пальто у входа в школу. Говорю себе — это от холода, но кого я обманываю?

Первый рабочий день. Точнее, первый день возвращения в жизнь, которую я так старательно пыталась забыть.

Школьный двор пестрит детьми — шумными, веселыми, разбегающимися в разные стороны, как разноцветные шарики. Я стою у ворот и высматриваю знакомые светлые косички среди десятков голов.

И вижу ее.

Маша выходит из дверей школы — и замирает на верхней ступеньке, будто не веря своим глазам. Рюкзак съехал на одно плечо, шапка сбилась набок, а лицо…

Лицо озаряется такой радостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Женя!!!

Она срывается с места и летит ко мне — мимо одноклассников, мимо родителей, мимо учителей — врезается в меня на полном ходу, как тогда, в усадьбе, и я едва удерживаю равновесие.

— Ты пришла! Ты правда-правда пришла! Я думала, мне приснилось, что папа сказал, а оказывается не приснилось!

— Пришла, — смеюсь, обнимая ее, вдыхая знакомый запах детского шампуня и чего-то сладкого. — Куда ж я денусь от тебя?

Она поднимает голову, смотрит снизу вверх — и я вижу, как в ее глазах блестят слезы.

— Ты больше не уйдешь?

— Не уйду, — обещаю, хотя сердце сжимается от этих слов. — Пока ты меня не прогонишь сама.

— Никогда! — она мотает головой так яростно, что шапка окончательно слетает. — Никогда-никогда-никогда!

Подбираю шапку, натягиваю ей на голову, поправляю рюкзак. Все как раньше. Будто и не было этих месяцев пустоты.

Будто не было ничего…

— Маша, — к нам подходит высокий мужчина в темном пальто, и я узнаю Андрея — помощника Влада. Он кивает мне с легкой улыбкой. — Евгения, рад снова вас видеть. Владислав попросил передать — сегодня вы свободны в выборе маршрута. Можете провести время так, как захотите.

Свободны в выборе маршрута. Как дипломатично.

— Женя! — Маша дергает меня за рукав. — А пойдем в кино? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Там новый мультик вышел, про драконов, Лерка уже смотрела и сказала, что там такой дракончик маленький, он фиолетовый и смешной, и…

— Пойдем, — соглашаюсь, не в силах отказать этим умоляющим глазам.

— Большое ведро! И колу! И эти штуки, как их… начос! С сыром!

— Ты все это съешь? — смеюсь.

— Мы вместе съедим! — она смотрит на меня так, будто это очевидно. — Ты же тоже будешь?

Конечно, буду. Куда я денусь… С моей Машей я готова и нарушить диету, только бы дольше на нее смотреть…

Мы сидим в полутемном зале, экран мерцает яркими красками, а Маша комментирует каждую сцену шепотом.

— Смотри, смотри, вот он! Фиолетовый! Я же говорила!

— Вижу, — шепчу в ответ, а сама смотрю не на экран, а на ее профиль, освещенный цветными бликами.

Она изменилась за эти месяцы. Вытянулась, повзрослела. Скулы стали четче, детская припухлость щек почти ушла. Но глаза — глаза остались те же. Огромные, доверчивые, с этой невозможной синевой, которую она унаследовала от…

Так…

— Женя, ты плачешь? — Маша вдруг поворачивается ко мне, и в ее голосе — тревога.

— Нет, — вытираю глаза. — Просто… соринка попала….

Она смотрит недоверчиво, но кивает. И берет меня за руку — маленькие пальцы сжимают мои, теплые, липкие от карамели.

Я держусь за эту руку, как за спасательный круг.

После кино мы идем в кафе — уютное, с мягкими диванами и лампами в виде облаков под потолком. Маша заказывает молочный коктейль и чизкейк, я — просто кофе.

— Ты почему не ешь? — она хмурится.

— Не голодная.

— Неправда. Ты всегда так говоришь, когда переживаешь…

Смеюсь — она помнит. Все помнит.

— Ладно, уговорила. Закажу тоже чизкейк.

Маша расплывается в довольной улыбке и начинает рассказывать — про школу, про подруг, про учительницу математики, которая «вообще не понимает, как объяснять нормально», про мальчика Диму, который дергает ее за косички.

— А ты что делаешь? — спрашиваю.

— Игнорирую, — она пожимает плечами. — Ты же сама говорила — если мальчик тупит, надо его игнорировать, пока не поумнеет.

Я это говорила? Кажется, говорила…

— А папа? — осторожно спрашиваю. — Как он?

Маша замирает с ложкой у рта. Смотрит в свою тарелку.

— Он… — она замолкает, подбирая слова. — Он старается. Очень. Каждый вечер со мной. Читает книжки, смотрит мультики. Даже в парк ходили, представляешь? Папа — и в парк. На качелях катался…

Улыбаюсь, пытаясь представить Влада на качелях. Не получается.

— Но он грустный, — продолжает Маша тихо. — Думает, что я не замечаю, но я замечаю. Он улыбается, а глаза — не улыбаются. Понимаешь?

Понимаю. Слишком хорошо понимаю.

— И еще он… — она вдруг замолкает, будто сболтнула лишнего.

— Что?

— Ничего, — быстро говорит, запихивая в рот огромный кусок чизкейка. — Вкусно!

Не настаиваю. Есть вещи, которые лучше мне не знать.

Мы сидим в этом кафе до самого вечера — разговариваем, смеемся, молчим. Маша показывает мне фотографии в телефоне — школа, подруги, рисунки. Я показываю ей своих детей из садика.

— Вот этот, Сережа, все время спрашивает про динозавров, — говорю.

— Как я про драконов! — хихикает она. — Женя, а ты по мне скучала?

— Каждый день, — отвечаю честно. — Каждую минуту.

Она обнимает меня прямо через стол, опрокидывая солонку.

— Я тоже. Так сильно, что иногда болело вот тут, — прижимает руку к груди. — Это нормально?

— Это любовь, — говорю тихо. — Она иногда болит.

Андрей деликатно появляется у столика, когда за окнами уже темнеет.

Дорога домой пролетает незаметно — Маша засыпает у меня на плече, убаюканная теплом машины и сытостью. Я смотрю в окно на проносящиеся огни города и пытаюсь унять сердцебиение.

Скоро увижу его.

Впервые за три месяца.

Это просто работа, говорю себе. Он — работодатель. Я — няня. Все профессионально, все правильно. У меня кто-то есть. Я ему так сказала. Соврала, конечно, но какая разница? Это граница, которую я провела. Которую он не должен теперь пересекать.

Которую я сама не должна пересекать.

Машина останавливается у знакомой высотки. Каждый камень, каждый куст во дворе — все то же самое. Будто я уезжала на день, а не на три месяца.

Андрей открывает дверь, я осторожно бужу Машу.

— Малыш, приехали.

— М-м-м, — она трет глаза. — Уже?

— Уже. Пойдем, солнце.

Она выбирается из машины, цепляется за мою руку, и мы идем к дому. Каждый шаг отдается в висках. Ближе. Еще ближе. В лифте я даже отпускаю руку малышки, чтобы чуть расслабиться.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю позвонить.

И я вижу его.

Влад.

Он стоит в дверном проеме — высокий, в простой черной футболке и домашних штанах, босиком на холодном полу. Волосы влажные, будто только из душа.

И я понимаю, что ошиблась.

Он изменился. Сильно изменился. Но я не могу понять — что именно?

Осунулся? Да. Скулы стали резче, тени под глазами глубже. Седина на висках, которой раньше не было — или была, но я не замечала? Морщинка между бровей — новая, незнакомая.

Но дело не в этом.

Что-то другое. Что-то внутри.

— Папа! — Маша бросается к нему. — Мы были в кино! И в кафе! И там был дракончик фиолетовый!

Он подхватывает ее, прижимает к себе, и на секунду его лицо смягчается — та самая нежность, которую я видела только когда он смотрел на дочь.

— Расскажешь завтра, — говорит мягко. — Сейчас — зубы чистить и спать.

— Но я не хочу спа-а-ать! Рано еще!

— Маша, пока ты почистишь зубы и всем своим куклам, будет полночь.

— Ладно, — она надувает губы, но послушно идет в квартиру. — Женя, ты завтра придешь?

— Конечно, — обещаю.

Она обнимает меня, потом бежит наверх, топая по ступенькам.

И мы остаемся одни.

Я слышу свое дыхание, его дыхание, тиканье часов где-то в глубине дома.

— Спасибо, — говорит он наконец. Голос хриплый, низкий, незнакомо-знакомый. — За сегодня.

— Это моя работа, — отвечаю ровно. Или пытаюсь.

Он кивает. Молчит. Смотрит.

И вот тогда я понимаю, что изменилось.

Взгляд.

Он смотрит на меня так, будто…

Будто я — единственный источник света в темной комнате. Будто я — воздух, которым он не мог дышать три месяца. Будто я — ответ на вопрос, который он боялся задать.

Горящий. Голодный. Больной…

Взгляд человека, который…

Нет. Нельзя об этом думать. Не додумывать.

— Мне пора, — говорю быстро, отводя глаза. — До завтра.

— Женя…

— Да?

Он открывает рот — и закрывает. Качает головой.

— Ничего. До завтра…

Влад

Дверь закрывается за ней — тихо, почти беззвучно — и я стою в прихожей как идиот, глядя на эту чертову дверь.

Ушла.

Разворачиваюсь, иду на кухню. Наливаю себе воды, хотя хочется чего-то покрепче. Нельзя. Маша еще не спит, и я обещал себе — никакого алкоголя…

Сажусь за стол. Стакан холодный в руках, а перед глазами — она.

Женя.

Господи, какая же она стала…

Пытаюсь мыслить объективно, отстраненно, как на деловых переговорах — оценить факты, отбросить эмоции. Но какая, к черту, объективность, когда при одном взгляде на нее у меня перехватывает дыхание?

Она похудела. Это факт. Щеки стали четче, скулы обозначились резче. Раньше в ней была такая мягкость, округлость — сейчас линии стали острее. Фигура изменилась тоже — подтянулась, видно, что занимается спортом. Раньше она не могла, я помню, что-то со здоровьем…

Волосы отросли, чуть ниже плеч. И цвет другой — или мне кажется? Нет, правда другой, чуть теплее, с медовым отливом на кончиках.

Одета по-другому. Не в те милые платья, в которых я привык ее видеть. Строгое пальто, темные джинсы, простой свитер — все сидит идеально, все подчеркивает фигуру, но при этом закрыто, собранно. Никакой небрежности, никакой случайности. Каждая деталь продумана.

Она выглядит увереннее. Держит спину прямо, смотрит в глаза, не отводит взгляд первой. Раньше она так не могла — смущалась, теребила рукав, прятала руки. Сейчас — нет. Сейчас она…

Красавица.

Господи, какая же красавица.

Откидываюсь на спинку стула, провожу ладонью по лицу. Это мои чувства говорят, не разум. Я понимаю это. Понимаю, что влюбленный мужчина — не объективный эксперт. Что мне она кажется самой красивой женщиной на земле просто потому, что я схожу по ней с ума уже три месяца.

Но даже если отбросить все это…

Она объективно прекрасна. И объективно — другая.

Только вот глаза…

Глаза меня мучают.

В них что-то не то. Что-то, чего я раньше не видел. Потерянность? Грусть? Надлом?

Она улыбается Маше — искренне, тепло. Но когда думает, что никто не видит, когда отвлекается на секунду — в глазах появляется это. Тень. Будто она смотрит куда-то внутрь себя и видит там что-то, чего не хочет видеть.

Она сказала, что у нее кто-то появился.

Тогда почему этот взгляд?

Если у нее новые отношения, если она счастлива с кем-то — почему эта тень? Почему эта потерянность? Счастливые женщины так не смотрят. Я видел достаточно женщин в своей жизни, чтобы знать разницу.

Может быть, она соврала?

Сердце пропускает удар от этой мысли. Пальцы сжимаются на стакане.

Нет. Одергиваю себя. Нет, хватит.

Зачем ей врать? Какой смысл? Она могла просто сказать — не хочу иметь с тобой ничего общего. Могла послать к черту — заслуженно, справедливо. Зачем придумывать какого-то мужчину?

Чтобы я отстал.

Чтобы провести черту.

Чтобы…

Чтобы защититься. От меня. От того, что я могу сделать снова.

Логично. Правильно. Умно.

Она всегда была умной.

— Папа!

Вздрагиваю. Маша стоит в дверях кухни — уже в пижаме, волосы влажные после душа, в руках — плюшевый медведь, которого Женя подарила.

— Ты что тут сидишь один? — она подходит, забирается ко мне на колени. — Грустный такой.

— Не грустный, — вру. — Просто думаю.

— О чем?

О ней. О Жене. О том, какой я идиот.

— О работе, — говорю вместо этого.

— Скучно, — Маша морщит нос. — Давай я лучше расскажу, как мы сегодня гуляли!

— Давай.

И она рассказывает. Без остановки, захлебываясь словами, перескакивая с темы на тему. Про кино, про дракончика, про попкорн, который они ели из одного ведра. Про кафе, про чизкейк, про мальчика за соседним столиком, который ковырял в носу и Маша показала ему язык.

— А Женя сказала, что так нельзя, — хихикает она. — Но сама тоже смеялась, я видела!

Слушаю. Киваю. Улыбаюсь.

А внутри — больно. Так больно, что трудно дышать.

Они могли бы делать это каждый день. Могли бы быть семьей. Если бы я не…

— Пап, — Маша вдруг становится серьезной. — А Женя теперь будет всегда с нами?

— Она будет приходить каждый день, — отвечаю осторожно. — Забирать тебя из школы, гулять…

— Нет, я не про это, — она качает головой. — Я про… ну… насовсем. Я хочу… Чтобы она жила с нами.

Горло сжимается.

— Маша…

— Ты же ее любишь, — говорит она просто, будто это очевидно. — Я знаю. Ты сам сказал.

— Это сложнее, малыш. Гораздо сложнее.

— Почему?

Потому что я все испортил. Потому что она меня не простила. Потому что у нее кто-то есть — или нет, но она так сказала, а значит, не хочет меня. Потому что я — последний человек на земле, которому она может доверять.

— Взрослые… — начинаю и осекаюсь. Ненавижу эту фразу. — Я сделал ошибку, Маша. Большую ошибку. И теперь…

— Попроси прощения, — перебивает она.

— Уже просил.

— Еще раз попроси. Женя добрая. Она простит.

Если бы все было так просто.

— Пора спать, — говорю мягко. — Завтра в школу.

Она вздыхает, но не спорит. Я несу ее в комнату, укладываю, подтыкаю одеяло. Она хватает меня за руку.

— Пап.

— М?

— Ты правда ее любишь?

Смотрю на нее — на эти огромные синие глаза, на серьезное личико — и не могу соврать.

— Правда.

— Тогда не сдавайся, — шепчет она. — Женя говорила, что если чего-то очень хочешь — надо бороться. Даже если страшно.

Наклоняюсь, целую ее в лоб.

— Спи, малыш.

— Обещай, что не сдашься.

— Маша…

— Обещай!

— Обещаю, — говорю, потому что не могу иначе.

Она улыбается — сонно, счастливо — и закрывает глаза.

Выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Стою в коридоре, прислонившись к стене.

Обещал.

Черт.

Душ горячий, почти обжигающий. Вода бьет по плечам, по спине, по затылку. Закрываю глаза — и вижу ее.

Женя.

Как она стояла сегодня на пороге. Как смотрела — холодно, отстраненно, держа дистанцию. Как ее губы произнесли: «Это моя работа». Как она развернулась и ушла, не оглянувшись…

А потом — та Женя. Три месяца назад. Та ночь.

Ее глаза — затуманенные, темные от желания. Ее руки на моей спине. Ее тихий стон, когда я…

Сжимаю кулаки. Упираюсь лбом в холодный кафель.

Хватит. Хватит себя мучить.

Она сказала — у нее кто-то есть. Сказала — между нами ничего не может быть. Сказала — достаточно ясно, достаточно твердо.

Я должен это принять.

Должен радоваться, что она вообще согласилась вернуться. Ради Маши. Не ради меня — ради Маши.

Это больше, чем я заслуживаю.

Это гораздо больше.

Выключаю воду. Стою, стекая, глядя на запотевшее зеркало.

Там, за слоем пара — мое отражение. Размытое, нечеткое. Я и сам себя не узнаю в последнее время.

Как я мог так поступить? Неужели тогда я так боялся?

Страх. Вот как. Тупой, животный страх. Страх потерять контроль. Страх впустить кого-то. Страх, что если она останется — я сломаюсь окончательно.

И вот — сломался все равно. Только теперь еще и без нее.

Обматываю полотенце вокруг бедер. Иду в спальню.

