© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

– Сколько мы здесь уже сидим? – спросил я.

Подняв полевой бинокль, я начал рассматривать американского солдата, он явно скучал в стеклянной будке.

– Примерно четверть столетия, – сказал Вернер Фолькман.

Подбородком он уткнулся в руки, свободно лежавшие на рулевом колесе.

– Этот парень еще не появился на свет, когда мы впервые сидели здесь и ждали, что залают собаки.

Собаки находились в загоне позади развалин отеля «Адлон». Их лай служил первым знаком того, что на другой стороне что-то затевается. Псы чуяли, когда случалось необычное, задолго до того, как к ним приходили их проводники. Поэтому мы держали окна машины открытыми, рискуя замерзнуть насмерть.

– Солдат еще не родился, книгу про шпионов, которую он читает, еще не написали, а мы оба думали, что Берлинскую стену разрушат через несколько дней. Мы были глупыми юнцами, но жили тогда лучше, верно, Берни?

– Жизнь везде лучше, когда ты молод, Вернер, – философически сказал я.

Наша сторона контрольно-пропускного пункта «Чарли» ничуть не изменилась, да и чему здесь, собственно, меняться. Тут никогда не было ничего особенного. Небольшая посторойка да несколько надписей, предупреждающих, что вы покидаете Западный сектор. А вот на стороне Восточной Германии шла непрерывная деятельность. Воздвигались стены и заборы, ворота и барьеры, на асфальт наносились бесконечные белые линии для обозначения рядов движения транспорта. Совсем недавно соорудили огромную, окруженную стеной стоянку, где туристские автобусы досматривали, проверяли, тщательно обыскивали мрачного вида солдаты. Под каждую машину подкатывали зеркала на колесиках, дабы убедиться, не пристроился ли там кто-либо из их соотечественников.

На контрольно-пропускном пункте никогда не бывает тихо. Множество огней освещают восточногерманскую сторону. Оттуда слышится непрерывное жужжание, словно от роя полевых насекомых в жаркий день. Вернер поднял голову с перекрещенных на руле рук и перенес центр тяжести тела на ноги. Мы сидели на подушках из губчатой резины. К этому нехитрому, но весьма полезному приспособлению нас привел опыт двадцатипятилетней службы. А еще мы переделали вмонтированный концевой выключатель в машине так, что свет в салоне не зажигался, когда открывалась дверь.

– Хотел бы я знать, – сказал Вернер, – как долго Зена пробудет в Мюнхене.

– Терпеть не могу Мюнхен, – заметил я. – Ненавижу этих чертовых баварцев… откровенно говоря.

– Я бывал у них лишь однажды, – продолжал Вернер. – Американцам там приходится туго. Одного из наших сильно избили, а местная полиция ничем не помогла.

Мы с Вернером вместе учились в школе, но теперь он даже по-английски говорил с заметным берлинским произношением. Вернеру Фолькману стукнуло сорок. Полноват, с черной шевелюрой и такими же усами и сонным взглядом. Похож на одного из турок, живших в Берлине. Он пальцем протер кружок в немытом лобовом стекле, чтобы получше видеть, что происходит на ярко освещенной противоположной стороне. Фридрихштрассе там сияла, словно днем.

– Нет, – сказал он, – мне вовсе не нравится Мюнхен.

Накануне вечером Вернер, приняв изрядное количество спиртного, рассказал в подробностях историю своей жены Зены. Она убежала с шофером грузовика, возившего кока-колу. Предыдущие три ночи я провел на окраине Грюневальда в его прекрасной квартире в Дэлеме. Видимо, Вернер чувствовал себя неловко из-за отсутствия хозяйки, вот и разоткровенничался. Или от тоски. Но утром, протрезвев, мы продолжали делать вид, будто жена отправилась навестить родственников.

– Сейчас что-то начнется, – сказал я.

Вернер даже не приподнялся с подголовника.

– Видишь темно-коричневый «форд»? Он сейчас проедет через КПП и припаркуется вон там. Те, кто сидит в машине, выпьют кофе, поедят горячих сосисок, а потом сразу отправятся обратно в Восточный сектор.

Я вгляделся. Действительно, темно-коричневый «форд», грузовик без надписей с западноберлинским номером.

– Они обычно паркуются именно здесь, – сказал Вернер. – Это турки, их подружки живут в Восточном секторе. По правилам, нужно вернуться до полуночи. А они всегда задерживаются позже.

– Девочки у них, наверное, лихие! – сказал я.

Медленно проехала полицейская машина. В ней, очевидно, узнали «ауди» Вернера, там кто-то вяло помахал рукой в знак приветствия. Я снова взял бинокль. За барьером восточногерманский пограничник притопывал ногами, пытаясь восстановить кровообращение. Очень холодная выдалась ночь.

– Ты уверен, что он намерен переходить границу именно здесь? – усомнился Вернер. – А может, воспользуется КПП на Борнхольмерштрассе или Принценштрассе?

– Ты спрашиваешь уже четвертый раз.

– Помнишь, мы начинали работать в разведке? Начальником был твой отец… Все тогда было по-другому. Помнишь мистера Гонта – забавный толстяк, распевал смешные песенки из берлинских кабаре? Он проспорил мне пятьдесят марок, но так и не отдал… Пари заключили насчет Берлинской стены. Сейчас он, наверное, вовсе старикашка. А мне тогда лишь исполнилось девятнадцать, и пятьдесят марок казались немалыми деньгами.

– Его звали Сайлес Гонт. Он слишком увлекался чтением разных инструкций из Лондона, – сказал я. – Он даже смог меня как-то – правда ненадолго – убедить, что у тебя неправильные взгляды на все, включая Стену.

– Но ты-то не бился с ним об заклад, – заметил Вернер.

Он налил черный кофе из термоса в бумажный стаканчик и передал мне.

– Я сам вызвался пойти туда в ту ночь, когда они перекрыли границы секторов. Я, конечно, соображал не лучше старика Сайлеса. Просто не имел пятидесяти марок, чтобы заключить пари.

– Первыми узнали таксисты. Примерно в два часа ночи те из их, у кого была радиосвязь, начали жаловаться, что их останавливают и допрашивают всякий раз при пересечении границы. Диспетчер из бюро вызова посоветовал водителям не возить никого в Восточный сектор. А потом сообщил об этом мне.

– И ты не дал мне туда поехать, – сказал я.

– Твой отец не велел брать тебя.

– Но ведь ты туда отправился. Вместе со стариной Сайлесом.

Значит, отец помешал мне оказаться на той стороне в ночь, когда восточные немцы закрыли границу. Я не знал об этом до сегодняшней ночи.

– Мы пересекли черту примерно в четыре тридцать. Возле госпиталя Шарите стояли русские грузовики и множество солдат растягивали большие мотки колючей проволоки. Мы вернулись достаточно быстро. Сайлес сказал, что американцы пошлют танки и раскидают это заграждение. Твой отец согласился, так ведь?

– Знаешь, Вернер, разные деятели в Вашингтоне сильно напугались. Безмозглые идиоты, которые нами правят, думали, что русские атакуют и захватят Западный сектор. У них наверняка вырвался вздох облегчения, когда они увидели, что там возводят стену.

– А может быть, в правительстве знали больше нашего? – спросил Вернер.

– Ты прав, – сказал я. – Там, конечно, понимают, что наши службы находятся в подчинении у идиотов. Но факты не скроешь.

Вернер слабо улыбнулся.

– А потом, примерно в шесть, тем же утром, ты услышал гул тяжелых грузовиков и строительных кранов. Помнишь, мы поехали на мотоцикле и видели, как через Потсдаммерплац тянут колючку? Я знал, что рано или поздно это произойдет. Именно потому я так легко выиграл те полсотни. До сих пор не понимаю, почему мистер Гонт пошел на спор со мной.

– Он был новичок в Берлине, – сказал я. – Незадолго до этого провел год в Оксфорде, читая лекции по политическим наукам и статистическом бреде, какой выдают молодые преподаватели, когда только начинают карьеру.

– А может, и тебе заняться тем же? – саркастически произнес Вернер. – Ты ведь не учился в университете, верно, Берни? – Это был риторический вопрос. – Я тоже не учился. Но ты без диплома многого добился.

Я не ответил, но на Вернера нашел стих – захотелось поговорить.

– Ты когда-нибудь встречаешь Гонта? На каком прекрасном немецком он говорил! «Хохдойч». Великолепный. Не то что мы с тобой…

Вернер преуспел в жизни, кажется, больше меня, занимаясь экспортом капитала. Он взглянул, ожидая ответа.

– Я женился на его племяннице, – сказал я.

– Да, я и забыл, что старик Сайлес Гонт состоит в родстве с Фионой. Сейчас она вроде занимает видный пост в департаменте?

– Фиона неплохо продвинулась, – подтвердил я. – Но слишком много работает. Мало времени уделяем детям.

– У вас, должно быть, мешок денег, – заметил Вернер. – Оба на ответственной работе, а у тебя еще и полевые… Да у Фионы и собственный капитал, верно? Ее отец, кажется, какой-то магнат? Разве он не мог бы найти для тебя тепленькое местечко в своем ведомстве? Чем сидеть вот так на диком холоде, где-то в берлинском переулке.

– Нет, он не придет, – сказал я, видя, как снова опустился пограничный шлагбаум. Пограничник вернулся в будку. Наше лобовое стекло опять затуманилось, огни пропускного пункта выглядели теперь словно волшебные фонари из фантастической сказки.

Вернер не ответил. Я не стал объяснять, зачем мы сидим в его машине напротив контрольно-пропускного пункта «Чарли». И почему в кабине у нас магнитофон, а за щитком от солнца спрятан микрофон. Я не сказал, что в кармане у меня – револьвер, я его одолжил, и он выпирает из-под одежды и мешает. Спустя несколько минут Вернер снова сделал «глазок» в стекле.

– У тебя на работе не знают, что ты пользуешься моими услугами, – сказал он.

Он очень надеялся услышать, что берлинская резидентура простила ему недавние промахи.

– Они не придают этому большого значения, – пришлось мне соврать.

– У них неплохая память, – пожаловался Вернер.

– Пусть пройдет какое-то время, – сказал я.

Дело в том, что в компьютерных данных Вернер значился годным только для «работы, не требующей ответственности».

Эта характеристика вообще исключала его использование: в нашем деле все было «ответственным».

– Значит, они не дали добро насчет меня? – спросил Вернер, догадавшись. – Ведь я не доложил берлинской резидентуре о прибытии.

– А что тебе до этого? – сказал я. – Ты и так ведь зарабатываешь неплохо, верно?

– Я мог быть им полезен, а департамент мог бы больше мне помогать. Это я тебе уже говорил.

– Я поговорю об этом в Лондоне, – пообещал я. – Может, удастся что-то сделать.

На Вернера мои слова не произвели впечатления.

– Они свяжутся с берлинским офисом, а ты знаешь, какой те дадут ответ.

– Твоя жена постоянно живет в Берлине, – напомнил я.

– Ей всего двадцать два года, – с тоской произнес Вернер. – Ее семья жила в Восточной Пруссии…

Он полез во внутренний карман пальто, намереваясь достать сигареты. Но вспомнил, что я не позволю курить, поскольку огонек сигареты и зажигалки, черт возьми, заметен в темноте. Он только вздохнул.

– Видел ее фотографию на буфете – такая тоненькая, хорошенькая девушка с длинными черными волосами?

– Да, помню, – соврал я.

Меня устраивало, что мы переменили тему разговора. Вовсе не хотелось, чтобы Вернер расспрашивал про наш офис. И сам бы мог догадаться, что делать этого не следует.

Бедняга Вернер. Почему брошенный муж всегда выглядит таким жалким? А женщина, что его оставила, являет собой образчик счастливицы? Несправедливо. Неудивительно, что Вернер прикидывался, будто жена поехала к родственникам.

Сейчас он сосредоточенно смотрел вперед, вглядываясь в огни пропускного пункта, толстые черные брови насуплены.

– Надеюсь, он не пытался перейти границу по липовым документам, – сказал Вернер. – Теперь восточные немцы каждую бумажку рассматривают при ультрафиолетовом освещении. И к тому же они всякую неделю меняют условные обозначения. Даже американцы перестали пользоваться подделками – это просто самоубийство.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал я. – В мои обязанности входит встретить, выслушать донесение прежде, чем офис отправит его куда нужно.

Вернер повернулся. Темная кожа на лице оттеняла зубы, они выглядели словно на рекламе патентованной пасты.

– Послушай, Берни, Лондон не направил бы тебя сюда ради подобных цирковых номеров. На подобные задания посылают людей вроде меня.

– Нужно найти местечко, чтобы поесть и выпить, Вернер, – предложил я. – Ты не знаешь поблизости тихий ресторанчик, где подают сосиски с картошкой и хорошее берлинское пиво?

– Знаю, Берни. Прямо по Фридрихштрассе, под железнодорожным мостом, возле станции надземки, слева на берегу Шпрее – ресторан «Ганимед».

– Очень смешно, – заметил я.

Между нами и рестораном «Ганимед» находились стена, пулеметы, колючка и два батальона суперпограничников.

– Тогда разворачивай драндулет и мотаем отсюда.

Он включил зажигание.

– Лучше, когда жены нет, – сказал он. – Кому нужно, чтобы дома торчала баба, у которой только и заботы – спрашивать, где ты был и почему так поздно вернулся.

– Ты прав, Вернер, – сказал я.

– И для меня она слишком молодая. Не следовало на ней жениться.

Он выждал минуту, пока от тепла не отпотели стекла.

– Значит, завтра еще попытаемся?

– Нет, Вернер, больше контакта не будет. Это планировалась его последняя попытка. Завтра возвращаюсь в Лондон. И буду спать в собственной постели.

– Твоя жена… Фиона. Она была так добра ко мне, когда пришлось несколько месяцев работать внутри страны.

– Да, – сказал я.

Тогда Вернер обнаружил в своей квартире двух восточногерманских агентов, а они вышвырнули его из окна. В результате – перелом ноги в трех местах, и прошло немало времени, прежде чем ему удалось как следует оправиться.

– И скажи мистеру Гонту, что я его помню. Знаю, что он давно в отставке. Надеюсь, ты видишь его время от времени. Передай, что я в любое время готов заключить новое пари насчет того, что придумают иваны.

– Я увижусь со стариком в конце следующей недели, – сказал я.

– Я уж думала, ты опоздал на самолет, – сказала жена, включая бра возле кровати.

Она еще не спала. Волосы в порядке, и ночная рубашка с гофрами еще не помята. Похоже, Фиона легла рано. В пепельнице дымилась сигарета. Вероятно, жена в темноте курила и размышляла о своей работе. На прикроватном столике громоздились толстые тома, принесенные из библиотеки офиса, и тоненький «Доклад специальной комиссии по науке и технологии». Рядом – записная книжка, карандаш, пачка ароматных «Бенсон энд Хеджис», хрустальная пепельница из гостиной, полная окурков. Когда я бывал в отъезде, стиль ее жизни менялся. Так что у меня складывалось впечатление, будто я приехал в другой дом, пришел в другую спальню, к другой женщине.

– Да какая-то дурацкая забастовка в аэропорту, – объяснил я.

На радиоприемнике с часами примостился бокал виски. Я глотнул из него. Кубики льда давно растаяли, осталась слабая тепловатая жидкость. Это в духе жены – готовила напиток очень тщательно: бокал стоял на матерчатой салфетке, рядом – соломинка и аккуратно нарезанные кусочки сыра. Сделала – и забыла.

– В лондонском аэропорту?

Она заметила тлеющую сигарету, потушила и рукой разогнала дым.

– Ну где еще могут каждый день бастовать? – сказал я с раздражением.

– В новостях ничего не сказали.

– Забастовки – уже не новость, – заметил я.

Она, конечно же, заподозрила, что я приехал не прямо из аэропорта. Нежелание посочувствовать по поводу трех потраченных там зря часов, думаю, свидетельствовало о ее недоверии и, конечно, не улучшило моего настроения.

– Как там прошло, нормально?

– Вернер шлет привет. Рассказал историю о том, как твой дядюшка Сайлес проиграл ему пятьдесят марок, когда они поспорили насчет Берлинской стены.

– Опять! – воскликнула Фиона. – Неужели он никогда не забудет про это дурацкое пари?

– Он к тебе хорошо относится, – сказал я. – Это не совсем отвечало истине, но мне хотелось, чтобы она не сердилась на бедолагу. – А от него ушла жена.

– Вот беда, – посочувствовала Фиона.

Она была очень красива. Особенно, когда улыбалась многозначительной улыбкой, предназначенной мужчинам, покинутым своими женами.

– Она что же, убежала с другим?

– Нет, – соврал я. – Не захотела дольше терпеть бесконечные шашни Вернера с другими.

– Это Вернер-то! – воскликнула Фиона и рассмеялась, конечно же не поверив тому, что этот парень способен на любовные похождения.

Я удивился, как она могла догадаться. На мой мужской взгляд, Вернер казался вполне привлекательным. Видимо, я никогда не научусь понимать женщин. Беда в том, что все они сразу и очень точно меня раскусывают. Я снял пальто и повесил его на плечики.

– Не вешай пальто в гардероб, – сказала Фиона. – Его нужно отдать в чистку. Завтра этим займусь. – А потом добавила как бы между прочим: – Я пыталась дозвониться до тебя в отель «Штайгенбергер». Потом хотела узнать, где ты, у дежурного офицера в «Олимпии». Без результата. А у Билли разболелось горло. Я подумала, что это свинка.

– Меня там не было, – ответил я.

– В офисе ты попросил, чтобы тебе заказали этот отель, сказал, что он лучший в Берлине. И добавил, что туда можно что-нибудь передать для тебя, если будет нужно.

– Я остановился у Вернера. Поскольку жена уехала, у него появилась свободная комната.

– Он с тобой поделился своими женщинами? – спросила Фиона и рассмеялась. – Что, у вас родился план вызвать мою ревность?

Я склонился и поцеловал ее.

– Я соскучился по тебе, дорогая. В самом деле. Как сейчас Билли?

– Все в порядке. Но этот дебил в гараже выставил мне счет на шестьдесят фунтов!

– За что?

– Он там любую мелочь перечислил. А я сказала, что ты все проверишь.

– Но он отдал тебе машину?

– Мне нужно было забрать Билли из школы. Механик знал это еще до того, как начал обслуживание. Так что пришлось на него накричать, и он машину вернул.

– Ты замечательная жена, – сказал я.

Затем разделся и отправился принять ванну и почистить зубы.

– Нормально там все прошло? – крикнула Фиона. Между прочим, об этом она уже спрашивала.

Я посмотрел на себя в высокое зеркало. У меня приличный рост, но заметно, что начал толстеть. А берлинское пиво похуданию не способствовало.

– Я делал то, что велели, – сказал я и закончил чистить зубы.

– На тебя не похоже, дорогой, – сказала Фиона.

Я включил душ и сквозь плещущие звуки услышал, как она добавила:

– Ты никогда не делаешь того, что тебе говорят. И ты это знаешь.

Я вернулся в спальню. Она причесалась и разгладила простыню на моей половине постели. Пижама лежала на подушке. Красная куртка и штаны в полоску.

– Это мои?

– На этой неделе я не получила белье из прачечной. Я им звонила. У них заболел шофер… Так что ты хотел сказать?

– Я вообще не появлялся в берлинском офисе. Кажется, именно это тебе хочется знать. Все они там – молодые ребята и не могут отличить божьего дара от яичницы. С таким опытным парнем, как Вернер, я чувствовал себя намного безопаснее.

– Но, предположим, что-то произошло. Вдруг случилась беда, а дежурный офицер даже не знал, что ты в Берлине. Ведь глупо не известить их заранее хотя бы звонком!

– Я теперь не знаю никого из людей на стадионе «Олимпия», дорогая. С тех пор как дела перешли к Фрэнку Харрингтону, там все переменилось. Сплошная молодежь, ребятишки без мало-мальски настоящего опыта работы. Поднаторели только в разных теориях, которые им вдолбили в разведывательной школе.

– Но твой человек появился?

– Нет.

– Так ты потратил три дня впустую?

– Скорее всего да.

– Они тебя послали, чтобы ты его встретил. Ты же это понимаешь?

Я нырнул в постель.

– Чепуха. Они теперь задействуют для этого одного из своих людей в Берлине.

– Это старый и хорошо знакомый трюк, дорогой. Они отправили тебя только затем, чтобы ты ждал… а ведь тебе известно, что он даже не вышел на связь. Теперь ты вернешься и доложишь, что контакта не состоялось. Это подстроено специально. Боже мой, Берни, каким ты иногда делаешься простаком!

Все представлялось мне иначе, но в циничном подходе Фионы я увидел изрядную долю истины.

– Пусть его и встретит кто-то из местных. Меня там слишком хорошо знают в лицо.

– Они скажут, что там все зеленые мальчишки, без всякого опыта, как ты сам только что говорил.

– Это – Брамс Четвертый, – добавил я. – Тот, кого я встречал.

– Брамс – для клички агента звучит смешно. Мне намного больше нравилось, когда использовались такие названия, как Троя, Веллингтон и Кларет.

Я почувствовал, что ее тон вызывает у меня раздражение.

– После войны для агентов начали использовать имена, специально подобранные так, чтобы трудно было догадаться о национальности засылаемых, – сказал я. – А человек под номером четыре в сети под названием Брамс однажды спас мне жизнь. Помог выбраться из Веймара.

– Да, тот самый, его имя держат в страшном секрете. Я знаю. Почему, как ты думаешь, им понадобилось послать именно тебя, чтобы его встретить?

Рядом с кроватью стояла моя фотография в серебряной рамке. С нее смотрел Бернард Сэмсон – серьезный молодой человек с детской улыбкой, волнистыми волосами и в очках в роговой оправе. Ничего общего с морщинистым старым дураком, чье лицо я брил каждое утро.

– Я был на месте. Он мог появиться в любую минуту. Ему не требовалось возвращаться в Веймар. – Я поправил подушку. – Как давно это случилось – лет восемнадцать или двадцать назад?

– Давай спи, – сказала Фиона. – Утром позвоню в офис и скажу, что ты нездоров. У тебя будет время поразмыслить.

– Ты увидишь гору бумаг на моем столе.

– В день рождения Билли я повела их с Салли в ресторан. Официанты желали ему счастья и поздравляли, когда он дул на свечи. Это приятно. Мне хотелось, чтобы ты был с нами.

– Я больше туда не поеду. Так и скажу старику утром. Такими вещами я теперь заниматься не стану.

– И, кроме того, был телефонный звонок из банка от мистера Мура. Он хочет с тобой потолковать. Но сказал, что это не горит.

– Но мы оба знаем, что это значит, – сказал я. – Подразумевается: позвони мне немедленно или дай знать другим способом!

Теперь мы лежали вплотную друг к другу, и я ощущал запах духов Фионы. Интересно, это специально для меня?

– Гарри Мур не такой. На Рождество мы превысили кредит в банке почти на семьсот фунтов. Но когда встретились с ним на вечере у сестры, он сказал, чтобы я не волновалась.

– Брамс Четвертый привез меня в дом человека по имени Буш – Карл Буш, – у того в Веймаре свободная комната… – Все припоминалось очень живо. – Пробыли там три дня, а потом Буш уехал обратно. Его схватили сотрудники безопасности в Лейпциге. С тех пор Карла никто не видел.

– Ты теперь старший офицер, мой милый, – сонным голосом произнесла Фиона. – И можешь не соглашаться ехать туда, куда не хочешь.

– Я звонил тебе вчера, – сказал я. – Было два часа ночи, но никто не ответил.

– Я спала, – ответила она.

По ее тону я понял, что она встревожилась.

– Я звонил очень долго, – продолжал я. – Сам набирал номер дважды. Наконец попросил сделать это оператора.

– Значит, опять что-то случилось с этим проклятым аппаратом. Вчера днем я долго трезвонила нашей няне, но ответа не добилась. Завтра поговорю с бюро ремонта.

Ричард Крайер служил инспектором немецкого отдела, и я подчинялся именно ему. Он на два года моложе меня. В общем, можно сказать, что он достаточно быстро продвинулся там, где повышение не такое уж легкое дело.

Дики Крайера украшали волнистые волосы. Он носил рубашки с открытым воротом и выцветшие джинсы. Среди темных костюмов и строгих галстуков, окружавших его, он считался чем-то вроде пижона. Но несмотря на эту одежду, вольный жаргон и пренебрежительную манеру речи, он являлся одним из самых высокомерных чиновников во всем департаменте.

– Знаешь, Бернард, они думают, будто у нас легкая работенка, – сказал он, помешивая кофе. – Они не понимают, что мне в шею дышит помощник инспектора из европейского отдела. Кроме того, приходится торчать на всех бесконечных заседаниях, проклятых комиссиях в этом здании.

Даже жаловался Крайер ради того, чтобы показать, насколько важную роль он здесь играет. Он с улыбкой рассказывал мне, как хорошо справляется с трудностями. Он пил кофе из чашечки тончайшего фарфора «Споуд» и пользовался при этом серебряной ложечкой. На подносе из красного дерева стояла вторая такая же чашечка с блюдечком, а также сахарница и серебряный молочник в виде коровы. Ценный антиквариат – Дики хвастался всем сослуживцам – на ночь запирался в сейф вместе с журналом регистрации и копировальной бумагой с оттисками, оставшимися после печатания оригиналов.

– Все думают, что главное – это обедать в кафе «Мирабель» и опрокинуть рюмочку вместе с боссом.

Дики всегда говорил «рюмочку», не уточняя, бренди это или коньяк. Фиона рассказала, что он так говорил с тех пор, когда, еще студентом, стал председателем потребительского общества Оксфордского университета. Трудно верилось в гурманство Дики: тощ, с тонкими руками и ногами, ладони и пальцы костлявые. Он постоянно трогал пальцем бледные губы – жест, присущий всем нервным людям. Некоторые считали, что это из-за ощущения постоянной враждебности окружающих. Конечно, это чепуха. Но, должен признаться, я недолюбливал это пресмыкающееся.

Он отхлебывал кофе и затем долго его смаковал, двигая губами и поглядывая на меня так, словно я явился с предложением продать ему свой урожай.

– Этот сорт чуточку с горчинкой, тебе не кажется, Бернард?

– Для меня весь «Нескафе» одинаков, – сказал я.

– Это чистейшая «чагга», я смолол только что.

Он произнес это совершенно спокойно, давая, однако, понять, что понял мое желание досадить ему.

– Так вот, – начал я, переходя к делу, – он не появился. – Мы можем сидеть здесь все утро и пить «чагга», но от этого Брамс Четвертый из-за проволочного заграждения здесь не окажется.

Крайер не ответил.

– Он вышел снова на связь? – спросил я.

Дики поставил чашку на стол, а сам начал копаться в бумагах в какой-то папке.

– Да. Мы получили от него обычное донесение. Он в безопасности.

Мой шеф куснул ноготь.

– Почему он не очутился в условленном месте?

– Он не сообщил никаких подробностей.

Дики улыбнулся. Иностранцам нравятся английские брокеры в котелках, работающие на бирже. Крайер им бы тоже понравился. Лицо суровое и костистое, и на нем все еще держался загар, приобретенный на Багамских островах во время рождественских каникул.

– Он все объяснит в удобное для него время. Я придерживаюсь правила – не дергать зря полевых агентов. Я прав, Берни?

– Единственно верный подход, Дики.

– О Боже! Как бы мне хотелось хоть раз снова отправиться на задание! Вы, ребята, получаете от этого удовольствие!

– Дики, меня не посылают ни на какие задания уже почти пять лет. Я теперь такой же бюрократ, как и ты.

Мне хотелось сказать: «Каким ты был всегда», но я промолчал. Когда Дики вернулся из британской армии, он называл себя «капитаном Крайером». Но вскоре понял, что для директора это звучит смешно. Тот носил генеральскую форму. До него дошло, что «капитан» – не слишком впечатляющее звание для столь заметного поста.

Крайер встал, поправил рубашку, отпил из чашки, подставив под нее ладонь, чтобы капли не попали на стол. Он заметил, что я не притронулся к своему кофе.

– Может быть, хочешь чаю?

– А разве еще рано для джина с тоником?

На этот вопрос шеф не ответил.

– Я думаю, ты чувствуешь себя обязанным по отношению к нашему другу Брамсу Четвертому. Ты, полагаю, до сих пор благодарен за то, что он вернулся к тебе в Веймар.

Он улыбнулся, увидев, как я удивлен.

– Я читаю все досье, Бернард. И знаю, что к чему.

– С его стороны это был более чем порядочный шаг, – сказал я.

– Да, действительно, – ответил Дики. – Поступить так действительно благородно, но дело в том, что он так не сделал. И не только это.

– Но ты же там не присутствовал, Дики.

– Слушай, Бернард, Би-Четвертый поддался панике. Удрал. Оказался вблизи границы в Богом забытом маленьком местечке в Тюрингенвальде. Именно тогда наши люди перехватили его и сообщили, что КГБ вовсе не разыскивает его. И вообще никому он не нужен.

– Старая история, – сказал я.

– Мы его завернули, – сказал Крайер. Я заметил, что он говорил «мы». – Снабдили кое-какой информацией и приказали вернуться и разыграть из себя оскорбленную невинность. Дали инструкцию сотрудничать с ними.

– Вы обеспечили его информацией?

– Фамилии тех, кто уже бежал, давно не используемые явки… а также разные отрывочные сведения, благодаря чему Брамс Четвертый должен показаться КГБ человеком вне подозрений.

– Но они арестовали Буша, который меня укрывал.

Крайер допил наконец кофе и вытер губы матерчатой салфеткой, взяв ее с подноса.

– Двоих из вас мы потеряли. Для столь кризисной ситуации не так плохо – двое из трех. Буш вернулся домой, чтобы забрать коллекцию марок… Это надо же! Что делать с таким человеком?! Конечно, они упрятали его в тюрьму.

– Коллекция марок, вероятно, его сбережения за всю жизнь.

– Возможно, так оно и есть. Так что, Бернард, его упекли. С такими свиньями – больше ни малых шансов. Я знаю, ты знаешь, и он тоже знал.

– Так вот почему наши полевые агенты не любят Брамса Четвертого!

– Все думают, что он информировал КГБ о наличии сети в Эрфурте.

Крайер пожал плечами.

– Что оставалось делать? Нам едва удалось убедить своих, что мы придумали эту версию, чтобы Москва считала его персоной грата.

Дики направился к бару и налил немного джина в большой стакан.

– Побольше джина и не слишком тоника, – попросил я.

Крайер взглянул как-то неопределенно.

– Если это для меня, – добавил я.

Значит, допустили грубый просчет. Дали Брамсу Четвертому инструкцию рассекретить старый адрес Буша, а бедняга вернулся туда за своими марками. И попал прямо в руки агентов Лубянки.

Дики добавил в бокал еще немного джина, аккуратно опустил туда несколько кубиков льда. Принес мне вместе с бутылочкой тоника, коим я не воспользовался.

– Тебе незачем дальше возиться с этим делом, Бернард. В Берлине ты задачу выполнил. Сейчас этим займутся другие.

– Ему угрожает опасность?

Шеф вернулся к бару, выбросил в корзину пробки от бутылок и соломку, закрыл дверцы и сказал:

– Тебе известно, какого рода сведения поступали от Брамса Четвертого?

– Экономическая информация. Он работает в восточногерманском банке.

– Он – наиболее тщательно скрываемый нами источник информации во всей Германии. А ты – один из немногих, кто когда-либо видел его в лицо.

– Почти двадцать лет назад.

– В работе он использует почту. Посылает только по местным адресам, чтобы избежать цензуры и обмануть низшие органы безопасности. Он направляет материалы различным людям, входящим в сеть, возглавляемую Брамсом. В чрезвычайных обстоятельствах оставляет в тайниках. И только. Никаких микроскопических точек, случайных встреч, никаких кодов, микропередатчиков, тайнописи. Все по старинке.

– И очень надежно, – сказал я.

– Да. Так было до сих пор, – согласился Дики. – Даже я не имею доступа к досье Брамса Четвертого. Никто о нем ничего не знает, кроме того, что он добывал данные откуда-то с самого верха. Все, что мы можем сделать, так это строить догадки.

– И ты догадался, – сказал я, зная, что Дики так и так скажет мне об этом.

– От Би-Четвертого мы получаем сведения о важнейших решениях банка «Дойче инвестиционис». А также из банка «Дойче бауэрн». Эти государственные конторы выдают долгосрочные кредиты для промышленности и сельского хозяйства. Оба контролируются банком «Дойче ноте-банк», через него идут переводы денег, платежи и совершаются клиринговые операции для всей страны. Время от времени поступают сведения о деятельности находящегося в Лондоне «Москоу народны банк». А также регулярные доклады о брифингах в Совете экономической взаимопомощи. Мне кажется, что Брамс Четвертый служит секретарем или личным помощником одного из директоров «Дойче нотебанк».

– Может, директором?

– Во всех банках, как тебе известно, есть отдел экономической разведки. Занять пост его руководителя – вовсе не престижно для банкира с амбициями, поэтому они занимаются этим по очереди. Брамс Четвертый слишком долго поставляет нам информацию такого рода, а значит, он всего-навсего клерк или помощник.

– Тебе без него покажется в чем-то туговато. И плохо то, что тебе придется его вытаскивать, – сказал я.

– Вытаскивать? И не попытаюсь. Я хочу, чтобы он оставался там, где есть.

– Я думал…

– Это его собственная идея, а не моя, что он должен перейти на Запад! Пусть. Я не должен его лишиться.

– Он что, начинает бояться?

– Они все испытывают это в определенный момент, – заметил Крайер. – Устают от борьбы. Напряжение приводит к тому, что воля оказывается сломленной. Они стареют, их одолевает апатия, и потому они начинают искать горшок с золотом и сельский домик, где у дверей благоухают розы.

– Они ищут то, что мы им обещали в течение двадцати лет. Вот в чем истина.

– Кто знает наверняка, что заставляет этих несчастных безумцев поступать именно таким образом?

Он посмотрел в окно. Там красовались освещенные щедрым солнцем липы, а на темно-голубом небе в бездонной глубине застыли перистые облака.

– Я никак не могу взять в толк, что заставляет их работать, так сказать, в кредит?

– Наступает в конце концов такой момент, когда тебе приходится их отпускать, – заметил я.

Крайер коснулся пальцами губ. Может быть, он пытался ощутить вкус выпитого джина?

– Ты имеешь в виду теорию лорда Морана? Помнится, он делил людей на четыре категории. На тех, кто никогда не боялся, на тех, кто боялся, но никогда этого не боялся, а также на тех, кто боялся и не скрывал этого… И была еще четвертая категория – тех, кто боялся и увиливал. К какому разряду можно отнести Брамса Четвертого?

– Не знаю, – сказал я.

Ведь, черт возьми, разве объяснишь такому человеку, как Крайер, что такое бояться день и ночь, из года в год? Чего приходилось опасаться самому Крайеру, кроме итогов тщательного анализа своих расходов?

– Итак, ему придется остаться там, где он пребывает в настоящее время, и дело с концом.

– Так зачем же меня посылали встречать его?

– Он активизировался, Бернард. Произошло нечто вроде вспышки гнева. Ты знаешь, что иногда находит на этих парней. Сулил выйти на нас, но кризис миновал. Угрожал также использовать липовый американский паспорт, оставшийся от старых времен, и преодолеть контрольно-пропускной пункт «Чарли».

– Значит, я был там, чтобы задержать его?

– Но мы же не могли пуститься за ним в погоню, верно? Или сообщить его имя в гражданскую полицию и разослать извещения на корабли и в аэропорты через телексную связь?

Он повернул запор окна и попытался открыть створки. Окно плотно законопатили на зиму, так что сейчас Крайеру понадобилось употребить всю свою силу, чтобы рама стронулась.

– Аромат лондонского бензина. Вот так-то лучше, – сказал он, когда повеяло прохладным воздухом. – И все же с ним непросто управляться. Он не дает нам регулярную информацию. И грозится вообще прекратить этим заниматься.

– А ты… чем ты его припугиваешь?

– Угрозы – не мой стиль, Бернард. Я просто прошу его оставаться на прежнем месте еще два года и помочь нам заполучить кого-либо на это место. Мой Бог! Да ты знаешь, сколько денег он из нас выжал за последние пять лет?

– Надеюсь, ты не рассчитываешь, что туда отправлюсь я? Меня там слишком хорошо знают в лицо. Вдобавок мне уже несподручно заниматься таким пыльным делом.

– Знаешь, Бернард, у нас немало подходящих людей. Так что нет необходимости подвергать риску старших офицеров. И в любом случае, если дела пойдут плохо, мы сможем вызвать кого-нибудь из Франкфурта.

– Мне кажется, Дики, что звоночек уже прозвучал. А кто нам пригодится из Франкфурта?

Крайер потянул ноздрями воздух.

– Я же не стану рисовать тебе схему, старина. В случае, если Би-Четвертый в самом деле задумает продавать товар парням с Норманненштрассе, придется действовать решительно.

– Срочная ликвидация? – осведомился я, стараясь говорить спокойно и сохранить бесстрастное выражение лица.

Крайер почувствовал себя чуточку неуютно.

– Нам придется действовать очень решительно, – повторил он. – Спецгруппа на месте решит, какие меры следует предпринять. Ты же знаешь, как оно складывается в подобных случаях. И возможность ликвидации никогда не исключается.

– Но это же наш человек, Дики. Старейший работник, прослужил в департаменте более двадцати лет.

– А мы всего-то и просим его, – сказал Крайер, сдерживая раздражение, – чтобы он продолжал делать то, что делает. А если он сбрендит и попытается нас предать… Это пока что всего лишь предположение, не имеющее никаких оснований.

– Мы зарабатываем себе на жизнь именно с помощью предположений, – сказал я. – И все это заставляет меня задуматься, что такое я сам должен бы натворить, чтобы сюда явился «кто-то из Франкфурта» и отправил бы меня ко Всевышнему для итогового доклада.

Дики рассмеялся.

– Ты в карман за словом не лезешь! – сказал он. – Нужно рассказать об этом старику.

– Можно еще твоего великолепного джина?

Он взял стакан из моей протянутой руки, налил и с помощью серебряных щипчиков, подобия когтей, опустил кубики льда.

– Предоставь Брамса Четвертого заботам Фрэнка Харрингтона и берлинского полевого отдела, Бернард. Ты немец, ты больше не полевой агент, и ты уже, прости, достаточно стар. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, – бросил он через плечо.

– В таком случае, Дики, что ты скажешь насчет моей покупки новой автомашины? Бухгалтер не хочет ничего предпринимать без соответствующих документов.

– Этим займется мой секретарь.

– Я заполнил бланки, – сказал я. – Между прочим, они у меня с собой. Требуется только твоя подпись… на двух экземплярах.

Я положил бумаги на угол стола и протянул ему ручку из разукрашенного письменного прибора.

– Эта машина будет слишком велика для тебя, – пробормотал Дики, делая при этом вид, что перо плохо пишет. – Станешь жалеть, наверняка станешь жалеть, что не попросил что-нибудь поскромнее.

Я молча вручил ему свой пластмассовый «шарик». Затем, прежде чем положить бланки в бумажник, внимательно их рассмотрел. Несомненно, расчет оказался правильным.

Мы договорились навестить дядюшку Фионы – старину Сайлеса – в конце недели. Гонт в действительности только именовался ее дядей. Он приходился лишь дальним родственником ее матери. Прежде Фиона никогда его не видела. Но вскоре после того, как мы с ней познакомились, желая произвести впечатление, я пригласил новую приятельницу к нему. Она окончила Оксфордский университет с блестящими результатами по философии, политологии и экономике. На академическом жаргоне эти дисциплины назывались «краеугольными камнями современности». Одновременно она совершала все то, что ее сверстники считали престижным: изучала русский язык в Сорбонне и одновременно совершенствовала знания французского, это полагали совершенно необходимым для молодой англичанки из высшего общества. Прошла короткий курс кулинарного искусства в школе «Кордон Блю». Работала у дилера, торговавшего предметами искусства. Принимала участие в гонках через Атлантику в составе экипажа яхты. И кроме того – писала речи для человека, который едва не стал членом парламента от либеральной партии. Сайлес с первого раза восхитился внезапно обретенной квазиплемянницей. Мы после часто с ним виделись, а моего сына Билли старик чуть ли не считал своим собственным ребенком.

Сайлес Гонт был воистину фигурой выдающейся. Он проработал на разведку достаточно долго – с тех самых пор, когда эта служба сделалась действительно секретной. В те дни донесения писались каллиграфическим почерком, и полевым агентам платили золотыми соверенами. Тогда же мой отец руководил берлинским полевым отделом, а Сайлес состоял его начальником.

– Безмозглая дубина, – прокомментировала Фиона, когда я передал ей содержание разговора с Дики Крайером.

Ярко светилось субботнее утро, и мы ехали на ферму Сайлеса в Котсуолдс-Хиллз.

– Он – опасная дубина, – возразил я. – Когда я думаю о том, что этот идиот принимает решения о судьбе полевых агентов…

– Ты имеешь в виду Брамса Четвертого? – спросила Фиона.

– Дики называет его Би-Четвертый – это его новейший вклад в служебную терминологию… Да, я имею в виду таких людей, как он, – сказал я. – При этом меня прямо дрожь пробирает.

– Надеюсь, все-таки Крайер не захочет потерять такой источник информации, как Брамс, – сказала Фиона.

Мы проезжали Рединг, свернув с шоссейной магистрали в поисках жидкого крема производства компании «Элизабет Арден». Фиона вела красный «порше», подаренный ей отцом в предыдущий день рождения. Ей уже исполнилось тридцать пять лет, и отец сказал, что для поднятия настроения ей нужно что-нибудь из ряда вон выходящее. Я подумал, не собирается ли он заодно поднять настроение и мне, поскольку через две недели мне стукнет ровно сорок. Я догадывался, что получу обычную бутылку «Реми Мартин» с поздравлением на фирменной карточке, вложенной в коробку.

Фиона что-то долго обдумывала, а потом сказала:

– Комиссия экономической разведки почти исключительно пользуется той банковской информацией, какую поставляет Брамс Четвертый.

– Говорю тебе, что не следовало сворачивать с магистрали. Наверняка этот крем для кожи есть в аптеке той деревни, куда мы едем, – сказал я.

По правде говоря, я понятия не имел, что это за крем. Ясно одно: я вполне мог обходиться без него десятилетиями.

– Но крема «Элизабет Арден» там наверняка нет, – возразила Фиона.

Мы застряли в автомобильной пробке посреди Рединга, и в зоне видимости не обнаруживалось ни одной аптеки. Двигатель начал перегреваться, и Фиона на минутку выключила его.

– Может быть, ты и прав, – в конце концов согласилась она и потянулась, чтобы поцеловать. Хотела подбодрить, поскольку мне предстояло выскочить из машины и бежать за этой проклятой магической жидкостью. А Фиона тем временем затеет точить лясы с инспектором движения.

– Вам не тесно, детки? – спросила она.

Посреди заднего сиденья лежал чемодан, а ребятишки пристроились по бокам его. Но не жаловались. Салли что-то пробурчала и продолжала читать книжку под заглавием «Вильям». А Билли спросил:

– Какую скорость ты возьмешь на магистрали?

– И Дики примет участие в работе комиссии, – сказал я.

– Еще бы, ведь он считает, что это его идея.

– Я уже сбился со счета, в скольких комиссиях Крайер состоит. В офисе, когда он нужен, его никогда не застанешь на месте. Журнал, где фиксируются его встречи с людьми, стал похож на «Книгу о здоровой пище». Недавно он учредил «рабочие завтраки». Пьет и обжирается целый день. Удивительно, как умудряется не толстеть.

Колонна машин сдвинулась, Фиона включила двигатель и поехала впритык за помятым красным двухэтажным автобусом. С задней его площадки кондуктор восхищенно смотрел на Фиону и ее машину. Моя женушка улыбнулась ему, и тот ответил. Смешно, конечно, но я почувствовал укол ревности.

– Мне придется уехать, – сказал я.

– В Берлин?

– Дики знает, что отправляться надо мне. Он разговаривал со мной так, словно давал понять, что иначе вообще все провалится.

– Но ты-то что можешь сделать? – сказала Фиона. – Брамса не заставишь силой давать информацию. Если он решил перестать на вас работать, департамент ничего не сможет с этим поделать.

– Ты считаешь, что ничего? – спросил я. – Удивительно, но это не совсем так.

Она взглянула слегка удивленно.

– Но ведь Брамс Четвертый стар. Ему пора на покой.

– Дики высказывал скрытые угрозы.

– Это блеф.

– Может быть, и так, – согласился я. – Просто Дики дал понять, что, если я откажусь и вместо меня пошлют кого-нибудь, с Брамсом могут обойтись достаточно грубо. Но у Дики никогда ничего не разгадаешь. Особенно, если он хочет продемонстрировать превосходство над собеседником.

– Ты не должен соглашаться, дорогой.

– Если я даже и окажусь в Берлине, это, по-видимому, ничего не изменит.

– Ну, тогда…

– Но если меня заменит какой-нибудь сопляк из берлинского офиса, может произойти нечто ужасное. Ведь неизвестно, а вдруг мне и удастся уладить наилучшим образом…

– И все же, Бернард, я не хочу. Не надо тебе туда…

– Посмотрим, – сказал я. – Учти, только мне Брамс доверится, и никому другому. Он знает, что я у него в долгу.

– Да уж, пожалуй, лет двадцать прошло, – сказала она.

Будто обещания, подобно закладным, с течением времени становятся менее обременительными.

– Какое имеет значение срок давности?

– А как насчет того, чем ты обязан мне? И чем – Билли и Салли?

– Не сердись, дорогая, – сказал я. – Дело достаточно серьезное. Ты что же, думаешь, мне очень хочется мотать туда и снова играть в бойскаутов?

– Не знаю, – ответила Фиона.

Она действительно рассердилась, поэтому, когда выбрались на магистральное шоссе, она так надавила на педаль газа, что стрелка спидометра пошла вкруговую. В результате приехали на ферму к дядюшке Сайлесу задолго до того, как он открыл шампанское, что подавалось здесь в качестве аперитива.

Уайтлэндс – ферма в Котсуолдсе площадью в шестьсот акров, на обширном известняковом плато – водоразделе между долинами рек Темза и Северн. Дом сложен из древнего местного камня цвета липового меда. Старинные окна разделены на секции, а покосившееся крыльцо выглядело, словно готовая декорация для голливудского фильма. Лето еще не наступило, а потому небо оставалось серым, газон – темно-коричневым, а кусты роз – коротко подстриженными и, конечно же, только намеревались цвести.

Возле огромного каменного амбара беспорядочно припарковались несколько автомобилей. У ворот привязали чью-то лошадь. А на металлической решетке крыльца виднелись свежие комья грязи. Старая дубовая дверь не заперта, и Фиона с видом хозяйки толкнула ее внутрь холла, что приличествовало только членам семьи. На стене висело несколько пальто, а другие просто валялись на кушетке.

– Дики и Дафни Крайер, – сказала Фиона, узнав норковую шубку.

– И Брет Ранселер, – заметил я, прикасаясь к рукаву из мягкой верблюжьей шерсти. – Он что, пригласил всех сотрудников отдела?

Фиона пожала плечами и повернулась так, чтобы я помог ей снять верхнюю одежду. Из глубины дома доносился сдержанный смех.

– Нет, не все тут из отдела, – сказала Фиона. – «Ренджровер», тот, перед самым домом, принадлежит отставному генералу, он живет в этой деревне. Помнишь, его жена – владелица школы верховой езды? Ты ее ненавидел.

– Интересно, Крайеры приглашены ночевать? – подумал я вслух.

– Нет, поскольку их пальто оставлены в холле, – сказала Фиона.

– Тебе впору быть детективом, – заметил я.

Она скорчила гримасу. Такие замечания Фиона не воспринимала как комплименты.

В этом районе Англии находятся самые красивые деревни, и расположены они в живописнейшей местности всего мира. Но в этом совершенстве заключено нечто такое, от чего я теряю покой. Потому что в слегка покосившихся, но уютных и удобных домах тружеников земли ныне обитают биржевые брокеры и строительные спекулянты, а хозяин местной пивной оказывается пилотом какой-нибудь престижной авиакомпании и проводит время здесь только между рейсами. Исконные жители деревни сгрудились возле главной дороги в безобразных кирпичных домах на склоне холма. В их палисадниках вместо роз почему-то громоздится множество сломанных автомобилей. Крестьянский поселок стал дачным, прежние владельцы – париями. Грустно.

– Если вы спуститесь к реке, помните, что берег скользкий и грязный, – напомнила детям Фиона. – И, ради Бога, вытрите как следует ноги, когда вернетесь на завтрак.

Дети радостно завопили.

– Хотелось бы, – сказала она мне, – чтобы мы стали выезжать на уик-энд куда-нибудь в приличное местечко. Но его надо иметь.

– Оно есть, – возразил я. – В этом доме. Твой дядюшка Сайлес сказал, что мы вольны заявляться сюда когда захочется.

– Это не одно и то же, – возразила она.

– Ты как всегда права, – ответил я, – это не одно и то же. Если бы этот дом принадлежал нам, ты сейчас не направлялась бы в холл, чтобы хлебнуть шампанского перед едой, а спешила на кухню чистить овощи и мыть их в холодной воде.

– Фиона, моя дорогая! И Бернард! – Сайлес Гонт появился из кухни. – Мне показалось, что я узнал двух злодеев, они только что перелезали через кусты наружу.

– Извини, – сказала Фиона, а Сайлес засмеялся и похлопал меня по спине.

– Мы очень скоро сядем за стол, но сперва нужно пропустить по маленькой. Думаю, вы знакомы со всеми. Заглянул кое-кто из соседей, но я не смог их оставить разделить нашу компанию.

Сайлес Гонт был крупным человеком, высоким, с большим животом. Он всегда выделялся полнотой, но когда умерла жена, он стал еще толще, как это случается только с богатыми старыми людьми, не привычными в чем-либо себе отказывать. Его не беспокоил размер талии и то, что на него с трудом влезали рубашки, а пуговицы, казалось, готовы вот-вот отскочить. Не обращал он внимания и на отвисший подбородок, хотя тот делал его похожим на расслабленного бульдога. Лысая голова сверкала, а нависавший на глаза лоб придавал лицу хмурое выражение. Он громко хохотал, закидывая голову далеко назад, и тогда облик становился другим. Дядюшка Сайлес восседал за столом, изображая сквайра, беседующего с нанятыми им сезонными рабочими. Но никто не обижался, ведь вся игра в фермера была только шуткой, несмотря на разбросанные в холле потертые резиновые сапоги и старые грабли, оставленные на лужайке позади дома.

– Все приходят меня навестить, – рассказывал он, наливая гостям «шато петру» урожая 1964-го года. – Иногда хотят, чтобы я припомнил какое-нибудь пустячное дело, проведенное нашим департаментом еще в шестидесятые годы. Либо просят употребить свое влияние на деятеля из высших эшелонов власти. Или умоляют помочь продать ужасного вида викторианский комод, доставшийся по наследству.

Сайлес оглядел гостей, дабы удостовериться, все ли помнили, что он – один из владельцев магазина антиквариата на улице Бонд-стрит в Лондоне. Брет Ранселер, молчаливый американец, сжимал в ладони пальчики пышногрудой блондинки, привезенной им сюда.

– Поверьте, я никогда не чувствую себя одиноким, – заверил хозяин.

Мне стало жаль старика Сайлеса. Такое говорят только очень одинокие люди.

Миссис Портер, экономка и кухарка в одном лице, внесла через кухонную дверь поднос с зажаренным целиком большим куском мяса.

– Отлично, я люблю говядину, – заявил мой малыш Билли.

Миссис Портер молча улыбнулась в ответ. Пожилая женщина давно по опыту знала, что больше прочих ценятся те слуги, кто ничего не слышит, ничего не видит и очень мало говорит.

– Не оставалось времени на всякие тушеные, печеные блюда и паштеты, – объяснил дядюшка Сайлес, открывая детям вторую бутылку лимонада. – По мне, лучше всего видеть на тарелке ломоть настоящего мяса. Ненавижу соусы и пюре. Пускай эти французы фокусничают со своей кухней.

Он налил лимонада моему сыну, подождал, пока Билли, отпив глоток, обратит внимание на его цвет и вкус, а затем кивнет в знак благодарности, как его научил сам старик.

Миссис Портер поставила блюдо перед Сайлесом, положив под руку вилку и нож для нарезания говядины. А сама отправилась за овощами. Дики Крайер вытер салфеткой вино с губ. Он решил отреагировать на слова хозяина, словно бы адресованные ему.

– Я не могу позволить порочить тебе французскую кухню, Сайлес, – с улыбкой сказал Дики. – Боюсь, меня сживет со света Поль Бокус.

Сайлес подал маленькому Билли огромную порцию отборной запеченной говядины, а сам продолжал орудовать ножом.

– Начинайте! – скомандовал он.

Жена Дика, Дафни, передала тарелки. Она занималась рекламным бизнесом и любила одеваться в бабушкино платье, отделанное черным вельветовым воротничком. Ее наряд дополняли камея и узкие металлические очки-щелочки. Она настоятельно попросила, чтобы ей говядины положили совсем немного, чуть-чуть.

Дики заметил, как мой сынишка пролил соус себе на рубашку, и сочувственно улыбнулся мне. Его сыновья находились в школе-интернате, так что родители общались с ними только во время каникул. Дики неоднократно объяснял, что это – единственный для него способ остаться в здравом уме.

Хозяин дома продолжал трудиться над мясом с профессиональной сосредоточенностью. Гости выражали восторг междометиями. Дики Крайер объявил, что это «роскошная трапеза».

– Приготовление пищи, – сказал Сайлес, – это искусство возможного. Французы имеют дело с различными отбросами, они их рубят и перемешивают, а потом маскируют ароматизированными соусами. Мне не нужны всякие эрзацы, если я могу позволить себе есть настоящую пищу. А скажите, кто в здравом рассудке не отдаст ей предпочтение?

– Но вы попробуйте так называемую «новую кухню», – возразила Дафни Крайер, явно гордясь своим французским прононсом. – Это легкие блюда, и каждая порция смотрится как картинка.

– Мне ни к чему легкая еда, – проворчал Сайлес и нацелился на гостью ножом. – Подумаешь, «новая кухня»! – презрительно произнес он. – Большие разноцветные тарелки, а на них – уложенные в центре микроскопические порции. Когда это впервые появилось у нас в дешевых ресторанах, мы называли их «дозами». Конечно, если привлечь к делу людей, формирующих общественное мнение, да напечатать об этой «новой кухне» длиннейшие статьи в дамских журналах, можно добиться результата. А я привык вот как. Если я хорошо плачу за хорошую еду, официант должен подкатить ко мне столик и спросить меня, что мне угодно и сколько, а я объясню ему, куда положить овощи на гарнир. Не желаю, чтобы некие гарсоны тащили из кухни тарелки с нарезанным мясом вперемешку с овощами. Иногда они не способны отличить селедку от горячей булочки.

– Мясо приготовлено, подано и нарезано великолепно, дядюшка Сайлес, – сказала Фиона. Она с облегчением вздохнула, видя, что на этот раз его речь не сопровождалась, как обычно, бранными словечками. – Если можно, еще один хорошо прожаренный кусочек для Салли, – добавила она.

– Ради Бога, – живо откликнулся старик. – Пусть твоя дочь ест то, что придаст ей силы. Видно, у вас в доме такое вот мясо в редкость. Неудивительно, что девочка выглядит такой хилой…

Хозяин положил два лучших ломтика на подогретую тарелку и разрезал их помельче. «Видите ли, им надо хорошо прожаренное… Разве это настоящая еда?»

– Что такое «хилый»? – спросил Билли, ему нравилось мясо «с кровью». Нравилось ему и то, как Сайлес умело управлялся с острым, как бритва, большим ножом.

– Дохлый, бледный, анемичный, болезненный… – перечислил Сайлес.

Он поставил перед Салли тарелку.

– Салли достаточно упитанна, – возразила Фиона. Она моментально расстраивалась, стоило кому-нибудь высказать предположение, будто ее детям чего-то не хватает. Я подозревал, что у всех работающих матерей присутствует это чувство вины перед ними. – Салли – лучшая пловчиха в классе, – похвасталась Фиона. – Верно, Салли?

– Была в прошлой четверти, – шепотом сказала Салли.

– Поешь вдоволь этого отличного мяса, – посоветовал Сайлес. – От этого твои волосы начнут виться.

– Хорошо, дядя Сайлес, – ответила девочка.

Он следил, пока она не взяла в рот кусочек и не улыбнулась ему.

– Ты тиран, дядя Сайлес, – сказала моя жена, но Сайлес сделал вид, будто не слышит.

Он обернулся к Дафни.

– А вы, наверное, скажете, что тоже предпочитаете хорошо прожаренное мясо? – настороженно спросил он.

– Люблю непрожаренное, – ответила она. – И чуточку английской горчицы, – добавила по-французски.

– Передайте Дафни горчицу, – распорядился Сайлес. – А также картошку – пусть она немного поправится… Тогда у тебя будет за что подержаться, – сказал он Крайеру, размахивая вилкой.

– Ладно, обойдется, – заметил Крайер, он не выносил замечаний в адрес жены.

Дики Крайер отказался от «шарлотки по-русски», поскольку, как он выразился, «достаточно насытился». Поэтому мы с Билли разделили между собой его порцию. «Шарлотка по-русски» была одним из предметов гордости миссис Портер. Когда трапеза завершилась, Сайлес повел мужчин в бильярдную. Дамам он заявил следующее: «Можете прогуляться к реке или посидеть в музыкальном салоне, а если вам холодно, то погрейтесь в гостиной, у камина. Миссис Портер принесет вам кофе, а если хотите, то и бренди. А мужчинам нужно иногда произнести крепкое словцо или просто рыгнуть. Так что мы пойдем курить и рассуждать о делах, а также спорить об игре в крикет. Вам это неинтересно. Можете, наконец, заняться детьми – для этого вас и создала природа».

Но дамы возмутились, а Дафни и Фиона еще и высказались по этому поводу. Первая обозвала Сайлеса старым грубияном, а другая пригрозила, что пустит детей играть в его кабинет. Это священное место значилось неприкосновенным. Но дамские слова не произвели на хозяина впечатления. Он втолкнул мужчин в бильярдную и захлопнул дверь перед носом у женщин.

Эта комната выглядела мрачно. Стены, отделанные панелями красного дерева, да и все прочее тут не изменилось с тех пор, как бильярдную меблировали в соответствии со вкусами первого владельца – пивного барона девятнадцатого столетия. На своих местах оставались даже оленьи рога и фамильные портреты. Окна открывались на лужайку. Небо, однако, потемнело, а в комнате отсутствовало освещение.

Дики Крайер привел в порядок шары, а Брет тем временем готовил для себя кий. Сайлес снял пиджак, хлопнул ярко-красными помочами и предложил гостям выпивку и сигары.

– Так что, Брамс Четвертый начал валять дурака? – спросил Сайлес, выбрав сигару и берясь за спички. – Вы что все вдруг онемели?

Он встряхнул коробок, спички затарахтели.

– Ну, я бы сказал… – произнес Крайер и едва не уронил кусочек канифоли, которой натирал узкий конец кия.

– Не вздумай врать, Дики, – сказал Сайлес. – Генерального директора очень беспокоит перспектива потерять всех агентов, работающих в банковской системе. Он сказал, что ты включаешь в игру Бернарда, чтобы он во всем разобрался.

Крайер, изо всех сил стараясь не выдать того, что он говорил обо мне с генеральным директором, повертел кием, чтобы выиграть время перед тем, как ответить, а затем сказал:

– Бернард? Его имя упоминалось, но я против. Он сделал свое дело. Я ему об этом уже сказал.

– Брось говорить загадками, Дики. Оставь их для заседаний своих комиссий. Генеральный директор поручил мне свести вас вместе в этот уикэнд и сделать так, чтобы к понедельнику были готовы кое-какие разумные предложения… Самое позднее – ко вторнику. В таком деле могут оказаться неожиданности, тебе это известно. – Он оглядел стол, а потом своих гостей. – Так как будем играть? Бернард не слишком силен, пусть лучше станет моим партнером против вас двоих.

Брет ничего не ответил. Крайер смотрел на Сайлеса, и в его взгляде чувствовалось прежнее искреннее уважение к старику. Возможно, до сего дня Дики не отдавал себе отчета в том, что тот по-прежнему довольно влиятелен. А может, раньше он не понимал, что Сайлес – беспардонная старая свинья, как и в те времена, когда работал за рубежом. И что Гонт был беспощаден к людям, как сейчас и сам Крайер. А главное состояло в том, что Сайлес Гонт всегда выходил сухим из воды, что далеко не всегда удавалось Ричарду Крайеру.

– Я продолжаю утверждать, что Бернард не должен туда ехать, – произнес Крайер, но в голосе уже не чувствовалось прежней уверенности. – Его слишком хорошо знают в лицо. Сразу установят слежку. Один неверный шаг – и мы помчимся в министерство внутренних дел ломать головы, на кого бы его обменять.

Подобно Сайлесу, он старался говорить невыразительно и прибегать к пренебрежительному и бесцеремонному тону, каким пользуются англичане, обсуждая вопросы жизни и смерти. В этот момент он стоял, нагнувшись над столом, и все замолчали, поскольку Дики лихо послал шар в лузу.

– Тогда кто же поедет? – спросил Сайлес, высоко поднимая голову, словно школьный учитель, задав отстающему ученику невероятно простой вопрос.

– Мы подыскали пять или шесть человек, из кого можно выбрать подходящего.

– Эти люди знают Брамса Четвертого? Он станет им доверять?

– Брамс Четвертый никому не доверится, – сказал Крайер. – Вы же знаете, какими делаются агенты, когда начинают думать и заявлять об уходе.

Он шагнул назад, дав Брету Ранселеру возможность изучить расположение шаров. Тот без лишних разговоров забил выбранный шар. Брет состоял начальником Дики, но позволял тому отвечать на вопросы, словно самого это не касалось. Такой стиль выработал Брет Ранселер.

– Неплохой удар, Брет, – похвалил Сайлес. – Значит, ни один из кандидатов никогда не встречался с Брамсом? – Он продолжал курить сигару и выпускал дым в сторону Крайера. – Или я чего-нибудь не понимаю?

– Бернард – единственный, кто когда-либо работал с Брамсом, – признался Крайер, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку свободного кресла. – У меня нет даже возможности получить его последний фотоснимок.

– Брамс Четвертый. – Сайлес Гонт задумчиво почесал себе живот. – Ведь он почти ровесник мне. Я знал его в те времена, когда Берлин был настоящим Берлином. Мы спали с одними и теми же девочками и валялись на полу вместе, когда перепивали. Я знаю его так, как может знать человек, выросший вместе с ним. Берлин!

Я любил этот городок!

– Это нам известно, – сказал Крайер с оттенком недоброжелательства.

Он освободил лузы и снова выкатил шары на стол.

– Брамс Четвертый пытался меня убить в конце сорок шестого, – сказал Сайлес, игнорируя слова Крайера. – Он поджидал у маленького бара возле Александерплац. Когда я появился в ярко освещенном дверном проеме, он выстрелил.

– И промахнулся? – спросил Крайер слегка обеспокоенно.

– Да. Такого здоровяка, как я, можно уложить и не прицеливаясь. И я стоял лицом к нему, ярко освещенный. Но этот недоносок промазал. К счастью, при мне состоял шофер из военной полиции, он сопровождал меня с момента прибытия. Я был гражданским лицом в военной форме, понимаете, так что мне требовался настоящий солдат, хотя бы для того, чтобы подсказывать, кому я должен отдавать честь. Так вот, он скрутил Брамса Четвертого. Если бы я не остановил, шофер его искалечил бы на всю оставшуюся жизнь. Капрал вообразил, что Брамс целился в него. И очень рассвирепел.

Сайлес опрокинул рюмку портвейна, продолжая курить. В полном молчании понаблюдал, как я посылаю шар. Крайер настойчиво допытывался, что происходило после.

– Прибежали русские. Солдаты, военная полиция, всего четыре человека. Здоровенные крестьянские парни в грязных сапогах, небритые. Они хотели забрать с собой беднягу Брамса Четвертого. Конечно, тогда еще его не называли Брамсом Четвертым, это пришло позднее. Александерплац находился в русском секторе. Правда, Стены тогда не существовало. Но я сказал русским, что Брамс – английский офицер и малость перепил.

– И они поверили? – спросил Крайер.

– Нет, но русские привыкли выслушивать ложь. Они не поверили, но и не собирались опровергать то, что я сказал. Сделали слабую попытку увезти Брамса, но мы с шофером потащили его к своей машине. Русские не посмели остановить джип с опознавательными знаками союзной британской армии. Они знали и то, что грозило каждому, кто без разрешения попытался бы распоряжаться машиной любого русского офицера. Вот так мы и доставили Брамса обратно на Запад.

– Почему он в тебя стрелял? – спросил я.

– Тебе нравится этот бренди, а? – сказал Сайлес. – Его выдерживают двадцать лет в деревянной бочке… В наши дни трудно найти такой старый бренди. Да, Брамс выслеживал меня несколько дней. Ходили слухи, будто я тот, кто арестовал многих людей Гелена. В ловушку попал один из ближайших друзей Брамса. Но мы побеседовали о былых временах, и наконец он предложил выпить мировую.

Я кивнул: понятно. Это расплывчатое объяснение служило вежливым способом Сайлеса дать понять, чтобы я не совал нос куда не следует.

Мы начали наблюдать за игрой Брета Ранселера. Он точным ударом загнал в лузу красный шар и чуть-чуть изменил положение тела для следующего удара.

– И ты начал его преследовать начиная с того года? – спросил я, глядя в упор на Сайлеса.

– Нет, нет, нет, – запротестовал Гонт. – Я велел ему держаться на почтительном расстоянии от наших людей в Хермсдорфе. Я имел доступ к денежным средствам и отправил его обратно в Восточный сектор, а также приказал не возникать. Во время войны он служил в «Рейхсбанке», а его отец – брокером на бирже. И я знал, конечно, что при любом режиме – при коммунистах или антикоммунистах – возникнет большая нужда в людях, обладающих опытом руководящей работы в банковском деле.

– Значит, он сделался твоим вкладом? – констатировал Крайер.

– Ну, я бы сказал, я стал его вкладом, – отвечал Сайлес.

Теперь игра на бильярде пошла как бы ленивее. Каждый старался подольше рассчитывать удары, поскольку их головы заполнились посторонними мыслями. Крайер прицелился, но промазал и тихо выругался.

– Обстоятельства складывались так, – продолжал старик, – что в будущем мы могли оказаться друг другу полезными. Это выяснилось уже тогда. Сначала он получил работу в отделе налогообложения. Вы когда-нибудь задумывались над тем, как коммунистические страны превратились в таковые? Решающую роль сыграла не тайная полиция, а сборщики налогов. С их помощью коммунисты разделались с частными компаниями: резко повысили поборы в зависимости от количества занятых на производстве людей. Таким образом, выжить могли только те фирмы, где работало не более десятка людей. Когда власти подорвали основу крупного и среднего частного предпринимательства, Брамса Четвертого перевели в «Дойче эмиссионс унд гиробанк». Как раз во время денежной реформы.

Дики торжествующе улыбнулся и сказал Сайлесу:

– А позже он превратился в «Дойче нотебанк».

«Неплохая догадка», – подумал я.

– Ну, и долго Брамс лежал на дне? – спросил я.

– Достаточно, – отвечал Сайлес. Он улыбнулся и отхлебнул портвейна. – Неплохой напиток, – похвалил он, поднимая бокал, чтобы рассмотреть цвет вина на свет от окошка. – Но этот чертов врач запретил пить больше, чем одну бутылку в месяц… Представьте – одну бутылку в месяц!.. Да, Брамс Четвертый лежал на дне все то время, пока в банке ютилось полно предателей. Тогда некоторые наши коллеги сообщали в Кремль во всех подробностях обо всем, что мы делали. Да, ему везло, или он был умен. Впрочем, и то, и другое. Его досье надежно запрятали, так что никто не мог добраться. Брамс выжил. Я дал ему сигнал действовать, как только мы отделались от этих негодяев. Наши дела шли плохо, и Брамс Четвертый стал для нас основным источником информации.

– Ты лично… – спросил Дики Крайер, – лично ты его инструктировал?

Он взял другой кий, словно прежний стал виной его промаха.

– Такое условие поставил Брамс Четвертый, – пояснил Сайлес. – В те времена подобная форма сотрудничества имела широкое распространение. Он докладывал мне лично. Так он чувствовал себя в большей безопасности, меня это тоже устраивало.

– Ну, а что произошло, когда тебя перевели из Берлина в другое место? – спросил я.

– Пришлось передать его другому проверяющему.

– Кому же? – поинтересовался я.

Сайлес взглянул так, словно колебался, сказать или нет. Но он решил это еще раньше. К тому времени уже все было продумано заранее.

– После меня им руководил Брет.

Все посмотрели на Ранселера так, словно видели его впервые. Брету перевалило за пятьдесят, у него заметно редели волосы. Он одарил нас быстрой нервной улыбкой. Он был из тех американцев, которым нравилось, чтобы их принимали за англичан. Его привлекли к сотрудничеству, когда он учился в Оксфорде, получая стипендию Родса. Со временем он превратился в убежденного англофила и работал во многих европейских странах. Затем стал помощником инспектора в Бюро европейской экономики, впоследствии преобразованное в Комиссию экономической разведки. В настоящий момент комиссией руководил исключительно Брет. Если бы Брамс Четвертый иссяк как источник информации, империи Брета Ранселера угрожало бы неминуемое падение. Неудивительно, что он заметно нервничал.

Снова настала очередь Брета ударить по шару. Он повертел кий, словно проверял его вес, затем потянулся за канифолью.

– Я лично руководил Брамсом Четвертым много лет, так же, как Сайлес делал это до меня, – сказал он как бы между прочим.

– Вы когда-нибудь встречались с ним носом к носу? – спросил я.

– Нет, я никогда не бывал в Восточном секторе. И, насколько мне известно, он никогда не посещал нашу сторону. Он знал только мою кличку.

Брет кончил возиться с канифолью и аккуратно положил ее на полку у доски, где записывались результаты игры.

– А кличку вы унаследовали у Сайлеса? – догадался я. – Из вашего рассказа ясно, что вы притворялись, будто вы – Сайлес.

– Разумеется, – сказал Брет так, будто он хотел признаться с самого начала. – Полевые агенты ох как не любят, когда им дают другого проверяющего. Но еще ненавистнее им, если контроллера заменяют тайно и вводят новую кличку. Любой работник разведывательного аппарата все это знает и понимает.

Брет все еще медлил с ударом. Он стоял ко мне лицом и казался спокойным. Но разговаривал он немного быстрее обычного. Впечатление такое, словно он защищался.

– У Брамса Четвертого существовали такие отношения с Сайлесом, какие не могли сложиться ни с одним из новых людей. Так что сочли целесообразным сделать вид, будто его информация по-прежнему поступает к Гонту.

Брет наконец ударил по шару. Он проделал это мастерски и также успешно повторил. Однако в третий раз ему не повезло.

– Даже несмотря на то, что Сайлес находился в другом месте, – сказал я, отодвигаясь в сторону, чтобы позволить старику видеть ситуацию на столе и решить, что предпринять.

– Но я ведь не умер! – с негодованием воскликнул Сайлес через плечо. – Я был в курсе дела. Брет несколько раз приезжал сюда, чтобы проконсультироваться со мной. Часто я отправлял Брамсу посылочку с разными запрещенными товарами. Агент привык получать от меня приятные подарки, и тут у него не могло возникнуть подозрений.

– Но после прошлогодней большой перестановки кадров он вдруг сник, – мрачно добавил Брет Ранселер. – Характер его материалов вдруг сильно изменился. В них по-прежнему попадались важные сообщения, но они уже не отличались стопроцентным качеством. К тому же он начал просить все больше и больше денег. Никого это в общем не смущало – он оправдывал то, что получал, – но появилось ощущение, что Брамс начал искать способ уйти в сторону.

– А теперь произошел срыв? – спросил я.

– Возможно, – сказал Брет.

– А может, это просто очередная прелюдия к тому, что он попросит еще прибавки, – заметил Сайлес.

– Довольно оригинально, – отозвался Брет. – До глупости усложненный способ добиться увеличения платы. Нет, думаю, он хочет отвалить. Кажется, на этот раз он всерьез решил от нас освободиться.

– А что он делает с деньгами? – поинтересовался я.

– Не удалось узнать, – сказал Брет.

– Нам никто никогда не разрешал даже пытаться, – с горечью произнес Крайер. – Если мы разрабатывали такой план, кто-нибудь из начальства ставил на нем крест.

– Не принимай близко к сердцу, Дики, – посоветовал Брет тоном, в котором звучали благосклонность и желание успокоить собеседника. И в то же время показать, что он – хозяин положения. – Нет смысла портить настроение солидному источнику только ради того, чтобы выяснить, есть ли у него где-нибудь любовница. Или – не кладет ли он свои кровные на счет в одном из швейцарских банков?

Разумеется, именно Сайлес сейчас решал, до какой степени меня можно посвятить в дело.

– Скажем так: мы переводим определенные суммы в один из банков Мюнхена для кредитования некоему издательству, которое ничего не публикует и не собирается публиковать, – добавил Сайлес.

Если я пойду напролом, они сделают так, что я ничего больше не узнаю. Обычная метода. И мы все о ней знали.

– Черт возьми, но если он хочет потратить собственные деньги! – высказал я предположение. – Что же в этом плохого?

Сайлес зло сверкнул глазами и сказал:

– В этом, конечно, нет ничего дурного. Но нам всегда нужны те сведения, что он передает. Вот где, Бернард, дело и оборачивается весьма нежелательной стороной! Тогда все плохо!

Он вытащил шар из лузы и пустил по столу с такой силой, что тот отскочил от борта и вернулся к Сайлесу. Во всем облике Гонта ощущалась жесткая решимость. Это я наблюдал не впервые.

– Ладно, значит, вы хотите сказать, что я – единственный, кто может поехать к Брамсу и поговорить с ним, – заметил я. – Как я догадываюсь, именно ради этого затеяно сегодняшнее невинное дружеское развлечение. Или я ошибаюсь?

Я в упор смотрел при этом на Сайлеса. Он примирительно улыбнулся.

– Ты вовсе не тот, кто подходит к данной ситуации, – не слишком убедительно продекламировал Брет.

Остальные молчали. Все знали, что я – именно тот. Спектакль разыграли для того, чтобы показать мне, что их решение единодушно. Дики Крайер коснулся губ влажным концом сигары, но затягиваться не стал.

Брет сказал:

– Послать тебя – все равно что доставить сводный оркестр Королевской гвардии, исполняющий гимн «Правь, Британия!». Брамс Четвертый придет в ужас – и будет прав. Тебе сядут на хвост, как только там появишься.

– Я не согласен, – заявил Крайер.

Они говорили обо мне так, будто меня самого тут не было. Я не мог отделаться от впечатления, что подобным образом они станут беседовать в случае, если меня упекут в тюрьму или убьют.

– Бернарду там все знакомо, – продолжал Крайер. – И ему не придется долго оставаться в тех местах – нужно просто поговорить с Брамсом и выяснить, что у него на уме. А также постараться убедить, как нам важно, чтобы он продолжал работать на нас еще несколько лет.

– А что ты думаешь, Бернард? – спросил Сайлес. – Ты еще ничего не сказал.

– Похоже, кому-то действительно придется поехать, – сказал я. – И конечно же, нужный ответ от Брамса скорее получит тот, кого он знает лично.

– Следовательно, – извиняющимся тоном произнес Брет, – у нас не слишком много времени… Ты это хочешь сказать?

Крайер заговорил:

– В прошлом месяце мы командировали туда курьера. Он сел в обыкновенный экскурсионный автобус, побывал на той стороне и беспрепятственно вернулся.

– Туристам из Западного Берлина сейчас разрешают выходить из машины? – спросил Сайлес.

– Да, конечно, – сказал Крайер с веселой улыбкой. – С тех пор как ты был там, Сайлес, многое переменилось. Их возят к мемориалу Красной Армии. Есть даже остановка, где экскурсанты пьют кофе с пирожными, – дело в том, что ГДР отчаянно нуждается в западных марках. Существует еще одно подходящее место для встреч – музей «Пергамон». Туристы с Запада и там останавливаются.

– Так что ты думаешь, Бернард? – спросил Брет.

Он вертел на пальце перстень с печаткой и поглядывал на бильярдный стол с таким выражением, будто его больше всего занимало, удастся ли Крайеру забить угловой.

Меня начал раздражать разговор в предположительном ключе.

– Какой прок от того, правильно ли я оценю ситуацию? – сказал я. – Главное выяснить, что он делает. Он – не темный крестьянин, а пожилой образованный человек с важной и интересной работой. Нам нужно знать, чувствует ли он себя по-прежнему счастливым в браке и есть ли у него верные друзья, произносящие добрые слова в дни рождения его внуков. Или превратился в несчастного одинокого старика, на ножах с окружающим миром, и нуждается в современной медицинской помощи уровня западных стран… А может, он открыл для себя, что значит влюбиться в восемнадцатилетнюю диву с бешенством матки.

Брет хохотнул и сказал:

– Два билета первого класса до Рио, и не жалеть шампанского.

– При условии, – предупредил я, – что дива с волшебной фигурой и осатанелой маткой не работает на КГБ.

– Все-таки не очень представляю, как можно внедрить кого-либо на переговоры с Брамсом, а, Бернард? – спросил Брет.

– Я, конечно же, не стану обсуждать с вами способ своего проникновения на ту сторону. Потребую только, чтобы ничего не предпринималось отсюда. Никаких документов, никакой подготовки, никакого контакта, предусмотренного для чрезвычайных обстоятельств, никакой поддержки на месте – вообще ничего. Я сам сделаю все, что потребуется.

Предстоявшая операция отнюдь не носила характер частного мероприятия, какие обычно поощрялись департаментом. Я, конечно же, ожидал энергичных возражений, однако их не последовало.

– В общем, правильно, – отозвался Сайлес.

– И я еще не согласился ехать, – напомнил я им.

– Решай сам, – сказал Сайлес.

Остальные дружно закивали. Руки Крайера, казавшиеся очень бледными в этом освещении, начали перемещаться по столу, словно огромные пауки. Он ударил по шару – и промахнулся. Он не думал об игре. Мои мысли тоже были далеко.

Сайлес, увидев неудачу Крайера, скорчил рожу и снова глотнул портвейна.

– Бернард, – сказал он. – Лучше я…

И не договорил. Тихо вошла миссис Портер, держа на подносе хрустальный бокал и салфетку. Сайлес посмотрел вопрошающе.

– Телефон, сэр, – сообщила прислуга. – Звонят из Лондона.

Она не сказала, кто именно, поскольку предполагала, что Сайлесу это известно. Да и все собравшиеся знали или догадывались, что кого-то в столице срочно интересовало, как прошло обсуждение. Сайлес почесал нос, взглянул на меня и сказал:

– Бернард… налей себе еще бренди, если хочешь.

– Спасибо, – ответил я.

Мне показалось, что Гонт намеревался сказать нечто другое, но почему-то передумал.

Уик-энды у дядюшки Сайлеса всегда строились по шаблону: семейный ленч, игра в бильярд или в бридж до чая, затем все переодевались к обеду. В ту субботу за вечерним столом собрались четырнадцать человек: мы с Фионой, чета Крайеров, Ранселер с подружкой, сестра Фионы Тесса – ее муж находился в отъезде, и она составляла пару хозяину дома, американская пара по фамилии Джонсон – в Англии они закупали антикварную мебель для своего филадельфийского магазина, молодой, подававший надежды архитектор, что превращал коттеджи в «райские дома» и зарабатывал достаточно денег, чтобы содержать молодую шумливую жену и старый дребезжащий автомобиль «феррари». Удостоился чести еще местный фермер. За весь вечер едва вымолвив несколько слов, он не переставал просить свою кудрявую жену налить винца.

– Ты, кажется, неплохо провел здесь время, – раздраженно сказала Фиона, когда мы в тот вечер готовились лечь в небольшой мансарде. – Я сидела рядом с Дики Крайером. У него только и разговоров было, что о какой-то идиотской лодке, на ней он собирается в следующем месяце отправиться во Францию.

– Дики не способен отличить парус-грот от сапожного шила. Идет на верную смерть.

– Не говори так, дорогой, – сказала Фиона. – Моя сестра Тесса отправляется с ним. А также Рики – этот замечательный молодой архитектор и его удивительная жена Колетт.

В голосе чувствовалась издевка – она недолюбливала этих людей. Кроме того, она продолжала сердиться за то, что мужчины заперлись в бильярдной и обсуждали дела без нее.

– Это, должно быть, большая лодка, – заметил я.

– Там могут разместиться человек шесть – восемь, если у них хорошие дружеские отношения. Так сказала Дафни. Но сама не едет. У нее морская болезнь.

Я взглянул с интересом.

– У твоей сестры роман с Дики Крайером?

– Какой ты умный… – сказала Фиона отчужденно. – Но ты отстаешь от жизни, дорогой. Она сказала, что увлеклась человеком намного старше ее самой.

– Просто она потаскуха.

– Большинство мужчин находят ее привлекательной, – парировала Фиона.

В силу какой-то непонятной причины Фиона получала заметное удовлетворение, выслушивая, как я поношу ее сестру. И похоже, ей хотелось спровоцировать меня на подобные высказывания.

– Мне казалось, что она уже помирилась с собственным мужем.

– Это было для них испытание, – сказала Фиона.

– Готов согласиться, что это правда, – подтвердил я. – Особенно для Джорджа.

– Ты сидел возле дамы из антикварного магазина – она интересная собеседница?

– Возле дамы, торгующей антикварными предметами, – уточнил я, и она улыбнулась. – Она поведала, что нужно остерегаться костюмеров. Они склонны предлагать для платья современный верх и античный низ.

– Как эксцентрично! – сказала Фиона. И хихикнула. – Где мне найти такое?

– Прямо здесь, – сказал я и прыгнул к ней в постель. – Дай мне эту чертову грелку.

– Грелки нет. Есть я. Какие у тебя холодные руки!

Я проснулся от того, что на ферме лаяла собака. Ей звонко отвечала другая, откуда-то из-за реки. Я открыл глаза, решив посмотреть на часы, и только тогда обнаружил, что возле кровати включен свет. Было четыре часа утра. Фиона сидела в халате и пила чай.

– Извини, – сказала она.

– Собака лает.

– Я никогда не могу хорошо спать вне дома. Пошла в кухню и приготовила чай. Я принесла еще одну чашку – хочешь?

– Половинку. Ты давно не спишь?

– Мне показалось, что кто-то спустился вниз. В этом старом доме страшно, верно? Возьми печеньице.

Я отказался.

– Ты согласился ехать? – спросила Фиона. – В Берлин? Ты им обещал?

За этим скрывалось желание выяснить, что я ценил больше: ее или работу.

Я покачал головой.

– Но ведь игра в бильярд была затеяна только из-за этого? Я сразу догадалась. Сайлес так упорно не пускал нас туда, к вам… Иногда мне кажется, он не отдает себе отчета в том, что я сейчас – тоже старший офицер.

– Они все обеспокоены нынешним оборотом дела с Брамсом Четвертым.

– Но зачем посылать тебя? Как они это обосновывают?

– А кто еще может поехать? Сайлес?

Я пересказал ей содержание разговора в бильярдной комнате. Собаки снова начали лаять. Я услышал, как внизу открылась дверь, и затем Гонт попытался утихомирить свою псину. Разговаривал он с ней тем же тоном, что и с детьми.

– Я видела меморандум, направленный Ранселером генеральному директору. – Голос Фионы зазвучал приглушенно, словно она опасалась, что нас могут подслушать. – В нем пять страниц. Я взяла его в свой кабинет и очень внимательно прочла с начала и до конца.

Я смотрел с удивлением. Я не считал Фиону тем человеком, кто столь грубо нарушает инструкции.

– Я должна это знать, – добавила она.

Я пил чай и молчал. Хочу ли я на самом деле понять, что для меня подготовили Ранселер и Дики Крайер?

– Брамс Четвертый мог сойти с ума, – сказала она наконец. – Брет и Дики предполагают, что это вполне вероятно. – Она выждала, чтобы убедиться, что ее слова произвели должное впечатление. – Они думают, что у Брамса возможен нервный срыв. Это их и беспокоит. Никто не может сказать, чего от него ожидать.

– Именно так говорится в меморандуме? – Я рассмеялся. – Просто Брет и Дики на всякий случай страхуются.

– Дики предложил возможность нескольким медицинским светилам попытаться поставить диагноз на основании докладов, присланных Брамсом Четвертым… Но Брет это отверг.

– Похоже на некоторые гениальные идеи Крайера, – заметил я. – Дай возможность тугодумам встретиться и тут же попадешь в заголовки воскресных газет, на полосу обзоров, где пустословят о москитах, ошибках в письме и о прочей чепухе за подписями «наших собственных корреспондентов». Слава Богу, Брет положил этому конец. Какую же форму приоБретает помешательство Брамса Четвертого?

– Обычный вид паранойи: враги за каждым углом, никому нельзя доверять. Разве он может знать, сколько человек имеют доступ к его сообщениям? А мы уверены, что на самом верху нет утечки информации относительно его докладов? Словом, всякая чушь, какая приходит людям в голову, когда у них поехала крыша…

Я кивнул. Фиона не имела ни малейшего представления о том, что за жизнь на самом деле ведут агенты. Дики и Брет тоже этого не понимали. Ни одна канцелярская крыса не могла этого себе вообразить. Мой отец иногда говорил: «Цена свободы – вечная паранойя. Бдительности здесь недостаточно».

– Возможно, Брамс Четвертый прав, – сказал я. – Не исключено, за каждым углом нас поджидают враги. – Я вспомнил рассказ Крайера о том, как наш департамент способствовал Брамсу Четвертому внедриться в восточногерманский режим. Брамс нажил немало, мягко говоря, недоброжелателей. – А если он не настолько уж спятил?

– И утечка на высшем уровне тоже, вероятно, существует? – спросила Фиона.

– Вряд ли подобное происходит впервые.

– Брамс Четвертый просил с тобой встречи. Они сказали об этом?

– Нет.

Я постарался скрыть удивление. Вот что стояло за всеобщей напряженностью в бильярдной комнате…

– Он не хочет больше входить в контакт с постоянным проверяющим. Он заявил, что желает иметь дело только с тобой.

– Готов биться об заклад, что именно это окончательно убедило генерального директора в том, будто Брамс сошел с ума.

Я поставил пустую чашку на стол и выключил свет со своей стороны кровати.

– Мне нужно отдохнуть, – сказал я Фионе. – Завидую, что ты обходишься пятью часами сна за ночь. Мне же требуется вздремнуть и впрок.

– Ты ведь не поедешь, верно? Обещай.

Я буркнул что-то и зарылся в подушку. Я всегда сплю лицом вниз. Тогда не мешает свет.

В понедельник днем я зашел в кабинет к Брету Ранселеру. Он располагался на верхнем этаже, невдалеке от просторного офиса генерального директора. Все кабинеты и приемные тут декорировали в соответствии с личными вкусами своих хозяев: одна из привилегий высшего начальства. Помещение Брета выдержали в стиле «модерн»: стекло, хром и серый ковер. Комната выглядела строгой, аскетической и бесцветной. Обиталище, достойное Брета с его темным шерстяным костюмом от Севиль Роу, белой накрахмаленной рубашкой и клубным галстуком. Его светлые волосы начали седеть, а улыбка казалась застенчивой и мимолетной, на самом же деле – лишь рефлекторное движение, отражавшее его индифферентность.

Кивок головой, улыбка. Подбородок нацелен на черное кожаное кресло. Брет держит в руке белую телефонную трубку и не прерывает разговор. Я сажусь и слышу, как он извещает собеседника, что им не удастся сегодня встретиться за ленчем… может быть, завтра или в любой другой день.

– Ты играешь в покер, Бернард? – спросил он, еще не опустив трубку.

– Только на спички, – осторожно ответил я.

– Ты когда-нибудь задумывался, чем займешься, когда уйдешь в отставку?

– Нет, – сказал я.

– У тебя нет планов купить бар в Малаге или сад в графстве Сассекс?

– Это то, что намерен сделать ты? – поинтересовался я.

Брет улыбнулся. Он богат, даже очень. Представить, как он станет работать в саду, выращивая фрукты для рынка, просто смешно. А что касается бара в Малаге, то плебейские занятия, конечно же, Брету уж никак не подходили.

– Насколько мне известно, у твоей жены водятся деньжата, – сказал Ранселер. Он сделал паузу. – Но я бы сказал, что ты похож на недоделанного сноба и не пожелаешь ими воспользоваться.

– Именно это окончательно и превратит меня в недоделанного сноба?

– Если бы у тебя хватило ума вложить ее капитал во что-нибудь и удвоить его, никто бы не пострадал. Разве нет?

– Ты хочешь сказать, следует уже сейчас подрабатывать по вечерам? Или вместо того, чтобы вкалывать здесь?

– Всякий раз, когда я задаю тебе вопросы, ты начинаешь задавать их мне.

– Я понятия не имел, что ты меня допрашиваешь, – сказал я. – Ты меня проверяешь?

– В нашем деле иногда не мешает время от времени выяснять состояние банковских счетов своих сотрудников, – растолковал Ранселер.

– В моем счете завелась моль, – сказал я.

– Никаких семейных сбережений?

– Сбережения? Прислуга у меня появилась только после тридцати лет.

– Люди твоего круга, агентурные сотрудники, имеют накопления и разного рода страховки. Готов спорить, у тебя банковские счета в разных городах.

– Что я на них положу, талоны на питание?

– Хорошую репутацию, – сказал шеф. – До поры до времени хорошую репутацию.

Он взял мою короткую докладную записку по поводу импортно-экспортных операций, ими занимался Вернер Фолькман. Так вот в чем дело! Шеф гадал на кофейной гуще, не делится ли Вернер со мной доходами.

– У Фолькмана не такие прибыли, чтобы он мог кому-либо отстегивать… если ты имеешь в виду это, – сказал я.

– А ты хочешь, чтобы департамент его содержал?

Он продолжал стоять за столом. Вообще он любил находиться на ногах, двигаясь взад-вперед, словно боксер, перенося тяжесть тела туда-сюда и виляя корпусом, словно увертываясь от воображаемых ударов.

– Лучше закажи новые очки, – посоветовал я. – Никто не предлагает, чтобы департамент платил Фолькману.

Брет улыбнулся. Когда ему надоедало изображать застенчивого пай-мальчика, он неожиданно становился агрессивным, готовым обвинять и оскорблять подчиненных. Но, во всяком случае, он не был способен на подлость.

– Может быть, я прочел твою бумагу не слишком внимательно? Что там на самом деле происходит?

Брет был похож на члена Верховного суда, который подставляет ухо и спрашивает, кто такой женоненавистник и что такое совместимый компьютер. Самим судьям кажется, что они знают все, но хотят, чтобы их понимание согласовывалось с разумением других и осталось зафиксированным в протоколе заседания.

– Фолькман помогает западногерманским компаниям быстро получать деньги за товары, идущие на экспорт в Восточную Германию.

– Как ему это удается? – спросил Брет, играя какими-то бумажками на столе.

– Для этого приходится проделывать колоссальную работу с документами, – пояснил я. – Важнейшая часть сделки состоит в том, что они сообщают условия поставок и цены в восточногерманский банк. Все это подписывается и скрепляется печатями, и тогда импортеры получают добро от западных фирм. Согласовываются также сроки оплаты. После чего Фолькман идет в банк, или в банковское объединение, или в другое учреждение, где на Западе платят наличными, и предъявляет документ, по которому выплачиваются причитающиеся за товары деньги.

– Значит, он действует в качестве посредника?

– Это намного сложнее, поскольку приходится иметь дело со множеством людей, большинство из которых – бюрократы.

– И вашему приятелю Фолькману откалывается от каждой сделки. Великолепно!

– Но это не такое простое дело, Брет, – сказал я. – Многие требуют определенный процент с выручки, угрожая в противном случае помешать ему заниматься бизнесом.

– Но ведь у Фолькмана нет опыта в банковском деле. Он просто делец.

Я перевел дыхание.

– Не обязательно быть банкиром, чтобы ворочать финансами, – терпеливо сказал я. – Вернер Фолькман занимается такими сделками уже несколько лет. У него прекрасные контакты на Востоке. Он легко въезжает в Восточный сектор и без труда возвращается оттуда. Западным дельцам нравится иметь с ним дело, потому что он умеет поддерживать контакты с восточногерманскими экспортерами.

Брет поднял руку.

– Что за контакты?

– Многие банки предпочитают только наличные. Вернер готов найти нужные товары для клиента на Западе, который жаждет наладить экспорт из Восточной Германии. Таким образом, он экономит им некоторое количество твердой валюты, а может быть, ему удается заключить сделку, где цена экспорта равна стоимости импорта.

– В самом деле? – задумчиво произнес Брет.

– Фолькман может нам очень пригодиться, Брет, – сказал я.

– Каким образом?

– Пересылая деньги, товары, переправляя людей через границу.

– Мы это уже делаем.

– Но много ли у нас тех, кто без проблем может ездить туда-сюда?

– Так в чем состоит проблема с Фолькманом?

– Ты же знаешь, каков Фрэнк Харрингтон. Он не ладит с Вернером, да это никогда у него и не получалось.

– А тех, кого невзлюбил Фрэнк, Берлин никогда не станет использовать.

– Фрэнк и есть Берлин, – сказал я. – Брет, сейчас там мало людей. Харрингтону приходится заниматься разными мелочами.

– И ты хочешь, чтобы я посоветовал Фрэнку, как ему вести дела в его берлинском офисе?

– Брет, ты когда-нибудь читаешь то, что я тебе присылаю? В моих сообщениях сказано: считаю необходимым, чтобы департамент одобрил двустороннюю гарантию вкладов в одном из наших собственных коммерческих банков.

– А это означает деньги! – торжествующе произнес Брет.

– Мы просто говорим об одной из наших собственных банковских компаний, которые станут пользоваться услугами своих экспертов, чтобы обеспечить Вернеру нормальные условия при существующих банковских ставках.

– Но почему он уже сейчас не может этим воспользоваться?

– Банки, склонные заниматься подобными сделками, хотят знать, кто такой Вернер Фолькман. Наш департамент придерживается старого правила, что бывшие полевые агенты не обязаны ни в письменной, ни в устной форме сообщать генеральному директору о том, как они разобрались в этих финансовых комбинациях. Особенно если для этого требовалось переправлять агентов через Стену.

– Тогда скажи, как удалось Фолькману зацепиться за этот бизнес?

– Пользуясь услугами других, небанковских структур, услугами валютного рынка. Но это сокращало размер его доходов от разведывательного ведомства. И осложняло ему жизнь. Если он совсем оставит финансовые дела, то упустит большие возможности и ценные связи.

– Предположим, что одна из его махинаций не удалась и банк не получил свои денежки.

– Брось это, Брет. В банке работают серьезные люди, и они знают, что к чему.

– И потребуют его крови.

– А для чего вообще существуют эти чертовы банки, как не для такой вот работы?

– О какой сумме может идти речь?

– Можно говорить примерно об одном миллионе немецких марок.

– Ты что, рехнулся? – спросил Брет. – Миллион немецких марок? За этого вшивого негодяя? Нет, сэр. – Он почесал переносицу. – Тебе Фолькман что-нибудь рассказал об этом?

– Ни слова не промолвил. Ему нравится показывать мне, как здорово он преуспевает.

– Так откуда тебе известно, что он зашибает деньгу?

– «В нашем деле, – процитировал я самого Брета, – иногда не мешает время от времени проверять состояние банковских счетов своих сотрудников».

Ранселер не улыбнулся.

– Предположим, в один из ближайших дней ты по своей инициативе начнешь неофициальное расследование дела, которое тебя вовсе не касается. Как ты поступишь, если кто-то забьет тревогу?

–Заявлю, что веду официальное расследование.

– Черта с два, – сказал Ранселер.

Я направился к двери.

– Погоди, – сказал он, – как ты отреагируешь, если я скажу, что тебя разыскивает Брамс Четвертый? Если, более того, он никому, кроме тебя, в нашем департаменте не доверяет? Что ты на это скажешь?

– Скажу, что он хорошо разбирается в людях.

– Ладно кривляться, засранец. Теперь отвечай официально.

– Это может означать лишь то, что он мне доверяет. Он мало кого знает лично в нашем департаменте.

– Сформулировано весьма уклончиво, Бернард. Наши люди внизу, в отделе оценки разведывательных данных, склонны думать, что Брамса Четвертого перевербовали. Большинство из этого отдела, с кем я разговаривал, заявляют, что Брамс Четвертый, возможно, является старшим офицером КГБ с тех самых пор, когда Сайлес Гонт впервые встретился с ним в баре.

– Но это большинство людей, – сказал я как можно сдержаннее, – вряд ли распознает данного чертового старшего офицера КГБ, даже если он пойдет к ним навстречу, размахивая красным флагом.

Ранселер кивнул, словно впервые задумавшись над этой стороной деятельности своих людей.

– Может быть, ты и прав, Бернард.

Он всегда называл меня Бернард, делая ударение на втором слоге. Это все, что осталось в нем американского.

Именно в этот момент в комнату вошел сэр Генри Кливмор. Он был высок, чуточку неопрятен и имел довольно-таки потертый вид, свойственный представителям британского высшего общества, желающим показать, что их не следует путать с нуворишами.

– Извини меня, ради Бога, Брет, – сказал генеральный директор, и тут он заметил меня. – Я не знал, что у вас беседа. – Он нахмурился и попытался вспомнить мое имя. – Рад вас видеть, Сэмсон, – произнес он. – Я слышал, вы провели уик-энд вместе с Сайлесом. Как повеселились? Какие у него там развлечения? Рыбалка?

– Игра в бильярд, – сказал я. – В основном.

Генеральный директор усмехнулся.

– Да, это очень похоже на Сайлеса.

Он отвернулся от меня и взглянул на то, что лежало на столе у Брета.

– Я куда-то подевал очки, – пожаловался он. – Не оставил ли здесь?

– Нет, сэр. Сегодня утром вы ко мне не заходили, – заметил Брет. – Но я знаю, что запасная пара хранится в верхнем ящике стола у вашей секретарши. Принести?

– Действительно, вы правы, – сказал генеральный директор. – В верхнем ящике, теперь помню. Сегодня секретарша приболела. Без нее я как без рук.

Он улыбнулся Брету, затем мне, чтобы не возникло сомнений, что это – милая шутка.

– Сейчас у старика множество дел, – сказал Брет вслед вышедшему сэру Генри, и в голосе прозвучало уважение к шефу.

– Кому-нибудь известно, кто станет его преемником? – спросил я.

– Срок пока не определен. Но может случиться, что старик взбодрится опять и проработает еще годика три.

Я взглянул на Брета, он на меня. Потом сказал:

– Лучше старая метла, Бернард.

Сестры мало походили друг на друга. Моя жена, Фиона – темноволосая, с широким лицом, постоянно улыбалась. Младшая же, Тесса, выглядела почти блондинкой, с голубыми глазами и серьезным выражением лица. Это делало ее похожей на ребенка. Волосы – прямые и довольно длинные, до плеч. Иногда она зачесывала их назад, а порой закрывала ими лицо и смотрела сквозь них.

Вернувшись домой, я не удивился, застав Тессу в гостиной. Сестры были очень близки, по всей видимости, потому что в детстве им довелось вместе пережить множество невзгод. Их толстолобому отцу-аристократу казалось, будто трудности «формируют характер». В течение последнего года Фиона приложила немало усилий, чтобы состоялся брак Тессы с богатым автомобильным дилером Джорджем.

На столике, в ведерке со льдом, торчала бутылка шампанского, уже наполовину опорожненная.

– Мы что, отмечаем какое-то событие? – спросил я.

– Ты мыслишь буржуазными категориями, – заметила Тесса и подала наполненный до краев бокал.

Когда ты женат на богатой женщине, вечно возникают проблемы. Для них роскошь – привычка.

– Ужинаем в половине девятого, – сообщила Фиона, сдержанно обнимая меня. При этом она держала свой бокал на весу, стараясь не пролить ни капли. – Миссис Диас любезно согласилась задержаться.

Повар из Португалии, экономка и мастерица на все руки, миссис Диас, никогда не отказывалась остаться, чтобы приготовить ужин. Хотелось бы знать, во что обходятся ее услуги. Эти расходы, а также многие другие, каких требовало содержание дома, оставались погребенными где-то среди счетов, они оплачивались из доходов Фионы от вложений в какой-то коммерческий фонд. Жена знала, насколько мне это не нравится, но так не любила сама готовить, что предпочитала не спорить со мной по этому поводу. Я уселся на софу и пригубил шампанское.

– Восхитительно, – сказал я.

– Это принесла Тесс, – объяснила Фиона.

– Подарок от обожателя, – кокетливо сказала Тесса.

– Можно спросить, кто он? – поинтересовался я.

Я заметил, как Фиона сверкнула глазами, но сделал вид, будто ничего не понял.

– Все в свое время, дорогой, – сказала Тесса. – Пока что он остается инкогнито.

– На месте преступления, как говорится?

– Ах ты, нахал! – сказала она и засмеялась.

– Как поживает Джордж? – поинтересовался я.

– У нас у каждого своя жизнь, – пояснила Тесса.

– Не смущай Тессу, – вступилась Фиона.

– Берни вовсе меня не смущает, – сказала Тесса, бледной ладонью откидывая с лица волосы. На пальцах, унизанных перстнями, сверкнули драгоценные камни. – Джордж мне нравится, и, думаю, это сохранится навсегда. Просто мы не уживаемся вместе, то и дело ссоримся.

– Значит ли это, что вы собираетесь разводиться? – спросил я, отхлебывая шампанское.

– Джордж не хочет развода, – объяснила она. – В течение недели он пользуется нашим домом, как отелем, и это его устраивает. Но, кроме того, у него есть коттедж, куда он приводит своих дам.

– У Джорджа есть дамы? – небрежным тоном спросил я.

– Ни для кого не секрет, – подтвердила Тесса. – Но сейчас он много зарабатывает, и я не думаю, чтобы у него оставалось время на что-либо, кроме бизнеса.

– Счастливчик, – заметил я. – Все мои знакомые на грани банкротства.

– Вот тут-то у Джорджа обнаружились выдающиеся способности, – сказала Тесса. – Он прибрал к рукам торговлю небольшими дешевыми автомобилями. Несколько лет назад, когда никто, казалось, не собирался их покупать.

В голосе прозвучала гордость за Джорджа. Успехами своих мужей гордятся даже те жены, которые с ними ссорятся.

Фиона потянулась за шампанским. Она обернула бутылку салфеткой и со сноровкой бармена разлила остатки в бокалы. Как и полагалось, она не коснулась бутылки рукой, а салфетка не мешала рассмотреть этикетку. Такой профессионализм присущ, пожалуй, только тем, кто воспитывался в доме, где держали прислугу.

Наливая мне, Фиона сказала:

– Тесс просит меня помочь подыскать квартиру.

– И обставить ее, и привести в порядок, – добавила сестра. – Я ведь совершенно беспомощна в таких делах. Посмотрите, во что я превратила дом, где сейчас живу. Джорджу в нем никогда не нравилось. Иногда мне кажется, что наш брак расстроился именно из-за этого.

– Но у тебя же прекрасный особняк, – попыталась успокоить Фиона. – Просто он слишком велик для двоих.

– Он старый и мрачный, – возразила Тесса. – И в нем сыровато. Я понимаю, почему Джордж его ненавидит. Он согласился приобрести это страшилище только ради того, чтобы жить в знаменитом районе – Хэмпстеде. В сравнении с Айлингтоном это был шаг наверх. Но теперь он утверждает, что его больше устроил бы район Мэйфэр.

– Ну, а как насчет этой новой квартиры, – поинтересовался я. – Она понравится Джорджу?

– Закройся! – сказала Тесса, в шутку переходя на местный жаргон, что она иногда себе позволяла, разговаривая со мной. – Квартира еще не найдена – в этом мне и требуется помощь. Я езжу и смотрю в разных местах, но никак не могу сама что-либо выбрать. Эти сладкоголосые агенты, торгующие недвижимостью, мне все уши прожужжали, и я каждому верю – в этом моя беда.

Что бы ни случилось в жизни Тессы, она не верила тому, что ей советовали, предлагали, просто говорили мужчины. Я не стал ей возражать. Согласно кивнул и допил шампанское. Тем временем подоспел ужин. Всегда приветливая миссис Диас – великолепный повар, но я не мог поклясться, что осилю целую тарелку блюда под названием «фейхоада».

– Ты не будешь возражать, дорогой? – спросила Фиона.

– Против чего? – удивился я. – А, чтобы ты помогла Тессе найти жилище… Нет, конечно, с Богом.

– Ах, ты мой миленький, – сказала мне Тесса. И добавила, обращаясь к Фионе: – Тебе повезло: ты успела прибрать Бернарда к рукам, прежде чем я его увидела. Я всегда говорила, что он – прекрасный муж.

Я не сказал ничего. Только Тесса могла произнести слова «прекрасный муж» так, что они приобрели негативную окраску.

Тесса откинулась на спинку софы. Дымчатое шелковое платье с застежкой снизу доверху поблескивало. В одной руке она держала бокал, а другой играла с ожерельем из натурального жемчуга. Она то нервно забрасывала ногу на ногу, то усаживалась прямо и перекручивала ожерелье так, что оно впивалось в белую шею.

– Тесса хочет тебе что-то сказать, – объявила Фиона.

– Нет ли еще такого шампанского, дорогая? – спросил я.

– Бутылка «Дом Периньон» вся кончилась, – сказала Фиона. – Но в холодильнике есть еще «Сейнсбери».

– Бутылка «Сейнсбери» из холодильника звучит заманчиво, – заметил я, передавая пустой бокал. – Так о чем ты хочешь меня спросить, Тесса?

– Ты знаешь человека по имени Джайлс Трент?

– Он работает в министерстве иностранных дел – Форин Офис. Рослый, серые вьющиеся волосы, низкий голос, великосветские манеры. Он старше меня и, конечно же, не такой красивый, как я.

– Насчет Форин Офис ты сказал не совсем точно, – лукаво заметила Тесса. – Его офис не в министерстве иностранных дел, а входит в ваш департамент.

– Он сам тебе сказал? – спросил я.

– Да, – подтвердила Тесса.

– Ему не следовало этого делать, – заметил я.

– Знаю, – сказала Тесса. – Мы о нем говорили с Фионой. И она рассказала, что Джайлс Трент работал с вами в Берлине еще в семьдесят восьмом году. Она утверждает, будто Джайлс – важная персона.

Вошла Фиона с бутылкой шампанского и налила мне.

– Ну, если так говорит Фиона… – начал я.

– Тесса мне сестра, дорогой, – сказала Фиона. – И она не собирается выдавать русским ваши секреты. Верно, Тесс?

– Пока мне не встретится стоящий русский. Даже в таком случае… я хочу спросить, вы когда-нибудь видели фотоснимки русских женщин?

Она сунула в рот конец жемчужного ожерелья. Ребячья привычка. Ей нравилось изображать из себя маленькую.

– Так что насчет Джайлса Трента? – спросил я.

Тесса снова принялась играть ожерельем.

– Я познакомилась с ним прошлым летом. Встретились у живших неподалеку соседей. У него оказались билеты в «Ковент-Гарден» на оперу Моцарта. Забыла название… Но кругом только и разговоров было, что попасть на нее очень трудно. А Джайлс смог раздобыть. Представление божественное. Я не большая любительница оперы, но мы сидели в ложе, а в антракте выпили бутылку шампанского!

– Ну, и у вас начался роман, – закончил я за нее.

– Он – красивый зверь, Берни. А Джордж пребывал в отъезде, изучая опыт японцев, тех, кто производит автомашины.

– А почему ты с ним не поехала? – спросил я.

– Если бы ты хоть раз побывал там и увидел, как производители машин организуют такие встречи для дилеров, ты бы об этом не спрашивал. Жены там – лишь обуза. В спальни бегают девочки на любой вкус.

Фиона налила себе и Тессе, а потом объявила:

– Тесс хочет тебе что-то рассказать про Джайлса Трента. А выходить за него замуж или нет – это она сама решит.

Она произнесла это с улыбкой и смешком.

– Так расскажи про Джайлса Трента, – попросил я.

– Ты насчет него пошутил, я понимаю. Джайлс старше тебя совсем ненамного. Он – холостяк, привыкший к определенному образу жизни. Вначале он показался мне отчасти странным. Он очень аккуратный, опрятный и щепетильный в отношении одежды, того, что он ест, и так далее. У него на кухне – в роскошном доме на Кинге-роуд – все ножи и кастрюльки разложены и расставлены в идеальном, раз и навсегда определенном порядке: самые маленькие слева, самые большие справа. И все так красиво и упорядочено, что я поначалу боялась даже сварить яйцо или отрезать кусочек хлеба, опасаясь уронить крошки на сверкающий кафельный пол или поцарапать ножом доску для нарезания хлеба.

– Расскажи мне, пожалуйста, как ты впервые поняла, что он вовсе не странный, – спросил я.

– Я же сказала, что Берни не станет меня слушать, – пожаловалась она Фионе. – Я знала, он все время будет делать едкие замечания, и оказалась права.

– Это серьезно, Бернард, – вставила моя жена.

Она называла меня по имени только в тех случаях, когда речь действительно шла о чем-то существенном.

– Ты имеешь в виду свадьбу Тессы с Джайлсом?

– Я имею в виду, что Джайлс Трент передает разведывательные материалы кому-то из русского посольства.

Наступила длительная пауза, потом я произнес:

– Чепуха.

– Джайлс Трент уже давно на дипломатической службе, – сказала Фиона.

– Дольше меня, – согласился я. – Джайлс Трент преподавал в разведывательной школе в тот момент, когда я туда поступил.

– Одно время в Берлине он входил в состав службы связи, – сказала Фиона.

– Да, – подтвердил я. – И является автором подготовительного курса для военных переводчиков. Мне претит даже сама предположительность обвинения. Джайлс Трент – неужели?

– Он не производит впечатление человека, склонного этим заниматься, – сказала Фиона.

Женщины неровно дышали при виде элегантного джентльмена Джайлса Трента. Приветствуя их, он всегда приподнимал шляпу и постоянно носил безупречно чистую сорочку.

– Не производит такого впечатления, да, – заметил я.

– И не замечено никаких контактов с полевыми агентами, – уточнила Фиона.

– Ну что же, будем ему благодарны и за это, – сказал я и спросил Тессу: – Ты кому-нибудь об этом рассказывала?

– Только папочке, – призналась Тесса. – Он велел: забудь все это.

– Милый старый папочка, – сказал я, – всегда на месте, когда в нем есть нужда.

Миссис Диас внесла большой поднос с запеченными в тесте креветками.

– Не советую есть слишком много, сэр, – сказала она своим пронзительным голосом. – Вы от этого потолстеете.

Португальцы народ мрачный, но миссис Диас всегда улыбалась. Думаю, грешным делом, мы ей слишком много платили, почему бы и не отблагодарить…

– Вы просто волшебница, миссис Диас, – сказала жена, тоже широко улыбаясь. Однако тут же скисла, когда догадалась, что едим креветки, предназначенные для ленча на следующий день.

– Она – истинное сокровище, – подхватила Тесса и сунула в рот горячий кусок. Она, конечно, обожглась, так что пришлось выплюнуть неразжеванное в бумажную салфетку.

– Боже, как огонь, – сказала она, скорчив гримасу.

Фиона терпеть не могла ничего запеченного в тесте и отмахнулась, когда я протянул ей тарелку. Я подцепил креветку, подул на нее и съел. Весьма недурно.

– Теперь мы сами справимся, миссис Диас, – весело сказала Фиона.

Я обернулся и увидел, что миссис Диас все еще стояла в дверях, глядела на нас и держала губы раздвинутыми, а зубы – обнаженными. Потом она исчезла на кухне. Оттуда донесся громкий стук, потянуло дымом, но все мы сделали вид, будто ничего не заметили.

– Откуда тебе известно, что он передает сведения русским? – спросил я у Тессы.

– Он сам сказал, – ответила она.

– Прямо так вот взял и сказал?

– Однажды мы среди дня гуляли по Сохо и решили выпить в каком-то задрипанном маленьком клубе. Джайлс смотрел по телевидению скачки. Он поставил на одну из лошадей и выиграл. Тогда мы отправились в «Ритц». К тому времени там собралось несколько друзей, и Джайлс решил произвести впечатление, угостив всех обедом. Я предложила поехать в клуб «Аннабел» – Джордж является его членом. Пробыли там допоздна, причем Джайлс оказался великолепным танцором…

– Это что, предисловие к тому, о чем он рассказал тебе в постели? – с некоторым раздражением спросил я.

– Да. Мы вернулись в его уютный домик на Кингс-роуд. Я выпила несколько рюмок спиртного и, должна признаться, думала о шашнях Джорджа со всякими восточными куколками и страшно злилась. В конце концов Джайлс уговорил меня остаться у него.

– Что он тебе в точности сказал, Тесса? Уже почти половина девятого, и я начинаю чувствовать голод.

– Он разбудил меня среди ночи. Происходило что-то странное. Он сидел на кровати и выл. В этом было нечто потустороннее, дорогой. Ты не можешь себе представить. Он выл, призывая на помощь, а может быть, еще зачем-то. Настоящий кошмар. Хочу сказать, что у меня случались кошмары, и я видела, как они снятся другим, – в школьном интернате половина девчонок от этого страдали, помнишь, Фиона? Но там было не то, что происходило с Джайлсом. Он обливался потом и дрожал, словно лист.

– Джайлс Трент? – удивился я.

– Да, понимаю. Это трудно вообразить, так ведь? Я хочу сказать, что обычно он держится надменно. Входит в состав Гренадерского гвардейского полка. Но тут он вопил от ужаса, поддавшись какому-то кошмару. Пришлось долго его трясти, прежде чем он пришел в себя.

– Расскажи Берни, о чем он кричал, – сказала Фиона.

– Он взывал: «Помогите! Они заставили меня это делать!..» И еще: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Тогда я принесла большой стакан минеральной воды «Перрье». Он сказал, что именно этого ему и хотелось. Он собрал всю волю, овладел собой, я поверила – все уже хорошо. А потом вдруг спросил, как я отнесусь к тому, что он шпионит в пользу русских. Я ответила, мол, смешно слышать. Он кивнул и сказал: и все-таки это правда. Тогда я спросила: «Ради денег? Ты продаешься за деньги?» Я шутила, потому что думала, что шутит сам он.

– Так что он ответил насчет денег, «продаешься»? – спросил я.

– Я не знала, что средств у него хватает, – сказала Тесса. – Он учился в Итон-колледже. Он шьет костюмы у того же портного, что и мой отец, а это дорогое удовольствие. Кроме того, Джайлс является членом многих клубов, а вы знаете, какие у них членские взносы. Джордж постоянно о них вспоминает, но ему приходится развлекать деловых людей, так что никуда не денешься. Однако Джайлс никогда не жалуется насчет фунтов, долларов и марок. Благодаря заботам отца он бесплатно живет в своем доме, а также получает родительское содержание, чего хватает на безбедную жизнь.

– И кроме того, он имеет не столь скудное жалованье, – напомнил я.

– Ну, этого совершенно недостаточно, Верни, – заметила Тесса. – Как бы вы с Фионой обходились, если бы ей доставался на расходы только твой оклад?

– Другие обходятся, – сказал я.

– Но не такие, как мы, – возразила Тесса убежденно. – Бедняжка Фиона вынуждена брать шампанское «Сейнсбери», поскольку знает, что ты станешь ворчать, если она позволит себе купить другое, сортом пониже, какое пьет наш папочка.

Фиона торопливо попросила:

– Расскажи Берни, что тебе поведал Джайлс о встрече с тем русским.

– Он встретился с каким-то деятелем из советской торговой миссии. Однажды вечером Джайлс сидел в пивной неподалеку от Портобелло-роуд. Ему нравится посещать разные забегаловки, неизвестные никому, кроме местных жителей. Дело было перед закрытием. Он попросил бармена налить еще рюмочку, но тот не захотел его обслуживать: рабочий день кончился. Тогда какой-то человек, стоявший возле стойки, предложил Джайлсу поехать с ним в шахматный клуб в Сохо – в «Каре-клуб» на Джеррард-стрит. Там до трех ночи открыт бар для членов клуба. Этот русский похвастал, что входит в их число, с ходу предложил Джайлсу дать и ему рекомендацию, и Джайлс, не раздумывая, согласился. Насколько я понимаю, это заведение не представляет собой ничего особенного. Там бывают артисты, писатели и так далее. Джайлс неплохой шахматист. С той ночи он стал часто заглядывать туда и всегда играл с этим русским. А иногда просто наблюдал за партиями других посетителей.

– Когда у Джайлса случился этот кошмар? – спросил я.

– Точно не помню, но, в общем, не так давно.

– И он рассказывал тебе о русских несколько раз? Или только однажды, в ту ночь?

– Я как-то сама заговорила, – призналась Тесса. – Ведь интересно. Хотелось узнать, была это шутка или нет. Твое имя знакомо Джайлсу Тренту, и Фиону он знает, из этого я сделала вывод, что он находится на какой-то секретной службе. В прошедшую пятницу мы вернулись к нему домой очень поздно, и он стал демонстрировать «электронного шахматиста», которого только что купил. Я сказала: незачем больше ходить в свой шахматный клуб. Он ответил: ему там нравится. Тогда я спросила, а не боится он, что кто-нибудь увидит его с русским и заподозрит в шпионаже. Джайлс упал на диван и принялся что-то бормотать. Вроде того, мол, они, должно быть, правы, если его подозревают. В ту ночь он много пил – в основном бренди. И я заметила еще раньше, что бренди действует на него не так, как другие напитки.

Тесса была очень собранной и серьезной. Совсем на себя непохожа. Прежде я знал ее главным образом в роли искательницы приключений.

– Продолжай, – приободрил я.

– Что же, я все еще думала, что он озорует, и соответственно к этому относилась, – продолжала Тесса. – Но он не баловался. Он сказал: «Я молю Бога, чтобы он помог мне покончить с этим. Но они насели, и мне никогда не освободиться. Все закончится для меня в Главном уголовном суде на улице Олд-Бейли, и я получу срок в тридцать лет…» Я спросила, а не может он бежать? Сесть в самолет и куда-нибудь улететь?

– Что он ответил?

– Он ответил: «И оказаться в Москве? Я предпочитаю английскую тюрьму, где меня будут ругать по-английски, чем провести остаток жизни среди русских». Ты-то можешь такое себе представить? И стал рассказывать о том, какой образ жизни вели этот Ким Филби и двое других, когда очутились в русской столице. Тогда я поняла: он знает подробности и сам запугал себя до смерти.

Тесса отпила шампанского.

– Что теперь будет, Берни? – спросила Фиона.

– Мы не можем это так оставить, – сказал я. – Я должен официально заявить.

– Я не хочу, чтобы в деле фигурировало имя Тессы, – заявила Фиона.

Тесса пристально смотрела на меня.

– Как я могу обещать? – спросил я.

– Тогда лучше все забыть, – сказала Тесса.

– Забыть? – Я усмехнулся. – Разговор ведь не о том, что какой-то турист потоптал овес на поле твоего папочки. Тогда тебя могут спросить, настаиваешь ли ты на возмещении убытков за вторжение. А тут – шпионаж. Если я не доложу об этом, что ты рассказала, я попаду на скамью подсудимых на Олд-Бейли вместе с ним. И то же может случиться с тобой и с Фионой.

– Действительно так? – спросила Тесса.

У нее давняя привычка обращаться скорее к сестре, чем ко мне. В том, что Тесса делала или говорила, выпирала наивная непосредственность, на нее трудно сердиться. Она подтверждала все избитые остроты насчет второго ребенка в семье. Тесса обладала искренностью, но была недалекой. Могла любить, но не отличалась постоянством. Имела склонность выставлять напоказ свои переживания, однако играла свою роль не слишком уверенно. В то же время Фиона воплощала все характерные черты старших детей в семье: стабильность, уверенность, интеллект в избытке, а также холодную сдержанность, с какой она встречала превратности окружающего мира.

– Да, Тесс. Берни прав.

– Я подумаю, что можно сделать, – сказал я. – Но ничего не обещаю. Если удастся, постараюсь не называть твоего имени, Тесса. Но случись вам выдать меня, скажете кому-нибудь хоть слово об этом разговоре, включая даже вашего отца, я сделаю так, что вы, и он, и кто угодно еще окажутся перед лицом закона.

– Спасибо, Берни, – сказала Тесса. – Джордж очень горевал бы.

– Он единственный, о ком я думаю с сожалением, – сказал я.

– Но ты же не такой жестокий, – возразила она. – Сердце у тебя мягкое. Ты знаешь об этом?

– Если еще раз такое скажешь, – предупредил я Тессу, – получишь щелчок по носу.

Она рассмеялась.

– Ты смешной, – сказала она.

Фиона вышла, чтобы узнать, как готовится еда. Тесса придвинулась поближе ко мне.

– Ему действительно что-то угрожает? Джайлс попал в серьезную беду? – обеспокоенно спросила она.

Говорила она непривычно почтительным тоном. Так пациент спрашивает врача, какой тот поставит диагноз.

– Если он решит сотрудничать с нами, все обойдется.

Разумеется, это не было правдой, но мне не хотелось ее огорчать.

– Я уверена, он согласится сотрудничать, – сказала Тесса.

Она потягивала шампанское и, улыбаясь, смотрела на меня с таким видом, будто продолжала захватывающую игру.

– Давно ли он познакомился с этим русским? – спросил я.

– Порядочно. Ты можешь проверить, когда он вступил в шахматный клуб, верно?

Тесса встряхнула бокал и принялась наблюдать, как поднимаются пузырьки. Она кое-чему научилась в театральной школе, где училась за год накануне знакомства с Джорджем. Она вышла замуж и не стала кинозвездой. Тесса склонила голову набок и многозначительно на меня посмотрела.

– Джайлс, в общем, человек порядочный, но иногда поступает глупо.

– Мне придется побеседовать с тобой еще раз, Тесса. Возможно, ты повторишь свой рассказ военному следователю, он предложит написать и подписать показания.

Она дотронулась до ободка бокала и несколько раз провела пальцем по кругу.

– Я помогу тебе при условии, что ты не окажешься слишком суров с Джайлсом.

– Ладно, постараюсь, – пообещал я.

Черт побери, что еще я мог сказать?

Ужин сервировали великолепно – на фарфоре фирмы «Минтон». Выставили свадебные подношения: столовые приборы из старинного серебра, подаренные родителями Фионы, и хрустальную вазу – мой отец откопал ее где-то на одном из берлинских блошиных рынков. Круглый обеденный стол оказался слишком велик для троих, поэтому уселись рядышком. Тесса расположилась между мною и Фионой. В качестве гвоздя программы подали тушеную курицу, тарелка выглядела чересчур просторной для небольшой порции. Миссис Диас испачкала белый передник соусом и сейчас не улыбалась. После того как она ушла в кухню, Фиона шепотом сказала, что повариха разбила малое сервировочное блюдо и половина тушеной курицы шлепнулась на пол.

– Какого черта мы шепчемся? – спросил я.

– Я знала, ты начнешь кричать, – сказала Фиона.

– Я не кричу, – пояснил я. – Просто спрашиваю…

– Мы тебя слышали, – сказала Фиона. – Но если ты обидишь миссис Диас и она от нас уйдет…

Она не договорила.

– Но почему ты пытаешься переложить вину на меня? – спросил я.

– Он всегда так себя ведет, когда что-нибудь разбивается, – пояснила сестре – и мне тоже – Фиона. – Разумеется, кроме тех случаев, когда сам что-то раскокает.

Мне досталась крошечная порция курицы. Я компенсировал это основательным количеством отварного риса. Фиона открыла бутылку отличного бордо, из тех, что еще оставались в буфете, и я распорядился вином.

– Ты сможешь пожить у меня, пока Бернард находится в отъезде? – спросила Фиона сестру.

– Куда ты отправляешься? – поинтересовалась Тесса.

– Еще неизвестно, – отвечал я. – Вообще не уверен, что куда-нибудь трону.

– В Берлин, – сказала Фиона. – Я так не люблю оставаться здесь одна.

– Я с удовольствием, дорогая, – сказала Тесса. – Когда?

– Я только что сказал, ничего пока не известно, – повторил я. – Может, и не поеду.

– Скоро, – сказала Фиона. – На следующей неделе, а может, еще через неделю.

Вошла миссис Диас собрать тарелки. Мы похвалили ее блюдо и поблагодарили ее. Особенно старалась Фиона, и Тесса, оставаясь на подхвате, тоже не скупилась на хвалебные слова.

– Сеньор Сэм?..

Для миссис Диас я всегда был сеньор Сэм. Она никогда не называла меня ни мистером, ни Сэмсоном.

– Сеньор Сэм… ему нравится?

Она адресовала этот вопрос скорее Фионе, чем мне. Примерно в том же ключе звучали слова дяди Сайлеса, Брета Ранселера и Дики Крайера, когда при мне обсуждались мои же шансы вернуться из Берлина живым.

– Ты посмотри на его тарелку, – ободряюще сказала Фиона. – Ни крошки не осталось.

Правда сущая, ибо моя треть всей жалкой порции состояла из ножки и шейки. А большая часть тушеной курицы лежала на куске фольги в саду и уничтожалась окрестными кошками. Я слышал, как они дрались, опрокидывая пустые молочные бутылки возле крыльца.

– Это было необыкновенно, миссис Диас, – заверил я кухарку.

Фиона наградила меня сияющей улыбкой, она мгновенно исчезла, как только за миссис Диас закрылась дверь.

– Кому нужна твоя дурацкая ирония? – сказала Фиона.

–Это было необыкновенно. Так я ей и сказал: необыкновенно.

– Когда-нибудь может случиться, что тебе придется беседовать с кухарками, присланными агентством, предоставляющим такие услуги. Может быть, тогда поймешь, как тебе повезло.

Тесса меня обняла.

– Фиона, дорогая, не терзай его. Ты бы послушала, что говорил Джордж, когда слуга уронил его несчастный видеомагнитофон.

– О, вспомнила! – оживилась Фиона, наклоняясь ко мне. – Ты собирался вечером записать на видеофильм Филдса.

– И верно! – воскликнул я. – Когда его начнут показывать?

– В восемь, – ответила Фиона. – Так что, боюсь, ты его пропустил.

Тесса проворно зажала мне ладонью рот, прежде чем я успел ответить.

Миссис Диас принесла сыр и печенье.

– Я ведь сказала ему поставить таймер, – пожаловалась Фиона, – но он не захотел меня слушать.

– Все мужчины таковы, – заметила Тесса. – Нужно было сказать: не включай таймер. Тогда бы он его включил. Мне постоянно приходится проделывать такие трюки с Джорджем.

Тесса ушла рано. Ей предстояла встреча «со старым школьным приятелем» в баре отеля «Савой».

– Интересно, из какой школы этот приятель? – сказал я Фионе, когда она вернулась в гостиную, проводив сестру до крыльца. Они всегда расставались без присутствия третьего. Тогда, наедине, они могли обменяться своими маленькими секретами.

– Она никогда не изменится, – сказала Фиона.

– Бедный Джордж, – вздохнул я.

Фиона подошла, села рядом и поцеловала.

– Я, наверное, сегодня несносна? – посочувствовала она мне.

– Asinus asino, et sus sui pulcher: осел нравится ослу, а свинья – свинье.

Фиона рассмеялась.

– Ты всегда цитировал латынь, с нашей первой встречи. Сейчас перестал.

– Я немножко подрос, – объяснил я.

– Не превратись в переростка, – сказала она. – Я люблю тебя таким, какой ты есть.

В ответ я долго-долго ее целовал.

– Бедняжка Тесс. Надо же, чтобы это произошло именно с ней! Такая бестолковая. Свой день рождения не помнит, а не то что когда повстречала Джайлса. Я рада, что ты не кричал на нее и не заставил перечислять события в хронологическом порядке.

– Это кто-нибудь сделает без меня, – заметил я.

– У тебя был трудный день? – спросила она.

– Брет Ранселер не даст возможности Вернеру прибегнуть к услугам банка.

– Ты с Бретом повздорил? – поинтересовалась Фиона.

– Он продемонстрировал, каким можно стать упрямым, просидев за столом пятнадцать лет.

– Что он сказал?

Я передал наш разговор.

– Помню, как ты давал людям нагоняй по менее серьезным поводам, – сказала Фиона, выслушав рассказ о том, как Ранселер на меня давил.

– Ему просто хотелось меня выставить, – пояснил я. – Всю эту чушь я всерьез не принимаю.

– Совсем?

– Ранселер и Крайер не склонны думать, будто кому-то удалось перевербовать Брамса Четвертого. То же самое относится и к генеральному директору, в этом можно быть уверенным. Если бы они считали, что Брамс работает на КГБ, то не стали бы обсуждать, кому из лондонской штаб-квартиры ехать на ту сторону, рискуя угодить головой в петлю. Если бы они действительно полагали, что Брамс Четвертый является старшим офицером КГБ, они бы сразу похерили досье «берлинской системы», а не стали дожидаться резолюции «действовать немедленно». Им бы пришлось изоБретать извинения и всякое вранье, чтобы как-то прикрыть свою некомпетентность. Они бы готовились проработать вопросы, возникающие в случае провала. – Я взял бокал, откуда пила Тесса, и перелил остатки себе. – К тому же обо мне они не слишком беспокоятся, иначе бы не подпустили на пушечный выстрел к офису.

– Им приходится иметь с тобой дело. На этом настаивает Брамс Четвертый. Я уже тебе говорила.

– О чем они действительно думают, так это о том, что Брамс Четвертый – их самый лучший источник информации за последние десять лет. Как обычно, они это поняли, когда возникла угроза его потерять.

– А как ты оцениваешь ужасный случай с Трентом?

Я колебался. Я сам только что сообразил. По выражению моего лица Фиона могла понять, в чем я еще сомневаюсь, хотя имею основания для уверенного ответа.

– Не исключено, обработка Трента – попытка КГБ проникнуть в наш департамент.

– О Боже! – искренне заволновалась Фиона. – Русские надеются на нашей стороне получить сведения, поставляемые Брамсом Четвертым от них нам!

– Думаю, ты усложняешь. Размышляй попроще. Они хотят выяснить, откуда получаются эти данные. Брамс Четвертый – один из самых оберегаемых агентов из всех у нас имеющихся. И только потому, что он заключил сделку со стариком Сайлесом, а тот держит слово. Единственный способ, каким они могут его выследить, так это познакомиться с материалом, который мы получаем в Лондоне.

– Это невозможно, – сказала Фиона.

– Почему? – спросил я.

– Потому что Джайлсу никогда не добраться до материалов, какими располагает Брамс Четвертый, – все они имеют гриф «Три А». Даже я их ни разу не видела, даже мельком. Просачиваются лишь те отрывочные сведения, без которых не обойтись в работе.

– Но русские могут не знать, что Джайлсу эти материалы недоступны. Для них он – работник достаточно высокого ранга и может получить все, что пожелает.

Фиона смотрела прямо в глаза, стараясь угадать, что происходит в моей голове.

– Как ты считаешь, не получил ли Брамс Четвертый предупреждение о том, что КГБ предпринимает попытки его выследить?

– Да, – сказал я. – Именно так я и думаю. Требование Брамса Четвертого об отставке – всего лишь способ договориться с нами о полной замене цепочки контакта.

– Положение становится все более и более устрашающим. – Фиона вздохнула. – Я в самом деле полагаю, тебе не следует туда ехать. Это не просто однодневная прогулка. Это серьезная операция, где с обеих сторон ставки достаточно велики.

– Я не вижу, кого бы еще они могли послать, – сказал я.

Фиона вдруг рассвирепела.

–Ты сам хочешь ехать! – крикнула она. – Ты такой же, как и все. Тебе этого не хватает, верно? Ты на самом деле любишь эти проклятые операции!

– Не люблю, – возразил я.

И это было правдой, но она не поверила. Я крепко обнял и притянул ее к себе.

– Не волнуйся, – сказал я. – Я слишком стар и слишком труслив, чтобы идти на риск.

– В таком деле вовсе не требуется заниматься чем-нибудь опасным, чтобы тебя покалечили.

Я не сказал ей, что мне звонил Вернер и спрашивал, как скоро я туда вернусь. Мне не хотелось лишних осложнений. Я просто сказал Фионе, что люблю ее, и вот это было истинной правдой.

Было холодно. Я бы сказал, арктически холодно. Когда, черт возьми, наступит лето? Я шел по району Сохо в Лондоне, сунув руки в карманы и подняв воротник пальто. Вечер только наступил, но большинство магазинов уже закрылись. У их дверей лежали горы мусора, его увезут утром. Место казалось безлюдным. Очарование Сохо давно ушло в прошлое, уступив место множеству магазинов, предлагавших порнографическую и сексуальную продукцию, да грязных маленьких кинотеатров «для взрослых». Я с наслаждением ступил в задымленное тепло «Каре-клуба», радуясь тому, что могу заказать горячий ароматный пунш с ромом, он здесь ценился не меньше, чем возможность играть в шахматы.

«Каре-клуб» был не из тех заведений, какие могли понравиться Тессе. Он находился в подвальном помещении на Джеррард-стрит. До войны здесь одна из фирм хранила запасы вина. Но затем, во время массированного налета немецкой авиации в апреле 1941 года, от зажигательной бомбы сгорели все верхние этажи здания, погибли и винные резервы. После восстановления дома суеверные виноторговцы отказались от аренды прежнего помещения, его прибрали к рукам рационалисты-шахматисты. Их клуб включал три просторных, связанных между собой подвала с крепкими потолками и гулким центральным отоплением. Старую кирпичную кладку побелили, чтобы отражался свет ламп, предусмотрительно смонтированных над каждым столиком и хорошо освещающих шахматные доски.

Ян Кар когда-то служил в польской армии. Он основал этот клуб в конце войны, когда демобилизовался и понял, что никогда уже не вернется на родину. Теперь это был старый человек с копной седых волос и крупным носом, любитель приложиться к бутылке. За стойкой обычно возвышался его сын Аркадий, а членами клуба состояли в основном поляки, хотя встречались эмигранты из других стран Восточной Европы.

Знакомых в клубе сегодня не оказалось, за исключением двух молодых чемпионов, чья игра привлекла внимание нескольких знатоков. Менее серьезные игроки, вроде меня, держались ближе к комнате, где предлагались еда и выпивка. Это были в основном пожилые люди, с бородой, с темными кругами под глазами и огромными резными трубками. В дальнем углу, под часами, сидели двое в плохо подогнанных костюмах, неотрывно смотрели на шахматную доску и время от времени друг на друга. Они играли напряженно, не упуская из вида ни одну фигуру, как дети, сражающиеся в шашки. Я устроился в сторонке, расположившись таким образом, что мог поднять голову от фигур, от сборника шахматных задач и стакана с пуншем и видеть каждого входящего в тот момент, когда он расписывался в книге членов клуба.

Джайлс Трент явился рано. Я смотрел на него иными, нежели раньше, глазами. Он выглядел моложе, чем мне помнилось. Быстрым, нервным движением он снял шляпу из коричневого фетра с узкими полями, словно школьник, вызванный в кабинет директора. Его с проседью вьющиеся волосы, достаточно длинные, закрывали кончики ушей. Низкий потолок подвального помещения заставил его нагнуть голову, когда он проходил под розовыми абажурами с кисточками. Джайлс повесил дорожный макинтош на вешалку из фигурного дерева и запустил пальцы в волосы, словно приглаживая их. Костюм в клетку фирмы «Глен Уркуарт» делал Трента похожим на разбогатевшего букмекера. Как и положено, наличествовал и жилет, из его кармашка выглядывала золотая цепочка от часов.

– Привет, Кар, – сказал Трент пожилому хозяину, тот сидел возле радиатора, попивая, как обычно, виски с содовой. Большинство членов клуба называло его Кар, думая, что это прозвище, данное в незапамятные времена. И только старики поляки, воевавшие вместе с ним, знали, что Кар – его подлинная фамилия.

Трент остановился возле стойки, где молодой хозяин отпускал холодные закуски и неизменный пунш с ромом, – рассказывали, что его отец изобрел этот коктейль во время военных действий в Италии. Подавал Аркадий также хороший кофе, теплое пиво, водку со льда, отвратительный чай и лез с никуда не годными советами относительно шахматных ходов. Трент взял пунш.

– Мистер Хлестаков сегодня вечером еще не появлялся, – сообщил Аркадий.

Трент проворчал что-то и огляделся. Я опустил глаза, раздумывая над доской. Рукой я прикрыл подбородок и таким образом мог надеяться остаться неузнанным.

Русский прибыл на встречу с Трентом десятью минутами позже. Одет в дорогое пальто из верблюжьей шерсти и ботинки ручной работы. Ростом он доходил Тренту только до плеча. Большой живот, крупные крестьянские руки и приветливое выражение лица. Когда он снял шляпу, стали видны черные волосы, смазанные брильянтином и тщательно расчесанные на пробор начиная с макушки. Увидев Трента, он улыбнулся, хлопнул его по плечу, спросил, как дела, назвав его «товарищ».

Я понял, к какому типу относится этот человек. Советский работник, из тех, что любят пропагандировать и демонстрировать счастливую, дружную жизнь в Советском Союзе. Такой никогда не явится на вечеринку без двух-трех бутылок водки. При этом станет подмигивать всем, давая понять, что он – неисправимый плут, готовый ради дружбы нарушить любые инструкции.

Вероятно, Трент спросил, что он будет пить. Я слышал, как русский громко сказал: «Водку. Я приезжаю сюда только ради того, чтобы выпить у своего польского друга прекрасной зубровки». Он гладко говорил по-английски, что свидетельствовало о хорошем преподавании, однако не улавливал ритма речи, ибо это дается только длительным общением с носителями языка.

Они уселись за столик, заранее выбранный Трентом. Русский опрокинул несколько рюмок водки, много смеялся тому, что рассказывал Трент, и закусывал маринованной селедкой с черным хлебом.

На каждом столе имелась шахматная доска и коробка с фигурами. Трент раскрыл доску и расставил фигуры. Он делал это размеренно и сосредоточенно. Так ведут себя люди, чем-то глубоко озабоченные.

В русском нельзя было признать такого. Он c жадностью набросился на рыбу и с явным удовольствием пережевывал свежий поджаристый хлеб. Время от времени он через всю комнату обращался к старику Яну Кару и спрашивал то о прогнозе погоды, то о курсе доллара, то о результатах спортивных соревнований.

Старый Ян сидел в советском лагере для военнопленных с 1939 года до того момента, как его направили в польский корпус генерала Андерса. Русских он не любил и потому давал вежливые, но односложные ответы. Приезжий компаньон Трента вида не подавал, что замечает скрытую враждебность хозяина. При каждом отклике он широко улыбался и радостно кивал, слушая нелюбезные, монотонные слова.

Я поднялся и подошел к стойке, чтобы взять кофе. Я стоял к ним спиной и мог слышать то, что говорит Трент.

– Все делается медленно, – сказал он. – Все требует времени.

– Мне только что пришла в голову сумасшедшая мысль, – оживился русский. – Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делаются фотокопии. Там, где вы переснимали прошлый заказ.

Русский сказал это достаточно громко, и, хотя я не оборачивался, у меня возникло ощущение, что Трент тронул собеседника за рукав, стараясь утихомирить. Сам он говорил намного тише.

– Предоставьте заботы мне, – сказал он. – Я сделаю.

Трент произнес это напряженным голосом, как обычно говорит человек, желая сменить тему разговора.

– Друг мой, Джайлс… – сказал русский слегка заплетающимся языком, возможно, под действием выпитого. – Конечно же, я все предоставляю вам.

Я взял кофе и вернулся к своему месту. На этот раз я выбрал другой стул, чтобы сидеть спиной к Тренту и русскому. Но я мог видеть их туманное отображение в стекле засиженного мухами портрета пана генерала Пилсудского.

Я продолжал изучать одну из партий Капабланки против Алехина на чемпионате 1927 года, хотя, признаться, половину я там не понял. Но к тому времени, когда Капабланка все-таки победил, Трент и русский исчезли. Видимо, поднялись по лестнице и вышли на улицу.

– Можно к вам подсесть, Бернард? – спросил старый Ян Кар, когда я уже складывал фигуры в коробку и закрывал доску. – Я не видел вас несколько лет.

– Теперь я женатый человек, Ян, – сказал я. – К тому же шахматист из меня неважный.

– Слышал о смерти вашего отца. Примите мои соболезнования. Он был замечательный человек.

– Это случилось довольно давно, – заметил я.

Он кивнул, предложил выпить, но я сказал, что скоро мне нужно уйти. Комната почти опустела. Все перешли в соседнее помещение, где шла острая игра, похожая на дуэль.

– Вы здесь по работе? Из-за этого русского, верно?

– Какого русского? – Я прикинулся удивленным.

– Это нахал, каких мало, – сообщил Ян Кар. – Лезет туда, куда его не просят.

– Иначе бы им никуда не попасть.

– Я, конечно, буду помалкивать. Мой сын тоже.

– Правильно, Ян, – сказал я. – Дело очень деликатное. Очень деликатное.

– Ненавижу русских, – признался старый Ян. – И немцев тоже.

Дом Джайлса Трента представлял собой жилище в стиле георгианской эпохи с узким фасадом, каких здесь было множество. Он был произведением виртуозов-строителей, созданным, когда готовились к большой выставке 1851 года. Челси превратился тогда в фешенебельный район Лондона, привлекавший высокопоставленных служащих и торговцев. Возле входной двери, отделанной панелями черного цвета, с молотком в виде бронзовой львиной головы, стоял Джулиан Маккензи, ветреный молодой человек, он прослужил в нашем департаменте не более шести месяцев. Я выбрал его для слежки за Трентом, ибо знал, что юнец не станет задавать лишних вопросов относительно задания или требовать письменного распоряжения.

– Объект вернулся домой в такси примерно полчаса назад, – доложил Маккензи. – В доме он один.

– Свет?

– Только на первом этаже… Кроме того, с задней стороны дома, недолго. Наверное, он пошел в кухню, чтобы сварить чашечку какао.

– Можешь быть свободен, – сказал я Маккензи.

– А вы не хотели бы, чтобы я вошел вместе с вами?

– Кто сказал, что я собираюсь врываться в частный дом?

Маккензи оскалил в улыбке зубы.

– Ну, тогда счастливо, Берни, – приветливо сказал он и шутливо отдал честь.

– Я проработал в департаменте почти двадцать лет, – сказал я. – Когда стажеры называют тебя Берни, это может означать только одно – тебе никогда не стать генеральным директором.

– Извините, сэр, – сказал Маккензи. – Я не хотел вас оскорбить.

– Проваливай, – велел я.

Пришлось трижды позвонить и постучать, прежде чем Джайлс Трент подал признаки своего присутствия.

– Какого черта вам надо? – сказал он, не открыв дверь даже наполовину.

– Мистер Трент? – с ударением произнес я.

– В чем дело?

Он смотрел на меня так, будто мы с ним никогда не встречались.

– Лучше будет, если я войду, – сказал я. – Серьезные дела на пороге не обсуждают.

– Нет, нет, нет! – запротестовал он. – Уже полночь.

– Я – Бернард Сэмсон из оперативного отдела, – представился я.

Стоило ли мне беспокоиться в клубе насчет того, что Джайлс Трент может меня узнать? Сейчас я стоял на пороге его дома, и он разговаривал со мной так, словно к нему явился назойливый продавец пылесосов.

– Работаю в немецком отделе вместе с Дики Крайером.

Я предполагал, что эти подробности основательно изменят настроение хозяина дома. Но он неохотно отступил, бормоча насчет того, что все это можно было отложить до утра.

Узкий холл с обоями в стиле английского ампира и с гравюрами голландских художников, о коих я даже не имел понятия, заканчивался узкой же лестницей, а через открытую дверь можно было видеть прекрасно оборудованную кухню. Дом находился в состоянии идеального порядка: окрашенные поверхности без единой трещинки, на обоях ни морщинки, на ковре ни пятнышка. На всем лежала печать богатства, безупречного вкуса и отсутствия детей.

Холл открывался в «волшебную» гостиную, о ней рассказывала Тесса. Белый ковер, сверкавшие белой кожей кресла с бронзовыми кнопками – в окружении белых стен. В углу располагалось великолепное белое пианино, а над ним – абстрактная картина, преимущественно в черно-белых тонах. Я не мог поверить, что таков вкус Джайлса Трента. Подобный интерьер предпочитают очень богатые и энергичные разведенные жены и мужья из тех, что платят наличными.

– Ну, если важное, – сказал Трент, глядя на меня.

Он не предложил выпить, даже сесть. Возможно, на фоне белого интерьера мое пальто, напоминавшее армейскую шинель, не смотрелось.

– Это важно, – подтвердил я.

Трент уже снял галстук, что красовался на нем в «Каре-клубе». Теперь шею он обернул шелковым шарфом, концы уходили под рубашку с открытым воротом. Вместо пиджака надет кашемировый жакет, а взамен ботинок – серые вельветовые шлепанцы. Я подумал, неужели он всегда так тщательно одевается после возвращения домой, перед тем, как лечь в постель? А может, он не сразу открыл потому, что был в неподобающем наряде? Или ждал Тессу?

