Утро понедельника началось с тишины.

Я проснулся раньше будильника — в шесть двадцать. В коммуналке было тихо так, как бывает только зимой, когда снег за окном поглощает все звуки. Я лежал минуту, слушал эту тишину. Потом встал, подошёл к окну.

Снег.

Настоящий, зимний. Он шёл всю ночь и сейчас ещё шёл — мелкий, ровный, без ветра. Двор был засыпан — скамейка, козырьки подъездов, голые ветки тополей. Первый утренний прохожий — женщина с сумкой — оставляла за собой цепочку следов. Остальное было белым и нетронутым.

Я стоял и смотрел. Думал: вот и зима.

Вчера был конверт. Вырезка 1975 года — маленькая заметка о несчастном случае на московском заводе. Воронов А. М., молодой рабочий. Мой паспорт, мои документы — его имя. Его тело.

Я принял это вчера — как принимают важную информацию. Без паники. Просто — теперь знаю. Кто прислал, я догадывался. Что он хотел этим сказать — пока неясно. Но если Зимин решил дать мне знать, что знает, — значит, и дальше будет давать знаки. Игра продолжается. Просто теперь я понимаю правила чуть лучше.

Тетрадь с вырезкой — под матрасом. Я проверил рукой, не глядя. На месте.

Оделся. На кухне Нина Васильевна уже была. Сидела за столом с кружкой чая и тонкой книгой. Посмотрела на меня, когда я вошёл.

— Снег видел?

— Видел.

— Ночью пошёл. Я слышала через окно — такая тишина стала, сразу понятно.

Я налил чай. Хлеб, масло. Простой завтрак — привычный уже.

— Будете выходить сегодня?

— Нет. В доме всё есть. Зачем.

Я ел. Она читала. За окном продолжал идти снег.

— Примета есть, — сказала она, не поднимая глаз от книги. — Первый снег лежит — будет ранняя весна.

— Хорошая примета?

— Никакая. Просто примета.

Она перевернула страницу.

Я доел. Оделся в коридоре — зимнее пальто, шапка, сапоги. Сапоги у меня теперь нормальные — через Митрича, через Семёныча на рынке, две недели назад. Хорошие сапоги, на всю зиму.

На улице было морозно — не сильно, но после ноябрьской слякоти ощутимо. Минус семь, может быть. Снег под ногами скрипел. Я шёл и думал, что вот — первая зима здесь. Моя первая зима в этом городе.

В горотделе в семь пятнадцать было пусто — только дежурный у входа.

— Воронов, рано ты.

— Тихо было дома. Решил прийти.

— Нечаев в восемь. Пока посиди.

Я поднялся в кабинет. Горелова ещё не было. Петрухин тоже — он у нас поздняя птица, всегда впритык к планёрке.

Я сел за свой стол, включил лампу. На столе лежала пачка неразобранных бумаг — рутина за прошлую неделю. Начал разбирать. Методично, без спешки.

За окном серело. Снег прекращался — к планёрке, видимо, разойдётся.

В семь пятьдесят пришёл Горелов. Посмотрел на меня.

— Снег? — спросил он.

— Снег.

— Хорошо. Я люблю, когда зима по-настоящему. В слякоть работать тяжело — вся грязь ходит по городу.

Он снял пальто, повесил. Сел за свой стол. Налил чаю из общего чайника.

— Как Аня, дети?

— Нормально. Мишка заболел вчера — горло. Аня думает, завтра не пустит в школу.

— Ничего серьёзного?

— Нет. Нам бы так, — усмехнулся он. — Тридцать семь и пять — повод не идти.

Я улыбнулся.

Нечаев на планёрке был в форме — необычно для понедельника, обычно он ходил в штатском. Значит, что-то официальное ожидается.

— Подняли зарплаты участковым, — сказал он между делами. — Письмо из управления. На двенадцать рублей в среднем.

Петрухин хмыкнул.

— А нам?

— А нам — в следующем году, — сказал Нечаев. — Когда покажем результат.

Дальше пошли дела. Мне — два: кража из магазина на Кировой, четвёртый раз за квартал, и заявление о пропавшем с Заречной.

— Из барака? — спросил я.

— Из барака. Жена Наумова пришла вчера вечером. Муж не вернулся с работы в пятницу. Три дня нет.

— Пьёт?

— Пьёт. Но раньше возвращался всегда.

— Посмотрю.

— Иди, проверь. Горелов, у тебя своё — разберись с драки в общаге швейной. И с рынком — там опять жалуются на цыган.

Планёрка закончилась. Я взял дело Наумова — тонкая папка, заявление жены, больше ничего, — и пошёл на Заречную.

Барак номер четырнадцать оказался длинным одноэтажным строением — деревянным, с покатой крышей, с десятком дверей вдоль фасада. Из труб шёл дым. Перед каждой дверью — своя дорожка, свой замёрзший умывальник, свой топор, воткнутый в чурку.

Наумова открыла сразу, как будто ждала.

— От милиции?

— Да. Воронов.

— Заходите.

Внутри — одна комната, разделённая занавеской. Печка, стол, две кровати, этажерка с посудой. Чисто. Бедно, но чисто.

Наумова — лет сорока, худая, с красными от недосыпа глазами. Сидела напротив меня, комкала в руках платок.

— Валька ушёл на работу в пятницу утром, — говорила она. — Как обычно. На завод, в первую смену. С завода не вернулся. Я в субботу пошла к ним — говорят, был, работал, ушёл в три. Больше не видели.

— Он пьёт?

— Пьёт. Но трезвый всегда возвращался. И на работу всегда выходил.

— Денег много брал с собой?

— Получка была в пятницу. Полторы сотни примерно. Он всегда мне отдавал почти всё — оставлял себе рубль-два.

— Родственники в других городах?

— В Куйбышеве — брат. Но они не общаются лет пять. Поссорились из-за чего-то.

— Знакомые, к кому он мог зайти в городе?

Она помолчала.

— Есть одна. Зинка, на Привокзальной. Он туда ходит иногда. Когда… — она не договорила.

— Когда запивает?

— Да.

Я записал адрес. Привокзальная, дом двенадцать, квартира пять.

— Проверю, — сказал я. — Если появится сам — сразу сообщите в отдел.

Она кивнула. Проводила меня до двери.

— Вы думаете, что с ним?

— Скорее всего, у Зинки и сидит. Не первый раз, я понимаю.

— Не первый.

Я вышел.

К Зинке я не пошёл сразу. Решил сначала зайти на товарную станцию — она была в конце улицы, метрах в трёхстах. Раз уж я здесь, можно познакомиться с тамошними. Сторожа, стрелочники — это люди, которые знают район. Когда кто-то пропадает в окрестностях, туда и надо идти.

Пошёл.

Сторожка товарной станции была небольшим кирпичным домиком у самых путей. Дверь прикрыта, но не заперта — внутри было слышно, как кто-то возится.

Я постучал и вошёл.

В сторожке было тепло — печка топилась. Большая собака лежала у печки — кавказская овчарка, кажется, или помесь. Подняла голову, посмотрела на меня, но не залаяла.

За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Невысокий, сухой, жилистый. В ватнике, в валенках. Пил чай из эмалированной кружки. На руках у него — наколки. Старой школы, выцветшие, точечные.

Увидел меня, не встал. Просто смотрел.

— Здравствуйте, — сказал я. — Воронов. Угро.

— Хорьков, — сказал он. Не добавил ни «здравствуйте», ни «чем обязан». Просто назвался.

— Юрий?

— Юрий Аркадьевич. Хорь — это так зовут.

— Можно присесть?

Он кивнул на табурет у стены. Я сел.

Собака не шевелилась. Я посмотрел на неё.

— Не укусит, — сказал Хорь. — Ковпак. Спокойный.

— Ковпак — в честь партизана?

— В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.

Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.

— Я по делу, — сказал я. — Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?

Хорь подумал.

— Видел.

— Когда?

— В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке — сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.

— Куда шёл?

— К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную — к центру.

— Один?

— Один.

— Потом возвращался?

— Нет. — Хорь отпил чай. — Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.

Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.

— Жена сказала — он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?

— Слышал. — Хорь хмыкнул. — Зинка — баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.

— Адрес точный знаете?

— Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином — не перепутаете.

Я кивнул. Встал.

— Спасибо.

— Не за что.

Я пошёл к двери. У двери остановился.

— Хорьков.

— М?

— Вы местный?

— Местный. С рождения.

— Здесь, на станции, давно работаете?

— Три года. С последней отсидки.

Он сказал это просто. Без вызова, без стыда — просто информация. Я кивнул.

— Понятно, — сказал я. — Спасибо ещё раз. Если что — заходите.

— Заходите, — ответил он.

Я вышел.

Зинка открыла не сразу — минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.

— Чего надо?

— Милиция. Воронов. Наумов здесь?

Пауза. Потом:

— Нет.

— Открывайте, пожалуйста. Не для дела — жена беспокоится.

Она подумала. Сняла цепочку.

Наумов сидел на кухне — в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним — стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.

Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, — по форме под пальто. Не испугался — слишком был пьян, чтобы пугаться.

— Наумов.

— Я.

— Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.

Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.

— Я его не держу, — сказала она. — Пришёл сам, пил сам. Хочет — пусть идёт.

— Идёте? — спросил я.

Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.

— Пойду.

— Одевайтесь.

Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку — медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги — я видел в кармане пиджака на стуле — он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.

Мы вышли.

На улице он остановился, глотнул воздуха.

— Холодно.

— Холодно. Пошли.

Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком — он не был готов идти быстро. Я не торопил.

На середине пути он сказал:

— Не рассказывайте ей про Зинку.

— Она знает.

— Знает?

— Сама адрес дала.

Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.

— Я завязываю, — сказал он через минуту. — В понедельник. Завтра. То есть сегодня.

Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других — не раз.

Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.

Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.

— Спасибо, — сказала она мне. Не ему.

Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.

— Воронов, — окликнула она.

— Да?

— Вы хороший человек.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.

В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт — коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.

Горелов посмотрел.

— Быстро ты.

— Повезло.

— Не повезло. Работаешь.

После обеда поехали с ним на Кировую — тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.

К пяти вернулись в отдел.

Ирина пришла в пять тридцать.

Я сидел один в кабинете — Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где-то пропал. Дежурный крикнул снизу:

— Воронов, к тебе!

Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах — пошёл опять, я не заметил.

— Привет, — сказала она. — Можно на минуту?

— Сейчас.

Я спустился. Мы вышли на улицу — в отделе говорить неудобно, все слышат.

— Мимо шла, — сказала она. — Зашла на минуту.

Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.

— Что-то случилось?

— Нет. — Она посмотрела на меня. — Хотела сказать тебе одну вещь.

— Слушаю.

Она помолчала, собираясь.

— Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.

— Поедешь?

— Нет. Я сказала — нет. Ещё вчера.

— Почему?

Она чуть улыбнулась — редко у неё это было.

— Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала — не хочу. Он не поверил.

— А мне?

— Тебе скажу честно. — Пауза. — Не хочу прерывать то, что здесь. Пока — не хочу.

Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.

— Понял, — сказал я.

— И всё?

— И всё. — Помолчал. — Я рад, что не поедешь.

Она кивнула. Не улыбнулась — но что-то в лице было.

— Пойду, — сказала она. — Просто хотела сказать.

— Провожу до угла?

— Проводи.

Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.

— Ну, — сказала она.

— Ну.

Мы стояли. Мимо проехал троллейбус — окна жёлтые, полный.

— До завтра, — сказала Ирина.

— До завтра.

Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.

Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы — ничего бы не изменилось. А пришла — значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.

Это было важно.

Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли — запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне — сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.

— Алёша, — сказала Нина Васильевна, — садись. Скоро готово.

Я сел. Геннадий кивнул мне — просто, как сосед соседу.

— Чего нового в газете? — спросил я.

— Да ничего. — Геннадий перевернул страницу. — Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.

— Как всегда.

— Как всегда.

Мы помолчали.

— Сын у меня, — сказал Геннадий, не глядя от газеты. — Пашка. Школу заканчивает в этом году.

— Куда после?

— Не знаю. Он говорит — в армию. А я думаю — в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.

— Правильно думаете.

— Он меня не слушает.

Он сложил газету, посмотрел на меня.

— Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение — ещё слушало, наверное. А они — нет. Другие.

Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь — это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё — не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.

— Каждое поколение так говорит, — сказал я. — Что следующее не слушает.

— Может быть.

Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом — фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.

Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.

— Устал? — спросила она.

— Не очень. День обычный был.

— Пропавшего нашёл?

— Нашёл.

— Живого?

— Живого. Пьяного.

Она кивнула.

— Хорошо. Я утром подумала — если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.

— Почему тяжело?

Она подумала.

— Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая — отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.

Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров — коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— Что?

— Спасибо за ужин.

— Пустяки.

Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл — слабый, ровный.

— Иди, отдыхай, — сказала она. — Завтра тоже день.

— Завтра тоже.

Я пошёл к себе.

В комнате было прохладно — батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из-под матраса тетрадь.

Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка — аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А. М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.

Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.

Взял чистый лист. Сел за стол.

«Хорьков Юрий Аркадьевич, — записал я. — Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим — последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».

Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак — кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».

Это была деталь. В моей работе деталь — это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, — эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.

Я положил лист в папку, которую держал отдельно — не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге — своя.

Погасил лампу. Лёг.

За окном шёл снег.

Ночью я проснулся — не от чего-то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы — три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал — не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.

Зимин знал. Знал, что я — не Воронов. Или знал, что Воронов — не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило — он меня раскусил. Второе — он что-то знает о настоящем Вороновe А. М. 1975 года, чего я не знаю сам.

Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как — сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».

Работаем дальше.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра — вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.

Заснул.

Вторник был серым.

Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной — молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.

До обеда — рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города — запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.

В одиннадцать зашёл Петрухин.

— Воронов.

— Что?

— Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла — с Пушкинской. Кто-то почтовые ящики вскрывает.

— Какой адрес?

— Дом семнадцать.

— Сейчас.

Я пошёл.

Дом на Пушкинской — старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.

Почтовые ящики висели на стене слева от входа — железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук — по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.

Я осмотрел. Работа грубая — отвёрткой или монтировкой. Не профессионал — хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.

Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.

Открыла женщина. Лет пятидесяти с небольшим, массивная, с красным лицом, в платке. За спиной у неё — кухня, пахнет борщом.

— Воронов, милиция. Вы Валентина Серафимовна?

— Я. Заходите.

Я вошёл. Квартирка маленькая — одна комната и кухня. Чисто, много салфеток на всём, герань на подоконнике. Кот спал на стуле.

— Садитесь, — сказала она. — Чайку?

— Если вам не сложно.

— Сложно, да не очень.

Она поставила чайник. Достала чашки, варенье в маленькой хрустальной вазочке, сахар кусками.

— Валя я, — сказала она. — По-простому. Валя-почтальонша — так меня в городе зовут. Двадцать восьмой год на почте. Этот участок — мой.

— Давно?

— С шестьдесят четвёртого. Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет одного участка. Это человек, который знает всё.

Она разливала чай, говорила:

— Так вот, милок. Ящики эти, на Пушкинской семнадцать, — они уже третий раз за этот год вскрываются. В марте было, в июле — и вот сейчас. Каждый раз в одно и то же время — между двенадцатью и двумя, когда я развезла почту и ушла. Кто-то за мной следит. Ждёт, пока положу и уйду, — и лезет.

— Что пропадает?

— Вот в этом и странно. Деньги никто не кладёт в ящики — это понятно. Газеты не трогает. А письма — берёт. Не все — выборочно. Из ящика номер три, квартира три — берёт каждый раз. Из ящика номер пять — тоже.

— Что за квартиры?

— Третья — Семиглазовы, муж-жена, старички. Письма получают от сына — он в Архангельске служил, теперь работает там же, женился. Пишут регулярно.

Она отпила чай.

— А пятая — квартира Осипа Марковича. Он учитель, в школе на Горького. Один живёт. Ему тоже письма приходят — из разных мест, не одного.

Я насторожился. Учитель, получающий письма из разных мест. Это могло быть интересно. Или могло быть ничем.

— Какие города?

— Ой, разные. Ленинград часто. Москва была. Киев. Ташкент один раз.

— Ленинград — от кого?

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были живые, внимательные. Я понял — она знает больше, чем говорит. И знает, что я заинтересовался.

— Не помню фамилию отправителя, — сказала она. — Женская, вроде. Не наша фамилия — еврейская, кажется.

— Гинзбург?

Она задумалась.

— Может быть. Может быть, и Гинзбург. Не поручусь.

Я записал. Карандашом, не ручкой — так, чтобы можно было стереть потом.

— Валентина Серафимовна.

— Валя, я сказала.

— Валя. Вы мне очень помогли. Я подумаю, как разобраться с ящиками. Может быть, засаду поставим — вряд ли, но думать буду.

— Думайте.

Она помолчала. Отпила чай.

— А ты, милок, — сказала она, — зайди ещё как-нибудь. Просто так, за чаем. Я на Пушкинской семнадцать, первый этаж. Мне одной скучно — муж умер в семьдесят третьем, дети в Ленинграде. Я с котом и с людьми на участке разговариваю. А ты, видно, человек слушающий.

Я посмотрел на неё.

— Зайду.

— Ты хороший парень, Воронов. Я это вижу. Мне Митрич про тебя говорил — мы с ним с войны знакомы, он в моей сестры муже служил.

— Мир маленький.

— Краснозаводск маленький.

Я допил чай. Встал.

— Спасибо за чай.

— Заходи.

— Зайду.

На улице я постоял у подъезда, смотрел на снег. Пушкинская, семнадцать. Валя-почтальонша. Митрич знает её со времён войны. Знает, что я буду ходить.

Два человека за два дня. Хорь — уголовная линия. Валя — почтовая. Оба — случайно, по текущим делам. Оба — подошли сами, дали понять, что открыты.

Это не случайно.

Я шёл в отдел и думал: либо я просто замечаю то, что было всегда, — потому что созрел. Либо — кто-то подкладывает мне людей. Митрич? Возможно. Он всех знает. Он мог сказать Вале: «Будет заходить опер, хороший. Если пригодится — помоги». Он мог сказать то же самое и другим.

Или — шире. Зимин.

Я не знал. Но ощущение было — что я не один в этом городе. Кто-то рядом работает, не объявляясь, и ровняет под меня почву.

Это было и хорошо, и тревожно одновременно.

Вечером я пошёл к Митричу.

Он сидел в своей каморке, топил печку. Один. Книгу закрыл, когда я вошёл.

— Воронов. Второй раз за три дня. Что-то у тебя срочное?

— Не срочное. Просто зашёл.

— Садись.

Я сел. Он налил чай.

— Митрич.

— М?

— Валю-почтальоншу знаете?

Он посмотрел на меня. Усмехнулся в усы.

— Знаю.

— Вы ей про меня говорили?

— Говорил.

— Зачем?

Он пожал плечом.

— Она хороший человек. Ты хороший человек. Хорошие люди должны знать друг друга в нашем городе. А что?

— Так вот — пришла жалоба с её адреса. Я познакомился с ней сегодня.

— Совпадение.

— Совпадение?

— Совпадение. — Он отпил чай. — Я её на тебя не наводил. Просто сказал, что есть в отделе молодой опер, нормальный, если что — можно доверять. Она сама запомнила. Когда надо стало — вспомнила.

Я кивнул.

— А Хорь?

— Какой Хорь?

— С товарной станции. Хорьков.

— А. — Митрич подумал. — Этого я не знаю лично. Слышал — у него репутация тихого. С волей ходит. Ментов не любит, но нормальных — не трогает. Ты нормальный. Он это увидит, если не увидел уже.

Я смотрел на Митрича.

— Спасибо.

— За что? — Он пожал плечом. — Я в этом городе тридцать лет работаю. Всех знаю. Кого — лично, кого — через людей. Ты пришёл — я тебе помогаю. Это не одолжение. Это — как положено.

— Как положено кому?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Старым. Тем, кто жил уже. Молодым надо помогать. Без этого город не стоит.

Я ничего не сказал. Сидел, пил чай.

Снаружи шёл снег.

Домой я вернулся около девяти. Нина Васильевна сидела на кухне — читала. Паустовский, кажется. Я узнал обложку — она на той неделе начинала.

— Алёша.

— Да?

— Чаю?

— Пил у Митрича. Спасибо.

Она кивнула. Отложила книгу.

— Хотите, почитаю вслух? — спросила вдруг. — Я одна читаю — скучно иногда. А вслух — оно как-то иначе.

— Читайте.

Я сел напротив. Она открыла книгу, нашла нужное место, начала читать.

Это был рассказ о Мещёре. Про озеро, про лес, про человека, который живёт рядом и слушает тишину. Нина Васильевна читала ровно, не торопясь. Голос у неё был низкий, спокойный.

Я слушал и смотрел в окно. За окном падал снег — мелкий, ровный, как с утра. Краснозаводск был тихим — в будний вечер все сидели по домам. Только дальний гудок тепловоза с товарной станции прошёл через двор и растаял в снегу.

Я подумал: вот — мой день. Утро со снегом. Пьяный в бараке, сторож со станции. Ирина на углу. Суп из фасоли. Ящики на Пушкинской, Валя с чаем. Митрич у печки. И сейчас — Паустовский вслух.

Маша в той жизни. Я ей редко читал вслух. Всё хотел, всё откладывал — «завтра, завтра». Не было завтра.

Здесь — есть.

Нина Васильевна читала. Я слушал.

За окном шёл снег.

Среда началась с оттепели.

Снег за ночь не шёл, и к утру температура поднялась — может быть, до нуля. Всё в городе подтаяло — крыши, карнизы, ветки. Капало с козырьков подъездов, с фонарных столбов. Тротуары стали скользкими — тонкий лёд под тонким слоем воды.

Я проснулся в шесть сорок. Лежал, слушал, как капает с подоконника. Думал: ранняя весна, как сказала Нина Васильевна. Но это была ещё не весна — ложная, на два-три дня. К выходным снова станет морозно, снег опять пойдёт. Я знал это по ощущению — или думал, что знал.

Встал. Оделся.

На кухне Нина Васильевна возилась с примусом — керогаз коптил, она его регулировала.

— Опять барахлит, — сказала она, не оборачиваясь. — Надо фитиль менять.

— Починю вечером.

— Починишь?

— Починю.

Она посмотрела на меня.

— Ты говоришь, будто на самом деле собираешься.

— Собираюсь.

— Хорошо. Тогда принесу фитили с работы.

Она варила кашу. Я сел, налил чай.

Сегодня был день, в который я ничего особенного не планировал. Рутина, отчёты, может быть, выезд на Кировую, если появятся зацепки. Простой день после двух насыщенных.

Но я ошибался.

В отделе я был в семь двадцать. Горелов пришёл в восемь без пятнадцати, уже с запахом валокордина — Мишка, видимо, ночью температурил.

— Как дети? — спросил я.

— Мишка получше. Танька теперь кашляет. По очереди, как положено.

— Сочувствую.

— Ничего. Аня справляется.

Планёрки в этот день не было — Нечаев уехал в управление, в райцентр, по каким-то делам. Мы с Гореловым разбирали бумаги.

В девять в кабинет заглянул Петрухин.

— Воронов.

— Что?

— Митрич просил передать, чтобы ты к нему заглянул. Если будет время.

— Когда сказал?

— С утра. Пришёл к дежурному, оставил тебе.

Я кивнул.

Митрич не присылал просьб зайти просто так. Если он просил — значит, у него было что-то конкретное. Я подумал, что пойду после обеда — доделаю бумаги и пойду.

Но проработал я недолго. В десять появилась ещё одна мысль — я увидел её в рапорте по Наумову, который перечитывал перед сдачей в архив. В строке «место работы пропавшего»: завод «Красный металлург», слесарь сборочного цеха.

Завод «Красный металлург».

Громов был там куратором до своего ареста. Громов сейчас сидел. Завод продолжал работать.

Я знал завод — заходил туда несколько раз по делам Громова прошлым летом. Но о его истории до семидесятых годов — ничего не знал. И вдруг подумал: а что было до Громова? Он же там не с первого кураторского дня. Кто был до него? Кого он сменил? В какой обстановке?

Я отложил рапорт. Подумал минуту. Потом встал.

— Пойду к Митричу, — сказал я Горелову. — Он звал.

— Когда вернёшься?

— К обеду.

— Угу.

Я вышел.

Митрич сидел в своей каморке во дворе ЖЭКа — топил печку. В этот раз — трезвый, собранный. Пиджак на плечах, под ним свитер. Книгу — тот же том Чехова с закладкой — закрыл, когда я вошёл.

— Воронов. Быстро.

— Петрухин передал.

— Садись.

Я сел на табурет. Он налил чай — чёрный, крепкий, без церемоний.

— Я тут подумал, — сказал Митрич. — Вчера, после того как ты ушёл. Про Валю, про Хоря, про то, что ты начинаешь — как бы сказать — расти.

— Расти?

— Не в смысле возраста. В смысле — набирать людей, становиться здешним. — Он отпил чай. — И подумал: есть одна вещь, которую я тебе летом не досказал. Теперь, может, время рассказать.

Я насторожился.

— Слушаю.

Он закурил. Папироса, спичка долго тлела — он прикуривал медленно, как будто тянул время. Погасил, бросил в пепельницу.

— Ты помнишь, я летом тебе говорил про мужика, который уехал с завода «Красный металлург»? В семьдесят четвёртом?

— Помню.

— Я сказал — уехал внезапно. Больше ничего.

— Было больше?

— Было. — Митрич выдохнул дым в сторону. — Он не уехал. Он исчез. И через три недели его нашли в лесу — мёртвого.

Я сидел неподвижно.

— Почему тогда не сказали?

— Потому что Громов был на свободе. Ты в нём тогда только разбирался. Сказать про того мужика — значит дать тебе ниточку, за которую ты бы полез. А Громов в то время мог тебя убрать, если бы понял, что ты копаешь глубоко. Я боялся за тебя.

Он посмотрел на меня. Я смотрел на него.

— Сейчас Громов сидит. Теперь можно. Думаю, ты найдёшь концы.

— Рассказывайте, — сказал я.

Митрич рассказывал не спеша — двумя приёмами, между которыми курил и пил чай.

— Мужика звали Потапов. Алексей Ильич. Инженер с «Красного металлурга» — тот самый завод, который Громов курировал из горкома. Громов в горкоме давно сидит, не первый год — но систему через завод выстроил с семьдесят четвёртого. До того просто согласовывал бумаги. Потапов работал там с пятидесятых. Хороший инженер, опытный.

— В каком цехе?

— В техническом отделе. Не на производстве, а в бумагах — спецификации, расчёты, документация. Тот, кто знает все бумаги завода.

Я кивнул.

— В семьдесят четвёртом, осенью, — продолжил Митрич, — он стал странно себя вести. Это мне жена его говорила — потом, через год. Она была соседкой моей родственницы, я её знал. Стал нервный, молчаливый. Дома — пил, хотя раньше не пил. На работу ходил, но — как будто под гнётом.

— Что-то случилось?

— Он что-то нашёл в документах. Что именно — не говорил жене. Только обмолвился: «Ильин знает». Ильин — его товарищ, тоже инженер, постарше. Работали вместе лет двадцать.

— Где сейчас Ильин?

— Умер в семьдесят шестом. Инфаркт.

Я записал. Митрич смотрел, как я пишу, не остановил.

— Дальше, — сказал он. — В ноябре Потапов пропал. Три дня не было дома, не было на работе. Жена пошла в милицию — заявление. Искали. Через три недели нашли тело. В лесу под городом — километрах в пятнадцати, в сторону Заречной области.

— Как нашли?

— Случайно. Охотники. Лежал у ствола, ружьё рядом. Вывод экспертизы: несчастный случай на охоте. Самострел из собственного ружья.

— Он охотился?

— В том и дело — нет. Ружья у него не было. Жена сказала — никогда. Ружьё, которое нашли рядом, — не его. Номер не пробивался — стёрт. Но в официальную версию это не вписалось. Написали: купил недавно у частника, зарегистрировать не успел. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.

— Кто вёл?

— Опер Лапшин. Уволился из отдела в семьдесят шестом. Говорят, уехал в Ростов. Сейчас не знаю, где.

Митрич докурил. Потушил.

— Жена Потапова?

— Уехала к сестре в Воронеж в семьдесят пятом. Адреса не знаю.

— Тело есть в архиве?

— Дело должно быть. Тонкое, но должно лежать. Семьдесят четвёртый год, ноябрь.

Я закрыл блокнот.

— Ещё одно, — сказал Митрич. — Если будешь копать — осторожно. Потапов что-то нашёл. Его за это убрали. Что именно он нашёл — за это и сейчас могут убрать, если поймут, что ты близко.

— Понял.

— Не «понял», Воронов. Не по-ментовски «понял». По-настоящему.

Я посмотрел на него.

— По-настоящему понял.

Он кивнул.

— Иди.

В отдел я вернулся к двенадцати. Горелов ушёл на обед — я остался один в кабинете. Сел за стол, смотрел в окно. Во дворе таял снег, по карнизу капало.

Потапов. Инженер. Технический отдел, документы, спецификации. Нашёл что-то в бумагах. Сказал: «Ильин знает». Через месяц — мёртв. Ильин — умер через два года, инфаркт.

В плане работы Громова, о которой я узнал летом, — это звучало логично. Громов приторговывал через завод, схема была в документах. Если инженер случайно наткнулся на что-то в бумагах — его убирали. Но Громов пришёл куратором давно. Потапов исчез в семьдесят четвёртом. Громов работал при Потапове — значит, либо Потапов знал давно и молчал, либо нашёл что-то новое незадолго до смерти.

Или — Громов не один. Есть кто-то выше, кто держал схему. Потапов мог наткнуться на след кого-то, кто был над Громовым.

Я встал. Пошёл в архив.

Архив у нас в подвале. Железная дверь, зарешёченная лампочка, стеллажи до потолка, пыль. Архивариус — Лукьянчук, отставной, лет семидесяти. Сидит у входа за столом, дремлет до обеда.

— Лукьянчук.

Он открыл глаз.

— Воронов.

— Мне нужен архив семьдесят четвёртого. Ноябрь-декабрь. Закрытые дела.

— Зачем?

— Справка.

Он посмотрел на меня. Лукьянчук был не дурак — понимал, что «справка» значит копать.

— Распишись, — сказал он. — Ящик третий, стеллаж четыре.

Я расписался в журнале. Пошёл к стеллажу.

Дело Потапова Алексея Ильича лежало на своём месте — тонкая папка в сером картоне. Год семьдесят четвёртый, номер такой-то. Опер — Лапшин П. И.

Я взял папку, сел за маленький стол у лампочки. Открыл.

Внутри было мало. Заявление от жены о пропаже. Протокол осмотра места обнаружения тела. Акт судмедэкспертизы. Объяснение от охотников, нашедших тело. Постановление о прекращении дела — «за отсутствием состава преступления». Подпись — Лапшин, виза Нечаева.

Я читал внимательно.

Протокол осмотра был странным. Тело лежало у ствола дерева, навзничь, лицом вверх. Ружьё — рядом с правой рукой, стволом к телу. Выстрел — в грудь, с близкой дистанции. Одежда — рабочая куртка, брюки, сапоги. Документов не было. Опознали по особым приметам — шрам на левой руке, татуировка на предплечье (номер полевой почты, военный).

Дата осмотра — двадцать третье ноября семьдесят четвёртого. Смерть наступила, по экспертизе, за две-три недели до обнаружения. То есть — начало ноября.

Я пометил в блокноте: «Начало ноября. Две недели между исчезновением и смертью? Или исчез уже мёртвым?»

Акт экспертизы. Причина смерти — огнестрельное ранение грудной клетки, повреждение сердца. Смерть мгновенная. Посторонних следов на теле нет.

«Нет». Я перечитал. «Следов борьбы, связывания, иных повреждений не обнаружено». Но — тело пролежало три недели в лесу. Животные, гниение. Что там вообще можно было обнаружить через три недели?

И — ружьё без номера. Стёрт. «Частная покупка, регистрация не завершена».

Я закрыл папку. Сидел, думал.

Подделка — не грубая. Сделано аккуратно, с пониманием. Человек, который оформлял, знал, что важно подчеркнуть, что опустить. Лапшин, возможно, знал больше, чем написал. Или — писал под диктовку.

Я встал, вернул папку на место. Вышел.

Горелов уже вернулся с обеда. Сидел за столом, что-то писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Где пропадал?

— В архиве.

— Что смотрел?

Я сел. Помолчал. Потом сказал:

— Дело семьдесят четвёртого. Инженер с «Красного металлурга». Потапов.

Горелов положил ручку. Посмотрел на меня.

— Потапов.

— Знаете?

— Знаю. — Он откинулся на стуле. — Я тогда был молодой опер, год работал. Дело вёл Лапшин. Я помню — мне казалось странным.

— Что именно?

— Всё. — Горелов подумал. — Ружьё без номера. Три недели в лесу. И — сам Потапов. Я его не знал лично, но слышал. Инженер старой школы, педант, ни с кем не ссорился. Не тот человек, чтобы покупать ружьё без документов у частника и идти в лес в одиночку.

— Что вы тогда говорили Лапшину?

— Говорил — мутное. Лапшин отмахнулся. «Не наше дело, — говорит, — пришло сверху, закрыть». Сверху — то есть Нечаев или выше.

— Нечаев?

— Может быть. Но скорее — через Нечаева. От прокуратуры или от чего-то повыше.

Я смотрел на него.

— Горелов.

— Что?

— Я хочу его возобновить.

Он молчал. Долго.

— Тебе это надо?

— Надо.

— Ты понимаешь, что это означает?

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаешь. — Он наклонился вперёд. — Если то дело закрывали сверху, значит, и открывать сверху не дадут. Тебе придётся идти в обход — через прокуратуру, через Савельеву. Савельева молодая, может и возьмётся. Но тебя за это будут тихо придавливать. Не громко, не явно. Командировки неудобные, отказы в запросах, мелкие палки в колёса. И — если найдёшь настоящее, — могут и не тихо.

— Я знаю.

— Знаешь.

— Знаю.

Горелов смотрел на меня.

— Ты зачем это, Воронов?

Я подумал, как ответить. Правду сказать нельзя. Половину правды — можно.

— Потому что Громов сидит за одно убийство, а их было больше. Потому что Потапов — не единственный, я думаю. И потому что в моей работе есть моменты, когда я понимаю: я делаю это не ради показателей. Вот сейчас — такой момент.

Горелов кивнул. Один раз.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я с тобой.

— Не обязательно.

— Обязательно. Один ты не потянешь. И — я тогда Лапшину не помог. Сейчас помогу тебе.

Я посмотрел на него. Не знал, что сказать.

— Спасибо.

— Потом будешь благодарить. Сейчас работаем.

До конца рабочего дня мы делили задачи. Горелов брал на себя поиск Лапшина — в Ростове его можно было найти через милицейский учёт уволенных, если подать запрос с хорошей формулировкой. Я — находил Хоря и просил вывести на свидетеля из семьдесят четвёртого года.

На следующий день, в четверг двадцать второго, я поехал к Хорю.

Товарная станция к утру ожила — разгружали вагоны, ходили грузчики в ватниках, гудели тепловозы. Я прошёл к сторожке.

Хорь был внутри — чай пил. Ковпак лежал у печки, поднял голову на меня, опустил.

— Воронов.

— Хорь.

Я достал пачку «Беломора», положил на стол. Хорь посмотрел на пачку, потом на меня. Взял, распечатал, закурил одну. Вторую убрал в карман.

— Проходи.

Я сел на табурет.

— У меня вопрос, — сказал я. — Семьдесят четвёртый год, ноябрь. В лесу под городом нашли мёртвого мужика — инженер с «Красного металлурга», Потапов. Думаю, убили. Нужен свидетель — кто-то, кто в те дни был в лесу, что-то видел.

Хорь курил, смотрел в окно.

— В каком именно месте нашли?

— Пятнадцать километров от города, в сторону Заречной области. У старой вырубки.

— Знаю место. — Он помолчал. — Есть один. Горбатый. Жил тогда в бараке на Лесной, за грибами ходил часто, в том числе в те места. Если что видел — помнит. Память у него хорошая, несмотря на водку.

— Где он сейчас?

— В хибаре за городом. За полустанком, по тропе направо, метров триста. Один живёт. Пьёт.

— Говорить со мной будет?

Хорь подумал.

— Со мной — будет. Один не ходи — может не открыть.

— Поедем?

— Сегодня?

— Сегодня.

Он посмотрел на Ковпака.

— Смену сдам в пять. Жди в половине шестого у станции.

— Договорились.

В половине шестого было уже темно. Зима подходила — темнело рано. Я ждал у сторожки, Хорь вышел в пять тридцать пять. В ватнике, в шапке-ушанке, валенки. Собаку оставил — Ковпак смотрел из сторожки, недовольный.

— Пешком? — спросил я.

— Автобусом до полустанка. Оттуда — пешком. Километра полтора.

Мы сели в автобус. Ехали молча. В автобусе было тепло и пахло соляркой. Окна запотели — я протёр рукавом, смотрел, как уходит город. Фонари, трубы завода, низкие дома окраины. Потом — лес, поле, снова лес.

Хорь сидел рядом, смотрел вперёд.

— Хорь.

— М?

— Кто такой Горбатый?

— Пьяница. Лет шестьдесят, может, больше. Был на зоне в пятидесятых — первый раз за что-то несерьёзное, потом ещё пару раз за мелкое. Сейчас — инвалид, пенсию получает, пропивает. Живёт один. Спину повредил в молодости — отсюда горб и кличка.

— Почему он будет говорить?

— Я его знал ещё по зоне — в одну попали в шестьдесят третьем. Он меня помнит. И — он не боится. Бояться ему уже нечего.

Я кивнул.

Полустанок оказался остановкой в поле. Автобус отъехал — мы стояли в темноте, снег под ногами, лес чёрной стеной впереди. Хорь пошёл первым — по тропе, чуть в сторону от дороги.

Мы шли минут двадцать. Тропа виляла между деревьями. Тишина — только снег скрипел. Хорь не говорил. Я — тоже.

Хибара Горбатого появилась в распадке — низкий сруб, засыпанный снегом, одно окно светилось жёлтым. Дым из трубы. Хорь подошёл к двери, постучал — два раза, пауза, ещё один.

Дверь открылась не сразу. Сначала голос — хриплый:

— Кто?

— Хорь. Со мной — свой.

Пауза. Потом дверь открылась.

Горбатый был маленький, скрюченный, в ватнике на голое тело, в валенках. Лицо — в морщинах, щетина седая. Глаза острые. Посмотрел на меня.

— Ментура?

— Угро, — сказал я. — Воронов.

Горбатый посмотрел на Хоря.

— Зачем привёл?

— Поговорить. Не про тебя.

Горбатый подумал. Отступил от двери.

— Заходи.

Внутри было тесно, жарко, пахло куревом, перегаром и чем-то ещё — жилым, кислым. Печка топилась. Стол, табуретки, лежак в углу, этажерка с банками. На столе — початая бутылка водки, огурцы в банке, кусок хлеба.

Горбатый сел за стол. Кивнул на табуретки — мы сели. Он налил себе в стакан, посмотрел на нас.

— Будете?

— Не буду, — сказал я. — На работе.

— Я тоже, — сказал Хорь.

Горбатый пожал плечом, выпил сам. Закусил огурцом. Вытер рот.

— Говори.

— Семьдесят четвёртый год, ноябрь, — сказал я. — В лесу, у старой вырубки — той, что за вторым полустанком. Нашли мёртвого мужика. Инженер, Потапов. Вы тогда ходили в те места?

Горбатый смотрел на меня. Долго. Потом налил ещё, выпил. Закурил.

— Ходил.

— Что видели?

Он курил, смотрел в печку. Молчал минуту. Я ждал.

— В ноябре, — сказал он наконец. — Точно не скажу, число не помню. Но — в первой половине. Снег уже лежал, но тонко. Я за грибами ходил — поздние, зимние. Опёнки иногда попадаются. Шёл через лес, мимо той вырубки — знаешь, там дорога просёлочная проходит, заброшенная.

— Знаю.

— Ночью шёл. С вечера попал, задержался, возвращался в темноте. Луна была — видно. На дороге, у вырубки, стояла «Волга». Чёрная.

Я напрягся.

— Одна?

— Одна. Мотор заглушен. Я из леса смотрел — не выходил, затаился. Было у меня тогда чувство — не лезь. Чуйка такая.

— Видели людей?

— Двое. Вышли из машины, открыли багажник. Достали что-то тяжёлое — вдвоём несли. Понесли в лес, в сторону от дороги. Метров тридцать. Потом вернулись без этого. Сели в машину, уехали.

— Лица видели?

— Нет. Темно, далеко. Роста высокого оба. Одеты — в пальто, шапки. Больше не скажу.

— Номер машины?

Горбатый усмехнулся.

— Глаза у меня тогда были получше. Номер записал — цифры, серии. В блокноте писал, потом в избе потерял. Но кое-что запомнил: две цифры в конце — шестьдесят семь. И серия — завод, номерной. Я знаю, у завода «Красный металлург» своя серия была — «К» с номером. Вот такая и была — «К»-что-то-шестьдесят семь.

Я записывал. Быстро, не думая.

— Почему вы молчали тогда?

Он посмотрел на меня. Долго смотрел.

— Ментура, — сказал он. — Ты молодой. Не знаешь. В семьдесят четвёртом — кто бы меня слушал? Алкаш, судимый трижды, с горбом. Я бы пришёл в отдел — меня бы посадили за клевету на советский завод. Или — просто замяли бы, а потом я бы исчез. Я тогда подумал: видел — и видел. Молчи, старый, живи дальше.

— А сейчас?

— А сейчас — ты пришёл. С Хорём. Хорь — человек свой, он зря не приведёт. Значит, что-то изменилось. Может, Громова наконец упаковали, я слышал?

— Упаковали.

— Ну вот. Теперь можно говорить. Теперь — нестрашно.

Я кивнул.

— Спасибо.

Горбатый налил третий стакан. Выпил. Поставил.

— Только одно, ментура.

— Что?

— Ты не вздумай протокол писать и меня в свидетели вызывать. Я в суд не пойду — старый, больной, ничего не помню. Для тебя — сказал. Для бумаги — не скажу. Понял?

— Понял.

— Работай дальше сам.

Папка лежала у Нечаева до двух часов.

Он вернулся с совещания в управлении к одиннадцати, зашёл в кабинет, увидел папку. Кивнул дежурному — «пусть заходит, когда прочитаю». Прочитал за два часа. Я это знал — потому что дежурный позвонил в одиннадцать пятнадцать: «Нечаев пришёл, видел папку». А в два ровно Маша-машинистка пришла ко мне наверх: «К Петру Семёновичу, срочно».

Я спустился.

Нечаев сидел за столом. Папка открыта, страницы перелистаны — видно было, что читал внимательно, карандашом ставил галочки на полях. Он поднял голову, когда я вошёл. Кивнул на стул.

— Садись.

Я сел.

Он смотрел на меня секунд пять молча. Лицо было непроницаемое — служебное. Нечаев умел так смотреть. Не злой, не добрый — никакой.

— Воронов, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты принёс.

— Понимаю.

— Скажи.

— Возобновление дела семьдесят четвёртого года, закрытого по указанию сверху. С выходом на Громова и, возможно, на лиц, стоявших над ним.

Он помолчал.

— С согласованием Савельевой.

— Да.

— До меня.

— Да.

— Почему?

Я подумал.

— Потому что мне нужно было понимать, пойдёт ли прокуратура. Если бы вы прочитали первым и сказали «нет» — ваше «нет» было бы административным. Я хотел иметь за спиной её «да», прежде чем идти к вам.

Нечаев смотрел на меня долго.

— Это неправильно по субординации.

— Знаю.

— Но это правильно по существу.

Я промолчал.

Он откинулся на стуле. Закурил — редко у него, только в сложных разговорах. «Беломор». Я подумал ненароком — такая же пачка, как у Хоря.

— Семьдесят четвёртый год, — сказал Нечаев. — Я тогда был зам начальника. Дело Потапова закрывал Лапшин. Закрывал — под моим началом. Я визу ставил.

Я кивнул. Это было в папке.

— Ты хочешь знать, знал ли я, что подпись была ложью?

— Хочу.

Пауза.

— Знал, — сказал Нечаев. — Неполно. Но знал, что дело закрывают не потому, что это несчастный случай. А потому, что сверху сказали — закрывайте.

— Сверху — это кто?

— Позвонили из прокуратуры области. Областной прокурор сам звонил моему тогдашнему начальнику. Начальник передал Лапшину. Лапшин закрыл. Я подписал.

— Почему подписали?

Он посмотрел на меня.

— Потому что у меня было двое детей, беременная жена и карьера. И потому что я знал: если не подпишу, подпишет следующий, а меня — снимут. Ничего не изменится, только мне станет хуже.

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Он погасил папиросу. — Ты молодой. У тебя нет детей. У тебя всё впереди. Ты можешь рисковать. Я в свои сорок семь — не могу так рисковать, как ты в двадцать шесть. У меня — те же двое детей, теперь уже подростки, и старший через два года в институт. Я считаю риски иначе.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Но это не значит, — сказал он, — что я не хочу, чтобы это дело раскрылось.

— А значит что?

— Значит, что я его не возобновлю своим распоряжением. Но если прокуратура откроет — я не буду против. И буду помогать в пределах разумного. Негромко. Без резких движений.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Савельева примет?

— Примет.

— Уверен?

— Уверен.

Нечаев снова закурил. Посмотрел в окно.

— Воронов.

— Да?

— Будь осторожен. Это не просто Громов. Это — выше. Там люди, которых я не знаю по именам, но про которых чувствую, что они есть. У тебя теперь будет меньше защиты, чем ты думаешь.

— Я знаю.

— Не знаешь. Но ладно. — Он повернулся ко мне. — Папку возьми. Неси в прокуратуру. Когда Савельева откроет производство — приходи, оформим следственные действия по линии отдела.

Я взял папку.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

Он махнул рукой.

— Иди.

Я вышел.

В прокуратуре я был в три. Ирина приняла папку, зарегистрировала в журнале входящих как официальное сообщение от сотрудника угрозыска. Постановление о возбуждении производства она подпишет к концу недели — надо было ещё пройти по формальностям, согласовать с её руководителем.

— Рискованно, — сказала она, когда я выходил. — Но это уже не твой риск.

— Твой?

— Мой.

Я остановился у двери.

— Ира.

— Что?

— Если прижмут — скажи мне. Не одна.

Она посмотрела на меня.

— Скажу.

Я вышел.

В отделе я сел за свой стол. Горелов был на своём, писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Принял?

— Принял. И Нечаев принял.

— Нечаев?

— Он знал в семьдесят четвёртом. Не полностью, но знал, что закрывают не по делу. Сейчас — сам возобновлять не будет, но мешать не будет.

Горелов кивнул.

— Это хорошо. Лучше, чем если бы мешал.

Он отложил ручку.

— У меня новости. По Лапшину.

— Рассказывайте.

— Я запрос отправил ещё в пятницу — по неофициальным каналам, через знакомого в Ростовском управлении. Сегодня пришёл ответ по телефону. Лапшин в Ростове, работает в охране строительного треста, уволился из милиции по собственному в семьдесят шестом, причина ухода в личном деле не указана. Живёт один, жена умерла в семьдесят восьмом, детей нет. Пьёт.

— Пьёт сильно?

— Средне. Работу не теряет, но вечерами — да.

— Связаться сможем?

— Знакомый сказал — если приедешь, организует встречу неофициально. В отдел вызывать нельзя — Лапшин сразу закроется. А в пивной — может быть.

— Когда ехать?

— Когда закончишь с Ленинградом. Сейчас — смысла нет, ты уедешь через три недели.

Я кивнул. Правильно.

— И ещё, — сказал Горелов. — По номеру машины. Я пробил через знакомого в ГАИ — серия «К» с завода «Красный металлург». В семьдесят четвёртом году на заводе было четыре «Волги» с этой серией. Две директорские и одна — Громова. Четвертая — зам директора по производству, Ставровский Николай Иванович.

— Где он?

— В Москве. Перевели в министерство в семьдесят шестом. Курирует отрасль. Полковник в запасе, связи.

Я присвистнул. Тихо, внутренне.

— Значит, одна из этих машин могла быть той ночью в лесу.

— Могла. Ставровский или Громов — самые вероятные. Директорские машины — это с водителями обычно. Две остальные директорские — один директор был в командировке в Харькове в те даты (проверил), второй — умер в семьдесят пятом, деталей не найдёшь.

— То есть: Громов или Ставровский.

— Да.

Я смотрел на Горелова. Он смотрел на меня.

— Это большое, — сказал я.

— Очень.

— Ставровский — министерство. До него не дотянуться.

— Пока — нет. Пока собираем материал. Если выйдем на конкретное — тогда посмотрим, до кого можно дотянуться.

Я кивнул.

— Хорошо. Спасибо, Горелов.

— Не за что.

Он вернулся к своей работе. Я сидел, смотрел на свою пустую страницу блокнота.

Ставровский Николай Иванович. Министерство. Полковник в запасе.

Это было выше, чем я предполагал. Выше, чем Громов. Возможно, это и было то, на что намекал Зимин, когда прислал вырезку.

Вечером я пошёл к Вале-почтальонше.

Пушкинская 17, первый этаж, квартира два. Я знал дорогу — был там неделю назад, когда познакомился. В руке — пачка «Индийского» кофе из заказа, который Митрич достал для меня через знакомую на базе.

Валя открыла сразу — как будто ждала.

— Воронов! — сказала она, будто увидела родственника. — Заходи, милок.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги — в квартире было чисто, она стелила дорожки.

— Я ненадолго.

— Все так говорят. Потом — чай до ночи. Садись.

Я прошёл на кухню. Кот спал на том же стуле, что и в прошлый раз. Валя поставила чайник.

— Я тебе кое-что принёс, — сказал я. Достал из пакета кофе, положил на стол.

Она посмотрела. Взяла пачку. Понюхала сквозь упаковку.

— Ох, милок. Индийский. Настоящий.

— Настоящий.

— Я это не часто. Знаешь, мне подруга в Ленинграде привозит иногда — сестра моя, Аньку помнишь, я тебе про неё говорила. А здесь — не бывает. Тут только растворимый «Пеле», да и тот с очередью.

— Я знаю.

Она убрала пачку в буфет. Села.

— Зачем такие подарки?

— Я к вам с просьбой.

— Вижу, что с просьбой. Но ты — ты хороший, с тобой приятно. Даже если с просьбой. Что у тебя?

Я помолчал, собираясь. Потом сказал:

— В прошлый раз — я вас спрашивал про письма с Ленинграда. Вы упомянули фамилию отправителя — Гинзбург.

— Упомянула.

— Гинзбург — кому ещё писал на вашем участке? Кроме Осипа Марковича, пятая квартира?

Валя задумалась. Сидела, глядя в чашку, перебирала в памяти.

— Гинзбург, Гинзбург… — проговорила тихо. — Надо подумать. У меня память на фамилии хорошая, но не сразу — надо копаться.

Она молчала минуту. Я не торопил.

— Да, — сказала она наконец. — Был ещё один. Регулярно получал. Примерно год. Фельдман — фамилия получателя. Имя не помню. Жил не на моём участке, но у меня смена иногда перекрывалась с Петровной, соседним участком. Я за неё выходила, когда она болела. Тогда и видела.

— Где жил Фельдман?

— На Ленинском проспекте. Дом восемнадцать, кажется. Или двадцать. Точнее сказать — надо смотреть по карте, я не помню.

— Работал где?

— Преподавал в политехе. Это я знаю — потому что один раз случайно разговорилась с ним в подъезде. Тогда он сам мне сказал. Молодой, не старый. Лет тридцати пяти.

— Получал от Гинзбурга регулярно?

— Регулярно. Раз в две недели примерно. С семьдесят восьмого, может чуть раньше. Год или полтора.

— А потом?

— Потом — прекратилось. В этом году, летом. Примерно в июне. Я помню, потому что как раз в июне Петровна вышла с больничного, я перестала на её участок ходить. Но до этого — регулярно, а потом — ни одного.

Я записывал.

— Фельдман сейчас живёт там же?

— Не знаю. Я на том участке не хожу с июня. Можно у Петровны спросить.

— Спросите?

— Спрошу. Завтра, после работы.

— Спасибо.

Валя посмотрела на меня.

— А что это за Гинзбург, милок? В чём он нехороший?

Я подумал.

— Пока не знаю, — сказал я честно. — Возможно, ни в чём. Просто — регулярный отправитель из Ленинграда двум людям в нашем городе. Хочу понять, кто это такой и почему.

Она кивнула. Принимала.

— Хорошо. Спрошу у Петровны.

Чайник засвистел. Она заварила чай, достала варенье — вишнёвое, с косточками. Мы пили чай, разговаривали о разном. Про её сестру Аню в Ленинграде — «живёт в Василеостровском, работает в библиотеке, одна, дети уехали». Про соседей по дому — Семиглазовых, которые получают письма от сына. Про кота — «Барсик это, ему двенадцать, старше меня на дистанции».

