© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

СССР, Москва; начало сентября 1945 года

По пустым улицам ночной Москвы ехал кортеж из шести легковых автомобилей. Пассажиры явно спешили – автомобили мчались на небольшой дистанции друг от друга, а крутые повороты проходили, не сбрасывая скорости, с тонким визгом покрышек. Подъезжая к пересечению Рождественки и Пушечной, кортеж сбавил скорость и остановился аккурат у освещенного входа в гостиницу «Савой».

Из автомобилей горохом высыпались крепкие мужчины – кто в гражданских костюмах, кто в темно-синей милицейской форме. У некоторых в руках поблескивали автоматы.

Рослый тридцатилетний брюнет в темном гражданском костюме никуда не спешил. Заложив руки за спину, он задумчиво осматривал фасад здания. Рядом суетился пожилой мужчина в форме полковника милиции; он, напротив, был чрезмерно активен.

– Ларин, Лойко, Соколов – служебный выход! Сыч, Говорков, Панченко – фойе с главной лестницей и лифтом! – отдавал он команды хорошо поставленным голосом. – Кондратюк, Богданович, Бондарев – к окнам гостиницы!

Осмотрев здание, брюнет в штатском бросил взгляд влево вдоль Рождественки, через квартал упиравшейся в широкий Театральный проезд. Прищурившись, он чему-то усмехнулся.

– Все готово, Александр Иванович, – шагнул к нему полковник.

– Что ж, действуйте, как мы условились, – кивнул тот. И напомнил: – Четвертый этаж, номер 412.

– А вы?

– Я останусь здесь.

– Александр Иванович, начальство сотрет меня в мелкую пыль, если с вами что-то случится.

– Не волнуйтесь, поживете еще, – улыбнулся брюнет. – Да и мне рановато на суд божий.

Полковник неуверенным жестом поправил милицейскую фуражку и негромко напомнил:

– Волошин лютует. Его банда за последний месяц отправила на тот свет шестерых.

– Я в курсе…

Полковник и пять его подчиненных исчезли внутри гостиницы. На ночной улице остались трое милиционеров, расположившиеся между легковыми автомобилями.

Брюнет, которого полковник уважительно называл Александром Ивановичем, не спеша направился по Пушечной. На ходу он вынул из кармана американский револьвер, проверил наличие патронов в барабане и вскоре исчез в темноте…

Минуты через три ночную тишину разорвали крики и стрельба внутри гостиницы. Дежурившие на улице милиционеры встрепенулись, двое поправили автоматы.

Внезапно послышался резкий удар. Стекла одного из окон четвертого этажа со звоном разбились – наружу вылетел стул. К выстрелам добавились грохот и звон падающих на асфальт осколков.

Из разбитого окна проворно вылез парень – босой, в одних темных брюках. Цепляясь за подоконники и выступающие архитектурные элементы фасада, он начал спускаться.

До тротуара оставалось метров пять, когда коротко огрызнулся один из милицейских автоматов. Веер свинца полоснул по серой штукатурке здания, задев спину парня. Тот вскрикнул, разжал ладони и полетел вниз. Удар о землю был несильным, но парень так и остался лежать на асфальте в расползавшейся луже крови.

Сверху снова раздался звон разбитого стекла. Дежурившие на улице милиционеры подняли головы, но вместо очередного стула заметили высунувшуюся руку с пистолетом.

В ночи прозвучало восемь быстрых пистолетных выстрелов. Один сотрудник получил пулю в голову, второй схватился за плечо. Третий пригнулся и проворно спрятался за автомобилем…

Гордей Волошин и молодой Васька, подобно ловким обезьянам, быстро спустились по карнизам, спрыгнули на асфальт и бросились к Пушечной. Позади запоздало протрещала автоматная очередь. В молоко. Ни одна из пуль беглецов не задела.

Нырнув за угол, Волошин пробежал до конца гостиницы и оглянулся:

– Живее, Васек! Живее!

Прихрамывающий и державшийся за бедро Васька приотстал.

– Не могу, Гордей! В номере зацепило!

Позади, за углом здания гостиницы, послышались топот и громкие команды. Волошин огляделся по сторонам. До Неглинной было далековато – не успеть. Единственным укрытием оставался подъезд соседнего с гостиницей дома. В тридцатых годах в этом здании располагался Дом учителя, во время войны в него заехали несколько учреждений, позже внутренние помещения переделали под служебные квартиры, и единственный подъезд за высокой деревянной дверью всегда оставался открытым.

– Сюда! – прошипел Волошин.

Схватив Ваську за шиворот, он рванул старинную медную ручку. Скрипнув, массивная дверь приоткрылась, пропуская в спасительную прохладу подъезда…

В небольшом холле пахло пылью и было очень темно, но чуть дальше пробивавшийся с верхних этажей свет очерчивал контуры чугунной лестницы.

Едва Волошин прикрыл за собой дверь, как снаружи послышались топот и голоса. Бандиты замерли…

С десяток преследователей пробежали мимо высокой двери. Эхо от шагов металось между зданиями пустынной Пушечной и постепенно угасало.

Выдохнув с облегчением, Волошин прислонил Ваську к стене, вынул из пистолета пустой магазин и принялся снаряжать его патронами. Васька согнулся пополам, тяжело дышал и ощупывал рану на бедре.

– Нога плохо слушается – вся штанина в крови, – прошептал он. – Не уйти мне, Гордей.

– Не тушуйся, Васек, со мной не… – начал Волошин, но вдруг осекся, обмяк и повалился на холодный каменный пол.

Васька вздрогнул, распрямился. Настороженно вглядываясь в темноту, прислушался… И вдруг почувствовал, как в бок уперлось что-то твердое.

– Не дури, – послышался строгий мужской голос. – Одно резкое движение – и получишь вторую за ночь пулю.

Сглотнув вставший в горле ком, Васька прохрипел:

– Понял.

Неизвестный мужчина ловко обыскал его, вытащил из-за пояса маленький браунинг и приказал:

– Медленно открой дверь, заведи руки за голову и выходи на улицу.

Молодой бандит подчинился: толкнул тяжелую дверь, пристроил ладони на затылке и, припадая на поврежденную ногу, протиснулся наружу.

Добежав по Пушечной до Неглинной, полковник остановился. Остановились и бежавшие следом подчиненные. Все тяжело дышали.

Полковник прищурился, всматриваясь в пустынную улицу. Беглецов видно не было ни слева, ни справа. Он в недоумении покачал головой – не могли пропитые и прокуренные бандиты так быстро миновать двухсотметровый квартал и раствориться в ночной Москве. Не могли! Они явно где-то схоронились. Но где?!

– Товарищ полковник! – окликнул молодой сержант. – Гляньте, позади у гостиницы какое-то движение.

Полковник резко обернулся.

– Верно. А ну за мной…

Милиционеры поспешили в обратном направлении.

Через сотню метров полковник разглядел Александра Ивановича, стоящего у подъезда соседнего с гостиницей здания и держащего за шкирку молодого бандита.

– Вы опять нас обставили! – крикнул он, сбавляя темп.

– Волошин лежит за дверью, – сообщил Александр Иванович.

Несколько милиционеров тотчас вошли в подъезд.

Полковник, тяжело дыша, остановился рядом.

– Надеюсь, вы… когда-нибудь поделитесь секретом…

– Каким?

– Как у вас все это так получается… Легко и непринужденно…

– Нет никакого секрета, – улыбнулся Александр Иванович. – Четыре года службы в дивизионной разведке, около сотни вылазок за линию фронта, шесть ранений. Плюс хорошие наставники в Московском уголовном розыске.

Советская зона оккупации Германии, Берлин; середина сентября 1945 года

До рассвета оставалось около часа, когда в окнах дома под вывеской BÄCKEREI[1] загорелся свет. Это был обычный ритуал, связанный с началом рабочего дня. Умывшись и выпив чашку морковного кофе, пожилой Алоиз принялся разжигать большую печь; его супруга Марта, надев фартук и ополоснув руки, достала выдержанное тесто и начала ловко раскладывать его по смазанным маслом формам.

Они занимались этим ремеслом каждый день на протяжении почти тридцати лет. Просыпались в половине пятого и не разгибая спины трудились, чтобы к восьми утра – к окончанию действия комендантского часа – в магазинчике при пекарне появлялся свежеиспеченный хлеб. Потом Марта вставала за прилавок и до пяти часов вечера продавала румяные булки, приветливо улыбаясь постоянным покупателям. Алоиз в это время разъезжал на повозке по северным предместьям Берлина, закупая дрова, пшеничную муку, свежие яйца, растительное масло, живые дрожжи, сахар, соль… в общем, все то, без чего не обошлась бы выпечка настоящего, а не суррогатного хлеба. После распродажи хлеба и возвращения Алоиза супруги обедали, а в шесть вечера весь процесс начинался с самого начала: чистка печи, уборка в пекарне, просеивание муки, замешивание теста…

Утро было обычным. В столь же раннее время поднимались рабочие-путейцы, дворники, водители общественного транспорта, а также горожане, назначенные военной администрацией на работы по разбору разрушенных зданий. Всем этим людям при наличии соответствующих документов разрешалось выходить из дома и следовать к местам работы, невзирая на действие комендантского часа. Однако имелось сегодняшним утром и одно отличие, заметить которое суждено было не всем.

Когда небо на востоке просветлело, из подступавшего к городской окраине леса вышли шестеро немецких военнослужащих в полевой эсэсовской форме. Оглядываясь по сторонам и стараясь не производить шума, они быстро направились к ближайшей улице…

В пекарне все было расписано по минутам. Алоиз подкидывал в печь дрова и прибирался в крохотном магазине, состоявшем из одного прилавка. Марта раскладывала по формам вторую партию теста. Когда поспевала первая, супруги ловко выхватывали ее из раскаленного жерла. Затем с той же проворностью помещали туда следующие формы, а горячие булки раскладывали по чистым деревянным лоткам.

Все это Алоиз с Мартой делали молча, понимая друг друга по одному лишь взгляду или короткому жесту. Работа спорилась – болтать или отвлекаться по пустякам было некогда. Упустишь минуту – и дюжина булок отправится в отходы. Такой «роскоши» в нищем послевоенном Берлине никто позволить себе не мог…

Тем временем группа немецких солдат осторожно пробиралась по сонным улочкам городской окраины. Возглавлял группу Матиас Фукс – штурмшарфюрер СС[2], опытный вояка, впервые понюхавший порох в апреле 1940 года в Датско-норвежской операции. Последние три года Фукс провел на Восточном фронте, после чего взгляд его стал злым и холодным.

На одном из перекрестков он подошел к краю здания, остановился, осторожно посмотрел за угол и вскинул правую руку. Подчиненные замерли. Жест означал, что неподалеку находятся те, с кем не следовало встречаться.

Развернувшись, штурмшарфюрер быстро пошел назад, стараясь бесшумно ступать по мощеному тротуару. Его стремительное возвращение тоже не предвещало ничего хорошего, и эсэсовцы завертели головами в поисках временного укрытия.

«Сюда!» – кивнул Фукс на развалины сгоревшего дома.

Шестеро вояк, считавших, что война еще не проиграна, быстро исчезли в развалинах. Спустя несколько секунд по прилегающей улице прошли трое мужчин. На боку одного висела сумка почтальона, двое других были похожи на путевых обходчиков.

Алоиз бросил взгляд на супругу: «Пора!» Как только она вооружилась длинной тряпкой, он распахнул дверцу печи и невольно отвернул в сторону лицо от обжигающей волны раскаленного воздуха.

Марта подхватила формы с готовыми булками, сделала шаг назад, повернулась к столу. Прикрыв дверцу, Алоиз помог высыпать булки и тотчас принялся наполнять ими деревянный лоток.

На стеллажах у дальней стены уже стояло несколько покрытых рогожей лотков с горячими булками. Через полчаса Алоиз перетащит их к прилавку магазинчика, откроет его входную дверь, и Марта начнет торговлю. Ну а пока следовало заняться последней партией выпечки…

За четверть часа до открытия магазинчика при пекарне к двери дома подошли эсэсовцы. Фукс негромко постучал.

Дверь открыла Марта, думая, что кому-то срочно понадобилось купить хлеб до открытия магазина. Такое раньше случалось – в неурочный час приходилось продавать горячие булки служащим железной дороги или рабочим, назначенным на ремонт дорог далеко за городом. Однако на этот раз за дверью оказались вооруженные люди в полевой униформе СС.

Марта удивленно вскинула брови, но сказать ничего не успела – Фукс стиснул ее рот ладонью и затолкал в мрачное нутро коридора. Остальные проворно двинулись следом…

Не прошло и двух минут, как немецкие военнослужащие покинули дом пекарей. Штурмшарфюрер по-прежнему шел первым. За ним, не отставая, тащили мешки со свежим хлебом четверо подчиненных. Последним из темного дверного проема вынырнул худой небритый Пауль. Поправив поясной ремень с болтавшимся в ножнах длинным кинжалом, он трусцой пустился догонять товарищей.

Так же воровато оглядываясь и стараясь не попадаться на глаза горожанам, эсэсовцы проследовали по узким улочкам до крайних домов, соседствующих с лесом. Затем, пригнувшись, пересекли неширокое открытое пространство и исчезли за высоким кустарником.

В лесу, негромко радуясь удачной вылазке, они отыскали спрятанные под ветвями мотоциклы. Затарахтели моторы. Штурмшарфюрер Фукс надвинул на глаза защитные очки и махнул рукой в сторону густой чащи.

Оставив над круглой полянкой сизый дымок, три мотоцикла исчезли за частоколом деревьев.

За десять минут до открытия магазина в пекарне было непривычно тихо. Лишь в раскаленном печном жерле весело потрескивали дрова, а из открытой топочной дверки с низким гулом вырывались лепестки желто-красного пламени.

Рядом с печью лежал Алоиз, устремив в потолок наполненный болью взгляд. Его грудь несколько раз судорожно вздыбилась, наполняя легкие воздухом и… навсегда успокоилась. Побелевшие пальцы левой ладони впились в березовое полено. Правая ладонь медленно прочертила по полу кровавый след и остановилась.

Его супруга Марта лежала в темном коридоре, уткнувшись лицом в сморщенный самотканый половик. Из ее перерезанного горла растекалась большая черная лужа…

СССР, Москва; 20 сентября 1945 года

Солнечным осенним утром по Москве неторопливо ехал старенький «Опель Кадет». Управлял автомобилем Васильков – тот самый тридцатилетний брюнет, которого полковник милиции уважительно называл Александром Ивановичем. Рядом с ним, прижав к груди небольшого плюшевого пса, сидел его четырехлетний сын Андрей.

Александр был хмур и задумчив. Сосредоточенно глядя на дорогу, он гадал, зачем его вызвал в Управление старый друг – Иван Старцев. Несколько дней назад Александр наконец-то выхлопотал двухнедельный отпуск, чтобы побыть с сыном, и вдруг этот странный телефонный звонок в половине двенадцатого ночи. Да, он был раздражен, потому что не ждал от внезапного вызова в Управление ничего хорошего. Выражение его лица становилось мягче лишь в те моменты, когда он бросал взгляды на маленького сына.

Свернув на Петровку, «опель» подъехал к зданию Московского уголовного розыска и остановился. Александр вышел из машины, открыл правую дверцу и помог Андрею спрыгнуть на асфальт. Мальчуган не раз бывал в Управлении, поэтому, вцепившись в ладонь отца, уверенно зашагал к главному входу.

– Доброе утро, Александр Иванович, – тотчас узнал его пожилой старшина Гордеев. Приметив Андрея, расплылся в улыбке: – Здравия желаю, молодой человек!

Проходя мимо старшины, тот выпрямился и отдал ему честь.

– Достойная растет смена, – довольно прогудел Гордеев.

В коридоре первого этажа было, как всегда, шумно: голоса, топот, стук пишущих машинок. В холле у широкой лестницы навстречу попался майор Егоров, возглавивший оперативно-разыскную группу после повышений Старцева и Василькова.

– О, Александр Иванович! Андрейка! Рад вас видеть!

Он тепло поздоровался с Васильковым, присев на корточки, пожал ладошку мальчугану. А поднявшись, с удивлением спросил:

– Разве ты не в отпуске?

Васильков поморщился:

– Был до вчерашнего звонка Старцева.

– О-о… если вызвал сам Старцев, то об отпуске можно забыть.

– Умеешь ты подбодрить.

Отец с сыном направились к лестнице.

– Сегодня в пять обмываем мои майорские звездочки, – крикнул вслед Егоров. – Если тебя не отправят дальше Подольска, – заходи, буду рад…

На втором этаже бывших Петровских казарм и Корпуса жандармов было несравнимо тише. Здесь находились начальственные кабинеты, бухгалтерия, секретный, вещевой и квартирный отделы, телефонная станция, а также часто пустовавший актовый зал.

Васильков и маленький Андрей подошли к кабинету с табличкой «Заместитель начальника Московского уголовного розыска подполковник Старцев И.Х.».

– Подождешь? – нагнулся к сыну Александр.

– А ты долго?

– Дядя Ваня – очень занятый человек. Надеюсь, он не задержит меня дольше пятнадцати минут.

– Пятнадцать минут, – задумчиво повторил Андрей. – Это больше десяти?

– Да, на чуть-чуть.

Кивнув, сынишка залез на один из стульев, стоявших в коридоре напротив кабинета. Обняв плюшевого пса, он замер в ожидании.

Дважды стукнув в дверь, Александр заглянул в кабинет:

– Прошу разрешения…

Кабинет Старцева представлял собой образчик рабочего пространства советского чиновника тридцатых-сороковых годов. Большой письменный стол на двух массивных тумбах. На обтянутой зеленым сукном столешнице – три телефонных аппарата, настольная лампа под стеклянным абажуром, пишущая машинка, пепельница, письменный прибор, стопка картонных папок. Над удобным мягким стулом два портрета – Иосифа Сталина и Феликса Дзержинского. Напротив стола – несколько стульев для посетителей. На внешней стене пара высоких окон с плотными шторами; между окон столик с граненым графином и стаканами. У противоположной стены – стальной сейф и книжный шкаф, доверху заполненный документами.

Старцев разговаривал с кем-то по телефону. Пожав товарищу руку, он кивнул на стул. Александр не стал закрывать дверь, специально оставив небольшую щель для визуального контакта с сыном. Присев, он достал из кармана пачку папирос и потертую бензиновую зажигалку. Скорее по привычке – курить пока не хотелось…

Никакое количество сахарной пудры не могло исправить тот горький факт, что с некоторых пор неразлучные друзья, воевавшие в одной разведроте, стали встречаться гораздо реже. Нет, дружба не прошла, и кошки между ними не пробегали. Просто после назначения на высокую должность Иван Харитонович с головой погрузился в кабинетную круговерть – изучение бесчисленных документов и приказов, составление отчетов и пояснительных записок, участие в бесконечных планерках и совещаниях.

Внешность Ивана изменилась мало. Врачи который год обещали полное исцеление от полученных на фронте ран, но он по-прежнему ходил, опираясь на трость. Он был таким же худощавым, но костистым, широкоплечим. Лицо его оставалось грубоватым и скуластым, большие крестьянские ладони от кабинетной работы стали чуть белее и глаже. Но одно изменение во внешности не подметить было невозможно – пышный рыжеватый чуб Ивана, вечно выбивавшийся из-под пыльной офицерской фуражки, вдруг стал короче и местами приобрел серебристый блеск.

Васильков являл полную противоположность Старцеву. Он был хорошо образованным интеллигентом, мысли, манеры и речь которого формировались строгим и правильным воспитанием, а также тоннами прочитанных книг. Помимо прочего он имел превосходную внешность: высокий, широкоплечий, осанистый. Уверенная походка и цепкий внимательный взгляд серых глаз заставляли многих женщин задерживать дыхание и унимать пускавшееся вскачь сердце. Его открытое лицо с правильными чертами изредка озарялось приятной белозубой улыбкой, а в густых темных волосах, невзирая на километры испорченных фронтом нервов, не появилось ни одного намека на седину.

Положив трубку на черный аппарат, Старцев воскликнул:

– Ты можешь представить платиновую тиару, усыпанную бриллиантами?!

– Нет, – ответил Александр и добавил: – В сорок втором нашу ротную полевую кухню возила худая кобыла по кличке Тиара. Ее я представляю.

Старцев отмахнулся, будто отгоняя назойливую муху:

– Какая кобыла, Саня! Речь о головном украшении королевы Бельгии Елизаветы Баварской! Ее тиара изготовлена в тысяча девятьсот десятом году фирмой Луи Картье. Центральный бриллиант весит более двадцати карат, а общая стоимость сопоставима с бюджетом Подольска.

«Опять этот Подольск! – проворчал про себя Александр. – Сговорились, что ли?!»

Вслух же сказал:

– Характеристика смахивает на некролог. Не означает ли это, что тиара исчезла и мне предстоит…

Старцев снова замахал руками.

– Не-не-не, это нас не касается! По исчезнувшей тиаре бельгийцы ведут переговоры с нашими военными представителями в Германии.

– И то слава богу… Как нога? – справился Александр.

– А-а… – поморщился друг. – Я устал переживать по этому поводу, и я устал быть уставшим. Сам-то как?

– Был весел, пьян и счастлив до твоего вчерашнего звонка.

В этот момент Старцев заметил приоткрытую дверь.

– Ты с сыном?

– Я же в отпуске. Андрей со мной, а няня отправилась в деревню навестить свою дочь и трех внуков.

Старцев подался вперед, высматривая сквозь щель мальчугана.

– Удивительно спокойный и воспитанный парень, – восхищенно прошептал он. Упав обратно на стул, перешел к делу: – Ладно, Саня, давай о главном. Скажи, что нужно сделать, если враг не сдается?

– Найти другого.

– Ха, я помню, как эта шутка родилась в нашей разведроте, – рассмеялся Иван. Потом, став серьезным, подвинул поближе к товарищу пепельницу: – Кури. К сожалению, нам сейчас не до шуток. Ты не хуже меня знаешь – оружия с окончанием войны в Москве стало в разы больше. Банды пополняются бывшими фронтовиками, не нашедшими себя на гражданке. МУР завален работой, и нам срочно нужна твоя помощь.

Александр достал из пачки папиросу и, разминая ее двумя пальцами, недовольно спросил:

– Что за срочность, Ваня? Эта непростая ситуация в Москве родилась не вчера, она была такой же в течение всего лета.

– Да речь не совсем о Москве, – поморщился друг. И, помедлив, сообщил нечто странное: – Видишь ли, в Берлине кто-то терроризирует местное население.

Брови Василькова сами собой поползли вверх – он готов был услышать что угодно, только не новости про далекий Берлин.

Не дав ему опомниться, Старцев пояснил:

– Ничем не объяснимый всплеск преступной активности – полсотни трупов за последний месяц, и почти все убийства связаны с ограблениями.

– Полсотни трупов за месяц – это очень прискорбный показатель, Ваня, – тихо ответил Васильков, с жалостью глядя на друга. – Но поясни мне, неразумному, с каких пор правовой беспорядок в Берлине стал головной болью Московского уголовного розыска?

– Справедливый вопрос.

Старцев выдвинул один из ящиков стола и положил перед товарищем лист бумаги, испещренный ровными строчками печатного текста.

– Читай.

Тот повернул листок к свету и с минуту внимательно изучал…

Это было официальное письмо, адресованное наркому внутренних дел. Внизу стояла подпись Военного коменданта Берлина генерал-полковника Горбатова[3].

Ознакомившись с текстом, Васильков пробормотал:

– Похоже на просьбу о помощи.

– Так и есть. Комиссар Урусов[4] при мне разговаривал по телефону с помощником Горбатова – генерал-майором Судаковым. Впечатление такое, что военная комендатура Берлина в полной растерянности. С мая по июль этого года там тоже совершались преступления, и военные дознаватели в рабочем порядке справлялись с расследованиями. А с середины августа начался настоящий кошмар – убийства происходили каждый день. Среди горожан поползли нехорошие слухи о терроре, зародились панические настроения, а кое-где дошло до саботажа – люди отказываются выходить из дома и требуют, чтобы власти навели порядок и гарантировали безопасность. Короче, маршал Жуков[5] нервничает, требуя в кратчайшие сроки закончить расследование и положить конец террору.

– Что ж, картина понятная, – кивнул Александр. – Но скажи на милость, неужели у Советской военной администрации в Германии не хватает своих кадров для оперативно-разыскной и следственной работы? В ее распоряжении Военная прокуратура, Чрезвычайная госкомиссия, контрразведка.

– Ты прав. Но есть одна деталь… – Иван закурил, поднялся и, стуча тростью по паркету, принялся расхаживать вдоль приоткрытых окон. – Нападениям за последний месяц подвергались не только мирные жители Берлина. Убиты три дознавателя – все младшие офицеры, тяжело ранены подрывом автомобиля два полковника – Военный прокурор и старший следователь Военной прокуратуры. По странному совпадению, все пятеро имели отношение к расследованию серии загадочных убийств. Так что с кадрами там тоже большая проблема.

Обрисовывая серьезность ситуации, Старцев пристально наблюдал за другом, пытаясь уловить его настроение.

– Мы обязаны оказать помощь, Саша. В конце концов, мы все делаем одно дело, – уверенно сказал он. И добавил: – Даже у нас, в самых крупных городах Советского Союза, за последние двадцать пять лет не происходило такого кошмара. Полсотни убийств за месяц – это… В общем, мы тут с комиссаром Урусовым посоветовались и решили отозвать тебя из отпуска.

Так и не прикурив папиросу, Александр разломил ее и бросил в пепельницу. Затем, глянув в щель на сына, негромко сказал:

– Иван, с тех пор как не стало Валентины, я воспитываю Андрея один и порой не вижу его неделями!

– Знаю. И понимаю, насколько тебе тяжело. Андрея на время твоей командировки готовы принять в образцовом детском доме имени Тимирязева.

Васильков открыл было рот, чтобы возмутиться, но Старцев повелительным жестом остановил его.

– Только на время твоей командировки! Урусов лично договорился с руководством детского дома имени Тимирязева. Поверь, это лучшее место для детей, временно оставшихся без родителей. Там твой сынишка будет под постоянным присмотром и получит столько внимания и заботы, сколько никогда не получил бы от занятого работой отца.

Раздражения в Александре поубавилось. Работая в МУРе, он действительно видел сына только по ночам, мирно спящим в кроватке. И все же он с удивлением спросил:

– Но почему я, Ваня?! Свет, что ли, клином на мне сошелся или у нас других сотрудников нет?!

– Ответ прост, Саня. Ты – лучший. И в этом мы с комиссаром абсолютно уверены, – спокойно парировал Старцев. – У тебя прекрасное образование, годы службы в разведке, десяток виртуозно раскрытых преступлений за время работы в МУРе. Ты за кратчайший срок сумел стать лучшим оперативником, и тебя по праву уважают все – от младшего охранника до начальника Управления. И кого, как не тебя, отправить в этот чертов Берлин?

– Но послушай, я плохо знаком с этим городом, а моих знаний немецкого едва хватит, чтобы допросить военнопленного, – по инерции сопротивлялся Васильков, хотя понимал, что решение начальством уже принято и от его протестов мало что зависит.

– Это не проблема. В Берлине тебя ждет энергичный и смышленый напарник.

Старцев протянул фотографию, с которой смотрел молодой мужчина с умным проницательным взглядом.

– Капитан Усольцев. Восемнадцатого года рождения. Член партии. Фронт, служба в военной контрразведке, на немецком шпарит как из пулемета. Две недели пытается распутать серию убийств в Берлине. Но одному ему не справиться – нужен такой зубр, как ты. Судя по присланной характеристике, Усольцев эрудирован, общителен, заряжен оптимизмом и умеет добиваться поставленной цели.

Васильков безо всякого интереса изучил фотоснимок и бросил его на стол. Старцев исподволь наблюдал за реакцией товарища.

– Мы с комиссаром Урусовым сделали все, чтобы ты смог продуктивно поработать в Берлине. Итак, ты согласен отправиться в командировку?

– Я должен принять решение прямо сейчас?

Иван удивленно смотрел на друга.

– Ну я же должен придумать, что потребовать взамен! – пояснил тот.

– Ты неисправим, Саня, честное слово, – засмеялся Старцев. – Ладно, даю тебе ночь на раздумье. Завтра в восемь утра огласишь свои требования…

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 20 сентября 1945 года

Комендантский полк был расквартирован в северном пригороде Берлина, на месте бывшего маслобойного завода. Ныне в нескольких двухэтажных корпусах, формировавших периметр городского квартала, вместо квартир для рабочих и инженеров, вместо заводоуправления, электростанции, котлов и прочего оборудования проживали советские военнослужащие. Один из подъездов был перестроен под гостиницу для сотрудников советской Военной администрации. Внутри на обширном плацу стояла разнообразная автомобильная техника, в основном американские и немецкие грузовики, а также юркие «виллисы» и «доджи».

В одном из бывших корпусов завода по приказу коменданта обустроили пропускной пункт для личного состава, а длинный промежуток между зданиями заложили мешками с песком, установили шлагбаум и караульную будку, обустроили пару огневых точек с пулеметами.

Обычным утром, распорядок которого ничем не отличался от сотен предшествующих, у шлагбаума появился симпатичный молодой капитан. На тонком ремешке покачивался кожаный футляр с фотоаппаратом, а из нагрудного кармана торчал блокнот в рыжеватой дерматиновой обложке. Капитан походил на военного корреспондента берлинской газеты «Теглихе Рундшау»[6], но, приглядевшись, всякий отметил бы крепкую фигуру, уверенность в движении и слишком цепкий для простого гуманитария взгляд.

Капитан не стал тревожить дежурного лейтенанта; остановившись у края тротуара, он посмотрел на часы и закурил, ожидая кого-то. Лейтенант подозрительно зыркнул на незнакомца, хотел окликнуть, но не успел – позади послышался гул моторов. К шлагбауму подкатил «виллис» с начальником военного патруля и грузовой «студебеккер» с десятком бойцов в кузове. Это был один из военных патрулей, постоянно курсировавших по улицам неспокойного Берлина.

Дежурный лейтенант жестом приказал поднять шлагбаум.

Первым с территории бывшего завода вырвался «виллис», но, едва поравнявшись с капитаном, резко тормознул.

– Капитан Усольцев? – крикнул старлей с чапаевскими усами и красной повязкой на рукаве.

– Он самый, – капитан сделал пару поспешных затяжек и выбросил окурок. – Генерал Судаков сказал, что вы подкинете меня до местечка Рульсдорф.

– Могу я взглянуть на ваши документы?

Капитан подал удостоверение и свернутый вчетверо лист бумаги.

– Капитан Усольцев… военная контрразведка… – бубнил старлей, читая напечатанный текст. – Разрешен проезд по всей территории советской зоны оккупации, включая секретные военные объекты… Администрации и военным начальникам всех рангов оказывать содействие и помощь…

Старлей вернул документы и уважительно проворчал:

– Серьезная бумаженция. Даже у военной комендатуры нет таких полномочий. Садитесь.

Половину короткого заднего сиденья «виллиса» занимала громоздкая радиостанция с аккумулятором. Ловко перемахнув низкий борт, Усольцев устроился рядом с ней…

Автомобили военного патруля двигались по улицам послевоенного Берлина, объезжая завалы из разбитого кирпича и бетона. Простых горожан на улицах встречалось мало. Изредка попадались возвращавшиеся домой семьи, тянувшие повозки с узлами и чемоданами. Или же длинные очереди к пунктам раздачи горячей пищи. Остальные были задействованы на расчистке завалов, вывозе мусора и прочих работах.

На одной из улиц старлей наметанным взглядом заметил двух подозрительных типов, прошмыгнувших в прилегавший переулок.

– За ними, Елагин! – приказал он водителю.

«Виллис» прибавил скорость, оставив далеко позади пыхтевший «студебеккер».

В проулке юркий автомобиль мигом нагнал беглецов – пожилых мужчин в довольно простой и дешевой одежде.

– Стоять! Лицом к стене! Руки за голову! – рявкнул старлей.

Вряд ли они знали русский язык, но по суровому тону мгновенно осмыслили угрозу и подняли руки.

– Елагин, обыскать!

Водитель с сержантскими лычками на погонах ловко обыскал задержанных, наверняка выполняя эту процедуру не единожды за день. Передав старлею найденные документы, Елагин жестом приказал мужчинам снять пиджаки и рубашки, после чего принялся осматривать их руки.

– Товарищ старший лейтенант, эсэсовских татуировок не обнаружено, – доложил он.

– Документы тоже в порядке, – проворчал старлей. И поднял взгляд на задержанных: – Почему не остановились? Зачем убегали?

Два немца недоуменно переглядывались, не понимая вопроса. Капитан Усольцев помог диалогу, повторив вопрос на добротном немецком языке.

Один из мужчин с готовностью ответил:

– Мы опаздываем на смену.

– Мы работаем на железной дороге, – пояснил второй.

Усольцев перевел ответы.

– Оба в кузов, – кивнул старлей на подъехавший «студебеккер».

Спустя четверть часа автомобили военного патруля остановились на площади перед разрушенным зданием грузовой железнодорожной станции. Неподалеку на путях трудилась бригада, состоявшая из женщин и пожилых мужчин, некоторые из которых казались стариками. Руководил работой инженер.

– Вы старший? – крикнул старлей.

– Да, господин офицер, – снял тот кепку, обнажив седую шевелюру.

– Это ваши рабочие?

К инженеру подвели двух задержанных.

– Да, господин офицер. Это Пауль Шмидт и Ральф Рихтер.

– Сними с них наручники, – приказал старлей сержанту. И, обращаясь к задержанным путейцам, предупредил: – В другой раз не советую бегать от военного патруля, если не хотите получить по свинцовой оплеухе…

От грузовой станции «виллис» взял курс на север и вскоре оказался на городской окраине. Позади по-прежнему натужно гудел мотор американского грузовика.

– Зачем ты задержал их? – нарушил молчание Усольцев. – Ведь сразу было видно, что работяги не имеют ничего общего с вермахтом и СС: руки с въевшейся в кожу грязью, пропахшая креозотом одежда, да и возраст не тот.

Покручивая чапаевский ус, старлей ответил:

– А вы наблюдательны, капитан. Давно в Германии?

– Около месяца. Война для меня закончилась с тяжелым ранением в Польше.

– Понятно. Ну а я вошел в Германию в феврале в составе 2-го Белорусского. И вот что я вам скажу: здесь все перевернуто с ног на голову и никому нельзя верить! Недавно мой патруль повстречал трех сопляков лет четырнадцати. Под Рязанью, откуда я родом, такие бегают в школу или лузгают семечки на завалинке. А эти оказались из гитлерюгенда и сразу стали палить в нас из пистолетов. Тяжело ранили моего старшину. Пришлось их прикончить…

Автомобили покинули город и ехали по шоссе на север. Вокруг зеленели сорняками заброшенные поля, медленно проплывали полуразрушенные особняки местных фермеров. Впереди появилась темная полоска леса.

Подняв автомат, старлей передернул затвор.

– Черный лес? – настороженно спросил Усольцев.

– Да. Проклятое место.

– Генерал Судаков рассказал о нем.

– Вы ездили ранее по этому шоссе?

– Нет.

– Без вооруженного сопровождения в Черном лесу лучше не появляться, – старлей с красной повязкой на рукаве нервно покручивал свой левый ус. – Здесь до сих пор бродят банды эсэсовцев, сумасшедших юнцов и прочих фанатиков.

Впереди петля шоссе исчезала за кустарником и могучими деревьями. Въехав в лес, «виллис» с грузовиком внезапно оказались в густом сумраке. Воздух вокруг стал прохладным и насыщенным влагой, солнце едва пробивалось сквозь кроны елей, сосен и дубов.

Непринужденные разговоры в «виллисе» и кузове грузовика разом стихли. Плотнее сжав оружие, бойцы напряженно вглядывались в придорожные кусты…

СССР, Московская область, Пушкино, детский дом имени Тимирязева – Германия; 21 сентября 1945 года

Старенький «ЗИС-101» замер напротив чугунных ворот, над которыми плавной волной красовалась надпись: «Образцовый детский дом имени Климента Аркадьевича Тимирязева». В машине скучал средних лет водитель. Иван Старцев, опираясь на трость, прогуливался вдоль забора. Волнуясь, он часто поглядывал на часы.

На территории детского дома, в сотне метров от ворот, высилось добротное двухэтажное здание дореволюционной постройки. Перед ним была разбита игровая поляна, на которой под присмотром воспитателей резвились два десятка мальчишек в одинаковых шортах и светлых рубашках. Левее здания играла серебристыми бликами поверхность живописного озера, по берегу которого петляла тенистая кленовая аллея с удобными деревянными лавками.

На одной из лавочек сидел маленький Андрей. В его глазах стояли слезы. Он подавленно молчал, прижимая к себе плюшевого пса.

– Мне сказали, что командировка продлится пару недель, – сказал Александр, присев перед сыном на корточки.

– Две недели, – повторил Андрей. – Это больше десяти дней?

– Да, на чуть-чуть. Знаешь, там довольно сложное дело, но мне дали в помощь смышленого напарника. Надеюсь, мы с ним быстро найдем преступников, и я вернусь.

Внезапно Андрей протянул отцу плюшевого пса. Александр нерешительно взял его.

– Ты хочешь, чтобы я взял Альфа с собой?

– Да, – кивнул мальчуган. – Он тоже будет помогать тебе. И охранять.

Отец порылся в кармане пиджака и протянул тонкое женское колечко из серебра.

– Тогда возьми это.

Андрей на секунду замер, взгляд его восторженно загорелся.

– Я помню! Его носила мама!

– Верно. Когда-то я подарил это колечко твоей маме. Береги его, оно поможет тебе в трудную минуту.

Бережно взяв кольцо, мальчуган запрятал его глубоко в карман.

В этот момент от ворот послышался нервный автомобильный гудок.

– Мне пора, – вздохнул Александр.

По щекам Андрея потекли слезы, он крепко обнял отца за шею.

Тот вытер его лицо платком, подбадривающе улыбнулся:

– Не надо слез, Андрейка. Ты же мужчина!

Шмыгнув носом, тот кивнул.

– Молодчина! – одобрил отец. – И, пожалуйста, пообещай, что к моему возвращению ты научишься считать далее первого десятка.

– Обещаю, папа!

Взявшись за руки, они прошли по аллее и остановились у чугунных ворот. Вскоре к ним присоединился воспитатель.

Нагнувшись, Александр еще раз поцеловал сына и быстро направился к ожидавшему автомобилю. Плюхнувшись на задний диван «ЗИСа» рядом со Старцевым, он опустил стекло задней дверцы.

Андрей стоял у ворот рядом с воспитателем и махал рукой. Кажется, по его щекам снова катились слезы.

Старцев тронул водителя за плечо:

– На аэродром. И побыстрее…

Вчера в восемь утра Васильков прибыл на Петровку и снова поднялся в кабинет Старцева.

– Ну что? – встретил тот товарища крепким рукопожатием. – Готов отправиться в Берлин?

Отрицательный ответ исключался – оба это хорошо понимали. И все же Александр решил кое-что извлечь из своего согласия.

– Готов, но при одном условии, – решительно сказал он.

– Дай угадаю. По возвращении хочешь догулять отпуск, верно?

– Не догулять, а получить полноценные две недели.

– Ты же одну использовал, шельмец! – шутливо возмутился товарищ.

– Это мое условие.

– Ладно, будут тебе две недели отпуска. Скажу больше: постараюсь выхлопотать для вас с Андреем путевку на юг в наш санаторий.

На лице Александра появилась дьявольская улыбка, и они пожали друг другу руки…

А сегодня служебный автомобиль Старцева мчался по шоссе из Пушкино в сторону одного из подмосковных военных аэродромов. Друзья молчали. Каждый думал о своем. Иван, вероятно, пытался наметить распорядок работы на ближайшие пару дней. Дальше, увы, планировать не приходилось – слишком много поступало вводных задач в беспокойное хозяйство МУРа.

Васильков же, напротив, размышлял о том, насколько вредно для здоровья что-то планировать и загадывать желания. Еще позавчера он рассказывал сынишке о предстоящей поездке в Сокольники, и тут Ваня как черт из табакерки со своим ночным звонком. Получите-распишитесь! Вместо Сокольников – Берлин. Город, в боях за который погибло несколько друзей Александра. Город, который он ненавидел.

Да, он действительно в кратчайший срок сумел зарекомендовать себя одним из лучших оперативников МУРа. Иногда вселенная не прочь пошутить, сложив из звезд напутствие, приказ о назначении, а заодно и поздравительный тост. Если говорить серьезно, то над созданием портрета «лучшего сыщика» изрядно поработали врожденные качества Александра: отличная память, внимательность к деталям, вдумчивость, способность к анализу. Следующим слоем красок стал бесценный багаж в виде опыта военного разведчика. Последним мазком кисти послужило то, что он всегда ценил порядок и был отличным организатором, а преступления, как оказалось, лучше всего было сортировать по алфавиту, мотивам, манере и характеру.

Спустя полчаса «ЗИС-101» заехал на территорию военного аэродрома, промчался вдоль стоянки самолетов и остановился возле транспортника, вокруг которого суетился технический персонал.

Васильков принялся выгружать из багажника свои вещи – чемодан, плащ, шляпу. Опираясь на трость, Старцев топтался рядом.

Прищурившись на осеннее солнце, он сказал:

– Когда-то я услышал от тебя потрясающую фразу: «Потребность рождает идею, идея рождает действие».

– Это не моя фраза. Она принадлежит перу Джона Стейнбека[7].

– Роман «Гроздья гнева», не так ли? – хитро подмигнул Старцев.

Васильков удивленно посмотрел на него.

– Ваня, что я слышу?! Ты приобщился к хорошей литературе?..

В этот миг один из моторов самолета выпустил клуб дыма и заворчал, раскручивая винт. На стоянке сразу стало шумно, ветрено.

Старцев шагнул ближе к товарищу и почти прокричал:

– Стейнбек – великий писатель! К тому же находится под присмотром американских властей за левые взгляды! Но нам пора прощаться. Будь осторожен, Саня! В Германии много лет правила фашистская диктатура. Народ молился на придуманных героев и ненавидел придуманных врагов. Береги себя!

Друзья обнялись. Подхватив чемодан и придерживая норовящую слететь с головы шляпу, Васильков зашагал к самолету. Поднявшись по короткому трапу, он обернулся, махнул Ивану рукой. После чего его рослая фигура исчезла в темном жерле фюзеляжа…

Три часа транспортный самолет пытался угнаться за клонившимся к западному горизонту солнцем. Натужно гудели моторы, вибрировала обшивка. Погода за бортом понемногу менялась: над Московской и Смоленской областями, а также над Белоруссией сохранялось чистое небо; над восточной Польшей появились клочковатые облака, а ближе к Германии самолет окутало плотной серой пеленой, на стекле иллюминаторов появились горизонтальные росчерки дождевой воды.

