Как начинающий, причем запоздалый романист, я мучился от неуверенности в себе. Когда увидел свет «Метроленд», мне было уже тридцать четыре года – корпел я над ним лет семь или восемь. Потом, давая почитать рукопись знакомым и встречая неоднозначную реакцию, я вновь и вновь надолго убирал этот текст с глаз долой, переживал за него, одобрял его и обливал презрением. Некоторые начинающие прозаики ведут себя так, словно мир только и ждет от них вестей, и время от времени такое случается: мир действительно жаждет знакомства с этой новой историей, с этим новым голосом, с такой вот новой манерой изложения. У меня подобного самомнения не было. Вдобавок тогда я уже лет двадцать как читал серьезную литературу и поневоле задумывался: под силу ли мне добавить хоть что-нибудь в мировую копилку мудрости, человеческих прозрений и стилевых богатств? И о том, что мною сделан пусть ничтожный, но необходимый первый шаг, что теперь мне предстоит учиться и крепнуть вместе с этим романом и обретать уверенность, дабы в конце концов «стать писателем», я тоже не думал. Никаких идей для следующих книг у меня не было; похоже, я хотел «стать писателем» лишь в смысле «единожды напечататься».

Делая и переделывая «Метроленд», я показывал рукопись только двум близким друзьям. Возможно, ошибка моя коренилась в том, что оба были поэтами. Один из них всячески уклонялся от прямых ответов, а потом сказал нашим общим друзьям – лучше бы ему от этой публикации отказаться, чтобы, мол, «потом не пожалеть». Второй настоятельно рекомендовал мне перечитать «Большие надежды» Диккенса и «добавить сцену мастурбации». Мне не хватило духу признаться, что перечитать «Большие надежды» у меня вряд ли получится, поскольку я вообще их не читал; да и сцену мастурбации добавлять не захотел. Значит, мне, по крайней мере, было присуще хотя бы некое упрямство – необходимая часть писательского ремесла.

Теоретически литагент у меня имелся; но единственный договор, который до той поры устроила мне эта женщина, был на подготовку нового издания автобиографии Холмана Ханта «Прерафаэлитизм и Братство прерафаэлитов»; моим соредактором должен был выступить тот самый поэт-мастурбатор, но проект увял на корню. Теоретически был у меня также издатель, но и это не вдохновляло на подвиги. Пятью годами ранее я поучаствовал в конкурсе рассказов о привидениях, организованном газетой «Таймс»; рассказы-победители, коих набралось с дюжину, были включены в некую антологию, причем согласно договору от авторов требовалось «следующее произведение в крупной форме» предоставить для рассмотрения «Джонатану Кейпу» (что смахивало скорее на шантаж, нежели на повод хвастаться: мол, у меня есть постоянный издатель). По воле случая среди авторов той же антологии оказалась скромная дебютантка Пенелопа Фицджеральд. Но я не знал – да и никто другой не смог бы догадаться по ее рассказу, – что ей суждено было стать лучшей британской романисткой своего поколения.

Я «завершил» (элегантный термин, означающий «забросил от усталости») свой роман и отправил его в «Джонатан Кейп». Позже я узнал, что оба издательских рецензента, получивших на отзыв мою рукопись, ее забраковали. Однако (тут мне выпала удача) Лиз Кэлдер, в ту пору работавшая редактором в «Голланце», но уже оформлявшая переход в «Кейп», запросила для ознакомления мою рукопись и отменила вердикты рецензентов. Она попросила меня основательно переработать третью часть романа. Я это сделал, хотя от усталости уже махнул рукой на весь проект. Она сказала мне, что вполне удовлетворена обновленной третьей частью, но продолжила: не пересмотреть ли теперь и вторую? И опять во мне взыграло упрямство. Я заявил, что вторая часть устраивает меня как есть, хотя на самом-то деле просто не мог заставить себя вернуться к роману снова. (Одна из тех вещей, которые писатель осознает лишь с опытом: как долго книга будет жить у тебя в голове и в силу этого оставаться податливой.) Ну да в любом случае контракт я подписал и получил 750 фунтов аванса.

В возрасте за двадцать я уже написал целую книгу, только не художественную: литературный путеводитель по Оксфорду. Продал ее небольшому издательству, которое затем в течение трех лет раз в полгода анонсировало предстоящую публикацию. По окончании этого срока я сочинил письмо от Департамента Пустых Угроз: либо печатайте, либо возвращайте рукопись. И рукопись вернулась чуть ли не раньше, чем я отправил свою угрозу. А что, если «Метроленд» отвергла бы еще и Лиз Кэлдер (ну, прежде всего, между нами не завязалась бы прочная дружба), а следом за ней и другие издатели? Мужику за тридцать, написано две книги – и каждая объявлена непригодной к печати? Параллельно с литературой я занимался журналистикой и, по всей вероятности, сделал бы для себя вывод, что крупные формы и твердые обложки – это не мое. Литературный успех в большинстве случаев зиждется на трех китах: талант, трудолюбие… и удача. Моя пришла в самый нужный момент (хотя, наверное, это и есть определение удачи: случай, который подворачивается в самый нужный момент).

Так вот: когда впереди замаячила публикация книги, я стал готовиться к провалу. Кому, как не мне, были известны слабые стороны моего романа (так всегда бывает). И в целях самозащиты я решил заблаговременно написать чудовищно уничижительную рецензию на «Метроленд». За подписью Мэкки-Нож она «появилась» в «Ежедневном Слюнтяе». Рецензия начиналась так:

Далее Мэкки-Нож взялся за книгу как таковую: оригинальности – ноль, никакого внимания к модернизму, общая блеклость. Свысока констатировалось, что у Барнса «есть отдельные начатки элегантности» и «временами проскальзывает живенькая фраза», но при этом отмечалось, что «французские вкрапления не способны замаскировать скудость авторской фантазии, а скромный объем произведения, увы, не служит гарантией против скуки».

А в заключение говорилось:

Мой «план» сводился к следующему: если хоть один рецензент высветит все те же недочеты, что и Мэкки-Нож, я поставлю крест на литературной карьере. Но мне, видимо, опять улыбнулась удача: в далеком 1980 году еще существовала великодушная традиция – не особо зверствовать при оценке дебютных романов (и самих писателей-дебютантов). Благодаря этому «Метроленд» избежал слишком разгромных отзывов и даже был переиздан в мягкой обложке. Его публикация, ко всему, нащупала во мне определенный литературно-психологический триггер: к моему удивлению, идеи новых романов стали посещать меня одна за другой. Появилась надежда, что я все же не останусь автором одной книги. При всей своей уязвимости и настороженности по отношению к критике, я все же продолжил традицию саморецензирования с выходом второго романа, «До ее встречи со мной» («Мистер Барнс впадает либо в чувствительность, либо в вульгарность и чересчур зациклен на звуках кишечника, но, похоже, до сих пор не оценил того факта, что самая важная часть жизни происходит в промежутке между „экстазами“ и „газами“»). После этого я перестал терзать себя мазохизмом.

«Метроленд» я ни разу не перечитывал, но книгу эту люблю. Во-первых, потому, что она состоялась и существует по сей день; она дала мне старт и уверенность. Во-вторых, потому, что с ней я выполнил, как мне думается, свой замысел – продвинул традиционный роман взросления на шаг дальше: в финале молодой герой не окидывает бальзаковским взглядом большой город, где, видимо, попытает счастья, а возможно, и обретет его, но продолжает заниматься тем, чем прежде, вплоть до некоего поражения (хотя и неоднозначного). И в-третьих, «Метроленд» кое-чему научил меня в плане читательской публики. В 1981 году мы с женой путешествовали по Китаю; в нашей туристической группе была одна женщина из Германии, уроженка маленькой деревушки в Шварцвальде. Она прочла «Метроленд» (разумеется, в оригинале) и сказала мне, что ее взросление происходило «точно так же». Меня захлестнуло удивление, смешанное с восторгом. Как читатель я знал, что мало-мальски правдивая книга преодолеет и годы, и расстояния, и языковые барьеры, чтобы найти своего читателя. Но тогда этот процесс развернулся передо мной в противоположном направлении.

Когда Грэм Хендрик наблюдал прелюбодеяние жены первый раз, он ничуть не огорчился. Он даже обнаружил, что хихикает. Ему и в голову не пришло заслонить рукой глаза дочери.

Конечно, все это подстроила Барбара. Барбара, первая жена; а Энн – вторая, та самая, которая прелюбодействовала. Хотя, конечно, тогда ему и в голову не пришло такое определение. Поэтому и не возникло импульса pas devant les enfants[108]. И вдобавок это все еще было медовое время – так Грэм его называл.

Медовое время началось 22 апреля 1977 года в Рептон-Гарденс, когда Джек Лаптон познакомил его с парашютисткой. Это было на вечеринке, он как раз пил третий стакан. Но алкоголь никогда не помогал ему расслабиться: как только Джек назвал имя девушки, в мозгу Грэма что-то замкнуло и оно тут же автоматически стерлось из памяти. С ним это постоянно случалось на всяких сборищах. За несколько лет до того он решил в качестве эксперимента повторять имя собеседника во время рукопожатия. «Привет, Рейчел», – говорил он, или «Привет, Лайонел», или «Добрый вечер, Марион». Но мужчины, кажется, из-за этого принимали его за голубого и бросали настороженные взгляды, а женщины вежливо спрашивали, не из Бостона ли он или, может, адепт позитивного мышления? Грэм забросил свой эксперимент и продолжал страдать от выходок собственного мозга.

В тот теплый апрельский вечер, прислонившись к стеллажу в квартире Джека, вдалеке от болтающих курильщиков, Грэм вежливо рассматривал все еще безымянную светловолосую женщину с безупречной прической, в полосатой блузке из шелка (по крайней мере, он так решил).

– Это, наверное, очень интересная профессия.

– Да.

– Вы, наверное, много путешествуете.

– Да.

– Участвуете в шоу?

Он представил, как она кувыркается в воздухе, а из канистры, пристегнутой к ноге, вырываются клубы алого дыма.

– Нет, этим занимается другой отдел.

(Да? И что же это за отдел?)

– Но наверное, это опасно?

– Что – опасно? Летать? – Удивительно, подумала Энн, как часто мужчины боятся самолетов. Она-то относилась к ним абсолютно спокойно.

– Не столько летать, сколько прыгать.

Энн вопросительно склонила голову набок:

– Прыгать?

Грэм поставил стакан на полку и помахал руками. Энн еще сильнее наклонила голову. Он схватился за среднюю пуговицу своего пиджака и изобразил по-военному резкий рывок вниз.

– Я думал, вы парашютистка, – сказал он наконец.

Сначала она улыбнулась одними губами, но вскоре и в глазах ее жалостливый скептицизм сменился весельем.

– Джек сказал, что вы парашютистка, – повторил он, как будто от повторения и отсылки к авторитетному источнику это могло стать правдой. На самом деле совсем наоборот. Это, несомненно, была очередная шуточка Джека («Ну что, пёрнул в лужу, старый мудак?»).

– В таком случае вы тоже не историк и не преподаете в Лондонском университете, – сказала она.

– Боже упаси, – ответил Грэм. – Я что, похож на профессора?

– Понятия не имею. Разве они выглядят как-то по-особенному?

– Конечно! – с горячностью сказал Грэм. – Очки, коричневый твидовый пиджак, горб на спине, ревнивая, мелочная натура, одеколон «Олд спайс».

Энн оглядела его. Он был в очках и коричневом вельветовом пиджаке.

– Я нейрохирург, делаю операции на мозге, – сказал он. – Ну то есть не совсем. Пока что я продвигаюсь вверх: надо сначала попрактиковаться на других частях тела, этого требует логика. В данный момент это шея и плечи.

– Интересно, должно быть, – сказала она, явно сомневаясь, до какой степени можно ему доверять. – И трудно.

– Да, это трудно. – Он подвигал очки на переносице, после чего водрузил их в точности на прежнее место. Он был высокий, с удлиненным лицом и квадратным подбородком; темно-каштановые волосы беспорядочно припорошены сединой, как будто кто-то потряс над ним засорившейся перечницей. – И опасно.

– Да, наверняка.

Неудивительно, что он так поседел.

– Самое опасное – летать, – объяснил он.

Она улыбнулась; он улыбнулся. Она была не только хорошенькая, но и милая.

– Я покупаю одежду для магазинов, – сказала она.

– Я историк, – сказал он. – Преподаю в Лондонском университете.

– А я – волшебник, – сказал Джек Лаптон, вклиниваясь в их разговор и протягивая бутылку. – Преподаю магию в университете жизни. Вино или вино?

– Уйди, Джек, – сказал Грэм с необычной для себя твердостью.

И Джек ушел.

Оглядываясь назад, Грэм видел с пронзительной ясностью, как прочно заякорена была в то время его жизнь. Хотя, возможно, обманчивая ясность всегда возникает, когда оглядываешься назад. Ему было тридцать восемь лет, из которых пятнадцать он был женат, десять на одной и той же работе, ипотека перевалила за середину – и жизнь, вероятно, тоже; он уже чувствовал, что дорога пошла вниз.

Барбара бы с ним не согласилась. Да он и не смог бы ей этого объяснить в таких словах. Может быть, в этом отчасти и было дело.

Тогда он все еще был привязан к Барбаре; хотя как минимум в течение последних пяти лет уже не любил ее по-настоящему, их отношения не вызывали у него особого интереса и тем более гордости. Он был привязан к дочери, Элис, но и она, как ни странно, не пробуждала в нем глубоких чувств. Он радовался, что она хорошо учится, но понимал, что эта радость сродни облегчению от того, что она не учится плохо, – как различить эти чувства? Так же, от противного, он был привязан и к своей работе, хотя с каждым годом все меньше, по мере того как его студенты становились все более беспомощными, невинно-ленивыми, все более вежливо-отстраненными.

За все пятнадцать лет своего брака он ни разу не изменял Барбаре, и поскольку считал, что это нехорошо, и, вероятно, поскольку не встречал серьезных искушений (когда студентки прямо перед его носом скрещивали ноги, задирая платье, он давал им более трудные темы эссе, и они говорили потом, что он бесчувственный чурбан). По этой же причине он не думал о смене работы: вряд ли нашлась бы другая работа, которую он мог бы выполнять с такой легкостью. Он много читал, копался в саду, разгадывал кроссворды; он защищал свое имущество. В свои тридцать восемь он уже чувствовал себя немного пенсионером.

Но, познакомившись с Энн – не в тот первый раз в Рептон-Гарденс, а позже, когда он сам себя обманом уговорил пригласить ее на свидание, – он вдруг почувствовал, как восстанавливается его связь с самим собой, только на двадцать лет моложе. Он снова был способен на безумства и идеализм. И он почувствовал, что у него снова есть тело. Причем не только в том смысле, что он стал получать настоящее удовольствие от секса (хотя, конечно, и это тоже), но и в том, что он перестал ощущать себя просто контейнером для мозга. В последние десять лет он все реже использовал собственное тело; все удовольствия, эмоции, которые прежде возникали где-то на поверхности кожи, теперь гнездились на небольшом участке внутри головы. Все ценное происходило где-то в черепной коробке. Конечно, он следил за своим телом, но бесстрастно, незаинтересованно – примерно как за автомобилем. Оба объекта следовало время от времени заправлять топливом и мыть; оба иногда давали сбой, но обычно неполадку можно было устранить.

893–8013: как он нашел в себе смелость позвонить? Он знал как: при помощи самообмана. Он сидел в то утро за столом со списком номеров, по которым нужно было позвонить, и просто вставил ее номер в середину списка. В разгар мелочной торговли по поводу расписания и вялых уверений в заинтересованности со стороны редакторов научных журналов он вдруг услышал гудки ее номера. Он сто лет никого не приглашал пообедать (в смысле, женщин и не по работе). Это было как-то… не нужно. Но ему только-то и пришлось, что назвать себя, убедиться, что она его помнит, и пригласить. Она согласилась; более того, сказала «да» на первую же дату, которую он предложил. Ему это понравилось, он почувствовал себя настолько уверенно, что не стал снимать обручальное кольцо. Сначала думал снять.

И с этого момента все было так же прямолинейно. Он или она говорили «а давай…», и второй отвечал «да» или «нет», и так принималось решение. Никто не обсуждал разные мотивы, как происходило в их с Барбарой браке. Ведь на самом деле ты не это имел в виду, Грэм? Когда ты сказал то-то и то-то, на самом деле ты хотел сказать сё-то? Жить с тобой, Грэм, все равно что играть в шахматы с партнером, у которого кони стоят в два ряда. Однажды вечером на седьмом году брака, после почти расслабленного ужина, когда Элис уже была в постели, а он наслаждался покоем и был, как ему казалось тогда, счастлив, насколько это возможно, он сказал Барбаре, лишь немного преувеличивая:

– Я очень счастлив.

И Барбара, которая в тот момент сметала со стола последние крошки, резко повернулась к нему, подняв руки в розовых резиновых перчатках, словно готовый к операции хирург, и спросила:

– Что ты такое натворил?

Такие разговоры случались у них и до, и после, но в памяти застрял именно этот. Может быть, потому, что он ничего не натворил. И впоследствии он всегда медлил, прежде чем сказать, что любит ее, или что он счастлив, или что дела идут хорошо, и задавался вопросом: если я скажу о своих чувствах, не подумает ли Барбара, что я что-то пытаюсь скрыть, что-то загладить? И если ничего такого не приходило ему в голову, он говорил то, что собирался, но это лишало жизнь спонтанности.

Спонтанность, прямота, непосредственность общения, напрямую связанная с телом, – Энн не просто подарила ему Наслаждение (это могли бы сделать многие), но показала окольные пути, лабиринты удовольствия; она умудрилась даже освежить саму его память о наслаждении. Это освоение всегда шло по одному и тому же пути: сначала жажда узнавания, когда он смотрел, как Энн делает что-то (ест, занимается сексом, говорит, просто идет или стоит); затем период подражательного повторения, пока он не освоится вполне с этим конкретным удовольствием; и наконец, благодарность, сопровождаемая тошнотным привкусом обиды (сначала он не понимал, как так может быть, но было именно так). Он был благодарен ей за науку, он восхищался тем, что она научилась этому первая (иначе как бы она научила его?), и все же порой его глодало осадочное, нервное раздражение, что Энн прошла этот путь до него. В конце концов, он был на семь лет старше. В постели, например, ее уверенность и легкость казались ему демонстративными, укоряющими, как будто это насмешка над его осмотрительностью, над его деревянной неловкостью. «Эй, остановись, подожди меня», – думал он; а иногда и вовсе досадливое: «Почему ты научилась этому не со мной?»

Энн знала об этом – она заставила Грэма признаться, как только почувствовала, что что-то не так, – но это не казалось угрозой. Конечно же, они все обсудят, и это пройдет. Кроме того, было много областей, в которых Грэм разбирался гораздо лучше, чем она. История была для нее библиотекой с закрытыми книгами. Новости были неинтересны, поскольку казались неизбежными, не поддающимися влиянию. Политика была ей скучна, если не считать короткого игрового азарта во время объявления бюджета и несколько более длительного во время всеобщих выборов. Она даже помнила почти все имена основных министров, хотя, как правило, это был предыдущий кабинет.

Она любила путешествия, а Грэм давно махнул на них рукой (это был еще один вид деятельности, который происходил преимущественно внутри черепной коробки). Она любила современную живопись и старую музыку; ненавидела спорт и шопинг; любила еду и книги. Грэм разделял многие ее вкусы и понимал все. Когда-то она любила кино – в конце концов, она и сама играла небольшие роли в нескольких фильмах, – но теперь не ходила в кинотеатры, и Грэма это устраивало.

Когда они познакомились, Энн не пребывала в поиске. «Мне тридцать один год, – сказала она не в меру заботливому дядюшке, который слишком пристально уставился на безымянный палец ее левой руки. – Я не засиделась в девицах, и я не в поиске». Она больше не ждала появления идеального – или даже просто подходящего – партнера от каждой вечеринки и от каждого ужина. Кроме того, она уже усвоила поразительное, комическое несоответствие между намерением и результатом. Хочешь завязать короткую, почти бесконтактную интрижку – и вдруг подружишься с его матерью; думаешь: вот хороший человек и при этом не размазня, и вдруг обнаруживаешь непробиваемого эгоиста – а ведь казался таким скромным, так услужливо подносил напитки. Энн не считала себя невезучей (как думали некоторые ее друзья) и не спешила разочаровываться в жизни; она предпочитала думать, что набралась мудрости. Глядя на неловкие ménages à trois[109], душедрательные аборты и другие жалкие, унизительные отношения, в которые ввязывались ее подруги, она заключала, что сама осталась практически в целости и сохранности.

То, что Грэм не был особенно хорош собой, говорило скорее в его пользу; Энн объясняла себе, что от этого он более настоящий. Его семейное положение можно было счесть нейтральным фактором. Подруги Энн постановили, что по достижении тридцатилетнего возраста мужчины вокруг (если не переключаться на малолеток) оказываются либо гомосексуальными, либо женатыми, либо сумасшедшими и из этих трех вариантов женатые очевидно предпочтительнее. Шейла, ближайшая ее подруга, уверяла, что женатые мужчины лучше одиноких еще и потому, что от них лучше пахнет: жены регулярно сдают их одежду в прачечную. А пиджак холостяка, настаивала она, всегда пахнет табаком и подмышками.

Первый роман с женатым человеком дался Энн нелегко: она чувствовала себя если не вором, то по крайней мере взяточником. Но потом это прошло. Теперь она говорила себе, что, если брак дал трещину, это ведь точно не ее вина. Если мужчина идет налево, значит он хочет этого, и никакая твоя принципиальная позиция и женская солидарность этому не помешают. Никто не поблагодарит тебя за молчаливое самопожертвование, он все равно найдет себе какую-нибудь сучку, а жена не узнает о твоей тайной поддержке. Поэтому, когда она первый раз обедала с Грэмом и увидела у него на руке обручальное кольцо, она только и подумала: ну что ж, не придется задавать этот вопрос. Спрашивать всегда неловко. Иногда они думают, что ты ждешь от них лжи, и лгут, и тогда трудно удержаться от избыточно ядовитой реплики вроде: «Как ты отлично гладишь рубашки».

В конце этой ознакомительной трапезы Грэм наклонился к ней и сказал на одном дыхании, от волнения слив два предложения в одно:

– Вы еще раз со мной пообедаете между прочим я женат.

Она улыбнулась и ответила просто:

– Конечно. Спасибо, что сказали.

После второго обеда, когда они немного больше выпили, он очень решительно подал ей пальто, разгладив складки на спине так, будто ткань между ее лопатками внезапно встала колом. Энн рассказала Шейле, что это был самый близкий их физический контакт после трех встреч, и та заметила:

– Может, он не только женатый, но и голубой?

На что Энн, к собственному удивлению, ответила:

– Это не важно.

Так и было. Вернее, могло бы быть, думала она. Потому что в конце концов, после весьма старомодного срока ухаживаний (и такого множества сигналов, которое бы заставило военную флотилию изменить курс), выяснилось, что Грэм не гомосексуален. Сначала их сексуальный контакт как будто подчинялся какой-то светской условности, но постепенно стал происходить вроде бы с нормальной частотой и по нормальным причинам. Через три месяца Грэм придумал конференцию в Ноттингеме, и они целый уик-энд колесили по закопченным курортным городкам и неожиданным вересковым пустошам с изгородями каменной кладки. Каждый из них думал про себя, чтó будет, если Барбара позвонит в отель и узнает, что она, миссис Грэм Хендрик, уже в нем проживает. Каждый решил про себя, что в следующий раз лучше снять две отдельные комнаты под настоящими именами.

Энн с удивлением начала осознавать, что влюблена в Грэма. Это был довольно неожиданный выбор: те мужчины, с которыми она ближе всего подходила к влюбленности, были расслабленные, вальяжные, а Грэм – резкий в движениях, неловкий; вставая из-за стола в ресторане, он вечно ударялся о ножки стула. Кроме того, он, по ее понятиям, относился к интеллектуалам, хотя она быстро обнаружила, что он не любит говорить о своей работе и гораздо больше интересуется тем, что делает она. Поначалу, когда он, поправив на носу очки, склонялся над спецвыпуском французского «Вога», посвященным готовому платью, эта картина казалась ей комичной и несколько угрожающей; однако, когда она предложила поехать вместе с ним в библиотеку периодики в Колиндейле, чтобы помочь ему собирать материалы о межвоенных забастовках и демонстрациях, он наотрез отказался, и она вздохнула с облегчением.

Она одновременно чувствовала себя и младше и старше, чем он. Иногда она жалела его за то, что он прежде жил такой ограниченной жизнью, а иногда терзалась мыслью, что никогда не будет знать так много, как он, никогда не сможет отстаивать свою точку зрения с той прямотой и логикой, какие знала за ним. Иногда, лежа в постели, она размышляла о его мозге. Как то, что находится под его волосами с проседью, отличается от того, что таится под ее светлыми прядями, чуть подкрашенными и искусно подстриженными? Если разрезать его голову, будет ли сразу очевидно различие? Если бы он на самом деле был нейрохирургом, возможно, он мог бы ей ответить.

Их роман длился уже полгода, когда стало ясно, что нужно рассказать обо всем Барбаре. Не из-за нее, а из-за них: они слишком сильно рисковали, лучше самим выбрать момент и сказать, чем вынужденно признаваться после долгого периода подозрений и нарастающего чувства вины. Это будет более достойный и легкий выход для Барбары. Так они себе говорили. Вдобавок Грэму было очень неприятно скрываться в туалете каждый раз, когда он хотел взглянуть на фотографию Энн.

Дважды он шел на попятный. Первый раз Барбара была в неплохом настроении, и он не решился нанести ей удар; второй раз она проявляла веселую враждебность, и он не хотел, чтобы она думала, будто он сказал ей об Энн просто в отместку. Он хотел, чтобы его сообщение было недвусмысленным.

В конце концов он пошел самым трусливым путем: просто остался с Энн на всю ночь. Это не было запланировано, они просто уснули после секса, и, когда Энн в панике стала его будить, он подумал: какого черта? С какой стати мне пилить домой, только чтобы лечь рядом с женщиной, которую я не люблю? Поэтому он просто повернулся на другой бок и предоставил морально-нейтральному сну определять ход событий.

К тому времени, как он вернулся домой, Элис должна была уже уйти в школу, но она была дома.

– Папа, мне же можно пойти сегодня в школу?

Грэм ненавидел такие ситуации. Он повернулся к Барбаре, осознавая, что уже никогда не сможет посмотреть на нее прежними глазами, хотя она не изменилась и, казалось, не могла измениться: короткие темные кудри, пухлое смазливое личико, бирюзовая подводка для глаз. По ней ничего нельзя было понять, она смотрела на него с непроницаемым выражением, как будто он диктор в телевизоре.

– Мм… – Он снова посмотрел на Барбару, но легче по-прежнему не стало. – Конечно, а что?

– У нас сегодня контрольная по истории, пап.

– Тогда ты точно должна пойти.

Элис даже не успела толком улыбнуться в ответ.

– Должна? Должна?! Ты нам будешь рассказывать, кто что должен? Ну-ну, расскажи нам, как надо. – От гнева круглое лицо Барбары вытянулось, мягкие черты заострились.

Такие ситуации Грэм ненавидел еще больше. Спорить с Барбарой ему не хватало умения: она бесстрашно оперировала неакадемическими принципами. Он прекрасно мог спорить со студентами: спокойно, логично, на основе установленных фактов. Дома никаких основ не существовало; казалось, у дискуссии (а точнее, у системы односторонних упреков) вообще нет начала, она выплескивается на тебя с середины. Он запутывался в домотканых обвинениях, сплетенных из гипотез, утверждений, фантазий и злости. Еще хуже было неослабевающее эмоциональное напряжение спора: победа грозила обернуться звенящей ненавистью, надменным молчанием, а то и кухонным топориком в затылке.

– Элис, иди к себе, нам с мамой надо поговорить.

– С какой стати? С чего бы ей не узнать, откуда ты пришел? Где ты был всю ночь – выяснял, кто что должен? Пришел покомандовать? Ну давай, что я должна сегодня сделать?

О боже, понеслось.

– Элис, ты плохо себя чувствуешь? – спросил он спокойно.

Дочь опустила голову:

– Нет, папа.

– У нее кровь шла из носа! Я не позволю ребенку идти в школу с кровотечением! В ее возрасте!

Ну вот, опять. Что значит «в ее возрасте»? А в каком возрасте можно отправлять в школу дочерей, у которых идет кровь из носа? Или Барбара делает вид, что это одна из «женских» причин что-то сделать (или не сделать), которые лежат на вечном счете в швейцарском банке? Или, может быть, это та область отдельных отношений матери и дочери, из которой он был исключен несколько лет назад? Может, кровь из носа – вообще эвфемизм?

– Сейчас уже все прошло.

Элис запрокинула голову, чтобы папа мог видеть ее ноздри. Однако внутри все по-прежнему было в тени, и он колебался, надо ли ему наклониться и посмотреть внимательнее. Он не знал, как поступить.

– Элис, что за отвратительные манеры! – прикрикнула Барбара и хлопнула дочь по затылку, так что та снова опустила голову. – Иди приляг, если через час станет лучше, я тебя отправлю в школу с запиской.

Грэм понимал, что абсолютно не способен вести такого рода борьбу. Одним движением Барбара вернула себе полную власть над дочерью, добилась, чтобы та осталась дома в качестве незримого свидетеля на суде, которой будет вершиться над ее непутевым отцом, и назначила себя будущим освободителем Элис, закрепив их союз против Грэма. Как ей это удается?

– Ну, – начала Барбара раньше (хоть и лишь на секунду раньше), чем Элис закрыла за собой кухонную дверь.

Грэм не ответил: он прислушивался, как дочь поднимается по лестнице. Все, что он услышал, было «НУ-У-У-У-У».

Единственной техникой, которой Грэм овладел за пятнадцать лет, было умение не отвечать на первые пару десятков обвинений в свой адрес.

– Грэм, тебя не было всю ночь, ты ни о чем меня не предупредил, явился домой черт-те когда и пытаешься командовать в моем доме. Как это понимать?

Четыре пункта для начала. Грэм уже чувствовал, как отчуждается от дома, от Барбары, даже от Элис. Если Барбара устраивает такие сложные игры для того, чтобы перетянуть Элис на свою сторону, ей дочь явно нужнее, чем ему.

– У меня роман. Я от тебя ухожу.

Барбара поглядела на него так, как будто не узнавала. Он уже был даже не телевизионный диктор, а почти что забравшийся в дом грабитель. Она не сказала ни слова. Он чувствовал, что сейчас его реплика, но добавить было нечего.

– У меня роман. Я тебя больше не люблю. Я ухожу от тебя.

– Никуда ты не уйдешь. Только попробуй, я обращусь к начальству университета.

Ну конечно. Она решила, что если у него роман, то обязательно со студенткой. Вот какого она о нем мнения. Эта мысль придала ему уверенности.

– Это не студентка. Я просто от тебя ухожу.

Барбара закричала, очень громко. Грэм ей не поверил. Когда она замолчала, он сказал:

– Я думаю, ты и так перетянула Элис на свою сторону и без этого всего.

Барбара снова закричала, так же громко и долго. Грэма это нисколько не тронуло, он даже ощутил некоторое самодовольство. Он хочет уйти и уйдет и будет любить Энн. Нет, он уже любит Энн. Он будет и дальше ее любить.

– Потише. Не переигрывай. Я ухожу на работу.

В тот день он провел три занятия по Болдуину, не ощущая привычной скуки ни от собственных повторов, ни от студенческих старательных банальностей. Он позвонил Энн и сказал, что придет вечером. В обеденный перерыв он купил большой чемодан, тюбик зубной пасты, зубную нить и мочалку, напоминающую медвежью шкуру. Это было похоже на начало каникул. Да, это будут сплошные нескончаемые каникулы – более того, у него будут еще и каникулы внутри каникул. Он почувствовал, что дуреет от этой мысли. Он вернулся в магазин и купил кассету фотопленки.

Домой он добрался к пяти и сразу пошел наверх, не пытаясь отыскать жену или дочь. Из спальни позвонил и вызвал такси. Когда он положил трубку, в комнату вошла Барбара. Он ничего ей не сказал, просто раскрыл на постели новенький чемодан. Оба заглянули внутрь: пронзительно-оранжевая кодаковская коробочка сразу бросалась в глаза.

– Ты не возьмешь машину.

– Я не возьму машину.

– Ты не возьмешь ничего.

– Я не возьму ничего.

– Забирай все, все – понял?

Грэм продолжал собирать чемодан.

– Отдай ключи от входной двери!

– Пожалуйста.

– Я поменяю замки!

Тогда зачем было забирать ключи, вяло подумал Грэм.

Барбара вышла. Грэм закончил упаковывать одежду, бритву, фотографию родителей, одну из фотографий дочери, стал закрывать полупустой чемодан. Все, что ему нужно, не занимает и половины чемодана. Это открытие его вдохновило. Он когда-то читал биографию Олдоса Хаксли и помнил, как озадачило его поведение писателя, когда горел его дом в Голливуде. Хаксли безучастно смотрел на пожар: его рукописи, тетради, вся библиотека были уничтожены безо всякой попытки противодействия со стороны владельца. Времени было полно, но он вынес только три костюма и скрипку. Теперь Грэм, кажется, понимал его. Три костюма и скрипка. Он снова посмотрел на чемодан и немного устыдился его размера.

Когда он взялся за ручку, одежда мягко перекатилась внутри; наверняка помнется, пока он доедет. Он поставил чемодан в коридоре и прошел на кухню; Барбара сидела за столом. Он положил перед ней ключи от машины и ключи от дома. В ответ она резко подтолкнула к нему большой пакет с грязным бельем:

– Не думай, что я буду это стирать.

Он кивнул и взял пакет.

– Пойду попрощаюсь с Элис.

– Она сегодня у подруги, будет там ночевать. Я разрешила. Если тебе так можно… – добавила Барбара, но это прозвучало скорее устало, чем зло.

– У какой подруги?

Барбара не ответила. Грэм снова кивнул и вышел. Держа в правой руке чемодан, а в левой пакет с грязным бельем, он прошел по Уэйтон-драйв и свернул на Хайфилд-Гроув. Именно туда он вызвал такси. Он не хотел ставить Барбару в неловкое положение (и даже, может быть, рассчитывал на проблеск сочувствия, уходя от дома пешком); но он, черт побери, не собирался отправляться к Энн и прибывать в Часть Вторую своей жизни на общественном транспорте.

Таксист встретил Грэма и его багаж без комментариев. Грэм подумал, что это выглядит как торопливый ночной побег: то ли слишком ранний, то ли безнадежно запоздалый. Но он достаточно владел собой, чтобы ничего не объяснять, и только напевал что-то себе под нос на заднем сиденье. Проехав около мили, он заметил на обочине мусорный бак из деревянных планок, велел водителю остановиться и бросил туда пакет с грязным бельем. Еще не хватало тащить грязное белье в свое медовое время.

Так начались бесконечные каникулы. Грэм и Энн провели полгода в ее квартирке, прежде чем нашли домик с садиком в Клэпеме. Барбара еще раз проявила свое умение выбивать почву у Грэма из-под ног, настояв на немедленном разводе. Никаких двух лет раздельного проживания и развода по взаимному согласию: ей нужен был настоящий старомодный развод с определением виновной стороны. Под напором ее требований Грэм оставался невозмутим, как Олдос Хаксли. Да, он будет продолжать выплачивать ипотеку; да, он будет платить алименты в пользу Элис; да, Барбара может оставить себе машину и все, что есть в доме. Она отказалась принимать от него денежное содержание для себя – только косвенно. Она собиралась пойти работать. Грэм, а позже и суд нашли все эти условия справедливыми.

Постановление о расторжении брака было утверждено в конце лета 1978 года; Грэм получил право еженедельно встречаться с Элис. Вскоре после этого они с Энн поженились. Они провели медовый месяц на острове Наксос, в маленьком беленом домике, принадлежащем одному из коллег Грэма. Они вели себя так, как обычно ведут себя люди в медовый месяц: часто занимались сексом, пили много самосского вина, дольше, чем нужно, рассматривали осьминогов, которых сушили на стенах гавани, – однако Грэм ощущал себя странно неженатым. Счастливым, но неженатым.

Потом, на пароме, заполненном скотом и вдовами, они отплыли в Пирей, оттуда на корабле с пансионерами и профессорами вдоль адриатического побережья добрались до Венеции, а через пять дней отправились домой. Когда самолет летел над Альпами, Грэм держал за руку свою прелестную, добрую, безупречную жену и тихонько повторял себе, какой он счастливый человек. Это были каникулы внутри каникул, а теперь снова начнутся те, внешние. С чего бы им вдруг заканчиваться.

В течение следующих двух лет Грэм постепенно стал ощущать себя женатым. Может быть, подсознательно он ожидал, что все будет как в первый раз. Женившись на Барбаре, он чувствовал явный, хотя порой и неуклюжий эротический подъем, возбуждающую новизну любви, смутное чувство выполненного долга – перед родителями и обществом. На этот раз акценты были расставлены иначе: они с Энн спали вместе уже больше года, во второй раз любовь не столько пьянила, сколько внушала настороженность, некоторые из друзей отдалились и явно осуждали его за то, что он бросил Барбару. Другие призывали к осмотрительности: обжегся на молоке – дуй на воду.

Женатым Грэм почувствовал себя оттого, что ничего не происходило: ничто не вызывало страха и подозрений, недоверия к жизни. Постепенно его чувства раскрылись, как парашют, и после страха первых мгновений падения все вдруг замедлилось, и он воспарил, подставляя лицо солнцу и глядя на землю, которая почти не приближалась. Он чувствовал, что Энн не то чтобы воплощала для него последний шанс, а всегда была для него единственным шансом, первым и последним. Так вот что это такое, думал он, теперь понятно.

По мере того как разрасталось ощущение легкости, его увлечение любовью и Энн увеличивалось. Парадоксальным образом все казалось и более прочным, и более хрупким. Когда Энн уезжала в командировки, он обнаруживал, что скучает по ней не столько физически, сколько душевно. Когда ее не было рядом, он скукоживался, наскучивал сам себе, глупел, пугался; ему начинало казаться, что он ее недостоин, что он годился только для Барбары. И когда Энн возвращалась, он наблюдал за ней, изучал гораздо пристальнее, чем в первые дни знакомства. Порой его педантичная страсть граничила с отчаяньем, с одержимостью. Он завидовал предметам, до которых она дотрагивалась. Он с досадой думал о годах, которые она провела без него. Он горевал, что нельзя стать ею хотя бы на денек. Вместо этого он вел внутренние диалоги; одна его часть изображала Энн, другая – его самого. Эти беседы помогали ему убедиться, что они необыкновенно хорошо уживаются. Он не рассказывал Энн об этой привычке – не хотел обременять ее всеми мелкими деталями своей любви, а то вдруг… вдруг она почувствует себя неловко, решит, что и в этом ему нужна взаимность.

Он часто представлял себе, как объясняет свою жизнь постороннему человеку – любому, кто проявит достаточно интереса, чтобы спросить. Никто его ни о чем не спрашивал, хотя виной тому, возможно, была вежливость, а не отсутствие любопытства. Но все равно Грэм держал ответы наготове, постоянно декламировал их сам себе, словно перебирал четки, и шепотом возносил небесам удивленную и радостную молитву. Энн расширила его цветовой спектр, подарила потерянные краски, которые каждый имеет право видеть. Как долго он продержался на зеленом, голубом и синем? Теперь он видел больше и чувствовал себя защищеннее на экзистенциальном уровне. Одна мысль повторялась, словно basso continuo[110] его новой жизни, и приносила утешение. По крайней мере теперь, говорил он себе, теперь, когда у меня есть Энн, будет кому меня оплакать как следует.

Конечно, он должен был сразу заподозрить неладное. В конце концов, Барбара знала, что он ненавидит кино. Он ненавидел кино, она ненавидела кино, это была одна из первых ниточек, связавших их в период ухаживания, двадцать лет назад. Они с вежливой скукой посмотрели «Спартака», иногда соприкасаясь локтями, скорее из-за неловкости, чем из-за влечения, и потом признались друг другу, что им не только не понравился фильм, но и вообще они не очень любят это занятие. «Мы не ходим в кино» – таков был их первый объединяющий признак как пары.

И теперь, по словам Барбары, его дочь хотела, чтобы он сводил ее на какой-то фильм. Он вдруг понял, что вообще понятия не имеет, была ли Элис когда-нибудь в кинотеатре. Наверняка была, если только генетическое влияние родителей на ее эстетическое восприятие не оказалось особенно сильным. Но точно он не знал. Это его опечалило. А потом в голову пришла еще более печальная мысль. Три года врозь, и ты даже не спрашиваешь себя, что ты знаешь, а что нет.

Но почему Элис вдруг захотела пойти именно с ним – и почему на комедию пятилетней давности, провалившуюся в прокате, которую снова стали крутить в «Одеоне» на Холлоуэй-роуд?

– Там, кажется, есть сцена, которую снимали в ее школе, – небрежно бросила Барбара по телефону; как всегда, просьбу дочери он услышал не напрямую. – Все ее друзья пойдут.

– А почему бы ей не пойти с ними?

– Кажется, она до сих пор немного боится кинотеатров. Ей будет уютнее с кем-то из взрослых.

Не с тобой. С кем-то из взрослых.

Грэм согласился. Он теперь почти всегда соглашался.

Когда он пришел в «Одеон» с Элис, плюсы его двадцатилетнего воздержания стали особенно очевидны. Фойе пропахло жареным луком; его полагалось добавлять в хот-доги, чтобы защититься от прохлады теплого июльского вечера. Билеты стоили как каре ягненка. Внутри, несмотря на множество пустых мест, висело облако сигаретного дыма. По всей видимости, немногочисленные посетители прикуривали сразу по две сигареты, как в том американском фильме, который Грэм не смотрел из принципа.

Когда началась картина (Грэм использовал слово из своей юности, «фильм» было слишком по-американски, а слово «кино» наводило на мысль о киноакадемии и кинокритике), он вспомнил еще много причин, по которым не любил кинотеатры. Люди часто говорят об искусственности оперы; но что же тогда сказать вот об этом? Краски вырвиглаз, идиотский сюжет, музыка 1880-х, приправленная Коплендом, и моральные терзания уровня «Денди». Конечно, «На седьмом небе» не шедевр; но, как известно, второсортное искусство лучше всего иллюстрирует типичные особенности жанра.

И кто решил, что комедия-триллер со слишком жирным грабителем, который бесконечно застревает в подвальных люках, – такая уж блестящая идея? Кто придумал добавить к этому тощего колченогого сыщика, который из-за хромоты вечно не может догнать жирного грабителя? О, смотри-ка, сказал себе Грэм, когда сцена погони внезапно пошла в убыстренном темпе под разухабистый фортепианный аккомпанемент, они открыли для себя этот свежий прием. Еще больше его поражал тот факт, что пара десятков зрителей – никто из них не был похож на одноклассников Элис – вполне искренне хохотали. Он почувствовал, как дочь тянет его за рукав.

– Папа, с фильмом что-то не так?

– Да, милая, проектор барахлит, – ответил он и добавил, когда сцена закончилась: – Уже починили.

Время от времени он с тревогой посматривал на Элис, опасаясь, что ей понравится, – дитя родителей-трезвенников впервые отведало сладкого хереса. Однако ее лицо оставалось неподвижным, она только иногда хмурилась. Грэм знал, что так она выражает презрение. Он все ждал, когда на экране покажется ее школа, но бóльшая часть действия происходила в помещении; на дальнем плане городского пейзажа (по сюжету это был Бирмингем, но Грэм решил, что снимали в Лондоне) он вроде бы узнал знакомое здание.

– Это она?

Но Элис только еще сильнее нахмурилась, загоняя отца в пристыженное молчание.

Примерно через час следы жирного грабителя случайно привели сыщика-инвалида к гораздо более важному злодею, итальянистому, с усиками, любителю поваляться в кресле, который демонстрировал пренебрежение к закону, медленно посасывая сигару. Хромоногий сыщик стал немедленно открывать каждую дверь в его квартире. В спальне обнаружилась жена Грэма. Она возлежала в темных очках и читала книгу; ее грудь была целомудренно прикрыта простыней, но смятая постель говорила сама за себя. Неудивительно, что фильм отнесли к категории A.

Итак, герой внезапно узнает известную красотку – а Грэм свою изрядно обесцвеченную перекисью жену, – и она говорит низким голосом, заставляющим подозревать дубляж:

– Мне не нужна газетная шумиха.

Грэм издал нервный смешок, который помешал ему расслышать ответ хромой ищейки. Он взглянул на Элис и заметил, что она вновь презрительно нахмурилась.

Последовала двухминутная сцена, в ходе которой вторая жена Грэма поочередно изобразила удивление, гнев, презрение, сомнение, неуверенность, раскаяние, панику и снова гнев. Это был эмоциональный эквивалент убыстренной погони. Кроме того, она успела потянуться к телефону, стоявшему на прикроватной тумбочке, так что те из двадцати шести посетителей «Одеона», кто не прикуривал две сигареты сразу и не был ослеплен дымом, могли на мгновение увидеть ее обнаженные плечи. Затем она исчезла с экрана и, несомненно, из поля зрения каждого ассистента по кастингу, который не смог уклониться от просмотра этого фильма.

Когда они вышли, Грэм все еще улыбался сам себе.

– Ну что, увидела? – спросил он Элис.

– Увидела что? – спросила она с педантичной серьезностью. Хоть какие-то черты характера она унаследовала от него.

– Была в том кадре твоя школа?

– Какая школа?

– Твоя, какая же еще.

– С какой стати там должна была быть моя школа?

Ага. Вот оно что.

– Я думал, мы именно за этим сюда пришли, Элис: потому что ты хотела увидеть свою школу.

– Нет. – Она снова нахмурилась.

– Разве все твои друзья не ходили на этот фильм на этой неделе?

– Нет.

Ну да, конечно.

– И как тебе?

– По-моему, пустая трата времени и денег. Они даже не показывали никаких интересных мест вроде Африки. Смешно было, только когда сломался проектор.

Тоже верно. Они сели в машину Грэма и осторожно тронулись в сторону ее любимого кафе в Хайгейте. Он знал, что оно ее любимое, потому что за три года таких воскресных вылазок они посетили каждое кафе в северной части Лондона. Как всегда, они заказали шоколадные эклеры. Грэм ел руками, Элис – вилкой. Ни он, ни она никак это не комментировали, как не говорили и о других признаках, отличавших ее от той девочки, которой она могла бы стать, не уйди он из дома. Грэм считал, что говорить об этом нечестно, и надеялся, что сама она этого не замечает. Она, конечно же, замечала, но Барбара учила ее, что неприлично указывать людям на их дурные манеры.

Вытерев рот салфеткой – ее мать всегда говорила, что не обязательно выглядеть как клоун, – она спокойно проговорила:

– Мама сказала, что ты хочешь посмотреть именно этот фильм.

– Вот как? Она объяснила – почему?

– Она сказала, что ты хочешь увидеть Энн в… как это… «в одной из ее самых убедительных ролей», – кажется, так. – Она невозмутимо смотрела на него.

Грэм разозлился, но срывать свой гнев на Элис не собирался.

– Мама, видимо, пошутила, – сказал он. – Давай мы тоже с ней пошутим. Давай скажем, что не посмотрели «На седьмом небе», потому что все билеты были раскуплены, и пошли вместо этого на нового «Джеймса Бонда».

Наверняка сейчас идет какой-нибудь новый «Джеймс Бонд», не может быть, чтоб не шел.

– Хорошо. – Элис улыбнулась, и Грэм подумал: «Все-таки она пошла в меня». Но может быть, ему так кажется, только когда она соглашается с ним.

Некоторое время они молча пили чай, потом она сказала:

– Правда, папа, это был не очень хороший фильм?

– Боюсь, что не очень.

Еще одна пауза. Потом он спросил, неуверенно, но считая, что она ждет такого вопроса:

– Как тебе Энн?

– Кошмарно! – яростно ответила Элис. (Все-таки она в Барбару; ему только показалось.) – Кошмарная телка.

Грэм, как всегда, не стал реагировать на ее словарные открытия.

– Она просто играла роль, – сказал он скорее примирительно, нежели нравоучительно.

– Чертовски правдоподобно.

Грэм посмотрел на открытое, приятное, еще не сформировавшееся лицо дочери. В какую сторону оно устремится, спрашивал он себя: в странное сочетание заостренности и пухлости, которое теперь ассоциировалось у него с Барбарой, или в задумчивую, сдержанную, терпеливую продолговатость? Ради ее же блага он надеялся, что она не будет походить ни на одного из родителей.

Они допили чай, и Грэм еще медленнее, чем обычно, повез ее обратно к Барбаре. Теперь он именно так называл это место. Раньше казалось, что там его дом, но теперь это был дом Барбары, который, однако, даже не пытался выглядеть иначе. Грэм немного презирал дом за то, что тот не перекрасился, никак не изменился, не совершил никакого символического акта, отмечающего его принадлежность новому, одиночному владельцу. Дом явно был на стороне Барбары. Причем, по всей видимости, с самого начала. Каждую неделю его неизменность должна была напоминать Грэму о его собственном… двуличии, что ли.

Возможно; хотя Барбара уже не чувствовала его предательства так остро, как хотела ему показать. Барбара всегда относилась к эмоциям по-марксистски, считая, что кто не работает, тот не ест: эмоциям не следовало существовать просто так. Кроме того, она уже несколько лет интересовалась дочерью и домом больше, чем мужем. Люди ждали, что она будет кричать «Караул, ограбили», и она кричала, но при этом не очень-то верила сама себе.

Это было последнее воскресенье месяца; как обычно, Элис проскользнула в дом под локтем Барбары, а та вручила Грэму конверт. В нем содержался список дополнительных затрат за месяц, которые, по ее мнению, он должен был компенсировать. Иногда там был счет за какое-нибудь явное баловство, которое Барбара считала необходимым для Элис, чтобы залечить рану неизвестной локализации, нанесенную ей уходом Грэма. На такое требование сказать было нечего, и он, скривившись, выписывал чек.

Грэм сунул конверт в карман, не говоря ни слова. Обычно ответом служил другой конверт, который она так же молча принимала в следующее воскресенье. Задать вопросы можно было в четверг вечером, когда ему дозволялось поговорить с Элис минут пять-десять, в зависимости от настроения ее матери.

– Понравился фильм? – как ни в чем не бывало спросила Барбара.

Она выглядела опрятно и мило, густые темные локоны были свежевымыты. Это был вариант «собираюсь-хорошо-провести-время-и-пошел-ты-на-фиг», в отличие от варианта «падаю-с-ног-одна-с-ребенком-и-пошел-ты-нафиг». Грэм чувствовал одинаковое безразличие к обоим образам. В своем самодовольстве он даже не задавался вопросом, почему вообще когда-то ее любил. Эти темные волосы нечеловечески совершенного цвета, это круглое, непримечательное лицо, эти обвиняющие глаза.

– Не смогли на него попасть, – сказал он таким же ровным тоном. – Это такой кинотеатр, с тремя залами, и, видимо, ее одноклассники скупили все билеты до нас.

– И куда же вы пошли?

– Ну, мы решили, раз уж мы там, надо что-то посмотреть, и пошли на «Джеймса Бонда».

– Это еще зачем?! – Ее тон был резче, чем он ожидал. – Из-за тебя у нее будут кошмары! Ей-богу, Грэм.

– Ну, она слишком разумна для этого.

– Ну что ж, пеняй на себя. На себя!

– Э… хорошо. Поговорим в четверг.

Он отступил от порога, будто изгнанный продавец щеток.

В последнее время с Барбарой особенно не пошутишь. Конечно, она узнает, что они были не на «Джеймсе Бонде», – Элис продержится некоторое время, а потом расколется, в своей серьезной манере, но к тому времени Барбара уже не сможет воспринять это как мелкую месть. Почему она всегда это делает? Почему он всегда так паршиво себя чувствует, уезжая отсюда? Ну и ладно, подумал он. Ну и ладно.

– Хорошо пообщались?

– Неплохо.

– Дорого обошлось?

Энн не имела в виду непосредственные траты на вылазку с Элис, она говорила о косвенных, которые он получал в запечатанном конверте. И о других косвенных тратах тоже, вероятно.

– Еще не смотрел.

Грэм бросил ежемесячные расчеты на журнальный столик. Он всегда был угнетен, когда возвращался из неудачной части своей жизни в текущую, и считал, что это неизбежно. И он всегда недооценивал талант Барбары обращаться с ним как с мальчиком на посылках: в конверте вполне могла оказаться подписанная ею карточка бойскаута, а его бывшая жена могла прямо сейчас вешать на дверь бумажку с надписью: «Работа выполнена!»

Он прошел на кухню, где Энн уже наливала разбавленный пополам джин с тоником, его обычное лекарство в этот день недели.

– Чуть не поймал тебя, можно сказать, in flagrante[111], – произнес он с улыбкой.

– А?

– Застал тебя сегодня с другим in flagrante, – пояснил он.

– С которым из них? – Она все еще не вполне поняла шутку.

– С макаронником. Тонкие усики, бархатная куртка, трубка, бокал шампанского в руке.

– А, этот. – Она все еще не понимала. – Энрико или Антонио? У них у обоих усики, и они непрерывно пьют шампанское.

– Риккардо.

– О, Риккардо.

Ну давай же, Грэм, объяснись, подумала она. Не заставляй меня нервничать.

– Риккардо Девлин.

– Девлин… Господи, Дик Девлин. Ты что, посмотрел «На седьмом небе»? Ужас, правда? И я там ужасная.

– Просто неудачный кастинг. И сценарий явно писал не Фолкнер.

– Я там сижу в кровати в дурацких черных очках и говорю: «Я не хочу, чтобы об этом кто-нибудь узнал» – или что-то такое. Звездная роль.

– Это было бы еще ничего. Нет, ты говоришь: «Мне не нужна газетная шумиха».

– Что ж, чего не было, того не было. И поделом. Меня еще и наказали за то, что я «распущенная».

– Ммм…

– А ты-то зачем это смотрел? Я думала, ты идешь на какой-то фильм, в котором снимали школу Элис.

– Я тоже так думал. Сомневаюсь, что такой фильм существует в природе. Думаю, Барбара решила пошутить.

Вот же сука.

– Вот же сука.

– Да ладно, солнышко.

– Нет, правда, какая сука. Ты видишь дочь три часа в неделю, и она их использует, чтобы меня уесть.

– Да вряд ли она об этом думала. – Тут он покривил душой.

– А о чем же еще? Она хотела, чтобы ты увидел, как я плохо играю, и чтобы тебе было неловко перед Элис. Сам знаешь, как легко дети поддаются влиянию. Теперь Элис будет представлять меня этакой экранной шлюхой.

– Она слишком разумная для этого.

– В ее возрасте? Вряд ли. Именно так я выгляжу в этом фильме, и именно так она будет меня представлять. Папа ушел и женился на потаскушке, скажет она завтра в школе своим подругам. Ваши папы живут с вашими мамами, а мой папа бросил маму и женился на потаскушке. Я ее видела в воскресенье. Типичная потаскушка.

Энн изобразила девичий ужас.

– Ничего подобного. Она и слова-то такого не знает, – ответил Грэм, но ему не удалось убедить себя самого.

– Ну, на нее это точно произвело впечатление, правда? Сука Барбара! – повторила она, на этот раз подводя итог.

Грэм до сих пор испытывал легкий шок, когда Энн сквернословила. Он помнил, как это случилось первый раз. Они шли по Стрэнду дождливым вечером, когда она вдруг отпустила его руку, остановилась, осмотрела свои ноги сзади и сказала: «Твою ж мать». Оказалось, что кто-то (она сама или он) забрызгал грязью ее колготки. С одной стороны, только и всего. Пятно легко отстирается; это не больно; в темноте никто не заметит; и они уже возвращались домой. Но все равно она сказала «твою ж мать». Был чудесный вечер, они отлично поужинали, им было хорошо вместе, разговор не иссякал; но все равно – вот несколько капель грязной воды, и она говорит «твою ж мать». А что же она скажет, если случится что-то серьезное? Сломанная нога, вторжение русских? Барбара никогда не ругалась. И Грэм никогда не ругался в присутствии Барбары. Ну, мог сказать «черт» себе под нос. В тот вечер, идя по Стрэнду, он мягко спросил:

– А что бы ты сказала, если б высадились русские?

– А? Это угроза или обещание?

– Ну, ты только что забрызгала колготки и выругалась. Я и подумал: а что бы ты сказала, если б сломала ногу или если б высадились русские?

– Грэм… – ответила она осторожно. – Я думаю, что буду решать это по мере поступления.

Некоторое время они шли в молчании.

– Ты, наверное, считаешь меня ханжой. А я просто спросил.

– Скажем так: ты, по всей видимости, жил в довольно тепличных условиях.

В тот раз разговор на этом прекратился, но Грэм не мог не заметить, что с Энн он сам стал больше сквернословить. Вначале неуверенно, потом с облегчением, потом с явным удовольствием. Теперь он делал это машинально, будто расставлял знаки препинания, – как все. Он решил, что, если уж русские придут, нужные слова тоже придут сами.

– Как все это было, когда снимали «На седьмом небе»? – спросил он Энн в тот вечер, когда они вместе мыли посуду.

– Не очень-то весело. Много павильонных съемок. Низкий бюджет, поэтому мы все время в одних и тех же костюмах. Я помню, они рихтовали сценарий, чтоб несколько сцен происходило в один и тот же день и нам меньше надо было переодеваться.

– А что этот твой итальянский казанова?

– Дик Девлин? Он английский, как Ист-Энд. Нельзя сказать, чтоб он прославился. Кажется, пару недель назад я видела его в рекламе крема для бритья. Он был милый. Не очень талантливый, но милый. Совсем не умел играть, ему приходилось использовать «силу взгляда» – это он так говорил. Водил меня как-то в боулинг, когда у нас съемок не было. Боулинг!

– А… – Грэм вытирал посуду и отвернулся, складывая салфетки, чтобы Энн не могла поймать его взгляд, – у вас было?

– О да. – По звучанию ее голоса он знал, что она на него смотрит. – Кажется, всего один раз.

– Как чихнуть.

– Ну примерно.

Грэм пригладил сложенные салфетки, взял совершенно чистую чайную ложечку и отнес ее в раковину, опустил в воду. Одновременно он поцеловал Энн в шею сбоку, изобразил чихающие звуки, снова поцеловал в то же самое место.

Ему нравилось, как прямо она ему отвечала. Она никогда не жеманничала, не хитрила, не уклонялась от ответа. Она никогда не прибегала к тактике «ты не заслужил этого знания», хотя вполне могла бы. Она просто говорила как есть. Ему это нравилось: ты спросил – тебе сказали; не спросил – не сказали. Проще простого. Он взял поднос с кофе и направился в гостиную.

Энн была рада, что ушла из актерской профессии тогда, когда ушла, – это произошло за несколько месяцев до встречи с Грэмом. Восьми лет оказалось вполне достаточно, чтобы понять: связь между талантом и возможностью работы достаточно случайна. Разнообразные опыты на сцене, на телевидении, а под конец и в кино убедили ее, что в лучших своих ролях она совсем неплоха; и ей этого оказалось недостаточно.

После нескольких месяцев внутренней борьбы она ушла из профессии. Не для того, чтобы отдыхать, а чтобы найти интересную и полноценную работу. Ловко использовав дружбу с Ником Слейтером, она устроилась в фирму «Редмен энд Гилкс». (Действительно ловко: она не просто не стала спать с ним до того, как он предложил ей работу, но дала понять, что не станет спать с ним, даже если это произойдет. Он, кажется, почувствовал облегчение и некоторый пиетет, столкнувшись с такой неуступчивостью. Наверное, это лучший способ, думала она позже, самый современный способ: теперь ты получаешь работу, не переспав с кем-то.) И все сложилось как нельзя лучше. Через три года она была заместителем начальника отдела закупок с огромным бюджетом, могла путешествовать сколько угодно, и часы пребывания на работе – порой, конечно, долгие – диктовались только ее собственной работоспособностью. Перед встречей с Грэмом в ее жизнь вошла неизвестная ранее стабильность; а теперь жизнь казалась еще прочнее, чем прежде.

В четверг Грэм позвонил Барбаре и немного поторговался по поводу выставленных счетов.

– Зачем ей столько одежды?

– Затем. – (Типичный ответ Барбары: взять кусок твоей формулировки и повторить с минимальными изменениями. Меньше труда, экономия времени, можно успеть подготовиться к следующему вопросу.)

– Зачем ей три лифчика?

– Надо.

– Она будет носить их одновременно, один на другом?

– Один на ней, один в чистом белье, один в стирке.

– Но я платил за три только месяц назад.

– Ты, может быть, не замечаешь, Грэм, и, вероятно, не очень интересуешься, но твоя дочь растет. У нее изменился размер.

Грэм хотел сказать «ее прямо распирает?», но он не решался теперь шутить с Барбарой. Вместо этого он еще немного позанудствовал:

– Так быстро растет?

– Грэм, если стягивать тело растущей девушки, можно нанести ей большой вред. Свяжи тело – и свяжешь ум, как известно. Я не думала, что ты настолько прижимист.

Он ненавидел эти разговоры; не в последнюю очередь потому, что подозревал: Барбара делает Элис свидетельницей этой беседы.

– Ладно. Хорошо. Кстати, спасибо за запоздалый свадебный подарок, если это был он.

– За что?

– За свадебный подарок. Я так понял, это то, что я получил в воскресенье.

– А. Рада, что тебе понравилось.

На этот раз она явно заняла оборонительную позицию, так что он инстинктивно надавил посильнее:

– Ума не приложу, зачем ты это сделала.

– Правда?

– Ну да, зачем бы тебе вдруг…

– Я думаю, тебе следует знать, во что ты вляпался. – Ее тон был по-матерински назидательным, и он почувствовал, что теряет почву.

– Какая забота. – «Сука», мысленно добавил он.

– Не стоит благодарности. И, кроме того, мне было важно, чтобы Элис увидела, под каким влиянием в настоящее время находится ее отец. – (Он не упустил это «в настоящее время».)

– Но как ты узнала, что в фильме играет Энн? Едва ли из афиши.

– У меня свои шпионы, Грэм.

– Нет, правда, как ты узнала?

Но она только повторила:

– У меня свои шпионы.

Когда Джек Лаптон открыл дверь, в углу бороды у него тлела сигарета. Он протянул руки, затащил Грэма в прихожую, шмякнул его одной ладонью по плечу, другой по заднице и наконец протолкнул вперед с радостным воплем:

– Грэм, мудило грешное, заходи-заходи!

Грэм невольно улыбнулся. Он подозревал, что Джек – мастер запудривать мозги, и в их общем кругу это постоянно обсуждалось, но при этом он был бескомпромиссно мил, бурно приветлив и так откровенен, что ты немедленно забывал о причине вчерашних насмешек. Его задушевность могла быть притворной, могла быть частью игры, направленной на то, чтобы все его полюбили, но даже если и так – это работало, и так продолжалось без запинок и без смены регистра уже лет пять-шесть, так что в конечном счете необходимость беспокоиться об искренности отпадала.

Трюк с сигаретой возник как шутка – как якобы ключ к характеру. Борода у Джека была достаточно курчавой, чтобы спокойно запарковать в ней «голуазину» где-то в районе подбородка. Если он окучивал девушку на вечеринке, он мог отправиться за выпивкой и освободить руки, приткнув зажженную сигарету в бороду (иногда он закуривал исключительно для того, чтобы проделать этот трюк). По возвращении, окутанный густым облаком плотского дружелюбия, он выбирал один из трех путей, в зависимости от того, как оценивал девушку. Если она казалась интеллектуальной, сообразительной или хотя бы наблюдательной, он просто вытаскивал сигарету из бороды и продолжал курить (что указывало, как он пояснил Грэму, на «некоторую оригинальность»). Если она казалась глуповатой, застенчивой или не поддающейся на его обаяние, он оставлял сигарету на месте в течение одной-двух минут, говорил о какой-нибудь книге – не о своей, – а потом просил сигарету (что доказывало: он «один из тех умных и рассеянных писателей, у которых голова в облаках»). Если он вообще не мог ничего про нее понять, или думал, что она психованная, или сам был слишком пьян, он просто оставлял сигарету на месте, пока она не догорала до бороды, а потом с удивленным видом спрашивал: «Вам не кажется, что запахло паленым?» (это показывало, что он «яркая личность, человек неодомашненный, возможно, со склонностью к саморазрушению, понимаешь, как настоящие художники, но такой интересный»). Третий подход обычно сопровождался какой-нибудь заковыристой выдумкой про детство или родословную. Все это, конечно, таило и свои опасности. Как-то Джек заработал сильный ожог, обхаживая красивую, но неожиданно загадочную девушку. Он не мог себе представить, что она не заметила сигарету, и его изумление росло одновременно с болью; позже он выяснил, что, пока он ходил за напитками, девушка вынула контактные линзы, поскольку дым от его сигареты раздражал ей глаза.

– Кофе? – Джек снова шмякнул Грэма по плечу.

– Давай.

Первый этаж квартиры Джека в Рептон-Гарденс шел прямой анфиладой от прихожей до задней кухни; они сидели в сумеречном среднем отсеке, который Джек использовал в качестве гостиной. В нише стоял его письменный стол с рояльным табуретом перед ним; электрическая пишущая машинка едва угадывалась за грудой содержимого перевернутой мусорной корзины. Джек как-то раз объяснял Грэму свою теорию творческого хаоса. Сам по себе он очень чистоплотный человек, утверждал он, но искусство требует беспорядка. Слова якобы просто отказываются изливаться, если не чувствуют, что вокруг растворена некая сексуальная анархия, на которую их упорядоченная форма может произвести определенное воздействие. Поэтому вокруг валялись обрывки газет, журналов, коричневых конвертов и прошлогодних букмекерских футбольных купонов. «Они должны чувствовать, что есть какой-то смысл рождаться, – объяснял Джек. – Как те племена аборигенов, где женщины рожают на грудах старых газет. Тот же принцип. Возможно, и газеты те же».

Направившись в сторону кухонного отсека, Джек приостановился, перенес центр тяжести на одну ногу и громко пёрнул.

– Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щеки! – пробормотал он почти про себя, но не совсем.

Грэм это уже слышал. Он почти все уже слышал, но его это не раздражало. По мере того как Джек постепенно становился все более известным писателем, а слава порождала долю самолюбования и эксцентричности, он портил воздух все чаще. И это не были смущенные эманации стареющего сфинктера – нет, то были шумные, сосредоточенные газы среднего возраста. Каким-то образом – Грэм даже не понял как – Джек превратил их в милую причуду.