— Старше вас?

— В кошачьих годах. Один год — семь наших. Ему двенадцать — значит, за восемьдесят. Старее меня.

Я улыбнулся. Барсик поднял голову, посмотрел на меня равнодушно, опустил.

— Валя.

— Что?

— Ещё вопрос. Не про Гинзбурга.

— Спрашивай.

— На вашем участке много кто получает переписку с другими городами? Ленинград, Москва, ещё куда?

Она задумалась.

— Ну, кто с кем. В основном — родственники. Семиглазовы — с сыном в Архангельске. Нюра из двенадцатой — с дочкой в Казани. Осип Маркович — вот он разнообразно, я тебе говорила. Фельдман был. Есть ещё учительница в четвёртом доме, Мария Петровна, она пишет подруге в Вильнюс — одна переписка уже лет двадцать, я знаю всё про них обеих, не встретив ни разу.

Она рассмеялась.

— Такая работа.

— Такая.

— А мужчин, которые переписываются с мужчинами в других городах регулярно — у вас кто?

Она подумала.

— Фельдман был. Осип Маркович — у него разные, но да, в основном мужчины. Ещё… — она задумалась. — Инженер один, Васильев с «Красного металлурга», он переписывался с кем-то из Горького. В семьдесят шестом, семьдесят седьмом. Потом перестало. Но это я помню смутно, можно не считать.

Я записал. Васильев, завод «Красный металлург», переписка из Горького, 1976–77. Не обязательно связано, но — пометил.

Мы ещё посидели. Я допил чай, встал.

— Пойду.

— Иди. Заходи ещё, милок. С кофе — с удовольствием. Без кофе — тоже с удовольствием, просто скажу «жадина».

Я улыбнулся.

— Постараюсь — с кофе.

На лестнице я записал в блокнот ещё две строки:

«Фельдман. Политех. Ленинский 18 или 20. Гинзбург писал с 78-го, прекратил в июне 79-го».

«Васильев, „Красный металлург“. Горький, 76–77. Проверить».

Вторник и среда прошли в рутине.

Горелов и я работали по заявлению — хулиганство в общежитии швейной фабрики. Компания молодых парней из другого района приехала на танцы, подрались с местными. Одного из местных порезали — лёгкое ранение, но заявление подали. Мы допрашивали обе стороны по очереди — девушек, администрацию общежития, вахтёршу, которая всё видела.

К среде установили двоих приехавших, поехали к ним на квартиру — взяли одного, второй скрылся к родственникам в деревню. Мы оформили того, кто был, передали следователю. Второго — в розыск.

Обычное дело. Руки в этой работе — в глине и земле рутины. Пока я ворочал бумаги по хулиганам, в голове параллельно шли: Фельдман, Гинзбург, Ставровский, Лапшин, Ильин, Васильев. Список рос.

В четверг утром меня вызвал Нечаев.

Я поднялся. Он был один в кабинете — Маша вышла за чаем.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Есть запрос из Ленинграда. — Он протянул мне листок. — Управление ГУВД Ленинграда. Им нужен опер с опытом нестандартных дел — серия краж в музейной среде. Приглашают на командировку в порядке обмена опытом. Месяц, может, полтора.

Я посмотрел на листок. Формальное письмо — на бланке, с печатью. Приложена характеристика требуемого специалиста — молодой, до тридцати пяти, без семейных обязательств, готовый к длительной работе в Ленинграде.

— Странно — что именно ко мне?

— Они не к тебе. — Нечаев посмотрел на меня. — Запрос пришёл в управление области. Из области в отделы — по возможным кандидатурам. Мы предлагаем — тебя.

— Почему?

— Потому что у тебя дело Громова в послужном списке. Потому что ты молодой, без семьи, подходишь по формальным параметрам. И — потому что, честно говоря, ты сейчас копаешь Потапова, и тебе, возможно, в Ленинграде понадобятся кое-какие связи, которые мы местным оформить не можем.

Я смотрел на него.

— Вы это специально?

Нечаев пожал плечом.

— Запрос пришёл сам. Я мог предложить Горелова — ему полтора месяца в Ленинграде вредно, у него жена и дети. Я мог предложить Петрухина — он не справится. Я предложил тебя — по объективным причинам. А то, что тебе оно кстати — ну, оно кстати.

Я кивнул.

— Когда ехать?

— Пятнадцатого декабря. У тебя — три недели на закрытие текущих дел. Горелов возьмёт Потапова на время твоего отсутствия — я согласовал с ним вчера.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

— Иди работай.

Я встал.

— Воронов.

— Да?

— В Ленинграде — осторожно. Другой город, другие правила. Не лезь, куда не просят. И — не забывай, что ты в командировке от нас. Любой твой ход там — отзовётся здесь.

— Понял.

Горелов узнал сразу — Нечаев уже с ним говорил накануне. Когда я вернулся в кабинет, он посмотрел и сказал:

— Значит, пятнадцатого.

— Пятнадцатого.

— Новый год там.

— Там.

Он покачал головой.

— Первый раз в Ленинграде?

— Первый.

— Тогда предупреждаю. Там — снобы. Краснозаводский опер для них — из деревни. Не играй в столичного, будь просто собой. Они это оценят больше.

— Понял.

— И — я на Потапова сяду, пока тебя нет. По Лапшину и Ставровскому — буду тихо двигать. Вернёшься — продолжим.

— Спасибо, Горелов.

— Да хватит меня благодарить. Мы же в одной команде теперь.

Он улыбнулся — редко у него. Я улыбнулся в ответ.

Три недели до отъезда — это много и мало одновременно.

Я начал считать дни в субботу первого декабря. До поезда — ровно две недели. Странно — в обычной жизни две недели проходят, не оставляя следа. Здесь — каждый день был отдельным, со своими делами, лицами, разговорами.

Понедельник третьего декабря я начал с того, что закрывал то, что мог закрыть. Хулиганов из общежития — оба в итоге пойманы, второй сам пришёл с повинной к участковому, испугавшись ареста родственников в деревне. Дело в прокуратуру. Кражу на Кировой — оформили окончательно, грузчик признался во всех эпизодах. Мелкая жалоба от завода на спирт — передал Горелову, сам не успевал.

Во вторник на планёрке Нечаев официально объявил о моей командировке. Петрухин усмехнулся:

— В Ленинград. Поднимается лейтенант.

— На месяц, — сказал я.

— В Ленинграде остаются и не на месяц.

Это было полуподколка-полузависть. Я не ответил. Горелов посмотрел на Петрухина и сказал:

— Степан, твоё хулиганство в овощебазе ещё не закрыто. Ты бы лучше ходил, а не комментировал.

Петрухин что-то пробурчал. Планёрка пошла дальше.

После планёрки Горелов сказал мне:

— Не обращай внимания. Он завидует. Его в командировку не звали никогда.

— Я не обращаю.

— Хорошо.

В среду пятого декабря я зашёл к Митричу. Не по делу — просто.

Он сидел в каморке, топил печку. Чай у него уже был заварен — я попал на его перерыв.

— Воронов, — сказал он. — Слышал, уезжаешь.

— Слышал быстро.

— А как же. Город маленький.

Я сел. Он налил чай.

— Посоветовать что-нибудь хочешь? — спросил он.

— Скорее — попрощаться на полтора месяца.

— Прощаться — это до могилы. Ты в Ленинград едешь, не помирать.

— Хорошо. Не прощаться. Сказать «до свидания».

— Это другое дело.

Он отпил чай. Помолчал.

— Воронов. Ты в Ленинграде поосторожнее.

— Все говорят.

— Все правильно говорят. Слушай.

— Слушаю.

— Я там был два раза в жизни. В первый раз — после войны, в сорок шестом. Привёз сослуживца — он умирал, я его вёз умирать к матери. Дотащил. Жил ещё неделю, потом умер. Тогда я Ленинград не видел — видел только дорогу, мать его, вокзал и обратно.

— А второй?

— В шестидесятом. Тоже коротко. Меня послали по линии профсоюза, на конференцию. Три дня. Я там увидел кое-что — тебе пригодится.

— Что?

Митрич поставил кружку.

— Ленинградцы — особый народ. Они тебя сначала будут проверять. Не словами — взглядом, отношением. Ходить кругом. Смотреть, как ты ешь, как говоришь, как несёшь себя. Это у них не от снобизма — это от блокады.

— Блокады?

— Да. У них в каждой семье — свой блокадный опыт. Кто-то умер, кто-то выжил, кто-то спасал. Это поколение — они проверяют людей. Кто свой, кто чужой. Кто выдержит, кто сломается. Это в них въелось так глубоко, что они уже сами не замечают.

— А молодые?

— Молодые — наследуют. Через родителей. Через атмосферу города. Это чувствуется.

Я кивнул. Принял.

— Ещё одно. — Митрич закурил. — Ты там будешь работать с местными ментами. Они — другая школа. Жёстче, циничнее. Они в день видят больше, чем ты в нашем городе за месяц. У них всё быстрее, грубее, голее. Не пугайся — это не значит, что они хуже. Просто такая работа.

— Понимаю.

— И — последнее. Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Не все, кто там тебе будет помогать, — будут чисто помогать. Кое-кто — будет вести. По своим целям. Ты молодой, можешь не отличить. Старайся отличать.

Я смотрел на него.

— Митрич.

— Что?

— Вы говорите так, будто знаете, что меня ждёт.

— Я не знаю. Я знаю только тип города и тип работы. Остальное — твоё.

Он погасил папиросу.

— Иди, опоздаешь.

В четверг я пошёл к Хорю.

Принёс две пачки «Беломора» и бутылку портвейна — он, я знал из разговоров, иногда вечерами выпивал, не сильно, по чуть-чуть. Не выпивон, а ритуал.

Хорь посмотрел на бутылку. Потом на меня.

— Что-то случилось?

— Уезжаю на полтора месяца. В Ленинград. С пятнадцатого.

— А.

Он взял бутылку, поставил на полку. Сигареты — в карман.

— Садись.

Я сел на табурет. Ковпак поднял голову, посмотрел, опустил.

— На сколько?

— До конца января, скорее всего.

— Долго.

— Да.

Хорь молчал. Налил себе чай. Мне — тоже, не спрашивая.

— Воронов. Я тебе помогу одной вещью.

— Какой?

— Ленинград — другой мир. У них там блатные — свои, не как у нас. Жёстче, организованнее. Кодексы старые держат, особенно старики. Если попадёшь в ситуацию — нужно знать, к кому.

— И?

— Есть человек. Колун. Старый блатной, пятидесяти семи лет. Сидел много, последний раз — выпустили в семьдесят пятом. Сейчас живёт на Лиговке. Не работает официально, но не тунеядствует — у него есть способы. Авторитет в среде. Если тебе придётся туда соваться — иди к нему.

— Как найти?

— Адреса не знаю. Спроси на Лиговке у кого попало — старики знают. Скажешь — «от Хоря с Краснозаводска». Он поймёт. Мы с ним сидели в шестьдесят восьмом, в Усть-Илимске.

— А я что ему скажу?

— Скажешь — что тебе нужно. Прямо. Колун не любит долгих разговоров. Скажи, что ты опер, что у тебя дело, что не лезешь в их кухню — нужна точечная помощь. Объяснишь конкретно. Он либо поможет, либо откажет. Если откажет — без обиды. Не торгуйся.

— Понял.

— И ещё. — Хорь посмотрел на меня. — Ты ему скажешь обо мне. О том, что я тебя послал. Он — должник. Я в Усть-Илимске ему один раз помог в драке, серьёзно. Он это помнит. Если скажешь от меня — это вес.

Я кивнул. Записал в блокнот: «Колун, Лиговка, от Хоря, Усть-Илимск 68».

— Спасибо.

— Не за что.

Хорь смотрел в окно. Помолчал.

— И ещё, Воронов. — Голос у него стал суше. — Ты там — смотри. У тебя дело пошло большое. Я не лезу, не спрашиваю. Но если ты в Ленинграде ввяжешься во что-то по своей линии — будь осторожен с людьми. Любой, кто тебе помогает, — может быть подставлен. У вас, ментов, это редкость, у нас — норма. Привыкай.

— Привыкаю уже.

— Хорошо.

Он встал, пошёл к печке, подкинул полено. Вернулся.

— Вернёшься — заходи.

— Зайду.

— И «Беломор» приноси. Я к нему привык.

— Принесу.

Я вышел на улицу. Снег сыпал крупный, медленный. На станции гудел тепловоз, вдалеке. Я шёл и думал: Колун. Лиговка. Если в Ленинграде придётся выйти на уголовный мир — это вес. Хорь дал мне нечто, что он сам не имел при выезде в Ленинград — введение.

В пятницу седьмого декабря я зашёл к Вале.

Она ждала — я предупредил. Открыла, в фартуке, с покрасневшими руками — пекла что-то.

— Воронов, заходи. Пироги делаю — с капустой и с яблоками. Тебе с собой положу.

— Не надо, Валя.

— Надо. Я уже договорилась с Ниной Васильевной — она тоже печёт. Она своё, я своё. Тебе — на двоих.

Я улыбнулся. Они уже договорились.

На кухне пахло выпечкой и сладким — печёные яблоки. Тесто на доске.

— Я к Петровне зашла, — сказала Валя, не отрываясь от теста. — Спросила про Фельдмана.

— И?

— Уехал. В сентябре.

— Куда?

— Не знает точно. Кто-то говорил — в Ленинград. Кто-то — что в Москву. Квартиру он не продал, числится в ЖЭКе, но фактически — съехал. Соседи говорят — вещи вывез летом, в августе. Дверь закрыл.

— Семейный? Один?

— Один. Жил один. Холостой, или разведённый — не знаю.

Я записал. Фельдман уехал в августе. Гинзбург перестал писать в июне. Между этими событиями — два месяца.

— Спасибо, Валя.

— Это всё.

— Уже много.

Она посмотрела на меня.

— Воронов.

— Да?

— Ты меня не используй.

Я поднял глаза. Она смотрела серьёзно — без улыбки.

— Я не использую.

— Я знаю. — Она кивнула. — Но скажу всё равно. Я тебе помогаю не потому, что должна. И не потому, что ты приносишь кофе. Я тебе помогаю, потому что вижу — ты делаешь что-то нужное. Если бы я видела, что нет, — я бы тебя в дом не пустила. Кофе или нет.

— Понял.

— И ещё — если что-то будет такое, что мне опасно, — ты мне скажешь. До того, как ввязать. Я не хочу узнавать про опасность задним числом. Понял?

— Понял.

— Тогда хорошо.

Она вернулась к тесту. Я сидел, смотрел, как она работает. Тесто было мягкое — она его раскатывала легко, движениями, отработанными десятилетиями. Барсик спал на стуле — как всегда.

— Сестре в Ленинграде, — сказала она через минуту. — Тебе адрес дать?

— Дайте.

Она вытерла руки, нашла листок. Записала. Имя — Анна Серафимовна, фамилия Костычева. Адрес на Васильевском, шестая линия.

— Передай ей привет от Вали. Скажи, что я жива. Что Барсик жив. Что зима ранняя, а сама держусь.

— Передам.

— Если будет трудно с кем-то говорить — звони ей. Она поможет, если в её силах. Старая, шестьдесят пять, но соображает.

— Спасибо.

Она кивнула. Я взял листок, положил в блокнот.

Третий человек, который посылает меня в Ленинград с весточкой. Митрич — нет, у него никого там не было. Хорь — Колун. Валя — сестра. Нина Васильевна — дочь.

Я начал думать — что-то странное в этом совпадении. Половина людей, которым я мало-помалу доверяю, имеют ленинградские связи. Это могло быть случайностью. Или — нет.

В выходные я закрывал быт.

Митрич договорился со своим знакомым на рынке — Семёнычем, тем самым, через которого сапоги. Тот достал зимнюю шапку — нормальную, ушанку из кролика. У меня была шапка-таблетка от милицейской формы, но в Ленинграде ходить полтора месяца в служебной шапке — мало того что неудобно, ещё и вроде как засветка. Кролик был тёплый, плотный, в раз нос-уши закрывал.

Купил перчатки — кожаные, на меху. Купил шарф — серый, простой. Свитер у меня был, тёплое нижнее — было.

Чемодан — тоже принёс Семёныч, не новый, но крепкий. С металлическими углами. «Фибровый, — сказал, — переживёт всех нас». Я его взял.

Нина Васильевна сидела на кухне с кучкой ткани. Вязала из шерсти что-то.

— Что вязете? — спросил я.

— Носки. Тебе. Шерстяные. Потолще.

— У меня есть.

— Не такие. У тебя — ходовые. Это — спать. В гостинице холодно бывает. Особенно на ленинградских вокзалах не ноги, а льдины.

Я не стал спорить. Сел за стол.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Вы много думали про Ленинград?

Она не подняла глаз от вязания.

— Думала. Я там не была лет десять. Сейчас, наверное, изменилось. Город меняется быстро — даже когда снаружи всё то же.

— Какой он был тогда?

— Холодный. — Она задумалась. — Не от погоды. От города. Большой, прямой, серый. Красивый — да, очень. Но не уютный. Не как наш.

— А ваш — какой?

Она посмотрела на меня. Усмехнулась.

— Ты живёшь здесь четвёртый месяц и спрашиваешь меня?

— Любопытно ваше определение.

— Краснозаводск — он живой, но нескладный. У него ничего нет правильного — ни планировки, ни стиля, ни архитектуры. Но люди в нём — настоящие. Не модные. Простые. Вот и весь Краснозаводск.

— А Ленинград?

— Ленинград — наоборот. Снаружи всё правильно, внутри — холодно. Не плохо, не зло. Просто — на расстоянии.

Я кивнул. Она вернулась к носкам.

— Алёша.

— Что?

— Ты привезёшь мне фотографию Лены?

— Фотографию?

— Если у неё есть на руках. Просто — какую-нибудь. Я её последний раз видела в прошлом году. С ней рядом не была три года. Хочется увидеть.

— Привезу.

— Спасибо.

В воскресенье девятого декабря я пошёл к Ирине.

Не знаю, почему именно в этот день. Может быть, потому что других выходных оставалось не так много. Она была дома — в свитере, с распущенными волосами, без всякого делового. Открыла, увидела меня, отступила.

— Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги.

— Я ненадолго, — сказал я. — Просто зашёл.

— Хорошо.

Она пошла на кухню. Я за ней.

Она поставила чайник. Я сел. Мы молчали — не от напряжения, просто так.

— Ира.

— Что?

— Я уезжаю в эту субботу.

— Знаю.

— Я хотел тебе сказать. Не там, не в прокуратуре. Здесь, у тебя.

Она посмотрела на меня.

— Что сказать?

Я подумал. Сказал то, что было.

— Что — спасибо. За то, что приняла Потапова. За то, что ждёшь.

Она молчала.

— Это мало или много — не знаю. Просто хотел сказать.

— Не мало.

Она поставила чашки. Села напротив.

— Алексей.

— Да?

— Когда вернёшься — придёшь?

— Приду.

— Просто так? Не по делу?

Я смотрел на неё.

— Просто так.

Она кивнула. Тихо.

Мы пили чай. Говорили о другом — о её матери в Сочи, о том, что она хотела бы туда поехать летом. О книгах, которые она читала. О том, что в декабре в Ленинграде темно — почти круглые сутки.

— Ты привыкнешь к темноте? — спросила она.

— Я привык к разному.

— Это не ответ.

— Это правда. Я не знаю, привыкну или нет. Постараюсь.

Она кивнула.

К девяти я встал. Она проводила до двери.

— До субботы ещё увидимся? — спросил я.

— В пятницу. Подпишу постановление по Потапову окончательно. Ты должен быть.

— Хорошо.

Она стояла в дверях. Я смотрел на неё. Хотел подойти, обнять — но не подошёл. Не сейчас. Не на пороге, второпях, когда я уезжаю на полтора месяца.

— До пятницы, — сказал я.

— До пятницы.

Я вышел.

В понедельник — в среду я работал интенсивно. Сдавал текущие папки Горелову. Объяснял, что и как. По Потапову — особенно подробно. Все мои зацепки, имена, связи — я разворачивал перед ним, как карту.

— Лапшин, — сказал я. — Ставровский. Ильин — умер, но проверить, действительно ли инфаркт. Васильев — переписка с Горьким семьдесят шестого, проверить, кому писал. Горбатый — никаких официальных вызовов, помнишь.

— Помню.

— И — Хорь. Если что нужно по уголовной линии — сам сходи. Возьми «Беломор», скажи, что от меня. Он поможет.

— Хорошо.

— И Валя-почтальонша. Если что-то по почтовой линии — она тоже от меня. Можно зайти.

— Знаю Валю. Она моей жене двоюродная тётка по мужу.

Я посмотрел на него.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Краснозаводск маленький, я тебе говорил.

Я усмехнулся.

— Ты её через меня не открыл, значит. Она тебя сама знала.

— Знала. Просто не вмешивалась — пока тебе она была нужнее, чем мне. Она правильная, Воронов. Цени.

— Ценю.

В четверг тринадцатого Нечаев устроил короткое совещание — со мной, Гореловым и Петрухиным. Финальный инструктаж.

— Воронов, — сказал он. — Ленинград — Управление ГУВД, Литейный проспект. Ты подчиняешься майору Савицкому, начальнику отдела по нестандартным делам. Связь со мной — раз в неделю по телефону. Если что-то срочное — телеграмма. Срок командировки — до десятого января, с возможным продлением до двадцать пятого.

— Принял.

— Документы я тебе подготовил. Командировочное удостоверение, справка по характеру задания, подъёмные — сто пятьдесят рублей. Гостиница «Октябрьская», номер за тобой забронирован. Билет в кармане. Поезд номер шесть, отправление в восемнадцать ноль-ноль с нашего вокзала пятнадцатого декабря. Прибытие на Московский вокзал Ленинграда в одиннадцать пятьдесят шестнадцатого декабря.

— Понял.

— Горелов, ты — ответственный по связи. Все запросы Воронова из Ленинграда — через тебя.

— Принято.

— Петрухин — на тебя ложится текучка из его дел. Хулиганство в овощебазе закрой за неделю до Нового года. Магазин на Кировой — следить, чтобы не повторилось.

— Понял, — сказал Петрухин кисло. На него падало больше работы.

— Всё. Свободны.

Мы вышли. Горелов посмотрел на меня:

— Готов?

— Готов.

— Тогда завтра — последний день. Пятница. И — поехал.

— Поехал.

В пятницу четырнадцатого я был в прокуратуре в десять. Ирина встретила в своём кабинете — в строгом платье, с папкой передо мной.

— Постановление. Подписано вчера прокурором. С сегодняшнего числа дело Потапова Алексея Ильича возобновлено, мне поручено как помощнику прокурора. Тебе — оперативное сопровождение.

Я взял папку. В ней — постановление о возобновлении, с подписью прокурора района и печатью. С завтрашнего дня — документ обретал юридическую силу.

— Спасибо.

— Это твоё спасибо, не моё.

— И моё тоже.

Она кивнула.

— Алексей, у тебя ещё есть полчаса?

— Есть.

— Зайди ко мне в шесть. Вечером. Перед поездом.

— Поезд в шесть.

— А, верно. Тогда — в час, на обед. Пойдём в столовую.

— Хорошо.

В час мы пошли в столовую — небольшую, при здании прокуратуры, для своих. Взяли борщ, котлеты с пюре. Сели в углу.

— Алексей.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты прощался со мной так, будто на войну.

Я улыбнулся.

— Я не прощаюсь так.

— Хорошо. Но и я не прощаюсь так. Я просто — буду здесь. Когда вернёшься, я буду здесь. Это всё.

— Это много.

— Не много. Это — нормально.

Мы ели. Молчали.

— Ира.

— М?

— Если будет совсем плохо с Потаповым — отступи. Я серьёзно.

— Я тебе вчера сказала. Не отступлю.

— Тогда — будь осторожна.

— Буду.

Мы доели. Она встала. Я тоже.

— Ну, до января, — сказала она.

— До января.

Мы стояли у двери столовой. Она протянула руку — я взял её. Подержал секунду. Отпустил.

— До свидания, Алексей.

— До свидания, Ира.

Она ушла.

Вечером в пятницу я зашёл к Горелову. Не в отдел — домой.

Он жил в пятиэтажке на улице Гагарина, в двушке. Аня открыла, впустила. Дети — Мишка с книгой, Танька с куклой — посмотрели на меня и кивнули. Они меня знали — я бывал здесь несколько раз летом, после Громова.

— Ужинать будешь? — спросила Аня.

— Я ненадолго. Заглянул проститься.

— Обижусь, если уйдёшь без ужина.

Я остался. Аня поставила на стол пельмени — настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.

— За дорогу, — сказал он.

— За дорогу.

Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.

— Алёша, — сказала Аня. — Ты там осторожно.

— Все говорят.

— Все правильно говорят.

Она вышла из кухни — что-то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.

— Юра.

— М?

— Если со мной что-то случится — посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Что в тетради?

— Записи. Для меня. Мои. Если что — там.

— Понял.

— И — Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.

— Подержу.

— И Нину Васильевну — навести разок-другой за это время. Просто так. Она будет рада.

— Алёша, — сказал Горелов. — Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.

Я подумал.

— Я уверен, что вернусь. Просто — на всякий случай.

— На всякий случай — ладно. Договорились.

Мы ещё посидели. Допили чай. Я встал.

— Юра, спасибо. За всё.

— Иди уже. — Он улыбнулся. — Послезавтра уже будешь в Ленинграде завтракать.

Я обнял его — коротко, по-мужски, неловко. Он похлопал меня по спине. Аня вышла из коридора, обняла тоже, тихо сказала:

— Возвращайся.

— Вернусь.

В субботу пятнадцатого декабря я проснулся в пять.

Поезд в шесть. Я собрал чемодан с вечера — оставались мелочи. Пироги Нины Васильевны и Вали — в отдельной сумке, в платках. Носки, шапка, перчатки, шарф. Бельё, бритва, зубная паста. Книгу — взял ту самую, которую Нина дала мне летом, Чехова. Перечитать.

В коридоре включил свет — тихо, чтобы не разбудить Геннадия. Зашёл на кухню — она уже горела.

Нина Васильевна сидела за столом. В халате, с чашкой чая. Не спала. Ждала меня.

— Не ложились?

— Спала. Встала к тебе.

Я сел. Она налила чай. Хлеб с маслом и вареньем — стояло на столе.

— Не хочу есть.

— Поешь. Дорога долгая.

Я поел. Молча. Она тоже.

— Алёша.

— Да?

— Я не буду провожать на вокзале.

— Я и не звал.

— Знаю. Но всё равно скажу. Я не люблю вокзалы. Особенно зимой.

— Понимаю.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой иконкой — Николая Чудотворца, на дереве, потёртая, тёмная.

— Возьми.

— Нина Васильевна, я…

— Не споришь. Возьми. Это не моё — это Петину. Он с ней войну прошёл. Я её хранила. Тебе — на дорогу.

Я взял. Маленькая, тёплая на ощупь.

— Назад принесёшь, когда вернёшься.

— Принесу.

Она кивнула. Села.

— Иди.

— Сейчас.

— Иди, иди. Тебе ещё пешком до вокзала. И — холодно.

Я встал. Подошёл к ней. Стоял секунду — не знал, как. Потом наклонился, поцеловал её в седые волосы — над виском.

Она не двинулась. Только закрыла глаза.

— До января, — сказал я.

— До января, Алёша. Береги себя.

Я взял чемодан, сумку с пирогами. Вышел.

На улице было темно. Шесть минус. Снег лежал — выпал на той неделе, теперь утоптан.

Я шёл к вокзалу пешком — двадцать минут. Нёс чемодан в правой, сумку в левой. На улицах было пусто — суббота, раннее утро. Только дворники где-то скребли.

Дошёл до вокзала. Тёплый зал ожидания, пара пассажиров на скамейках. Я сел, ждал.

Горелов появился без четверти шесть. В форме — он тоже сегодня дежурил.

— Не опоздал?

— В самый раз.

Мы сидели. Молчали.

— Юр, — сказал я.

— Что?

— Спасибо.

— Хватит. Уже благодарил вчера.

— Ещё раз.

— Иди в свой Ленинград.

Объявили посадку. Поезд номер шесть, Краснозаводск — Ленинград, через Москву. Платформа третья.

Мы вышли на платформу. Поезд стоял — длинный, заснеженный, тёплый. Я нашёл свой вагон, шестой. Проводница — пожилая, в форме — посмотрела документы.

— Пройдёте.

Я зашёл в тамбур. Поставил чемодан.

— Юра.

— Что?

— Нет. Ничего.

— Иди.

Он стоял на платформе. Я стоял в тамбуре. Мы смотрели друг на друга секунду. Потом проводница махнула — поднимайся внутрь, дверь закрываю.

Я зашёл. Дверь закрылась.

В вагоне было тепло, пахло углём от титана и чьей-то едой. Я нашёл своё купе — четвёртое, нижняя полка. В купе сидели уже двое — пожилой мужчина в очках, с книгой, и молодая женщина с ребёнком лет четырёх. Я кивнул, занял своё место.

Поезд тронулся. Качнулся — раз, ещё раз, потом плавно пошёл.

Я смотрел в окно. Проплывала платформа — Горелов всё ещё стоял, поднял руку. Я поднял в ответ. Потом он остался позади.

Город уходил. Заводы, трубы, дым. Чёрные крыши, белые крыши. Двор моего дома где-то там — с Ниной Васильевной у окна, может быть, с её иконой. Прокуратура. Ирина в выходной у себя дома, ещё спит. Кабинет угро. Сторожка Хоря на товарной. Дом Вали с Барсиком на стуле. Каморка Митрича во дворе ЖЭКа.

Всё это уходило. Краснозаводск становился силуэтом. Потом и силуэт пропал — последняя труба завода скрылась за поворотом.

Я сел. В купе пожилой мужчина оторвался от книги.

— Далеко едете? — спросил он.

— До Ленинграда.

— Я — тоже. К сыну. Москвич, но женат на ленинградке, работает там в институте. Еду на месяц.

— Понятно.

— А вы зачем в Ленинград?

— По работе. Командировка.

— А по какой?

Я улыбнулся.

— По милиции.

Он кивнул. Не стал расспрашивать.

— Меня Лев Аронович, — сказал он. — Гольдштейн. А вас?

— Алексей.

— Очень приятно.

Он снова взялся за книгу. Я тоже достал свою — Чехова, рассказы. Открыл наугад — попал на «Студента».

«Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку…»

Я начал читать. Поезд мерно покачивался. Колёса стучали — раз-два, раз-два. За окном проплывали снежные поля, чёрные перелески, редкие деревеньки с дымами над крышами.

До Ленинграда — восемнадцать часов. К утру — Ленинград.

Я закрыл книгу пальцем на странице. Посмотрел в окно.

Ехал.

Ленинград встретил меня туманом.

Не снегом — туманом. Серой плотной взвесью, в которой растворялись здания. Когда поезд подходил к Московскому вокзалу, я смотрел в окно и видел только обрывки — фонарь, кусок забора, краешек дома — всё остальное гасло в тумане ещё до того, как взгляд успевал зацепиться.

— Ленинградский туман, — сказал Лев Аронович, не отрываясь от книги. — Дома обычное дело. Не пугайтесь.

— Не пугаюсь.

— Привыкнете. Через день перестанете замечать.

Поезд замедлялся. По вагону пошла суета — пассажиры вставали, доставали чемоданы, надевали пальто. Проводница прошла, собирая бельё.

— Где вы остановились? — спросил Лев Аронович.

— «Октябрьская».

— Хорошая гостиница. Близко к вокзалу. — Он закрыл книгу, наконец. — Я записал вам мой телефон. Просто на всякий случай.

Он протянул бумажку. Я взял, посмотрел — номер ленинградский, аккуратные цифры.

— Спасибо.

— Возможно, не понадобится. Но город большой, дни короткие. Вдруг что.

Я кивнул, спрятал бумажку в блокнот.

Поезд остановился. За окном — длинная серая платформа, полоса фонарей, тающих в тумане. Объявление сверху: «Поезд номер шесть, прибыл из Краснозаводска через Москву. Платформа третья».

Я взял чемодан, сумку. Лев Аронович — свой портфель.

— Удачи в Ленинграде, Алексей.

— И вам, Лев Аронович.

Мы вышли на платформу.

На вокзале было людно — больше, чем у нас в обычные дни, и сильно больше, чем у нас в выходные утра. Носильщики, военные с чемоданами, женщины в пальто с авоськами, старики, дети. Гул отражался от высокого потолка.

Я выбирал направление — увидел указатель «Метро» и пошёл туда. По метро мне до «Октябрьской» — две станции, потом пять минут пешком.

В метро было тепло, светло. Эскалатор шёл вниз так долго, что я успел оглядеть всех ехавших впереди. Ленинградцы — другие лица, чем у нас. Не качеством, а тем, как они себя держали. Спокойнее, что ли. Привычнее к движению. Никто не глазел по сторонам, никто не суетился.

«Площадь Восстания» — мраморные стены, бронзовые барельефы, большой светлый зал. Я стоял минуту, смотрел — у нас в Краснозаводске метро не было, не построят и через тридцать лет, уже знал. В моей жизни в Ленинграде я был два раза — в две тысячи восьмом и в две тысячи пятнадцатом. Метро тогда было большое, разветвлённое. Сейчас — конец семьдесят девятого, всего четыре линии. Я проверил по схеме на стене: красная, зелёная, синяя, фиолетовая. Невелика сеть.

Сел в поезд. Доехал до «Маяковской», там пересадка. Через десять минут — «Площадь Александра Невского». Вышел.

Пешком до «Октябрьской» — метров четыреста. Гостиница стояла на углу — большое серое здание сталинской постройки, шесть этажей, фасад в гипсовых украшениях. Вошёл в холл — тёплый, с ковровой дорожкой, с большой люстрой.

Регистратура — пожилая женщина за стеклом.

— Воронов Алексей Михайлович, бронь на имя ГУВД Ленинграда.

Она посмотрела в журнал. Кивнула.

— Третий этаж, номер триста двенадцать. На троих, но пока двое сосельников нет. Один заедет, возможно, в начале января. Завтрак — с семи до девяти, в столовой на первом этаже.

— Спасибо.

— Записка для вас.

Она протянула конверт. Я вскрыл — бланк ГУВД, отпечатанный на машинке: «Воронову А. М., прибывшему в Ленинград. Завтра, 17 декабря, в 9:00 явиться в кабинет 412 на Литейном проспекте, дом 4. Майор Савицкий В. Г.».

— Понял.

— Проводить?

— Сам найду.

Я взял ключ — большой, металлический, с деревянной грушей. Поднялся по лестнице — лифт работал, но я выбрал лестницу. На третьем этаже коридор шёл по обе стороны. Триста двенадцать — налево, в конце.

Номер был обыкновенный гостиничный: три кровати, три тумбочки, шкаф, стол с двумя стульями, окно во двор. Чисто. Скромно. Душ и туалет — на этаже, общие.

Я положил чемодан на ту кровать, что у окна. Снял пальто, шапку. Сел.

Минуту просто сидел. Дорога — восемнадцать часов в поезде — отдала в спину тяжестью. Хотелось лечь и заснуть. Но было ещё рано — час дня. И приехал я в чужой город, нужно было осваиваться.

Распаковал чемодан. Бельё — в шкаф. Пироги Нины Васильевны и Вали — в верхний ящик тумбочки, в платках. Рубашки — на вешалки. Книгу Чехова — на тумбочку, у изголовья.

Внизу, в обёртке, лежала иконка.

Я достал её — деревянная, тёмная, с потёртым ликом Николая. Посмотрел. Тёплая на ощупь, хотя должна была быть холодной — она всю дорогу лежала на дне чемодана.

«Петину. Он с ней войну прошёл».

Я открыл нижний ящик прикроватной тумбочки. Положил иконку туда — на дно, на чистое полотенце. Сверху — тетрадь с вырезкой, которую вёз с собой. Закрыл ящик.

Сел на кровать.

Вот я в Ленинграде. Иконка в тумбочке. Тетрадь — рядом. Чемодан собранный, теперь разобранный. Серый день за окном. Туман.

Пошёл умываться. Душевая в конце коридора — маленькая, кафельная, с тремя кабинками. В одной слышалась вода — кто-то мылся. Я подождал, занял свободную. Тёплая вода смыла дорогу. Я стоял под струёй и думал: вот так, начинаем.

Часа в два я вышел из гостиницы.

Туман немного рассеялся — но небо оставалось низким, серым. Я пошёл наугад — в сторону Невского, как мне сказала женщина из регистратуры. До Невского десять минут пешком.

Невский — широкий, длинный, без конца. Прямой, как линейка. Дома — высокие, ровные, в линию. Никаких деревянных одноэтажек, никаких пустырей. Каменный город, замкнутый сам на себя.

По Невскому шли люди — много, плотно, по обоим тротуарам. Машины — больше, чем у нас. Троллейбусы, автобусы, такси. Над улицей — трамвайные провода, перекрещивающиеся.

Я шёл и смотрел.

В моей прежней жизни я был в Ленинграде в две тысячи восьмом — приезжал по делу, пробыл два дня. Невский тогда был такой же, узнаваемый — те же дома, те же названия. Но сейчас, в семьдесят девятом, он был другим. Не лучше, не хуже — просто другим. Меньше рекламы. Меньше яркого. Машины — все советские, не было этого пёстрого шевеления, к которому я привык. Витрины магазинов — простые, иногда с огромными очередями внутрь.

Я дошёл до Аничкова моста. Кони Клодта стояли на месте — четыре, бронзовые, тёмные от старости. Я остановился, посмотрел.

«Ты был здесь в две тысячи пятнадцатом. Стоял на этом мосту, смотрел на коней. Тогда не знал, что будешь здесь и в семьдесят девятом, в чужой жизни».

Я тряхнул головой. Не сейчас.

Пошёл дальше.

Дошёл до площади перед Гостиным двором. Огромная площадь, тёмное здание Гостиного, тяжёлое, с колоннадой. Слева — Дума с башней. Справа — Невский продолжался. Я постоял, ориентируясь.

«Литейный проспект», — спросил я у проходящего мужчины. Тот показал — назад и направо. «Туда. Минут двадцать пешком».

Я пошёл туда.

Литейный проспект, дом 4 — здание ГУВД. Я хотел его найти заранее, чтобы завтра утром не плутать. Дошёл за двадцать пять минут — большой серый дом с гранитной облицовкой первого этажа, с массивной дубовой дверью, с табличками «Управление внутренних дел Ленинграда».

Постоял у входа. Запомнил вход, сторону, угол. Завтра в девять — буду здесь.

Развернулся, пошёл обратно к гостинице — уже другим путём, по Литейному до Невского, потом по Невскому до Восстания. Длинный путь — но я хотел увидеть город.

Темнело рано — к четырём уже было сумрачно. К пяти — почти ночь. В декабре Ленинград, я знал, видит солнце часов шесть в день. Сейчас и того меньше — солнца не было видно вовсе, оно где-то спряталось за тучами.

К шести я был в гостинице. Поужинал в столовой — щи, котлета с гречкой, компот. Поел молча — за соседними столами были другие командировочные, говорили негромко, по делу.

Поднялся в номер. Лёг. Думал, что почитаю — но заснул через десять минут, не открыв книгу.

Спал крепко, без снов.

В понедельник в восемь сорок пять я был у дверей ГУВД.

В кармане — командировочное удостоверение, паспорт, направление от Нечаева. На входе — дежурный сержант, посмотрел документы, выписал пропуск. Кабинет 412.

Я поднялся на четвёртый этаж — лифт работал, я опять выбрал лестницу. Старая привычка. Длинный коридор, окрашенные масляной краской стены, паркет. Двери одинаковые, с номерами. 412 — слева, ближе к концу.

Постучал. Голос изнутри: «Заходите».

Я вошёл.

Кабинет был небольшой, прямоугольный. Письменный стол у окна, за столом — мужчина. Майор Савицкий. Я узнал — по описанию из дела, по тону голоса. Сорока лет, сухой, в очках с тонкой металлической оправой. Желчная складка у рта.

— Воронов? — спросил он, не вставая.

— Так точно.

— Садись.

Он указал на стул у стены. Я сел. Положил папку с документами на колени.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел. Я молчал — пусть смотрит.

— Из Краснозаводска, — сказал он наконец. — Слышал про твоё дело. Громов.

— Слышал.

— Шум был. До нас доходил, по линии. Молодой опер, без опыта, разваливает партийного хозяина крупного завода. Нечастое событие.

— Не разваливал. Прокуратура подняла дело по моим материалам.

— Знаю, знаю. Скромничать не надо. Я говорю как есть — в наших кругах твоё имя обсуждали месяца два. Потом затихло. Сейчас — вот, оживёт снова.

Я не ответил. Он продолжил:

— Дело, ради которого тебя пригласили, — другое. Серия краж в музейной среде Ленинграда. Запасники, хранилища, иногда экспозиция. За полгода — семь эпизодов. Не самое ценное, но — со вкусом. Знают, что берут.

Он встал, подошёл к шкафу. Достал картонную папку, толстую — пять-шесть сантиметров. Положил передо мной.

— Это материалы. Все эпизоды. Можешь читать. Потом обсудим.

— Сейчас читать?

— Сейчас. Я пока — другие дела.

Я открыл папку. Савицкий сел за свой стол, развернул газету «Ленинградская правда». Делал вид, что читает, но я чувствовал — он смотрел на меня периодически. Оценивал.

Я начал с первого эпизода. Музей-квартира Александра Блока на улице Декабристов, июнь семьдесят девятого. Пропало письмо — рукопись, адресованное Блоку, от одной из его адресанток. Не самая известная, не самая ценная. Но — настоящий автограф, специалист поймёт.

Вход — без следов взлома. Сторож ничего не слышал. Камер тогда не было нигде. Пропажу обнаружили через неделю — научный сотрудник готовился к выставке, открыл папку, письмо отсутствовало.

Второй эпизод. Музей истории религии и атеизма, Казанский собор. Конец июля. Икона восемнадцатого века — небольшая, не главная экспозиция, из запасника. Тоже без следов взлома. Ушла за месяц до того, как заметили.

Третий. Литературный музей Пушкинского дома. Август. Письмо Жуковского. Снова — не главное, из второстепенной коллекции. Без следов взлома.

Четвёртый. Музей Достоевского, Кузнечный переулок. Сентябрь. Записная книжка, принадлежавшая дочери писателя. Не самого Достоевского — дочери. Из архива, не из экспозиции.

И так далее. Семь эпизодов. Все — однотипные. Без взлома. Без следов. Из второстепенных фондов. Каждый раз — что-то небольшое, но настоящее. Каждый раз — обнаруживали с задержкой в дни или недели.

Я закрыл папку.

Савицкий отложил газету.

— Что думаешь?

— Это не вор. Это — посредник.

— Объясни.

— Вор берёт лучшее. Этот берёт — конкретное. То, что заказали. Не самое дорогое, не самое известное — но настоящее. Кто-то пишет ему список: вот это, это, и вот это. Он добывает — через своих в музеях. И передаёт дальше.

Савицкий смотрел на меня. Без выражения. Потом коротко кивнул.

— Ты прав. Мы тоже к этому пришли. Вопрос — кому передаёт.

— И — кто заказывает.

— Да.

Он встал, прошёлся по кабинету.

— Ты прав, что без следов взлома. Это значит — у вора в каждом музее есть свои люди. Сторож, уборщица, научный сотрудник. Кто-то впускает. Это уже не одиночка — это сеть.

— Согласен.

— И — он не обязательно один человек, ходящий по музеям. Это может быть один организатор и куча мелких исполнителей в каждом учреждении. Они даже могут не знать друг друга. Знает только организатор.

— Тоже согласен.

— Тогда — наша задача — найти организатора. Через какой-нибудь музей, через какого-нибудь сотрудника, который проявит слабину.

— Как искать?

Савицкий снова сел.

— Завтра поедем в музей истории религии и атеизма. Это второй эпизод, июльский. Сторож там — мутный, у нас на него и до этого было кое-что. Я его вызывал, он крутится. Думаю, надавим — расколется.

— Хорошо.

— Сегодня — читай ещё. Потом отчёты, протоколы опросов. У нас тут всё. Сядь в кабинете напротив, там стол свободен. Читай до пяти.

— Принял.

Я встал. У двери остановился.

— Товарищ майор.

— Что?

— Этот ваш сторож. Если расколется — кого назовёт? Какого уровня человека?

Савицкий посмотрел на меня. Тонко улыбнулся.

— Хороший вопрос. Я думаю — назовёт мелкую сошку. Курьера. Того, кто приходит за иконой. Мы это знаем заранее. Курьер выведет нас на следующее звено. Не сразу — пошагово.

— Если хватит терпения.

— Хватит. Это работа долгая. Полгода уже копаем.

Я кивнул, вышел.

Кабинет напротив был пустой. Стол, стул, лампа. Я сел и читал до пяти. Прочитал все семь эпизодов в подробностях — допросы, осмотры, экспертизы.

К концу дня у меня сложилось устойчивое впечатление: Савицкий толковый. Дело ведёт правильно, не торопится. Не из тех, кто рубит сразу. Школа другая, как сказал Митрич, — но школа есть.

В пять я зашёл к нему в кабинет.

— Прочитал.

— Завтра в восемь утра — у входа. Поедем в музей. На моей машине.

— Принял.

— И ещё, Воронов.

— Да?

— Ты ведь не только за этим в Ленинград приехал.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — тем же оценивающим взглядом, что утром.

— В каком смысле?

— В том. Я в милиции двадцать лет. Запросы из других регионов вижу часто. Запрос на тебя был — формальный, по параметрам. Но запросы такие обычно идут на местных, проверенных. На молодого опера из Краснозаводска — крайне нетипично. Значит, кто-то тебя сюда толкнул. Или — ты сам сюда хотел.

Я молчал.

— Я не лезу в твои дела, — продолжил Савицкий. — У меня своих хватает. Но прошу — если будешь ходить по своей линии, не подставляй меня. Я отвечаю за тебя, пока ты в моём ведении. Если ты влипнешь — это моя голова тоже.

Я подумал. Сказал:

— Я буду ходить по своей линии. Но я не сделаю ничего, что подставило бы вас. Это — обещаю.

— Хорошо.

— И — товарищ майор.

— Что?

— Спасибо за прямоту.

Он усмехнулся — в первый раз за день.

— Прямота — единственное, что у меня есть. Кроме желчи. Иди.

Я вышел.

Вторник — выезд в музей истории религии и атеизма. Я прежде в Казанском соборе бывал — в две тысячи восьмом, как турист. Сейчас собор был музеем атеизма — название говорило само за себя. Внутри храм был перестроен под выставочные залы: стенды про инквизицию, про обскурантизм, про мракобесие религии. Иконы — в качестве экспонатов, демонстрирующих «эксплуатацию народного сознания».

Странно было это видеть. Но — семьдесят девятый год. Так и должно быть.

Сторож — мужичок лет пятидесяти, в форменной куртке, лицо опухшее от выпивки. Сидел в подсобке, нервничал, увидев нас. Савицкий вёл допрос быстро, жёстко. Я — записывал, наблюдал.

Сторож сначала отрицал всё. Потом — на мелкие нестыковки в показаниях — стал плыть. Через час признался: да, в ночь третьего июля он спал на дежурстве. Да, мог не услышать, как кто-то прошёл. Но — никого не видел, никого не впускал, икону не брал.

— Кто-то прошёл — это точно? — спросил Савицкий.

— Утром нашёл фантик от конфеты у входа в запасник. Я конфет не ем. Кто-то был.

— Когда нашёл?

— Утром четвёртого.

— Почему не сообщил?

— Думал — уборщица. Подмёл, выбросил.

Савицкий кивнул мне.

— Воронов, что думаешь?

Я подумал.

— Сторож не врёт, что спал и ничего не видел. Но он чего-то не договаривает. Дайте мне минуту с ним — наедине.

Савицкий посмотрел на меня. Кивнул.

— Десять минут.

Он вышел. Я сел напротив сторожа. Тот смотрел на стол, на свои руки.

— Вас как зовут?

— Иван Семёнович.

— Иван Семёнович. Вам пятьдесят?

— Пятьдесят два.

— Семья есть?

— Жена. Сын взрослый, в армии служит.

— Запасник кто открывает обычно?

— Хранительница. Мария Львовна. У неё ключ.

— И у вас?

— У меня — дубликат. На всякий случай. Если хранительницы нет, а нужно.

— Часто пользуетесь?

— Никогда. Не было повода.

— А третьего июля — пользовались?

Он молчал. Долго молчал. Я ждал.

— Один раз, — сказал он наконец. — Пришёл человек. Сказал — я от Марии Львовны. Нужно проверить состояние одной иконы, срочно, перед выставкой. Я открыл. Он зашёл. Минуту был внутри. Вышел, ушёл.

— Описание.

— Высокий. Лет сорок пять. В светлом плаще. Шляпа. Очки. Лица не помню — было ночью, плохо видно.

— Он говорил Марии Львовне, что приходил?

— Не знаю. Я её не спрашивал.

— Почему не сообщили нам в первый день?

Сторож опустил голову.

— Потому что я не должен был его впускать. Без её ведома. По инструкции — только хранитель открывает запасник. Я нарушил. Если бы признался — меня сразу бы уволили. С работы — а у меня жена больная. Пенсия — копейки.

Я записал. Имя пока не назвал — не было смысла его сейчас вырывать. Это в кабинете Савицкого с протоколом.

— Иван Семёнович. Если вы сейчас расскажете всё — что вспомните, что сможете, — у вас будет шанс остаться при работе. Если — упрётесь — пойдёте за пособничество. Это статья.

Он кивнул. Глаза влажные.

— Расскажу. Только — Марию Львовну не подставьте. Она хорошая женщина, она со мной двадцать лет работает.

— Не подставлю, если не виновата.

Я вышел. Савицкий ждал в коридоре — курил у окна.

— Что?

— Высокий. Сорок пять. Плащ светлый, шляпа, очки. Сказал — от хранительницы. Сторож впустил. Минуту человек был внутри. Ушёл.

Савицкий загасил папиросу.

— Курьер, — сказал он. — Это курьер.

— Похоже.

— Хорошо отработал, Воронов. Я бы час ещё его жал — а ты с десяти минут вытащил.

— Он хотел рассказать. Просто боялся за работу.

— Хм. — Савицкий посмотрел на меня. — Опера из Краснозаводска жалеют сторожей.

— Я не жалел. Я понимал, чего он боится.

— Это и есть жалость, в нашей работе.

— Это — расчёт.

Савицкий усмехнулся.

— Ладно. Поехали. Пишем протокол, оформляем.

Вечером во вторник я был в гостинице около восьми. Поужинал в столовой, поднялся в номер.

В номер уже подселили соседа. Он сидел на своей кровати и читал газету — мужчина лет пятидесяти, в очках, лысоватый, в синей рубашке. Когда я вошёл, поднял голову.

— Здравствуйте. Я Зорин Михаил Андреевич. Из Архангельска. Инженер, в командировке от завода «Севмашпредприятие». На две недели.

— Воронов Алексей. Из Краснозаводска. Тоже в командировке. Дольше — на месяц-полтора.

— Ого. По какой линии?

— По линии милиции.

— Ого! — повторил он, с другим уже выражением. — Опер?

— Оперуполномоченный.

— Серьёзно. — Он отложил газету. — Не помешаю?

— Не помешаете. Я — не помешаю?

— Я храплю, — честно сказал Зорин. — Жена жалуется лет двадцать. Извините заранее.

— Спасибо за предупреждение.

Я разделся, лёг. Зорин пожелал спокойной ночи, выключил свою лампу.

Через полчаса начал храпеть.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о дне.

Сторож. Курьер в светлом плаще. Десять минут разговора — и зацепка пошла. Это была хорошая работа, и Савицкий это оценил. Школа, которой он учил Краснозаводск дальше воспроизводить, нашла отзвук в нём. Он узнавал почерк — не через громкость, а через тонкость.

И — он знал. Он сам сказал: «Ты не только за этим в Ленинград приехал». Знал. Не лез, но знал.

В Ленинграде у меня будет много таких людей. Тех, кто знают больше, чем говорят. Тех, кто пропускают мимо то, что не их. Тех, кто — если что — могут поддержать или подтолкнуть.

В Краснозаводске я начал понимать этот город. В Ленинграде — придётся учиться сначала.

Я повернулся на бок. Зорин храпел рядом — ровно, монотонно. Я закрыл глаза.

Среда — день, когда Савицкий и я разворачивали материал по сторожу в протоколы и оформление. Хранительницу, Марию Львовну, опросили — она была чиста, ничего не знала. Сторож подтвердил подробности при формальном допросе. Описание курьера — высокий, плащ, шляпа, очки — добавлено в розыскные данные.

К пяти я вернулся в гостиницу. Поднялся в номер. Зорин ещё не пришёл. Я сел на кровать, достал блокнот.