Кровать огромная, холодная. Ложусь, смотрю в потолок.

Она где-то там сейчас. В своей квартире. Может быть, с ним — с тем, кто у нее «появился».

Сжимаю зубы.

Нет. Не думать об этом. Не представлять.

Но мозг — сволочь. Подкидывает картинки. Ее улыбка — но не мне. Ее смех — но не со мной. Ее руки на чужом теле. Ее губы на чужих губах.

Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку.

Зачем ей врать?

Вопрос не отпускает. Крутится, как заезженная пластинка.

Тот взгляд. Эта потерянность. Эта тень в глазах.

Если она счастлива с кем-то — почему?

Если не счастлива — зачем говорить, что кто-то есть?

Она защищается?

От меня?

Потому что я сделал ей больно. Потому что она мне не доверяет. И правильно. Кто бы доверял?

Но эта мысль — что она могла соврать, что «кто-то» может быть выдумкой, щитом — она не дает покоя.

Надежда. Проклятая, мучительная надежда.

Я не заслуживаю надежды.

Но не могу от нее избавиться.

Маша сказала — не сдавайся.

Даже если страшно.

Страшно — это мало сказать. Я в ужасе. В абсолютном, парализующем ужасе. Потому что если я попробую снова, если попытаюсь — и она скажет «нет»…

Я этого не переживу.

Но если не попробую…

Тоже не переживу.

Закрываю глаза.

Женя…

Ее лицо — последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в тяжелый, беспокойный сон.

И первое, о чем думаю, когда просыпаюсь.

Целый месяц я живу на два мира — свой и их. Утром — садик, днем — Маша. Вечером — пустая квартира, потому что мама зачастую проводит время у подруг.

И все это время я играю роль.

У меня кто-то есть. Я делаю вид при Владе, что у меня очень много дел. Что меня ждут, потому я так спешу. Не потому что я бегу от него, а потому что меня ждут.

Никого у меня нет. Но он не должен об этом знать.

Я играю аккуратно — не нагло, тонко. Иногда прихожу чуть более ухоженной, чем нужно. Новая помада. Серьги, которых раньше не носила. Вечерние духи — томные, с нотами жасмина.

Замечает ли он? О, еще как. Я вижу, как его ноздри чуть раздуваются, когда я прохожу мимо. Как пальцы сжимаются на дверном косяке. Как он отводит взгляд — резко, зло, будто обжегся.

Мне не должно быть от этого приятно. Но мне приятно. Стыдно, больно и приятно одновременно…

С Машей же все прекрасно.

Она снова смеется, снова ест с аппетитом, снова болтает без умолку. У нас есть маршруты, «наше» кафе с лампами-облаками, ритуалы. Утренние сообщения — «доброе утро» ровно в семь пятнадцать. Вечерние звонки перед сном…

— Женя, а ты знала, что у осьминога три сердца?!

— Знала.

— А ты знала, что я тебя люблю?

— Вот это — самое лучшее, что я знаю.

Она хихикает, и я слышу, как Влад где-то на фоне говорит: «Маша, отбой». И его голос — даже приглушенный — заставляет что-то сжиматься внутри.

А потом был мамин день рождения.

Я купила ей букет — огромный, нелепо-прекрасный. Розовые пионы, белые ранункулюсы. Сфотографировала в маминой хрустальной вазе, выложила в историю. Без подписи. Просто красивый кадр.

Даже не подумала ни о чем.

А на следующий день он меня не встретил. Не вышел в гостиную, когда Маша навела там кипиш спустя минуту как вошла в квартиру. И когда все же появился в конце коридора — смотрел мимо меня. Бросил короткое «добрый вечер» и ушел.

Неужели, он решил, что цветы — от моего несуществующего мужчины?

И он погас…

Всю неделю после — держался на расстоянии. Физически, буквально. Уходил вглубь квартиры до того, как я переступала порог.

А я…

А я поняла, что его взгляд был мне нужен. Это обжигающее, мучительное внимание — я к нему привыкла. Я на нем держалась. Без него — ломка. Мне без него тоже плохо… Хотя он ничего мне не обещал, но я глупо влюбилась в своего начальника и… Пропала…

В пятницу все как обычно — она целует меня, убегает, я растегиваю пальто и иду за ней.

Шаги.

— Женя.

Оборачиваюсь. Влад стоит в коридоре. Ближе, чем все эти дни. В руках — белый конверт.

— Подожди секунду.

Подходит. Протягивает. Наши пальцы соприкасаются — его рука горячая, почти обжигающая. Внутри меня случается маленький апокалипсис…

— Спасибо, — беру конверт.

Открываю машинально, чтобы занять руки. Считаю.

И замираю.

— Влад. Тут больше. Почти в полтора раза…

— Знаю.

— Мы договорились на прежнюю сумму.

— Маша, — он говорит тихо. — Ты видишь, какая она сейчас. Месяц назад она не ела. Не смеялась. А сейчас она живая. Я готов платить и больше, только бы она оставалась такой.

Он не торгуется. Не пытается купить меня. Просто благодарен — отчаянно, по-настоящему — и не знает, как это выразить, кроме как деньгами.

— Хорошо, — киваю. — Спасибо.

Он должен уйти. Обычно к этому моменту уже исчезает в кабинете.

Но не уходит.

— У меня скоро день рождения.

— Маша говорила…

— Хочу тебя пригласить на ужин. Никого больше не будет. Только мы с Машей. Она хочет сама испечь торт, и ей нужна…

— Помощь?

— Ты, — говорит просто. — Ей нужна ты.

Ей. Не мне. Ей.

Прячется за Машу, как за щит. Точно так же, как я прячусь за выдуманного мужчину. Два взрослых труса…

— Не думаю, что это хорошая идея, — говорю медленно. — Это выходит за рамки…

Он опускает плечи. Едва заметно — но я вижу. За этот месяц я научилась читать каждый его жест.

Он гаснет. Прямо на моих глазах. Лицо каменеет, челюсть сжимается, взгляд переметнулся в стену за моей спиной.

— Конечно, — ровно. Слишком ровно. — Извини, что предложил.

— Во сколько? — перебиваю.

Он осекается. Смотрит — недоверчиво, растерянно.

— Что?

— Во сколько ужин?

Пауза.

— В семь, — голос хрипит. — Если удобно.

— Хорошо. Удобно. Что тебе подарить?

Он моргает. И вдруг улыбается. Не дежурной улыбкой — настоящей. Маленькой, неровной, почти беспомощной.

— Ты только что сделала мне подарок.

Несколько секунд мне нужно, чтобы понять. Вот и все, что ему нужно. Чтобы я к нему пришла на день рождения…

И когда я понимаю — что-то внутри ломается и собирается заново.

— Влад, — говорю медленно. — Почему ты так себя ведешь?

— Как?

— Всю неделю прятался. Не смотрел на меня даже. А сейчас стоишь и говоришь, что мое согласие — это подарок. Зачем все это?

Он молчит. На виске дергается жилка.

Потом смотрит на меня. В упор.

— Потому что это правда. Ты рядом — это подарок. Для меня. Не только для Маши. Я это понял очень поздно.

Воздух между нами звенит. Я вздрагиваю.

— Мне пора, — почти шепотом.

Разворачиваюсь. Пальцы на дверной ручке — ледяные.

— Женя.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

Я чувствую, как он подходит, проводит пальцами по плечу. Он замирает на локте и обхватывает его разворачивает меня и прижимает к двери. И пока я пытаюсь хотя бы дышать, он поднимает мое лицо и смотрит в глаза.

— У тебя правда кто-то… Кто-то есть?

— Правда, — выдохнула. Это слово дается мне сложно.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, — это правда.

Смотрю ему в глаза,

Это… Правда… Я не ненавижу тебя… Я безумно влюблена в тебя. И ты ходишь на грани. Ты меня испытываешь и делаешь мне больно…

— Если… — он приближается сильнее, я начинаю сходить с ума от его близости, запаха и хрипоты. Я чувствую, как он всем телом меня вжимает в дверь. Его ладонь скользнула на талию. — Если я начну за тобой ухаживать, ты мне откажешь?

— Что? — я сперва думаю, что мне почудилось.

— Я намерен тебя отбить у него. Ты примешь мои ухаживания?

— Думаю, это лишнее… Купи что-то Машеньке, а я… А я… — меня начинает трясти, я чувствую на щеках слезы. — Пожалуйста, отпусти, мне нужно…

Он меня целует. Вдыхает мой запах так глубоко, что пару секунд его губы не двигаются, захватив мои в плен. Я в шоке смотрю на него и он так близко, что сердце сейчас разорвется. Он только что… Только что…

— Влад… Вл…

Он вгрызается в мои губы, он прижимает меня к себе за талию и другой рукой впивается пальцами в мои волосы. Он целует жадно и властно, и мои ноги не держат меня, я цепляюсь за его плечи…

Кто-то быстро бежит с лестницы.

— Жень, нашла! Я нашла! Представляешь, прямо на полке был…

Влад отлетает от меня так быстро, словно его кто-то толкнул. Я прижимаю пальцы к губам, цепляясь за тумбочку, чтобы не упасть.

— Что? — я пытаюсь прийти в себя, наклоняюсь к Маше и вижу у нее книгу со стихами, о которой мы сегодня говорили. — Точно… Слушай, тебе не обязательно учить все стихи, которые задали…

— Да-да… Я знаю, — ребенок осматривает нас. Влад, кажется, с удовольствием сейчас бы сравнялся со стеной. — Я вам помешала?

— Нет, солнце… Я ухожу уже…

— Будь осторожна по пути домой, Женя! — Маша обнимает меня, потом снова косится на папу. — Что бы он тебе не сказал, не верь ему!

Кажется, если бы мог, Влад бы что-то ей ответил. Но на нем лица нет…

Она убегает, а я выравниваюсь и поправляю пальто.

— Прости… Я сорвался.

— Надеюсь, больше такого не повторится.

— Жень, я не шутил. Я не могу так больше. Я…

— Не нужно говорить то, о чем ты сильно пожалеешь, Влад. Я не поведусь второй раз. Мне хватило. Мне… Знаешь, я не говорила, но мне было чертовски больно.

— Жень…

— Хорошего вечера, Владислав Андреевич.

Выхожу. Закрываю дверь.

В лифте прижимаю конверт к груди, закрываю глаза.

Господи, что это сейчас было? Господи…

Я схожу с ума… Я хочу вернуться… Я хочу еще. Я хочу его. Люблю…

Ноги меня не держат. Я скольжу по стене лифта вниз и всхлипываю.

Господи…

Суббота начинается с паники.

Нет, не так. Суббота начинается с того, что я просыпаюсь в шесть утра без будильника, лежу в темноте и смотрю в потолок, пока за окном медленно сереет небо. В голове крутится одна-единственная мысль, навязчивая и глупая: что подарить мужчине, у которого есть все?

Я перебираю варианты, пока завариваю кофе. Книга — банально. Алкоголь — я дарить не хочу. Одежда — смешно, учитывая, что один его пиджак стоит как моя месячная зарплата в садике. Что-то для дома — у него дизайнерская квартира, куда мне? Что-то личное — а вот тут я замираю с кружкой у губ, потому что «личное» подразумевает близость, которой между нами нет.

Не должно быть.

Хотя после того поцелуя…

Нет. Не думать. Не вспоминать, как его губы прижались к моим, как его пальцы впились в мои волосы, как все тело стало мягким и непослушным. Не вспоминать.

Но вспоминаю, конечно…

Потому я утром сразу еду в торговый центр.

Сперва парфюмерия. Я бродила между стеллажами битый час, открывала флаконы, подносила к носу тестеры, пока запахи не смешались в одну тяжелую сладковатую массу и голова не начала гудеть. Все не то. Слишком сладко, слишком резко, слишком обычно. Я даже не знаю, какой парфюм он носит — знаю только, как пахнет его кожа, когда он стоит слишком близко. Что-то древесное, теплое, с горчинкой. Что-то, от чего хочется закрыть глаза и уткнуться носом в его шею.

Господи, Женя, соберись…

Потом хожу по магазинам с мужской одеждой. Галстуки, шарфы… Я трогаю кашемир, шелк, итальянскую кожу — и все кажется каким-то… не то. Подарок-отписка. Подарок от секретаря, который не знает шефа лично и ориентируется на ценник. А я хочу — ну вот как объяснить? — я хочу, чтобы он развернул обертку и понял. Чтобы посмотрел на эту вещь и увидел, что я думала о нем. Именно о нем, а не о его кошельке, статусе и размере гардеробной.

На третьем этаже я забредаю в ювелирный магазин — скорее от отчаяния, чем от идеи — и останавливаюсь у витрины с мужскими аксессуарами.

Запонки.

Они лежат на черном бархате под мягким светом — квадратные, из белого золота, с тонкой гравировкой по краю. Не кричащие, не пошлые, без камней и вензелей. Строгие, лаконичные, с той самой выверенной элегантностью, которая так похожа на него самого. На то, каким он бывает, когда не прячется за холодной маской.

— Могу показать, подсказать? — продавщица уже рядом, улыбается профессиональной улыбкой.

— Да, пожалуйста.

Она достает коробочку, открывает. Я беру одну запонку, кручу в пальцах. Тяжелая, приятная на ощупь, идеально гладкая. Гравировка — геометрический узор, переплетение линий, которые при ближайшем рассмотрении складываются в подобие лабиринта.

Лабиринт. Символично до абсурда…

— Сколько стоят эти? — спрашиваю, уже зная, что куплю.

Она называет цену. Я на секунду забываю, как дышать.

Это моя зарплата в садике. Вся, целиком, до копейки. За один месяц работы…

Но он же заплатил мне за месяц работы уже. И я не оголодаю, в случае чего… так что…

— Заверните, пожалуйста.

Продавщица, видимо, что-то читает на моем лице, потому что спрашивает осторожно:

— Подарочная упаковка? У нас есть несколько вариантов — с лентой, в фирменной коробке, или…

— Самую красивую, — говорю, и голос почти не дрожит.

Выхожу из магазина с маленьким пакетом. Иду по торговому центру и чувствую себя одновременно счастливой и безумной. Мама бы сказала, что я сошла с ума. Мама бы сказала, что он мне никто, зачем такие траты. Мама бы сказала много чего, и поэтому маме знать не обязательно…

Но по дороге домой, сжимая пакет в руках, я вдруг думаю: а ведь это даже не про деньги. Мне не жалко. Ни капли, ни рубля. Мне жалко только, что я не могу подарить ему что-то по-настоящему ценное. Что-то, что он не сможет купить сам.

Себя, например.

Хах, а зачем ему я? Тот поцелуй и все его слова могут быть… Просто эмоциональным всплеском.

За семь часов до ужина, я уже стою перед открытым шкафом в одном белье и разглядываю свой гардероб так, будто собираюсь на Нобелевскую церемонию.

Черное платье — слишком строгое. Будто на похороны собралась, а не на праздник.

Зеленое — слишком короткое. Я покупала его в приступе смелости, и как только похудела до эмки, и надевала ровно один раз, на корпоратив в садике, где воспитательница Тамара Ивановна посмотрела на мои колени так, будто я явилась в купальнике…

Бежевое — скучное.

Бордовое... Я достаю его с дальней части вешалки, встряхиваю. Трикотаж, мягкий, струящийся. Не вызывающе, но и не монашески — глубокий вырез, длинные рукава, юбка чуть выше колена. Цвет — темный, глубокий, как хорошее вино.

Надеваю. Смотрю в зеркало.

Снимаю.

Надеваю зеленое. Кручусь перед зеркалом. Нет, действительно слишком короткое, я не смогу нормально сесть, не думая о подоле каждую секунду.

Снимаю.

Достаю синее, которое купила месяц назад и еще ни разу не носила. Сдержанное, с V-образным вырезом и поясом на талии, длина до середины икры. Надеваю. Стою перед зеркалом. Вроде бы неплохо, но... слишком официально.

Снимаю.

Снова бордовое. Снова зеркало. Поворот влево, поворот вправо. Волосы распустить или собрать? Распустить — мягче, женственнее. Собрать — строже, увереннее. Или полусобрать? Мягкие локоны у лица, остальное наверх?

Мама заглядывает в комнату, видит гору платьев на кровати и меня — растрепанную, в одном бордовом платье и одном чулке.

— Куда собираешься?

— На день рождения. К... знакомым.

— К знакомым, — повторяет она с той интонацией, которая означает «я все прекрасно понимаю, но промолчу, чтобы не лезть со своими советами». — В этом платье?

— А что не так с этим платьем?

— Ничего. Очень красиво. Вырез только глубоковат.

— Мам…

— Я просто говорю. Ты взрослая девочка, сама решай.

