Когда я только начал работать психиатром, самым тяжелым было видеть слезы пациентов. Они замолкали, и кабинет мгновенно погружался в тишину. Я оставался единственным человеком, способным ее нарушить. Поначалу это пугало. Казалось, необходимо что-то сказать, но я часто не знал, что именно. И из-за этого торопился произнести слова утешения, звучавшие дежурно и пусто: «Понимаю, как вам тяжело. Слушаю и тоже чувствую боль».

Мои неуверенные фразы отдавались эхом, делая только хуже. Лишь спустя годы практики я осознал, что утешение не всегда требует слов. Оно начинается с сочувствия и присутствия. Когда рядом кто-то грустит, обычно возникает желание сказать что-нибудь ободряющее. Однако участливое молчание порой ценнее тысячи слов.

Люди часто спрашивают, как лучше утешить собеседника. Я и сам задаюсь этим вопросом. Как психиатр, советую начать с фразы: «Даже представить не могу, каково тебе сейчас. Но хочу тебя услышать, понять и помочь». Так мы признаем, что не в силах полностью войти в положение другого человека, но готовы приложить усилия для преодоления непонимания.

Я не раз ощущал, что в моменты максимальной открытости мы с пациентами общаемся по-настоящему. Поэтому я также хотел быть открытым и максимально ослабить собственную защиту, когда работал над этой книгой.

«Откуда вы?» – однажды спросил меня пациент лет пятидесяти, бывший военный. В молодости он сделал блестящую карьеру, а сейчас был бездомным, страдающим тяжелой депрессией и алкоголизмом. Во время встречи он был резок и раздражителен. Это можно понять, учитывая довольно односторонний обмен информацией на приеме у психиатра. Ввиду специфики нашей работы, мы с первой же встречи затрагиваем деликатные темы и травмирующие воспоминания, которые пациенты не всегда готовы обсуждать. При этом они редко задают вопросы о нас, ведь время приема ограничено. Или ничего не спрашивают, так как не хотят разрушать идеализированный образ психиатра.

Однако в редких случаях во время бесед возникают личные вопросы со стороны пациентов. Первое время я терялся и давал уклончивые ответы. Разговор становился поверхностным и неловким: «А как у вас дела? Что нового?» – «У меня? Да ничего особенного…»

Во время ординатуры психиатры регулярно проходят персональную супервизию с профессорами. Мои супервизоры давали разные советы касательно подобных ситуаций, исходя из собственного опыта. Некоторые в такие моменты переводят вопрос на пациента: «Почему вас это интересует?», чтобы понять его психологическое состояние и динамику терапевтических отношений. Другие сразу предупреждают, что не будут отвечать на личные вопросы.

Мне казалось, что для пациентов вполне естественно проявлять любопытство в отношении единственного человека, с которым они общаются в маленьком кабинете. Я сожалел, что не могу толком ответить.

Однажды я наткнулся на статью доктора Ирвина Ялома, известного в США психиатра и писателя. В ней говорилось, что, если это не вредит лечению, он откровенно отвечает на личные вопросы пациентов. И хотя это была позиция лишь одного человека, я почувствовал, будто мне дали «зеленый свет». С тех пор все изменилось.

«Я приехал из Южной Кореи». Ранее безразличный пациент впервые улыбнулся: «Правда? Я служил там одно время».

Человек, который до этого отвечал кратко и сухо, вдруг начал рассказывать истории о себе. О том, как он случайно познакомился в Корее со своей первой женой, об их старшем сыне, об Олимпиаде-1988 в Сеуле, а еще о кимчхи[2] и сочжу[3], которые он часто пробовал. На эти несколько минут он словно вернулся в молодость, в жизнь без депрессии и алкоголизма. В конце приема пациент попрощался с легкой улыбкой: «Благодаря вам я ненадолго вновь почувствовал себя счастливым».

Во время приемов я ищу точки соприкосновения с пациентом, чтобы помочь ему раскрыться. Например, попавший в стационар иммигрант из Африки стал больше доверять мне, когда узнал, что я тоже иммигрант. Но, конечно, не исключено и обратное. Люди с травмирующими воспоминаниями или с негативным опытом пребывания в Корее по-другому реагируют на детали моей биографии. Личные истории врача в психиатрии – это палка о двух концах.

И все же я часто вспоминаю светлые улыбки пациентов в ответ на короткие рассказы обо мне. Некоторые говорили, что они помогли им вспомнить себя прежних. Поэтому и в книге я решил честно рассказать о своем жизненном пути в период от двадцати до сорока лет. И начну с признания своей уязвимости.

Надеюсь, такая честность станет связующим звеном между мной и вами. Когда я писал книгу, то представлял себе читателя, который борется с травмой, выгоранием, с повседневными трудностями. Поэтому прошу вас читать с мыслью, что я искренне хочу выслушать вашу историю.

В 2006 году я вернулся к учебе после двухлетней службы в армии. Помню, на первом курсе я удивлялся, что некоторые однокурсники лет на пять старше меня: «Почему они до сих пор учатся?» Теперь же сам оказался на их месте.

Я впервые за долгое время ощущал свободу, наслаждался жизнью и не всегда мог настроиться на занятия. К счастью, тогда же в университет вернулся мой близкий друг Хису. Он наставлял меня, как старший брат, и помогал взять себя в руки и сосредоточиться. После разговоров с ним я садился в первый ряд и внимательно конспектировал лекции, а потом занимался в библиотеке.

В тот период Хису готовился к пересдаче вступительных экзаменов на государственную службу, а я совмещал учебу в университете с подготовкой к поступлению в США, хотел получить докторскую степень по клинической психологии[4]. Мы жили в ванрумах[5] на разных этажах одного здания. Выходили на рассвете, завтракали вместе. А затем учились весь день почти до полуночи.

Однажды мы, как обычно, сидели за книгами в библиотеке. Вдруг мне показалось, что сердце замерло, а через секунду забилось быстрее. «Почему сердце так колотится?» Я осознал, что с организмом что-то не так, но не понял, что именно. Хоть я и изучал клиническую психологию, в тот момент мне не пришло в голову связать свое состояние с паническим расстройством. Попытался игнорировать происходящее и сосредоточиться на учебе. Но пульс, казалось, участился еще сильнее.

«Почему я так волнуюсь?» Я понял, что учащенное сердцебиение возникло не просто так. Причиной была необъяснимая сильная тревога. В то время я постоянно волновался о будущем и предстоящей учебе за границей. Однако если обычно я испытывал смутное беспокойство, похожее на тихую фоновую музыку, в тот день оно стало таким сильным, словно я оказался на шумном университетском фестивале. Продолжать заниматься было невозможно, так что я собрал вещи и поспешно ушел. Помню, что не решился честно рассказать все Хису и выдумал какой-то предлог.

«Наверное, слишком переусердствовал. Через пару дней приду в норму». Действительно, стоило мне хорошо отдохнуть, ненадолго забыв об учебе, и тревога отступила. Я решил вернуться к занятиям, уверенный, что теперь все в порядке. Как бы не так. В первый же день, стоило мне переступить порог библиотеки, сердцебиение вновь участилось как по щелчку. Чувство тревоги теперь преследовало меня повсюду, особенно во время занятий. Мне стало трудно концентрироваться на лекциях. Я конспектировал изо всех сил, но к вечеру изнемогал от напряжения. Я не понимал, что со мной происходит. И, конечно, даже представить не мог, что борьба с тревогой затянется почти на десять лет.

Казалось, будто разумом управляет некая неопознанная сущность. Порой она затихала, но я знал, что в любой момент она может вернуться и начать меня мучить. Настигнуть в библиотеке во время занятий или разбудить среди ночи. Чаще всего сущность захватывала мой разум, если преподаватель задавал вопрос, ответ на который я не знал. В голове словно включались аварийные огни и сигнализация, а я оказывался парализован. Не мог ни говорить, ни думать. Так день за днем я жил в страхе. Пугали и пробуждения этой сущности, и сам факт ее присутствия.

Сейчас я не понимаю, как мог быть таким невежественным и игнорировать свое состояние. Но тогда упорно продолжал готовиться к учебе за границей. Когда тревога мешала сосредоточиться, я уделял еще больше времени занятиям и работал на пределе возможностей.

Несмотря на физическое и моральное истощение, я посещал занятия, получал зачеты и даже сдал экзамены для обучения за рубежом. А когда узнал, что для получения докторской степени нужен опыт исследовательской работы, устроился в лабораторию кафедры психологии.

В то время тревога стала моим постоянным спутником. Она усиливалась при общении с другими людьми, особенно незнакомыми. Это типичный симптом социального тревожного расстройства. Мне казалось, что окружающие ничего не замечают. Но однажды я разговаривал в лаборатории с профессорами. Один из них посмотрел на меня и с беспокойством спросил: «Как у тебя дрожат грубы! Ты в порядке?»

Только тогда я понял, что тревога заметна другим. Возможно, раньше собеседники отмечали мое волнение, но никак его не комментировали. Вместо того чтобы обратиться за профессиональной помощью, я научился прикусывать губы и скрывать дрожь во время разговора. Со стороны это выглядело странно. Но мне казалось, что лучше так, чем выдавать свое беспокойство.

За полгода до окончания университета я подал заявку на обучение за границей. Знакомые, которые уже отучились в США, предупреждали, что конкуренция среди поступающих очень высокая. Однако мне и так было нелегко справляться с повседневными задачами. На составление запасного плана не оказалось сил.

Прошло несколько месяцев. Ни один из двадцати университетов, в которые я подавал документы, не прислал приглашение на собеседование. Позже, уже проходя ординатуру по психиатрии в США, я узнал, что для получения степени по клинической психологии даже студенты престижных американских университетов посвящают исследованиям минимум год или два после выпуска. За это время они успевают написать множество статей и получить ценный опыт, как и магистры в Южной Корее. Так что вполне объяснимо, почему никто не собирался принимать вчерашнего студента бакалавриата. Но я был в замешательстве: «Что теперь делать?»

В течение двух лет поступление в США было моей единственной целью. Я не видел для себя другого будущего, кроме работы клиническим психологом. Оставалось только два варианта: продолжать идти к своей мечте или сдаться и выбрать другой путь.

Должен вам кое в чем признаться. Помню, на шоу You Quiz on the Block [6] и в нескольких интервью я заявлял, что всегда хотел предотвращать самоубийства. Хотя сегодня это желание – действительно главная движущая сила моей карьеры, в медицинский институт я поступил не ради благородной цели. А просто потому что так сложились обстоятельства.

После того как планы, связанные с обучением за границей, рухнули, я рассматривал несколько вариантов. Можно было продолжить изучение клинической психологии в Сеульском национальном университете и получить магистерскую или докторскую степень там. Однако у меня уже давно назрело желание покинуть его стены. Студенческие годы подарили мне много счастливых и приятных воспоминаний, но хотелось начать с чистого листа в новом месте. Все дело в характере: мне становится скучно и тоскливо, если вокруг долгое время одна и та же обстановка.

Еще один вариант – полностью сменить вектор развития карьеры. Эта мысль казалась заманчивой. В 2009 году начали формироваться юридические институты. Требования к поступлению на первый курс были практически такими же, как и для обучения за рубежом – хорошие оценки и знание английского языка. У меня было хорошее гуманитарное образование, так что я полагал, что без труда справлюсь со вступительным экзаменом. Но после стольких лет и сил, вложенных в мечту помогать людям с душевными и психологическими трудностями, решиться на кардинальную смену курса было нелегко.

Тогда мое внимание привлекла психиатрия. Профессия врача никогда не была мне близка, психологию я изучал на гуманитарном факультете. И до этого момента я вообще не проявлял интереса к медицине. Можно даже сказать, что мне повезло. Сразу несколько моих знакомых в то время поступили или готовились к переводу с отделения психологии в мединститут. В том числе один из моих однокурсников. Наблюдая за ним, я подумал, что, возможно, мне тоже стоит попробовать.

В конце концов я решился. И сосредоточился на поступлении в медицинский институт на психиатрию. Подготовку к вступительным экзаменам пришлось начать с изучения естественных наук, включая биологию, химию и физику, с которыми я не сталкивался уже восемь лет. Естественно, несмотря на новую мотивацию, уровень стресса вырос.

Вместе с ним усилилась и тревога. Однажды у меня закружилась голова и показалось, что я теряю сознание. На вступительном экзамене оказалось много вопросов, на которые я не знал ответа. Так что сердце все время норовило выскочить из груди. К счастью, мне все-таки удалось набрать необходимое количество баллов и поступить именно туда, куда я хотел.

Я сомневался, стоит ли рассказывать об этом. Знаю, что некоторые находят мотивацию в чужих историях. Молодые студенты иногда говорят, что захотели стать психологами или психиатрами, посмотрев мои интервью. Так что не хотелось бы разрушать их представление обо мне.

И все же я решил поделиться с вами этим эпизодом своей биографии. Мне хотелось напомнить: не стоит завидовать тем, чья жизнь кажется идеальной, и тем более сравнивать себя с внешне безупречными людьми. Присмотритесь получше. Наверняка на их пути тоже было немало и потерь, и счастливых случайностей.

Сейчас я – успешный психиатр Йельского университета. Но когда-то был обычным студентом, который сбился с пути к своей мечте и потерял ориентир.

В медицинском институте я оказался одним из самых старших на курсе. Некоторые поступили сразу после школы, другие окончили бакалавриат, но по медицинской специальности. Выпускник гуманитарного факультета, я постоянно ощущал тревогу. Учеба напоминала мне эстафету по легкой атлетике, в которой я соревнуюсь с чемпионами в этом виде спорта.

Будущие медики должны освоить очень большой объем информации. Это непросто. Но мне казалось, что однокурсники на удивление легко усваивают материал лекций. Я считал себя прилежным учеником еще со школы, поэтому ответственно относился к занятиям, старался не отставать. И к началу второго семестра уже был измотан.

Тогда монстр Тревога по-настоящему захватил мой разум и начал неистовствовать. До поступления уровень тревожности составлял примерно 5 баллов из 10, поднимаясь в периоды сильного стресса до 7. Во время учебы в медицинском стресс в 7 баллов стал ежедневной нормой. Иногда он увеличивался до максимума: 10 баллов из 10.

В то же время обострились и симптомы социального тревожного расстройства. Кроме обычных лекций и семинаров было много групповых проектов. Даже в школе я не любил выступать с докладами, но при тщательной подготовке обычно справлялся без особых проблем. Здесь, как самый старший, я часто брал на себя роль лидера. И перед каждой презентацией много репетировал, чтобы не подвести остальных.

До сих пор отчетливо помню презентацию первой групповой работы. Несмотря на подготовку, перед большой аудиторией – 150 студентов! – мои руки и голос заметно дрожали. К счастью, в докладе было много видеоматериалов. Благодаря им у меня было время на передышку, так что получилось кое-как справиться с выступлением. Но, как лидеру группы и самому старшему, мне было стыдно. Товарищи по команде подбадривали меня и утверждали, что все прошло хорошо. А я мучился угрызениями совести: «Как я мог так недостойно вести себя перед младшими?»