В блокноте у меня был адрес дочери Нины Васильевны. Елена Гавриловна Берг. Куйбышева, дом одиннадцать, квартира семь. Телефон.

Я долго сидел, смотрел на бумажку. Потом встал, пошёл вниз — в холле гостиницы был телефон-автомат, я видел при заезде.

Спустился. Двушки у меня были — менял в столовой утром. Опустил, набрал номер.

Гудки. Один, второй, третий. На четвёртом — женский голос:

— Слушаю.

— Здравствуйте. Это Елена Гавриловна?

— Да. С кем я говорю?

— Меня зовут Алексей Воронов. Я — из Краснозаводска. Я знаю вашу маму, Нину Васильевну. Живём в одной коммуналке.

Пауза. Я представил, как она думает — кто это, зачем звонит, не случилось ли что с матерью.

— Нина в порядке? — спросила она.

— В полном. Я только что приехал в Ленинград, в командировку. Она просила передать привет и привезти, что есть от вас — для неё.

— А, понятно. — Голос её немного смягчился. — Спасибо, что позвонили. Когда вам удобно встретиться?

— Когда удобно вам.

— У меня сегодня — нет. Завтра вечером — могу. Около семи. У нас дома?

— Хорошо.

— Куйбышева одиннадцать, квартира семь. Знаете, как добраться?

— Найду.

— Тогда — до завтра. Передавайте Нине привет, когда будете звонить.

— Передам.

Гудки.

Я повесил трубку. Постоял в холле. Теперь я знал её голос — спокойный, ровный, профессиональный. Без особой теплоты, но и без холода. Деловой. Такой же, как описывала Нина Васильевна.

«Она не любит слова „мама“».

Я вспомнил. Запомнил. Завтра, при встрече — называть только по имени-отчеству. Не «ваша мама». Нина.

Поднялся в номер.

В четверг весь день я провёл с Савицким — продолжали по сторожу, разворачивали зацепку. Курьер в светлом плаще. Сорок пять. Высокий. Очки. Нужно искать в среде, где такие люди появляются — научной, музейной. Не блатной, не уголовный. Это интеллигент.

«Не блатной» — я отметил. Хорь говорил то же про среду в целом. Колун — это другая линия. Этим путём мы не пойдём.

К шести я закончил с Савицким. Вернулся в гостиницу, переоделся — в свитер вместо форменной рубашки. Мне предстояло идти в чужой дом, не служебно, а с приветом от матери. Форму не надевают на привет.

В семь я был у дома на Куйбышева, одиннадцать.

Это была Петроградская сторона — узкие улицы между большими доходными домами начала века. Дом одиннадцать — четырёхэтажный, с парадной, с лепниной над окнами. Войти в парадную можно было, только если откроют изнутри — кодовых замков ещё не было, но дверь была закрыта.

Я нашёл звонок седьмой квартиры на табличке. Нажал.

Через минуту в динамике — голос:

— Слушаю.

— Воронов. Из Краснозаводска.

— Поднимайтесь. Третий этаж.

Дверь щёлкнула. Я вошёл.

Парадная — широкая, с мраморной лестницей, с огромным витражным окном на пролёт. В Краснозаводске таких не было.

Третий этаж. Дверь квартиры семь — деревянная, добротная, с латунным звонком. Я позвонил.

Открыла женщина. Около сорока пяти, с тёмными волосами в каре, в свитере и брюках. Похожа на Нину Васильевну — та же линия носа, те же серые глаза. Но — тоньше, моложе, городская. Совсем не деревенская.

— Алексей? Заходите.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она дала мне тапочки.

— Сюда.

Квартира была большая по советским меркам — двухкомнатная, с длинным коридором. В коридоре книжные полки до потолка — настоящие, забитые. В комнате, куда она меня пригласила, — журнальный столик, диван, два кресла. На стенах — гравюры в простых рамах. Всё аккуратно, без излишеств, но видно было — эстетика.

— Чай? Кофе?

— Чай, если можно.

— Можно.

Она ушла на кухню. Я сел в кресло, осмотрелся. На полке у дивана — фотография в рамке: молодая женщина с двумя детьми на даче. Дети — мальчик лет десяти и девочка лет восьми. Лет десять-двенадцать назад снимок.

Елена вернулась с подносом — чайник, две чашки, печенье в вазочке.

— Ваши? — спросил я, кивнув на фотографию.

— Мои. Сейчас — старшему пятнадцать, младшей тринадцать. В школе сейчас.

— Муж?

— Тоже. На кафедре до восьми.

Она разлила чай. Села на диван напротив меня.

— Так. — Она посмотрела на меня. — Как Нина?

— Хорошо. Здорова. Пироги мне в дорогу испекла, теперь съедаю по одному в день.

— Это её. — Лёгкая улыбка. — Что она просила передать?

— Привет от неё. Хотела фотографию вашу — какую-нибудь. Если у вас есть на руках.

Елена кивнула. Встала, подошла к шкафу, открыла ящик, перебирала. Достала несколько штук, выбрала одну. Принесла мне.

— Вот эту. С последнего отпуска, прошлым летом. С детьми. Мне — здесь сорок четыре.

Я посмотрел. Она с детьми и мужем у моря — где-то на юге, может, в Крыму. Все четверо смотрели в кадр. Елена — спокойная, без улыбки, в простом платье. Дети — улыбаются. Муж — за плечом Елены, в очках, лицо умное.

— Спасибо. Передам.

— Передайте, что я звонила в среду. Я ей всегда раз в две недели звоню.

— Передам.

Пауза. Она пила чай.

— Алексей, — сказала она. — Я хочу спросить вас об одном.

— Спрашивайте.

— Как Нина — на самом деле?

Я подумал.

— Она — крепкая. Держится. Готовит, читает, ходит. Здоровье — насколько я могу судить, без серьёзных проблем. Ходит в магазин сама.

— А — как человек?

— Тихая. Очень. Слов мало. Внимательная. Видит больше, чем говорит.

Елена кивнула. Смотрела в свою чашку.

— Ей одиноко?

Я подумал. Сказал честно:

— Думаю, да. Не показывает, но — да.

— Я знаю. — Она поставила чашку. — Я редко бываю. Последний раз была в прошлом ноябре. Год прошёл.

— Год большой.

— Большой. — Она посмотрела в окно. — Я каждый год говорю — поеду. И не еду. Работа, дети, муж, отпуск всегда летом и в Крыму. До Краснозаводска — двое суток поездом. Всегда находится повод.

Я молчал. Это был не мой разговор.

— Вы скажите ей — я приеду. На Восьмое марта. Точно. Это — обещаю.

— Скажу.

Она кивнула.

— Алексей. У вас есть ещё что-нибудь от неё ко мне?

— Нет. Только привет и фотография.

— Странно.

— Что странно?

— То, что она просто прислала привет. Не банку варенья, не шапку, не свитер. Только привет. — Она посмотрела на меня. — Это значит, что она вам доверяет.

Я не ответил.

— Расскажите про себя, — сказала Елена. — Как давно вы там живёте?

— С сентября.

— Откуда?

— Из Москвы. Перевели.

— Хорошо устроились?

— Нормально.

— А с Ниной — как познакомились?

— Через коммуналку. Я снял комнату у Геннадия — нашего соседа. Она — на той же кухне, мы пересекаемся.

— Понятно.

Пауза.

— Алексей. — Голос стал суше. — Вы — мужчина. Молодой. Одинокий?

— Да.

— Между вами и Ниной — есть что-нибудь?

Я понял, что она имеет в виду. Ответил быстро и спокойно:

— Нет. Совсем нет. Я её уважаю и слушаю. Она ко мне относится тепло. Это всё.

Елена смотрела на меня. Изучала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Простите за вопрос. Я должна была спросить. Ей семьдесят. Бывают разные истории.

— Понимаю.

— Не обиделись?

— Нет.

Мы пили чай. Разговор стал легче. Она рассказала немного про Эрмитаж — её работа, по русской живописи восемнадцатого века. Портреты Левицкого, Боровиковского, Рокотов. Про мужа — Бориса Самуиловича Берга, профессора истории искусств в университете. Про детей — старший хочет в физику, младшая ещё не определилась.

Я слушал. Иногда отвечал коротко.

К девяти стало понятно, что засиделся.

— Мне пора, — сказал я.

— Конечно. Спасибо, что зашли. Вот — фотография, передайте.

Она положила фотографию в конверт, дала мне.

— Алексей.

— Да?

— Если будет ещё время в Ленинграде — заходите. Не как с приветом. Просто. Я могу показать вам Эрмитаж — пройти по запасникам, не по экспозиции. Если интересно.

Я подумал. Это было ценное предложение — для меня. Но и для неё, может быть, тоже.

— Спасибо. Зайду.

— До свидания, Алексей.

— До свидания, Елена Гавриловна.

Я вышел.

На улице было темно. Туман — снова. По Куйбышева шли редкие прохожие, фонари горели жёлтые.

Я шёл к метро и думал о ней.

Елена была не как Нина Васильевна. Городская, образованная, занятая. Холодноватая в манерах. Но — за этой сухостью что-то пряталось. Я видел в её глазах, когда она спрашивала «ей одиноко?». Видел, когда она сказала «я каждый год говорю поеду — и не еду».

Она не была плохой дочерью. Она была — занятой, увлечённой своей жизнью, и виноватой за это перед матерью. Это разные вещи.

Я подумал — я так же виноват перед своей матерью, в той жизни. Я ей звонил раз в неделю, иногда реже. Был у неё последний раз за полгода до того, как меня сюда забросило. Думал — успею ещё. Не успел.

Здесь — другая мать. Чужая. Но я с ней живу под одной крышей, ем её суп, читаю ей вслух. И — не знаю почему — мне это не в тягость.

Возможно, потому, что Нина — не моя мать. Я перед ней не в долгу. Я с ней — на равных. Это легче.

Я дошёл до метро. Сел в поезд.

По дороге обратно в гостиницу думал: завтра — снова работа с Савицким. И ещё — нужно найти время, чтобы зайти к Бобе. По плану Зимина — я знал только, что мне нужно сказать ему «от Зимина», и Боба меня поймёт. Когда — не знал. Скоро. Может быть, завтра.

Пока — гостиница, сон, Зорин с храпом.

Жизнь шла дальше.

Пятница в Ленинграде началась с дождя.

Дождь — не снег. Я смотрел в окно гостиницы и не мог поверить — в декабре, на широте Ленинграда, со снега вернуться к дождю. Но вот — серая морось, мокрый асфальт, голые ветки деревьев во дворе, с которых стекает.

Зорин проснулся раньше меня — храпеть-то храпел, а вставал в шесть тридцать. Сидел на своей кровати, читал газету.

— Дождь, — сказал я.

— Ленинград. — Он не оторвался от газеты. — Здесь всё бывает. В декабре дожди — обычное дело. Потом за ночь подморозит, утром гололёд. Будьте осторожны на тротуарах.

— Спасибо.

Я оделся, вышел. Завтрак в столовой — каша, чай, бутерброд. Потом — на Литейный.

К Савицкому я зашёл в десять — он не любил утренних совещаний раньше этого часа, я заметил. Он сидел за столом, перебирал бумаги.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Думал про твою идею вчера, — сказал он. — Про посредника, который ходит по списку. Я согласен — это так. Но нам нужно понять — где он его берёт, этот список. Кто заказывает.

— Думал об этом.

— И?

— Заказчик — не местный. Скорее, Москва. Или — заграница, через Москву. Иконы и автографы — это товар, который имеет смысл только для коллекционера или для перепродажи. На местный рынок Ленинграда такое не уходит.

— Согласен. — Савицкий кивнул. — Тогда вопрос — как наш посредник выходит на этот заказ? Через кого? Должны быть какие-то связи. Не курьер высокий в плаще — он мелкая сошка. А организатор — у него круг, в котором он живёт, и через этот круг он получает заказы.

— Какой круг?

— Вот это и думаю. Музейный? Возможно. Научный? Возможно. Богемный — тоже возможно.

Он помолчал. Потом сказал:

— Есть один человек. Я хотел тебя с ним свести — раньше или позже. Сегодня — пожалуй, время.

— Кто?

— Боба. Старик-букинист. Работает в Лавке писателей на Невском. Знает всех в книжной среде Ленинграда — и не только в книжной. Если в нашем деле замешан кто-то из интеллигентского круга — Боба либо знает его, либо знает, через кого можно узнать.

— И он будет говорить?

Савицкий усмехнулся.

— С тобой — будет.

— Со мной?

— Я давно его знаю. Он не любит ментуру в общем виде. Но если ему интересен человек — поговорит. Ты — ему будешь интересен. Опер из Краснозаводска, без столичных привычек, с чем-то своим в глазах. Боба такое чует.

Я молчал. Он смотрел на меня.

— Сходим вместе. Сейчас.

— Сейчас?

— Зачем тянуть.

Он встал, накинул плащ. Я надел своё пальто. Мы пошли.

Лавка писателей — на Невском, двадцать с чем-то. Я её видел два дня назад мельком, проходя мимо. Витрина с книгами, вход через арку.

Внутри — старая, тихая. Длинные полки с книгами, скрипящий пол, запах бумаги и пыли. Пожилые посетители ходили медленно, рассматривая корешки. За прилавком — несколько продавцов. Савицкий нашёл взглядом нужного.

В углу, за отдельным столом, у бокового стеллажа, сидел маленький человек в пиджаке с заплатами. Очки толстые, голова небольшая, седая. Перед ним на столе — раскрытая книга, чашка с чаем, лупа.

Савицкий подошёл. Старик поднял голову.

— Виктор Григорьевич. Какими судьбами?

— Здравствуй, Боба. Пришёл познакомить тебя с одним молодым человеком.

Боба перевёл взгляд на меня. Долго смотрел — секунды три, не отводя глаз. Глаза у него были яркие, голубые, неожиданные на старческом лице.

— Из провинции, — сказал он. — Первый раз в Ленинграде?

— Первый.

— Значит, всё для вас ново.

— Многое.

Он кивнул. Снова посмотрел на Савицкого.

— И зачем привёл?

— Воронов из Краснозаводска. В командировке у меня. Опер по нестандартным делам. Думаю, у него к тебе вопросы появятся — по нашей теме.

Боба смотрел поочерёдно на нас. Потом — снова на меня. Долгий взгляд.

— Хорошо. Я с ним поговорю. Но не сейчас — сейчас работа, посетители, лавку держу один. Приходите после пяти, я закрою.

Савицкий кивнул.

— Приду один?

— Один. — Боба смотрел на меня. — Виктор Григорьевич, прости. Это не про тебя — про то, как у нас работает. С молодым говорю молодому. Ты, если будет нужно, — после.

Савицкий усмехнулся. Не обиделся.

— Понимаю. Ладно. Воронов, в пять — здесь. Я вернусь в Управление, потом расскажешь.

— Хорошо.

Савицкий вышел. Я стоял ещё секунду.

— До пяти, — сказал Боба.

— До пяти.

Я тоже вышел.

Дождь к обеду усилился. Я зашёл в столовую недалеко от Лавки — простую, рабочую, с очередью у раздачи. Взял суп, рагу, компот. Сел, ел медленно. Думал.

Боба знал про меня заранее. Это было ясно по его взгляду — он не удивился, увидев молодого человека из провинции. Он ждал. Возможно, давно — с того момента, как Зимин дал ему сигнал.

Зимин. Я думал о нём всё чаще в последние дни. В Ленинграде он становился ближе — не физически, а ощущением. Как будто город был его территорией, и здесь его присутствие чувствовалось плотнее. В Краснозаводске я его видел один раз вживую — тогда, на приёме в субботник летом. И ещё раз — в финальной сцене с конвертом, когда вырезка пришла. Здесь я его не видел никого, но он был.

К двум я вернулся в Управление, продолжил рутину — оформление протокола по сторожу, заполнение бумаг по делу. Время до пяти тянулось медленно.

В пять ровно я был у Лавки.

Боба запирал дверь изнутри. Увидел меня в стекло, открыл, впустил, снова запер.

— Идём, — сказал он. — Не здесь.

В подсобку. Маленькая комната за основным залом, с дверью, обитой ваткой и дермантином. Внутри — тоже книги, на стеллажах, но другие — большие, тяжёлые, в коже, в коленкоре. Дореволюционные. Несколько папок. Стол с двумя стульями. Электрический самовар.

Боба запер и эту дверь. Включил самовар.

— Садитесь, Алексей.

Я сел. Он сел напротив.

— Меня зовут Аркадий Леонидович, — сказал он. — Боба — это с детства, давно. Все так зовут.

— Алексей Михайлович.

— Знаю.

Самовар закипал. Боба достал две чашки — старые, с тонкими стенками, тёмно-синие с золотым ободком. Заварил чай в маленьком чайнике из такого же набора.

— Чашки от моей матери, — сказал он. — Дореволюционные. Кузнецовский фарфор.

— Красивые.

— Красивые.

Он разлил чай. Положил мне печенье на блюдце.

— Алексей. Мне про вас сообщили несколько недель назад. Зимин попросил с вами поговорить, когда вы окажетесь в Ленинграде. Я согласился.

— Что значит — согласились?

— Это значит, что я знаю Зимина и иногда оказываю ему услуги. Не часто. Когда он просит, и когда я могу.

— Кто такой Зимин?

— Человек.

— Это я знаю.

— Тогда — человек, который работает, как я работал когда-то. Только умнее. И — в системе, в которой я не был.

Я смотрел на него.

— Вы работали в системе?

— Я работал в Публичной библиотеке. Старшим научным сотрудником, отдел редкой книги. Уволили в шестьдесят восьмом — за подпись под одним письмом. Не диссидентским, поверьте, — за коллегу, которого тоже увольняли несправедливо. Это тогда было поводом. С тех пор — букинист, в этой Лавке. Она моё всё.

— А с Зиминым?

— С Зиминым познакомился в семидесятых, через одну общую знакомую. Сначала — он купил у меня книгу. Потом — расспросил о ней по существу. Потом — мы поговорили подольше. С тех пор я ему помогаю иногда. По его делам. Потому что я ему верю.

— Чем верите?

Боба подумал.

— Он не врёт. Это редко в его системе. И — он работает не за деньги и не за карьеру. Он работает за что-то своё, что я не понимаю до конца, но чувствую, что оно — правильное.

Я молчал. Пил чай.

— Алексей.

— Да?

— Зимин не сказал мне всего о вас. Сказал только: «Будет в Ленинграде в декабре, опер из Краснозаводска, помоги ему по нашему делу». Что у него ваше «наше дело» — я не знаю в подробностях. Мне это не надо.

— А что вам надо?

— Мне надо убедиться, что вы — тот, кому стоит говорить то, что я скажу. Я теперь убедился. Вы слушаете внимательно. Вы не торопитесь. Вы не ждёте, чтобы я выложил всё сразу. Это хорошо.

— Спасибо.

— Не за что. Это — простое наблюдение.

Он отпил чай.

— Теперь — к делу. Виктор Григорьевич сказал мне утром в коридоре, между делом, — у вас серия краж в музеях. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Тонкая работа. Я об этом уже слышал — в среде давно говорят. Но Виктор Григорьевич только сегодня официально подтвердил.

— И?

— И я знаю, что это не вор.

— Я тоже к этому пришёл вчера.

— Молодец. — Он улыбнулся уголком рта. — Это посредник. И — заказчик, и — сеть мелких людей в музеях.

— Кто заказчик?

— Не знаю точно. Догадываюсь.

— Догадка?

Боба помолчал.

— В Ленинграде есть круг — небольшой, но плотный. Несколько научных сотрудников, преподаватели, писатели. Они занимаются самиздатом — переводят, размножают, распространяют. Часть из них — поддерживает связь с Западом. Через Москву, через еврейских отъезжантов, через дипломатов. Это всё известно конторе, кстати — за всеми смотрят.

— И?

— У этого круга — есть постоянная нужда в литературе. Запрещённой, антисоветской, западной по тематике. Достать такую — стоит дорого. Деньгами не получится — у них нет валюты. Зато есть другой ресурс — то, что хранится в наших музеях и библиотеках. Иконы, автографы, редкие издания. Эти вещи можно достать — если у тебя в этих учреждениях есть свои люди. Можно вывезти на Запад — через тех же дипломатов, через посольские каналы. И — обменять там на литературу, которая тебе нужна.

Я смотрел на него.

— Это — гипотеза?

— Это больше, чем гипотеза. Я знаю одного человека, который участвует в этом обмене как — назовём это — связной. Он не делает физическую работу, не ходит в музеи. Он — собирает заказы из круга и передаёт их посреднику, который и организует кражи. Я этого человека не назову вам по имени. Я назову ему — что вы ищете. Если он захочет встретиться — встретится.

— Как мне узнать?

— Через меня. Приходите ко мне в среду — это будет двадцать шестое декабря, перед Новым годом. Если до того времени я смогу с ним поговорить — скажу вам.

Я кивнул.

— Боба.

— Да?

— Зачем вы это делаете?

Он молчал секунд десять.

— Потому что то, что они делают — продают наше культурное достояние, чтобы получить чужие книги, — мне противно. Я понимаю их мотив. Я сам читал самиздат, в шестидесятых. Но — не таким способом. Не распродавать прошлое за настоящее. Это не мой путь.

— А Зимин знает об этом круге?

— Зимин знает. Конкретные имена — возможно, нет. Структуру — да, давно знает. Но конторские его коллеги работают по другой линии — они смотрят за самиздатом с точки зрения политической. Им не интересны иконы. Им интересны имена и связи. А кражи — это уголовщина, не их вотчина.

— И Савицкий — это уголовщина.

— Именно. Поэтому мы — Зимин и я — хотим, чтобы дело пошло по уголовной линии, через Виктора Григорьевича. Это будет тише и эффективнее, чем по политической. Политическая — это аресты, шум, и — никаких посредников не возьмут, посадят писателей за самиздат, а посредники продолжат работать.

— А по уголовной?

— По уголовной — ловят посредника. Тихо. Без шума. Через него — заказчика. И — круг, который заказывал, остаётся, но — без канала. Они вынуждены искать другой канал. А мы — наблюдаем.

— Кто это «мы»?

Боба усмехнулся.

— Я и Зимин.

— Не Управление?

— Управление в курсе общего, но не в курсе всех деталей. Виктор Григорьевич — узнает то, что нужно для дела. Не больше.

Я молчал. Смотрел в чашку.

— Боба.

— Да?

— Это сложная игра.

— Это наш мир.

— Я не уверен, что хочу быть в ней.

— Алексей, — сказал он мягко. — Вы уже в ней. Вырезка, которую вам прислали, — ваш входной билет. Зимин не присылает таких людям, которых не считает своими. С этого момента вы — играете. Вопрос только в том, играете ли вы хорошо или плохо.

Я смотрел на него.

— Я постараюсь играть хорошо.

— Я знаю, что постараетесь. Иначе бы я с вами не разговаривал.

Мы сидели до семи. Боба рассказывал о круге — общими штрихами. Кто там есть, как структурировано, кто в Москве. Не назвал имён — даже общих. Описал атмосферу, дух, устройство.

Я слушал. Запоминал. Не записывал — Боба коротко покачал головой, когда я полез за блокнотом. Я понял — без записей. Здесь — устно.

— И ещё одно, Алексей.

— Что?

— Когда будете работать с Виктором Григорьевичем — не говорите ему всего, что я вам сказал. Скажите общее: «есть гипотеза, что кражи связаны с самиздат-кругом». Этого достаточно. Подробности — между нами. Для его работы — не нужно. Для вашей — пригодится.

— Понимаю.

— И — будьте осторожны. Круг — не дураки. Если они почувствуют, что их тянут, — они закроются. Или — нанесут удар. У них есть такая возможность, поверьте.

— Какую возможность?

— Связи. Не только в академических кругах. В административных тоже. Один из них — заместитель ректора университета, например. Другой — главный редактор крупного журнала. Они могут убрать вас с дела одним телефонным звонком. Не убить — нет, это не их стиль. Просто — отозвать командировку, передать Лапшину или Степанову, сменить юрисдикцию.

Я подумал. Это было ново.

— Хорошо. Учту.

— Учитывайте.

Он встал.

— Идите. На сегодня — всё. В среду — приходите снова, в это же время. К шести.

— Приду.

Я надел пальто. Боба проводил меня до двери Лавки, отпер, выпустил, снова запер.

На улице было темно и сыро. Дождь продолжался — мелкий, противный. Я постоял у двери Лавки секунду, поднял воротник, пошёл к Невскому.

В гостинице я был к восьми. Поужинал. Поднялся в номер. Зорин был у себя — читал газету.

— Поздно вы.

— Совещание затянулось.

— Бывает.

Я разделся, сел на кровать. Хотел писать в тетрадь — но Боба сказал «без записей». Я обещал. Сидел просто, перебирал в памяти разговор.

«Один из них — заместитель ректора. Другой — главный редактор. Они могут убрать вас с дела одним звонком».

Это было серьёзно. Серьёзнее, чем я думал перед поездкой. В Краснозаводске я работал против Громова — крупного, но локального. Здесь — против системы, в которую встроены люди с настоящими связями. Один звонок — и я уехал. Один звонок — и Ирина оказалась без производства по Потапову. Один звонок — и Горелов получил выговор.

Эта мысль была холодной. Я лёг, попытался заснуть. Заснул не сразу.

В субботу мы с Савицким работали — рутинные опросы. Литературный музей Пушкинского дома. Сторожа, хранителей, научных сотрудников. Никаких прорывов — но методично, по списку.

Савицкий заметил, что я не такой, как обычно.

— Ты сегодня далеко.

— Думаю про Бобу.

— И?

— Не сейчас. Дайте день-два.

— Хорошо.

Он не настаивал. Это была его особенность — он давал место.

К обеду я был выжат. Мы пообедали в столовой Управления, потом снова в музей — другая сцена, другие люди. К пяти закончили.

— На сегодня хватит, — сказал Савицкий. — Иди в гостиницу. Завтра выходной.

— У вас завтра?

— Если ничего не случится — да.

Я поехал в гостиницу.

В номере Зорина не было — он уехал куда-то на выходные, к каким-то друзьям. Я был один.

Сел на кровать. Думал.

И вдруг — захотелось услышать Горелова. Просто голос, простой разговор, что-то понятное и привычное. Краснозаводск.

Я спустился в холл. На междугороднем телефоне-автомате очередь не было — суббота вечер, никто не звонил. Я заказал у дежурной разговор с Краснозаводском, отделом милиции. Дежурная связалась с коммутатором, через десять минут меня позвали в кабинку.

В трубке — гудки, потом наш голос Краснозаводский. Через минуту — Горелов.

— Воронов? — голос его был удивлённый.

— Я. Здравствуйте, Юр.

— Откуда?

— Из Ленинграда. Из гостиницы.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто хотел услышать.

Пауза. Он переварил.

— Хорошо. Что там у тебя?

— Работаю. Дело о кражах в музеях. Местный майор — Савицкий, нормальный мужик. Двигаемся.

— А по своему?

— Двигаюсь. Тихо. Об этом не по телефону.

— Понял. Здесь — у меня для тебя кое-что.

— Что?

— По Лапшину. Запрос отправил, как и говорил. Ответ пришёл. Лапшин в Ростове, согласен встретиться — но только когда ты сам приедешь. По телефону или письменно — не говорит. Хочет видеть, кто перед ним.

— Понял. Поеду после Ленинграда.

— Хорошо. Дальше — Ставровский. Я навёл справки через знакомых в министерстве. Полковник в запасе, шестидесяти двух лет, курирует отрасль действительно. Семья — жена, двое взрослых детей, оба в Москве. Связи — широкие. К нему так не подобраться.

— Не подобраться?

— Нужен повод. И — нужны материалы, чтобы можно было задавать вопросы. Пока что у нас только косвенная связь через машину. Мало.

— Согласен. Будем накапливать.

— Будем. — Пауза. — Алёша.

— Что?

— Ирина приходила в отдел в среду. По другому делу — её вызывал Нечаев. Но после совещания — задержалась, спросила меня, как ты.

— И?

— И я сказал: уехал, вернётся к концу января, держусь нормально. Она кивнула. Потом ещё постояла, ничего не сказала, ушла.

Я молчал.

— Как она? — спросил я наконец.

— Нормально. Работает. Но — заметил, что — постарела чуть-чуть. Не внешне. В лице. Видимо, скучает.

— Понятно.

— Сказать ей что-нибудь от тебя?

Я подумал.

— Скажите — что я её помню. Что вернусь. Что — всё то же самое.

— Скажу.

Пауза. Связь немного шипела.

— Юр.

— Что?

— Спасибо.

— Хватит уже благодарить. Иди работай.

— До конца месяца, может, ещё позвоню.

— Звони.

Я повесил трубку.

Поднялся в номер. Сидел на кровати, смотрел в окно. На улице была ночь — фонари жёлтые, дождь продолжался редкими каплями.

«Постарела чуть-чуть. В лице».

Я представил её — за столом в прокуратуре, в строгом платье, волосы собраны. Она работает, всё правильно, всё по инструкции. Но — лицо.

Скучает.

Я закрыл глаза. Сидел долго, не двигался.

Потом лёг.

В воскресенье в одиннадцать утра я был у входа в Эрмитаж — служебный вход, на Дворцовой набережной. Елена ждала меня там.

— Точно вовремя, — сказала она. — Заходим.

Она показала охраннику свой пропуск, меня провела как сопровождающего. Внутри — тёмный коридор, потом — лестница вниз, в подвал.

— Мы пойдём не по экспозиции, — сказала она. — По запасникам. Туда обычные посетители не ходят. Я подумала — тебе будет интереснее увидеть, как живёт музей внутри.

— Спасибо.

Она вела меня через узкие коридоры, через двойные двери с замками, через залы, в которых стояли стеллажи с пронумерованными ящиками. Свет — приглушённый, особый, музейный. Температура — постоянная, прохладная. Воздух — сухой.

— Здесь — русская живопись восемнадцатого века, — сказала она в одной из комнат. — То, чем я занимаюсь. Девяносто процентов фондов — здесь, не на стенах. Экспозиция — это только верхушка.

Она открыла один из ящиков. Внутри — портрет, в раме, обёрнутый в калечную ткань. Откинула ткань. Маленький овальный портрет молодой женщины в белом платье.

— Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится — лицо живое.

Я смотрел. Лицо действительно было живое — глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века — двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.

— Кто она?

— Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого-то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.

Она закрыла ящик. Пошли дальше.

В следующем зале — большие холсты, прислонённые к стене.

— Здесь — то, что снято для реставрации. Видишь — повреждения. — Она показала на один холст. — Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.

— Год?

— Минимум. Хорошая реставрация — медленная.

Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд — и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам — осторожно, точно, с уважением.

В одном из залов я остановился.

— Елена.

— Что?

— Мне в Ленинграде рассказали — про кражи из музеев. Серия. За полгода — семь эпизодов. Всё — из запасников. Без следов взлома.

Она посмотрела на меня. Долго смотрела.

— Знаю, — сказала она.

— Знаете?

— У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях — да. Слухи ходили. И — официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.

— А у вас не было — потому что нет проникновений?

— Возможно. Или — потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.

— Что было в семьдесят четвёртом?

— Не знаю подробно. Какая-то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но — после этого охрану усилили.

Я кивнул.

— Знаешь, — сказала она вдруг. — У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала — он был на другом отделе. Но фамилию помню — Алексеев Павел Иванович. Учёный, серьёзный, специалист по русской иконе восемнадцатого века. После увольнения — куда-то делся. Не слышала о нём с тех пор.

Я записывал в памяти.

«Алексеев Павел Иванович. Учёный, специалист по иконам. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом. Куда делся — неизвестно».

— Спасибо, Елена. Это может оказаться важным.

— Знаю. Поэтому и сказала.

Мы шли дальше. Она показала ещё несколько залов. Потом — кабинет реставраторов, мастерская с подрамниками и красками, лаборатория химического анализа. Я смотрел — и думал, что в моей прежней жизни никогда такого не видел. Эрмитаж для меня всегда был — длинная очередь у входа, толпы туристов, выставочные залы по часовому маршруту.

К двум мы вышли через служебный вход на Дворцовую.

— Спасибо, — сказал я. — Это было — очень.

— Не за что. Я редко вожу. Только тех, кому интересно.

— Мне интересно.

— Видела.

Она протянула руку. Я пожал.

— Алексей. Ещё придёшь?

— Если будет время — приду.

— Приходи. И — Нине передай, что я о ней думаю. Не «привет» — а вот так.

— Передам.

Она пошла к Дворцовой площади — в сторону остановки. Я постоял у Невы, посмотрел на тёмную воду, на Заячий остров с Петропавловкой, на серое небо.

«Алексеев Павел Иванович. Семьдесят четвёртый. Уволен из Эрмитажа».

Случайное ли совпадение, что Боба дал гипотезу о посреднике, а Елена — имя бывшего эрмитажного сотрудника, уволенного за пропажу? Возможно — да. Совпадений в жизни много. Но — стоит проверить. Через Бобу — в среду. Спросить, знает ли он Алексеева. Или — через Управление, если запрос пройдёт без шума.

В голове параллельно шла другая мысль — о Маше. В моей жизни я обещал ей — «пойдём в Эрмитаж, когда поедем в Ленинград». Она была маленькая, не понимала. Я не успел.

Сейчас — был в Эрмитаже. С чужой женщиной, по чужому делу. Маши не было. Маши не будет.

Я постоял ещё. Потом пошёл — медленно, через Дворцовый мост, по той стороне Невы. К гостинице — далеко, но я не торопился.

В гостиницу вернулся к шести. Зорин уже был — приехал от друзей с раскрасневшимся лицом, видно было, что выпил.

— Алексей! Где гулял?

— В Эрмитаже.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Молодец. Я в Эрмитаже был один раз, в шестьдесят втором. Прошёл по экспозиции за два часа. Запомнил скифов и Рембрандта. Остального не помню.

— У нас был один Эрмитаж, у тебя — другой.

— Похоже.

Я сел на кровать. Зорин читал газету. Я думал: завтра — понедельник. С утра — в Управление. С Савицким — продолжаем по делу. И — параллельно — буду думать про Алексеева, про круг, про среду.

Среда — двадцать шестое декабря — Боба. Тогда узнаю продолжение.

До среды — три дня обычной работы.

Я лёг. Зорин ещё долго не спал — переворачивал страницы газеты. Потом погасил лампу.

В номере стало темно. В окне — серое небо Ленинграда, фонари вдоль улицы.

Я закрыл глаза. Думал о Нине Васильевне — она там, в Краснозаводске, читает Паустовского. Об Ирине — она в прокуратуре, работает. О Горелове — у него Аня и дети. О Хоре — на товарной станции, с Ковпаком. О Митриче — у печки.

Все они там, далеко. Я здесь, в Ленинграде. Но я с ними — связан.

Я уснул.

В понедельник утром в коридоре гостиницы дежурная окликнула меня:

— Воронов! На триста двенадцатый — записка.

Я подошёл. Конверт без штемпеля — значит, не по почте. Кто-то принёс лично.

— Кто оставил?

— Старичок, утром, около восьми. Маленький, в очках. Не назвался, сказал «передайте Воронову».

— Спасибо.

Я не вскрыл при ней. Поднялся в номер. Зорин ушёл к завтраку, я остался один.

Открыл. Внутри — листок, четвертушка тетрадного. Старческий почерк, мелкий, аккуратный.

«Ал. М. Фельдман Иосиф Александрович. ЛГУ, кафедра физики твёрдого тела, доцент. Дом: В. О., 4-я линия, дом 41, кв. 12. Дома по вечерам после семи. По выходным — у себя. А. Л.»

Я прочитал дважды. Спрятал в блокнот, в задний кармашек.

Боба работал быстро. Я думал — сообщит в среду, на следующей встрече. А он — за выходные узнал и в понедельник уже принёс записку. Не передал через посредника, не оставил в Лавке — пришёл сам, в гостиницу, в восемь утра. Это что-то значило.

Возможно, у него была своя цепочка к Фельдману, которую он хотел проверить. Возможно — он спешил, потому что чувствовал, что время поджимает. Я не знал. Боба объяснит — в среду.

А пока — Фельдман. Васильевский остров, Четвёртая линия. Сегодня вечером.

В Управлении я был в десять.

Савицкий сидел за столом, читал какие-то бумаги. Поднял голову.

— Воронов. Доброе утро.

— Доброе.

— Сегодня — Литературный музей. Опросы продолжаем. До пяти. Свободен?

Я подумал. Сегодня вечером я хотел к Фельдману. До семи у меня будет час — пройти от Управления до Васильевского, переодеться в гостинице, доехать.

— Свободен.

— Тогда поехали.

Мы взяли его «Москвич», поехали. По дороге Савицкий молчал — он за рулём не разговаривал, любил тишину. Я смотрел в окно. Невский был мокрый — дождь сменился небольшим снегом, потом снова дождём, и теперь — мокрая каша на тротуарах. Декабрь в Ленинграде.

В музее мы работали до четырёх. Опросы научных сотрудников — кто видел кого, кто был на дежурстве, кто имел доступ к фондам, в которых пропало письмо Жуковского. Ничего нового. Все говорили одно и то же — «в фонды доступ ограниченный, ключ у такого-то и у такого-то, сторож ночью сидит у входа, никаких посторонних не было».

К четырём я понял, что устал. Не от работы — от рутины. После разговора с Бобой в пятницу мне казалось, что весь этот музейный поверхностный осмотр — впустую. Настоящее идёт под, а мы скребём по верху.

Савицкий заметил.

— Ты сегодня — не здесь.

— Я в Литературном музее. Я здесь.

— Ты знаешь, о чём я.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — спокойно, без укора.

— У меня — есть личное, по которому я работаю параллельно. Об этом я говорил вам в первый день, помните.

— Помню.

— Сегодня вечером — встреча. По личному.

— Ясно.

Пауза.

— Воронов.

— Да?

— Я не спрашиваю, что и с кем. Это твоё. Но — если будут результаты, которые могут касаться нашего дела, скажи мне. Если совсем не касаются — храни сам.

— Принял.

— И — иди сейчас. До пяти можешь не сидеть. Я доделаю один.

Я кивнул.

— Спасибо.

Я взял пальто, вышел.

В гостинице переоделся — снял служебную рубашку, надел свитер. Свежие носки — те самые, шерстяные, от Нины Васильевны. Теплее.

Проверил адрес ещё раз. Васильевский остров, Четвёртая линия, дом сорок один. Я по карте посмотрел утром — это в средней части острова, недалеко от станции метро «Василеостровская». От гостиницы — метро до «Гостиного двора», пересадка на «Маяковской», потом до «Василеостровской».

Вышел в шесть. На улице было темно, холодно — за день температура упала, лужи подмёрзли, скользко. Я шёл осторожно, держался ближе к домам.

В метро было тепло, людно — конец рабочего дня, час пик. Я ехал стоя, держался за поручень. Ленинградское метро — мрамор, бронза, чистота. Не как в моей жизни в две тысячи пятнадцатом — там уже все станции были обшарпанные, реклама на каждой колонне. Здесь — ещё новое, ещё парадное.

«Василеостровская» — вышел в семь без двадцати.

Васильевский остров — другой Ленинград. Не парадный, как Невский. Жилой, тихий, с длинными прямыми линиями вместо улиц. Дома — четырёх- и пятиэтажные, с разными фасадами, с подворотнями и проходными дворами.

Четвёртая линия — одна из ближних. Я пошёл по ней от Среднего проспекта в сторону Невы. Дома сорок один — на середине линии. Тёмная парадная, лепнина выщерблена, дубовая дверь.

Я вошёл — не закрыто. Поднялся на третий этаж. Квартира двенадцать — в конце коридора. Дверь обита чёрным дермантином, с латунным глазком.

Постоял перед дверью. Подумал — что я скажу. Ничего хорошего не придумалось — пусть пойдёт само.

Позвонил.

Шаги внутри. Глазок потемнел — на меня смотрели. Потом тишина. Потом — звук замка.

Дверь приоткрылась на цепочке. В щели — лицо. Мужчина, лет тридцати пяти, в очках, с тёмной короткой бородой.

Узнал. Я увидел это в его глазах — мгновенно, без паузы.

— Воронов, — сказал он.

— Я.

— Заходите.

Он снял цепочку, открыл. Я вошёл. Он закрыл за мной — на два замка, неторопливо.

Квартира была однокомнатная, маленькая. Прихожая узкая, кухонька в три квадрата, комната — побольше, с книжными полками вдоль всех стен, до потолка. Стол посреди комнаты, два стула, диван у окна. Лампа с зелёным абажуром. Пишущая машинка на столе — «Эрика», портативная.

Окно выходило на двор-колодец. Темно, горели окна напротив.

Фельдман провёл меня в комнату.

— Снимайте пальто. У меня тепло.

Я снял. Он повесил на крюк в прихожей.

— Чай или кофе?

— Чай.

— Тогда подождите.

Он ушёл на кухню. Я остался в комнате. Подошёл к полкам, посмотрел корешки. Физика — много, советская и переводная. Английский — учебники, словари, несколько книг по специальности на английском. Пастернак — собрание серое, тонкое, не ахматовское издание. Мандельштам — трёхтомник, «Воздушные пути». Это было самиздатовское — фотокопии, переплетённые в коленкор. Бродский — машинописный, в пружине.

Это было — не то, что лежит у обычного советского доцента на полках. Это был особый круг.

Фельдман вернулся с чайником и двумя чашками. Поставил на стол.

— Я знал, что вы найдёте, — сказал он. — Раньше или позже.

— Почему знали?

— Потому что вы — Воронов из Краснозаводска. Тот, кто разворачивает Громова. Я слышал об этом ещё в августе, через знакомых из Москвы. Потом приехал сюда. И — ждал. Думал — если он будет копать дальше, дойдёт. И вы дошли.

— Я не пришёл арестовывать.

— Знаю. Иначе вы бы пришли с группой.

Он сел напротив. Я сел.

— Иосиф Александрович.

— Можно — Иосиф.

— Иосиф. Расскажите.

— Что именно?

— Почему уехали. Куда. Что знаете.

Он помолчал. Налил чай в обе чашки. Подвинул мне сахарницу.

— С чего начать?

— С того момента, когда вы решили уехать.

— Это было не одно решение. Это было много решений в течение нескольких месяцев. Сначала — испуг, в апреле, когда вы у меня были в кабинете в политехе. Помните?

— Помню.

— Я тогда понял, что вы не отстанете. Что вы серьёзный. Что наш кружок — маленький отросток, у которого корни в Москве и здесь, в Ленинграде, — будет тоже виден. Раньше или позже.

— Кружок был самиздатовский?

— Был. Мы — четверо в Краснозаводске — переводили с английского, размножали, передавали по цепочке. Не диссидентство в чистом виде. Просветительство. Книги по психологии, по философии, по социологии — то, что у нас не печатали. Пытались перевести качественно и распространить.

— Вы сами переводили?

— Я переводил физику. Часть. Но в кружке были другие — два филолога и один психолог. Они переводили остальное.

— Где они сейчас?

— Один — уехал в Израиль в семидесятом, когда ещё пускали. Второй — спился, умер в семьдесят восьмом. Третий — в Краснозаводске, преподаёт в школе. С ним вы не встретитесь — он ушёл из круга в семьдесят пятом, после смерти второго. Его боль помешала. Он сейчас просто учитель, ничего больше.

— Имя?

— Не назову. Он чистый. Если вы пойдёте к нему — испугаете без причины.

Я подумал. Согласился.

— Хорошо. Дальше.

— Дальше — после вас, после Громова, я понял, что Громов на меня не выйдет, но придёт линия. Прокуратура, КГБ. Кто-то прицепится. Я подал заявление в ЛГУ — была вакансия, я её знал давно, ждал. Меня взяли. Уехал в августе. Квартиру в Краснозаводске не продал — она числится за мной, я её сдаю одной знакомой, она присматривает.

— И здесь — продолжаете?

— Что продолжаю?

— Самиздат. Кружок.

Он смотрел на меня. Долго.

— Воронов, — сказал он. — Я с вами честен потому, что вы не пришли арестовывать. Если я скажу — да, продолжаю, — вы будете обязаны это куда-то донести? Или не будете?

Я подумал.

— Не буду. Ваш самиздат — не моя линия. Я ищу другое.

— Что другое?

— Громов в Краснозаводске был не один. Его схема имела размах. Меня интересует не самиздат — мне интересен инженер Потапов, который был убит в семьдесят четвёртом. Был ли он связан с самиздатом? Был ли через него кто-то ещё? Что вообще там работало — между заводом, между Москвой, между Ленинградом.

Фельдман медленно кивнул.

— Понимаю. — Он помолчал. — Я слышал про Потапова. От Ильина — мы были с ним в одной компании. Ильин рассказал мне в семьдесят пятом, через год после смерти Потапова. Он был напуган.

— Что рассказал?

— Что Потапов нашёл в документах завода Савченко что-то очень крупное. Не местное воровство — а структуру. Договоры о поставках, в которых были фиктивные позиции. Деньги уходили за границу, в обмен на товары, которые не приходили — а если приходили, то не по тем накладным. Ильин не понимал детали — он был инженер, не бухгалтер. Но он видел документы у Потапова. И — слышал, как Потапов говорил по телефону с кем-то в Москве. Крупным человеком. Громов был связной, не главный.

— Кто главный?

— Не знаю. Ильин не знал. Имени не было. Только — «Москва», и что речь идёт о людях из министерства.

— Ставровский — слышали?

Он напрягся.

— Ставровский?

— Николай Иванович. Заместитель директора по производству на заводе «Красный металлург». В семьдесят шестом перевели в Москву, в министерство.

— Не слышал. Но это объясняет — почему Громова в кураторы взяли в семьдесят втором, хотя были и другие кандидаты постарше. Ставровский его двинул. Возможно, Ставровский — звено, которое стояло уже в системе.

Я записал в памяти.

— Иосиф. Ильин умер в семьдесят шестом. Инфаркт официально.

— Я помню. Сердце? Возможно. Но возможно — и нет. Ильин был сильный мужик, спортивный. Инфаркт в шестидесят два — несчастливо. После того, как он мне рассказал про Потапова, через год — он умер. Может быть, совпадение. Может — нет.

— Вы тогда испугались?

— Я тогда — стал прекращать любую активность по этой линии. По самиздату — продолжал, но уже осторожнее. По заводским темам — не лез вообще. Думал — забудут.

— Не забыли.

— Я понял это, когда вы пришли в апреле. И — уехал.

Мы сидели молча. Чай остывал. Он встал, налил кипятка в чайник, заварил свежий.

— Иосиф.

— Да?

— Здесь, в Ленинграде, вы — в каком кругу?

Он помолчал.

— В большом.

— Подробнее?

— Подробнее не скажу.

— Гинзбурга знаете?

Он поднял глаза. Долго смотрел.

— Знаю.

— Кто это?

— Это — крупная фигура в нашем круге. Один из тех, кто работает с Москвой и с Западом. Через него идут связи, переписка, иногда — материалы. Он сам — научный сотрудник, по моей кафедре, физика-теоретик. Но его работа — не только наука.

— Письма к Осипу Марковичу в Краснозаводск — от него?

Фельдман подумал.

— Возможно. Я не контролирую его переписку. Он мне писал тоже — года полтора, до моего переезда. Регулярно. Через почту, открытым письмом — никаких шифров, ничего нелегального. Просто — делился литературой, обсуждал переводы. Он педант, ему нужен был собеседник по нашей линии в провинции.

— И Осип Маркович — тоже из вашего круга?

— Да. Старый человек, шестьдесят лет, преподавал в школе литературу. Уволили в шестьдесят четвёртом за неосторожный разговор. Сейчас — на пенсии, занимается переводами с французского. Часть его переводов — в нашем самиздате. Связной с Францией — через Гинзбурга.

— Гинзбург — связан с кражами в музеях?

Фельдман резко выпрямился.

— Что?

— Серия краж в музеях Ленинграда. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Иконы, рукописи, автографы. По моим сведениям — украденное идёт на Запад через дипломатические каналы. В обмен на литературу для вашего круга.

Фельдман молчал. Лицо стало серое.

— Я не знал.

— Точно не знали?

— Не знал. У нас в кругу про это не говорят. Возможно, я — в наружнем круге. Внутренний — где принимаются решения о крупных делах — мне не показывают. Я переводчик, не организатор.

— Гинзбург — внутренний?

— Возможно. Скорее всего, да.

— А кто ещё?

Он покачал головой.

— Не знаю. И — даже если бы знал, не сказал бы вам. Это уже другое.

— Почему?

— Потому что я с ними жил пять лет. Я к ним приехал. Они меня приняли. Они мне дают работу и среду. Я не сдаю их вам, как того бы хотелось. Я говорю про Гинзбурга — потому что он в широком кругу, его имя не секрет. Но дальше — вы сами.

Я кивнул.

— Принимаю.

— Воронов. — Он наклонился вперёд. — Если этот ваш канал — правда, и вы будете его раскрывать — будьте очень осторожны. В нашем круге есть люди с большими связями. Не только в Ленинграде. В Москве — тоже. Они умеют убирать препятствия.

— Мне это уже говорили.

— Тогда вы знаете.

— Знаю.

Мы сидели до десяти. Фельдман рассказал ещё — про круг в общих чертах, как организован, через какие квартиры собираются, кто куда идёт. Я не перебивал. Записывал в памяти — не на бумаге, как с Бобой.

К десяти он сказал:

— Я устал. И — вам пора.

— Иосиф.

— Что?

— Я не вернусь к вам с обыском. Я не сдам вас Савицкому. Это — обещаю.

— Я знаю.

— Откуда знаете?

— Потому что вы пришли один и ушли бы один. Если бы хотели сдать — пришли бы с группой. У вас другая работа.

Я кивнул.

— Прощайте.

— До свидания. — Он усмехнулся. — Возможно, ещё встретимся.

— Возможно.

Я надел пальто. У двери остановился.

— Иосиф.

— Да?

— Если что-то узнаете про Потапова — про то, что он нашёл в документах, что-нибудь конкретное, — скажите Бобе. Он мне передаст.

— Бобе?

— Аркадию Леонидовичу. Из Лавки писателей.

Фельдман посмотрел на меня.

— Я его знаю.

— Знаю, что вы его знаете.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Если узнаю — скажу.

— Спасибо.

Я вышел.

На улице было холодно — за вечер ещё подморозило. Я шёл к метро по тёмной Четвёртой линии. Дома спали — окна гасли одно за другим, к одиннадцати ленинградцы уходили спать.

Я думал о Фельдмане. Он сказал больше, чем я ожидал. Не из-за угрозы — добровольно. Потому что хотел отделить себя от этого канала с иконами. Он переводчик, не вор. Он самиздатчик, не предатель культуры. Он провёл черту между собой и Гинзбургом — и на эту черту ставил всё, что мог сказать.

Но он не назвал ни одного имени из внутреннего круга. Кроме Гинзбурга, которого я уже знал.

Это значило — внутренний круг крепкий. Его не пробить через Фельдмана. Нужен другой ход.

В метро я ехал стоя, держался за поручень. Думал. Завтра — снова Савицкий. Среда — Боба. Что ему сказать про Фельдмана?

Скажу — что встретился. Что знаю про круг общую структуру. Что Фельдман подтвердил гипотезу о канале. Имени Алексеева пока не упомяну — Боба сам сообщит, что подтвердил. Это его ход.

К полуночи я был в гостинице.

Утром во вторник — снова с Савицким. Музей-квартира Блока, улица Декабристов. Опросы. Сторож, хранитель экспозиции, научные сотрудники.

Тут — другая история, чем в музее атеизма. Сторож спал в ту ночь, когда пропало письмо, но это — обычное дело. Хранитель проверял фонды — ничего не пропало. Письмо обнаружили только через две недели — научный сотрудник готовил выставку, открыл папку, листа не оказалось.

Меня поразило — как тонко работали. Не унесли всю папку. Не унесли ценнейшее. Взяли — конкретно один лист, обрывок переписки Блока с одной из его адресанток. Не самой известной. Но — настоящий автограф, специалист определит.

Это говорило о двух вещах. Первое — у вора был доступ к фондам, он знал, где что лежит, мог ориентироваться. Второе — у него был заказ. «Достать письмо такой-то к Блоку, осенний период такого-то года». Точечный заказ — точечная работа.

В музее я сидел в углу и думал — кто же мог дать такой заказ? Это должен быть человек, который знает фонды Блоковского музея в подробностях. Специалист. Литературовед. Возможно, бывший сотрудник.

Алексеев был эрмитажный, не литературный. Но — может быть, есть и ещё посредники, по другим направлениям.

Савицкий заметил, что я задумался. Ничего не сказал.

К пяти мы закончили. Поехали в Управление — оформить протоколы.

В Управлении я работал до семи. Савицкий остался дольше — у него были свои бумаги. Я попрощался, поехал в гостиницу.

Зорин уже был — пришёл с работы, читал газету. Поздоровался, я ответил.

— Алексей, — сказал он. — Слышал по радио — войска в Афганистан вошли. Ну, ввели. Да? Не слышал?