Она уходит. Я смотрю на вырез. Он нормальный. Совершенно нормальный. Ничего лишнего не видно. Ну, почти ничего…

Снимаю бордовое. Надеваю черное. Стою. Нет, похороны все-таки. Снимаю.

Бордовое все же лучше.

Волосы — распущенные, легкие волны. Макияж — чуть ярче обычного, но не боевая раскраска. Подчеркнутые глаза, ресницы, на губах — телесный блеск, потому что яркая помада на день рождения работодателя — это уже заявление, которое я делать не готова.

Духи выбираю тяжелее, чем мои повседневные. Одно нажатие на запястья, одно — на шею, за уши. Достаточно, чтобы ощущалось, когда он будет рядом. Если он будет рядом. Если подойдет достаточно близко…

Сережки — маленькие, серебряные капельки. Мамин подарок на выпускной. Они придают мне уверенности, хотя рационально я понимаю, что уверенность должна быть во мне всегда и не зависеть от того, как я выгляжу.

Туфли — на небольшом каблуке, черные, классические. Я и так ему по плечо, не нужно добавлять высоту. И каблуки — это красиво, но Маша наверняка потащит меня куда-нибудь бегать, и я не хочу ковылять, как цапля на льду.

Последний взгляд в зеркало. Последний вдох. Последняя мысль — зачем я все это делаю? Для кого? Для девятилетней девочки? Для мужчины, которому я сама сказала, что у меня кто-то есть?

Для себя.

Для себя, Женя. Потому что ты заслуживаешь чувствовать себя красивой, даже если это ничего не изменит.

Ладно. Хватит врать. Для него. Я наряжаюсь для него. И пусть весь мир подождет.

Такси останавливается у знакомой высотки, и мне нужна целая минута, чтобы выйти. Водитель терпеливо ждет, поглядывая в зеркало. Я сижу на заднем сиденье, сжимаю в одной руке подарочный пакет, в другой — телефон, и уговариваю себя, что все будет нормально.

Все просто. Подарить запонки, помочь с тортом, посидеть пару часов и уехать. Никаких поцелуев у двери, никаких горячих рук на талии, никаких «у тебя правда кто-то есть?»…

А если все же спросит?..

Выхожу из такси. Холодный воздух обжигает щеки, и это хорошо — румянец от мороза выглядит естественнее, чем румянец от смущения или волнения.

Поднимаюсь на лифте, и зеркальные стены отражают меня со всех сторон. Я выгляжу хорошо в этом бордовом платье, с подарочным пакетом, с легкой тревогой во взгляде. Выгляжу неплохо, если не присматриваться. Если присматриваться — видно, как пальцы слегка подрагивают, как грудь поднимается чуть чаще, чем нужно.

Звоню в дверь.

Топот. Быстрый, легкий — Машин. Дверь распахивается, и я вижу ее — и не могу сдержать смех.

— Женя!!!

Маша стоит передо мной в фартуке, который ей явно велик — он волочится по полу, завязки болтаются, а сам фартук — белый, наверное, когда-то белый — сейчас представляет собой произведение абстрактного искусства. Шоколадные разводы, белые мазки крема, брызги чего-то ягодного, россыпь муки на подоле.

Но лицо — лицо это шедевр. Крем — на щеках, на лбу, на кончике носа, даже каким-то образом на ухе. Шоколад — на подбородке и вокруг рта. Волосы — слипшиеся, с белой полоской крема в челке, будто она решила сделать мелирование, но выбрала для этого масляный крем вместо краски.

— С днем рождения нашего папу! — выпаливает она, хватая меня за руку и затягивая внутрь. — Проходи-проходи-проходи, тортик почти готов, только крем еще надо сверху намазать, и ягодки положить, и я хотела написать «С днем рождения, папа» шоколадными буквами, но у меня буква «р» никак не получается и вообще я перепутала и написала «С нем дождения», и пришлось слизывать… ой, снимать ложкой и заново, и теперь крема мало, и...

— Дыши, — смеюсь, наклоняясь к ней и вытирая пальцем крем с ее носа. — Давай по порядку. И тебе надо отмыться!

— По порядку скучно! Пойдем на кухню, я тебе покажу!

Она тянет меня по коридору, и я успеваю бросить взгляд в гостиную.

И замираю.

Гостиная, которую я помню просторной и минималистичной — несколько предметов мебели, ни одной лишней детали — сейчас выглядит иначе. На длинном столе вдоль стены — коробки. Подарочные коробки разных размеров, обернутые в дорогую бумагу: матовую черную с золотым тиснением, серебристую с атласными лентами, темно-синюю с гербовой печатью какого-то бренда.

Их много. Очень много. Я пытаюсь сосчитать и сбиваюсь на двенадцатой, потому что некоторые стоят друг на друге, а некоторые — такие большие, что занимают полстола. Рядом — пакеты из бутиков, которые я видела только на витринах и у блогеров. Рядом — длинный конверт, перевязанный золотой лентой, и, судя по логотипу, там что-то автомобильное. Рядом — маленькая бархатная коробочка от ювелирного дома, название которого я даже произнести правильно не смогу.

Я смотрю на это великолепие, потом опускаю взгляд на свой пакет. Маленький, аккуратный, с логотипом ювелирного магазина, который, конечно, вполне приличный, но рядом с этой коллекцией он выглядит...

Я чувствую, как внутри что-то проседает. Мой подарок — целая зарплата, отданная без сомнений, выбранная с любовью — здесь, в этой комнате, среди всего этого изобилия, кажется маленьким и нелепым. Не потому что он плохой. Он прекрасный. Но масштаб... Масштаб другой. Масштаб его жизни — другой. И как бы я ни старалась, как бы ни выбирала, ни мучилась перед витринами, я всегда буду девочкой из другого мира, которая пытается дотянуться до его уровня и неизбежно промахивается.

Запонки из белого золота с гравировкой. Там, на столе, наверняка есть часы, которые стоят как моя квартира. И кто-то — партнер, друг, деловой знакомый — даже не задумывался о цене, просто позвонил ассистенту и сказал: «Подберите что-нибудь для Влада».

А я вчера стояла у витрины, считала цифры на ценнике…

— Женя, ну ты идешь?! — Маша дергает меня за руку.

— Иду, иду.

Прячу пакет в сумочку. Подарю потом. Или вообще не подарю — скажу, что забыла, что не успела выбрать, что…

Нет. Хватит. Я выбрала этот подарок с любовью. Он не про деньги. Он про то, что я думала о нем. Что представляла, как эти запонки будут смотреться на его манжетах. Что трогала их в магазине и думала о его руках…

Кухня выглядит так, будто здесь произошел кондитерский взрыв. Мука — на столешнице, на полу, на стульях. Миски с остатками теста и крема выстроились шеренгой у мойки. Пакет с ягодами — надорванный, из него выкатились несколько малинок и лежат на полу маленькими красными шариками. Кондитерские мешки — два использованных и один девственно чистый — разбросаны на столе. И посередине всего этого хаоса, на большой стеклянной подставке, стоит торт.

Он... прекрасен. По-своему, по-детски, неуклюже прекрасен. Два коржа — слегка кривоватых, но пропитанных кремом щедро, от души. Сверху — белая глазурь, нанесенная с энтузиазмом, но без особой ровности, с подтеками по бокам. И на самом верху, шоколадными буквами, написано «С днем рожде» — и дальше пустота, потому что, видимо, крем закончился на букве «е».

— Видишь? — Маша указывает на торт с гордостью художника, представляющего публике свой магнум опус. — Осталось только дописать «ния, папа» и ягодки сверху. И по краям тоже крем, повар сказал, как уходил, что нужно по краям, типа розочками, но у меня розочки получаются как… как…

— Как кляксы?

— Хуже! Как лягушки! Плоские такие и зеленые, потому что я случайно зеленый краситель туда капнула…

Я смеюсь — громко, свободно, так, как давно не смеялась. Снимаю пальто, закатываю рукава платья, мою руки.

— Так. Показывай, что у нас есть.

— Вот крем, вот мешок, вот насадка для розочек, — она выкладывает все передо мной, как хирургическая сестра перед операцией. — И вот ягоды, только малина немножко помялась, потому что я на нее села. Случайно.

— Ты села на малину?

— Она была на стуле! А я не посмотрела!

— Ладно, — я заглядываю в миску с кремом. Его осталось мало, Маша права. — Давай сначала допишем надпись. У тебя есть еще шоколад?

— В холодильнике! Вот этот, горький.

Я ломаю шоколад, растапливаю на водяной бане, а Маша убегает мыться, а уже переодетая Маша сидит на табуретке рядом и болтает ногами. Она рассказывает, как они с поваром начинали печь этот торт утром, как первый корж сгорел и пришлось делать заново.

Шоколад растаял. Я наполняю им кондитерский мешок, примериваюсь к торту.

— «Ния, папа»? — уточняю.

— Да! И восклицательный знак! И сердечко, если поместится!

Вывожу буквы осторожно, стараясь попасть в размер и стиль того, что уже написала Маша. Получается не идеально — мои буквы ровнее и мельче, чем ее, — но Маша одобрительно кивает.

— Отлично! Теперь ягодки!

Мы укладываем малину и голубику по краю торта — Маша кладет одну ягодку на торт, две — себе в рот. Я делаю вид, что не замечаю.

— А крем по бокам? — спрашиваю.

— Розочками! Обязательно розочками!

Беру кондитерский мешок с белым кремом, насадку-звездочку, и начинаю выдавливать розочки по нижнему краю торта. Получается... ну, получается лучше, чем «лягушки», но до профессиональной кондитерской мне далеко.

— Красиво, — Маша смотрит, затаив дыхание. — Ты умеешь все на свете.

— Далеко не все, солнце.

— Все-все. И готовить, и рисовать, и придумывать истории, и косички заплетать, и вот теперь — розочки делать.

— Маш, а папа знает про торт? И почему повар ушел раньше?

— Не-а! Это сюрприз! — она прижимает палец к губам и тут же облизывает его, потому что на пальце был крем. — Он с утра в кабинете сидит, к нему приходили какие-то дяди с подарками, а потом один дядя остался и они разговаривают. Долго уже. Андрей сказал, что это важный деловой разговор, и мы не должны мешать… А повар все сделал и папа его отпустил, а я взрослая и сама справилась с тортом! Ну, почти…

— В день рождения — деловой разговор?

Маша пожимает плечами с видом ребенка, давно привыкшего к тому, что папин мир работает по другим правилам.

— Он всегда работает. Даже когда не работает — все равно работает. Только когда со мной — не работает. И когда ты рядом — тоже.

Я замираю с мешком крема в руке.

— Что?

— Ну, когда ты приходишь, он телефон убирает. И ноутбук закрывает. Я заметила.

Она говорит это между делом, раскладывая голубику, и даже не подозревает, какой эффект ее слова оказывают на мое сердцебиение.

Он убирает телефон, когда я прихожу. Закрывает ноутбук. Человек, который работает всегда, — перестает работать, когда я рядом.

— Давай еще розочек, — говорю, чтобы занять рот чем-то, кроме глупой, расплывающейся улыбки. — Вот тут, по верхнему краю.

— И сердечко! Из ягод! Посередине! Рядом с надписью!

— Маша, там уже нет места...

— Тогда маленькое сердечко! Вот такусенькое! — она показывает пальцами размер горошины.

— Ладно.

Выкладываю из малинок крошечное сердечко рядом с восклицательным знаком. Маша одобряет.

И в этот момент я слышу, как где-то в глубине квартиры открывается дверь кабинета, и низкий голос — его голос — говорит кому-то:

— Спасибо, что заехал. Ценю.

Шаги по коридору. Два голоса — один его, второй незнакомый.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Маша широко улыбается, хватает торт обеими руками — я едва успеваю подхватить подставку — и шепчет:

— Свечи! Быстро!

Женя

— Свечи! — шепотом кричит Маша. — Где свечи?!

— В пакете, на подоконнике.

Она бросается к подоконнику, роется в пакете, достает свечи — тонкие, витые, золотистые. Я купила их вчера, вместе с запонками, в последний момент схватила у кассы, подумав, что на торте обязательно должны быть свечи, иначе какой это день рождения?

Маша втыкает свечи, одну за другой, старательно распределяя их по кругу, высунув от усердия кончик языка. Я поправляю две, которые вошли слишком глубоко и утонули в креме, и в последний момент добавляю еще одну — в самый центр, рядом с малиновым сердечком.

— Готово? — спрашиваю.

— Готово! — Маша оглядывает торт с видом полководца, осматривающего войска перед битвой. — Теперь зажигаем и несем!

— Подождем, пока он вернется.

Мы стоим на кухне и прислушиваемся. Входная дверь закрывается — щелчок замка, тихий и отчетливый в вечерней тишине квартиры. Шаги — его шаги, тяжелые, уверенные — по коридору. В сторону гостиной.

— Сейчас! — Маша подпрыгивает на месте. — Зажигай!

Я щелкаю зажигалкой — руки чуть подрагивают, и первая свеча загорается только с третьей попытки. Но дальше дело идет быстрее, огоньки вспыхивают один за другим, и через несколько секунд торт мерцает теплым золотистым светом, отбрасывая мягкие тени на стены кухни.

— Красиво, — выдыхает Маша, и глаза у нее становятся огромными, отражая маленькие пламена.

— Пойдем, — поднимаю подставку с тортом, несу перед собой осторожно.

Маша забегает вперед, распахивает дверь в гостиную.

Влад стоит у стола, спиной к нам, листая что-то в телефоне. Он успел переодеться — или, может быть, был так одет весь день: темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, черные брюки, босые ноги на паркете. Волосы слегка растрепаны, и это так непохоже на обычного Влада, всегда вылизанного до последней пряди, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

Он слышит нас, оборачивается — и мы с Машей начинаем петь.

— С днем рожде-е-ения тебя-а-а! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!

Маша поет громко, восторженно, слегка мимо нот и абсолютно счастливо. Я подхватываю вторым голосом, стараясь не смотреть на Влада, потому что если я посмотрю — собьюсь, забуду слова, забуду, как дышать.

— С днем рожде-е-ения, па-а-апа! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!

После все же смотрю на него.

И вижу, как он улыбается. По-настоящему. Не той вежливой, дежурной полуулыбкой, которую он носит как часть делового костюма, не той осторожной, сдержанной, которую я видела в последний месяц. Нет. Он улыбается во все тридцать два — широко, открыто, почти мальчишески, и эта улыбка преображает его лицо так сильно, что я на мгновение забываю о торте в руках, о свечах, о песне, обо всем.

Морщинки у глаз, которые обычно делают его старше, сейчас делают его живым. Ямочка на левой щеке — я никогда раньше не замечала ямочку. Зубы — ровные, белые. И глаза — эти серые, обычно холодные глаза — сейчас теплые, мягкие, наполненные чем-то, от чего внутри у меня разливается жар, как от глотка горячего глинтвейна.

Я ставлю торт на стол, и огоньки свечей подрагивают от движения, бросая на его лицо пляшущие тени.

— Загадай желание! — Маша хватает его за руку, тянет к торту. — Быстрее, пока свечи не догорели! И не говори вслух, а то не сбудется!

— Маша, я же не пятилетний…

— Папа! Загадывай! Это важно!

Он смотрит на торт — на кривоватые коржи, на подтеки глазури, на буквы, где «С днем рожде» написано одним почерком, а «ния, папа!» — другим, на малиновое сердечко и голубику, на лягушко-розочки по краям, — и я вижу, как дрогнул его кадык. Сглотнул.

Потом он поднимает глаза на меня.

И я не могу отвести взгляд, хотя знаю, что нужно.

Он смотрит странно. Так, будто хочет что-то сказать, но не может, потому что рядом Маша, потому что свечи догорают, потому что некоторые вещи невозможно произнести вслух. В его взгляде — вопрос, просьба, нежность, боль, все одновременно, все перемешано, и я читаю в его глазах то, что боюсь прочитать.

Секунда. Всего секунда — но она длится целую вечность.

Он замирает, глядя на меня, и мне кажется, что в этот момент он загадывает свое желание. Не закрывая глаз, не отводя взгляда. Глядя прямо на меня.

Потом наклоняется к торту и задувает свечи — одним длинным выдохом, разом, как будто боится, что если будет дуть медленно, желание передумает отправляться в космос.

Кухня погружается в полумрак — только свет из коридора и отблеск вечернего города за панорамным окном. Маша хлопает в ладоши и включает верхний свет.

— Ура-а-а! Папа, тебе нравится? Мы с Женей сами делали! И Женя розочки делала, и буквы тоже Женя дописала, потому что у меня крем кончился, но все остальное — я! Сама!

Влад обнимает ее, поднимает, прижимает к себе. Маша обхватывает его шею руками, болтает ногами в воздухе.