Со времен учебы в бакалавриате дрожание губ не исчезло. Его дополнил новый симптом социальной тревожности – я стал легко краснеть. Однажды друг, который был намного моложе, упомянул меня в случайном разговоре с кем-то. Едва я это услышал, мое лицо залилось краской. Друг заметил мою реакцию и начал поддразнивать: «Почему ты так смущаешься, когда произносят твое имя?» А мне просто хотелось исчезнуть. Подобные эпизоды повторялись почти ежедневно, ситуация ухудшалась с каждым годом. Я постепенно сокращал взаимодействие с людьми, становясь все более замкнутым.

С третьего курса началась практика. Вместо потоковых лекций занятия часто проходили в небольших группах. Теперь мы не только слушали, но и активно общались с преподавателями. Больше всего я боялся, что у меня что-нибудь спросят. Стоило этому произойти, как тревога охватывала меня целиком, не давая пошевелить губами. Я не мог ответить даже на самый простой вопрос. Иногда одногруппники пытались подсказать мне шепотом, но я их не слышал. Мозг был настолько парализован страхом, что вообще не функционировал. В воздухе повисала неловкая пауза. Тогда я даже не надеялся, что когда-нибудь смогу победить тревогу и вернуть контроль над своим разумом.

На третьем курсе я попал на стажировку в Нью-Йорк. Тогда я уже начал понимать, что моя тревога – результат невероятной конкуренции в корейском обществе. Это убеждение только укрепилось за время практики, когда я увидел, насколько сложной и насыщенной была жизнь ординаторов и профессоров по сравнению со студентами. Я больше не мог выносить это давление и отчаянно стремился к переменам. Уверен, если не в США, я нашел бы себя где-то еще за пределами Кореи. Но без той стажировки моя жизнь сложилась бы совершенно иначе. За две недели я увидел луч надежды на избавление от тревоги и наметил примерный план на будущее.

Ближе к концу второго года обучения у нас читал лекции хирург-ортопед, который работал в университете Колумбия в Нью-Йорке. Он упомянул, что может оказать поддержку студентам, которые хотели бы учиться в США. Я был совершенно измотан, но все-таки собрался с духом и написал ему электронное письмо. И с его помощью получил возможность пройти двухнедельную стажировку в Институте психиатрии штата Нью-Йорк. Предстояло поработать в дневном отделении детской клиники, где маленькие пациенты получали лечение. С утра до вечера посещали занятия, как в школе, участвовали в художественных и спортивных мероприятиях.

Помню, как с волнением распаковывал вещи в корейском гостевом доме на Манхэттене. Помещение было тесное, вокруг жило множество моих соотечественников. Я долго не мог уснуть. Сердце колотилось, словно у малыша, который делает первые шаги в новый мир. А наутро я впервые увидел дневной Нью-Йорк и проделал путь к станции метро.

В Корее у меня еще не было психиатрической практики, так что моя стажировка в Нью-Йорке походила на сцену из фильма «Один дома 2», где ребенок впервые оказывается в огромном магазине игрушек. Меня поразило расовое и социокультурное разнообразие пациентов детского дневного стационара. Среди них были афроамериканцы, белые, латиноамериканцы и азиаты. Некоторые дети не говорили по-английски, только на других языках: испанском, китайском, даже гаитянском креольском. Кроме того, удивляло и многообразие диагнозов. Здесь я столкнулся практически со всеми случаями детских психических расстройств, о которых узнал за время изучения клинической психологии.

Я не проводил приемы самостоятельно. Только наблюдал за занятиями детей и сеансами лечения, а также помогал преподавателям физкультуры и искусства. Дети, от совсем маленьких до подростков, принимали меня тепло.

В Нью-Йорке я почти не испытывал тревоги. Хотя я находился в совершенно незнакомом городе с другой культурой, разум был относительно спокоен. Такой опыт, естественно, укрепил мои надежды на счастливое будущее в Америке.

В свободное время я общался со специалистами дневного отделения. Культура горизонтального сотрудничества между ними меня совершенно очаровала. В Корее я никогда не видел ничего подобного.

Каждый день я наблюдал работу команды, в которую входили психиатры, клинические психологи, социальные работники, медсестры и преподаватели. Перед самым концом стажировки мне удалось посетить консилиум: встречу, на которой обсуждали сложный случай и подбирали план лечения. В тот раз в конференц-зале присутствовали не только известные мне врачи, но и незнакомый пожилой мужчина в очках.

«Давайте начнем консилиум по делу семилетнего мальчика из нашего отделения. Доктор, спасибо, что присоединились», – психиатр, лечивший пациента, тепло поприветствовал пожилого мужчину и кратко изложил ему историю болезни. Поскольку остальные уже были знакомы с ситуацией, эта презентация была фактически адресована ему одному.

Почти час длилась бурная дискуссия. Психиатр спрашивал мнение каждого члена команды как эксперта в определенной области. Очень внимательно он слушал и пожилого мужчину. Как я выяснил позже, это был клинический психолог с богатым опытом индивидуального консультирования. Меня поразило то, как внимательно к этому коллеге из другой области прислушивался наш руководитель, профессор психиатрии Колумбийского университета.

Случай был действительно непростым. Дискуссия шла на английском. Я не понимал и половины сказанного. Но опыт совместной работы был таким насыщенным и впечатляющим, что дома я записал в своем блоге Cyworld [7]: «Мне надолго запомнится красота этого момента».

Думаю, именно тогда я точно решил, что хочу пройти ординатуру по психиатрии в Америке. И, улетая в Сеул, надеялся вернуться в Нью-Йорк.

После возвращения в Корею мне стало хуже. Смена часовых поясов, напряженная практика – я все время чувствовал себя истощенным, физически и морально. Подтачивала силы и многолетняя борьба с тревогой. Вероятно, именно тогда я впал в депрессию окончательно.

Во время занятий я совсем не усваивал информацию. Казалось, будто разум пуст. Я даже боялся, что мозг больше никогда не будет работать как прежде. Но все еще не мог понять, что моя плохая концентрация – симптом депрессии.

Социальные навыки тоже заметно ухудшились. Во время практики в больнице, где мы работали в группах, я часто доставлял неудобства своим коллегам. Из-за этого впадал в уныние и избегал вечеринок и встреч с одногруппниками. Даже с близкими друзьями общался редко. В свободное время просто лежал в ванруме, погруженный в апатию. Тогда я впервые подумал, что хотел бы исчезнуть. Начать новую жизнь там, где меня никто не знает.

Естественно, мои будни стали такими же пустыми, как и мысли. После практики в больнице я утолял голод нездоровой острой пищей или фастфудом, а дома сразу же ложился в постель. Спал плохо, просыпался под вечер. А потом просто лежал, накрыв лицо учебником, чтобы хоть что-то выучить. Читать его вдумчиво сил не оставалось. Конечно, усваивать материал в таком состоянии было невозможно. Сейчас мне кажется чудом, что я закончил университет, ни разу не оставшись на второй год.

До сих пор отчетливо помню разговор с друзьями об общем знакомом. Он остался на второй год из-за депрессии. Все высказывались примерно одинаково: «Парень казался таким сильным, но, видимо, это не так». После этого у меня окончательно пропало желание делиться своими сложностями. Тем более большинство моих однокурсников были намного моложе. Мне не хотелось показывать, что я едва справляюсь, пока они уверенно идут к успеху.

Даже тогда в глубине души я понимал, что мне необходима помощь специалиста. Обратиться к профессионалу мешала боязнь социальной стигматизации. «Люди с психическими заболеваниями слабы и неустойчивы», «Психические заболевания – это вопрос силы воли, и их легко вылечить» – подобные предубеждения укоренились и в моем сознании. Хотя я уже несколько лет изучал клиническую психологию и психиатрию, но не представлял, насколько сильны психологические барьеры. Мне так и не удалось их преодолеть.

В 2023 году стал настоящим хитом корейский сериал «Дневная доза солнечного света». Главная героиня – медсестра психиатрического отделения, которая отрицает собственную депрессию. Наблюдая за ней, я с болью вспоминал собственное прошлое, когда, ежедневно страдая от тревоги и депрессии, не обращался за помощью. Такое поведение лишь подтверждает, как глубоко укоренились в обществе предубеждения к психическим заболеваниям и даже к тем, кто их лечит.

Майкл Фелпс, пловец и обладатель 23 олимпийских золотых медалей, открыто говорил о депрессии в лекциях, интервью и ток-шоу. Он обратился за помощью, когда поймал себя на мысли, что не хочет жить. Позже, уже проходя ординатуру в Нью-Йоркском университете, я часто видел Фелпса на рекламных щитах с надписью «Терапия изменила мою жизнь – может изменить и вашу». Дуэйн Джонсон, бывший рестлер и актер, известный в Корее по роли в фильме «Форсаж», также публично рассказывал о своей борьбе с депрессией.

Я часто думаю, что, услышь я истории Фелпса и Джонсона раньше, они помогли бы мне преодолеть страх и обратиться за помощью. В США студенты без стеснения записываются к психиатрам и психологам. Более того, они считают это заботой о себе.

Хотя я далеко не так знаменит, надеюсь, и моя исповедь поможет читателям осознать, что даже психиатры сталкиваются с проблемами психического здоровья. Вы не одиноки в своей борьбе.

Было бы здорово, если бы другие влиятельные личности тоже говорили об испытаниях, через которые им пришлось пройти. Ведь переживать трудности и открыто говорить о них близким или специалисту по психическому здоровью – нормально. Жаль, что я понял это слишком поздно.

В самое трудное и тревожное время настоящим спасением для меня стала практика по психиатрии. Я ждал ее с большим нетерпением. Момент, когда я впервые переступил порог психиатрического отделения больницы, чтобы провести первый самостоятельный прием, показался исполнением давней мечты. На первом и втором курсе я недолгое время работал лаборантом на кафедре, на стажировке в США помогал с детьми. Но возможность действовать самостоятельно – нечто совершенно иное.

Наступило самое счастливое время за все годы моей учебы. Я проводил первичные осмотры в госпитале при Сеульском национальном университете как настоящий психиатр. Из-за стресса я тогда выглядел даже старше, чем сейчас (у меня тогда еще и волосы выпадали). Думаю, пациенты принимали меня за ординатора или профессора. Возможно, им было приятно, что занятой специалист уделит им полчаса, и это тоже способствовало успешной беседе. Пациенты рассказывали свои истории, не стеснялись даже плакать. Это казалось мне признаком доверия ко мне как к специалисту. Уверенность в себе начала постепенно возвращаться. Пять недель практики стали своего рода антидепрессантом и вернули мне смысл жизни. Благодаря им я выдержал еще один год изнурительных занятий.

Себе прежнему я бы поставил такие диагнозы: генерализованное тревожное расстройство, социальное тревожное расстройство и расстройство адаптации, сопровождаемое депрессией. Последнее – одно из самых распространенных среди пациентов амбулаторных психиатрических клиник. Среди симптомов расстройства адаптации есть и эмоциональные, и поведенческие проблемы. Появление их обычно вызывает определенное триггерное событие. Причем между ним и появлением симптомов может пройти до трех месяцев. В моем случае роль спускового крючка сыграл сильный стресс из-за учебы в медицинском.

Преодолеть депрессию мне помогли родители и любимая девушка, ставшая позже моей женой. Им я решился открыто рассказать о том, о чем стеснялся говорить с друзьями. Однажды я признался, что сильно измотан, не вижу перспектив и больше не могу учиться. Тогда мама с теплотой ответила: «Если тебе тяжело, ты волен бросить. Мы с отцом тебя поддержим, какой бы выбор ты ни сделал».

Я всегда буду благодарен родителям за уважение и принятие моего мнения. Они никогда ни с кем меня не сравнивали и ни разу не пытались заставить соответствовать каким-либо стандартам. Родители могли бы начать уговаривать меня продолжить учебу, напомнить о скором выпуске. Тогда я, скорее всего, бросил бы институт и усугубил свое депрессивное состояние. Но не сделали этого. Благодаря их безоговорочной вере я нашел силы двигаться вперед.

Доктор Карл Роджерс, один из основателей гуманистической психологии, был убежденным сторонником «безусловного позитивного отношения». В его основе – абсолютное принятие и поддержка пациента со стороны специалиста. Такой подход помогает пациенту обрести уверенность в своей внутренней силе и найти мотивацию работать над изменением ситуации. Преодолев страх отвержения, он раскрывает свое истинное «я». Роджерс считал, что безусловное позитивное отношение важно не только в паре психиатр-клиент, но и в любых здоровых человеческих отношениях. Мои родители – наглядное доказательство этой теории. Их безусловное принятие и поддержка сделали меня тем, кем я стал сегодня.

То же могу сказать и о своей жене. Мы учились вместе, а на четвертом курсе начали встречаться. Виделись каждый день почти год. Именно в этот период депрессия начала медленно, но верно отступать. Я все время говорил себе, что тревога и депрессия однажды исчезнут – и я смогу вернуться к полноценной жизни.

После окончания учебы я переехал в Соединенные Штаты. В новой среде большинство симптомов постепенно сошли на нет. Однако тревога уменьшилась лишь незначительно. Она сопровождала меня на протяжении всего обучения в магистратуре по специальности «Общественное здравоохранение» и в ординатуре.

Возможно, мои трудности покажутся кому-то детской истерикой. Я и сам порой так думал. Даже когда начал работу над книгой, спрашивал себя: «Стоит ли мне писать об этом? Не покажутся ли мои проблемы несерьезными тем, кто пережил гораздо больше?»

Но вскоре я взял себя в руки. Как психиатр я усвоил один урок: пытаться измерять страдания бессмысленно.

Мысли вроде: «Окружающим гораздо тяжелее, чем мне, но они как-то справляются, почему же я такой слабый?» не помогут вам усмирить боль. Страдание всегда субъективно.

Трудности испытывают даже те, чья жизнь со стороны кажется идеальной. Во время учебы в медицинском я думал, что только мне приходится нелегко, поэтому никому не рассказывал о своих проблемах. Позже я понял, что многие сталкивались с теми же препятствиями, даже оставались на второй год. А сегодня в своем кабинете я каждый день принимаю пациентов, которые выглядят довольными и успешными, но их жизнь полна боли. Для этого совершенно необязательно пережить тяжелую травму. Боль возникает без конкретной причины и совершенно не потому, что человек слаб.

Вот почему я честно рассказываю о своих трудных временах. Кому-то мои тяготы покажутся незначительными. Я же тогда был настолько несчастен, что не видел никакого будущего. Вероятно, кто-то из вас сейчас тоже переживает сложный период. Надеюсь, моя история вам поможет.