И дело было даже не только в том, что эти маленькие эпизоды казались простительными. Иногда Грэм подозревал, что они тщательно спланированы. Однажды Джек позвонил ему и стал уговаривать, чтобы Грэм помог ему выбрать ракетку для сквоша. Грэм отпирался и уверял, что в сквош играл всего три раза в жизни – один раз собственно с Джеком, когда тот загонял его по корту почти до инфаркта, – но Джек отказывался принимать этот отказ от ответственности. Они встретились в спортивном отделе «Селфриджа», и хотя Грэм ясно видел ракетки для сквоша и тенниса с левой стороны, Джек потащил его за собой на прогулку по всему этажу. Но вдруг, ярдов через десять, он остановился в своей типичной предварительной позе, спиной к стеллажу аксессуаров для конного спорта, и произвел ожидаемый звук. Когда они продолжили путь, он меланхолично пробормотал:

– Ветер в гривах.

Спустя пять минут, когда Джек решил, что, пожалуй, уже имеющаяся ракетка его вполне устраивает, Грэм заподозрил, не было ли это именно так изначально и задумано. Может быть, у Джека просто оказалось немного свободного времени и неиспользованная шутка, так что он позвонил Грэму, чтобы тот помог ему избавиться и от того, и от другого.

– Ну что же, мальчик, – сказал Джек с валлийским акцентом, хотя валлийцем не был; он протянул Грэму кружку кофе, сел, отпил из своей кружки, вытащил из бороды сигарету и затянулся. – Сочувствующий писатель с заинтересованным вниманием выслушивает обеспокоенного профессора. Пятнадцать фунтов – нет, лучше гиней – в час; неограниченное количество сеансов. Только выдай что-нибудь, из чего я, со всей своей преображающей мощью, смогу наваять историю минимум на двести фунтов. Шучу. Поехали.

Грэм несколько секунд вертел в руках очки, потом отпил кофе. Поторопился: он почувствовал, что вкусовые рецепторы на кончике языка обожжены. Он обхватил кружку обеими руками и уставился в нее.

– Я не то чтобы прошу какого-то конкретного совета. И не то чтобы мне нужно было второе мнение о том, как мне себя вести. Я просто не нахожу себе места, не могу успокоиться из-за своей реакции на… на то, на что реагирую. Я… как бы сказать… я не знал про это вообще. И я подумал, ну, у Джека же больше опыта в разной фигне, может, и у него такие приступы бывали, или он хотя бы знает кого-нибудь, у кого они бывали.

Грэм взглянул на Джека, но пар из кофейной кружки затуманил ему очки, и он увидел только коричневатое пятно.

– В твоем рассказе, старик, пока что не больше ясности, чем в заднем проходе у пидараса.

– Ага. Прости. Ревность, – внезапно произнес Грэм и затем, пытаясь пояснить, добавил: – Сексуальная ревность.

– Другой, по моему опыту, и не бывает. Хм… Печально, печально, дружочек. Подружка играла с огнем, да? – Джек недоумевал, почему Грэм явился с этим именно к нему. Его интонация стала еще нежнее. – Никогда не скажешь, вот что я тебе доложу. Никогда не скажешь, пока не будет слишком поздно, а там не успеешь оглянуться, как хирург уже обхватил щипцами твою мошонку. – Он замолчал в ожидании реакции Грэма.

– Нет, не в этом дело. Господи, вот это было бы ужасно. Ужасно… Нет, это все как бы… ретроспективное, все оно ретроспективное. Это все про мужиков до меня. До ее встречи со мной.

– А! – Джек подобрался, еще сильнее удивляясь, почему Грэм пришел к нему.

– Я пошел в кино на днях. Дерьмовый фильм. Энн в нем снималась. Там был еще один тип – не скажу кто, – и потом оказалось, что Энн была… спала, спала с ним. Не много, – быстро добавил Грэм – один-два раза. Не то что… ну, понимаешь, встречалась с ним или что.

– Хм…

– Я ходил смотреть этот фильм трижды за неделю. Первый раз я думал, знаешь, интересно посмотреть на его лицо, я первый раз на него особого внимания не обратил. Так что я посмотрел, и лицо мне не очень понравилось, но это же неудивительно, правда? А потом я поймал себя на том, что снова иду туда, еще два раза. И это даже не ближайший кинотеатр, это в Ислингтоне. Я даже перенес занятие, чтобы снова туда попасть.

– И как оно оказалось?

– Ну, первый раз – второй, если считать с нуля, – было, наверное, забавно. Этот… мужик играл какого-то мелкого мафиози, но я знал – Энн мне сказала, – что он из Ист-Энда, так что я слушал внимательно, и он даже акцент не мог удержать больше чем на три слова. Я подумал – почему Энн не могла переспать с актером получше? Я типа посмеялся над ним и подумал, что я, может, и не Казанова, но я уж точно получше историк, чем ты – актер, даже не надейся. Я вспомнил, как Энн говорила, что он в последнее время снимается в рекламе бритв, и подумал – бедняга, может, этот фильм был вершиной его карьеры, может, он весь перекручен от неудач, от зависти, от чувства вины и иногда стоит в очереди за похлебкой и мечтательно вспоминает Энн, думает, что с ней стало; и когда я вышел из кино, я подумал: «Так вот хрен же тебе, сволочь, хрен же тебе…» Во второй раз – в третий – это, пожалуй, загадка. Почему я вернулся? Ну вернулся, и все. Мне казалось… казалось, что надо. Мне казалось, что я близок к разгадке, к разгадке чего-то про себя, вот все, что я могу сказать. Наверное, я был в странном состоянии и не мог понять, почему я вообще пошел в кино – это я тогда перенес занятие, – и на протяжении невероятно тоскливого первого получаса я вообще не знал, что почувствую, но почему-то знал, что как в прошлый раз не будет. Наверное, надо было в тот момент уйти.

– И почему ты не ушел?

– Ну, какое-то детское пуританство, деньги-то заплачены. – (Нет, неверно.) – Было и что-то большее. Я тебе скажу, чтó это, по-моему, было: чувство, что я приближаюсь к чему-то опасному. Ждешь: вот сейчас не будешь знать, чего ждать. Слишком заумно получается?

– Не без этого.

– Но это не заумь, а физическое ощущение. Я дрожал. Я понимал, что мне сейчас откроется великая тайна. Я чувствовал, что столкнусь с чем-то страшным. Я чувствовал себя как ребенок.

Повисла пауза. Грэм отхлебнул свой кофе.

– И чего, было что-то страшное? Трах-тибидох-тах-тах?

– Вроде того. Это трудно объяснить. Я не испугался этого типа. Я испугался из-за него. Я был очень зол, но совершенно абстрактно. Еще меня дико тошнило, но это было что-то отдельное, сверх программы. Я был очень… расстроен, наверное, так можно сказать.

– Похоже на то. А в последний раз?

– То же самое. Те же реакции на тех же местах. Такие же сильные.

– Не выветрилось немного?

– Некоторым образом. Но оно возвращается, стоит мне об этом подумать. – Он остановился. Ему казалось, что теперь он сказал все.

– Ну, раз тебе не нужен мой совет, я тебе его дам. И совет мой таков: кончай ходить в кино. Ты же вроде этого никогда и не любил.

Грэм, кажется, не слушал.

– Понимаешь, я тебе так подробно рассказал про фильм потому, что это был катализатор. От этого все завелось. Ну, в смысле, я, разумеется, знал про некоторых из ее мужиков до меня, кого-то даже видел лично. Не всех, конечно. Но вот только после фильма они мне стали небезразличны. Мне вдруг стало мучительно думать, что Энн с ними спала. Это вдруг оказалось… не знаю… как измена, что ли. Глупо, да?

– Ну… неожиданно. – Джек упорно избегал смотреть на Грэма. «Спятил» – первое, что пришло ему в голову.

– Глупо. Но я стал думать про них всех по-другому. Я стал из-за них волноваться. Ложусь в постель, хочу заснуть, и получается как у Ричарда Третьего перед этой битвой… ну, какая она там.

– Не твоя эпоха?

– Не моя эпоха. И я то хочу выстроить их всех у себя в голове и внимательно посмотреть на каждого, то пугаюсь и не даю себе такой возможности. Есть такие, кого я знаю по имени, но как выглядят – понятия не имею, и я лежу, перебираю лица, составляю фоторобот на каждого.

– Хм. Что еще?

– Ну, я нашел еще пару фильмов, в которых Энн снималась, и пошел их посмотрел.

– Что из этого ты рассказал Энн?

– Не все. Не говорил, что ходил смотреть фильмы по второму разу. Только про то, что мне было не по себе.

– А она что говорит?

– Ну, она говорит, что сочувствует моей ревности, или собственническому инстинкту, или чему там, но совершенно напрасно, она ничего не делала – разумеется, не делала, – и что, может быть, я просто заработался и устал. Но нет.

– А тебе самому не в чем повиниться? Нет ли каких-нибудь мелких грешков, которые ты таким способом переносишь?

– Господи, нет. Если уж я был верен Барбаре пятнадцать или сколько там лет, мне бы и в голову не пришло куда-то рыпаться от Энн сейчас.

– Понятно.

– Ты, кажется, не убежден.

– Нет, понятно. В твоем случае – понятно. – Теперь голос Джека звучал убежденно.

– Так что мне делать?

– Ты вроде не просил совета?

– Ну, в смысле, куда я попал? Тебе что-нибудь из этого знакомо?

– Да не очень. Я плохо разбираюсь в современной ревности. Измены – другое дело, тут я король; моего типа, не твоего; готов дать тебе ценную консультацию, как только она тебе понадобится. Но это вот – все вот это перекапывание прошлого, нет, тут я не специалист. – Джек помолчал. – Конечно, ты можешь попросить Энн, чтобы она врала тебе. Говорила бы, что этого не было, если оно было.

– Нет. Да нет, это невозможно. Я перестал бы ей верить, когда она говорит правду.

– Ну, наверное. – По мнению Джека, он проявлял необычайное терпение. Он почти не говорил о себе уже бог знает сколько времени. – Все это для меня слишком тонкие материи. Вряд ли из этого можно изваять рассказ. – Удивительно, сколько людей, даже приятелей, присасывается к человеку, думая, что, раз он писатель, он наверняка заинтересуется их проблемами.

– То есть ты ничего тут не можешь предложить? – И, сказав, что советы им не нужны, они их тут же требуют.

– Ну, на твоем месте я бы, наверное, пошел и для излечения трахнул какую-нибудь телку.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Чем это помогло бы?

– О, уверяю тебя, помогло бы. Исцеляет все. От легкой головной боли до творческого кризиса. Для исцеления конфликтов с женой тоже отлично.

– У нас не бывает конфликтов.

– Совсем? Ну ладно, тебе я готов поверить. Мы со Сью все время ссоримся. И так было всегда – ну, кроме медового месяца, конечно. С другой стороны, в те времена нам не приходилось застилать кровать, мы спорили разве что про то, кто будет сверху.

Очки Грэма отпотели; он видел, что Джек набирает воздуха, чтобы поделиться личным опытом. Надо бы запомнить, что внимание Джека, сколь бы длительным оно ни было, всегда оказывалось условным.

– С Вэлери – ты, кажется, с Вэл не был знаком, да? – я ссорился постоянно. Конечно, это было двадцать лет назад. Но мы ссорились с самого начала. Это не твоя среда, чувак; все такое пролетарское, «Путь наверх» и «Такая вот любовь». Щупались на автобусных остановках. Пытаешься отстегнуть застежку двумя замерзшими пальцами левой руки, притворяясь, что просто гладишь ее по бедру, одновременно целуя и – и! – просовывая вторую клешню через ее правое плечо, чтобы пощупать сиськи. Какой-то трактат Клаузевица, да? Вообще, если вдуматься, примерно так оно и было. Так что сначала мы бурно спорили про то, куда мне можно положить руку, сколько пальцев и все такое. Потом наконец мы высадились в Нормандии, и я решил: ну хорошо, теперь ссоры прекратятся. Но нет – теперь мы спорили из-за того, как часто, и когда и где, и не просроченный ли это товар, Джек, уж пожалуйста, посмотри на срок годности. Можешь себе представить – прямо посреди процесса включать свет, чтобы проверить дату на упаковке? А после высадки в Нормандии, разумеется, мы уперлись в Арденны. Уже когда поженились, конечно. Надо, не надо, почему ты не найдешь себе нормальную работу, смотри, как красиво связано, у Маргарет уже трое. Пять-шесть лет такого мне вполне хватило, можешь мне поверить. Тут-то я и свалил.

– А что случилось с Вэлери?

– Ну, Вэл-то вышла замуж за учителя. Хлюпик такой, довольно милый. Детей любит, что, с моей точки зрения, полезное свойство. Наверняка проверяет срок годности на упаковке каждый раз.

Грэм не знал точно, к чему клонит Джек, но его это вполне устраивало. Об истории клана Лаптонов он раньше ничего не слышал: Джек декларировал необходимость жить только в настоящем, и из этого вытекало стилизованное забвение прошлого. На вопросы о юности он либо отсылал к своим книгам, либо с нуля возводил изощренную фантазию. Разумеется, не было уверенности, что он и сейчас не кроит некий миф под конкретные нужды Грэма. Писатель всегда отличался откровенностью, но никогда не был стопроцентно искренним.

– Я думал, что ссоры остались позади – вместе с Вэл. Когда я встретил Сью, я решил: вот и хорошо. Проблем с высадкой в Нормандии больше не было – ну, собственно, откуда, это было уже двенадцать лет спустя, в Лондоне, и они прокопали этот свой канал через Ла-Манш, да? Сью казалась не такой сварливой, как Вэл, – поначалу. Так что мы женились, а потом, вскоре, представь себе, начали ссориться. Она, например, спрашивала, в чем мое жизненное предназначение, что-нибудь в этом духе. Ну, я отвечал, что мое предназначение – валяться в кровати, и еще булочку с медом дайте, пожалуйста. И тогда мы уже ругались по-крупному, и я отползал подальше и слегка утешался, а потом возвращался домой, и мы уже ссорились из-за этого, так что в конце концов я подумал: может, все дело во мне? Может, со мной нельзя жить? Это тогда мы решили, что будет лучше, если у меня будет квартира в городе, а она останется жить в пригороде. Ну, это ты помнишь, это было всего несколько лет назад.

– Ну и?..

– Ну и – угадай? Мы продолжили ссориться, как раньше. Нет, ну, наверное, поменьше, потому что мы реже видимся. Но я бы сказал, что количество стычек на единицу времени осталось совершенно стабильным. Причем мы достигли больших успехов в оре друг на друга по телефону. Крупные ссоры у нас бывают так же часто, как когда мы жили вместе. И в этих случаях я потом поступаю точно так же. Звоню старой подружке и организую утешительную сессию. Всегда действует. Вот что я точно узнал про то, что мы за неимением лучшего слова называем изменой. Она всегда работает. На твоем месте я бы пошел и нашел себе славную замужнюю женщину.

– Большинство женщин, с которыми я спал, и были замужем, – сказал Грэм. – За мной. – Он был подавлен. Он пришел не для того, чтобы слушать вариацию на тему судьбы Джека, хотя, безусловно, ничего против не имел. И не для того, чтобы узнать, как с подобными проблемами справляется сам Джек. – Ты же не всерьез предлагаешь мне изменить жене?

Джек рассмеялся:

– Еще как! Впрочем, по здравом размышлении, конечно нет. Ты такая бабушка с тяжелым комплексом вины, которой это вряд ли подойдет. Потом ты гарантированно явишься домой к Энн и выплеснешь все у нее на плече, а это уж точно никому из вас не поможет и ничего не решит. Нет, все, что я хочу сказать, – тебе придется мыть этот крест. В каждом браке нужно мыть какой-нибудь крест. У тебя он такой.

Грэм посмотрел на него непонимающим взглядом.

– Мой крест? Слышал такое? Вот и мой его, раз он твой. Понял? Ну, мать твою, Грэм, мы с тобой оба дважды женаты, мы оба практически не затронуты дегенеративными заболеваниями мозга, мы оба думали про всякое каждый раз, прежде чем окунуться в этот омут. Итак, четыре брака говорят нам, что медовый месяц не может продолжаться вечно. И что с этим делать? Ты же не думаешь, что в твоем нынешнем состоянии виновата Энн, правда?

– Разумеется, нет.

– И что ты виноват – тоже не думаешь?

– Нет… я, наверное, вообще не думаю об этом с точки зрения вины.

– Разумеется. И это правильно. Это в порядке вещей, вот в чем дело. В этом природа брака. Его конструктивный дефект. Всегда найдется что-нибудь, и лучший способ выдержать – если ты решил выдержать – это определить этот дефект, выделить и всегда отвечать конкретным способом, когда он дает о себе знать.

– Типа как ты звонишь старой приятельнице.

– Вот-вот. Но ты так поступать не хочешь.

– Мне вообще не приходит в голову, как бы я хотел поступить. Все, чего я хочу, – это уйти в отпуск из собственной головы.

– Ну, способы есть. Сделай что-нибудь несущественное, если хочешь, но отнесись к этому серьезно. Подрочи, напейся, сходи купи себе новый галстук. Не важно что, лишь бы у тебя был какой-то способ сопротивляться. Иначе оно тебя съест. Обоих вас съест.

Джек подумал, что у него отлично получается. Он не привык к роли психолога из дамского журнала, но сюжетная структура, которую он предложил Грэму почти без подготовки, казалась ему вполне убедительной. По ходу дела он сумел наложить на обе их жизни некоторую понятную схему. Но ведь в этом и была его работа – вычленять порядок из хаоса, превращать страх, панику, агонию и страсть в монолит из двухсот страниц по цене шесть фунтов девяносто пять. Ему платили именно за это, и отклонение от магистрали в данном случае не бог весть какое. И процент вранья примерно такой же.

Грэм, хотя и без особого оптимизма, решил обдумать то, что сказал Джек. Он всегда считал, что у Джека больше опыта, но так ли это? Они оба женаты второй раз, оба читали примерно одинаково, интеллект у них примерно схожий. Отчего же он считает Джека авторитетом в этом деле? Отчасти оттого, что Джек пишет книги, а Грэм уважал книги как абстрактно, так и практически; их юрисдикция вызывала у него нутряное почтение. А отчасти оттого, что у Джека были тысячи романов; за ним всегда тащилась какая-нибудь новая девица. Не то чтобы это делало его специалистом в брачных вопросах. Но с другой стороны, а кто тогда специалист? Микки Руни? Жа Жа Габор? Какой-нибудь турецкий султан?

– Или… – сказал Джек; он пощипывал бороду с видом почти настолько серьезным, насколько вообще мог.

– Да?

– Ну, всегда есть еще одно решение. – (Грэм выпрямился на стуле. Вот зачем он пришел. Разумеется, Джек знает, что делать, у Джека есть правильный ответ. Вот почему он пришел; именно сюда и надо было прийти.) – Тебе следует меньше ее любить.

– Что?

– Меньше ее любить. Звучит слегка старомодно, но оно сработает. Не надо ненавидеть ее или, там, даже недолюбливать или что – просто не прыгай через край. Научись слегка отстраняться. Будь ей другом, если хочешь. Люби ее меньше.

Грэм колебался. Он не понимал, с чего начать. Потом наконец сказал:

– Я плáчу, когда погибают домашние растения.

– Простите, сударь?

– У нее были узамбарские фиалки. Я вообще довольно равнодушен к узамбарским фиалкам, и Энн тоже. По-моему, ей их подарили. У нее много других растений, которые она любит гораздо больше. И у них завелась какая-то растительная ветрянка или что, и они погибли. Энн было совершенно все равно. Я пошел к себе в кабинет и заплакал. Не из-за них – я просто представил себе, как она их поливает, прыскает каким-то там удобрением, и, знаешь, дело не в ее чувствах к этим чертовым цветам – их не было, как я и сказал, – но ее время, ее присутствие, ее жизнь… И я тебе еще кое-что скажу. Когда она уходит на работу, я сразу же вытаскиваю свой дневник и записываю все, в чем она ушла. Туфли, колготки, платье, лифчик, трусы, плащ, заколка, кольца. Какого что цвета. Все. Оно часто повторяется, конечно, но я все равно записываю. А потом время от времени в течение дня я беру свой дневник и заглядываю в него. Я не пытаюсь запомнить, как она выглядела, – это было бы нечестно. Я вынимаю дневник – иногда во время занятий, притворяюсь, что думаю про темы эссе или что-нибудь такое, – и сижу как бы ее одеваю. Это очень… очень приятно. И еще кое-что скажу. Я всегда убираю со стола после ужина. Прохожу по кухне, сбрасываю остатки со своей тарелки в мусорное ведро, а потом вдруг обнаруживаю, что ем то, что она оставила на своей. Это часто, знаешь, не очень-то вкусно – кусочки жира, бесцветные овощи, хрящи из колбасок, – но я все проглатываю. А потом возвращаюсь, сажусь напротив нее и думаю про наши желудки, про то, что съеденное мною могло запросто оказаться внутри ее, но оказалось внутри меня. Я думаю – какой это странный опыт для еды, когда ее разрезали ножом и подтолкнули вилкой в ту сторону, а не в эту, и, вместо того чтобы упокоиться в тебе, она упокоилась во мне. И это как-то сближает меня с Энн. И еще кое-что скажу. Иногда она поднимается ночью и идет в туалет пописать, темно, она почти спит, и как-то – бог ее знает, как это происходит, но тем не менее – она не попадает в унитаз куском туалетной бумаги, которым подтирается. И я захожу туда утром и вижу, что он лежит на полу. И – это не охота за трусиками, или что там бывает, – я смотрю на него и испытываю… нежность. Он как бумажный цветок, который плохие комики носят в петлицах. Он кажется красивым, цветным, элегантным. Я почти что готов вставить его в свою петлицу. Я поднимаю его и выбрасываю в унитаз, но потом меня распирает от нежности.

Наступила тишина. Друзья взглянули друг на друга. Джек чувствовал воинственное настроение Грэма; исповедь каким-то образом оказалась агрессивной. Может быть, в том, как она была исполнена, крылась толика самодовольства. Джек был почти смущен – а это случалось так редко, что он стал думать о своем внутреннем состоянии, а не о Грэме. Внезапно он обнаружил, что его друг поднялся.

– Ну что, Джек, спасибо.

– Рад, что хоть чем-то. Если вышло. В следующий раз, когда снова захочешь на кушетку, свисти.

– Хорошо. Спасибо еще раз.

Входная дверь была закрыта. Оба прошли ярдов пять в противоположные стороны, и оба остановились. Джек, остановившись, слегка накренился, как полузащитник-регбист в центре арены, пёрнул не слишком громко и пробормотал себе под нос: «Унесенные ветром».

Оказавшись за порогом, Грэм вдохнул запах пыльной живой изгороди и переполненных мусорных баков и принял решение. Если не идти к хорошему мяснику, а купить все в супермаркете, он успеет заскочить в кино по пути домой, посмотреть «Славные времена» и в очередной раз увидеть прелюбодеяние Энн.

А потом все стало расползаться.

Как-то вечером в конце марта они сидели над картой Италии и обсуждали отпуск. Сидели рядом на скамье за кухонным столом; рука Грэма спокойно лежала у Энн на плече. Это был уютный супружеский жест, мирная пародия на целенаправленный, сосредоточенный жест, присущий Джеку. Даже простой взгляд на карту наполнял воображение Грэма упоительными образами; он вспоминал, как в поездке любая знакомая и обычная радость наполняется запахом свежего белья. Валломброза, Камальдоли, Монтеварки, Сансеполькро, Поджибонси, читал он себе под нос и сразу оказывался в напоенном звуком цикад сумраке с бокалом кьянти в левой руке, пока правая медленно передвигалась по внутренней стороне голой ноги Энн… Бучине, Монтепульчано, и он пробуждался от бурного трепета крыльев, с которым тяжело приземляется у окна их спальни фазан, чтобы с горделивым видом наесться перезрелого инжира… Но тут его взгляд наткнулся на…

– Ареццо.

– Ага, милое место. Много лет там не была.

– Нет. В смысле, да, я знаю. Ареццо. – Внезапно убаюкивающим фантазиям Грэма пришел конец.

– Ты там не был, да, солнышко? – спросила его Энн.

– Не знаю. Не помню. Не важно. – Он снова посмотрел на карту, но изображение расплылось от слезы, навернувшейся на его левом глазу. – Нет, я просто вспомнил, что ты мне говорила, как ездила в Ареццо с Бенни.

– Правда? Правда. Господи, кажется, что столько лет прошло. Собственно, и прошло. Не меньше десяти. Наверное, еще в шестидесятых. Подумай только: в шестидесятых.

На мгновение мысль о том, что она делала такие интересные взрослые вещи так долго, наполнила ее радостным ощущением; не меньше пятнадцати лет, а ей всего лишь тридцать пять. Она теперь более полноценный, более счастливый человек, но все еще достаточно молода, чтобы по-прежнему наслаждаться жизнью. Она подвинулась на скамье, теснее прижимаясь к Грэму.

– Ты была в Ареццо с Бенни, – повторил он.

– Да. Знаешь, я ничего не помню про город. Это там такая огромная площадь, как миска по форме? Или это Сиена?

– Это Сиена.

– Ага, тогда Ареццо… это, значит, место, где… – Она нахмурилась, сердясь на плохую память и на необходимость в ней копаться. – Я только помню, что в Ареццо была в кино.

– В Ареццо вы были в кино, – сказал Грэм медленно, так, как подсказывают ребенку, – и видели плохую сентиментальную комедию про шлюху, которая пытается опорочить деревенского священника, а потом вышли и сели со стаканами холодного ликера в единственном кафе, которое оказалось открытым, и недоумевали, как сможете опять жить во влажном и холодном климате, а потом вернулись в свою гостиницу, и ты… трахалась с Бенни так, как будто никогда не познаешь большего наслаждения, и ничего от него не скрывала, абсолютно ничего, и не сохранила даже крошечного уголка в своем сердце неприкосновенным на случай будущей встречи со мной.

Все это было сказано печально, обиженно, почти слишком отчетливо, чтобы казаться эгоистичным. Он так играет? Тут есть доля шутки? Энн взглянула на него, недоумевая, и он продолжил:

– Последнее я, конечно, придумал.

– Конечно. Я тебе ведь ничего такого не говорила.

– Нет, ты рассказала до кафе, а о прочем я догадался. Что-то в твоем выражении выдало мне остальное.

– Ну, не думаю, что все так и было; не помню. И вообще, Грэм, мне было двадцать – двадцать один, я раньше никогда не была в Италии. Я никогда не была в отпуске с человеком, который бы так трогательно относился ко мне, как Бенни.

– Или был бы так же богат.

– Или был бы так же богат. Это плохо?

– Нет. Я не могу это объяснить. Тем более оправдать. Я рад, что ты была в Италии. Я рад, что ты не была одна; это могло оказаться опасным. Я рад, что с тобой был человек, который хорошо к тебе относился. Я рад – надо радоваться, наверное, – что ты там с ним спала. Я все это понимаю пошагово, я понимаю логику. Все это меня радует. Просто мне от этого хочется плакать.

Энн тихо сказала:

– Я тебя тогда не знала. – Она поцеловала его в висок и погладила его голову с другой стороны, как будто пытаясь утихомирить внезапную бурю внутри. – А если бы знала, я бы хотела поехать с тобой. Но не знала. Поэтому не могла. Все просто.

– Да.

Это было просто. Он смотрел на карту, прослеживая путь, которым наверняка следовали Энн с Бенни за десять лет до ее встречи с ним. Вдоль берега, через Геную в Пизу; на восток до Флоренции; Римини, Урбино, Перуджа, Ареццо, Сиена; обратно в Пизу и дальше на север. Бенни только что отнял у него большой кусок Италии. Мог бы с тем же успехом взять ножницы, сделать надрез от Пизы до Римини, еще один параллельный надрез через Ассизи, а потом придвинуть низ Италии к тому, что осталось от верха. Не сапог, а дамский башмачок, такой, с маленькими пуговками сбоку. Какие носят дорогие шлюхи – так ему, по крайней мере, казалось.

Ну что ж, они могут поехать в Равенну. Он ненавидит мозаики. Он страстно ненавидит мозаики. Бенни оставил ему мозаики. Ну спасибо, Бенни.

– Мы можем поехать в Болонью, – сказал он после паузы.

– Ты же уже был в Болонье.

– Был.

– Ты туда ездил с Барбарой.

– Ездил.

– Ты почти наверняка спал с Барбарой в одной постели в Болонье.

– Спал.

– Ну, я не против Болоньи. Там хорошо?

– Не помню.

Грэм снова посмотрел на карту. Энн погладила его по виску, стараясь не испытывать чувства вины из-за того, из-за чего испытывать чувство вины, как она знала, было бы глупо. После нескольких минут, проведенных в раздумье, Грэм тихо сказал:

– Энн…

– Да?

– Когда ты была в Италии…

– Да?

– С Бенни…

– Да?

– Там было… было… мне просто интересно…

– Скажи уже лучше.

– Там были… ну, были там у тебя… не уверен, что ты помнишь. – Он смотрел на нее скорбно, умоляюще, с надеждой; ей страстно хотелось дать ему тот ответ, на который он надеялся. – Но были ли там где-нибудь, куда вы ездили, если ты помнишь – если ты точно помнишь…

– Да, солнышко?

– …месячные?

Они оба тихо засмеялись. Потом несколько смущенно поцеловались, как будто ни один из них не ожидал, что из этого выйдет поцелуй, а потом Энн решительно сложила карту.

Но на следующий день, когда Грэм пришел домой на несколько часов раньше Энн, он обнаружил, что его тянет к ее книжным полкам. Он встал на колени перед третьей полкой снизу и уставился на ее путеводители. Пара книжек про Лондон, одна про Пеннинские горы – они ничего не значили. Студенческий путеводитель по Сан-Франциско; «Венеция» Джеймса Морриса; путеводители «Компэнион» по Флоренции (а как же) и югу Франции; Германия, Испания, Лос-Анджелес, Индия. Он не знал, что она была в Индии. С кем это она была в Индии, подумал он, – впрочем, без особого жара и даже без особой ревности, может быть, потому, что не слишком стремился туда.

Он вытащил стопку карт, втиснутую в конец полки. Было трудно сразу сказать, каких городов это карты, потому что Энн не потрудилась их сложить – как сделал бы он – так, чтобы обложка была снаружи. Он подумал, свойственна ли такая неаккуратность большинству женщин; он бы этому не удивился. Ведь женщинам нельзя вполне доверять в пространственных и географических вопросах. Часто у них нет природного ощущения севера; некоторые даже с трудом отличают правое от левого (как Элисон, его первая девушка; когда в машине у нее спрашивали, куда ехать, она выставляла перед собой кулак и смотрела на него – как будто к кулаку была приколота большая этикетка, указывающая «ПРАВО» или «ЛЕВО», – а потом уже говорила водителю то, что ей сообщила рука). Это все от воспитания, подумал он, или от строения мозга?

Похоже, что женщины и умственные карты городов составляли с трудом. Однажды Грэм видел картинку, на которой каждая часть человеческого тела была представлена в соответствии с чувствительностью ее поверхности; у получившегося гомункула на гигантской голове красовались африканские губы, руки были размером с бейсбольные перчатки, а под этим всем пряталось крошечное, жалкое тело. Странно, что он не запомнил размера половых органов. Карта Лондона в голове Энн, подумал он, была бы такой же искаженной и несбалансированной: на южной оконечности – страшно разбухший Клэпем, соединенный несколькими широкими артериями с Сохо, Блумсбери, Ислингтоном и Хэмпстедом; раздутый пузырек оказался бы в районе Найтсбриджа, и еще один около Кью, а соединяло бы их множество беспорядочных районов с названиями, указанными мелким шрифтом: Хорнcи над Илингом и к югу от Степни, Собачий остров, пришвартованный рядом с Чизик-Эйт.

Может быть, поэтому женщины – Грэм широким жестом обобщил свои соображения про Энн – никогда не складывают карты как надо: потому что общее представление о городе не входит в их кругозор, поэтому и нет никакой «верной последовательности», с которой следует начать. Все карты Энн были убраны так, как будто их отложили в разгаре поиска. Это делало их более личными и, вдруг понял Грэм, более угрожающими для него. С его точки зрения, карта, сложенная обратно в изначальный облик, теряла оттиск пользователя: ее можно было одолжить или отдать, не затрагивая никаких чувств и привязанностей. Смотреть на ее неловко скомканные поверх изначальных линий сгиба карты было все равно что увидеть часы, остановившиеся в определенный и значимый момент, или – а это еще хуже, понял он – все равно что прочитать ее дневник. На некоторых картах (Париж, Зальцбург, Мадрид) были сделанные шариковой ручкой пометки: крестики, кружки, номера домов. Внезапные детали жизни, которая ему предшествовала. Он засунул карты обратно.

Позже в тот же вечер он спросил тоном настолько мягким и спокойным, насколько это ему удалось:

– В Индию не хочешь поехать?

– Мы же вроде туда не собирались. – В голосе Энн звучало нешуточное удивление.

– Я-то не хотел, просто интересно, что ты об этом думаешь.

– По-моему, я когда-то хотела поехать и много про это читала, но мне показалось, что это очень депрессивная страна, так что я передумала.

Грэм кивнул. Энн вопросительно посмотрела на него, но он не ответил на ее безмолвное недоумение, и она решила промолчать.

После этого он перестал беспокоиться об Индии. Он очень беспокоился об Италии, и о Лос-Анджелесе, и о юге Франции, и об Испании и Германии, но, по крайней мере, беспокоиться об Индии у него не было никаких оснований. В Индии не было ни одного индийца, думал он, который бы когда-либо видел, как Энн идет рука об руку с кем-то, но не с ним. Твердый, непоколебимый факт. Конечно, оставались все индийцы в Англии, Италии, Лос-Анджелесе, на юге Франции, в Испании и Германии, любой процент которых мог видеть ее под руку с Бенни, или Крисом, или Лайманом, или Филом, или кем там еще. Но этих индийцев было несопоставимо меньше, чем индийских индийцев, из которых решительно никто (разве что в заграничной поездке – хм, какая мысль) не мог видеть ее в предложенных обстоятельствах.

Индия безопасна. Южная Америка безопасна. Япония и Китай безопасны. Африка безопасна. Европа и Северная Америка небезопасны. Когда в новостях по телевизору рассказывали что-нибудь про Европу или США, он иногда обнаруживал, что мысли его уносятся вдаль. Читая утреннюю газету, он часто пролистывал небезопасные области мира, но, поскольку на чтение он по-прежнему отводил столько же времени, сколько раньше, он постепенно стал знать об Индии и Африке гораздо больше, чем ему было нужно, даже больше, чем, собственно, хотел. Без каких-либо серьезных намерений он стал прекрасно разбираться в тонкостях индийской политики. Он также много узнал про Японию. В факультетской комнате отдыха он вдруг обернулся к Бейли, неухоженному геронтологу, который забрел туда по ошибке, и сказал:

– А ты знал, что аэропорт Нарита потерял шестнадцать миллионов фунтов за первые четыре месяца работы?

На что Бейли заинтересованно ответил:

– Уже мужская менопауза наступила?

Днем, когда он был в доме один, Грэм все чаще ловил себя на том, что ищет свидетельства. Иногда он не был вполне уверен, что именно является свидетельством; иногда, в ходе разысканий, задумывался, не испытывает ли он тайную радость, находя доказательства, которых он якобы боится, которые ненавидит. В результате этих целенаправленных поисков он заново познакомился со всеми пожитками Энн, только теперь он видел их в ином, более мрачном свете.

Он открыл ящик орехового дерева, в котором она хранила иностранные монеты. Внутри он был разделен на двенадцать квадратных отсеков, выложенных лиловым бархатом. Грэм пригляделся к оставшейся валюте. Лиры означали Бенни, или того, другого мужика, или – приходится признать – его и их пять дней в Венеции после свадьбы. Пяти– и двадцатипятицентовые монеты, как и серебряный доллар, означали Лаймана. Франки означали Фила или этого типа с джипом – Джеда, или как там он себя именовал. Марки означали – ну хватит уже. А это, подумал Грэм, подобрав большую серебряную монету, как насчет этого? Он прочитал надпись вдоль обода: «R.IMP.HU.BO.REG.M.THERESIA.D.G». Потом на другой стороне: «ARCHID.AUSTR.DUX.BURG.CO.TY.1780.X». Он улыбнулся сам себе. Крона Марии-Терезии. По крайней мере там ничего не было.

Он поиграл в ту же игру с ее плетеной корзинкой, заполненной картонными книжечками спичек. Она не курила, но собирала спички из ресторанов, гостиниц, клубов – всех мест, где их раздавали. Единственная проблема, с которой он столкнулся, роясь в следах беззаботных коктейлей и нетрезвых ужинов, в бесконечных десятках совершенно безгрэмных ситуаций, – это понять, действительно ли Энн была в тех местах, чью бесплатную рекламу он сейчас разгребал. Друзья знали о ее коллекции и отслеживали особенно броские или редкие экземпляры, которые можно было добавить в ее корзину. Грэм даже побуждал их к этому. И как же сориентироваться? Смысла ревновать нет, если ты не уверен; по крайней мере, так казалось Грэму.

Эта неопределенность его разозлила, и он обратился к книжным полкам Энн в поисках книг, которые она вряд ли купила бы себе сама. Некоторые из них уже были идентифицированы как подарки от ее прежних спутников. Он вытащил их, просто чтобы вспомнить, и прочитал дарственные надписи: «моей…», «с любовью от» «с любовью и нежностью от», «с любовью и поцелуями от», «ххх от». Господи, какая тоскливая компания, подумал Грэм; могли бы воспользоваться готовыми бирками, если больше им нечего сказать. Потом он вытащил ее экземпляр «Горменгаста». «Моей маленькой курочке, которая всегда помнит, где искать яички». Чертов Джед – да, Джед его звали, как подтверждала тоненькая роспись очень неплохо образованного орангутана; тип с джипом. Ну что ж, этого следовало ожидать. Он из тех, кто может подарить «Горменгаста». По крайней мере, судя по закладке, она не продвинулась дальше тридцатой страницы. И правильно. «Горменгаст», презрительно сказал он себе. И Джед. Что там Энн как-то раз сказала про него? «Это был короткий терапевтический роман». Терапевтический? Ну что ж, наверное, это он может понять. И короткий: это его радовало, и не только по очевидной причине. Он бы не хотел, чтобы дом был заполнен еще и собраниями сочинений Толкина и Ричарда Адамса.

Грэм начал играть сам с собой в игру вроде «Раздень Джека». Надо было найти на полках Энн книги, которые ей подарили. Если за четыре попытки он ни одной такой книги не находил, он проигрывал раунд. Если находил ее с четвертой попытки, у него появлялся еще один шанс; если со второй – ему добавляли два хода, так что в следующем раунде у него получалось шесть попыток.

Почти не жульничая, он смог продолжать эту игру примерно двадцать минут, хотя к этому времени удовольствие от поиска все менее и менее удовлетворительно заглушало печаль от победы. Сидя на полу и глядя на стопку книг, которая представляла собой набор его побед, он ощущал приближение безысходной грусти. Сверху лежал «Конец романа». «Не думай обо мне с досадой. Это была прекрасная история. Со временем ты тоже поймешь. Получилось почти слишком хорошо. М.». Ха – Майкл. Ровно та высокомерная дребедень, какую он и должен был написать. Получилось почти слишком хорошо. Имел он в виду вот что – «Почему ты не вела себя мерзко, чтобы я мог тебя бросить без чувства вины?». Майкл, красивый атлетический тип с привлекательной – так уверяла его Энн – манерой покачивать головой и застенчиво подмигивать. Так описывала его Энн. Для себя Грэм решил, что это тип, у которого тик.

Это его опечалило. Это вызвало у него беспредметную злость и заставило испытать приступ жалости к себе, но главным образом просто опечалило. Возможно, сейчас имело смысл попробовать одно из снадобий Джека. Конечно, он к Джеку ходил не за снадобьями, не совсем. Это же безобидное средство. По крайней мере, так кажется. И Энн не будет дома еще как минимум полтора часа.

Грэм отправился в свой кабинет со смутным чувством, что он над собой издевается. Помимо прочего, то, что его кабинет оказывался единственным безопасным местом в доме, – это какая-то глупость. Он вытащил ящик своей картотеки; на ящике было написано: «1915–19». Желтые конверты были повернуты открытыми сторонами наружу – кроме одного. Его он вытащил, развернул и достал оттуда розовый бумажный пакет в красную полоску, как на леденцах. Куда пойти? Не вниз – вдруг Энн неожиданно придет. Не в спальню – слишком похоже на супружескую измену. Остаться здесь? Но где? Не за столом; это будет совершенно не то. Нехотя он решил отправиться в ванную комнату.

Грэм не мастурбировал с восемнадцати лет, с вечера перед тем утром, когда он позвал Элисон, свою первую подругу, на свидание. Это укрепило его решимость пригласить ее; а потом, в припадке благочестивой благодарности, он решил отказаться от этой практики. Кроме того, он всегда чувствовал себя виноватым. Дома он мастурбировал в туалете, либо до, либо сразу после опорожнения кишечника, поэтому, если его спрашивали, где он был, он, в общем, не врал. Это немного ослабляло угрызения совести, но они все равно угодливо ошивались где-то поблизости.

Вдобавок он осознал, что не мастурбировал с тех пор, когда люди думали про это как про «мастурбацию» – прохладное, нахмуренное, медицинско-библейское слово. Безусловно, слова были и другие, но всегда казалось, что это именно «мастурбация». Мастурбация, фелляция, дефекация – серьезные слова из детства, означающие действия, которые следует обдумать, прежде чем к ним приступить. Сейчас речь идет исключительно о том, чтобы подрочить, отсосать, посрать, и никто об этом не задумывается. Собственно, «срать» он говорил и сам – редко и не прилюдно. Разумеется, в устах Джека «подрочить» звучало совершенно буднично, как и «трахнуться». У Грэма оба термина по-прежнему вызывали некоторое опасение. «Дрочить»: такое тихое, домашнее, безвинное слово; похоже на какое-то занятие кустаря-одиночки.

Двадцать два года он не мастурбировал. Не дрочил. В нескольких разных квартирах и домах. Он сел на унитаз и огляделся вокруг; потом встал и придвинул бельевой ящик с пробковым верхом. На ковре, по краям запыленного прямоугольника, остались четыре глубокие дырки. Грэм снова устроился на туалетном сиденье, подтащил бельевой ящик еще ближе и положил на него свой конверт. Потом спустил штаны и трусы до щиколоток.

Получалось не очень удобно. Он встал, закрыл крышку унитаза и положил на нее полотенце. Потом устроился обратно, вдохнул, засунул руку в конверт и вытащил из него два журнала, торопливо купленные в лавке газетчика-индуса по пути из дальнего кинотеатра. Он старался придать себе удивленный вид, как будто покупает их для кого-то другого, но подозревал, что ему в лучшем случае удалось выглядеть воровато.

Один журнал был «Пентхаус», про который он слышал, другой – «Рапира», про который не слышал. Он положил их рядом друг с другом на бельевом ящике и прочитал часть содержания, вынесенную на обложки. Он задумался о названии «Рапира». Какие ассоциации оно должно вызывать – мир пиратского секса, где царит Эррол Флинн? Или это просто фаллический символ?

Девушки на обложках – обе по какой-то издательской традиции обнажали только один сосок – показались Грэму невероятно красивыми. Зачем им понадобилось раздеваться на публику? Или есть какая-то связь между невероятной красотой и желанием раздеться? Скорее всего, связь есть между невероятной красотой и порядочными деньгами, которые предлагают за раздевание. Скорее всего, так.

Он глубоко вздохнул, посмотрел вниз на то, что обычно называл своим пенисом, но сейчас сомневался, схватил его правой рукой и перелистнул обложку «Рапиры» левой. Еще одна страница с содержанием, украшенная на этот раз фотографией глубокой розовой расщелины, на вершине которой растут тропические джунгли. В расщелине, судя по всему, шел дождь. Грэма это заворожило и слегка ужаснуло. За этим следовало несколько страниц читательских писем, тоже проиллюстрированных географическими снимками, а потом восьмистраничная фотосессия еще одной невероятно красивой девушки. На первой странице она сидела в плетеном кресле в одних трусиках; потом, голая, ласкала свой сосок; потом ласкала… в общем, там, внизу, пока на восьмой странице не представала за попыткой вывернуть свою… штуку наизнанку, как будто это карман брюк. На этой последней странице, пока мозг Грэма пялился, его сперма (как он о ней думал, хотя сейчас опять-таки не был вполне уверен) совершенно неожиданно вырвалась наружу. Она выплеснулась на левый рукав его свитера, на ящик для белья и на гуттаперчевую девушку.

Охваченный паникой, как будто на все про все у него было две секунды, Грэм оторвал кусок туалетной бумаги и принялся вытирать свой рукав, свой журнал, свой за неимением лучшего слова пенис и ящик для белья. С ужасом, он заметил, что на пробковой поверхности ящика теперь видны несколько влажных и довольно липких отметин. Он спустил размякшую бумагу в унитаз и задумался, что теперь делать. Пятна были как-то не очень похожи на обычные пятна воды. Что он пролил, что ему сказать? Лосьон? Шампунь? Он подумал о том, чтобы капнуть на ящик несколько капель шампуня, чтобы, когда Энн спросит (как спрашивал его отец), он мог бы ей, по крайней мере, не лгать. Но что, если шампунь оставит непохожую отметину? Тогда придется сказать, что он разлил шампунь и плюс к этому лосьон. Это звучит не очень правдоподобно. Тут он понял, что в туалете находится едва ли пять минут. Энн придет еще очень не скоро. Он может выждать и посмотреть, что станет с пятнами.

Попытка подрочить, как, видимо, ее надо было уже называть, оказалась не слишком удачной. Очень короткой, очень внезапной, в конце и вовсе панической, чтобы ею можно было осознанно насладиться. Прежде всего его выбили из колеи сами журналы. Он прислонился к туалетному бачку и открыл «Пентхаус». Потом прочитал содержание и обратился к колонке про спиртное. Вполне осмысленно, хотя стиль слегка разухабистый. За этим следовали колонка про автомобили, модная фотосессия и фантастический рассказ про то, что случится с мужчинами, когда роботы не только окажутся лучше своих плотских соперников, но и смогут оплодотворять женщин. Потом он прочитал колонку с письмами и ответы редактора, которые произвели на него самое благоприятное впечатление.

К этому моменту он заметил две вещи: его член, как он теперь решил его называть, начал снова укрепляться по мере чтения письма домохозяйки из Суррея, которая находила радость в ассортименте дилдоподобных объектов, доступных настойчивому искателю самоудовлетворения; а его сперма (сказать что-нибудь вроде «малафья» он пока был не готов) вроде бы совершенно высохла. Взялся за гуж, радостно сказал он себе, и начал снова дрочить, только теперь с бóльшим вниманием, интересом и удовольствием в начале, в середине и в конце.

– Так-так, пташка моя весенняя. Поэт сказал бы, что это «неожиданно».

– Ты занят, Джек? Я ненадолго.

– Ну, это не самое игривое приветствие, но сойдет.

Джек не слишком тщательно прижался к стене, и Энн слегка задела его, проходя в квартиру. Она быстро вошла в его длинную комнату общего назначения и не колеблясь села. Джек аккуратно закрыл входную дверь и последовал за ней, слегка улыбаясь.

– Кофе?

Энн мотнула головой. Она была так хороша, как Джек даже и не помнил: умная, серьезная красота, где все детали подходят друг к другу.

– Джек, я хочу разобраться с прошлым.

– Боже ты мой. А я думал, будет еще один сеанс семейных консультаций. Тебе сказать, какого партнера я предпочел бы видеть на своем диване?

– Ты очень помог Грэму.

– Ерунда. Насочинял всякого, насколько помню, типа присоветовал ему отправиться за новой шляпой, когда он не в духе. Чуть не признался ему, что у всех мужчин бывают месячные, но не уверен, что он бы это скушал.

– Ну, домой он пришел более уравновешенным. И был благодарен, по-моему.

– Рад стараться.

Джек стоял перед ней, смуглый и приземистый, покачиваясь на пятках. В нем всегда было что-то валлийское, подумала она, хотя валлийцем он не был. Коричневый твидовый костюм со старым кожаным жилетом и синей рубахой; чисто декоративные золотые запонки на воротнике. Энн часто думала, почему Джек именно в таком виде показывает себя миру: он пытается одеваться проще, стремясь к забытой или воображаемой крестьянской простоте, или, изысканнее, стремясь к артистической небрежности? Когда она задавала серьезные вопросы о прошлом Джека, он всегда уходил огородами, и она не возражала. Но на этот раз она пришла обсудить свое собственное прошлое.

– Джек… – медленно произнесла она. – Я решила, что у нас никогда не было никакого романа.

Он хотел рассмеяться, но заметил, с каким серьезным видом она это сказала. Тогда он вынул руки из карманов, резко сдвинул пятки и выдохнул:

– Есть, сэр!

– Разговор зашел вчера вечером. Мы… в общем, Грэм перечислял мне некоторых моих бывших партнеров. Он был слегка пьян. Мы оба были слегка пьяны. Мы в последнее время больше пьем. Потом он заплакал, пил и плакал. Я спросила его, в чем дело, и он назвал имя одного из моих бывших. Просто сказал «Бенни». Потом снова глотнул вина и сказал «Бенни и Джед». Потом снова глотнул и сказал «Бенни и Джед, и Майкл». Это было ужасно.

– Да, не похоже на бурное веселье.

– И с каждым глотком он говорил эти имена, и с каждым разом добавлял еще одно. А потом еще плакал и снова выпивал. – Вспоминая об этом, Энн достала носовой платок. – А потом, через некоторое время, он вдруг добавил твое имя.

– И это было неожиданно?

– Абсолютно. Сначала я подумала, что ты ему сказал, когда он к тебе приходил, но потом решила, что в этом случае он не пришел бы домой в таком хорошем настроении. Поэтому я просто сказала: «Нет, Грэм» – очень твердо.

– Правильно-правильно.

– Мне было немножко стыдно, потому что, по-моему, я раньше ему не врала. Ну, в смысле, обычные там дела, типа в метро застряла или там что, но ничего… ничего такого.

– Ну, ты знаешь мои правила насчет романов: максимум тайны, минимум вранья, максимум внимания. Отчего бы его не применять и к прошлому.

– Так что, прости, я сказала «нет». Я не сомневалась, что ты поймешь.

– Разумеется. – На самом деле Джек был слегка задет; ощущение возникало такое, как будто ему не дали, что было глупо, хотя некоторым образом верно. – Не беспокойся. Автобиографию немножко жалко, славная была глава. Увеличила бы аванс.

– Прости, что переписываю твое прошлое.

– Да брось, я сам этим постоянно занимаюсь. Рассказываю историю каждый раз по-другому. Уже и не помню, как большинство их на самом деле начинались. Не знаю, что правда. Не знаю, откуда я сам. – Он напустил на себя печальный вид, как будто кто-то украл у него детство. – Что делать, обычные муки и радости творческой жизни. – Он уже начал приукрашивать собственное приукрашивание; Энн улыбнулась. – А как же друзья?

– Ну, об этом пока что вообще не было речи, и многие из этих друзей остались в прошлом.

– Хм… Это, наверное, не очень галантно, но не напомнишь ли ты мне, когда именно у нас не было романа? В семьдесят четвертом? Семьдесят третьем?

– С осени семьдесят второго до лета семьдесят третьего. И… и пару раз потом.

– А. Да, я помню эту пару раз. – Он улыбнулся.

Энн улыбнулась ему в ответ, но не так уверенно.

– Может быть, я скажу Грэму когда-нибудь – когда у него… это… кончится. Ну, если это будет важно, или если он спросит, или что-нибудь в этом роде.

– И тогда ко мне вернется мое истинное прошлое. О храброславленный герой, хвалу тебе пою. И какой у нас прогноз на сегодня? Как там наш маленький Отелло?

Энн задело, что Джек говорит об этом издевательски.

– Ему плохо. Тебе это может показаться комичным – да и мне иногда кажется, – но ему плохо. Иногда я тревожусь, что он как будто ни о чем больше не думает. По крайней мере, у него есть работа.

– Да, это хорошо.

– Но скоро начнутся каникулы.

– Ну так займи его чем-нибудь. Отвези куда-нибудь.

– Мы пытаемся найти такую страну, где я ни с кем не трахалась, – с внезапной горечью сказала Энн.

Джек удержал свои соображения при себе. Он всегда тепло относился к Энн, даже когда – как он теперь выяснил, летом 1973 года – они расстались из-за какой-то его эгоистичной выходки, из-за ерундовой парковки вторым рядом. Она всегда казалась ему прямолинейной девушкой – может быть, на его вкус, недостаточно раскованной, но уж точно прямолинейной. Провожая ее, он ткнулся вперед, чтобы поцеловать ее; она тоже двинулась к нему, засомневалась и прикоснулась щекой к краю его бороды; когда она отстранялась от него, влажные губы Джека почти коснулись ее уха.

Барбара сидела на диване в своем нейлоновом домашнем халате, держала в руках чашку чая и мрачно размышляла о Грэме. Она вообще думала о нем несколько чаще, чем он, по ее мнению, заслуживал. Пылавшее поначалу презрение успело утихнуть, и даже раздражение – эмоция, на прочность которой обычно можно было рассчитывать, – больше не охватывало ее так, как это происходило первые пару лет. Это, разумеется, не значило, что она хоть в чем-то простила Грэма, или хорошо к нему относилась, или даже «понимала его точку зрения» – к чему ее время от времени пытались склонить более слабые или менее верные друзья. Те же друзья иногда, набравшись смелости, намекали, что некоторым образом ей просто не повезло, что определенный процент браков всегда распадается, что никто в этом не виноват, что так устроен мир. На такое она отвечала:

– Я на месте. Элис на месте. Дом на месте. Машина и та на месте. Изменилось только одно: Грэм сбежал.

Это бесстрастное перечисление фактов обычно сбивало собеседников с толку:

– То есть… ну, ты могла бы его вернуть, если… если бы…

– Нет, конечно. Об этом не может быть и речи. – И в этом она нисколько не рисовалась.

Теперь, думая о Грэме, она представляла себе две картины. На первой он нависал над ней, когда они занимались любовью в ночь восьмой годовщины их свадьбы. В эти ночи она всегда позволяла Грэму не выключать свет. Он прижимался к ней, двигаясь в том довольно вялом темпе, который его, видимо, устраивал, и тут она обнаружила, что он смотрит на ее груди. Это, конечно, само по себе было нормально; именно поэтому – отчасти – она и позволяла ему не выключать свет. Но дело было в том, как он на них смотрел. В его взгляде не было, строго говоря, неприязни или отсутствия интереса. Все было еще оскорбительнее: там была искра интереса, смутно доброжелательного, но унизительно слабого. Она видела такой взгляд раньше. Это было выражение покупателя в супермаркете, которому не нужно никаких продуктов из морозильника, но он туда все-таки бегло и ритуально заглядывает.

После этого в годовщины свадьбы Барбара объявляла, что они могут не выключать свет и почитать или выключить и заняться любовью. Подразумевалось, что ей все равно. В последние годы они, как правило, свет не выключали.

Вторая картина с участием Грэма тоже изображала его на коленях – на этот раз он неловко раскорячился на лестнице. Сколько лет назад? Она не могла вспомнить. Его левая коленка была на ступеньку выше, чем правая, задница высоко задрана. Он продвинулся вверх на треть; в правой руке у него была щетка с желтой пластиковой ручкой, в левой – такой же пластиковый совок; подметет одну ступеньку, поднимется на следующую. Он помогал, потому что был в отпуске, а она устала. Она посмотрела на его торчащую задницу, на желтую щетку, усердно метущую ковровую дорожку, и прошла дальше, в гостиную. Через пару минут она снова вышла в коридор. Ему оставалась одна ступенька. Дойдя до верха, он обернулся к ней с видом школьника, который ждет, что ему на домашнюю работу наклеят звезду из золотистой бумаги.

– Если начать сверху, – только и сказала она, – и продвигаться вниз, ступеньки можно очистить от пыли. – Господи, он же преподаватель, ученый, вроде должен соображать, нет?

И он, все так же скособоченный, посмотрел на нее через плечо взглядом школьника. Я не виноват, что обкакался, я не виноват. Не ругай меня. Он выглядел (она поискала слово из песочницы) как недотепистый цветик. Билл и Бен, по два вершка, из цветочного горшка – а между марионетками, которые деревянно дергались на своих ниточках, – маленький Цветик. «Привет, Цве-е-е-етик», – говорили друг другу ее одноклассники перед школой. Она чуть не сказала это вслух.

Между тем дома Грэм вынимал курицу из холодильника. Он вытащил тушку из полиэтиленовой упаковки и положил на разделочную доску. Потом взял за крылья и сосредоточенно потряс. Из широкой дыры между куриными ногами выпал пакетик потрохов, и Грэм пробормотал:

– У вас мальчик.

Он отложил пакетик в сторону и принялся разделывать курицу – скорее энергично, нежели умело. Он открутил крылья, потом стал вращать ноги, как пропеллеры, пока с внезапным хрустом они не отломились. Мельком взглянул на кожу, покрывающую ногу. Она была неровной и сморщенной, как кожа на его мошонке.

Грэм снял нож-секач с магнитной панели над головой и обрушил его на куриную грудину. Повторив это еще пару раз, он разделил кость надвое. Он еще помахал ножом; кое-где кости треснули, и он без особого энтузиазма попытался убрать лишние осколки.

Клочковатые куски мяса он бросил на сковородку. Потом снова взял секач и положил полиэтиленовый пакет с потрохами на середину доски. Он смотрел на него с минуту, а потом резко разрубил на несколько частей, быстро, как будто старался не промахнуться, пока потроха не запаниковали и не разбежались. Когда пакет лопнул, кровь брызнула ему на запястье, на доску, на его клеенчатый фартук в синюю полоску. Он снова собрал потроха тупой стороной ножа и произвел еще несколько быстрых ударов. Ему это нравилось, и все. Он улыбался. Говорят, работа – лучшее лекарство от печали; но это оказалось не хуже.

Грэм снова улыбнулся. Он подумал, делают ли желтые бумажные пакеты с пластиковым покрытием не только внутри, но и снаружи.

Естественно, Энн ничего не сказала Грэму про свой визит в Рептон-Гарденс. Когда на следующий день Джек открыл дверь и обнаружил там Грэма, который яростно шептал: «Меня здесь не было, не говори Энн, ладно?», он не мог удержать в себе улыбку. Сначала они начинают переписывать прошлое, теперь переписывают настоящее прямо на ходу. Если им еще и будущее удалось бы контролировать, они бы все устроили на свой лад.

– Будь спокоен, товарищ.

– Не занят?

– Нет. Так, допиливаю рецензию. Проходи.

Они передвинулись в захламленную гостиную Джека. Грэм сел на тот же стул, что и в прошлый раз; Джек подал ему кофе в той же кружке, что и в прошлый раз, и замер в ожидании. Грэму, видимо, нужно было воспроизвести и такую же первоначальную паузу. Но на этот раз Джек был не так терпелив.

– Принял ли ты прописанные лекарства?

– Типа того. Ну, ты перечислил три вещи. Я сделал примерно полторы. Покупать новую одежду не пошел, не думаю, что это подействует. – (Господи боже, подумал Джек, он все это и правда воспринял всерьез; наш Грэм, похоже, не склонен к абстракции.) – И поскольку я и так, в общем-то, не много пил, я продолжил в том же духе, это считается за половину.

Джек не мог вспомнить, что он еще посоветовал; все, что ему удавалось восстановить, – это чересчур откровенное описание своего первого брака.

– И еще я мас… мастур… дрочил. – Произнося это, Грэм выглядел как типичный кабинетный ученый.

– Ты мастер дрочил? Большое достижение. И кто же эти дрочилы?

Грэм вяло улыбнулся. Джека изумляло, насколько серьезно люди воспринимают секс; до какой степени, до какой невероятной степени он держит их за яйца.

– Мир на этом не кончается, милый мой мудила. Во всяком случае, я не заметил, что весь литературный мир накренился на своей оси в то время, когда ты этим занимался – когда бы это ни было.

– Я этого не делал двадцать лет.

– Господи помилуй. Серьезно? Ну и как? Рассказывай. Пожалуйста, расскажи. У меня все воспоминания слишком свежие.

– Было… – Грэм запнулся; Джек подбадривающе подмигнул, – приятно.

Джек облегченно выдохнул резкую, короткую струю воздуха:

– Отлично. А чего тогда постная рожа?

– Ну, там пара причин. Понимаешь, я купил журнал для этого.

– И?.. У большинства из нас библиотечка под кроватью. Тебе одолжить что-нибудь?

– Э-э, нет, спасибо.

– В любой момент.

– И понимаешь, мне это понравилось, я использовал журнал – и не испытывал вины перед Энн.

– И сделал это снова? – Джек чувствовал себя ревностным священником, который побуждает Грэма признаться в своих – в данном случае безгрешных – деяниях.

– Да, даже несколько раз.

– Нашел, короче говоря, свой подход? Больше не расстреливаешь заряд на разворот с рекламой фотоаппарата «Никон»?

Грэм улыбнулся, признавая одну из проблем раннего этапа.

– А ты считаешь, мне должно казаться, что я виноват перед Энн?

– Не-а.

– Как тебе кажется, лучше сказать ей?

– Ты не сказал?

– Нет.

– Ну, я бы подождал, пока она сама не спросит. Мы все это делаем – почитай Кинси. Девяносто восемь процентов делали это в какой-то момент, девяносто шесть процентов так и продолжают. Что-то в этом роде, ты понимаешь, я с цифрами не в ладу. Но только два процента прекращают, когда женятся. Это научный факт, Грэм.

Джек не был полностью уверен, что это научный факт, но надеялся, что для Грэма это прозвучит убедительно.

– Как ты думаешь – в смысле, думаешь, оно не будет мешать, ну, всему остальному?

Иногда сомнения Грэма оказывались сформулированы недостаточно четко; Джек надеялся, что его друг не формулирует столь же туманно вопросы в экзаменационных билетах.

– Нет, точно нет. Вообще не влияет. Поддерживает в рабочем состоянии.

– Может ли быть… – Грэм опять остановился. – Может ли так быть, что… они, – Грэму не хотелось использовать местоимение во множественном числе, как делал Джек, но назвать Энн он был не в силах, – догадаются? В смысле, что ты это делал?

– Ни за что. Никогда. Только если у них там измерительная пробирка или что. Ну, знаешь, манда с насечками. Не думаю, что она отмеряет кубические миллиметры с такой тщательностью.

– Ага. – Грэм поставил перед собой кофейную чашку. – А во-вторых, – он с осуждающим видом посмотрел на Джека, – оно не работает.

– А? Ты же только что сказал, что работает. Нет?

– Не в этом смысле. Оно работает нормально, – во всяком случае, он был готов признать, что «оно» действует, – только на все остальное это никак не повлияло. Я еще раз посмотрел «Боль…», один из этих фильмов, три раза на этой неделе. И еще один другой. Я покупаю все газеты с киноафишей.

– Ну я же тебе и не говорил, что, если ты подрочишь, ты перестанешь ходить в кино.

– А мне казалось, говорил.

– Нет, я только говорил, что это будет в лучшем случае утешением, если тебя… все это… напрягает. Я ничего не могу тебе предложить, что бы отучило тебя от походов в кино. Это же все у тебя в голове, правда?

– А ты ничего не можешь сделать с моей головой? – Мольба получилась довольно жалобной.

– Голова, – безапелляционно произнес Джек, – это голова. – Он откинулся на кресле и закурил. – Читал тут книгу Кёстлера. Ну, по крайней мере, начал. – Джек мог авторитетно говорить о книгах, которые он видел через плечо незнакомца в переполненном вагоне метро. – Он утверждает – по крайней мере, утверждает, что другие умники утверждают, – что мозг-то наш устроен совсем не так, как нам кажется. Мы все считаем, что это важная штука, мозг. Мы думаем, это наша суперважная часть, – что неудивительно, да, мы же именно поэтому не обезьяны и не иностранцы. Мол, там компьютерная технология, новейшее оборудование от Ай-би-эм. Так?

Грэм кивнул. Именно так он всегда и считал, если вообще когда-нибудь об этом задумывался.

– Нет. Вообще нет. Эти хреновы эксперты, по крайней мере некоторые из них, говорят, что отчасти это примерно так. Беда в том, что есть еще несколько слоев другого цвета или что там, не придирайся. Часть этих долбаных клеточек вкалывали как зайки все эти годы, работали над впрыском горючего, над застежками, над договорами с издателем и прочее в этом духе. Они нормальные, они вполне социально приемлемые. Но другая команда клеток, притом что они надрывались тысячи лет, пытаясь выбиться в люди, – трахались между собой на свой клеточный манер, подтягивались по утрам, ходили в спортзал, – они обнаружили, что это все не работает. Не работает, и все тут. У них не те гены, или что там у клеток. Они достигли вершины как смогли, и стало понятно, что, в общем-то, они довольно тупые. Ну, им это о’кей – в смысле, идти-то им все равно некуда. Они не ходят на танцы по субботам, правда? Они там только для того, чтобы все в нашей жизни расхерачить или не расхерачить, как сложится.

Джек сделал паузу. Такие паузы в историях ему нравились. Так он чувствовал, что он не просто писатель, но – как часто, но, с его точки зрения, все равно очень редко писали в рецензиях – прирожденный рассказчик. Один рецензент как-то написал: «У Лаптона можно верить и рассказчику, и рассказу». Он послал ему ящик шампанского.

– И в результате они нас таки расхерачивают. Потому что эти товарищи, этот второй эшелон – те, кто контролирует наши эмоции, заставляет нас убивать людей, трахать чужих жен, голосовать за тори, пинать собаку.

Грэм внимательно на него посмотрел:

– То есть это не наша вина?

– А! Этого, друг мой, я не говорил. К этому меня не склонить. Я готов тебе написать целый том об этом, но если хочешь, чтобы я об этом заговорил, – ну, для начала я за это слишком дорого беру по твоим меркам. Это университетский уровень, научный обмен.

– Так что?

– Так что?

– Так что – как по-твоему, это все правда?

– А. Ну, не знаю. Вряд ли. В смысле, я просто подумал, что это интересная гипотеза. Может, от нее тебе станет легче. Даст возможность подумать о своем черепе иначе: один слой Очкариков, два слоя Амбалов. Почему бы им не сработаться, спросишь ты, почему они не сядут за стол переговоров под предводительством какого-нибудь мозгового У Тана и не придут к согласию? Почему Амбалы постоянно расхерачивают все достижения Очкариков? А? Казалось бы, Амбалы должны понять, что это в их интересах – втянуть свои крошечные головки, не раскачивать лодку…

– А ты что думаешь? – с искренним интересом спросил Грэм.