Александр сидел спиной к борту на узкой и жесткой лавке, предназначенной для перевозки личного состава. После того как самолет набрал высоту, в грузовой кабине стало холодно – пришлось накинуть на плечи плащ, поднять воротник и поглубже натянуть на голову фетровую шляпу. Держа в руке игрушечного пса, он поглаживал пальцем плюшевое ухо и размышлял о сынишке, о своей работе в МУРе, о запутанной череде убийств в столице Германии…

– Прошу прощения, – внезапно услышал он голос.

Рядом, чуть наклонившись, стоял бортмеханик в летном комбинезоне и меховом шлемофоне.

– Командир экипажа передает, что погода в районе Берлинского аэродрома испортилась. Придется сесть на запасном.

– Как далеко это от Берлина? – справился Александр.

– Тридцать километров к северо-востоку. Аэродром Финов.

Бортмеханик вернулся в пилотскую кабину, захлопнув за собой овальную дверцу.

«Не успел прибыть к месту расследования, а на горизонте маячат первые проблемы, – поежился от холода Александр. – Нехорошая примета…» Он поправил воротник плаща и, повернувшись, посмотрел в иллюминатор в надежде разглядеть землю. Облачность стала еще темнее, взгляд безнадежно скользил по ее однотонной мути.

Через четверть часа самолет приступил к снижению. Температура в кабине становилась сносной, а в облачном слое появились первые разрывы, обнажая пятна с едва различимыми лесами, дорогами, населенными пунктами.

Опустив воротник плаща, Александр спрятал плюшевого пса в чемодан и стал ждать, когда самолет коснется колесами шасси бетонки аэродрома…

Советская зона оккупации Германии, Черный лес; 20 сентября 1945 года

Чем дальше военный патруль углублялся в Черный лес, тем выше становились деревья по обе стороны от дороги, смыкаясь над ней кронами и заслоняя небо. Прямолинейных участков почти не встречалось – асфальтовое шоссе петляло то влево, то вправо. Кое-где виднелись воронки от взрывов, из кустов по обочинам торчали сгоревшие остовы автомобилей и военной техники, напоминая об ожесточенном сопротивлении гитлеровцев в последние недели войны.

Сидя на задней лавке «виллиса», Усольцев крутил головой и все чаще поглядывал на начальника патруля. Полчаса назад, колеся среди полуразрушенных городских кварталов, старлей казался увереннее, смелее, хотя и там наверняка приходилось применять оружие. Не сказать, что он был испуган или взволнован. Однако напряжение в его позе с готовностью полоснуть очередью по кустам было очевидно. С тех пор как автомобили въехали в Черный лес, старлей не отпускал шуток, не разговаривал с водителем, не покручивал кончики залихватских чапаевских усов. Его побелевшие ладони крепко сжимали ППС[8], а подозрительный взгляд изучал заросшую кустами и деревьями обочину.

Дорога пошла в гору. Чтобы не оторваться от натужно гудевшего грузовика, водитель «виллиса» сбавил скорость. Впереди показался очередной крутой поворот.

Сочетание небольшой скорости, отсутствия видимости и наличия густых зарослей до предела насторожило офицеров. Старлей приподнял ствол автомата, а рука Усольцева невольно потянулась к кобуре…

Вылетевшие из кустов немецкие гранаты с длинными рукоятками они увидели одновременно.

– Вправо! – рявкнул старлей.

Водитель крутанул баранку, «виллис» резко вильнул к обочине, и гранаты, пролетев мимо, поскакали по асфальту к ползущему следом грузовику.

Из кустов тотчас донеслись автоматные и пулеметные очереди, на поднятом лобовом стекле «виллиса» появились пулевые отверстия и трещины. Дернувшись, водитель ткнулся лбом в руль.

«Виллис» врезался в дерево одновременно с прогремевшими позади взрывами. Скорость была недостаточной для сильного удара, но старлей с Усольцевым вылетели из автомобиля.

– Держитесь рядом, – посоветовал старлей и огрызнулся короткой очередью по кустам.

После взрывов послышались удар и скрежет – перевернувшийся грузовик сполз с асфальта и остался лежать на боку. Высыпавшиеся из кузова бойцы занимали позиции в кустах, в приямках, за деревьями. Началась интенсивная перестрелка с противником, которого никто из патрульных не видел.

Усольцев лежал за стволом дерева в двух шагах от старлея и тоже не видел противника, хотя пули свистели над головой или отбивали кору со стволов деревьев.

– Кравцов, Месхи, Куц! Прикройте правый фланг! – отдавал приказы старлей. – Гарин, Гуськов, Сытин! Держите левую обочину!

Вскоре Усольцев заметил двух немецких солдат, одетых в полевую форму СС. Пригнувшись, они перебегали вглубь леса, пытаясь обойти оборонявшийся патруль и ударить с тыла.

Вскинув свой ТТ, капитан трижды выстрелил. Один из эсэсовцев споткнулся и упал, второй успел спрятаться за кустами.

В кобуре имелся один запасной магазин. И, как дань фронтовой привычке, в кармане галифе хранилась горсть патронов. В этой горсти их оказалось два десятка. На фронте для будней военного контрразведчика этого запаса было с избытком. В жестоком бою на лесной дороге его хватило всего на три минуты. Даже с учетом того, что Усольцев вел счет выстрелам и нажимал на спусковой крючок только отчетливо видя цель.

Рядом вскрикнул и замолк боец. Усольцев подергал его за гимнастерку. Тот не реагировал.

Тогда он подтянул за ремень его автомат и снова включился в бой…

Схватка на правой обочине лесного шоссе затихала.

Эсэсовцев было явно больше. Они обитали в бесконечных лесах севернее Берлина с апреля 1945 года, прекрасно в них ориентировались и ощущали себя здесь хозяевами. Без проблем окружив советский военный патруль, они добивали его с хладнокровным расчетливым упорством.

На исходе двенадцатой минуты боя в живых оставались старлей и Усольцев. Старлей в пропитанной кровью гимнастерке сидел у борта «виллиса». Прижимая к уху наушник, он кричал в микрофон рации, вызывая подкрепление. Капитан Усольцев лежал неподалеку и прикрывал его, посылая короткие очереди в наседавшего противника.

Закончилось все быстро. Смертельно раненный старлей уронил микрофон и сполз по борту «виллиса», оставляя на нем кровавый след.

Усольцев остался один.

Быстро оглянувшись на замолчавшего начальника патруля, он перекатился в сторону и, вогнав в ППС последний магазин, выстрелил в бежавшего по обочине солдата.

На крохотной полянке в сорока шагах от горевшего перевернутого грузовика и уткнувшегося в дерево «виллиса» штандартенфюрер СС[9] Карл Гесс затягивал жгутом руку раненого солдата. Гессу исполнилось тридцать шесть лет, он был высок, худощав, небрит и зол. На безымянном пальце его левой руки холодно поблескивало кольцо «Мертвая голова»[10].

– Господин полковник! – появился из кустов Хорст – тощий шестнадцатилетний юноша из гитлерюгенда.

– Святое дерьмо! Я просил не называть меня полковником! – гневно отрезал Гесс. – Запомни, наконец, Хорст, в СС нет такого звания!

– Прошу прощения, штандартенфюрер! – исправился юноша. – Остался последний у «виллиса». Фукс передает, что мы можем взять его живым.

– К черту этих русских! Кончайте с ним!

– Слушаюсь, штандартенфюрер!

Юноша хотел было рвануть обратно, но строгий голос остановил его:

– Что с автомобилями?

– Грузовик горит, штандартенфюрер. А «виллис» серьезно пострадал от пуль и осколков.

Гесс со злостью сплюнул под ноги и повторил:

– Прикончите последнего и собирайте трофеи. Надо убираться отсюда.

– Слушаюсь!

Хорст кинулся через кусты туда, откуда доносились редкие выстрелы.

Завершением операции руководил штурмшарфюрер Матиас Фукс. Юный Хорст передал приказ штандартенфюрера. Тот молча кивнул, вынул из-за пояса три гранаты, по очереди отвинтил с их рукояток защитные колпачки и расправил освободившиеся шелковые шнурки.

Злорадно ухмыляясь, он дернул первый и бросил гранату в сторону «виллиса». За ней последовала вторая, потом третья.

На обочине горело разлившееся топливо. В центре бушевавшего пламени чернел перевернутый грузовик. Борт «виллиса» был испачкан кровью и пестрел пулевыми пробоинами. Повсюду виднелись тела убитых бойцов патруля.

Ойкнув в последний раз, автомат замолчал.

– Черт! Как глупо! – пробормотал Усольцев, стирая ладонью кровь со лба.

Будто издеваясь, немцы постреливали одиночными, не давали поднять голову. Он же, цепляясь за призрачную надежду выжить, шарил жадным взглядом вокруг себя – по траве, по густому кустарнику, ища хоть кого-то, кто мог бы подсобить в перестрелке или подкинуть запасной рожок к ППС. К этой страшной в своей безысходности минуте Усольцев успел обшарить пространство вокруг «виллиса», собрав оружие и попадавшиеся под руку боеприпасы.

Последний луч надежды угас – больше не осталось ни одного патрона.

– Глупо! – повторил он.

В памяти проносились яркие моменты из жизни. В том числе похожие стычки, случавшиеся за долгие фронтовые годы. Ему всегда везло – ни одна не закончилась таким разгромом. Однажды он получил легкое ранение в бедро, еще разок контузило – прилетевшая мина разорвалась рядом; жесткая волна шибанула так, что он отлетел и обнял матушку-землю, зато его не задел ни один осколок.

Поняв, что лежавшее рядом оружие бесполезно и он вот-вот окажется в лапах недобитых ублюдков, Усольцев выдернул из кармана гимнастерки блокнот в рыжеватой обложке и, мгновение подумав, сунул его под пласт прошлогодней листвы.

Позади что-то ударило о траву.

«Граната!» – обожгла догадка. Он быстро отполз вперед, но прямо перед ним упала вторая, сбоку третья…

– Все, – прошептал он, прежде чем услышал первый взрыв.

Советская зона оккупации Германии, Черный лес; 20 сентября 1945 года

Штандартенфюрер Гесс был очень зол. Шагая по знакомой тропе, он нервно отмахивался от качавшихся на ветру ветвей, кашлял, плевался и шептал самые отвратительные ругательства. Погода начала портиться. Утром, когда он со своими людьми прибыл к шоссе и искал удобную позицию для засады, небо было ясным, а дуновение теплого ветерка едва шевелило листву. К вечеру небо заволокло облаками, ветер окреп и стал холодным.

Впрочем, Гесс злился не на погоду. За два года, проведенных на Восточном фронте, он повидал и не такие атмосферные явления. Ужасные морозы, сменявшиеся столь же ужасной распутицей; ледяные ливни с пронизывающими северными ветрами…

Поежившись от воспоминаний, он трижды кашлянул в кулак и сплюнул. Заметив на кулаке кровь, вытер его о полевую форму и снова выругался. Его гнев был связан с потерями. Каждая засада, каждое столкновение с советскими военными уносило жизни его солдат. Сегодня потеряли четверых. Еще один был тяжело ранен, а пятеро получили легкие пулевые ранения.

За Гессом, приотстав на несколько шагов, тяжело ступал по прошлогодней листве гауптман вермахта Вальтер Витте. Он был среднего роста, имел гладкое лицо и нежные пухлые руки. Раньше он был полноват, но теперь похудел. В первой половине 1945 года Витте командовал ротой, затем батальоном. Невзирая на то что его мундир украшал Железный крест 1-го класса, на бравого вояку он не тянул. Переодень его в рубашку, шорты на лямках, гетры, и получишь типичного бюргера – немецкого горожанина, владельца пивной или мясной лавки.

За Вальтером Витте устало брели все остальные, включая легкораненых. Обершутце[11] Ланге тащили на самодельных носилках – в животе бедолаги застряли две пули, и шансы выжить у него оставались призрачные.

Через час перехода возглавлявший колонну глазастый Фукс подал сигнал, обозначавший, что он заметил своих.

– Дошли, – устало выдохнул Гесс. – Пора отдохнуть и расслабиться…

Лагерь был разбит в живописном сосновом бору. Центром лагеря послужила небольшая поляна с обустроенным кострищем и брезентовым навесом над стволом поваленного дерева. Вокруг поляны меж могучих сосен размещались палатки – одна офицерская и десяток солдатских. Чуть поодаль деловитый Фукс разместил хранилище армейских мотоциклов и запаса горючего в канистрах.

Сегодняшняя вылазка оказалась бестолковой. Рассчитывали пополнить съестные припасы, а напоролись на военный патруль, и это добавило мрачных оттенков настроению Гесса. Он сидел на поваленном дереве и ледяным взором буравил сложенные на траве трофеи. Это было оружие советского производства, мизерное количество боеприпасов к нему, фотоаппарат, канистра бензина, несколько пачек отвратительных папирос с таким же отвратительным названием «Беломорканал», пробитая осколком гранаты радиостанция. Чуть в сторонке лежали пригодные для дальнейшего использования комплекты одежды и обуви, снятые с убитых советских бойцов.

«Дожили. Уже перестали брезговать убогим советским обмундированием. И ради этого дерьма мы потеряли четверых, – мрачно заключил Гесс. Затем поморщился, услышав очередной стон тяжелораненого Ланге. – Точнее, пятерых…»

Ланге поместили в санитарную палатку, где им занимался военный фельдшер. Рядом с палаткой помощник фельдшера обрабатывал раны и накладывал повязки легкораненым.

А по-над поляной тем временем разливался приятный запах – повар Франц Райнер помешивал половником в большом котле приготовленный суп и разливал его по походным котелкам. Настало время ужина, солдаты дружно потянулись к кострищу.

Гесс посмотрел на серые облака, проносящиеся так низко, что качавшиеся верхушки сосен цепляли их рваные края. Ветер усиливался, температура падала. «После ужина следует заняться палатками – получше укрепить их за корни и стволы деревьев, – напомнил себе Гесс. – Кто знает, какая погода нас ожидает ночью…»

– Ваш ужин, штандартенфюрер, – отвлек от мрачных мыслей повар.

Гесс взял котелок, ложку, кусок хлеба.

– Благодарю, Франц…

Рыбный суп опять получился жидким. На поверхности плавало несколько перьев лука, а на дне виднелась четвертинка картофеля, кусочек рыбы и немного моркови. Франц Райнер умел прекрасно готовить, но из-за продуктового дефицита в лесном лагере все его таланты и старания сходили на нет.

– Карл, мы засиделись на одном месте, – послышался голос Вальтера Витте. – Пора заняться поиском нового лагеря.

Вальтер успел расправиться с супом. Присев рядом на поваленное дерево, он попивал из кружки морковный кофе и листал какой-то блокнот в рыжей дерматиновой обложке. Просматривая страницы, он отрывал их и беспечно швырял в догоравший костер.

– Что за писанина? – равнодушно спросил Гесс.

– Нашел в листве рядом с убитым русским офицером. Похоже, он был сыщиком.

– Что-то вынюхивал?

– Я не силен в русском языке, но в блокноте встречаются немецкие фамилии.

Зачерпнув ложкой суп, Гесс усмехнулся:

– Надеюсь, не наши с тобой?

– Нет. Циглер, Келлер и…

Гесс замер с раскрытым ртом, его брови взметнулись ко лбу.

– Ты не ошибся? – тихо спросил он.

Вальтер нашел нужную запись и прочитал:

– Бригадефюрер СС[12] Йоахим Циглер[13], оберфюрер[14] СС Конрад Келлер.

«Святое дерьмо!» – глаза Гесса едва не вылезли из орбит. Выронив котелок с остатками супа, он подскочил к костру, выхватил из огня уцелевшие страницы и сдул с них пламя. Затем с сердитым выражением лица отобрал у Вальтера блокнот и снова уселся на поваленное дерево.

– Что с тобой, Карл? – изумленно пробормотал товарищ.

– Меня интересует любая информация об этих людях, – ответил тот, листая страницы.

– Их наверняка уже нет в живых. Зачем они тебе?

– Циглер был большой шишкой. С марта сорок пятого года он командовал танковым корпусом СС, после его разгрома принял 11-ю добровольческую дивизию СС «Нордланд» и защищал от советских военных северные предместья Берлина. Оберфюрер Конрад Келлер занимал должность начальника штаба в этой же дивизии.

Вальтер Витте наморщил лоб, напрягая память.

– Я слышал некрасивую историю, – пробормотал он. – Поговаривают, будто командир дивизии «Нордланд» бросил остатки своих солдат и бежал из окружения.

– Вранье! В те дни я находился рядом с бригадефюрером Циглером и отвечал за его безопасность. Советы несли ужасающие потери, но отчаянно напирали, стремясь войти в Берлин раньше американцев. Советских военных было больше, чем нас. Гораздо больше! Они были свежее и лучше вооружены. Когда наше положение стало безнадежным, из фюрер-бункера[15] пришел приказ обеспечить выход из окружения Циглера и Келлера с секретной штабной документацией.

Вальтер с недоверчивой иронией смотрел на Гесса.

– С секретной документацией? – повторил он. – На кой черт верхушке рейха понадобилась штабная документация какой-то дивизии, когда все вокруг катилось прямиком в ад?

Разговор прервался – рядом возник Франц с кружкой.

– Ваш кофе, штандартенфюрер.

– Благодарю, – кивнул Гесс и, помедлив, спросил: – Ты хотел бы узнать, как Циглер вырвался из окружения?

– Если ты не поделился этой информацией раньше, – понизил голос Вальтер, – то, полагаю, она не для лишних ушей.

– Ты прав, – Гесс оглянулся по сторонам. – Пойдем в нашу палатку…

В офицерской палатке он допил свой кофе, закурил. И с мрачными нотками в голосе начал рассказ:

– 11-я моторизованная пехотная дивизия «Нордланд» понесла в Курляндии[16] большие потери и в конце января 1945 года была срочно эвакуирована морским путем из Либавы в Штеттин для восстановления. Ранее дивизия комплектовалась скандинавами, но от полков «Норвегия» и «Дания» ничего не осталось. Дивизия вынужденно пополнилась малопригодными к службе новобранцами и фольксдойче[17]. И с этим «багажом» нас бросили на защиту Берлина. К двадцатому апреля от дивизии осталось около четырехсот человек, или две пехотные роты. Советские военные окружили нас на северо-восточной окраине города. Мы заняли круговую оборону по периметру городского квартала, где до войны размещался крупный маслобойный завод… Да, мы все так думали. Но оказалось, что этот квартал не был заводом.

Вальтер удивленно хлопал ресницами.

– А чем же он был?

– Вратами в ад. Да, Вальтер, он оказался вратами в ад, через которые ушли остатки дивизии…

Советская зона оккупации Германии, аэродром Финов – Берлин; 21 сентября 1945 года

Военный аэродром Финов, прилепившийся к южной окраине городка Финофурт, встретил низкой серой облачностью, сильным ветром и противным мелким дождем. Спускаясь по трапу, Александр снова придерживал шляпу и отворачивался от хлеставших в лицо порывов ветра. Возникла унылая догадка: «Вероятно, в Берлине погода еще хуже…»

На соседних стоянках блестели мокрыми фюзеляжами военные самолеты – такие же громоздкие транспортники и небольшие истребители. Однако Александра больше занимал практический вопрос: что делать дальше? Ему каким-то образом надлежало добраться до Берлина, а там разыскать Военную комендатуру, которая значилась конечной целью командировки.

Возникшая из-за плохой погоды проблема неожиданно разрешилась довольно просто.

– Подполковник Васильков? – оторвал от размышлений чей-то голос.

Шагах в десяти стоял незнакомый офицер, а на краю самолетной стоянки замерли два автомобиля.

– Да, это я, – кивнул Александр и полез в карман пиджака.

– Здравия желаю. Майор Брагин, – козырнул тот.

– Вот мои документы…

Майор улыбнулся:

– Незачем, товарищ подполковник, из Москвы сюда кого попало не присылают. Я встречаю вас по приказу помощника коменданта Берлина генерал-майора Судакова. Прошу в машину.

Прежде чем гость из Москвы успел возразить, он подхватил чемодан, быстро подошел к старенькому «БМВ» и сунул его в багажник. Позади стоял «виллис», под брезентовой крышей которого сидели четыре вооруженных бойца.

«Похоже, здесь все серьезно, – решил Васильков, усаживаясь на задний диван. – Я, грешным делом, подумал, что больше никогда не прикоснусь к войне. А оно вон как обернулось…»

– В комендатуру! – приказал водителю Брагин, заняв место рядом с Васильковым.

Автомобиль покатил по рулежной дорожке аэродрома, «виллис» не отставал. Покинув аэродром, они пропетляли по улочкам небольшого городка, после чего выбрались на хорошую трассу, рассекавшую надвое густой неприветливый лес.

– В Москве погода получше? – спросил Брагин.

– Всю последнюю неделю солнечно, тепло, – ответил Александр, вспоминая чудесные дни, проведенные с сыном.

Брагин достал пачку немецких сигарет.

– Вы курите?

Александр взял сигарету, щелкнул потертой бензиновой зажигалкой. И в свою очередь поинтересовался:

– Как далеко до Берлина?

– Около пятидесяти километров. Доедем за час, если ничего не случится, – ответил Брагин. И, поймав вопросительный взгляд, вздохнул: – Да, у нас неспокойно. По Черному лесу до сих пор шатаются недобитые эсэсовцы и банды фанатиков из гитлерюгенда. Приходится ездить с охраной. А ночью комендант Горбатов вообще запретил к нему приближаться.

Семя было посажено, Александр задумался…

В хорошую солнечную погоду Черный лес, скорее всего, выглядел менее враждебно. Однако сейчас, глядя сквозь мутные от дождя стекла автомобиля на проплывающую мимо мрачную массу из густых зарослей, Александр испытывал не самые приятные ощущения.

На одном из затяжных поворотов он заметил сожженный перевернутый грузовик и уткнувшийся в дерево американский «виллис», борта которого пестрели пробоинами от пуль и осколков.

Заметив интерес сотрудника МУРа к искалеченным автомобилям, Брагин тихо пояснил:

– Это самое свежее. Вчера здесь было жарко. Эсэсовцы устроили засаду нашему военному патрулю.

– Кто-нибудь уцелел?

– Все погибли. Тринадцать человек, включая двух офицеров.

– Часто приходится пользоваться этой дорогой? – помолчав, спросил Александр.

– Ездил раз пять или шесть с разными поручениями на военный аэродром Финов – провожал кого-то или встречал, как вас; отправлял или забирал секретную корреспонденцию. И поверьте, этого хватило, чтобы возненавидеть Черный лес.

Придвинувшись, Брагин доверительно прошептал:

– Сегодня нам повезло – дождливо, ветрено. Немцы не любят шататься по мокрому холодному лесу. Они предпочитают устраивать засады только в хорошую погоду.

Посмотрев на часы, Александр кивнул. В его голове уже зарождались вопросы, требующие подробных ответов…

Черный лес закончился неожиданно. Оба автомобиля с той же осторожностью двигались по мокрому шоссе, как вдруг пугающая сумрачность расступилась, позволив небу стать шире и ближе.

Васильков припомнил, как недавно читал сынишке на ночь сказку. Она вышла довольно затянутой и мрачной, но финал неожиданно оказался светлым, счастливым. И то, как внезапно расступились кроны могучих деревьев, позволив светлому небу заполнить все пространство вокруг, очень походило на тот финал.

– Недалеко осталось, – выдохнул Брагин, испытывая облегчение. – Если бы видимость была получше, то впереди уже маячил бы пригород.

Через несколько минут «БМВ» с «виллисом» действительно въехали в город. Сначала по обе стороны от дороги мелькали отдельные дома, затем поплыли сплошные кварталы. Многие дома были разрушены либо полностью, либо частично. На одном из перекрестков Васильков заметил жилой дом с отсутствующей стеной; внутренности нескольких квартир как на ладони – мебель, вещи… Через минуту «БМВ» проехал мимо длинной цепочки молодых женщин, передававших друг другу ведра с водой. Буквально в каждом квартале имелись прорехи – вместо рухнувших домов лежали аккуратные кучи рассортированного кирпича и кусков бетона…

В конце войны Александр побывал в Берлине, своими глазами увидев катастрофические последствия налетов бомбардировочной авиации и артобстрелов. Позже, уже в Москве, он ознакомился с цифрами: полностью разрушено сорок пять процентов зданий Берлина, тридцать пять – частично, уцелело лишь около двадцати процентов, и главным образом в пригородах.

Однако квартал, куда свернули легковой автомобиль с «виллисом», удивил. Каким-то чудом он мало пострадал. В его начале высилось красивое серое здание в имперском стиле, над парадным входом в которое реял красный флаг. Под ним стояли часовые с автоматами; на больших белых табличках значилось «Народный комиссариат обороны СССР, военный комендант г. Берлин». По соседству находилось здание пониже и поскромнее. На его фасаде висела крупная вывеска на немецком и русском языках: «Советский культурный центр». Ко входу в здание тянулась длинная очередь из гражданских лиц.

«БМВ» остановился точно напротив входа в комендатуру.

– Приехали, – объявил Брагин.

Пока он вынимал из багажника чемодан московского гостя, тот топтался на тротуаре, оглядываясь по сторонам.

– Зачем стоят эти люди? – кивнул он на очередь.

– Здесь ежедневно раздают продуктовые пайки зарегистрированным берлинцам. Сегодня отоваривают тех, у кого есть дети, – пояснил майор.

– И много ли продуктов они получают?

– Зависит от категории. Триста граммов картофеля на день. Хлеба от трехсот до шестисот граммов; мяса от двадцати до восьмидесяти, сахара от пятнадцати до тридцати. Скудновато, но прожить можно, – вздохнул Брагин и направился к высокой дубовой двери. – Прошу за мной, товарищ подполковник.

Показав часовым удостоверения, офицеры вошли в фойе…

– Первый этаж комендатуры самый шумный и многолюдный, – знакомил с местной обстановкой Брагин. – Здесь расположены все основные службы: связь, секретка, хозчасть, регистрация, финансы, снабжение, работа с населением, телефонная станция, оружейка, дежурная смена…

«Похоже, все учреждения организованы по единому лекалу, – ухмылялся про себя Александр. – В нашем Управлении все то же самое».

Однако отличия все же нашлись в виде нескольких комнат для прикомандированных лиц в конце левого крыла. МУР в этом смысле выглядел побогаче – сотрудников, приезжавших с периферии по различным делам, размещали в общежитии гостиничного типа.

– В конце правого крыла, – заговорщицки понизил голос Брагин, – имеется буфет, где всегда можно перекусить, а в субботу и воскресенье даже выпить рюмку коньяка…

Кабинет помощника военного коменданта находился на втором этаже. Поднявшись по широкой красивой лестнице, Брагин указал на левый коридор.

– Нам сюда. Здесь тоже шумно и кипит работа. Из начальства только Судаков. Ну а там, – он указал пальцем вверх, – чем выше этаж, тем больше генеральских звезд.

Они остановились у двери с табличкой: «Заместитель военного коменданта генерал-майор Судаков П.С.»

– Петр Семенович? – уточнил Александр.

– Угадали! Хотя были и другие варианты, – удивленно хмыкнул Брагин. Постучав, он приоткрыл дверь: – Разрешите, товарищ генерал?

Из недр кабинета донесся сочный бас:

– Встретили?

– Так точно.

– Прошу в кабинет.

Кабинет показался небольшим и скромным. И снова сравнение оказалось в пользу МУРа – даже у Старцева, занимавшего полковничью должность, рабочее помещение выглядело солиднее.

На фоне единственного окна за столом сидел сорокалетний мужчина в кителе с генеральскими погонами и широкой наградной планкой. Лицо его было приятным, но серым от усталости. Портрет Сталина, два высоких сейфа, подробная карта Берлина, под ней пяток стульев для посетителей – это все, чем порадовали хозяйственники заместителя Военного коменданта.

Подойдя к столу четким шагом, Александр представился:

– Старший оперуполномоченный Московского уголовного розыска подполковник Васильков.

– Генерал-майор Судаков Петр Семенович, – хозяин кабинета пожал гостю руку и кивнул на стулья. – Присаживайтесь, товарищи. Комиссар Урусов вкратце рассказал о вас. Я рад, что к расследованию подключаются профессионалы из МУРа! Страх местного населения не позволяет нормально работать, а работы здесь очень много. Вы видели, как город пострадал от налетов авиации?

Александр кивнул.

– Мы строим, ремонтируем, суетимся, налаживаем снабжение… И вдруг город накрывает террор. Люди боятся выходить на улицу, потому что чувствуют, что власть не справляется с проблемой, – метался по кабинету недовольный генеральский бас. – Люди вообще все чувствуют, даже если они необразованны и не обучены манерам. Прошу вас… Александр Иванович, если не ошибаюсь.

– Так точно.

– Прошу, Александр Иванович, найдите этих мерзавцев! Вы только укажите на них, а дальше мы сами разберемся! Курите, товарищи, – Судаков двинул по столу пепельницу.

Васильков достал из пачки папиросу, потертую бензиновую зажигалку. Разминая двумя пальцами табак, он задумчиво спросил:

– Вы связываете убийства с теми людьми, которые прячутся в Черном лесу?

– Эсэсовцы определенно причастны к некоторым убийствам, и их мотивы ясны – они появляются в пригородах Берлина ночью или ранним утром для того, чтобы пополнить запасы провизии. Еще порядка двадцати убийств объясняются грабежами – преступники срывают с жертв украшения, опустошают карманы, сумки и даже вырывают клещами золотые коронки. Но череда других происшествий не поддается объяснениям.

Александр смотрел на Судакова, продолжая разминать папиросу.

– Бесследно исчезли восемнадцать горожан. Ни тел, ни следов, – закончил тот. И добавил: – Капитан Усольцев собрал кое-какие материалы. Надеюсь, они вам пригодятся.

– Где я могу с ним встретиться?

Помрачнев, генерал отвел взгляд:

– Не хотелось бы начинать с дурных новостей, но других у меня нет. Вчера в Черном лесу был атакован наш военный патруль. Капитан Усольцев следовал с патрулем в местечко Рульсдорф. Он что-то накопал, хотел там с кем-то поговорить, и я приказал патрулю сопроводить его. Но… никто не доехал.

Так и не прикурив папиросу, Александр разломил ее и бросил в пепельницу.

– Простите, Петр Семенович, но я не понимаю. В вашем распоряжении имеется комендантский полк – две с половиной тысячи человек, а в соседнем лесу до сих пор хозяйничает горстка нацистов!

Не привыкший к подобной прямоте со стороны младших по званию, генерал скривил губы, но сдержал в себе недовольство. Во-первых, замечание было справедливым. Во-вторых, не хотелось начинать сотрудничество с конфронтации.

– Черный лес не является компетенцией военной комендатуры. Наша власть ограничена городской чертой Берлина, – с мрачным видом кивнул тот в сторону висевшей карты. – Но могу успокоить: командование готовит войсковую операцию по уничтожению остатков немецких частей. Это вопрос нескольких дней.

Сидящий рядом Брагин подтвердил:

– Поговаривают, что приказ о разработке и проведении операции отдал сам Жуков.

– Данный приказ практически не касается комендатуры, – возразил Судаков, и в его голосе прозвучали стальные нотки. – Нас напрямую касается другой приказ Жукова – разобраться и покончить с террором в течение семи суток. Одна неделя! Собственно, из-за этого цейтнота, в котором мы оказались, генерал Горбатов и обратился за помощью в МУР.

– Как давно Жуковым поставлен недельный срок? – поинтересовался Александр.

– Семнадцатого сентября. Сегодня двадцать первое. Двадцать четвертого сентября мы должны доложить Георгию Константиновичу о поимке или уничтожении преступников. Поэтому призываю вас не терять ни минуты, – генерал Судаков бросил взгляд на часы: – Итак, Александр Иванович, чем конкретно я могу посодействовать?

– Я не очень хорошо владею немецким языком, для работы мне необходим переводчик. И хотелось бы взглянуть на вещи капитана Усольцева.

– При погибшем Усольцеве не было ничего. На месте боя в Черном лесу вообще не обнаружено вещей – только тела наших солдат и офицеров. Возможно, что-то интересное осталось в комнате, где он проживал; я приказал завхозу Парамонову ничего не трогать до вашего приезда. А вот с переводчиками у нас беда. Пара немецких инженеров неплохо говорят по-русски, но их я отдать не могу – они трудятся по шестнадцать часов в сутки.

Васильков покачал головой.

– Боюсь, отсутствие переводчика осложнит расследование и не позволит закончить его в столь короткий срок.

Постукивая карандашом по столешнице, Судаков задумался, потом поднял взгляд на майора.

– Брагин, сгоняй-ка на всякий случай в военную администрацию и поговори с ними по поводу переводчика. В конце концов, нам всем достанется от маршала Жукова, если его приказ не будет выполнен.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

– Надеюсь, у них найдется подходящий человек для перевода и другой помощи, – проворчал генерал.

Васильков уточнил:

– Скорее только для перевода.

– Это почему же?

– Чтобы стать напарником и помощником в оперативно-разыскной работе, ему придется сдать мне экзамен. А это советский эквивалент испанской инквизиции.

Посмеиваясь, Судаков и Брагин переглянулись.

– И последнее, – продолжил Александр. – Мне необходимы автомобиль и подробная карта Берлина с его окрестностями, включая Черный лес.

Генерал сделал пометку на листке бумаги.

– Завтра утром у вас будет и то и другое. И даже третье.

– Надеюсь, третьим станет надежный документ?

Лицо Судакова впервые смягчилось, губы растянулись в уважительной улыбке.

– Ваша проницательность вселяет надежду, что вы быстро закончите расследование. Да, комендатура подготовит для вас специальное временное удостоверение с расширенными полномочиями. А подпишет его сам Жуков. Итак, Александр Иванович, это все?

– Пока все, Петр Семенович.

– Больше не задерживаю. Действуйте максимально быстро. Если появятся проблемы – обращайтесь в любое время. Даже ночью…

Германия, северная окраина Берлина, бывший маслобойный завод; апрель 1945 года

Когда-то обширный плац, окруженный по периметру двухэтажными жилыми домами и заводскими корпусами, использовался для стоянки транспорта. Здесь кипела мирная работа, пахло молочной сывороткой и свежим сливочным маслом, на лицах рабочих мелькали улыбки. Этой апрельской ночью плац выглядел совсем по-другому.

Некогда ровный асфальт пестрел оспинами воронок и шрамами от маневров гусеничной техники. Повсюду лежали трупы, валялся мусор, обломки красного кирпича, из которого были сложены ближайшие здания. В центре плаца догорал грузовик с прицепом-цистерной, в дальнем углу чадила черным дымом подбитая «Пантера».

– Быстрее! Быстрее! – подгонял офицер группу солдат. – До начала атаки осталось двадцать минут!

Напротив длинной прорехи между заводских корпусов стояло последнее уцелевшее артиллерийское орудие калибра сто пять миллиметров. Рядом суетилась обслуга четырех минометных расчетов. Несколько солдат подтаскивали ящики со снарядами и минами.

В углу плаца у огромных дубовых ворот дежурили четыре эсэсовца и копошились с проводами саперы из инженерной роты. За воротами внутри корпуса находилась мастерская по ремонту принадлежащих маслобойному заводу грузовиков.

В эту ночь мастерская пустовала. В тусклом свете подвешенного к балке фонаря замер лишь один небольшой штабной автомобиль. Это был легкий кюбельваген[18] Mercedes-Benz 170VK – простой и неприхотливый. А еще не привлекавший излишнего внимания, потому что завод в Штутгарте успел наклепать их около двадцати тысяч штук. Трехдверный кузов со складной тентовой крышей, вместительный багажник, вместо заднего правого сиденья – огромный бокс с радиостанцией.

Кюбельваген стоял у внешних ворот, отделявших мастерскую от прилегавшего к заводу переулка. Вокруг автомобиля бегал с ветошью водитель Стейниц – тощий парень, зачисленный на службу в добровольческую дивизию СС «Нордланд» в марте этого года.

Из бокового коридора донеслось эхо размеренных шагов. Освещая дорогу фонарем, в мастерскую вошел Гесс с висящим на плече автоматом.

– Мотор проверил? – прозвучал в мастерской его строгий голос.

– Так точно, штандартенфюрер! – щелкнув каблуками, вытянулся Стейниц.

Гесс обошел автомобиль со всех сторон, шаря лучом фонаря по бортам и колесам. Остановившись у правого борта, кивнул на пустой кронштейн.

– Запасное колесо найти не удалось?

– Я обыскал всю территорию завода, штандартенфюрер. Такого колеса нигде нет.

– Ладно. Топлива хватает?

– Полный бак, штандартенфюрер!

– Оружие, боезапас?

– Три полных комплекта, штандартенфюрер!

Гесс осмотрел тесную кабину, рассчитанную на водителя и двух пассажиров. В кронштейнах рядом с каждым сиденьем были закреплены автоматы и подсумки с запасными магазинами. Помимо оружия имелись фляга с водой и медицинская аптечка.

Вскоре из того же коридора появился бригадефюрер Йоахим Циглер – сорокалетний командир дивизии «Нордланд». На черном мундире поблескивал Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями, под орденом на пуговице раскачивался прямоугольный фонарь. Вцепившись обеими руками в рукояти, Циглер нес довольно объемный цинковый ящик серо-зеленого цвета, предназначенный для транспортировки штабной документации.

Гесс двинулся навстречу.

– Позвольте помочь, бригадефюрер…

После загрузки ящика в багажник кюбельвагена Циглер отдышался и проворчал:

– Эти чертовы русские сжигают все дотла и злятся на то, что невозможно поджечь пепел.

Фраза была риторической. Гесс промолчал.

– Вы поступили очень мудро, Карл, заранее разобравшись с серьезной проблемой.

Гесс вопросительно посмотрел на Циглера. Тот вытер платком вспотевшую шею и уточнил:

– Речь о вашем разводе с супругой. Увы, я не был столь дальновидным и отправил семью к сестре в Висбаден. Теперь я не могу заснуть, потому что не представляю, что с ними, живы ли они…

– Месяц назад в Висбаден вошла 3-я армия США. Не самый худший вариант, бригадефюрер.

– Надеюсь, американцы не станут мстить женщинам и детям за ошибки их мужей и отцов, – вздохнул он. И, заглянув в открытый багажник, спросил: – Как думаете, сюда поместится второй ящик?

– Определенно.

– А третий?

– Их будет три?

– Увы, – кивнул Циглер.

– Нет, в багажник третий ящик не влезет, – Гесс заглянул в кабину кюбельвагена. – Его можно разместить вместо второго пассажира.

– Нет, Карл, это исключено, Конрад Келлер поедет со мной.

– В таком случае, бригадефюрер, остатки придется похоронить под завалами здания.

– Так и сделаем. Помогите Конраду перетащить сюда второй ящик и похороните нашу тайну. А я еще раз проинструктирую водителя…

Желтоватый луч фонаря нервно плясал по стенам, пока Гесс шел по коридору, потом спускался по чугунной лестнице в подвал и, наконец, пробирался по сводчатому тоннелю до тяжелой стальной двери, возле которой дежурили два человека из его службы.

Слева и справа от двери стояло по деревянному ящику. Внутри каждого покоилось по два снаряда калибра сто пятьдесят миллиметров для тяжелого пехотного орудия. Последнее орудие было разбито, оставшиеся боеприпасы перенесли в подвал. Помимо них в ящиках лежали килограммовые подрывные заряды с ввинченными электровзрывателями. От них по пыльному подвальному полу к лестнице и далее через коридор и мастерскую тонкими змейками бежали серые провода. Из мастерской провода ныряли под дубовые ворота и терялись на плацу у группы саперов, терпеливо ожидавших команды на подрыв.

Потянув за длинную рукоятку ригельного механизма, Гесс открыл стальную дверь и протиснулся внутрь длинного помещения, хранящего застарелый запах прогорклого подсолнечного масла. На стенах помещения висели два больших фонаря, запитанных от аккумулятора. В их желтом свете предстала та же картина, которую Гесс наблюдал несколько минут назад: открытые деревянные ящики, стопки картонных папок с секретными документами. Три человека, как и ранее, поспешно готовили к отправке два последних цинковых ящика. Одним из них был начальник секретной части дивизии гауптштурмфюрер[19] СС Фриц Венцель. Фамилии двух других, недавно зачисленных в дивизию новобранцев, Гесс не помнил.

Оберфюрер Келлер поглядывал на часы и поторапливал:

– Быстрее, господа! До начала атаки осталось десять минут!

Приблизившись, Гесс шепнул:

– Конрад, в багажник автомобиля поместятся только два ящика, третий придется оставить. Забирай второй и уходи.

Келлер кивнул.

Когда крышки ящиков захлопнулись и щелкнули замки, Венцель поднял голову:

– Готово, оберфюрер.

– Хорошо. Перетащите третий ящик в дальний угол помещения и забросайте его мусором, – приказал тот.

Сам же схватил за рукоятки второй ящик и поспешно вышел.

Пока Венцель и два его помощника выполняли приказ оберфюрера, Гесс выскользнул в сводчатый коридор подвала и кивнул своим людям. Навалившись на тяжелую дверь, те захлопнули ее. Лязгнул ригельный запорный механизм.

Быстрым шагом Гесс с подчиненными направились к лестнице. Позади слышались гулкие удары – трое обреченных на скорую смерть отчаянно молотили кулаками по стальной двери…

За пять минут до начала атаки движение на обширном плацу прекратилось. Несколько сотен солдат замерли в ожидании сигнала к началу атаки. Возможно, к последней атаке в их жизни. Сигналом должен был послужить взрыв в подвале одного из корпусов бывшего маслобойного завода и одновременно взлетевшая в ночное небо зеленая сигнальная ракета.

Под потолком автомастерской по-прежнему тускло светил единственный фонарь. Гесс лично помог Циглеру и Келлеру занять места в кюбельвагене. Затем обошел автомобиль и, наклонившись над водителем, тихо спросил:

– Стейниц, вам все ясно?

– Так точно, штандартенфюрер!

– Повторите свои действия.

– После начала атаки свет в мастерской должен погаснуть. Я завожу мотор, выключаю фары и жду. Через три минуты ваши люди откроют внешние ворота. Я осторожно выезжаю в переулок и, стараясь не привлекать внимания, двигаюсь в южном направлении.

– Как долго вы держите курс на юг?

– Пока мы не доберемся до Вильгельмштрассе, 77[20].

– У вас хорошая память, Стейниц. Я верю, что вы проявите мужество и сумеете выполнить приказ фюрера.

– Две минуты, Карл, – напомнил Циглер. – Пора прощаться.

Гесс пожал руки командиру дивизии и его начальнику штаба.

– Желаю вам удачи, – сказал он.