«Врач – отличная профессия. Но это всего лишь работа. В жизни есть более важные вещи, и я уважаю твой выбор». Это отрывок из письма, которое я получил от коллеги в ответ на сообщение о моем переезде в другой город. Я был благодарен ему, но одновременно поражен. Слова «всего лишь работа» произвели на меня сильное впечатление.

Почему такая простая фраза вызвала у меня шок? Возможно, дело в том, что на протяжении всей жизни мне прививали противоположные ценности. С ранних лет я рос под давлением общества, в котором успешным считается тот, кто нашел свое призвание. Выбрал дело по сердцу и полностью посвятил себя ему. Телевидение и пресса призывают детей быть целеустремленными, книжные полки пестреют книгами по саморазвитию. Автобиографии знаменитостей – это истории идеальных людей: герой с детства следует за мечтой и в конечном счете добивается успеха. Эти книги входят в список обязательной литературы для детей и подростков.

Выросший в таком обществе, я, естественно, упорно шел к своей цели. Изучал клиническую психологию, потом медицину и психиатрию. И вот, после долгих лет учебы и разных жизненных перипетий, мне наконец удалось осуществить мечту и стать психиатром.

Не могу сказать, что полностью отказался от прежней точки зрения. Но, как ни странно, слова коллеги избавили меня от значительной части стресса и переживаний. Я по-прежнему беспокоюсь из-за проблем на работе, но эти трудности не влияют на мою повседневную жизнь. Даже если в больнице происходит что-то сложное или неприятное, после окончания смены я отпускаю тревогу. Это не значит, что я отношусь к лечению легкомысленно или пренебрегаю пациентами. Во время приема или осмотра я полностью сосредоточен, по пути на работу часто размышляю о сложных случаях, прокручиваю в голове варианты лечения. Но все эти мысли оставляю за порогом дома и не даю им вмешиваться в мою семейную жизнь.

Я поддерживаю молодых людей, которые следуют своим мечтам, и уважаю тех, кто придает значение поиску призвания. Но сам придерживаюсь несколько иной точки зрения. Она кажется мне более рациональной и практичной. И она не совсем подходит обществу, где работу считают основой жизни и зачастую отождествляют человека с его профессией.

Должность психиатра не определяет мою личность. Даже если пациент не признает меня выдающимся специалистом, выразит недовольство или откажется от моих услуг, жизнь вне работы по-прежнему будет насыщенной. Это уникальная, отдельная сфера.

Многие мои наставники всю жизнь проработали в престижных университетах и опубликовали сотни научных статей. Однако достижения быстро забылись после их выхода на пенсию. Даже самого успешного специалиста приходится заменять новым, если он больше не может работать. И наоборот, для своей семьи каждый из нас незаменим. Важно помнить об этом.

Однажды я беседовал о научных исследованиях с одним профессором на пенсии. Внезапно он улыбнулся и сменил тему: «Вы проводите достаточно времени со своими детьми?» Когда я замялся и не смог ответить, он дружески похлопал меня по плечу и добавил: «Выступление дочери на выпускном и особенно веселую рыбалку с сыном я помню лучше, чем публикации в самых престижных журналах. Поэтому не стоит слишком переживать по поводу каждой статьи».

Впервые я задумался о переезде в Америку еще в старших классах, задолго до нью-йоркской стажировки. Я был поклонником Главной лиги бейсбола[8]. Однажды Том Главин, в то время один из лучших стартовых питчеров[9] команды «Нью-Йорк Метс», неудачно выступил на важной игре. Пропустил семь очков и не доиграл первый иннинг. Тома Главина резко критиковали за проваленную игру, которая определяла место в плей-офф. Я смотрел интервью, которое он дал на следующий день.

«Журналисты постоянно спрашивают, чувствую ли я опустошение. Нет, я просто разочарован в себе. Вчерашняя игра была очень важна для команды. Я подвел не только себя, но и всех остальных. Но завтра утром я смогу обнять дочь, и это главное. А вот подруге моей дочери диагностировали злокачественную опухоль и недавно ампутировали ногу. В такой ситуации можно говорить об опустошении». Это выступление сильно впечатлило меня.

Помню еще один случай. Питчер «Лос-Анджелес Доджерс» Зак Гринки имел возможность побить рекорд Главной лиги по количеству безупречных иннингов подряд. Но он предпочел пропустить игру, чтобы присутствовать при родах жены. Он лишил себя возможности войти в историю Главной лиги.

Примерно в то же время в корейском профессиональном бейсболе шли споры о том, стоит ли Сон Асопу пропустить один из сотни регулярных матчей сезона из-за похорон отца. А незадолго до того все восхищались актером, который продолжил съемки даже после смерти матери. Его поступок сочли проявлением силы духа.

Именно тогда я понял, что американцы очень ценят семью. Позже жизнь в США разрушила многие мои представления об этой стране, но только не это. Забавно, что решение переехать укрепил именно спорт. Поведение игроков в бейсболе сформировало ощущение, что Америка больше соответствует моим жизненным ценностям.

Сейчас знаю Америку изнутри и порой скучаю по Корее. Но все равно не жалею о том, что переехал. Все трудности и непонимание, с которыми пришлось столкнуться при подготовке и после иммиграции, отходят на второй план. Ведь мне в конечном счете удалось осуществить главную цель переезда – я могу больше времени проводить с семьей. И эта возможность мне действительно дорога.

Я начал ординатуру по психиатрии в Миннесоте, в клинике Мейо. Она считается одной из лучших в США. Уже в первый год я осознал, что медицина – вовсе не мрачная дисциплина, а учиться можно в атмосфере поддержки и поощрения. Мне было жаль покидать эту клинику. Но в какой-то момент жене из-за работы пришлось перебраться в Нью-Йорк. Мы жили в разных городах, и близилось время рождения дочери. Я понял, что мне необходимо тоже перевестись в Нью-Йорк.

В США ординаторам позволяют менять клинику, но это происходит редко. Поэтому я был растерян и не знал, как сообщить о своем решении куратору и руководителю программы. Мне, человеку с корейским менталитетом, смена клиники казалась предательством. Но откладывать было нельзя.

Руководитель ординаторов была женщина с четкими принципами. Она порой проявляла материнскую заботу, но всегда говорила прямо. На встрече с ней я старался сохранять спокойствие и не поддаваться эмоциям. Она слушала меня и хмурилась, словно чувствовала неловкость. На мгновение я забеспокоился, что расстроил ее. Но она сказала: «Не переживай из-за нас. Делай то, что лучше для тебя».

Ее ответ меня ошеломил. Да, отношения между профессорами и ординаторами в США более неформальные по сравнению с Кореей. Но руководитель программы имеет большое влияние и может существенно осложнить жизнь своим подопечным. Я ожидал совсем другой реакции. Чего-то вроде: «Подумай еще раз, останься ради своих коллег» или «Три года – это не так уж много. Может, все-таки поживешь отдельно от семьи ради карьеры?».

Ее дальнейшие слова удивили меня еще больше: «Конечно, не хочется тебя отпускать. Твой уход будет для нас большой потерей. Но нужно прежде всего думать о себе и семье. Я могу чем-то помочь? Тебе нужно рекомендательное письмо или отпуск? Если что-то понадобится, только скажи. Это правда грустно, да? Черт. Прости, что ругаюсь».

Я вышел из кабинета, полный благодарности.

Затем пришло время встретиться с куратором. Он верил в меня больше, чем кто-либо другой, и с первого дня ординатуры всецело поддерживал. Думаю, профессор, родившийся в семье кореянки и белого мужчины, лучше других понимал, каково мне. Он уделял мне много времени и внимания, помогая разобраться в американской больничной культуре. Одалживал книги, давал советы о том, как отвечать на звонки, принимать пациентов, работать с данными и готовить к публикации статьи. Перед разговором с ним я волновался еще больше, чем перед беседой с руководителем программы. Но мысль о семье помогла мне взять себя в руки и сообщить о своем решении.

«Я бы хотел остаться в клинике Мейо как можно дольше. Но скоро у меня родится дочь, и будет трудно жить отдельно от жены. Поэтому я планирую перевестись в другую клинику». Куратор внимательно меня выслушал, затем улыбнулся и сказал: «На твоем месте я поступил бы так же».

На этот раз я уже не смог сдержать слез. Настолько был тронут пониманием человека, который так долго меня поддерживал, а теперь был вынужден попрощаться со своим студентом. Куратор похлопал меня по плечу и продолжал: «Человек, который пренебрегает семьей, не сможет ничего добиться. Я был бы разочарован, если бы ты принял иное решение. Не вини себя из-за перехода в другую клинику. Кому еще ты об этом рассказал?»

Я ответил, что сообщил только ему и руководителю. И добавил, что она тоже поддержала меня. На это куратор рассмеялся и сказал: «Редко бывает, чтобы два психиатра пришли к единому мнению по поводу одной и той же ситуации. Очевидно, ты принял верное решение. А теперь, может, выпьем кофе?» Потом он дал мне несколько советов в связи с подготовкой к переводу и пообещал поддержать.

Он написал еще много добрых слов и заверил, что наставничество – это долгосрочные отношения, которые развиваются и на расстоянии. Наверное, тогда я впервые подумал: «Как же хорошо, что я сюда приехал».

В клинике Мейо я проработал недолго, но до сих пор помню одну пациентку. Пожилая женщина с тяжелой формой деменции лежала в гериатрическом отделении[10]. Ее госпитализировали из-за ухудшающейся мании преследования и фантосмии[11]. Она была уверена, что сосед хочет причинить ей вред. Поэтому муж отвез ее в клинику. После госпитализации состояние пациентки не улучшилось. Стало даже хуже.

За день до выписки женщина пожаловалась на боль в пальцах ног. Хотя осмотр не выявил никаких отклонений, я забеспокоился. Попросил ее после выписки рассказать о болях лечащему врачу и пообещал сообщить ее мужу. Помню, как она внезапно заплакала: «У меня было много негативного опыта общения с врачами. Но вы совсем не такой. Я рада, что встретила вас».

Тогда я понял, что пациенты запоминают все. Даже такие, как эта женщина. Стыдно признаться, но из-за ее диагноза я уделял ей меньше времени, чем другим. Она так и не запомнила моего имени и на каждом осмотре была уверена, что впервые меня видит. Но при этом помнила, как с ней обращались врачи.

Я пообещал себе в будущем делать все возможное для каждого пациента, которого встречу. Даже если они будут переспрашивать мое имя и задавать одни и те же вопросы.

Когда я только начал проходить ординатуру в клинике Мейо, серьезным препятствием стал мой далеко не идеальный английский. Порой я с трудом понимал пациентов и не всегда мог донести до них свои мысли. Когда меня критиковали за неудачные приемы, я втайне думал, что на родном языке справился бы куда лучше.

Однажды клинику посетила доктор Ли Ючжин, корейский психиатр. Я поделился с ней своими переживаниями. Она ответила: «Если врач искренне заботится о пациенте, тот будет ему доверять, несмотря на языковой барьер. Пациенты психиатрических клиник очень чуткие. Они постоянно пытаются понять, действительно ли доктор о них заботится или только делает вид».

Ее ответ утешил меня и заставил пересмотреть подход к работе. Раньше во время обходов или обсуждения лечения я был больше сосредоточен на профессоре, чем на пациенте. Даже проводя прием самостоятельно, иногда прикидывал, как профессор оценит меня. Похожие мысли возникали и при назначении лекарств, и во время поиска научных статей. Неловко в этом признаваться, но в каком-то смысле я скорее хотел избежать критики и заслужить похвалу от профессора, чем добиться улучшения состояния пациента.

В некоторой степени такая тенденция связана с образовательной средой Кореи. И в школе, и в университете, и в армии меня учили стремиться к одобрению со стороны и избегать ошибок, чреватых наказанием. Я не считаю, что это проблема исключительно моей страны.

Я терпеть не мог, когда учителя и профессора ругали учеников и делали оскорбительные замечания при посторонних. Однако, как ни парадоксально, именно этот опыт сформировал мой подход. Мысль, что меня оценивают, прочно засела в голове.

После встречи с той пожилой женщиной и профессором Ли Ючжин я стал по-настоящему заботиться о каждом пациенте. Во время обходов обращал больше внимания на слова и эмоции больных, не заботясь о том, что подумает куратор. Старался донести до них свою искренность и желание помочь. В результате у меня почти не осталось времени переживать из-за несовершенного английского.

«Единственное, что важно, – интересы пациента».

Эти слова Уильяма Джеймса Мейо, одного из основателей клиники, отражают ее идеологию. И я до сих пор благодарен, что получил возможность сделать первые шаги в медицине в клинике Мейо. Она отличается от большинства консервативных и мрачных больниц Штатов. Меня поразила теплота атмосферы, царившей там. Я поверил, что идеалы можно претворить в жизнь.

В клинике Мейо я усвоил два важных урока: во-первых, в любой ситуации ставить на первое место семью, во-вторых, внимательно прислушиваться к словам пациентов. Возможно, именно работа там сделала меня тем, кем я стал сегодня. Миннесота всегда будет занимать особое место в моем сердце.

«На твоем месте я поступил бы так же». После переезда в США я много раз слышал эти слова от друзей, коллег и даже начальства. Не передать, как они помогали, когда я сталкивался с трудностями в работе или оказывался на перепутье. Почему в Корее так не говорят? После долгих наблюдений, анализа и размышлений я понял: причина в темпе жизни общества.

Клиника Мейо располагается в Рочестере. Это небольшой городок в штате Миннесота с населением менее ста тысяч человек. В Мейо царит атмосфера спокойствия. Ресурсов достаточно, разделение труда соблюдается четко. За время пребывания там мне ни разу не пришлось брать у пациента кровь, поскольку для этого всегда хватало медсестер. Когда кто-нибудь уходил на больничный или брал выходной, мы не испытывали слишком большой нагрузки. После моего перевода нового ординатора искать не стали.

В Нью-Йорке я окунулся в совершенно другую среду. Программа подготовки ординаторов Нью-Йоркского университета включала работу сразу в трех местах. Обстановка была суматошной, ординаторам приходилось делить между собой множество обязанностей. Отпуск нужно было согласовывать не только с руководителем, но и с коллегами. Многим женщинам приходилось работать вплоть до предполагаемой даты родов. Если ординатор собирался уволиться, ему срочно искали замену.

Но в Южной Корее нагрузка ординаторов несравнимо выше, чем была у меня в Нью-Йорке. У нас принято работать на износ, на 120 % своих возможностей. Еще будучи студентом, я наблюдал за ординаторами и понял, что в таком темпе точно долго не протяну. Знакомые врачи рассказывали, что многие бросают работу, уходят на полпути. Еще больше нагружая работой тех, кто остается. В такой обстановке каждый беспокоится прежде всего о собственном будущем. Человек, способный произнести слова поддержки вроде «на твоем месте я сделал бы то же самое», в Корее кажется святым.