– А! – Пока Джек гнул свою ооновскую линию, небольшой отсек его мозга работал и над этим. Какой вариант окажется лучше остальных? Что хочет услышать Грэм? – Ну, мой взвешенный ответ – наверное, нет; это мой взвешенный ответ.

Он встал, прошелся как бы в поисках сигареты, вернулся, крутанулся вокруг своей оси на одной ноге, пёрнул и пробормотал, «обнаружив» пачку на ручке кресла:

– Отвечает ветер буйный, он же Джек Лаптон.

Он просиял; это он вытащил еще из одного отдела своего мозга, совсем крошечного, вероятно занятого Амбалами, но для каламбуров полный контроль и не требовался.

– Мой взвешенный ответ состоит в том, что для немногих людей это может быть и так, – считается ведь, что у преступников есть дефектный ген; у них в мозгу что-то слегка коротит, и, глядишь, они опять вытаскивают полосатый свитер и мешок с надписью «КРАДЕНОЕ» из чулана под лестницей. Может быть, это так для всяких выродков. Но для большинства людей? Большинство людей не убивают других людей. У большинства людей Амбалы прижаты к ногтю, так я тебе скажу. Большинство людей держат в узде свои эмоции, так ведь? Это непросто, но это так. Ну, во всяком случае, контролируют в достаточной мере, да, а речь же об этом, мы же об этом говорим. И, не вдаваясь в неврологические объяснения, я бы сказал, что либо второй эшелон отлично знает, как ему рыбку съесть и все остальное, либо староста очень хорошо понимает, как с ними обращаться.

– Но при этом ты трахаешь, как ты выражаешься, чужих жен.

– Что? Это тут при чем?

– Ну, ты говорил, что это одна из тех вещей, которые недоразвитая часть мозга заставляет тебя делать. Так что она тебя одолела, получается.

– И надеюсь, что это ей будет удаваться и в дальнейшем. Это фигура речи, мальчик, фигура речи.

– Как секс с чужой женой может быть фигурой речи?

– Больше похоже, что я распустил язык? Не могу с тобой не согласиться.

В ту пятницу, когда Джек поехал домой в Гэмпшир, перспектива встречи с местностью и с женой радовала его не только из вежливости. Мелкие петухи в цветастой панике разбегались от колес его автомобиля; запах цветов табака в тягучем вечернем воздухе привел его в восторг; входная дверь, из которой всю зиму сквозило, теперь забавляла его своей живописной нескладностью. Джек не обманывал себя насчет сельских идиллий; он лишь обманывал себя насчет двухдневных сельских идиллий.

– Ты моя звездочка, – сказал он Сью, которая встретила его в кухне.

Видя ее после пятидневного перерыва, он предпочитал подыгрывать жизнерадостной, динамичной, ирландской стороне ее души и поздравлял себя, что осмелился жениться на женщине с характером. Он бегло, по-хозяйски пробежал глазами по ее ладной фигуре, резким смуглым чертам и остался доволен увиденным. Частично легкость возникала оттого, что на этот раз ему особенно не из-за чего было чувствовать себя виноватым, а удовлетворение – оттого, что была пятница. Он больше всего любил свою жену по пятницам.

Что до Сью, то и она в начале уик-энда казалась довольной. Когда они сели за пудинг с мясом и почками в столовой, а из соседней комнаты долетал запах горящих в печи бревен, она делилась с ним местными сплетнями, а он рассказывал ей лондонские новости.

– И вот еще что. Помнишь, я тебе говорил, что Грэм заходил несколько недель назад?

– Помню.

– Ну так вот, он вернулся. Собственно, оба Хендрика пришли, и Грэм, и Энн.

Джек обещал им ничего не рассказывать, но сомнений у него не возникло. В конце концов, он так славился своей ненадежностью, что никто в здравом уме не стал бы ожидать, что он сдержит обещание; за свою скрытность он ведь не получит никаких наград, правда? Кроме того, жены же вообще не считаются, так?

Сью бросила на него напряженный взгляд, когда он упомянул Энн, поэтому он поторопился продолжить:

– Похоже, Грэм все еще не может справиться с ее прошлым, и бедному Джеку приходится играть роль отца-исповедника.

– Ты небось в восторге.

– Не без этого. Хотя не могу сказать, что завидую священникам, которым приходится такое выслушивать постоянно.

– Ну, у них ведь есть книжка с нужными ответами, разве нет? Посмотри в старую черную книжку, и пусть прекратят немедленно, что бы они ни делали.

Джек хохотнул, наклонился через стол и смачно поцеловал жену в висок. Умна, подумал он. Расчувствовался, подумала она.

– Так какой совет ты в результате дал?

– Я, кажется, посоветовал Энн вытащить его в отпуск, а Грэму сказал много всего, но, похоже, из всех моих советов он выбрал только возобновление онанизма.

Она рассмеялась. Энн ей никогда особенно не нравилась, всегда казалась слишком броской, немного себе на уме; она совершала слишком мало ошибок, чтобы считаться человеком. Пирожок с ничем – так она однажды охарактеризовала ее Джеку, но в тот момент это можно было оправдать смягчающими обстоятельствами. А Грэм – ну, Грэм довольно милый, но немножко… слюнтяй, что ли. Надо же – парится из-за прошлого. У большинства людей в настоящем достаточно всякого, чтобы не смыкать глаз по ночам, если хочется именно такого.

– По-моему, уровня царя Соломона ты пока что не достиг.

Джек рассмеялся и стер соус с бороды.

– Забавно то, что сначала один пришел ко мне на консультацию и настаивал, чтобы я ничего не говорил другой, а потом на следующий день эта самая другая пришла ровно с тем же предварительным условием.

– Похоже на какой-то фарс из жизни правительства. Прекрати размахивать своим предварительным условием.

– И я помню, что, провожая Грэма второй раз, я подумал – за этим последовала ложь, но Джека переполняли вечерние пятничные чувства, – помню, что подумал, ну, у нас со Сью есть мелкие ссоры, бывают не лучшие дни, но ничего уж такого мы никогда бы не сделали.

Он наклонился и снова поцеловал ее в челку. Она немедленно выпрямилась и стала собирать тарелки со стола.

– Да уж наверное. Мы бы нашли какой-нибудь менее сложный способ друг друга обманывать, да?

Вот ведь красотка, думал Джек, с улыбкой глядя ей вслед. Он проследовал за ней на кухню и настоял, что помоет посуду, просто для разнообразия. Они рано легли, и Джек – опять-таки для разнообразия – заранее причесал в ванной свою бороду.

После секса он лежал на спине с широко раскрытыми глазами, а Сью сонно уткнулась ему в плечо. Он думал о Грэме – о том, как своим случайным замечанием, в сущности шуткой, он вернул ему привычку дрочить двадцать лет спустя. Двадцать лет! Джек ему завидовал. По крайней мере, завидовал опыту прекращения столь длительного поста.

На следующей неделе, днем, когда Энн была на работе, Грэм сидел у себя в кабинете и наклеивал адреса на толстые желтые конверты. Пластиковые пупырышки лопались, когда он прилаживал к конвертам ярлыки, оформленные при помощи факультетской пишущей машинки. Он еще раз проверил адреса актеров по экземпляру «Спотлайта» (большинство из них были адресами агентов, но он считал, что все дойдет), взял степлер и спустился на кухню.

Мясника его заказ удивил. Он решил, что либо у господина Хендрика настали трудные времена, либо он приобрел дорогого пса. Спрашивать он не стал. Его и так мутило оттого, что он часто продавал одни и те же отрубы несчастным пенсионерам и богатым собаковладельцам.

Грэм достал самую большую из имеющихся в доме разделочных досок. Сначала он взял кровяную колбасу и аккуратно опорожнил синюгу. Потом вывалил на доску мягкие, влажные мозги и начал запихивать их в черную оболочку. Сливочно-розовая субстанция просачивалась сквозь его пальцы, и он вспомнил, что сказал ему Джек. Но относится ли это и к животным тоже? Может быть, что-то из этого добра доисторическое, а что-то более тонко настроено в позднейшие времена? Он некоторое время смотрел себе на руки, но казалось, что по консистенции и структуре оно все одинаковое. Может быть, то, что посветлее, – это Очкарики, то, что потемнее, – Амбалы. Но не важно. Потом он мелко порубил раздутый, покрытый пупырышками коровий язык и вмешал его туда же. Выглядело это отвратительно, как блевота бога; пахло тоже не слишком приятно. Грэм вымыл руки и с улыбкой запихнул по четверти этой смеси в каждый из конвертов с пластиковой подложкой. Потом снова помыл руки, потом запечатал конверты степлером. Он посмотрел на часы: времени еще полно, на почту он, конечно, успеет.

И тут начались издевательские сны. Это были сны такие отчетливые и такие унизительные, что они играючи перешагивали барьер сознания.

Первый из них навалился на него в ночь после того, как он сходил в кинотеатр возле моста Ватерлоо, поглядеть, как жена изменяет ему с Быком Скелтоном. Низенький, средненький ковбойский герой из Штатов был однажды заслан в Лондон в результате вялой продюсерской интриги, чтобы сыграть аризонского копа-ковбоя, неожиданно откомандированного в Скотленд-Ярд. «Ковбой и кораллы» – это был комедийный триллер, вытащенный на свет божий ради программы под названием «Столкновение жанров»; он включал короткую сцену, в которой Энн, игравшая гардеробщицу модного казино, мило болтала со Скелтоном, который вращался в этом высшем, но испорченном обществе с невероятным природным достоинством.

– Я тут просто хочу расставить точки над «i», – доверительно начал Бык. – В таких делах лучше всего поговорить как мужчина с мужчиной.

Он развалился на лежанке у края собственного бассейна; Грэм, до нелепости белокожий, занял неудобное место у его ног на стульчике чистильщика обуви. У локтя ковбоя пенилась пина-колада; на заднем плане голая девичья задница вдруг вынырнула из глубин бассейна, подобно дельфину, подрыгалась и снова исчезла. Солнце отражалось от воды и светило Грэму в глаза. Бык был в затемненных очках, которые становились темнее или светлее в зависимости от яркости света; Грэм едва мог различить его глаза.

– Я тебя попросил зайти, – протянул ковбой, – просто чтоб ввести в курс дела, как сказал кинопродюсер, хватая старлетку за вымя, хе-хе. Просто чтоб ты знал, во что ввязались эта твоя дамочка и старина Бык. Знаешь, почему меня зовут Бык? Ну, небось догадался… Короче, «Ковбой» был жутким фильмом. Жутким. – Он высосал дюйм пина-колады через свою овальную, раскрашенную в карамельные полоски соломинку. – У нас был долбанутый режиссер, пара сценаристов-пидоров, по стычке в день с этим вашим союзом актеров, или как его там. Я, конечно, от всего держался в стороне. Я профессионал. Вот почему я по-прежнему работаю. И всегда буду. Правила просты, Грэ-хэм. Раз: всегда бери, что предлагает агент. Два: никогда не ссы на сценарий; проговори свои реплики в лучшем виде, даже если их написала парочка укуренных гомиков. Три: никогда не свинячь на площадке. И четыре: не подкатывайся к главной героине, пока не выяснишь в точности, когда съемки закончатся.

Он снял очки и на несколько секунд уставил взгляд на Грэма, потом надел их снова.

– Ну так вот, значит, правило номер четыре меня подвело к твоей супружнице. Там было полно всяких непоняток с профсоюзом, и, по правде говоря, мне вообще было начхать на эту толстуху, которую они назначили мне в партнерши, а мы просто понятия не имели, сколько нам еще сидеть на жопе ровно, пока не пройдет королева, со всем уважением говорю. Я и в лучшие времена самец серьезный, а когда времена не лучшие, ну, наверное, становлюсь еще чуть серьезнее. Мочи уже не было, хотелось глянуть на чьи-нибудь кораллы, понимаешь ли.

Грэм мрачно взглянул на ковбоя, оценивая слегка искривленный нос, почти багровый тон загара, клок волос в вырезе его расстегнутой на верхние пуговицы рубашки. Один-два волоска, кажется, начинали седеть, но от этого он казался Грэму лишь более опасным: к его явно гигантской мужественности хвастливо добавлялись зрелость и мудрость.

– Когда впервые увидал эту твою Энни, я понял, что в ней есть все для настоящего салюта. «Энни, – говорю ей, – разыграешь свою партию как надо, может быть, дам тебе подержать свой пистолет». Ха-ха. Всегда надо начинать с такой шуточки, чтобы они потом думали и думали, что дальше-то будет. Пусть поразмыслят об этом пару деньков, а потом раз – и упадут тебе в ладонь, как спелый персик. Вот такая у меня философия, что тут сказать.

Так вот, приятель. – Тон актера внезапно стал более деловым и отчужденным. – В общем, просто я ее мариновал пару дней как положено, ждал, пока херес, так сказать, вызреет в бочонке, и тут она подходит прямо ко мне и говорит: «А не найти ли нам кобуру для твоего пистолета, ковбой?» Так вот тут какие цыпочки, Бык, говорю я себе.

Знавал я заводных девчонок в старые времена, приятель, знавал, но эта вот маленькая Энни… В отеле она меня уже в лифте начала атаковать по всем фронтам. А потом и вообще. Царапалась, кусалась, пришлось ее даже немножко сдержать. Мало ли, студии могла понадобиться сцена в ванной или что там, так что приходилось следить, чтобы она коготками мне по спине особо не елозила. В общем, схватил я ее, слегка прижал, но от этого она только сильнее разыгралась, что, пожалуй, сразу было понятно, так что я вытащил свой кожаный ремень из штанов и связал ей запястья от греха подальше.

После этого каждый раз, когда доходило до дела, она просила, чтобы я ей руки связал. Ну как-то так она сильнее заводилась. Хотя вроде куда уж сильнее. Она из таких была, приятель, ураган пятой категории – это, считай, легкий ветерок для таких, как она.

А вот что она особенно любила – после того, как я ее связывал, ты учти, – это чтобы я пожевал ей задницу. Делаешь это ей, дружище? Она тебе такое позволяет, дружище? Я туда вон сползал и давай жевать; прямо настоящий обед из трех блюд и компот на сладкое. А потом я спускался еще чуть пониже, и она давай извиваться, и, знаешь, такой ток у нее прямо по всему телу. Потом еще пожую, потом ее раз – переверну. И еще и языком поворочаю туда-сюда, а потом, когда она вся заведется, я раз – и язык внутрь засуну, и вот в этот момент она просто взрывалась. Без осечек. Раз – как мышеловка. Она говорила, вот теперь понимаю, что значит ковбой.

Она тебе такое позволяла? – Интонация стала более издевательской. – В смысле, я понимаю, ты задницы-то целуешь направо и налево, но ты когда-нибудь по-настоящему пробовал, дружище? Или наша маленькая Энни такое позволяет только другим мужикам? Ты ведь не знаешь, правда? В этом-то и беда с вами, пидоры несчастные. Вы прямо все такие хотите понимать телок. Никогда еще не видел телку, которая хотела бы, чтобы ее поняли – поняли, а не отодрали, это уж точно. В общем, давай понимай телочек, а я как драл, так и буду драть.

В бассейне за спиной ковбоя над поверхностью воды просияла еще одна задница. На этот раз она колыхалась там несколько секунд, и на глазах Грэма ягодицы влажно разошлись. Со своего сиденья чистильщика Грэм увидел, как Бык высунул кончик языка и провел им по губам. Грэм бросился на него, но ковбой, чуть крутанув бедрами, увернулся, и, пока Грэм пролетал мимо, кожаный сапог ударил его в бедро и зашвырнул в бассейн. Хотя обычно он плавал неплохо, вода оказалась такой вязкой, что получалось как будто в замедленной съемке. Через несколько минут он все-таки схватился за борт бассейна обеими руками. Пока он собирался вылезти, его лицо накрыла тень и на пальцы его правой руки жестко наступила подошва сапога.

– Эй, приятель, – огрызнулся сверху Бык, – ты все зависаешь на моей вечеринке? Я думал, тебя уж несколько дней как вышвырнули. Если я говорю «отвали», это значит отвали. – И с этими словами он схватил свой стакан пина-колады и выплеснул белую пену Грэму в лицо.

Грэм проснулся в темноте. Кончики пальцев правой руки были зажаты между матрасом и основанием кровати. Подушка была испачкана слюной, лицо тоже было мокрое. Пижама туго обернулась вокруг его ног, и, к собственному удивлению, он обнаружил, что у него эрекция.

Конечно, все это не могло быть правдой. Уж точно не с этим пузатым псевдоковбоем. Но как знать, кем увлекалась твоя жена до тебя? Женщины ведь часто поддаются таким странным соображениям: жалость, вежливость, одиночество, желание отомстить кому-нибудь третьему и, да, черт возьми, простое сексуальное удовольствие. Грэму иногда хотелось попробовать, каково это – поддаваться разным побуждениям.

На следующий день, когда его мозг формально занимался Бонаром Лоу, Карсоном и Ольстерскими добровольцами, Бык продолжал царить в его мыслях. Сновидения не могут быть правдой, так ведь? Потому они и сновидения. Считается, что бывают предсказующие сны – мудрецу снится потоп, и он перемещает свое племя повыше над уровнем моря; и разве в его собственной цивилизации не бывает снов перед рабочими интервью – снов, которые предупреждают о возможных ошибках? Так почему бы не существовать постсказующим снам? Вообще-то, это даже более вероятная гипотеза. Он с легкостью мог что-то воспринять от Энн на подсознательном уровне, а потом мозг решил тактично сообщить ему эти новости во сне. Почему бы и нет.

Разумеется, Бык в его сне очень сильно отличался от героя «Ковбоя и кораллов». Во сне это был опасный, грубый тип; в фильме – один из джентльменов бескрайних прерий. Ни один из этих образов, с надеждой думал Грэм, не должен был сильно привлекать Энн; но ведь оба образа фальшивые – один на экране, другой в его голове. Каков был настоящий Бык Скелтон (для начала – как его на самом деле звали)? Может быть, этот Бык нашел к Энн подход.

Уткнувшись в тупик, мозг Грэма почти без всяких побуждений обратился к мечтам о мести. Сперва он утопил ковбоя в бассейне пина-колады: последние пузырьки из заполненных легких Скелтона остались незамеченными среди бурной пены на поверхности. Затем он кого-то подкупил, чтобы подложить гремучую змею под копыта лошади, когда ковбой огибал огромный кактус; жеребец встал на дыбы, и Бык свалился на землю, а когда он инстинктивно ухватился за кактус, две гигантские колючки, прочные, как сталь, вонзились в кожаные чапсы и прокололи его яйца, как сосиски для коктейля.

Последний вариант отмщения был, впрочем, лучше других. Больше всего Грэм ненавидел, как Бык обращается со своими темными очками. Ему не нравилось, когда люди носили их просто как аксессуар, но и по отношению к самим очкам он тоже испытывал холодную ненависть. Он не любил, когда неодушевленные вещи начинали жить собственной жизнью, пытаясь организоваться в некую четвертую силу после людей, животных и растений; он усматривал в этом нелепость и даже угрозу.

Однажды он читал колонку для водителей, где их предупреждали не носить такие очки, если дорога пролегает через туннели: перемена в освещении слишком внезапна, очкам нужно несколько секунд, чтобы перенастроиться. Грэм практически не сомневался, что Бык не следит за прессой для водителей, и, направляясь на север из Лос-Анджелеса по прибрежной трассе, к этой опасности будет не готов. К ночи доедем до Фриско, обещал он этой шлюшке сучке девке, которая развалилась на переднем сиденье его «кадиллака». Радио было настроено на его любимую кантри-волну; на заднем сиденье валялась пластиковая упаковка с банками пива «Курс-лайт».

К северу от Биг-Сура они въехали в туннель, проходящий под скалой. Бык притормозил на пару секунд, потом его очки приспособились к темноте, и он снова набрал скорость. Они выехали из туннеля в яркий солнечный свет на скорости шестьдесят миль в час. Грэм надеялся, что Бык еще успеет пробормотать свое типичное «Что это тут еще за чертовщина?», но, в сущности, это было не очень важно. В десяти ярдах от выезда из туннеля «кадиллак» врезался в опущенный ковш тридцатидвухтонного бульдозера. В кресле бульдозериста, в замасленной джинсовой куртке и ярко-желтой каске, сидел сам Грэм. Над верхом ковша полыхнуло пламя, а затем последовало тело ковбоя, пролетевшее высоко над кабиной. Грэм огляделся, сдал назад и медленно переехал безжизненное тело, ломая кости и раскатывая плоть в тонкий слой теста. Потом он снова подался вперед, сдвинул обломки «кадиллака» с дороги и услышал, как машина покатилась вниз к Тихому океану. Затем, оглянувшись через плечо на алого пряничного человечка на трассе, он с лязгом двинулся обратно в туннель.

– Можно я у тебя еще кое о ком спрошу? – поинтересовался Грэм на следующий вечер, когда они уже лежали в постели.

– Конечно. – Энн подобралась; она надеялась, что на этот раз будет лучше, чем в прошлый. И в позапрошлый.

– Бык Скелтон.

– Бык Скелтон? Господи, где ты его увидел-то? Я вообще не помню, что снималась с ним.

– «Ковбой и кораллы». Довольно жуткий фильм, надо сказать. Ты играла девушку в раздевалке, которая берет у героя шляпу и говорит: «Ух ты, у нас тут обычно таких огромных не бывает».

– Я такое сказала?

Энн испытывала интерес наряду с облегчением. Кроме того, от безумного обвинения ей было слегка не по себе. Если он думает, что я могла трахаться со Скелтоном, кого еще ему придет в голову заподозрить? Энн решила на этот раз не торопиться с разуверениями.

– Боюсь, что да, – ответил Грэм. – И придала каждому слову его полный вес.

– А он что ответил?

– Не помню. Какую-то ерунду про то, что в Аризоне от красного мяса у всех все вырастает. Что-то изысканное в этом духе.

– А я что на это сказала?

– Ничего. У тебя была только одна реплика. Дальше ты просто мечтательно глядела.

– Да, я помню, так приходилось делать часто. Взгляд девы, потертой теплой перчаткой. – Она почувствовала, что Грэм сжался, услышав эту фразу. – Я делала вот что: вспоминала, когда последний раз прилично обедала. От этого глаза подергивались похотливой поволокой.

– И что?

Тело рядом с ней снова закаменело.

– И что?

– Ты с ним спала?

– С Быком Скелтоном? Грэм, у Габби Хейса и то было бы больше шансов.

Грэм повернулся к ней и прижал ее лицо к своей руке; ладонь протянулась и опустилась ей на живот.

– Хотя однажды я дала ему себя поцеловать.

Его предположение было таким смехотворным, что, по ее понятиям, он заслуживал в ответ полную прямоту. Рука Грэма на ее животе замерла. Она знала, что он по-прежнему ждет.

– В щечку. Он всех целовал на прощание – ну, в смысле, всех девушек. Кто позволял – тех в губы; кто нет – тех в щечку.

Грэм что-то пробурчал в темноте, затем победительно и удовлетворенно усмехнулся. Примерно три минуты спустя он начал заниматься с Энн любовью. Он был внимателен и ласков, но она думала о другом. Если бы я тогда трахнулась со Скелтоном, размышляла она, Грэм бы сейчас не занимался любовью со мной. Какими странными способами прошлое протягивается в настоящее и хватается за него. Что, если бы много лет назад, когда она снималась в «Ковбое и кораллах», кто-нибудь сказал: «Дай этому ковбою с тобой развлечься, и через сколько-то лет тебе и мужчине, которого ты сейчас вообще не знаешь, будет обеспечена одна-две отвратительные ночи»? Что, если бы кто-нибудь это сказал? С большой вероятностью она бы ответила: «К черту будущее». К ЧЕРТУ БУДУЩЕЕ. Пусть идет нафиг; оно и так доставит кучу неприятностей, когда наступит; не надо морочить голову заранее. А потом, чтобы утвердиться в этом убеждении, она, возможно, недолго думая, улыбнулась бы ковбою, несмотря на его лишний вес и дурацкий вид.

Грэм возбуждался сильнее, раздвигая ее ноги в стороны и просовывая ладонь ей под лопатки. Он напрягся, даже когда она упомянула прощальный поцелуй в щечку. Если бы Скелтон много лет назад поцеловал ее в губы, хватило бы этого, чтобы Грэм сегодня ночью не стал ее трахать? Такое уравнение казалось причудливым. Почему вокруг столько таких неугадываемых связей? И если бы их удалось все угадать заранее – жизнь перестала бы выкидывать неприятные фортели или нашла бы еще какой-нибудь способ?

Грэм не торопил свой оргазм, деликатно давая ей возможность кончить, если она хочет. У нее такого желания сейчас не было, так что она отреагировала на это, ритмично притягивая к себе его ягодицы. Когда он кончил, она, как обычно, испытала сочувствие и отраженное возбуждение, но на некотором расстоянии.

В ту же ночь Грэму приснился сон про автомойку.

В сне про автомойку действовал Ларри Питтер, с которым Энн совершила прелюбодеяние на съемках «Переполоха», фильма про бандитов, просмотренного Грэмом дважды за последние несколько месяцев – один раз в «ABC» возле Тернпайк-лейн, другой раз в Ромфорде. Энн играла там «Третью девушку из банды» и появлялась в нескольких дурацких заявочных сценах, где бандиты расхаживали и красовались перед своим несвежим гаремом. Ларри Питтер играл сержанта-детектива, которому не удалось замордовать достаточное количество подозреваемых, чтобы добраться до правды, но Третью девушку из банды он все-таки в постели заставляет настучать на своих товарищей.

Питтер сидел за столом с сигаретой; на нем по-прежнему был грязный кремовый плащ «Берберри» из фильма.

– Ну-ка, ну-ка, – начал он с насмешливым любопытством, – ты смотри, какую добычу нам кошка притащила. Эй, мужики! – крикнул он, глядя через плечо Грэму, который сидел на стуле подозреваемого. – Мужики, идите скорее сюда!

Дверь открылась, вошли трое. Каждый из них по-своему показался Грэму нечистоплотным и зловещим. Один был молодой и высокий, со спутанными жирными волосами и прыщавым лицом; другой толстый и угрюмый, в замасленной спецовке; третий худой, невыразительный, с двухдневной щетиной; он выглядел как фоторобот. Самое место им было в тюремной камере, но Питтер их радостно приветствовал.

– Смотрите, мужики, что мы видим, – сам Господин автомойка.

Мужики похихикали и тесной толпой встали вокруг Питтера по другую сторону стола.

– Наверное, мне стоит кое-что объяснить, – сказал детектив. – Нет ведь смысла в том, чтобы ходить вокруг да около, да, милостивый государь? – (Грэм предпочел бы, чтобы они походили вокруг да около.) – Дело вот в чем, Грэм, – тебя ведь можно звать Грэмом, да? – дело в том, что ты небось немножко слыхал про меня от своей женушки. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Грэм промолчал.

– Она же рассказала тебе про наше развлечение. Про маленькую внеклассную работу. Это очень похвально, когда между мужем и женой нет никаких секретов. Я так всегда говорил. Не сомневаюсь, что вашему браку почти все друзья завидуют, Грэм.

Питтер неискренне улыбнулся со сжатыми зубами. Грэм не отвечал.

– Конечно, бывает и избыточная искренность, правда? В смысле – что важнее, Грэм, добросердечное отношение мужа или сказать все в точности как было? Хитрое дело, правда?.. В общем, я уверен, что Энн тогда все сделала правильно. Рассказала про меня, не рассказала, почему мы ее звали «Девушка-автомойка». – (Три злодея за его спиной ухмыльнулись.) – В общем, ты меня прерви, если я тебе наскучил, Грэм, но видишь, какое дело, ей же не просто я нравился. Ей нравились мы все. Мы все вместе. Чтобы мы делали разное. Не буду вдаваться в подробности, я понимаю, что это дело мучительное; ты просто представь, и все. Но в первый раз, когда она нас надоумила все это делать с ней одновременно, мы просто клубились над ней, лизали ее, все такое, и она сказала, что это как в автомойке. Поэтому мы ее прозвали «Девушка-автомойка». И мы хихикали – а что произойдет, когда она встретит своего суженого? Только звали его мы «Господин автомойка». Ну, она нам вполне ясно дала понять, что чем больше, тем лучше, для нее по крайней мере. И как будущий супруг с таким справится – мы понятия не имели. Ну разве что, конечно, ты совсем не таков, как кажется на первый взгляд.

Питтер оскалился.

– Короче, – продолжил он, перейдя на уютную дядюшкину интонацию, – женщины меняются. Верно ведь? Может, ей опять понравится кто-нибудь один. Тогда не надо будет чувствовать в себе этот недостаток, свою ущербность. Правда? Не надо будет думать, что, как бы хорош ты ни был, она всегда будет мечтать о дополнительных кадрах. Кто ж знает, может, так и получится, всякое бывает. В общем, что я хочу сказать-то, Господин автомойка… мы с парнями желаем тебе всяческой удачи. Правда-правда. Нам-то кажется, ты вытащил довольно-таки коротенькую соломинку, так что мы надеемся, ты свои карты хорошо разыграешь.

Потом все четверо склонились над столом и протянули поверх него свои руки в сторону Грэма. Он не хотел пожимать ладони, которые когда-то гладили распластанное тело его жены, но обнаружил, что отступить не может. Казалось, что мужчины полны сочувствия; один ему даже подмигнул.

Что, если это правда? Грэм проснулся в состоянии тихой судорожной паники. Что, если это правда? Не может быть. Он слишком хорошо знает Энн. Они даже – робко – обсуждали друг с другом свои сексуальные фантазии, и такого она не упоминала. Но с другой стороны, если она так делала, так это уже и не фантазия, правда? Нет, не может быть. Но вдруг в этом есть крупица правды? Уверен ли он, что удовлетворяет ее? Нет. Да. Нет. Да. Не знаю. Ну вот как насчет вчерашней ночи – все только для тебя, правда? Да, но ведь нет такого правила, что вы оба должны кончать каждый раз, так? Так, конечно, но ведь она не то чтобы задыхалась от восторга, когда ты ее ласкал, а? Нет, но и это нормально. Это может быть нормально, вы могли все обсудить и договориться – нормально, но ведь секс не так работает, правда? Там царит несказанное; там правят безумие и неожиданность; там чеки, выписанные ради наслаждения, обналичиваются в банке отчаяния.

Грэм медленно уговорил себя снова заснуть.

Но когда он проснулся, Ларри Питтер, как можно было догадаться, никуда не делся. Он держался в каком-то дальнем закоулке сознания Грэма, почти невидимой фигурой, приткнувшейся к фонарному столбу; он никуда не торопился, потихоньку курил, но был готов выскочить и подставить Грэму подножку, когда ему захочется.

Грэм решил в то утро поехать на работу на машине; у него была всего одна пара, машину можно было оставить на платной парковке. Когда он отъезжал, на лобовое стекло упали первые капли дождя. Он включил дворники, потом омыватели, потом радио. Зазвучало что-то энергичное и беззаботное, возможно струнная соната Россини. Он почувствовал всплеск благодарности, восторг бибисишного историка перед современной эпохой. Легкое передвижение по свету, защита от погоды, культура кнопок: Грэм внезапно почувствовал себя так, словно все эти блага только что появились, словно еще вчера он собирал ягоды на Бокс-Хилле и бежал в укрытие при малейшем блеянии ближайшего козла.

Он проехал мимо автомастерской на противоположной стороне дороги:

и день пропал, уничтожился. Ларри Питтер выскочил из своего закоулка и с хитрой улыбкой открыл крышку канализационного люка; Грэм, задрав голову, радостно свистя, подставляя лицо солнечному свету, провалился прямо в разверстую дыру.

Россини не умолкал, но Грэм думал только о том, как Энн лежит на спине и подгоняет четверых мужиков. Они располагались рядом друг с другом, каждый под прямым углом к ее телу, как четыре газонокосилки, и каждый лизал свой участок. Грэм дернул головой, чтобы прогнать этот образ и сосредоточиться на дороге, но картинка, хотя помятая и уменьшенная, издевательски продолжала маячить на краю его зрения, где-то в зеркале заднего вида.

Он обнаружил, что ищет по дороге автомастерские. Проезжая каждую, он инстинктивно направлял взгляд на череду надписей в поисках АВТОМОЙКИ. В основном этой надписи не было, и тогда Грэм чувствовал воодушевление, как будто все его подозрения в измене оказались ложными. Потом он проезжал восьмую или девятую мастерскую с издевательски информативным указателем, и картинка в зеркале заднего вида становилась четче. Теперь он видел, как его жена побуждает четверых мужчин использовать ее по-всякому. Трое пошли очевидными путями; четвертый присел в углу зеркала, как недовольный сатир, и стал обрабатывать свой член. Грэм заставил себя сосредоточиться на дороге. Дождь ослаб, и дворники при каждом движении теперь размазывали по стеклу собственную накопившуюся грязь. Грэм машинально нажал на рукоятку омывателя лобового стекла. Поток пузырящейся полупрозрачной жидкости ударил в окно перед его лицом. Сам виноват. В зеркале кончал сатир.

Грэм провел двадцать минут своего первого занятия, разглядывая студентов мужского пола и гадая, хотел бы кто-нибудь из них сниматься в кино и совершать прелюбодеяние с его женой или нет. Потом даже ему пришло в голову, что это комично, и он вернулся к своему умеренно ревизионистскому описанию деятельности Бальфура. Через пару часов он покинул здание, подошел к своей машине и посмотрел на водоподводящие патрубки на капоте, словно они и были инструментами прелюбодеяния. Его начала охватывать нервическая печаль. Он купил вечерний номер «Ивнинг стэндард» и просмотрел, какие фильмы идут в кино. Может быть, ему стоит посмотреть что-нибудь, где не играет его жена. Новый фильм Янчо, где не играет его жена? Новый межгалактический эпос, где не играет его жена? Новый британский роуд-муви про попытки поймать машину до Рексема, где уж точно не играет его жена?

В кино не шел ни один из фильмов с его женой. Ни один. Грэм почувствовал себя так, будто направление социальных услуг, которым он придавал особую важность, внезапно прекратило существование. Они вообще понимают, к чему приведет такая экономия? Сегодня он не может отправиться ни в один кинотеатр Лондона или ближайших окрестностей и посмотреть фильм, в котором его жена совершает прелюбодеяние; фильм, в котором его жена, оставаясь невинной на экране, совершает прелюбодеяние за сценой с одним из актеров, он тоже посмотреть не может. Он заметил, что эти две категории начинают спутываться в его сознании.

Оставалось еще две категории фильмов, которые он даже в этих условиях мог посмотреть: другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершала прелюбодеяние на экране (но не за сценой); другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершала прелюбодеяние за сценой (но не на экране). Он еще раз изучил «Ивнинг стэндард». Сегодня его выбор сводился к двум вариантам: Рик Фейтмен в «Садизме», Масвелл-Хилл (на экране, но не за сценой); или Ларри Питтер в римейке «Спящего тигра». Грэм внезапно осознал, что не может вспомнить, совершала Энн прелюбодеяние с Питтером или нет. На экране – да, безусловно, именно поэтому он, разбухая от ревности, метался в последние несколько дней по Тернпайк-лейн и Ромфорду. Но за сценой? Он понимал, что спрашивал ее об этом несколько месяцев назад, но обнаружил, что вообще не может вспомнить, что она ответила. Это показалось ему очень странным.

Может быть, «Спящий тигр» ему поможет. Он доехал до Свисс-Коттеджа в состоянии недремлющего любопытства. В римейке Питтер играл психиатра, который приводит домой зеленоволосую панкующую девушку и устраивает ее гувернанткой; девушка соблазняет его жену, пытается изнасиловать его десятилетнего сына, бритвой перерезает глотки его котам, а потом неожиданно возвращается домой к маме. Жена переживает нервный срыв, муж обнаруживает, что он гомосексуален. Некоторая истина достигается опытом глубокого страдания. Молодой английский режиссер продемонстрировал свое почтение к ранней работе Лоузи, снятой под псевдонимом, в нескольких ласкающих проездах камеры по перилам и лестницам. Питтер в какой-то момент попытался заигрывать с объектом своего исследования и, к вящему удовольствию Грэма, тут же получил ногой по яйцам.

Грэм вышел из кинотеатра таким же возбужденным, как и входил. Он понял, что не знает, совершала Энн прелюбодеяние с Питтером или нет, и это незнание удивительно воодушевляло. По дороге домой ему в голову пришла пара способов убийства Питтера, но он отогнал их как пустые фантазии. Он напал на след чего-то гораздо более важного, более настоящего.

Дома он аккуратно потыкал ножом стейки и запихнул в надрезы дольки чеснока. Он накрыл на стол, в последний момент добавив подсвечники. Вытащил полузабытое ведерко для льда и наполнил его льдом, чтобы Энн могла выпить джина с тоником. Он насвистывал, когда она открывала дверь. Она вошла в столовую, и он недвусмысленно поцеловал ее в губы и протянул ей бокал, а вслед за ним – пиалу с очищенными фисташками. В таком настроении он не был уже несколько недель.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего особенного.

Но он произнес это с видом слегка скрытным. Может быть, что-нибудь случилось на работе; может быть, Элис добилась каких-то успехов в школе; может быть, ему просто непонятным образом лучше. На протяжении всего ужина он пребывал в отличном настроении. Потом за чашкой кофе наконец сказал:

– То, что произошло сегодня, раньше не происходило. – Вид у него был такой, как будто он медленно разворачивает подарок, предназначенный для Энн. – Ни разу. Было очень поучительно. – Он улыбнулся ей с удивленной нежностью. – Я забыл, спала ты с Ларри Питтером или нет. – Он посмотрел на нее в ожидании похвалы.

– И что? – Энн почувствовала, что ее живот начало сводить от напряженного ожидания.

– И что… Что ж, этого раньше не происходило. Всех… прочих я всегда помнил. Всех, с кем ты… трахалась. – Он сознательно использовал это слово. – За сценой это было или на экране. Даже когда не было ни того ни другого, как со Скелтоном. В любую минуту любого дня, останови меня кто-нибудь и спроси: «Предъяви-ка мне список всех мужчин, с которыми трахалась твоя жена», я бы мог это сделать. Правда мог. А потом сказал бы: «А есть еще и другие категории». Их я тоже всех помнил, всех. Я однажды поймал себя на том, что автоматически повышаю оценку студенту по фамилии Керриган – потому что Джим Керриган никогда же к тебе не приставал в фильме «Развалюха»?

Энн выдавила из себя улыбку; она по-прежнему ждала, что будет дальше.

– Может быть, это значит, что я стал потихоньку забывать.

– Ну, наверное.

Но кажется, что Грэма охватило возбуждение, а не облегчение, подумала она.

– Ну так вперед.

– Что – вперед?

– Проверь меня.

– Проверить?

– Да. Посмотри, что я помню. «Я трахалась с таким-то», что-нибудь в этом роде. «Кто играл второго персонажа-мужчину в том фильме, где я трахалась с ним в жизни, но не на экране?» Давай, отличная же игра.

– Ты пьяный, что ли? – Может быть, он выпил под дороге домой.

– Нет. Нисколько. – Во всяком случае, пьяным он не выглядел: он был оживлен, радостен, счастлив.

– Ну, тогда мне нечего сказать, кроме того, что это самая мерзкая идея, которая вообще могла прийти в голову.

– Да ладно. Боевой дух где? Homo ludens[112] и все такое.

– Ты серьезно, да?

– Я серьезно отношусь к играм, это да.

Энн тихо сказала:

– По-моему, ты сошел с ума.

Грэма это нисколько не озадачило.

– Я не сошел с ума. Мне просто это все кажется очень интересным. Я так удивился сегодня, когда не смог это вспомнить, что пошел смотреть «Спящего тигра».

– Это что?

– В каком смысле? Это предпоследний фильм с Ларри Питтером.

– Почему меня должны интересовать фильмы с Ларри Питтером?

– Потому что он тебя не трахал – или, напротив, трахал; в «Переполохе» в кадре точно, а за кадром – ну вот об этом и речь.

– Ты пошел смотреть какой-то фильм с Питтером? – Энн была изумлена, потрясена. – Зачем?

– «Спящий тигр». Проверить, подстегнет ли это мою память.

– Ага. Где-то рядом шел, что ли?

– Свисс-Коттедж.

– Господи, Грэм, это же у черта на рогах. Ради какого-то говенного фильма с Питтером. Ты сошел с ума.

Грэма это нисколько не поколебало. Он посмотрел на жену с недвусмысленной нежностью:

– Погоди, погоди. Суть-то в чем – я просидел на «Спящем тигре» всю дорогу и в конце все равно ничего не мог вспомнить. Я вглядывался в лицо Ларри Питтера каждый раз, когда оно появлялось на экране, и просто не мог вспомнить, хотел я его убить или нет. Это очень странно.

– Ну, если тебе от этого легче, то это уже кое-что.

Грэм помолчал, потом медленно произнес:

– Не знаю, как насчет «легче». – (Энн все меньше понимала, что происходит.) – Нет, я бы не сказал «легче». Я бы сказал – иначе. Это новый поворот, понимаешь? И я думаю: если мой мозг решил одного из них забыть, почему он выбрал Ларри Питтера? Что такое есть у Питтера – или чего у него нет, – что отличает его от остальных?

– Грэм, мне кажется, это тревожный симптом. Раньше я всегда могла тебя понять, а теперь не могу. Ты раньше расстраивался, когда мы говорили о моих прежних бойфрендах. Это и меня всегда расстраивало. А теперь… теперь это тебя как-то возбуждает, что ли.

– Только вот эта ситуация с Питтером. Впечатление такое, как будто я ничего изначально и не знал. Правда, как будто я вот сейчас впервые узнаю, трахалась ты с Ларри Питтером или нет.

– Ты это серьезно, да? Елки, ты это прямо серьезно?

Грэм протянул руку через обеденный стол и нежно взял Энн за запястье.

– Трахалась? – тихо спросил он, как будто более громкий вопрос спугнет ответ. – Трахалась?

Энн отвела руку от его пальцев. Ей никогда не приходило в голову, что Грэм может пробудить в ней ту презрительную жалость, которую она сейчас испытывала.

– Ты же не думаешь, что я тебе скажу, а? Прямо сейчас? – ответила она так же тихо.

– Почему нет? Мне нужно это знать. Я должен это знать. – Его глаза лихорадочно блестели.

– Нет, Грэм.

– Ну, солнышко, брось. Ты же мне уже говорила. Скажи еще раз.

– Нет.

– Ты мне уже говорила. – Тихий голос, взволнованный взгляд, рука снова на ее запястье, только на этот раз пальцы сжались сильнее.

– Грэм, я тебе уже говорила, и ты забыл, так что вряд ли так уж сильно обеспокоен тем, было это или не было.

– Мне нужно знать.

– Нет.

– Мне нужно знать.

Энн в последний раз попыталась обратиться к разуму, сдержать собственный гнев.

– Слушай, это или было, или не было. Если не было, то не важно; если было и ты забыл, это все равно как если бы этого изначально не было, правда? Если ты не помнишь, это не важно, так что давай сочтем, что этого не было.

Грэм просто повторил еще настойчивее:

– Мне нужно знать.

Энн безуспешно попыталась вынуть руку из захвата, потом глубоко вздохнула:

– Конечно было. Мне очень понравилось. Он отлично трахался. Я попросила его, чтобы он в задницу меня тоже отодрал.

Пальцы тут же разжались. Глаза Грэма помутнели. Он уставился на поверхность стола.

За весь вечер они больше не сказали друг другу ни слова – сидели в разных комнатах и спать пошли, не обратившись друг к другу. Когда Энн выходила из ванной – в кои-то веки она заперла дверь на защелку, – Грэм ждал у двери. Он отодвинулся больше, чем нужно, давая ей пройти.

В постели они лежали спиной друг к другу, и между ними оставалось пространство в целый ярд. В темноте Грэм тихо заплакал. Через несколько минут заплакала и Энн. Потом она сказала:

– Это неправда.

Грэм на мгновение перестал плакать, и она повторила:

– Это неправда.

Потом они снова оба заплакали, по-прежнему свернувшись на разных краях кровати.

Италия отпадала сразу: следы любовников пересекали ее вдоль и поперек, как караванные тропы в пустыне, где никогда не дует ветер. Германия и Испания, в общем, тоже более или менее отпадали. Оставались некоторые страны – Португалия, Бельгия, вся Скандинавия, – которые были совершенно безопасны, отчасти, конечно, потому, что Энн туда никогда и не стремилась. Так что эта «безопасность» оказывалась по-своему опасной: рисковать Грэм не хотел, но мысль о том, что отсутствие Бенни, Криса, Лаймана и кого там еще заставит его проторчать две недели в Хельсинки, тоже не радовала. Он представлял себя в одной из этих непримечательных стран – вот он стоит в осенней куртке со стаканом зубровки в руке и завистливо размышляет о беспечных загорелых говнюках, которые вытеснили его сюда, а сейчас фланируют по Виа Венето и издеваются над самим его существованием.

Франция была опасна наполовину. Париж отпадал; отпадала Луара; юг тоже отпадал. Ну, не весь юг – только те модные местечки, где изгибы утесов сменились изгибами приморской застройки, Ницца и Канн, где Энн, надо думать, вела себя так, как… как вела бы себя любая девушка. Но конечно, оставался «настоящий» юг, где ни один из них не был и где не бывали модные жеребцы, которые вечно названивают в Лондон, проверить, как поживает их инвестиционный портфель. Настоящий юг – вот он безопасен.

Они приземлились в Тулузе, взяли машину и без особых причин, кроме того, что в эту сторону вел один из указанных выездов из города, отправились вдоль Южного канала на юго-восток в направлении Каркасона. Когда они наполовину обошли крепостную стену, какое-то замечание Энн заставило Грэма признаться ей, что все вокруг – реставрация работы Виолле-ле-Дюка; но это не испортило ей удовольствия. Она решила радоваться отпуску, насколько хватит сил. Грэму Каркасон ужасно не нравился – безусловно, в этом сказывалась принципиальность историка, как он полушутя объяснил Энн, – но значения это не имело. В первый день поездки он дергался, постоянно представляя, как Бенни, Крис, Лайман и остальные покровительственно восхищаются его словами; но теперь они, кажется, остались позади.

В Нарбоне дорога раздваивалась; они повернули на север и, миновав Безье, въехали в Эро. На четвертое утро они осторожно катили по аллее пухлых платанов, у каждого из которых посредине ствола была проведена тускнеющая белая полоса; Грэм притормозил, объезжая переполненную телегу с сеном, и, когда кучер, очевидно не просыпаясь, слегка склонил к ним голову и летаргически потянул за вожжи, он вдруг понял, что внутри чувствует себя почти так же хорошо, как в самом начале. В тот вечер он лежал, прикрытый простыней, в гостиничной кровати и рассматривал облупившуюся побелку на потолке; она напомнила ему об облупившейся полосе инсектицида вокруг платановых стволов, и он снова улыбнулся. Здесь они не могут до него добраться; здесь никто из них не был, так что они не разберутся, где искать; а даже если и найдут, сейчас, сегодня у него хватит сил их отогнать.

– Ты чему улыбаешься?

Энн, голая, с постиранными трусиками в руке, стояла у окна, раздумывая, повесить ли их на заоконные чугунные перила, и в конце концов отказалась от этой мысли: завтра воскресенье, а кто же знает, что люди могут счесть богохульством.

– Просто улыбаюсь. – Он снял очки и положил их на тумбочку.

Она повесила трусики на громоздкую морду батареи и подошла к постели. Без очков Грэм всегда выглядел совсем беззащитным. Она отметила вмятины на его носу, потом седеющие клоками волосы, потом белизну кожи. Одной из первых его фраз, от которых она рассмеялась, было признание: «Боюсь, у меня тело кабинетного ученого». Она вспомнила об этом, залезая под простыню.

– Просто улыбаешься?

Грэм уже решил, что на протяжении скольких-то будущих дней станет избегать любых отсылок к тому, вытеснение чего из памяти отчасти и стало причиной их поездки. Так что вместо этого он сказал ей о том, что заставило его улыбнуться прошлой ночью:

– Я думал про одну занятную вещь.

– Мхм? – Она прижалась к нему и положила руку на его кабинетную грудь.

– В конце моего… моей жизни с Барбарой… знаешь, что она делала? Не волнуйся, это тебя не разозлит. Она наваливала на меня постельное белье. Правда. Пока я спал, она вытаскивала простыню и одеяло со своей стороны кровати и подталкивала в мою сторону, а потом и покрывало целиком тоже, а затем делала вид, что проснулась, и распекала меня за то, что я стащил все белье.

– Бред какой. Зачем она так делала?

– Наверное, чтобы вызвать у меня чувство вины. И у нее получалось. В смысле, из-за этого я чувствовал, что, даже когда сплю, подсознательно пытаюсь ее как-то обделить. Она так делала раз в месяц в течение целого года.

– А почему перестала?

– Так я ее подловил. В какую-то ночь я не мог заснуть, тихо лежал, старался ее не разбудить. Через час с чем-то она проснулась, но мне не хотелось с ней разговаривать, поэтому я ничего не сказал. А потом я понял, что она делает. Я подождал, пока она все на меня навалит и притворится, что спит, а потом притворится, что просыпается, притворится, что замерзла, а потом растолкает меня и начнет попрекать, и тут я сказал: «Я не сплю уже больше часа». Она замерла на полуслове, схватила одеяло, которое только что на меня навалила, и отвернулась. По-моему, это на моей памяти единственный случай, когда ей было нечего сказать.

Энн провела ладонью по груди Грэма. Ей нравилось, как он говорит о своем прошлом. Он никогда не поносил Барбару просто для того, чтобы ей, Энн, стало приятно. Его истории всегда звучали так, словно он сам не может поверить, что так себя вел, что позволял Барбаре так обращаться с собой; и от этого казалось, что уж в их-то отношениях подобные обманы и уловки невозможны.

– Хочешь еще чем-нибудь накрыться? – спросила она, залезая на него.

По его улыбке она догадалась, что на этот раз сомнений и призраков прошлого между ними не возникнет. Она оказалась права.

Они нашли маленькую гостиницу в районе Клермон-л’Эро и остались там на целую неделю. За обедом на их столе стояла широкоплечая литровая бутылка местного красного вина, а жареная картошка отличалась шафрановым цветом и мягкостью, что казалось им важным признаком ее французскости. Цвет, возможно, возникал от многократно использованного растительного масла, но какая разница.

По утрам мимо приземистых виноградников они ездили в соседние деревни, где рассматривали церкви, каким-то образом выглядящие более интересными, чем на самом деле, а потом неторопливо покупали еду для пикника и экземпляр «Миди-Либр». Они немного ездили вокруг, без особой цели, время от времени останавливаясь, чтобы Энн собрала букет из диких цветов и трав, названий которых она не знала и которые потом, как правило, сморщивались и увядали на панели под задним стеклом автомобиля. Они находили бар, пили там свой аперитив, потом искали уединенный склон холма или поляну.

За обедом Грэм просил, чтобы Энн почитала ему вторую полосу «Миди-Либр». Она называлась «Faits Divers»[113] и специализировалась на случаях повседневного насилия. Там находили убежище странные преступления и рассказы об обычных людях, которые просто слетели с катушек. «Рассеянная мать въезжает в канал, – переводила Энн, – пятеро погибают». Как-то раз это была история про крестьянскую семью, которая держала свою восьмидесятилетнюю бабушку прикованной к кровати, «опасаясь, что она может забрести на главную дорогу и произвести несчастный случай»; главная дорога находилась в восьми милях оттуда. На следующий день это была история про двух автомобилистов, которые поспорили из-за парковочного места; проигравший выхватил пистолет и трижды выстрелил своему «врагу пяти минут» в грудь. Тот упал; нападавший для верности прострелил две шины его автомобиля, прежде чем уехать. «Полиция продолжает преследование, – переводила Энн, – жертва получила тяжелое благословение и транспортирована в госпиталь». Где, подумал Грэм, его могут тяжело благословить еще раз, окончательно.

– Это все южный темперамент, – сказал он.

– Это случилось в Лилле.

– А…

После обеда они возвращались в гостиницу, пили кофе в баре и поднимались в свою комнату, где их ждала постель. В пять они спускались и сидели в больших накренившихся пластиковых креслах, пока не наступала пора первого вечернего коктейля. Энн перечитывала «Ребекку», у Грэма в работе было несколько книг одновременно. Иногда он зачитывал ей отрывки из них.

– Когда ж это было?

– Около тысяча трехсотого года. Прямо вот на этой дороге – ну, милях в пятидесяти.

– Какой развратный старикашка этот священник.

– Да, вот кажется, что священники были разгульнее всех. Наверное, потом они могли дать тебе отпущение, чтобы не надо было тащиться в церковь.

– Развратный старикашка.

Мысль о церковном разврате шокировала Энн. Грэм удивлялся: это он был обычно шокирован, когда она мимоходом упоминала о том, как устроен мир. Он продолжил с чувствами собственническими, почти злодейскими:

– Не все поступали так. Некоторые предпочитали мальчиков. Не то чтобы они были голубые или что – хотя, наверное, могли быть голубоватые. Есть много случаев, когда мужчины признаются в чем-нибудь таком: «Когда я был мальчиком, священник уложил меня в постель и использовал меня меж своих бедер, как будто я женщина».

– По-моему, довольно голубое поведение.

– Нет; главная причина, по которой они использовали мальчиков, заключалась в том, что они не хотели подхватить болезни, распространенные среди проституток.

– Вот же пидоры. Надо думать, по их понятиям это все было совершенно нормально?

– Конечно. По их понятиям все было совершенно нормально. Правило про проституток было очень занятное. Сейчас я тебе зачитаю. – Он перевернул несколько страниц. – «Видаль убежден…» – это не священник, а погонщик, но к своему выводу он пришел, расспросив священников о грехах хождения к проституткам… «Видаль убежден в невинности полового акта с проституткой»… бла-бла-бла… «при двух условиях: во-первых, такой акт должен быть оплачен (разумеется, платит мужчина, получает деньги женщина) Во-вторых, означенный акт должен удовлетворить обе стороны».

– Что значит «удовлетворить»? Проститутка должна была кончить или что?

– Не сказано. Не уверен, что они тогда знали про оргазм.

Энн наклонилась к Грэму через поручень своего кресла и провела ступней по его ноге.

– Они всегда знали про оргазм.

– По-моему, про него узнали только в этом веке. Мне казалось, оргазм открыла группа Блумсбери. – Он не то чтобы вполне шутил.

– По-моему, всегда знали.

– Во всяком случае, я не думаю, что «удовлетворить» непременно значит «кончить». Может быть, смысл в том, что клиент не должен наносить вред проститутке или избивать ее, как и убегать, не заплатив.

– Офигительно.

– Конечно, – продолжал Грэм с возрастающим удовольствием, чувствуя, что Энн испытывает все большее отвращение, – скорее всего, это не было похоже на нынешний опыт. В смысле, они не всегда делали это в постели.

– Как и мы, – машинально ответила Энн и сразу же с тревогой осознала, что с Грэмом – всегда в постели; вот с некоторыми другими место действия оказывалось более разнообразным.

Грэм, к счастью, ничего не замечал.

– Вот где это происходило очень часто, – сказал он, бережно раскрывая припасенную подробность, – так это на навозных кучах.

– Навозных кучах? Буэээээ.

– Навозных кучах. Ну, вообще-то, преимущества очевидны. – Грэм придал голосу самый академический тембр. – Они теплые, они удобные, они, скорее всего, пахли не намного хуже, чем взобравшаяся на них пара…

– Прекрати. Хватит, – решительно перебила его Энн, – хватит.

Грэм усмехнулся и снова уставился в книгу. Энн поступила так же, но разговор в ее сознании продолжался. Поднявшееся в ней возмущение ее удивило. Не возмущение чем-то одним – голубыми священниками, циничным отпущением грехов, венерическими болезнями, навозными кучами, – а скоплением всего этого. Когда она сказала, что женщины всегда знали про оргазм, у нее не было на то никаких оснований; ей просто так казалось. Должны были знать, правда же; это, поняла она сейчас, и была единственная опора ее аргумента. Также она всегда полагала, на столь же шатких основаниях, что секс всегда был таким, как сейчас. Конечно, многое изменилось – слава богу, придумали таблетки и спираль, – но секс представлялся ей человеческой константой, чем-то, что никогда не могло не освежать, не радовать. В ее сознании он ассоциировался с чистыми простынями и цветами возле кровати. А между тем не так уж давно, в нескольких милях отсюда, это были навозные кучи и мерзкие старые священники, и вместо цветов у кровати на тебя навешивали сушеную траву. Зачем, думала она, кому-либо могло бы это понадобиться в таких обстоятельствах? Почему они вообще к этому стремились? Она не стала бы. Она вдруг подумала о зубной пасте.

Грэм между тем продолжал читать. Странно, что теперь у него была совершенно одинаковая реакция на любую историческую книжку независимо от ее длины, качества, полезности или цены: она казалась ему одновременно и почти на протяжении одного и того же предложения крайне интересной и крайне скучной.

От их отпуска оставалось четыре дня в то утро, когда Энн почувствовала, что кожа на ее груди стала стягиваться, почувствовала первый отдаленный приступ боли в районе поясницы. За пикником у широкого спокойного ручья, где вода, глубина которой ни в каком месте не превышала одного фута, равнодушно журчала над жирными камнями, она прошептала Грэму французскую жаргонную фразу, которой когда-то его научила:

– По-моему, скоро высадятся красные мундиры.

Грэм держал в правой руке длинный ломоть хлеба, намазанный толстым слоем паштета, а в левой – помидор, от которого он только что откусил; он знал, что сок в это мгновение решает, капнуть ему на штаны, или устремиться к локтю, или, может быть, сделать и то и другое. Поэтому он спросил почти рассеянно:

– Они были замечены только что?

– Да.

– То есть они еще на некотором расстоянии от берега?

– Да.

– Хотя им, разумеется, может способствовать попутный ветер?

– Этого никогда нельзя исключать.

Он кивнул с расчетливым видом, как дилер на предаукционном просмотре, который решает, за какие лоты поведет борьбу. Его отклик на приближение месячных всегда забавлял Энн. Иногда это был длинный опрос с многочисленными вариантами ответов о том, где именно были обнаружены красные мундиры, каков их предполагаемый боевой потенциал, долгую ли кампанию планирует их экспедиционный корпус и так далее. Иногда он встречал новость с крайней серьезностью, будто она сообщала, что ей надо лечь в больницу. Изредка они приводили его в игриво-сексуальное расположение духа, и, хотя он не бросался затаскивать ее в постель – этого он никогда не делал, – на ободрение реагировал живее, чем обычно.

Для Грэма вся эта тема была жгуче интересной, потому что он столкнулся с ней всего четыре года назад и никакого сексуального подтекста раньше не видел. К сексу во время месячных он по-прежнему относился с непоколебимой осторожностью; он даже признался, уклончиво и стыдливо, что от самой мысли об этом ему хочется надеть галоши. Но всегда живо откликался, когда Энн намекала ему, что позволить себе торопливое удовольствие перед занавесом – это почти священный долг. Однажды она пошла на шаг дальше и сказала, что, если ему и не хочется размышлять о галошах, можно всегда попробовать что-нибудь еще. Но Грэму вовсе не хотелось пробовать что-нибудь еще; при мысли об этом ему становилось неловко, как будто он планирует что-то одновременно слишком скотское и слишком рассудочное.

В первом браке все было совсем не так. Барбара считала приближение месячных временем, когда женское страдание следует превозносить, когда ей должен позволяться дополнительный градус иррациональности в решениях, когда Грэм должен преисполниться чувством вины по самую макушку. Иногда он ловил себя на мысли, что это он вызывает месячные Барбары; что это он порезал ее своим пенисом и вызвал кровотечение. Это всегда было время непредсказуемых реакций и странных обвинений. Милосердно было бы предположить, что разницу между отношением Барбары и Энн следует приписать поколенческим причинам или отличию в восприятии боли, – но Грэм чем дальше, тем меньше был склонен к милосердию.

Когда, пообедав, они вернулись в гостиницу, Грэм выглядел озабоченным; он почти ничего не говорил, пока они пили кофе из маленьких, но массивных чашек с квадратными ручками. Энн не спрашивала, о чем он думает, но предоставила ему выбор.

– Хочешь, пойдем прогуляемся после обеда?

– Нет-нет.

– Книги наши принести?

– Нет-нет.

Он склонился вперед и заглянул в ее чашку, убедившись, что она пуста, а потом встал. Для Грэма это было решительное, почти настойчивое поведение. Они поднялись наверх в спальню, где простыни были натянуты так сильно и разглажены так тщательно, что казались свежепостиранными. В комнате стоял ненавязчивый полумрак: окна и ставни были закрыты. Грэм отворил окно, впустив в номер легкий шум насекомых, далекий звон кухни и фоновое гудение теплого вечереющего дня; ставни он оставил закрытыми. Должно быть, он стоял у окна дольше, чем ему показалось, потому что, когда он обернулся, Энн уже была в постели; одну руку она заложила за голову на подушке, другая машинально прикрывала грудь простыней. Грэм подошел к своей стороне кровати и сел, потом неторопливо разделся. Последним пунктом он снял очки, которые положил на тумбочку рядом с вазой увядающих, по большей части безымянных цветов, которые Энн собрала утром.

Она не была готова к тому, что за этим последовало. Сначала Грэм зарылся в конец постели и резко развел в стороны ее ноги. Потом он стал ее целовать – с очевидной нежностью, но без особого топографического смысла. Удивляться этому не приходилось – он делал так лишь второй раз. Она уже решила, что не очень привлекательно там пахнет, по крайней мере с его точки зрения.

Затем он поднялся и решительно улегся на бок, ожидая, что она поймет его намерение. Она пошла ему навстречу – опять не без удивления: ей казалось, что это ему не то чтобы сильно нравится. Примерно через минуту он снова подвинулся на кровати и вошел в нее, придерживая член рукой, что было необычно, потому что, как правило, он предпочитал, чтобы это делала она. И даже после этого он продолжал ее передвигать – на бок, на живот, наконец, к ее облегчению, на спину – усердно и методично, и за этим просматривался какой-то более глубокий или сложный повод, чем удовольствие. Казалось, что это действие не имеет непосредственного отношения к сексу как таковому, что это некоторое сексуальное резюме. Сделай все, сделай все сейчас; никогда не знаешь, когда шанс на что-нибудь еще, даже на самый простой поцелуй, выпадет снова. Казалось, что смысл его действий примерно таков.

И кончил он тоже иначе. Обычно он зарывался головой глубоко в подушку, одышливо подбираясь к оргазму, но на этот раз он отжался от постели на вытянутых руках и уставился на лицо Энн с серьезностью, в которой угадывалась нота боли. Выражение его лица было одновременно взыскующим и анонимным – как у пограничника, которому она только что вручила свой паспорт.

– Прости, – сказал он, когда его голова рухнула на подушку рядом с ней.

Это было первое произнесенное им слово с тех пор, как они вышли из бара. Он имел в виду – прости, что не вышло, прости за то, что это я, прости, что я попробовал все и мало чего добился. Прости за то, что это я.

– За что, глупый? – Она прикоснулась рукой к его спине и погладила плечо.

– Мне все. А для тебя этого мало. – Но главное – для меня этого мало.

– Глупый. Мне точно так же хорошо, даже без этого.

Это так часто было правдой, что и сейчас почти не ощущалось как ложь. Грэм хмыкнул, вроде бы как удовлетворенно; Энн слегка пошевелилась, чтобы он немного подвинулся; и в этой традиционной позе они и лежали, пока давление на ее мочевой пузырь не стало чрезмерным.

На следующий день красные мундиры высадились, и погода словно бы сдвинулась в сторону серого спектра. Они поехали обратно в сторону Тулузы, на этот раз по северной дуге. Нефы влажных платанов здесь были более тесные и сопровождали их движение энергичным вжух-вжух. Облупившаяся кора на стволах теперь создавала ощущение запущенности: никчемные деревья.

Подъезжая к южной гряде плато Кос, они увидели указатель на Рокфор-сюр-Сульзон. Сыром они оба не слишком интересовались, но это направление выглядело не хуже любого другого. Они посетили фабрику, врезанную в скалу, где мелкая женщина-тореадор, одетая в три свитера и длинный шерстяной плащ, объяснила им, как вертикальные расщелины в камне поддерживают во всей фабрике постоянную низкую температуру. Ветер и влажность создавали неповторимо идеальные условия для производства голубого сыра, равно как, несомненно, и для отчаянного насморка экскурсоводши.

Оказалось, что смотреть им особенно не на что, поскольку производство сыра – дело сезонное и приехали они чуть позже, чем надо. Даже самого сыра им показать не могли; в качестве компенсации экскурсоводша взяла большой деревянный брусок, вырезанный по точным измерениям шматка рокфора, и продемонстрировала, как заворачивать его в фольгу. Отсутствие каких бы то ни было зрелищ привело Грэма в непоколебимо отличное расположение духа, что поддерживалось устным переводом в исполнении Энн.

– История в том, что тут был один пастух со своей бараниной и был как раз обед. Он сидел в гроте с немножко хлеба и сыра, когда пастушка которая была натурально очень красивая проходила. Молодой пастух забыл свой обед и сделал свое ухаживание молодой пастушке. Было несколько недель позже когда он пошел назад в свой грот и открыл свой сыр весь зеленый и свой хлеб весь зеленый. Но счастливо для нас он дегустировал свой сыр и это его очень порадовало. Потом пастухи придерживали секрет грота через много столетий. Неизвестно, этот рассказ правда ли, но он тот, который рокфорти рассказывают друг другу и забавляются.

Их провели через несколько расщелин, влажных, сверкающих сполохами неестественно-яркого зеленого мха, и показали через окошко далекую конвейерную линию безутешных упаковщиков. Экскурсоводша объявила, что визит себя завершает, и строго указала на объявление, которое запрещало чаевые. У кассы они проигнорировали сыр и удержались от покупки набора двенадцати цветных слайдов, изображающих сыродельческий процесс, от сбора плесени до упаковки. Вместо этого Грэм купил рокфорский нож с широким изогнутым лезвием, с неожиданно тонкой рукояткой серьезного вида. Всегда пригодится, решил он.

Через полдня езды в западном направлении они въехали в Альби, где обнаружили самый странный из виденных ими соборов: он поднимался оранжево-коричневым кирпичным монолитом, приземистый, но парящий, церковь, но крепость, красивый, хотя значительные его части были уродливыми или просто странными. Воинственная церковь – а также защищающаяся церковь и символическая церковь, построенная как кирпичное предупреждение сохранившимся остаткам катарской ереси и всем, кто оказался ею впоследствии увлечен. Глядя на луковичные чернеющие башни западного придела, на бойницы и на редких горгулий, окаменевших в прыжке, Грэм думал, что в некотором смысле это косвенный, умственный ответ кувыркающимся еретикам из Монтайю: это показывало любителям развлечений на навозной куче, что где сила – там и правда.