Я посмотрел на него. Сегодня — двадцать пятое декабря. По плану в моей памяти — ввод войск был ночью с двадцать пятого на двадцать шестое. Значит — Зорин услышал по новостям.

— Не слышал, — сказал я. — В Управлении сидел.

— Дворцовая столица в Кабуле. Какая-то операция. Спецназ.

— Значит, было.

— Войска идут на помощь афганскому правительству. Так передали.

Я кивнул. Сел на свою кровать. Молчал.

«На помощь афганскому правительству». Я знал — это будет десять лет войны. Я знал — пятнадцать тысяч погибших советских солдат и офицеров. Я знал — поломанные жизни, инвалиды, посттравматика, которая будет тянуться до тридцатых годов. Я знал — закат Советского Союза начинается именно сейчас, с этого декабря.

Я знал. Я не мог сказать.

Зорин читал дальше газету — спокойно, привычно. Для него это было — обычное сообщение. Помощь братскому народу. Ничего страшного.

Я лёг. Не раздеваясь — просто лёг. Смотрел в потолок.

— Вы как-то сразу замолчали, — сказал Зорин.

— Устал.

— Понятно.

Он погасил свою лампу. Стало тихо.

Я закрыл глаза. Спать не хотелось. В голове крутилось: Афганистан, Фельдман, Гинзбург, Потапов, Маша, Ирина, Краснозаводск.

Слишком много всего.

В среду утром в Управлении Савицкий зашёл ко мне в кабинет — я сидел один, оформлял протоколы.

Он сел напротив. Не за свой стол, в переговорной. Молчал минуту.

— Воронов.

— Да?

— Слышал?

— Слышал.

— Брат у меня в десантуре.

Я посмотрел на него. Он смотрел в стол.

— Молодой?

— Двадцать. Только что присягу принял. Сейчас — где-то в Туркестане, на учениях, как нам сказали в семье. Через мать узнал. Она звонила вчера ночью.

Я молчал.

— Туда пошлют? — спросил он.

— Не знаю.

— Я думаю — пошлют. Десантуру всегда первыми.

— Возможно.

— Воронов, — он поднял глаза. — У тебя есть младшие братья?

— Нет. — Я подумал. Алексей Воронов — у которого я в теле — был один в семье. Я это узнал из его документов. — Я один.

— Тебе легче.

— Не знаю, легче ли. Но — да, у меня нет такого страха.

Он кивнул. Закурил.

— Я никогда не думал, что мы — куда-то пошлём войска. Серьёзно. После Чехословакии — думал, всё. Больше не будет. Чтобы не повторять Венгрию, Прагу.

— Думали так.

— А тут — Афганистан. — Он потёр лицо. — Что они там, к чёрту, делают, эти наши генералы? Кому это надо?

Я молчал. Что я мог сказать? Что им это надо как имитация силы, что это закроется бесславно через десять лет, что страна не выживет в этой войне — последней в советской эпохе?

Не мог.

— Не знаю, — сказал я. — Думаю, что это не на пользу.

— Не на пользу — точно. Но они сделали.

Мы сидели.

— Воронов.

— Да?

— Если будет совсем плохо — если брата пошлют и что-нибудь случится — я возьму отпуск. По семейным. Тебе придётся работать без меня. Будь готов.

— Буду готов.

— Хорошо.

Он встал, ушёл к своему столу. Сел, уткнулся в бумаги.

Я сидел, смотрел на него через дверь. Он работал — но я видел, что не сосредоточен. Просто ходил рукой по бумаге.

Я подумал — это и есть. Это и есть начало того, что я знаю как Афганскую войну. Не сводки, не цифры — конкретный человек, у которого брат в десантуре. И — таких людей сейчас по всей стране тысячи, миллионы. Все будут жить эти десять лет, ждать писем, телеграмм, и — иногда — гробов.

Я не мог сказать им. Я смотрел в их глаза и молчал.

В шесть я был у Бобы.

Лавка ещё работала — двое посетителей перебирали книги в углу. Боба сидел за своим столом, читал. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я прошёл туда, ждал.

Через десять минут он закрыл лавку, пришёл. Сел напротив.

— Чай?

— Чай.

Он включил самовар. Молчал, пока тот закипал. Потом разлил.

— Алексей.

— Да?

— У меня для вас два сообщения. Первое — про человека из Эрмитажа, который вы упомянули в нашем разговоре. Алексеев Павел Иванович.

— Что?

— Я навёл справки. Через общего знакомого. Алексеев — да, тот самый. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом по статье — кража из фондов, замяли через знакомых, дело не возбуждали, но — на работе уволили. С тех пор — формально безработный, фактически — занимается частным посредничеством. Перепродажа антиквариата, оценки, экспертиза.

— Где живёт?

— Лиговка, в коммуналке. Один — жена ушла в семьдесят шестом. Не пьёт, скромный, тихий. Внешне — никто не подумает.

— У него связи?

— Большие. Он — интеллигент, специалист, у него сохранились знакомства с тех времён. Со многими сотрудниками всех музеев Ленинграда. Многих он лично знает по работе. Это — идеальный посредник. Он ходит, разговаривает, узнаёт, что есть, что можно достать. Передаёт заказы исполнителям — мелким сошкам в музеях.

— Связан с кругом Гинзбурга?

— Связан. Я уверен. Получает от них заказ, организует кражу, передаёт украденное дальше — по цепочке, которая выходит на Запад через дипломатические каналы.

Я кивнул.

— Боба. Как мне его взять?

— Не вы. Виктор Григорьевич — через своих. Скажете ему — есть имя, по моим сведениям этот человек координирует кражи. Предложите проверить через слежку. Как только подтвердит — берёте.

— Хорошо.

— Только — ещё одно. — Он поднял палец. — Это второе сообщение. Гинзбург.

— Что про него?

— Гинзбург — крупная фигура в круге. Я говорил уже. Его имя — не секрет в среде, многие знают. Но — он больше, чем просто связной с Москвой. Он — один из тех, кто принимает решения о крупных операциях.

— И?

— И — если возьмёте Алексеева, и если Алексеев заговорит, — Гинзбург пойдёт за ним. Это — большой удар по кругу. Они этого не простят.

— Кому не простят?

— Никому. Тем, кто стоит за Алексеевым — Виктору Григорьевичу, конторе, которая курирует. И — вам. Вы будете отдельно — потому что вас знают как пришлого. Из Краснозаводска. Вы — мишень удобная.

Я подумал.

— Что они могут сделать?

— Не убить — нет, как я говорил. Но — отозвать вас в Краснозаводск. Создать ситуацию, в которой Нечаев получит указание сверху. Возможно — добиться, чтобы возобновлённое дело Потапова закрыли заново. Это — их методы. Они работают на ослабление, не на уничтожение.

— Принял.

— И — последнее. — Боба посмотрел на меня. — Алексей. Когда возьмёте Алексеева — следите за прокуратурой. Ваше дело Потапова — могут попытаться развалить именно тогда, когда вы будете заняты Алексеевым здесь.

Я почувствовал холод.

— Понял.

— Звоните в Краснозаводск чаще. Поддерживайте связь.

— Буду.

Мы посидели ещё минут десять. Потом я ушёл.

На улице была уже глухая ночь. Я шёл к гостинице пешком — не хотелось спускаться в метро. По Невскому, потом мимо Площади Восстания. Снег пошёл мелкий, спокойный.

«Когда возьмёте Алексеева — следите за прокуратурой».

Я думал об Ирине. Она там одна с делом Потапова. Если на неё нажмут — выдержит ли? Скажет ли мне сразу или будет молчать, чтобы не отвлекать?

Я знал — будет молчать. Она сильная и упрямая. Это её черта — не делиться слабостью.

Завтра — позвоню Горелову. Скажу — следи за Ириной. Если что — звони, не жди.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин уже спал — лёгкий храп. Я разделся, лёг.

В голове крутилось всё сразу. Алексеев. Гинзбург. Афган. Ирина. Брат Савицкого. Маша. Нина Васильевна. Горелов.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.

В четверг утром Савицкий был спокойнее.

Я зашёл к нему в кабинет в десять. Он сидел за столом, пил чай, читал газету. Поднял голову, кивнул на стул.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Мать ночью звонила, — сказал он. — Брат пока в Туркестане. Рота, в которой он служит, не в передовой группе. Когда пошлют — не известно. Возможно, не пошлют сейчас, возможно, через месяц. Возможно, через полгода.

— Хорошо.

— Не хорошо, но — пока неопределённость. Лучше, чем определённость на войну.

— Понимаю.

Он отложил газету.

— Что у тебя?

— Есть имя.

— Слушаю.

Я подумал, как изложить. Решил — прямо.

— Алексеев Павел Иванович. Бывший научный сотрудник Эрмитажа, специалист по русской иконе восемнадцатого века. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом — по статье, замяли через знакомых, но с работы выгнали. С тех пор — формально безработный, фактически — частный посредник по антиквариату. У него связи во всех музеях Ленинграда — он там всех знал по работе.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел.

— Откуда это?

— Из моих параллельных контактов. Не могу назвать источник. Но — информация надёжная.

— Понимаю. — Он отпил чай. — Алексеев. Что предлагаешь?

— Проверить через Управление. Поднять личное дело — оно должно быть, если по статье увольняли. Установить адрес, понаблюдать. Если активность подтвердится — наружное наблюдение.

— Сегодня сделаем. У меня в кадрах знакомая, через неё подниму без шума.

Он встал, вышел. Я остался в кабинете один.

Сидел, ждал. Думал — Алексеев. Если Боба прав, и если мои сведения сошлись — мы имеем имя посредника на третий день после знакомства. Это быстрее, чем работало бы Управление в одиночку — Савицкий бы шёл годами через рутинные опросы. А Боба за неделю — выложил. Это и был механизм Зимина: дать Воронову прямой канал к информации, минуя бюрократию.

Это меня не тревожило в первую секунду. Тревожило в следующую — потому что значило, что я сильно зависел от этого канала. Если Боба завтра скажет «больше не помогу» — я останусь без рычагов. Зимин тоже — может убрать Бобу, и я ничего не смогу.

Но это была размышление для других дней. Сейчас — Алексеев.

Савицкий вернулся через час. Сел за стол, открыл папку, которую принёс.

— Алексеев Павел Иванович, — сказал он. — Пятьдесят пять лет. Образование — Ленинградский университет, исторический факультет, кафедра истории искусств, выпуск шестьдесят пятого года. Работал в Эрмитаже с шестьдесят пятого по семьдесят четвёртый, последняя должность — старший научный сотрудник отдела русского искусства. Уволен по семьдесят четвёртому году — кража из фондов, признание обвиняемого, замяли без суда, статья из увольнения — «по собственному желанию», но в личном деле помета.

— Какая помета?

— «Не рекомендуется к работе с фондами и архивами в сфере культуры». Это — чёрная метка. После такой пометы человек не может работать ни в одном музее, ни в одной библиотеке. Только частная практика — что он и делает.

— Адрес?

— Лиговский проспект, дом сто двадцать восемь, квартира тридцать семь. Коммуналка, четыре комнаты, у него одна, шестнадцать метров. Жена ушла в семьдесят шестом. Один.

— Связи в музеях?

— У него их море. Он там работал почти десять лет. Половина нынешних научных сотрудников всех ленинградских музеев — его бывшие однокурсники или коллеги. Они с ним общаются — не открыто, но общаются. Это и есть его рабочая среда.

Я кивнул. Совпадало с тем, что говорил Боба.

— Виктор Григорьевич.

— Да?

— Поставим за ним наблюдение?

— Поставлю. Сегодня же — дам команду в наружку. Запишут — куда ходит, с кем встречается, в каких заведениях бывает регулярно. Через неделю — будем знать. Если что-то подтвердится — берём.

— Через неделю — сегодня двадцать седьмое декабря. Это Новый год прихватит.

— Прихватит. Возьмём после Нового года, если всё подтвердится. Сейчас — пусть наблюдают.

Я кивнул.

— И ещё, — сказал Савицкий. — Воронов. Ты понимаешь, что когда мы возьмём Алексеева — поднимется шум.

— Понимаю.

— Не маленький. Музейная среда у нас — особая. Все друг друга знают. Когда возьмём интеллигента — пойдут разговоры. Кому-то это не понравится.

— Знаю.

— И — ты говорил, что у тебя свои интересы по линии. Это всё пересекается с твоей линией?

— Пересекается.

— Каким образом?

Я подумал. Решил — насколько возможно, прямо.

— Алексеев — посредник. За ним — заказчики. Часть заказчиков — в Москве, в коллекционерских кругах. Это уголовщина. Вторая часть — в Ленинграде, политические, использующие канал для обмена украденного на западную литературу. Это — политика.

— И тебе нужна — какая часть?

— Мне — связь с Москвой. У меня в Краснозаводске убили инженера в семьдесят четвёртом, который нашёл схему хищений. Схема выходит на Москву, в министерство. Я думаю — те же люди, или соседние, сейчас участвуют в этом обмене. Это всё связано.

Савицкий медленно кивнул.

— Понимаю. — Он подумал. — Тогда — допрос Алексеева делать аккуратно. По уголовной — обычно. По связям с Москвой — отдельным каналом. Я возьму на себя ленинградскую часть. Ты — после допроса возьмёшь имена и связи, которые Алексеев может назвать в сторону Москвы. Передадим тебе материал. По возвращении в Краснозаводск — будешь работать.

— Договорились.

— И — последнее. Политическую часть мы передадим в КГБ. Это не наша территория. Когда Алексеев заговорит про Гинзбурга и круг — мы это запишем, но дальше — пойдёт по их линии.

— Понимаю.

— Зимин будет участвовать?

Я посмотрел на него.

— Зимин?

— Воронов, не делай вид. — Савицкий слегка улыбнулся. — Я знаю про Зимина. Он у нас в Ленинграде иногда появляется. По его линии — тонкие дела. Если он за этим сюжетом — мне тоже нужно понимать.

Я подумал. Сказал:

— Я с Зиминым не работаю напрямую. Я с ним пересекался по своему делу в Краснозаводске. Здесь — он, возможно, тоже задействован, но я с ним не контактирую.

— Понятно.

Он не настаивал. Я понял — он удовлетворён моим ответом, потому что ответ честный. Я и правда не контактировал с Зиминым напрямую — только через Бобу.

— Иди сейчас, — сказал Савицкий. — К пяти приходи — будут первые результаты наблюдения, посмотрим.

Я вышел.

К пяти первых результатов ещё не было — наблюдение только начало работать, понадобится день или два. Я работал в Управлении до семи — оформлял протоколы по делу о краже из квартиры Блока. Скучная бумажная работа, но без неё нельзя.

Потом — поехал в гостиницу. Зорин был у себя, читал. Поужинали в столовой, поднялись наверх. Я лёг рано — устал.

В восемь утра в пятницу пришла записка из Лавки. Опять — через дежурную, опять конверт. «А. М. Сегодня к одиннадцати — в кафе на углу Литейного и Невского, „Норд“. Со мной — один человек. А. Л.»

Я подумал. Один человек — значит, Боба ведёт ко мне кого-то из круга. Молодой, по плану — Осип.

К одиннадцати я был в «Норде». Это было одно из старейших кафе Ленинграда — большой зал с высокими потолками, бронзовые лампы, мраморные столы. Полный зал — старушки, командировочные, студенты с книгами.

Боба сидел за угловым столиком, у окна. Напротив него — молодой человек, лет двадцати пяти, в свитере, с бородкой, с рассыпанными русыми волосами. Тонкий, нервный. Смотрел в чашку с кофе.

Я подошёл, сел.

— Алексей, — сказал Боба. — Это Осип. Он согласился поговорить.

Осип посмотрел на меня. Глаза умные, тревожные.

— Просто Осип? — спросил я.

— Просто Осип, — сказал он. — Фамилию — не надо. Меня и так найдёшь, если захочешь, через Аркадия Леонидовича.

— Не буду искать.

— Спасибо.

Боба кивнул.

— Я выйду на десять минут, — сказал он. — Куплю что-нибудь. Поговорите без меня.

Он встал, пошёл к раздаче. Мы остались вдвоём.

Осип выпил кофе. Поставил чашку.

— Аркадий Леонидович сказал — вы из Краснозаводска.

— Да.

— И что вы — не из ленинградской системы. Что вам можно говорить, потому что вы уедете.

— Не совсем так. Я — опер. Если узнаю что-то, что обязан передать, — передам. Но — я работаю по конкретной линии. Кражи в музеях. Не по самиздату, не по политике.

— Значит, политика — не ваше?

— Не моё. Меня интересует — кто организует кражи, как они работают, куда уходит украденное. Не — кто читает что и переписывается с кем.

Осип кивнул.

— Понимаю.

Он помолчал. Собирался с мыслями.

— В нашем круге, — сказал он, — есть человек. Я не знаю его имени. Никто его не знает по имени, кроме узкого внутреннего круга. Он приносит «заказы». Раз в месяц-два — встреча, на которой ему передают список: нужна такая-то книга, такая-то рукопись, такая-то монография. Он берёт список и уходит.

— Через сколько возвращается?

— Через два-три месяца — приходит с готовой посылкой. То, что заказали.

— Книги, рукописи.

— Книги. Но — оплачиваем мы за них необычно. Не деньгами.

— А чем?

Осип посмотрел в окно. Помолчал.

— Тоже — вещами. Список того, что мы можем достать. Это — старые иконы, рукописи писателей, автографы. Иногда — совсем мелкое, типа письма дочери Достоевского. Иногда — серьёзнее.

— Кто эти вещи добывает?

— Не я. Не люди в нашем круге, которые я знаю. Это — отдельная работа. У нас в круге есть несколько человек, которые работают в музеях, в библиотеках. Они достают — через знакомых, через коллег. Не сами берут — а через своих в учреждениях.

— И эти вещи передаются человеку, который приносит «заказы»?

— Да. Он их берёт и уходит. Через месяц — снова с книгами.

— А куда уходят вещи?

— Точно не знаю. Слышал — в Москву, потом за границу. Наш связной — ездит в Москву раз в месяц. Возможно, через Москву — на Запад. Через дипломатов или через еврейских отъезжантов. Точно не могу сказать.

Я кивнул.

— Осип. Этого человека, который приносит заказы, — как часто видите?

— Я лично — четыре раза за полтора года. На общих собраниях круга, не часто.

— Опишите его.

— Невысокий. Лет пятидесяти. Худой, аккуратный. Очки в тонкой оправе. Седеющие волосы. Одет — всегда строго, в костюм, иногда в жилет. Голос тихий. Говорит мало, по делу. Я его внутренне зову — «учёный». Он напоминает учёного.

Это было описание Алексеева. Я сидел спокойно, не показывал, что узнал.

— Имени никто не называет?

— Никогда. Принято — называть его «связной» или «Дмитрий». Это, скорее всего, не его имя.

— Кто его привёл в круг?

— Гинзбург.

— Гинзбург — он же главный?

— Один из главных. У нас в круге несколько человек, которые принимают решения. Гинзбург — один из них. Он привёл связного года полтора назад. До него этого канала не было.

— А раньше — как круг получал западную литературу?

— Раньше — через москвичей. Через знакомых, через дипломатов более прямо. Но это давало мало. Связной увеличил поставки в три-четыре раза.

— Стоит того?

Осип посмотрел на меня. Глаза тяжёлые.

— Это — главный вопрос, который мне в последний год не давал спать.

— Не даёт?

— Не даёт. Я начал понимать — мы продаём наше прошлое за наше будущее. Иконы, которые писали для церквей, рукописи писателей, автографы — это наша история. Мы её распиливаем — за переводы Хайека и Поппера, которые мы должны были бы прочитать в советских университетах, но их нам не дают. Мы — становимся участниками воровства.

— Поэтому вы пришли поговорить?

— Поэтому. Аркадий Леонидович — старый знакомый моего деда. Я рос — слушал его рассказы. Он мне — как родственник. Когда он сказал «есть человек, можно ему рассказать, он не из системы, он не подведёт» — я пришёл.

Я кивнул.

— Осип. Я не могу обещать, что ваше имя не всплывёт. Если по делу будет следствие — могут потребовать показания.

— Знаю. Я готов. Если это разрушит круг — разрушит. Я больше не хочу там быть.

— А что с вами будет потом?

— Не знаю. Уеду, возможно. Если пустят — в Израиль. Если нет — устроюсь где-то на маленькую работу, забуду про самиздат. Главное — не быть участником этого распила.

Боба вернулся через двадцать минут — с двумя пирожными и тремя чашками чая. Мы сидели ещё час. Осип говорил больше — про круг, про устройство, про то, как принимаются решения. Не назвал имён внутреннего круга, кроме Гинзбурга. Это было его пределом — он сказал, что больше не скажет, и мы не давили.

В час он встал, попрощался, ушёл.

Я остался с Бобой.

— Алексей.

— Да?

— Это — Алексеев.

— Да.

— Описание совпадает?

— Полностью.

— Берёте?

— Скоро. Слежка работает с вчерашнего дня. Если подтвердится контакт — возьмём.

Боба кивнул.

— Хорошо. После взятия — будет шум.

— Знаю.

— И — звоните в Краснозаводск чаще.

— Буду.

В субботу утром я ехал на Лиговку.

Хорь дал мне явку — Колун. Лиговский проспект, расспрашивай у стариков. Сейчас, перед взятием Алексеева, я хотел получить независимое подтверждение от уголовной стороны: точно ли Алексеев — не блатной мир. Это нужно было для понимания всей структуры. Если уголовники тоже в этом замешаны — иначе строить дело.

Я вышел из метро на «Лиговском проспекте». Лиговка — длинная, унылая, с серыми домами. Не парадный Ленинград — наоборот.

Я зашёл в первую пивную на углу. Малая, задымлённая, у стойки — двое стариков в ватниках. Подошёл.

— Старичков уважаемых хочу спросить, — сказал я тихо. — Где Колуна найти?

Один из них посмотрел на меня. Старый, со сломанным носом, седые волосы.

— Кто спрашивает?

— От Хоря с Краснозаводска.

— Хоря?

— Да.

Он подумал.

— Дом сорок семь, второй двор, четвёртый этаж, квартира восемнадцать. Если дома — встретит. Если нет — не оставляй ничего.

— Спасибо.

Я взял адрес. Дошёл до дома сорок семь. Двор-колодец, четвёртый этаж. Квартира восемнадцать — последняя в коридоре. Постучал.

Открыл крепкий мужчина лет шестидесяти. Сухой, поджарый, с ясными глазами. В свитере, в тапочках. Не сел — посмотрел, оценил.

— Кто?

— Воронов. От Хоря с Краснозаводска. Усть-Илимск, шестьдесят восьмой.

Колун прищурился.

— Хоря. — Он покачал головой. — Сколько лет.

— Десять с лишним.

— Заходи.

Квартира была маленькая, чистая. Одна комната, кухня. Стол, диван, шкаф с книгами — ого, у блатного книги. Я не показал удивления.

Колун сел напротив за стол. Налил чай — без церемоний, в обычные стаканы.

— Что нужно?

— Имя — Алексеев Павел Иванович. Бывший эрмитажник. Сейчас — частный посредник по антиквариату. Лиговка, дом сто двадцать восемь.

— Знаю такого.

— Знаешь?

— По имени — да. По соседству же. Он сюда не лезет, мы туда не лезем. Тихий мужик. Не наш, не уголовный. Интеллигент, из своих.

— Ему помогают наши?

— Нет. — Колун покачал головой. — Я бы знал. Он работает один — с какими-то своими людьми, не из нашего круга. Книжные, художественные. Иногда — проходят какие-то вещи через его руки. Иконы, автографы. Но не блатным — другим путём.

— Куда?

— Не знаю. Не моя территория. Слышал — на Запад. Но точно — не скажу.

Я кивнул. Это подтверждало.

— Колун.

— Да?

— Спасибо.

— За что. — Он отпил чай. — Ты — мент.

— Да.

— А Хорь — сидевший. Странная пара.

— Так и есть. Но — он мне помог однажды. И я ему — помогаю, чем могу.

— Это — нормально. У нас разные миры, но иногда — пересекаются. Ты — нормальный человек. Я тебе не помогу против наших, но — про чужого скажу, как есть. Про Алексеева — он чужой. Не наш.

— Принял.

Я встал.

— Воронов.

— Да?

— Если будешь уезжать обратно в Краснозаводск — заходи. Чай налью. Хорь тебя посылал — хорошо. Хорь не пускает кого попало.

— Спасибо.

Я вышел.

Слежка за Алексеевым к субботе зафиксировала: каждый день, в районе семи-восьми вечера, он приходит в антикварный магазин на Литейном — старое заведение, с книгами и предметами быта дореволюционных времён. Внутри — задержится на минут двадцать — сорок. Иногда выходит с маленьким свёртком в руках. Иногда без.

Это был его рабочий пункт.

Савицкий назначил засаду на субботний вечер — двадцать девятое декабря. Группа — он сам, я, два оперативника из его отдела, пара постовых снаружи на всякий случай. Не громко — без формы, в штатском.

В семь вечера мы были в антикварном. Хозяин — пожилой мужчина с эспаньолкой — был предупреждён, спокойно сидел за прилавком, читал. Мы — двое в задней комнате, двое в зале как покупатели, я с Савицким — в подсобке.

В восемь двадцать пять — звонок над дверью. Мы услышали из подсобки.

Голос: «Здравствуйте, Сергей Михайлович. Что-то новое для меня?»

Хозяин: «Есть. Пройдите в подсобку, посмотрите».

Шаги. Дверь открылась.

В подсобку вошёл человек. Невысокий, худой, в пальто, в очках, с седеющими волосами. Алексеев. Он увидел нас — и замер.

— Алексеев Павел Иванович, — сказал Савицкий. — Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.

Алексеев не двигался секунду. Потом — медленно сел на стул у двери. Не оказывал сопротивления.

— Понимаю, — сказал он тихо. — Этого следовало ожидать.

Допрос мы начали в антикварном — короткий, для протокола задержания. Вышло всё, как нужно: Алексеев пришёл за свёртком, в свёртке — небольшая старинная икона, девятнадцатый век, не самая ценная, но настоящая. Хозяин магазина передал — по «договорённости с одним коллекционером, его попросили хранить». Это была подстава, но Алексеев не знал.

Потом — на Литейный, в Управление. Кабинет Савицкого, я с ним, протокол. Алексеев сидел напротив. Спокойный, бледный, не плакал.

— Павел Иванович. Расскажите всё. От начала.

Он молчал минуту. Потом начал.

— С семьдесят пятого года. После увольнения из Эрмитажа я работал — частно. Оценки, экспертизы для коллекционеров. В семьдесят восьмом — на меня вышел один человек. Через старого знакомого. Предложил — другую работу. Координировать поставки украденных предметов из музеев, по списку, на Запад. За это — деньги, хорошие. Я сначала отказался. Потом — подумал. У меня была язва, нужна была операция, а денег не было. Согласился.

— Кто на вас вышел?

— Гинзбург. Семён Аркадьевич. Доктор физико-математических наук, профессор ЛГУ.

— Я записываю.

— Записывайте.

Савицкий записывал. Я молчал, сидел сбоку, смотрел.

— Дальше.

— Гинзбург дал мне круг знакомых в музеях. Это были его контакты — научные сотрудники, которые сочувствовали кругу самиздата. Через них я организовал поставки. Каждый раз — по списку от Гинзбурга. Список он получал из Москвы — от какого-то человека, имени которого мне не называли. Я только знал — что в Москве.

— Москва — что значит?

— Это коллекционер. Богатый. Очень. Я думаю — не один человек, а круг. Они платили — но не деньгами. Я получал западную литературу — большой запас, мог брать сколько хочу для нашего круга самиздата. Гинзбург же — раздавал, что нужно ему.

— Вы лично знаете кого-то в Москве?

— Нет. Связь — только через одного человека. Курьер.

— Опишите курьера.

— Высокий. Лет сорок пять. В очках. Носит светлый плащ или тёмный — по сезону. Шляпа. Говорит немного. Имени я не знаю.

Это был тот самый, что приходил к сторожу музея атеизма. Я узнал.

— Как часто он приходит?

— Раз в месяц, два месяца. Привозит литературу, забирает то, что я для него собрал. Встречаемся всегда в одном месте — на вокзале, в зале ожидания. Он покупает билет до Москвы, я — провожаю. В руках — обмен.

— Когда следующая встреча?

— Должна была быть второго января. Тогда он привозит литературу за декабрь, я — отдаю, что собрал.

Савицкий посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

— Возьмём, — сказал Савицкий. — Возьмём курьера.

— Я больше с ним не встречусь, — сказал Алексеев. — Я — в тюрьме.

— Не вы. Мы вместо вас. Точнее — мы устроим, чтобы он пришёл, а там — вместо вас встретят его.

Алексеев пожал плечом.

— Делайте, что хотите.

Допрос шёл до двух ночи. Алексеев называл имена. Семь сотрудников музеев — те, кто доставал предметы. Гинзбург — главное звено в Ленинграде. Несколько человек из круга, которые знали о механизме, но не участвовали активно. Курьер из Москвы — без имени.

Савицкий записывал. К двум ночи — толстая папка протоколов.

— Хватит на сегодня, — сказал он. — Алексеев, в камеру. Завтра — продолжим.

Алексеева увели. Мы остались с Савицким. Он закурил. Налил мне чай из термоса.

— Воронов.

— Да?

— Это — большое.

— Знаю.

— Сейчас — половина дела наша, уголовная. Кражи, посредничество, хищения культурного достояния. Это работаем мы — суды, прокуратура.

— Да.

— Вторая половина — политическая. Самиздат, круг Гинзбурга, связи с Западом. Это — не наша. Это — в КГБ.

Я кивнул. Знал.

— Я завтра передаю политическую часть в КГБ. По протоколу, через моего непосредственного начальника. Они возьмут Гинзбурга и круг.

— Понимаю.

— А — ты в этом всём — где?

Я подумал.

— Я — в той связке, которая идёт на Москву. В коллекционере. У меня с ним свой счёт — через Краснозаводск.

— Понимаю.

Он помолчал.

— Воронов. Когда Гинзбург и круг будут взяты — пойдёт удар в обратную сторону. Я тебе говорил. Связи в круге — большие. Они попытаются защититься.

— Знаю.

— И — твоё дело Потапова в Краснозаводске может пострадать. Это — параллельный канал атаки.

— Я в курсе.

— Звони туда сегодня же. Предупреждай.

— Прямо сейчас?

— Да. С Управления — есть прямой телефон, без ожидания.

Я поднялся.

В три часа ночи я звонил Горелову.

Он не спал — Аня подняла трубку, я объяснил, передала ему. Голос его был сонный, но ясный.

— Воронов?

— Юр. У меня тут сегодня — большое взяли. По делу о кражах. Алексеев. С ним связан большой ленинградский круг — самиздат, политика. Передаём в КГБ. Когда они начнут брать круг — будет удар в нашу сторону. По делу Потапова.

— Каким образом?

— Не знаю точно. Возможно — через прокуратуру области, давление на её начальство. Возможно — на Нечаева. Цель — закрыть дело Потапова, пока я не вернулся.

— Понимаю.

— Юр. Слушай. С завтрашнего дня — следи за Ириной. Если что-то на неё надавят — звони мне сразу. Я в гостинице «Октябрьская», номер триста двенадцать. До конца января.

— Принял.

— И — Нину Васильевну навести. Не часто, но иногда. Просто чтобы быть рядом.

— Сделаю.

Пауза.

— Алёша.

— Что?

— Ты — нормально?

— Нормально. Устал. Спать хочу.

— Спи. Но — после звонка. Спасибо, что предупредил.

— Это моя работа.

— Не только работа. Это — внимание. Спасибо.

— Юр.

— Что?

— Возвращаюсь двенадцатого.

— Жду.

Я повесил трубку. Постоял минуту в холодном коридоре Управления. Потом — пошёл в кабинет Савицкого, взял пальто, попрощался.

— Иди спать, — сказал Савицкий. — Завтра — продолжим.

В гостинице был четвёртый час ночи. Зорин крепко спал, храпел. Я разделся, лёг.

Думал о Гинзбурге. Завтра его возьмут. Послезавтра — пойдут другие. Через неделю — круг будет разрушен.

И — параллельно — где-то начнут давить на Ирину. Уже начинают. Возможно — звонок прокурору области. Возможно — что-то другое, ещё менее заметное.

Она там одна. Я — здесь, ничего не могу. Только звонить Горелову, ждать, надеяться.

«Я не отступлю, Алексей. Это моё решение». Так она сказала тогда.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.

В воскресенье утром я проспал до десяти. Зорин уже ушёл — по делам.

Я встал, медленно одевался. В голове — тяжесть от недосыпа, от напряжения. Сегодня мне — к Фельдману, последняя встреча. Потом — в гостинице, ожидать Нового года.

К двенадцати я был на Васильевском, у его дома.

Фельдман открыл. Серый, усталый. Я понял — он узнал.

— Слышал? — спросил я.

— Слышал. Утром по своим каналам. Алексеева взяли.

— Я пришёл сказать сам.

Он кивнул, впустил.

В комнате было тихо. Машинка на столе. Те же книги на полках. То же зелёное окно.

— Чай?

— Не надо. Я ненадолго.

Мы сели.

— Иосиф. Алексеев заговорил. Назвал Гинзбурга. Назвал семь имён в музеях. Дал курьера из Москвы — будут брать второго января на вокзале.

Фельдман кивнул. Лицо было неподвижное.

— Гинзбурга возьмут когда?

— Не знаю. Передали в КГБ. Они возьмут, когда сочтут нужным. Может — завтра, может — через неделю.

— Понимаю.

— И — Иосиф. Будут брать круг. Возможно — вас тоже. Я не могу гарантировать.

— Я знаю.

— Если будут брать — что?

Он помолчал. Подумал.

— Скажу то, что не подведёт людей, которых я не хочу подвести. Гинзбурга — теперь уже бессмысленно скрывать. Курьера — я не знал, и сейчас не знаю. Конкретные имена внутреннего круга — буду молчать.

— Это — статья.

— Знаю.

— Сколько дадут?

— За самиздат — три-пять. За «антисоветскую агитацию» — больше. Зависит от того, как захотят оформить.

— Жалеете, что не уехали раньше?

— Нет.

— Почему?

— Потому что — здесь была работа. Здесь — был дом. Я не хочу жить в Израиле или в Америке. Я хочу жить здесь, в моём городе, среди моих людей. Если за это нужно отсидеть — отсижу.

Я смотрел на него.

— Иосиф.

— Да?

— Спасибо за все ваши откровенные разговоры. Они — мне очень помогли.

— А вы — мне.

— Чем?

— Тем, что вы — порядочный человек в этой работе. Я думал — все милиционеры одинаковые. Оказывается — не все.

— Не все.

Мы помолчали.

— Иосиф. Если когда-нибудь после всего — захотите ко мне в Краснозаводск приехать — приезжайте. Адрес — узнаете через Бобу.

— Возможно.

— Прощайте.

— До свидания.

Я встал. Он тоже. У двери — он протянул руку. Я пожал.

— Воронов.

— Что?

— Если Потапов — найдёте всё, что нашёл он, — это будет моё последнее задание. Помочь Ильину, который мне всё рассказал и умер. Это — моё.

— Сделаю, что смогу.

— Знаю.

Я вышел.

На улице был серый день — тридцатое декабря, до Нового года меньше двух суток. Снег падал — медленно, крупный, праздничный. Я шёл по Васильевскому, потом по мосту, потом по Невскому — без цели, просто шёл.

Думал о Фельдмане. Он остался — там, в комнате, со своей машинкой, со своими книгами. Через неделю его возьмут. Через месяц — будет суд. Через три-пять лет — выйдет постаревший.

А я — поеду в Краснозаводск, к Ирине, к Нине Васильевне, к Горелову. Буду продолжать работу.

Жалел ли я его? Да. Но и — уважал. Он сделал свой выбор и не отступал. У меня — другой выбор. У меня — двойная жизнь, чужое тело, незнание, кто я есть на самом деле в этой системе. Но и я — не отступаю.

Каждый — на своём месте.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин был — чемоданы рядом с его кроватью, упаковано.

— Алексей. Уезжаю сегодня, в семь поезд.

— Уезжаете?

— Жена просит к Новому году. Я — не сопротивляюсь.

— Понимаю.

— Вы остаётесь?

— Да. У меня командировка до конца января.

— Один Новый год встретите.

— Встречу.

Он улыбнулся.

— Не скучайте. Бутылку коньяка я вам оставлю — она у меня в чемодане, я её не довезу.

— Спасибо, не надо.

— Возьмите. Вам пригодится.

Он достал бутылку, поставил на тумбочку. «Арарат», три звезды.

— Спасибо.

— На здоровье.

К семи он собрался, попрощался, ушёл. Номер опустел.

Я сидел один. На столе — бутылка коньяка. На тумбочке — иконка в нижнем ящике, я знал, что она там. На столе — книга Чехова, нечитанная.

В окне — серый Ленинград, в котором за один день мы взяли посредника и разрушили тонкую сеть.

До Нового года — двадцать восемь часов.

Я сидел и думал — что я буду делать всё это время. И ответа не было.

Тридцать первое декабря я провёл один в номере.

Утром — последние формальности по делу Алексеева. Подпись протоколов, передача папки в политическую часть. Я сидел в кабинете Савицкого и ставил подписи там, где он показывал. Алексеев — в камере. Гинзбурга должны взять в первую неделю января, мне сказали — точно когда, не знают, это уже не наш отдел.

К часу всё было закончено. Савицкий встал, протянул руку.

— Воронов. С наступающим.

— И вас.

— Где встречаешь?

— В номере.

— Один?

— Один.

Он посмотрел на меня, подумал.

— Может, к нам? Жена готовит, дети будут.

— Спасибо. Но — нет. Я хочу один.

— Понимаю. — Кивнул. — Тогда — после Нового года, второго января. Курьера будем брать. Вокзал. Если хочешь — можешь приехать смотреть. Не вмешиваться, просто посмотреть.

— Хочу.

— В девять утра у меня в кабинете. Поедем вместе.

— Принял.

Я вышел.

Купил в гастрономе на Невском еды — банку шпрот, колбасу варёную, хлеб, несколько мандаринов. В очереди постоял за бутылкой шампанского — «Советское», полусладкое, всё, что было. Заплатил, нёс в гостиницу.

В номере сел разбирать. Бутылку Зорина — «Арарат» — поставил рядом с шампанским. Получился маленький стол: коньяк, шампанское, шпроты, мандарины. Хлеб. Праздничный набор холостяка в командировке.

Включил радио — оно стояло на тумбочке, я раньше не пользовался. Поймал волну. Шла обычная программа — какая-то лекция о международном положении. «Афганская революция выходит на новый этап развития. Советский Союз оказывает братскую помощь дружественному народу…»

Я выключил.

Сел у окна. Смотрел на улицу. В Ленинграде темнело рано — к четырём уже сумрак, к пяти — ночь. На улицах людей было больше обычного — все спешили домой, к столам.

Мне идти было некуда.

В семь я зажёг настольную лампу. В восемь спустился в столовую гостиницы — поужинал последним советским ужином уходящего года: салат «Оливье» в маленькой тарелке, котлета с пюре, кисель. В столовой было шумно — командировочные, как и я, не уехавшие. Сидели парами, по три, разговаривали. Я ел молча, в углу.

Вернулся в номер. Включил телевизор — «Юность», старый, ламповый, с большим круглым экраном. Сначала шёл какой-то концерт. Потом — поздравление трудящимся. Потом — Брежнев.

Леонид Ильич стоял за трибуной, медленно говорил. Голос — тяжёлый, шепелявый, с длинными паузами. Я слушал. В моей жизни это поздравление я смотрел много раз — в записи, в документальных фильмах. Сейчас смотрел вживую, по советскому телевизору, в Ленинграде. Брежнев был ещё жив. Жить ему оставалось — три года.

«Дорогие соотечественники! Уходящий тысяча девятьсот семьдесят девятый год был годом напряжённой работы советского народа…»

Я открыл бутылку коньяка. Налил себе в гостиничный стакан. Выпил.

«В уходящем году наша страна одержала новые выдающиеся победы…»

Я налил ещё. Выпил.

«Совет Безопасности ООН в текущем месяце единогласно принял резолюцию…»

Брежнев говорил про успехи в сельском хозяйстве, про достижения в освоении космоса, про укрепление дружбы народов. Он не упомянул Афганистан. По его речи нельзя было догадаться, что неделю назад страна вошла в десятилетнюю войну.

Я подумал: он сам, скорее всего, верит в то, что говорит. Или не верит, но прощается с уходящим годом так, как привык — как Генеральный секретарь, который должен поздравить народ. Афган для него — рабочий вопрос, обсуждённый в Политбюро. Он не знает, что это будет.

Я знал.

Я налил третий стакан коньяка. Выпил его не закусывая.

В одиннадцать пятьдесят пять Брежнев замолчал. На экране пошли куранты Спасской башни. Звонкие удары — двенадцать раз.

Я открыл шампанское — пробка хлопнула в пустом номере, зазвучало громко. Налил в чистый стакан. Стоял у окна. Слушал.

Двенадцать ударов.

Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Я выпил шампанское. За окном где-то — крики, хлопки. Соседи в гостинице в номерах пили, смеялись. Я слышал через стены.

Восьмидесятый год. Олимпиада летом. Бойкот западных стран — США, Япония, Германия не приедут. Через два года — смерть Брежнева. Через три — Андропов умрёт. Черненко проживёт год. Потом — Горбачёв, перестройка, Чернобыль, Афган выведут в восемьдесят девятом, развалится страна в девяносто первом.

Я знал всё это. И сидел один в номере гостиницы «Октябрьская», в первую минуту нового десятилетия, с шампанским в стакане.

Подумал о Маше. Сейчас в моей прежней жизни ей было — двадцать. Студентка, наверное, в институте. Если бы я не попал сюда — она бы продолжала жить там. Может быть, сейчас встречает Новый год с друзьями. Без меня.

Здесь — её ещё нет. Не родилась. Не родится — потому что её мать, Зоя, тоже ещё ребёнок, ей сейчас восемь лет, она в Ярославле живёт с родителями. Она не знает, что её дочь — будет, и что эта дочь будет потеряна.

Я сидел и думал — где сейчас Зоя в свои восемь лет. Маленькая девочка, ходит в третий класс, любит куклы. Через десять лет встретит меня в Москве — мы оба будем студентами. Через тринадцать — поженимся. Через четырнадцать — родится Маша. Через двадцать с чем-то — Маша умрёт. Через ещё несколько лет — я попаду сюда.

Эта последовательность была — чёткой и невозможной одновременно. Чёткой по фактам. Невозможной — потому что я сейчас был в моменте до всего этого, и всё это будущее у меня в голове, а у мира — ещё нет.

Я налил ещё коньяка. Выпил.

Подумал о Нине Васильевне. Она сейчас, в Краснозаводске, тоже встречает Новый год. Наверное, одна на кухне, с бокалом домашнего вина. Может, с Геннадием — он недавно завязал, если ему хорошо. Думает, наверное, обо мне — если думает. И о Лене — точно думает, я знаю.

Подумал об Ирине. Она тоже одна — у неё нет родственников в Краснозаводске, мать в Сочи, отец давно умер. Скорее всего, у себя в квартире, может быть, с книгой. Думает обо мне — я надеюсь.

Подумал о Горелове. У него семья — Аня, дети. Ёлка, мандарины, пельмени. Шумно, тепло. Он тоже думает обо мне, я уверен.

И — о Зимине. Где сейчас Зимин? В Москве, возможно. Или в Ленинграде. Он тоже — где-то встречает. Я о нём ничего не знаю — есть ли у него семья, есть ли ёлка. Возможно, и он сейчас один. Возможно — нет.

Я налил последний раз. Не пил — поставил стакан на стол. Лёг на кровать в одежде. Свет не выключал.

«Иван Иваныч, дайте мне один билет в Бологое…»

По телевизору шла «Ирония судьбы» — первый показ после премьеры. Я смотрел её много раз в той жизни. Каждый раз — на каждом Новом году, как ритуал. Сейчас — смотрел впервые в этом мире, в декабре семьдесят девятого, когда фильму всего четыре года, и зрители ещё не знают каждую реплику наизусть.

«Мне в Ленинград не надо… Ой, я в Ленинграде…»

Я смотрел и улыбался — впервые за вечер.

Заснул на середине, в одежде, со стаканом коньяка на столе. Свет горел всю ночь.

Первое января.

Я проснулся в десять. Голова не болела — выпил мало. Просто — тяжесть от ночного бдения, пустоты, мыслей.

Встал, умылся, поел оставшегося — шпроты с хлебом, мандарин. Чай.

Город за окном был тихий. Снег шёл всю ночь, лежал свежий — никем не примятый. Машин на улице — единицы. Прохожих — почти нет.

Я надел пальто, шапку. Вышел.

Ленинград первого января был — как чужой город. Я ходил по Невскому — он был пустой. Витрины тёмные, магазины закрыты. Гостиный двор — заперт. Ни машин, ни троллейбусов. Только редкие прохожие — кто гулял с собакой, кто шёл от друзей домой.

Я дошёл до Невы. На набережной никого. Мост через Неву — пустой. Вода тёмная, сверху корка льда у берегов, посередине — открытая, дымящаяся от мороза.

Я стоял на мосту минут десять. Смотрел на Петропавловку — золочёный шпиль, кресту над ним. На Зимний — серо-зелёный, длинный. На Адмиралтейство.

Город был — неподвижный, прекрасный, отдельный. Как декорация. Все люди ушли куда-то в дома, к столам. Город остался. Город всегда остаётся.

Я подумал — возможно, это и есть основное в Ленинграде. Город важнее людей. У нас в Краснозаводске — наоборот. Здесь — наоборот.

Это было прозрение, маленькое, неважное. Я его записал в блокнот, потом вырвал страницу — чтобы не нести с собой. Шёл дальше.

К двум я был в гостинице. Поел в столовой — она работала, но почти пусто. Поднялся в номер.

Зорин уехал — кровать его пустая. Я сидел один. Книгу Чехова открыл, попробовал читать. Не пошло. Закрыл.

К пяти лёг, заснул. Проспал до восьми. Проснулся в темноте, не сразу понял, где я. Включил свет.

Поужинал тем же — шпротами, хлебом. Включил телевизор. Шёл какой-то новогодний концерт — повторяли вчерашнюю программу.

Спал плохо. Думал. О том, что осталось семь дней до отъезда. О том, что в Краснозаводске сейчас — тоже после Нового года, но не пустой. Там идёт работа, там живут люди, которые мне дороги.

Я хотел домой.

Это было новое чувство — не было его у меня раньше так отчётливо. Краснозаводск стал — домом.

Второго января в восемь сорок пять я был у Управления.

Савицкий встретил у входа, мы пошли к его машине. Он был спокойный, собранный — праздник прошёл, теперь работа.

— Поезд в одиннадцать сорок, — сказал он. — Курьер должен встретиться с Алексеевым в зале ожидания, второй этаж, у касс дальнего следования. Алексеев на скамейке — наша оперативница, женщина, в одежде Алексеева. Курьер подходит, обмен, сразу берём.

— А курьер не узнает её?

— Издалека не узнает. Алексеев — невысокий, худой. Оперативница в его пальто, в его шапке, со спины — похожа. Когда курьер подойдёт ближе, увидит, что не он, попытается уйти — наши его возьмут на выходе из зала. Группа на лестнице, на главном выходе, у такси.

— Ясно.

Мы поехали. На Московский вокзал. Тот самый, на котором я приехал сюда шестнадцать дней назад.

На вокзале была обычная утренняя суета — пассажиры, носильщики, объявления о поездах. Я с Савицким поднялся на второй этаж, мы заняли позицию — у окна, в стороне, видно скамейку с оперативницей. Она сидела, читала газету, в пальто Алексеева, с поднятым воротником.

В одиннадцать пятнадцать в зал вошёл человек — высокий, в светлом плаще, шляпе. Очки. Я узнал по описанию.

Курьер.

Он шёл прямо к скамейке. В руке — портфель. Подошёл, остановился сбоку. Сказал что-то — наша оперативница не подняла головы, газета закрывала лицо. Курьер сделал шаг, взялся за газету.

Опустил. Увидел.

Замер на секунду. Потом — резко развернулся, пошёл к выходу.

Из-за колонны вышел оперативник. Из угла зала — другой. Курьер увидел, понял, остановился. Поднял руки — в одной портфель, в другой — пустая ладонь.

— Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.

Курьера повели. Он не сопротивлялся — спокойно шёл между двумя оперативниками. Лица я не разглядел — он был в очках, в шляпе, далеко.

Савицкий кивнул мне.

— Поедем в Управление. Допрос.

Курьер оказался — Кирилл Викторович Хохлов. Сорок шесть лет. Москвич, прописан в Свиблово. По документам — снабженец одной из московских строительных организаций. Часто ездит по командировкам.

Допрос вёл Савицкий. Я сидел в стороне, наблюдал.

Хохлов признавался не сразу — но и не упирался. К двум часам начал говорить. Да, передавал из Москвы посылки. Да, забирал у Алексеева. Знал, что в посылках книги — туда. Что в обратных пакетах — иконы и рукописи — в Москву. Не знал детально, что именно — никогда не открывал. Только курьер, перевозчик.

— От кого получали в Москве?

— От Дмитрия Сергеевича. Имени его я не знаю. Так представлялся. Встречались всегда у одного и того же дома — в Свиблово, недалеко от меня. Он приходил, отдавал пакет, я уезжал в Ленинград. Возвращаясь — отдавал ему пакет от Алексеева.

— Описание.

— Лет шестидесяти. Высокий. Седой. В очках. Хорошо одет — в импортное. Машина — «Волга» белая, с водителем. Сам не садится за руль.

— Должность — кем работает?

— Не знаю. Но — серьёзный человек. По манере, по машине, по тому, как себя держит.

Я записал в памяти. Дмитрий Сергеевич. Москва. Серьёзный человек. Возможно — кто-то близкий к Ставровскому. Или сам Ставровский. Описание подходит — высокий, седой, в очках, шестидесяти лет.

После допроса Савицкий передал материалы по Хохлову — тоже в политическую часть, через КГБ. Те приедут за ним через день-два. Хохлов оставался у нас в камере временно, как уголовный.

Я помог Савицкому оформить документы. К пяти всё было готово.

— Воронов.

— Да?

— На сегодня — всё.

— Понял.

— Завтра — уже бумажная работа. Я тебя освобождаю — занимайся своим. У тебя ещё неделя в Ленинграде. Используй её.

— Спасибо.

В среду третьего января я был в гостинице. Утром — лежал, не вставая, до десяти. Потом завтрак. Потом — пошёл на улицу.

Не было плана. Просто гулял. По Невскому до Зимнего. По набережной до Стрелки. На Васильевском — мимо Биржи. На обратном пути — зашёл в книжный, купил пару книг — Хемингуэя в переводе, тонкий томик Тарковского-отца, стихи. Это всё пойдёт в чемодан, домой. В Краснозаводске такого не достанешь.

К четырём вернулся в гостиницу. Подремал.

Вечером — позвонил Елене. Просто хотел услышать. Она была дома. Я не сказал — что и зачем, просто сказал, что уезжаю двенадцатого, хотел напомнить. Она пригласила в субботу — на чай, на короткое прощание.

— У меня дела — допишу до субботы. Зайду в шесть.

— Жду.

В четверг и пятницу я был в Управлении — оформлял отчёт по командировке. Длинный документ, подробный. Что делал, какие результаты, что передал в политический отдел. Савицкий помогал — где переписать, где смягчить, где подчеркнуть. К пятнице вечером отчёт был готов.

— Хорошо, — сказал Савицкий. — Подпиши, я подаю с моей рекомендацией завтра.

Я подписал.

— Воронов.

— Да?

— Я тебя в этом отчёте — рекомендую к награде.

Я посмотрел на него.

— Не нужно.

— Нужно. Не для тебя — для дела. Когда награждают, дело становится значительнее. Я рекомендую — за участие в раскрытии серии краж в музейной среде Ленинграда. Что соответствует.

— Спасибо.

— И — спасибо тебе. Ты — настоящий. Не часто такие у нас.

Он протянул руку. Я пожал.

В субботу пятого января я был у Бобы.

Лавка работала — суббота, сокращённый день. Боба сидел на своём месте за столом. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я зашёл, подождал.

Он закрыл лавку в три. Пришёл, заварил чай. Сел напротив.

— Алексей.

— Да?

— Уезжаешь?

— Двенадцатого.

— Хорошо.

Он отпил чай.

— Я хочу попрощаться. И — кое-что тебе сказать на дорогу.

— Слушаю.

Он встал, подошёл к стеллажу, взял с верхней полки маленькую книгу. В коленкоровом переплёте, тонкую. Принёс, положил передо мной.

— Это тебе. На память.

Я взял. «Записные книжки» Чехова. Издание тысяча девятьсот двадцать первого года, Москва, со штампами библиотек, с хорошо сохранённым переплётом.

— Боба. Это — антикварная книга.

— Именно. Поэтому — тебе. Чехов любил людей, которые работают тихо. Ты — такой.