— Спасибо, малыш, — говорит тихо, в ее макушку. — Это лучший торт в моей жизни.

— Правда?!

— Правда.

Он опускает ее на пол и поворачивается ко мне. Мы стоим по разные стороны стола.

— Я даже не заметил, когда ты пришла, — говорит, и в голосе — удивление, настоящее, не наигранное. — Был в кабинете, и…

— Маша меня впустила. Мы хотели закончить торт до того, как ты выйдешь.

Он кивает. Смотрит на меня — медленно, внимательно, от лица вниз и обратно, и я чувствую этот взгляд так отчетливо, будто он проводит кончиками пальцев по моей коже.

— Ты великолепно выглядишь, — говорит просто, без нажима, без подтекста, как констатацию факта. Небо голубое, вода мокрая, ты великолепно выглядишь…

И от этой простоты мне становится труднее, чем от любого комплимента, произнесенного с придыханием. Потому что он не пытается произвести впечатление, не играет, не флиртует. Он просто говорит то, что видит…

— Правда! — Маша встает рядом и оценивающе осматривает меня с ног до головы, как маленький модный критик. — Красное платье, красивое! И волосы! Женя, ты волосы завила?

— Немножко, — улыбаюсь, чувствуя, как горят щеки.

— Тебе идет, — Маша поворачивается к Владу. — Правда, пап? Женя красивая?

— Я уже сказал, — он отводит взгляд, и я замечаю, как уголки его губ подрагивают, сдерживая улыбку, а может быть, и что-то еще.

— Ну скажи еще раз!

— Маша.

— Ладно-ладно. Идемте есть! Я голодная!

Стол накрыт в гостиной — красиво, празднично, с тканевыми салфетками, свечами в низких подсвечниках и посудой с красивыми золотыми кантиками. Повар приготовил поистине шикарный праздничный ужин, прежде чем уехать: запеченная утка с апельсинами, салат с рукколой и пармезаном, теплый хлеб с розмарином, пюре из батата. Все выглядит как фотография из кулинарного журнала, и я ловлю себя на мысли, что чувствую себя здесь немного чужой.

Влад достает вино — красное, с этикеткой, которую я не могу прочитать, потому что она на итальянском, — и разливает по бокалам. Мне наливает немного, и ставит бокал ближе к моей руке, не рядом, а именно ближе, так, чтобы мне было удобно. Маленький жест, незаметный, но я замечаю. Замечаю все, что он делает, и ненавижу себя за это.

Маше достается виноградный сок в таком же бокале, и она поднимает его важно, по-взрослому.

— За папу! Чтобы ему было сто лет!

— Спасибо за пожелание, — Влад усмехается. — Хотя к ста годам я предпочел бы уже быть на покое.

— Ты будешь красивым и крутым даже в сто лет! — Маша фыркает и чокается с нами, расплескивая чуть сок на салфетку.

Мы пьем. Вино — мягкое, бархатное, с нотами чего-то ягодного и теплого. Оно согревает горло, и я делаю еще глоток, потому что мне нужно расслабиться, и я не хочу весь вечер чувствовать это напряжение.

Ужин получается… хорошим. По-настоящему хорошим, и это пугает меня больше, чем любая неловкость. Потому что неловкость — это понятно, это защита, это напоминание, что я здесь временно, что я просто няня на дне рождения работодателя. А вот когда хорошо — когда разговор течет легко, когда Маша рассказывает смешные истории из школы, а Влад комментирует с таким мягким юмором, что я не могу сдержать смех, когда мы спорим о фильмах, о книгах, о том, можно ли есть ананасы с пиццей, — когда вот так хорошо, мне хочется забыть обо всех стенах и границах и просто быть здесь… Всегда…

Маша пересказывает школьный спектакль, в котором она играла дерево, и Влад подтверждает, что был на спектакле, и что Маша была лучшим деревом, которое он когда-либо видел.

— Я не просто дерево! — возмущается Маша. — Я дуб! Дуб — это серьезно! Я стояла в самом центре!

— Прости. Лучший дуб, — поправляется он, и по его губам скользит та самая улыбка, от которой у меня теплеет в груди.

Я смотрю на них — на Машу, которая размахивает вилкой, рассказывая, как мальчик Дима, игравший ветер, случайно сдернул с нее бумажную крону, и на Влада, который слушает с выражением абсолютного внимания на лице, — и думаю, что вот оно. Вот то, от чего я страдала три месяца. Не от боли, не от обиды даже. Вот от этого ощущения, что я снована своем месте… Что мне здесь хорошо. Что этот стол, эти люди, этот Машин смех — это то, к чему я хочу возвращаться каждый вечер.

Это и есть самое страшное.

Разве это возможно…

Второй бокал вина я пью медленнее, растягивая каждый глоток, чтобы не потерять голову. Влад подливает себе, не спрашивая, и я замечаю, что он тоже пьет немного — следит за собой, контролирует.

После утки Маша торжественно вносит торт — уже без свечей, просто так, для красоты, — и мы режем его на кривые куски, потому что орудует ножом Маша и мы ей только помогаем.

— Вкусно! — заявляет Маша, набивая полный рот. — Правда, пап?

— Очень, — Влад пробует, и я вижу, что он не притворяется. Торт действительно получился неплохим, несмотря на все приключения с ним.

— Женя, правда вкусно?

— Правда. Особенно буквы. «С днем рожде» — самая вкусная часть.

Влад фыркает в салфетку, и на секунду наши глаза встречаются. В его взгляде столько тепла, столько благодарности, что мне приходится отвести глаза первой, потому что иначе я сделаю что-то глупое. Потянусь к нему, возьму за руку, скажу то, что не имею права говорить.

Маша доедает второй кусок торта и тянется к телефону, который лежит рядом с тарелкой.

— О! Мне Лерка звонит! Пап, я пойду, вы тут сидите! — она подскакивает, прижимая телефон к уху. — Алло! Лер! Ты не поверишь, я торт испекла!

Она уже бежит из гостиной, забыв снять салфетку с колен — та волочится за ней по полу, пока не отцепляется и остается лежать посреди коридора.

— Да-да, сама! Ну, почти сама! Там розочки, и ягоды, и буквы, и сердечко! Лерка, ты должна это видеть, сейчас фотку скину!

Голос удаляется вверх по лестнице, потом хлопает дверь ее комнаты, и в гостиной становится тихо.

Очень тихо.

Свечи в подсвечниках потрескивают, отбрасывая мягкие теплые блики на стены, на остатки ужина, на его руки, сложенные на столе. За панорамным окном — ночной город, россыпь огней, далекие фары на проспекте.

Мы одни.

Я чувствую, как воздух между нами меняет плотность — тяжелеет, густеет, наполняется чем-то, чему я не хочу давать названия. Перевожу взгляд на свой бокал, на остатки вина, на пятно от соуса на скатерти — куда угодно, только не на него.

— Женя.

Его голос — негромкий, спокойный — заполняет тишину целиком.

— М?

— Я рад, что ты пришла.

— Маша очень старалась с тортом, и очень просила меня прийти… — говорю, потому что мне нужно перенаправить разговор, перевести на безопасную территорию, пока я еще могу.

— Я не про торт. И не про Машу.

Конечно, не про это. Я знаю.

Молчу. Верчу ножку бокала между пальцами.

И тогда он делает то, от чего весь мой выстроенный за эти месяцы самоконтроль трещит по швам.

Он протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей.

Его рука теплая, сухая, большая — мои пальцы полностью скрываются под его ладонью, и я чувствую, как бешено колотится пульс у меня на запястье, прямо под его пальцами, и он наверняка тоже чувствует, и от этого мне становится еще хуже. Или лучше. Грань между «хуже» и «лучше» давно стерлась.

Я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня спокойно, без того голодного, больного выражения, которое я видела тогда, у двери. Сейчас в его взгляде — нежность какая-то. Принятие. Что-то похожее на смирение, но не холодное, а теплое, как его рука на моей.

— Спасибо, — говорит. — За сегодня.

— Это всего лишь вежливость… Я сама хотела прийти, если честно, — мой голос звучит хрипло.

— Хорошо, вежливость… — соглашается, и уголки его губ приподнимаются.

Я не убираю руку.

Я должна убрать руку. Должна мягко высвободить пальцы, улыбнуться вежливо, сказать что-нибудь нейтральное. Должна вспомнить, что у меня «кто-то есть», что между нами — профессиональные отношения, что он — работодатель, а я — няня, и точка.

Но не убираю.

Его большой палец чуть двигается — медленно, почти незаметно — поглаживает тыльную сторону моей ладони. Одно касание, легкое. И от этого микроскопического движения по моей руке, вверх к плечу, по шее до самого затылка прокатывается волна мурашек, такая сильная, что я невольно втягиваю воздух сквозь зубы.

Он замирает. Убирает палец. Но руку не отнимает.

Мы сидим так — ладонь к ладони, через стол, среди грязных тарелок и остатков торта, — и молчим, и это молчание говорит громче, чем все слова, которые мы боимся произнести.

И тут я вспоминаю.

— Подарок! — вскакиваю так резко, что его рука повисает в воздухе. — Я... подожди. Подожди секунду.

Он смотрит с удивлением, но я уже бегу в прихожую — стук каблуков по паркету, сердце колотится, и не потому что я бегу, а потому что его пальцы до сих пор чувствуются на моей коже.

Хватаю его из сумки и возвращаюсь в гостиную, стараясь идти медленнее, увереннее, но получается все равно суетливо, потому что я нервничаю, и ничего не могу с этим поделать.

— Вот, — протягиваю ему пакет и тут же отпускаю, словно он обжигает. — Это тебе. С днем рождения.

Влад берет пакет. Он маленький в его руках — ладони большие, пальцы длинные, — и рядом с теми коробками на столе у стены мой подарок выглядит именно так, как я боялась. Крошечным. Скромным.

Я стою перед ним и чувствую, как предательский жар ползет по шее к щекам, и мне хочется провалиться, исчезнуть, отмотать время назад и купить что-нибудь попроще — бутылку вина, книгу, шарф, — что-нибудь, что не обнажало бы так очевидно мои чувства.

Потому что запонки — это личное. Это слишком личное. Это вещь, которую он будет носить на себе, на своих запястьях, каждый день, и каждый раз, застегивая их, будет вспоминать, кто подарил, и…

Господи, зачем я это купила.

— Он, может быть, не такой… дорогой… Как ты привык… — начинаю и осекаюсь, потому что голос звучит извиняющимся, а я не хочу извиняться. Не хочу оправдываться. Я выбрала этот подарок с любовью, и если его не хватает — значит, не хватает и моих чувств, а это уже другая история.

Выдыхаю. Начинаю заново.

— Он, наверное, не такой дорогой и шикарный, как то, что тебе дарят обычно, — говорю ровнее, глядя ему в глаза. — Но я подумала, что это подходящий подарок. Для тебя.

Влад смотрит на меня — долго, внимательно, так, будто мои слова для него важнее того, что лежит в пакете. Потом опускает взгляд и развязывает ленту.

Он открывает коробочку.

Запонки лежат на атласной подложке — белое золото мерцает в свете свечей, гравировка-лабиринт отбрасывает тонкие тени.

Он молчит.

Молчит так долго, что я начинаю паниковать. Не понравилось. Безвкусица. Он привык к другому, к брендам, которые я не могу выговорить, к вещам, которые стоят как квартира, к подаркам от людей его круга, а я...

— Женя… — голос тихий. Севший.

Он поднимает голову, и я вижу его лицо, и паника умирает, потому что на этом лице — не разочарование. Не вежливая благодарность. Не снисходительная улыбка человека, получившего безделушку.

Что-то между потрясением и нежностью. Между болью и благодарностью. Между «я не заслуживаю» и «я никогда этого не забуду».

Он берет одну запонку из коробки. Поворачивает в пальцах. Проводит большим пальцем по гравировке — по лабиринту, по тем переплетенным линиям, которые я выбрала, потому что они напоминали мне о нас: запутанных, потерянных, ищущих выход друг к другу…

— Спасибо, — говорит, и это «спасибо» звучит совсем не так, как все «спасибо», которые я от него слышала. Оно звучит как «останься». Как «прости». Как «я не знаю, как сказать то, что хочу сказать, поэтому говорю спасибо и надеюсь, что ты слышишь остальное».

Я слышу.

Господи, я все вижу и слышу.

Женя

Маша возвращается через пятнадцать минут — раскрасневшаяся, с телефоном в одной руке и недоеденным куском торта в другой, который она, оказывается, утащила с собой наверх.

— Лерка сказала, что торт выглядит профессионально! — заявляет она, плюхаясь обратно на стул. — Я ей фотку отправила, и она такая: «Вау!» А потом я ей отправила фотку, где крем потек сбоку, и она такая: «Ну ладно, почти профессионально».

— Это и правда лучший торт в мире, дорогая, — Влад откидывается на спинку стула, и я замечаю, что он расслабился. По-настоящему расслабился — плечи опущены, руки свободно лежат на подлокотниках, и нет этой вечной напряженной линии челюсти, которую я привыкла видеть. Вино, наверное, расслабило. Или вечер. Или то, что мы оба решили на время забыть обо всем, что стоит между нами, и просто побыть здесь.

— Пап, а можно я еще один кусок съем?

— Маша, ты только что доела второй.

— Но он маленький был!

— Он был огромный. Ты сама отрезала.

— Это потому что нож соскользнул! Я хотела маленький!

Влад смотрит на меня с выражением «ты видишь, с чем я живу каждый день?», и я не выдерживаю — улыбаюсь, прикрывая рот ладонью, потому что Маша не должна видеть, что мы заодно.

— Полкусочка же можно еще, думаю, — говорю.

— Женя! — Маша смотрит на меня с восторгом человека, обнаружившего союзника в стане врага. — Слышал, папа? Женя разрешила!

— Женя разрешила полкусочка. Я слышал.

Он отрезает ей тонкий ломтик, и Маша принимает его с видом победительницы, хотя ломтик раза в три меньше того, на что она рассчитывала. Но спорить не решается, потому что понимает, что и это — уступка.

Мы сидим втроем, и разговор снова течет легко, перетекая из одной темы в другую. Маша рассказывает, что хочет научиться кататься на коньках, и Влад говорит, что отведет ее на каток в следующие выходные, и Маша тут же поворачивается ко мне с немым вопросом в глазах.

— Если Женя захочет, — добавляет он, не глядя на меня, и голос его звучит ровно, нейтрально, но я слышу в этой нейтральности тщательную выверенность каждого слова. Он не давит. Не просит. Просто оставляет слово за мной.

— Посмотрим, — говорю, и Маша принимает это «посмотрим» как твердое «да», потому что уже начинает обсуждать, какого цвета коньки она хочет.

Ближе к девяти Маша начинает зевать — широко, отчаянно, зажимая рот ладошкой, а потом забывая зажимать вовсе. Глаза у нее слипаются, но она упрямо держится.

— Я не хочу спать, — бормочет она, когда Влад в третий раз предлагает идти наверх. — Еще рано. И Женя еще здесь. И вообще…

— Маша.

— Ну пап...

— Чисти зубы, надевай пижаму, и иди в кровать, — он загибает пальцы, и в его голосе появляется та мягкая непреклонность, которую Маша, видимо, знает хорошо, потому что сопротивление ее сдувается, как воздушный шарик.

— Ладно, — она сползает со стула. — Но пусть Женя меня уложит. Пожалуйста.

Влад смотрит на меня, и я киваю, потому что не могу отказать ей в этом. Не хочу отказывать.

Мы поднимаемся наверх — Маша держит меня за руку и бредет по ступенькам, цепляясь за перила другой рукой, и по дороге умудряется рассказать мне про одноклассника, который принес в школу хомяка в кармане, и хомяк сбежал посреди урока математики, и весь класс его ловил, а учительница стояла на стуле и визжала.

— Она хомяков боится? — спрашиваю, помогая ей стянуть свитер.

— Нет, она сказала, что боится наступить на него. Но мне кажется, она просто боится хомяков.

Маша чистит зубы, натягивает пижаму с единорогами, забирается под одеяло. Я сажусь на край кровати, и она тут же берет мою руку и прижимает к своей щеке, как делала раньше, до всего этого, и у меня перехватывает горло от того, как естественно это ощущается. Будто не было трех месяцев. Будто я никуда не уходила.

— Женя, — бормочет она, и глаза уже закрываются, — ты сегодня самая красивая...

— Спи, солнце.

— И торт вкусный получился, правда?

— Очень вкусный. Самый лучший торт, который я когда-либо пробовала.

Она улыбается, не открывая глаз, и пальцы ее слабеют на моей руке, и через минуту дыхание выравнивается — глубокое, ровное, детское. Я сижу рядом и смотрю на нее, на разметавшиеся по подушке волосы, на длинные ресницы, на едва заметный след от шоколада за ухом, который мы пропустили при умывании, и чувствую такую острую, болезненную нежность, что глаза начинают щипать.