– Да, я вас помню, – неожиданно сказал он. – Вы – муж Фионы Кимбер-Хатчинсон.

– Вы были сегодня вечером в «Каре-клубе»? – спросил я.

– Да.

– И разговаривали с сотрудником русского посольства?

– Это шахматный клуб, – подчеркнул Трент.

Он направился к креслу, где до того сидел, положил закладку в дешевое издание Золя «Жерминаль» в мягкой обложке и поставил рядом с томиками Агаты Кристи и других детективов в твердых переплетах.

– В клубе я беседую со многими людьми, – продолжал он. – Играю без разбора с теми, кто там находится. И не знаю, чем они зарабатывают себе на жизнь.

– Тот, с кем вы были, в справочнике дипломатических работников значится как первый секретарь посольства. Но я предполагаю, он из КГБ. А ваше мнение?

– Я вообще об этом не думал.

– Не думали? Вы об этом не думали? А если я вам кое-что напомню?

– Не пытайтесь мне угрожать, – сказал Трент.

Он раскрыл серебряную шкатулку, стоявшую на столе в том месте, где до этого лежала книга, вынул сигарету и прикурил. Он выпускал дым изо рта с таким видом, будто ему стоило усилий сдерживать гнев.

– Я выше вас по званию и по служебному положению, мистер Сэмсон. Вы зря явились в мой дом и пытаетесь действовать нахрапом… Такая тактика бывает действенной только с людьми, подобными вам самому.

– Вы вряд ли сами думаете, что старшинство по званию и службе дает вам бесспорное право регулярно встречаться с агентами КГБ и обсуждать с ними достоинства различных фирм, оказывающих услуги по снятию фотокопий.

Трент вдруг покраснел. Он отвернулся, но это лишь подчеркнуло его смятение.

– Каких фотокопий? О чем вы толкуете, черт побери?

– Надеюсь, вы не станете утверждать, что собирались лишь перефотографировать сборник шахматных задач. Или будто встретились с этим кагэбэшником по приказу генерального директора? Или что вы выполняете секретное предписание лица, имени которого вы не имеете право назвать?

Трент обернулся и приблизился.

– Единственное, что я могу, – при этом он ткнул меня в грудь пальцем, – так это посоветовать вам немедленно покинуть мой дом. Все дальнейшие переговоры с вами будут вестись через адвоката.

– На вашем месте я бы не стал впутывать в эту историю юристов, – произнес я самым дружеским тоном, на какой только был способен.

– Вон! – Трент повысил голос, но сохранил, как ни удивительно, своеобразную вежливость.

– Не хотите ли вы сказать, что постараетесь, чтобы меня выгнали из департамента? – спросил я.

– Вон! – повторил он. – И скажите тому, кто вас послал, что я намерен предпринять юридические действия для защиты своих прав.

– У вас нет никаких прав, – заметил я. – Вы регулярно подписываете обязательство о неразглашении. Вы когда-нибудь дали себе труд прочесть, что сказано в этой бумаге?

– Там, конечно же, не говорится о том, что я имею право нанять адвоката, если какой-нибудь нахал ворвется в мой дом и станет обвинять меня в измене или еще в каких-либо грехах.

– Я вас ни в чем не обвиняю, Трент. Я просто задаю вам простейшие вопросы, на которые вы даете многосложные ответы. Если вы начнете впутывать в этот диалог юридических крючкотворов, наше начальство сочтет ваши действия весьма нежелательными. Они усмотрят в этом активное противодействие, Трент. И вы ничего не выиграете.

– Выиграю, уверяю вас.

– Не ребячьтесь, Трент. Даже если вы обратитесь в суд и добьетесь невозможного, то есть решения дела в свою пользу с тем, чтобы правительство возместило моральный ущерб и судебные издержки, неужели вы думаете, что по-прежнему останетесь на своей работе? И куда обратитесь, чтобы ее найти? Нет, Трент, вы должны смириться с тем, что вопросы задаю я, человек не столь высокого ранга, поскольку быть под контролем – это составная часть и непременное условие вашей работы. Притом единственной.

– Минуту, минуту! Прежде я хотел бы получить прямой ответ на кое-что интересующее меня, – сказал Трент. – Кто заявляет о том, что у меня регулярные контакты с русским дипломатом?

– Мы перешли на какую-то забавную систему. Вы – автор учебника, теоретик и прекрасно знаете простое правило: допрашивающий задает вопросы, а допрашиваемый отвечает.

– Следовательно, вы меня допрашиваете?

– Да, – подтвердил я. – И мне кажется, что вы здорово виноваты. Я почти убежден: вы агент, работающий на русских.

Трент ухватился пальцами за шелковый шарф у себя на шее и ослабил его. Теперь-то он испугался. Даже физическое воздействие не заставило бы дрогнуть такого человека, привычного к перегрузкам, состоянию дискомфорта, лишениям. Таким вещам он научился еще в специальной школе. Он дрогнул совершенно из-за другого: теперь развеется созданный им самим его иллюзорный имидж. Моя задача состояла в том, чтобы определить причину его испуга. Кажется, удалось. Но я теперь должен был не давить, но дать ему возможность прийти к такому же выводу, приоткрыть завесу страха и обнажить незажившую рану, что за ней находилась.

Поэтому я не стал говорить Тренту об ожидавших его невзгодах и бесчестии. Вместо этого сказал, что могу довольно легко прекратить расследование, уничтожить свои записи и документы при условии, если утром он явится ко мне и сделает формальное добровольное признание, откровенно и полно сообщит о предложении, сделанном ему русским дипломатом, и получит указания, как на это реагировать.

– А департамент удовлетворится явкой с повинной? Может, они захотят получить от меня что-то вроде донесения?

Я кивнул.

– Валяйте, фантазируйте, Трент. Обдумайте, что могло бы понравиться генеральному директору. Есть большая разница. Если мы установим, что у вас реальный контакт с русскими, не миновать беды и вам, и кое-кому из нас. Но, представ человеком, снабжающим КГБ дезинформацией, отпразднуете маленькую победу.

– Пожалуй, вы правы.

– Надеюсь.

– Но ведь потребуются доказательства.

– Совершенно верно. Вы будете работать на нас. И станете дурачить русского. «Дезой» мы вас обеспечим на высшем уровне.

Трент улыбнулся. Похоже, воспрянул духом.

Теперь он вел себя дружески, заставил выпить несколько рюмок спиртного, благодарил за доброту и внимание. Повторил мои инструкции точно, серьезно и с благодарностью, желая одобрения с моей стороны. Ибо примерно за час беседы я превратился в доверенное лицо, кому можно исповедоваться, в защитника, чуть ли не в спасителя.

– Все нормально. – Я впервые придал голосу едва заметные теплые нотки. – Делайте так, как нужно нам, и у вас все будет хорошо. Даже может возникнуть шанс на повышение.

Какая жена рано или поздно не подозревала мужа в супружеской неверности? И кто из мужей – вероятно, лишь немногие – не ощущал чувства неуверенности и тревоги, когда супруга вдруг беспричинно отсутствовала, поздно возвращалась или делала какие-то туманные намеки? В моих опасениях не было ничего определенного. Только легкие подозрения. Фиона обнимала меня так же страстно, как и прежде. Смеялась моим шуткам, и глаза ее сияли, когда она смотрела на меня. Возможно, они сияли слишком ярко, ибо порою мне казалось, что я замечал в ней то глубокое сочувствие, какое обнаруживают женщины только в отношении тех мужчин, которые их потеряли.

Большую часть жизни я старался – и часто не без успеха – угадывать мысли других. Иногда результаты внушали опасения. Ведь врач мог заболеть шизофренией, полицейский – начать брать взятки, священник – стать материалистом. Так я осознал, что и сам слишком подробно, до болезненности, изучаю поведение людей, находящихся рядом со мной, переступая реально необходимые границы. Возникали необоснованные, излишние подозрения. Иногда это становилось фатальным и для дружбы, и для супружества.

После визита к Джайлсу Тренту я вернулся домой поздно и спал очень крепко. В семь часов утра Фионы в постели рядом со мной не оказалось. На радиоприемнике с часами стояла тарелочка с кусочком тоста, намазанного маслом, и чашка совсем остывшего кофе. Должно быть, она ушла очень рано.

Из кухни доносились голоса детей и слышалась речь их молодой воспитательницы. Я заглянул к ним и, не присаживаясь, выпил апельсинового сока. Я попытался принять участие в их игре, но меня обсмеяли, поскольку я так и не уяснил себе, что все ответы полагалось давать на одном из диалектов индейцев. Я послал ребятишкам и девушке воздушный поцелуй, они не заметили. Затем я надел короткую дубленку и спустился на улицу, чтобы минут за пятнадцать подготовить машину к выезду.

Шел дождь со снегом, когда я попал в огромный дорожный затор. А в подземном гараже Дики Крайер настолько беспечно припарковал свой «ягуар», что мне еле удалось поставить машину на свое законное место.

Полчаса я дозванивался, чтобы узнать, когда доставят мою новую машину. Но вразумительного ответа получить не удалось. Сказали только, что сроки иногда, увы, не соблюдаются по независящим от их фирмы причинам, извините, сэр. Я взглянул на часы и решил поговорить с собственной женой хотя бы по внутреннему телефону.

– Миссис Сэмсон рано утром уехала на встречу за город, – ответила секретарша.

– Ах, да, извините, она мне об этом говорила, – сказал я.

Секретарша понимала, что я пытаюсь не подавать вида. Секретари всегда знают, что происходит в действительности. Ее голос стал особенно дружелюбен, словно она пыталась компенсировать оплошность Фионы.

– Миссис Сэмсон сказала, что вернется поздно. Но она должна мне звонить в десять, чтобы узнать, не передавали ли для нее чего-нибудь. У нас такое правило. Я скажу, что вы звонили. Ей что-нибудь передать, мистер Сэмсон?

Интересно, подумал я, принимала ли секретарша Фионы участие в том, что происходило. Была ли это одна из тех историй, какие женщины любят обсуждать со всей серьезностью, или той, о чем упоминают небрежно, со смешком, как говорила моя жена о своих юношеских увлечениях? Или, может, Фиона одна из тех неверных жен, которые никому не доверяются? Пожалуй, именно последнее, решил я. Фиона никогда никому не будет принадлежать. Она любила это повторять. Что-то очень свое она сохраняла в тайне от всего мира.

– Так вы желаете что-нибудь передать жене, мистер Сэмсон? – переспросила секретарша.

– Нет, – сказал я. – Просто скажите, что я звонил.

Брет Ранселер любил говорить о себе: он «трудоголик». То, что это определение трудолюбивого человека являло собой старое затасканное клише, Брета не только не смущало, напротив, нравилось. Он говорил, что клиширование устной и письменной речи есть лучший способ довести самые элементарные истины до сознания идиотов. Следует отметить, что его определение самого себя соответствовало сути. Он любил работать, просто не мог существовать в безделье. Ему достались по наследству дом на Виргинских островах и пухлая папка акций, что позволяло загорать на солнышке до конца своих дней, пожелай он. А Брет каждодневно в 8.30 утра сидел в офисе и никогда не отсутствовал по болезни. Он использовал для отдыха другие дни, отмеченные карандашом в его годовом календаре: Пасху в Ле Туке, Духов день в Довилле, приглашение на королевскую трибуну на ипподроме «Аскот» в июне и выставку лошадей в Дублине в августе.

Нет необходимости объяснять, что Ранселер никогда не работал полевым агентом. Единственно, где он служил, так это несколько лет в военно-морском флоте Соединенных Штатов, и было это в то время, когда его отец все еще надеялся, что Брет возьмет в свои руки банк, принадлежавший семье. Отец не дождался.

Брет проводил жизнь во вращающихся креслах, споря с диктофонами и улыбаясь членам различных комиссий. Мускулы он нарастил, упражняясь с гантелями и бегая трусцой по лужайке вокруг своего дома на Темзсайд. И одного взгляда на него доставало, чтобы убедиться: занятия эти пошли Брету во благо, ибо он вступил в пору старости прямо-таки изящным. На лице постоянно лежал приятный, ровный загар, какой бывает лишь от солнца, если оно не просто светит, а почти без перерывов отражается от ледников на самых дорогих высокогорных курортах. Светлые волосы Брета почти незаметно становились белыми. А очки, которые все-таки требовались ему для чтения, походили на солнцезащитные окуляры с большим обзором и потому необременительные.

– Плохие новости, Брет, – сказал я. – Скоро, утром, сюда явится Джайлс Трент, чтобы рассказать нам, какую информацию он сбывает русским.

Брет не подпрыгнул и не разволновался, как это случилось, по словам очевидца, когда Дики поведал ему об измене жены.

– Давай подробности, – спокойно произнес он.

Я рассказал, как посетил «Каре-клуб» и подслушал не слишком-то конспиративный разговор Джайлса с русским, а затем предложил Тренту явиться к нам с повинной. Я не сказал только, почему вдруг оказался в «Каре-клубе», и даже косвенно не упомянул имя Тессы.

Брет слушал не перебивая. Однако при этом немного покопался в своих бумагах.

– Трое русских. Где находились еще двое?

– Сидели в углу, играли в шахматы и друг другу ни слова не сказали.

– Они, конечно же, сообщники?

– Боевая группа КГБ, – подтвердил я. – Их было нетрудно распознать – дешевые московские костюмы и ботинки с тупыми мысами. А помалкивали потому, что их английский годится лишь для того, чтобы заказать чашку кофе. Они торчали там на случай, если бы их главному понадобилась поддержка. Русские обычно работают по трое.

– Хлестаков включен в дипломатический справочник?

– Нет, я сказал это специально для Трента. А главный из троицы – явно агент КГБ – в дорогом костюме, однако безо всяких колец. Вы заметили, что деятели из советской агентуры и дипломаты никогда не покупают на Западе колец? Дело в том, что эти невинные вещички оставляют следы на пальцах, и русские опасаются, как бы после возвращения на родину их не заставили давать объяснения, откуда появились такие метки.

– Но ведь ты утверждаешь, будто в книге членов клуба все трое названы венграми. Ты уверен, что они – русские?

– Они не плясали вприсядку и не играли на балалайках, – сказал я, – не только потому, что не додумались. А этот толстый коротышка Хлестаков – для русских имя нарицательное – называл Трента «товарищем». Товарищ! Боже, я не слыхал, чтобы здесь кто-либо упоминал это слово с тех пор, как телевидение давало ретроспективный показ старых фильмов с Гретой Гарбо.

Брет Ранселер снял очки и начал ими играть.

– Значит, русский так и сказал: «Мне пришла сумасшедшая мысль. Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делают фотокопии…»?

Я закончил за него фразу:

– «…Там, где вы переснимали прошлый заказ». Да, Брет, он так и сказал.

– Он, похоже, сумасшедший, если говорит такое в подобном месте, где его легко услышат.

– Так оно и есть, Брет, – подтвердил я, сдерживая саркастические нотки. – Ведь этот человек прямо заявил, что он сотрудник КГБ и хочет воплотить сумасшедшую идею.

Брет играл тонкими дужками очков, сгибая и разгибая их, словно впервые задумавшись над особенностями их конструкции.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил он, не глядя на меня.

– Послушай, Брет, – начал я. – Тебе приходилось слышать, чтобы какой-нибудь русский принимал решение на месте? Ты хоть раз видел, чтобы кагэбэшник, осененный сумасшедшей идеей, сразу брался ее осуществлять?

Брет невесело улыбнулся и не ответил.

– Все сотрудники КГБ, кого я когда-либо встречал, обладали определенными характерными чертами: очень медлительны, хитры и весьма, весьма осмотрительны.

Брет положил очки в футляр, откинулся на спинку кресла и наконец внимательно на меня посмотрел.

– Ты можешь мне все-таки сказать, к чему клонишь?

– Они делали все, что им вздумается, разве только не пели «Интернационал», – сказал я. – Трент не допустил ни одной оплошности. Он прекрасно играл роль. А вот кагэбэшник вел себя так, будто работал специально для Гоголя.

– Не хочешь ли сказать, что эти трое лишь изображали русских?

– Нет, – сказал я. – Не могу представить, чтобы какой-нибудь нерусский хотел, чтобы его приняли за русского.

– Значит, думаешь, что эти парни все инсценировали исключительно ради тебя? Для того, чтобы дискредитировать Джайлса Трента? – Я не отвечал. – Тогда для чего было Джайлсу Тренту в чем-либо сознаваться, когда ты на него насел? – спросил Брет, посыпая соль на рану.

– Не знаю, – признался я.

– Четыре-ноль, дружище. Понял? Не забивай голову ерундой. Пусть занимается отдел координации. Этим парням платят за то, что они отыскивают недостающие концы.

– Конечно, – согласился я. – Тем временем, однако, было бы неплохо послать пошарить в доме Трента. Не просто заглянуть под кровать и посветить фонариком на чердаке. Произвести настоящий тотальный обыск.

– Согласен. Скажи моей секретарше, чтобы подготовила нужную бумагу, я подпишу. Тем временем подумай, кто бы мог этим заняться. Нужен тот, кому ты веришь. И между прочим, Бернард, дело начинает оборачиваться так, что мы все же будем просить тебя отправиться в Берлин.

– Я не вполне уверен, Брет, что смогу это сделать, – столь же любезно отвечал я.

– Тебе решать, – сказал он и улыбнулся, демонстрируя самое дружеское расположение.

Большую часть времени он был мистер Хороший Парень. Мог открывать для вас двери, пропускать вас первым в кабину лифта, смеяться вашим шуткам, соглашаться с вашими выводами и спрашивать у вас совета. Но когда шутки кончались, он поступал так, как хотелось ему.

Закончив в тот вечер работу, я все еще находился под впечатлением разговора с Бретом Ранселером. Он не походил ни на одного из начальников в нашем департаменте, с кем мне приходилось иметь дело. Несмотря на моменты острой враждебности, он был более доступен, чем, разумеется, генеральный директор, и более надежен, нежели Дики Крайер. И к тому же Брет обладал врожденной самоуверенностью, присущей только богатым американцам. Он единственный не посчитался с нашей департаментской традицией, заключавшейся в том, что только генеральный мог иметь самую большую машину, в то время как остальные старшие чины обходились «ягуарами», «мерседесами» и «вольво». Брет владел огромнейшим лимузином «бентли» и держал постоянного личного шофера в униформе.

Когда я вышел из лифта в подземном гараже, то сразу увидел сверкающий черный, габаритами чуть не вагона метро, лимузин Брета. Из освещенного салона «бентли» я услышал Моцарта в стереофоническом звучании. Шофер Брета на заднем сиденье курил, стряхивая пепел в бумажный пакет. Одновременно он покачивался в такт музыке.

Шофера звали Алберт Бингхэм, ему перевалило за шестьдесят лет. Прежде он служил в Шотландском гвардейском полку. Когда он вел машину, разговоры не допускались, и потому в спокойной обстановке Алберт склонен был поболтать в порядке компенсации за вынужденное молчание.

– Привет, мистер Сэмсон, – сказал он. – Моя махина не помешает вам выехать?

– Нет, – ответил я.

Алберт моментально вышел из «бентли», изъявляя готовность почесать языком.

– Я подумал, не воспользуетесь ли вы машиной своей жены, – сказал он. – Но, с другой стороны, я полагал, что она вернется сюда и сама ее возьмет. Я знаю, мистер Сэмсон, что миссис очень любит ездить на «порше». Только на прошлой неделе мы с ней об этом говорили. Я сказал, что там, где обслуживают мой «бентли», есть такой парень, он может перевернуть «порше» одной рукой. Он прямо великан, и у него самого есть «порше». Конечно, бывший в употреблении и не последней модели, как у вашей жены.

– А я еду домой в своем задрипанном «форде», – сказал я, постучав по лобовому стеклу связкой ключей.

– Я слышал, что у вас будет «вольво», – заметил шофер. – Это как раз та машина, что нужна семейному человеку.

– В «порше» нам слишком тесно, – признался я.

– «Вольво» вам понравится, – заверил Алберт таким тоном, какой бывает только у водителей «бентли». – Это крепкая штука, не хуже «мерседеса», уж можете мне поверить.

– Охотно, – сказал я, – если только мне когда-нибудь удастся поменять его на «мерседес».

Алберт улыбнулся и предложил сигарету. Он понимал, когда над ним подшучивали, и умел показать собеседнику, что он не в обиде.

– Ваша жена хотела отвезти мистера Ранселера в своем «порше», но он настоял на «бентли». Мистер Ранселер не любит быстрые спортивные автомобили. Ему нравится, когда в салоне можно вытянуть ноги. Он ведь ранен во время войны… Вы знали об этом?

Я удивился, о чем толкует Алберт. Фиона договорилась поехать к Тессе и разобраться с предложениями агентов по продаже недвижимости.

– Ранен? Я не знал.

– Он служил на подводной лодке. Упал с трапа – так называются лестницы на корабле – и разбил коленную чашечку. Его и прооперировали в море. Лодка не вернется с патрулирования из-за такой мелочи, как поврежденная нога младшего офицера.

Алберт иронически улыбнулся.

Куда же Ранселер отправился с моей женой?

– Так что у вас, можно сказать, свободный вечер, Алберт?

Алберт был благодарен мне за то, что я не сел тотчас в машину и не поспешил уехать, как поступало большинство сотрудников, когда он с ними заговаривал.

Он сказал:

– А какая мне разница, мистер Сэмсон? Сказать вам по правде, переработки меня не смущают. Мне все равно, сидеть ли в своей тесной комнатушке или полеживать здесь, на сиденье из натуральной кожи. Я люблю Моцарта, мистер Сэмсон, и предпочитаю слушать его именно здесь, в подземном гараже. Самое подходящее место. Эта стереосистема просто великолепна. Идите сюда и убедитесь, если не верите.

Вероятно, они поехали куда-то недалеко, иначе бы Алберт не пригнал «бентли» обратно в гараж, чтобы их дождаться.

– В городе сегодня сильное движение, Алберт? Мне нужно проехать через Вест-Энд.

– Движение ужасное, мистер Сэмсон. На днях случился серьезный затор.

Это была одна из дежурных фраз, произносимых Албертом. Он выдал ее автоматически, обдумывая ответ на мой вопрос.

– В такое время особенно скверно на Пиккадилли. Из-за театров.

– Я вечно не знаю, где лучше объехать Пиккадилли, когда возвращаюсь домой.

Алберт вдохнул сигаретный дым. Я дал прекрасный повод для перехода к его излюбленной теме, как проехать в центре Лондона самым коротким путем.

– Знаете…

– Ну, например, сегодня вечером, – перебил я его. – Как вы рассуждали? Вы знали, что движение будет плотное… когда вы отправились, часов в семь?

– В семь пятнадцать. Ну, вначале они заехали выпить в клуб «Белый слон», на Керзон-стрит. Оттуда могли пешком добраться до гостиницы «Коннот», это понятно. Но собирался дождь, а в это время на Керзон-стрит такси не ухватишь. Столик в гриль-баре «Коннот» заказали на восемь часов. Такую громадину, как моя, на Керзон-стрит не запаркуешь. В это время года часам к семи вечера машин там набивается раза в два больше, чем могут нормально поместиться. Я проехал туда через Бердкейджуок, мимо Букингемского дворца и угла Гайд-парка… Конечно, это большой объезд. Но когда человек катает по Лондону так долго, как я…

Я уже не слушал Алберта, а размышлял, почему жена сказала, что проведет вечер у Тессы, а сама ужинает с Бретом Ранселером в отеле.

– Сколько сейчас времени? – спросил я, глядя на часы. Алберт только что вошел в раж. – Я должен ехать. Приятно было побеседовать, Алберт. Вы просто кладезь информации.

Шофер улыбнулся. Когда я выезжал наверх, к воротам, до меня из «бентли» доносилась музыка из оперы Моцарта «Так поступают все женщины».

Я смотрел на Фиону, когда она снимала мокрую от дождя косынку. Она надевала на голову шелковый платок в тех случаях, когда нужно было сохранить только что сделанную модную прическу. Фиона встряхнула волосами и поправила их кончиками пальцев. Глаза ее сияли, а кожа была великолепна в своей бледности. Фиона улыбалась. Какой красивой она казалась и какой далекой!

– Ты где-нибудь поел? – спросила она.

Она заметила, что посуда на столе, приготовленная для меня миссис Диас, осталась нетронутой.

– Я съел булочку с сыром в пивной.

– Не слишком удачный выбор, – заметила она. – Жир и углеводы – для тебя не очень подходящая пища. В доме есть холодная курица и салат.

– Так чтй, Тесса нашла еще какой-нибудь дом?

Возможно, ее насторожил мой тон, а может быть, то, что я стоял перед ней. Она взглянула мне в лицо и сняла плащ.

– Сегодня мне не удалось попасть к Тессе. Были срочные дела.

Она отряхнула плащ, и капли дождя сверкнули в свете ламп.

– Ты имеешь в виду по работе?

Она внимательно взглянула, затем кивнула. У нас существовало молчаливое согласие не задавать вопросов относительно служебных дел.

– Кое-что понадобилось Ранселеру, – сказала она и посмотрела теперь вызывающе, словно предлагая продолжать разговор.

– Я видел твою машину в гараже, когда уезжал, но охрана сказала, что ты уже распрощалась.

Она прошла мимо, чтобы повесить плащ в холле. Сделав это, она начала смотреться в висевшее там зеркало и причесываться.

– Сегодня с дипломатической почтой пришло много материалов. Некоторые из них требовалось перевести, а у секретарши Брета знания немецкого только на начальном уровне. Я перешла через дорогу и работала там.

Это старый трюк в нашем департаменте: если требовалось объяснить свое отсутствие, говорили, что находились в Форин Офис. В его темных лабиринтах еще никого и никогда не удавалось найти.

– Ты ужинала с Ранселером, – сказал я, не в состоянии дольше сдерживать гнев.

Фиона перестала приводить голову в порядок, открыла сумочку и сунула туда расческу. Потом улыбнулась и сказала:

– А ты не думал, дорогой, что я могу проголодаться? Верно?

– Оставь эту чушь при себе, – сказал я. – Ты ушла с Ранселером в семь пятнадцать. Из гаража выехали в его «бентли». Потом, как я выяснил, он сообщил ночному дежурному в департаменте телефон бюро регистрации в отеле «Коннот».

– Я вижу, дорогой, у тебя осталась прежняя хватка, – ледяным тоном произнесла она. – Однажды агент – всегда агент, – так, кажется, у нас говорят?

– Так говорят люди вроде Крайера и Ранселера. А также те, кто пытается унизить тех, кто выполняет настоящую работу.

– Видишь, как тебе пригодился прошлый опыт, – заметила она. – Профессиональные навыки позволили выяснить, что я ужинала в отеле «Коннот» с Бретом Ранселером.

– А зачем тебе понадобилось лгать?

– При чем тут ложь? Я же сказала, что должна была сделать работу для Ранселера. Мы действительно поужинали – очень хорошо, с вином, – но говорили о деле.

– О чем же?

Фиона прошла в переднюю комнату и дальше в столовую, она сообщалась с холлом. Архитекторы называют это «открытым планом». Она собрала чистые тарелки и приборы, приготовленные для меня.

– Ты же знаешь, что о таких вещах не спрашивают, – сказала она и ушла в кухню.

Я последовал за ней. Она расставляла посуду на полке в шкафу.

– Секрет?

– Это сведения для служебного пользования, – ответила она. – Разве у тебя не бывает дел, настолько конфиденциальных, что ты со мной о них не говоришь?

– Разумеется, в гриль-баре отеля «Коннот» я о таких делах беседовать не стану.

– Ого, ты знаешь даже, в каком мы были помещении. Сегодня вечером ты успешно выполнял домашнее задание.

– А что мне оставалось делать, если ты ужинаешь с боссом? Есть холодную курицу и глазеть в телевизор?

– Мог выпить с кем-нибудь пива, а потом должен был забрать детей из дома моих родителей.

– О Боже! Совершенно забыл о детях, – признался я.

– Я звонила матери. И догадалась, что ты обо всем забыл. Она покормила их ужином и привезла сюда в такси. Все в порядке.

– Дорогая незабвенная теща, – сказал я.

– Оставь свой сарказм, когда говоришь о моей матери! – взорвалась Фиона. – Достаточно неприятностей из-за Брета.

– Давай поговорим о другом, – предложил я.

– Поступай как знаешь, – сказала Фиона. – С меня на сегодня хватит.

Она включила посудомойку. Вода внутри барабанной дробью била в стальные стенки. Из-за шума стало невозможно разговаривать.

Когда я вернулся из ванной, я ожидал увидеть Фиону уткнувшейся в подушку и притворяющейся спящей. Так она нередко делала после очередного выяснения отношений. На этот раз она сидела на постели прямо и читала объемистый том в дешевом переплете из библиотеки нашего департамента. Хотела напомнить мне, что она – стойкий оппонент.

Я разделся и попытался заговорить иным, дружеским тоном.

– Что было нужно Брету?

– Давай оставим это.

– Но между вами ничего нет, я надеюсь?

Она рассмеялась. Это был издевательский смех.

– Ты меня подозреваешь… в измене с Бретом Ранселером? Да ему почти столько же лет, сколько моему отцу.

– Он, вероятно, старше отца той шифровальщицы – Дженни, фамилии не помню, – которая удрала перед Рождеством.

Фиона подняла глаза от книги. Это ее заинтересовало.

– Разве она?.. Ты имеешь в виду с Бретом?

– Служба внутренней безопасности направила выяснить, почему она уехала, не известив их в установленном порядке. Она сказала, что крутила роман с Бретом. А он предупредил, что порывает отношения.

– Какая жалость, – заметила Фиона. – Бедняга Брет. Я полагаю, нужно поставить в известность генерального директора.

– Генеральный остался доволен, что у девушки все обошлось со службой безопасности. Остальное его не волновало.

– Какой широкий подход к жизни у старика… А я думала, он взбеленится. В конце концов, Брет ведь не женат. Жена от него ушла, так, кажется?

– Предполагают, что у Брета и в прошлом водились грешки.

– И всегда с теми, к кому безопасность не имела претензий. Что же, Брет молодец…. Так вот почему ты подумал…

Фиона снова засмеялась, на этот раз вполне искренне. Закрыла книгу, но сунула палец между нужных страниц.

– Он сначала в установленном порядке проверяет, нет ли у намеченной жертвы нарушений по части безопасности.

– Я рассказал ему про Джайлса Трента, – доложил я. – Имени Тессы не упоминал.

– Брет принял решение лично побеседовать с каждым, – ответила Фиона.

–Конечно же, Брет не подозревает тебя?

Фиона улыбнулась.

– Нет, дорогой. Брет не затем пригласил меня в «Коннот», чтобы допрашивать, обсасывая косточки последнего в сезоне вальдшнепа. Он потратил вечер на то, чтобы поговорить о тебе.

– Обо мне?

– И в положенное время он оставит тебя в покое и займется мною. Ты же знаешь, дорогой, как это делается. Ты прослужил здесь дольше моего.

Вместо пальца она отметила место в книге закладкой и отложила том.

– Может ли такое быть?

– Если не веришь, дорогой, спроси у Брета.

– Могу, – пообещал я.

Она подождала, пока я лягу, и выключила свет.

– Мне казалось, что в сыре есть протеин, – сказал я.

Фиона не ответила.

В среду, когда за мной прислали, Дики Крайер находился в кабинете Брета Ранселера. Крайер сидел, засунув большие пальцы рук в задние карманы джинсов и наклонив в сторону кудрявую голову. Казалось, будто прислушивается к какому-то отдаленному звуку.

Ранселер восседал во вращающемся кресле, скрестив руки и положив ноги на обитый кожей стул. Их расслабленные позы выглядели наигранными. Я сразу догадался, что оба приняли их, услыхав, что я за дверью. Дурной признак. Сложенные руки Ранселера и подбоченившийся Крайер свидетельствовали об агрессивных намерениях, что я и раньше замечал у следователей, готовящихся к допросу.

– Бернард! – сказал Дики Крайер таким тоном, будто приятно удивлен при виде меня. Словно я заглянул сюда на чай, а не заставил их ждать полчаса после третьего звонка. Ранселер поглядывал бесстрастно, как пассажир проезжающего мимо такси смотрит на двоих, стоящих у автобусной остановки.

– Кажется, тебе предстоит большая прогулка, Бернард, – сказал Дики.

– В самом деле? – без энтузиазма произнес я.

Брет сидел без пиджака. Тощая фигура в жилете и белой рубашке с галстуком-бабочкой делала его похожим на профессионального картежника, готового радостно запеть перед заключительной игрой. Такие когда-то промышляли на пассажирских судах на Миссисипи.

– Тебе не придется перелезать через проволоку или что-нибудь в этом роде, – постарался успокоить Дики. – Просто зайдешь в наш офис. Один восточный немец недавно явился к Фрэнку Харрингтону с мешком всяких бумаг и теперь требует, чтобы его отправили в Лондон. Фрэнк говорит, что немец не желает разговаривать с нашими в Берлине.

Дики Крайер провел пятерней по кудряшкам и с серьезным видом кивнул Ранселеру.

– Еще один псих, – сказал я.

– Ты так думаешь, Бернард? – спросил Рансел ер очень серьезно, на что я привык не обращать внимания.

– Что это за бумаги? – спросил я у Дики.

– Понятно, – сказал Дики, но отвечать не стал.

Ранселер принялся подробно рассказывать о полученных документах.

– Там имеются интересные вещи, – осторожно начал он. – Большая часть их отсюда. Подробности встречи генерального директора с высокопоставленными представителями Форин Офис, оценка нашего успеха в прослушивании дипломатических линий, по которым идут сообщения из Лондона, часть доклада относительно использования нами американских шифровальных машин… В общем, в мешке содержатся самые разрозненные материалы, но они явно заслуживают внимания. Понятно?

–Даже очень заслуживают нашего внимания, Брет, – заметил я.

– Что это должно означать? – спросил Крайер.

– Это важно для тех, кто верит в Санта-Клауса, – добавил я.

– Ты хочешь сказать, трюк КГБ? – спросил Ранселер. – Да, не исключено. – Крайер взглянул на Брета, сбитый с толку переменой его отношения. – С другой стороны, – продолжал Ранселер, – мы можем игнорировать это только на собственный страх и риск. Ты согласен, Бернард?

Я не ответил.

Дики Крайер положил руки на большую бронзовую пряжку ковбойского кожаного пояса.

– Наш резидент в Берлине очень обеспокоен.

– Фрэнк всегда трясется, – сказал я. – Как старая баба, это всем известно.

– Ему пришлось много переволноваться с тех пор, как он возглавил там резидентуру, – констатировал Ранселер, давая подчиненным знать о своем лояльном отношении к Харрингтону. Но не стал отрицать, что Фрэнк Харрингтон иногда действительно ведет себя как старая баба.

– Все документы поступили отсюда? – спросил я. – Это можно проверить? Дословно? Копии наших документов? Как они могли попасть отсюда туда?

– Вряд ли стоит спрашивать об этом Фрэнка, – быстро сказал Дики Крайер. Он очень хотел, чтобы его не успели обвинить в том, что он еще ничего не выяснил.

– Фрэнка я вообще не стал бы о чем-либо спрашивать, – вставил я. – Почему он не перешлет бумаги сюда?

– Я этого не хочу, – сказал Ранселер.

Руки его по-прежнему были сложены, а глаза устремлены на обложку справочника «Кто есть кто?» на книжной полке.

– Если КГБ просто пытается подстроить нам небольшую гадость, то я не хочу, чтобы их человека переправляли к нам для допроса. Это даст им повод позлорадствовать, – продолжал Ранселер, – может вдохновить, и тогда они возьмутся повторять эдакие шуточки. Нет, мы отнесемся спокойно. Туда поедет Бернард, разберется в бумагах на месте и потолкует с их человеком. А после доложит нам, что и как. А реагировать слишком бурно не годится.

И он с такой силой захлопнул ящик письменного стола, что удар прозвучал, словно пистолетный выстрел.

– Будет напрасная трата времени, – сказал я.

Брет Ранселер двинул ногой так, что его вращающееся кресло повернулось, и он встретился со мной глазами. Он разнял на секунду руки, ослепив меня накрахмаленными манжетами, и улыбнулся.

– Бернард, все должно быть исполнено в точности, как я хочу. Поедешь и просмотришь все сам. Дики посылать не стоит.

Он взглянул на Крайера и улыбнулся.

– Дики будет здесь постоянно докладывать по прямому проводу генеральному директору о происходящем.

Крайер поглубже засунул руки в карманы джинсов, нахмурился и вобрал голову в плечи. Он не любил, когда Ранселер намекал на то, что Дики легко возбудим. Крайеру хотелось слыть выдержанным и уверенным в себе.

Ранселер взглянул на меня и снова улыбнулся. Он знал, что Крайер расстроится, и ему хотелось, чтобы мы вместе над ним потешились.

– Передай по телексу в Берлин, пусть уточнят, на какие документы они ссылаются. Потом сверь эти данные с оригиналами. Изучи подробности встречи в Форин Офис, найди докладную о шифровальных машинах и так далее. Это даст возможность, когда туда явишься, сравнительно легко составить собственное мнение о ситуации.

Он посмотрел на Дики, потом на меня.

– К какому бы выводу ты ни пришел, скажешь Фрэнку Харрингтону, что это всего лишь не заслуживающая внимания игра.

– Разумеется, – сказал я.

– Завтра вылетишь на британском военном самолете, сразу встретишься с Фрэнком и успокоишь его. Повидайся с этим восточным немцем и разберись, что за чушь он нам подсовывает.

– Ладно, понял, – отозвался я.

Я знал, Брет найдет способ заставить делать меня то, что ему требуется.

– Как с Джайлсом Трентом? – поинтересовался я.

– О нем позаботились, Бернард, – ответил Ранселер. – Поговорим об этом, когда вернешься.

Он улыбнулся. Красив, собака, излучает очарование, словно кинозвезда. Конечно, Фиона запросто могла им увлечься. Мне вдруг захотелось плюнуть Брету в глаза.

Я вылетел в Берлин на следующий день военным самолетом. В нем находились всего четверо: я, двое медиков, которые накануне доставили в Англию больного солдата, а также генерал – командир бригады с невероятным количеством багажа.

Генерал попросил у меня газету, к тому же ему хотелось поболтать насчет того, как удить рыбу на муху. Приветливый человек, он выглядел довольно молодо по сравнению с другими офицерами того же звания и поразительно походил на моего тестя, но это как бы воздвигало между нами невидимую стену. Я опустил спинку кресла и пробормотал, что очень поздно лег накануне. Потом уставился в иллюминатор, пока тонкие обрывки облаков, походившие на мазки художника, не скрыли от меня четкие, правильные прямоугольники возделанных участков. Не нужно было быть специалистом, чтобы понять, что это – немецкие поля.

Генерал завел беседу с одним из солдат-медиков. Спросил, давно ли тот в армии, есть ли у него семья и где она живет. Солдат отвечал коротко, он предпочел бы говорить о футболе с приятелем. Но командир бригады продолжал нудить. Голос его тоже напомнил мне отца Фионы. Тесть точно так же вставлял в речь различные междометия. Каждый пассаж невообразимой болтовни он заканчивал вопросом: «Верно?»

Припомнилась первая встреча с родителями Фионы. Они пригласили меня провести у них уикэнд. Им принадлежал огромный дом в Суррее, близ Лейт-Хилл, неизвестно когда построенный. Он стоял в окружении деревьев – большей частью елей и сосен, – с трех сторон зажатый склонами холмов, покрытых лесом. Это давало возможность отцу Фионы – Дэвиду Тимоти Кимбер-Хатчинсону, богатому бизнесмену и землевладельцу, члену Королевского общества искусств, художнику-любителю, он писал акварели и даже получал за них какие-то премии, – так вот, расположение усадьбы давало ему возможность с гордостью говорить, что ему принадлежит вся земля, что видна из окон его кабинета.

Конечно, только очень невоспитанный или безалаберный хозяин может в воскресное утро продержать гостей без завтрака до половины одиннадцатого. Отец Фионы считал это в порядке вещей.

– Я помогал задавать лошадям корм в половине седьмого утра. И до еды скакал на своей лучшей охотничьей кобылке.

На нем были надеты бриджи для верховой езды, начищенные ботинки, желтый кашемировый свитер со стоячим воротником, закрывавшим горло, и пиджак в клетку, идеально подогнанный по его полноватой фигуре. Я имел возможность вдосталь налюбоваться экзотическим нарядом, поскольку папаша застал меня в комнате, где был накрыт завтрак. Я соскабливал с блюда, стоявшего на электрической плитке, подгоревшие шматки яичницы. На мне болтались старенький халат, пижама и шлепанцы на босу ногу.

– Надеюсь, вы не собираетесь тащить в спальню блюдо с этими поскребышками? – Он подошел ближе, чтобы рассмотреть два скорченных ломтика ветчины и четыре сморщенных гриба, что выглядывали из-под лохмотьев яичницы.

– Между прочим, собираюсь, – отвечал я.

– Нет, нет, нет. – Он сказал это самым решительным тоном. – Моя жена никогда не приносит еду в спальню.

Я направился к двери с тарелкой в руке.

– Я несу не для вашей жены, – сказал я. – Это для меня.

Столкновение с мистером Кимбер-Хатчинсоном на самой ранней стадии нашего знакомства повредило дальнейшим связям с ним, они так и не смогли наладиться. Но в то время идея жениться на Фионе у меня еще не созрела, да и перспектива снова лицезреть мистера Дэвида Кимбер-Хатчинсона представлялась мне благословенно далекой.

– Боже мой, молодой человек! Вы даже не побрились! – крикнул он вслед, когда я поднимался по лестнице.

– Ты его спровоцировал, – объяснила Фиона, когда я рассказал ей о столкновении. Она лежала у меня в постели, одетая в ночную сорочку с оборками, и предвкушала еду.

– Как ты можешь такое говорить? – вступил я в спор. – Я лишь ответил на его замечание, и только потому, что не хотел казаться грубым.

– Ах ты, лицемер! Ты прекрасно понимаешь, что намеренно его завел. Ты с невинным видом задаешь ему простенькие вопросы насчет того, как получить прибыль с использованием дешевого труда…

– …только потому, что он утверждает, будто он социалист, – сказал я. – И не хватай второй кусочек ветчины: каждому поровну.

– Ты – чудовище. Знаешь, я ненавижу грибы. – Она облизала пальцы. – Что ты делаешь для того, чтобы иметь больше оснований называться социалистом, чем отец?

– А я вообще никакой не социалист, – отвечал я. – Я – фашист. Я все время тебе это повторяю, но ты не слушаешь.

– У моего папы свои понятия о социалистических идеях, – сказала Фиона.

– Он отказывается иметь дело с французами, боится американцев, никогда не нанимает на работу евреев, полагает, что все арабы мошенники, а единственный русский, который ему нравится, – это Чайковский. Где же братство людей?

– Большая часть этой тирады адресована мне, – заметила Фиона. – Папочка долго сердился, с тех самых пор, когда я получила рекомендацию на работу от Сайлеса Гонта. Это родственник со стороны матери, а папочка всегда с ним не ладил.

– Понятно.

– Когда я слушаю рассуждения отца, как это происходило вчера вечером, мне кажется, будто я вступила в коммунистическую партию. А ты?

– Нет. Мне хочется предложить твоему отцу сделаться ее функционером.

– Нет, серьезно, дорогой.

– Чтобы пополнить ряды коммунистической партии?

– Ты понимаешь, что я имею в виду: пролетарии всех стран, соединяйтесь, и все такое прочее. Папочка только болтает об идеях социализма, но на деле ничего не предпринимает.

– Ты никуда от него не денешься, если заделаешься коммунисткой, – сказал я. – Твой отец выпишет чек и купит всю эту шайку-лейку. А потом продаст их пустырь для митингов под строительство офисов.

– Залезай обратно в постель, – предложила Фиона. – Мы с тобой опоздали теперь на завтрак, так что не вижу особого смысла вставать.

Фиона редко упоминала о политических пристрастиях отца, а также не слишком распространялась о своих собственных. Если за обеденным столом затевался разговор о политике, она сидела, отрешенно уставившись в пространство, либо старалась перевести беседу на детей или на рукоделие, либо просто на парикмахерские заботы. Иногда я даже задумывался, действительно ли ее интересует служба в нашем департаменте, либо она держится за нее, чтобы не терять меня из виду.

– Сейчас пойдем на посадку, старина, – сказал командир бригады. – Проверьте, хорошо ли у вас застегнут ремень.

Самолет летел уже над Берлином. Я увидел неровные очертания Стены. Пилот уже переключился на систему аэродромного наведения военно-воздушной базы королевских ВВС в Гатове, бывшей когда-то тренировочным центром «люфтваффе». Взлетно-посадочная полоса в этом месте заканчивалась у самой Стены. Разница была только в том, что «стена» тут приняла облик высокого забора с колючей проволокой на песчаном пустыре. По сообщениям разведки, в этом месте не было ни мин, ни инженерных сооружений, на чем настояли русские, экономя чужие денежки. Они утверждали, что здесь достаточно и колючки на заборе. На самом деле предполагалось, что настанет день, когда танки с соседней базы Советской Армии беспрепятственно въедут сюда и с ходу овладеют Гатовым с его взлетно-посадочными полосами, которые должны остаться в целости и сохранности и с неповрежденной электроникой.

Вам приходилось когда-нибудь здороваться с девушкой, на которой вы едва не женились много лет назад? Улыбнулась ли она столь же обворожительно и пожала ли руку, как прежде? Вы, вероятно, уже забыли, как она это делала? Напомнила ли вам ее улыбка, какую драгоценность вы потеряли?

Примерно так я думал о Берлине всякий раз, когда сюда возвращался.

Отель Лизл Хенних рядом с Кантштрассе в Западном секторе нисколько не изменился. Никто не пытался отремонтировать или хотя бы выкрасить заново фасад здания, обезображенный осколками снарядов Красной Армии в 1945 году. Поражавший воображение главный вход рядом с магазином оптики открывался на грандиозную мраморную лестницу. Вытертый местами ковер, из красного ставший светло-коричневым, вел в «салон», где всегда находилась Лизл. Мать ее купила тяжелую дубовую мебель в универсальном магазине «Вертхайм» на Александерплац еще до прихода к власти Гитлера. И конечно же, задолго до того, как великолепный фамильный дом превратился в замурзанный отель, его хотелось называть ночлежкой.

– Здравствуй, дорогой, – сказала Лизл так, словно мы виделись только вчера.

Крупная немолодая женщина едва умещалась в кресле. Платье из красного шелка подчеркивало все выпиравшие наружу части ее тела. Она походила на расплавленную лаву, что спускалась по склону.

– Ты выглядишь усталым, дорогой. Слишком много работаешь.

Когда-то Лизл росла здесь. В доме суетилось пятеро слуг. Это было сто лет назад. Но с тех пор в салоне произошло очень мало перемен. На всех стенах висели фотографии: семейные портреты в коричневых тонах и в черных рамках. Выцветшие знаменитости тридцатых годов. Актрисы с сигаретами, вставленными в длиннейшие мундштуки, писатели в шляпах с нависающими полями, блистательные кинозвезды, тщательно отретушированные примадонны Государственной оперы, художники движения Дада, артисты на трапециях из «Винтергартена» и певцы ночных клубов с давно забытыми шлягерами. На всех снимках на лицевой стороне имелись надписи с заверениями в вечной любви.

Там было также фото покойного мужа Лизл, одетого в костюм с белым галстуком. Снимали в тот вечер, когда он дирижировал Берлинским филармоническим оркестром, исполнявшим Пятый фортепьянный концерт Бетховена в присутствии самого фюрера. Но отсутствовали изображения сгорбившегося маленького калеки, он кончил свои дни, пиликая за выпивку на скрипке в полуразрушенном баре на Ранкенштрассе.

Некоторые из портретов принадлежали друзьям семьи. Там были запечатлены те, кто приходил в салон Лизл в тридцатые и сороковые годы, когда здесь имелась редкая возможность встретить людей богатых и знаменитых, а также те, другие, из пятидесятых, тогда ценились получавшие консервы и имевшие разрешение на работу. Выделялись современные снимки давнишних постояльцев, претерпевших стоически гостиничные невзгоды: редко подававшуюся горячую воду и шум в центральном отоплении; сообщения по телефону, не переданные кому следует; и письма, не врученные адресатам; и вечно тусклые лампочки в ванных комнатах. Такие терпеливые клиенты приглашались в тесную комнатушку, где располагался офис Лизл, на стаканчик хереса после того, как уплатили по счету. И их фото торжественно экспонировались над кассой.

– Ты ужасно выглядишь, дорогой, – сказала она.

– Все в порядке, тетушка Лизл, – отвечал я. – У вас найдется для меня комната?

Она включила другую лампочку. Огромный куст в горшке в стиле «арт-нуво» отбрасывал на мерзкие коричневые обои изломанную тень. Она обернулась, чтобы получше меня рассмотреть, при этом часть ожерелья исчезла в ее жирных складках.

– Для тебя, либхен, всегда будет комната. Поцелуй меня.

Но я уже нагнулся, чтобы ее облобызать. Обязательный ритуал. Она всегда называла меня «либхен» и требовала, чтобы я ее целовал еще до того, как я научился ходить.

– Значит, ничто не меняется, Лизл, – сказал я.

– Ничего не меняется! Все меняется, ты это хочешь сказать. Взгляни на меня. Посмотри на мое ужасное лицо и это ослабевшее тело. Жизнь жестока, Бернд, мой любимый… – Так она называла меня, когда я был мальчишкой. – Ты тоже в этом убедишься: жизнь жестока, – закончила она.

Только берлинцы способны шутить над собственным горем и при этом даже улыбаться. Лизл лучше других перенесла жизненные невзгоды, и мы оба это знали. Она вдруг громко рассмеялась, и мне пришлось поддержать.

Лизл уронила на ковер номер «Штуттгартер цайтунг». Она посвятила всю жизнь чтению газет и обсуждению того, что в них печаталось.

– Что привело тебя в наш замечательный город? – спросила она. Почесала себе колено и вздохнула. Теперь, когда ноги ее поразил артрит, она редко выходила на улицу, делая исключение только для походов в банк. – Ты по-прежнему торгуешь таблетками? – поинтересовалась она.

Я всегда говорил ей, что работаю у производителя фармацевтической продукции, она идет и на Восток и на Запад. Лизл не стала дожидаться ответа. Конечно же, она никогда не верила моему вранью.

– А ты привез фотографии своей замечательной жены и прелестных ребятишек? У тебя дома все в порядке?

– Да, – сказал я. – Комната наверху свободна?

– Конечно, – отвечала она. – Кто же, кроме тебя, захочет там спать, когда у меня есть номера с балконом и ванной?

– Пойду туда и умоюсь, – сказал я.

Комната под крышей была моей детской, когда отец, майор Корпуса разведки, квартировал в этом здании. Меня распирало от воспоминаний.

– Надеюсь, тебе не нужно ехать на ту сторону, – вздохнула Лизл. – Все необходимые лекарства в Восточной зоне имеются. Они стали очень грубо обращаться с продавцами медикаментов.

Я с готовностью улыбнулся ее маленькой шутке.

– Я никуда не двинусь отсюда, Лизл, – заверил я. – Приехал немного развеяться.

– Дома все хорошо, дорогой? Не из-за этого ты решил проветриться?

Фрэнк Харрингтон, руководитель берлинского Центра, прибыл к Лизл ровно в четыре часа.

– Тебе, надеюсь, уже надоело спать у Вернера на софе, верно?

Я смотрел на него, но ничего не отвечал.

– Мы действуем в замедленном темпе, – сказал Фрэнк, – но в конце концов новости до нас доходят.

– Ты их принес с собой?

– Я взял все, что нужно.

Он положил на стол и раскрыл дорогой дипломат черной кожи.

– У меня здесь даже указатель улиц от «А» до «Зет», одолженный у тебя в Лондоне. Извини, что так долго не мог вернуть.

– Ничего страшного, Фрэнк, – ответил я, швыряя указатель в свой раскрытый чемодан, чтобы этот нужный справочник здесь не забыть. – А где тот, кто все это доставил?

– Уехал обратно.

– Я думал, он задержится, чтобы я мог с ним побеседовать. Именно этого хотели в Лондоне.

Харрингтон вздохнул.

– Он вернулся к себе, – повторил Харрингтон. – Ты же знаешь, как живут люди в подобных ситуациях. Вчера он стал нервничать и в конце концов ускользнул от нас.

– Очень жаль, – констатировал я.

– Внизу хорошенькая девушка разговаривала с Лизл. Блондинка. Ей не больше восемнадцати. Не знаешь, где она остановилась?

Фрэнк Харрингтон… Щуплый, шестидесятилетний. Бледное лицо с серыми глазами и костистый нос. Черные, коротко подстриженные усы, какие обожают носить солдаты. А вопрос о блондинке – попытка переменить тему разговора. Правда, невзрачный Фрэнк всегда обращал внимание на женщин.

– Не могу тебе сказать, Фрэнк, – отвечал я.

Я начал разбираться в принесенных им бумагах. Некоторые представляли собой стенографические отчеты встреч в Форин Офис, когда сотрудники нашей секретной разведывательной службы отправлялись туда для специальных брифингов. Среди бумаг не замечалось действительно важных материалов, но факт того, что они попали обратно в восточногерманскую разведку, настораживал. Сильно настораживал.

Фрэнк Харрингтон сидел возле крошечного чердачного окна, откуда я обычно запускал бумажные самолетики, и курил вонючую трубку.

– Помнишь, как твой отец организовал вечеринку в честь дня рождения фрау Хенних. – Фрэнк Харрингтон был единственным известным мне человеком, который называл Лизл – фрау Хенних. – В салоне внизу играл оркестр из шести человек, а все представители черного рынка с Потсдаммерплац принесли закуски. Я никогда не видел такого изобилия.

Я поднял голову от бумаг.

Он взмахнул трубкой: какой-то умиротворенный жест.

– Пойми правильно, Бернард. У твоего отца не было ничего общего с черным рынком. Все, кто принес еду, были друзьями фрау Хенних. – Он улыбнулся своим мыслям. – Твой отец никогда не имел дела с черным рынком. Он слыл человеком очень щепетильным, очень благородным и правильным. Многие обыкновенные смертные понимали, как им до него далеко. А таким твой отец стал благодаря совершенствованию над собой. Люди вроде него все одинаковы – не склонны прощать, не склонны идти на компромисс, стремятся все делать по закону. – Он снова поиграл трубкой. – Не обижайся, Бернард. Мы с твоим отцом были близкими людьми. Ты это знаешь.

– Да, знаю, Фрэнк.

– У твоего отца отсутствовало систематическое образование. Школу он бросил четырнадцати лет. Потом просиживал вечера в общественной библиотеке. А в отставку ушел в чине полковника, и последняя его должность – руководитель берлинского Центра, верно? Неплохая карьера для человека без школьного аттестата.

Я перелопатил ворох документов, стараясь отыскать меморандум относительно шифровальных машин.

– Во мне тоже есть эти качества? – спросил я. – Не склонен прощать, не склонен идти на компромисс и стремлюсь все делать в соответствии с законом?

–Послушай, Бернард! Надеюсь, ты не станешь утверждать, что хотел бы посвятить себя университету. Ты берлинец, Бернард. Ты вырос в этом странном старом городе. Ездил на велосипеде по его улицам и аллеям до того, как построили Стену. Ты говоришь на берлинском диалекте, как и все, кто здесь живет. Ты легко можешь сойти за местного жителя. Потому-то нам приходится так долго тебя искать, когда решаешь, что ты должен от нас отдохнуть.

–Ich bin em Berliner[1], -сказал я по-немецки.

Это шутка. Berliner – название пышки. После того как президент Кеннеди на весь мир произнес эти слова, у берлинских карикатуристов был знаменательный день. Все они рисовали говорящие пышки.

– Ты полагаешь, что отец должен был отправить тебя в Англию, где бы ты читал лекции о политике и современных языках? Ты думаешь, что лучше было бы, если бы тебе пришлось выслушивать высказывания оксфордских грамотеев относительно того, в чем Бисмарк допускал ошибки? Или внимать какому-нибудь молодому тьютору, который объясняет, какие предлоги управляют дательным падежом? – Я смолчал. Дело в том, что я не знал ответа. – Черт возьми, парень! Да ты знаешь больше об этой части мира, чем любой выпусник Оксфорда, старайся он хоть всю жизнь!

– Может быть, ты изобразишь все это в письменном виде, Фрэнк?

– Тебя все еще злит, что этот юнец Дики Крайер получил такой пост? Ну, твой гнев понятен. Я четко высказал свое мнение, находясь здесь. Можешь в этом не сомневаться.

– Я знаю, Фрэнк, что ты это сделал, – сказал я, выравнивая пачку бумаг так, чтобы она могла войти обратно в бумажный конверт. – Но факт состоит в том, что в Оксфорде и Кембридже ты не просто изучаешь историю и грамматику, но ты узнаешь и людей, с кем там встречаешься. И во всей дальнейшей деятельности зависишь от суждений, выработанных там. То, что я знал улицы и аллеи этого старого грязного города, не принималось во внимание, когда речь шла о вакантном месте.

Фрэнк Харрингтон снова затянулся трубкой.

– И к тому же Крайер был моложе тебя и меньше тебя прослужил.

– Не сыпь соль на раны, Фрэнк, – сказал я.

Он рассмеялся. Мне было немного не по себе от того, что в Лондоне я назвал его старой бабой, но это ведь не могло повлиять на его карьеру. Фрэнк мог уйти в отставку в любой момент, и для него не составит труда уехать из Берлина. Он ненавидел этот город открыто.

– Дай-ка я напишу генеральному директору, – сказал Фрэнк, словно вдохновленный внезапно пришедшей идеей. – Еще во время войны мы проходили подготовку вместе со стариком.

– Ради Бога, не нужно!

Беда с этим Фрэнком. Подобно Лизл, он всегда хотел обращаться со мной, как с девятнадцатилетним мальчишкой, готовящимся поступить на первую работу. Конечно же, он был не столько старой бабой, сколько доброжелательной пожилой тетушкой.

– И каково же твое мнение об этой макулатуре? – спросил он, засовывая спичку в трубку.

– Чушь, – ответил я. – В Москве кто-то постарался и насочинял всякой всячины, чтобы мы немного поволновались.

Фрэнк кивнул.

–Я знал, что ты это скажешь. Ты так и должен был сказать, Бернард. Независимо от того, что это, ты должен был произнести слово чушь.

– Угостить тебя стаканчиком? – предложил я.

– Лучше вернусь обратно в офис и пропущу это дерьмо через бумагорезку.

– Ладно, – сказал я.

В Лондоне, как он догадался, хотели, чтобы бумаги уничтожили. Может быть, он проработал здесь слишком долго.

– Тебе, наверное, захочется проехаться по городу и встретиться с некоторыми знакомыми, как мне кажется.

– Пожалуй, нет, Фрэнк.

Он улыбнулся и выпустил дым из трубки.

– Всегда помню тебя таким, Бернард. Не любил, чтобы кто-то знал, что у тебя на уме. – Если не ошибаюсь, Фрэнк говорил это, еще когда я был ребенком. – Ну, а я жду тебя завтра вечером. Оденься по своему усмотрению. Пообедаем, чем Бог послал.

После его ухода я подошел к чемодану, чтобы достать свежую рубашку. Из уличного указателя, что вернул Фрэнк, выпала книжная закладка, сделанная из сложенного куска какого-то конверта. Получатель – фрау Харрингтон, но адрес состоял лишь из номера абонементного ящика и почтового кода. Таков был непростой путь, каким письмо могло попасть к жене Фрэнка. Я сунул адрес в бумажник.

Русские получили в Берлине Государственную оперу, Королевский дворец, правительственные здания и вдобавок еще какие-то ужасные трущобы. Западные державы стали обладателями зоопарка, бульваров, универсальных магазинов, ночных клубов и богатых вилл в Грюневальде. Через оба сектора, подобно шампуру, куда нанизывается шашлык, проходила трасса Восток – Запад.

Квартал Бендлер, где верховное командование отдало приказ германской армии идти на завоевание Европы, сейчас превратился в управление одного из производителей косметики. Улицу Бендлерштрассе переименовали. Здесь все какое-то не настоящее, и это мне нравится. Вокзал Анхальтер с желтым кирпичным фасадом и тремя огромными дверями служил в свое время станцией для комфортабельных экспрессов, направлявшихся в Вену и всю юго-восточную Германию. Теперь на вокзале нет прежнего оживления. Громоздкое здание стоит на заброшенном месте, давно всеми оставленном, здесь царство сорняков и диких трав.

Вернер Фолькман выбрал вокзал местом встречи, как это делал в прошлом. Верный признак, что его донимает паранойя. Он захватил с собой чемоданчик для бумаг, а оделся в просторное черное пальто с мерлушковым воротником. Любой другой человек в таком наряде выглядел бы как импресарио или как человек состоятельный. Однако вид Вернера наводил на мысль, что он купил одежду на каком-нибудь блошином рынке, вроде возникшего недавно возле неиспользуемой станции надземной дороги на Тауенциенштрассе.

Начинало смеркаться. Вернер остановился и осмотрел улицу. Из-за высокой, покрытой разными надписями Стены шло голубовато-зеленоватое сияние. В любом другом городе это служило бы верным признаком того, что по ту сторону находится большой стадион, где вскоре начнется вечерний футбольный матч. Однако за этой стеной лежало обширное открытое пространство площади Потсдаммерплац. Когда-то здесь шумел один из самых оживленных перекрестков Европы, а теперь располагалась зона смерти – безмолвная и оцепенелая полоса земли, опутанная лабиринтами проволочных заграждений, начиненная минами и блокированная долговременными огневыми точками.

Вернер помедлил на углу, оглядываясь на пол-дюжину или даже больше подростков, они проследовали мимо, направляясь к Халлешес-Тор. Одежда их бросалась в глаза. На девушках – плотно облегавшие ноги колготки, сапоги и афганские полушубки, а на ребятах – кожаные безрукавки и фуражки Африканского корпуса. У некоторых волосы окрашены в яркие цвета. Вернер уже привык и не обратил внимания на представителей новой берлинской молодежи, я же был поражен. Жителей Берлина не призывают на военную службу, и, кажется, сегодня они веселились именно по этому случаю.

Вернер медлил, пока не подошел желтый двухэтажный автобус и не подобрал всех, кто ждал на остановке. Лишь после этого Вернер почувствовал себя в безопасности. Он повернулся кругом и неожиданно пошел на зеленый сигнал светофора. Я поспешил за ним, делая вид, что стараюсь успеть до того, как произойдет смена сигнала.

Он вошел в кафе Лейшнера, положил шляпу на вешалку и выбрал местечко в глубине помещения. Чемоданчик он разместил на стуле рядом. Я помахал, словно только что его увидел, и подошел. Вернер заказал официанту два кофе. Я со вздохом сел. Он опоздал на встречу, а это непростительный в нашем деле грех.

– Все из-за одного сотрудника Фрэнка Харрингтона, – пояснил он. – Я хотел убедиться, что хвоста нет.

– Зачем Фрэнку следить за тобой?

– Он уже получил нагоняй из Лондона, – сказал Вернер. – Стоит вопрос о его немедленной замене.

– А ты-то здесь при чем? Почему за тобой хвост?

– Вдруг в Лондоне существует какая-то утечка информации? – спросил Вернер. Понимая, что я вряд ли отвечу, он продолжал: – Будет только справедливо, если ты скажешь. Ты хочешь, чтобы я вместо тебя полез через проволоку, так что будет только справедливо, если ты расскажешь, что происходит в Лондоне. Вдруг там существует утечка информации. Будет только справедливо, если…

– Никакой утечки, – заверил я его, поняв, что и мысль, и речь его уже пошла по третьему кругу, повторяясь дословно.

Я мог бы добавить, что пока никто не просил его «лезть через проволоку». А его регулярные визиты на Восток вызваны необходимостью сделать так, чтобы он как можно меньше знал о происходящем в нашем британском департаменте.

– А как насчет денег? Лондон поможет мне наладить отношения с банком?

– Насчет денег ответ отрицательный, – сказал я.

Вернер еще ниже склонился над столом и с мрачным видом кивнул. Я начал оглядывать кафе. Просторное помещение. Зеркала в позолоченных рамах поддерживались гипсовыми херувимами, а пластиковая поверхность столов, по идее, должна была имитировать мрамор. Вдоль одной из стен шла длинная старинная стойка, радовавшая глаз. Я знавал это местечко еще в те времена, когда за стойкой находился отец нынешнего Лейшнера. Берлинские дети могли покупать здесь настоящее американское мороженое до тех пор, пока дочь Лейшнера не вышла за солдата янки и не отправилась жить в штат Арканзас.

Наконец принесли кофе. Его подали в двух небольших кофейниках с электроподогревом, а вместе с ними – крошечные кружечки со сливками, сахар, обернутый в цветные бумажки с рекламой чая, а также обычные цветастые чашечки с блюдцами. Расписные чашечки с блюдцами! Они напомнили мне завтраки в своем детстве и то, как отец поправлял мою мать, она не совсем точно изъяснялась по-немецки. «Es geht um die Wurst. Буквально – все зависит от колбасы, что означает: от этого зависит все. Но: Mir ist alles Wurst, или – для меня все – колбаса, означает: мне вообще наплевать».

Мама лишь улыбалась и подливала кофе в цветастые чашки. Она-то хотела сказать, что нам может не хватить колбасы на ужин. Но у отца водилась привычка все усложнять сверх всякой меры. Это очень характерно для тех, кто в жизни всего добился сам.

– Зачем нам понадобилось играть во все эти игры и проверять при встрече, нет ли за нами хвоста? – спросил я. – Вполне могли просто встретиться здесь.

– А тогда мы оба находились бы здесь под наблюдением человека, посланного Фрэнком.

– Поступай как знаешь, Вернер, – сказал я.

– Фрэнк Харрингтон сильно обеспокоен, – доложил он.

– О чем он волнуется? – спросил я, не особенно стараясь скрыть раздражение. – Я думал, что Фрэнк не подпустит тебя к своему офису.

Вернер улыбнулся одной из своих особых восточных улыбок, она, как ему казалось, придавала ему загадочный вид.

– Мне не обязательно идти в офис, чтобы знать тамошние последние новости. У Фрэнка большие неприятности из-за Лондона. Ходят слухи, что налицо утечка информации. Фрэнк опасается, как бы из него не сделали козла отпущения. Он боится также, что они от него избавятся и заодно найдут способ оставить его без пенсии. У Фрэнка большие неприятности. Из него могут сделать козла отпущения…

– Вот черт!

– В случае, если Фрэнка отзовут, как, по-твоему, станет ли берлинская штаб-квартира меня использовать?

– Утечки информации нет.

– Ладно, – сказал Вернер, кивая головой.

Меня ничто так не смущало, как его попытки быть искренним.

– Вернулся Макс Биндер. У него жена и трое детей, и он не мог найти работу. Так что он, в конце концов, отправился обратно на Восток.

Макс Биндер учился в школе вместе с нами. Он отличался прилежностью. Всякий раз на Рождество он пел сольную партию из «Безмолвной ночи». Кроме того, у него хранилось несметное количество запрещенных нацистских значков, все мы жаждали их иметь, и Макс не жадничал. Он всегда был мне симпатичен.

– Макс – один из лучших, – сказал я. – Его жена с Востока, так, кажется?

– Они получили одну из квартир на Сталиналлее, какие называют «свадебными подарками». – Вернер употребил старое, коммунистическое название улицы. – Сейчас люди начали понимать, что эти жилища не так уж плохи. Во всяком случае, в них высокие потолки и множество встроенных шкафов и разных кладовок. А вот новые дома в Марцане на самом деле очень тесные. Там семья из четырех человек живет в комнате величиной с кладовку Макса.

– Ты был в последнее время на той стороне? Макса видел?

– Я встречаю его время от времени. У него сейчас хорошая работа. Служит чиновником – в должности главного таможенника.

В голосе Вернера прозвучало нечто такое, что привлекло мое внимание.

– Ты не повздорил с ним?

– С Максом? – Вернер каким-то беспокойным движением подлил себе кофе.

– Я тебя знаю, Вернер, и я знаю Макса. В чем дело?

– Дело в офисе Макса, там составляют документы на некоторые из моих не совсем законных сделок, вот и все.

– Ты имеешь в виду обналичивание? Гарантии того, что деньги будут выплачены? Так вот оно что…

Вернер сделал попытку отрицать, что велась какая-то игра.

– Послушай, Бернард, на прошлой неделе я встречался с Зеной. Она обещала вернуться.

Ему хотелось, чтобы я его поздравил.

– Это прекрасно, Вернер.

– Она была в Берлине… очень недолго. Мы вместе пообедали. Ей хотелось узнать, как идут мои дела.

– И как же у тебя идут дела?

– Я хочу, чтобы она вернулась, Берни. Я не могу жить без нее. Я так ей и сказал. Она обещала вернуться. Мы виделись на прошлой неделе.

– И?..

– Я сказал ей, что смогу зарабатывать больше. С деньгами у нас всегда были проблемы. Если я буду больше зарабатывать, она ко мне вернется. Она это более или менее обещала. Она была в Берлине.

– Вернер, я постараюсь, чтобы в Лондоне для тебя нашлись деньги. Забудь эту безумную идею с подделкой поручительств, словом, любые махинации, к которым ты прибегаешь. Если попадешься на Востоке, тебя упрячут в тюрьму и выбросят ключ. Пришьют мошенничество или еще какое-нибудь сногсшибательное обвинение, и тебя сгноят, лишь бы иметь уверенность, что никто больше не выкинет подобных трюков.

Вернер кивнул.

– Я только хочу проделать это еще несколько раз, чтобы получить достаточно наличных и больше не унижаться перед банками. Меня душат подонки на черном рынке, Берни. Они снимают сливки с каждой моей сделки.

– Я сказал: забудь, Вернер.

– Я обещал Зене поехать с ней в Испанию, где мы как следует отдохнем. Ты когда-нибудь был в Марбелье? Там изумительно. Придет день, когда я куплю там дом. Зене нужны солнце и отдых. Мне тоже. Мы сможем отдохнуть и начать все сначала. Может быть, отправимся в Южную Америку. Стоит попытаться, если хочешь начать новую жизнь.

Вернер прикончил уже две чашки черного кофе и теперь держал кофейник, из носика вытекали последние капли.

– Фрэнк знает о ваших импортно-экспортных операциях?

– Фрэнк Харрингтон? Святой Боже, нет конечно. Он всячески меня избегает. В прошлом месяце я оказался на обменном пункте валюты при станции «Зоопарк», где хотел получить наличные за свои дорожные чеки. Фрэнк очутился там еще раньше. Едва меня увидел, как вышел из очереди и исчез. Фрэнк Харрингтон меня избегает. Нет. С ним я ничего обсуждать не стану.

Вернер поднял второй кофейник, поболтал им, чтобы убедиться, что хоть немного осталось.

– Можно, я выпью остатки?

Я кивнул.

– Почему ты не хочешь ничего рассказать Фрэнку?

На этот раз Вернер влил в кофе сливки. Его терзало импульсивное желание что-то пить и откусывать. Часто – это признак нервозного состояния.

– Мне не хочется, чтобы он знал, как часто я бываю на той стороне.

– Может, ты и мне чего-то не договариваешь?

Вернер вдруг усиленно занялся кофе. Он развернул еще кусок сахара, расколол, половину кинул в чашку. Вторую сунул в рот и принялся с шумом пережевывать. Одновременно расправил и разгладил сахарную обертку.

– Не изображай из себя няньку, Берни. Мы вместе выросли. И оба знаем, что и как.

– А ты не сотрудничаешь с восточными немцами? – настойчиво спросил я. – Ты ни о чем с ними не договорился?

– Ты хочешь сказать, что я могу выдать им секреты?

Он аккуратно сложил сахарную обертку и сделал из нее маленькую крылатую стрелу. И тут же провел испытательный полет – стрела достигла солонки с перечницей.

– Что я могу сказать на Востоке? Что Фрэнк сделал вид, будто не заметил меня в бюро обмена денег, что ты приезжаешь в Берлин и останавливаешься в отеле у Лизл? А может, мне передать сплетни о том, будто в Лондоне решили назначить тебя резидентом в Берлин вместо Фрэнка, но Фрэнк не хочет рекомендовать тебя в качестве своего преемника?

Я взглянул на его крылатую стрелу.

– Ты мог быть полезен, Вернер. Ты все здесь видишь собственными глазами.

Я подобрал стрелу и пустил обратно, но у меня она не полетела.

– Как ты не можешь понять? – спросил он тихим голосом. – Больше никто не дает мне работу. Фрэнк все перекрыл. Я обычно выполнял поручения американцев, да и у вашей военной разведки бывали кое-какие дела, с какими они сами не могли справиться. Теперь такую работу мне не поручают. Я не слишком много знаю, Берни, чтобы стать двойным агентом. Я в такие игры не играю. Сейчас я делаю только то, что поручаешь ты по старой дружбе. Я это понимаю, и ты тоже.

Я не стал напоминать Вернеру, что всего несколько минут назад он настаивал на том, чтобы я рассказал ему все известное мне об утечке информации из Лондона. И это было бы «только справедливо», как он выразился.

– Значит, говорят, что меня должны назначить в Берлин? – спросил я. – Может быть, им известно также, кому поручат мою работу, когда я уеду?

Вернер подобрал стрелу. У него она полетела отлично, но только потому, что он предварительно распрямил крылья и добился оптимального аэродинамического эффекта.

– Ты же знаешь нравы этого города, где люди постоянно сплетничают. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я верю разной чепухе.

– Постой, Вернер. Послушай теперь ты. Скажи, что ты узнал. Я не стану кидаться в истерику и рыдать.

Кажется, для него сказанное мною имело больше значения, чем я предполагал. Мы говорили по-немецки, а существо немецкого синтаксиса состоит в том, что, прежде чем сказать какую-либо фразу, вы должны сначала составить ее у себя в голове. Невозможно начать предложение с какой-либо неопределенной мысли, а потом в середине ее передумать, как это делают люди, с детства говорящие по-английски. Так что, раз начав, Вернер должен был договорить фразу до конца.

– Ходят слухи, что твоя жена займет твое место в лондонском департаменте.

– Вот так номер! – сказал я.

Я никак не мог взять в толк, что же, собственно, бедняга Вернер пытается рассказать.

Он поднес крылатую стрелу к глазам и старался ее как следует разглядеть при ярком освещении. Казалось, он был целиком поглощен тем, что делает. Одновременно он торопливо бормотал:

– Говорят, вы с женой расходитесь. Говорят… говорят, что у твоей жены с Ранселером…

Он метнул стрелу, на этот раз она по спирали пошла вниз и попала в блюдце, крылья ее сделались коричневыми от пролитого кофе.

– Брет Ранселер, – начал я. – Он ей в отцы годится. Не могу поверить, чтобы Фиона увлеклась Ранселером.

По выражению лица Вернера я понял, что он сомневается, хватает ли у меня воображения.

– Если Ранселер чувствует какую-то вину за то, что отдал немецкий отдел Крайеру, и за то, что увел у тебя жену, он с удовольствием отдаст тебе Берлин, чтобы казаться добрым. Это помогло бы ему убрать тебя с дороги. Тебе хорошо заплатят, а что касается так называемых расходов, не поддающихся учету, то на этом месте они самые выгодные. Ты бы любил эту работу, как никакую другую, и выполнял бы ее отлично. И ты никогда бы не отказался от такого предложения, Берни. Сам это хорошо знаешь.

Да, я размышлял об этом. Мне сделалось дурно, но я решил ни в коем случае не выказывать слабость.

– Конечно же, я не стал бы мешать Фионе, если бы ей предоставлялась возможность занять высокий пост в оперативном отделе. Она оказалась бы там единственной женщиной на командной должности. – Я улыбнулся. – Это уж верно. Как и все хорошие слухи, этот – определеннее самой правды. Но факт остается фактом: Фиона терпеть не может Ранселера, а старик никогда не допустит туда женщину, и, кроме того, никто не собирается предлагать мне место резидента в Берлине, когда Фрэнк уйдет на покой.

Я снова улыбнулся, но получилось вымученно, и Вернер отвернулся.

– Как ты можешь быть столь уверен? – спросил Вернер. – Я тоже никогда не подумал бы, что моя жена может уехать в Мюнхен с этим шофером, возившим кока-колу. Я встречал его несколько раз. Жена сказала, что он – брат одной из девушек, которая работала в их офисе. Жена говорила также, что несколько раз он подвозил ее домой. Однажды вечером я застал его в нашей квартире. Они с женой пили пиво. У меня не возникло никаких подозрений. Я вел себя так же, как ты сейчас. Жена сказала, что этот шофер немного с придурью. Именно это меня убедило, что между ними ничего нет. Я думал, что она его терпеть не может, так же, как, по твоим словам, Фиона не выносит Ранселера.

Он развернул еще один кусок сахару и начал мастерить новую крылатую стрелу.

– Может быть, все дело в том, что ты не можешь его терпеть, как я – шофера. И ты точно так же не можешь представить, что Фиона может изменять тебе с Ранселером.

Он оставил наполовину готовую стрелу и бросил ее в пепельницу.

– Я бросил курить, – мрачно произнес он, – но руки постоянно ищут какого-нибудь дела.

– Я не думаю, Вернер, что ты пригласил меня сюда только затем, чтобы рассказать о шашнях Ранселера с моей женой, так ведь?

– Нет. Мне хотелось спросить тебя насчет офиса. Ты – единственный человек, кого я знаю и кто встречается с Фрэнком Харрингтоном и разговаривает с ним на равных.

– Я не встречаюсь с ним на равных, – сказал я. – Фрэнк обходится со мной так, будто я – двенадцатилетний ребенок.

– Фрэнк любит изображать патрона, – заметил Вернер. – Во времена молодости Фрэнка его сверстники либо учились в Кембридже, либо изучали Древнюю Грецию, что делал и он, но при этом Харрингтон думал, что сотрудничество с разведкой не помешает ему зарабатывать деньги и одновременно писать сонеты. Фрэнку ты нравишься, Бернард. Он тебя любит. Но он никак не может смириться с мыслью, что хулиганистый мальчишка с берлинской улицы может взяться за работу, которую выполняет он сам. Он с тобой на дружеской ноге, я знаю. Но какие на самом деле у него могут возникнуть чувства при мысли, что ему станет отдавать приказы кто-нибудь, не имеющий классического образования?

– Я не отдаю ему приказы, – уточнил я.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – сказал Вернер. – Мне просто нужно знать, что Фрэнк имеет против меня. Если я сделал нечто такое, что его раздражает, ладно. Но в случае какого-то недоразумения мне хотелось бы все уладить.

– А зачем тебе улаживать? – спросил я. – Ты занимаешься своими делами, в результате чего приоБретешь виллу в Марбелье или Риохе, где тебя до конца твоих дней будут окружать розы. Так за каким дьяволом тебе нужно выяснять отношения с Фрэнком из-за каких-то неведомых недоразумений?

– Не будь наивным, Берни, – сказал он. – Фрэнк может причинить мне большие неприятности.

– Это всего лишь твое больное воображение, Вернер.

– Берни, он меня ненавидит. И боится тебя.

– Боится меня?

– Его пугает сама мысль, что тебя назначат вместо него. Ты слишком много знаешь – и будешь задавать много вопросов, очень неприятных. А Фрэнк сейчас больше всего заботится о том, чтобы выглядеть чистеньким, поскольку надеется получить персональную пенсию. Он сделает все, чтобы этому ничто не помешало. Так что не верь сентиментальным разговорам насчет того, как дружил он с твоим отцом.

– Фрэнк устал, – сказал я. – Он получил в награду «Берлинскую лазурь». Ему некого ненавидеть. Он даже на коммунистов перестал злобиться. Потому-то он и хочет уйти с этого места.

– Ты разве не слыхал, как я сказал, что Фрэнк Харрингтон против твоего назначения в Берлин?

– А ты разве не слыхал, как сказал я, что это полнейший бред? Я открою тебе, Вернер, почему они больше не прибегают к твоим услугам. Ты стал распространителем слухов, а это – худшее, что может случиться с любым человеком в нашем деле. Ты передаешь мне нелепые сплетни о том о сем… И при этом жалуешься, что никто тебя не любит и ты не можешь понять почему. Нужно перестроиться, Вернер, в противном случае тебе придется включить меня в тот длинный список тех, кто тебя не понимает.

Вернер сидел сгорбившись. Объемное пальто с меховым воротником делало его крупнее, чем он был на самом деле. Он кивнул, и при этом подбородок едва не коснулся стола.

– Ясно, – сказал он. – Когда я впервые понял, что жена мне изменила, я никому не мог сказать приветливого слова.

– Я позвоню тебе, Вернер, – сказал я, поднимаясь. – Спасибо за кофе.

– Сядь, – тихим голосом произнес Вернер, и в нем прозвучала настойчивость, не подходящая к ситуации, когда между нами произошло нечто вроде размолвки. Но я сел на прежнее место. В кафе только что вошли двое. Молодой Лейшнер проверял уровень спиртного в бутылках, выстроенных в ряд перед большим зеркалом. Он обернулся к посетителям с той улыбкой, что вырабатывается у людей, десять лет проторчавших за стойкой.

– Чего изволите? – приветствовал он гостей.

Быстрым движением бармен вытер мраморную, всю в пятнах, поверхность стойки, одного из немногих предметов в кафе, переживших войну, а также братьев Лейшнеров.

– Будете что-нибудь есть? Могу предложить Bratwurst с красной капустой или жареного цыпленка с Spätzle.

Вошедшие были тридцатилетними молодцами в двубортных плащах и в шляпах с широченными полями, в таких головных уборах нечего опасаться, что дождь попадет за шиворот. На ногах хорошо сидели крепкие ботинки.

Я быстро взглянул на Вернера. Он кивнул: это, конечно же, полицейские. Один взял меню в прозрачном целлофане, поданное хозяином. Молодой Лейшнер подкручивал концы длинных усов а-ля Вильгельм, он отпустил их для того, чтобы казаться старше. Впрочем, он уже начал лысеть, а это само по себе говорило о его возрасте.

– Или только выпьете?

– Шоколадное мороженое, – сказал один из вошедших.

– Шнапс, – заказал второй.

Лейшнер повернулся к полдюжине бутылок с прозрачными крепкими напитками и налил в стакан внушительную порцию. Затем положил два шарика мороженого в вазочку, не забыв, конечно, про салфетку и ложечку.

– И стакан воды, – давясь мороженым, пробормотал полицейский.

Его компаньон повернулся спиной к стойке, слегка опираясь на нее, и обвел комнату рассеянным взглядом. Стакан он держал у рта. Оба не садились.

Я вылил сливки в чашку, чтобы хоть что-то делать, и начал тщательно их размешивать. Тот, кто ел мороженое, прикончил его в рекордное время. Второй пробормотал невнятное, а затем оба направились к столу, где поместились мы с Вернером.

– Вы живете в этом районе? – спросил мистер Шоколадное Мороженое.

– В Дахлеме, – ответил Вернер.

Он улыбнулся, стараясь скрыть неприязнь.

– Очень недурное место для жизни, – сказал полицейский, проглотивший мороженое.

Трудно судить, сколько в этом заключалось шутки и сколько сарказма.

– Давайте-ка взглянем на ваши документы, – сказал второй.

Он всей тяжестью тела навалился на спинку моего стула, и я почувствовал, как от полицейского несет шнапсом.

Вернер секунду колебался, видимо, решая, стоит ли потребовать от них предъявить служебные удостоверения. Потом достал бумажник.

– Откройте чемоданчик, – сказал полицейский – любитель мороженого, указывая на атташе-кейс, положенный Вернером на стул рядом с собой.

– Чемоданчик мой, – вступил я в разговор.

– А мне все равно, пусть он принадлежит хоть Герберту фон Караяну, – заметил полицейский.

– А мне не все равно, – возразил я. На этот раз я говорил по-английски.

Полицейский посмотрел мне в лицо, затем перевел взгляд на мой английский костюм. Мне не нужно было специально доказывать, что я – офицер одной из «держав-покровительниц».

– Удостоверение?

Я предъявил удостоверение личности, где указывалось, что я – майор Бишоп из Королевского инженерного корпуса.

Полицейский кисло улыбнулся и сказал:

– Срок действия документа истек еще два месяца назад.

– А что могло произойти с тех пор? – возразил я. – Вы полагаете, что я превратился в кого-нибудь другого?

Он строго на меня взглянул.

– На вашем месте, майор Бишоп, я бы продлил это удостоверение. Может так случиться, что следующий полицейский при проверке заподозрит, что вы дезертир, шпион или что-нибудь в этом роде.

– В таком случае следующий полицейский будет просто идиотом, – сказал я.

Но оба они уже пересекали зал в направлении выхода. Мистер Шоколадное Мороженое, проходя мимо стойки, бросил туда несколько монет.

– Проклятые нацисты! – возмутился Вернер. – Они придрались ко мне из-за того, что я еврей.

– Не валяй дурака, Вернер.

– Тогда почему же?

– У полицейского для проверки документов может быть миллион поводов и доводов. Возможно, рядом совершено преступление… обнаружили машину, находящуюся в розыске… или гонялись за кем-нибудь, внешне похожим на тебя.

– Они приведут военную полицию. А те заставят открыть чемоданчик. И сделают это только для того, чтобы показать, кто здесь хозяин.

– Нет, Вернер, они не станут. Они пройдут по улице дальше, до следующего кафе или бара, и сделают попытку снова к кому-нибудь придраться.

– Лучше бы ты не оставался таким упрямым.

– В каком смысле?

– В отношении Фрэнка Харрингтона. Именно таким способом он постоянно давит на людей.

– Ты когда-нибудь задумывался, сколько стоит наблюдение за одним человеком? Четверо агентов и две машины – по восемь часов каждая, в течение пяти дней. В данном случае можно говорить минимум о шестерых и трех машинах. Автомобили должны быть оснащены связными радиостанциями, работающими на наших частотах, а это исключает использование наемных машин. Людей нужно проверить и обучить. Их требуется застраховать и гарантировать им право на персональные пенсии, а также на медицинское обслуживание, каким пользуются все государственные служащие. Таким образом, каждый такой шпик обойдется в более тысячи западных немецких марок. Машины тоже влетят в такую сумму каждая. Прибавь еще тысячу на расходы по обеспечению операций – и ты поймешь, что Фрэнку пришлось бы тратить на тебя десять тысяч марок в неделю. Он бы тебя смертельно возненавидел, Вернер.

– Поинтересуйся у него самого, – мрачно посоветовал он.

У меня сложилось впечатление, будто Вернеру не хотелось разувериться в том, что Фрэнк ему мстит. В противном случае пришлось бы признать тот факт, что, возможно, Фрэнк отказался от услуг в силу его, Вернера, профессиональной непригодности.

Я молитвенно сложил руки.

– Я с ним потолкую, Вернер. Но ты пока что оставь подозрения. Забудь чушь насчет того, что Фрэнк якобы тебя преследует. Договорились?

– Ты ничего не понимаешь, – сказал Вернер.

Я бросил взгляд на атташе-кейс, который выдавал за свой.

– А теперь, чтобы удовлетворить мое любопытство, скажи, что находится в «моем» чемоданчике, Вернер?

Он протянул руку и дотронулся до кейса.

– Возможно, ты не поверишь, но в нем почти полмиллиона швейцарских франков в бумажных купюрах.

Улыбки на его лице не было.

– Будь осторожен, Вернер, – посоветовал я.

Даже в детстве я никогда точно не знал, дурачит меня Вернер или нет.

Я помнил вечера у Фрэнка Харрингтона еще в то время, когда отец брал меня в его большой дом в Грюневальде и когда я надевал первый смокинг. Все с тех пор переменилось, но дом остался прежним, и в нем все также служили садовник, повар, эконом, домашняя прислуга и камердинер, бывший с Фрэнком на войне.

Я явился на прием к Фрэнку в обычном деловом костюме, ибо хозяин предложил одеться по собственному разумению, поскольку не будет «ничего особенного». На деле же там присутствовала дюжина самых богатых и влиятельных граждан Берлина. За обедом меня поместили рядом с молоденькой женщиной по имени Поппи, только что разведенной с мужем, владельцем двух пивоваренных заводов и фабрики по производству аспирина. За столом сидели: представитель «Бундесбанка» с женой; директор западноберлинской «Дойче опера» в сопровождении красавицы меццо-сопрано; дама – директор музея, о ней говорили, что это – мировой авторитет по месопотамской керамике; офицальное лицо из берлинского Полицайпрезидиума, представленного просто как… «человека с Темпельхофердамм»; а также Джо Броуди – внешне неприметный американец, который предпочитал, чтобы о нем говорили как о служащем электротехнического предприятия компании «Сименс». Там же была жена Харрингтона – представительная дама лет шестидесяти, она то и дело обнажала в улыбке зубы и щеголяла волнистым перманентом, выглядевшим на ее голове словно резиновая шапочка для плавания. Присутствовал также сын Фрэнка – первый пилот на берлинской трассе компании «Бритиш эруэйз», приятный молодой человек с тонкими светлыми усиками на розовом личике, так что казалось, будто заботливая мамаша несколько минут назад отмыла его, прежде чем позволить спуститься в столовую.

Все они, конечно, разоделись в пух и прах. На дамах были длинные платья, а у меццо-сопрано в волосах даже сверкали бриллианты. Жена человека из центрального банка блестела в золотом, а на даме – директоре музея – красовалась горжетка. Мужчины щеголяли черными костюмами с разноцветными ленточками в петлицах, а также выставляли напоказ коллекцию полосатых галстуков, содержащих некую информацию, понятную для посвященных.

За обедом разговор шел о деньгах и о культуре.

– Между Франкфуртом и Бонном редко случаются какие-либо трения, – сказал человек из «Бундесбанка».

– За исключением тех случаев, когда вы отдаете свои доходы правительству. Сколько вы отстегиваете политикам в этом году? Десять миллиардов западных марок? – спросил Фрэнк.

Разумеется, они догадывались, кем был Харрингтон, или во всяком случае понимали, чем он себе зарабатывает на жизнь.

Человек из «Бундесбанка» улыбнулся, но не стал отвечать на такие вопросы.

В разговор вступила дама – директор музея.

– Ну, а если, предположим, и вы, и Бонн одновременно останетесь без денег?

– В функции «Бундесбанка» не входит поддерживать правительство либо помогать ему в области экономики, заботиться о полной занятости или сбалансированной торговле. Первоочередная наша задача – обеспечивать стабильность марки.

– Может быть, это личная точка зрения, – сказала меццо-сопрано, – но все зависит от парламентского большинства в Бонне, оно может сделать роль центрального банка такой, какой хочется политикам.

Представитель «Бундесбанка» отрезал себе еще кусок восхитительно пахнувшего «лимбургера», взял ломтик черного хлеба и только потом заговорил:

– Мы убеждены, что независимость «Бундесбанка» в настоящее время является конституционной необходимостью. Ни одно правительство не пойдет на конфронтацию с общественным мнением путем попытки подчинить себе нас с помощью парламентского большинства.

Сын Фрэнка Харрингтона занимался изучением истории в Кембридже, он сказал:

– Официальные представители «Рейхсбанка», без сомнения, говорили то же самое до того момента, когда Гитлер изменил закон, чтобы иметь возможность печатать столько бумажных денег, сколько ему требовалось.

– Что вы и делаете сейчас в Берлине? – вежливо спросил представитель «Бундесбанка».

Миссис Харрингтон торопливо повернулась к меццо-сопрано и сказала:

– Что вы слышали о новой постановке оперы «Парсифаль»?

– «Ты видишь, сын мой, здесь время превращается в пространство…»

Эти слова дали возможность миссис Харрингтон, меццо-сопрано и даме – директору музея начать обсуждение сюжета вагнеровского «Парсифаля» с точки зрения философских аллюзий и символов. Это оказался богатейший источник материала для послеобеденного разговора. Но я устал их слушать и нашел, что намного приятнее поспорить с Поппи насчет относительных достоинств разных напитков, скажем, «алколь бланк». И действительно ли «пуар», «фрамбуаз», «кетче» или «мирабель» были самыми вкусными. Этот спор остался неразрешенным из-за того, что предложили угощения из буфета Харрингтона. Затем Поппи встала и произнесла:

– Дамы удаляются. Идемте со мной.

Возникшее было желание пофлиртовать с ней возродило во мне сомнения и страхи, что мучили меня относительно Фионы. Мне хотелось доказать самому себе, что тоже мог бы заняться чем-то в этом роде, а Поппи была бы достойным призом. Но я оставался достаточно трезв для того, чтобы понимать: время не позволяло, а дом Фрэнка Харрингтона, конечно же, не являлся подходящим местом.

– Поппи, душечка, – сказал я, ощущая, как в жилах моих огнем пылает смесь разнообразных алкогольных напитков, – вы не посмеете сейчас меня бросить. Без вашей помощи я не встану на ноги.

Я притворился изрядно выпившим. Истина состояла в том, что, подобно другим полевым агентам, кому повезло остаться в живых, я уже забыл, что значило быть действительно пьяным.

– Самое лучшее – это «пуар», – сказала она, отыскивая нужную бутылку. – И еще вот вам малинки, друг мой.

И со стуком поставила на стол передо мной бутылку «фрамбуаз».

А сама вышла из столовой, унося в руке наполовину опорожненную бутылку грушевой настойки, свой пустой бокал, а другой – прижимая к груди свои туфли. Я улыбнулся вслед с мужским взаимопониманием… но и не только. Поппи была из тех женщин, какие мне нравились. Я выпил и вино, и две чашки кофе, а затем направился, чуть пошатнувшись, через всю комнату в тот угол, откуда по-хозяйски, незаметно, дирижировал всем происходившим Фрэнк.

– Вчера вечером я видел Вернера, – сказал я.

– Бедняжка, – отвечал Фрэнк. – Давай я подолью тебе бренди, если у тебя есть желание говорить на эту тему.

Но я накрыл свой бокал ладонью.

– Какой же я идиот, – заметил Фрэнк, – ведь ты пьешь то же, что и дамы.

Я пропустил шпильку мимо ушей и сказал:

– Вернер ломает себе голову, пытаясь понять, что ты против него имеешь.

Фрэнк налил бренди себе и наморщил лоб, словно усиленно о чем-то размышляя. Прежде чем ответить, он поставил бутылку бренди рядом, на сервировочный столик.

– Насчет него у нас есть инструкция. Ты ее видел, Бернард.

– Да, я читал его досье, – подтвердил я. – Эта бумага находится там уже пять лет. Может быть, настало время ему что-нибудь снова поручить?

– Что-нибудь не очень серьезное, ты хочешь сказать. Хм…

– Он чувствует, что его отстранили от дел.

– Может быть, – отозвался Фрэнк. – Американцы не прибегают к его услугам, да и для других он ничего существенного не делает.

Я посмотрел на Фрэнка и хмыкнул, желая дать понять, насколько это глупейший ответ: ведь американцы получили копию документа, где говорилось, что мы Вернера больше не используем. Они его тоже перестали привлекать в силу какой-то собственной, нам неведомой причины.

– Вернер убежден, что у тебя против него зуб.

– Он сказал почему?

– Признался, что не понимает.

Фрэнк оглянулся на гостей. Полицейский чиновник разговаривал с Поппи. Он встретил взгляд хозяина и улыбнулся. Сын Фрэнка слушал, что ему говорила меццо-сопрано. А миссис Харрингтон отдавала распоряжение прислуге – одетой в белый передник и с таким чепчиком на голове, что мне доводилось видеть лишь на старых фотографиях, – принести полусладкое шампанское, оно, конечно же, освежит и взбодрит гостей. Фрэнк снова обернулся ко мне, явно сожалея, что не понадобился по какому-нибудь срочному делу.

– Возможно, мне следовало сказать тебе про Вернера еще раньше, – начал он. – Но я предпочитаю держать подобную информацию по принципу «до востребования».

– Разумеется, – сказал я.

Поппи засмеялась над чем-то таким, что сказал ей полицейский. Неужели ей с ним интересно?

– Однажды ночью, в сентябре семьдесят восьмого, я назначил Вернера ответственным за безопасность связи. В ту ночь пришло много сообщений по радио. Некая банда в Баадер-Майнхофе захватила «боинг» компании «Люфтганза», и в Бонне были уверены, что они летят в Прагу… Спроси об этом свою жену, она наверняка помнит события той ночи. Никто не сомкнул глаз. – Он глотнул бренди. – Примерно в три часа пополуночи шифровальщик принес радиоперехват, полученный с передатчика русской армии в Карлсхорсте. Советский командующий запрашивал о возможности держать в постоянной готовности один из военных аэродромов на юго-западе Чехословакии, вплоть до последующего уведомления. Я понимал, к чему относится запрос, поскольку знал содержание других радиограмм. И знал, что последняя шифровка никак не связана с воздушными пиратами из Баадер-Майнхофа. Поэтому я не дал ей хода. Моя служба перехвата стала единственной, получившей в ту ночь это радиосообщение. Это я проверил в информационном центре НАТО.

– Я не совсем уверен, Фрэнк, что понимаю, к чему ты клонишь, – заметил я.

– Распроклятое сообщение пошло обратно через Карлсхорст с предупредительной пометкой «радиоперехват». Вернер был единственным, кто об этом знал.

– Нет, Фрэнк, не единственным. А как насчет шифровальщика, оператора, дежурного, твоего секретаря, твоего помощника… Об этом знали достаточно многие.

Фрэнк не очень ловко увернулся, хотя, если формально, от разговора не ушел.

– Значит, вчера вечером ты беседовал с нашим милым Вернером. Где же вы встретились – уж не на вокзале ли Анхальтер?

На моем лице, видимо, отразилось удивление.

– Выкладывай, Бернард! – предложил Фрэнк. – Ты воспользовался старым удостоверением личности, которым я тебя снабдил, и даже не дал себе труда вернуть его, когда кончился срок его действия. А ты знаешь, что на этих фиктивных удостоверениях имеются номера? И потому нам звонят, если чье-то имя попадает в сводку происшествий. Я, разумеется, все подтвердил. Я догадался, что это был ты. Кто мог находиться в кафе Лейшнера в такое позднее время, кроме торговцев наркотиками, сутенеров, проституток, бродяг и неисправимого романтика Бернарда Сэмсона?

К нам приблизился Джо Броуди, американец из компании «Сименс».

– Какие козни вы тут оба строите? – спросил он.

– Мы вели беседу о вокзале Анхальтер, – сказал Фрэнк.

Джо Броуди вздохнул.

– Перед войной это был центр Вселенной. До сих пор старые берлинцы ходят взглянуть на руины, им чудится, будто они слышат паровозные гудки.

– Джо был здесь в тридцать девятом и сороковом, – пояснил Фрэнк. – Он видел Берлин под властью нацистов.

– И вернулся сюда с армией Соединенных Штатов. А рассказать вам еще кое-что о вокзале Анхальтер? Когда мы получили копии приказа Сталина Белорусскому и Украинскому фронтам о совместной операции по окружению Берлина, что должно было положить конец войне, местом, где предстояло встретиться огромным армиям, намечался Анхальтер.

Фрэнк кивнул и сказал:

– Джо, расскажи-ка Бернарду, что мы сделали с тем радиоперехватом из Карлсхорста… насчет того аэродрома, намечаемого в резерв для русского генерала. Помнишь?

Джо Броуди был лысым американцем с горящими глазами. Когда он что-то обдумывал, то держался за нос, как человек перед прыжком в воду.

– Что бы вы хотели узнать, мистер Сэмсон?

Фрэнк Харрингтон ответил за меня:

– Скажи ему, как мы обнаружили, кто разгласил сведения об этом перехвате?

– Вы должны понять, это было не слишком серьезное дело, – неторопливо произнес Броуди. – Но Фрэнк считал, что важно проверить каждого, кто находился на дежурстве в ту ночь, пока не установим, от кого пошла утечка.

– Мы проверили всех до единого, притом весьма придирчиво, – объяснил Фрэнк. – Против Вернера я не имел ничего. Между прочим, я подозревал шифровальщика, но он вышел сухим из воды.

– А имел ли в то время отношение к этим сообщениям Джайлс Трент?

– Джайлс Трент? Да, в то время он находился в центре связи.

– Нет, погодите, – возразил Броуди. – Джайлсу Тренту это приписать не удастся. Насколько я понимаю, он не имел доступа к радиосообщениям.

– Неужели вы можете так точно помнить детали? – спросил я.

Очки Броуди в золотой оправе сверкнули – это он оглянулся, желая убедиться, что нас никто не слышит.

– Фрэнк предоставил мне свободу действий. Он дал возможность «копать на нужную глубину». Насколько я понимаю, Фрэнк хотел, чтобы я отправился к подчиненным и сказал, что британцам не придется отвечать за разных придурков.

Фрэнк облизнул губы и поощрительно улыбнулся, старательно показывая, что он весь внимание, хотя наверняка слышал эту историю неоднократно.

– Я принялся докапываться, – сказал Джо Броуди. – И этим человеком оказался ваш приятель Вернер, не знаю, как его там дальше.

– Вернер Фолькман, – подсказал я.

– Фолькман. Верно! – согласился Броуди. – Мы поочередно снимали подозрения с других. На одного из них – Трента, Джайлса Трента – пришлось затратить больше времени, поскольку в Лондоне уперлись и не хотели дать нам возможность ознакомиться с личным делом. Но он тоже оказался чист. – Броуди снова ухватился за свой нос. – Поверьте мне, утечка информации произошла из-за Фолькмана. Таких расследований я провел сотни.

– И ни разу не ошибались? – спросил я.

– Серьезных ошибок я не допускал, – заверил Броуди. – Я не стремлюсь подозревать всех подряд и таким образом самоутверждаться. Уверен, это сделал Фолькман. Не Трент и никто другой, если, конечно, кто-то из других не водил меня за нос и не преуспел в этом. Так что можете сказать коллегам в Лондоне, что Фолькман не имеет допуска к работе.

– Ну, а если я вам скажу, что в настоящее время Трент тоже лишился допуска? – спросил я.

– Святые небеса! – воскликнул Броуди, не выказывая, однако, сильного волнения. – Неужто и он попадет в черный список?

– Кажется, на всем этом поставлен крест, – заметил я. – Но вам придется долго меня убеждать, что Трент тоже не представлял для вас довольно основательной проблемы.

– Я понимаю ваши чувства, коллега, – сказал Броуди. – Расследование и изучение материалов ничего не стоят, если они не могут в конечном счете развеять предубеждения.

– Кто угодно, только не Вернер, так что ли? – спросил Фрэнк.

– Нет! – сказал я. – Так резко вопрос не стоит.

– Бернард учился вместе с Вернером в школе, – пояснил Фрэнк.

– Ваша преданность делает вам честь, мой дорогой, – сказал Броуди. – Господи, я знаю типов, которые в такой ситуации не пощадили бы собственных жен.

Фрэнк Харрингтон расхохотался, и Броуди последовал его примеру.

На следующее утро я завтракал вместе с Лизл. Сидели в комнате, называемой ее кабинетом. Балкон выходил на Кантштрассе с интенсивным движением транспорта.

Комната Лизл выглядела чудесно. Я помнил ее с тех времен, когда был еще ребенком. Мне разрешалось входить сюда только в те дни, когда здесь раз в месяц появлялся мой отец платить по счетам. Помимо фотографий в рамках на стенах, глазам ребенка здесь открывались тысячи других волшебных вещей. На низких столиках – шкатулки из слоновой кости для нюхательного табака; бронзовая пепельница, сделанная после Первой мировой войны из куска снарядной гильзы, с выбитыми на ней словами: «ПОДАРОК ОТ ЛЕМБЕРГА»; спаянные краями в виде восьмерки русские солдатские пуговицы; два раскрытых веера с японским ландшафтом; небольшой фарфоровый дирижабль с надписью «Берлин – Штаакен» вдоль борта; театральный бинокль, отделанный перламутром; неисправный серебряный дорожный будильник… Но маленького мальчика больше всего, конечно, восхищала прусская медаль, награда дедушки Лизл. Сделанная ювелиром с большим искусством, она лежала на выцветшем красном вельвете в серебряной рамке. Горничная Лизл начищала эту оправу еженедельно.

Завтрак был накрыт на небольшом столе вплотную к окну, приоткрытому ровно настолько, чтобы ветер играл кружевными шторами, но при этом не мог хоть чуточку пошевелить накрахмаленную скатерть. Лизл восседала в высоком обеденном кресле, откуда могла встать без посторонней помощи. Я пришел точно в назначенное время. Ничто так не осложняет жизнь, как опоздание на встречу с представителем немецкой национальности.

– Мой любимый, – по-немецки сказала Лизл. – Поцелуй меня. Я не могу скакать вверх-вниз из-за этого распроклятого артрита.

Я нагнулся и осторожно коснулся губами, стараясь даже малость не смазать румян, пудры и губной помады, наложенных толстым слоем. Я подумал, что Лизл, вероятно, пришлось встать очень рано, чтобы успеть привести в порядок волосы и «нарисовать» лицо.

– Ничто здесь не меняется, – заметил я. – В твоей комнате, как всегда, очень мило.

Она засмеялась.

– Нет, нет… – Она опять сказала по-немецки, с неподражаемым берлинским акцентом: – Най-ен, най-ен…

Слушая ее, я чувствовал, будто нахожусь дома.

– Но ведь здесь все сохранилось, как и во времена, когда был жив мой отец, – заметил я.

Лизл нравилось, когда хвалили ее комнату.

–Здесь все сохраняется в том виде, как было при жизни моего отца, – сказала она. И оглянулась по сторонам, словно желая убедиться, что говорит правду. – В течение нескольких лет тут, на камине, стояла фотография фюрера – с его дарственной надписью. Но мы вздохнули с облегчением, когда на его место можно стало опять поместить кайзера Вильгельма.

– Даже без его дарственной надписи, – подхватил я.

– Ах ты, проказник! – пожурила она и сдержанно улыбнулась. – Значит, ты сделал работу и отправляешься домой к милой жене и замечательным деткам. Когда ты их привезешь сюда познакомиться, дорогой?

– Скоро, – пообещал я, наливая кофе.

– Поскорее бы, – сказала она и засмеялась, – не то тетушка Лизл может до этого не дожить. – Она отщипнула кусочек хлеба и добавила: – Вернер говорит, что у нас, немцев, слишком много выражений, связанных со смертью. Это верно? Ты, иностранец, замечал?

– По-английски мы выражаемся иносказательно: «смертельный выстрел», «смертельное письмо», «мертвый огонь» и так далее. В немецком существуют более точные выражения, причем для каждого значения употребляется иное слово.

– Вернер утверждает, что у немцев существует тысяча слов для обозначения смерти, точно так же, как у эскимосов, как свидетельствуют знатоки, есть немало слов, обозначающих снег. А у евреев много разных синонимов «идиота».

– В самом деле?

– «Шмо», «шлемьель», «шноок», «шмук»…

Лизл рассмеялась.

– Ты часто видишь Вернера? – спросил я.

– Он очень внимателен ко мне. Мне сейчас одиноко, поскольку ходить трудно. Так вот, он заглядывает всякий раз, когда ему по пути. Ему примерно столько же лет сейчас, что и тебе.

– Он чуть старше, но мы учились в одном классе.

– Я помню ночь, когда он родился. Это случилось первого марта сорок третьего. Был очень сильный налет – горели дома на Бахштрассе и Сигизмундхоф. Пострадала улица Унтерден-Линден, разрушен переход на Фридрихштрассе. На территории итальянского посольства нашли невзорвавшиеся бомбы. То же самое обнаружили возле дома Рихтгофена. От взрыва остановились часы на Ку-Дамн, и с тех пор они показывают половину восьмого. Иногда я Вернеру говорю: «Ты остановил часы в ту ночь, когда родился». Его мать работала у нас поварихой. Они с мужем жили в мансарде, четвертая дверь отсюда. Я пошла туда как раз перед тем, как у нее начались схватки. Да, Вернер родился в этом доме, ты об этом знал? Ну конечно, знал. Я, вероятно, рассказывала тебе тысячу раз.

– Вернер, – повторил я. – Это подходящее имя для хорошего еврейского мальчика?

– У них одно имя дается для людей, второе – для членов его семьи, – сказала Лизл. – Так они всегда поступают.

– Ты прятала всю их семью, Лизл? Что было с его отцом?

– Он был здоровым, сильным мужчиной – Вернер фигурой пошел в него – и работал всю войну могильщиком на еврейском кладбище в Вайсензее.

– И его ни разу не арестовали?

Она улыбнулась той улыбкой, которую я замечал и на других немецких лицах. Такой взгляд предназначался тем, кто никогда не сможет понять.

– Неужели ты думаешь, что нацисты допустили, чтобы арийцы, найдись среди них такие безумцы, стали хоронить еврейских мертвецов? Нет, наци никогда не арестовывали тех, кто работал на кладбище в Вайсензее. Когда в сорок пятом пришли русские, там еще свободно разгуливал раввин. Он работал могильщиком вместе с отцом Вернера.

Она рассмеялась, но я себе не мог позволить. Над такими вещами имели право горько смеяться только те, кто оставался здесь в момент прихода русских.

– Отец Вернера умер уже после войны. От того, что из года в год не доедал.

– Вернеру повезло, – заметил я. – Пятилетним сиротам выбирать не приходилось.

– Он что, попал в какую-нибудь беду? – спросила Лизл.

Она, видно, уловила в моем голосе незаметную мне самому пренебрежительную нотку.

Я заколебался.

– Иногда Вернер бывает упрям, – сказал я.

– Я отдала ему половину своих сбережений, мой дорогой.

– Он тебя не обманет, Лизл.

Ее накрашенные ресницы дрогнули.

– Я не хочу потерять свои сбережения, – сказала Лизл. – Эти деньги были вложены в дело, но Вернер обещал умножить мой капитал. Он дал расписку. Меня легко уговорить, и Вернер это знает.

Для нее было типично употребление слова «pflegeleicht», обычно обозначавшее неглаженную одежду. Но Лизл не была «pflegeleicht»: она была старомодной и хорошо накрахмаленной.

– Он не станет обманывать тебя, тетушка Лизл. Вернер должен тебе больше, чем может возместить, и он это знает. Но если его затеи пойдут прахом, то никакая расписка не поможет вернуть долг.

– Он занимается какими-то операциями с экспортом, – вспомнила Лизл, словно уточнение могло убедить меня помочь ей.

– Мне придется снова сюда приехать, – сказал я. – Тогда я с ним побеседую. Но ты, Лизл, должна аккуратнее распоряжаться своими средствами.

Она презрительно фыркнула.

– Аккуратнее? Сейчас у нас в Германии старейшие, огромнейшие, богатейшие корпорации находятся на грани банкротства. Куда же мне вложить свои сбережения?

– Я сделаю все, что смогу, Лизл.

– Одинокая женщина, мой дорогой, в таких делах беспомощна.

– Знаю, Лизл, знаю.

Я поймал себя на том, что снова думаю о Фионе. Я вспомнил, как в свой предыдущий приезд в Берлин я звонил ей посреди ночи три или даже четыре раза, но так и не добился разговора. Она объяснила, что аппарат вышел из строя. Но я до сих пор продолжал этому удивляться.

Размытый солнечный свет пополз по персидскому ковру. Над ним образовался золотистый столб пыльного воздуха. Лизл замолчала и теперь жевала булочку. Зазвонил телефон. Просили меня: Фрэнк Харрингтон.

– Бернард? Рад, что тебя изловил. Высылаю машину, она отвезет тебя после обеда в аэропорт. В какое время ты хочешь уехать от фрау Хенних? И намерен ли куда-либо заезжать?

– Насчет машины я уже договорился, Фрэнк. Но все равно спасибо за заботу.

– Нет, нет. Я настаиваю.

– Я уже не могу отказаться от той машины.

На другом конце провода последовало молчание, потом Фрэнк сказал:

– Вчера вечером у нас все было как прежде…

– Я должен был тебя поблагодарить, – сказал я.

Я не сообщил, конечно, что уже заказал букет цветов для миссис Харрингтон.

– Тот разговор, что у нас состоялся… ты знаешь о ком… Надеюсь, ты не станешь упоминать о нем в отчете в Лондоне.

Вот в чем дело.

– Я буду предельно немногословен, Фрэнк, – пообещал я.

– Надеюсь на тебя, старина. Ну, если ты не хочешь воспользоваться моей машиной…

Я знал, что под «машиной» Фрэнк имел в виду самого себя. Потом он сказал бы, что «ему по дороге», и ни за что бы не отвязался от меня до самой посадки в самолет. Так что я сочувственно поохал и повесил трубку.

– Фрэнк Харрингтон? – спросила Лизл. – Что-то ему было нужно, это уж точно.

– Фрэнк всегда беспокоится о других. Ты это знаешь.

– Он не пытается взять взаймы деньги?

– Не могу представить, чтобы он в них нуждался.

– Фрэнк содержит большой дом в Англии, и здесь у него неплохое семейное гнездышко. Он постоянно приглашает гостей.

– Это часть его работы, Лизл, – пояснил я.

Я уже давно привык к ее жалобам насчет того, что государственные чиновники ведут расточительную жизнь.

– А та славненькая кошечка, которую он прячет в Любарсе, – тоже часть его работы? – Лизл издала короткий смешок, но скорее выразила этим возмущение.

– У Фрэнка – кошечка?

– Видишь ли, дорогой, мне многое приходится слышать. Люди думают, что я всего лишь выжившая из ума старуха, которая безвылазно сидит взаперти в этой тесной комнатушке и занимается только тем, что втирает мази в больные ноги. Но я слышу все, что вокруг меня происходит.

– Фрэнк служил в армии вместе с моим отцом. Ему, наверное, уже лет шестьдесят.

– Это опасный возраст, мой дорогой. Разве ты этого не знаешь? Тебе еще предстоит пройти через этот период жизни, дорогой.

Смех помешал ей благополучно донести чашку до рта, и она расплескала кофе.

– Вернера ты тоже слушала, – напомнил я.

Ее ресницы дрогнули, и она устремила на меня немигающий взгляд.

– Ты надеешься выведать у меня, от кого я об этом узнала? Знаю я твои маленькие хитрости, Бернард. – Она погрозила пальцем. – Но сказал не Вернер. Я и без него знаю все про Фрэнка Харрингтона, который приходит сюда с невозмутимым видом.

Она употребила по-немецки эквивалентное берлинское выражение «словно он воду не способен замутить», и это очень подходило к безупречному Фрэнку и его тщательно умытому сыну.

– Его жена слишком много времени проводит в Англии, поэтому Фрэнк подыскал себе в этом городе другие развлечения.

– Ты просто кладезь информации, тетушка Лизл, – сказал я.

Я говорил размеренным голосом, стараясь показать ей, что не слишком верю, будто Фрэнк вел двойную жизнь. Меня не слишком бы смутило и то, если бы я поверил.

– Человек такой профессии лучше знает, как ему поступать. Но человек, который чуть ли не открыто содержит любовницу в дорогом доме в Любарсе, ставит под угрозу безопасность свою и своего дела.

– Я тоже так думаю.

Я ожидал, что она переменит тему разговора, но Лизл не удержалась и прибавила:

– А Любарс находится рядом со Стеной… Там до русских – рукой подать.

– Я знаю, где находится Любарс, Лизл, – сердито произнес я.

– С днем рождения тебя, дорогой, – сказала она, когда я был уже у двери.

– Спасибо, Лизл, – ответил я.

Она никогда не забывала про мой день рождения.

С верхних этажей размалеванного яркими красками жилого комплекса «Меркишес Фиртель», где обрели кров шестьдесят тысяч западноберлинских немцев, – архитекторы называют его «спланированной общиной», а жители именуют просто «каменными джунглями», – так вот оттуда можно видеть близлежащую границу и сам Восточный сектор.

– Некоторым здесь нравится, – сказал Аксель Маузер. – Во всяком случае, уверяют, что нравится.

За последние несколько лет Аксель заметно постарел. Он был всего на три месяца моложе меня. Однако сплюснутое с обеих сторон бледное лицо и внушительная лысина, а также привычка сгибать голову – результат многолетнего сидения за столом кабинета – заставляли думать, будто ему не около сорока, а все пятьдесят лет.

– Здешним людям нравится, когда магазины, церковь, бассейн и рестораны находятся под одной крышей.

Я потягивал пиво и разглядывал комнату Акселя. Пустовато: никаких книг, картин, музыкальных инструментов, даже ковра. Только телевизор, софа, два кресла и кофейный столик, на нем ваза с искусственными цветами. В углу на полу постелена газета, туда капала машинная смазка. На стене висел разобранный гоночный велосипед. Аксель чинил его, поскольку хотел подарить в день рождения сыну-подростку.

– А тебе это не нравится?

– Допивай пиво, откроем еще баночку. Нет, я не люблю такую жизнь. В этом комплексе двенадцать школ и пятнадцать детских садов. Двенадцать школ! У меня такое впечатление, будто живу в термитнике. Некоторые из детишек никогда не бывали в центре города – не видели тот Берлин, где мы выросли.

– Может, им и без этого хорошо, – сказал я.

Раздался щелчок и шипение – это Аксель откупорил пиво «Экспорт пиле».

– Ты прав, Бернд, – сказал он. – Что сейчас могут увидеть дети в центре Берлина, кроме преступлений, наркотиков и нищеты?

Он вылил половину баночки себе, а вторую – мне. Таков уж он, Аксель. Всегда готов был делиться с ближним.

– У вас отсюда великолепная картина.

– Даже удивительно, как далеко здесь видно в ясный день. Но я бы с радостью поменял эти «каменные джунгли» на те старые трущобы, где жил мой дед. Не перестают кричать о «немецком чуде», но я никакого чуда не вижу. Отец, когда мне исполнилось двенадцать лет, подарил мне новый велосипед. А что я могу подарить своему старшему? Этот проклятый хлам.

– Дети думают иначе, Аксель, – сказал я. – Даже я понимаю, что это специальная гоночная модель. И ему велосипед будет нравиться еще и потому, что ты сам немало потрудился, восстанавливая его.

В наши школьные годы Аксель Маузер был одним из самых способных учеников: лучше всех в классе успевал по химии и математике. И к языкам проявлял большой интерес. Он всегда предлагал мне напрокат свой велосипед в обмен на практику в разговорном английском. Теперь он служил в архивном отделе Полицайпрезидиума в качестве старшего клерка и жил в этой тесной квартирке с женой и тремя детьми. Она – даже по субботам – работала на соседней фабрике компании АЕГ, чтобы семья смогла купить и содержать подержанный автомобиль «БМВ» и регулярно отдыхать на острове Ибица по коллективным путевкам.

– Но куда еще я могу переехать? Ты знаешь, сколько теперь стоит жилье в Берлине?

– Твой отец вернулся на Восток, чтобы жить там.

Аксель мрачно улыбнулся.

– Все из-за несчастного дурака Биндера – Макса Биндера, помнишь «Игрока»?

«Игрок» – я ломал себе голову, как понимать: в значении актера или человека, занимающегося азартными играми. В Максе сочетались обе эти ипостаси.

– Мне всегда нравился Макс, – заметил я.

Аксель сделал паузу, словно собираясь начать со мной спор, но потом продолжал:

– Макс беспрестанно писал отцу, нахваливая жизнь по ту сторону Стены. Отец всему верил. Ты его знаешь. Все жаловался, вспоминая, как оно было тридцать с лишним лет назад, когда он прогуливался по Унтерден-Линден. Он еще надеялся встретить на Александерплац старых друзей. Он постоянно вспоминал это Богом проклятое место – «Алекс», как оно звалось. И ему очень хотелось посмотреть, как восстанавливают собор. Он бы поболтал с тетушкой Лизл в ее баре, когда там не бывает посетителей, и они предались бы ностальгическим воспоминаниям о том, как видели президента Гинденбурга в отеле «Бристоль» и Лотту Ленья в «Винтергартен»…

– И о том, как беседовали с Иосифом Геббельсом в баре отеля «Кайзерхоф», – сказал я. – Да, наслышан об этих историях. Когда я был молод, у меня не было возможности, да и потребности слушать его рассказы. Но я довольно часто встречал его, когда он стоял за стойкой у Лизл.

Из комнаты за стенкой доносились нескончаемые звуки полицейской сирены, стрельбы и радостных криков детишек – они смотрели телевизор. Аксель несколько раз ударил по перегородке ладонью. Это не произвело должного впечатления на зрителей. Только искусственные цветы на столике слегка дрогнули.

Шум продолжался, Акселю оставалось только плечами пожать.

– И мой родитель тоже работал на твоего отца. А если они выяснят это? Сразу же упрячут в тюрьму.

– Не держи своего папашу за маленького, Аксель. Рольф – тертый калач. Сам о себе позаботится.

Аксель кивнул.

– Потому я и сказал: «Если думаешь, что, когда переедешь на противоположный край города, к тебе вернется молодость, отец, тогда двигай. И захвати с собой тетушку Лизл…» Пока была жива мать, она слушать не хотела эти его разговоры. Просто велела заткнуться.

– Ну, так в том баре находились готовые его послушать.

– Он всегда жаловался, что ему приходится работать на тетушку Лизл, верно? И все же ему нравилось выситься за стойкой и толковать про «старый Берлин», про те времена, когда уважали христианские ценности – eine christliche Weltanschauung. А когда посетители ставили ему выпивку, он принимался рассказывать про времена кайзера, словно он служил генералом в Первую мировую войну, а не артиллерийским капитаном во Вторую.

Аксель глотнул пива.

– Нет ничего глупее старого дурака, – вдруг порывисто произнес он и заглянул в стакан. Я не видел выражения его глаз.

– Знаю, – сказал я. – Но ты о нем не беспокойся. Ему уже шестьдесят пять, и ему разрешается приезжать на Запад.

– Иногда он встречается с Вернером. – Аксель взглянул на меня. – Вместе обделывают какие-то дела.

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– В самом деле?

– Ты все еще работаешь в военной разведке?

Я кивнул. Это моя легенда для берлинцев, вроде Акселя, что помнили моего отца и видели, как я приезжаю и уезжаю. Иногда предлагали переночевать или пользоваться их автомашинами. Нужно сказать, что такая легенда в принципе не вызывала уважения со стороны немцев. Германия, пожалуй, единственная в мире страна, где работа в любой организации, связанной со сбором разведывательных данных, считается чуть лучше, чем сводничество. Это – результат послевоенных лет, когда информаторов понаплодили повсюду. Но лично ко мне относились хорошо, да и военный разведчик, за кого я себя выдавал, – не стукач.

– Ты не выслеживаешь моего отца?

– Перестань о нем беспокоиться, Аксель, – сказал я. – Рольф прошел войну и сумел уцелеть после. Уверен, что дела у него идут хорошо. Я постараюсь заглянуть к нему, когда в следующий раз отправлюсь в Восточный сектор. И могу что-нибудь передать, если хочешь.

– Так в чем же причина твоего приезда, Бернд? – спросил Аксель.

Он остановился у окна. Отсюда виднелась остроконечная верхушка восточногерманской телевизионной башни на Александерплац. Когда-то там находился центр города, где пешеходы увертывались от велосипедов, велосипеды от машин, машины от трамваев, а те стремительно пролетали через транспортную развязку с движением в пяти направлениях. Теперь эта сутолока исчезла, и «Алекс» представлял собой ничем не нарушаемое, покрытое бетоном обширное пространство с красными флагами, цветочными ящиками и лозунгами.

– Ты, вероятно, пришел ко мне со своими делами.

– С какими делами? Почему ты так думаешь?

– Знаешь, Бернд, я всегда рад тебя видеть. Но ты говоришь, что работаешь сейчас не в Лондоне. Если учесть, что ты здесь всего на несколько дней и у тебя в городе множество старых друзей, становится понятно, что ты завернул в мою квартирку не ради того, чтобы вспомнить, как хорошо я сдавал экзамены по химии в школе. А также не затем, чтобы опорожнить баночку-другую пива, – я заметил, что ты его пьешь очень и очень медленно, как полицейские на дежурстве. И не для того, чтобы слушать, как шумят дети за стеной, и сидеть рядом с батареей отопления, поскольку я не могу себе позволить включить его посильнее и прогреть как следует помещение. У тебя должна быть основательная причина прийти ко мне, и потому-то я думаю, что ты хочешь о чем-то попросить.

– Ты помнишь, как несколько лет назад я разыскивал мальчишку, укравшего портфель из офиса возле станции «Зоопарк»?

– Ты тогда захотел, чтобы я уточнил номер почтового ящика и сказал, кто его абонирует. Но это был официальный запрос от британской армии.

– На этот раз, Аксель, запрос более деликатный.

Я достал из кармана конверт, забытый Фрэнком Харрингтоном в моем путеводителе. Аксель с неохотой взял обрывок и не сразу на него взглянул.

– Наверное, срочно? Такие дела всегда считаются срочными.

Он прочел адрес.

– Верно, Аксель, срочно. В противном случае я бы воспользовался услугами почтамта.

Он кисло улыбнулся.

– А ты пытался в последнее время что-нибудь переслать или получить с помощью нашей прекрасной почты? На прошлой неделе им понадобилось четыре дня для того, чтобы доставить письмо из почтового ящика в Тиргартене, при этом оно оказалось разорванным почти пополам. И стоимость пересылки письма теперь…

Он пробежал глазами цифры, обозначавшие адрес.

– Одна тысяча – это Берлин, а двадцать восемь – это Любарс.

– Ты сказал, что Полицайпрезидиум имеет копии бланков, оформленных на тех, кто пользуется абонементными ящиками. Мог бы ты узнать фамилию и адрес человека, который абонирует ящик на почте в Любарсе? И возможно ли это сделать к субботе?

– Я позвоню из спальни.

– Спасибо, Аксель.

– Все будет зависеть от того, кто сейчас дежурит. Я никому не могу приказать это сделать. Строжайше запрещено… является уголовным преступлением.

– Если бы удалось сразу выяснить необходимое, я мог бы немедленно отправляться домой.

– Все мы в детстве считали, что когда ты вырастешь, то станешь гангстером, – сказал Аксель. – Я никогда тебе этого не говорил?

– Да, Аксель. Ты рассказывал много раз.

– Мы спрашивали о тебе у господина Шторха, учителя математики, но он сказал, что все англичане таковы.

– Некоторые из них намного хуже, Аксель, – уточнил я.

Он даже не улыбнулся, но кивнул. Он очень стремился показать, насколько ему не по нутру то, о чем я попросил. Ему хотелось, чтобы впредь я хорошенько подумал, прежде чем обращаться за таким одолжением. Он удалился в спальню, чтобы позвонить, и повернул ключ в двери. Ему требовалась уверенность, что я не смогу приблизиться и подслушать, о чем он будет спрашивать.

Говорил он всего пять минут. Думаю, что в Полицайпрезидиуме такие данные заложены в компьютер.

– Этот ящик абонирует миссис Харрингтон. Мне дали адрес в Любарсе, – сказал Аксель, вернувшись из спальни. – Я точно знаю, где это находится. Там улица с красивыми домами, откуда открывается вид на просторные поля. Много я бы отдал, чтобы жить в таком месте!

– Трудно оформить абонементный ящик на чужое имя? – спросил я.

– Все зависит от человека на дежурстве. Но за небольшую мзду – вполне доступно. У многих ящики оформлены и на чужие, и просто на вымышленные фамилии.

– Я не был в Любарсе со времен детства. Там так же красиво и опрятно, как и прежде?

– Деревня Любарс. Совсем близко. Если бы окно выходило на север, я бы показал отсюда. Они там сохранили все: деревенскую церквушку девятнадцатого века, помещение пожарной команды и зеленые насаждения с прекрасными каштанами. Там же уцелели крестьянские дома и старая гостиничка. Это буквально в двух шагах, но там совсем другой мир.

– Ну, мне пора, Аксель, – сказал я. – Спасибо за угощение. И за помощь.

– А если в понедельник меня за эту помощь уволят? Что тогда? Ты скажешь, что тебе очень жаль, а мне придется всю оставшуюся жизнь содержать семью на социальное пособие.

Я не ответил. Не нашел аргументов.

– Ты – безответственный человек, Бернд. И таким был всегда.

Я мог бы себе представить, что Фрэнк Харрингтон станет прятать свою любовницу в маленькой незаметной квартирке одного из современных домов где-нибудь во французском секторе города, где никто не замечает происходящего вокруг. Но дом по добытому Акселем Маузером адресу находился в самой северной части Западного сектора, – то была узкая полоска земли, зажатая между лесом Тегель и Стеной. Тут же, в непосредственной близости от центра города, располагались небольшие крестьянские дворы, так что на узких, мощенных булыжником подъездах, рядом со сверкающими «порше» и «мерседесами», можно было видеть обыкновенные трактора.

Большие семейные дома построили так, чтобы создавалось впечатление, будто они стоят здесь со времен Бисмарка. Но они сверкали новизной, и было очевидно, это – не что иное, как реконструкция. Я неторопливо ехал по аккуратной дороге, по обе стороны обсаженной деревьями. Впереди верхом на хорошо ухоженных пони двигались трое детей. Опрятно, чисто и обезличенно. Похоже на задворки Голливуда, где собрано все старинное и все иностранное.

Под номером 40 значился двухэтажный дом с узким фасадом и с садиком спереди, в нем хватило простора для двух больших деревьев. Позади них просматривалось еще достаточно большое пространство. На заборе из проволочной сетки висела табличка с надписью «Бельвью Кеннелс», а на другой написано «Осторожно, собаки» на трех языках, включая немецкий. Я еще не успел прочесть надпись, как псы разом залаяли. Похоже было, что они очень крупные, однако вряд ли злые.

Я вошел в калитку и увидел обнесенный проволочной сеткой загон и кирпичную пристройку, возле ее двери возились эти славные звери, пытаясь выбраться наружу.

– Хорошие собаки, – сказал я, но не думаю, чтобы они услышали.

Откуда-то из-за дома появилась женщина. Примерно года двадцать два. Лицо будто загорелое, глаза большие, серые, а иссиня-черные волосы собраны в тугой узел. Хлопчатобумажные брючки и рубашка в тон, с нашивками на плечах и застегнутыми на пуговицы карманами. Наряд сшит отлично, точно по фигуре. Поверх всего жакет без рукавов из овечьего меха – руном внутрь, – по нему шла яркая вышивка, что обычно считалось признаком хиппи.

Она неторопливо оглядела меня с головы до ног. Это дало ей возможность заметить мою шинель и шляпу а-ля профессор Хиггинс.

– Вы пришли купить собаку? – спросила женщина на хорошем английском языке.

– Да, – тут же ответил я.

– У нас только немецкие овчарки.

– Мне нравятся немецкие овчарки.

В этот момент из загона вылезла огромная зверюга. Она остановилась в нескольких шагах от нас, посмотрела на хозяйку, затем пригнулась и, глядя на меня, угрожающе зарычала.

– Вы пришли вовсе не за тем, чтобы купить собаку, – проницательно сказала женщина, уставившись мне в лицо.

Что-то удивило ее, и она улыбнулась, обнажив при этом безукоризненно белые зубы. Собака сделала то же самое.

– Я друг Фрэнка, – сказал я.

– Моего Фрэнка?

– Существует только один Фрэнк, – заверил я.

Она улыбнулась, но тут же стала серьезной.

– С ним ничего не?..

– Нет, с Фрэнком все в порядке, – успокоил я. – Он даже не знает, что я приехал вас повидать.

Она все приглядывалась ко мне, словно прищурившись, а затем вдруг изумленно воскликнула:

– Так вы же друг Вернера из Англии, верно?

Мы смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова от того, что были оба крайне удивлены.

– Да, это я, миссис Фолькман, – сказал я. – Но я приехал сюда не затем, чтобы говорить о Вернере.

Она оглянулась, чтобы убедиться, что нас не слышит никто из соседей. Те благополучно пребывали в своих домах за двойными рамами.

– Я не помню вашего имени, но вы тот англичанин, с которым Вернер вместе учился в школе… Ваш немецкий безупречен, – сказала она и перешла на этот язык. – Нет необходимости говорить по-английски. Я посажу Рудольфа в загон, и мы пойдем в дом и выпьем кофе. Он уже готов.

Рудольф заворчал. Ему не хотелось сидеть взаперти, в крайнем случае он готов был пойти туда вместе со мной.

– В рабочие дни мне помогает одна девушка, – сказала миссис Зена Фолькман, в то время как Рудольф нехотя, но безропотно подчинился и пошел за проволочную изгородь. – Но в конце недели никого невозможно уговорить ни за какие деньги. Все толкуют о безработице, однако люди просто не хотят трудиться, вот в чем беда.

Теперь она говорила с более заметным акцентом. Ostelbisch – немецкий диалект с правобережья Эльбы.

Мы вошли в дом через подсобное помещение. Там, жужжа, работал холодильник, на нем рядами стояли двенадцать разноцветных пластмассовых чашек, наполненных равными порциями хлеба с рубленым мясом. В углу примостились метла и ведро, стальная посудомойка и висели полки с собачьими консервами. На крючках расположилась целая выставка разнообразных ошейников.

– Не могу никуда отлучиться больше чем на час или два, ведь четыре раза в день нужно кормить щенков. У меня две суки щенятся. Одним малышам сейчас только месяц, и им требуется постоянный уход. А теперь я каждый день жду, когда ощенится другая. Я бы никогда не стала с ними связываться, если бы знала, что это такое хлопотное дело. Но достаточно прибыльное, что и утешает.

Она поднялась на одну ступеньку и открыла дверь в кухню. В ней стоял запах свежесваренного кофе. Здесь уже ничто не напоминало о собаках, было невероятно чисто и тщательно прибрано. На полках сверкали тарелки, а в буфете – стеклянная посуда.

Зена выключила кофейник, сняла с плитки, поставила на поднос еще одну чашку с блюдцем и положила на тарелку несколько печеньиц. Чашку размером с лохань украшали изображения ярких крупных цветов. Перешли в заднюю комнату. Эта часть дома в свое время подверглась переделке – здесь вырубили в стене огромное окно. Отсюда открывалась панорама на возделанные поля, лежавшие позади собачьего питомника. Было видно, как по полю медленно движется трактор, вспугивая стаю ворон, что подбирали корм в коричневой вспаханной земле. И лишь серая линия Берлинской стены нарушала гармонию пасторальной картины.

– Ко всему привыкаешь, – пояснила миссис Фолькман, как бы в ответ на вопрос, который неизбежно задавал здесь каждый посетитель.

– Но не все могут к этому привыкнуть, – возразил я.

Она взяла сигареты, угостила, прикурила и втянула в себя дым.

– Мой дед владел фермой в Восточной Пруссии, – сказала она. – Однажды он приехал сюда и не мог оторваться от созерцания этой Стены. Его ферма находилась отсюда на расстоянии почти восьмисот километров, но там все еще была Германия. А вы знаете, сколько сейчас от нас до польской границы? Меньше шестидесяти километров. Вот что наделал с нами Гитлер. Он превратил Германию в маленькую второразрядную страну, которую он так презирал.

– Можно, я налью кофе? – спросил я. – Он восхитительно пахнет.

– Мой отец был школьным учителем. Он привил нам, детям, любовь к истории. Он говорил, что это помогает не повторять ошибок. И он не шутил. У него была малозаметная, скромная улыбка, как у модельеров, рекламирующих дорогие часы.

– Будем на это надеяться, – сказал я.

– Нет, любовь к истории, даже знание ее не спасет от повторения ошибок. Взгляните на наш мир. Разве вы не видите, что нас со всех сторон окружают гитлеры? Нет никакой разницы между гитлеровской Германией и андроповской Россией. Серп и молот очень похожи на свастику, особенно если они изображены на крыльях самолета, летящего у вас над головой.

Она взяла чашку с кофе, который я ей налил. Я внимательно наблюдал. В ней заключалось много чего-то враждебного, хотя она и старалась скрыть это, приветливо улыбаясь.

– Вернер требует, чтобы я вернулась к нему, – сказала она.

– Он не знает, что я сюда приехал, – заметил я.

– Но это он сказал вам, где меня найти?

– Вы его боитесь? – спросил я.

– Я не хочу к нему возвращаться.

– Он думает, что вы живете в Мюнхене. И что вы сбежали с шофером грузовика, перевозящего кока-колу.

– То был просто парень, с которым я была знакома.

– Вернер не знает, что вы по-прежнему в Берлине, – сказал я.

– Я никогда не бываю в центре. Мне привозят все, что требуется, из универсального магазина. Я боюсь, что могу столкнуться с ним в продовольственном отделе КДВ. Он по-прежнему ходит туда на ленч?

– Да.

– Тогда зачем Фрэнк сказал вам, где я нахожусь?

– Фрэнк Харрингтон ничего не говорил.

– Значит, вы это просто вычислили? – с сарказмом произнесла она.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Я вас вычислил. В наши дни не составляет особого труда найти человека. Существуют банковские балансы, кредитные карточки, различные счета, водительские права, документы на машину. Если бы Вернер догадался, что вы по-прежнему в Берлине, он отыскал бы вас значительно быстрее меня. Вернер – специалист по розыску людей.

– Я пишу ему открытки, и подруга отправляет их из Мюнхена.

Я кивнул. Мог ли профессионал, вроде Вернера, в самом деле не распознать подобных любительских приемов?

Я стал осматривать комнату. На стенах в рамках висели несколько плакатов театра «Берлинер Ансамбль» и литография Кэте Колвитц. Пол устлан пушистым ковром кремового цвета. Мягкая мебель накрыта покрывалами из натурального полотна, всюду лежали шелковые подушечки оранжевого цвета. Все это броско, но очень уютно – никаких пластмассовых чашек или обгрызанных костей, никаких признаков существования в доме собак. Думаю, что Зена старалась угодить Фрэнку Харрингтону. Он не из тех людей, кто мог бы приспособиться к вони и безвкусице. Сквозь открытую раздвижную дверь я заметил большой обеденный стол красного дерева, на котором стояла хрустальная ваза и серебряные украшения. Самую большую комнату превратили в трапезную. Я подумал, что интересно было бы узнать, кто здесь бывал и обедал с Фрэнком и его молодой любовницей в доверительной обстановке.

– Это, разумеется, непрочный союз, – сказала миссис Фолькман. – Фрэнк и я – мы, конечно, близки, очень близки. Но это не навсегда. Все кончится, как только он вернется в Лондон. Мы оба знали это с самого начала.

Она взяла печеньице и впилась в него белыми красивыми зубами.

– Разве Фрэнк возвращается в Лондон? – спросил я.

До этого она сидела на широкой мягкой софе, сильно подавшись вперед. Теперь же взбила кулаком шелковую подушку и устроилась, прижавшись к ней спиной.

– Его жене хочется, чтобы он получил повышение. Она понимает, что перевод в Лондон приведет к разрыву со мной. В общем-то ей наплевать на повышение, которое может получить Фрэнк, главное в том, что в результате он уедет из Берлина и от меня.

– Все жены таковы, – заметил я.

– Но к Вернеру я не вернусь. Фрэнк склонен думать, что это не так, однако он заблуждается. То, что Фрэнка переведут по службе в другой город, в данном случае не имеет значения.

– А почему Фрэнк думает о вашем возвращении к мужу? Ведь Фрэнк ненавидит Вернера.

– Он чувствует себя виноватым в том, что отнял меня у Вернера. Сперва его действительно мучила совесть. Но подобное чувство вины часто переходит в ненависть. Я говорю банальности?

Миссис Фолькман улыбнулась и каким-то чувственным движением провела кончиками пальцев вниз по руке. Она была очень красива.

– В конце недели мне бывает так скучно, – пожаловалась она.

– А где же Фрэнк?

– В Кельне. Вернется только завтра вечером, – сказала она, словно пытаясь меня соблазнить. – Он слишком часто оставляет меня одну.

Не знаю, может это было приглашение к постели, во всяком случае так оно прозвучало, но у меня не было настроения это выяснить на практике. Я приближался к возрасту, когда чувства притупляются. Поэтому я пил кофе, улыбался и поглядывал на серую линию Стены. Полдень лишь недавно миновал, и панораму города затягивал туман.

– Тогда зачем же вы сюда явились? Может быть, вас прислали из Лондона для того, чтобы вы от меня откупились? Они что же, хотят предложить деньги, чтобы я оставила Фрэнка?

– Какие в таком случае книги вы читаете в долгие ночи одиночества, когда Фрэнка нет, миссис Фолькман? Миновали те дни, когда людям платили за то, что они не соглашались оказывать кому-то интимные услуги.

– Конечно, – согласилась она, и на этот раз улыбка ее стала еще шире. – И платили отцы, а не гнусные сводники. Какой стыд! А я-то надеялась, что вы дадите мне повод вскочить на ноги и гневно заявить, что я никогда ему не изменю. Никогда, никогда…

– Именно так вы и собирались сказать?

– Фрэнк очень привлекательный мужчина, мистер…

– Сэмсон. Бернард Сэмсон.

– Временами Фрэнк бывает ужасно невнимателен, но он интересен. Фрэнк – настоящий мужчина.

– А Вернер не настоящий мужчина?

– О да, понимаю. Вернер ваш друг. Я слышала, как он о вас говорил. Вы оба друг друга обожаете, утверждал он. Ну, Вернер, может быть, и прекрасный друг, но когда поживешь с ним в одном доме целый год, поспишь в одной постели, только тогда поймешь его до конца. Он никак не может на что-либо отважиться. Ему всегда хотелось, чтобы я за него решала все: как, когда, что и почему. Но ведь женщина же выходит замуж для того, чтобы уйти от этих деловых и житейских забот, верно?

– Конечно, – согласился я и постарался, чтобы голос звучал убедительно, чтобы она не сомневалась, как сочувственно и понимающе я ее слушаю. Мне всегда страстно хотелось, чтобы в жизни мне встретилось больше людей, которые предпочитали подчиняться приказам, а не отдавать их.

– Наливайте еще кофе, – каким-то умилительным голосом произнесла она. – Но я не буду настаивать на том, чтобы вы мне растолковали, что означает ваш приход. Вы же понимаете, что не можете обойтись без объяснения со мной.

– Миссис Фолькман, вы были очень терпеливы, и я это ценю. Причина моего появления заключается в том, чтобы официально сообщить вам: в сложившихся обстоятельствах мои хозяева в Лондоне полагают, что вы непременно должны пройти проверку.

– Проверку надежности?

– Да, миссис Фолькман. Такая процедура обязательна.

– Это уже сделали, когда я вышла замуж за Вернера.

– Ну, на сей раз будут несколько иная форма и методика. Как вам известно, Фрэнк Харрингтон – высокопоставленный британский чиновник. Нам придется прибегнуть к тому, что мы называем проверкой категории «Дабл-Икс». Мы надеемся, что вы поймете, почему это необходимо, а также не откажетесь помогать тем, кому поручат эту работу.

– Я ничего не понимаю. Неужели Фрэнк не в силах все уладить сам?

– Если вы не будете делать поспешных умозаключений, миссис Фолькман, вы поймете: очень важно, чтобы Фрэнк об этом ничего не узнал.

– Фрэнку об этом не скажут?

– Пусть Фрэнк думает, что его личная жизнь остается для всех тайной. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы это желание осуществить… – Я сделал неопределенный жест рукой. – Ну, представьте, каково будет его состояние, если молодые сотрудники из его же отдела примутся строчить донесения о том, куда вы поехали, с кем вы виделись и сколько у вас на счету в банке? И что он почувствует, если ему придется читать сообщения о ваших отношениях с разными людьми в прежние времена? Вы о них уже наполовину забыли, а ему напомнят, и это может принести вам обоим только страдание.

Она вдохнула сигаретный дым и взглянула на меня сквозь прищуренные ресницы.

– Вы хотите сказать, что ваши следователи будут совать свой нос именно в такие дела?

– Вы – светская женщина, миссис Фолькман. И умная. И вы, конечно, догадались, что расследование уже началось. Ни один из агентов, к вам приставленных, мне еще ничего не докладывал, но вы, должно быть, заметили, что в течение трех-четырех недель вас скрытно сопровождали некие люди. К сожалению, их не столь трудно определить, выделить из толпы. Разумеется, такие проверки мы не поручаем более опытным сотрудникам. Поэтому я не удивлюсь, если вы поняли происходящее. – Я выждал, пока не последует ее реакция, но она сидела, откинувшись на подушку, и смотрела мне прямо в лицо. Курила и не говорила ни слова. – Я должен был прийти и все вам рассказать еще месяц назад, но у меня скопилось столько работы, что не нашлось возможности вырваться.

– Ах ты, ублюдок, – сказала она.

Теперь она не улыбалась. Я почувствовал, что сейчас передо мной и есть настоящая Зена Фолькман.

– Я всего лишь выполняю приказ, миссис Фолькман.

– То же самое делал Эйхман, – с горечью произнесла она.

– Да, вы знаете о немецкой истории больше меня, миссис Фолькман, и я верю каждому вашему слову.

Я одним глотком выпил оставшийся кофе и поднялся. Она не шелохнулась, но продолжала, не отрываясь, смотреть на меня.

– Я не пойду через черный ход, если не возражаете, – сказал я. – Мне не хочется беспокоить собак.

– Вы просто боитесь, что они вас разорвут.

– Да, это еще одна причина, – признался я. – Провожать меня не нужно.

– Фрэнк сделает так, что вы вылетите со службы за эти штучки, – пообещала она.