— Спасибо.

— Открой.

Я открыл на первой странице. Между страницами лежал листок — четвертушка тетрадного, с тонкой записью.

«Адрес адвоката, который защищает Иосифа: Ферштейн Михаил Давыдович, Литейный 38, контора. Через него — связь с Иосифом, если Иосифу можно будет переписываться».

Я посмотрел на Бобу.

— Иосиф.

— Его взяли вчера, четвёртого января. Утром, в его квартире. Спокойно — он не сопротивлялся. Сейчас — в следственном изоляторе.

— Знал?

— Знал ещё в среду — он мне сам сообщил, через знакомого. Готовился. Ферштейна нанял — это его старый друг семьи. Если Иосифу разрешат переписку — Ферштейн будет передавать тебе письма. Если нет — будет передавать свои сводки о его состоянии.

Я кивнул. Спрятал листок в книгу.

— Алексей.

— Да?

— Зимин будет в Краснозаводске зимой. Возможно — увидитесь.

— Откуда знаете?

— Сказал.

Я молчал.

— Боба. Кто такой Зимин? Я по-прежнему не знаю.

Он смотрел на меня.

— Я не скажу. Не потому что прячу — а потому что сам не знаю до конца. Знаю — что он работает в системе. Что он давно. Что он — человек чести по-своему. Что — у него есть свои цели, которые я не всегда понимаю, но в которых я не вижу зла.

— Он — за меня?

— За вас — насколько ему это служит. Вы — союзники, не друзья. Помните это. Если ваши интересы разойдутся — он будет не за вас.

— Принял.

Мы посидели ещё. Боба рассказал немного — о своих планах. Хочет в феврале закрыть лавку на неделю, поехать в Москву к старому другу. Если Воронов будет в Москве — вот адрес друга, можно зайти.

Я записал.

К пяти попрощались. Боба проводил до двери Лавки.

— Алексей.

— Да?

— Если пишете прозу или стихи — посылайте мне. Я читаю и комментирую. Бесплатно, для своих.

— Не пишу.

— Жаль. Вы могли бы.

Я улыбнулся.

— Может, и начну.

— Может, и начнёте.

В воскресенье шестого января я ехал на Васильевский. Шестая линия, дом тридцать. Анна Серафимовна Костычева.

Я нашёл дом — старая четырёхэтажка, парадная с лепниной, стеклом расписана. Поднялся на третий этаж. Звонок — старый, кнопка-латунная, нажал.

Открыла маленькая женщина лет шестидесяти пяти. Узнаваемая — похожа на Валю, только тоньше, городская.

— Анна Серафимовна?

— Да.

— Я Воронов. От Вали из Краснозаводска. Она передала привет.

Лицо её осветилось.

— Заходите, заходите!

Квартира её была — однокомнатная, большая по советским меркам, тридцать метров. Книжные полки везде. Кот спал на стуле — серый, длинношерстный, толстый.

— Это Бомбус, — сказала Анна Серафимовна. — Старый, четырнадцать лет. Уже как родственник.

— У Вали — Барсик, тоже толстый.

— Я знаю. Мы по телефону про котов больше говорим, чем про людей.

Она поставила чайник, достала варенье — клубничное. Чашки старые, тонкие.

— Рассказывайте про сестру. Я её не видела уже три года.

Я рассказал — что видел. Барсик жив. Зима в Краснозаводске ранняя, снег с ноября. Валя работает, печёт пироги, вяжет. Кофе любит индийский, я ей привозил. Здоровье — нормальное, без жалоб.

Анна Серафимовна слушала, кивала.

— Спасибо, что зашли. Это редкость — кто-то от Вали, лично. Обычно — только письма, телефон.

— Она мне сказала — если будет минута, передай. Я передал.

— И ей передайте — я её люблю. И — в марте на Восьмое марта позвоню.

— Передам.

Мы посидели ещё двадцать минут. Она рассказала немного о себе — работает в библиотеке Академии наук, специалист по немецкой литературе. Дочь и сын взрослые, в Москве и в Свердловске. Внуки. Муж умер в восемьдесят первом — то есть не восемьдесят первом, она оговорилась — в семьдесят восьмом.

К семи я попрощался. Она проводила до двери.

— Воронов.

— Да?

— Вы Вале — не родственник?

— Нет.

— А кто?

Я подумал.

— Друг.

Она кивнула. Принимала.

— Хорошо. Друг — это редко. Берегите её. И — она вас.

— Берегём друг друга.

— До свидания, Алексей. Спасибо, что зашли.

Я вышел.

В понедельник седьмого января было православное Рождество. Официально — рабочий день. Но Савицкий пригласил меня на ужин — домой, к семье. «Жена, дети, тихо. Без церкви, конечно — но всё-таки повод посидеть».

Я согласился.

В шесть я был у его дома — жил он на Суворовском, в довоенной пятиэтажке. Третий этаж, обычная двухкомнатная. Открыла жена — Тамара Ильинична, женщина лет тридцати восьми, с тёплым лицом, в фартуке.

— Воронов? Заходите. Виктор о вас рассказывал.

Дома были дети — мальчик лет десяти и девочка лет семи. Мальчик играл в шашки сам с собой. Девочка читала книгу. Оба посмотрели на меня, поздоровались, вернулись к своим делам.

Савицкий вышел из кухни — в спортивных штанах, в свитере, с полотенцем на плече. Не майор. Просто человек.

— Алексей. Заходи.

В гостиной был накрыт стол. Просто, по-домашнему — селёдка под шубой, оливье, пироги, варёная картошка с грибами. Бутылка коньяка. Бутылка домашней наливки — рябиновая, как сказала Тамара.

Сели. Дети подсели — поужинали быстро, потом ушли в комнату. Мы остались втроём.

Савицкий налил рюмки.

— За знакомство.

— За знакомство.

Выпили. Тамара пригубила, поставила.

— Виктор много про вас рассказывал, Алексей. Хорошо.

— Спасибо.

— Из Краснозаводска?

— Оттуда.

— Жена там осталась?

Я посмотрел на Савицкого. Он посмотрел на меня — спокойно.

— Я не женат.

— Один?

— Один.

— Жалко. — Она отрезала пирога. — Мужчина один — это всегда жалко.

— Тома, — сказал Савицкий тихо.

— Молчу, молчу.

Он посмотрел на меня. Усмехнулся.

— Жена считает, что любого холостяка надо женить.

— Не любого, — сказала Тамара. — Хорошего.

Я улыбнулся. Это был тёплый дом — простой, без напряжений. Мне здесь было хорошо.

Мы сидели долго. Савицкий рассказывал про детей — старший хочет в военные, вот в чём вопрос. Тамара — против, мать же. Савицкий — сначала тоже был против, но видит, что мальчику это близко по характеру. «Может, и пойдёт. Время покажет».

Брата он сегодня не упоминал. Я тоже не спрашивал. Иногда умалчивание — лучше слов.

В десять я попрощался. Тамара дала пакет — пирогов с собой.

— Это вам в гостиницу. Не мужское дело — пироги дома пропадают, лучше съесть.

— Спасибо.

Савицкий проводил меня до двери. У двери остановил.

— Воронов.

— Да?

— Если что-то понадобится в Ленинграде — приедешь снова, или письмо напишешь, — мой адрес у тебя есть. Жди ответа. Я — есть.

— Знаю.

— И — не забывай нас.

— Не забуду.

Среду девятого, четверг десятого, пятницу одиннадцатого я доделывал последние формальности. Сдавал ключи в гостинице вперёд — съезжаю двенадцатого утром. Покупал билет на поезд — на тот же шестой, в восемнадцать ноль-ноль. Прощался с дежурными. С администрацией Управления.

В четверг вечером — звонил Горелову.

— Юр.

— Алёша. Слышу тебя.

— Послезавтра в Краснозаводске.

— Жду.

— Юр. Что у Ирины?

Пауза.

— Алёша, было вот что. Третьего января — после праздников — прокурор района вызвал её к себе. Сказал — пришёл звонок из облпрокуратуры. Запрашивают материалы дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Это — первый шаг к тому, чтобы дело передать вышестоящей инстанции.

— И что она?

— Она сказала прокурору — дело идёт, есть материалы, передавать рано. Прокурор — согласился, но не обрадовался. Сказал — собирай папку, вышли в облпрокуратуру копии, как требуют, но дело держи у себя.

— Она передала?

— Передала. На прошлой неделе.

— И?

— Пока — тишина. Но Алёша — мы с ней понимаем, что это не конец. Облпрокуратура изучит копии, потом — снова запрос. Возможно — давление сильнее.

— Как она?

— Держится. Но устала. Не плачет, не жалуется. Просто — смотрю на неё, вижу — устала.

— Скажи ей — я двенадцатого. С двенадцатого — я с ней.

— Скажу.

— Юр. Спасибо.

— Хватит благодарить. Возвращайся.

В пятницу одиннадцатого я зашёл в Эрмитаж — попрощаться с Еленой. Мы договорились. Она была на работе, провела меня через служебный, сидели в её кабинете полчаса.

— Уезжаешь?

— Завтра.

— Передаёшь Нине?

— Передам.

— Алексей. Я в марте приеду. Точно. На Восьмое марта.

— Скажу ей.

Она встала, подошла к шкафу. Достала маленький свёрток.

— Это ей. Платок шерстяной, я связала. Ей нравились всегда такие.

Я взял. Положил в карман пальто.

— Спасибо.

— И — это тебе.

Она протянула вторую вещь — фотографию в маленькой рамке. На ней — она с детьми, из этого года, недавняя. Чёрно-белая, в простой деревянной рамке.

— Зачем мне?

— Просто — на память. Что мы встречались. Что в Ленинграде у тебя — есть человек.

Я взял.

— Спасибо, Елена.

— До свидания, Алексей.

Я ушёл.

В пятницу вечером я собрал чемодан. Книги от Бобы, от Хемингуэя, от Тарковского — на дно. Иконку Нины Васильевны — туда же, в платке. Фотографию Елены — между книг. Платок для Нины — отдельным свёртком, чтобы не помялся. Свои вещи — поверх.

Чемодан стал тяжелее, чем когда я приехал.

Я сидел на кровати, смотрел на него. Думал — что я теперь везу обратно. Двадцать восемь дней Ленинграда. Дело — раскрытое. Имена — записанные в памяти и в блокноте. Книги. Иконку, которую я не вынимал из ящика весь срок. Пироги — я их съел все за первую неделю, как Зорин и предсказывал, плохо хранятся.

И — людей. Бобу. Фельдмана, который теперь в тюрьме. Савицкого с его семьёй. Елену с её детьми. Анну Серафимовну с её котом. Хохлова — взятого курьера. Алексеева — в камере. Гинзбурга — взятого где-то на этой неделе, по линии КГБ, я не знал точно когда.

Каждый — в моей памяти. Каждый — на своём месте.

Я лёг. Заснул быстро.

В субботу двенадцатого января в восемь утра я был на Московском вокзале.

Поезд номер шесть стоял у платформы — длинный, заснеженный. Я нашёл свой вагон — четвёртый, нижняя полка. Проводница — другая, не та, с которой я ехал сюда.

Я зашёл в купе. Положил чемодан, сел.

Минута до отправления. За окном — серый ленинградский январь, перрон, провожающие. Я не ждал никого — Савицкий попрощался вчера, других некому. В этом городе у меня не было дома.

Поезд тронулся. Качнулся, плавно пошёл.

Вокзал уходил. Я смотрел в окно — последний раз. Потом — улицы, потом — окраины, потом — поля.

Ленинград остался за спиной.

Я ехал восемнадцать часов. Спал, читал, смотрел в окно. Думал — об Ирине. О том, что она ждёт. О том, как я её увижу.

В купе ехали другие пассажиры — пожилая пара, ехавшая в гости в Москву, и молодой человек, военный, ехавший на службу. Они говорили между собой. Я молчал.

К утру — Москва. Вокзал, переход, второй поезд — маленький, до Краснозаводска, двенадцать часов. В дневное время.

В одиннадцать тридцать — Краснозаводск.

Я смотрел в окно. Поля, заснеженные. Деревеньки. Перелески. Знакомые виды — я их видел уже месяц назад, в обратную сторону. Сейчас — возвращался.

К одиннадцати тридцати поезд замедлился. Платформа — родная, узкая, низкая.

Я взял чемодан, вышел в тамбур.

Поезд остановился. Дверь открылась.

На платформе стоял Горелов. Один. В милицейской шинели, без головного убора. Щёки красные от мороза.

Увидел меня. Поднял руку.

Я спустился. Подошёл.

— Юр.

— Алёша.

Он обнял меня — крепко, по-мужски, неловко. Я обнял в ответ.

— Доехал.

— Доехал.

Мы стояли минуту. Потом он отступил.

— Поехали в отдел?

— Поехали.

Мы пошли по платформе. Я нёс чемодан. Снег под ногами скрипел — настоящий, краснозаводский, не ленинградский.

— Юр. Как Ирина?

— Жива. Утром позвонила — узнавала, когда твой поезд. Сказала — будет в прокуратуре до пяти. Если хочешь — заходи.

— Зайду.

— Ну тогда — в отдел. Час побудем, потом отпущу.

Мы шли к машине. Я смотрел на город — вокзальная площадь, серое здание управления железной дороги, дальше за ним — улицы, дома, моя улица где-то там, моя коммуналка.

Краснозаводск.

Я приехал.

В понедельник четырнадцатого января я проснулся в шесть.

Лежал секунду — не сразу понял, где я. Тёмная комната, тёплая. Кровать под одеялом. Запах коммуналки — старого дерева, чуть-чуть еды от соседей.

Краснозаводск. Дома.

Я провёл рукой под матрас — у изголовья. Тетрадь — на месте. Углы загнуты так, как я их оставил месяц назад. Никто не трогал. Я выдохнул — сам не понимая, что напрягался.

Встал. Оделся медленно. На кухне Нина Васильевна уже была — за столом, с чашкой чая, как всегда.

— Алёша.

— Доброе утро.

— Как спалось?

— Не сразу заснул. Потом — крепко.

— Понятно. Чужие постели не сразу отпускают.

Я налил чай. Хлеб с маслом. Вчера вечером я приехал поздно — после прокуратуры, после короткой встречи с Гореловым в отделе. Нина Васильевна ждала меня. Поужинали вдвоём, я отдал ей платок от Елены и фотографию — «вот, как просили». Она долго смотрела на снимок, не комментировала. Платок — провела рукой, сказала: «Леночка вязала. Помню её петли». Сложила, убрала в ящик.

Сейчас, утром, она была — спокойная. Как всегда.

— Сегодня — в отдел?

— Да. К девяти.

— Завтра — пироги испеку. Для нас и для Ирины.

— Спасибо.

Я ел. Думал — она сказала «и для Ирины». Раньше Ирину она по имени не называла так. Что-то изменилось за месяц моего отсутствия.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Что нового было, пока меня не было?

Она подумала.

— Геннадий не пьёт. Уже два месяца. Впервые за десять лет.

— Хорошо.

— Очень хорошо. Сын его, Пашка, школу заканчивает в этом году. Геннадий хочет, чтобы поступал в техникум — по электротехнике. Пашка хочет в армию. Спорят. Тихо, без крика, но видно.

— Юра — заходил?

— Юрий Михайлович — да, два раза. На прошлой неделе и на этой. Просто чай попить, спросить как. Хороший человек.

— Ирина?

Пауза. Она посмотрела на меня.

— Не приходила сюда. Я её редко вижу.

— Знаете, что у неё было?

— Что?

— Давление по делу.

Нина Васильевна помолчала.

— Не знала. Догадывалась.

— Догадывались?

— Я её не близко знаю, но — вижу её в магазине, на улице иногда. Лицо у неё в декабре было — тяжёлое. Я это заметила.

— Она держится.

— Знаю, что держится. Я тебе говорила — она сильная.

Я кивнул.

— Иди, — сказала она. — Опоздаешь.

В отделе в девять без пяти меня встретил Горелов — у входа.

— Алёша. Нечаев ждёт.

— Сразу?

— Сразу. Он сам пришёл рано, специально. Сказал — как только Воронов появится — ко мне.

Я снял пальто, пошёл в кабинет Нечаева.

Пётр Семёнович сидел за столом, в форме, в очках. Перед ним — мой отчёт по командировке, который я отправил из Ленинграда телеграммой ещё до отъезда. Он его уже прочитал — листы с пометками.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Прочитал твой отчёт.

— Принял.

— Большое сделал. Не ожидал — но рад. Савицкий тоже доволен — он мне послал отдельную записку, с рекомендацией к награде.

— Знаю.

— Но я сейчас не про награду. Расскажи мне — то, что в отчёт не вошло. Что у тебя своего.

Я подумал. Решил — сказать значительно больше, чем в отчёте.

— Алексеев — взяли. Он назвал круг в Ленинграде — Гинзбург и ещё семь имён в музеях. Передали в КГБ — теперь это их работа, кто и как сядет.

— Знаю. Это в отчёте.

— Дальше — взяли курьера из Москвы. Хохлов. По его словам, в Москве у него был контакт — Дмитрий Сергеевич, без фамилии. Описание: лет шестидесяти, высокий, седой, в очках, машина «Волга» с водителем.

Нечаев слушал, не перебивал.

— Описание похоже на Ставровского.

— Ставровский — это бывший зам директора, переведённый в министерство в семьдесят шестом?

— Да. Горелов про него собирал материал — машина с серией К-67 в Краснозаводске была в его распоряжении в семьдесят четвёртом.

— Помню.

— Я думаю — Дмитрий Сергеевич это он. Или — кто-то близкий к нему. Если по фотографии Ставровского показать Хохлову — он опознает или не опознает. Это будет связь Краснозаводск — Ленинград — Москва, замкнутая.

Нечаев откинулся на стуле. Долго молчал.

— Воронов.

— Да?

— Ты понимаешь, куда это идёт.

— Понимаю.

— Министерство. Москва. Полковник в запасе со связями.

— Знаю.

— Это — другая весовая категория. Это не Громов. Это — людей убирают, дела закрывают, командировки отзывают.

— Знаю.

Он смотрел на меня. Долго.

— Ты — будешь идти?

— Буду.

— Один?

— Не один. С Гореловым. С Ириной. С теми, кто согласится.

— А я?

— Я не прошу вас.

— Я знаю, что не просишь. — Он помолчал. — Но я подумал, пока тебя не было.

— И?

— Я тебе говорил — мне сорок семь, у меня дети, я в свои годы не могу рисковать так, как ты. Это правда. Но и — я не могу больше делать вид, что не вижу. Я уже один раз промолчал в семьдесят четвёртом — по Потапову. Если промолчу и сейчас — не выживу с этим. Это уже про самого себя.

— Что предлагаете?

— Я не буду в первой линии. Но — я не буду мешать. И — если будет нужна моя подпись по запросу, по командировке, по любому формальному ходу — поставлю. И — если будет давление сверху на отдел, чтобы тебя свернуть, — я буду тянуть и крутить, сколько смогу.

Я смотрел на него.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

— Не благодари. Это — моё. Я тебе — должен. За семьдесят четвёртый.

После Нечаева я пошёл в наш кабинет. Горелов сидел за своим столом, писал. Поднял голову.

— Доложил?

— Доложил. Поддерживает.

— Значит, сегодня хороший день.

Я сел за свой стол. Месяц не сидел — стол был чистый, бумаги мои, оставленные перед отъездом, кто-то аккуратно сложил в стопку.

— Юр. Расскажи про Ирину.

Он отложил ручку.

— Третьего января прокурор района Иван Михайлович вызвал её к себе. Сказал — поступил звонок из облпрокуратуры. Запрашивают копии материалов дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Обычно такие проверки делаются перед тем, как забирать дело наверх.

— И?

— Ирина сказала Ивану Михайловичу — дело идёт, есть фактура, передавать наверх рано. Иван Михайлович согласился, но видно — испугался. Сказал — собирай папку, отсылай копии в облпрокуратуру, как требуют, но дело держи у себя.

— Когда отправили копии?

— Седьмого января.

— Реакция?

— Пока тишина. Но мы понимаем — это не конец. В областной прокуратуре сейчас изучают копии. Что они с ними сделают — неизвестно. Возможно — забрать дело. Возможно — закрыть с формулировкой «недостаточно оснований». Возможно — что-то ещё.

— Кто в облпрокуратуре?

— Прокурор области — Беляев. Я его лично не знаю. Но — Ирина через коллег узнала: Беляев осторожный, не любит шума. Если ему сильно надавят — он поддастся. Если давление слабое — будет тянуть, не отказывая прямо.

— Значит — давить должны были на него.

— Да. Но кто и откуда — пока не знаем.

Я кивнул.

— Юра, — сказал я. — Ставровский. Думаю, он. Описание из Ленинграда совпадает.

Горелов поднял брови.

— Что за описание?

Я рассказал — про Хохлова, про Дмитрия Сергеевича. Горелов слушал, потом покачал головой.

— Может быть. Но без опознания — мы это утверждать не можем.

— Опознание возможно. Можно попросить КГБ, через Зимина — показать Хохлову фотографию Ставровского. Если опознает — у нас связь.

— Нужно через Зимина?

— Через КГБ — у них в разработке Хохлов и Гинзбург по политической линии. Прямой запрос от нас о Ставровском пройдёт через несколько столов и затеряется. Через Зимина — быстро.

— Когда увидишь его?

— Думаю — скоро. По плану — он сам найдёт меня.

— Хорошо.

К одиннадцати я пошёл в прокуратуру.

На улице было морозно — минус пятнадцать, мне сказали, — но солнечно. После Ленинграда с его серостью и сыростью — Краснозаводск был ярче, чище, пронзительнее. Снег скрипел под ногами. Дым из труб шёл прямо вверх — без ветра.

В прокуратуре дежурный кивнул, пропустил. Я поднялся в кабинет Ирины.

Постучал. Голос изнутри: «Войдите».

Я вошёл.

Она сидела за столом. В тёмном свитере, волосы собраны. Подняла голову — увидела меня. На секунду — что-то в лице, что я не успел расшифровать. Потом — спокойствие.

— Алексей.

— Ира.

Я подошёл, сел напротив.

Мы смотрели друг на друга. Молчали секунду.

— Когда приехал?

— Вчера вечером. К Горелову зашёл, потом — домой.

— Как командировка?

— Хорошо. Большое сделали — расскажу подробно потом, не тут.

— Понимаю.

Пауза.

— Ира.

— Что?

— Юра рассказал — про звонок из облпрокуратуры.

Она кивнула.

— Рассказал.

— Как ты?

Она подумала. Сказала спокойно:

— Устала. Но — держусь.

— Я рядом теперь.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Знаю.

Молчание.

— Алексей.

— Да?

— Я думала, что выдержу одна. А потом — поняла, что выдерживаю, но — пусто. Что когда тебя нет — даже если делаю всё правильно — пусто.

Я смотрел на неё.

— И?

— И я была рада, когда Юра сказал — двенадцатого приедешь. Очень рада.

Я не нашёлся, что сказать. Помолчал.

— Я тоже думал о тебе.

— Знаю. Юра передал.

— Не только то, что он передал.

— Я знаю это и без него.

Мы сидели молча.

— Ира. В пятницу — поужинаем?

— Поужинаем.

— Хорошо.

— Хорошо.

Я встал, собирался идти. У двери остановился.

— Ира.

— Что?

— Я вот в Ленинграде гулял по набережной у Невы. Один, в новогоднюю ночь. И — представлял, что мы с тобой стоим там вместе. Что — однажды.

Она смотрела на меня. Глаза стали мягче.

— Однажды — съездим, — сказала она.

— Съездим.

Я вышел.

К обеду я был у Вали-почтальонши.

Она открыла, увидела меня, всплеснула руками.

— Воронов! Заходи, заходи.

Я вошёл. Снял пальто. На кухне — тёплый запах, она пекла, как обычно по понедельникам.

— Я ненадолго, — сказал я.

— Все так говорят. Садись, чай ставлю.

Я сел. Барсик спал на стуле — на том же, что в декабре. Не двинулся, когда я сел напротив.

— Валя, — сказал я. — Я был у Анны Серафимовны. Она вам передала.

Лицо её осветилось.

— Серьёзно? Как она?

— Хорошо. Бомбус толстый и старый. Квартира та же, на Шестой линии. Передала — что любит вас. Что в марте позвонит обязательно.

— Бомбус. Помню Бомбуса. — Она расплакалась — тихо, не вытирая, продолжая ставить чашки. — Прости, милок. Это — слёзы радости. Я уже думала — может, не доеду к ней. А ты — доехал, передал.

— Не плачьте.

— Не плачу. — Она вытерла лицо. — Вот, чай.

Мы пили чай. Я рассказывал коротко — про её квартиру, про разговор. Не вдавался в подробности — но передал главное. Анна жива, помнит, любит.

— Спасибо, Воронов. От всего сердца.

— Не за что, Валя.

Она кивнула. Помолчала.

— У меня для тебя — тоже есть.

— Что?

Она встала, пошла в коридор, к шкафу. Принесла конверт.

— Пришло на прошлой неделе. На моё имя. Без обратного адреса. Внутри — листок. Я открыла, прочитала — поняла, что это не мне.

Я взял конверт. Действительно — на её имя, без обратного адреса. Штемпель — Ленинград, восьмое января.

Внутри — четвертушка тетрадного листа. Тонкий аккуратный почерк. Я узнал — Бобин.

«А. С. Передайте В. А. М. Хохлов опознал Дмитрия Сергеевича на фотографии Ставровского — сообщили мне через адвоката Ф. Сообщение от И. А.: Потапов перед смертью звонил в ЦК — конкретно, кому именно, И. А. вспомнил после внутреннего обсуждения — Терентьев Пётр Алексеевич, тогда заведующий отделом промышленности ЦК. Сейчас Терентьев — заместитель министра в том же министерстве, где Ставровский. Будьте осторожны. А. Л.»

Я перечитал. Потом — ещё раз.

Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Заместитель того министра, под которым работает Ставровский. Это значит — Ставровский знаком с Терентьевым. Это значит — Потапов в семьдесят четвёртом звонил Терентьеву, сообщить о схеме на заводе. Терентьев — сообщил Ставровскому. Ставровский — Громову. Громов — заказал убийство.

Или — Терентьев и Ставровский это знали изначально, и Потапов просто наткнулся не на того человека.

Я опустил листок. Валя смотрела на меня.

— Серьёзное? — спросила она.

— Очень.

— Значит, я правильно сберегла.

— Очень правильно.

— Алёша. — Она впервые назвала меня так. — Я не понимаю всего. Но я вижу, что ты копаешь большое. Если что — я с тобой. Что нужно — спрашивай.

— Спасибо, Валя.

— Я тебе не из любопытства. Я — потому что вижу, что ты — настоящий.

Я кивнул.

Она посмотрела на меня.

— Алёша.

— Что?

— Возьми ещё пирогов. С яблоками.

Я взял.

Вечером я сидел дома, в своей комнате. Дверь закрыта. Тетрадь под матрасом — открыта, на коленях. Я записывал — Терентьев Пётр Алексеевич, заместитель министра. Связь с Потаповым через звонок осенью семьдесят четвёртого. Ставровский — звено. Громов — звено. Терентьев — выше Ставровского.

Это была — карта. Москва, министерство, конкретное имя.

Я смотрел на неё долго. Потом закрыл тетрадь, спрятал.

Завтра — Хорь. Расспросить про связи Громова. Возможно — кто-то из них что-то слышал про Терентьева. Или — про Свердловск и Тулу, о которых, по плану Зимина, есть звенья.

Во вторник в десять утра я был у Хоря.

На станции мороз, тепловозы дымят, грузчики ходят в ватниках, разогретые работой. Я зашёл в сторожку. Ковпак — узнал меня, поднял голову, опустил.

Хорь сидел за столом. Чай. «Беломор». Увидел меня — кивнул, не удивился.

— Воронов. Доехал.

— Доехал.

— Садись.

Я положил перед ним две пачки «Беломора» — привёз из Ленинграда, ленинградского производства, та же папироса, но с другой пачкой. Хорь рассмотрел, кивнул.

— Колуна видел?

— Видел.

— Помог?

— Помог. Спасибо, Хорь.

— Не за что.

Я сел. Он налил чай. Молчали минуту.

— Хорь.

— Да?

— Что в городе, пока меня не было?

Он подумал.

— Холодно.

— А по делу?

— По делу — есть кое-что. Не быстро, не громко, но — есть.

— Слушаю.

Он закурил.

— Громовские связи — они ещё в городе. Не все взяли. Когда Громова посадили, многие потеряли работу — но не ушли из города. Часть — устроилась в простые места, на завод, на стройку. Они — без копейки сейчас, потому что раньше получали через Громова, а сейчас — нет. Они — нервные.

— И?

— Один из них в декабре пил в пивной на Лесной. Я там бывал, знаю кто. Он начал говорить — пьяный, шёпотом, своему знакомому. Я слышал не всё, но — обрывками.

— Что говорил?

— Говорил — «Москва прижимает. Ставровский прислал кого-то в декабре. Расспрашивал — кто молчит, кто говорит. Боюсь, что меня как Потапова уберут».

Я напрягся.

— Ставровский прислал кого-то?

— Так он сказал.

— Кого именно — он не назвал?

— Нет. Только — «прислал кого-то».

Я думал.

— Хорь. Этот человек — кто?

— Сторожев Виктор. Лет сорок пять. Был у Громова кладовщиком на складе спецоснащения. Знал многое — что приходит, что уходит. Сейчас — сторож на второй базе, через две улицы от завода «Красный металлург».

— Поговорить с ним?

— Можно. Но — он напуган. Если придёшь как опер с протоколом — закроется. Если как-то иначе — может разговориться.

Я подумал.

— Хорь, ты мог бы привести его?

— Не могу. Я с ним не близок. Если он меня увидит с тобой — закроется ещё крепче. Скажет «пришли вдвоём, точно по делу».

— А просто — устроить встречу? В пивной, например?

— Это можно. Я могу его подвести в пивную, ты там — случайно. Подсядешь, разговоришься.

— Когда?

— Сегодня вечером. После шести он там бывает.

— Хорошо.

Вечером в шесть я был в пивной на Лесной. Маленькая, прокуренная, шумная — рабочий вечер, мужики после смены. Я взял пиво, сел в углу.

В шесть двадцать вошёл Хорь — с человеком. Сторожев. Высокий, костлявый, с морщинистым лицом, в потёртом пальто. Хорь подвёл его к стойке, заказали пиво. Хорь увидел меня — кивнул, как бы случайно. Сторожев тоже посмотрел.

Через минут пять Хорь сказал что-то Сторожеву, поставил кружку, ушёл. Сторожев остался один — с кружкой, у стойки.

Я подождал минуту. Потом встал, подошёл, попросил у бармена ещё пива. Стал рядом со Сторожевым.

— Холодно, — сказал я просто.

— Холодно.

— Пиво отогреет?

— Не очень.

— Согласен.

Молчали. Он отпил, посмотрел на меня. Я был в пальто, в свитере — никак не похож на опера. Просто человек.

— Не местный?

— Местный, — сказал я. — Но недавно. С сентября.

— Откуда?

— Из Москвы.

— А.

Молчание.

— Виктор Сторожев, — сказал он.

— Алексей Воронов.

Он замер. Поставил кружку.

— Воронов?

— Да.

— Тот самый?

— Какой?

— Угрозыск. Громова закрыл.

Я смотрел на него. Решил не отрицать.

— Тот самый.

Он смотрел на меня. Глаза серые, тяжёлые.

— Значит, и сейчас по делам.

— По разным. Сейчас — пиво пью.

— А раньше — может быть, искали меня?

— Не знаю. А вы кто — кроме Сторожева?

Он усмехнулся.

— Кладовщик с завода «Красный металлург». Бывший. При Громове работал. Сейчас — сторож на базе.

— Слышал.

Он посмотрел на меня — испытующе.

— Слышали? — хмыкнул он. — Это значит, что искали.

— Не искал. Но услышал.

— От кого?

— Не скажу. Но — услышал, что вы беспокоитесь.

Он отвернулся к стойке. Долго молчал.

— Воронов, — сказал он тихо. — Я с вами здесь. В пивной. Один. Без свидетелей. Это — не ваше место и не моё.

— Понимаю.

— Если хотите поговорить — давайте, по-простому. Без протокола. Я скажу, что знаю. Но — не буду подписывать ничего.

— Согласен. Без протокола.

Мы взяли по второй кружке, отошли в угол, сели.

— Слушаю, — сказал я.

— Громов посадил, наши все попадали. Мне — повезло. Я был мелкая сошка, по моей линии не копали. Ушёл со склада сам, оформил перевод на базу. Тихо.

— Потом?

— Потом — в декабре, недели три назад, — приехал в Краснозаводск человек. Из Москвы. Я узнал случайно — через знакомого, который работал у Громова в кадрах. Человек ходил по бывшим связям, расспрашивал.

— Кто человек?

— Не назвал имени. Но — ясно, по чьему поручению.

— По чьему?

— Ставровского. Все знают, что Ставровский — он за всем стоял ещё до Громова. Громов — был у него под рукой. Когда Громов попал — Ставровский потерял канал в Краснозаводске. И — теперь восстанавливает.

— Этот человек — что хотел?

— Он расспрашивал — кто из бывших жив, кто молчит, кто может проговориться. Хотел понять — кому платить, кого убирать.

— Он с вами говорил?

— Говорил. Я молчал — сказал, что ничего не знаю, я был мелкой сошкой, при Громове не лез в дела.

— Поверил?

— Не знаю. Возможно, поверил. Возможно — отметил меня как ненадёжного.

Я смотрел на него.

— Ставровский в Москве?

— В Москве. Министерство какое-то, я точно не знаю. Полковник в запасе.

— А над ним — кто?

— Не знаю.

— Терентьев — слышали такого?

Сторожев замер.

— Слышал.

— Кто?

— Кто-то очень крупный. В шестидесятых — он работал в Краснозаводске, в обкоме, потом — пошёл в Москву. Сейчас — где-то в министерстве, наверное. Ставровский с ним работал ещё при Краснозаводске.

— То есть Ставровский — его человек?

— Был. Сейчас — не знаю. Может, всё ещё.

Я записывал в памяти. Терентьев работал в Краснозаводске в шестидесятых — этого я не знал. Это значит — связи между ними старые, личные. Это значит — структура была давно.

— Сторожев, — сказал я. — Мне нужна ваша помощь.

— Какая?

— Если вы вспомните что-то ещё — про этого человека, который приезжал в декабре, про знакомых из Громовских, кто что говорит, — приходите ко мне. Не в отдел — это вас засветит. На рынок, у Семёныча, где сапоги. Я там бываю. Скажете — «к Воронову». Передаст.

— А зачем мне?

— Затем, что если вас Ставровский «отметил» — то рано или поздно с вами что-то случится. Как с Потаповым. Как с Ильиным. Если поможете нам — мы вас защитим.

— Защитите?

— Обещаю.

Он смотрел на меня долго.

— Хорошо. Подумаю.

— Думайте. Времени не очень много.

Он кивнул.

Я встал, заплатил за пиво, попрощался. Вышел.

В среду утром в отделе я рассказал Горелову про Сторожева. Подробно.

Горелов слушал, кивал.

— Терентьев. — Он покачал головой. — Это уже совсем большое.

— Знаю.

— Мне в Краснозаводском обкоме знакомая работает — секретаршей в архиве. Можно проверить, был ли Терентьев тут, когда. Запрошу — без шума, через её папку.

— Запросите.

— Сделаю на этой неделе.

К обеду я работал по текущим бумагам — рутина, отчёты, ничего срочного. В голове крутилось — Терентьев. Москва. Замминистра. Если он действительно — это другая высота, чем Ставровский.

В четыре часа меня позвал дежурный — звонят.

Я снял трубку.

— Слушаю.

Мужской голос. Не знакомый. Средний, спокойный.

— Воронов?

— Я.

— Завтра в пять часов вечера — на набережной, у моста через Воронку. Один. Не будьте в форме.

— Кто говорит?

— Знакомый.

Положил трубку.

Я постоял с телефоном в руке. Потом — повесил.

Зимин.

Четверг семнадцатое января.

Я весь день работал — рутина, бумаги, короткий выезд на оформление мелкого хулиганства на окраине. Голова была занята другим. К пяти подходило — я приехал из выезда в отдел, переоделся в гражданское, вышел.

На улице — мороз, минус восемнадцать. Ветер. Снег падал крупный, колючий.

До набережной — пятнадцать минут пешком. Я шёл, заматывая шарф плотнее.

Воронка — речка маленькая, протекает через окраину города. Через неё — деревянный мост, старый, на каменных опорах. Набережная — узкая дорожка вдоль реки, тополя по обоим берегам, пустая в это время года.

На мосту никого. Я подошёл, остановился.

— Минута, — сказал голос за спиной.

Я обернулся.

Зимин — стоял в нескольких шагах, у дерева. В пальто, в шапке-ушанке. Среднего роста. Лицо — обычное, ничем не приметное. В очках с тонкой металлической оправой. Лет сорока пяти, может, пятидесяти.

Я не двинулся.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте, Алексей Михайлович. — Он подошёл. — Холодно сегодня.

— Холодно.

Мы стояли на мосту. Ветер дул вдоль реки. Я посмотрел вокруг — никого. Только мы двое.

— Спасибо, что пришли, — сказал Зимин.

— Мне передавали через Бобу, что вы будете в Краснозаводске.

— Боба — хороший человек. Я ему многим обязан.

— Мне он тоже понравился.

Зимин кивнул. Помолчал.

— Алексей Михайлович. У меня немного времени. Скажу коротко, по делу.

— Слушаю.

— Первое. Я знаю — вы получили информацию из Ленинграда через Валю. Боба передал через моего человека. Терентьев — фамилия настоящая, я подтверждаю. Заместитель министра, в министерстве, где Ставровский работает с семьдесят шестого.

— Знаю.

— Терентьев — давний работник системы. Работал в Краснозаводске в шестидесятых годах — был вторым секретарём обкома, потом первым, потом ушёл в Москву. Через него в Краснозаводск приходило финансирование, через него же — кадры. Ставровский — его выдвиженец. Громов — выдвиженец Ставровского.

— Иерархия.

— Да. Терентьев — наверху, Ставровский — посередине, Громов — внизу, в Краснозаводске. Когда Громова взяли — нижнее звено сломалось. Ставровский — в декабре прислал в Краснозаводск своего человека, восстановить связь. Это вы уже знаете.

— Знаю.

— Дальше — вторая часть. У них в системе — несколько таких треугольников, в разных регионах. Один — Краснозаводск, где Громов был звеном. Другой — Свердловск, имя звена Маевский. Третий — Тула, имя звена Карсавин.

— Где они?

— Маевский — в семьдесят восьмом убит. Карсавин — жив, работает на заводе в Туле. Я по этим линиям не имею прямых контактов — по разным причинам, которые я не могу объяснить. Если вы будете копать дальше — Карсавин может быть точкой. Но — будьте осторожны.

— Принял.

— И — третье. — Зимин посмотрел на меня. — Терентьев и Ставровский знают про вас. Не лично — но знают, что в Краснозаводске есть опер Воронов, который копал Громова и теперь копает дальше. После взятия Алексеева в Ленинграде — они поняли, что вы вышли на их канал. Они будут защищаться.

— Как?

— Через прокуратуру — уже начали. Через попытки отозвать вас — могут попробовать. Через прямое давление — пока не делали, но возможно.

— Что вы предлагаете?

— Не предлагаю — даю информацию. Решения — ваши. Но — если хотите советoв: продолжайте копать, но публично — не выходите. Не пишите статьи, не идите в газеты. Работайте через прокуратуру, через КГБ — там, где формальные процедуры. Это медленнее, но безопаснее.

— И ваша роль?

Он помолчал.

— Моя роль — я наблюдаю. Иногда — помогаю там, где могу. Я не курирую вас официально — никаких документов, никаких инструкций. Я — отдельно от системы, в которой работаю. Но — мои интересы совпадают с вашими в части Терентьева. Мне это тоже нужно.

— Зачем вам?

Он посмотрел на меня. Долго смотрел.

— Это — мой вопрос. Я не буду на него отвечать сейчас. Возможно — однажды. Сейчас — я скажу только: я не хочу зла вам. Это вы можете принять как данность.

— Принимаю.

— Хорошо.

Он отступил на шаг.

— Алексей Михайлович.

— Да?

— Если будете передавать что-то мне — через Валю, как раньше. Я буду знать. Если нужна информация от меня — попросите Бобу через адвоката Ферштейна, он передаст мне.

— Понял.

— Ну, до свидания.

— До свидания.

Он развернулся и ушёл — по набережной, в темноту, в снег. Я смотрел ему вслед.

Через минуту он скрылся за поворотом. Я остался один на мосту.

Домой я пришёл к семи. Замёрз — ноги, руки, лицо. На кухне Нина Васильевна жарила картошку. Запах был сильный, домашний.

— Долго гулял, — сказала она.

— Замёрз.

— Сейчас покормлю. Снимай пальто.

Я разделся. Сел за стол.

Она поставила тарелку. Картошка с луком, селёдка, чёрный хлеб, кружка чая. Простой ужин.

Я ел. Она сидела напротив, смотрела.

— Алёша.

— Да?

— Лена звонила сегодня.

— Да?

— Сказала — приехал от меня молодой человек. Серьёзный. Я сказала — да, серьёзный.

Я улыбнулся.

— И что ещё сказала?

— Что в марте приедет. На Восьмое марта.

— Платок понравился?

— Понравился. Ношу его.

Я посмотрел — действительно, на ней был тонкий шерстяной платок, серый, с узором по краю. Он лежал у неё на плечах.

— Красивый.

— Леночка вязала.

Молчание.

— Алёша.

— Что?

— Я не спрашиваю, где ты был.

— Знаю.

— Только — береги себя.

— Берегу.

Она кивнула. Мы доели в молчании.

В пятницу вечером я был у Ирины — не дома, в ресторане «Советская», на улице Ленина. Маленький, тихий, для своих. Мало посетителей — четверг конец рабочего дня, в основном одинокие командировочные.

Мы сели у окна. Заказали — солянку, бифштекс, пюре. Бутылку грузинского вина — «Алазанскую долину», она любила.

Ирина была — в чёрном платье, волосы распущены. Не на работе. Не в служебном.

— Ну что, — сказала она. — Расскажи про Ленинград. Не по делу — по жизни.

Я рассказал. Про гостиницу. Про Зорина и его храп. Про Бобу, которого она не знала, но я представил. Про Елену, дочь Нины Васильевны, — Эрмитаж, запасники, чай у неё дома. Про новогоднюю ночь — один в номере, Брежнев по телевизору, «Ирония судьбы».

Ирина слушала. Иногда улыбалась.

— Один на новый год — это грустно.

— Грустно.

— Я тоже одна была.

— Знаю.

— Раньше — мне было всё равно. Привыкла. А в этом году — впервые подумала, что хочу не одна.

Я смотрел на неё.

— Со мной?

— С тобой.

Я кивнул. Молчал.

— Ира.

— Что?

— Я — буду стараться. Чтобы — не одна.

— Знаю.

Мы пили вино. Ели медленно. Говорили о другом — про её мать в Сочи, я её не видел никогда, она там одна, болеет, Ирина хочет летом съездить. Про её работу — обычные дела, не Потапова. Про Нину Васильевну — Ирина её знала издалека, через прокуратуру, видела пару раз на похоронах общих знакомых. Сказала — «солидная женщина».

— Она тебя любит.

— Меня?

— Тебя. Я её сегодня видела утром — она в магазине стояла, я заходила. Подошла, сказала — «вернулся ваш Алексей? Хорошо. Передавайте привет». Я говорю — «обязательно».

Я улыбнулся.

— «Ваш Алексей» — это её слово.

— Ага. Заметила.

— Сама — что думаешь?

— Я — на её стороне. Она права.

К десяти мы вышли. На улице был мороз. Я взял её под руку — не под локоть, а под плечо, плотно. Шли молча.

Дошли до её подъезда.

— Зайдёшь? — спросила она.

Я подумал. Сказал:

— Не сегодня.

Она посмотрела на меня. Не обиженно — изучающе.

— Почему?

— Потому что сегодня — я хочу ещё подождать. Не из-за того, что не хочу. Из-за того, что — чтобы было правильно.

Она кивнула.

— Понимаю.

— Спокойной ночи, Ира.

— Спокойной ночи.

Я наклонился, поцеловал её в висок. Один раз. Она закрыла глаза на секунду.

— Иди.

Я пошёл.

На углу обернулся — она стояла у подъезда, смотрела вслед. Помахала рукой — коротко, тихо. Я помахал в ответ.

Пошёл домой.

В коммуналке было темно — все спали. Я разделся в коридоре, прошёл в свою комнату.

Сел на кровать.

День был длинный. И вся неделя — длинная. Возвращение — оказалось не паузой, а ещё одной волной работы и движения. Ирина, Хорь, Сторожев, Зимин, Терентьев, Ставровский. Имена, имена, схема растущая.

Я лёг. В голове — крутилось всё. Не давало заснуть.

Через час — встал, зажёг лампу. Достал тетрадь.

Записал:

«Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Работал в Краснозаводске в шестидесятых, второй секретарь обкома. Выдвинул Ставровского.»

«Ставровский — выдвинул Громова. Громов — звено в Краснозаводске.»

«В семидесятые — расширили на Свердловск (Маевский, убит в 78-м), Тулу (Карсавин, жив).»

«Связь с Ленинградом через Алексеева — обмен на западную литературу. Канал — Хохлов-курьер. Координация в Москве — Дмитрий Сергеевич = Ставровский.»

«Терентьев — выше всех в этой схеме. Москва, министерство.»

Я смотрел на свои записи. Это была — карта.

Я положил тетрадь обратно под матрас. Лёг. Через какое-то время заснул.

В субботу девятнадцатого января мы с Гореловым приехали в отдел в восемь.

Суббота — рабочий день, но короткий. До часу. Мы сели за свои столы, разложили папки.

— Сегодня, — сказал Горелов, — поднимаем дело Потапова заново. Полностью. И — начнём составлять план следственных действий. Совместно с прокуратурой. Ирина обещала зайти к десяти.

— Хорошо.

Я открыл свой блокнот — тот, в котором уже за последнюю неделю накопилось много. Терентьев. Ставровский. Маевский (Свердловск, убит). Карсавин (Тула, жив). Сторожев. Хохлов. Алексеев. Гинзбург. Имена, имена.

— Юр.

— Что?

— Я хочу начать с двух направлений. Первое — водитель Потапова, тот, кого мы нашли в областном центре. Едем к нему на следующей неделе, опросим заново — теперь у нас есть имена, можно показать фотографии. Второе — переписка Потапова. Если он звонил в ЦК Терентьеву — где-то остался след. Через коммутаторы, через журналы переговоров. Это можно поднять.

— Это можно. Через знакомых на телефонной станции — попрошу. Только тихо.

— И — третье. Тело. Эксгумация.

Горелов посмотрел на меня.

— Это решает прокуратура.

— Знаю. Спрошу у Ирины.

В десять Ирина пришла в отдел. В пальто, с папкой под мышкой. Здоровались сдержанно — мы оба знали, что в коридорах слышно. Но я видел — она светится тихо. Что-то изменилось после пятницы.

Сели у нас в кабинете. Я закрыл дверь.

— Я говорила с Иваном Михайловичем, — сказала Ирина. — С нашим прокурором района. Он подписал постановление о проведении следственных действий по делу Потапова в полном объёме. Пока — без эксгумации, эту часть надо обосновывать отдельно.

— Понял.

— Допрос Громова — на той неделе. Я еду с тобой.

— Хорошо.

— Свидетели — водитель в областном центре, плюс кого ещё подберём. С Лапшиным — отдельный вопрос, он в Ростове. Когда едешь?

— Думаю — в феврале. Сейчас ещё не время.

Горелов кивнул.

— И — Ирина, — сказал он, — мы тут думаем над переписью звонков Потапова за осень семьдесят четвёртого. Возможно ли получить?

— Архив телефонной станции. Это запрос — через прокуратуру, по моей подписи. Сделаю.

Я смотрел на неё. Она была — собранная, рабочая. Не та, что в пятницу в ресторане. Сейчас — прокурор. Это нравилось мне обеим сторонами: и тем, как она работает, и тем, что вечером может стать другой.

К одиннадцати мы расписали план. Ирина ушла. Мы с Гореловым сели разбирать архив.

В одиннадцать тридцать в кабинет ворвался Петрухин — не своим обычным тоном, а взволнованно.

— Воронов!

— Что?

— На Лесной — драка ночью. Сторожа со второй базы избили. Тяжело.

Я замер.

— Сторожева?

— Виктора Сторожева. В Заречной больнице. Жена утром нашла, не пришёл со смены. Прибежала на базу — там его в углу, без сознания. Скорая увезла, доложили нам.

Я встал.

— Поехали.

— Куда?

— В больницу.

Заречная больница — небольшое двухэтажное здание на окраине, серые стены, скрипучие коридоры. Сторожев был в палате на четверых, у окна. На лице — синяки, повязки. Сломаны рёбра, сотрясение. Левая рука в гипсе.

Он спал. Жена сидела рядом — маленькая женщина, в шерстяной кофте, с заплаканным лицом.

Я представился. Она кивнула.

— Когда привезли?

— Утром, в восемь. Скорая ехала минут двадцать. Хирург сказал — рёбра, сотрясение, гематомы. Жить будет, но — побои тяжёлые. Месяц в больнице, минимум.

— Кто его нашёл?

— Я. Не пришёл со смены — он всегда в семь возвращается. В восемь я пошла на базу. Сторожка пустая. Я — за неё, в дворик. Лежал в углу, у забора. Без сознания.

— Вы видели — кто?

— Никого. Двор — пустой. Только следы на снегу — троих. Уходили в сторону переулка.

— Сейчас он говорит?

— Говорит — но плохо. То в сознании, то нет. Хирург сказал — приходить в себя будет день-два.

Я кивнул. Мы с Горелов отошли в коридор.

— Юр. Это они.

— Почти точно. Ставровский — приезжал в декабре, проверял. Сторожев молчал, но Ставровский его «отметил». В январе — прислали группу.

— Не убили.

— Не успели. Или — не хотели. Возможно — это предупреждение. Сторожеву и через него — нам.

Я подумал.

— Юр. Его нужно перевести.

— Куда?

— К родственникам — у него же кто-то должен быть. В другом городе.

— Сестра у него в Ярославле, я видел в личном деле.

— Когда выпишут — отправим. До этого — охрана у палаты.

— Как организуем?

— Через Нечаева. Скажу — нужна охрана для свидетеля по делу Потапова.

— Сделаем.

В отделе я зашёл к Нечаеву. Объяснил ситуацию. Нечаев слушал, не перебивал.

— Сторожев — твой источник?

— Был. Источник, не агент. Я с ним разговаривал в пивной на прошлой неделе — без протокола.

— Понятно. — Он вздохнул. — Воронов, это плохо. Это значит — система реагирует. Они показывают, что могут.

— Знаю.

— Охрану — обеспечу. У дежурного посту — два человека на смену, до выписки. Это два месяца, минимум. Это будет видно — что мы охраняем. Это будет давление на ту сторону — что свидетель под защитой.

— Спасибо.

— И — Воронов. Ты понимаешь, что после этого они на тебя могут пойти прямо.

— Понимаю.

— Не один ходи по тёмным улицам. Особенно вечером.

— Принял.

К двум часам мы организовали охрану — два постовых на сутки в больничном коридоре, у двери палаты. Жене сказали — никаких посетителей без согласования с нами. Жена, испуганная, согласилась.

Я вернулся в отдел. Сел за стол.

В голове — Сторожев. Я с ним поговорил один раз, он был мне информатором — на одну встречу. И — за это его избили. Он лежит сейчас с переломанными рёбрами, и его жена плачет в коридоре больницы. Это — на моей совести.

И — я не мог обещать, что больше такого не будет. Я только мог обещать защитить его дальше.

Горелов подошёл, сел напротив.

— Не казнись.

— Не казнюсь.

— Казнишь.

Я посмотрел на него.

— Юр. Я просил его помочь. Он помог. И — теперь.

— Он помог, потому что хотел. Ты ему предложил защиту — он подумал, согласился. Это его выбор. Не твой.

— Я знаю.

— Знаешь, но — внутри всё равно тяжело.

— Тяжело.

Мы посидели молча.

— Алёша.

— Что?

— В этой работе — иногда так. Не всегда выходит спасти. Но — всегда нужно стараться.

Я кивнул.

В выходные я был дома. Воскресенье — Нина Васильевна испекла пироги, мы поели вдвоём, она рассказала, что Геннадий с Пашкой сходили на каток вместе, впервые за несколько лет.

— Геннадий хороший человек, когда не пьёт, — сказала она. — Жалко, что много лет потерял.

— Пашка простит?

— Пашка молод. Простит, если Геннадий продержится.

К вечеру я лёг рано — выходной, можно было.

В понедельник работали с Гореловым над архивом. Ирина прислала по внутренней связи: запрос на телефонную станцию — отправлен, ждём ответа, возможно, через неделю. Эксгумация — обоснование готовлю.