Это из-за ее месячных или Грэм слегка не в себе последние пару дней? Даже когда он вел себя жизнерадостно, это выглядело несколько фальшиво. Точно Энн сказать не могла. Может быть, это и не было важно; может быть, просто отпуск кончался. В Альби они купили арманьяка и большие стеклянные банки с овощами. Грэм наконец разыскал веревочные сандалии и вязаную соломенную шляпу, за которыми охотился с самого приезда во Францию. Надо использовать мелочь, подумал он, иначе ореховая шкатулка Энн переполнится.

На окраине Тулузы по пути в аэропорт они проехали мимо кинотеатра, и Энн рассмеялась.

– Что показывают? – спросил он.

– Показывают Fermeture annuelle[114], – ответила она. – Причем везде. – (Похоже на железнодорожную поездку по Италии, где оказывается, что все города, через которые проезжаешь, называются «Ушита»[115].) – Это Годар или Трюффо?

Грэм улыбнулся и прореагировал соответствующим гортанным откликом, но не заметила ли она краем глаза, что он инстинктивно вздрогнул?

В Гатвике они без труда нашли такси. Шел дождь, как, казалось, всегда бывает при возвращении в Англию. Грэм уставился в закапанное окно. Почему здесь во всем зеленом так много коричневого? Как это возможно, что все одновременно влажное и пыльное? Примерно через милю пути они проехали мимо гаража. Четыре звезды, три звезды… мойка. Грэм понял, что вернулся. Fermeture annuelle кинотеатра в его голове подошло к концу.

Грэму было неловко оттого, что он никогда не водил Элис в зоопарк, но факт оставался фактом. Он не то чтобы не любил животных – наоборот, он радостно изумлялся тем невероятным, странным, научно-фантастическим траекториям, по которым пошло развитие многих из них. Кто ж с вами сыграл такую шутку? – хотел он у них спросить. Кому пришло в голову, что тебе следует выглядеть вот так? – шептал он жирафу. То есть я знаю про длинную шею, которая нужна, чтобы достать до самых верхних листьев, но разве не проще было сделать деревья пониже? Или, в конце концов, приучиться есть что-нибудь из того, что ближе к земле, жуков, там, скорпионов каких-нибудь? Почему жирафам кажется, что это так классно – быть жирафами?

Кроме того, в каком-то смысле ему было бы приятно показать Элис зоопарк; это такое место, где даже самый нескладный родитель может развернуться. Каким бы настырным, нищим или никчемным ты ни был в глазах собственного ребенка, как часто бы ни надевал дурацкую одежду на торжественные школьные мероприятия – в зоопарке всегда можно взять реванш. Животные так охотно делятся отраженной славой, как будто они всего лишь мимолетные порождения родительского воображения. Смотрите, мой папа их всех придумал – да, и крокодила, и эму, и зебру. Единственные сложности были связаны с сексом: эрекция у носорога, которая маячит, словно освежеванная лапа гориллы или какой-то сустав, который ты у мясника не осмелишься попросить. Но даже такое можно объяснить в терминах заплутавшей эволюции.

Нет. Грэм боялся зоопарка, потому что знал: ему там станет грустно. Вскоре после оформления развода он обсуждал права посещения с Чилтоном, коллегой, с которым они встречались у кофемашины и чей брак тоже распался.

– Она где живет, твоя дочь? – спросил тогда Чилтон.

– Ну, не знаю даже, как объяснить. Раньше сказали бы – Сент-Панерас, во времена старых округов, а сейчас, ну, по Северной ветке…

Чилтон не дал ему договорить – не от раздражения, а просто потому, что получил достаточно сведений.

– Сможешь ее водить в зоопарк.

– Хм. Я, вообще-то, думал ее отвезти – по крайней мере, в воскресенье – в придорожное кафе, на чай, по Эм-один. Думал, это что-то необычное.

Но Чилтон лишь умудренно улыбнулся в ответ. Когда спустя несколько недель Энн тоже проходной ремаркой дала понять, что он, должно быть, в это воскресенье поведет Элис в зоопарк, Грэм не ответил и продолжал читать. Конечно, следовало сделать вывод, уже когда Чилтон об этом упомянул. В воскресенье днем все совершают визиты: на кладбища, в дома престарелых, в жилища разведенных. Взять ребенка туда, где ты живешь, нельзя – предполагается, что это место заражено порчей от какой-нибудь любовницы или второй жены; в отведенное время далеко не уедешь; и при этом надо думать о чае и туалете, двух главных навязчивых идеях послеобеденного ребенка. Зоопарк – это северолондонский ответ на все чаяния: там забавно, нравственно приемлемо, с точки зрения второго родителя, и полно чая и туалетов.

Но Грэм не хотел ничего этого. Он представлял себе зоопарк в воскресный день: несколько туристов, редкий смотритель и грустные сборища псевдорадостных одиноких родителей средних лет, хватающихся, отчаянно и бессмысленно, за своих разноразмерных детей. Странник из будущего, случайно оказавшийся в этом месте в это время, решил бы, что человечество отказалось от прежнего способа воспроизводства и, пока он странствовал, добилось успешного партеногенеза.

Так что Грэм решил застопорить печаль и никогда не водить Элис в зоопарк. Однажды, вероятно под влиянием Барбары, его дочь упомянула о существовании такого заведения, но Грэм встал на твердую нравственную позицию, проповедуя несправедливость заточения животных. Он несколько раз упомянул клетки для бройлеров, и хотя его замечания взрослому могли бы показаться напыщенными, Элис сочла их вполне здравыми: как большинство детей, она относилась к Природе с чувствами идеалистическими и сентиментальными, считая, что это нечто совсем иное, нежели Человек. Грэм в кои-то веки переиграл Барбару при помощи этой якобы принципиальной позиции.

Вместо этого он водил Элис в чайные комнаты, в музеи и один раз – это был неудачный опыт – в придорожное кафе. Он не учел, как она, с ее брезгливостью, воспримет вид самой разнообразной еды, демократически выставленной вдоль прилавка. Вид пирога с мясом и почками в четыре часа дня полностью уничтожил все шансы на спокойное чаепитие.

В хорошие дни они гуляли в парках и изучали витрины закрытых магазинов. Когда шел дождь, они иногда просто сидели в машине и разговаривали.

– Почему ты ушел от мамы?

Она спросила об этом впервые, и он не знал, что сказать. Вместо этого он повернул ключ зажигания на пол-оборота, чтобы включилась электрика, и один раз прошелся дворниками по лобовому стеклу. Размытость, преграждавшая обзор, отступила, и они увидели влажный парк и группу парней, которые решили сыграть в футбол. Несколько секунд спустя дождь снова размыл контуры игроков в туманные цветные пятна. Грэм внезапно почувствовал полную растерянность. Почему нет справочников, где бы объяснялось, что нужно сказать? Почему нет потребительских отчетов о распавшихся браках?

– Потому что мы с мамой не были счастливы друг с другом. Мы… плохо ладили.

– Ты же говорил, что любишь маму.

– Да, это правда. Но оно как-то прекратилось.

– Ты не говорил, что оно прекратилось. Ты мне говорил, что любишь маму, прямо до тех пор, когда ты ушел.

– Ну, я не хотел… тебя расстраивать. У тебя были экзамены и все такое. – Какое такое? Месячные?

– Я думала, ты бросил маму из-за… из-за нее.

«Нее» звучало нейтрально, без нажима. Грэм знал, что его дочь в курсе, как зовут Энн.

– Это правда.

– То есть ты не бросил маму, потому что вы плохо ладили. Ты бросил ее из-за нее. – На этот раз ударно, не нейтрально.

– Да; нет; некоторым образом. Мы с мамой не ладили задолго до того, как я ушел.

– Карен говорит, что ты сбежал из-за кризиса среднего возраста, что хотел выбросить маму на помойку и сменить ее на кого-нибудь помоложе.

– Нет, это неправда. – Что еще за Карен?

Наступила тишина. Он надеялся, что этот разговор окончен. Он потрогал ключ зажигания, но не повернул его.

– Папа, а это… – (Боковым зрением он видел, что она хмурится.) – Это была большая любовь? – Она произнесла это неуверенно, как будто впервые употребила причудливое иностранное выражение.

Нельзя сказать, что не понимаешь вопроса. Нельзя сказать, что это не настоящий вопрос. Есть только две клетки для ответа, и в одной из них надо немедленно поставить галочку.

– Да, пожалуй, можно и так сказать.

Он произнес это – не зная, что это значит, не зная, как его ответ повлияет на Элис, – и ему стало грустнее, чем если бы он повел дочку в зоопарк.

Во-первых, думал Грэм. Почему существует ревность – не только у него, много у кого? Почему она начинается? Она как-то связана с любовью, но этот союз нельзя рассчитать, нельзя до конца понять. Почему она вдруг завелась у него в голове, как система предупреждения о сближении с землей в самолете – шесть с половиной секунд, совершить маневр отклонения немедленно. Так Грэму иногда казалось при взгляде изнутри собственного черепа. Почему оно обрушилось именно на него? Какая-то случайная химия? Все было предопределено еще при рождении? Может быть, ревность выдавали вкупе с большой задницей и плохим зрением (Грэм страдал и от того, и от другого)? Если так, может быть, со временем она проходит; может быть, химиката ревности в этой кювете хватает только на несколько лет? Возможно – но Грэм в этом сомневался: от большой задницы он страдал уже много лет и никакого облегчения не предвиделось.

Во-вторых. Если уж по какой-то причине ревность должна существовать, почему она работает ретроспективно? Почему это, судя по всему, единственная сильная эмоция подобного действия? Другие чувства так себя не вели. Когда он смотрел на детские и юношеские фотографии Энн, он испытывал смутное томление – как жаль, что меня рядом не было; и когда она рассказывала ему про какое-нибудь детское наказание, которому ее несправедливо подвергли, в нем начинало клокотать желание защитить ее. Но это были отдаленные эмоции, воспринимаемые сквозь пелену; они легко возникали и легко успокаивались – просто за счет того, что длилось настоящее, не имеющее к прошлому почти никакого отношения. А эта ревность возникала рывками, внезапными нутряными вспышками, которые выбивали дыхание; источник был очевиден, лекарство неизвестно. Почему прошлое может сводить с ума?

Только одна параллель приходила ему в голову. Некоторые из его студентов – не многие, не большинство, а примерно по одному в год – бурно возбуждались из-за прошлого. Налицо был и текущий случай, этот рыжий паренек, Маккто-то (господи, теперь целый год уходит на то, чтобы выучить их всех по фамилии, а потом ты их больше не видишь – и зачем стараться?), которого отчаянно раздражала неспособность добра (в его представлении) победить зло в ходе истории. Почему x не победил? Почему z свергнул у? Он видел перед собой недоуменное, злое лицо Маккого-то, который пялился на него во время занятий и хотел услышать, что История или по крайней мере историки все неправильно понимают; что x на самом деле спрятался и через много лет появился в роли n, и так далее. Обычно Грэм приписывал такие реакции – чему? – ну, незрелости или, конкретнее, какой-нибудь отдельной причине вроде религиозного воспитания. Но теперь он не был в этом так уверен. Возмущение прошлым у Маккого-то включало в себя сложные эмоции, связанные с калейдоскопом людей и событий. Может быть, его одолевало ретроспективное чувство справедливости.

В-третьих. Почему ретроспективная ревность существует сейчас, в последней четверти двадцатого столетия? Грэм же не просто так был историком. Явления отмирали; ненависть между нациями и континентами утихомиривалась; цивилизация действительно становилась более цивильной; Грэм был уверен, что отрицать это невозможно. Постепенно – он не сомневался в этом – мир спокойно превратится в гигантское государство всеобщего благоденствия, главным смыслом которого станет спортивная, культурная и сексуальная интеграция, а общепризнанной международной валютой будет видео– и аудиоаппаратура высшего качества. Без землетрясений и извержений не обойдется, но даже мстительная природа будет рано или поздно обуздана.

Так почему же эта ревность тут ошивается – нежеланная, презираемая, которой только и нужно, что тебя оприходовать? Как среднее ухо, она нужна только для того, чтобы ты оступился; или как аппендикс, которому только и нужно нагло воспалиться, чтобы его уже выкинули. Как выкинуть ревность?

В-четвертых. Почему это происходит с ним, не с кем-нибудь, а именно с ним? Он очень разумный человек, в этом он был уверен. Барбара, конечно, пыталась его убедить, будто он одержим сказочным эгоизмом, чудовищным развратом, бесконечным бессердечием и бесчувственностью, – но это понятное стремление. Собственно, то, что Грэм понимал его, в очередной раз доказывало ему, как он разумен. Все всегда называли его разумным – мать ласково, первая жена издевательски, коллеги одобрительно, вторая жена с любящим, ироническим, прищуренным взглядом. Да, он таков, и это ему всегда нравилось.

К тому же он не то чтобы один из величайших любовников современности. У него была Барбара, потом Энн – и, в общем-то, все. Его отношение к Барбаре было, вероятно, преувеличено лихачеством первого чувства; а его отношение к Энн, каким бы всеобъемлющим оно ни было, прорастало робко и осторожно. А посередине? Ну, посередине были случаи, когда он пытался заставить себя почувствовать что-то вроде любви, – но выдавить из себя получалось в лучшем случае настойчивую сентиментальность.

И поскольку он это все про себя был готов признать, направленное именно на него наказание представлялось особенно несправедливым. Огонь раздували другие, а обожгло его. Впрочем, может быть, в этом весь смысл. Может быть, здесь вступает в силу проведенный Джеком анализ брака, пресловутое Мытье Креста. Может быть, теория Джека, верная на своем поле, не дотягивалась, докуда нужно. Что, если дело не в природе брака – в этом случае Джек бы просто обвинил во всем «общество» и отправился изменять направо и налево, пока не полегчает, – что, если виной что-то в природе любви? Эта мысль была гораздо менее приятной: получалось, то, чего все добиваются, всегда искажается – автоматически, неизбежно, химически. Эта мысль Грэму совсем не нравилась.

– Ты можешь трахнуть кого-нибудь из своих студенток.

– Не могу.

– Да бог с тобой. Все так делают. Для чего они, по-твоему, нужны? Я понимаю, что ты не красавец, но в этом возрасте им все равно. Возможно, их больше возбуждает, когда перед ними не красавец – когда мужик слегка пованивает, или если он затрахан, или когда у него депрессия. Я это называю «секс третьего мира». Его всегда полно, а в этом возрасте особенно.

Джек лишь пытался помочь, Грэм в этом практически не сомневался.

– Ну, понимаешь, мне кажется, это неправильно. Мы же вроде как должны быть in loco parentis[116], и получается какой-то инцест.

– В крепкой семье всё делают сообща.

На самом деле Джек не очень-то пытался помочь. Постоянные посещения Грэма ему уже слегка надоели. Он дал кучу отличных рекомендаций – что надо врать, что надо дрочить, что надо отдохнуть за границей – и обнаружил, что его докторский чемоданчик более или менее опустел. В любом случае он и изначально-то не то чтобы всей душой сочувствовал Грэму. Сейчас ему почти что хотелось как-нибудь провести друга, а не помочь ему.

– …да и в любом случае, – продолжал Грэм, – я этого не хочу.

– Аппетит приходит во время еды, – поднял бровь Джек, но Грэм флегматично воспринял это замечание как банальность, не более того.

– Мне показалось забавным – ну, больше всего меня удивило в этом во всем, – что оно такое визуальное.

– ?..

– Ну, я всегда был человек словесный, да? Это неудивительно, правда? Меня больше всего задевали именно слова. Я равнодушен к картинам; меня не интересуют цвета или одежда; я даже книжные иллюстрации не люблю, а кино терпеть не могу. Ну, раньше терпеть не мог. В смысле, и сейчас тоже, но, конечно, уже по-другому.

– Ага.

Джек ждал, когда Грэм дойдет до сути. Он понял, что именно поэтому предпочитает вменяемых людей сумасшедшим: сумасшедшие очень долго добирались до сути; им казалось, что тебе необходим обзорный тур по закоулкам их психики в открытом двухэтажном автобусе, прежде чем они покажут тебе свой Букингемский дворец. Им казалось, что все тут интересно, все важно. Джек попытался изобрести новую пердежную шутку. Можно ли что-нибудь придумать, например, с духовым шкафом? А с духовым квинтетом? Нет, это, пожалуй, слишком большая нагрузка на бедный сфинктер – а духовых дуэтов, кажется, не бывает.

– Что оказалось удивительно – это что все запустилось именно из-за визуального впечатления?

Духи забытых предков? Хм… это требует тщательного планирования. Может быть, похода на кладбище.

– …Ну, в смысле, я, конечно, знал, когда мы с Энн поженились, что это не то же самое, что мы с Барбарой поженились. И конечно, Энн всегда совершенно откровенно рассказывала мне про мужиков… про свою жизнь… до ее встречи со мной…

Можно слегка надуть грудь – ну или что там – и сказать, что ты раздухарился. А? Каково? Дух отрицанья, дух сомненья – это, конечно, в чистом виде мой нынешний гость.

– …в общем, я знал некоторые имена и, может быть, пару снимков видел, хотя, конечно, не присматривался; и чем они занимаются, тоже знал, и некоторые были, конечно, моложе меня, некоторые явно красивее, некоторые богаче, некоторые, наверное, лучше в постели, но это было не страшно. Это было…

Духовая трубка. Духовая говядина. Духовое ружье. Джек подавил смешок и вежливо обратил его в хмыканье.

– …правда. А потом я пошел посмотрел «На седьмом небе», и все поменялось. И вот почему это меня, всю свою жизнь не питавшего никакой склонности к визуальному, вдруг так пришибло? Ты про это ведь наверняка думал – это же влияет на тебя как-то профессионально, да, в смысле, если некоторые предпочитают фильмы книгам, нет?

– Я всегда говорю, что книгу можно с собой взять куда угодно. Ты же не будешь смотреть кино в сортире, правда?

– Правда. Но когда я увидел свою жену там, там, на экране, – все оказалось совершенно иначе. Именно в визуальном смысле – визуальность же намного мощнее слова, правда?

– Я думаю, твой случай довольно особенный.

– Может быть, тут дело еще в публичности – когда думаешь о том, что другие люди ее там видят. Оказываешься рогоносцем на публике.

– Ну у нее же не такие фильмы, а? И я что-то сомневаюсь, что в аудитории многие толкали друг друга локтями и говорили: «А, смотри, это же баба Грэма». Тем более она тогда таковой и не была.

– И то правда.

Может быть, дело было не в публике. Но в визуальности точно было. Он погрузился в молчание. Джек мирно продолжил свое потаенное изучение словаря. Вдруг Грэм спросил:

– О чем ты думаешь?

А, черт; он, вообще-то, думал о том, как бы использовать духовника. Или духовика? Надо импровизировать.

– Да ни о чем особенно, честно говоря. Ни о чем полезном. Я думал о том, что значит «феминейские».

– ?..

– Я думал, настоящий это геологический термин или Киплинг его просто придумал. Слово так похоже на «феминистский», что вроде как должно быть настоящим, но в словарях ничего такого нет. Или, может, он его придумал, но слегка просчитался.

– ?..

Если это его не прогонит, подумал Джек, я сдаюсь.

А Грэм на это ответил:

– Я узнал, как по-французски знаешь что?

– …

– Когда-нибудь видел бычьи яйца?

– Мм. – Что не значило ни «да», ни «нет», а только «давай выкладывай».

– Огромные, правда? И длинные такие, хоть в регби ими играй.

– …

– Мы проезжали мимо лавки мясника во Франции – в Кастре – и увидели их в витрине. Я думаю, бычьи, чьи они еще могут быть такого размера-то, разве что конские, но магазин не специализировался на конине, так что вряд ли…

– …

– И я сказал Энн, пошли зайдем и спросим, что это, а она похихикала и говорит, ну понятно же, что это, а я говорю, мы знаем, что это, да, но давай узнаем, как они называются, и мы вошли, и там был такой очень чопорный французский мясник, такой весь утонченный, выглядел, будто умеет разрезать мясо так, чтобы кровь не шла, и Энн ему говорит: «Вы не могли бы сказать, что это», показывая на лоток, и знаешь, что он ответил?

– …

– Он ответил: «Ce sont des frivolités, Madame»[117]. Отлично же, правда?

– Неплохо.

– Ну, мы его поблагодарили и ушли.

– … – (А я думал, вы их купили себе на сэндвичи, господи боже мой.)

– Frivolités. – Грэм пробормотал слово еще раз и кивнул сам себе, как старик, внезапно ободренный воспоминанием о состоявшемся сорок лет назад пикнике.

Джек подобрался, готовясь выдать последнее замечание.

– В Америке, вообще-то, есть один тип без прошлого.

– Мм?

– Правда. Я читал. Он фехтовал, что ли, и рапира его противника вошла ему через нос прямо в мозг. Уничтожила его память. Он уже двадцать лет в таком состоянии.

– Амнезия, – сказал Грэм, раздраженный этим ни к чему не относящимся фактом.

– Нет, не совсем. Лучше. Или хуже, пожалуй, – ну, в той статье, что я читал, не говорилось, счастлив этот мужик или нет. Но суть в том, что у него и никаких новых воспоминаний не откладывается. Он все моментально забывает. Подумай – вообще никаких архивов. Тебе, может, это подойдет?

– …

– Нет? Никаких архивов – только настоящее. Как будто все время глядишь из окна поезда. Поле, телеграфные столбы, веревки с бельем, туннель – никаких тебе связей, никаких причин, никакого повторения.

– …

– Наверное, с тобой можно было бы так сделать. Вилку в нос, и привет. Я подозреваю, государственное здравоохранение уже предлагает такие услуги.

Грэм иногда сомневался, что Джек воспринимает его всерьез.

На протяжении нескольких недель после возвращения из Франции все как-то держалось. Энн обнаружила, что смотрит на Грэма отчасти знакомым способом, хотя сама она этот способ раньше никогда не применяла. Она смотрела на него, как смотрят на алкоголика или потенциального самоубийцу, молчаливо выставляя ему оценки за совершенно обыденные действия вроде поедания хлопьев на завтрак, переключения передачи, непроваливания сквозь телевизионный экран. Конечно, она не сомневалась, что он не относится ни к алкоголикам, ни к потенциальным самоубийцам. Он действительно пил несколько больше обычного; и Джек действительно в своей тактичной манере намекнул ей, что Грэм совершенно спятил. Но Энн лучше знала, как обстоят дела. Она, для начала, лучше знала собственного мужа; и Джека тоже знала. Он всегда предпочитал, чтобы жизнь была окрашена в зловещие тона, а люди оказывались психами, потому что так интереснее. Неким образом это как бы оправдывало его призвание.

Когда месячные прошли, Энн ждала, что Грэм захочет заняться с ней любовью, но он не выказывал особого желания. Она обычно ложилась раньше; он под каким-нибудь предлогом оставался на первом этаже. Ложась в постель, он целовал ее в лоб и укладывался в свою позу сна практически сразу же. Энн не было все равно, но при этом было все равно: она предпочитала, чтобы он этого не делал, если ему не хочется; тот факт, что он не хотел притворяться, означал, казалось ей, что между ними по-прежнему существует честная связь.

Часто он плохо спал, неуклюже отбрыкиваясь во сне от воображаемых соперников, что-то бормоча и резко попискивая, как паникующий грызун. Он боролся со своим постельным бельем, и, вставая раньше его, она обнаруживала, что с его стороны кровати простыни полностью выпростались из-под матраса.

Однажды утром она обошла кровать и посмотрела на него; он лежал на спине, спящий, полураскрытый. При спокойном выражении лица обе его руки лежали по бокам от головы с напряженно раскрытыми ладонями. Ее взгляд опустился от его кабинетной груди с беспорядочными клоками седеющих волос к полнеющей талии, а от нее – к гениталиям. Его член, меньше и вроде бы розовее обычного, лежал под прямым углом на его левой ноге; одно из яичек было скрыто, другое, с натянутой цыплячьей кожей, лежало непосредственно под членом. Энн глядела на лунный ландшафт этой сферы, на неровную, бугристую кожу, на неожиданное безволосие. Как странно, что такой ерундовый, такой причудливый на вид орган создает столько проблем. Может быть, его следует просто игнорировать; может быть, это все не важно. В пристальном взгляде при утреннем свете, когда владелец мирно спал, весь этот розово-коричневатый комплекс показался Энн странным образом несущественным. Немного посмотришь, и кажется, что он и к сексу-то практически никакого отношения не имеет. Да, верно: то, что кроется у основания бедра Грэма, никакого отношения к сексу не имеет – это просто очищенная креветка и грецкий орех.

На мяснике был фартук с синей полосой и соломенная шляпа с синей лентой вокруг тульи. Впервые за многие годы, стоя в очереди, Энн подумала, как странно сочетаются друг с другом фартук и шляпа. Шляпа-канотье напоминала о лодочнике, который ленивым ударом весла будит медлительную, заросшую ряской реку; забрызганный кровью фартук свидетельствовал о преступной жизни, о психопатических убийствах. Почему она никогда раньше этого не замечала? Мужчина выглядел совершенно шизофренически: учтивость и зверство, утрамбованные вместе в некое подобие нормальности. А людям ведь кажется, что все и правда нормально; они не изумляются, что этот человек самим своим присутствием сообщает о двух несовместимых вещах.

– Слушаю, красавица.

Она чуть не забыла, зачем, собственно, пришла.

– Два куска свинины, мистер Уокер, будьте добры.

Мясник швырнул их на широкие весы, как рыбу.

– Шесть яиц, больших, коричневых. Впрочем, давайте уж целую дюжину.

Уокер, стоя к Энн спиной, многозначительно поднял бровь.

– И можно заказать «шатобриан» на субботу?

Поворачиваясь к ней, мясник улыбнулся:

– Я так и думал, что требуха с луком вам рано или поздно надоест.

Энн засмеялась; выходя из магазина, она подумала: какие странные вещи говорят продавцы; наверное, это особенность ремесла; через некоторое время все клиенты становятся неотличимы друг от друга; и голова у меня действительно грязная. Между тем мясник думал: ну хорошо, что он вернулся на работу, или нашел новую, или что там.

Энн рассказала Грэму, как мясник принял ее за кого-то другого, но он только хмыкнул в ответ. Ну ладно, подумала она, это не то чтобы очень интересная информация, но все-таки повод для разговора. Грэм становился все более молчаливым и сосредоточенным. Казалось, что теперь говорит почти исключительно она. Поэтому она и заводит речь про что-нибудь вроде мясника. А когда это происходит, он хмыкает, как будто хочет сказать: я не так разговорчив, как ты ожидаешь, именно потому, что ты говоришь о таких скучных предметах. Однажды она пыталась описать новую ткань, которую видела на работе, и посредине ее тирады он вдруг поднял взгляд и сказал:

– Мне все равно.

– Все равно побит давно, – машинально ответила она.

Так ей всегда говорила бабушка, когда в детстве Энн выказывала нахальное равнодушие. А если это «все равно» подразумевало истинную неподатливость, бабушка прибегала к полной версии:

От летнего отпуска у Грэма оставалось еще целых три недели (Энн никак не могла привыкнуть называть это каникулами). Обычно это был один из лучших кусков года, когда Грэм вел себя дружелюбно и радостно. Она уходила на работу, радуясь, что он остается дома, будет немножко читать, может быть, что-нибудь приготовит на ужин. Иногда, в последние год-два, она убегала с работы в середине дня, приходила потная и возбужденная от жары и собственной легкой одежды, от толчеи и шума подземки; они без всяких слов понимали, почему она пришла так рано, и отправлялись в постель, когда ее тело было еще влажным на всех сгибах.

Дневной секс – самый лучший, считала Энн. Утреннего секса ей в свое время вполне хватило; обычно он означал «Извини за вчерашнее, но вот пожалуйста», а иногда – «Ну, теперь-то ты меня сегодня не забудешь», но ни одна из этих эмоций ее не привлекала. Вечерний секс – ну, это просто секс по умолчанию, правда? Он мог варьироваться от обволакивающего счастья через сонное согласие к напряженному «Ну мы же ради этого так рано легли, давай уже займемся». Вечерний секс был так же хорош, так же нейтрален, безусловно так же непредсказуем, как секс вообще. Но дневной секс никогда не оказывался просто вежливым способом что-нибудь загладить; это был намеренный, целенаправленный секс. Иногда в нем слышался причудливый шепот (даже в случае замужества) – «Вот что мы делаем сейчас, и я все равно хочу провести с тобой вечер». Дневной секс приносил подобные неожиданные радости.

Один раз после возвращения из Франции Энн попробовала вернуться к этому. Но когда она пришла домой, Грэма там не было, хотя он обещал, что никуда не уйдет весь день. Она почувствовала себя муторно и расстроенно обошла квартиру, проверяя каждую комнату. Она приготовила себе чашку кофе. Пока она его пила, ее настроение свободно скатилось до разочарования и ниже. Они не могли заняться любовью; он куда-то свалил; если бы у него был хоть какой-нибудь инстинкт, какое-то предчувствие… Она внутренне порицала сущностную неспособность мужчин почувствовать настроение, уловить мгновение. Потом она вдруг встрепенулась: вдруг он ушел, но собирался прийти? Вдруг что-то случилось? Сколько времени уходит, пока это выяснится? Кто тебе позвонит? В интервале пятнадцати секунд она достигла очевидных радостей вдовства. Ну и пожалуйста, помирай, не возвращайся, увидишь, насколько мне все равно. Перед ее глазами промелькнули быстро сменяющиеся кадры с автобусом, застрявшим посредине дороги, раздавленными очками, черным пакетом в человеческий рост, который погружают в «скорую помощь».

Потом она вспомнила Марджи, свою школьную подругу, которая лет в двадцать пять влюбилась в женатого мужчину. Он оставил семью, завел с ней хозяйство, перевез все свои вещи, развелся. Они планировали завести детей. Через два месяца он умер от совершенно обычной и крайне редкой гематологической болезни. Спустя несколько лет Марджи рассказала Энн о своих чувствах: «Я очень его любила. Я собиралась провести с ним остаток жизни. Я разбила его семью, так что, даже если бы мне не хотелось продолжать, это было необходимо. А потом он похудел, побелел, истончился, и я наблюдала за тем, как он умирает. А на следующий день после его смерти я услышала, как что-то внутри меня говорит: „Ты свободна“. Повторяет и повторяет: „Ты свободна“. Хотя мне этого совершенно и не хотелось».

Энн не понимала этой эмоции – но теперь поняла. Она хотела, чтобы Грэм оказался дома, немедленно, в безопасности; она хотела при этом, чтобы он лежал под колесами автобуса, растянулся, опаленный, на рельсах в метро, был пронзен приводным валом автомобиля. Эти два желания сосуществовали и даже не собирались враждовать между собой.

Когда Грэм явился, около семи, ее чувства поутихли. Он сказал, что ему внезапно понадобилось кое-что посмотреть в библиотеке. Она не задумалась, верить этому или нет, она больше не спрашивала, видел ли он в последнее время какие-нибудь хорошие фильмы. Ему явно не казалось, что перед ней следует за что-нибудь извиняться. Он выглядел слегка уставшим и с порога отправился принять душ.

Грэм более или менее не врал. Утром, когда Энн ушла, он дочитал статью и помыл посуду. Затем обошел весь дом, как грабитель, удивляясь каждой комнате. Как всегда, дорога привела его в кабинет. Он мог, конечно, засесть за новую биографию Бальфура, которую он даже купил. Эта мысль его вполне привлекала, потому что в наши дни биографии – так ему, по крайней мере, казалось – все больше говорили о сексе. Историки, и в лучшие-то времена не отличавшиеся сексуальной прытью, наконец из некоторых источников узнали о существовании Фрейда. И внезапно все стало сводиться к сексу. Был ли Бальфур хорош в койке? А у Гитлера правда было одно яичко? А Сталин устраивал Большой террор в постели? У этого исследовательского метода, подумал Грэм, ровно столько же шансов найти историческую истину, как при раскапывании ворохов государственных бумаг.

Он охотно почитал бы о фригидности Бальфура, и в некотором смысле это было даже необходимо, потому что кое-какие из его самых прилежных студентов могли прямо сейчас пролистывать эту самую книгу. Но в более общем смысле он к этому не стремился. В конце концов, он не собирался менять свой подход к истории с интуитивно-прагматического (как ему в данный момент казалось) на психосексуальный; начать с того, что на кафедре все переполошатся. Кроме того, даже если все студенты до единого к следующему семестру прочитают эту биографию (которая становилась в его воображении все толще и толще, пока лежала непрочитанная), он, Грэм, все равно будет знать обо всем намного больше, чем они, вместе взятые. Большинство из них почти ничего не знали вначале, быстро утомлялись, читали не больше, чем нужно, чтобы не провалиться совсем, одалживали друг у друга конспекты перед экзаменами и были бы рады диплому с любыми отметками. Стоило назвать им фамилию какого-нибудь исследователя – и все они страшно пугались. А эта книга длинная, как будто спрашивали они, а нельзя ли без нее обойтись? Грэм обычно называл несколько внушительных имен в первые же недели, но в основном опирался на свое умение утомлять. Pas trop d’enthousiasme[118]. Не перевозбуждай их, говорил он себе, глядя на ряды первокурсников; никогда не знаешь, чем это для тебя обернется.

Так что вместо Бальфура он забрался в ящик своего стола, посвященный 1915–1919 годам. В новом журнале была одна девушка, с которой он особенно хотел подрочить. Большинство девушек в большинстве журналов, разумеется, подходили для серьезного флирта и даже – если пальцы тебя подводили в критический момент – для завершающего порыва. Но каким-то образом в каждом журнале всегда оказывалась какая-нибудь любимица, к кому стоило вернуться, о ком можно было думать с нежностью и почти выискивать среди прохожих на улице.

Его нынешней любимицей была «Ума», девушка с тонким лицом отличницы. И в самом деле, одна из фотографий изображала ее за чтением книги в твердом переплете; наверное, какой-нибудь бестселлер книжного клуба, неодобрительно подумал он, но все равно лучше, чем ничего. Контраст между этим нежным лицом и решительным, почти агрессивным жестом, с которым она выворачивала свое влагалище, раз за разом сражал Грэма наповал. «Ума сведет вас с ума», – непритязательно, но вполне правдиво сообщал заголовок.

В ванной Грэм перечитал весь журнал, кроме страниц, посвященных Уме (почему не она на главном развороте, возмущенно спрашивал он; уж куда лучше, чем эта, как ее, в фотосессии по мотивам «Тома Джонса» в вышитых комбинациях и, господи боже, в мягком фокусе). В то время как Ума, продемонстрированная в почти пугающих подробностях под конец журнала… Буквально еще пара страниц с читательскими письмами и рекламой массажных салонов, и можешь перейти к ней, пообещал он себе. Ну вот, пора. Левой рукой он нашел Уму, правая взялась за дело. Еще раз – сколько там страниц с ней? Да, восемь, три разворота, одна страница в начале и одна в конце, лучший разворот на страницах шесть-семь, хорошо, начнем с конца, господи, да уж правда, потом опять к началу, вот так, потом дальше, и вот, да, этот снимок, а теперь опять обратно, надо посмотреть на каждое из трех изображений медленно, любовно, а потом вот на то, вот на то. Отлично.

После обеда он устроился перед телевизором и настроил его на канал ITV; потом включил видеомагнитофон, нажал на «Запись» и сразу же – на паузу. Чтобы не потерять две или три существенные секунды. Он сидел так больше часа, смотрел сериалы и, наконец увидев то, что хотел, быстро отключил паузу. Пятнадцать секунд спустя он нажал кнопку «Стоп». Потом еще раз пересмотрел пленку целиком. Поначалу его это не беспокоило, но позже он задумался. Может быть, надо съездить в Колиндейл; может быть, так он сумеет приглушить тоску. Странно, какой неистовой может быть тоска. Странно и то, что один и тот же человек может быть совершенно счастливым и совершенно истосковавшимся. Может быть, если ты был настолько счастлив, ты обречен на такую тоску. Может быть, эти сущности связаны друг с другом, как кружащиеся фигурки на часах с кукушкой. Ку-ку, подумал он, ку-ку. Кто из вас теперь появится?

У Джека была неискренняя улыбка – равно как и искренняя. К этому открытию Сью пришла годы спустя; и когда различие уже удалось установить, оно оказалось четким индикатором его поведения. Неискренняя улыбка в чуть большей степени демонстрировала верхний ряд зубов и держалась чуть дольше необходимого; наверняка были и какие-нибудь другие тонкости, но их скрывала борода.

По выходным Джек обычно с охотой болтал про Хендриков и строил предположения, даже если ничего нового не происходило. Сью с радостью ожидала новых серий в мыльной опере приятелей. Она не настолько их любила, чтобы испытывать беспокойство. Однако в эту пятницу на ее вопрос Джек буркнул:

– На этой неделе терапевтом не работал.

– Как ты думаешь, что они делают?

– Без понятия.

– Ну представить же можно.

Его явно нужно подстегнуть; может быть, она к этому вернется завтра. Но тут она поняла, что этого не случится: он посмотрел на нее через стол, показал больше зубов, чем обычно, и ответил:

– По-моему, тема слегка исчерпалась, голубка моя.

Каждый раз при виде этой улыбки Сью чувствовала, что понимает, как можно ненавидеть Джека. Не то чтобы она сама это испытывала – в конце концов, Джек всегда активно работал над тем, чтобы нравиться, – но каждый раз, когда он так улыбался, она думала про себя: «Ну конечно; мало того, так будет всегда». Потому что первая такая улыбка случилась одновременно с первым эпизодом, когда ей стало известно о неверности Джека. На этом закончился период, который она про себя называла «периодом аборигенов реки Талли».

Незадолго до того, как это случилось, Сью прочитала статью про аборигенов реки Талли – небольшое австралийское племя, судя по всему, единственных людей на свете, которые так и не догадались о связи между сексом и зачатием. Они думали, мол, сексом занимаются для удовольствия, мол, это все равно что рисовать на себе узоры из грязи или что-нибудь в этом роде, а зачатие – дар небес, который приходит таинственным способом, хотя то, как ты бросаешь кости или освежевываешь валлаби, может иметь на это какое-то влияние. Если подумать, таких племен, как на реке Талли, должно быть гораздо больше.

Разумеется, про аборигенов реки Талли существовала и другая гипотеза. Она состояла в том, что они прекрасно знали, у какой причины какое следствие, и просто проверяли, как долго смогут водить за нос высокомерных антропологов, которые пришли в такой восторг от этой неуклюжей сказочки. Они ее и придумали-то исключительно оттого, что им уже дико надоело отвечать на вопросы про Великого Охотника в небе; к тому же, как и большинство людей, они предпочитали обсуждать баб, а не Бога. Однако эффект их выдумки оказался феноменальным, и с тех пор шоколад и радиоприемники в их племени никогда не переводились.

Сью догадывалась, какая версия больше понравится Джеку, – в конце концов, мужчины циничнее женщин. Женщины верят, пока гигантская гора доказательств не склонит их к обратному. В этом и состояло ее родство с аборигенами реки Талли. Оно прервалось через десять месяцев после свадьбы, хотя накопившееся к этому моменту досье уже давно было более чем достаточным. В пятинедельный период уместился Эпизод с Потерянной Рубашкой, Внезапный Интерес к Покупке Зубной Пасты, Отмененный Ночной Поезд из Манчестера и Шутливая Потасовка, в ходе которой ей не давали прочесть одно из писем «от поклонников». Но все это ничего не значило, пока Джек не обнажил верхние зубы и не удержал улыбку на секунду дольше обычного; тут все детали сложились, и она поняла, что он трахается с кем-то еще. Единственное слабое, отдаленное утешение она находила в том, что если аборигены реки Талли действительно были так наивны, они, должно быть, почувствовали бы себя намного хуже ее, когда антропологи наконец решились бы рассказать им про Взаимосвязь.

Она давно научилась не цепляться к фальшивой улыбке. Ничего не спрашивать. От этого не так больно, и до следующего раза о случившемся можно просто забыть. Она не стала цепляться к последнему уклончивому замечанию Джека про Хендриков; не стала, например, спрашивать, не решил ли он использовать свою кушетку для более практических методов терапии.

Правдивый ответ на это был бы отрицательным, хотя сопутствующие обстоятельства ее вряд ли успокоили бы. На той неделе Джек слегка подкатил к Энн. Ну она же приходила, да, и часто, как ему казалось, почти без всякого повода. Он знал, что их роман официально отменен. Но с другой стороны, она продолжала приходить, а поскольку Грэм дрочит как паровоз… Я ни в чем не виноват, думал Джек, такова моя природа. Если бы я не был неверен, процитировал он, я не был бы верен себе.

Так что он попытался. Иногда в конце концов это оказывалось единственным вежливым шагом. К тому же Энн – старинный друг, она не истолкует это превратно. Более того, он же не пустился во все тяжкие. Просто взял ее за руку, когда она собралась уходить, поцеловал ее аккуратнее, чем требовала обычная дружба, оттянул ее от входной двери и бережно довел до подножия лестницы. И вот что забавно – она дотуда дошла. Прошла десяток ярдов или около того с его рукой на талии, пока вдруг молчаливо не вырвалась и не направилась обратно к двери. Она не стала взвизгивать, не ударила его, даже не была особенно удивлена. Так что, думал он, глядя на Сью и одаряя ее победительной улыбкой, он остался абсолютно верным мужем. На что тут жаловаться?

Отпускных фотографий у Грэма не получилось, что не слишком его удивило. Время от времени, переводя кадр, он чувствовал, что рычаг перевода транслирует его большому пальцу подозрения на какое-то внутреннее замешательство фотоаппарата, но, пока рычаг все-таки поворачивался, он надеялся на лучшее. В мастерской напечатали первые восемь кадров – там Энн сидела на крыше фермерского дома с привязанной к ее ноге козой, а вторая половина дома ловко укрывалась в каркассонских бастионах, – но потом сдались.

Хотя Энн уверяла, что все карточки получились забавными, а некоторые даже высокохудожественными, Грэм только пробурчал что-то и все выбросил. Негативы выбросил тоже. Позже он об этом жалел. Ему оказалось на удивление трудно вспомнить что-нибудь об отпуске даже спустя всего месяц с небольшим. Он помнил, что там он был счастлив, но без визуального подтверждения, где именно он был счастлив, память об этой эмоции представлялась бесцельной. Даже мутная двойная экспозиция оказалась бы уместна.

Почему это происходит – в дополнение к фильмам Энн и к его журналам? Что, в его мозгу какие-то рычаги внезапно сместились и сделали его визуально чувствительным? Но может ли такое случиться через сорок с лишним лет – сорок с лишним лет зацикленности на словесном аспекте бытия? Очевидно, что на каком-то этапе весь механизм начал приходить в негодность; от него стали отслаиваться части, мышцы – если там есть мышцы – устали и прекратили нормально функционировать. Надо уточнить у коллеги, у геронтолога Бейли. Но в сорок с небольшим? Что могло повлиять на такой сдвиг восприятия? Про мозг ты думаешь, когда вообще думаешь, как про некоторый инструмент – ты вкладываешь туда разные вещи и получаешь оттуда ответы. А теперь внезапно оказывается, что это он использует тебя: сидит там, занятый собственной жизнью, и дергает штурвал ровно в тот момент, когда все, по твоим представлениям, идет как нельзя лучше. Что, если мозг стал твоим врагом?

Позвать гостей предложила Энн. По крайней мере, тогда квартира станет меньше похожа на полицейский участок и это изменит, пусть ненадолго, мрачный распорядок их вечеров. Выглядел он так: после ужина, заполненного опосредованными претензиями, после демонстративного опьянения Грэм молча удалялся в свой кабинет; Энн оставалась читать или смотреть телевизор, но главным образом ждала, что Грэм снова спустится. Ей самой казалось, что она как будто сидит на пластиковом стуле перед металлическим столом, вдыхая застоявшийся запах табака и ожидая, пока они вдвоем войдут в комнату – тот добросердечный, кто только и желает помочь, и тот непредсказуемо жестокий, которому достаточно всего лишь прикоснуться к плечу, чтобы выморозить человека целиком.

Примерно через час Грэм спускался на первый этаж и шел на кухню. До нее доносился стук льда, брошенного в стакан; или, иногда, в два стакана. Если стаканов оказывалось два, он был в добром настроении – иными словами, по-доброму подавлен. Он протягивал ей стакан и бормотал:

Потом он садился рядом и либо досматривал вместе с ней дурацкую телепередачу, либо бессвязно ныл про то, как ее любит, либо и то и другое. Она ненавидела такие подтверждения любви; это выглядело как еще один повод для чувства вины.

Впрочем, чаще на первый этаж спускался другой – тот, у которого был один стакан в руке. Он точно знал, в чем твое преступление, и не собирался выслушивать твои показания, а просто зачитывал обвинения по порядку, как будто это уже приговор. А когда Грэм оказывался в таком настроении – что происходило примерно в двух случаях из трех, – он нападал на нее, повторяя набор имен и пересказывая свои жуткие сны, которые состояли из прелюбодеяния, членовредительства и мести. Иногда она задумывалась, правда ли все это, не придуманы ли эти сновидения, просто чтобы привести ее в ужас.

Всегда, даже в самые агрессивные вечера, его подкашивало: через час-полтора, когда она наливала себе чего-нибудь, чтобы устоять, когда он наливал себе несколько раз, когда он успевал допросить ее про самые невероятные связи, он вдруг затихал, а потом начинал плакать. Голова его клонилась книзу, и слезы, набухавшие в глазах, заполняли стекла очков, а потом вдруг вырывались наружу по обе стороны носа и текли по щекам. Он плакал в четыре ручья, не в два, как обычно бывает, и выглядело это вдвое печальнее. Потом Грэм говорил ей, что весь этот загадочный гнев был направлен не на нее, а на него самого, что ему не в чем ее упрекнуть, что он ее любит.

Энн знала, что это правда, и знала, что она никогда его не бросит. Это ничего бы не решило. Кроме того, они оба считали, что он вполне психически здоров. Брошенное вскользь в разговоре с Энн замечание Джека, что тут мог бы помочь психиатр, они практически не обсуждали. Для этого нужно быть либо более самонадеянным, либо менее уверенным в себе, думала она. Нужно быть менее обычным, менее английским. Это просто одна из тех кочек, через которые рано или поздно перебирается любой брак. Серьезная кочка, ничего не скажешь – скорее, скала, – но и Грэм, и Энн верили, что он через нее переберется. Все равно это одинокое занятие; даже Джек теперь был меньше расположен посвящать им свое драгоценное время, особенно после того, как она оттолкнула его у подножия лестницы.

Так что по вечерам Энн тихо пережидала вспышки Грэма, а ближе к ночи гладила его по голове и вытирала его слезы носовым платком. Потом она вела его в спальню, и они ложились на кровать, вымотанные печалью. Лежа на спине бок о бок, они были похожи на скульптурное надгробие.

Энн тщательно изучила список потенциальных гостей. Естественно, никаких старых ухажеров. Надо, чтобы пришел Джек, но это не страшно – история уже переписана. Никого, кто бы знал слишком много о ее прошлом; никого, решила она, кто бы вдруг вздумал с ней заигрывать после нескольких рюмок. Это все больше напоминало сбор вегетарианцев.

– А по какому поводу мы их приглашаем? – поинтересовался Грэм за обедом.

– А что, разве это обязательно?

– Ну, у нас могут спросить. В гости всегда зовут по какому-то поводу.

– Разве нельзя пригласить в гости просто ради гостей?

– Это все, на что мы способны?

– Ну, это может быть годовщина свадьбы или что-нибудь в этом роде.

После обеда, продолжая прибираться – это означало, как она вдруг поняла, освобождение дома от самых явных личных примет его обитателей, превращение его в максимально общественное пространство, – Энн задумалась, на что, собственно, они приглашают народ. Может быть, решила она, это своего рода оповещение друзей о том, что все в порядке. Пусть даже никто из их друзей, кроме Джека, не знал и не догадывался, что что-то не в порядке.

Первый, кто позвонил в дверь, был Джек.

– Ну и где тут какая-нибудь красотка? Что, уже все сбежали?

– Джек, ты раньше времени. Грэм вообще еще не готов.

– Черт, и правда. Понимаешь, я купил себе электронные часы, но не смог разобраться с двадцатичетырехчасовой системой. Отнимал десять. Стал подводить людей на два часа. А теперь у меня гиперкомпенсация, отнимаю четырнадцать. – Джек принял выражение «да, звучит неубедительно». Вид и голос у него были обеспокоенные. – Вообще-то, я решил, что зайду проверю, все ли в порядке. А что празднуем?

– Да годовщину свадьбы.

– Офигительно.

– Ага.

– Но только ведь это не она.

– ?..

– Я ж там был.

– Господи, Джек… первый же человек, кому я это говорю… прости, дорогой.

– Снова переписываем историю, получается?

– Ну…

– Не беспокойся, не выдам. Какое у нас нынче соотношение полов?

– Ты когда-нибудь можешь расслабиться, а, Джек?

– Всегда стараюсь расслабиться. Вопрос – с кем.

– Попробуй, что ли, быть сегодня чуть посдержаннее.

– Директива понятна. Но при этом ведь нужно выглядеть естественно, да?

– Можешь начать с того, чтобы открыть вино.

– Есть, так точно, сэр.

Джек удивительным образом выглядел не в своей тарелке. Обычно можно было рассчитывать, что он будет самим собой. Кипучесть его варьировала, но он всегда был надежно зациклен на себе. Именно поэтому он был так полезен на любых сборищах. В его присутствии другие люди чувствовали, что могут ни слова не говорить о себе, если не захотят.

Винные бутылки Джек открывал мужественно и воинственно. Он не использовал пневматические штопоры и называл их девичьими велонасосами. Он не использовал деревянные приспособления, которые крепились к горлышку и предлагали на выбор несколько рукояток. Он не использовал даже обычный ресторанный штопор: рычаг и двухшаговый процесс казались ему чистоплюйством. Он был готов рассматривать исключительно самый простой, старомодный штопор с деревянной ручкой.

Представление состояло из трех актов. Первый: штопор втыкается на уровне пояса, когда бутылка стоит на столе или на буфете. Второй: бутылка поднимается за штопор и по элегантной дуге опускается в позицию между ступнями. Третий: ноги обхватывают низ бутылки, левая рука придерживает горлышко, затем пробка вытягивается одним длинным движением, как заводят газонокосилку; пока правая рука поднимается ввысь со своим трофеем, левая рука с бутылкой в параллельном, но слегка запаздывающем движении аккуратно возвращается в исходную позицию. В этом представлении, по мнению Джека, природная сила была упакована в элегантную траекторию.

Он откупорил первые шесть бутылок на кухне. Когда вошел Грэм, он снимал фольгу с горлышка седьмой. Метод заключался в том, чтобы удалить фольгу одной длинной лентой, как яблочную кожуру.

– Ты вовремя! – протрубил он Грэму и сразу же приступил к своему трехтактному ритуалу.

Когда пробка выскочила, за ожидаемым щелчком последовал звук, который Грэм поначалу принял за эхо. Но Джек довольно улыбнулся, глядя на вино, и пробормотал:

– Не ветер, уст изменчивых дыханье…

Грэм задумался, пукает ли он когда-нибудь для женщин. Не спросишь же об этом. Не спросишь женщин, потому что невозможно; и не спросишь Джека, потому что уже поздно, потому что для него – и в той части, в которой предназначалась для публики, – шутка отчасти зависела от собственной интимности, оттого что ее не выслушали, а подслушали. В качестве отклика можно было в лучшем случае пробормотать, как и сделал Грэм:

– Будь здоров.

Джек снова улыбнулся; он постепенно приходил в себя.

Еще двадцать минут никто из гостей не приходил, и они втроем сидели в гостиной, которая за это время разбухла до размеров ангара; потом, словно вырвавшись из общей пробки, половина гостей пришли одновременно. Надо было нежно уложить пальто на кровати, достать напитки, представить пришедших друг другу, пока они напряженно ищут глазами пепельницы и то, что может сойти за пепельницы. А через полчаса дело пошло само собой; люди начали относиться к хозяевам как к гостям, наполняя их бокалы и предлагая сходить и принести им еды.

Энн призвала Джека на помощь в деле рассредоточения гостей; Грэм бродил туда-сюда с бутылкой вина в одной руке и стаканом виски в другой; уровень шума поднимался привычным загадочным образом – не от прихода новых людей, а сам собой, по неконтролируемой спирали.

В центре этих звуковых спиралей, разумеется, располагался Джек. Он стоял примерно футах в восьми, увлекая разговором двух самых некрасивых моделей, которых смогла отыскать Энн, – полных девушек, специализировавшихся на рекламе уездного твида и плащей. Но все модели – хамелеоны, и им все равно как-то удавалось выглядеть стройными и светскими. Джек, не прерывая рассказа, поймал взгляд Энн и подмигнул ей. Одна из светских девушек обернулась; Энн кивнула, улыбнулась, но подходить к ним не стала.

Джек курил сигару. «Хочешь игрушку монашки?» – обычно спрашивал он, с усмешкой доставая пачку панетелл. Энн сомневалась, что он уже успел это сказать, хотя он всегда уверял ее, что чем чопорнее девушка, тем свободнее следует разговаривать. Интересно – и уместно, – что он курит сигару. Видимо, он решил, что трюк с сигаретой для этих девушек не подходит, что нужно что-нибудь более властное. Забавно, что с сигарой Джек выглядел так же естественно, как и с сигаретой. Его образ перенастроился без всяких проблем.

Маршрут Энн, подливавшей гостям вино, постепенно вел ее все ближе к Джеку и двум моделям. Приближаясь, она слышала, как он подъезжает к одной из своих любимых острот.

– «…с сигарой не сравнить». Впрочем, это всего лишь Киплинг. Вам нравится Киплинг? Не знаю, никогда не подвергалась киплингу; понимаю. Впрочем, про сигары и женщин Киплинг в корне ошибался, правда? – (Вопросы всегда были риторическими.) – Тут-то надо обратиться к Фрейду, правда?

Модели посмотрели друг на друга.

– Знаете, что Фрейд об этом сказал?

Они не знали. Имя Фрейда было связано для них с несколькими вещами: со змеями, с тем, что все, в сущности, про секс, и еще с чем-то, о чем им думать не хотелось; кажется, с задницей. Они немного похихикали в предвкушении следующего коронного номера. Джек слегка покачался взад-вперед, засунул большой палец в карман своего кожаного жилета, призывно помахал сигарой и кокетливо затянулся.

– Фрейд сказал… – он сделал еще одну паузу, – «Иногда сигара – это просто сигара».

Модели взвизгнули от удовольствия и облегчения, подняв уровень шума еще выше. Энн подошла к ним, и Джек приветственно погладил ее по попе.

– Привет, красавица! – проорал он, хотя стоял прямо рядом с ней; более того, его рука теперь обнимала ее за плечо.

Энн повернула к нему голову, чтобы обратиться к нему шепотом. Он рукой почувствовал ее движение, краем глаза уловил траекторию ее головы, решил, что ему предлагают поцелуй, и ответил на это радостной горизонтальной атакой. Энн в последний миг успела увернуться от его губ, но пропахшая сигарным дымом борода тем не менее энергично проехалась по ее щеке.

– Джек, – прошептала она, – мне кажется, руку лучше убрать.

Модели ее просьбы не слышали, но заметили, с какой скоростью Джек убрал руку – почти в пародийном пароксизме солдата на параде.

– С Фрейдом вот какая штука…

Энн улыбнулась, давая понять, что удаляется. Джек пускался в одну из своих давно готовых тирад про то, как фрейдовские толкования снов либо очевидны («Женщина идет по Краутштрассе, покупает себе черную шляпу; старый мошенник берет с нее 5000 крон, чтобы доложить ей, что она жаждет смерти мужа»), либо неподтверждаемо фантазийны; про то, что пациенты аналитиков и те, кто психует в одиночестве, излечиваются с одинаковой вероятностью; про то, что с точки зрения науки о понимании людей методы писателя гораздо древнее и разработаннее; про то, что любую попытку прилечь на его кушетку на час-другой с целью предложить ему бесплатный материал для дальнейшей работы он только приветствует; про то, что они могут при этом выбрать любую роль и любую игру себе по нраву; про то, что его любимая игра (здесь плутовское подмигивание) – это игра в карты на раздевание…

Энн долила некоторым гостям вино, взбодрила приунывшую компанию в углу комнаты и огляделась в поисках Грэма. В гостиной она его не нашла и отправилась на кухню. Там какой-то бродяга раскурочивал холодильник. Приглядевшись внимательнее, она поняла, что это всего лишь Бейли, геронтолог, коллега Грэма, который, хотя и был более чем состоятелен, всегда старался выглядеть максимально потрепанным и обычно добивался в этом успеха. Он был в плаще даже в помещении; его длинные волосы выглядели бы белесо, если бы не были грязными.

– Думал поджарить потрошков, – сказал он, бросая в недра холодильника взгляд, который ясно говорил: «Собственность – это кража».

– Чувствуйте себя как дома, – запоздало разрешила Энн. – Грэма не видели?

Бейли лишь покачал головой и продолжил разворачивать полиэтиленовые пакеты.

Наверное, пошел в туалет. Она отвела на это пару минут; потом еще пару – вдруг там очередь. Затем она пошла к его кабинету, тихо постучалась и отворила дверь. В комнате было темно. Она вошла и подождала, пока глаза привыкнут. Нет, здесь он не прячется. Она бросила взгляд в сад, ближняя часть которого была освещена светом из стеклянных дверей гостиной. В дальней же, самой темной части, на альпийской горке сидел Грэм и смотрел в сторону дома.

Она быстро спустилась и задернула шторы в гостиной. Потом вернулась на кухню, где Бейли вилкой вынимал из сковородки наполовину прожаренные кусочки куриной печени. Она схватила тарелку, вывалила на нее содержимое сковородки, сунула ее ему в руку и подтолкнула псевдооборванца в сторону гостиной, строго наказав ему:

– Раздайте гостям, мистер Бейли.

Затем прошагала сквозь кухню и вышла из боковой двери наружу. Грэм сидел на большом камне, левым ботинком наступив на стебли обриеты; между ступнями была зажата полупустая бутылка виски «Хейг». Он смутно хмурился, глядя на стеклянные двери, которые теперь оказались занавешены изнутри. В этой точке пики и провалы гостевого шума выравнивались в стабильную, усредненную звуковую дорожку.

Энн было жалко Грэма, и при этом она была раздражена до предела. Это противоречие разрешилось в спокойную, профессиональную интонацию.

– Грэм, в чем дело? Или ты просто пьян?

Он не посмотрел ей в глаза и ответил не сразу. Иногда, казалось ему, жизнь исключительно из этого и состоит: жены задают тебе раздраженные вопросы. Так было на протяжении пятнадцати лет с Барбарой. Встретив Энн, он надеялся, что все это кончилось. А теперь кажется, что оно снова завелось. Почему его не могут просто оставить в покое?

– Пьян – да, – наконец сказал он. – Просто пьян – нет. Дело.

– И в чем дело?

– А. Дело. Дело, что видишь, как жена целует друга. Дело дело. Видишь, как лучший друг гладит жене… задницу. Дело дело.

Вот оно что. Где ж он стоял? Да не важно, с какой это стати Джек Лаптон не может поцеловать ее на вечеринке? Она с некоторым трудом удержалась в медсестринском тоне:

– Грэм, я поцеловала Джека, потому что была рада его видеть, а он делал все, что может, чтобы гостям было весело, чего в данный момент не скажешь про тебя. Он обнял меня, потому что… потому что он Джек. Я оставила его с Дианной и Джоани, и он был очень доволен.

– А. Прости. Прости. Виноват. Не помогал с гостями. Джек помогает. Джеку разрешают потрогать жену за попу… за помощь. Надо больше помогать. Добрый старый Джек, милый старина Джек. Дело? – обратился он к бутылке виски. – Нет дела. Пропало дело. Жена целует помощника. Дело пропало. Все пропало.

Энн сомневалась, что сможет сдержать раздражение. Она подобрала бутылку «Хейга» и пошла обратно, по дороге выливая остатки на лужайку. Заднюю дверь затворила и заперла. Она снова появилась в гостиной с бутылкой вина в каждой руке, что должно было объяснить ее отсутствие. Энн несколько раз сказала там и сям, что Грэм перебрал с выпивкой и заснул наверху. Новость постепенно разошлась кругами, и гости, сдержанно улыбаясь, начали разъезжаться. Джек, слишком поздно взявшийся за попытку отделить Дианну от Джоани, ушел с обеими.

В доме оставалось лишь трое гостей, когда Грэм набросился на стеклянные двери с садовой вилкой в руке. Зубцы соскользнули с панели, поэтому он перехватил ее и разбил стекло рукояткой. После этого методично отколотил еще несколько кусков, пока дырка не стала достаточной для прохода. Он швырнул вилку в сторону лужайки как дротик – она воткнулась в землю, удержалась, накренилась и упала плашмя – и, отодвинув занавеску, забрался в дом. Выпутываясь из занавески и щурясь от освещения, он увидел перед собой жену, своего сослуживца Бейли и молодых супругов, которых он не помнил вообще. Мужчина держал в вытянутой руке бутылку, готовый защищаться от безумного грабителя. Бутылка была не открыта.

– Поосторожнее. Два двадцать пять стоит, между прочим. Если уж приспичит, лучше белым. – Он нетвердой походкой доковылял до кресла и сел. Ему вдруг пришло в голову, что нужно, наверное, объяснить гостям свои действия. – Ну, – сказал он, – не мог войти. Извините. Извините. Ключа не было.

Энн сопроводила гостей к выходу. Перетрудился. Беспокоился о вечеринке. Слишком много выпил. Дочь болеет (это она придумала). Уже на тротуаре Бейли обернулся, посмотрел на нее очень внимательно и объявил, как будто это епископское благословение:

– Крепкое с вином не смешивать – и проблем не возникнет.

– Это мудрая мысль, мистер Бейли. Я ему передам.

Она вернулась в дом, принесла скотч и газеты и залатала разбитое стекло. Потом налила себе большой стакан виски. Села на стул напротив Грэма и глотнула – много. Он выглядел спокойным и почти трезвым. Может быть, он слегка паясничал, когда вошел через стекло, – притворялся более пьяным, чтобы ей было не так неловко. Причудливая заботливость, если так.

Как странно переплетаются в жизни причины и следствия, думала она. Джек трогает меня за задницу, и Грэм вышибает садовой вилкой стеклянные двери. В чем логика такого отклика на что бы то ни было? Или более существенная цепочка: много лет назад у меня была совершенно нормальная жизнь, и я была ею вполне довольна, и из-за этого мой муж, обычно милый и обходительный, которого я тогда даже не знала, слетает с катушек.

Она постаралась вспомнить, что Грэм, вообще-то, в сущности, милый человек. Все ее друзья – а особенно подруги – на этом сходились. Он был нежен; он был умен; он не рисовался, не прихорашивался, не наезжал, как делали многие представители его пола. Так говорили ей друзья и подруги, и Энн с радостью согласилась бы с ними. Раньше. Постепенно Грэм перестал казаться таким уж необычным по сравнению с прочими мужчинами. Ей не казалось, что он по-прежнему интересуется ею. Он превратился в мужчину, похожего на остальных мужчин, – любовно удивляющегося собственным эмоциям, принижая эмоции партнерши. Произошел регресс.

И как безжалостно он сумел выдвинуться в центр событий. Она знала про тиранию слабого – это было одно из ее первых открытий, которые касались отношений. Постепенно ей явилась и тирания вежливых – то, как добродетельные принуждают порочных к покорности. Теперь Грэм давал ей уроки в тирании пассивных. Он делал именно это; она ясно чувствовала, что с нее хватит.

– Грэм, – сказала она, обратившись к нему первый раз после его явления сквозь стекло, – ты когда-нибудь бывал в борделе?

Он взглянул на нее. Что она хочет сказать? Разумеется, он не бывал в борделе. Даже слово кажется каким-то затхлым; он не слышал его уже много лет. Оно переносило его в студенческие годы, когда они с друзьями – в стопроцентно девственной компании – шумно прощались, радостно восклицая: «Увидимся в борделе!» На что следовало ответить: «У Мейзи или у Дейзи?»

– Конечно не был.

– Знаешь, как делали в борделях? Я где-то читала.

Энн снова отхлебнула виски; продолжая это вступление, она чувствовала, как в ней разгорается искра чего-то похожего на садизм. Грэм не ответил; он сдвинул очки вбок и ждал продолжения.

– В борделях делали так – я тебя потому и спросила, вдруг ты знаешь, может, они и сейчас так делают, – иногда, для девушек помоложе, готовили маленький пакетик крови. Куриной, наверное, хотя это вряд ли существенно. Важно то, что пакетик надо было делать из какого-то очень тонкого материала. Сейчас, наверное, используют полиэтилен. Нет, вряд ли. Полиэтилен вообще довольно прочный, да?

Грэм по-прежнему молчал. В голове у него вполне прояснилось, хотя рука болела.

– Девушка запихивала его внутрь, а другие женщины – я думаю, обычным свечным воском – запечатывали ее. А потом продавали как девственницу. Если она выглядела слишком старой, они говорили, что она только что вышла из монастыря, – иногда и одевали ее как монахиню, чтобы выглядело еще пикантнее. Клиент продирался через свечной воск – я думаю, в лучших домах использовали настоящий пчелиный, – и девушка пищала, дергалась, сжимала бедра, пакетик лопался, она немножко плакала и бормотала какую-нибудь фигню, чтобы мужчина почувствовал себя могучим, сильным, но главное – первым. И потом он давал мадам особенно щедрые чаевые, потому что оставил свою нестираемую отметину, именно этого он хотел, этого добился, и девушка при этом не слетела с катушек прямо у него на руках.

Грэм понимал: что бы ни последовало – он это в некотором роде заслужил.

– Это, разумеется, получалось дороже, куриная кровь же пачкала простыни, но они все равно платили, за девственность-то, и потом, я думаю, борделям в прачечных предоставляли большую скидку. Им же столько белья приходилось перестирывать.

Непрерываемое молчание Грэма – которое означало, что он осознает ее потребность в агрессии, – показалось Энн проявлением слабости. Слабак. Слово настырно прорывалось в ее сознание. Гребаный слабак, подумала она, гребаный слабак.

– Интересно, в прачечных-то знали, что они имеют дело с борделями? Ну вот ты как думаешь, они использовали дополнительные дозы отбеливателя? Говорили – о, это белье из борделя, придется убирать следы биологических жидкостей? Как думаешь, они так говорили, Грэм? Я тебя всего лишь прошу высказать предположение. Как ты думаешь, так они делали? Или просто стирали простыни из борделя так же, как и все остальные? Общая стирка, не важно, что там на них останется?