В первый год учебы в Америке я стал свидетелем ситуации, которая сегодня кажется мне совершенно обыденной. Одна из ординаторов со второго курса получила сообщение, что ее ребенок заболел. Она отпросилась и ушла с работы пораньше. Это никого не побеспокоило, нам не пришлось брать на себя ее обязанности. А я испытал культурный шок.

Представить подобную ситуацию в Корее практически невозможно. Мы живем в занятом и изможденном обществе. Вполне естественно, что нам сложно проявлять сочувствие к окружающим.

Со временем мне пришло в голову, что проблемы нашего общества можно решить, если попытаться понять, поддержать друг друга, вместо того чтобы обесценивать. Ведь многие трудности возникают из-за недостатка сочувствия. Мне нравится поговорка «побыть в чужой шкуре».

Я оказался там, где сейчас, благодаря доброте множества людей, которые поставили себя на мое место. Поэтому верю: общество, в котором люди способны сопереживать друг другу, – не утопия, а достижимая цель. Но если каждый работает на пределе своих возможностей, сложно говорить о повышении уровня эмпатии. Многие ли при бешеном ритме жизни способны думать о ком-то, кроме себя? Поэтому в первую очередь нужно замедлить темп жизни и хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности.

«Вас, как психиатра, не изматывает необходимость постоянно сопереживать?»

Я часто слышу этот вопрос. Особенно после того, как на передаче You Quiz on the Block обмолвился, что плакал из-за пациента. Думаю, стоит сразу уточнить – это случилось не на приеме, а во время обсуждения трудного случая с руководителем. Конечно, бывает, что слезы врача становятся для человека утешением, но я пока не проверил это на практике. До сих пор ни разу не плакал во время приема.

В глазах обывателя психиатр – настоящий гуру эмоциональной эмпатии, призванный облегчить страдания пациента. Как гласит шведская пословица, «разделенное горе – половина горя».

Эмоциональная эмпатия подразумевает способность искреннее сопереживать чужим чувствам: боли и горю или, наоборот, радости.

Проявить эмоциональную эмпатию – словно встать рядом с человеком, попавшим под дождь. А когнитивную – пригласить его к себе под зонт. Когда я рассказывал сотрудникам клиники Мейо о своей ситуации и необходимости перевода, ни руководитель программы, ни мой куратор не проявили особого эмоционального сочувствия. Плакал тогда только я. Никто из них не прослезился в ответ на мою историю. Однако они осознанно постарались поставить себя на мое место, чтобы понять мое решение. Более того, они активно искали способы мне помочь.

Один коллега, узнав о моем переводе, сказал: «Если бы моя девушка нашла работу в другом штате, я бы поехал с ней, не раздумывая. А у тебя не просто девушка, а беременная жена. Конечно, тебе нужно быть с ней. Могу только поддержать тебя».

Когнитивная эмпатия доступна всем, не только психиатрам. Именно эта способность позволяет нам видеть ситуацию глазами главного героя при чтении книг или просмотре фильмов. У каждого человека она развита в разной степени. Уровень эмпатии часто считают врожденным, заранее заданным. Но ее, подобно мышце, можно натренировать. Существуют специальные упражнения и практики.

Например, попробуйте один раз в день или для начала в неделю рассматривать какую-нибудь ситуацию с позиции другого человека. Представляйте, что вы читаете книгу о нем. Тому, кто привык жить в бешенном темпе, непросто мгновенно изменить себя. Но разве стоит ждать, пока общество изменится само собой? Проявление сочувствия – небольшой шаг к позитивным переменам.

Когнитивная эмпатия помогает понять точку зрения другого человека, не перенапрягаясь при этом эмоционально. И в то же время облегчить боль собеседника, со всей искренностью признав: «Я думал, что только мне тяжело, но вижу, и тебе приходится нелегко».

В первые дни ординатуры было так тяжело, что я даже подумывал вернуться в Корею. А в Нью-Йорке, где дорога до больницы в одну сторону отнимала по полтора-два часа, временами казалось, что рабочие будни буквально поглощают меня. Но со временем я адаптировался к американской культуре и языку, набрался опыта, и стало немного легче. С тех пор я многому научился у пациентов и специалистов, с которыми довелось познакомиться.

Наши знания о психологии человека и психических заболеваниях – лишь верхушка айсберга. Узнавая о жизненном пути самых разных пациентов, я понял это в полной мере. Меня больше не трогают фразочки типа «терпение и труд все перетрут» и «если сильно постараться, то все получится». В своей практике я много раз сталкивался со случаями, когда даже усердие, доброта и искренность предательски подвели.

В больнице Бельвью я познакомился с одним белым мужчиной лет пятидесяти. Он был бездомным. Позже от его лечащего врача я узнал, что этот человек окончил один из лучших американских университетов. Он возглавлял успешную компанию, ни в чем не нуждался, имел шикарную квартиру в престижном районе рядом с Центральным парком. Все изменилось, когда он потерял жену. Он впал в глубокую депрессию. Пристрастился к алкоголю. По мере развития зависимости потерял работу, все имущество и в итоге стал бездомным. Когда я услышал эту историю, сначала даже не поверил.

Другой пациент, подросток, был образцовым учеником, но травля в школе довела его до суицидальных мыслей. Но иногда в психиатрическое отделение попадают дети, чьи родители не в состоянии разобраться с собственной жизнью. Из-за постоянного пренебрежения и жестокого обращения они с самого рождения лишены возможности жить нормально.

Я регулярно сталкиваюсь с людьми, которые страдают психическими заболеваниями с детства по независящим от них причинам. Как и с теми, чья жизнь резко изменилась из-за травмирующего события или дебюта психического расстройства. С каждым разом я убеждаюсь, насколько призрачен социальный успех, к которому все стремятся.

Это не значит, что я радуюсь своему благополучию, глядя на страдания пациентов. Наоборот, напоминаю себе, что несчастья, большие и маленькие, случаются с каждым. Меня они пока обходили стороной. Но в любой момент я могу получить травму, попасть в аварию и остаться инвалидом или потерять близкого человека.

Если человек не добился успеха, это не значит, что он не старался. А достижения бывают результатом удачного совпадения или неудачи, обошедшей стороной. Этот урок я усвоил благодаря пациентам.

В психологии есть понятие «атрибуция». Его впервые использовал психолог Фриц Хайдер. Так он назвал стремление людей понять причины событий. Когда что-то происходит, мы не можем не задаваться вопросами: «Почему это случилось?», «Почему друг сказал мне это?», «Почему я такой ленивый?»

Если мы находим причину в себе – это внутренняя атрибуция, если в окружающем мире – внешняя. Изучение того, как люди используют оба этих типа, дает интересные результаты. Многочисленные исследования показывают, что положительные результаты мы чаще приписываем собственным усилиям, а отрицательные – обстоятельствам или окружающим.

Человек, страдающий от ПТСР или депрессии, наоборот, склонен к внутренней атрибуции. Если случается что-то плохое, он винит в этом себя. Это напоминает мне принцип, который в Корее прививают с юных лет: «Только хороших людей вознаграждают, плохих – наказывают». Убеждение, что количество усилий пропорционально успеху, тоже основано на этом нереалистичном принципе.

И я разделял его, когда жил в Корее. В начале двухтысячных были популярны высказывания вроде: «Если попытаешься, то сможешь», «Продолжай и добьешься успеха». Ли Сынёп, чемпион по хоумранам[12] японской профессиональной бейсбольной лиги, носил кепку с надписью: «Настоящие усилия никогда не подведут». Неудивительно, что я винил в отсутствии результатов только себя. Списывал отставание от других на недостаток усилий, а неспособность достичь целей – на нехватку навыков.

С тех пор прошло два десятилетия, но ситуация в корейском обществе не сильно изменилась. Я до сих пор вижу, как многие молодые корейцы порицают себя за отсутствие успеха. Даже в состоянии выгорания и депрессии они сокрушаются о недостатке силы воли. В крупных корпорациях царит жесточайшая конкуренция, место получает лишь один из ста соискателей. Это всем известно, но многие все равно связывают отсутствие работы исключительно с собственной некомпетентностью.

Я часто видел, как молодые родители переживают, что мало времени уделяют детям из-за постоянных переработок. Каждый раз я задаюсь вопросом, виноваты ли в этом они? Или общество, которое должно создавать условия для счастливой семейной жизни?

Корейцы, особенно молодежь, достойны восхищения уже за то, что упорно пытаются строить собственную жизнь, карьеру и семью при таком бешеном ритме.

«Если и успех, и провал – дело случая, значит, усилия бессмысленны?»

Такой вопрос задал один студент, когда я объяснял, что успех в общепринятом понимании – это результат не только упорного труда, но и удачных совпадений. Я ответил так: «Поверьте, я не отрицаю ценности усилий. Они достойны уважения и сами по себе имеют значение. Но важно осознавать, что ваш успех зависит от множества факторов, кроме чистого старания. Это и везение, и помощь окружающих. Давайте обсудим, как мы можем отблагодарить их».

Главный герой фильма «Заплати другому», Тревор, предлагает идею «передай добро другому», стремясь сделать мир лучше. В английском языке pay back означает «оплатить услугу после ее оказания», а pay forward – «платить вперед». Герой фильма верит, что если он поможет трем незнакомцам, те, в свою очередь, сделают то же самое для других. Так возникнет цепочка добра, которое будет множиться и улучшать мир. Не преувеличу, если скажу, что переехал в том числе вдохновленный посылом этого фильма.

Около десяти лет назад я впервые ступил на американскую землю благодаря корейско-американскому профессору Йельского университета. Он принял меня в качестве научного сотрудника. Под его руководством я менее чем за год опубликовал две статьи в международных научных журналах. Это значительно повысило мои шансы на поступление в ординатуру. Я до сих пор помню теплые слова профессора, когда он прощался со мной в последний день работы: «Уверен, ты станешь отличным психиатром. Где бы ты ни оказался, ты будешь хорошим врачом для своих пациентов».

Именно благодаря поддержке профессора я выдержал трудный первый год ординатуры в США. Когда моя самооценка падала, я вспоминал его ободряющие слова и находил в себе силы шаг за шагом двигаться вперед.

От обучения в США до подачи заявки на жительство и рекомендательных писем – я каждый раз поражался количеству помощи, которую получал от других. Мой старший коллега говорил:

Эти слова напомнили мне фильм «Заплати другому». Я был безмерно благодарен за ту доброжелательность и наставничество, которые, казалось, выпали мне по счастливой случайности.

Два года спустя, уже в Вашингтоне, я познакомился с пожилым профессором, который оказался тем самым мудрым наставником моего коллеги. Обрадованный, я поделился с ним этой историей. Профессор улыбнулся в ответ: «Да, я так и говорил ему. Надеюсь, и вы будете помогать окружающим».

За десять лет жизни в Соединенных Штатах я встретил немало замечательных наставников. Без поддержки старших студентов, врачей и корейских преподавателей я вряд ли достиг бы того, что имею сегодня. Благодаря всем этим людям я расширял кругозор и рос в профессиональном плане. Помня их доброту, я стараюсь искренне и честно отвечать на электронные письма студентов. Постоянно думаю, как им помочь. А когда они благодарят меня за помощь, повторяю слова наставника: «Не нужно меня благодарить, лучше помогите другим студентам».

Хотел бы сказать, что мои действия и советы направлены на какую-то великую и благородную цель, например, сделать наше общество лучше. Но, честно говоря, в первую очередь я делаю это для себя.

Я хотел бы, чтобы как можно больше людей придерживались принципа «заплати другому» в повседневной жизни. Не обязательно вершить что-то грандиозное, вроде регулярного волонтерства или крупных пожертвований. Даже самая незначительная поддержка может оказать положительное влияние на психическое здоровье.

Так, главный хирург США, доктор Вивек Мурти в своих выступлениях часто рекомендует проводить «марафон благодарности». Выделять пять минут в день на отправку электронных писем или сообщений тем, кто вам так или иначе помог – члену семьи, другу, учителю или коллеге. «Помнишь, что ты сказал мне два года назад перед занятием? Эти слова придали мне сил тогда. Спасибо».

Такое письмо, несомненно, порадует получателя. Возможно, он сейчас переживает сложный период и ваша благодарность поднимет ему настроение. Как и Тревор, я мечтаю, что доброта в конечном итоге сделает наш мир лучше.

Главный герой книги «Живая библиотека нью-йоркского психиатра» – я сам. Читатели могли предположить, что на ее страницах представлен настоящий На Чон Хо: добрый доктор, всегда заботливый и уважительный к пациентам. Кто-то даже называл меня «Учитель Ким, доктор Романтик»[13], а студенты рассказывали, что книга вдохновила их выбрать профессию психиатра. Но на самом деле в книге описана скорее версия меня, которую хотелось показать другим. И после ее выхода я с каждым днем все сильнее ощущал расхождение между своей истинной сущностью и образом, которым все восхищались.

Разрыв стал еще больше после выхода шоу You Quiz on the Block. Перед съемками я заранее подготовил речь: «Мне много раз приходилось терпеть неудачи. И я до сих пор борюсь со своими недостатками. Но благодаря помощи разных людей я многого добился и, главное, стал счастливым человеком». Но во время записи так волновался, что говорил совершенно другое. После выпуска программы я получил множество писем. Авторы большинства из них делились впечатлениями о На Чон Хо, которого увидели на экране: преданного делу психиатра, чье призвание – предотвращать самоубийства. Этот образ был далек от настоящего меня.

Думаю, каждый врач искренне хочет заботиться о пациентах и спасать жизни. Мне всего лишь повезло преодолеть трудности благодаря опыту, помощи и удаче. Мне есть куда расти в академической сфере. И я не лучший оратор, хотя монтажеры шоу очень постарались.

Однажды я услышал фразу Кима Тхэвона из группы Boohwal [14], он сказал начинающим музыкантам, что даже спустя десятилетия после дебюта смотрит в зеркало и спрашивает себя, не пустышка ли он. С тех пор я тоже задаю себе этот вопрос. Особенно когда ощущаю разрыв между настоящим мной и медийным образом.

Примерно через полгода после выхода того эпизода You Quiz on the Block я посетил Корею и принял участие в лекции формата talk concert[15]. Перед началом я очень волновался. Планировалось, что выступят также профессор Чхве Инчхоль[16] и профессор Ли Чжисон[17], очень популярные в Корее авторы. Меня смущала мысль о том, чтобы выйти с ними на одну сцену. Я чувствовал себя недостаточно значимым и интересным. Кроме того, сам формат выступления был мне незнаком. Ведь эти люди соберутся послушать двух уважаемых профессоров. Не стану ли я для них обузой?