Моя девочка…

Осторожно высвобождаю руку, поправляю одеяло, убираю прядь со лба. Встаю, стараясь не скрипнуть кроватью, и выхожу из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Около Машиной комнаты стоит Влад. Прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди, и в полумраке коридора его лицо — мягкое, незащищенное, совсем не то, которое он показывает миру. Он слышал. Стоял здесь и слушал, как я укладываю его дочь, и на его лице сейчас то выражение, которое я не могу видеть без того, чтобы внутри у меня все не переворачивалось.

— Уснула? — тихо спрашивает.

— Через минуту. У нее шоколад за ухом, но я не стала будить, завтра отмоется.

Он коротко выдыхает через нос, почти смеется, и кивает.

Мы спускаемся вниз, между нами — полшага, не больше, и я чувствую тепло его тела рядом с моим плечом, и запах его кожи, и тот едва уловимый аромат вина, который остался на его дыхании, и все это вместе создает ощущение такой опасной, головокружительной близости, что я ускоряю шаг, чтобы оказаться внизу раньше него, чтобы вдохнуть, чтобы собраться.

В гостиной все еще горят свечи, и в их свете беспорядок на столе выглядит не как последствия ужина, а как что-то уютное, почти домашнее. Недопитое вино, крошки от торта, смятые салфетки, Машина забытая заколка рядом с вазой.

Влад начинает убирать со стола, и я помогаю — собираю тарелки, несу на кухню. Мы двигаемся слаженно, молча, обходя друг друга в дверном проеме, не сталкиваясь, но каждый раз оказываясь чуть ближе, чем нужно. Его рука тянется за бокалом одновременно с моей, и наши пальцы соприкасаются на стекле. Мы оба отдергиваем руки, и он говорит «прости», и я говорю «ничего», и это так глупо и так по-детски, что хочется рассмеяться и расплакаться одновременно.

Кухня — чистая, Маша удивительным образом навела порядок после кондитерского безумия, только на подоконнике осталась миска с остатками крема и три забытые ягоды голубики. Я складываю посуду в раковину, открываю воду, и Влад встает рядом — берет полотенце и начинает вытирать то, что я мою. Мы делаем это молча, в тишине, под мягкий шум воды, но это так интимно, так по-семейному, что у меня начинает ныть в груди…

— Маша очень счастлива, — говорю наконец, потому что тишина становится слишком красноречивой.

— Она по тебе скучала, — отвечает, принимая из моих рук тарелку. Наши пальцы снова соприкасаются и на этот раз никто не отдергивает руку. Секунда, две, а потом он забирает тарелку, и момент проходит, но…

— Я тоже по ней скучала. Очень.

Он молчит, вытирая тарелку медленными круговыми движениями. Потом говорит, не глядя на меня:

— Не только она скучала.

Я замираю с бокалом в руках, вода льется сквозь пальцы. Несколько секунд мне нужно, чтобы вспомнить, как дышать, чтобы выровнять пульс, чтобы заставить голос звучать спокойно.

— Влад…

— Я знаю, — он поднимает руку, останавливая меня. — Знаю, что не должен этого говорить. Но сегодня мой день рождения, еще минут десять он будет, и я, кажется, имею право быть честным хотя бы сегодня.

Ставлю бокал на сушилку. Выключаю воду. Вытираю руки полотенцем, которое он мне протягивает, и наши пальцы снова соприкасаются. Эта кухня, эти случайные прикосновения, это молчание между словами — все это куда опаснее любого поцелуя.

— Давай не будем портить вечер, — говорю мягко. — Он хороший. Правда хороший. Давай оставим его таким.

Он смотрит на меня — долго, внимательно — и кивает.

— Хорошо.

Мы возвращаемся в гостиную. Стол убран, свечи догорают, и Влад зажигает новые — молча, не спрашивая, хочу ли я остаться, просто зажигает свечи, будто вечер продолжается, будто это решено.

— Вина? — спрашивает.

— Немного.

Он наливает мне и себе, и мы садимся — не за стол, а на диван у окна, тот самый широкий серый диван, на котором я когда-то сидела с Машей и читала ей вслух. Я сажусь с одного края, он — с другого. Между нами — расстояние в одну диванную подушку, целая пропасть, целая вселенная, и одновременно — это расстояние ничто.

За панорамным окном город мерцает тысячами огней. Снег начинает падать — мелкий, легкий, кружащийся в свете фонарей, и это так красиво, что я на секунду забываю обо всем и просто смотрю. Уже скоро будет теплеть и это, возможно, последний снег…

— Красиво, — говорю вслух.

— Да, — отвечает он, но когда я поворачиваюсь, он смотрит не в окно.

Отвожу взгляд. Делаю глоток вина.

— Расскажи что-нибудь, — прошу, потому что мне нужен его голос, мне нужно, чтобы он говорил, чтобы тишина не заполнялась тем, чем она пытается заполниться.

— Что рассказать?

— Что угодно. Про работу. Про любой свой день. Про то, что ты думаешь, когда смотришь на этот город…

Он усмехается, отпивает из бокала и откидывается на спинку дивана, закидывая руку на подлокотник. В свете свечей его профиль — четкий, резкий, с этой новой сединой на висках и морщинкой между бровей, — выглядит мягче, теплее. Живее.

— Когда я смотрю на этот город, — говорит медленно, — я думаю о том, что большую часть жизни я строил что-то. Компании, связи, сделки. Строил и думал, что это важно. Что в этом смысл. Что однажды я построю достаточно и остановлюсь, и вот тогда начну жить по-настоящему.

Он замолкает. Крутит бокал в пальцах.

— А потом умерла Катя. И все, что я построил, оказалось бессмысленным. Ни одна сделка не могла вернуть Маше мать. Ни один контракт не мог заставить ее перестать плакать по ночам. И ничего не заглушало боль внутри меня… Я понял это, но ничего не менял. Продолжал строить. Потому что не знал, что еще делать.

Я слушаю, не перебивая. Он редко говорит о себе так — открыто и естественно, откровенно. Может быть, виновато вино. Может быть, он устал. Может быть, день рождения делает людей уязвимее, напоминая о времени, которое уходит.

— А потом появилась ты.

Сердце пропускает удар.

— Влад…

— Я не в этом смысле, — он качает головой и улыбается — невесело, одним уголком рта. — Я про то, что ты пришла и за несколько недель сделала для Маши то, что я не мог сделать за годы. Ты просто была рядом. Не пыталась подкупить, не пыталась впечатлить, не играла роль. Была собой. И этого оказалось достаточно.

Я молчу, потому что не знаю, что на это ответить. Потому что если открою рот — голос меня выдаст, и он услышит все, что я прячу, все, что давлю в себе каждый день, каждый раз, когда вижу его, каждый раз, когда наши пальцы случайно соприкасаются.

— Это заставило меня задуматься, — продолжает он тихо. — О том, что, может быть, дело не в том, что ты строишь. А в том, с кем ты рядом, пока строишь. Или и вовсе нужно… иногда немного притормозить и находиться рядом с дочерью. Просто рядом.

Тишина. Снег за окном. Свечи…

— Ты сегодня философ, — говорю наконец, и голос звучит хрипло, но хотя бы не дрожит.

— Тридцать шесть лет, — он пожимает плечами. — Имею право.

— Тридцать шесть — это не так много.

— Достаточно, чтобы понять, что жизнь короткая. И что некоторые ошибки нельзя повторять.

Он смотрит прямо на меня, и я знаю, о какой ошибке он говорит. Знаю, и он знает, что я знаю, и в этом взгляде — не давление, не просьба, просто правда. Голая, незащищенная правда человека, который впустил меня туда, куда обычно не пускает никого.

— Мне пора, — говорю, и сама не верю своему голосу, потому что он звучит совсем неубедительно. — Поздно уже. Такси вызову сама, не беспокойся.

Ставлю бокал на столик, поднимаюсь. Ноги стали чуть непослушными. Не от вина — я выпила совсем чуть-чуть на самом деле, — а от этого разговора, от его слов и от всего вечера, который похож на красивое, медленное и неотвратимое падение в пропасть.

Делаю шаг к выходу, и он встает тоже.

— Женя.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь, потому что если обернусь — не уйду. Знаю это точно, с абсолютной, пугающей ясностью.

— Останься.

Одно слово. Тихое, хриплое, почти невесомое. Не требование, не просьба даже — выдох. Как будто оно вырвалось само, без его разрешения, и теперь висит между нами, и забрать его обратно уже невозможно.

Оборачиваюсь. Медленно.

Он стоит в двух шагах от меня. Руки опущены вдоль тела, и в полумраке гостиной, в теплом свете догорающих свечей, он выглядит совсем не так, как обычно. Не собранный, не контролирующий каждый жест, не закрытый на все замки. Он выглядит так, каким его видит Маша, когда он думает, что никто не наблюдает. Уставшим и настоящим.

— Я не хочу заканчивать этот вечер, — говорит, и голос ровный, но я слышу за этой ровностью усилие, которое ему нужно, чтобы держаться. — Если ты не против. Просто посидим. Поговорим. Я не буду… Я не стану делать ничего, что тебе не захочется. Мне просто…

Он замолкает, проводит ладонью по лицу, этот жест такой человеческий, такой беспомощный, и он ломает что-то внутри меня. Ту последнюю тонкую стенку, за которой я пряталась весь этот вечер.

— Мне просто не хочется, чтобы ты уходила, — заканчивает он тихо. — Не сегодня.

Я стою в проеме между гостиной и коридором и понимаю, что это тот самый момент, когда нужно выбирать. Уйти — это правильно, безопасно, разумно.

Но…

Я не хочу уходить. Не хочу вызывать такси, ехать через ночной город в нашу квартиру, и уходить от вопросов мамы, ложиться в холодную кровать и смотреть в потолок, вспоминая его голос, его руки, его взгляд, его «останься». Не хочу притворяться, что мне все равно. Не хочу играть в женщину, у которой кто-то есть, когда единственный человек, которого я хочу, стоит передо мной и просит меня не уходить.

— Просто посидим? — спрашиваю, и голос тише, чем я рассчитывала.

— Просто посидим, — повторяет он. И добавляет, чуть помедлив: — Обещаю.

Я знаю, что это обещание невозможно сдержать. Знаю, что он знает. Знаю, что мы оба это понимаем и все равно делаем вид, что верим…

— Хорошо, — говорю.

Он выдыхает, и по его лицу проходит что-то — облегчение, благодарность, страх, все вместе, все одновременно, — и он кивает, отступает, давая мне сесть обратно, и идет к дивану, и берет мой бокал, и подливает вина. Все его движения чуть более торопливые, чем обычно, чуть менее выверенные, будто он боится, что я передумаю, пока он наливает вина.

Я снимаю туфли. Сама не знаю, зачем, но снимаю — ставлю их аккуратно у дивана, и босые ноги на теплом паркете ощущаются как заземление, из мыслей в реальность.

Сажусь обратно на диван. На то же место, с того же края. Подбираю ноги под себя, кутаюсь в плед, который он протягивает мне молча, не спрашивая, нужен ли.

Он садится со своей стороны.

И мы начинаем разговаривать.

Не о нас. Не о том, что между нами, хотя, наверное, следовало бы и о нас…. О другом — о книгах, которые читали в детстве, о фильмах, которые пересматривали по десять раз, о местах, где хотели бы побывать. Он рассказывает, как в двадцать лет поехал автостопом в другой город, потому что поспорил с другом, и как заночевал на заправке, завернувшись в куртку, и ел холодные сосиски из вакуумной упаковки. Я рассказываю, как в пятнадцать лет мечтала стать художницей и расписала стену в своей комнате акварелью, а мама пришла с работы и чуть не упала в обморок.

Он смеется, и его смех заполняет комнату теплом, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на него, и не отвожу взгляд, и мне не хочется отводить…

— Ты до сих пор рисуешь? — спрашивает.

— Иногда. Для себя. Ерунду всякую — цветы, закаты, Машу однажды нарисовала, когда она заснула на диване с книжкой.

— Покажешь?

— Может быть. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторяет он, кивая.

Время перестает существовать. Я не смотрю на часы, не проверяю телефон, не думаю о завтрашнем дне, о садике, о маме, которая, наверное, уже легла спать и даже не заметит, что меня нет.

Так хорошо, что становится страшно, потому что к хорошему привыкаешь быстро, а теряешь его еще быстрее…

Он рассказывает про Катю — осторожно, как о человеке, который был важен и которого больше нет. Про то, как они познакомились в университете, как он сделал ей предложение на третьем курсе и все крутили пальцем у виска, потому что “какая свадьба в двадцать два года”. Про то, как родилась Маша и он впервые в жизни заплакал от счастья. Про то, как ему было больно и как до сих пор болит…

Я слушаю. Не комментирую, не утешаю, не говорю «мне жаль» — потому что ему не нужны мои слова. Ему нужно, чтобы кто-то услышал. Просто выслушал.

— Я думал, что после Кати я больше не смогу, — говорит тихо. — Не захочу. Решил, что часть меня умерла вместе с ней и так тому и быть. Удобная мысль, кстати. Очень удобная. Позволяет не рисковать, не открываться, не подпускать никого. Жить в своем мире, где все под контролем.

Он поворачивает голову и смотрит на меня, и расстояние между нами — эта дурацкая подушка — кажется невыносимым.

— А потом контроль дал сбой, — говорит, и уголки его губ дрогнули. — Серьезный такой сбой. С карими глазами и привычкой спорить.

Я чувствую, как щеки заливает теплом, и прячу лицо в бокале, делая глоток.

— Я не спорю, — бормочу. — Почему-то только с тобой я позволяю… Себе больше… И вообще! Я аргументирую.

— Именно это я и имел в виду.

Мы смотрим друг на друга, в его глазах — то, что я видела тогда, когда он задувал свечи на торте. То, что я боюсь назвать вслух, потому что если назову — оно станет реальным, и тогда мне придется что-то с этим делать, а я не знаю, что….

— Уже поздно, — говорю, и сама слышу, как неубедительно это звучит. Третий раз за вечер.

— Да, — соглашается он. И не двигается.

Молчим. Свечи потрескивают. Снег за окном стал падать сильнее, и город за стеклом размывается, теряет четкость, превращается в акварельное пятно из огней и теней.

— Можешь расположиться в комнате, где ты всегда оставалась, — спрашивает он после паузы, и голос ровный, спокойный, и в нем нет ничего, кроме заботы. — Утром тебя Андрей отвезет.

Разумно. Логично. Безопасно.

И я знаю, что он говорит это искренне. И что одновременно он думает совсем о другом, и я думаю о том же, и мы оба делаем вид, что ничего не замечаем…

Вероятно, он боится меня обидеть…

Но… чего боюсь я?..

— Хорошо, — отвечаю. — Спасибо.

Он кивает, поднимается. Уходит и через минуту возвращается с полотенцем, футболкой, которая будет мне велика, и зубной щеткой в упаковке.

— Футболка чистая, — зачем-то уточняет, и мне кажется, что его уши чуть краснеют, хотя в полумраке сложно разобрать.

— Спасибо, — беру вещи, прижимаю к груди. Его футболка пахнет порошком и чем-то его, еле уловимым, и я вдыхаю этот запах и тут же ругаю себя за это.

Мы поднимаемся наверх.

— Спокойной ночи, — говорю.

— Спокойной ночи, Женя.

Он не уходит. Стоит, смотрит, в его глазах что-то происходит — борьба, решение, и словно у него сейчас внутри происходит настоящий спор внутри него. Потом поднимает руку — медленно, давая мне время отстраниться — и убирает прядь волос с моего лица. Пальцы едва касаются виска, скулы, мочки уха, и от этого прикосновения по всему телу проходит волна тепла, такая сильная, что я невольно закрываю глаза.

Когда открываю — он уже отступил.

— Спасибо, что осталась, — говорит тихо. И уходит.

Я закрываю дверь в комнату, прислоняюсь к ней спиной и несколько минут просто стою, прижимая его футболку к лицу, и дышу, и не могу остановиться, и не хочу останавливаться.

За стеной — тишина. Его шаги удалились вглубь квартиры, дверь его спальни закрылась, и теперь нас разделяют стены, коридор, все правила, которые мы установили, все границы, которые провели…

Переодеваюсь. Его футболка доходит мне до середины бедра, хлопок мягкий, невесомый на коже. Ложусь в кровать. Простыни прохладные, подушка пахнет лавандой.

Закрываю глаза.