– Надеюсь, мы выполним приказ, – ответил бригадефюрер. – Да поможет нам бог!..

Оставив у внешних ворот двух солдат, Гесс приказал остальным покинуть мастерскую и вышел на плац последним. Все вокруг ждали сигнала и поглядывали на саперов, готовых привести в действие электродетонаторы в снарядных ящиках.

В мастерской стояла жуткая тишина. Два солдата в эсэсовской форме замерли у створок внешних ворот, готовые открыть запоры и распахнуть их. Водитель Стейниц вцепился в руль и отрешенно смотрел вперед. Сидящий рядом с ним оберфюрер Келлер приготовил автомат, высунул вправо его ствол. Бригадефюрер Циглер не отрывал взгляда от наручных часов.

– Пора, – прошептал он, когда истекла последняя минута.

Словно услышав его шепот, со стороны плаца послышался выстрел. Сквозь расположенные над воротами окна в мастерскую проник слабый красный свет.

– Сигнальная ракета, – встрепенулся Келлер.

Договорить он не успел – здание содрогнулось, послышались сильный взрыв и звук ломающихся стен. Единственный фонарь тут же погас, а справа из внутреннего коридора влетела воздушная волна, принесшая клубы пыли, дыма и запах гари.

Пошел новый отсчет. Ровно через три минуты ворота должны были распахнуться, чтобы маленький штабной автомобиль смог выехать в переулок и прорваться по ночному Берлину к рейхсканцелярии. Точнее, к тому, что от нее оставалось после налетов союзной авиации…

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 21‒22 сентября 1945 года

Васильков с Брагиным шли по длинному коридору левого крыла здания. Впереди, неся чемодан московского гостя, чинно следовал заведующий хозяйственной частью старшина Парамонов. «Деревенский с вятским говором. Лет сорока пяти. Хваткий, исполнительный, активный. Не голодает – упитан, здоровый цвет лица, край кармана галифе испачкан мукой или сахарной пудрой; и то и другое – свидетельство относительно сытной жизни. Судя по наградным колодкам, всю войну на хозяйственных должностях», – мысленно набросал краткую характеристику Александр, знакомясь со старшиной.

В конце крыла здания коридор повернул вправо.

– В этом, значится, тупичке и располагаются гостевые комнаты, – пояснял Парамонов голосом сказочного кота, обожравшегося сметаной. – В самом конце – туалеты и душевые, раздельные для мужского и женского пола. А вот и ваша комната…

Позвенев ключами, он открыл дверь с цифрой «3».

– Здесь проживал капитан Усольцев? – окинул Васильков взглядом небольшое, но уютное помещение.

– Так точно, аккурат в этой комнате. Царствие ему небесное. Улыбчивый был, вежливый… Постельное белье и полотенца я, значится, сменил на свежие. К остальному, согласно приказу генерала Судакова, не прикасался.

– Спасибо, Федор Игнатьевич, – кивнул Александр и повернулся к Брагину: – И вас, майор, благодарю за встречу и приятную поездку.

Тот с готовностью пожал руку и проинформировал:

– Меня можно найти в гостинице при комендантском полку. Это в четверти часа отсюда, если ехать строго на север. Проживаю на «мужском» этаже в одиннадцатой комнате.

– «Мужской» этаж? – вскинул бровь Васильков.

– Весь первый этаж отдан постояльцам-мужчинам, – с улыбкой пояснил Брагин. – А второй этаж занимают женщины. Так что если вам понадобится помощь – обращайтесь в любое время…

Когда за старшиной и майором закрылась дверь, Александр бросил на кровать плащ со шляпой и осмотрелся. Временное жилище выглядело скромно. Небольшая жилая комната вполне подходила для проживания одного человека; двоим стало бы уже тесно. Расстегивая пиджак, он невольно вспомнил свою московскую квартиру, напоминавшую холостяцкий рай. Или ад – смотря с какой стороны взглянуть.

Под единственным высоким окном стояли рабочий стол со стулом, рядом притулилась мусорная корзина, наполненная смятой бумагой. Слева от стола темнел дубовый шкаф, справа – кровать. На столе под абажуром лампы лежали закрытая картонная папка, увеличительное стекло, пепельница и полтора десятка фотоснимков.

Первым делом Александр распахнул дверцы шкафа. Внутри он обнаружил типичный набор вещей командированного офицера: китель, шинель, теплый свитер, фибровый чемодан, домашние тапочки.

Он тщательно ощупал висящую одежду, выкладывая на стол содержимое карманов. И опять ничего особенного: расческа, бумажник, платок, портновский сантиметр, огрызок карандаша. И два фотоснимка. На первом снимке была пожилая женщина – видимо, мама капитана Усольцева. Второй запечатлел самого Усольцева с супругой и девочкой лет шести.

Чемодан погибшего капитана тоже не преподнес сюрпризов. Нательное белье, несколько пар запасных носков, папиросы, запасная фотопленка, скрученные в трубочку справочные таблицы, кулек комкового сахара…

Приоткрыв створку окна, Александр достал из кармана папиросы, щелкнул зажигалкой. Глядя на улицу, по которой то и дело проезжали военные автомобили, он курил и пытался набросать план дальнейших действий. Без переводчика. Без человека, хорошо знавшего Берлин. Без надежного, сообразительного и энергичного помощника.

«Какого черта я согласился?! – подумал он и воткнул окурок в пепельницу. – Надо было пораскинуть мозгами и понять, что Берлин – не Москва. Что здесь война еще не закончилась».

Еще раз окинув взглядом комнату, Александр шумно выдохнул. Затем резко снял пиджак, повесил его на спинку стула и ослабил узел галстука. Усевшись за стол, он развязал тесемки картонной папки и принялся изучать ее содержимое…

В комнате было тихо. Ранним утром солнце заглянуло в единственное окно только потому, что ровно половина дома, стоящего через дорогу, была разрушена. Да, во время войны такое случается – тишину разрывают вой сирены и далекий гул бомбардировщиков, по ночному небу шарят прожекторы, и на спящий город падают бомбы, уничтожая подъезды и целые дома вместе с их жильцами.

Александр в светлой рубашке и брюках спал на кровати. На полу валялась пустая мусорная корзина. Рядом покоился раскрытый чемодан, в котором лежали стопка чистых рубашек, пара толстых справочников, фотоаппарат, фонарь, бутылка коньяка «Армения», кобура с американским револьвером, пузырек одеколона, несколько пачек папирос.

На дверце шкафа висело полсотни фотоснимков, приколотых булавками. Снимки были найдены Александром в картонной папке, которая к утру оказалась погребенной под ворохом различных документов и тщательно разглаженных бумажных листов, изъятых из мусорной корзины. На абажуре настольной лампы висел галстук; под абажуром сидел плюшевый пес Альф. На противоположном углу стола стояла переполненная окурками пепельница.

В дверь постучали.

Александр спал чутко и тотчас поднял голову. Ему понадобилось мгновение, чтобы восстановить хронологию последних событий и понять, где он находится. Еще через секунду он провернул в замке ключ и распахнул дверь.

Из сумрачного коридора на гостя из Москвы преданно взирал старшина Парамонов.

– Здравия желаю, – изобразил он подобие улыбки.

– Доброе утро. Что случилось?.. Почему так рано?..

– Так утро уж минуло, Александр Иванович. Полдень, значится, скоро.

Васильков глянул на часы.

– Черт… Засиделся я ночью.

Старшина протянул офицерский планшет с картой:

– От генерала Судакова. Там внутри карта и временное удостоверение. И еще он просил передать, что у входа в комендатуру стоит «додж». Он в вашем полном распоряжении. Разжиться горючкой можно в комендантском полку – на бывшем маслобойном заводе.

– Это уже лучше, – пробурчал Александр. – А что с переводчиком?

– Прислали из военной администрации, – обрадовал Парамонов еще одной хорошей новостью. – Судаков распорядился, чтоб он всегда находился у вас под боком, ну я, значится, и поселил его аккурат напротив вас – в четвертой комнате.

Васильков покосился на дверь комнаты напротив и заметил, как она приоткрылась, оставив щель шириной в палец. Кто-то за ними наблюдал.

Он отступил на шаг.

– Зайдите на минутку, Федор Игнатьевич.

Александр прикрыл дверь своей комнаты и негромко спросил:

– Не припомните, заходил ли кто-нибудь в гости к Усольцеву?

– Не видел, Александр Иванович. У меня каждый день такая карусель в комендатуре, что голова кругом, всего и не припомнишь.

– А имелись ли у него здесь друзья, приятели? Может быть, вы видели его в компании с кем-то?

Парамонов пожал плечами, на лице появилось виноватое выражение.

– Он чаще где-то пропадал – по своим важным делам, видать, ездил. Я его в здешних коридорах и встречал-то раз-два и обчелся…

– Ладно, тогда самый простой вопрос, – сжалился Васильков. – Я слышал, что в правом крыле здания есть буфет. Могу я там позавтракать?

Старшина мгновенно преобразился.

– Все верно – в правом крыле. Буфет открывается в восемь часов утра и работает до восьми вечера. Им заведует моя супруга – Роза Архиповна. У нее всегда найдутся чай, бутерброды, консервы, печенье, папиросы… А по воскресеньям, значится, с разрешения коменданта можно побаловать себя рюмкой коньяка…

Помещение буфета было большим и светлым. Под потолком висели стеклянные люстры в стиле югендстиль[21], высокие окна прикрывали тонкие шторы, стены украшали акварели в пастельных тонах. Почти всю площадь буфета занимала дюжина аккуратных столиков с изящными венскими стульями. Вдоль левой стены сверкала стеклом и зеркалами витрина с продолжением в виде барной стойки из мореного дуба. За стойкой колдовала чуть полноватая женщина лет сорока в белоснежном фартуке.

Появившись в буфете четверть часа назад, Александр познакомился с Розой Архиповной и изъявил желание позавтракать.

– Кофе будет через полчаса, – доложила она ласковым голосом. – Дождетесь или согласны на чай с лимоном?

– Чай вполне устроит. Без сахара, пожалуйста.

– А поесть можно бутерброды с колбасой. Колбаска свежая, третьего дня получили.

– С удовольствием, – одарил он ее белозубой улыбкой.

Получив завтрак, Александр устроился за столиком у окна.

Колбаса действительно показалась свежей и поразительно нежной на вкус, напомнив счастливые довоенные годы. «Никогда не едал такой в буфете МУРа». Он изучал карту Берлина, смакуя бутерброд и запивая его ароматным чаем. Рядом на столе лежали планшет, шляпа и фотоаппарат.

Он мало спал, голова была тяжелой и перегруженной от найденной в бумагах Усольцева информации. Ее требовалось переварить, рассортировать, систематизировать. А сейчас его интересовал Берлин. Советская зона занимала две пятых довоенной территории города, но даже она представлялась черной дырой. Москва была гораздо больше, только в ней он родился, вырос, учился. В общем, прожил достаточно, чтобы прилично ориентироваться в любом из районов.

«Господи, подкинь мне пару подсказок, – вздохнул он, проглотив последний кусок бутерброда. – Или на худой конец пошли какое-нибудь чудо…»

Через минуту чудо простучало каблучками от двери до барной стойки. Роза Архиповна насыпала в кофейник молотый кофе, когда перед ней возникла стройная девушка лет двадцати пяти, одетая в строгий деловой костюм. Светло-серый жакет из грубоватой ткани с наплечниками и накладными карманами; темная юбка, едва закрывавшая колени; чулки телесного цвета и черные туфли. У нее было красивое лицо с азиатскими чертами, левый лацкан жакета украшала брошь в виде лотоса.

Не поздоровавшись, девушка задержалась у стойки, осмотрела витрину, затем что-то поискала взглядом на рабочем столе Розы Архиповны и лишь потом направилась к столику Александра.

– Прошу прощения, – остановилась она в паре шагов.

Повернув голову, он окинул ее изучающим взглядом.

– Вы старший оперуполномоченный из МУРа? – робко спросила она.

– Да. Чем обязан?

– Я Анна Ли. Работаю переводчиком в военной администрации Берлина.

Васильков замер, мысленно порадовавшись, что сидит.

Девушка протянула руку, но он будто не заметил жеста, добавив ее ощущениям чувство неловкости. Вынув из кармана папиросы, он кивнул на соседний стул. Во взгляде читался вопрос: «И что мне теперь делать с этим чудом?..»

– Вы хорошо владеете немецким? – спросил Александр.

– Да, я свободно говорю по-немецки.

Она присела на соседний стул и, кладя на стол маленькую дамскую сумочку, случайно опрокинула солонку.

– Простите, – пробормотала она, машинально разглаживая несуществующие складки на юбке.

Он снова пристально посмотрел на нее. И пожал плечами:

– Если вы намерены только переводить, то вопросов больше нет. Когда будет выделена охрана, мы отправимся в местечко Рульсдорф. А пока можно выпить кофе.

Считая разговор оконченным, он вернулся к изучению карты.

Однако девушка снова подала голос:

– Мне передали, что генерал Судаков вел речь не только о переводах. Он просил оказать посильную помощь и в других аспектах вашей работы.

Александр изучал ее долгих тридцать секунд, очевидно пытаясь угадать, кому именно принадлежит авторство прозвучавшего бреда – генералу Судакову или самой переводчице с азиатской фамилией Ли.

Задача оказалась трудной. «Что ж, мадам, давайте попробуем. Я дам вам веревку, а вы сами решите, что с ней делать – вязать узелки, запоминая правила сыскной работы, или повеситься», – подумал Александр.

Он отодвинул карту и задал первый вопрос:

– Давно работаете в Берлине?

– Третий месяц.

– Город успели узнать?

– Ездила по всем основным улицам советской зоны, – неуверенно качнула головой девушка. – Центр запомнила.

– Без карты сможете ориентироваться?

– Не уверена, – ответила она, чувствуя, как начинают гореть щеки.

– С жителями Берлина часто приходится общаться?

– Почти ежедневно. Я перевожу, когда сотрудники военной администрации встречаются с местными инженерами, архитекторами и строителями.

– Что можете о них сказать?

– Первое, что бросается в глаза, – они очень напуганы. Второе – их практичность и работоспособность…

Задавая вопросы, Васильков продолжал ощупывать ее острым уверенным взглядом.

– Почему вы на меня так смотрите? – не выдержала Анна.

– Пытаюсь прочесть вашу биографию и понять, сможете ли вы быть полезной в расследовании.

– Разве это возможно распознать по внешности?

Разминая двумя пальцами папиросу, Александр усмехнулся.

– Возможно после некоторой тренировки. Не возражаете, если я попробую?

– Что ж, препарируйте, – пожала она плечами.

– Ваши предки переехали в Российскую империю из восточной Азии, но вы родились и выросли в Среднем Поволжье – скорее всего, в Самарской, ныне Куйбышевской, области, – начал он ровным голосом. – Вы рано лишились родителей, братьев и сестер у вас нет. Вы не замужем, увлекаетесь классической музыкой, а на завтрак предпочитаете пить кофе с молоком.

Анна вытаращила глаза и несколько секунд смотрела на Василькова так, словно он только что достал из своей шляпы обугленный череп Гитлера.

– Вы владеете как минимум тремя языками помимо русского: английским, немецким и языком той страны, откуда родом ваши предки, – невозмутимо продолжал тот. – Вы играете на фортепиано, хорошо разбираетесь в литературе. Что еще вы умеете?

Некоторое время она не могла говорить, а только приглушенно покашливала в маленький платок. Потом тихо сказала:

– В военной администрации помимо устных переводов я занимаюсь делопроизводством, а также письменными переводами документов, обращений и текстов. Я умею печатать на машинке и управлять легковым автомобилем. Однажды стреляла из пистолета. И помимо названных вами языков знаю еще два – французский и китайский.

Она с таким воодушевлением рекламировала себя, что в конце пламенной речи двинула локтем по сумочке. Проехав по столешнице, та шлепнулась на паркет.

– Извините, – покраснев, она подняла вещицу.

Так и не прикурив папиросу, Александр разломил ее и бросил в пепельницу. Допив чай, он вздохнул и с бесконечной грустью в глазах посмотрел на переводчицу.

– Для молодой особы – неплохо. Но чтобы стать моим помощником – этого катастрофически мало.

В ее глазах заблестели слезы.

– Как у вас обстоят дела с вниманием? Со зрительной памятью? – продолжал он испытание.

– Затрудняюсь ответить, – проговорила она, покусывая нижнюю губу.

– Вы ведь сегодня прибыли в комендатуру и поселились в комнате номер четыре?

– Да, минут сорок назад.

– Опишите двух часовых, что охраняют вход в парадный подъезд.

Взгляд ее на мгновение вспыхнул.

– Простите, но я никогда не глазею на посторонних мужчин!

Он поморщился, будто от зубной боли.

– Мне тем более не пристало на них глазеть, однако я успел рассмотреть часовых, на минуту выйдя на улицу, чтобы проверить автомобиль.

– И что же вы запомнили? – в вопросе прозвучало ехидство.

– Слева от двери несет службу худощавый блондин выше среднего роста, примерно двадцати двух лет. Серые глаза, на правой щеке на уровне ноздрей находятся две родинки в трех сантиметрах друг от друга. Из нагрудного кармана торчит уголок письма.

– А второй?

– Справа от двери скучает смуглый брюнет постарше – лет двадцати пяти. Он много курит и имеет скверную привычку плеваться.

Изумление трансформировалось в шок.

– Вы… вы, наверное, бывали тут раньше, – пробормотала Анна.

– Я прибыл в Берлин вчера вечером и никогда ранее не посещал комендатуру. Для того чтобы подметить важную деталь, достаточно одного взгляда. Но не поверхностного, а жадного до информации. Просто пальцы часового на правой руке сильно пожелтели от никотина, и к тому же он подкашливает.

– А как вы догадались о скверной привычке? Неужели он плевался при вас?!

– Нет. Но мостовая вокруг усеяна плевками. А на рукавах слюна, потому что парень часто вытирает ими губы.

Нахмурившись, Анна задумчиво смотрела перед собой. Затем резко встала и решительно направилась к выходу.

Роза Архиповна только что протерла шваброй пол. Девушка шла по замысловатым блестящим узорам, оставленным влажной тряпкой. Васильков смотрел вслед и с азартом ждал, что она поскользнется и упадет на свою великолепную круглую задницу. Но по счастливой случайности ей удалось дойти до двери без происшествий.

Он с сожалением повернулся к барной стойке.

– Роза Архиповна, вы что-то говорили о кофе?

– Да, кофе готов, – обрадовалась она его голосу и тому, что о ней вспомнили. – Вам с молоком?

– Две чашки, пожалуйста, без сахара. Один с молоком.

Буфетчица потянулась за чашками.

– Сдается, вы чем-то обидели девушку, и она не вернется.

– Она будет здесь через минуту.

– Не слишком ли вы самоуверенны, Александр Иванович? – насмешливо посмотрела она на тридцатилетнего красавца.

Тот поддержал ее шутливый тон:

– Могу заключить с вами пари.

– Принимается. Если она вернется, то я не возьму с вас за кофе.

– Отлично. А я в случае проигрыша подарю вам свой фотоаппарат.

Прикрыв рот, Роза Архиповна ахнула.

– Вы серьезно? Он стоит дороже всего буфета и, полагаю, нужен вам для работы.

– Ну, вы же позволите мне иногда им пользоваться?

– Ах вы плут!.. – добродушно рассмеялась она.

Дверь открылась, в буфет вошла Анна. Шеки пылали румянцем.

Надув губки, она вернулась на прежнее место и шепотом призналась:

– Вы правы. И я поражена вашей наблюдательностью. Мой взгляд за пару секунд не способен зафиксировать столько информации.

Из коридора донеслись торопливые шаги. Дверь скрипнула, в буфет ворвался старшина Парамонов.

– Александр Иванович, плохие новости. Генерал Судаков приказал передать, что ночью на севере Берлина снова произошло убийство.

Улыбка с лица Розы Архиповны исчезла. Анна вопросительно посмотрела на Василькова.

– Где это произошло? – спросил он.

– Бисмаркштрассе, двенадцать. Туда уже выехали сотрудники военной прокуратуры и грузовик с охраной. Они будут дожидаться вашего приезда.

«Зачем там нужна военная прокуратура?» – раздумывал Александр, склоняясь над картой. Найдя нужную улицу и дом, он мысленно проложил маршрут и запомнил его. Затем сунул карту в планшет и поднялся.

– Это недалеко. Едем, – сказал он, направляясь к выходу.

Анна поспешила за ним.

– За мной два кофе!.. – крикнула вслед Роза Архиповна.

Советская зона оккупации Германии, Черный лес; 22 сентября 1945 года

Лунная безветренная ночь окутала сосновый бор и разбитый в нем палаточный лагерь. Погода наконец наладилась, вернув в северные предместья Берлина теплую сентябрьскую осень.

В кострище таинственно мерцали багровые светлячки прогоревших до углей поленьев. Изредка из седой золы вырывались языки пламени, на короткий миг озаряя солдатские палатки и сидевшего на поваленном дереве часового. Еще пара солдат дежурила в глубине леса, оберегая сон своих товарищей.

Этой ночью отдыхали все, кроме часовых и Карла Гесса. Он сидел на своей половине офицерской палатки и под слабым светом бензиновой лампы изучал блокнот в рыжеватой обложке. Он знал русский язык, но не так хорошо, чтобы быстро справиться с полусотней исписанных страниц.

Вальтер Витте тихо посапывал, укрывшись серой шинелью. Между ним и Гессом возвышался пенек, служивший удобным столиком. На его ровном спиле, пахнущем свежей сосной, лежали блокнот и несколько вырванных из него чистых листков, на которых штандартенфюрер делал заметки.

Гесса часто мучил кашель, и, чтоб не беспокоить Вальтера, он откидывал брезентовый полог и курил. Голова раскалывалась от табачного дыма и усталости, но он не сдавался. Покончив с одной страницей, открывал следующую, шептал очередное корявое русское слово и пытался вспомнить его значение…

За соблюдением дисциплины и распорядка в лагере ревниво следил штурмшарфюрер СС Фукс. По этой части он мог смело называться комендантом или ближайшим помощником штандартенфюрера.

Подъем происходил в шесть утра. Через десять минут Фукс ожидал солдат на поляне для проведения физических упражнений. Все без исключения были раздеты по пояс, но голову штурмшарфюрера для солидности покрывала пилотка. Пока дежурная смена разжигала костер и кипятила воду для завтрака, по сосновому бору разносились его зычные команды:

– Делай так. И-и раз, два, три, четыре. И-и раз, два, три, четыре…

У некоторых солдат на теле красовались татуировки в виде свастики, рунических символов, «головы Адама»[22], орла или букв СС. А когда голые руки взлетали вверх, то внимательный взор приметил бы обязательную татуировку для каждого военнослужащего СС – одну из литер А, В, АВ или О, обозначавшую группу крови.

– Святое дерьмо… – простонал Гесс, с трудом открывая глаза.

Он лежал на своей половине офицерской палатки, не помня, как и когда заснул. Вальтера Витте рядом не было. Бензиновая лампа потухла, пенек по-прежнему стоял на середине, на его ровном срезе покоились рыжий блокнот, десяток исписанных листов и карандаш.

Гесс тяжело поднялся, сел. И только теперь понял, что заставило пробудиться от крепкого сна – снаружи доносились громкие выкрики. Кажется, в лагере происходило нечто неординарное.

Схватив ремень с кобурой, он выскочил из палатки. На поляне, где по утрам проводилась физическая зарядка, голые по пояс солдаты сгрудились вокруг кричавших друг на друга Фукса и юного Хорста.

Гесс быстрым шагом направился к поляне…

– Не смей так говорить о фюрере! – ломающимся голосом кричал юноша.

– Заткнись, сопляк! – нависал над ним Фукс.

– Фюрер жив и снова возродит великий рейх! А тебя повесят как вонючего красного жида…

Высокий голос прервался звуком, похожим на хруст сухой ветки, – хлесткий удар прилетел в челюсть Хорста. Покатившись по траве, тот замычал, схватился за подбородок, но упрямо начал подниматься. В его взгляде полыхала ненависть.

Несколько солдат, наблюдавших за конфликтом, лениво посмеивались.

– Это тебе за жида, щенок, – надменно бросил штурмшарфюрер. И добавил: – Твой фюрер второй месяц источает трупный смрад!

Он рано поверил в легкую победу и расслабился. Уловив это, Хорст вскочил, кинулся на обидчика и, вложив в кулак всю мальчишескую ярость, врезал ему в грудь.

– Ты предал великую Германию!!! – истошно заорал он на весь лес.

Фукс опешил скорее от неожиданности и от высоких нот, чем от боли. Но уже через секунду пальцы его сомкнулись на тощей шее. Мальчишка с ярко-красным лицом не мог дышать, с ужасом смотрел в налившиеся кровью глаза Фукса и отчаянно дергал тонкими руками. Мышцы слабели, становились ватными, глаза подернулись пеленой.

Сознание почти покинуло Хорста, когда раздался выстрел. Пилотку с головы штурмшарфюрера будто сдуло оглушительным порывом штормового ветра.

Втянув голову в плечи, тот медленно обернулся. Толпа зевак безмолвно расступалась, пропуская Гесса; в его руке зловеще поблескивал пистолет.

– Разойтись! – прорычал он. – Штурмшарфюрер – за мной!

Оттолкнув несчастного Хорста, Фукс поднял пилотку и поплелся за штандартенфюрером, с опаской поглядывая на его «люгер».

Отдалившись от лагеря на полсотни шагов, Гесс остановился на краю неглубокого оврага и раздраженно прошипел:

– Какого черта ты вытираешь их розовые сопли?! Они верят в фюрера и воюют за эту веру! Ты хочешь, чтоб они разбежались по домам?!

– Мне… мне просто надоело слушать их тупые патриотические речи, – проворчал Фукс, опустив голову.

– Мы гнием здесь от безысходности. Мы не можем вернуться домой, даже переодевшись в гражданские костюмы! Мы не можем раствориться среди населения ни в зоне Советов, ни в зоне союзников, потому что первый же патруль обнаружит на наших телах татуировки СС. Только юнцы из гитлерюгенда торчат в Черном лесу благодаря вере в фюрера, и поэтому я просил быть сдержанней с ними!

– Простите, не сдержался.

Приблизившись вплотную, Гесс приставил ствол «люгера» к подбородку Фукса и процедил:

– В последней перестрелке у шоссе мы потеряли пятерых товарищей! С каждой вылазкой нас остается меньше! И если после твоей чертовой выходки юнцы сбегут из лагеря – я тебя расстреляю и оставлю гнить в этом овраге.

Фукс нервно сглотнул, скосил взгляд на овраг и прошептал:

– Больше не повторится, штандартенфюрер. Даю слово!

– Хорошо, Матиас, я забуду об этом инциденте. Только из уважения к твоим боевым заслугам. Теперь к делу. – Гесс сунул пистолет в кобуру. – Сегодня я должен попасть в местечко Рульсдорф. Ты поедешь со мной. Подготовь мотоцикл, выезд через час.

– Слушаюсь, штандартенфюрер.

Жизнь в палаточном лагере текла точно по распорядку. В центре поляны весело полыхал костер; расправившись со скудным завтраком, солдаты допивали чай. Ровный гул голосов перемежался со стуком топора – один дежурный по кухне рубил дрова, другой чистил овощи для будущего обеда. Небольшая бригада из четырех-пяти человек удила рыбу на ближайшем озерце. Часовые охраняли покой лагерной жизни.

Сегодня не планировались засады или другие операции, поэтому распорядок в сосновом бору был будничным: чистка оружия, починка униформы и снаряжения, заготовка дров и воды, отдых.

Гесс неторопливо готовился к поездке, облачаясь в полевую форму. Вальтер Витте с сигаретой в зубах сидел на траве перед офицерской палаткой.

– Карл, что ты нашел в рыжем блокноте? – с любопытством поглядывал он на товарища. – Изучив его, ты будто сорвался с цепи. Я не узнаю тебя.

Гесс задумчиво ответил:

– У меня есть несколько вопросов по поводу одного загадочного события.

– Ты о чем?

– О гибели бригадефюрера Циглера и водителя Стейница.

– Значит, они не доехали до рейхсканцелярии? – удивленно вскинул брови Вальтер.

Застегнув на поясе ремень с кобурой, Гесс надолго закашлялся, его лицо покраснело.

– Дай сигарету, – прохрипел он между кашлем.

Вальтер подал сигарету, щелкнул зажигалкой.

С минуту Гесс жадно затягивался дымом, подавляя приступ. Наконец, успокоив дыхание, ответил:

– Увы, Вальтер, они не смогли выполнить приказ из фюрер-бункера. Когда я вывел горстку уцелевших солдат с маслобойного завода, мы направились туда, где остатки отряда Феликса Штайнера[23] продолжали сопротивляться Советам. Кварталах в шести к югу мы наткнулись на сгоревший кюбельваген. Тот самый кюбельваген – я узнал его по отсутствию запасного колеса. Рядом с автомобилем лежали тела Циглера и Стейница. Судя по всему, они погибли всего через несколько минут после того, как мы расстались в мастерской завода.

– А как же Конрад Келлер?

– Мы обыскали все вокруг в радиусе квартала, но его нигде не оказалось. Либо он уцелел и скрылся, либо угодил в лапы к советским военным.

Вальтер Витте пристально смотрел на Гесса.

– А ящики с документами?

– Багажник сгоревшего автомобиля оказался пуст – никаких следов от ящиков.

– Действительно странно. Выходит, русский детектив пролил свет на ту историю?

– Я продолжаю переводить и изучать записи в его блокноте. Там есть кое-что интересное, в том числе о человеке, живущем в местечке Рульсдорф.

– Ты едешь туда для встречи с ним?

– Да.

Помедлив, Вальтер признался:

– Эта история кажется неправдоподобной – о документах штаба дивизии за три недели до капитуляции Германии никто бы не вспомнил. Либо в этих ящиках были действительно сверхсекретные бумаги, либо…

– Ты на верном пути, Вальтер. Вечером я кое-чем с тобой поделюсь, – пообещал Гесс с загадочной улыбкой. Потом внимательно посмотрел на гауптмана: – Ты сегодня мрачнее обычного. Что случилось?

Затушив окурок, тот вздохнул.

– Карл, мы совершили более десяти вылазок с этой базы. Пора искать другое место для лагеря.

– Согласен. Обещаю подумать над этим.

Гесс обернулся на звук тарахтящего мотора. Аккуратно объезжая могучие стволы, Фукс направлял мотоцикл к офицерской палатке.

– Я готов, штандартенфюрер. Мотоцикл проверен и заправлен, – доложил он.

Прихватив бинокль, Карл устроился в мотоциклетной коляске и бросил Вальтеру:

– Присмотри за дисциплиной в лагере. Я постараюсь вернуться до наступления темноты.

Оставляя за собой облачка сизого дыма, мотоцикл исчез на лесной тропе…

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 22 сентября 1945 года

В коридоре девушка нагнала Александра и до парадного подъезда комендатуры старалась идти рядом. Распахнув тяжелую дверь, он дал возможность ей выйти на улицу первой. И снова его цепкий взгляд блуждал по женской фигуре.

Анна едва доставала ему до подбородка. Лежащие на плечах черные волосы были ровны и блестели подобно бесценному шелку, что было неудивительно для азиатки. Но на этом стереотипы заканчивались. Хорошая фигура, приличного размера грудь, длинные ноги и грациозная походка.

В другое время ее внешность, возможно, и всколыхнула бы в нем определенные чувства, но только не в этот час. Поставленная задача вкупе с жестким цейтнотом гасила все эмоции, заставляя мысли вращаться исключительно вокруг расследования.

Вход в военную комендатуру охраняли двое часовых. Слева от двери нес службу высокий худощавый блондин лет двадцати двух. Серые глаза, две родинки на уровне ноздрей. Из нагрудного кармана торчал уголок письма. Справа от двери скучал смуглый брюнет чуть постарше. Его пальцы на правой руке сильно пожелтели от никотина. Он часто покашливал и, вероятно, сплевывал тягучую слюну, так как мостовая вокруг пестрела темными кружками.

Недалеко от входа стоял армейский Dodge WC-51 с брезентовой крышей. Это был американский автомобиль повышенной проходимости, тяжелый внедорожник. Благодаря приличной грузоподъемности бойцы Красной армии прозвали его «Додж три четверти». Три четверти тонны.

Александр легко запрыгнул на водительское место, по привычке ожидая похожей ловкости и от девушки. Но та застыла на тротуаре.

«Мы поедем на этом?!» – вопрошали ее округлившиеся глаза.

Покачав головой, он усмехнулся:

– Пошевеливайтесь, тыковка! Правительственный лимузин в ремонте…

Сидя за столиком в буфете, Александр успел проложить на карте маршрут от комендатуры до названного старшиной Парамоновым адреса. Сохранив его в памяти, он безошибочно ехал по улицам Берлина.

Город производил жуткое впечатление, но работы по его восстановлению велись едва ли не в каждом квартале. Разбирались завалы; сортировался кирпич, а все непригодное для строительства вывозилось за пределы города; ремонтировались дороги и трамвайные пути; заново устанавливались столбы, менялись фонари и электрические провода.

Васильков управлял автомобилем, аккуратно объезжая неровности или собранный в кучи мусор. Анна задумчиво смотрела вперед.

– Кое-что из услышанного в буфете я могу объяснить, – не выдержала она. – О предках из Кореи говорит моя внешность. Но родилась и выросла я действительно в Самаре, и это выдает мой диалект – лингвисты называют его средневолжским говором. О том, что я не замужем, можно догадаться по отсутствию кольца. Но как вы поняли, что у меня нет братьев и сестер?

«Задатки логики есть», – невесело подумал Александр, объезжая двух женщин, толкавших повозку с мусором.

Вслух же терпеливо пояснил:

– У тех, кто вырос с братьями и сестрами, повышен уровень эмпатии и хорошо развиты социальные навыки. Они очень общительны, а вы, войдя в буфет, ни с кем не поздоровались и до сих пор скованны так, словно вас везут продавать в рабство.

Анна, смутившись, кивнула.

– А как вы догадались, что я рано лишилась родителей?

– Вам не больше двадцати пяти, так ведь?

– Двадцать пять исполнится через месяц.

– И к этому возрасту вы добились значительных результатов: знаете пять языков; играете на фортепиано, о чем говорят ваши длинные изящные пальцы; самостоятельно содержите в идеальном виде свой гардероб – на вашей одежде ни единой складочки, ни единого пятнышка.

Сначала она осторожно посмотрела на свои пальцы, затем машинально разгладила ими юбку.

Александр продолжал:

– Теряющие родителей в юном возрасте гораздо раньше понимают неизбежность смерти. Они становятся прагматиками, выше ценят отпущенное им время и раньше сверстников добиваются успеха.

Пару минут девушка задумчиво смотрела в сторону, покусывая губы.

– А как насчет кофе с молоком? – не поворачиваясь, спросила она тихим голосом.

– Это было первое и самое простое наблюдение. В меню буфета Роза Архиповна вписала единственный вариант напитка – «кофе». Упомянуть о сахаре и молоке она забыла. Изучив меню, вы обыскали взглядом ее рабочий стол. И только наткнувшись там на банку с молоком, успокоились и направились к моему столику.

В полном изумлении она смотрела на Александра и молчала до тех пор, пока «додж» не притормозил у стоящего поперек улицы грузовика.

Слева от дороги что-то происходило. Наполовину разрушенный дом был оцеплен бойцами. Усталый майор что-то объяснял сержанту, в руках которого покачивался миноискатель.

– Работы по разминированию. Это надолго, – пробормотал Васильков и посмотрел на часы. – Придется ехать в объезд. Вы умеете читать карту?

– Нет, – честно призналась девушка. Но, спохватившись, потянулась к планшету: – Позвольте мне попробовать? Я быстро учусь!

Он о чем-то раздумывал, молча глядя на грузовик.

Анна тихо прошептала:

– Александр Иванович, позвольте мне стать вашей помощницей. Пожалуйста!..

Глянув на карту, он сунул планшет между сидений, включил заднюю передачу и начал разворачиваться. Каждая минута общения с переводчицей добавляла приличную порцию разочарования.

– Я приму решение в конце дня, – вращая руль, сказал он. – После визита в местечко Рульсдорф…

Проехав еще пару кварталов на север, «додж» свернул в узкую улицу и через сотню метров остановился позади черного легкового автомобиля и трофейного немецкого грузовика, кузов которого украшала белая трафаретная надпись: «Военная прокуратура». На тротуаре около грузовика курили бойцы из охраны.

– Бисмаркштрассе, двенадцать, – прочитала Анна табличку на старом кирпичном особняке. – Мы на месте.

– Лучше бы мы ошиблись адресом, – он подал ей руку и помог выбраться из автомобиля.

– Почему? – спросила девушка.

Александр промолчал, потому что объяснять было долго. И незачем.

По пути к калитке память воспроизвела несколько неприятных моментов из общения с представителями Московской прокуратуры. Начальство МУРа требовало от подчиненных эффективной оперативно-разыскной работы; проще говоря – быстрого и безошибочного определения (а еще лучше поимки) того, кто совершил преступление. Прокуратура надзирала за тем, чтобы эта работа выполнялась в строгом соответствии с законом. Но порой обстоятельства складывались так, что приходилось выбирать: либо соблюсти закон, либо найти преступника. И тогда начинались настоящие проблемы…

Участок был небольшим. За особняком стоял добротный дровяной сарай. Рядом темнела прогнившей древесиной старая собачья будка.

На верхней ступеньке каменной лестницы, упиравшейся во входную дверь особняка, курили сотрудники прокуратуры. Завидев незнакомца в гражданском костюме, один из них – с малиновыми петлицами и красными просветами на узких погонах – шагнул навстречу.

– Васильков Александр Иванович?

Тот кивнул.

– Да. Со мной переводчица Анна Ли.

– Здравия желаю. Майор Рогожин, военная прокуратура. Прислан оказать вам посильную помощь.

Васильков пожал его руку.

– Что у нас?

– Убит хозяин особняка – Теодор Пик. Вдовец, пятьдесят восемь лет, жил в одиночестве. В доме все перевернуто – убийцы явно что-то искали.

– Место происшествия осмотрели?

– Произвели только общий осмотр. Военный прокурор запретил что-либо трогать до вашего приезда, поэтому старались оставить все как есть. Да и пока вас ожидали, я обошел ближайшие дома, поговорил с соседями. Никто ничего не слышал, чужаков не видели.

Брови Василькова от легкого удивления дрогнули: «Ого! Не лезут, не вмешиваются в мою работу. Что ж, и на том спасибо…»

– Труп? – коротко спросил он.

– На чердаке, – сказал майор. И, покосившись на Анну, нерешительно добавил: – Зрелище, доложу, крайне неприятное.

Оставив последнюю ремарку без внимания, гость из Москвы молча спустился по ступенькам крыльца и неторопливо двинулся вокруг особняка. Внимательный взгляд оглядывал стены и окна, бетонную отмостку и мелкий гравий под ногами, забор между соседними участками и деревья вдоль него…

Через несколько минут он вернулся с другой стороны и снова поднялся по ступеням, отметив, как прокурорские чины почтительно расступаются.

«Да, Жуков в гневе страшен, – усмехнулся он про себя. – Парни так напуганы, что готовы послужить хоть черту, лишь бы тот к назначенному сроку назвал убийц».

– Мне подождать здесь или помочь с осмотром? – справился майор Рогожин.

Александр остановился у входной двери. Как бы там ни было, но ненавязчивое поведение майора из берлинской Военной прокуратуры невольно вызывало симпатию.

– Вы ранее занимались оперативно-разыскными мероприятиями? – внимательно посмотрел он на него.

– Случалось.

– Тогда ваша помощь не помешает. Остальных сотрудников прошу остаться здесь…

Общий и детальный осмотры жилого этажа не принесли особенных результатов. Кругом царили последствия поспешного обыска. Непрошеные гости не заботились о вещах одинокого хозяина – с полок и из ящиков безжалостно вышвыривалось все содержимое. В гостиной, кухне, спальне, ванной комнате и кладовке картина была идентичной, отличаясь назначением разбросанных вещей. В гостиной, вдобавок выполнявшей функцию столовой, пол был усеян осколками дешевого сервиза и фарфоровых фигурок, повсюду лежали старые фотоснимки и довоенные журналы. В кухне валялась посуда, перепачканная мукой и печной золой. Крохотная спальня была завалена одеждой и постельным бельем. С полок кладовки преступники сбросили швейную машинку, керосиновый фонарь, сломанные настенные часы, поношенную обувь…

Заметив, что Васильков направился в сторону чердачной лестницы, майор Рогожин словно невзначай проинформировал:

– Я захватил криминалиста из лаборатории.

В коротком взгляде Василькова мелькнуло зарождавшееся уважение.

– В Берлине есть криминалистическая лаборатория?

– Да, открылась в середине лета. Пока в ней всего пять специалистов, но обещают со временем расширить штат до десяти-двенадцати.

– Пусть он поработает в комнатах – здесь должны остаться отпечатки пальчиков, – сказал он. – А нам пора познакомиться с хозяином.

На середине лестницы Александр бросил стоящей внизу девушке:

– А вы чего ждете? Пригласительной монограммы?

– Простите, но… – проглотила она застрявший в горле ком. – Мне обязательно… туда?

Едва сдерживая улыбку, он пожал плечами.

– Ну а как же! Вдруг он еще жив и захочет сообщить что-то важное? Жду наверху…

Это был самый обычный чердак самого обычного немецкого бюргера. Не богатого, но и не самого бедного. Относительная чистота; ожидавшая последнего пути на свалку старая мебель; пустая птичья клетка; разобранный на несколько частей велосипед времен кайзера Вильгельма I. Сверху свисала дюжина стальных крюков, привязанных к мощным деревянным балкам. В благополучные времена горожане хранили на чердаках вяленые свиные окорока, цепляя их за эти крюки. Сейчас о тех временах остались одни воспоминания, и крюки пустовали. Все, кроме одного.

В трех шагах от лестницы на одном из них висел худой мужчина. Теодор Пик, как представил его Рогожин.

Он висел слегка криво, потому что загнутое острие стального крюка пробило спину правее позвоночника, захватило несколько ребер и вышло наружу под правой лопаткой. Он был почти голый, в одних кальсонах, насквозь пропитанных кровью.

Крови было много. На полу чердака образовалась большая лужа, над которой еле заметно покачивалось бледное, лишенное живых оттенков тело. Голова мужчины уперлась острым подбородком в грудь. На руках, на спине и груди зияли порезы, колотые раны. С локтя правой руки свисал длинный кусок срезанной кожи.

Васильков с Рогожиным стояли подле трупа. Анна, со страхом поднявшись по крутой лестнице и стараясь не смотреть на висящее тело, замерла у птичьей клетки. Она молчала, явно разрываясь между гордостью и отчаянным желанием сбежать с проклятого чердака.