Сомнения и неуверенность привели к размышлениям о том, каким я хочу показаться аудитории. Естественно, было желание продемонстрировать себя с лучшей стороны. Доказать, что я не уступаю двум другим участникам, и оправдать ожидания читателей моей книги. Но тогда разрыв между мной настоящим и тем, как меня видят окружающие, только увеличился бы. Я вспомнил басню «Лягушка, которая хотела стать быком», которую читал дочери. В ней лягушка захотела выглядеть крупнее, чем была на самом деле, и надувалась до тех пор, пока не лопнула.

Тогда я решил не скрывать от аудитории свою уязвимость. Выйти на сцену и быть таким, какой есть. В конечном счете я не сказал ничего важного и не был особо красноречив. Говорил невпопад, а на некоторые вопросы и вовсе не ответил. Но даже несмотря на это, я отлично провел время и вспоминаю это выступление с улыбкой. Показать настоящего себя оказалось не так сложно.

Давайте попробуем создать общество, в котором свободно говорят о слабостях и делятся проблемами. Общество, где не нужно скрывать волнение и переживать неудачи наедине с собой.

Первый год ординатуры в клинике Мейо состоял из ежедневной непрерывной борьбы. Я чувствовал себя менее компетентным, чем американские студенты, не был знаком с американской культурой. Кроме того, в Миннесоте преобладает белое население. На собраниях персонала в клинике я часто оказывался единственным представителем меньшинства. И, естественно, говорил по-английски хуже всех. Часто запинался, давая объяснения, порой с трудом вспоминал нужные английские фразы.

Однажды во время обхода профессор даже сделал мне замечание за неправильное толкование слов пациента. Смешно и грустно, но я тогда даже не понял, что это выговор, и попытался объяснить, зачем задал тот вопрос. Профессор лишь головой покачал.

За целый год в Миннесоте я не видел такого количества нуждающихся в неотложной помощи, как за месяц в Нью-Йорке. А вот условия работы здесь были значительно хуже, чем в клинике Мейо. Так на втором году ординатуры я начал испытывать еще больше стресса.

Многие мои коллеги посещали психологов и проходили терапию. Я оказался единственным ординатором, который, ссылаясь на занятость, этого не делал. Примерно через полгода работы один из сотрудников тихонько позвал меня в парк за больницей Бельвью. Вероятно, он заметил мой неважный вид. Пришлось честно признаться, что я устал морально и физически. Тогда он спросил: «Ты не ходишь к психологу?» – «Нет, у меня нет времени» – «Но ты же психиатр. Кто позаботится о твоей психике, если не ты сам?»

Он был прав. Мне стало стыдно. Даже в Корее мне не хватало решимости обратиться за помощью, хотя я понимал всю серьезность ситуации. Чтобы сделать это в чужой стране, требовалось еще больше смелости. Но тогда я слабо осознавал, что нельзя дальше откладывать заботу о ментальном здоровье.

Американские врачи входят в группу повышенного риска самоубийств. Процент суицидов среди них почти вдвое превышает средний показатель по стране. Поэтому больницы уделяют большое внимание психическому здоровью сотрудников. Помощь доступна и студентам. Хотя ординаторы в Америке загружены меньше, чем в Корее, их рабочий день все равно намного длиннее, чем у среднестатистического менеджера, – 60–80 часов в неделю. А частые дежурства создают высокую умственную и физическую нагрузку.

Благодаря возможностям, предоставленным больницей, я все-таки решился обратиться к психиатру и попал к доктору К. Следующие два с половиной года, вплоть до окончания ординатуры, я посещал его регулярно.

Доктор К. сильно отличался от меня. Это был пожилой белый мужчина, совершенно седой. Единственное, что нас объединяло – мы оба были психиатрами и мужчинами. Тем не менее в самые тяжелые моменты я с нетерпением ждал наших встреч. Становилось легче от того, что кто-то выслушает меня и не осудит. Он обучал меня полезным техникам, которые помогали справляться с тревогой и переживаниями о будущем. Всякий раз, когда я делился с доктором своими страхами, происходил следующий диалог:

– Вы можете на это повлиять?

– Кажется… Нет.

– Вы не считаете, что в таком случае лучшим решением будет не беспокоиться из-за того, что нельзя изменить? Сосредоточьтесь на том, что в вашей власти.

Если зациклиться на прошлом, легко впасть в депрессию. Сосредоточенность исключительно на будущем приводит к тревоге. Вот почему так важно жить настоящим. Два с половиной года я под руководством психиатра тренировал умение быть здесь и сейчас и стал сильнее.

Наиболее распространенное заблуждение о терапии – что психиатр или психолог знает ответы на все вопросы. Но во время консультации вы не просто ищете решение, а скорее получаете помощь в понимании самого себя. Персональный фитнес-тренер подбирает оптимальную нагрузку для максимального эффекта, чтобы помочь вам стать сильнее физически. Точно так же сеансы терапии развивают моральную устойчивость для самостоятельной жизни. На встречах с доктором К. я учился сам справляться с тревогой и депрессией.

Кроме того, опыт участия в консультации в качестве пациента помогает глубже вникнуть в процесс психиатрического лечения. Супервизия прекрасно развивает когнитивную эмпатию, давая возможность понять, как ощущает себя человек, сидящий напротив вас в кабинете.

Рождение дочери существенно изменило мой взгляд на многие вещи. Для понимания другого человека не обязательно разделять его опыт. Но с появлением дочери я приобрел знания и пережил эмоции, о которых прежде и не подозревал. И до сих пор, по мере ее взросления, продолжаю узнавать новое и развиваться.

Мы сильно переживали, когда пришло время отдавать дочь в детский сад. Она не знала английского, а подходящие по возрасту группы в ближайших детсадах оказались переполнены. Пришлось отдать ее в группу для детей постарше.

В первые же дни она выучила фразу: «Папа, мне нужна помощь». Я был приятно удивлен. Мне с детства вкладывали мысль, что сильные люди никогда не показывают слабость. Ее же, наоборот, поощряли не переживать все в одиночку.

Когда дочке было пять лет, она спросила:

– Папа, кто из твоих пациентов самый смелый – дяденька или тетенька?

– А что?

– Чтобы попросить помощи у незнакомца, надо быть очень смелым!

Ее слова были настолько трогательно искренними, что я не мог не обнять ее. За несколько месяцев до этого она сидела в аудитории Sebasi Talk во время моей лекции на тему уязвимости. Видимо, мой рассказ и навел ее на этот вопрос.

Я всегда мысленно благодарю воспитателей за то, что они научили этому мою дочь. Надеюсь, она сможет открыто говорить о своих проблемах родителям и друзьям. Поэтому уже сейчас всегда откликаюсь на ее обращения.

Считается, что слово courage[18] происходит от латинского cor – «сердце» и раньше означало «говорить от всего сердца». Откровенный разговор с другими о своих слабостях и болезненных переживаниях требует не меньшей смелости, чем признание в любви. Майкл Фелпс и Дуэйн Джонсон, которые делятся историями своей борьбы с психическими расстройствами и депрессией, – личности с огромной внутренней силой. Возможно, сильный человек в наше время – тот, кто не боится показать свою уязвимость. Как однажды сказал Джонсон: «Просить о помощи – это не слабость, а суперспособность».

Как психиатр я хочу научить своего ребенка открыто говорить о сложных эмоциях. В клинике, в отделении неотложной помощи и в стационаре я вижу много детей. Часто из-за отсутствия своевременной поддержки они оказываются в психиатрической больнице в критическом состоянии. Подростки склонны скрывать свои чувства даже от самых близких людей – родителей. Но подавленные эмоции в конце концов всегда вырываются наружу.

Было бы прекрасно, если бы нам удалось сформировать культуру, в которой семьи будут регулярно обсуждать вопросы психического здоровья. В такой ситуации детям гораздо легче рассказать, что они чувствуют тревогу или думают о смерти. Для этого важно, чтобы и родители не боялись быть уязвимыми. Честно признавали свои недостатки. Показывали ребенку, что несовершенство – это нормально.

Конечно, важно фильтровать проявление эмоций – маленькие дети должны всегда чувствовать себя в безопасности. Но к моменту достижения подросткового периода важно донести до них мысль о том, что мать и отец – такие же люди. Они могут испытывать трудности и совершать ошибки. Иначе на фоне «идеального» родителя у ребенка просто не возникнет желания рассказать о своих переживаниях.

Американский комик Крис Гезерд долгое время боролся с паническим расстройством и нежеланием жить. Он снял документальный фильм «Самоубийство в карьере», который получил признание критиков и публики. Гезерд писал в своем блоге, что страдает депрессией с подросткового возраста, но обратился за помощью только после окончания университета. И больше всего боялся разочаровать отца. Отец же в ответ на признание Криса сказал: «Если бы ты рассказал об этом раньше, я бы, скорее всего, не знал, как тебе помочь. Но сделал бы все возможное, чтобы найти того, кто сможет».

Эти слова глубоко тронули меня. Я уверен, что любой отец или мать сделают все возможное, чтобы помочь своим детям. Но это возможно только при условии открытого общения в семье. Когда моя дочь немного подрастет, я скажу ей: «Если тебе будет грустно или покажется, что ты обуза для окружающих, расскажи нам об этом. Мозг будет внушать тебе, что на просьбу о помощи никто не откликнется. Но это не так. Рядом с тобой много людей, готовых поддержать. Если тебе будет тяжело, скажи мне об этом. Достаточно одного сообщения или телефонного звонка. Мы с мамой никогда тебя не осудим. Мы всегда будем гордиться тобой».

Однажды накануне похода в детский сад дочь призналась: «Пап, мне нужно кое-что сказать. Мне не по себе, когда я вижу одного ребенка».

Она не смогла объяснить, что именно не так. На следующий день я провожал ее в детский сад и заметил того самого малыша. Скорее всего, у него была легкая умственная отсталость. Мы с родителями мальчика поздоровались, познакомили детей. Они пошли в группу вместе.

В тот день воспитатель прислала мне фотографию. Я увидел, как дочь радостно играет с тем ребенком. Улыбка сама собой расплылась по моему лицу. Вечером я сказал, что рад их знакомству и надеюсь, что они подружатся. Затем спросил: «Он все еще тебе не нравится?» «Нет, все хорошо», – уверенно ответила она.

Большинство людей чувствуют себя комфортнее с теми, кто на них похож. Это инстинктивная реакция. Поэтому дочери не удалось объяснить свои ощущения. Она просто интуитивно почувствовала разницу в особенностях умственного развития. На самом деле различий бесконечное множество – цвет кожи, волос, акцент. Ребенок, который никогда не встречал людей азиатской внешности, вероятно, сказал бы родителям, что ему не по себе из-за моей дочери.

Настороженность и дискомфорт по отношению к тем, кто отличается от нас, заложены глубоко в сознании. С эволюционной точки зрения это важно для выживания. Но в XXI веке странно оправдывать свои предубеждения эволюцией.

Разрушить предрассудки можно, если регулярно, желательно с юного возраста, общаться с кем-то непохожим на себя. Например, датский проект «Живая библиотека» дает возможность послушать истории разных людей. Он действует более чем в 80 странах.

В машине дочь любит слушать аудиокниги. Обычно я не особо внимателен к содержанию, так как сосредоточен на дороге. Однако мне запомнился роман «Чудо»[19]. Поскольку я слушал эту историю лишь отрывочно и не до конца понял сюжет, то обрадовался, когда однажды дочь предложила посмотреть фильм. Его создателям удалось передать посыл автора книги.

Главный герой «Чуда», Огги, страдает редким генетическим заболеванием. После рождения он переносит множество операций, но его лицо все равно выделяется среди других детей. Моя дочь была знакома с сюжетом, но все равно в начале фильма испугалась внешнего вида мальчика. Она даже прикрыла глаза, но вскоре привыкла и уже увлеченно следила за происходящим на экране.

После рождения Огги его мать обучает сына на дому. Но со временем родители решают, что пришло время ему выйти в мир. И отправляют Огги в школу. Родители боятся, что сына будут травить из-за его непохожести на остальных. В первый день перед занятиями старшая сестра Огги, Оливия, говорит ему: «Тот, кто рожден выделяться, не сможет смешаться с толпой».

Конечно, Огги сразу привлекает внимание учеников и становится объектом насмешек и издевательств. Дети боятся прикасаться к нему, чтобы не заразиться. Но благодаря новым друзьям, Джеку Уиллу и Саммер, Огги постепенно адаптируется к школьной жизни.

Насколько мы готовы принимать отличия других? «Чудо» – история как раз об этом. Огги выделяется только внешностью, о его болезни дети не знают. В фильме есть и другие персонажи, которые имеют определенные особенности. Саммер – афроамериканка, которая в раннем возрасте потеряла отца-военнослужащего. Джек Уилл учится с детьми богатых родителей, но получает стипендию из-за финансовых проблем в семье. Возможно, они смогли сблизиться с Огги, потому что сами чувствовали себя иными. И понимали, каково ему.

В фильме «Чудо» повествование ведется от лица разных героев. Это позволяет прочувствовать других персонажей и лучше понять их. Это лучшая практика развития эмпатии. Не только для детей, но и для взрослых. Например, я вырос в корейском обществе, где принадлежал к большинству. Среди моих друзей не было иностранцев или инвалидов. Спустя много лет, уже в Миннесоте, я посмотрел на вещи по-другому. Здесь я был «другим». Мой первый пациент даже позволил себе агрессивные комментарии относительно моей национальности.

Нью-Йорк поражает разнообразием культур и национальностей. Я даже немного сожалею, что не столкнулся с этим в юности, когда формировалось мировоззрение. И благодарен школе и кинематографу за то, что мой ребенок сейчас имеет такую возможность.

После просмотра «Чуда» я еще раз убедился, что хорошие романы и фильмы – самые подходящие для этого инструменты. Произведения искусства помогают поставить себя на место другого человека. Слова директора школы в фильме «Чудо» особенно запали мне в душу: «Огги не может изменить свою внешность, но мы можем изменить свое отношение к ней». Уверен, я не единственный, кто принял эти слова близко к сердцу и решил применять такой подход в своей жизни.

Я даже нарушил обещание, которое дал себе после рождения дочери. Тогда я дал слово, что не заставлю ее на кого-то равняться и не буду сравнивать ее с другими. Но когда увидел фильм «Чудо», сказал: «Надеюсь, ты станешь похожей на Саммер, которая смогла по-настоящему увидеть Огги. Когда большинство детей смеялись над ним, она единственная подошла к нему. Протянула руку и подружилась. Я хочу, чтобы ты выросла такой же».

Еще студентом я посещал университетскую программу по развитию межличностных отношений. Собрания проходили в формате групповой терапии, и порекомендовал мне их близкий друг, который тоже изучал психиатрию.

В группе собрались студенты с разными целями и переживаниями. Одни рассказывали о конфликтах с родителями, другие – о трудностях в учебе. В редких случаях приходили люди с серьезными травмами. Обсуждали там и повседневные переживания из-за романтических партнеров и влюбленностей. Каждый делился своим уникальным опытом и историей. Но одна тема нашла отклик абсолютно у всех – комплекс неполноценности.