Я остановился.

– На вашем месте, миссис Фолькман, я бы не молвил Фрэнку ни слова о том, что произошло, – начал я. – Это решение принято в Лондоне, причем принято его друзьями. Если делу дадут официальный ход, Фрэнку придется предстать перед следственной комиссией. И многое объяснить. Не исключено, что он потеряет работу и даже пенсию. Если такое случится, друзья Фрэнка могут прийти к выводу, что во всем виноваты вы. А у Фрэнка полно друзей в Бонне и в Лондоне, и люди эти очень верные.

– Пошел вон!

– Если вам нечего скрывать, то проблем не будет, тем более при помощи верных друзей, – заверил я.

– Убирайся, пока я не спустила на тебя собак…

Я вернулся в машину и стал ждать. Я решил вытерпеть часа полтора и посмотреть, вызовет ли моя поспешно сымпровизированная история какую-нибудь реакцию с ее стороны. В это время, да еще в субботу, после полудня, движение здесь замирало. Я был уверен, что скоро должно было что-то произойти.

С водительского места я видел дом Зены. Спустя час пятнадцать она вышла оттуда с огромным чемоданом и с уже знакомой мне сумкой. Надела пальто из шкуры леопарда и такую же шляпу. Все, разумеется, из натуральной кожи. Зена была не из тех женщин, кто проливал слезы по поводу судьбы леопардов. Она еще закрывала калитку в сад, когда подъехала машина. Зена скользнула на переднее сиденье, рядом с шофером, и машина немедленно отъехала. Я подался вперед, чтобы включить зажигание, но тут же узнал автомобиль, в который она забралась. Это был «ауди» Вернера, и за рулем машины сидел он сам. Когда проезжали мимо меня, я видел, как она что-то говорила мужу, размахивая руками. Я пригнулся, чтобы меня не заметили. Но они слишком увлеклись беседой, чтобы глазеть по сторонам. Значит, все, что она говорила мне о Вернере, ложь. То же самое относилось к его жалобам на нее.

Преследовать их не имело смысла. Если бы я поехал за ними, Вернер наверняка бы меня заметил. В любом случае Берлин надежно перекрыт. На пропускных пунктах дорог дежурили офицеры службы безопасности, то же в аэропорту и в местах пересечения границы, так что для меня не составляло труда выяснить, куда они направились.

Я вернулся к дому Зены. С помощью проволочной вешалки, обнаруженной в машине, я открыл окно подсобного помещения. Зена уходила в большой спешке. В мойке громоздились невымытые пластмассовые миски разных цветов. Фрэнку бы это пришлось не по вкусу. Не понравилось бы ему и то, что я сотворил, вынудив его даму спасаться бегством. Многое бы ему не понравилось…

Возле телефонного аппарата лежала записка. В ней говорилось, что Зена уехала на несколько дней по неотложным семейным делам и что она позвонит ему в офис на следующей неделе. Дальше было сказано, что сосед покормит собак. Она просила оставить еще сто марок в холле на столе.

Какими бы делами не занимался Вернер, походило на то, что Зена имела к этим финансовым играм вполне непосредственное отношение. Мне хотелось знать, связаны ли эти коммерческие забавы с информацией, исходившей от Фрэнка, и какого конкретно рода была информация.

Из кабинета Брета Ранселера, расположенного на верхнем этаже здания, открывался широкий вид на запад. Глядя оттуда, можно было подумать, что Лондон сплошь утопал в зелени. Верхушки деревьев в Сент-Джеймс-парке, Грин-парке и в садах Букингемского дворца, а также далее, там, где был Гайд-парк, смотрелись как сплошное мохнатое покрывало. Сейчас все обволакивал серый туман, что поглощал Лондон в середине дня. Небо над головой было темным, но все же сюда прорывались последние отблески солнца, выхватывая яркие, изумрудные прямоугольники площадей в районе Белгрейвия.

В комнате стало сумрачно от дождевых облаков, но Ранселер не включал электричество. Слабый свет от окон отражался узкими, острыми полосками от хромированных предметов, а стекло на столе шефа тускло отливало сталью. Такой же металлический отблеск лежал на лице Ранселера, оно выглядело мертвенно-бледным.

Дики Крайер чуть ли не порхал возле босса, но двигался по кабинету с таким расчетом, чтобы все время видеть лицо Брета и в любой момент подать нужную реплику. Крайер хорошо понимал, какая роль ему отводилась. Он всегда оказывался там, где требовался свидетель, подручный, шумливый сторонник или безмолвный участник. Крайер твердо помнил, что есть «время любить и время ненавидеть». Иными словами, Крайер в точности знал, когда можно спорить с начальством. Как раз то, что не было дано мне. Я не ведал даже, когда можно спорить с собственной женой.

– Ты что, не сказал Фрэнку, что все эти материалы подлинные?

За последние полчаса Крайер спрашивал это уже в третий раз.

– Фрэнку все равно, подлинные они или нет, – ответил я. Оба взглянули со страхом. – Поскольку они не исходили из его берлинского офиса.

– Ты несправедлив по отношению к Фрэнку, – заметил Брет, не выказывая желания дискутировать. Он снял пиджак и повесил на спинку кресла, аккуратно расправив.

– А как прикажете вам подавать? – спросил я. – Вы хотите услышать от меня, будто он сидит по ночам дома, примеряет фальшивую бороду и сочиняет новые коды и шифры, дабы не утратить практические навыки?

Возможно, я был раздосадован тем, что сказал мне Вернер, якобы Фрэнк постарается не пустить меня на свое место в Берлине. Я этому не верил, но все же разозлился. Мы с Фрэнком дружили, но лишь когда я помнил, где мое место. Случалось, я забывал.

–Мне не нужен в берлинском офисе услужливый медведь, – заявил Брет Ранселер и сделал паузу, наверняка чтобы я отметил про себя личное местоимение, употребленное им. «Мне» подчеркивало, что именно он, Брет Ранселер, решает, кто получит желанное местечко.

Харрингтон – фамилия, а не имя, сейчас употреблялась для того, чтобы показать: Ранселер дистанцируется от подчиненного, – направлен в Берлин, чтобы разобраться в тамошнем хаосе, и он справился. Конечно, звезд с неба не хватает, всем это известно. Его послали затем, чтобы он председательствовал при банкротстве некомпетентности.

Ранселер, не кто иной, назначил Фрэнка Харрингтона в Берлин. А Брет всегда негодовал, если что-нибудь говорилось не в пользу человека, им посланного.

– Фрэнк сотворил чудеса, – вставил Дики Крайер. Явно рефлекторная реплика, и пока я ее взвешивал, он добавил: – Ты, конечно, рисковал, Брет, поставив Фрэнка, когда половина руководства департамента твердила, что все закончится катастрофой.

Дики Крайер выбрал подходящий момент и прищелкнул языком, выражая презрение к тем ограниченным людям, что ставили под вопрос смелое решение Брета Ранселера. Он посмотрел и в мою сторону, поскольку знал, что среди сомневающихся был и я.

Ранселер спросил:

– Может, ты еще что-нибудь заметил в этих материалах, которые мгновенно исчезнувший доброжелатель швырнул Фрэнку на стол? – Он взглядом дал понять, что именно я позволил ускользнуть «доброжелателю».

– Хочешь, чтобы я ответил, Брет? – спросил я. – Или подождем, пока что-нибудь скажет Дики?

– Что за чушь ты городишь? – насторожился Дики. – Что касается материалов, то я обратил внимание на некоторые их особенности. Сейчас я пишу докладную.

Дики поступал очень самонадеянно, поскольку ранее признавался в своей полной некомпетентности по этой проблеме.

– Бернард? – Ранселер вопросительно взглянул.

– Все документы получены через офис Джайлса Трента?

– Точно, – подтвердил Брет. – Все бумаги этой пачки попали к русским, а затем на какой-то стадии прошли через руки Трента.

– Можно добавить? – предложил я. – Несколько лет назад – у меня записаны даты и подробности – берлинский офис получил радиоперехват из Карлсхорста. Через три дня его отправили обратно. Дежурил Трент.

– Тогда почему же, черт возьми, нет записи в его досье? – спросил Крайер.

Я заметил, что у него под синей шелковой рубашкой висит золотой медальон. А костюм дополняли белые брюки из плотной хлопчатобумажной ткани.

– Подозрения с него сняли, – пояснил я. – В Берлине разобрались, кто нес ответственность, и приняли меры.

– Но ты этому не веришь, – заметил Ранселер.

Я сделал неопределенный жест, он должен был означать нечто вроде покорности судьбе.

– Но он тогда находился в здании? – спросил Ранселер.

– Дежурил, – сказал я, не отвечая прямо. – И занимался всем, что на прошлой неделе доставили в Берлин.

– Что ты думаешь, Дики? – поинтересовался Ранселер.

– Может, мы излишне придираемся, – предположил Крайер. – Не исключено, мы слишком прямолинейно пытаемся утверждать, что Трент нас предал, а сами делаем вид, будто доискиваемся чего-то еще. – Он улыбнулся. – Иногда все в жизни просто. Иногда же так только кажется.

Это был крик души.

Я ничего не сказал. Ранселер – тоже. Он ни о чем не спросил. Я понял, что по части загадочности мне с Крайером тягаться бесполезно.

Когда беседа закончилась, Дики пригласил меня в свой кабинет. Пришлось довольно долго выразительно поглядывать на часы, прежде чем он открыл бар.

– Ну, – сказал Крайер, подавая объемистый стакан с джином и тоником. – Что бы все это значило, черт возьми?

– С чего ты хочешь начать? – вопросом на вопрос ответил я.

Для меня трудность состояла в том, что Брет Ранселер отличался упрямством и туго соображал. Сложность эта усугублялась близорукой растерянностью Крайера.

– Не хочешь ли ты сказать, будто Джайлс Трент ни в чем не виноват? – раздраженно спросил он.

– Нет, не хочу.

Я тянул какую-то сильно разбавленную смесь. Крайер тем временем пытался выловить из стакана кусочек этикетки от бутылки с тоником, бумажка плавала среди кубиков льда.

– Значит, Трент виновен?

– Возможно, – ответил я.

– Тогда непонятно, к чему вы с Бретом только что устроили спектакль.

– Можно, я добавлю немного джина?

Крайер кивнул и проследил за тем, сколько я налью в свой стакан.

– Так почему просто не взять Трента за одно место и не покончить с этим?

– Брет намеревается включить его в игру и выяснить, чего хотят русские.

– Чего они от него хотят! – Крайер презрительно фыркнул. – Великий Боже! Они вертели им, как угодно, а теперь Брет собирается дать им дополнительный шанс… Сколько времени понадобится ему, чтобы понять, чего русские добиваются? По-моему, и так ясно: им желательно знать, что мы делаем, говорим и планируем здесь, на верхнем этаже. Этого они и добиваются.

– Ну, если ты прав, тогда ничего страшного. Все, что здесь происходит, говорится и планируется, может уместиться на обратной стороне почтовой марки. И еще останется место для церковной молитвы.

– Хватит толковать о придурках, – сказал Крайер.

Он был прав насчет Трента. Агента, настолько близкого к нам, можно использовать только целенаправленно. Например, для составления «комментария».

– Трент окончил колледж Бэллиол, как и я, – неожиданно заявил Дики.

– Ты хвастаешься, признаешься или жалуешься? – спросил я.

Дики едва заметно улыбнулся. Так реагируют все выпусники Бэллиола на зависть простых смертных.

– Просто хочу подчеркнуть, он вовсе не дурак. И догадается о происходящем.

– Трент больше не наносит нам вреда, – сказал я. – Показания у него уже взяли, и теперь мы сможем использовать его по своему усмотрению.

– Я не хочу иметь ничего общего с агентами, ведущими игру на два, три или четыре фронта. Ты приблизился к той грани, где уже никто не понимает, что там происходит.

– Хочешь сказать, будто в этом невозможно разобраться?

– Конечно! – громко сказал Крайер. – Трент подходит к той черте, где уже невозможно разобрать, на кого работаешь.

– Насколько я понимаю, здесь не о чем волноваться, – заметил я. – Нам нужна лишь уверенность, что Трент имеет доступ лишь к той информации, которую должна получать Москва.

Я разговаривал с Дики Крайером, как с восьмилетним ребенком, он не обижался. Напротив, ценил: так ему было легче вникать в суть.

– Это я понимаю, – сказал он. – Но как насчет новой утечки информации из Берлина?

– Утечка не новая. Она касается инцидента, что произошел несколько лет назад.

– Но о котором мы только что проведали?

– Нет. Фрэнк знал еще в то время. Только для нас это новость, и то лишь потому, что Фрэнк не считал нужным передавать сюда сведения.

– Ты кого-то прикрываешь? – спросил Крайер.

В голове у него всегда дул ветер, но зато прекрасно работали приемные антенны.

– Нет.

– Ты выгораживаешь либо Фрэнка, либо кого-то из своих берлинских школьных друзей…

– Не вмешивайся, Дики, – посоветовал я. – То была лишь обычная информация. Фрэнк Харрингтон отстранил этого типа от работы. А ты снова копаешься, и вдруг подумают и скажут, что ты кому-то мстишь.

– При чем тут месть! Бог мой, я всего лишь интересуюсь подробностями, касающимися утечки секретных сведений из Берлина, а ты приписываешь Бог знает что.

– Тебя могут в этом обвинить. А Фрэнк, наведываясь в Лондон, непременно общается с генеральным директором. Фрэнку уже недалеко до пенсии, он готов бить тревогу, если кто-нибудь начинает кидать камушки в его огород.

Крайер немного побледнел, это стало заметно несмотря на его загар. Я понял, что задел за живое.

– Делай, что хочешь, – добавил я. – Умный понимает с полуслова, Дики.

Он быстро взглянул, желая убедиться, не издеваюсь ли я.

– Возможно, ты и прав.

Он отпил джин из стакана и поморщился, словно напиток пришелся не по вкусу.

– Фрэнк живет на широкую ногу, верно? Я побывал в его загородном доме. Великолепное гнездышко! Кроме того, у него достаточно средств, чтобы и в Берлине существовать по-человечески.

Меня так и подмывало сказать, что в Берлине у Фрэнка уже есть два дома, но я только потягивал джин и улыбался.

Тут Дики Крайер принялся шарить по собственной заднице, пока не нащупал кожаную нашлепку на кармане белых джинсов. Убедившись, что все в кармане на месте, он сказал:

– К Харрингтону с женой в той деревне, где они живут, относятся как к представителям знати. Можешь мне поверить. Его жена на праздниках раздает призы, на атлетических соревнованиях выступает в роли спортивного судьи и снимает пробу, когда в мэрии проходит конкурс на лучший торт. Так что чему удивляться? Фрэнк хочет выйти в отставку, поскольку полностью обеспечен. Ты бывал у него?

– Ну, я-то знаю его в течение долгого времени, – объяснил я, не видя причин объяснять Дики, почему я постоянный гость в доме Фрэнка с младенчества.

– Да, я все забываю. Он был другом твоего отца. И он устроил тебя на службу, так?

– В некотором роде, – подтвердил я.

– А меня завербовал генеральный, – похвастался Дики.

Он опустился в кожаное кресло фирмы «Чарльз Имес» и откинул голову на его спинку. У меня сразу упало настроение: налицо признак того, что Дики настроен предаваться воспоминаниям.

– В то время, разумеется, он еще не был генеральным директором. Он был тьютором – слава Богу, руководил не мною – и однажды углядел меня в библиотеке колледжа. Разговорились о Фионе. О твоей жене, – добавил он на тот случай, если я вдруг забыл ее имя. – Он спросил меня, что я думаю о людях, ее окружающих. Я сказал, что это отбросы общества. Так оно и было! Троцкисты, марксисты, маоисты – все они оперировали только лозунгами. Они не были способны ответить ни на один политический аргумент без того, чтобы не проконсультироваться в партийном комитете, сверяя свои высказывания с официальной линией, существующей на данный момент. Разумеется, – правда, лишь через несколько лет – я выяснил, что Фиона – сотрудница нашего департамента. Тогда я понял, что она, по всей вероятности, затесалась в толпу этих марксистов по приказу генерального директора. Она, вероятно, думала, что я очень недалекий. А меня всегда удивляло, почему это генеральный не намекнет на то, что происходит в действительности. А ты знал, что Фиона проникла в марксистское движение еще совсем юной?

– Спасибо за угощение, Дики, – сказал я, допивая джин и умышленно ставя стакан на полированную поверхность стола розового дерева.

Дики словно пружиной подбросило. Он схватил стакан и начал энергично вытирать носовым платком то место, где он стоял. Самый безошибочный способ заставить Дики быстро спуститься на землю и прекратить словоизлияния. Возможно, когда-нибудь он поймет мою уловку.

Отполировав как следует стол, Дики внимательно и долго разглядывал его поверхность. Наконец убедился, что прежний блеск восстановлен полностью. Тогда он снова повернулся ко мне.

– Да, конечно, я не должен тебя задерживать. В последние дни ты мало бывал дома. Но тебе нравится Берлин. Я слышал, как ты об этом говорил.

– Да, нравится.

– Не могу понять, что ты в нем находишь. Грязный город, разбитый во время войны. Немногие уцелевшие приличные дома оказались в русском секторе, да и те они снесли бульдозерами. А на их месте понастроили уродливые трущобы для рабочих.

– В общем, это почти правда, – согласился я. – Но что-то особенное в этом городе есть. А берлинцы – самые замечательные люди на свете.

Крайер улыбнулся.

– Я никогда не подозревал, Бернард, что в тебе живет романтическая жилка. Не потому ли в тебя влюбилась утонченная и неприступная Фиона?

– Во всяком случае, не из-за денег или моего общественного положения, – сказал я.

Крайер взял пустой стакан, пробки от бутылок и бумажную салфетку, положил все это на пластмассовый поднос: заберет уборщица.

– Может ли Джайлс Трент иметь отношение к нашим проблемам, связанным с сетью Брамса?

– Я сам об этом думал.

– Ты собираешься с ними увидеться?

– Возможно.

– Мне бы хотелось, чтобы Трент понял, каковы наши намерения, – тихо произнес Крайер.

– Он – выпускник Бэллиола, Дики, – сказал я.

–Он мог нечаянно передать это своему проверяющему. В данном случае тебя может ожидать горячий прием.

Дики допил джин, вытер губы и поставил стакан на поднос, в общую кучу.

– И тогда Брет лишится ценного источника информации, – констатировал я.

– Нам нечего об этом беспокоиться, – сказал Крайер. – Это проблема исключительно Брета.

В тот вечер я заехал за Фионой в дом к ее сестре. Жена попросила передать мне, что нужно завернуть к Тессе и забрать там раскладушку. Был момент, когда Тесса решила спать отдельно от Джорджа. Но походным ложем она так и не воспользовалась. Мне всегда казалось, брезентовая кровать понадобилась, чтобы держать мужа в руках. Уж такова была Тесса.

Я угодил к обеду. Он состоял из экстравагантных блюд «новой кухни», на которую так ополчался дядюшка Сайлес. Тончайший ломтик телятины с двумя капельками какого-то яркого соуса, отварной горошек, уложенный в предварительно вычищенный помидор, несколько кусочков моркови в виде аптечных облаток – и все это прикрыто листиками мяты – вот такой был обед. Тесса научилась готовить в поварской школе в Хэмпстеде.

– Изумительно, – сказала Фиона.

– Попала к хорошему учителю, – заметила Тесса.

Казалось, ей всегда хватало единственной ложки любой пищи. «Новую кухню» определенно изобрели для таких вот гурманов, как Тесса, ради общения с другими людьми им нравилось изображать, будто все что-то едят.

– У учителя восхитительные темные глаза, – вновь заговорила Тесса. – Казалось, он видел все под твоей одеждой. А во время занятий обнимал за талию и брал за руку. «Вот так, вот так», – повторял он. Кажется, он был испанцем, но говорил, что француз. Ну, это понятно.

– Когда ты был в отъезде, дорогой, Тесса готовила для меня великолепные блюда, – сказала Фиона.

– Вот так? Вот так? – поддразнил я ее.

– И детей кормила, – торопливо сказала Фиона, желая напомнить мне о чувстве долга. – Она подарила мне упаковку сухого овощного супа. Очень пригодится, дорогая Тесса, дети обожают суп…

– Как было в Берлине? – поинтересовалась Тесса.

Она улыбалась. Мы друг друга понимали. Она знала, что я ненавижу ее крошечные дамские порции. А что до заигрываний с испанцем, учившим кулинарному искусству, то она просто развлекалась.

– В Берлине все прошло отлично, – отвечал я с наигранным энтузиазмом.

– Немецкая еда грубее французской, – заметила Тесса. – Как и немецкие женщины, я полагаю.

Замечание адресовалось мне и имело под собой реальную основу. Когда мы впервые встретились с Тессой, я сопровождал молодую немку крепкого сложения. Случилось это еще до моей женитьбы на Фионе.

– Известная немецкая поговорка гласит: ты есть то, что ты ешь, – сказал я.

– Ну, а если ты будешь лопать одну капусту, кем ты будешь? – спросила Тесса.

– Бабочкой? – высказал я предположение.

– А если станешь питаться яблочным пирогом?

– То по меньшей мере будешь вечно голодным, – ответил я.

– Положи ему еще мяса, – посоветовала сестре Фиона. – Иначе у него весь вечер будет скверное настроение.

Тесса вернулась из кухни с полной тарелкой еды специально для меня. Блюдо это уже ничем не напоминало утонченность французской «новой кухни». Передо мной появился толстый ломоть телятины и горка отварной моркови странной конфигурации, явно отходами от основного блюда, где овощ тонко нарезали. Мясо обильно полито соусом.

– А где же листья мяты? – спросил я.

Тесса шутливо стукнула меня промеж лопаток, но удар оказался достаточно сильным, и я закашлялся.

– Ты заметила, что здесь в холле изменилось? – спросила Тесса Фиону в то время, как я жадно набросился на еду.

– Да, – сказала Фиона. – Не было вот этого маленького симпатичного столика. Я как раз собиралась тебя о нем спросить.

– Это от Джайлса Трента. Он распродает кое-какие вещи, которые прежде принадлежали его бабушке. Он хочет, чтобы в доме стало просторнее. Так что у него можно кое-что купить. Вот если бы у нас оставалось место для обеденного стола… О, Фиона, это такой изумительный стол красного дерева… и к нему восемь стульев. Я бы душу за него отдала, но он сюда не влезет. А вот этот наш стол принадлежал матери Джорджа. И мне бы хотелось от него избавиться.

– Джайлс Трент? – насторожился я. – Распродает вещи?

– Вы теперь работаете вместе? – спросила Тесса. – Он рассказал мне, что разговаривал с тобой и все должно уладиться. Я очень рада.

– Что он еще продает?

– Только мебель. С картинами он никогда не расстанется. Мне бы очень хотелось приобрести у него одну из гравюр Рембрандта. Умираю – хочу ее иметь.

– А Джордж на это согласится? – спросила Фиона.

– Я бы подарила гравюру Джорджу на день рождения, – продолжала Тесса. – Мужчина бессилен, если ты покупаешь то, что хочется тебе, а говоришь ему «С днем рождения», ну, что мужу делать в таком случае?

– Какая ты бессовестная! – с откровенным восхищением сказала Фиона.

– Что касается гравюр Рембрандта, то я был бы осторожнее, – предупредил я Тессу. – У нынешних дельцов немало гравировальных пластин, и они время от времени делают по нескольку оттисков. А потом выбрасывают на рынок через подставных лиц, вроде Джайлса Трента.

– А это законно? – спросила Тесса.

– Что их может остановить? – возразил я. – Это же не подделка денег и не мошенничество.

– И все-таки похоже на фальшивомонетничество, – сказала Фиона.

– Это благороднее, – съязвил я. – Похоже на случай, когда жена тратит деньги мужа, а потом говорит: «С днем рождения».

– Мяса тебе хватило? – спросила Тесса.

– Телятина восхитительная, – похвалил я. – А что на десерт – китайский крыжовник?

– Тесса хочет сегодня вечером посмотреть по телевидению повтор фильма «Даллас». Так что нам лучше забрать раскладушку и двигаться домой, – предложила Фиона.

– Она не тяжелая, – заверила Тесса. – Джордж нес ее один, а он ведь хилый.

Я привязал поклажу к багажнику на крыше, и к тому времени, когда Тесса собралась смотреть свой фильм, мы находились уже в пути.

– Будь осторожен, – предупредила Фиона, когда мы выехали за пределы обширного квартала, где жили Джордж и Тесса. Только что пошел снег. – Так славно, дорогой, что ты снова дома. Когда ты в отъезде, я страшно по тебе скучаю.

В темном интерьере машины установилась какая-то интимная атмосфера. Это впечатление усиливалось начавшимся снаружи ненастьем.

– Я тоже по тебе скучаю, – сказал я.

– В Берлине прошло гладко?

– Без проблем, – заверил я. – Снег в апреле… Боже мой!

– А можно помочь снять подозрения с бедняги Джайлса?

– Похоже, он еще глубже увяз.

– Мне бы не хотелось, чтобы Тесса продолжала с ним встречаться. Но между ними нет ничего серьезного. Ты же знаешь, верно?

– С чего бы ему распродавать мебель? – поинтересовался я.

– Цены на антикварные предметы и мебель возросли. Вероятно, из-за экономического спада. Поэтому люди стремятся вкладывать деньги в вещи, чья стоимость будет расти одновременно с инфляцией.

– Казалось бы наоборот – это веская причина с ними не расставаться, – заметил я. – А уж если он так решил, почему бы не обратиться в комиссионный магазин? Зачем нужно распродавать все поодиночке?

– И при этом платить налог? Ты это хочешь сказать?

– Гравюры невелики. Их легко свернуть в рулон, – сказал я. – А мебель громоздкая и тяжелая.

– Бернард! Ты что же, думаешь, Джайлс настолько идиот, что попытается сбежать?

– Да, пришло мне такое в голову, – признался я.

– Он оказался бы последним дураком. Можешь себе вообразить беднягу Джайлса в Москве, стоящим в очереди, чтобы получить по карточкам водку?

– Случаются и более странные вещи, дорогая. В нашем деле неожиданностям нет конца.

Я свернул на Финчли-роуд и поехал в южном направлении. Попадалось много встречного транспорта. В машинах преобладали пары, они, видимо, провели вечер в городе, а теперь возвращались домой, на северные окраины. Валил густой снег и таял под колесами, едва успевая коснуться земли. Такое можно увидеть на экране телевизора, когда рядом включают электрический миксер. Снежинки плыли мимо неоновых огней и сверкающих витрин, словно цветное конфетти. Часть из них оседала на лобовом стекле и на мгновение застывала там, прежде чем растаять.

– Мне довелось беседовать с Фрэнком насчет былых времен, – сказал я. – Он рассказал мне про один эпизод в семьдесят восьмом, когда произошла история с бандой из Баадер-Майн-хофа.

– Помню, – отозвалась Фиона. – Кому-то пришло в голову, что случится повторная попытка какого-то похищения. Я очень нервничала, ведь прежде мне не доводилось попадать в чрезвычайные ситуации. Мне казалось, что должно было произойти нечто ужасное.

– Получили радиоперехват из Карлсхорста. Что-то насчет аэропорта в Чехословакии.

– Точно. Этим занималась я. Фрэнк впал в странное настроение – вдруг начал читать мне лекцию. Рассказал про службу радиоперехвата, а так же, как распознавать радиосигналы русской армии по цифровому коду в конце сообщения.

– Фрэнк так и не отправил тот перехват в Лондон, – заметил я.

– Очень может быть, – сказала Фиона. – Он любил повторять, что работа берлинского резидента в том и заключается, чтобы не заваливать Лондон второстепенными материалами. Фрэнк всегда говорил, что не так сложно получить разведывательные сведения, как их рассортировать.

Фиона съежилась от холода и попыталась посильнее включить обогреватель машины, но он и так застрял на верхней отметке.

– Почему? Может, у Фрэнка появились какие-то соображения? Дело давнее – теперь уже не до запоздалых сомнений.

Я подумал, может быть, она что-то утаивает. Но теперь уже слишком поздно сомневаться, удачно ли она вышла замуж.

– Взгляни-ка! – сказал я.

Белый «ягуар», видимо, так сильно занесло на мокрой мостовой, что он вылетел на тротуар, развернулся и задней частью врезался в витрину магазина. Повсюду на тротуаре валялось битое стекло. Рядом стояла женщина, на руках и лице ее виднелась кровь. Тут же находился полицейский с бесстрастным выражением, а водитель дул в пластиковый мешочек.

– Я довольна, что сегодня вечером не поехала к Тессе на «порше». Когда находишься за рулем «порше» и тебя останавливает полиция, с ними ни о чем невозможно договориться. Когда ты получишь новый «ВОЛЬВО»?

– Представитель фирмы все время обещает, что на следующей неделе. Он надеется, что у меня сдадут нервы, и я возьму фургон, от которого он мечтает избавиться.

– Ну, так обратись к другому дилеру.

– Но он предлагает мне приличную цену за вот этот драндулет.

– Почему бы тогда не взять фургон?

– Он слишком дорогой.

– Давай я добавлю недостающие деньги. Ведь скоро твой день рождения.

– Пожалуй, не нужно, дорогая. Но все равно спасибо.

– Но фургон будет очень удобен для перевозки кроватей, – сказала она.

– Я не хочу доставлять удовольствие твоему отцу, показав, что пользуюсь его деньгами.

– Он никогда не узнает.

– Но об этом буду знать я. Ведь я же сказал ему, куда он должен засунуть свое приданое.

–Куда засунуть мое приданое, дорогой.

– Я тебя люблю, Фиона, – сказал я, – независимо от того, помнишь ли ты о моем дне рождения.

– Где ты был той ночью в семьдесят восьмом? – спросила она. – Почему тебя не оказалось рядом со мной?

– Я находился в Гданьске, где намечалась встреча с рабочими судоверфей. Но они так и не явились. Как выяснилось, то была ловушка КГБ. Помнишь?

– Скорее всего, я постаралась об этом забыть. Да, конечно же, ты был в Гданьске. Я так беспокоилась.

– Я тоже волновался. Провал шел за провалом.

– Но ты всегда выходил сухим из воды.

– К сожалению, о многих других, кто действовал со мной рядом, этого сказать нельзя. Мы неплохо поработали в семьдесят восьмом, но теперь из тех ребят мало кто уцелел.

– Тебя все время посылали на какие-то задания. Мне страшно не хотелось оставаться одной в Берлине. Я ненавидела эти темные улицы и узкие аллеи. И просто представить себе не могу, что бы я делала без этого молодчины Джайлса. Он каждый вечер отвозил меня домой и подбадривал телефонными звонками, а также давал читать книги о Германии. Он считал, что чтение поможет внутренне укрепиться. Дорогой Джайлс! Потому-то мне его так жаль теперь, когда он попал в беду.

– Он отвозил тебя?

– Да, в любое время после работы – даже посреди ночи, когда случилась та паника, – Джайлс приходил в оперативный отдел, закуривал сигарету, улыбался мне и подбрасывал домой.

Кто-то обогнал и залил грязью все лобовое стекло. Я выругался и продолжал вести машину.

– Разве Джайлс работал не в другом здании? – спросил я, выждав несколько минут. – Мне казалось, чтобы попасть в оперативный отдел, нужен красный пропуск?

– Официально ему нужен был пропуск. Но в конце каждой смены – кроме случаев, когда там находился кто-нибудь из высокого лондонского начальства, – в главное здание обычно приходили люди из других помещений. В пристройки не провели горячую воду, а большинство из нас, после восьми часов напряженной работы, ощущали потребность вымыться и сменить белье.

– Но ведь шло расследование. Джо Броуди в ту ночь допрашивал всех подряд относительно утечки информации.

– Что ты хочешь сказать, дорогой? Разве кто-нибудь подведет Фрэнка? Неужели люди из других зданий могут прийти туда и красть бумагу и карандаши, да еще приглашать подружек в гостиную на верхнем этаже?

– Ну, я вообще ничего не знал, что там происходит.

– Дорогой, девушки друг с другом делятся. Особенно когда их в чужом городе всего несколько. Тем более что работают они в одном учреждении с мужчинами, имеющими самую скверную репутацию. – Она сжала мне руку.

– Значит, все говорили Джо Броуди неправду? А у Джайлса Трента был допуск в узел связи?

– Видишь ли, дорогой, Броуди – американец. Ты бы тоже не стал подводить старушку Англию?

– Если бы Фрэнк узнал, он просто бы взбесился, – заметил я.

Просто невообразимо, что все эти разработанные Фрэнком правила, памятки и сложные процедуры нарушались буквально всеми, даже в то время, когда сам он был в кабинете. В те дни, в рабочие часы, я находился на специальных заданиях. Более изворотливые сотрудники умело их избегали, обычно мотивируя отказ тем, что недостаточно бегло говорят по-немецки. Умница Дики, глупец Бернард.

– Фрэнк просто самовлюбленный эгоист, – сказала Фиона. – Он любит престиж и деньги, но работать ленится или не хочет. Фрэнку больше всего нравится изображать из себя хозяина на приемах за счет налогоплательщиков.

– Да, это в нем есть, – согласился я. – Порой мне кажется, что генеральный держит Фрэнка в департаменте только для сбора слухов. Генеральный любит сплетни. Но Фрэнк-то знает, где только досужая болтовня и что на самом деле важно. У Фрэнка способность чуять беду задолго до того, как она приходит. Я знаю немало примеров, когда он спасал положение буквально в последний момент, основываясь исключительно на слухах и тех подозрениях, что у него возникали.

– Кому достанется Берлин, когда Фрэнк уйдет в отставку?

– Меня можешь не спрашивать, – сказал я. – Вероятно, они сядут за компьютер и постараются найти человека, который ненавидит Берлин больше, чем Фрэнк, кто тратит деньги столь же экстравагантно, как Фрэнк, кто говорит по-немецки так же безупречно, как Фрэнк, и кто смотрится, как англичанин среди туристов, как это удается Фрэнку.

– Какой ты жестокий! Фрэнк тоже гордится тем, как он говорит по-немецки.

– Было бы намного лучше, если бы он не пытался писать инструкции для немецких сотрудников и потом вывешивать их на всеобщее обозрение. Однажды я видел, как Вернер помирал со смеху возле доски объявлений в главном холле. Вернер только что прочел инструкцию, составленную Фрэнком по-немецки, – «Что делать в случае пожара». Текст стал классическим. Один немец из охраны цитировал его за столом во время рождественских праздников. Однажды Фрэнк это увидел и сказал: «Хорошо, что эта немчура понимает недостатки собственного языка и смеется над ними». А я ему поддакнул: «Верно, Фрэнк, и интонации у него твои, ты заметил?» – «Я бы не сказал», – признался он. Думаю, Фрэнк так и не понял шутки.

– Брет сказал, что генеральный назвал тебя кандидатом в берлинский Центр.

– Ты часто виделась с Бретом, пока меня не было?

– Не начинай снова никчемный разговор, дорогой. Нет никаких оснований трепаться о каких-то отношениях между мною и Бретом Ранселером.

– Мне об этом никто не говорил, – признался я. – Я имею в виду, по работе.

– Ты бы за это взялся?

– А тебе хотелось бы снова поехать туда?

– Я на все согласна, Бернард, лишь бы ты опять чувствовал себя счастливым.

– В общем, я и так счастлив.

– Не слишком заметно. Я о тебе беспокоюсь. Ну, ответь, ты бы хотел поехать в Берлин?

– Зависит от обстоятельств, – осторожно ответил я. – Если в Лондоне хотят, чтобы я принял такую захудалую организацию и работал в прежнем их духе, то я ни за что не соглашусь. Если же они позволят перестроить ее на современный лад, соответствующий требованиям двадцатого столетия… тогда это будет дело, каким стоит заняться.

– Я очень легко могу себе представить, дорогой, как ты высказываешь все это генеральному такими вот словами. Но удивляюсь, как ты не можешь понять своей мудрой головой, что Фрэнк, Дики, Брет и сам генеральный убеждены в том, что они на зависть всему миру руководят идеальной организацией. И не надейся, что они с восторженным энтузиазмом воспримут предложение привести ее в соответствие с требованиями двадцатого столетия.

– Постараюсь это запомнить, – пообещал я.

– Ну вот, ты уже сердишься.

– Только потому, что ты права, – сказал я. – Во всяком случае, вряд ли стоит обсуждать, что я должен ответить, если они предложат мне место Фрэнка. Насколько я понимаю, они этого никогда не сделают.

– Посмотрим, – сказала Фиона. – А ты не заметил, что мы проехали дом? Бернард! Куда тебя к чертям несет?

– Там стояла машина… и в ней двое. Напротив входа в наш дом.

– О, Бернард… В самом деле.

– Сейчас я объеду квартал кругом, чтобы проверить, нет ли засады. Потом вернусь пешком.

– Ты не преувеличиваешь? Может, просто влюбленная парочка.

– Я много лет подряд серьезно отношусь к самым разным вещам, – ответил я. – Возможно, поэтому со мной трудно. Зато, моя дорогая, я остался жив. И это мне очень нравится.

Улицы опустели, прохожие не появлялись. В припаркованных повсюду машинах тоже никого. Я остановил автомобиль.

– Мне потребуется минут пять. Поезжай по улице и сворачивай прямо в наш въезд как ни в чем не бывало.

Фиона забеспокоилась.

– Ради Бога, Бернард. Будь осторожен.

– Со мной все будет в порядке, – заверил я ее, открывая дверцу. – Такими способами я зарабатываю себе на жизнь.

Я достал из пиджака пистолет и переложил в карман плаща.

– Ты вооружен? – с тревогой в голосе спросила Фиона. – Зачем тебе пистолет?

– У нас новые инструкции, – ответил я. – Любой сотрудник, постоянно имеющий при себе секретные документы, должен носить оружие. Это почти что игра.

– Ненавижу все эти пистолеты, – сказала она.

– Пять минут.

Она высунулась и схватила меня за руку.

– Между мной и Бретом ничего нет, – заверила она. – Я ни с кем не встречаюсь, дорогой. Клянусь тебе. Ты мой единственный!

– Ты говоришь так только потому, что у меня пистолет, – пошутил я.

Дурацкая шутка, но Фиона широко улыбнулась в ответ, затем пересела за руль.

Морозило, снежинки кружились в воздухе, хлестали в лицо и начали покрывать землю.

Я свернул на Дюк-стрит, где мы жили, и пошел по ней с севера на юг. Я намеревался подойти к машине сзади. Так безопаснее. Ведь поворачиваться на сиденье в кабине чертовски неудобно. Стоявшая возле дома чужая машина не была из служебного гаража нашего департамента. Старая «лянча»-купе с антенной радиотелефона на крыше. Не замечалось признаков того, что сидевшие в ней готовы быстро уехать в случае необходимости.

Водитель, по-видимому, поглядывал в зеркало заднего вида. Как только я приблизился, дверца распахнулась, и из нее вышел человек в черной кожаной куртке с застежкой «молнией» впереди, ему было примерно лет тридцать. На голове нелепо торчала ярко расшитая перуанская шляпа из тех, что продают на высокогорных курортах. Я успокоился. Для группы захвата КГБ слишком приметен.

Он ждал, пока я подойду поближе, и стоял, вынув руки из карманов.

– Мистер Сэмсон? – обратился он.

Я остановился. Второй незнакомец, оставшийся в машине, вел себя спокойно. Даже не повернулся, чтобы взглянуть на меня.

– Кто вы? – спросил я.

– У меня для вас сообщение от мистера Крайера, – сказал человек.

Я подошел еще ближе, оставаясь настороже. В кармане я держал пистолет, направленный в его сторону.

– Что еще? – спросил я.

Он бросил взгляд на мой оттопыренный карман и сказал:

– Он велел мне дождаться вас. Вы не оставили номер контактного телефона.

Насчет этого он был прав, я забыл исполнить непременное условие. Фиона попросила меня заехать за чертовой раскладушкой в последний момент.

– Давайте выкладывайте.

– Это касается мистера Трента. Он внезапно заболел. И теперь находится в некоем доме возле стадиона «Овал». Мистер Крайер тоже там. – Он указал на свою машину. – Позвонить ему и сказать, что вы едете с нами?

– Я поеду в своей.

– Ладно, – сказал агент, сдвигая расшитую шляпу на затылок. – Я попрошу мистера Крайера позвонить вам и подтвердить, хорошо?

Он вел себя корректно и даже не улыбался, но моя осторожность, должно быть, его удивила.

– Звоните, – согласился я. – Все равно без риска не обойдешься.

– Добро, – кивнул он и, прежде чем открыть дверцу машины, небрежно отдал честь. – Что-нибудь еще?

– Больше ничего, – сказал я. Я сжимал в кармане пистолет, пока они не укатили. Затем вошел в дом и, дожидаясь звонка Крайера, налил виски. Фиона явилась еще до того, как зазвонил телефон. Она крепко обняла меня и поцеловала похолодевшими губами.

Крайер на сей раз не отличился многословием, лишь подробно назвал адрес. Добавил, что не мог дозвониться до меня в течение часа, и вообще просит прибыть поскорее. Перед тем как выехать, я снял с багажника раскладушку. От физического усилия я запыхался, начали дрожать руки. А может, это была реакция на стресс, вызванный разговором возле машины на улице? Трудно сказать.

В южной части Лондона, которая получила свое название от площадки для игры в крикет в графстве Суррей, ничего привлекательного для туристов нет. Окрестности стадиона «Овал» представляют собой нагромождение небольших фабричек и рабочих кварталов. Здесь же находится небольшой парк, куда после захода солнца заходить не рекомендуется. И все же, в стороне от главных автомагистралей, напоенных дизельной гарью, подальше от мест, где бродят бездомные кошки и кучами валяется мусор, существуют вкрапления обновленных домов – большей частью в викторианском стиле, – где живут политики и государственные служащие. Они в свое время открыли для себя, что этот немодный район находится в удобной близости от Вестминстера. В одном из таких «викторианцев» меня и поджидал Крайер.

Дики расположился в передней комнате, почитывая журнал «Экономист». Рядом, на софе, лежал его двубортный пиджак. В карманах он обычно таскал разнообразное чтиво. На Дики были джинсы, легкие ботинки и белый свитер из грубой шерсти со стоячим воротником, какими обычно пользуются в непогоду матросы для работы на палубе.

– Извини, до меня было не дозвониться, – сказал я.

– Не важно, – отвечал Дики таким тоном, что сразу стало ясно, как он недоволен. – Трент принял большую дозу лекарства.

– Что он проглотил? Какое у него состояние? – спросил я.

– Слава Богу, вовремя обнаружила сестра, – сказал Дики. – Она и привезла его сюда, в свой дом. Потом вызвала врача. – В устах Дики слово «врач» прозвучало презрительно, как «извращенец» или «террорист». – Он не из нашего персонала, – продолжал Дики, – а так, какой-то недоносок из местного медицинского центра.

– Трент в тяжелом состоянии?

– Трент?.. Будет жить. Но это, скорее всего, признак, что его русские друзья начали затягивать гайки. А мне не хочется, чтобы Трент подумал, будто кагэбэшники могут причинить ему больше неприятностей, чем мы.

– Он так и сказал? Признался, что оказывают давление?

– Пока только предположение, – объяснил Дики. – Поэтому придется объяснить Тренту, каково истинное положение вещей.

– Например?

– Ну, дескать, мы не допустим, чтобы он вдруг оказался в Москве. Там ему придется отвечать на вопросы хороших специалистов из КГБ. Одно дело – потерять несколько секретных документов. Другое – помочь Лубянке составить детальную схему подчиненности наших подразделений и штабной структуры, а также дать сведения личного характера для досье на наших старших офицеров. Такое просто недопустимо. – Дики держал свернутый в трубку журнал и ударял им по другой ладони. – Трент должен кое-что понять. Он слишком много знает для того, чтобы его судили в Центральном уголовном суде на Олд-Бейли, – строгим голосом произнес Дики.

– И ты хочешь, чтобы все это объяснил ему я?

– Я исхожу из предположения, что ты уже объяснил, – сказал Дики.

– А тебе не кажется, что покушение Трента на самоубийство свидетельствует об уже оказанном давлении?

Дики долго молчал. Казалось, он был весь поглощен тем, чтобы потуже скрутить номер «Экономиста». Так, чтобы сквозь рулон ничего не видеть.

– Я не приказывал этому дураку предавать свою страну, – произнес он наконец. – Думаешь, я буду давать ему поблажки только оттого, что он – выпускник Бэллиол-колледжа?

Дики сунул в рот сигарету.

– Я никогда не учился в колледже, – напомнил я. – Поэтому никак не возьму в толк, о чем ты говоришь.

Он подошел к каминной полке и начал шарить в поисках спичек. Заодно потрогал лепесток нарцисса, стоявшего в вазе, проверяя, не из пластика ли он. Цветы были живые.

– Ты не учился в колледже, но иногда забиваешь гвоздь с одного удара, старина Бернард. Я размышлял о сегодняшнем твоем разговоре с Бретом Ранселером. И только, сидя здесь вечером, я начал понимать, к чему ты клонишь.

Мне еще не приходилось видеть Дики в таком возбужденном состоянии. Он нашел на полке спичечный коробок, но тот оказался пуст.

– В самом деле?

– Ты воображаешь, будто все попадает нам в руки аккуратно и чисто, верно? Тебе не понравилось, как ловко Фрэнк заполучил в Берлине материал, касающийся Трента. Ты подозреваешь, что дежурил, когда получили проклятый радиоперехват. Короче говоря, тебе не нравится, что все указывает на Джайлса Трента.

– Да, не нравится, – признался я. – Когда я получаю исчерпывающие ответы на все мои вопросы, мне становится ясно, что я задаю не те вопросы.

– Давай прекратим беспредметный разговор, – предложил он.

Дики положил спичечный коробок обратно на полку, видимо, решив, что перетерпит без курева.

– Как ты думаешь, в Москве знают, что мы перехватили Трента? Не хочет ли она использовать его в качестве козла отпущения?

Дики осторожно вложил сигарету в пачку.

– Для них такая идея была бы заманчивой, – сказал я.

– Чтобы мы свалили на Трента все случаи утечки информации с нашей стороны за последние несколько лет?

– Да, таким образом у них бы получилось гладко. Мы бы посадили Трента за решетку и с облегчением вздохнули, в полном убеждении, что теперь все отлично.

Дики попытался с помощью свернутого журнала получать отпечатки на своей ладони. При этом разглядывал красные круги на коже столь же внимательно, сколь гадалки рассматривают ладони богатых клиентов.

– Для того чтобы поступать так, может существовать только одна причина, – сказал Дики. Он поднял взгляд от своей ладони и посмотрел в мое бесстрастное лицо. – Тогда им придется найти у нас сотрудника такого же ранга, как Трент… Того, кто мог бы поставлять им сведения не менее важные, чем они получали от Трента.

– Им нужен человек более подходящий, – сказал я. – Более подходящий.

– Почему?

– Московский Центр всегда стремится к тому, чтобы их люди возвращались домой. Они будут тратить деньги, арестовывать каких-нибудь несчастных туристов, чтобы использовать их в качестве заложников. Они могут даже выпустить из тюрьмы какого-нибудь агента, чтобы обменять на своего. Но они прилагают все усилия к тому, чтобы их люди возвращались.

– Я могу назвать несколько человек, которые не пожелали бы ехать «домой», – сказал Дики.

– Это ничего не меняет, – возразил я. – Московский Центр всегда играет на том, что все они смогут безопасно вернуться в Россию… Их ждут ордена, чины, благодарности, квартиры и мифический ореол героизма, который любят создавать в Москве.

– Но ведь даже нет намека, что они попытаются переправить Трента к себе.

– И это-то как раз не в его пользу, – заметил я. – Если они позволят Тренту сойти с крючка, на то у них должна быть веская причина. У них может оказаться тогда единственный довод, а именно: попытка внедрить или обезопасить другого агента, более высокого класса.

– Но, может быть, русские все же не знают, что мы разоблачили Трента…

– А может быть, Трент не хочет ехать в Москву? Да, каждый вариант может иметь основания, я думал об этом. Но мне кажется, что Трента намеренно приносят в жертву. И это очень странно.

– Ну, а второй, – сказал Дики. – Второй агент, который, возможно, уже есть у Москвы… Ты хочешь сказать, что он кто-то из нашего руководства? Так?

– Взвесь результаты, Дики. Уже много лет мы не имели хорошего двойного агента и не заполучили ни одного у них. Это свидетельствует только об одном: на нашей стороне кто-то торпедирует все, что мы делаем, – сказал я. – У нас прошел нескончаемый ряд досадных провалов. В том числе в отношении проектов, к коим Трент не имел доступа.

– Мы оба знаем, что наши результаты – незначительны, – заметил Дики. – Если бы у нас на них работал человек на высоком посту, они тогда вели бы себя осторожнее. К примеру, не реагировали бы на все, о чем он им сообщал. Иначе все выглядело бы слишком очевидным. Они не дураки.

– Верно, – согласился я. – Значит, существует вероятность того, что Москва знает даже больше, чем можно предположить на основании имеющихся фактов.

– Ты думаешь, этим агентом могу быть я? – спросил Дики.

Он принялся нервно хлопать журналом по ладони.

– Ты не можешь им быть, – успокоил я его. – Возможно, вообще никого нет. Может, предательством даже не пахнет, а дело просто в некомпетентности.

– Но почему не я? – заерепенился Дики.

Он вознегодовал из-за того, что я сразу отверг его в качестве подозреваемого! Забавно.

– Если бы ты был агентом Москвы, то бы по-другому вел дела в офисе. Ты бы посадил секретаршу в передней комнате, а не рядом с собой. Здесь ты постоянно как бы под надзором. Ты бы постарался быть в курсе всех текущих дел, а сейчас не даешь себе труда в них разобраться. Ты не забывал бы секретные документы в копировальной машине, как это случалось трижды только в прошлом году. И ты наверняка умел бы лучше фотографировать. Ведь каждый год ты привозишь с отдыха ужасные снимки. Нет, Дики, ты не агент Москвы. Не годишься.

– И ты тоже, – огрызнулся Дики, – ибо прежде всего не стал бы распинаться, почему не подходит кто-то на эту роль. Так что давай договоримся вот о чем. Поедешь в Берлин и войдешь в контакт с сетью Брамса. Доклады будут устными и держаться в секрете. И давай, начиная с сегодняшнего дня, не разглашать ничего, что касается Трента, а также, что мы делаем, говорим или думаем о нем. Все строго между нами, тогда мы сможем успешно держать ситуацию под контролем.

– Ты хочешь сказать, что мы ничего не станем докладывать Брету?

– С ним я улажу. Буду говорить ему только то, что следует.

– Но ты не подозреваешь Брета?

Я тут же подумал о Фионе. Если у нее роман с Бретом, любая слежка за ним это выявит. Тогда может произойти нечто ужасное.

– Любой человек может быть агентом. Ты сам это сказал. Им может быть даже генеральный директор.

– Ну, не знаю, Дики. – Я развел руками.

Крайер вдруг разволновался.

– Понимаю, о чем ты думаешь. Это способ окольным путем лишить Брета части информации. Как бы для того, чтобы я занял его место.

– Нет, – сказал я, хотя подумал именно об этом.

– Давай договоримся, – предложил Дики. – Мы должны доверять друг другу. Что сделать, чтобы ты мне верил?

– Я хотел бы получить какой-нибудь письменный документ, Дики. Что-нибудь такое, что я мог бы предъявить, прежде чем получу срок.

– Значит, ты согласен на то, что я предлагаю?

– Да.

Теперь, когда Дики выразил словами то, чего я опасался, я почувствовал себя неуютно или, точнее, сильно испугался. Окажись среди нас агент Москвы, мы все подверглись бы опасности, а если бы его поймали, то это дискредитировало весь наш департамент и его скорее всего расформировали бы.

Дики кивнул.

– Ты прекрасно знаешь, что я прав. В высшем руководстве департамента скрывается агент КГБ.

Я не стал напоминать Крайеру о том, как именно он все затеял, сказав, что мой разговор с Бретом заставил задуматься над тем, куда я клоню. Пускай лучше Дики считает, что это с начала до конца его идея. Выпускникам Бэллиола льстит казаться творческими личностями.

Постучали. Вошел врач.

– Мистер Крайер, – почтительно обратился он к Дики, – сейчас пациент спит.

В викторианской обстановке дома сестры Крайера я ожидал увидеть эскулапа с баками на лице, в шляпе-цилиндре, а не молодого большеглазого парнишку с длинными волнистыми волосами до его твердого белого воротничка. В руках он держал потертый черный саквояж «гладстон», скорее всего наследие почтенного старого предшественника.

– Итак, доктор, каков диагноз? – спросил Дики.

Врач поставил саквояж на пол и начал надевать пальто.

– Дело в том, – сказал он, – что в нынешнее время самоубийства – не такая уж редкость. В Германии их случается до четырнадцати тысяч в году, а это больше, чем погибает в дорожных происшествиях.

– Статистика нам не нужна, – невежливо оборвал Дики. – Скажите, может ли наш друг снова покуситься на свою жизнь?

– Видите ли, мистер Крайер, я всего-навсего врач-терапевт, а не гадалка. Но, независимо от того, нравится вам статистика или нет, я могу сказать, что в восьми случаях из десяти признаки намечаемого самоубийства угадываются заранее. Если бы рядом с вашим другом был близкий человек, мистер Трент вряд ли решился бы на такой отчаянный шаг. Вы спрашиваете, не предпримет ли он еще одну попытку? Если его окружить заботой и вниманием, вы научитесь понимать и прогнозировать его намерения. И вероятнее всего, вам не придется приглашать знахаря вроде меня.

Дики с удовлетворением кивнул в ответ.

– Как скоро он оправится? – спросил Дики.

– В любом случае к концу недели он будет на ногах, – пообещал врач. – Спасибо, мисс Трент, благодаря вам все идет нормально.

Он посторонился, пропуская незамужнюю сестру Джайлса Трента.

– Она работала медицинской сестрой, и это оказалось очень кстати. Мисс Трент справилась с делом не хуже меня, – пояснил доктор, словно ее не было рядом.

Сестра Джайлса никак не реагировала на елейные речи врача. Ей перевалило далеко за пятьдесят, но стройностью фигуры она напоминала брата. Подкрашенные волосы были уложены волнами, а оправа очков сверкала мельчайшими драгоценными камнями. Кашемировая юбка и кофта в красно-зелено-синюю клетку. Ворот блузки из чистого хлопка застегнут старинной золотой брошью. Она производила впечатление состоятельной дамы с возможностями потакать своим сознательно избранным скромным вкусам.

Обстановка комнаты соответствовала характеру мисс Трент: в старинном стиле и без претензий. Ковры, книжный шкаф с откидным столиком и ажурные часы – все очень дорогое, вероятно, досталось по наследству от родителей. Однако места для вещей казалось явно маловато, и я подумал, не получила ли она их не столь давно от брата Джайлса Трента.

– Я действовала, исходя из здравого смысла, – сказала она, энергично потирая руки. В ее произношении чувствовался шотландский акцент.

Молодой врач пожелал всем доброй ночи и удалился. Одному Богу да им обоим известно, что ему, встречая, сказал Крайер. Но поведение врача было чрезвычайно корректным.

– А вы тот человек, у которого работает мой брат, – заметила Дики мисс Трент.

– Действительно, – отозвался он. – Не можете себе представить, как я был потрясен, узнав о происшествии.

– Могу себе представить, – холодно произнесла мисс Трент.

Я подумал, что она знает о том, чем занимается ее брат.

– Но не стоило приглашать местного врача, – сказал Крайер.

Он протянул ей карточку с номерами телефонов нашего департамента для неотложных случаев.

– Лучше пользоваться специальным медицинским обслуживанием, на что ваш брат имеет право. – Дики улыбнулся мисс Трент, и его вовсе не смутило, что женщина очень сурово посмотрела на него и на карточку. – Вашему брату отведут прекрасную, удобную палату с ночной сиделкой. Обеспечено постоянное врачебное наблюдение. – Дики снова улыбнулся, и опять женщина не отреагировала. Выражение лица мисс Трент оставалось неизменным. – Вы сделали все, что требовалось, мисс Трент.

– Мой брат останется здесь, – сказала она.

– Я уже отдал необходимые распоряжения, – настойчиво произнес Дики.

В упрямстве он мог потягаться с этой женщиной. В его слепой решительности было что-то от носорога. Я с любопытством наблюдал это противостояние, однако мысли постоянно возвращались к Фионе. Меня преследовали болезненные видения: вот она танцует с Бретом, разговаривает, смеется, ласкает его.

– Вы не слышали, что я сказала? – спокойно спросила мисс Трент. – Моему брату нужен покой. И я не позволю вам его увезти.

– Это не зависит от чьего бы то ни было желания, – сказал Дики. – Ваш брат подписал контракт, по его условиям наниматели несут ответственность за лечение каждого сотрудника. В подобной ситуации, – Дики сделал паузу, поднимая брови, – вашего брата должен обследовать специальный медицинский персонал. Мы не можем не считаться с официальными лицами, осуществляющими медицинское страхование. Они не потерпят ни малейших отклонений от правил.

– Он спит.

Это уже было похоже на уступку.

– Если его страховку аннулируют, мисс Трент, ваш брат лишится пенсии. Ну, к тому же вы не станете претендовать на то, будто ваши медицинские познания превосходят опыт врача, хотя бы даже такого, кто его сейчас осматривал.

– Врач вроде бы не сказал, что его нужно и можно куда-то транспортировать.

– По моей просьбе он это написал, – сказал Дики.

Он начал рыться в журнале в поисках автографа врача.

– Ага, вот она, страховка.

Дики передал мисс Трент начертанный от руки документ. Та прочла и без слова вернула.

– Должно быть, он сделал это сразу, как только приехал.

– Да, так, – подтвердил Дики.

– Но он тогда даже не видел моего брата. Как молодой доктор мог решать, что можно и необходимо больному?

– Мисс Трент, в любую минуту подъедет «скорая помощь». Вы не возьмете на себя труд собрать для вашего брата одежду – в чемодан или сумку? Я прослежу, чтобы вы их получили обратно. – Он широко улыбнулся. – Насколько я понимаю, одежда ему понадобится через день-другой.

– Я поеду с ним, – сказала она.

– Я позвоню в офис и спрошу разрешения, – возразил Крайер. – Но дежурные почти всегда отказывают. А дозвониться до высшего начальства ночью почти невозможно.

– Я думала, что вы и есть самый большой начальник, – сказала она.

– Точно! – подхватил Дики. – В данные часы это именно так. Сейчас никто не сможет отменить мое решение.

– Бедняга Джайлс, – вздохнула женщина. – Ему приходится работать с таким человеком…

– Довольно продолжительное время, – заметил Дики, – он предоставлен самому себе.

Мисс Трент подняла голову, желая понять, что имел в виду Дики, но его лицо оставалось совершенно непроницаемым. В гневе она обернулась ко мне. Я сидел, держа в руках сложенную газету и карандаш.

– А вы, – спросила она, – чем вы занимаетесь?

– Решаю кроссворд, – отвечал я. – Слово из шести букв. Смысл таков: «Женат в опере, но не в Севилье». Не знаете, что это может быть?

– Я ненавижу оперу и ничего не знаю о Севилье, – сказала мисс Трент. – А если вам здесь больше делать нечего, то пора убираться из моего дома.

– Действительно, я здесь совершенно лишний, мисс Трент, – согласился я. – Может быть, вашему брату удастся самому разобраться в собственных поступках.

Боже, подумалось мне, а если Брет – человек Москвы и пытался втянуть в это дело Фиону. Это было бы действительно ужасно.

– Это посерьезнее кроссворда, – заметила мисс Трент. – Это из секретной области, и о таких вещах не спрашивают.

– Я подыскиваю себе другую работу, – пояснил я.

Крайер отвез Трента в Бервик-Хауз – поместье восемнадцатого века, получившее название по имени внебрачного сына короля Джеймса Второго и сестры графа Марлборо. В девятьсот сороковом году имение перешло военному министерству и, подобно многим другим ценностям, какие правительство взяло себе во временное пользование, больше не возвращалось прежним владельцам.

Трудно придумать более удобное уединенное место, словно специально для нас построенное. Поместье включало семь акров земли, окруженных старинной стеной высотой в пятнадцать футов. Она теперь настолько заросла травой и плющом, что со стороны казалось, будто это навсегда покинутое людьми место, а вовсе не засекреченный объект.

Еще раньше британская армия возвела на лужайке для игры в крокет черные, пропитанные креозотом бараки, где ныне ночевала вооруженная охрана. Были там и два разборных строения, где устраивались лекции. Несмотря на преобразования, Бервик-Хауз многое сохранил от первоначальной элегантности. Самой живописной достопримечательностью поместья был ров, заросший тростником, ирисами и лилиями. Там не замечалось признаков каких-либо подводных сооружений. Неприметный чайный домик и сторожка у ворот превратили в посты охраны. При этом сделали все, чтобы они не потеряли свой исконный вид. Даже излучатели инфракрасных лучей и акустические сигнальные устройства, расположенные по всему периметру, умело замаскировали среди зеленых насаждений. Случалось, даже техники из обслуги не сразу их находили.

– У вас отличная выдержка, – сказал Джайлс Трент. – Меня, конечно же, изолировали, хотя Дики пытается дать всему благопристойное объяснение.

– Вы приняли большую дозу снотворного, и это его расстроило, – попытался выкрутиться я.

– Все издеваетесь, – заметил Трент.

Мы находились в тесной комнатушке на втором этаже. Стены здесь имели кремовый цвет, кровать – металлическую сетку; висела линогравюра: умирающий адмирал Нельсон во время битвы при Трафальгаре.

– Вы полагаете, что я должен испытывать к вам сочувствие, – сказал я. – А мне вас вовсе не жаль. Поэтому мы не находим общего языка.

– Вы всегда такой жестокий?

– Я допросы не веду, – сказал я. – И в отличие от вас никогда этим не занимался. Вы знаете, Джайлс, кто у нас главный специалист по допросам. А некоторых, рангом ниже, готовили вы сами. Это записано в вашем личном деле. Так что можете назвать того, кто вам больше по душе, а я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы попали к этому человеку.

– Дайте сигарету, – попросил Трент.

Оба знали, что дело Трента никогда не дойдет до стадии допроса. Следствие могло бы дать пищу слухам, начиная от Керзон-стрит в Лондоне и до Кремля в Москве.

Я протянул сигарету.

– Почему мне не дадут сразу несколько пачек? – спросил Трент, он был заядлым курильщиком.

– В Бервик-Хауз правила запрещают курить в спальне, кроме того, врач сказал, что это вредит вашему здоровью.

– Не понимаю, зачем я вам нужен живой, – сказал Трент, постаравшись придать голосу меланхолическое звучание.

Пижама, выданная здесь, не была рассчитана на таких долговязых и вполне упитанных, как Трент, и он постоянно тянул на себя ее борта, чтобы прикрыть грудь. Возможно, теперь он вспоминал проводившиеся им самим учебные допросы. Он рекомендовал во время них создавать для задержанных всяческие неудобства, дабы унизить человеческое достоинство.

– Хотите сказать, что в таком виде вас нельзя представить суду в Олд-Бейли? Вы, кажется, на это намекаете?

Я дал спички, он прикурил. Потом сгорбился, чтобы поглубже вдохнуть дым, как это делают записные курильщики. И, только выдохнув его, наконец сказал:

– А вам кажется, что вести меня в суд нельзя? Только из-за пижамы? По-моему, в таком виде вообще не допрашивают, а одежда хранится здесь.

– Хотите, чтобы вас выставили на всеобщее обозрение? Вряд ли удастся. Вы слишком много знаете, Джайлс.

– Вы мне льстите. Я знаю некоторые любопытные подробности. Но разве меня допускали к разработке серьезных операций?

В его голосе прозвучало уязвленное самолюбие. Интересно, подумал я, сыграло ли оно какую-либо роль в его предательстве?

– Именно любопытные подробности правительство больше всего не любит, Трент. Их жаждут газеты и журналы. Именно поэтому вы никогда не попадете в Олд-Бейли, где вас встретит толпа репортеров. Их читателям не нужны длиннейшие сообщения о советской экономике. Они предпочитают читать о том, что кто-то установил подслушивающее устройство в спальне любовницы венгерского военного атташе.

– Если не суд в Олд-Бейли, тогда что же?..

– Я не устаю вам втолковывать, Джайлс. Нужно действовать так, чтобы остался доволен ваш друг Хлестаков.

Я уселся на его постель. Этим я хотел показать Тренту, что готовлюсь к долгому разговору. Вряд ли ему понравится, что я устроился на его ложе. Раздражение может сделать его несдержанным и придирчивым. Что-то в этом роде я читал в свое время в лекциях самого Трента.

– Этот ваш связной из русского посольства не без чувства юмора, иначе бы не назвался Хлестаковым. Таково имя государственного чиновника в пьесе Гоголя «Ревизор». Он берет взятки у всех без разбора, соблазняет дочь городничего, врет, обманывает, мошенничает, грабя всех нечистых на руку чиновников в городе, а затем под конец исчезает, выйдя сухим из воды. Он выходит сухим из воды, так? Или в самом конце его сажают за решетку?

– Откуда мне знать?

– Гоголь обладал чувством юмора, – назидательно сказал я.

– Значит, если не суд в Олд-Бейли, то что?

– Не повышайте голос, Джайлс. Ведь все ясно, правда? Либо ответственные лица почувствуют, что вы готовы к сотрудничеству, и тогда вас выпустят… Вы станете доживать свой век среди пожилых людей на каком-нибудь южном приморском курорте… А если вы откажетесь, то, в конце концов, очутитесь в машине «скорой помощи», которая не сможет вовремя прибыть в больницу.

– Вы мне угрожаете?

– Думаю, что да, – признался я. – Просто я изо всех сил пытаюсь кое-что втолковать в вашу безмозглую башку.

– Хлестаков, или как там его фамилия, ничего не подозревает. Но если вы будете держать меня взаперти, положение наверняка изменится. Где мы находимся, между прочим? Долго я был без сознания?

– Перестаньте спрашивать меня об одном и том же, Джайлс. Вы же знаете, что я не могу вам ответить. Когда вы начнете говорить правду?

Он пропустил вопрос мимо ушей, попыхивая сигаретой и стараясь угадать, сколько затяжек ему еще осталось.

– Давайте вернемся к тому, первому допросу. Я просматривал его сегодня утром… – Он взглянул на меня. – Да, Джайлс, я вынужден продолжать допрос. Жаль, но тогда все прошло не на высоком уровне. На первом допросе вы показали, что регулярно посещали оперу вместе со своей сестрой и Хлестаковым. При этом вы передавали ему переснятые вами документы. Меня заинтересовало то, что вы употребили слово «трефф»…

Я намеренно сделал паузу, желая убедиться, какое впечатление произвело упоминание о его сестре и совместных посещениях оперы. Затем я продолжил разговор, внимательно наблюдая.

– «Трефф» – шпионское словечко. Не припомню, чтобы я когда-либо сам его употреблял, но мне часто приходилось слышать его в телевизионных фильмах. В этом слове содержится скрытый намек на то, что кое-кто воспринимает шпионаж как нечто романтическое. «Трефф!» По-немецки – это может значить: встречаться, но также наносить удар или бить. В военной лексике существуют еще дополнительные значения: «битва», «бой» или «сражение». А также «линия фронта». Вы знали это, Джайлс?

Он остервенело курил сигарету, и она сгорела почти до самого конца. Теперь он возился с ней, поднося к губам и пытаясь сделать последнюю затяжку.

– Я никогда об этом не думал.

– Возможно, поэтому Хлестаков употребил его в разговоре с вами. И вы оба почувствовали себя смелыми и независимыми, вроде деятелей, которые влияют на ход истории. Однажды я спросил человека из КГБ, зачем они снабжают своих агентов разными приспособлениями, вроде тех, какие дали вам. Фотоаппарат, похожий на зажигалку, радиопередатчик, замаскированный под видеомагнитофон, а также поддельные номерные знаки на машине и так далее. Хлестаков ни разу не предложил вам воспользоваться подобной ерундой – КГБ почти никогда этим не балуется. Зачем им это нужно в свободной стране, где любой их паршивый агент может нанять такси, а также потратить несколько минут в магазине, где быстро делают фотокопии? А тот человек из КГБ пояснил мне, что это придает их агентам уверенность в себе. Вам тоже, Джайлс? Вы чувствовали себя тверже, имея такие принадлежности? А наличие их имело далеко идущие последствия. Для вас все было кончено в тот момент, когда мы обнаружили под вашими половицами шпионскую технику. Глупо там ее прятать. При обысках первым делом осматривают чердак и подпол. Кто же это предложил, Хлестаков?

– Между прочим, да, – сказал Трент.

Он встал и, затянув потуже пояс пижамы, направился к двери и выглянул в коридор. Вернувшись на место, он пробормотал что-то насчет чаю. Ему показалось было, что идет медицинская сестра. Однако я понимал, что он попросту утратил душевное равновесие.

– Давайте вернемся к главному, Джайлс. Вы сказали, что достали билеты в оперу для Хлестакова и своей сестры, чтобы втроем, – я сделал паузу, – выглядеть менее подозрительно. Но смешно говорить такое, Джайлс. Прошлой ночью, когда мне не спалось, я думал об этом. Вы хотели, чтобы на вас меньше обращали внимания, размышлял я. Меньше, чем на двух мужчин без женщины? Я не мог понять смысл. Зачем вы брали с собой в оперу сестру, если стремились к тому, чтобы ваши встречи с Хлестаковым были конфиденциальными? Тогда я начал перечитывать стенограмму вашего допроса. Нашел то место, где вы описываете свои посещения оперы. Вы приводите слова своей сестры: «Мистер Хлестаков был приятным человеком несмотря на то, что он русский». Вероятно, вы сказали это, желая подчеркнуть, что вашей сестре не особенно нравятся русские.

– Совершенно верно, – подтвердил Трент.

– Или даже, что у нее предубеждение против русских?

– Да.

– Каким бы ни было отношение вашей сестры к Хлестакову и его товарищам, из ваших показаний однозначно следует, что она знала его имя и национальную принадлежность. Верно я говорю?

– Да.

Трент перестал ходить по комнате. Он остановился подле небольшого электрического обогревателя, встроенного в камин, и нервно потер руки одна о другую.

– Она любила оперу. То, что она была с нами, оправдывало наши встречи.

– Ваша сестра не откровенна с вами до конца, Джайлс, – сказал я. – Вчера вечером я задал ей один вопрос. На него может ответить любой человек, который даже не разбирается в опере. Ваша сестра сказала мне, что не любит оперу. Она произнесла это громко, словно у нее имелась на то особая причина.

– Не могу понять, к чему вы клоните.

– Вам холодно, Джайлс? Вы дрожите.

– Со мной все в порядке.

– Мы оба знаем, как все это случилось, верно, Джайлс? Для того чтобы выйти на вас, они использовали вашу сестру. Разве Хлестаков – приятный джентльмен подходящего возраста – не пришел однажды в магазин вашей сестры и не попросил ее помочь ему подобрать шерсть? Для своей матери? Или сестры? А может быть, для дочери? Но не для жены… О чем она тогда подумала? Он был вдовцом? Они обычно так говорят. Впоследствии их отношения начали укрепляться. Нужно отдать должное КГБ – они никогда не спешат, и это мне нравится. Мы всегда куда-то торопимся, а американцы – те еще больше… Так вот, как-то раз ваша сестра предложила вам пойти куда-то вместе с Хлестаковым. И вы согласились.

– У вас получается так, будто акция была тщательно спланирована.

Трент был зол, но не на меня. Его злость вообще ни на кого не была направлена. То был внезапный взрыв эмоций.

– А вы еще склонны верить, что все произошло само собой? Ладно, я вас не виню. Любой человек рассердился бы, узнав, что ему пришлось сыграть заранее отведенную роль по сценарию, написанному в Москве.

– Она целых десять лет ухаживала за моим отцом. Могла в свое время удачно выйти замуж, но отклонила все предложения. Мог ли я в таком положении лишить ее хотя бы слабой надежды на счастье?

Я недоверчиво покачал головой.

– Вы хотите убедить меня, что думали, будто это все правда? Что у дверей магазина, где продается шерсть, вдруг появился Прекрасный Принц и что хрустальный башмачок придется впору вашей сестре? И то, что он работает на КГБ, а вы – на английскую разведку, всего лишь совпадение?

– Он работал в советском торговом представительстве, – пробормотал Трент.

– Бросьте ваши шуточки, Джайлс, – сказал я. – Иначе я умру от смеха.

– Мне хотелось в это верить.

– Знаю, – согласился я. – Можно верить в Санта-Клауса, но все же однажды приходится спросить себя, откуда берутся его подарки.

– Какая разница, я пошел с ними в оперу, или она пришла туда с нами?

– Вот на этот вопрос я берусь ответить, – сказал я. – Генеральный в силу причин, которые мы уже обсуждали, не хочет, чтобы вы оказались на скамье подсудимых. Но что касается вашей сестры, то ее могут засудить.

– Мою сестру?

– И вы будете безымянным свидетелем. Вы понимаете, как делаются такие вещи. Вы, конечно же, читали газетные отчеты о судебных процессах над шпионами. На вашем месте я бы читал их с большим вниманием.

– Она не имеет к этому делу никакого отношения.

– С вашей стороны глупо предполагать, что она останется на свободе, – сказал я.

– Ах ты, свинья!

– Подумайте хорошенько! – предупредил я.

– Я покончу жизнь самоубийством, – в отчаянии сказал он. – В следующий раз осечки не будет.

– И бросите сестру на произвол судьбы? Не думаю, что вы так поступите, – возразил я. Он выглядел таким несчастным, что я дал ему пачку сигарет и пообещал прислать его одежду. – Вам нужно пройти очередное медицинское обследование, постоянно принимать прописанные вам таблетки и выполнять все, что скажет медсестра. Пообедайте, а потом мы погуляем в саду.

– В саду? Там заросли как в джунглях.

– Будьте готовы к двум часам.

– Быть готовым к чему?

– Рассказать начистоту о своем друге Хлестакове. И постарайтесь не противоречить самому себе, как это обнаружилось в стенограмме вашего допроса.

– В чем противоречия?

– Это сразу станет ясно.

Небо затянуло дождевыми облаками, но кое-где виднелись полоски голубого неба. Трент переоделся в короткую дорожную куртку с меховым воротником, предусмотрительно поднятым. На голове симпатичное кепи с высокой тульей, очевидно, приоБретенное в дорогом специализированном магазине.

Казалось, что на природе он чувствовал себя неуютно. Вместо того чтобы дышать свежим воздухом, он закурил.

– Когда меня отсюда выпустят? – спросил он.

Он поднял прутик, разломил его на несколько частей и выбросил в ров со стоячей водой.

– Завтра поедете домой.

– Где я мог бы получить по чеку наличные?

– У кассира.

Вдоль рва мы дошли до небольшого деревянного мостика и перебрались на противоположную сторону. В этом месте кустарник переходил в неухоженный лес.

– Получена открытка от Хлестакова, – сказал я ему.

– Ко мне домой?

– А куда бы вы хотели?

– Он предлагает встретиться?

– В ней сказано, что некто по имени Джеоф в свободные дни занимается ловлей рыбы. Он поймал уже четыре больших рыбины, породу не может определить, и надеется вернуться на работу к двум часам пополудни шестнадцатого числа этого месяца. Вы должны соображать, о чем идет речь.

– Значит, сами вы ничего понять не можете?

– Мне ясно лишь одно: шпионская машина Москвы продолжает ехать со скрипом, используя избитые приемы, которые доказали свою непригодность еще лет двадцать назад.

– И все же она действует, – вызывающе сказал Трент.

– Когда огромное полицейское государство тратит столько времени, денег и человеческих сил на то, чтобы внедриться в свободное общество на Западе, оно добивается определенных результатов.

– Я так же, как и вы, не люблю русских, – заметил Трент. – Меня вынудили на них работать.

– Они пригрозили сообщить о вас в британские органы безопасности. Да, вы сами об этом сказали.

– Можете надо мной насмехаться, но вы не понимаете, каково это.

– А вы сами знали, как себя вести? Вы работали на них все усерднее и усерднее… Пресмыкались перед своим другом Хлестаковым и добывали все, чего он желал. Возможно, вы и не любите русских, но являете собой пример мягкотелости и готовности к сотрудничеству.

– Я знал, что это не вечно, потому так и поступал. Да, я делал многое из того, о чем просили, но тянул время, а иногда просто отказывал Хлестакову. Время было моим козырем. Я знал, что когда-нибудь они позволят мне сойти с крючка.

– Вы им верили? Какая разведка даст хорошему агенту сойти с крючка?

– Хлестаков гарантировал это с самого начала. – Трент посмотрел мне прямо в глаза. – И я ему поверил. Наше сотрудничество считалось временным. Он мне обещал. Я поставил еще кое-какие условия. Он согласился никогда не задавать вопросов, касавшихся безопасности наших агентов. Ему нужна была общая политико-экономическая информация.

– И кое-какие существенные добавления, – уточнил я.

– Хлестакову для его официальных докладов требовались сведения общего порядка. К примеру, график работы, а также расписание дежурств личного состава. Сколько лет Ранселеру? Живет Крайер в собственном доме или заложил его? Я не мог ответить на многие из его вопросов, а на некоторые просто отказывался давать ответ. Он сказал, что подобные сведения необходимы ему для того, чтобы произвести на Москву впечатление.

– Значит, он рассчитывал на ваше сочувствие? – саркастически заметил я. – Если бы вы не помогли бедняге Хлестакову, его могли отправить куда-нибудь в тьмутаракань. А Хлестаков нужен был вашей сестре в Лондоне.

– Это может показаться глупым…

– Это омерзительно, – оборвал я его. – Глупо и высокомерно. Вы никогда не задумывались о цене своего предательства? Вы не думали, что Британии приходится дорого расплачиваться за сексуальную жизнь своей сестры?

– Пошел к черту!

– А вас не беспокоила мысль о том, что вы можете попасться?

– Нет.

– Хлестаков не оговаривал ваши действия на случай, если вы попадете под подозрение? Он не обещал, что увезет вас из Британии, если вы провалитесь? Не назвал номер телефона в русском посольстве, куда звонят, если служба безопасности начинает задавать каверзные вопросы?

– Я вам уже рассказывал. Вопрос о моем возможном задержании никогда не обсуждался.

– Наврали, Трент. Сейчас же все честно расскажите, иначе вы окажетесь в другом загородном доме, где уже не будет ни прогулок в саду, ни сигарет во время ленча. Ясно выражаюсь?

– Предельно ясно, – подтвердил Трент.

Угрозы не произвели на него видимого впечатления. Очевидно было, что он злится. Физическая сила сочеталась в нем с духовной твердостью. Это было естественно для высокого и сильного человека. Даже странно представить, что Трент мог покушаться на самоубийство. И уж вовсе необъяснимо то, что, раз решившись, не довел задуманное до конца. Но я не стал концентрировать на этом внимание. Мы пробирались сквозь заросли терновника и папоротника. Под ногами трещали сучья и чавкала грязь. В одном месте выскочил кролик, и мы от неожиданности отпрянули.

Первым заговорил Трент:

– Я предупредил их, что никогда не соглашусь поехать в Москву. Скорее я предпочту сидеть в английской тюрьме, чем умирать в изгнании в России. Хлестаков сказал, что понимает меня. И добавил, что это их устраивает. Он считает, что лучше было выяснить это с самого начала. Он проследит, чтобы я никогда не имел доступа к информации, которая может поставить в неловкое положение КГБ. В случае, если дело дойдет до суда.

– КГБ в «неловком положении»?! Он так и сказал? Они сажают в психушки умственно здоровых диссидентов, бросают тысячи людей в трудовые лагеря, убивают эмигрантов и шантажируют своих противников. КГБ – это самый беспощадный, не брезгающий никакими средствами, самый могущественный инструмент тирании, когда-либо существовавший в человеческой истории. А мягкотелый Хлестаков опасается, что кагэбэшники могут попасть в «неловкое положение»!

– Что было, то прошло, – защищался Трент. – Скажите, чего вы от меня хотите? Я все сделаю.

– Что означает эта открытка?

– Во вторник вечером я должен встретиться с Хлестаковым. И предварительно позвонить в понедельник днем, в три часа, уточнить детали.

– Думаю, следует этим воспользоваться. Дозвонитесь до него и скажите, что дело оборачивается скверно. Что вы приняли большую дозу наркотиков, вас привезли сюда и допросили. Держитесь как можно ближе к фактам.

– Сказать, что меня допрашивали вы?

– Да, – разрешил я. – Скажите, что напуганы, что игра окончена. Скажите, что боитесь, поскольку дело нешуточное. – Трент кивнул. – Он спросит, кого еще допрашивали. Вы ответите, что здесь допрашивают всех. Он спросит, есть ли у британской разведки какие-нибудь улики. Вы ответите, что нужно подумать, а потом, как бы нехотя, признаете, что никаких улик нет.

– Совсем никаких?

– Он скажет, что вас посадили под замок за то, что вы наглотались снотворного, а вы согласитесь, что так оно, вероятно, и есть. Мне хочется, чтобы Хлестаков начал вас переубеждать. Так что продолжайте ныть. Он спросит вас, кто ведет расследование, и вы назовете мое имя. Тогда заявит, что у меня недостаточно высокое звание, а значит, дело не столь серьезно. И еще он скажет, что в интересах следствия КГБ поручит это дело кому-то со стороны. Все понятно?

– Вы все очень ясно растолковали.

– После того как вы переговорите, непременно объявите Хлестакову, что весьма сожалеете об инциденте со снотворным. Сейчас вам якобы представляется возможность получить доступ к действительно важным сведениям. Сообщите ему, что собираетесь составить донесение о разведывательной системе Берлина – обо всех ее организациях, вплоть до деталей, которыми занимается британская секретная служба. У него сразу потекут слюнки.

– Я решительно не осведомлен о системе берлинских организаций.

– Он об этом захочет услышать.

– Но теперь я ведь не смогу до этого всего добраться? Так я и должен ему сказать?

– Спокойно, спокойно. На все требуется время. Нужно выяснить, находитесь ли вы под подозрением. Но игра стоит свеч, так ему и выложите. В этом досье собраны все факты и цифры за последние десять лет, и там же указаны контакты Центрального разведывательного управления и – до единого – случаи обмена.

– И вероятно, вы дадите материалы для передачи ему? – спросил Трент. – Лучше, если я с самого начала буду знать.

– Мы вас в обиду не дадим, Джайлс. Снабдим вас такими бумагами, что он запляшет от радости. Ведь товарища Хлестакова всячески обласкают.

– Спасите мою сестру.

– Хорошо. Я сделаю все, чтобы она не пострадала. Но мне нужна ваша полная гарантия.

– Я ее даю.

Обратно мы вернулись через кустарник и остановились на горбатом мостике. Трент закуривал, заслоняя воротником куртки пламя зажигалки.

– Хочу вас кое о чем спросить, – начал я. – Не для отчета, просто любопытно.

Трент выпрямился, выпуская струю сигаретного дыма. Сгоревшую спичку кинул в ров. Две утки быстро подплыли, но, не обнаружив ничего съедобного, спокойно повернули назад.

– О чем же?

Медленное течение уносило опавшие листья. Пучки водорослей колебались в такт движению уток.

– Однажды в сентябре семьдесят восьмого года…

– В семьдесят восьмом я был в Берлине, – перебил он.

– Мы все там были, – заметил я. – Фиона, Фрэнк, я. Дики работал во Франкфурте, но и он при первой возможности приезжал в Берлин. Брет тоже. Я хотел спросить вас об одном радиоперехвате, полученном однажды центром связи, когда возникла паника с угоном самолета в Баадер-Майнхофе. Помните?

– Угон авиалайнера – как же, я помню это достаточно четко. Фрэнку Харрингтону тогда казалось, будто это подстроили специально, чтобы его дискредитировать. – Джайлс улыбнулся.

Казалось, ему хотелось отпустить какую-то шутку.

– Назначили специальное расследование по поводу перехвата радиограммы русской армии.

Трент обернулся.

– Да, помню. Фрэнк поручил производить допрос одному американцу. Случилось полное фиаско.

– Фиаско? – Трент ничего не ответил. – После того как закончилось ваше дежурство, вы пошли в главное здание, – напомнил я, – а затем в оперативный отдел. Вы видели радиоперехват… может быть, на столе у Фионы.

– В ту ночь, когда случилась большая паника? Кто сказал, что я был в оперативном отделе?

– Фиона. Вы вышли за ней для того, чтобы отвезти домой.

– Но не в тот вечер. Такого не было.

– Вы уверены? Уж не хотите ли вы сказать, что вы не имели допуска в оперативный отдел?

– Ну, официального допуска мне не выдавали, не видели нужды. Но все, у кого был опознавательный жетон, могли пройти в главное здание. Я не отрицаю, что регулярно заходил в оперативный отдел. Но я избегал это делать, когда знал, что там находится Фрэнк, который вершит над всеми суд и устанавливает свои законы. Вы же, черт побери, знаете, каков он. Однажды я был свидетелем, как он устроил разнос пожилому сотруднику за то, что тот взял огнетушитель из его кабинета.

– У Фрэнка небольшой пунктик насчет пожарной безопасности, – сказал я. – Всем известно.

– Ну, у него есть и другие пунктики. И один из них – это преследование тех, кто попадает в оперативный отдел без соответствующих пропусков. Нет, в ту ночь я туда не ходил. Говорили, что Фрэнк прямо-таки взбесился. В Бонне думали, что готовилось похищение мэра Берлина, так что все мы старались держаться от Фрэнка подальше.

– Было перехвачено радиосообщение из Карлсхорста.

Он кивнул.

– В Карлсхорсте об этом узнали через три дня. Русским пришлось сменить коды и перейти на запасные частоты. Да, я это знаю. Тот американец… Джо – фамилии не помню… Он все говорил: «Зовите меня просто Джо…»

– Джо Броуди.

– Джо Броуди. Он объяснил.

– Не будем упоминать об этом в отчете, – предложил я.

– Будем, не будем – какая разница! В ту ночь меня в главном здании не было.

– Фиона сказала мне, что вы там были.

– Значит, Фиона говорит неправду.

– Зачем ей врать? – удивился я.

– Спросите об этом у нее.

– Значит, вы получили информацию из других источников? Я постараюсь перепроверить, Джайлс. Вы имеете шанс доказать свою непричастность.

– А может, это сделал ваш приятель Вернер Фолькман? И вы хотите снять с него подозрения?

– Вернер не мог попасть тогда в оперативный отдел. Он за всю жизнь там не работал. Ему всегда поручались уличные дела.

– Вернер Фолькман там не был. Он отвечал за безопасность узла связи. В ту ночь он доставил сообщение в шифровальный отдел.

– И все? Но нужно быть волшебником, чтобы расшифровать радиоперехват, пока едешь в машине на расстоянии пяти кварталов.

Трент курил с задумчивым видом.

– Существует предположение, что в ту ночь Вернер Фолькман вертелся возле шифровальной комнаты. Возможно, он видел расшифровку сообщения. Дать знать русским о том, что их донесения перехватываются, можно и без расшифровки. Требовалось только запомнить заголовок или опознавательный код, а также время передачи и позывные армейской радиостанции в Карлсхорсте. Русские сразу бы определили, что было перехвачено, даже если бы Вернер не знал содержания.

– Вы верите, что дело рук Вернера?

– Броуди работает очень тщательно. Он дал каждому высказаться. Допрашивали даже Фиону. Ведь она обрабатывала сообщение. Отчет Броуди я никогда не видел, но вывод был определенный: Фолькман – тот, кто, вероятно, это совершил.

– Я спрашиваю, вы поверили, что это дело рук Фолькмана?

– Нет, – ответил Трент. – Вернер слишком ленив, чтобы быть двойным агентом… Он ленив, чтобы быть хотя бы просто агентом, насколько я его понимаю.

– Кто же мог это сделать?

– Вы знаете, что Фрэнк ненавидит Вернера. И только искал случай, чтобы навсегда от него отделаться.

– И все же кто-то на это пошел. Или вы допускаете, что Фрэнк намеренно сообщил русским о перехвате только для того, чтобы свалить вину на Вернера?

– Возможно.

– Вы это серьезно?

– Почему бы и нет?

– Потому что, если Фрэнк захочет избавиться от Вернера, у него один выход – уволить его, – сказал я. – А для этого Фрэнку вовсе не нужно утруждать себя такими сомнительными поступками, как передача радиоперехвата русским.

– Но это сообщение не являлось таким уж важным, – возразил Трент. – Мы знаем примеры, когда для того, чтобы укрепить репутацию двойного агента, в игре использовали и более секретные сведения.

– Если бы Фрэнк хотел его выгнать, он мог бы легко это сделать, – повторил я.

– Ну, а если Фрэнк решил его дискредитировать?

Я задумчиво взглянул на Трента.

– Возможно, вы правы, – сказал я.

– Вернер Фолькман рассказывает про Фрэнка разные небылицы.

– Небылицы?

– А вы не слыхали, что болтает Вернер после нескольких кружек пива? Ему всюду видятся скандальные истории. К примеру, он трепался, как Фрэнк тратит деньги из представительских фондов. И еще – как он гоняется в кабинете за машинистками. Фрэнк этим уже сыт по горло. Ведь в конце концов люди начинают верить сплетням. Верно?

– Вероятно, да, – согласился я.

– Об этом кто-то сообщил, – сказал Трент. – Если в ту ночь в оперативном отделе не было ни Фолькмана, ни Фрэнка, значит, там находился кто-то, работающий на Москву. Уверен только, что это не я.

– Бог его знает, – сказал я безразличным тоном.

Однако теперь мне сделалось ясно, насколько важно разобраться с радиоперехватом из Карлсхорста. Он был доказательством того, что служивший у нас хорошо законспирированный агент Москвы допустил по-настоящему серьезную ошибку.

– Ну, и как, по-вашему, дальше? – поинтересовался Трент. Он имел в виду себя, его волновало, что будет с ним.

– Вы посвятили работе долгие годы, – напомнил я. – Служили здесь дольше меня. И знаете, как что делается. Вам известно, сколько людей, которые, подобно вам, серьезно провинились, ушли в отставку, а затем получили полное прощение и неурезанную пенсию?

– И много таких было? – спросил Трент.

Он знал, что я не мог ответить, и это его забавляло.

– Много, – сказал я. – Люди из пятого и шестого отделов, двое из особого отдела, а также трое из Челтенхема, в чьем допросе вы участвовали в прошлом году.

Трент не ответил.

Из главного здания вышли четверо и по посыпанной гравием дорожке направились к будке у ворот. Одному из них приходилось припрыгивать, чтобы поспевать в ногу с остальными. Без сомнения, охрана. Только они стараются ходить в ногу.

– Ненавижу тюрьмы, – подал голос Трент.

Он произнес безразличным тоном, как человек, выражающий нелюбовь к званым обедам или к занятиям парусным спортом.

– Вы никогда не сидели?

– Нет.

– Здешние порядки, поверьте мне, не похожи на тюремные. Но будем надеяться, что до этого не дойдет – ни для вас, ни для кого-нибудь другого.

– Это называется «оставлять дверь открытой», – заметил Трент.

Так звучал один из подзаголовков в его учебном пособии.

– Не стоит сбрасывать со счетов такую возможность, – сказал я.

Но мы оба помнили написанное в пособии Трента: «Обещайте допрашиваемому все что угодно. Обещайте ему свободу. Обещайте ему Луну с неба. Впоследствии у него не сыщется возможности вас упрекнуть».

Сотрудники в шутку называли этот отдел «желтой подводной лодкой». Что до Фионы, то она, казалось, любила бывать в центре информации, расположенном тремя уровнями ниже Уайтхолла. Я тоже иногда туда ненадолго заскакивал. Внизу, где воздух был теплым и сухим, профильтрованным и очищенным, а «небо» всегда голубым, у человека возникало ощущение, будто жизнь на время остановилась, можно перевести дыхание и не спеша подумать о своем. Вот почему обслуживающий персонал внизу работает медленно. Поэтому, когда мне что-то срочно требовалось, я забегал туда и находил все сам.

Войти в центр информации можно было только через Форин Офис. Этим входом пользовались многие, и потому вражеским агентам трудно было выявить, кто состоит в штате обслуживания компьютеров, и соответственно наметить себе жертву. Центр занимал три подземных уровня: первый предназначался для больших компьютеров, второй – для средств программирования и обслуживавшего их персонала, а самый нижний и наиболее секретный уровень – для информации.

Я проследовал через комнату охраны на первом этаже. Там я задержался на обычные три минуты, пока охранник в униформе на специальном экране сверялся с моим изображением и с описанием примет. Конечно же, этот немолодой человек знал меня, но был обязан проделать все необходимые манипуляции. Чем выше было звание человека, тем дольше его проверяли. Охране хотелось произвести на начальство как можно более выгодное впечатление. Некоторые молодые служащие, как я заметил, проходили мимо стражей, едва кивнув или просто подмигнув.

Охранник с помощью клавиатуры ввел в компьютер данные о том, что я вошел в центр информации. Потом улыбнулся.

– Приветствую вас, сэр, – произнес он тоном, выражавшим радость потому, что он наконец покончил с нудной процедурой. – Хотите повидаться с женой, сэр?

– У нас сегодня годовщина, – пояснил я.

– Ну, насколько я понимаю, будут розы и шампанское.

– Пиво и закуска из индийского ресторанчика, – уточнил я.

Охранник рассмеялся. Он был склонен думать, что я донашиваю старые костюмы только потому, что я шпион.

Фиона находилась на третьем уровне, в отделе секретной информации. Отдел занимал просторную комнату, похожую на хорошо освещенный коллективный гараж. Вдоль стены отведены места для старших офицеров, где лежали под ногами крошечные коврики. Здесь же стояли книжные шкафы, доходившие человеку только до пояса, и стулья для посетителей, каковых здесь сроду не бывало. Вдоль стен шли бесконечные металлические стеллажи для кассет, а напротив располагались проигрывающие устройства. Под ногами в свете флюоресцентных ламп серебрился специальный антистатический мат.

Фиона не видела, как я прошел по застекленному коридору, который протянулся на всю длину информационного центра. Я миновал прозрачную дверь и огляделся: никого, кроме моей жены, не видно. Слышалось приглушенное гудение приборов и монотонное жужжание двигателей проигрывающих устройств. Неожиданно жалобно звякнула машина, работавшая на высоких оборотах, затем она перешла на устойчивый ритм, подобный ритму биения сердца.

Фиона стояла возле такой машины, ожидая, когда та отзвенит и остановится. После этого надавила кнопку и сбоку открылся ящик. Фиона опустила на диск крышку и защелкнула зажимы, затем снова закрыла машину. Она любила хвастаться, что способна заменить любого сотрудника информационного центра.

– Пусть не говорят, что все это занимает много времени. Обойдемся без сказочек. Им просто хочется поскорее уйти домой.

Я подошел к ближайшему терминалу, состоявшему из клавиатуры типа пишущей машинки и поворачивавшегося вокруг оси дисплея, а также принтера. Вплотную было придвинуто кресло на колесиках, каким пользуются машинистки, а рядом стояло пластиковое ведро, откуда, словно морская пена, струилась широкая бледно-зеленая бумажная лента от принтера.

– Ты ничего не забыл, – похвалила Фиона. Ее лицо прямо засветилось, когда она увидела меня. – Ты помнишь… Это приятно.

– Поздравляю тебя с нашей годовщиной, дорогая, – сказал я.

– Напоминаю, что сегодня мы отправляемся в школу поглазеть на то, как наш сыночек выиграет соревнования…

– Я не забыл даже об этом.

Так сложилось в нашей семейной жизни, что я вечно уставал от работы и ни о чем не помнил, хотя Фиона отдавала работе больше времени, чем я. Она то и дело отправлялась в какие-то загадочные поездки, допоздна задерживалась с людьми, чьи имена предпочитала не называть. Одно время я испытывал гордость от того, что у меня жена в таком высоком служебном ранге, что она постоянно кому-то нужна. Но сейчас я не был в ней уверен. Я гадал, с кем она была, где проводила те ночи, когда я лежал один в холодной постели.

Фиона поцеловала меня. Я крепко обнял ее и сказал, что очень ее люблю и очень скучаю, когда мы не вместе. Тут нас заметила девушка с тележкой, груженной коричневыми коробками новых магнитных лент. Она наверняка решила, что стала свидетельницей запретного романа. Я подмигнул ей, и она как-то нервно улыбнулась.

Фиона закончила приводить в порядок бумаги, разложенные на металлическом столе. Позади, на полках, стояли и лежали битком набитые папки с документами, книги, инструкции по обращению с техникой. Она переложила последнюю кипу бумаг и уселась на место. Хотела что-то сказать, но передумала, поскольку пленка на соседнем аппарате начала вдруг быстро и шумно вращаться, а затем остановилась и затихла.

– Ты не позвонил няне и не напомнил, чтобы она пораньше накормила детей обедом?

– Она возилась в саду. Я сказал Билли, чтобы он передал.

– Ты же знаешь, что у Билли каша в голове. Няня должна уделять детям больше времени. И я не люблю, когда она копается в земле.

– Кажется, она выстирала детскую одежду и…

– У нас прекрасная автоматическая сушилка, – сказала Фиона.

Няня предпочитала вывешивать белье для просушки на воздухе, но я решил не ввязываться. Сушилка была причиной бесконечных споров между обеими женщинами.

– Возьми да позвони ей еще раз, – предложил я.

– Ты надолго здесь задержишься?

– Нет. Мне нужна лишь одна распечатка из личного дела, – сказал я.

– Если ты намерен здесь провести с полчаса, не выйдет, у меня тоже есть срочное дело.

– Мне потребуется десять минут.

Я устроился за терминалом и нажал клавишу «Доступ». Машина зашумела, на экране возникла надпись: «Сообщите, пожалуйста, ваше имя, звание и отдел». Я отстукал требуемое, и экран погас: компьютер сверял данные с теми, что находились в его памяти. Затем появились слова: «Убедитесь в том, что никто не может видеть экран и клавиатуру. Теперь введите пароль». Я выполнил указание, и на экране засветилось: «Введите дату и время». Я исполнил. Машина запросила: «Номер сегодняшнего кода, пожалуйста». Я ввел.

– Когда начинается эта спортивная программа в школе? – спросила Фиона. Она сидела, склонившись над столом, и старательно красила ногти лаком «Пэшн ред».

«Программа?» – спросил меня экран.

В ответ я напечатал КАГОБ, чтобы получить доступ в секцию со сведениями о КГБ.

– Начало в семь тридцать, но я думаю, что мы успеем быстренько выпить в пабе напротив.

Снова появилась девушка, которая видела, как мы целовались. Она волокла кипу компьютерных лент, прижав их к груди. Для таких вот секретных отходов в центре информации существовало множество других ящиков, но, очевидно, ей хотелось еще раз взглянуть на великовозрастных любовников.

Я ввел в компьютер условное обозначение: «Красная совдепия», а также фамилию: «Хлестаков». Появился вопрос: «Только на экране?» Это означало, что необходимый материал может печататься и на принтере, если пожелает пользователь. Я нажал клавишу «Старт».

Терминал издал громкий жужжащий звук. Машина начала поиск в банке данных, отвергая миллионы слов, которые не соответствовали понятию «Хлестаков». Затем неожиданно ожил принтер, он дважды стукнул и отбарабанил четыре строчки. Вслед за этим машина принялась за поиск.

– Старайся не слишком сильно тянуть за ленту, – назидательно сказала мне Фиона от своего стола. – В новых бумажных рулонах что-то не в порядке с перфорацией. Сегодня принтер заедало три раза.

– Я никогда не тяну за ленту.

– Если она застрянет, набери ноль-три по местному. Это дежурный инженер.

– И тогда отсюда не выберешься до полуночи.

– Не тяни за ленту, и она не застрянет, – посоветовала она.

Фиона говорила, не отрываясь от ногтей.

Принтер снова ожил и выдал длиннейший абзац сведений о Хлестакове. Направляющееся колесико при этом бегало взад-вперед. Меня всегда приводило в изумление, что каждая вторая строчка печаталась, начиная с конца фразы. Это напоминало о том, как Леонардо да Винчи писал, глядя в зеркало. ИзоБретатели этого механизма будто нарочно стремились заставить оператора почувствовать себя существом низшего порядка. В конце абзаца появилась небольшая мозаика кодированных знаков – указание на использование всех имеющихся в банке данных сведений. Принтер замер. Вместе со словами «Система занята» зажегся красный свет. На языке компьютера это означало, что работа окончена.

Фиона направилась ко мне, шевеля растопыренными пальцами. Со стороны могло показаться, что она хищно норовит вцепиться в меня, но я-то понимал, что она просто хотела ускорить сушку ногтей.

– Тебе повезло с погодой, когда ездил в Бервик-Хауз. Нужно было взять «порше».

– Когда полисмены тебя видят в такой роскошной машине, им хочется содрать штраф побольше.

– Как там бедняга Джайлс?

– Ему очень жаль самого себя.

– Он в самом деле принял смертельную дозу или хотел, чтобы кто-то пришел к нему на помощь?

– На помощь? Ты снова общалась с социологами?

– Но это было так?

– Кто может сказать? Бутылочка из-под таблеток была пуста, но ведь в ней могло лежать всего несколько штук. Вовремя вмешалась его сестра, и его вырвало раньше, чем таблетки успели раствориться.

– А врач ничего не сказал?

– Да он был просто юнец, а вид Дики навел его на невеселые мысли насчет жестокости секретных служб. Думаю, доктор растерялся и не совсем соображал, что делает. Помощь Тренту оказывала опять же его сестра. Врача она вызвала только по привычке. Ведь медицинские сестры – даже бывшие – затюканы так, что верят, будто всегда нужен врач, который одобрительно кивнет им головой. В действительности же сами они принимают решения и выполняют всю необходимую работу.

– Ты не думаешь, что он может повторить попытку? – спросила Фиона.

И подула на свои ногти.

– Если не хочет навредить своей сестре, он этого не сделает. Я предупредил, что в случае чего ее отдадут под суд.

– Ты его ненавидишь, верно? Давно я тебя таким не видела. Готова поспорить, что ты напугал Трента до смерти.

– Очень сомневаюсь.

– Ты даже не подозреваешь, какой страх ты можешь наводить на людей. Отпускаешь свои дурацкие шуточки, а лицо у тебя в этот момент словно каменное. Наверное, потому я в тебя и влюбилась. Ты был таким брутальным.

– Я?

– Да, дорогой. Иногда ты бываешь очень жестоким.

– Я ненавижу всех Джайлсов Трентов в этом мире. Может быть, это ты называешь жестокостью. Мне бы хотелось, чтобы существовало побольше таких брутальных, как я. Я ненавижу коммунистов и тех придурков в нашей стране, которые преследуют свои личные цели и думают в то же время, будто заботятся о других, а потому они лучше всех на свете. Я видел их очень близко. Я не имею в виду мелких подлецов, умеющих гладко говорить, приезжающих сюда по приглашению профсоюзов и разглагольствующих о дружбе между народами. Но я наблюдал их там, откуда они приезжают, где им не требуется надевать на лицо искусственные улыбки и прятать стальные когти.

– Советскому Союзу не прикажешь, дорогой… Это не выставка цветов в Челси.

Я нахмурился. Обычный ответ на мои разглагольствования по адресу КГБ. Фиона любила порассуждать о социальной справедливости и теориях, что позволили бы ликвидировать бедность в третьем мире, но при этом готова согласиться, когда ей это удобно, что цель оправдывает средства. Угадывалось воспитание, данное ей отцом.

– Но ведь нельзя утверждать, будто КГБ съел Трента с потрохами, верно? – заметила она.

– Они сказали Тренту, что он им понадобится еще три года.

– Вероятно, рассчитывали, что так он легче все воспримет.

– Трент этому поверил.

Фиона рассмеялась.

– Верно ли, якобы Трент сказал, что все случившееся произвело на тебя впечатление?

– Он еще не совсем идиот. Думаю, они это имели в виду.

– Почему? Какой в этом смысл?

– Связной из КГБ велел ему спрятать радио под половицами. Это случайно выяснилось во время нашего разговора. И я верю, что это правда.

– Ну и что?

– Подумай, под половицами? Мне достаточно было сказать одному из своих агентов о подозрениях, и Трента поймали бы с поличным. Это все равно что напечатать в местной газете о том, где спрятан радиопередатчик.

– Я никак не уловлю твою мысль.

– Русские не снабдили Трента специальными кодами на случай чрезвычайных обстоятельств, – сказал я.

– Что это за коды?

– Номера телефонов, куда он может позвонить, если обнаружит за собой слежку или случится нападение на его дом. Или же если однажды, придя на работу чуть раньше обычного, он застанет в кабинете охранника, роющегося в его столе. Они даже не пообещали содействовать его побегу, если обернется совсем плохо.

– А ты можешь представить себе Джайлса Трента, живущего в России? В самом деле, вообрази только, дорогой!

– Инструкции КГБ составляются в Москве. Они не дают никому права из местных деятелей решать, что, по его мнению, больше подходило бы тому агенту, кого он курирует. Ты не понимаешь этих чертовых русских. У всех агентов КГБ есть коды на случай чрезвычайных обстоятельств.

– Возможно, они решили изменить порядок.

– Они никогда ничего не меняют.

Фиона осторожно дотронулась до накрашенного ногтя, желая убедиться, что он высох.

– Я готова, жду тебя.

– Ладно.

Я снова прочел данные о Хлестакове.

– Не вздумай вынести распечатку из здания, – предупредила Фиона. – Охрана с ума тронется.

– В годовщину свадьбы? Я бы не осмелился.

Я сунул компьютерную ленту в бумагорезательную машину и стал наблюдать, как в прозрачную пластиковую корзину падают бумажные червячки.

– Я выясню, – пообещала Фиона, – почему ему не дали чрезвычайного кода или как там называется?

– Думаю, что Тренту уготована роль козла отпущения. Мне кажется, они хотели, чтобы мы его поймали. Возможно, им известно все, что мы ему говорим.

– Почему?

– Не ведут подготовку к побегу, открыто заявляют о трех годах… И потом эта дурацкая затея с радио, спрятанным под половицами. Радиопередатчик Тренту вовсе не нужен, он вряд ли умеет им пользоваться. Кажется, Джайлса просто подставили.

– С какой целью?

– Приходит в голову только одно: скрыть, что среди нас действует их агент.

Я думал, она засмеется, но она, напротив, нахмурилась.

– Это серьезно?

– Кто-то работает у нас на самом верху.

– Ты рассказал Брету о своих предположениях?

– Дики считает, что мы должны об этом помалкивать.

– Значит, Дики тоже имеет к этому отношение…

– Какие бы ни были у Крайера недостатки, но трудно поверить, что он двойной агент. Русские никогда бы не стали связываться с таким типом. Я согласился не разглашать ничего из того, что связано с Трентом.

– Буквально ничего?

– Ничего из того, что имеет к нему непосредственное отношение.

Она посмотрела так, словно впервые меня увидела.

– Вы скрываете материалы от Брета? Ты понимаешь, ведь это, по сути, означает, что вы прячете их от генерального и от комитета.

– По сути – да.

– Вы сошли с ума. Тому, что вы делаете, есть название – измена.

– Это идея Дики.

– Велика разница! – с мрачной иронией произнесла она. – Если это идея Дики, ты можешь больше ничего не добавлять.

– По-твоему, это – сумасшедшая идея?

Она покачала головой, давая понять, что уж дальше ехать некуда.

– Не могу поверить, что это происходит на самом деле, что ты несешь абсолютную, смехотворную чушь!..

– Поедем лучше и посмотрим, как наш сын победит на своих олимпийских играх, – предложил я.

– Бедняжка Билли, он уверен, что в самом деле может выиграть.

– А ты не уверена, – заметил я.

– Билли – славный мальчик, – возразила Фиона, – но я знаю, что он придет последним.

– У вас здесь нет буфета, где можно выпить?

– Генеральный приказал, чтобы в «желтой подводной лодке» не было даже запаха спиртного, – пояснила Фиона.

– Подари мне плоскую фляжку ко дню рождения, – попросил я. – Я стану носить ее в заднем кармане брюк.

В школу к Билли мы приехали без четверти восемь. Это была типичная государственная школа, еще в шестидесятые годы спроектированная каким-то архитектором, явно ударенного пыльным мешком. Здание походило на гигантскую коробку из-под обуви. Оно выглядело совершенно непримечательным, если не считать причудливых трещин в цоколе и ржавых потеков на стенах.

Соревнования проходили в огромном зале со стеклянным фасадом, примыкавшим к спортивной площадке. В самой холодной части этого ангара на складных металлических стульях восседало десятка три не лишенных чувства долга родителей. Многие купили программки соревнований. Молодой директор школы, украшенный бородкой и широким цветистым шарфом какого-то провинциального университета, попросил нас поторопиться, поскольку мы опоздали, и тут же напомнил, что без гимнастических тапочек ходить по деревянному полу запрещается. Такой обуви у меня с собой, конечно, не было, пришлось обойти запретное пространство. Мальчики из старших классов приседали под музыку группы «Пинк Флойд», доносившуюся из хрипящего магнитофона.

Рядом с другими родителями для нас места не нашлось. Я помог Фионе взобраться на гимнастического коня, а потом вскочил туда и сам. Директор посмотрел с упреком, словно решил, что я из людей, способных ходить по натертому полу.

Первой в программе значилась эстафета для подростков. На старте они кричали, возились и прыгали. Словом, обычная игра на публику.

Фиона приблизила голову к моей и сказала:

– Я все думаю про Джайлса Трента. Мог ли он надеяться, что в ночь, когда проглотил таблетки, в доме появится его сестра?

– Они оба отрицают, но не исключено, что лгут.

– Зачем?

– Он – потому, что был маменькиным сынком и учился в привилегированной школе, а такие никогда не признаются, что умеют пакостить.

– Ну, а сестра?

– Если бы она призналась, что Трент ее ожидал, его «крик о помощи» оказался бы просто спектаклем, желанием поизмываться над ней, подчеркнуть ее бессилие спасти его.

– Сказать ей такое было бы жестоко. Он не мог ей сознаться?

– Его сестра – женщина незаурядная. Она не признается, что брат продал душу ради того, чтобы у нее был мужчина, а теперь воздает за свое благодеяние.

– На него начали сильно давить из нашего департамента, да еще этот русский связной. Неужели он рассчитывал, что покушение на самоубийство заставит русских отступиться?

– Возможно, – сказал и начал следить за соревнованиями.

Сколько энергии скопилось в этих юнцах! Я почувствовал себя очень старым.

– А может быть, он рассчитывал на то, что после покушения от него отвяжется наш департамент?

– Не знаю, дорогая, – отвечал я. – Это просто мои догадки.

– Твои догадки порой бывают очень близки к истине.

– Спасибо. Много ли женатых мужчин удостаиваются таких признаний от своих жен?

– Я просто хочу усыпить твою бдительность. Ведь жить со мной небезопасно, – сказала Фиона.

Участники соревнований занимали свои места перед началом очередного забега. Бородатый директор все в точности продумал. Рулеткой он определял место каждого участника и при этом одобрительно или неодобрительно кивал. Фиона вглядывалась в маршировавших учеников. Билли не было ни в одной группе. Она вернулась к разговору о Тренте.

– Джайлс поступил так ради сестры. Другой причины встревать у него не было. Ведь русские вышли на него через сестру?

– Нельзя сказать, что он был абсолютно пассивен. КГБ выбирает жертвы только наверняка.

– Не думаю, что это именно так.

– Разве женщина начинается охотиться за женатым мужчиной, рассчитывая только на то, что ему осточертела собственная жена? Нет, она взвешивает все свои шансы на успех.

Я чуть было не произнес вслух имя Тессы, но вовремя спохватился.

– На какие признаки она ориентируется?

– Некоторым людям достаточно подумать, что они смогут сотворить какую-нибудь пакость, и этого им достаточно. Какие ощущения вызывает убийство человека? Что будет, если передать русским информацию? Можно ли тайно содержать вульгарную, скандальную любовницу в квартире на улице Бейзуотер? Вначале эти типы смакуют подобные идеи: они им кажутся сумасбродными. Но приходит день, когда некая идея, ранее казавшаяся невыполнимой, начинает оБретать зримые очертания. Они пытаются прикинуть, с какого конца можно взяться, а потом, шаг за шагом, возникает план действия.

– Я беру на заметку: ты не ответила, по каким признакам женщина решает, стоит ли ей увиваться за женатым мужчиной?

В этом месте пришлось аплодировать победителю эстафеты.

Фиона и не думала менять тему разговора.

– Ты полагаешь, что Джайлс перешел от фантазий к делу еще до того, как русские взяли в оборот его сестру? – спросила она.

– Может быть, и нет. Но когда однажды он понял, каков род занятий ухажера его сестры, он не спешил прийти в нашу контрразведку.

– Значит, он об этом думал?

– Все об этом думают, – сказал я.

– О любовницах или о том, как продать секреты?

– Человеческой натуре свойственно размышлять о таких вещах.

– Так в чем же Джайлс допустил промах? – спросила она.

– Он представил себя грешником и понял, что такой имидж его устраивает.

Я вытащил сигареты, но директор тут же с улыбкой покачал головой. Я спрятал курево.

– А ты мог бы вообразить, что развлекаешься с вульгарной девчонкой на улице Бейзуотер?

– Невозможно иметь все, – отвечал я. – Нельзя фантазировать и обладать всем на самом деле. Невозможно иметь все лучшее из воображаемого и реального миров.

– Ты только что нанес смертельный удар по избирательной платформе либеральной партии.

– Никто не может быть слугой двух господ. Это должны понимать даже выпускники привилегированных школ, вроде Трента, несмотря на то, что голова у них набита опилками.

– Между мною и Бретом никогда ничего не было, – сказала Фиона и коснулась моей руки.

– Знаю, – ответил я.

– В самом деле?

– Да.

Мне хотелось верить. Вероятно, в этом состояла моя слабость.

– Я очень рада, дорогой. Ты из-за меня переживаешь, а я мучаюсь. – Она посмотрела мне в глаза. – И к тому же Брет, чем он лучше других?.. Мне он никогда не нравился… Скоро наступит очередь Билли?

Я заглянул в программку.

– Их выступление через одно. Оно называется: бег с препятствиями для подростков.

Я перегнулся, чтобы оказаться ближе к Фионе, и шепотом сказал, что очень ее люблю. Я ощущал тонкий аромат шампуня, исходивший от ее волос.

– Никто не думал, что мы сможем долго жить вместе, – сказала она и обняла меня. – Мама предрекала, что я уйду через полгода. Даже держала комнату для меня. Так продолжалось, пока не родился Билли. Ты знал об этом?

– Да.

– Только Тесса поощряла мое желание выйти за тебя. Она видела, что я сильно тебя люблю.

– Она-то видела, как ты обвела меня вокруг пальца.

– Прекрасная мысль! – Фиона рассмеялась. – Я всегда опасалась, что появится какая-нибудь птичка, способная обвести тебя вокруг пальца, но что-то до сих пор ее нет. Дело в том, дорогой, что тебя провести невозможно. Ты не создан для женщин.

– А какими качествами должен обладать мужчина, созданный для женщин?

– Женщины не могут тебя волновать. Мне даже в голову не приходила мысль, что ты способен вести двойную жизнь. Ты побоишься хлопот, связанных с тем, чтобы содержать этакую «вульгарную, скандальную любовницу» на улице Бейзуотер.

– Ты говоришь точь-в-точь, как Джайлс Трент. На днях он сказал, что Вернер Фолькман никогда не смог бы стать двойным агентом, поскольку он очень ленив.

– Тебя никто не может обвинить в том, что ты ленив, мой дорогой. И ты никогда не изменишься и не станешь угождать женщинам – ни мне, ни Тессе, ни даже собственной матери.

Такая критика, как мне показалось, не имела оснований.

– Я отношусь к женщинам так же, как к мужчинам.

– Боже! Мой дорогой, непонятливый муж… Неужели ты не понимаешь, что женщин не устраивает, чтобы к ним относились, как к мужчинам? Женщины любят, чтобы ими восхищались и их лелеяли. Ты когда-нибудь приносил домой букет цветов или неожиданно – небольшой сувенир? Тебе даже не приходит в голову предложить мне провести вместе где-нибудь уик-энд.

– Мы всегда выезжаем на уик-энд.

– Когда мы отправляемся с детьми к дядюшке Сайлесу, мы просто даем отдохнуть нашей няне. А мне бы хотелось моментально решиться провести уик-энд где-нибудь в Париже или в Риме, только вдвоем, в маленьком уютном отеле.

Я не перестаю удивляться, какие умственные процессы происходят в голове у женщин.

– Всякий раз, когда я приглашаю тебя на любую прогулку, ты говоришь, что у тебя полно срочной работы.

– Я не желаю ездить с тобой в эти чертовы командировки. У меня нет охоты бродить одной по Берлину, в то время как ты встречаешься со старыми приятелями.

– Скоро мне придется снова туда отправиться, – заметил я.

– Я слышала, как Дики толковал на сей счет с Бретом.

– И что они говорили?

Фиона сделала привычное движение – оглянулась по сторонам, дабы убедиться, что никого поблизости нет. Волноваться оказалось не о чем. Кто-то из родителей разговаривал с директором, другие вышли на темный, продуваемый ветром двор, чтобы позвать детей. Остальные героически оставались сидеть на местах и смотреть соревнования.

– Будто бы генеральный сказал, что, кроме тебя, послать некого. Нет достаточно опытных людей. Дики сказал, что скоро придется сворачивать сеть Брамса. Брет возражал. Оно и понятно: Брет не удержится на должности руководителя департамента, если иссякнет такой источник информации, как Брамс Четвертый. Но теперь Дики и Брет пришли к компромиссу, что они заставят Брамса Четвертого поработать на них еще несколько лет. Они убеждены, что ты – единственный, кто сможет убедить агентов этой сети продержаться еще некоторое время.

– Заставить их работать, пока Брет не уйдет на пенсию, а Дики не переведут на другую должность… Именно это они имеют в виду?

– Мне кажется, что так. Если перестанут поступать материалы от Брамса Четвертого, департамент подвергнется значительной перетряске. С кого-то за это спросится.

– Я вовсе не уверен, будто сеть Брамса Четвертого имеет настолько важное значение, что ее распад может вызвать катастрофу, – сказал я. – Иногда он поставлял нам весьма любопытные материалы. Но это в основном, увы, и без того очевидные экономические прогнозы.

– Брет готов лечь костьми, но только сохранить эту сеть. Возможно, до нас доходили лишь отрывочные сведения из того, что посылает Брамс.

– Даже Брет признает, что его информация лишь подтверждает разведывательные данные, получаемые из других источников. От Брамса Четвертого обычно идут своевременные предупреждения о советских закупках зерна за рубежом. Но зачастую они приходят уже после того, как мы узнали, что русские подписали контракты на новые поставки. По типу фрахтуемых ими кораблей мы можем точно судить, сколько зерна они закупят в Аргентине и сколько его проследует через Мексиканский залив. Мы не нуждаемся, к примеру, в информации Брамса Четвертого о том, что «Москоу народны банк» оплачивает фьючерсные поставки товаров в аргентинских песо. А сообщил он нам о том, что русские танки войдут в Афганистан? Ни малейшего намека.

– Но, дорогой, ты не прав. Афганистан – не для Брамса. Он располагает информацией, касающейся только банковских дел.

– Ты считаешь, что до того, как в Кабул вошли русские солдаты, туда не перекачивались в течение многих недель деньги из России? Что они не расплачивались за информацию властей Пакистана? В этой части мира карточки «Дайнерс-клуб» не в ходу. КГБ пришлось расплачиваться золотыми и серебряными монетами в таких количествах, какие имеются только в банках.

Участники спортивного праздника готовились к следующему соревнованию. На полу выросли завалы из картонных коробок и автомобильных покрышек.

– Это Билли? – спросила Фиона, увидев сына. – Для чего они городят все это?

– Да, это Билли. Он будет участвовать в беге с препятствиями.

Бег с препятствиями! Только мой сын мог выбрать такой вид соревнований.

– И все же, дорогой, мы с тобой оба знаем, что важно не то, насколько хороший материал приходит от Брамса. Этот источник находится где-то в банковском мире, контролируемом Советским Союзом. Существенно то, что он поставляет информацию, какую в состоянии понять даже политик. Что толку объяснять министру, как собираются данные с помощью средств электронной разведки, или показывать ему снимки, полученные со спутников-шпионов? Для него это слишком сложно. Вдобавок он знает, что все технологическое оборудование принадлежит американцам. Но доложите тому же министру, что у нас есть свой человек в «Москоу народны банк» или в Комиссии экономической разведки, и он придет в восторг. Создайте комитет по обработке получаемых оттуда сведений – и министр сможет разговаривать с американцами на равных. Брет, опираясь на Брамса, создал специальную службу, и это прекрасно. Ты не найдешь поддержки, если станешь это отрицать.

– Зато познаю новые ощущения.

Фиона мило улыбнулась. Она была уверена, что я проигнорирую ее совет.

– Я хочу сказать, что поддержки ты не найдешь.

– Что же, зато я воспользуюсь случаем сказать то, что думаю, – сердито проговорил я. – И если твоему другу Брету мои слова не понравятся, пусть катится ко всем чертям.

Напрасно я сорвался. Фиона поняла, что я по-прежнему подозреваю ее в связи с Бретом. Было бы намного лучше пробормотать невнятное – и пусть бы она думала, что я ничему не придаю значения.

Тут я увидел Билли и помахал ему рукой. Но сын был слишком застенчив, чтобы ответить. Вместе с другими он маршировал по окружности гимнастического зала. Нескладный мальчишка, подумал я. Даже странно, что таких допускают к бегу с препятствиями. Или этот вид спорта как раз для них?

То была эстафета, и по какой-то необъяснимой причине Билли оказался в своей команде первым. Он перескочил через две автомобильные покрышки, зигзагом юркнул между поставленными в ряд пластмассовыми конусами, а затем влез на коробку, собираясь в конце сделать бросок обратно, к ожидавшему его второму номеру. Билли поскользнулся и с размаху упал. Когда он поднялся, все лицо было в крови. Пятна отчетливо виднелись на белой безрукавке. Друзья по команде что-то кричали, а он не мог понять происходящего. Мне хорошо знакомо такое состояние.

– Боже мой! – воскликнула Фиона.

Она хотела соскочить с коня и бежать к сыну, но я удержал.

– Он просто разбил нос, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – спросила Фиона.

– Знаю, и все, – ответил я. – Оставь его в покое.

Рольф Маузер имел привычку появляться, когда его меньше всего ожидали.

– Откуда ты взялся? – спросил я.

Мне до смерти не хотелось вылезать из постели перед рассветом. И не доставляло удовольствия стоять теперь по колено в грязи и пить дрянной кофе из автомата на станции автобусов дальнего следования возле вокзала Виктория.

– Я не мог ждать до утра и знал, что ты живешь рядом.

С Рольфом Маузером я знаком со школьных лет. В то время он ходил в безработных, он, некогда капитан вермахта. С трудом зарабатывал на жизнь на берлинском черном рынке. Выполнял и поручения моего отца. Сейчас ему исполнилось шестьдесят шесть лет, но он почти не изменился с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз. Тогда он работал барменом у Лизл Хенних.

– Твой сын Аксель сказал, что ты находишься в Восточном Берлине.

– В некотором роде да, все еще там, – подтвердил Рольф. – Власти, как ты знаешь, теперь разрешили нам, старикам, бывать за границей.

– Да, знаю, конечно, Рольф. Ты виделся с Акселем? Он о тебе очень беспокоится.

– Теперь ты называешь меня Рольфом? А я помню времена, когда ко мне обращались, как к господину Маузеру.

– Были времена, когда тебя называли еще капитаном вермахта Маузером, – напомнил я.

Мой отец, узнав о том, что Маузер получил звание капитана всего за три недели до конца войны, называл его капитаном Маузером. Рольф сиял от гордости.

– Капитан Маузер, – повторил он и застенчиво улыбнулся. О такой улыбке клиентов мечтает фотограф, делающий семейные снимки. – Да, твой отец умел сыграть на тщеславии молодого человека.

– Неужели, Рольф?

Он уловил негодующие нотки и ничего не ответил. Оглянулся на павильон автобусной станции, словно видел его впервые. Рольфу шло коричневое кожаное пальто из тех, что продавались в Восточном Берлине в магазинах на Унтерден-Линден, предназначенных для богатых туристов с Запада. Как и многие немцы, Рольф любил, чтобы одежда на нем сидела строго по фигуре. Крупный мужчина с покатыми плечами, в кожаном пальто, туго перетянутом поясом, он походил на неуклюжего броненосца – нескладное животное, ставшее на задние лады. Лицо у Рольфа было округлое и бледное, нос узкий, глаза усталые, на него наложили отпечаток долгие годы, проведенные в притемненных барах, среди табачного дыма и винных паров, в поздние вечерние часы. Теперь мало что напоминало в нем того крепко сбитого артиллерийского офицера, что получил дубовые листья к своему Железному кресту под Винницей, на реке Южный Буг, во время наступления Красной Армии весной 1944-го.

– Куда путь держишь, Рольф?

– Ты все принес?

– У тебя, как прежде, прекрасная выдержка, Рольф.

– Ты мне кое-чем обязан, Бернд.

Подошел и остановился под аркой автобус.

Здесь звук от работы дизельного двигателя слышался отчетливее. Водитель начал подавать задом на стоянку, обозначенную указателями. Из машины, переваливаясь, вышли с полдюжины зевающих и почесывающихся, полусонных пассажиров. Они словно нехотя принялись разбирать багаж.

– Ты будешь очень заметен в этой толстой тирольской шляпе и кожаном пальто. Как только ты окажешься на британской территории, – сказал я Маузеру, – ты привлечешь к себе внимание.

Он пропустил предупреждение мимо ушей. Водитель автобуса вышел из кабины и поменял табличку с названием места назначения. Теперь там значился Кардифф.

– Давай мне сверток, Бернд. И прибереги ценные советы для этого сосунка Вернера. – Когда он говорил, тонкий нос заметно шевелился. – Начинаешь волноваться из-за пустяков? – продолжал он. – Не припомню, чтобы прежде ты был такой нервный.

– Рольф, на кой черт тебе оружие?

Нервничал я, не зная наверняка, что собирается Рольф делать с пистолетом. В былые дни Рольф выполнял роль передаточной инстанции да травил байки про свои подвиги на войне и после нее. Одному Богу известно, какие темные делишки лежали на его совести. Но все эти годы он, пожалуй, в основном прятал письма и пакеты под стойкой бара, а затем отдавал незнакомым людям, когда те называли нужный пароль.

– А я тебя спрашивал, зачем тебе нужен был в тот день мотоцикл в Панкове? – поинтересовался он.

Это было глупо, но Рольф, очевидно, полагал, что вправе задать мне такой вопрос. Странно, что не припомнил другие сделанные мне одолжения. Он не рисковал ради меня жизнью, но не раз мог потерять свое место. А я высоко ценю, когда ради друга рискуют лишиться работы.

– Ты собираешься раскрыть портфель здесь, посреди зала? – спросил он.

Наружность Рольфа Маузера впечатляла. Кустистые брови, на концах загибавшиеся кверху, придавали ему демонический вид. В детстве это пугало меня. Чтобы брови не лезли в глаза, ему приходилось то и дело приглаживать их. Потом я перестал бояться Рольфа. И тогда я увидел в нем старого одинокого человека, любившего вспоминать юность.

– Ну, а если я скажу, что у меня нет денег? – спросил я.

Позади нас тощий негр управлялся с огромной метлой, гоня перед собой куриные кости, обертки из-под мороженого и другой пестрый мусор. Рольф обернулся и бросил в кучу пустой бумажный стаканчик.

– У всех британских высших чинов в любое время дома имеются пятьсот фунтов в банкнотах, уже побывавших в обращении. Такая инструкция действует несколько лет, Бернд. Нам с тобой это известно.

– Вот твой портфель, – сказал я ему.

– Ты всегда был внимателен к друзьям, Бернд.

– Мне все это не нравится, Рольф.

– Почему?

– Для чего тебе нужен пистолет?

– Кто научил тебя вскрывать сейф?

– Не сейф, Рольф, просто металлический шкаф, в нем хранились школьные характеристики, и его запросто открывали ножом и вилкой.

– Мой сын Аксель сказал, что ты надежный друг, Бернд.

– Тебе потребовалось подтверждение Акселя?

– Мы оба знаем, что ты надежный друг.

– А ты решил, что я такой простак, что снабжу тебя деньгами и оружием и не стану ни о чем спрашивать?

– Ты славный парень. Я это ценю. Мы все так думаем.

– Кто «мы все»?

Рольф Маузер улыбнулся.

– Мы все, Бернд: я, Аксель, Вернер и другие. И теперь мы тоже у тебя в долгу.

– Может быть, – осторожно согласился я.

Рольф был из тех, чьи услуги могли причинить немало неприятностей.

Он опустил портфель на землю и зажал его лодыжками с обеих сторон, а сам начал расстегивать великолепное кожаное пальто. Потом снова просунул пуговицы в петли, потуже затянул пояс, вероятно, чтобы стало теплее.

– Кто такой Брамс Четвертый, Бернд? Как его настоящее имя?

– Я не могу тебе сказать, Рольф.

– Он по-прежнему в Берлине?

– Этого никто не знает, – отвечал я.

Конечно, это была неправда, но в чем-то соответствовало истине.

– Ходят слухи, будто Брамс Четвертый на вас больше не работает. Нам нужно знать, уехал он из Берлина или нет.

– Какое для тебя это имеет значение? – спросил я.

– Когда Брамс Четвертый выйдет из игры, вы ликвидируете его сеть и закроете нашу лавочку. Мы хотим знать заранее. Нам нужно подготовиться к такому обороту дела.

Я с минуту молчал. По моим сведениям, участие Рольфа Маузера в работе сети Брамса было минимальным, и то в самое последнее время.

Я решил высказаться начистоту:

– Боитесь за свои темные делишки? Лондон по-прежнему снабжает вас информацией, чтобы Вернер мог продолжать импортно-экспортные манипуляции?

– Ты никому об этом не сообщал, Бернд?

– У меня хватает собственных проблем и не нужна новая головная боль, – сказал я. – Лондонский Центр не станет помогать вам с махинациями в Восточной Германии или в другом месте.

– Ты раньше так не разговаривал, Бернд. Помнится, все были единодушны в том, что Брамс – лучший источник в «берлинской системе». Самый лучший.

– Времена меняются, Рольф.

– А теперь ты готов бросить нас на съедение волкам?

– Что ты хочешь сказать?

– Ты думаешь, мы не знаем, что у вас в лондонском Центре засел шпион из КГБ? Сеть Брамса в любой момент может лопнуть.

– Кто это говорит? Вернер? Он не входит в эту сеть. И он вообще не работает на наш департамент. Это тебе известно?

– Не важно, кто это сказал, – отвечал Рольф.

– Значит, Вернер. И мы оба знаем, кто ему сообщил. Верно, Рольф?

– Я не знаю, – твердо сказал Рольф, пряча при этом глаза.

– Такое могла сболтнуть только его сволочная жена. Эта чертова Зена.

В душе я проклинал Фрэнка и его слабость к бабьим юбкам. Я слишком хорошо знал Харрингтона и понимал, что он мог протрепать Зене что-то действительно важное. Общение с Зеной Фолькман убедило меня в том, что она использует отношения с Фрэнком в корыстных целях. Вернеру она молола всякую чушь, пичкала его слухами и сплетнями. И тот, конечно же, готов был верить всему тому, что она говорила.

– Зена волнуется за Вернера, – пытался убедить меня Рольф.

– Не будь глупцом, Рольф. Как ты мог поверить, будто Зена за кого-то волнуется? Она думает только о себе.

– Но ведь никто о ней не заботится, – заметил Рольф.

– Рольф, сейчас у меня будет разрыв сердца, – сыронизировал я. – Так мне ее жаль…

Боюсь, что расстались мы не наилучшим образом. Я оглянулся, но Рольф все еще стоял на остановке. У меня возникло подозрение, что он вообще не намеревался садиться в автобус. Рольф Маузер вовсе не был простаком.

Наиболее секретные переговоры, в каких мне когда-либо приходилось участвовать, происходили не в защищенных от подслушивания «тихих комнатах» под новыми зданиями департамента, но в ресторанах, в дипломатическом клубе «Сент-Джеймс» и даже в такси. Поэтому я ничуть не удивился, когда Дики Крайер предложил мне прийти к нему домой к девяти часам утра «для конфиденциальной беседы».

Какой-то человек чинил звонок у дверей его квартиры. В то утро жена Дики Дафни работала дома. С большим альбомом набросков она расположилась за треугольным столом в передней комнате. Рядом на телевизионном приемнике, в банке из-под джема, торчали наготове разноцветные фломастеры. На софе валялись обрывки придуманной Дафни рекламы с призывом покупать новые продукты для завтрака. Дафни получила образование в художественном училище, и обстановка дома об этом свидетельствовала. В этой комнате находились ярко разрисованные произведения народного искусства, наволочки грубой вязки для подушек, примитивное изображение Адама и Евы над камином, а также коллекция спичечных этикеток, выставленная в старинном шкафу. Здесь же висели фотографии: двое сыновей четы Крайеров среди группы неулыбчивых мальчишек в серой униформе, стоящих перед высоким зданием готического стиля, где находился их интернат. В рамке на каминной полке стоял большой цветной снимок лодки, принадлежавшей Дики. Из динамиков дорогой стереосистемы доносились размеренные звуки музыки комических опер Гилберта и Салливана. В такт ей Дики что-то напевал себе под нос.

Из столовой я видел, как Дафни возится на кухне. Она наливала горячее молоко в большие фарфоровые кружки. Потом подняла голову и сказала мне «Чао!» немного приветливее, чем обычно. Знала ли она, что у ее мужа роман с сестрой моей жены? У нее была какая-то невообразимая прическа, как оно водится, когда слишком часто ходят к очень дорогим парикмахерам. Я мало знаю женщин, но невероятная прическа могла быть знаком того, что Дафни знала про интрижку Дики и Тессы.

Я бросил плащ на стул.

– Небось пробки на улицах? – спросил Дики.

Это был выговор за опоздание. Дики нравилось с самого начала поставить человека в положение обороняющегося. Эту тактику он усвоил, ознакомившись с книгой для молодых предпринимателей. Однажды я тайком позаимствовал это сокровище у него из кабинета, чтобы ознакомиться с содержанием во время уик-энда.

– Нет, – соврал я. – Я добрался за каких-нибудь десять минут.

Он улыбнулся, а я порадовался, что его игра не удалась.

Дафни принесла какао на рифленом металлическом подносе с рекламой мыла «Перз». Дики похвалил какао и заставил меня попробовать печенье. Дафни тем временем собрала фломастеры, альбом и отправилась наверх. Я иногда дивился тому, как они выносили друг друга. Секретная служба была не очень подходящей подругой для торговой рекламы. Удобнее было иметь жену из числа сотрудниц своего департамента. Мне не приходилось просить Фиону выйти из комнаты всякий раз, когда звонили по службе.

Дики выждал, пока шаги жены не затихли наверху.

– Я говорил тебе, что сеть Брамса вот-вот рассыплется?

Вопрос, разумеется, был риторический. Крайер ждал подтверждения. Что он предсказывал такую ситуацию миллион, а то и больше раз.

Я сказал:

– Возможно, ты и говорил, Дики. Но я что-то не припоминаю.

– Боже мой, Бернард! Я сказал об этом Брету всего два дня назад.

– Ну, и что же случилось?

– Люди разбежались. Фрэнк прилетел.

– Фрэнк здесь?

– Не повторяй за мной, как попугай. Да, черт возьми! Фрэнк здесь.

– В Лондоне?

– Он здесь, наверху, принимает ванну и приводит себя в порядок. Прибыл вчера вечером, и мы проговорили с ним полночи.

Дики стоял возле камина, поставив ногу в ковбойском ботинке на бронзовую решетку. Пальцы отбивали дробь на каминной полке.

– Ты не идешь в офис? – спросил я, обеими руками держа кружку с какао, уже не слишком горячим, и я спешил выпить. Не люблю, когда какао остывает.

Дики потянул золотой медальон, висевший на шее на тонкой цепочке. Это был скорее женский жест. И натянуто улыбнулся в ответ.

– Брет наверняка узнает, что Фрэнк в Лондоне. Если тебя не окажется в офисе, он это вычислит, как дважды два – четыре, – предупредил я.

– Пусть катится ко всем чертям, – сказал Дики.

– Будешь пить какао?

– Это не какао, а настоящий шоколад, – уточнил Дики. – Его привез из Мексики сосед, и он же научил Дафни готовить его по тамошнему рецепту.

Так Дики давал понять, что напиток ему не нравится.

– Полезно для здоровья, – похвалил я и выпил из его чашки.

На ней были изображены забавные мышата: Флопси, Мопси, Коттонтейл и Питер. Чашка была меньше моей. Дафни, конечно, знала, что ее муж не особенно любит какао, приготовленное по мексиканскому рецепту.

– Да. Пусть Брет катится ко всем чертям, – повторил Дики.

Газ в камине не горел. Дики осторожно дотронулся носком ковбойского ботинка до искусственного полена.

Дики явно настроился на драку, такую, чтобы полетели пух и перья. Я же делал ставку на Брета Ранселера.

Вслух не высказал, да этого и не требовалось.

– Значит, вы намерены отстранить Брета от дел?

– Намерены, – подтвердил Дики и добавил: – Мы, включая тебя.

– Ты все еще не дал мне обещанных реальных гарантий. В письменном виде.

– Ради всего святого! Я не собираюсь тебя подводить.

Наверху послышалась песня в исполнении группы «Роллинг Стоунз».

– Это Дафни, – пояснил Дики. – Под музыку ей лучше работается.

– Так что намерен делать Фрэнк? Просто пошептаться с тобой? Он будет иметь дело с департаментом?

На лице у Дики снова возникла вымученная улыбка.

– Нам с тобой уже все известно, Бернард. Фрэнк метит на мое место.

– Фрэнку скоро сто лет, и ему пора в отставку.

– Но если он уйдет с моей должности, то получит прибавку к пенсии в несколько тысяч фунтов в год. Мне положена пенсия категории СБЕ или даже К.

– Это ты подбил Фрэнка? В его возрасте мало шансов.

Дики нахмурился.

– Не станем гадать, по крайней мере сейчас. Если у Фрэнка и есть какие-нибудь честолюбивые планы, то нам не стоит говорить о них заранее. Ты меня понимаешь, я надеюсь.

– Я тебя толком не понимаю, но и вижу насквозь. Фрэнк помогает тебе избавиться от Брета Ранселера. Затем ты занимаешь место Брета, а Фрэнк садится на твое. Только местечка этого Фрэнку не видать.

– Ты очень недобрый, – без тени враждебности в голосе сказал Дики. – Всегда находишь самое худшее во всем, что тебя окружает.

– Самое печальное в том, что я часто оказываюсь прав.

– Ладно, не осуждай Фрэнка. Он потрясен.

Дики, разумеется, сильно преувеличивал и насчет распада сети Брамса, и в смысле морали Фрэнка Харрингтона.

Десятью минутами позже Фрэнк спустился. Он выглядел не хуже нас обоих, хотя просидел с Дики всю ночь. Правда, на лице у него замечались два пореза в тех местах, где он подправлял опасной бритвой кончики усов. Одет в темно-серый костюм-тройку в светлую полоску, чистую рубашку и «оксфордские» ботинки, сверкавшие, как зеркало. В руках он, как всегда, вертел знаменитую и многим надоевшую трубку. Пожалуй, Фрэнк выглядел все же усталым, а голос охрип от долгих разговоров. Но он умел держаться так, чтобы подать себя в лучшем виде. Я-то не сомневался, что в нашем с Дики присутствии он никак не выкажет усталости.

Фрэнк, казалось, обрадовался мне.

– Молодец, что приехал, Бернард. Дики уже кое-что тебе рассказал?

– Я ничего ему не говорил, – возразил Дики. – Лучше пусть сам услышит от тебя. Хочешь горячего шоколада?

Фрэнк мельком взглянул на золотые ручные часы.

– Не помешает небольшой глоток джина с тоником, Дики, если не возражаешь.

– Я пью какао, – сказал я Фрэнку. – Сваренное по мексиканскому рецепту.

– Ты сказал, что тебе нравится какао, – словно оправдываясь, проговорил Дики.

– Какао мне понравилось, – подтвердил я. – Я выпил две чашки.

– Может, у тебя найдется джин «Плимут»? – спросил Фрэнк. – Я выпью его не разбавляя или с горькой настойкой.

Он подошел к камину и выбил в него трубку.

Дики вернулся, неся в руках напитки из бара. Увидев в камине пепел, он воскликнул:

– Господи, Фрэнк! Разве ты не видишь, что это газовый камин?

Он вручил Фрэнку стакан с джином, а сам опустился перед камином на колени.

– Я чертовски извиняюсь, – сказал Фрэнк.

– Он действительно похож на настоящий, – заметил Дики, сгребая в кучку остатки сгоревшего табака. Пепел свободно уместился под искусственным поленом.

– Извини меня, Дики. Я сделал это машинально, – повторил Фрэнк, усаживаясь на софу и выкладывая на колени желтый клеенчатый кисет.

Он поднял стакан с джином и, прежде чем отхлебнуть, кивнул мне. Потом сказал уже другим тоном:

– Могло обернуться очень скверно, Бернард. Если ты намерен туда отправиться, сейчас самое подходящее время.

– Действительно дело плохо?

Дики поднялся и начал руками отряхивать пепел с брюк.

– Там очень скверно, – подтвердил Дики. – Расскажи ему, как ты узнал, что происходит.

– Вряд ли я в точности знаю все, – сказал Фрэнк. – Первым сигналом тревоги стал звонок офицера по связи из Бонна. Пограничная охрана в Хитцакере, в Нижней Саксонии, выловила из Эльбы какого-то типа. Он перебрался через Берлинскую стену, удачно преодолел эти проклятые минные поля и пограничные заграждения и бросился в реку. Он почти ее переплыл и остался невредим. Из сообщения западногерманской полиции я понял, что стрельбы с другого берега не вели. Можно сказать, идеальный побег.

– Счастливчик, – заметил Дики.

– Или хорошо все знавший человек, – возразил Фрэнк. – Граница в этом месте проходит вдоль северо-восточного берега реки, так что восточные немцы не смогут соорудить под водой заграждения или ловушки. По этой причине представители ГДР настаивают на изменении пограничного режима в среднем течении Эльбы. А пока что это место – самое удобное для побега оттуда.

– Значит, кому-то удалось перейти границу? Но почему в эту историю втянули Бонн и почему кто-то тебе звонил?

– В Бонне заинтересовались, поскольку проводивший допрос офицер установил, что бежавший был служащим восточногерманской таможни.

Фрэнк взглянул на меня. Когда я никак не отреагировал, он начал неторопливо раскуривать трубку.

– Служащий восточногерманской таможни, – повторил он и помахал в воздухе спичкой. Он едва не кинул потухшую спичку в камин, но вовремя спохватился и положил ее в широкую пепельницу с надписью «Чинзано», ее Дики предусмотрительно поставил рядом.

– Его зовут Макс Биндер. Один из тех, кто входит в сеть Брамса.

Дики всю ночь слушал неторопливые рассказы Фрэнка и теперь захотел несколько ускорить ход событий.

– Когда на следующее утро Фрэнк попытался привести в действие «контактную цепочку», стараясь связаться с остальными членами этой сети, он ни от кого не получил ответа.

– Я этого не говорил, Дики, – придирчиво заметил Фрэнк. – От двоих из них получены сообщения.

– Не получил ты ни черта, – упрямо возразил Дики. – Было лишь два сигнала «связи нет».

Провал сети Брамса Дики воспринял как величайший для себя шанс и преисполнился решимости направить события по нужному ему руслу.

Фрэнк что-то пробормотал, продолжая потягивать джин.

Дики сказал:

– Эти подонки из сети Брамса вели незаконные операции с кредитами импортных банков и здорово на этом наживались. А Брет, вероятно, снабжал их поддельными документами, обеспечивал связь и все, в чем они нуждались.

– Вернер все время жалуется по поводу поддельных документов, – вставил я.

– Это для того, чтобы сбить нас с толку, – заметил Фрэнк. – Поддельные документы для них важнее всего.

– Мы получили из ГДР множество неофициальных жалоб насчет «антиобщественных элементов, которые получают всяческую помощь», – сказал я.

Фрэнк резко сказал:

– Это возмутительно, Бернард! Ты слишком хорошо знаешь, что восточные немцы регулярно забрасывают нас жалобами по таким вопросам. Откуда мне знать, что на этот раз их пьяная болтовня во время официальных коктейлей основывалась на фактах?

Дики не мог сдержать мрачную улыбку и отвернулся, чтобы скрыть ее. То, что сеть Брамса – преступная банда, которая манипулирует нашим департаментом ради своих прибылей, этого факта вполне хватало, чтобы окончательно низвергнуть Брета Ранселера. И вдобавок Брет лишался своего главного козыря – Брамса Четвертого.

– Фрэнк говорит, что ГДР потребует выдвинуть в отношении их обвинения в убийстве, – добавил Дики.

– Кому? Где? – спросил я.