– Да, вы правы – его ударили по голове. Некоторое время он пребывал без сознания, но быстро пришел в себя и стал сопротивляться, – достав папиросу, комментировал Александр. – Видите, один ноготь сорван, а под другим длинная заноза, похожая на частичку древесины. Он цеплялся за лестницу, пока его силой тащили на чердак.

Рогожин наклонился и, подсвечивая фонарем, осматривал пальцы мертвеца.

– Так и есть, Александр Иванович.

– А если Теодор Пик очнулся, то наверняка начал кричать. И чтобы успокоить его, преступник нанес тем же предметом второй удар по голове. Скорее всего, по лицу.

– Вы так думаете?

– Сюда пришелся первый удар, – Васильков указал на огромную шишку с рассеченной кожей.

Затем он приподнял голову за волосы так, чтобы стало видно лицо. На нем также имелось несколько повреждений: нос был отрезан до хрящевой ткани, левый глаз выколот. Во рту торчала тряпка. А правая скула опухла и посинела.

– Второй удар пришелся по скуле. Ткань успела опухнуть и посинеть, значит удар был нанесен минимум за пятнадцать минут до наступления смерти, – пояснил Александр.

Рогожин кивнул и завершил мысль сыщика:

– Удар был сильный и лишил Теодора сознания, что позволило преступнику затащить его на чердак и подвесить на крюк.

– Все правильно, – отпустив голову несчастного немца, Васильков улыбнулся – хоть на кого-то в этом городе можно было при случае положиться. – Кстати, вы до сих пор не назвали свои имя и отчество.

– Роман Захарович.

Упавшая на грудь голова заставила тело вздрогнуть. Получив слабый импульс, все четыре конечности трупа пришли в движение, закачались.

Александр намеревался продолжить обсуждение, но в этот момент позади послышался гулкий удар.

Мужчины резко обернулись.

Анна лежала на полу. Лицо ее было таким же бледным, как у хозяина особняка.

Так и не прикурив папиросу, Васильков разломил ее и отбросил в сторону.

– И давно вы работаете с этой переводчицей? – озадаченно спросил Рогожин.

– Сорок пять минут.

– В моей машине есть медицинская сумка.

Александр посмотрел на часы.

– Роман Захарович, приведите ее в чувство, а я закончу осмотр и сделаю несколько снимков. Нам еще нужно успеть в местечко Рульсдорф…

СССР, Москва; 22 сентября 1945 года

Проводив друга и дождавшись, когда транспортный самолет исчезнет в прозрачном осеннем небе, Старцев сел на задний диван служебного «ЗИСа» и через час с небольшим вошел в свой кабинет на Петровке. Лицо его оставалось мрачным на протяжении всей поездки. И в кои-то веки он не мог быстро разобраться в причине подавленного настроения.

Вроде бы все складывалось неплохо. Назло хлынувшему в страну потоку неучтенного трофейного оружия; назло новым бандам из бывших фронтовиков с искалеченной психикой; назло неприличной статистике преступлений – невзирая на все это, оперативно-разыскные группы Московского уголовного розыска работали днем и ночью, практически без выходных и праздников. И результат не заставил себя ждать – в последний месяц появилась устойчивая положительная тенденция, которую заметили даже в Наркомате внутренних дел СССР. Заместитель наркома Василий Чернышев[24], непосредственно курировавший МУР, намедни лично поблагодарил комиссара Урусова за очевидные успехи.

Пыхтя папиросой, Иван резко мотнул головой, словно вытряхивая из черепной коробки надоевший официоз со всеми графиками, показателями, статистикой и прочей шелухой. Только сейчас пришло ясное осознание, что беспокойство накатывало всякий раз, когда мысли крутились вокруг Василькова, его внезапной командировки и странной череды убийств в Берлине.

«Сумеет ли Сашка справиться в одиночку? Найдет ли нужные нити, столь необходимые в любом расследовании? Успеет ли докопаться до сути в поставленный маршалом Жуковым срок?..» – размышлял Старцев, сидя в своем кабинете. Последний и самый важный вопрос прозвучал в виде нервного шепота:

– Черт… А не отправил ли я единственного друга на верную погибель?

Вздохнув, он затушил в пепельнице окурок и посмотрел на часы. Наступило время обеда.

Убрав рабочие документы в сейф, он подошел к шкафу, открыл левую дверцу. На средней полке поблескивала стеклянным боком початая бутылка «Столичной». Иван плеснул водку в стакан, обхватил его широкой ладонью и отчетливо вспомнил, как Сашка склонил голову против воздушного потока и, придерживая рукой шляпу, шагал к самолету.

– Дай бог нам еще свидеться, обняться и посидеть за одним столом. За тебя, Саня!

Выдохнув, он залпом выпил водку, занюхал рукавом и, постукивая тростью по паркету, направился к двери…

В служебной столовой МУРа даже в обеденное время народу было немного. Оперативники гонялись в мыле по Москве в поисках преступников, свидетелей, потерпевших. Они выезжали на места совершенных преступлений, собирали доказательства, опрашивали население, копались в архивах… Своевременно попасть на обед в «муровскую» столовку при таком нездоровом распорядке считалось большой удачей.

Для высшего руководства МУРа в столовой имелся отдельный кабинет со столом на шесть персон. Все честь по чести: закуток с раковиной и свежим полотенцем, вешалка, по стенам – натюрморты, на столе – ваза с фруктами и графин с прохладным квасом.

С недавних пор Старцев стал вторым человеком в МУРе, однако к кабинетной изоляции и стерильности так и не привык. Тянуло к людям, к толчее, к настоящей жизни. Потому и шел в общий зал, становился в очередь к раздаче, а потом, отыскав свободный столик, наслаждался обедом.

Хлебая из алюминиевой тарелки борщ, Иван опять вспоминал фронтового друга, когда сбоку подрулил с подносом Василий Егоров.

– Свободно, Иван Харитонович?

– Присаживайся, чего спрашиваешь…

Устроившись напротив, Василий бросил на соседний стул пухлый планшет и, глядя на обильно политые подливкой макароны с гуляшом, потер в предвкушении сытного обеда ладони.

– Красота! Я уж думал, до старости буду жевать полбяную кашу с половинкой сосиски, – заявил он, вооружившись вилкой. И, перемешивая макароны с подливой, добавил: – Повезло мне сегодня, однако! Думал, до вечера проторчу у оценщика, а он за час управился.

Сунув в рот ломтик хлеба, Егоров приступил к обеду. По лицу его блуждала восторженная улыбка…

Со второй половины сентября сотрудники МУРа с радостным удивлением подмечали благие перемены в столовке. Если раньше меню ограничивалось одним первым блюдом и одним вторым, то теперь выбор увеличился до пяти-шести блюд. При этом порции стали больше, а пища несравненно вкуснее. Ларчик раскрывался просто: 2 сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури» был подписан акт о капитуляции последнего оплота фашизма – Японии, что ознаменовало окончание Второй мировой войны. Нужда в огромной численности вооруженных сил отпала, началась массовая демобилизация. Потоки снабжения перераспределились, и немалая часть продовольствия пошла в города и веси. Уже с середины сентября заметно расширился ассортимент продуктов в магазинах. А немногим позже изменения к лучшему почувствовали посетители столовых, кафе и ресторанов.

Иван уточнил:

– У твоей группы убийство на Белорусском?

Егоров кивнул, потому как мощные челюсти перемалывали кусочки свинины.

– Сдвиги есть?

Снова кивок.

– Ладно, ешь спокойно. Потом расскажешь…

Иван неспешно расправился с наваристым борщом и поставил перед собой стакан с компотом, накрытый румяной булочкой.

Наконец тарелка Егорова опустела. Допив компот, он промокнул губы платком и с довольной улыбкой пояснил:

– Главный сдвиг, Ваня, в том, что задержали Гришу-Гвоздя. Помнишь такого?

– Помню. Но ведь он не мокрушник.

– Да, Гриша – банщик[25] и был задержан с чемоданом убитого подполковника недалеко от Белорусского вокзала.

Брови Старцева приподнялись.

– Ну-ка поподробнее.

– От убийства Гриша, само собой, открещивается: «Я – не я, лошадь не моя, и сам я не извозчик!» Он упрям, но с ним работают, и скоро будет результат.

– Ты упомянул оценщика. Гриша прихватил что-то ценное?

– Не просто ценное, Ваня, а уникальное.

Егоров вынул из планшета белую тряпицу. Бережно развернув ее, он положил на стол довольно большой наградной знак в виде тевтонского креста, наложенного на восьмиконечную звезду. И крест, и звезда сверкали драгоценными камнями. Один зубчатый край звезды почему-то был поцарапан, словно им пытались что-то перепилить.

Иван с любопытством рассматривал орден, не прикасаясь к нему.

– И что сказал оценщик?

В руках Егорова появилось заключение, напечатанное на пишущей машинке.

– Мы думали, что это орден, – сказал он. – А это оказался отличительный знак главного маршала Тевтонского ордена.

– Главного маршала? – наморщил лоб Иван.

– Ну это… В общем, по словам оценщика, этот дядька руководил всей военной деятельностью в ордене.

– Понятно. Что по оценке?

Егоров зачитал:

– Знак изготовлен предположительно в конце XIV – начале XV века. Звезда выполнена из серебра, крест – из золота высшей пробы. Крест украшен четырьмя необработанными рубинами, на лучах звезды закреплены семьдесят два бриллианта. В центре креста помещен герб Тевтонского ордена – белый геральдический щит «испанской» формы, обрамленный узкой золотой каймой. Чистая оценочная стоимость может варьироваться от пятисот до шестисот тысяч американских долларов. Художественная, историческая и культурная ценности значительно выше.

– До шестисот тысяч американских долларов, – прошептал Старцев. – С тридцать седьмого года один доллар приравнен к пяти советским рублям и тридцати копейкам.

– Итого три миллиона сто восемьдесят тысяч целковых, – подытожил Егоров. – Это ж какие деньжищи!

Внезапно Иван замер, глядя куда-то в глухую стену столовой. Потом перевел взгляд на Егорова и потребовал:

– Ну-ка просвети меня относительно убитого подполковника. Что нашли в его карманах?

– Все ценное выгребли банщики. Осталось около пяти рублей мелочью, расческа, платок, пара писем, фотография семьи…

– Вася, меня интересует железнодорожный билет или воинское требование на проезд.

– Было при нем такое, – кивнул Егоров.

Взгляд Ивана сделался острым. Он заметно напрягся, лицо его потемнело, и он монотонно проговорил:

– Он в воинском эшелоне выехал из Берлина, в Минске пересел на пассажирский поезд и доехал до Москвы. Верно?

Василий, выражая уважение, качнул головой.

– А ты не теряешь хватку!

– Это не самая сложная задачка из тех, что мы с тобой решали. Если подполковник околачивался возле вокзала да еще при чемодане, значит, недавно сошел с поезда. Если вокзал Белорусский, значит, поезд прибыл с западного направления. Если в чемодане припрятана тевтонская побрякушка, значит, служил товарищ подполковник в советской зоне оккупации Германии. Ну а пассажирских поездов оттуда еще не запустили, значит, добирался он на перекладных через Минск.

– Черт, безупречная логика! – засмеялся Егоров.

Лицо Старцева оставалось серьезным. Поднимаясь из-за стола, он перебил:

– Вот что, Василий, захвати все, что вы накопали по этому подполковнику, и поднимись ко мне в кабинет.

Советская зона оккупации Германии, Черный лес – Рульсдорф; 22 сентября 1945 года

На второй день погода в Берлине и его окрестностях немного улучшилась. Дождь прекратился, ветер ослаб до умеренного, но небо оставалось серым, неприветливым.

«Додж» неспешно катил на север. Держа руки на руле, Александр задумчиво смотрел на бегущее навстречу шоссе. На пустом правом сиденье лежали фотоаппарат и плоский офицерский планшет с картой.

В минуты уединения он часто вспоминал жену Валентину, ушедшую из жизни настолько неожиданно, что это воспринималось чем-то ненастоящим, сюрреалистическим. Они по-настоящему любили друг друга, жили счастливо. Валентина работала врачом в больнице на Соколиной Горе; если не выпадало дежурство, то возвращалась домой около семи вечера. Рабочий день Александра мог растянуться до полуночи, тем не менее она готовила ужин и терпеливо ждала…

Васильков легко узнавал дорогу, по которой ехал вчера с аэродрома Финов в Берлин. Далеко впереди темнела полоска леса. Увы, маршрут до местечка Рульсдорф также пролегал через Черный лес, поэтому позади «доджа» гудел грузовик с дюжиной бойцов охраны.

Еще до войны Валентина жаловалась на опоясывающие боли в верхних отделах живота. Иногда после еды ее тошнило, мышцы становились ватными, непослушными. Ее коллеги настояли на обследовании, которое выявило панкреатит. Назначенное лечение не помогло. Спустя месяц состояние молодой женщины стремительно ухудшилось, потребовалась операция…

Вспомнив последнюю встречу с Валентиной в больничной палате, Александр тяжело вздохнул. Выжав сцепление, он включил пониженную передачу – перед Черным лесом дорога пошла в гору.

Впереди перед «доджем» маячила корма легкового автомобиля военной прокуратуры. После осмотра особняка и трупа на Бисмаркштрассе майор Рогожин предложил сопроводить Василькова в местечко Рульсдорф.

– Профессионального переводчика я не заменю, – сказал он, глядя на неважнецкое состояние Анны, – но на твердую четверку немецкий знаю.

Васильков согласился. Отпустив подчиненных, Рогожин уселся в легковушку и возглавил автомобильную колонну, взявшую курс на северную окраину Берлина…

Валентина умерла на операционном столе. После похорон Александр сел в свой трофейный «опель» и два часа бесцельно колесил по Москве, размышляя, в каком месте, черт возьми, его жизнь сошла с рельсов. Меньше недели назад он считал себя самым счастливым человеком на планете; у него все было распланировано – профессия, которая ему очень нравилась, прекрасная любящая супруга, улыбчивый сынишка. Все было замечательно. И вдруг…

От полной катастрофы спасли работа, потребность заботиться о маленьком сыне и фронтовой товарищ Иван. Именно он, выпросив несколько отгулов на службе, поддерживал как мог, а потом нашел няню для Андрея – пожилую женщину с невероятно мягким и добрым характером. Постепенно Александр вернулся к нормальной жизни, однако образ Валентины не покидал его ни днем ни ночью.

Сомкнувшиеся над шоссе кроны деревьев заслонили собой небо, в кабине легкового автомобиля стало сумрачно. Майор Рогожин поправил лежащий на коленях ППС. А пожилой водитель Пименов проворчал:

– Проклятое место, провались оно в тартарары. Каждый раз приходится читать молитву.

Поерзав на сиденье, Рогожин обернулся.

Анна сидела на заднем диване, держа в руке скомканный платок. Лицо ее было бледным, остекленевший взгляд не выражал эмоций. Рядом лежала открытая санитарная сумка, в недрах которой виднелись картонные коробочки с лекарствами, ампулы с нашатырным спиртом и йодной настойкой, перевязочные пакеты, кровоостанавливающий жгут, ножницы…

– Как вы себя чувствуете? – с тревогой спросил майор.

– Спасибо. Уже лучше.

Обморок на чердаке был кратковременным, уже через минуту она открыла глаза, извинилась и попыталась подняться с пыльного пола.

Мышцы не слушались. Рогожин помог девушке спуститься по лестнице, проводил до своей машины и предложил поехать в медсанчасть.

– Нет, – едва слышно прошептала она. – Где Александр Иванович?

– В особняке.

– Я должна ему помочь.

– После осмотра мы отправимся в Рульсдорф. Это неблизко.

– Я поеду с ним.

Он подивился ее упорству, но возражать не стал. Просто вынул из багажника медицинскую сумку и положил рядом с ней на диван…

Через тринадцать километров напряженной поездки по Черному лесу из-за кустов вынырнул указатель «Рульсдорф – 4 км». Колонна сбавила скорость и свернула с шоссе влево на узкую второстепенную дорогу…

Городок появился неожиданно. Деревья расступились, обнажив берег озера с россыпью похожих друг на друга домов под черепичными крышами. Несколько кривых улочек утопали в зелени, из центра городка в серое небо вонзался шпиль католической церкви.

На берегу озера, вдоль которого проезжали автомобили, попалось несколько свежих воронок, на окраине городка темнели останки сгоревшего здания с пустыми глазницами окон.

– Дорфштрассе, 42, – повторил Рогожин адрес, услышанный от Василькова.

Водитель Пименов сбросил скорость до минимальной и крутил головой, считывая номера с аккуратных табличек. Проехав почти весь Рульсдорф, колонна остановилась напротив небольшого дома.

– Прибыли, товарищ майор, – объявил Пименов и заглушил мотор.

– Посмотрим, что такое Рульсдорф, – прихватив фотоаппарат, Александр выпрыгнул из «доджа».

Первым делом он сделал медленный разворот на триста шестьдесят градусов, внимательно осматривая окрестности. Это была проверенная традиция дивизионной разведки – изучение местности, в которой предстояло столкнуться с противником. После изучения следовало поставить себя на его место и предугадать его действия. Традиция помогала оказаться на шаг впереди противника и одержать победу.

Через два застроенных участка улица поворачивала влево. Домов за поворотом больше не было, зато темнел кустарник, переходящий в густой лес.

– Мы на месте, Александр Иванович, – объявил подошедший Рогожин.

– Интересующий меня субъект проживает здесь, – кивнул Васильков на дом с табличкой «42». – Кстати, что с нашей девушкой?

– Пока слаба, лицо бледное. Но рвется в бой.

Словно в подтверждение его слов задняя дверка легковушки приоткрылась, и аккуратная ножка Анны, обутая в черную туфельку, опустилась на асфальт.

– Одну минуту, Роман Захарович, – попросил Александр и направился к легковушке.

Открыв заднюю левую дверцу, он нырнул внутрь и поймал девушку за руку, прежде чем она успела покинуть кабину. С мягкой настойчивостью он развернул ее к себе.

Анна обожгла его возмущенным взглядом, но подчинилась.

Словно заправский доктор, Васильков нащупал на тонком запястье пульс и, глядя на свои часы, принялся считать…

– Ваш пульс еле прослушивается. Следовательно, кровяное давление очень низкое, – поставил он неоспоримый диагноз. Затем приподнял за подбородок ее голову и посмотрел в глаза: – Зрачки расширены. Если случится повторный обморок, то я не уверен, что мы успеем довезти вас до Берлина.

Взгляд девушки метал молнии от бесцеремонных прикосновений, однако протест коснулся лишь диагноза:

– Но я нормально себя чувствую и хочу вам помочь!

– Ко всему прочему вы совершенно не приучены к дисциплине, – вздохнул Александр. Расправив завернувшийся лацкан ее жакета, он мягко добавил: – Поверьте, вам лучше побыть в машине.

Закусив губу, она кивнула…

По Дорфштрассе не нашлось ни одной пары одинаковых домов. Все отличались друг от друга высотой, размерами, материалом фасада, цветом штукатурки. Особняки отстояли от проезжей части довольно далеко, образуя газоны и подъездные дорожки. В сытые времена состоятельные хозяева оставляли на этих дорожках свои машины. Когда Германии пришлось затянуть пояс, вермахт конфисковал для своих нужд практически все гражданские авто.

Дом № 42 соприкасался с улицей светлым фасадом, на котором темнели четыре окна. Три в первом этаже и одно во втором. Распахнутые ставни-жалюзи в дубовых рамах; двускатная крыша под рыжей черепицей. Справа к дому прилепился сплошной каменный забор, слева – деревянный с незаметной калиткой.

– Хозяин дома – Теодор Тилль, – проинформировал Васильков.

– Мы должны его допросить?

– Скорее понять, тот ли это человек, который нам нужен, – Александр вынул из кармана и показал фотографии двух молодых мужчин лет двадцати пяти. – Если он один из них – нам следует его арестовать и доставить для допроса в Берлин.

Задача была предельно ясной, и Рогожин нажал кнопку электрического звонка. Один раз, второй, третий…

Из глубины дома доносилась приглушенная трель, однако ничего не происходило – занавески в окнах не двигались, по двору к калитке никто не спешил.

– Либо никого, либо не желают открывать, – озадаченно покачал головой Васильков. Секунду подумав, негромко сказал: – Роман Захарович, к сожалению, у меня нет ордера на обыск. Не могли бы вы, как сотрудник прокуратуры, на полчасика куда-нибудь отлучиться?

Тот понимающе кивнул.

– Конечно. Иначе как я смогу выполнить вашу просьбу пообщаться с соседями.

– Действительно, – улыбнулся Александр. – Держите фотоснимок.

– Теодор Тилль, верно?

– У вас хорошая память.

Рогожин сделал шаг в направлении ближайшего дома, но вдруг остановился.

– У вас есть оружие?

Отодвинув левую полу пиджака, Александр показал висящий в кобуре под мышкой револьвер.

– Ого! Что за зверь?

– «Смит и Вессон», десятая модель. В конце войны на Эльбе поменялись с американским офицером.

– И как он вам?

– Это лучшее из того, чем мне приходилось пользоваться. Надежный, мощный, точный.

– Похоже, вам довелось немало пострелять, – улыбнулся майор. – Тогда я за вас спокоен.

Глядя ему вслед, Васильков поправил на голове шляпу, достал из кармана набор отмычек и, легко справившись с запором, осторожно открыл калитку…

Советская зона оккупации Германии, Рульсдорф – Черный лес; 22 сентября 1945 года

Лесной массив, именуемый Черным лесом, был огромен. За пять месяцев скитаний по нему люди Гесса освоили множество троп, полян, озер, оврагов. Но по странной случайности никто из них ни разу не посетил окрестности Рульсдорфа. Причина лежала на поверхности – местечко ничем особенным не привлекало. Полсотни домохозяйств, ни пекарни, ни магазинов. Поживиться было нечем, а неоправданного риска Гесс не любил. Посему последние пару километров управляемый Фуксом мотоцикл ехал наугад, преодолевая кустарник, низины, незнакомые тропы. Гесс защищал лицо от тонких ветвей и ругался, пока впереди сквозь редеющий лес не показался шпиль католической церкви.

Гесс хлопнул Фукса по плечу:

– Мы рядом с Рульсдорфом.

Тот остановил мотоцикл, заглушил мотор и прислушался… Вокруг было тихо. Лишь где-то вдалеке гавкали собаки.

Спрятав свой транспорт в кустах, они направились к городку, ориентируясь по тонкому шпилю.

– Меня интересует дом по адресу Дорфштрассе, сорок два, – сказал Гесс, когда они достигли края леса. От плавного поворота ближайшей улицы и стоящих вдоль нее домов их отделял плотный кустарник.

Внезапно Фукс вскинул руку и прошипел:

– Русские! Там целое отделение русских!

Гесс осторожно раздвинул ветки и заметил стоящие автомобили. Вокруг одного из них – большого грузовика – слонялись вооруженные солдаты.

– Святое дерьмо! – вскипел он. – Какого черта им тут надо?!

Отыскав позицию получше, они принялись осторожно наблюдать за окраиной городка. Спустя минут пять штандартенфюрер нашел с помощью бинокля табличку с названием улицы.

– Дорфштрассе, – прочитал он. – Ну хотя бы с этим сегодня повезло.

Потом он несколько минут пытался разобрать цифры на табличках домов, но они были значительно меньше требуемых им.

– Матиас, попробуй ты, – передал он бинокль.

Тот сменил две позиции, прежде чем дать неуверенный ответ:

– Кажется, на доме со светлым фасадом висит табличка с номером сорок два.

Гесс схватил бинокль.

– Три окна на первом и одно на втором?

– Точно, штандартенфюрер.

– Святое дерьмо… – процедил тот, – Неужели я опоздал?..

Они продолжили наблюдать за тем, как советский офицер неторопливо обходил соседние дома и, разговаривая с их хозяевами, показывал то ли документы, то ли фотоснимки. Расстояние было приличным и не позволяло рассмотреть детали.

Потом из прилепленной к дому калитки вышел высокий мужчина в шляпе и темном гражданском костюме. Держа в руке фотоаппарат, он уверенным шагом пересек подъездную дорожку и встретился с офицером. Несколько минут они что-то обсуждали.

Фукс беспокойно пошевелился рядом.

– Кажется, они ищут того же человека, что и вы, штандартенфюрер.

– Вижу, я не слепой!

Он пытался что-то добавить, да подавился накатившим приступом кашля. Фукс выхватил из кармана пачку сигарет, быстро раскурил одну и сунул Гессу.

После нескольких затяжек тот затих, сплюнул в траву и вытер платком выступившие слезы.

– Благодарю, Матиас.

– Я просто хотел сказать, штандартенфюрер, что этот тип в темном костюме своими повадками очень смахивает на сыщика, – поделился тот своими мыслями.

Припомнив, что рыжий блокнот также был найден у офицера, похожего то ли на сыщика, то ли на военного полицейского, Карл подумал: «Что-то слишком много в наших краях развелось сыщиков. Пора проредить их популяцию…»

– Они уезжают, – сообщил Фукс.

Солдаты занимали места в кузове грузовика, офицер уселся в черный легковой автомобиль, мужчина в гражданском костюме запрыгнул в «додж». Развернувшись, колонна двинулась по Дорфштрассе к выезду из Рульсдорфа.

Когда колонна скрылась из виду, Фукс оживился:

– Штандартенфюрер, самое время наведаться в пустой дом!

– Зачем?

– Вы поищете то, что вас интересует, а я попробую разыскать провизию и сигареты.

– В следующий раз, Матиас, – с неожиданным умиротворением ответил Гесс. – Сейчас мы отправимся в лагерь, а ночью наведаемся в Берлин…

До наступления темноты вернуться в лагерь не получилось – последние километры мотоцикл продвигался со скоростью пьяного лесника, шаря по зарослям оранжевым лучом единственной фары.

В сосновый бор Гесс с Фоксом въехали в одиннадцатом часу вечера. Ужин давно закончился, несколько солдат и унтер-офицеров курили у кострища, остальные готовились ко сну.

У офицерской палатки Гесса встретил встревоженный Вальтер. И если бы он вырос не в семье педагогов, а в доме мясника или пивовара, то его приветственная речь содержала бы изрядную долю ругательств.

Но вместо этого он спокойно сказал:

– Карл, я рад, что твой вояж в Рульсдорф завершился благополучно. Но с некоторых пор мне кажется, что будущее нашего отряда волнует тебя меньше, чем судьба пропавших штабных документов дивизии «Нордланд».

– К чему такой траур, Вальтер? – усмехнулся Гесс, расстегивая ремень с кобурой.

– К тому, что сегодня над лагерем около получаса кружил русский самолет-разведчик.

Гесс на мгновение замер. Затем медленно повернулся, дважды кашлянул в кулак и подавленно спросил:

– Он заметил дым от костра?

Гауптман пожал плечами:

– Часовые своевременно подняли тревогу, и дежурные по кухне быстро залили кострище водой. Так что не знаю. Не могу точно ответить на твой вопрос.

Гесс расстегнул полевую форму, вынул сигареты. И тихо сказал:

– Ты многого не знаешь, Вальтер.

– Расскажи. Ты ведь обещал.

– Дай мне десять минут. Хочу переодеться и умыться…

Вскоре он с полотенцем на шее вошел в офицерскую палатку. Волосы были мокрые, лицо немного посвежело.

Вальтер сидел на своей половине. На ровном срезе пенька стояла бутылка вина, рядом на промасленной бумаге лоснились жиром нарезанные ломтики ветчины и пара кусков хлеба.

Улыбнувшись, Гесс уселся напротив.

– Умеешь ты создать правильную обстановку.

Товарищ плеснул в кружки вина. Они медленно выпили, наслаждаясь каждым глотком. Ощущая сильный голод, Гесс съел ломтик ветчины, прикурил сигарету и начал рассказ…

В его распоряжении находилось чуть более двадцати наиболее опытных унтер-офицеров. Это была своего рода личная гвардия. Он был уверен в их преданности. Они же знали, что он не бросит, что он спасет и выведет их из окружения. В итоге так оно и вышло, и всего через пару дней уцелевшие унтер-офицеры станут ядром большого отряда, выбравшего своим новым домом Черный лес.

Но в тот день будущее оставалось расплывчатым. Разведка докладывала о захвате советскими военными нескольких прилегающих к заводу улочек. И никто в точности не знал, замкнулось ли кольцо окружения или же где-то оставались лазейки.

За минуту до атаки Гесс со своими людьми занял позицию рядом с саперами. Два десятка пулеметных и автоматных стволов смотрели на внутренние деревянные ворота. Эта предусмотрительность не казалась излишней – коварные советские военные могли просочиться в узкий переулок и ждать удобного момента, чтобы хлынуть через мастерскую на плац.

Все ждали сигнала и поглядывали на саперов, готовых привести в действие электровзрыватели, заложенные в снарядные ящики.

Наконец сухой звук выстрела ракетницы заметался меж двухэтажных корпусов завода. Изрытый взрывами асфальт, остатки техники и стальные каски солдат озарились таинственным красным светом. Плац моментально наполнился звуками отрывистых команд, топотом, выстрелами. И пока высшие эмоции поднявшихся в последнюю атаку людей сливались в единый рев, команда саперов привела в действие подрывную машинку.

В глубине подвальных лабиринтов прогремел мощный взрыв, двухэтажное кирпичное здание содрогнулось. В первое же мгновение вылетели и посыпались на асфальт стекла. Затем метрах в семидесяти правее ворот мастерской стена вдруг пошла отвратительными кривыми трещинами. Тотчас один из огромных кусков опасно накренился наружу, развалился на части и стал падать; следом просела и обвалилась крыша. Внутренние и внешние стены ломались, перекрытия летели вниз, причудливо закручивая облака из пыли и дыма.

– Святое дерьмо, – пробормотал Гесс, невольно предположив, что от такого взрыва могла пострадать и мастерская.

Однако по истечении трех минут дежуривший возле внутренних ворот унтершарфюрер[26] подбежал с докладом:

– Все в порядке, штандартенфюрер! Штабной автомобиль успешно покинул мастерскую и исчез в переулке.

Гесс с облегчением выдохнул и только теперь позволил себе вернуться в реальность.

Первое, что он понял: вокруг был настоящий ад. Воронки, трупы, вспышки выстрелов и взрывов, грохот, стоны раненых. И огненные трассы пуль, беспощадно косившие последних солдат дивизии «Нордланд».

Вторым пришло осознание того, что возложенная на него задача выполнена и пришло время позаботиться о себе и преданных ему людях.

– Штурмшарфюрер Фукс! – выкрикнул он.

– Я здесь, штандартенфюрер! – вырос тот из темноты.

– Собери всех людей, включая саперов. Уходим через мастерскую.

– Слушаюсь!..

Через полторы минуты отряд численностью двадцать восемь человек тихо покинул плац. Пройдя через опустевшую мастерскую, Гесс осторожно выглянул в переулок и, убедившись, что он пуст, подтолкнул Фукса вперед.

– Действуй, Матиас. Никто лучше тебя не сможет провести нас на юг к Вильгельмштрассе, 77.

– К рейхсканцелярии? – уточнил тот.

– Да. Точнее, к тому, что от нее осталось…

Германия, северная окраина Берлина, бывший маслобойный завод; апрель 1945 года

Фриц Венцель и два его помощника волокли к дальней стене тяжелый цинковый ящик, когда позади грохнула стальная дверь. Все трое, разом прекратив работу, обернулись. В помещении никого, кроме них, не осталось. Тускло горела лампа, запитанная от автомобильного аккумулятора, кругом валялись картонные папки и выпавшие из них документы.

Они стояли, не понимая, что происходит, пока скрежет ригельного механизма не «зачитал» им смертный приговор.

Первым бросился к двери Венцель. Он был самым старшим по возрасту, имел чин гауптштурмфюрера СС и занимал должность начальника секретной части дивизии «Нордланд». Теодор Тилль и Оскар Гравиц были рекрутированы на службу недавно и носили временное звание бевербер[27].

Осознав, что это не розыгрыш и не ошибка, Венцель неистово барабанил кулаками по покрытому ржавчиной толстому стальному листу. Холодный металл, будто насмехаясь над отчаянными усилиями, лишь слегка вибрировал.

Паника Венцеля передалась молодым людям. Но если Оскар Гравиц был парализован страхом и с побелевшим лицом стоял посреди помещения, то Теодор Тилль принялся исследовать кирпичную кладку рядом с дверью. Он искал трещины в кладке, простукивал кирпичи, толкал их плечом…

Сдавшись, Венцель медленно опустился на корточки, прислонился спиной к двери и посмотрел на наручные часы.

– Нам осталось жить одну минуту, – сдавленно произнес он.

Оскар Гравиц не шелохнулся. О том, что он еще не умер, говорила растекавшаяся вокруг его сапог лужа.

И только Тилль с невероятной решимостью на лице боролся до конца. Он вернулся к дальней стене, повозил по полу ящики и лег на усыпанный документами пол аккурат между ними.

Сильнейший удар по всему телу, по каждой клеточке организма – это все, что он запомнил, прежде чем его накрыла густая темнота. Сначала она была спасительной – в этой темноте он не чувствовал ни боли, ни давивших кирпичей и кусков бетона, ни стесненного дыхания, граничащего с удушением. Потом сознание вернулось, и тогда он ощутил другую темноту – кошмарную.

Все было забито липкой пылью: нос, рот, горло, глаза, уши… Легкие, казалось, горели, грудь разрывалась от кашля. Впрочем, если бы пыль чудесным образом исчезла, то дышать все равно не стало бы легче – грудная клетка едва расширялась, с трудом втягивая в себя крохи такого необходимого воздуха. Помимо этой проблемы имелись и другие: бедро и голень левой ноги будто подверглись горячему таврению. Он сам несколько раз клеймил своих лошадей раскаленным на огне тавро, теперь же казалось, что кто-то в отместку решил идентифицировать его самого.

Кашляя и выплевывая отвратительные сгустки некой субстанции, он проклинал свой недуг: «Чертова нога! Она и без того доставила массу неприятностей и снова напоминает о себе!..»

Это был врожденный порок, название которого он даже не пытался запомнить. Зачем забивать голову лишними напоминаниями о своей ущербности? Результатом порока явилось то, что левая сторона тела не получила должного развития. Из-за этого страдала мимика лица, левая рука слушалась и двигалась хуже. А левая нога вообще не поспевала в росте за правой и навсегда осталась короче на несколько сантиметров. Он здорово припадал на нее при ходьбе и почти не мог бегать. Но бог милосерден: отняв в одном месте, дает в другом. Выполняя всякую работу не обеими, а только правой рукой, к двадцати годам он получил накачанную мышцами конечность. Точнее – мощный универсальный инструмент. Однажды этой рукой он спас свою лошадь, провалившуюся в силосную яму. Лошадь была главным подспорьем в его небольшом хозяйстве, и он без раздумий бросился помогать ей. Ему пришлось испытать чудовищное напряжение – стоя на коленях на краю ямы, он тащил ее за повод, покуда передние копыта не зацепили твердую поверхность. Потом он упал на спину и продолжал тянуть одной рукой крепкие кожаные ремни. Выбравшись из ямы, лошадь вздохнула, издала никер[28]. А он, вероятно от перенапряжения, потерял сознание.

Он мог вцепиться крепкими пальцами правой руки в шляпку гвоздя и вытащить его без каких-либо инструментов. Мог правой ладонью без особого труда раскрошить кусок кирпича или выровнять погнутые зубья стальной бороны. Его правый кулак мог бы проломить череп любому, правда, потребности в этом ни разу не появилось.

Тем не менее он ощущал себя неполноценным человеком, изгоем среди нормальных людей. На него не обращали внимания девушки, подшучивали парни. Друзей никогда не было, а после смерти родителей он и вовсе замкнулся, почти перестал контактировать с соседями. И все же ненавистный изъян удивительным образом оказался полезен. С начала Второй мировой войны из городка стали уезжать молодые мужчины – кто-то записывался в вермахт добровольно, кого-то забирали по призыву. Он был признан непригодным к военной службе по инвалидности и избежал мобилизации. К концу 1944 года в городке из мужского населения остались одни старики и он, внезапно ставший в свои двадцать пять лет объектом всеобщего женского внимания.

Гробовая тишина сжирала его заживо. Ему казалось, что он глубоко под землей, что над ним километровая толща бетона, кирпича и пыли, выбраться из-под которой не удастся никогда.

Откашлявшись и отплевавшись, он очистил дыхательные пути от мерзкой густой субстанции. Дышать стало немного легче.

– Ладно, пора понять, где я и есть ли у меня шансы выбраться отсюда, – проговорил он голосом, который не узнал.

Сначала среди окружавших кирпичей и кусков бетона он нащупал пару деревянных ящиков. Они были раздавлены, но выполнили защитную функцию, приняв на себя удары больших обломков потолочного перекрытия. Чуть подальше покоился смятый цинковый ящик с лопнувшим боком. Потом он наткнулся на чью-то ногу в сапоге.

– Неужели я в этом аду не один?! – радостно зашептал он.

Однако надежда угасла как церковная свеча на сквозняке. Сколько бы он ни дергал за сапог – ответа не последовало. Найденный человек либо был мертв, либо смерть заключила его в свои холодные объятия и с дьявольской улыбкой звала в дальнюю дорогу.

Он убедился в этом, когда начал осторожно перемещаться, чтобы освободить спину от давившего бетона. Относительная свобода обнаружилась впереди – аккурат возле придавленного человека. Цепляясь за его ноги, он подтянул свое тело раз, другой, третий…

Обломки остались сзади. Он вдохнул полной грудью и прикоснулся к человеку. Точнее к трупу.

Он не знал, кто это был – начальник секретной части Франц Венцель или такой же новобранец-бевербер, как и он сам.

Ощупав карман его кителя, он достал бумажник и что-то холодное, металлическое, с острыми как у пилы зубцами. Разбираться с находками было некогда. Сунув их в свой карман, он принялся ощупывать пространство…

Уцелеть после подрыва снарядов крупного калибра – еще не означало выжить. Он понимал, что страшный взрыв наверняка разрушил часть старого кирпичного здания. Понимал и то, что над ним лежат десятки тонн разбитой кирпичной кладки, бетона, деревянных перекрытий, стропил, бруса, черепицы и еще бог знает чего.

Отдышавшись, он прошептал:

– Я не хочу остаться здесь навсегда! Я только начал жить!..

Последующие три часа он потратил на изучение обломков и возможность хоть куда-то перемещаться. Ранее бетонные обломки представляли собой монолитную плиту. Под ней находился замысловатый подвальный лабиринт, а сверху на нее опирались стены двухэтажного заводского корпуса.

Он двигался с необычайной осторожностью. Любое резкое движение вызывало поток осыпающейся пыли и мелких частиц. Это влекло за собой уменьшение свободного пространства, а его и без того не хватало.

Вскоре он сделал следующее радостное открытие: взрыв не измельчил плиту до крошки, ее части были довольно крупными. Это означало, что кое-где оставались приличные пустоты. Их-то он и искал.

Вся информация в его мозг поступала через ладони. Осязание, тактильное восприятие заменило зрительный контакт, слух, обоняние и даже вкус. Тщательно ощупывая вокруг себя обломки и определяя меж ними прореху, он медленно втискивал в нее тело, восстанавливал дыхание и снова пускал в ход ладони…

По истечении примерно трех часов он почувствовал дикую усталость: от медленного и трудного передвижения, от страха перед теснотой и замкнутым пространством, от боли из-за контакта с острыми обломками, от невыносимой темноты и неизвестности.

Да, он не знал, чем закончатся попытки выбраться из-под завала. Высота помещения, где командование дивизии «Нордланд» уготовило троим подчиненным могилу, не превышало трех с половиной метров. Он потратил уйму времени и сил, но, по самым смелым предположениям, сумел подняться над подвальным полом всего метра на два.

Сил не осталось. Желудок был пуст, но мысли о еде не тревожили. Зато ужасно хотелось пить. С трудом повернувшись на бок, он устроил голову на правой ладони и через несколько минут отключился.

Сны были короткими, но цветными и яркими. После кошмарных снов он, вздрагивая, просыпался. Сны из детства успокаивали и расслабляли…

«Тактильность. Кинестетический образ. Стереогностическая чувствительность…» Эти мудреные выражения пятилетний мальчик впервые услышал от незнакомого пожилого мужчины с аккуратной седой бородой. Строгий костюм, ослепительно белая рубашка, трость, кожаный саквояж. Родители разговаривали с ним почтительно, называя доктором Брауном.

Ополоснув руки, он сел на стул, стоявший посередине зала, подозвал мальчика, осмотрел его и ощупал левую руку. Обаятельно улыбаясь, задал несколько отвлекающих вопросов. А потом предложил поиграть в игру.

– Ты сможешь вытянуть свою левую руку? – спросил он.

– Лучше правую, – нашелся мальчик.

– Нет, мне нужна именно левая.

Левая рука работала очень плохо. Мышцы были дряблыми, сухими. Оставляла желать лучшего и ее чувствительность.

Мальчик сделал над собой усилие, но рука безвольно упала. Он вздохнул с виноватым видом:

– Не получается.

– Хорошо. Тогда упростим задачу – положи ее на мое колено ладошкой вверх.

Он выполнил просьбу, с интересом ожидая продолжения игры доктора.

– А теперь закрой глаза, – мягко попросил доктор, – и попробуй угадать, какой предмет я вложу в твою ладонь.

Зажмурив глаза, мальчик целиком погрузился в занимательный процесс.

– Это похоже на…

– Не стесняйся, исследуй предмет пальцами. Но не забывай – ты можешь использовать только левую руку.

Он сосредоточенно шевелил ладошкой. И вдруг просиял:

– Монета! Это монета!

Стоявшие чуть поодаль родители радостно переглянулись. Игра продолжилась…

Через полчаса доктор Браун выписывал рецепт и негромко озвучивал рекомендации:

– Не хочу давать пустых обещаний – полностью восстановить функции левой руки не получится. Но дать ей сносную работоспособность можно, и мы попробуем это сделать посредством тренировки стереогностической чувствительности…

Затем последовал заумный монолог, из которого пятилетний мальчуган не понял ни слова. Зато в конце монолога доктор весело подмигнул и объяснил правила еще одной игры, в которую ему предстояло играть с родителями.

– Игра называется «волшебный мешочек». Твоя мама сошьет его из непрозрачной ткани, а папа положит туда несколько знакомых тебе предметов различной формы и текстуры. Ты должен будешь опускать в мешочек левую руку и на ощупь определять каждый предмет. Если угадаешь и вынешь все содержимое мешочка, то тебя определенно ждет приятный сюрприз…

Эти игры стали ежедневным веселым развлечением. Доктор Браун посещал их дом еще дважды, и каждый раз с удовлетворением отмечал позитивные сдвиги в тренировке левой руки.