Меня поразило, как много студентов страдало от этого чувства. Стоило одному участнику заговорить о нем, похожим опытом поделились другие слушатели. В нашей группе был еще один восстановившийся студент. Он часто выступал в роли лидера, всегда предлагал хорошие решения и давал полезные советы. Мне было любопытно, что он скажет об этом. На мгновение он задумался, а затем поделился мыслью: «Когда я сравниваю себя с кем-то и чувствую неполноценность, я пытаюсь понять, в чем этот человек хуже меня. Такой способ помогает ослабить негатив».

Большинство сошлись на том, что его идея хороша. Мне же такое решение проблемы совсем не понравилось. Это была лишь временная мера, ненадолго маскирующая комплекс ощущением собственного превосходства. Такой подход только усугублял проблему.

В тот день я покинул группу немного растерянным. Тогда я не смог высказать свое мнение. Но крепко задумался об истоках комплекса неполноценности. И когда начал работать психиатром, еще больше углубился в тему. Студенты и иммигранты из Кореи упоминали о нем довольно часто. В отличие от пациентов из США, которые редко сравнивали себя с другими.

Думаю, причина кроется в традиции сравнивать детей с «сыном маминой подруги». Этот прием часто используют в нашей стране как в семьях, так и в учебных заведениях. В школах составляют рейтинги успеваемости учеников. Моего близкого друга родители однажды отчитали за второе место. Неудивительно, что воспитанные таким образом дети и во взрослом возрасте продолжают сравнивать себя с другими.

Однако я не хочу списывать проблему только на склонность корейцев к сравнениям. Главная причина кроется в особенностях нашего общества. Например, в Америке я не особо задумываюсь о внешности. Расовое многообразие размывает стандарты красоты, сопоставлять себя с кем-то даже не приходится. Но приезжая в Корею, я вижу похожих на меня людей и начинаю невольно себя оценивать. Здесь часто, порой даже слишком, обсуждают чужую внешность. За время своего недолгого пребывания в Корее для участия в телешоу, я получил десятки комментариев по поводу своей внешности: «Сразу видно, что вы умный», или «У вас такой широкий лоб», или «Тебе стоит принимать лекарство от выпадения волос».

В Америке этой темы касались намного реже, так что я даже отвык. И невольно смущался, как только об этом заговаривали. Комплименты хотя и приятны, порой провоцируют чрезмерную зацикленность на внешнем виде.

Там, где существуют и доминируют строгие идеализированные стандарты красоты, образования и успеха, классифицировать людей становится проще. Неизбежно растет соблазн сравнивать. Отсутствие разнообразия в корейском обществе отражается и на его ценностях. В учебе нас оценивают исключительно по успеваемости и достижениям, а работу обязательно нужно найти в «правильном» возрасте – от двадцати пяти до тридцати лет. И хотя сейчас это давление немного ослабло, люди все еще сталкиваются с необходимостью жениться и завести детей, пока не стало «слишком поздно».

Те, кто отклоняется от стандартов, неизбежно подвергаются отчуждению. Но даже на вершине социальной лестницы человек может чувствовать себя неполноценным: вдруг найдется кто-то еще лучше.

Но как же освободиться от комплекса неполноценности? Я пришел к следующему выводу: не сравнивайте себя с другими. Сопоставляйте свои нынешние достижения со своими же успехами в прошлом. Звучит банально, но только так вы выйдете из порочного круга.

Все мы порой сталкиваемся с нежелательными мыслями. Привычка сравнивать себя с другими – одна из них. Поймав себя на самокритике, постарайтесь сознательно переключиться на что-нибудь другое. Вы – единственный человек, на которого нужно равняться. Как вы изменились по сравнению с собой год назад? Стали лучше? Это придаст вам уверенности. Оказались чем-то хуже? Вот и мотивация для развития.

Жизнь в американском обществе и особенно общение с разными людьми помогли мне понять: каждый человек уникален. Чем больше историй я узнаю, тем яснее вижу, что мы отличаемся не только внешне, но и по характеру, темпераменту, воспитанию и взаимодействию с семьей.

Даже если человек чем-то похож на меня, мы все равно разные. Поэтому сравнение бессмысленно. Оно только мешает нашему счастью.

Когда мне было за двадцать, футбол был очень популярен в Корее. Пак Чжисон играл за «Манчестер Юнайтед». Мои друзья не спали ночами, чтобы не пропустить трансляции матчей. А меня считали чудаком. Я не фанат этого вида спорта, смотрю только матчи Чемпионата мира. Тем не менее я большой поклонник Сон Хынмина и иногда смотрю игры команды «Тоттенхэм Хотспур» с его участием. Мне нравится Сон Хынмин за то, что он не стесняется плакать после матчей и в интервью открыто говорит о своей эмоциональности.

Сложилось мнение, что «настоящие мужчины» не должны показывать эмоции даже когда им тяжело. Из-за этого представителям сильного пола трудно свободно выражать свои чувства, особенно грусть. Они часто сдерживают слезы и избегают разговоров о своих проблемах. Многие мужчины в депрессии считают свой недуг проявлением слабости.

Естественно, такое отношение негативно сказывается на здоровье. Продолжительность жизни мужчин в среднем короче, чем у женщин. На это влияет множество факторов – болезни сердца, несчастные случаи, в том числе на производстве, курение, алкоголизм.

В последний год моей нью-йоркской ординатуры я принимал пациента лет пятидесяти, крупного телосложения, с уверенной походкой, почти седого. При знакомстве меня впечатлило его крепкое рукопожатие – я было подумал, что он занимается борьбой.

Мужчина оказался раввином из района с большой еврейской общиной. Он с гордостью рассказал, что его лекции об иудаизме посещает более ста человек. Голос звучал мощно, речь была плавной и четкой.

Наша больница специализировалась на лечении пациентов с терапевтически резистентной депрессией. Это заболевание не поддается медикаментозному лечению. Мужчина уже побывал в нескольких психиатрических клиниках, но без положительных результатов. Его состояние не улучшилось, хотя внешне не было никаких признаков депрессии. Я внимательно выслушал пациента и спросил: «Как вы себя чувствуете?»

В кабинете на мгновение воцарилась тишина. Он вдруг заплакал. Слезы ручьем лились в густую бороду.

«С самого детства я ни разу сильно не плакал. Но каждый раз на приеме у психиатра не могу сдержаться. Возможно, дело в том, что перед общиной и семьей это непозволительно». Раввин сказал, что плакать – «не по-мужски» и добавил, что ему стыдно за свою депрессию. Несмотря на все перенесенные им трудности, он все еще находился под властью традиционных представлений о мужественности.

Женщины тоже склонны к подавлению эмоций. Как в песне из мультфильма «Кэнди-Кэнди», популярного в 1970-х и 1980-х годах: «Я не плачу, даже когда мне одиноко и грустно. Я терплю, терплю и снова терплю. Зачем же плакать?»[20]

Тем не менее общество постепенно меняется. И мужчины, и женщины уже свободнее проявляют чувства. Известные спортсмены делятся своими историями борьбы с депрессией и тревожностью, говорят об уязвимости. Среди них – выдающийся австралийский пловец Иан Торп, чемпионка Открытого чемпионата США по теннису Наоми Осака и легенда сборной Франции по футболу Тьерри Анри. Эти люди опровергают стереотипы о том, что депрессия – следствие слабой психики. Притворяться, что все в хорошо, когда на самом деле это не так, – не проявление силы. Сила – в признании своих слабостей.

К откровенности склонны не только спортсмены. В социальных сетях набирает популярность тренд The Vulnerability Challenge. Под таким хэштегом люди делятся историями об ошибках и неловких ситуациях. Атмосфера на рабочих местах и в учебных заведениях тоже становится более дружелюбной и благоприятной.

Открытое общение полезно и в профессиональных отношениях. Так, пять авторов из студии Pixar[21] встречались каждые две недели, чтобы обсуждать трудности в работе, особенно те, которыми было неловко делиться в офисе. Доми Ши, первая женщина-режиссер в Pixar, вспоминала, что эти встречи помогали им преодолевать неуверенность в себе и создавать успешные истории. И в конечном счете стали одним из ключевых факторов успеха.

Я не призываю к бездумной откровенности. Мы все еще живем в обществе, где проявление искренних чувств считается слабостью. Освободиться от давления стандартов совершенства и исцелиться через принятие себя непросто, но это часть опыта уязвимости.

Помните: собеседник проявит сочувствие только когда вы искренне поделитесь с ним проблемами или переживаниями. Ослабляя оборону, сбрасывая маску, вы устанавливаете связь и становитесь ближе друг к другу. Вот отправная точка на пути к состраданию. Раввин, с которым я встретился в клинике, считал себя слабым. Это сильно подрывало его самооценку. Пока он со слезами на глазах рассказывал свою историю, я протянул ему платок и сказал: «Депрессия – не признак слабости. Наоборот, вы слишком долго пытались быть сильным».

В декабре 2023 года Корею потрясла печальная новость: скончался актер Ли Сонгюн. Впервые я увидел его в сериале «Белая башня», который смотрел во время подготовки к поступлению в медицинский институт. Он воплотил образ честного доктора Чхве Доёна, который заботится о своих пациентах и выглядит как герой манхвы[22]. Я тогда даже захотел стать похожим на его персонажа, что помогло во время подготовки к поступлению. С тех пор актер добился больших успехов и завоевал любовь всей страны. Его смерть кольнула особенно остро, когда я вспомнил, какие события ей предшествовали. Всплыла в памяти и смерть актера Мэттью Перри, наиболее известного по роли Чендлера в американском сериале «Друзья». Перри ушел из жизни осенью того же года.

Вскоре после его смерти я написал серию постов в социальных сетях, чтобы подчеркнуть серьезность злоупотребления веществами. Мои публикации получили большой отклик и даже упоминались в новостных статьях. Однако меня мучил внутренний конфликт: мне совсем не хотелось, чтобы люди связывали имя Мэттью Перри с обстоятельствами его внезапной смерти. Гораздо лучше, чтобы он остался в памяти общества сильной личностью. Ведь его борьба с зависимостью стала известна общественности именно благодаря смелому решению и выбору рассказать об этом.

В 2022 году вышла автобиография, в которой Перри с предельной откровенностью подробно описал свои проблемы. Многим его решение может показаться странным. Популярный актер, он мог рассказать о своей молодости, о периоде расцвета, пике славы. Или сохранить на страницах образ обаятельного Чендлера из «Друзей». Но Мэттью Перри предпочел откровенно написать о своих падениях и тяжелых моментах жизни. Он раскрыл свою уязвимую сторону, чтобы дать надежду другим: «Вы не одиноки. Мы справимся с зависимостью, если объединимся».

В книге он называет себя эгоистом. На самом деле Перри был человеком, способным к сопереживанию, готовым помогать людям. Однажды он сказал в интервью: «Не хочу, чтобы после смерти меня вспоминали только по роли Чендлера в “Друзьях”. Если бы кто-то попросил меня о помощи в борьбе с зависимостью, я бы отозвался без колебаний. Пусть именно эта сторона останется в памяти в первую очередь. Я буду таким человеком до конца». Перри помогал коллегам-актерам справиться с пагубными привычками. В его доме даже собирались анонимные группы по борьбе с зависимостями.

Психиатр Стэнфордского университета Анна Лембке специализируется на лечении зависимостей. В книге «Дофаминовая нация. Поиск равновесия в эпоху излишеств» она делит стыд на «деструктивный» и «просоциальный». Осуждение человека за его проступки и последующее изгнание из общества провоцируют деструктивный стыд.

Проблема возникает уже после наказания: разрушительный стыд и остракизм зависимых лишают их возможности вернуться в общество. Но оступившимся необходим шанс вернуться к нормальной жизни. Важно, чтобы критика была направлена на профилактику повторных срывов.

Мы часто спешим навязать другим чувство вины за их ошибки и проступки. Но беспощадная критика и насмешки исходят из предположения, что люди должны быть идеальными. В колонке New York Times, посвященной смерти Мэттью Перри, также отмечалось, что мы воспринимаем чужие ошибки как моральное падение. Нужно отказаться от подобного мышления. Научиться признавать собственную уязвимость и стать великодушнее к слабостям других. Поэтому я хочу напомнить вам о силе прощения себя и окружающих.

В марте 2024 года голливудский актер Роберт Дауни-младший, наиболее известный по роли в фильме «Железный человек», получил премию «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана. С момента его первой номинации в 1993 году прошло больше тридцати лет. Роберт доказал, что даже после тяжелой зависимости возможна реабилитация. В 1990-е и 2000-е годы его неоднократно арестовывали за злоупотребление запрещенными веществами. Но после нескольких рецидивов и длительного восстановления он все же вернулся на большой экран. В своей речи на церемонии вручения премии Роберт выразил благодарность своему «ужасному детству».

Следует начать с доброты к себе. Только так можно стать терпимее к окружающим. Прощать нелегко, но это важно для нас самих. Исследования показывают, что умение прощать снижает риск развития депрессии, тревожности, агрессии, а также повышает самооценку и удовлетворенность жизнью. Прощение исцеляет.

Все мы совершаем ошибки и в чем-то заблуждаемся. Но так мы растем. Мэттью Перри, Роберт Дауни-младший, все вокруг несовершенны. Перри постарался напомнить всем эту важную и незаслуженно забытую истину. Мне будет не хватать его смелости, которая дарила людям смех и надежду даже в трудные времена.

Когда мне предложили поучаствовать в шоу You Quiz on the Block, я радовался и волновался одновременно. Переживал, что не впишусь в формат, так как никогда толком не смотрел его выпуски. Перед съемками нашел несколько роликов из этой передачи. У каждого видео были сотни тысяч просмотров. Меня впечатлил эпизод с участием психиатра Кима Буннена, профессора Сеульского национального университета. Понравилось его чувство юмора и эмоциональность, а слова о том, что дети – всего лишь временные гости своих родителей, вызвали небольшую грусть. В то же время я переживал, что зрители заскучают, если в программе второй раз подряд появится психиатр. И надеялся, что выпуск со мной наберет хотя бы немного просмотров.

Участие в You Quiz on the Block оказалось настоящим испытанием. У меня был очень плотный график. Чтобы не оставлять надолго семью и работу, пришлось совершить 14-часовой перелет, провести в Корее всего две ночи и сразу лететь обратно, уже 18 часов, из-за пересадки. Кроме того, в программе мы коснулись чувствительной и табуированной темы самоубийства. Требовалось проявить осторожность. Я обдумывал каждое слово, чтобы невзначай не ранить людей с психическими расстройствами. Все это оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал.