И думаю о том, что он сейчас лежит в своей кровати, через две стены от меня, и думает обо мне. Я знаю это так же точно, как знаю, что утром взойдет солнце. Чувствую это кожей, затылком, кончиками пальцев, которые все еще помнят тепло его ладони…

Просто посидим, сказал он.

И сдержал свое обещание. Не прикоснулся, не попытался сблизиться, не перешел черту. Только прядь убрал с лица — и от этого единственного, целомудренного прикосновения я сейчас лежу в темноте и не могу уснуть, и сердце бьется так, что наверное слышно через стену…

Господи.

Я в такой беде…

Не могу уснуть.

Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыню, поправляю подушку, снова ворочаюсь. Лунный свет падает косой полосой через незашторенное окно, и снежинки за стеклом кружатся медленно, лениво, будто им некуда торопиться. А я лежу и смотрю на них, и слушаю тишину чужой квартиры, и эта тишина оглушает громче любого шума…

Его футболка на мне. Хлопок, растянутый по вороту, соскальзывает с одного плеча, и я машинально поправляю его и тут же понимаю, что это бессмысленно, потому что меня никто не видит, и можно не поправлять, и можно вообще снять, но я не снимаю, потому что в этой футболке я чувствую себя так, будто он рядом.

Это ужасно. Это глупо. Мне двадцать три года, я взрослая женщина, я сама установила правила, сама провела границы, сама придумала несуществующего мужчину, чтобы защититься, и вот я лежу в его гостевой комнате, в его футболке, и задыхаюсь от его запаха на ткани…

Сажусь на кровати. Откидываю одеяло. Босые ноги касаются прохладного пола, и это немного отрезвляет.

Воды. Мне нужно попить воды. Просто выйти на кухню, налить стакан воды, вернуться, лечь, закрыть глаза и уснуть.

Простой план. Выполнимый. Ничего сложного.

Открываю дверь осторожно, стараясь не скрипнуть лишний раз. Коридор залит лунным светом из большого окна, и паркет под ногами теплый. Иду по коридору мимо закрытых дверей — Машина комната, кабинет, ванная, и в самом конце, за поворотом — его спальня. Дверь прикрыта, но не закрыта до конца, и в щели нет света. Спит. Наверное, он спит.

Прохожу мимо, не замедляя шага, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле, хотя я всего лишь иду за водой, всего лишь за водой, ничего больше.

Кухня в лунном свете выглядит незнакомо — мягкие тени, серебристые блики на столешнице, темный силуэт кофемашины. Достаю стакан, открываю кран, наливаю воду. Пью медленно, глоток за глотком, и смотрю в окно, и снег все идет, и город внизу притих, усыпанный белым снегом.

— Тоже не спится?

Я не вздрагиваю. Не роняю стакан. Не оборачиваюсь. Просто замираю с водой у губ и закрываю глаза на секунду, потому что его голос за спиной, хриплый от бессонницы, тихий в ночной тишине, делает с моим телом что-то, от чего слабеют колени.

Медленно ставлю стакан на столешницу. Оборачиваюсь.

Он стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Темные домашние штаны, белая футболка, волосы растрепаны, будто он тоже лежал и ворочался, и не мог уснуть, и встал.

Босой, как и я.

— За водой вышла, — говорю, голос звучит надломлено в тишине ночной кухни. — После вина чуть сушит.

Он кивает. Не двигается. Смотрит на меня, в лунном свете его глаза кажутся темнее обычного, почти черными, и я не могу разобрать его выражение, но мне не нужно разбирать, потому что я чувствую его взгляд всем телом, каждым сантиметром открытой кожи — голыми ногами, плечом, выглядывающим из слишком большого ворота его футболки, шеей, ключицами…

— Я тебя разбудила? — спрашиваю. — Извини, я старалась тихо.

— Я не спал.

Вот как. Простые, ничего не значащие слова, и одновременно они значат все, потому что если он не спал, значит, лежал в своей кровати через две стены от меня и думал о том же, о чем думала я, и от этого знания у меня пересыхает во рту, хотя я только что пила воду…

— Кофе? — спрашивает, отлипая от дверного косяка и заходя на кухню. — Или чай? Или что-нибудь покрепче?

— В три часа ночи?

— Я решил, что в день рождения правила не действуют.

— Твой день рождения закончился три часа назад.

— Эх, я растерял все волшебство и мне теперь грешить и пить кофе в три ночи.

Я тихо выдыхаю через нос, и это почти смех, и он тоже почти улыбается, и между нами снова это — легкость, теплая и опасная, та самая, которая весь вечер заставляла меня забывать, почему я должна держать дистанцию.

— Чай, — говорю. — Если несложно.

Он включает чайник. Достает две кружки, пакетики, ставит все на стол. Я сажусь на высокий барный стул у кухонного островка, подбираю босые ноги на перекладину и кутаюсь в его футболку, натягивая подол на колени. Он замечает это движение, задерживает взгляд на моих руках, сжимающих ткань, на коленях, обтянутых хлопком, и тут же отворачивается, и я вижу, как дернулся кадык на его горле.

Чайник закипает с тихим щелчком. Он заливает кипяток, пар поднимается между нами, мягкий и белый, запах мяты наполняет кухню.

Мы сидим друг напротив друга, разделенные столешницей, пьем чай в три часа ночи, и молчим, и это молчание совсем не такое, как те, что были раньше — не неловкое, не напряженное. Как будто мы делаем это каждую ночь. Как будто это наша кухня, наш ритуал и наша совместная жизнь…

— Маша даже не шелохнулась, — говорит он, кивая куда-то в сторону. — Я заглянул. Спит, обнявшись с медведем.

— Она всегда так спит. Раскидается по всей кровати, одеяло на полу, подушка неизвестно где…

Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу удивление.

— Ты знаешь, как она спит…

— Конечно. Я укладывала ее… И даже ночевала когда она болела… Несколько месяцев…

Он опускает взгляд в кружку. Крутит ее в пальцах, и я вижу, как напряглись его руки — вены на тыльной стороне ладоней проступили четче, костяшки побелели.

— Женя, — говорит, не поднимая глаз. — Я должен тебе кое-что сказать.

Внутри все холодеет. Я не знаю, чего жду — признания, извинения, очередного «прости»… Но каждый вариант одинаково страшен, потому что каждый из них заставит меня что-то почувствовать, а я и так чувствую слишком много.

— Не нужно, — качаю головой. — Мы договорились — не портить вечер.

— Вечер закончился. Ты сама сказала.

— Влад…

— Тогда, три месяца назад, — он перебивает мягко, но твердо, и поднимает глаза, и я вижу в них то, от чего хочется зажмуриться. — Я выгнал тебя не потому что злился. Не потому что жалел о том, что между нами произошло. Не потому что ты сделала что-то не так.

Молчу. Пальцы сжимают горячую кружку, и жар обжигает ладони, но я не отпускаю, потому что мне нужно что-то чувствовать кроме его голоса.

— Я испугался, — говорит он, и это слово звучит так, будто ему больно его произносить. — Испугался того, что чувствую. Испугался, что подпускаю тебя слишком близко, и не смогу потом без тебя, и это... Это невыносимо. Потому что я уже терял. И не хотел снова.

Горло сжимается. Я отставляю кружку, потому что руки начинают дрожать, и это невозможно скрыть.

— Ты терял Катю, — говорю тихо. — Это другое. Я ведь не умирала, Влад. Ты сам меня попытался убрать из своей жизни…

— Знаю, — он кивает. Я слышу столько тяжести, что хочется протянуть руку и коснуться его, просто чтобы ему стало легче. — Знаю. Это было подло и жестоко, и тебе от этих слов не легче, и мне нет оправданий. Но я хочу, чтобы ты знала — не было ни дня, когда бы я не жалел.

— Что?

— Ни одного дня не прошло, когда бы я не жалел об этом.

Тишина. Чайник остывает с тихими щелчками. Снег за окном…

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, у меня сиплый голос, потому я говорю почти шепотом. — Сейчас. В три часа ночи. Что ты хочешь, чтобы я с этим сделала?

Он долго молчит. Потом встает, обходит столешницу и останавливается рядом со мной. Не вплотную — в полушаге. Я сижу на высоком стуле, мои глаза оказываются почти на уровне его подбородка. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, и от этого ракурса он кажется еще выше, еще ближе, еще невозможнее…

— Я хочу, чтобы ты знала правду, — говорит негромко. — Всю. До конца. Чтобы потом, когда ты примешь решение — остаться или уйти — ты принимала его, зная все…

— Какое решение, Влад? Я няня. Я работаю на тебя. Между нами ничего нет и не может быть, мы это обсуждали.

— Мы это не обсуждали. Мы никогда не обсуждали наши возможные отношения. У тебя правда кто-то есть?

Вопрос, который я ждала. Вопрос, от которого бегала. Он задает его тихо, без нажима, и в его голосе нет ревности, нет злости, есть только необходимость знать, и я понимаю, что вот сейчас, в эту секунду, решается что-то важное.

Я могу соврать. Снова. Сказать «да», и он отступит, и мы вернемся к нашим ролям — работодатель и няня, два взрослых человека, держащих дистанцию. Безопасно. Правильно.

Мертво.

Или я могу сказать правду.

Молчу слишком долго, и он понимает. Конечно, понимает. Он читает мое молчание, меня всю, как открытую книгу, и я вижу, как меняется его лицо — проходит тень, потом удивление, потом что-то яркое и горячее, что он немедленно пытается погасить, но не успевает.

— Нет, — говорю наконец — Никого нет. Я соврала.

Он не двигается. Стоит и смотрит, и я вижу, как поднимается и опускается его грудь — чаще, чем минуту назад, и жилка на виске бьется быстро, так быстро…

— Зачем?

— Ты знаешь, зачем.

Он знает. Я вижу, что знает. Потому что он сделал бы то же самое на моем месте — закрылся, выставил щит, спрятался за ложью, лишь бы не подставляться снова…

— Женя, — мое имя звучит так, будто он произносит его впервые. Будто пробует на вкус, будто боится, что оно рассыплется, если сказать громче…

— Мне нужно было защититься, — продолжаю, и голос начинает дрожать, и я ненавижу эту дрожь, но не могу ее остановить. — От тебя. Потому что в прошлый раз я не защитилась, и ты... Ты знаешь, что было… И мне было больно.

Он делает шаг ближе. Полшага. Расстояние между нами сокращается до ладони, и я чувствую тепло его тела, и запах его кожи — не парфюм, не средство для стирки, а именно его запах, теплый, живой, мучительно знакомый. Тот самый, который я вдыхала с ткани его футболки полчаса назад в темноте гостевой комнаты…

— Я знаю, — говорит тихо. — И у меня нет права просить тебя снова мне доверять.

— Нет, — соглашаюсь. — Нет права.

Он протягивает руку, и я думаю, что он коснется моего лица, как тогда, у двери гостевой, но он останавливается на полпути. Рука зависает в воздухе между нами, и я вижу, как его пальцы едва заметно подрагивают. Он ждет. Не моего разрешения — моего движения. Моего выбора.

И я делаю этот выбор.

Медленно, до дрожи медленно, я протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь его ладони.

Едва-едва.

Только теперь между нами нет стола, нет Маши, которая может ворваться в любой неудобный момент, нет свечей, вина и удобных оправданий…

Только мы.

Его пальцы смыкаются вокруг моих.

Он подносит мою руку к своему лицу, прижимает внутреннюю сторону запястья к своей щеке.

Горячая кожа. Легкая, колючая щетина под подушечками пальцев.

От этого простого ощущения воздух вышибает из легких, а внизу живота рождается тяжелая, сладкая судорога.

— Влад… — выдыхаю я, голос дрожит, как натянутая струна.

Он замирает, прижавшись щекой к моей ладони, закрывает глаза и просто дышит — неровно, горячо, обжигая мне кожу запястья.

Несколько бесконечных секунд проходит вот так.

Потом открывает глаза.

Смотрит сверху вниз — и в этом взгляде нет прежнего звериного голода.

Есть что-то огромное, тихое, почти пугающее своей глубиной. От этого взгляда хочется одновременно плакать и сойти с ума.

Он наклоняется.

Так медленно, что я успеваю разглядеть каждую мелочь: морщинку между бровями, тонкий шрам над бровью, которого раньше не замечала.

Успеваю почувствовать его дыхание на своих губах — теплое, с привкусом мяты и жар его желания…

Успеваю подумать, что надо оттолкнуть, сказать «нет», вспомнить про все границы и правила…

Не отталкиваю…

Его губы касаются моих почти невесомо.

Не поцелуй даже — дыхание к дыханию, кожа к коже.

Он замирает, давая мне последнюю секунду на побег.

Я не бегу.

Поддаюсь вперед — всего на миллиметр — и наши губы наконец находят друг друга.

Это не тот жадный, рваный поцелуй у двери. Это медленно тлеющий пожар…

Нежный до боли.

Такой нежный, что слезы подступают к глазам, а соски болезненно твердеют под тонкой тканью футболки. Он ловит мою нижнюю губу своими губами — мягко прихватывает, отпускает, снова прихватывает, играет с ней медленно, лениво, мучительно.

От каждого такого движения по позвоночнику прокатывается горячая волна, пальцы ног поджимаются, а между бедер становится жарко и невыносимо.

Большой палец гладит скулу, будто я самая драгоценная вещь на свете.

Другая рука опускается на мое колено, скользит выше по бедру — сквозь хлопок футболки я чувствую жар его пальцев, и все тело отзывается сладкой дрожью.

Мои ладони сами находят его грудь.

Под ними — бешеный, неуправляемый стук сердца.

Этот человек, который одним взглядом заставляет дрожать партнеров, врагов и целые компании, сейчас дрожит под моими пальцами…

Он углубляет поцелуй — язык касается моих губ, мягко спрашивает разрешения.

Я приоткрываю рот, впуская его, и мир сужается до вкуса мяты, жара его дыхания и его запаха кожи…

Его пальцы зарываются в мои волосы — не тянут, а перебирают пряди, пропускают сквозь пальцы, ласкают кожу головы так интимно, что из горла вырывается тихий, почти жалобный звук.

Он отстраняется на сантиметр.

Глаза темные, расширенные, блестящие в лунном свете.

— Все нормально? — шепчет, в голосе — безумный страх сломать меня одним неверным движением…

Вместо ответа я тяну его за ворот футболки обратно к себе.

Он выдыхает мне прямо в губы — длинно, с дрожью облегчения — и целует снова, уже смелее, уже глубже, но все так же невыносимо нежно.

Время тает.

Мы целуемся, пока не начинает кружиться голова от нехватки воздуха.

Его рука скользит под футболку, ложится на голую поясницу. Мои пальцы зарываются в его волосы, сжимают, тянут чуть сильнее — и он тихо стонет мне в рот, от этого звука все внутри сжимается в сладкой истоме.

Он отрывается первым.

Прижимается лбом к моему лбу.

Дышим несколько секунд судорожно, разделяя один воздух на двоих.

Его руки дрожат на моей тали.

— Женя… — выдыхает мое имя.

— Тише, — шепчу я. — Не нужно… Ничего не нужно говорить…

Его большой палец рисует медленные, гипнотические круги на моей пояснице.

Я откидываю голову назад — и он тут же целует открывшуюся шею.

Долго. Влажно. Медленно.

Находит то место за ухом, от которого ноги подкашиваются, и я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть.

Он опускается ниже — целует ключицы, ложбинку между ними, край футболки.

А потом мягко, но уверенно тянет ткань вверх.

Я поднимаю руки — и футболка улетает куда-то в сторону. Его ладони ложатся на мою обнаженную спину.

Он притягивает меня к себе, и наши тела наконец соприкасаются — кожа к коже, до невозможного становится хорошо…

Я чувствую, как его твердое возбуждение упирается в низ моего живота и от этого ощущения у меня подгибаются колени.

Он подхватывает меня под бедра, легко поднимает и усаживает на столешницу. Холодный камень обжигает ягодицы — контраст с его горячим телом невыносимо сладкий. Я обхватываю его бедрами, притягиваю ближе.

Его руки скользят по моим бокам, по ребрам, обводят грудь — не сжимают, а словно запоминают каждый изгиб, каждую ложбинку…

Я не помню даже как он расправился с моими трусиками. Но помню миг, когда мы оба замерли от долгожданной близости… Когда мир рассыпался на части перед глазами, и в момент все стало неважным…

Он целует меня снова — глубоко, медленно, покачивая бедрами в том же неторопливом ритме. Я выгибаюсь ему навстречу, прижимаюсь грудью к его груди, шепчу его имя прямо в губы — и он отвечает низким, хриплым стоном, который я ощущаю всем телом…

Мы движемся вместе — медленно, плавно, будто танцуем под не слышимую музыку. Только нарастающее, почти невыносимое напряжение, только жар, только дрожь, только его дыхание у моей шеи и мои пальцы, впивающиеся в его спину.