Я тут же подумал о Рольфе Маузере и почувствовал беспокойство. Ведь я настаивал на том, чтобы Брет помог перевести в Берлин аванс для Вернера. Можно заподозрить, что я принимал участие в этих сделках. Не желая, чтобы собеседники заметили мое состояние, я поднялся и подошел к бару.

– Ты не возражаешь, Дики, если я налью глоток?

– На тебя кто-нибудь выходил? – спросил меня Фрэнк. – Сын Рольфа Маузера полагает, что отец его уехал в Гамбург. А я готов спорить, что в Лондон.

– Еще кто-нибудь хочет? – спросил я, держа в руках бутылку джина. – Нет. Со мной до сих пор никто не выходил на связь.

Фрэнк мгновение смотрел на меня, потом покачал головой.

– Нет, – ровным голосом произнес он. – Я сказал только, что если кто-то проник в эту сеть, то следующим шагом будут обвинения в убийстве. Эта мера применяется в ГДР в отношении тех, кто бежал, – пояснил он. – Обвинение в убийстве автоматически превращает бежавшего в опасного преступника. Его приметы передаются по телексной связи, и о них сообщается в вооруженные силы, а также в полицию и в пограничную охрану. И, кроме того, если речь идет о поимке убийцы, велики шансы того, что о нем донесет кто-то из граждан. А вот к черному рынку в наши дни восточногерманский обыватель относится довольно терпимо. – Фрэнк снова взглянул на меня. – Я верно говорю, Бернард? Я отпил джина и подумал, догадывается ли Фрэнк, что я виделся с Рольфом или с кем-то еще из этой сети. У Дики подозрений на мой счет не возникало. Он со всей очевидностью думал только о том, как использовать возникшую ситуацию для своего продвижения по службе. Но Фрэнк-то знал меня с детства.

– Это должно было случиться, – продолжал Фрэнк. – Сеть Брамса нам ничего не давала, кроме того, что переправляла материал от Брамса Четвертого. Им не повезло, и сейчас они в опасности. Но нам приходилось видеть такое и прежде.

– Ты говоришь, что они разбегаются кто куда, и при этом мы им ничем не помогаем?

– Нет. Это интерпретация Дики. Они, может быть, просто где-нибудь пережидают опасный момент, – сказал Фрэнк. – Такова тактика на случай, когда силы безопасности проводят обычную проверку.

– Возможно, это и обычная проверка, – возразил я. – Но их все равно могут поймать. И тогда на Норманненштрассе им могут сделать предложение, от какого не отвертеться. И может быть обнаружена еще не одна сеть. Ты согласен, Фрэнк?

– От какого предложения они не смогут отвертеться? – спросил Дики.

Я промолчал, а Фрэнк сказал:

– Штази заставит их говорить, Дики.

Дики налил себе джина.

– Бедняги. Макс Биндер, старик Рольф Маузер… кто еще?

– Давайте оставим траур на потом. Пока не узнаем точно, что они в тюрьме, – предложил я. – Где сейчас Макс Биндер?

– В Гамбурге, в центре по приему беженцев. Ведется следствие, и до его окончания свидание с Максом невозможно.

– Не нравится мне это, Фрэнк, – сказал Дики. – Не нравится сама идея, что какой-то вшивый немецкий следователь измывается над кем-то из наших. Макса нужно немедленно оттуда вызволить.

– Мы не сумеем этого сделать, – возразил Фрэнк. – До выполнения всех формальностей.

– Наши люди в Берлине не посещают центр по приему беженцев, – сказал Дики.

Фрэнк принялся терпеливо объяснять:

– Берлин все еще находится под оккупацией союзных сил, так что в нем мы можем вести дела так, как нам того хочется. Однако то, что происходит в самой Федеративной Республике, подлежит контролю государственных структур, а также Федерального ведомства по охране конституции в Кельне, обойти его требует времени.

– Когда ты видел Макса, Фрэнк?

В дверь постучали, в проеме появилась голова Дафни.

– Я уехала в агентство, дорогой, снимать детей для коммерческой рекламы. Я не могу оставить свою ассистентку один на один с бандой этих малолетних монстров.

Дафни надела шляпу с широкими полями, длинный голубой плащ и сверкающие сапоги. С тех пор как она побывала в гостях у Сайлеса в своем цветастом переднике и в бабушкиных очках, ее внешний облик основательно изменился.

– До свидания, дорогая, – сказал Дики и покорно поцеловал жену. – Я позвоню, если снова задержусь на работе.

Дафни и меня наградила горячим поцелуем.

– Вы, мужчины, всегда работаете допоздна, – лукаво произнесла она.

Теперь я уверовал, что она знала про связь Дики и Тессы. Может быть, подумалось мне, ее удивительный наряд и есть реакция на измену Дики.

Все смотрели в окно, как Дафни села в машину и уехала. Только после этого Фрэнк ответил на мой вопрос.

– Его опознали, и этого было для меня достаточно, – сказал Фрэнк. – Не имело смысла тащиться за ним в какую-то дыру в Нижней Саксонии. Весь следующий день я потратил на то, чтобы связаться с остальными.

– Дафни забыла взять эскизы! – воскликнул Дики, хватая со стола кожаную папку. Она оставила ее в том месте, где целовала мужа на прощание. – Я позвоню к ней в офис и скажу, чтобы прислали курьера на мотоцикле.

Так заботиться о женах могут только мужья, которые им изменяют.

Дики вышел из комнаты, чтобы позвонить из гостиной. Его голос звучал приглушенно из-за двери с матовыми стеклами.

– Выкладывай, что произошло на самом деле, – сказал я Фрэнку. – Пока Дики говорит по телефону.

– Что ты имеешь в виду?

– Переплывший через Эльбу таможенник из ГДР мог заинтересовать полицейского офицера по связи в Бонне не больше прошлогоднего снега. И если бы даже он придал этому какое-то значение, почему он решил, что нужно немедленно сообщить о случившемся именно тебе? – Фрэнк не отвечал, тогда я начал давить. – У полиции в Бонне нет номеров телефонов секретной разведывательной службы Британии в Берлине, Фрэнк. Кажется, даже Дики способен это понять.

– Они пришли к Максу Биндеру домой и хотели его арестовать.

– По какому обвинению?

– Мы не знаем. Должно быть, в связи с их незаконными сделками. Дома была жена. Через нее Макса предупредили, и он быстро убрался.

– Тебе рассказал об этом Макс Биндер?

– Мне сказал один человек, которого информировал Вернер, – признался Фрэнк. – Сам Вернер вне опасности. Кроме Биндера, никто не мог иметь к этому отношения. А Макс Биндер, как я уже рассказывал, действительно переплыл Эльбу возле Хитцакера и таким образом спасся. Он все еще находится в центре по приему. Мне нужно связаться с Брамсом Четвертым, но никто не может сказать, как это осуществить.

Из холла все еще слышался голос Дики. Он в подробностях объяснял, что лежит в папке, но у него возникли сомнения, имеет ли право курьер на мотоцикле взять с собой такую ценность.

Дважды прозвенел дверной звонок, и Дики крикнул электрику, чтобы тот повременил с проверкой.

– У тебя сведения от человека, которого информировал Вернер, – повторил я его слова. – Кто это был, Фрэнк?

– Мне сказала Зена, – признался Фрэнк, ковыряясь чем-то вроде шильца в трубке, чтобы не смотреть мне в лицо. – Я просто обожаю эту малышку. Время от времени ей приходится видеться с Вернером. Она знает некоторые подробности о побеге Макса Биндера.

Он пососал трубку, та не раскуривалась.

– Понятно.

– Ты знаешь о моих отношениях с Зеной Фолькман, так?

Он снова поковырял в трубке. Окончательно убедившись, что мундштук забило, он сунул его в верхний карман и глотнул из стакана.

– Да, Фрэнк. Догадываюсь, это она подбросила тебе документы, прочитанные мною в Берлине.

– Документы подлинные, – заметил Фрэнк.

– Все до единого, – подтвердил я. – Они получены прямо из московского Центра. Все с грифом «совершенно секретно» и очень тщательно подобранные. Все должно было выглядеть так, будто Джайлс Трент – их единственный человек в Лондоне. Откуда эти бумаги у нее?

– У Зены обширные знакомства, – сказал Фрэнк.

– Слишком даже, Фрэнк. С некоторыми ей не стоило бы встречаться.

– Разумно будет не ставить в известность всех подряд в лондонском Центре, в первую очередь – Брета.

– Совершенно очевидно, что Зена имеет прямое отношение к махинациям сети Брамса.

– Вполне возможно, – согласился Фрэнк.

Он допил джин.

–Такое невозможно, Фрэнк. Уж слишком лежит на поверхности. Девчонка тебя дурачит. Она заодно с Вернером и прочими делягами.

– Выходит, твой дружок Вернер занимался сводничеством для собственной жены?

Голос Фрэнка прозвучал резко. Со своими иллюзиями он готов был расстаться, только разрушив мои.

– Не знаю, – сказал я. – Возможно, что вначале произошел разрыв с Вернером. Потом она раздобыла нечто такое, что могла продать сети Брамса. А связаться с ними только через Вернера.

– Что она могла продать? – Теперь в голосе Фрэнка послышалась тревога.

Он раскрывал и закрывал желтый кисет и разглядывал в нем табак.

– Информацию, Фрэнк.

– Надеюсь, ты не подозреваешь, что я мог ей сообщить нечто важное?

– Нужно выяснить, Фрэнк, – ответил я. – И как можно скорее. Если Зена Фолькман передала людям с Норманненштрассе то, что ты ей разболтал в постели, Штази может этим воспользоваться. Нужно предупредить полевых агентов.

– Давай не пороть горячку, – остановил Фрэнк. – Я получаю от нее информацию. От меня же она ничего не знает.

– Вовремя предпринять необходимые действия – не значит пороть горячку, Фрэнк, – сказал я. – Мне придется ехать туда. Это значит, что, когда я окажусь по другую сторону контрольно-пропускного пункта «Чарли», мне предстоит таскать для вас каштаны из огня. Кроме того, я начну исполнять быстрый фокстрот, чтобы опережать Штази на одно-два па. Нежелательно, чтобы Зена знала о моих планах, поэтому я постараюсь держаться на расстоянии от тебя и твоей сексуальной деятельности, Фрэнк.

– Не валяй дурака, Бернард. Неужели ты надеешься, что собутыльники из Штеглица смогут безопасно переправить тебя через проволоку? Полагаешь, что ребята, с кем ты ходил в школу, знают Берлин лучше моего? Большую часть своей жизни я потратил на то, чтобы общаться с берлинцами, разговаривать с ними и читать о них. Я получаю и читаю информацию из миллиона различных источников. Именно этим я занимаюсь целыми днями, Бернард. Я знаю Берлин, как библиотекарь знает свои полки с книгами, как дантист помнит каждый зуб у постоянного пациента, как судовой механик вытвердил до единой большие и малые детали машины. Мне известен каждый квадратный дюйм этого вонючего города, от дворцов до канализационных труб.

– Ты, конечно, прекрасно освоился в городе, Фрэнк. И знаешь его лучше других, не сомневаюсь.

Фрэнк взглянул вопросительно.

– О Боже! – неожиданно воскликнул он. – Неужели ты мне не доверяешь?

Он стоял передо мной и бил себя кулаком в грудь.

– С тобой говорит Фрэнк Харрингтон. Я помню тебя еще карапузом.

– Хватит об этом, Фрэнк, – сказал я.

– Не могу, – возразил он. – Я обещал твоему отцу, что стану тебя опекать. Это было, когда ты только что пришел на работу в департамент, и потом, еще долго. Я обещал оберегать тебя, и если понадобится перебраться на ту сторону, ты сделаешь это с моей помощью.

Я никогда не видел Фрэнка таким взволнованным.

– Нужно подумать, – откликнулся я.

– Я серьезно говорю, – сказал Фрэнк. – Тебя переправлю я, или ты вообще не поедешь, я выскажусь против.

Возникала возможность отказаться от поездки, и я заколебался.

Было слышно, как в холле Дики спорит с электриком об оплате починки звонка. Вслед за этим Дики просунул голову в дверь и попросил у меня взаймы пять фунтов.

– Теневая экономика, – пояснил Дики. – Можно договориться, чтобы тебе что-то сделали почти немедленно. Но платить тоже приходится не по присланному счету, а не сходя с места.

– Хорошо, Фрэнк, – сказал я, когда Дики смотался. – Сделаем с твоей помощью.

– Кроме нас двоих никто не должен знать, – предупредил Фрэнк. – Я переправлю тебя на ту сторону.

Примечательно, что он не обещал помочь вернуться обратно.

– Дики решил все монополизировать, – сообщил я. – Он сказал тебе об этом?

– Все идет как нужно, – сказал Фрэнк.

– И даже Брет в стороне, – заметил я.

– Это от кого-то исходит, – продолжал Фрэнк. – От того, кто имеет доступ к очень важным материалам.

Замечание Фрэнка означало «не суйся не в свое дело», и я не нашелся, что ответить.

Я взглянул на часы и пригласил Фрэнка домой отобедать с нами, а он пообещал позвонить, если удастся выкроить время. Уже на выходе крикнул Дики «до свидания». Он все еще втолковывал кому-то в трубку, почему так важно взять исполненные Дафни эскизы рекламы. Похоже, на другом конце провода сомневались.

Из всех наших явочных квартир для встречи с Джайлсом Трентом я выбрал ту, что находилась на улице Килберн-Хай-роуд под одной крышей с тотализатором. Войдя в их контору, я увидел девушку за стойкой. Она кивнула. Я миновал троих мужчин, они орали, обсуждая родословную какого-то рысака. Открыл дверь с табличкой «только для персонала» и поднялся на второй этаж. Наконец очутился в небольшой комнате окнами на улицу. Был виден широкий тротуар, где валялись негодные ванны и мойки.

– Вы никогда не опаздываете на кофе, – сказал Трент.

Он стоял возле деревянной скамьи, держа электрический чайник. На скамье расположились молочная бутылка, металлическая коробка растворимого кофе «Сейнсбери», пачка с сахарным песком, большая ложка. Трент наливал кипяток в чашку с оббитыми краями, на ней красным лаком для ногтей кто-то вывел имя «Тайни».

– Едва я начинаю заваривать кофе, появляетесь вы. Непременно задерживаясь.

– Бывают такие обстоятельства… – неопределенно ответил я.

Я чуть ли не впервые понял, что Трент в самом деле мог нравиться Тессе. Высок, с красиво посаженной головой. Волосы длинные и вьющиеся. Серебристые пряди делали его похожим на итальянскую кинозвезду.

– Нелепо встречаться для серьезного разговора в такой жалкой комнате.

Трент говорил низким, отчетливым голосом.

– Какую другую вы предпочитаете? – спросил я, беря чашку. Они стояли донышками кверху на полке, возле мойки. Я налил кипятку, положил ложечку растворимого кофе, сахару и добавил молока.

– Мой офис расположен недалеко от вашего, – сказал Трент. – Обыкновенно я бываю рядом с департаментом несколько раз в неделю. Почему мы должны видеться в этой грязной конторе?

– Что мне не нравится в растворимом кофе, – заметил я, – так это остающиеся в нем комочки порошка. Когда они попадают в рот, очень невкусно.

– Вы слышали, что я сказал?

– Я не предполагал, будто вы ждете ответа, – отозвался я. – Мне казалось, просто осуждаете несправедливости нашей жизни.

– Если сначала положить в чашку кофе, затем понемногу, не торопясь, влить горячую воду, то порошок полностью растворится. Затем нужно добавить холодного молока. Известно любому ребенку.

– Никогда не умел готовить, – пожаловался я. – Прежде всего, вряд ли кто-нибудь обратит на вас внимание, если вы идете в этот занюханный тотализатор. В дни скачек внизу полно хорошо одетых людей, они ставят на лошадей больше, чем мы с вами зарабатываем за целый год. Ваше предположение, что безопаснее встретиться в моем или в вашем офисе, звучит наивно.

– Что вы хотите сказать?

– Безопасность от кого? – спросил я. – Или, если хотите, для кого? Предположим, встретимся в вашем офисе… А кругом выпускники Оксфорда рассматривают нас, широко раскрыв глаза и рот. В последний раз, когда я там был, запомнилась вереница безликих личностей. Каждый старался получше меня разглядеть. Видимо, гадали, где сотрудники секретной службы носят свои пушки – в кобурах, на бедре или под мышкой?

– Игра вашего воображения, – сказал Трент.

– Не без того, – ответил я. – За это мне платят деньги: именно за игру воображения. И мне не трудно вообразить, что может случиться с вами, если дела у Хлестакова пойдут вкривь и вкось. Хотя вы и лучший в мире специалист по приготовлению растворимого кофе, вы окажетесь в большей безопасности, если о ней позабочусь я.

– Перестаньте читать мне лекции насчет безопасности, – сказал Трент. – Мой дом не требуется охранять двадцать четыре часа в сутки. И специальные замки на дверях и окнах не нужны.

– Тогда вы просто дурак, – заключил я.

Беседуя подобным образом, мы не отошли от стола. В комнате были только низкие жесткие стулья, так что стоять казалось намного удобнее.

– Хлестаков не появился, – заметил Трент.

На улице показалась молодая женщина с ребенком на руках. Она останавливала прохожих. Большинство из них двигались своей дорогой с сосредоточенным выражением на лицах.

– Просит милостыню, – заметил Трент. – Мне казалось, больше я такого не увижу.

– Вы слишком много времени проводите в районе Мэйфэр, – сказал я. – Так кто пришел?

– И ей ничего не подают. Вы видите?

– Так кто пришел?

– На встречу на станции Ватерлоо? Никто не пришел.

– Они всегда кого-нибудь присылают, – возразил я и предупредил: – Не приближайтесь к окну! Эти шторы висят здесь не случайно…

– На встречу никто не явился. Я сделал все точно по инструкции. Я был под этими болыними часами с четырьмя циферблатами семь минут спустя после назначенного часа. А потом вернулся двумя часами позднее. И на этот раз никого. Тогда я отправился на запасное место встречи.

– Где это было?

– В универмаге «Селфриджес», продовольственный отдел, возле прилавка, где торгуют свежей рыбой. Я поступал в точности, как было договорено.

– Московский Центр предпочитает испытанные и безошибочные методы, – сказал я. – В семьдесят пятом году мы арестовали под этими часами одного из их людей.

Я наблюдал за просящей милостыню женщиной. Человек в темном плаще и серой фетровой шляпе запустил руку в свой внутренний карман.

– Наконец-то ей повезло, – обрадовался Трент. – Я удивлялся, почему она не встала возле банка «Барклейз»… Но думается, что здешняя контора – более подходящее место.

– Вы способны узнать полицейского, одетого в гражданское платье? – спросил я. – В соответствии с Законом о бродяжничестве от тысяча восемьсот двадцать четвертого года просить милостыню в общественном месте считается преступлением. А за ребенка ей могут предъявить обвинение по Закону о детях и подростках.

– Негодяйка! – выругался Трент.

– Переодетый полицейский присутствует, поскольку здесь явочная квартира, – сказал я. – Конечно, ему об этом неизвестно, но он знает, что объект находится под наблюдением министерства внутренних дел. Женщина вряд ли просит милостыню постоянно, иначе бы она держалась подальше от тотализатора, ведь он привлекает жуликов, а за ними следит полиция.

– Вы намекаете на то, что женщина работает на КГБ и что русские держат под наблюдением явочную квартиру секретной службы?

Я не стал отвечать.

– Должно быть, Трент, они решили, что за вами следят. Это единственное объяснение, почему Хлестаков не появился. Русские обычно на свидания приходят. Расскажите мне еще раз про предыдущую встречу.

– Вы правы, приехала полицейская машина, и они сажают к себе женщину с ребенком. – Он посмотрел туда и продолжал: – Все прошло гладко. Я сказал Хлестакову, что, вероятно, у меня возникнет возможность заполучить схему «берлинской системы» шпионажа, и он чуть не плясал русскую «Барыню». Пригласил на обед в каком-то модном клубе на Керзон-стрит, заказал множество блюд и очень дорогое вино. Я не поклонник изысканной французской кухни, но ему, очевидно, хотелось отблагодарить и вдохновить меня. Так что я не понимаю, почему русское посольство исключило меня из списков.

– Не русское посольство, – уточнил я. – А отдел КГБ при нем. Значит, у них есть основания – можете быть уверены, русские никогда ничего не делают случайно.

– Вы сказали, что они действуют исключительно по указаниям Москвы.

– Я не ошибся и не преувеличил. Шеф КГБ в Лондоне не посмеет сменить собственные подштанники, пока московский Центр не одобрит сорт мыла, которым пользуются в прачечной.

– Но зачем Москве исключать меня из списков? Если не нуждаются в услугах, почему бы не сказать прямо?

– Не знаю, дружище Джайлс.

– Не произносите «дружище Джайлс» с таким сарказмом в голосе.

– Если московский Центр решил от вас избавиться, вас вычеркнут не только из списка лиц, которых приглашают на коктейли с водкой и икрой, но и посещающих кинопросмотры, где показывают Куйбышевскую гидроэлектростанцию… Они могут начать с вами грубо обращаться.

Он очень спокойно принял мои слова.

– Хотите послушать, что я думаю?

– Любопытно, – сказал я.

В моем голосе, кажется, снова прозвучал сарказм, но Трент на сей раз не заметил.

– Я думаю, что вы арестовали Хлестакова.

– Кто арестовал? Вы хотите сказать, специальный отдел?

– Или он, или ваш дежурный офицер, кому даны такие права. А может быть, это сделала служба, не связанная с вами.

– Какую службу я мог использовать, чтобы арестовать Хлестакова?

– Центральное разведывательное управление.

– Так может рассуждать лишь восемнадцатилетний юнец, участник демонстрации против ядерного оружия. Вы знаете, что мы не позволим этому чертовому ЦРУ хватать кого попало в своей стране. И понимаете, что нет служб, связанных или не связанных с нашей, какие могли бы упрятать за решетку русского гражданина.

– От вас, сволочей, никогда не добьешься вразумительного ответа, – сказал Трент.

– Ты что, пьян? – спросил и подошел к нему вплотную.

– А что, похоже? Разумеется, нет.

– Господи, ведь еще утро!

– Почему, черт вас побери, я не могу тяпнуть, если мне хочется? Я делаю для вас грязную работу, разве не так? Кто получит награды и повышения, если удастся напялить шоры на глаза этому простаку Хлестакову? Вы! Этот кретин Дики Крайер и вся ваша братия.

Я схватил Трента за лацканы пиджака и тряханул.

– Послушай, подонок, – негромко сказал я. – Да, ты выполняешь поганую работу, но при этом ведь ты подчищаешь собственное дерьмо. Если ты хлопнешь еще хотя бы рюмку без моего ведома, я раздобуду ордер на твой арест. Когда тебя засадят в тюрягу, жизнь наших агентов окажется наконец в безопасности, я уверен.

– Я не пьян, – слабо запротестовал он.

Трент и в самом деле малость протрезвел после того, как я вправил ему мозги.

– Если я потеряю хоть одного агента, Трент, я тебя убью.

Он смолчал, понимая, что я не шучу.

– Они же ваши друзья, верно? – спросил он. – Они были вашими друзьями еще в школе, когда вы учились в Берлине… О-о-о-х!

Конечно же, не следовало его бить, но я лишь слегка двинул ему в живот кулаком, и не без пользы: от этого он сделался еще трезвее.

Я взял трубку и набрал экстренный номер федеральной службы. Голос был знаком.

– Питер? Это Бернард. Я в баре «Экипажи и лошади». – У всех явочных квартир были наименования, соответствовавшие названиям питейных заведений. – Необходима помощь, чтобы доставить домой одного пьяницу и побыть с ним, пока не протрезвеет. Нужен человек, на какого не подействуют душещипательные истории про разные несчастья.

Я опустил трубку и взглянул на Трента. Он сидел на жестком стуле, держась за живот и тихо плача.

– С вами все будет в порядке, – пообещал я ему. – Пусть теперь поплачет Хлестаков. Если он больше не нужен русскому посольству, его отошлют домой и там чистить собственное дерьмо станет он. Те же из них, кто останется здесь, призадумаются и сделают выводы для себя.

Как всегда, Рольф Маузер явился в неподходящее время. Я смотрел по телевидению прекрасный документальный фильм, сделанный компанией Би-би-си о моделях железных дорог. Дети в это время прыгали наверху, а Фиона на кухне спорила с няней насчет ее зарплаты.

Я провел Рольфа в гостиную и предложил снять знаменитое среди нас кожаное пальто, но он раздраженно отмахнулся.

– С тобой все в порядке, Рольф? – спросил я.

– Дай мне виски.

Он выглядел бледным. Я подал большой стакан шотландского. Он уселся и невидящими глазами смотрел на поезда, бегавшие на экране телевизора. Лампа на столе рядом высвечивала свежий порез на его ухе. Он потрогал ухо, лицо сморщилось.

– Как ты себя чувствуешь, Рольф?

Казалось, его постоянная уверенность в себе начисто испарилась. Даже лохматые брови сникли.

– Мне шестьдесят шесть, Бернд, а я все жив.

– Ты еще крепкий старик, Рольф.

Ботинки его были замызганы, на пальто спереди – пятна грязи. Он взял из коробки на столе бумажные салфетки и здесь же почистился.

Крошечные поезда на экране изрядно шумели. Я взял прибор дистанционного управления и убавил звук. Рольф Маузер настороженно оглянулся, затем извлек из кармана сверток в коричневой бумаге.

– Ты обещал сам избавиться, – сказал он.

Грубый шерстяной шарф обматывал мой пистолет. Я оттянул затвор и понюхал, чем пахнет изнутри. Свежей ружейной смазкой. Оружие совершенно чистое. Должно быть, Рольф был неплохим солдатом.

– Ты обещал избавиться от него, – повторил Рольф.

Я расправил бумажный комок. В нем лежали три пули и три стреляные гильзы.

– Что произошло, Рольф?

– Я сказал, избавься от всего этого.

Я завернул пистолет в шарф и коричневую бумагу. Запер в столе, в том ящике, где держал неоплаченные счета, драгоценности Фионы и извещения банка о превышении кредита.

Рольф внимательно следил.

– Возвращаюсь сегодня ночью, – сказал он. – Можешь дать машину, чтобы добраться до Харвича?

– Хотелось бы знать, что все это значит, – заметил я.

– Да или нет? – спросил он.

– Снаружи стоит синий «мини». Когда тебе нужно быть там?

– Дай мне прочный конверт. Перешлю ключи по почте и напишу, где стоит машина.

– На паром до Гамбурга ты уже опоздал, – заметил я.

Он взглянул на меня, не говоря ни слова. Возможно, у него и не возникало намерения плыть через Ла-Манш на пароме из Харвича. У Рольфа был свой способ хранить секреты: он врал напропалую.

– Ключи дойдут, не беспокойся, – сказал я. – Машина принадлежит нашей няне, так что будь с ней аккуратен.

– Бернд, можешь найти мне что-нибудь на голову? Шляпу я потерял.

Я принес несколько головных уборов. Он взял кепку из крепкой ткани и примерил. Она достаточно хорошо ему подошла, во всяком случае укрывала шрамы и затеняла лицо.

– Машину ты украл, – напомнил я, поплотнее натягивая кепку ему на голову. – Ты пришел повидаться со мной, обнаружил в этой машине ключи – и уехал, даже не заглянув в дом.

– Ясно, Бернд, ясно.

– Никто тебе не поверит, но ты должен твердить одно и то же. А я тебе подыграю.

– Я уже сказал: ясно! – раздраженно произнес он.

– Что с сетью Брамса?

– Ничего.

– Макс Биндер переплыл Эльбу.

– Он просто не выдержал, – пояснил Рольф.

– А еще кто не выдержал?

– Ко мне это не относится, – твердо сказал он. Был он в себе или нет – неизвестно, но постичь его настроение было, как всегда, весьма затруднительно. – Я решаю свои проблемы по мере их возникновения. Я не позволю себе переплывать Эльбу, оставив здесь жену и детей расхлебывать за меня кашу.

– Остальные из сети Брамса на месте? Лондонский Центр обеспокоен.

– Слегка лихорадит, – отвечал он. – Примерно так оценивают обстановку экономисты, когда в результате их просчетов без работы остаются полмиллиона людей. Так и с сетью Брамса.

Шутка была невеселая, но Рольф позволил себе сдержанно улыбнуться.

– Будем надеяться, что это не приведет к серьезному заболеванию.

Рольф Маузер кивнул.

– Мы принимаем свои меры предосторожности, – сказал он. – Мы уже давно пришли к выводу, что Лондон нас не защитит.

Я пропустил мимо ушей это критическое замечание. Члены сети Брамса были старыми и уставшими. Эту сеть следовало бы ликвидировать еще несколько лет назад. Лондон нуждался в ней только из-за информации, поставляемой Брамсом Четвертым. А члены самой сети держались за работу только потому, что она давала возможность продолжать импортно-экспортные махинации. Брак по расчету, и, подобно всем таким сделкам, он зависел от интересов обеих сторон.

Рольф налил еще виски – щедрую порцию. Потом сказал, что ему пора.

– Не вздумай спрашивать полицейского, как тебе проехать, – посоветовал я. – Только дыхнешь на него, и путешествие кончится в участке.

– Что же, попытаю счастья, – сказал он. – Люблю действовать самостоятельно, Бернд. Мне никогда не нравилось делать так, как пишут в учебниках. Твой отец знал об этом.

– У тебя есть английские деньги?

– Включай свой телевизор, – посоветовал он. – И передай жене, я сожалею, что не смог остаться.

– Она поймет, – заверил я.

Он снова сдержанно улыбнулся. У них с Фионой отношения не складывались еще до нашей женитьбы.

Прошло часа три или больше, как позвонил Дики.

– Где ты? – спросил он.

– А где мне быть? Дома. Сижу перед телевизором и размышляю, включить или нет отопление посильнее. Тогда можно посмотреть фильм, который поздно кончится.

– Связисты запутались с этими звонками, не разберешь, где кто находится, – неуверенно пробормотал Дики.

– Что случилось? – насторожился я.

Фильм уже начался, и мне не хотелось долго разговаривать. Потолковать насчет моих расходов в Берлине или о моем новом автомобиле можно было и потом.

– Тебе никто не звонил? – спросил Дики.

На телевизионном экране титры сменились кадрами, по ярко-голубому озеру плыл небольшой пароход.

– Никто.

– Сегодня ты звонил кому-то из службы безопасности. Насчет того, чтобы Джайлса Трента отвезли домой.

У борта корабля стояли трое мужчин в белых костюмах. Они перегибались через перила и смотрели на воду.

– Трент был пьян, – объяснил я. – Он оскорбил меня и обвинил нас в том, что мы арестовали Хлестакова, его бывшего связного в русском посольстве.

– Кто тебе отвечал по телефону?

– В отделе охраны? Этот юнец с усами – Питер. Не знаю фамилии.

– У него были какие-нибудь недоразумения с Трентом?

– Послушай, Дики, – начал я. – Я сам решаю, кого из проштрафившихся отправить домой с сопровождающим. Пусть Трент жалуется хоть генеральному, но если он хоть раз поднимет хвост, я снова его засажу. И никто не сможет помешать, разве что сняв с меня эти обязанности, против чего я возражать не стану. Ты же знаешь, такая функция мне не по нутру.

– Да, знаю, – подтвердил Дики.

– Но если они меня отстранят, Дики, расхлебывать все придется тебе.

– Не распаляйся, – примирительно сказал Дики. – Тебя никто ни в чем не обвиняет. Ты сделал все, что можно. На этом все сходятся.

– О чем ты толкуешь, Дики?

– С Трентом случилось несчастье. Наши чертовы газеты напишут, что все подстроили мы. Ты же их знаешь. Единственный наш аргумент – это заявить, что мы не можем сказать им больше того, что знают в Москве.

– Ну-ка, начни сначала, – попросил я.

– Тебе никто не звонил и не говорил, что Трента убили?

– Когда? Как?

– Сегодня под вечер. Кто-то перелез возле его дома садовую ограду и взобрался наверх по водосточной трубе. Потом проник внутрь через окно второго этажа. Специальный отдел попросил нас составить рапорт о происшествии.

– Значит, Трент мертв?

– Его застрелили. Он был в душе, за занавеской. И это, видимо, заранее вычислили, подсмотрели, так как в этом случае кровь не могла попасть на убийцу. Это выводы следователя специального отдела. Никто из соседей выстрела не слышал. Сейчас, когда по телевидению показывают столько полицейских фильмов, можно лупить хоть из пулемета, и никто не обратит внимания.

– Как думаешь, кто мог это сделать?

Дики насмешливо присвистнул.

– Ты что, шутишь? Следователь считает, что пули, попавшие в стену ванной комнаты, имели очень малую скорость. Эксперты по баллистике говорят, что стандартные патроны были перезаряжены специалистами: из них удалили часть пороха. Кажется, похоже на работу в лабораторных условиях. Думаю, к этому приложили руку наши друзья из КГБ. Зачем они это сделали, Берни?

– Значит, они решили не беспокоить ближайших соседей? Кто обнаружил Трента?

– Его сестра. У нее был свой ключ. Она пришла проверить, как он себя чувствует после истории со снотворными таблетками. Иначе мы не обнаружили бы его тело до завтрашнего утра. Я всегда подозревал, что Трент малость не в себе. Понимаешь, он никогда не был женат. Раз он доверил сестре ключ от дома, значит, на брак особенно не надеялся. Как ты считаешь?

– Что еще, Дики?

– Что? Ничего. Хотел спросить, как он вел себя, когда вы с ним расстались утром.

– Ничем не могу тебе быть полезен, Дики, – отрезал я.

– Я знаю, что ты сегодня очень рано встал. Фрэнк велел передать, чтобы ты как следует одевался. В Берлине холодно…

Я достал пистолет. Развернув шарф, я обнаружил в нем несколько отверстий. Значит, Рольф Маузер закутал оружие в ткань перед тем, как стрелять в Трента. Только так можно приглушить звук выстрела. Затем я отыскал увеличительное стекло и начал рассматривать царапины на гильзах, образовавшиеся во время их перезарядки. Сомнения не было, кто-то, пользуясь специальным оборудованием и меркой для пороха, убавил заряд патронов.

Потом я сел перед телевизором, выбирая момент, когда его выключить. Пароход на экране шел ко дну. Люди тонули. Вероятно, показывали какую-то комедию.

В туннеле была невероятная темень. Фрэнк Харрингтон осторожно светил электрическим фонарем. Он показал, как обойти канализационный колодец, а также большие лужи. Мы как раз перебирались через рельсы.

В берлинской подземке какой-то странный запах. Вспомнились рассказы о том, как в последние часы войны немецкие саперы взорвали шлюзы канала между мостами в Шонеберге и Мекерне. Туннели метро быстро затопило, утонуло много людей, а также немецких и русских солдат. Некоторые говорят, что это не так, шлюзы не взрывали, просто вода просочилась в туннели через поврежденную плотину, что отгораживает станцию подземки на Фридрихштрассе от студеных вод реки Шпрее. Но в любом случае можно понять ужас тех, кому довелось ступать по этим подземельям, перешагивая в темноте через стрелки после того, как поезда кончили ходить. Поневоле поверишь, что там, внизу, живут духи. А странный запах неистребим.

Фрэнк продвигался очень медленно. Говорил он тихо, не переставая, давая мне тем самым понять, где он находится.

– Половина пассажиров в поездах метро, кто едет от станции «Моритцплац» до «Вольташтрассе», понятия не имеет, что они катят под Восточным Берлином, а затем снова попадают на Запад. Но обслуживающие этот отрезок линии, конечно, знают об этом. Поезда останавливаются на станции «Фридрихштрассе», и там пассажиров подвергают проверке.

Он остановился, вслушиваясь во что-то, однако было слышно только, как где-то капает вода, и доносился гул электрических генераторов.

– Мы все еще находимся под Восточным сектором? – спросил я.

– Когда мы дойдем до того места, увидишь отметины на стене туннеля. Граница нанесена на стену красной краской.

Он посветил фонарем, чтобы показать, в каком примерно месте могут быть эти знаки. Здесь же не было ничего, кроме сплетения проводов. Они свисали между крюками, черные от грязи, что оседала в течение десятилетий. Фрэнк выключил фонарь и тут же споткнулся о кусок бетона, отколовшегося от дренажной канавки. Он выругался, хотя ему это нипочем. Фрэнк обулся в резиновые сапоги, а под форму инженера-путейца надел поношенную одежонку. У меня же под плащом был единственный на все время пребывания в Восточном Берлине приличный костюм. Мы решили, что не стоит брать чемодан или сверток. Ведь в ранние утренние часы на улице нас обязательно остановили бы и обыскали.

Казалось, мы медленно бредем вдоль путей уже несколько часов. Иногда Фрэнк останавливался и вслушивался, но оказывалось, как он сам определял, что где-то скреблись крысы да непрестанно гудело электричество.

– Подождем немного здесь, – сказал Фрэнк. Он поднес к самому лицу наручные часы. – Иногда случается, что сюда, на пути, спускаются обходчики из Восточного Берлина. Они проверяют, как работает аппаратура на конечной станции. Прежде это была станция «Кайзерхоф». Сейчас называется «Тельманплац». Коммунистам нравится именовать улицы, площади, бульвары и станции в честь своих героев…

Фрэнк включил свет, чтобы показать выемку в стене туннеля. Там находился окрашенный в желтую краску металлический футляр для телефона. В случае остановки поездов между станциями им пользовались машинисты. Тут же стояла скамейка, и Фрэнк уселся. Мы находились неглубоко над уровнем улицы, и я ощущал холодное дуновение воздуха, доносившееся сюда через вентиляционное отверстие.

– Ты когда-нибудь задумывался, почему Берлинская стена имеет такую немыслимую конфигурацию? – спросил Фрэнк. – Вопрос решался на конференции в Лондоне, в Ланкастер-Хауз, еще когда шли сражения. Уже тогда Берлин начали делить, предопределяя, какой из союзных армий что достанется, как только город падет. Начались срочные поиски карты современного Берлина. Однако британская разведка смогла раздобыть только путеводитель по берлинским улицам девятьсот двадцать восьмого года. Поэтому участники конференции могли довольствоваться только этим. Разграничительные линии проводились вдоль границ административных округов, какими они были в том далеком году. Все это предназначалось лишь для временного соглашения между союзниками. Поэтому представлялось не слишком важным, где эта линия пересекала газопроводы, городскую канализацию, а также линии надземной дороги и метрополитена. Шел сорок четвертый год. Но соглашение до сих пор связывает нас по рукам и ногам.

Сидели в темноте. Я знал, что Фрэнку до смерти хотелось закурить трубку, но он не поддался искушению. Он предпочел говорить со мной.

– Много лет назад, когда коммунисты начали строительство огромного города-спутника в Марцане, они намеревались дать ему право иметь собственную администрацию, стать самоуправляемым. Однако восточногерманские юристы вместе с людьми из Москвы принялись изучать соглашения военного времени. В результате они пришли к выводу, что создавать новый административный округ ни в коем случае нельзя. Если бы они нарушили прежнюю договоренность, то дали бы возможность союзным державам в свою очередь внести изменения в жизнь Западного Берлина.

– Юристы правят миром, – заметил я.

– Ты выйдешь наверх, на улицу, возле станции метро «Штадтмитте», – сказал Фрэнк. Еще раньше он показывал мне данное место на карте, а также фотографии этой части города. Но я его не перебивал. – «Штадтмитте» – место пересечения различных путей сообщения. Здесь проходят поезда с востока и запада. Разумеется, на разных уровнях.

– Скоро уже, Фрэнк?

– Расслабься. Придется подождать. Нужно убедиться в том, что восточные немцы не собираются сейчас ремонтировать пути. Они не вооружены, но у них с собой переговорные устройства. Путейцы поддерживают связь с теми, кто включает и выключает ток. Чтобы не попасть под напряжение.

Мы ждали в темноте, казалось, до бесконечности. Наконец Фрэнк встал и не спеша захлюпал по туннелю дальше.

– В сорок пятом Красная Армия – они с боями прорывались в город – была остановлена возле станции метро «Штадтмитте», – сказал Фрэнк. – На станции располагался штаб дивизии СС «Нордланд». Это была еще уцелевшая последняя регулярная германская часть. Вообще-то она не была полностью немецкой. Дивизия «Нордланд» представляла собой в этот момент сборище иностранных добровольцев, в том числе французов. Немцы вели огонь примерно с этого места, где мы сейчас, и русским никак не удавалось спуститься на пути. Известно, что во время боя в туннеле один солдат может остановить, пожалуй, целую дивизию, хватало бы патронов. А это был последний бой немцев, и происходил он в туннеле.

– Что было дальше?

– Русские спустили по ступеням полевое орудие, докатили его по платформе к самым путям. Потом произвели один выстрел вдоль туннеля, и на этом все было кончено.

Фрэнк внезапно замер с поднятой рукой, давая знак молчать.

У него, по всей видимости, был очень тонкий слух. Я сам лишь через несколько мгновений различил приглушенные голоса и постукивание.

Фрэнк приблизился ко мне вплотную и прошептал:

– В этих старых туннелях звук слышен очень далеко. Люди, вероятно, находятся у бывшей, ныне не используемой платформы на Францозишештрассе. – Он оглянулся. – Здесь мы расстанемся.

Он указал на вентиляционное отверстие над головой. Там, где свет проходил сквозь решетки, пробивалась едва заметная светлая полоска.

– Двигайся осторожно.

Я снял плащ и отдал Фрэнку. Затем начал подниматься по металлическим скобам, вделанным в кирпичную стену. Некоторые из них проржавели насквозь и обломились, но я благополучно добрался до самого верха, где находилась решетка, невероятно ржавая, казалось, ее невозможно сдвинуть с места.

– Подними, – подсказал снизу Фрэнк. – И посмотри, нет ли кого на улице. Затем выбери момент и ступай.

Я взялся рукой за крышку, и она достаточно легко поддалась. Да, Фрэнк работал умело – не замечалось никаких признаков, что решетку недавно проверяли, и она только ждала моего прикосновения.

– Счастливо, Бернард.

Я сдвинул покрытие в сторону, снял и бросил вниз рабочие рукавицы. Затем быстро пролез сквозь люк. Впрочем, беспокоиться было не о чем. Фридрихштадт – правительственный центр старого Берлина – бывал по западным обычаям и меркам пуст и безмолвен даже посреди рабочего дня. Теперь тоже поблизости никого не оказалось, и лишь откуда-то издалека, с восточной стороны города, доносился шум транспорта. Дело в том, что восточногерманский округ Митте далеко вдается в западную часть города. С трех сторон его окружает «барьер против фашизма», который весь остальной мир называет Берлинской стеной. Она находилась рядом. Множество сверкающих огней словно днем освещало открытое пространство пограничной полосы. Темнота над головой казалась серой, похожей на туман, что наползает на сушу со стороны холодного моря.

Фрэнк тщательно разработал маршрут. Отверстие вентиляционной трубы было скрыто от глаз прохожих. Рядом высились кучки песка и щебня, стояло строительное оборудование, а также электрогенератор на колесах, принадлежавший технической службе. Крышки люков в Берлине отлиты из чугуна и очень тяжелы. Так что после того, как я водрузил на место ту решетку, которую мне пришлось поднять, лицо у меня налилось кровью, я тяжело дышал. Я выждал немного, а потом зашагал вдоль Шарлоттенштрассе, намереваясь зайти в тыл Государственной оперы, параллельно Унтерден-Линден, чтобы сократить путь. Мне предстояло еще пересечь реку Шпрее. Миновать мосты было никак не возможно. Если Стена охватывает эту часть района Митте с двух сторон, то Шпрее превращает другие две в подобие ловушки.

Приблизившись к зданию оперы, хорошо освещенному, я увидел множество людей. Через двери в задней части здания люди выносили огромные декорации и статую всадника, ее, несомненно, использовали в последнем акте оперы «Дон Джованни». Я пересек улицу, стараясь держаться в тени, но тут появились полицейские, они шли мне навстречу со стороны здания бывшего «Рейхсбанка», где теперь размещался Центральный комитет их партии, и мне пришлось быстро соображать, что делать дальше. К сожалению, нам с Фрэнком пришлось ждать, пока не перестанут ходить поезда метрополитена. В противном случае я мог бы смешаться с иностранными туристами или присоединиться к одной из западных групп, едущих через контрольно-пропускной пункт «Чарли», чтобы провести вечер в театрах или в опере. Некоторые из них одевались специально на выход, сверкая накрахмаленными сорочками, женщины щеголяли в длинных вечерних туалетах, носили дорогие прически. Попадались в толпе и разнообразные мундиры офицеров местного гарнизона. Скучающие местные жители получали возможность мельком увидеть западный образ жизни. Никого из этих гостей не заставляли предъявлять на улице документы. Однако их одежда пришлась бы совсем не к месту в рабочих кварталах, куда я направлялся.

Народу на улицах было по-прежнему совсем немного. Я пошел в северном направлении и остановился под аркой станции метро «Фридрихштрассе». Там стояла кучка шумливых мужчин, они громко спорили о чем-то. Машинисты поездов ожидали начала смены. Туристы из Африки как-то робко озирались. Мост Вайдендамм я счел самым подходящим. На нем было темнее, чем на других, перекинутых через остров. На этой стороне находилось много охраняемых правительственных зданий, еще не освещенных внутри.

Здесь все рождало воспоминания. Многое было связано с минувшей войной. Последние спасшиеся из бункера Гитлера шли этим путем. Мосты были разрушены, и они переходили реку по понтонной переправе. Здесь же, возле Шпрее, встретил, говорили, свой последний час Мартин Борман.

Госпиталь Шарите. В морге мрачного здания Красная Армия обнаружила тела заговорщиков, тех, кто пытался убить Гитлера в июле 1944 года. По личному приказу фюрера их держали в морозильной камере.

Со стороны обветшалого театра имени Брехта, находящегося рядом со Шпрее, приближался полицейский. Завидев меня, он ускорил шаг. Мои бумаги не должны бы вызвать подозрений, но я только сейчас сообразил, что не знаю, как разговаривать со здешним стражем порядка.

– Эй, ты, – позвал он.

Как обращаются к нему жители Восточного Берлина? Здесь не Соединенные Штаты. Излишняя фамильярность столь же подозрительна, как и чрезмерная вежливость. Я решил прикинуться слегка пьяным, этаким трудягой, что возвращается домой, опрокинув за воротник пару рюмок водки. Но сколько рюмок может тут выпить человек, не рискуя попасть в участок?

– Что вы здесь делаете?

Голос был резким, акцент выдавал выходца из северных земель: из Ростока, Штральзунда или, возможно, с острова Рюген. По эту сторону Стены бытовало мнение, будто рекруты из провинции более надежны, чем сами берлинцы.

Я продолжал идти.

– Встать, – приказал полицейский.

Я остановился и обернулся. Оказалось, он разговаривал уже с другими двумя людьми, они сидели на земле под мостом и не подумали вставать.

– Вы откуда? – спросил полицейский.

Старший из них – с бородой, в плаще и замызганном кожаном пиджаке – ответил:

– А ты откуда, сынок?

– Тебя нужно отправить домой, – сказал полицейский.

– Ради Бога, отвези меня домой, – попросил бородатый. – Вот бы хорошо… Отвези меня домой в Шонеберг. – Он рассмеялся. – Пожалуйста, на Йоркштрассе, рядом с железной дорогой.

Второй, помоложе, поднялся на ноги, но держался не слишком уверенно.

– Пошли, – сказал он старшему приятелю.

– Йоркштрассе, Шонеберг, – повторил бородатый. – Отсюда две остановки по надземной дороге. Ты там никогда не бывал, а я никак не доберусь.

Он попытался спеть «Дело было в мае в Шонеберге», однако мелодия у него не получалась. Пение его выдало: сильно пьян, что не так заметно в разговоре.

Тон полицейского стал более решительным.

– Убирайтесь отсюда! – сказал он. – Встаньте! Предъявите документы!

Пьяный бородач издал деланный смешок. Приятель сказал заплетающимся языком:

– Оставьте его в покое, разве не видите, что ему нехорошо.

– Если через две минуты вы отсюда не уберетесь, отведу вас в участок.

– Полицейская дубина, – сказал бородатый и рассмеялся.

Это выражение знал каждый немецкий полицай.

– Пойдемте со мной, – сказал шуцман.

Бородатый снова начал петь, на этот раз еще громче:

– Дело было в мае в Шонеберге…

Я поспешил прочь, не дожидаясь, пока полицейский вызовет подмогу, чтобы справиться с двумя пьяными. Даже отойдя на сто или больше шагов от этого места, я все еще мог слышать, как бородатый пел про девчонку, которая часто и охотно целовалась с парнями, и было это в мае в Шонеберге много лет тому назад.

Возле Ораниенбургер-Тор, где Шоссештрассе ведет к футбольному стадиону, я свернул в темный лабиринт боковых улочек. Я уже подзабыл, как себя чувствует «новоиспеченный» полевой агент, снабженный липовыми документами и имеющий не слишком правдоподобную легенду. Я сделался уже стар для подобных вылазок. Как только я окажусь снова в Лондоне за моим рабочим столом, больше ничто не заставит меня сдвинуться с места.

Мрачные жилые кварталы пяти-шестиэтажных домов, куда я попал, предназначались в свое время для крестьян, которые приезжали в город в поисках работы на фабриках. За сто с лишним лет здания эти мало изменились. Рольф Маузер жил на втором этаже в неуютном, обшарпанном сооружении на улице Пренцлауер-Берг. Он отворил мне в тапочках на босу ногу, заспанный, поверх пижамы наброшен халат красного шелка.

– Какого черта ты здесь делаешь? – приветствовал он, снимая цепочку с двери.

Пришла его очередь удивляться, и я, пожалуй, получил от этого удовольствие.

Он провел в гостиную, и я опустился в мягкое кресло.

– Планы изменились, Рольф, – сказал я. – Сегодня ночью на улице как-то неспокойно.

– На улице всегда неспокойно, – ответил он. – Хочешь лечь?

– Комната для меня найдется?

– Чего-чего, а комнат у меня хватает. На выбор три.

Он поставил на стол бутылку польской фруктовой водки. Открыл плиту, отделанную белой плиткой, и пошуровал угли.

– Квартирная плата по эту сторону Стены почти такая же, как и по другую. Не важно, живете вы в двухкомнатной квартире или в особняке. Так зачем куда-то переезжать?

Комнату наполнил едкий запах горящего угля.

– А я все гадал, Рольф, здесь ты или нет.

– А почему, собственно, нет? После того, что произошло в Лондоне, это самое безопасное место.

– Как ты смотришь на эту историю, Рольф? – спросил я.

– Все вещественные доказательства остались в Лондоне. Там они и станут искать преступника.

– Надеюсь, так оно и будет, Рольф, – заметил я.

– Я должен был это сделать, Бернд. Обязан был до него добраться. Он угрожал всей сети в Лондоне.

– Давай оставим это, – предложил я, но Маузеру очень хотелось, чтобы я одобрил то, что совершил.

– Он уже сообщил берлинскому КГБ, чтобы там готовили людей и камеры в тюрьме на пятьдесят человек. Подлежала ликвидации вся сеть Брамса. И одновременно несколько других сетей. Теперь понимаешь, почему я должен был это сделать?

– Понимаю, Рольф. Даже лучше тебя.

Я налил себе фруктовой водки, предложенной Рольфом, и выпил залпом. Она была такая крепкая, что даже фруктовая отдушка не слишком ее смягчала.

– Вот и вынужден я был его пришить, Бернд.

– «Пришить» – лексикон гангстеров, Рольф. Ты его убил.

– Я его казнил.

– Казнят только видных деятелей. Когда они являются по меньшей мере тиранами. Ликвидация преступников – одна из составных частей действия закона. Так что не пытайся отвертеться: ты его убил.

– Это игра словами. Когда опасность устранена, не слишком трудно казаться умным.

– Он был слабый и недалекий человек, страдавший от сознания вины и страха. Ничего важного не знал. И о «берлинской системе» прослышал только на прошлой неделе.

– Да, – подтвердил Рольф. – Он пообещал им выдать «берлинскую систему». Вернер сказал, что это привело бы к полному провалу всех сетей и явок, включая контакты на случай чрезвычайных обстоятельств, а также между различными службами всего берлинского района. Мы очень волновались, Бернд.

– Где ты узнал имя Трента и его адрес? – спросил я.

Он не отвечал.

– От Вернера… а ему сказала распроклятая Зена. Верно? – подсказал я.

– Ты спрашивал Фрэнка Харрингтона относительно одного инцидента в семьдесят восьмом. Фрэнк догадался, это был Трент, он тогда находился под следствием.

– И Фрэнк проболтался Зене?

– Ты же ее знаешь. Она вытянула это из него.

– Сколько раз я должен повторять, что Вернер не работает в нашем департаменте? Почему ты не вышел на связь со стадионом «Олимпия»?

– Не оставалось времени, Бернд. И к тому же Вернер более надежен, чем ваши люди из «Олимпии». Ты ведь пользуешься его услугами по той же причине, верно?

– Почему не сказал мне, что собирался делать в ту ночь в Лондоне?

– Мы не хотели, чтобы об этом знал лондонский Центр, – отвечал Рольф.

Он налил себе водки. На лице выступил пот, но не жар от плиты был тому причиной.

– Почему не хотели?

– Ответь мне, откуда этот Трент мог получить сведения о «берлинской системе»? Только от кого-то в Лондоне, Бернд.

–Верно, черт возьми!– зло сказал я.– Он должен был получить эти сведения от меня.

Я пытался сообразить, насколько я мог с ним откровенничать.

– От тебя, Бернд? Не может быть!

– Это наша игра. Эх ты, дурак! Я велел ему пообещать Москве важные сведения. И я же сулил ему дать информацию о «берлинской системе», потому что хотел держать его на крючке.

– Значит, шла игра, одобренная руководством?

– Чертов ты дурак, Рольф.

– Выходит, я зря убил этого бедолагу.

– Ты сорвал весь мой план, Рольф.

– О Боже, Бернд!

– Рольф, скажи лучше, где мне лечь? Завтра у меня напряженный день.

Красным платком он вытер пот со лба.

– Я не смогу теперь заснуть, Бернд. Я совершил нечто ужасное. Как мне жить, имея такое на совести?

– Вспомни, скольких невинных людей ты загубил, стреляя из своих пушек, Рольф… Прибавь к ним еще одну жертву.

Утро следующего дня выдалось очень солнечным. Даже улица Пренцлауер-Берг выглядела пристойно. Квартира Рольфа Маузера на втором этаже выходила окнами на мощеный двор, где рос развесистый каштан, припорошенный копотью. Его молодые побеги излучали зеленоватый свет, отчего казалось, будто весь двор находится под водой.

Там росло еще несколько низких кустов. Тут же – один к одному – стояли десятки велосипедов и детских колясок. Поодаль теснились ряды мусорных ведер, где, вопя, хозяйничали голодные кошки. От их-то истошных криков я просыпался среди ночи. Облезлые, оштукатуренные сто лет назад стены отражали каждый звук, заглушая даже осатанелых котяр. Бранились две уборщицы, они выплескивали на грязные камни двора полные ведра воды и нещадно скребли его метлами, казалось, из металлических прутьев. Под утро затихло.

– Конечно, тут не Кайзерхоф, – заметил Рольф, наливая себе кофе и предоставляя мне самому заботиться о своей особе. Рольфа отличали солдатские манеры и сосредоточенность на собственной персоне, свойственные человеку, который слишком долго жил один. – Чертовы кошки не давали спать.

– «Кобблерс Бойз», – сказал я, беря треугольную булочку с отрубями, излюбленный завтрак берлинцев. – А я спал очень хорошо, – соврал я, хотя и не совсем. – Спасибо за прекрасную постель, Рольф. Сегодня я должен многое успеть.

– Сейчас эти булочки непросто купить, – заметил Рольф. – Цены на хлеб регулируются. Булочники вконец обленились и не желают работать чуть дольше, чтобы испечь что-либо помимо обыкновенного хлеба.

Угрызения прошедшего вечера, как видно, уже забылись. Так и пристало солдатам, чья совесть должна обновляться каждодневно.

– Всюду одно и то же, – заверил я его.

– Можешь оставаться у меня всю неделю, если пожелаешь. Надоело одному. Здесь живет семейная пара – они разрешили квартировать мне у них, – но сейчас они уехали к дочери.

Он взял с подноса чашку кофе, налил туда молока и уселся на кровати. Я тем временем заканчивал бриться.

– Однако нам придется по очереди таскать уголь из подвала.

– Надеюсь, Рольф, я управлюсь раньше, чем за неделю.

– Ты рассчитываешь повидаться с Брамсом Четвертым?

– Возможно.

– Существует ли он в действительности, этот Брамс?

– Надеюсь, Рольф.

– Мне всегда казалось, что это закодированное наименование какого-нибудь объединения. Почему материалы Брамса Четвертого идут отдельно от всего, что мы посылаем?

– В этом нет ничего необычного.

– Официально он тоже входит в сеть, называемую его именем. – Рольф сделал паузу, давая понять, что собирается сообщить нечто важное. – Но ни один человек, входящий в сеть Брамса, ни разу его не видел.

– Откуда тебе известно? – резко спросил я. – Черт возьми, Рольф, ты ведь не новичок в нашем деле и знаешь, что запрещено говорить с третьими лицами об агентах под кодовыми именами.

– Даже если третьи лица тоже агенты?

– Особенно если они агенты. Ведь существует большая вероятность, что рано или поздно их будут допрашивать.

– Тебя здесь очень давно не было, Бернд. Ты слишком засиделся за столом в Лондоне. Сейчас ты разговариваешь языком инструкций, которые любит сочинять Фрэнк Харрингтон.

– Оставь мне немного кофе, Рольф, – попросил я.

Он перестал наливать себе, поднял глаза и улыбнулся.

– А если ты убедишься, что Брамса Четвертого нет в природе? – спросил он, выливая остатки кофе с осадком и разными крошками в мою чашку. – Предположим, что это просто абонементный ящик в здании КГБ, и тебя надували в течение многих лет?

– Ты так думаешь, Рольф?

Он откусил кусок булочки и принялся смачно жевать.

– Нет. Просто чужие промахи заметнее.

Рольф Маузер был прав: я доверял Вернеру Фолькману больше, нежели другим сотрудникам берлинского отделения, хотя он и не служил в нашем департаменте. У Вернера была машина, которой он пользовался в Восточном Берлине. Сейчас он ждал меня в той части Шонхаузераллее, где поезда подземки выходят на поверхность и со стуком проносятся мимо старинных построек, пересекая отбрасываемые ими причудливые тени.

Я сел рядом с Вернером. Он тронул с места, даже не поздоровавшись. Направились на север.

– Нет ничего удивительного в том, что Брамс Четвертый не сидит на месте, – сказал я. – Им начинают интересоваться слишком многие.

– В течение ближайших шести месяцев его продержат под наблюдением, – сказал Вернер.

– В Лондоне надеются, что удастся заставить Брамса поработать на них еще года два.

Вернер фыркнул, выражая презрение к лондонскому Центру, а также к их планам и амбициям.

– Неужели они надеются, что сеть Брамса будет по-прежнему переправлять его информацию?

– Есть и другие способы, – заметил я.

– Например, с помощью передатчика на дециметровых волнах? – достаточно резко спросил Вернер. – У него хватит мощности только на то, чтобы передавать материал на стадион «Олимпия».

– Этот вариант тоже рассматривался, – признался я.

В прошлом месяце, когда в департаменте состоялось длиннейшее совещание, именно об этом говорил Дики.

– Так рассуждать могут только дураки, – заметил Вернер.

– Но что еще можно придумать? Включить Брамса Четвертого в другую сеть?

– И это реально?

– У тебя нет опыта внедрения агента в какую-либо сеть, – сказал я. – Большинство их возглавляют темпераментные примадонны. Я не переношу возражений и страхов, сопутствующих подобным скоропалительным решениям.

– Если он будет пользоваться любой другой сетью, доставка материала сильно замедлится, – заметил Вернер.

Он, конечно, пытался угадать, какая это могла быть сеть. Он понятия не имел, какие другие сети контактируют с Берлином. Но догадаться о том, что они есть, не составляло труда. Людей, подобных Вернеру, достаточно много. Они просто не могут без работы, платите вы им или нет. И, вероятно, именно благодаря конкретно Вернеру сеть Брамса просуществовала так долго.

– Ты – человек, который знает, что Брамс Четвертый существует, – констатировал я.

– Полагаешь, так? Завидная уверенность. – Вернер усмехнулся. – Иногда лично я в этом сомневаюсь.

– Ты разговаривал с Рольфом Маузером?

– Конечно, – признался Вернер. – А ты воображаешь, будто люди могут переправлять материалы в течение многих лет и не задумываться, откуда они приходят? Особенно если постоянно требуют немедленно их переправлять.

– Мне нужно увидеться с Брамсом как можно скорее, – сказал я.

Вернер повернулся ко мне и довольно долго не смотрел на дорогу.

– Сегодня ты настроен делиться секретами? Это не в твоем характере, Берни. Зачем ты мне сообщаешь, что хочешь с ним встретиться?

– Потому что ты уже обо всем догадался.

– Нет, нет, – сказал Вернер. – Причина не в этом.

– Может случиться, что нам придется очень срочно вывезти его из Восточного Берлина.

– Могу подбросить тебя куда угодно, – предложил Вернер. – В центр? Я свободен.

– Мне нужна машина, Вернер. А дел у тебя окажется выше головы. Ты сейчас же полетишь в Лондон и вернешься к вечеру.

– Для чего?

– Все происходит неожиданно и быстро.

– Что именно?

– Предположим, Вернер… – Мне было трудно произнести эти слова. – Предположим, что Фиона – агент КГБ в Лондоне.

– Твоя жена? Вовсе спятил. Есть болезнь – шпиономания.

– А ты пораскинь мозгами. Все совпадает: провал Джайлса Трента и то, как Фиона норовила приписать ему утечку сообщения из Карлсхорста. Брета в это время в Берлине не было. Дики в глаза не видел этот радиоперехват. И только Фиона всякий раз в нужное время оказывалась на месте.

– Ты это серьезно, Берни?

– Мне хотелось бы ошибаться, Вернер. Если Фиона решится бежать, она прихватит с собой детей.

Пусть бы он сказал, что я несу чушь!

– Но, Берни, ведь дежурный офицер в аэропорту наверняка ее узнает. Если бы Фиона летела одна, она сказала бы, что отправляется в командировку. Но если при ней будут дети, то мне кажется, что любой дежурный, если он не круглый идиот, все перепроверит, прежде чем ее пропустить.

– Ну, и как, по-твоему, она поступит? – спросил я.

– Если Фиона действительно агент КГБ, она постарается вывезти детей по одному. Господи, Берни! О таком даже страшно подумать. Не может быть, чтобы Фиона связана с КГБ.

– Нам придется довериться Дики, – сказал я. – Он сделает необходимое. Отправит детей к моей матери. Будет выглядеть нормально. Фиона не должна знать, что я ее подозреваю. Пусть кто-нибудь побудет с детьми. Охрана, люди, которые знают, что делать, а не просто служба безопасности. Словом, Вернер, должно выглядеть так, будто я ничего не знаю, не подозреваю, не задумываюсь. На тот случай, если я ошибаюсь насчет Фионы.

– Я уверен, что ошибаешься, Берни.

– Давай отваливай. Выйдешь у стоянки такси, а я воспользуюсь твоей машиной. У меня трудный день. Вечером у Рольфа.

– Насчет Фионы ты ошибаешься, – повторил Вернер, но с каждым разом в его голосе оставалось все меньше уверенности.

Я отправился навестить Брамса Четвертого в его офисе на Отто-Гротеволынтрассе. Раньше она называлась Вильгельмштрассе. Часть ее, за Стеной, до сих пор так и осталась. Комплекс зданий, где был офис, тоже именовался по-новому. Прежде это был грандиозный квартал, занятый министерством авиации. Комплекс выстроил Герман Геринг для своих неуживчивых бюрократов. Немногие нацистские правительственные здания уцелели здесь, в центре города, во время битвы за Берлин.

В отделе по приему я заполнил бланк с указанием цели посещения, и меня провели наверх. Там я встретился лицом к лицу с тем, кого искал. С человеком, который, по словам Дики, вернулся из «забытого Богом маленького местечка в Тюрингенвальде». Сделал он это, чтобы вытащить меня из укрытия в узкой аллее позади музея Гете в Веймаре. Это произошло всего за несколько минут до того, как меня должны были арестовать. Такое забыть невозможно.

Бог весть в силу какой причины некий чиновник в лондонском Центре назвал шпионскую сеть именем Брамса. И вовсе не понятно, почему интересующий меня человек получил в этой сети порядковый номер четыре. Под этим номером он значился у нас уже несколько десятилетий, и, в силу этих причин, номер до сих пор служил ему именем. А по-настоящему: доктор Вальтер фон Мунте. Однако ввиду того, что он жил в пролетарском государстве, называвшемся Германская Демократическая Республика, ему пришлось отказаться от горделивой приставки «фон».

Мунте был высоким, мрачного вида человеком около шестидесяти лет: морщинистое лицо, очки в позолоченной оправе, копна слежавшихся седых волос. Он был крупным мужчиной, но выглядел болезненным. Старомодные манеры, опущенные плечи придавали ему подобострастный, совсем не современный вид. На нем был тщательно выглаженный черный костюм, однако изрядно поношенный. То же впечатление оставляли рубашка с твердым воротничком и черный галстук. Он потирал руки наподобие диккенсовского гробовщика.

– Бернд, – начал он. – Не могу поверить, что это ты… спустя столько лет!

– Мы в самом деле давно не виделись?

– Тогда ты даже не был женат. А теперь, говорят, у тебя двое детей. Или я неправильно понял?

– Ты понял все правильно, – сказал я.

Он стоял возле рабочего стола и смотрел на меня. Я подошел к окну. Рядом проходила Стена. Отсюда проглядывались развалины железнодорожного вокзала Анхальтер. Если бы я поднялся этажом выше, то, вероятно, увидел бы кафе Лейшнера. Я как бы невзначай потрогал распределительную коробку телефонной линии, прикрепленную к оконной раме. Потом взглянул вверх, на соединения проводов электросети.

Он догадался, что меня беспокоило.

– Микрофонов нет. Наш офис постоянно проверяют на наличие таких устройств.

И грустно улыбнулся.

Доктор Мунте выждал, пока я сяду на современной формы пластиковый стул, и вслед за мной опустился в свое кресло.

– Хочешь завязать с работой? – негромко спросил я.

– Времени в запасе у меня осталось мало, – сказал Мунте. Вид у него был спокойный и сосредоточенный.

– К чему такая спешка?

– Ты знаешь отчего, – ответил он. – Один из ваших сотрудников в Лондоне постоянно информирует КГБ. И рано или поздно…

– Но ты на особом счету, – заметил я. – К тебе индивидуальный подход, в отличие от других.

– У КГБ надежный источник информации, – сказал Мунте. – Это, должно быть, один из самых высокопоставленных чиновников в Лондоне.

– В Лондоне хотят, чтобы ты остался на прежнем месте, – настойчиво произнес я. – По меньшей мере года на два.

– Лондон похож на Оливера Твиста. Ему всегда хочется чего-то еще. Значит, ты явился из-за этого? Сказать мне, чтобы я остался?

– Это одна из причин, – признался я.

– Зря теряешь время, Бернд. Но все равно, я рад тебя видеть.

– Они будут настаивать.

– Настаивать? – Он задумался, возможно, над степенью вероятности того, что Лондон силой вынудит его остаться здесь. Одновременно он начал осторожно отрывать перфорированную кромку от блока почтовых марок. – Как они могут вынудить? Если я перестану посылать им информацию, что они могут сделать? Выдать меня? От этого пострадает вся секретная служба.

– Не может быть и речи, чтобы Лондон тебя выдал. И ты это знаешь.

– Ну а какие санкции в таком случае существуют? Как меня принудить?

Почтовые марки у него теперь выглядели очень аккуратно. Мунте принялся комкать полоску, оставшуюся от перфорированного края.

– Ты должен отказаться от мысли перебраться на Запад, – сказал я. – Мне кажется, ты настроен уехать именно туда.

– Этого хочется моей жене. Она мечтает побывать на могиле брата. Его убили во время войны в Тунисе. В детстве они очень дружили. Но если это невозможно, то что поделаешь…

Он развернул перфорированную полоску, потом разгладил ее ладонью.

– А ты мечтаешь повидаться со своим сыном в Сан-Паулу.

Он долго не отвечал, перебирая пальцами оторванную кромку. Казалось, он ни о чем не думал.

– Ты такой же въедливый, как всегда, Бернд. Я должен был догадаться, что ты проследишь, куда идут денежные переводы.

– Холдинговая компания в Люксембурге, она получает деньги из «Байерише Ферайнсбанк» в Мюнхене и переводит их в отделение «Банко Насьональ» в Сан-Паулу – не слишком надежное прикрытие, – заметил я. – Счет этой издательской компании не свидетельствует об активной деятельности и не может никого обмануть.

– Кому еще об этом известно?

Мунте снял латунную крышку с затейливого письменного прибора и заглянул в чернильницу, на дне чернел сухой осадок.

– Я никому об этом не сказал.

– Ценю это, Бернд.

– Ты спас меня в Веймаре, – напомнил я.

– Молод ты был. Нуждался в помощи. Буша они арестовали на следующий же день.

Он снова скатал в комок клейкую полоску и с завидной точностью метнул его в сухую чернильницу. Опустил латунную крышку.

– Это было так давно…

– Его адрес дал им я.

– Это мне известно.

– Кто знал, что бедняга снова вернется домой?

– Я бы поступил так же.

– Только не ты, Бернд. Ты сделан из более прочного материала.

– Поэтому именно меня послали сказать тебе, чтобы ты продолжал работу.

В ответ он даже не улыбнулся. Не поднимая головы, он спросил:

– Предположим, я помог бы тебе найти предателя в Лондоне.

Вот в чем дело… Вот в чем причина всех его сообщений о трудностях в работе. Я молчал. Доктор Мунте ничего не ведал о положении в лондонском Центре. Он знал только Сайлеса, тот был его другом и руководил его работой много лет назад. Да и Сайлес имел теперь весьма относительное касательство к нынешнему руководству делами лондонского Центра. Он-то наверняка не был предателем.

Мунте заговорил снова, продолжая нервно играть письменным прибором:

– Я не могу назвать его имя, но знаю способы и средства, чтобы установить личность. У меня доказательства, какие удовлетворят даже законный суд, если уж в Лондоне решили придерживаться формального курса.

Возможно, он имел в виду Джайлса Трента. Нужно было выяснить, не пытается ли Брамс Четвертый всучить мне то, что у меня уже есть.

– Как ты это сделаешь? Какие у тебя доказательства?

– Ты поможешь мне уехать?

– Одному?

– С женой. Вместе. Только вместе. Мы не можем разлучаться.

Теперь я был уверен, что он собирается рассказать про Джайлса Трента. Любопытно, удалось ли КГБ выяснить, что мы используем того в игре? Но чтобы согласиться помочь Мунте уехать, их данных было недостаточно.

Возможно, он догадался, какого рода мысли бродили у меня в голове.

– Я имею в виду некоего сотрудника, имеющего доступ в лондонский Центр информации, – сказал Мунте. Он наверняка ожидал увидеть мое удивление: не всякий даже краем уха слышал о существовании такого объекта. – Пропуск туда имеет код с пометкой «Автомат».

Я старался сохранять внешнее безразличие. Жестокая истина выявлялась неумолимо. Код с пометкой «Автомат» использовался лишь для узкого круга руководящего состава лондонского Центра. Через компьютерную сеть центра эти специально отобранные сотрудники получали автоматический выход – отсюда название «Автомат» – на банк данных Центрального разведывательного управления США. Если здесь, в Восточном Берлине, получили распечатку агентурных данных с пометкой «Автомат», значит, предательство было масштабным. Речь, таким образом, шла не о Джайлсе Тренте, но о более крупном агенте, который работал напрямую с оперативным отделом.

– Когда ты можешь представить доказательства?

– Сегодня вечером.

– А когда бы ты хотел уехать?

Такой поворот событий менял все. Если Брамс Четвертый способен помочь разоблачению хорошо замаскированного советского агента, Лондон наверняка захочет заполучить Мунте для дачи показаний.

– Ты знаешь, Бернд, каковы женщины. Моей жене наверняка потребуется несколько дней на то, чтобы все это обдумать.

– Полетишь со мной в Лондон завтра. Но прошу уяснить следующее. Если ты не представишь мне бесспорных доказательств, необходимых для поимки советского агента, наша сделка аннулируется.

– Я дам тебе в руки четыре рукописных страницы информации. Устраивает?

– Рукопись? Заведомая липа. Ни один агент не способен на такую глупость, тебе ли не знать.

– Ты так думаешь, Бернд? Иногда, когда человек устал или время позднее, бывает трудно соблюсти необходимые предосторожности. Возможно, виноват офицер КГБ в советском посольстве в Лондоне – направил оригинал вместо того, чтобы перепечатать текст. Или чиновники здесь, в Берлине, которые подшили документ к досье, не подумав. Мне жаль этого агента, Бернд. Я понимаю его чувства.

– Донесение написано от руки? И никто-ни-кто здесь не обратил на это внимания?

– Многие наши бумаги написаны чернилами. Наше техническое оснащение отстает от Запада. Донесение читается легко, разборчивый почерк – очень аккуратный и с завитушками.

– Из Лондона?

Может быть, это почерк Фионы? Ее никто не мог подставить?

– Я служу в банке. Наши меры предосторожности не слишком изоБретательны. Речь идет об очень интересном, сверхсекретном докладе относительно поддержки фунта стерлингов, предложенной «Бэнк оф Ингланд». Я разобрался в сути только потому, что подобные темы меня всегда интересовали.

– Ты говоришь, достанешь этот доклад к сегодняшнему вечеру?

– Да, я знаю, где он находится.

– Напомни жене: ничего не брать с собой, кроме того, что на ней надето и находится в карманах.

– Мы это обсуждали уже много раз, Бернд.

– Ни друзья, ни родственники не должны вас провожать. Не берите с собой собачек или попугаев, а также альбомов с семейными фотографиями.

– Она это знает, – заверил Мунте.

– От этого не легче, – заметил я. – Не пугай ее, но она должна понять, что рискует жизнью.

– Она не из трусливых, Бернд.

– Очень хорошо.

– Встречаемся в девять часов, мой друг. Ты сможешь найти Дом пионеров в Вюльхайде, возле Кепеника? Отсюда туда двадцать пять минут по надземной дороге. Комната Г-341. Документы будут при мне.

– Найду.

Мунте поднялся, запрокинул голову и вздохнул, как человек, очнувшийся после долгого сна.

– Наконец-то решение принято, – молвил он. – Ты понимаешь, что это для меня значит, Бернд?

– Мне нужно позвонить жене в Лондон, – сказал я. – Если я не даю о себе знать, она начинает беспокоиться. Откуда можно связаться по коду, чтобы никто не подслушивал?

– Вот по этому аппарату. Я звоню на Запад по нескольку раз в день, все нормально. Набери девятку, потом свой номер, – отвечал он. – Такие звонки не контролируются, но регистрируются. Так что будь осторожен, Бернд.

– У нас свой код, – объяснил я. – Разговор на семейные темы. Я упомяну о документе, написанном от руки. Она все поймет.

Пионерский парк являл собой яркий пример того, какое значение придавали отдыху и спорту в Восточной Германии. Две квадратные мили деревьев, кустарников, лужаек превратили в обширный комплекс спортивных стадионов с беговыми дорожками, футбольными полями и атлетическими манежами, душами, плавательными бассейнами и даже специальной трассой для марафонского бега.

Я отыскал главное здание комплекса и вступил в его сверкающий интерьер. Я шел мимо хорошо оборудованных гимнастических залов и огромных зимних бассейнов. В них имелось решительно все: от инструкторов по прыжкам в воду до электрических сушилок для волос.

Комната Г-341 находилась на четвертом этаже, за стеклянной перегородкой. Вначале я заглянул туда сквозь стекло. Небольшое помещение для музыкальных занятий, красиво отделанное разнообразными породами дерева. Четверо пожилых музыкантов исполняли квартет Шуберта «Смерть и девушка».

Доктор Мунте сидел за небольшим фортепьяно, но не играл. С поднятой головой, закрыв глаза, он слушал исполнение квартета.

Неожиданно он встал и сказал:

– Нет, господа, нет! Вы не вкладываете душу…

В этот момент он увидел сквозь стекло меня, однако не подал вида.

– Сегодня мы слишком увлеклись Шубертом. Давайте проверим, хорошо ли вы усвоили «Опус семьдесят семь си-мажор» Гайдна.

Мунте сделал мне знак войти. Он приветствовал меня легким поклоном и официальным рукопожатием. Музыканты разбирали части партитуры.

– Это всего лишь третья наша репетиция, – извиняющимся тоном сказал он.

Один из музыкантов уронил партитуру, пришлось встать на колени, чтобы собрать с пола рассыпавшиеся листы.

– Трудная работа, – заметил я. – Разрешите помочь.

Он замахал руками, отказываясь. Постеснялся?

Мунте начал дирижировать, затем немного понаблюдал за ними и увел меня в соседнюю комнату, попросторнее. Вдоль стены аккуратно выстроились металлические шкафчики для хранения музыкальных инструментов и деревянные – для одежды.

– Ты пропустил «Форель», – сказал Мунте. – Там я играю на фортепьяно.

– Ты раздобыл документ?

Мунте склонил голову, продолжая слушать музыку, доносившуюся из соседней комнаты.

– Первая скрипка уже не та, – с грустью констатировал он. – Ему приходится ходить на процедуры – прогревать суставы пальцев. Боюсь, это не слишком помогает.

– Документ, – настойчиво произнес я. – Ты принес его?

– Нет, – ответил он, – не принес.

– Почему нет?

Прежде чем Мунте успел ответить, дверь одной из смежных комнат распахнулась. Вошел тучный человек, буквально волоча за собой небольшого мальчугана с виолончелью.

– Вот доктор Мунте, – сказал толстяк. – Спроси у него, сынок, сколько часов в день тебе следует заниматься. – Он тут же повернулся к нам и объяснил: – Нужно иметь адское терпение, чтобы заставить этого чертенка заниматься дома. А он мечтает только об американском джазе. Поговорите с ним, доктор Мунте. Скажите, что ему нужно практиковаться… Что он должен играть настоящую, немецкую музыку.

– Если у ребенка отсутствует интерес, он никогда не полюбит музыку, господин Шпенглер. Вероятно, вам следует разрешить ему делать то, что нравится.

– Это так называемое современное воспитание, не так ли? – Толстяк не думал скрывать раздражение, видя, что поддержки со стороны доктора Мунте ожидать не приходится. – Я не верю в него ни на пфенниг. Здесь не Калифорния…

Тут он взглянул на меня и, видимо, догадался: я не из Восточного Берлина. Но все же решив, что я не иностранец, толстяк продолжал:

–Мы же немцы, верно? Здесь не Калифорния – пока что. И пусть Господь охранит нас от всего того, что происходит на Западе. Если я велю сыну научиться играть на виолончели, он выполнит приказ отца. Слышишь, Лотар? Ты будешь играть каждый вечер в течение часа перед тем, как идти гонять мяч с друзьями.

– Да, папочка, – покорно произнес мальчик.

Он крепко держал отца за руку, потом выпустил ее. Отцу понадобилось достать из кармана ключи. Казалось, решительные слова папаши убедили мальчугана.

Толстяк запер виолончель в металлический шкаф. Затем повесил сверху еще висячий замок.

– Ты недостаточно крепок, чтобы гонять в футбол, – громко говорил родитель, когда они выходили. Мальчик снова вцепился в отцовскую руку.

– Тирания для нас, немцев, убедительный аргумент, – мрачно заметил Мунте. – Это всегда приводило к поражению.

– Где документ?

– Папка с ним находится у помощника руководителя экономической комиссии банка.

– Почему? Что, берлинское отделение КГБ уже начало действовать?

– Там обширное досье, Бернд. Он мог взять эту папку в силу других, совершенно объективных причин.

– Завтра ты получишь ее обратно?

– Нужно сначала выяснить в отделе хранения, где папка находится. Потом ты можешь ее взять обычным порядком.

– Ты что же, хочешь, чтобы я ждал, пока ваши коммунисты-бюрократы не соизволят повернуться ко мне передом?

– Я ничего не хочу, – резко ответил Мунте.

Он, видимо, решил, что я отождествляю его с ленивыми коммунистами-бюрократами, и обиделся.

– Завтра где хочешь раздобудь эту папку. Достань этот распроклятый рукописный документ и принеси мне.

– Как я смогу объяснить свое поведение? Досье – даже самое обычное – регистрируется, как «входящее» и «исходящее». Что скажет руководитель экономической комиссии, если помощник доложит, что я самовольно взял папку?

– Плевать! – раздраженно сказал я. Мне хотелось накричать на него, но я сдержался и продолжал спокойно: – Тебя не должно волновать, что подумают о твоем поведении. Пусть оно покажется им подозрительным… Это ведь твоя последняя акция перед побегом.

– Тебе легко говорить, – пробормотал он. – А что, если ты, увидев бумагу, решишь, будто это совсем не то, что тебе требуется? Скажешь мне «спасибо» и позволишь вернуться в офис, чтобы расхлебывать последствия? А сам окажешься снова в Лондоне и доложишь, что я ничего путного не предложил.

– Вот что, – сказал я. – Не могу обещать переправить тебя на ту сторону, пока Лондон не ответит на мой запрос. Собственными силами мне тебя отсюда не вывезти, и ты это знаешь. Я мог бы тебе врать, но говорю только правду.

– И как долго ждать?

Я пожал плечами.

– Ленивые западные бюрократы? – саркастически спросил он.

Мунте был взбешен. На некоторых людей, особенно пожилых и склонных к самоанализу, вроде Мунте, страх действует подобным образом. Странно, что после долгих лет небезопасной агентурной работы он вдруг в одночасье испугался перспективы жить на Западе. Мне приходилось наблюдать такое в других: их психику травмировала перспектива оказаться лицом к лицу с конкуренцией в шумном, подвижном, меняющемся, словно в калейдоскопе, обществе и смело противостоять всем его опасностям – болезням, преступности, бедности. Мунте не хватало уверенности в себе. А если я не мог дать ему немедленную и полную гарантию, он мог вдруг решить, что вроде не хочет ехать на Запад. Такие случаи бывали и прежде, и много раз.

– Нужно все для вас подготовить, – объяснил я. – Вам с женой нечего делать в центре по приему беженцев. При наличии статуса очень важных лиц вы будете всем обеспечены. Беспокоиться нечего. Вас доставят на военный аэродром в Гатове, и вы полетите прямо в Лондон на самолете Королевских военно-воздушных сил. Ни таможни, ни необходимости объясняться с иммиграционными властями. Но для всего этого на обоих нужно оформить документы, а такие дела требуют времени.

Я не упомянул об опасностях, связанных с необходимостью перебраться через Берлинскую стену.

– Завтра доклад будет у меня, – заверил Мунте. – Я встречусь с Сайлесом Гонтом?

– Я уверен, что он там будет.

– В давние времена мы были близкими друзьями. Я знавал и твоего отца.

– Да, верно.

Музыка за дверью оборвалась, там началось какое-то движение.

– Гайдн выражает вечные истины, – заметил Мунте.

– Когда вы туда попадете, все пойдет отлично, – заверил я. – Встретитесь со старыми друзьями, найдется много интересных дел.

– Хочу увидеть сына.

Я знал, что лондонский Центр не так легко и просто разрешит Мунте отправиться в Бразилию. Иногда в подобных обстоятельствах разрешают выезд не в конкретную страну, а вообще за границу. Пойдут долгие допросы, и даже спустя полгода в Лондоне вряд ли захотят отпустить его в желанную Бразилию. Ведь тамошняя немецкая колония наводнена восточногерманскими агентами.

– Ваш сын сможет прилететь в Лондон, чтобы встретиться с вами, – пообещал я.

– Не все сразу, – отвечал Мунте. – Я еще не в Лондоне.

– Ты скоро будешь там, – бойко проговорил я, соображая, как удобнее добраться до центра города.

– В самом деле? – Голос Мунте меня насторожил. – Ты передал в Лондон о моем намерении отсюда уехать. Они догадались, что именно ты хотел сказать жене по телефону. Теперь они знают, что существуют доказательства, кто у них предатель.

– Да? – неопределенно произнес я.

Из соседней комнаты снова донеслась торжественная мелодия в исполнении квартета. Первая скрипка издавала жалобные звуки. Видимо, больные пальцы не слушались музыканта.

– Ты в самом деле так глуп? Людям в Лондоне не терпится услышать о том, что ты здесь узнаешь. Как только они получат от тебя еще и документ, ты это непременно почувствуешь. Они примут меры, чтобы ликвидировать нас обоих.

– Ты преувеличиваешь, – сказал я. – Никакого официального доклада насчет сказанного мною жене не будет.

– Я тебе не верю. Кто-то должен взять на себя ответственность, чтобы вызволить нас отсюда.

– Это сделает мой непосредственный начальник. Правду скажут только ему. Остальных оповестят, что ты – не тот человек, кого мы ищем.

– Сегодня я не вернусь домой.

– Куда же ты поедешь?

– У нас есть «хата». Две небольшие комнаты и кухня, есть электричество. По крайней мере, не придется лежать всю ночь без сна и ждать, что в любую минуту могут постучать шуцманы. Жена отправилась туда пораньше. Она приготовит горячий суп и будет меня ждать.

– Где это?

– В Буххольце, за церковью. Там много садовых участков. Даже в это время года сотни людей отправляются туда на уик-энд.

– Значит, сегодня вечером? Буххольц – это не близко, даже на машине. Тебя подбросить? У меня машина.

– Ты очень любезен. На автобусе добраться туда не так просто, а надземная дорога от нас далеко.

Мунте, видимо, специально об этом заговорил, надеясь, что я подвезу.

– Когда будешь готов?

– Нужно подождать, пока не закончится репетиция Гайдна. Я должен сказать первой скрипке, что его пальцы приходят в норму. Все, конечно, не так, но как друг я обязан его подбодрить. – Он слабо улыбнулся. – Я ведь не увижу больше своих здешних друзей, верно?

Вначале я отвез Мунте к нему домой в Эркнер – деревушку, расположенную среди озер и лесов на самой восточной окраине города. Я прождал в машине минут десять, а может, и дольше. Мунте вернулся с небольшим чемоданчиком.

– Захватил семейные фотографии, старые письма и медали моего отца, – виновато произнес он. – Я вдруг осознал, что больше никогда сюда не вернусь.

– Не бери слишком много вещей, – предупредил я.

– Большую часть этого добра я выброшу, – пообещал Мунте. – Это нужно было сделать много лет назад, но у меня все не хватало времени.

Из Эркнера я зарулил по автобану на север. В свое время Фриц Тодт – главный инженер Гитлера – построил вокруг Берлина сеть этих шоссейных дорог. Автобан пребывал в скверном состоянии, часто движение шло в объезд по одной полосе. Недалеко от поворота на Блумберг нас остановил военный мотоциклист. Военная же полиция лихорадочно командовала водителям жезлами со световой сигнализацией и суетилась, выкрикивая приказания. Этому их обучают в специальной школе. Останавливали все гражданские машины. Наконец мы поняли, в чем дело: мимо нас двинулась колонна русской армии. Минут десять шли тяжелые грузовики с прицепами, на них громоздились танки и ракеты. Они тоже объезжали разрушенные участки шоссе. Во время этой задержки Мунте рассказал мне анекдот. Он заранее предупредил меня, что это шутка.

–Жители Восточного Берлина подсмеиваются над этими разрушенными дорогами,– сказал он.– Люди говорят: пусть вернутся эти проклятые нацисты и приведут в порядок свои авто-баны.

– Неплохая шутка, – похвалил я.

Мы долго ждали, пока проедут русские грузовики. Из-под их колес летели брызги, на выбоинах скрипели подвески. Мунте смотрел невидящими глазами.

– Во время сражения за Берлин мне пришлось ехать по этому шоссе, – неожиданно заговорил он. – Дело было в конце апреля сорок пятого. В сообщениях говорилось, что танки Первого Белорусского фронта продвигались в северо-западной части Шарлоттенбурга и затем остановились на Бисмаркштрассе. Были также неподтвержденные сообщения, будто пехота Красной Армии находится уже в Моабите. Со мной в машине находились младший брат и двое его школьных друзей. Мы намеревались добраться до дома родителей возле Ваннзее прежде, чем русские успеют продвинуться так далеко к югу. Какой я все же был идиот! Мы не знали, что русские, наступавшие с юго-запада, были уже в Ваннзее. К тому времени они оставили у себя в тылу Грюневальд и сражались на улицах Фриденау.

Он надолго замолчал, пока я не спросил:

– Так вы добрались до дома родителей?

– Мы находились на этом участке шоссе. Нас, как вот сейчас, остановили солдаты моторизированного отряда СС. Они выкачали из моей машины бензин, все до последней капли, и столкнули ее с дороги. Так они поступали с каждым легковым и грузовым авто, которые пытались здесь проехать. Я видел, как они, угрожая оружием, приказали остановиться двум заправщикам «люфтваффе».

– Вы отправились домой пешком?

– Эсэсовцы приказали выйти из машины и проверили наши документы. У меня было удостоверение служащего «Рейхсбанка», и ко мне не придирались. Но троим мальчикам, которые со мной ехали, приказали присоединиться к разрозненной группе солдат, им предстояло драться с русскими. Я попытался протестовать, но они пригрозили, что и меня пошлют на передовую. – Мунте кашлянул. – Я никогда больше не видел своих мальчиков.

– Прошло почти сорок лет, – напомнил я ему. – Неужели ты до сих пор себя винишь?

– Я должен был остаться с братом. Ему было всего пятнадцать.

– Ты поступил так, как считал нужным, – сказал я.

– Нет, как мне приказали, – ответил Мунте. – Потому что испугался. Я никогда в этом не признавался, но тебе скажу честно, я тогда струсил.

Русская колонна наконец проехала, и скопище машин, где мы застряли, снова пришло в движение. Мунте откинулся на спинку сиденья, прижался головой к боковому стеклу. Он не проронил ни слова до конца поездки. Когда мы приблизились к пересечению шоссе на Панков, он сказал мне, где сделать поворот.

В Буххольц мы добрались уже довольно поздно. Эта деревня стала теперь городской окраиной. Трамвайные пути кончались возле церкви, посреди улицы, она, благодаря своей ширине, могла служить деревенской площадью. Уже стемнело, но свет горел только в местной пивной, где официант вытирал тряпкой пол опустевшего бара.

Мунте велел повернуть возле церкви. Поехали вдоль кладбища, по узкой и ухабистой проселочной дороге. Огни фар выхватывали из темноты деревья и кусты по обе стороны проезда, он был чуть шире, чем сама машина. Садовые участки огорожены старательно покрашенными заборчиками с низкими коваными воротами замысловатой конфигурации и аккуратно подстриженной живой изгородью. Всюду чувствовалась индивидуальность вкуса владельца, порой граничившая с карикатурностью.

На фоне розовых огней рекламы в Западном секторе города здесь на каждом садовом участке угадывались приземистые силуэты домов и строений. Эти дачки были предметом любви и преданности своих владельцев. В Германской Демократической Республике садовые участки с возведенными на них постройками были единственной разрешенной формой частной собственности. Допускалась ее продажа, что составляло единственное проявление капиталистических отношений в стране.

Мунте рукой указал, где я должен остановиться. Затем подробно рассказал, как выбраться из лабиринта узких проездов. На них трудно развернуться или просто разъехаться со встречной машиной.

– Твои материалы хранятся отдельно от всего остального, – сказал я Мунте. – Ты не должен волноваться, даже если в Лондоне действительно работает их агент. Они не смогут тебя раскрыть.

Старик вышел из машины, с трудом передвигая затекшие ноги, чего прежде не замечалось. Впечатление было такое, словно он постарел за время нашей поездки.

Он пригнулся и заглянул в машину. Я подался вперед, навстречу ему, и опустил стекло.

– Брось играть в кошки-мышки, Бернд, – проговорил он. – Утром я отправлюсь в офис и возьму интересующий тебя документ. Я ничего не боюсь. – Я заметил, что он снова потирает руки, как делал днем в офисе. – Я никогда не иду против собственной совести, – добавил Мунте, словно считая себя обязанным давать какие-то объяснения. – Независимо от обстоятельств места и времени. До сегодняшнего вечера я никогда не был там, где случилось происшествие в апреле сорок пятого.

– Не стоит из-за этого огорчаться.

– Мне необходимо было туда наведаться много лет назад, – сказал старик. – По крайней мере, я наконец избавился от ужасных кошмаров.

– Вот и хорошо, – заметил я, хотя был уверен, что его старые кошмары теперь сменятся новыми.

Подъехав к дому Рольфа Маузера на Пренцлауер-Берг, я вдруг почувствовал, что устал. Я предпринял все обычные меры предосторожности и припарковал «ауди» Вернера за углом. Посидел в машине несколько минут, осматриваясь по сторонам. Потом вышел и закрыл ее.

Улицы обезлюдели. Время от времени доносился шум поездов со стороны надземной дороги на Шонхаузераллее, а также случайных машин и автобусов. Возле дома Рольфа проблем со стоянкой машин не возникало.

Над входом в подъезд горела тусклая лампочка. Она висела довольно высоко, и потому пыль с нее никогда не вытирали. При ее неярком свете под ногами были видны разбитые плитки с цветочным орнаментом. Такими же плитками выложили стену, где висели металлические почтовые ящики. С левой стороны находилась широкая каменная лестница. Вправо шел длинный узкий коридор, в самом конце дома он заканчивался железной дверью, открывавшейся во двор. На ночь этот ход закрывался во избежание пропажи велосипедов. Кроме того, кому-нибудь могло взбрести в голову вынести посреди ночи помойное ведро.

Я уловил в тени подъезда движение. Мне оно хорошо знакомо. Его делает тот, кто очень долго чего-то ждал.

– Спокойно, – шепотом сказал человек.

Я нырнул в тень и опустил руку в карман, где лежал нож – единственное оружие, какое я решился взять с собой. В городе могли запросто остановить и обыскать.

– Берни?

Это был Вернер, один из немногих немцев, который так меня называл. Другие говорили мне: Бернд.

– Что случилось?

– Кто-нибудь видел, как ты вошел?

– Нет. А что?

– У Рольфа посетители.

– Кто?

Снаружи послышался шум: подъехали сразу две машины. Когда на Пренцлауер-Берг к жилому дому подъезжают одновременно две машины, вряд ли это гости. Я быстро последовал за Вернером по узкому коридору, но он не смог открыть дверь во двор. В подъезд вошли двое шупо в форме и двое в кожаных пальто. Они осветили фонариками почтовые ящики, ища чью-то фамилию.

– Маузер, – прочел полицейский, что был помоложе. Луч его фонарика уперся в один из ящиков.

– Ты специалист по сыску, – насмешливо пробормотал один из одетых в кожаное пальто. Он попал в луч света и оказался человеком лет тридцати пяти, с небольшой козлиной бородкой, как у Ленина. Так его и звали.

– Ты же говорил, что это должен быть номер девятнадцатый, – с некоторой обидой в голосе произнес молодой. – Вот я и привел вас по указанному адресу.

Полицейский был совсем юнец и говорил с легко различимым саксонским акцентом, вызывающим у большинства немцев улыбку.

– По приказу шефа я должен находиться здесь уже пятнадцать минут, – проворчал Ленин. В голосе слышался твердый раскат речи рабочего класса Берлина. – Лучше бы я пошел пешком.

– И попал бы по неверному адресу, – сказал полицейский, саксонский акцент стал еще более заметен.

Человек в кожаном пальто раздраженно обернулся к нему.

– Вероятно, кто-нибудь набрехал тебе, что в полиции служить легче, чем в армии. Мне наплевать на то, что твой отец – партийный босс. Мы в Берлине. Это мой город. Заткнись и делай то, что приказывают.

И, прежде чем новоиспеченный шуцман успел ответить, человек в кожаном пальто начал подниматься по лестнице. Остальные последовали за ним. Шедший спереди назидательно продолжал:

– Погодите, вот сейчас прибудет полковник КГБ. Тогда вы, ребята, попляшете… Попляшете.

Вернер все еще держался за ручку двери, ведущей во двор. Он облегченно вздохнул, когда стало ясно, что полицейские не собираются обшаривать коридор.

– Слава Богу, пронесло, – сказал Вернер.

– Что происходит?

– Они пошли наверх, в квартиру Рольфа. Там уже сидят двое из Штази. Прибыли сюда примерно три часа назад. Тебе понятно, что это значит?

– Они кого-то ждут.

–Они ждут не кого-то,– мрачно произнес Вернер.– Они ждут тебя. Ты что-нибудь оставил в квартире?

– Разумеется, нет.

– Давай убираться отсюда, – предложил Вернер.

– А может быть, снаружи часовой?

– Я пойду первым. К моим документам трудно придраться.

– Минутку…

Я увидел тень на стене, затем в подъезде снаружи возник полицейский. Он подошел к двери и, казалось, прислушивался к нашим голосам. Однако тут же повернул назад.

Мы выждали еще несколько минут. И правильно сделали: вскоре полицейские вывели Рольфа Маузера из квартиры и стали спускаться по лестнице. Рольф громко протестовал. Голос звенел на всех лестничных площадках.

– Пустите меня! В чем дело? Ответьте… Какое право вы имеете надевать наручники? Можно было подождать до утра… Отпустите!

Сердитые крики Рольфа, несомненно, слышали в каждой квартире. Но никто даже не выглянул в щелку посмотреть, что происходит.

Входная дверь с треском захлопнулась, и теперь голос Рольфа долетел к нам с улицы. Затем шум автомобильных двигателей поглотил его крики.

Лишь после ухода полиции двери квартир начали помалу открываться. Кто-то шепотом задавал вопросы. Ему отвечали еще тише. Так продолжалось несколько минут, потом опять стихло.

– Он правильно себя ведет, – заметил я. – Если арестованный молчит, значит, близок к тому, чтобы признать вину. Крики Рольфа заставят их задуматься. Нам нужно попытаться ему помочь.

– Он кричал не затем, чтобы доказать свою невиновность, – сказал Вернер. – Он хотел предупредить тебя.

– Знаю, – ответил я. – Как знаю и то, что мы едва ли сможем ему помочь.

«Рольф Маузер – первая жертва Фионы? – спросил я сам себя. – И не стану ли я следующей ее жертвой?»

Официально Вернер Фолькман не имел жилья в Восточном Берлине. Однако на Фридрихсхайн, на берегу реки, располагался принадлежавший ему просторный товарный склад. На первом этаже был офис, а наверху четыре комнаты. Вернер превратил их в комфортабельное жилье, с небольшой кухонькой и гостиной. Правила не разрешали там ночевать – без ведома полиции никто не мог позволить гостю остаться на ночь. Однако Вернер зарабатывал иностранную валюту, и потому никто никогда словом не обмолвился о его небольшом «доме».

Вернер отпер массивную дверь склада, пользуясь тремя замысловатыми ключами.

– Время от времени здесь хранятся желанные дары разлагающего Запада, – сказал он, желая объяснить необходимость таких сложных замков. – Холодильники, цветные телевизоры, настоящие – сделанные в Штатах – синие джинсы, электродрели «Блэк энд Деккер»…

– Дрели «Блэк энд Деккер»?

– Они нужны для создания современного комфорта в жилых помещениях. Или, что еще важнее, при оборудовании небольших гнездышек для уик-энда, их гражданам разрешается покупать и продавать на законных основаниях.

Вернер взошел по крутой лестнице и отпер еще одну дверь.

– Много у тебя здесь всякого добра, – удивился я, оглядывая холл, очевидно, недавно декорированный, где висели две акварели в прекрасных рамах. На одной была изображена ню в стиле модерн, на другой – клоун-калека. Я склонился, чтобы рассмотреть получше. Конечно, немецкие экспрессионисты. В их трагическом надрыве есть нечто такое, что трогает душу берлинцев.

– Нольде и Кирхнер, – подсказал Вернер, снимая пальто и вешая его на изящную вешалку красного дерева. – Знаю, что такие вещи тебе не нравятся.

– Но трудно пройти мимо, да, Вернер?

Я оглянулся по сторонам и обнаружил несколько предметов старинной мебели. Вернер всегда был прекрасным интендантом. Еще будучи в школе, он умел доставать американские шоколадные батончики, осколки от танковой брони, военные значки, доски на подшипниках для катания и прочие богатства, усладу всех тогдашних мальчишек.

– По эту сторону Стены на западные марки можно купить все, что угодно. А в подвалах и на чердаках хранятся еще горы сокровищ.

Я повесил шляпу и пальто рядом с одеждой Вернера и пошел за ним в следующую комнату. Она освещалась лунным светом. Вернер выглянул на улицу. За окном текла Шпрее. Неприветливый берег четко просматривался. На фоне неба виднелась сложная конструкция железнодорожного моста, круто оборванного на пути к Западу. Все ржавело теперь здесь, никому не нужное. Еще ближе находилось разрушенное здание фабрики без крыши, напоминая о битве 1945 года. С тех пор к нему не прикасались. С правой стороны над темной поверхностью реки сияла арка огней Обербаумского моста, где находился один из пропускных пограничных пунктов: в этом месте река служила границей между Восточным и Западным секторами.

Вернер резким движением закрыл шторы и зажег настольный свет.

– Нужно выпить, – предложил он.

Я не возражал. Появилась бутылка немецкого бренди и стаканы. Вернер достал из холодильника, стоявшего рядом с большим цветным телевизором, лед и кувшин с водой.

– Верный признак того, что человек живет в одиночестве, – заметил я. – Он держит лед в гостиной. Женатым мужчинам, чтобы взять его для выпивки, приходится идти в кухню.

– Ну, а холостякам?

– Они хранят лед прямо в спальне, – уточнил я.

– У тебя на все готов ответ, – заметил Вернер. – В детстве меня это раздражало.

– Знаю, – ответил я. – Мне уж так на роду написано: сердить людей.

– Да, и Зена на тебя разобиделась, – заметил он.

– Почему ты не сказал, что знаешь, где она находится?

– Чтобы ты подумал, будто у нее роман с Фрэнком Харрингтоном.

– А разве такого не было? – спросил я осторожно.

Я тянул бренди из стакана, напрочь отказавшись разбавлять водой, как настойчиво предлагал Вернер.

– Ты слишком много пьешь. Знаешь об этом?

– Еще бы не знать, об этом постоянно твердит жена.

– Извини, – сказал Вернер. – Я не собирался читать тебе нравоучений. Но сейчас тебе нужна ясная голова.

– От бренди голова у меня только проясняется. Дай-ка еще выпить, – попросил я.

Он подлил и сказал:

– Тот домик в Любарсе – местечко безопасное. Зена тайно собирала материалы для Фрэнка Харрингтона. Она никогда мне не изменяла. Она бы могла больше мне обо всем рассказать, но знает, что я очень не люблю Фрэнка.

– Это она тебе сказала? Что собирала материалы?

– Я уже привез Зену обратно, – продолжал Вернер. – Она все объяснила, и мы начали жизнь сначала. Иногда ведь случается, что между двоими происходит серьезная размолвка. И только после хорошей встряски они начинают понимать друг друга.

– Давай выпьем за тебя, Вернер, – предложил я.

– Знаешь, а ведь именно ты нас опять соединил, – сказал Вернер. – Ты ее сильно напугал.

– Всегда к твоим услугам, Вернер, – отвечал я.

Он улыбнулся, давая понять, что нисколько не удивлен.

– Я сделал так, как ты хотел. Сегодня слетал в Лондон и повидался с Дики. Но все время спешил. Едва успел на обратный рейс.

– Все нормально? На пропускном пункте обошлось без осложнений?

– Хочешь сказать, не было ли хвоста? Видишь ли, восточные немцы не обращают внимания, когда человек едет в Лондон и сразу же обратно. Лондон стал центром черного рынка. Я постоянно мотаюсь туда-сюда. Иначе как бы я устраивал сделки? Ни один банк в Западной Германии не соглашается на совместные операции, если я не привлекаю к делу какой-нибудь перспективный банк в Лондоне или Нью-Йорке.

– Понятно.

– В ГДР позарез требуются западные марки, Берни. Они отчаянно нуждаются в твердой валюте. Они зажаты в тисках между русскими и Западом. Из России им нужна нефть, а от Запада хочется получить передовую технологию. Тиски постоянно сжимаются. Я, конечно, не знаю, что будет здесь через десять лет. И, между прочим, я вернул Лизл все, что у нее одалживал, и даже с процентами.

– Ты какой-то озабоченный, Вернер.

– Здешние люди являются немцами, Берни. Я озабочен тем, что здесь происходит.

– Понятно.

– Не смотри на меня так, – жалобно сказал он.

– Как на тебя не смотреть?

– Твой взгляд мне говорит: «Почему вы, евреи, всегда такие чувствительные?»

– Не будь параноиком, – сказал я. – И что, тебе жалко для меня бренди? Это же не французский коньяк…

Он подвинул ко мне бутылку.

– Я повидался с Дики Крайером, как ты хотел. Он согласился, чтобы я отправил тебя на грузовике завтра. К тому времени ты уже поговорил по телефону с женой, так что Дики сразу утряс это дело. Как только ты окажешься в Западной Германии, мы вывезем и вашего бесценного Брамса Четвертого.

Вернер улыбнулся. Он знал, что Дики послал меня в Берлин уговорить Брамса Четвертого остаться на прежнем месте и продолжать работу.

– Неплохие новости, – заметил я.

– Я вздохну с облегчением, только когда ты вернешься на Запад, – сказал Вернер. – Здесь слишком многие знают тебя в лицо.

– Ну, и если меня и там узнают?

– Будет скверно. Это не детская забава, – сказал Вернер.

Он взял бутылку бренди, закрыл пробкой и поставил обратно в лакированный шкафчик старинной работы с изображением горного пейзажа Китая.

– Эту изящную вещицу ты, вероятно, как и остальные вещи, приобрел за пару джинсов фирмы «Ливайз»? – спросил я, раздраженный тем, что Вернер убрал выпивку.

– Если тебя узнает какой-нибудь подонок из Штази, они схватят тебя и станут допрашивать. Ты слишком много знаешь для того, чтобы свободно здесь разгуливать. Не понимаю, почему в Лондоне тебя отпустили.

– Ну, ты не можешь знать всего, Вернер, – сказал я. – Время от времени наш генеральный кое-что решает, не согласовав с тобой.

– Ты понимаешь, что визит Штази к Рольфу Маузеру сегодня вечером не был случайным? Они знают, Берни, что ты здесь. Они ищут тебя – это ясно.

– Это касается только меня, – отрезал я. – Мне не впервой.

– Пойдем вниз, – предложил Вернер, – покажу грузовик, в котором будем тебя переправлять.

Я встал за ним, опрокинув в рот последние капли бренди.

– Когда ты пьешь, у тебя портится характер, – съязвил Вернер.

– Нет, – возразил я. – Характер портится, когда из-под носа убирают бутылку.

Товарный склад, взятый Вернером в аренду у министерства внешней торговли, оказался велик. Внизу запарковали два тридцатитонных грузовика, и все же оставалось достаточно места для упаковки грузов и рабочих мест. Там же находился офис с двумя столами, три ящика с документами и старинная пишущая машинка «Адлер».

– Отсек, где ты будешь находиться, закрутим болтами, – пояснил Вернер, успевший влезть в заднюю часть трейлера. Его голос гулко отдавался в закрытом пространстве. – Когда мы только начинали этим заниматься, отсек с людьми мы заваривали. Но однажды кому-то прижгли ногу, поэтому теперь пользуемся болтами, закрашиваем их быстросохнущей краской. Надеюсь, ты не страдаешь клаустрофобией.

Он показал узкое отделение в передней части грузового отсека, с которого были сняты два металлических листа.

– Здесь множество отверстий для вентиляции, но за выступами их не видно. На эти две скобы укладывается сиденье с мягкой подушкой. Тебе придется пробыть здесь довольно долго.

– Ну, сколько?

– Таможенники ленивы и стараются не слишком себя перетруждать, – сказал Вернер. – На заполнение разных бланков уходит минут десять. Потом устраивают отдых на час, а то и больше.

– Сколько всего уходит на это времени?

– Иногда грузовики простаивают на площадках дня по два, прежде чем чиновники обратят на них внимание. Водители в комнате ожидания с ума сходят. Может быть, именно этого бюрократы и добиваются…

– Дня три – максимально?

– Как кому повезет, Берни. Лучше всего расслабиться и взять что-нибудь почитать. Я оборудую в отсеке свет. Хочешь? Но может случиться, что они просто махнут рукой, чтобы проезжали.

– Поеду не только я.

– Знаю, – подтвердил Вернер с заметным раздражением.

– Откуда?

– С самого начала знаю. Я не сомневался, что этот деятель выкинет какой-нибудь номер. И вот, пожалуйста. Кто и в каком порядке едет?

– Первым переправляется Брамс Четвертый с женой. В этом ящике двое поместятся, верно? Лучше будет, если они отправятся первым рейсом…

– Причина не в этом. Ты жульничаешь и хочешь, чтобы я считал тебя порядочным человеком.

– А я и есть такой.

– Ты изворотливый пройдоха, – охарактеризовал меня Вернер.

– Ты сказал Дики обо всем?

– Я сделал все так, как хотел ты. Знает только Дики Крайер… и те, кому он доложит.

– А мои дети? – В конце концов мне пришлось задать этот вопрос.

– Не о чем беспокоиться, Берни. Фиона не может быть шпионкой.

– За ней следят круглосуточно? Три агента и две машины в каждую смену?

– Повторяю, черт возьми: я сделал все так, как ты хотел. Дети днем и ночью под присмотром. Я даже удивился, когда Дики Крайер дал на это добро.

– Спасибо, Вернер, – сказал я.

– Фиона знает о существовании этого склада?

Значит, он ее тоже подозревал.

– Я ей ничего не говорил. Надеюсь, не знает. Не должна бы знать.

– Она не допустит, чтобы тебя арестовали, Берни. Ты – отец ее детей.

Вернер словно защищал Фиону. Почему к супругу, которого предали, всегда относятся как к прокаженному? Чертовски несправедливо. Но точно так же я сам относился к Вернеру, если уж говорить правду.

– Значит, ты оборудуешь внутри два сиденья? – уточнил я, постучав по металлической обшивке тайника.

– Где мы их встретим?

– Это нужно тщательно продумать, Вернер, – предупредил я. – Здесь им делать нечего. Какой-нибудь стукач запишет твой адрес, и он попадет в оперативную сводку. А ими пользуются разведчики НАТО.

Вернер не ответил.

– В то же время такой здоровенный автосцеп не должен сворачивать с магистральных дорог, – продолжал я. – Его сразу приметят где-нибудь на боковой улочке в Панкове.

– Предлагаю Мюггельхаймердамм, – сказал Вернер.

Там шла протяженная, почти прямая автострада через лес, опушка его почти соприкасалась с Гроссер-Мюггельзее – большим озером, совсем рядом с городом.

– На пути от Алштадта до Мюггельхайма нет жилья. Только узкое шоссе через лес. К тому же отсюда удобно туда выбраться.

– Какую дорогу ты выберешь? Через Карлсхорст, где штаб русской армии? Или мимо их мемориала в Трептов-парке?

Всюду сновало и торчало множество дорожной полиции и переодетых сексотов, они внимательно следили за проезжавшими машинами.

– А какое имеет значение? На этом отрезке пути в нашем отсеке никого не будет.

– А не вызовет подозрений большой грузовик, стоящий на лесной дороге? – засомневался я.

– Всякий поймет, что шофер отошел в кусты, – заверил Вернер.

– Где нам назначить встречу на Мюггельхаймердамм?

– Будешь двигаться до тех пор, пока не увидишь меня, – сказал Вернер. – Я выберу подходящее местечко. Ты меня найдешь. В будни на лесном пути редко встретишь автопоезд ярко-желтого цвета.

– Встречаемся в двенадцать тридцать, – уточнил я. – Дорожная полиция в это время обычно обедает.

– А вдруг его жена боится замкнутого пространства? Многие женщины страдают клаустрофобией. Помнится, несколько лет назад подобным образом пытались вывезти одну. Она не выдержала в закрытом багажном отделении и принялась стучать в пол грузовика. Их всех арестовали. Может быть, дать Брамсу Четвертому шприц, чтобы в случае чего сделал жене укол?

– Дай, если считаешь нужным.

– Я знал, ты не поедешь первым, – признался Вернер. – Ясно было, что сначала сплавишь Брамса Четвертого, а уж потом отправишься сам.

– Почему ты так подумал, Вернер?

– Ты не мог допустить, чтобы в Лондоне изменили решение, а ты бы оказался совершенно беспомощным.

– Во всем нужен профессионализм, Вернер, – сказал я.

–Fait accompli[2] – это в твоем стиле. Таким ты был всегда.

Он соскочил с грузовика.

– И еще вот что, – добавил я. – Чтобы не было сомнений, Брамс Четвертый должен находиться под наблюдением с того самого момента, когда сядет в трамвай в Буххольце, отправляясь на работу.

– Нет проблем, – заверил Вернер.

– В случае малейшего отклонения от плана операция моментально отменяется.

– Ты мне нравишься, Берни. Ты осмотрительнее, даже подозрительнее меня, и это вселяет в меня уверенность.

– Никаких отклонений, – повторил я.

– Ты не скажешь ему заранее насчет Мюггельхаймердамм?

– Я даже не отвечу, когда он со мной поздоровается.

– Если даже Фиона причастна, – сказал Вернер, – она не может действовать на основании оперативной информации КГБ, не разоблачив себя как его агент.

– В Москве могут решить, что игра стоит свеч. Брамс Четвертый имел доступ к важным сведениям. Из-за него произошла серьезная утечка информации, которую они не смогли предотвратить.

– Так вот почему ты решил, что сначала должен отправиться он. Москва обязательно пропустит первого, полагая, что это ты. Они думают, что вторым поедет Брамс Четвертый, и это окажется их единственным шансом схватить его. Опасная игра, Берни. Если твой расчет правилен, схватят тебя.

– Но, дай Бог, я ошибаюсь, – ответил я.

– Не беспокойтесь, фрау фон Мунте, – сказал я. – Ваш муж скоро вернется.

Я выглянул в окно. Насколько хватало глаз, повсюду тянулись небольшие фруктовые сады и овощные грядки. Окруженные ими со всех сторон садовые домики и сараи в свете дня выглядели не совсем обычно. Рядом с ними были навалены кучи песка, лежали мешки с цементом, груды кирпича, цементные блоки, деревянные брусья, доски – словом, все, что необходимо для небольшого строительства.

Шел месяц май. Зазеленели фруктовые деревья, разнообразные кустарники, вьющиеся растения. Цвела сирень – запах ее был вездесущим, – белым цветом покрылись вишневые деревья. В ящиках во дворах стояли кусты роз и карликовые рододендроны. Сквозь заросли просматривалось одноэтажное строение напротив. Сосед покрасил его в ярко-красный цвет и старательно провел волнистые желтые линии, надеясь, что домик станет похож на средневековый замок.

Домишко, который принадлежал супругам Мунте, выглядел намного скромнее и беднее. Окрашен темно-зеленой краской, чтобы не контрастировать с окружающим пейзажем, а на деревянных ставнях выведены старинные цветные узоры. Сбоку прилепилась небольшая теплица, где на солнечной стороне в горшках росла зелень. В ящиках с землей – салат и рассада гвоздики. Было очевидно, что в саду трудятся пожилые люди. Всюду аккуратно прибрано и чисто, как на картинке.

– Стоило ли ему говорить в офисе, будто он плохо себя чувствует? – спросила фрау Мунте. Выглядела она сурово, особенно в этом черном платье с белым кружевным воротником. Волосы стянуты сзади в тугой узел. Скуластое лицо, узкий разрез глаз свидетельствовали о родстве с немецкими колонистами в государствах Балтии. Голубые глаза и светло-рыжие волосы нередко встречаются у женщин в Эстонии. – Зачем вы это сделали?

Лицо ее оставалось спокойным и непроницаемым, такие, несмотря на появляющиеся впоследствии морщины и пятна, не меняются с ранней юности до старости.

– Никто не удивится, если он несколько дней не явится на работу.

– Я бы предпочла побыть в нашей квартире в Эркнере. Здесь нет телевизора, и мне скучно.

– Ваш сосед принимает солнечные ванны. Почему бы вам не провести полчаса в саду?

Владелец «замка» по соседству расстелил на травке одеяло. Я видел, как он втирал лосьон в кожу на груди и с озабоченным видом поглядывал на небо, опасаясь облаков.

– Нет. Будет приставать ко мне с болтовней, – поморщилась фрау Мунте. – Он пенсионер, бывший водитель автобуса. Живет один. Как начнет говорить, так его не остановишь. Он любит тюльпаны. А я их ненавижу, понимаете? У них вид такой, будто они из пластика.

Она поглядывала в окно на свои розы и рододендроны.

– Вальтер так славно ухаживал за цветами… Ему их будет не хватать, когда мы уедем.

– Там появятся другие розы и другие рододендроны, – заверил я.

– Даже сегодня утром он не забыл полить цветы. Я сказала, что это глупо, но он меня не послушал.

– Весной цветы нуждаются в частой поливке, – сказал я. – На моих розах появились темные пятна.

– Вы поедете с нами?

– Следом, фрау фон Мунте, очень близко.

– Вам, вероятно, уже приходилось путешествовать подобным образом?

– Вы не беспокойтесь, ради Бога, фрау фон Мунте. Там не слишком удобно, но не опасно.

– Что вам еще остается говорить, – сказала она с раздражением. – Вы ведь обязаны поддерживать нас морально.

– Извините, но вам нужно собраться в дорогу к возвращению доктора фон Мунте.

– Зачем ему так далеко ехать? Разве нельзя было подобрать его в городе?

– Так запланировано, – пояснил я.

Она взглянула на меня и покачала головой.

– Сколько хлопот, забот, волнений – и все из-за того, что вы хотите видеть бумаги из его офиса. Но все еще может отмениться. Правда, правда, Вальтер сказал, что вы можете пойти на это.

– Почему бы вам не почитать что-нибудь? – предложил я.

Фрау фон Мунте взяла сборник «Новых коротких польских рассказов». Раза два-три она пробегала несколько строк и откладывала томик. Понять ее было легко: мысли заняты другим.

– Вас отвлекают раздумья?

– А вдруг мой муж уехал без меня?

– На Запад?

– Да. Откуда вам знать, может, он уже там?

– Он без вас шагу не ступит, фрау фон Мунте.

– А вам не нравится, – заметила она. В голосе послышалось злорадство. – Ведь вам хотелось, чтобы Вальтер переселился без меня, верно?

– Нет, что вы, – ответил я.

– Да, да… Вы договорились, что повезете только одного человека. Вы хотели, чтобы я осталась здесь.

– Вам это сказал доктор фон Мунте?

– Он мне доверяет. У нас с ним всегда было так.

– Какие еще секреты он вам доверил? – спросил я и улыбнулся. Я опасался, что вопрос прозвучал слишком прямолинейно.

– Я знаю, зачем он снова отправился в свой офис.

– Тогда скажите.

– Вам нужен какой-то документ, написанный от руки агентом коммунистов. Он занимает в Лондоне высокий пост в секретной службе. – Я не стал отрицать ничего из сказанного ею. – Да, – сказала она. – А вы по почерку должны определить, кто это такой.

– Надеюсь, сумеем, – подтвердил я.

– Интересно, а что вы в таком случае сделаете? Разоблачите того, кто писал, или используете ситуацию в собственных целях?

– Почему вы так говорите?

– Это совершенно очевидно, – сказала она. – Если бы вы добивались разоблачения, достаточно было переправить документ в Лондон. Но вы тоже хотите взглянуть на него. Вы жаждете власти.

– Простите, вы можете заварить еще кофе?

– Мой муж слишком покладист, – продолжала она. – Он никогда не воспользуется обстоятельствами для продвижения по службе. Он все делает только в силу своих убеждений.

Я кивнул. Она подошла к небольшой мойке, налила воды в электрический чайник и включила его.

– Мы купили эту «хату» еще во время войны. Помню, Вальтер тогда говорил, что бомбы, падающие в мягкую землю, не так опасны. Мы выращивали здесь картошку и лук. В то время здесь не было электричества, и нам приходилось далеко ходить за питьевой водой…

Она говорила, не останавливаясь, так как молчать стало неудобно. Потом поежилась и потерла руки. Я заметил, что у нее небольшие красные ладони и такие же локти. Нервозность часто сопровождается ознобом. Когда чайник как следует закипел, она налила в кофейник горячую воду.

– У вас есть жена? – поинтересовалась фрау фон Мунте. – Она накрыла кофейник фетровым футляром и прижала его растопыренными пальцами, видимо, согревая их. – Она что же, целый день сидит дома и скучает?

– Она работает, – пояснил я. – Вместе со мной.

– И вы познакомились на службе? Вальтера я встретила в доме его родителей, возле Бернау. Это состоятельная семья из старинного рода.

– Я как-то виделся с отцом вашего мужа, – сказал я. – Замечательный старик. Я был тогда ребенком, но он со мной разговаривал как с равным. А несколько дней спустя прислал книгу в кожаном переплете, называлась «Прекрасная мельничиха». Книга была из его личной библиотеки, и на обложке золотом вытеснено имя старика, а внутри приклеен его экслибрис. Мой отец рассказывал, что из всей той библиотеки после войны осталась лишь дюжина книг. А «Прекрасная мельничиха» до сих пор у меня.

– Вы росли в Берлине! Вот откуда ваш безупречный берлинский акцент. – Казалось, узнав, что я встречался со стариком фон Мунте, фрау стала спокойнее. – На похороны старика пришли сотни местных жителей. Его похоронили в фамильном склепе, где покоились все его предки, – рассказывала фрау фон Мунте. – А мой отец был сельским врачом. Он до самого последнего дня ходил за стариком. А чем занимался ваш отец?

– Мой отец начинал в качестве чиновника. В тридцатые годы довольно долго ходил в безработных. Затем вступил в армию. С началом войны произведен в офицеры. Продолжал служить и после войны.

– Я у Вальтера вторая жена. Первая – Ида – погибла во время воздушного налета. – Она налила кофе мне и себе. – А дети у вас есть?

– Мальчик и девочка.

– Сын у мужа от Иды – с ним-то он и мечтает увидеться.

Она с каким-то отчаянием двинула большую чашку черного кофе ко мне через стол.

– Сын живет в Сан-Паулу?

– Он – единственный. Вальтер любит его до безумия. Я молюсь в надежде, чтобы муж в нем не разочаровался.

– В каком смысле?

– Прошло уже много лет, – сказала она, видимо, подразумевая, что между людьми возможно охлаждение.

– Сын наверняка испытывает чувство благодарности к отцу, – возразил я. – Вальтер много для него сделал.

– Он отдал сыну все, – заметила она. – Все до последнего пенса, что вы ему платите. Создал ему такую жизнь, которая по праву положена мне.

Она отпила кофе. В ее словах сквозила горечь, но лицо оставалось спокойным.

– Теперь его сын сможет отблагодарить вас обоих.

– Мы для него чужие. Сыну Вальтера такая обуза, как мы, не нужна. А у самого Вальтера нет больше возможности зарабатывать деньги.

– Все обойдется. – Мои слова прозвучали не слишком убедительно.

– Наше присутствие будет напоминать ему о долге перед нами. Он станет возмущаться, затем устыдится своих чувств, но мы будем у него ассоциироваться с его виной. – Она еще отхлебнула кофе. Видно было, что она много об этом передумала. – Я всегда была пессимисткой. А ваша жена пессимистка?

– Чтобы решиться выйти за меня, ей нужно было быть оптимисткой, – сказал я.

– Расскажите, как вы познакомились, – попросила фрау фон Мунте.

Я поведал в общих словах, как мы встретились на вечеринке, и тут же отошел к окну… Помнится, Фиона явилась туда с двумя девицами. Дики Крайер сказал мне, как ее зовут, и я тут же подошел к ней с бутылкой «Сансерре» и двумя бокалами. Играл старый разбитый проигрыватель. Мы танцевали под его хриплую музыку и толковали о нашем хозяине. Он служил в ранге атташе в Форин Офис и отмечал свое назначение в Сингапур.

Фиона тогда работала на Оксфорд-стрит, в какой-то туристической фирме, где ей приходилось печатать письма. Работа временная и должна была закончиться на следующей неделе. Она спросила, не знаю ли я о какой-нибудь по-настоящему интересной работе. У нее неплохое образование, она могла печатать и стенографировать на трех языках. Вначале я думал, она шутит. Дорогой наряд, в каком она явилась на вечеринку, и драгоценности как-то не вязались с тем, что она упорно искала заработка.

– Она сказала, что ей нужна работа, – сказал я вслух.

В это самое время Брет Ранселер подбирал штат для нового проекта. Создавался отдел в Холборне, задача заключалась в обработке информации, поступавшей из берлинского офиса. Нам требовались люди, но Брет решил, что при их отборе мы не станем следовать обычной процедуре найма гражданских служащих. Процедура была слишком длительной и включала заполнение кандидатом бесчисленных анкет, а также собеседования с ним. К тому же гражданские службы направляли к нам кандидатов, в отношении кого Форин Офис уже вынес отрицательное решение.

– Во что она была одета? – поинтересовалась фрау фон Мунте.

– Да так, ничего особенного, – ответил я.

На ней был плотно облегавший фигуру свитер из ангорской шерсти. Мне потом пришлось дважды отдавать в чистку единственный приличный костюм: с трудом удалось избавиться от козьего пуха ее свитера. Я спросил Фиону, где она изучала стенографию и машинопись. В ответ она позволила себе какую-то пошлую шутку, так что сразу стало ясно, что она – выпускница Оксфорда. Я сделал вид, будто не разбираюсь в таких тонкостях. Дики Крайер пытался ее перехватить во время танца. Однако Фиона сказала: разве Дики не видит, что она проводит время с самым интересным мужчиной из всей компании.

– И вы снова встретились? – подсказала фрау фон Мунте.

На следующий же вечер у нас с Фионой состоялось свидание. Я изо всех сил старался найти ей работу. Заманчиво было бы трудиться вместе в одном офисе. Брет Ранселер не хотел брать к себе людей, толком нами не проверенных. Однако, когда выяснилось, что Фиона состояла в родстве с Сайлесом Гонтом, – его в департаменте считали живой легендой, – Брет сквозь зубы дал мне добро, поставив условие, что она будет работать только в моем офисе и у нее не будет доступа к самым важным материалам, а также контактов с нашими людьми в Берлине. Но через несколько лет, благодаря ее старанию и самоотдаче, Фиона начала получать повышение одно за одним, и встал вопрос о ее службе в оперативном отделе.

– Я нашел ей работу, – уточнил я.

– Так, может быть, ей и нужна была работа, а вовсе не вы, – заметила фрау фон Мунте. Она выразительно покачала головой, желая показать мне, что шутит.

– Возможно, что ей нужна была работа, – согласился я.

Стоя у окна, я вдруг заметил двух человек в дальнем конце узкого проезда, что вел прямиком к церкви в Буххольце. Оба одеты в гражданское, но сомнений не возникло: они из Штази. По распоряжению правительства тайная полиция не имела права отпускать усы и бороды, а также носить одежду, в которой их сразу могли определить граждане Восточной Германии. Все понимали, за исключением разве самых наивных, что существовали и другие переодетые полицейские. Распознать их было не так-то просто.

– Фрау фон Мунте, – обратился я к хозяйке деловым тоном, – по проезду, по направлению к нам, идут двое, похожие на шуцманов. Они по очереди проверяют дома.

Я не сводил глаз с непрошенных гостей. Появились еще двое – один незамаскированный – в форме шупо. Позади них двигалась черная машина «вольво». Они тщательно осматривали все дома в проезде. Вдали показался микроавтобус с проблесковым маячком на крыше.

– Четверо полицейских, – уточнил я. – А может, и больше.

Фрау фон Мунте подошла к окну, но встала так, чтобы ее не могли заметить снаружи.

– Что это за полицейские? – спросила она. – Шуцманы?

– О нет, это те, которые ездят на «вольво», – пояснил я.

Твердой валюты в ГДР недоставало, поэтому импортные автомобили могли быть только у высокопоставленных чиновников и у спецподразделений.

– Что будем делать?

Фрау фон Мунте не обнаруживала признаков страха. Будучи замужем за шпионом несколько десятков лет, она наверняка неоднократно попадала в подобные неприятные истории.

– Принесите из теплицы два ящика рассады, – сказал я. – Мне нужно будет отойти, но мы уедем вместе.

– Куда отойти?

– Взглянуть на свою машину.

– Нам не миновать их.

– В любом случае нам с ними не разминуться. Придется двигать напролом.

Она напялила на голову какую-то немыслимую фетровую шляпу и закрепила ее бельевыми прищепками. Начала что-то искать глазами. Видимо, ей хотелось взять с собой многое, но ограничилась тем, что достала из-под кровати меховое пальто. В таком наряде и направилась в теплицу. Вскоре вернулась с ящиком гвоздичной рассады и отдала его мне. Другой понесла сама. Когда мы вышли из домика, я улыбнулся соседу, загоравшему перед своим «замком». Он прикрыл глаза и притворился, будто дремлет. Я вышел на улицу вслед за фрау фон Мунте и тщательно закрыл калитку. Мы пошли навстречу полицейским.

Они методически осматривали дома по обе стороны проезда. Работали в паре: один заходил в сад и стучал в дверь домика, второй проверял участок. Водитель «вольво» стоял на стреме, готовый стрелять в каждого, кто попытается бежать. На заднем сиденье машины находился еще один человек. Я узнал Ленина – старшего офицера этой группы. Той, что арестовала Рольфа Маузера. Развалясь на сиденье, Ленин отмечал в папке с бумагами адреса и фамилии владельцев садовых участков.

– Кто вы и куда идете? – остановил нас один, когда мы приблизились. Передо мной снова был он – молодой шупо с саксонским акцентом. Он придерживал кусты по бокам проезда, чтобы они не царапали кузов «вольво».

– Не ваше дело, молодой человек, – сказала фрау Мунте.

Вид ее был несуразен. Она стояла посреди проезда, освещенная солнцем, держа в руках рассаду, одетая в меховое пальто и шляпу, похожую больше на помойное ведро.

– Вы здесь живете?

Полицейский загородил нам дорогу. Кобура пистолета расстегнута, руки сложены на груди. Многие из этой братии считали, что это располагает к ним граждан.

– Живем ли здесь? – переспросила фрау Мунте. – Вы думаете, мы из тех, кто захватывает чужие территории?

Полицейский улыбнулся. Даже в таком нелепом наряде фрау Мунте трудно было спутать с грязными длинноволосыми скваттерами, каких часто показывали по телевидению в новостях из Западного сектора.

– Здесь живут супруги Мунте?

– Таких не знаю, – небрежно ответила она. – Я приежаю на эту свалку только кое-что достать, чего нет в другом месте. Сын мне помогает – сейчас мы купили рассаду гвоздики. У него сегодня выходной, и он приехал на своей машине. За всю эту рассаду – а ее не так много – мы заплатили десять марок. Просто ужас. Вы бы взялись за этих спекулянтов, они здесь наживаются.

– Мы уже за них взялись, – сказал полицейский. Он продолжал улыбаться, но дорогу нам не уступал.

Фрау Мунте вплотную придвинулась к нему.

– Вы кого-то ищете? – спросила она громким шепотом. – Какой-нибудь бордель? Здесь снова появились проститутки?

Парень осклабился и сделал шаг в сторону.

– Вы еще слишком молоды, мамаша, чтобы знать о таких вещах, – пошутил он. Затем обернулся к сослуживцам и, видя, как мы сгибаемся под тяжестью ящиков с рассадой, добавил уже громче: – Дорогу труженикам полей…

И те пропустили. Человек на заднем сиденье «вольво» уткнулся в бумаги и ничего не сказал. Вероятно, он подумал, что документы у нас проверили.

Мой ящик с гвоздиками оказался очень тяжелым, так что, пока мы добрались до церкви в Буххольце, я основательно вспотел. Фрау Мунте, однако, и не думала жаловаться. Вероятно, она была намного крепче, чем казалось со стороны. А может быть, взяла себе груз полегче.

В Буххольце заканчивается маршрут 49-го трамвая. Те, кто жил дальше его кольца, оставляли свои велосипеды на деревенской площади. Сотни двухколесных машин образовали сложный лабиринт с узкими проходами, вдоль которых эти средства передвижения стояли, висели, громоздились друг на друга.

В центре лабиринта человек с сосредоточенным видом читал газету. Время от времени он поглядывал по сторонам и следил за улицей, откуда должен был подойти трамвай. Это был Вернер Фолькман. Сомнений быть не могло: крупный медвежий торс и короткие ноги, шляпа привычно сдвинута на затылок.

Вернер не подал вида, что увидел меня. Но я-то знал, что он стоял здесь не случайно, поскольку мог отсюда держать нашу машину в поле зрения. Я отпер дверцы автомобиля, поставил ящики с рассадой в багажник, а фрау Мунте устроил на заднем сиденье. Когда она уже находилась внутри и не могла нас услышать, Вернер подошел ко мне.

– Я думал, ты сейчас на другом конце города, – тихо произнес я, едва сдерживаясь, чтобы не наорать на него.

– Возможно, все обойдется, – отвечал Вернер.

Он снова оглянулся. Возле почты стоял полицейский автомобиль, но его водитель не проявлял к нам ни малейшего интереса. Он разговаривал с коллегой в длинном белом плаще, какие носят регулировщики движения.

– Сегодня утром в офисе нашего друга побывало четверо переодетых полицейских, – сообщил Вернер. – Корректно задали несколько вопросов, но он очень испугался.

– Группа, что арестовала Рольфа Маузера, сейчас прочесывает «хаты» на садовых участках и спрашивает всех, где живут супруги Мунте.

– Знаю. Я видел, как они сюда приехали.

– Молодец, Вернер.

– Бежать к вам было опасно, меня арестовали бы вместе с вами, – обиженным тоном объяснил Вернер. – Больше пользы, когда я на свободе.

– Так где он сейчас?

– Брамс Четвертый? Явился в офис и тут же ушел, захватив небольшой чемоданчик. Я не знал, что предпринять. Здесь нет телефона. Решил поручить Брамса одному из своих людей. Сам я решил с ним не контактировать. Не хотелось, чтобы он знал о существовании моего склада. Поэтому я поручил помощнику отвезти Мунте в Мюггельзее. Грузовик пойдет туда самостоятельно. Потом я прибыл сюда согласовать дальнейшие действия.

– Сделаем попытку осуществить операцию, чтобы к нам не придирались, – сказал я. – Давай отвезем даму в Мюггельзее и посадим в грузовик.

– У твоего Брамса была неплохая крыша, – заметил Вернер. – Он действовал в городе лет двадцать, и я ни разу его не видел, вплоть до сегодняшнего дня.

– Глубокая конспирация, – сказал я, стараясь подражать голосу Фрэнка.

Вернер улыбнулся. Ему нравилось, когда высмеивали Харрингтона.

Вернер уселся на водительское место, тронул и повернул на юг, в направлении Берлинерштрассе и центра города.

– В Мюггельзее быстрее будет по автобану, – заметил я.

– Тогда нам придется выехать из Восточного сектора, и мы попадем в Зону, – сказал Вернер. – Я не слишком люблю пересекать границы внутри города.

– Я добирался именно этим путем. Так быстрее.

– Сегодня – Вознесение Господне. Многие отправятся отдыхать за город, чтобы искупаться и позагорать. Это неофициальный праздник, но многие под любыми предлогами стараются не выходить на работу. Других таких народных праздников не столь много. На дорогах из города будет много полиции. Станут проверять документы, задерживать пьяных и портить людям настроение, чтобы отбить охоту развлекаться, когда это неугодно властям.

– Что ж, Вернер, уговорил.

Фрау Мунте наклонилась вперед, между сиденьями.

– Вы сказали, что мы едем в Мюггельзее? Там будет много народу. Людям нравится бывать на озерах в это время года.

– Мы с Берни любили там купаться, когда были мальчишками, – сказал Вернер. – Озеро Большое Мюггельзее быстрее остальных прогревается летом и первым замерзает зимой. По нему можно кататься на коньках – безопасно, неглубоко. Но вы правы, уважаемая госпожа, соберется очень много народу. Я и забыл, что сегодня большой праздник.

– А мой муж там будет?

– Ваш муж уже там, – заверил я. – Сейчас мы с ним встретимся, а к ночи вы будете уже по ту сторону границы.

Вскоре стали попадаться первые гуляки. Мы нагнали пивную бочку, установленную на специальной телеге, в ней сидел десяток жаждущих. Такие платформы на пневматических шинах – не редкость в странах Восточной Европы. Бочка, увиденная нами, была разукрашена зелеными ветвями и полосками разноцветной бумаги. В гривы серых, в яблоках, лошадей вплетены красивые ленты. Люди, облепившие бочку, одеты в рубашки с короткими рукавами. У многих на голове черные цилиндры. Некоторые щеголяли голубыми джинсами – верный признак успеха в странах Восточной Европы. Я заметил безрукавки западного производства. На одной из них белела надпись: «Мне нравится Дейтон-Бич, Флорида», на другой: «День прошел… явился Джонни Уокер». Лошади двигались очень медленно, гуляки пели очень громко, попивая пиво из кружек и задевая прохожих. Свистели вслед девушкам. Нашу машину приветствовали громкими криками.

Когда въехали в Копеник, гуляк стало попадаться больше. На краю дороги, под деревьями, стояли группы людей. Они пили и курили молча, с сосредоточенностью, присущей только немцам. Другие смеялись и пели. Некоторые уже крепко спали, лежа на земле ровными рядами, словно бревна. Были и такие, кого с перепоя выворачивало наизнанку.

Вернер проехал дальше по Мюггельхаймердамм и остановил машину. Других автомобилей здесь не было видно. Дорогу затеняли высокие ели. По обе стороны дороги к озерам шли густые лесные заросли. Автопоезда нигде не заметно. У поворота на Мюггельзее на обочине стоял его водитель.

– Что случилось? – озабоченно спросил шофера Вернер.

– Все в порядке, – отвечал тот.

Это был здоровяк с красной шеей, одетый в комбинезон с лямками. На голове шерстяная шапка – красная с белым – из тех, что надевают английские любители футбола.

– Сначала, как договаривались, я подогнал грузовик сюда, но подошла толпа этих ненормальных… – Он указал на людей, что группами толпились на автостоянке, на противоположной стороне шоссе. – Они полезли в мой грузовик. Пришлось уехать…

Шофер говорил с сильнейшим берлинским акцентом. Прежде мне такой не доводилось слышать. Так в старину ломали язык комедианты. Их потомков можно встретить и в наши дни. Они выступают в бродячих кабаре на задних улочках Шарлоттенбурга, рассказывая веселые анекдоты про берлинцев.

– Где сейчас машина? – спросил Вернер.

– Я угнал ее на просеку, – сказал водитель. – Земля там не слишком твердая – из-за этих чертовых проливных дождей на прошлой неделе. Машина тяжелая, так что я увяз, намучаемся, пока выберемся.

– Вот еще один пассажир, – сказал Вернер, указывая головой на фрау Мунте, расположившуюся на заднем сиденье.

– По ней не скажешь, что она тяжелая, – заметил шофер. – Сколько вы тянете, девушка? Килограммов пятьдесят?

Водитель улыбнулся фрау Мунте. В ней, вероятно, было два раза по пятьдесят килограммов, но она предпочла не опровергать.

– Не смущайтесь, – подбодрил ее шофер.

– А где пассажир? – спросил Вернер.

– А, – сказал водитель, – господин профессор… – Он был из тех немцев, которые называли «профессором» любого пожилого, хорошо одетого соотечественника. – Я посоветовал ему пойти на берег озера и выпить кофе в ресторанчике. И предупредил, что, когда у нас будет все готово, за ним придут.

Тут я снова заметил черную «вольво», она приближалась со стороны Мюггельхайма в сопровождении микроавтобуса. Значит, быстро проскочили по автобану, включив свои мигалки, что давало им преимущественное право проезда. А может быть, даже врубили сирену, чтобы освободить для себя центральную полосу.

– Давай сюда профессора, – сказал мне Вернер. – А даму я отвезу к грузовику. Потом вернусь и возьму вас с Мунте.

Я быстро пошел по лесной тропинке в направлении озера и тут вдруг услышал странный звук. Он походил на гул морских волн, откатывающихся по камням. Чем ближе я подходил к ресторану под открытым небом, тем явственнее становился раскат. То, что открылось моему взгляду, оказалось совершенно неожиданным.

В рабочие дни крытый ресторан никого не обслуживал. Зато работал пивной зал на берегу, где толпились сотни подвыпивших граждан – в основном молодые рабочие парни, одетые в рубашки ярких расцветок и грубые матерчатые брюки. На некоторых – пижамы и арабские головные уборы, а многие явились в черных цилиндрах, что куда больше подходило к празднику Вознесения Господня. Женщин ни одной, только мужчины. Длиннейшая очередь стояла к прилавку с надписью «Напитки». Столь же протяженная очередь – к стойке с вывеской «Кофе». Однако там и там продавали только пиво в поллитровых пластмассовых кружках без ручек. Столы завалили десятками таких посудин, вставленных одна в другую. Еще больше их разбросали по цветочным клумбам и утоптанной лысой лужайке.

– Вот это да! – Какой-то подвыпивший гуляка удивился увиденному не меньше меня.

Странный звук, напомнивший о морских волнах, исходил из тысячи глоток. Толпы зевак наблюдали за тем, как в воздух взлетал резиновый мяч. Он поднимался высоко в голубое небо, описывал там дугу, затем снова падал. По нему снова лупили ногами, заставляя в очередной раз взмыть вверх.

Я отыскал Мунте через несколько минут. В силу редкого стечения обстоятельств ему удалось найти свободный стул, и теперь он сидел за столом, на самом берегу озера, где не было толчеи. Других стульев поблизости не обнаруживалось. Персонал пивного зала предусмотрительно унес их в безопасное место. Кажется, Мунте был единственным, кто пил здесь кофе. Я уселся на низкую стенку ограды рядом с ним.

– Время двигаться, – сказал я. – Твоя жена здесь. Все в порядке.

– Я достал то, что тебе нужно, – сообщил Мунте.

– Спасибо, – ответил я. – Я был уверен, что ты это сделаешь.

– В моем отделе половина служащих взяла выходной день. Я свободно вошел в кабинет шефа, отыскал папку и взял необходимое.

– Мне сказали, что тебя навестила полиция.

– Она побывала в моем офисе, – уточнил он. – Я ушел прежде, чем смогли меня обнаружить.

– Они добрались и до Буххольца, – сказал я.

– Я соображал, как мне вас предупредить… И вдруг ко мне на улице подошел незнакомый человек. Он и привез меня сюда.

Мунте запустил руку в карман и извлек коричневый конверт, положив передо мной на стол. Я не спешил брать.

– Открой и посмотри, что там, – предложил он.

– Не стоит, – ответил я.

Неподалеку рассаживался оркестр из шести человек. Музыканты настраивали инструменты, извлекая из них хаотические звуки.

– Ты же собирался взглянуть на почерк, – напомнил Мунте. – И хочешь знать, кто предатель в лондонском Центре.

– Я знаю этого человека.

– Хочешь сказать, что догадываешься.

– Нет. Знаю. Я всегда это знал.

– Беря эти документы в офисе, я рисковал попасть за решетку, – сказал он.

– Мне очень жаль, – посочувствовал я.

Я взял конверт в руки и повертел-покрутил, словно размышляя, что теперь с ним делать. Затем я вернул конверт Мунте.

– Возьми с собой в Лондон, – сказал я. – Отдай Ричарду Крайеру – это такой стройный курчавый парень с обгрызенными ногтями. Предупреди строго-настрого, чтобы никому, кроме него, больше в руки не попало… Теперь пора идти. Кажется, нас и здесь выследила полиция. Та же самая группа, что побывала в Буххольце.

– Моя жена – в безопасности?

Он заволновался и вскочил. В этот самый момент музыканты заиграли застольную.

Я видел, как подъехала полиция. Появился Ленин с бородкой в длинном коричневом кожаном пальто, коричневой кожаной кепке и в очках в металлической оправе. Лицо выглядело напряженно-сосредоточенным, а глаза неразличимы из-за отражения солнца в линзах очков. Рядом шагал саксонский новобранец с побледневшим и напуганно-вопросительным лицом, как у потерявшегося в толпе ребенка. Как правило, в такие группы новичков не брали. Следовательно, подумалось мне, его отец, должно быть, действительно очень влиятельный человек. Четверо полицейских остановились, пораженные, как и я, неожиданным скоплением множества людей.

Музыканты играли очень громко. Настолько, что трудно было разговаривать. Я ухватил Мунте за руку и торопливо потащил его в толпу, где гуляки пытались изобразить групповой танец. Вдруг за Мунте уцепился мускулистый здоровяк с завитыми кончиками усов, одетый в полосатую пижаму поверх обычной одежды. Он сказал:

– Пошли, отец, потанцуем.

– Я тебе не отец, – ответил Мунте.