Энн встала и подошла к стулу, на котором сидел Грэм. Он не поднимал головы. Потом сказал:

– Да?

– Что «да»? Я тебе задала кучу вопросов. На какой же из них ты любезно согласился ответить? «Да» – на вопрос «Был ли ты когда-нибудь в борделе», это «да»?

– Нет. Я только хотел сказать – что случилось?

– Что случилось? А, что случилось? Молодец, заметил, что что-то случилось. Что случилось, Грэм, что случилось – я просто подумала, что надо нам в ближайшее время купить на ужин курицу. Не такую, вымытую-выпотрошенную, которую промыли, ощипали и чем-то накололи, чтобы придать куриный вкус. Настоящую курицу, понимаешь, такую КУРИНУЮ, с перьями и ногами и этим самым, ну, на голове красным. А потом ты можешь ее разделать, и мы сольем немножко крови. А потом растопим немножко свечного воска, и в какую-нибудь ночь, в какую-нибудь особую ночь, я буду твоей девственницей, Грэм. Тебе понравится, правда ведь?

Он не отвечал и не поднимал глаз. Энн смотрела ему в макушку.

– Я буду твоей девственницей, – повторила она.

Грэм не двигался. Она протянула руку и дотронулась до его волос; он дернулся и мотнул головой. Тогда она снова повторила, на этот раз тише:

– Я буду твоей девственницей.

Грэм медленно поднялся и пошел, уклоняясь от жены, обходя ее так, чтобы не задеть, особенно чтобы не посмотреть ей в глаза, потом снова уклонился, на этот раз от журнального столика. Он не поднимал глаз от ковра, пока не достиг безопасного предела двери, потом ускорил шаг, поднимаясь наверх. Он запер дверь кабинета и сел в кресло. Он не ложился всю ночь. Он сидел в кресле, думая обо всем, что произошло, с начала медовых времен. Почему нельзя стереть узнанное? Верните мне вчерашний день, тихо причитал он. Примерно в четыре он заснул. В ту короткую ночь снов ему не полагалось.

Сколько-то лет назад Грэм читал модную книжку по зоологии. Ее тогда все цитировали, а некоторые даже пролистывали. В первой части книга доказывала, что человек очень похож на множество животных, во второй – что он очень от них отличается. Она сперва пробуждала в читателе атавистический трепет, а затем похлопывала его по спине, так что разошлась миллионными тиражами. Грэм вспомнил одну подробность: у человека не только самый большой мозг среди приматов, но и самый большой пенис. В тот момент ему это показалось загадочным и неверным – тогда его своей сетью и трезубцем изо дня в день мучила Барбара, а он отступал от нее по-крабьи, бочком, но неизменно увязал в песках. Сейчас все прояснилось. Факт, что у гигантской гориллы крошечный член, меньше, чем у самого крошечного из студентов Грэма, больше не казался парадоксом. Размер не имел никакого отношения ни к технике, ни к потребностям – он имел отношение только к неприятностям. Между ног у тебя постоянно висело предупреждение: даже не думай, что я не дам тебе сдачи.

С одной стороны, конечно, секс не имел никакого значения – особенно секс в прошлом, исторический секс. С другой – он имел абсолютное значение, он значил больше, чем все остальное, вместе взятое. И Грэм не понимал, как это положение дел может измениться. Все решения сформировались у него в мозгу, без консультаций с ним лично, много лет назад; сформировались под влиянием чертовой истории, его происхождения, родительского союза – той неповторимой комбинации генов, которую они на него навесили и велели тащить.

Джеку, понятное дело, повезло больше. Раньше Грэм считал, что его друг спокойнее относится к жизни, потому что у него больше опыта, потому что он взрастил в себе цинизм. Теперь ему так не казалось: все правила были установлены гораздо раньше. Например, Джеков Принцип парковочного штрафа относился к тем заповедям, к которым Грэм ну никак не мог прийти самостоятельно, сколько бы он ни жил и как бы бурно ни развлекался. Однажды Джек разглагольствовал о своей теории «максимальной скрытности и максимальной доброты», и Грэм перебил его:

– Но тебя же на этом ловят?

– Нет-нет, я слишком осторожен. Никаких вот этих экспедиций в чулан. Это все детский сад. В моем возрасте следует поберечь здоровье. Тахикардии нам не надо.

– Ну Сью же иногда что-нибудь узнаёт ведь?

– Типа того. Не много. Если я забываю заправить рубашку.

– И что тогда? Что ты ей говоришь?

– Использую Принцип парковочного штрафа.

– ?..

– Помнишь, как появились парковочные счетчики? Новейшая технология, все такое, штрафы разбирает компьютер – помнишь? Один мой приятель обнаружил, чисто случайно, что можно набрать кучу штрафов, оплатить последний из них и компьютер автоматически сотрет из памяти все предшествующие. Это Принцип парковочного штрафа. Скажи им про последнее, и они перестанут занимать свои хорошенькие головки всем, что было до того.

Сказал он это не цинично, не пренебрежительно – скорее с ясной симпатией к тем, кого обманывает. Это так; он таков; таким Грэм никогда быть не мог.

Решающая улика, которую искал Грэм, была ему подсказана простым и очевидным способом. Он сидел в «Одеоне» на Холлоуэй-роуд и наблюдал – третий раз за неделю, – как его жена совершает экранное прелюбодеяние с Тони Рогоцци в фильме «Сокровище глупца». Рогоцци играл обычного уличного торговца-итальянца, который по выходным с металлоискателем прочесывает сельскохозяйственные угодья вокруг Лондона. Однажды он набредает на кучу старых монет, и жизнь его преображается. Он забрасывает свою торговую тележку и свою религию, покупает костюмы с люрексом, пытается избавиться от комического итальянского акцента, отдаляется от своего семейства и от невесты. Транжиря деньги в ночных клубах, он знакомится с женой Грэма и заводит с ней роман, несмотря на родительские предупреждения.

– Да она тебя высосет насухо, бамбино, – наставляет его отец в промежутке между двумя вилками спагетти, – а потом вышвырнет, как старый башмак.

Но Тони не расстается со своим наваждением и дарит Энн дорогие подарки, которыми она якобы восхищается, но при этом немедленно продает. И как раз когда он собирается сдать за вознаграждение все оставшиеся монеты и навек отказаться от собственных корней, к его родителям являются двое визитеров: сперва полицейский, который объясняет, что все эти монеты, вообще-то, краденые, а потом старушка-мать Энн, самоотверженно заявляющая, что ее дочь – прожженная золотоискательница, которая беззастенчиво хвастается тем, как обобрала наивного молодого итальянца. Тони, погрустневший, но возмужавший, возвращается к своей семье, невесте и тележке. Во время последней сцены, в ходе которой Тони с невестой совместно ломают металлоискатель (примерно как Адам и Ева разрубали бы на части змея, подумал Грэм), аудитория «Одеона», состоявшая в основном из итальянцев, громко аплодировала и выказывала всяческую радость.

Пока те впитывали нравственный урок, Грэм углядел интересную практическую идею. В некоторый момент, придвигаясь к Энн, только что украшенной очередными бриллиантами, в роскошном ресторане и с трепетом наблюдая за светом канделябров, играющим на вырезе ее платья, временно впавший в ересь юный торговец шептал:

– Анжелика, – (это было ее не настоящее имя, а то, которым она воспользовалась для своего коварного обмана), – Анжелика, я написал тебе стих, как мой соотечественник Данте. У него была своя Беатриче, – имя он произносил, как будто это его любимый сорт макарон, – а у меня моя Анжелика.

Вот оно, думал Грэм, выходя из зала. Значит, если роман начался году в 1970–1971-м, искать следовало в пяти возможных источниках. Джек не мог сохранить тайну во всех. Во-первых, он просто не был достаточно изобретателен: если для короткой сцены ему понадобился бы автобусный кондуктор, он не смог бы его породить, не проехавшись в автобусе. Кондуктору потом было суждено появиться на его страницах с каким-нибудь крошечным изменением – хромотой или рыжими усами, – которое заставляло Джека почувствовать себя Кольриджем.

А во-вторых, сентиментальная натура Джека превратила его писательское «я» в усердного плательщика всех оброков и даней. Эта черта, в своей изначальной и своекорыстной форме, проявилась с максимальной силой, когда Джек полгода работал театральным критиком.

– Представь, что тебе нужно отправиться на какую-нибудь идиотскую маргинальную пьесу в Хаммерсмите, или Пекхэме, или где там еще, – объяснял писатель. – Выкрутиться не получится: твой редактор обожает все это демократическое гуано, а ты вынужден притворяться, что поддерживаешь его устремления. Ну, берешь свою старую верную фляжку и готовишься отсиживать яйца на представлении, которое призвано перевернуть основы общества на протяжении своей трехнедельной сценической жизни. Опускаешься на свое по-демократически неудобное кресло, и максимум через три минуты мозг тебе орет: «Выпустите меня отсюда!» Конечно, ты не развлекаться пришел, тебе за это, вообще-то, платят, но всему есть предел. Всему есть предел. Ну, выбираешь, значит, лучшую пышку в пьесе и объявляешь ее «новым открытием». Начинаешь с длинного введения, которое призвано воздать тебе честь за экспедицию в Захудавший Театр Долстона, потом немножко проезжаешься по пьесе, а затем говоришь: «Впрочем, для меня вечер оказался спасен поразительным мгновением чистой театральности, идеальной красоты и трогательных эмоций, когда Дафна О’Кант, исполнительница роли третьей прядильщицы, стала прикасаться к своему станку, словно это любимое домашнее животное, – впрочем, вероятно, в те мрачные времена так оно и было. Этот жест и удивительный, отстраненный взгляд ее вырывались за те пределы, которыми для наших истерзанных предков служили сажа и изнурительный труд, чтобы проникнуть в сердце даже самого циничного зрителя в мгновение, которое прорывается на мрачное небо этой пьесы подобно сияющей радуге…» Прошу заметить, я не говорю, что у мисс О’Кант потрясающие сиськи или физиономия Венеры Милосской. Редактору это вряд ли понравится, а самой девице тем более. А если формулировки как было указано, редактор просто скажет: «Хмм, давайте-ка нам фотку этой цыпы» – и пошлет туда фоторепортера, а девушка подумает: «Ух ты, это прорыв – восторженная рецензия, где про мои сиськи ни слова не сказано». На следующий день после выхода заметки ты звонишь в театральный отдел, находишь эту Труди О’Лаз, говоришь, что несешься на представление, потому что просто обязан еще раз лицезреть ее глубоко прочувствованную игру, а потом, может быть, нам удастся глубоко прочувствованно перепихнуться. И вперед. Не всегда срабатывает. Но довольно часто, надо сказать.

Такова была самая примитивная версия системы «подношений», разработанной Джеком. Но и свои более серьезные тексты он любил украшать, по его словам, «хвалилками и дразнилками». Хвалилки заключались в скрытых похвалах в адрес друзей и культурных героев; в дразнилках он издевался над теми, кого недолюбливал. От этого писательство становилось увлекательнее, уверял Джек. «Это дополнительный интерес – чувствовать, что на сегодня ты нарубил достаточно правды-матки».

Грэм присел на колени перед полками Энн. Вот они, десять штук – собрание Джека Лаптона. Первые пять книг ему не понадобятся; остальные пять, начиная с романа «Из тьмы», он вытащил. Чтобы скрыть дыру на полке, он подвинул Дорис Лессинг с одной стороны, Элисон Лури с другой, потом притащил еще пару собственных Мэри Маккарти и поставил их на освободившееся место. Так должно сойти.

Пять романов он отнес к себе в кабинет. Так, как он пролистывал книги сейчас, он не делал с подростковых лет. Тогда он тоже искал в романах секс: в конце концов, когда родители и энциклопедии не могли помочь, приходилось обращаться к художественной литературе. Тренированный взгляд мог выхватить из текста слова типа «лифчик», «грудь» и «бедра», как будто они напечатаны полужирным шрифтом. На этот раз очевидных слов, которые следовало отыскать, не было.

Слава богу, ему не надо было изучать первые пять книг Джека. Первые три – «времена моего линкольнширского браконьерства», как с ложной скромностью описывал их Джек, – были посвящены тому, что писатель называл «трудом по водружению семейства на полку художественной литературы». За этим следовали три «романа сексуальной и политической неприкаянности», и последний из них Грэму надо было пролистать. Наконец в последних четырех социальные, политические и сексуальные амбиции, раздувавшие пламя в первых шести, угасли, у всех персонажей появился циничный прищур, не очень-то и важно было, кто с кем что делает, хорошо все кончается или плохо: они тяготели к стилистике комедии нравов в изысканных богемных декорациях. Скоро, надеялся Грэм, Джек превратится в нового Фербенка, что не только станет элегантной местью якобы приземленному писателю, но и обеспечит всеобщее тотальное нежелание когда-либо читать или публиковать книги Лаптона. А к тому времени он так промаринуется собственной манерой, что измениться уже не сможет.

Последний из его политико-сексуальных романов, «Из тьмы», был опубликован в 1971 году. В нем, как помнилось Грэму, Джек был без старания замаскирован под образ бородатого парламентского секретаря, который незадолго до выборов затевает интрижку с Сарой, привлекательным парламентским корреспондентом; его десятилетний брак с основательной домохозяйкой стал ему тесноват. Вскоре жена узнает об измене и начинает шантажировать этого как-бы-Джека: либо откажись от девушки, либо я выдам тебя газетам и прослежу, чтобы ты потерял и свое ненадежное место в парламенте, и возможность общаться с детьми. «Джек» планирует бросить вызов традициям и представить свое дело электорату и суду по бракоразводным делам, но Сара бескорыстно внушает ему чувство долга перед партией (ирония в том, что это не ее партия) и перед детьми (опять ирония, поскольку она беременна от «Джека», а ему не сказала и намеревается втайне сделать аборт). «Джек» в конце концов осознает, что в иные времена зов сердца должен уступить принципам; когда Сара героически сливает ему планы по сокращению социальной защиты, которые ее партия намеревается привести в действие после выборов, он начинает раздумывать о тяготах жизни рабочих семей, о том, как им понадобится его голос в следующем созыве парламента, и в конце концов признает верность ее решения. Перед расставанием, однако, они в последний раз занимаются любовью.

Страницы 367 и 368; Грэм их выдрал. Пропустить эти улики было невозможно: слеза в ее глазу – это происходило несколько раз; поднятие бедер – да; но последний гвоздь забивала родинка, хоть и передвинутая с правого плеча на левую сторону шеи (по мнению Джека, это называлось «воображение»). Даже если родинка не стала бы последним гвоздем, эту роль сыграла бы сигарета. Энн часто засовывала сигареты в рот не тем концом. Грэм никогда не замечал этого после секса, но несколько раз сталкивался в момент какого-нибудь беспокойства. Не присутствовал ли при этом как-то раз и Джек? Не прозвучала ли какая-то внутренняя шутка, которую он не понял? Он не мог толком вспомнить.

Он пролистал «Из тьмы» страниц на сто по обе стороны от обнаруженного пассажа и вырвал оттуда все прочие ссылки на роман Энн с Джеком. Потом прочитает. Теперь он обратил взгляд на четыре последних романа Лаптона. Скорее даже повести – начало неофербенковского периода, с усмешкой сказал себе Грэм. Джек видел это иначе.

– Раньше я принадлежал к литературной школе «Теско», – пояснял он как-то раз. – Навороти повыше, продай подешевле. Думал, что, если у людей будет выбор между какой-нибудь интеллектуевой хренотой на двести страниц за четыре фунта и четырьмя сотнями страниц моей напористой писанины за пять, они поймут, что выгоднее. И конечно, я был прав; мою писанину они и предпочитали. Но после полудюжины таких кровопусканий я задумался: э-э-э, а я себя не напариваю немножко? Ага, оно вдвое длиннее, но получаю ли я вдвое больше отчислений? Потом я увидел, как все эти авторы дамских романов клепают свои томики, и сказал: милый Джек, ты же можешь так делать и держать целую руку свободной сам знаешь для чего. Что я и сделал; и знаешь что, я начинаю видеть смысл в этом минимализме. Жопа меньше устает, это точно.

В неофербенковском периоде хвалилки и дразнилки Джека не иссякли. Любимое выражение Энн; описание ее грудей; особый жест во время секса; платье. Чем больше свидетельств находил Грэм, тем легче ему было находить новые, и в возбуждении от своих литературоведческих изысканий он как будто забыл смысл того, что искал.

Лишь позже, собирая вырванные свидетельства – которые составили примерно половину одной книжки позднего Лаптона, – он вдруг задумался. А потом, когда читал собранные свидетельства романа между Джеком и Энн, вглядываясь в тело Энн, изгибающееся навстречу Джеку, и в Джека, который тычет свою вонючую бороду ей в лицо, ошибочно считая, что затхлый никотин – это афродизиак (не может быть, настаивал Грэм, не может быть), анестезия отошла, боль вернулась. Он держал одну руку на животе, другую на груди и раскачивался взад-вперед, сидя на полу возле выдранных страниц. Потом он склонился набок, свернулся эмбрионом, просунул руки между коленями и лежал на полу, как больной ребенок. Он закрыл глаза и попытался, как делал в детстве, подумать о чем-то другом, внешнем, увлекательном. Он стал думать об игре в деревенский крикет, пока зрители не превратились в толпу футбольных фанатов, кричавших: «Автомойка, автомойка!» Он стал думать про дальние страны, пока Бенни не промчался на своем серебряном «порше» по направлению к Ареццо и не выбросил из окна трусики. Он стал думать, как рассказывает студентам про Бонара Лоу, пока все студенты не подняли руки в едином порыве и не заявили, что намерены переквалифицироваться в работников киноиндустрии. В конце концов он стал вспоминать детство, время до Энн, Джека и Барбары, время, когда умиротворять надо было только родителей; время, когда предательства еще не существовало, когда в наличии были только тирания и раболепие. Он с усилием удерживал в сознании память о том четко огороженном участке времени, постепенно отступая в него, укутывая уши тогдашними несомненностями; потом он заснул.

На протяжении следующих нескольких дней Грэм читал и перечитывал куски романа «Из тьмы» и позднейших произведений. Никаких сомнений быть не могло. Роман Джека с Энн начался в 1971 году, продолжался на протяжении всего того времени, когда он только познакомился с Энн, а потом – на протяжении всего их брака. В «Несомненных фактах», «Погашенном костре» и «Ярости, ярости» содержались необходимые улики. Если считать, что у издателей уходит шесть месяцев – максимум год – на выпуск готовой книги, это означает, что пассажи «Погашенного костра», где «Джек», торопливо замаскированный под бывшего военного летчика, чье лицо восстановлено при помощи пластической хирургии, предается оздоравливающему союзу с «Энн», шотландской медсестрой, чья родинка в кои-то веки оказалась на правильном месте, были написаны в первый год их брака. Измена не приостановилась даже тогда, думал Грэм; даже тогда.

Примерно через неделю Грэм позвонил Сью в деревенский дом, предварительно настроив себя, что, если вдруг подойдет Джек, он скажет, что набрал этот номер по ошибке.

– Сью, это Грэм.

– Грэм… а, Грэм. – В ее голосе звучало скорее облегчение, а не радость, оттого что она правильно угадала, какой это Грэм. – Джек в Лондоне.

– Я знаю. Я с тобой хотел поговорить.

– Ну давай. Я не то чтобы занята. – Особой доброжелательности в ее голосе по-прежнему не было.

– Мы можем встретиться, Сью? Когда ты будешь в Лондоне?

– Грэм… а… это все о чем?

– Не хочу тебе сейчас говорить.

– Просто если это что-то, что, по-твоему, мне следует знать… и ты знаешь, как я должна поступить…

– Нет. Это, как бы сказать, про нас с тобой. – Прозвучало это серьезно.

– Грэм, я понятия не имела, что ты так ко мне относишься. Лучше поздно, чем никогда. – Она игриво хихикнула. – Сейчас посмотрю в еженедельник. Ага, я так и думала. Могу предложить тебе любой день от этого момента до конца десятилетия.

Они договорились встретиться через неделю.

– А, Сью, слушай…

– Ага?

– Не сочти странным, но… знаешь, лучше не говорить Джеку, что мы с тобой встречаемся.

– У него своя жизнь, – резко ответила она, – у меня своя.

– Разумеется.

Могла ли она намекнуть еще яснее, думал Грэм, опуская на рычаг телефонную трубку. Да, наверное, могла, но все равно… Особенно притом, что он позвонил ни с того ни с сего. Он не видел ее больше года и в конце-то концов не очень ей симпатизировал. Ее естественная живость, которую превозносили друзья, подходит вплотную, думал Грэм, к рассредоточенной агрессии.

На следующей неделе он сидел у Тарделли за столом, скрытым в углу ресторана, и пил кампари с содовой. Он думал, как ему добыть последнее необходимое подтверждение. Очевидно, что просто попросить об этом он не может.

– Милый Грэм, стол прелюбодеев – ты таки не шутил.

– ?..

– Ты что, правда не знаешь?

Она все еще стояла, глядя на него в упор. Он неловко поднялся, зацепившись по ходу дела за ножку стола, и прикоснулся губами к ее щеке. Они раньше целовались при встрече? Он точно не помнил.

– Я попросил столик, где будет тихо, – ответил он. – Сказал, что хотим пообедать в спокойной обстановке.

– То есть ты не знал, что это официальный столик для любовников?

– Правда не знал.

– Какая жалость.

– Но здесь же тебя никто не увидит.

– В этом-то весь и фокус. Ты скрыт, но, чтобы добраться до столика или, там, сходить в туалет, ты демонстрируешь себя всему ресторану. Это знаменитый столик, друг мой, – может, не в твоих кругах, но уж в наших-то точно.

– В смысле, люди его специально выбирают?

– Конечно. Так гораздо приятнее, чем публиковать объявление в «Таймс». Отличная разновидность тайной рекламы, так мне всегда и казалось. Ты объявляешь о своей связи, а себе говоришь, что пытаешься ее скрыть. Угрызений совести меньше, а новости ползут. Идеальное решение. Странно, что не во всех ресторанах есть такие столики.

– А здесь может быть кто-нибудь из твоих знакомых? – Грэм не знал, что ему следует изобразить – удовлетворенность или беспокойство.

– Откуда же мы знаем? Не беспокойся, милый, я прослежу, когда они сюда заглянут и сделают вид, что ищут кого-то другого. – Она ободряюще потрепала его по рукаву.

После этого Грэм решил, что обед может продолжаться одним-единственным способом. Он изображал смущенного ловеласа, время от времени пытался до нее слегка дотронуться и смущался, когда она ловила его взгляд. Со стороны он добродушно согласился с общим мнением – что Сью хороша собой; но серьезно рассматривать этот вопрос не стал.

Поскольку Грэм, судя по всему, пришел не для того, чтобы обсуждать измены ее мужа, Сью говорила с ним именно об этом. Поскольку он не настаивал на своем в пылу «давай немедленно, или забудем об этом», она по аналогии рассказывала о своих нечастых романах; о том, как сложно завести любую связь в сельской местности и скрыть ее от окружающих; о своих городских страхах, связанных с буколической местью, вилами, комбайнами и силосными башнями. На мгновение, когда второй кувшин вина был опустошен и они ждали кофе, голос Сью зазвучал сурово:

– Знаешь, как я называю манеру Джека? Синдром Стенли Спенсера. Знаешь, что это?

Грэм качнул головой: не знаю.

– Оттого что я его вторая жена, это даже уместнее. – Она прикурила сигарету. – Когда Стенли Спенсер женился второй раз – знаешь, что произошло в брачную ночь?

– Нет.

– Он послал свою новую жену в свадебное путешествие – как, знаешь, посылают багаж вперед себя, – отправился домой и трахнул свою первую жену.

– Но…

– Нет-нет, погоди. Не это. Потом он отправился следом за второй женой, усадил ее на пляже и объяснил, что у художника есть особые сексуальные потребности и он намерен иметь двух жен. Этого требовало его искусство, а искусство всегда на первом месте. Бесчувственный мерзкий карлик, – добавила она, как будто Спенсер был собутыльником ее мужа. – Это то, чем занят Джек, до некоторой степени. Ему хватает ума так не формулировать, но в глубине души именно в это он и верит. Иногда дома я стою перед полкой его книг и думаю: интересно, сколько трахов вошло вот в этот том?

– Ну, знаешь, как говорил Бальзак: «Вот и еще роман псу под хвост». – Грэм чувствовал себя не в своей тарелке; он не мог с уверенностью сказать, подбодрил он собеседницу или наоборот.

– А потом я снова смотрю на книги и думаю, что Джек трахается направо и налево все эти годы – да пожалуйста, после первого шока я не то чтобы против, я, в конце концов, и сама не святая, но что я действительно не могу терпеть, когда вижу эти десять романов на полке, за что не могу его простить – это что они могли бы быть и получше. Иногда мне хочется ему сказать: слушай, Джек, забудь про книги, ну просто забудь. Они так себе. Брось их и сосредоточься на сексе. У тебя это лучше получается.

Грэм подумал о вырванных кусках из «Ярости, ярости», «Погашенного костра» и «Из тьмы». И начал то, к чему тщательнейшим образом готовился.

– Сью, я надеюсь, ты меня правильно поймешь. Я думал, что это хорошая мысль, ну… – он немного запнулся, намеренно, – пообедать с тобой, повидаться, потому что мы как-то мало общались в последнее время, а я всегда думал, что мало с тобой вижусь. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я намерен поквитаться, или отомстить, или что-нибудь в этом роде. – Вид у нее был озадаченный, и он торопливо продолжил: – Ну, в смысле, все мы знали про Джека и Энн в прежние времена, тут нет ничего удивительного, да и вообще, если бы они не были, мм, любовниками, я бы, наверное, с ней и не встретился, так что в каком-то смысле я даже отчасти признателен.

Грэму казалось, что демонстрация смущенной честности продвигается совсем неплохо; то, что предстояло, было сложнее.

– Но я был потрясен, должен признать, когда обнаружил, что их роман так и не прекратился. Это меня, прямо сказать, встряхнуло. Я обнаружил это всего с полгода назад. Тут не только в Энн дело, мне показалось, что это какое-то предательство, ну, знаешь, во мне забродили все эти якобы устаревшие чувства. Я некоторое время злился на Джека, но, наверное, он как-то помог мне понять, что Энн… нужно нечто большее. Наверное, если бы я позвонил тебе тогда, у тебя были бы основания сомневаться в моих намерениях. Но эта проблема в прошлом, я вполне с ней смирился, и потом, когда я подумал, как было бы хорошо снова с тобой повидаться, я рассмотрел свои намерения, и, когда стало ясно, что они вполне благопристойны, я тебе позвонил. Ну и… вот мы здесь, что тут еще скажешь.

Грэм уставился на пустую кофейную чашку, стоявшую на столе. Осторожная и вялая концовка его вполне удовлетворила. Продвижение двух тезисов одновременно оказалось правильной мыслью. Он стал размышлять, не пора ли уже поднять глаза, и тут Сью сжала его руку своей. Он оторвал взгляд от чашки и наткнулся на широкую улыбку.

– Что еще скажешь.

Она осталась довольна его застенчивостью и снова ободряюще улыбнулась, не переставая думать: сволочь, сволочь, сволочь ты, Джек Лаптон, ну натуральный Стенли Спенсер. Как она сама не догадалась? Джек никогда не отпускал своих прежних подружек по-настоящему. Может быть, он считал, что, если их не трахать, они не будут покупать его книги. Но она подавила свои чувства: нельзя показать Грэму, что она расстроена, что она понятия не имела, что на этот раз вечером в пятницу понадобится существенно больше, чем несколько притворных улыбок, дабы ее утихомирить. Не делай все хуже, чем есть, детка, не ерепенься, с этим надо обращаться аккуратно.

– Может быть, надо было тебе сказать, – продолжила она, – но, знаешь, я всегда следую онкологическому правилу. Если они не спрашивают, ты не говоришь; а если спрашивают, но в глубине души хотят услышать «нет», ты так и говоришь – «нет». Жалко, что тебе пришлось узнать об этом из третьих рук, Грэм.

Он вяло улыбнулся, думая о своем обмане. Она улыбнулась сочувственно, думая о своем; ей казалось, что трахнуть Грэма в отместку будет делом вполне оздоровительным.

– Надеюсь, ты не будешь считать меня старомодным, – сказал он, не выходя из роли, – но у меня, вообще-то, через час занятие в университете. Мы можем… можем встретиться снова, скажем, на следующей неделе?

Его застенчивость показалась ей очаровательной. Никаких отвратительных мужских фразочек типа «Не занимай середину дня» или «Я сейчас холостяк». Она перегнулась через стол и поцеловала его в губы. Он, казалось, удивился.

– Вот в чем преимущество столика для прелюбодеев, – весело заметила она.

Ей было приятно, что за обедом он не пытался ее пощупать или что-нибудь в этом роде. Она надеялась, что у этой пассивности есть предел. Но разнообразие было приятным. Джек-то на этой стадии был бы уже под столом, раздражая внутреннюю поверхность бедер какой-нибудь доверчивой профурсетки колючей бородой. Интересно, Грэм свои очки в постели снимает?

Они поцеловались на прощание возле ресторана, и Сью уже думала о том, как они встретятся на том же месте в тот же час на следующей неделе и что за этим последует. Мысли Грэма тоже были устремлены в будущее, но совсем в другом направлении.

Это всего лишь потроха, бормотал себе под нос Грэм по дороге в Рептон-Гарденс. Это все потроха. Ну не совсем все, но сверху точно оказались потроха. Он провел сорок лет в борьбе с ними и мог теперь оценить иронию собственной жизни: годы, на протяжении которых он считал себя неудачником – когда вся эта машина как будто тихо и безболезненно приходила в негодность, – на самом деле были годами успеха.

Хитрая это штука, потроха, думал он, проезжая автомойку на Стонтон-роуд в сотый раз с тех пор, как все это началось. Хитрая штука. И конечно, он никакой не слабак; он поэтому и протянул сорок лет-то. До других оно добиралось гораздо быстрее. Но в конечном счете добиралось до всех. В его случае оно избрало длинную, медленную, обходную дорогу и в конце концов выбрало своим инструментом человека совершенно неожиданного. Выбрало Энн, которая любила его; которую он любил.

Не очень-то оно изменилось со Средних веков, со времен Монтайю, со времен, когда они по-настоящему верили в потроха – в кровь, печень, желчь и так далее. Какую там недавнюю теорию Джек – не кто-нибудь, а Джек – ему объяснял? Что есть два или три разных слоя в мозгу, которые постоянно друг с другом воюют. Это просто иной способ сказать, что твои же кишки тебя обдуривают. Это значило лишь одно – что план сражения и метафора сдвинулись вверх на два фута шесть дюймов по телу.

А выиграть сражение нельзя, вот что Грэм научился понимать. Потроха всегда брали верх. Можно было поражение чуть отсрочить, засушивая собственную жизнь, насколько возможно, но в конечном счете так ты просто превращался в более ценный трофей. Настоящий раздел проходил не между теми, кто проиграл сражение, и теми, кто в него еще не вступил, а между теми, кто, проиграв, мог принять поражение, и теми, кто не мог. Может быть, в мозгу прячется мелкий чулан, где решается и это, подумал он с мрачным раздражением. Но именно так распределяются люди. Джек, например, принял свое поражение, в сущности, не заметил его, даже обратил себе на пользу. А вот Грэм не мог его принять и знал, что не сможет никогда. В этом была ирония, потому что в принципе Джек был тип гораздо более воинственный и вспыльчивый; Грэм считал, что сам он весьма близок к тому мягкому, дружелюбному, слегка затюканному типу, каким он казался окружающим.

– А, мм, на телефоне, – пробормотал Джек, открыв дверь после довольно существенного отрезка времени, и поспешил обратно по коридору.

– Нет, милый мой сердечный приступ, – слышал Грэм, снимая плащ и вешая его на крючок. – Слушай, не сейчас, я перезвоню, – (Грэм проверил карманы своего пиджака), – не знаю. Довольно скоро. Чао-какао.

Грэм подумал, что даже несколько дней назад его могло заинтересовать, с кем там разговаривает Джек; с Энн, быть может? Теперь это просто не имело значения. На ступенях могло быть издевательски разбросано знакомое нижнее белье, и это нисколько не потревожило бы Грэма.

Джек выглядел слегка возбужденно.

– Птичка щебечет в ушки, – жизнерадостно сказал он, как бы объясняя происходящее. – Проходи, проходи, бодрячок. – Он с некоторым усилием ухмыльнулся. На пути в гостиную он пукнул, для разнообразия никак это не прокомментировав. – Кофе?

Грэм кивнул.

Прошло всего несколько месяцев с момента, когда он сидел на том же кресле и, дрожа, делился с Джеком своим тревожным недоумением. Теперь он сидел, слушая, как Джек вращает ложкой в кофейных кружках, и чувствовал, что знает все. Не то чтобы он знал все в прямолинейном документальном смысле – все про Джека и Энн, например, – но все в каком-то общем смысле. В старых сказках люди росли, боролись, сталкивались с испытаниями и в конечном счете вызревали, научались свободно чувствовать себя в окружающем мире. Грэм, после сорока лет, почти лишенных борьбы, чувствовал, что он созрел за несколько месяцев, и безоговорочно понял, что финальное неудобство – это естественное состояние. Такое внезапное прозрение поначалу привело его в замешательство, но теперь он относился к нему спокойно. Сунув руку в карман пиджака, он признал, что его могут неверно понять; могут решить, что он просто ревнивец, просто псих. Ну что же, пусть себе.

В любом случае преимущество вероятного непонимания в том, сказал он себе, когда Джек протянул ему кружку, что объяснять ничего не нужно. Правда не нужно. Одно из самых отвратительных свойств тех киношек, которые он пересмотрел за последние месяцы, заключалось в самодовольной традиции, которая заставляла героев объяснять свои действия. «Я убил тебя, потому что слишком сильно любил», – выпаливал лесоруб с окровавленной бензопилой. «Я чувствовал, что внутри меня, чувак, разбухает типа огромный такой океан ненависти, и не мог не взорваться», – озадаченно объявлял воинственный, но симпатичный черный юнец-поджигатель. «Видно, я не могла избавиться от папиного образа, вот почему выбрала тебя», – честно признавалась уже успевшая разочароваться невеста. В моменты, когда на первый план выходила эта высокомерная пропасть между жизнью и драматической условностью, Грэма передергивало. В жизни не надо объяснять, если не хочешь объяснять. Не потому, что слушателей нет: есть, и они обычно страстно жаждут узнать мотив. Просто прав у них нет никаких; никаких билетов на твою жизнь они не покупали.

Так что я не обязан ничего говорить. Более того, важно, чтобы я ничего не говорил. Джек может затащить меня на территорию мужского товарищества, и где я окажусь? Наверное, в том же самом месте, но потерянный: меня наполовину объяснят, наполовину будут готовы чуть ли не понять.

– Как дела, солдатик?

Джек смотрел на него с легким раздражением. Поскольку он теперь, видимо, оказывает консультационные услуги, хорошо бы эти черти придерживались нескольких стандартных правил. Они не понимают, что ли, что у него есть работа? Они что, думают, все эти его книги просто вываливаются в одно прекрасное утро из каминной трубы? И ему остается лишь отряхнуть рукописи от сажи и отправить издателям? Так им кажется? А теперь они не просто появляются без предупреждения, но и сидят как каменные глыбы. Отелло превращается в этого, как его… в Озимандию.

– Кхе-кхе, – сказал Джек. Потом, с еще менее уверенной шутливостью, снова обратился к по-прежнему молчащему Грэму. – Кхе-кхе.

Грэм посмотрел на него и рассеянно улыбнулся. Он сжал свою кружку сильнее, чем нужно, и сделал глоток.

– Кофе как надо, сахиб? – спросил Джек.

Снова тишина.

– Нет, я вообще не против того, чтобы зарабатывать свои тридцать гиней таким способом; потеть не надо, и хорошо. Должно быть, любой психоаналитик мне бы позавидовал. Просто немного скучно. Если уж мне тебя пихать в свой следующий роман, я должен лучше понимать, что в тебе происходит, нет?

Пихать в свой следующий роман… Ага, и припишешь мне родинку на конце носа, чтобы я себя не узнал? Скажешь, что мне тридцать девять, а не сорок два? Какая-нибудь такая тонкая деталь? Но Грэм удержался от соблазна ответить в ироническом духе. Зато он беспокоился, что у него потеют руки.

Внезапно Джек взял свою чашку и ушел в другой конец длинной комнаты. Он сел на рояльный табурет, сдвинул часть мусора, закурил сигарету и включил пишущую машинку. Грэм услышал тихое электрическое гудение, потом быстрый стук клавиш. На его слух, это не звучало как обычная пишущая машинка, скорее как одна из тех штук, которые объявляют спортивные результаты по телевизору, – как его, телепринтер? Что ж, это вполне уместно: труды Джека в эти дни производились более или менее автоматически. Может быть, на его машинке есть специальный переключатель, как автопилот в самолете; стоит Джеку нажать его, и телепринтер начинает выдавать груды автономного мусора.

– Не обращай на меня внимания! – крикнул Джек, перекрывая шум. – Сиди сколько хочешь.

Грэм оглядел гостиную. Писатель сидел к нему спиной; Грэму была чуть-чуть видна его правая щека и кусочек клочковатой каштановой бороды. Он почти мог различить точку, в которой Джек парковал сигареты своим бесшабашным, но ах каким милым способом. «Вам не кажется, что запахло паленым?» – спрашивал он с совершенно невинным видом, и предмет, на который в этот конкретный вечер было обращено внимание, с наслаждением ржал над шуткой этого странного, рассеянного, саморазрушительного, но несомненно творческого человека. Грэму стало жалко, что он не может рассказать кому-нибудь из них про автомусорный переключатель на пишущей машинке.

– Налей себе еще кофе, когда захочешь! – крикнул ему Джек. – В морозильнике полно всего, если ты думаешь остаться на несколько дней. На запасной кровати чистое белье.

Ну еще бы. Никогда ж не знаешь, когда оно может пригодиться. Хотя Джека вряд ли смутило бы и осквернение брачного ложа.

Неким забавным образом Грэм относился к Джеку с такой же симпатией, как и всегда. Он поставил чашку кофе на пол и тихо встал. Затем медленно подошел к письменному столу. Шум машинки и раздававшиеся время от времени сполохи клавиш заглушали его шаги. Интересно, подумал он, какое предложение печатает сейчас Джек; из сентиментальных соображений он хотел бы, чтобы его удар не пришелся прямо на штамп.

Это был его любимый нож – с черной роговой рукояткой и шестидюймовым лезвием, сужающимся от ширины в дюйм до острия. Вынимая его из кармана, он повернул его боком, чтобы тот легче прошел между ребрами. Грэм преодолел последние несколько футов и потом не то чтобы вонзил лезвие, а просто столкнулся с Джеком, держа нож перед собой. Целил он примерно в середину спины справа. Нож ткнулся во что-то твердое, потом чуть соскочил вниз, потом вдруг погрузился примерно на половину лезвия.

Джек издал странный фальцетовый хрип, и его рука упала на клавиатуру. Раздался стук клавиш, потом десяток литер защемило, и шум прекратился. Грэм взглянул вниз и обнаружил, что порезал кончик указательного пальца. Он вытащил нож, быстро подняв глаза, когда тот оказался снаружи.

Джек дернулся на табуретке, задев машинку левым локтем, отчего несколько дополнительных клавиш присоединилось к спутанному пучку, который все еще пытался добраться до бумаги. Когда бородатое лицо медленно вплыло в поле зрения, Грэм утратил контроль. Он много раз вонзил нож в туловище Джека, в область между сердцем и гениталиями. После нескольких ударов Джек беззвучно скатился с табуретки на ковер, но это Грэма не успокоило. Перехватив нож так, чтобы бить сверху вниз, он продолжал упорно обрабатывать ту же область. Между сердцем и гениталиями, вот чего он хотел. Между сердцем и гениталиями.

Грэм понятия не имел, сколько раз он пырнул Джека. Он остановился, лишь когда нож стал входить свободнее, когда сопротивление – не Джека, но его тела – как будто прекратилось. Он извлек нож последний раз и вытер его о Джеков свитер. Затем положил его плашмя на грудь друга, отправился на кухню и промыл руку. Он нашел пластырь и неловко накрутил его на первую фалангу пальца. После чего вернулся к креслу, сел, перегнулся через подлокотник и взял с пола свою кружку. Там оставалась половина, и кофе был еще теплый. Его надо было допить.

В семь вечера Энн пришла домой, ожидая встретить запах готовящейся еды, большой стакан в дрожащей руке Грэма, очередной сеанс слез и обвинений. Она уже не думала про то, что ситуация улучшится, про то, как ее улучшить. Вместо этого она жила одним днем и старалась держаться за нужные воспоминания по мере распада каждого вечера. Она черпала надежду в нескольких соображениях. Первое заключалось в том, что никто не может вечно питаться отрицательными эмоциями. Второе сводилось к тому, что Грэм очень редко напрямую упрекал ее – то есть нынешнюю ее. Он испытывал враждебность к ней в прошлом, к нынешней ситуации, но не к ней в настоящем. Такие источники утешения, как она обнаружила, работали лучше всего в отсутствие Грэма. Когда он был рядом, мысль о том, что эта ситуация продлится вечно, что Грэм по-настоящему ее ненавидит, казалась намного более правдоподобной.

В восемь Энн позвонила завкафедрой Грэма, который сказал, что, насколько он знает, Грэм работал как обычно и ушел домой часа в три. Дать домашний телефон кафедральной секретарши? Энн решила, что в этом нет необходимости.

В восемь часов десять минут она позвонила Джеку, но никто не подошел.

Она надеялась, что Грэм не принялся за очередную серию походов в кино.

В десять она нехотя позвонила Барбаре; трубку взяла Элис, а через две секунды Барбара.

– По-моему, вам не следует разговаривать с моей дочерью; только она у меня и осталась после того, как вы отобрали у меня мужа. – (Безусловно, предполагалось, что Элис это услышит.)

– Простите. Я не знала, что она подойдет к телефону.

– Да и вообще незачем вам сюда звонить.

– Конечно. Я понимаю.

– Понимаете? Это мило. Я в восторге оттого, что женщина, которая украла моего мужа, понимает. Может быть, вы понимаете меня лучше, чем я сама, может быть, вы украли Грэма у меня для моей же пользы.

Энн всегда относилась к Барбаре с симпатией до того момента, как приходилось иметь с ней дело, даже если совершенно не напрямую. В этом случае она почти сразу испытала полное изнеможение. Почему Барбаре так нравится все усложнять?

– Я просто хотела… просто хотела узнать, не объявлялся ли Грэм.

– Почему он должен был объявиться? Сегодня не четверг.

– Просто он не пришел домой. Я думала, может быть… может быть, он с Элис куда-нибудь пошел или что-нибудь еще.

На другом конце провода раздался смех, потом театральный вздох.

– Ну-ну. Раз уж вы спрашиваете – нет, я не видела Грэма; нет, я никогда не позволила бы ему видеться с Элис в не назначенные судом дни, и нет, понятия не имею, куда он мог деваться, потому что, – голос зазвучал решительнее, – ко мне он не приходил исключительно в тех случаях, когда развлекался с вами. Вы его чемодан проверяли?

– В каком смысле?

– Ну давайте уж я вам объясню всю схему, просто чтобы вы поняли, – хотя вообще я должна сказать, что не очень-то вы преуспели, раз он уже гуляет спустя, сколько там, три, четыре года? Да, четыре, надо думать, потому что Элис было двенадцать, когда он ушел, помню, как я говорила ему, что он сбегает в критический момент развития ребенка, а поскольку ей сейчас шестнадцать, вы его, значит, украли четыре года назад. Видите, я теперь так отсчитываю время. Не исключено, что вам предстоит то же самое. Так вот, чемодан: он всегда берет с собой только чемодан. Несколько шмоток, и все; даже свою зубную щетку не берет. Должно быть, так ему легче заглушить совесть. Один чемодан – в каком-то смысле это для вас неплохо; я его тряпки в результате продала по сносной цене. А, вот еще что: такси ждет его за углом. Он выходит с постной рожей, вздыхает, тащит свой чемодан и прыгает в такси за углом. Может, стоит позвонить в местную службу такси и выяснить, куда он поехал? Во всяком случае, я поступила именно так.

Трубку резко бросили. Энн была подавлена. Да уж, что-что, а поддерживать в себе огонь отрицательных эмоций Барбара умеет.

В пол-одиннадцатого она снова позвонила Джеку. Он явно загулял.

Что делать в такой ситуации? Звонить в полицию? «Наверное, встретился со старым приятелем, мэм. Он выпить любит?» Отрицать это было сложно. Но так поздно Грэм не возвращался никогда.

Без четверти одиннадцать она поднялась наверх и распахнула дверь кабинета Грэма. После вечеринки она туда не заглядывала. Она машинально пересекла комнату, подошла к окну и посмотрела в сад, на альпийскую горку. То, что его там не оказалось, было в некотором смысле облегчением.

Не задернув шторы, она включила свет. Доступ в комнату не то чтобы был ей запрещен, но она чувствовала, что нарушает границы. Это было личное пространство Грэма в их браке, и не только потому, что он там работал.

Она осмотрелась. Стол, стул, книжные полки, шкаф для бумаг. Изменилось лишь одно – ее фотография на столе. Раньше у Грэма тут стояла фотография, снятая на их свадьбе, – ей казалось, что ни на какой карточке она не выглядела счастливее. Она успела забыть, что давала ему фотографию, которая стояла на столе теперь: она, пятнадцатилетняя, в складках подросткового жирка, с ободком в волосах, с неуверенной улыбкой на лице, одобрявшей весь мир и все, что в нем творится.

Она дотронулась до пары листов на столе Грэма, не глядя на них. Потом праздно выдвинула верхний ящик его шкафа для бумаг. 1911–15, множество аккуратно разложенных документов. Второй ящик: 1915–19. Он выехал при легчайшем прикосновении, так что она почти не чувствовала ответственности за то, что заглянула в него. На груде журналов наискосок лежала пачка бумажных носовых платков; верхний высовывался наружу. Она сдвинула пачку в сторону. Верхний журнал из числа примерно тридцати был повернут задней обложкой, на которой красовалась броская реклама сигарет. Энн перевернула его и обнаружила, что это порнографический журнал. Она проглядела остаток пачки; все журналы лежали обложкой вниз, они были разные, но по содержанию – товар лицом – не отличались. Так вот почему Грэм в последнее время не очень стремился ее трахать.

А может быть… может быть, все наоборот: он это делал именно потому, что не очень стремился. Курица и яйцо, подумала она. Снова перелистывая верхний журнал, она почувствовала, что ей не по себе; живот свело. Не то чтобы Грэм был неверен ей, когда приходил сюда, просто – просто да, некоторым образом был. Это, наверное, лучше, подумала она, чем найти стопку любовных писем, но ей все равно казалось, что ее предали. К тому же это ее шокировало – не увиденное, нет, но то, что у Грэма – у мужчин – есть эта потребность. Почему мужчинам нужно, чтобы все было так очевидно? Почему им нужно раскорячиться над своими журналами, псевдонасилуя десятки женщин зараз? Почему им нужна такая грубая визуальная стимуляция? Почему у них такое никчемное воображение?

Когда она выдвинула ящик 1919–24, ее встретил легкий запах миндаля – его издавала открытая банка уже подсохшего клея «Грипфикс». Пластиковый колпачок не закрывал раструб, а лежал рядом с несколькими засохшими каплями клея на альбоме в желтой обложке. Энн замерла, зачем-то убеждаясь, что в доме тишина, и распахнула альбом посередине. Она увидела две собственные фотографии – вот куда они делись – и несколько ксерокопий пресс-релизов. Это были рецензии на один из ее самых ранних и самых скверных фильмов; рецензии, вышедшие за много лет до ее встречи с Грэмом, ни в одной из которых ее не упоминали. У нее самой-то этих рецензий не было.

Она перевернула альбом и стала изучать его с самого начала. Это была тайная летопись Грэма, фиксирующая ее жизнь до встречи с ним: фотографии; рецензии на ее фильмы (в которых, понятное дело, ее почти никогда не упоминали); ксероксы с рекламой свитеров, относившейся к моменту, когда у нее было совсем туго с деньгами (про свитеры-то он как узнал?); даже вырезки из тех – к счастью, очень немногочисленных – газетных колонок со сплетнями, где упоминалось ее имя. Одну из них Грэм обвел красным карандашом:

Она вспомнила, как ее тогда замутило и как она подавила всякие мысли об этом по приказу своего агента.

Рядом с этой вырезкой, которая была приклеена к правой странице, располагалось острие нарисованной красным фломастером стрелки; древко прерывалось на краю страницы. Она последовала за ним, открыв разворот, где стрела брала начало: рецензия (опубликованная за три месяца до вырезки из колонки сплетен) на «Поздно плакать». Паршивый фильм. Рецензию написал Джек. Господи, Джек. Она про это совершенно забыла. Он недолго работал кинокритиком в одном из воскресных приложений. А чуть погодя она встретила его на вечеринке. Часть рецензии была обведена красным:

Наконец Энн выдвинула ящик 1924–29, не очень надеясь, что найдет там спрятанный дневник с чем-нибудь приятным, сентиментальный признак короткого счастья. Слева лежала видеокассета, справа – большой коричневый конверт. На кассете не было никаких надписей. Она открыла конверт и нашла там стопки страниц, выдранных из книги (или из нескольких книг). На полях некоторых страниц были красные отметки, подчеркивания, восклицательные знаки. В одной из страниц она смутно опознала отрывок из какого-то романа Джека, затем постепенно осознала их общий источник. Она пролистала стопку, отмечая, что почти на каждой странице речь так или иначе шла о сексе.

Когда она понесла кассету на первый этаж, было три часа ночи. Осторожный осмотр письменного стола ничего не дал; на полках Грэма обнаружились только пять изуродованных романов Джека. Она опасливо вставила кассету в магнитофон и перемотала пленку к началу. Там был записан рекламный ролик нового шоколадного печенья; слуга в килте подходил к королеве Виктории, поднося ей упаковку на серебряном подносе. Она разворачивала ее, откусывала кусочек, и ее полное скорбное лицо расплывалось в улыбке. «Мы не удивлены», – замечала она, после чего шеренга придворных в килтах пускалась в восьмисекундную песню-пляску, воспевая печенье.

Энн никогда раньше не видела этой рекламы, но ей пришлось увидеть ее снова. На пленке она была записана восемь раз подряд. Третий просмотр навел ее на смутную мысль о чем-то знакомом; на пятом она его узнала, несмотря на висячие усы и висячий шотландский берет. Дик Девлин. Как Грэм это нашел? Уже понимая, что это Девлин, она все равно могла с трудом опознать его только на последних трех записях. Почему их восемь?

В ту ночь Энн не ложилась. Она пересматривала пленку, поражаясь открывшейся ей тайной одержимости. Затем вернулась к шкафу для бумаг. Единственное, что она пропустила – решив сначала, что ящики просто выстланы газетой, – это бесконечные страницы «Ивнинг стэндард». Всегда одна и та же страница: расписание кинотеатров. На каждой что-то было обведено неровным зигзагом красного фломастера. Она обнаружила, что часто даже не слышала об отмеченных фильмах; какое отношение они могли иметь к ней, оставалось непостижимым.

Она снова пролистала страницы, вырванные из романов Джека, и наконец у нее сложилась определенная картина. Но если он считает, что это все про меня, он сошел с ума, подумала она; потом поправила себя. Грэм не сошел с ума. Грэм опечален; расстроен; иногда пьян; но его не следует называть сумасшедшим. Как и ревнивцем его называть не следует. Такое слово к нему она применить не могла. Опять-таки он опечален, расстроен, он не может справиться с ее прошлым; но он не ревнив. Когда Джек называл его «мой маленький Отелло», ее это коробило – и не только из-за покровительственного тона; еще и потому, что это шло вразрез с ее пониманием ситуации.

В конце концов, преодолевая внутреннее сопротивление, она последовала совету Барбары и заглянула в гардероб Грэма; вся одежда, кажется, была на месте. Чемодан тоже. А как же; естественно, он не сбежал.

На следующее утро, в десять, она обзвонила больницы и полицейские участки. Его нигде не видели. Полицейские посоветовали связаться с его друзьями. Они не спросили, пьяница ли он, хотя сказали: «Вы, случаем, не поссорились, мэм?» Она позвонила на работу и сказала, что неважно себя чувствует. Потом еще раз набрала номер Джека и отправилась к метро.

Их автомобиль стоял у дома в Рептон-Гарденс; дверь открыл Грэм. Она инстинктивно прижалась к нему и обвила его за пояс. Он погладил ее по плечу, развернул ее в коридор и левой ногой захлопнул входную дверь. Он провел ее в гостиную; ей пришлось двигаться рядом с ним, боком, неловко, но ей было все равно. Когда он ее остановил, она по-прежнему смотрела ему в шею, на его профиль, его нахмуренное лицо. Взгляд Грэма был направлен мимо нее, в другой конец комнаты. Она обернулась и увидела, что Джек лежит рядом с фортепианной табуреткой. В его свитере было множество дырок, вокруг живота все измазано. Она увидела, что у него на груди плашмя лежит нож.

Прежде чем она успела что-либо толком разглядеть, Грэм, уже очень крепко обхватив рукой ее плечи, завел ее на кухню. И пробормотал (это были первые слова, произнесенные им с того момента, когда накануне он переступил порог этой квартиры):

– Все хорошо.

Его слова успокоили ее, хотя она понимала, что напрасно. Когда Грэм поставил ее вплотную к раковине, лицом в сад, и завел ей руки за спину, она не возражала; она позволила ему это сделать и не двигалась, когда он на несколько секунд отошел. Вернувшись, он связал ей запястья – не очень туго – концом бельевой веревки. Он оставил ее стоять лицом к саду, с двенадцатью футами грязно-белой бельевой веревки, свисающими с ее запястий.

Все было хорошо – Грэм в этом не сомневался. Кажется, что все нехорошо, а на самом деле все хорошо. Он любит Энн, в этом нет никакого сомнения, и он надеется, что она не обернется. Он обнаружил, что в голове удивительным образом нет никаких мыслей. Главное, сказал он себе, чтобы все это не напоминало кино; это будет худший вид иронии, этого ему совершенно не хотелось. Никаких финальных строк под занавес, никакой мелодрамы. Он подошел к Джеку и подобрал с его груди нож. Когда он выпрямлялся, ему в голову пришла неожиданная мысль. «Иногда сигара – это просто сигара, – пробормотал он про себя, – но иногда нет». Ну, выбирать-то все равно не приходится, подумал он.

Он сел в знакомое кресло и решительно и смело, к собственному удивлению, взрезал себе горло с обеих сторон. Когда хлестнула кровь, он непроизвольно хмыкнул, из-за чего Энн обернулась.

Он рассчитывал, что ей придется побежать к телефону, столкнуть аппарат на пол, набрать 999 руками, связанными за спиной, и ждать, пока кто-то приедет. Времени более чем достаточно. Но вместо этого Энн немедленно промчалась по комнате, с бельевой веревкой за спиной, мимо умирающего Грэма, мимо мертвого Джека, огибая письменный стол, потом наклонила голову и ударила в окно со всей возможной силой. Было очень больно, но в окне образовалась большая дыра. Тогда она закричала – так громко, как могла. Не какие-то слова, а длинный, неослабный, истошный крик. Никто не прибежал, хотя несколько человек ее услышали. Трое позвонили в полицию, один – пожарным.

Даже если бы она или Грэм не просчитались, разницы бы не было. Планов Грэма этот вариант развития событий не нарушил. Когда первый полицейский просунул руку в разбитое окно, чтобы открыть щеколду, кресло уже безнадежно промокло.

Шестеро североафриканцев играют в шары под статуей Флобера. Звонкие удары перекрывают глухой ропот уличной пробки. Коричневая рука посылает вперед серебряную сферу – прощальным, ироничным, ласкающим движением пальцев. Шар приземляется, тяжело подскакивает, прочерчивает борозду в медленно оседающей твердой пыли. Бросающий остается стоять изящной временной статуей: колени не до конца выпрямлены, правая ладонь самозабвенно раскрыта. Закатанные рукава белой рубашки, голая до локтя рука, клякса на запястье. Не часы, как я вначале подумал, не татуировка, а цветная переводная картинка: лицо политика-пророка, которого так уважают в пустыне.

Давайте начнем со статуи: той, что наверху, не временной, не изящной, с бронзовыми дорожками слез, с небрежно повязанным галстуком, в жилете и мешковатых брюках, с отвисшими усами; глядящей холодновато и недоверчиво. Взгляд писателя направлен на юг, от площади Кармелитов к собору, поверх презираемого им города, который был равнодушен к нему в ответ. Голова заносчиво поднята – только голуби могут увидеть его лысину в полном объеме.

Это не та статуя, что была вначале. Немцы забрали первого Флобера в 1941 году, вместе с оградами и дверными молотками. Возможно, его переплавили на кокарды. Лет десять пьедестал стоял пустой. Потом мэр Руана, большой любитель памятников, обнаружил гипсовую форму – сделанную русским скульптором по имени Леопольд Бернштам, – и городской совет одобрил отливку новой статуи. Руан приобрел солидный металлический памятник – девяносто три процента меди, семь процентов олова: литейная фирма Рюдье из Шатийон-су-Баньё заверяет, что такой сплав – гарантия против ржавчины. Два других города, Трувиль и Барантен, внесли в проект свою лепту и получили каменные статуи. Эти оказались менее прочными. В Трувиле Флоберу пришлось подлатать бедро, и кончики усов у него отвалились, так что из бетонных обломков над верхней губой, словно прутья, торчат куски проволочного каркаса.

Может быть, литейщики не врут, может быть, эта вторая статуя окажется долговечной. Но я не вижу особых оснований для такой уверенности. Ничто, имевшее отношение к Флоберу, не отличалось долговечностью. Он умер немногим более ста лет назад, и все, что осталось от него, – это бумага. Бумага, идеи, фразы, метафоры, чеканная проза, готовая зазвучать. Это, кстати, именно то, чего он сам бы и хотел; сентиментальные жалобы – удел его почитателей. Дом писателя в Круассе снесли вскоре после его смерти, и на его месте построили фабрику, где извлекают спирт из подпорченной пшеницы. Не так уж трудно избавиться и от его изображения: если один мэр, любитель статуй, смог поставить памятник, другой – к примеру, какой-нибудь партийный начетчик, который знает о Флобере только то, чего нахватался из Сартра, – может с тем же рвением его убрать.

Я начал с памятника, поскольку именно с него началось мое паломничество. Почему литература заставляет нас преследовать литератора? Почему мы не можем оставить его в покое? Разве книг недостаточно? Флобер хотел, чтобы было достаточно: мало кто из писателей так верил в объективную реальность текста и незначительность личности автора; и все-таки мы упрямо ищем эту личность. Образ, лицо, подпись; статуя из девяноста трех процентов меди и фотография Надара; лоскут одежды, прядь волос. Отчего нас так тянет к реликвиям? Разве мы недостаточно верим словам? Или приметы прожитой жизни содержат в себе какую-то дополнительную правду? Когда умер Роберт Льюис Стивенсон, его предприимчивая шотландская няня начала понемногу продавать волосы, которые она якобы срезала с головы писателя за сорок лет до того. Верящие, ищущие, идущие по следу купили столько этих волос, что их хватило бы для набивки дивана.

Я решил отложить Круассе на потом. Я приехал в Руан на пять дней, и детский инстинкт подсказывал оставить лучшее на десерт. Не этот ли импульс иногда руководит писателями? Подожди, подожди, лучшее еще впереди? Если так, то как же мучительно-дразнящи неоконченные книги. Две такие сразу приходят на ум: «Бувар и Пекюше», где Флобер хотел объять и покорить весь мир, со всеми человеческими стремлениями и неудачами; и «Идиот в семье», где Сартр хотел объять всего Флобера, объять и покорить главного писателя, главного буржуа, стихию, врага, пророка. Инсульт прервал первый из двух проектов, слепота положила конец второму.

Когда-то я сам хотел написать книгу. У меня были идеи, я даже делал заметки. Но я работал врачом, у меня были жена и дети. Хорошо можно делать только что-то одно: Флобер знал это. Я был хорошим врачом. Моя жена… умерла. Мои дети разлетелись; они пишут мне, когда их замучает совесть. У них своя жизнь, это естественно. «Жизнь! Жизнь! Главное – чтоб стояло!» – прочитал я на днях у Флобера. От этого восклицания я почувствовал себя каменной статуей с залатанным бедром.

Ненаписанные книги? Не стоит о них жалеть. На свете и так слишком много книг. Кроме того, я помню конец «Воспитания чувств». Фредерик и его друг Делорье оглядываются на прожитую жизнь. Их лучшее воспоминание – о том, как они еще школьниками пришли в бордель. Они тщательно планировали визит, специально завивали волосы и даже наворовали цветов для девочек. Но когда они пришли в бордель, Фредерик струсил, и оба убежали. Это был лучший день в их жизни. Флобер заставляет нас задаться вопросом: разве ожидание удовольствия – не самое надежное из удовольствий? К чему карабкаться на безрадостный чердак свершения?

Я провел первый день, бродя по Руану, пытаясь узнать тот город, по которому прошел в 1944 году. Конечно, тогда многие районы были разрушены бомбами и снарядами, да и сейчас, через сорок лет, собор все еще ремонтируется. Не очень-то мне удалось раскрасить свои монохромные воспоминания. На следующий день я поехал на запад, в сторону Кана, а потом на север – к побережью. Следуешь советам обшарпанных оловянных указателей, которые установило Ministère des Travaux Publics et des Transports[120]. Вот сюда – к Circuit des Plages de Débarquement[121]: туристический маршрут по местам боевой славы. К востоку от Арроманша – пляжи, куда высадились британские и канадские войска: Голд, Джуно, Сорд. Не слишком звучные имена; гораздо менее запоминающиеся, чем Омаха или Юта. Если, конечно, считать, что события запоминаются благодаря словам, а не наоборот.

Грей-сюр-Мер, Курсель-сюр-Мер, Вер-сюр-Мер, Анель, Арроманш. По крошечным переулкам неожиданно доходишь до Place des Royal Engineers[122] или Place W. Churchill[123]. Ржавые танки несут караул у пляжных домиков; бетонные монументы, вроде корабельных труб, провозглашают по-английски и по-французски: «Здесь 6 июня 1944 года благодаря героизму союзников была освобождена Европа». Здесь тихое место, совсем не зловещее. В Арроманше я бросил две однофранковые монетки в Télescope Panoramique (Très Puissant 15/60 Longue Durée)[124], чтобы проследить изгиб морзянки Малберри-Харбор далеко в море. Точка, тире, тире, тире – бетонные кессоны торчат из водной глади. Сейчас эти квадратные обломки войны захвачены бакланами.

Я пообедал в Hôtel de la Marine[125] с видом на гавань. Здесь, совсем близко, погибли мои друзья – те годы принесли с собой неожиданные дружбы, – и все-таки я оставался равнодушен. Пятидесятая бронетанковая дивизия, Вторая британская армия. Из укрытия выползли воспоминания, но не эмоции; не было даже воспоминаний об эмоциях. После обеда я пошел в музей и посмотрел фильм о десанте, потом проехал девять километров до Байе, чтобы отдать дань другому десанту, пересекавшему Ла-Манш девятью веками ранее. Гобелен королевы Матильды как горизонтальное кино – кадры идут впритык друг к другу. Оба события кажутся одинаково неправдоподобными: одно слишком отдаленное, чтобы быть правдой, другое слишком знакомое, чтобы быть правдой. Как удержать прошлое? Возможно ли это вообще? Когда я был студентом-медиком, на танцах в конце семестра какие-то шутники запустили в зал поросенка, обмазанного жиром. Он проскальзывал между ногами, выворачивался из рук, истошно визжал. Люди падали, пытаясь поймать его, и выглядели при этом довольно глупо. Прошлое часто ведет себя, как этот поросенок.

На третий день в Руане я отправился в Отель-Дьё – больницу, в которой отец Флобера был главным хирургом и где прошло детство писателя. Путь туда пролегает по авеню Гюстава Флобера, мимо типографии «Флобер» и закусочной «Ле Флобер» – заблудиться мудрено. У больницы припаркован большой белый хетчбэк «пежо», весь в синих звездах, с номером телефона и надписью AMBULANCE FLAUBERT[126]. Писатель как целитель? Едва ли. Вспоминается, как Жорж Санд по-матерински упрекнула младшего коллегу. «Ты даришь опустошение, – писала она, – а я – утешение». Надо было написать на «пежо» AMBULANCE GEORGE SAND[127].

В Отель-Дьё меня встретил вертлявый худой gardien[128] – неожиданно в белом халате. Он явно не был ни врачом, ни фармацевтом, ни крикетным судьей. Белые одежды предполагают стерильность и чистоту суждений. Зачем они музейному смотрителю? Чтобы защитить от микробов детство Флобера? Он объяснил, что музей отчасти посвящен Флоберу, а отчасти – истории медицины, а затем торопливо провел меня по залам, с шумной деловитостью запирая за нами двери. Мне показали комнату, где родился Флобер, флакон из-под его одеколона, его табакерку, его первую журнальную статью. Разнообразные изображения писателя демонстрировали разительную перемену, которую претерпел миловидный юноша, превратившись в рыхлого лысеющего буржуа. Одни говорят – сифилис. Обычное для XIX века старение, возражают другие. А может быть, его тело обладало чувством такта: как только дух объявил, что безвременно состарился, плоть тут же подстроилась. Я все время напоминаю себе, что волосы у него были светлые – на фотографиях все кажутся брюнетами.

В других комнатах выставлены медицинские инструменты XVIII и XIX веков – тяжелые металлические реликвии с заостренными краями, клизмы такого размера, что даже я прихожу в недоумение. Медицина в те времена, должно быть, была делом дерзким, безнадежным, кровавым; это теперь все пилюли да бюрократия. Или просто прошлое всегда колоритнее настоящего? Я изучал в свое время докторскую диссертацию брата Гюстава, Ашиля. Она называлась «Некоторые соображения по поводу операции на ущемленной грыже». Братская параллель – диссертация Ашиля стала метафорой Гюстава: «Сквозь идиотизм моей эпохи я чувствую волны ненависти, которая меня душит. Она выплескивается дерьмом мне в рот, как при ущемленной грыже. Но я хочу сохранить, удержать, укрепить ее. Я сделаю из нее пасту и вымажу девятнадцатый век, как покрывают навозом индийские пагоды».