В школу мальчик отправился, умея выполнять левой рукой самые необходимые действия: застегивать и расстегивать пуговицы на одежде, завязывать шнурки на обуви, вставлять и поворачивать ключ в дверном замке, держать тетрадь или книгу и даже нести старенький учебный портфель.

Пробуждение стало мучительным. Открыв глаза, он обнаружил ту же гнетущую тишину, ту же черноту, словно намекавшую: других цветов отныне не существует. Он даже приблизительно не мог определить, сколько времени прошло с момента взрыва и что сейчас снаружи – день или ночь. Тем не менее сон помог восстановить силы, и обследование завала продолжилось.

Предстоящую работу он не назвал «вторым днем». Это было бы слишком смело. Он назвал ее «вторым этапом» и внес небольшие коррективы. Внизу остались ранее пройденные пустоты, возвращаться в которые он не собирался. И теперь в них отправлялись мешавшие продвижению пыль, куски бетона и кирпича.

Дело пошло быстрее. Действуя с прежней осторожностью, он нашаривал руками пустоты, определял их размеры. Если они были забиты мусором, он загребал его ладонями под себя, затем проталкивал дальше назад ногами. И так сантиметр за сантиметром двигался к цели…

Дважды он упирался в тупик, разобрать или пробить который без специального инструмента не представлялось возможным. Приходилось пятиться, возвращаясь на несколько метров назад. Затем искать другие пустоты и пробивать новый путь. Он ругался, а однажды в бессильной ярости даже заплакал. Но других вариантов выжить судьба не уготовила. Либо он отыщет дорогу наверх, либо останется в этих развалинах навсегда…

На «третьем этапе» слух уловил слабые звуки канонады. Он замер. Потом покрутил головой, стремясь угадать направление на источник. И рассмеялся – под толщей развалин сделать это было невозможно.

Однако вместе с горечью в этом смехе прозвучали нотки надежды. С каждым часом работы беспорядочные раскаты слышались отчетливее. Значит, цель становилась ближе.

Ужасно хотелось пить. Вода снилась во время отдыха, вода в различных вариантах представлялась во время работы. Его ладони полыхали от ссадин, в спине и левой ноге поселилась ноющая боль, тело изнывало от усталости. Но все эти беды меркли в сравнении с одолевавшей жаждой. Он отдал бы все за глоток самой грязной, самой несвежей воды! И он освобождал пространство между обломками с такой яростью, будто всего в полуметре его ждала полная бутылка прохладной чистой воды…

Через полчаса он наткнулся на большую полость между касавшимися друг друга фрагментами кирпичной стены. Сердце молотило по ребрам от волнения, когда он сел, а затем, опираясь руками о стены, поднялся и встал в полный рост. Колени подрагивали, мышцы едва слушались. Но впервые за долгий срок его тело не имело жалкий вид распластанного дерьма. Он прочно стоял на ногах и отчетливо слышал гремевшие в нескольких кварталах взрывы.

Он был почти счастлив. Ладони ползли вверх по кладке, определяя высоту полости. В полуметре над головой он нащупал неровный край лопнувшего кирпича, а за ним скопление строительного мусора.

– Проход, – прошептали его полопавшиеся от сухости губы. – Там есть проход наверх!..

Вниз полетела первая горсть мусора, вторая, третья…

Если бы он обладал способностью различать предметы в темноте, то его внимание непременно привлек бы большой кусок бетона, покоившийся на слое мелкого мусора. И по мере того, как он разрушал его мягкое ложе, кусок проседал и понемногу придвигался к краю кладки.

Ни одна мысль не успела зародиться в его голове. Сильный удар в темечко и яркая вспышка – все, что успело зафиксировать сознание.

А потом снова облепила темнота. Та спасительная темнота, при которой не донимала боль, не давили на тело кирпичные и бетонные обломки, не мучило стесненное дыхание, граничащее с удушением…

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 22 сентября 1945 года

Стрелки наручных часов показывали одиннадцать вечера. Над Берлином опять бушевала непогода, небо изредка озарялось белыми вспышками, и ветер бросал в окна пригоршни дождевых капель.

Устроив ноги на углу письменного стола, Васильков раскачивался на стуле и, о чем-то размышляя, пялился на свои кожаные ботинки. Он был в брюках от костюма и в белой рубашке, поверх которой темнели тонкие ремни плечевого крепления оперативной кобуры. Между пальцев левой руки тлела папироса. Настроение было паршивым.

Комната освещалась мягким светом настольной лампы, к ножке которой прислонился плюшевый пес Альф. На столе царил несвойственный для Александра беспорядок. Документы и фотоснимки из картонной папки, карта Берлина, изъятые из мусорной корзины заметки Усольцева, увеличительное стекло, пара справочников, привезенных с собой из Москвы. А еще пепельница с горкой окурков, бутылка коньяка «Армения» и на треть наполненный коньяком стакан.

Очевидно что-то решив, он докурил папиросу, резко поднялся и вышел в коридор. Остановившись у двери комнаты с цифрой «4», Александр постучал костяшкой указательного пальца. Он знал, что в четвертой комнате никого нет, и все же постучал.

Никто не открыл. Никто не ответил – за дверью сохранялась тишина.

На всякий случай дернув за ручку, он вернулся в свою комнату и залпом влил в себя остававшийся в стакане коньяк. Затем развернул карту Берлина, еще раз пробежал взглядом по какому-то маршруту. Накинув пиджак и подхватив шляпу, направился к двери…

За высокой входной дверью комендатуры ожидала приятная ночная прохлада. Дождь лил как из прострелянной бочки, создавая вокруг горевших фонарей причудливые золотистые фигуры.

Ступив на тротуар, он оказался под небольшим козырьком. У входа несли службу неразлучные друзья-часовые – высокий худощавый блондин лет двадцати двух и смуглый брюнет чуть постарше. Сегодня из-за непогоды оба были облачены в плащ-палатки.

Не торопясь покинуть сухой островок под козырьком, Александр с наслаждением вдыхал свежий воздух и любовался мирной пустотой ночной улицы.

– Извините, товарищ, – отвлек его от раздумий хрипловатый голос брюнета. – Табачку не найдется?

Васильков угостил служивых папиросами, щелкнул потертой зажигалкой…

Блуждавший по улице взгляд зацепился за единственную прореху напротив комендатуры, где некогда стояло красивое жилое здание, состоящие из двух подъездов. Один подъезд был полностью разрушен, устоявшая половина дома была черной от последствий бушевавшего здесь когда-то пожара. Эта улица в центре Берлина стала одной из немногих, коим довелось уцелеть после массированных налетов бомбардировочной авиации. Всего два рухнувших дома на протяжении шести кварталов. Другие улицы и переулки таким везением похвастать не могли.

– Негоже в одиночку гулять по ночному Берлину, товарищ, – подкинул дровишек в едва тлевшую беседу блондин.

– Почему?

– Опасно. И наш патруль может изловить – комендантский час до восьми утра. К тому же погодка нынче неподходящая для прогулок.

Взглянув на него, Александр подмигнул:

– Из пары минусов, дружище, всегда можно соорудить один плюс. Не так ли?

В два прыжка он преодолел тротуар и запрыгнул под брезентовую крышу «доджа». Тихо заурчал мотор, загорелись фары и габаритные огни. Автомобиль вырулил на середину проезжей части и вскоре исчез, нырнув вправо на ближайшем перекрестке…

Ехать предстояло «всего пятнадцать минут и строго на север», как выразился майор Брагин. Александр не гнал – асфальт был мокрым, местами искалеченным. Кое-где фары выхватывали из темноты кучи приготовленного к вывозу битого кирпича.

Ливень разошелся – стеклоочистители с трудом справлялись с потоками воды, а брезентовая крыша плохо защищала от залетавших сбоку брызг и капель. Одежда быстро намокла. Однако минут через десять, когда до бывшего маслобойного завода оставалось менее трех кварталов, ливень ослаб до моросящего дождика.

Прежде всего Васильков хотел взглянуть на старые заводские корпуса. Поравнявшись с первым, он сбавил скорость до минимальной. Весь квартал, где ныне размещались комендантский полк и некоторые службы военной комендатуры, хорошо освещался уличными фонарями. А еще неплохо охранялся, потому как спокойно проехать удалось всего метров двести.

– Стоять! – неистово заорало нечто с винтовкой наперевес.

«Нечто» выскочило с лаем из темноты, словно белый пудель Арто из фантазий Александра Куприна. Выцветшая до светлой крайности гимнастерка; пилотка, распластанная на лысой голове до формы тюбетейки; торчащие самоварными ручками уши.

Васильков нажал на педаль тормоза.

– Вы нарушили комендантский час! – надрывало неокрепшее горло юное «нечто». – Ваши документы!

Сбоку из той же темноты появился лейтенант в сопровождении еще троих солдат, ощетинившихся винтовками.

Александр молча протянул временное удостоверение, полученное утром в военной комендатуре. Держа наготове пистолет, лейтенант недоверчиво посмотрел на мужчину в шляпе и мокром гражданском костюме. И, подсвечивая фонариком, подверг документ скрупулезному изучению.

Спустя несколько секунд лицо его изменилось. Он непроизвольно вытянулся, с третьей попытки воткнул пистолет в кобуру и, бережно сложив листок, вернул его владельцу.

– Прошу прощения, товарищ подполковник, – сказал он с уважением и козырнул. – Можете ехать.

– Лейтенант, мне сказали, что я могу заправить автомобиль в расположении комендантского полка. Это так?

– Так точно, товарищ подполковник. Но единственная бензоколонка работает только днем.

Кивнув, Васильков завел двигатель и продолжил поездку вокруг завода…

Проезжая по узкому переулку, он обратил внимание на отсутствующую часть здания по соседству с воротами автомастерской. Находка требовала тщательного осмотра.

Остановив «додж», он развернул его так, чтобы фары освещали место трагедии. Затем пересек полоску тротуара, подошел вплотную к останкам толстой стены из красного кирпича…

Мощность взрыва, в результате которого произошло обрушение, была значительной. К этой ночи строительные службы, привлекавшие для работ местное гражданское население, успели устранить все последствия взрыва. За неровным краем уцелевшей кирпичной кладки темнела яма глубиной около четырех метров с еще более глубокой воронкой посередине. Когда-то на месте ямы функционировал прохладный подвал, в чреве которого хранилось готовое сливочное масло. Сотни стариков и женщин более месяца расчищали завал. Без специальной техники. Голыми руками.

– Все, что здесь могло произойти, уже произошло, – подвел итог Васильков и направился к автомобилю. – Пора наведаться в гостиницу…

Гостиницу он обнаружил буквально в соседнем в здании. Над ее подъездом покачивался промокший красный флаг. Справа от двери белела крупная табличка: «Народный комиссариат обороны СССР, гостиница г. Берлин».

«Странно, что нет охраны», – подумал Александр, стряхивая с пиджака дождевые капли.

В фойе он быстро огляделся. Влево и вправо уходили коридоры «мужского» этажа, прямо виднелся пролет лестницы, ведущей на «женский» этаж. Строго посередине блестела отделкой из темного дуба стойка дежурного администратора.

В этот вечер оборону за стойкой держала полная женщина лет сорока, у которой под шелковой косынкой были бигуди. Одета она была в пиджачок довоенного покроя и юбку.

Сняв шляпу, Александр пригладил мокрые волосы.

– Добрый вечер. Мне необходимо увидеть Анну Ли.

– Анну Ли, – пухлое лицо женщины расплылось в надменно-насмешливой улыбке. – Ты на время-то смотрел? Комендантский час на дворе! Все визиты после десяти вечера запрещены приказом коменданта!

«Помесь ротного старшины, старой девы и сказочного злодея, – набросал он короткий психологический портрет. – Понятно, почему у входа нет пулеметного гнезда».

– Я пришел не на свидание. Анна Ли – мой переводчик, – спокойно пояснил он.

Закипев, тетка схватила трубку телефона и, гневно потрясая ею, пригрозила:

– Очисти помещение или я вызову патруль!

Наглую фамильярность он недолюбливал. Сначала мелькнула мысль пригласить на подмогу майора Брагина из одиннадцатой комнаты «мужского» этажа. Но внутренний голос злорадно прошептал: «У Брагина и так полон рот хлопот. Зачем его беспокоить, если простой лист бумаги наделен убийственной магической силой?»

Александр вытянул из кармана мокрого пиджака временное удостоверение, свел над переносицей брови и четко проговорил:

– Это третья и последняя попытка, после которой я сам позвоню военному коменданту. Итак, добрый вечер. Мне необходимо увидеть Анну Ли.

Трясущимися пальцами тетка нацепила очки в тонкой круглой оправе. Пробежав по напечатанным строчкам, она нервно сглотнула; боевой румянец на щеках сменился бледностью.

– Ой, простите Христа ради! Так вы тот самый?! Из Московского уголовного розыска? Что ж вы сразу-то не сказали?.. – замурлыкала она ласковой кошкой. – Анна проживает на втором этаже, в комнате под номером двадцать пять. Пожалуйста-пожалуйста, проходите.

Васильков пошлепал к лестнице, оставляя мокрые следы на полу.

Пройдясь по длинному коридору второго этажа, он постучал в дверь с номером «25».

– Кто там? – спросил встревоженный голос.

– Это я… Васильков.

Дверь чуть приоткрылась. Из темноты удивленно смотрела Анна.

– Вы?!

– Ваша брошь, – протянул он вещицу в виде лотоса.

Девушка взяла ее и снова посмотрела на Александра, не зная, что сказать.

– Вы потеряли ее в машине Рогожина. И мне необходимо с вами поговорить, Анна, – впервые назвал он ее по имени. – Предлагаю посидеть в моей машине – дождь уже закончился.

– Но вы насквозь промокли! – заметила она капающую с его одежды воду. И решительно распахнула дверь: – Проходите. Мы можем поговорить и здесь…

Советская зона оккупации Германии, Черный лес; 22‒23 сентября 1945 года

Огонек над фитилем бензиновой лампы нервно подрагивал, обдавая желтыми всполохами брезентовые «стены» офицерской палатки. На пеньке стояла пустая винная бутылка. Хлеб и ветчина были съедены.

– Ты был прав, Вальтер, – тихо признался Гесс, только что уняв табачным дымом неистовый приступ кашля.

– В чем? – спросил тот.

– Ставку фюрера наши штабные документы действительно не интересовали. Ставке было плевать на них. Так же, как на нас и вообще на все то, что творилось в те дни в Берлине. Одни бонзы готовились принять смерть, другие намеревались навсегда исчезнуть. Вот для этих других мы и старались…

Гесс замолчал, неспешно докуривая сигарету.

Едва заметно кивая, Вальтер начинал что-то понимать. Он пристально смотрел на товарища и не торопил. Он ждал.

Выбросив наружу окурок, Гесс продолжил:

– Осенью 1944 года дивизии «Нордланд» пришлось отступить и закрепиться северо-восточнее Риги. Все складывалось неплохо, пока бригадефюрер Йоахим Циглер не получил дурацкий приказ из штаба Альфреда Розенберга[29]. Приказ гласил опустошить наиболее ценные музейные фонды: Государственного исторического музея Латвии, Домского музея, городского художественного музея и двух архивов – государственного и исторического. Для выполнения приказа Циглер был вынужден снять с позиций часть войсковых подразделений. Мне лично пришлось таскаться по хранилищам и отбирать ценные экспонаты.

Заново переживая те времена, когда благополучие Третьего рейха улетучилось и жизнь, ускоряясь, двигалась в ад, Гесс нервно покручивал на безымянном пальце левой руки кольцо «Мертвая голова».

– Я рассказывал тебе, как мы бежали сначала в Курляндию, затем в Польшу, – продолжил он севшим голосом. – И все это время, вплоть до возвращения в Германию, таскали с собой в ящиках золотые и серебряные экспонаты стоимостью в сотни миллионов рейхсмарок.

Брови гауптмана поползли на лоб, глаза расширились.

– Да-да, Вальтер, ты не ослышался, – заметил его реакцию штандартенфюрер. – В общей сложности мы вывезли из Латвии несколько тысяч уникальных экспонатов, включая коллекции золотых монет и медалей ливонского периода, редкие награды и должностные знаки Тевтонского ордена. Я нес личную ответственность за сохранность этих чертовых ящиков, говоря всем, что в них секретные штабные документы. А в них хранилось совсем другое! Украшенные бриллиантами ордена, знаки, головные уборы… Одного такого экспоната, Вальтер, любому из нас хватило бы на двадцать лет беззаботной жизни.

– И все это исчезло? – зная ответ, все же поинтересовался Витте.

Гесс пожал плечами.

– Два полных цинковых ящика пропали вместе с оберфюрером Келлером. Третий остался в подвале старого маслобойного завода. Точнее, под завалом рухнувшего здания.

– Полагаешь, третий ящик все еще там?

– Нет, Вальтер, он тоже исчез. Потому что завал давно разобран. Место расчищено и подготовлено для восстановления.

– Откуда тебе это известно?

Гесс вынул из кармана блокнот в рыжей обложке и помахал им перед носом Витте.

– Я же говорил тебе, что здесь много интересной информации. А ты его чуть не спалил в костре…

– У тебя есть план?

– Да, черт возьми! – почти выкрикнул Гесс. – Я должен понаблюдать за похожим на детектива гражданским типом, которого мы повстречали в Рульсдорфе. А потом я прищемлю яйца тому, к кому он приезжал.

– Зачем он тебе?

– Мне до сих пор неясно, тот ли это ублюдок, который помогал покойному Венцелю паковать драгоценные экспонаты, или его однофамилец…

Когда на востоке появились первые признаки рассвета, из леса на опушку вышли двое в полевой эсэсовской форме. Оглядываясь по сторонам, они быстро направились к ближайшей городской улице. Впереди шел штурмшарфюрер Фукс, за ним – Гесс.

Так уж вышло, что Карл прекрасно знал центр Берлина, а Матиас отлично ориентировался на его северной окраине.

В начале тридцатых годов Гесс снимал квартиру в центре Берлина, постигая философию в университете Фридриха Вильгельма. В 1934 году, когда СС были выделены из штурмовых отрядов в самостоятельную структуру, Гесс впервые примерил черный мундир. Затем он быстро продвигался по службе и часто появлялся в главном управлении имперской безопасности на Принц-Альбрехт-Штрассе. Карл мог поименно назвать все пивные по обе стороны от Шпрее и с закрытыми глазами обойти все аллеи парка Большой Тиргартен.

С Фуксом все было проще. Он родился и вырос в небольшом городке на юге Саксонии[30]. До войны в Берлине ни разу не бывал; в конце войны оборонял северные подходы, но саму столицу ни черта не видел. А после войны наведывался в северный пригород ради пополнения продуктовых запасов для отряда.

– Вдвоем легче, – приговаривал Фукс, преодолевая в предрассветных сумерках очередную улицу. – Толпа всегда производит шум. Толпу сложнее сделать невидимой.

Гесс поправил висящий на плече автомат.

– Не отвлекайся, Матиас. На патруль мы можем нарваться и вдвоем…

До центральных районов им удалось добраться, пока город еще спал. Начав узнавать в развалинах знакомые места, Гесс взял на себя роль лидера. Они прошмыгнули в переулок, примыкавший одним боком к корпусам бывшего маслобойного завода.

Возле деревянных ворот автомастерской Гесс замедлил шаг. Память вновь обожгли воспоминания о последних минутах перед гибельной атакой обреченных солдат.

Не реагируя на приглушенные окрики Фукса, он перешел проезжую часть и остановился у разрушенной стены, за которой зияла яма четырехметровой глубины. Внутри все было очищено от обломков – ни кирпичика, ни кусочка бетона, ни щепок переломанных балок. Примерно посередине ямы зияла приличная воронка, образованная взрывом крупнокалиберных артиллерийских снарядов.

«Где-то в этом месте находилась стальная дверь, – размышлял штандартенфюрер. – Советский детектив в своем рыжем блокноте написал, что, разбирая завал, рабочие обнаружили два трупа. Судя по документам, это были Фриц Венцель и Оскар Гравиц. Но, черт возьми, мы заперли там троих! И Советы каким-то образом это выяснили…»

Из глубоких размышлений Гесса выдернул встревоженный голос Фукса:

– Патруль! Штандартенфюрер, справа патруль!

Тот бросил быстрый взгляд вправо – в начале квартала словно из ниоткуда появились американские «виллисы». Один, второй, третий…

Бежать обратно, пересекая проезжую часть, стало бы самоубийством. Спрятаться у неровной стены заводского корпуса тоже было невозможно, ибо вместо цветущих кустов и деревьев из полосы газонов сиротливо торчали обугленные ветви и стволы.

– Сюда! – скомандовал Гесс и перемахнул изуродованную стену.

Оба упали на дно расчищенного подвала и бросились под уцелевшую плиту соседнего подвального блока. Там в прохладном полумраке замерли и сидели, покуда сверху не послышался гул моторов.

– Проехали? – шепотом спросил Фукс.

– Да, не заметили, – так же тихо ответил Гесс.

Выждав для верности пару минут, они выбрались наружу и продолжили путь в сторону центра…

Через час, когда до военной комендатуры оставалось не более четырех кварталов, Гесс с Фуксом все же нарвались на пеший патруль.

При первых же выстрелах десяток женщин разного возраста, занимавшихся уборкой улиц, с криками и визгом разбежались. Эсэсовцы из Черного леса засели в первом этаже выгоревшего жилого дома, который готовили к сносу. Несколько бойцов советского патруля залегли на прилегавшем к дому пустыре.

Гесс вел себя хладнокровно. Дав короткую прицельную очередь, он прятался за стену, пережидая порцию ответного огня. Заняв другую позицию, снова давал очередь…

Зацепив пулями последнего советского бойца, он удовлетворенно хмыкнул и, поменяв магазин, повесил автомат на плечо. При других обстоятельствах он непременно добил бы раненых, но сегодня для этого не было времени. Он метнулся в соседнее помещение, из окон которого стрелял Фукс.

– Эти краснопузые здесь повсюду, черт бы их побрал! – ругался тот, разрывая зубами перевязочный пакет.

Плечо его полевой куртки пропиталось кровью.

– Давай помогу, – предложил Гесс. – Что с тобой сегодня? Ты всегда был осторожен.

– Я впервые в центре Берлина. Наверное, растерялся…

Быстро покончив с перевязкой, они покинули опасное место. С минуты на минуту сюда сбегутся полчища обозленных советских бойцов, и тогда им не поздоровится.

– Как далеко нам еще идти, штандартенфюрер? – спросил Фукс, задыхаясь от быстрой ходьбы.

– Четыре квартала. Но теперь придется сделать небольшой крюк.

– Чем мы займемся у русской военной комендатуры?

– Не беспокойся, Матиас, стрелять нам больше не придется. Мы найдем тихое укромное место и просто понаблюдаем.

– За кем?

– Помнишь того типа в шляпе и темном костюме на улице городка Рульсдорф?

– Э-э… Который сильно смахивал на детектива?

– Именно.

– Да, штандартенфюрер. Но из-за шляпы я совсем не разглядел его лица.

Гесс усмехнулся.

– Нам это не помешает узнать его по нагловатой уверенности. Сюда, – потянул он Фукса за здоровую руку.

Они вошли в темную арку и исчезли в лабиринте пустого двора.

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 22 ‒23 сентября 1945 года

За исключением названия и солидной дубовой стойки администратора ничего от настоящей гостиницы в этом заведении не было. Обыкновенная рабочая общага. Или университетская, в которую Александру приходилось наведываться в годы учебы. Во времена Веймарской республики здесь проживали семьи простых рабочих, занятых изготовлением сливочного масла. Сейчас, после наспех сделанного ремонта, чудо-гостиницу заселили советскими офицерами и гражданскими сотрудниками военной администрации.

Размеры и обстановка «номера», в котором проживала Анна, также недвусмысленно намекали на иронию уличной вывески. В центре комнаты стоял небольшой стол с единственным стулом. Справа от окна к стене прилепилась аккуратно заправленная кровать. У левой стены возвышался старый шкаф с зеркальными дверцами. На тумбочке у входной двери тускло поблескивал алюминиевым боком армейский чайник. А на потолке имелся элемент классической фрески: из-за прохудившейся крыши расплылось пятнышко в виде мягкого улыбающегося облака.

– Развесьте одежду для просушки, а я пока вскипячу чайник, – решительно сказала Анна, протягивая шерстяной плед. – Держите…

И покинула комнату, прежде чем Александр успел открыть рот.

Через несколько минут она вернулась, поставила на тумбочку горячий чайник и, подавляя улыбку, осмотрела комнату.

Гость с взлохмаченной головой сидел за столом, закутавшись в плед. Его пиджак и белая рубашка покачивались на веревке, протянутой от шкафа до багета. На столе лежали кобура с револьвером, влажная пачка папирос и ее золотая брошь.

Анна подала гостю расческу и, пока он объяснял причину позднего визита, заваривала чай. Затем она поставила на стол две чашки, потуже затянула пояс на халате и скромно устроилась на краю кровати.

– Понимаете, Александр Иванович, любой язык содержит множество оттенков, нюансов, правил. Если не знать их, то… – воспользовавшись паузой, сказала она. – Поэтому неудивительно, что майор Рогожин не смог помочь вам, опрашивая соседей Теодора Тилля…

Он только что раскрыл ей причину поездки в Рульсдорф, воздержавшись от подробностей о Тилле.

В первые минуты общения девушка была сильно смущена. Мужчина в ее комнате? В столь позднее время?.. Словно нервный подросток, она накручивала на палец локон своих черных волос, бросала его и снова накручивала…

Васильков вел себя сдержанно, деликатно, и вскоре уверенность вернулась к ней.

– Я готова съездить в Рульсдорф, чтобы помочь вам подробно поговорить с соседями Тилля, – пообещала она.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил он. – Но на самом деле мне хотелось бы видеть в вашем лице не только переводчика, но и напарника, помощника.

На ее лице, вероятно, промелькнуло выражение ужаса, но он поспешил заверить:

– Обещаю не показывать покойников.

Анна без колебаний кивнула.

– Отлично, – сказал он. – Кстати, вас не затруднит дать мне несколько уроков немецкого языка?

– Это самое легкое из того, что я могу для вас сделать, – улыбнулась она.

– Значит, договорились.

– Об убийствах в Берлине все наслышаны. Расскажите о ходе расследования.

Александр откинулся на спинку стула.

– Да, конечно. Погибший капитан Усольцев был умницей и невероятно трудолюбивым человеком, жаль, что не довелось познакомиться с ним. За две недели он проделал огромный объем работы и выяснил массу интересных деталей. Из его черновиков и протоколов стало ясно, что он классифицировал все преступления по мотивам и четко разделил их на две группы. Первая – самое простое и понятное.

– Эсэсовцы из Черного леса?

– Именно. Они регулярно наведываются на северную окраину Берлина, чтобы поживиться продовольствием. Часто их визиты заканчиваются убийствами.

– С ними покончат, как только Жуков отдаст приказ о проведении войсковой операции.

– Надеюсь, так и будет. Нам же предстоит поработать со второй группой преступлений. К ней Усольцев отнес убийства горожан, когда-либо принимавших участие в разборе завала подорванного корпуса бывшего маслобойного завода.

Девушка удивленно развела руками.

– Это же… здесь рядом?

– Да, в соседнем здании. Ко второй группе относятся все горожане, убитые якобы ради грабежей золотых украшений, а также исчезнувшие без следа. И здесь нас ждет первая неожиданность – Усольцев выяснил, что все эти люди в разное время привлекались к работам по расчистке завала.

– И тот мужчина… висевший на чердаке?

– Теодор Пик провел на этих работах около десяти дней.

– Ужас, – пробормотала Анна. И вдруг спохватилась: – А-а… как же наши сотрудники? Убитые дознаватели, взорванный в машине военный прокурор?

– Все пятеро в той или иной степени имели отношение к расследованию загадочных убийств. Усольцев предположил, что у них появились зацепки.

– Он описал их в своих документах?

– Увы. Голова Усольцева была светлой, он прекрасно оперировал логикой, дедукцией, но мысли на бумаге, к сожалению, излагал скверно. Его записи путаны, местами неразборчивы, часто встречается фраза: «Спроси у рыжего друга». Сначала я предположил, что Усольцев водил дружбу с каким-то рыже-конопатым товарищем, но опрос сотрудников комендатуры это не подтвердил.

– Может быть, я не самый острый нож в ящике, – негромко призналась девушка, – но мне кажется, что «рыжим другом» может быть обыкновенный блокнот. – Она вынула из дамской сумочки и положила перед Васильковым блокнот в рыжеватой дерматиновой обложке. – Я купила его месяц назад в канцелярской лавке при советском почтовом отделении. Возможно, Усольцев приобрел такой же.

Василькову понравилась ее сообразительность.

– Я сделал аналогичный вывод, только блокнота в его вещах не нашел. Скорее всего, он находился при нем, когда патруль попал в засаду.

Очень хотелось курить. Посвящая будущую помощницу в детали расследования, Александр крутил в руках потертую бензиновую зажигалку и поглядывал на папиросы. Но, похоже, те еще не просохли.

– Скажите, откуда капитан Усольцев черпал информацию? – спросила девушка. – Просто… вокруг такая неразбериха, уничтожены почти все архивы, новая берлинская полиция только формируется.

– Дело в том, что при разборе завала на уровне подвала было обнаружено множество штабных документов дивизии СС «Нордланд». Ее остатки в конце войны обороняли северные районы Берлина, а затем закрепились на территории бывшего маслобойного завода.

– Я слышала об этой дивизии, – подтвердила Анна.

– Капитан Усольцев получил доступ к найденным документам и изучал их целую неделю. Мы не располагаем таким сроком, поэтому вынуждены принять за основу его выводы. Они таковы: перед отступлением из Латвии дивизия обчистила музейные фонды этого государства, прихватив все наиболее ценное. Усольцев предположил, что в подвале маслобойного завода, недалеко от автомастерской, и были припрятаны эти драгоценности.

– И куда же они делись?

– Это задача, которую пытаемся решить не только мы.

Она пристально смотрела на него, покуда в глазах не промелькнула догадка.

– То есть… вы хотите сказать, что сокровища нашли те, кто разбирал завал?

– Похоже на то. Преступник знал о спрятанных в подвале сокровищах, но самостоятельно добраться до них не мог и поэтому придумал простой план: подождать, когда сформированные бригады горожан уберут верхние слои строительного мусора и дойдут до расчистки подвала. Наведавшись ночью, преступник намеревался довершить дело и забрать сокровища. Но план провалился – его кто-то опередил.

– Тогда он начал вычислять работавших на разборе людей и…

Девушка снова вспомнила подвешенный на крюке труп мужчины; взгляд ее наполнился ужасом.

– Боже, – прошептала она. – Он же просто чудовище!..

– Постарайтесь не проявлять эмоций, – посоветовал Васильков. – В нашей работе нужен холодный ум и выверенные действия.

– Да-да, простите. Хотите еще горячего чаю?

– Благодарю, я согрелся. Анна, как спросить по-немецки: «Можно я закурю?»

Засмеявшись, она встала и потянулась за пустой баночкой из-под пудры, попутно уронив что-то на пол.

– Извините, – пробормотала она, наклоняясь.

Васильков усмехнулся ее способности все задевать и ронять и невольно задержал взгляд на изгибах во всех нужных местах стройной фигуры.

– На немецком ваш вопрос будет звучать так: Kann ich eine rauchen? – поставила она перед ним баночку. – Подойдет вместо пепельницы?

Кивнув, он щелкнул зажигалкой и выпустил тонкую струйку дыма в сторону приоткрытого окна.

– Теперь о Тилле. В найденных документах Усольцев обнаружил список новобранцев, пополнивших дивизию «Нордланд» в первых числах апреля 1945 года. В списках с немецкой педантичностью указывались подразделения и службы, в которые были распределены новобранцы. В секретную часть штаба дивизии, под начало гауптштурмфюрера Фрица Венцеля, попали двое: Теодор Тилль и Оскар Гравиц. В подвале рабочие обнаружили два трупа. Судя по мундирам, удостоверениям и личным жетонам, это были Венцель и Гравиц.

Чуть наклонив голову, девушка неуверенно возразила:

– Я понимаю, что о музейных ценностях знал узкий круг – командование дивизии и сотрудники секретной части. Но почему вы с Усольцевым решили поставить на Теодора Тилля? Вдруг его по каким-то причинам вообще не было в пределах старого завода?

– Он как-то странно исчез из поля зрения. Почти вся верхушка дивизии «Нордланд» погибла; труп бригадефюрера Циглера был найден на полпути к рейхсканцелярии. А здесь, на территории бывшего завода, после разгрома остатков дивизии несколько дней работала наша похоронная команда. По документам и личным жетонам были опознаны практически все погибшие эсэсовцы. Теодора Тилля среди них не оказалось.

– Его мобилизовали из Рульсдорфа?

Александр затушил окурок в стеклянной баночке.

– Таких подробностей штабные документы не содержали, поэтому Усольцеву пришлось ехать в Потсдам[31] и копаться в сохранившихся архивных документах. И да, ему удалось выяснить, что некий Теодор Тилль действительно проживал в Рульсдорфе.

– Я обязана предупредить, Александр Иванович, что Тилль – довольно распространенная фамилия в странах северной Европы: Голландии, Дании на севере Германии, – осторожно сказала Анна. – Может случиться так, что проживающий в Рульсдорфе человек – не тот, кого мы ищем.

– Не исключено. Но прежде, чем вычеркнуть его из списка подозреваемых, мы обязаны с ним встретиться и побеседовать.

– Я видела, как вы зашли в калитку дома под номером сорок два. Вы нашли что-нибудь подозрительное?

Александр покачал головой.

– Ничего. Я провел общий осмотр, уделяя внимание уровню достатка, наличию продуктов, одежде и обуви. Теодор Тилль из Рульсдорфа живет очень скромно. Я бы даже сказал – бедно. На заднем дворе имеется хозяйственная постройка, в которой хранятся инструменты для обработки сельхозугодий. Эти инструменты, пожалуй, единственная роскошь, которой располагает Теодор. На старом комоде стоят две рамки с семейными фото; на обоих маленький Теодор запечатлен с родителями. Найти общие черты со свежим фотопортретом крайне затруднительно – слишком большая разница в возрасте. Кстати, кое-где на стенах висели другие фотоснимки, но они исчезли.

– В начале разговора вы упомянули о том, что майор Рогожин не сумел справиться с переводом. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

– Рогожин сделал общий вывод о сбивчивых показаниях соседей. Мужчина, которому на вид было далеко за семьдесят, посмотрел на фотоснимок и усомнился, что на нем был сосед Теодор, но сказал, будто лицо знакомо. Четыре опрошенные женщины разного возраста, также живущие по соседству, не нашли сходства между фото и Теодором.

– Как-то все запутанно, – пробормотала девушка.

– Я уверен, что у нас с вами получится извлечь гораздо больше полезной информации из разговора с ними.

– Когда мы туда отправимся?

– Завтра. Начнем с заправки «доджа» бензином, потом попросим у Судакова охрану и поедем.

Анна долго молчала, обдумывая свалившуюся на нее в этот вечер информацию…

Новый день подарил Берлину безоблачное небо и теплый южный ветерок. Верхние этажи уцелевших зданий окрасились в золотистые цвета, лужи на асфальте быстро просыхали.

«Додж» по-прежнему был припаркован у тротуара напротив гостиницы. В кузове под брезентовой крышей на узкой боковой лавке крепко спал Александр. Его шляпа висела сбоку на крючке, сам он накрылся пиджаком, по-детски положив под щеку кулак.

Без пяти минут шесть из гостиницы вышла Анна. Она была причесана и одета в безукоризненный серый костюм. Пухлые губы были подведены помадой, на лацкане жакета блестела брошь в виде лотоса.

Она бережно несла в руке кружку с кофе, накрытую тонким ломтиком хлеба. Подойдя к автомобилю, девушка поставила завтрак на капот и принялась тормошить мужчину за плечо.

– Александр Иванович! Александр Иванович, проснитесь!

Он продолжал крепко спать.

– Александр Иванович, вы просили разбудить вас в шесть утра.

Бесполезно. Он не реагировал. Анна улыбнулась и украдкой погладила его волосы. Потом наклонилась и прошептала в самое ухо:

– Александр Иванович. Александр… я позвонила дежурному – заправочная колонка уже работает. Нас ждут.

И снова никакой реакции. Постояв в замешательстве, девушка взяла кружку и поднесла ее к лицу Василькова. Неожиданно тот потянул носом, ожил, завозился. И наконец открыл глаза.

– Черт… неужели?.. Это что… кофе?!

Анна стояла рядом и смеялась.

– Доброе утро, Александр Иванович.

– Доброе утро, Анна. Я не ошибся – это запах настоящего кофе?

– Да. Неделю назад соседка, Октябрина Георгиевна, угостила меня чайной ложкой настоящего молотого кофе, – сказала она. – Сегодня я решила его заварить.

Александр сел, потер ладонями лицо и посмотрел на часы:

– Спасибо, что разбудили. Кажется, я мог проспать до полудня.

Девушка улыбалась. Просто стояла рядом и улыбалась.

Сделав глоток из кружки, он закрыл от удовольствия глаза. Кофе пах далекой Бразилией и лучшими временами…

Заправив полный бак топливом, они ехали по утренним улицам Берлина в сторону военной комендатуры.

– Вы обещали рассказать о себе, – напомнил Александр.

– Разве вы не все прочитали по моей внешности?

Он усмехнулся.

– Если бы люди умели все читать по внешности, то не научились бы разговаривать.

– Ваши наблюдения во многом оказались точны. Мой дедушка переехал в Российскую империю из Кореи, – начала рассказ девушка. – Моя мама была очень жизнерадостной и симпатичной кореянкой, но она не смогла пережить голод 1923 года. Папа был огромным русским красавцем; он работал на Самарской штамповочной фабрике и погиб в результате несчастного случая, когда мне исполнилось семь лет. Меня забрала к себе бабушка, жившая на окраине Самары в тридцати шагах от Волги. Бабушка не верила в бога и всегда была против буржуев; у нее даже в красном углу вместо икон висел портрет Ленина. Она часто болела и мной почти не занималась. Однажды на берегу меня окликнул пожилой рыбак – спросил, почему я одна и не нужна ли мне помощь…

Предаваясь воспоминаниям, Анна смотрела на дорогу и улыбалась.

– Мы разговорились, он угостил меня печеньем и проводил до дома. Потом я снова встретила его на берегу. Мы познакомились. Каждый день я шла к реке и знала, что меня ждут. Мне было очень интересно, потому что со мной разговаривали как со взрослой. Так постепенно у меня появился первый друг. Правда, он был старше лет на пятьдесят…

Александр не перебивал. Он умел внимательно слушать, располагая к себе собеседника.

– Мы разговаривали обо всем, он знал три иностранных языка и работал переводчиком, – тихо говорила девушка. – Я была ребенком и порой задавала глупые вопросы, но надо мной не смеялись. Я стала ходить к нему в гости, познакомилась с его женой – бывшим педагогом. В их доме было очень много книг, мне давали их читать, и потом мы вместе обсуждали сюжеты. Я очень привязалась к ним. Перечитав все их книги, я стала ходить в библиотеку. Когда мне исполнилось семнадцать, жены моего друга не стало. Я пыталась его поддержать. Я помогала другу и, надеюсь, мне это удалось. Он был человеком, которого трудно сломить, но иногда я замечала в его глазах слезы…

Анна вдруг закусила губу и на минуту замолчала. Потом судорожно набрала в грудь воздуха, будто собираясь разрыдаться, и продолжила рассказ:

– Поступив в университет, я поселилась в общежитии, но каждые выходные навещала бабушку, а потом шла к другу. Я доверяю ему, и он знает все мои секреты. Сейчас он совсем старенький, почти не выходит из дома. Он пишет мне трогательные письма и ждет каждой нашей встречи. Больше всего я боюсь однажды узнать, что его больше нет.

Оторвав взгляд от дороги, Александр посмотрел на Анну. В ее глазах стояли слезы.

И вдруг ее глаза расширились от ужаса.

– Осторожно! – закричала она.

Советская зона оккупации Германии, Берлин; апрель 1945 года

Этот удар не был похож на тот, когда рядом рванули артиллерийские снаряды. Тогда пронзительную боль почувствовала каждая клеточка, каждый миллиметр организма. Сейчас что-то тюкнуло по темечку. Тюкнуло так сильно, что молния прошибла от головы через позвоночник и ноги до самых пяток.

Молнию сопроводила яркая вспышка, после которой снова облепила темнота. Та спасительная темнота, при которой не донимала боль, не давили на тело кирпичные и бетонные обломки, не мучило удушение от стесненного дыхания…

Потом все происходило так же, как и при первом пробуждении. Смена приятной темноты на кошмарную. Липкая пыль, забившая абсолютно все. Огонь в легких, разрывающий грудь кашель, нехватка воздуха…

На этот раз он лежал под слоем пыли и мусора лицом вверх. И когда сознание вернулось, конечности инстинктивно начали отбрасывать в стороны все инородное, тяжелое, мешавшее выбраться наружу. Это походило на отчаянную попытку выплыть с большой глубины.

Охватившая паника выдавила из легких последний воздух. Клокотавшее горло превратило этот выдох в смесь предсмертного хрипа с рыком раненого зверя. И в тот момент, когда пришло понимание близкого конца короткой и безрадостной жизни, лицо вдруг обдало холодной свежестью. Волна чистого воздуха без подвальной вони и примеси пыли мягко растеклась по его телу.

Прочистив нос, рот и глаза, он приоткрыл веки и замер – между склонившимися обломками кирпичной кладки мерцал кусок ночного звездного неба.

Жутко ломило голову, рваная рана на темечке кровоточила, саднили побитые обломками лицо, шея и плечи. Казалось, будто все тело покрылось запекшейся кровью под слоем грязи и пыли. Но он не сдавался, потратив остаток ночи на то, чтобы окончательно выбраться из завала и покинуть территорию проклятого маслобойного завода.

Северная окраина Берлина выглядела ужасно. Даже под покровом безлунной ночи и без искусственного освещения город напоминал мрачные гравюры Густава Доре[32]. Мостовые и асфальт были разворочены взрывами и гусеницами тяжелой техники; повсюду лежали источающие смрад трупы. Редкие всполохи далеких разрывов на мгновения озаряли небо, и тогда слева и справа вырастали уродливые останки уничтоженных зданий.

Отдалившись от завода, он наткнулся на заполненную водой воронку, упал на ее склон и пил, пока заполненный желудок не изрыгнул выпитое обратно.

До рассвета он нашел укромное место в подвале сгоревшего одноэтажного дома. Подвал дышал сыростью и гарью. Но все это – и влага, и запахи, и темнота – казались сущей мелочью в сравнении с тем, чего он сумел избежать. Зарывшись в уцелевшее от огня тряпье, он впервые за несколько последних суток крепко заснул и очнулся только под вечер следующего дня.