Я поднялся на цыпочки, высматривая, где полиция. Они все еще не сдвинулись с места, стоя на дальнем краю пивного зала и решая, как отыскать кого нужно в такой толчее. Ленин тронул за плечо старшего в группе и направил его вдоль очереди. Другого отослал обратно, видимо, за подкреплением, оно наверняка дожидалось в микроавтобусе.

Мунте вырвал руку, цепко ухваченную человеком в пижаме.

– Я сирота, у меня нет отца, – печальным голосом произнес здоровяк.

«Сирота» сделал вид, что плачет. Его друзья смеялись, покачиваясь в такт музыке. Я снова схватил Мунте и начал пробиваться вместе с ним сквозь танцующих. Обернувшись, я увидел, что Ленин взбирается на цветочную тумбу, пытаясь оглядеться над головами толпы. Вокруг уже не танцевали. Футбольный мяч скатился вниз по ступенькам, и никто его больше не замечал.

– Ступай прямо в этом направлении, через лес, – сказал я Мунте. – Встретишь широкоплечего человека, примерно моего возраста, в пальто с воротником из мерлушки. Он тебе поможет. Если его не окажется, продолжай идти дальше, пока не увидишь здоровенный грузовик, крытый ярко-желтым брезентом с надписью «Ундерберг». Останови его и садись. Внутри уже будет твоя жена.

– А ты как?

– Я постараюсь задержать полицию.

– Это опасно, Бернд.

– Иди. Не тяни время.

– Спасибо, Бернд, – громко сказал старик.

После Веймара настал мой черед ему помочь.

– Иди спокойно, бежать не нужно, – напутствовал я Мунте. Темный костюм делал его не очень заметным среди деревьев.

Я продвигался вдоль края озера. На мостках появилось несколько человек, они сели в небольшой парусник. Кто-то попытался отдать швартовы, но пьяному не удалось это сделать. На них накричал кто-то из персонала ресторана, но они не обратили внимания.

Снова послышались громкие крики из пивного зала. По разделительной стенке вышагивали трое крепко хмельных юнцов, совершенно голых, если не считать надетого на голову каждого черного цилиндра. Ребята делали шаг-другой, низко кланялись зрителям – те бешено им аплодировали, – затем прикладывались к кувшинам с пивом, которые тащили, прижав к тугим от выпитого животам. Ленин локтями прокладывал себе дорогу сквозь гомонящую толпу, за ним едва поспевали трое подручных. При виде их веселье стихало, участники празднества смотрели с подозрением. Обычно полиция являлась сюда для выяснения, кто ушел с работы. Могли арестовать по выбору за непристойное поведение. Однако народ подвыпил и уже не боялся выражать неодобрение. Вслед полицейским свистели, их дергали за одежду и толкали. Внезапно дорогу им заступил какой-то крупный субъект – бородач в рубашке со стоячим воротником и джинсах. Казалось, он решился их остановить. Но полицейские были готовы к подобным ситуациям. Они знали, что контролировать толпу можно только с помощью решительных действий, где нужно, применяя силу. Тут же шуцман в форме уложил бородача одним ударом палки. Ленин трижды дунул в свисток, подзывая подмогу. Полиция врезалась в толпу, она теперь безропотно расступилась.

К этому времени Мунте углубился в лес метров на сто и пропал из вида. Но Ленин, видимо, заметил его, еще будучи в самой гуще выпивох, и пустился вслед.

Я побежал сквозь лес, держась тропинки, она пересекалась с направлением движения полицейских. Пока что мы двигались параллельно. Ленин оглянулся, явно заметил меня и прибавил ходу.

– Сюда! – крикнул я. И тут же свернул на дорожку, которая вела обратно к озеру.

Несколько мгновений Ленин и три его подчиненных продолжали пробираться в том направлении, где скрылся Мунте. Старик, конечно, уже слышал погоню.

– Эй вы, четверо! – крикнул я, стараясь изобразить себя старшего по званию. – Сюда, черт вас побери! Он побежал к лодке!

Полицейские по-прежнему следовали за Лениным, игнорируя мою тропинку. Оставался последний шанс.

– Слышите вы, идиоты?! – У меня едва не сорвался голос. – Сюда, говорю!

Мой отчаянный крик, вероятно, на них подействовал. Ленин изменил направление и, всковыривая землю десантными ботинками, выкатив глаза, с красным от напряжения лицом, вприпрыжку помчался ко мне.

– Лодка спрятана, – прокричал я, понимая: у воды им сразу станет ясно, что там нет никакой лодки.

Они поравнялись со мной. Я жестом указал, куда следует спешить, а сам, сбавив скорость, пошел обратно. Еще оставалась вероятность сойти за своего, за филера, сексота, наводчика.

Однако не успел я сделать и полсотни шагов, как Ленин добежал до воды и обнаружил, что лодки там нет. Он тут же послал за мной вдогонку молодого саксонца.

– Стойте, – приказал новобранец, бросаясь вдогонку.

– Сюда! – крикнул я, пытаясь продолжить игру.

– Стойте! – повторил молодой полицейский. – Или я буду стрелять.

В руке он уже держал наизготовку пистолет. Я рассудил, что исполнительный новобранец действительно может нажать на спусковой крючок. И остановился.

– Ваши документы, будьте добры, – сказал полицейский.

Тропинкой, по направлению к нам, брел Ленин. Он тяжело дышал и в ярости сжимал кулаки. Игра была окончена.

– Я просто хотел помочь, – говорил я. – Я заметил, как он побежал в эту сторону.

– Стереги его, – приказал саксонцу Ленин. Он все еще не мог отдышаться. – Потом отвезем в участок. – Другому полицейскому он сказал: – Поедем на Мюггельхаймердамм, но скорее всего мы их уже упустили. Их наверняка ждала машина.

Затем вплотную подошел ко мне и злобно посмотрел в глаза.

– Но от этого субъекта мы узнаем все, что нужно.

Меня заперли в одной из комнат полицейского участка. На окне – решетка, а в двери – врезной замок. Видимо, они считали, что я недостаточно опасен и нет нужды упрятывать меня в тюремную камеру. Может показаться странным, но это меня раздосадовало. Как и то, что Ленин поручил вести первый допрос саксонскому новобранцу.

– Ваше имя и место работы? – вот с чего он начал.

И дальше часа два нес и выспрашивал всякую чушь, у меня-то, старого, всего в рубцах, волка. От скуки я пытался по акценту точно угадать место, где он родился, но в этой игре он меня не поддержал. Мне казалось, он был выходцем из какого-нибудь небольшого городка в приграничных землях, недалеко от границы Польши с Чехословакией. То ли я не угадал, то ли он не признался. Однако своими разговорами о произношении и его семье я малость сбил саксонца с толку. И когда неожиданно я перевел разговор на их неудачу в Мюггельзее, он выболтал, что супругам Мунте удалось от них улизнуть. Я кивнул и тут же попросил есть, поэтому, думаю, он даже не заметил, что выболтал нечто важное.

После того как саксонец закончил пустое времяпрепровождение, названное допросом, в комнату вошел мой охранник – молодой полицейский. Этот не отвечал ни на какие мои вопросы, не говорил ни слова и даже не сделал замечания, когда я выглянул в окно. Мы находились в верхнем этаже здания, которое на языке всех разведывательных служб мира называется «Норманненштрассе» – Государственная секретная служба Восточной Германии в районе Берлин-Лихтенберг.

Из окна я мог видеть то, что происходило на Франкфуртераллее. Отсюда начиналась главная дорога из Берлина на восток, и здесь всегда было интенсивное движение. Теперь похолодало, и на улице внизу можно было увидеть только чиновников министерства госбезопасности. После окончания работы они спускались на станцию подземки «Магдалененштрассе».

Ленин явился примерно в полночь. Полицейские отобрали у меня наручные часы и, разумеется, деньги, взяли пачку французских сигарет, а также швейцарский армейский нож. Однако узнать время не составляло труда – каждый час отбивали в какой-то церкви, а может, на здании муниципалитета. Ленин делал вид, будто очень расположен ко мне. Я отпустил шутку насчет вкуса их кофе, и он позволил себе рассмеяться. Ленин был старше, чем я предполагал: возможно, моего возраста. Неудивительно, что он запыхался, гоняясь за нами в лесу. На нем был коричневый вельветовый костюм. Лацканы пиджака обшиты тесьмой, а верхний карман застегнут на пуговицу. Мне стало любопытно, сам ли он придумал такой фасон или ему подсказал какой-нибудь провинциальный портной где-то в зачуханной венгерской или румынской деревне. Ленин сказал мне, что любит путешествовать. Потом начал пересказывать старые американские фильмы, которых насмотрелся на Кубе, куда его в свое время направили для оказания помощи службе безопасности. И еще он любил английские детективы.

Затем он достал миниатюрные манильские сигары и предложил мне. Я отказался: обычный прием при допросе.

– Не выношу эти сигары, – сказал я. – У меня от них дерет горло.

– В таком случае давайте закурим французские сигареты, те, которые мы у вас изъяли. Вы разрешите?

Отказываться было бесполезно.

– Пожалуйста, – ответил я.

Он достал из кармана наполовину пустую пачку «Голуаз», взял себе одну, а остальные положил передо мной.

– Я нашел их в метро, – сказал я.

Ленин улыбнулся.

– Именно так я и написал в протоколе вашего задержания. Думаете, я не слушаю того, что вы говорите?

Он кинул мне зажигалку. Одноразовая, западного производства. Сквозь прозрачный пластик видно, что бензина в ней осталось совсем мало, но зажигалка пока еще действовала.

– Представляете, мы уничтожаем вещественные доказательства… Мы их сжигаем сообща, а?

Ленин заговорщицки подмигнул и сказал, что его зовут Эрих Штиннес. У него была энциклопедическая память. Он мог бесконечно перечислять имена своих любимых авторов – их было много и самых разнообразных – и пересказывать сложные сюжеты каждого написанного ими сочинения. О героях художественных произведений он говорил так, будто они были живыми людьми.

– Не кажется ли вам, – спросил он меня, – что Шерлок Холмс, встретившись с преступником – носителем иной культуры, мог убедиться, что разоблачить его было намного сложнее? Может быть, его метод эффективно работал только в отношении злодеев и мерзавцев, разделявших убеждения английских джентльменов?

– Холмс всего лишь вымысел, – возразил я. – Никто не принимает его всерьез.

– Почему – никто? Вот я, к примеру, воспринимаю его очень серьезно, – сказал Ленин. – Холмс мой учитель.

– Холмс не существует. Холмс никогда не существовал. Все это пустая болтовня.

– Нельзя так по-обывательски относиться к подобным вещам, – наставительно заметил Ленин. – В «Знаке четырех» Холмс сказал следующее: когда вы преодолели невозможное, то, что остается, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть истинно. Подобное жизненное восприятие нельзя бездоказательно отвергать.

– Однако в «Этюде в багровых тонах» Холмс говорит почти противоположное, – возразил я. – Он утверждает, что когда какой-нибудь факт противоречит длинной цепи дедукции, он неизбежно должен иметь другую интерпретацию.

– А, значит, вы человек с убеждениями, – заметил Ленин, затягиваясь французской сигаретой. – Тем не менее я не усматриваю здесь противоречия.

– Послушайте, Эрих, – сказал я. – Что касается этого чертового Шерлока Холмса, так меня заинтересовало лишь удивительное ночное происшествие с собакой.

Ленин сделал знак рукой не продолжать, привалился к спинке стула, соединил кончики пальцев и сказал:

– Да, это в рассказе «Сильвер Блейз». – Он наморщил лоб, силясь припомнить точный текст, и наконец выдал: – «В ночное время собака ничего не делала. Это было удивительное происшествие».

– Точно, старина Эрих, – похвалил я его. – Ну, а поскольку мы оба поклонники Шерлока Холмса, то не объясните ли вы тот удивительный факт, что вы даже не пытаетесь меня допрашивать?

Ленин улыбнулся, не разжимая губ, словно священник, который услышал рискованную шутку из уст епископа.

– На вашем месте, англичанин, я задал бы точно такой вопрос. Я уже говорил своему начальнику, что задержанный старший офицер британской службы безопасности удивится, почему в отношении него не применяется обычная процедура. И станет надеяться на какое-то особое обращение. Он еще вообразит, будто мы пытаемся скрыть от него используемый нами способ допроса. Видимо, мы хотим поскорее отправить его домой. А как только арестованный начинает так думать, он замолкает. И могут пройти недели, прежде чем от него чего-нибудь добьешься.

– И что же сказал ваш начальник? – спросил я.

– Точный его ответ я вам не могу передать. – Ленин, как бы извиняясь, пожал плечами. – Но, как вы сами убедитесь, он не внял моему совету.

– Вероятно, вы считаете, что меня следовало бы допросить, пока я еще был «тепленький»?

Он прикрыл глаза и кивнул. Это снова напоминало поведение священника в присутствии епископа.

– Без этого нельзя, верно? Но эти кабинетные крысы слишком много о себе понимают.

– Знаю, – подтвердил я.

– Да. Вы это знаете, и я тоже, – сказал он. – Мы оба выполняем черную работу. Я несколько раз побывал на Западе, точно так же, как вы наведываетесь сюда. А кто получает повышения и большие оклады? Эти чертовы партийные бюрократы. Вам можно позавидовать – у вас нет такой партийной системы, которая постоянно на вас давит.

– У нас она тоже есть, – отвечал я. – И называется она Итон и Оксбридж.

Но Ленин уже закусил удила.

– В прошлом году мой сын получил на экзаменах баллы, которые давали ему право поступить в университет. Однако вместо него взяли какого-то паренька, у кого оценки были хуже. Я стал жаловаться, тогда мне разъяснили официальную политику партии. Она заключается в том, чтобы брать в высшие учебные заведения детей рабочих, предпочитая их выходцам из других слоев, к каким причисляют и меня. Черт возьми, сказал я, мой сын страдает только потому, что в свое время у меня достало ума сдать экзамены и не вкалывать у станка? И это называется государством социальной справедливости и равноправия?

– Наш разговор записывается на пленку?

– Чтобы меня посадили в тюрьму вместе с вами? Я что, сумасшедший?

– И все же мне хотелось бы знать, почему меня не допрашивают.

– Скажите… – неожиданно начал он, подаваясь вперед и затягиваясь сигаретой. Потом с задумчивым видом выпустил дым изо рта, видимо, обдумывая свой вопрос. – Сколько суточных вам платят?

– Не понимаю.

– Я не спрашиваю, какую вы получаете зарплату, – уточнил он. – Сколько вам выдают на ежедневные расходы, когда вы в командировке?

– Сто двенадцать фунтов стерлингов в день на питание и гостиницу. Кроме того, оплачиваются дополнительные расходы, плюс транспортные издержки.

Ленин выпустил струю дыма, очевидно, выражая этим крайнее негодование.

– А нам не положены даже командировочные. За каждую мелочь мы отчитываемся перед бухгалтерией. За каждый истраченный пфенниг.

– Для этого нужно вести запись расходов, а мне это не по душе, – сказал я.

– Да, вроде бы ты в чем-то провинился, вроде мелкого жульничества. Совершенно точно. Это нужно бы понять тем идиотам, которые руководят нашим бюро.

– Значит, на пленку вы все это не записываете?

– Доверю вам кое-что по секрету, – сказал Ленин. – Час назад я разговаривал с Москвой. Просил разрешить мне допросить вас так, как я считаю нужным. Они отказали. Сюда едет полковник КГБ – вот что сказала Москва. Они всегда так говорят, но полковник не появляется. Мне сказали: вам приказано ничего не предпринимать и содержать арестованного в тюрьме. Придурки. Вот что такое Москва. – Он затянулся сигаретой и яростно выдохнул дым. – Но скажу честно, если бы вы сломались на допросе и сознались, что в Москве, в Центральном Комитете партии сидит ваш агент, я бы начал зевать от скуки.

– Что же, попробуйте, – предложил я.

Он улыбнулся.

– Как бы вы поступили на моем месте? Завтра утром прибудет полковник КГБ и ознакомится с вашим досье. Думаете, он поблагодарит меня за проделанную работу? Черта с два. Нет, сэр, я не стану вас допрашивать ради удовольствия этих партийных бонз.

Я кивнул, но Ленин не смог ввести меня в заблуждение. Давным-давно я усвоил, что ересь могут позволить себе только глубоко преданные люди. Только иезуит может жаловаться на Папу Римского, любящий родитель может высмеивать собственного ребенка, только сверхбогатый человек способен красть пенсы у обездоленных. А в Восточном Берлине лишь истинно преданные режиму люди могут с такой убежденностью толковать об измене.

На следующее утро, в семь часов, они повели меня вниз. Незадолго до этого я слышал, как к зданию подъехали машины, и начальник караула зычным голосом отдавал команды и рапорт. Так стараются, когда хотят произвести впечатление на высокое начальство.

Меня ввели в роскошный по восточноевропейским стандартам офис. В нем стоял финский письменный стол и кресла современного дизайна. На полу постелен коврик из овечьей шкуры. В воздухе ощущался слабый запах дезинфицирующего средства в сочетании с запахом политуры, напоминавший дешевый одеколон. Таков был аромат Москвы.

Фиона стояла возле стола. Мой друг Ленин в напряженной позе застыл рядом. Очевидно, он только что докладывал ей обо мне. Всем своим видом Эрих показывал, что он – подчиненный.

– Идите к себе и продолжайте работать. Я вас вызову, если понадобится, – совершенно свободно по-русски сказала Фиона. Меня всегда приводило в восхищение то, как она владеет этим языком. Значит, так называемый Эрих Штиннес был русским и, без сомнения, офицером КГБ. Черт возьми, но он прекрасно говорил по-немецки с берлинским акцентом. Возможно, он вырос здесь. Как и я, был сыном оккупанта…

Фиона выпрямилась и взглянула на меня.

– Ну? – сказала она.

– Привет, Фиона, – отвечал я.

– Ты догадался?

Это была не домашняя Фиона. Более жесткая, уверенная в себе и раскрепощенная. Вероятно, она почувствовала облегчение, снова став сама собой, прожив целую жизнь, полную обмана.

– Иногда я была почти уверена, что ты обо всем догадался.

– О чем следовало догадываться? Все и так было очевидно.

– Почему же ты ничего не предпринимал? – В ее голосе зазвенел металл. Казалось, она заставляла себя действовать автоматически, словно машина, принимающая самостоятельные решения.

– Ты же знаешь, как все было, – неопределенно сказал я. – Хотелось надеяться, что всему есть объяснения. Я сдерживал эмоции. Мне не хотелось в это верить. Ты не совершала никаких ошибок, если ты это имеешь в виду.

Разумеется, это была неправда, и она это знала.

– Мне не следовало передавать документы в рукописном виде. Я знала, что эти идиоты оставят их в досье. Они обещали…

– Здесь не найдется что-нибудь выпить? – спросил я.

Теперь, когда все открылось, мне было легче воспринимать правду. Легче, чем постоянно ее бояться. Вероятно, страх намного хуже действительности, как надежда в целом лучше, чем ее осуществление.

– Возможно. – Она принялась открывать ящики стола, пока не обнаружила почти полную бутылку водки. – Это подойдет?

– Сгодится все что угодно, – сказал я, беря с полки чайную чашку и наливая водку.

– Тебе нужно меньше пить, – сказала она безразличным тоном.

– С твоими сюрпризами это не так просто сделать.

Я залпом опустошил чашку и налил еще.

Она едва заметно улыбнулась.

– Мне не хотелось, чтобы все кончилось именно так.

– Похоже на фразу из голливудского фильма, – заметил я.

– Ты слишком близко принимаешь все к сердцу.

– Все не так, как хотелось бы.

– Я всегда ставила условие: с тобой ничего не должно случиться. После Гдыни во время всех твоих командировок тебе обеспечивалась полная безопасность.

– Значит, всякий раз ты меня предавала.

То, что она заботилась о моей безопасности, было для меня унизительно.

– Тебя отпустят. Сегодня же, сейчас, утром. Угроза Вернера тут роли не сыграла.

– Вернер?

– Он встретил меня после посадки самолета в Берлин-Тегеле. Угрожал пистолетом. Требовал, чтобы тебя освободили. Вернер так и остался школьником, – сказала она. – До сих пор играет в детские игры и верен школьной дружбе. Ты тоже был такой, когда я тебя впервые встретила.

– А я, вероятно, уже не такой, – заметил я.

– Я от этого ничего не выиграла. – Она приблизилась ко мне как бы для того, чтобы взглянуть на меня в последний раз. – Это ты ловко придумал, сказав, что поедешь первым. Я подумала, что вовремя успею прибыть сюда, чтобы взять Брамса Четвертого. Твоего драгоценного фон Мунте.

– Вместо него ты изловила меня.

– Да, дорогой, все было отлично сработано. Ну, а если я не пожелаю с тобой расстаться?

– Этого ты не сделаешь, – сказал я. – Тебе не нужно, чтобы я находился рядом. В советской же тюрьме я бы тебе только мешал самим фактом своего существования. К тому же муж-заключенный не будет соответствовать той социальной морали, какую ты проповедуешь. Или, не приведи Господь, исповедуешь?

– Ты прав.

– По меньшей мере ты не ищешь оправданий, – заметил я.

– Зачем? Ты все равно не поймешь. Ты не признаешь классовую систему и то, как она функционирует. А я во имя победы прогрессивной системы кое-что реально делаю.

– Объяснять ничего не нужно, – сказал я. – Пусть останется что-нибудь неразгаданное.

– Ты всегда останешься высокомерным простофилей, какого я встретила на вечеринке у Фредди Спрингфилда.

– Хотелось бы надеяться, что я чуть-чуть лучше того юнца, которого тебе удалось тогда одурачить.

– Тебе не о чем жалеть. Вернешься в Лондон и займешь место Дики Крайера. К концу года выставишь на улицу Брета Ранселера.

– В самом деле?

– Я сделала из тебя героя, – с горечью сказала она. – Ты заставил меня спасаться бегством, а ведь ни один человек не догадывался о том, кто я. До тех пор, пока ты не позвонил и не сообщил мне о существовании рукописных документов, я думала, что смогу продолжать работать долгие годы.

Я не отвечал. Еще несколько лет назад я должен был самому себе признаться, в чем состоит правда. А она была в том, что я был для Фионы козырным тузом. Кто бы мог поверить, что Бернард Сэмсон женится на иностранном агенте и не поймет этого? Когда она вышла за меня замуж, жизнь ее осложнилась, но оказалась в большей безопасности.

– Ты спас своего особо ценного агента. Обеспечил переправку Брамса Четвертого на ту сторону. Теперь все твои остальные агенты смогут с облегчением вздохнуть.

Я по-прежнему не отвечал. Возможно, она водила меня за нос. Я предпочитал помалкивать насчет Брамса, пока не будет полной уверенности в том, что супруги Мунте находятся в безопасности.

– Да, мой дорогой. – Ты – удачливый профессионал. Только в семейной жизни тебе не повезло. Теперь у тебя – ни дома, ни жены, ни детей.

Она явно злорадствовала. Я понимал, что она хочет вывести меня из равновесия. Точно так она разговаривала прежде, правда, поводы были другие. Таким же тоном она иногда критиковала Вернера, правильность моей речи, мое произношение, мои костюмы, моих бывших подружек.

– Могу я уехать сейчас?

– Майор Эрих Штиннес, который тебя арестовал, отвезет тебя на КПП «Чарли» в девять часов. Все формальности выполнены. Все у тебя будет хорошо.

Она улыбалась. Ей доставляло удовольствие демонстрировать мне, какая власть у нее, полковника КГБ. Ей тоже ничего не угрожало. Комитет государственной безопасности заботился о своих кадрах, это он делал всегда. Лишь остальной мир они готовы были смешать с дерьмом.

Я повернулся, чтобы уйти, но женщины не любят, чтобы все кончалось подобным образом. Они предпочитают усадить вас за стол, признести назидательную речь. Иногда пишут длиннейшее послание, чтобы последнее слово осталось за ними.

– Дети будут учиться в самой престижной московской школе. Все это я уже устроила. Вероятно, время от времени ты сможешь видеться с ними, но наверняка обещать я не могу.

– Разумеется, – поддакнул я.

– Я не могу отправлять их погостить в Англию, дорогой. Вряд ли ты их отпустишь обратно, так ведь?

– Конечно, – ответил я. – Так мне можно идти?

– Я погасила задолженность в банке и положила на твой счет шестьсот фунтов, чтобы расплатиться с няней. И еще сотню на оплату разных счетов. Перечень всех дел находится у менеджера банка, мистера Мура.

– Прекрасно.

– Генеральный, конечно же, тебя вызовет. Можешь ему сказать, что наша сторона не станет распространяться насчет моего бегства. Думаю, его это вполне устроит после всех скандалов, которые секретная служба имела на протяжении последнего года.

– Я ему все передам, – пообещал я.

– Тогда до свидания, дорогой. Поцелуешь меня на прощание?

– Нет, – отрезал я и открыл дверь.

На лестнице меня дожидался Ленин, державший в руках кожаную кепку. Он увидел у меня за спиной Фиону и не посмел улыбнуться в присутствии старшего по званию. Интересно, знал ли он, что Фиона моя жена. Она, по всей вероятности, будет работать не в Берлине. Бедняга Эрих Штиннес.

Когда мы спустились на первый этаж, я его обогнал. Эрих поспешил нагнать. А я уже шагал к выходу, чтобы поскорее выбраться из этого мерзкого заведения.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спросил меня Ленин, подавая знак шоферу.

– Например? – поинтересовался я.

Я сидел в «вольво» черного цвета и смотрел на освещенные солнцем улицы. Сталиналлее за одну ночь превратилась в Карл-Марксаллее. К утру следующего дня все указатели заменили новыми. Александерплац, поворот налево на Унтерден-Линден, а затем снова налево к КПП «Чарли», он уже показался в самом конце Фридрихштрассе.

– Я переправлю вас через КПП, – сказал Штиннес.

Водитель подал сигнал. Пограничная полиция узнала машину, шлагбаумы пошли вверх, и мы без остановки миновали границу.

Американский солдат в стеклянной будке на западной стороне едва удостоил нас взглядом.

– Достаточно, – сказал я. – Здесь я возьму такси.

На самом же деле я уже заметил Вернера. Он сидел в машине, стоявшей на противоположной стороне улицы, в том самом месте, где мы всегда стояли, когда дожидались кого-либо у КПП «Чарли».

Наша машина развернулась и затормозила. Я вышел и глубоко вдохнул такой знакомый берлинский воздух. Хотелось броситься бежать в направлении канала и потом вдоль него – к площади Лютцовплац, а затем к бывшему отцовскому офису на Тауенциенштрассе. Я обычно открывал там его стол и брал плитку шоколада из служебного рациона. Я взбирался на гору щебня, что занимала половину улицы, и съезжал с нее на противоположной стороне в туче пыли. Торопливо пробирался через аккуратно прибранные развалины клиники, где с такой любовью были сложены – один к одному – щербатые кирпичи, уцелевшие куски обгоревшего дерева и чистые бутылочки. В магазине на углу я спрашивал у мистера Маузера, может ли Аксель выйти поиграть. Потом мы шли искать Вернера и, когда была охота, отправлялись купаться. Было это вот в такой же день…

– Нормально все прошло, Вернер?

– Час назад я звонил в Англию, – отвечал Вернер. – Я знал, что ты сразу об этом спросишь. Дом твоей матери охраняется вооруженной полицией. Так что у русских ничего не выйдет. Дети в безопасности.

– Спасибо, Вернер, – сказал я.

Мысли о детях отвлекали меня от мыслей о Фионе. А лучше было вообще ни о чем не думать.

Len Deighton

Mexico Set

— Так и лезут под колеса, жить им надоело, — пробурчал Дики Крайер, ударив по тормозам, чтобы не сбить мальчишку-газетчика. Мальчуган весело ухмыльнулся и с нарочитой развязностью завзятого танцора продолжил скользить меж еле плетущихся автомашин. «Шестерке грозит расстрел», «Циклон движется на Веракрус» — кричали черные крупные буквы газетных заголовков. Весь верх первой полосы занимала жуткая фотография, сделанная во время кровавого уличного боя в Сан-Сальвадоре.

День клонился к вечеру. Улицы заливал тот странный яркий, но не дающий теней свет, который предшествует грозе. Весь шестиполосный поток на Инсурхентес застыл. Еще больше мальчишек с газетами высыпало на дорогу, показалась цветочница, потом парень с лотерейными билетами, свернутыми наподобие рулона туалетной бумаги.

Посматривая по сторонам, между машинами двигался красивый мужчина в старых джинсах и клетчатой рубахе, его сопровождал маленький мальчик. В руке мужчина держал бутылку из-под кока-колы. Он сделал большой глоток, запрокинул голову, устремив взгляд в небо, выпрямился, замер, словно бронзовое изваяние, и выпустил изо рта огромный огненный шар.

— Вот черт! — взорвался Дики. — Это ж опасно.

— Он зарабатывает этим на жизнь, — объяснил я.

Для меня это был не первый пожиратель огня. Их увидишь везде, где случаются большие пробки. Я включил радиоприемник, но в динамике из-за наэлектризованной атмосферы стоял сплошной треск. В машине было жарко. Я опустил стекло, но воздух был так загазован, что я тут же закрыл окно. Подставил ладонь под кондиционер — тот гнал тепло.

Фокусник снова выдал большой оранжевый шар.

— Опасно для нас, — пояснил Дики, — для тех, кто в машинах. Такое пламя да бензинные пары — представляешь себе? — Донеслись дальние раскаты грома. — Разве только что дождь пойдет, — добавил он.

Я глянул на небо. Низкие черные тучи по краям были тронуты позолотой. Солнце, багровое от вечно висящего над городом смога, с трудом протискивалось между стеклянными зданиями, пропитанными его светом.

— А чья это машина? — поинтересовался я.

Виляя из стороны в сторону и чудом не задевая автомашины, проскочил мотоциклист. У него за спиной, на заднем сиденье, одна на другой высились коробки с пивом. Он едва не сбил цветочницу.

— Это из какого-то посольства, — ответил мне Дики. Он отпустил педаль тормоза, и голубой «шевроле» продвинулся на несколько футов. Потом снова все замерло. В любом городе за северной границей Мексики на наш автомобиль, хотя он и сошел только что с конвейера, никто лишний раз и не взглянул бы. Но не в Мехико — городе, куда едут умирать старые автомашины. Большинство автомашин вокруг нас были мятые, битые, ржавые либо покрашенные в яркий оттенок одного из основных цветов. — Один друг дал попользоваться.

— Я мог бы и сам догадаться, — заметил я.

— Им сообщили поздно. Они лишь позавчера узнали, что мы едем. Генри Типтри — он встречал нас в аэропорту — выделил нам ее. По блату, потому что я знаю его с Оксфорда.

— Лучше б ты его там не знал. Тогда бы мы взяли машину в «Хертце»[3] — с исправным кондиционером.

— Значит, отдаем эту обратно, — раздраженно проворчал Дики, — и говорим, что она, мол, недостаточно хороша для нас.

Пожиратель огня выпустил очередной огненный шар, а мальчик стал бегать от машины к машине и собирать песо за представление, которое давал отец.

Дики полез в прорезной карман пиджака из грубой ткани, достал оттуда несколько мексиканских монет и протянул их мальчугану. Потрепанный рабочий костюм Дики, ковбойские башмаки плюс непричесанные курчавые волосы — все это привлекло к нему в аэропорту Мехико повышенный интерес со стороны иммиграционного чиновника — весьма строгой на вид женщины. Внешность Дики никак в ее глазах не вязалась с его дорогими чемоданами, облепленными ярлыками исключительно первого класса. Если бы не вмешательство друга Дики, советника, который быстро о чем-то переговорил с женщиной, Дики не миновать бы унизительной процедуры обыска карманов.

Дики представлял собой любопытную смесь учености и никого не щадящей амбициозности. У него не хватало тонкости восприятия, и часто неадекватная оценка людей, места действия и общей ситуации портила все дело. Вместо носителя холодного ума и трезвого расчета — именно таким он казался сам себе — он мог предстать заурядным шутом. Шутовство шутовством, но оно не делало его менее опасным — для друзей и врагов.

Продавщица цветов нагнулась, постучала по стеклу и кивнула Дики.

— Vamos! — крикнул он ей.

За необъятной охапкой цветов почти невозможно было разглядеть лица самой цветочницы. Гигантский букет играл всеми красками, там были цветы всех форм и размеров. Можно было выбрать цветы на свадьбу и цветы хозяйке дома, цветы любовнице и цветы ревнивой жене.

Скопление машин зашевелилось.

— Vamos! — выкрикнул Дики еще громче.

Я полез в карман за деньгами. Женщина заметила мое движение и быстро отделила от букета с дюжину роз на длинных ножках, хотя у нее были цветы и подешевле — типа ноготков или астр.

— Может, пригодятся, жене Вернера подарим.

Но Дики проигнорировал мое предложение.

— Уйди с дороги! — закричал он на эту пожилую женщину и рванул машину вперед. Женщина отпрянула в сторону.

— Осторожно, Дики, ты чуть не сбил ее.

— Я же сказал ей «vamos». Разве не говорил? И нечего ей делать на дороге. С ума посходили. Она все прекрасно слышала.

— «Vamos» означает «о'кей, поехали», — попытался объяснить ему я. — Она могла подумать, что ты согласился купить.

— В Мексике это означает и «катись», «пошел вон», — заспорил Дики, вплотную следуя за белым автобусом «фольксваген», до отказа забитым пассажирами и коробками с помидорами, помятым и заляпанным грязью — последнее означало, что он ходит по проселочным дорогам, а время сейчас стояло дождливое. Выхлопная труба автобуса держалась на проволоке, кожух двигателя, размещенного сзади, был снят — для лучшего охлаждения. Двигатель так завывал, что Дики приходилось здорово напрягать голос. — Vamos, убирайся — они так в ковбойских фильмах переводят.

— Она, может, и не ходит на ковбойские фильмы, — предположил я.

— Ты давай посматривай на карту города.

— Да это не карта, просто схема. Здесь обозначены только главные улицы.

— Свою мы найдем, она рядом с Инсурхентес.

— Ты знаешь, Мехико какой большой? Длина Инсурхентес — около тридцати пяти миль, — просветил я Дики.

— Так, ты смотри со своей стороны, а я буду со своей. Фолькман говорил, это в центре. — Дики презрительно фыркнул. — Они называют город «Мексико». Никто не говорит «Мексико-Сити». Так и зовут — «Мексико»[4].

Я не стал спорить с ним. Отложив в сторону маленький разноцветный план города, я взялся рассматривать людные улицы. Час-другой помотаться по городу — превеликое удовольствие. Если Дики этого добивался, то он своего достиг.

— «Где-то в центре города» означает Пасэо-де-ла-Реформа, — сказал Дики. — Там поблизости есть колонна с золотым ангелом. По крайней мере, так это понимает турист, который впервые приезжает сюда. А Вернер Фолькман и его жена здесь как раз впервые, так?

— Вернер говорит, что это у него второй медовый месяц.

— С Зеной, на мой взгляд, и одного достаточно, — съязвил Дики.

— Больше чем достаточно, — согласился с ним я.

— Убью этого твоего Вернера, если он привез нас сюда из Лондона гоняться за призраками.

— Полезно иногда оторваться от письменного стола, — примирительным тоном произнес я.

Так Вернер стал «моим» и останется таковым, если дело у нас не заладится.

— Тебе-то полезно, — возразил Дики, — тебе что терять. Твой стол от тебя никуда не уйдет. А вот на мое место метят с дюжину человек из нашей конторы. У Брета окажется желанный шанс взять на себя мою работу. Ты это понимаешь или нет?

— Как это Брет может зариться на твою работу? Он же выше тебя по должности.

Мы плелись со скоростью миль пять в час. Через заднее стекло автобуса на Дики уставился чумазый мальчуган. Его дерзкий взгляд, похоже, раздражал Дики. Дики повернул голову ко мне.

— Брет сейчас ищет подходящую работу, и моя ему подходит. Его группу закрывают, и он останется безработным. Сейчас идет борьба, кому достанутся комнаты. И кому — машинисточка, высокая такая, блондинка, еще белые свитера носит.

— Глория, что ли?

— Ой, уж не хочешь ли ты что-нибудь сказать?

— Мы, рабочие лошадки, все держимся вместе, — уклончиво ответил я.

— Занятно. Так вот, если Брет сядет на мое место, ты у него попрыгаешь. О работе со мной будешь вспоминать как о празднике. Хотя бы это ты, надеюсь, понимаешь, старик?

Я, признаться, не знал, будто блестящая карьера Брета настолько застопорилась, чтобы привести в смятение Дики. Но Дики мог бы защитить докторскую по кабинетным играм, так что я готов был ему поверить.

— Вот Розовая зона, почему бы нам не оставить машину на стоянке какого-нибудь отеля и не взять такси? — предложил я.

Дики, похоже, почувствовал облегчение при мысли переложить тяжесть поиска Вернера Фолькмана на плечи таксиста, но Дики был бы не Дики, если б пару минут не повозражал. Когда Дики перешел в правый ряд, чумазый в автобусе улыбнулся и напоследок состроил моему соседу такую мерзкую рожу, что тот глянул на меня и спросил:

— Ты, что ли, строишь ему рожицы? Ради Бога, Бернард, вспомни, сколько тебе лет.

Дики пребывал в дурном настроении, и от разговора о работе оно не повышалось.

Он свернул с Инсурхентес на восток, и мы ехали, пока не увидели автостоянку, расположенную под одним из крупных отелей. Очутившись под крышей, Дики включил фары. Тут был совсем другой мир, в котором комфортно устроились «мерседесы», «кадиллаки», «порше», сияющие здоровьем, благоухающие новой резиной и оберегаемые двумя вооруженными охранниками из службы безопасности отеля. Один из них небрежно сунул квитанцию под «дворник» и поднял шлагбаум, так что можно было въезжать.

— Значит, твой школьный дружок Вернер сел тут на хвост человеку КГБ. И зачем нашей европейской службе надо было настаивать, чтобы я ехал сюда, да еще в такой отвратительный сезон? — недовольным тоном спросил Дики, медленно курсируя по гаражу в поисках свободного места.

— Это не Вернер нашел Эриха Штиннеса, — уточнил я, — а его жена. Ну наши и подняли тревогу… Вон место есть.

— Маловато для нашей машины… Тревогу забили, говоришь? Про это можешь мне не рассказывать, старик. Это моих рук дело. Германия все-таки на моем попечении. Но я никогда не видел Эриха Штиннеса, я же его от марсианина не отличу, мне все одно. Ты единственный, кто может его узнать. Мне-то что тут делать?

— Ты здесь для того, чтобы принимать ответственные решения. Мне и должность не позволяет, и доверие ко мне не то… О, вон там, смотри, за белым «мерседесом».

— Мм-мм, — одобрительно промычал Дики.

Нелегко ему было вместить большую машину в ограниченное белыми линиями пространство. Один из охранников — крупный детина с непроницаемым, как у опытного игрока в покер, лицом, в легкой накрахмаленной форме цвета хаки и тщательно начищенных высоких ботинках — подошел взглянуть на нас. Он стоял, уперев руки в боки, и внимательно наблюдал, как Дики дергается взад-вперед, чтобы встать между белым «мерседесом» с откидным верхом и бетонным столбом, украшенным пятнами лака с других автомобилей.

— У тебя действительно что-то было с этой блондинкой, которая работает у Брета? — неожиданно вспомнил Дики, после того как забросил свое безнадежное занятие и повел машину на другое место, где виднелась табличка «занято».

— С Глорией? А я-то думал, что все знают про нас с Глорией. — На самом деле я был знаком с ней не более чем Дики, но не мог удержаться, чтобы не уязвить его. — А что мне, жена меня бросила, я снова свободный человек.

— Твоя жена сбежала, — едко заметил Дики, — и работает на этих проклятых «русские»[5].

— С этим закончено, все, проехали.

Мне не хотелось говорить о жене, детях и прочих подобных вещах, а если бы я и надумал, то в последнюю очередь стал бы исповедоваться перед Дики.

— Вы с Фионой были очень близки друг другу, — тоном обвинителя проговорил Дики.

— Любить жену — это еще не преступление.

— Что, вторгаюсь в запретную тему, да?

Дики получил удовольствие от того, что задел меня за живое и увидел при этом мою реакцию. Конечно, не стоило реагировать на его шпильки. На мне висела косвенная вина — за связь с преступником. И я вторично стал стажером в своем ведомстве, и оставаться мне им, пока я снова не докажу свою лояльность. Официально мне и слова никто не сказал, но эта легкая вспышка темперамента у Дики была отнюдь не первым свидетельством того, что в действительности обо мне думают на службе.

— Я сюда приехал не для того, чтобы обсуждать Фиону, — отрезал я.

— Ладно, хватит ругаться. Поедем к твоему другу Вернеру, разберемся с тем делом и сматываемся. Я уже не могу дождаться, когда выберусь из этой грязной дыры. Январь, февраль — вот когда знающие люди приезжают в Мексику, а не в разгар дождливого сезона.

Дики открыл дверцу автомобиля и вышел. Я переполз на левую сторону и тоже вышел с его стороны.

— Prohibido aparcar[6], — объявил нам охранник. Скрестив руки на груди, он перегородил нам дорогу.

— В чем дело? — не понял Дики, и охранник повторил свою фразу.

Дики улыбнулся и на своем школьном испанском попытался объяснить верзиле, что мы проживаем в отеле и хотим на полчаса оставить машину. И что у нас сейчас очень важное дело.

— Prohibido aparcar, — еще раз бесстрастно сказал охранник.

— Дай ему денег, Дики, ему больше ничего не надо.

Охранник перевел взгляд на меня и тыльной стороной согнутого большого пальца провел по своим пышным черным усам. Размеров он был внушительных — с Дики ростом, но в два раза шире его.

— Ничего он у меня не получит, — твердо заявил Дики. — Я не собираюсь платить дважды.

— Тогда давай я заплачу, у меня есть тут кое-какая мелочь.

— Не лезь, — осадил меня Дики. — Надо уметь разговаривать с этими людьми. — Он пристально посмотрел на охранника и почти выкрикнул: — Nada! Nada! Nada! Entiende?[7]

Охранник посмотрел на наш «шевроле», потом взял двумя пальцами «дворник», оттянул и отпустил. Получился приличной силы удар.

— Он сломает машину, — вмешался я. — Не время ввязываться в сражение, из которого нельзя выйти победителем.

— Я не боюсь его, — упорствовал Дики.

— Знаю. Зато я боюсь.

Я встал перед Дики, пока тот не успел налететь на охранника. Под внешним мягким обаянием Дики прятались такие черты, как необузданность, ярость, к тому же он исправно посещал клуб дзюдо в министерстве иностранных дел. Дики ничего не боялся, вот почему я не любил работать вместе с ним. Я вложил несколько сложенных бумажек в приготовленную ладонь верзилы и подтолкнул Дики к табличке «Лифт в вестибюль отеля». Охранник проводил нас все тем же бесстрастным взглядом. Дики Крайера не удовлетворил исход противостояния. Он полагал, что я защитил его от охранника, и чувствовал себя униженным моим вмешательством.

Вестибюль отеля представлял собой распространившуюся по всему миру комбинацию из тонированных зеркал, искусственного мрамора и мягких ковров на полу. Везде считают, что на странствующую публику производит впечатление именно это сочетание. Мы сидели посреди плантации искусственных растений и смотрели на фонтан.

— Machismo[8], — проворчал Дики. Мы сидели и ждали, пока швейцар в цилиндре сыщет нам такси, которое отвезет нас к Вернеру. — Machismo, — повторил он задумчиво. — Это в каждом из них, будто других проблем нет. Поэтому тут ничего по-человечески и не делают. Пойду заявлю администратору про этого ублюдка.

— Повремени, пока машину не заберем, — посоветовал я.

— Слава Богу, хоть посольство прислало советника встретить нас. Это означает, что Лондон дал им указание обеспечить нам полное дипломатическое содействие.

— Или что здешнему посольству, включая твоего дружка Типтри, времени некуда девать.

Дики поднял голову, оторвавшись от подсчета дорожных чеков, и медленно проговорил:

— Мне очень хотелось бы, Бернард, чтобы ты помнил, что мы находимся в Мексике.

Это был совсем другой Вернер Фолькман. Не тот вечно погруженный в свои мысли еврейский сирота, с которым я учился в школе, не тот гениальный юнец, с которым я рос в Берлине, не тот богатый, набирающий брюшко банкир, которого принимали как своего по обеим сторонам Стены. Этот другой Вернер обладал крепкой, мускулистой фигурой, носил хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами и хорошо сидящие на нем хлопчатобумажные же брюки в полоску. Большие усы с опущенными кончиками были аккуратно подстрижены, то же и густые черные волосы. Отдых с двадцатидвухлетней женой омолодил его.

Фолькманы остановились в прекрасной квартире на шестом этаже дома, расположенного в небольшом дорогом квартале деловой части города. Сейчас Вернер стоял на балконе, откуда открывался вид на необъятный Мехико и горы вдали. Заходящее солнце окрасило мир в красно-розовые цвета. Грозовые тучи прошли, по небу плыли длинные рваные золотистые лоскутья. Они напоминали собой плакаты с рекламой отдыха под заходящим солнцем, оборванные рукой прошедшего мимо вандала.

Балкон был такой большой, что на нем свободно разместился комплект садовой мебели — белого цвета и дорогой — и кадки с тропическими растениями. От солнца балкон защищала густая листва вьющихся растений. На полочках, наподобие книг, выстроилась коллекция кактусов. Вернер разливал из стеклянного кувшина розовую мешанину — нечто вроде разбавленного водой фруктово-овощного салата. Здесь эту штуку подают на вечеринках, и никто в результате не напивается допьяна. Выглядела она неаппетитно, но в такую жару я с удовольствием выпил стаканчик.

Дики Крайер раскраснелся от жары. На ковбойской рубашке у него проступили пятна пота. Он снял накинутый на плечи голубой пиджак из грубого хлопка, небрежно бросил его на стул и принял от Вернера стакан с напитком.

Зена, жена Вернера, протянула свой стакан, чтобы ей долили. Она растянулась во весь рост в шезлонге, загорелая кожа ее рук и ног проглядывала сквозь полосатое платье всех цветов радуги. Когда она потянулась за стаканом, чтобы сделать очередной глоток, немецкие журналы мод, лежавшие у нее на животе, соскользнули и упали на пол. Зена чертыхнулась. У нее был необычный выговор, характерный для выходцев с бывших германских территорий на Востоке. Это, пожалуй, было единственное, что она унаследовала от своих оставшихся ни с чем родителей, и мне казалось, что ей будет лучше в жизни, если она освободится от этого единственного наследства.

— А что в этом напитке? — поинтересовался я.

Вернер поднял с пола журналы и протянул их жене. В бизнесе он проявлял жесткость, в дружбе — открытость, а Зене потакал во всем. Вернер доставал деньги у западных банкиров для финансирования экспорта в Восточную Германию, а потом получал деньги с восточногерманского правительства, имея крошечный навар с каждой операции. Расчеты происходили через авали. Эта категория бизнеса не относилась к банковской, и заниматься им мог кто хотел, но многие обожглись на этом. Если бы Вернер был размазней, он в этом бизнесе не выжил бы.

— Что за напиток? Фруктово-овощной сок, — объяснил Вернер. — В таком климате еще рано пить что-то алкогольное.

— Только не для меня, — возразил я.

Вернер улыбнулся, но не сдвинулся с места в поисках чего-нибудь покрепче. Это был мой старый и близкий друг, из тех старых друзей, что могут позволить себе в твой адрес такую нелицеприятную критику, на которую не отважится иной новый враг. Зена тоже не шелохнулась и не подняла глаз, делая вид, будто увлечена чтением журнала.

Дики вошел в балконные джунгли, чтобы взглянуть на город. Через образовавшийся прогал я разглядел, что транспорт движется черепашьим шагом. На улице прямо под нами замигали красные огни и завыли сирены: два полицейских автомобиля в обход пробки пошли прямо по тротуару. Говорят, что в этом пятнадцатимиллионном городе преступления совершаются каждые две минуты. Уличный шум здесь не прекращается никогда. Как только заканчивается поток возвращающихся по домам служащих, на дороги высыпают клиенты ресторанов и кинотеатров района Сона-Роса — Розовая зона.

— Сумасшедший дом, — проскрипел Дики.

Злобного вида черный кот, дремавший на подставке для ног, проснулся, мягко спрыгнул на пол, затем подошел к Дики и вонзил ему когти в голень, а сам поднял голову, желая посмотреть, как тому это понравится.

— Дьявол! — вскрикнул Дики. — Пошел вон, скотина!

Он попытался пнуть его ногой, но промахнулся, потому что кот быстро отскочил в сторону, словно подобную акцию против других гринго он проделывал уже не раз. Перекосив лицо от боли и потирая ногу, Дики ушел подальше от кота на другой конец балкона, где стал разглядывать уголок, в котором были собраны изделия из обожженной глины, старые маски, поделки из ткани. Все это напоминало лавку изделий народного промысла. И денег стоило, видать, немалых.

— Симпатично у вас тут, — изрек Дики.

В его устах это означало больше чем легкую насмешку. Такие вещи были совсем не в его вкусе. Все, что сильно отличалось от мебели из магазинов Хэррода, он на дух не принимал.

— Это принадлежит дяде и тетке Зены, — пояснил Вернер. — Мы присматриваем за их хозяйством, пока они в Европе.

Теперь мне стали понятны записи в блокноте у телефона. Аккуратным почерком Зены там было вписано: «бокал», «стакан», «бокал», «фарфоровая вазочка с голубыми цветками». Это был реестр разбитого — пример приверженности Зены к порядку и честности.

— Плохой сезон вы выбрали, — заметил Дики. — Или, точнее, хороший сезон выбрал дядя Зены. — Он осушил стакан и держал его дном кверху, пока кусочки льда, огурцов и лимона не сползли ему в рот.

— Зене нравится, — сказал Вернер.

Можно подумать, что его мнение не имеет значения.

Зена, не отрываясь от журнала, сообщила:

— Люблю солнце.

Она повторила эту фразу еще раз и вернулась к журналу, сразу же на свою строку.

— Только вот дожди, — пожаловался Вернер. — Да еще такие грозы, что дух захватывает.

— Так вы видели этого Штиннеса? — как бы между прочим осведомился Дики, словно не ради этого мы тащились сюда за четыре тысячи миль.

— В «Кронпринце», — ответил Вернер.

— А что это такое — «Кронпринц»? — спросил Дики, поставив стакан и вытерев пальцы бумажной салфеткой.

— Клуб.

— Какого рода?

Дики положил руки за спину, засунул большие пальцы за кожаный ремень и в задумчивости посмотрел на носки своих ковбойских башмаков. Кот подобрался к Дики и выбирал момент, чтобы вцепиться ему в икры. Дики снова хотел как следует пнуть кота, но тот проявил отменную реакцию.

— Пошел вон! — громко крикнул на кота Дики.

— Извините за кота, — обратился к Дики Вернер, — но я думаю, что тетя Зены и пустила-то нас сюда, чтобы было кому присмотреть за Херувино. Это все ваши джинсы. Кошки любят драть грубую хлопчатобумажную ткань.

— Больно-то как, — жаловался Дики, потирая ногу. — Надо обрезать ему когти или еще что-то придумать. В этих местах кошки являются переносчиками заболеваний.

— А какое имеет значение, какого рода клуб? — неожиданно задала вопрос Зена.

Она захлопнула журнал и движением головы откинула волосы назад. С распущенными волосами она выглядела совсем по-другому. Это уже была не женщина, своим трудом зарабатывающая себе на жизнь, а праздная дама. Волосы у Зены были длинные и иссиня-черные, заколотые сзади серебряным мексиканским гребнем. Зена достала его, провела несколько раз по волосам и снова заколола.

— Это клуб бизнесменов — выходцев из Германии, — объяснил нам Вернер. — Существует с тысяча девятьсот второго года. Зене нравится там буфет и танцы по пятницам. Здесь в городе большая немецкая колония. Давно уже.

— Вернер говорил, что за отыскание Штиннеса должны заплатить, — подала голос Зена.

— Обычно да, — уклончиво ответил Дики, хотя знал, что за столь обычную информацию почти нет шансов получить вознаграждение. Должно быть, Вернер нарочно придумал это, чтобы побудить Зену помочь нам. Я взглянул на Вернера, а он, не меняя выражения лица, — на меня.

— А откуда вы узнали, что это действительно Штиннес? — спросил Дики.

— Точно Штиннес, — уверенно заявил Вернер. — Его имя есть в списке членов клуба, и в баре кредит на его имя.

— И еще чековая книжка, — добавила Зена. — На чеках — его имя.

— В каком банке? — спросил я.

— «Бэнк оф Америка», — ответила мне Зена, — филиал в Сан-Диего, штат Калифорния.

— Имена — это еще ничего не значит, — возразил Дики. — Откуда вы знаете, что это человек КГБ? Хорошо, пусть даже так, но откуда такая уверенность, что это тот самый, который допрашивал Бернарда в Восточном Берлине? — При этом он сделал небрежный жест в мою сторону. — Это может быть лицо, прикрывающееся тем же самым именем. Мы знаем, что в КГБ так делают. Я правильно говорю, Бернард?

— Да, бывало такое, — подтвердил я, хотя убей меня Бог, если в моей памяти хранился случай, чтобы тугие на раскачку, но аккуратные чиновники из КГБ прибегали к таким заезженным приемам.

— И сколько? — вступила в разговор Зена. Когда Дики взглянул на нее и непонимающе вздернул брови, она повторила свой вопрос более распространенно: — Сколько вы собираетесь нам заплатить за информацию о Штиннесе? Вернер говорил, что он вам нужен до зарезу. Вернер говорил, что это очень важная фигура.

— Не торопитесь, — придержал ее Дики. — Пока что у нас его нет. Мы еще не смогли точно идентифицировать его.

— Эрих Штиннес, — затараторила Зена, словно рассказывала наизусть хорошо выученное стихотворение, — около сорока, редеющие волосы, дешевые очки, дымит как паровоз, берлинское произношение.

— Борода есть?

— Бороды нет, — ответила Зена и поспешно добавила: — Должно быть, он сбрил ее.

О, эта женщина так просто не откажется от своих притязаний.

— И вы, значит, говорили с ним? — спросил я.

— Он там бывает каждую пятницу, — снова включился в разговор Вернер. — Буквально каждую. Он сказал Зене, что работает в советском посольстве. Говорил, что он просто шофер.

— Вечно они шоферы, — прокомментировал я. — Так они говорят, когда их спрашиваешь, откуда у них такие шикарные машины и почему они ездят куда им вздумается. — Я долил себе фруктового пунша Вернера. В графине уже почти ничего не осталось, кроме зеленой кашицы и разбухших кусочков лимона. — А он не говорил о книгах или американских фильмах, Зена?

Она рывком опустила ноги на пол, показав загорелые коленки и выше. Надо было видеть лицо Дики Крайера, когда Зена одергивала платье. В ней была та сексуальность, которая свойственна молодой и здоровой женщине, пышущей энергией. Теперь, когда она не сомневалась, что это тот самый Штиннес, в ее серых перламутровых глазах заиграли искорки.

— Да, верно. Говорил, что любит голливудские мюзиклы и английские детективные романы…

— Тогда это он, — отметил я вслух без особого энтузиазма. Втайне я надеялся, что тревога ложная и я сразу же вернусь в Лондон, домой, к детям. — Да, это «Ленин», тот самый, что сопровождал меня до контрольного пункта «Чарли», когда меня освободили.

— И что теперь будет? — спросила Зена.

Она была невысокой, едва по плечо Дики. Говорят, что невысокие люди обладают повышенной агрессивностью, которая будто бы призвана компенсировать их недостаток в росте. Но, глядя на Зену Фолькман, можно было подумать, что агрессивных людей природа нарочно делает покороче, чтобы они не установили господство над миром. В Зене агрессивность так и бурлила — словно кипящее молоко в невысокой кастрюльке, поднявшееся к самому краю и грозящее вот-вот выплеснуться.

— Так что вы с ним собираетесь делать? — не унималась она.

— Об этом не спрашивают, — посоветовал ей Вернер.

— Мы хотим поговорить с ним, миссис Фолькман. Никаких грубостей и насилия — вы ведь этого опасаетесь?

Я проглотил пунш. Сейчас рот у меня был забит кусочками льда и лимонными косточками. Зена улыбнулась. Она боялась не применения силы, а перспективы не получить денег за свои хлопоты. Она встала и медленно потянулась, поводя плечами, подняв над головой одну, потом другую руку, лениво демонстрируя свою сексуальность.

— Вам нужна моя помощь? — спросила она.

Дики не ответил напрямую. Он перевел взгляд с Зены на Вернера, потом обратно и сказал:

— Штиннес — майор КГБ. Это слишком низкое звание, чтобы на него имелись приличные данные в компьютере. Большую часть сведений о нем мы имеем от Бернарда, Штиннес его допрашивал. — Его взгляд на меня в данном случае должен был подчеркнуть недостоверность сведений, не подтвержденных данными из других разведывательных источников. — Но его арена — Берлин. Что ему нужно в Мексике? Что это за игра, которую он ведет? И чего ему нужно в вашем немецком клубе? Он ведь, должно быть, русский по национальности?

Зена засмеялась.

— А вы порекомендовали бы ему «Перовский»? — И снова засмеялась.

— Зена очень хорошо знает этот город, Дики. У нее здесь и дяди с тетями, и двоюродные сестры с братьями, и племянник. Когда она в первый раз бросила школу, то жила полгода тут.

— Кто это или что это — Перовский? — спросил Дики.

Дики занимал должность контроллера резидентур нашей разведки в Германии и не любил, если над ним подшучивали. Еще я заметил, что он не сразу принял тон обращения к себе со стороны Вернера, когда тот начал называть его по имени.

— Зена шутит, — пояснил Вернер. — «Перовский» — это большой, но вроде хиреющий клуб для русских, он рядом с Национальным дворцом. На первом этаже там ресторан, он открыт для всех. Клуб появился после революции. Члены его — графы, князья и вообще народ, который сбежал от большевиков. Сейчас там здорово все перемешалось, но антикоммунистический дух по-прежнему жив. Сотрудники советского посольства обходят его стороной. Такой человек, как Штиннес — если пойдет туда и сболтнет там что-нибудь не то, — может вообще оттуда не выйти.

— Так уж и не выйти? — не поверил я.

Вернер повернулся ко мне.

— В этом городе жестокие нравы, Берни. Он совсем не такой, как на рекламных плакатах.

— А «Кронпринц» не так привередлив насчет членства? — полюбопытствовал Дики.

— Туда не ходят говорить о политике. Это единственное заведение в городе, где можно выпить настоящего немецкого бочкового пива и отведать доброй немецкой кухни, — продолжал рассказывать Вернер. — Очень популярное место. Туда приходят самые разные люди. Многие — из тех, которые находятся здесь проездом: экипажи самолетов, торговцы, старший персонал судов, бизнесмены, даже священнослужители.

— А сотрудники КГБ?

— Вы, англичане, бывая за границей, избегаете друг друга. А мы, немцы, любим бывать вместе. Восточные немцы, западные, беженцы, скрывающиеся от налогов, сбежавшие от жен, прячущиеся от кредиторов, скрывающиеся от полиции. Нацисты, монархисты, коммунисты и даже евреи вроде меня. Мы любим бывать вместе, потому что мы все из Германии.

— И даже вместе с такими немцами, как Штиннес? — съязвил Дики.

— Он, должно быть, жил в Берлине. У него такой же хороший немецкий, как у Берни, — сказал Вернер, взглянув в мою сторону. — Его язык звучит где-то даже более убедительно, потому что у него тип сильного берлинского акцента, который услышишь нечасто, разве что в некоторых рабочих пивных Берлина. Только когда я начал внимательно прислушиваться к его произношению, то уловил в нем что-то не то, еле заметное. С любым спорю, что в клубе думают, будто он немец.

— Он сюда приехал не загорать, — сказал Дики. — Такого человека могли прислать только для выполнения специального задания. А ты что думаешь, Бернард?

— Штиннес был на Кубе. Он мне сам рассказывал, когда мы с ним разговаривали. По делам кубинской службы безопасности. Я покопался в старых делах и пришел для себя к выводу, что он ездил туда давать им какие-то советы — в семидесятом, когда у них произошла большая чистка в верхах, очень солидная перетряска. Уже тогда Штиннес, должно быть, являлся в некотором роде экспертом по Латинской Америке.

— Бог с ним, с прошлым, — не унимался Дики. — А сейчас что он тут потерял?

— Поддерживает связь с агентурой, я полагаю. Гватемала относится к числу приоритетов КГБ, а она не так далеко отсюда. Тут любой может попасть туда. Граница — только джунгли.

— Не думаю, что в этом дело, — усомнился Вернер.

— Восточные немцы, — напомнил я им, — начали помогать Сандинистскому фронту национального освобождения задолго до того, как у него появились перспективы на победу и создание правительства.

— Восточные немцы поддерживают любого, кто способен быть бельмом на глазу у американцев, — сказал Вернер.

— Так что, ты думаешь, он все-таки тут делает? — не отставал от меня Дики.

Я был в нерешительности, потому что не знал, как много хочет услышать от меня Дики в присутствии Зены и Вернера, но, раз уж Дики ждет от меня ответа, решил сказать, что в голову придет.

— У Штиннеса хороший английский. Если чековая книжка — это не просто способ сбить нас с толку, то он приехал сюда на связь с агентурой, находящейся в Калифорнии, которая таскает им новейшие разработки по электронике и программированию с тамошних фирм.

Естественно, это была чистой воды импровизация: у меня не было ни малейшей догадки о целях пребывания здесь Штиннеса.

— А что это вдруг Лондону приспичило заняться этим делом? — спросил Вернер, который знал меня достаточно хорошо, чтобы сообразить, что я блефую. — Только не говорите мне тут, что ваша контора подняла переполох вокруг Штиннеса из-за того, что тот ворует у американцев компьютерные секреты.

— Ничего другого мне не приходит в голову, — только и мог я ответить.

— Бернард, только не надо со мной, как с ребенком, — попросил меня Вернер. — Не хочешь говорить — так и скажи.

Как бы в ответ на раздражительную реакцию Вернера Зена подошла к камину и нажала кнопку. Откуда-то из лабиринта комнат донесся звук шагов, и появилась женщина, явно индейских кровей. Голову она держала высоко, как и многие мексиканцы, словно они несли кувшин с водой на голове. Глаза ее были полуприкрыты.

— Я была уверена, что вам захочется попробовать мексиканской еды, — сказала Зена.

Этого мне лично хотелось меньше всего, но Зена, не дожидаясь нашей реакции, объявила женщине, что мы готовы сесть за стол немедленно. У Зены был бедный испанский, но говорила она на нем так бегло и самоуверенно, что от этого он казался лучше. Зена во всем была такая.

— Она прекрасно понимает немецкий и кое-как — английский, — сообщила нам Зена, после того как женщина ушла. Этим самым она предупредила нас, что нужно следить за собой и не болтать при этой женщине лишнего. — Мария работает у тети больше десяти лет.

— Но вы говорили с ней вовсе не по-немецки, — заметил Дики.

Зена улыбнулась ему.

— Вначале вы говорите «тортильяс», «такое», «гуакамоле», «кесадильяс»[9] и так далее, а потом добавляете рог favor[10] — и вас прекрасно поймут.

Стол выглядел весьма изящно. На скатерти ручной вышивки сияли серебром приборы, переливался на свету хрусталь. Еда была вкусная и, слава Богу, не слишком мексиканская. Я не большой любитель примитивных вариаций тортильяс, кашицы из бобов с перцем, от которой немеет все во рту и жжет все внутренности «от Далласа до мыса Горн». Начали мы с омаров, приготовленных на углях, и холодного белого вина. Жареных бобов пока что не появлялось. Все было сделано Зеной явно в качестве подготовки к получению вознаграждения за Штиннеса.

Занавеси на окнах были раздвинуты, и в комнату через открытые окна попадал свежий воздух. Но не прохладный, потому что циклон со стороны Залива не подошел к берегам и ожидаемой грозы и бури не состоялось, да и температура снизилась незначительно. Солнце скрылось за горами, со всех сторон окружавшими город, и небо сделалось розово-лиловым. Городские огни были, казалось, приколоты к темному фону наподобие звезд в планетарии, и простирались до подножия отдаленных гор, где превращались в Млечный Путь. В столовой единственным источником света служили высокие свечи, сиявшие в почти неподвижном воздухе, но света их не хватало, и в комнате царил полумрак.

— Иногда Центр опережает наших американских друзей, — продолжил Дики обсуждавшуюся уже тему, накалывая вилкой новую шейку омара. Неужели он так долго обдумывал, что бы такое сказать Вернеру? — Когда мы получаем ценные сведения о том, что КГБ хозяйничает на заднем дворе Дяди Сэма, это здорово усиливает наши позиции в отношениях и на переговорах с Вашингтоном.

Вернер протянул руку через стол и налил еще вина жене.

— Это чилийское вино, — сообщил он нам и налил вина первому Дики, потом мне и себе. Так Вернер показал, что не верит ни единому слову Дики, но тот вряд ли это понял.

— Неплохое, — глубокомысленно ответил Дики, сделав глоток, закрыв глаза и несколько запрокинув голову, чтобы полнее отдаться восприятию букета. Так он всегда изображал из себя знатока вин. Перед этим он устроил целое представление, когда принюхивался к пробке. — Полагаю, что теперь, когда песо полетело вниз, тут будут проблемы с импортными винами. А у мексиканских такой вкус, к которому нужна привычка.

— Штиннес приехал сюда две-три недели назад, — перешел Вернер на главную тему. — Если ваш Центр интересуется Штиннесом, то не потому, чем он занимается сейчас в Силиконовой долине[11] или в гватемальских джунглях. Его интерес связан с тем, чем занимался Штиннес в Берлине последние два года.

— Вы так думаете? — сказал Дики, глядя на Вернера с дружелюбным и уважительным интересом человека, который хочет что-то выведать. Но Вернер видел его насквозь.

— Я не идиот, — произнес Вернер бесстрастным тоном и в то же время подчеркнуто. Так невнимательному официанту напоминают, что клиент просил его принести бескофеинового кофе, а не того, что он принес. — Я бегал от людей КГБ, когда мне еще было десять лет. Мы с Берни работали на ваш департамент, когда в шестьдесят первом построили Стену и вы еще ходили в школу.

— Очко засчитано, старина, — промолвил Дики с улыбочкой.

Он мог позволить себе эти улыбочки. Дики был двумя годами моложе нас с Вернером, меньше меня служил в разведке, но у него была завидная должность контроллера резидентур разведки в Германии — должность, которую он получил в условиях острой конкуренции. И, несмотря на все слухи о грядущей перетряске в нашем ведомстве, он по-прежнему крепко сидел на своем стуле.

— Мне ведь в Лондоне вся эта публика не выкладывает, — пожаловался Дики, — что там у них в голове. Я простой чернорабочий. Ко мне отнюдь не приходят советоваться, не надо ли построить новую атомную станцию. — Дики с такой тщательностью мазал маслом последний кусочек омара, что стало ясно: он свое сказал.

— Расскажи мне о Штиннесе, — попросил я Вернера. — Может, он приходит в «Кронпринц» поводить на веревочке агентуру КГБ, своих зомби? Или просто так? Сидит он в уголке со своим стаканчиком «берлинского белого» или вынюхивает что-нибудь? Как он себя ведет, Вернер?

— Он отшельник, — ответил мне Вернер. — Он, возможно, никогда и не заговорил бы с нами, если бы не принял Зену за одну из бидермановских сестер.

— А кто они такие? — полюбопытствовал Дики. Остатки блюда с омарами были убраны, и индианка нанесла нам мексиканские кушанья: жареные бобы, целиковые красные перцы и тортилью в разных вариациях: энчиладас, такое, тостадас и кесадильяс. Дики сделал выдержку и только после того, как ему назвали и рассказали о каждом блюде, положил себе на тарелку всего понемногу.

— Здесь, в Мексике, красный перец имеет сексуальное значение, — сообщила Зена, обращаясь к Дики. — Считается, что злой перец — еда мужественных и сильных мужчин.

— О, я люблю красный перец, — сказал Дики, поддерживая шутливый тон, предложенный Зеной. — С детства питаю слабость, — произнес он, протягивая руку к блюду, на котором было разложено множество разнообразных стручков. Вернер внимательно наблюдал за действиями Дики. Тот тоже посмотрел на Вернера. — Вот этот, маленький, темный, — с ног сбивает, — взялся объяснять столу Дики. Взял же большой и бледно-зеленый стручок, улыбнулся, глянув на наши недоверчивые лица, и откусил немного.

Как только Дики закрыл рот, наступило молчание. Все в комнате, за исключением самого Дики, знали, что он по ошибке принял этот стручок кайенского перца за очень слабый «ахи» из восточных областей Мексики. Но скоро и сам Дики понял это. Лицо у него покраснело, рот сам открылся, из глаз побежали слезы. Вначале он не знал, что ему делать с этим невыносимым жжением, но потом начал набивать рот простым отварным рисом и глотать его, набивать и глотать.

— Бидерманы — это богатая берлинская семья, — вспомнив про вопрос Дики, стала отвечать Зена, словно не замечая его страданий, — хорошо известная в Германии. У них вложены большие деньги в германские туристические компании. Газеты говорят, что их компания взяла кредит на миллионы долларов, чтобы построить деревню для туристов на полуострове Юкатан. Но ее так и не построили. Эриху Штиннесу я показалась похожей на младшую из сестер — Поппи, которая вечно появляется в газетных сплетнях.

Потом все помолчали, дожидаясь, пока Дики придет в себя. Наконец он откинулся на спинку стула и оказался в состоянии изобразить на лице унылую улыбку. На лбу у Дики выступили капли пота, он дышал широко раскрытым ртом.

— А ты знаешь этих Бидерманов, Бернард? — спросил Дики севшим голосом.

— Возьмите авокадо, очень помогает, — посоветовал Вернер.

Дики взял из вазы грушевидный плод и стал его уплетать.

— Когда мой отец служил при военной администрации в Берлине, — стал рассказывать я, — он выдал Бидерману-отцу лицензию на право заниматься обслуживанием населения автобусными перевозками, тогда это только начиналось. С этого и пошло богатеть их семейство, по-моему. Так что я их знаю. Поппи Бидерман присутствовала на обеде у Фрэнка Харрингтона — во время моей последней поездки в Берлин.

Дики быстро орудовал ложечкой, расправляясь с авокадо, — ему хотелось погасить пожар во рту.

— Ну и злой, — признался он все-таки наконец.

— Никогда нельзя быть уверенным, какой стручок злой, какой слабый, — пояснила Зена таким ласковым голосом, что я пришел в удивление. — Перекрестное опыление, они все скрещены-перекрещены. На одном и том же растении могут быть и презлые, и сладкие перцы. — И Зена улыбнулась.

— А не могут эти Бидерманы представлять интерес для Штиннеса? — спросил Дики. — Например, у них может быть предприятие, которое производит компьютерные программы в Калифорнии или что-нибудь еще в этом роде. Ты не в курсе, Бернард?

— Даже если так, то нет смысла устанавливать контакт с боссом, — сказал я. Дики уперся в эту идею насчет Силиконовой долины, и столкнуть его с этой дороги будет непросто. — Если уж и выходить на кого-то, то лучше на сотрудника лаборатории микросхем. Или разработчика программ.

— Надо уяснить ситуацию насчет Калифорнии, — со вздохом произнес Дики.

Тем самым он готовил меня к тому, что мне предстоит беготливая неделя в Мехико, а он поедет послоняться по Калифорнии.

— Тебе куда проще взять да и поговорить с Бидерманами, — высказал я свое мнение.

— Кстати, Штиннес спрашивал о Бидерманах — интересовался, не знаю ли я их. Я знавал Пауля неплохо, но Штиннесу сказал, что знаю об этом семействе из газет.

— Вернер, а ты не говорил мне, что знаком с этими миллионерами, — заволновалась Зена. — Про них вечно сплетничают в газетах. Поппи Бидерман очень красивая. Она только что развелась с миллионером.

Дики взглянул на меня и сказал:

— Лучше ты поговори с Бидерманом. Мне нет никакого смысла светиться. Сделай это так, неофициально. Узнай, где он, пойди и побеседуй с ним. Сделаешь, Бернард? — Это был приказ в американском стиле, вроде ни к чему не обязывающей просьбы.

— Можно попытаться.

Дики продолжал:

— Не хочется связываться из-за этого с Лондоном или просить Фрэнка Харрингтона, чтобы он представил нас или чтобы весь мир знал о нашем интересе к Бидерману. — Он налил себе воды со льдом и отпил немного. Он уже совсем было начал приходить в себя, но вдруг внезапно заорал: — Ах ты, мерзавец! — Взгляд его остановился на бедном перепуганном Вернере, а голова нагнулась к столу. Вернер ошарашенно смотрел на Дики, который, чуть ли не положив голову в тарелку, снова крикнул: — Вот проклятый кот!

— Какой же ты противный, Херувино, — укоризненно произнесла Зена и нагнулась было, чтобы отцепить кота от ноги Дики, но на этот раз Дики изловчился и пнул кота так, что Херувино, взвизгнув от боли, отлетел в сторону.

Зена вскочила, красная и рассерженная.

— Ему же больно, — недовольно вымолвила она.

— Дико сожалею, — извинился Дики. — Это просто рефлекс, мне очень жаль.

Зена ничего не сказала, только кивнула и пошла искать убежавшего кота.

— Пауль Бидерман проще в обхождении, — подал голос Вернер, желая нарушить неприятное молчание. — В прошлом году он сделал мне банковскую гарантию. Это мне обошлось недешево, но зато он помог мне в тот момент, когда это понадобилось. У него есть контора в городе и дом на побережье, в Ткумасане. — Вернер взглянул в сторону двери, но Зена не показывалась.

— Ну и прекрасно, Бернард. Вот и берись за него, — подвел итоги Дики.

Я тоже был знаком с Паулем Бидерманом. Недавно в Берлине мы при встрече обменялись с ним приветствиями, хотя я в первый момент не узнал его. Спустя какое-то время он попал в автокатастрофу. На своем новеньком «феррари» он возвращался в Мехико после крепкой выпивки в городе Гватемале. На скорости сто двадцать миль он влетел в придорожные джунгли. Вначале его долго искали, потом долго извлекали из машины. Девушка, которая ехала с ним, погибла, но следствие представило все несколько иначе. Какова бы ни была правда, одна нога у него стала короче другой, а через лицо прошел шрам, состоящий из сотни мелких аккуратных швов. Однако постигшее его несчастье ничуть не помогло мне преодолеть отвращение к Паулю Бидерману.

— Пока что договоримся: все в устной форме, никаких отчетов о встрече, ничего письменного. Ни обо мне, ни о себе, ни о Бидермане.

Дики отрезал все выходы. Ничего письменного, пока Дики не выслушает итоги встречи, не выявит все недостатки и достоинства сложившейся ситуации с божеской беспристрастностью.

Вернер метнул взгляд в мою сторону.

— Понятно, Дики, — пробурчал я.

Дики Крайер порой выглядел таким шутом. Но сейчас это был умница Дики, который знал, чего хочет и как этого достичь. Даже если ради этого порой надо было дать выход маленьким и некрасивым рефлексам.

Какой же отвратительный запах в джунглях! Под яркой зеленью и невообразимых окрасок тропическими цветами по обеим сторонам дороги — это зрелище тянется словно бесконечно длинная витрина шикарного цветочного магазина — лежит болотистое гниющее месиво, источающее зловоние канализационного коллектора. Иногда дорога погружалась в полумрак из-за переплетенных над головой растений, а свисавшие лианы чиркали по крыше автомобиля. Мне приходилось даже поднимать стекло, хотя кондиционер и не работал.

Дики со мной не было. Дики улетел в Лос-Анджелес, оставив мне контактный телефон офиса американской федеральной службы. Она располагалась недалеко от Беверли-Хиллз, где наверняка в данный момент и проводил время Дики. Сидит небось у бассейна с голубой водой, потягивая что-нибудь прохладительное и изучая длинное меню с тем самозабвением, которое отличало все его действия, касавшиеся его благополучия и удобств.

Большой голубой «шеви», который он оставил мне, был не самой подходящей машиной для этих скверных дорог, извивающихся среди джунглей. Ввезенный сюда беспошлинно тем другом Дики из посольства — советником Типтри, автомобиль не располагал жесткой подвеской и усиленным шасси — непременным достоинством машин, приобретаемых на внутреннем рынке. Я прыгал, как чертик на резиночке, когда автомобиль попадал в выбоину, и замирал, услышав треск или скрежет при задевании за ухаб. А дорога в Ткумасан как раз и состояла из рытвин и ухабов.

Я выехал утром пораньше с намерением поскорее разделаться с горной грядой Сьерра-Мадре и ко времени позднего ленча оказаться в каком-нибудь ресторанчике, где и пересидеть самую жаркую часть дня. На самом же деле мне пришлось провести эту самую жаркую часть, сидя на корточках на пыльной дороге в компании трех ребятишек и курицы и меняя спущенное колесо, ругая при этом последними словами Дики, Генри Типтри с его машиной, родную лондонскую контору и Пауля Бидермана. Особенно Бидермана — за то, что он избрал для своей обители такой Богом забытый угол, как Ткумасан, штат Мичоакан, на тихоокеанском побережье Мексики. В такое место можно ездить только тем, у кого есть свой самолет или отличная яхта. Ездить сюда из Мехико на «шеви» этого Типтри я не пожелал бы и врагу.

Уже близился вечер, когда я подъехал к деревне, которую одни называли «Малый Сан-Педро», другие — «Сантьяго» — смотря по тому, кто мне в очередной раз подсказывал дорогу. На карте ее не было ни под тем, ни под другим названием, а дорога обозначалась в виде прерывистой красной линии. Деревня состояла из мусорной кучи, пары дюжин домишек, сляпанных из грязи с добавлением ржавого рифленого железа, сборного блочного дома с огромным крестом наверху и забегаловки под зеленой жестяной крышей. Это заведение не падало лишь благодаря рекламе пива и прохладительных напитков: щиты с рекламой были прибиты гвоздями там, где стены потрескались, поэтому часто с перекосом и разве что не вверх ногами. Заведение явно испытывало острую необходимость в дополнительных рекламных щитах.

Деревня Сантьяго — это вам не курорт для туристов. В уличной пыли здесь не увидишь ни выброшенной упаковки от кино- и фотопленки, нет ни бумажных салфеток, ни коробочек из-под витаминов. Здесь не было даже вида на океан, его загораживал целый пролет широких каменных ступеней, которые вели в никуда. Даже людей — и то не было видно. Одни только животные — кошки, собаки, несколько коз да вечно неугомонных кур. Возле заведения стоял облупленный красный «форд». Только подъехав поближе, я увидел, что он стоит на кирпичах, весь выпотрошен и внутри сидят куры. Я хлопнул дверцей «шевроле», и тут появились первые люди. Появились они из упомянутой мусорной кучи, которая вроде и была таковой, но с другой стороны и нет. Она представляла собой ячеистые соты, слепленные из коробок, металлических бочек и жестяных банок. Оттуда не вышло ни одной женщины и ни одного ребенка — только низкорослые тамошние мужчины с теми спокойными и загадочными лицами, что встретишь на скульптурах ацтеков — искусстве, от которого веет жестокостью и смертью.

Запах джунглей долетал и сюда, но здесь к нему еще примешивался запах нечистот человеческого обиталища. Вокруг этого сооружения бродили собаки с признаками чесотки на шкурах и обнюхивали друг друга. С одной стороны деревенская забегаловка была украшена аляповатой росписью во всю стену. Цвета росписи выцвели, но в общих чертах угадывались красный трактор, прокладывающий себе дорогу в высокой траве, и улыбающиеся и приветственно размахивающие руками крестьяне. По всей видимости, это была составная часть правительственной пропаганды по поводу давно заброшенной очередной аграрной программы.

Жара все еще стояла невыносимая, и у меня рубашка прилипла к влажному телу. Солнце садилось, по пыльной деревенской улице поползли длинные тени, электрические лампочки над входом в забегаловку казались в голубоватом воздухе слабо различимыми желтыми пятнами. Я перешагнул через огромную дворнягу, спавшую у входа, и распахнул открывающиеся в обе стороны двери в заведение. За стойкой на высоком стуле сидел толстый усатый человек. Уронив голову на грудь, он спал. Высоко задрав ноги, ботинками он упирался в выдвижной ящик под кассовым аппаратом. Когда я вошел, он поднял на меня глаза, вытер лицо грязным носовым платком и кивнул мне, но без тени улыбки.

Внутреннее убранство заведения было под стать его наружному виду. Прежде всего в глаза бросался случайный набор всевозможных «украшений», удовлетворяющих самому примитивному вкусу. На стенах висели выцветшие семейные фотографии, их рамки либо потрескались, либо были изъедены жучками. Тут же красовались два старых рекламных плаката «Пан-Америкэн эйруэйз», изображавшие Швейцарские Альпы и предместья Чикаго, фотографии мексиканских кинозвезд в красивых купальниках и вульгарные девицы из американских порнографических журналов. В одном углу я увидел чудесный старый музыкальный автомат, но он оказался чисто бутафорским: механизм из него выпотрошили. В другом углу стояла бочка из-под нефтепродуктов, которая использовалась в качестве туалета. Раздавались звуки мексиканской музыки — из динамика, ненадежно укрепленного на полочке над бутылками текилы, которую, несмотря на обилие этикеток, наверняка наливали из одной бочки.

Я заказал две бутылки пива — себе и хозяину. Он достал их из холодильника и разлил разом, держа обе бутылки в одной руке и два стакана — в другой. Пиво было темное, крепкое и очень холодное.

— Salud у pesetas, — произнес хозяин.

Я выпил за «здоровье и деньги» и спросил хозяина, не знает ли он кого, кто мог бы починить проткнутую шину. Вначале он осмотрел меня сверху вниз и снизу вверх, потом вытянул шею, чтобы взглянуть на мой «шеви», хотя, вне всякого сомнения, видел, как я подъезжал. По тщательном размышлении он наконец сказал, что есть человек, который сделает такую работу. Сделать можно, но материал дорогой и достать трудно. Есть такие, что говорят, будто могут, но они так заляпают камеру, что в жару да на таких дорогах она сразу станет спускать, и сядешь на полпути. Тормоза, рулевое управление и колеса — это самое важное в машине. У него самого, правда, машины нет, но есть у двоюродного брата, так что он в этих делах понимает. В здешних местах, если встанешь на дороге, можно запросто нарваться на нехорошую публику, даже на bandidos. И если проколото колесо, надо найти человека, который починит как надо. Я пил пиво и понимающе кивал. В Мексике иначе нельзя, здесь ничего не добьешься, если в такой ситуации будешь перебивать собеседника. Он так вразумительно рассказывает, потому что хочет получить свой процент. Хозяин что-то громко крикнул людям, торчавшим в дверях, и те исчезли. Ясно, они побежали сообщить человеку, который умеет заделывать камеру, что настал его счастливый день.

Мы выпили еще по пиву. Я узнал, что cantinero зовут Доминго. Тут проснулся пес, разбуженный шумом кассового аппарата, и заворчал.

— Спокойно, Педро, — приказал псу хозяин.

Он поставил передо мной красные перцы, но я поблагодарил его и отказался. Положив деньги на стойку, я спросил его, далеко ли отсюда до дома Бидермана. Некоторое время Доминго иронично разглядывал меня и только потом приступил к ответу. Дорога тут неблизкая, очень неблизкая, и плохая. Местами ее здорово размыло дождями. В этот сезон тут всегда так. На мотоцикле или, скажем, на джипе доедешь. А на этой, как он выразился, «двуспальной кровати» — cama matrimonial — нет никаких шансов добраться туда. Лучше пешком, как все деревенские. Тут ходу — пять минут, ну десять. Самое большее — пятнадцать. Дорога как раз выведет к дому Бидермана.

Я объяснил Доминго, что сеньор Бидерман должен мне кое-какую сумму денег. Как он думает, без проблем я смогу получить их с него?

Доминго посмотрел на меня, будто я свалился с Марса. Я что, не знаю, что сеньор Бидерман muy rico, muy, muy rico?[12]

— А насколько «очень»? — попытался уточнить я.

— Никогда не кажется, что отдаешь мало, а имеешь много, — ответил хозяин словами испанской поговорки. — И много он вам должен? — полюбопытствовал он.

Этот вопрос я пропустил мимо ушей.

— А он дома сейчас? — спросил я, играя лежавшими на стойке деньгами.

— Это такой человек, с которым трудно иметь дело, — сообщил мне Доминго. — Дома-то он дома. Он там все время один. Работать у него никто больше не хочет, жена теперь приезжает редко. Никто во всей округе не хочет у него работать. Он даже сам себе стирает.

— А почему так?

Четыре пальца Доминго сжал в кулак, а большой приставил ко рту — показать мне, что Бидерман здорово закладывает.

— Он, когда разойдется, может раздавить две-три бутылки. Текила, мескал, агардьенте, импортное виски — как заведется, ему все равно что. И начинает цепляться, если кто не хочет выпить с ним. Как-то ударил одного парня — он чинил ему крышу, — так тот попал в больницу. Работа так и осталась незаконченной, и никто теперь не хочет браться за нее.

— А как он относится к тем, кто хочет получить с него деньги?

Доминго воспринял мой вопрос без улыбки.

— Когда не пьет, он хороший человек. Э, мало ли, может, у него какие неприятности, кто знает?

Мы вернулись к разговору об автомобиле. Договорились, что Доминго позаботится о ремонте и присмотрит за машиной. Если приедет грузовик с пивом, то можно перебросить машину к самому дому Бидермана, предложил Доминго. Я сказал, что не надо, пусть стоит где стоит.

— Дорога к дому Бидермана хорошая? — спросил я и дал ему денег.

— Какой ни пойдешь — все плохие, — очень серьезным тоном ответил Доминго. Я подумал, что это тоже поговорка.

Я достал из машины дорожную сумку с ремнем через плечо. В ней лежали чистая рубашка, белье, плавки, полотенце, бритвенные принадлежности, большой целлофановый пакет, веревка, фонарь, антибиотики, ломатил и полбутылки рома — промывать открытые раны и ссадины. Пистолет я не взял. В Мексике гринго лучше оружия не носить.

Я пошел по дороге, которую мне показал Доминго. Это была узкая тропинка, проложенная крестьянами на поля и плантации. После лестничного пролета она стала забираться довольно круто вверх. Доминго разъяснил мне, что лестница — это все, что осталось от ацтекского храма. Наверху было солнечно, а долины уже погружались в тень. Я оглянулся и увидел, что «шеви» обступили жители деревни, а перед всеми с видом владельца вышагивает Доминго. Педро задрал лапу и метил переднее колесо. Доминго поднял на меня глаза, будто почувствовав мой взгляд, но рукой не помахал. Я так понял, что человек он был не приветливый, а просто разговорчивый.

Я опустил рукава рубашки для защиты от москитов. Дорога шла верхом поросшего кустарником холма, извиваясь среди больших камней и отдельных скоплений юкки[13], листья которой, словно сабли, вырисовывались на фоне неба. По каменистой тропинке идти было нелегко, и я часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Сквозь сосновую хвою и листву низкорослого дубняка виднелись розоватые горы, через которые я сегодня проезжал. К северу расположилось много высоких гор, похожих на вулканы. Расстояние до них, а следовательно и их высоту, я не взялся бы определить, в прозрачном вечернем воздухе их очертания вырисовывались предельно четко, и они казались ближе, чем на самом деле. На всем пути то и дело попадалась на глаза автомобильная дорога, которая в обход холмистых отрогов часто уходила в сторону побережья. Дорога действительно была отвратительной. Полагаю, никто помимо Бидермана ею не пользовался.

Путешествие к дому Бидермана заняло около часа. Когда с вершины гряды, по которой я шел, открылся вид на его дом, я был уже почти рядом. Это был небольшой дом современной постройки и стиля. Его фундамент вырастал из скал, о которые разбивались огромные волны Тихого океана. Сам дом был построен из стальных конструкций матового черного цвета и декоративной древесины. От дома к берегу океана тянулась полоса джунглей, которые отгораживали от внешнего мира уютный клочок песчаного пляжа. От пляжа отходил короткий деревянный причал. Никаких лодок или яхт и автомашин я не заметил. В самом доме было темно.

Территория вокруг жилища Бидермана была огорожена плетеным металлическим забором, поврежденным оползнем. Проволока оказалась прорванной и загнутой кверху, так что в ограде открывалось отверстие достаточно большое, чтобы через него проникнуть на территорию. Тропинка вела к дыре в ограде и заканчивалась поросшим травой пригорком. Во дворе росло немало цветов — белая и розовая камелия, флорибунда и вездесущая бугенвиллея. При доме имелся гараж на две автомашины и навес — тоже для автомашин. Свеженасыпанную гравийную дорогу, что шла от гаража, хозяин искусно замаскировал зеленью. Но машин в гараже не было и не должно было быть. Ворота оказались припертыми снаружи деревянными щитами.

Стало быть, Пауль Бидерман сбежал — несмотря на то, что мы договорились с ним о встрече. Этому я не удивился: он всегда был трусоват.

В дом я проник без труда. Главную дверь он запер, но на траве лежала приставная деревянная лестница, которая доставала до балкона. Окно оказалось запертым на пластмассовую защелку, сломать которую не представляло труда.

Через окно в дом проникало вполне достаточно света, чтобы увидеть, что спальня хозяина тщательно прибрана, выметена и в ней наведен тот строгий порядок, который является верным признаком подготовки к отъезду. Огромная двуспальная кровать была застелена льняным покрывалом, а сверху накрыта целлофановой пленкой. Два небольших ковра лежали свернутые в рулон и упакованные в мешки — от термитов. В корзине для бумаг я нашел с полдюжины старых разорванных багажных квитанций аэропорта Мехико, относящихся к прежним поездкам, и три новые, не побывавшие в употреблении сувенирные сумки авиакомпаний — из тех, какие бесплатно прилагаются к билету и которые Бидерман не позволил бы носить и своей прислуге. Я постоял, прислушиваясь, но в доме царила абсолютная тишина. Единственный звук, доносившийся сюда, был шум Великого Тихого, волны которого ударялись о скалы под домом и рычали от неудовольствия.

Я открыл один из гардеробов — оттуда пахнуло средством против моли. Там висела одежда — льняные кремовые мужские костюмы, яркие брюки и свитера, лежала в коробках с вензелем «ПБ» обувь ручной работы, а в выдвижных ящиках было полно рубашек и белья.

В другом гардеробе находились женские платья, дорогое белье в бумажных упаковках и множество обуви самых разных фасонов и расцветки. На туалетном столике я увидел фото, изображающее мистера и миссис Бидерман в купальных костюмах на трамплине для прыжков в воду, самодовольных и улыбающихся. Фотография была сделана до автомобильной катастрофы.

Во всех трех гостевых спальнях на верхнем этаже — каждая с балконом в сторону океана и отдельной ванной комнатой — не осталось ни клочка материи: все поснимали и убрали. Внутри все комнаты соединялись галереей. С одной стороны галерея была открытой и ограниченной перилами, и с нее можно было наблюдать за происходящим в большом зале внизу, куда с галереи вела лестница. Мебель в зале была зачехлена от пыли. В одном конце зала стояло ведро с грязной водой, емкость с клейкой массой, валялись мастерок и грязные тряпки. Очевидно, в этом месте перестилался участок пола.

Только оказавшись в кабинете Бидермана, расположенном так, что из него видно было все побережье, я обнаружил следы недавнего пребывания человека. Я бы сказал, что это был не офис, а комната, уставленная специальной дорогой мебелью, которая может считаться мебелью для офисов — облагаемой пониженными импортными пошлинами. Здесь имелось большое мягкое кресло, шкаф-бар, инкрустированный деревом превосходный письменный стол. В углу стояла кушетка, какую в Голливуде называют «выход на роль». На кушетке лежали небрежно сложенное одеяло и несвежая подушка. В корзину для бумаг были выброшены компьютерные распечатки и несколько номеров «Уолл-стрит джорнэл». Распечатки более конфиденциального содержания превратились в кучу бумажной лапши — в пластиковом мешочке под измельчителем бумаги. На стопках бумаги для записей не было ни слова, а дорогой настольный календарь, напечатанный в Рио-де-Жанейро — каждой неделе года в нем соответствовал определенный южно-американский цветок, изображенный в полной красе, — вообще ни разу не использовался для записей. Кроме справочной литературы делового содержания, телефонных и телексных справочников я не увидел ни одной книги. Пауль Бидерман никогда не любил читать, но считал он всегда хорошо.

Я щелкнул выключателем, но электричество не зажглось. Дом, построенный на краю света, может освещаться только от автономного генератора и только тогда, когда в нем живут. Пока я рыскал по дому, день быстро угасал. Океан приобрел самый темный оттенок красного цвета, а горизонт на западе почти исчез.

Я вернулся на верхний этаж и выбрал дальнюю гостевую спальню, чтобы там провести ночь. В гардеробе я нашел одеяло, лег на покрытую целлофаном кровать и укрылся одеялом от холодного тумана, пришедшего с океана. Очень скоро читать стало невозможно, мой интерес к «Уолл-стрит джорнэл» иссяк, и я заснул, убаюканный шумом прибоя.

На моих часах было 2.35, когда меня разбудил автомобиль. Вначале я увидел свет на потолке комнаты и только спустя некоторое время услышал шум двигателя. Сперва я подумал, что свет мне привиделся во сне, но потом на потолке снова появились яркие пятна света, а там раздался и рокот дизельного двигателя. Мне даже и не подумалось, что это может быть Пауль Бидерман или кто-то из членов его семьи. Чисто инстинктивно я понял, что здесь кроется опасность.

Я открыл дверь на балкон и вышел. Собиралась буря. Тонкие рваные облака пробегали на фоне луны, ветер усиливался, и его завывания смешивались с ударами волн. Я не сводил глаз с автомашины. Фары располагались высоко и близко друг к другу. Судя по этому — что-то похожее на джип. Да еще и шел хорошо для такой дороги. До самого подъезда к дому машина держала приличную скорость. Значит, водитель здесь не в первый раз.

Голосов было два. У одного из ездоков имелся ключ от парадного входа. Через комнату я прошел на галерею и присел там на корточки, так что слышал, как они говорят внизу в зале.

Разговаривали по-немецки. Берлинское произношение Эриха Штиннеса я распознал безошибочно, другой говорил с сильным русским акцентом.

— Его машины нет, — сказал первый голос. — А что, если англичане побывали здесь до нас и увезли его с собой?

— Тогда мы встретили бы их на дороге, — возразил Штиннес. Он держался в высшей степени спокойно. Мне слышно было, как под его тяжестью заскрипела большая софа. — Тем лучше. — Послышался вздох. — Если хочешь, выпей чего-нибудь, у него бар в кабинете.

— Ох, эти вонючие джунгли. Сейчас под душ бы.

— Разве это джунгли? — спокойно возразил Штиннес. — Подожди, вот пойдешь на Восточное побережье, тогда узнаешь. Попробуешь пробраться в лагерь, где готовят бойцов, помашешь мачете, когда будешь продираться сквозь настоящие тропические джунгли, потом полночи повытаскиваешь кровососов из зада, тогда узнаешь, что такое джунгли.

— С меня хватит и тех, которые мы проехали, — проворчал первый.

Я осторожно приподнял голову над барьером галереи, чтобы взглянуть на них. Оба стояли у высокого окна, освещенные луной. На них были темные костюмы и белые рубашки: они старались сойти за мексиканских бизнесменов. Штиннесу было около сорока — мой возраст. Свою маленькую ленинскую бородку, с которой я видел его последний раз, он сбрил, но его акцент и твердый взгляд из-под круглых очков в позолоченной оправе — тут уж я ошибиться не мог.

Другой был намного старше, лет пятидесяти, не меньше. Но на внешний вид он был отнюдь не хрупок. Широкоплечий, как борец, коротко стриженный, полный энергии, как настоящий атлет. Он взглянул на часы, потом в окно и подошел к тому месту, где ремонтировался пол, и так пнул ногой мастерок, что он отлетел в другой конец зала и ударился о стену.

— Я же говорил тебе: пойди выпей, — спокойно отреагировал Штиннес. Чувствовалось, что он не в восторге от своего коллеги.

— Я тебе сказал тогда, чтобы ты припугнул Бидермана. Ты и припугнул. Да так, что он вообще сбежал отсюда. От тебя не этого ждали.

— Я его вообще не пугал, — все так же спокойно отвечал Штиннес. — Я не принял твоего совета. Бидерман и так слишком запуган. Ему, напротив, надо придать уверенности в себе. Ничего, рано или поздно он все равно всплывет.

— Рано или поздно, — повторил слова Штиннеса его коллега постарше. — Ты имеешь в виду, что он всплывет, когда ты будешь уже в Европе и Бидермана перекинут кому-то другому. Если бы это зависело от меня, я сделал бы Бидермана задачей номер один. Я поставил бы на ноги все резидентуры в Латинской Америке, чтобы его разыскать. Я приучил бы его к порядку.

— Да, конечно, — сказал Штиннес. — Вам, кабинетным работникам, все кажется просто. Но Бидерман — это маленькая часть сложного плана. И никто из нас в точности не знает, в чем он состоит.

Штиннес произнес это слишком снисходительным тоном, что разозлило его коллегу.

— Говорю тебе, мой друг, что он представляет собой слабое звено во всей цепи.

— А может, так оно и нужно, — самодовольно проговорил Штиннес. — Однажды, может быть, эта англичанка посвятит тебя в свои сумасшедшие замыслы и даже сделает тебя ответственным за их реализацию. Вот тогда и попробуй по-своему толковать приказы, тогда и покажи, какой ты умный на деле. А пока что делай, как тебе говорят, независимо от того, насколько глупыми кажутся тебе приказы. — Штиннес встал с софы. — Пойду-ка я выпью, если даже ты и не хочешь. У Бидермана хороший коньяк.

Штиннес прошел подо мной вне зоны моей видимости, и я услышал, как он входит в кабинет и наливает коньяк. Вернулся он с двумя стаканами.

— Это успокоит тебя, Павел. Потерпи, все выйдет как надо. Тут спешкой не поможешь. К этому нужно привыкнуть. Это тебе не по Москве за диссидентами бегать. — Он протянул товарищу стакан. Оба выпили. — Французский. Шнапс и пиво надо пить из холодильника. — Штиннес еще выпил. — А это — что надо… Сейчас в Берлин бы ненадолго.

— Я был в Берлине в пятьдесят третьем, — сказал тот, которого Штиннес назвал Павлом, — ты знаешь об этом?

— Я тоже был, — ответил Штиннес.

— В пятьдесят третьем? А что ты делал?

Штиннес засмеялся.

— Мне было десять лет. Отец у меня был военным, мать тоже служила в армии. Во время волнений нас всех держали в казармах.

— Тогда ты ничего не знаешь. А я был в самой гуще. Все началось с каменщиков, строителей, которые работали на той самой Сталин-аллее. Началось с протеста против повышения норм на десять процентов. Они пришли к Дому совета министров на Ляйпцигерштрассе и потребовали встречи с лидером партии Ульбрихтом. — Он засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий мужской. — А им подослали бедного старика министра по делам шахт. Мне тогда было двадцать лет, я служил в Советской контрольной комиссии. Ну и шеф велел мне нарядиться немецким строителем и пойти в толпу. Вот уж когда я натерпелся страху!

— Конечно, напугаешься. С твоим-то произношением, — согласился Штиннес.

Его коллега продолжал:

— Я и рта ни разу не раскрыл. В тот вечер эти забастовщики направились к радиостанции РИАС в Западном Берлине и обратились к ним с просьбой передать их требования по этому западному радио. Немецкие свиньи, предатели.

— А каковы были их требования? — решил спросить его Штиннес.

— Обычные: свободные и тайные выборы, снижение норм выработки, никакого преследования участников выступлений. — Говоривший выпил еще. Выпив, он действительно стал поспокойнее. — Я советовал своим бросить наших ребят и очистить улицы, как в сорок пятом. Я тогда советовал немедленно объявить комендантский час и дать армии приказ расстреливать нарушителей на месте.

— Только они этого не сделали.

— Мне же было только двадцать. А там сидели люди, прошедшие войну, станут они мальчишек слушать. Контрольную комиссию никто всерьез не принимал. Они сидели всю ночь и надеялись, что к утру все уляжется.

— А на следующий день продолжилось.

— Семнадцатого июня в одиннадцать часов они сорвали красный флаг с Бранденбургских ворот, стали громить партийные здания.

— Но армия все же вмешалась.

— А куда было деваться? Забастовки пошли по всей стране: в Дрездене, Лейпциге, Йене, Гере, Ростоке и даже на острове Рюген в Балтийском море. Долго их пришлось успокаивать. Надо было сразу браться за дело. С тех пор терпеть не могу, когда мне начинают говорить: потерпи, мол, само образуется.

— Так вот чего ты хочешь! — с издевкой сказал Штиннес. — Чтобы сюда пришли наши ребята и очистили улицы, как в сорок пятом? Немедленно объявить здесь комендантский час и расстреливать на месте всех нарушителей?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Ты в этих делах ничего не смыслишь. Всю свою карьеру ты командовал машинистками, а я все время работал с людьми.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Слишком уж ты тороплив. Неужели ты думаешь, что с агентурой нужно разговаривать языком команд, как в прусской пехоте: лечь, встать? Ты не понимаешь, что такому человеку, как Бидерман, нужно преподнести все это в романтических тонах?

— Нам не нужны агенты, которые не преданы нам политически, — возразил Павел.

Штиннес подошел к окну, и мне стало хорошо видно его лицо, когда он смотрел на океан. На улице ветер завывал среди деревьев, стучал в окна. Штиннес поднял стакан с коньяком на уровень глаз, начал поворачивать и смотреть на свет.

— У тебя все те же пристрастия, которые были и у меня, — произнес он после паузы. — Как это тебе удается сохранить все эти иллюзии, Павел?

— Ты циник, — ответил тот. — Я тоже могу спросить тебя: как это ты продолжаешь делать дело безо всякой веры?

— Веры? — повторил последнее слово Штиннес, отпил коньяку и повернулся лицом к собеседнику. — Веры во что? В работу или в социалистическую революцию?

— Ты так говоришь, будто эти вещи несовместимые.

— А разве совместимые? Разве «государству рабочих и крестьян» нужно иметь так много сотрудников секретных служб вроде нас с тобой?

— Существует угроза извне, — ответил Павел стандартным партийным клише.

— А ты знаешь, что сказал Брехт после восстания семнадцатого июня? Брехт — это тебе не какой-нибудь западный реакционер. Так вот, Брехт написал поэму, которая называется «Решение». Тебе не приходилось читать?

— У меня нет времени на стихи.

— Брехт задал такой вопрос: не легче ли правительству распустить кабинет и выбрать новый?

— А ты знаешь, что про тебя в Москве говорят? Там спрашивают, русский ты или немец.

— И что ты отвечаешь, Павел, когда этот вопрос задают тебе?

— Я никогда раньше не видел тебя, — ответил Павел. — Я знал о тебе только по отзывам.

— Ну а теперь? Теперь, когда ты встретил меня?

— Ты так любишь говорить по-немецки, что иногда мне кажется, будто ты разучился говорить по-русски.

— Нет, родной язык я не забыл, Павел. Но для тебя полезно попрактиковаться в немецком. Еще лучше — в испанском, но у тебя такой жуткий испанский, что у меня уши вянут.

— Ты все время пользуешься своей немецкой фамилией. Тебе что, стыдно носить фамилию, которую ты унаследовал от отца?

— Не стыдно, Павел, но в целях конспирации мне пришлось взять эту фамилию, и она стала моей настоящей. Довольно многие так делали.

— И жену ты взял немку. Интересно, а русские девушки тебе не подходят, что ли?

— Когда я женился, я был на задании, Павел. Тогда это не вызывало никаких нареканий, насколько я помню.

— Теперь ты говоришь о восстании в июне пятьдесят третьего с симпатией к немецким террористам. А как же наши русские парни, которые пролили кровь, восстанавливая закон и порядок?

— Моя лояльность не подлежит сомнению, Павел. И мой послужной список — получше твоего, сам знаешь.

— Но у тебя нет веры.

— Я, возможно, всегда верил во все иначе, чем ты, — отрезал Штиннес. — Вот тебе, пожалуй, и весь ответ.

— В таких делах нельзя останавливаться на полпути. Либо ты приемлешь решения съезда партии и его интерпретацию марксизма-ленинизма, либо ты… еретик… ренегат.

— Еретик? — переспросил Штиннес, делая вид, что такой оборот беседы его явно заинтересовал. — Extra ecclesias nulla salus — вне церкви нет спасения. Я правильно говорю, Павел? Допустим, я еретик. Тогда мне жаль, что партия — и наша контора — предпочитают держать меня при себе. Такие еретики — самые верующие люди.

— Ты не веришь в наши цели, в тебе много безразличия к делу. Ты даже не удосужился обыскать дом.

— Машины в гараже нет, катера у причала нет. Неужели ты думаешь, что такой человек, как Бидерман, пойдет пешком через джунгли, которые так тебя пугают?

— Ты знал, что его здесь не окажется.

— Он теперь в тысяче километров отсюда, — сказал Штиннес. — Это же богатый человек. Такие могут сняться с места в любой момент. Ты, наверно, подолгу не бывал на Западе и не знаешь, как это затрудняет нашу работу.

— Тогда за каким чертом мы тащились сюда через эти проклятые джунгли?

— Ты сам знаешь, почему мы приехали сюда: потому, что Бидерман сообщил нам о звонке англичанина, который собирался навестить его. И еще мы приехали потому, что эта глупая женщина, которая сидит в Берлине, прислала нам ночью срочную телеграмму с указанием съездить сюда.

— А ты хотел доказать, что Берлин ошибается и что ты больше ее разбираешься в деле?

— Бидерман лжец. Мы уже неоднократно с этим сталкивались.

— Тогда поехали в обратный путь, — предложил Павел. — Ты доказал свою правоту, теперь поехали в Мехико, к электрическому свету и горячей воде.

— А дом надо обшарить, ты прав, Павел. Обойди его, а я побуду здесь.

— У меня же нет оружия.

— Если тебя убьют, Павел, я их достану.

Павел в нерешительности помялся, словно собираясь возразить Штиннесу, но потом все-таки отправился осматривать дом, подсвечивая себе фонарем и очень нервничая, а Штиннес посматривал на него с плохо скрытым презрением. Павел поднялся и на галерею. Но обыск он делал на любительском уровне. Я просто вышел на улицу, на балкон, чтобы не столкнуться с ним. Можно было и этого не делать, потому что он ограничился тем, что посветил на кровать — посмотреть, нет ли кого на ней. Не прошло и десяти минут, как осмотр дома был завершен. Павел вернулся в зал и доложил, что дом пуст.

— Теперь мы можем возвращаться? — спросил он.

— Слабоватый осмотр у тебя получился, Павел. И тебя прислали мне в помощники?

— Ты знаешь, для чего Москва прислала меня сюда, — пробормотал Павел.

Штиннес коротко усмехнулся. Мне слышно было, как он поставил стакан на стол.

— Да, я читал твое личное дело. На «политическое перевоспитание». Чего же это ты натворил в Москве, что там сочли тебя политически неблагонадежным?

— Ничего, сам знаешь. Этот мерзавец отделался от меня, потому что я дознался, что он брал взятки. В один прекрасный день он ответит за все. Это же преступник, вечно так не может продолжаться.

— Кстати, Павел, ты мне очень подходишь. Ты политически неблагонадежен и — я могу быть уверенным — не станешь докладывать о моих нестандартных взглядах.

— Ты теперь мой начальник, майор Штиннес, — натянуто произнес этот человек, старше Штиннеса на десяток лет.

— Это верно. Так, теперь поехали обратно. Первые пару часов поведешь ты, а когда въедем в горы, я сяду за руль. Если увидишь что-то на дороге — не сворачивай, езжай прямо. Многие лишились тут жизни, если сворачивали или ехали в объезд, когда фары выхватывали впереди что-то или кого-то.

После их отъезда я больше не спал. Только я погружался в сон, как мне чудилось, что машина возвращается, что я слышу рев и завывания двигателя, вполне естественные при такой пытке, какую эта дорога устраивает маломощному двигателю. Но каждый раз оказывалось, что это просто ветер. С наступлением зари буря за окном успокоилась, но тогда уже спать не давали крики животных и птиц. Животные спускались к воде, пробираясь сквозь низкую растительность возле дома — с той стороны, где протекал ручеек, почти под самыми окнами кабинета Бидермана. Полагаю, ему нравилось наблюдать за здешней фауной. Раньше, правда, я за Бидерманом таких наклонностей не наблюдал.

Под неприветливым серым светом зари океан стал казаться гранитным.

Я спустился на кухню и нашел там консервированные бобы и томаты. Греть было не на чем, так что я выложил все это на тарелку и съел в холодном виде, тем более что есть хотелось очень.

Окна кухни выходили в сторону деревни. Там небо розовело. Я насчитал семь грифов, круживших на большой высоте в поисках завтрака. Близ дома на деревьях устроились птицы, производившие немалый шум. По нижним сучьям лазили обезьяны, время от времени делавшие вылазки в сторону сада.

Я многое отдал бы за чашку кофе, но растворимый кофе, размешанный с холодным консервированным молоком, не прельщал. Тогда я добавил немного бидермановского коньяка, про который говорил Штиннес. Коньяк оказался действительно хорошим. Настолько, что я добавил еще.

Подкрепившись крепким напитком и утеплившись модным полосатым свитером из гардероба Бидермана, я вышел на улицу. Небо затянули облака, солнце не проглядывало. Тучи ушли, но с океана продолжал дуть холодный ветер. Следы легко различались на дороге. По новой дороге, засыпанной гравием, я дошел до ворот. Они были открыты, а цепь на них совсем, похоже, недавно перекушена. Несмотря на позаимствованный свитер, я чувствовал холод. Еще холоднее мне стало, когда я полностью обошел дом, пересек внутренний дворик, защищенный от ветров, и поднялся в гору, а там забрался на самый высокий камень. Дорогу в деревню я не увидел, но увидел дымок, поднимавшийся в той стороне, где, как я полагал, находилась деревня. Никаких признаков наличия Бидермана или его автомобиля я не увидел, но зато мне на глаза впервые попался бассейн. Он находился метрах в двухстах от дома и огорожен посадками можжевельника. Полоса можжевельника была высажена явно специалистом-садовником и явно для того, чтобы замаскировать бассейн.

Бассейн был большой и с очень голубой водой. На дне бассейна, с глубокой стороны, в полный рост лежал человек. Вначале я подумал, что это утопленник. Завернутая в дешевые серые одеяла, фигура человека казалась бесформенным свертком, плохо заметным в темно-голубой тени. Только пройдя деревянное сооружение, в котором разместились четыре кабины для переодевания, фильтровальное и водонагревательное оборудование, я разобрался, что вода в бассейне спущена.

— Эй, ты что там делаешь? — крикнул я по-испански неподвижной фигуре.

Одеяла начали медленно разворачиваться. Из них показался мужчина в измятых белых брюках и майке с короткими рукавами и какой-то рекламой. На одной руке по загорелой коже шел аккуратный белый шрам, такой же шрам проходил с одной стороны лица. Человек заморгал и прищурился, стараясь разглядеть меня на фоне яркого неба.

— Пауль Бидерман! — воскликнул я. — Какого черта ты делаешь в бассейне?

— А, приехал, — пробормотал он. Голос с утра звучал хрипло, и он прокашлялся. — А эти уехали? А ты как добрался сюда?

— Это Бернд, — сказал я на всякий случай. — Мы с тобой говорили по телефону. Бернд Сэмсон. Да, те двое уехали несколько часов назад.

Он, должно быть, следил за автомобильной дорогой, а раз я подошел по тропинке, то вполне мог меня и не заметить.

В одеяле я увидел завернутое охотничье ружье. Он отпихнул его от себя, потом нагнул голову почти до колен и вытянул вперед руки, стараясь восстановить кровообращение. Всю ночь провести на твердом, холодном бетонном дне бассейна — комфорта мало. Он взглянул вверх и улыбнулся, окончательно признав меня. Из-за шрама на лице улыбка у Бидермана выходила весьма суровой.

— Бернд, ты один? — спросил он таким тоном, каким спрашивают, сколько чашек кофе принести. Его лицо и руки имели голубоватый оттенок — это отсвечивали крашеные стенки бассейна.

— Пошли, — попросил я, — включишь электричество и сделаешь мне чашку кофе.

Он повесил ружье на плечо и по вертикальной лестнице поднялся на бортик бассейна. Одеяла остались там. Уж не собирается ли он провести там еще одну ночь?

Бидерман передвигался по саду и по дому как автомат. В доме он показал мне то, что я и сам должен был бы найти. Там имелся и сжиженный газ для кухни, и генератор для освещения, и коротковолновый передатчик «сони» на батарейках. Он вскипятил воду и сделал кофе, не проронив ни слова. Казалось, будто он хотел максимально оттянуть начало разговора. Даже когда мы сидели в его кабинете, держа в руках чашки с крепким черным кофе, он по-прежнему не торопился объяснить мне свое странное поведение. Я тоже молчал, ждал, когда он заговорит. Так лучше. Мне хотелось услышать, с чего он начнет и чего постарается избежать.

— У меня есть все, — наконец заговорил Пауль Бидерман. — Много денег, я здоров, у меня есть жена, которая осталась со мной после той автокатастрофы. Даже несмотря на девушку, погибшую в моей машине.

Трудно было поверить, что передо мной тот нервный мальчишка-школьник, которого я знал по Берлину. Дело не в сильном американском акценте, приобретенном им в дорогой школе на Восточном побережье США, а в его манере держаться внешне и, я бы сказал, внутренне. Пауль Бидерман стал действительно американцем, и таким, каким может стать только немец.

— Да, эта история очень неприятна, — посочувствовал ему я.

— Я три дня валялся без сознания. Шесть месяцев провел в больнице, включая восстановительный курс. Шесть месяцев! Теперь я ненавижу больницы. — Он сделал пару глотков кофе. Это был крепчайший мексиканский кофе, из которого Бидерман сделал вообще дьявольский напиток, у меня от него даже во рту онемело. — А потом я связался с этими мерзавцами и с той поры не спал нормально ни одной ночи. Ты меня понимаешь, Бернд? Правда, не спал буквально ни ночи с тех пор, как это началось.

— Надо же, — сказал я, чтобы не молчать.

Вообще-то я не собирался тут распускать язык и намеревался прикинуться усталым человеком, которому все надоело и который хочет посидеть и помолчать. Но узнать мне кое-что хотелось, особенно после того, как я послушал Штиннеса и его друга, говоривших о Бидермане так, как если бы он был агентом КГБ.

— Эти русские, шпионы… — Бидерман замялся. — Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, да?

Когда он говорил это, то смотрел поверх моего плеча, словно желая понаблюдать за птичками на деревьях.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, Пауль, — ответил я.

— Потому что ты сам с этим связан?

— В некотором роде.

— Я как-то говорил со своей сестрой Поппи, она встретила тебя на обеде в доме одного из берлинских шпионов. И ты, стало быть, тоже один из них, Бернд. И всегда, возможно, был им. Из-за этого отец и послал тебя учиться в берлинскую школу, а не отправил в Англию — как делали другие британские семьи, когда детям наступало время идти в школу?

— Что это за люди были, Пауль? Те, что приезжали ночью?

— Я и не видел, как ты тут появился. Я уходил с ружьем пострелять ящериц. Не знаю, как ты, а я терпеть не могу ящериц. Вот эти двое «русские», — произнес он по-русски, — тоже как ящерицы противные. Особенно который в очках. Я знал, что они приедут, так и вышло…

— А насколько хорошо ты их знаешь?

— Они меня ловко захомутали. У меня было столько русских, с которыми я имел дело, что я и со счета сбился. А этих двух прислали из Берлина. Тот, у которого сильный берлинский акцент, представляется Штиннесом. Но на самом деле он не немец, а русский. Другой — Павел Москвин, так он называет себя. Звучит как ненастоящее. Ты как думаешь, это не кличка у него? Я пока не установил, с Москвой они связаны или работают на восточногерманскую разведку. Ты как полагаешь, Бернд?

— Ну, Москвин означает «человек из Москвы». Это может быть и настоящей фамилией. У них дипломатическое прикрытие?

— Говорят, что да.

— Тогда это русские. КГБ почти всем своим дает дипломатическое прикрытие. Восточные немцы — те другое дело. Они в основном работают в Западной Германии и засылают свою агентуру под видом беженцев.

— Почему?

— Это составная часть скоординированного плана. Восточногерманского агента очень трудно выявить в Западной Германии. Им там нет необходимости в каком-то прикрытии. И в других частях мира получается такая же картина: русских с дипломатической крышей выявляют и выгоняют, а восточногерманская разведывательная сеть остается.

— На мои вопросы они никогда не отвечают. Теперь, когда я большую часть года нахожусь в Мексике, я подумал было, что они оставят меня в покое.

Не большую часть времени, а большую часть года, большую часть финансового года. У Бидермана — финансовая шкала времяисчисления.

— А как ты связался с русскими, Пауль? — спросил я, стараясь, где можно, использовать его фразеологию.

— А что мне было делать? У меня до сих пор половина родственников живет там, в Ростоке. Что ж мне делать? Пошлю я эту братию к черту, а они отыграются на моих родственниках.

— Да, надо было бы послать.

— Ну а я этого не сделал, — продолжал Бидерман. — Решил подыграть им. Но я сказал им, что ничего серьезного делать не буду. Помогал им по мелочам.

— На что им удалось уговорить тебя?

— Отмывал деньги. Они ни разу не просили у меня денег. Этим добром они могли швыряться как угодно. Чего-чего, а этого у них полно. Немецкие марки им надо было поменять на доллары, шведские кроны — на мексиканские песо и наоборот, латиноамериканские деньги — на голландские гульдены.

— Они могли делать это на обменных пунктах в Западном Берлине.

Бидерман улыбнулся, потом взгляд его на мгновение застыл, нацеленный на что-то за моей спиной.

— За, — сделав глоток кофе, произнес он, на мгновение забыв, что беседа ведется на английском языке. Бидерман потрогал лицо, будто впервые обнаружив на нем ужасный шрам. — Это не одно и то же. Мне приходили переводы на большую сумму, а я должен был передать их дальше — в виде вкладов и взносов на небольшую сумму.

— Передать каким образом?

— По почте.

— И малыми суммами?

— Сто долларов, двести. Больше пятисот ни разу не посылал. В долларах или по эквиваленту в других валютах.

— Наличными?

— О да, наличными. Никаких чеков. — Бидерман заерзал в кресле, и у меня создалось впечатление, что он сожалеет о сделанном признании. — Крупными купюрами, в обычных конвертах. Заказными — ни в коем случае. Это значит, что много имен, адресов, почтовых формуляров. Это очень рискованно, говорили они, если посылать таким образом.

— И куда направлялись все эти деньги?

Он поставил кофейную чашку на стол и стал шарить в карманах брюк в поисках сигарет, потом встал и посмотрел по сторонам. На столе лежал серебряный портсигар. Бидерман подошел, достал сигарету, потом протянул его мне. Это был с его стороны этакий не бросающийся в глаза способ потянуть время. Некоторые психологи называют это «страстью к перекладыванию предметов». Чтобы помешать ему повторить ту же процедуру при поиске спичек, я бросил ему свои. Он зажег сигарету, а потом помахал рукой, нервно отгоняя дым от лица.

— Куда они шли, ты знаешь, Бернд. Профсоюзам, движениям за мир, за запрещение ядерного оружия. При этом не остается никаких следов Москвы. Это вроде как деньги от «простых людей». Ты ж не вчера родился, Бернд. Все мы прекрасно знаем, как это делается.

— Да, все мы прекрасно знаем, как это делается, Пауль.

Я резко развернулся и посмотрел на него. На маленьком сервировочном столе стояла бутылка с коньяком, на которую уже покусились мы со Штиннесом. Не к ней ли был до этого прикован его взгляд? Теперь он смотрел не на нее, а на меня.

— Ну что ты на меня так смотришь? — заговорил Бидерман. — Я волновался за своих родственников. Если бы я не сделал их паршивые деньги «кошерными», им кто-нибудь другой сделал бы. Что от этого, мировая история, что ли, повернется?

Говоря это, он продолжал ходить по комнате, рассматривая мебель, словно видел ее впервые.

— Не знаю, Пауль, что случится с историей. Ты человек, который получил очень дорогое образование: учился в Швейцарии, в Америке, по окончании — два года в Йельском университете. Это ты мне должен сказать, повернется ли от этого мировая история.

— В старые времена ты не возвышался надо мной, — заметил мне Бидерман, — и не глядел на меня сверху вниз, когда продавал мне старый «феррари», который не вылезал у меня из ремонта.

— Хорошая была машина, у меня с ней не было никаких хлопот, — возразил я. — А продал я ее только потому, что уезжал в Лондон. А тебе надо было лучше ухаживать за машиной.

Какой же он злопамятный! Я и думать забыл, что когда-то продал ему машину. Может быть, вот так богатые становятся еще богаче? Помня мельчайшие обидные детали каждой заключенной сделки?

Продолжая расхаживать и держа во рту сигарету, он подошел к компьютеру и пробежал по клавиатуре, словно собираясь поработать на нем.

— Сейчас становится все труднее и труднее, — продолжал Бидерман. Он повернулся ко мне. Дым сигареты, поднимаясь, прикрыл его лицо будто вуалью. Дым попал в глаза, и он зажмурился. — Сейчас мексиканцы национализировали банки, песо падает со страшной скоростью, и появляются все новые правила, регулирующие операции с иностранной валютой. Не так-то просто иметь дело с этими переводами, не привлекая к себе внимания.

— Так пожалуйся русским, — посоветовал я.

— Мне не нужно, чтобы они решали мои проблемы. Я вообще хочу выбраться из этого бизнеса.

— Тогда об этом скажи им.

— Рискнуть, а потом думать, что там с моими родственниками?

— Ты так рассуждаешь, как будто ты великий, незаменимый шпион. Если ты скажешь им, что, мол, все, хватит, то на этом все и кончится.

— Они убьют меня, — задумчиво произнес Бидерман.

— Чепуха, — возразил я ему. — Не такая уж ты важная персона, чтобы тратить на тебя время и силы.

— Они убьют меня в назидание другим. Перережут горло и сделают так, чтобы все знали за что.

— Не будут они тебя трогать в назидание другим, — убеждал я его. — Зачем им это? Чего они точно не хотели бы — так это привлекать внимание к своей сети подпольного финансирования. Нет, если они будут думать, что ты держишь язык за зубами, они не будут тебя трогать, Пауль. Они будут уговаривать, стучать по столу, орать на тебя, угрожать — в надежде, что ты сдрейфишь и снова возьмешься за работу. Но как только они поймут, что твое решение окончательное, — сразу успокоятся и отстанут.

— Если б я мог поверить в это. — Он выпустил облако голубого дыма. — Один из моих молодых служащих в Мехико — немец, кстати, — уже задавал мне вопросики насчет денег, которые я рассылаю. Теперь вопрос времени…

— Но, я надеюсь, ты не привлекаешь своих сотрудников для выполнения надписей на конвертах?

— Нет, конечно нет. Но я заполняю конверты на специальной машинке, у меня там вложены адреса. Что же мне, сидеть ночами и тюкать?..

— Ну ты и глуповат, Пауль!

— Сам знаю. — Он досадливо поморщился. — Этот паренек, немец, обновлял список адресов и обратил внимание на всякие благотворительные организации и профсоюзы, которые были закодированы одним кодом, и он отличался от кодов других адресов, по которым я рассылаю рождественские подарки. Няне уверен, что он поверил моим объяснениям.

— Тебе лучше перевести его в какой-нибудь другой свой офис, — порекомендовал я.

— Я и так собираюсь послать его в Каракас, но это не решает проблемы. Какой-нибудь другой сотрудник обратит внимание. Не могу же я подписывать конверты от руки и оставлять собственноручные доказательства своей вины по всей стране.

— А зачем ты мне все это рассказываешь, Пауль?

— Надо же мне с кем-то поговорить об этом.

— Эх, Пауль, Пауль.

Он погасил сигарету и сказал:

— Я говорил русским, что британская секретная служба что-то заподозрила, наплел им всяких историй про незнакомых людей, наводящих справки в моих офисах.

— Они поверили?

— Я говорил, что телефонные звонки, мол, что проверяют по телефону, так что у меня не было необходимости давать описания внешности.

Он подошел к сервировочному столику и взял бутылку с коньяком, поставил ее в бар и закрыл дверцу. Со стороны это выглядело как действия человека, который любит порядок и не хочет, чтобы в кабинете повсюду стояли на виду бутылки со спиртным.

— Хорошо ты им мозги запудрил, — сказал я, хотя знал, что опытного сотрудника спецслужбы таким приемом вряд ли проведешь.

— Я был уверен, что они дадут мне передышку, когда узнают, что я под наблюдением.

— А разговор со мной — это часть замысла? Ты ведь говорил им о моем звонке? Может, после моего звонка у тебя начали роиться идеи? И не из-за этого ли они приезжали?

Бидерман не ответил мне, и я понял, что прав. Он придумал всю эту чепуху насчет подозрительных англичан только после моего звонка. Помолчав некоторое время, Бидерман сказал:

— Ты играешь какую-то роль в шпионских делах, сам признал. Понимаю, что ты не в очень высоких чинах, но людей там ты должен знать. Других таких знакомых у меня нет.

Я неопределенно промычал. Непонятно, то ли Пауль Бидерман выразил свое искреннее мнение, то ли он провоцировал меня и ждал, что я начну набивать себе цену и говорить о своей значимости и влиятельности.

— Ты в состоянии помочь мне? — спросил он напрямик.

Я допил кофе и встал.

— Сделай мне копию списка адресов — Лондону они пригодятся, — а я позабочусь, чтобы в Бонне знали, что тобой занимаемся мы. В спецслужбах НАТО есть понятие «неприкасаемый», вот ты им и станешь. Разведка или контрразведка другой натовской страны не сможет заниматься тобой, не поставив нас в известность. Но в Бонне скоро будут в курсе.

— Подожди-ка, Бернд. Я не хотел бы, чтобы Бонн ограничил меня в передвижениях или вскрывал мою почту.

— Не будет ни того, ни другого. «Неприкасаемый» — это у нас самая низкая категория. Очень мала вероятность того, что Бонн заинтересуется тобой и станет что-то предпринимать. Он оставит тебя за нами.

Бидермана явно не устраивала мысль о том, что его репутация окажется подмоченной. Однако он понимал: лучшего в такой ситуации ему не предложат.

— Только не надо меня перевербовывать, — тихо произнес он.

— С чего это ты взял?

— Кто больше даст, тот меня и купит? Нет, я вообще хочу выпутаться из этого дела. Не хочу менять московского хозяина на лондонского…

— Ты смешишь меня, Пауль, — остановил я его. — Ты вправду, что ли, возомнил себя супершпионом? Ты действительно хочешь выпутаться или увязнуть еще глубже?

— Я нуждаюсь в помощи, Бернд.

После краткой паузы я поинтересовался:

— А куда ты спрятал машину?

— Во время отлива здесь можно проехать по самому берегу.

Ну конечно, мне самому следовало бы догадаться! Наступает прилив, и следы колес смывает. Штиннес и его друг тоже попались на этом. Иногда любители тоже могут научить профессионалов кое-каким уловкам.

— Сейчас отлив. Где там у тебя машина? Подбрось меня до деревни, пока там мой «шеви» не начали использовать не по назначению.

— Свитер оставь себе, — сказал Бидерман, — он на тебе хорошо смотрится.

— Muy complicado[14], — сказал Дики.

В этот момент мы продирались сквозь толпу, собиравшуюся два раза в неделю на этой огромной, мощенной булыжником площади Мехико, которая в такие дни превращалась в самый большой рынок города под открытым небом. Я отчитывался перед Дики о своей поездке к Паулю Бидерману. И отчет, и поход на рынок — у Дики это называлось «сочетать приятное с полезным».

— Жуть, как muy complicado, — задумчиво повторил Дики. Он всегда впадал в такую задумчивость, когда не понимал чего-нибудь.

— Очень? Нет, — не согласился я. Я считал историю, рассказанную Бидерманом, обескураживающе простой, слишком простой, но никак не запутанной.

— Бидерман всю ночь прячется в этом чертовом бассейне в обнимку с ружьем? — с подчеркнутой иронией спросил Дики. — Конечно, чего ж тут запутанного? — Он только что перестал обкусывать ноготь на мизинце и теперь изучал его. — Ты мне не сказал, веришь ты в эту галиматью или нет.

Солнце палило нещадно, на востоке громоздились кучевые облака, влажность становилась невыносимой. Мы шли вдоль ряда торговцев старьем — от старых автомобильных свеч до фальшивых нацистских медалей. Дики остановился взглянуть на разбитую глиняную статуэтку, возле которой от руки было написано, что это древней ольмекской работы. Дики взял ее в руки и стал рассматривать. Для настоящей она выглядела слишком новой, но и множество черепков в Национальном музее выглядит также.

Дики передал статуэтку мне и двинулся дальше. Я поставил ее на место среди прочего хлама. У меня и без того в жизни хватает битых черепков. После этого я застал Дики за разглядыванием посеребренных браслетов, их была целая корзинка.

— Надо набрать в Лондон маленьких подарков, — объяснил он мне.

— А что тебе в рассказе Бидермана кажется непохожим на правду? — поинтересовался я у Дики.

— Нечего устраивать мне экзамены, — отрезал он.

Дики очень сожалел, что находится в данное время в Мексике. Ему сейчас хотелось бы быть в Лондоне, чтобы позаботиться о своем кресле в конторе. Исходя из своих превратных представлений, он винил меня за эту ситуацию, хотя, видит Бог, никто не помахал бы ему на прощанье с большим удовольствием, чем я.

Он начал торговаться с индейцем за эти изделия народного промысла. После серии предложений и контрпредложений Дики согласился купить шесть браслетов. Он присел и начал с сознанием ответственности момента перебирать один за другим все браслеты в корзинке. Наконец он отобрал шесть лучших.

— Я спрашиваю тебя, во что ты веришь и во что не веришь, — не унимался я. — Черт побери, Дики, ты ведь начальник. Я хочу знать, что ты скажешь.

Сидя по-прежнему на корточках, он посмотрел на меня исподлобья тем взглядом, от которого трепетали сердца наших машинисток. Он понимал, что я провоцирую его на ответ, на выражение собственного мнения.

— Ты думаешь небось, что я прохлаждался в Лос-Анджелесе, убивал время и тратил казенные деньги, да?

Из Лос-Анджелеса Дики вернулся одетый как голливудский актер. Вместо выцветших джинсов он теперь носил щеголеватые брюки в полоску, и еще на нем появилась зеленая рубашка с короткими рукавами типа «сафари» с кармашками для пуль на носорога.

— С чего это я должен так думать?

Удовлетворенный сделанным выбором, Дики выудил из бумажника мексиканские деньги и заплатил продавцу, потом с довольной улыбкой положил браслеты в карман рубашки.

— Я виделся с Фрэнком Харрингтоном. Ты ведь не знал, что я ездил в Лос-Анджелес на встречу с Фрэнком Харрингтоном, верно?

Фрэнк Харрингтон возглавлял нашу берлинскую резидентуру. Это был опытный ветеран Уайтхолла[15], который пользовался настоящим влиянием и в самых высоких эшелонах власти. Мне не понравилось, что Дики слинял от меня для встречи, от которой я намеренно был отстранен.

— Нет, не знал.

— Фрэнк ездил туда на сходку ЦРУ, и я изловил его там и поговорил с ним о Штиннесе. — Мы прошли до конца один ряд, и Дики повернул в обратную сторону, чтобы обойти еще один ряд, в котором по одну сторону играли всеми мыслимыми цветами фрукты и овощи, а по другую была выставлена сломанная мебель. — Другого такого уличного рынка здесь нет, — объяснял мне Дики. Это по его настоянию мы пришли сюда. — Это tiangui — индейский рынок. Сюда заглядывает мало туристов.

— Неплохо было бы прийти сюда пораньше. Ко времени ленча уже жара накатывает.

Дики пренебрежительно усмехнулся.

— Если я с утра не пробегусь и прилично не позавтракаю, то я не ходок потом.

— Надо было бы найти отель где-нибудь здесь, в городе. А то выбрали эту Куэрнаваку и мотаемся туда-сюда, только время теряем.

— Пробежаться утром пару миль — полезная штука, Бернард. Ты, я смотрю, набираешь вес. Это все от тяжелой и сытной еды.

— А я и люблю сытно поесть, — подтвердил я.

— Не превращайся в посмешище… Посмотри, какие чудесные фрукты. Посмотри на эти горы перца. Жаль, что я не прихватил фотоаппарата.

— А Фрэнку известно что-нибудь о Штиннесе?

— О Господи! Да Фрэнку в Берлине все известно, сам знаешь, Бернард. Фрэнк говорит, что Штиннес — одна из самых светлых голов у них. У Фрэнка на него толстое досье, где отражена вся его деятельность в разных странах.

Я кивнул. Фрэнк всегда говорит, что у него «толстое досье» на всех и вся — когда он вдали от своего офиса. А когда люди приходят к нему в Берлине, то «толстое досье» превращается в маленькую розовую карточку-формуляр с надписью «Обращаться в центр данных».

— Эх, старина Фрэнк, — вырвалось у меня.

Эта сторона рынка была занята едой. Здесь, казалось, жевал весь рынок. Люди ели и покупали, ели и продавали, ели и болтали между собой и даже ели, когда курили и пили. Наиболее преданные этому занятию ели сидя, для них имелись специально отведенные места. Тут были столы и стулья самых разных форм, размеров и возрастов, общее у них было только то, что в любой момент они готовы были развалиться.

Почти возле каждого торговца стоял дымящийся котел с тушенной в разнообразных сочетаниях смесью из курятины, свинины, риса и непременно всякого рода бобов. Были здесь и жаровни на древесном угле, наполнявшие воздух дымом и аппетитным запахом жареного мяса. И конечно, на каждом шагу раскатывали и готовили тортильяс, которые тут же и поедались. Пожилая женщина подошла к Дики и протянула ему тортилью. Тот смутился и начал отнекиваться.

— Она хочет, чтобы ты оценил, какое тесто, какая выпечка, — объяснил я ему.

Дики одарил женщину одной из своих самых ярких улыбок, взял тортилью и потрогал ее так, будто подбирал себе материал на костюм, а потом вернул обратно, многократно повторяя «gracias» и «adios».

— Кстати, Штиннес прекрасно говорит по-испански, — сообщил я Дики. — Тебе Фрэнк не говорил этого?

— А ты прав был насчет Штиннеса, он действительно ездил на Кубу помогать их службе безопасности. Он так хорошо там поработал, что в начале семидесятых стал заметнейшим специалистом в КГБ по карибским проблемам. Он побывал почти во всех точках, куда кубинцы посылали войска. Так что он немало поездил.

— А Фрэнк не знает, зачем Штиннес сюда приехал?

— Я думаю, ты сам на это уже ответил. Он пасет тут твоего дружка, Бидермана. — Дики взглянул мне в глаза, а когда я не ответил, спросил: — Ты согласен со мной, Бернард?

— Чтобы организовать перевод пустяковых сумм для профсоюзов или антиядерного движения? Это не работа для одного из самых способных людей в КГБ.

— Я не совсем с тобой согласен, — возразил Дики. — Центральная Америка относится к сфере самых приоритетных направлений деятельности КГБ. Ты ведь не станешь отрицать этого, Бернард?

— Я это себе вижу несколько иначе, — сказал я. — Тайное финансирование такого рода — это работа административная, это не для Штиннеса, с его знанием языков и годами работы в горячих точках.

— О, о, опять намекаешь, да? — тут же подметил Дики. — Ты хочешь сказать, что вы, ребята, у которых и языки, и опыт зарубежной работы, только время теряете за этой ерундой, с которой может справиться любой кабинетный работник вроде меня, да?

Именно так я и думал, но, поскольку я не хотел этого говорить, отрицательно замотал головой.

— Почему у него немецкая фамилия? И почему такой человек работает не в Берлине? Ему сейчас что-то за сорок — критический возраст для человека с амбициями. Почему он не в Москве, где принимаются действительно важные решения?

— Si, maestro, — медленно произнес Дики, театрально наклонив голову. Потом он несколько насмешливо взглянул на меня и прикоснулся кончиками пальцев к губам, словно пытаясь сдержать улыбку. Я, вместо того чтобы скрывать свои чувства, подсознательно встал на сторону Штиннеса — потому что и мне было сорок лет, и я тоже хотел быть там, где делается большая политика. Дики, возможно, был не силен в языках и в работе на передовой линии, но в кабинетной игре это был игрок, посеянный под первым номером[16]. — На это Фрэнк Харрингтон дал ответы. Настоящее имя Штиннеса — Николай Садов. Он женился на немецкой девушке, некоторое время они жили в Москве. Она плохо знала русский, чувствовала себя в Москве неприкаянно, и Штиннес в конце концов попросил о переводе. И они стали жить в Восточном Берлине. Фрэнк Харрингтон считает, что в Мехико Штиннес пробудет совсем недолго.

— Да, он говорил так, как будто скоро уедет. «Когда я снова вернусь в Европу» — он так сказал.

— И он говорил, что англичанка поручила ему реализацию своих дурацких замыслов, я правильно говорю?

— Более-менее.

— А мы с тобой знаем, о какой англичанке идет речь, не так ли? Значит, твоя жена руководит этой операцией. Значит, это она направила телеграмму из Берлина с указанием, которое они так неохотно выполнили. Правильно?

Я не ответил. Дики уставился на меня, сжав губы и прищурив глаза.

— Так правильно или нет? — Он улыбнулся. — Или ты думаешь, что есть другая женщина, которая заправляет делами КГБ в Берлине?

— Видимо, это Фиона, — уступил ему я.

— Что ж, я рад, что тут наши мнения сошлись, — с насмешкой произнес Дики.

Я уловил в его голосе презрение и теперь уяснил для себя, что ему так же противно работать со мной по этому заданию, как и мне с ним. В Лондоне наши рабочие отношения были терпимыми, но в такого рода делах любая незначительная трещинка постепенно оказывает свое разрушительное воздействие. Дики отвернулся от меня и проявил повышенный интерес к котлам с едой. Один из поваров открыл крышку, чтобы мы могли ощутить запах.

— Понюхай, — сказал я, — здесь столько перца, от такой еды можно одуреть.

— Умереть, ты хочешь сказать, — откликнулся Дики и быстро двинулся дальше. — И попадешь в «Таймс», в печальную хронику. — Обед у Фолькманов значительно снизил его интерес к перцу. — Да, наш друг Пауль Бидерман, я смотрю, вовсю пудрит им мозги. Придумывает всякую чушь о британских шпионах, обрывающих телефоны. Бог его знает, какой еще вздор он им рассказывает. Вот они и занервничали и послали сюда Штиннеса, чтобы он надавал тут пинков и поставил Бидермана на место.

— Это тоже Фрэнк Харрингтон сказал?

— Нет, это я говорю. Это ж очевидно. Чего тут особенно мудрить? Это, возможно, не очень важное дело. Ведь этим ребятам из КГБ приятно прокатиться в Мексику проветриться, поесть салатик с омарами, искупаться в Тихом океане, чтобы было что вспомнить. И Штиннес — не исключение.

— Я думаю иначе. Бидерман — богат и в делах удачлив. В то же время он проявляет нерешительность, слабоволие. Я не вижу мотивации его участия в их деятельности, ему же не нужны деньги.

— Ну и что? Бидерман боится за своих родственников… Может, вот здесь поедим? Мне тут нравится, и еда на вид хорошая. Вот, посмотри. — Дики прочел надпись. — Что это такое — cainitas?

— Тушеная свинина. Он подает ее с chicharrones — свиными шкварками. Бидерман не стал бы кормить такой едой своих родственников, особенно из далекого Ростока.

— Сейчас пройдем до конца ряда и посмотрим, что там есть, а потом вернемся сюда и попробуем, — предложил Дики. Он вечно удивлял меня. Только я решил, что Дики — настоящий турист гринго, как вдруг он клюет на еду в затрапезной харчевне. — Так в чем состоит твоя теория?

— Нет у меня никакой теории, — отвечал я. — В агенты попадают по-разному. Одни мечтают о социалистическом рае, другие ненавидят своих родителей, третьи — потому что их нагрели со ссудой. А некоторые просто потому, что им нужно больше денег, чем у них есть. Но обычно все начинается с возможности. Человек попадает на такое место, где становится обладателем секретов и ценной информации, и начинает думать, как бы воспользоваться этой возможностью, чтобы сделать деньги. И только потом из него получается преданный коммунистический агент. Как Бидерман укладывается в эту схему? Какие у него секреты? Какова мотивация его действий?

— Здоровье, — предположил Дики. — Забота о собственном здоровье, после автокатастрофы…

— Если б ты хоть раз видел Пауля Бидермана, то понял бы, что это звучит как хорошая шутка.

— Тогда шантаж.

— Чем?

— Что-нибудь с сексом.

— Пауль Бидерман еще и приплатил бы, чтобы о нем говорили как о сексуальном маньяке. Он ведь хочет показать себя этаким богатым плейбоем.

— Тебе сильно не нравится Пауль Бидерман, и ты позволяешь своим чувствам влиять на твои суждения, Бернард. Факт есть факт: Бидерман — агент. Ты слышал разговор двух сотрудников КГБ и знаешь, что он агент. Так что ты зря пытаешься убедить себя в обратном.

— Не в том дело. Агент-то он агент, — возразил я, — но не той категории, и человек вроде Штиннеса связываться с ним не станет. Вот это меня и озадачивает.

— Из-за своего опыта ты переоцениваешь, ставишь слишком высокие требования к личным качествам агента. Теперь взгляни на дело с их колокольни. Бидерман — богатый американский бизнесмен, местные спецслужбы поостерегутся доставить ему какую-нибудь неприятность, у него дом на отшибе на огромном пустынном берегу в Западной Мексике, от него на машине рукой подать до столицы. А морем — не слишком далеко до Владивостока.

— Переброска оружия — ты это имеешь в виду?

— Человек с репутацией большого любителя выпить, который, поддав, становится таким грубым с обслугой, что у него никто не хочет работать и он живет в доме один. Жена и дети часто отсутствуют. Удобный берег, достаточно большой причал — вполне подойдет приличных размеров катер.

— Брось ты, Дики. По масштабам Бидермана — это маленький загородный домик, куда он ездит почитать «Уолл-стрит джорнэл», поваляться и среди отдыха подумать, как сделать еще миллион-другой.

— Значит, полгода дом пустует. Штиннес и его друзья могут располагать им по своему усмотрению. Мы знаем, что с Кубы в Мексику поступает оружие, на легких самолетах его перебрасывают на Восточное побережье и дальше. Так почему бы его не перебросить через океан непосредственно из страны, где его делают?

Мы дошли до конца ряда, и Дики заинтересовался лотком с картинками. Это были семейные групповые фото и цветные литографические портреты генералов и президентов — все это в старых красивых рамках.

— Неубедительно как-то звучит, — усомнился я.

Но Дики уже составил для себя убедительный, по его мнению, сценарий. Раз есть дом, который представляет для них интерес, то не имеет значения, обладает ли Бидерман необходимыми для агента качествами и возможностями. Лондону отчет в таком духе понравится. Тут есть интрига, это в Центре любят. Есть тут и геополитика, а это — карты, цветные диаграммы. И наконец, это может оказаться правдой.

— Если неубедительно, — произнес Дики с очень большой долей иронии, — то я буду телеграфировать в Лондон, чтобы они выбросили это дело из головы.

Расправив плечи и подняв голову, он рассматривал фотографии, и я понял, что он изучает собственное отражение в застекленной фотографии. Дики был слишком тощим для своей широкой ярко-зеленой рубашки «сафари». Сейчас Дики вызывал у меня ассоциацию с леденцом на палочке.

— Дождь будет, что ли? — сказал Дики, взглянув на часы. Он купил себе и новые часы — хронометр с несколькими шкалами, с которым можно спокойно погружаться на глубину в триста футов.

— Утром редко идет дождь, даже в сезон дождей, — сообщил ему я.

— Значит, в полдень пойдет как из ведра, — заключил Дики, глядя на облака, начавшие приобретать желтоватый оттенок.

— Я пока что не могу понять, что именно нужно Лондону от этого дела со Штиннесом, — сказал я.

— Лондон хочет перетащить Штиннеса к нам, — произнес Дики так, будто только что вспомнил об этом. — Пойдем туда, где делают эту свинину? Как ты ее назвал — карнитас?

— К нам, говоришь? — Тут открывался широкий диапазон действий, начиная с попытки убедить человека бежать к нам и кончая ударом по голове и заворачиванием в ковер. — Трудная задача.

— Чем больше человек, тем больнее падает, — сказал Дики. — Ты ведь говорил, что ему сорок лет и что его обошли с повышением? Он на веки вечные застрял в Восточном Берлине. Для западных разведок Берлин — доходное место, но для их сотрудников — это дыра. Умный майор из КГБ, загнивающий много лет в Восточном Берлине, не может не нервничать и не метаться.

— Полагаю, его жене там нравится, — заметил я.