К вечеру Хорь позвонил мне через дежурного:

— Воронов?

— Слышу.

— Знаешь про Сторожева?

— Знаю.

— Это они. Я по своим каналам — узнал. В декабре приезжал не сам Ставровский, а его человек, бывший зэк, кличка Чуня. Сторожева в декабре «пометил». В январе — прислали троих. Чуня среди них.

— Имя Чуни — настоящее?

— Чёрнышев Виктор. Сейчас в Москве, прописан в Капотне. Сидел в семидесятых. После отсидки — работает на Ставровского.

Я записал.

— Хорь. Через тебя — можно его взять?

— Не знаю. Если он в Москве — другая территория. Здесь — он бывает наездами.

— Если приедет ещё — узнаешь?

— Узнаю. Ленин из Заречной мне сказал. У него глаза везде.

— Спасибо.

— И — Воронов. — Голос Хоря стал суше. — Будь осторожен. Они могут к тебе сами прийти.

— Знаю.

Я повесил трубку.

В блокноте — новое имя. Чёрнышев Виктор, кличка Чуня. Капотня, Москва. Бывший зэк, сейчас на Ставровского.

Это — исполнитель. Этого можно взять, если приедет.

Во вторник утром мы выехали с Гореловым в областной центр — к водителю Потапова. Дорога — около ста двадцати километров, на «уазике». Петрухин — за рулём, мы с Гореловым в кабине рядом.

Областной центр — Заволжск, побольше Краснозаводска, серый промышленный город. Водителя — Степана Игнатьевича Кулибина — нашли через автопредприятие. Он работал водителем такси, шестьдесят семь лет, в семьдесят четвёртом служил у Потапова на заводе.

В таксопарке мы его нашли в обеденный перерыв. Старик в свитере, на лбу резинка от очков — он чинил какую-то деталь. Поднял голову, увидел нас.

— Опять про Потапова?

— Да.

— Знал, что вернётесь. — Он отложил деталь. — Пойдёмте, поговорим.

Мы прошли в маленький закуток между гаражами — не служебная комната, просто место. Кулибин закурил.

— Слушаю.

Я открыл папку. Достал две фотографии — одну Ставровского, через знакомого Горелова в министерстве (это его снимок, парадный, в очках), другую — Терентьева (его снимок я нашёл в архиве местной газеты, где он давал интервью в шестьдесят пятом году, перед уходом в Москву).

— Степан Игнатьевич, посмотрите. Узнаёте?

Он посмотрел внимательно. Долго.

На Терентьева — покачал головой.

— Не знаю. Молодой какой-то на снимке. Не помню.

На Ставровского — кивнул.

— Этот — да. Был у Потапова в кабинете несколько раз. Я его возил один раз, до гостиницы и обратно, в семьдесят втором или семьдесят третьем. Он тогда в министерстве уже работал, приезжал в командировку.

— А Терентьева вы не возили?

— Терентьев — не уверен. Может быть. Я многих возил, лица — забываю. Имени не слышал.

Я записывал.

— Степан Игнатьевич. В семьдесят четвёртом, осенью, Потапов с кем-то говорил по телефону — подолгу, нервно. Вы помните?

— Помню.

— С кем?

— Не знаю. Он один раз попросил меня выйти из кабинета — неудобно, мол, говорить при тебе. Я вышел. Слышал из коридора — кричал. На «вы», но кричал. Потом — звал меня обратно, бледный. Сказал — «домой, к жене».

— Когда это было?

— В октябре, кажется. До ноября — точно. Может, и в сентябре. Точнее не скажу.

— Несколько раз?

— Один раз так — где он попросил меня выйти. Но звонил он много в те месяцы, и не только в Москву. В Свердловск тоже, в Тулу — это я слышал, потому что он громко вызывал по коммутатору.

Мы с Гореловым переглянулись.

— Свердловск и Тулу — кому?

— Не знаю. В Свердловск — он просил соединить с заводом «Уралмаш». В Тулу — с каким-то «Тяжтехпромом». Я вне разговоров был, в коридоре или в машине.

— Сколько раз?

— В октябре-ноябре — раз пять-шесть точно. Это много, обычно он так часто не звонил.

Я записал. Маевский — Свердловск, «Уралмаш». Карсавин — Тула, «Тяжтехпром». Это уточняло картину: не просто города, а конкретные предприятия. Заводы.

— Степан Игнатьевич. Спасибо.

— Не за что. — Он погасил папиросу. — Воронов. Ты его в этот раз доделаешь?

— Постараюсь.

— Постарайся. Он был хороший мужик, Потапов. Не должен был так уйти.

— Не должен.

Возвращались домой. На обратной дороге Горелов молчал. Я тоже.

В Краснозаводске были к шести. В отделе я записал в блокнот — «Уралмаш» Свердловск, «Тяжтехпром» Тула. Через Зимина — можно проверить, кто на этих заводах в семьдесят четвёртом был руководителем, замом. Может, найдём связь с Маевским и Карсавиным.

Вечером — пошёл к Ирине. Не договариваясь — просто пошёл. Хотелось.

Она открыла. В домашнем — свитер, джинсы.

— Алексей.

— Зашёл.

— Проходи.

Я прошёл. Снял пальто, сапоги. Она поставила чайник.

— Голодный?

— Не очень. У вас ужинал?

— Сама не ужинала. Сейчас — что-нибудь.

Я сел на кухне. Она доставала продукты. Я смотрел.

— Ира.

— М?

— Сторожева вчера избили. Тяжело. В больнице.

Она остановилась.

— Знаю. Юра по телефону мне сказал.

— Это они. Ставровский прислал.

— Я думала об этом весь день. Алексей — это будет на нас тоже. Раньше или позже.

— Да.

Она поставила сковородку. Посмотрела на меня.

— Я не отступлю. Уже сказала. Не повторяю.

— Знаю.

— Но — я хочу, чтобы ты знал: я готова. Если надавят — выдержу. Если попросят отступить — не отступлю. Если будут грозить лично — это уже моё личное, я отвечу.

— Ира.

— Что?

— Спасибо.

Она кивнула. Включила плиту.

Мы поели — простой ужин, картошка с яйцами, селёдка, чай. Сидели на кухне, говорили — про водителя Потапова, про новые имена, про работу. Она внимательно слушала, спрашивала, делала пометки.

К десяти посуда была убрана.

— Останешься? — спросила она.

Я подумал. Сказал то, что думал:

— Останусь — но не сегодня. Сегодня — я ещё не отошёл от Сторожева. Это не правильное время.

Она кивнула.

— В воскресенье?

— В воскресенье.

Я поцеловал её — в губы, коротко, без напора. Она ответила. Я ушёл.

На улице — мороз, минус двадцать. Я шёл домой, и в голове было тепло. Не от мороза — от того, что мы с ней оба понимали, чего ждём. И не торопились.

В среду и четверг — рутина. Архив, оформление протокола поездки в Заволжск, ждём ответ телефонной станции по запросу.

В пятницу пришёл ответ — из больницы. Сторожев в сознании. Просит видеть Воронова.

В пятницу вечером я был в больнице. Один — без Горелова, без Петрухина. Постовой пропустил. Жена сторожа сидела в коридоре, прижав платок к губам.

В палате я сел у его кровати. Он лежал — лицо с синяками, бледный, но смотрел.

— Воронов.

— Виктор.

— Пришли.

— Пришёл. Как самочувствие?

— Болит. Но — буду жить.

— Будете.

Он смотрел на меня. Долго.

— Я их видел. Перед тем как ударили.

— Кого?

— Троих. Один — высокий, светловолосый, без шапки несмотря на мороз. Кличка — слышал, как назвали — Чуня.

— Чёрнышев?

— Имени не знал. Кличка — да, слышал, как один сказал «Чуня, кончай его». Меня били втроём.

— Узнаете на фотографии?

— Узнаю.

Я записал. Завтра — попрошу Хоря добыть фотографию Чуни. Через своих, тихо.

— Виктор. Когда выпишут — мы вас отправим к сестре в Ярославль. Безопаснее.

— Согласен.

— До тех пор — охрана у двери.

— Видел.

— Жене скажете — никому ничего не рассказывать про вас. Ни друзьям, ни родственникам, никому. Даже что в Ярославль уезжаете — только когда уедете.

— Скажу.

Он помолчал.

— Воронов.

— Что?

— Я подумал, пока лежал. Если бы я с вами тогда не разговорился в пивной — меня бы это всё равно настигло. Чуня бы пришёл, отметил, прибил тихо. Я бы не знал — кто и почему. Сейчас — знаю. И — ваши люди защищают.

— Спасибо.

— Не за что.

Я попрощался. Вышел.

В субботу и воскресенье я был дома. В воскресенье вечером пошёл к Ирине.

Она ждала — горел свет на кухне, она готовила. Открыла, не удивилась.

— Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она вернулась к плите. Я сел на кухне.

— Алексей.

— М?

— Сегодня — оставайся.

— Я знаю.

Она повернулась, посмотрела на меня. Подошла. Я встал, обнял её.

Мы стояли долго. Не двигались. Просто — стояли близко, и я чувствовал её дыхание под свитером, и она моё. Это было — простое и тёплое.

— Я готовила куриный суп, — сказала она тихо.

— Поедим.

— Поедим.

Мы поужинали. Тихо, без лишних слов. Она рассказывала — про мать в Сочи, та звонила в субботу, простужена. Я — про Нину Васильевну, которая в выходные впервые за два месяца выходила в городской парк, гулять.

После ужина — мыли посуду. Я мыл, она сушила. Это было — обычное дело, но я делал его в первый раз с ней, и от этого — не обычное.

К одиннадцати — пошли в комнату.

Я не буду описывать ночь.

Скажу только — было хорошо. И — было правильно. Мы оба знали это, не словами.

Утром я проснулся первый — она ещё спала, лицом к окну, волосы рассыпаны по подушке. Я смотрел на неё минуту. Потом тихо встал, оделся. Дошёл до кухни — поставил чайник.

Она пришла через десять минут — в халате, заспанная.

— Кофе сделаешь?

— Уже сделал.

— Спасибо.

Мы пили кофе. Молча. Иногда — улыбались друг другу, через стол.

— Алексей.

— Что?

— Это — хорошо.

— Это — хорошо.

В семь тридцать я ушёл. До отдела пешком — двадцать минут. По дороге — снег, мороз, обычный понедельник. Я шёл и думал — что это было. И — что это есть.

Я не нашёл слов. Просто — было.

В отделе всё было по-обычному. Горелов сидел за столом, кивнул мне. Петрухин что-то делал на коммутаторе. Я повесил пальто, сел.

— Доброе утро.

— Доброе.

Никто ничего не сказал. Никто ничего не показал. Но я знал — Горелов всё видит. Возможно, видел уже неделю — видел по тому, как мы с Ириной обмениваемся взглядами. Сейчас — увидел окончательно.

И не сказал.

Это было — за нас, не от нас. Краснозаводский этикет: знаешь — молчишь, пока не спрашивают.

К десяти Ирина пришла в отдел — по делу, по запросу телефонной станции. Сидели у нас в кабинете втроём, разбирали ответ.

Архив телефонной станции прислал — журнал переговоров с заводского коммутатора Савченко за октябрь-ноябрь семьдесят четвёртого. Там были звонки в Москву — несколько, пометки «ЦК», «Министерство», «Управление». Ирина проверила — в одном из звонков Терентьев обозначен по фамилии. Связь подтверждена документально: Потапов звонил Терентьеву в октябре семьдесят четвёртого, шестнадцатого числа, продолжительность семнадцать минут.

Это был — документ. Не свидетельские показания, не догадки, а — официальная запись.

— Этого достаточно для протокола, — сказала Ирина. — Я его приобщаю к делу.

— Хорошо.

К вечеру Горелов сказал:

— Завтра — едем в исправительное к Громову. На допрос.

— Кто едет?

— Я, ты, Ирина. Громова — туда переводят сейчас на спецкорпус, ближе к Москве, для какой-то экспертизы. Если не успеем сейчас — потом будет дольше.

— Когда?

— В среду утром. Я заказал транспорт.

В среду в семь утра мы выехали на «уазике». Петрухин за рулём. Я с Гореловым в кабине, Ирина сзади. Дорога — два часа до колонии-поселения, где сейчас Громов. Это была не строгая зона — пока дело шло, его держали на свободном режиме. После приговора — отправят на строгую.

Я смотрел в окно. Поля заснеженные. Я думал — Громов. Я его арестовал в августе. Сейчас — январь, прошло пять месяцев. Он — за решёткой. Я — копаю выше него.

Что он мне скажет? Скорее всего — ничего. Громов — не из тех, кто колется. Он будет молчать или говорить ничего значащее. Адвокат — другой теперь, прежний отказался. Молодой, новый, плохо подготовленный.

Но — иногда взгляд говорит больше, чем слова. Я хотел увидеть.

Колония-поселение была в лесу — за посёлком, в бывших пионерских лагерях, переоборудованных. Нас пропустили после проверки документов. Ввели в комнату для допросов — с зарешёченным окном, столом, тремя стульями, ничего лишнего.

Громова привели через десять минут.

Он изменился. Постарел — за пять месяцев. Лицо сухое, серое, морщины глубже. В тюремной форме — серой, мешковатой. Но смотрел — прямо. Глаза не потухшие.

Адвокат с ним — молодой, лет двадцати восьми, в костюме, с папкой. Видно — не работал по крупным делам, нервничает.

— Громов Александр Петрович, — сказала Ирина. — Помощник прокурора Савельева. Со мной — старший лейтенант Воронов и капитан Горелов из угрозыска. Допрос по делу об убийстве Потапова Алексея Ильича в ноябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года.

— Знаком, — сказал Громов.

— С делом?

— С Воронов. — Он посмотрел на меня. — Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Адвокат влез:

— Александр Петрович, вы не обязаны…

— Молчите, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Я говорю что хочу, и не говорю что хочу.

Адвокат замолк.

Ирина начала допрос. Спрашивала по обычному порядку — где Громов был в ноябре семьдесят четвёртого, что знал про Потапова, про его «несчастный случай», про его звонки в Москву. Громов отвечал коротко, нейтрально: не помню, не знаю, был на работе, Потапова знал по службе, никаких личных отношений, что он умер — узнал из газеты.

Стандартный отказ. Я и не ожидал другого.

Но — он смотрел на меня. Каждый раз, когда говорил.

Через час Ирина закончила официальную часть. Сделали перерыв.

Адвокат вышел с конвоиром — покурить. Ирина с Гореловым — за бумагами в коридор. Громов и я — остались в комнате. Минута тишины. Конвоир — за дверью.

— Воронов.

— Да?

— Подойди ближе.

Я подошёл, стал у стола.

Он смотрел на меня. Глаза тяжёлые, ясные.

— Ты копаешь выше меня, — сказал он тихо.

— Копаю.

— Терентьева?

Я не ответил. Не подтвердил, не отрицал.

— Я знаю, что копаешь. Они мне сказали — на той неделе кто-то приезжал, расспрашивал. От Ставровского.

— И?

— Я молчу. Не потому, что верный. А потому, что у меня жена и дочь. Дочь — в Ленинграде учится. Если я начну говорить — её достанут раньше, чем меня. Это они умеют.

Я молчал. Он смотрел на меня.

— Воронов. Я скажу одну вещь — без протокола, без свидетелей. Запоминай или не запоминай — твой выбор.

— Слушаю.

— Терентьев — старший. Над ним — никого в нашей структуре. Но — над структурой есть кто-то. Не партийный — другой. Они работают через КГБ, через какой-то отдел, который формально не существует. Я их не знаю — но Ставровский раз обмолвился, давно, в семидесятые, что «контора нас прикрывает». Не вся контора — отдельные люди. Имени не знаю.

Я смотрел на него.

— Зачем мне это говорите?

— Потому что ты — не остановишься. Я вижу. И — ты не такой, как обычные мы. Ты — другой. Иногда — мне хочется, чтобы кто-то прошёл выше нас и разорвал. Не я — я не смогу. А ты — может.

— А вашу дочь — это не подвергнет опасности?

— Я тебе сказал — без протокола. Если ты используешь это — я всё опровергну. Скажу — Громов в бреду нёс бред, Воронов клевещет. Я устою на этом. А ты — будешь искать дальше.

Я кивнул.

Дверь открылась. Ирина и Горелов вернулись.

— Продолжим, — сказала Ирина.

Громов посмотрел на меня. Я — на него. Между нами — секундная пауза. Потом он сел прямо, лицо стало нейтральным.

— Продолжим, — сказал Громов.

Допрос пошёл дальше. Громов снова отвечал — не помню, не знаю.

К обеду закончили. Громова увели. Мы — поехали обратно.

В машине я молчал. Горелов и Ирина переговаривались о деталях допроса. Я смотрел в окно.

«Контора нас прикрывает. Не вся — отдельные люди. Имени не знаю».

Это было — третье измерение. Терентьев — Ставровский — Громов — это партийно-хозяйственная вертикаль. А над ней — отдельные люди в КГБ. Не обязательно высоко. Но — конкретные.

Зимин знает кого-то. Зимин сам — в КГБ. Он на чьей стороне?

«Я не хочу зла вам», — сказал он тогда на набережной.

Возможно — правда. Возможно — да, но с оговорками. Возможно — он работает против другой группы внутри своей структуры. Внутренняя война.

Я подумал — это всё для тома, который ещё впереди. Для другого года, для других сцен. Сейчас — у меня есть Краснозаводск, Ирина, дело Потапова, материалы, имена. Я работаю с тем, что у меня есть.

К Краснозаводску подъехали к четырём. Высадили Ирину у прокуратуры. С Гореловым приехали в отдел.

В отделе я сел за стол. Открыл блокнот. Не записывал того, что Громов сказал — это было «без протокола». Записал в памяти: «КГБ, отдельные люди, прикрытие». И — закрыл блокнот.

В среду тридцатого января был обычный рабочий день. Я писал отчёт по допросу Громова — официальная часть, ничего из «без протокола». Горелов — то же самое со своей стороны.

К обеду в кабинет зашла Маша-машинистка.

— Воронов. Тебя — внизу. Какой-то старик.

— Старик?

— В пиджаке потёртом, с папкой. Говорит — «к Воронову от Митрича».

— Митрич?

Я спустился.

В вестибюле стоял пожилой мужчина — лет шестидесяти, в потёртом пиджаке, в фуражке. С коричневой папкой под мышкой. Я его не знал.

— Воронов?

— Я.

— Меня Митрич прислал. Сказал — «передайте лично». — Он протянул папку. — Не открывайте здесь. Дома.

— Что это?

— Он сказал — это вам надо. Больше — не знаю.

— Кто вы?

— Сотрудник ЖЭКа. Митрич — со мной поделил коридор. Он попросил утром — «отнеси Воронову, лично, в руки». Я отнёс.

Он развернулся, ушёл.

Я держал папку. Тонкую, не тяжёлую. В руках — ощущение. Не знаю какое. Что-то.

Поднялся в кабинет. Положил на стол, не открывая.

Горелов посмотрел.

— Что это?

— Не знаю. От Митрича.

— Открывай.

— Он сказал — «дома».

— Хорошо.

К пяти я закончил отчёт. Положил папку Митрича в портфель. Пошёл домой.

В коммуналке Нина Васильевна была на кухне — варила суп. Геннадий читал газету. Я поздоровался, прошёл в свою комнату.

Закрыл дверь.

Сел за стол. Положил папку. Раскрыл.

Внутри — первый лист. Ксерокопия документа. Я узнал шапку: «Министерство внутренних дел СССР. Отдел уголовного розыска города Москвы. Протокол вскрытия трупа».

И — фамилия: «Воронов Алексей Михайлович, 1953 года рождения, рабочий завода имени Орджоникидзе. Дата смерти — 17 марта 1975 года».

Я смотрел на лист. Долго смотрел.

Это было — про меня.

Я перевернул. Дальше — описание тела. Травмы. Внешний осмотр. Внутреннее исследование.

«На передней поверхности шеи в верхней трети — стандартная странгуляционная борозда, шириной 1,2 см, неравномерная по глубине, с образованием в области под левым углом нижней челюсти петлевого вдавления».

Я перечитал. Странгуляционная борозда. Удушение. Не падение с высоты — удушение.

Дальше: «Травмы, описанные в первичном заключении (падение с высоты 8 метров на цементный пол), не соответствуют картине, наблюдаемой при вскрытии. Дополнительные повреждения — гематомы на спине, ссадины на правой руке, синяки на запястьях, характерные для удержания. Заключение требует дополнительного расследования».

«Заключение требует дополнительного расследования». Это было — внизу, без подписи. Без печати. Кто-то составил, не закончил оформление.

Я перевернул дальше.

Лист акта смерти — официальный, с печатью. Здесь — другая формулировка: «Несчастный случай на производстве. Падение с высоты. Травмы, несовместимые с жизнью».

Между этими двумя документами — расхождение. Внутреннее заключение — удушение. Официальное — несчастный случай. Кто-то заменил.

Я закрыл папку. Сидел.

Я смотрел на неё в темноте лампы. Это было — про меня. Точнее — про человека, в чьём теле я живу. Он — был убит. Не упал. Его — задушили. Тело — выбросили на бетон, чтобы выглядело как падение. Внутренний врач написал правду. Кто-то заменил протокол.

И — Митрич мне это передал. Откуда у него это? Где он мог взять?

Я закрыл папку. Положил в тетрадь под матрасом. Закрыл матрас.

Сидел минуту в темноте.

Потом — встал. Пошёл на кухню.

Нина Васильевна была одна — Геннадий ушёл к себе.

— Алёша.

— Нина Васильевна.

Я сел за стол. Она посмотрела на меня — внимательно.

— Что-то случилось?

— Случилось.

— Серьёзное?

— Очень.

Она поставила чашку чая передо мной. Не спрашивала больше — ждала, скажу или нет.

Я не сказал. Только пил чай.

— Алёша.

— Что?

— У тебя — в этой работе — иногда такое будет. Чужое прошлое, которое к тебе цепляется. Ты этого не выбираешь. Но — оно твоё, пока ты работаешь.

Я посмотрел на неё.

— Откуда вы знаете, что это про прошлое?

— Я не знаю. Я угадала. Но — по лицу.

Я кивнул.

— Завтра — пойду к Митричу.

— К Митричу?

— Он передал мне сегодня документ. Через знакомого. Хочу спросить — где он его взял.

— Митрич — знает многих.

— Знаю. Но это — другое. Это очень специфичный документ.

Она не спрашивала больше. Допила чай.

— Алёша. Поешь. Я суп сварила. Грибной.

Я поел. Молча. Она тоже не говорила.

Это была — одна из лучших черт Нины Васильевны. Знать, когда не нужно слов.

К десяти я ушёл к себе. Тетрадь под матрасом — теперь с папкой Митрича внутри.

Я лёг. Заснул не сразу.

В четверг тридцать первого января на планёрке Нечаев распределял дела.

— В Заречном — серия угонов. Третий мотоцикл за две недели. Вчера ночью — четвёртый. Хозяин утром заявил.

Петрухин фыркнул:

— Молодёжь балуется.

— Балуется или нет — но статья есть. Кому?

Горелов посмотрел на меня.

— Возьмём с Вороновым.

— Берите.

После планёрки мы остались в кабинете. Горелов разворачивал карту Заречного — тонкую схему, выщипанную из общей карты района.

— Четыре мотоцикла, — сказал он. — Все — в одном радиусе, два километра. Все — за две недели, ночью. Кто-то местный, знает дворы.

— Молодые?

— Возможно. Старики так не делают.

— Оставляют где?

— Один нашли — на пустыре за бараками, разобранный. Снимали запчасти. Двух не нашли — увезли куда-то. Четвёртый — заявление вчера, ещё не искали.

Я смотрел на карту. Заречный — окраина, деревянные дома, бараки, новостройки на дальнем краю. Два километра — это десять-пятнадцать домов, из которых нужно выкопать пацанов.

— Хорь?

— Хорь, — кивнул Горелов. — Он там не часто бывает, но связи есть. Спрошу.

— Я к нему сейчас.

— Иди.

К Хорю я пришёл к одиннадцати. Сторожка, печка, чай. Ковпак на полу — поднял голову, опустил. Привык уже.

— Воронов.

— Хорь. Угоны в Заречном слышал?

— Слышал.

— Кто?

Он подумал.

— Молодёжь. Точно. Знаю человека, через которого сбывают запчасти. Скупщик в Заречном — Севастьянов, дом тридцать четыре по Береговой. Он не блатной, обычный жулик. Лет пятидесяти. Принимает у пацанов, перепродаёт через свой канал.

— Кто пацаны?

— Не знаю поимённо. Но — слышал, что компания. Четверо или пятеро. Ходят вместе. Главного зовут Жгут — настоящего имени не знаю. Лет восемнадцати, отсидел уже один раз малолетку за хулиганство.

— Севастьянов скажет?

— Если правильно подойти — скажет. Деньгами не подкупишь, прижать надо. У него самого статья за скупку — если сядет, полтора года минимум.

— Понятно.

Я записал.

— Хорь.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что.

В пятницу мы с Гореловым пошли к Севастьянову. Без формы, в гражданском. В обед — он дома, я знал из утреннего опроса соседей.

Дом тридцать четыре — обычная деревянная пятистенка, с забором, с собакой во дворе. Я постучал.

Открыл крупный мужчина с обвисшим лицом. В свитере, в тапочках.

— Чего?

— Севастьянов? Угрозыск. Поговорить.

Он замер на секунду.

— Заходите.

Мы вошли. Жена его сидела на кухне — чистила картошку. Поглядела на нас, ничего не сказала.

В горнице сели за стол. Севастьянов — напротив, мы с Гореловым — рядом.

— Слушаю, — сказал он.

— Севастьянов, — Горелов начал без предисловий, — мы знаем, что вы скупщик. Что принимаете запчасти от пацанов с угнанных мотоциклов. Доказательства — собирали несколько недель. Сейчас — вопрос: пойдёте под статью один или сдадите тех, кто угоняет?

Он посмотрел на нас. Не возмутился, не отрицал. Подумал.

— Если сдам — мне что?

— Скупка — статья, но мы не открываем дело сегодня. Если сдадите — оставим скупку в стороне. Если не сдадите — берём по полному.

Он смотрел на стол. Долго.

— Жгут.

— Кто такой Жгут?

— Сорокин Андрей. Восемнадцать лет. Живёт на Береговой, шесть. С ним — четверо, все с одной улицы. Угоняют по очереди.

— Имена.

— Сорокин — главный. Костыль — это Костин Олег, ему семнадцать. Жбан — Жбанков Сергей, восемнадцать. Тимка — Тимохин Вася, шестнадцать. И ещё один новый — недавно прибился. Его не знаю. Молодой, лет шестнадцать. Запчасти приносят они вчетвером, новый — нет.

Я записывал. Внутри что-то замерло — «новый, лет шестнадцать». Пашка, сын Геннадия, — семнадцать. Он мог быть.

— Когда последний раз приходили?

— Вчера. Привезли двигатель и колёса — с того, четвёртого. Я заплатил.

— Деньги где?

— Уже разнесли. Спрятать не успели.

— Часто приходят?

— Раз в неделю в среднем. Зависит от того, как угнали.

Горелов кивнул.

— Севастьянов. С завтра — наблюдаем за вами и за ними. Если появятся — сообщите дежурному в отдел. Ваше слово — оставим скупку.

— Понятно.

— Подтвердите письменно?

Он подумал. Кивнул.

— Подтвержу.

Мы взяли его объяснительную — без давления, без угроз. Он подписал. Мы вышли.

На улице Горелов сказал:

— Новый, шестнадцать лет. Жалеешь, что я его взял?

— Не знаю.

— Думаешь — сын Геннадия?

Я посмотрел на него.

— Возможно.

— Тогда — ты с ним сам разберёшься. Я не лезу.

— Спасибо.

В субботу я думал о Пашке весь день. Видел его несколько раз — мельком, на лестнице, во дворе. Рослый, худой, с тёмной чёлкой, с угрюмым взглядом подростка. Я никогда не разговаривал с ним больше, чем «здравствуй».

Геннадий — да. С Геннадием я говорил часто, особенно с тех пор, как он перестал пить. Они начали восстанавливать отношения — Нина Васильевна об этом говорила. Каток, рыбалка вместе. Это было хрупко, новое.

Если Пашка в банде — это сломает всё. Геннадий снова сорвётся. Я знал — по своей жизни, по таким же случаям.

Вечером я вышел во двор. Пашка был там — сидел на скамейке у подъезда, курил. Зимой, без шапки.

Я подошёл.

— Привет.

Он поднял глаза. Кивнул.

— Холодно.

— Ничего.

Сидел молча. Я тоже сел рядом — на другой край скамейки.

— Курить вредно, — сказал я.

— Знаю.

Молчание.

— Пашка. Школу заканчиваешь?

— В мае.

— Что дальше?

— Не знаю.

— Отец говорит — техникум.

— Отец всё говорит. Мне не туда.

— А куда тебе?

Он посмотрел на меня. Угрюмо.

— Не знаю. Куда-то — не сюда.

— В армию?

— Может быть.

Он погасил папиросу о скамейку. Встал.

— Пойду.

— Пашка.

— Что?

Я смотрел на него. Хотел сказать что-то — но не нашёл слов. Просто:

— Береги себя.

Он усмехнулся.

— Хорошо.

Ушёл в подъезд.

Я остался на скамейке. Сидел минуту.

Потом — пошёл к Геннадию.

Я постучал в его комнату. Геннадий открыл — в свитере, с книгой в руке. Удивился.

— Алёша?

— Можно поговорить?

— Заходи.

Комната у него была маленькая, проходная — он тут жил один с тех пор, как Тамара ушла лет пять назад. Кровать, шкаф, стол, две полки с книгами. Чисто, аккуратно.

Я сел на стул. Он — на кровать.

— Геннадий.

— Слушаю.

— Это — серьёзный разговор. И — может быть тяжёлый.

— Понимаю.

Я подумал, как сказать. Решил — прямо.

— У меня в работе сейчас — серия угонов мотоциклов в Заречном. Молодёжная банда. Один из информаторов сегодня сказал — у банды есть «новый», молодой парень, лет шестнадцати. Имя пока не названо. Я подумал — спросить вас.

Геннадий смотрел на меня. Лицо не двигалось.

— Пашка?

— Я не знаю. Возможно. Хочу узнать у вас.

Он закрыл глаза. Долго сидел так. Потом открыл.

— Алёша, — сказал он тихо. — Я думал, что ошибаюсь.

— В чём?

— В нём. Последние два месяца — он стал поздно приходить. Иногда — с деньгами в кармане. Я спрашивал — где? Он говорил — друг дал, на временно. Я не лез. Хотел — верить.

— И?

— Сейчас понимаю — нет. Это — банда. Я знаю эту компанию. Сорокин — Жгут — он у нас в подъезде вырос, я его знаю с детства. Плохой парень. Сидел уже. Если Пашка с ним — это вопрос времени, когда тоже сядет.

Я молчал. Геннадий смотрел в стену.

— Алёша. Я не пил полгода. Сейчас — хочется так, как никогда. Мне нужно — что-нибудь делать, иначе я сорвусь.

— Не срывайтесь.

— Алёша. Скажите мне — что делать.

Я подумал.

— Геннадий. Слушайте. У меня есть план.

— Слушаю.

— Завтра — я сам поговорю с Пашкой. Не как мент — как сосед. Узнаю — действительно ли он там. Если да — у меня будет один шанс его вытащить, до того как Горелов и я возьмём банду.

— Какой шанс?

— Я закрою глаза на один эпизод. Если Пашка завязывает — я его не оформляю. Это нарушение для меня. Но — если он завяжет, отойдёт от компании, не пойдёт с ними дальше — я закрою глаза. Один раз.

Геннадий смотрел на меня.

— Это — ваш риск.

— Мой риск.

— Вы — для нас?

— Для Пашки. Чтобы не сел в шестнадцать.

Геннадий молчал минуту. Потом кивнул.

— Спасибо, Алёша.

— Не благодарите. Сначала — поговорю с ним.

— Когда?

— Завтра. Утром. Скажите ему — соседушка хочет с ним поговорить. Серьёзно. Чтоб пришёл в мою комнату в десять.

— Скажу.

— И — Геннадий. Не пейте сегодня. Прошу.

— Не буду.

Я вышел из его комнаты.

В воскресенье в десять Пашка постучал в мою дверь.

Я открыл. Он стоял — в свитере, в спортивных штанах, с угрюмым лицом, как всегда. Но — настороженный. Понял, что отец говорил серьёзно.

— Зайди.

Он зашёл. Я закрыл дверь.

Сел за стол, показал ему — «садись напротив». Он сел.

— Курить будешь?

— Нет.

Молчали. Он смотрел в стол.

— Пашка. Я знаю, что ты в банде Жгута.

Он замер. Поднял глаза.

— Кто сказал?

— Не важно. Я знаю. Скупщик ваш сдал. У меня — имена твоих друзей: Костыль, Жбан, Тимка. И «новый, шестнадцать лет, недавно прибился». Это — ты.

Он молчал.

— Сколько эпизодов на тебе?

— Один, — сказал он тихо.

— Один?

— Я был на одном — с ними. Они угоняли, я стоял рядом, на дозоре. Запчасти не носил, денег не получил. Жгут сказал — следующий раз получишь. Я — не пошёл.

— Когда был?

— На прошлой неделе, в среду.

— И больше — нет?

— Больше — нет.

— Почему не пошёл?

Он посмотрел в сторону.

— Думал. Дома — отец, последние месяцы — нормально живёт, не пьёт. Я с ним стал ходить — на каток, разговаривать. Если меня посадят — он сорвётся. Это я знаю.

Я смотрел на него. Это говорил мальчишка — не мужчина, не вор. Мальчишка.

— Пашка.

— Что?

— У тебя — один эпизод. Доказать его — у меня сложнее, чем эпизоды Жгута и других. На допросе скупщик не назвал тебя по имени — только «новый, не знаю». Если ты — отойдёшь сейчас, не пойдёшь с ними, я могу закрыть глаза. Один раз. На тебя.

Он смотрел на меня. Глаза начали блестеть — не плакать ещё, но близко.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Но условия — жёсткие. Первое — с компанией завязываешь. Сегодня. Не приходишь к ним, не отвечаешь на звонок, не идёшь на их встречи. Если позвонят — скажешь «больше не могу, мать узнала, отец прибьёт».

— Понятно.

— Второе — об этом — никому. Ни матери, ни друзьям, ни Жгуту. Только отец знает, и я. Если хоть кто-то ещё узнает — я не смогу тебя защитить. Я нарушаю служебный долг — и если это всплывёт, у меня будут проблемы.

— Никому.

— Третье — ты идёшь учиться. Куда — твой выбор, но идёшь. Не сидишь дома. Техникум, профучилище, армия — куда угодно, но в марте определись.

— Понял.

— Четвёртое — если я узнаю, что ты ещё раз связался с такими — оформляю по всем эпизодам. И этому, и тем, что ты не делал. Это будет жёстко.

Он смотрел на меня. Кивнул.

— Не свяжусь.

— Точно?

— Точно.

— Поклянись.

Он молчал секунду. Потом тихо:

— Клянусь. Матерью.

— Хорошо.

Молчали.

— Пашка. Пойди сейчас к отцу. Скажи ему — что говорил со мной, что обещал. Без подробностей. Скажи: «соседушка дал шанс, я взял». Этого достаточно.

— Скажу.

— И — Пашка.

— Что?

— Это — большой подарок, который ты получил. Не каждому в твоём возрасте такой даётся. Не растрать.

— Не растрачу.

Он встал. Стоял минуту, не зная что сказать. Потом тихо:

— Спасибо.

— Иди.

Он вышел. Я остался сидеть за столом.

В понедельник я работал с Гореловым по делу. Севастьянов сообщил — Жгут с компанией собираются ночью, в среду шестого, на угон пятого мотоцикла. Уже выбрали жертву. Севастьянов — будет дома, ждёт запчасти.

Мы планировали — засаду в среду ночью.

Во вторник пришла информация от Хоря — Чуня снова появился в Краснозаводске. Ездит по тем же бывшим связям Громова. Видимо, продолжает работу, начатую в декабре.

— Брать? — спросил Горелов.

Я подумал. Решил — нет.

— Не брать. Он — мелочь. Возьмём — получим только его. Если оставим под наблюдением — может вывести на следующее звено.

— Согласен.

— Передам Зимину через Валю — пусть он решает, как с ним поступить.

— Хорошо.

Я написал короткую записку. Без имён — только: «Чуня в городе, продолжает». Запечатал. В обед зашёл к Вале — отдал. Она кивнула, спрятала в карман.

— Передам.

— Спасибо, Валя.

В среду шестого февраля ночью мы взяли банду.

Засаду организовал Горелов — у дома потенциальной жертвы, в Заречном. Я был в группе — двое со мной и постовой. Жгут пришёл с двумя — Костылем и Жбаном. Тимка с ними не пошёл — заболел. «Нового» — Пашки — тоже не было.

Пацаны начали возиться у мотоцикла на улице. Жгут — за рулём, заводил. Костыль — открывал замок цепи. Жбан — стоял на дозоре.

Мы вышли из засады. Три человека. Жбан крикнул — «менты!». Жгут попытался уехать — не успел, мотоцикл не завёлся. Костыль побежал — его взяли через пятьдесят метров.

Через двадцать минут все трое — в наших руках. Никто не сопротивлялся всерьёз — Жгут пытался ударить, но Горелов перехватил.

В отделе оформили. Жгут молчал. Костыль и Жбан — заговорили. Назвали схему, скупщика, эпизоды. Подтвердили — вчетвером. Без «нового».

— А кто пятый? — спросил Горелов на допросе. — Севастьянов сказал — «новый, шестнадцать лет».

Костыль пожал плечами.

— Был один. На прошлой неделе. Один раз. Парень с нашего района. Передумал, не пошёл больше.

— Имя?

— Не помню.

— Кличка?

— Не было клички. Просто — пацан.

Горелов посмотрел на меня — мельком. Я не дрогнул.

— Хорошо. Один раз — без клички — отдельно искать не будем, — сказал Горелов. — Главное — главную банду взяли.

Костыль пожал плечом.

— Как хотите.

В четверг и пятницу мы оформляли дело. Всё прошло чисто. Никакого «нового шестнадцатилетнего» в материалах не появилось.

В пятницу вечером, когда выходили из отдела, Горелов сказал тихо:

— Алёша.

— Что?

— Ты в форме. Что бы ты ни сделал — это твоё дело, я не лезу. Но — будь осторожен. Один раз — можно. Регулярно — нельзя.

Я посмотрел на него.

— Один раз.

— Хорошо.

Мы шли к остановке. Снег под ногами скрипел. Молчали.

В субботу я сидел дома. Открыл матрас — достал папку Митрича. Положил на стол.

Сидел, смотрел.

В этой папке — протокол вскрытия Воронова Алексея Михайловича. Девятнадцатый год его жизни закончился в Москве, на заводе имени Орджоникидзе, семнадцатого марта семьдесят пятого года. Внутренний врач написал — удушение. Внешний акт — несчастный случай. Кто-то заменил.

Кому показать первой? Я думал об этом всю неделю.

Ирина — она увидит юридическую сторону, скажет «материал для дела». Это правильно — но это не главное в папке.

Митрич — он передал её. Он знает, что в ней. С ним нужно поговорить о другом — где он взял.

Зимин — скорее всего, он уже знает. Или — не знает, но узнает быстро. Показывать ему смысла нет.

Никому. Сначала — самому пожить с этим. Понять.

Я закрыл папку. Спрятал в тетрадь. Тетрадь — под матрас.

Сел.

Воронов А. М. был — реальный человек. Девятнадцать лет, рабочий завода. Я ничего о нём не знал — кроме фамилии и даты смерти. Сейчас — знаю чуть больше. Его — задушили. Кто-то — подменил протокол. Это значит — это было организовано. Не случайная драка, не пьяная разборка.

Двадцатидвухлетний рабочий — что он мог знать или видеть? Что-то — на заводе. Может быть — про схему. Завод имени Орджоникидзе в Москве — производит оборонное оборудование. Возможно — туда же тянулась связь, что и через Громова в Краснозаводске. Если так — Воронов А. М. видел что-то, и его убрали.

И — я живу в его теле. Сначала — случайно. Сейчас — уже не случайно. Я начал работу, которую не закончил он. Может быть — его последняя мысль перед смертью была: «как жалко, что не успею всё рассказать». А — я успеваю.

Это была странная мысль. Не утешительная — но какая-то. Связь через тело, которое я не выбирал.

Я лёг на кровать. Лежал, смотрел в потолок.

Завтра — воскресенье. У Ирины. Может быть — расскажу про папку. Или — нет.

В воскресенье я был у Ирины.

Она готовила ужин. Я сидел на кухне, наблюдал. Она резала овощи, ставила воду на плиту. В уютном свитере, волосы распущены, как дома.

— Алексей.

— М?

— Ты уже неделю — не здесь.

— В смысле?

— Думаешь о чём-то. Молчишь больше.

Я смотрел на неё. Решил.

— Ира.

— Что?

— Я тебе кое-что покажу. После ужина. В другой раз я бы не стал — но хочу, чтобы ты знала.

Она посмотрела на меня.

— Хорошо.

Мы поужинали. Молча, спокойно. Потом помыли посуду. Потом я сказал:

— Подожди.

Я пошёл в прихожую. В кармане пальто лежала папка — я её взял с собой, в свернутом виде. Принёс в комнату, положил на стол.

Ирина села на диван. Я — рядом.

— Что это?

— Папка из Москвы. Получил в среду на прошлой неделе. Через Митрича.

— Митрича?

— Старый сосед. У него — связи в МУРе. Через своих — достал.

Я открыл первый лист. Она наклонилась, читала. Долго.

Потом — посмотрела на меня.

— Воронов А. М. Это — твой родственник?

Я подумал. Решил — наполовину правду.

— Это — человек, чья смерть имеет отношение к моему делу. К Громову, к Терентьеву. Воронов А. М. работал на московском заводе. В семьдесят пятом — нашёл что-то. Его убрали. Подменили протокол вскрытия.

Она перечитала листок. Изучала.

— Удушение.

— Да.

— И — внешний акт говорит «несчастный случай».

— Да.

— Это уже доказано документально?

— Это — копия внутреннего протокола, который был в архиве МУРа. Внешний акт — лежит в архиве завода и в загсе.

— Если поднять оба и сравнить — дело откроется.

— Да.

— Алексей. Это — серьёзно. Это — не один эпизод, а схема. Москва. Здесь — давление на нашу прокуратуру. В Ленинграде — Алексеев. И — этот Воронов А. М. пятилетней давности. Это — целая сеть.

— Знаю.

— Что ты с папкой будешь делать?

— Хочу — поднять дело Воронова А. М. в Москве. Через прокуратуру. Через Зимина — проще, через тебя — медленнее, но чище.

Она задумалась.

— Через прокуратуру — это запрос в Московскую прокуратуру. Долго, бюрократично. Они могут отказать — «дело давно закрыто, оснований возобновлять нет».

— А Зимин?

— Зимин — быстрее, но непонятно. Я бы не стала ему всё показывать. Что он сделает с материалом — мы не знаем.

— Согласен.

Молчали.

— Алексей. У меня предложение. Я через мою однокурсницу из Москвы — она работает в прокуратуре района. Я ей напишу неофициально, попрошу проверить — есть ли в архиве следы дела Воронова А. М. Если есть — она сообщит, есть ли возможность возобновления. Это — медленнее, но безопаснее.

— Хорошо.

— Когда пишу?

— На этой неделе.

— Сделаю.

Я кивнул. Закрыл папку, отложил.

Мы сидели на диване. Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Этот Воронов А. М. — он тебе чем-то близок?

Я подумал. Сказал:

— Странно — да. Я узнал о нём недавно — но мне кажется, я ему обязан. Закрыть его дело. Узнать, кто его убил. Это — стало личным.

— Это — нормально. В нашей работе так бывает.

— Да.

Она положила руку мне на колено. Не говорила. Просто — была рядом.

Это было — то, что мне нужно. Не слова. Присутствие.

В понедельник одиннадцатого февраля Геннадий пришёл ко мне вечером. Без стука — постучал, я открыл. С бутылкой в руке. Не водки — наливки. Той самой, которая стояла у Нины Васильевны на полке.

— Алёша.

— Заходите.

Он зашёл. Поставил бутылку на стол. Сел.

Долго не говорил.

— Спасибо, — сказал наконец.

— Не за что.

— Очень за что. Пашка — другой стал. Не пьёт, не курит, ходит с книгами. На прошлой неделе сказал — буду в техникум поступать. По электротехнике, как я хотел.

— Хорошо.

— Алёша. Я знаю — ты мне жизнь сберёг. И ему. Это — больше, чем работа.

Я молчал.

— Налью? — спросил он.

— Нальёте.

Он налил. По рюмке.

— Не за бутылку, — сказал он. — За то, что Пашка живёт.

— За Пашку.

Выпили. Сидели, молчали.

— Геннадий.

— Что?

— Не пейте.

— Не буду. Это — единственная сегодня.

— Хорошо.

Он встал.

— Я пошёл. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он вышел.

Во вторник двенадцатого утром Нина Васильевна постучала в мою дверь. Это было — редкость. Обычно мы пересекались на кухне.

— Заходите.

Она зашла. Постояла у двери. Я сел за стол, она — на кровать.

— Алёша.

— Да?

— Геннадий мне сказал — спасибо тебе. Я не спрашиваю за что. Просто — молодец.

Я смотрел на неё.

— Нина Васильевна.

— М?

— Это — нарушение. Я закрыл глаза на одно. Если бы Горелов узнал прямо — он бы мог взять с меня объяснительную.

— Я не спрашиваю — что и как. Я знаю — ты сделал правильно. Это видно по Пашке — он другой стал. Это видно по Геннадию — он не пьёт. Это — твоё. Молодец.

Она встала.

— Иди работай. Не опаздывай.

Она вышла.

Я сидел за столом. Достал папку из тетради под матрасом. Положил на стол.

Воронов А. М. Девятнадцать лет. Завод Орджоникидзе. Удушен. Подменили протокол.

Я закрыл папку, спрятал обратно.

Жизнь в Краснозаводске продолжалась. Одно дело — закрыто, другое — впереди. Пашка спасён. Геннадий держится. Нина Васильевна — рядом. Ирина — со мной. Горелов — в команде. Нечаев — мягко прикрывает. Хорь — на станции. Валя — с письмами. Митрич — со своими каналами.

И — папка под матрасом. С протоколом вскрытия человека, в чьём теле я живу.

Я надел пальто, шапку, сапоги. Вышел на улицу.

Февральский мороз — двадцать. Снег под ногами скрипит. До отдела — пешком, двадцать минут.

Я шёл — в ритме, который стал привычным.

Мой город. Моя жизнь. Чужая, неожиданная — но уже моя.

В среду тринадцатого февраля я пошёл к Митричу.

С утра. Ещё до отдела. Папку — в портфеле, под рукой. Я держал её при себе с того дня, как получил, не выпускал из коммуналки только под матрас. Сейчас — взял с собой.

Митрич сидел в каморке во дворе ЖЭКа. Топил печку. Один. Когда я вошёл — поднял голову, не удивился. Он, видимо, ждал.

— Воронов.

— Митрич.

Я снял пальто, сел на табуретку. Он налил чай — мне и себе. Молча. Потом поставил кружку, посмотрел.

— Получил папку?

— Получил.

— Прочитал?

— Прочитал.

— И?

Я смотрел на него. Взвешивал.

— Митрич. Откуда?

Он отпил чай. Помолчал.

— У меня — старый товарищ в Москве. Стрельцов Семён Андреевич. Мы с ним служили вместе после войны, в МУРе. Я в Москве проработал с сорок седьмого по шестьдесят третий — помощником опера, потом опером. Потом перевёлся сюда — мать болела, надо было ближе. С Семёном — связь не потерял. Письмами, иногда звонками.

— Он сейчас в МУРе?

— На пенсии. С семьдесят пятого. Но — после пенсии работал в архиве МУРа сторожем-смотрителем. Лет пять. Сейчас уж не работает — здоровье. Но архив — знает наизусть.

— Дело Воронова Алексея Михайловича — он помнит?

— Помнит. Сам мне сказал — когда я ему написал в декабре, перед твоим возвращением.

— Декабре?

Митрич посмотрел на меня прямо.

— Алексей. Я тебе кое-что скажу — что не сказал раньше.

— Слушаю.

— Когда ты пришёл к нам в отдел в сентябре — приехал, как мне говорили, из Москвы — я тебя в первый же день увидел. На лестнице. Подумал — лицо знакомое. Не сразу — не сразу понял, где видел. А потом — через неделю, может, две — вспомнил. У меня дома, на старой полке, лежит фотография. С похорон. Я ездил в Москву в семьдесят пятом — мать у меня там умерла, не та, родная мать. Тётка, которая меня вырастила после войны. На похоронах — был молодой человек. Дальний родственник Семёна, через какие-то связи. Звали — Воронов Алексей. Я с ним поговорил коротко.

Я смотрел на него, не двигаясь.

— Это был — он. Тот, чья смерть в папке.

— Возможно. Я не уверен — это было давно, я плохо запомнил лицо. Но фамилия совпала. И — лет тогда ему было — около двадцати двух. Жил в Москве, работал на заводе. Как в твоей справке.

— Что вы с ним говорили?

— Ничего особенного. Я ему рассказал — что краснозаводский. Он сказал — «я тоже, оттуда родом». Сказал, что в Москву уехал в семьдесят третьем, до этого работал на заводе Савченко. У нас. В техническом отделе чертёжником.

Я замер.

— На заводе Савченко?

— Да.

— Под Ильиным?

— Не помню. Возможно. Он не уточнял. Я не запомнил.

Я смотрел на Митрича.

— Митрич.

— Что?

— Это — большое. Это — связь, прямая. Воронов А. М. — был краснозаводским. Работал на заводе «Красный металлург». Уехал в Москву. Через два года — убит.

— Я знаю. Я об этом думал последние месяцы.

— И — папку запросили вы у Стрельцова?

— Да. В декабре. Когда увидел тебя в форме, услышал, что ты Громова раскручиваешь, понял — ты в этом деле уже глубоко. Я подумал — нужно тебе знать. Не сразу — после Ленинграда. Когда вернёшься.

— Почему не сразу?

— Алексей. — Он отпил чай. — Я — старый. Я видел много. Если бы я тебе в сентябре подсунул папку — ты бы запутался. Тогда ты ещё не знал, во что ввязываешься. Сейчас — знаешь. Сейчас — папка ляжет туда, где ей место: в общую картину.

Я молчал.

— Митрич.

— Что?

— Вы понимаете, что эта папка значит для меня лично?

Он посмотрел на меня. Долго.

— Я не знаю, кто ты, Алексей. Когда я тебя увидел в сентябре — я подумал, что обознался. Похож, но не он. Но — потом — ты что-то слишком взрослый для опера, который только что закончил школу милиции. Ты — взрослый внутри. Я это вижу. Но — кто ты на самом деле, я не знаю. И — не спрашиваю.

— А если бы спросили?

— Я бы не получил ответ, который меня бы устроил. Поэтому — не спрашиваю. Я — на твоей стороне. Этого достаточно.

Я смотрел на него. В груди что-то сжалось — впервые за несколько месяцев. Митрич знал больше, чем кто-либо. И — молчал. И — помогал.

— Митрич. Спасибо.

— Не за что.

Мы пили чай. Молчали.

— Семён, — сказал я. — Ваш Стрельцов. Если будет нужно — могу к нему обратиться?

— Можно. Через меня — лучше. Он осторожный, по новым людям не говорит. Я ему напишу, если что.

— Напишите.

— Когда?

— Если поеду в Саратов — попрошу заехать в Москву на обратном пути. Поговорю с ним.

— Тогда — напишу за неделю до твоей поездки.

— Хорошо.

Я посидел ещё минуту. Потом встал.

— Митрич.

— Что?

— Вы — большой человек.

— Старый человек, Алексей. Это разное.

Я улыбнулся. Он тоже — углом рта.

Я вышел.

В отделе я был к десяти. Рассказал Горелову — про Митрича, Стрельцова, связь Воронова А. М. с заводом Савченко.

Горелов слушал. Когда я закончил, сказал:

— Ильин. Под Ильиным. Если так — мы можем проверить через личные дела завода. Я знаю человека в кадрах. Подниму карточку Воронова А. М. за семьдесят первый — семьдесят третий годы.

— Сделаешь?

— Сегодня же.

К обеду Горелов пришёл с папкой.

— Воронов Алексей Михайлович, — сказал он. — Год рождения тысяча девятьсот пятьдесят третий. На завод Савченко принят первого сентября семьдесят первого года, после окончания школы под Энгельсом, Саратовская область. Должность — чертёжник в техническом отделе. Начальник — Ильин Сергей Михайлович. Уволен в феврале семьдесят третьего по собственному желанию, в связи с переездом в Москву.