Выпуск вышел в эфир. Вскоре мне пришло сообщение от знакомого: «Многие пишут, что шоу получилось очень хорошим». Сам эпизод оказался короче, чем я ожидал, но в него включили все. Благодаря монтажу истории не казались ни слишком тяжелыми, ни чересчур поверхностными. Вскоре произошло удивительное: несколько видеороликов, смонтированных из эпизодов с моим участием, собрали миллионы просмотров. Я читал каждый комментарий. Одни говорили, что получили утешение, другие – что обрели новый стимул жить.

Мы живем в эпоху расцвета психиатрии. Этот феномен возник не только из-за того, что число людей с психологическими проблемами увеличилось. Я уверен, дело в том, что многим все еще трудно пойти к врачу. Поэтому они ищут утешение в видеороликах и книгах. Если вы чувствуете нечто подобное, настоятельно рекомендую обратиться к специалисту по психическому здоровью.

Депрессию часто называют «простудой разума», подчеркивая ее распространенность. Однако такая метафора может ввести в заблуждение. От простуды можно избавиться без лечения, а от депрессии – нет. Депрессия, особенно в тяжелой форме, больше напоминает перелом. Он не срастется, если просто посмотреть видео с хирургом или травматологом. Точно так же психические заболевания требуют квалифицированной помощи. Если вы подозреваете у себя депрессию или тревожное расстройство, как можно скорее пройдите диагностику и начните лечение. В Корее популярна типология личности MBTI[23]. Но гораздо важнее уметь распознать симптомы депрессии и тревожного расстройства.

Терапия укрепляет ментальное здоровье так же, как тренировки укрепляют мышцы. Нашему разуму нужна такая же забота, как коже и зубам. Чем раньше начнете терапию, тем лучше прогноз. Любое заболевание в запущенной форме труднее поддается лечению: рак дает метастазы, диабет приводит к потере конечностей. Психические недуги – не исключение. Депрессия без лечения приводит к трагическим последствиям. Поэтому призываю всех, кто страдает от душевной боли, как можно скорее обратиться за профессиональной помощью. Знаю по собственному опыту, что это непросто. Ведь стигматизация вокруг психических заболеваний и служб психического здоровья в некоторых странах по-прежнему очень сильна.

Приложение для знакомств Hinge запустило опрос пользователей. Более 90 % респондентов ответили, что предпочитают общаться с людьми, которые получают психологическую помощь. Другое приложение OkCupid сообщает, что в 2022 году на 20 % больше пользователей указали в профиле, что проходят терапию. Еще один опрос показал: мужчины, которые считают психологические консультации полезным и правильным решением, получают больше лайков и в полтора раза чаще оказываются выбраны. Некоторые даже лгут, будто ходят к психологу, чтобы произвести впечатление.

Я слышал, что в Корее все больше молодых людей не стесняются открыто говорить о психическом здоровье и обращаться за помощью. Во многом благодаря усилиям тех, кто столкнулся с психическими заболеваниями, активистов и специалистов.

На Talk concert меня попросили назвать три столпа моей жизни. Я выбрал семью, здоровье и горе. До сих пор скорблю по Хису, другу своей молодости.

«Я в больнице, но словно на войне. Прощай. Радуйся за меня». Это сообщение Хису прислал девять лет назад. Я был в аэропорту – вылетал в США. Всего через две недели, в день моего рождения, он скончался. Печальная новость прозвучала как последняя просьба Хису – не забывать его. Теперь мой день рождения совпадает с годовщиной его смерти. Счастливые моменты нашей юности и даже самые яркие воспоминания окрасились грустью. Известие о кончине друга изменило мои жизненные ценности.

«Зови меня просто Хису», – так он сказал на встрече первокурсников, в ответ на мое формальное обращение. Обстоятельства нашего сближения уже стерлись из памяти, но одно я помню точно: мы очень ценили и поддерживали друг друга.

Он дарил ощущение покоя. Я не раз бывал у него в квартире, начиная с первых дней учебы и даже после поступления в медицинский. Хису был единственным другом, с которым я немного делился своими трудностями. После наших ночных разговоров проблемы хоть ненадолго, но отступали.

Хису изучал политологию и интересовался тем, что происходит в обществе. Он постоянно размышлял, как сделать мир лучше.

Даже сейчас, много лет спустя, я порой повторяю его слова. Тогда мне кажется, что Хису рядом, и это придает сил двигаться вперед. Он был подобен яркой вспышке. Отдавал все силы тому, чем занимался. Всегда оставался верным другом и дарил тепло окружающим. Возможно, поэтому я так сильно привязался к нему.

Хису всегда ставил нужды других выше своих собственных. Незадолго до тридцатилетия у него обнаружили раковую опухоль. Отчетливо помню день, когда он вышел из больницы, узнав диагноз. Я не мог найти слов и просто смотрел в землю. И сейчас, спустя почти десять лет после его ухода, мне время от времени снится Хису. Недавно во время поездки за рулем я вспомнил о нашей молодости. Сердце болезненно сжалось. Пришлось остановить машину, чтобы прийти в себя.

Горе порой воспринимают как временное явление. Но это заблуждение. Как и расставание с близким, оно вечно. Похоже на долгий путь без конца, а не на короткое путешествие. Нельзя вернуться в начальную точку и продолжить заниматься повседневными делами, будто ничего не произошло. Я продолжаю оплакивать потерю Хису и, вероятно, буду делать это всю оставшуюся жизнь.

Раньше горе описывали как последовательный процесс отрицания, гнева, торга, депрессии и принятия. Эта теория по-прежнему сохраняет определенную актуальность, но дальнейшие исследования показали: порядок стадий индивидуален. Они не сменяют друг друга по очереди и длятся разное время. Любой, кто сталкивался с горем, подтвердит, что оно подобно волнам. В один день мы на стадии принятия и ощущаем спокойствие, а в другой грусть накатывает снова, внезапно и резко.

За пятью стадиями проживания горя следует шестая – поиск смысла. Люди пытаются найти более глубокое значение происходящего, которое выходит за рамки простого принятия. У меня после смерти Хису тоже случилось важное осознание.

Его смерть показала – жизнь конечна. Поэтому важно быть здесь и сейчас. Именно тогда я всем сердцем прочувствовал эту очевидную истину.

Главной причиной тревоги, которая мучила меня с двадцати лет, было беспокойство о будущем. Теперь, в ответ на подобные мысли, в голове всегда всплывает образ Хису. Он помогает мне сконцентрироваться на настоящем моменте. А просьба радоваться за него придает мне сил жить в мире, где его нет.

Я стараюсь не забывать истоки и причины событий. Родители учили меня ценить мелочи и быть благодарным. Сейчас я понимаю, что помимо благодарности в моменте, важно помнить о доброте окружающих даже спустя время.

После выхода первой книги я понял, как нелегко приходится неизвестным авторам. Спустя год я прилетел в Корею и сообщил издателю, что хотел бы провести презентацию в этом магазине. К тому моменту, после участия в нескольких крупных телепередачах, я уже мог провести и более масштабную лекцию. Но я хотел отблагодарить тот книжный за поддержку.

К счастью, и издательство, и владельцы магазина охотно согласились. Я снова встретился с читателями в Корее, где не был целый год. Поскольку книга вышла довольно давно, а записи предыдущих презентаций были доступны на видеоплатформе, я сосредоточился на общении с аудиторией. Сейчас понимаю, что это было верным решением. Двое присутствующих подарили мне мотивацию написать новую книгу.

Одной из них была женщина. Она подошла ко мне в самом конце: «Я долгое время страдаю от депрессии. Мои родители никогда этого не понимали. Мы плохо ладили. Когда я подарила им вашу книгу, они сказали, что смогли лучше узнать меня. Теперь наши отношения заметно потеплели. Я вам очень благодарна». Она пришла не попросить автограф или познакомиться со мной, а сказать «спасибо». Ее опыт в очередной раз доказал мне целительную силу книг.

Другим читателем, который вдохновил меня, была молодая девушка. Она задала неожиданный вопрос: «Разве самоубийство – это так плохо?»

На мгновение я опешил – не ожидал услышать ничего подобного. Она продолжила: «Мы с друзьями обсуждали “Живую библиотеку нью-йоркского психиатра” в книжном клубе. Вы пишете, что суицид – не выход, что его совершают вопреки воле. Я не согласна с этим, как и мои друзья».

Только тогда я понял суть вопроса. Меня поразила глубокая безнадежность и отчаяние этих молодых людей. Раньше я лишь слышал об этой тенденции в новостях, читал в социальных сетях. В свои сорок я сожалею, что мы создали такое общество, которое так давит на них. Девушка была далеко, я не мог ее разглядеть. Но, учитывая контекст вопроса, понял, что она и сама задумывалась об уходе из жизни. Я отвечал медленно, обдумывая каждое слово.

«Мне больно слышать такой вопрос. Это ощущение безысходности рождает у молодежи суицидальные мысли. Наше поколение создало нынешнюю реальность. Очень жаль слышать ваши слова и понимать, что ваши друзья разделяют ваши чувства.

Во время ординатуры в США мы с социальным работником перевозили в больницу бездомного. Он отказывался есть и пить. И говорил примерно о том же – о праве выбрать смерть. Социальный работник невозмутимо ответил: “Считаете, я бы выбрал эту профессию, если бы следовал вашей логике?” Так же и я. Не думаю, что имею право судить о правильности такого выбора. Я просто верю, что самоубийства необходимо предотвращать.

Выживание – естественный инстинкт человека. Если бы не он, мы бы не задавались подобными вопросами. Конечно, у некоторых людей суицидальные мысли возникают из-за психических заболеваний, без влияния со стороны общества. Однако социальная среда и реальность, в которой мы живем, тоже играют большую роль в их появлении. То есть самоубийство – не личный выбор, а в какой-то степени вина социума».

Девушка благодарно кивнула головой. Тогда я еще не понимал, что для нее значили мои слова. Как выяснилось позже, это была Ким Чхорон, писательница, пережившая трагедию на Итхэвоне[25]. С тех пор она задумывалась о самоубийстве, но нашла утешение в моих словах. Через несколько месяцев после нашей встречи она опубликовала книгу «Я – выжившая?», посвященную пережитой травме.

Ким Чхорон рассказала, что мой ответ помог ей справиться с суицидальными мыслями. Более того, услышав об ответственности общества, она пообещала поддерживать друзей и знакомых, если они тоже столкнутся с чем-то подобным. Ее признание мотивировало меня начать эту книгу, хотя после подписания договора я долгое время не мог к ней приступить.

Думаю, причина в том, что у меня не было четкой цели. Задача первой книги была четкой и конкретной – снизить социальную стигматизацию по отношению к пациентам с проблемами психического здоровья. Вторая же должна была утешить читателей. Это звучало довольно расплывчато и непонятно. Кроме того, я боялся провала.

После слов Ким Чхорон я пообещал себе обязательно закончить вторую книгу. Даже если она получит меньше внимания и покажется кому-то хуже первой. Если хотя бы один человек прочтет ее и почувствует утешение, вновь обретет утраченную волю к жизни, для меня это станет лучшей наградой.

Моя одногруппница Эмма была необычным человеком. Несмотря на невысокий рост, она держалась уверенно и обладала глубокими познаниями в психиатрии. Когда мы чего-то не понимали или долго размышляли о подходящем лечении, то порой обращались к ней за помощью.

Эмма первой оказала мне поддержку в больнице Бельвью. Молодой отец, измотанный уходом за ребенком и долгими поездками на работу, я чувствовал себя очень плохо. Однажды после обхода, когда нужно было предоставить профессору отчет о состоянии пациентов, мой разум будто отключился. Я не смог произнести ни слова. Потом винил себя и стыдился произошедшего. Эмма подошла ко мне и сказала: «Со мной было то же самое. Буквально месяц назад».

Казалось, что с ней, всегда собранной, такого никогда не могло произойти. Ее слов было достаточно, чтобы улыбнуться от нахлынувшей благодарности. Даже сейчас, вспоминая об этом, я чувствую ее заботу. И становится тепло.

В мае, когда подходил к концу второй год ординатуры, я увидел несколько тревожных сообщений в социальных сетях. Страница Эммы была заполнена соболезнованиями. Причина смерти не упоминалась. Однако все наводило на мысль, что она покончила с собой.

На следующее утро после смерти Эммы руководитель программы собрал всех ординаторов – около восьмидесяти человек. Это, наверное, был первый раз, когда мы оказались в одной аудитории. Руководитель сообщил о внезапной смерти Эммы и о том, что решил организовать встречу из-за беспокойства об остальных.

Профессора начали разговор. Он напоминал групповую терапию. Мы получили возможность поговорить о случившемся и поделиться своими чувствами. Поначалу многие плакали. Некоторые выражали гнев: «Зачем она это сделала? Я так зла». Все это вполне естественные реакции на потерю близкого человека. С ней всегда трудно смириться.

Наша «терапия» не ограничилась одним днем. Нам разрешили отвлекаться от работы при необходимости, групповые встречи продолжились еще неделю. На них произошло нечто удивительное. Наши эмоции, поначалу исключительно грустные, постепенно трансформировались. Некоторые поделились забавными историями об Эмме, и мы вместе смеялись над ними. Творческие ординаторы вызвались спеть ее любимые песни, один даже принес на встречу гитару. Так мы всю неделю оплакивали Эмму. Это был необычный, но освобождающий опыт. Я узнал однокурсницу лучше, и ее образ стал более ярким.

Траур длился не одну неделю. Мы регулярно собирались вплоть до самого выпуска.

Среди детских фотографий Эммы, которые я увидел на ее похоронах, особенно запомнилась одна. Там ей примерно полтора года. Она напомнила мне дочь. Я почувствовал боль и поделился своими мыслями в группе. Все были тронуты. А я засомневался в своем «праве на скорбь»: «Мы не родственники и даже не были близки. Имею ли я право так грустить? Может, я слишком остро реагирую». В ответ на мои сомнения одногруппник ответил: «Твоя грусть – это личная эмоция. Ты имеешь на нее право. Не сравнивай свое горе с другими».

Остальные с этим согласились. Благодаря встречам я смог открыто выразить свои чувства. Близкие люди – не только члены семьи. Это и партнеры, и друзья, и коллеги. Потеря друга или хорошего знакомого может стать глубокой психологической травмой, даже если человек не был его родственником. Мы оплакивали ее смерть все вместе, не скрывая свою грусть. Тогда я ощутил целительную силу открытого траура и понял: корейскому обществу необходимо изменить отношение к самоубийствам. Поэтому намеренно поднимал эту тему в интервью, чтобы сделать ее предметом открытого обсуждения. Как писала в своей книге «Проживание горя» Пак Кёним, горе не нужно скрывать, очень важно оплакать потерю и получить поддержку. Есть поговорка: «Разделенное горе – половина горя». Надеюсь, когда-нибудь мы сможем публично переживать любую утрату.