— Ну и что прикажешь с этим делать? — съязвил Дики. — Что же мне, ехать заниматься разведкой в Канаду, потому что жена любит хоккей?

— Нет, Дики, не надо.

— А этому Штиннесу надо показать, что так для него будет лучше. Фрэнк Харрингтон полагает, что у нас недурные шансы.

— Вы и об этом говорили с Фрэнком?

— А как же? Фрэнк должен быть в курсе, потому что Штиннес базируется в «Большом Б»[17]. Так что Штиннес — с подведомственной ему территории, Бернард. — Он нервно провел пальцами по курчавой шевелюре. — Самая большая трудность состоит в том, что, согласно данным проверки Центра, у Штиннеса есть восемнадцатилетний сын. Все может упереться в это.

— Господи, Дики, и ты все это знал, когда мы уезжали из Лондона? — не сразу произнес я, а лишь с некоторым трудом придя в себя после очередного удара.

— Насчет вербовки Штиннеса? Ты про это, что ли?

— Да, про это — про вербовку Штиннеса.

— Все вроде и шло к этому. — Так, значит, Дики ушел в оборону. Все он прекрасно знал, это несомненно. Мне было интересно, что он еще такое знает, но не говорит мне и не скажет, пока что-то не случится. — В Лондоне забегали и проверили его по всем учетам, какие только существуют. — Мы как раз подошли к человеку, который готовил карнитас. Дики выбрал стул покрепче и сел. — Мне — завернуть в тортилью. Жаль, свиная кожа очень толстит.

— В Лондоне такую тревогу поднимают только в случае, если пропадает сотрудник и с ним — кругленькая сумма.

— Да, но когда их обнаруживают, то не посылают старших сотрудников, вроде нас с тобой, проверять, тот ли это, — подчеркнул Дики.

— Завербовать? — произнес я, а в голове уже начали роиться мысли вокруг этого. — Такую фигуру, как Штиннес? Нам с тобой? Это ж безумие.

— Конечно, безумие, если сам работник начинает так думать, — съехидничал Дики. — По моему мнению… — Последовала пауза. — По всем оценкам… — Дики скромно улыбнулся. — У нас прекрасная возможность сделать это.

— И давно ты последний раз вербовал майора КГБ?

Дики прикусил губу. Ответ был известен нам обоим. Дики — труженик чернильницы. Штиннес — первый офицер КГБ, к которому Дики подошел на такое близкое расстояние. К тому же он его еще не видел.

— Это ведь дело Лондона — послать сюда подмогу? Нам нужно, чтобы подъехал кто-нибудь опытный.

— Ерунда, сами справимся. Еще не хватало, чтобы мне в затылок дышал Брет Ранселер. Если мы это провернем — вот будет номер! — Он улыбнулся. — Я думаю, ты не будешь просить у Лондона помощи, Бернард. Я всегда считал, что ты человек, который все любит делать сам.

— Но я не сам, я с тобой.

Наш повар возился с котлом, помешивая в нем и вылавливая подходящие куски, которые выкладывал затем на большое металлическое блюдо.

— Ты, похоже, предпочитаешь работать со своим другом Вернером, да?

В его голосе я различил опасные для себя нотки.

— Мы вместе учились в школе, — ответил я Дики, — я его так давно знаю.

— Но Вернер Фолькман не состоит у нас на службе. Мы уже несколько лет не пользуемся его услугами.

— Официально это так, — возразил я, — нона самом деле он время от времени работал на нас…

— Потому что ты даешь ему работу, — в пику мне заметил Дики, — и не делай вида, что его нанимает наш департамент.

— Вернер — отличный знаток Берлина.

— Ты тоже знаешь Берлин. И Фрэнк Харрингтон знает Берлин. И наш друг Штиннес знает Берлин. Так что нет недостатка в людях, которые хорошо знают Берлин, и это не повод давать работу Вернеру.

— Вернер еврей. Он родился, когда в Берлине правили нацисты. Вернер инстинктивно видит в людях то, о чем нам еще только предстоит узнать. Его знания о Берлине и берлинцах не сравнить ни с чьими.

— Успокойся. Все знают, что Вернер — твое второе «я» и посему критиковать его нельзя.

— Ты какого мяса хочешь? Можно «постного мяса», можно «чистого мяса», можно «мяса без жира», а можно «всего понемногу».

— А какая разница между…

— Не будем вдаваться в семантику. Попробуй surtido — всего понемногу, — посоветовал я, и Дики кивнул в знак согласия.

Дики, отличавшийся привередливостью в выборе пищи, обнаружил, что карнитас обычно продают в удобном соседстве с теми, кто торгует приправами и гарниром к этому блюду. Нам предложили соусы и маринованный кактус. Теперь Дики еще узнал, что тортильяс продаются на вес.

— Один килограмм, — объявил он мне, когда продавщица тортильяс, взяв с него деньги и оставив большую стопку лепешек, удалилась. — Как ты думаешь, они сохранятся, если я возьму немного с собой и угощу Дафни? — Он взял тортилью и завернул в нее мясо. — Вкусно, — оценил он, покончив с первой порцией, и, взяв еще одну тортилью, начал готовить следующую порцию. — А это что за кусочки?

— Вот эти — уши, а эти — кишки, — объяснил и показал я.

— Знаешь, когда Дафни услышит, что я ел, — ее стошнит. Наши соседи в прошлом году ездили в Мексику. Они останавливались в «Шератоне». Они даже зубы не чистили, пока им не принесут воду в запечатанных бутылках. Жаль, что я не взял фотоаппарата, а то ты меня сфотографировал бы, как я ем прямо на рынке. Постой, как это — карнитас? Надо запомнить, потом расскажу там.

— Карнитас, суртидо, — повторил я.

Дики вытер губы носовым платком, встал и окинул взглядом рыночную площадь. С нашего места я видел, как продавали пластмассовые игрушки, старые столы, зеркала в позолоченных рамках, дешевые рубашки, медные кровати, потрепанные американские журналы о кино, целую коллекцию граненых пробок от графинов, которые намного пережили сами графины.

— Да-а, — задумчиво произнес Дики, — вот это город. Пятнадцать миллионов жителей, высота семь тысяч футов, вокруг горы и над головой все время плотный смог. Где еще в мире есть столица без реки или моря и с такими паршивыми дорогами? И тем не менее это один из старейших городов мира. Нет, человеческая раса точно помешалась, ее не вылечить.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я вот так подойду к Штиннесу и предложу ему перейти на нашу сторону?

— Я думал об этом, — ответил Дики. — Фолькманн уже знакомы с ним. Не начать ли нам с того, чтобы они сделали первый подход к нему?

— Но ведь наша контора не пользуется услугами Вернера, сам же говорил.

— Поправочка, — остановил меня Дики. — Я говорил, что знание Берлина — еще не основание прибегать к его услугам в Берлине. Вспомним, что у него в личном деле была пометка «В острых мероприятиях не использовать».

— Ну каким же ты можешь быть негодяем, Дики! — не выдержал я. — Ты имеешь в виду эти сигналы об утечке информации в семьдесят восьмом году? Но ты ведь прекрасно знаешь, что с Вернера сняты все подозрения!

— Да, это все твоя жена, — согласился Дики, и вдруг на его лице вспыхнуло негодование: он разозлился из-за того, что никогда не подозревал Фиону в передаче секретов и теперь, как я понял, увидел во мне не главную жертву Фионы, а человека, помогавшего ей водить его за нос.

Небо потемнело, тут и там на нем появились облака, поднимался ветер — предвестник грозы. Жара и влажность оказывают неимоверно быстрое воздействие на органический мир. Когда мы только пришли на рынок, воздух благоухал сладким ароматом свежих овощей и фруктов, а теперь этот аромат уступил место гнилостному запаху испортившихся, побитых и раздавленных плодов.

— Да, это было делом рук моей жены, и Вернер тут совершенно ни при чем.

— Если бы ты внимательно слушал меня, то услышал бы, как я сказал: у Вернера была пометка в личном деле. А что она сейчас есть, я не говорил.

— И теперь ты будешь просить Вернера, чтобы он завербовал тебе Штиннеса?

— Я думаю, что лучше поговорить с ним на эту тему тебе, Бернард.

— Он сейчас здесь на отдыхе, — напомнил я ему. — У него нечто вроде второго медового месяца.

— Да, ты говорил мне, — согласился Дики. — Но, по моему мнению, они немного устали друг от друга. Если бы ты проводил свой медовый месяц — первый ли, второй или третий, — разве бы ты стал ходить вечерами в какой-то занюханный немецкий клуб, находящийся где-то на отшибе?

— Мы с тобой этого клуба не видели, — подчеркнул я. — А вдруг это потрясающее место?

— Мне нравится, как ты это сказал. Хоть на пленку записывай, как это у тебя вышло — «потрясающий». Да, возможно, это ответ Мексики на «Дворец Цезаря» в Вегасе или на парижский «Лидо», но я не советовал бы ставить на него. Все-таки если бы я проводил свой второй медовый месяц с этой восхитительной Зеной, то выбрал бы Акапулько или, может быть, разыскал какой-нибудь пустынный пляжик, где мне никто не мешал бы. И уж точно не стал бы брать ее в «Кронпринц» — смотреть, как проходит турнир по бриджу.

— Но обернулось так, что тебе никуда не надо ехать с восхитительной Зеной, — попридержал я Дики. — Помнится, ты говорил, что она тебе не нравится. И еще помню, ты говорил, будто тебе хватило бы с ней и одного медового месяца.

С желтого, цвета серы, неба донеслись медленные раскаты грома — увертюра к большой грозе.

Дики засмеялся.

— Должен признаться, я сказал это необдуманно, — заявил он. — Но тогда я был только что из дому. Теперь же, когда я уже давно вдали от него, Зена с каждым днем кажется мне все привлекательнее и привлекательнее.

— Ты полагаешь, что их беседа со Штиннесом о прелестях западной демократии и свободного мира вдохнет в Фолькманов новый интерес к жизни? — сыронизировал я.

— Да — несмотря на твой сарказм. Ну а почему бы тебе не сделать им такое предложение и не посмотреть, как они на это откликнутся? О, ты взгляни вон на тех детишек, осла и старика в сомбреро! Такая фотография принесла бы где-нибудь первую премию. Нет, дурак я, не захватил фотоаппарат… Американцы что хотят делают с этим песо… Так вот, я думаю, что ты должен предложить им это, Бернард. Поди к Вернеру, как следует поговори с ним, а потом он может сегодня же сходить в «Кронпринц» и посмотреть, нет ли там Штиннеса.

Он остановился посмотреть, как делают chiles rellenos — набивают мясным фаршем крупные стручки перца, потом в каждый добавляют большую столовую ложку мелко нарезанного перца же, потом как следует прожаривают и заливают томатным соусом с чесноком. Меня стало подташнивать от одного вида.

— Вернер должен знать, что Лондон может предложить Штиннесу. Я полагаю, что это может быть, скажем, большая первоначальная сумма денег, определенный оклад, обговоренные контрактом размеры дома, который будет предоставлен, тип автомобиля и тому подобное.

— Это так делается? — удивился Дики. — Чем-то напоминает брачный контракт.

— Обычно они так предпочитают, потому что в Восточной Европе нельзя купить дом, они не знают цен на автомобили и так далее. Поэтому они хотят иметь четкое представление о том, что они будут иметь.

— Лондон заплатит, — сказал Дики. — Им нужен Штиннес, он очень им нужен. Это, конечно, между нами, Вернеру Фолькману этого не надо говорить. — С видом заговорщика он прикрыл ладонью рот. — Будут выполнены любые разумные требования Штиннеса.

— Так что же Вернер должен сказать Штиннесу?

На булыжной мостовой, покрытой серой пылью, стали появляться темные блестящие пятна, одно за другим: начинался дождь.

— Постараемся предлагать себя ненавязчиво, как ты думаешь? — высказал Дики свое мнение.

Его жена Дафни работала в маленьком рекламном агентстве, и Дики рассказывал мне, что оно использует весьма наступательные методы, самые современные приемы продвижения товара на рынок. Иногда мне казалось, что Дики не прочь и нашу службу поставить на такие же рельсы. Предпочтительнее — под его началом.

— Ты имеешь в виду, что мы не будем инструктировать Вернера?

— По ходу дела посмотрим, рассыпчатое ли получается печенье, — ответил Дики.

Это было старое рекламное выражение. В нашем случае это означало зарыть голову в песок, зад выставить наружу и ждать взрыва.

— Если Зена когда-нибудь бросит меня, я не знаю, что сделаю, — сказал Вернер. — Думаю, что умру, честное слово.

Он отмахнулся своей соломенной шляпой от мухи. Сейчас Вернер был в том мрачном настроении, которое с ним иногда случалось. Я кивнул, но мне очень хотелось напомнить ему, что Зена уже бросала его несколько раз, однако он все еще жив. Он выжил даже после недавнего случая, когда она обосновалась в доме Фрэнка Харрингтона — женатого мужчины, который и для отца-то был ей староват, — и всем своим поведением показывала, что это навсегда. Однако Зена ничего не делала навсегда, за исключением, возможно, того, что навсегда сделала Вернера несчастным.

— Но Зена очень амбициозна, — произнес Вернер. — Думаю, ты понял это, да, Берни?

— Она так молода, Вернер.

— Хочешь сказать, слишком молода для меня?

Я ответил, тщательно выбирая слова:

— Слишком молода, чтобы понимать, что из себя представляет реальный мир, Вернер.

— Да, бедная Зена.

— Бедная Зена, да, — в тон ему ответил я.

Вернер взглянул на меня, почувствовав подвох в моих словах. Я улыбнулся ему.

— Красивый отель, — заметил Вернер.

Мы сидели с ним на балконе и завтракали. Было еще рано, и воздух веял прохладой. Город расположился по другую сторону отеля, а нам открывался ровный ряд зеленых холмов, убегающих за туманную пелену утра. Это могло бы быть и Англией — если бы не жужжание насекомых, тяжелый запах тропических цветов и бесконечное кружение грифов в ясном голубом небе.

— Это Дики отыскал, — сообщил ему я.

Зена на день освободила Вернера от своего попечительства, и он приехал в Куэрнаваку, что находилась на расстоянии нескольких минут езды от Мехико, чтобы рассказать мне о встрече в клубе «Кронпринц» с Эрихом Штиннесом. Это Дики решил «разбить штаб» в этом курортном городке, пристроившемся под боком у Мехико. Здесь коротали свой век и тратили дешевые песо многие пожилые американцы.

— А где сейчас Дики? — осведомился Вернер.

— У него рандеву.

Вернер кивнул.

— Молодцы, что остановились здесь, в Куэрнаваке. С этой стороны гор прохладнее, и потом, — вам не приходится и днем и ночью дышать смогом.

— Но, с другой стороны, за стеной живет Дики, — невесело заметил я.

— Да, что верно, то верно, — согласился со мной Вернер. — Но, я смотрю, он у тебя что-то нервничает.

— Нервничает? А я при чем?

— Как же, ему нелегко, — пояснил Вернер. — Ты знаешь германские дела лучше, чем он когда-нибудь будет знать их.

— Но они у него, — буркнул я.

— Чего же ты ждал — что он откажется от такой работы? — рассудил Вернер. — Ты должен дать ему передохнуть, Берни.

— Это Дики и без нас с тобой умеет, тут ему помощники не нужны. Он в данный момент очень хорошо проводит время, — пояснил я.

Дики договорился о встрече с отставным американским ответственным сотрудником ЦРУ по имени Миллер и одним англичанином, который, по его словам, пользовался большим расположением со стороны мексиканской службы безопасности. На самом деле, конечно, Дики отведывал сейчас за счет налогоплательщиков кухню одного из лучших местных ресторанов, одновременно расширяя круг своих друзей и знакомых. Дики однажды показал мне картотеку своих связей по всему миру. Это досье было, разумеется, неофициальным, и Дики держал его дома, в своем письменном столе. На карточках были нанесены имена жен его знакомых, их детей, какие рестораны предпочитают и в какого рода домах живут. На другой стороне каждой карточки Дики делал письменное заключение — свою оценку богатства, веса и влиятельности каждого. Он любил пошутить насчет своей картотеки. «Какая это будет прекрасная карточка!» — говаривал он об очередном влиятельном лице, с которым ему удалось познакомиться. Иногда я задумывался, а нет ли у него карточки на меня и всех соответствующих записей.

Дики обожал странствия по свету, а его подборка баров, ресторанов и отелей явилась следствием интенсивного изучения всевозможных путеводителей и журналов по иностранному туризму. «Гасиенда Маргарита», старое ранчо в предместьях города, показалось мне одним из доказательств полезности такого рода напряженных изысканий. Это был совершенно очаровательный старый отель. Его двор с пальмами и перечными деревьями окружали по периметру прохладные каменные колонны. Спальни с высокими потолками были отделаны чудесными старинными изразцами, окна в комнатах были большими, а балконы — прохладными, потому что дом строился тогда, когда о кондиционерах воздуха еще и не помышляли. Отель вообще строился во времена конкистадоров — если взять и заставить себя поверить медной доске, висевшей над столом администратора.

Я пока что занимался той разновидностью завтрака, которую Дики называл единственно здоровым способом начать новый день. Перед нами стоял кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, термос с горячим кофе, сгущенное молоко — Дики не доверял мексиканскому молоку, — свежие булочки и чашка местного меда. Поднос украшала орхидея, еще на нем лежал свежий номер «Ньюз», местной газеты на английском языке. Вернер пил сок и кофе, а от булочки и меда наотрез отказался.

— Я обещал Зене сбросить вес, — объяснил он.

— Тогда я съем твою.

— У тебя тоже лишний вес, — заметил он мне.

— Но я Зене ничего не обещал, — ответил я, накладывая себе меду.

— Прошлый вечер он приходил, — сообщил мне Вернер.

— Он принял наше предложение? Штиннес согласился?

— О таком, как Штиннес, разве можно сказать определенно? Я сказал ему, что встретил здесь, в Мексике, человека, которого знал по Берлину. Сказал, что он делал документы для перебежчиков из Восточной Германии на предмет выезда в Англию и проживания там. Штиннес спросил, о каких документах я говорю — о подлинных или фальшивых. Я сказал, что о подлинных — паспортах, удостоверениях личности, разрешении жить в Лондоне или другом большом городе.

— У британцев нет бумаг, удостоверяющих личность, — поправил я его, — и у них нет необходимости в получении разрешения на проживание в том или ином городе.

— Ну, я не знал таких вещей, — с некоторым раздражением произнес Вернер, — я же никогда не жил в Англии, в конце-то концов. Раз англичане не нуждаются ни в каких бумагах, то какого черта мы объясняем это ему?

— Ладно, не важно, Вернер. А что сказал Штиннес?

— Сказал, что беглецы никогда не бывают счастливы. Он знавал многих эмигрантов, и все они всегда жалели, что покинули родину. Еще сказал, что они не знают как следует языка и никогда не становятся своими среди местного населения. Хуже того, сказал он, их дети вырастают в новой стране и начинают считать своих родителей чужими, иностранцами. Он, конечно, тянул время.

— У него есть дети?

— Взрослый сын.

— Он понял, к чему ты клонишь?

— Вначале, возможно, он не был уверен в этом, но я продолжал свое, да и Зена помогла. Я помню, она сказала, что не будет помогать, но все-таки помогала.

— Каким образом?

— Она сказала ему, что деньги снимают все проблемы. Еще она говорила, что ее друзья уехали и живут в Англии и ни на минуту не пожалели об этом. Потом, что в Англии хорошо жить, всем нравится. Что те ее друзья живут в Хэмпшире, у них большой дом с большим садом. Что у них был преподаватель, который помог им с английским. Говорила, что все проблемы решаются, если есть помощь и вдоволь денег.

— Думаю, что к этому времени до него дошло наконец? — предположил я.

— Да, он как-то насторожился, — ответил Вернер. — Полагаю, он боялся, что я собираюсь надуть его.

— Ну и?..

— Мне пришлось рассказывать всякие подробности. Я сказал ему, что этот мой друг всегда сможет пристроить к месту человека с опытом работы в службе безопасности. Что он на пару недель приехал в Мексику отдохнуть, а до этого проехал по Соединенным Штатам и набирал там специалистов для одной крупной британской корпорации, компании, которая работает по заказам британского правительства. Что платят им хорошо, по контракту, который заключается на длительное время и учитывает интересы обеих сторон.

— Неплохо, если б у тебя действительно был такой друг, Вернер, — мечтательно сказал я. — Мне очень хотелось бы с ним встретиться… Ну и как отреагировал Штиннес?

— А как ему было реагировать, Берни? Я в смысле — ну, что бы ты или я сказали на его месте, если бы нам сделали такое предложение?

— Он сказал «может быть»?

— Он сказал «да»… Точнее, что ему хочется сказать «да», но он боится ловушки. Любой бы испугался на его месте. Он сказал, что ему нужно больше подробностей и время подумать. Что ему надо бы встретиться с человеком, который занимается вербовкой. Я ответил, что я всего-навсего, конечно, посредник…

— И он поверил, что ты посредник?

— Думаю, что да, — произнес Вернер. Он взял в руки орхидею и стал рассматривать ее с таким вниманием, будто никогда раньше не видел этих цветов. — Орхидеи можно выращивать и в Мехико, но здесь, в Куэрнаваке, — буйство орхидей. Я не знаю почему. Может, дело в смоге.

— А я так не думаю, Вернер, — сказал я, продолжая прежнюю тему. Вернер вызвал во мне раздражение тем, что отклонился от предмета обсуждения. — В тот вечер я не шутил — когда говорил с Зеной. Ну, насчет того, что они могут повести себя очень жестко.

— Штиннес поверил мне, — сказал Вернер тоном, который должен был успокоить меня.

— Штиннес не новичок. Когда меня там схватили, ко мне приставили его. Он отвез меня в здание на Норманненштрассе и полночи сидел там со мной, беседуя о Шерлоке Холмсе, о мельчайших подробностях его приключений, смеялся, курил и давал мне понять, что если бы от него зависело, то они вытряхнули бы из меня все, что надо.

— Мы оба видели много субъектов из КГБ типа Эриха Штиннеса. За кружкой пива он может быть вполне приятным человеком, но при прочих обстоятельствах это, возможно, такой мерзавец. Так что верить ему нельзя, Берни, и я держался бы от него на расстоянии. Я не герой, сам знаешь.

— Там никого с ним не было?

— Мужчина постарше был, лет пятидесяти, фигура — как у танка, стрижка короткая, на иностранных языках говорит с сильным русским акцентом.

— Похож на того, что приезжал со Штиннесом в дом Бидермана. Штиннес звал его Павел. Я ведь рассказывал тебе, о чем они говорили.

— Думаю, что это он. К счастью, этот Павел не силен в немецком, так что когда мы начинали говорить со Штиннесом, он помалкивал. А когда Штиннес понял, куда я клоню, то постарался быстро от него отделаться. По моему мнению, это можно считать за добрый признак.

— Надо будет использовать все добрые признаки, которые у нас будут, Вернер. — Я сделал паузу, чтобы отхлебнуть кофе. — Про уроки английского языка в Хэмпшире — это ты хорошо сказал, но Штиннес знает, что польза от него будет тогда, когда мы посадим его под охрану в какой-нибудь задрипанный домик и он будет колоть нам агентурную сеть КГБ, каждую ночь выпивая при этом по полбутылки виски, чтобы залить мысли о том, какой ущерб он наносит своим товарищам. И как только он покончит с этим, то на следующее утро его посадят опять за то же занятие. Эй, Вернер, ты что это такой озабоченный?

Он посмотрел на меня, покусывая губу.

— Он знает о том, что ты здесь, Берни, я уверен, что знает. — Обеспокоенность послышалась и в голосе. — Он спрашивал меня, не знаю ли я англичанина, который приходится другом Паулю Бидерману. Я ответил, что у Пауля много знакомых англичан. А Штиннес сказал, что, мол, да, но этот знает все семейство Бидерманов и знаком с Паулем многие годы.

— Под такое описание подойдет множество английских знакомых Бидермана, — возразил я.

— Но ни один из тех, которые находятся сейчас в Мехико, — заметил мне Вернер. — Я думаю, Штиннес в курсе, что ты здесь. И если он знает об этом, то это плохо.

— Чем плохо? — притворно удивился я, хотя догадывался, что мне может сказать Вернер. Ведь мы знали друг друга столько лет, что у нас и мысли работали схоже.

— Потому что мне кажется, что Штиннес получил эту информацию от Пауля Бидермана.

— Возможно, — согласился я.

— Из подслушанного тобой ясно, что Бидерман очень беспокоит Штиннеса. Следовательно, вполне возможно, что Штиннес выжмет из Бидермана все, что тому известно, до последней капли. Мы с тобой знаем, что у нас Бидерману не грозит серьезное наказание, пока он не начнет делиться своими знаниями и некоторыми догадками…

— И что же Бидерман может рассказать им? Что я продаю подержанные «феррари», которые у него все время ломаются?

— Брось шутить. Бидерман может рассказать им достаточно много. Например, что ты работаешь в СИС[23]. Может рассказать о Фрэнке Харрингтоне и его работе в Берлине, о его контактах…

— Не смеши меня, Вернер. КГБ знает Фрэнка Харрингтона как облупленного. Он уже столько лет резидентом в Берлине, и к тому же и до этого был совсем не чужим человеком в этом городе. Что же касается места моей работы, то мы уже обсуждали со Штиннесом наши ставки заработной платы еще в ту ночь на Норманненштрассе.

— Я думаю, он хочет поговорить с тобой, Берни. Он разве только не называл твоего имени.

— В конце концов ему придется увидеться со мной. Вначале он должен меня узнать. Потом он отправит телеграмму в Москву и попросит прислать ему все имеющиеся на меня компьютерные данные. Так это делается, и тут уж ничего не поделаешь.

— Не нравится мне все это, Берни.

— А что прикажешь делать? Бороду наклеивать или камешек в ботинок класть — чтобы хромал?

— Пусть за это возьмется Дики.

— Дики? Ты что, шутишь? Чтобы Дики вербовал Штиннеса? Да мы тогда только Штиннеса и видели!

— Это если ты возьмешься — вот тогда мы только его и видели, — заспорил Вернер. — Против Дики у них ничего нет, он не работал за границей. Мало вероятно, что они сделают ему какую-нибудь пакость.

— Да, в этом смысле это, конечно, другое дело, — согласился я с доводом Вернера.

— Это не шутки, Берни. Я помню, ты вчера рисовал Зене розовые картинки. И я оценил твое стремление не волновать ее. Но мы с тобой знаем, что лучший способ предотвратить вербовку разведчика — это ликвидировать вербовщика. И мы знаем, что Москва разделяет эту нашу позицию.

— Ты договорился о месте и времени встречи?

— Я против этого, Берни.

— Что может случиться? Я расскажу ему, как приятно жить в Хэмпшире, а он ответит, что ему надоело меня слушать, вот и все.

Внизу, под балконом, во внутреннем дворе, заиграла музыка. Персонал отеля сооружал там сцену, расставлял складные стулья, украшал колонны цветными фонариками — шла подготовка к концерту, афиши к которому я видел в вестибюле. В дальней стороне двора под высокой колючей «пальметто» сидело шестеро мужчин и одна очень броская девушка. Один из мужчин бренчал на гитаре, настраивая ее. Девушка с улыбкой подпевала ему без слов, остальные мужчины сидели тихо и не выражая никаких эмоций — привычка, выработавшаяся у жителей жарких стран.

Вернер проследил глазами за моим взглядом и перегнулся через перила, чтобы посмотреть, что там происходит. Человек, до этого настраивавший гитару, стал наигрывать мелодию, которую знает вся Мексика, и тихо запел:

Вернер первым прервал молчание.

— Штиннес говорит, что боится этого человека, Павла. Он говорит, что отчаялся попасть в Москву и единственный для него путь сделать это — снова войти в фавору. Штиннес опасается, что этот тип сделает ему гадость при первой же возможности.

— Напоминает милую болтовню, Вернер. «Он сказал, что боится». Штиннес не из тех, кого легко напугать, и наверняка не из тех, кто стал бы говорить об этом.

— Это не совсем так, как я тебе передаю, — подкорректировал себя Вернер. — Все это было облачено в эвфемизмы, двусмысленности, но смысл был предельно ясен.

— И каков конечный результат?

— Он хочет поговорить с тобой, но это должно быть предельно безопасное место. Чтобы никаких «клопов», никаких спрятанных свидетелей.

— Например?

— На катере Бидермана. Он готов встретиться на катере Бидермана — так он сказал.

— А что, звучит, — одобрил я. — Неплохо сделано, Вернер.

— Для него, может, и звучит. Но не для тебя.

— Почему это?

— Ты что, рехнулся? С ним наверняка будет Бидерман. Они совершат маленький круиз по Тихому океану, в ходе которого выкинут тебя за борт. Потом они скажут, что ты купался и у тебя случились судороги. Местные полицейские сидят в кармане у Бидермана, то же самое и местный врач, который напишет соответствующее свидетельство о смерти — если они решат пойти по такому пути.

— Ты уже, кажется, и завещание за меня составил, Вернер.

— Если ты такой дурак, что сам ищешь приключений на свою голову, то, считай, они у тебя будут.

— Не вижу причин идти на такие сложности, когда того же самого можно достичь куда проще: я перехожу Реформу, проезжает автомобиль, удар, наезд — и дело в шляпе. Куда проще.

— А-а, понятно. Я же не знаю, какие силы у тебя спрятаны в тылу. По тому, как ты рассуждаешь, у тебя где-то там болтается фрегат королевских ВМС, который не будет спускать с тебя радара. Теперь я понял, ты просто скрываешь это от меня.

Вернер иногда был способен довести меня до белого каления.

— Ты не хуже меня знаешь: я говорю тебе все, что тебе нужно знать. Идя на встречу со Штиннесом, я не собираюсь брать с собой даже свой армейский кинжал. А ты — «фрегат»… Господи, Вернер, что за чепуха иногда лезет тебе в голову!..

Внизу гитарист пел:

— Делай что хочешь, — грустно промолвил Вернер. — Я понял, что ты не нуждаешься в моих советах. Ни сейчас, ни в прошлом.

Я жил под впечатлением, что полжизни провел под советы Вернера. В моей памяти сохранился длинный перечень случаев, когда я глубоко сожалел, что прислушался к ним. Но я не стал говорить ему про это, а ограничился фразой:

— Со мной все будет в порядке, Вернер.

— Ты думаешь, что будет в порядке, — не успокаивался Вернер. — Ты так думаешь, потому что твоя жена убежала к русским. Но это не добавляет тебе безопасности, Берни.

Я понял, куда он клонит.

— Добавляет безопасности? Что ты имеешь в виду?

— У меня всегда были плохие отношения с Фионой, я всегда говорил это. Но это объяснялось прежде всего ее отношением ко мне, а не моим к ней. Когда вы поженились, я готов был быть вашим другом, ты знаешь об этом, Берни.

— Что ты хочешь сказать, Вернер?

— Теперь Фиона работает в КГБ. Нет, я не говорю, что она пришлет на охрану отца своих детей спецподразделение КГБ. Но ты не думай, что приобрел полный иммунитет на веки вечные. Это не в духе КГБ, сам знаешь, Берни.

— Не в духе, говоришь?

— Вы теперь по разные стороны с Фионой. Она работает против тебя, Берни. Всегда об этом помни. Она всегда будет работать против тебя.

— Может быть, ты скажешь, что Фиона послала Штиннеса в Мексику в надежде, что ты приедешь сюда отдыхать? Хотя ты уже заказал билеты в Испанию, но потом прочел в «Таймс», что Мехико обходится дешевле. Может, скажешь, она предвидела, что вы наткнетесь на Штиннеса и сообщите об этом в Лондон? А потом вычислила, что меня пошлют сюда вербовать Штиннеса? То есть, я хочу сказать, очень уж тут много всяких «если», тебе не кажется? Ей надо быть волшебницей, чтобы все это знать наперед.

— Ты любишь показать, будто я несу чушь, — обиделся Вернер. — Это доставляет тебе удовольствие.

Утреннее солнце постепенно разогревало воздух, он наполнился сладковатым ароматом цветов. Это был не тот легкий, свежий запах европейских лесов и полей. Цветы были большие и яркие, наподобие тех, которые показывают по телевидению в фильмах о природе и которые поедают насекомых. В воздухе стоял тяжелый приторный запах парфюмерного магазина.

— Я просто говорю тебе очевидные вещи, — продолжал Вернер. — Тебе не следует думать, будто ты и дальше будешь жить как у Христа за пазухой только потому, что Фиона работает у них.

— И дальше? Что ты хочешь сказать?

Вернер наклонился ко мне.

— Фиона позаботилась о том, чтобы, пока она работала в Лондоне, с тобой ничего не случилось — вот что ты себе внушил, и нет смысла отрицать это. Ты сам мне так говорил, Бернард. Сразу после того, как они тебя отпустили.

— Я сказал: может быть. Может быть, что она приложила к этому руку.

— Но она больше не собирается этого делать. Она направляет теперь действия Штиннеса. И все, что они с Бидерманом делают, исходит из кабинета в Восточном Берлине. Москва наблюдает за каждым ее шагом. Она должна доказывать им, что она с ними. Даже если бы она и хотела защитить тебя, ей этого не позволят. И если ты собираешься пойти на катере Бидермана в море, надеясь, что с тобой ничего не случится, потому как КГБ будет, по-твоему, действовать по рекомендациям Фионы, то ты не вернешься.

— Что ж, это, возможно, будет неплохой шанс выяснить, что и как. Я выйду со Штиннесом в море и посмотрю, что будет.

— Хорошо, тогда пеняй на себя, не говори, что тебя не предупреждали.

Мне не хотелось спорить, особенно с Вернером. Он квохтал вокруг меня как наседка, но все-таки он заботился о моей безопасности. Но меня здорово беспокоило, что же заготовил мне Штиннес. Вернер, выражая мои страхи, еще более подогревал их. Я спорил с Вернером, чтобы попытаться отогнать их, но чем больше я возражал, тем меньше становилась моя уверенность за свою жизнь.

— Поставь себя на место Штиннеса, Вернер. Он действует по той же схеме, по какой действовал бы и ты и я. Он не раскрывает своей позиции, ему нужно иметь побольше информации. Ему хочется быть уверенным. Для него не важно, удобно нам или нет встречаться с ним на катере Бидермана. Если же мы не преодолеем наши опасения, сомнения и трудности, то он подумает, что наши намерения в отношении его несерьезны.

Вернер сильно выпятил губу, изображая раздумья. Потом, чтобы усилить этот эффект, он стал потирать большим и указательным пальцами кончик носа и закрыл глаза. Это был наиболее отработанный со школьных лет вариант задумчивости, с таким лицом Вернер вспоминал доказательства теорем.

— Я поеду с тобой, — произнес он.

Это было весьма благородно со стороны человека, который боялся ступить на борт любой плавающей посудины любого размера.

— А Штиннес разрешит?

— Я окажусь там случайно. Скажем, что у тебя возникли проблемы с дорожной полицией. Скажем, что они потребовали нотариально оформленной доверенности со стороны владельца автомобиля. Здесь действительно такой закон. Скажем, что ты не смог достать другой машины и поэтому мне пришлось везти тебя.

— И он поверит в это?

— Он подумает, что полицейские хотели содрать с тебя — они вечно останавливают тут иностранцев и придираются к ним. И еще он подумает, что ты по своей тупости не мог сообразить, чего им от тебя надо.

— На какой день назначена встреча?

— На завтра. О'кей?

— Отлично.

— Рано утром, пойдет?

— Я уже сказал «о'кей», Вернер.

— Я должен позвонить ему и подтвердить.

— Как-нибудь условно?

— Он сказал, что я должен позвонить и сказать, поедет мой друг на рыбалку или нет.

— Хорошо. Меня мутит, когда начинаются всякие коды и тому подобное из-за ерунды. Московское кабинетное начальство так бы и поступило.

Вернер кивнул. Гитарист продолжал выводить хватающую за душу мелодию:

В деревню Сантьяго мы приехали еще затемно, но лунного света вполне хватало, чтобы сразу увидеть, что ворота во двор дома Бидермана заперты. Я заметил, что вместо распиленной цепи на ворота навесили новую. Мы нажали на кнопку переговорного устройства, но нам никто не ответил.

— Ну, если этот гад не появится… — И я со злостью ударил ногой по воротам.

— Спокойно, — попридержал меня Вернер. — Еще рано. Пойдем прогуляемся по бережку.

Мы оставили пикап Вернера у ворот и пошли полюбоваться океаном. Океан утих, но вблизи в рокоте прибоя чувствовалась его скрытая мощь. Волны накатывали на песок и разбивались на бесчисленные фосфоресцирующие искорки. Побережье было усеяно выброшенными океаном обломками досок, щепой, сучьями и ветками сломанных ветром деревьев.

К соленому запаху океана стал примешиваться запах костра. У самой кромки воды, там, где к берегу подходили маленькие джунгли, мы увидели мерцающий огонек пламени. Мы с Вернером подошли поближе и за большими камнями увидели у затухающего костра закутанных в одеяла людей.

Этот уголок побережья был укрыт от океанского шума скалами и растительностью, хотя шум прибоя доносился снизу, а легкое дуновение ветра приносило сюда мельчайшие капельки воды, которые оседали на стеклах моих очков.

У самого костра, прислонившись спиной к камню, сидел человек. Вспышки пламени освещали его бородатое лицо и волосы, собранные сзади в конский хвост. Это был крепкий, мускулистый молодой человек, темный от загара, одетый в плавки и майку с рукавами, маловатую для него. Он курил, не отрывая взгляда от огня. Похоже, он не видел нас, пока мы не очутились у него над головой.

— Вы кто? — окликнул он нас, чуть ли не взвизгнув: он явно нервничал.

— Мы тут рядом живем, — ответил я. — Вышли на рыбалку, катерок должен за нами прийти.

Со стороны одной из закутанных фигур доносился приглушенный одеялом звук, словно человек собирался то ли плакать, то ли петь.

— Перестань, Бетти, — подал голос бородач.

Но звук не прекратился, а перешел в ноющий, прорывающийся наружу — несмотря на все усилия сдержать его. Наконец стало очевидно, что это женские всхлипывания.

— Я сказал тебе: замолчи. Здесь посторонние люди. Постарайся опять заснуть.

Бородач глубоко затянулся сигаретой, и в воздухе повеяло сладковатым запахом марихуаны.

Плакавшая, до того лежавшая, села. Это была девушка лет восемнадцати, довольно симпатичная, если не считать прыщиков на лице — возрастных или вследствие плохого питания. У нее были коротко постриженные волосы — даже короче, чем у бородатого. Одеяло сползло с плеч, и я увидел, что до пояса на ней ничего не было, кроме лифчика. И еще я увидел, что она здорово обожглась на солнце. Она перестала всхлипывать и вытерла глаза руками.

— У вас нет сигареты? — обратилась она ко мне. — Только американской. — Я подошел и протянул ей пачку. — Две можно? — шепотом спросила она.

— Возьмите пачку, — ответил я, — я как раз собираюсь бросить.

Она тут же закурила и передала пачку бородатому, чтобы он вместо марихуаны покурил «Кэмел». Задвигались одна за другой и другие закутанные в одеяла фигуры. Похоже было, что они не спали и прислушивались к нашему разговору.

— Вы только что приехали? — задал я вопрос. — Я вроде не видел вас на прошлой неделе.

Бородач поразмыслил и решил, что надо ответить.

— Нас было семеро, четыре парня и три девочки. — Он наклонился к огню и пошуровал там палкой. Возле углей я увидел обрывки непроявленной фотопленки, и бородатый подвинул их в огонь. — Мы договорились встретиться на автобусной остановке, к северу отсюда, в Масатлане. И вот топаем оттуда с рюкзаками по берегу, держим курс на Акапулько. А один из наших ребят, Тео, предыдущую ночь поспал под манзаниллой, а у этой штуки ядовитый сок. Но это еще на предыдущей стоянке, далеко отсюда, мы уж столько миль прошли. Ну, и Тео стало трясти, и он пошел искать больницу.

Бородач потер руку пониже локтя, где даже на фоне загара выделялось пятно йода, которым был обработан сильный порез.

— А вы тут за последние несколько часов не видели случайно катера? — спросил я.

— А как же, — ответил бородатый. — Он стоит на якоре за мысом. Мы уже насмотрелись на него. Шикарная штука. Это вы на ней собираетесь на рыбалку? Он подходил тут к берегу, хотел пристать к причалу, там есть небольшой такой, но то ли прилив не подошел, то ли еще что — им пришлось спускать резиновую лодку, чтобы высадить пару человек.

Он повернул голову в сторону прибоя. Волны накатывали на берег, поблескивая, словно стальные полированные листы, и, теряя разгон, оседали на темный песок.

— А нам еще не приходилось его видеть. Говорите, хорош катерок? — поинтересовался я.

— Катерок! Это целый корабль. А что собираетесь ловить — марлин, парусника или еще что?

— Что попадется, — ответил я. — И что же, вы вот так все пешком и пешком?

— Нет, не только. Пару раз проехали на автобусе. Но от этого участка берега шоссе далеко, а нам нравится держаться поближе к океану. И покупаешься, и рыбы на еду наловишь — нам экономить надо. Только вот дорога здесь жуткая, последние миль пять нам здорово досталось.

Теперь уже было очевидно, что все проснулись, вся шестерка, но виду никто не подавал, все прислушивались к нашему разговору. Я заметил, что эта компания пыталась кое-как обустроить свой лагерь. Я насчитал семь рюкзаков, которые лежали на больших камнях и были закреплены — от крыс, обезьян. Кто-то пытался построить хижину из кокосовых пальм, какие наскоро, в качестве временного укрытия, делают местные жители. Но это только на первый взгляд кажется делом простым, так что их сооружение рассыпалось. Деревянный остов повалился с одной стороны, а рваные листья валялись по всему участку побережья. На кустах сохла выстиранная одежда: мужская майка с рукавами, джинсы и трусы. На дереве висел желтый пластмассовый кувшин, из которого, очевидно, они поливали себя водой. На земле валялись две искореженные алюминиевые тарелки.

— Кто-то пытался съесть тарелки, — заметил я вслух.

— А, это мы пытались без лопаты докопаться до воды, — разъяснил все тот же бородатый. — Тут трудно копать. И воды нет. Завтра подадимся отсюда.

— А как же вы собираетесь встретиться с вашим товарищем? — поинтересовался я.

Парень посмотрел на меня долгим взглядом, давая понять, что я задаю слишком много вопросов, но все же ответил:

— Тео решил двинуть домой. А рюкзак оставил нам. Не захотел идти до самого Акапулько.

— Ему и непросто было бы, — предположил я.

— О, эта манзанилла — от нее горит все внутри, жуткая штука.

— Ладно, и мне надо быть поосторожнее с ней.

— Да, обязательно, — сказал парень.

Прибрежные скалы были вулканическими, все в ячейках, будто выщербленные передние зубы. Вода клокотала, булькала и шипела в них, разлетаясь на капли, а потом отступала обратно, на острые черные коренные.

— Спасибо за сигареты, — тихо поблагодарила нас девушка, когда мы стали уходить.

Рядом с ней сидела еще одна девушка. Та, увидев, что мы уходим, обняла свою подругу и сказала ей:

— Постарайся заснуть, Бетти. Нам завтра идти.

Мы с Вернером прогулочным шагом пошли вдоль берега, потом вернулись к пикапу и забрались в кабину. У этой машины были оба моста ведущими, и последнюю часть пути мы проделали на ней без особых затруднений. Эту машину Вернер позаимствовал. У него вообще была поразительная способность доставать что угодно, когда угодно и где угодно. Я и не спрашивал, откуда у него машина.

Вернер взглянул на часы.

— Штиннес должен быть здесь с минуты на минуту, — сказал он.

— Такие люди обычно приходят пораньше.

— Если у тебя какие-то сомнения…

— Нет, подождем.

— А ты не спрашивал себя, что это за люди на берегу? Ты думаешь, это хиппи?

— До сих пор думаю об этом.

Вкус соли во рту не проходил. Еще раз пришлось протереть запотевшие очки.

— Из-за чего плакала та девица? — подумал вслух Вернер. — Ты об этом тоже думаешь?

— Я представляю, как милю за милей эта шестерка тащится с рюкзаками за спиной, как они продираются сквозь кустарник, а рюкзаков семь.

— Один принадлежит парню, который пошел искать больницу. Я тебе скажу — тут ерунда какая-то.

— Чтобы этот приболевший бросил свой рюкзак? Для него это все равно что расстаться с состоянием.

— Пожалуй, — задумчиво согласился Вернер.

— И теперь остальные шестеро тащат его рюкзак? Каким образом, Вернер? Надо еще и сквозь кусты продираться. И как тащить два рюкзака сразу? Ты возьми как-нибудь попробуй на досуге.

— И что ты хочешь сказать?

— Если этим ребятам надо тащить этот рюкзак, то они возьмут и разделят его между собой. А скорее всего, судя по ним, они продали бы его в первой же деревне, а на эти деньги купили бы себе курева или еще чего.

— А у того парня — сильный порез на руке, — поделился увиденным Вернер.

— Очень сильный, и причем в характерном месте: на левой руке ниже локтя. И на ладони — тоже порезы. Может быть, есть и другие — под майкой с чужого плеча. А эта девушка — она так рыдала. Так плачут с большого горя. А другая еще успокаивала ее.

— И кто-то устраивал душ под деревом…

— Да, и целый комплект одежды выстиран, — добавил я. — Четверо парней, трое девиц каждую ночь спят на пляже — тут без неприятностей не обойтись.

— И зачем рыть землю, искать воду? В деревне же есть вода, — продолжал Вернер.

— Конечно. И Бидерман не стал бы строиться здесь, если бы вначале не нашел воду.

— Если наши рассуждения верны, то нам надо сообщить в полицию, — предложил Вернер.

— Да, обязательно, — поддержал его я. — Это как раз то, чего нам не хватает: чтобы местная полиция продержала нас тут всю ночь и допрашивала, а потом они взялись бы и за Штиннеса с Бидерманом. Нет более верного шанса помешать вербовке Штиннеса, чем втянуть его в расследование дела об убийстве, которое совпало — и тут есть доля нашего участия — с его приездом в это место.

— Но мне не по себе от одной мысли, что мы оставим это дело так, — расстроенно произнес Вернер.

— Вернер, ты иногда удивляешь меня.

Вернер ничего на это не ответил. Он надулся, считая, что прав. Мне это было знакомо и раньше. По его мнению, я должен был сообщить о своих подозрениях в полицию. В данный момент, я был убежден, он составлял лекцию, которая будет мне потом прочитана, как только он ее составит и пригладит. Мы сидели в машине, смотрели, как светлеет небо на востоке, и были заняты каждый своими мыслями, пока полчаса спустя не увидели прыгающие по дороге огни двух автомобилей, направляющихся в нашу сторону.

В одном был Штиннес, в другом — Пауль Бидерман. На последнем повороте дороги одна из машин застряла. Пробурчав что-то похожее на приветствие, Бидерман пошел открывать ворота, и вскоре мы въехали во двор.

— Извините, что ворота оказались закрытыми, — сказал Бидерман. Обошлось без официальных представлений — будто этой встречи, по молчаливому согласию сторон, на самом деле как бы и не было. — Прислуга, видно, забыла, что ей было сказано.

Прислугой оказались мужчина и мальчик, которые, судя по их обуви, совсем недавно пришли сюда той же дорогой, что и я в свой первый визит сюда. Они подали нам по чашке приторного кофе, который делают из обсахаренных кофейных бобов — мексиканцы очень любят такой кофе. Оба были в клетчатых рубашках и джинсах. Младший был почти ребенком. Мне подумалось, что они же составляют и «команду» катера. К Бидерману они относились с явным почтением, которое могло быть следствием его репутации пьяного дебошира. Но сейчас Бидерман был трезв и собран. Мы вчетвером стояли во дворе дома и смотрели на разгорающуюся зарю и на катер футов в сорок длиной, который стоял на якоре в сотне метров от берега.

Я воспользовался моментом и посмотрел на Штиннеса. Полагаю, что и он не упускал случая присмотреться ко мне. Только благодаря своему превосходному немецкому вкупе с берлинским акцентом он мог быть ошибочно принят за жителя Берлина. Его худощавая, жилистая фигура плюс типично славянское лицо легко встретить на московских улицах. Он снял соломенную шляпу и обнажил свой высокий лоб и голову, форма которой отчетливо угадывалась под редеющими волосами. Штиннес носил маленькие круглые очки в позолоченной оправе, но сейчас он снял очки и, протирая их, огляделся вокруг. Кожа на подбородке, с которого он сбрил свою маленькую бородку, от пребывания в солнечной стране потемнела, но в целом имела желтоватый оттенок, и ей явно не хватало пигментации, чтобы приобрести ровный загар. Под мексиканским солнцем его скулы и нос приобрели желтовато-коричневый цвет, какой имеют пальцы у завзятого курильщика. Его хлопчатобумажный костюм — светлый, почти белый — не очень шел ему и к тому же помялся после долгой езды. У Штиннеса были очень быстрые и умные глаза и твердая уверенность в себе, что делает человека привлекательным в глазах других людей.

— Давайте за дело, — нетерпеливо заговорил Бидерман. Он сильно нервничал. Он, кажется, дал себе зарок не встречаться со мной взглядом. — Бросьте вы ваш кофе, Педро с сыном сделают вам на борту еще, если захотите. На катере все будет.

Он суетился вокруг нас, как гид вокруг туристов, ведя нас к причалу. То он предупреждал нас о ступеньках, то чтобы не влезли в грязь и не поскользнулись на мокрых досках. Я посмотрел в ту сторону, где расположились хиппи, но это было далеко, к тому же они укрылись за скалами. Краем глаза я взглянул назад. Штиннес шел прямо за мной, с преувеличенной осторожностью спускаясь по ступенькам. В соломенной шляпе, старомодных очках и помятом костюме он напоминал мне чеховского персонажа. Не того растерянного и добродушного со сцен западных театров, а сухого и неприятного «классового врага» в изображении советских театров.

Желтоватый свет солнца проступал сквозь утренний туман, как теплое сливочное масло начинает образовывать пятно на мягкой оберточной бумаге. Никто и словом не обмолвился насчет того, почему здесь Вернер, а я был благодарен ему за то, что он со мной. Задумали они что плохое или не задумали — одной жертвой больше, одной меньше…

Катер назывался «Maelstrom» и принадлежал к той категории плавсредств, которую любят все современные Паули Бидерманы. Для своего класса это было судно с довольно высокими бортами и надстройками, что делало удобным наблюдение за морем. На корме под тентом в большом «зубоврачебном» кресле сидел человек и ловил рыбу. Каюта была отделана дорогим шпоном, оборудована стереосистемой, здесь стоял большой телевизор, бар со спиртным, холодильник. Из каюты по ступенькам мы поднялись на «мостик» — застекленную по окружности ходовую рубку с крутящимся креслом посредине. Отсюда перед капитаном открывался прекрасный панорамный обзор. Я увидел здесь морскую фуражку с вышитым золотом словом «капитан» поверх скрещенных якорей. Но мексиканец Педро не пользовался фуражкой, иначе она давно бы испачкалась от его длинных неопрятных волос. Он сидел у приборного пульта, опираясь на штурвал, и был похож на шофера-дальнорейсовика, ожидающего погрузки у ворот склада. В руках Педро держал незажженную дешевую сигару и перебирал ее пальцами. За солнечным козырьком рубки у него был прилажен дешевый транзисторный приемник, настроенный на местную станцию, которая передавала только мексиканскую музыку. Педро убавил громкость, чтобы музыка не мешала в каюте.

Мощный двигатель гудел на такой низкой ноте и так тихо, что его работа прежде всего воспринималась не на слух, а через вибрацию, которую я ощущал ногами. Штиннес оглядел катер без всяких признаков восхищения или удовольствия. Полагаю, он увидел здесь то, что ненавидит всякий коммунист. Даже бывший фашист вроде меня находил все это чересчур богатым.

— А теперь не хотите ли выпить? — предложил Бидерман, и в его голосе заиграли нотки радушного хозяина. Он отпер бар и выставил перед нами несколько бутылок разных напитков. — Виски шотландское. Коньяк. Английский джин. — Перечисляя напитки, он поднял еще одну бутылку. — «Роберт Браун» — мексиканское виски. Если не пили — стоит попробовать для разнообразия.

Штиннес прошелся по каюте и очень тихо сказал, обращаясь к Бидерману:

— Пауль, хорошо, если бы ты забрал с собой мистера Фолькмана. А если Педро покажет мне, как управлять катером, то я вполне справлюсь с ним.

Вот она, типичная уловка КГБ, — и заранее задумано, и вроде как экспромт, хотя эти люди были отнюдь не мастерами экспромта, они вполне обходились без него.

Пауль Бидерман взглянул на него и часто заморгал от неожиданности.

— Да, конечно, если ты так хочешь.

— Да, я так хочу, — подтвердил Штиннес.

Сняв соломенную шляпу, он пригладил ладонью редеющие волосы.

— Педро и его парня я тоже заберу. Или ты хочешь, чтобы они остались с вами? — Не удостоившись ответа Штиннеса, он нервно улыбнулся и встал. — Педро, покажи сеньору Штиннесу, как управлять катером.

Я сидел в дальнем конце каюты, внимательно наблюдая за Бидерманом. То ли он боялся Штиннеса, то ли это была хорошо отрепетированная игра. Вернер тоже наблюдал за этой сценой. Он сидел в кресле в своем обычном положении: сгорбившись и полуприкрыв глаза. Все правильно, Вернер оставался Вернером: ему надо было знать обо всем, что вокруг него происходит, и строить предположения по поводу того, о чем он не имел представления. Из Вернера получился бы хороший репортер, который ведет свою колонку сплетен, вот только в сроки он часто не укладывался бы.

Штиннес взглянул на меня, и хотя выражение лица у него не изменилось, он явно ждал, чтобы я кивнул ему в знак одобрения его распоряжений, прежде чем он поднимется в ходовую рубку — принять катер под свою команду.

— И, Пауль, — добавил Штиннес, — ничего спиртного. Нам лучше поговорить на свежую голову.

— Да, конечно, — торопливо согласился Бидерман. — Я просто думал, что вдруг кто-нибудь…

— Лучше запри это дело, — продолжал Штиннес. — Забирай мистера Фолькмана к себе домой, и попейте кофейку.

— Все не запирай, — подал я голос, — оставь что-нибудь, хорошо?

Я налил себе хорошую дозу виски из бутылки, которую оставил Бидерман, и стал пить его неразбавленным. Я опасаюсь пить воду повсюду, кроме Шотландии. А в Шотландии я ни разу не был.

Послышалось завывание электромотора: это мы снимались с якоря. Я почувствовал, как катер потащило на волне. Через иллюминатор я увидел резиновую лодку, а в ней — Вернера, Пауля Бидермана и двух мексиканцев, возвращающихся на причал. Лодку подбрасывало на волне, и я подумал, как-то себя чувствует сейчас Вернер, который терпеть не мог моря в любом виде. Так что его поездка со мной была действительно проявлением настоящей дружбы.

Дрожь пробежала по корпусу катера: это Штиннес из ходовой рубки прибавил машине обороты, и винты заработали с нагрузкой. Шум волн, бьющих о борт, сменился плеском воды, бегущей вдоль бортов. По отделанной дорогим шпоном переборке пробежал солнечный зайчик: Штиннес резко повернул штурвал и направил катер в открытое море.

Я не стал мешать Штиннесу баловаться управлением катером, а сидел и попивал виски и размышлял, что я, собственно, делаю на этом плавучем «кадиллаке» в это время ураганов на море и с майором КГБ на борту, который взял на себя управление катером. Через пару минут он крутанул штурвал и произвел манипуляцию скоростью, отчего катер черпнул воды, обрушившейся на палубу, и накренился так, что зеленая вода океана ударила в иллюминатор и в каюте потемнело, но Штиннес переложил штурвал, на сей раз более плавно. Это он учился, и в течение нескольких минут его лучше было не трогать.

Я и не мешал ему — как мне показалось, довольно долго. Когда я встал и прошел по каюте, чтобы вторично налить себе виски, мне пришлось широко ставить ноги, потому что катер качало. Мы достигли места, где холодное экваториальное течение Тихого океана соприкасалось с очень теплым летним прибрежным течением. Крепко держа в руках виски, я поднялся по трапу в ходовую рубку. Солнце находилось по другую сторону от Штиннеса, и на месте его редких волос образовался светящийся ореол, а белый хлопчатобумажный пиджак Штиннеса по линии силуэта отливал золотом. Из пластмассового транзистора приглушенно доносилась мексиканская музыка.

— Предположим, что я принял ваше предложение всерьез, — такими словами Штиннес приветствовал мое появление на мостике. — Предположим, что я скажу «да, я согласен бежать». Может, это своего рода шутка? Или вы действительно имеете полномочия на переговоры?

— Куда мы идем? — с некоторой тревогой спросил я. — Уже берега не видно. — Мне пришлось чуть ли не кричать, чтобы меня было слышно за шумом волн и музыкой из радиоприемника.

— Я знаю, что делаю, — ответил Штиннес. — У Бидермана тут есть и радиолокатор, и гидролокатор, и эхолот, и все прочее.

— А если мы ко дну пойдем — у него на этот счет что-нибудь есть? — поинтересовался я.

— Фолькман говорил, что у вас есть деловое предложение, — перешел на главную тему Штиннес. Посмотрев на приборы, он постучал костяшками пальцев по барометру.

— Вы не можете жить без мексиканских песен или ждете штормового предупреждения? — спросил я. Штиннес убавил звук до минимума, и приемник стал почти не слышен за шумом ветра и мерным рокотом работающей машины. — У нас все готово, мы ждем вас.

— Почему именно меня? — спросил он.

Я и себя спрашивал об этом, но ответа не находил.

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил я.

— Вас не посылали бы за океан, если бы ваше руководство не имело определенных мотивов, причем основательных.

О Дики Крайере он не упомянул, отметил про себя я. Значит ли это, что он не знает о Дики? Если так, то это на пользу.

— Я приехал сюда по другим делам.

Он взглянул на меня. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я понял, что он мне не поверил. Он относился ко мне сейчас с подозрением — я на его месте вел бы себя так же. В такой ситуации не до полумер, надо действовать с предельным напряжением, чтобы добиться своего. Штиннес во многом схож со мной — такой же старый и очень циничный, и клюнуть он может только на невинную искренность или более прожженный цинизм, чем его собственный.

— Вы давно на прицеле, — сообщил я ему. — В Лондоне вас считают весьма нерядовым сотрудником разведки противника.

Солнце поднялось и засветило ярче. В его очках я увидел отражение освещенной солнечными лучами приборной доски.

— Да-а?

В его голосе я не уловил эмоций, но мне показалось, что он поверил мне и что он горд тем, как его оценивают в Лондоне. Вот так с ним скорее всего и надо. Тут как в любви. Штиннес достиг того опасного возраста, когда мужчина способен клюнуть на невинную девочку или развратную девицу, причем в арсенале той и другой должна быть лесть.

— Лондонская служба безопасности такая, — объяснял я. — Понадобится им кто-нибудь — и все сразу забегали, засуетились. Терпеть не могу подобной работы.

— Я хочу, чтобы в ваших шифротелеграммах об этом не было ни слова, — потребовал Штиннес. — Особенно из вашего посольства в Мехико. Я настаиваю на этом с самого начала.

Важно, чтобы он не думал, что слишком нужен Лондону. Если Штиннес скажет «нет», то его можно будет и выкрасть, но нужно, чтобы он не был подготовлен к такому обороту. Нельзя показывать нашего повышенного интереса к нему.

— Надо действовать быстро, — продолжал я. — Если мы за неделю или около того ничего не решим, то в Лондоне могут утратить интерес и забросить эту идею. Они такие.

День вошел в свои права. Солнечные лучи еще пробивались через легкую дымку, но на небе не было ни облачка. Предстоял очень жаркий день. Дул ветер узлов в восемь — десять, так что то тут, то там вырастали волны и ломались, образуя белые барашки. В западной стороне на горизонте маячило два судна. Я взглянул на компас. Неужели Штиннес готовит мне пакость? Не русские ли это траулеры, которые ждут, когда меня передадут к ним на борт? А там, опираясь на поручни, стоит и смотрит вдаль бригада специалистов по допросам из КГБ. Возможно, в этот момент Штиннес прочел, что происходит у меня в голове, потому что плавно переложил руль на юг. Когда курс поменялся, особенно большая волна обрушилась на нос катера и разлетелась на мелкие брызги, отчего я почувствовал ее запах и вкус.

— У вас там не дураки сидят, Сэмсон… Это ваша настоящая фамилия — Сэмсон?

— Настоящая. А чем они не дураки?

Штиннес грустно улыбнулся.

— Мне сорок, а я все майор. На полковника у меня слабые шансы. Я не вундеркинд, Сэмсон. Я не закончу карьеру генералом, начальником какого-нибудь отдела с огромным кабинетом в Москве, большой машиной и личным шофером, который каждый вечер будет отвозить меня домой. Это я и сам начал понимать.

— Я думал, вам нравится в Берлине, — высказал я предположение.

— Я слишком долго там просидел, хватит с меня Берлина. Надоело жить в нашем несчастном домишке и смотреть по западногерманскому телевидению рекламу всяких вещей, которые моя жена хотела бы, но не может купить.

Новая волна обрушилась на палубу катера. Штиннес сбросил обороты до такой степени, чтобы катер сохранял способность преодолевать сопротивление волн. Катер скользил с волны на волну, то возносясь, то падая, и мне пришлось держаться за поручни, чтобы устоять.

— Хочу развестись, — добавил Штиннес, взявшись в тот же момент за ручки управления катером, так что его слова показались театральной репликой в сторону, лишенной особого значения. — Про это Лондон, думаю, не знал?

— Нет, — ответил я.

— Ну конечно нет. Даже наши не знают. Начальство не любит разводов… Это называют «ненормальными отношениями в семье». Когда нелады в семье — детей бьют, жену бьют, имеют любовницу, пьянствуют, — все это называют «ненормальными отношениями в семье». Это серьезное пятно. Следствием этого бывают долгие беспрерывные беседы с офицерами, которым поручают разобраться с твоим делом. Иногда потом посылают на курсы «подготовки руководящего состава», где человек проходит политическую подготовку, физическую. И жены офицеров КГБ тоже находятся в зависимости от этого ведомства, Сэмсон.

— Не люблю физической подготовки, — сказал я.

Возможно, в Лондоне и не дураки, размышлял я. Возможно, там знали. Поэтому, может быть, и заторопились. Интересно, Дики сказали об этом или нет? Мне было также интересно, сколько же пятен — из перечисленных — на счету Штиннеса. Детей не бьет, жену — возможно, любовница весьма вероятна. Он относился к категории мужчин, которые привлекают к себе внимание некоторых женщин. Я взглянул на его лицо, свидетельствующее о его твердости, непреклонности, гладкое, как у вырезанного из кости нэцкэ[24], прошедшее через руки нескольких поколений коллекционеров и потемневшее, как слоновая кость, которая долго хранилась в темном месте.

— Такая физическая подготовка вам точно не понравилась бы, — продолжал рассказывать Штиннес. — Школа КГБ находится на острове Сахалин, это в Охотском море, в сотне миль от ближайшего города. Я ездил туда однажды, когда был молодым лейтенантом. Мы вдвоем, при оружии, сопровождали туда одного капитана из нашего подразделения. Это было в сентябре шестьдесят четвертого года. Капитана послали в школу на четыре месяца. За то, что однажды вечером, крепко выпив, он в большой офицерской компании сказал, что Никита Хрущев — никудышный премьер-министр и что он, конечно, не должен занимать пост первого секретаря компартии. Скучное это место, Сэмсон. Я пробыл там только пару часов — и то с меня хватило. Нетопленные комнаты, в душе — только холодная вода, «курсанты» все делают бегом, только персоналу разрешается ходить шагом. Нам с вами это местечко не подошло бы. Самое смешное в том, что через несколько недель про Хрущева было сказано куда в более жестких выражениях, его убрали и поставили Брежнева. — Штиннес грустно усмехнулся. — Но капитана не освободили, он отбыл там весь срок… То есть прошел весь курс подготовки. Нет, я туда не хотел бы.

— Что ж, такая штука — серьезный аргумент в пользу супружеской верности, — заметил я.

— Да, официально я на развод не подавал, я только подумывал об этом. Но все знают, что я не в ладах со своей женой, Инге. Она мне надоела, я ей надоел, и надо расходиться, пока мы вконец не стали противны друг другу. Вы меня понимаете?

Он взглянул мне в глаза. Оба мы знали, что произошло с моей женой: она стала его начальником. И не похоже было, чтобы он относился к числу мужчин, которым нравилось бы работать под началом женщины. Интересно, не кроется ли что-то и в этом?

— А у вас есть еще дети? — спросил я.

— Нет, только парень, ему восемнадцать. Он в таком возрасте, когда человек понимает, что его отец оказался недостойным его прежнего уважения. Вначале это меня взбесило, потом мне стало просто досадно. Теперь я смотрю на это как на естественный процесс роста парня.

— Вы женаты на немке, — сказал я.

— Я страдал от одиночества. Инге была лишь несколькими месяцами моложе меня. Вы знаете, какого рода особыми магическими свойствами обладают берлинские девушки. Солнце, крепкое пиво, короткие юбки, долгие свободные вечера, катание под парусом по Мугельзее. Не надо было позволять себе этого.

Штиннес горько усмехнулся, словно продолжал любить ее и терзался этим.

— Если вы перейдете на Запад, то все ваши проблемы решатся сами собой, — заметил я ему.

Мне не хотелось торопить его, спешка могла привести к тому, что он изменил бы свое мнение. Может, он перейдет к нам, может, он дурачит меня, но я точно знал, что надо давить на него в одном направлении. Я знал, какие мысли могут бродить в его голове. Ему надо будет сделать так много разных дел. Возможно, кое-каких хороших людей ему захочется вывести из-под удара, который грозит им в результате его предательства.

— Какое заманчивое предложение. Ну разве можно устоять перед перспективой будущего без проблем?!

— Вот такая ждет вас жизнь, — в тон ему произнес я. Мне на миг осточертело уговаривать его, но мой профессионализм тут же взял верх над раздражительностью. Мне поручено завербовать Эриха Штиннеса, и я должен все сделать ради выполнения этой задачи. — А скажете «нет» — и я сомневаюсь, что Лондон еще раз подойдет к вам с таким предложением. Теперь или никогда.

— Отлично, — произнес Штиннес. — Сообщите своим в посольстве, что я сказал «нет». Я хочу, чтобы отсюда по вашей обычной связи ушла телеграмма такого содержания.

Я кивнул и постарался при этом скрыть свое изумление по поводу того, что русские раскололи наши шифры. На будущее надо сделать так, чтобы все важные сообщения шли в Лондон через Вашингтон с использованием специальных шифровальных машин Управления национальной безопасности США.

Он дождался, пока я не промычал в знак согласия. Штиннес понимал, что сейчас сообщил нам важную разведывательную информацию.

— Я сообщу о подходе ко мне с вербовочным предложением. Вашего имени называть не буду, Сэмсон. Я напишу так, что в Москве подумают, будто ко мне подходил третьеразрядный местный агент, который хотел сделать на мне имя. Но когда вы поедете в Лондон, то скажете начальству, что сделка состоялась.

— А как со сроками?

— Мне надо кое-что сделать. Месяца хватит.

— Хорошо, — согласился я. Ему понадобится поработать с какими-нибудь секретными бумагами, чтобы было с чем приходить. Нужно какое-то время на жену, в последний раз поговорить с сыном, пообедать с семьей, выпить с секретаршей, провести вечер со старыми друзьями. Ему захочется всех их запечатлеть в своей памяти. — Это мне понятно.

Мне стало припекать руку. Солнце светило теперь с правого борта. Я и не заметил, как Штиннес незаметными движениями штурвала положил катер на обратный курс. Вот она, его профессиональная привычка делать все тайком. Мне даже стало не по себе.

— Мое начальство в Лондоне будет проявлять нетерпение, — предупредил я.

— Знаем мы это кабинетное начальство, и вы и я. Постарайтесь успокоить их, говорите, что, мол, вот-вот.

— Постараюсь, — пообещал я. — Но вы принесите что-нибудь с собой.

— Я не новичок, Сэмсон. Для этого мне и понадобится месяц.

Он достал из верхнего кармана пиджака маленькую черную сигару и медленно раскурил ее, а когда она разгорелась, взял ее в руки и кивнул, словно соглашаясь с собой.

Если бы он действительно собирался переходить к нам, он уже набрал бы гору секретных документов и припрятал бы их где-нибудь. Скажем, в подвале какого-нибудь швейцарского банка. Надо быть дураком, чтобы переходить на нашу сторону с пустыми руками, а Штиннес был явно не дурак.

— И какого рода материалы вам нужны? — спросил он.

— Наши хотели бы получить данные об агентурной сети, — ответил я.

Он немного подумал.

— Это Лондон так говорит?

— Это я так говорю. Вы и сами знаете, как им это нужно. Будь я у вас в Москве, вы захотели бы получить от меня то же самое.

— Это верно.

— Хочу дать вам один маленький совет, — доверительным тоном обратился я к Штиннесу. — Не предупреждайте свою агентуру и не приходите потом к нам со списком лиц, которые не оставили своих адресов. Этим вы приведете всех в очень дурное расположение духа, и про вас станут думать, что вы по-прежнему находитесь на содержании Москвы. Вы меня понимаете?

Он выпустил облако ядовитого дыма.

— С вами работать, Сэмсон, — одно удовольствие. Вы все разложили по полочкам.

— И с вашей стороны я хочу, чтобы все было ясно. Если вы попытаетесь водить меня за нос и выкидывать всякие номера, вам от меня не поздоровится.

Наступил полдень. Мы прождали уже три часа, а наш самолет все не прилетал. Другие рейсы тоже откладывались. Согласно официальным разъяснениям — из-за ураганов. Аэропорт Мехико был битком набит людьми. Здесь женщины-индианки сидели в обнимку со своими мешками, рок-музыканты в раззолоченных костюмах не спускали глаз со своих усилителей. Все как-то приспособились к бесконечному откладыванию рейсов: матери кормили грудью младенцев, ребятишки носились по залу на роликовых коньках, продавец ковров, согнувшийся под тяжестью ноши, нет-нет да сбывал штуку-другую своего товара пленникам аэропорта, с решительным видом передвигались по залу гиды, зевали члены экипажей, храпели туристы, истершие ноги от беготни по городу, молились и перебирали четки монахини, высокий негр, держа в руке «сони-уокман», покачивался в такт музыке, шведские школьники проигрывали в игровых автоматах оставшиеся песо.

Дики Крайер набрал багажа сверх допустимой нормы, да еще при нем было несколько упаковок дешевых декоративных оловянных масок, которые он непременно хотел взять в салон самолета. Со своего места я хорошо видел, что Дики сосредоточил все свое очарование на девушке за регистрационным столом. Нормальных мест в зале не было, и я устроился на одном из чемоданов Дики. Тот вовсю жестикулировал, доказывая что-то девушке, и время от времени проводил пятерней по своим курчавым волосам. Он всегда так делал, когда испытывал смущение. Наблюдая за Дики, я вел беседу с Вернером.

— Не доверяй ему, — сказал Вернер.

— Кому, Дики? Будь спокоен, не буду.

— Ты знаешь, кого я имею в виду, — продолжал Вернер. — Не верь Штиннесу.

Вернер сидел на другом чемодане из богатого багажа Дики. На нем была сейчас guyavera, традиционная мексиканская рубашка со множеством складок и пуговиц, полотняные брюки и дорогие на вид ботинки из хорошей кожи с дырочками для прохлады. Хоть Вернер и жаловался на жару и влажность в Мексике, здешний климат, похоже, подходил ему. Если судить по его внешности, к нему легко приставал загар и под мексиканским солнцем он чувствовал себя комфортнее, чем, насколько я помню, под европейским.

— А что тут можно потерять? — сказал я в ответ.

— Кто — потерять? Ты имеешь в виду Лондон? Или себя?

— Я делаю только то, чего хочет от меня Лондон, Вернер… «Их дело — не судить, их дело — не рядить, а голову сложить». Ты же знаешь, какой работы ждет от нас Лондон.

— Да, — ответил Вернер, с которым я уже не первый раз говорил на эту тему, — голову сложить всегда легче, чем судить и рядить.

— У меня нет ни веры, ни недоверия к нему, — сказал я, отвечая на предупреждение Вернера. — Наплевать мне на него. Я не завидую, что у него будет возможность выжать себе из нашей конторы жалованье, которого не получает ни один из наших сотрудников. Он будет получать даже больше денег, чем жена и дети любого из наших погибших или пострадавших при исполнении. Но вопросами на этот счет я задаюсь, Вернер. Ну почему так, черт возьми?

— Такая игра, — ответил Вернер. Оба мы сидели прислонясь спиной к стене и держа в руках пластиковые стаканчики с жидким и чуть теплым кофе. — Тут дело не в добродетели и зле, заслугах и воздаянии… Это игра. Сам знаешь, Берни.

— И что — Штиннес умеет играть в эту игру лучше нас?

— Эта игра не требует умения, — ответил Вернер, — она основана на везении.

— И даже когда жульничаешь, никакой огонек или надпись не загорается, да?

— Штиннес не жульничает. Он просто подвернулся. Он ведь не предлагал себя Лондону.

— Что ты о нем думаешь, Вернер?

— Это карьерный[25] офицер КГБ. Мы с тобой миллион таких перевидали. Для меня в нем нет ничего загадочного, Берни. А учитывая, что ты не доверяешь ему, для тебя он тоже не загадка.

— Он мало о чем спрашивал, — поделился я с Вернером своими наблюдениями. — Ведь Штиннес не задал мне ни одного мало-мальски важного вопроса. У меня на его месте нашелся бы не один вопрос.

— Штиннес — робот, — высказал свое мнение Вернер. — Ты что, ожидал, что он затеет с тобой политическую дискуссию? Думал, что начнет спорить о «третьем мире», брошенном Западом на произвол судьбы?

— Вообще-то я ждал спора, — признался я.

— Да, для такой дискуссии лучше Мексики места не найти, — ударился в размышления Вернер. — Если и была страна, балансировавшая на грани революции, то это Мексика. Оглядись вокруг: две трети населения Мексики — около пятидесяти миллионов человек — существуют под страхом голодной смерти. Ты видел campesinos[26], которые пытаются что-то вырастить на вулканическом пепле и камнях и привозят на рынок полдюжины луковиц или такое же мизерное количество чего-то другого, и без слез на это смотреть невозможно. Ты видел, в каких трущобах здесь живут, такого нигде в мире не увидишь. Четверо из десяти мексиканцев совсем не видят молока, двое из десяти никогда не едят мяса, яиц или хлеба. А мексиканское правительство выделяет деньги на закупки кока-колы. Официальное объяснение этому — кока-кола, мол, питательна. — Вернер сделал глоток невкусного кофе. — Теперь, когда МВФ[27] заставил Мексику девальвировать песо, крупные американские компании — типа «Ксерокса» или «Шератона» — получают возможность строить здесь за бесценок фабрики и отели, а потом грести с клиентуры твердую валюту. Инфляция растет, безработица становится все выше, налоги растут, цены растут, а зарплата снижается. Как бы ты жил, будь ты мексиканцем?

Вернер выступил передо мной с целой речью.

— Это Штиннес так говорил? — спросил я.

— Ты что, не слышал, что я тебе сказал? Штиннес — карьерный офицер КГБ. Плевать ему на мексиканцев и их проблемы, если это никак не связано с его личными перспективами. Однажды вечером в клубе я попытался заговорить с ним на эти темы. Штиннес ничего не знает о Мексике. Он даже не ходит на регулярные информации, которые все восточноевропейские дипломатические представительства устраивают для своих сотрудников.

— Почему? — спросил я.

— Почему? — с раздражением повторил мой вопрос Вернер, думая, что мне хочется переменить тему. — А я откуда знаю?

— А ты подумай, Вернер. Это прежде всего доказывает, что он приехал сюда в срочном порядке. Зная КГБ, можно сказать, что они хотя бы здесь, в Мехико, устроили бы ему соответствующую политическую подготовку.

Вернер заерзал на чемодане Дики и стал осматриваться, нет ли где места поудобнее, но ничего не нашел. Народу в зале только прибавлялось. Появилась большая группа молодежи с ярко-оранжевыми рюкзаками, надписи на которых свидетельствовали, что это хор из Новой Зеландии. Они расселись вдоль коридора. Чего я боялся, так это что они начнут петь.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Вернер.

— Да, я прав, — повторил я его слова. — И я тебе еще кое-что скажу. Полное отсутствие политической подготовки к поездке сюда наводит меня на мысль, что Штиннес приехал сюда не на связь с агентурой в Калифорнии и не смотреть за тем, как Бидерман переправляет деньги Москвы местным организациям.

— Не тяни, говори, — утомленным голосом произнес Вернер.

— Я и сам не нашел ответа, Вернер. Сам не знаю, что Штиннес делает здесь. Даже не знаю, что я сам тут делаю. Опознать Штиннеса могли бы и без меня.

— Лондон послал тебя не для того, чтобы ты опознал Штиннеса, а для того, чтобы Штиннес опознал тебя, — сказал Вернер.

— Не говори анаграммами, будь со мной попроще.

— Какая, по-твоему, первая мысль пришла ему в голову, когда я стал говорить с ним о современных холодильниках, видео и ускорении, которое развивает с места «Порше-924-турбо»?

— О ловушке?

— Да, конечно. Он испугался, что я от КГБ и хочу набрать доказательств, которых хватило бы, чтобы сослать его в штрафной батальон в Сибирь на двадцать лет.

— Хм. Да, но обо мне-то он наверняка знает, что я сотрудник СИС, из Лондона, я же был у него под арестом в Восточном Берлине. Полагаю, что ты прав, Вернер. Думаю, что Брет обо всем этом подумал, — предположил я.

— Брет Ранселер? Да, в Центре это самый большой дока. И в данный момент он вовсю старается доказать, что нужен службе.

— Дики боится, что Брет сядет на Германию, — сообщил я Вернеру.

— Stuhlpolonaise[28], — вставил Вернер.

— Вот именно. Музыкальные стулья. — Употребленное Вернером немецкое слово живо вызвало в воображении чопорные любезности и в медленном променаде движущиеся пары и напомнило мне обстановку в нашем лондонском ведомстве накануне большой перетряски. — И Брет отослал Дики за четыре тысячи миль от единственного стула, а Дики хочет поскорее вернуться, пока музыка не перестала играть и стул не заняли.

— Но он хотел бы вернуться с хорошими результатами, — резонно предположил Вернер.

— Молодец, соображаешь, — восхитился я Вернером. От внимания этого человека мало что ускользнет. — Ну и вот Брет придумал головоломку, которая поставила в тупик даже Дики. Если Дики убьет тут уйму времени и заполучит все-таки Штиннеса, Брет первым поздравит его и пошлет куда-нибудь с новым заданием. Но если Дики приедет с пустыми руками, то найдется кому сказать, что Дики не годится для этой работы.

— Но и ты тоже возвращаешься, — заметил мне Вернер.

Он окинул взглядом забитый людьми зал. На взлетной полосе жизнь замерла, обычный пополуденный ливень был в самом разгаре. Не похоже, чтобы кто-то куда-то собирался лететь.

— Я теперь человек простой, листаю дела. А Дики сейчас прилетает в Лондон и садится за отчет, в котором излагает, как он подготовил и успешно подвел операцию со Штиннесом к заключительной стадии, на которой передал Штиннеса мне.

— Скотина твой Дики, — возмутился Вернер.

— Скажи что-нибудь поновей.

— А если со Штиннесом сорвется, то Дики скажет, что это ты испортил все дело.

— Ну, Вернер, ты у меня выбился в отличники. Хватаешь на лету.

— Но я думаю, что шанс заполучить Штиннеса невелик.

— Почему? — спросил я. Я тоже так считал, но мне интересно было послушать, что скажет Вернер.

— Он пока боится. Если бы Штиннес действительно поверил тебе, он не говорил бы, чтобы ты послал в Лондон отрицательный ответ, а попросил бы написать нечто более приятное для тебя.

— Только не говори Дики, что я рассказал тебе насчет засвеченных шифров, — предупредил я. — Дики скажет, что это нарушение конспирации.

— А это и есть нарушение, — сказал Вернер. — Строго говоря, ты не должен был рассказывать мне о таких совершенно секретных вещах, раз это не было напрямую связано с моей работой.

— Господи, Вернер, какое счастье, что ты не заведуешь германскими делами в нашей конторе! Иначе, я думаю, ты в два счета посадил бы меня за решетку за разглашение тайны.

— Может, и посадил бы, — благодушно согласился с моим предположением Вернер, а я схватил его за горло и сделал вид, что душу. Это зрелище заинтересовало одну из монахинь, которая толкнула локтем свою подругу и кивнула в нашу сторону. Я сделал зверское лицо, а Вернер высунул язык и закатил глаза.

Я отпустил Вернера и, дав ему сделать глоток этого противного кофе, сказал:

— Ты говорил, Штиннес знает, что я чист перед своими.

— Это палка о двух концах, — задумчиво произнес Вернер. — Если ты действительно работал на Москву, то с удовольствием дал арестовать себя тогда в Восточном Берлине. С другой стороны, это вариант подхода к Штиннесу.

— Но Штиннес — не такая уж и птица для Москвы, чтобы разыгрывать вокруг него такие оперетты.

— Но Штиннес, пожалуй, думает, что он весьма важная фигура. Таковы люди, правильно? Все мы думаем, что играем важную роль в каком-то деле.

Этот Вернер иногда способен был вывести меня из себя.

— В Голливуде это называют «сдвинутой логикой», Вернер. Когда начинают болезненно ловить блох. От этого никуда не денешься, но это такая глупость.

— Сделай милость, объясни, почему глупость.

Я набрал в грудь воздуха и пустился в объяснения:

— А потому, что если Москва имеет в Лондоне ценного агента, которого так берегут, что Штиннес ничего о нем не знает, то она не стала бы направлять его в Берлин и арестовывать его там только ради того, чтобы убедиться в надежности Штиннеса, а потом, несколько месяцев спустя, подвергать Штиннеса соблазну перехода на Запад. Полагаю… Впрочем, Вернер, ты и сам подумай.

Вернер самоуверенно улыбнулся.

— Ты прав, Берни. Но подозрительность у Штиннеса сохранится, попомни мое слово.

— Безусловно. Но он будет относиться с подозрительностью к Лондону, в частности к тому, как эти жуки из аппарата будут соблюдать свои обещания. А агент ли я КГБ или нет — это для него не вопрос. Такой, как Штиннес, человека КГБ узнает, наверно, с сотни шагов — как мы узнали бы сотрудника СИС.

— Кстати, насчет распознания с сотни шагов. Вон идет Дики, — и Вернер толкнул меня, — а с ним еще кто-то. Это из СИС или нет?

На Дики Крайере были по-прежнему голливудские наряды, на сей раз — полосатые льняные брюки, цветастая спортивная рубашка и кожаные ботинки фирмы «Гуччи». В руке он нес кожаный чемоданчик, который отстоял от сдачи в багаж.

Дики тащил с собой своего друга из посольства. Они вместе учились в «Баллиоле»[29], и их соперничество ни для кого не было тайной. Хотя они были одного возраста, Генри Типтри выглядел моложе Дики. Возможно, из-за маленьких и редких усиков, которые отпускал Типтри, или из-за его тонкой шеи, костистого подбородка и неуклюжей фигуры, облаченной в гонконгский тропический костюм с туго завязанным старомодным галстуком.

Дики рассказывал мне, что его друг Генри стал советником довольно рано, в тридцать восемь лет, а сейчас вовсю старается получить степень чиновника третьего класса. Но на дипломатической службе полно умных советников всех возрастов, и значительную их часть переводят в Институт стратегических исследований или в Оксфорд, где они строчат всякую чушь о советских целях и намерениях в Восточной Европе, в то время как люди вроде нас с Вернером действительно противостоят им.

— Насчет вещей Генри все уладил, — оповестил нас Дики.

— А с моими и улаживать нечего, — сообщил ему я. — Я их сразу сдал, как приехали.

Но Дики словно не слышал моего ответа.

— Они полетят отдельным грузом. Но поскольку у нас билеты в первый класс, то они полетят тем же самолетом.

— А где самолет-то? — поинтересовался я.

Генри взглянул на свои часы и ответил:

— Сказали, что вот-вот прилетит.

— И ты им веришь? — насмешливо спросил Дики. — Да им соврать еще легче, чем дипломатам.

— Ха-ха, — вежливо усмехнулся Генри. — Но на сей раз, я думаю, все правильно. В это время года очень много задержек с рейсами, но в конце концов все улетают. В среднем рейсы откладываются на три часа. Вот поэтому я и решил приехать и проводить вас.

У Генри было очень тренированное произношение, он явно готовил его для работы послом.

— Плюс к тому ты должен быть здесь, потому что сегодня почта, — добавил Дики, и Генри улыбнулся.

— Какая почта? — поначалу не понял Вернер.

— Этим самолетом прилетает курьер с диппочтой, — объяснил я ему.

— И тем не менее мы весьма признательны за твое присутствие здесь, — поблагодарил его Дики. — Я позабочусь о том, чтобы личный секретарь премьер-министра узнал о той помощи, которая нам была здесь оказана.

Оба они посмеялись невинной на первый взгляд шутке Дики, но в ней я явственно услышал обещание помощи при случае. Люди из «Баллиола» всегда так — если верить Дики.

Вернер с интересом рассматривал Генри, пытаясь определить, не сотрудник ли он СИС, работающий «под крышей» посольства. Вполне возможно. Я подмигнул Вернеру. Он широко улыбнулся, поняв, что я имею в виду. Уж такие мы, оксфордов не кончали. Я всегда любил говорить так.

— Дики говорит, что на таких, как вы, держится служба, — обратился ко мне Генри.

— Нелегкое дело — держать на себе службу, — ответил я.

Дики, который ожидал, что я буду скромно отнекиваться, быстро вставил:

— Это Генри дал нам свою машину.

— Спасибо, Генри, — поблагодарил я.

— Не знаю, что это он у вас не заработал — кондиционер, — оправдывался Генри. — Но, я полагаю, ваши там все расходы по «Хертцу» отнесут на ваш счет.

— Но не на счет Дики, — заметил ему я, и Генри снова рассмеялся.

Дики поторопился переменить тему.

— Сейчас в Англии пора клубники и свежей лососины, — мечтательно произнес Дики. — В это время нужно быть в Англии, Генри. А ты сидишь тут в стране такое и жареных бобов.

— Не будь садистом, Дики, — сказал сотрудник посольства. — Надеюсь, что меня скоро переведут отсюда. Но до Рождества или Нового года просижу. А на отпуск шансов никаких.

— Зря ты сюда поехал, — сказал ему Дики.

— Жаловаться не на что. Я неплохо провел шесть месяцев, изучая местный испанский, потом, я то и дело бываю в Лос-Анджелесе… Ну и странный народ эти мексиканцы, скажу я тебе. А заводятся — буквально с полоборота.

— Ну, ничего. В конце концов, не навечно же ты здесь… У тебя сейчас четвертый класс, ты наверняка, закончив карьеру, получишь «сэра», — с завистью произнес Дики.

Предметом особого сожаления Дики был тот факт, что соотносимый по должности сотрудник СИС не мог рассчитывать по окончании карьеры на равные или даже меньшие почести и звания. Все зависело от того, где человек заканчивал свою служебную карьеру.

— Если, конечно, не оболью вином супругу здешнего президента, не затею войну и так далее, — сказал Генри и рассмеялся.

Я тихо спросил Дики, говорил ли он в посольстве о перехвате их шифросвязи.

— Ой, Господи, — спохватился Дики. — Берни сейчас напомнил мне кое-что сугубо конфиденциальное. Это очень важно для вашего резидента.

Генри поднял брови, услышав, что есть нечто важное для высшего офицера СИС в посольстве.

— Генри, старина, это неофициально. У нас есть основания полагать, что русские нашли ключик к кое-каким вашим машинкам и вовсю слушают вашу музыку.

— Я понял, — произнес Генри.

— Полагаю, что ему надо немедленно сообщить об этом послу, но при этом сказать, что с нашей стороны это пока только подозрения.

— Я не часто говорю с боссом, Дики. Он при каждом удобном случае норовит свалить в Акапулько. — Он подошел к окну. — Сейчас прилетает. И сразу обратно. Так что оформляй багаж.

— Это может быть и ложная информация, — продолжал Дики. — Но через пару недель мы, надеюсь, сумеем подтвердить или опровергнуть ее. Если тут что-то есть, то ты услышишь об этом по обычным каналам.

— Да, ваши ребята действительно видят жизнь, — сказал Генри. — Дики, а вы действительно откалываете номера типа Джеймса Бонда? Действительно скрещиваете мечи с этими «русские»?

— Об этот лучше не говорить, — парировал Дики вопросы Генри. — Давай лучше позовем вон тех ребятишек из аэродромной команды, пусть-ка отволокут вещи на регистрацию.

— А на чем мы будем тогда сидеть? — спросил всегда практичный Вернер.

Этот вопрос Дики проигнорировал и щелкнул пальцами проходящему мимо носильщику. Тот среагировал немедленно и с готовностью. Он легким прикосновением согнал Вернера с чемодана и взвалил на себя все вещи Дики.

Дики погладил рукой некоторые упаковки и чемоданы, словно ему было больно расставаться с ними, и произнес:

— Здесь очень хрупкие вещи — muy fragil. Comprende usted?[30]

— Конечно, — ответил носильщик. — Никаких проблем, друг.

— Значит, эти собаки русские читают нашу радиосвязь? — задумчиво произнес Генри. — Да, это объясняет многие вещи.

— Например? — заинтересовался Дики, не отрывая глаз от своего багажа, который носильщик ставил на тележку.

— Так, мелочи, — неуверенно проговорил Генри. — Но я хотел бы сказать, что ваша информация не ложная.

— Очко в пользу мистера Штиннеса, — тоном теннисного судьи-информатора тихо объявил Вернер.

На экране телемонитора вспыхнул номер выхода на наш рейс. Мы торопливо попрощались с Генри и Вернером, чтобы Дики мог следовать за носильщиком и быть уверенным, что его вещи не заблудятся.

— Генри занимался языками, — сообщил мне Дики, когда самолет набрал и высоту и держал курс на Лондон. В это время Дики держал в руке бокал с шампанским и улыбался стюардессе, которая предлагала нам маленькие круглые тосты с пятнышками икры. — Вот это гуляка был! Он такие вечеринки закатывал! Нельзя сказать, чтобы он мозговитый был, да и работой не любил утруждать себя. А работу такую нашел, потому что нужных людей знал. Сказать по правде, не думал, что Генри приживется в этой старой отлаженной дипломатической машине. Генри не из тех, кто любит каждый день ходить на работу и всякому встречному говорить «да, сэр», «нет, сэр». Бедняга, надо ж, досталось ему гнить в этой чертовой дыре.

— Да, бедный Генри, — согласился я.

— Он отчаянно пытался попасть в нашу фирму, но, честно говоря, Бернард, я не думаю, что он подходит нам.

— По тому, что ты рассказал сейчас о нем, я думаю, что ему у нас самое место.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросил Дики. Дики и здесь обустроился с привычными удобствами. Три упаковки с хрупкими вещами он положил на свободное место и пристегнул ремнем. Ботинки он снял и достал из портфеля тапочки. Он проглотил таблетки от укачивания, а таблетки «алка-зельтцер» и аспирина достал и положил так, чтобы они в любой момент были под рукой. Потом Дики ознакомился с инструкцией по безопасности, уточнил местонахождение запасного выхода и убедился, что спасательный жилет действительно находится под сиденьем.

— Эти авиадушегубы говорят на каком-то своем языке, — проворчал Дики. — Ты обращал на это внимание? И кто все это придумывал?

— Должно быть, такой же специалист по связям с общественностью, который вместо министерства обороны придумал название «военное ведомство»[31].

Я поднял бокал повыше, чтобы стюардессе было удобнее долить мне шампанского. Дики закрыл свой ладонью.

— У нас еще весь путь впереди, — наставительно проговорил он.

— За это не мешает еще бокальчик шампанского выпить, — ответил я.

Дики поставил свой бокал на столик и слегка ударил себя по бедрам — как председатель, который хочет навести порядок на собрании, — и произнес:

— Так, наконец-то ты в моем полном распоряжении и мы можем поговорить о наших делах.

Мы не могли найти удобного времени как следует поговорить с Дики о делах единственно потому, что Дики все это удобное время ел, пил, таскался по магазинам, достопримечательностям, расширял круг знакомств. Теперь он хотел подробно выяснить, чем я занимался, чтобы убедить начальство, будто он вкалывал без устали.

— Что ты хочешь узнать, Дики?

— Каковы шансы на то, что товарищ Штиннес перейдет к нам?

— Простые варианты отбрасываем, так?

— Я знаю, ты терпеть не можешь строить предположения, но все-таки как ты думаешь, что произойдет? Ты же встречался со Штиннесом. Что это за человек? Ты уже имел дело раньше со случаями бегства, правда?

Насчет строить предположения я всегда был не против, но чего терпеть не мог — так это делиться ими с Дики, поскольку он со злорадством напоминал мне те случаи, когда я оказывался не прав. И я сказал:

— Нет, со случаем бегства опытного офицера КГБ я не сталкивался. Те были мелюзга.

— Штиннес только майор, а ты говоришь о нем, будто он член Политбюро. Я помню, ты имел отношение к тому случаю с полковником… военно-воздушным атташе… Который все колебался-колебался — пока его не отправили в Москву.

— Насчет звания ты прав. Но Штиннес — очень опытный офицер, это крепкий орешек. Если мы заполучим его, у нас будет очень хороший источник. У него только по личному составу информации — несколько месяцев писать. Мы получим первоклассные характеристики, возможности новых подходов. Но шансы заполучить его невелики.

— Ты же говорил мне, что он сказал «да», — не понял Дики.

— А он и не мог сказать «нет», ему важно было услышать, что мы скажем.

— Про деньги? — предположил Дики.

— Я не думаю, что деньги сыграют большую роль в его решении. Такие люди, как Штиннес, прошли тщательную политическую обработку. Им очень трудно подстроиться под наше общество.

— Ты имеешь в виду, что он закостенелый коммунист?

— Нет, я был бы очень удивлен, если бы он оказался искренним борцом за идею. Это узкомыслящий, слепой приверженец. — Я осушил свой бокал, а Дики дожидался, пока я снова продолжу. — Просто он, по своему положению, не из тех, кто раскачивает лодку. Он относится к элите тоталитарного государства, в котором не бывает острых общественных дискуссий относительно смертной казни или моральной ответственности за обладание атомным оружием, нет движений против загрязнения окружающей среды. Майор КГБ вроде Штиннеса может без стука входить к армейскому генералу. Здесь, на Западе, ни у кого нет такой власти, какой обладает этот человек.

— Зато мы предлагаем ему обеспеченную и благоустроенную жизнь. А учитывая, что, как ты говоришь, он собирается разводиться, наше предложение подоспело в самое время.

— От такого положения в обществе не так просто отрешиться. Сделавшись перебежчиком, он станет никем. Он, вероятно, видел перебежчиков в Советском Союзе и видел, как они там живут. Так что он не питает иллюзий насчет того, что с ним будет.

— Как ты можешь сравнивать жизнь перебежчика на Восток с жизнью перебежчика на Запад?! Все, что они могут предложить, — это извращенную идеологию и средневековую социальную систему, основанную на привилегиях и подчинении. У нас же — свободное общество, свободная пресса, свобода протеста, свобода говорить все, что хочешь.

— Штиннес провел долгое время в высоких слоях авторитарного общества. У него и желания такого не возникает — осуждать правительство или выйти на демонстрацию протеста. Независимо от того, что он думает. И у него нет ни малейшей симпатии к тем, кто так делает.

— Тогда надо набить ему карман деньгами и провести по магазинам, чтобы показать преимущества свободного предпринимательства и конкуренции.

— Штиннес не из тех, кто продаст душу за видеосистему или микроволновую печь, — возразил я.

— Продаст душу? — взорвался Дики.

— Не делай из этого политической дискуссии, Дики. Ты спросил меня, каковы наши шансы, и я отвечаю тебе, как представляю себе его мысли.

— Так какие же у нас шансы? — не унимался Дики. — Пятьдесят на пятьдесят?

— Не выше, — ответил я.

— Скажу нашему, что пятьдесят на пятьдесят, — мысленно подводя черту под данным вопросом, вслух решил Дики.

Не знаю, что меня дернуло пускаться в объяснения перед Дики. Он ведь предпочитал, чтобы ему давали ответ в форме «да» или «нет», а объяснения только путали его.

— А как насчет этого Бидермана?

— Не знаю.

— Он богат, как Крез. Когда я ездил в Лос-Анджелес, навел о нем справки.

— Не вижу, чем он нам интересен. Поэтому не пойму, чем же он важен Штиннесу. Это меня сильно озадачивает.

— В отчете я напишу о нем, — сказал Дики, и хотя это выглядело как заявление о намерениях, на самом деле он испрашивал моего одобрения.

— Это само собой. У меня есть список лиц, которым он переводил деньги. Можешь посадить какого-нибудь стажера, чтобы он сделал из этого громкое дело.

— А с Бидерманом будем что-нибудь делать?

— Особого навара тут для нас нет, — с сомнением в голосе произнес я. — Разве что присматривать за ним и время от времени промывать ему мозги, чтобы он знал, что о нем не забыли.

— Это очень мягко, — сказал Дики. — Такой человек может доставить нам немало неприятностей.

— Я знаю его с детства. Он не доставит нам неприятностей, если будет знать, что ему это не сойдет с рук, — высказал я свое мнение.

— Вот Штиннеса заполучить — это действительно важно, — рассудил Дики. — А Бидерман — ерунда по сравнению с таким шансом.

— Поколдую на счастье, — сказал я.

— Если мы заарканим Штиннеса, то дальше ты можешь вести это дело, как тебе заблагорассудится.

— Неужели? — усомнился я, и вполне искренне.

— Это один из вопросов, которые мы обсуждали с Бретом в Лондоне. Я сказал ему, что лучшего человека для этой операции ему не найти, что пусть он даст Бернарду все карты в руки, что Бернард собаку съел на таких вещах.

— И что же ответил Брет? — спросил я, сделав к этому времени интересное открытие: если с авиатостов предварительно соскрести застарелую икру, то сами по себе они не такие уж и скверные.

— Ты, видно, чем-то расстроил Брета?

— Я вечно его чем-нибудь расстраиваю.

— Брет тебе нужен. Тебе нужна любая поддержка. И я, конечно, всегда поддерживал и поддерживаю тебя. Но если Брет сядет на мое место, от него ты такой поддержки не дождешься.

— Спасибо, Дики, — с сомнением поблагодарил я его.

Это был прием в духе Дики, рассчитанный на то, чтобы сделать меня своим союзником в борьбе против Брета, и я почувствовал себя польщенным тем, что Дики считает меня идиотом, который видит между ними какую-то разницу.

— Ты, конечно, понял, о чем я говорю, да, Бернард?

— А как же, — ответил я, хотя по-настоящему ничего не понял.

Откинувшись на спинку кресла, я заглянул в меню. Краем глаза я увидел, как Дики заворачивает авторучку в салфетку, хотя мы летели уже на высоте 35 тысяч футов, и если ей суждено было потечь, то она это уже давно бы сделала.

— Да, — продолжал свое Дики, — для тебя это будет пан или пропал, Бернард. — Он положил в сумку авторучку, запеленутую, точно крошечная египетская мумия, которой предстоит лежать в могиле тысячи лет. — Слава Богу, что на этом рейсе не показывают кино, — заметил он. — Терпеть не могу кино в воздухе. А ты?

— И я тоже.

Это был редкий вопрос, по которому у нас с Дики имелась полная тождественность позиций.

Мы шли высоко над облаками, и солнце ослепляло. Дики опустил темную прозрачную шторку.

— Ты читать не собираешься? — спросил он меня.

Я взглянул в его сторону и отрицательно мотнул головой. Дики улыбнулся, а я задумался, что за игру он затевает за разговорами об этой операции и моей роли в ней. У него было вдоволь времени все как следует продумать, прежде чем раскрывать мне эти важные аспекты нашей увеселительной прогулки.

В Лондон мы прибыли за пару часов до полудня. Солнце вовсю светило на голубом небе, но дул прохладный ветерок. Из Мехико в Лондон были посланы две телеграммы и сделан телефонный звонок, так что дежурный по департаменту прислал за нами машину. Мы загрузили ее так, что подвеска застонала, и направились к дому Дики. Когда мы подъехали, Дики пригласил меня зайти выпить, и я принял приглашение.

Его жена ждала нас с бутылкой Sancerre в ведерке со льдом и кофе. Дафни была энергичной женщиной тридцати с немногим лет. В момент, когда Дафни стояла на кухне среди бутылок и еды, она показалась мне особенно привлекательной. Дафни решительно изменила свой внешний вид, отказавшись от фартука в цветочек и бабушкиных очков и облачившись в нечто вроде спецовки бледно-желтого цвета. И прическу она тоже сменила, постригшись под мальчика, так что теперь она стала похожей на ту студентку школы изящных искусств, на которой так давно женился Дики.

— А-а, Бернард, дорогой, какой приятный сюрприз!

Она обладала громким голосом и аристократическим произношением, которое было очень к месту во время уик-эндов в больших нетопленных загородных домах, где все рассуждали о лошадях и книгах Дика Фрэнсиса.

Дафни была занята приготовлением ленча. Перед ней стояла большая миска, а на пружинных весах она отвешивала фунт слегка распущенного сливочного масла. Испачканные в муке руки она вытерла о полотенце с изображением Эйфелевой башни, опустила на запястье набор браслетиков, а потом обняла Дики.

— Рано ты, дорогой, — произнесла она и поцеловала Дики и меня чмокнула тоже.

Дики отряхнул муку с рубашки.

— Самолет прибыл вовремя — на что я не рассчитывал.

Дафни спросила Дики, чего он хочет — кофе или вина. Мне такого вопроса не задавали. Дафни достала из шкафа бокал и щедро налила мне охлажденного вина. Оно было замечательным.

Дики покопался в кухонном шкафу и спросил Дафни:

— А где наши голубые чашечки с блюдцами?

— В моечной машине. Их и осталось-то три штуки. Возьми обычную чашку.

Дики вздохнул. Так же он вздыхал, когда кто-то из сотрудников возвращал ему совершенно секретный документ, оставленный им в копировальной машине. Дики налил себе чашку черного кофе, и мы все трое сели за кухонный стол.

— Извините, что я не приглашаю в гостиную, она не готова, — сказала Дафни, потом посмотрела на кухонные часы и решила, что уже можно и себе налить вина.

— Дафни больше не работает в рекламном агентстве, — сообщил мне Дики. — Не помню, говорил я тебе? Агентство лишилось одного солидного подряда и вынуждено было урезать штаты. Но на прощание Дафни получила от них пять тысяч фунтов. Неплохо, да? — Дики все время затыкал уши и делал глотки — с ним всегда это бывало после самолета.

— И что ты сейчас поделываешь, Дафни? — поинтересовался я.

За нее ответил Дики:

— Занимается раздеванием, вовлекла в это дело еще одну женщину из агентства. — По улыбке Дафни я понял, что она уже слышала эту шутку, но не будет мешать Дики выдавать ее за свежую. — Дафни говорит, что на этом большие деньги делают. — Дики улыбнулся во весь рот и обнял жену. — Мебель раздевают, — продолжал он, — старинную мебель. Ею сейчас гостиная до потолка забита. Будут снимать старую краску, полировать, покрывать новой и продавать.

— Положим, мебель не старинная, — возразила Дафни. — Он совсем уж хочет выдать нас за варваров, которые разрушают старинную мебель. Это так, старье, всякая всячина — кухонные стулья, столы и прочее. В мелких магазинах Кэмден-Тауна этого не найдешь. Мы с Лиз ездим по деревням и стучим в двери. Веселое занятие, такие странные люди попадаются… Очевидно, мебель нужно будет окунать в каустическую соду, и краска сама слезет. Мы начнем на следующей неделе, мне надо купить еще перчатки для защиты рук.

— Я как-то пробовал, — поделился я опытом. — Это была деревянная облицовка камина. Так она у меня на составные части рассыпалась. Ей с полвека было, она и держалась-то только на краске.

— Ой, не рассказывай мне таких вещей, — сквозь смех проговорила Дафни, — ты меня обескураживаешь.

Дафни налила мне еще вина. Она вовсе не выглядела обескураженной.

— На Бернарда ты не обращай внимания, — посоветовал Дики. — Он штепселя не может вставить, чтоб у него не полетели пробки.

— Кстати, мы не собираемся продавать эту мебель как новую, — подчеркнула Дафни.

— Это молодожены о таких вещах думают, — сказал Дики. — В частности о таких вещах, — добавил он, подмигнув жене и с чувством обняв ее рукой. — А идея неплохая, честное слово. Очень неплохая. Если девочки подыщут приличное помещение для магазина, они сделают состояние, попомни мое слово. Они и название было подобрали, но, оказалось, их опередили.

— Не очень-то ты загорел, Дики, — заметила Дафни, приглядевшись к его лицу. — Если, конечно, учесть, где ты был. Думала, ты приедешь куда чернее. Да и ты тоже, Бернард, — добавила она, взглянув на меня.

— Мы, старушка, работали, а не на пляже валялись. Я правильно говорю, Бернард?

При этих словах Дики взял пробку от вина, которое мы пили, и понюхал.

— Правильно, Дики.

— А я видел Генри Типтри, дорогая. Ну ты помнишь Генри. Мы учились с ним в «Баллиоле».

— Который ушел из Би-би-си, потому что там одни ничтожества?

— Да нет, дорогая, Генри. Высокий такой, худощавый, рыжеватый. На вид немножко чокнутый. У него еще двоюродный брат герцог. Он тебе всегда приносил большие коробки бельгийского шоколада, помнишь?

— Не помню.

— А ты всегда относила шоколад своей матери. Потом Генри послали куда-то, и ты заставляла меня покупать матери этот шоколад, бельгийский. Он мне в целое состояние обошелся.

— Ну да. А потом, когда мы поженились, ты сказал ей, что магазин им больше не торгует, и стал покупать ей другой.

— Да, эти шоколадки обошлись мне в состояние, — снова сказал Дики. — Так вот, Генри сейчас в Мексике, он дал нам свою машину. Мне удалось съездить в Лос-Анджелес, я купил тебе все, что ты написала, кроме наволочек от Робинсона. У них не было таких наволочек твоего цвета, они сильно красным отдавали, поэтому я не стал покупать их.

— Ты просто прелесть, дорогой, — сказала Дафни, а потом повторила это и мне: — Он такая прелесть.

— Я знаю, — ответил я.

— Я еще привез дюжину масок, которые мексиканцы делают из консервных банок, и купил на рынке шесть посеребренных браслетов. Так что на Рождество мы с тобой обеспечены подарками.

— На четверг я заказала целого лосося, — известила нас Дафни. — Только вот дамы для Бернарда у меня нет.

— Да, должен сказать, — обратился ко мне Дики, — что ты приглашен в четверг на обед. Ты свободен?

— Думаю, что да, — ответил я. — Спасибо.

— А насчет дамы для него можешь не беспокоиться, — сообщил жене Дики, — у него на работе есть девушка.

Мне показалось, что в словах Дики прозвучала нотка расстройства. Дафни тоже уловила эту деталь и пристально взглянула на него. Поведение Дики в последнее время давало ей основания для беспокойства. Она залпом осушила бокал.

— Ну и прекрасно, — холодно произнесла она, подливая себе вина. — А как ее зовут, Бернард?

— Зовут ее Глория, — опередил меня Дики.

— Та самая, которую ты хотел взять себе в секретарши? — спросила Дафни, стоя с бутылкой в руках в ожидании ответа.

— Нет-нет-нет, — торопливо ответил Дики, пытаясь успокоить Дафни. — Это Брет хотел мне всучить ее, но я не взял. — Потом Дики повернулся в мою сторону. — Я не хотел тебя обидеть, старик. Уверен, что это очень хорошая девушка.

— Ну и отлично, — сказала Дафни. Она подлила мне вина. — Будет приятно познакомиться с ней. Я помню, Дики говорил, что она очень хорошая машинистка.

По голосу Дафни я понял, что она отнюдь не убеждена в невинности Дики.

— А она придет на обед, твоя подруга Глория? — спросил Дики, внимательно разглядывая меня.

— Глория? Конечно, придет, — бодро ответил я. — Она любит ходить по обедам.

— Это не очень галантно с твоей стороны, Бернард, — сделала мне замечание Дафни.

— Мы обязательно будем, — услышал я как бы со стороны собственный голос.

И кто меня дергал за язык? Разве что присутствие Дики вызывало во мне все самое дурное? Я ведь почти не знал Глорию. Пару раз я говорил с ней, да и то насчет своих бумаг — чтобы она побыстрее отпечатала их.

Приятно было снова оказаться в Лондоне, дома. Первым делом я на всех окнах раздвинул жалюзи и впустил в дом солнечный свет. Мне с трудом привыкалось к тому, что каждый раз я возвращаюсь в темную и тихую квартиру. Кажется, еще недавно ее наполняли голоса детей, их няни и моей жены Фионы.

На ленч я приготовил себе чаю и открыл банку сардин, содержимое которой разложил на два черствых хлебца из муки грубого помола. Комната, которую я выбрал себе под кабинет, находилась под самой крышей, и потому здесь было сейчас жарко и душно. Я открыл окно, и в комнату ворвались звуки Лондона. Доносились голоса детей, играющих на улице, записанный на пленку перезвон карийона, которым оповещал о себе продавец мороженого. Набрав телефон службы, я сообщил, что дома. По голосу дежурного чувствовалось, что он устал и мается от скуки, но я не дал вовлечь себя в разговор о погоде в Мексике.

Во время еды я разобрал скопившуюся почту. За исключением счетов за газ, электричество и вино, она состояла из пестрых рекламных проспектов. На них метрдотели с вожделением взирали на кредитные карточки, знаменитые повара предлагали библиотеку книг по своему искусству, за подписку на журнал обещали кошелек из чистой свиной кожи, мне предлагалась возможность послушать бетховенские симфонии, как никогда раньше.

На письменном столе у меня лежала стопка бумаги для записей, и миссис Диас — португалка, которая убирала дом, — нацарапала на верхнем листке имена тех, кто звонил мне во время ее ежедневных визитов. Не без труда разобравшись в ее каракулях, я не обнаружил в списке ни одного человека, которому мне хотелось бы позвонить, кроме матери. Я позвонил ей, и мы немного поболтали. Поговорил я и с детьми. Они вроде бы разговаривали с удовольствием, но я слышал, как няня то и дело понукала их.

— Тебе понравилось в Мексике? — спросила Салли.

— Там было очень жарко, — ответил я.

— Бабуля сказала, что когда ты вернешься, то свозишь нас на море.

— Вам так хочется на море?

— Мы так давно там не были, папочка.

— Хорошо, съездим на море.

— А когда?

— Как только выберу время.

— Билли говорит, что ты так уже говорил.

— Простите меня, я нехороший отец.

— А когда мы домой вернемся?

— Очень скоро.

Лишь после душа я обнаружил прислоненный к настольным часам конверт кремового цвета. Миссис Диас, очевидно, подумала, что на часы я смотрю в первую очередь. В конверте лежала записка:

«Позвони мне домой или на работу, как только приедешь. Есть о чем поговорить.

Дэвид».

Видно, что конверт доставили с курьером. На нем стоял яркий красный штемпель «Срочно», текст был написан от руки на плотной бумаге из одного комплекта с конвертом. Я сразу узнал, кому принадлежит этот почтовый набор, мне не требовалось читать адрес и смотреть на красиво изображенный на конверте дом. Меня не особенно радовала мысль о предстоящем разговоре с тестем, мистером Дэвидом Тимоти Кимбер-Хатчинсоном, филантропом, философом, богачом, членом Королевского общества художеств, но я не мог изобрести приличного предлога отказаться от встречи, так что я тут же позвонил ему и сообщил, что немедленно еду к нему.

Дом стоял на склоне поросшего деревьями холма недалеко от места, где построенная римлянами дорога, составлявшая здесь Стэйн-стрит, проходила над районом Даунз. Этот большой особняк был построен во времена Якова I, но на протяжении веков его так перестроили, что он мало чем напоминал строение шестнадцатого века[32]. Основной упор хозяин сделал на создание современных удобств. Крыша здесь никогда не протекала, водопровод, отопление и освещение работали исправно, и в целом уровень комфорта здесь был такого уровня, какой редко встретишь в загородных домах Англии.

Иногда я спрашивал себя, сколько же это денег должно было проходить через его руки, чтобы он имел возможность содержать такой домище со всеми удобствами для прислуги, автономно обеспечиваемым флигелем для гостей и теплыми конюшнями для собственных лошадей. Свой видавший виды «форд» я поставил между серебряным «роллсом» Кимбер-Хатчинсона и «ягуаром» его жены. Кимбер-Хатчинсоны не станут покупать иностранный автомобиль. Причем для них это не было просто вопросом патриотизма. Старик мне объяснил как-то, что это очень озадачило бы его клиентов. Бедняге приходилось носить обувь, сделанную на заказ — «из-за ужасных ног», — и костюмы Сэвил Роу, поскольку ему сильно не повезло с фигурой и он не мог носить готовых костюмов. Дешевые вина сильно вредили его желудку, поэтому он пил дорогие, а поскольку обычные места в самолетах были тесными и неудобными для него, то ему всегда приходилось летать первым классом. Бедный Дэвид, он всегда завидовал людям вроде меня, так он говорил мне.

Дэвид (ему хотелось, чтобы я называл его именно так, потому что «тесть» звучало бы необычно, «отец» — очень неточно, «мистер Кимбер-Хатчинсон» — слишком громоздко, а «Кимбер» он оставил для ближайших друзей) ждал меня в мастерской — бывшем амбаре, на переделку которого ушли громадные деньги. С северной стороны мастерской было прорублено большущее окно, а рядом стоял мольберт. На нем мой тесть писал свои акварели, и они по хорошей цене и довольно быстро расходились среди руководителей компаний, с которыми он занимался бизнесом. Освещенный дневным светом, там стоял ростр, который, как я слышал, попал сюда из парижского ателье Мейола — скульптора, что всю жизнь изображал обнаженную женскую натуру. Как-то я поинтересовался, для чего ему эта вещь, но получил самый расплывчатый ответ.

— Проходи, садись, старина Бернард. — Когда я пришел, он работал, но не у мольберта, а сидя за маленьким столиком. На коленях у него лежала рисовальная доска, и карандашом он выводил контуры пейзажа с лошадьми. На столе лежало с полдюжины увеличенных фотографий того же пейзажа, фото лошадей и лист кальки. — Ты раскрыл мой маленький секрет, — сказал он, не отрываясь от наброска. — Я всегда начинаю с фотографий. Бессмысленно отказываться от подручных средств, которые могут тебе помочь. Микеланджело тоже воспользовался бы фотоаппаратом, расписывая своды Сикстинской капеллы, если бы у него была такая возможность.

Похоже, Дэвид Кимбер-Хатчинсон не собирался распространяться и дальше о несбывшихся чаяниях Микеланджело по совершенствованию техники письма, поэтому я пробурчал что-то в ответ и сел в ожидании того, когда он закончит выводить лошадь. Хотя он и добросовестно перерисовывал лошадь с фотографии, она получалась у него деревянной. Он и сам видел это, потому что пытался перерисовывать детали лошади, изменять положение ног, но успеха это не приносило.

На нем была, как у настоящего художника, синяя блуза, одетая поверх желтого кашемирового свитера, и жокейские бриджи. Лицо его горело. Я подумал, что он только что совершил верховую прогулку в Даунз. Он скорее всего нарочно подстроил так, чтобы я застал его за перерисовыванием фотографий, потому что считал, что его изобретательность произведет на меня большее впечатление, чем просто талант. Люди не питают такого уважения к таланту, как к пронырливости.

Наконец он оставил попытку оживить лошадь и положил карандаш на стол.

— Вот не умею рисовать лошадей, — пожаловался он. — Такая несправедливость! Ни один художник так не любит лошадей, как я, и не знает их. Но я даже с фотографии не могу как следует срисовать их. Несправедливость какая-то.

Раньше я что-то не слыхал, чтобы он останавливался на вопросах равенства или справедливости. Обычно он считал высшей справедливостью механизм рыночных отношений и даже выживание сильнейших.

— Может, это потому, что вы срисовываете с фотографий, — предположил я. — Возможно, вам надо попробовать срисовывать с картин.

Он взглянул на меня и стал думать, обидеться или нет, но мое лицо ничего не выражало, и мой тесть сказал:

— Можно попробовать. Взять Стаббза или еще кого. Попробовать понять секреты мастерства. Да-а. Все это хитрости. Один член Королевской академии художеств мне как-то поведал, что художник должен обладать набором профессиональных хитростей. Это все равно что играть на бирже.

— Вот там действительно трюкачи, я так не смог бы, — признался я.

— Довольно-таки несложно, Бернард. Довольно легко.

Он снял синюю блузу и улыбнулся. Ему всегда нравилось слышать, когда другие признаются, что не смогли бы добиться того, чего добивается он. Особенно ему это нравилось, если речь заходила о лошадях. Каждое утро он вставал и ухаживал за лошадьми. Ради того чтобы взглянуть на своих любимцев, он проделывал утомительные поездки в свой лондонский офис. Тесть не однажды говорил мне, что любит лошадей больше, чем людей. «Они никогда не врут, лошади. Никогда не стараются надуть тебя», — говаривал он.

Дэвид спросил меня, не отрывая глаз от рисовальной доски:

— А ты все на этом старом «форде» ездишь? Ты же как будто собирался купить «вольво»?

— Я отменил заказ. К чему мне теперь большая машина? — ответил я.

— Конечно, большая машина требует больших денег. Больше, чем ты можешь себе позволить, — сказал Дэвид с обычной своей прямотой. — Посмотрел бы ты на счета, которые приходят за этот «ролле». В прошлом месяце пришлось поменять огнетушитель — так он обошелся мне в семьдесят восемь фунтов.

— Его отсутствие может обойтись дороже, — заметил я.

— Выпей чего-нибудь, Бернард. Дорога из Лондона ужасно утомительна. Ты как ехал — через Кингстон? В выходные дни там битком машин. Южную часть называют «милей смерти». Я как-то видел там сразу дюжину разбитых машин на прямом отрезке дороги. Когда у Робингудских ворот зажигается зеленый — все срываются с места и несутся как сумасшедшие.

— Сейчас я ехал ничего, нормально.

Тесть подошел к старому шкафу, в котором стояли банки с кистями, тюбики с масляными красками, бутылки со скипидаром и льняным маслом — для тех случаев, когда он брался за масло. Открыв одну из дверц, он достал бутылку и стакан.

— Я помню, ты любишь виски с содой. Много соды и много виски. — Он засмеялся и налил мне хорошую порцию виски. — «Тичерс» пойдет? — И, не дожидаясь ответа, передал мне стакан. — Льда здесь нет.

— Спасибо.

Стакан был из дешевых, не то что он выставлял на обеденный стол. Тот Дэвид, который писал в этой мастерской, был совсем другим Дэвидом — художником, обычным человеком с земными радостями и простыми вкусами.

— Да, — задумчиво произнес он, — большой автомобиль тебе сейчас ни к чему, когда ты один. И большой дом тебе в тягость тоже. Я вот тут набросал кое-какие цифры, хочу показать тебе.

— Да-а? — удивился я.

Он достал из стола лист бумаги, уселся на софу и стал рассматривать этот лист, словно впервые увидел его.

— Дом ты купил четыре года назад. Сейчас недвижимость трудно реализовать, хуже, чем тогда. Я тебя предупреждал тогда, я помню. При нынешнем положении дел на рынке тебе свои деньги вернуть бы. — Он взглянул на меня.

— Действительно, — поддержал я разговор.

— Если еще принять во внимание инфляцию и упущенную прибыль с капитала — ты распорядился деньгами не лучшим образом. Но ничего уж не поделаешь, к сожалению. Сейчас твоя задача — продать дом с минимальными издержками. Первым делом тебе нужно, Бернард, с утра позвонить агенту, чтобы выставить дом на продажу. Себе найди небольшую квартирку — спальня, гостиная да кухня, больше тебе и не надо. Еще вопрос, нужна ли тебе кухня. — Он сделал паузу, но я ничего не сказал, и тогда он продолжил: — Я тут нацарапал пару телефонов агентов по продаже домов, у меня с ними дела. Не вздумай обращаться к первому попавшемуся. В этом бизнесе столько евреев. — Тут он улыбнулся. — Впрочем, я забыл, ты ведь любишь евреев, да?

— Не больше, чем шотландцев или саударавийцев. Но я знаю одно: что сделают с евреями на этой неделе, со мной, очень может быть, сделают неделей позже. Во всяком случае, за дом я еще подержусь. По крайней мере пока.

— Но это же глупо, Бернард. В перспективе у тебя только твое жалованье. Ты не получишь денег, положенных на Фиону и на детей, нет у тебя и зарплаты Фионы.

— Эти деньги предназначены только для Фионы и только для детей, — нарочито подчеркнуто произнес я.

— Конечно-конечно, — согласился Дэвид. — Но факт остается фактом: в твоем хозяйстве стало куда меньше денег, и тебе будет нелегко содержать этот симпатичный домик в Уэст-Энде.

— Если я перееду в такую квартирку, то где же будут жить дети?

— К этому я и иду, Бернард. Дети — я думаю, ты со мной безоговорочно согласишься — это самое важное во всей этой трагической истории.

— Да, — подтвердил я.

Дэвид взглянул мне в глаза.

— Пожалуй, я и себе налью, — решил он и, встав с софы, подошел к шкафу и налил себе джина с тоником — с большим количеством тоника. — Дай заодно и за тобой поухаживаю. — Он взял у меня стакан и налил еще виски. Выпив джина, он принялся за дело с другого конца. — Я социалист, Бернард, ты знаешь, я никогда не делал из этого секрета. Мой отец вкалывал всю свою жизнь и умер у станка, на рабочем месте. Это такая вещь, о которой я никогда не забываю.

Я кивнул. Он мне уже говорил все это. Но я знал также, что станок для отца Дэвида был тем же самым, что и мольберт для самого Дэвида. Его отцу принадлежала половина фабрики, на которой работало пятьсот человек.

— Но я никогда не имел дела с коммунистами, Бернард. И когда я услышал, что Фиона все эти годы работала на русских, я сказал жене, что она нам больше не дочь. Так и сказал. Сказал, что она нам не дочь, и продолжаю говорить это. На следующее же утро я послал за своим адвокатом и оформил отказ от дочери. Об этом я написал ей. Полагаю, что адвокаты, которые ведают ее средствами, располагают каким-нибудь ее адресом…

При этих словах он поднял на меня глаза.

— Я лично не знаю, — ответил я на его вопросительный взгляд. — У меня с ними не было контактов. Могу сказать, что наша служба связывалась с ними, но я никакого адреса не знаю.

— Не знаю, дойдет до нее когда-нибудь мое письмо или нет. — Он подошел близко ко мне и добавил упавшим и хриплым от волнения голосом: — Мне лично, Бернард, все равно. После всего этого она мне не дочь.

— Мне кажется, вы хотели что-то сказать насчет детей, — подсказал я ему.

— Да, действительно. Фиона ушла навсегда, Бернард. Она никогда не вернется. Если ты держишься за дом в надежде, что она вернется, то выброси это из головы.

— Если она вернется, то ей придется отбыть большой срок в тюрьме, — напомнил я ему.

— Да, я думал об этом, — отозвался Дэвид. — Проклятье, это было бы верхом позора. Ее мать этого не выдержит, она умрет от стыда, Бернард. Слава Богу, эта история миновала газеты. Но после этих событий я перестал посещать свои клубы: а вдруг я встречусь там с человеком, которому все известно. Мои связи в обществе вынужденно сузились, мне их очень не хватает. С тех самых пор я не сыграл ни партии в гольф.

— Нельзя сказать, что и у меня после этого жизнь стала легче, — вставил я.

— На службе? Полагаю, они считают, что ты должен был разобраться в ней гораздо раньше, да?

— Да, именно так.

— Но ведь это твоя работа, ведь это ты разоблачил ее, разве не так?

Я не ответил.

— Бернард, ты не думай, я ничего против тебя за это не имею. Кто-нибудь все равно сделал бы это. Ты просто исполнил свой долг. — Он выпил немного джина и с трудом, даже мужественно, улыбнулся. Полагаю, он представлялся сейчас сам себе великодушным. — Но теперь нам приходится разбираться с тем, что она оставила после себя. Мы с женой не раз и подолгу обсуждали создавшуюся обстановку. — Он улыбнулся мне той улыбкой, какой хотят показать, как нелегко разговаривать с женщинами. — Мы хотели бы, чтобы дети жили с нами. Няня тоже жила бы у нас, так что известная преемственность сохранится. Я говорил со своим приятелем насчет школы. Билли ведь все равно в этом году переходить в другую школу…

— Дети останутся со мной, — заявил я.

— Я понимаю, Бернард, твои чувства, — продолжал он. — Но на практике это невозможно. Ты не сможешь успевать с выплатой вкладов по закладной, не успеешь за ростом процентов. Ну и чем ты будешь платить няне? А с другой стороны, как ты обойдешься без нее?

— В настоящее время дети у моей матери.

— Я знаю. Но она стара справляться с ними. И дом у нее очень маленький. И садик маленький.

— Вот не знал, что вы были там, — удивился я.

— Когда я услышал, что ты уехал в Мексику, я счел своим долгом навестить детей и убедиться, что у них все хорошо. Я привез им игрушек и дал твоей матери кое-какие деньги — на одежду им и прочее.

— Вот этого не надо было делать.

— Но это же мои внучата, — возразил Дэвид. — У деда с бабкой тоже есть права, знаешь ли.

Говорил он мягко, ему вовсе не хотелось ругаться со мной, он хотел спокойно добиться права попечительства над детьми.

— Дети будут жить со мной, — отрезал я.

— А представь себе, что Фиона пришлет сюда нескольких русских и они похитят детей.

— Сейчас их охраняют с оружием в руках двадцать четыре часа в сутки.

— И сколько это будет продолжаться? Не будут же их охранять вечно, правильно?

В этом он был прав. Охрану выставили только потому, что я уехал в Мексику. Как только я выйду на работу, начальство решит прекратить это дорогое удовольствие.

— Видно будет, — уклонился я от ответа.

— Мне не хотелось бы, чтобы на это дело проматывались деньги, положенные на детей. Мой адвокат опекает и интересы твоих детей, ты, возможно, упустил это из виду. Будь спокоен, я не допущу, чтобы эти деньги шли на оплату охранников или даже на зарплату няне. Это было бы несправедливо по отношению к детям, особенно если принять во внимание, что у нас есть возможность предоставить им более приличные условия жизни. Они могли бы жить за городом, среди лошадей и домашних животных, и при этом все их деньги остались бы при них.

Я не ответил. В каком-то роде он был прав. Жить в сельской местности — это куда лучше тех условий, которые могу предоставить им я. Но плохо то, что дети росли бы рядом с таким человеком, как Дэвид Кимбер-Хатчинсон, не сумевшим как следует воспитать свою дочь.

— Подумай об этом, — посоветовал он. — Не торопись говорить «нет». Мне не хотелось бы бороться за права попечительства над детьми в суде. Я и так плачу этим адвокатам большие деньги.

— Вы зря потратите деньги, — попытался я убедить его. — В таких обстоятельствах суд всегда будет на моей стороне.

— Зря ты так уверен, — возразил он. — За последние годы многое изменилось. Я советовался, и мне сказали, что у меня хорошие шансы на попечительство. Неприятность состоит в том — и тут я буду совершенно откровенен с тобой, — что мне не хочется платить большие деньги юристам за то, чтобы люди узнали, какой у меня плохой зять.

— Ну так и оставьте нас в покое, — спокойным тоном посоветовал я.

Опасения насчет подобного развития событий появились у меня в тот же момент, когда я увидел прислоненный к часам конверт.

— Только я не буду единственной проигравшей стороной, — уже с ехидством произнес он. — Подумай, как отнесутся в твоем департаменте к тому, что твое имя и имя моей дочери будут трепать по судам. На сей раз им не удастся помешать появлению этого дела в газетах, как это было после бегства Фионы.

Безусловно, он был прав. Его юридические советники не зря получали от него деньги. Мое ведомство постарается любыми путями помешать появлению дела в суде. Я не получу от них ни малейшей поддержки, если буду хвататься за своих детей. Напротив, они будут давить на меня, чтобы я согласился принять столь трогательную заботу моего тестя.

За окном лучи вечернего солнца золотили листву деревьев. Мне был виден выгон, где так любили проводить свои игры Билли и Салли. Нет, деньги — это не все, но таким людям, как он, действительно казалось, что они могут купить все.

— Я лучше пойду, — сказал я ему. — Я почти не спал в самолете, а завтра с утра меня на рабочем месте будет ждать масса дел.

Он положил мне руку на плечо.

— Подумай как следует, Бернард. У тебя есть пара недель. Посмотри кое-какие новые законы, посчитай с карандашом в руке. Посчитай, сколько у тебя чистых денег за год и сравни это со своими расходами за прошлый год. Даже если ты урежешь свои расходы, все равно тебе не хватит денег. Посчитай, подумай — и ты поймешь, что в моих словах есть смысл.

— Подумаю, — пообещал я, хотя про себя уже все решил — правда, по тону, которым я произнес это слово, такого вывода он сделать не мог бы.

— Ты в любое время сможешь приезжать сюда и видеть их, Бернард. Впрочем, этого я мог бы и не говорить.

— Я сказал, что подумаю.

— А о «порше» Фионы не заявляй как об украденной. Я послал за машиной своего шофера. На следующей неделе в «Санди тайме» появится объявление о ее продаже. От нее лучше избавиться. С ней у тебя связано слишком много неприятных воспоминаний, чтобы пользоваться ею, я полагаю.

— Спасибо, Дэвид. Ты все продумал.

— Стараюсь, — ответил он.

Несмотря на всю мою усталость, я никак не мог заснуть после возвращения из Лейт-Хилла. На улице стояла теплынь, и я оставил окно в спальне открытым. Окончательно прогнали сон завывания проносившихся под окнами спортивных автомобилей и грохот двигателей самолетов, которые при заходе на посадку шли с открытыми дроссельными заслонками, чтобы компенсировать повышенное лобовое сопротивление от выпущенных закрылков. В лондонском Хитроу позаботились о расписании таким образом, чтобы около половины седьмого утра над крышами домов прошло несколько лайнеров потяжелее и жители столицы не пересыпали лишнего.

Приемник с будильником был настроен на «Радио-3» так, чтобы я прослушал семичасовую сводку новостей, после чего я в течение пятнадцати минут под Моцарта и Баха крутил педали велотренажера. Зажив в одиночестве, я подключил к кофеварке таймер, так что спускался вниз я уже на запах свежеприготовленного кофе. Я открыл баночку сгущенного молока и нашел в хлебнице рожок, высохший и сморщившийся, будто его достали из гробницы фараона. Однако я был рад и ему. Я так по-человечески и не поел после самолета. Однако голода я не чувствовал. Голова у меня была занята мыслями о детях и о беседе с тестем. Не хотелось верить ему, но его предупреждения насчет денежных дел не на шутку обеспокоили меня. Когда речь заходила о деньгах, он редко — если вообще — ошибался.

Когда я был на улице и открывал уже машину, ко мне подошла молодая женщина — лет тридцати, может меньше, темнокожая и очень привлекательная. На ней был синий плащ, под ним — униформа медсестры, в руках она держала простенькую голубую сумочку.

— Проклятая машина, не заводится, — пожаловалась она. Женщина говорила с явным вест-индским акцентом. Откуда-нибудь с Ямайки, подумал я. — Моя начальница убьет меня, если без четверти девять меня не будет на месте. Мне нужно в больницу «Аббатов Святой Марии». Может быть, вы едете куда-нибудь в ту сторону? Или довезете меня, где я смогу взять такси?

— А где это — «Аббаты Святой Марии»?

— Марлоуз-роуд, рядом с Кромвель-роуд. Недалеко от места, где раньше было здание аэровокзала.

— А, теперь припоминаю, — действительно вспомнил я.

— Вы меня извините за беспокойство, — виноватым голосом произнесла она. — Я живу тут через дорогу, в сорок седьмом доме.

Это был большой дом, который какие-то дельцы перестроили и налепили в нем множество крохотных квартир, а потом так и не продали его. На нем все время висело объявление «Сдается», и все время там менялись жильцы, снимавшие квартиру на короткие сроки. Думаю, в одну из таких квартир и хотел бы меня запихнуть мой тесть.

— Наверно, что-то с зажиганием, — сказала она. Я перегнулся через соседнее сиденье и открыл ей переднюю левую дверцу. — Наша старшая сестра такая стерва, — добавила женщина. — Не дай Бог еще раз опоздать.

— Я могу ехать через парк, — предположил я вслух.

Она подчеркнуто тщательно укрыла колени плащом и положила сверху сумочку.

— Это так любезно с вашей стороны. Вам, наверно, совсем не по пути.

— Вовсе нет, — ответил я, хотя в действительности крюк выходил немалый. Однако посидеть минут двадцать рядом с симпатичной женщиной — не так уж и неприятно.

— Вы пристегнули бы ремень, — посоветовала она. — Сейчас это обязательно, закон, да?

— Да, — ответил я. — Что ж, не будем с утра пораньше нарушать законы.

Она застегнула свой ремень и спросила меня:

— Вы за крикетом не следите?

— Меня не было здесь некоторое время, — ответил я.

— Я из Кингстона, с Ямайки, — пояснила она. — У меня пятеро братьев. Волей-неволей пришлось заинтересоваться крикетом, потому что они только об этом и говорили.

Мы все продолжали разговаривать о крикете, когда я выехал из парка, и, поскольку там был запрещен правый поворот, продолжил путь в южном направлении и въехал на Эгзибишн-роуд. У светофора возле музея Виктории и Альберта она прервала мои рассуждения о слабом выступлении этой зимой сборной Англии по боулингу в матче против Австралии, заявив мне:

— Мне очень жаль, мистер Сэмсон, но, как только мы выберемся с этой улицы, вам придется повернуть на Кромвель-роуд.

— Почему? Что вы хотите сказать? — Я повернул голову в ее сторону и встретил ее пристальный взгляд. Опустив глаза, я увидел, что на коленях она держит шприц, игла которого чуть ли не касается моего бедра. — Смотрите на дорогу. Делайте, что я говорю, и все будет в порядке.

— Кто вы такая?

— Сейчас мы поедем по Кромвель-роуд и дальше в сторону аэропорта. У меня там кое-какие дела. Как я с ними закончу, вы свободны и можете ехать куда вам нужно.

Свободной рукой она изменила положение зеркала заднего вида так, чтобы мне не было видно идущих сзади машин.

— А если я внезапно ударю по тормозам?

— Лучше не надо, мистер Сэмсон. Я квалифицированная медсестра. У меня и диплом есть, и остальные бумаги в порядке. Вещество этого шприца срабатывает за несколько секунд.

Она все еще говорила с вест-индским акцентом, но менее выраженным, и манеры ее изменились. Она стала меньше напоминать Флоренс Найтингейл и больше — Джейн Фонда. И перестала употреблять «извините» и «спасибо».

Ремень безопасности ограничивал мои возможности. Другого выхода, кроме как ехать в Хитроу, я не видел. Она включила радиоприемник. Он оказался настроенным на «Радио-4», и мы вместе с ней стали слушать передачу «Вчера в парламенте».

— Повторяю: вам не будет нанесено никакого вреда, — прервала она молчание.

— А при чем тут аэропорт?

— Поймете, когда приедем. Только не думайте, что мы собираемся похитить вас. Это касается вашей работы и ваших детей.

Мы плелись за старым ржавеющим автомобилем, выбрасывавшим в атмосферу клубы черного дыма. К его заднему стеклу была приклеена листовка: «Ядерная энергия? Нет, спасибо».

Когда мы добрались до аэропорта, она велела мне ехать к Хитроу-2, который используется иностранными авиалиниями, в основном европейскими. Мы проехали мимо въезда на его территорию и мимо многоэтажной стоянки автомобилей, обслуживающей эту часть аэропорта, и направились дальше, пока не оказались на дороге, что ведет к Хитроу-3. Несмотря на желтые линии на асфальте и знаки «Стоянка запрещена», здесь стояло несколько машин.

— Остановитесь здесь и не глядите по сторонам, — приказала моя соседка.

Осторожно, не выпуская из рук шприца и не сводя с меня глаз, она потянулась назад, чтобы открыть заднюю дверцу. Мы стояли рядом с двумя синими машинами. Я услышал, как открылась дверца, а потом машина просела под тяжестью еще одного пассажира.

— Трогайте и езжайте потихоньку, — приказала медсестра. Я исполнил требование. — Едем обратно, через тоннель, по дороге до круга и там разворачиваемся на Хитроу-2. Вам понятно?

— Понятно, — ответил я.

— Он в вашем распоряжении, — обратилась медсестра к тому, кто сидел сзади, но глаз с меня не спускала.

— Это я, дорогой, — обратился ко мне голос сзади. — Надеюсь, я тебя не напугала.

Оттенок насмешливости неизгладимо присутствовал в ее голосе. Не всякий услышал бы это, но я слишком хорошо знал свою жену, чтобы не уловить даже малейший намек на ее вечное самодовольство. Это действительно была моя жена. Я обмер. Я всегда гордился своей готовностью к любым неожиданностям — это должно быть неотъемлемой чертой хорошего разведчика, — но тут оказался в изумлении.

— Фиона, ты с ума сошла!

— Что приехала? На мой арест нет ордера. Я сменила внешность и имя… Нет-нет, только не оборачивайся, а то упадешь в обморок.

— Что это все значит?

Это они хорошо придумали — накрыть меня за рулем автомашины, когда я ограничен в действиях.

— Все дело в детях, дорогой. В Билли и Салли. Я приехала взглянуть на них. Стояла и ждала на дороге между домом твоей матери и школой. Они так мило смотрятся. Конечно, меня они не видели, мне же надо было опасаться ваших сторожевых псов… Одеты похоже: в ядовито-зеленый и желтый цвет, синтетические куртки. Наверняка это мой папочка подарил им. Только он отличается таким неуловимым инстинктом на дурные вещи, которые всегда нравятся детям.

— Ты видела отца?

Она засмеялась.

— Я же не на праздник приехала, дорогой Бернард. Даже если бы и так, то все равно я сомневаюсь, что посещение отца было бы включено в мой тур.

— Так что же все это означает, ты можешь сказать?

— Ты что такой хмурый? Мне надо было поговорить с тобой, а по телефону я звонить не хотела, боялась, что мой голос запишется на автоответчик. — Она сделала паузу, и я услышал, как глубоко и быстро она дышит. Так дышат, чтобы насытить кровь кислородом. У нее это был верный признак волнения или нервозности — или того и другого вместе. — Я не меньше тебя хочу, чтобы дети жили нормальной жизнью.

— И что ты предлагаешь?

— Я даю тебе годовую гарантию, что дети будут спокойно жить в Англии и с ними ничего не случится. Пусть они живут как все дети. Это так жутко видеть, как в школу их сопровождают двое охранников и как эти вооруженные люди болтаются возле дома круглые сутки. Разве это жизнь для детишек?

— На год? А что потом? — спросил я.

— Там увидим. Но год я тебе обещаю.

— И ты хочешь, чтобы я оставил их без охраны?

— Все равно контора скоро их снимет, сам прекрасно знаешь. А сам ты платить за такие вещи не в состоянии.

— Извернусь.

Я остановился у кругового разъезда, пропуская другие машины. Занятная получалась езда — без зеркала заднего вида.

— Да, что-то ты сделаешь, используя старых друзей. — В последнее слово она вложила всю свою неприязнь к ним. — Представляю, во что это выльется. Сидите вы за столом и медленно напиваетесь, и все это под разговор о том, что они со мной сделают, если я попытаюсь увести у тебя детей.

— И тебе ничего не нужно взамен?

— Я хотела бы, чтобы ты оставил в покое этого беднягу Эриха Штиннеса.

— Зачем нам твой Штиннес?

— Штиннес — мой старший помощник. Он нужен прежде всего мне. Тебе не удастся соблазнить Эриха своими предложениями о райской жизни, которая ждет его на Западе. Это очень преданный человек, он слишком серьезен, чтобы клюнуть на твои предложения. Но я знаю тебя и твою фирму и знаю, что вы готовы похитить его, если все остальное не удастся.

— И тебе это не нравится. — Мы подъехали к тоннелю. Мне подумалось, что внезапная темнота дает мне шанс обезвредить медсестру, прежде чем она успеет пустить в ход свой шприц. Но тут же передумал. — Ко второму?

— Да, Хитроу-2, — ответила Фиона. — Если ты будешь продолжать преследовать Эриха Штиннеса, то я посчитаю гарантии насчет детей недействительными. Будь умницей, Бернард. Я стараюсь сделать все, чтобы детям было как можно лучше. Ты думаешь, мне легко смириться с перспективой жить и не видеть их? Я делаю все, чтобы доказать тебе мою добрую волю. И не прошу от тебя ничего, кроме отказа от похищения моего старпома. Что, разве я требую слишком многого?

— Это не от меня зависит, Фиона.

— Я понимаю. Но ты можешь повлиять на них. Если ты действительно хочешь, чтобы они отказались от этого, они откажутся. Не делай Эриха частью своей личной вендетты против меня.

— Никакой вендеттой против тебя я не занимаюсь.

— Я поступила так, как считала должным, — заявила Фиона, и это было первым подобием оправдания, которое я когда-либо слышал от нее.

— Ты там командуешь подразделением КГБ, да?

В ее голосе я услышал удивление.

— Я стараюсь придать ему совершенно новые организационные формы. Там все так устарело, дорогой. Но скоро я доведу это дело до ума. Ты не хочешь пожелать мне успеха?

Я не ответил. Не попросила меня присоединиться к ней — и за то спасибо. Но не попытаться — это было на нее не похоже. Или она отдавала себе отчет в бесполезности такой попытки, или у нее имелись другие планы — скажем, украсть меня насовсем либо на время.

— Остановитесь за этим такси, — скомандовала медсестра. Она в первый раз заговорила после того, как Фиона села в машину. Я остановился.

— Эрих Штиннес добровольно не перейдет к вам, — сказала Фиона. — Скажи это своим.

— Это я им уже говорил, — ответил я.

— Ладно, не будем ссориться. Всего доброго, дорогой. Лучше не говори детям, что видел меня. Ты их этим только расстроишь. И на службе никому не рассказывай о нашей встрече.

— А то что?

— А то ты меня больше не увидишь. Будь умницей, дорогой.

— Всего хорошего, Фиона.

Я еще не мог до конца поверить в происшедшее. Думаю, весь расчет и строился на эффекте неожиданности. Задняя дверца громко захлопнулась, и она ушла. Я вспомнил, как она однажды так хлопнула дверцей, что у старого «форда» сломалась петля.

— Смотрите прямо, — приказала медсестра, бросив взгляд на часы. — Мы еще не закончили.

— Что, московским рейсом «Аэрофлота» или «Польскими авиалиниями» на Варшаву? Тот и другой идут через Берлин.

— Едем по дороге А-4, — снова приказала медсестра, — по шоссе не поедем, а то вдруг на обратном пути вас посетит какая-нибудь светлая мысль.

— Светлые мысли давно уже не посещали меня, — ответил я. — Спросите любого.

Этим утром Брет Ранселер посылал за мной человека, но меня не оказалось дома. Потом снова посылал — до тех пор, пока я сам не появился после поездки в аэропорт. Брет сидел в своем элегантно обставленном кабинете на верхнем этаже. На полу лежал серый ковер, работал Брет за столом, блестевшим стеклом и хромом, у стены стоял черный кожаный диван, который своей одноцветностью и строгостью как нельзя больше подходил этому человеку, сделанному из особо прочной стали.

Брет был американцем, лет пятидесяти пяти, его светлые волосы начали седеть, его улыбка могла размягчить любого. Поговаривали, что британское подданство он принял из-за того, что твердо решил пробиться в «сэры». О материальной стороне жизни ему наверняка не приходилось заботиться, потому что его семейству когда-то принадлежала пара небольших банков, которые потом вошли в крупный банковский комплекс, а тот — в еще более крупный, так что его акции стоили куда больше, чем того требовал его весьма британский образ жизни.

— Садись, Бернард. — Он всегда делал ударение на втором слоге моего имени. Если б не это, да еще тальк на подбородке, которым он пользовался после бритья, и никогда не снимаемый вузовский перстенек, можно было бы и не заметить, что он американец, потому что акцент у него остался незначительный, а одевался он в магазинах Сэвил Роу. — Припозднился ты, и крепко.

— Что да, то да, — согласился я.

— Снизошел бы, что ли, до объяснения?

— Сон приснился, Брет, будто работаю у человека, который не понимает, что такое время. Вот такой сон.