— Связи с Громовым в личном деле?

— Нет. Громов в это время был директором, но Воронов А. М. — мелкая сошка, чертёжник, под Ильиным. Прямого контакта — не было.

— А с Потаповым?

— Потапов в семьдесят первом — семьдесят третьем работал в том же техническом отделе, но в другом подразделении. Возможно — пересекались по работе.

Я смотрел на личное дело. Фотография — паспортная, восемнадцати лет. Молодой парень с короткой стрижкой, серьёзным лицом. Я смотрел в это лицо и видел — себя. Ну, не точно себя. Похоже на меня в этом возрасте — но другие глаза, другие черты. Это было чьё-то лицо. Реальное. Жившее.

— Юр.

— Что?

— Это — он. Тот, в чьём теле я живу.

Горелов посмотрел на меня. Я понял — сказал больше, чем хотел.

Он промолчал секунду. Потом кивнул.

— Я понимаю.

— Понимаешь?

— Алёша. Я не идиот. Шесть месяцев работаю с тобой бок о бок. Ты — не тот, кем кажешься. Я не знаю, что именно — но что-то здесь не так. Иногда ты говоришь про старые фильмы, которые ещё не вышли. Иногда — про вещи, о которых молодой опер из Москвы знать не должен. Иногда — у тебя в глазах усталость, какой у двадцатишестилетнего не бывает.

Я молчал.

— Я не спрашиваю, — сказал Горелов. — Митрич мне как-то сказал: «не спрашивай у Воронова, что и как». Я и не спрашиваю. Просто — знай, что я вижу.

— Юр.

— Что?

— Я не могу объяснить.

— Я знаю. Не объясняй.

Мы помолчали.

— Юр. Спасибо.

— Алёша. Хватит уже благодарить. Работаем.

Вечером я был у Вали-почтальонши.

Она открыла, увидела меня, обрадовалась.

— Алёша! Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Барсик — на стуле, как всегда. Поднял голову, опустил.

— Чай?

— Чай. И — у меня вопрос.

— Серьёзный?

— Серьёзный.

Она поставила чайник. Села напротив.

— Слушаю.

— Валя. Воронов Алексей Михайлович. Жил в Краснозаводске с семьдесят первого по семьдесят третий. Работал на заводе Савченко. Молодой парень, тогда — лет восемнадцать-двадцать. Помните?

Она задумалась.

— Воронов. Воронов. — Перебирала в памяти. — Молодой парень… Я тогда работала на Привокзальной — там много барачных, общежитий. Заводских жильцов было много. Воронов?

— Чертёжник на Савченко. Жил, наверное, в общежитии или снимал угол.

— Помню одного. — Она кивнула. — Высокий, худой. Письма получал — много. Из Саратова — от женщины, я про неё тебе говорила. Лидия.

— Точно — он?

— Возможно. Имя я тогда не запомнила — на фамилию работаю, а в семьдесят третьем фамилии было много. Но — высокий, худой, в очках, был такой. Письма — регулярно, раз в неделю иногда.

— До отъезда в Москву?

— До. Потом — переехал куда-то, я перестала видеть.

— А после отъезда — приходили на его старый адрес письма?

Она задумалась.

— Да. Несколько раз. Возвращались отправителю — «адресат выбыл». Потом — прекратились.

— Когда последний раз?

— Не помню точно. В семьдесят четвёртом, кажется, ещё были. В семьдесят пятом — нет.

— Имена-фамилии отправителя?

— Той же — Лидии. Из Саратова.

Я записал.

— Валя. У вас — хорошая память.

— На имена и письма — да. Это моя работа.

Я кивнул. Помолчал.

— Валя. Я — хочу проверить через вас одну вещь. Если можно.

— Что?

— Есть письмо от двадцать восьмого февраля семьдесят пятого года. Из Москвы — в Саратов. От Воронова Алексея Михайловича — Лидии. Можно ли через ваши связи в почте — выяснить, дошло ли оно адресату?

Она думала.

— Это сложно. Старые письма — четыре года назад. Документация в архиве, по специальной форме можно запросить. Но — без официального запроса не дадут. По дружбе — не получится, это другие правила.

— А через прокуратуру?

— Через прокуратуру — могут.

— Хорошо. Спасибо, Валя.

Она кивнула.

— Алёша.

— Что?

— Ты этого Воронова — знал?

Я подумал. Сказал:

— Дальний родственник.

— Понятно.

Она не давила. Налила ещё чаю.

На следующий день я был у Ирины. Снова в её квартире, после работы. Я принёс ей всё, что узнал — про Стрельцова, про связь Воронова А. М. с заводом Савченко, про Ильина, про Лидию.

Она слушала, записывала. Когда я закончил, сказала:

— Запрос в Саратов отправлен. Через мою однокурсницу — Татьяну Маркову, она в районной прокуратуре. Просила — найти Лидию, имя по записям отправителя. Пока ответа нет, но — это будет.

— А запрос про Воронова А. М. в Москве?

— Тоже отправила. Через её канал. Спросила — не выявлено ли в архивах связей дела Воронова А. М. с делом Потапова. Результат жду к концу февраля.

— Хорошо.

— Алексей. — Она посмотрела на меня. — Если связь выявится — это значит, что Воронов А. М. был частью схемы. Жертвой той же сети, против которой мы работаем.

— Знаю.

— И — если так — это значит, что Громов и Ставровский знают, кто Воронов А. М. был.

— Знают.

— И — у нас есть опер с такой же фамилией в их городе.

Она остановилась. Смотрела на меня.

— Алексей. Ты понимаешь, что они могут начать тебя проверять?

— Понимаю.

— И — что найдут совпадения.

— Возможно.

— И — что подумают?

Я смотрел на неё.

— Подумают, что я — то ли его родственник, то ли продолжатель. И — возьмут меня под прицел.

— Уже взяли. По делу Потапова. Но — фамилия может усилить.

— Знаю.

Она помолчала.

— Алексей.

— Что?

— Это — твоё имя? Воронов Алексей Михайлович?

— Это — моё имя.

— Совпадение?

Я смотрел на неё. Долго.

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Нет.

Она смотрела на меня. Долго.

— Алексей. Я не понимаю — что ты от меня скрываешь. Но — я вижу, что что-то есть. Я не давлю — но мне нужно знать одну вещь.

— Какую?

— Ты — на нашей стороне? Или на их?

Я смотрел на неё. Мог сказать — да, на нашей. Мог сказать что угодно. Но — сказал:

— Я не знаю до конца, кто я. Но — я работаю против Терентьева, против Ставровского, против всей этой сети. Это — точно. Это — моё.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Этого мне достаточно.

— Ира.

— Что?

— Я не могу больше сказать.

— Не нужно.

Она встала, подошла, обняла меня. Я обнял в ответ. Мы стояли долго — не двигаясь. Я думал — она знает, что я что-то скрываю. Не знает что. Но — приняла. Без условий.

Это было — больше, чем я заслуживал. Но — я взял.

Конец февраля прошёл в работе.

Я делал текущую рутину — оформлял протоколы, ездил с Гореловым по мелким делам. Параллельно — ждал ответа из Саратова и из Москвы.

Двадцать шестого февраля Ирина получила первый ответ — из Саратова. Татьяна Маркова сообщала: Лидия найдена. Имя — Лидия Сергеевна Романова. Пятьдесят пять лет. Работает в библиотеке имени Чернышевского. Не замужем, без детей. Прописка в Саратове, Кировский район. Согласна разговаривать с представителем краснозаводской милиции.

— Едешь, — сказала Ирина.

— Еду. Когда оформлять?

— Я подготовлю командировочное на следующей неделе. Обоснование — свидетельские показания по делу Потапова. Оформлю в субботу.

— Хорошо.

В понедельник второго марта пришёл второй ответ — из Москвы. Татьяна писала: связь Воронова А. М. с делом Потапова в архивных записях — не зафиксирована. Дело Воронова А. М. закрыто как несчастный случай. Архив доступен по специальному запросу с обоснованием.

— Это — формальный отказ, — сказала Ирина. — Они не хотят без серьёзного обоснования открывать архив. Если я запрошу через прокуратуру района — могут отказать. Если через область — это уже большая процедура, и прокурор области вполне может закрыть.

— А если через Татьяну — официально?

— Татьяна — районный, она не может запрашивать московский архив МУРа. Это уровень области, минимум.

— Тогда — через Семёна Стрельцова?

— Через него — ты получишь устные сведения. Не документы. Но — для оперативной работы это иногда важнее.

— Понял.

Я подумал.

— Ира.

— М?

— Поеду через Москву. По дороге в Саратов. Заеду к Стрельцову на день.

— Это — уход в сторону.

— Знаю. Но — там ключ.

— Хорошо. Оформлю — поезд в Саратов с заездом в Москву.

— Спасибо.

В понедельник второго марта вечером я зашёл к Митричу. Сказал — еду в Саратов через неделю, заеду в Москву к Стрельцову.

Митрич кивнул.

— Напишу ему завтра. Адрес — Зюзино, Перекопская улица, дом восемь, квартира двадцать три. Стрельцов Семён Андреевич. Звонок — на табличке.

— Запомнил.

— Он строгий. Не торопись с ним. Сначала — представьтесь, передайте от меня привет. Потом — спрашивайте по делу. Он расскажет — что помнит.

— Хорошо.

— И — Алексей.

— Что?

— Семён может не всё знать. Не давите.

— Не буду.

В воскресенье восьмого марта я был у Ирины с тюльпанами. Десять штук — красные, через знакомого Митрича. В Краснозаводске тюльпаны в марте — это редкость.

Она открыла, увидела цветы, замерла.

— Алексей.

— С праздником.

Она взяла тюльпаны. Смотрела в них — не на меня. Долго.

Потом поставила на стол. Подняла глаза.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сидели на кухне. Ужин она приготовила простой — суп, картошка с грибами, компот. Как всегда.

— Едешь во вторник?

— Да. На неделю. С пересадкой в Москве.

— Будь осторожен.

— Буду.

— Алексей.

— Что?

— Я — за тебя боюсь.

Я смотрел на неё.

— Знаю.

— Не «знаю». Вижу. Но — боюсь больше, чем раньше. С этой папкой — больше.

— Я тоже.

— Тогда — если что-то пойдёт не так — позвони мне. Не ему — мне. Я приеду.

— Хорошо.

Она помолчала.

— И — Алексей. Я тебе кое-что скажу — что не говорила раньше.

— Слушаю.

— Я тебя люблю.

Я смотрел на неё.

— Ира.

— Не отвечай. Я не для ответа сказала. Я просто — чтобы знал.

Я кивнул.

Подумал. Потом сказал:

— И я тебя.

Она кивнула. На лице — что-то сдвинулось, тёплое.

Она встала, подошла, села рядом. Я обнял её. Так и сидели — долго, молча.

Утром понедельника девятого марта я отнёс тюльпаны Нине Васильевне — отдельный букет, пять штук. Она сидела на кухне с чаем. Увидела цветы — растерялась.

— Ох, Алёша.

— С праздником.

Она взяла букет — осторожно. Поставила в банку — у нас не было вазы. Долго смотрела.

— Лет двадцать таких не получала.

— А когда последний раз?

— В шестидесятом — Петя в командировку улетел, прилетел восьмого, привёз тюльпаны. Я сейчас вспомнила.

Я смотрел на неё. Она — на цветы.

— Спасибо, Алёша.

— Не за что.

Она помолчала.

— Алёша.

— Что?

— Ты сегодня — хороший подарок мне. И — ты сам. Каждый день. Пятый месяц живёшь — я тебя видела всегда.

— Спасибо.

— Ты — как сын мне стал. — Она посмотрела на меня. — Если ничего страшного с тобой не случится — будешь сын мне. Можно?

Я кивнул. Не сразу нашёл слова.

— Можно.

— Хорошо.

Во вторник десятого марта я был в отделе. Заканчивал бумаги перед поездкой. Горелов сидел напротив, тоже работал.

К обеду — Маша-машинистка зашла:

— Воронов. Тебе письмо. Из Ленинграда.

— Через дежурного?

— Просто пришло утром. Без обратного адреса.

Я взял конверт. Знакомый штемпель — Ленинград. Знакомый почерк — Бобин. Чёткий, аккуратный.

Открыл. Внутри — листок.

«А. М. Передаю по линии Ферштейна, через Иосифа. Иосиф вспомнил ещё одну деталь, на которую я не обратил внимания в декабре. Перед смертью Потапова Ильин говорил Иосифу: „Молодой Воронов, чертёжник из нашего отдела, который уехал в Москву два года назад, — он знал многое. Я ему говорил всё. Сейчас он на заводе Орджоникидзе. Если я сорвусь — он будет знать, что делать“. Иосиф спрашивает: знаете ли вы про этого Воронова что-нибудь? А. Л.»

Я прочитал дважды.

Это было — подтверждение. Прямое. Ильин — наставник. Воронов А. М. — ученик. Они говорили обо всём. Когда Ильин боялся за Потапова, он сказал: «если я сорвусь, Воронов в Москве — будет знать».

И — они знали друг друга. Ильин и Воронов А. М. — не просто коллеги, а доверительная пара. Вот почему Воронов А. М. в Москве — продолжал. Вот почему его убили через четыре месяца после Потапова.

Я сидел, смотрел на листок.

Горелов посмотрел на меня.

— Что?

— Подтверждение. Воронов А. М. был учеником Ильина. Ильин ему всё рассказывал.

Я положил листок перед Гореловым. Он прочитал. Отложил.

— Алёша. Это меняет всё.

— Знаю.

— Это значит — Воронов А. М. в Москве не случайно был убит. Он продолжал работу Потапова. Систему ломал — как мог.

— Да.

— И — в его теле сейчас работаешь ты.

— Да.

Горелов посмотрел на меня. Долго.

— Это — не случайность.

— Что не случайность?

— То, что ты здесь. То, что ты Воронов. То, что ты — копаешь то же.

Я молчал.

— Алёша. Я не понимаю, как и почему. Но — я думаю, что есть смысл. Кто-то — или что-то — поставил тебя сюда, чтобы ты закончил.

— Кто?

— Не знаю. Может быть, ты сам — на каком-то уровне. Может быть — Бог. Может быть — просто — так получилось. Но — закончи.

Я кивнул.

— Закончу.

В среду одиннадцатого марта вечером я сидел дома, собирал чемодан. Завтра — в шесть утра, поезд в Москву.

Чемодан — фибровый, тот же, что в декабре. Бельё, бритва, рубашки, свитер, тёплые носки от Нины Васильевны (новые, она связала за зиму). Пироги от Вали — она напекла отдельно. Книгу — тонкая, от Бобы, для дороги.

Папку Митрича — я брал с собой. В кожаной обложке, среди бумаг. Тетрадь под матрасом — оставил.

Иконку — Нина Васильевна напомнила. Я её положил в чемодан, в платке.

— Алёша, — сказала она, увидев. — Снова через Москву?

— Снова.

— Не задерживайся там. Нехороший город.

— Не задержусь.

— Возвращайся в Краснозаводск. Это — твой дом.

— Знаю.

В одиннадцать вечера я лёг. Заснул не сразу.

Москва. Стрельцов. Архив. Воронов А. М. — мой предшественник, мой двойник, моё тело.

Завтра — еду к нему домой. К человеку, который помнит его. Который видел его лицо. Который, возможно, — последний живой свидетель его жизни до смерти.

Я закрыл глаза. Снилось — длинный коридор, в конце которого стоит молодой парень с серьёзным лицом. Высокий, худой, в очках. Он смотрит на меня — и я смотрю на него.

Я проснулся в четыре. До поезда — два часа.

В воскресенье шестнадцатого марта я был на дежурстве.

Воскресенья раз в месяц — старший по отделу остаётся, дежурный даёт ему сводку, операция в случае чего. В тот день досталось мне. Утром я приехал в семь, занял место Нечаева, разобрал бумаги. Тишина — воскресенье, хорошие люди дома.

В девять — звонок дежурного.

— Воронов, ДТП на трассе. Семнадцатый километр, пьяный водитель, столкновение с инспектором ГАИ. Пострадавший — инспектор. Везут в районную больницу.

— Инспектор живой?

— Жив. С травмами. Машина — всмятку, виновник в милицию доставлен, наркоманский ли пьян — проверяем.

— Поеду на место. Кто свободен?

— Петрухин вчера приехал из выезда, дома сегодня. Из дежурки могу одного с тобой отправить — Демин, постовой.

— Хорошо.

В девять тридцать мы выехали — я и Демин — на «уазике». За рулём — водитель отдела, Петя, молодой парень лет двадцати трёх. Не Петрухин — другой Петя.

Дорога к семнадцатому километру — обычная, через старый посёлок Заречный, потом — поле, потом — выход на трассу. К десяти были на месте.

Авария — серьёзная. Жигули виновника съехали в кювет, перевёрнуты на крышу. Машина инспектора — служебный «Москвич» — на обочине, с разбитым передом. Стекло вдребезги, водительская дверь открыта.

Инспектора уже увезли скорой. Местные — два инспектора ГАИ из соседнего поста — стояли у машин, делали разметку. Виновник — водитель Жигулей — сидел в их машине, в наручниках. Лицо в крови, но в сознании.

Я подошёл, представился. Инспекторы кивнули.

— Что есть?

— Пьян как сапожник. Дыхнул на меня — я чуть не упал. Норма превышена в три-четыре раза, могу спорить. Машина у него — без техосмотра, тормоза слабые. Ехал, видно, по встречной — куда-то в Заречный к собутыльникам.

— Инспектор как?

— Перелом ноги, сотрясение. Скорая увезла к одиннадцати, сказали — будет жить. Жена — едет.

— Документы виновника?

— Вот.

Я взял. Назаров Иван Степанович, тридцать восемь лет, водитель совхозной техники, в нашем городе на учёте уже за пьянство. Знакомая история.

Я оформил вспомогательный протокол, помог инспекторам. К двум часам всё было закончено. Виновника увезли в местный отдел, мы с Демин поехали обратно в Краснозаводск.

К четырём мы были на полпути. Серое небо. Снег уже сходил — по обочинам тёмная земля, в полях ещё лежал, но мокрый, тяжёлый. Дорога — двухполосная, асфальт с выбоинами, узкая.

Петя за рулём — спокойный водитель, без лихачества. Демин рядом со мной на заднем сиденье, дремал.

Я смотрел в окно. Думал о всём — о Лидии, о письме Алёши, о Зимине, о Нине Васильевне. Мысли шли медленно, переплетаясь.

Мы ехали по прямой. Поворот впереди — небольшой, налево.

Из-за поворота — встречные фары. Я увидел в одно мгновение: «Волга», чёрная, на нашей стороне. Шла прямо на нас.

Времени было — секунда. Может — две.

Петя крутанул руль вправо. «Уазик» рванул в сторону, но уже было поздно — «Волга» врезалась в нас левой стороной, по касательной, но сильно. Мы влетели в кювет.

Удар. Я почувствовал, как голова пошла вперёд, потом назад — не сильно, но хватило. Стекло разлетелось — мелкими осколками. Демин вскрикнул. Петя — молчал.

Машина встала на бок, в кювете. Двигатель заглох. Тишина.

И — на долю секунды — было то самое.

Темнота.

Та же — что в той ночи на МКАДе, в две тысячи двадцать четвёртом. Та же чернота, в которой я был — между моментами. Не больно. Не страшно. Просто — вся.

И — голос. Не голос — ощущение. Возможность.

«Можешь вернуться. Сейчас. Сейчас — открыто».

Я понимал — без слов, без объяснения. Это было — то самое, что когда-то меня привело сюда. Дверь — открыта. Если шагну — окажусь обратно. В моей квартире, в две тысячи двадцать четвёртом, после МКАДа. Может — в больнице после аварии. Может — дома, как ни в чём не бывало. Не знаю.

Но — открыто.

Доля секунды.

И — в этой доле я подумал — нет.

Не «я хочу остаться». Не «я не могу уйти». Не «здесь Ирина, Нина Васильевна, Алёша».

Просто — нет. Не пойду.

Темнота — закрылась.

Я открыл глаза.

«Уазик» лежал на боку. Демин стонал рядом со мной — он упал на меня, я ему служил подушкой. Петя — спереди — был в сознании, держал руль. Он быстро отстегнулся от ремня, попытался открыть свою дверь — не получилось, заклинило.

— Воронов? — спросил он. — Живой?

— Живой.

— Демин?

— Здесь, — простонал Демин. — Рука. Кажется, вывих или перелом.

— Голова?

— Цела.

Я попытался подняться. Получилось — ушиб правый бок, нога, и голова кружилась, но подвижность была. Демин — хуже, левая рука висела как мёртвая.

— Петя, через окно?

— Через окно, я уже думал. Выламываю.

Он начал колотить по разбитому переднему стеклу — выбивая остатки. Через минуту — отверстие. Полез наружу, крикнул нам с улицы:

— Снаружи целое! Вылезайте!

Я помог Демину — он мне ответил тяжестью, я толкал его вверх. Петя подхватил с улицы. Потом — я сам, после Демина.

На улице был мороз — лёгкий, около минус пяти. Снег сходил, но в кювете — хлюпало водой. Я вылез — стоял, шатаясь.

Встречная «Волга» — в десяти метрах от нас, остановилась. Водитель её — мужик лет сорока — выбежал, бледный.

— Господи, я подумал, что вас убил! Простите! Я не справился — солнце слепило, дорога мокрая, занесло на повороте!

— Живые мы. Документы у вас есть?

— Есть, есть.

Я взял у него документы. Оформил мысленно: ДТП, виновник установлен, пострадавшие — мы трое. Затем — что-то поплыло перед глазами. Голова кружилась сильнее.

— Воронов, — сказал Петя. — Сядь. Я вызову ГАИ через первую попутку.

Я сел на обочину, на сухой пятачок земли. Демин сел рядом, держа левую руку.

К пяти приехала ГАИ — дежурный наряд, оформили нас. К шести — скорая. Меня и Демина увезли в районную больницу. Петю — отдельно, как водителя.

В травмпункте было привычно. Тот же знакомый запах хлорки. Тот же приёмный покой.

Тамара — в белом халате, с волосами, собранными под шапочку. Увидела меня — глаза расширились на секунду, потом — спокойно.

— Воронов.

— Тамара.

Она проверила меня — пульс, зрачки, головокружение, рвотные позывы. Послала на рентген — голова, спина. Демина — отдельно, к травматологу: рука у него точно была повреждена.

Через час пришли результаты: лёгкое сотрясение, ушибы рёбер — без переломов. Ничего серьёзного. Но — наблюдение, постельный режим, минимум три дня.

— Положу на ночь, — сказала Тамара. — Завтра утром если будет всё нормально — отпущу домой, на больничный. Согласен?

— Согласен.

Она проводила меня в палату — четыре кровати, сейчас три пустые, я лёг на одну. Полусумрак, тихо. Окно во двор больницы.

Тамара поправила мне подушку. Постояла секунду.

— Как жизнь?

Я смотрел на неё.

— Идёт.

— Слышала — у тебя серьёзно с одной женщиной.

— Слышала?

— Краснозаводск маленький.

— Слышала правильно.

Она кивнула. Не было в её лице обиды — только тихое согласие.

— Хорошо. Я рада за тебя.

— Спасибо, Тамара.

Она ушла. Я остался один в палате.

Лежал, смотрел в потолок. Светилось окошко в двери — из коридора, тусклый свет лампы. В коридоре кто-то ходил — медсестры на смене, тихие шаги.

Я думал.

Темнота — была. Я её узнал. Это была та же дверь, через которую я попал сюда. Открылась снова — на долю секунды.

Я — не пошёл.

Это было — выбор. Не подумаю, не взвешу. Сразу — нет.

Удивительно. Я думал об этом раньше — когда у меня было время, когда я лежал в коммуналке и мысли крутились свободно. Я думал — что бы я выбрал, если бы появилась возможность. Хотел бы я обратно? Тяжело было ответить. Иногда — казалось, что да. Иногда — нет.

Сейчас — в момент выбора — никакого взвешивания не было. Просто — нет.

Что это значит?

Значит — здесь у меня уже больше, чем там. Здесь — Ирина. Здесь — Нина Васильевна. Здесь — Горелов, Хорь, Митрич, Валя. Здесь — дело, которое я начал и не закрыл. Здесь — Алёша Воронов, который умер в моем теле и которого я обещал себе закрыть.

Там — что? Маша уже была мертва, до моего появления здесь. Зоя — мы расстались за два года до МКАДа. Работа — выжженная, с равнодушными коллегами. Друзья — да, были, но как часто я их видел? Раз в полгода, по необходимости.

Я не понимал этого до сих пор. Я думал — там моя «настоящая» жизнь. Здесь — командировка, длинная, чужая.

Теперь — наоборот. Здесь — настоящее. Там — было прошлое.

Эта мысль — была и облегчением, и тяжестью. Облегчением — потому что я нашёл свой ответ. Тяжестью — потому что прежняя жизнь, какой бы выгоревшей она ни была, всё-таки была моей. И — Маша. Маши теперь нет ни здесь, ни там. Она только в памяти.

Я закрыл глаза. Заснул.

В понедельник утром Тамара осмотрела меня снова. Сотрясение — лёгкое, голова кружилась слабее.

— Отпускаю. На больничный — две недели. Постельный режим первые три-четыре дня, потом — потихоньку. Никаких физических нагрузок.

— Понял.

— И — не пей. Это важно при сотрясении.

— Не пью почти.

— И не начни.

Меня отвезла в Краснозаводск дежурная машина. Высадили у моего дома. Я с трудом поднялся по лестнице — голова кружилась, в коммуналке тихо, никто не видел меня вошедшим. Я зашёл в свою комнату, лёг.

Через час Нина Васильевна постучала.

— Алёша? Ты дома?

— Дома.

Она зашла. Увидела меня — лежащего, бледного, с повязкой на голове.

— Господи. Что случилось?

— ДТП. Лёгкое. Сотрясение, ушибы. Тамара отпустила.

— Сейчас.

Она вышла, через десять минут вернулась — с бутылкой настойки, с горячим бульоном в чашке, с горчицей и с грелкой.

— Сядь. Поешь — полегче будет.

Я сел. Она поставила чашку — куриный бульон. Я ел медленно. Она сидела на стуле напротив, смотрела.

— Алёша.

— Что?

— Ты не первый раз.

— Что не первый раз?

— В травмпункт. Ты осенью был — после хулиганов. Зимой что-то говорил про головную боль. Сейчас — снова.

— У меня работа такая.

— Знаю. Но — береги себя.

— Берегу.

Она помолчала.

— Кто рядом ехал?

— Демин — постовой. У него рука сломана. И водитель Петя — у него в порядке всё, отделался.

— Значит, тебе повезло.

— Повезло.

Она кивнула. Поправила одеяло на мне. Встала.

— Лежи. Я Ирине позвоню — у меня в коридоре телефон, скажу.

— Спасибо.

Она вышла.

В обед Ирина пришла. В пальто, в руке — пакет с продуктами и с книгой. Села на стул у моей кровати.

— Алексей.

— Ира.

— Как?

— Лёгкое.

— Голова болит?

— Кружится. Не болит сильно.

Она подвинула стул ближе. Положила руку на моё плечо. Молчала.

— Ира.

— М?

— Прости.

— За что?

— За испуг.

— Да я знала, что ты опер. Это часть работы. Просто — не люблю.

— Никто не любит.

— Тамара — сказала, что ты в порядке?

— Сказала.

— Хорошо.

Она оставалась около часа. Я полусонный, говорил мало. Она читала вслух — взяла книгу из моей стопки, Чехова, того самого, которого Боба мне подарил. Голос её был — низкий, ровный, как у Нины Васильевны, когда та читала. Я слушал и плыл в полусне.

К двум она ушла.

— Завтра приду.

— Хорошо.

Во вторник я лежал. Спал часто. Сны были — путаные, с лицами Алёши, Ильина, Лидии, Терентьева. Просыпался — головокружение слабее, но всё ещё было.

В обед Горелов пришёл. С пакетом яблок.

— Алёша.

— Юр.

Сел у кровати. Молчал секунду.

— Я в курсе с воскресенья. Мне Нечаев позвонил. ДТП оформили — встречная «Волга», водитель пьяный, хорошо что не врезался в нас лобовой.

— Хорошо.

— Тебе — две недели больничного. Демину — три. Петя в порядке.

— Хорошо.

— Тебя кто-нибудь специально подталкивал на ту дорогу?

Я смотрел на него.

— Что?

— Я думаю — это случайность. Но — учитывая всё, что у нас сейчас, — я хочу проверить.

— Проверяй. Но — мне кажется, случайность.

— И мне. Просто — после Сторожева — я подозрительный.

Я кивнул.

— Юр.

— Что?

— На работе — что?

— Тихо. Ирина продолжает по Потапову. По Воронову А. М. — ждём ответ из Москвы. Я по Лапшину готовлю поездку — собираюсь на следующей неделе ехать в Ростов, без тебя. Согласен?

— Согласен.

— И — Чуня. Он опять появлялся. На прошлой неделе. Две встречи с какими-то людьми в кафе на Комсомольской. Хорь сообщил.

— Не брать.

— Не беру. Просто — наблюдение.

— Хорошо.

Он посидел ещё — рассказал про Аню, детей, обыкновенные новости. К трём ушёл.

В среду девятнадцатого марта Ирина пришла снова. Принесла мне книги — Бунина, Цветаеву. Положила на тумбочку.

Сидела рядом. Я был в этот день яснее — голова не кружилась, я мог сидеть.

— Лучше, — сказала она.

— Лучше.

Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Ты меня не спрашивал.

— О чём?

— Почему я одна.

Я смотрел на неё. Она смотрела в окно.

— Не моё дело было.

— Я скажу. — Она перевела взгляд на меня. — Я была замужем.

— Знал. Слышал — он умер.

— Да. — Она помолчала. — Андрей. Был врачом, хирургом. В Ростове, мы с ним там жили после распределения. Молодой — мне двадцать пять, ему двадцать восемь. Поженились в семьдесят первом, в семьдесят втором — поехали в Ростов.

— Дальше.

— В семьдесят третьем — заболел. Мне было непонятно сначала: усталость, потом боли. Поехал на обследование — рак желудка. Запущенный, операция уже не помогала.

— Сколько он жил?

— Полгода. С июня по декабрь семьдесят третьего.

— Боже.

— Да. — Она сложила руки на колени. — Я ухаживала. Не просто — потому что жена. Он был врач, и понимал, что с ним. Это было — сложнее, чем если бы не понимал. Он точно знал, в каком он положении. Это его — съедало быстрее, чем сам рак.

Я слушал. Не перебивал.

— Когда он умер — мне было двадцать семь. Я вернулась в Краснозаводск, к родителям. Мать была ещё жива — умерла потом, в семьдесят шестом. Отец — раньше, в шестьдесят восьмом. Я — устроилась в прокуратуру, через знакомых. Стала помощником. Жила одна — мать к тому времени уже плохая была, я её больше выхаживала, чем общалась.

— А после её смерти?

— Одна. Совсем одна. С семьдесят шестого по семьдесят девятый — три года. Не хотела никаких отношений. Не могла даже думать. Это было — такое выгорание, что я думала, никогда не пройдёт.

— И?

— Прошло. Не сразу. Постепенно. Сначала — стала просыпаться без тяжести в груди. Потом — стала видеть людей вокруг, не только функции, а как людей. Потом — увидела тебя, в начале лета.

Я смотрел на неё.

— Меня?

— Тебя. Когда ты пришёл в прокуратуру первый раз — по Громову. Я тогда ещё не знала, что что-то будет. Просто — заметила, что ты другой. Не как обычные опера. Спокойный. И — глаза, в которых что-то.

— Что?

— Боль. Я — узнаю боль. Я её сама носила.

Я молчал. Думал — она увидела во мне моё, чего я ей никогда не объяснял. Двойную природу. Маша. Зою. Чужое тело, чужую жизнь. Она этого не понимала рационально, но видела через мои глаза.

— Ира.

— Что?

— Ты ничего об этом не говорила раньше.

— Не время было. Сейчас — пришло. Ты лежишь у меня, бледный, после ДТП. Я подумала — вот и я могу его потерять, как Андрея. И — поняла, что не выдержу второго раза. Поэтому — рассказываю сейчас. Чтобы ты знал. Чтобы — у нас не было между нами таких пустот.

Я взял её руку. Держал.

— Ира.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что.

Она наклонилась, поцеловала меня в лоб. Над повязкой.

— Лежи.

— Лежу.

Она ушла к семи — с работы её отпустили на час, она задержалась. Обещала прийти завтра вечером.

Я лежал, думал.

Андрей. Хирург. Полгода умирания при понимании. Ирина — выходила.

Это объясняло её. Спокойствие, которое я в ней видел с первой встречи. Силу, которая меня поразила. Прямоту, без которой она не могла. Это всё — было выработано в те шесть месяцев, когда она ухаживала за мужем. Когда умирал человек, которого она любила, и они оба знали.

Когда она пятый раз с ним прощалась — каждое утро, не зная, проснётся ли. Это её сделало.

И — она увидела во мне «боль». Это было — точно. Я ношу боль. Маши нет. Жизни той нет. Я в чужом теле. Она это чувствовала, не зная подробностей.

Это было — глубокое признание.

В четверг и пятницу я лежал. Постепенно вставал — на короткие промежутки. Голова уже не кружилась, только лёгкая слабость. Тамара пришла на дом в пятницу — она с нашими операми так делала, без записи на приём — посмотрела меня, сказала:

— Дальше — без тебя обхожусь. На работу — со среды следующей недели, не раньше.

— Хорошо.

В выходные я отдыхал. Нина Васильевна готовила, Ирина приходила в субботу и воскресенье. Мы сидели в моей комнате — она читала, я слушал. Иногда — говорили. Тихо, обычно.

В понедельник двадцать четвёртого марта я был уже почти в порядке. Встал утром, помылся, оделся в обычное. Не в форму — в свитер и брюки. До среды — два дня ещё дома.

Нина Васильевна на кухне резала овощи на суп.

— Алёша.

— Что?

— Ты сегодня — другой.

— Какой?

Она подумала.

— Спокойнее. Как будто что-то решил.

Я смотрел на неё.

— Решил.

— Что?

— Что — здесь. Не там.

Она не спросила, что значит «здесь» и «там». Просто кивнула.

— Хорошо, что решил.

— Хорошо.

Молчали.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За всё.

Она посмотрела на меня. Спокойно.

— Это — не за что. Это — нормально.

Она вернулась к овощам. Я сидел, смотрел, как она режет морковь. Тонкие ровные кружочки. Привычная работа.

Жизнь шла.

В среду двадцать пятого марта я вышел на работу.

Утром Нина Васильевна не отпустила без завтрака — каша, чай, бутерброд с сыром.

— Не сразу всё взваливай на себя.

— Не буду.

— Командировка — серьёзная?

Я подумал. Сказал:

— Серьёзная. Но — не опасная физически. Просто долгая.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— Береги.

Я ушёл.

В отделе Горелов встретил меня с пачкой бумаг — оформленные за неделю моего больничного дела, которые ждали моей подписи.

— Подпиши, и поедешь.

— Куда?

— В Ростов. Я договорился с Семушкиным — это мой знакомый из тамошнего управления, мы вместе на курсах в Москве были в семьдесят четвёртом. Он Лапшина уже навестил, провёл предварительный разговор. Лапшин согласен — но только при тебе лично. Семушкин нас встретит на вокзале.

— Когда выезжать?

— Завтра вечером. Поезд номер пятнадцать, в семь сорок. До Ростова — двадцать восемь часов. На месте будешь в пятницу утром.

— Хорошо.

— И вот ещё.

Он положил передо мной конверт.

— От Митрича. Принёс утром. Сказал — для тебя в дорогу.

Я открыл. Внутри — листок и фотография. Листок:

«Алексей, Стрельцов передаёт привет. Если будешь возвращаться через Москву — он будет в кафе „Восток“ у Курского вокзала в воскресенье 30 марта, с одиннадцати до часу. С документом для тебя. Стол у окна, за газетой. Узнаешь по фотографии. М.»

Фотография — пожилой мужчина лет семидесяти, с седыми волосами, в пиджаке. Лицо узкое, серьёзное. Взгляд прямой.

Я перечитал листок. Митрич всё устроил — встречу в Москве, с документом, который Стрельцов не отправил по почте. Видимо — серьёзный документ, не для письма.

— Юр.

— Что?

— Останавливаюсь в Москве на воскресенье. Билет назад — на воскресный вечер. Согласен?

— Оформлю.

К Нечаеву я зашёл в одиннадцать. Объяснил — едем в Ростов, оформляем допрос Лапшина через Ростовскую прокуратуру по поручению нашей.

— Ирина в курсе?

— Готовит поручение, я заберу его сегодня в прокуратуре.

— Возвращение?

— Вечером в воскресенье. В Москве задержусь на полдня — встреча с человеком, который передал мне материалы по Воронову А. М. Хочу взять у него ещё что есть.

Нечаев кивнул.

— Воронов.

— Да?

— У меня к тебе вопрос.

— Слушаю.

— Воронов А. М. — я хочу понять. Это твой родственник?

Я смотрел на него.

Я уже отвечал на этот вопрос — Горелов спрашивал в гл. 13 косвенно, Лидия спросила прямо. Я отвечал «однофамилец» или «не родственник». Сейчас — Нечаев, мой непосредственный начальник, спрашивал прямо.

— Пётр Семёнович. Это — длинная история, которую я сам не могу объяснить полностью. Я с ним не родственник по документам. Но — он мне как родственник по обстоятельствам, которые я не выбирал.

Нечаев смотрел на меня. Долго.

— Хорошо. Не спрашиваю больше.

— Спасибо.

Он подписал командировочное.

— Воронов.

— Да?

— Ты уже не такой, каким приехал в августе.

— В каком смысле?

— Тогда ты был — молодой опер с полу-московской выправкой. Сейчас — у тебя глаза человека, который знает больше, чем говорит. Это нормально для нашей работы. Но — иногда я смотрю на тебя и думаю: тебе на самом деле не двадцать шесть.

Я молчал.

— Не объясняй, — сказал он. — Я просто говорю.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

— Иди оформляй документы. И — береги себя в Ростове. У тех людей длинные руки.

— Знаю.

В прокуратуре я был у Ирины в час. Она была в кабинете, заканчивала текст поручения.

— Ещё пять минут.

— Жду.

Я сел напротив. Смотрел, как она работает. Сосредоточенная, с очками на носу — в кабинете она их надевала, я уже знал.

Закончила. Подписала. Поставила печать. Положила лист передо мной.

«Поручение помощника прокурора Краснозаводского района Савельевой И. В. о проведении допроса Лапшина П. И. в качестве свидетеля по уголовному делу…»

— Готово.

— Спасибо.

Она сняла очки. Посмотрела на меня.

— Алексей.

— Что?

— Это последняя крупная командировка перед закрытием дел?

— Перед закрытием по этой части — да. Возвращаюсь, объединяем материалы, передаём в суд по Громову, направляем по Воронову А. М. в Москву.

— И — после?

— После — решаем, что делать с Терентьевым. И со всем остальным.

— Это — долго.

— Знаю.

Она помолчала. Потом сказала:

— У меня есть мысль.

— Какая?

— Когда вернёшься — давай переедем.

Я посмотрел на неё.

— Куда?

— Не знаю. У меня — однокомнатная, у тебя — комната в коммуналке. Если жить вместе — нужно решать. Я думаю — у меня. Тебе можно перевозить вещи. Или — поменять обе на двухкомнатную, но это полгода ждать.

Я смотрел на неё. Долго.

— Ты этого хочешь?

— Хочу.

— А Нина Васильевна?

Она задумалась.

— Я спрашивала себя — как. Думаю — оставаться её другом. Заходить часто. Помогать. Она — не мать тебе и не моя. Но — она наш человек. Я её не оставляю.

— Я тоже не оставляю.

— Знаю.

Я подумал. Сказал:

— Когда вернусь — обсудим серьёзно. Сейчас — мне голову заняло другое.

— Понимаю.

Она встала, обошла стол, поцеловала меня в макушку.

— Возвращайся.

— Вернусь.

В четверг двадцать шестого марта в семь сорок я уехал.

Нина Васильевна проводила до коридора — не до вокзала. Дала пакет с пирогами.

— На дорогу.

— Спасибо.

— Лена просила передать — звонила вчера, я тебе не успела сказать утром. Говорит — рада была, что приезжала на восьмое марта. Хочет ещё в мае.

— Хорошо.

— И — Алёша.

— Что?

— Я тут думала. Если у вас с Ирой что-то решится — она хорошая. Я её приняла.

— Знаю.

— Если переедешь — я не обижусь. Понимаешь?

Я смотрел на неё.

— Нина Васильевна.

— М?

— Не торопите меня.

— Не тороплю. Просто — говорю заранее. Чтобы ты знал.

— Знаю.

Она кивнула. Я взял чемодан, вышел.

На вокзале — Горелов проводил, как и в декабре. Молча. Перед посадкой — обнял.

— Аккуратно.

— Аккуратно.

Я зашёл в вагон. Поезд тронулся.

Двадцать восемь часов в дороге.

Купе на четверых — со мной были женщина с ребёнком лет восьми, едущие к бабушке в Воронеж, и пожилой мужчина, ехавший до Ростова. Я смотрел в окно. Спал. Ел пироги Нины Васильевны.

Пожилой попутчик — Иван Степанович, как он представился — оказался разговорчивым. Военный пенсионер, бывший танкист, потом инженер на ростовском заводе. Сейчас — на пенсии, ездил в Москву к сыну.

Он рассказывал — про войну, про Курскую дугу, про послевоенные годы в Ростове. Я слушал. Это был — мой обычный приём в дороге: молчать, давать другому говорить. В дальних поездах люди раскрываются.

В пятницу утром — Ростов. Семушкин встретил на платформе. Высокий, плечистый, лет сорока с лишним. Кивнул, протянул руку.

— Воронов? Юра меня предупредил — будешь.

— Воронов. Спасибо за помощь.

— Не за что. Поедем сразу или передохнёшь?

— Сразу. Поезд назад в воскресенье в полночь, у меня всего два дня.

— Тогда сейчас — к Лапшину.

Лапшин работал охранником в строительном тресте — на стройке нового микрорайона на южной окраине Ростова. Сторожка — деревянная, тёплая, у въезда на территорию. Он сидел внутри один, на стуле, в форменной куртке.

Когда мы вошли с Семушкиным — он поднял голову. Лицо изможденное, морщинистое, с серой щетиной. Глаза — выцветшие, но внимательные. Лет шестидесяти, по картотеке. Выглядел старше.

Семушкин представил меня.

— Воронов. Краснозаводск.

Лапшин смотрел на меня долго. Потом — медленно встал, протянул руку.

— Жду тебя пятый год.

Я пожал руку. Сел напротив на свободный стул.

— Семушкин, — сказал Лапшин. — Можешь нас оставить? Я с ним поговорю один.

— Я в машине, — сказал Семушкин. — Через час вернусь, оформим протокол.

— Хорошо.

Он вышел. Мы остались в сторожке.

Лапшин поставил чайник на электроплитку. Достал из тумбочки две жестяные кружки, заварку в банке.

— Чай или что?

— Чай.

Он сел напротив. Долго не говорил. Потом — посмотрел на меня.

— Ты — Воронов. Это — фамилия.

— Что значит — фамилия?

— У меня в семьдесят четвёртом был — другой Воронов. Молодой парень, чертёжник с завода Савченко. Я его помню — потому что знал Ильина, он у него работал. Парень уехал в Москву в семьдесят втором. Через два с половиной года — я узнал, что он погиб. Несчастный случай. Как Потапов.

Я смотрел на него.

— Алексей Михайлович. Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения.

— Да. — Лапшин кивнул. — Помнишь?

— Помню.

Он смотрел на меня. Долго.

— Ты — однофамилец?

Я подумал. Сказал:

— Не однофамилец. Длинная история, которую я не объясняю никому.

— Хорошо. Не спрашиваю.

Он налил чай. Подвинул мне.

— Воронов. Я скажу тебе всё, что знаю. Без протокола — сейчас, тебе. Потом — в протокол, перед Семушкиным, по упрощённой версии. Это так?

— Так.

— Слушай.

— В семьдесят четвёртом я был старшим опером в Краснозаводском управлении. Двадцать четыре года я отработал — полностью на оперативной. Пришёл в милицию в пятидесятом, после армии. Знал всех, меня знали все. Хороший был опер. Не хочу хвастаться, но — настоящий.

— Я слышал.

— В ноябре семьдесят четвёртого нашли тело Потапова в лесу. Я выехал на место. Сразу понял — это не несчастный случай. Ружьё без номера. Травмы — не от падения, не от выстрела, который случился позже. Тело пролежало несколько недель — но кое-что я увидел. Странгуляционная борозда на шее — частично сохранившаяся.

— Значит, удушение?

— Удушение. Потом — выстрел в грудь, чтобы сымитировать самоубийство или несчастный охотничий случай. Грубо сделано, но — для семьдесят четвёртого годилось. Тогда не было такой экспертизы, как сейчас.

— И вы это написали?

— Хотел писать. Начал — описание странгуляционной борозды. Через два дня — меня вызвал тогдашний прокурор района, Иванов. Сказал: «Лапшин, сядь. Дело Потапова — закрываем как несчастный случай. Указание сверху. Не лезь».

— Сверху — кто?

— Иванов сказал — «из области, по партийной линии». Я понял — речь идёт о большом человеке. Тогда это значило, что или из обкома, или из ЦК.

— Терентьев?

— Имени тогда я не знал. Узнал потом — позже, когда уже был в Ростове. Один человек случайно при мне сказал в разговоре — Терентьев из ЦК курирует это дело. Стало понятно.

Я кивнул.

— Дальше.

— Я подписал акт о закрытии. Стер свои первоначальные записи — просто переписал протокол, без странгуляционной борозды. Сказал — «травмы от падения и выстрела совместимы с несчастным случаем». Это было — ложь. Но я подписал.

— Почему?

Лапшин молчал. Долго.

— Потому что у меня тогда были жена, сын, дочь. Сын в институте — Бауманка, медный медалист. Дочь — в школе, шестой класс. Жена — болела почками, не работала. Я — единственный кормилец. Если бы я отказался — меня бы сняли в неделю. Кто-то другой подписал бы то же самое — а я был бы без работы, без пенсии, без перспектив. Дети бы остались без института, жена без лечения.

Он отпил чай.

— Это я себя оправдывал тогда. Сейчас — понимаю, что это было слабо. Но — тогда оправдывал.

— И что было дальше?

— Дальше — в семьдесят пятом, в марте — я узнал про Воронова Алексея в Москве. Несчастный случай, упал с высоты. Я тогда уже не разбирал по своей линии. Но — увидел в сводках, заметил фамилию. Он же работал у Ильина, я знал. Связь — почувствовал сразу. Понял: они вычищают всех, кто мог что-то знать через Ильина. После Потапова — Воронова. Через год — самого Ильина.

— Да.

— В семьдесят шестом, после смерти Ильина, ко мне домой пришёл человек. Пожилой, в гражданском. Не назвался. Сказал: «Лапшин, тебе пора уезжать. В этом городе тебе не жить». Не угрожал — спокойно. Сказал: «Не ради тебя — ради твоей семьи. Уезжай, забудь, переходи в другую систему. Иначе — мы тебя помним».

— Кто пришёл?

— Не знаю. Не показал документов. Голос не запомнил, лица — тоже, был в шапке и в очках. Уверен — это от Ставровского или от Терентьева. Решили зачистить. Я подал заявление об увольнении на следующий день. Через две недели — уехал в Ростов, у меня здесь была сестра жены.

— И с тех пор?

— С тех пор — охрана. В милицию не возвращался. Боялся — что найдут снова. Жена не выдержала, ушла в семьдесят восьмом — не из-за этого, у нас и до того не ладилось, но это добавило. Сын окончил Бауманку, работает в Москве, на «почтовом ящике». С отцом не общается — не одобрил мою историю с увольнением, считал, что я — испугался зря, надо было держаться. Дочь — вышла замуж, в Краснодаре, с детьми. Звонит на праздники.

— И вы — один?

— Один.

Молчали.

— Лапшин.

— Что?

— Зачем сейчас говорить?

Он смотрел на меня. Долго.

— Воронов. Мне шестьдесят. Я не хочу умирать с этим. Я знал — что-то делается, но я закрыл. Я подписал ложь. Я уехал. Я молчал двадцать с лишним лет. Если можно сейчас — сказать правду, помочь поднять дело — я помогу. Не для себя — для них. Для Потапова, для Воронова, для Ильина.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он отпил чай. — И — есть у меня кое-что. Не для протокола, тебе.

— Что?

Он встал, подошёл к шкафу. Открыл, достал из задней стенки старую тетрадь — обычную школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой.

Положил на стол.

— Это — мой дневник. Я его вёл всю карьеру. С пятидесятого по семьдесят шестой. Запись каждого дня — кратко, в одну-две строчки. Что было, кого допрашивал, что подозревал.

Я смотрел на тетрадь.

— Записи о деле Потапова — есть?

— Есть. Подробные. Что мне говорил Иванов, кого я подозревал, что я первоначально написал в протоколе и что меня заставили исправить.

— Лапшин.

— Что?

— Это — материал.

— Знаю. Поэтому — даю. Возьми. Только — в копию. Оригинал я сохраню себе. В копии — никаких исправлений, всё как есть.

Я кивнул.

— Перепишу или сделаю фотокопию. У меня есть выход на технику.

— Как удобно.

— Спасибо.

Семушкин вернулся через полтора часа. Мы оформили официальный допрос — упрощённую версию того, что Лапшин рассказал мне. Без дневника. Без имени Терентьева — но с описанием давления «сверху», без личностей.

Лапшин подписал. Семушкин заверил. Я взял копию протокола.

— Ну, — сказал Семушкин. — Что-то ещё?

— Дневник переписать. У вас в Управлении есть фотокопировальная машина?

— Есть. Пойдём.

Мы поехали в Ростовское управление. Сделали фотокопии — все страницы дневника, пятьдесят три листа за двадцать шесть лет работы. Это заняло два часа.

К пяти всё было готово. Я отдал Лапшину оригинал.

— Берегите. Это — ваше.

— Берегу.

Я попрощался. Лапшин на прощанье сказал:

— Воронов.

— Да?

— Если что — пишите. Адрес знаешь от Семушкина. Я готов поехать в Краснозаводск, если будет суд по этому делу.

— Спасибо.

— И — Воронов.

— Да?

— Береги себя. Они помнят. Они длинные.

— Знаю.

Я ушёл.

В субботу я провёл день в Ростове. С Семушкиным — он показал мне город, мы ужинали в чёбурочной, разговаривали о работе. Он был — на десять лет старше меня, опытный, но без выгорания. Хороший человек.

— Воронов.

— Что?

— Я твоё дело — слышал в общих чертах через Юру. Большое.

— Большое.

— Если будет нужна помощь по линии Ростова — я с тобой.

— Спасибо, Семушкин.

— Не за что. Юрий — мой друг. Ты — теперь тоже.

В воскресенье в восемь утра я выехал из Ростова — поездом до Москвы. Девять часов в пути. К пяти вечера буду в Москве, в одиннадцать — поезд назад в Краснозаводск, через двадцать четыре часа — дома.

Дневник Лапшина — в портфеле, вместе с фотокопиями. Тщательно завёрнутый.

В Москве в пять часов я был на Курском вокзале.

Мне нужно было ждать до одиннадцати — шесть часов. Я пошёл искать кафе «Восток». Оно оказалось рядом — маленькое, на первом этаже жилого дома, с витриной в восточном стиле и с большими окнами.

Время — было за час до встречи со Стрельцовым. Я не торопился. Зашёл, занял столик у окна — не за тот, у которого меня будут ждать, а за соседний. Заказал борщ, котлету, чай. Поел. Пил чай и наблюдал.

В одиннадцать без пятнадцати — пожилой мужчина зашёл, сел за стол у окна. Развернул газету. Я узнал — Стрельцов. Тот же, что на фотографии Митрича.

Я подождал ещё минут пять. Потом — встал, подошёл, сел напротив.

— Семён Андреевич?

Он опустил газету. Посмотрел.

— Воронов?

— Я.

— Митрич описал — спокойный молодой человек с тяжёлым взглядом. Точно описал.

Он сложил газету. Положил на стол.

— Заказывайте чай. Мы тут немного посидим.

Я подозвал официантку, попросил два чая.

Стрельцов смотрел на меня. Старый — лет семидесяти. Сухощавый, с морщинистыми руками. В пиджаке, под ним — серая рубашка с тёмным галстуком. Аккуратный.

— Воронов. Митрич мне писал про вас несколько раз. С августа прошлого года. Сначала — короткими словами, потом — больше. Он тобой восхищается, понимаете?

— Не знал.

— Не показывает, но — да. Он редко так — говорил мне, что ты особенный.

Я не нашёлся, что ответить.

Стрельцов достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Положил на стол передо мной.

— Это — для вас. Из архива МУРа. Документ, который я не отправил по почте, потому что — рискованно. Привёз сегодня лично.