И когда волна наконец накрывает нас обоих — она приходит не взрывом, а долгим, тягучим, сладким стоном, который рождается где-то глубоко внутри и растекается по всему телу невероятной лавой.

Мы замираем.

Лоб ко лбу.

Сердце в сердце…

Кажется, что весь мир только что родился заново — ровно в тот момент, когда он прошептал мое имя, а я ответила ему всем своим естеством…

Женя

Мы разговариваем несколько часов. Не о серьезном. Не о нас. О глупостях, о мелочах, о том, что казалось бы не имеет значения, но из чего на самом деле состоит жизнь. Он рассказывает, как в детстве мечтал стать летчиком и собирал модели самолетов, и они до сих пор лежат где-то на антресолях в старой квартире его родителей. Я рассказываю, как однажды покрасила волосы в фиолетовый перед выпускным и мама не разговаривала со мной три дня, а потом сказала, что ей даже нравится, но ей сложно в этом признаться.

Он смеется, и его плечо вздрагивает рядом с моим, и от этого по всему телу разливается тепло…

Иногда мы замолкаем, тишина между нами ощущается уютной. Он берет мою руку и переплетает наши пальцы, и мы сидим так, глядя, как темнота за окном медленно отступает, уступая место рассвету — бледному, с розовой полосой у горизонта.

— Женя, — говорит он в какой-то момент, когда небо становится из серого голубым, и первые лучи ложатся на паркет длинными прямоугольниками.

— М?

— Я хочу попробовать. С тобой… Я хочу быть с тобой, и я понимаю, что не заслуживаю этого, и что ты имеешь полное право послать меня, и что три месяца назад я сделал все, чтобы ты никогда не захотела меня видеть, но…

— Влад.

— Подожди. Дай договорить, потому что если я остановлюсь, то не смогу начать заново. Я хочу быть с тобой. Не тайно, не украдкой, не по ночам на кухне. Чтобы Маша знала, чтобы все знали. Я хочу чтобы ты жила с нами, и готовить тебе ужин, когда ты устанешь, и засыпать рядом с тобой, и просыпаться, и видеть тебя первым, и знать, что ты никуда не уйдешь, потому что ты сама решила остаться. Не потому что я плачу тебе зарплату, не потому что Маша к тебе привязалась, а потому что ты хочешь быть здесь. Со мной.

Он замолкает. Его пальцы сжимают мою руку крепче, и я чувствую, как напряжено все его тело, от плеча до кончиков пальцев, будто он готовится к удару.

Я смотрю на него в утреннем свете — на профиль, на тени под глазами, на линию челюсти, на губы, которые целовали меня несколько часов назад с такой нежностью, что я до сих пор чувствую их на своей коже. И думаю о том, что умный, правильный, разумный ответ — это «мне нужно подумать». Или «давай не торопиться». Или «я не готова».

А потом думаю о том, что три месяца разумности едва не убили нас обоих.

— Мне страшно, — говорю честно.

Он поворачивает голову и смотрит на меня, и в его глазах нет разочарования, потому что он ждал этих слов, потому что ему тоже страшно, и он это знает, и не пытается делать вид, что нет.

— Мне тоже, — отвечает тихо.

— Я боюсь, что ты снова... Что однажды утром ты проснешься и решишь, что все это была ошибка, и я снова окажусь на улице, только в этот раз будет еще хуже…

Он разворачивается ко мне всем телом, берет мое лицо в ладони и заставляет смотреть ему в глаза.

— Не сделаю, — говорит. — Женя, я не сделаю. Я знаю, что мои обещания сейчас стоят немного, потому что я уже показал, на что способен, когда пугаюсь. Но я могу только одно — каждый день доказывать, что в этот раз все иначе. Не словами. Делами. Каждый день. Столько, сколько тебе понадобится, чтобы поверить…

Я смотрю ему в глаза — серые в утреннем свете, усталые, покрасневшие от бессонницы и от чего-то еще — и вижу в них то, что он так долго прятал. Не желание, не страсть, не голод. Решимость. Непоколебимую решимость человека, который наконец перестал убегать.

— Хорошо, — говорю.

— Хорошо?

— Давай попробуем.

Несколько секунд он не двигается, не дышит, будто боится, что ослышался. Потом выдыхает и прижимается лбом к моему лбу, и его руки соскальзывают с моего лица на плечи, и он притягивает меня к себе и обнимает.

— Спасибо, — выдыхает в мои волосы.

— Пока не за что, — бормочу ему в плечо. — Мы еще даже не начали.

— Начали, — говорит. — Уже начали.

Мы сидим так, обнявшись на полу, у окна, утреннее солнце ползет по паркету, добираясь до наших босых ног, и я чувствую его губы на моем виске, его дыхание в моих волосах, тепло его тела вдоль всего моего тела, и мне хорошо.

А потом он говорит то, о чем мы оба думаем:

— Маша.

Одно слово. Холодок проходит по моему позвоночнику.

— Да, — отстраняюсь, смотрю на него. — Маша…

Мы оба знаем. Маша очень хорошо ко мне относится. Маша просила как подарок на день рождения возможность со мной общаться. Маша засыпает лучше, если я рядом…

Но одно дело, когда ребенок фантазирует о том, как было бы здорово, если бы папа и Женя были вместе. И совсем другое, когда это перестает быть фантазией и становится реальностью, в которой нужно жить каждый день. Когда чужая женщина действительно занимает место рядом с ее папой, место, которое когда-то принадлежало маме. Когда абстрактное «было бы здорово» превращается в конкретные завтраки, и прикосновения, и закрытые двери спальни, и перестроенный быт…

Дети чувствуют иначе, чем говорят. Маша может хотеть этого в теории и не выдержать на практике.

— Я не знаю, как ей сказать, — Влад проводит ладонью по лицу. — Я никогда не приводил домой женщин после Кати. Она не знает, как это… Для нее Женя — это Женя, няня, подруга, близкий человек… Но Женя — папина девушка...

— Звучит странно, — говорю тихо.

— Звучит страшно, — поправляет он. — Если она не примет... Женя, если она не примет — это будет катастрофа. Для нее, для тебя, и… для нас.

— Может, не стоит торопиться, — предлагаю. — Не говорить сразу. Пожить так некоторое время, дать ей привыкнуть к тому, что мы больше времени проводим вместе, а потом…

— Ты права, — кивает.

Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я читаю то же, что чувствую сама — облегчение от принятого решения и тревогу от всего, что за ним стоит. Он наклоняется и целует меня, коротко, мягко, в уголок губ.

— Нам нужно привести себя в порядок, — говорю, потому что солнце уже высоко и Маша может проснуться в любую минуту. — Если она увидит нас вот так, на полу…

— Будет допрос с пристрастием, — он усмехается и встает, протягивая мне руку.

Я хватаюсь за нее, и он поднимает меня одним движением, и по инерции я оказываюсь слишком близко, прижавшись к его груди, и его рука автоматически ложится мне на поясницу, и мы замираем так на секунду, и я чувствую, как его большой палец рисует маленький круг на моей спине поверх футболки, и от этого жеста хочется закрыть глаза и никуда не двигаться.

— Иди, — шепчет. — Пока я еще помню, что мы решили не торопиться…

Улыбаюсь и отступаю, и его пальцы соскальзывают с моей спины, и мне мгновенно становится холодно там, где только что было его прикосновение.

Иду в гостевую, переодеваюсь, потом умываюсь, пытаюсь привести в порядок волосы. Из зеркала на меня смотрит женщина с припухшими от поцелуев губами, красными от бессонницы глазами и выражением лица, которое невозможно скрыть никаким макияжем. Я выгляжу счастливой. И это видно за километр.

Нужно взять себя в руки. Хотя бы попытаться.

Волосы собираю в хвост, потому что о вчерашних локонах не может быть и речи. Щиплю себя за щеки вместо румян и выхожу из комнаты.

На кухне уже пахнет кофе и чем-то сладким. Влад стоит у плиты, и на нем свежая футболка и те же домашние штаны, волосы влажные от душа, который он, видимо, принял за те десять минут, что я приводила себя в порядок. На сковороде шипят блинчики.

— Ты готовишь? — спрашиваю, и он оборачивается, и его теплый взгляд заставляет сердце на секунду замереть.

— Я умею ровно три блюда. Блинчики — одно из них.

— А два других?

— Яичница и бутерброды. Но бутерброды — спорная кандидатура.

Сажусь за стол, обхватываю ладонями кружку кофе, которую он ставит передо мной, и смотрю, как он переворачивает блинчик, и мне кажется, что это самое обычное утро нашей общей жизни.

Потому что вот-вот проснется Маша, и нам придется надеть маски, и снова стать «Владом Андреевичем» и «Женей-няней», и делать вид, что ничего не изменилось. И я не знаю, смогу ли.

— Доброе утро!

Маша появляется в дверях кухни — растрепанная, в пижаме с единорогами, со следами подушки на щеке и медведем подмышкой. Она трет глаза кулаком, зевает, ее взгляд скользит от Влада к плите, от плиты к столу, от стола ко мне.

Ко мне.

Она моргает. Убирает руку от глаз. Моргает снова.

— Женя?

— Доброе утро, солнце.

— Ты... ты здесь? Ты ночевала здесь?

— Было поздно, и снег пошел, папа предложил остаться, — говорю. Голос звучит нормально, ровно, и я горжусь собой, потому что внутри все совсем не ровно.

— Дороги были скользкие, — добавляет Влад, не оборачиваясь от плиты, и я благодарна ему за эту подстраховку, хотя в его голосе слышна та же натянутая нейтральность, что и в моем.

Маша стоит и смотрит на нас. Несколько секунд, которые тянутся мучительно долго. А потом ее лицо озаряется, и она бросается ко мне и обнимает, запрыгивая почти на колени.

— Класс! Значит, ты завтракаешь с нами?! Папа, ты блинчики делаешь?! С шоколадом?! Женя, ты любишь блинчики с шоколадом? Я люблю с шоколадом и со сгущенкой, но папа говорит, что сгущенка с шоколадом — это перебор, а я говорю, что это идеально!

Я обнимаю ее, утыкаясь носом в ее макушку, и запах детского шампуня, и ее теплое тельце на моих коленях, и ее бесконечная болтовня — все это обрушивается на меня с такой силой, что я снова чувствую, как щиплет глаза.

Завтракаем втроем. Блинчики у Влада получаются неровные, с кружевными краями и коричневыми пятнышками, далекие от совершенства, но Маша поглощает их с таким энтузиазмом, что через пятнадцать минут тарелка пуста. Я ем медленнее, потому что каждые несколько секунд ловлю на себе его взгляд — быстрый, почти неуловимый, который он тут же отводит, если Маша поворачивается в его сторону.

И я отвожу тоже. Мы играем в эту игру вдвоем — посмотреть, отвести, снова посмотреть, снова отвести, — и каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, у меня внутри что-то сжимается и тут же расправляется, как пружина.

Маша, кажется, ничего не замечает. Она слишком занята блинчиками, рассказом о том, что ей приснился фиолетовый дракон из мультика, и планами на день.

— Пойдемте в парк! — заявляет она, облизывая шоколад с пальцев. — Там же аттракционы! И колесо обозрения! И эта штука, которая крутится!

— Карусель? — подсказывает Влад.

— Да, карусель! И горки! Пойдемте! Втроем! Женя, ты же не уедешь?

— Не уеду, — обещаю, и Маша вскидывает обе руки вверх в победном жесте, роняя медведя на пол.

Едем в парк.

Андрей за рулем, мы с Машей на заднем сиденье, Влад — впереди. Маша сидит рядом, болтает ногами, и перечисляет все аттракционы, на которых хочет покататься, загибая пальцы. Пальцев не хватает, она начинает загибать мои.

— А еще там тир! И сладкая вата! И попкорн! И…

— Маша, мы только позавтракали, — Влад оборачивается с переднего сиденья.

— Это было час назад!

— Сорок минут.

— Целых сорок минут! Я уже проголодалась!

Я ловлю в зеркале заднего вида взгляд Андрея — тот едва заметно улыбается, глядя на дорогу, и мне кажется, что он знает. Или догадывается. А может ему все равно, и эта улыбка — просто от Машиной непосредственности. Хочу верить во второе.

Парк залит солнцем и укутан снегом. Деревья стоят в инее, дорожки расчищены, и людей немного — суббота, утро, холодно. Маша вырывается вперед, бежит по аллее, ее красную куртку хорошо видно издалека.

Мы идем следом. Рядом. Плечо к плечу, но не ближе. На расстоянии, которое со стороны выглядит нормальным — двое взрослых, идущих за ребенком. Ничего особенного.

Но воздух между нами вибрирует. Его рука в перчатке рядом с моей, и каждый раз, когда наши пальцы почти соприкасаются, я чувствую это «почти» всем телом.

— Женя! — Маша машет нам от карусели. — Идите быстрее!

Ускоряю шаг, и его рука на секунду касается моей поясницы — легко, мимолетно, будто случайно, — и убирается, когда Маша оборачивается. Я невольно втягиваю воздух.

— Ты издеваешься? — бормочу, не поворачивая головы.

— Совершенно не представляю, о чем ты.

Но я слышу в его голосе улыбку.

Маша катается на каруселях трижды подряд, а мы стоим у ограждения и наблюдаем, и его плечо упирается в мое, и он не отодвигается, и я не отодвигаюсь, и это тайное, крошечное соприкосновение через два слоя зимней одежды заставляет мое сердце биться чаще.

— Она нас убьет, если узнает вот так, — говорит он, глядя, как Маша проносится мимо на белом коне с золотой гривой.

— Не узнает. Мы ведем себя идеально.

— Ты третий раз за минуту посмотрела на мои губы.

Отворачиваюсь, чувствуя, как вспыхивают щеки, и этот румянец невозможно списать на мороз, потому что мороз не бывает таким жарким.

— Неправда, — бормочу.

— Правда, — и его голос звучит так мягко, так тепло, что хочется развернуться и поцеловать его прямо здесь, у карусели, на глазах у случайных прохожих и Маши на белом коне.

Не целую, конечно.

Маша слезает с карусели и тащит нас к колесу обозрения. Влад покупает билеты, и мы садимся втроем в одну кабинку. Маша прижимается носом к стеклу, когда кабинка начинает подниматься.

— Смотрите! Вон наш дом! И школа! И... нет, это не школа, это что-то другое. Но там рядом школа!

Кабинка поднимается выше, город раскрывается внизу — белый, солнечный, с крошечными фигурками людей на тротуарах. Маша перебегает от одного окна к другому, а Влад сидит напротив меня, и здесь, в замкнутом пространстве кабинки, мы можем позволить себе чуть больше.

Он протягивает руку и касается моего колена. Просто кладет ладонь и оставляет ее там, пока Маша не смотрит. Тепло его руки проникает сквозь ткань колготок, и я накрываю его ладонь своей и переплетаю пальцы, и мы сидим так, пока кабинка медленно ползет к вершине, и мир внизу становится маленьким и незначительным.

Маша оборачивается, и мы разжимаем руки одновременно, синхронно, как заговорщики.

— Там парк! — показывает она в окно. — И озеро! И уточки! Можно мы их покормим?

— Они улетели на юг, Маш.

— Не все! Некоторые остаются! Я читала!

После колеса — горки. Маша скатывается вниз, визжа от восторга, а мы стоим внизу и ждем ее, и он наклоняется к моему уху.

— Ты замерзла?

— Нет.

— У тебя нос красный. Я бы согрел, но…

— Влад.

— Что?

— Перестань.

— Не могу, — говорит просто, и его дыхание обжигает мочку моего уха, и внутри у меня все переворачивается, и я делаю шаг в сторону как раз в тот момент, когда Маша подбегает к нам, волоча за собой ледянку.

— Еще раз! Нет, два раза! Нет, пять!

— Один, — Влад поднимает палец. — И потом обедать.

Она катается три раза, потому что торговаться Маша умеет лучше некоторых бизнесменов, и мы стоим рядом, и я чувствую, как его мизинец цепляется за мой…

Потом он убирает руку, потому что Маша бежит к нам, и я невольно делаю полшага вправо, создавая между нами приличное расстояние.

— Я голодная! — объявляет Маша, раскрасневшаяся, с мокрой челкой, вылезшей из-под шапки. — Очень-очень!

Идем в кафе у выхода из парка. Уютное, с деревянными столами и большими окнами, через которые видны заснеженные дорожки и детская площадка. Маша заказывает пасту и горячий шоколад, я — салат и чай, Влад — стейк и черный кофе.