В остатках света угасавшего вечера он осмотрел подвал в поисках еды. Повезло – на нижней полке почерневшего стеллажа высилась стопка из четырех жестяных банок консервированной рыбы в оливковом масле. Он мог бы без труда раздавить банку правой ладонью, а потом, разорвав по швам, добраться до содержимого. Однако представив, как растечется драгоценное масло, он передумал – дефицит провизии в Берлине не позволил так расточительно к ней относиться. И тогда он вспомнил о лежащем в кармане металлическом предмете.

Достав его, он обомлел. Предмет был похож на орден. Золотой крест с рубинами на серебряной звезде, усыпанной блестевшими камнями. Если эта вещица не была подделкой, то, должно быть, стоила целое состояние. Но сейчас ему в голову пришла мысль о ее практическом применении.

Звезда из восьми лучей имела зубчатые и довольно острые края, которыми он принялся пилить жестяную крышку. Вскоре появилась длинная прорезь. Отогнув крышку, он выпил масло и принялся жадно поедать кусочки рыбы…

До родного городка он добрался только через сутки. И это было не худшим вариантом, так как половину пути – почти двадцать километров – удалось проехать на старом велосипеде. На него он случайно наткнулся в сквере на окраине Берлина. Велосипед скрипел, задевал педалью о вилку заднего колеса, но держался, покуда не начал разваливаться на шоссе посреди Черного леса.

Убедившись в невозможности сделать ремонт, он забросил его в кусты и тотчас присел, заметив вдали огоньки автомобильных фар. Это был далеко не первый автомобиль, от которого приходилось прятаться в лесу.

Мимо медленно проползла колонна из шести грузовиков. Когда лес снова наполнился тишиной, молодой мужчина подобрал подходящую палку, вернулся на шоссе и, припадая на левую ногу, зашагал на север…

Он прошмыгнул на свою улочку, едва солнце поднялось над верхушками вековых деревьев. Никого из соседей видеть не хотелось – слишком много вопросов вызвал бы его странный внешний вид. Никого, кроме Марты.

Он постучал в ее окно особенным образом – дважды, через секундный интервал еще дважды. Она не спросила: «Кто?», сразу открыла и, охнув от удивления, затащила его внутрь дома.

– Ты живой?! – зашептала женщина, ощупывая его нежными теплыми руками.

– Да. Но я не должен был выжить, – ответил он измученным голосом.

– Проходи. Я согрею воды…

Не прошло и получаса, как он сидел в наполненной теплой водой чугунной ванне, а Марта – сорокалетняя вдова с мягкой приятной внешностью – аккуратно обрабатывала рану на его темечке.

– Меня искали? – глухо спросил он.

Она с усмешкой ответила:

– Нет. Сейчас некому искать – повсюду бардак и неразбериха. Мимо нас проезжают то машины вермахта, то американские грузовики. Слава богу, никто не останавливается. А мы сидим дома и стараемся не показываться на улице…

Обработав раны, женщина отмыла его, накормила и уложила спать. В ту минуту, когда настрадавшееся тело утонуло в мягкой перине, накрытое теплым одеялом, он ощутил неземное блаженство. А лениво работающий мозг породил простую и одновременно приятную мысль о том, что не зря он несколько суток боролся за свою жизнь.

Присевшая рядом вдова добавила уверенности:

– Отлежишься у меня неделю, подлечишься, наберешься сил. В моем доме тебя искать не станут.

Засыпая, он ощутил на губах ее нежный поцелуй. И снова провалился в спасительную темноту…

Советская зона оккупации Германии, Берлин – Рульсдорф; 23 сентября 1945 года

Васильков шустро крутил руль, «додж» послушно маневрировал в пределах переулка, но ситуация стремительно выходила из-под контроля. С примыкающей улицы в переулок повернул большой грузовик. Однако вместо того, чтобы пропустить военный автомобиль, он набирал скорость. Поняв, что разъехаться в узком переулке не получится, Александр резко затормозил.

– Что он делает?! – воскликнула Анна. – Неужели он нас не видит?!

– Еще как видит! – он включил рычагом заднюю передачу.

Грузовик разгонялся. Расстояние между автомобилями сокращалось.

Мотор взревел, «додж» довольно резво поехал назад.

Анна не отрывала взгляд от грузовика.

– Он догоняет нас! Быстрее, прошу вас! Шесть метров! Четыре! Два!..

Через секунду грузовик ударил бампером по морде «доджу».

– Чертов дурак! – взвизгнула она.

– Держись!

Девушка схватилась руками за раму ветрового стекла. Васильков смотрел назад, удерживая траекторию движения.

Позади виднелся перекресток – тот, что они миновали полминуты назад. Поравнявшись с ним, «додж» резко нырнул в примыкающую улицу.

Грузовик намеревался последовать за ним, но радиуса разворота не хватило. Врезавшись в угол здания, он остановился. Тоскливо заскрежетала коробка передач. Сдав назад, грузовик дернулся вперед, чтобы вписаться в разворот со второй попытки и продолжить погоню.

Но тот, кого он догонял, внезапно переписал правила.

«Додж» замер сразу за поворотом. Александр спрыгнул на мостовую, в руке холодно блеснул вороненой сталью револьвер.

Эхо шести быстрых выстрелов заметалось между нависшими над переулком зданиями. Проехав по инерции пяток метров, грузовик остановился на середине перекрестка.

Наступившую тишина разрезал звон падающих на булыжники гильз. На ходу снаряжая барабан револьвера патронами, Васильков шел к грузовику. В ветровом стекле большого автомобиля зияли пробоины от пуль.

Он распахнул водительскую дверцу, в полной готовности всадить в водителя еще пару кусков свинца. Но в кабине грузовика было пусто; приоткрытая правая дверца чуть покачивалась под порывами слабого ветра.

Встав на подножку, Александр осмотрел кабину.

– Куда же он делся? – послышался голос Анны.

– Справедливый вопрос. Пока не знаю. Но одна из пуль его задела.

На длинном вытертом до тряпичной основы сиденье блестели капли свежей крови. Александр смахнул краем платка одну из капель и осмотрел ее с таким вниманием, будто силился прочесть понятную только ему информацию. Затем сунул платок в карман, спрыгнул с подножки на мостовую.

Подведя девушку к «доджу», помог ей сесть на пассажирское сиденье…

Вход в военную комендатуру охраняла все та же пара часовых – высокий худощавый блондин с серыми глазами и прокуренный смуглый брюнет.

Помогая покинуть автомобиль юной красотке в сером костюме, Александр прочитал в восхищенном взгляде брюнета: «Ого! Ну вы, товарищ, даете!»

«А ты как думал?!» – безмолвно ответил он, проходя мимо.

Они успели подняться на несколько ступенек, когда Анна спросила:

– Мы к генералу Судакову?

Васильков остановился.

– Да. Я обязан доложить ему о происшествии с грузовиком, и нам нужна охрана для поездки в Рульсдорф. А вы…

Он внезапно замолчал.

– Что я?

– Вы же умеете водить автомобиль?

– Да, – кивнула она без энтузиазма.

– Возьмите мой «додж» и отправляйтесь к майору Рогожину в военную прокуратуру. Мне нужен ордер на обыск и ордер на арест Теодора Тилля. Вы сможете выполнить это поручение?

– Думаю, да.

– Отлично. Встречаемся через час в буфете.

Александр продолжил подниматься по лестнице. Анна немного постояла в растерянности, провожая его взглядом. Затем выдохнула и направилась в другую сторону – к выходу…

Через двадцать пять минут он медленно спускался по той же лестнице, держа в руках бланк телефонограммы. Остановившись на площадке между первым и вторым этажами, он снова прочитал текст, но вторая попытка сказала ему не больше, чем первая.

Оказавшись на первом этаже, он добрел до буфета. Пару столиков занимали офицеры комендатуры, Анны пока не было.

– Здравствуйте, Александр Иванович! – одарила гостеприимной улыбкой Василькова Роза Архиповна. – Вам кофе или чай?

– Лучше чай, – с подозрением покосился тот на большой чайник с морковным «кофе».

Сев за дальний столик, он пил сладкий чай с лимоном, в третий раз перечитал телефонограмму и в глубоком раздумье уставился в окно…

Анна появилась через полчаса. Простучав каблучками от двери, она села рядом и осторожно тронула его за руку.

– Александр Иванович.

Посмотрев сквозь нее замутненным взглядом, он вернулся в реальность.

– Вы уже здесь? Отлично. Хотите чаю?

– Не откажусь.

Он обернулся к буфетчице.

– Роза Архиповна, не сочтите за труд…

Анна справилась с заданием, привезя из прокуратуры оба затребованных документа. Но первым делом она тихо пожаловалась:

– Ваш «додж» просто ужасен.

– Что такое?

– Он… он похож на грузовик. Я с трудом доставала до педалей и едва справилась с переключением скоростей. Лучше бы я пошла пешком.

– Никого по дороге не сбили?

– Нет, – мотнула она головой.

– «Додж» цел?

– Цел.

– Остальное – мелочи. Давайте к делу.

Во взгляде девушки мелькнуло разочарование: почему ее жалобу посчитали мелочью? Но разочарование быстро сменилось деловой сосредоточенностью с налетом иронии.

– Вы, Александр Иванович, производите магическое действие буквально на всех, – поведала она. – Недавно прибывший новый военный прокурор имеет репутацию мрачного, сердитого и постоянно занятого человека. Мне пришлось подойти к нему, чтобы подписать ордера. Он зло зыркнул, что-то буркнул про срочный телефонный звонок и пошел по коридору. Но стоило мне назвать вашу фамилию, как он рысцой прибежал обратно, расшаркался и с масляной улыбкой был готов подписать что угодно.

Анна положила на стол два оформленных документа.

– Неплохо, – улыбнулся Васильков.

– А каковы ваши успехи в общении с генералом Судаковым?

– Я тоже сделал все, что планировал. К грузовику направлен патруль с дознавателем; они уже там и работают. Охрана для сопровождения в Рульсдорф подъедет с минуты на минуту. И есть еще кое-что.

Девушка подняла заинтересованный взгляд, и Васильков не мог не подметить зародившийся в нем азарт.

– Прошедшей ночью на мое имя пришла срочная телефонограмма из Москвы, подписанная начальником МУРа комиссаром Урусовым, – негромко поделился он свежей информацией. – Вот ее краткое содержание: при убитом в Москве подполковнике обнаружен отличительный знак главного маршала Тевтонского ордена. Редкая и невероятно дорогая штуковина из серебра и золота и к тому же усыпанная бриллиантами. Угадайте, Анна, откуда приехал в Москву этот подполковник?

Ее тонкие брови на мгновение сдвинулись.

– Неужели из Берлина?!

– Верно. А что вы можете сказать о знаке Тевтонского ордена?

Она молча смотрела на московского сыщика, покусывая пухлые губки.

– Не получается? – в голосе прозвучала смесь сарказма и жалости. Он пододвинул к ней тарелочку с ломтиком хлеба, намазанным прозрачным слоем сливочного масла. – Смажьте механизмы головного мозга – мне всегда помогает.

Сдаваясь, она вздохнула.

– Наверное, мне рановато решать такого рода задачки.

– Нелишне предположить, что усыпанный бриллиантами знак родом из музейных фондов Латвии – сейчас это выясняют мои коллеги из МУРа, – сказал Александр.

Ее глаза расширились от понимания того, насколько простым оказалось решение задачки.

– Есть еще один интересный факт. Я попросил Судакова выяснить, чем занимался здесь убитый в Москве подполковник, – продолжил Александр удивлять новую напарницу. – Судаков сделал один звонок в «кадры», и обнаружилось еще одно потерянное звено в длинной цепочке: покойный подполковник служил заместителем командира отдельного инженерно-саперного батальона. И я не удивлюсь, если имелась связь между ним и работами по разбору завалов корпуса маслобойного завода.

По мере того как картина прояснялась, лицо Анны светлело, а сама она воодушевлялась. Пряча улыбку, Александр буквально представлял, как в ее голове, поскрипывая, крутятся шестеренки. Безо всякого сливочного масла…

Путешествие через Черный лес в Рульсдорф обошлось без происшествий. Для сопровождения Василькова Судаков назначил отделение охраны. Неожиданно в попутчики предложил себя и майор Рогожин, помогавший Анне в получении ордеров на обыск и арест Теодора Тилля.

Колонна остановилась ровно на том же месте, что и в предыдущий день, – Дорфштрассе, 42. Попросив Анну и Рогожина следовать за ним, но ничего не трогать, Александр снова воспользовался набором отмычек, чтобы открыть высокую деревянную калитку. Прошагав с неприятным хрустом по гравийной дорожке до двери дома, он остановился на кирпичном крыльце и, опустившись на корточки, стал пристально рассматривать косяк и закрытую дверь. Затем он поднялся и спокойно сказал:

– За прошедшие сутки эту дверь не открывали.

Рогожин с Анной не спорили, не возражали, но на их лицах читалось недоумение.

Александр вынул из кармана пиджака и показал крохотный пузырек с густой мутноватой жидкостью.

– Обыкновенный силикатный клей. Покидая вчера дом, я приклеил тонкую травинку к двери и косяку. Как видите, она на месте и не порвана. Окна в доме надежно закрыты, поэтому я сделал вывод, что здесь никто не появлялся.

Рогожин улыбнулся, а девушка наклонилась, с интересом рассматривая едва заметную травинку.

– И что же нам теперь делать? – спросила она.

– Предлагаю поискать Теодора в другом месте, – заявил Васильков и направился к автомобилям.

…Спустя несколько минут легковушка, «додж» и грузовик остановились в южной части Рульсдорфа – на Пренденер штрассе, напротив обнесенного добротным забором одноэтажного дома под номером «20».

Васильков снова удивил спутников, проявив недюжинные командные способности. Отдавая четкие приказы командиру отделения охраны, он за считаные секунды окружил бойцами участок с домом. Потом на минуту исчез внутри дома и вернулся, ведя под руку сильно хромавшего паренька лет двадцати трех – двадцати пяти. Паренек был испуган и одет по-домашнему: в грубый шерстяной свитер и старые холщовые брюки.

– Анна, спросите, как его зовут, – попросил Васильков, разглядывая молодого пленника.

Она перевела вопрос. Тот проглотил застрявший в горле ком, кашлянул и тихо ответил:

– Теодор. Теодор Тилль.

– Скажите ему, что у меня есть ордер на его арест. Он поедет с нами.

Пареньку надели на запястья наручники, усадили в кузов грузовика и недвусмысленно приказали не делать резких движений…

Теперь предстоял тщательный обыск.

Рогожину было поручено осмотреть участок с хозяйственными постройками, подняться по шаткой лестнице и заглянуть на чердак, а потом пройтись по прилегающему проселку до начала Черного леса. Он должен был фиксировать все необычное и подозрительное.

Александр вошел в дом. Анна не отставала и в тесной прихожей тотчас задела бедром сложенные у стены дрова. Послышался грохот падающих поленьев.

Девушка прикрыла ладошкой рот, в глазах застыл ужас.

Посмотрев на устроенный хаос, Васильков покачал головой:

– Пожалуйста, включите осторожность. Ненароком вы можете уничтожить важные улики.

Это было обычное жилище небогатой немецкой семьи. Сразу за прихожей располагалась средних размеров гостиная, она же столовая. В центре темнел старый обеденный стол, окруженный четырьмя стульями. Сбоку блестел стеклянными дверцами сервант из такого же темного дерева. Его полки заполняла посуда, собранная из разных сервизов. В углу под бра, почти соприкасаясь, стояли кресло-качалка и невысокая этажерка с книгами. По стенам висели фотоснимки в темных деревянных рамках.

С гостиной соседствовали две маленькие комнаты – кухня и спальня. В том месте, где встречались стены всех трех комнат, стоял небольшой камин, столешницу которого украшали всевозможные безделушки.

– Анна, я буду осматривать каждое помещение и комментировать свои действия. Постарайтесь не мешать, ничего не трогать; просто слушайте и запоминайте, – попросил Васильков.

Он был настолько сосредоточен и увлечен работой, что она забыла кивнуть или что-то сказать в ответ. Она просто стояла и наблюдала за его по-кошачьи осторожными и выверенными движениями.

– Начнем с фотоснимков. – Александр достал из кармана увеличительное стекло. Перемещаясь от одного снимка к другому, он говорил: – Полагаю, это члены семьи, проживавшие в доме. Внешность мальчика или юноши, запечатленного на некоторых снимках, не имеет ничего общего с тем молодым мужчиной, которого мы только что задержали.

Переместившись к серванту, Александр осторожно открыл дверцу, не прикасаясь к замысловатой бронзовой ручке.

– Посудой долго не пользовались. Как минимум три месяца, – продолжил он.

Подойдя ближе, Анна заглянула через его плечо и увидела слой пыли на тарелках, блюдцах, чашках и на самих полках.

Он поочередно выдвигал ящички, изучая их содержимое.

– Выкройки, нитки, наперстки, набор иголок, жестяная коробочка с пуговицами, сантиметровая лента… Семейный фотографический альбом среднего формата. Пара сломанных очков, старые карманные часы в стальном корпусе, религиозное издание XIX века, сломанный бритвенный прибор, бумажник с рейхсмарками и документами на имя… Теодора Тилля.

Просмотрев книги на этажерке, Васильков подошел к последнему объекту гостиной – камину. Безделушки на столешнице его не заинтересовали, зато золу с пеплом он хорошенько переворошил стоявшим сбоку инструментом, похожим на короткую кочергу.

– Здесь ничего интересного, – резюмировал он, переходя в спальню.

Анна последовала за ним.

– Подоконник пуст и покрыт пылью. Створки окна давно не открывались. Постель наспех заправлена, белье несвежее, кроватью пользовался один человек. Дальше… – он остановился перед шкафом и открыл створки. – В левой половине стопки постельного белья, полотенец и… оконных штор. В правой половине мужская и женская одежда. Все старое, имеет прелый запах. Внизу две пары мужской обуви большого размера…

Потом настал черед кухни.

– Запас продуктов минимальный. Два куска черствого белого хлеба, стакан муки, бутылка с остатками подсолнечного масла. Пять картофелин, две луковицы, соль. Литровая бутыль с керосином. На столе пятилитровая кастрюля с остатками куриного супа.

Присев возле мусорного ведра, Александр неожиданно посмотрел на Анну и ткнул в него пальцем.

– Знаете, что это?

– Мусор. Отходы, – неуверенно ответила она.

– Ответ неверный. Энциклопедия в пяти томах. Кладезь особенно важной информации о тех людях, которые проживают в доме.

Через секунду на кухонный пол высыпалось содержимое ведра. Яичная скорлупа, луковая шелуха, картофельные и свекольные очистки, куриные перья и кости, горелые спички, небольшой аптечный флакон, кусок испачканной кровью ветоши…

– Кухней пользовался один человек. Недавно была забита курица, из которой сварили суп, – сказал Васильков, взяв двумя пальцами пустой флакон. – Это очень интересная находка.

Отыскав в мусоре пробку, он заткнул флакон и осторожно завернул его в испачканную кровью ветошь.

– Итак, мы имеем несколько ценных находок, – подвел Александр итог, вернувшись в гостиную. – Бумажник с деньгами и документами, аптечный флакон и тряпица с остатками крови.

– Какую ценность представляют флакон с куском тряпки? – робко спросила Анна.

– Об этом поговорим позже.

Он собрался было направиться к выходу, но девушка внезапно схватила его за руку и подвела к окну. Достав из кармана носовой платок, она лизнула его уголок и этим слюнявым уголком вытерла его щеку. Вытерла аккуратно, с внимательной и заботливой нежностью.

– Копоть из камина, – объяснила она. – Теперь чисто.

Он так и остался стоять у окна с закрытыми глазами. Черт… это было так приятно! И еще… этот простой и незначительный на первый взгляд жест вдруг окатил его волной воспоминаний о рано ушедшей супруге…

Закончился обыск на заднем дворе.

– На чердаке поломанная старая мебель, но там давно никого не было – повсюду ровный слой пыли, – делился результатами осмотра Рогожин. – Зато среди хозяйственных построек обнаружилась конюшня с лошадкой. Хотите взглянуть?

Конюшня была небольшой – всего два стойла. Одно использовалось для хранения сена, в другом скучала ухоженная лошадь гнедой масти. Когда троица приблизилась, лошадь резко мотнула головой и фыркнула. Девушка с визгом отскочила, врезавшись в Рогожина.

– Анна, в реальной жизни лошади не только не ходят конем, но и вообще не играют в шахматы, – спокойно отреагировал Александр, поглаживая животное по шее и холке.

Рогожин выдавил смешок, за что тут же был вознагражден испепеляющим взглядом переводчицы.

Угостив лошадку пучком сена, Александр прошелся до задней калитки. Распахнув ее, он присел и поковырял пальцем следы от копыт, отпечатавшихся в серовато-коричневом глинистом грунте. Затем он поднялся, отряхнул ладони и неторопливо прошелся до леса.

Вернувшись, объявил:

– Больше нам здесь делать нечего…

Васильков и Анна шли по коридору второго этажа комендатуры. Впереди семенил старшина Парамонов.

– Вот здесь у нас, значится, пустующая комната, – провернув ключ в замке, старшина распахнул дверь.

Васильков осмотрел помещение. К стене прижался письменный стол, ощетинившийся торчащими ножками перевернутых стульев. На стене висел немецкий плакат с инструкцией по обращению с противогазом. И больше ничего.

Совершив небольшую перестановку, Александр перевернул плакат картинками к стене и кивнул на пустой стол.

– Сюда, Федор Игнатьевич, вы должны добавить натюрморт из графина с водой и трех идеально чистых стаканов.

Тот направился к двери.

– Сделаем, Александр Иванович. Сию минуту сделаем…

– Итак, Анна, – Васильков приоткрыл оконную створку и достал папиросы. – Напомните имя человека, с которым нам предстоит беседовать.

– Теодор. Теодор Тилль.

– Отлично. Всегда запоминайте имя и в процессе общения используйте его – это расположит к вам собеседника, – щелкнув зажигалкой, он указал на стоящий в центре комнаты стул: – Тилля мы посадим сюда, чтобы он постоянно видел дверь.

– Зачем? – нахмурила лобик девушка.

– Пока Тилль не обвиняемый. Он в числе подозреваемых. Давление на человека, как правило, дает обратный результат – он замыкается, а нужная информация блокируется в его памяти. В комфортной обстановке человек расскажет намного больше. А вид входной двери всегда внушает мысль о свободе.

Анна удивленно качнула головой.

– Никогда не задумывалась об этом. Но, видимо, это так.

Выпустив в приоткрытое окно струйку дыма, Александр продолжил:

– Теперь поговорим о том, как распознать ложь…

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 23 сентября 1945 года

Остаток пути до русской комендатуры сюрпризов не преподнес. Вероятно, богу хватило одной перестрелки с шестью убитыми и ранеными бойцами советского пешего патруля.

– Подходящий переулок, – заглянув за угол, Гесс нырнул в узкую безлюдную улочку. – Нужное нам здание находится в следующем квартале, но нам туда лучше не соваться.

Фукс не возражал. Рана на плече была пустяковой, но повторно испытывать судьбу не хотелось.

Побродив по развалинам, два эсэсовца нашли уцелевший подъезд жилого дома, стоявшего точно против русской комендатуры. Они пробрались к нему со стороны соседнего переулка и влезли через окно в квартиру первого этажа.

Рядом по улице часто проезжали автомобили, где-то бормотал бульдозер и покрикивали рабочие. Но в заброшенном здании и на прилегающем к нему пустыре было тихо.

Оглядываясь и прислушиваясь, Гесс с Фуксом добрались до лестницы. Ступени и площадки между лестничными маршами были завалены мусором, стены и потолок почернели от когда-то произошедшего здесь пожара.

Поднимаясь, оба закрывали носы рукавами.

– Святое дерьмо, ну и вонь! – ворчал Гесс.

– Похоже, здесь поджарились немало людей, – соглашался Фукс.

– Поднимемся еще на этаж…

Преодолев последний пролет, они вошли в угловую квартиру. Ее стены также были черны, от мебели и скарба остались одни головешки.

Гесс приблизился к стене, встал сбоку от окна и осторожно выглянул наружу.

– Серое здание с флагом Советов. Это, надо полагать, и есть их комендатура.

Фукс встал с другой стороны оконного проема.

– Отличный вид, – оценил он. – Вы же знаете русский, штандартенфюрер?

– Немного.

– Тогда вы можете прочитать, что написано на белой табличке, – сказал Фукс, протягивая бинокль.

Схватив его, Гесс принялся изучать здание и вывеску.

– Да, все верно, мы на месте, – проговорил он, играя желваками. Останемся здесь до темноты…

Через полтора часа он приглушенно воскликнул:

– Кого я вижу! Какая удача!..

Он передал бинокль Фуксу и закашлялся. Пока тот шарил взглядом через цейсовскую оптику по окнам соседнего здания, Гесс трясущимися пальцами доставал сигарету и спешно ее раскуривал.

– Я не понимаю, куда смотреть, штандартенфюрер! – нервничал Фукс.

Успокоив кашель, тот подсказал:

– Приоткрытое окно во втором этаже.

– Ага, вижу. О черт! Это же тот важный тип, похожий на сыщика, которого мы видели в Рульсдорфе!

– Точно, Матиас.

– А за столом сидит… За столом молодая азиатка. И… сдается, что она допрашивает мужчину в свитере.

Выбросив окурок, Гесс забрал бинокль и принялся опять рассматривать происходившее за окном.

– Ты прав – молодая азиатка помогает этому сыщику. А допрашивает она… Ч-черт! А ведь это… он один из тех, кто…

– Кто же он, штандартенфюрер?

– Не знаю. Возможно, мне показалось, – он опустил бинокль.

Прищурившись, Фукс внимательно изучал Гесса. Давненько он не видел своего командира в таком приподнятом настроении. В глазах блестел радостный азарт, пальцы правой руки отбивали дробь по бакелитовой накладке автомата.

– У вас созрел какой-то план, штандартенфюрер? – робко спросил он.

– Определенно, Матиас. Хочешь глоток хорошего шнапса?

– Не откажусь.

Гесс вытащил из потайного кармана плоскую фляжку, отвинтил крышку.

– Держи…

Запрокинув голову, тот сделал глоток.

– Благодарю, штандартенфюрер, – медленно выдохнул он. – Я забыл, когда пил что-то подобное.

Это был еще один верный признак – щедрое предложение качественной выпивки. Если Карл Гесс выуживал на белый свет плоскую фляжку и предлагал глоток шнапса, это сигнализировало о его прекрасном настроении. Стало быть, и сейчас он сумел подобраться к какой-то важной вехе в своих потаенных планах.

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 23 сентября 1945 года

Бесшумно вернувшись в комнату, старшина поставил на стол алюминиевый поднос с графином и тремя чистыми стаканами на нем. Поправив пробку графина, старшина отступил на шаг и преданно посмотрел на Василькова в готовности исполнить его очередную просьбу.

– Спасибо, Федор Игнатьевич, – кивнул тот. – Пожалуйста, распорядитесь, чтоб охрана привела сюда арестованного Теодора Тилля.

Когда за старшиной Парамоновым закрылась дверь, Васильков повернулся к девушке.

– Анна, я хочу, чтобы вы попробовали себя в роли детектива.

– Разве я справлюсь? – неуверенно спросила она.

– Я не ставлю перед вами сложной задачи. В беседе с Тиллем вы должны получить максимум информации и распознать, где правда, а где ложь. Запоминайте: основной признак лжи – отклонение от свойственного человеку поведения. Познакомившись с подозреваемым, вовсе необязательно спрашивать, хорошо ли он спал ночью и вкусно ли позавтракал. Но спросить об этом нужно.

Анна смотрела на Александра и ровным счетом ничего не понимала.

– Задайте пару любых легких вопросов, отвечая на которые человеку нет смысла врать, и понаблюдайте за его поведением. За мимикой, жестами, позой. Затем перейдите к главным вопросам и следите, не изменится ли его поведение.

Она медленно кивнула, в глазах зародилось осмысление сказанного старшим товарищем.

– Поняла.

– Но не забывайте: ложь многослойна.

– Как это?

– Представьте, что ваш муж не ночевал дома.

Округлив глаза, девушка набрала полные легкие воздуха.

– Что?! Я не замужем! И… и я не могу такого представить!

Васильков спокойно парировал:

– Мы говорим о методах определения лжи. Будьте добры, покиньте на пару минут образ добропорядочной девушки.

Она нервно проглотила вставший в горле ком.

– Хорошо. Попробую.

– Так вот. Допустите на минуту такую ситуацию: ваш муж заявляется домой утром и уверяет, что всю ночь провел в гостях на дне рождения друга. Возможно, так и было, но вы решаете проверить. В случае обмана он тщательно продумал его основные элементы: кто отмечал день рождения, адрес, имена других приглашенных гостей, что пили и ели, и даже какие грампластинки проигрывал патефон.

Анна развела руками:

– Даже такую мелочь?

– Да, так и будет. Но повторяю: вранье многослойно, и муж, скорее всего, продумал лишь поверхностные слои. Он соврет только о том, что видел и слышал. Людям свойственно использовать во лжи два основных чувства – зрение и слух. Но стоит копнуть чуть глубже, и человек начнет путаться.

На лице Анны появилось выражение искреннего интереса.

– Могу ли я поинтересоваться вкусом приготовленных блюд?

– Отличная идея.

– Или спросить о том, присутствовали ли жены других мужчин?

– Вы неплохо усваиваете материал, – улыбнулся Александр. – Выяснение любых подробностей прошедшей ночи довольно быстро развеет сомнения, и вы поймете – обманывает муж или говорит правду.

Из коридора послышался топот.

– Устраивайтесь за столом, – приказал Васильков.

Анна послушно села на стул, расправила серую юбку.

– Не раздражайте свое сознание строгим словом «допрос». Просто побеседуйте с Теодором, стараясь заслужить его расположение. Поинтересуйтесь, почему он жил в доме Оскара Гравица, расспросите об отношении к войне и почему его мобилизовали в конце войны. Ответы переводите для меня. Не стесняйтесь, импровизируйте. Если понадобится помощь – потрогайте левой рукой свою брошь.

Раздался стук в дверь. Васильков подошел к двери и распахнул ее.

Старший лейтенант и два бойца охраны завели в комнату Теодора. За ними последовал майор с погонами военного врача. Приблизившись к Василькову, он зашептал:

– Ваше приказание выполнено. Я провел полный осмотр арестованного – никаких свежих травм и поверхностных повреждений на теле не обнаружено. Есть довольно большой шрам на темечке и несколько шрамов поменьше на спине и левой ноге. Но этим отметинам не менее пяти месяцев.

– Понятно. Татуировки?

– Ни одной.

– Что у него с левой ногой?

– Там проблемы не только с ногой. Это врожденный порок, вследствие которого не полностью развивается одна из сторон тела. Суховатые дистрофичные мышцы левой руки; короткая левая нога, вызывающая хромоту; худое, покатое левое плечо. Даже волосы на правой половине головы гуще, чем на левой.

– Понятно, доктор. Спасибо.

Кивнув, военный врач покинул комнату. Усадив арестованного на стоящий посередине комнаты стул, охрана удалилась в коридор.

Александр медленно прошел мимо немца, вперив взгляд в его темечко. Под редкими волосами действительно красовался безобразный шрам, зарубцевавшийся не так давно.

Обосновавшись у окна, он негромко сказал:

– Приступайте, Анна.

Очевидные фразы в переводе не нуждались. К примеру, то, как Анна поздоровалась и справилась о самочувствии Теодора. Понимал Васильков и короткие ответы, сказанные молодым немцем сдержанным недовольным тоном.

– Теодор, условия в камере вас устраивают? – мягко спросила она.

– Да. Но дома мне было лучше.

Девушка аккуратно записала ответ на листке протокола. И задала следующий вопрос:

– Вас еще не покормили обедом?

– Нет, – искренне удивился паренек. – Меня будут кормить?

– Конечно. Вам нужна медицинская помощь? Может быть, какие-то медикаменты, препараты?

– Благодарю. Разве что пару таблеток первитина[33].

– Я передам вашу просьбу, – тактично ответила девушка. И, продублировав фразы на русском языке для Василькова, перешла к делу: – Итак, Теодор, объясните, почему вы оказались в доме Оскара Гравица, а не проживали в своем собственном?

Он посмотрел на нее так, словно она спрашивала, почему солнце восходит на востоке, а заходит на западе.

– Потому что боялся, – пробурчал он.

– Кого?

– Ваших – за то, что меня все-таки заставили надеть черный мундир войск СС. Своих – за то, что дезертировал.

– Когда вас мобилизовали?

– В апреле этого года. Кажется, двадцатого числа. Это было так неожиданно, что я могу ошибаться на день или два.

– Как это произошло?

Молодой человек пожал плечами.

– Проще, чем я думал. Я занимался ремонтом плуга на заднем дворе, когда услышал гул моторов. Колонна из грузовиков, легковых машин и мотоциклов остановилась, растянувшись на всю улицу; солдаты в черных мундирах начали шнырять по участкам, хватали всех, кто мог держать в руках оружие, и заталкивали их в грузовики.

– Вас тоже заставили сесть в грузовик?

– Если бы знал, что все так закончится, то спрятался бы в лесу. Ведь все здравомыслящие люди понимали, что война проиграна, и не ждали мобилизации, – ответил он с недовольной миной. – Меня схватили и поволокли на улицу, не слушая протесты. Я объяснял, что у меня оформлена инвалидность, показывал короткую ногу, но все было бесполезно.

– Вы поддерживали войну, развязанную Германией?

– Я простой человек и политикой не интересуюсь. Поначалу, когда перестали расти цены и у людей появились деньги, когда стало возможно продать результаты своего труда и купить то, что тебе нужно, все были довольны. Но последние пару лет все летело к черту, и сторонников фюрера заметно поубавилось.

– Вы должны ответить о вашем личном отношении к войне, – настаивала Анна.

– Я предпочел бы мирную жизнь.

Помедлив, она спросила:

– Где вы брали продукты питания?

Он пожал плечами.

– Мы все помогаем друг другу.

– Кто «все»?

– Соседи. Марта Браун выращивает зелень и томаты. Ирма Фарбер – картофель и свеклу. Клара Кох – птицу.

– А вы? Чем занимались вы?

– Мне принадлежит земельный участок к северо-западу от Рульсдорфа; что-то около трех тысяч квадратных рут[34]. Я засеиваю его пшеницей или кукурузой.

Арсенал вопросов иссяк, Анна начинала нервничать. Коротко посмотрев на Василькова, она потрогала брошь на лацкане жакета.

Тот взял инициативу на себя:

– Где вы служили после мобилизации?

Анна четко перевела вопрос.

– В дивизии СС «Нордланд». Я знаю ваше отношение к эсэсовцам, но, поверьте, я не принимал участия ни в одной операции. Мне даже не выдали оружия.

Выслушав перевод, Александр продолжил:

– Чем вы занимались?

– Как инвалида, меня привлекли к работе в секретной части при штабе дивизии.

– Кто руководил вашей работой?

– Гауптштурмфюрер СС Венцель. Вся работа была связана с документами, приказами, донесениями…

– Когда вы дезертировали из расположения дивизии?

– В последних числах апреля, – замялся немецкий паренек. – Точной даты не помню.

– При каких обстоятельствах вы дезертировали?

– Остатки дивизии заняли оборону внутри старого маслобойного завода. Была страшная неразбериха, и с наступлением темноты я сбежал.

– Вы что-нибудь знаете о взрыве в подвале маслобойного завода? – спросил Васильков, внимательно наблюдая за арестованным.

– Берлин часто бомбили, обстреливали из пушек, – пожал он плечами, старательно пряча взгляд. – Может, и по заводу попали.

– То есть в момент взрыва вас там не было?

– Нет.

– Следующий вопрос: когда вы видели Оскара Гравица в последний раз?

– Накануне моего бегства. Он был занят какой-то важной работой в подвале, и мы встретились во время ужина.

Александр подошел ближе, вынул из кармана старый фотоснимок и, показывая его немцу, прокомментировал:

– Это семья Тиллей. Снимок изъят мной из дома номер сорок два по улице Дорфштрассе. Другие семейные снимки странным образом исчезли со стен гостиной. Здесь запечатлены папа, мама и сын Теодор лет двенадцати. Между вами и этим мальчиком нет ничего общего. А это…

Васильков выхватил из кармана другой снимок.

– Гравицы, проживавшие по адресу Пренденер штрассе, двадцать. Кстати, именно в этом доме вас арестовали. И снова на фото папа, мама и сын Оскар лет десяти-одиннадцати. Но вот незадача: Оскар – ваша точная копия. Я хотел бы услышать разумное объяснение.

По мере перевода неспешных фраз лицо Анны менялось. Столь же растерянным выглядел и молодой человек, сидящий на стуле посередине комнаты.

Немного помолчав, он хрипло выдавил:

– Позвольте мне выпить воды.

– Да, конечно, – потянулась к графину Анна.

Но Васильков незаметным жестом остановил ее.

– Пейте, – кивнул он на поднос с графином и стаканами.

Тяжело поднявшись со стула, арестованный налил полный стакан воды и медленно выпил. Затем кивнул и, вернувшись на место, признался:

– Да, все верно, я – Оскар Гравиц. Просто…

– Нет, не просто, – оборвал парня Васильков. – Поезд под названием «просто» уже сошел с рельсов. Вы намеренно вводите следствие в заблуждение, и это чревато для вас непредсказуемыми последствиями. Итак, слушаю вас.

Арестованный виновато продолжил:

– Во время нашего ужина перед моим бегством я незаметно подменил документы, решив, что если я выдам себя за Теодора, то Гравиц исчезнет, и никто из эсэсовской дивизии его не найдет. Простите меня за этот поступок, но я боялся.

Объяснение не подтверждалось фактами, но звучало убедительно.

– Хорошо, Оскар, на сегодня хватит, – сказал Васильков и распахнул дверь. – Охрана, уведите арестованного.

Офицер и бойцы охраны надели на Гравица наручники и вывели в коридор. Анна откинулась на спинку стула и выдохнула так, словно сама более получаса отвечала на вопросы следователя НКВД.

– Вы провели свою часть допроса безупречно, – вернулся Александр к столу, осторожно взял использованный Оскаром стакан и осмотрел его стенки. – Теперь у нас есть отпечатки его пальчиков отличного качества. Еще одна формальность на пути объявления имени убийцы.

– Вы считаете, это он? – спросила девушка.

– Шанс на это весьма велик. Я все более склоняюсь к версии, что он находился в подвале в момент взрыва, но каким-то чудом выжил и сумел выбраться, прихватив документы погибшего Теодора Тилля. О том, что он побывал под завалом, говорят и шрамы на его голове и теле. Но по какой-то причине он старается это скрыть.

– Значит, мы можем доложить об аресте убийцы? – обрадовалась Анна.

Александр посмотрел на нее взглядом опытного участкового врача и подумал: «Ну, это как в той сказке, когда телом ты уже принцесса, а голова еще – тыква».

Вслух же произнес:

– Ух ты! А ведь вы, черт возьми, правы! Действительно, зачем вся эта чушь с криминалистическим расследованием, когда можно просто заставить какого-нибудь тупого засранца признаться в убийстве при полном отсутствии мотивов, орудий убийства и других доказательств?

Она съежилась и стала похожа на провинившегося щенка.

– Кажется, я немного тороплюсь. Простите…

– Да, Анна, у нас еще ворох работы, – подтвердил Васильков, разминая у окна папиросу. – У нас слишком мало фактов, чтобы хорошенько припереть его к стенке. Смена документов и места проживания – вполне объяснимые поступки, совершенные под воздействием страха перед последствиями за связь с войсками СС. Пусть эта связь и была очень короткой.

Поднявшись, она подошла и встала рядом с Александром.

– Что же делать?

Васильков щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил клуб дыма в открытое окно.

– Есть план, реализация которого поможет нам развязать ему язык.

Она хотела что-то сказать, но внезапно сузила глаза, рассматривая нечто интересное.

– Что вас так заинтересовало в разрушенном доме? – спросил Васильков.

– В окне на последнем этаже я только что заметила странного мужчину.

– Может быть, это рабочий? – Александр шарил взглядом по последнему этажу. – Я слышал, что этот дом готовят к сносу.

– Мне показалось, что он наблюдает за нами в бинокль.

Продолжая изучать дом, он положил ладони на ее талию.

Анна затаила дыхание, побледнела и попыталась отстраниться, но уже через секунду поняла в чем дело – его сильные руки мягко, но настойчиво отодвинули ее от окна.

– Спрячьтесь за стену, – шепнул он. – Не высовывайтесь.

Оставшись один в оконном проеме, Васильков спокойно докуривал папиросу и незаметно наблюдал. Через пару минут он выбросил окурок на улицу и запер оконную створку.

– Вы кого-нибудь увидели? – с надеждой спросила девушка.

– Нет. Сдается, что вам показалось, – улыбнулся он. – Кстати, как будет по-немецки: «Пора выпить кофе?»

– Ist es nicht Zeit für einen Kaffee?

Анна и Александр сидели за столиком в буфете, жуя бутерброды с колбасой и потягивая терпкий суррогатный кофе. В последние пару лет в Германии и других европейских странах настоящий кофе стал дефицитным и очень дорогим товаром. Дельцы-производители довольно быстро предложили дешевую замену – кофе из высушенной, обжаренной и перемолотой моркови. Новый напиток не содержал кофеина, но позволял насладиться чем-то отдаленно похожим по вкусу и аромату на настоящий кофе.

На столике между чашками и тарелочками белели два расстеленных платка Василькова. На первом, уголок которого был испачкан кровью с сиденья грузовика, лежал аптечный флакон с остатками красноватой жидкости. На другом поблескивал глянцевым боком стакан с отпечатками пальцев Оскара Гравица.

– Что мы собираемся со всем этим делать? – спросила Анна.

– Сдадим для анализа в лабораторию. Если выяснится, что кровь на платке и во флаконе имеет общий биологический источник, то…

– Общий биологический источник? Что это значит?

– Это значит, что Оскар вылил на сиденье грузовика кровь из заранее приготовленного флакона.

– Зачем? И чью он вылил кровь? – с каждым новым вопросом глаза девушки расширялись.

– Он имитировал ранение водителя, чтобы отвести от себя любые подозрения. А кровь… Помните, что у Оскара было на обед?

– Куриный суп, – уверенно выдала она. И тут же лицо ее озарила догадка: – Это была кровь курицы?!

– До тех пор, пока мы не получим результаты лабораторных анализов, это будет лишь предположением, версией.

– А что нам дадут отпечатки пальцев?