Соединение этих двух музеев вначале кажется странным. Однако оно наполнилось смыслом, когда я вспомнил знаменитую карикатуру Лемо, где Флобер препарирует Эмму Бовари. Писатель держит на длинной вилке кровоточащее сердце, которое он с триумфом вырвал из груди героини. Он демонстрирует этот орган, словно уникальный хирургический экспонат, а слева на картинке чуть видны ноги лежащей на столе истерзанной Эммы. Писатель-мясник, чувствительная скотина.

Потом я увидел попугая. Он сидел в маленькой нише, ярко-зеленый, востроглазый, любознательно склонив голову набок. Надпись на его насесте гласила: «Psittacus[129]. Этого попугая Флобер позаимствовал в Музее Руана и держал на своем письменном столе во время написания „Простой души“, где его зовут Лулу и он принадлежит Фелисите, главной героине произведения». Изложенные факты подтверждаются ксерокопией письма Флобера: попугай, пишет он, провел на его столе три недели, и вид птицы уже начал его раздражать.

Лулу отлично сохранился, перья все такие же яркие и вид такой же раздражающий, как, наверное, и сто лет тому назад. Я смотрел на птицу и, к своему удивлению, чувствовал живую связь с писателем, который столь надменно отказал потомкам в праве интересоваться им как личностью. Его памятник – всего лишь дубликат, его дом снесен, а книги, само собой, живут собственной жизнью – отклик на них не относится к автору. Но этот обыкновенный зеленый попугай, чудом сохранившийся в обыкновенном музее, внезапно заставил меня почувствовать, что я почти знаком с Флобером. Я был растроган и обрадован.

По пути домой я купил учебное издание «Простой души». Вы, наверное, знаете, о чем это. Это повесть о бедной необразованной служанке по имени Фелисите, которая полвека служила своей госпоже, кротко жертвуя собственной жизнью ради других. Она по очереди привязывается то к вероломному жениху, то к детям хозяйки, то к племяннику, то к старику с опухолью на руке. Все они так или иначе уходят из ее жизни: умирают, уезжают, просто забывают о ней. Неудивительно, что чаяния религии приходят на помощь отчаянью жизни.

Последним звеном в убывающей цепи привязанностей Фелисите становится Лулу, попугай. Когда и Лулу в свой черед умирает, Фелисите отдает набить из него чучело. Она не расстается с этой реликвией и даже молитвы шепчет, встав на колени перед птицей. В ее простой душе рождается некоторая теологическая путаница: она думает, не лучше ли изображать Святого Духа не в виде голубя, как это обычно делают, а в виде попугая? Логика, бесспорно, на ее стороне: попугаи и Святые Духи могут говорить, а голуби – нет. В конце повести и сама Фелисите умирает. «Губы ее сложились в улыбку. Сердце билось все медленнее, все невнятнее, все слабее – так иссякает фонтан, так замирает эхо. И когда Фелисите испускала последний вздох, ей казалось, что в разверстых небесах огромный попугай парит над ее головой».

Тон повествования здесь жизненно важен. Представьте себе, как технически трудно написать историю, в которой плохо набитое чучело птицы с дурацким именем становится воплощением одной трети Святой Троицы, и при этом у автора нет намерения впадать в сентиментальность, сатиру или богохульство. Представьте, что эту историю к тому же нужно рассказать с точки зрения невежественной старухи, да так, чтобы она не звучала ни уничижительно, ни жеманно. Ведь цель «Простой души» совсем не в этом: попугай – это пример блестящего, выверенного флоберовского гротеска.

Мы можем, если захотим (и если ослушаемся Флобера), снабдить птицу разными интерпретациями. Например, можем провести параллели между жизнью преждевременно состарившегося романиста и жизнью своевременно состарившейся Фелисите. (Критики уже науськивают своих хорьков.) Оба были одиноки, жизнь обоих была омрачена потерями, оба проявили стойкость перед лицом тоски. Те, кто хочет пойти еще дальше, могут сказать, что эпизод, когда Фелисите сбивает почтовая карета по дороге на Онфлер, – тонкий намек на первый эпилептический припадок Флобера, приключившийся с ним на дороге возле Бур-Ашара. Не знаю. Насколько тонким должен быть намек, чтобы порваться?

По крайней мере в одном принципиальном вопросе Фелисите – полная противоположность Флоберу. Она почти лишена дара речи. Но можно возразить, что потому и появляется Лулу. Попугай, наделенный даром речи; диковинная тварь, способная издавать человеческие звуки. Неслучайно ведь Фелисите путает попугая со Святым Духом, дарителем языков.

Фелисите + Лулу = Флобер? Не совсем, но можно сказать, что его черты есть в них обоих. Фелисите достался его характер, Лулу – голос. Можно сказать, что попугай, обладающий даром членораздельной речи практически без всяких умственных способностей, – это Чистое Слово. Будь вы французским профессором, вы бы сказали, что он – un symbole de Logos[130]. Будучи англичанином, я торопливо возвращаюсь к телесному: к этому лощеному бойкому созданию, которого я видел в Отель-Дьё. Я представляю, как Лулу сидит у Флобера на письменном столе и смотрит на него, словно насмешливое отражение в кривом зеркале. Неудивительно, что три недели этого пародийного присутствия вывели Флобера из себя. Разве писатель не подобен ученому попугаю?

На этом этапе стоит, видимо, рассказать о четырех главных встречах писателя с членами попугайского семейства. В тридцатых, во время ежегодных каникул в Трувиле, Флоберы регулярно навещали отставного капитана по имени Пьер Барбей; согласно свидетельствам, среди его домочадцев был великолепный попугай. В 1845 году Гюстав проезжал через Антиб по пути в Италию и встретил больного длиннохвостого попугая, который удостоился упоминания в его дневнике; хозяин осторожно возил попугая на краю своей телеги, а во время обеда заносил его в помещение и устраивал на каминной доске. В дневнике отмечена «странная любовь» между птицей и человеком. В 1851 году, возвращаясь с Востока через Венецию, Флобер видел, как попугай в золотой клетке кричит на весь Гранд-канал, подражая гондольеру: «Fà eh, capo die». В 1853 году Флобер снова был в Трувиле и снимал жилье у аптекаря; там ему не давал покоя попугай, постоянно скрипевший: «As-tu déjeuné, Jako?»[131] и «Cocu, mon petit coco»[132]. Кроме того, надоедливое создание насвистывало «J’ai du bon tabac»[133]. Была ли одна из этих четырех птиц – целиком или отчасти – прототипом Лулу? И видел ли Флобер хоть одного живого попугая между 1853 и 1876 годом, когда он позаимствовал чучело из Музея Руана? Такие вопросы я оставляю профессионалам.

Я сидел на кровати у себя в гостинице; из соседней комнаты раздавался телефонный звонок, подражающий всем прочим телефонным звонкам. Я думал о попугае в нише, в полумиле отсюда. Нахальная птица, вызывающая привязанность и даже благоговение. Что сделал с ней Флобер, закончив «Простую душу»? Упрятал в шкаф и не вспоминал о ее раздражающем существовании, пока не полез за теплым пледом? А потом, четыре года спустя, когда он лежал на диване, умирая от апоплексического удара, – представлял ли он, как вверху парит огромный попугай – на этот раз не встреча со Святым Духом, а прощание со Словом?

«Я страдаю склонностью к метафорам, явно избыточной. Сравнения одолевают меня, как вши, я только и успеваю, что давить их». Слова легко приходили к Флоберу, но он видел внутреннюю неадекватность Слова. Помните его печальное определение из «Госпожи Бовари»: «Человеческая речь подобна разбитому котлу, и на нем мы выстукиваем мелодии, под которые впору плясать медведям, хотя нам-то хочется растрогать звезды». Так что выбор за вами: можете считать Флобера придирчивым и тонким стилистом или человеком, видевшим трагическую недостаточность языка. Последователи Сартра предпочитают второй вариант, для них Лулу, бездумно повторяющий услышанные фразы, – это косвенное признание писателя в собственном бессилии. Попугай/писатель смиренно принимает язык как данность, косную и повторяющуюся. Сам Сартр упрекал Флобера за пассивность, за веру (или соучастие в вере) в то, что on est parlé – все уже сказано.

Означает ли этот дрожащий звук, что еще один тонкий намек того и гляди порвется? В какой-то момент вдруг понимаешь, что слишком многое вчитал в историю, – именно тогда чувствуешь себя особенно беззащитным, одиноким и даже, может быть, глуповатым. Ошибается ли критик, считая Лулу символом Слова? Ошибается ли читатель – или, хуже того, впадает в сентиментальность, – когда считает попугая в Отель-Дьё образом авторского голоса? Я, во всяком случае, считал именно так. Может, это делает меня таким же простаком, как Фелисите.

Но как бы вы ни называли «Простую душу» – повестью ли, текстом, – она эхом отдается в мозгу. Позвольте мне процитировать Дэвида Хокни, который пишет, несколько сбивчиво, но искренне, в автобиографии: «Эта вещь произвела на меня большое впечатление, я почувствовал, что могу вникнуть в такой сюжет и как следует его использовать». В 1974 году мистер Хокни создал две гравюры: бурлескная версия Заграницы в представлении Фелисите (воровато крадущаяся обезьяна с перекинутой через плечо женщиной) и безмятежная cцена: спящая Фелисите с Лулу. Может быть, со временем он нарисует еще.

В последний день я отправился из Руана в Круассе. Шел нормандский дождь, мягкий и плотный. То, что когда-то было отдаленной деревушкой на берегу Сены среди зеленых холмов, теперь находится в шумном районе доков. Стук коперов, нависающие краны, суетливая коммерция реки. От проезжающих грузовиков дребезжат окна неизбежного бара «Флобер».

Гюстав отмечал и одобрял восточный обычай сносить дома умерших; так что снос его собственного дома, вероятно, огорчил бы его гораздо меньше, чем его читателей и преследователей. Фабрика, гнавшая спирт из подпорченной пшеницы, тоже была снесена в свой срок; и на этом месте теперь стоит большой бумажный завод – что гораздо уместнее. Все, что осталось от жилища Флобера, – это маленький одноэтажный павильон в нескольких сотнях ярдов дальше по дороге: летний домик, в который писатель удалялся, когда ему нужно было еще больше одиночества, чем обычно. Сейчас домик выглядит заброшенным и бесполезным, но все же это лучше, чем ничего. Снаружи на террасе в память автора «Саламбо» установлен обломок колонны, откопанный в Карфагене. Я толкнул калитку; залаяла овчарка, подошла седовласая смотрительница. На этот раз не в белом халате, а в хорошо скроенной синей форме. Пока я разогревал свой французский, мне вспомнился символ ремесла карфагенских толмачей в «Саламбо»: у каждого на груди был вытатуирован попугай. Сегодня на коричневых запястьях игроков в шары красуется переводная картинка с портретом Мао.

В павильоне только одна комната, квадратная, с шатрообразным потолком. Она, как комната Фелисите, «напоминала и молельню, и базар». Здесь тоже можно было наблюдать это ироничное сочетание всякой всячины и серьезных реликвий, как во флоберовском гротеске. Предметы, выставленные для обозрения, были расположены так неудачно, что порой мне приходилось опускаться на колени, чтобы заглянуть в витрины: поза молящегося – но также и искателя сокровищ в лавке старьевщика.

Фелисите находила утешение в собрании случайных предметов, объединенных лишь привязанностью своей владелицы. Флобер делал то же самое – хранил мелочи с ароматом воспоминаний. Спустя годы после смерти матери он просил подать ее старую шаль и шляпу и усаживался с ними, чтобы немного помечтать. Посетители павильона в Круассе могут почти последовать его примеру – любой из небрежно выложенных экспонатов готов внезапно схватить вас за душу. Портреты, фотографии, глиняный бюст; трубки, табакерка, нож для разрезания конвертов; чернильница в виде жабы с открытой пастью; золотой Будда, который всегда стоял на столе писателя, но никогда его не раздражал; прядь волос – естественно, светлее, чем на фотографиях.

Легко пропустить два невзрачных экспоната в боковой витрине: стаканчик, из которого Флобер выпил свой последний глоток воды за несколько мгновений до смерти, и мятый белый платок, которым он вытирал лоб последним, может быть, в своей жизни движением. Столь обычный реквизит, не предполагающий рыданий и мелодрамы, заставил меня почувствовать себя так, будто я присутствую при смерти друга. Мне было даже неловко: я ничего не ощутил три дня назад, когда стоял на берегу, где погибли мои товарищи. Может быть, в этом преимущество дружбы с теми, кто умер давно: чувства к ним не ослабевают.

Потом я увидел его. На высоком шкафу сидел еще один попугай. Тоже ярко-зеленый. Тоже, согласно смотрительнице и табличке на насесте, тот самый попугай, которого Флобер позаимствовал из Музея Руана на время работы над «Простой душой». Я попросил разрешения снять со шкафа второго Лулу, поставил его осторожно на угол витрины и снял стеклянный купол.

Как сравнить двух попугаев, один из которых уже идеализирован памятью и метафорой, а другой – всего лишь крикливый самозванец? Сразу же мне показалось, что второй попугай выглядит менее аутентично, чем первый, в основном потому, что он казался более добродушным. Голова его сидела на туловище прямее, и выражение было не такое раздражающее, как у птицы из Отель-Дьё. А потом я понял всю фальшь этих рассуждений: Флоберу ведь не предлагали нескольких попугаев на выбор; и даже этот второй попугай, хоть он и выглядел более приятным компаньоном, мог через пару недель начать действовать на нервы.

Я поделился со смотрительницей своими мыслями о подлинности попугая. Она, разумеется, встала на сторону своей птицы и уверенно отвергла претензии Отель-Дьё. Я размышлял, знает ли кто-нибудь точный ответ. Я размышлял еще, важно ли это кому-нибудь, кроме меня, столь поспешно придавшего такое значение первому попугаю. Голос писателя – кто сказал, что его так легко найти? Таков был упрек второго попугая. Пока я стоял и смотрел на, возможно, неподлинного Лулу, солнце осветило угол комнаты и заставило оперение сверкнуть яркой желтой искрой. Я поставил птицу на место и подумал: я сейчас старше, чем когда-либо был Флобер. Такая дерзость с моей стороны, так печально и незаслуженно.

Умирает ли кто-то вовремя? Только не Флобер; и не Жорж Санд, которая не дожила до того, чтобы прочесть «Простую душу». «Я начал эту вещь исключительно из-за нее, только чтобы доставить ей удовольствие. Она умерла, когда работа была в разгаре. Так разбиваются все наши мечты». Лучше ли не иметь ни мечты, ни дела, ни – потом – отчаянья незавершенной работы? Может быть, как Фредерику и Делорье, нам всем следовало бы предпочесть утешение несбывшегося: запланированный поход в бордель, удовольствие предвкушения и потом, годы спустя, не память о поступках, а память о прошлом предвкушении? Разве так не чище, не безболезненнее?

Когда я пришел домой, раздвоившиеся попугаи продолжали порхать в моем сознании, один из них приветливый и прямодушный, другой – нахальный и любопытный. Я написал письма разным ученым мужам, которые могли знать, была ли проведена должная идентификация попугаев. Я написал во французское посольство и редактору мишленовских путеводителей. Я также написал мистеру Хокни. Я рассказал ему о моей поездке, спросил, был ли он когда-нибудь в Руане и имел ли в виду кого-то из этих попугаев, когда создавал гравюру со спящей Фелисите. А если нет, то, может быть, он, в свою очередь, позаимствовал попугая из музея и использовал как модель. Я предостерег его насчет коварной склонности этих птиц к посмертному партеногенезу.

Я надеялся вскоре получить ответы.

1821 У Ашиль-Клеофаса Флобера, главного хирурга больницы Отель-Дьё в Руане, и Анны Жюстины Каролины Флобер, урожденной Флерио, рождается второй сын, Гюстав. Эти люди принадлежат к зажиточному среднему классу; семья владеет несколькими поместьями в окрестностях Руана. Стабильная, просвещенная, доброжелательная и в меру амбициозная среда.

1825 В семейство Флобер поступает на службу Жюли, няня Гюстава; она останется в семье до самой его смерти пятьдесят пять лет спустя. На протяжении всей жизни у Флобера почти не будет проблем, связанных со слугами.

Прибл. 1830 Знакомится с Эрнестом Шевалье, первым из своих близких друзей. Тесная, верная и плодотворная дружба связывала Флобера со многими людьми и поддерживала его на протяжении всей жизни; особо следует отметить Альфреда ле Пуатевена, Максима Дюкана, Луи Буйе и Жорж Санд. Гюстав легко заводит друзей и обращает на них нежную, порой насмешливую заботу.

1831–1832 Поступает в Коллеж де Руан, где проявляет себя как сильный ученик с большими способностями к истории и литературе. Самое раннее из дошедших до нас произведений, эссе о Корнеле, датировано 1831 годом. В подростковые годы он сочиняет множество драматургических и прозаических произведений.

1836 Знакомится в Трувиле с Элизой Шлезингер, женой владельца немецкого музыкального издательства, и воспламеняется к ней «огромной» страстью. Эта страсть озаряет остаток его отрочества. Элиза обращается с ним ласково и нежно; они продолжают общаться на протяжении следующих сорока лет. Оглядываясь назад, он испытывает облегчение оттого, что страсть не была взаимной: «Счастье – как сифилис: если заразиться слишком рано, оно может всерьез подорвать здоровье».

Прибл. 1836 Сексуальная инициация Гюстава с одной из служанок матери. Это начало богатого и пестрого эротического пути – от борделя до салона, от мальчика-банщика из Каира до парижской поэтессы. Молодой Гюстав очень привлекателен для женщин, и его сексуальные силы восстанавливаются, по его собственному свидетельству, с удивительной быстротой; но и в зрелые годы его благородные манеры, ум и слава обеспечивают ему внимание противоположного пола.

1837 Первая публикация, в руанском журнале «Колибри».

1840 Сдает экзамены на степень бакалавра. Путешествует по Пиренеям с другом семьи, доктором Жюлем Клоке. Флобера часто считают отшельником и домоседом, но на самом деле он много путешествует: в Италию и Швейцарию (1845), Бретань (1847), Египет, Палестину, Сирию, Турцию, Грецию и Италию (1849–1851), Англию (1851, 1865, 1866, 1871), Алжир и Тунис (1858), Германию (1865), Бельгию (1871) и Швейцарию (1874). Сравните с жизнью его альтер эго Луи Буйе, который мечтал о Китае, но не выбрался даже в Англию.

1843 Учится юриспруденции в Париже, знакомится с Виктором Гюго.

1844 Первый эпилептический припадок ставит крест на юридических штудиях в Париже; Гюстав оказывается привязан к новому семейному дому в Круассе. Впрочем, прощание с правом его не очень тревожит, а поскольку затворничество приносит уединение и стабильность, необходимые для писательской жизни, случившееся в конечном счете идет ему на пользу.

1846 Знакомится с Луизой Коле («Музой») и вступает в свою самую знаменитую связь: долгую, страстную, бурную, двухчастную (1846–1848, 1851–1854). Гюстав и Луиза не подходят друг другу по темпераменту и несовместимы по эстетическим взглядам, но их союз длится дольше, чем можно было бы предположить. Жалеть ли нам о том, что этот роман окончился? Только потому, что на этом иссяк поток великолепных писем Гюстава к Луизе.

1851–1857 Написание, публикация, процесс и триумфальное оправдание «Госпожи Бовари». Succès de scandale[134], удостоившийся похвалы столь разных писателей, как Ламартин, Сен-Бев и Бодлер. В 1846 году, сомневаясь в своей способности написать что-либо достойное публикации, Гюстав заявил: «Если в один прекрасный день я явлюсь миру, то в полных доспехах». И вот его кирасы сверкают, а копье разит повсюду. В Кантеле, деревне по соседству с Круассе, местный кюре запрещает своим прихожанам читать роман. После 1857 года литературный успех естественным образом порождает успех в обществе: Флобера чаще видят в Париже. Он знакомится с Гонкурами, Ренаном, Готье, Бодлером и Сен-Бевом. В 1862 году у Маньи учреждается традиция литературных ужинов; с декабря того же года Флобер постоянно в них участвует.

1862 Публикация «Саламбо». Succès fou[135]. Сен-Бев пишет Мэтью Арнольду: «„Саламбо“ – это наше великое событие!» Роман вдохновляет несколько тематических костюмированных балов в Париже и название нового сорта птифуров.

1863 Флобер начинает посещать салон принцессы Матильды, племянницы Наполеона I. Медведь из Круассе примеряет на себя шкуру светского льва. По воскресеньям, после полудня, он принимает у себя. В том же году он впервые обменивается письмами с Жорж Санд и знакомится с Тургеневым. Дружба с русским романистом отмечает начало всеевропейской известности Гюстава.

1864 Представлен Наполеону III в Компьене. Вершина светского успеха Гюстава. Он посылает камелии императрице.

1866 Кавалер ордена Почетного легиона.

1869 Публикация «Воспитания чувств»; Флобер всегда утверждал, что это его шедевр. Несмотря на легенды о героической борьбе (которые он сам подпитывает), сочинительство дается Флоберу легко. Он много жалуется, но эти жалобы мы находим в удивительно легких и блестящих письмах. На протяжении четверти столетия он выпускает большие, серьезные книги, в которые вложен глубокий исследовательский труд, с интервалом в пять – семь лет. Он может терзаться над каким-то словом, фразой, ассонансом, но у него не бывает творческих кризисов.

1874 Публикация «Искушения святого Антония». Несмотря на необычность, книга пользуется коммерческим успехом.

1877 Публикация «Трех повестей». Успех у критиков и публики: впервые «Фигаро» публикует положительную рецензию на Флобера; за три года книга выходит пятью изданиями. Флобер начинает работу над «Буваром и Пекюше». В эти его последние годы новое поколение литераторов признает его первенство среди французских романистов. Его почитают и чествуют. Его воскресные приемы становятся важными событиями литературной жизни; к Мастеру приходит познакомиться Генри Джеймс. В 1879 году друзья Гюстава учреждают ежегодные «Обеды святого Поликарпа» в его честь. В 1880 году пятеро соавторов «Меданских вечеров», включая Золя и Мопассана, преподносят ему экземпляр книги с автографами; этот дар можно считать символическим поклоном Натурализма Реализму.

1880 Почитаемый, всеми любимый, не переставший работать до конца своих дней, Гюстав Флобер умирает в Круассе.

1817 Смерть Каролины Флобер (в возрасте полутора лет), второго ребенка Ашиль-Клеофаса Флобера и Анны Жюстины Каролины Флобер.

1819 Смерть Эмиль-Клеофаса Флобера (в возрасте восьми месяцев), их третьего ребенка.

1821 Рождение Гюстава Флобера, их пятого ребенка.

1822 Смерть Жюль-Альфреда Флобера (в возрасте трех лет пяти месяцев), их четвертого ребенка. Его брат Гюстав, рожденный entre deux morts[136], слаб здоровьем; все считают, что он не жилец. Доктор Флобер покупает для семьи участок на Cimetière Monumental[137]; для Гюстава там заранее выкапывают маленькую могилку. Как ни странно, ребенок выживает. Он оказывается медлительным, может часами сидеть, засунув палец в рот, с выражением лица «почти бессмысленным». Для Сартра он – «идиот в семье».

1836 Начало безнадежной, навязчивой страсти к Элизе Шлезингер, которая ожесточает сердце Гюстава и лишает его возможности когда-либо испытать истинную любовь к другой женщине. Оглядываясь назад, он записывает: «У каждого из нас есть в сердце королевская спальня; я свою замуровал».

1839 Исключен из руанского коллежа за дурное поведение и непослушание.

1843 Юридический факультет Парижа объявляет результаты экзамена за первый курс. Экзаменаторы выражают свое мнение при помощи красных или черных шаров. Гюстав получает два красных и два черных шара; экзамен провален.

1844 Первый эпилептический припадок; за ним последуют другие. «Каждый припадок, – напишет позже Гюстав, – похож на кровотечение нервов. Как будто душу вырывают из тела – невыносимо». Ему делают кровопускание, дают пилюли и отвары, сажают на особую диету, запрещают алкоголь и табак; необходим режим строгого ограничения и материнской заботы, а не то придется занять давно заготовленное место на кладбище. Не успев выйти в большой мир, Гюстав покидает его. «Так тебя охраняют, как девицу?» – не без оснований дразнит его позже Луиза Коле. В течение всей его жизни, за исключением последних восьми лет, госпожа Флобер неотступно печется о его благе и визирует все его передвижения. Постепенно, на протяжении нескольких десятилетий, мать становится более немощной, чем сын: к тому времени, как он почти перестает быть для нее источником беспокойства, она оказывается для него обузой.

1846 Смерть отца и вскоре после нее – смерть любимой сестры Каролины (в возрасте двадцати одного года); Гюстав становится чем-то вроде приемного отца для племянницы. Всю жизнь он испытывает удары судьбы в виде смерти близких. Но друзья могут умирать и по-иному: в июне женится Альфред ле Пуатевен. Гюстав воспринимает это как третью трагедию за год. «Ты делаешь нечто ненормальное», – жалуется он. Максиму Дюкану в этом году он пишет: «Слезы для сердца – то же самое, что вода для рыбы». Можно ли считать утешением встречу с Луизой Коле в том же году? Педантизм и упрямство плохо сочетаются с невоздержанностью и собственническим инстинктом. Через каких-то шесть дней после того, как она стала его любовницей, модель их отношений уже устоялась. «Обуздай свои вопли! – пеняет он ей. – Они меня терзают. Чего ты хочешь? Что мне, бросить все и поселиться в Париже? Невозможно». Эти невозможные отношения тем не менее продолжаются восемь лет. Луиза, как ни странно, неспособна понять, что Гюстав может любить ее и при этом никогда не хотеть с ней увидеться. «Если бы я был женщиной, – пишет он шесть лет спустя, – я бы не хотел себя в любовники. Интрижка – да; но близость – нет».

1848 Смерть Альфреда ле Пуатевена в возрасте тридцати двух лет. «Я думаю, что я никого не любил (мужчину или женщину) так, как я любил его». Двадцать пять лет спустя: «Не проходит дня, чтобы я не думал о нем».

1849 Гюстав читает свой первый большой труд, «Искушение святого Антония», двум ближайшим друзьям, Буйе и Дюкану. Чтение длится четыре дня, по восемь часов в день. Смущенно посовещавшись между собой, слушатели советуют ему бросить рукопись в огонь.

1850 В Египте Гюстав заражается сифилисом. Он лысеет и становится грузен. Госпожа Флобер, встретив его в Риме в следующем году, с трудом узнает сына и находит его крайне огрубевшим. Это уже зрелый возраст. «Стоит родиться, как начинается гниение». С течением лет у него выпадут почти все зубы (останется один), его слюна почернеет от ртутных препаратов.

1851–1857 «Госпожа Бовари». Работа идет с трудом – «Когда я пишу эту книгу, я подобен человеку, который играет на пианино со свинцовыми шарами, привязанными к каждой фаланге», – а последовавшее за публикацией преследование пугает. В поздние годы Флобер испытывает неприязнь к немеркнущей славе своего шедевра, из-за которой многие считают его автором одной книги. Он говорит Дюкану, что, если бы ему повезло на бирже, он скупил бы по любой цене все экземпляры «Госпожи Бовари»: «Я бы бросил их в огонь и больше никогда не слышал о них».

1862 Элиза Шлезингер попадает в психиатрическую лечебницу с диагнозом «острая меланхолия». После публикации «Саламбо» Флобер начинает дружить с богачами. Но в финансовых делах он по-детски наивен: его мать вынуждена продавать имущество, чтобы оплачивать его долги. В 1867 году он тайно передает контроль над своими финансовыми делами мужу племянницы, Эрнесту Комманвилю. На протяжении последующих тринадцати лет неумеренные траты, некомпетентность управляющего и неблагоприятное стечение обстоятельств делают Флобера банкротом.

1869 Смерть Луи Буйе, некогда названного Флобером «сельтерской водой, которая помогает мне переваривать жизнь». «Потеряв моего бедного Буйе, я потерял своего акушера, человека, который проникал в мои мысли глубже, чем я сам». Умирает также Сен-Бев. «Еще один ушел! Наша маленькая шайка редеет! С кем теперь говорить о литературе?» Публикация «Воспитания чувств»; коммерческий провал, нелестные отзывы критиков. Из ста пятидесяти друзей и знакомых, получивших по почте бесплатные экземпляры, едва ли тридцать удосужились поблагодарить.

1870 Смерть Жюля де Гонкура; из семерых друзей, учредивших ужины у Маньи в 1862 году, осталось только трое. Во время Франко-прусской войны неприятель занимает Круассе. Стыдясь своей нации, Флобер перестает носить орден Почетного легиона и решает узнать у Тургенева, что нужно сделать для получения русского подданства.

1872 Смерть госпожи Флобер. «Я осознал за последние пятнадцать дней, что моя бедная добрая матушка была существом, которое я больше всего любил. У меня как будто вырвали часть внутренностей». Умирает также Готье. «Это последний из моих душевных друзей, кто ушел. Он завершает список».

1874 Флобер дебютирует в театре с пьесой «Кандидат». Полный провал; актеры покидают сцену со слезами на глазах. Пьесу снимают с репертуара после четырех представлений. Публикация «Искушения святого Антония». «Меня разнесли все, от „Фигаро“ до „Ревю де дё монд“, – отмечает Флобер. – Что меня изумляет – так это что во многих отзывах таится ненависть ко мне, ко мне лично; свора, решившая поносить меня… Эта лавина сквернословия меня угнетает».

1875 Финансовый крах Эрнеста Комманвиля тянет за собой и Флобера. Он продает свою усадьбу в Довиле; ему приходится умолять племянницу, чтобы та не выставляла его из Круассе. Она и Комманвиль дают ему прозвище Потребитель. В 1879 году ему приходится принять государственную пенсию, которую выхлопотали для него друзья.

1876 Смерть Луизы Коле. Смерть Жорж Санд. «Мое сердце превращается в некрополь». Последние годы Гюстава бесплодны и одиноки. Он говорит племяннице, что жалеет о своем безбрачии.

1880 Обнищавший, одинокий, изнуренный, Гюстав Флобер умирает. Золя пишет в некрологе, что четыре пятых жителей Руана о нем не слыхали, а остальные терпеть его не могли. Он оставляет «Бувара и Пекюше» недописанным. Некоторые считают, что работа над романом его погубила; Тургенев еще давно говорил ему, что из этого материала лучше сделать рассказ. После похорон несколько скорбящих, включая поэтов Франсуа Коппе и Теодора де Банвиля, собираются на ужин в Руане, чтобы почтить покойного писателя. Сев за стол, они обнаруживают, что их тринадцать. Суеверный Банвиль настаивает на том, чтобы найти еще одного сотрапезника; зять Готье, Эмиль Бержера, отправляется на поиски. После нескольких неудачных попыток он наконец возвращается. Новый гость, солдат на побывке, никогда не слыхал про Флобера, но счастлив познакомиться с Коппе.

1842 Мои книги и я в одной квартире – это корнишон и уксус.

1846 В ранней молодости у меня уже было полное предвкушение жизни. Это как запах тошнотворной готовки, который проникает сквозь дымоход. Необязательно ее есть, чтобы знать: от нее стошнит.

1846 Я сделал с тобой то, что делал не раз с самыми любимыми людьми: показал им дно мешка, и они задохнулись поднявшейся оттуда едкой пылью.

1846 Моя жизнь приклепана к другой жизни [госпожи Флобер], и так будет, пока та, другая, длится. Морская водоросль в порывах ветра, я привязан к утесу прочной нитью. Стоит ей порваться – и куда полетит бедная бесполезная былинка?

1846 Ты хочешь подрезать дерево и из его диких, густых ветвей, которые торчат во все стороны, вдыхая воздух и солнце, сделать милую, незатейливую шпалеру, которая прильнет к стене и потом в самом деле будет приносить прекрасные плоды, доступные даже ребенку без лестницы.

1846 Не думай, что я принадлежу к вульгарной породе тех мужчин, которые испытывают отвращение после удовольствия, у которых любовь существует только в виде похоти. Нет, то, что поднимается во мне, не опадает так быстро. Если мох и покрывает здания моего сердца, стоит лишь им вознестись, то должно пройти много времени, прежде чем они превратятся в руины – если это вообще произойдет.

1846 Я как сигары – меня можно зажечь, только если пососать.

1846 Среди моряков есть те, кто открывает миры, добавляя новые земли к землям и звезды к звездам; это мастера – великие, вечно прекрасные. Другие сеют ужас из своих орудийных портов, грабят, богатеют и толстеют. Есть те, кто ищет золото и шелк под иными небесами, и те, кто ловит в свои сети лосося для гурманов и треску для бедняков. Я – незаметный и терпеливый ловец жемчуга, что ныряет на самое дно, а возвращается с пустыми руками и посиневшим лицом. Роковое влечение тянет меня в бездны мысли, в те пучины, которые сильным никогда не исчерпать. Я проведу жизнь, наблюдая за океаном искусства, где другие путешествуют и сражаются, и порой развлеку себя, нырнув за зелеными или желтыми, никому не нужными ракушками. Их я сберегу для себя, ими покрою стены моей хижины.

1846 Я лишь литературная ящерица, что греется весь день под великим солнцем Красоты. Вот и все.

1846 Во мне – в глубине моей души – кроется отъявленная, личная, горькая и непрестанная досада, которая мешает мне радоваться чему угодно, которая заполняет мою душу и губит ее. Она поднимается по любому поводу, как вздувшиеся трупы утопленных псов, что всплывают, несмотря на камни, привязанные им на шею.

1847 Люди похожи на кушанья. Многие буржуа кажутся мне подобными вареной говядине: много пара, никакого сока, никакого вкуса. Этой пищей мужланов можно быстро набить желудок. Многие же подобны крольчатине, речной рыбе, мелким угрям, живущим в иле, устрицам разного посола, телячьим головам и подслащенной каше. А я похож на сыр «макарони», жидковатый, вонючий; чтобы он понравился, к нему надо привыкнуть. Это в конце концов происходит, но сначала вас много раз вывернет наизнанку.

1847 У некоторых нежное сердце и крепкий ум. У меня – наоборот: ум мой нежен, а сердце грубо. Я словно кокосовый орех, который прячет молоко под несколькими слоями древесины. Чтобы его расколоть, нужен топор, но что там чаще всего можно найти? Какую-то сметану.

1847 Тебе хотелось найти во мне огонь, который жжет, сияет, освещает, трещит радостными искрами, высушивает влажные доски, оздоровляет воздух и возвращает жизнь. Увы, я – несчастный ночник, чей красный фитиль потрескивает в дурном масле, полном воды и пыли.

1851 Моя дружба – как верблюд. Стоит ей сделать шаг, и ее уже не остановить.

1852 Со старостью сердце облетает, как деревья. Иным порывам ветра невозможно противостоять. Каждый приходящий день сдирает очередные листья, не говоря уже о бурях, которые разом ломают несколько веток. И вся эта зелень не расцветет снова по весне.

1852 Какая, однако, дурная штука жизнь! Это суп, в котором плавают волосы, а его все-таки надо съесть.

1852 Я смеюсь надо всем, даже над тем, что больше всего люблю. Нет таких вещей, фактов, чувств или людей, по которым я не проходился своим наивным буффонством, как железным валиком, что придает блеск тканям.

1852 Я люблю свой труд яростной и извращенной любовью, как аскет любит власяницу, которая царапает ему пузо.

1852 У всех у нас, нормандцев, есть немного сидра в жилах; это горькое, сброженное питье, которое иногда выбивает затычку из бочки.

1853 Что касается разговора о моем немедленном переезде в Париж, его следует отложить или, вернее, немедленно разъяснить. Для меня это сейчас невозможно… Я хорошо себя знаю – я так потеряю целую зиму, а то и всю книгу. Буйе говорит со своей колокольни – он-то рад писать где угодно и вот уже двенадцать лет работает, невзирая на постоянные помехи… Я – как бидоны с молоком: чтобы получить сливки, их надо оставить в покое.

1853 Знаешь ли ты, что я поражаюсь твоей легкости? За десять дней ты напишешь шесть историй! 〈…〉 Я – как старый акведук. В русле моей мысли скопилось столько мусора, что она течет медленно и падает с кончика моего пера по капле.

1854 Я прибираю каждую вещь на свое место, я как шкаф, у меня есть ящики, во мне столько отделений, сколько в старом саквояже, трижды перевязанном кожаным ремнем.

1854 Ты требуешь любви, ты жалуешься, что я не посылаю тебе цветов? Цветы, говоришь? Ну так найди себе свежевылупившегося бравого юнца с хорошими манерами и общепринятыми идеями. Я – как тигр: у них на конце орудия есть склеившиеся волоски, которыми они ранят самку.

1857 Книги делаются не как дети, а как пирамиды, по вдумчиво разработанному чертежу, установкой гигантских глыб друг на друга, собственной спиной, временем и потом, и все напрасно! Она торчит себе в пустыне! Но величественно над ней возвышается. Шакалы мочатся у основания, буржуа взбираются наверх, и т. д. Продолжи сравнение.

1857 Есть латинское выражение, которое примерно означает: «Подбирать динарий зубами из дерьма». Эту риторическую фигуру применяли к скупцам. Я – как они, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы найти золото.

1867 Это правда, что многие вещи выводят меня из себя. В день, когда я больше не буду негодовать, я упаду лицом вниз, как кукла, из которой вынули подпорку.

1872 Сердце остается нетронутым, но мои чувства обострены с одной стороны и притуплены с другой, как старый переточенный нож с зарубками, который легко ломается.

1872 Никогда духовные интересы не значили так мало. Никогда ненависть ко всякому величию, презрение к Красоте, проклятия литературе, наконец, не были так выражены. Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости, но нечистоты накатывают, как прибой, и сокрушают ее стены.

1873 Я все еще продолжаю составлять предложения, как буржуа, которые у себя на чердаке делают кольца для салфеток – от нечего делать и для развлечения.

1875 Несмотря на твои советы, я не могу достичь «очерствелости»… Мои чувства перевозбуждены; нервы и мозг у меня больны, очень больны, и я это чувствую. Ну вот! Хорошо же! Вот я снова принялся жаловаться, а я вовсе не хочу тебя печалить. Я ограничусь тем, что напомню твое сравнение с «камнем». Так вот знай, что старый гранит иногда превращается в слоистую глину.

1875 Я чувствую, будто меня лишили корней и гонят туда-сюда, как мертвую водоросль.

1880 Так когда будет закончена моя книга? Вопрос. Чтобы она вышла в следующую зиму, мне надо не терять ни минуты. Но порой мне кажется, что я расплываюсь, как старый камамбер, так я устал.

Можно дать определение рыболовной сети двумя способами, в зависимости от точки зрения. Скорей всего, вы скажете, что это ячеистая снасть для ловли рыбы. Но можно, не нанося особого ущерба логике, перевернуть образ и определить сеть так, как однажды сделал шутник-лексикограф: он назвал сеть совокупностью дырок, скрепленных веревкой.

То же самое можно сделать с биографией. Сеть наполняется, биограф вытягивает ее; потом сортирует, выбрасывает, укладывает, разделывает и продает. Однако подумайте и о том, что не попало в его улов: ведь наверняка много чего ускользнуло. Вот на полке стоит биография: толстая и респектабельная, по-буржуазному самодовольная. Жизнь за шиллинг – и вы узнаете все факты, за десять фунтов к этому прибавятся еще и гипотезы. Но подумайте обо всем, что осталось неизвестным, что навсегда исчезло с последним дыханием героя биографии. Ведь самый искусный биограф рискует остаться в дураках, если его предмет, видя приближение жизнеописателя, вздумает над ним подшутить.

Я познакомился с Эдом Уинтертоном, когда наши руки соприкоснулись в отеле «Европа». Я шучу, конечно, но все так и было. Дело было на провинциальной книжной ярмарке; я чуть быстрее, чем он, потянулся за книгой – «Литературными и житейскими воспоминаниями» Тургенева. Столкновение повлекло за собой неловкие извинения с обеих сторон. Когда каждый из нас осознал, что причиной этого «наложения рук» стала библиофильская страсть, Эд пробормотал:

– Давайте выйдем и обсудим это.

За чайником непримечательного чая каждый поведал другому о своем пути к желанной книге. Я объяснил про Флобера, он говорил о своем интересе к Госсу и английскому литературному обществу конца прошлого века. Мне редко приходится иметь дело с американскими литературоведами, и я был приятно удивлен тем, что Эд находил скучным кружок Блумсбери и готов был оставить модернистов своим более молодым и честолюбивым коллегам. Впрочем, Эд Уинтертон вообще любил представлять себя неудачником. Это был человек чуть за сорок, лысеющий, с розовым безбородым лицом и очками без оправы; ученый с внешностью банкира, осмотрительный и добродетельный. Он носил английскую одежду, но отнюдь не выглядел англичанином. Он был из тех американцев, которые в Лондоне всегда надевают плащ-макинтош, поскольку уверены, что в этом городе дождь льет и при ясном небе. Эд не снял макинтош даже в вестибюле отеля «Европа».

В его ореоле неудачника не было никакого надрыва – скорее это было благодушное признание, что он не создан для успеха и, следовательно, должен исполнить свой долг и сносить неудачи корректно и благопристойно. В какой-то момент, когда мы обсуждали, что его биография Госса вряд ли будет закончена, не то что издана, он помолчал и сказал, понизив голос:

– И в любом случае я сомневаюсь иногда, что мистер Госс одобрил бы то, что я делаю.

– Вы имеете в виду…

Я мало знал о Госсе, и по моим расширенным глазам нетрудно было догадаться, какие картины промелькнули у меня в голове: обнаженные прачки, незаконные отпрыски, расчлененные трупы.

– Ох, да нет же. Просто сам факт, что я о нем пишу… Он мог бы посчитать, что я птица низковатого полета.

Я, конечно, уступил ему Тургенева, хотя бы только затем, чтобы избежать дискуссии о нравственной стороне обладания. Я не понимаю, как обладание букинистической книгой может оказаться неэтичным, но Эд понимал. Он обещал связаться со мной, если найдет другой экземпляр. Затем мы обсудили, насколько справедливо будет, если я заплачу за его чай.

Я не ожидал, что он снова объявится в моей жизни, тем более по такому поводу, но год спустя я получил от него письмо следующего содержания: «Не интересует ли Вас Джулиет Герберт? Судя по материалам, это были весьма любопытные отношения. Буду в Лондоне в августе, а Вы? Всегда Ваш, Эд (Уинтертон)».

Что чувствует невеста, когда открывает коробочку и видит кольцо на вишневом бархате? Я никогда не спрашивал об этом жену, а теперь уже поздно. Или – что чувствовал Флобер, когда ждал рассвета на вершине Большой пирамиды и наконец увидел полоску золота, сверкнувшую из-под черного бархата ночи? Изумление, трепет, бешеное ликование вошли в мое сердце, когда я прочитал эти два слова в письме Эда. Нет, не «Джулиет Герберт», а «материалы» и «любопытные». И, кроме ликования, кроме кропотливой работы, что еще мелькнуло передо мной? Постыдная мысль о почетной степени в каком-нибудь университете?

Джулиет Герберт – большая дыра, скрепленная веревкой. Где-то в середине 1850-х она была гувернанткой племянницы Флобера Каролины и оставалась в Круассе несколько лет, затем вернулась в Лондон. Флобер писал ей, а она ему; они несколько раз навещали друг друга. Кроме этого, мы ничего не знаем. Не сохранилось ни единого письма к ней или от нее. О ее семье почти ничего не известно. Мы не знаем даже, как она выглядела. Не сохранилось ни одного ее описания, ни один из друзей Флобера не удосужился упомянуть ее после смерти писателя, когда увековечивались все другие женщины, сыгравшие хоть какую-то роль в его жизни.

Биографы расходятся во мнениях по поводу Джулиет Герберт. Для некоторых недостаток свидетельств – веское основание считать, что она мало значила в жизни Флобера, другие делают прямо противоположное заключение и утверждают, что загадочная гувернантка наверняка была его любовницей, возможно, Великой Тайной Любовью его жизни, может быть, они даже были обручены. Гипотезы напрямую зависят от темперамента биографа. Можем ли мы считать доказательством любви к гувернантке тот факт, что Флобер назвал свою борзую Жюлио? Некоторые считают. Мне это кажется несколько натянутым. А если считать это доказательством, то какие выводы можно сделать из того, что свою племянницу он в письмах иногда называет Лулу – именем, которое он позже даст попугаю Фелисите? Или из того, что у Жорж Санд был баран по имени Гюстав?

Единственное прямое упоминание о Джулиет Герберт встречается в письме Флобера к Буйе, написанном после того, как тот побывал в Круассе:

Стоит ли спешить с выводами? Вообще-то, такими хвастливыми подначками полны письма Флобера к друзьям-мужчинам. Лично мне это кажется неубедительным: истинное желание не так легко обратить в метафору. С другой стороны, любой биограф тайно пытается присвоить и направить сексуальную жизнь своего предмета; по моим выкладкам вы можете судить не только о Флобере, но и обо мне.

Неужели Эд действительно обнаружил какие-то материалы, относящиеся к Джулиет Герберт? Признаюсь, я заранее мечтал, как завладею этой находкой. Я представлял, как публикую эти материалы в одном из самых важных литературных журналов, может быть, я позволю «Таймс литерари саплмент» напечатать статью: Джеффри Брэйтуэйт, «Джулиет Герберт: отгаданная загадка», в качестве иллюстрации – одна из тех фотографий, на которых с трудом можно разобрать почерк. Я даже стал беспокоиться, как бы Эд не проболтался о своем открытии университетской публике и не отдал простодушно свою находку в руки какого-нибудь честолюбивого галлициста с прической астронавта.

Однако это были недостойные и, надеюсь, нетипичные для меня чувства. Главным образом меня волновала сама возможность раскрыть секрет отношений Гюстава Флобера и Джулиет Герберт (иначе что могло обозначать «весьма любопытные» в письме Эда?). Меня также волновала мысль о том, что новые материалы позволят мне лучше понять, каким был Флобер. Стянуть сеть потуже. Например, мы могли бы узнать, как он вел себя в Лондоне.

Этот вопрос представляет особый интерес. Культурные связи между Францией и Англией в XIX веке были в лучшем случае прагматическими. Французские писатели пересекали Ла-Манш не для того, чтобы обсудить эстетические вопросы со своими английскими коллегами; они либо спасались от преследования властей, либо искали работу. Гюго и Золя приехали в качестве изгнанников; Верлен и Малларме приехали в качестве учителей. Вилье де Лиль-Адан, хронически нищий, но меркантильный до безумия, приехал в поисках богатой наследницы. Профессиональный парижский сводник снарядил его в дорогу, снабдив шубой, будильником и новым комплектом вставных зубов, – предполагалось, что все это будет оплачено из приданого наследницы. Но Вилье, с его неутомимой склонностью к несчастным случаям, все испортил. Наследница его отвергла, сводник явился требовать назад шубу и часы, и неудачливый ухажер был брошен на произвол судьбы в Лондоне, с полным ртом зубов, но без гроша в кармане.

А что же Флобер? Мы мало знаем о его четырех поездках в Англию. Мы знаем, что Всемирная выставка 1851 года удостоилась его неожиданного одобрения – «прекрасная вещь, хоть все ею и восхищаются», – но его записи, относящиеся к этой первой поездке, занимают всего семь страниц: две о Британском музее плюс пять о Китайском и Индийском залах Хрустального дворца. Каковы были его первые впечатления о нас? Он, должно быть, поделился ими с Джулиет. Удалось ли нам соответствовать определению в его «Лексиконе прописных истин»? (АНГЛИЧАНЕ: Все богатые. АНГЛИЧАНКИ: Выразите удивление, что им удается рожать красивых детей.)

А другие поездки, уже после скандального успеха «Госпожи Бовари»? Посещал ли он английских писателей? Посещал ли он английские бордели? Оставался ли он дома с Джулиет, разглядывая ее за обедом, а после штурмуя ее крепость? Были ли они (как я иногда почти надеюсь) просто друзьями? Был ли его английский таким неловким, как кажется по письмам? Говорил ли он исключительно по-шекспировски? И жаловался ли на туман?

Когда я встретился с Эдом в ресторане, он выглядел еще менее преуспевающим, чем раньше. Он рассказал мне о сокращении бюджета, о жестоком мире и о том, что его не печатают. Постепенно стало ясно, что его уволили. Он находил в этом иронию: от него избавились именно потому, что он был предан своему делу и твердо намеревался воздать Госсу должное, представляя его миру. Университетское начальство предложило ему работать побыстрее. Но он не мог на это пойти: он слишком уважает писательство и писателей. «Разве мы у них не в долгу?» – заключил он.

Может быть, я проявил меньше сочувствия, чем он ожидал. Но разве можно насильно развернуть удачу к себе лицом? Вот сейчас, раз в жизни, удача повернулась лицом ко мне. Я быстро сделал заказ, мне было все равно, что есть; Эд изучал меню так, как будто он Верлен, которого впервые за много месяцев собираются накормить досыта. Слушая его монотонные жалобы и глядя, как он медленно поглощает анчоусов, я истощил все свое терпение; но волнение мое не уменьшалось.

– Ну, – сказал я, когда мы приступили к основному блюду, – теперь о Джулиет Герберт.

– А, – отозвался он; я понял, что мне придется вытягивать из него каждое слово. – Это странная история.

– Еще бы.

– Да. – Эд, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке, он был почти смущен. – Я приезжал сюда с полгода назад, разыскивая одного из дальних потомков мистера Госса. Не то чтобы я надеялся что-то найти. Просто никто никогда не говорил с этой леди, и я подумал, что мой… долг – повидаться с ней. Может быть, всплывет какая-то семейная легенда.

– И?..

– И?.. Да нет, не всплыла. Нет, она ничем мне не помогла. Но я провел прекрасный день. В Кенте. – Он снова смущенно поежился, словно скучал о своем макинтоше, который у него безжалостно отобрал официант. – Ах, ну да. Так вот, у нее оказались письма. Дайте-ка сообразить – поправьте меня, если я ошибаюсь, – Джулиет Герберт умерла в тысяча девятьсот девятом году или около того, так? У нее была кузина, двоюродная сестра. Да. Так вот, эта женщина нашла письма и принесла их мистеру Госсу, спросила его мнение об их ценности. Мистер Госс думал, что она хочет выманить у него деньги, поэтому сказал, что они интересны, но ничего не стоят. И тогда эта кузина просто их ему отдала: «Раз они ничего не стоят, так просто заберите их». Что он и сделал.

– Откуда это известно?

– Там было сопроводительное письмо, написанное рукой мистера Госса.

– И?..

– И письма достались этой леди. Которая в Кенте. Боюсь, она задала мне тот же вопрос: сколько за них можно выручить? К моему прискорбию, я повел себя не слишком нравственно. Я сказал, что, когда Госс получил их, они были ценными. Но теперь уже нет. Я сказал, что они все еще представляют интерес, но не очень большой, потому что половина написана по-французски. А потом я купил их у нее за пятьдесят фунтов.

– О господи.

Ничего удивительного, что он так ерзает.

– Да, нехорошо вышло, правда? Я не могу найти себе оправдания, хотя тот факт, что сам мистер Госс солгал, чтобы их получить, несколько сбил меня с пути. Тут возникает интересный этический вопрос, верно? Дело в том, что я был в депрессии из-за потери работы и надеялся, что отвезу их домой и продам и тогда смогу закончить книгу.

– Сколько их?

– Около семидесяти пяти. По три дюжины с каждой стороны. Мы так и определили цену: за каждое английское по фунту, за каждое французское – пятьдесят пенсов.

– О господи.

Я пытался прикинуть, сколько они стоят. В тысячу раз больше, чем он заплатил? Или даже дороже?

– Да.

– Расскажите мне о них.

– Гм. – Он сделал паузу и бросил на меня взгляд, который мог бы показаться жуликоватым, если бы Эд не был таким педантичным мямлей. Может быть, он просто получал удовольствие от моего нетерпения. – Ну хорошо. Что вы хотите знать?

– Вы прочли их?

– О да.

– И… И… – Я не знал, что спросить; Эд теперь уже неприкрыто наслаждался ситуацией. – У них был роман? Да?

– Да-да, конечно.

– И когда он начался? Вскоре после того, как она приехала в Круассе?

– Да, довольно скоро.

Что ж, это объясняет письмо к Буйе: Флобер как бы дразнит друга, притворяясь, что сам имеет не больше шансов приблизиться к гувернантке, а на самом деле…

– Их отношения продолжались все время, что она там жила?

– О да.

– И когда он приезжал в Англию?

– Да.

– Они были обручены?

– Трудно сказать. Думаю, что-то в этом роде. Они говорят об этом в письмах как бы в шутку. Что-то о том, что скромная английская гувернанточка поймала в свои сети знаменитого французского литератора и что она будет делать, если за следующее оскорбление общественной морали его посадят в тюрьму, ну и так далее.

– Так-так. А можно понять из писем, какая она была?

– Какая? А, в смысле, внешне?

– Там не было… не было… – (Он угадал, на что я надеюсь.) – Фотографии?

– Фотографии? Отчего же, были, даже несколько, из какого-то фотоателье в Челси, на твердом картоне. Он, должно быть, просил ее прислать снимки. Это представляет интерес?

– Это невероятно! И какая она?

– Милая и непримечательная. Темные волосы, сильный подбородок, прямой нос. Я не очень ее разглядывал – не мой тип.

– Им было хорошо вместе?

Я не знал, что еще спросить. «Английская невеста Флобера», – думал я. Автор – Джеффри Брэйтуэйт.

– Да, кажется. Кажется, они были очень друг к другу привязаны. Он под конец неплохо изъяснялся в нежных чувствах по-английски.

– Значит, он овладел языком?

– О да, в письмах встречаются довольно длинные пассажи по-английски.

– А Лондон ему нравился?

– Да. Как же иначе? Все-таки город его невесты.

Милый старый Гюстав, бормотал я про себя. Я чувствовал к нему острую нежность. Здесь, в этом городе, век с небольшим назад, с моей соотечественницей, завоевавшей его сердце.

– А он жаловался на туман?

– Конечно. Писал что-то вроде: как вы умудряетесь жить в этом тумане? К моменту, когда джентльмен ухитряется разглядеть приближающуюся леди, уже слишком поздно приподнимать шляпу. Непонятно, как выживает нация, когда простая вежливость встречает такие препоны.

О да, это его тон – элегантный, дразнящий, немного двусмысленный.

– А Всемирная выставка? Он пишет о ней? Наверняка ему понравилось.

– Да. Конечно, это было за несколько лет до их знакомства, так что он упоминает выставку в сентиментальном ключе: мол, может, я, сам того не зная, прошел мимо тебя в толпе. Он считал, что выставка была ужасной и по-своему великолепной. Кажется, он рассматривал все экспонаты как бесконечный источник материала для своего творчества.

– Ага. Гм. – Почему бы и нет. – Он, видимо, не ходил по борделям?

Эд бросил на меня сердитый взгляд.

– Ну он ведь писал своей возлюбленной – вряд ли он стал бы ей хвастаться такими вещами.

– Нет, конечно, – смущенно согласился я.

Меня переполняло ликование. Мои письма. Мои письма. Наверняка Уинтертон позволит мне их опубликовать!

– Когда я смогу их увидеть? Они у вас с собой?

– О нет.

– Нет?

Ну конечно, это разумно: их нужно хранить в надежном месте. В путешествии много опасностей… Или… Или я чего-то не понял. Может быть… Он хочет денег? Я вдруг понял, что абсолютно ничего не знаю об Эде Уинтертоне, кроме того, что ему достался мой экземпляр «Литературных воспоминаний» Тургенева.

– Вы не принесли с собой ни одного письма? – спросил я.

– Нет. Видите ли, я их сжег.

– Вы – что?

– Я, собственно, потому и сказал, что это странная история.

– За такие истории нужно сажать в тюрьму.

– Я думал, вы поймете, – сказал он, к моему изумлению, и широко улыбнулся. – Уж вы-то! Я вначале хотел вообще никому не говорить, но потом вспомнил вас. Я думал, хоть одному специалисту надо сказать. Просто для порядка.

– Вот как.

Ясно как божий день: этот человек – маньяк. Неудивительно, что его прогнали из университета. Зря они его столько лет держали.

– Ну, понимаете, эти письма были полны всяких увлекательных вещей. Очень длинные, с рассуждениями о других писателях, об общественной жизни и так далее. Они были более откровенными, чем другие его письма. Может быть, он чувствовал себя свободнее, потому что отправлял их за границу.

Знает ли этот преступник, эта дешевка, этот неудачник, убийца, плешивый пироман, что он со мной сделал? Очень может быть, что знает.

– И ее письма тоже были по-своему весьма утонченны. Она рассказывала ему о своей жизни. Ее воспоминания многое говорят о Флобере – все эти ностальгические пассажи про жизнь в Круассе. Она явно была очень наблюдательна. Замечала всякие мелочи, которые, может быть, не видел никто другой.

– Вот как, – сказал я, мрачно помахав официанту.

Я был не уверен, что выдержу еще хоть немного. Мне хотелось сказать Уинтертону, как я рад, что британцы когда-то сожгли Белый дом до основания.

– Вы наверняка думаете, зачем я сжег письма. Я вижу, что вы из-за чего-то нервничаете. Понимаете, в самом последнем письме было сказано, что в случае его смерти ей вернут все ее письма, а она должна сжечь всю корреспонденцию целиком.

– Он приводил какие-то причины?

– Нет.

Это странно, если, конечно, маньяк не врет. Но ведь Гюстав действительно сжег часть своей переписки с Дюканом. Может быть, в нем взыграла сословная спесь и он решил скрыть от мира, что чуть не женился на английской гувернантке. А может, не хотел, чтобы кто-то узнал, как он чуть не отказался от своей знаменитой любви к одиночеству и преданности искусству. Но мир узнает. Я об этом позабочусь.

– Так что сами видите, у меня не было другого выхода. Раз уж занимаешься писателями, то нужно вести себя честно по отношению к ним, да? Нужно выполнять их желания, даже если другие этого не делают.

Вот же самодовольный ублюдок. Еще и моралист, глядите. Весь в этике, как шлюха в помаде. Тут к выражению самодовольства на его лице прибавилась прежняя неловкость.

– В этом его письме было еще кое-что. Довольно странная инструкция. Помимо того, что он просил мисс Герберт сжечь все письма. Он сказал: если кто-нибудь когда-нибудь спросит, что было в моих письмах, из чего состояла моя жизнь, пожалуйста, солги им. Или нет, я не могу просить тебя лгать – просто скажи им то, что они хотят услышать.

Я чувствовал себя как Вилье де Лиль-Адан: мне дали на несколько дней шубу и будильник, а потом жестоко их отобрали. Мне повезло – в этот момент возвратился официант. Кроме того, Уинтертон оказался не так туп, как могло показаться: он отодвинулся на стуле подальше и рассматривал свои ногти.

– Жаль, конечно, – продолжал он, пока я засовывал в бумажник кредитку, – что я, видимо, не смогу финансировать свою работу над биографией мистера Госса. Но согласитесь, это была интересная моральная проблема.

То, что я на это ответил, было глубоко несправедливо по отношению к писательским и сексуальным качествам мистера Госса; но я не мог смолчать.

Гюстав был Медведь. Его сестра Каролина была Крыса – она подписывалась «твоя дорогая крыса», «твоя верная крыса», «маленькая крыса». «Ах, крыса, добрая моя старая крыса», «старая крыса», «старая шельма-крыса», «добрая моя крыса», «бедная моя старая крыса» обращается он к ней, – но Гюстав был Медведь. Ему было всего двадцать, когда про него говорили «забавный оригинал», «медведь», «молодой человек, каких немного сыщешь»; и этот образ сформировался даже до эпилептического припадка и заточения в Круассе: «Я медведь и хочу остаться медведем в своей берлоге, в своем логове, в своей шкуре, в старой медвежьей шкуре – спокойный и далекий от буржуа обоего пола». После приступа зверь опять поднимает голову: «Я живу один, как медведь». (В этом предложении слово «один» следует понимать так: «один, не считая родителей, сестры, слуг, нашей собаки, Каролининой козы и регулярных посещений Альфреда ле Пуатевена».)

Он поправился, ему разрешили путешествовать; в декабре 1850 года он писал матери из Константинополя, развивая медвежью тему. Теперь она охватывала не только его характер, но и литературную стратегию:

Надо ли говорить, что «толпа великих людей» – это не гости, а те друзья, которые живут на книжных полках? А о своей медвежьей шкуре он всегда беспокоился: из восточной поездки он дважды посылал матери письма (Константинополь, апрель 1850; Бени-Суэйф, июнь 1850) с просьбой о ней позаботиться. Племянница Каролина тоже вспоминала об этой главной достопримечательности его кабинета. Ее приводили туда на занятия в час; ставни в это время были закрыты из-за жары, и затемненная комната пахла благовониями и табаком. «Одним прыжком я падала на огромную белую медвежью шкуру, которую обожала, и покрывала поцелуями ее большую голову».

«Если поймаешь медведя, он для тебя спляшет» – гласит македонская пословица. Гюстав не плясал; Фло-бер никого не пускал в свою бер-логу. (Как бы это обыграть по-французски? Gourstave, пожалуй.)

Гюстав бывает и другими животными. В юности их целый зоопарк. Гюстав, нетерпеливо ждущий встречи с Эрнестом Шевалье, – «лев, тигр, индийский тигр, боа-констриктор!» (1841); испытывая редкий прилив сил, он – «бык, сфинкс, выпь, слон, кит» (1841). Позже он примеряет их по одному. Он – устрица в своей раковине (1845); улитка в своем домике (1851); еж, сворачивающийся для самозащиты (1853, 1857). Он – литературная ящерица, что греется под солнцем Красоты (1846), и звонкий соловей, который прячется в глуши лесов так, что его звуки слышны только ему самому (тоже 1846). Он становится мягок и нежен, как корова (1867); он вымотался, как осел (1867), но все же плещется в Сене, как дельфин (1870). Он работает как мул (1852), живет жизнью, которая убила бы трех носорогов (1872), работает «как XV быков» (1878), хотя Луизе Коле советует углубиться в работу, подобно кроту (1853). Луизе он напоминает «необузданного бизона американских степей» (1846). При этом Жорж Санд кажется, что он «кроток как барашек» (1866) – он это отрицает (1869), – и они вдвоем стрекочут как сороки (1866); десять лет спустя на ее похоронах он плачет, как теленок (1876). Уединившись в кабинете, он заканчивает рассказ, который написал специально для нее, рассказ про попугая, и при этом завывает «как горилла» (1876).

Он время от времени заигрывает с образами носорога или верблюда, но в глубине души, тайно, сущностно он Медведь: упрямый медведь (1852), медведь, с каждым днем все глубже погружающийся в медвежество из-за идиотизма своего века (1853), облезлый медведь (1854) и даже чучело медведя (1869); и так – до последнего года жизни, когда он все еще издает «рев медведя в своем лежбище» (1880). Стоит заметить, что в «Иродиаде», последнем законченном труде Флобера, заточенный в темницу пророк Иоканан на приказ прекратить завывания, обличающие испорченность мира, отвечает, что он все равно продолжит реветь «как медведь».

Во времена Гюстава вокруг еще водились медведи – бурые в Альпах, рыжеватые в Савойе. У лучших торговцев можно было разжиться засоленным медвежьим окороком. В 1832 году Александру Дюма подавали медвежий стейк в Hôtel de la Poste в Мариньи; позже в своем «Большом кулинарном словаре» (1870) он отмечал, что «медвежатину едят сегодня все народы Европы». От повара Их Прусских Величеств Дюма получил рецепт медвежьих лап по-московски. Купите освежеванные лапы. Промойте, посолите, маринуйте три дня. Запекайте с беконом и овощами семь-восемь часов; слейте жидкость, оботрите, поперчите и обжарьте в расплавленном сале. Обваляйте в хлебных крошках и поджарьте на открытом огне в течение получаса. Подавайте с пикантным соусом и парой ложек желе из красной смородины.

Неизвестно, пробовал ли когда-нибудь Флобер своего тезку. В Дамаске в 1850 году он ел верблюда-дромадера. Разумно предположить, что, если бы он когда-нибудь отведал медвежатины, он нашел бы что сказать о таком самоедстве.

Каким именно видом медведя был Флобер? Давайте пройдем по его следу в письмах. Сначала он просто ours без уточнения, медведь (1841). У него по-прежнему нет уточнения в 1843 году (хотя есть логово), в январе 1845-го и в мае 1845-го (теперь у него вырос тройной слой меха). В июне 1845 года он хочет купить картину с изображением медведя для своей комнаты и назвать ее «Портрет Гюстава Флобера» – «чтобы обозначить мои нравственные предпочтения и мой общественный темперамент». Пока что мы (возможно, вслед за ним самим) представляем себе животное темного цвета: американского бурого медведя, русского черного медведя, рыжеватого медведя Савойи. Но в сентябре 1845 года Гюстав твердо заявляет, что он – «белый медведь».

Почему? Потому что он медведь и одновременно белый европеец? Может быть, эта личина позаимствована у шкуры белого медведя на полу его кабинета (которую он впервые упоминает в письме к Луизе Коле в августе 1846-го, говоря ей, что любит иногда поваляться на этой шкуре днем. Может быть, он выбирает себе вид, чтобы лежать на шкуре, играя словами и мимикрируя)? Или этот окрас связан с продолжающимся отдалением от человечества, с дрейфом к дальним пределам медвежества? Бурый, черный, рыжеватый медведь не так уж далеки от людей, от людских городов, даже от людской дружбы. Цветных медведей обычно можно приручить. Но белый, полярный медведь? Он не танцует под людскую дудку; он не ест ягод; его не подловить на слабости к меду.

Других медведей можно использовать. Римляне ввозили медведей из Британии для цирковых игр. Камчадалы, восточносибирский народ, некогда делали из медвежьих кишок маски для защиты от яркого солнца, а из заточенных лопаток – серпы. Но белый медведь, Thalarctos maritimus – это аристократ среди медведей. Высокомерный, неприступный, изящно ныряющий за рыбой, коварно подстерегающий тюленей, которые поднимаются глотнуть воздуха. Морской медведь. Передвигаясь на плывущих льдинах, они путешествуют на огромные расстояния. В одну из зим XIX века двенадцать огромных белых медведей добрались таким способом до Исландии – представьте, как они едут на своих тающих тронах, представьте их наводящую ужас, богоподобную высадку. Полярный исследователь Уильям Скорсби отмечал, что печень медведя ядовита – чего нельзя сказать ни про какой другой орган никакого другого четвероногого. В зоопарках не существует способа установить беременность белого медведя. Странные факты, которые, быть может, Флоберу не показались бы странными.