Мы сидим друг напротив друга — Влад и Маша по одну сторону, я — по другую, — и я ловлю себя на том, что веду себя подчеркнуто отстраненно. Смотрю в тарелку, в окно, на Машу, на официантку, на картину на стене — куда угодно, только не на него. Потому что если посмотрю — он увидит, и я увижу, и Маша увидит, как мы друг на друга смотрим, и все наши усилия по конспирации рухнут…

Влад, кажется, делает то же самое. Режет стейк с преувеличенной сосредоточенностью, отвечает на Машины вопросы односложно, и только когда она отвлекается на телефон, позволяет себе быстрый взгляд в мою сторону — обжигающий, мгновенный, от которого у меня подкашиваются колени даже сейчас, когда я сижу.

Маша откладывает телефон и берет кружку с горячим шоколадом обеими руками. Делает глоток, ставит кружку, и я вижу на ее верхней губе шоколадные усы, и тянусь через стол с салфеткой, чтобы вытереть.

— Я сама, — отмахивается она, но берет салфетку и вытирает кое-как, размазывая шоколад по щеке.

Я тянусь снова, и в этот момент Влад тоже тянется — дать ей другую салфетку — и наши руки сталкиваются над столом. Мы оба отдергиваем руки, и оба смотрим в разные стороны, это так неловко и так очевидно, что повисает пауза.

Маша вытирает щеку. Кладет салфетку. Смотрит на Влада. Потом на меня. Потом снова на Влада.

И вздыхает.

Так по-взрослому вздыхает, с таким терпеливым усталым выражением на лице, что у меня на секунду останавливается сердце.

— Ладно, — говорит она, складывая руки на столе. — Я все поняла.

Внутри у меня все обрывается. Смотрю на Влада, он смотрит на меня, и в его глазах — тот же ужас, который я чувствую.

— Что ты поняла, малыш? — спрашивает он, голос звучит нормально, может быть, чуть напряженнее обычного.

— Все, — повторяет Маша и берет вилку, накручивая пасту. — Я не маленькая, пап.

— Маша, о чем ты…

— О вас, — она поднимает глаза и переводит взгляд с него на меня и обратно. — Вы весь день друг от друга отскакиваете. Как мячики. Я подхожу, вы в разные стороны. Я отхожу, вы опять рядом. Думаете, я не вижу?

Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что не могу. Горло сжалось, и ладони вспотели, и мне хочется спрятаться под этот деревянный стол и остаться там навсегда.

— И утром, — продолжает Маша невозмутимо, накручивая пасту с видом человека, который ведет светскую беседу. — Женя была в твоей футболке, пап…

Влад откидывается на спинку стула и закрывает глаза на секунду. Его кадык дергается — сглатывает.

— Маша, — начинает он.

— Если вы боитесь моей реакции, — она перебивает его и кладет вилку, — то зря. Я люблю вас обоих, — говорит Маша. У нее серьезный тон, ровный, без детского кривляния и капризных ноток. Так говорят взрослые, когда произносят что-то важное и хотят, чтобы их услышали. — Я люблю тебя, папа. И я люблю Женю, пап. И мне будет очень хорошо, если между вами все будет хорошо.

Я чувствую, как по щеке скатывается слеза, и вытираю ее быстро, пока Маша не заметила, но Маша замечает все, конечно она замечает, и ее лицо на секунду смягчается.

— Только не плачь, Жень, — говорит она. — А то я тоже заплачу, а у меня тушь.

— У тебя нет туши, — хриплю.

— Ну вот когда будет, я буду готова не плакать, — и она ухмыляется, и этот проблеск обычной, привычной Маши разряжает напряжение, и я тихо выдыхаю, и Влад рядом с ней тоже выдыхает.

Маша берет свою кружку с шоколадом, делает большой глоток, ставит на стол и поворачивается ко мне.

— Женя, переезжай к нам.

Мир снова замирает. Я смотрю на нее, открываю рот, закрываю, снова открываю.

— Маша, это… Это не так просто. Мы только… Мне нужно время, и…

— Почему? — она искренне не понимает, и в этом непонимании — вся детская логика, прямая и неопровержимая. — У нас есть комната. Хотя, скорее всего, ты теперь будешь с папой спать. И ты все равно проводишь у нас все время. И так ты не будешь ездить через весь город, и мы будем завтракать вместе каждый день, и ужинать, и ты будешь укладывать меня спать, и…

— Маша, солнце, подожди, — пытаюсь найти слова, чтобы объяснить ей то, что сама с трудом понимаю. — Это серьезное решение, и взрослые обычно...

Маша смотрит на Влада. Влад молчит. Я жду, что он скажет что-то разумное, что-то про «не будем торопиться», про «дадим Жене время», про все то правильное и осторожное, о чем мы говорили сегодня утром…

Он смотрит на меня.

И кивает. Медленно, серьезно, глядя мне прямо в глаза.

— Переезжай к нам, — говорит негромко. — Пожалуйста.

Женя

Четыре года спустя.

Какао здесь варят с корицей и щепоткой морской соли, и каждое утро я обещаю себе, что закажу что-нибудь другое — апельсиновый сок, например, или зеленый чай, — и каждое утро сижу на террасе с той же глиняной кружкой в руках, смотрю на море и думаю, что никакой сок в мире не сравнится с этим вкусом.

Море сегодня спокойное, бирюзовое у берега и густо-синее дальше, где горизонт размывается в утренней дымке. Солнце еще не злое, мягкое, ласковое, и свет ложится на воду длинными золотыми полосами, пальмы отбрасывают ажурные тени на белый песок, и все это настолько открыточно-прекрасно, что в первые дни я не могла поверить, что это настоящее. Что я здесь. Что все это — мое…

За спиной, в глубине виллы, слышится спор. Громкий, эмоциональный, с интонациями, которые я выучила наизусть за четыре года.

— Пап, ну пожа-а-алуйста!

— Нет.

— Но почему?!

— Потому что нет.

— Это не аргумент! Женя говорит, что «потому что нет» — это не аргумент! Женя, скажи ему!

Отпиваю какао и улыбаюсь, глядя на белый парусник, который медленно скользит вдоль горизонта. Вмешиваться не собираюсь. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, слишком интересно наблюдать.

Маша влетает на террасу с таким выражением лица, с каким полководцы приходят к союзникам за подкреплением. Тринадцать лет, длинные ноги, загорелые плечи, волосы выгорели до пшеничного, и с каждым месяцем она все больше похожа на Катю на фотографиях — та же высокая скула, тот же упрямый подбородок. Только глаза — отцовские, серые, и сейчас эти глаза мечут молнии.

Я никогда и не думала ревновать. Потому что я делаю все, чтобы они были просто счастливы, и надеюсь, Катя с небес смотрит на нас, и защищает Машеньку как ангел-хранитель.

В руках у нее два купальника. В левой — ее обычный, цельный, темно-синий. В правой — раздельный, коралловый, с тонкими завязками, который мы купили вместе позавчера на рынке в городке. Мне мы купили такой же.

— Женя! — она встает передо мной, выставляя коралловый купальник как вещественное доказательство. — Он мне запрещает! Смотри, он же точно такого же цвета, как твой! Я хочу надеть его, чтобы быть с тобой в одном цвете! Я специально выбирала!

Влад появляется в дверях террасы, скрестив руки на груди, и на его лице — выражение, которое я называю «каменная стена». Обычно оно предназначается для деловых переговоров с несговорчивыми партнерами, но в последние пару лет все чаще достается и Маше.

— Мария, — он всегда переходит на полное имя, когда ситуация, по его мнению, требует родительского авторитета. — Мы это уже обсудили.

— Ты обсудил! Ты сам с собой обсудил, потому что мое мнение тебя не интересует!

— Твое мнение меня очень даже интересует. Но купальник — нет.

— Но у Жени такой же! Почти! И ей ты ничего не говоришь!

— Жене двадцать семь лет. И она моя жена.

— И что?! Тело есть тело! Я уже не маленькая! Мне тринадцать!

— Именно поэтому.

Маша поворачивается ко мне с немым криком о помощи, и я делаю еще один глоток какао, пряча улыбку за кружкой. Мне нравится это наблюдать. Мне нравится все в этом — Машин напор, Владова непреклонность, этот утренний спектакль, который разыгрывается на террасе с видом на Средиземное море, пока совсем недалеко плещется прибой и кричат чайки.

— К тому же, — Влад понижает голос, и в нем появляется тот оттенок, который означает, что сейчас прозвучит настоящая причина, — я видел, с кем ты вчера болтала у бассейна. Два часа, Маша. Два часа с какими-то... мальчиками.

— Это Лео и Маттео! — Маша вспыхивает. — Они из Италии! Им четырнадцать! Они нормальные! Мы просто разговаривали!

— Два часа.

— Пап, мы разговаривали о дайвинге! О рыбах! Маттео знает все виды рыб Средиземного моря! И я вчера говорила, что хочу тоже попробовать, на рыб посмотреть.

— Потрясающе. Пусть рассказывает о рыбах, пока ты в этом и в накидке сверху, — он кивает на синий цельный купальник, — а не в этом!

Маша набирает воздуха для финального залпа, но я ловлю ее взгляд и качаю головой, едва заметно, и она выдыхает, потому что за четыре года научилась читать мои сигналы так же хорошо, как я научилась читать их обоих.

— Ладно, — бросает она и разворачивается с достоинством оскорбленной королевы. — Ладно.

Она исчезает в глубине виллы, и хлопает дверь ванной, и наступает тишина, нарушаемая только шумом прибоя и криком чаек.

Влад стоит в дверном проеме и смотрит ей вслед с выражением человека, который только что пережил битву и не до конца уверен, что все закончилось.

— Мне нужен глаз да глаз за вами обеими, — бормочет он, проводя ладонью по лицу. — За обеими. Ты в своем коралловом, она в таком же, и эти... Лео и Маттео, боже мой, она им уже до подбородка, а она…

— Им четырнадцать, Влад. Они разговаривали о рыбах. Это дети…

— Сегодня о рыбах. Завтра — о звездах. Послезавтра — «папа, познакомься, это мой парень, он знает все виды рыб Средиземного моря». Нет. Я еще не готов. Категорически.

Я смеюсь и ставлю кружку на столик, и какао качается, и отблеск солнца играет на его поверхности. Утро такое прекрасное, что даже его ворчание звучит как музыка.

Дверь ванной распахивается, и Маша появляется снова. На ней синий цельный купальник, но поверх него — легкое парео кораллового цвета, завязанное на бедре, с длинной бахромой. Волосы собраны в высокий хвост, на ногах — шлепанцы, через плечо — пляжная сумка. Она останавливается перед нами, поворачивается на пятке, показывая наряд.

— Так устроит?

Компромисс. Она в отцовском купальнике и одновременно в моем парео. Я поднимаю бровь — за четыре года она научилась у меня не только читать сигналы, но и договариваться.

Влад смотрит на нее несколько секунд, оценивая. Парео закрывает все, что он хотел закрыть, и одновременно делает ее немного старше, немного взрослее, чем ему хотелось бы.

— Солнцезащитный крем? — спрашивает вместо ответа.

— Пятидесятка! Намазала! Везде! Даже уши!

— Телефон?

— В сумке!

— Дальше буйков...

— Не заплывать, знаю, пап, мне тринадцать, а не пять, — она подбегает ко мне, наклоняется, обнимает, и от нее пахнет кокосовым кремом и нетерпением. — Женя, прикрой меня, — шепчет мне на ухо.

— Беги, — шепчу в ответ.

Она целует меня в щеку, потом улыбается и целует мой животик:

— Веди себя хорошо, братишка!

Бросает Владу «пока, пап, люблю!» и исчезает с террасы, ее шлепанцы шлепают по ступенькам, ведущим к пляжу, и коралловое парео развевается за ней, как маленький флаг.

Влад делает шаг следом, и я ловлю его за руку. Его пальцы сжимаются на моих инстинктивно, и он останавливается, и оборачивается, и в его глазах — остатки отцовской тревоги, которая, кажется, с каждым Машиным годом только растет.

— Не злись, — говорю тихо, притягивая его ближе. — Она растет. Ей нужно общаться, заводить друзей, разговаривать с мальчиками о рыбах и о чем угодно еще. Она умная, уверенная девочка, ты ее хорошо воспитал. Доверяй ей.

— Мне кажется, последние четыре года ее воспитываешь только ты… Но она хоть спорит и идет на компромиссы, а не закрывается… Я видел, что подростки могут закрыться от родителей и тогда все…

— Машенька понимает, что если ты так говоришь, значит, не просто так.

Он выдыхает, напряжение уходит с его плеч, и он обходит мое кресло и встает за моей спиной, его руки обнимают меня, ладони ложатся на мой живот — бережно, привычно, как ложились каждое утро последние пять месяцев, с тех пор как тест показал две полоски.

Я накрываю его руки своими и откидываю голову ему на грудь, и мы стоим так на террасе, в утреннем солнце, и смотрим, как Маша бежит по белому песку к воде, и коралловое парео трепещет на ветру, и ее длинные ноги оставляют цепочку следов.

Удивительно, как все сложилось. Когда мы решили, что хотим ребенка, я была готова к долгим месяцам ожидания, к врачам, к анализам… Мои старые проблемы со здоровьем никуда не делись, и я честно предупредила Влада, что может не получиться быстро. Может не получиться вообще…

А получилось за два месяца.

Врач сказала, что иногда так бывает, когда женщина счастлива и расслаблена, когда тело чувствует себя в безопасности. Влад тогда посмотрел на меня с таким выражением, что я рассмеялась и заплакала одновременно, и он обнял меня прямо в кабинете врача, и врач деликатно отвернулась к окну.

Его ладони на моем животе — теплые, большие, закрывающие почти весь округлившийся живот, — двигаются медленно, гладят, и он наклоняет голову и целует меня за ухом, и его дыхание щекочет шею.

Маша добегает до кромки воды и оборачивается, машет нам. Из-за соседних лежаков поднимаются двое мальчишек — загорелых, худых, в ярких плавках — и подходят к ней, и она что-то им говорит, показывая на воду, и они все трое бегут в в воду, поднимая брызги.

— Боже, — Влад стонет мне в шею. — Я теперь и правда должен следить за вами обеими. Чтобы не украли.

Смеюсь, поворачиваю голову и смотрю на него снизу вверх.

— Я беременна на пятом месяце, Влад. Вряд ли я кому-то нужна.

Он отстраняется и смотрит на меня, и в его глазах — то, от чего у меня до сих пор перехватывает дыхание, хотя прошло четыре года, и я видела этот взгляд тысячи раз: утром за завтраком, вечером перед сном, в машине по дороге с работы в садике, через стол, через комнату, через любое расстояние…

— Нужна, — говорит тихо, и это не комплимент, не утешение, не дежурная фраза мужа, который привык говорить правильные слова. Это факт. Голый, простой, неоспоримый, как то, что небо — синее, а вода — мокрая.

Он разворачивает меня к себе, и его ладони обхватывают мое лицо, и он целует меня медленно, нежно, со вкусом кофе и солнца, и я цепляюсь за его футболку, и мой живот упирается в его тело.

Утро продолжается, и море плещется под солнышком, и все это — мое…

— Ей идет это парео, — бормочу ему в губы, когда он отстраняется.

— Не начинай.

— Коралловый — ее цвет.

— Женя.

— И Маттео, кажется, симпатичный мальчик. Воспитанный.

Он закатывает глаза, и я смеюсь, нарочно дразня его, и он не может сдержать улыбку.

Все это ощущается как ответ на вопрос, который я задавала себе четыре года назад. Стоя в лифте его дома, прижимая к груди конверт с зарплатой и думая, что влюбилась в человека, который никогда не будет моим…

Ошибалась.

Он мой. Они оба…

Моя семья.

Я допиваю какао, которое успело остыть, и корица оседает на языке горьковатой сладостью. Влад стоит рядом, прислонившись к перилам террасы, и смотрит на Машу, которая ныряет в волну и выныривает, отбрасывая мокрые волосы. На его лице — смесь гордости и ужаса, которая, подозреваю, теперь будет сопровождать его до конца жизни.

— Она счастлива, — говорю, вставая рядом с ним.

— Она так выросла… — отвечает он, в его голосе — удивление, будто он только сейчас это заметил.

— Это обычно происходит с детьми.

— Не так быстро. Не должно быть так быстро.

Кладу голову ему на плечо, и он обнимает меня одной рукой, и мы стоим на террасе и смотрим, как Маша плещется в море с новыми друзьями, и солнце поднимается выше, и день начинается

А где-то далеко, в другом городе, в другой жизни, осталась девочка, которая плакала в лифте, прижимая к груди конверт, и думала, что любовь — это то, что причиняет боль.

Она ошибалась.

Любовь — это какао с корицей на утренней террасе, и его ладони на моем животе, и Машин смех над волнами, и тихое «нужна» вместо тысячи слов.

Любовь — это когда не страшно.