Брет читал какие-то бумаги на столе и не придал никакого значения моим словам. На Брете сейчас была белая накрахмаленная рубашка от Тернбола и Асера с большими манжетами, золотыми запонками и монограммой на кармане, серая шелковая бабочка и расстегнутый жилет. Пиджак был повешен на спинку стула, и так, словно Брет искал, куда бы его деть. Наконец он оторвался от своих очень важных бумаг и произнес:

— Ты скорее всего слышал, что я беру на себя часть нагрузки, которая лежит на плечах Дики Крайера.

— Откуда, я был в отъезде, — ответил я.

— Слышал, слышал, — не поверил Брет. Он улыбнулся и снял очки, которые использовал для чтения, окинул меня взглядом и снова водрузил их на место. Эти большие очки делали его моложе его пятидесяти пяти. — Наверняка слышал. — Значит, Брет выставил претензии на кусок пирога со стола Дики. Интересно посмотреть, как это воспримет Дики. Брет начал оправдываться: — Я взял на себя дополнительную нагрузку, пока Дики был в Мексике. Поскольку я являюсь начальником Дики, это не значит, что с него снимаются его обязанности. О'кей?

— О'кей, — ответил я. Все это с его стороны лирика. Дабы никто не подумал, что он помогает Дики, он считал необходимым подчеркнуть, будто делает это в качестве его начальника и работа Дики ему вовсе не нужна. Кто мог заподозрить тут византийские штучки, кроме самого старика Брета Ранселера, известного своим бескорыстием и добротой?

— Стало быть, ты говорил с этим Штиннесом?

— Говорил.

— Ну и? — Я пожал плечами. — Что, прикажешь каждое слово вытягивать из тебя? — не выдержал Брет. — Что он сказал? Что ты думаешь?

— Что он сказал и что я думаю — разные вещи, — ответил я.

— С Дики я уже говорил. Он сказал, что Штиннес будет наш. Что на работе у него нет перспективы и что он хочет развестись с женой. Развестись хочет, но боится, как бы в его конторе не узнали, потому что тогда они съедят его.

— Это он так сказал.

— Это похоже на то, что мы знаем о КГБ?

— Откуда я знаю, что «мы» знаем о КГБ?

— О'кей. Вот хитрый ты жук! Скажем так: совпадает это с тем, что ты знаешь о КГБ?

— Все зависит от досье на него. Если Штиннес спит со всеми подряд — с чужими женами, например, — и развод является результатом этого… Вот тогда это может плохо кончиться для него.

— И что же с ним случится?

— Работать за границей — это привилегия русских по национальности. Например, армейские инструкции не допускают, чтобы еврей любого воинского звания служил где-то дальше советских республик. Даже латышей, литовцев, эстонцев, крымских татар и выходцев из Западной Украины держат под присмотром, когда те служат за рубежом. Пусть даже в коммунистических странах — как ГДР, Польша.

— Но Штиннес не подпадает ни под одну из этих категорий.

— Женитьба на немке — случай необычный. Не многие русские заключают браки с иностранцами. Они прекрасно знают, что это переводит их в категорию граждан второго сорта. Штиннес — редкое исключение. Я удивляюсь, как он мог на это пойти. И использование им немецкого имени и фамилии тоже странно. Я даже подумал было, что он выходец из какой-нибудь немецкой колонии.

— А немецкие колонии еще существуют в России? Я думал, что Сталин ликвидировал все в сороковые годы.

Брет развернул кресло, поднялся и стал смотреть в окно. Человек он был неспокойный, ему лучше думалось, когда он пребывал в движении. Брет расправил плечи, словно победитель боя на ринге, потом качнулся, будто уходил от удара. Иногда он сгибал ногу, чтобы размять колено, которое у него, как говорили, побаливало с юности, когда он добровольцем пошел на флот, в последние месяцы войны на Тихом океане. Но сам он на колено никогда не жаловался, и оно не мешало ему кататься по выходным на лыжах.

— Большая колония была на Волге, но ее не стало там после расстрелов и депортаций сорок первого года. Но немцы еще есть, они разбросаны по всей России. — Он по-прежнему стоял спиной ко мне, но я давно привык к его необычным манерам и поэтому продолжал рассказ. — Много немецких общин обосновалось в Сибири и районах Арктики. Немецкие общины существуют в большинстве крупных городов СССР, но они пребывают, конечно, в тени.

Брет повернул голову в мою сторону.

— Почему ты так уверен, что Штиннес — не один из этих немцев? — спросил Брет, поправив бабочку.

— Потому что он служит в Восточной Германии, а в армии и КГБ существует непреложное правило: люди с немецкой кровью не допускаются к службе в Германии.

— Значит, если Штиннес подаст на развод, то его могут послать работать в Россию?

— И к тому же, возможно, в какой-нибудь «молодой город» в Средней Азии. Он совсем не о таком месте мечтает.

— Ну вот, а он еще жалуется на Берлин. — Эта мысль подняла настроение Брета. — Получается, что Штиннес вполне может принять наши предложения.

— Говорить ты можешь что угодно, Брет, — сказал я ему.

— Плохо ты себя ведешь, Бернард.

Он снял очки, положил их на стол и смерил меня взглядом.

— Забудьте о вербовке Штиннеса, — посоветовал я. — У нас нулевые шансы.

— Может, ты посоветуешь вообще прикрыть нашу лавочку?

— Я ничего такого не говорю. Если у вас с Дики нет других дел, то валяйте. У нас ведь есть другие, хотя и не настолько многообещающие, разработки, на которые нам дают и время и деньги. Впрочем, я бы сказал, что Дики не помешает набраться опыта настоящей работы в острых ситуациях.

— Это и в мой огород камешек?

— Не вижу, почему бы и тебе не понюхать пороха. Ты ведь никогда русского вблизи не видел. Разве что на приеме в посольстве, через бутерброд с семгой, — заметил ему я. — Штиннес — это настоящий профи. Тебе поговорить бы с ним — большое удовольствие получил бы.

Брет не больше других любил, когда говорили об отсутствии у него достаточного опыта работы в загранточках, но умел сдерживать раздражение. Сняв на короткое время очки, он сел за стол и сказал:

— Оставим это пока, потому что есть кое-какие рутинные вопросы, которые надо обсудить. — Я промолчал. — И касаются они твоей жены. Я знаю, что тебя уже спрашивали обо всем об этом раньше, Бернард, но мне хотелось бы услышать это от тебя самого.

— Я понимаю.

— Хотелось бы верить, что ты действительно понимаешь, — подчеркнул Брет. Он сел поглубже в кресло и снял телефонную трубку, но, прежде чем набирать номер, снова обратился ко мне: — Сейчас здесь Фрэнк Харрингтон. Думаю, не мешало бы пригласить его сюда, пусть поприсутствует при нашем разговоре. Я так понимаю, что ты не возражаешь, да?

— Фрэнк Харрингтон? А это нужно?

— Да, он очень тесно связан с нами. И очень тебя любит, Бернард. Но я не должен был тебе этого говорить.

— Я и так знаю.

— Он к тебе относится как к сыну, — продолжал Брет, держа в зубах трубку.

— У Фрэнка есть сын, — подчеркнуто произнес я.

— Летун? — проговорил Брет с таким презрением, будто профессия пилота пассажирских авиалиний автоматически исключает человека из числа близких родственников. Наконец он нажал на кнопку внутренней связи и сказал в трубку: — Попросите мистера Харрингтона зайти.

Пока мы ждали прихода Фрэнка, Брет стал читать листок бумаги. Я узнал страницу из его отрывной тетради. Брет перевернул листок, чтобы убедиться, что на другой стороне нет никаких его записей, которые он делал убористым почерком, и положил листок под стеклянный груз на стопку других таких же листков. Брет все делал очень методично. Потом он перешел к чтению следующей странички, но тут появился Фрэнк.

Фрэнк Харрингтон руководил берлинской точкой, у него был пост, который когда-то давным-давно занимал мой отец. Это был худой, костлявый человек шестидесяти лет в тройке из гладкого твида и ослепительно начищенных полуботинках. На улице его вполне можно было принять за полковника элитного пехотного полка, и мне иногда казалось, что Фрэнк всячески старается соответствовать этому сходству. Но, несмотря на бледное обветренное лицо, щетинистые непритязательной формы усы и носовой платок под манжетами, на самом деле Фрэнк никогда не служил в армии, если не считать кратковременных пребываний в качестве прикомандированного от нашей службы. В разведку он попал благодаря блестящему классическому образованию, полученному в Оксфорде, которое непременно предполагало хорошую речь, точность мысли, проницательный и критический ум. К несчастью, классическая литература не дает разгадки проблем экономики и политики сегодняшнего мира. Классическое образование накладывает отпечаток и на подход молодого человека к современным языкам, поэтому до сих пор разговорный немецкий Фрэнка отдавал кайзеровской стариной.

Не тратя времени на приветствия, Брет показал Фрэнку на диван. Фрэнк улыбнулся мне и сел. Мы оба привыкли к американскому стилю поведения Брета в офисе.

— Как я уже сказал, Бернард, ничего нового сейчас не будет, давайте повторим старое и отложим это дело в сторону, — начал Брет.

— Меня это устраивает, — согласился я.

Фрэнк достал из кармана трубку, покрутил ее в руках и шумно продул. Брет взглянул на него, и Фрэнк виновато улыбнулся.

— Очевидно, — и Брет посмотрел на меня, чтобы понаблюдать за моей реакцией, — до поездки в Восточный Берлин у тебя не было ни тени подозрения, что твоя жена работает на КГБ.

— Совершенно верно, — ответил я и взглянул на Фрэнка. Тот положил на колени желтый клеенчатый кисет и стал набивать трубку, не поднимая на нас головы.

— А если взять много-много лет назад? — спросил Брет.

— А много-много лет назад — тем более, — ответил я. — Она была моей женой, и я любил ее.

— Значит, никаких подозрений? Абсолютно никаких?

— Ее проверял наш департамент, проверяла наша собственная служба внутренней безопасности, и никто ничего не обнаружил. Ее же регулярно просвечивали…

— Так, есть укол, — объявил Брет.

Фрэнк Харрингтон кивнул неизвестно кому, но не улыбнулся.

— Если ты делаешь для себя пометки, — обратился я к Брету, — то пометь, что я проморгал ничуть не больше, чем вся служба.

Брет покачал головой.

— Не говори глупостей, Бернард. Она была твоей женой. Ты привел ее ко мне и попросил найти ей работу. Она была тебе женой двенадцать лет, она мать твоих детей. И ты не смог разглядеть ее. Как же ты можешь сравнивать свою ошибку с нашей?

— Но в конечном итоге это я ее разглядел, — подчеркнул я. — Если бы я не расколол ее, она все еще работала бы здесь и передавала в Москву ваши секреты.

— Наши секреты, — поправил меня Брет. — Давай все-таки говорить «наши» секреты — если ты тоже не собираешься оставить нас.

— Брет, ты оскорбляешь меня, — возмутился я.

— Ладно, беру свои слова назад, — сказал он, — я не хочу усложнять тебе жизнь, Бернард, честное слово, не хочу. — Во время разговора он перекладывал свои листки с записями. — И ты не слышал никаких телефонных разговоров, никакой корреспонденции не видел, которая могла бы иметь отношение к деятельности твоей жены и ее побегу?

— Ты думаешь, что я не сказал бы? Почитай мою объяснительную по этому поводу, там все написано.

— Это я знаю, Бернард. Но она предназначена для нашей службы внутренней безопасности, а мне нужно для бумаги в кадры. — Каждый год непосредственный начальник направляет на своих подчиненных характеристику в отдел кадров. И тот факт, что на этот раз сам Брет взялся писать на меня характеристику, явился лишним доказательством его практического интереса к отделу Дики Крайера.

— Для бумаги в кадры?

— Не думаешь ли ты, что мы можем пройти мимо факта бегства твоей жены? Я обязан написать о твоих… — он опустил глаза в бумаги, — суждениях, политических пристрастиях, способностях к анализу и прогнозу. В каждом годовом документе так или иначе затрагиваются и жены сотрудников, Бернард. Тут нет для тебя ничего нового, во всех британских государственных службах существует примерно одна и та же система.

Фрэнк к этому моменту кончил набивать трубку. Он привалился к спинке дивана и изрек:

— Служба блюдет свои интересы, Бернард, неужели тебе нужно объяснять это?

Он пока еще не зажег трубку, а только держал ее в зубах.

— Фрэнк, мне кажется, я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, — сказал я.

Фрэнк Харрингтон уже давно служил в ведомстве, так что это давало ему определенные привилегии. Вот и сейчас он вступил в разговор, не обращая внимания на Брета Ранселера, хотя Брет был старше его по должности.

— Я хотел бы объяснить тебе, что мы с Бретом стараемся, чтобы вся эта история закончилась для тебя по-хорошему, Бернард.

— Спасибо, Фрэнк, — без излишней теплоты поблагодарил я его.

— Но для этого вся эта история должна хорошо выглядеть и на бумаге, — объяснил Брет и встал, держа руки в карманах и позвякивая мелочью.

— А как это сейчас выглядит на бумаге? — захотел уточнить я. — До того как вы с Фрэнком начали прилагать все силы, чтобы вся эта история закончилась для меня по-хорошему? — пояснил я свою мысль.

Со страдальческим выражением лица Брет взглянул на Фрэнка. Это был один из любимых приемов Брета. Он и на меня посмотрит так же, если я буду и дальше спорить с начальством. Брет остановился у окна и, не поворачивая головы и глядя в парк, стал говорить:

— У нашего ведомства много врагов, Бернард. Это не только парламентские социалисты. В Вестминстере полно охочих до дешевой популярности, они с удовольствием ухватятся за что-нибудь этакое. Дадут интервью, выступят в вечерних новостях, состряпают несколько клипов. И на Уайтхолле немало таких, которым всегда приятно, когда нас начинают разглядывать под микроскопом.

— А что мы, собственно, хотим спрятать, Брет? — осведомился я.

Брет резко обернулся, лицо его было рассерженным.

— Ради Христа, Фрэнк, поговори с ним. — Брет прошел по кабинету, снял со спинки стула свой пиджак и повесил на руку. — Я на минутку выйду. Попробуй ты, может быть, у тебя получится втолковать что-нибудь этому человеку.

Фрэнк ничего не ответил. Он некоторое время продолжал после этого держать во рту незажженную трубку, потом вытащил ее и стал внимательно рассматривать табак в ней. Это продолжалось, пока Брет Ранселер находился в кабинете. И еще после его ухода он некоторое время помолчал, а потом заговорил:

— Мы уже давно знаем друг друга.

— Верно, — ответил я.

— Берлин сорок пятого. Ты только начинал ходить. Вы тогда жили на верхнем этаже в доме фрау Хенних. Твой отец был одним из первых офицеров, которые привезли свои семьи в оккупированную Германию. Меня это тронуло, Бернард. Столь многие из наших предпочитали жить вдали от семей. Они вели шикарную жизнь завоевателей. Большие квартиры, прислуга, выпивка, женщины — все было доступно за несколько сигарет или пакет с едой. Но твой отец оказался исключением, Бернард. Он хотел, чтобы ты и твоя мать были рядом с ним, он небо и ад перевернул, чтобы ему дали привезти тебя в Германию. Я очень полюбил твоего отца за это. И за это, и за многое другое.

— Фрэнк, что ты собираешься мне сказать?

— Этот случай с твоей женой был таким ударом. И для тебя, и для меня. Служба оказалась застигнутой врасплох, Бернард, и до сих пор никак не может отойти от потрясения.

— И при этом винит меня — ты это хочешь сказать?

— Никто тебя не винит. Как ты только что сказал Брету, это ты навел нас, так что тебя никто не обвиняет.

— Но. Когда же будет «но»?

Фрэнк повертел в руках трубку.

— Давай поговорим об этом малом — Штиннесе, — продолжал он. — Это Штиннес арестовал тебя в Восточном Берлине в то самое время, когда сбежала твоя жена?

— Да, — подтвердил я.

— И он же допрашивал тебя, да?

— Мы же об этом подробно говорили с тобой, Фрэнк, — напомнил я ему. — Это было мало похоже на допрос. Просто у него был приказ из Москвы потянуть время, пока не прибудет Фиона.

— Да, я помню, — сказал Фрэнк. — Я хочу подчеркнуть, что Штиннес является одним из руководителей берлинской точки КГБ.

— Это несомненно, — согласился я.

— Твоя жена работает теперь в этом же подразделении КГБ, так?

— В настоящее время считается, что она исполняет обязанности начальника этого подразделения.

— А Штиннес — наверняка один из ее первых помощников, как ты думаешь?

— Конечно.

— Значит, Штиннес — один из тех, кто осведомлен об истории ее бегства и ее нынешней работе. Может, он даже был связан с составлением ею отчета о проделанной работе.

— Фрэнк, что ты все ходишь кругами? Говори прямо, что ты хочешь сказать.

Фрэнк наставил на меня трубку и прикрыл один глаз, формулируя следующую фразу. Скорее всего этот прием был отработан им во времена Оксфорда.

— Этот малый Штиннес все знает про твою жену, про ее прошлую и нынешнюю работу, и он же допрашивал тебя. После этого служба забила тревогу и стала разыскивать его по свету. Обнаружили его в Мехико. Зачем же по его душу туда едет Дики Крайер, который не кто-нибудь, а начальник подразделения, ведающего резидентурами в Германии?

— Ответ тебе известен не меньше моего, Фрэнк. Дики любит прокатиться за казенный счет. Но на сей раз эта поездка встала ему поперек горла, потому что Брет отхватил у него в это время кусок империи.

— Очень хорошо, — ответил Фрэнк таким тоном, что мне стало ясно: он не разделяет моей интерпретации событий. — А зачем тогда было посылать тебя?

— Потому что я работаю с Дики. Нас обоих услали, и у Брета появился предлог «взвалить на себя часть работы». — Я постарался сымитировать голос Брета.

— Ты лаешь не на то дерево, — возразил Фрэнк. — Им нужно завербовать Штиннеса. Это решение принято наверху, и ему дан зеленый свет. Они непременно хотят заполучить его в Лондон, чтобы он выложил все, что ему известно.

— О Фионе?

— Да, о твоей жене, — ответил Фрэнк. Я заметил, что после ее бегства он называет Фиону не иначе как «твоя жена», он уже не мог заставить себя произносить ее имя. — И о тебе тоже.

— И обо мне?

— Бернард, ну когда же до тебя дойдет? Когда ты поймешь, что останешься под подозрением, пока у тебя не окажется стопроцентного доказательства твоей непричастности?

— Минуточку, Фрэнк. Ты помнишь, что это я навел службу на Фиону и ее деятельность?

— Но она наделала ошибок, Бернард. Если бы не поднял тревоги ты, это сделал бы рано или поздно кто-нибудь другой. Так что почему бы тебе было не сообщить обо всем руководству, причем по приказу из Москвы?

Я немного подумал.

— Не лезет ни в какие ворота.

— Почему? Ты сделал это таким образом, что дал ей шанс сбежать. И она им воспользовалась, Бернард. Ты забил тревогу, это верно, но не забывай, что ты дал ей достаточно времени, чтобы она могла улизнуть.

— Кое-кто в этом здании вздохнул с облегчением, Фрэнк. Тут многие сделали бы все, чтобы избежать нового процесса о шпионаже. Если бы Фиона попала на скамью подсудимых, нашей конторе пришлось бы несладко.

— Тот, кто в таком случае вздыхает с облегчением, законченный дурак, — подчеркнуто произнес Фрэнк. — Считай, что она унесла отсюда кувшин, наполненный золотом. Это не секретные бумаги, нет, этого, насколько мы знаем, не было. Она унесла туда опыт, приобретенный здесь за время работы, и вот это очень важно для них, сам знаешь.

— И здесь поговаривают, что я специально устроил ей побег? — с возмущением от одной мысли об этом спросил я.

Фрэнк увидел, что я выхожу из себя, и торопливо проговорил:

— Никто тебя ни в чем не обвиняет, но нужно проверить любой вариант. Любой. Такая уж наша работа, Бернард. Подумай, ведь если уж решено было выводить твою жену из игры, то почему им было не позволить тебе разоблачить ее? В этом случае КГБ теряет одного ценного агента, но сохраняет в том же учреждении другого, не менее ценного. И с какими верительными грамотами — с золотой каемочкой! Как же, ведь он собственную жену сдал!

— Так вот почему они хотят завербовать Штиннеса?

— Я думал, что ты поймешь это с самого начала. Если тебе удастся привезти сюда Штиннеса, то его показания могут оказаться тем доказательством твоей правдивости, которого тебе не хватает.

— А если я не привезу Штиннеса?

Фрэнк постучал ногтем по трубке.

— Ты себе наживешь лишних неприятностей, если будешь говорить, что Штиннеса завербовать нельзя. Да ты и сам это понимаешь.

— Я просто высказываю то, во что верю.

— Черт возьми, Бернард! Хватит этого «верю, не верю»! Иначе руководство подумает, что ты не хочешь, чтобы мы заполучили Штиннеса.

— Пусть оно себе думает, что ему нравится, — ответил я.

— Глупо так рассуждать, Бернард. Штиннес — это конфетка для нас. Но настоящая причина того, почему служба тратит время и деньги на все это, — тебя ценят, о тебе высокого мнения в нашем ведомстве. И вербовка Штиннеса нужна именно для того, чтобы сохранить тебя на нынешней работе.

Фрэнк изложил мысль очень дипломатично, но основа от этого не менялась.

— Фрэнк, меня такое зло охватывает, если б ты знал.

— Не будь ребенком, Бернард, — продолжал увещевать меня Фрэнк. — Никто по-настоящему тебя не подозревает. Это просто формальность. На тебя даже не распространяются ограничения на доступ к секретной информации. В этой истории смущает еще тот факт, что у вас с Фионой был счастливый брак. Любой, кто вас видел, мог с уверенностью сказать, что вы любите друг друга. Счастливый брак, многообещающая карьера, прелестные детишки. Добро бы вы постоянно ссорились или расходились — тогда видно было бы, что у вас неудачный брак, тогда можно было бы предполагать и политические разногласия.

— А если мы не завербуем Штиннеса? Что будет, если мы не завербуем Штиннеса?

— Если мы не завербуем Штиннеса, то тебя трудно будет держать на оперативной работе.

— Знаю я, что за этим следует.

И я вспомнил нескольких сотрудников службы внутренней безопасности, которые были сочтены непригодными к оперативной работе. Мурашки по коже прошли от одних воспоминаний о людях, степень доверия к которым значительно понизилась в расцвете их карьеры. Это происходило после обычных периодических проверок. В ходе их натыкались на законспирировавшегося гомосексуалиста, который проводил выходные с молодыми официантами из Испании, или на лесбиянку, селившуюся в один номер с женщинами, вовсе не приходившимися ей двоюродными сестрами. Попадались сотрудники, которые благоразумно забыли, что в студенческие годы состояли в международных обществах дружбы — обществах, содержавших в своих названиях слова «свобода», «мир», «жизнь» и считавших своих противников апологетами тирании, войны и смерти. Другие когда-то посещали безобидные на вид и по названию заведения — располагающиеся обычно вблизи университетских городков, — где за чашкой кофе можно было поболтать с хорошо одетым заезжим иностранцем на разные идеалистические темы. Я знал, что такие отверженные или работали на СИС при посольстве в какой-нибудь центрально-африканской стране, или проверяли грузовые документы «Аэрофлота» в лондонском аэропорту.

— Но теперь за твою карьеру оперативного работника я спокоен, — сказал Фрэнк. — Ты добудешь Штиннеса. Теперь ты знаешь, что может случиться, и ты его добудешь. Я уверен в этом, Бернард.

Говорить вроде было больше не о чем, но, когда я встал, Фрэнк сообщил мне:

— Вчера вечером я говорил с генеральным директором, посидели у него, выпили, поговорили о том о сем…

— Да, и?

— Мы очень переживали за тебя, Бернард, думали, как присмотреть за детьми.

— Вся проблема упирается в деньги, — отрезал я.

— Это мы знаем, Бернард. Деньги, деньги. Об этом я и хочу сказать. ГД думает положить тебе специальную надбавку. В МИДе есть что-то такое, у них это называется «подотчетные дополнительные средства на представительство». Во бюрократы, надо ж такое название придумать, правда? За счет этих средств оплачиваются расходы по присмотру за детьми, когда дипломат и его супруга присутствуют на каких-то официальных мероприятиях. У дипломатов выделяются также средства на школу-интернат. Не знаю, сколько это все составит, но это как-то облегчит твое финансовое положение. Потребуется, правда, некоторое время, чтобы это оформить, вот единственная закавыка.

— Но я не желаю посылать детей в интернат.

— Успокойся, Бернард. Резкий ты какой-то стал за эти дни. Никто не будет ходить и вынюхивать, в какую такую школу ты отправил детей. ГД изыскивает возможность помочь тебе, и ему нужны апробированные формы. Ему не хотелось бы просто отстегивать какие-то суммы, потому что, если раскопают, что какому-то сотруднику просто так выделяются средства, может разразиться скандал.

— Я очень признателен, Фрэнк.

— Тебе все сочувствуют, Бернард. — Он положил кисет в карман. Трубку Фрэнк до сих пор так и не зажег. — Кстати, Штиннес снова в Берлине. Приезжал в Западный сектор, повидаться с твоими друзьями — Фолькманами… А именно с миссис Фолькман. Думаю, тебе полезно знать это.

У Фрэнка Харрингтона была любовная история с Зеной Фолькман, и с тех пор они с Вернером в плохих отношениях. Мне подумалось, что Фрэнк сообщает мне эту деталь о Штиннесе, чтобы как-то уязвить Вернера. Сам Вернер про это рассказывать не стал бы.

— Хорошо, я так и буду действовать, Фрэнк. Я поеду в Берлин. Надо так надо.

Я оставил Фрэнка и пошел доложить Брету, что все в порядке. Мне нарисовали такую простую диаграмму, что даже я все понял. И даже сопроводили ее составные части подробными пояснительными надписями.

Я пошел на свое рабочее место и попросил, чтобы мне прислали молодого стажера Джулиана Маккензи.

— Ну? — спросил я, когда тот появился.

— Нет, медсестры в «Аббатах Святой Марии» не носят такой формы, как вы описали, и смена у них меняется не в восемь сорок пять. А в доме напротив вашего жители говорят, что у них нет цветных женщин, ни молодых, ни старых.

— Очень проворно ты это, Маккензи.

— Я и сам так подумал, босс.

Маккензи был довольно нахальным малым, пришедшим к нам после Кембриджа с отличными оценками по иностранным языкам. В конкурсе на поступление на государственную службу он получил высший балл, А-1, который обычно приберегают для друзей и родственников. Теперь он в течение уже нескольких месяцев проходил стажировку в нашем ведомстве. Таков был его послужной список, и к характеристике Маккензи можно добавить, что, несмотря на шотландскую фамилию, он имел сильный бирмингемский акцент. Его повышенные амбиции заставляли его работать упорно и подолгу, при этом он не задавал вопросов и не искал моего одобрения. Меня поражало его неуважение к субординации в отношениях со всеми подряд.

— Я с удовольствием поехал бы работать в загранточку. А с чего надо начать? Хоть намекните, босс.

Вопросы на эту тему стали у него обычными.

— Ну что ж, причесываться почаще, каждый день менять рубашку, в разговоре с начальством держаться как можно подобострастнее.

— Я серьезно.

— И я серьезно, — заверил я его. — Раз уж ты здесь, скажи мне, как фамилия этой девушки, Глории. Машинистки, которая работала у Ранселера.

— Это такая видная блондинка с большими буферами?

— Ты очень деликатен в выражениях, Маккензи. Да, я про нее. Я что-то давно ее не видел. Где она теперь работает?

— Фамилия ее Кент. Глория Кент. Отец у нее зубной врач. Она любит бальные танцы и водные лыжи. Но она не машинистка, она чиновник девятого класса. Надеется получить от конторы стипендию на учебу в университете. Что любопытно, она бегло говорит по-венгерски. — Маккензи широко улыбнулся. — Всеми нами двигают амбиции. Мне кажется, мисс Кент горит желанием сделать карьеру в этом департаменте. А вам не кажется?

— Ты прямо банк информации, Маккензи. А что, ее отец — венгр?

— Угадали. Живет она с родителями черт-те где за городом, очень далеко. Боюсь, вам там ничего не светит.

— Ну и нахал же ты, Маккензи.

— Знаю, вы мне это уже говорили. А сейчас она работает в отделе справок и учетов, бедняга. Только мои ежедневные походы туда и помогают ей выжить среди вороха бумаг.

— Значит, в справках и учетах?

Это была самая нелюбимая работа среди служащих нашего ведомства, хотя там работало около трети всего персонала. По теории, компьютер информационной службы должен был постепенно заменить тысячи пыльных досье и вытеснить людей и положить конец существованию отдела справок и учетов. Но, в полном соответствии с законами бюрократии, штат компьютеризированной информационной службы все рос и рос, а отдела справок и учетов — не сокращался.

— Она с удовольствием работала бы здесь, при вас, сэр. Я знаю, что она отдала бы все, чтобы работать с оперативными сотрудниками.

— Все отдала бы?

— Почти все, сэр, — сказал Маккензи и подмигнул мне. — По крайней мере, я так слышал.

Я позвонил старой фурии, которая руководила отделом справок и учетов, и сказал ей, что хотел бы, чтобы мисс Кент поработала у нас несколько дней.

Когда она пришла ко мне, я показал ей большую стопу бумаг, которые необходимо было приобщить к делам. Они не один месяц лежали в шкафу, и моя секретарша испытала удовольствие от того, что эта неприятная работа уплывала из ее рук.

Глория Кент была высокой, стройной, длинноногой девушкой лет двадцати двух. Ее волнистые волосы цвета светлой соломы впереди спадали ей на лоб, а с боков и сзади доставали ворота темно-коричневого свитера. У нее были большие карие глаза и большой рот. Красилась она мало. Если бы куклу Барби взялся рисовать на упаковочной коробке Боттичелли, то та смахивала бы на Глорию Кент. И все-таки куколкой я Глорию не назвал бы. К ней никак не подошли бы уменьшительные слова. И голову она не пригибала, как это делают многие высокие женщины, чтобы не возвышаться над мужчинами вокруг нее. Держалась Глория прямо, чем напоминала скорее певицу хора, а не госслужащую.

Около часа она сортировала бумаги, а потом спросила:

— А после этого я вернусь в справки и учеты?

— Это не я решаю, мисс Кент, — ответил я. — Мы тут работаем под мистером Крайером. Все решает он.

— А, это который контроллер резидентур в Германии, — назвала она его официальную должность. — Так это же мой отдел.

— Мы обычно называем отдел «германским столом». А теперь тут такая неразбериха творится.

— Я знаю. Я работала у мистера Ранселера. Но это продолжалось только десять дней. Потом в его комитете по экономической разведке работа для меня кончилась. Некоторое время мне приносили работу с верхнего этажа, а потом отправили в справки и учеты.

— И вам там не нравится?

— А там никому не нравится. Окон там нет, а от люминесцентных ламп так устаешь. Потом, целый день эти пыльные папки. Посмотрели бы вы на мои руки, когда я вечером прихожу домой. Не могу дождаться, когда разденусь и в ванну.

Я сделал глубокий вздох.

— Здесь вы, я надеюсь, так не испачкаетесь.

— Здесь от дневного света — уже легче, мистер Сэмсон.

— Меня тут кроме как Бернардом никто не зовет, — сказал я. — Может, и вам так будет легче.

— А меня зовут Глория.

— Да, я знаю, — произнес я. — Кстати, Глория, мистер Крайер любит встречаться со своими сотрудниками в неофициальной обстановке. Время от времени он приглашает то тех, то других к себе на обед, ужин — посидеть, поговорить.

— Хм, это приятно, — сказала Глория, пригладив юбку на бедрах.

— Да, действительно, — согласился я. — Нам всем это очень нравится. И как раз в этот четверг — вот такой ужин. И он особо подчеркнул, что хотел бы видеть и вас за ужином.

— В четверг? Что и говорить, поздновато предупредили.

Она встряхнула головой и потрогала волосы, уже обдумывая, когда бы сходить в парикмахерскую.

— Если у вас есть какие-то более важные дела, то, я думаю, он поймет.

— Но это будет как-то некрасиво, вы не думаете?

— Да нет, ничего особенного. Я объясню ему, что у вас намечена другая встреча, от которой вы не можете отказаться.

— Ой, лучше я пойду, — решила Глория. — Другие дела я как-нибудь передвину. Иначе, — она улыбнулась, — иначе я проведу остаток своих дней в справках и учетах.

— Он будет ждать нас в семь сорок пять, немного выпьем, а в восемь тридцать — за стол. Если вы живете очень далеко, мистер Крайер наверняка предоставит вам комнату, чтобы переодеться. Раз уж речь зашла об этом, то вы можете заехать и ко мне, мы посидим, вы переоденетесь, а потом вместе поедем на моей машине.

По лицу у нее пробежало облачко сомнения. Я испугался, что переиграл, уткнулся в свои дела и больше ничего не говорил.

Ужин у Дики удался. Дафни три дня готовила стол, и я понял, что она не пригласила меня на ленч в прошлое воскресенье только потому, что испытывала на Дики рецепт того же огуречного супа, того же дикого риса и того же киселя из крыжовника со сливками, которые она подала на ужин. Только отварной лосось готовился без репетиции. Случилось так, что голова рыбы торчала из котла — и отвалилась, упав на пол.

На ужине присутствовало восемь человек. Если Глория Кент и ожидала, что будут одни сотрудники, то я по ней не заметил, чтобы она расстроилась или удивилась, встретив у Крайеров их новых соседей и еще одну пару по фамилии Стивензы. Лиз Стивенз была той самой партнершей Дафни по новому бизнесу. Дики и на этот раз не удержался от шутки насчет того, что Дафни зарабатывает деньги раздеванием — мебели, хотя было очевидно, что только Глория не слышала ее раньше. Она и засмеялась.

Беседа за столом ограничилась обычными незначительными темами, которые обсуждаются за таким лондонским ужином — где хорошо покататься на лыжах, в какой ресторан стоит ходить, какие машины лучше, а какие — хуже. Потом речь зашла о переделке мебели. Первый блин у женщин получился комом. Им никто не посоветовал, чтобы они не связывались с мебелью из гнутого дерева, и первая партия стульев развалилась у них после купания в каустической соде. Обе посмеялись над неудачей, но их мужья обменялись сдержанными взглядами.

Соседи Крайеров жили напротив через улицу. С их детьми сидела девочка-школьница, которой надо было пораньше вернуться домой, поэтому они ушли сразу после киселя со сливками. Почти тут же ушли и Стивензы, наскоро выпив по чашке кофе. Мы остались вчетвером. Дики поставил Шопена, убрав звук до минимума. Глория предложила Дафни помочь помыть посуду, но та сказала, что не надо, и Глория стала любоваться примитивистским изображением Адама и Евы над камином. Дафни раскопала эту картинку на «блошином рынке» в Амстердаме и была очень довольна, когда она кому-то нравилась.

— Ты потрясающе вкусно все приготовила, дорогая, — отметил Дики, когда Дафни принесла еще кофе и облитые шоколадом ментоловые конфеты. Голос Дики сейчас напоминал мне слащавый голос Сайлеса Гонта, одного из наших ветеранов. Дики протянул Дафни свою чашку, чтобы она налила ему еще кофе.

Дафни взглянула на него и нервно улыбнулась, пролив кофе на полированный стол. У меня было ощущение, что эти ужины были для Дафни форменным кошмаром. Дафни была пробивной, самоуверенной, самостоятельной девушкой, стремившейся сделать собственную карьеру, когда Дики женился на ней. Но она отдавала себе отчет в ограниченности своих кулинарных способностей, к тому же она знала, насколько придирчив может быть Дики (а он был в Оксфордском университете одно время президентом общества «вин и еды»), исполняя роль радушного хозяина перед людьми, с которыми работал. Иногда казалось, что она его просто-напросто физически боится. Мне-то были хорошо известны резкие перепады в настроении Дики от гнева до благорасположения.

После конкурса — кто затратит больше бумажных салфеток, чтобы вытереть пролитый кофе, — выигранный Дафни, которая бросила сверху сразу кучу и потом унесла их вместе с намокшими сигарами, Глория сказала:

— Какой у вас красивый дом, миссис Крайер.

— Дафни. Ради Бога, зовите меня Дафни. Не дом, а свинюшник. Он когда-нибудь меня доконает.

Я не нашел в доме никаких следов мебели, которую собирала Дафни. Все было вынесено. Их машины стояли на улице. Бедная Дафни, всю мебель она, видимо, перетащила в гараж.

— Нам очень приятно видеть вас обоих, — проговорил Дики, подавая кофе Глории. Слову «обоих» Дики придал особое звучание, чуть ли не сладострастное. Глория растерянно улыбнулась ему, а потом перевела взгляд на меня. — Да, — продолжал Дики, передавая и мне чашку кофе, — Бернард так много говорил мне о вас.

— Когда это? — удивилась Глория. Глория была неглупа, она сразу поняла, что кроется за словами Дики.

— Когда мы были в Мексике, — ответил Дики.

— В Мехико, — добавил я.

— Я знаю о Мексике, — сказала Глория, а мысли ее в этот момент были явно заняты другим. — Мои родители два года назад ездили туда по туристической путевке и наснимали там несколько кинопленок, у меня отец этим увлекается. Это какой-то ужас! — Она повернулась ко мне и мило улыбнулась — одними губами, глаза оставались холодными. — Вот не знала, что обо мне говорили в Мексике, Бернард!

Я потянулся за своим кофе. Глория переключила внимание на Дафни.

— Так не хочется возвращаться в этот отдел, миссис Крайер, — пожаловалась она. — Это самый настоящий ад.

Дафни понимающе кивнула. Это был замечательный ход со стороны Глории. Скажи она это Дики или мне, Дафни сделала бы все возможное, чтобы Глория на следующее же утро отправилась в свой ненавистный отдел.

— Вы не смогли бы попросить мужа, чтобы он нашел мне работу в другом месте?

Дафни несколько растерялась, а потом промолвила:

— Я уверена, что он сделает все от него зависящее, Глория. Правда, Дики?

— Конечно, сделаю, — тут же сказал Дики. — Вы будете работать у нас. Работа всегда найдется. Я поговорю с Ранселером, сделаем кое-какие перестановки, и Глория сможет помогать моей секретарше, секретарше Бернарда, время от времени делать работу для Брета.

— О, это было бы замечательно, мистер Крайер, — воскликнула Глория и улыбнулась при этом Дафни.

Мне стало ясно, что перед Глорией открывается блестящая карьера. Мне вспомнилась шутка про мадьяров: они заходят во вращающуюся дверь позади тебя, а выходят первыми.

— В отделе Дики мы все живем одной счастливой семьей, — вставил я.

Дики насмешливо глянул в мою сторону.

— Но нам пора ехать, — сказал я и, встретившись глазами с Дики, добавил: — Глории надо заехать ко мне за одеждой.

— Ой, только не подумайте, — торопливо стала объяснять Глория. — Просто Бернард дал мне возможность переодеться в его доме. Мои родители живут очень далеко, мне не хватило бы времени ехать переодеваться домой.

Мы пожелали друг другу доброй ночи. В моем старом «форде» Глория сказала:

— Какие славные люди!

— Да, — согласился я.

— А мистер Крайер — очень интересный человек.

— Вы так считаете?

— А вы нет? — спросила она, как бы забеспокоившись, что сказала не то.

— Действительно очень интересный, — поддержал ее я. — Просто я удивился, что вы так быстро пришли к такому выводу.

— Он учился в «Баллиоле», — многозначительно произнесла Глория. — Все яркие личности идут в «Баллиол».

— Это верно, — снова согласился я.

— А вы где учились, Бернард?

— Если хотите, можете звать меня мистером Сэмсоном, — сказал я. — Я нигде не учился. Окончил в шестнадцать школу и начал работать.

— В нашем учреждении?

— Типа того, — ответил я.

— В шестнадцать лет не допускают до экзаменов на госслужбу.

— Это произошло за границей, — пояснил я. — Отец был резидентом нашей службы в Берлине. И я вырос в Берлине. Я говорил на берлинском немецком, как местный. И город знаю. Так что естественно, что я начал работать на контору. Бумаги сделали потом. И никаких конкурсов я не проходил.

У меня получилось нечто оправдательное, я этого не хотел.

— А я при поступлении получила пять А, — с гордостью произнесла Глория.

Все, femme fatale исчезла, и на ее месте появилась школьница, ученица шестого класса, бегущая домой и размахивающая табелем с отличными оценками.

— Приехали, — сообщил я. — Хотите — зайдем, посидим, выпьем чего-нибудь?

К моему удивлению, она наклонила голову так, что коснулась моего плеча. Я почувствовал запах ее духов и тепло тела.

— Не хочу, чтобы этот вечер кончался, — тихо промолвила она.

— Продолжим его, сколько сможем, — предложил я. — Давайте зайдем.

Глория лениво улыбнулась. Я видел, что она выпила мало вина, иначе заподозрил бы, что Глория пьяна. Она взяла меня за локоть и повернула ко мне свое лицо. Я поцеловал ее в лоб и открыл дверцу.

— Тогда пойдемте, — сказал я.

Глория засмеялась и вышла из машины. Когда она вылезала, юбка открыла ноги сверх меры. Глория одернула юбку и сдержанно улыбнулась. В доме она села на софу и снова сказала, что сегодня был замечательный вечер.

— Коньяк? — предложил я. — Ликер? Виски с содой?

— Чуть-чуть коньяку, — попросила она. — Но если пересидим, то я не успею на последний поезд.

Я налил две большие дозы «мартеля» и тоже сел на софу.

— Ваши родители будут беспокоиться? — Я бесстрастно поцеловал ее в щеку. — Если вы не успеете на поезд, они действительно будут беспокоиться?

— Я уже большая девочка, — ответила она.

— Действительно большая, — отметил я с восхищением в голосе. — Вы чудесная девушка, Глория.

С этими словами я обнял ее и притянул слегка к себе. Она была большой, мягкой, теплой. Она была тем, что мне нужно было.

— И что вы говорили обо мне, когда были в Мехико? — спросила она вялым, полусонным голосом, покусывая мое ухо. — Небось поспорили с Дики Крайером, что затащите меня к себе в постель? — прошептала она мне на ухо.

— Конечно нет.

— А-а, сказали, что это уже пройденный этап? Ну?

— Господи, да нет же. Мы обсуждали комплектование отдела, ни о ком в частности мы не говорили. О работе вообще, о загрузке…

Глория потерлась носом о мое ухо.

— Вы враль, и ужасный, Бернард. Вам никогда это не говорили? Вы просто неисправимый лжец. Как вы продержались на оперативной работе? — Я продолжал обнимать ее, а она теперь поцеловала меня в щеку. — Ну признайтесь, что вы сказали Дики, будто мы любовники. — При этих словах она подставила мне губы, и мы поцеловались. Когда поцелуй закончился, Глория промурлыкала: — Говорили ведь, да?

— Я мог сказать что-то такое, от чего у него могло сложиться ложное представление, — признал я. — Вот видите, какой Дики?

Она еще раз поцеловала меня и заявила:

— Я должна ехать домой.

— Должны?

— Должна. Родители могут забеспокоиться.

— Вы уже большая девочка, — напомнил я ей. Но она оттолкнула меня и встала. — Может быть, как-нибудь в другой раз. — От ее вялости не осталось и следа, видно было, что она полна решимости уйти. — Я поднимусь наверх и возьму сумку, а вы… — Она взяла меня за руку и легонько подтолкнула к двери. — А вы идите на улицу и заводите машину, довезете меня до вокзала.

Когда я обозначил намерение исполнить ее указание, она стала подниматься наверх, где оставила свою одежду, и, слегка повернув голову, сказала:

— Если мы приедем на Ватерлоо, а поезд уйдет, то вам придется везти меня до самого Эпсона, мистер Сэмсон. В такое время кататься туда — неприятное занятие. И еще мои родители не спят, они хотят видеть, с кем я. Не люблю, когда они сердятся.

— О'кей, Глория, — согласился я. — Вы меня уговорили.

Мне вовсе не хотелось подвергать себя гневу венгра-дантиста в такое позднее время. Я подвез Глорию к вокзалу Ватерлоо вовремя. Она успела на свой последний поезд, а я вернулся в пустую постель.

Только на следующее утро я обнаружил, что ножницами, лежавшими в шкафу ванной, она разрезала надвое все мои трусы. И только при дневном свете я увидел, что на оконном стекле в спальне она написала губной помадой: «Вы мерзавец, мистер Сэмсон». Мне пришлось здорово потрудиться, чтобы убрать со стекла всякие следы помады и запихнуть подальше куски изрезанного белья, чтобы миссис Диас не увидела всего этого, когда придет убирать. Я не собирался торопить события в отношении Глории. Похоже, глубокий психологический подтекст скрывался за этой карой, обрушившейся на мое белье за то, что мне казалось безобидной шуткой.

— Этот чертов Вернер виделся со Штиннесом, — сообщил мне Дики.

Он ходил взад и вперед по кабинету и покусывал ноготь мизинца, что было у него верным признаком нервного возбуждения. В последнее время он часто приходил в такое возбуждение. Иногда я удивлялся, что у Дики еще остались ногти.

— Я об этом слышал, — спокойным тоном сообщил я.

— Ну вот, я так и знал, — взорвался Дики. — Опять рыскаешь за моей спиной?

Я сделал умиротворенное лицо, сложил руки по-восточному и изобразил поклон.

— О, мой господин, я слышал это от Харрингтон-сахиба.

— Ладно тебе паясничать, — пробурчал Дики и сел за огромный стол красного дерева.

В его кабинете не было настоящего письменного стола. Здесь стояло несколько предметов старинной мебели, включая этот стол красного дерева, солидное кресло, в котором он мог развалиться, и пара креслиц для посетителей. Кабинет был большой, с двумя окнами, выходившими в парк. Когда-то здесь же работала и его секретарша, но Дики однажды аннексировал для нее кабинет рядом со своим, и расположился в своем с полным комфортом.

— Каждый норовит скрыть от меня, — недовольно проворчал Дики. Он сидел в «гостевом» кресле, весь сжавшийся, сложив руки на груди — прямо-таки иллюстрация к тексту о том, как вести себя с детьми, когда те дуются. — Брет точно вознамерился взяться за мою работу. Теперь, я думаю, начнет забирать у меня резидентуры, одну за другой.

— Официально Вернер Фолькман у нас не работает. Ты помнишь, ты ведь не хотел платить ему в Мехико? Когда я спросил тебя, ты сказал, что только через твой труп.

— Он не имел права проводить встречи со Штиннесом без моего ведома.

— Сколько их было, этих встреч-то. Вернер только что вернулся в Берлин.

— Все равно он должен был запросить разрешения, — настаивал Дики.

— Зачем? Вернер ничего нам не должен, это мы в долгу перед ним.

— Это кто это в долгу перед ним? — задиристо спросил Дики.

— Наша контора. Вернер разыскал нам Штиннеса, а мы ни гроша не заплатили ему. Чего же тут ждать?

— Значит, твой друг Вернер еще будет нас учить, да? Это у него так заведено?

Я поудобнее устроился в кресле Дики. В нем действительно хорошо отдыхалось. Неудивительно, что Дики никогда сам не доводил до конца ни одной работы.

— Вернер — один из тех странных людей, которым нравится работать на разведку. Он хорошо зарабатывает на хлеб своими банковскими операциями, но ему хочется работать на нас. Ты положи Вернеру жалованье, и он станет нашим самым деятельным сотрудником. Положи ему небольшую сумму, и даже его жена заинтересуется этим делом.

— Эта Зена — как наемник. У нее замашки самого настоящего наемника.

Значит, даже Дики обратил на это внимание.

— Да, этого у нее не отнимешь, — согласился я. — Но если они оба встречаются со Штиннесом, то мой совет — ее надо обхаживать. — Дики что-то пробурчал и снова принялся кусать ногти. — Она все схватывает на лету, ничего не упустит. Создается впечатление, что она нравится Штиннесу. Она может понять, что у него на уме, раньше других.

Дики сидел с надутыми губами. Он всегда принимал такой вид, когда речь заходила о выплате денег людям СИС за рубежом. Вообще-то я откладывал решение с ним денежных вопросов на те дни, когда у него обозначался подъем его жизненных циклов.

— Если Вернер Фолькман там наворочает и при этом не будет у нас на дотации, то я всегда открещусь от него, — пояснил мне Дики.

Он всегда так: при решении любой проблемы он прежде всего обеспечивал себе тылы на случай провала.

— Я возьму на себя личную ответственность за него, — предложил я.

После моих слов Дики оживился.

— Это резко меняет дело, — сказал он.

Стена за спиной Дики была чуть ли не вся покрыта заключенными в рамки фотографиями, где Дики улыбался или обменивался рукопожатиями с известными людьми. Эту саморекламу, вполне обычную для любого американского кинорежиссера, восприняли как дурной тон, когда Дики начал собирать на этой стене свою коллекцию. Но Дики превратил это в чудачество, валяние дурака, так что теперь он мог спокойно пользоваться плодами своей выдумки. Одна из фотографий изображала Дики в Калькутте вместе с сэром Генри Кливмором, генеральным директором СИС. Это фото было сильно увеличено и взято в позолоченную рамку. Оба стояли перед собранием плакатов-литографий, на которых, если внимательно присмотреться, были изображены Джон Леннон, Наполеон, Мэрилин Монро, Ленин, Джон Кеннеди. В общем-то я всегда представлял себе Дики в виде этого молодого человека на фотографии, улыбающегося боссу в окружении преуспевших в жизни знаменитостей.

— Я сообщил в Берлин, что Вернер нужен мне здесь немедленно. Он прилетит утренним рейсом. За ним пошла машина, так что около трех он будет здесь. Мы посидим с ним и все вытрясем из него. О'кей, Бернард?

— Надеюсь, ты начнешь с того, что предложишь ему приемлемый контракт, — сказал я. — Он ведь не твой сотрудник. Вернер вообще может попросить тебя заткнуться и обратиться к его адвокату.

Дики прикусил губу.

— Это мы уже проехали. Ты же сказал, что берешь на себя ответственность за него.

— Тогда давай я предложу ему подходящий контракт, — заявил я. Дики взглянул на меня в растерянности. — Может, ты и не зря дистанциируешься от него на случай провала. Только не надо дистанциироваться настолько, что он скроется из виду. И не настолько, что потеряешь всякую веру, даже если все пойдет как по маслу.

Дики достал платок и высморкался.

— Заболеваю я, — с горечью в голосе сказал Дики. — Опять простуда берет свое после возвращения из Мексики.

Я кивнул. Знакомые признаки. Когда у Дики проявляются симптомы обычной простуды, это значит, что предстоит работа, с которой ему не справиться, или возникает вопрос, на который у него нет ответа.

— Дай мне увидеться с Вернером, — предложил я, — составить контракт для него. Только не надо приглашать его сюда, в контору. Скажи, чего ты хочешь от него. Я вас потом сведу. Действуй с ним через меня, и у тебя будет все в лучшем виде.

— Очень хорошо, — согласился Дики и снова высморкался, пытаясь спрятать за носовым платком написанное на лице удовлетворение.

— Но мне нужны деньги, — продолжал я. — Не пригоршня мелочи, конечно. По крайней мере десять штук.

— Десять тысяч?

— Дики, это всего-навсего деньги.

— Безответственное заявление, Бернард. Ну-у две тысячи — куда ни шло. Но десять?

— Ты что, свои даешь, Дики?

— Так и знал, что ты это скажешь! — воскликнул Дики. — Что ж ты думаешь, мы тут от купюр прикуриваем?

— Деньги — это часть нашего оружейного арсенала, — разглагольствовал я. — Нет денег — нет работы. Конечно, можно просиживать стулья и глядеть в потолок — и экономить деньги.

— Так и знал, что у тебя найдется ответ, — сказал Дики.

Я кивнул. Я, со своей стороны, знал, что Дики запишет мою фразу и ввернет ее в разговоре с финансистами, когда представит им отчет о расходовании денежных средств, а те будут обвинять его в расточительстве.

— Ладно, десять так десять. Только имей в виду — под отчет. За каждый пенни у меня отчитаешься.

— Мне думается, Вернеру надо побывать в Восточном Берлине и выведать о Штиннесе как можно больше «на его поле».

Дики вгрызся в ноготь мизинца с таким самозабвением, что на фоне этого занятия наша беседа казалась делом весьма второстепенным.

— Опасно, — сказал Дики, оторвавшись на мгновение от своего занятия. — Опасно для всех, кто имеет отношение к этому делу.

— Пусть Вернер сам рассудит, на месте, идти ему или не идти. Давить на него я не собираюсь.

— Зачем? — с подковыркой спросил Дики. — Ты просто даешь ему деньги, говоришь, что теперь он на контракте с нами, а потом спрашиваешь, а не сходит ли он в Восточный Берлин? Ты черствый негодяй, Бернард. Я-то думал, Вернер тебе друг.

— Друг и есть. Вернер не пойдет туда, если не будет уверен в своей безопасности.

И тут же я подумал, а так ли это. Может быть, я действительно собираюсь безжалостно использовать Вернера в собственных интересах? Может быть, я об этом и не задумался, если бы об этом не упомянул Дики?

— Десять тысяч фунтов, — задумчиво произнес Дики. — Мне бы их. Не знаю, как я буду в следующем году платить за школу? Уже пришло письмо от директора школы. Школа тут ни при чем, у нее расходы растут каждый день.

— Правительство говорит, что инфляция опять снизилась, — напомнил я.

Интересно, как бы Дики перенес известие о том, что мне собираются выплачивать деньги на интернат и няню?

— О чем только эти проклятые политики думают? — возмущался Дики. — Как только эти мерзавцы добираются до власти, то первым делом голосуют за астрономические жалованья и прочие выплаты самим себе.

— Это да, — согласился я. — Пора на баррикады.

Уайтхолл был вечно недоволен своим финансовым положением, хотя все выплаты по этому адресу автоматически менялись в соответствии с индексом цен.

— Да-а, — вздохнул Дики. — Чего там, у тебя и самого проблемы с деньгами, правда?

— Да, Дики, есть.

— Ладно. Где мне сказать водителю высадить Вернера, когда он повезет его из аэропорта? Ты сказал, что не хотел бы видеться с ним здесь. Кстати, раз он все время то на Западе, то на Востоке, — он всегда у нас практически под рукой.

— Так я могу сказать твоей секретарше, чтобы она напечатала бумагу насчет денег для Вернера?

— Да, да, да, да, да, — раздраженно выпалил Дики. — Я же сказал уже, что да, и не собираюсь брать своего слова назад, тем более что речь идет о твоем драгоценном друге Вернере. Сделай бумагу, я подмахну.

Можно было бы и не обращаться больше к Дики, а взять у его секретарши готовый бланк с его подписью, но я не стал так делать, мало ли что.

С денежным документом я пошел к себе. Моя секретарша пораньше ушла на ленч, но Глория Кент была на месте. По-моему, она специально не торопилась разделываться с горой накопившихся документов, чтобы закрепиться у нас и не возвращаться вниз.

— Возьмите этот документ и сходите с ним в финотдел. Скажите, что мне нужен чек, готовый к оплате. И он мне нужен вот-вот.

— У них сейчас там столько работы, Бернард, — сообщила Глория.

— Оставайтесь там до победного. Сделайте так, чтобы вы надоели им за то время, пока ждете.

— Каким это образом? — удивилась Глория.

— Говорите с ними все время, — предложил я. — А, нет, лучше попробуйте прочесть какую-нибудь бумажку, которую найдете, и выдайте свои комментарии насчет того, на что они тратят деньги. Этого они точно не выдержат.

— Не поймешь вас, когда вы шутите, а когда говорите всерьез, — заметила мне Глория.

— Когда дело касается денег, я никогда не шучу.

Глория не успела закрыть за собой дверь, как зазвонил телефон. Оператор коммутатора сообщила, что мне звонят из города, миссис Козински. Я все никак не мог привыкнуть к этой фамилии. Мне было странно слышать, что сестру Фионы зовут миссис Козински. И уж совсем не представлял себе, что наш дорогой Джордж, ее муж, — с его простонародным лондонским произношением и ужасными шутками — зовется мистером Козински.

— Бернард слушает.

— О, Бернард, я уже столько времени пытаюсь пробиться к тебе. Как же тебя здорово там охраняют, дорогой. Как бы я хотела иметь такую охрану возле себя, которая подозревала бы всех и каждого. В Букингемский дворец и то легче пробиться, чем к тебе. Намного легче. Я знаю, потому что у Джорджа были клиенты во дворце и он проходил туда запросто.

Все это было произнесено на одном дыхании.

— Как поживаешь, Тесса? — Это была она, сестра Фионы, очаровательная, привлекательная, легкомысленная, ветреная Тесса. — Что-нибудь случилось?

— Ничего такого, о чем я могла бы сказать тебе по телефону, дорогой.

— Да, естественно. — До меня дошло: звонок вполне мог прослушиваться службой безопасности нашего ведомства. После всего того, что мне рассказал Фрэнк Харрингтон, было бы глупо с моей стороны думать, будто за мной не присматривают, хотя и не слишком пристально.

— Бернард, ты можешь уйти на ленч? Сегодня, я имею в виду. То есть прямо сейчас фактически. Если ты с кем договорился, отложи. Мне надо видеть тебя, дорогой.

Она обладала способностью произнести все это с ударением чуть ли не на каждом слове и тем не менее не внушить мне мысли, что действительно есть какая-то срочная необходимость. Мне думалось, что если бы ее дом загорелся, то Тесса закричала бы «пожар!» скорее с вычурностью, чем с отчаянием в голосе.

— Я свободен, могу выйти.

— Блеск!

— Куда бы ты хотела пойти?

Я знал, что Тесса не пойдет на ленч куда попало. Мне столько раз приходилось слышать от нее, и в весьма резких тонах, как плохо кормят в немодных ресторанах.

— О-о! — Люди английского среднего класса умеют произносить это «о!» особым манером, а Тесса делала из этого возгласа целую кантату Баха. Пока она это произносила, у нее хватило времени подумать, и она предложила: — Что ты скажешь насчет «Савоя», дорогой? Так надоели эти ужасные мелкие ресторанчики, которые держит какая-нибудь пара молодых людей. «Савой» — это единственное заведение в Лондоне, где поддерживают свой класс. В остальных местах собирается всякая шушера.

— Посмотрю, смогу ли я заказать столик, — ответил я.

— В ресторане, дорогой, а не в гриль-баре. Когда я хожу в гриль, никогда не вижу там никого из моих друзей. На сколько договоримся? На час? Когда позвонишь, попроси самого мистера Эдельмана и скажи, что от Джорджа. Джордж очень хорошо знает мистера Эдельмана.

— Тесса, мы просто давно не виделись или у тебя какое-то дело?

— Вчера вечером я была у отца, Бернард. В общем, мне надо поговорить с тобой. О детях и еще знаешь о ком, дорогой. Я слышала, что ты ездил в Лейт-Хилл.

— Да, Дэвид очень хотел видеть меня.

— Я все знаю. Мы с тобой хорошо посидим и обо всем поговорим. Мне так много нужно сказать тебе, Бернард. Мы, кажется, сто лет с тобой как следует не разговаривали.

— Как Джордж, все в порядке?

— Когда у Джорджа идут дела, он всегда в порядке, сам знаешь.

— Рад слышать, что у него идут дела.

— У него рука Мидаса, дорогой. У нас теперь квартира в Мэйфэре, тебе известно? Да нет, откуда же тебе было знать. Мы разослали открытки о перемене местожительства, они придут на следующей неделе. Тебе понравится наше новое жилье, обожаю, оно мне нравится. И близко к центру.

— За ленчем поговорим, — сказал я, и тут вошел Дики.

— Ресторан «Савой», в час, — повторила Тесса.

При сумбуре, который царил у нее в голове, она могла напутать во всем, но не хотела, чтобы это случилось в отношении нашего ленча, и решила проверить себя. Увлечение любовными приключениями и тайными встречами — а это была стихия Тессы — предполагает в людях методичность и точность в назначении свиданий.

— Увидимся в ресторане, — сказал я и положил трубку.

— С кем это ты? — поинтересовался Дики.

Я хотел было ответить, что это не его дело, но поведал чистую правду:

— Тесса Козински, сестра Фионы.

— А-а, — сказал Дики. Насколько я в свое время понял со слов Фионы, у Тессы был короткий и бурный роман с Дики. Приглядевшись к выражению его лица, я понял, что это правда. — Мы знакомы. Приятненькая женщина.

Люди, которые впервые сталкиваются с Тессой Козински, обычно характеризуют ее иначе.

— Некоторые думают, что она секс-бомба, — сообщил я в порядке возражения.

— Я бы так не сказал, — сдержанно произнес Дики.

— Ты что-то хотел спросить?

— О Вернере. Куда его направить?

— Прямо в ресторан «Савой», — ответил я. — Мы встречаемся там за ленчем с Тессой.

— А я подумал, у тебя с деньгами туго, — сказал Дики.

— Вернер подойдет к кофе.

— Нет, лучше не надо. Лучше не за ленчем. Неудобное место для разговора.

— Это ресторан, не гриль-бар. Тесса никогда не встречается с друзьями в гриле «Савоя».

Тесса смотрелась потрясающе. Она выглядела моложе своих лет. Ей все шло. У нее была замечательная кожа, длинные светлые волосы, спускавшиеся ей на плечи. Доходы Джорджа, не говоря уже о вспомоществовании со стороны папаши, проглядывались в каждой детали ее костюма от «Шанель», сумочки от «Эрме» и туфелек от Шарля Журдана. Даже привыкший ко всему здешний официант повернул голову и посмотрел на нашу сцену экстравагантных объятий, поцелуев и вздохов, которые предшествовали посадке за стол.

Она сразу же сбросила туфли под столом, беззлобно выругалась и потерла ступни.

— Какой отличный столик ты выбрал, с видом на реку! Должно быть, тебя здесь знают.

— Нет, — честно признался я. — Я сказал, что знаю Джорджа, как ты и посоветовала.

Тесса сдержанно улыбнулась, словно привычной шутке. Меню она отбросила в сторону, даже не заглянув в него, и заказала себе камбалу-гриль, немного салата и дыню. Когда я выбирал вино, она обратилась ко мне:

— Пусть тебе не покажется ужасным мой выбор, но я хотела бы попросить тебя заказать бутылку «боллингера», дорогой. Мой доктор велел мне избегать красных вин и крепких напитков.

— Бутылку «боллингера», — сказал я официанту.

— Я видела Дэвида, — начала она и снова помассажировала ступню. — Он негодяй все-таки, правда?

— Собственно, мы никогда с ним не ладили, — ответил я.

— Конечно, негодяй. Ты просто не говоришь. Теперь подавай ему детей. Я думаю, ты послал его к черту?

— Мне не хочется, чтобы дети были с ним, — уклонился я от прямого ответа.

— Я не позволила бы, чтобы старая бестия дрессировала детей, — решительно заявила Тесса. — Он и мою жизнь испортил, и за то, что случилось с Фионой, я виню его.

— Да-а?

— Разве ты не слышал, говорят, что шпионы и предатели появляются на почве ненависти к родителям?

— Это просто расхожая теория.

— Мой отец — живое подтверждение правдивости этой теории. Ну кто бы мог представить, что бедная Фи будет работать на этих паршивых комми, не подтолкни ее на это Дэвид?

— В общем, детей я оставляю у себя, — сообщил я ей. — Мне будет трудно, но не труднее, чем было моему отцу.

— Молодец, Берни. Я надеялась, что ты так и скажешь, потому что я хочу помочь тебе — с твоего позволения.

Она посмотрела на меня с тем выражением непреклонности, которое так привлекало меня в ней. Ее нельзя было не сравнивать с твердой как алмаз Зеной. Но, несмотря на ее светский образ жизни и манеру не стесняться сильного слова, Тесса была весьма неуверена в себе. Иногда я спрашивал себя, а не являются ли все эти случайные романы попыткой поверить в себя — как другие находят лекарство от неуверенности в выпивке или зеркалах. Я всегда питал к ней некоторую слабость, хотя она меня часто и раздражала. То она казалась пустышкой, то вдруг в ней открывалось такое благородство души! Я считал, что в нее очень легко влюбиться, но про себя решил этого не делать.

Тесса сдержанно улыбнулась, а потом взглянула в окно. Вода в Темзе поднялась высоко и блестела, как масло. Река медленно двигалась к тому месту, где ее по частям проглатывал мост Ватерлоо.

— Я позволю тебе, Тесса. Я приму любую помощь, какую только смогу получить.

— Звонила я твоей матери. Она очень беспокоится за тебя.

— Матери всегда беспокоятся.

— Она сказала, что дети собираются обратно на Дьюк-стрит. Няня по-прежнему с ними, это очень хорошо. Она славная, просто чудесная. Даже не думала, что она такая. Ей там не очень сладко, в этом домишке твоей матери. Да, я приеду к тебе вместе с женщиной, которая убирает у нас, и мы все подготовим к их приезду. О'кей?

— Это очень любезно с твоей стороны, Тесса. Но я уверен, что и так будет все как надо.

— Ты все-таки мужчина и не имеешь представления, что нужно сделать в доме, когда туда возвращаются два маленьких создания. Нужно, чтобы комнаты были проветрены, чистая одежда приготовлена, еда запасена, чтобы были куплены овощи и фрукты, а в холодильнике имелось немного готовой еды.

— Пожалуй, ты права, — согласился я.

— Хм, конечно, права, дорогой. Ведь сами эти вещи не возьмутся из ниоткуда.

— Но у меня есть миссис Диас, — напомнил я ей.

Тесса рассмеялась.

— Миссис Диас! — Она снова засмеялась, упомянув миссис Диас, потом отпила шампанского и указала официанту взглядом, чтобы он еще налил нам. — Миссис Диас в этом деле так же нужна, как запасной сам знаешь что при женитьбе.

— Знаю что. Но Фиона всегда полагалась в таких случаях на миссис Диас.

— Потому что Фиона сама делала половину всей домашней работы.

— Разве? А я и не знал.

— Конечно, ты не знал. Мужчины разве знают что-нибудь! Факт остается фактом: тебе нужно, чтобы в доме был порядок и чтобы дети были с тобой. Тебе будет нелегко, Бернард, но я со своей стороны сделаю все, что смогу.

— Ты очень добра, Тесса.

— Я решила для себя, что детей он не получит. — Подошел официант и принес еду. Тесса подняла бокал. — Удачи тебе, Бернард. — Наклонившись в мою сторону, Тесса сказала: — Шампанское, настоящее французское шампанское, — не толстит. Какой у меня чудесный врач, который посадил меня на диету.

— Так приятно услышать добрую новость о шампанском. А не знаешь, дешевое испанское вино сильно толстит? — заодно поинтересовался я.

— Ой, только не надо мне говорить, как хорошо быть рабочим. Я уже слышала это сто раз. Давай вернемся к делу. В субботу утром я пришлю машину, чтобы она забрала из дома твоей матери няню с детьми. Джордж найдет и машину, и свободного водителя.

— Спасибо тебе. Ты ни о чем больше не хочешь поговорить со мной?

— Нет, нет, нет, — торопливо ответила Тесса. — Только о доме. Я приведу тебе его в порядок. Дай мне ключи от входной двери. Я знаю, у тебя на работе в твоем письменном столе лежат запасные.

— А есть там что-нибудь, о чем ты не знаешь? — спросил я.

Она протянула руку через стол и коснулась тыльной стороны моей ладони. От этого прикосновения у меня даже мурашки по коже пробежали.

— Я еще так многого не знаю, Бернард, — медленно произнесла Тесса. — Но всему свое время, правильно?

В три часа Вернер не прибыл. На ленч он не поспел и не выслушал от меня то, что хотел передать ему Дики. На самолете, которым он должен был лететь из берлинского аэропорта Тегель, обнаружились какие-то технические неполадки, а так как по послевоенным соглашениям самолетам германской авиакомпании не положено было летать между Берлином и Западной Германией, то рейс отложили, пока не подыскали другой самолет «Британских авиалиний». И наконец, когда самолет все же прибыл в Лондон, Вернера на борту не оказалось.

Не прибыл он и на следующий день. Я позвонил ему по его берлинскому телефону, но телефон не отвечал.

На третий день Дики рассылал угрозы и проклятья в адрес Вернера и высказывал самые мрачные подозрения.

— Наши в Берлине приготовили ему машину, — заунывно повторял Дики, — купили авиабилет, дали шоферу для передачи ему сто фунтов. Куда же, к черту, провалился этот человек?

— Возможно, есть какая-то уважительная причина, — пытался я хоть что-то сказать.

— Он все дело нам портит, — не унимался Дики. — Сегодня зам ГД интересовался Штиннесом. Ну что я мог ему сказать? Нет, ты подскажи мне, что? — Это был не просто риторический вопрос со стороны Дики, он встал и уставился на меня в ожидании моего ответа. Не услышав такового, он достал платок и поднес его к глазам, потом постоял немного, глубоко втягивая воздух, будто готовясь чихнуть, и высморкался. — Никак не могу отделаться от простуды, — пожаловался Дики.

— Пару дней дома посидеть — лучшее средство, — посоветовал я.

Он подозрительно посмотрел на меня, а затем произнес:

— Все к тому идет. Я начинаю думать, что где-то заразился.

— Дай Вернеру время до конца недели, а там начнем бить тревогу, мобилизуем все наши возможности и выясним, где же он.

— Ты Фрэнку Харрингтону не звонил?

— Звонил, но он только что вернулся в Берлин. И потом, Вернер не агент ведь его. У него нет даже его телефона.

— Ну да, только телефон Зены, — с сарказмом подметил Дики.

Столь едкие замечания в адрес вышестоящих сотрудников — не важно, заслуживают они того или нет, — Дики отпускал крайне редко. Я подумал, что он действительно заболевает.

Вечером, только я собрался уходить с работы, позвонил Вернер. Все уже разошлись: Дики ушел домой, Глория Кент ушла домой, моя секретарша ушла домой. Так что Вернер чудом застал меня на работе.

— Где ты, черт тебя побери, пропадал? — с неподдельным раздражением накинулся я на него. — Меня Дики задолбал тут из-за тебя.

— Прости. — Не хватало, чтобы он и не пытался оправдаться. — Но лучше всего тебе приехать сюда, и немедленно.

— А ты где? В Берлине?

— Нет, я в Англии. Я в этом хитром домике, который вы используете… Ну, на берегу моря, в Босхэме.

— В Чичестере? А что ты там делаешь, Вернер? Представляю, что сделается с Дики.

— Не могу рассказать. Звоню тебе из пивной. Тут ждут позвонить. Встретимся в том доме.

— Это же около семидесяти миль, и каких, Вернер. Терпеть не могу эту дорогу. Целый час тащиться, а то и больше.

— До встречи. Ты помнишь, как его найти?

— До встречи, — сказал я безо всякой радости в голосе.

Босхэм, который англичане — в силу давней привычки к конспирации, дабы запутать иностранцев, — называют «Бозем», представляет собой скопление старых и новых коттеджей, расположившихся на полуострове, зажатом с двух сторон приливно-отливными потоками. Здесь всегда увидишь яхты разных форм и размеров, потому что в окрестностях обосновалось множество яхт-клубов и яхт-школ. Есть тут пивные, заполненные всевозможным водоплавающим людом, а в них — часы, отбивающие склянки перед закрытием пивной. И тогда шумная ватага высыпает на улицу, рассаживается по машинам и тащит дальше свои яхты и катера.

Тот дом находился неподалеку от местной церквушки. Он был небольшой и аккуратный, обитый деревом и свежепокрашенный, покрытый ярко-оранжевой черепицей. Даже во время нынешнего падения спроса на недвижимость такие коттеджики для выходных дней, с видом на море и на яхты, держались в цене.

Лето прошло, но сегодня тем, кто гонял под парусами, повезло с погодой. И все-таки дувший с берега ветер был довольно-таки прохладный. Это я почувствовал, когда добрался до Босхэма и вышел из машины. Пришлось надеть пальто, которое я на всякий случай бросил на заднее сиденье. Уже смеркалось, и в воде отражались желтоватые огни окон. Несколько яхтсменов никак не хотели расставаться с сегодняшним погожим днем.

Вернер ждал меня, сидя за рулем «Ровера-2000», стоявшего возле самого дома. Он открыл дверцу машины, и я подсел к нему.

— Ну так в чем дело, Вернер?

— Черная девушка… Женщина, я бы сказал. Из Вест-Индии. Была замужем за американским летчиком, служившим в Германии. Разведена, живет в Мюнхене. Одно время очень активно занималась политикой, была ярой коммунисткой. Два года назад вдруг забросила политику, стала этакой тихой и респектабельной. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Была завербована КГБ?

— Очень похоже. На прошлой неделе приезжала в Берлин, на инструктаж. Как-то вечером я решил проследить за Штиннесом, заметив за столом, что он несколько раз поглядывал на часы. Потом я последил и за ней. Она приехала сюда.

Вернер улыбнулся. В детстве он был скаутом. Ему нравилось все связанное со шпионажем, как другим нравится гольф, женщины или коллекционировать марки.

— Кажется, мы с ней встречались, — предположил я вслух.

— Она сюда приехала, я сказал, — подчеркнул Вернер.

— Да, в Англию, я знаю.

— Сюда, — повторил Вернер. В руках он держал ключи от машины и даже постучал по баранке в такт слогам. — В этот дом.

— Как это? Это же конспиративная квартира СИС.

— Знаю, — сказал Вернер. — Я следил за ней, что и привело меня сюда. Я узнал этот дом, ты меня как-то присылал сюда. Давно это было. Я привозил сюда пакет документов для человека, которого держали здесь.

— Она сейчас в доме?

— Нет, исчезла.

— А ты внутри не был?

— Был. Но сразу выскочил. Там наверху труп.

— Этой женщины?

— Похоже, мужчины. Я не смог найти главный рубильник, поэтому не много разглядел, у меня только маленький фонарик.

— Что хоть за труп-то?

— Ставни там закрыты, дневной свет почти не проникает, и я к тому же не хотел оставлять следы в доме.

— Надо взглянуть, — решил я. — А как ты проник туда?

— Через кухонное окно. Что там делается, Бернард! Все в крови. На полу кровь. Боюсь, я оставил следы ног. Кровь на стенах, кровь на потолке.

— А что там произошло? У тебя есть какая-нибудь догадка?

— Похоже, тело находится там дня два. Пулевая рана в голове, от пули повышенной скорости. Ты знаешь, что от нее бывает.

— Надо все-таки посмотреть, — сказал я и вышел из машины.

Неподалеку раздавались голоса гуляк, выходивших из пивной. Как уже определил Вернер, окно на кухню открывалось без особого труда. Мое вторжение вовсе не выглядело, в противоположность моим намерениям, образчиком искусства такого рода. Вернер никак не прокомментировал следы грязи, оставленные моими ботинками на раковине, и неудачное движение локтем, в результате которого разбилась чашка, и я был благодарен ему за такую сдержанность.

Я впустил Вернера через дверь и прошел к распредщиту под лестницей. При свете ламп я увидел, что ничего в этом доме не изменилось с тех пор, как я был здесь последний раз. Здесь после своего бегства на Запад в течение довольно долгого времени, пока шли беседы и выуживание сведений, жил один ученый из Восточной Германии. Я тоже дежурил при нем. Чтобы скрасить скуку его пребывания здесь, ему разрешали иногда пройтись под парусом. Этот дом навевал мне счастливые воспоминания. После того раза здесь еще содержались два русских офицера военно-воздушных сил. Один из них потом вернулся в СССР. Несмотря на то что всех интернированных привозили сюда в машинах без окон, все-таки имелись опасения, что противник может обнаружить эту конспиративную квартиру.

Формально уже в течение нескольких лет дом не использовался для всякого рода перебежчиков, но бумажная машина ведомства разворачивалась так медленно, что средства на его содержание продолжали идти. Электричество было подсоединено, значит, за него исправно платили, платили и за уход за домом, потому что он выглядел чисто и опрятно. Налицо были и признаки того, что домом пользовались: в сушилке стояла посуда, а на полке на видном месте — продукты.

Я поднялся по лестнице в первую спальню, открыл дверь и включил свет. Все было как описал Вернер: бледно-зеленые в цветочек обои забрызганы кровью, еще больше крови на потолке, застывшая лужа крови на полу. На воздухе кровь потеряла свой ярко-красный цвет и стала коричневатой, а местами и черной.

Спальня была маленькой, здесь стояла односпальная кровать с наброшенным на нее покрывалом и разбросанными подушками, так что выглядела как софа. В углу стоял туалетный столик с большим зеркалом, в котором отражался распростертый на дешевом индийском ковре труп мужчины. Он, очевидно, до выстрела сидел на простеньком кухонном стуле, который валялся здесь же. Спинка стула, сделанная из неокрашенного дерева, была пробита пулей и выщерблена.

— Ты знаешь его?

— Да, — ответил я. — Это один из наших людей, стажер. Светлая голова. Его зовут Джулиан Маккензи.

На полу я увидел отблеск света, нагнулся и поднял поцарапанный пластмассовый кружок. Я узнал стекло от своей старой «омеги». Когда часы остановились, я положил их в конверт, но так и не отнес в ремонт. Интересно, откуда взялось здесь это стеклышко от часов?

— Ты знал, что он приходит сюда? — спросил Вернер.

Я выключил свет и плотно закрыл дверь, снова оставив убитого наедине с собой, и пошел заглянуть в следующую комнату. Это была тоже спальня, тоже с односпальной кроватью.

— Односпальная кровать, — задумчиво произнес я, пытаясь отогнать мысли от только что увиденной картины. — Кто бы мог подумать, что это был коттедж выходного дня. Обычно в таких коттеджах полно кроватей.

В углу стоял туалетный столик, на котором валялись рваные обертки, обсыпанный пудрой и испачканный высохшими каплями жидкости. На кровати лежала большая коробка из пластика. Я осторожно открыл ее и увидел электробигуди, после чего закрыл коробку и протер места, которых касалась моя рука. В корзине для мусора валялась целая коллекция пластиковых бутылок: из-под шампуня, увлажняющего крема, средства для ухода за волосами, краски для волос — и скомканные салфетки и вата. Другие следы пребывания человека я обнаружил в ванной комнате: длинные волосы в ванной, где кто-то — очевидно, женщина — мыл голову, и развешенные полотенца — на вешалках, чтобы поскорее высохли.

— Та-ак, — подал голос Вернер. — Не похоже на коттедж выходного дня. Больше смахивает на конспиративную квартиру.

В этот момент он спускался следом за мной вниз. Я решил осмотреть кухню.

— Ты не нашел, где тут хранится выпивка, когда заходил сюда?

— Этого здесь нет.

— Не будь идиотом, Вернер. На конспиративных квартирах всегда есть выпивка.

— Какая-то бутылка в холодильнике.

Вернер сел на стул, задом наперед, опершись локтями на спинку и подперев ладонями подбородок, и его черные глаза, поблескивающие из-под мохнатых бровей, уставились на меня, а лоб недовольно сморщился. Я раньше и не замечал, что Вернер такой громадный, а теперь, когда он расправил плечи и разбросал в стороны ноги, он казался мне прямо-таки борцом сумо.

Я пока что нашел в шкафу пару стаканов и достал из холодильника прямоугольную бутылку зеленого стекла с надписью «Bokma oude jenever». Бутылка явно появилась здесь в результате прогулки под парусами к голландским берегам. Не садясь, я налил себе и Вернеру. Тот вначале отмахнулся, но потом, когда я сделал несколько глотков, взял свой стакан, с подозрением понюхал его содержимое, отпил немного и скривил лицо.

— Бедный Маккензи, — сказал я.

Я не стал садиться, а с бутылкой и стаканом в руке ходил по комнате, осматривая картины, электроприборы, мебель и вспоминая проведенное здесь время.

— Говоришь, стажер? Он так и не научился, чего и когда опасаться.

— Та черная женщина была одета под медсестру. Она ехала вместе со мной в моей машине. Опаздывала на работу. Потом наставила на меня шприц. А я был скован ремнем безопасности. Я чувствовал, Вернер, что попал в дурацкую ситуацию. Но что я мог сделать?

— Она, наверно, спала во второй комнате. Там в шкафу висит одежда медсестры, лежит коробка с медицинскими инструментами, включая пару шприцев, и препаратами с неизвестными мне надписями.

— Мне она сказала, что с Ямайки. Они, видно, выбрали ее, потому что у нее британский паспорт.

Я сел и поставил стакан и бутылку на стол.

— Да, она проходила паспортный контроль вместе с другими владельцами британских паспортов.

— Но при чем тут этот дом, Вернер? Если она агент КГБ, то что ей делать на конспиративной квартире нашей конторы? У них есть свои для этого. Знать бы.

Вернер состроил физиономию, давая мне понять, что у него нет ответа на мои вопросы.

— Я послал Маккензи разыскать ее.

— Похоже, он ее нашел.

— Так ты говоришь, что следил за этой черной до этого места? И что потом?

— Я вернулся в Лондон. Зена тоже приехала в Лондон, на пару дней. И мне не хотелось оставлять ее одну. Она нервничает, когда остается одна.

— Сдохнуть можно, до чего ты потрясающий агент.

— Я не знал, что это так важно. — Вернер покраснел, а в голосе его прозвучал вызов. Это было явным признаком растерянности. — Откуда мне было знать, что так получится?

— Значит, ты вернулся сюда. И что дальше?

— Ее машины на месте не было. У одной из пивных я увидел «форд-фиесту», с радиотелефоном. Я понял это по антенне и другим деталям.

— Все правильно. Маккензи. Сейчас у нас никто не ставит стандартного оборудования для радиотелефона. Слишком заметно.

— Потом залез в дом, увидел труп, позвонил тебе — вот и вся история.

— Молодец, Вернер.

— Умница этот ваш Маккензи. Как он сумел выйти на нее? Ее не так просто выследить, Бернард. Что она такого сделала, что привело вашего парня сюда?

— Не знаю, Вернер.

— И он не позвонил тебе, не доложил, чем занимается?

— Что ты хочешь сказать, Вернер?

— А то, что ваш Маккензи был их человеком. Это единственное объяснение, которое подходит сюда. Он работал на КГБ. Поэтому он тебе ничего и не докладывал. Он помог им сделать все что нужно, а потом эта черная женщина утихомирила его.

— Правдоподобная версия, Вернер, но я с ней не согласен. Одного этого недостаточно, чтобы считать Маккензи агентом КГБ.

— Тогда как же он обнаружил ее? Случайно, что ли?

— Ты видел этот труп, Вернер. Жуткое зрелище, верно? Мы с тобой немало насмотрелись на такие вещи, однако ты весь позеленел, а мне понадобилось залить это чем-нибудь. Не думаю, что это женских рук дело. Представь себе: она стреляет, кровь летит во все стороны, крик смертельно раненного человека, она видит его агонию, стреляет еще раз, снова кровь, потом еще и еще… — Я провел ладонью по лицу. — Нет, я не думаю, что женщина способна на такое.

— Тогда, возможно, ты плохо знаешь женщин, — прочувствованно произнес Вернер.

— Ты имеешь в виду crime passionel[33]. Но это не тот случай, когда женщина застает любовника в постели с соперницей. Это хладнокровное убийство. Маккензи сидел на стуле посреди комнаты. Никаких намеков на сексуальные мотивы. Даже кровать не помята.

— Если это не та черная, то кто же?

— Это сделала не женщина, а мужчина. Возможно, не один. Его убил КГБ.

— Убивать своих людей? — не согласился со мной Вернер, продолжая придерживаться своей версии.

— Если КГБ завербовал Маккензи в Кембридже и потом он смог получить место в нашей службе, то они его так берегли бы. Они стали бы ждать, пока он не станет начальником. Разве таких убивают?

— Значит, если он был агентом КГБ, то ему стал известен какой-то секрет, из-за чего они были вынуждены убрать его.

— Маккензи не был выдающимся детективом, Вернер, чтобы выведать какой-то особый секрет. У него был острый ум и прекрасное образование, полученное в Кембридже. Он никакой не бывший сыщик, у него нет никакого опыта расследования, никакой практики, он не «натурализовавшийся» разведчик, как это можно сказать про тебя. И он никогда не смог бы выследить опытного агента КГБ, да еще вплоть до конспиративной квартиры. Его сюда просто заманили, Вернер. Кто-то подкинул ему информацию, на которую он клюнул.

— Почему?

— Это наша конспиративная квартира — тщательно хранимый секрет нашей службы. И эти мерзавцы из КГБ захотели нам показать, какие они умники.

— И для пущей важности еще и убить вашего стажера? — На Вернера мои доводы не производили впечатления. Он сделал еще пару глотков джина из своего стакана, потом посмотрел на него так, словно там была отрава. — Странный вкус у этой бурды. — Он прочел этикетку. — Oude jenever. Это тебе не шнапс.

— Голландия. Такой вкус и должен быть, — пояснил я. — Когда его впервые начали делать, то использовали в качестве лекарства.

— Крепко ты заболел, если тебе понадобилась такая дрянь, — сказал Вернер, отставляя стакан. — Значит, говоришь, намеренное убийство?

— Вот смотри, Вернер. Он сидел на стуле посреди комнаты. Убийца находился сзади. Пистолет был направлен в основание шеи. Так в царские времена «охранка» расстреливала большевиков. В двадцатые годы ЧК охотилась за белоэмигрантами в Париже и Берлине, и некоторые из них были убиты таким же образом. Во время гражданской войны в Испании сталинский НКВД посылал своих людей в Каталонию, и они убили таким же способом десятки троцкистов.

— А для чего КГБ потребовалось убивать его так театрально? И зачем приехала в Лондон эта черная женщина?

Я заколебался, не зная, отвечать или не отвечать. А пока думал, плеснул себе еще джина и выпил. Мне всегда нравился необычный солодовый привкус голландского джина, и сейчас мне было приятно ощущать, как огненная жидкость прокладывает тропинку к моему желудку.

— Ты должен мне сказать, — подталкивал меня Вернер. — Мы слишком глубоко завязли с тобой в этом деле, чтобы иметь друг от друга секреты.

— С ней Фиона известила меня, что позволит детям в течение года быть со мной, но чтобы я при этом помешал вербовке Штиннеса.

— Помешал?

— Не способствовал.

— Почему? Это ее личная инициатива или это ход КГБ?

— Не знаю, Вернер. Все время пытаюсь поставить себя на ее место и проследить ее ход мыслей. Фиона любит детей, Вернер, но хочет произвести впечатление на новых хозяев. Она отдала своим новым хозяевам всю свою жизнь — карьеру, семью, брак, верно? Она отдала Москве всю себя. Она детям так себя никогда не отдавала.

— Штиннес в этом деле не посторонний, — сказал Вернер. — Он инструктировал эту черную женщину, я видел их вместе.

— Не будем торопиться с выводами. Может быть, Штиннеса во весь план и не посвящали. Если они знают, что он видится с тобой, когда приезжает в западную часть, то, возможно, специально держат его в неведении.

Я снял очки и закрыл глаза ладонями, чтобы нагляднее показать, как его держат в неведении.

Я чувствовал себя очень уставшим. От одной мысли, что предстоит еще вести машину в Лондон, становилось не по себе.

Конечно, о существовании этого домика им рассказала Фиона. Что еще она им рассказала и что еще может рассказать? Наверху лежал убитый Маккензи, но я еще не успел в это поверить. Меня сковывало напряжение, и от выпитого я не почувствовал никакой расслабленности. От страха я чувствовал спазмы в животе и неприятный привкус во рту.

Внезапный грохот за окном заставил меня вскочить на ноги, но это всего-навсего один из гуляк налетел на мусорную урну. Я снова сел и взялся за свой стакан. На несколько секунд закрыв глаза, я понял: чего мне недостает, так это поспать. Вот высплюсь — и все будет иначе. И Маккензи будет жив, и Фиона будет сидеть дома и ждать меня вместе с детьми.

— Бернард, ты же не собираешься сидеть здесь всю ночь и осушать эту бутылку? Тебе ведь надо доложить по начальству.

— Проблема состоит в том, Вернер, что я ничего не доложил им про эту чернокожую женщину.

— Но ты же велел Маккензи найти ее.

— Неофициально, все это неофициально.

— Какой же ты осел, Берни. — Вернер всегда считал, что справился бы с моей работой лучше меня, и то и дело случалось нечто такое, что поддерживало в нем эту иллюзию. — Ой, какой же ты осел.

— Спасибо, что сказал.

— Сам же на свою голову находишь приключения. Ну почему ты не доложил?

— Я ехал на работу с решительным намерением сделать это. А когда приехал, вначале Брет стал нудить, потом Фрэнк Харрингтон стал разыгрывать из себя строгого папашу. Так я и не сказал.

— Убийство, Бернард. Сотрудника разведки. На конспиративной квартире. Явные следы КГБ. Этого так нельзя оставлять, Бернард.

Я поднял глаза на Вернера. Да, он четко обрисовал ситуацию. Несомненно, вот так ее планировали и те, кто разрабатывал в КГБ эту операцию. Единственно, чего они не могли предусмотреть, — что последствия их действий будут несколько иными, поскольку я никому ничего не скажу.

— Это еще не все, — продолжал я сообщать Вернеру подробности. — Эта черная женщина заставила меня ехать в лондонский аэропорт, и, когда мы туда приехали, в машину на заднее сиденье подсела Фиона. Я не мог посмотреть на нее, но это была несомненно она, на все сто. Ее-то голос я всегда узнаю. Что я сказал тебе насчет детей и Штиннеса — все это я услышал напрямую от нее. А черная при этом присутствовала и все слышала, так что, я думаю, это делалось с одобрения КГБ.

Я ожидал, что Вернер будет поражен моим сообщением. По крайней мере, я на его месте был бы поражен. Но он воспринял это весьма сдержанно.

— Я догадывался, что тут было нечто в этом роде.

— Как ты мог догадаться?

— Ты видел электробигуди в спальне? Это для того, чтобы изменить прическу. Потом, там было очень много косметики, причем такой, которую черные женщины не употребляют. Да еще краска для волос. Поэтому, когда ты не обратил на это моего внимания, я понял, что ты знаешь, что здесь была другая женщина. Это должна была быть Фиона. Она заехала сюда завить и покрасить волосы, чтобы стать неузнаваемой.

— А ты не так прост, Вернер, — с неподдельным восхищением промолвил я.

— Ты всерьез думаешь, что расследование смерти Маккензи не вскроет все прочие обстоятельства?

— Не знаю, Вернер. Но постараюсь, чтобы не вскрыло.

Вернер не отрываясь смотрел мне в лицо, пытаясь определить, испугался ли я. Я был напуган, но полон решимости держаться до конца. Мне очень хотелось, чтобы Вернер сменил пластинку, но он продолжал напирать.

— Когда Маккензи приехал сюда, он наверняка узнал Фиону. Это могло стать существенным основанием для его убийства, они не хотели, чтобы он докладывал об этом. Им хотелось, чтобы это сделал ты. А может быть, они не хотели, чтобы ты докладывал и чтобы в результате последствия этого были для тебя неприятными.

— Ну, мы в такие тонкости ударились. КГБ не отличается особой тонкостью.

— Ты должен тут все семь раз отмерить, — убеждал меня Вернер. — Твоя жена взялась за тебя с другого конца.

— На основании чего ты так говоришь?

— Берни, она знает, что не сможет склонить тебя к бегству. Что ей остается? Она делает следующий шаг из оставшихся в ее распоряжении: хочет создать у твоей конторы впечатление, будто ты уже перешел на их сторону. Таким образом она добьется, что тебя отстранят от оперативной работы и, может быть, вообще попросят из разведки…

— Потому что КГБ считает меня своим самым опасным врагом, — с насмешкой добавил я.

— Вовсе нет. Потому что своим самым опасным врагом тебя считает Фиона. Ты знаешь ее лучше, чем кто-либо другой. Ты знаешь, как она думает. Ты для нее препятствие, ты единственный человек, который способен понять, что она намеревается сделать.

Возможно, Вернер был прав. Я опасался, что Фиона воспользуется против меня знанием моих качеств, и точно так же, по-видимому, она испытывала боязнь, что я могу быть опасен для нее. Неприятность состояла в том, что наш брак дал ей знание всех моих слабостей, а я в этом плане ничего не приобрел.

— Вот поэтому у меня и нет настроения докладывать руководству. Они скажут, что это прямое доказательство, что на меня постоянно давят, начнут пытать меня вопросами, и я боюсь, что в конце концов расколюсь и расскажу им о встрече с Фионой в аэропорту. Потом меня отстранят от исполнения служебных обязанностей на время расследования. — Я закрыл бутылку и протер ее как следует, затем помыл стаканы и поставил их на место. Мне нужна была хоть какая-то деятельность, сидеть здесь и болтать стало невмоготу. — Ты видишь, что этот дом регулярно убирают. Кто-то увидит тело и сообщит куда надо. Так будет лучше, Вернер.

Но Вернер не уступал.

— Я сделаю все, что ты просишь, но считаю, что тебе надо пойти к высокому руководству и доложить им обо всем.

— Ты оставил после себя какие-нибудь следы? — спросил я Вернера.

— Оставил, но знаю какие.

— Посмотри-ка. — Я показал Вернеру стеклышко от часов. — Какая-то скотина специально оставила это рядом с трупом, чтобы оно попало к следователям.

— Я видел, как ты поднял это. Твое?

Я кивнул и положил стекло обратно себе в карман.

— Давай наведем после себя порядок и смотаемся отсюда, Вернер. Думаю, мы возьмем билеты на Берлин на утренний рейс. Тебя это устроит? Я теперь с большим удовольствием поотсутствую на работе.

Вернер взглянул на меня и кивнул. Я часто чертыхался, когда во время какой-нибудь запарки Дики не было на месте. И то, как я собирался отлынивать от работы и от проблем, коробило обязательного Вернера.

— Что у тебя еще есть? — с подозрением посмотрел на меня Вернер. — Чувствую, что ты не все сказал. Говори сейчас.

Он потер щеки, чтобы разогнать сон. Да, от Вернера не так просто скрыть свои мысли.

— Наша контора снова включает тебя в свою финансовую ведомость. Десять тысяч фунтов стерлингов под отчет. Регулярная ежемесячная выплата плюс расходы, связанные с работой. Вот так, Вернер.

Вернер надел на лицо маску абсолютной непроницаемости, которая должна была скрыть, что он очень рад.

— И что дальше?

— Наши хотят, чтобы ты совершил краткий разведывательный налет на Восточный Берлин и выведал о Штиннесе все что сумеешь.

— Например?

— Например, о его браке. Действительно ли он дышит на ладан. Что о Штиннесе говорят и думают. Правда ли, что он представлен к повышению, или это байки.

— И это все? — подчеркнуто насмешливо спросил Вернер. Лицо его оживилось, он задвигал губами, чтобы увлажнить их, словно они пересохли при мысли о риске. — А какие-нибудь советы насчет того, как мне добывать интимные сведения о сотруднике КГБ? Это вам не американская военная база в «день открытых дверей». У них там нет пресс-атташе, который раздает отпечатанные релизы и глянцевые фото, и ты можешь потом бесплатно помещать их где хочешь. Они не раздают там схем базы — на всякий случай, если посетитель заблудится.

Он достал джин и налил себе на большой глоток. Необходимость оказалась сильнее неприятия вкуса и запаха.

Я не стал спорить с ним. Он лучше меня представлял, какие трудности связаны с такой работой. А оба мы знали это куда лучше тех в лондонских кабинетах нашего департамента, которые ставили визы на отчетах.

— Сделай, что сможешь, — только и сказал я. — Возьми деньги и сделай, что сможешь.

— Если смогу, то не много, — произнес Вернер.

— Да и денег не много, — успокоил его я. — Так что не делай глупостей.

Вернер осушил стакан и надел на себя еще одну из своих непроницаемых масок. Я понимал, что он боится.

Обратно в Лондон я ехал под фортепианные концерты Моцарта в исполнении Ингрид Хеблер. Я включил магнитофон погромче, чтобы отвлечься от бесконечного круговорота одолевавших меня мыслей и версий. Не будь я таким уставшим и менее поглощенным думами о смерти Маккензи, я вошел бы в дом с большей осторожностью. Что могло бы служить лучшим предупреждением, чем приоткрытая крышка почтового ящика — оттого что кто-то резко толкнул дверь, открывая ее? Но на этот раз это обстоятельство меня не насторожило. Я вошел в дом и увидел, что на всем первом этаже горит свет.

Я прошел переднюю, гостиную — никого. Толкнул дверь в кухню — и замер: в полутьме маленькой кладовой угадывалась фигура человека. Я дотронулся до рукоятки пистолета в кармане.

— Кто здесь? — окликнул я.

— Бернард, дорогой. Я не знала, дома ты или нет.

— Тесса! Как ты попала сюда?

— Бернард, ты же сам дал мне ключи, ты что, не помнишь?

— А, да, конечно.

— А я тут кладу замороженный суп и рыбное филе в морозильник, дорогой. Ведь дети уже завтра будут здесь. Или ты забыл?

Она говорила со мной, слегка повернув голову. Теперь я стал различать ее в темном закутке. Она нагнулась и копошилась в холодильнике, отчего ее длинные волосы падали ей на лицо. На потолке кладовой зажигались и гасли звезды — отблески бриллиантов на руках Тессы. От смешения холодного и теплого воздуха возле ее лица парило легкое облачко.

— На время вылетело из головы.

— Я говорила по телефону с няней. До чего же она хорошая! Но надо, чтобы у нее под рукой была еда для детей. Ты же не захочешь, чтобы она ходила по магазинам и оставляла детей одних? А по магазинам она таскать их не будет.

— Это очень любезно с твоей стороны, Тесса.

Она положила последний брикет и захлопнула дверцу морозильника.

— А как насчет выпить чего-нибудь? — спросила Тесса, отряхивая с ладоней кристаллики льда.

На Тессе был сарафан из хлопчатобумажной ткани, а под ним — ярко-розовая блузка, которая ей очень шла при ее светлых волосах.

Я взглянул на часы: было около полуночи.

— А чего бы ты хотела, Тесса?

— Я, кажется, видела бутылку шампанского в холодильнике. Или это для тет-а-тет с этой величественной Глорией?

— Как быстро разносятся новости, — отметил я вслух, доставая шампанское, бокалы, ведерко. Потом я достал коробочку со льдом и выложил ее содержимое в ведерко, поставил туда бутылку.

— Это так красиво, когда в доме есть хорошее ведерко для шампанского, — сказала Тесса. — Я тебе говорила, что Джордж купил ведерко из чистого серебра и его кто-то увел?

— Украли? Кто же?

— Мы так и не узнали, дорогой. Он устраивал приемчик для своих клиентов, и какой-то мерзавец стянул ведерко. Интересно, знал он, что оно из чистого серебра, или так взял, шутки ради? А об этом экзотическом создании, которое ты водил к Дики, мне все рассказали, как же. Я тут как-то попила кофейку с Дафни.

— С Дафни Крайер? Я думал, вы с Дафни… То есть, я считал…

— Ой, брось ты, Бернард, дорогой. Ты думал, что мы с Дафни должны друг другу вцепиться в глотку, из-за того что у меня был маленький роман с Дики?

— Да.

Все мое внимание в этот момент было приковано к пробке. После некоторой борьбы я справился с ней, пробка с шумом вылетела, и я дал пролиться небольшому количеству, прежде чем разлить по бокалам.

— Дафни не из тех, дорогой. Она приятный человек. Стала бы я, если б знала, что Дафни будет страдать.

— И она не страдала?

— Конечно нет. Дафни считает это милой забавой.

— Почему же она считает это забавой, если у тебя был роман с Дики?

— Роман? Как красиво звучит! Какой роман, дорогой? Разве с Дики может быть роман? У него с самим собой роман, нескончаемый. Это такая любовь! Какая женщина может тягаться с первой и единственной любовью Дики к самому себе?

— И что же у вас было? — спросил я, протягивая ей бокал.

— Так, причуда, каприз. Нашло — и все. И за пару недель испарилось.

— А Фиона говорила, что три месяца.

— Это не так.

— На такие вещи у Фионы та еще память. Я тоже уверен, что три месяца.

— Ой, три так три. Хватит тебе об этом. Три месяца — как долго! Не думаю, что Дафни переполошилась из-за этого. Она знала, что я не собираюсь бежать с Дики. Ты можешь представить себе меня с Дики? Ну а теперь Дафни взяла его под каблучок.

— Ты думаешь?

— Знаю, дорогой, и еще как. Он теперь поджав хвост ходит, деваться некуда. Шаг в сторону боится сделать. Даже цветы покупает Дафни. Ммм, какое чудесное шампанское! Я говорила тебе, что доктор посадил меня на особую диету? Много шампанского, но никакого другого алкоголя, никакого сахара и жиров. — Она повернула бутылку этикеткой к себе. — «Боллингер», и какого года! Это мое любимое шампанское. Какой ты стал экстравагантный! Это все Глория?

— Замолчи ты насчет Глории! — не выдержал я. — Эта бутылка «боллингера» — последняя из той упаковки, что ты нам подарила к Рождеству.

— Какая же я дура, — расстроилась Тесса. — Надо же, как неприятно.

— Тесса, ты очень добра. И спасибо, что принесла еду детям, — подняв бокал, произнес я в порядке тоста и выпил за нее.

— Это еще не все, — сообщила Тесса, которой хотелось, чтобы ее похвалили, как ребенка. — Я убралась в детской, принесла несколько новых игрушек и покрывала на кроватки — с огнедышащими драконами. И подушечки. Сходи посмотри, Бернард. Жалко, они не делают такие для взрослых, я и себе купила бы на кровать. А ты, дорогой?

— Раз уж речь зашла о кровати…

— Я не даю тебе лечь спать, Бернард? Ты действительно выглядишь очень усталым. Извини, что я пришла так поздно, но я не могла портить партнеру партию в бридж. Мы играли до начала двенадцатого, а он как раз продает эту замороженную еду, оптовик, это я у него взяла. Он держал это в машине, в коробке с искусственным льдом. Так что не беспокойся за качество.

— Я и не беспокоюсь.

— Можно, я еще плесну себе шампанского? — спросила Тесса и, не дожидаясь ответа, поухаживала за собой. — Ой, много. Тебе добавить? И домой пойду.

— Да, налей, Тесса. Спасибо.

Мы выпили. И вдруг Тесса спросила, словно только что увидела меня:

— Бернард, где ты был, дорогой? Ты выглядишь просто ужасно.

— Работал. Что тебе не нравится во мне?

Тесса не спускала с меня глаз.

— Ты похож на больного, дорогой. Ты так изменился. Если бы эти перемены не произошли на моих глазах, я не поверила бы. За пару дней ты постарел на десять лет, Бернард. Нет, может, ты заболел?

— Да брось ты, Тесса.

— Я серьезно спрашиваю тебя, дорогой. Ты как будто напуган чем-то. Может, ты на машине чего натворил? Сшиб кого-нибудь или что-то в этом роде?

— Ну что ты.

— Пару лет назад с Джорджем случилась дорожная неприятность, так он за ночь поседел. И выглядел вроде тебя, дорогой, весь зеленый был.

Я взял бокал и бутылку и предложил:

— Если мы собираемся прикончить эту бутылку, тогда давай посидим и поговорим в комфорте. — Я встал и пошел в гостиную, Тесса последовала за мной. Там я зажег свет, и мы сели. — Просто немного устал — вот и все.

— Понимаю. Вся эта история с Фионой любого вымотает. А теперь еще мой папочка, задница этакая, затеял дело с детьми. То одно, то другое. И финансовые проблемы наверняка не дают покоя. Папа говорит, что ты продаешь дом. Это правда?

Тесса тоже выглядела несколько усталой. По крайней мере, она явно была не в обычном своем приподнятом настроении. Волосы закрывали лицо, и она не убирала их, словно ей хотелось спрятаться за ними, словно это ребенок, играя в прятки, спрятался за штору.

— Пока что нет.

— Держись за дом, Бернард. Папочка говорит, что он слишком велик для тебя. У тебя милый маленький домик. Тебе нужно сделать еще комнату для игр и спальню. Если няне не понадобится спальня побольше, то надо сделать ей какую-нибудь гостиную.

— Твой отец говорит, что дом велик, потому что он хочет взять детей в Лейт-Хилл.

— Знаю. Я сказала ему, что это глупая идея. — Лицо у нее задергалось, и я подумал, что она сейчас заплачет, но Тесса поднесла к лицу руки, костяшками пальцев сильно надавила на щеки, и это помогло ей восстановить прежнее выражение лица. — Да он ни за что не выдержит детских криков и шума. Ты можешь представить его читающим им книжки на ночь?

— Нет, — ответил я.

— Ему дети нужны просто для полноты картины. Как старые доспехи в большом зале или эта странная библиотека, в которую он собирает первые издания и никогда в них не заглядывает — за исключением случаев, когда приходит оценщик, чтобы возобновить страховку. А потом ходит и хвастается в своем клубе, какое выгодное вложение капитала он сделал.

— У него, наверно, есть и добрые намерения, — сказал я просто потому, что Тесса была сильно расстроена, а вовсе не потому, что был способен сейчас на какие-то путные мысли.

— Только он их слишком хорошо прячет, — добавила Тесса и рассмеялась, словно стряхивая с себя накопившуюся досаду.

Она встала, подошла и взяла бутылку, налив шампанского себе и мне, а затем снова вернулась на софу. Она сбросила туфли, оперлась локтем на валик и подобрала под себя ноги.

— Ты не хочешь позвонить Джорджу? Он знает, где ты?

— На оба вопроса я отвечаю «нет», — ответила Тесса. — А на следующий вопрос могу ответить, что ему все равно.

— У вас как — все нормально с Джорджем?

— Джордж больше меня не любит. Он ненавидит меня. Он ищет способ, как бы избавиться от меня и завести себе другую.

— У Джорджа кто-нибудь есть? Он гуляет от тебя?

— С абсолютной точностью сказать не могу. Секс — это вроде преступности. Только один процент — это мотивы, а девяносто девять — подвернувшийся случай. — Она сделала глоток. — Я его не виню, что мне его осуждать? Я самая плохая жена, которая может достаться мужчине. Джордж всегда хотел иметь детей. — Она поискала в сумочке носовой платок. — Ой, только не смотри на меня так, не бойся, я не собираюсь тут рыдать и плакать. — Но, несмотря на уверения, она приложила платок к глазам и, казалось, вот-вот разревется. — И зачем я вышла за него?

— И зачем?

— Сделал предложение — вот и вышла.

— Наверняка не он один делал тебе предложение.

— Джордж сделал в тот момент, когда я была в расстроенных чувствах, в тот момент, когда я внезапно захотела выйти замуж. Тебе этого не понять, с мужчинами такого не случается. Мужчины женятся, чтобы обрести покой и комфорт. Они никогда не испытывают страха, что вдруг никогда не женятся, а у женщин это бывает.

Я не думал, что Тесса способна на сильные переживания.

— Откуда ты знаешь, что у Джорджа кто-то есть? Он говорил тебе?

— Жене можно этого не говорить, она и так знает. Для меня очевидно, что он не любит меня. Кто-то у него есть. Конечно есть. — Она вытерла глаза, часто захлопала ресницами и только потом взглянула на меня, изобразив бодрую улыбку. — Он едет с ней в Южную Африку.

— Женщины обычно склонны придумывать, будто мужчина имеет другую, — сказал я. — Если он не говорил тебе ничего, то, может, никого у него нет.

— Возможно, Джордж начал ненавидеть всех женщин — ты это хочешь сказать? И что он просто хочет пожить в мире и покое и от меня подальше? Подальше от женщин вообще? Пить и гулять со своими друзьями — компаньонами по бизнесу?

Именно такая мысль пришла мне в голову.

— Нет, — ответил я ей. — Конечно нет. Просто Джордж очень поглощен работой, он всегда таким был, ты же знаешь. К тому же наша экономика так и не пошла пока на подъем, вопреки ожиданиям. Возможно, у него все мысли сейчас в делах.

— Вы, мужчины, всегда поддерживаете друг друга.

— Я ведь почти не знаю Джорджа, но он мне всегда казался приличным малым. Однако ж ты сама довела его, Тесс. Это не каждый выдержит. Я в том смысле, что ты не слишком ограничивала себя насчет кое-каких приключений, ты согласна?

— И все-таки представь себя на месте Джорджа: ехать куда-то за тысячи миль, а меня оставлять здесь. Возможность лучше не придумаешь. Не хватало портить дело и брать с собой жену. Я думаю, женщины есть повсюду. Их можно арендовать почасно. И дюжинами. Женщины доступны везде — от Ледовитого до Тихого, от Персии до Пекина.

— Да, женщины доступны везде, но более-менее счастливые браки случаются редко.

— Я была дурой, Бернард. Джордж всегда был хорошим мужем. Никогда не поднимал шума из-за денег. И до прошлой недели я даже не представляла его с другой женщиной.

— Что же такое случилось на прошлой неделе?

— Я тебе не говорила, что он ездил в Италию, на завод «Феррари»? Он там был не первый раз, и я знала отель, в котором он останавливается. Ну и вот, я позвонила туда и спросила, у них ли остановился мистер Козински. Девушка на коммутаторе ответила мне, что мистера и миссис Козински нет в номере, но во второй спальне апартаментов находится еще один джентльмен, который занимает эту спальню, и я могу поговорить с ним, если пожелаю, или передать что-то.

— Ну и ты поговорила с этим «джентльменом»?

— Нет, я испугалась и повесила трубку.

— А что это был за человек?

— Кто-то с завода или, пожалуй, генеральный менеджер Джорджа. Он время от времени ездит с ним.

— И ты разобралась с Джорджем?

— Я провела небольшое испытание. Джордж едет по делам в Южную Африку, а я никогда там не была и поэтому говорю ему, что хотела бы поехать с ним. Он этак странно взглянул на меня и отвечает, что все, мол, уже обговорено и он ничего не будет переиначивать и поедет один.

— И все?

— Он едет с женщиной, наверняка, это ж очевидно, он берет ее с собой в Южную Африку.

— Он ведь часто ездит по делам. И что же, он все время, по-твоему, берет с собой женщин?

— Не знаю. Я почти не ездила с ним. Это ужасно скучно встречаться с торговцами автомобилями. Они мне и дома-то надоели. У них только и разговоров что о сроках поставок, рекламе, размерах прибыли, о ралли и гонках «Гран-при». Бернард, ты когда-нибудь ходил на гонки?

— Вроде нет, что-то не припоминаю.

— Значит, не был. Потому что если бы ты хоть раз сходил, то никогда не забыл бы. Джордж раз взял меня в Монте-Карло. Я думала, что это будет приятным развлечением. Джордж снял номер в «Отель де Пари». У меня в Монте-Карло живет с семьей подружка, мы с ней учились в школе. Я поняла, что сделала ошибку, приехав на эти гонки, уже когда позвонила подруге. Дома оказалась их домработница, которая сообщила мне, что вся их семья покидает город, когда начинаются гонки. Шум такой, что глохнешь. Гонка продолжается днем и ночью, это кажется бесконечным, дорогой. Я закладывала уши подушками, не знала куда деться.

— Ты что же, так и просидела всю гонку в отеле?

— За кого ты меня принимаешь, Бернард? Джордж купил самые хорошие места. Но началась эта чертова гонка, прошло минут десять — и уже невозможно определить, кто из них первый, а кто последний. Единственное, что ты видишь, — это мелькание этих вонючих машин перед глазами. Задыхаешься от выхлопных газов и глохнешь от ужасного шума. Хочешь попасть в свой отель — упираешься в полицейского. Таких ослов в полиции больше нигде не увидишь. Они словно ждут этого события, чтобы получить возможность покричать на людей, покомандовать, потолкать их. Так что, Бернард, не думай туда ездить, это такой ужас!

— Я так понял, что это была последняя деловая поездка Джорджа, в которой ты участвовала.

— Ты правильно понял, дорогой, — произнесла Тесса и взглянула на меня своими большими голубыми глазами.

— И теперь, стало быть, ты убеждена, что Джордж подыскал леди, которой нравится шум и выхлопные газы и которая считает полицейских Монако самыми приятными в мире.

— Получается, что да. Мать вечно говорила мне, что я должна ездить за ним повсюду. Мамочка никогда не спускает глаз с Дэвида. Ей так не понравилось, что Джордж у меня ездит один. Мать говорит, что с этого и начинаются проблемы.

Тесса закрыла лицо руками и заплакала, но очень сдержанно. Мне было жаль ее. Сейчас она не притворялась. Тут была и боль покинутой женщины, и самая настоящая безнадежность.

— Тесса, на этом жизнь не кончается.

— Мне даже не с кем выговориться, — сказала Тесса, всхлипывая. — После исчезновения Фи ты остался единственным человеком, с которым я могу поговорить.

— У тебя же сотни друзей.

— Назови хоть одного.

— Брось, у тебя действительно много друзей.

— Это ты так мягко называешь любовников, Бернард? Любовники — это не друзья. По крайней мере мои. Мужчины в моей жизни никогда не были мне друзьями. Все мои любовные приключения — это так, шутки… Детские шутки. Глупые выходки, ни одну из которых нельзя принимать всерьез. Пара часов в постели, где-нибудь в шикарном номере отеля, уик-энд в загородном домике с людьми, которых я почти не знаю, страстные объятия в лыжных шале, быстрые свидания в автомобиле… Вспышка страсти — а потом все бесследно исчезает. И оба знают, что так и должно быть. И — прощай, дорогой, и больше меня не вспоминай.

— Ты всегда казалась такой довольной жизнью, Тесса.

— Я и была довольной, дорогой. Счастливая, самодовольная Тесса, веселая, всегда готовая пошутить насчет своих любовных похождений. Но так было, пока у меня был Джордж, пока у меня был человек, к которому я могла вернуться. Сейчас у меня нет дома, в котором меня ждал бы Джордж, мне некуда идти.

— Ты считаешь…

— Ты чего так перепугался, Бернард? Я же не буквально говорю, дорогой. Это вовсе не значит, что я переезжаю к тебе. Ой, посмотрел бы ты на себя, на тебе лица нет…

— Я вовсе не то хотел сказать, — остановил я ее. — Если ты уйдешь от Джорджа, то можешь воспользоваться комнаткой, в которой жила моя мать, когда приезжала к нам. Она не слишком комфортабельна, но там есть кровать…

— Конечно, это не особо какой комфорт, дорогой. Ее сделали для твоей матери, на случай погостить у вас. Ужасная, темная, тесная — как раз для свояченицы, которая надумала остановиться здесь и может задержаться надолго.

Тесса переключила внимание на бокал с шампанским, наблюдая, как поднимаются пузырики, и водя пальцем по запотевшему стеклу.

— Создается впечатление, что тебе очень хочется пожалеть себя.

— А почему бы мне себя не пожалеть, дорогой? Мой муж во мне больше не нуждается, а человек, которого я всегда любила, то и дело смотрит на свои новенькие часики и позевывает.

— Поезжай домой к Джорджу и скажи, что ты любишь его, — посоветовал я. — Вдруг все снова встанет на свои места.

— Теперь я знаю, кто дает в газетах советы одиноким. Это, оказывается, я тебя читаю каждую неделю.

Я достал бутылку из ведерка и разделил остатки шампанского на двоих. Вода с бутылки стекла мне за рукава, Тесса улыбнулась. Сейчас ее улыбка была очень естественной.

— Я всегда восхищалась тобой, Бернард. Впрочем, ты ведь знаешь об этом, правда?

— Тесса, давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз. А пока что давай решим: ты сама можешь вести машину или мне вызвать такси?

— В бридж-клубе не держат алкоголя, что очень плохо. Так что я сейчас трезвее некуда. Я сама поеду домой и оставлю тебя в покое.

— И поговори с Джорджем. Вместе вам легче будет разобраться в ваших делах.

— Какой ты милый, — ответила мне Тесса. Я помог ей надеть ее красивое замшевое пальто, которое она использовала, когда садилась за руль, и Тесса наградила меня поцелуем. — Ты единственный человек, с которым я могу поговорить. — Тесса улыбнулась. — Я буду здесь, когда приедет няня с детишками. Ты занимайся своими делами, не беспокойся.

— Утром я лечу в Берлин.

— Безобразие, Бернард. Тебя не будет здесь, когда приедут дети?

— Нет, не будет.

— Ладно, не беспокойся. Я поеду к Глорьетт и куплю там шикарный шоколадный торт с надписью «От любящего папы» и скажу им, что тебе очень жаль, что пришлось уехать и ты не смог встретить их.

— Спасибо, Тесса.

Я открыл ей дверь на улицу, но Тесса не торопилась уходить. Она повернулась ко мне и сказала:

— Той ночью мне приснилась Фиона, как будто она звонит мне, а я спрашиваю, не из России ли она звонит, а она отвечает, что не важно откуда. А тебе она когда-нибудь снится, Бернард?

— Нет, — отрезал я.

— Сон был как живой. Она сказала мне, чтобы я подъехала в аэропорт, только чтобы никому не говорила. И чтобы привезла кое-какие фото.

— Фото?

— Да, фотографии детей. Нелепость, конечно. Фиона наверняка взяла с собой фотографии детей, когда уходила. И вот в этом сне ей отчаянно хотелось получить фотографии детей. И она кричала в трубку так, как это было в детстве, когда она хотела добиться своего. Проснись, кричала. Настолько странный сон, он меня так расстроил. И твои фотографии ей тоже были нужны.

— Какие мои?

— Это же был сон, дорогой. Фотографии какие? Те, что она оставила у меня дома, когда заезжала пару месяцев назад. Она забыла их. Только что сделанные фото — для паспорта, я думаю. Плохие, темные фотографии. И, значит, фотопортреты детей. Чего только не увидишь во сне! Надо же, такие тривиальные вещи.

— А какой аэропорт?

— Ты о чем?

— Какой аэропорт был во сне? В какой аэропорт она просила тебя подъехать?

— А-а. Хитроу-2. Не принимай близко к сердцу, Бернард. Если б я знала, лучше б не говорила. Представь себе, на меня это тоже очень подействовало. Это было уже под утро, и как будто бы телефонистка спрашивает меня, не соглашусь ли я ответить на телефонный звонок из Босхэма с оплатой за мой счет. Я тебя спрашиваю, дорогой, из каких тайников моей черепной коробки выплыл этот Босхэм? Я ведь там никогда не была. — Тесса рассмеялась. — Джордж очень рассердился на меня, когда я разбудила его и рассказала об этом. А он говорит, что если бы телефон действительно звонил, он услышал бы. И тогда я поняла, что это действительно было во сне. Представь себе, часто бывает и так, что телефон звонит, а Джордж не слышит, особенно если он накануне погулял в своем клубе. В тот раз он вечером пришел здорово подшофе.

— Я на твоем месте постарался бы забыть об этом, — посоветовал я. — Мало ли что может присниться во сне, особенно после всех этих событий и переживаний?

Она кивнула, я пожал ей руку. Предательство сестры крепко на нее подействовало. Для нее — как и для меня — это было предательством личным, и этот факт потребовал от нее переоценки всех их отношений. Ей пришлось и на себя посмотреть совершенно иными глазами. Тесса взглянула на меня так, словно понимала, что творится в моей голове, и словно мы были повязаны общим секретом.

— Забудь об этом, — снова настойчиво посоветовал я.

Мне не хотелось, чтобы Тесса излишне волновалась и, применительно к практике, чтобы она не пыталась выяснить, действительно ли ей звонили из Босхэма. Если она так сделает, то у следствия возникнет множество вопросов к ней, а мне хотелось бы избежать этого. Я понял смысл действий Фионы. Если счет за разговор не будет выписан на дом в Бошеме, то ее сестра не окажется вовлеченной в следствие.

Я поцеловал Тессу и посоветовал ей следить за собой и своими действиями. Меня вовсе не обрадовало сообщение, что Фионе нужны мои фотокарточки на паспорт. Она явно не поставит их в изголовье кровати.

Я стоял и смотрел, как Тесса садится в свой серебристый «фольксваген», опускает стекло, чтобы послать мне воздушный поцелуй. На основании того, как она пару раз включала и выключала фары, потом сигнал поворота, как выбиралась со стоянки, я усомнился в правдивости ее слов насчет отсутствия алкогольного в бридж-клубе.

Когда я стал подниматься наверх, то вновь увидел распростертое тело Маккензи и обои, забрызганные его мозгами. Это было уже похоже на галлюцинацию. Даже когда я зажег свет в спальне, я увидел его на короткий миг так же явственно, как любой другой материальный предмет вокруг меня. Это было результатом и шока, и выпитого, и усталости, и волнения. Бедный парень, думал я, это ведь я послал его на смерть. Будь он опытным работником, я бы так не мучился сознанием собственной вины, но Маккензи только вырос из детского возраста, в наших шпионских играх он был совсем новичок. Я чувствовал себя очень виноватым. Чувство подавленности замедляло мою реакцию на окружающее. Я непроизвольно вздрогнул. Даже самому себе я боялся признаться, что здорово напуган. Образ Маккензи вдруг исчез, и я увидел самого себя. Чувство вины перерастало во мне в страх. Часто человек так сопротивляется чувству страха, что оно может проникнуть в него только в преображенном виде. И чувство вины — его излюбленная личина.

Было время, когда дом Лизл Хенних казался гигантским. В детстве мне каждая ступенька этой большой лестницы представлялась горой. Восхождение по этой горной гряде требовало от меня сверхъестественных усилий, и после покорения каждой из этих вершин мне была необходима кратковременная передышка. Теперь эту гряду с таким же превеликим трудом покоряла фрау Лизл Хенних. С лестницей она теперь справлялась, только если у нее наступал пик формы. Я смотрел, как она медленно переставляет ноги, направляясь в «салон» к своему огромному раззолоченному креслу-трону, заложенному бархатными подушечками — чтобы ей удобнее было сидеть, не подвергая нагрузке страдающие от артрита колени. Она была в весьма преклонном возрасте, но крашеные каштановые волосы, большие глаза и тонкие черты сморщенного лица затрудняли точное определение ее возраста.

— Бернд, — назвала она меня по имени, которым меня звали здесь со школьных лет. — Бернд, прислони мои палки к креслу, чтобы я сразу нашла их, когда понадобятся. Если б ты знал, как это плохо быть привязанным к ним. Без них я просто пленница этого проклятого кресла.

— Да они там и стоят, — сообщил я ей.

— Ну-ка, поцелуй меня. Поцелуй, — капризно приказала она. — Неужели ты забыл свою тетю Лизл? И как она качала тебя на руках, забыл?

Я поцеловал ее. Три дня я сидел уже в Берлине, ожидая возвращения Вернера из краткого «разведпоиска» в Восточный сектор, но каждый день Лизл встречала меня, будто после вековой разлуки.

— Хочу чаю, — тем же капризным тоном заявила она. — Отыщи эту несносную девицу Клару и скажи ей, чтобы принесла чаю. Можешь попросить и себе, если хочешь.

В ней всегда жила эта аристократическая манера капризно приказывать. Она осмотрелась вокруг себя, чтобы удостовериться, что каждая вещь находится на своем месте. Эту дубовую резную мебель ручной работы и люстру, спрятанные в сорок пятом году в угольный подвал, приобрела еще мать Лизл. Еще когда Лизл была ребенком, это помещение изобиловало кружевами и вышивкой, как это и подобает зале, в которой собирались дамы после обеда, теперь здесь находится стол регистрации отеля. В этом же «салоне» мать Лизл устраивала чаепития для знатных берлинских дам. В погожие летние дни широкие окна открывали настежь, а с балкона открывалось зрелище: гвардейцы-гренадеры кайзера Александра возвращаются в свой лагерь под музыку возглавляющего шествие военного оркестра.

А первой назвала это помещение «салоном» Лизл, она стала собирать здесь талантливых молодых архитекторов, художников, поэтов, писателей и некоторых нацистских политических деятелей. Не говоря о семи темнокожих велосипедистах, которые выступали во «Дворце спорта»: они пришли сюда однажды вечером вместе с танцовщицами, которые давали эротическое представление в одном из самых неприличных «танцбаров» Берлина. Потом они вместе носились по дому в поисках свободных спален. Многие по-прежнему присутствовали здесь — берлинские знаменитости того времени, получившего название «золотых двадцатых». Они толпились на стенах салона, улыбаясь и глядя с коричневых фотографий. На снимках можно было прочесть надписи, исполненные чувств, которые выражали характер того безумного десятилетия, предшествовавшего «Третьему рейху».

На Лизл было зеленое шелковое платье, волнами спадавшее с ее крупной бесформенной фигуры до самых туфель, остроносых и полосатых.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросила Лизл.

В дверях показалась Клара — «несносная девица», которой было лет шестьдесят и которая работала у Лизл около двадцати лет. Клара кивнула мне и, нервически улыбнувшись, тем самым дала мне понять, что слышала о требовании Лизл принести чаю.

— Мне надо увидеться с Вернером, — ответил я.

— А я надеялась, что ты поиграешь со мной в карты, — обиженно сказала она, потерев беспокоившее ее колено и улыбнувшись мне.

— Я бы с удовольствием, Лизл, но мне очень надо увидеть его, — попытался оправдаться я.

— Понятно, тебе не хочется играть в карты с тетей Лизл, все ясно. — Она подняла глаза, и в свете ламп я заметил искусственные ресницы и слои краски и пудры на лице. Она прихорашивалась, выходя на люди. — Это ведь я научила тебя играть в бридж. Тебе было тогда девять-десять лет. Тогда тебе нравилось играть со мной.

— Я и сейчас бы с удовольствием, — запротестовал я, но неискренне.

— Здесь находится очень симпатичный молодой англичанин, мне хотелось бы познакомить тебя с ним. И старый герр Кох приезжает.

— Если бы мне не нужно было встретиться с Вернером, я действительно с удовольствием провел бы вечер с вами.

Лизл укоряюще улыбнулась. Она знала, что я терпеть не могу карты. А радужная перспектива познакомиться с «очень симпатичным молодым англичанином» по своей привлекательности могла соперничать только с возможностью провести вечер под сто раз слышанные воспоминания мистера Коха.

— С Вернером? — воскликнула Лизл, будто внезапно вспомнив что-то. — Да, Вернер просил передать тебе, что не сможет увидеться с тобой сегодня вечером. Он позвонит тебе завтра утром. — Лизл улыбнулась. — Не важно, дорогой. Тетя Лизл не станет ловить тебя на слове. Я знаю, у тебя найдутся дела поинтереснее, чем играть в бридж с такой ужасной развалиной, как я.

Гейм, сет и матч остались за Лизл.

— Что ж, я буду четвертым, — произнес я со всей галантностью, на какую только был способен. — А откуда Вернер звонил?

— Чудесно, — воскликнула Лизл, и на лице ее появилась довольная улыбка. — Откуда, говоришь, звонил, дорогой? Откуда же я могу знать такие вещи?

Скорее всего она догадывалась, что Вернер сейчас в Восточном секторе, но не хотела говорить и думать об этом. Как и многие другие коренные берлинцы, она старалась не помнить о том, что ее город теперь является маленьким островком посреди коммунистического моря. О коммунистическом мире Лизл говорила посмеиваясь, прибегая к полуправде, эвфемизмам. Точно так же триста лет назад венцы не принимали всерьез осаду со стороны оттоманской Турции.

— Только ты не умеешь торговаться, — перешла Лизл на карты. — И поэтому ты никогда не станешь хорошим игроком.

— Нет, я достаточно хороший игрок, — ответил я.

И черт меня дернул возражать ей! Плохой так плохой, я и не хотел, чтобы меня считали хорошим. Меня просто задело, что я снова попался на одну из тех уловок этой женщины, на которые попадался в детстве.

— Выше голову, Бернд, — подбодрила меня Лизл. — Вот и чай несут. Надеюсь, с печеньем. Лимон не нужно, Клара. Будем пить по-английски.

Хрупкая Клара поставила поднос на стол и занялась ритуалом расстановки и раскладывания тарелок, вилок, чашек, блюдец, серебряной вазы, ситечка.

— А вот и мой новый английский друг, — обратилась ко мне Лизл, — про которого я тебе говорила. Клара, еще чашку и блюдце.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто же вошел в салон. Это оказался друг Дики по колледжу, мой знакомый по Мехико. Разве я мог не узнать этого высокого англичанина с каштановыми, даже рыжеватыми, гладко причесанными волосами! На его физиономии, своей формой напоминавшей изображение сердца, до сих пор сохранился результат воздействия палящего мексиканского солнца. Отдельные веснушки на румяном лице вместе с его неуклюжестью в движениях делали его несколько моложе своих тридцати восьми лет. На нем были серые фланелевые брюки и голубой блейзер с красивыми латунными пуговицами и эмблемой крикет-клуба на нагрудном кармане.

— Бернард Сэмсон! — воскликнул он, протягивая мне руку. — Генри Типтри, помните? — Его рукопожатие было крепким, но торопливым, наподобие тех, какими обмениваются дипломаты и политики, когда предстоит поздороваться за руку с целой вереницей приглашенных. — Какой счастливый случай! Я накануне говорил с неким Харрингтоном, который сказал мне, что вы знаете об этом необыкновенном городе больше, чем десяток других людей вместе взятых. — У него был хорошо поставленный грудной голос, даже несколько проникновенный — такие в Би-би-си подбирают для чтения новостей, если предстоит сообщить о смерти знаменитости. — Городе действительно необыкновенном, — повторил он как бы для практики, более растянуто.

— А я думал, что вы сейчас работаете в Мехико, — удивился я.

— Добрый день, почтенная фрау, — перешел Генри Типтри на немецкий, обращаясь к Лизл, которая перед этим наморщила лоб, стараясь разобраться в неожиданном потоке английских слов.

Генри склонился к ней и поцеловал поданную ему руку, усыпанную драгоценностями. Потом снова поклонился и улыбнулся ей полной зловещего очарования улыбкой, какую изображают баритоны в голливудских мюзиклах о жизни старой Вены. Потом повернулся ко мне.

— Вы подумали, что я работаю в Мехико? Я и сам так думал. Ха-ха. Когда долго поработаешь на дипломатической службе, перестаешь удивляться, что человека, который только что долбил корейский на языковых курсах в Сеуле, встречаешь в штате посольства в Париже. — Он инстинктивно почесал нос. — Просто какой-то турок из отдела кадров посчитал, что мой школьный немецкий — это то, что надо в настоящее время. Ни объяснений, ни извинений, даже времени на подготовку не дали. Раз, два — и я тут. Ха-ха.

— Это сюрприз, — сказал я. — Похоже, мы сегодня встречаемся за карточным столом?

— Мне очень приятно, что вы составите нам компанию, — произнес Генри с такой искренностью, которая заставила меня думать, что ему действительно приятно. — Вот это настоящий Берлин, а? Фрау Хенних — красивая женщина и носитель настоящей немецкой культуры и этот удивительный человек Кох, о котором мне столько говорила фрау Хенних. Вот люди, которых хочется встретить, а не тех обормотов, что обивают пороги посольств.

Лизл улыбнулась: она вполне достаточно знала английский, чтобы понять сказанное в ее адрес. Она похлопала меня по руке.

— Надень пиджак и галстук, дорогой, хорошо? Сделай приятное старой Лизл. Надень хоть разок тот красивый костюм, который ты надеваешь на встречи с Фрэнком Харрингтоном.

Лизл умела сделать, чтобы я выглядел круглым идиотом. Я взглянул на Типтри, тот улыбнулся.

Мы играли в карты в кабинете Лизл — маленькой комнате, забитой ее сокровищами. Здесь она занималась своей бухгалтерией и взимала деньги с постояльцев. Здесь в шкафчике, когда-то украшенном китайскими рисунками, хранилась неизменная бутылочка хереса. Здесь же на камине стояли покрытые бронзой под золото вычурные часы с порхающими ангелами и крылатыми драконами. Бой этих часов время от времени оглашал весь дом. Над камином висел написанный маслом портрет кайзера Вильгельма, а обои вокруг него, отличавшиеся повышенной яркостью по сравнению с общим фоном обоев, напоминали о том, что здесь висел больший по размерам фотопортрет Адольфа Гитлера с его автографом. Фотопортрет занимал это место в течение десяти лет, конец которых ознаменовал конец существования семейного приюта и превращение его в отель.

— Я считаю, карты нужно как следует перетасовать, — несколько недовольно заявила Лизл, раскладывая перед собой оставшиеся фишки, которые у нас шли за пятьдесят пфеннигов. Проигрыш Лизл не должен был составить больше стоимости бутылки хереса, который мы все вместе уже выпили, но она очень не любила проигрывать. В этом отношении и во многих других она была весьма berlinerisch[34].

Мы вчетвером расположились за круглым столом красного дерева на трех ножках, за которым Лизл обычно завтракала. И все четыре стула были тоже красного дерева, с великолепными резными спинками в венецианском стиле, на которых были изображены фигуры в виде восьмерок. Эти стулья — все, что сохранилось из комплекта в шестнадцать обеденных стульев, ими очень дорожила мать Лизл. Лизл все время говорила о европейских королевских семействах и общественной деятельности членов этих сохранившихся семейств. Она считала себя монархисткой и была убеждена в божественных правах королей, несмотря на часто демонстрируемый ею агностицизм.

Но теперь Лотар Кох начал рассказывать одну из своих длинных историй.

— Так о чем я говорил? — попросил он напомнить ему: у герра Коха не получалось одновременно рассказывать и мешать карты.

— Вы рассказывали об этом весьма интересном секретном докладе о беспорядках в Голландии, — напомнил ему Генри.

— Ах да, — вспомнил он.

Лотар Кох был маленьким сухоньким человеком с усталыми глазами и великоватым для его осунувшегося лица носом. На руке он носил большие золотые часы «Ролекс», по вечерам любил надевать бабочку в горошек. Его дорогие на вид костюмы все до одного казались на нем велики. Лизл говорила, что они были ему впору до того момента, когда он потерял вес, а теперь он решил не покупать себе больше одежды. «Я слишком стар, чтобы покупать себе новые костюмы», — говорил он Лизл на своем семидесятилетием юбилее, одетый и тогда в костюм, сидевший на нем мешковато. Теперь ему было восемьдесят пять, он по-прежнему усыхал, но так и не купил себе ничего нового. Лизл говорила, что новые пальто он кончил покупать в шестьдесят.

— Да-да-да. В Амстердаме были беспорядки. С этого все началось. Это было в сорок первом. Сразу после беспорядков ко мне в кабинет пришел Брандт…

— Рудольф Брандт, секретарь Генриха Гиммлера, — пояснила Лизл.

— Да, — подтвердил ее слова Кох.

Он взглянул на меня. Ему требовалось удостовериться, что я внимательно слушаю его, поскольку он знал, что все его истории я уже слушал-переслушал и поэтому мои мысли бродили совсем в другом направлении.

— Рудольф Брандт, — продемонстрировал я, что слушаю. — Как же, секретарь Генриха Гиммлера.

Убедившись, что я его слушаю, Кох продолжал:

— Я это помню как вчера. Брандт бросил на мой стол доклад. Он был в желтой папке и содержал сорок три страницы машинописного текста. Смотри, говорит мне, что надумал этот дурак Борман. Имел он в виду Гитлера, но было принято ругать в таких случаях Бормана. Это так, Борман поставил свою подпись на каждой странице, но он был главой партийной канцелярии, он не располагал никакой политической властью. Это было явно делом рук фюрера. Я спросил, что там. У меня и без того лежала гора бумаг на столе, которые предстояло прочитать, и мне не хотелось набирать работы на вечер. Брандт сказал, что все население Голландии нужно будет переселить в Польшу.

— Боже правый! — произнес Генри.

Он сделал крошечный глоток хереса и промокнул губы бумажной салфеткой с рекламой пива «Кёних пильзнер». Лизл получала их бесплатно. Типтри переоделся к игре — видимо, сделав для себя вывод из замечания Лизл в мой адрес. На нем была белая рубашка, старый фирменный студенческий галстук и темно-серый шерстяной костюм покроя, напоминавшего костюмы, что делали для своих людей в одном секретном отделе министерства иностранных дел.

— Действительно, — согласилась с ним Лизл, которая слушала эту историю еще чаще меня.

— Восемь с половиной миллионов. Первые три миллиона должны были составлять «непримиримые» — на жаргоне нацистов это означало людей, которые не были на тот момент нацистами и не собирались ими становиться. В число трех миллионов собирались включить также крестьян, фермеров, вообще тех, кто имел сельскохозяйственную подготовку или опыт. Их предполагалось направить в польскую Галицию и там создать экономическую базу для остальных голландцев, которых намеревались перевезти позже.

— Так что вы ему сказали? — спросил Генри, ухватившись за узел галстука большим и указательным пальцами и поводя им влево-вправо, словно пытаясь оторвать от горла какое-то маленькое полосатое животное.

Мистер Кох взглянул на меня. Он понимал, что я отношусь к «непримиримой» части его аудитории.

— И что вы ему сказали, герр Кох? — спросил и я.

Он отвернулся от меня. Изображение мной пристального интереса не убедило его в том, что я действительно слушаю его. Тем не менее он продолжал свой рассказ.

— Я спросил: как, мол, рейхсбан[35] выдержит такую непосильную нагрузку? Выдвигать перед этими людьми доводы морального порядка, сами понимаете, было бессмысленно.

— Вы нашли весьма разумный ответ, — отметил Генри.

— В это время вермахт готовился к нападению на СССР, — добавил мистер Кох. — Так что работа предстояла огромная. Тут и расписание движения, и отправление заводских грузов, и так далее. Во второй половине дня я направился на другую сторону улицы, к Керстену. Дождь лил как из ведра, а я не взял ни пальто, ни плаща, ни зонтика. Это я ясно помню. На Фридрихштрассе было полно машин, и пока я вернулся к себе, промок насквозь.

— Феликс Керстен служил личным советником по медицинским вопросам при Генрихе Гиммлере, — пояснила Лизл.

Кох продолжал:

— Керстен состоял в финском гражданстве, а родился он в Эстонии. Он был никаким не врачом, а очень опытным массажистом. До войны Керстен проживал в Голландии и пользовал всю королевскую семью. Гиммлер считал его гением медицины. Я знал, что Керстен с большой симпатией относится к голландцам и посему выслушает меня.

— А почему вы не сдаете карты? — поинтересовался я.

Кох взглянул на меня и кивнул. И он и я знали, что если он начнет сдавать и одновременно рассказывать, то непременно напутает с раздачей.

— Занимательнейшая история, — участливо произнес Генри. — И что вам сказал Керстен?

— Он выслушал меня и ничего не сказал, — ответил Кох, постукивая ребром колоды об стол. — Но позже в своих мемуарах написал, что именно его личное вмешательство спасло голландцев. У Гиммлера случались неприятные спазмы желудка, и Керстен предупредил его, что такой план массового переселения голландцев будет не только не по силам германским железным дорогам, но, поскольку его выполнение ляжет на плечи Гиммлера, может серьезно повредить его здоровью.

— И они забросили этот план? — спросил Генри.

В его лице мистер Кох приобрел замечательного слушателя и очень радовался тому вниманию, с которым Генри его слушал. Кох провел большим пальцем по ребру колоды, издав звук, напоминающий отдаленную пулеметную очередь, потом улыбнулся и сказал:

— Гиммлер убедил Гитлера отложить переселение до окончания войны. К этому времени наши войска вели войну в Югославии и Греции. Я был уверен, что этому плану не суждено будет осуществиться.

— Я бы сказал, это не рядовой случай, — возбужденно заметил Генри. — За это вас должны были бы наградить орденом или медалью.

— Наградили — медалью, — вставил я. — Вы же получили медаль, правда, герр Кох?

Кох еще раз прошелся по ребру колоды большим пальцем и что-то пробурчал в знак подтверждения.

— Герр Кох получил «За отличную службу», правильно я говорю, герр Кох? — не унимался я.

Мистер Кох пристально посмотрел на меня и невесело улыбнулся.

— Да, получил, Бернд. — Затем, обращаясь к Генри, сказал: — Бернд очень веселится, что нацисты наградили меня медалью за долгосрочную службу — за десять лет пребывания в партии. Но ведь он знает, — Кох поднял палец и несколько раз ткнул им в мою сторону, — что моя работа, моя должность в министерстве внутренних дел требовали обязательного вступления в партию. Все знают, что я никогда не занимался активной работой в партии.

— Герр Кох относился к непримиримым, — заметил я.

— Что ты все мутишь воду, Бернд? — не выдержал мистер Кох. — Если б я не был близким другом твоего отца, то крепко рассердился бы на некоторые твои выпады.

— Я просто подшучиваю, Лотар, — попытался я отговориться.

На самом деле я был убежден, что старый Лотар Кох относился к категории нераскаявшихся нацистов и читал по главе «Майн кампф» перед сном. Но всякий раз он довольно дружелюбно воспринимал мои подковырки, и мне это в нем очень нравилось.

— Что это все «Бернд» да «Бернд», Сэмсон? — спросил Генри, сморщив свой красный лоб. — Вы что — немец?

— Иногда, — ответил я, — мне кажется, что почти немец.

— Вот эта женщина действительно заслуживает награды, — внезапно произнес Кох и указал на Лизл Хенних. — Она наверху прятала еврейскую семью. Целых три года. Вы знаете, что бы случилось, узнай об этом гестапо? — И герр Кох провел указательным пальцем по горлу. — Она попала бы в концлагерь. Ой, какая же ты была глупенькая, дорогая Лизл.

— Все мы тогда были ненормальными — одни так, другие иначе, — ответила Лизл. — Такое уж было ненормальное время.

— А ваши соседи не знали, что вы прячете их? — задал вопрос Типтри.

— Вся улица знала, — ответил за Лизл Кох. — Мать семейства служила у нее поварихой.

— Однажды нам пришлось запихнуть ее в холодильник, — рассказала Лизл. — Она так испугалась, что стала сопротивляться. Задохнусь, кричит. Но моя кухонная прислуга — огромная такая женщина, она давно уж умерла, Господи благослови душу ее, — помогла мне. Мы вытащили все продукты из холодильника и запихнули туда фрау Фолькман.

— Сюда пришли гестаповцы, они обыскивали дом, — пояснил герр Кох.

— Три гестаповца, — уточнила Лизл. — Нахальные такие, самоуверенные. Я провела их в бар. На этом обыск и завершился.

— А та женщина в холодильнике? — спросил Генри.

— Когда они перешли ко второй половине бутылки, мы решили, что будет безопаснее извлечь ее оттуда. Ничего с ней не случилось. Мы сделали ей грелку и уложили в постель.

— Это была мать Вернера, — сказала Лизл, обращаясь ко мне.

— Я знаю, Лизл, — ответил я. — Вы очень смелая женщина.

Часто после таких партий в бридж Лизл выставляла выпивку за счет заведения, но на этот раз она уступила нашим просьбам выпить за свой счет. Я думаю, она расстроилась из-за того, что я при своей неумелой игре выиграл пять марок, а она закончила с минус тремя. В этот вечер она была далеко не в лучшем настроении и то и дело на все жаловалась — от боли в колене до высоких налогов на алкогольные напитки. Я мысленно поблагодарил ее за то, что она решила пойти спать пораньше. Я знал, что она не сразу заснет, а будет, наверно, читать газеты или слушать старые пластинки часов до двух. Мы попрощались и пожелали ей спокойной ночи. Почти тут же и Лотар Кох вызвал такси и уехал.

Генри Типтри, похоже, очень хотелось продолжить вечер, и в присутствии бутылки коньяка я чувствовал себя весьма расположенным отвечать на его вопросы.

— Какой необычный старик, — сказал Генри сразу после того, как Кох попрощался с нами и заковылял вниз по лестнице к такси.

— Да, все это происходило у него на глазах.

— Он действительно стал нацистом из-за того, что работал в министерстве?

— Эту работу в министерстве он получил потому, что был нацистом. До тридцать третьего года он работал в столе регистрации «Кайзерхофа». В этом отеле часто бывал Гитлер. Лотар знал большинство шишек нацистской партии. Некоторые приезжали туда с девочками, и вскоре они знали, что если им нужен номер на час-другой, то лучше всего обращаться к служащему с партийным значком на лацкане.

— И благодаря этому он получил работу в министерстве внутренних дел?

— Не знаю, это ли послужило основанием или что-то еще, но работу он получил. Назначили Лотара, конечно, не на такую уж и высокую должность, как он теперь говорит, но он работал там и многое слышал. Он закрывал глаза на такие вещи, как случай с Лизл, которая прятала родителей Вернера.

— А его рассказы — это правда?

— Рассказы его — правда. Только Лотар склонен изменять состав исполнителей, так что у него дублер попадает на ведущую роль.

Генри серьезно посмотрел на меня, потом рассмеялся.

— Надо же! Вот это настоящий Берлин, черт возьми! В Лондоне мне рекомендовали остановиться в «Кемпински» или в этом новом шикарном «Штайгенбергер-отеле», но ваш друг Харрингтон посоветовал мне податься сюда. Это настоящий Берлин, сказал он. Он оказался прав, и еще как!

— Не возражаете, если я налью себе еще коньяку? — спросил я.

— Давайте я вам налью. — Генри щедро налил мне и лишь немного — себе. — Я полагаю, вы тут с Дики по вашим делишкам, что-нибудь связанное с «плащом и кинжалом»?

— Двойная ошибка, — сказал я. — Дики сейчас посапывает в своей кроватке в Лондоне, а я приехал, чтобы захватить и отвезти в Лондон кое-какие документы. Это работа курьера, но у нас не хватает людей.