Есть ли другие причины, по которым он решил стать медведем? Метафорически оurs означает примерно то же, что и по-английски: грубый, дикий человек. В жаргоне словом ours называется полицейская камера, «обезьянник». Ellе a sеs оurs, «у нее медведи», говорят о женщине, когда у нее месячные (видимо, предполагается, что в такие дни женщина ведет себя как медведь-шатун). Этимологи считают, что это разговорное выражение появилось на рубеже веков (Флобер его не использует, он говорит «красные мундиры высадились» или еще что-нибудь в таком роде. Однажды, после долгого беспокойства о задержке у Луизы Коле, он с облегчением замечает, что лорд Пальмерстон наконец прибыл). Un ours mal léché, «дурно облизанный медведь» – так говорят о человеке неотесанном и мизантропическом. Еще больше подходит Флоберу жаргонизм XIX века: un ours – это пьеса, которую часто и безуспешно предлагают для постановки, но в конце концов все-таки принимают.

Флобер, несомненно, знал басню Лафонтена про медведя и садовника. Жил-был медведь, уродливый и неуклюжий; он прятался от мира и проводил свои дни один-одинешенек в лесу. По прошествии времени он стал меланхоличен и беспокоен – «ибо разум не живет долго среди анахоретов». Он отправился бродить и встретил садовника, который тоже жил отшельником и тоже страдал от одиночества. Медведь вселился в каморку садовника. Садовник стал отшельником, потому что не выносил глупцов; но поскольку медведь за день едва произносил три слова, садовник мог работать без помех. Медведь ходил на охоту и приносил дичь для них обоих. Когда садовник засыпал, медведь садился рядом с ним и усердно отгонял мух, которые пытались сесть тому на лицо. Однажды человеку на кончик носа села муха, которую никак не удавалось согнать. Медведь страшно разозлился на нее и в конце концов схватил огромный валун и убил муху. К сожалению, при этом он вышиб садовнику мозги.

Может быть, Луиза Коле тоже знала эту историю.

Если бы Гюстав не был Медведем, он мог бы стать Верблюдом. В январе 1852 года он пишет Луизе и снова твердит про свою неисправимость: он такой, какой он есть, он не может измениться, он над этим не волен, он подвластен природному порядку вещей, «который заставляет белого медведя обитать среди льдов, а верблюда – брести по пескам». Почему верблюд? Может быть, потому, что он ярко иллюстрирует флоберовский гротеск: он одновременно страшно серьезен и страшно смешон. Флобер сообщает из Каира: «Верблюд – одно из совершенных созданий природы. Я не устаю наблюдать за этим странным животным, которое кренится, как индюк, и вытягивает шею, как лебедь. У них такой крик, которому я тщетно пытаюсь подражать. Я надеюсь, что я все-таки смогу его повторить, но это сложно из-за особого бульканья, которым сопровождается громкий хрип».

Этот вид также обладал чертой характера, знакомой Гюставу: «В своей физической и умственной деятельности я подобен дромадерам, которых очень трудно сдвинуть с места и очень трудно остановить; и в покое, и в движении мне нужна непрерывность». Эта аналогия 1853 года, сдвинувшись с места, тоже не хочет останавливаться и продолжает свой путь в письме к Жорж Санд в 1868-м.

Словом chameau, «верблюд», в жаргоне обозначалась старая куртизанка. Я не думаю, что Флобера смутила бы такая ассоциация.

Флобер любил ярмарки: акробатов, великанш, уродцев, танцующих медведей. В Марселе, на набережной, он посетил шатер с рекламой «женщин-овец», которые бегали по кругу, давая матросам подергать себя за руно – настоящее или нет? Это не было утонченным развлечением. «Трудно представить себе что-либо более глупое и грязное», – записал он. Его гораздо больше впечатлила ярмарка в Геранде, укрепленном средневековом городке к северо-западу от Сен-Назера; там он побывал во время своего пешего путешествия по Бретани с Дюканом в 1847 году. Хитрый крестьянин с пикардийским выговором сулил, что в шатре гостей ожидает «юный феномен»; феномен оказался пятиногой овцой с хвостом в форме трубы. Флобер был очарован как зверем-уродцем, так и его хозяином. Он бурно восхищался, он пригласил владельца на ужин, он сулил ему процветание и советовал написать об этом чуде королю Луи-Филиппу. К концу вечера, к явному неудовольствию Дюкана, они называли друг друга на «ты».

«Юный феномен» запал Флоберу в душу и вошел в репертуар его издевок. На всем протяжении пути он представлял Дюкана деревьям и кустам с деланой серьезностью: «Смею ли предложить вашему вниманию юный феномен?» В Бресте Гюстав снова наткнулся на хитрого пикардийца с его уродцем, отужинал с ними, запьянел и продолжил превозносить дивное животное. На него нередко находило подобное безумство; Дюкан терпеливо ждал, пока оно пройдет, как лихорадка.

Спустя год Дюкан лежал больной в своей парижской квартире. В один прекрасный день, в четыре часа пополудни, он услышал шум на лестничной площадке. Дверь распахнулась, и в комнату гордо вошел Гюстав, а за ним – пятиногая овца и карнавальщик в синей блузе. Они обнаружились возле какой-то ярмарки у Дома инвалидов или на Елисейских Полях, и Флоберу не терпелось поделиться с другом радостью от нечаянной встречи. Дюкан сухо замечает, что овца «вела себя дурно». Как, впрочем, и Гюстав – он зычно требовал вина, водил животное по комнате и провозглашал его достоинства: «Юному феномену три года, он был представлен Медицинской академии и почтен визитами нескольких коронованных особ» и т. д. Четверть часа спустя больной Дюкан решил, что с него хватит. «Я распрощался с овцой и ее хозяином и велел, чтобы в комнате прибрали».

Но овца наследила и в памяти Флобера. За год до смерти он все еще напоминал Дюкану о своем неожиданном визите с «юным феноменом» и смеялся, как в первый раз.

Начать с того, что попугаи принадлежат к роду человеческому – в этимологическом смысле. Французское perroquet – это уменьшительное от имени Пьеро; английское parrot происходит от «Пьер», испанское perico – от «Педро». Для греков способность попугаев к речи была важным пунктом в философских прениях об отличиях между человеком и животными. Элиан сообщает, что «брахманы считают их священными, почитают превыше всех остальных птиц и добавляют, что делают это с достаточным основанием – ведь лишь один попугай весьма умело подражает человеческому голосу». Аристотель и Плиний отмечают, что в пьяном виде эта птица удивительно сладострастна. Бюффон говорит (и для нас это представляет особый интерес), что попугаи склонны к эпилепсии. Флобер знал об этой братской слабости; его заметки о попугаях времен работы над «Простой душой» включают список их болезней – подагру, эпилепсию, молочницу и язвы гортани.

Подведем итог. Во-первых, есть Лулу, попугай Фелисите. Затем есть два соперничающих чучела, одно в Отель-Дьё, другое в Круассе. Потом – три живых попугая, два в Трувиле и один в Венеции, плюс больной попугай в Антибе. Из числа возможных прототипов Лулу мы можем, мне кажется, исключить мать «мерзкого» английского семейства, которую Гюстав встретил на корабле по дороге из Александрии в Каир: из-за зеленого козырька на шляпке она выглядела «как старый больной попугай».

Каролина в своих Sоuvenirs intimеs[138] замечает, что «Фелисите и ее попугай существовали в действительности», и направляет нас в сторону первого трувильского попугая, того, что принадлежал капитану Барбею, – вот, мол, истинный предок Лулу. Но это не помогает нам ответить на более важный вопрос: каким образом и когда простая (пусть и великолепная) птица из 1830-х годов превратилась в сложного, трансцендентального попугая 1870-х? Возможно, мы никогда этого не узнаем. Но мы можем предположить, в какой момент эта трансформация началась.

Вторая, незавершенная часть «Бувара и Пекюше» должна была состоять в основном из гигантского досье странностей, глупостей и саморазоблачающих цитат под названием La Copie[139], которое двое клерков торжественно вели себе в назидание и которое Флобер намеревался воспроизвести с более ироническими намерениями. Среди тысяч газетных вырезок, которые он собирал с мыслью о будущем досье, нашлась следующая история, извлеченная из L’Opinion nationale[140] за 20 июня 1863 года:

«У жителя Жерувиля, близ Арлона, был великолепный попугай, единственная его любовь. В юности он пережил несчастную страсть и стал мизантропом; он жил один со своей птицей, которую обучил имени своей возлюбленной, и птица повторяла его по сто раз на дню; это был единственный ее талант, но в глазах несчастного Анри К. он стоил всех других. Каждый раз, когда священное имя произносилось этим странным голосом, Анри дрожал, словно слышал замогильный голос, таинственный и сверхчеловеческий.

Постепенно в воображении Анри К., воспламененном одиночеством, попугай приобретал все большее величие. Он стал для него своего рода священной птицей, прикасаться к которой можно лишь с глубочайшим почтением; хозяин проводил долгие часы, восхищенно глядя на питомца. Попугай, уставив на него свой неподвижный глаз, произносил каббалистическое имя, и в душе Анри возрождалось воспоминание о былом счастье. Эта странная жизнь продолжалась несколько лет. Но вот Анри К. появился на людях еще мрачней обычного; он сильно похудел, и диковатый огонек сверкал в его глазах: попугай умер.

Анри К. продолжал жить одиноко, совершенно одиноко, без связи с внешним миром. Он все больше погружался в себя; иногда по нескольку дней он не выходил из комнаты, поедая принесенную ему пищу, но не обращая ни на кого ни малейшего внимания. Постепенно он стал считать, что сам превратился в попугая; он выкрикивал заветное имя, подражая голосу покойного; он пытался изобразить походку птицы и усаживаться на насест; он простирал руки, как будто расправляя крылья.

Иногда он впадал в ярость и начинал ломать мебель; его семья решила отправить его в Гель, в maison de santé[141]. Но по пути туда, ночью, он сбежал; наутро его нашли сидящим на дереве. Спустить его не представлялось возможным, пока кому-то не пришло в голову принести под дерево огромную клетку для попугая. Увидев ее, несчастный мономан слез, был схвачен и в настоящий момент находится в приюте для умалишенных в Геле».

Мы знаем, что Флобер был впечатлен этой газетной байкой. После строчки «в воображении Анри К. попугай приобретал все большее величие» он подписал: «Заменить животное: вставить собаку на место попугая». Без сомнения, это конспект какого-то будущего труда. Но когда дело дошло до написания истории про Лулу и Фелисите, неизменным остался попугай, а вот хозяин был заменен.

До «Простой души» попугаи бегло пролетали по произведениям и письмам Флобера. Объясняя Луизе притягательность дальних стран (11 декабря 1846), Гюстав пишет: «Детьми мы все хотим жить в стране попугаев и засахаренных фиников». Утешая грустную и расстроенную Луизу (27 марта 1853), он напоминает ей, что все мы – птицы в клетке и что жизнь давит тяжелее всего на тех, у кого крылья больше: «Все мы в той или иной степени орлы или канарейки, попугаи или коршуны». Объясняя Луизе, что он не тщеславен (9 декабря 1852), он разграничивает Гордость и Тщеславие: «Гордость – дикий зверь, который живет в пещерах и пустынях. Тщеславие – наоборот, как попугай, прыгает с ветки на ветку и болтает у всех на виду». Описывая Луизе героические поиски нужного стиля, к которому понуждает его «Госпожа Бовари» (19 апреля 1852), он объясняет: «Сколько раз мне приходилось падать навзничь, когда мне казалось, что я ухватил нужное! И все же я чувствую, что не должен умирать, пока тот стиль, что звучит у меня в голове, не зарычит, заглушая попугаев и цикад».

В «Саламбо», как я уже упомянул, у карфагенских переводчиков на груди – татуировка с изображением попугая (деталь остроумная, но вряд ли достоверная); в том же романе некоторые из варваров «шли с зонтами, а на плечах у них были попугаи», а среди мебели на террасе Саламбо есть небольшое ложе слоновой кости, с подушками из перьев попугая, потому что это «вещая птица, посвященная богам».

Попугаев нет в «Госпоже Бовари», в «Буваре и Пекюше», в «Лексиконе прописных истин» нет статьи «Perroquet», а в «Искушении святого Антония» о них упоминают лишь вскользь. В «Святом Юлиане Милостивом» немногие виды животных избегают гибели во время первой охоты Юлиана: тетеревам отрезают ноги, низко летящих журавлей выдергивают с неба ударом охотничьего кнута – но попугая не упоминают и не трогают. Однако в ходе второй охоты, когда убийственные способности Юлиана испаряются, а животные легко избегают своего спотыкающегося преследователя и угрожают ему, – тогда попугай появляется. Вспышки света в лесу, которые Юлиан принимает за звезды на низком небе, оказываются глазами наблюдающих за ним зверей – диких котов, белок, сов, попугаев и обезьян.

И давайте не забудем про попугая, которого не было на месте. В «Воспитании чувств» Фредерик бродит по парижскому кварталу, разоренному восстанием 1848 года. Он проходит мимо разобранных баррикад, видит черные – вероятно, кровавые – лужи; дома, ставни на которых висят на одном гвозде, как лохмотья. Тут и там среди хаоса случайно уцелели хрупкие вещи. Фредерик заглядывает в окно. Он видит часы, несколько литографий – и жердочку для попугая.

Не так ли и мы бродим по прошлому? Заблудившись, растерявшись, испугавшись, мы следуем немногим сохранившимся указаниям; читая названия улиц, мы не можем с уверенностью сказать, где мы. Все вокруг в руинах. Люди так и не прекратили сражаться. Потом мы видим дом – возможно, дом писателя. На фасаде мемориальная доска: «Гюстав Флобер, французский писатель (1821–1880), жил здесь в…» – но тут буквы непостижимым образом съеживаются, как на табличке у окулиста. Мы подходим ближе, заглядываем в окно. Да, в самом деле – несмотря на разорение, кое-какие хрупкие вещи уцелели. Часы все еще тикают. Литографии на стенах говорят нам, что некогда здесь ценили искусство. Наш взгляд останавливается на жердочке для попугая. Где же попугай? Мы все еще слышим его голос, но видна нам только голая деревянная жердочка. Птица улетела.

1. Собака романтическая. Это был огромный ньюфаундленд, принадлежавший Элизе Шлезингер. Если верить Дюкану, его звали Нерон; если верить Гонкуру, его звали Табор. Гюстав познакомился с госпожой Шлезингер в Трувиле: ему было четырнадцать с половиной, ей двадцать шесть. Она была красива, муж ее богат; она носила широкую соломенную шляпку, и сквозь муслиновое платье можно было разглядеть ее скульптурные плечи. Нерон, или Табор, следовал за ней повсюду. Гюстав часто шел следом на почтительном расстоянии. Однажды среди дюн она расстегнула платье и стала кормить грудью младенца. Гюстав был потерян, беззащитен, истерзан, погублен. С той поры он не перестает твердить, что короткое лето 1836 года запечатало его сердце. (Конечно, мы не обязаны ему верить. Как там говорили Гонкуры? «По природе он человек откровенный, но в том, что он говорит о своих чувствах, страданиях и любовях, никогда нет полной искренности».) А кому он первому признался в этой страсти? Школьным друзьям? Матери? Самой госпоже Шлезингер? Нет: он признался Нерону (или Табору). Он уводил ньюфаундленда на прогулки по пескам Трувиля и в сыпучей укромности дюн опускался на колени и обнимал пса. Он целовал его в то место, которого недавно касалась губами его возлюбленная (топография этих поцелуев до сих пор вызывает споры: одни говорят – в морду, другие – в макушку); он шептал в лохматое ухо Нерона (или Табора) тайны, которые страждал прошептать в ухо между муслиновым платьем и соломенной шляпкой; а потом заливался слезами.

Память о госпоже Шлезингер и ее тень преследовали Флобера на протяжении всей его жизни. Что случилось с собакой – неизвестно.

2. Собака практическая. На мой взгляд, вопрос о домашних животных, которых держали в Круассе, совершенно не изучен. Они мельком появляются в свидетельствах, иногда с именем, иногда без; мы редко узнаём, когда или как они там оказались, когда и как умерли. Давайте составим подборку.

Из всех перечисленных питомцев надежные сведения у нас есть только про Жюлио. В апреле 1872 года умерла госпожа Флобер; Гюстав остался один в большом доме, трапезничая за широким столом «tête-à-tête[142] с самим собой». В сентябре его друг Эдмон Лапорт предложил ему взять борзую. Флобер колебался, опасаясь бешенства, но в конце концов согласился. Он назвал собаку Жюлио (в честь Джулиет Герберт? – если вам угодно) и быстро к ней привязался. К концу месяца он писал племяннице, что его единственная отрада (через тридцать шесть лет после нежностей с ньюфаундлендом госпожи Шлезингер) – обнимать «mon pauvre chien»[143]. «Его спокойствие и красота вызывают зависть».

Борзая стала его последним компаньоном в Круассе. Странная парочка – тучный, малоподвижный литератор и поджарый гончий пес. Личная жизнь Жюлио стала проникать в переписку Флобера: он объявил, что пес вступил в «морганатическую связь с юной особой» по соседству. Хозяин и питомец даже болели одновременно: весной 1879 года Флобер страдал от ревматизма и отекшей ноги, а Жюлио – от неназванной собачьей болезни. «Он точно как человек, – писал Гюстав, – у него есть мелкие жесты удивительной человечности». Они оба поправились и протянули вместе до конца года. Зима с 1879 на 1880 год оказалась на редкость студеной. Экономка Флобера сделала для Жюлио пальто из старых штанов. Зиму они перезимовали. Флобер умер весной.

Что случилось с собакой – неизвестно.

3. Собака фигуральная. У госпожи Бовари была собака, подаренная ей лесником, которого ее муж вылечил от воспаления легких. Это une petite levrette d’Italie: маленькая сучка итальянской борзой. Набоков, не жалующий никого из переводчиков Флобера, передает это как whiррet (уипет). Прав он или нет с зоологической точки зрения, но половую принадлежность животного он безусловно теряет, а мне это кажется небезразличным. Собака эта приобретает мимолетную значимость в качестве… не то чтобы символа и не вполне метафоры – назовем это фигурой речи. Эмма заводит борзую, когда они с Шарлем еще живут в Тосте: это время ранних всполохов неудовлетворенности в ее душе, время скуки и недовольства – но пока что не падения. Она берет свою борзую на прогулки, и животное – тактично и кратко, на пол-абзаца или около того – становится чем-то большим, чем просто собака: «Мысли Эммы сначала были беспредметны, цеплялись за случайное, подобно ее борзой, которая бегала кругами по полю, тявкала вслед желтым бабочкам, гонялась за землеройками или покусывала маки по краю пшеничного поля. Потом думы понемногу прояснялись, и, сидя на земле, Эмма повторяла, тихонько вороша траву зонтиком:

– Боже мой! Зачем я вышла замуж!»

Это – первое появление собаки, деликатная вставка; потом Эмма гладит и целует ее голову (как Гюстав делал с Нероном/Табором): у собаки печальные глаза, и Эмма говорит с ней, словно утешает опечаленного человека. Она говорит, иными словами (и в обоих смыслах), с самой собой. Второе появление собаки, оно же последнее, происходит, когда Шарль и Эмма переезжают из Тоста в Ионвиль – этим путешествием отмечен переход Эммы от фантазий и мечтаний к реальности и падению. Обратите внимание на попутчика, который едет в одном дилижансе с ними, – это иронично названный господин Лере, торговец заморским товаром и по совместительству ростовщик (финансовое падение не менее губительно для Эммы, чем сексуальное). По дороге борзая Эммы убегает. Битые четверть часа они свищут и зовут ее, потом сдаются. Господин Лере уже тогда лицемерно ободряет Эмму, рассказывая ей утешительные истории о пропавших собаках, которые возвращались к хозяевам, несмотря на внушительные расстояния; известен случай, когда один пес вернулся в Париж из Константинополя! Реакция Эммы на эти россказни неизвестна.

Что случилось с собакой – также неизвестно.

4. Собака утонувшая и Собака фантастическая. В январе 1852 года Флобер и Дюкан были в Греции. Они посетили Марафон, Элевсин и Саламин. Они познакомились с генералом Моранди, кондотьером, сражавшимся при Миссолунги; он яростно отрицал клеветнические слухи, пущенные британской аристократией, будто Байрон в Греции морально разложился. «Он был великолепен, – сказал им генерал. – Он выглядел как Ахиллес». Дюкан рассказывает, как они ездили в Фермопилы и прямо на поле битвы перечитывали Плутарха. 12 января они направлялись в Элевферы – двое друзей, драгоман и вооруженный полицейский, которого они наняли в качестве телохранителя, – и тут погода испортилась. Хлынул ливень, равнину, по которой они двигались, затопило, скотчтерьер полицейского был снесен внезапным потоком и утонул в пучине. Дождь перешел в снег, тьма сгустилась. Тучи заслонили звезды, и путники оказались отрезанными от всего мира.

Прошел час, другой; в складках их одежды скапливался снег, с дороги они сбились. Полицейский несколько раз выстрелил в воздух, но никто не отозвался. Вымокшие и страшно замерзшие, они готовились провести ночь в седле посреди негостеприимного ландшафта. Полицейский оплакивал своего скотчтерьера, а про драгомана, человека с выпученными, как у омара, глазами, давно стало ясно, что он ни на что не годен; даже стряпал он отвратительно. Они ехали медленно, напряженно вглядываясь во тьму, пытаясь разглядеть хоть какой-нибудь огонек, и тут полицейский крикнул: «Стойте!» Где-то далеко лаяла собака. И вот тут драгоман проявил свой единственный талант – умение лаять по-собачьи. Он предался этому занятию с отчаянной страстью. Когда он умолк, они прислушались и услышали ответный лай. Драгоман снова завыл. Они медленно продвигались, то и дело останавливаясь, чтобы полаять и послушать лай, корректируя направление движения. Полчаса они ехали на все более громкий лай деревенского пса, а доехав, наконец нашли ночлег.

Что случилось с драгоманом – неизвестно.

Примечание. Пожалуй, будет справедливо указать, что в дневнике Гюстава изложена иная версия событий. Погода в его версии такая же, дата тоже; он подтверждает, что драгоман не умел готовить (неизменная баранина с крутыми яйцами заставила Гюстава перейти на сухари). Как ни странно, он умалчивает о чтении Плутарха на поле битвы. Собаку полицейского (в версии Флобера порода не указана) не унесло потоком, она просто утонула на глубоком месте. Что касается лающего драгомана, Гюстав записывает, что, когда они услышали вдалеке деревенскую собаку, он приказал полицейскому выстрелить в воздух. Собака залаяла в ответ, полицейский снова выстрелил, и этот менее экзотический способ в конце концов привел их к ночлегу.

Что случилось с правдой – неизвестно.

В тех кругах приличного английского общества, где принято любить книги, обычно находится кто-нибудь, готовый воскликнуть при каждом совпадении: «Прямо как у Энтони Пауэлла!» Стоит копнуть чуть глубже, и совпадение часто оказывается непримечательным; как правило, речь о том, что школьные или университетские знакомые натыкаются друг на друга после перерыва в несколько лет. Но к Пауэллу взывают, чтобы придать событию значимость; немного похоже на обряд освящения автомобиля.

Я к совпадениям равнодушен. В них есть что-то пугающее: ты на мгновение чувствуешь, каково жить в упорядоченной, богоуправляемой вселенной, где Он Сам смотрит тебе через плечо и услужливо оставляет толстые намеки на вселенский распорядок. Мне больше нравится ощущать, что мир хаотичен, беспорядочен, постоянно и временно безумен, – ощущать непоколебимость людского невежества, жестокости и глупости. «Что бы ни произошло, – написал Флобер, когда началась Франко-прусская война, – мы останемся идиотами». Просто хвастливый пессимизм? Или необходимость избавиться от надежд, прежде чем что-нибудь по-настоящему подумать, сделать или написать?

Я равнодушен даже к безобидным, комическим совпадениям. Однажды я отправился на ужин и обнаружил, что все семь моих сотрапезников только что дочитали «Танец под музыку времени». Я был не в восторге – хотя бы потому, что мне не довелось вставить ни слова, пока не принесли сыр.

Что касается совпадений в книгах – в этом приеме есть что-то дешево-сентиментальное; он всегда выглядит напыщенно, но поверхностно. Трубадур, который появляется как раз вовремя, чтобы защитить девушку от деревенских мужланов; внезапные, но удобные диккенсовские благодетели; аккуратное кораблекрушение на дальних берегах, воссоединяющее братьев и любовников. Однажды я критиковал этот лентяйский прием в разговоре со знакомым поэтом, человеком, который должен бы разбираться в совпадениях рифм.

– Может быть, – сказал он с дружелюбным высокомерием, – у вас просто слишком прозаический склад ума?

– Так согласитесь, – ответил я, весьма довольный собой, – что прозаический ум – лучший арбитр прозы?

Если бы я был литературным диктатором, я бы запретил совпадения. Наверное, не полностью. Совпадения были бы позволены в плутовском жанре, где им самое место. Пожалуйста: пусть летчик с нераскрывшимся парашютом упадет в стог сена, пусть добродетельный нищий с гангренозной ногой найдет закопанное сокровище – ничего страшного, это все не важно…

Конечно, один из способов узаконить совпадения – это проводить их по ведомству иронии. Так поступают умные люди. Ведь ирония – норма нашего времени, собутыльник значительности и остроумия. Кто станет возражать? И все-таки иногда я думаю: а вдруг самая остроумная, самая значительная ирония – это просто причесанное, хорошо образованное совпадение?

Я не знаю, что Флобер думал про совпадения. Я надеялся, что в безупречно ироническом «Лексиконе прописных истин» найдется слово conncidence[144], но он деловито переходит от коньяка к коитусу. Тем не менее невозможно отрицать любовь Флобера к иронии; это одна из самых современных его черт. В Египте он пришел в восторг, узнав, что слово «альме», некогда означавшее «синий чулок», постепенно утратило изначальный смысл и так стали называть шлюх.

Ироничный писатель склоняет судьбу к иронии; по крайней мере, так думал Флобер. Празднества по случаю столетней годовщины смерти Вольтера в 1878 году были организованы кондитерской компанией «Менье». «Ирония не покидает этого несчастного гения», – прокомментировал Флобер. Гюставу она тоже досаждала. Когда он писал: «Я привлекаю безумцев и животных», ему, возможно, следовало бы добавить: «…и иронию».

Возьмите «Госпожу Бовари». Прокурором на процессе по обвинению в безнравственности выступал Эрнест Пинар, юрист, которому принадлежит также сомнительная слава обвинителя по делу о «Цветах зла». Через несколько лет после оправдательного вердикта обнаружилось, что Пинар анонимно издал сборник приапических стишков. Флобер был весьма позабавлен.

Потом – возьмите сам роман. Из него лучше всего помнят две детали – прелюбодейная поездка Эммы в занавешенном фиакре (пассаж, который добродетельные читатели находили особенно скандальным) и самая последняя строчка – «Недавно он получил орден Почетного легиона», – в которой сосредоточен буржуазный апофеоз аптекаря Омэ. На мысль о занавешенном фиакре Флобера натолкнул, видимо, его собственный парижский опыт, когда он любой ценой пытался избежать столкновения с Луизой Коле. Чтобы его не опознали, он всюду разъезжал в закрытом фиакре. Он охранял свое целомудрие при помощи того же средства, которое позже предоставил своей героине для сексуальных утех.

Légion d’honneur[145] Омэ – это обратный пример: жизнь подражает искусству и иронизирует над ним. Через каких-нибудь десять лет после того, как была написана эта последняя строчка «Госпожи Бовари», Флобер, архиненавистник буржуазии, презирающий любое правительство, позволил наградить себя орденом Почетного легиона. В результате последняя строчка его жизни попугайски спародировала последнюю строчку его шедевра: на похоронах Флобера появился почетный караул, чтобы выпустить традиционный залп над гробом и от имени государства проводить в последний путь одного из самых неожиданных и сардонических его кавалеров.

А если вам такая ирония не по нраву, у меня есть другие примеры.

В декабре 1849 года Флобер и Дюкан залезли на Большую пирамиду Хеопса. Накануне они заночевали у ее подножия и встали в пять утра, чтобы добраться до вершины к рассвету. Гюстав умыл лицо из парусиновой лохани; вдалеке выл шакал; он выкурил трубку. Потом, влекомый двумя арабами и подталкиваемый еще двумя, он был медленно препровожден по высоким камням пирамиды к вершине. Дюкан – автор первой в мире фотографии Сфинкса – уже ждал наверху. Перед ними расстилался Нил, окутанный туманом, как белое море; за ними лежала темная пустыня, как окаменевший лиловый океан. Наконец полоска оранжевого света появилась на востоке, и постепенно белое море впереди превратилось в бесконечное пространство тучной зелени, а лиловый океан за их спинами заблестел белизной. Восходящее солнце коснулось верхних камней пирамиды, и Флобер, взглянув себе под ноги, увидел пришпиленную там небольшую визитную карточку. На ней было написано: Humbert, Frotteur[146] – и руанский адрес.

Какое безупречное ироническое попадание. К тому же модернистский эпизод: такое взаимодействие повседневного с величественным мы самодовольно считаем типичным для нашего насмешливого и искушенного века. Мы благодарны Флоберу за то, что он это оценил; в некотором смысле иронии там не было, пока он ее не обнаружил. Другие путешественники могли бы счесть визитную карточку обыкновенным мусором, и она бы оставалась там, приколотая постепенно ржавеющими булавками, долгие годы; но Флобер вдохнул в нее смысл.

А если мы испытываем склонность к толкованию, то можем приглядеться к этому эпизоду повнимательнее. Разве это не примечательное историческое совпадение – величайший европейский романист XIX века знакомится у пирамид с одним из самых скандальных литературных персонажей XX века? Что Флобер, едва отдышавшись после забав с мальчиками в каирских банях, наталкивается на имя набоковского совратителя несовершеннолетнего американского девичества? И к тому же кто по профессии этот одноствольный вариант Гумберта Гумберта? Он frotteur. В дословном переводе с французского – полотер; но вдобавок это сексуальный извращенец, который ищет прикосновений в толпе.

И это еще не все. В иронии есть своя ирония. Из путевых заметок Флобера выясняется, что визитную карточку там пришпилил не месье Полотер; ее оставил проворный и предусмотрительный Максим Дюкан, который вырвался вперед в лиловую ночь и подготовил маленькую западню, чтобы порадовать друга. Эта информация влияет на наше восприятие: Флобер становится занудным и предсказуемым, Дюкан превращается в остроумца, денди, начавшего упражняться в модернизме раньше, чем модернизм заявил о себе.

Но продолжим читать. Если мы обратимся к письмам Флобера, то обнаружим, как несколько дней спустя он пишет матери о sublime surprise[147] от неожиданного открытия. «Подумать только – я специально вез ее с собой из Круассе, но не я ее туда поместил! Негодяй воспользовался моей забывчивостью и обнаружил как нельзя более уместную карточку в глубине моего шапокляка». Все становится еще более странным: Флобер, покидая дом, заранее готовил спецэффекты, которые позже покажутся в высшей степени характерными для его мировосприятия. Иронии плодятся, реальность отступает. И – чисто из любопытства – зачем он брал с собой шапокляк на пирамиды?

Гюстав считал летние каникулы в Трувиле – проведенные между попугаем капитана Барбея и собакой госпожи Шлезингер – одним из немногих спокойных периодов своей жизни. Вспоминая об этом в осеннем свете своих двадцати пяти годов, он говорил Луизе Коле: «Главными событиями моей жизни были некоторые мысли, чтение, кое-какие закаты на море в Трувиле и долгие, пяти–, шестичасовые разговоры с другом [Альфредом ле Пуатевеном], который ныне женат и для меня потерян».

В Трувиле он познакомился с Гертрудой и Гарриет Коллиер, дочерьми британского военно-морского атташе. Кажется, обе в него влюбились. Гарриет написала его портрет, который потом висел над камином в Круассе, но он больше симпатизировал Гертруде. О ее чувствах можно догадаться по тексту, который она написала несколько десятилетий спустя, после смерти Гюстава. В стиле романтической беллетристики, без настоящих имен, она хвастается: «Я любила его страстно, с обожанием. Годы пролетели над моей головой, но я никогда не испытывала такого поклонения, такой любви и одновременно страха, которые тогда овладели моей душой. Что-то говорило мне, что я никогда не смогу ему принадлежать… Но в потаенных глубинах моего сердца я знала, как истово я смогла бы его любить, почитать и слушаться».

Цветистый мемуар Гертруды вполне может быть фантазией; в конце концов, что сравнится в сентиментальном очаровании с мертвым гением и подростковыми приморскими каникулами? Но не исключено, что это правда. Гюстав и Гертруда на протяжении десятилетий не упускали друг друга из виду. Он послал ей экземпляр «Госпожи Бовари» (она поблагодарила его, назвала роман «чудовищным» и процитировала ему Филипа Джеймса Бейли, автора «Фестуса», – о долге писателя преподавать нравственные уроки читателю); а через сорок лет после той первой встречи в Трувиле она приехала навестить его в Круассе. Светлокудрый красавец-кавалер ее юности был теперь лыс, краснолиц и почти беззуб. Но его галантность оставалась в добром здравии. «Старинный мой друг, моя юность, – писал он ей потом, – в те долгие годы, что я жил, не зная о том, что с вами сталось, не было, наверное, ни единого дня, когда бы я не мечтал о вас. Вот так-то».

В один из этих долгих годов (а именно в 1847-м, через год после того, как Флобер делился с Луизой воспоминаниями о трувильских закатах) Гертруда дала обет любить, почитать и слушаться другого человека – английского экономиста по имени Чарльз Теннант. Пока Флобер медленно завоевывал всеевропейскую писательскую славу, Гертруда сама опубликовала книгу; она отредактировала и издала дневник своего деда под названием «Франция накануне Великой революции». Она умерла в 1918 году в возрасте девяноста девяти лет. У нее была дочь Дороти, которая вышла замуж за путешественника Генри Мортона Стэнли.

Во время одной из африканских экспедиций у отряда Стэнли возникли трудности. Путешественнику пришлось постепенно отказаться от всего, что не было абсолютно необходимым. Это была своего рода обратная и реальная разновидность игры «Что вы возьмете на необитаемый остров»: вместо того чтобы экипироваться вещами, которые сделают жизнь в тропиках более выносимой, Стэнли был вынужден избавляться от того, что помогало там выживать. Книги были очевидным излишеством, и он начал их выбрасывать, пока не дошел до тех двух, которые получает каждый игрок в «необитаемый остров», поскольку без них не может обойтись цивилизованный человек, – Библии и Шекспира. Третьей книгой Стэнли, той, которую он выбросил перед тем, как дойти до этого голого минимума, была «Саламбо».

Усталый, прощальный тон письма о закатах, которое Флобер послал Луизе Коле, не был позой. В том самом 1846 году умер сначала его отец, потом – сестра Каролина. «Что за дом! – писал он. – Что за ад!» Всю ночь Гюстав бодрствовал у тела сестры: она лежала в белом подвенечном платье, он сидел и читал Монтеня.

Утром перед похоронами он склонился над ее гробом, чтобы запечатлеть прощальный поцелуй. Во второй раз за три месяца он слышал грохот тяжелых деревенских сапог на деревянной лестнице: пришли за телом. Скорбеть в тот день было затруднительно, слишком много было дел. Надо было отрезать локон волос Каролины, сделать гипсовые слепки с ее лица и рук: «Я смотрел, как огромные лапы мужланов трогают ее и покрывают лицо гипсом». Без огромных мужланов на похоронах никак.

Дорога на кладбище была памятна по прошлому разу. У могилы муж Каролины разрыдался. Гюстав смотрел, как опускают гроб. Вдруг гроб застрял: вырытая яма оказалась слишком узкой. Могильщики ухватили гроб и подвигали его; они тянули его туда и сюда, приподнимали, постукивали лопатой, подталкивали ломом – но он все равно не сдвигался. Наконец один из них наступил ногой на крышку, прямо над лицом Каролины, и запихнул гроб в могилу.

Это лицо послужило моделью для бюста, который Гюстав заказал; он стоял в кабинете на протяжении всей писательской карьеры Флобера, вплоть до его собственной смерти в том же самом доме в 1880 году. Мопассан помогал подготовить тело к похоронам. Племянница Флобера попросила по обычаю сделать слепок с руки писателя. Это оказалось неосуществимым: кулак слишком крепко сжался в последней судороге.

Процессия отправилась сначала к церкви в Кантеле, затем на Cimetière Monumental, где почетный караул выпалил свой нелепый комментарий к последней строчке «Госпожи Бовари». После положенных речей гроб стали опускать. Он застрял. На этот раз ширину рассчитали правильно, но промахнулись с длиной. Сыновья мужланов старались как могли, но безуспешно: они не могли ни впихнуть его, ни вытащить. Прошло несколько неловких минут, и скорбящие начали расходиться, оставив Флобера торчать в земле под углом.

Нормандцы славятся своей прижимистостью, и, конечно, их гробокопатели не исключение; возможно, каждый лишний взмах лопатой им отвратителен, и это профессиональное отвращение сохранилось в обычаях с 1846 по 1880 год. Возможно, Набоков читал письма Флобера, перед тем как приняться за «Лолиту». Возможно, любовь Г. М. Стэнли к африканскому роману Флобера не должна нас изумлять. Возможно, то, что нам кажется грубым совпадением, изящной иронией или смелым, дальновидным модернизмом, в те времена смотрелось совсем по-другому. Флобер тащил визитную карточку месье Юмбера из Руана до самых пирамид. Что это было – насмешливая реклама его собственной чувствительности, намек на песчаную, неполируемую поверхность пустыни или просто издевательство, адресованное всем нам?

Позвольте объяснить вам, почему я ненавижу критиков. Не по обычным причинам, не потому, что они несостоявшиеся творцы (как правило, это не так, другое дело, что некоторые из них – несостоявшиеся критики); не потому, что они по природе своей недоброжелательны, завистливы и тщеславны (и это обычно не так; скорее, их можно было бы упрекнуть в чрезмерной щедрости, в возвышении посредственности, призванном продемонстрировать тонкость и оригинальность их критической оценки). Нет, за что я ненавижу критиков – по крайней мере, иногда, – так это за то, что они порождают вот такие пассажи:

Этот беспощадный и хладнокровный приговор вынесен доктором Энид Старки, ныне покойной, почетным лектором Оксфордского университета по французской литературе, автором самой подробной британской биографии Флобера. Цифры обозначают номера сносок, в которых она уличает автора поглавно и построчно.

Я однажды присутствовал на лекции доктора Старки и рад сообщить, что французское произношение ее было ужасающим и сочетало самоуверенность классной дамы с полным отсутствием слуха; ее выговор колебался между методичной правильностью и нелепейшей ошибкой, иногда в одном и том же слове. Что, разумеется, не ставило под сомнение ее право преподавать в Оксфордском университете, поскольку до самого недавнего времени в этом заведении принято было обращаться с современными языками как с мертвыми: это делало их более респектабельными, приближало к далекому совершенству латыни и древнегреческого. И все-таки меня поразило, что человек, живущий за счет французской литературы, так нелепо искажает самые простые французские слова, некогда произнесенные предметами ее анализа, ее героями (и, надо заметить, кормильцами).

Быть может, вам покажется, что я мелочно злопамятен по отношению к покойной критикессе, и всего-то за то, что она указала на некоторую неуверенность Флобера относительно цвета глаз Эммы Бовари. Но я не слишком в ладах с предписанием de mortuis nil nisi bonum[148] (это во мне говорит врач); и трудно справиться с раздражением, когда критик указывает тебе на что-то подобное. Раздражение это обращается не на доктора Старки, во всяком случае, поначалу – у нее, как говорится, работа такая, – нет, оно обращается на Флобера. Стало быть, этот кропотливый гений не уследил за цветом глаз самой знаменитой своей героини? Ха. Но потом, не в силах долго сердиться на него, все-таки переносишь свои чувства на критика.

Должен сознаться, что ни разу, читая «Госпожу Бовари», я не обращал внимания на разноцветные глаза Эммы. А надо было? А вы? Может, я был слишком занят, подмечая нечто, ускользнувшее от доктора Старки (ума не приложу, что бы это могло быть)? Иными словами: существует ли в природе идеальный читатель, абсолютный читатель? Что же получается, доктор Старки вычитала в «Госпоже Бовари» все, что вычитал и я, плюс многое другое, и это делает мое чтение в каком-то смысле бесполезным? Надеюсь, что нет. Мое чтение, возможно, было бесполезным с точки зрения истории литературной критики; но оно доставило мне удовольствие. Я не могу доказать, что непосвященные читатели получают от книг большее удовольствие, чем профессиональные критики; но я точно знаю, что мы имеем перед ними хотя бы одно преимущество. Мы умеем забывать. Доктор Старки и ей подобные несут на себе проклятие памяти: книги, о которых они пишут и говорят, не могут стереться из их сознания. Это уже почти семейные отношения. Может, именно поэтому критики говорят о своих «предметах» с покровительственной интонацией. Послушав их, можно подумать, что Флобер (или Мильтон, или Вордсворт) приходится им надоедливой старой теткой, которая сидит себе в кресле-качалке, благоухая затхлой пудрой, погруженная в прошлое, и годами не говорит ничего нового. Конечно, дом принадлежит ей и все живут в нем бесплатно, но все же, знаете ли… не пора ли?

Простой читатель, послушный своим страстям, имеет право уйти, изменять одному писателю с другими, потом возвращаться и вновь очаровываться. Эти отношения не становятся бытом, они могут быть беспорядочными, но они не приедаются. Здесь нет той тайной неприязни, что незаметно пускает корни, когда люди долго живут бок о бок. Я никогда не ловил себя на том, что усталым голосом напоминаю Флоберу вешать на место коврик для ванной или пользоваться ершиком в туалете. А доктору Старки без этого не обойтись. Послушайте, хочется закричать мне, писатели не идеальны, так же как не бывают идеальными мужья и жены. Есть железное правило – даже если вам кажется, что у кого-то нет недостатков, будьте уверены: они есть. Я никогда не считал, что у моей жены нет недостатков. Я любил ее, но не обманывался на этот счет. Помню… Впрочем, в другой раз.

Я лучше расскажу вам еще об одной лекции, которую я слушал несколько лет назад на Челтнемском литературном фестивале. Лекцию читал профессор из Кембриджа, Кристофер Рикс, и это было блестяще. Блестела его лысина, и его начищенные ботинки, и лекция тоже блистала, весьма. Тема была такая: «Ошибки в литературе: важны ли они?» Евтушенко, например, допустил вопиющий промах, упомянув в одном стихотворении американского соловья. Пушкин совершенно не разбирался в том, какие именно мундиры носят на бал. Джон Уэйн был не прав относительно пилота, бомбившего Хиросиму. Набоков – и вот это довольно неожиданно – допустил неточность, описывая фонетику имени Лолита. Были и другие примеры: и Кольридж, и Йейтс, и Браунинг путали порой сокола с цаплей, а то и не вполне твердо знали, как выглядит цапля.

Два примера меня особенно поразили. Первый – удивительное открытие, касающееся «Повелителя мух». В знаменитой сцене, где очки Хрюши используют для добывания огня, Уильям Голдинг напутал с оптикой. Более того, поставил все с ног на голову. Хрюша близорук, и очками, которые он должен был носить, никак не поджечь растопку. Такие линзы не могут собрать в пучок света солнечные лучи, как их ни поворачивай.

Второй пример относился к «Атаке легкой кавалерии». «Долиною смерти под шквалом картечи отважные скачут шестьсот». Теннисон написал эти стихи на одном дыхании, прочитав репортаж в «Таймс», где была фраза «по коням, вперед». Он также полагался на предварительный отчет, в котором упоминалось «607 шашек». Однако в официальном уточнении было сказано, что в атаке, которую Камиль Руссе назвал «ce terrible et sanglant steeple-chase»[149], участвовали 673 человека. «Долиною смерти под шквалом картечи отважные скачут шестьсот семьдесят три»? Как-то это неритмично. Может быть, стоило округлить до семисот? Все равно неточно, но, по крайней мере, точнее? Теннисон обдумал ситуацию и решил ничего не менять. «Шестьсот, по-моему, благозвучнее, оставьте так».

Мне не кажется, что написать «600» вместо «673» (или «700», или «около 700») – это настоящая Ошибка. С другой стороны, оптическая безграмотность Голдинга – несомненный промах. Следующий вопрос: а важно ли это? Насколько я помню лекцию профессора Рикса, его аргументация заключалась в том, что чем ненадежнее фактическая сторона литературы, тем труднее использовать такие художественные приемы, как ирония и фантазия. Если вы не знаете, что на самом деле правда, вернее, что должно соответствовать действительности, то и ценность неправды – того, что не должно соответствовать действительности, – уменьшается. Этот аргумент кажется мне вполне разумным, но ко скольким литературным ошибкам его можно применить? Например, в случае с очками Хрюши мне кажется, что (а) очень немногие читатели – только оптики, окулисты да очкастые профессора-англисты – заметят ошибку; и (б) даже если они ее заметят, то немедленно обезвредят – устроят небольшой управляемый взрыв. Причем такой взрыв (который происходит на пустынном берегу в присутствии одной лишь служебной собаки) оставит невредимыми остальные части романа.

Ошибки вроде той, что допустил Голдинг, суть «внешние ошибки» – это расхождения между тем, что утверждается в книге, и тем, что происходит в реальности. Писатель просто оказался не в курсе каких-то конкретных технических подробностей. Простительный грех. Но как нам быть с «внутренними ошибками», когда писатель допускает противоречия в рамках собственного творения? У Эммы карие глаза, у Эммы синие глаза. Увы, такое можно отнести лишь на счет непрофессионализма и литературной небрежности. На днях я читал расхваленный критиками роман начинающего писателя, в котором рассказчик – сексуально неопытный любитель французской литературы – с комической торжественностью внушает себе, что сможет поцеловать девушку и не быть отвергнутым: «Медленно, чувственно, с непреодолимой силой притяни ее к себе, глядя ей в глаза так, словно тебе только что вручили экземпляр первого, запрещенного издания „Госпожи Бовари“».

Мне показалось, что это сказано лихо, даже довольно забавно. Но вот в чем беда – не было никакого «первого, запрещенного издания „Госпожи Бовари“». Роман был впервые напечатан в нескольких выпусках Revue de Paris[150] – мне казалось, что этот факт сравнительно хорошо известен; затем начался процесс по обвинению в безнравственности, и только после оправдательного приговора книга вышла отдельным изданием. Похоже, молодой литератор (нечестно было бы называть его по имени), говоря о «первом, запрещенном издании», имел в виду «Цветы зла». Не сомневаюсь, что он исправит ошибку во втором издании, если дело до этого дойдет.

Карие глаза, синие глаза. Важно ли это? Я спрашиваю не о том, важно ли, что писатель себе противоречит, а о том, важно ли вообще, какого цвета глаза? Мне жаль писателей, которым приходится упоминать цвет женских глаз: выбор невелик, причем любая окраска неизбежно тащит за собой шлейф банальных ассоциаций. Голубые глаза: невинность и прямота. Черные глаза: страсть и глубина. Зеленые глаза: неукротимость и ревность. Карие глаза: надежность и здравый смысл. Фиолетовые глаза: роман Раймонда Чандлера. Как этого избежать, не взваливая на читателя ненужную поклажу подсказок насчет характера героини? У нее были глаза цвета грязи; цвет ее глаз менялся в зависимости от контактных линз; он никогда не смотрел ей в глаза. Что ж, выбирайте. У моей жены глаза были сине-зеленые, и потому о ней в двух словах не расскажешь. Я подозреваю, что наедине с собой писатель признает бессмысленность подобной детали. Он медленно придумывает героиню, лепит ее, а затем – наверное, в самом конце – вставляет два стеклянных шарика в пустые глазницы. Глаза? Ах да, ну пусть у нее будут еще и глаза, размышляет он с усталой галантностью.

Бувар и Пекюше, изучая литературу, обнаружили, что теряют уважение к автору, когда тот допускает ошибку. Меня-то больше удивляет другое – как мало ошибок делают писатели. Ну хорошо, епископ Льежский умирает на пятнадцать лет раньше положенного; что теперь, не читать «Квентина Дорварда»? Это мелкий проступок, кость для критиков. Я представляю себе романиста на корме парома, идущего через Ла-Манш; он выбирает из сэндвича кусочки хрящика и бросает их парящим чайкам.

Я сидел слишком далеко, чтобы разглядеть цвет глаз Энид Старки; помню только, что она одевалась как моряк, двигалась как пингвин и говорила по-французски с чудовищным акцентом. Но это еще не все. Почетный лектор по французской литературе Оксфордского университета, заслуженный член колледжа Соммервиль, «завоевавшая известность благодаря исследованиям жизни и творчества таких писателей, как Бодлер, Рембо, Готье, Элиот и Жид» (цитирую суперобложку; естественно, первое издание), посвятившая две объемистые книги и не один год жизни автору «Госпожи Бовари», поместила на фронтиспис своей первой монографии портрет «Гюстава Флобера кисти неизвестного художника». Это первое, что мы видим, открывая книгу; в этот миг, если угодно, доктор Старки представляет нам Флобера. Беда только в том, что это не Флобер. Это портрет Луи Буйе, и это вам подтвердит кто угодно, начиная со смотрительницы музея в Круассе. А перестав хихикать, какой мы сделаем из этого вывод?

Может быть, вы все еще считаете, что я просто решил отомстить покойной профессорше, которая уже не может за себя постоять. Что ж, возможно. Но в конце концов, quis custodiet iрsоs custodes?[151] И вот еще что я вам скажу. Я только что перечитал «Госпожу Бовари».

А мораль отсюда, видимо, такова: не давайте запугать себя сносками. Вот шесть фрагментов романа, в которых Флобер упоминает глаза Эммы Бовари. Очевидно, что для писателя эта деталь не последней важности.

1. (Первое появление Эммы.) «По-настоящему красивые у нее были глаза; карие, они казались черными из-за ресниц…»

2. (Влюбленный муж смотрит на Эмму вскоре после свадьбы.) «Глаза ее казались еще больше; черные в тени, темно-синие при ярком свете, они как бы состояли из расположенных в определенной последовательности цветовых слоев, густых в глубине и все светлевших по мере приближения к белку».

3. (На балу при свечах.) «Ее черные глаза сейчас казались еще темнее».

4. (При первой встрече с Леоном.) «Пристально глядя на него широко раскрытыми черными глазами».

5. (В помещении, когда Родольф впервые рассматривает ее.) «Черные глаза».

6. (Эмма смотрится в зеркало; комната, вечер, Родольф только что ее соблазнил.) «Прежде не было у нее таких больших, таких черных, таких глубоких глаз».

Как там сказано у критика? «Флобер, в отличие от Бальзака, не лепит своих героев при помощи объективных описаний внешности; напротив, автор столь безразличен к наружности персонажей, что…» Интересно было бы сравнить время, которое потратил Флобер, чтобы наделить свою героиню редкими, удивительными глазами трагической грешницы, и время, потраченное доктором Старки, чтобы походя выставить его растяпой.

И последнее, дабы не оставалось никаких сомнений. Самый ранний источник наших сведений о Флобере – это «Литературные воспоминания» Максима Дюкана (издательство Hachette, Париж, 1882–1883, в двух томах): полные сплетен, авторского тщеславия, самооправданий, совершенно ненадежные, но исторически значимые. На странице 306 первого тома (издательство Remington & Co., Лондон, 1893, переводчик не указан) Дюкан подробно описывает женщину, которая послужила прототипом Эммы Бовари. Это была, объясняет он нам, вторая жена военного врача из Бонсекура, близ Руана:

Судя по всему, доктор Старки пребывала в блаженном неведении относительно этого примечательного пассажа. Подобная царственная небрежность по отношению к писателю, который так или иначе не раз оплачивал ее счета за газ и электричество, кажется мне удивительной. Проще говоря, я в бешенстве. Теперь вы поняли, почему я ненавижу критиков? Я мог бы попробовать описать вам выражение собственных глаз в данный момент, но от гнева они совсем побелели.

Слушайте. Ра-тарара-тарара-тарара. Потом – ш-ш-ш – вот там. Фа-тафафа-тафафа-тафафа. И снова – фа-тафафа-тафафа-тафафа. И опять. Ратараратараратарара – фатафафатафафатафафа. Легкая ноябрьская зыбь заставляет столики бара металлически дребезжать. Настойчивый призыв от ближайшего столика, пауза, пока неслышный пульс колышет судно, а потом негромкий ответ с другой стороны. Призыв и ответ, призыв и ответ; как пара механических птиц в клетке. Вслушайтесь в ритм: ратараратараратарара фатафафатафафатафафа ратараратараратарара фатафафатафафатафафа. В нем слышится постоянство, стабильность, взаимное доверие; однако перемена ветра или прилив могут положить конец всему.

Иллюминаторы на корме в каплях воды; в один из них можно различить пару толстых шпилей и вялую макаронину промокшей веревки. Чайки давно нас покинули. Они покричали нам в Ньюхейвене, оценили погоду, отметили отсутствие пакетов с бутербродами на задней палубе и повернули обратно. Кто их осудит? Они могли бы следовать за нами до Дьеппа целых четыре часа в надежде на то, что обратный путь окажется удачнее, но это ведь десятичасовой рабочий день. Сейчас они, наверное, клюют червей на каком-нибудь мокром футбольном поле в Роттингдине.

Под окном стоит двуязычный мусорный бак с орфографической ошибкой. Верхняя надпись «PAPIERS»[152] – как же официально звучит это французское слово! Оно как будто требует у вас паспорт и водительские права. Английский перевод внизу: «МУСОРА». Как меняет смысл одна буква. Первый раз, когда Флобер увидел свое имя в печати – как автор «Госпожи Бовари», первый выпуск которой анонсировался в «Ревю де Пари», – оно было написано «Фобер». «Если в один прекрасный день я явлюсь миру, то в полных доспехах», – хвастался он. Но даже в доспехах подмышки и пах никогда не бывают полностью защищены. Как он сам отмечал в письме к Буйе, опечатка в «Ревю» только одной буквой недотянула до того, чтобы превратить его в лавочника: имя Фобе значилось на бакалейной лавке на рю де Ришелье, прямо напротив «Комеди Франсез». «Я еще не появился, а меня уже свежуют заживо».

Мне нравится пересекать Ла-Манш в межсезонье. В молодости предпочитаешь вульгарные месяцы, зенит года. Чем старше становишься, тем больше ценишь межвременье, когда месяц сам не знает, на что решиться. Может быть, это признание в том, что тебе уже не обрести былой ясности. А может, признание в том, что ты предпочитаешь пустые паромы.

В баре человек шесть, не больше. Один растянулся на скамье, и равномерное дребезжанье столиков уже убаюкало его до первого мерного всхрапывания. В это время года не бывает школьных экскурсий; не работают дискотека, салон видеоигр и кинозал; бармен с кем-то болтает.

Я совершаю эту поездку уже третий раз за год. Ноябрь, март, ноябрь. Просто провожу пару ночей в Дьеппе; хотя иногда беру машину и еду в Руан. Совсем недолгий путь, но что-то меняется. Меняется. Свет над Ла-Маншем, например, с французской стороны совсем другой: более ясный и в то же время более изменчивый. Небо – театр перемен. Это не романтическое преувеличение. Пройдитесь по художественным галереям нормандского побережья, и вы увидите, что чаще всего рисуют местные художники: вид на север. Полоска пляжа, море и небо, на котором все время что-то происходит. Английские художники не делают ничего подобного, они и не думают толпиться в Гастингсе, Маргите и Истбурне, глазея на монотонно-хмурый канал.

Но я езжу не только из-за света. Я езжу из-за мелочей, о которых не помнишь, пока не увидишь их снова. Как их мясники разделывает мясо. Как серьезны их аптекари. Как их дети ведут себя в ресторане. А их дорожные знаки? (Франция – единственная известная мне страна, где водителей предупреждают, что на дороге может быть свекла: BETTERAVES, увидел я однажды в красном предупреждающем треугольнике, на котором изображалась машина, потерявшая управление.) Изящные городские ратуши. Дегустация вин в придорожных меловых пещерах. Я мог бы продолжать, но этого достаточно, а то я заведу пластинку о липах, об игре в петанк, о хлебе, вымоченном в терпком красном вине, – они называют это la soupe à perroquet, суп из попугая. У каждого есть свой список, и чужие списки всегда кажутся глупыми и сентиментальными. Вот только на днях я читал перечень, озаглавленный «Что я люблю». В нем значились: «салат, корица, сыр, красный перец, марципаны, запах свежескошенной травы… (хотите читать дальше?) розы, пионы, лаванда, шампанское, нетвердые политические убеждения, Гленн Гульд…» Этот ряд, составленный Роланом Бартом, продолжается бесконечно. С чем-то вы соглашаетесь, что-то вас раздражает. После медока и перемен Барт одобряет «Бувара и Пекюше». Ну хорошо, продолжим чтение. Что еще? «Ходить в сандалиях по тропинкам юго-западной Франции». Так и хочется немедленно рвануть на юго-запад Франции и посыпать тропинки свеклой.

В моем списке упомянуты аптеки. Во Франции они всегда сурово-сосредоточенны. В них не найдешь надувных мячей, цветной фотопленки, масок с трубками и замков с ключами. Продавцы знают свое дело и никогда не пытаются всучить вам в нагрузку леденцов. Я невольно прислушиваюсь к ним как к специалистам.

Однажды мы с женой зашли в аптеку в Монтобане и попросили бинт. Зачем? – спросили нас. Эллен показала пятку – ремни новых сандалий натерли ей волдырь. Аптекарь вышел из-за прилавка, усадил ее, с нежностью фетишиста снял с ее ноги сандалию, изучил пятку, протер ее кусочком марли, встал, повернулся ко мне с озабоченным выражением лица, как будто его выводы необходимо было скрыть от пациентки, и тихо сказал: «Месье, это волдырь». Дух Омэ жив, подумал я, покупая бинт.

Дух Омэ: прогресс, рационализм, наука, мошенничество. «Надо идти в ногу с веком» – чуть ли не первые его слова; и он идет в ногу с веком – до самого ордена Почетного легиона. Когда умирает Эмма Бовари, над ее телом бодрствуют двое: священник и аптекарь Омэ. Один представляет старую ортодоксию, другой – новую. Это похоже на аллегорическую скульптуру XIX века: Религия и Наука над телом Греха. С картины Дж. Ф. Уоттса. Вот только и представитель церкви, и представитель науки умудряются заснуть над телом. Если вначале их объединяет общее философское заблуждение, то позже они оказываются связаны еще более крепкими узами хорового храпа.

Флобер не верил в прогресс, особенно в моральный прогресс, который только и имеет значение. Век, в котором он жил, был глуп, следующий, начавшийся с Франко-прусской войны, будет еще глупее. Конечно, кое-что изменится: дух Омэ будет побеждать. Скоро каждый больной с искривлением стопы получит право на неудачную операцию, приводящую к ампутации ноги, но о чем это нам говорит? «Мечта о демократии, – писал он, – состоит в том, чтобы довести пролетариат до уровня идиотизма, свойственного буржуазии».

Многих раздражает эта сентенция. Но разве в ней нет правды? За последние сто лет пролетариат нахватался буржуазных претензий, в то время как буржуазия, не вполне уверенная в своих силах, стала хитрей и изворотливей. Это прогресс? Если хотите увидеть современный корабль дураков, взгляните на заполненный паром, пересекающий Ла-Манш. Вот они: высчитывают выгоду дьюти-фри, через силу выпивают в баре больше, чем им хочется, не отходят от игровых автоматов, бесцельно бродят по палубе, решают для себя, говорить ли правду на таможне, ожидают очередной команды экипажа, будто от них зависит переход через Чермное море. Это не критика, а просто наблюдение; я не знаю, что бы я сказал, если бы все приникли к ограждению, любуясь игрой света на воде, и принялись обсуждать Будена. Я и сам такой же, между прочим: затовариваюсь в дьюти-фри и жду команды. Я просто хочу сказать, что Флобер был прав.

Толстый водитель грузовика на скамье храпит, как паша. Я взял себе еще виски, надеюсь, вы не возражаете. Собираюсь с духом, чтобы рассказать… о чем? о ком? У меня есть три истории. Одна о Флобере, одна об Эллен, одна обо мне самом. Моя собственная история самая простая из трех – не более чем доказательство моего существования, – и все-таки ее начать труднее всего. История моей жены сложнее и значительней, однако и тут я ощущаю сопротивление. Все лучшее напоследок – так я говорил? Не знаю, скорее наоборот, пожалуй. Но к моменту, когда дело дойдет до ее истории, вы должны быть подготовлены, то есть по горло сыты и книгами, и попугаями, и пропавшими письмами, и медведями, и мнениями доктора Энид Старки, и даже мнениями доктора Джеффри Брэйтуэйта. Книги и жизнь – разные вещи, как бы нам ни хотелось верить в обратное. История Эллен – жизнь, и, наверное, именно поэтому вместо ее истории я рассказываю вам историю Флобера.

Вы ведь и от меня чего-то ждете, правда? Жизнь так устроена в наши дни: людям кажется, что они имеют право на какую-то часть тебя, даже если вы едва знакомы; а уж если кто имел дерзость написать книгу, то его банковский счет, медицинская карта и брак невозвратно становятся всеобщим достоянием. Флобер этого не одобрял. «Художник должен заставить потомков поверить, что он никогда не существовал». С точки зрения религии смерть разрушает тело и высвобождает дух; с точки зрения художника, смерть разрушает личность и высвобождает творчество. В теории, по крайней мере. Конечно, на деле все часто выходит не так. Посмотрите, что случилось с Флобером: век спустя после его смерти Сартр, как какой-нибудь очумевший спасатель, проводит десять лет, делая ему массаж сердца и дыша рот в рот; десять лет старается он привести Флобера в сознание, чтобы затем усадить его на песок и высказать все, что он о нем думает.

А что сейчас о нем думают? Как о нем думают? Как о лысом старике с обвисшими усами; как об отшельнике из Круассе; как о человеке, который сказал: «Госпожа Бовари – это я», как о неисправимом эстете, буржуазном буржуафобе? Многозначительные обрывки мудрости, краткое содержание для тех, кому некогда. Флобер вряд ли удивился бы этой ленивой погоне за знанием. На этом импульсе он построил целую книгу (или, по крайней мере, целое приложение): «Лексикон прописных истин».

На самом простом уровне «Лексикон» представляет собой каталог клише (СОБАКА: Создана для того, чтобы спасать жизнь хозяину. Лучший друг человека) и шутливых определений (ЛАНГУСТА: самка омара). Кроме того, это собрание вредных советов, как светских (СВЕТ: Всегда говорите «Fiat lux!»[153], зажигая свечу), так и эстетических (ВОКЗАЛЫ: Всегда впадайте в экстаз при виде них и восхищайтесь их архитектурой). Порой его интонация бывает лукавой и дразнящей, порой кажется настолько серьезной, что вы наполовину верите сказанному. (МАКАРОНИ: Если блюдо приготовлено на итальянский манер, то его следует есть руками.) «Лексикон» как будто составлен беспутным дядей-пакостником в качестве подарка к первому причастию для серьезного подростка, который мечтает преуспеть в обществе. Изучи его как следует, и никогда не скажешь ничего неправильно, но и правильно ничего не поймешь (АЛЕБАРДА: Когда видишь тучу, непременно скажи: «Сейчас с неба начнут падать алебарды». В Швейцарии все мужчины носят алебарды. АБСЕНТ: Чрезвычайно сильный яд: один стакан – и вы мертвы. Его всегда пьют журналисты, когда строчат свои статьи. Убил больше солдат, чем бедуины).

Лексикон Флобера предлагает курс по изучению иронии: от статьи к статье можно наблюдать, как он кладет ее мазками разной толщины – так художники на берегу Ла-Манша затемняют небо еще одним слоем краски. Неплохо было бы написать «Лексикон прописных истин» о самом Гюставе. Совсем короткий: карманный путеводитель с подвохом, одновременно прямолинейный и лживый. Концентрированные знания в пилюлях, но некоторые из пилюль отравлены. В этом притягательность и опасность иронии: она позволяет писателю как бы отсутствовать в произведении и в то же время присутствовать в виде намека. Можно и иметь пирог, и съесть его, беда лишь в том, что от этого толстеешь.

Что можно сказать о Флобере в таком новом словаре? Мы могли бы припечатать его как «буржуазного индивидуалиста»; да, это звучит достаточно самодовольно и достаточно лживо. Этой характеристике никогда не мешал тот факт, что Флобер ненавидел буржуазию. А как насчет «индивидуалиста» или других похожих эпитетов? «В моем идеале искусства нельзя показывать себя, художник не более должен проявляться в своем произведении, чем Бог в природе. Человек – ничто, произведение – все… Мне было бы весьма приятно говорить то, что думаю я, и путем таких высказываний дать волю чувствам господина Гюстава Флобера – но какое значение имеет упомянутый господин?»

Автор должен отсутствовать совсем. Некоторые писатели для вида соглашаются с этим принципом, а сами проскальзывают через заднюю дверь и оглушают читателя сугубо индивидуальным стилем. Идеальное убийство, если не считать бейсбольной биты с отпечатками пальцев, забытой на месте преступления. Не то Флобер. Он верил в стиль больше, чем кто-либо. Он упорно работал, чтобы достичь красоты, звучности, точности, совершенства, но никогда не ставил личную монограмму мастерства, как делают это писатели вроде Уайльда. Стиль – функция темы. Стиль не влияет на предмет рассказа, а вытекает из него. Стиль – это верность мысли. Верное слово, правдивая фраза, отточенное предложение уже есть «где-то»; задача писателя – найти их, используя все доступные ему средства. Кому-то достаточно сходить в супермаркет и загрузить тележку; другим приходится затеряться в греческой долине, под снегом и дождем, и найти искомое необыкновенным способом – например, залаять по-собачьи.

В наш прагматичный, всезнающий век такие устремления кажутся несколько провинциальными (между прочим, Тургенев говорил, что Флобер наивен). Мы больше не верим в то, что язык и реальность так идеально конгруэнтны; если на то пошло, мы скорее верим, что вещь рождается из слова в той же мере, в какой слово рождается из вещи. Но если даже Флобер кажется нам наивным или – что более вероятно – его усилия кажутся нам напрасными, мы не должны смотреть свысока на его серьезность и храброе одиночество. В конце концов, это был век Бальзака и Гюго, с орхидейным романтизмом на одном краю и загадочным символизмом на другом. Задуманную Флобером невидимость – в этот век кричащих индивидуальностей и вопиющих стилей – можно охарактеризовать двумя способами: как классику или как модерн. Оглядываясь на XVII век или глядя вперед на конец XX. Современные критики, которые напыщенно переименовывают все романы, пьесы и стихи в тексты – автора на гильотину! – не должны отмахиваться от Флобера. За столетие до них он создавал тексты и отрицал значимость собственной личности.