^«Какая часть мозга отвечает за эмпатию?» – такой вопрос мне задали на литературной онлайн-лекции. Отмечу, что ученые рассматривают мир с точки зрения вероятности. Они неохотно делают однозначные заявления о понятиях, причинно-следственная связь между которыми четко не установлена. Это особенно актуально в нейробиологии, где мы еще много чего не знаем. Но я ответил, что ключевую роль играет префронтальная кора.

Когда в детстве я читал романы Достоевского, то в роли персонажей представлял знакомых голливудских актеров. Например, видел Брэда Питта в роли Дмитрия, а Мэтта Дэймона – Алеши из «Братьев Карамазовых». Так было легче сопереживать героям. Особенно если действие происходило в незнакомой стране. Благодаря способности сопереживать ученик корейской средней школы глубоко проникся российской прозой, а современные американцы – романом «Патинко»[26]. Хотя его действие происходит на противоположном от них конце земного шара и сто лет назад.

Каждый человек рождается со способностью к эмпатии. Да, на уровень ее развития влияют и генетика, и окружающая среда. Но все мы имеем базовую способность к сочувствию. Можем сопереживать Ватанабэ из «Норвежского леса» Харуки Мураками и герою «Демиана» Германа Гессе. То же касается и фильмов. Мы легко грустим и радуемся вместе с персонажами из далеких стран. Однако зачастую не понимаем своих же соотечественников, с которыми имеем много общего. Почему так происходит?

Разница между реальностью и вымыслом, безусловно, играет не последнюю роль. Но я полагаю, что важна еще и воля. Она требуется, чтобы прочитать книгу или посмотреть фильм. Нужно отвлечься от дел и сосредоточиться исключительно на тексте, оторваться от телефона и посвятить несколько часов просмотру. Префронтальная кора активируется, когда мы осознанно выполняем какое-либо действие с определенной целью.

Конечно, в эмпатии задействованы и другие области мозга. Однако я думаю, что воля играет ключевую роль. Многие исследования показывают, что у людей с повреждением префронтальной коры снижена способность к сопереживанию.

Моим первым амбулаторным пациентом был белый мужчина лет пятидесяти, швейцар элитного кондоминиума на Манхэттене. Он страдал тяжелой алкогольной зависимостью. После непродолжительного пребывания в стационаре мужчина справился с проблемой. Это был образцовый пациент: активно участвовал в групповых консультациях, поддерживал других пациентов. Ко мне мужчина попал в относительно хорошем состоянии, когда уже больше года не пил.

Однажды, спустя несколько месяцев еженедельных сеансов, мне показалось, что он чем-то взбудоражен. После обмена формальными фразами о делах и самочувствии, мужчина вдруг произнес: «В последнее время мне не нравится смотреть телевизор».

– Почему?

– Из-за политики. Я злюсь, когда вижу новости.

Шел второй год президентства Дональда Трампа, когда он активно проводил антииммигрантскую политику и позволял себе резкие высказывания. Многие, включая меня, испытывали к нему антипатию. А мой пациент перешел к критике иммигрантов в довольно грубых выражениях. Он заявил, что именно из-за них не может контролировать гнев. Я был шокирован. Прежде всего тем, что мужчина в открытую высказывался подобным образом при мне, человеке азиатского происхождения. Пусть даже я никогда не упоминал свой иммигрантский статус. Его гневная тирада вызвала воспоминания о моем дежурстве в отделении неотложной помощи клиники Мейо в ночь избрания Трампа.

Тогда отделение было переполнено пациентами с паническими атаками и повышенной тревожностью. Одна женщина испытала приступ, так как боялась лишиться государственного финансирования организации по спасению собак, где работала. Люди не ожидали победы республиканца, поэтому медицинский персонал был потрясен. Один латиноамериканец настолько растроился, что пропустил работу на следующий день. В то время Трамп обвинял иммигрантов во многих проблемах Америки. Он высмеивал мексиканцев, называя их bad hombres[27] на их же родном языке. Я недавно приехал в Соединенные Штаты и тоже опасался, что избрание Трампа осложнит мне жизнь. А когда его выбрали, почувствовал разочарование и опустошенность. Я ощущал себя нежеланным гостем в стране. В ту ночь меня даже ненадолго охватил страх.

Внезапно вернувшиеся воспоминания о той ночи причинили боль. А еще я вдруг осознал, что впервые общаюсь со сторонником Трампа. Я испытывал некоторый страх перед ними, а они, возможно, ненавидели меня. Но по-настоящему мы никогда не знали друг друга, потому что не встречались и не разговаривали. Ирония в том, что трампист стал моим первым пациентом. На следующих сеансах терапии мы неоднократно обсуждали его гневные слова в тот день.

Этот мужчина вырос в гетто Бруклина, где был единственным белым. Во время учебы в начальных и средних классах другие дети издевались над ним из-за цвета кожи. Однажды он специально обгорел на солнце, в надежде, что его перестанут травить, если кожа станет темнее. Его отец, страдавший алкоголизмом и приступами агрессии, умер от цирроза печени, когда сын еще учился в школе. Мать же была слишком занята работой, чтобы заботиться о нем. Нищета преследовала мужчину и когда он повзрослел. Пациент признался, что приходит в ярость, когда люди обвиняют его в использовании «белых привилегий».

Так мы смогли наладить контакт как психиатр и пациент. Во время нашей последней встречи он прослезился. Когда я в последний раз пожал ему руку и попрощался, то ощутил укол грусти, словно расстался со старым другом.

Мы живем в эпоху избирательного потребления информации: смотрим, читаем и верим только тому, чему хотим. В мире, где восприятие мира формируется онлайн-сообществами и алгоритмами соцсетей, легко игнорировать тех, кто придерживается иных взглядов. Согласно опросу Исследовательского центра Пью, 80 % республиканцев считают демократов социалистами, тогда как 80 % демократов назвали республиканцев расистами. Люди думают, что человек с другой политической позицией испытывает к ним гораздо большую неприязнь, чем они сами к ним. Они не хотят разговаривать или встречаться с теми, кто с ними в чем-то не согласен. Это подтверждает исследование, согласно которому у 80 % американцев нет или крайне мало друзей с политическими взглядами, отличными от их собственных.

Как в столь разобщенном обществе уменьшить предрассудки и научиться сопереживать тем, кто имеет иное мнение? Конечно, не мешает тренировать эмпатию через книги и фильмы. Но самый эффективный способ – общаться с людьми разных взглядов и опыта. Если такой возможности нет, попробуйте выйти в онлайн. Например, подпишитесь на людей с противоположными взглядами в социальных сетях. Смотрите прогрессивные каналы, если вы консерватор. Даже небольшое внедрение непривычных взглядов в вашу жизнь расширит кругозор и разовьет эмпатию. Поначалу вас может раздражать каждое слово. Воспринимайте это как возможность избавиться от предубеждений. Так легче переносить дискомфорт. Я практикую это уже два года и осознал, насколько узким и однородным был мой привычный круг общения.

В современном мире все труднее встретить человека, чья жизнь отличается от вашей собственной. Уже в раннем возрасте дети играют только с друзьями из схожего окружения. Времена, когда на детских площадках собирались представители разных слоев, давно остались в прошлом. То же относится и к взрослым.

Почему мы готовы тратить время на фильмы и книги, но не вкладывать его в живых людей? Я был бы рад, если бы мы стали прилагать больше усилий, чтобы понять друг друга. И даже если один читатель заинтересуется человеком, совсем не похожим на него.

Вот бы мы стали друг для друга живыми книгами…

Физическая активность и социальные связи – вот способы поддержать психическое здоровье. Они же – лучшие средства профилактики депрессии.

Когда я об этом говорю, часто спрашивают: помогают ли социальные сети укреплять отношения? Я задаю встречный вопрос: «Можете ли вы рассчитывать на поддержку онлайн-друга в сложные моменты? Откликнется ли он, чтобы выслушать и облегчить вашу боль? Придет ли на помощь, когда попросите? Если да, то такая связь имеет ценность. Однако многие отношения в социальных сетях нельзя считать дружбой. Все зависит от качества взаимодействия».

Одиночество определяют, как «болезненные ощущения из-за разрыва между желаемым уровнем общения и реальностью». Южная Корея сегодня – поистине страна одиночек. Доля домохозяйств из одного человека всего тридцать лет назад составляла менее 10 %, а теперь – уже 30 %. Если тенденция сохранится, то в ближайшем будущем она превысит 40 %. Опросы показывают, что более половины людей в возрасте от 20 до 30 лет чувствуют себя одинокими. Особенно впечатляют данные о том, что 16,4 % взрослых испытывают недостаток живого общения, а 13,2 % – эмоциональной поддержки.

Есть одно утверждение, которое мне очень не нравится – будто корейцы предрасположены к меланхолии. Это классический пример обвинения жертвы. Поскольку мы давно слышим о высоком уровне самоубийств в стране, легко предположить, что общество всегда находилось в депрессии. Однако до валютного кризиса 1997 года число суицидов в Корее было гораздо ниже среднего по ОЭСР. Валютный кризис привел к быстрым социально-экономическим переменам. И общество начало стремительно меняться.

Социолог Эмиль Дюркгейм первым в академической среде обратил внимание на проблему добровольного ухода из жизни. Он утверждал, что ее корни в ослаблении сплоченности. Томас Джойнер, ведущий специалист по изучению самоубийств, называл одной из причин чувство брошенности – отсутствие связи и поддержки со стороны окружающих.

Сериал «Вернуться в …» демонстрирует события 1994, 1997 и 1988 года. Все три сезона пользовались популярностью, но наибольшую любовь заслужил последний, «Вернуться в 1988». Главные герои и их семьи так тесно общаются и дружат, что выглядят одной большой семьей. Многие сейчас тоскуют по атмосфере общности. Я вспоминаю, как мы после школы бегали с друзьями, заходили друг к другу в гости и приглашали друзей к себе. Помню, как мы вместе играли в детстве, и мамы звали нас домой есть… Теперь нас никто не зовет.

В финальной сцене первого сезона сериала «Игра в кальмара» главные герои Кихун и Сану тоже грустят о беззаботном детстве. Я их понимаю. Дни, когда мы проводили время с друзьями, ужинали у них и к вечеру возвращались домой, уже в прошлом. Даже университетские общежития мы успели поменять на квартиры.

Сейчас молодые люди в одиночестве живут, едят и смотрят Youtube по вечерам. Парадоксально, что изолированные друг от друга, они все же жаждут общения. В результате появляются онлайн-сообщества. По данным опроса, проведенного Исследовательским институтом Daehak Naeil, более 70 % представителей поколений милениалов и зумеров становятся участниками таких объединений. Причем почти половина посещает такие страницы ежедневно. Этот феномен отражает внутреннее противоречие: мы чувствуем себя наиболее комфортно наедине с собой, но хотим социального взаимодействия. Я сам во времена учебы находил утешение в университетских сообществах. Хотя социальные сети дают ощущение связи, вряд ли они обеспечат эмоциональную поддержку.

Доктор Вивек Мурти назвал одиночество «эпидемией нашего времени». То есть проблема распространена не только в Корее, но и по всему миру. В Великобритании действует программа «прописано общение», когда волонтеры помогают одиноким пациентам участвовать в разных активностях. Такая практика улучшает не только психическое, но и физическое здоровье. Реальность, в которой людям «прописывают» общение, только подтверждает серьезность ситуации.

В эпоху well-being – одержимости здоровьем – люди стараются избегать вредных привычек, вроде курения и злоупотребления алкоголем. Однако часто игнорируют невидимую угрозу – одиночество. Оно разрушает не меньше алкоголя и сигарет.

Такой вопрос задал Чжо Сехо в You Quiz on the Block. Похожие обращения я получал не раз. И часто размышлял над тем, какие вообще есть для этого способы. Особенно когда начал писать книгу.

Честно говоря, до сих пор не знаю, какие слова можно назвать лучшими. Но в одном уверен наверняка. Подлинное утешение не начинается с «У тебя хотя бы…». Нельзя мерить чужую боль и переживания своей меркой или сравнивать страдания одного человека с другим. Боль не поддается сравнению.

И все же многие неосознанно поступают именно так. Например, когда человек в депрессии делится своими чувствами, в ответ может услышать: «По крайней мере, ты здоров», «У тебя хотя бы есть девушка (или парень)» или «По крайней мере, с твоими родителями все хорошо». За этими словами часто скрываются благие намерения и желание помочь. Но человек скорее почувствует себя непонятым, закроется в себе и не сможет никому раскрыться.

Я закончил книгу мыслью о необходимости социальных связей. Однако понимаю, что для реального укрепления психического здоровья необходимо одно условие: общество, в котором люди смогут открыто проявлять свою уязвимость и не считать ее недостатком. Иначе не найти возможность установить контакт и поддержать друг друга.

Мы привыкли жить под масками из-за страха быть непонятыми или показаться никчемными. Но стремление казаться идеальным и безупречным, скрывать истинные чувства приводит лишь к неуверенности в себе. Например, корейцы пытаются выглядеть сильными. Возможно, поэтому они любят проводить время в одиночестве. Только так они могут по-настоящему быть самими собой.

Моя главная цель как автора – подарить утешение. Поэтому я рассказал о своей уязвимости. Мне хочется, чтобы книга послужила толчком к созданию общества, которое ценит и принимает человека любым. Общества, где люди не наказывают других за несовершенства, а открыто сопереживают друг другу и не боятся быть искренними. Тогда мы научимся быть добрее к себе и терпимее к другим. Поймем, что испытывать трудности – нормально, и перестанем винить себя за это. Такое общество станет движущей силой нашего дальнейшего развития.

Хочу выразить благодарность всем причастным к созданию этой книги. Прежде всего, издательству Dasan Books, особенно редактору Мун Чжуён, шеф-редакторам Хан Дахе и Сон Кибёну и менеджеру Пэ Ханчжину. Также от всей души говорю «спасибо» читателям, полюбившим «Живую библиотеку нью-йоркского психиатра». Над ней мы работали с Ли Ынчжон, генеральным директором издательства Almond Publishing, ей я тоже безмерно признателен. Сейчас мне кажется чудом, что книга начинающего автора добилась такого успеха. Отдельная благодарность репортеру Ким Чжису, которая стала катализатором этого чуда, режиссеру Ку Бомчжуну и сценаристу Юн Сона, режиссеру Ким Хёнчжону, режиссеру Ким Минсику из Sebasi Talk, а также всей съемочной группе You Quiz on the Block. Спасибо всем моим друзьям – вы стали лучшими пиарщиками. Благодарю моих наставников за поддержку, а также каждого, кто проявил ко мне искреннее сострадание. Бесконечная любовь – жене, дочери, родителям и всей семье. Ваша поддержка неоценима.

Дорогие читатели! Если вы сейчас боретесь с депрессией или думаете о беспросветности жизни, помните: вы не одиноки. Обязательно обратитесь за поддержкой к близким и специалистам. Если эта книга подтолкнет хотя бы одного человека попросить о помощи, она выполнит свое предназначение.