– Если пальчики с аптечного флакона и стакана совпадут, то это лишь усилит нашу версию и ослабит его защитную позицию…

В этот момент дверь шумно раскрылась, на пороге появился генерал Судаков.

– Всем добрый вечер, – заметался по буфету его сочный бас. – Что у нас с папиросами, Роза Архиповна?

– Здравствуйте, Петр Семенович. «Звезда», «Беломор», ваш любимый «Казбек».

– Дайте коробку «Казбека», – полез генерал в карман галифе за деньгами. И вдруг заметил Василькова: – О, Александр Иванович, я только что вспоминал вас. Загляните после ужина в мой кабинет.

– Черт… – пробормотал тот, когда Судаков удалился с коробкой папирос. – Хочешь насмешить начальство – посвяти его в свои планы.

– Я могу подождать, – предложила Анна.

– До которого часа работает лаборатория?

– Кажется, до семи вечера.

Александр бросил взгляд на часы.

– Нет, не годится. Осторожно заверните все это добро в платки и поезжайте в лабораторию без меня. Попросите сделать анализы образцов при вас и возвращайтесь с результатами. Встретимся здесь.

Заворачивая в платок аптечный флакон, Анна едва его не уронила. Поймав вещицу на лету, она побледнела и виновато посмотрела на Александра.

– Может быть, вам действительно меня подождать? – с сомнением спросил он.

– Нет-нет, я все сделаю. Не волнуйтесь, – заверила она и, допив кофе, направилась к выходу…

Разговор с Судаковым вышел довольно натянутым и, к счастью, недолгим. Не любил Васильков кабинетные посиделки.

Минуло двое суток из трех отпущенных для оперативно-следственных мероприятий. Завтра – двадцать четвертого сентября – все местное руководство военной администрации, военной комендатуры и военной прокуратуры к часу дня отправится на доклад к маршалу Жукову. И каков будет этот доклад, всецело зависело от Александра Василькова и его молодой помощницы. Это Судакова и беспокоило.

Васильков коротко перечислил все то, что он успел сделать и что делается в данный момент. Узнав о сидящем в камере подозреваемом, генерал просиял:

– Что же вы, Александр Иванович, сразу об этом не сказали?! Надо было с этого начинать!

Тому пришлось остудить его пыл.

– Доказательств вины этого человека в достаточном объеме для предъявления обвинения пока нет. Надеюсь, завтра к моменту доклада Жукову они будут.

Судаков еще раз напомнил о цейтноте и решительном настрое маршала Жукова.

– В полдень, Александр Иванович. Завтра в полдень жду вашего доклада, – попрощался он, крепко пожимая Василькову руку.

На том и расстались.

Покинув начальственный кабинет, Александр заглянул в свой, но Анны там еще не было. «Рановато, – посмотрел он на часы. – Криминалистические лаборатории так быстро не работают…»

Попросив Розу Архиповну заварить ему стакан крепкого чаю, он устроился за дальним столиком и развернул карту. Пора было как следует проанализировать одну идейку, уже несколько часов не дававшую покоя. Вооружившись карандашом, Васильков обвел кружком Рульсдорф, вторым кружком он очертил городской квартал со старым маслобойным заводом. Затем он соединил кружки прямой линией и задумался, глядя на то, что у него получилось…

– Что-то не видать вашу помощницу, Александр Иванович, – сказала заскучавшая за стойкой буфетчица. За полчаса до закрытия буфет опустел; даже за папиросами никто не заглядывал.

– Она выполняет важное задание, – пояснил он, не отрываясь от карты.

– Не боитесь отпускать ее одну вечером? У нас тут неспокойно.

– Надеюсь, скоро вы с Федором Игнатьевичем сможете гулять по Берлину даже ночью.

– Ой, хорошо бы, – заулыбалась Роза Архиповна. – Еще чайку не хотите?

– Пожалуй, нет. Спасибо, – поблагодарил Васильков и посмотрел на часы.

В груди зародился легкий холодок беспокойства. Лаборатория закрылась сорок минут назад, а девушка все еще не вернулась. «Может быть, Анна припугнула их важностью результатов и сотрудники лаборатории все еще возятся, выполняя анализ?..»

Он всегда доверял своей интуиции, поэтому резко поднялся, покинул буфет и нашел дверь телефонной станции.

– Добрый вечер, – кивнул он дежурным телефонисткам.

– Здравствуйте, – ответила та, что сидела ближе. – Сюда посторонним нельзя.

– Старший оперуполномоченный Московского уголовного розыска, – коротко представился Александр. – Срочно соедините меня с криминалистической лабораторией.

Телефонистка отработанным движением воткнула штекер с проводом в нужное гнездо и подала трубку.

Он слушал череду длинных гудков секунд двадцать, и они показались целой вечностью.

– Лаборатория работает до семи, – робко напомнила женщина.

– Ч-черт…

Идя по коридору, он вытянул из пачки папиросу. Распахнув высокую входную дверь, ощутил ударившую в лицо прохладу.

В конце сентября солнце садилось за горизонт рано, на улице уже зажглись фонари. Но не это удивило Василькова. И не умиротворяющий спокойствием вечер, и даже не то, что на крыльце снова дежурили друзья-часовые – худощавый блондин с родинками на правой щеке и темноволосый любитель покурить. Застыть и потерять дар речи заставил «додж», преспокойно стоявший на том же месте, где он его и оставил несколькими часами ранее.

– Здравия желаем, товарищ, – подал голос брюнет.

Александр машинально протянул пачку с куревом.

– Давно на посту? – спросил он, разминая свою папиросу.

– Два часа. Скоро смена.

– Мою помощницу видели?

– Да, выходила.

– И в какую сторону направилась?

– Туда, – махнул брюнет.

Направление совпало с расположением лаборатории. Так и не прикурив папиросу, он сломал ее и отбросил в сторону.

Садясь за руль, Васильков припомнил жалобы Анны на американский армейский автомобиль: «Он… он похож на грузовик. Я с трудом доставала до педалей и едва справилась с переключением скоростей. Лучше бы я пошла пешком…» Тогда он отреагировал на это с сарказмом, о чем сейчас сильно сожалел.

Заведя мотор, Александр развернулся на пятачке перед комендатурой и медленно поехал в сторону лаборатории…

Несмотря на то что комендантский час еще не начался, горожан на улицах не было. «Додж» ехал вдоль разрушенных домов, точно повторяя маршрут, которым Анна должна была следовать в лабораторию и обратно в комендатуру.

Фары неплохо освещали проезжую часть, но тротуары оставались темными. Александр дотянулся до кронштейна регулируемой фары и направил пучок света на левый тротуар. Правый он кое-как видел.

Наконец, в двух кварталах от комендатуры, он заметил лежащий на асфальте белый предмет.

Тормознув, он огляделся по сторонам, поправил висящий под мышкой револьвер и покинул автомобиль. Подойдя к находке, Васильков присел на корточки.

Это были два его платка. Рядом блестели осколки стакана и аптечного флакона.

Он еще раз окинул взглядом улицу с ближайшими домами.

Никого.

– Черт бы тебя побрал! Все, после этого я не хочу иметь с тобой ничего общего! – бормотал он, чувствуя, как внутри все закипает. – Клянусь, если ты жива и тебя еще раз навяжут мне в помощницы, я всажу пулю в твой милый лобик и с улыбкой на лице и песней в сердце отправлюсь под арест. Все!..

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 23‒24 сентября 1945 года

Когда-то в этом здании находилось главное ведомство берлинского обербургомистра. Верхние этажи занимали кабинеты важных чиновников и руководителей городских служб; в подвалах хранились документы муниципального архива. Во время войны здание не пострадало, и после Победы его отдали в ведение военного коменданта Берлина.

На верхних этажах почти ничего не изменилось – кабинеты, службы, отделы… Разве что в дальнем закутке третьего этажа появилось несколько жилых апартаментов для высшего руководства комендатуры. Самую заметную реорганизацию претерпел подвал. Вместо вывезенных документов в помещениях с крохотными подслеповатыми оконцами теперь хранилось имущество бывших хозяев здания: старая мебель, длинные кумачовые ленты со свастикой, немецкие знамена, посуда с нацистской символикой…

Семь подвальных помещений комендант определил под караульную службу: кабинет начальника караула, комнаты отдыха, свободной смены и приема пищи, а также туалет и две одиночные камеры предварительного заключения. Большую часть времени камеры пустовали; в последний раз в одной из них содержали до суда рябого ефрейтора, изнасиловавшего по пьяной лавочке молодую немку. Сейчас в этой камере находился Оскар Гравиц.

Одиночную камеру тускло освещала слабая электрическая лампочка, спрятанная за решеткой над стальной дверью.

Оскар сидел на жестком топчане, уставившись в серую стену. Дыхание его было ровным, но пальцы на правой ладони слегка подрагивали. Он выглядел уставшим, измученным и был так глубоко погружен в воспоминания, что не услышал лязгнувшего запора и скрипа открывшейся двери.

– Встать! – рявкнул разводящий.

Оскар вздрогнул, поднялся, завел руки за спину и шагнул к стене. Караульный поставил на узкую полку алюминиевую кружку с водой, накрытую куском хлеба. Полка была вделана в стену под высоко расположенным окном и была вторым предметом мебели в камере после топчана. Третьим и последним предметом, видимо, следовало считать стоявшее в углу камеры ведро с крышкой, источавшее неприятные запахи.

Охранник вышел, разводящий бухнул тяжелой дверью. Оскар вернулся на топчан, с тоской посмотрел на принесенный ужин. Тяжело вздохнул…

Стремительно развивавшиеся события последнего дня совершенно выбили его из колеи. Война закончилась четыре месяца назад, остатки немецких частей и подразделений скрывались по лесам, не обещая расплаты за дезертирство. Новые власти тоже не могли дотянуться до всех и до каждого. Привычные для любого немца качества – дисциплина, организованность, сплоченность, умение слаженно работать – у советских властей выглядели профанацией. Они суетились, ковырялись, пыхтели, но видимых результатов добивались только в больших городах. Потому и теплилась надежда, что до него, затерявшегося под чужой фамилией в кривых улочках маленького Рульсдорфа, не доберутся никогда.

Просчет был налицо. Детектив с суровым, проницательным взглядом легко вычислил его и арестовал. И вот он заключен в камеру, с жалким видом сидит после допроса и ждет, чего еще раскопает этот чертов детектив. И отвратительнее всего было чувство липкого страха. Детектив – высокий мужчина в гражданском костюме и шляпе – действовал холодно, расчетливо и быстро, вселяя в Оскара животный страх.

Тихо выругавшись, он схватил хлеб, откусил добрый кусок и принялся жевать, снова уперев взгляд в серую стену…

В камере по-прежнему было тихо. Тускло горела лампочка. На узкой полке, служившей столом, стояла алюминиевая кружка с остатками воды. Хлеб был съеден.

Оскар Гравиц, одетый в грубый шерстяной свитер и старые холщовые брюки, лежал на топчане. Его ладони, словно у покойника, сцепились на груди. Со стороны могло показаться, будто он спит. Но это было не так. Оскар лежал с закрытыми глазами и прислушивался к каждому звуку, доносящемуся из-за пределов маленькой одиночной камеры. Он ждал.

Наконец вдалеке грохнула дверь, из коридора донесся беспорядочный топот.

«Полночная смена часовых, – догадался Оскар. – Тех, что на посту у входа в комендатуру».

Через пять минут снова послышался топот. Смена произошла. Он не знал в точности караульного распорядка и чем занимаются сменившиеся бойцы, но предположить это было несложно. Сходят по очереди в туалет, выпьют чаю, пообщаются со свободной сменой. Затем сбросят сапоги, развесят для просушки портянки и лягут отдыхать, укрывшись солдатскими шинелями.

Вскоре подвал погрузился в долгожданную тишину. Наступила ночь, и это означало, что в камеру до утра никто не сунется.

Открыв глаза, Оскар легко поднялся и залпом допил остатки воды. Затем его правая рука сжала кружку так, что алюминий застонал и смялся, будто был не металлом, а тонким картоном.

Поднявшись с топчана, он встал под окном и осмотрел решетку. С толстыми прутьями было не совладать – даже невероятно развитая правая рука не смогла бы их разогнуть или повредить. Дергая прутья в разные стороны, Оскар хмурился. А потом вдруг просиял, заметив, как от его усилий покачиваются толстые ржавые штыри, коими решетка крепилась к кирпичной стене.

Намертво вцепившись пальцами в шляпку нижнего штыря, он напрягся и потянул его…

Штырь поддавался с большой неохотой, медленно обнажая длинное ржавое тело, долгие десятилетия проведшее внутри красного кирпича. Приглушенный щелчок оповестил о победе – выскочивший штырь лежал на ладони Оскара. На большом и указательном пальцах краснели глубокие отметины от квадратной шляпки.

Отдышавшись, он взялся за следующий штырь, но тот сдаваться не хотел. Оскар морщился от напряжения, его глаза покраснели. Предплечье стало рельефным от выступивших вен и жил. По запястью побежали тонкие струйки крови…

Советская зона оккупации Германии, Берлин – Черный лес; 23‒24 сентября 1945 года

Обратно к комендатуре Васильков тоже ехал медленно. Но теперь он ничего не искал. Теперь он медлил, позволяя эмоциям поутихнуть. Еще до войны он вывел для себя главное правило: все решения должны быть взвешенными, а действия – выверенными.

Подъехав к комендатуре, он заглушил двигатель и подошел к часовым.

– Парни, одолжите мне ваш фонарик.

Высокий блондин отстегнул от пуговицы гимнастерки прямоугольный электрический фонарик и молча протянул Василькову.

– Через четверть часа верну, – сказал он, направившись к дороге.

Отыскав безопасный вход в подъезд пострадавшего от бомбардировки жилого дома, он включил фонарь и вошел внутрь. В подъезде воняло гарью и паленым мясом. Освещая дорогу, Александр поднимался на последний этаж, изредка останавливаясь и рассматривая следы обуви на потемневших от копоти ступенях.

В сгоревшей квартире последнего этажа, в которой предположительно Анна заметила мужчину с биноклем, он обнаружил десяток свежих окурков немецких сигарет и все те же следы обуви большого размера.

– Судя по квадратным шляпкам сапожных гвоздей, это немецкие армейские сапоги офицерского и унтер-офицерского состава, – прошептал он, выключая фонарь и с досадой добавил: – Девчонка-то была права. А я, выходит, дал маху – не доработал.

Покинув уцелевший подъезд жилого дома, Васильков вернулся ко входу в комендатуру и вернул блондину фонарь.

– Мне необходимо видеть генерала Судакова, – сказал он.

Часовые переглянулись.

– Генерал не любит поздних посетителей, – замялся темноволосый любитель табачка.

– Поскорее, парни, дело крайней важности, – поторопил Александр.

– Он живет в комнате тридцать три, – выпалил блондин. – Третий этаж, в конце левого коридора.

Генеральское временное жилище заметно отличалось от скромных комнат на первом этаже. Во-первых, оно походило на самостоятельную квартиру – гостиная, спальня и собственная ванная комната с туалетом.

Судаков, вероятно, читал газету, потягивая коньяк. Васильков понял это, потому что после его настойчивого стука тот открыл дверь, обдав позднего гостя коньячным духом и почесывая затылок свернутой в трубочку «Правдой».

– Вы?! Что-то случилось?

– Есть такое дело, Петр Семенович, – кивнул Васильков. – Вы разрешили в экстренных ситуациях беспокоить даже ночью, вот я и пришел.

– Проходите, – пригласил генерал.

Гостиная походила на рабочий кабинет: письменный стол, пара кресел, узкий буфет, на полу – ковер. И основательный запах табачного дыма.

– Присаживайтесь, Александр Иванович, – кивнул Судаков на одно из кресел. – Коньячку?

– Обязательно, Петр Семенович, но после того, как вернусь со своей напарницей.

Он вопросительно вскинул бровь.

– Рассказывайте…

Повествование вышло коротким, но емким. Генерал подхватил рюмку, сделал глоток коньяка.

– А вы смелый человек, Александр Иванович, – он взял из коробки «Казбека» папиросу.

– Жизнь заставляет. Так что на эту ночь я поменяю шляпу детектива на пилотку разведчика.

– Служили в разведке?

– В дивизионной. Всю войну командовал ротой разведки.

Чуть помедлив, Судаков сказал:

– Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Он достал из ящика стола лист бумаги и что-то написал на нем карандашом.

– Ответ на ваш вопрос, – показал он написанное.

Александр кивнул.

– Это окончательно?

– Да. Гарантирую. Я не стану отговаривать от этого рискованного шага, но прошу запомнить, Александр Иванович: если ваши действия каким-либо образом помешают нашим планам, то от военного трибунала вас не спасет даже начальник МУРа.

Генерал смял листок, щелкнул зажигалкой и поджег его. Пылающий комок перекочевал в пепельницу и скоро превратился в бесформенную кучку седого пепла.

Погода радовала ночной Берлин. Ветра не было, облака закрыли звезды, но улицы оставались сухими.

Зато Черный лес встретил нудно моросящим дождем. Шоссе было мокрым, и Васильков вынужденно ехал с небольшой скоростью.

Пиджак был расстегнут. Шляпа, галстук, планшет с картой и револьвер лежали на пассажирском сиденье.

Позади на сей раз не гудел грузовик с охраной, а впереди не маячили красные габаритные огоньки легкового автомобиля военной прокуратуры. Одинокий «додж» со всех сторон обступала жутковатая темнота. Лес утопал в таинственной тишине, лишь изредка шелестя листвой от налетавшего ветра.

Внезапно впереди вспыхнули огоньки. Десятки огоньков, словно в кустах затаилось отделение бойцов с фонарями.

«Додж» резко затормозил, отчего колеса заскользили по мокрому асфальту. Через два десятка метров автомобиль остановился, прижавшись правым боком к обочине.

Александр смотрел на огни, пальцы его правой ладони легли на рукоять револьвера.

Пауза с неопределенностью последующих событий длилась пару секунд. После чего из кустов с грациозной осторожностью вышла дюжина пятнистых оленей. Их глаза отражали свет фар и в точности походили на горящие в темноте фонари.

Выдохнув, Александр проводил их взглядом и включил первую передачу…

Следующий километр пути он ехал в тяжелой задумчивости. А заметив вынырнувший из-за кустов дорожный указатель «Рульсдорф – 4 км», подъехал к нему и остановился. К этой минуте план действий созрел сам по себе, при минимальном участии сознания.

Глянув на часы, Васильков решительно сгреб вещи с пассажирского сиденья и подошел к столбу указателя. Через две минуты его пиджак со всем содержимым – шляпа, галстук, фонарь, планшет с картой и револьвер с кожаной кобурой – был надежно спрятан в двух шагах от столба с дорожным указателем под слоем прошлогодней листвы. После того как была прикурена папироса, туда же – в тайник – отправились и зажигалка с куревом.

Вернувшись за руль «доджа», Александр еще раз ощупал карманы брюк. Из личных вещей при нем не осталось ничего. Ничего, кроме носового платка и старых наручных часов, прошедших с ним половину войны.

Теперь можно было двигаться дальше.

Моросящий дождь закончился. А может быть, в этой части леса его и не было – асфальт выглядел сухим, чистым. Однако следующий километр Александр намеренно ехал очень медленно, словно подманивая ценную рыбку на живца.

И, черт возьми, подманил.

Когда впереди второй раз за ночь вспыхнула дюжина фонариков, правая рука инстинктивно дернулась к пассажирскому сиденью. Но там было пусто – ни шляпы, ни планшета, ни револьвера.

«Ну да, – подумал он, – я ведь так и задумывал».

«Додж» сбавил скорость до минимальной. Васильков бросил взгляд на часы и нажал педаль тормоза. Автомобиль послушно остановился.

Светящиеся точки в точности походили на глаза оленей, повстречавшихся в лесу пятнадцатью минутами ранее. Но на этот раз из чащи на шоссе вышли эсэсовцы в полевой форме и с автоматами и фонарями. Молча и слаженно, будто делали это сотни раз, они окружили «додж».

Сначала Александр ощутил волну знакомого до тошноты страха перед рукопашной рубкой. Страха чужой ярости, страха боли и смерти. Но уже в следующую секунду им овладела спокойная уверенность в своих силах. Нет, страх не исчез. Но он уменьшился до комка, затаившегося где-то очень глубоко. А вместо него появилось четкое понимание того, что нужно делать.

Без лишних команд и суеты Александр положил руки на затылок и спрыгнул из автомобиля на асфальт. Его обыскали, связали за спиной руки и затолкали обратно в «додж», усадив на боковую лавку небольшого кузова.

Через несколько минут американский военный автомобиль переваливался по лесным кочкам и ямам, нахально раздвигая узкой радиаторной решеткой кусты и молодые деревца. За рулем сидел полноватый немец с нашивками гауптмана. Помимо Василькова на лавках кузова разместились эсэсовцы рядового и унтер-офицерского состава. Позади тарахтели и брызгали желтым светом фар три мотоцикла с колясками.

Васильков с сарказмом размышлял о том, что после трудного дня намеревался скрасить вечер свиданием с тишиной и початой бутылкой коньяка. Но, как говорится, планы – это всего лишь иллюзия, замаскированная под определенность. Вместо продуктивного размышления под коньячок ему светило пообщаться с бандой обезумевших эсэсовцев. Чем это общение закончится, он не знал. В эти напряженные минуты он даже не мог полностью осознать происходящее; все, на что хватало выдержки и благоразумия, это не делать резких движений и не издавать ни звука.

Через двадцать минут нервной и тряской поездки густой смешанный лес сменился сосновым бором, посреди которого был разбит палаточный лагерь.

Когда «додж» застыл на краю поляны, Василькова толкнули в спину, заставив покинуть кузов автомобиля. Он подчинился – спрыгнул на траву и первым делом осмотрел пространство вокруг.

В центре лагеря горел яркий костерок, рядом на поваленном дереве сидели, расслабленно болтали и курили молодые солдаты СС. Двое подтаскивали из леса дровишки. Чуть поодаль прогуливалась пара вооруженных автоматами часовых. Когда гауптман и пара автоматчиков вели Александра вдоль солдатских палаток, все внимание обитателей лагеря было приковано к нему.

Анну он заметил издали. Она стояла у толстого ствола сосны под охраной тощего юноши, явно служившего в гитлерюгенде. Рядом темнела небольшая офицерская палатка. На пеньке перед палаткой со скучающей миной сидел немец лет тридцати шести, чистивший фитиль бензинового фонаря. Серое строгое лицо, холеные руки. На полевой куртке Васильков заметил нашивки штандартенфюрера; из кармана куртки торчал блокнот в рыжей дерматиновой обложке.

Серый жакет Анны был расстегнут; под жакетом белела блузка. Когда она увидела Александра, ее и без того немаленькие глаза стали размером с екатерининский пятак[35].

– Доставили, Карл. Все произошло именно так, как ты и предполагал, – доложил гауптман, протягивая штандартенфюреру наручные часы. – Это все, что обнаружили при нем.

Тот покрутил в руках простенький трофей, устало поднялся с пенька, подошел к пленному. И спокойно представился:

– Штандартенфюрер Гесс. Карл Гесс.

– Подполковник Александр Васильков.

– Встаньте к дереву, детектив, – указал Гесс на место рядом с Анной. – И не дергайтесь, если только не хотите ускорить события этого вечера. Хорст, – обратился он к юноше, – держи его на прицеле. Начнет плохо себя вести – прострели ногу.

– Какую, штандартенфюрер?

– Начни с левой.

Юноша кивнул и направил автомат на детектива.

– На меня направляли стволов больше, чем я могу вспомнить, – спокойно отреагировал тот, вставая на указанное место.

– Вы лаете не на то дерево, – усмехнулся Гесс. – Я для вас сейчас тот, кто напишет вторую дату на вашем надгробии.

Он смотрел на пленную парочку так, как ветеринар смотрит на старую собаку, которую хозяин привез усыпить. «Вы хотите избавить ее от страданий прямо сейчас или подождать до завтра?» – говорил его насмешливо-надменный взгляд.

Почувствовав подступавший приступ кашля, он поспешно прикурил сигарету, сделал несколько глубоких затяжек и приступил к беседе.

– Я пытался поговорить с вашей помощницей, но у нее мало информации, и к тому же она упрямая как послушница из Лаахского аббатства Святой Марии[36]. Так что я рад вашему появлению, детектив. Полагаю, раз вы осмелились в одиночку приехать в Черный лес, то готовы к сделке.

Васильков недвусмысленно посмотрел на Анну, и та перевела длинную тираду.

– Что вы хотите взамен нашей свободы? – спросил он.

– Вы должны рассказать мне все о человеке, которого сегодня допрашивали в комендатуре. Все до мельчайших подробностей.

– Это возможно. Но как насчет гарантий?

– Никак, – отрезал штандартенфюрер. – Придется поверить на слово.

Гесс протянул наручные часы.

– Ваши вещи, как и ваши личности, меня не интересуют, и если я получу нужную информацию, то рано утром вас довезут до шоссе и отпустят.

Застегивая на запястье ремешок часов, Александр посматривал на торчащий из кармана Гесса рыжий блокнот.

– А если… – начал было он.

Но Гесс раздраженно прервал:

– Если и вы, детектив, окажетесь упрямцем, то сделка не состоится! Так что никаких «если»!

Он выхватил из ножен стоящего рядом Хорста эсэсовский кинжал и приставил острие к шее Анны. Та закрыла глаза от страха, но продолжала переводить сдавленным дрожащим голосом.

– У кострища и в солдатских палатках болтаются без дела тридцать мужчин, жаждущих молодого женского тела, – тихо, но с ядовитой угрозой говорил штандартенфюрер.

Острие кинжала медленно опустилось по шее Анны, срезало пару пуговиц с блузки и заскользило по животу.

– Вашу помощницу будут долго насиловать, после чего она мучительно умрет от потери крови. А вас, детектив, мы повесим на ваших же кишках.

Лезвие кинжала остановилось на поясе серой юбки.

– Остановитесь, Карл. Она является переводчицей и без нее мы не поймем друг друга, – примирительно поднял руки Васильков, незаметно бросив взгляд на часы. Стрелки показывали один час пятьдесят пять минут.

Анна дрожала, по щекам текли слезы.

Опустив кинжал, Гесс злорадно заметил:

– Люди постоянно жалуются на свою жизнь. Но когда Господь Бог предлагает с ней расстаться, они цепляются за нее и умоляют о пощаде. Не так ли, фройляйн?..

– Предлагаю перейти к делу, – попытался завладеть его вниманием Васильков. – Мой рассказ об интересующем вас человеке займет…

Он снова посмотрел на часы.

– Минут десять.

– Так мало? – удивился Гесс, возвращая кинжал юноше.

– Информации о нем немного – мы успели допросить его лишь однажды. Следующий допрос планировали провести завтра.

– Хорошо. Я слушаю.

– Арестованного зовут Оскар Гравиц. Ему двадцать пять лет. Он инвалид с врожденным дефектом развития тела.

Штандартенфюрер уселся на пенек и подозрительно прищурился:

– Где он проживает?

– В городке Рульсдорф.

Это было правдой, и Гесс удовлетворенно кивнул.

– Дальше.

– В первых числах апреля сорок пятого года Гравиц был мобилизован и зачислен для службы в штаб дивизии СС «Нордланд».

Это тоже было правдой, и штандартенфюрер многозначительно переглянулся с гауптманом.

– В конце апреля перед гибелью дивизии Оскар Гравиц находился в подвале старого маслобойного завода. По какой-то причине в подвале произошел сильный взрыв. Под завалами погибли двое штабных, но Гравиц выжил и даже сумел выбраться.

– Вы арестовали его за то, что он выжил? – с ухмылкой спросил Гесс.

– Нет. В течение последнего месяца в Берлине были убиты и бесследно исчезли очень много гражданских лиц. Гравиц является одним из подозреваемых.

– Вам известен мотив этих преступлений?

Переведя последний вопрос, Анна настороженно посмотрела на Александра. Но тот не собирался развивать тему об исчезнувших музейных ценностях Латвии.

– Пока нет, – коротко ответил он.

Сплюнув под ноги, Гесс поднялся и встал напротив Василькова.

– Вас прислали сюда из Советов?

– Да.

– Вас, вероятно, считают там лучшим сыщиком?

– В Московском уголовном розыске не проводят турниров и конкурсов для определения лучших. У нас принято просто работать.

На лице Гесса появилась странная улыбка.

– Святое дерьмо, какая скромность! В таком случае, детектив, отправляйтесь в Берлин и привезите сюда Оскара Гравица. Свою помощницу вы получите только в обмен на него.

Александр выслушал перевод, в конце которого Анна тихо добавила от себя:

– Не делайте этого, Александр Иванович. Он все равно обманет.

– Передай ему, что я привезу Гравица, если он…

Девушка начала переводить, но эсэсовец неожиданно ударил пленника кулаком в живот.

– Я же сказал: никаких «если»! – заорал Гесс над согнувшимся пополам Васильковым.

С перекошенным от злости лицом он нанес второй удар, третий, четвертый…

– Перестаньте! – закричала Анна.

Александр упал на четвереньки. Морщась от боли, он смотрел на часы. Стрелки показывали два часа десять минут.

– Время, – беззвучно прошептали его губы.

Через секунду в ночной тишине послышался свист. Тонкий, зловещий, усиливающийся с каждой секундой и не обещающий ничего хорошего.

Избиение прекратилось. Гесс, Вальтер Витте и юноша из гитлерюгенда испуганно крутили головами.

До первых взрывов, сотрясших сосновый бор, Александр успел совершить прыжок и повалить Анну на траву.

Вокруг бушевал ад. Взрывы, горящий брезент палаток, крики раненых, разлетающиеся тела и комья земли, свистящие осколки, впивавшиеся в сосны и срезающие с них ветви.

Гесса и Витте отбросило тугой волной от первого же взрыва. Оба стонали и пытались подняться.

Васильков подполз к Гессу и попытался вытащить из его кармана рыжий блокнот, но тот схватил его и что-то закричал.

– Иди к черту! – Александр врезал ему в челюсть. – В аду заждались!

Второй удар лишил эсэсовца сознания; тело его расслабилось, руки безвольно раскинулись в стороны.

Завладев блокнотом, Александр схватил Анну за руку и скомандовал:

– К «доджу»! Бегом!..

«Додж» с горящей брезентовой крышей быстро ехал по лесу, увертываясь от появлявшихся из темноты деревьев. Васильков яростно крутил руль, лучи фар рыскали по темноте в поисках затаившихся препятствий.

Позади грохотала канонада, небо озарялось яркими вспышками.

Анна сидела справа, вцепившись обеими руками в каркас лобового стекла. Лицо ее было мертвенно-бледным, взгляд казался безумным от страха и от быстро сменявшихся событий.

Александр чувствовал себя скверно, и причиной тому была не боль в отбитых эсэсовцем ребрах. Беспокоило другое.

– Черт! – бормотал он, изредка оборачиваясь назад. – Это еще не кульминация. Это только увертюра…

Их догоняли мотоциклы. Два или три – понять было сложно. Эти юркие трехколесные твари чувствовали себя в густом лесу подобно крысам в кроличьих норах. Они запросто обходились без дорог, без проселков и даже без лесных троп. Они проскакивали там, где «додж» гарантированно застрял бы меж вековых сосен.

Дистанция сокращалась, покуда «додж» не выскочил на пыльную каменистую дорогу. Александр тихо выругался, потому что грунтовка не была обозначена на карте. Он ничего о ней не знал, но дела с этой секунды пошли немного лучше – «додж» увеличил скорость и удерживал дистанцию постоянной. Васильков понимал, что это временно. Трехколесные твари были терпеливы, они просто ждали прямолинейного участка.

– Вы, наверное, думаете, что я идиотка? – послышался виноватый голос Анны.

Он бросил на нее короткий взгляд. По-прежнему вцепившись в каркас лобового стекла, она понемногу приходила в себя.

– Не совсем. Тебе нужно больше стараться, чтобы дослужиться до идиотки. Ты так и не сообразила, что произошло?

– Мне нужно было воспользоваться «доджем», а не идти в лабораторию пешком, – начала она оправдываться. Но под конец взорвалась: – А вы… а ты все-равно засранец!

Он усмехнулся.

– Правильно. Не можешь быть умной – стань жесткой. Потому что жесткость тебе понадобится, если не поумнеешь. Держись!..

Повинуясь резкому движению руля, автомобиль с трудом вписался в крутой поворот.

– Вам обязательно быть таким… грубым? – крикнула девушка. – У меня сегодня был ужасный день!

– Хочешь сочувствия? – перекрикивая рев двигателя, прокричал он.

Она заплакала, но не хотела, чтоб он видел ее слезы.

– Вы… ты какой-то…

– Какой?

– Как старый заевший патефон, всегда проигрывающий свои… ужасные шутки.

Он заставил свой голос звучать мягче:

– Может, и заевший, но не такой уж и старый. Одна тысяча девятьсот пятнадцатого года выпуска. Практически на заводской гарантии.

– Я хочу в туалет, – сообщила Анна.

Он промолчал.

– Я давно хочу в туалет! – настаивала она.

– Продолжай хотеть. Посмотрим, чем это закончится.

Она одарила его полным негодования взглядом и отвернулась.

Резкие повороты закончились, дальше – на сколько хватало мощности фар – грунтовка рассекала лес ровной светлой лентой.

– Держись крепче! – крикнул Васильков. – Кажется, твои новые друзья решили, что им не нужны свидетели!

Только теперь, оглянувшись, она увидела погоню.

– О боже! Сделай что-нибудь! Они догоняют!

– Хрен им в луковой шелухе!..

Колеса «доджа» поднимали облака пыли, сквозь которые едва просвечивали огоньки мотоциклетных фар. Но скоро огни приблизились, окрасив пылевые облака в ярко-желтый цвет.

Прямолинейный участок заканчивался, впереди маячило пересечение грунтовки с шоссе. Т-образный перекресток.

Ближайший мотоциклист был сосредоточен на габаритных огнях «доджа» и не замечал надвигавшейся беды. К тому же он забыл о главном правиле: самое опасное на дороге – не другой водитель. Самое опасное – это сама дорога.

Александр перешел на вторую передачу, крутанул руль влево, затем вправо. Закрутил «додж» прямо на перекрестке и остановился точно на обочине.

Мотоциклист понял свою ошибку слишком поздно. Вылетев на перекресток, он даже не думал тормозить; его отчаянная попытка вписаться в поворот не увенчалась успехом. Контролируемый разворот лучше всего исполняется на автомобиле с низким центром тяжести. Устойчивый «додж» такие фортели прощал, мотоциклы – нет.

Колеса мотоцикла забарабанили по каменистой обочине, коляска взмыла вверх, и ненавистная тварь вместе с седоками закувыркалась в лесной чаще.

Когда «додж» продолжил движение и набирал скорость, в лесу еще что-то гремело, хрустело, ломалось. Выжить после таких пируэтов было невозможно.

– Что… что с ним случилось? – испуганно бормотала Анна.

– То, что они хотели сделать с тобой. Возьми себя в руки, – посоветовал Александр. – Это еще не конец…

Советская зона оккупации Германии, Черный лес; 24 сентября 1945 года

Генерал Судаков получил приказ перекрыть шоссе посреди Черного леса за полчаса до начала войсковой операции. Он примчался к назначенному месту и лично руководил работами. Два грузовика слаженно перегородили дорогу. По обочинам были обустроены две пулеметные точки. Вокруг в радиусе сотни метров расположилась цепь из полусотни автоматчиков. За грузовиками стоял связной автомобиль с бензиновым генератором и легковушка самого Судакова.

Основная операция проводилась на удалении двенадцати километров от штаба – там, где на протяжении последних дней авиаразведка регулярно выявляла дымы от кострищ. Там же были замечены солдатские палатки, разбросанные по сосновому бору.

Первым делом в два часа десять минут дивизион 122-мм гаубиц отработал по координатам лагеря, выпустив в общей сложности более сотни снарядов. После артподготовки к лесному лагерю с разных направлений подошли четыре роты стрелкового батальона, методично уничтожая всех, кто оказывал сопротивление.

Завершалась войсковая операция в шесть утра, а до того часа бойцы того же стрелкового батальона должны были прочесать значительную часть Черного леса и уничтожить тех, кто уцелел при артобстреле.

Генерал-майор Судаков нервничал. Заложив руки за спину, он расхаживал вдоль стоявших поперек шоссе грузовиков. Он часто курил свой любимый «Казбек» и еще чаще поглядывал на наручные часы.

– Чаю не желаете, товарищ генерал? – вынырнул из темноты ординарец с термосом и чашкой.

– Нет, – отмахнулся тот. – Что там у связистов?

– Артобстрел закончен десять минут назад.

– Это я уже слышал.

– Других докладов пока не было, товарищ генерал.

– Иди. Будут новости – сразу докладывай.

– Понял…

Судаков еще раз бросил взгляд на часы. «Видать, уже уничтожают оставшихся в лагере, – решил он. – Еще минут пять-десять – и начнут прочесывать лес…»

Войсковая операция пройдет успешно – в этом заместитель военного коменданта не сомневался. Он не исключал, что с пяток ублюдков в эсэсовской форме каким-то чудом сумеют унести ноги. Но они уже не будут представлять большой опасности для населения Берлина. После сегодняшнего разгрома им придется сменить дислокацию и пару недель зализывать раны. Ну а потом сменить тактику и действовать очень аккуратно, чтоб повторно не навлечь на себя гнев маршала Жукова.

Переживал Судаков за другое. Завтра Жуков ждал доклад о поимке серийного убийцы, нагнавшего страху на жителей города. Докладывать будет военный комендант генерал-полковник Горбатов. В основу доклада должны лечь результаты работы подполковника Василькова. А он сейчас находился где-то в Черном лесу.

– Напрасно я согласился на его авантюру, – покачал головой генерал и снова полез за коробкой папирос.

Сделав две затяжки, он вдруг услышал голоса, раздавшиеся с обеих обочин:

– Внимание! Цель на шоссе! Пулеметным расчетам приготовиться!

Послышались щелчки затворов.

Генерал метнул взгляд на шоссе и заметил вдалеке два пляшущих огонька. Лицо его просветлело.

– Автомобиль, – прошептал он. И крикнул: – Отставить стрельбу по цели!

– Отставить! Отставить! – продублировали голоса младших командиров.

Советская зона оккупации Германии, Черный лес – Берлин; 24 сентября 1945 года

На хвосте висела еще одна трехколесная тварь. Висела плотно, упрямо – вероятно, управлял ею опытный водитель.

Васильков делал все, чтобы оторваться: быстро переключал скорости, давил на педаль газа, крутил руль… Но тварь не отставала.

И тогда он решил проверить ее на вшивость. Заняв середину шоссе, он резко затормозил. «Додж» послушно впился всеми четырьмя колесами в асфальт и, оставляя на нем жирные черные полосы, стал с противным визгом терять скорость.

Немец лихорадочно дергал руль, пытаясь удержать менее устойчивый к заносам мотоцикл в пределах шоссе. И еще он старательно увертывался от кормы тяжелого армейского внедорожника, столкновение с которой не сулило приятных ощущений.

В конце концов мотоцикл проскочил в паре сантиметров справа, и немец тут же дал по газам.

– Их двое! – выкрикнула Анна.

Васильков включил первую скорость, автомобиль рванул вперед.

Роли поменялись – теперь «додж» гнался за трехколесной тварью. Но был, черт возьми, в этой перемене один нехороший нюанс. В какой-то момент Александр заметил, как сидящий в мотоциклетной коляске немец обернулся, в его руках блеснул сталью автомат. Ствол изрыгнул несколько коротких вспышек.

Две пули щелкнули по верхней части лобового стекла, оставив ровные отверстия, обрамленные сетью мелких трещин.

– Вот суки! – выругалась Анна, вжавшись в сиденье.

– Это часть того, чему учат девочек, когда переводят в восьмой класс?! – хохотнул Васильков, стараясь разрядить обстановку.

Он немного приотстал от мотоцикла и начал намеренно менять траекторию движения, затрудняя прицельный огонь. Это помогло – следующие попытки поразить «додж» успеха не принесли.

К этой минуте план действий созрел сам по себе, при минимальном участии сознания. Главной задачей было не проскочить столб с дорожным указателем.

Вот он! Александр опять ударил по тормозам. Резко и без предупреждения. Не готовая к такому маневру Анна проехала по сиденью вперед и стукнулась о лобовое стекло. Застонав, она схватилась ладонями за лицо.

«Додж» с заносом остановился у правой обочины, рядом с дорожным указателем «Рульсдорф – 4 км». Васильков метнулся к высокой траве и через пять секунд вернулся с револьвером к автомобилю.

Пара немцев уже заметила изменившийся характер противоборства на пустынном шоссе. Мотоцикл замедлил движение в сотне метров и начал неуклюже разворачиваться, освещая единственной фарой придорожные кусты.

– Никогда не играйте в догонялки с теми, кто не играет по тем же правилам, что и вы, – Васильков тщательно прицелился, опершись локтями о капот. – И уж совсем не стоит играть с теми, кто не боится умереть…

Первый выстрел заставил откинуться назад того, кто сидел в коляске. Второй сразил управлявшего мотоциклом. Переднее колесо вильнуло, мотоцикл начал забирать в сторону. Съехав на обочину, он пару раз подскочил и метрах в десяти от дорожного указателя врезался в дерево. Совершив короткий неуправляемый полет, оба немца упали на траву.

Александр направился к тайнику с такой невозмутимостью, будто он ни в кого не стрелял, а мотоцикл слетел с дороги и покалечился в результате заурядного несчастного случая.

Сначала он с неспешной уверенностью застегнул ремни плечевого крепления оперативной кобуры, потом пристроил на шее галстук, расправил воротник рубашки, надел пиджак и шляпу. Затем, заметив кровь на ладонях девушки, подал ей платок. Щелкнул зажигалкой, подпалил папиросу и с удовольствием затянулся.

Прижав платок к носу, Анна вжалась в сиденье, белая как смерть; зубы ее стучали.

– Они мучаются, – шепотом произнесла она.

– Человек живуч. Не можешь помочь – не мешай. И запомни: чем громче вопли, тем лучше состояние. Тяжелые лежат молча, умирают тихо. – Александр шагнул к обочине. Встав над стонавшим и дергавшимся гауптманом, сказал: – Дружок штандартенфюрера Гесса. А кто второй?

Второй лежал в трех шагах. Он держался за простреленную грудь, часто дышал, но не кричал, а издавал хрипы. По щекам изо рта двумя струйками стекала кровь.

– Матиас Фукс. Так его называл Гесс, – тихо подсказала Анна.

Эхо двух выстрелов заметалось над шоссе. Стоны, хрипы и возня прекратились.