— Вот, черт, — разрядился Генри. — А я смотрю, вы весь вечер какой-то озабоченный, лоб нахмурен, думаю, переживаете за какого-то парня, который сейчас прорубает себе путь через колючую проволоку. Да…

Генри рассмеялся и сделал глоток коньяку. Из комнаты Лизл до меня приглушенно доносилась мелодия здорово заезженной пластинки, одной из ее самых любимых.

Было холодно. Бесформенные свинцовые тучи затянули небо от горизонта до горизонта. Дождь хлестал вовсю и не думал останавливаться, поэтому те деревенские жители, которые, застигнутые непогодой, спрятались под укрытия в надежде переждать, оставили это занятие и пошли по своим делам, подставив себя дождю. Вода журчала в водостоках, бурлила в дренажных трубах и переполняла канавы. Вода широкой лентой текла под уклон по мощеной улице, подпрыгивая на камнях, и создавалась иллюзия ходящего под ветром пшеничного поля, и редкие автомобили прокладывали себе дорогу через это поле, словно зерноуборочные комбайны.

Я получил от Вернера сигнал — приехать в «Золотой медведь». И вот я приехал, и уже два дня сижу здесь. На утро второго дня сюда заглянул молодой оберштабмайстер. Он приехал на темно-зеленом «фольксвагене-пассате» с эмблемой Bundesgrenzschutz[36]. У Западной Германии тоже есть пограничники, и одной из их обязанностей является проверка иностранцев, которые останавливаются в приграничных деревнях и много времени проводят, глядя в сторону колючей проволоки и вышек на границе, где нашли себе смерть многие беглецы из Германской Демократической Республики.

Пограничник был бледнолиц, светлые кудрявые волосы выбивались из-под форменной фуражки, закрывая кончики ушей.

— Ваши документы, — попросил он, не тратя времени на приветствия и представление. Парень знал, что я видел, когда он приехал. Он на моих глазах проверял книгу регистраций гостиницы и обменялся несколькими словами с владельцем. — Сколько вы планируете здесь пробыть?

— С неделю. Уеду в следующий понедельник, работа ждет. — Я снял номер на семь дней, он это наверняка знал. — Я из Берлина. — Я старался держаться с некоторым подобострастием. — Иногда мне хочется на несколько деньков уехать за город.

Пограничник понимающе промычал. Я сунул ему в руку свои документы. По ним я был германским гражданином, жителем Берлина, работающим кладовщиком на складе британской армии. Парень постоял некоторое время с документами в руках, глядя то на них, то на мое лицо и обратно. У меня создалось такое впечатление, что он не очень верит моим бумагам и объяснениям, но тем не менее многие западноберлинцы приезжают по автобану в этот самый восточный район Западной Германии на праздники и в отпуска, а если пограничнику вздумалось бы навести справки у наших военных, то с этой стороны я прикрыт как надо.

— А почему именно здесь? — спросил он меня.

— А почему бы не здесь? — ответил я вопросом на вопрос.

Молодой человек посмотрел в окно. Дождь лил по-прежнему. На другой стороне улицы рабочие разбирали старый дом, полудеревянный, полукирпичный. Они работали, не обращая внимания на ливень. На моих глазах они с грохотом повалили стену, подняв облако пыли. Блеклая штукатурка тут же набрала воды и потемнела, а облако пыли под воздействием ливня быстро осело. За домом открылось поле, а дальше — светлая полоска воды. То была Эльба, река, разделяющая Восток и Запад. Эльба всегда служила естественным барьером, она оказалась препятствием даже для Карла Великого. На протяжении истории Европы она разделяла мир: ломбардцев со славянами, христиан с варварами, католиков с протестантами, а теперь вот и коммунистов с капиталистами.

— Здесь лучше, — добавил я.

— Везде лучше, чем за проволокой, — не к месту пошутил пограничник, которому показалось, что я ушел от ответа.

За его спиной я увидел, что в зал пришел Конрад, сын хозяина, долговязый парень лет восемнадцати в джинсах и ковбойской рубашке с бахромой. Он был небрит, но я еще не понял, то ли он отпускает бороду, то ли это часть его пренебрежения к утреннему туалету. Он начал накрывать столы к завтраку. На каждый он положил ножи, ложки и вилки, льняные салфетки, поставил бокалы и графин и, конечно, большой фаянсовый сосуд со специальной горчицей, которой «Золотой медведь» славился на всю округу. Несмотря на то, что, казалось, все свое прилежание он отдавал сейчас делу, у меня не было ни тени сомнения, что он пришел подслушать наш разговор.

— Я тут гуляю, — пустился я в объяснения. — Доктор сказал, что мне нужно побольше ходить, это полезно моему здоровью. Я даже в дождь каждый день гуляю.

— Это я слышал, — сообщил мне пограничник. Он положил документы на скатерть в красную клеточку, рядом с корзинкой, где лежали свежие булочки к завтраку. — Смотрите не заблудитесь и не перепутайте направление. Вы знаете, что находится в той стороне?

В этот момент он смотрел уже в окошко. Одну руку он держал в кармане, другую руку, точнее большой палец, засунул за ремень на поясе. Лицо у него было весьма недовольное. Может быть, его раздражал мой берлинский выговор? Судя по его речи, он был из этих мест. Возможно, он не любил визитеров из большого города и не очень верил тому, что они говорят.

— Точно не знаю, — ответил я, так как счел, что в данных обстоятельствах лучше быть неосведомленным насчет «той стороны».

Бледнолицый оберштабмайстер глубоко вздохнул.

— Сразу на той стороне улицы вы наткнетесь на вооруженных людей, потому как там запретная зона. Чтобы попасть в запретную зону, нужно иметь специальный пропуск. Это полоса в пять километров, очищенная от деревьев и кустов, так что пограничники видят там с вышек любого. В поле там можно работать только в светлое время суток и под присмотром пограничника. Потом идет защитная полоса шириной в пятьсот метров. Там трехметровая металлическая ограда с колючками наверху. В заборе — маленькие дырочки, за них никак не ухватишься. Если же пальцы и пролезут — женские или детские, — то их обрежешь, как о нож. Это начало «зоны безопасности». Там ходят патрули с собаками, иногда просто бегают собаки без привязи. Там есть и прожектора, и минная полоса. И потом еще одна ограда, чуть повыше.

Он поджал губы и закрыл глаза, точно вспоминая какие-то детали. Рассказывал он в манере, в какой ребенок читает наизусть трудное стихотворение: он его вызубрил, а не до конца понимает значение. У меня же его слова воскресили в памяти события семьдесят восьмого года. В одну из ночей я пересекал такую границу. Тот, что шел со мной, был убит. Бедный Макс, хороший был парень, мой друг. Их пограничники засекли Макса, и я подумал, что теперь нас накроют обоих. Но пограничники побоялись подходить к нам по минному ПОЛЮ. Макс достал пистолет и погасил выстрелом прожектор, но пограничники заметили место вспышки и обрушили на него огонь из всех стволов. Я выбрался из этой передряги невредимым, но испытал такое нервное потрясение, что меня сняли с «передовой» и усадили за кабинетную работу. Теперь, слушая этого парня, я вновь пережил ту ночь. Лицо у меня горело, ладони взмокли.

А пограничник продолжал:

— Потом там еще противотанковая полоса, с бетонными надолбами. Потом заграждение из колючей проволоки шириной в восемь метров. Потом самостреляющие устройства. Они стреляют маленькими металлическими кусочками в любого, кто проходит мимо. Потом там есть дорога для патрульных машин, которые то и дело ездят туда и сюда. А по обеим сторонам дороги — хорошо вспаханная полоса, которая оставляет следы любого, кто пересечет ее. И тогда ты попадаешь на последнюю полосу, называется «контрольная полоса». Там еще два забора, широкая полоса колючей проволоки, снова минное поле и вышки с пулеметами. Не знаю, зачем они держат на вышках и людей. Насколько я знаю, в нашем секторе никто не сумел преодолеть эту полосу в сто метров. — И парень грустно усмехнулся.

Я уже начал завтракать, и под его повествование намазывал маслом и поглощал булочку за булочкой. Похоже, это раздражало его. Когда рассказ закончился, я поднял на него глаза и кивнул.

— Потом, конечно, есть еще и река, — добавил оберштабмайстер.

— Для чего вы мне все это рассказываете? — поинтересовался я.

Я выпил кофе. Захотелось хватить чего-нибудь покрепче, но пришлось ограничиться кофе.

— Чтобы вы поняли, что ваш друг не придет, — заявил пограничник.

Он внимательно посмотрел на меня. Рука моя дрожала, и когда я подносил чашку с кофе ко рту, пролил немного кофе на скатерть.

— Какой друг? — Я попытался промокнуть пятно.

— Мы встречали таких, как вы, здесь и раньше, — ответил парень. — Я знаю, почему вы ждете здесь, в «Золотом медведе».

— Вы мне мешаете завтракать, — повысил я голос. — Если вы не оставите меня в покое, я пожалуюсь на вас в туристическое агентство.

— В следующий раз идите гулять в западном направлении, — посоветовал он. — Так будет лучше для вашего здоровья. Независимо от того, что вам прописал доктор, — добавил он и сам улыбнулся своей шутке.

Когда пограничник ушел, ко мне приблизился сын владельца.

— Скотина он, этот малый. Это ему надо быть бы «на той стороне».

По обеим сторонам этой границы они так и называли друг друга — «той стороной». Парень расстелил скатерть на соседнем столике и стал раскладывать приборы. Закончив, он спросил меня:

— Вы ждете кого-нибудь?

— Сам не знаю, — ответил я.

— Нагель. Его фамилия Нагель. Оберштабмайстер Нагель. Ему надо быть коммунистическим пограничником, хороший получился бы. Он каждый день болтает с коммунистами. Вы знаете об этом?

— Нет.

— Это мне другой пограничник сказал. У них есть телефонная связь с пограничниками на другой стороне. Считается, что она должна использоваться только в случаях инцидентов и несчастных случаев на реке, при наводнениях, лесных пожарах. Но они каждое утро проверяют ее и треплются. Не нравится мне это. Такая скотина, как этот Нагель, запросто может трепануть лишнего. А ваш друг не собирается переплывать реку?

— Если не рехнулся, то нет, — ответил я Конраду.

— Иногда по ночам мы слышим взрывы мин, — задумчиво произнес Конрад. — Зайца достаточно, чтобы мина взорвалась. Не хотите еще масла? Или кофе?

— Спасибо, Конрад, достаточно.

— Это близкий друг? Тот, кого вы ждете?

— В школе вместе учились, — ответил я.

Конрад перекрестился, очень быстро: видно было, что у него это вышло инстинктивно.

Несмотря на предупреждение оберштабмайстера Нагеля, утром я прогулялся вдоль реки. Я надел плащ и застегнулся на все пуговицы от непрерывного дождя. Местность тут равнинная, часть огромной европейской равнины, по которой прошел ледник. На запад — равнинная Голландия, на север — не менее равнинная Дания, на юг — поросшая вереском Люнебургская равнина. Что касается восточного направления, то можно дойти до Польши, и только там начнется умеренно холмистая местность. Если, конечно, не считать того факта, что на восток никто тебе не даст пройти.

Возле реки стоял столб с облупленной эмалированной табличкой: «Zonengrenze»[37]. Столб был старый, его следовало давно заменить. Советская зона оккупации с тех пор чудесным образом превратилась в Германскую Демократическую Республику. Но — как и Вернер — я продолжал называть ее «русской зоной», иначе язык не поворачивался. Пожалуй, нас тоже следовало бы давно заменить.

Я шел по траве, такой высокой, что мои брюки стали мокрыми по колено. Я понимал, что своими прогулками не приближаю встречу с Вернером, но сидеть без движения в «Золотом медведе» было выше моих сил. В этих местах Эльба очень широка и извилиста, как это бывает со всеми большими реками на равнине. Заливные болотистые луга по обоим берегам поросли ярко-зеленой высокой жесткой травой, обычной для таких влажных земель. Хотя тот берег реки был очищен от всякой мешающей обзору растительности, на этом вовсю росла ива и ольха — деревья, жадные до воды. С того берега вдруг донесся шум: загалдели и, громко хлопая крыльями, взмыли в воздух цапли. Кто-то, должно быть, спугнул их — скорее всего тамошний часовой. Птицы пролетели надо мной, лениво взмахивая крыльями. Ноги их тащились следом за ними по воздуху — как рука ребенка, опущенная в воду с борта плывущей лодки.

Повеял ветерок, но он не разогнал тумана от реки. Было утро, когда пограничники становятся настороженными, а отчаявшиеся люди — безрассудными. Рабочий люд на реке и рабочие суда занимались своим делом. Расплывчатые силуэты самоходных барж скользили по почти бесцветной реке, словно привидения. Они следовали извилистым фарватером, мотаясь между берегами — то ближе к западному, то к восточному. Стремление коммунистов провести границу по середине реки натыкалось на трудность, вызванную прохождением фарватера. Даже специальные плоскодонные восточногерманские патрульные катера не могли удерживаться на своей половине реки, как того хотели восточные руководители. Появлялись и западногерманские катера, мыкавшиеся вдоль бесконечного пустынного берега.

Я углядел еще одну цаплю, замершую на мелкой воде и выглядывающую добычу. Цапля стояла совершенно неподвижно, лишь иногда покачиваясь вместе с тростником и осокой под порывами ветра. «Царица болот» — вспомнил я слова из школьного учебника про эту птицу — терпеливо дожидалась, пока в радиусе действия ее копьеобразного клюва не появится рыбка. Иногда порывы ветра были достаточно сильными, чтобы приподнять занавес тумана. На другом берегу я внезапно увидел наблюдательную вышку. Блеснуло медью открытое окно вышки — с зеркальной внешней поверхностью, чтобы со стороны нельзя было разглядеть часового. С той же внезапностью занавес опустился и все исчезло — вышка, стекла, часовой.

Я подошел к запущенной пристани, которой уже давно не пользовались, и заметил шевеление на другом берегу. Четверо восточногерманских рабочих ремонтировали ограду. Болотистый берег плохо держал столбы, а тут еще продолжительный ливень, вот столбы и поплыли, наклонились. Рабочие занимались своим делом, а рядом стояли двое служащих из состава kazernierte Volkspolizei[38] с автоматами наизготове и напряженно вглядывались в туман, чтобы если стрелять, так не в «молоко». Эти «казарменные полицейские» считались более надежными, чем те, которые после службы расходились по домам, к женам и детям.

Прошел караван барж, на сей раз чехословацких. Он направлялся туда, где река пересекает границу Чехословакии. На возвышении сидел бородач с собакой и пил из кружки. Собака залаяла на заросли на том берегу и побежала с лаем к корме, чтобы быть поближе к не понравившемуся ей объекту.

Когда я подошел поближе, то понял, что вызвало неудовольствие собаки. Оказывается, в зарослях засели три восточногерманских солдата в маскировочной форме и касках. Их называли Aufklaerer[39]. Это были специально подготовленные военнослужащие, которые патрулировали на пределе рубежей, а иногда и подальше. Они имели на вооружении кино- и фотокамеры — чтобы снимать капиталистов. Я махнул им рукой и повыше поднял воротник плаща, закрыв лицо.

Моя прогулка длилась пару часов. Я смотрел на Эльбу и думал о Штиннесе, Вернере, Фионе, не говоря уж о Джордже и Тессе. Это продолжалось до тех пор, пока я не увидел впереди стоящий «фольксваген-пассат». Был ли это оберштабмайстер Нагель или кто-нибудь из его коллег — я не стал выяснять, а развернулся и пошел через поле, где автомобилю не пройти, и направился в деревню.

Было обеденное время, когда я вернулся в «Золотой медведь». Я поменял промокшие брюки и ботинки, надел галстук. За протиранием очков от влаги я услышал стук в дверь.

— Герр Самсон? Это я, Конрад.

— Входи, Конрад.

— Отец спрашивает, будете ли вы обедать.

— У вас что сегодня — наплыв посетителей будет?

Конрад улыбнулся и потер подбородок. Думаю, небритое лицо чесалось.

— Папа любит знать заранее.

— Я буду Pinkel[40] с капустой, если это сегодня есть в меню.

— Это всегда есть в меню, папа очень любит. Тут есть один человек в нашей деревне, который делает сосиски Pinkel. Он еще делает Bingenwurst и Kochwurst. Pinkel — это люнебургские сосиски. Но люди специально приезжают сюда из Люнебурга, даже из Гамбурга, чтобы купить сосиски в нашей деревне. Моя мама сама готовит их с капустой. Папа говорит, что повар их делает не так. — Конрад получил мой заказ на обед, но уходить не торопился. Он смотрел на меня с выражением, в котором перемешались любопытство и растерянность. — Мне кажется, ваш друг едет, — наконец промолвил он.

В этот момент я прилаживал мокрые брюки над радиатором отопления.

— А на закуску — копченого угря, идет? Небольшую порцию, для затравки. А почему ты думаешь, что мой друг едет?

— Давайте мама погладит вам брюки, если хотите. — Я решил отдать. — Почему? Потому что был звонок из Шванхайде[41]. Сюда кто-то едет на такси.

— На такси?

— Это пропускной пункт на границе, — пояснил Конрад на тот случай, если я этого не знаю.

— Но мой друг не должен был звонить.

Конрад улыбнулся.

— В таких случаях звонят сами таксисты. Если они кого-то везут сюда и тот снимает здесь номер, то им причитается с моего папы.

Шванхайде — это дорожный пункт недалеко отсюда, там граница уходит на север и расстается с Эльбой. Конрад взял у меня брюки.

— Пожалуй, сделайте-ка мне двойную порцию Pinkel с капустой, — попросил я.

Вернер успел как раз к обеду. Зал был в самый раз для такой мокрой и прохладной погоды: потрескивающие в печи дрова, закопченный потолок, начищенные медные детали и красные клетчатые скатерти. В таких местах я чувствовал себя как дома, потому что тот же нехитрый интерьер встречал в сотне мест между Дублином и Варшавой, копии с этого интерьера не стеснялись сдирать и в Токио, и в Лос-Анджелесе. Этот интерьер пошел от какого-нибудь художника, штампующего птичек на рождественских открытках.

— Как прошло? — спросил я.

Вернер пожал плечами. Он ответит, когда сам надумает. Ему всегда вначале нужно было привести в порядок свои мысли. Вернер заказал себе большую кружку пильзеньского. Вернер никогда, казалось, не испытывал потребности выпить чего-нибудь крепкого, что бы с ним ни произошло. Нам уже принесли угря и черного хлеба, а он все еще не покончил со своим пивом.

— Проблемы были?

— Особых проблем не было, — ответил он. — Спасибо дождю.

— Это хорошо.

— Всю ночь лил, — сказал Вернер. — Часа в три я проехал Потсдам…

— Какого черта ты делал в Потсдаме, Вернер? Ничего себе крюк!

— Там дорогу ремонтировали, пришлось ехать в объезд. В Потсдаме так лило! Я там вообще ни души не видел на дороге, ни одной машины. Даже полицейских или военных машин не попалось. Пока не доехал до центра города. До Фридрих-Эбертштрассе. Ты знаешь Потсдам?

— Фридрих-Эбертштрассе знаю. По нашим разведданным — я их тебе показывал, — там с наступлением темноты устанавливают контрольный пункт, у Науенских ворот.

— Читаешь всякую чепуху, — с удовольствием подколол меня Вернер. — И время находишь.

— Ты ведь тоже, по-моему, читал.

— Читал. Но вспомнил об этом с запозданием. А в прошлую ночь там устроили проверочный пункт. По крайней мере, там стоял армейский грузовик, а в нем сидели два человека. Они курили, по огонькам сигарет я и обратил на них внимание.

— У тебя документы оказались в порядке? Как ты объяснил, что ты там делаешь? Все-таки это в стороне, не положено.

— Да, это Bezirk[42] Потсдам. Но я отговорился бы. Сказал бы, что знаки объезда не освещены. Думаю, не я один мог бы сбиться с дороги, пытаясь выбраться обратно на автобан. Но дождь так лил, что этим ребятам не захотелось мокнуть. Я притормозил, чуть ли не остановился, изображая из себя законопослушность. Водитель только приспустил стекло и махнул, чтобы я ехал.

— Раньше ведь так не было, правда, Вернер? В прежние времена там делали все по инструкции. Никаких отклонений, точно по инструкции. Даже в отелях отказывались принимать чаевые и подарки. Теперь все изменилось. Теперь никто не верит в социалистическую революцию, теперь они верят в западногерманскую марку.

— Это были, наверное, срочной службы, — предположил Вернер. — Восемнадцать месяцев — и домой, каждый день отсчитывают. Может быть, даже из Kampfgruppen[43].

— Нет, Kampfgruppen — это фанатики, — возразил я Вернеру. — Добровольцы, им ничего не платят. Они бы на тебя накинулись.

— Прошло то время, — пояснил мне Вернер. — Сейчас добровольцев не сыщешь. На заводах всеми способами стараются завлечь туда молодежь. Обещают за это сделать бригадиром, мастером. Нет, Kampfgruppen дышат на ладан.

— Это меня устраивает. Значит, теперь можно спокойно проехать через Потсдам с документами, где написано, что ты имеешь право пребывать только в непосредственной близости от Берлина?

— Это тебе все-таки не Восток! — ощетинился Вернер. Всякие нападки на Германию и на немцев Вернер воспринимал как выпады в свой адрес. Иногда я удивлялся, как это его патриотизм уживается с работой на британскую разведку. — Это есть везде — взятки, коррупция. Лет двадцать и больше, когда мы только начали заниматься этим делом, люди таскали секреты по политическим или патриотическим соображениям. Москва платила гроши, просто чтобы покрепче держать агента, они работали на нее почти даром. Сколько сейчас таких людей? Немного. Теперь обе стороны платят за шпионаж большие деньги. Половина таскающих нам секретные материалы с удовольствием продаст их тому, кто переплатит.

— Что ж, это и есть капитализм, Вернер, — сказал я, чтобы уколоть его.

— Не дай Бог быть таким, как ты, — вспылил Вернер. — Если б я верил в это, то ни за что не стал бы работать на Лондон.

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты перегибаешь палку в этой работе? — спросил я его. — Денег тебе и без этого хватает, у тебя есть Зена. Какого черта тебе нужно было таскаться среди ночи по Потсдаму и окрестностям?

— Это дело мне нравится с детства. Мне это хорошо удается, ты согласен?

— Лучше, чем мне, — не это ли ты хочешь доказать, Вернер? — Вернер пожал плечами, словно такое и в голову не могло ему прийти. Я продолжал: — Может быть, ты хочешь доказать, что можешь делать мою работу, не пачкаясь в грязи, как это приходится делать мне?

— Может быть, ты вспоминаешь ту историю с хиппи на берегу океана?

— О'кей, Вернер. Раз уж начали… Давай говори, что ты думаешь насчет этих хиппи. Я знал, что рано или поздно мы вернемся к этому.

— Ты обязан был сообщить о своих подозрениях в полицию, — твердо заявил Вернер.

— Вернер, я находился на задании, на задании в чужой стране. Работа, которой я занимаюсь, не вполне легальна. Я не могу себе позволить такой роскоши, как чистая совесть.

— А что ты скажешь насчет дома в Босхэме? — задал Вернер вопрос.

— У меня есть свои методы, Вернер.

— Это ты затеял эту дискуссию, — заметил мне Вернер. — Я никогда не критиковал тебя. Но тебе не дает покоя твоя совесть.

— Вернер, временами мне хочется убить тебя, — не выдержал я.

Вернер отпустил в мой адрес самодовольную улыбку, потом мы оба обернулись на голоса и смех. В зал ввалилась толпа деревенских жителей. Одному из них стукнуло шестьдесят, и он давал обед по этому поводу. Виновник торжества уже до этого приступил к празднованию — я заключил это из того, что он наткнулся на стол и повалил стул. Компания насчитывала с дюжину человек, всем им было за пятьдесят, а некоторые разменяли седьмой десяток. Мужчины надели выходные костюмы, женщины уложили волосы, надели старомодные шляпки. Так вот почему на кухне хотели заранее знать, буду ли я обедать.

— Еще пару пильзеньского, — попросил Вернер Конрада. — А моему другу и рюмку шнапса.

— Чтобы отмыть рыбу с пальцев, — пояснил я, и Конрад улыбнулся: это был старый немецкий обычай — к угрю подавать шнапс и последними каплями сполоснуть пальцы. Но, как и многие старые немецкие традиции, эта, к счастью, тоже вымирает.

Компания заняла длинный стол у окна, но все же они сидели слишком близко к Вернеру, чтобы он мог продолжать рассказ о своей поездке. Поэтому нам пришлось болтать ни о чем и наблюдать за празднеством.

Конрад принес Pinkel с капустой, приготовленные в горшочке, и я почувствовал аппетитный аромат копченой свинины и лука. Решив, что я тонкий знаток таких блюд, мать Конрада прислала на пробу маленькую порцию Kochwurst и Brägenwurst.

На стол юбиляра подали Schlesisches Himmelreich. Эта разновидность «рая по-силезски» представляла собой свинину, тушенную с сухофруктами и специями. Когда принесли большой коричневый котелок с этим кушаньем, за столом раздались приветственные возгласы. Следующие возгласы послышались, когда принесли клецки. В тарелки накладывали помногу. Дамы деликатничали с едой, но мужчины, какого бы возраста ни были, жадно набросились на еду. Пиво им подали в литровых кружках. Как только кружка опустошалась, Конрад тут же приносил новую.

Манфред, краснолицый фермер, юбилей которого праздновали, то и дело произносил шутливые тосты за «безбрачие», «за подружек и жен и чтобы они никогда не встречались друг с дружкой», а потом на полном серьезе произнес тост за мать Конрада, которая каждый год готовит им это замечательное силезское блюдо.

Но чем дальше, тем, вопреки ожиданию, празднество становилось все менее веселым. Люди стали отрешенными, погрустнели, особенно после того как Манфред предложил тост «за отсутствующих друзей». Выяснилось, что все эти люди в годах — из Бреслау. Теперь их дорогая Силезия является частью Польши, и они никогда ее больше не увидят. Я обратил внимание на их акцент, как только они вошли в помещение, а теперь, когда на них нахлынули воспоминания и алкоголь развязал языки, силезский акцент стал еще более явным. Раздавались слова, реплики, присказки, фразы, которых я не понимал.

— Наша Германия, можно сказать, стала местом сбора беженцев, — грустно произнес Вернер. — Семья Зены — тоже вроде них. Они время от времени встречаются, все родственники, и вспоминают старые времена. Они говорят о своих фермах так, как будто покинули их только вчера. Они помнят каждый предмет мебели, стоявшей в их больших домах, помнят, какие поля никогда не давали хорошего озимого ячменя, а на каких был ранний урожай сахарной свеклы. Они помнят клички всех лошадей. Как и те люди за столом, они едят старые блюда, вспоминают давно умерших родных и друзей. Потом эти люди запоют старые песни. Это совсем другой мир, Берни. Мы с тобой — дети большого города. Деревенские люди отличаются от нас, а эти немцы из восточных земель знают жизнь с такой стороны, о которой мы и не догадываемся.

— Им там было хорошо.

— Но это кончилось, и навсегда, — сказал Вернер. — Семья Зены ушла перед самым приходом Красной Армии. Дом попал под артобстрел. Они даже не успели понять, что происходит, они бежали буквально в чем спали. Успели похватать деньги, кое-какие драгоценности и пачку семейных фотографий.

— Но Зена ведь молода, она никогда не видела дома, который принадлежал ее семье в Восточной Пруссии?

— Там разрушено все до основания. Кто-то сказал им, что на месте их дома сейчас стоит завод по производству минеральных удобрений. Но она росла, слушая все эти рассказы, Берни. Ты знаешь, что у многих детей бывают фантазии, будто на самом деле они родились аристократами или в семье кинозвезд?

— Да-а?

— Да, бывает. Я, например, рос с мыслью о том, что я, возможно, являюсь сыном тети Лизл.

— А Зена что думала, кто ее мать?

— Ты знаешь, что я имею в виду, Берни. Представь себе: Зена слушает все эти рассказы о многочисленной прислуге, лошадях, экипажах, о рождественских балах, охотничьих церемониях, пышных банкетах, великолепных вечерах с военным оркестром, высокими гостями, танцами под звездами… Зена еще очень молода, Бернард. Она не хочет верить, что все это ушло навеки.

— Тебе лучше убедить ее, что это именно так, Вернер. Это к ее же благу. И твоему тоже.

— Она еще ребенок, Берни. Вот почему я так люблю ее. Люблю за то, что она верит во все эти сказки.

— Но она же не собирается возвращаться?

— Она хотела бы вернуться в то время. Но не в Восточную Пруссию.

— А акцент у нее есть, — отметил я.

Вернер посмотрел на меня таким взглядом, словно я сказал нечто такое интимное о его жене, чего не должен был бы знать.

— Она переняла его от родителей. Странно, правда?

— Не очень, — не согласился я. — Ты более-менее объяснил мне почему. Она же полна решимости осуществить свои мечты.

— Ты прав, — поддержал меня Вернер. В молодости он прошел через увлечение Фрейдом, Адлером и Юнгом. — Это желание — у нее в подсознании, но тот факт, что она избрала речь в качестве средства подражания, показывает, что она хочет, чтобы о ее тайном желании знали окружающие.

Господи, только этого мне не хватало — слушать лекции Вернера по психологии, от которых уши вянут. Сам виноват, это я его подтолкнул на такой разговор.

Я взглянул на стол, за которым продолжалось празднование юбилея. С десертом там покончили, заказали кофе и коньяк, но это будет в баре. И Конрад пригласил всех перейти в другой зал. Однако Манфред не торопился покидать стол. Он нетерпеливым жестом показал Конраду, что слышал его приглашение, и поднял кружку, собираясь произнести еще один тост.

— Слова нашего бессмертного Гете, — произнес Манфред, — обращены к душе каждого немца, когда он говорит: «Бег времени ловите скоротечный. Порядок — вот ему хранитель вечный»[44]. Люди за столом одобрительно загудели. Потом все выпили за Гете. Когда все поднялись и направились в бар, я сказал:

— Я никогда не ощущаю себя настолько англичанином, как тогда, когда кто-нибудь начинает цитировать великих немецких поэтов.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Вернер, воспринимая мои слова как вызов.

— Такие идеи не найдут в Англии много сторонников — независимо от уровня интеллекта, материального положения или политических воззрений. Я хочу сказать, мой дорогой Вернер, что естество англичанина не приемлет привязки времени к порядку. Особенно если это касается свободного времени. А этот отрывок имеет в виду скорее всего свободное время.

— Объясни.

— У англичанина порядок и свободное время — вещи плохо совместимые. Он любит убить время на возню с лодкой, подремать в кресле на пляже, поковыряться в саду или в огороде, полистать газету, взять в руки какое-нибудь чтиво.

— Ты хочешь убедить меня, что ты до мозга костей англичанин, так?

— Кстати, сейчас в Берлине Генри Типтри, — вспомнил я. — Ну помнишь, такой высокий, друг нашего?..

— Помню, кто это, — прервал меня Вернер.

— Так вот Типтри спросил, не немец ли я.

— А ты как считаешь?

— Рядом с такими, как Типтри, я чувствую себя очень даже немцем, — ответил я на вопрос Вернера.

К столику подошел Конрад с меню. Он с любопытством разглядывал Вернера.

— Значит, если Типтри начнет цитировать тебе Гете, то тебя кондрашка, что ли, хватит? — заметил Вернер. — Десерт будешь? Я не хочу, а ты и так растолстел.

— Кофе, — сказал я. — Я сам не знаю, кто я. Смотрю на этих людей из Силезии, ты мне рассказываешь про семью Зены, и я смотрю на себя и спрашиваю: где же мой дом? Ты понимаешь меня, Вернер?

— Я тебя хорошо понимаю. Ведь я — еврей. — Потом он перевел взгляд на Конрада. — Два кофе и два шнапса.

Конрад не торопил нас покинуть помещение. Он принес заказ, налил нам кофе, поставил две маленькие рюмочки прозрачного как слеза шнапса, а потом оставил на столе и бутылку. Шнапс был местного производства. Конрад полагал, что тем, кто прибывает «с той стороны», нужно выставлять много алкоголя.

Мне пришлось подождать, пока мы останемся одни, чтобы приступить к делу. Я огляделся — убедиться, что нас никто не услышит. Мы остались в помещении одни. Из соседнего помещения до нас доносились громкие голоса силезцев.

— Так как насчет Штиннеса?

Вернер потер ладонь о ладонь, потом понюхал их. Запах копченого угря все равно оставался. Он вылил немного шнапса на салфетку и протер ею пальцы.

— Когда я приехал туда, то подумал, что только зря потеряю время.

— Ну и потерял, Вернер?

— Я считал, что в Лондоне хотят, чтобы я составил целый доклад, чем очень обязал бы их. Но я не верил, что смогу многое выведать насчет Штиннеса. Более того, я был убежден, что Штиннес водит нас за собой на веревочке.

— А теперь что ты думаешь?

— Теперь я изменил свое мнение и по тому, и по другому вопросу.

— Что же случилось?

— Он тебя сильно волнует, да?

— Очень он мне нужен. Просто я хочу знать.

— Вы с ним — одного поля ягоды.

— Не говори глупостей.

— Родился он в сорок третьем, как и ты. Отец его служил в оккупационной армии в Берлине, как и твой. Он учился в немецкой школе, как и ты. Он старший офицер разведки, специализирующийся по Германии, как и ты в британской разведке. Так что вы с ним один к одному.

— Не буду с тобой спорить, Вернер, но могу составить целый список различий между нами и доказать тебе, что ты городишь чепуху.

— Например?

— Штиннес в течение нескольких лет специализировался по испанскому языку, он, похоже, специалист в КГБ по Кубе и кубинским делам. Уверен, что если бы его направили работать в Москву, то он сел бы за кубинские дела.

— Штиннес поехал на Кубу не потому, что он владел испанским, — продолжал рассказывать Вернер, — а потому, что был специалистом по римско-католической церкви. Он работал в специальном подразделении по религиозным проблемам. В те дни там работала пара человек, не считая собаки. Теперь, когда польская католическая церковь стала влиятельной силой в политике, подразделение разрослось, приобрело вес. Но Штиннес в течение ряда лет не имел к нему никакого отношения. Жена настояла, чтобы он напросился на работу в Берлине.

— Ты хорошо поработал, Вернер. А как насчет его брака?

— Штиннес всегда был бабником. В это трудно поверить, глядя на него, но женщины — странные создания. Нам с тобой это хорошо известно, Берни.

— Он разводится или не разводится?

— Вроде бы получается так, как и рассказал Штиннес. У них дом — не квартира, а дом — в загородной местности, недалеко от Вернойхена.

— Где это?

— На северо-восток от города, за его чертой, последняя станция городского электропоезда. Правда, электропоезда идут до Марцана, но дальше можно добраться другими видами транспорта.

— Надо же, в таком месте жить.

— Жена у него немка, Берни. Они уехали из Москвы, потому что ей не давался русский язык. А в Германии ей не хотелось жить в окружении русских жен.

— И ты ездил туда?

— Жену его я видел. Я как бы проводил опрос для автобусного управления. Спрашивал ее, как часто она ездит в Берлин и куда вообще ездит.

— Иисусе! Это ж опасно, Вернер.

— Все было о'кей, Берни. Мне показалось, что она даже рада была с кем-нибудь поговорить.

— Больше таких вещей не делай, Берни. Есть люди, которые могут сделать такую работу вместо тебя, у которых и бумаги, и легенда что надо. А представь, что она послала бы за полицией и тебе пришлось бы показывать свои документы.

— Все было о'кей, Берни. Ни за кем она не собиралась посылать. У нее такой синяк на лице, скоро глаз почернеет, так что ей нет охоты показываться на люди. Она сказала, что сама ударилась, но это работа Штиннеса.

— Да-а?

— Так что теперь тебе понятно, почему такие вещи лучше делать самому? Я поговорил с ней. Она рассказала мне, что собирается вернуться обратно в Лейпциг. Она там родилась — в деревне под Лейпцигом. Там у нее брат и две сестры живут, она никак не дождется, когда вернется туда. Она ненавидит Берлин — так и сказала. Когда жена говорит такие вещи — значит, она ненавидит мужа. Так что все сходится, Берни.

— И ты считаешь, что Штиннеса прокатили по службе и теперь он хочет развестись?

— Насчет повышения ничего не скажу, не знаю, — ответил Вернер, — но с браком все ясно. Я прошел по всем домам на этой улочке. Все соседи — немцы. Все говорили со мной. Они слышали, как Штиннес ссорится с женой, слышали, как они кричат друг на друга, а накануне слышали, как там падали вещи, били посуду. А на следующий день я увидел ее с синяком. Дело дошло до потасовки, Берни. Это — установленный факт. И все это из-за того, что Штиннес бегает за другими юбками.

— Пусть эти сведения пока остаются на твоей совести. Все это — с женой лается, за женщинами бегает, на службе тупик — инсценировано КГБ, это часть легенды. В лучшем случае они хотят подстроить нам безобидную ловушку и посмотреть, что мы предпримем, в худшем — заграбастать одного из нас.

— Заграбастать одного из нас? Меня они не возьмут, дважды пересекал контрольный пункт, и они меня не трогали. Не вижу смысла, зачем им отлавливать Дики. Значит, когда ты говоришь об этом, ты имеешь в виду Берни Сэмсона.

— Положим. Ну и что?

— Нет, Берни. Это не инсценировка. Штиннес действительно ударил жену по лицу. Может, ты будешь говорить, что и это он сделал ради легенды?

На этот раз я промолчал и посмотрел в окно. Рабочие вернулись с обеда и принялись за разборку дома. Я посмотрел на часы: ровно сорок пять минут. Вот это и есть Германия.

Вернер продолжал доказывать свою правоту:

— Представить, что кто-то пришел домой и ударил свою жену только ради того, чтобы поддержать версию, которую придумал его начальник?!

— А вдруг это составная часть более крупного плана? Такого, что ради него и не то сделаешь?

— Почему ты не можешь признать, что не прав, Берни? Какие бы ни были у них грандиозные планы, ради них Штиннес не стал бы бить свою жену.

— Почему ты так уверен?

— Берни, — прямо-таки вкрадчиво произнес Вернер, — ты не пробовал считать, какова вероятность того, что я попаду в их дом и увижу ее с синяком под глазом? Одна миллионная? Если бы речь шла о слухах, я мог бы согласиться с тобой. Если бы мы располагали только данными, полученными от соседей, я тоже мог бы согласиться с тобой. Но муж не станет бить жену по лицу ради шанса в одну миллионную, что вражеский агент пойдет на опасный, по твоим словам, шаг и увидит его жену.

— Ты прав, Вернер.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Мне показалось, он раздумывал, договаривать ли до конца. Наконец он решился:

— Если ты хочешь услышать, что я действительно думаю, то у тебя будет еще больше ясности.

— Так что же ты на самом деле думаешь, Вернер?

Я все посматривал на рабочих: они закончили разборку дома и стали сгребать мусор в кучи.

— Я думаю, твоя жена села в Берлине на его участок работы, стала возглавлять его подразделение. Она ведь говорила тебе, что Штиннес — ее первый помощник…

— Но это явно неправда. Если бы дело обстояло именно так, то я был бы тем человеком, которому она сказала бы об этом в последнюю очередь.

— Я считаю, она хочет отделаться от Штиннеса. По-моему, это она направила его в Мексику, чтобы он не мешал ей. Это та же картина, как если подразделение принимает новый руководитель. Он старается освободиться от прежней верхушки и выбросить в корзину их планы.

— Возможно.

Я снова взглянул на рабочих. Мне всегда казалось, что старые дома построены покрепче новых. Но этот оказался таким же хлипким, как и новые дома, которые алчные предприниматели клепают один за другим.

— Ты знаешь, какая она. Фионе не больно-то нужна конкуренция со стороны Штиннеса. Но вот что она сделает?..

— Я много размышлял о том, на что может пойти Фиона, — сказал я. — И думаю, ты прав, когда считаешь, что она захочет освободиться от Штиннеса. Возможно, она хочет отделаться от него раз и навсегда. — Вернер поднял глаза к потолку и ждал, чем я закончу. — Отделаться, дав нам завербовать его.

Вернер закрыл глаза и взялся за кончик носа большим и указательным пальцами.

— Как-то заумно, Берни, — наконец выдавил из себя Вернер. — Она же приезжала в Англию, чтобы отвадить тебя от Штиннеса. Ты же сам говорил мне. — На протяжении этих фраз он так и не открыл глаз.

— В этом, возможно, самая умная часть задуманного. Она сказала мне, чтобы я не трогал Штиннеса, и знала при этом, что в случае со мной это не возымеет никакого эффекта.

— А угрозы похитить детей?

— Там не было угрозы похитить детей, я еще раз перебрал в памяти нашу беседу. Она просто предлагала оставить все как есть на целый год.

Вернер открыл глаза и уставился на меня.

— В обмен на то, чтобы Штиннеса оставили в покое?

— О'кей. Но такие действия, Вернер, не характерны для Фионы. Она человек, который любит сделки, а не примитивные запреты. Она должна была бы сказать, что следовало бы сделать мне и что в ответ будет делать она. Мне кажется, она хочет, чтобы мы завербовали Штиннеса. Мне думается, она хочет отделаться от него насовсем. Если бы она действительно хотела помешать нашим попыткам завербовать его, то могла бы отослать его в такую точку, где мы до него не достали бы.

— А убийство этого парня, Маккензи, — как оно укладывается в твою теорию?

— При ней все время был свидетель — та черная женщина — и кто-то еще. Поэтому она и говорила загадками. Она не хотела видеться со мной наедине, чтобы не давать им почвы для подозрений, будто она обманывает их. Я думаю, убийство Маккензи было осуществлено кем-то еще, из «группы поддержки». С ней наверняка была такая группа, ты же знаешь, как они работают.

Некоторое время Вернер сидел неподвижно, занятый своими мыслями.

— Жестокая она женщина, Берни.

— Еще какая, — согласился я.

Вернер, поколебавшись, спросил меня:

— Ты все еще любишь ее?

— Нет, не люблю.

— Как бы ты это ни называл, что-то мешает тебе воспринимать ее объективно. В решающий момент это «что-то» помешает тебе поступить так, как нужно. Может, это и не будет иметь большого значения — если ты не вобьешь себе в голову, что она испытывает к тебе те же чувства. Фиона безжалостна, Берни. Она полностью предана КГБ и сделает для него все, что от нее потребуют. Протри глаза, она без колебаний ликвидировала Маккензи и, если потребуется, и тебя пустит в расход.

— Вернер, ты неизлечимый романтик, — отреагировал я на его проповедь, стремясь свести все к шутке, но меня удивила та страсть, с которой он излагал свои мысли.

Высказав все, что он думает о Фионе, Вернер словно расстроился. Мы оба посидели молча, наблюдая, как пассажиры поезда разглядывают в окна проплывающие мимо незнакомые места. Дождь все продолжался.

— А этот Генри Типтри, — наконец нарушил молчание Вернер, — чего ему надо?

— Ему, видите ли, не нравятся супершикарные отели вроде «Штайгенбергера» с бассейном, обслуживанием в номерах, диско, умопомрачительными блюдами, а захотелось ему истинного Берлина. Захотелось пожить в простецком отеле Лизл.

— Треп, — заключил Вернер.

— Он пытался споить меня как-то вечером. Видно, рассчитывал, что я начну изливать ему свою душу. А почему ты считаешь это трепом? Мне у Лизл нравится, тебе тоже.

Вернер даже отвечать не стал. Оба мы знали, что Генри Типтри не нам чета и у нас с ним нет ничего общего во вкусах, начиная от музыки и еды и кончая машинами и женщинами.

— Он просто шпионит за тобой, — высказал Вернер свое мнение. — Это Фрэнк Харрингтон направил его в отель Лизл, яснее ясного.

— Не говори глупостей, Вернер. — Я засмеялся. Веселого тут было мало. Мне стало весело оттого, что я сижу с Вернером за столом — вот он, напротив, целый и невредимый. — Послушать тебя, так Фрэнк Харрингтон вообще правит миром. Фрэнк только резидент берлинской точки. У него сейчас один интерес: чтобы в берлинской резидентуре ничего не случилось, пока он не выйдет в отставку. И он не дрессирует своих шпионов, чтобы те носились за мной по всему свету — от Мексики до отеля тети Лизл, — спаивали меня и ждали, какие секреты я им выложу.

— Вечно ты хочешь представить сказанное мной в смешном свете.

— Фрэнку нет дела до тебя, нет ему дела и до меня.

— А кто он такой, этот Генри Типтри?

— Воспитанник школы изящных манер Форин Офиса, — сообщил я. — Пишет один из тех докладов о наращивании советской военной мощи. Ты знаешь такие бумаги. Политические намерения, экономические последствия…

— Ты в такую работу не веришь.

— Да нет, верю, почему я не должен верить? Наша контора по крышу завалена такими докладами. Целые леса спиливаются, чтобы сделать бумагу для этой писанины. Мне иногда кажется, Форин Офис только и делает, что стряпает такие вещи. А ты знаешь, Вернер, что в четырнадцатом году в Форин Офисе работало сто семьдесят шесть человек в Лондоне и четыреста пятьдесят — за границей? Теперь, когда мы лишились империи, им стало необходимо держать в общей сложности четырнадцать тысяч сотрудников. Чего ж тут удивляться, что Генри Типтри слоняется по миру в поисках занятия себе?

— Не нравится он мне, — сказал Вернер. — Вот увидишь, мы еще натерпимся от него.

— Надо мне спросить о нем у Фрэнка, что он за человек, — предложил я. — Мне нужно помириться с Фрэнком. Он может помочь мне, чтобы Лондон не ходил за мной по пятам.

Я старался придать своему голосу нейтральное звучание, хотя в действительности я побаивался действий своего ведомства в случае, если я буду возникать с чем-нибудь. И я далеко не был уверен, что Фрэнк способен помочь мне — или что захочет помочь.

— Ты поедешь обратно в Берлин? Мне пришлось, конечно, оставить машину на Востоке. Позвоню Зене и скажу, что буду к ужину. Ты будешь свободен, если я приглашу тебя на ужин?

— Зена не захочет делить тебя со мной, Вернер.

Фрэнк Харрингтон все-таки займет мою сторону. Он всегда помогал мне в прошлом. У нас с ним отношения, как у отца с сыном. Ну и ругались порой, как бывает у отца с сыном. Но Фрэнк поможет. Во всем нашем ведомстве это был единственный человек, на которого я мог положиться.

— Не говори глупостей. Поужинаем втроем, — возразил мне Вернер. — Зена любит гостей.

— Я особенно не беру в голову этого Типтри, — продолжил я затронутую тему. Конечно же, это была неправда. Типтри не выходил у меня из головы. У меня не выходили из головы все эти хитросплетения, в центре которых я оказался. А сказать, что я не обращаю внимания на Типтри, — все равно что сказать Вернеру: я боюсь. Вернер напряженно вглядывался в меня. Полагаю, он беспокоился за меня. Я улыбнулся ему и добавил: — С Типтри достаточно побыть десяток минут, чтобы понять, какой это дилетант.

Но действительно ли Типтри был таким дилетантом и простачком? — спросил я себя. Или он настолько умен, что знает, как надо подать себя?

— Это очень опасный дилетант, — подчеркнуто произнес Вернер.

Зена Фолькман, когда на нее находило настроение сыграть роль радушной хозяйки, была само очарование. В этот вечер она приветствовала нас, одетая в серые брюки в обтяжку и в тон им блузку. Поверх этого строгого одеяния на ней был шелковый жакет без рукавов, расцвеченный в полоску всеми цветами радуги. Она сделала высокую прическу сложной укладки, которая несомненно потребовала долгого пребывания в дамском салоне. Зена положила тени на глаза и подчеркнула макияжем скулы. Выглядела она очень милой, но не как жена, ждущая мужа на ужин, а скорее как подружка, за которой должны заехать и повезти в дорогой ночной ресторан. Я завез Вернера на квартиру в берлинский район Далем, готовый забыть о сделанном мне приглашении. Но Зена заявила, что готовила ужин на троих, и вполне искренне настаивала на моем присутствии, и делала это довольно громко, чтобы Вернер слышал и гордился ее теплым гостеприимством.

Она обняла его за предплечья и аккуратно поцеловала — чтобы не стереть помаду и макияж, потом поправила ему галстук и стряхнула пыль с пиджака. Зена хорошо знала, как надо обходиться с Вернером. Она вообще была экспертом в том, что касалось обхождения с мужчинами. Я думаю, она знала бы, как обойтись и со мной, если бы у нее лежала душа к этому, но, к счастью, я не играл никакой роли в ее планах на будущее.

Зена спрашивала совета Вернера по вещам для нее маловажным, просила его о помощи всякий раз, когда можно было сыграть беспомощную женщину. Она звала его на кухню, чтобы он открыл консервную банку или достал из духовки горячий противень. Вернер был единственным человеком, который мог открыть бутылку вина и профильтровать его. Вернер приглашался на кухню, когда надо было взглянуть на пиццу или понюхать жареного цыпленка и объявить о его готовности. Поскольку же вся еда поступала практически готовой, приготовленной Паулем Бокузе из магазина «КДВ», в котором имелся, возможно, самый большой выбор продуктов в мире, то все предосторожности Зены казались несколько преувеличенными. Но Вернер таял от счастья, когда к нему обращались в таких случаях.

Если бы я прочел все книги по психологии, которые стояли у Вернера на полках, то, возможно, стал бы подумывать, что отношение к Зене является воплощением его желания иметь дочь или отражением его детских сомнений насчет невинности его матери. А пока я только понимал, что Вернеру нравилось играть роль покровителя слабого существа и Зена предоставляла ему такую возможность. Впрочем, я был абсолютно убежден в том, что Зена тоже не читала этих книг.

Но для того чтобы быть умным, не обязательно читать книги. Зена была умна умом уличного мальчишки, без билета пробирающегося под своды цирка шапито. Конечно, Зена могла и меня кое-чему научить — что она и сделала в этот вечер. Их квартира служила интересным показателем их отношений. Вернер, вопреки постоянным заявлениям о предстоящем банкротстве, всегда позволял себе помусорить деньгами. Но пока он не встретил Зену, его квартира напоминала студенческую комнату. Она была чисто мужской. Здесь стояло старое пианино, на котором поигрывал Вернер, и большие старые кресла со сломанными пружинами и цветной обивкой, которая была в некоторых местах прожжена сигаретами. У него лежала там даже побитая молью шкура тигра, которая, как и многое другое, попала в его квартиру с блошиного рынка возле заброшенной станции городской электрички на Тауэнтциэнштрассе. В те дни кухня была оборудована разве что ножом для открывания консервов да сковородой. Бокалы и рюмки имели численное превосходство над чашками в соотношении пять к одному. Теперь все стало иначе. Это уже трудно было назвать квартирой, это было похоже на набор предметов, которые здесь фотографировали для лощеных журналов. Свет горел и на потолке, и на стенах, софа была покрыта ярким мексиканским пледом. Растения, срезанные цветы, коврики, пара стратегически красиво расположенных книг. Кресла, очень современные и неудобные.

Мы сидели за обеденным столом, приканчивая главное блюдо — цыпленка, фаршированного трюфелями и экзотической зеленью. Зена похвалила Вернера за чудесное вино, которое он выбрал, а он спросил ее, что она делала в его отсутствие.

— Единственное достойное упоминания, — сообщила Зена, — это поход в оперу. — Зена повернула голову ко мне и пояснила: — Вернер не любит оперу. Водить Вернера в оперу — все равно что учить медведя танцевать.

— Ты не одна ходила? — уточнил Вернер.

— Об этом я и хотела тебе сказать. Позвонил Эрих Штиннес. Я не стала говорить ему, что тебя нет в городе, Вернер. Я не хотела, чтобы он знал о твоей поездке. Ты же не любишь, чтобы говорили другим о твоих поездках.

— Эрих Штиннес? — удивился Вернер.

— Да, он позвонил. Ты же знаешь, какой он. Да, и он сказал, что у него есть два билета в оперу — один для тебя, Вернер, и один для меня. Я подумала: как это любезно с его стороны. Он сказал, что это в благодарность за те ужины, которые мы устраивали ему.

— Не так уж их было и много, — угрюмо произнес Вернер.

— Он говорил со мной так любезно, дорогой. Ну и я сказала ему, что ты будешь поздно, но я с удовольствием схожу.

Я посмотрел на Вернера, он посмотрел на меня. В другой ситуации такой обмен взглядами — у людей, занятых другого рода работой, — мог означать молчаливый комментарий к вопросу о супружеской верности. Но наши с Вернером мысли шли в совсем другом направлении. На лице Вернера отразилась тревога, не был ли вызван звонок Штиннеса тем, что тот знал о его отсутствии, и не следили ли за Вернером во время его поездки в Восточный сектор Берлина. Зена посмотрела на одного из нас, потом на другого.

— В чем дело? — спросила она.

— Да, опера, — задумчиво произнес Вернер.

Он начал перебирать в мыслях свои передвижения, начиная Берлином и кончая загородом, попробовал вспомнить, не было ли назойливых огней фар темными вечерами, теней у дверей, людей на улицах, не совершил ли он одной из тысяч возможных ошибок, жертвой которых становятся даже самые лучшие агенты.

— Он прислал машину, — сообщила далее Зена. — Я стала нервничать, ожидая эту машину. Вдруг, думаю, у наших дверей остановится машина с русским солдатом за рулем или при флажке с серпом и молотом впереди. — И Зена рассмеялась.

— И ты ездила в Восточный Берлин?

— Мы слушали «Волшебную флейту» Моцарта, дорогой. В «Комише опер». Такой симпатичный уютный театр, ты там никогда не был? Очень много народу с Запада ходят туда по вечерам. Я видела там британских офицеров в парадных мундирах, было много дам в вечерних нарядах. Я чувствовала себя не совсем одетой на их фоне. Надо сходить туда вместе, Вернер, там очень мило.

— Учти, Штиннес женат, — просветил ее Вернер.

— Вот еще блюститель нравов! Я знаю, Вернер, что он женат. Мы оба слышали, как он этак пространно говорил о своем неудавшемся браке, так что я все помню.

— Все-таки странная выходка с его стороны, тебе так не кажется? — спросил ее Вернер.

— Вернер, дорогой, как ты можешь такое говорить! Ты помнишь, как много я говорила о том, что люблю оперу. Эрих и тебя спросил, любишь ли ты оперу, и ты ответил, что да.

— Возможно, я не слышал, о чем меня спрашивали, — проворчал Вернер.

— Еще бы тебе слышать! Ты же почти спал, мне пришлось толкать тебя ногой под столом.

— Со Штиннесом тебе следует быть очень осторожной, — поучал ее Вернер. Он улыбнулся, как бы показывая, что не сердится на нее. — Он не такой джентльмен, каким любит изображать себя. Он из КГБ, Зена, а все эти «чекисты» — опасный народ.

— Сегодня у меня яблочный струдель, а потом будем есть шоколад от Ленотра, из «КДВ», он вам обоим нравится. Ты как, обойдешься без струделя, Вернер? А ты, Бернард?

— Я буду все.

— Подать к струделю взбитые сливки, а? А кофе сразу подавать? — продолжала спрашивать Зена.

— Не успею я подумать о чем-то, как ты тут же это предлагаешь, — ответил я.

— Штиннес играет в опасную игру, — объяснял Зене Вернер. — Никто не знает, что у него на самом деле в голове. А представь, что он взял бы тебя там в заложницы?

Зена состроила гримасу и произнесла:

— Все обещания да обещания.

— Я не шучу, — продолжал Вернер свое, — это вполне возможно.

— С Эрихом я справлюсь, — ответила ему Зена. — Я понимаю Эриха Штиннеса лучше вас, мужчин. Если вы хотите понять такого мужчину, лучше спросите женщину.

— Я его вполне понимаю, — возразил Вернер. Вслед за Зеной он сходил на кухню за струделем и помолоть кофе. Мне он спокойно добавил: — Боюсь, что я его еще как понимаю.

Зазвонил телефон. Трубку взял Вернер. Ответил он с явным неудовольствием, что было нехарактерно для всегда дружелюбного Вернера:

— Да, он здесь, Фрэнк.

Фрэнк Харрингтон. Из всего населения Берлина я знал лишь одного человека, которого Вернер по-настоящему не любил, и этим человеком был шеф нашей берлинской резидентуры. Этот факт не обещал Вернеру хорошего будущего в нашей конторе. Я надеялся, что, к счастью для Вернера, Фрэнк скоро выйдет в отставку.

Я взял трубку.

— Привет, Фрэнк, это я, Бернард.

— Я тебя обыскался везде, Бернард. Почему ты не позвонил нам и не оставил мне своего контактного телефона, когда приехал в город?

— Я у Лизл, — спокойно ответил я. — Я всегда у Лизл.

— Ты не всегда у Лизл, — сердитым голосом произнес Фрэнк. — И сейчас ты не у Лизл, и целых две ночи ты там не ночевал.

— Два дня меня не было в Берлине, — сообщил я. — Ты же не настаиваешь, чтобы я звонил тебе каждую ночь, в какой бы части мира я ни был? Даже мать от меня не требует этого, Фрэнк.

— Дики сказал, что ты выехал из Лондона, даже не поставив его в известность, куда направляешься.

— Это Дики так сказал?

— Да! — выкрикнул в трубку Фрэнк. — Это Дики так сказал.

— У Дики отвратительная память, Фрэнк. В прошлом году он прошел курсы по развитию навыков запоминания, заочно, ты наверняка видел рекламу в газетах. Но как будто результатов это не принесло.

— Я не в настроении шутить сейчас, — отрезал Фрэнк. — Ты мне срочно нужен здесь, в офисе. Приходи завтра, в десять утра. Смотри, чтобы никаких у меня…

— Я так или иначе собирался связаться с тобой, Фрэнк.

— Завтра утром в моем кабинете, в десять часов, никаких перекладываний, — повторил Фрэнк. — И не пей всю ночь в баре у Лизл, понял?

— Да, я понял, Фрэнк. Большой привет жене, — сказал я и повесил трубку.

Вернер взглянул на меня.

— Фрэнк читает «отчет о беспорядках», — пояснил я. — Говорит, чтобы я не напивался в баре у Лизл. Создается впечатление, что он переговорил с этим малым — Генри Типтри.

— Говорят же тебе, что он шпионит за тобой, — произнес Вернер таким тоном, словно он устал мне это говорить. — Когда же ты начнешь верить моим словам!

Появилась Зена с подносом, на котором находился мой кусок яблочного струделя, взбитые сливки, кофе и маленькая тарелочка шоколада-ассорти.

— Кто это звонил? — поинтересовалась Зена.

— Фрэнк Харрингтон, — удовлетворил ее любознательность Вернер. — Он искал Берни.

Зена кивнула и стала подавать сладкое. Закончив это занятие, она оторвала взгляд от стола и произнесла:

— Эриху предлагают за переход четверть миллиона долларов.

— Что-о? — спросил Вернер, словно пораженный громом.

— Что слышал, дорогой. Лондон предлагает Эриху Штиннесу за переход четверть миллиона долларов.

Она прекрасно понимала, какую бомбу взорвала сейчас. Я сразу подумал, что именно ради этой новости она и уговаривала меня остаться на ужин.

— Странно, — промолвил наконец Вернер. — Ты что-нибудь об этом слышал, Берни?

Но Зена не дала мне ни малейшего шанса нейтрализовать последствия произведенного взрыва. Она тут же выпалила:

— Это примерная сумма, которая включает в себя машину и прочие расходы. Но она не подлежит налогообложению и не включает в себя дом — с двумя спальнями, — который ему обещают. Распоряжаться своей судьбой он собирается в одиночку. Жену он не хочет брать с собой. Даже говорить ей не будет. Он боится, что она продаст его. Они уже не живут друг с другом, ругаются все время.

— Четверть миллиона долларов! — не мог успокоиться Вернер. — Это же… Это около семисот тысяч марок! Нет, я в это не верю.

Зена поставила передо мной струдель и взбитые сливки.

— Ты сливки в кофе положишь, Вернер? — Она налила чашку кофе и протянула ее мужу. — Верите вы, не верите — но это так. Такое он получил предложение.

— Я об этом ничего не слышал, Зена, — подал голос и я. — Я вроде как занимаюсь этим делом, но и слыхом не слыхивал про такую кругленькую сумму. Если бы Лондон собирался предложить ему эту четверть миллиона долларов, то они информировали бы меня, как ты думаешь?

Это, собственно, был риторический вопрос, но Зена ответила и на него:

— Нет, мой дорогой Бернард, я больше чем уверена, что они тебе не сказали бы.

— Почему же? — удивился я.

— Напряги воображение. Ты старший сотрудник Центра, может быть, более важный, чем такой человек, как Штиннес.

— Гораздо более важный, — проговорил я с набитым ртом.

— Вот именно, — подчеркнула Зена. — Значит, если Эрих стоит Лондону четверть миллиона долларов, то ты будешь стоить Москве столько же.

Я не сразу сообразил, что она хочет сказать, а когда до меня дошло, я улыбнулся.

— Значит, ты хочешь сказать, что Лондон боится, как бы я не узнал, чего я стою, и не побежал в Москву назначать за себя эту цену?

— Конечно, — на полном серьезе ответила Зена.

Ей было двадцать два года, и мир являлся ей сейчас в такой же простоте, как и мне, когда я был в ее возрасте.

— Я заломил бы за себя побольше четверти миллиона долларов, чтобы скрасить перспективу провести в Москве все оставшиеся дни, — твердо произнес я.

— Ты только не уходи от ответа, — обратилась ко мне Зена. — Скажи, ты действительно думаешь, что Эрих проведет всю оставшуюся жизнь в Лондоне?

— Нашла что спрашивать, — бросил я.

Я покончил со своим куском струделя и перешел к кофе. Кофе Зена приготовила крепкий, она любила такой, но я добавил в свой сливок, Вернер — тоже.

Вернер потер лицо ладонями, взял свою чашку кофе и перешел в кресло. Он выглядел очень усталым.

— Ты понимаешь, о чем говорит Зена, Берни?

Взгляд его перебежал с меня на Зену, потом обратно. Ему хотелось, чтобы спор проходил мирно.

— Нет, — сказал я.

— Давай разовьем эту идею чисто теоретически, — предложил Вернер таким тоном, будто оправдывался. — Москве нужно будет выкачать из тебя как можно больше. Сколько это займет времени? Ну полгода. Максимум год.

— А после этого? Развивая эту идею чисто теоретически, что случится со мной после?

— Получишь новое удостоверение личности и прочие документы. Теперь, когда у КГБ есть целая новая фабрика по производству фальшивых документов, это возле аэропорта Шёнефельд, они могут делать бумаги, которые выдержат любую проверку. Немецкое мастерство, понимаешь ли! — Вернер слабо улыбнулся, чтобы его слова носили характер шутки.

— Немецкое мастерство, — повторил я.

Русские пользуются им с сорок пятого года. Они собрали вместе разрозненные остатки эсэсовского подразделения «Amt VI F» на берлинской Дельбрукштрассе и, используя находящуюся рядом бумажную фабрику, а также мастеров фальшивок, располагавшихся близ концлагеря Ораниенбург, развернули производство высококачественнейших фальшивок — от шведских паспортов до британских пятифунтовых купюр.

— Значит, все новые документы. Плюс неограниченное количество фальшивых бумажных денег. Какое счастье, Вернер.

Вернер посмотрел на меня из-под отяжелевших век.

— Те, кто переходит на сторону Москвы, всплывают потом в таких отдаленных местах, — сказал он. — Мы знали с тобой о некоторых жителях Кейптауна, Рима и — где был этот, последний-то? — где-то в Боливии, что ли? Они поменяли и имена, и фамилии, и род занятий…

— За четверть-то миллиона долларов? И провести остаток дней своих в Кейптауне, Риме или Боливии? — недовольным голосом произнес я.

— Зена не имела в виду, что ты пойдешь на это из-за четверти миллиона долларов, Берни.

— Нет? А что ты имела в виду, Зена? — обратился я к ней.

— У тебя нет оснований обижаться, — успокоила меня Зена. — Ты все слышал, что я говорила. Я сказала, что твое лондонское начальство будет бояться: а вдруг ты что-то такое сделаешь. Я же не сказала, что сама так думаю. Они и Вернеру не доверяют, и тебе не доверяют, и мне не доверяют.

— А про себя что ты можешь сказать? — полюбопытствовал я.

Зена притронулась к ожерелью, погладила воротник шелкового жакета и посмотрела в бесконечность, словно ее мысли были заняты более важными делами.

— Они не хотят, чтобы я была в контакте со Штиннесом. Я спрашивала об этом Дики Крайера. Он даже не удосужился ответить мне. А с полчаса назад я упомянула об этой идее тебе. Ты сразу переменил тему.

— Ты точно знаешь, что у Эриха Штиннеса только один ребенок? — спросил я Зену.

— Не совсем ребенок. У него сын восемнадцати лет. Может, ему уже девятнадцать. Ему не удалось в прошлом году поступить в Берлинский университет — несмотря на то, что он получил очень высокие оценки. У них там система, при которой предпочтение отдается детям рабочих от станка. Эриха это вывело из себя.

Я встал из-за стола и подошел к окну. Наступили сумерки. Квартира Вернера в фешенебельном пригороде Берлина Далеме выходила окнами на другой такой же дорогой жилой массив, а их разделял темный парк Грюневальд, протянувшийся на шесть километров. В теплый солнечный день через открытые окна можно было почувствовать, что такое знаменитый Berliner Luft[45], но сейчас уже совсем почти стемнело, а на стекла закрытых окон накрапывал дождь.

Провокационные замечания Зены достали-таки меня. Почему же наши не информировали меня насчет этих предложений Штиннесу? Мне ведь выпало не бумажки к делу приобщать в этой операции, а вербовать — а это самая сложная роль в операции. В обычной ситуации вербовщика посвящают во все детали. Интересно, а Дики знал об этой четверти миллиона долларов? Вывод я сделал почти моментально: должен знать. Ведь в его ведении все резидентуры СПС в Германии, и на финансовых документах должна быть его подпись. Эта четверть миллиона будет висеть на дебете отдела — до тех пор пока финансовые органы не отнесут их на центральный счет ведомства.

Система водостока с трудом справлялась с дождевой водой. По улицам текли ручьи, в них десятками лун отражались огни фонарей. Эта картина то и дело нарушалась, когда проезжал автомобиль. В любом из стоящих у обочины автомобилей могла сидеть группа слежки. В любом из окон дома напротив могла стоять камера с длиннофокусным объективом и микрофоны с параболическими отражателями. В какой-то момент разумная предосторожность превращается в клиническую паранойю. В какой-то момент проверенный сотрудник становится «представляющим определенный риск», а там попадает и в категорию «ограниченного допуска». Я задернул шторы на окне и повернулся к Зене.

— И здорово вывело из себя? — задал я ей уточняющий вопрос. — Не настолько, что он готов послать учиться сына в западногерманский университет?

— Спроси что-нибудь полегче, — ответила мне Зена. — С этим вопросом обратись к нему сам.

— Нам нужна любая помощь, — успокаивающим тоном произнес Вернер.

— Сын уехал жить к первой жене Штиннеса. Он уехал в Россию.

— Зена, ты на круг всех нас обошла, — вынужден был признать я. — Насчет первой жены — про это в нашем компьютере ничего нет.

Услышав мои слова, Зена не могла скрыть радости.

— У него только один ребенок. Первая его жена — русская. Развелись они давным-давно. Последний год сын жил со Штиннесом и его второй женой. Ему хотелось выучить немецкий. А сейчас он опять вернулся к своей матери в Москву. У нее есть родственник, который, возможно, сумеет устроить парня в Московский университет. Парень так мечтает учиться в университете.

— Тебе тоже на его месте захотелось бы в университет, — сказал я. — Выпускник школы, который не попадает в университет, вынужден идти рабочим или служащим на завод или в деревне. К тому же он подлежит призыву на военную службу, от которой студенты освобождены.

— У его матери есть связи в Москве. Она устроит его в университет.

— А Штиннес привязан к ребенку? — спросил я.

Я удивился, сколько же она сумела вытащить из неразговорчивого Эриха Штиннеса.

— Они часто ругаются, — ответила Зена. — Парень в таком возрасте, когда сыновья часто ругаются с отцами. Это естественно: птенцы подрастают и готовятся вылететь из гнезда.

— Значит, ты считаешь, что Штиннес пойдет к нам? — спросил на сей раз Вернер. Он по-прежнему двойственно относился к вербовке Штиннеса.

— Я не знаю, — ответила Зена. По ее тону и виду я заметил, что ее раздражает то, как мы допытываемся информации о Штиннесе. Она наверняка считала, что за такую информацию Лондон должен платить. — Он пока еще в раздумьях. Но если он и не решится, то не из-за жены или сына.

— И что же это будет за решающий фактор? — спросил я и взял кофейник. — Еще кому-нибудь кофе?

Вернер покачал головой, а Зена подвинула мне свою чашку, но моя обходительность не прибавила ей радости от того, что она даром выкладывает мне информацию.

— Ему сорок лет, — нехотя промолвила она, — возраст, в котором мужчины испытывают род кризиса, занимаются самооценкой.

— Разве? — усомнился я вслух.

— Разве мужчины в этом возрасте не спрашивают себя, чего они достигли, не задаются вопросом, ту ли работу выбрали? — задала вопрос Зена.

— И ту ли жену. И того ли сына, — добавил я.

Зена кисло улыбнулась в знак согласия.

— А у женщин в середине жизни не бывает такого кризиса? — поинтересовался Вернер.

— У них это бывает в двадцать девять, — с улыбкой ответила Зена.

— Я думаю, он решится, — заявил Вернер. — Я говорил уже Берни. Теперь я изменил свое мнение насчет Штиннеса. Думаю, что он перейдет к нам.

Однако не похоже было, что Вернера устраивает такая перспектива.

— Вы должны подыскать ему приличную работу, — снова вступила в разговор Зена. — Для такого человека, как Штиннес, это пенсионное пособие в двести пятьдесят тысяч немногим лучше, чем выделение участка на кладбище. Он с вашей помощью должен почувствовать, что приступает к чему-то важному, что он нужен.

— Да, — согласился я.

Такой психологический момент был немаловажен для нее и Вернера. И я вспомнил аналогичный пример с тем, как вербовали мою жену. Ей обещали звание полковника и интересную должность, работу с такими людьми, как Штиннес.

— А что мы можем ему предложить? Он же знает только свою полицейскую работу.

— Полицейскую?! — с насмешкой воскликнула Зена. — Это так вы называете свою работу? Вы вроде тех толстых копов, которые помогают старушкам переходить через улицу и показывают туристам, как добраться до автобусной остановки?

— Ну хватит, — попытался урезонить ее Вернер, что делал весьма редко.

— Все вы одно и то же, — не унималась она. — Ты, Берни, Штиннес, Фрэнк Харрингтон, Дики Крайер — да все, кого я встречала. Вы детишки, играющие в ковбоев.

— Я сказал, прекрати, — снова попытался остановить ее Вернер.

Я подумал, что он рассердился на нее из-за того, что она взорвалась в моем присутствии, а не потому, что не слышал от нее этого раньше, и не один раз.

— Бах, бах! — изобразила Зена играющих в ковбоев детей.

— Четверть миллиона долларов, — задумчиво произнес Вернер. — Надо же, как он нужен Лондону!

— А я нашла кое-что в машине Штиннеса, — похвасталась Зена.

— Что ты там нашла? — спросил первым Вернер.

— Сейчас покажу.

Она прошла к застекленному шкафу, в котором Вернер обычно держал сделанную им масштабную модель летающей лодки «Дорнье DO-X». Теперь эта модель перебралась, как и прочие авиамодели Вернера, в подвал, а в шкафу Зена устроила целую экспозицию фарфоровых зверюшек. Она достала из-за статуэток коричневый конверт.

— Вот, взгляните.

Зена стала доставать из конверта исписанные листки и передавать их через стол. Я взял один, а другой передал Вернеру, сидевшему на софе.

Всего в конверте было пять листков дешевой серой бумаги. Обе стороны каждого были исписаны на машинке через один интервал. Это были копии, сделанные на копировальном устройстве, где применяется текст-трафарет. На Западе такие редко увидишь, а на Востоке они еще широко применяются. Я внимательно рассматривал написанное, держа листки поближе к свету, так как некоторые буквы вышли неразборчиво на плохой бумаге и читать было трудно, но такого рода секретные бумаги русских были мне не в новинку, так что я мог догадываться насчет неразборчивых частей текста.

— О чем это? — спросила Зена. — Я не умею читать по-русски. Это секретно?

— А где ты это взяла? — решил я уточнить.

— В машине Штиннеса. Я сидела сзади и прощупала карманы, которых полно в старых машинах. Обнаружила там старые карандаши, женские шпильки и эти бумаги.

— И взяла их?

Вернер замер в ожидании ее ответа.

— Положила их в сумочку. Никто меня не видел — если это волнует тебя. Это означает «секретно»? — снова спросила она и показала рукой на большой красный штемпель, нанесенный на копии резиновой печатью.

— Да, секретно, — ответил я. — Но тут нет ничего такого, из-за чего можно звонить в Белый дом и поднимать с постели американского президента.

— А что это?

— Сверху вот тут написано «Группа советских войск в Германии», это официальное название для всех русских войск здесь. Потом ссылка на номер. Вторая строка — название документа: «Дополнительные инструкции по контрразведывательной деятельности органов государственной безопасности». Затем длинная преамбула, характерная для такого рода документов. В ней, значит, говорится: Коммунистическая партия Советского Союза ведет советский народ по пути строительства коммунизма… Партия — руководитель вооруженных сил и органов государственной безопасности…

— О чем это? — нетерпеливо спросила Зена.

— До дела доходит внизу. Здесь нумерованные разделы, заглавие: «Инструкция начальникам подразделений КГБ о взаимоотношениях с командованием армейских частей, которым они приданы». Тут про твердость, деликатность, товарищество… В общем, всякая дребедень, про которую любят говорить с трибун правительственные чиновники во всех странах. Потом еще несколько разделов под заголовком «Обязанности особых отделов». Здесь офицерам КГБ сообщают о методах работы империалистических разведок по добыванию русских секретов.

— А что это за методы? — полюбопытствовала Зена.

— В двух разделах описаны случаи с людьми, изобличенными в шпионаже. Один работал на заводе, а другого поймали в районе пусковой ракетной установки. Ни один из примеров не относится к тому, что обычно называют шпионажем. Один вроде бы зашел с собакой в запретную зону, а другой фотографировал в запрещенном месте.

— Ты хочешь сказать, что бумаги, которые я принесла — это макулатура? Не верю я тебе.

— Тогда спроси Вернера. Твой муж знает русский лучше меня.

— Берни все отлично перевел, — вступился за меня Вернер.

— Значит, ты тоже считаешь, что это мусор.

Разочарование повлекло за собой раздражение. Вернер посмотрел на меня, как бы спрашивая, насколько далеко ему можно зайти в объяснениях. Уверенный, что он все равно расскажет ей, я пояснил:

— Это регулярно издаваемый документ, такие издаются каждый месяц. Экземпляры расходятся по командирам подразделений КГБ в Германской Демократической Республике. Вот посмотри на номер экземпляра: пятнадцатый. Пятнадцатый из примерно сотни. Документ секретный, и в Лондоне с удовольствием получали бы эти копии, если б могли достать. Сомневаюсь, что в наших досье есть их полная коллекция, хотя у ЦРУ, может, и есть. Американцы любят комплектность — полное собрание Шекспира, полный мейсенский сервиз, полный набор объективов к фотоаппарату «Олимпус». Гаражи у них завалены полными комплектами «Нэшнл джиографик» за четверть века.

— Ну и? — не терпелось Зене услышать мои выводы.

— Это секретно, но неинтересно.

— Тебе. Тебе неинтересно, вот что ты хочешь сказать.

— Это не интересно никому, кроме архивистов.

Вернер встал с софы. Софа была очень низкой, и встать с нее было делом нелегким. Я заметил, что Зена никогда на нее не садилась, а забиралась с ногами.

— Я нашла это в машине. Я подумала, что штамп означает «секретно».

— Тебе нужно было оставить это на своем месте, — сказал ей Вернер. — Представь себе, что могло произойти, если бы на пропускном пункте им вздумалось обыскать машину.

— Ничего не случилось бы. Что это, моя, что ли, машина была. Это же казенная, верно?

— Очень им нужно разбираться в таких тонкостях, — продолжал объяснять ей Вернер. — Если бы пограничники нашли в машине эти документы, то они арестовали бы и тебя, и водителя.

— Ой, ты этого не пережил бы, — съязвила Зена.

Вернер бросил бумаги на стол.

— Это безрассудство, Зена. Оставь такие вещи тем, кто за риск получает деньги.

— Это таким, как ты и Берни, ты хочешь сказать?

— Берни никогда не стал бы провозить через контрольный пункт такие бумаги, — растолковывал ей Вернер. — И я тоже. И никто другой, соображающий, какие это может иметь последствия.

Зена ожидала безоговорочных похвал — и теперь накуксилась как ребенок и покусывала губы.

— Если бы даже ничего не сделали тебе, — с ударением на последнем слове произнес я, — то подумай, что случилось бы со Штиннесом, когда они увидели бы, какие бумаги он перевозит в Западный Берлин. Из такой ситуации даже офицеру КГБ не выпутаться.

Зена равнодушно взглянула на меня. Следующую фразу она произнесла безо всяких эмоций. У меня создалось впечатление, что она была заранее просчитана.

— Я по нему не заплакала бы, — сказала она.

Откуда такая бессердечность в отношении Штиннеса? Может быть, тем самым Зена хотела сделать приятное Вернеру? Я взглянул на Вернера. Тот лишь досадливо улыбнулся.

— Берни, тебе нужны эти бумажки? — спросил он, взяв в руки листки.

— Нет, не нужны.

Мало сказать, что не нужны. Мне Зена уже надоела своими выходками. Она не понимала, с какой опасностью играла, и не хотела понимать.

Вернер направился в свой кабинет. Только когда он там оказался, Зена поняла, зачем он туда пошел. Но в этот момент раздалось гудение машинки, начавшей измельчать документы.

— Зачем?! — сердито воскликнула Зена. — Это ценные документы, это мои бумаги!

— Это не твои, — остановил я ее. — Ты их украла.

Пришел Вернер и сказал:

— Это к лучшему, что их не стало. Что бы он с ними ни сделал, это привело бы к неприятностям для кого-нибудь. Если Штиннес будет подозревать, что это ты украла их, то подумает, будто это мы подтолкнули тебя на кражу. И этого может вполне хватить для того, чтобы он отыграл назад и вышел из игры.

— Мы могли бы продать их Лондону, — упорствовала Зена.

— Лондону не захочется иметь дело с бумагами, которые попали в руки столь случайно, — начал я объяснять Зене. — Там будут ломать головы, подлинные они или специально подготовленные, чтобы провести их. Потом последует масса вопросов насчет тебя и Штиннеса, а нам не хочется, чтобы лондонские кабинетчики лишний раз совали нос в нашу работу. Это сильно затруднит ее.

— Ну, можно было бы продать их Фрэнку Харрингтону, — сказала Зена, но теперь ее голос не звучал столь же безапелляционно, как перед этим.

— Фрэнка Харрингтона я хочу держать подальше от этого дела, — продолжал я объяснять. — Если Штиннес действительно настроен серьезно, то мы сделаем вербовку в Мексике, потому что в ином случае Фрэнк захочет возглавить это дело и приписать все заслуги себе.

— Фрэнк слишком ленив, — заметила Зена.

— Но не в таких случаях, — возразил я. — Думаю, что Фрэнк уже почувствовал масштаб интереса Лондона к этой операции. Думаю, ему захочется подключиться к ней. Это будет красивым пером в его шляпу перед увольнением в отставку.

— Мехико так далеко от Лондона, — дополнил меня Вернер. — Меньше вероятность того, что Центр будет дышать тебе в спину. Я знаю, как ты любишь работать, Берни.

Я улыбнулся, но ничего не ответил. Вернер был прав: я хотел, чтобы Центр как можно меньше влезал в это дело. Я сейчас чувствовал себя как мышь в лабиринте: при каждом новом повороте передо мной оказывалась снова глухая стена. Иметь дело с КГБ нелегко, но теперь приходилось бороться еще и со своим Центром, а тут еще и Фиона назадавала загадок. И неизвестно еще, что меня ждет на выходе из лабиринта. Может быть, такая же западня, в которую я завел Маккензи?

— И все-таки я считаю, что мы должны были Фрэнку продать эти бумаги, — упорствовала Зена.

— Это могло бы оказаться опасным, — сказал Вернер. — И потом, дорогая Зена, мы ведь не можем быть абсолютно уверены, что Штиннес оставил эти бумаги ненарочно. Может, он специально положил их туда, чтобы ты нашла их. А если так, то мне очень не хотелось бы, чтобы эти документы попали к Фрэнку из твоих рук.

Зена улыбнулась. Она не верила, что Штиннес положил эти бумаги специально, чтобы провести ее. Зена вообще не могла поверить, что какой-то мужчина способен провести ее. Возможно, ложное чувство своей полной безопасности, порожденное жизнью с Вернером, усыпило ее.

Я знал Фрэнка Харрингтона всю жизнь. Всю жизнь не его, конечно, а мою. Так что, когда заехавший за мной к Лизл автомобиль повез меня не в здание СИС на Олимпийском стадионе, а домой к Фрэнку Харрингтону, я нисколько не удивился. Ибо, когда Фрэнк говорил «офис», он имел в виду стадион, построенный Гитлером к Играм 1936 года. Если же он говорил «мой офис», то подразумевал комнату в большом особняке недалеко от грюневальдского парка, которую он использовал в качестве кабинета. Этот особняк всегда был в распоряжении берлинского резидента, и Фрэнк занимал его на протяжении двух долгих сроков командировки. Дом был замечательный, его построил родственник банкира Бляйхродера, который в свое время предоставил Бисмарку необходимый кредит для ведения франкопрусской войны. Дом окружал большой сад, настолько густой, что в нем можно было представить, будто находишься далеко за городом.

В кабинет Фрэнка меня проводил Тэррент, крепкий пожилой мужчина, находившийся у него в услужении с войны. Фрэнк сидел за столом, на котором показушно лежали важные с виду бумаги. Он посмотрел на меня из-под бровей, как командир смотрит на проштрафившегося рекрута.

На Фрэнке была темно-серая тройка, накрахмаленная белая сорочка и туго завязанный галстук Итонского колледжа. Он не только своим поведением и внешностью поддерживал образ «армейского полковника», ему соответствовал и кабинет Фрэнка. Здесь стояла ротанговая мебель и обитая кожей скамья — такая старая, что местами кожа повытерлась до белизны, — военный походный сундук из камфарного дерева, а на нем красовалась старинная пишущая машинка, место которой было в музее. За спиной Фрэнка на стене висел «официальный» портрет королевы. Мне все это показалось декорациями для пьесы о последних днях британского господства в Индии. Впечатление, будто ты находишься в армейском бунгало в Индии, усиливалось тем, что дневной свет проникал в кабинет Фрэнка тонкими полосками, так как металлические жалюзи на окнах были опущены, чтобы противник не мог подслушивать разговоры посредством высокочувствительных микрофонов, воспринимающих вибрацию оконных стекол, полоски же щадящего берлинского солнца на ковре можно было вполне принять за безжалостное пенджабское.

— Господи, Бернард, — вместо приветствия обратился ко мне Фрэнк, — любишь ты иногда испытать мое терпение.

— Я, Фрэнк? Я не хотел, мне очень жаль.

— Какого дьявола ты делал в Люнебурге?

— Был на встрече.

— С агентом?

— Ты же знаешь, зачем спрашивать, Фрэнк?

— Сейчас в Лондоне большой переполох. Убили одного из ваших ребят.

— Кого?

— Маккензи, стажера. Он помогал тебе иногда, насколько я знаю.

— Я знал его.

— Что тебе известно о его смерти?

— Только то, что услышал только что от тебя.

— И ничего больше?

— Это официальное снятие сведений?

— Конечно нет, Бернард. Но если у тебя есть какая-то информация, то сейчас неподходящий момент скрывать ее.

— А если бы был подходящий, то ты сказал бы мне, Фрэнк?

— Я хочу помочь тебе, Бернард. Когда ты вернешься в Лондон, тебя ждет там более пристрастный разговор.

— И что же?

— Тебя не волнует смерть этого бедного парня?

— Волнует. И еще как. Что я должен делать, чтобы убедить тебя в этом?

— Не надо меня ни в чем убеждать, Бернард. Просто я все время болею за тебя. С тех пор как умер твой отец, я чувствую себя вторым отцом тебе. И я всегда надеялся, что ты придешь ко мне со своими бедами, как если бы пришел к родному отцу.

Неужели об этом Фрэнку так хотелось поговорить со мной? Я никак не мог решиться, но потом все-таки надумал слегка оглушить Фрэнка.

— А Генри Типтри — не из твоих людей, Фрэнк? — спросил я как бы между прочим.

— Типтри? Этот малый, который остановился у фрау Хенних?

Он машинально потрогал усы. Фрэнк был по существу единственным из моих знакомых, кто называл Лизл «фрау Хенних».

— Да, тот самый.

Вопрос для Фрэнка оказался неожиданным. Для того чтобы выиграть время, Фрэнк полез в ящик стола и достал оттуда пачку трубочного табака, стал медленно разрывать упаковку, понюхал, хорошо ли сохранился табак.

— Типтри что говорил о себе — чем он тут занимается?

— Чего только не говорил… Но я подумал, что он из службы внутренней безопасности.

Фрэнк несколько занервничал. Он набил трубку, сделав это весьма неряшливо и просыпав много табаку на всегда такой опрятный стол.

— Ты прав, Бернард. Рад, что ты просек его. Я хотел было намекнуть тебе, но из Лондона мне сообщили о нем только для моего сведения. ГД запретил говорить о нем кому бы то ни было, но теперь, когда ты сам догадался, я могу подтвердить это…

— Чего ему нужно, Фрэнк? Что у него за дела?

— Это молодой амбициозный дипломат, который хочет иметь кое-какой опыт в нашей с тобой области.

— А при чем тут служба внутренней безопасности?

— Это только на первый взгляд кажется странным. Просто таким людям отводят место именно там. Мы ведь с тобой не взяли бы его на оперативную работу, так, Бернард?

— И зачем эта служба прислала его сюда?

— Внутренняя безопасность никогда не говорит нам, простым смертным, что она делает и зачем, Бернард. Типтри, по-моему, считает, что все, что он мне говорит, подлежит доведению до твоего сведения.

— А почему это так важно?

— Скажу иначе. — Фрэнк через силу улыбнулся. — Все, что он говорит, подлежит доведению до всей берлинской резидентуры, до всех наших работников здесь.

— Этот сукин сын, он что — приставлен ко мне? — спросил я.

— Спокойно, Бернард. Никто не знает, что он здесь делает. Внутренняя безопасность живет по собственным законам, сам знаешь. Даже если он и сует нос в твои дела, удивляться нечему. Всех нас проверяют время от времени. А ты у нас…

— А у меня жена сбежала — ты это хотел сказать, Фрэнк?

— Я не это собирался сказать, но раз уж ты сам завел об этом, скажу, что это фактор, который служба внутренней безопасности обязана учитывать.

Я ничего на это не ответил. По крайней мере, мне удалось заставить Фрэнка перейти в оборону. Это лучше, чем подвергаться допросу насчет Маккензи. Теперь, когда он набил трубку, я дал ему не торопясь разжечь ее.

— Да, какое-то время ты будешь чувствовать затылком их дыхание, — наконец заговорил он. — Но это в конце концов пройдет. В нашей службе все-таки добрые нравы, Бернард, ты должен признать это. — Он сделал быструю затяжку. — Тебе известен хоть один случай, когда нашего сотрудника принесли бы в жертву?

— Не знаю ни одного, — ответил я, — по той причине, что такие дела держатся под большим секретом.

— Ну да, надо было бы еще через «Таймс» оповещать. — Фрэнк с улыбкой постарался парировать мою реплику, но я остался равнодушен к его шутке.

Фрэнк накрыл трубку спичечным коробком, чтобы усилить тягу. То ли он трубку не умел разжечь как следует, то ли нарочно давал ей пригаснуть между затяжками, чтобы за раскуриванием придумать ответ на самые неприятные вопросы.

— По делу Штиннеса мне, возможно, не понадобится посторонняя помощь, Фрэнк, — проговорил я, тщательно подбирая слова. — Возможно, местом действия будет не Берлин, а может быть, и не Германия.

Фрэнк понял смысл сказанного: на ведомственном языке это означало, что его посылают к черту. Это был род официального уведомления, что в этой операции обойдутся без него и без его помощи.

— Что ж, это твое дело, парень, — только и сказал Фрэнк. — Как у тебя, кстати, оно двигается?

— А ты знаешь, что Лондон предложил Штиннесу кругленькую сумму?

Лишь глаза Фрэнка среагировали на мой вопрос. Он оторвал их от трубки и поднял на меня.

— Нет. По крайней мере официально.

— Но слышал?

— ГД говорил мне, что ему могут заплатить. Старик всегда говорит мне, если такое происходит «на моей территории». Так, в порядке любезности.

— У ГД, вижу, есть к этому делу личный интерес?

— Ты прав. — Фрэнк хитро улыбнулся. — Вот поэтому многие наши коллеги и проявляют к нему такое повышенное внимание.

— Включая тебя, да?

— Видишь ли, с сэром Генри Кливмором я пришел на службу. Мы вместе проходили подготовку — хотя он и постарше меня — и сделались близкими друзьями. Но сэр Генри — генеральный директор, а я, бедный, всего лишь резидент в Берлине. И он, Бернард, не забывает об этом. Я тоже наверняка не забуду. — На языке Фрэнка это означало, что я крайне неуважителен к вопросам субординации. — Да. Так что если у сэра Генри появляется личный интерес к определенной операции, то и у меня тоже. Сэр Генри не дурак.

— Последнее время он, по моим наблюдениям, в неважной форме.

— Заболел? — спросил Фрэнк с таким удивлением, словно слышит об этом в первый раз.

— Не то что заболел. Когда я был у него в последний раз, он как-то бессвязно говорил.

— Ты хочешь сказать, что старик non compos mentis?

— Он совсем не в себе. Ты и сам наверняка это заметил, когда виделся с ним.

— Да, эксцентричен, — осторожно высказался Фрэнк.

— Давай не будем играть в слова, Фрэнк. Ведь речь идет об одном из самых сильных и влиятельных людей в Британии.

— ГД умственно и физически в прекрасном состоянии. Мне не хотелось бы, чтобы ты разделял с другими точку зрения, отличную от этой, — витиевато выразился Фрэнк. — Он просто сейчас в стрессовой ситуации. Конечно, придет свое время, и он уйдет. Но всем нам крайне не хотелось бы, чтобы это было сделано в ответ на просьбу правительства.

— А что, разве правительство требует его головы?

— Просто в кабинете есть люди, которые хотят видеть в кресле ГД другого человека.

— Ты имеешь в виду какого-то конкретного человека?

— Если они получат возможность, то посадят туда политика, — излагал Фрэнк. — Вообще-то все послевоенные правительства вынашивали идею, чтобы нами руководил «надежный» человек. Не только социалисты, тори тоже имели в запасе своих кандидатов. Насколько я знаю, у либералов и социал-демократов также есть мыслишки на этот счет.

— А тебе понравилась бы эта работа?

— Мне?!

— Только не говори, что ты никогда об этом не думал.

— От берлинского резидента до ГД — это такая огромная дистанция.

— Всем известно, что ты приехал сюда навести порядок. Если бы ты сидел в Лондоне, то наверняка был бы замом у нашего старика.

— Возможно, — согласился Фрэнк.

— О таком варианте был разговор? — не отставал я.

— С разной степенью серьезности, — признался Фрэнк. — Но я настроился на отставку, Бернард. Не думаю, чтобы в мои годы я мог бы взвалить на себя ответственность управлять всей службой. Я сказал, что если старик действительно заболеет, то я могу побыть на капитанском мостике, пока не назначат постоянного человека. Это было бы вариантом спасения от прихода политического выдвиженца. Но заняться реорганизацией, которая необходима ведомству, я не смог бы.

— С этим делом мы здорово опоздали, — заметил я.

— Многие так считают, — согласился Фрэнк. — Но есть преобладающее мнение, что если выбирать из двух зол, то с пустым кабинетом ГД прожить можно, а без резидента в Берлине — нельзя.

— Кабинет ГД фактически пустует уже давно, — сказал я. — Потом, у ГД больная жена. У него же есть процветающий юридический бизнес. А так только время убиваем. Его присутствие теперь малозаметно.

— А какие слухи ходят насчет дальнейшего? — поинтересовался Фрэнк.

— Теперь, когда рухнула империя Брета Ранселера, он числится в претендентах.

Фрэнк извлек трубку изо рта и состроил гримасу.

— Брет никогда не станет ГД. Брет — американец. Это неприемлемо для правительства, для всей службы и для общественного мнения.

— Брет теперь британский подданный, уже несколько лет. По крайней мере, я так слышал.

— Бумага все стерпит. Но те люди, которые принимают решения, относятся к нему как к американцу. Он и есть американец и всегда будет им.

— Брету лучше этого не говорить.

— О, я не хочу сказать, что он не получит сэра. Теперь сэрами становятся актеры, комики и футболисты, почему бы не стать сэром и Брету? Ему этого так хочется. Он мечтает вернуться в свой городишко в Новой Англии[46] сэром Бретом Ранселером. А кому это надо, чтобы он ехал туда и хвастался, что он генеральный директор МИ-6[47]? Да никто этого не допустит.

— Ты немного жесток в отношении Брета, — заметил я Фрэнку. — Он же пришел сюда не ради сэра.

Я спросил себя, не объясняется ли эта внезапная неприязнь Фрэнка к Брету тем, что тот стал одним из претендентов на место ГД. Я не верил в заверения Фрэнка, будто он отказывается от претензий на место ГД. Если ему представится шанс, он будет рвать и метать, чтобы заполучить это кресло.

Фрэнк глубоко вздохнул и заговорил:

— На этой работе друзей нет, Бернард. Берлинская резидентура — это место, куда ссылают людей, от которых хотят отделаться. Это Сибирь нашего ведомства. Они посылают сюда человека, чтобы тот сделал невозможное, да еще при неподходящем подборе работников и слабом финансировании. Ты тут прыгаешь выше головы, а Лондон кидается в тебя дерьмом. Насчет этого у комитета политического планирования и руководства европейскими делами существует полное взаимопонимание. И все это происходит из-за ошибки, которую когда-то допустили в этой резидентуре. Брет послал меня сюда, чтобы убрать меня со своей дороги, когда увидел, что я могу сесть на экономическое направление, которое он потом вобрал в свою империю.

— Теперь это в прошлом, Фрэнк. Что касается этого, то ты смеешься последним. Брет лишился всего, когда они напортачили с этим «Брамсом-Фрэнк». Теперь Брет старается потеснить Дики.

— Брета рано списывать. Генеральным он не станет, но он умеет нравиться, он очень умный и пользуется поддержкой многих влиятельных лиц. — Фрэнк встал из-за стола и пошел включить лампу над старинной пишущей машинкой. Стеклянный абажур бросал на сухощавое лицо Фрэнка мертвенно-зеленый свет. — Если ты завербуешь Штиннеса, то произойдет переоценка работы каждого за последние десять лет.

Фрэнк говорил сейчас весьма серьезным тоном, и я подумал, что сейчас он скажет мне, зачем все-таки ему понадобилось так срочно увидеть меня.

— Так ли уж? — не поверил я.

— Ты недооцениваешь этого факта, Бернард. Из Штиннеса будут тянуть жилы бесконечно. Из него вытащат сведения по любому делу, о котором он когда-либо слышал даже краем уха. Перечитают все наши бумаги, которые мы написали за последнее десятилетие.

— «Кротов» будут искать?

— Это удобный предлог. Но дело не в «кротах». С помощью Штиннеса постараются разобраться, насколько хорошо мы работали в течение этих десяти лет или около того. Руководство получит возможность оценить, хорошо ли мы были осведомлены о политических событиях, происходящих в других странах. Они перечитают наши бумаги и оценят их со всей той выгодой, которую дает ретроспектива. А потом мы получим школьный табель с отметками.

— Это ГД планирует проделать с помощью Штиннеса такую операцию? — захотелось мне уточнить.

— ГД, Бернард, вовсе не такой чокнутый, как тебе хотелось бы думать. Мне-то что, я вот-вот выйду на пенсию. А вот другим достанется. После допросов Штиннеса многих у нас закидают тухлыми яйцами. Не сразу, конечно, а по прошествии времени. Наши «следователи» все проверят и перепроверят, потом изложат свои выводы в докладе руководству. Но в конце концов все-таки нашим школьникам отметки выставят. И многих попросят искать себе других учителей и другую школу.

— Но ведь все в Центре хотят, чтобы Штиннеса завербовали.

— Потому что все они убеждены, что информация от Штиннеса докажет, какие они умники. Надо маниакально любить себя, чтобы выжить в нашей лондонской конторе. Да ты и сам знаешь.

— Поэтому я и выжил там? — не удержался я задать вопрос.

— Да.

Фрэнк стоял за моей спиной. Включив лампу, он так и не сдвинулся с места. На стене рядом с ним висел фотопортрет Дюка Эллингтона со сделанной им надписью. Это было единственным произведением изобразительного жанра на стенах, помимо портрета королевы. Фрэнк являлся обладателем одной из самых больших в мире коллекций пластинок Эллингтона, и прослушивание их было его единственным развлечением в свободное время, не считая романов со слишком молодыми для него женщинами.

— Не знаю, как этот эксперимент отразится на тебе, — добавил он, отечески положив мне руку на плечо.

— Не всплывет ничего такого, что повлияет на мои шансы стать ГД, — ответил ему я.

— Ты все еще не можешь успокоиться, что Дики Крайера сделали начальником германского стола?

— Я полагал, что это поручат кому-то, кто знает эту работу. Хотя должен был бы знать, что список ограничен выходцами из Оксфорда.

— В нашем департаменте всегда так было. Исторически это оправданно. Выпускники хороших университетов никогда не покушались на королей, не выступали за аграрные реформы и не примыкали к луддитам. Однажды эта система изменится, однако в Англии изменения происходят медленно.

— Это моя ошибка, — сказал я. — Я ведь знал, как у нас все делается, но подумал, что на этот раз все будет иначе. С чего это взбрело мне в голову?

— А ты никогда не подумывал уйти из службы? — вдруг спросил Фрэнк.

— Целую неделю я ни о чем другом и не думал, только об этом. Дважды составлял рапорт об отставке. Даже говорил с человеком, которого знавал когда-то, насчет работы в Калифорнии.

— И что же побудило тебя принять решение остаться?

— Я не принимал такого решения. Просто я вечно оказываюсь в ситуации, когда какое-то дело сделано наполовину и нужно вначале добить его, а потом уж уходить. Доделал одно и тут же попал в другую операцию.

— А с Фионой ты говорил об этом?

— Такие разговоры она никогда не принимала всерьез. Она говорила, что я никогда не уйду из департамента. Говорила, что я только грожусь уйти, что это было не раз.

— Бернард, ты всегда был мне как сын, ты это знаешь. Ты, можно сказать, с пеленок рос, слыша мой голос. Я обещал твоему отцу, что буду смотреть за тобой, но и без этого обещания я тебя никогда не оставил бы. Твой отец знал это, и ты, я надеюсь, тоже знаешь. — Фрэнк по-прежнему стоял у меня за спиной. Я слушал его, не оборачиваясь, а разглядывая фотопортрет Дюка Эллингтона, одетого в белый фрак по моде тридцатых. — Так что не сердись на то, что я тебе скажу. Мне это нелегко дается. — Это была фотография очень молодого Дюка, но надпись на ней он сделал для Фрэнка во время приезда в Западный Берлин в 1969 году. Давно. И тут Фрэнк произнес: — Если у тебя есть какие-то сомнения насчет последствий, которые будут иметь для тебя показания Штиннеса, то… то лучше уйди сейчас.

До меня не сразу дошло, что мне говорит Фрэнк.

— Ты хочешь сказать — сбежать?

— Если мы позволим Штиннесу выскользнуть из наших рук, то это ничего не значит. Не Штиннес, так другой придет, потом третий. — Фрэнк сделал вид, будто не слышал моей фразы. — Может, не столь важные, как Штиннес, но и они помогут нашим аналитикам создать единую картину из разрозненных кусочков. — Фрэнк говорил спокойно, миролюбиво, словно он репетировал этот отрывок несколько раз.

Я резко обернулся и посмотрел на него. Я готов был взорваться, но увидел сразу уставшее лицо Фрэнка и подумал, что ему дорого стоило сказать мне такую вещь, поэтому, несмотря на все свое возмущение, я произнес ровным тоном:

— Ты думаешь, что я — советский агент? Ты думаешь, что Штиннес разоблачит меня и поэтому я специально мешаю его вербовке? И вот ты предлагаешь мне сбежать, да, Фрэнк?

Фрэнк взглянул на меня.

— Не знаю, Бернард, честное слово, не знаю.

Он произнес это так, словно был на пределе своих сил.

— Не надо объяснять мне, Фрэнк. Я жил все эти годы с Фионой, не подозревая, что моя жена — советский агент. Даже у самой развязки этой истории я не мог поверить в это. Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что это был кошмарный сон и теперь он кончился, и я радуюсь. Потом прихожу в себя и понимаю, что это не сон. Кошмар продолжается наяву.

— Тогда тебе надо заполучить Штиннеса. И сделать это побыстрее, — решительно произнес Фрэнк. — Надо, чтобы он сам себя уговорил перейти к нам. Жил тут один старик, в Райникендорф. Раньше он занимался плаванием, участвовал в Олимпийских играх тридцать шестого года. Но во время войны потерял ногу, отморозил. Он многих детей научил плавать. Однажды я привел к нему своего Билли, и он в момент научил его плавать. Я поинтересовался у него, как это ему удалось — ведь Билли всегда боялся воды. И старик рассказал мне, что никогда не заставляет детей лезть в воду, а дает им ходить и смотреть, как плавают другие. Некоторые дети долго не могут решиться войти в бассейн, но он всегда оставлял за ребенком право решать.

Фрэнк вернулся за свой стол.

— Ты и от Штиннеса того же хочешь? — спросил я. — Чтобы заслужить наше доверие, ему придется расколоть агентурную сеть КГБ, Фрэнк. Ты это знаешь, я это знаю, и он тоже это знает. Подумай на минуту, что это означает. Он должен будет сдать нам своих людей. Раз сеть раскололи — и пошло-поехало. Нацарапанные записочки, адресная книга, которой пользовались, лишнее оброненное слово на допросе — и, глядишь, вышли на новую сеть. Мы знаем, как это случается на практике. Это все его люди, мужчины и женщины, с которыми он работает, люди, которых он, возможно, хорошо знает. Тут надо самому с собой прийти к какому-то соглашению.

— И все-таки затягивать нельзя, Бернард.

— Если бы Лондон не влез сюда со своими деньгами, он уже мог быть бы здесь. А эти деньги — он будет чувствовать себя Иудой. Слишком рано говорить о деньгах — это самое глупое, что можно было бы сделать, имея дело с таким человеком, как Штиннес.

— Центр хотел помочь тебе, — миролюбиво сказал Фрэнк, — а помощь не всегда бывает к месту.

— Ведь не он к нам первым подошел, а мы подошли к нему и позвали к себе. А такие вещи занимают больше времени. Эти идиоты в Лондоне сравнивают Штиннеса с перебежчиками, которые приезжают в Западный Берлин, снимают телефонную трубку и говорят, что, мол, вот они, пришли. За ними просто посылают полицейский автомобиль и начинают потом изводить на них бумагу. Штиннес — не тот человек, который вынашивал идею перехода на Запад в течение нескольких лет и ждал подходящего случая. Штиннеса надо соблазнить, совратить. Он должен привыкнуть к мысли о бегстве на Запад.

— Я на все сто уверен, он знает сейчас, что ему нужно, — уверенно произнес Фрэнк.

— Даже если он решит, ему нужно будет запастись кое-какими важными документами и так далее. Для него это трудный шаг, Фрэнк. Он очень любит жену и сына, которых он никогда больше не увидит.

— Я полагаю, в разговоре с ним ты не столь сентиментален?

— Мы получим Штиннеса, Фрэнк, не беспокойся. Ты еще о чем-нибудь хотел поговорить?

Фрэнк посмотрел на меня некоторое время, а потом сказал:

— Нет, я просто считал необходимым лично сообщить тебе о смерти этого молодого человека — Маккензи. Весь департамент сейчас в миноре из-за этого случая.

— Спасибо тебе за это, Фрэнк, — с чувством поблагодарил я его.

Истинную причину встречи — предложение перейти контрольно-пропускной пункт на границе между Западным и Восточным Берлином — теперь можно считать захлопнутой книгой, темой отныне запретной, к которой, весьма вероятно, возврата больше не будет.

Словно по мановению волшебной палочки дверь отворилась, и появился Тэррент, проверенный годами слуга Фрэнка. Полагаю, Фрэнк подал ему какой-то скрытый сигнал.

— Большое тебе спасибо, Фрэнк, — снова поблагодарил я его.

Он рисковал остатком карьеры и прекрасной пенсией, выполняя обещание, данное моему отцу. Не знаю, сумел ли бы я проявить такое милосердие и доверие к нему, поменяйся мы с ним местами.

— Тэррент, скажите шоферу, что мой гость уезжает. И подайте ему его одежду, хорошо?

— Да, сэр, — громко, по-сержантски, ответил Тэррент.

Когда тот покинул кабинет, Фрэнк спросил меня:

— Ты когда-нибудь чувствуешь себя одиноким?

— Бывает, — ответил я.

— Ужасно неприятное состояние. У меня жена терпеть не может Берлин. В последнее время она сюда почти не приезжает, — пожаловался Фрэнк. — Иногда и мне кажется, что я ненавижу Берлин. Грязный город. Это проклятое отопление на угле, в восточной части. И дышишь этой копотью, в холодные дни я ее на вкус чувствую. Жду не дождусь, когда вернусь в Англию, так все надоело.

— И никаких посторонних интересов, Фрэнк?

Глаза его заметно сузились. В разговоре с Фрэнком я то и дело переступал черту дозволенного, но он всегда отвечал мне. Я был единственным человеком на земле, который мог позволить себе говорить с ним на равных.

— Ты имеешь в виду женщин? — без тени улыбки спросил он: на эту тему он не шутил.

— Что-то в этом роде.

— Сто лет как нет. Стар я в эти игры играть.

— Что-то не верится, Фрэнк, — заметил я.

Внезапно зазвонил телефон. Фрэнк поднял трубку.

— Алло? — Этот телефон был напрямую связан только с телефоном его личной секретарши, здесь же в доме. Фрэнк послушал некоторое время, а потом приказал: — Дайте обычную телеграмму, что получили и пошлем человека, а если Лондон захочет знать, что мы делаем, то ответьте, что действуем как заведено, пока не поступит новых указаний с их стороны. Если что — звоните. Я буду здесь.

Он положил трубку и взглянул на меня.

— Что это? — полюбопытствовал я.

— Закрой-ка дверь поплотнее, — попросил Фрэнк. — Пауль Бидерман арестован.

— За что?

— Точно пока не знаем. Он сейчас в Париже, в аэропорту Шарля де Голля. Только что получили телеграмму. С грифом «Микадо». Это натовский код для обозначения всех секретных документов.

— А к нам это какое имеет отношение? — спросил я.

Фрэнк мрачно улыбнулся.

— Никакого, если не считать, что какой-то идиот в Лондоне прицепил Бидерману ярлык «неприкасаемого». Пока в Лондоне не знают, кто это сделал, но они докопаются в конце концов. Нельзя цеплять этот ярлык, не получив разрешения руководства.

— Это верно, — согласился я — и внезапно похолодел: ведь это я тот самый идиот.

Фрэнк презрительно фыркнул:

— А если у Бидермана найдут еще и секретные документы, то такое покровительство дорого обойдется кому-то в Лондоне.

И Фрэнк посмотрел на меня, ожидая, как я отреагирую на такой возмутительный факт.

— Не похоже, что он располагает покровительством, раз его арестовали.

— Выборочный контроль. От этого не спасает никакой ярлык. Однако люди с ярлыком «неприкасаемый» считаются находящимися под определенным надзором, пусть и поверхностным. — Фрэнк снова улыбнулся при мысли, что кому-то в Лондоне не поздоровится.

— Если у него есть натовские секреты, шум будет большой. Ты ведь знаешь Пауля Бидермана?

— Конечно знаю. Мы оба были в команде по крикету, когда ты пытался привить эту игру немецким детям.

— Команда по крикету? О, это было так давно.

— Помню, не так давно я видел здесь, в твоем доме, его сестру Поппи. Это когда я в последний раз был у тебя на ужине.

— Поппи — хорошая девочка. А этот Пауль — такой жук. А, это ведь ты продал ему свой «феррари»?

— Жук? Такое мнение сложилось у тебя о нем после этого телефонного звонка? — поинтересовался я. — Да, я продал ему свою машину. Так не хотелось продавать. У него после этого было еще полдюжины машин, а я даже с учетом вырученных от продажи денег так и не смог купить новый «вольво».

— Я все время задавался вопросом, не играл ли Бидерман в молодости в шпионские игры. У него хорошее общественное положение, путешествует все время. Он, правда, слишком эгоистичен, чтобы заниматься этим. Но, может быть, другая сторона первой сумела подобрать к нему ключ.

— Отталкивающий тип, — высказался я.

— Да, я знаю, что ты терпеть его не можешь. Я помню, ты долго мне рассказывал, как он продал транспортную фирму своего отца. А как ты смотришь насчет поехать в Париж и разобраться с ним? Так, для предварительной беседы с людьми, которые задержали его. А там, глядишь, и Лондон разберется, кто это приклеил ему этикетку «неприкасаемый». Кто бы это ни был, ему надо будет объявиться в Париже, верно?

— Да, конечно.

Скверно вышло. Тот, кто нацепил на него этот ярлык, обязан поехать, где бы Бидермана ни задержали. И никуда не денешься, таковы правила. Тот, кто узнал бы, что это я подписал бумагу на ярлык, мог бы направить меня куда вздумается. Для этого надо было задержать Бидермана и дать сигнал по натовскому проводу. Об этом я не подумал, когда делал из Бидермана «неприкасаемого», а теперь поздно было переигрывать.

— Ты нормально себя чувствуешь, Бернард? А то ты как-то позеленел.

— Да вот позавтракал у Лизл, — торопливо ответил я. — Не перевариваю эти немецкие завтраки.

Фрэнк кивнул. Длинновато я объяснился. Непросто было для меня иметь дело с Фрэнком и Вернером: оба знают меня как облупленного. И с Фионой та же проблема.

— Держи там в Париже оборону, пока Лондон не пришлет того, кто подписал бумагу на Бидермана. У меня туго с людьми на этой неделе, а тебе все равно отсюда в Лондон… Так что ты не против, да?

— Конечно нет, — ответил я.

Интересно, человек, который все это подстроил, знал, что в этот день я буду у Фрэнка или это просто было счастливое совпадение для моих врагов? Как бы то ни было, результат все равно один: рано или поздно мне надо было бы ехать в Париж. Я почувствовал себя как мышь в лабиринте. Что ж, давай бегай, мышка.

— Фрэнк, ты не можешь выделить мне какой-нибудь пистолетик?

— Теперь? Прямо сейчас? Ну ты мне и задачи задаешь, Бернард. Мы по этой части находимся на попечении армии. Нужен день-другой, чтобы провести бумаги и сделать заказ. Успею только к концу недели. Конкретно ты что хотел бы иметь? Я сразу запишу, чтобы ничего не перепутать.

— Ладно, не стоит беспокоиться, — успокоил я его. — Мне просто хотелось знать, что тут и как, если я приеду и мне вдруг понадобится оружие.

Фрэнк улыбнулся.

— А я было подумал, что ты хочешь взять пистолет в Париж. Потребовался бы этот, неметаллический — как их называют? — «авиационный». Я не уверен, что мы такой можем достать. — У Фрэнка явно гора с плеч свалилась. Он положил руку на телефонную трубку, собираясь поговорить с секретаршей. — Мой секретарь выяснит детали, и автомобиль отвезет тебя в аэропорт к самолету. — Фрэнк взглянул на свои золотые часы. — Да, все выходит как нельзя лучше. Ты прямо подарок для нас, что в столь подходящий момент очутился здесь.

— Да, — пробормотал я. — Я прямо подарок для вас, что в столь подходящий момент очутился здесь.

Фрэнк, должно быть, услышал некоторое недовольство в моем голосе и стал всматриваться в мое лицо. Я улыбнулся.

Аэропорт Шарля де Голля сделан в футуристическом стиле, подобную картинку вы могли бы обнаружить, скажем, в рождественской хлопушке, сделанной где-нибудь на Тайване задолго до появления этого аэропорта. Верх был отделан неопределенного цвета пластиком, эскалаторы бездействовали, ковровое покрытие сильно поистерлось, плиты под мрамор потрескались, а трещины и пустоты были забиты мусором. За кофе стояли длинные очереди, за напитками — еще более длинные. Пассажиры, которые не любят есть стоя, располагались прямо на полу среди разбросанных пластиковых стаканчиков и бумажных оберток от сандвичей, приготовленных в микроволновых печах.

Мне повезло. Я избежал длинных очередей. Человек в форме Серес[48] встретил меня, как только я вышел из самолета. Он взял у меня чемодан и провел через таможенно-иммиграционную службу, легким взмахом руки поприветствовав дежурного. Потом он отпер дверь и впустил меня в совсем другой мир. Ибо в стороне от этого бедлама, который пассажиры знают как аэропорт, располагается другой, просторный и удобный мир для персонала аэропорта. Здесь ничто не мешало тебе как следует и отдохнуть, и подумать, и поесть, и выпить, кроме звонков телефонов, к которым никто не подходил.

— Где вы его держите? — спросил я человека из КРС, когда он пропускал меня вперед.

— Вначале вам следует поговорить с главным инспектором Николем, — ответил сотрудник КРС.

Мы шли по коридору большого здания, где располагалась полиция. Большинство кабинетов здесь были отданы Республиканской службе безопасности, ведавшей иммиграционной секцией. Но в кабинете, куда я вошел, сидел вовсе не человек, проверявший паспорта. Главный инспектор Жерар Николь был личностью весьма известной в Сюрте насьональ[49]. Его называли «кардиналом», и он занимал довольно высокую должность, чтобы иметь хорошо обставленный кабинет на рю де Соссэ. Я с ним встречался уже не в первый раз.

— Главный инспектор Николь? Меня зовут Сэмсон, — произнес я первым делом, входя в кабинет.

Я держался официально, потому что французские полицейские требуют вежливости от своих коллег, как и от арестантов.

Он пробежал по мне взглядом, словно желая удостовериться, действительно ли это я.

— А, Бернард, давненько-давненько, — наконец проговорил он.

Главный инспектор Николь был одет в ту форму, которой офицеры Сюрте пользуются, когда не носят мундир: темные брюки, черную кожаную куртку, белую рубашку и темный одноцветный галстук.

— Да уж года два-три, — предположил я.

— Два года. Совещание по вопросам безопасности во Франкфурте. Говорили тогда, что тебе грозит большое повышение.

— Оно кому-то другому досталось, — информировал я его.

— Ты-то мне говорил, что не получишь, — напомнил он.

— Говорил, но не верил.

Он сделал мину, выпятив нижнюю губу, и пожал плечами, как это делают только французы.

— А теперь тебя прислали очаровывать нас, чтобы мы отдали тебе арестованного?

— В чем его обвиняют? — спросил я.

Вместо ответа Николь поднял за нижний угол прозрачный пластиковый пакет и высыпал его содержимое на стол. Американский паспорт с печатями иммиграционных служб от Токио до Португалии, связка ключей, наручные часы, портмоне из крокодиловой кожи, золотая шариковая ручка, пачка денег — немецких и французских — и мелочь, пластиковая упаковка с четырьмя кредитными карточками, упаковка бумажных платков, конверт, испещренный записями, золотая зажигалка и пачка немецких сигарет «Атика». Я видел как-то, что Бидерман курит эти сигареты. Николь взял в руки кредитные карточки.

— Бидерман, Пауль, — прочел он.

— Установление личности по кредитной карточке? — заметил я с иронией и быстро пробежал по вещам Бидермана.

— Но тут есть еще автомобильные права, выданные в Калифорнии. С фотографией, если угодно. Никакого обвинения против него пока не выдвинуто. Мы ждали, пока не приедет кто-то от вас.

— Это очень разумно с вашей стороны, — с удовлетворением отметил я.

Пачку немецких сигарет я положил в карман. Если Николь и заметил, то никак не прокомментировал этого.

— Мы всегда стараемся соблюдать закон, — ответил Николь.

Во французском законодательстве нет habeas corpus[50], и нет определенной процедуры, посредством которой незаконно задержанный человек может быть освобожден. Префекту полиции не обязательно иметь официальное обвинение или доказательства в совершении преступления. Ему не надо иметь судебного или прокурорского разрешения на обыск жилища, арест или конфискацию писем на почте. Он может приказать арестовать любого. Он может допросить арестованного и затем передать его в суд, освободить его или направить в сумасшедший дом. Поэтому не следует удивляться, что французские полицейские, судя по их внешнему виду, никогда не чувствуют особой скованности.

— Можно посмотреть, что было при нем? — попросил я.

— При нем была маленькая сумка — принадлежности для бритья, белье, газета, аспирин и прочее. Все здесь. В этом я не нашел ничего интересного. Но было при нем и вот это. — И Николь указал на кожаный коричневый чемодан, лежавший на приставном столике. Это была дорогая вещь, но без внешних указаний производителя. В чемодане имелись отделения для обуви, рубашек, носков. По своему размеру чемодан был где-то на пределе допустимого для ручной клади, и любой служащий на регистрации в аэропорту вполне свободно мог не пропустить такую махину в салон самолета, и спорить с ним было бы бесполезно.

Одно отделение в крышке чемодана предназначалось для перевозки служебных бумаг. Тут были даже кармашки для авторучек, карандашей, записной книжки. Открыв «молнию», я увидел четыре пачки отпечатанных на машинке бумаг, каждая аккуратно упакованная в разноцветные пластиковые папки. Я быстро пробежал глазами по бумагам. Все были на английском языке, но по их содержанию, стилю, подаче я безошибочно распознал американские документы. В них имелись цветные карты, схемы, прекрасные фотоснимки. Они по виду скорее напоминали рекламные проспекты, призванные сразу же привлечь внимание потенциальной клиентуры.

Во вступительной части говорилось:

«Германские верфи Ховальдтверке в Киле в течение более чем полутора десятков лет доминируют на рынке дизельных подводных лодок малого и среднего типа. Две лодки 209-го проекта (1400 тонн) полностью оснащены, и две лодки такого водоизмещения заказаны Бразилией. Работа по ним начинается немедленно. Две лодки покрупнее (1500 тонн) находятся в стадии передачи Индии. Они являются не развитием 209-го проекта, а разработкой для решения иных задач».

Далее, однако, детальное описание перешло в область технических характеристик.

«209-й проект оборудован гидролокатором Круппа «Атлас», работающим в пассивном и активном режимах прослушивания, а ТР-1700 имеет на борту и французской разработки гидролокатор, работающий в режиме пассивного прослушивания. Система управления стрельбой разработана фирмой «Холландзе сигнал-аппаратен» и является стандартной, но в настоящее время идет работа над ее модернизацией ввиду неоднократных отказов на аргентинской подводной лодке «Сан Луис» во время атак против кораблей ударной группировки королевских ВМС Великобритании».

— Не похоже, чтобы вы взяли крупного шпиона, — прокомментировал я.

— Документы имеют гриф секретности, — ощетинился Николь.

— Таких бумаг полно в музейных архивах.

— Бог с ними, с архивами, а это датировано прошлым месяцем. Я ничего не смыслю в подводных лодках, только я знаю, что русские сильно интересуются последними данными об иностранных подводных лодках. И еще знаю, что речь здесь идет о противолодочных подводных лодках, предназначенных для охоты за их ядерными лодками.

— Ты слишком много смотришь кинохроники по телевизору, — возразил я Николю.

— И еще я поездил по натовским совещаниям служб безопасности и знаю, что вот такие бумаги, которые раскрывают секреты о подводных лодках, построенных на германских верфях для норвежских и датских ВМС, всех поднимут на ноги.

— Этого я не отрицаю, — согласился я. — Мы думаем, что Бидерман — это второсортный агент КГБ, работающий вне Берлина. Куда он направлялся?

— Не могу тебе этого сказать.

— В смысле не можешь или не знаешь? — захотел уточнить я.

— Видишь ли, он приехал из Парижа на такси и билет еще не успел купить. А это сам осмотри.

Николь обвел рукой вещи Пауля, по-прежнему лежавшие на столе.

— Значит, у вас была наводка?

— Мысль интересная, — ответил Николь.

— Не говори со мной так, Николь. Ты говоришь, что билета он не покупал и прибыл сюда не самолетом. Значит, никакие досмотры, таможни, службы иммиграции, безопасности он не проходил, когда вы обнаружили у него бумаги. Кто навел вас, чтобы вы обыскали его?

— Навел?

— Раз вы узнали обо всем этом печатном мусоре и о том, что он секретный, — значит, вас кто-то навел.

— Я терпеть не могу полицейских, Бернард. А ты? У них эта подозрительность в крови. Вне службы я никогда с ними не общаюсь.

— Та-ак, американский паспорт. Вы в посольство обращались?

— Нет еще, — ответил Николь. — А где этот Пауль живет?

— В Мексике. У него есть компании, зарегистрированные там. Думаю, из-за налогов. Он вам что-нибудь рассказывает?

— Он помог нам разобраться с некоторыми предварительными вопросами, — сообщил Николь.

— Passage à tabac, да?

Это был французский полицейский эвфемизм, который обозначал легкое первичное избиение неразговорчивого арестанта. Николь несколько смутился.

— Эти вещи у нас больше не практикуются. Пятьдесят лет как…

— Да я пошутил, — хотя вполне мог бы задрать рубашку и показать ему несколько шрамов, чтобы убедить его в противоположном. — Какая у вас официальная позиция? Вы сами будете заниматься с арестованным или хотите, чтобы я забрал его с собой?

— Я жду распоряжений на этот счет, — ответил Николь. — Но согласовано, что ты с ним поговоришь.

— Один?

Николь невесело улыбнулся.

— При условии, что ты не будешь бить его и валить все на наши примитивные полицейские методы. — Мое язвительное замечание не осталось незамеченным.

— Спасибо, — сказал я. — При случае отплачу тебе тем же.

— Так вот, это была наводка. Позвонили прямо в мой рабочий кабинет. Следовательно, человек, который имеет представление о работе Сюрте. Голос сказал, что в «Алиталиа» придет человек со шрамом на лице, слегка прихрамывающий. Говорил со звонившим один из моих сотрудников. Нет никаких шансов идентифицировать по голосу или выяснить, откуда был звонок, но ты можешь поговорить с этим сотрудником, если пожелаешь. Говорил мужчина, на прекрасном французском, с парижским, похоже, произношением.

— Спасибо, — поблагодарил я Николя. — Теперь ты сузил круг подозреваемых до восьми миллионов.

— Сейчас позову кого-нибудь, тебя проводят вниз.

Пауля Бидермана содержали в специально построенном блоке этажом ниже, в одной из камер этого блока. Стены его были сделаны из кирпича, а потолок усилен металлом. В 1973 году — к тому времени аэропорты стали центром притяжения для угонщиков самолетов, террористов, всякого рода недовольных, помешанных и уголовников — блок разросся по площади в три раза и был перепланирован на двадцать пять крошечных одиночек, восемь трехместных (современная пенология говорит, что четверо заключенных конфликтуют друг с другом, а двое уживаются слишком мирно) и четыре помещения для допроса заключенных с соблюдением мер безопасности. Тогда же соорудили и три камеры для женщин.

Пауля Бидермана держали не в камере, а в одном из помещений для допросов. Как водится, к этому помещению примыкала комната для наблюдения, небольшая, но могущая вместить двух-трех человек. Дверь в эту комнатушку была незаперта, и я, едва вступив в нее, сразу же увидел сквозь зеркальную — с той стороны — панель Пауля Бидермана. В комнате находилось полагающееся для такого места звукозаписывающее оборудование, которое давно, по моим наблюдениям, не использовалось.

В комнате Бидермана кровати не было, только стол и два стула. Ничего такого, что можно было бы разбить, согнуть и использовать в качестве оружия. Дверь ничем не походила на дверь в камерах: никаких железок, решеток, засовов, только надежный врезной замок. Посмотрев как следует на Бидермана, я открыл запертую дверь и вошел к нему.

— О, Бернд, рад тебя видеть. — Он засмеялся. Швы на его лице деформировались, и улыбка получилась такой широкой, что он стал похож на ненормального. — Господи, я так надеялся, что появишься именно ты. Мне сказали, что кто-то едет из Берлина. Я все объясню, Бернд. Все это — неимоверная ошибка. — Даже в состоянии стресса он поддерживал эту хрипловатость в голосе и сильный американский акцент.

— Успокойся, Пауль.

Я оглядел облицованные белой плиткой стены, но видимых признаков микрофонов не обнаружил. Раз комната для наблюдения не используется, то нас, возможно, и не подслушивают. В конце концов я решил не обращать на этот фактор внимания.

— Я сделал все, что ты мне говорил, Бернд. Все.

На нем были дорогие льняные брюки и коричневая рубашка с расстегнутым воротом. На один из стульев был небрежно брошен кашемировый пиджак.

— У тебя нет сигарет? — спросил он. — У меня отобрали даже сигареты, как это тебе нравится?

Я достал его пачку. Бидерман взял одну сигарету и положил пачку обратно на стол. Возникла молчаливая договоренность, что если он будет себя хорошо вести, то получит пачку в свое распоряжение. Я дал ему прикурить, и он жадно затянулся.

— Так это ты вез всю эту секретную макулатуру, которую я видел этажом выше?

— Нет, — сказал Бидерман.

— Как это нет? Ты что, никогда не видел этих бумаг?

— Видел. И да и нет. Вез-то я. Но я не знаю… подводные лодки… — Он усмехнулся. — Ну ты подумай, что я понимаю в подводных лодках?

— Посиди, расслабься. Скажи мне точно: как попали к тебе эти бумаги?

Он выпустил облако дыма и поспешно рассеял его рукой, словно опасаясь, что сейчас войдет охранник и отберет сигареты.

— Я всегда путешествую налегке. Летел я в Рим, у меня там есть местечко для отдыха, это на Чильо — островок…

— Знаю я, где Чильо, — перебил я его. — Ты рассказывай про бумаги.

— Я путешествую налегке, потому что в аэропорту меня встречает автомобиль, а там у меня есть вся необходимая мне одежда.

— Ну и жизнь у тебя, Пауль. Вот это и зовут у вас там на Чильо la dolce vita?

Он сдержанно улыбнулся — все равно вышла гримаса.

— Ну и вот, я вожу с собой сумку, меня с ней пускают в салон.

— И одежда туда входит?

— Что туда войдет? Только бритвенные принадлежности да смена белья — на случай, если я задержусь где-то.

— Так как же насчет коричневого кожаного чемодана?

— Я заплатил за такси возле зала для прибывающих и прошел через главный вход. И только я оказался на подходе к окошку «Алиталиа», как влетает водитель такси, бежит за мной. Потом вручает мне кожаный чемодан и говорит, что я оставил его в машине. Я говорю ему, что это не мой, а он мне — что бросил машину в неположенном месте, ставит передо мной чемодан и убегает. Народу там было полно. Дай, думаю, отнесу его в полицию.

— И ты подумал, что это невинная ошибка? Что сказал таксист, когда всучил тебе чемодан?

— Он сказал: я водитель такси, вот вы чемодан оставили.

— Дай-ка подумать, Пауль. Надо это дело осмыслить.

— Он так и сказал. Сказал, что водитель, что я оставил чемодан. — Бидерман немного подождал, глядя на меня. — Какое это имеет значение, в конце концов?!

— Кажется, я все понял. Если бы я действительно был водителем такси и человек только что вышел из моей машины, я посчитал бы, что пассажир меня узнает, и не стал бы говорить ему, кто я такой. И не стал бы много говорить про чемодан, потому что считал бы, что пассажир сразу узнает свой чемодан. Я считал бы, что пассажир обрадованно бросится ко мне и станет благодарить. И я еще подождал бы, чтобы тот понял, что из его благодарности шубу не сошьешь. Правильно, Пауль?

— Да-а… Сейчас вижу, что вроде правильно. Но тогда это было так неожиданно, я растерялся.

— А ты уверен, что тот, кто принес тебе этот чемодан, был твоим водителем?

Пауль Бидерман замер. Потом затянулся и задумался.

— Господи, Бернд! На таксисте была кожаная куртка такого же цвета, как у меня. И рубашка темно-синяя, я заметил рукава, когда он вел.

— А тот, который всучил тебе чемодан?

— В рубашке с длинными рукавами. Я подумал, что просто мой водитель снял куртку. Но рубашка-то была белая! Господи, Бернд, ты гений. Значит, какой-то сукин сын специально всучил мне этот чемодан. Я пошел искать полицию, а меня арестовали.

— Ты находился в этот момент возле окошка «Алиталиа»? Нельзя быть таким беззаботным. Скажи, кто мог знать, что ты обратишься в «Алиталиа»?

— Ты можешь вытащить меня отсюда? — спросил он таким тихим голосом, полушепотом, который я не раз замечал у людей, попавших в переделку.

— Постараюсь, — пообещал я. — Так кто знал, что ты подойдешь к офису «Алиталиа»?

— Только девушка в отеле, в столе регистрации. Она звонила им по поводу меня. Так это твои люди устроили мне такую штуку? Это так вы хотите заставить меня работать на вас?

— Не городи ерунды, Пауль.

— А зачем это делать русским? Они могли бы попросить меня взять этот чертов чемодан, и я взял бы. Я же возил для них другие вещи, я тебе рассказывал.

Бидерман погасил сигарету. Он приобрел американскую привычку гасить сигарету, наполовину недокуренную.

— Да, рассказывал, — согласился я, хотя про то, что он возил для них какие-то вещи, он не рассказывал.

На некоторое время наступило молчание. Бидерман заметно разволновался.

— Так для чего они это сделали? Для чего, скажи мне? — настаивал Бидерман.

— Я не знаю, сам хотел бы знать. — Бидерман нервно потянулся за новой сигаретой, я дал ему прикурить. — Пойду и еще раз поговорю с главным инспектором. Лондон спрашивал о тебе. Они хотят услышать, освободит ли тебя Париж под мою ответственность.

— Очень надеюсь, что выпустят. Во французских судах будешь отмываться от этого целые годы.

Я открыл дверь ключом, который мне дал Николь. Бидерман, желая, по-видимому, услужить мне и рассчитывая на взаимность с моей стороны, вдруг сказал:

— Опасайся этого Москвина. Это такая скотина! У другого есть что-то человеческое, но Москвин — это такая сволочь, самая настоящая.

— Пауль, я сделаю для тебя все, что могу, — пообещал я, выходя из помещения.

Я запер за собой дверь, направился по коридору к лестнице и когда поднялся на верхний этаж, чуть было не столкнулся с женщиной в синем халате. Она была молода, лет двадцати пяти, и несла небольшой пластмассовый поднос с кофе, да с пенкой, и сандвич.

— С комплиментами от главного инспектора Николя, — произнесла она. Говор у нее был явно простонародный. — Это задержанному. Инспектор сказал, что у вас есть ключ.

— Да, есть. Дать вам?

— А вы не отнесете ему кофе? — несколько нервозно попросила она. — А то инспектор не любит, когда передают ключи другим, мало ли что.

— Очень хорошо, — согласился я.

— Только поторопитесь, потому что инспектор скоро уходит на совещание.

— Успею.

Я пробыл у Пауля Бидермана не более минуты.

— Ну и завтрак, — недовольно пробурчал он, разглядывая сандвич. — Но кофе я с удовольствием.

Комната наполнилась ароматом хорошо прожаренного кофе, который так любят французы. Я снова запер Бидермана и пошел к Николю. Он сидел на своем месте и разговаривал по телефону. Николь сделал знак, чтобы я вошел, и внезапно прекратил разговор.

— Выяснил у него что-нибудь, Бернард? — На его столе во время моего отсутствия появилась ваза с цветами. В этом было нечто неуловимо галльское, небольшое je ne sais quoi[51], которое придает французам, как они думают, большую человечность.

— Он говорит, что ему все это подстроили, — начал я.

Я увидел, что стол прибран и все вещи Бидермана снова убраны в пластиковый пакет.

— Кто, таксист? Он же брал такси на стоянке в Риволи. Там уйма машин, попробуй попасть именно на того таксиста. Не очень убедительно.

— Я считаю, что чемодан ему всучил совсем другой человек. Он, по-моему, ждал его там.

— А зачем это нужно было? Ты же говорил, что он был у них второсортным агентом.

— Я не в силах понять, зачем им это понадобилось, — признался я.

— Париж пока не ответил, но они позвонят вот-вот. Раз уж мы сидим здесь, послать принести чего-нибудь выпить?

— Предпочтительнее такой же кофе, какой ты велел принести арестанту. Вы тут со всеми так, или это чтобы произвести на меня впечатление?

— А коньяк к кофе? Я себе возьму.

— Уговорил. Спасибо.

Николь потянулся к внутреннему телефону, но остановился и спросил:

— Позволь, какой такой кофе? Я посылал кофе?

— Ты ведь велел отнести ему кофе и сандвич?

— Кофе? Какой барон нашелся. Я арестантам никогда не заказываю кофе. Ни здесь, ни в других местах.

— Не посылал?

— Ты что, с ума сошел? Арестованный может разбить чашку и перерезать себе жилы на руках. Вас что, не учили ничему в Англии?

Я резко встал.

— Мне дала это молодая женщина. На ней был синий халат. Внешне похожа на секретаршу, а говорит как грузчик. И с сильным парижским акцентом. Сказала, что кофе и сандвич с комплиментами от тебя, и попросила, чтобы я передал это арестованному. Говорила еще, что тебе надо на совещание…

Николь вскочил, схватил ключи, позвал из соседней комнаты человека в форме и через мгновение был уже на нижнем этаже. Я не отставал от него.

Конечно, было уже слишком поздно. Пауль Бидерман стоял на коленях в углу комнаты, а лбом упирался в пол, как мусульманин за молитвой. Но эта необычная позиция была вызвана резкими мышечными сокращениями, которые согнули его тело, исказили лицо и остановили сердце.

Николь подержал кисть руки Бидермана, все еще надеясь уловить пульс, но было очевидно, что никаких признаков жизни в нем не осталось.

— Давай доктора, — приказал Николь своему коллеге.

Офицер полиции может распознать смерть, но не констатировать ее. Николь взял в руки кофейную чашку, понюхал ее и поставил на место. Сандвич остался нетронутым. Он был неприглядный, пересохший. В планы устроителей явно не входило, что он вызовет аппетит.

— Сегодня всю ночь будем на ногах, — сказал Николь. Его лицо побелело от гнева. — Наши будут вне себя, когда услышат об этом. Для общественности смерть арестованного — всегда следствие жестокости полиции. Все так считают. Да и ты разве не говорил об этом? Представляешь, какой шум поднимут коммунисты? Ой, что будет!

— Русские коммунисты?

— Какие русские? Я тут своими сыт по горло, полное Национальное собрание. Мне этих-то больше чем достаточно.

— Это я виноват, — первым делом сказал я, когда мы вновь оказались в его кабинете.

— Тут ты здорово прав, — прорычал Николь, и его гнев нисколько не убавился от моего признания. — В документах так это и будет выглядеть. Так что ты не жди, что я стану покрывать тебя. — Он взял несколько листков бумаги в полоску и подвинул их мне. — Ты должен все это изложить мне письменно. Ты будешь отнекиваться, но это нужно, напиши что-нибудь.

Я долго сидел, уставившись в чистые листки бумаги. Всегда такие вещи излагают на линованной бумаге. Полицейские считают, что без этого человек не способен написать ровно. Николь достал шариковую ручку, снял колпачок и бросил ее на стол, как бы поторапливая меня.

— Ты не будешь настаивать, чтобы я задержался здесь?

— Задержался здесь? Я? Держать тебя здесь? Потом объяснять министру, что я разрешил иностранцу войти к задержанному и убить его? Изложи все на бумаге и катись, и держись подальше отсюда. Чем быстрее я от тебя избавлюсь, тем мне будет приятнее. Езжай и сам объясняйся со своими в Лондоне. Хотя я никак не могу себе представить, что ты можешь им сказать.

Несуразная история с псевдотаксистом стала обретать смысл. КГБ решил обставить меня со всех сторон. Получится, что я повесил ярлык «неприкасаемого» на Бидермана, причем безо всяких следственных действий в отношении его, и помог работать ему в качестве агента-курьера КГБ. Потом будут говорить, что я убил его, чтобы заткнуть ему рот.

Теперь сразу нашелся ответ на сложную головоломку. Теперь я понял, что делал в Мехико Штиннес. Он поехал туда подготовить Бидермана ко всей этой операции, в ходе которой ему суждено было найти свою смерть, за что ответ должен был, по их замыслу, держать я. Конечно, Штиннеса не посвящали во все детали плана, так в КГБ не делают. Коммунизм никогда не расставался с климатом конспирации и заговорщичества, в котором он родился, и офицеры разведки за рубежом выполняют сугубо им отведенные роли. Но эту свою узкую задачу они выполняют весьма тщательно. Даже сейчас, сидя здесь — потрясенный, в неведении, что делать, — я не мог не восхититься их искусно расставленными сетями, в которые попался. КГБ отличается не яркими идеями, а дотошной разработкой операций, тщательной проработкой деталей и решительностью, в результате чего может заиграть самая незамысловатая идея.

Что ж, мышка подобралась к выходу из лабиринта. Теперь я понял, в какую ловушку попался. Но я на все сто был уверен, что в Центре никто не поверит, будто я могу быть агентом КГБ, а также в то, что это я хладнокровно убил Маккензи и Бидермана. Но потом я вспомнил, как Фрэнк, совершая насилие над своей совестью, предоставлял мне шанс бежать в Москву. С его стороны это был весьма искренний шаг, тут можно было не сомневаться. Он рисковал ради меня работой, шансом получить сэра и пенсию. Даже Фрэнк верил, что у меня может быть нечисто за душой, а ведь он знал меня с колыбели. Чего же мне ждать тогда от этих оксбриджцев из нашей конторы с их каменными физиономиями!

Вернувшись в конце концов в Лондон, я весьма удивился, обнаружив в своей постели женщину. Положим, я не совсем точно выразился. Этой женщиной оказалась Тесса, сестра моей жены, и спала она не в моей постели, а в свободной комнате. Да и удивлен я не был: в передней я прочел написанную ее рукой записку, в которой сообщалось, что она ночует в доме.

Было раннее утро. Она спустилась вниз, когда я стоял у дверей гостиной. На ней была потрясающе красивая ночная рубашка в цветочек, длинные светлые волосы перепутались, веки отяжелели ото сна. Чувствуешь странную интимность, видя женщину безо всякого макияжа. Тесса выглядела бледной, особенно бросалась в глаза бледность вокруг глаз, обычно подкрашенных и затененных. Она сейчас напоминала ребенка со сна, но выглядела от этого ничуть не менее привлекательной. До этого я никогда не понимал, что она так красива. Да, Джорджу повезло. Но равно повезло и слишком многим мужчинам.

— Бернд, мы уж думали, ты никогда не вернешься. Дети то и дело спрашивали меня…

— Извини, Тесса, но я только что с самолета…

— Няня одна, нервничает, потом все это передается детям, они начинают бояться. Поразительно, как хорошо она относится к детям, она такая добрая. У нее на себя совсем не хватает времени. Я поселилась в маленькой комнатушке, ты разрешил мне.

— Конечно-конечно. В любое время. Спасибо тебе, что ты присмотрела за ними.

Я снял шляпу и бросил ее в кресло, потом сел на софу.

— Вам подавали завтрак в самолете?

— Ничего пригодного к пище.

— Кофе хочешь?

Она вдруг стала причесывать рукой волосы, словно только теперь вспомнив, что у нее на голове беспорядок.

— Еще как.

— А апельсинового сока? Кофе придется подождать. Пока он накапает…

— Дэвид знает, что меня долго не было?

— Ох, он тут как-то разошелся. Шумел, что приедет и заберет детей. Это дополнительная причина, почему я приехала сюда. Няня с ним не справилась бы. — Она мельком осмотрела себя в зеркале и расправила рубашку. — Я собиралась в пятницу взять детей к двоюродной сестре. Теперь, когда ты приехал домой, ты, может, не позволишь. — И поспешила добавить: — У нее трое детей, большой сад, масса игрушек. Я любила ездить туда на школьные каникулы.

— Мне придется снова поехать в Мексику. Так что не меняй своих планов.

Она склонилась надо мной и с чувством погладила меня по лицу.

— Я знаю, ты очень любишь детей. И они это знают. Делай свое дело, Бернард, и не беспокойся. — Она пошла на кухню и стала греметь бутылками, стаканами, чашками и блюдцами. Потом вышла с подносом, на котором стояло полбутылки шампанского, а также кувшин с водой, а в ней плавал цилиндрический кусок замороженного апельсинового сока. — Ты как будешь пить сок — разбавленный шампанским или так?

— Шампанское? В такое раннее время, мне думается, его подают в женских туфельках.

— Оно с прошлого вечера стояло в холодильнике. Мы открыли бутылку с няней, но не одолели ее. Если сразу поставить шампанское в холодильник, после того как разольешь, то газ сохраняется. Я привезла с собой целую упаковку. Мы так хорошо поскандалили с Джорджем, что я подумала: зачем это я должна оставлять ему все шампанское?

— Вы что, все время ругаетесь?

— Все не все, но Джордж даже кричал. А он редко повышает голос.

— В Южную Африку он ездил?

Она разлила по бокалам шампанское.

— А, я тебе рассказывала об этом? Насчет звонка в отель, в Италии, и что я попросила миссис Козински?.. И надо мне было забивать тебе голову своими проблемами!

— Так ездил?

Я поболтал кувшин с замороженным соком и долил в оба бокала. Не очень пуританское занятие — пить шампанское с утра пораньше, но с соком это выглядело допустимым.

— Нет, он послал своего генерального менеджера вместо себя. Значит, есть другая женщина.

— Совершенно не вижу логики, — возразил я и отпробовал коктейля.

— Значит, другая женщина расшумелась, что он пускает ее по боку и берет с собой жену. Единственный выход из этого положения — не ехать вообще.

— Хотелось бы вам помочь.

— Не уверена, что ты сможешь, Бернард. — Она взглянула на часы. — Сейчас пойдет кофе.

— Я поговорю с Джорджем.

— У тебя наверняка своих проблем по горло.

— Нет, поговорю, — решительно промолвил я.

Добрый старина Бернард всегда найдет время помочь другому человеку, чем бы ему это ни грозило. Или я пытаюсь убедить себя, что я такой?

— Джордж такой дурак, Бернард. Он, я думаю, знает, что меня соблазняли другие мужчины.

И остановилась. Я неопределенно промычал, потом кивнул. Мне нравился ее выбор слов. Только женщина способна описать в таких выражениях вереницу безоглядных любовных приключений как следствие «соблазнений» и даже себе не признаваясь в том, что она потакала им.

— Я особенно и не старалась скрывать от него. Ты сам знаешь, Бернард. Поздновато он отреагировал на это. Но хотя бы что-то сказал, прежде чем бегать за другими женщинами. Так нет, он не такой.

— Джордж устраивал тебе сцену по какому-нибудь конкретному случаю твоих отношений?

— Ой, Бернард. — У Тессы это получилось громко, громче, чем ей хотелось, и она огляделась по сторонам: не слышит ли ее няня. Но комната няни находилась далеко, на втором этаже рядом с детской. — Ну, ей-богу… Ты меня просто поражаешь. — Она отпила из своего бокала. — Ммм, вкусно.

Терпеть этого не могу — поражать кого-то, сам не зная чем.

— Что я такого сделал, Тесса? — спросил я.

— Это же очевидно. Очевидно даже такому твердолобому идиоту, как ты.

— Что?

— Очевидно, что я к тебе очень хорошо отношусь, Бернард. Вот из-за тебя-то Джордж и поднимает скандалы.

— Из-за меня? Но мы же… У нас же никогда ничего…

Тесса усмехнулась.

— А ты покраснел, дорогой. Вот уж не думала, что могу вогнать тебя в краску. Ты всегда такой холодный, противно даже. Поэтому так тянет к тебе.

— Хватит молоть чепуху, Тесса. К чему это?

— Это все Джордж. Он убежден, что у нас такая любовь! Что бы я ни говорила ему — все бесполезно.

— Вот это да. Нет, мне точно надо поговорить с ним.

— Желаю тебе успеха, дорогой. Я что бы ему ни говорила — он ничему не верит.

— А он знает, что ты сейчас здесь?

— Ну конечно знает. Это его и бесит. Как он только меня не называл, Бернард. Если б ты был действительно моим любовником, то должен был бы пойти и дать ему как следует. Я так ему и сказала.