— Что в нём?

— Откройте сейчас. Я вам объясню.

Я открыл конверт. Внутри — два листа.

Первый — служебная записка от 25 марта 1975 года, на бланке МУРа. Внутренняя, для внутреннего пользования. Текст:

'Дело № 1532−75 (Воронов А. М., смерть на заводе им. Орджоникидзе 17.03.1975) передано в особый отдел согласно указанию заместителя Генерального прокурора СССР тов. Терентьева П. А. от 24.03.1975 (исх. № 4471-С).

Старший оперуполномоченный Шевченко К. Н.'

Я перечитал. Терентьев был заместителем Генерального прокурора СССР в 1975 году. Это — раньше его перевода в министерство. То есть — он работал в прокуратуре сначала, потом перешёл в министерство.

Это — прямой документ. Терентьев лично указал передать дело в особый отдел.

Второй лист — копия указания самого Терентьева. На бланке Генеральной прокуратуры СССР, с подписью.

'Дело о смерти В. А. М. (рабочий завода им. Орджоникидзе) передать в особый отдел для дальнейшего рассмотрения. Основание: связь с государственной тайной. Без публикации, без открытия следствия по факту посторонних обстоятельств.

24 марта 1975 г. Зам. Ген. прокурора СССР Терентьев П. А.'

Я смотрел на лист.

— Это — оригинал?

— Нет, ксерокопия. Оригинал — в архиве, я его не могу взять. Но копию сделал — у меня доступ. Подписи на копии — точно его. Я сравнил с другими документами, которые проходили через нас в семидесятых.

— Семён Андреевич. Это — серьёзный документ.

— Знаю. Поэтому — везу лично. Не доверял почте.

— Спасибо.

Он кивнул. Молчал минуту.

— Воронов. Я вам ещё одно скажу.

— Слушаю.

— Я работал в МУРе с пятьдесят первого. Видел много дел, в которых сверху давили. Но — дело Воронова А. М. — я помню, потому что оно странное. Молодой парень, рабочий, ничем не примечательный. Но — указание прокурора СССР закрыть его в особом отделе. Это — большое внимание для маленькой жертвы. Кто-то очень не хотел, чтобы это дело пошло в обычное производство.

— Терентьев его боялся.

— Да. Что-то ваш Воронов знал — что было опаснее, чем кажется. И — Терентьев это знал. И — закрыл, чтобы не выходило наружу.

— Вы — догадываетесь, что Воронов знал?

Стрельцов покачал головой.

— Не знаю. Дело в особом отделе — там я доступа не имею. Только через коллег. Один — давно умер, другой — на пенсии в Сибири. Возможно, через них — что-то можно. Если хотите — я попытаюсь, осторожно.

— Попытайтесь. Не торопясь.

— Хорошо.

Молчали.

— Стрельцов.

— Что?

— Зачем вы это делаете?

Он отпил чай.

— Митрич — мой друг с войны. Он попросил — я помог. И — есть у меня свой счёт. Я в МУРе видел много неправильного. Дел, где сверху давили. Я не такой герой, как ваш покойный или его наставник Ильин. Я — служил. Подписывал, что просили. Но — у меня память хорошая, и совесть тоже. Сейчас, на пенсии в архиве, — могу что-то сделать. Поэтому — делаю.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Не за что. Митрич передал — вы хороший. Я ему верю.

Мы посидели ещё. Поговорили о Митриче — Стрельцов много про него рассказал, как они воевали, как послевоенное служили. Это были тёплые истории. К часу мы попрощались.

— Воронов.

— Что?

— Если будете в Москве — заходите. Адрес у Митрича. Я тут до могилы, наверное.

— Зайду.

Мы пожали руки. Он ушёл. Я остался ещё на полчаса в кафе, спокойно собираясь.

В одиннадцать вечера я сел на поезд номер сорок один до Краснозаводска.

В купе — двое инженеров, ехавших в командировку. Мы говорили мало. Я залез на верхнюю полку, лежал, смотрел в потолок.

В портфеле — фотокопии дневника Лапшина, протокол его допроса, записка от Митрича, конверт от Стрельцова с двумя листами по Терентьеву.

Это была — серьёзная папка. Не достаточно для возбуждения дела против Терентьева, но достаточно для того, чтобы Ирина и я могли сказать в любой компетентной инстанции — «у нас есть конкретные документы, конкретные подписи, конкретные имена».

Терентьев — закрыл дело Воронова А. М. лично. Письменно. С подписью. Этот лист был — пуля.

Я думал — что он подумает, если узнает, что копия его указания всплыла? Что лежит у молодого опера из Краснозаводска и у помощника прокурора?

Возможно, ничего. Возможно — постарается отозвать дело, сменить юрисдикцию, сделать всё, чтобы документ исчез.

Возможно — испугается. И тогда — будет действовать жёстче.

Я подумал — поэтому Зимин подождал. Он знал — что-то такое всплывёт. Он ждал, пока я соберу карту полностью. Сейчас — когда у меня есть указание Терентьева в письменном виде — карта замкнулась на бумаге. Можно идти к Зимину.

Это и было — приглашение «когда будешь готов».

Я закрыл глаза. Заснул.

В понедельник утром я был в Краснозаводске. Поезд прибыл к одиннадцати. Я взял такси до отдела.

Горелов был на работе. Увидел меня — поднял голову.

— Доехал.

— Доехал.

— Привёз?

— Привёз.

Я положил на стол портфель. Открыл. Достал — сначала протокол Лапшина, потом фотокопии дневника, потом — конверт от Стрельцова.

Горелов взял лист от Терентьева. Прочитал. Поднял глаза.

— Пуля.

— Пуля.

— У нас руки чешутся, Алёша. Но — мы не можем сейчас по нему стрелять.

— Знаю. Это — для дальнейшей работы. Сейчас — закрываем то, что закрывается. Дело Громова — обвинение по Потапову. Дело Воронова А. М. — открываем в Москве через Ирину.

— А Терентьева?

— Терентьев — пока. Потом.

— Когда?

Я подумал.

— После Зимина.

Горелов кивнул. Не спрашивал больше.

В прокуратуру я зашёл к двум. Ирина была у себя.

— Алексей.

— Ира.

Она посмотрела на меня. Я положил перед ней портфель.

— Документы.

Она открыла. Перебирала листы — медленно, серьёзно. Читала записку Шевченко. Читала указание Терентьева. Читала протокол Лапшина. Перелистывала фотокопии дневника.

Через час она подняла голову.

— Алексей.

— Что?

— Это — много. Это — целый архив.

— Я знаю.

— Дневник Лапшина — отдельная вещь. Двадцать шесть лет работы оперуполномоченного, с записями. Если расшифровать — там можно найти ещё имена, ещё связи.

— Знаю.

— Указание Терентьева — для меня это — конкретное доказательство участия в сокрытии. Он закрыл дело о смерти Воронова А. М., передал в особый отдел, без следствия по обстоятельствам. Это — нарушение процедуры. Это — статья.

— Заместитель Генерального прокурора СССР?

— Тогда был. Сейчас — другая должность, но ответственность за то, что было — не списывается.

Она положила лист.

— Алексей. Мы подаём по нему сейчас?

Я подумал. Сказал — то, что и Горелову:

— Не сейчас. Сейчас — закрываем Громова и Воронова А. М. Терентьев — потом, когда будем готовы. Эти материалы — оставим в надёжном месте, защищённом.

— Где?

— Я думаю — у тебя в сейфе в прокуратуре, плюс копии — у Зимина.

— У Зимина?

— Через него. Ему я должен передать — он давно ждёт. Если у него тоже будут эти материалы — это страховка.

Ирина задумалась. Кивнула.

— Согласна. Сделаю — у меня в сейфе будут оригиналы. Копии — отдадим Зимину через какой-то канал.

— Хорошо.

Она встала, обошла стол. Села рядом со мной, не напротив. Положила руку на моё плечо.

— Алексей.

— Что?

— Ты — устал.

— Устал.

— Сегодня вечером — приходи ко мне. Поужинаем. Поспишь, отдохнёшь.

— Приду.

Она поцеловала меня в висок. Тихо.

— Я тебя ждала.

— Знаю.

В коммуналке я был к вечеру. Нина Васильевна на кухне.

— Алёша, доехал!

— Доехал.

— Голодный?

— Спасибо, у Иры буду ужинать.

Она кивнула.

— Понятно.

Я зашёл в свою комнату. Положил портфель. Сел на кровать.

Папка с документами — теперь крупная. Терентьев на бумаге. Лапшин с дневником. Стрельцов с указанием. Письмо Алёши Лидии. Личное дело. Связь Ильин-Воронов А. М.-Потапов. Описание Чуни. Опознание Хохлова. Сторожев.

Это был — конечный материал части моей работы. Завтра — иду к Нечаеву и Ирине, оформляем закрытие. Послезавтра — направление в Москву. Через несколько дней — обвинение Громова с двумя эпизодами.

И — потом — я иду к Зимину.

Я положил папку под матрас, в тетрадь. Закрыл матрас.

Встал, оделся для встречи с Ириной. Вышел.

Шёл по Краснозаводску. Уже совсем весна — снег почти сошёл, лужи, грязь, мокрая земля. Тёмный вечер, фонари жёлтые, в лужах отражаются.

Мой город. Мой апрель. Моя жизнь.

В понедельник тридцать первого марта мы с Ириной просидели в её кабинете до девяти вечера.

На столе — две папки. В одной — материалы по Громову, для передачи в суд: первоначальное обвинение по Кравцовой плюс новый эпизод по Потапову. Во второй — материалы по Воронову А. М. для направления в Москву через прокуратуру.

Третья папка — отдельно, в её сейфе, но мы её перебирали как третью точку отсчёта. Терентьев. Документы из Москвы — указание о передаче в особый отдел, копия записки Шевченко. Дневник Лапшина в фотокопиях. Журнал телефонной станции с отметкой о звонке Потапова в ЦК. Письмо Воронова А. М. от 28 февраля.

Это была — пуля в кармане. Мы с Ириной её не использовали сейчас. Откладывали.

— Алексей.

— Что?

— Я прохожу по обвинительному заключению по Громову — пятый раз. Каждый раз нахожу мелкие нестыковки, исправляю. Думаю — это потому, что страшно.

— Страшно?

— Что суд развалит. Адвокат Громова — теперь снова поменялся, новый, опытный. Он будет копать в наших протоколах.

— Найдёт?

— Серьёзного — нет. Все процедуры соблюдены. Но мелкие огрехи — да. На допросе Сторожева — мы не оформили его как формального свидетеля, потому что он отказался. Это слабое звено. Адвокат может атаковать.

— У нас есть Кулибин — официальный свидетель. Есть журнал телефонной станции. Есть Лапшин в Ростове, готовый дать показания. Есть фотографии Ставровского, опознанные Кулибиным. Этого достаточно для эпизода Потапова.

— Достаточно. Но я хочу, чтобы было — больше.

Я смотрел на неё. Она была — собранная, упрямая. Я её любил такой.

— Ира.

— М?

— Достаточно. Передавай.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— Завтра утром передам Ивану Михайловичу. С ходатайством об утверждении.

Я наклонился, поцеловал её в висок.

— Иди домой. Поспи.

— Идём вместе.

— Иду.

Во вторник первого апреля прокурор района Иван Михайлович утвердил обвинительное заключение по Громову. Я был в его кабинете — не вызывали, я зашёл сам, поддержать Ирину при подаче.

Иван Михайлович — пожилой человек лет шестидесяти, в очках, с седыми волосами. Знал меня с прошлого года, по делу Громова. Спокойный, методичный.

— Воронов.

— Здравствуйте, Иван Михайлович.

— Савельева сказала — вы рядом, потому что эпизод по Потапову — ваш.

— Наш с ней.

— Хорошо.

Он взял заключение, положил перед собой. Читал внимательно — двадцать минут. Мы сидели тихо. Ирина — в кресле напротив, я — рядом с ней.

Закончил. Снял очки.

— По Кравцовой — без вопросов. По Потапову — вопросы.

— Какие?

— Кулибин — единственный официальный свидетель, который опознал Ставровского. Связь с Ставровским в эпизоде Потапова — через одно опознание и через журнал звонков. Это слабая связь. Защита будет атаковать.

— Знаю.

— Лапшин в Ростове — формальные показания через Ростовскую прокуратуру?

— Да. Поручение оформлено.

— Хорошо. Тогда — на суде Лапшина вызовут. Это уже лучше. Косвенные доказательства — но в совокупности убеждают. Связь Громов — Ставровский — заказ на Потапова — материал есть.

Он подписал заключение.

— Передаю в суд. Заседание — через два-три месяца, как назначат. По обвинительному — у Громова уже эпизод Кравцовой признан. По Потапову — будет рассмотрено отдельно. Возможно — решит судья объединить.

Ирина кивнула.

— Спасибо, Иван Михайлович.

— Не благодарите. Делайте свою работу.

Мы вышли.

В коридоре Ирина сказала тихо:

— Передал.

— Передал.

— Это — большое.

Я обнял её — коротко, плотно, не глядя на проходящих коллег.

— Молодец.

— Не одна делала.

— Не одна.

В среду второго апреля Громову предъявили обвинение по второму эпизоду в исправительном учреждении. Я не поехал. Поехал заместитель Ивана Михайловича — формальная процедура.

К обеду пришёл рапорт. Громов отказался подписывать без адвоката. Адвокат вызван, прибудет завтра. Тогда — подпишут.

Это уже было — формальностью. По существу — Громов в системе, обвинение зафиксировано, процесс пошёл.

Параллельно Ирина оформляла направление дела Воронова А. М. в Московскую прокуратуру. К пяти всё было готово — конверт с материалами, сопроводительное письмо, ходатайство об открытии следствия по обстоятельствам смерти.

— Завтра отправлю с курьером.

— Хорошо.

Вечером в среду я зашёл к Митричу.

Он сидел в каморке, как всегда. Топил печку. Чай. Книга — на этот раз не Чехов, а Бунин.

— Воронов.

— Митрич.

Я сел. Он налил чай.

— Привёз?

— Привёз.

— Стрельцов хороший?

— Хороший. Спасибо вам за встречу.

— Не за что.

Я положил перед ним конверт.

— Что это?

— Письмо. Для Стрельцова. Мне — нечего ему сказать сейчас, а — попросить о следующем шаге. Он предложил — попробовать узнать, что в особом отделе по делу Воронова А. М.

— Он предложил?

— Да. Сказал — у него есть один знакомый, который мог бы. Осторожно.

Митрич посмотрел на конверт.

— Я отправлю. Так быстрее, чем по почте — у меня свои каналы.

— Спасибо.

Он спрятал конверт.

— Митрич.

— Что?

— Я в воскресенье — встречаюсь с Зиминым.

Он замер на секунду. Посмотрел на меня.

— Сам идёшь?

— Сам.

— Хорошо. Это — правильно.

Он подумал.

— Воронов. Я тебе одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Зимин — не такой, как ты, может быть, представляешь. Он — простой. Уставший. Долгий путь у него за спиной. Не бойся его — но и не очаровывайся им. Он — человек со своими ограничениями.

— Знаю.

— И — он тебе не отец, и не наставник. Он — соратник. По одному делу. Это разное.

— Знаю.

Митрич улыбнулся.

— Иди. Дома Нина Васильевна, наверное, ждёт.

— Ждёт.

В четверг третьего апреля утром я оформлял последние материалы по Терентьеву. Не для дела — для архива.

Сидели с Ириной у неё в кабинете. На столе — все документы, разложенные.

Указание Терентьева — оригинал ксерокопии (не оригинал документа, оригинал — в архиве МУРа). Копия. Записка Шевченко — ксерокопия. Копия. Дневник Лапшина — фотокопия пятидесяти трёх страниц. Полный набор. Письмо Воронова А. М. — оригинал у Лидии в Саратове, у нас фотокопия. Копия. Журнал телефонной станции — выписка с печатью.

— Алексей.

— Что?

— Нам нужно решить — где это будет храниться.

— У тебя в сейфе.

— Это — здесь, в прокуратуре. Если на меня надавят, заберут — я не смогу противостоять. У меня нет права отказывать вышестоящему.

— Я знаю.

— Поэтому — копии нужны вне моего сейфа. У кого-то третьего.

— У Зимина.

— Через какой канал?

Я подумал.

— В воскресенье встречаюсь с ним. Передам лично. Один экземпляр.

— А второй?

— Второй?

— Я думаю — ещё один экземпляр должен быть. На случай, если Зимина устранят, если я сижу. Третий человек.

Я смотрел на неё. Это была — серьёзная мысль.

— У кого?

Она думала.

— Митрич.

— Митрич?

— Он — старый, у него нет должности, его не давят. Он — частный человек. Если у него лежит папка — никто не подумает.

— Согласен.

— Сделаем сегодня. Три комплекта копий. Один — у меня в сейфе. Один — Зимину. Один — Митричу. Через год, если всё спокойно, — пересмотрим.

— Хорошо.

Мы сделали копии — у Маши-машинистки в отделе, через копировальную машину, которую я знал. К обеду все три комплекта были готовы. Я взял — два, Ирина оставила третий у себя.

Один — Митричу. Я зашёл вечером. Он принял.

— Прячьте, — сказал я. — Глубоко.

— Спрячу.

— И — никому не показывайте, кроме меня и Ирины. Если что-то со мной — Ирине.

— Понял.

Второй комплект — у меня. До воскресенья — в портфеле, потом отдам Зимину.

Четверг вечер — рыбалка с Гореловым.

Я предложил. Он согласился — в субботу не получится, у него Аня и дети, в воскресенье у меня встреча с Зиминым, остаётся четверг. После работы поехали на «уазике» к небольшому пруду за городом, в десяти километрах. Знакомое место — мы там были осенью.

Лёд на пруду — тонкий, местами прокололся. Открытая вода. Не для рыбалки на льду — для рыбалки на берегу.

Мы расставили удочки. Сидели на брезенте, на каменной плите у берега. Чай в термосе. Бутерброды из того, что Аня собрала Горелову с собой.

Сидели молча.

Я смотрел на воду. Лёд таял на глазах — за три-четыре дня тёплой погоды поверхность пруда раскрылась наполовину. Прозрачная вода у берегов, стылая. Рыба — где-то под, не клевала. Это была неважно.

— Юра.

— Что?

— Спасибо.

Он посмотрел на меня.

— За что на этот раз?

— За всё. За август, когда я только пришёл. За то, что не лез с вопросами тогда. За поддержку по Потапову. За Сторожева. За всё.

Он помолчал.

— Алёша. Ты — мне не благодаришь. Ты — мне как младший брат, которого у меня не было. Это нормально, что я тебя поддерживаю. Это — не помощь, это — норма.

Я кивнул.

— И тебе спасибо.

— За что?

— За то, что — ты честный. Я с честным человеком сижу, рыбачу, говорю. В нашей работе это — редкость.

Я молчал.

Долго сидели. Пили чай. Разговор шёл о другом — про Аню, про Мишку, который во второй четверти получил трояк по математике, про Таньку с её любовью к зверюшкам.

К десяти стемнело. Холодало. Мы собрали удочки, поехали обратно.

В машине — на полпути — Горелов сказал:

— Алёша.

— Что?

— Ты теперь здесь надолго?

Я подумал. Сказал — то, что и Нине Васильевне:

— Здесь.

— Хорошо.

Это было — всё, что он спросил.

В пятницу четвёртого апреля было первое тёплое утро.

Я проснулся в семь — открыл окно, и впервые за зиму воздух был — не зимний. Не мороз, не сырость, не ветер. Просто — воздух. Свежий, лёгкий, с запахом тающего снега и пробуждающейся земли.

Я стоял у окна минуту, дышал. Потом — оделся. Пиджак вместо пальто. Шапку не стал брать.

На кухне Нина Васильевна — тоже без обычного шерстяного платка, в лёгкой кофте.

— Алёша, тепло.

— Тепло.

— Через две недели — высажу на огород.

— У вас огород?

— Маленький, у Лены подруги в Заречной. Мы вместе работаем. Помидоры, огурцы, кабачки. Зимой — варенье и соленья.

— Я не знал.

— Узнаёшь по сезону. Я тебе банки буду давать — закрылками не пачкаюсь, для вас с Ирой.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Иди, опоздаешь.

Я пошёл. По улице — лужи, грязь, тающий снег по краям. Воробьи орали на проводах. Дети играли во дворах — впервые за зиму без курток. Дворники сметали мусор, накопившийся под снегом.

Город просыпался к весне.

В отделе — на планёрке Нечаев был доволен.

— Квартал закрыли с перевыполнением. Преступность по показателям — снижение на двенадцать процентов. По крупным — раскрытие сто процентов: Кравцова, Громов, Заречные угоны, мелкое. По мелким — раскрытие шестьдесят восемь, выше нормы.

Петрухин кивнул.

— Хорошо. К Олимпиаде в Москве выйдем чистыми.

— Олимпиада в Москве — летом. Нам не до неё, у нас тут своих дел хватает. Но — да, хорошо.

После планёрки Горелов посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже.

В пятницу днём пришла телеграмма.

От Лидии из Саратова. На моё имя, в отдел.

«Алексей Михайлович, у меня всё хорошо. Ваше письмо получила. Я понимаю и согласна. Лидия».

Я положил телеграмму в папку. Это была — её ответ на моё письмо, которое я отправил после возвращения из Саратова: я написал ей, что дело Воронова А. М. направлено в Москву, что её показания будут защищены, что её имя в материалах есть, но в ограниченном круге. Спросил — согласна ли она с этим.

Она согласилась.

Это закрывало одну из последних висящих линий.

В пятницу вечером я был у Ирины.

Мы поужинали — простой ужин, картошка с яйцами. Она была в халате, я в свитере. Сидели на кухне, потом — в комнате.

— Ира.

— М?

— Ты предлагала переехать.

Она посмотрела на меня.

— Предлагала.

— Я подумал.

— Слушаю.

— Я согласен. Переезжаю к тебе. Когда будем готовы — может, через месяц, через два. Без спешки.

Она кивнула. Не улыбалась — просто внимательно.

— А Нина Васильевна?

— Я с ней говорил. Она — приняла. Сказала, чтобы я не торопился, но если решусь — она не обидится.

— Хорошо.

— Ира.

— Что?

— Я хочу — чтобы было так. Чтобы мы были вместе. Чтобы — это была наша жизнь.

Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

— И я хочу.

Мы сидели молча. Близко, плечо к плечу. На кухне горела лампа над столом, окно было приоткрыто — тёплый ночной воздух заходил.

— Алексей.

— Что?

— Завтра ты с Зиминым.

— Завтра.

— Что ты ему скажешь?

— Не знаю до конца. Думаю — слушать буду больше, чем говорить.

— Это правильно.

— И — отдам ему копию материалов. Это страховка.

— Я знаю.

Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так — долго.

В субботу пятого апреля утром Зимин прислал записку. Через дежурного.

«Завтра в одиннадцать. Куйбышева, дом 24, квартира 7. Звонок один длинный, два коротких. Один. З.»

Куйбышева, 24. Это был — старый дом в центре города, я знал улицу. Совпадение или нет — но — Куйбышева в Ленинграде был адрес Елены, дочери Нины Васильевны.

Возможно, у Зимина была там конспиративная квартира. Возможно — он знал, что я узнаю улицу, и это маленький жест, признание связи.

Я положил записку в портфель.

В субботу днём я был у Нины Васильевны на кухне. Она высаживала рассаду — помидоры, огурцы. На подоконнике стояли длинные ящики с землёй.

Я помогал — пересыпал землю из мешка, она сажала семена.

— Алёша.

— Что?

— Ты завтра — куда-то идёшь?

Я посмотрел на неё.

— Иду.

— К человеку?

— К человеку.

— Серьёзный?

— Серьёзный. Старый знакомый ваш, наверное. Юрий Зимин.

Она замерла. Посмотрела на меня.

— Юрий?

— Он. Тот самый молодой следователь, что помогал Пете в шестьдесят втором.

— Где он?

— В Краснозаводске. Сейчас. Не знаю, постоянно или временно.

Она долго молчала. Села на табурет у стола, отложила пакет с семенами.

— Расскажи.

Я рассказал. Не всё — но главное. Зимин сейчас в КГБ, копает Терентьева семнадцать лет. Его поставили в Краснозаводск. Он наблюдал за моей работой с прошлого августа. Сейчас — встречаемся.

Она слушала. Потом сказала:

— Алёша.

— Что?

— Когда ты его увидишь — передай ему привет от Нины Афанасьевны. Скажи — я помню. И — благодарна.

— Передам.

— И — спроси.

— Что?

— Жив ли он? То есть — он жив, конечно. Но — как? Как у него сложилось всё это время? Я о нём думала сорок лет, не зная, что с ним.

— Спрошу.

Она кивнула. Помолчала.

— Алёша.

— Что?

— У тебя завтра — большой день.

— Большой.

— Я буду здесь. Когда вернёшься — расскажешь, если захочешь.

— Расскажу.

Она вернулась к рассаде. Я смотрел, как она ровно, методично сажает семена. Каждый — в свою лунку. Каждый — на своё место.

Это было — хорошее зрелище для предвечерней субботы.

Вечером в субботу мы с Ириной гуляли по набережной.

Шли молча. Снег по краям дорожек ещё лежал, но тонко. На реке — вода. Холодно, но без мороза. Шли долго — от моста через Воронку до самого её устья и обратно.

Ирина — в пальто, в шапке. Я — в куртке, без шапки. Держались за руки.

— Ира.

— Что?

— Завтра — буду с Зиминым.

— Знаю.

— Возможно — я расскажу ему больше, чем ты знаешь. О себе.

Она посмотрела на меня.

— О себе?

— Да.

— Я — могу не понимать, что значит «больше», — сказала она спокойно. — Это — правильно. У тебя есть вещи, которые ты можешь сказать только некоторым. Я — одна из них, но не единственная. Зимин — ещё одна.

— Да.

— Это — не обижает меня.

— Спасибо.

Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Когда вернёшься от него — придёшь ко мне?

— Приду.

— Не обязательно сразу. Может, через день, через два — когда переваришь. Просто — приходи.

— Приду.

Она остановилась, повернулась ко мне. Мы стояли у парапета, лёд ниже нас уже сошёл, вода тёмная, текла. Воробьи где-то у моста переговаривались, заходящие весенние сумерки.

— Алексей. Я хочу одно сказать.

— Что?

— То, что я говорила в больнице. Я тебя — не отдам. Никаким Зиминым, никакими делам. Ты — мой. Если будешь идти куда-то — я с тобой. Если не возьмёшь — пойду рядом, отдельно. Это — простое.

Я смотрел на неё.

— Ира.

— Не отвечай. Просто — слышишь.

— Слышу.

Она поцеловала меня — спокойно, не торопясь. Потом — мы пошли дальше.

К дому проводил её. У подъезда обнял. Долго.

— Завтра.

— Завтра.

Она ушла. Я пошёл к себе.

В коммуналке Нина Васильевна оставила мне ужин на кухне — суп, котлету, хлеб. Сама уже спала. Я поужинал тихо, помыл посуду, пошёл в свою комнату.

На столе — портфель с папкой. В тетради под матрасом — оригиналы того, что я ношу с собой в копиях.

Я сел за стол. Открыл тетрадь. Достал оригинал письма Воронова А. М. — то, которое мне дала Лидия. Я её попросил дать оригинал, у неё остались мои фотокопии. Лидия согласилась — «пусть будет у вас, кто-то должен хранить».

Я смотрел на письмо. Знакомый почерк — тот, который, в каком-то странном смысле, мог быть моим. Если бы я родился Вороновым А. М. в 1953 году — я бы писал так? Или иначе?

'Лида.

Прости, что давно не писал…'

Я перечитал в третий раз. Голос Алёши — серьёзный, тревожный, осторожный, но не паникующий. Двадцати двух лет. Только что нашёл что-то страшное на заводе. Думает — обратиться куда надо.

Через четыре дня — его не стало.

Я положил письмо обратно в тетрадь. Закрыл матрас.

Лёг.

В голове крутилось — Зимин, Нина Васильевна и её привет, Терентьев, Алёша и его последнее письмо, Ирина и её «не отдам».

Завтра — большой день.

Я закрыл глаза.

Заснул.

В воскресенье шестого апреля я проснулся в семь.

За окном было светло — солнце пробивалось через занавеску. Я лежал минуту, не двигаясь. Потом — встал, оделся. Свитер, брюки, не форма. Сегодня — не служебный день.

На кухне Нина Васильевна уже была. В лёгком халате, с чашкой чая. Она приготовила завтрак — чай, хлеб, масло, варенье. Овсяная каша на плите.

— Алёша.

— Доброе утро.

— Поешь.

Я сел. Она положила передо мной тарелку с кашей. Я ел медленно. Она пила чай.

Молчали.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Привет передам.

— Знаю.

Она долго смотрела в свою чашку.

— Алёша.

— Да?

— Я не буду спрашивать, что он скажет. Когда вернёшься — расскажешь, если захочешь. Если не захочешь — не надо.

— Расскажу.

— Сейчас — иди.

Я доел. Допил чай. Встал, надел ботинки в коридоре, взял портфель. Папка с копией материалов — на дне. Тяжёлая, плотная. Я её ощущал.

— Нина Васильевна.

Она вышла на коридор. Стояла у двери своей комнаты.

— Иди, иди. Не задерживай.

Я кивнул. Вышел.

На улице было тепло. Солнечно. Воробьи орали в кустах. Тающий снег пах землёй — тот самый запах апрельского пробуждения, который я помнил из детства, из своей жизни далеко отсюда.

Я шёл пешком — Куйбышева, 24, было в центре, минут двадцать от дома. Через дворы, через парк. По лужам, аккуратно.

Думал о Зимине. О том, что я ему скажу. О том, что он мне скажет. О том, что — нас связывает.

Связь была — длинная. С августа прошлого года, когда я вошёл в Краснозаводск чужим, а Зимин уже знал обо мне. С финального конверта в томе один — вырезка про Воронова А. М. в семьдесят пятом. С Бобы, который меня встречал в Ленинграде. С Афгана, который мы оба знали как наступающее. С Терентьева, против которого мы оба работали.

Семнадцать лет он копал. Я — с прошлого августа. Семь месяцев против семнадцати лет.

И — связь через Нину Васильевну. Через её мужа Петра, которого я не знал. Через Алёшу, в чьём теле я живу.

К одиннадцати я был у дома 24 на Куйбышева.

Старый трёхэтажный дом, дореволюционной постройки. Каменный, с лепниной. Парадная — деревянная дверь с латунным звонком. Я зашёл — лестница, скрипучие ступени, запах кошек и ремонта. Поднялся на второй этаж. Квартира семь — последняя в коридоре.

Звонок один длинный, два коротких. Один.

Я нажал.

Через пару секунд — звук замка. Дверь открылась.

Передо мной стоял Зимин.

Тот же, что в январе на набережной. Среднего роста. Очки в тонкой металлической оправе. Лет сорока пяти, может, пятидесяти. Серые волосы у висков. Лицо — обычное, ничем не приметное. Сейчас я видел его при нормальном свете, не в темноте у моста — лучше различал черты. Морщины у глаз. Усталое лицо. Спокойное.

В свитере, без пиджака. В тапочках.

— Воронов, — сказал он. — Заходи.

Я зашёл.

Квартира была маленькая — двухкомнатная, обыкновенная. Прихожая с вешалкой, кухня в три квадратных метра, дальше коридор и две двери. Кухня — стол, четыре стула, плита, окно во двор. Никакой роскоши, никакой бедности. Простая мебель советского качества — шкаф пятидесятых годов, старый холодильник «ЗИЛ».

Не его постоянное жильё, я понял сразу. Слишком безличное. Никаких фотографий, никаких книг на полках, никаких пометок в кухне. Конспиративная квартира — но без кавычек, обыденная, рабочая.

— Снимай куртку.

Я снял. Повесил. Зимин взял мой портфель — оценил вес — поставил на пол у двери.

— Чай?

— Чай.

Он включил электрический чайник. Достал две кружки — простые белые. Заварку из жестяной банки. Сахар.

Сели за кухонный стол. Я — у окна, он — напротив.

Молчали минуту, пока чайник закипал.

— Алексей Михайлович.

— Юрий… — я остановился. — Извините. Не знаю отчества.

— Алексеевич.

— Юрий Алексеевич.

Он улыбнулся уголком рта.

— По разговору с Ниной — она мне говорила Юрой, без отчества. Можно так.

— Юра.

— Алёша.

Это был — короткий, почти бытовой обмен. Между нами повисла секунда — я не сразу понял, что произошло. Он назвал меня Алёшей. Не Алексеем, не Воронов, не товарищ. Алёшей. Так звала меня Нина Васильевна. Так Лидия звала Воронова А. М. Это было — простое, без церемонии.

И — он не назвался полным именем. «Юра». Так его звала Нина пятнадцать лет назад. Так — он позволил мне сейчас. Это значило — мы не на работе, не в системе. Здесь, на этой кухне, мы — два человека.

— Юра, — сказал я. — Привет вам передаёт Нина Афанасьевна.

Он замер. Положил чайник на стол. Посмотрел в окно. Долго.

— Нина.

— Да.

— Как она?

— Здоровая. Сильная. Живёт одна, в коммуналке. Работает — в школе.

— В школе?

— Учительница начальных классов.

Он кивнул.

— Помню. Она тогда — в шестьдесят втором — была учительницей. Молодая, тридцать с чем-то.

— Сейчас — за семьдесят. Но — выглядит лет на десять моложе.

— У неё всегда так было.

Он отпил чай. Помолчал.

— Когда Петя умер?

— В шестьдесят четвёртом.

— Я слышал — через знакомого. Я тогда — уже не в Краснозаводске был. Уехал в шестьдесят третьем.

— Куда?

— В Москву. По переводу — мне предложили после того, как с Петиного дела меня сняли. Не на повышение — на нейтральную должность в архивах. Я согласился — это был выход. Через два года — друг помог перейти в КГБ, через знакомого. Не на оперативную — на аналитическую. Так и пошло.

— И с тех пор — там?

— Там. В разных отделах. Сейчас — формально в одном, фактически — между несколькими. Не объясню подробно.

— Понимаю.

Молчали.

— Алёша. — Он посмотрел на меня. — Передай ей в ответ. Что я её помню. Что я ей благодарен — за то, что она тогда не бросила Петю в его последний год. Это много значило, мне виделось со стороны.

— Передам.

— И — ещё одно. Скажи, что я живой.

— Скажу.

— Это всё.

Он встал, достал из шкафа пачку сигарет. «Прима», простые. Закурил.

— Не возражаешь?

— Нет.

Он сел. Курил.

— Алёша. Я тебя уже семь месяцев наблюдаю. Не шпионю — следы оставляешь сам. Громов — раз. Ленинград — два. Возвращение — три. Сейчас — четыре. Ты — методичный. Не нервный. Не торопишься. И — у тебя совесть, которая в нашей работе бывает редкостью.

— Спасибо.

— Не благодари. Я констатирую.

Он стряхнул пепел.

— Я тебя выбрал ещё в августе.

— Когда?

— Когда ты пришёл к Митричу первый раз. Митрич мне написал в сентябре — «приехал молодой опер, не наш типаж». Я попросил — наблюдай, но не вмешивайся. Он наблюдал. Когда ты копал Громова — я понимал, что ты дойдёшь до Потапова. Я к тому времени уже ждал кого-то такого — десять лет. Ты — пришёл сам, без моих усилий.

— А вырезка в финале лета?

— Это — был сигнал. Что я знаю про тебя. И — что я знаю про Воронова Алексея Михайловича. Я не давал тебе подсказку — я давал понять, что я с тобой. Хотел — посмотреть, как ты её прочтёшь.

— И как я прочёл?

— Правильно. Ты не запаниковал. Спрятал тетрадь. Продолжал работать. Не вышел на меня сразу — ждал. Это было — то, что я хотел увидеть.

Я смотрел на него.

— Юра.

— Что?

— Зачем вы это всё делаете?

Он долго молчал.

— Долгий ответ или короткий?

— Долгий.

Он вздохнул. Положил сигарету. Сложил руки на столе.

— В шестьдесят втором я был молодой следователь, двадцать восемь лет, второй год на должности. Мне поручили помочь Пете по делу против Терентьева. Не вести — Петя вёл сам, я был как помощник. Сбор материалов, оформление, протоколы. Я делал, как сказано. Видел документы, имена, детали. Знал — что это серьёзное.

— И?

— Когда сверху позвонили — Пете сказали закрыть. Он — отказался. Меня — попросили его уговорить. Через личный разговор. Я — пытался. Сказал ему: «Пётр Сергеевич, давайте отступим, найдём компромисс». Он мне сказал тогда: «Юра, ты молодой. Не понимаешь. Если я отступлю — никогда не смогу смотреть в зеркало. Это не про карьеру — это про меня самого».

— И вы?

— Я не понял тогда. Согласился — сказал ему: «Я с вами». Не потому что разделял до конца — а потому что было стыдно отступить, когда он не отступал. Молодой романтизм. Через три месяца — Пете сняли. Меня — задвинули. Через год Петя умер. Я тогда узнал — что значит «не смотреть в зеркало». Я смотрел в зеркало — и видел молодого карьериста, который выжил, а старший товарищ погиб.

Он закурил снова.

— Это — стало моей тенью на следующие десятилетия. Я перешёл в КГБ — там меня приняли, я был полезен. Я сделал карьеру — нормальную, не блестящую. Но — у меня в голове был всё это время Петя. И — Терентьев, который остался на свободе, продолжил карьеру, ушёл в Москву, поднялся.

— И вы стали копать.

— Не сразу. Первые лет пять-шесть — просто работал. Притирался к системе. Понимал, как она устроена изнутри. К семидесятому году — увидел, что Терентьев уже большой. Узнавал про него постепенно — связи, выдвиженцы, дела. Стал собирать материалы — не открыто, тихо, в свой ящик в столе. Никому не говорил. Знал — если кто-то узнает, что я этим занимаюсь, меня уберут раньше, чем я доберусь до Терентьева.

— А сейчас?

— Сейчас — у меня группа. Семь человек по разным городам. Не большая — но проверенная. Все — кто-то когда-то от Терентьева получил по карьере или потерял близкого. Кто-то — как я. Кто-то — наследник.

— Боба?

— Боба — один из. Старший в Ленинграде. Помог мне войти в круг самиздата для другой работы.

— Митрич?

— Митрич — нет. Митрич — частный человек, не в группе. Но — знал меня лично с шестидесятых. Я ему — другой. Старший товарищ, не группа.

— Стрельцов?

— Стрельцов — нет. Старый муровец, помогающий Митричу. Не моё.

— А Савицкий в Ленинграде?

— Савицкий — нет. Он работает по своей линии. Я его знаю издалека — как порядочного майора. Он — союзник через дело, не через структуру.

— А Нечаев?

Зимин усмехнулся.

— Нечаев — нет. Он сам по себе. Я его прощупал в семьдесят пятом, по линии запросов — он тогда был замом начальника. Понял — он не присоединится к группе. Слишком осторожный. Сейчас — он мягко тебе помогает, как ты сам видишь. Это его максимум.

— Понимаю.

Он погасил сигарету.

— Алёша. Я тебя — давно ждал. Не именно тебя — кого-то. Молодого, чистого, идущего своими шагами. Ты — пришёл. Я не делал из тебя оперативника моей группы — потому что ты лучше работаешь сам. Я только смотрел и иногда подкладывал материалы.

— Папка от Митрича.

— Нет, папка — действительно от Стрельцова через Митрича. Я её не подкладывал. Митрич мне потом написал, что отправил тебе. Я кивнул — пусть.

— А указание Терентьева?

— Это — да. Стрельцов нашёл в архиве, Митрич мне показал, я попросил передать тебе. Это — мой ход.

Я смотрел на него.

— Юра.

— Что?

— Что вы хотите от меня?

— Ничего, — сказал он. — Это — не сделка. Я тебе помогал, потому что нам по дороге. Сейчас — продолжаем по дороге. Без обязательств.

— И что — дальше?

— Дальше — закрываешь Громова. Дело Воронова в Москве через Ирину будет идти медленно — это нормально. По Терентьеву — пока не возбуждаем. Слишком высоко. Ты собрал хорошую базу — её достаточно для того, чтобы держать пулю в кармане. Но — не для того, чтобы стрелять сегодня.

— А когда?

— Когда Терентьев ослабнет. Это случится — он не вечен. На своей крайней должности он — лет на пять-семь. Потом — пенсия или перевод. В момент перевода — у него будет окно слабости. Тогда — мы возбудим.

— Через пять-семь лет?

— Возможно. Возможно — раньше, если он совершит ошибку. Возможно — позже, если он уйдёт в политбюро.

— А до того?

— Работаем. Ты — здесь, в Краснозаводске. Я — в системе. Мы — на связи через Бобу. Когда что-то происходит — обмениваемся. Это — медленная работа.

Я молчал.

Он смотрел на меня. Спокойно.

— Алёша. Я понимаю — это не то, чего ты мог бы хотеть. Хотелось бы — взять Терентьева быстро, посадить, закрыть дело. Но — наш мир так не работает. Мы — не в кино. Мы — в системе, которая защищает своих. Прорваться можно — но в момент, когда защита слабее.

— Понимаю.

— И — у тебя теперь вторая работа. Помимо краснозаводского отдела — ещё это. Не оплачиваемая, не оформленная, опасная. Если откажешься — я пойму. Никаких претензий.

Я думал. Не долго.

— Не откажусь.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо.

Он встал, достал из шкафчика на кухне маленькую жестяную коробочку. Положил на стол.

— Что это?

— Открой.

Я открыл. Внутри — несколько визитных карточек с разными именами и адресами. Я рассмотрел.

— Каждая — связь, — сказал Зимин. — Если будет нужно — обратись по той, которая подходит к ситуации. Этот — старый адвокат в Москве, помогает по уголовным делам. Этот — журналист, на тот случай, если потребуется огласка. Этот — врач в Свердловске, у нас — глаза и уши на Уралмаше. Этот — учительница в Туле, рядом с Карсавиным. Не часто их используй — берегу на серьёзные моменты.

Я смотрел. Запоминал — пока не записывая, в портфеле им не место.

— Запомнил?

— Запомнил.

— Хорошо.

Он закрыл коробку, спрятал обратно в шкафчик.

— Алёша.

— Да?

— Папку — давай.

Я открыл портфель. Достал нашу папку — копию того, что мы собрали с Ириной. Положил на стол.

Он взял. Не открыл — просто положил рядом. Кивнул.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сидели ещё час.

Зимин рассказал — короткими штрихами — что у него по другим направлениям. Маевского в Свердловске убрали в семьдесят восьмом — когда он начал говорить. Карсавин в Туле — пока тих, но за ним наблюдают через журналиста, и одна знакомая в местной прокуратуре.

— Тула — сложная. У Карсавина связи с местной партноменклатурой. Если попробуем — будет тяжело.

— А Свердловск?

— Там работаем медленно. Попытка через Уралмаш — есть один инженер, соратник, который собирает материал. Похожий на твоего Потапова. Но — он осторожнее, видит, что было с Маевским.

— Он жив?

— Жив. Но — мы его страхуем, в отличие от Потапова, которого не страховали.

— Это — учли.

— Да. Из ошибок учим.

Я кивнул.

— Юра. А Громов сейчас?

— Громов?

— Он мне в феврале сказал, без протокола, — «контора нас прикрывает, не вся, отдельные люди». Это — кто?

Зимин подумал.

— Был полковник Семёнов. Управление «Т» — внутреннее, оборонное. До семьдесят восьмого. Он прикрывал Терентьева через своих по техническому отслеживанию. Уехал на пенсию в семьдесят восьмом — после того, как у Терентьева начались первые сложности. Сейчас — в Сочи, на пенсии, сам отошёл. Его больше — нет.

— А сейчас?

— Сейчас — у Терентьева в КГБ конкретного прикрытия нет. Ставровский имел через Семёнова. После Семёнова — пытаются восстановить, но пока не получается. Это — хороший момент для нас. Один из факторов, почему сейчас собирать материалы важно — пока Терентьев без щита.

— Понимаю.

— Не торопись. Просто понимай.

— Понимаю.

К часу дня я собрался уходить.

— Юра.

— Что?

— Ещё одно. Громов в феврале сказал — «у меня дочь в Ленинграде, заложница системы».

— Знаю. Дочь — Громов Анна Александровна. В аспирантуре физмата ЛГУ. Двадцать четыре года. Под наблюдением — наша группа смотрит, чтобы её не трогали. Если бы попытались — мы бы вмешались. Пока — её не трогают, потому что Громов молчит.

— И останется молчать?

— Да. Пока его дочь жива и в безопасности — он молчит. Это — наш способ его контроля.

— Это — жестоко.

— Это — система. Он — выбрал в неё войти. Я не выбираю, какими методами она держится.

Я кивнул.

Он встал. Я тоже.

В коридоре он подал мне куртку.

— Алёша.

— Что?

— Если что-то срочное — через Бобу, как договорились. Если очень срочное — есть один номер. Запомни.

Он назвал семь цифр. Не записывая, я повторил.

— Это — Москва?

— Москва. Только в крайнем случае. Звонишь, говоришь «Юре от Алёши», тебе перезванивают через час с другого номера. Это — экстренный канал.

— Понял.

— И — ещё. Если со мной что-то случится — у тебя теперь есть карточки. Используй по своему усмотрению. Группа — не пропадёт без меня, есть преемник, но — переходный период будет сложным. Береги себя в этот период.

— Кто преемник?

— Не назову. Если с тобой что-то случится — он сам найдёт тебя, или Ирину, или Митрича.

— Понятно.

Я надел куртку. Стояли у двери.

— Алёша.

— Что?

— Я тебя — не благодарю, не прощаюсь. Просто — увидимся.

— Увидимся.

Я пожал ему руку. Он мне — крепко. Открыл дверь. Я вышел.

Дверь закрылась за моей спиной.

На лестнице я постоял минуту. Потом — спустился.

На улице был день. Солнце. Прохожие. Воробьи.

Я шёл — сначала медленно, потом обычным шагом. Не в отдел, не домой. К Митричу.

К Митричу я пришёл в два.

Он сидел в каморке у ЖЭКа, как всегда. Чай. Чехов в руках.

— Воронов.

— Митрич.

Я сел напротив. Он налил чай.

— У Юры был.

— Был.

— Жив?

— Жив.

Митрич кивнул. Помолчал.

— Передавал?

— Передал. Ему — от Нины.

— И ему — что?

— Что он жив. И что благодарит её за Петю.

Митрич снова кивнул.

— Хорошо.

Молчали.

— Митрич.

— Что?

— Юра — давний знакомый ваш?

— Не давний. С шестидесятых, через одну общую знакомую — да. С восьмидесятых — переписывались тоже. Сейчас — мы соседи в этой работе. Не близкие, но — союзники.

— Он сказал — вы не в группе.

— Я не в группе. Но — сосед. Это разное.

— Понял.

Сидели тихо. Митрич отпил чай.

— Алёша.

— Что?

— Ты теперь — стал большой.

— В каком смысле?

— В том. Ты семь месяцев назад приехал в Краснозаводск — был молодой опер с непонятным прошлым. Сейчас — у тебя группа, дело, женщина, дом. Ты — стал. Это — мой тебе наблюдение.

— Спасибо.

— Это — не комплимент. Это — констатация.

Я улыбнулся.

— Понял.

— И — последнее.

— Что?

— Когда вернёшься через час, через два, через сутки — я буду здесь. С чаем. Этого не изменится.

Я кивнул.

— Знаю.

— Иди.

Я допил чай. Встал, надел куртку. У двери остановился.

— Митрич.

— Да?

— Спасибо.

— Молчи. Иди.

Я вышел.

Дома был четвёртый час. Нина Васильевна — на кухне. Она резала овощи на суп — простую, обычную работу.

Я вошёл, разделся.

— Чаю?

— Не надо. Я к Ирине.

Она кивнула.

— Передал?

— Передал.

— Ответил?

— Ответил. Что жив. Что вас помнит. Что благодарит.

Она долго стояла, отложив нож. Смотрела в окно.

— Хорошо.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Он — нормальный.

— Знала.

Молчали.

— Иди к Ире, — сказала она. — Я тут управлюсь. Передавай ей привет.

— Передам.

Я взял портфель — теперь без папки, она у Зимина. Лёгкий. Вышел.

Ирина была дома — в свитере, с книгой. Открыла, увидела меня.

— Алексей.

— Ира.

Я зашёл. Она не спрашивала ничего. Просто — подошла, обняла. Долго.

Потом — мы прошли на кухню. Она поставила чайник. Села напротив.

— Был?

— Был.

— Как?

— Хорошо. Как — много на одном слове, но — да. Хорошо. Он — нормальный человек. Уставший. Долго копающий.

— Расскажешь подробно?

— Расскажу. Не сейчас — за ужином, не торопясь.

— Хорошо.

Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Я весь день думала.

— О чём?

— О том, что мы решили — про переезд. И о том, что — я не хочу с этим тянуть.

Я смотрел на неё.

— И?

— И — давай со следующей недели. Я начну освобождать тебе место в шкафу. Ты — приноси вещи постепенно. Через месяц — будешь жить здесь.

— Хорошо.

— А Нина Васильевна?

— Она знает уже. Сегодня тоже сказала — «передавай Ире привет». Это — её способ принимать.

Ирина улыбнулась.

— Тогда — со следующей недели.

— Со следующей недели.

Она встала, подошла, поцеловала меня. Долго. Просто.

К вечеру мы поужинали. Я рассказал ей — насколько мог — о встрече с Зиминым. Она слушала, иногда задавала тихие вопросы. Не по существу — на понимание.

К одиннадцати мы легли. Я долго не спал. Лежал, смотрел в темноту. Ирина рядом дышала ровно — спала.

В голове — день. Зимин. Его кухня. Его «Алёша» в первом разговоре. Привет от Нины. Группа. Карточки. Семь цифр московского номера.

Этап 1 — закрыт. Этап 2 — начат.

Я закрыл глаза. Заснул.

В то же время в Москве, в небольшом кабинете на четвёртом этаже одного из ведомственных зданий, Зимин сидел один.

Перед ним на столе — две папки.

Первая — старая, со штампом 1975 года. На обложке — выцветший от времени, но ещё читаемый текст: «Воронов А. М. Дело начато». Он держал её в руке — лёгкая, почти пустая теперь папка. Несколько листов внутри — копии того, что есть в архивах, плюс его собственные заметки за прошедшие пять лет.

Он посмотрел на неё минуту. Потом — встал, подошёл к шкафу. Открыл, поставил папку на верхнюю полку, среди других закрытых дел. Не выбросил — сохранил. Дело Алёши Воронова закрылось. Но — не выбросилось.

Закрыл шкаф.

Вернулся к столу. Открыл вторую папку — новую. На обложке — чистый картон, ни надписи. Он взял ручку. Написал крупно, аккуратно:

«Терентьев П. А. Этап 2».

Положил ручку. Открыл папку. Внутри — пусто. Чистые листы.

Он достал из ящика стола пакет с материалами, которые ему передал сегодня Воронов. Положил их в папку. Стопка получилась внушительная — указание Терентьева, дневник Лапшина, журнал телефонной станции, письмо Воронова А. М., протокол вскрытия, опознание Хохлова, материалы по Сторожеву, справки Хоря, всё.

Он закрыл папку. Аккуратно — углом к углу.

Открыл рабочий журнал. Ручкой, с датой — 6 апреля 1980 — записал:

«Этап 1 завершён. Воронов А. М. — закрыт по результату. Этап 2 начат. Терентьев. База материалов — сформирована, передана от Воронова А. М. (мл.). Совместная работа — продолжается.»

Он закрыл журнал.

Посмотрел в окно. Темнело — в Москве вечер. По улице ниже шли редкие прохожие, горели фонари. Где-то далеко — гудок поезда.

Он сидел минуту. Думал.

Воронов А. М. (мл.) — этот молодой опер, который пришёл в Краснозаводск в прошлом августе. Который, как Зимин чувствовал — почти знал, — был не совсем тем, кем казался. Который — каким-то чудом, какой-то воле — продолжил работу убитого мальчишки сорок четыре года назад. Зимин не стал спрашивать. Это — не его дело.

Что важно — мальчишка восемьдесят первого получил продолжение. Через тело, через имя, через дело, через близких.

И — Терентьев теперь — между ними обоими. Между Зиминым, который копает семнадцать лет. Между новым Алексеем Михайловичем Вороновым, который пришёл из ниоткуда и стал своим. Между Алёшей Вороновым 1953–1975, чьё дело только что закрылось и который сейчас лежит на верхней полке шкафа.

Все они — против одного человека в Москве. Который пока — на крайней должности.

Но не вечно.

Зимин погасил настольную лампу. Встал. Пошёл к двери кабинета.

В коридоре — тишина. Все его коллеги по этажу давно ушли. Воскресный вечер.

Он закрыл дверь кабинета на ключ. Пошёл по коридору к лестнице.

Этап 2 — начат.

Конец второго тома.