Оригинально? Нет. Но как вышло, так вышло. За последнюю пару выстрелов его, вероятно, будут ждать в аду. Но Старцев очень хорошо замотивировал, пообещав две недели отпуска. В основном в расследовании оставалась самая малость, а эсэсовцы мешали, путались под ногами. Теперь с ними было покончено.

– Почему?.. Зачем ты?.. – всхлипнула девушка, когда Александр сел за руль.

– Если бы они нас догнали, ты бы умоляла их, чтобы они убили тебя, – сказал он, заводя двигатель. – И еще. Гуманизм в отношении подонков и ублюдков – это оскорбление их жертв.

«Додж» ехал по ночному шоссе в сторону Берлина. Вокруг проплывал бесконечной загадочной массой Черный лес. Но теперь он уже не казался страшным и смертельно опасным. Теперь это был просто лес.

Над головой Василькова зияла дыра в брезентовой крыше, сквозь которую было видно звездное небо. Анна смотрела на дорогу, по ее лицу текли слезы. Изредка она всхлипывала и промокала окровавленным платком чуть припухший нос.

Наконец Александр принял вправо, остановил автомобиль и обнял девушку. Она словно ждала этого – прижавшись к нему, вдруг расплакалась еще сильнее.

– Помнишь, как в детстве лечили разбитый нос? – тихо спросил он.

Она покачала головой.

– Днем нужно три минуты посчитать облака; ночью – звезды, – улыбнулся он, но это не помогло – всхлипы только усилились.

– Мы в безопасности, Анна. Все хорошо. Как звучит по-немецки «все хорошо»?

– Alles ist gut…

Когда-то отец научил его тому, что в девяносто восьми случаях из ста любой рыдающей женщине нужно сказать «прости». Даже при полном отсутствии вины. Этого хватит.

– Я, кажется, наговорил лишнего, Анна. Прости меня, пожалуйста. И успокойся, – он поцеловал ее в лоб.

Немного отстранившись, вдруг почувствовал, как ее губы прижались к его щеке.

Слезы быстро исчезли. Колодец явно пересох.

Она помолчала, подавляя остатки судорожных вздохов и осторожно ощупывая нос. Потом тихо спросила:

– Кто ты?

– В каком смысле? – опешил Васильков.

– Ты ведь не просто старший оперуполномоченный МУРа, верно? Или… или я чего-то не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

– Где ты всему научился? Ты виртуозно управляешь автомобилем, быстро и безошибочно принимаешь решения, метко стреляешь. И так безжалостно расправляешься с врагами. Где? Как? Когда?..

«Тпр-ру! Господи, как разобраться со всем этим дерьмом?..» – Васильков внимательно изучал прожженную дырку на своей рубашке.

– Да нигде я этому не учился. Жизнь заставила. Я прошел всю войну в дивизионной разведке. Много раз ходил за линию фронта. Если бы не имел всех этих навыков, не вернулся бы.

– Правда? Но ты больше похож на… обыкновенного гражданского человека.

– Борцы, тяжелоатлеты и акробаты сегодня заняты в цирковой программе. Так что тебе придется потерпеть меня, – усмехнулся он. И кивнул на лесную чащу: – Кстати, туалет находится там.

Слабо улыбнувшись, она покинула автомобиль и исчезла в кустах…

На часах было три утра. «Додж» быстро ехал по шоссе. В июне в это время облака на востоке уже серебрились далеким костром восхода. В конце сентября небо оставалось темным.

Впереди на обочине появилась группа огней. Александр сбросил скорость, внимательно вглядываясь в неожиданно возникшее препятствие.

Поперек дороги стояли два грузовика, вокруг мелькали фигурки бойцов в советской форме.

«Додж» остановился, не доехав десятка метров до грузовиков. В пучке желтого света тотчас появился генерал Судаков. Увидев спрыгнувшего на асфальт Василькова, он просиял.

– Александр Иванович! Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! – прогремел его бас. Заметив спасенную девушку, он всплеснул руками. – Значит, ваш план сработал?!

– Как видите, Петр Семенович. Спасибо за помощь.

– Ну даешь, разведка! Молодцом! Как обстановка в Черном лесу?

– В лагере эсэсовцев был филиал ада – все взрывалось, горело и летало. Думаю, от их отряда мало что осталось.

От этой новости Судаков и вовсе расцвел:

– Значит, и наш план сработал! Сколько их было в лагере?

– По словам старшего эсэсовца, штандартенфюрера Гесса, тридцать человек. Я насчитал восемнадцать, но были и те, что отдыхали в палатках. Плюс посты охраны.

– Надеюсь, никто из них не уйдет, – кивнул Судаков. И добавил: – Что ж, не буду вас задерживать.

Один из грузовиков сдал назад, освобождая проезд. «Додж» тронулся и начал набирать скорость.

– В полдень жду ваш доклад, Александр Иванович! – пробасил вслед Судаков.

Через минуту Анна тревожно посмотрела на Василькова:

– У нас осталось очень мало времени.

– Да. Но теперь у нас есть это, – показал он блокнот в рыжей дерматиновой обложке.

– Рыжий друг?!

– Да, точно такой же, как у тебя. А на титульной странице написано «Капитан Усольцев».

– Как он к тебе попал?!

– Реквизировал у Гесса. Читай, – он передал ей блокнот и фонарик.

– «Сегодня я прибыл в Германию и начинаю расследование убийств, – начала девушка читать вслух. – Здесь чертовски опасно, а люди неприветливы и подозрительны…»

Чудом уцелевшая берлинская улица утопала в тишине и уютном свете желтых фонарей. У входа в военную комендатуру стояли друзья-часовые – высокий блондин с родинками на щеке и смуглый брюнет, вечно жаждущий табачного дымка.

Подъехавший «додж» сразу вызвал у парней живой интерес: сгоревшая брезентовая крыша, пробитое пулями лобовое стекло, налипшие на колеса трава и комья грязи.

Похожее удивление вызвал внешний вид Василькова: прожженная рубашка под распахнутыми полами пиджака; торчащая из оперативной кобуры рукоять револьвера. Не подкачала и девушка. Одной рукой она прижимала к носу окровавленный платок, другой держала лишенные пуговиц полы блузки.

– Что за грехи вы замаливаете на этом посту? – подмигнул Васильков, проходя мимо парней. – Как не появлюсь – вы здесь.

– Скоро домой едем, – доверительно сообщил брюнет. – Можно и постоять…

В коридоре первого этажа меж двух соседних номеров Александр с Анной остановились.

– Ты пригласишь меня? – ее голос звучал знойно, но в то же время требовательно.

– Жду тебя через полчаса, – кивнул Александр.

Спустя двадцать минут обнаженная Анна стояла напротив зеркала в женской душевой и внимательно изучала свое отражение. На первый взгляд она выглядела так же, как и всегда. Черные волосы доставали до плеч, обрамляя лицо глянцевыми волнами. Темные глаза с густыми ресницами. Четко очерченные брови. Высокие скулы и пухлые губы.

Милая. Привлекательная.

Она почему-то ожидала, что эмоции и мысли не проявятся на лице, но не тут-то было! Если не считать чуть припухшего носа, то… Зрачки расширены, на щеках – яркий румянец; помнящие поцелуй губы подрагивают.

Анна провела пальцами по щеке, ощутив гладкость, тепло. Нервы трепетали. От волнения ей стало нехорошо. Это было похоже на первую любовь, когда предвкушение встречи с любимым становится невыносимым. Страх, тошнота и возбуждение одновременно. Эмоции бурлили. Живые. Парящие. Как обжигающая волна, когда впервые попробовала алкоголь.

Этой ночью отношения с Александром перешли грань делового общения. Плотина была прорвана. И что произойдет дальше – практически полностью зависело от нее.

Комната Василькова освещалась настольной лампой. Стол в эту ночь был чист – ничего, кроме двух хрустальных стаканов с остатками коньяка, пачки печенья, пепельницы и коробки папирос.

Закутанная в домашний халат Анна сидела на единственном стуле и держала в руках плюшевого пса Альфа. Александр в свежей рубашке с мокрыми зачесанными назад волосами стоял с карандашом у прикрепленной к шкафу карты. Делая на ней какие-то пометки, он говорил:

– Из записей в рыжем блокноте ясно, что Оскар Гравиц имел списки всех, кто участвовал в разборе завалов корпуса старого маслобойного завода. Теперь мы понимаем, что эти списки он получил от заместителя командира отдельного инженерно-саперного батальона.

– Убитого в Москве? – уточнила Анна.

– Да. Перед отъездом из Берлина подполковник продал душу дьяволу и отдал этот список Гравицу за отличительный знак главного маршала Тевтонского ордена.

– То есть нам остается… – девушка с интересом смотрела на Александра.

– Сегодня я заказал в военной прокуратуре список убитых и исчезнувших горожан. Нам остается запросить в военной администрации дубликат списка всех работавших на разборе заводского подвала.

– После чего сравнить оба списка, – уверенно закончила мысль Анна.

– Точно.

– Я не могу поверить, – качнула она головой.

– Во что?

– Не верится, что этот скромный молодой человек убил стольких людей. Как? Он же… инвалид!

– Один писатель сказал: «Есть, как видно, три вещи, которым никто не верит. Не верят в правду, не верят в то, что вполне возможно, и в то, что вполне логично».

– Джон Стэйнбек, – сказала Анна. – У нас с тобой похожие вкусы.

Александр вскинул левую бровь, что означало крайнюю степень удивления. Потом он заметил в ее руках плюшевого пса.

– Это Альф. Мой четырехлетний сын Андрей дал ему поручение оберегать меня от несчастий. Я безумно люблю своего сына. Так же безумно любил и его маму – Валентину.

– Что с ней случилось?

– Ее не стало год назад. Острый панкреатит. Умерла во время операции.

Анна аккуратно посадила Альфа на прежнее место – под настольную лампу. Сделав глоток коньяка, она поднялась, подошла к Александру и положила руки на его плечи.

Обняв ее, он спросил:

– Как будет по-немецки «любовь»?

– Liebe, – прошептала она.

Их губы слились в долгом поцелуе.

Наконец, задохнувшись, она опустила голову:

– Если о наших отношениях узнает комендант, то меня пустят на колбасу, которую Роза Архиповна подает в буфете.

– Я бы такую попробовал…

Они стояли, прижавшись друг к другу. Голова Анны лежала на его груди; Александр наслаждался ароматом ее волос.

– Как тихо вокруг, – сказала она. – Будто в мире никого, кроме нас.

– В комендатуре почти никого. Мы с тобой, старшина Парамонов с супругой, пара телефонисток и дежурный офицер связи. В подвале – караул и арестованный Гравиц.

– Так и есть. Все остальные суетятся вокруг Черного леса…

Внезапно из коридора, словно опровергая версию о пустой комендатуре, послышался размеренный звук тяжелых шагов.

Взгляды Василькова и Анны обратились к двери. Шаги затихли – кто-то остановился напротив комнаты.

Довольно пережив за прошедшую ночь, девушка побледнела и была готова упасть в обморок. В правой руке Александра появился револьвер. Он осторожно приблизился к коридорной стене и встал сбоку от двери.

Полоска света внизу подмигнула. И тотчас из коридора в комнату вполз светлый прямоугольник.

Конверт! На лицевой стороне напечатанные на машинке ровные строчки отправителя и адресата.

Васильков подхватил послание.

– Легки на помине, – выдохнул он. – Письмо из военной администрации. Вероятно, заказанный мной список.

Вскоре они прощались. После долго поцелуя она на шаг отступила:

– Извини, у нас мало времени. Во сколько тебя разбудить?

– В шесть.

Открыв дверь, она обернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

– Мне очень нравится быть твоим напарником, Саша. И если ты захочешь, я соглашусь быть им всю оставшуюся жизнь.

Он долго смотрел на закрывшуюся дверь.

Анна была логичным и довольно последовательным человеком, редко проявлявшим сильные эмоции. Но не в эту ночь.

Советская зона оккупации Германии, Берлин – Черный лес; 24 сентября 1945 года

В половине седьмого Александр с Анной вышли из подъезда комендатуры. Оба мало спали, но выглядели сносно. Девушка была в свежей блузке и другом деловом костюме. Он надвинул на глаза шляпу и держал в руке планшет с картой и списком убитых и бесследно пропавших берлинцев.

На этот раз вход охраняли незнакомые часовые и делиться папиросами не пришлось.

Небо было затянуто облаками. Фонари уже погасли, тротуар у комендатуры скреб метлой пожилой сухощавый дворник, кто-то из горожан спешил на работу…

Сев за руль, Васильков первым делом вынул револьвер, откинул влево барабан и проверил наличие патронов. Затем развернул карту и показал край Черного леса, обведенный карандашом.

– Нам сюда.

Пока «додж» ехал к северной окраине, Анна задавала вопросы, Васильков объяснял.

– Как ты знаешь, у Оскара Гравица имеется лошадь. Судя по следам от копыт, он регулярно выводил ее с заднего двора. Далее следы ведут не на луга, где полно свежей травы, а в сторону Черного леса. Логично предположить, что до северной окраины Берлина он добирался именно на лошади, потому что других средств передвижения в его хозяйстве нет. Ни автомобиля, ни мотоцикла, ни велосипеда.

– А зачем мы сейчас едем на окраину города?

– Скорее, на опушку Черного леса, граничащую с городом. Ты помнишь, что помимо двух десятков убийств, замаскированных под ограбления, были исчезновения горожан?

– Конечно. Кажется, их было восемнадцать.

– Верно. Как думаешь, где Гравицу было сподручнее их допрашивать перед тем, как убить?

Поежившись от вопроса, она посмотрела на Александра. Тот был спокоен.

– Мне трудно поставить себя на место убийцы и мыслить, как он, – пожала она плечами.

– Но ты должна научиться это делать. Уверен, Гравиц облюбовал для этого ближайший к городу лесной массив. Он удобен по двум причинам: там можно оставить лошадь, пока проворачиваешь в городе свои темные делишки. Затем можно притащить в лесок будущую жертву. Допросить ее, прикончить, спрятать в овражке тело и двинуться в обратный путь до Рульсдорфа.

Покачав головой, Анна неуверенно возразила:

– Никогда не думала, что скажу подобное, но… Берлин стоит на берегах рек Шпрее и Хафель.

– А вот тут я с тобой не согласен: утопленники имеют скверную привычку всплывать. Да и допросить с пристрастием на набережной не получится…

«Додж» ехал по последнему городскому кварталу, застроенному небольшими одноэтажными домами. Впереди за черепичными крышами темнел край Черного леса. И чем ближе армейский автомобиль подъезжал к лесу, тем сильнее на Анну накатывали воспоминания о кошмаре прошлой ночи.

К соприкасающемуся с городом лесному массиву не вела ни одна асфальтовая дорога. Александру пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти единственную малозаметную грунтовку, по которой «додж» сумел въехать в Черный лес.

Предположив, что Гравиц пользовался именно этим проселком, Александр ехал очень медленно, изучая каждый островок грунта, свободный от пожухлой сентябрьской травы.

– След, Саша! – воскликнула Анна, указывая влево от автомобиля.

Остановив машину, тот подошел к темному пятну грунта, в центре которого виднелась круглая вмятина.

– Неплохо, Анна, – провел он пальцем по вмятине. – Этот отпечаток в форме лошадиного копыта очень похож на те следы, которые я видел на заднем дворе Гравица.

В другой раз взгляд молодой напарницы вспыхнул бы от радости от редкой похвалы. Но сейчас она с ужасом оглядывалась по сторонам.

– Не волнуйся, я же обещал, что тебе не придется любоваться трупами, – заметив ее состояние, сказал Васильков. – Я займусь лесом сам.

– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь одна?!

– Нет. Ты отправишься на «додже» в военную администрацию.

– За дубликатом списка? – догадалась она.

– Да, нам позарез нужен список всех горожан, работавших на разборе завала.

– Я выбью из них этот чертов список, – заявила Анна, пересев за руль.

– Ты становишься незаменимой напарницей, – улыбнулся он, подойдя ближе. – Я буду ждать на этом же месте.

Она обняла его и прошептала:

– Послушай… Все мои страхи – это… полная ерунда. Я могу подождать тебя в машине, а потом мы вместе поедем в администрацию.

– В другой раз мы так и поступим, но сегодня у нас очень мало времени. Поезжай.

Он поцеловал девушку и заметил слезы в ее глазах.

– Все будет хорошо! – сказал он. И повторил по-немецки: – Es wird alles wieder gut!

Она печально улыбнулась.

– У тебя прекрасное произношение. Ты быстро и очень хорошо усваиваешь мои уроки.

Развернувшись, «додж» отъехал метров на пятьдесят и резко остановился. Обернувшись, Анна увидела, как Александр стоит на проселке и, прощаясь, машет рукой.

Ее сердце защемило, в груди поселился холодок от странного и нехорошего предчувствия.

Через полчаса она сидела перед сорокалетней женщиной с круглыми очками на кончике носа и с низким, почти мужским голосом.

– Подполковник Васильков? Да-да, припоминаю – видела его разок на улице. Молодой следователь из Москвы. Все наши женщины только о нем и говорят. Коренной москвич. Красавчик. Сыщик! Это так… мужественно! – ворковала она.

В ее голосе звучала та хрипловатая, прокуренная нотка, которую многие мужчины находят сексуальной, а порядочные женщины – вульгарной. Ее поведение напоминало поведение проститутки с окраины большого города. Блестящая обертка, а внутри дешевый, покрытый плесенью шоколад.

Да, слухи в женских коллективах распространялись со скоростью лесного пожара. Анна знала это, ибо сама работала в Администрации двумя этажами выше.

– Я здесь по поручению этого человека, а не для его обсуждения, – направила она беседу в нужную сторону. – Ему срочно нужен этот список.

Лицо женщины посуровело; тонкие безжалостно выщипанные брови сдвинулись над переносицей.

– Вам придется подождать, – отчеканила она. И с налетом издевки добавила: – Простите, администрация завалена работой.

– Сколько подождать?

– Часика два или три.

Не спрашивая разрешения, Анна притянула за шнурок черный телефонный аппарат и схватила трубку.

– Девушка, соедините с кабинетом генерал-полковника Горбатова, – отчеканила она. Услышав просьбу телефонистки, представилась: – Анна Ли, по поручению старшего оперуполномоченного Московского уголовного розыска подполковника Василькова.

Услышав фамилию грозного коменданта, женщина в очках побелела, ее губы затряслись. Сложив на груди руки, она умоляюще зашептала:

– Пожалуйста… Пожалуйста, положите трубку. Я предоставлю вам список через десять минут!

– Извините, я перезвоню позже, – бросила Анна в трубку и положила ее на аппарат.

Дубликат полного списка берлинцев, работавших на разборе подвала маслобойного завода, был получен ею даже раньше, чем истек обещанный десятиминутный срок. Положив его в планшет рядом с картой и списком убитых горожан, она покинула здание военной администрации.

«Додж» проворно добрался до городской окраины. Столь же шустро и безошибочно Анна проехала по последним улочкам и нашла съезд на грунтовку. Впереди темнел Черный лес.

Последние сотни метров «додж» промчался по неровной дороге, оставляя за собой клубы пыли. «Здесь!» – нашла она место, на котором попрощалась с Александром.

Девушка растерянно оглядывалась по сторонам. Его нигде не было. Она отыскала на земле следы копыт и с опаской двинулась в лесную чащу…

Следы привели ее к дереву, стоящему посреди поляны. На коре дерева виднелись протертые полосы от привязи; трава вокруг была вытоптана и выщипана лошадью.

И снова ни одной живой души. Тишину нарушал лишь шелест листвы.

Анна решила обойти поляну по периметру, но вскоре остановилась и прислушалась. Из леса доносился странный низкий гул. Или жужжание. Собрав волю в кулак, она вошла в лес и заметила впереди что-то вроде овражка. Гул доносился оттуда.

Сделав несколько шагов, она замерла, зажав ладонями рот, чтоб не закричать – внизу, на дне овражка, сплошным навалом лежали человеческие тела. Около двух десятков тел, облепленных мухами. Мухи были повсюду, издавая сплошной неприятный гул.

Анну охватил дикий ужас. Развернувшись, она побежала прочь от овражка, и бежала, пока не заметила в траве на краю поляны наручные часы с порванным кожаным ремешком.

Упав на колени, девушка осторожно подняла находку и узнала часы Александра. На ремешке темнели пятна свежей крови.

– Боже! – прошептала она.

Поднявшись, Анна принялась исследовать траву, находя помятые участки, окрашенные темной кровью. Чуть дальше она нашла ключ от комнаты Александра, вероятно выпавший из его пиджака. Затем подняла перепачканный кровью платок и, наконец, заметила его револьвер.

– Саша, – тихо позвала она.

Никто не ответил.

– Саша! – произнесла она в полный голос и посмотрела по сторонам.

И снова никого. Никаких звуков. Только ласковый шелест листвы.

– Са-аша-а!! – заметался по Черному лесу ее отчаянный крик.

Анна управляла «доджем», по ее лицу текли слезы. На пассажирском сиденье лежали планшет, часы, ключ, платок и револьвер Александра.

– Он был прав, – в который раз повторила она, отрешенно глядя на дорогу. – Такие ублюдки, как Оскар Гравиц, не падают. Они всегда приземляются на ноги.

Остановившись на одной из улиц Берлина, Анна продолжала сидеть, держа руки на руле и глядя в одну точку. Потом она глубоко вздохнула, заметив движение неподалеку.

В тридцати шагах женщина-дворник подметала тротуар. По другой стороне улицы торопливо шла женщина-почтальон, неся объемную сумку с письмами и газетами. А по дороге мимо «доджа», громыхая колесами по булыжной мостовой, проезжала гужевая повозка с битым кирпичом; рядом с повозкой шла женщина, держа в руках вожжи и покрикивая на лошадь.

Глядя на немецких женщин, Анна негромко произнесла:

– Все правильно. Как сказал старина Стэйнбек: «Отчаяться каждый может, а вот чтобы совладать с собой – нужно быть человеком».

Промокнув платком Василькова слезы, она взяла револьвер, нажала на клавишу защелки и откинула в сторону барабан. Из револьвера успели выстрелить трижды, три патрона еще не были использованы.

Спрятав оружие в сумочку, Анна достала из планшета оба списка и принялась их просматривать…

«Додж» лихо подкатил к зданию комендатуры. Часовые с удивлением наблюдали, как вместо Василькова водительское место покинула девушка.

Войдя в комендатуру, Анна сразу заметила спускавшегося по лестнице генерала Судакова. Он был мрачен, но, увидев Анну, изобразил приветливую улыбку и пробасил:

– Доброе утро. Вы очень кстати. Я послал старшину Парамонова за Александром Ивановичем, но тот его не нашел.

– Здравствуйте, Петр Семенович. Вы хотели сообщить нам о пустой камере в подвале?

– Вы уже в курсе? – не смог скрыть удивления Судаков.

– Я не видела взломанную оконную решетку, но догадалась об этом. Самое отвратительное, что в этой камере сидел убийца – сейчас я могу сказать это с полной уверенностью.

– Черт! И где же теперь его искать?..

– Я знаю, где он, и готова изложить свой план. Но прежде вы должны вызвать майора Рогожина из военной прокуратуры.

Судаков глянул на часы.

– Хорошо. У нас остается пара часов до доклада маршалу Жукову. Пройдемте в мой кабинет – там изложите свой план, – сказал он и начал подниматься по ступеням. – Кстати, а где Александр Иванович?

Идя следом, она опустила взгляд.

– Он… Он пока занят.

– Ладно, – проворчал Судаков. – Если взрыв состоится, то мне все равно, кто из вас подпалит бикфордов шнур…

Над разложенной картой на рабочем столе Судакова стояли трое: Анна, майор Рогожин и сам генерал-майор. Карандаш в руке Анны очертил четкий круг на краю Черного леса.

– Попасть сюда можно по едва заметной грунтовке вот с этого переулка, – обозначила она съезд.

Рогожин кивнул.

– Понятно.

– Примерно в двухстах метрах от опушки Черного леса найдете еле заметную тропу, уходящую вправо. На ней хорошо заметны отпечатки копыт лошади. Тропа приведет вас на поляну с деревом посередине. За поляной овраг, в котором вы найдете тела всех пропавших горожан.

– Займитесь телами, майор, – распорядился генерал Судаков.

– Слушаюсь.

– Теперь о моем плане, – положила Анна на стол два списка. – Эти списки практически идентичны. В первом перечислены все занятые на разборах завала. Во втором – убитые и пропавшие горожане. Разница между ними всего в одну фамилию.

– И кто же это?

– Некто Штефан Манн, проживающий по адресу Эшенграбен, шестнадцать. Это здесь, – указала она острием карандаша, – недалеко от бывшего маслобойного завода.

– Полагаете, сбежавший из камеры убийца направится к нему? – спросил Судаков.

– Александр Иванович и я уверены в этом.

– Едем!

Вскоре от комендатуры одновременно отъехало пять автомобилей. Несколько кварталов они держались вместе. Затем легковушка генерала, «додж» Анны и грузовик с охраной повернули в сторону маслобойного завода. Автомобиль военной прокуратуры с Рогожиным и «виллис» с двумя военными дознавателями поехали дальше – к окраине города…

Улочка Эшенграбен имела в длину всего три квартала и находилась в семи минутах ходьбы от бывшего маслобойного завода. Вероятно, из-за близости к данному объекту Штефана Манна и привлекли к работам по разбору тамошнего завала.

Анна остановила «додж» точно напротив крыльца скромного одноэтажного дома. Все было готово. Каждая доминошка стояла на своем месте в длинном ряду, и от нее требовалось последнее прикосновение.

Позади остановились генеральская легковушка и грузовик с автоматчиками. Пока слышались отрывистые команды старлея, расставлявшего оцепление вокруг дома, Анна с генералом и офицером из особого отдела направились к крыльцу.

Дверь была открыта. Уже в прихожей были видны следы борьбы: упавшая вешалка с верхней одеждой. Разбросанные головные уборы и обувь, размазанная по полу кровь.

Пока генерал с офицером разглядывали беспорядок, Анна решительно направлялась дальше по узкому коридору. Ее тонкий музыкальный слух уловил шорохи и тяжелое дыхание. Весь пол коридора был залит кровью, и у нее не оставалось сомнений – здесь только что произошла кульминация событий.

Короткий взгляд влево – кухня. Направо – кладовая. Следующая дверь справа – пустая спальня. Напротив – ванная комната. Следы тянутся дальше, в гостиную, и звуки явно исходили из нее.

Оказавшись в гостиной, девушка сначала заметила лежавшего на полу пожилого окровавленного мужчину. Затем ее внимание привлекла медленно закрывавшаяся по инерции дверь, ведущая на крохотный участок заднего двора. Ускорив шаг, она выскочила на заднее крыльцо; в ее руке появился револьвер Александра.

Она увидела его сразу. Сгорбленная несуразная фигура, ужасная хромота на короткую левую ногу. Слабая высохшая рука прижата к груди, в сильной правой – тяжелый цинковый ящик в латунных заплатках. Одежда перепачкана в крови, неуверенная походка раненого и ослабленного человека.

«Оскар Гравиц!» – обожгла догадка.

– Стой! – скомандовала Анна на чистом немецком языке.

Он оглянулся. Увидев девушку, скривился в болезненной ухмылке. И даже не подумал выполнить приказ.

Ее губы плотно сжались, глаза опасно сузились. Подняв револьвер, она прицелилась и выстрелила. Пуля ударила по недоразвитой левой ноге Оскара.

Тот застонал, но продолжал идти к низкому заборчику, еще сильнее припадая на короткую конечность.

Бухнул второй выстрел. На этот раз дернулась штанина здоровой правой ноги. Гравиц выронил тяжелый ящик и упал на пожухлую траву.

Анна подошла, встала рядом.

– Где детектив?

Мыча от боли, Гравиц замотал головой.

– У тебя единственный шанс остаться в живых, – в ее голосе звучал металл. – Где детектив?

– Я… я не знаю… Он всадил в меня три пули… Мы боролись на поляне… Потом он остался лежать, а я уполз. Больше я его не видел…

Третий выстрел заставил его голову дернуться. На переносице, точно между глаз, зияла дырка, из которой медленно вытекла струйка темной крови.

Позади послышались торопливые шаги. Кто-то выхватил из ее рук револьвер и довольно грубо прикрикнул:

– Ты чего творишь, барышня?!

Она резко обернулась. Рядом стоял офицер особого отдела; лицо его было сердито.

Подоспевший Судаков, напротив, был спокоен как монах. Сначала он исполнил жест в адрес особиста, на всех языках мира означавший «заткнись на хрен!». А потом негромко пробасил:

– Так даже лучше – меньше канители. В общем, мы сделаем вид, что вы от него защищались. Думаю, оспаривать это никто не будет…

Он отнял у офицера револьвер и вернул его девушке.

– Спрячьте.

Анна положила револьвер в сумочку и достала часы Александра с порванным окровавленным ремешком. Глянув на стрелки, она сказала:

– Мы должны были доложить вам в полдень, Петр Семенович. Сейчас половина двенадцатого. Итак, перед вами Оскар Гравиц, двадцать пять лет, постоянно проживал в Рульсдорфе, на Пренденер штрассе, двадцать. Он выслеживал и убивал всех горожан, занятых на разборе завала одного из корпусов маслобойного завода.

– Он что, сумасшедший? – всплеснул руками генерал. – Зачем он это делал?

– Откройте, – попросила Анна особиста, кивнув на цинковый ящик.

Офицер отомкнул замки, откинул крышку и… присвистнул.

Ящик был полон золотых и серебряных монет; золотых орденов и знаков, украшенных драгоценными камнями, головных уборов в виде изящных тиар и диадем, также сиявших бриллиантами.

– Что это? – спросил генерал, и Анна впервые услышала в его голосе растерянность.

– Наиболее ценные экспонаты из фондов Государственного исторического музея Латвии, Домского музея, городского художественного музея и двух архивов – государственного и исторического. Все это было вывезено командованием дивизии СС «Нордланд». Пара таких же ящиков исчезла, а этот – третий – остался в подвале маслобойного завода. За ним Гравиц и охотился.

– Черт… Как вам удалось соединить все эти точки?.. – посетовал Судаков, теребя подбородок. – В любом случае, я благодарю вас за эффективную точку в расследовании. И я хотел бы лично поблагодарить Александра Ивановича.

Покусывая губы, Анна молчала. Ее глаза наполнились слезами.

– Он отправил меня в военную администрацию за дубликатом полного списка берлинцев, работавших на разборе подвала маслобойного завода. Сам пошел осматривать поляну, на которой Оскар Гравиц допрашивал и убивал пропавших горожан. Мы договорились встретиться на грунтовке, но, когда я вернулась, Александра там не было. Он исчез. Я обыскала поляну и прилегающий лес, а нашла только трупы в овраге. Еще были следы крови на траве, ключ от комнаты Александра, окровавленный платок, револьвер и это…

Раскрыв ладонь, Анна показала часы, ремешок которых был порван и перепачкан кровью.

– Я не знаю, где Александр, – прошептала она. – Но очень надеюсь, что он жив…

СССР, Московская область, Пушкино, детский дом имени Тимирязева; 30 сентября 1945 года

Шоссе к северо-востоку от Москвы выглядело оживленным. Во время войны тут за день проезжал пяток грузовиков, две дюжины велосипедистов, да скрипели телеги, запряженные худыми лошадками. Сейчас взад-вперед сновали грузовики, легковушки, автобусы, мотоциклы…

Последнее сентябрьское утро выдалось погожим, безветренным. Старенький служебный «ЗИС-101» Ивана Харитоновича ехал от Москвы в сторону Пушкино. В открытые окна врывался теплый ветерок.

Управлял автомобилем все тот же молчаливый водитель средних лет. На заднем диване сидели Старцев с Анной; между ними покоилась трость. Старцев крутил в руках револьвер Василькова. Девушка поглаживала плюшевого пса Альфа. Всю поездку ее лицо сохраняло нейтральное выражение.

– И что Саня в нем нашел? – прикрыв один глаз, Иван Харитонович шутливо прицелился куда-то в сторону.

– Отличный револьвер, – девушка забрала оружие и сунула его в дамскую сумочку. – Надежный и очень точный.

– Ты что же, успела из него пострелять?

– Довелось.

Помолчав, он негромко сказал:

– К сожалению, есть такие люди, которым вообще не стоит жить на свете. Их и людьми-то нельзя назвать, так – пара миллиардов клеток, бестолково сметенных в одну кучу… Ладно, довольно о негодяях. Сегодня утром комиссара Урусова вызвали в Кремль, где зачитали телеграмму из Бельгии, подписанную не кем-нибудь, а самим принцем-регентом Шарлем. В телеграмме выражается сердечная благодарность всем, кто помог вернуть Бельгии королевскую тиару.

В глазах девушки появились слезы: она молчала, покусывая губы. Старцев понимал ее состояние.

– Знаешь что… – твердо сказал он. – Мой фронтовой друг никогда не ошибался в людях. Стать его напарником было невероятно сложно, и уж если он тебе доверился, то… В общем, я верю, Анна, что твоя карьера в Московском уголовном розыске сложится удачно.

Спустя несколько минут автомобиль остановился у чугунных ворот, над которыми плавным изгибом красовалась надпись: «Образцовый детский дом имени Климента Аркадьевича Тимирязева».

Они оба взялись за ручки дверок, намереваясь покинуть кабину, как вдруг из ворот вышел высокий крепкий мужчина в шляпе и белой сорочке. В одной руке он нес пиджак, в другой – саквояж. Мужчина направился в другую сторону от автомобильной стоянки, и лица его ни Анна, ни Иван не разглядели. Однако со спины он как две капли воды походил на Александра Василькова.

Замерев и боясь пошевелиться, они долго смотрели ему вслед.

Наконец, тряхнув головой, будто отгоняя наваждение, Старцев прошептал:

– Ты все еще надеешься на чудо?

Она уверенно кивнула.

– Да. Мертвым его никто не видел. Ни я, ни майор Рогожин с дознавателями. Ни те, кто потом вывозил из овражка трупы берлинцев. Никто!

Старцев легонько сжал ее ладонь.

– Мне тоже иногда кажется, что он где-то рядом. Стоит крикнуть: «Эй, Сашка!» И он подойдет, снисходительно улыбнется и процитирует любимого Стэйнбека.

Выдохнув, Анна вышла из машины.

– Тебе нужна моя помощь? – крикнул он вслед.

– Нет, Иван Харитонович, я должна это сделать сама…

Левее двухэтажного дома по берегу живописного озера петляла тенистая аллея. На одной из удобных деревянных лавочек под старым кленом сидели маленький Андрей и Анна. Мальчик пребывал в растерянности – прижимая к себе любимого плюшевого Альфа, он настороженно посматривал на незнакомую женщину.

Она тоже смотрела на него – по-доброму, внимательно и даже ласково.

– Андрей, мы работали с твоим папой – вместе искали очень опасного преступника. Потом с папой что-то случилось, и я не знаю, где он, что с ним. Никто пока этого не знает, – мягко произносила она каждую фразу, готовая немедленно протянуть руки, обнять, поддержать ребенка. – Но я верю, что он жив и когда-нибудь обязательно вернется.

В свои четыре года мальчик не был способен распознавать глубину и трагизм некоторых событий. Но он понимал главное: папа не приехал, и неизвестно, когда приедет. И было понимание того, что эта женщина сказала еще не все.

– Хочешь, мы будем ждать его вместе? – погладила она его светлые непослушные волосы.

Обдумав услышанное, Андрей кивнул.

Анна улыбнулась.

– А ты помнишь своего дедушку?

– Нет.

– Хочешь, я познакомлю тебя с одним очень-очень добрым дедушкой?

Андрей снова кивнул. И спросил:

– А сколько ему лет?

– Скоро исполнится семьдесят пять.

Он посмотрел на ладошки, что-то посчитал, складывая пальчики.

– Я обещал папе, что научусь считать дальше первого десятка. Я научился, но до семидесяти еще не дошел.

– Твой папа был бы очень доволен тобой, – заверила Анна.

В его неуверенном взгляде впервые заискрилась радость. Что-то в этой внезапно появившейся женщине было ему знакомо. Доброта, мягкость, готовность утешить, похвалить. Или прийти на помощь. А еще способность разговаривать с ним как со взрослым. И вдруг он догадался: «Она похожа на маму!»

Поднявшись с лавочки, Анна подала руку.

– Тогда, если не возражаешь, поехали? Дедушка ждет нас.

Андрей слез с лавки и что-то поискал в глубине единственного кармана. Вынув серебряное колечко, он протянул его женщине.

Присев перед мальчиком, она внимательно рассмотрела вещицу и спросила:

– Оно ведь мамы, верно?

Он кивнул.

– Давай поступим так: ты подаришь мне его, если я смогу стать твоей второй мамой. Договорились?..

Анна вернула колечко и предложила подержать плюшевого пса, пока Андрей прятал семейную реликвию глубоко в карман. Затем взяла его за руку, и они вместе зашагали по аллее к чугунным воротам.

На плавном повороте пес Альф выскользнул из-под локтя Анны и упал на ковер из желтой листвы. Она заметила потерю не сразу. А заметив, всплеснула руками, возвратилась, подхватила несчастного пса, извинилась перед ним и тщательно отряхнула «шерсть».

Андрей смотрел на нее искрящимся взглядом и улыбался. Кажется, она ему нравилась…

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

BÄCKEREI (нем.) – пекарня.

Штурмшарфюрер СС – старшее унтер-офицерское звание в СС и СА, соответствующее званию штабс-фельдфебеля в вермахте, а в российской армии штабс-фельдфебель соответствует старшему прапорщику.

Горбатов Александр Васильевич (1891‒1973) – генерал армии (1955), Герой Советского Союза. Комендант советского сектора Берлина с 17 июня по 19 ноября 1945 года.

Урусов Александр Михайлович (1905‒1975) – комиссар милиции 3-го ранга, начальник МУРа с 1944 по 1951 год.

Жуков Георгий Константинович (1896‒1974) – Маршал Советского Союза (1943), четырежды Герой Советского Союза. С 1945 по 1946 год – Главноначальствующий Советской военной администрации в Германии.

«Теглихе Рундшау» (TÄGLICHE RUNDSCHAU) – «Ежедневное обозрение», газета для немецкого населения, издававшаяся политуправлением 1-го Белорусского фронта. Издавалась с 15 мая 1945 года.

Джон Стэйнбек (1902‒1968) – американский писатель, автор многих известных романов, лауреат Нобелевской премии по литературе (1962). С 1930-х годов разделял левые взгляды и поддерживал связи с профсоюзным движением.

ППС-43 – пистолет-пулемет, разработанный Алексеем Ивановичем Судаевым.

Штандартенфюрер СС – офицерское звание в СС и СА, соответствующее званию оберста (полковника) в вермахте.

Кольцо «Мертвая голова» – персональная награда из серебра, выдаваемая лично Генрихом Гиммлером членам СС за особые заслуги.

Обершутце СС – воинское звание рядового состава в СС и СА, соответствующее старшему солдату вермахта.

Бригадефюрер СС – одно и высших званий в СС и СА, соответствующее генерал-майору вермахта.

Йоахим Циглер (1904‒1945) – бригадефюрер СС. Командир 11-й добровольческой моторизированной дивизии СС «Нордланд».

Оберфюрер СС – изначально должность в нацистской партии. С 1926 года звание в СС и СА. Пользуясь аналогией вермахта, промежуточное звание между полковником и генерал-майором.

Фюрер-бункер – бомбоубежище рядом с рейхсканцелярией в центре Берлина. Часть автономного подземного комплекса бункеров.

Курляндия – вассальное герцогство в западной части современной Латвии.

Фольксдойче – этнические немцы, проживавшие вне Германии.

Кюбельваген – общее название максимально упрощенного класса легковых военных автомобилей, предназначенных для переброски солдат, разведки, патрулирования, штабных целей и буксировки легких артиллерийских орудий.

Гауптштурмфюрер СС – офицерское звание в СС и СА, соответствующее званию гауптманн в вермахте. Соответствует капитану в Красной армии.

Вильгельмштрассе, 77 – адрес рейхсканцелярии в Берлине.

Югендстиль (Jugendstil) – немецкая версия модерна 1900-х годов. Использовался в оформлении жилых и общественных помещений

«Голова Адама» – изображение черепа с костями.

Феликс Штайнер (1896‒1966) – обергруппенфюрер СС, командующий 11-й танковой армией. 21 апреля 1945 года был назначен командующим «армейской группой Штайнера» – последней боеспособной силой, защищавшей Берлин.

Чернышев Василий Васильевич (1896‒1952) – советский деятель госбезопасности, генерал-полковник (1945), заместитель наркома внутренних дел СССР с 1937 по 1946 год.

Банщик (жарг.) – вокзальный вор, специализирующийся на кражах ручного багажа.

Унтершарфюрер – младшее унтер-офицерское звание в СС и СА. Соответствует званию унтер-офицера в вермахте. Унтер-офицер занимает промежуточную позицию между рядовыми солдатами и офицерами. Этот ранг обычно соответствует сержантам и старшим сержантам в других армиях.

Бевербер – начальное воинское звание в СС, не имевшее знаков различия. Соответствует званию волонтера (добровольца) в вермахте.

Никер (horses nicker) – ласковый звук низких тонов, издаваемый лошадью при закрытой ротовой полости. Никер является выражением радости, благодарности.

Альфред Розенберг (1893‒1946) – обергруппенфюрер СА, политический и государственный деятель Германии, рейхсминистр восточных оккупированных территорий. Штаб Розенберга в числе прочего отвечал за эвакуацию музеев с территории СССР.

Саксония – историческая область в восточной части Германии. Столица – город Дрезден.

Потсдам – столица федеральной земли Бранденбург, в пределах которой расположен Берлин. Традиционно, а также из-за близости к Берлину (20 км к юго-западу) в Потсдаме находились многие правительственные учреждения Германии.

Густав Доре (1832‒1883) – французский график, один из лучших художников-иллюстраторов XIX века. Автор знаменитых иллюстраций к «Аду» и «Раю» Данте.

Первитин – ранняя форма матамфетамина, широко использовался в нацистской Германии. Впервые появился в аптеках Третьего рейха в 1937 году, был доступен без рецептов. Первитин рекомендовали от усталости и депрессии. Однако подлинную славу препарат завоевал во время Второй мировой войны. Его массово выдавали солдатам, чтобы они могли дольше не спать и выполнять приказы любой сложности.

Рута, или рутэ, – земельная мера длины в Германии. Саксонская квадратная рута равнялась 20,35 квадратного метра.

Екатерининский пятак – монета номиналом в пять копеек. Одна из наиболее крупных монет царской России, чеканилась из меди в период царствования Екатерины II (1763‒1796). Монета весила 51 грамм и имела диаметр около 43 мм.

Лаахское аббатство Святой Марии – один из самых известных действующих женских монастырей Германии.