«Автор в своей книге должен быть как Бог в своей вселенной – вездесущим и невидимым». Разумеется, наш век поспешил прочитать это по-своему. Посмотрите на Сартра и Камю. Бог мертв, говорят они нам, как и богоподобный автор. Никто не может быть вездесущим, знание человека неполно, а значит, и сам роман неполон. Это звучит внушительно и даже логично. Но так ли это? Ведь роман появился не тогда, когда стали верить в Бога, не наблюдается и корреляции между теми писателями, которые верили в вездесущего повествователя, и теми, кто верил в вездесущего творца. Я ссылаюсь тут не только на Флобера, но и на Джордж Элиот.

Кроме того, богоподобный статус романиста в XIX веке был всего лишь техническим приемом и неполнота знания современного писателя тоже не более чем уловка. Когда современный повествователь сомневается, демонстрирует неуверенность и непонимание, играет в игры и совершает ошибки, кажется ли при этом читателю, что реальность передана более правдоподобно? Когда писатель снабжает роман двумя концовками (почему двумя? почему не сотней?), верит ли читатель, что ему предоставлен выбор и произведение отражает неоднозначность возможного исхода, «как в жизни»? Такой выбор всегда только кажущийся, поскольку читателю придется прочитать обе концовки. В жизни мы принимаем решения – или решения принимают нас, – движемся тем, а не иным путем; если бы мы приняли другое решение (как я однажды сказал своей жене, хотя она вряд ли тогда была в состоянии оценить мою мудрость), мы бы оказались совсем в другом месте. Роман с двумя окончаниями не воспроизводит эту реальность: он просто проводит нас по двум расходящимся дорогам. Это такая форма кубизма, что ли. И это по-своему прекрасно, только не надо обманываться насчет естественности и правдоподобия.

В конце концов, если бы писатель действительно был озабочен тем, чтобы изобразить множественность жизненных исходов, ему следовало бы сделать вот что. В конце книги нужно было бы прикрепить набор разноцветных конвертов. На каждом должна быть четкая надпись: традиционный счастливый конец, традиционный несчастливый конец, традиционный половинчатый конец, deus ex machina[154]; модернистский произвольный конец; загадочный конец; сюрреалистический конец; заканчивается концом света; заканчивается на самом интересном месте. Читателю позволяется открыть только один конверт, а остальные он должен уничтожить. Вот это я называю «предоставить выбор»; но, может быть, вам покажется, что я мыслю слишком буквально.

Что до сомневающегося повествователя – боюсь, что именно с таким вы имеете дело прямо сейчас. Может быть, беда в том, что я англичанин. Вы об этом-то догадались хотя бы – что я англичанин? Я… Я… Посмотрите, какая чайка вон там. Я уже давно ее заметил. Кружит, ждет крошек от бутербродов. Послушайте, я надеюсь, вы не обидитесь, но мне нужно выйти на палубу – здесь в баре очень душно. Давайте встретимся на обратном пути? Двухчасовой паром, в четверг? Я наверняка буду больше расположен к разговору. Хорошо? Что? Нет, не надо идти со мной на палубу. Ради бога! Кроме того, я сначала иду в туалет. Не хватало еще, чтобы вы тащились со мной туда и выглядывали из соседней кабинки.

Простите, не хотел вас обидеть. В два часа, в баре, как только отплывет паром? А, и вот что еще. Сырная лавка на Гранд-рю – не пропустите. Кажется, называется «Леру». Возьмите «брийа-саварен». В Англии такого не достать, если только вы сами его не привезете. В Англии его или перемораживают, или добавляют какие-то химикаты, чтобы зрел не так быстро. Так что если вы любите сыр…

Как удержать прошлое? Как удержать чужое прошлое? Мы читаем, учимся, задаем вопросы, запоминаем, проявляем смирение, а потом одна случайная деталь переворачивает все. Все говорят, что Флобер был великаном. Он возвышался над всеми, как могучий галльский вождь. Между тем росту в нем было шесть футов: это известно от него самого. Высокий, но далеко не великан, ниже меня. Кстати, я во Франции никогда не возвышаюсь над людьми, как галльский вождь.

То есть Гюстав был шестифутовым великаном – от этого знания мир несколько съеживается. Великаны тогда были не такими уж огромными (были ли и карлики меньше нынешних?). Толстяки: может, и они были не такими толстыми, поскольку при более низком росте казались бы толстыми, даже не обладая таким уж огромным животом? Или они казались еще толще, потому что живот был такой же, а все тело меньше? Откуда нам узнать такие мелкие, не важные детали? Мы можем десятилетиями изучать архивы, но время от времени хочется поднять руки вверх и признать, что история – всего лишь еще один литературный жанр: прошлое не более чем художественная автобиография, которая притворяется парламентским отчетом.

У меня на стене висит небольшая акварель, изображающая Руан, работы Артура Фредерика Пейна (родился в Ньюарке, Лестер, в 1831 году, работал в 1849–1884 годах). Это вид на город из церковного двора Бонсекур: мосты, шпили, река, сворачивающая к Круассе. Акварель была написана 4 мая 1856 года. Флобер закончил «Госпожу Бовари» 30 апреля 1856 года, в Круассе: вон там, я могу показать пальцем на место между двумя случайными мазками акварели. Так близко и в то же время так далеко. Считать ли историей уверенно набросанную любительскую акварель?

Я не знаю, чему верить, когда дело касается прошлого. Мне просто хотелось бы знать, были ли толстяки толще. А безумцы – безумнее? В сумасшедшем доме Руана был псих по имени Мирабо, снискавший популярность среди врачей и студентов-медиков Отель-Дьё, поскольку обладал одной любопытной особенностью. За чашку кофе он совокуплялся с женским трупом на прозекторском столе. (Считать его более или менее безумным оттого, что он делал это за чашку кофе?) Правда, однажды Мирабо струсил: Флобер сообщает, что он не смог выполнить свою задачу, когда ему попался труп гильотинированной женщины. Наверняка ему догадались предложить две чашки кофе, с сахаром и коньяком? (И эта потребность в лице, пусть и мертвом, – делает она его более или менее безумным?)

В наши дни нам не позволяют употреблять слово «псих». Какое безумие. Те немногие психиатры, которых я уважаю, всегда называют людей психами. Нужно использовать короткие, простые, правдивые слова. Мертвый, говорю я, умирающий, измена. Я не говорю «отходит», «испустил дух», «летальный исход» (куда он улетает? И откуда – из Хитроу, Лутона, Гатвика?), не говорю «расстройство личности» или «ходит налево», «погуливает», «она часто ездит к сестре». Я говорю «псих», «изменяет», вот что я говорю. Слово «псих» звучит убедительно. Это обычное слово, слово, которое напоминает нам, что безумие может прийти к любому – с доставкой на дом. Все ужасное обыденно. Знаете, что Набоков говорит об измене в своей лекции, посвященной «Госпоже Бовари»? Что это – «банальнейший способ над банальностью возвыситься».

Каждый, кто взялся бы составлять историю измены, несомненно должен был бы вспомнить соблазнение Эммы Бовари в фиакре: это, наверное, самая знаменитая сцена супружеской неверности в литературе XIX века. Читателю легко вообразить себе этот точно написанный эпизод – и в самом деле, что тут не понять, право слово. И все же легко вообразить его немного неточно. Я цитирую Дж. M. Масгрейва, рисовальщика, путешественника, мемуариста и викария Бордена, графство Кент: он написал книгу «Пастор, перо и карандаш, или Воспоминания и рисунки, живописующие поездку в Париж, Тур и Руан летом 1847 года; с новыми записками о французском фермерстве» (издано Ричардом Бентли в Лондоне в 1848 году); и еще он написал «Прогулки по Нормандии, или Сцены, характеры и случаи, зарисованные на пути через Кальвадос» (Дэвид Бог, Лондон, 1855). На странице 522 этого последнего труда преподобный Масгрейв посещает Руан – «французский Манчестер», как он его называет, – в то время как Флобер все еще корпит над своей «Бовари». Его отчет о посещении города включает следующее отступление:

Так картина перед нашим мысленным взором несколько меняется: знаменитое соблазнение оказывается еще более судорожным, еще менее романтичным, чем нам казалось раньше. Насколько мне известно, это свидетельство до сих не отражено ни в одном из обширных комментариев, которыми оброс роман; я смиренно передаю его в пользование профессиональным исследователям.

Высокий, толстый, безумный. А ведь еще есть цвета. Когда Флобер готовился писать «Госпожу Бовари», он как-то провел целый вечер, разглядывая сельскую местность через кусочки цветного стекла. Увидел ли он то же, что мы бы увидели сейчас? Вероятно. Но как насчет этого: в 1853 году в Трувиле он наблюдал, как солнце садится в море, и объявил, что оно напоминает большой диск конфитюра из красной смородины. Очень яркое описание. Но был ли конфитюр из красной смородины в Нормандии 1853 года того же цвета, что сейчас? (Сохранились ли с тех пор банки с конфитюром, чтобы можно было это проверить? И где гарантия, что цвет не изменился за прошедшие годы?) Вот такие вещи и не дают покоя. Я решил написать в Общество бакалейщиков. В отличие от некоторых других моих корреспондентов, бакалейщики откликнулись быстро. И ответ их был обнадеживающим: конфитюр из красной смородины, писали они, один из самых чистых конфитюров, и хотя в 1853-м в Руане конфитюр мог быть не таким прозрачным, как сейчас, поскольку тогда использовали неочищенный сахар, цвет его был в точности таким же. Ну хотя бы здесь все в порядке – можно спокойно представлять себе этот закат. Но вы понимаете, что я имею в виду? (Что до моего второго вопроса, банка такого конфитюра вполне могла дожить до наших дней, но он почти наверняка приобрел бы бурый оттенок, если не был абсолютно герметично запечатан и не хранился в сухой, хорошо проветриваемой и совершенно темной комнате.)

Преподобный Джордж М. Масгрейв часто отвлекался, но в наблюдательности ему не откажешь. Он был склонен к помпезности («Я не могу говорить о литературной репутации Руана иначе, нежели в тоне высокого панегирика»), но его пристрастие к деталям делает его ценным источником информации. Он отмечает любовь французов к луку-порею и их отвращение к дождю. Он допрашивает каждого встречного: руанского купца, который поражает его тем, что никогда не слыхал о мятном соусе; каноника в Эвре, который сообщает ему, что во Франции мужчины читают слишком много, а женщины почти не читают вовсе (о, исключительная Эмма Бовари!). В Руане он посещает Cimetière Monumental через год после того, как там были похоронены отец и сестра Флобера, и высказывает одобрение новаторскому обычаю позволять семьям выкупать участки в собственность. Кроме того, он осматривает фабрику по производству удобрений, гобелены в Байе и сумасшедший дом в Кане, где умер в 1840 году Красавчик Браммел (был ли Браммел сумасшедшим? Служители хорошо его помнили: un bon enfant[155], говорили они, пил только ячменный отвар с самой капелькой вина).

Масгрейв также отправился на ярмарку в Гибрэ, и там среди выставленных напоказ уродцев был самый толстый мальчик во Франции: Любезный Жовен, родившийся в Эрбле в 1840 году, в то время ему сравнялось четырнадцать, вход за фартинг. Насколько толстым был мальчик? Увы, наш бродячий художник не пошел смотреть на него сам и не запечатлел своим карандашом сей юный феномен; но он дождался, пока французский кавалерист, заплативший свой фартинг, вышел из фургона, бормоча «самые отборные нормандские ругательства». И хотя Масгрейв не решился спросить солдата, что именно тот увидел, у него сложилось впечатление, что «этот Любезный Жовен не был откормлен настолько, чтобы оправдать огромные ожидания посетителя».

В Кане Масгрейв пошел на регату, где семь тысяч зрителей толпились у пристани. В основном это были мужчины, а большинство из них – крестьяне, надевшие свои лучшие синие блузы. Суммарный эффект был ярко-аквамариновым. Этот четкий, специфический цвет Масгрейв видел до этого лишь однажды, в особом отделении Банка Англии, где сжигают выведенные из обращения купюры. Бумажные банкноты обрабатывают цветным веществом из кобальта, двуокиси кремния, соли и углекислого калия; если пачку денег поджечь, пепел приобретает тот необычный цвет, который поразил Масгрейва в тот день в канском доке. Цвет Франции.

Он ехал дальше, и цвет все проявлялся, в самых приземленных ситуациях. Синими были мужские блузы и рейтузы, а также три четверти женских платьев. Синими были лошадиные попоны и сбруи, а также повозки, таблички на дверях деревенских домов, сельскохозяйственные орудия, тачки и кадки. Во многих городах дома имели лазурный оттенок и внутри, и снаружи. Масгрейв вынужден был заметить одному французу: «В этой стране больше синего, чем в любой другой части мира, которую мне довелось видеть».

Мы смотрим на солнце сквозь закопченное стекло; на прошлое нужно смотреть сквозь цветное.

Спасибо. Santé[156]. Я надеюсь, вы купили сыр? Не возражаете, если я дам вам совет? Съешьте его. Не кладите его в холодильник, засунув предварительно в целлофановый пакет, не оставляйте для гостей. Вы опомниться не успеете, как он раздуется втрое и начнет вонять, как химзавод. Тогда вы откроете пакет и сунете нос в несчастливый брак.

«Делиться с публикой подробностями личной жизни – буржуазный соблазн, которому я всегда сопротивлялся» (1879). Тем не менее. Вы, конечно, знаете мое имя: Джеффри Брэйтуэйт. Не пропускайте «л», а то, чего доброго, превратите меня в парижского лавочника. Шучу. Послушайте. Знаете эти объявления в журналах типа «Нью стейтсмен»? Обо мне можно было бы написать так:

Тут начинается проблема. Но ищет… Ищу ли я? Что именно? Нежную деву или вдовицу лет сорока для дружеского брака? Нет. Зрелую даму для совместных прогулок на природе и редких совместных обедов? Нет. Бисексуальную пару для секса втроем? Вот уж точно нет. Я всегда читаю эти призывные абзацы в конце журнала, хотя мне никогда не хочется на них отозваться; и я только что понял почему. Потому что я им не верю. Они не врут – напротив, стремятся к максимальной искренности, – но не говорят правды. Колонка заставляет авторов объявлений искажать собственные черты. Никто не стал бы думать о себе как об активном некурящем холостяке, склонном к меланхолии, если бы этого не предполагал и даже не требовал формат. Два вывода: во-первых, невозможно описать себя напрямую, просто стоя перед зеркалом; во-вторых, Флобер был прав, как всегда. Стиль – функция темы. Как бы ни старались авторы объявлений, их побеждает форма, она вытесняет их – даже когда им необходим прямолинейно-личный тон – в невольную безличность.

Вы, по крайней мере, видите цвет моих глаз. Не такой сложный, как у Эммы Бовари, верно? Но помогает ли это вам? Цвет бывает обманчив. Я не кокетничаю, я пытаюсь помочь. Вы знаете, какого цвета были глаза у Флобера? Нет, не знаете, по той простой причине, что я скрыл это от вас несколькими страницами ранее. Не хотел толкать вас к дешевым умозаключениям. Видите, как я за вами присматриваю. Вам это не нравится? Да, я знаю. Ну что ж. Согласно Дюкану, Гюстав – галльский вождь был шестифутовым великаном с трубным гласом и «огромными глазами, серыми как море».

Я на днях читал Мориака – Mémoires intérieurs, написанные в самом конце жизни. Это время, когда последние капли тщеславия собираются в пузырь, когда внутреннее «я» заводит свой жалкий речитатив «не забудьте меня, не забудьте меня»; это время автобиографий и последнего бахвальства, время, когда записывают то, чего никто больше не помнит, с ложным чувством необычайной ценности этих воспоминаний.

Но как раз этого-то и не делает Мориак. Он пишет Mémoires, но это не мемуары. Читатель избавлен от детских игр и уроков, от той первой служанки на душном чердаке, от мудрого дяди с железными зубами и нескончаемыми историями – и всего подобного. Вместо этого Мориак рассказывает нам, какие книги читал, какие художники ему нравились, какие пьесы видел. Он находит себя, вглядываясь в труды других. Собственную веру он определяет через страстный гнев на безбожника Андре Жида. Читать эти «мемуары» – все равно что встретить в поезде человека, который скажет тебе: «Не смотри на меня, это обманчиво. Если хочешь узнать, кто я, дождись туннеля и смотри на мое отражение в окне». Ты ждешь, и вглядываешься, и ловишь ускользающие черты на фоне мелькающих прокопченных стен, проводов, кирпичной кладки. Прозрачное отражение колеблется, подскакивает, всегда убегает на несколько футов вперед. К нему привыкаешь, начинаешь двигаться ему в такт, и хотя ты знаешь, что это отражение временно, оно начинает казаться постоянным. Но вот впереди раздается гудок – рев, вспышка света, и лицо исчезло навсегда.

У меня, как видите, глаза карие – можете сделать из этого любые выводы. Шесть футов один дюйм, седые волосы, отменное здоровье. Но какая разница? Важно не это, а то, что я знаю, и во что верю, и что могу рассказать вам. Мой характер не имеет никакого значения. Нет, неправда. Я честен – лучше скажу вам сразу. Я стремлюсь не лгать, хотя ошибки наверняка неизбежны. Но если я совершаю ошибки, то, по крайней мере, в этом я не одинок. «Таймс» за 10 мая 1880 года утверждает в некрологе, что Флобер написал книгу под названием «Бувар и Пелюше» и что «в юности он приобрел профессию отца – стал хирургом». Моя «Британская энциклопедия», одиннадцатое издание (лучшее, как говорят), высказывает предположение, что Шарль Бовари списан с отца писателя. Автор этой статьи, некий Э. Г., как выясняется – Эдмунд Госс. Я фыркнул, когда прочитал это. После знакомства с Эдом Уинтертоном я питаю несколько меньший пиетет к мистеру Госсу.

Я человек честный, надежный. За годы работы я не убил ни одного пациента, и это более серьезный повод для хвастовства, чем вы можете вообразить. Люди доверяли мне, во всяком случае, они ко мне возвращались. И я умел разговаривать с умирающими. Я никогда не пил – в смысле, не напивался в стельку; никогда не выписывал рецептов несуществующим больным, никогда не флиртовал с пациентками. Знаю, это звучит так, будто мне полагается нимб. Но нет, я не святой.

Нет, я не убивал свою жену. Я так и знал, что вы это подумали. Сначала вы поняли, что она умерла; а чуть погодя я сказал, что не убил ни одного пациента. Ага, а кого тогда ты убил? Логичный вопрос, ничего не скажешь. Как легко подтолкнуть к далеко идущим выводам. Был такой человек по фамилии Леду, который пустил злонамеренный слух, будто Флобер совершил самоубийство; он сбил с толку многих. Я расскажу вам о нем позже. Но все это лишний раз возвращает нас к вопросу: какое знание полезно, какое – правдиво? Или я вывалю на вас столько информации о себе, что вы вынуждены будете признать: я так же не мог убить свою жену, как Флобер не мог совершить самоубийство, – или же просто скажу: все, довольно. J’y suis, j’y reste[157].

Я мог бы, вероятно, сыграть в игру Мориака. Сказать вам, что я вырос на Уэллсе, Хаксли и Шоу; что предпочитаю Джордж Элиот и даже Теккерея Диккенсу; как мне нравятся Оруэлл, Гарди и Хаусман и как не нравится выводок Оден-Спендер-Ишервуд (воспевающие социализм как побочный эффект реформы законов о гомосексуализме); а Вирджинию Вулф я откладываю на после смерти. Более молодые писатели? Сегодняшние? Что ж, каждый из них достаточно хорошо делает что-то одно, но они, кажется, не понимают, что литература требует делать хорошо несколько вещей сразу. На эту тему я могу рассуждать бесконечно; мне было бы весьма приятно говорить то, что думаю я, и путем таких высказываний дать волю чувствам господина Джеффри Брэйтуэйта – но какое значение имеет упомянутый господин?

Давайте попробуем сыграть в другую игру. Некий итальянец написал однажды, что каждый критик втайне мечтает убить писателя. Правда ли это? Отчасти. Мы все ненавидим золотые яйца. Опять эти чертовы золотые яйца, бормочет критик, когда хороший писатель издает очередной хороший роман, в этом году мы по горло сыты омлетами.

Или, в качестве альтернативы, многие критики хотели бы быть диктаторами в литературе, регулировать прошлое и с невозмутимой властностью указывать искусству будущее направление. В этом месяце все должны писать о том-то, в следующем никому не позволяется писать о том-то. Такого-то и такого-то не переиздавать до нашего особого распоряжения. Все экземпляры этого соблазнительно-плохого романа следует немедленно уничтожить. (Думаете, я шучу? В марте 1983 года газета «Либерасьон» призывала французского министра по правам женщин внести в список запрещенных книг «за публичное разжигание сексистской ненависти» следующие произведения: «Гаргантюа и Пантагрюэля», «Джуда Незаметного», стихи Бодлера, всего Кафку, «Снега Килиманджаро» – и «Госпожу Бовари».) И все же давайте сыграем. Я первый.

1. Больше не должно быть романов, в которых группа людей, оказавшихся в изоляции силой обстоятельств, возвращается к «естественному состоянию» и превращается в бедных нагих двуногих животных. Все это можно изложить в одном рассказе, последнем в этом жанре, чтобы заткнуть им этот фонтан. Я вам сейчас напишу этот рассказ. Группа путешественников терпит кораблекрушение или крушение самолета, где-то далеко, разумеется, на острове. У одного из них – здоровенного, сильного, неприятного типа – есть пистолет. Он заставляет остальных жить в яме, которую они сами же и выкопали. Время от времени он выводит из ямы одного из пленников, пристреливает его или ее и съедает труп. Пища ему нравится, он толстеет. Когда он убивает и съедает последнего пленника, он начинает беспокоиться о дальнейшем пропитании, но, к счастью, тут прилетает гидросамолет и спасает его. Он говорит всем, что один уцелел в крушении и выжил, питаясь ягодами, листьями и кореньями. Весь мир дивится его прекрасной физической форме, плакаты с его изображением украшают витрины вегетарианских магазинов. Его так никогда и не разоблачают.

Вы видите, как легко, как приятно это писать? Вот почему я бы запретил этот жанр.

2. Больше не должно быть романов про инцест. Даже очень безвкусных.

3. Не должно быть романов, действие которых происходит на скотобойне. Я признаю, что их не так уж и много, но я недавно заметил, что скотобойни все чаще появляются в рассказах. Это нужно душить в зародыше.

4. Необходимо ввести двадцатилетний запрет на романы, действие которых происходит в Оксфорде и Кембридже, и десятилетний запрет на остальные университетские романы. Политехнические институты – пожалуйста (но никаких поощрительных субсидий). Можно, чтобы действие происходило в начальной школе, но на среднюю нужно наложить десятилетний запрет. Частичный запрет на романы воспитания – один на писателя. Частичный запрет на романы, написанные в praesens historicum[158] (опять-таки один на писателя). Полный запрет на романы, главный герой которых – журналист или телеведущий.

5. Нужно ввести квоту на произведения, действие которых происходит в Южной Америке. Чтобы ограничить распространение туристического барокко и тяжелой иронии. Ах, это сочетание дешевой жизни и дорогих принципов, религии и бандитизма, поразительного благородства и беспорядочной жестокости. Ах, птичка-дайкири, несущая яйца на лету, ах, дерево-фредонна, чьи корни растут на кончиках ветвей и чьи волокна позволяют горбуну телепатически обрюхатить надменную жену хозяина гасиенды; ах, оперный театр, ныне заросший джунглями. Позвольте мне побарабанить пальцами по столу и сказать «пас». Романы с местом действия в Арктике и Антарктике будут получать специальный поощрительный грант.

6a. Никаких сцен совокупления людей с животными. Например, женщины и дельфина, чьи нежные ласки символизируют восстановление тонких нитей паутины, которая прежде связывала весь мир в единстве и гармонии. Нет, только не это.

6б. Никаких сцен совокупления мужчины и женщины в дýше (можно сказать, на манер дельфинов). Я говорю это главным образом из эстетических соображений, но и из медицинских тоже.

7. Никаких романов о маленьких, доселе забытых войнах в отдаленных уголках Британской империи, на чьем мучительном примере мы убеждаемся, во-первых, что британцы по большей части безнравственны и, во-вторых, что война – очень неприятная вещь.

8. Запретить романы, в которых главный герой или любой другой персонаж названы лишь инициалом. А то они все время так делают!

9. Не должно быть больше романов, в которых бы рассказывалось о других романах. Никаких «современных версий», переработок, сиквелов и приквелов. Никаких изобретательных продолжений книг, которые остались неоконченными из-за смерти автора. Вместо этого каждому писателю нужно выдать вязаный цветной коврик и обязать повесить его над камином. На коврике должно быть написано: «Свяжи сам».

10. Нужно ввести двадцатилетний запрет на Бога, вернее, на аллегории, метафоры, аллюзии, а также всякого рода закулисные, неточные и двусмысленные упоминания, в которых используется Бог. Бородатый главный садовник, который вечно околачивается у яблони; старый мудрый морской волк, который никого не спешит осуждать; персонаж, которого вам не представили, но который к четвертой главе определенно кажется жутковатым… всех на склад. Бог дозволяется только как конкретное божество, которое ярится на человека за его грехи.

Так как же мы удерживаем прошлое? Яснее ли видится оно нам по мере того, как отходит все дальше? Некоторые думают, что да. Мы узнаем все больше, обнаруживаем новые документы, используем инфракрасные лучи, чтобы прочитать стертые и зачеркнутые слова в переписке, мы свободны от предрассудков того времени и поэтому лучше все понимаем. Так ли? Не знаю, не знаю. Возьмем сексуальную жизнь Флобера. Годами считалось, что медведь из Круассе отступал от своей медвежьей повадки только в отношениях с Луизой Коле – «единственный сентиментальный эпизод в жизни Флобера, который имел какое-то значение», как заявляет Эмиль Фаге. Но потом обнаруживается Элиза Шлезингер – замурованная королевская спальня в сердце Флобера, тлеющий огонь, неудовлетворенная подростковая страсть. Затем находятся еще письма и египетские дневники. Начинает попахивать актрисами, объявляется, что Флобер спал с Буйе; Флобер сам признается, что неравнодушен к каирским мальчикам-банщикам. Наконец-то мы видим настоящие масштабы его похоти, он амбисексуален, он многоопытен.

Не стоит торопиться. Сартр утверждает, что Флобер вовсе не был гомосексуалистом, он просто пассивен и женствен по своей природе. Эпизод с Буйе был просто шуткой, крайним проявлением нежной мужской дружбы: Гюстав за всю свою жизнь не совершил ни одного гомосексуального акта. Он говорит, что совершал, но это всего лишь хвастливая выдумка: Буйе просил каирских непристойностей, и Флобер не мог отказать. (Звучит ли это убедительно, на наш слух? Сартр обвиняет Флобера в том, что тот выдавал желаемое за действительное. Но возможно, в этом следует обвинить самого Сартра? Может быть, ему просто приятнее представлять Флобера – дрожащего буржуа, играючи описывающего грехи, которые он не смеет совершить, чем Флобера – дерзкого дьявола, потакающего своим прихотям?) И с госпожой Шлезингер все тоже оказывается не так просто. В настоящее время флобероведы считают, что страсть была все-таки утолена: либо в 1848 году, либо, что более вероятно, в первые месяцы 1843 года.

Прошлое – словно дальний, уходящий берег, и мы все в одной лодке. Вдоль кормы установлен ряд подзорных труб, каждая фокусируется на определенном расстоянии. Если лодка стоит на месте, то используется лишь одна из труб, и кажется, что она показывает полную, неизменную правду. Но это иллюзия: стоит лодке вновь двинуться, и нам придется снова перескакивать от трубы к трубе, наблюдая, как в одной изображение теряет четкость, ожидая, пока в другой рассеется муть. И когда муть наконец рассеется, мы решим, что это наша заслуга.

Вам не кажется, что море сегодня спокойнее, чем вчера? И на севере – свет, который видел Буден. Какова эта поездка для тех, кто не родился в Британии, что чувствуют они, плывя к земле неловкости и завтрака? Нервно шутят про туман и овсянку? Флобер находил Лондон жутковатым; нездоровый город, говорил он, в нем невозможно найти pot-au-feu[159]. С другой стороны, Британия – родина Шекспира, ясной мысли и политических свобод, земля, приютившая Вольтера, страна, куда позже убежит Золя.

И какова же она сейчас? Трущоба первая Европы, как назвал ее недавно один из наших поэтов. Скорее уж первый гипермаркет Европы, если на то пошло. Вольтер прославлял наше отношение к коммерции и то отсутствие снобизма, которое позволяло младшим сыновьям знатных семей становиться бизнесменами. Нынче туристы приезжают на денек из Голландии и Бельгии, Германии и Франции, их бодрит слабый фунт, они рвутся в «Маркс и Спенсер». Коммерция, утверждал Вольтер, – тот фундамент, на котором строилось величие нашей нации. На сегодняшний день это единственное, что отделяет нас от банкротства.

Когда я съезжаю с парома, мне всегда хочется проехать через красный коридор. У меня никогда не бывает больше разрешенного количества беспошлинных товаров; я никогда не ввозил растения, собак, наркотики, сырое мясо или огнестрельное оружие, и все-таки меня каждый раз так и подмывает свернуть в красный коридор. Приехать с континента и не привезти ничего такого – все равно что расписаться в собственной несостоятельности. Вы прочитали, что здесь написано, сэр? Да. Вам все понятно? Да. Хотите ли вы что-то задекларировать? Да, легкий французский грипп, опасное увлечение Флобером, детское удовольствие от французских дорожных знаков, любовь к свету, который виден, когда смотришь на север. Нужно ли платить за это пошлину? Следовало бы.

А, и еще я везу сыр. «Брийа-саварен». И вот этот человек, за мной, тоже. Я сказал ему, что сыр непременно нужно декларировать на таможне. Скажите «чи-и-из».

Кстати, я надеюсь, вам не кажется, что я напускаю на себя загадочность. Если я и веду себя раздражающе, то только от смущения; я говорил вам, что не люблю портретов анфас. На самом деле я пытаюсь облегчить вам жизнь. Мистификация – это просто, но нет ничего труднее, чем достичь ясности. Легче не сочинять мелодию, чем сочинять. Не рифмовать легче, чем рифмовать. Я не имею в виду, что все должно обладать той ясностью, какую встречаешь в инструкции на пакетике с семенами; я лишь хочу сказать, что мистификатору больше доверяешь, если видишь, что он намеренно избегает прозрачности. Пикассо веришь потому, что он мог бы рисовать, как Энгр.

Но что поможет нам? Что нам нужно знать? Не все. Все сбивает с толку. Прямота тоже сбивает с толку. Портрет анфас смотрит прямо в глаза, гипнотизирует. Флобер на портретах и фотографиях обычно смотрит в сторону. Он смотрит в сторону, чтобы вы не могли встретиться с ним глазами; и еще потому, что за вашим плечом он видит кое-что поинтереснее вашего плеча.

Прямота сбивает с толку. Я назвал вам свое имя: Джеффри Брэйтуэйт. Помогло это вам? Немного; во всяком случае, это лучше, чем Д., или Б., или «этот человек», или «любитель сыра». А если бы вы меня не видели, что бы вы извлекли из моего имени? Средний класс, интеллигент – возможно, юрист; обитатель вересково-соснового края, твидовый костюм «соль с перцем», усы намекают – возможно, обманчиво – на военное прошлое; благоразумная жена; катание на лодке по выходным; скорее любитель джина, чем виски; и так далее?

Я – врач, вернее, был врачом, интеллигент в первом поколении; как видите, без усов, но с военным прошлым – человеку моего поколения трудно было этого избежать; живу в Эссексе, самом безличном и оттого самом приемлемом из лондонских графств; предпочитаю виски джину, не ношу твида, не катаюсь на лодке. Вы почти угадали – и все же не совсем, как видите. А моя жена вовсе не была благоразумной. Трудно найти для нее более неподходящее определение. Как я уже говорил, в мягкие сыры вводят специальный состав, чтобы они не созревали слишком быстро. Но они всегда созревают, такова их природа. Мягкие сыры оседают, твердые черствеют. И те и другие покрываются плесенью.

Я собирался поместить в книге свою фотографию. Не из тщеславия, а чтобы помочь читателю. Но боюсь, это довольно старый снимок, сделанный лет десять назад. Более свежего у меня нет. Вы сами убедитесь: после определенного возраста вас перестают фотографировать. Вернее, вас фотографируют, но только по торжественным случаям: на днях рождения, на свадьбах, на Рождество. Раскрасневшийся, веселый персонаж поднимает бокал среди друзей и домочадцев – насколько надежно, реально это свидетельство? Что можно увидеть на фотографии двадцать пятой годовщины свадьбы? Уж конечно, не правду; так что, наверное, хорошо, что эти снимки не были сделаны.

По словам Каролины, племянницы Флобера, под конец жизни писатель сожалел, что у него нет жены и детей. Однако ее отчет довольно скуп. Они гуляли вдвоем по берегу Сены, после того как побывали в гостях у каких-то знакомых. «„Они все сделали правильно“, – сказал он мне, имея в виду дом, полный прелестных, прямодушных детей. „Да, – повторил он серьезно, – они все сделали правильно“. Я не стала прерывать его размышления и промолчала. Это была одна из наших последних прогулок».

Я бы предпочел, чтобы она прервала его размышления. Действительно ли он так думал? Стоит ли придавать этой реплике серьезное значение или же это просто привычное упрямство, с которым Флобер мечтал о Египте в Нормандии и о Нормандии в Египте? А может быть, он просто похвалил образ жизни той семьи, которую они только что навестили? В конце концов, если бы он хотел похвалить институт брака как таковой, он мог бы повернуться к племяннице и выразить сожаление по поводу собственной одинокой жизни, сказав: «Ты все сделала правильно». Но конечно, он этого не сказал, потому что она сделала все неправильно. Она вышла замуж за бесхарактерного слабака, и он обанкротился; пытаясь спасти мужа, она разорила дядю. Случай Каролины весьма поучителен – плачевным для Флобера образом.

Ее отец был таким же бесхарактерным слабаком, каким стал впоследствии ее муж; Гюстав занял его место. Каролина вспоминает, как, когда она была маленькой, дядя вернулся из Египта: он приехал неожиданно вечером, разбудил ее, вынул из кроватки, разразился хохотом, потому что ее ночная рубашка была гораздо длиннее ее самой, и расцеловал в обе щеки. Он только что вошел с улицы: его усы покрыты холодной росой. Она испугана – и радуется, когда он кладет ее обратно. Что это, как не хрестоматийное описание возвращения в семью долго отсутствовавшего отца? Пугающего возвращения – с войны, с гулянки, из заморских стран, откуда-то, где он был занят делами или подвергался опасности?

Он обожал ее. В Лондоне он носил ее по Всемирной выставке; на этот раз ей нравилось сидеть у него на руках, в безопасности от страшных толп. Он учил ее истории: рассказывал про Пелопида и Эпаминонда; он учил ее географии: выносил в сад лопату и ведро с водой и строил наглядные полуострова, острова, проливы и мысы. Ей нравилось проводить с ним детство, и воспоминания об этом времени пережили все несчастья ее взрослой жизни. В 1930 году, в возрасте восьмидесяти четырех лет, Каролина встретилась в Экс-ле-Бене с Уиллой Кэсер и вспоминала день восьмидесятилетней давности, проведенный на коврике в кабинете Гюстава: он работал, она читала в неукоснительно соблюдаемой обоими тишине. «Каролина сказала со смешком, что ей нравилось думать, лежа в своем уголке, будто она заперта в клетке с большим диким зверем, тигром, львом или медведем, который сожрал сторожа и разорвет любого, кто откроет клетку, но сама она была с ним в покое и безопасности».

Но потом наступили перипетии взрослой жизни. Он дал ей плохой совет, и она вышла замуж за слабака. В ней появился снобизм, она думала только о светском обществе и наконец чуть не выдворила дядю из того самого дома, где в ее голову были вложены самые полезные знания в ее жизни.

Эпаминонд был фиванским генералом и, как говорят, живым воплощением всех добродетелей; не знал иного занятия, кроме резни, основал город Мегалополь. Когда он умирал, кто-то из присутствующих посетовал, что Эпаминонд не оставляет потомков. Полководец ответил: «Я оставляю двух детей – Левктры и Мантинею» – места его самых знаменитых побед. Флобер мог сказать о себе нечто подобное: «Я оставляю двух детей – Бувара и Пекюше», – поскольку его единственное дитя, племянница, ставшая ему дочерью, отбыла в осуждающую взрослость. Для нее и ее мужа Флобер стал «потребителем».

Гюстав учил Каролину литературе. Я цитирую: «Он считал, что никакая книга не опасна, если она хорошо написана». Давайте перенесемся лет на семьдесят вперед, в другой дом в другой части Франции. На этот раз мы видим умненького мальчика, его мать и подругу матери – мадам Пикар. Мальчик напишет позже в мемуарах, я снова цитирую: «Мадам Пикар считала, что ребенку можно позволять читать все. Книга не может быть опасной, если она хорошо написана». Мальчик, зная о часто декларируемых взглядах мадам Пикар, намеренно использует ее присутствие и просит у матери позволения прочитать роман, который пользуется особенно дурной репутацией. «Но если мой малыш станет читать такие книги сейчас, – отвечает мать, – то что он будет делать, когда вырастет?» – «Воплощать их в жизнь!» – выпаливает он. Это была самая остроумная реплика его детства, она вошла в семейную историю и, по всей видимости, позволила ему прочитать запретный роман. Этот мальчик – Жан-Поль Сартр. Роман – «Госпожа Бовари».

Существует ли прогресс? Или мир просто снует туда-сюда, как паром? В часе от английского побережья исчезает ясное небо. Тучи и дождь приветствуют вас на пороге дома. По мере того как погода меняется, паром начинает качать, и столы в баре возобновляют свою металлическую беседу. Ра-тарара-тарара-тарара, фа-тафафа-тафафа-тафафа. Призыв и ответ, призыв и ответ. Сейчас этот диалог звучит, как последняя стадия брака: два отдельных субъекта, каждый прикручен к своему участку пола, оба издают привычное дребезжание под шум начинающегося дождя. Моя жена… Нет, не сейчас.

Пекюше во время своих геологических изысканий размышляет, что бы произошло, если бы под Ла-Маншем случилось землетрясение. Вода, решает он, устремилась бы в Атлантику, берега Англии и Франции затряслись бы, сдвинулись и сомкнулись. Канал перестал бы существовать. Услышав предсказание друга, Бувар в ужасе убегает. Я-то думаю, что не стоит впадать в такой пессимизм.

Вы не забудете про сыр, правда? Не нужно устраивать у себя в холодильнике химзавод. Я не спросил, женаты ли вы. Мои поздравления или нет, в зависимости от обстоятельств.

Думаю, на этот раз я направлюсь в красный коридор. Я чувствую потребность в общении. По мнению преподобного Масгрейва, французские douaniers[160] ведут себя как джентльмены, в то время как английские таможенники – сущие головорезы. Но мне кажется, они все очень милые, если вести себя с ними как полагается.

1. Дом в Круассе – длинная белая постройка XVIII века на берегу Сены – идеально подходил для Флобера. Дом стоял уединенно, но при этом недалеко от Руана, а оттуда уже рукой подать до Парижа. Дом был достаточно велик, чтобы обустроить в нем превосходный кабинет с пятью окнами, но достаточно мал, чтобы избежать наплыва посетителей без откровенного нарушения этикета. При желании он также предоставлял возможность наблюдать за течением жизни: со своей террасы Гюстав мог направить театральный бинокль на увеселительные пароходы, совершающие воскресные рейсы на Ла-Буй. Любители пикников, в свою очередь, тоже привыкли к cet original de Monsieur Flaubert[161] и расстраивались, если писатель, в нубийской рубашке и шелковой феске, не наблюдал за ними в своих литературных целях.

Каролина описала тихие детские вечера в Круассе. Странное было семейство – девочка, дядя, бабушка, – по одному представителю от каждого поколения, как в тех вытянутых вертикально домах, где на каждом этаже по одной комнате. (Французы называют такой дом un bâton de perroquet, жердочка для попугая.) Она вспоминала, как все они втроем часто сиживали на балконе маленького павильона и следили за уверенной поступью ночи. На далеком берегу можно было едва различить силуэт усталой бурлацкой лошади, на ближнем – едва расслышать тихий плеск лодок, выходящих на стремнину для ловли угрей.

Почему доктор Флобер продал имение в Девиле, чтобы купить этот дом? Обычно считают, что он обустраивал убежище для больного сына, который только что пережил первый эпилептический припадок. Но имение в Девиле в любом случае пришлось бы продать. Железную дорогу Париж-Руан собирались продолжить до Гавра, и колея шла прямиком через участок доктора Флобера; кусок этой земли подлежал обязательной продаже. Можно сказать, что Гюстав обрел свой творческий приют в Круассе благодаря эпилепсии. А можно сказать, что он был изгнан туда благодаря железной дороге.

2. Гюстав принадлежал к первому французскому железнодорожному поколению и страстно ненавидел это новшество. Во-первых, такое средство передвижения казалось ему чудовищным. «Железная дорога меня так утомляет, что через пять минут я вою от скуки. Пассажиры думают, что кто-то забыл собаку; ничуть – это г-н Флобер вздыхает». Во-вторых, оно вызвало к жизни новую фигуру за обеденным столом – железнодорожного зануду. Разговоры на эту тему вызывали у Флобера colique des wagons[162]; в 1843 году он присудил железной дороге третье место среди самых скучных тем на свете, после госпожи Лафарж (отравительницы) и гибели герцога Орлеанского (несчастный случай с экипажем за год до того). Луиза Коле, желавшая передать дух современности в своем стихотворении La Paysanne[163], заставила Жана, солдата, возвращающегося из битв в поисках своей Жаннетты, заметить вдалеке паровозный дымок. Флобер эту строчку вычеркнул. «Жану на это наплевать, – рявкнул он, – как и мне».

Ненависть его не была направлена на железную дорогу как таковую – он ненавидел людей, которых она тешила видимостью прогресса. В чем смысл прорыва в науке без прорыва в нравственности? Железная дорога всего лишь позволит людям больше передвигаться, встречаться и вместе погрязать в глупости. В одном из самых ранних своих писем, написанных в пятнадцать лет, он перечисляет прегрешения современной цивилизации: «Железные дороги, яды, клизмы, пирожные с кремом, монархия и гильотина». Проходит два года, и в эссе о Рабле список уже другой – весь, кроме первого пункта: «Железные дороги, фабрики, аптекари и математики». Флобер был верен себе.

3. «Превыше всего Искусство. Сборник стихов ценнее железной дороги».

4. На мой взгляд, роль железной дороги в романе Флобера и Луизы Коле недооценена. Вдумайтесь в механику их отношений. Она жила в Париже, он в Круассе; он не хотел приезжать в столицу, ей не позволялось навещать его в провинции. Так что они встречались на полпути, в Манте, где Hôtel du Grand Cerf[164] предоставлял им одну-другую ночь жаркой страсти и ложных обещаний. После этого начинался следующий цикл: Луиза ожидала скорого свидания; Гюстав ее охолаживал; Луиза умоляла, сердилась, угрожала; Гюстав нехотя шел на попятный и соглашался на следующую встречу. Она длилась ровно столько, сколько нужно было для утоления его желаний и новой вспышки ее надежд. Так и продолжался этот неуклюжий бег со связанными ногами. Интересно, Гюстав когда-нибудь раздумывал о судьбе давнего гостя этих мест? Именно при осаде Манта Вильгельм Завоеватель упал с лошади и получил травму, от которой вскоре умер в Руане.

Железная дорога Париж-Руан, построенная англичанами, была торжественно открыта 9 мая 1843 года, всего за три года до знакомства Гюстава и Луизы. Для каждого из них поездка в Мант сокращалась от целого дня до пары часов. Представьте себе, каково бы им пришлось без поезда. Им бы пришлось ехать на дилижансе или речном пароходе; при очередной встрече они были бы усталыми и, возможно, раздраженными. Усталость влияет на страсть. Но из-за таких сложностей встреча оказывалась бы важнее: дольше (возможно, на дополнительный день) и эмоциональнее. Это, конечно, всего лишь моя гипотеза. Но если телефон в нашем столетии сделал измену и проще, и сложнее (договариваться легче, проверить тоже), в прошлом столетии сходное воздействие должна была иметь железная дорога. (Кто-нибудь изучал корреляцию распространения железных дорог с распространением супружеских измен? Мне нетрудно представить деревенских священников, которые в проповедях обрушиваются на дьявольское изобретение и которых за это высмеивают; но эти гипотетические священники были совершенно правы.) Благодаря железной дороге Гюстав получил то, чего хотел: он мог без особых усилий съездить в Мант и обратно, а жалобы Луизы, вероятно, казались ему неизбежной ценой за столь доступное удовольствие. Благодаря железной дороге Луиза получила то, чего хотела: Гюстав всегда был близок, каким бы суровым он ни казался по письмам; в следующем письме он наверняка напишет, что они снова могут встретиться, что их разделяет всего два часа. И благодаря железной дороге мы получили то, чего хотели, – мы можем теперь читать письма, порожденные этими продолжительными эротическими колебаниями.

5a. Сентябрь 1846 года, первое свидание в Манте. Единственное затруднение – мать Гюстава. Ее пока что официально не известили о существовании Луизы. Более того, госпожа Коле вынуждена адресовать все свои любовные письма Максиму Дюкану, который затем пересылает их Гюставу в новых конвертах. Как госпожа Флобер отнесется к внезапному ночному отсутствию сына? Что он ей скажет? Конечно, неправду: «une petite histoire que ma mère a crue»[165], хвастается он с гордостью шестилетки и отправляется в Мант.

Но госпожа Флобер не поверила в его petite histoire. В ту ночь она спала еще меньше Гюстава и Луизы. Ей отчего-то было не по себе – возможно, из-за недавней лавины писем от Максима Дюкана. Так что на следующее утро она отправилась на руанский вокзал, и когда ее сын спустился с поезда в свежей броне сексуального довольства, она ждала его на платформе. «Она ни в чем меня не упрекнула, но ее лицо было величайшим из всех возможных упреков».

Если существует грусть расставания, то что мы скажем о чувстве вины по прибытии?

5б. Луиза, конечно, и сама могла устроить сцену на платформе. Ее манера ревниво врываться к Гюставу, когда он обедал с друзьями, была всем известна. Она всегда рассчитывала обнаружить соперницу – но соперницы не было, если не считать Эммы Бовари. Однажды, пишет Дюкан, «Флобер уезжал из Парижа в Руан; она ворвалась в зал ожидания и разыграла такую трагическую сцену, что служителям пришлось вмешаться. Флобер был утомлен и умолял ее прекратить, но тщетно».

6. Не многим известно, что Флобер ездил в лондонском метро. Я цитирую записи в его конспективном путевом дневнике 1867 года:

Он не снисходит до того, чтобы сравнивать британские и французские железные дороги. Может быть, об этом стоит пожалеть. Наш знакомец, преподобный Дж. М. Масгрейв, сходя с поезда в Булони лет на двенадцать раньше, был под большим впечатлением от французской системы: «Приспособления для выдачи, взвешивания, обозначения и оплаты багажа были просты и превосходны. Каждая служба работала четко, точно и пунктуально. Вежливость и комфорт (комфорт во Франции!) делали все приготовления приятными – и все это без гвалта и неразберихи, которая царит в Паддингтоне, не говоря уж о том, что в вагоне второго класса все почти так же, как у нас в первом. Англия должна стыдиться такого положения вещей!»

7. «ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА: Если бы они были в распоряжении Наполеона, он был бы непобедим. Восторгаться их изобретением и говорить: „Я, милостивый государь, тот самый я, кто сейчас говорит с вами, утром был там-то… выехал оттуда столько-то-часовым поездом; там сделал все свои дела и т. д., а во столько-то часов уже вернулся!“».

8. Я выехал на поезде из Руана (Rive Droite[166]). В нем были синие пластиковые сиденья и запрет высовываться из окон на четырех языках. Я обратил внимание, что для передачи этой информации английскому языку требуется больше слов, чем французскому, немецкому или итальянскому. Я сел под фотографией (черно-белой) в металлической рамке, изображавшей рыбачьи лодки в Иль-д’Олероне. Рядом со мной пожилая пара читала статью в «Пари-Норманди» про колбасника, fou d’amour[167], убившего семью из семи человек. На стекле была маленькая наклейка, которую я раньше не видел: «Ne jetez pas l’énergie par les fenêtres en les ouvrant en période de chauffage»[168]. Не выбрасывайте энергию из окон – какая это неанглийская формулировка, одновременно логичная и причудливая.

Я, видите ли, проявлял наблюдательность. Билет в один конец стоит 35 франков. Путешествие длится почти ровно час – вдвое меньше, чем во времена Флобера. Первая остановка – Уасель; затем Ле-Водрей – ville nouvelle[169]; Гэйон (Обервуа) с огромным складом «Гран-Марнье». Масгрейв заметил, что пейзаж вдоль этого отрезка Сены напоминает ему Норфолк: «Больше похоже на английский пейзаж, чем что-либо из виденного мною в Европе». Контролер стучит о дверной косяк своими щипцами – металлом о металл, неповиновение исключено. Вернон; затем, вдоль широкой Сены в левом окне, мы въезжаем в Мант.

По адресу: Пляс де ля Репюблик, 6, обнаружилась стройплощадка. Приземистый многоквартирный дом стоял почти готовый и уже излучал уверенную невинность узурпатора. Grand Cerf? В самом деле, сказали мне в табачном киоске, старое здание стояло тут еще год назад. Я вернулся, чтобы взглянуть еще раз. От гостиницы осталась только пара каменных воротных столбов примерно в тридцати футах друг от друга. Я подавленно таращился на них. В поезде я не мог представить себе Флобера (воющего, как нетерпеливый пес? ворчащего? страстного?), который едет по тому же маршруту; теперь, на этом этапе паломничества, воротные столбы мешали мне вообразить жаркие свидания Гюстава и Луизы. Ничего удивительного. Мы любим помыкать прошлым, рассчитывая, что уж что-что, а свой безотказный frisson[170] мы от него получим. А с какой стати оно должно нам подыгрывать?

Я сердито обогнул церковь (одна звезда в мишленовском путеводителе), купил газету, выпил чашку кофе, прочитал про колбасника, fou d’amour, и решил вернуться следующим поездом. Дорога к станции называется «авеню Франклина Рузвельта», хотя реальность недотягивает до громкого имени. В пятидесяти метрах от конца дороги, слева, я увидел кафе-ресторан под названием Le Perroquet. Снаружи, на тротуаре, фанерный попугай с ядовито-зеленым оперением держал в клюве меню. У здания был один из тех ярких фахверковых фасадов, которые претендуют на старину, не всегда с полным основанием. Не знаю, стояло ли оно там во времена Флобера. Но вот что я знаю. Иногда прошлое может оказаться вымазанным в жире поросенком, иногда медведем в своем логове, а иногда – всего лишь промелькнувшим попугаем, чьи глаза с издевкой сверкнут вам из чащи.

9. Поезда играют незначительную роль в творческом наследии Флобера. Впрочем, это свидетельствует о точности, а не о предрассудке: действие большей части его произведений происходит до того, как английские землекопы и инженеры высадились в Нормандии. «Бувар и Пекюше» уже заходит краем в век железных дорог, но, как ни странно, ни один из этих несгибаемых летописцев не говорит вслух ничего об этом новом средстве передвижения.

Поезда встречаются только в «Воспитании чувств». Впервые они упоминаются как не слишком увлекательная тема для беседы на вечере у Дамбрезов. Первый настоящий поезд – и первая настоящая поездка – появляется в части второй, главе III, когда Фредерик едет в Крейль в надежде соблазнить госпожу Арну. Учитывая любовное нетерпение путника, Флобер обставляет дорогу с одобрительным лиризмом: зеленые равнины, станционные домики скользят мимо, как декорации, дым паровоза клубится тяжелыми хлопьями, которые сперва кружатся на фоне травы, потом рассеиваются. В романе есть еще несколько путешествий на поезде, и пассажиры кажутся вполне довольными – по крайней мере, никто не воет от скуки, как забытая собака. И хотя Флобер недрогнувшей рукой вычеркнул из стихотворения госпожи Коле строчку про дымок на горизонте, по его собственной сельской местности тем не менее (часть третья, глава IV) «тянулся горизонтальной полосой дым локомотива, точно гигантское страусовое перо, кончик которого улетал вдаль».

Только однажды мы догадываемся о том, что автор думает на самом деле. Пеллерен, художник из числа приятелей Фредерика, производитель законченных теорий и незаконченных набросков, неожиданно доводит до конца работу над одной из своих картин. Флобер позволяет себе улыбнуться в усы: «Она изображала Республику, или Прогресс, или Цивилизацию под видом Иисуса Христа, управляющего паровозом, который мчится по девственному лесу».

10. Предпоследние слова, произнесенные Флобером, когда он почувствовал головокружение, но не испытывал никакого беспокойства: «Мне кажется, я сейчас упаду в обморок. Хорошо, что сегодня; завтра, в поезде, это было бы совсем некстати».

11. Конец колеи. Сегодняшний Круассе. На месте флоберовского дома пыхтела целлюлозно-бумажная фабрика. Я забрел внутрь; мне охотно все показали. Я глазел на плунжеры, пар, чаны, поддоны для сбора воды – из какого мокрого мира выходит нечто столь сухое, как бумага. Я спросил свою провожатую, производят ли они бумагу для книг; она ответила, что они производят бумагу для чего угодно. Я понял, что экскурсия мало что даст воспитанию чувств. Над нашими головами по конвейеру медленно ехал огромный бумажный барабан, футов двадцать в ширину. Он выпирал из окружения, как намеренно диспропорциональная современная скульптура. Я заметил, что он больше всего похож на гигантский рулон туалетной бумаги; моя провожатая подтвердила, что это именно он и есть.

Выйдя из шумной фабрики, я попал в такой же громкий мир. Грузовики неслись по дороге, которой когда-то брели бурлаки; на обоих берегах реки лязгали сваебойные установки; ни одно судно не проходило мимо без гудка. Флобер уверял, что дом в Круассе некогда посетил Паскаль, а упорная местная легенда уверяла, что именно там аббат Прево написал «Манон Леско». Сегодня в Круассе не осталось никого, кто мог бы повторять эти выдумки, и никого, кто мог бы им поверить.

Падал хмурый нормандский дождь. Я подумал о силуэте лошади на дальнем берегу, о тихом всплеске рыбачьей лодки, выходящей на ловлю угрей. Разве угри могут выжить в этих безрадостных промышленных водостоках? Если могут, они будут пахнуть соляркой и моющими средствами. Я посмотрел вдаль против течения и вдруг увидел, как он дергается и пыхтит. Поезд. Я и раньше заметил рельсы, проложенные между дорогой и водой; сейчас, под дождем, они самодовольно блестели, и я машинально решил, что они предназначены для подъемных кранов на верфи. Но нет: даже в этом его не пощадили. В двухстах ярдах отсюда составляли товарняк, который был почти готов двинуться вдоль флоберовского павильона. Несомненно, проезжая мимо, он бы презрительно присвистнул. Возможно, он вез яды, клизмы, пирожные с кремом или товары для аптекарей и математиков. Мне не хотелось на это смотреть (ирония может быть и тяжеловесной, и жестокой). Я залез в свой автомобиль и поехал прочь.

Но дело еще и в том, чего не построили. В тех домах, которые видели во сне и набрасывали карандашом. Это бесцеремонные бульвары воображения; это нехоженая, живописная тропинка между коттеджами в плюще; это обманчивый тупик, который притворяется подступом к фешенебельной авеню.

Стоит ли вообще говорить о книгах, которые не были написаны? Их легко забыть, представив себе, что апокрифическая библиография будет содержать исключительно дурные замыслы, справедливо заброшенные проекты, неловкие первые замыслы. Не обязательно первые замыслы часто самые лучшие, и хотя вторые («зрелые») смотрят на них волком, третьи их радостно реабилитируют. Кроме того, идею часто забрасывают не потому, что она не прошла контроль качества. Воображение не плодоносит ежегодно, как безотказное фруктовое дерево. Писателю приходится собирать то, что есть: иногда слишком много, иногда слишком мало, иногда вообще ничего. И в тучные годы на прохладном, темном чердаке всегда стоит большой рассохшийся деревянный ящик; время от времени писатель начинает нервничать и идет его проведать – и в самом деле, пока он напряженно работал внизу, на чердаке надулась кожица, кое-где появился лежалый бочок, а где-то и вовсе образовалась коричневая кашица со снежинками плесени. И что ему с этим делать?

В случае с Флобером апокрифы отбрасывают вторую тень. Если самый пронзительный миг в жизни – это неудавшийся поход в бордель, то, возможно, самый пронзительный миг творчества – это появление той идеи, которая никогда не ляжет в основу книги, которую никогда не осквернит определенность формы, которая никогда не почувствует на себе взгляд менее нежный, чем взгляд автора.

Конечно, и опубликованные труды не всегда неизменны: если бы у Флобера были деньги и время на то, чтобы привести в порядок свое литературное наследие, кое-что могло бы выглядеть иначе. «Бувар и Пекюше» был бы закончен; «Госпожу Бовари» могли бы не разрешить (насколько серьезно мы относимся к недовольству, которое Гюстав испытывал из-за всепроникающей славы романа? Немножко чересчур серьезно); а у «Воспитания чувств» могла быть другая концовка. Дюкан описывает отчаяние друга по поводу исторического несовпадения, постигшего книгу: через год после публикации случилась Франко-прусская война, и Гюстав был уверен, что вторжение и катастрофа при Седане обеспечили бы монументальный, многофигурный и неопровержимый финал для романа, который с самого начала должен был проследить моральное поражение целого поколения.

«Представьте, – передает слова Флобера Максим Дюкан, – главу, которую можно построить на некоторых происшествиях. Вот пример, который был бы прекрасен. Капитуляция подписана, армия взята в плен, император, забившись в угол своего обширного экипажа, смотрит мрачно и осоловело; чтобы держать себя в руках, он курит сигарету и, хотя в его груди бушует буря, старается казаться бесстрастным. Рядом с ним – его адъютанты и прусский генерал. Все молчат, все опустили взгляд; каждое сердце исполнено болью.

На перекрестке дорог им преграждает путь колонна пленных под конвоем уланов; уланы верхами, киверы набекрень, пики наперевес. Экипаж вынужден остановиться перед людским потоком, который движется в облаке пыли, побагровевшей под лучами солнца. Люди бредут понуро, волоча ноги. Недобрый взгляд императора упирается в толпу. Какой странный способ принимать парад своих войск. Он вспоминает прежние парады – бой барабанов, развевающиеся штандарты, генералы с золотыми галунами; они салютуют ему шпагами, а гвардия кричит: „Vive l’Empereur!“[171]

Один из пленников узнает императора и отдает салют, потом еще один и еще.

Вдруг из ряда выходит зуав, грозит ему кулаком и кричит: „Вот ты где, негодяй! Ты нас погубил!“

И вот десять тысяч человек выкрикивают оскорбления, грозно размахивают руками, плюют на экипаж, окутывают его водоворотом проклятий. Император остается бесстрастен, он не шевелится, не произносит ни слова, лишь думает: „Вот кого называли моей преторианской гвардией!“

Ну, что ты скажешь о такой картине? Сильно, правда же? Вот была бы финальная сцена для моего „Воспитания“! Не могу успокоиться, что упустил такую возможность!»

Следует ли нам скорбеть о подобной утраченной концовке? И как нам ее оценить? Дюкан, вероятно, огрубил ее в пересказе, и до публикации она прошла бы множество флоберовских редактур. Ее привлекательность очевидна: fortissimo[172] в финале, всенародно подведенная черта под частным поражением нации. Но нуждается ли книга в такой концовке? Имея 1848-й, нужно ли вставлять туда еще и 1870-й? Пусть лучше роман замирает на разочаровании; лучше приглушенные воспоминания двух друзей, чем масштабная салонная картина.

Что касается собственно апокрифов, подойдем к ним систематически.

1. Автобиография. «Однажды, если я напишу мемуары – единственное, что я напишу хорошо, если уж возьмусь за дело, – ты найдешь там свое место – и какое! – ведь ты пробила обширную брешь в моем существовании». Гюстав пишет это в одном из своих самых ранних писем к Луизе Коле, и на протяжении семи лет (1846–1853) он время от времени упоминает задуманную автобиографию. Потом он официально объявляет, что отказался от этого замысла. Но разве когда-нибудь это было нечто большее, чем проект проекта? «Я напишу про тебя в мемуарах» – это одно из самых удобных клише литературного ухаживания, из той же категории, что «Я буду снимать тебя в кино», «Я мог бы обессмертить тебя на холсте», «Я прямо вижу твою шею в мраморе» и т. д. и т. п.

2. Переводы. Не столько истинные апокрифы, сколько утерянные труды, но мы можем отметить здесь: а) перевод «Госпожи Бовари», сделанный Джулиет Герберт, который автор читал и провозгласил «шедевром»; б) перевод, упоминаемый в письме 1844 года: «Я читал „Кандида“ двадцать раз, я перевел его на английский…» Это не похоже на школьное упражнение – скорее речь о добровольном ученичестве. Судя по причудливому использованию английского в письмах Гюстава, перевод, вероятно, добавил оригиналу ненамеренного комизма. Он даже английские географические названия не мог записать правильно: в 1866-м, делая пометки об изразцах минтонского фарфора в Южно-Кенсингтонском музее, он превращает Сток-он-Трент в «Строк-он-Тренд».

3. Художественная литература. Этот раздел «Апокрифов» содержит большое количество ювенилий, полезных разве что биографу с психологическим уклоном. Но книги, которые писатель не пишет в отрочестве, – иные, нежели те, что не написаны автором-профессионалом. За взрослые не-книги он должен отвечать.

В 1850 году, в Египте, Флобер проводит два дня, размышляя над историей про Микерина, благочестивого царя четвертой династии, который, по легенде, открыл храмы, закрытые его предшественниками. Впрочем, в письме к Буйе романист дает своему герою более грубую характеристику – «тот царь, что сношается с собственной дочкой». Может быть, интерес Флобера пробудился, когда он узнал (или даже вспомнил), что в 1837 году саркофаг царя раскопали и увезли в Лондон англичане. Гюстав мог его лицезреть, когда посетил Британский музей в 1851 году.

Я сам недавно попытался его лицезреть. Мне сказали, что саркофаг не относится к числу ценных экспонатов и его не выставляли с 1904 года. Когда его привезли, считалось, что это четвертая династия, но потом оказалось, что двадцать шестая; частицы мумифицированного тела внутри, может быть, принадлежат Микерину, а может, и нет. Я испытал разочарование, смешанное с облегчением: что, если бы Флобер продолжил работу и вставил в роман подробное описание царской гробницы? У доктора Энид Старки появился бы шанс прихлопнуть еще одну Ошибку в Литературе.

(Может быть, посвятить доктору Старки статью в моем карманном путеводителе по Флоберу; или это избыточная мстительность? S – Сад или Старки? Кстати, «Лексикон прописных истин Брэйтуэйта» отлично продвигается. Все, что вам нужно знать о Флобере, чтобы не ударить лицом в грязь! Еще несколько статей, и я закончу. Я уже вижу, что с буквой X у меня будут сложности. В «Лексиконе» самого Флобера на букву X ничего нет.)

В 1850-м, будучи в Константинополе, Флобер объявляет три проекта: «Une nuit de Don Juan»[173] (к которой даже был составлен план), «Анубис», история «женщины, которая хочет совокупиться с Богом», и «мой фламандский роман о девушке, которая умирает девственницей и мистиком… в маленьком провинциальном городке, в глубине сада, засаженного капустой и фруктовыми деревьями…». В этом же письме Гюстав жалуется Буйе на опасность слишком тщательного планирования: «Увы! Мне кажется, что если столь тщательно препарировать еще не рожденных детей, не хватит похотливости, чтобы их сделать». В указанных случаях Гюставу не хватило похотливости, хотя в третьем проекте некоторые видят смутное предзнаменование то ли «Госпожи Бовари», то ли «Простой души».

В 1852–1853 годах Гюстав всерьез размышляет над «Спиралью» – «большим метафизическим, фантастическим и крикливым романом», чей герой живет типично флоберовской двойной жизнью – он счастлив в мечтах и несчастен в реальности. Понятно, какой из этого вывод: что счастье существует только в воображении.

В 1853 году возрождается «одна моя давняя мечта»: роман о рыцарстве. Даже после Ариосто такой проект все же осуществим. Гюстав объявляет, что он привнесет в этот предмет «ужас и большую поэзию».

1861 год: «Вот уже давно я размышляю над романом о сумасшествии, точнее – о том, как именно сходят с ума». Примерно тогда же или чуть позже он обдумывает, по словам Дюкана, театральный роман; он сидит в актерской уборной, записывая откровения чрезмерно разговорчивых актрис. «Только Лесаж в „Жиль Бласе“ коснулся истины. Я открою ее во всей наготе, потому что невозможно представить, до какой степени она комична».

В это время Флобер уже наверняка понимает, что любой полномасштабный роман отнимет у него пять – семь лет и большинство отложенных проектов впустую выкипят на медленном огне. В последние двенадцать лет его жизни мы обнаруживаем четыре основных замысла плюс весьма интригующий пятый – нечто вроде roman trouvé[174].

а) «Гарель-Бей», восточная история. «Будь я помоложе и побогаче, я бы вернулся на Восток, чтобы узнать современный Восток, Восток Суэцкого перешейка. Большая книга об этом – моя давнишняя мечта. Я бы хотел показать дичающего европейца и цивилизующегося дикаря! Разработать контраст между двумя мирами, которые в конце концов сливаются… но поздно».

б) Книга о сражении при Фермопилах, которую он собирался писать после «Бувара и Пекюше».

в) Роман о нескольких поколениях руанской семьи.

г) Если разрезать червяка надвое, у головы вырастет новый хвост; что удивительно, у хвоста тоже вырастет новая голова. Именно это произошло с оплаканной концовкой «Воспитания чувств»: она породила целый роман, поначалу названный «При Наполеоне III», потом – «Парижский дом». «Я напишу роман про времена Империи, – передает нам его слова Дюкан, – и покажу в нем вечерние приемы в Компьене, со всеми посланниками, маршалами и сенаторами, которые, звеня орденами, склоняются ниц, чтобы поцеловать руку Принца империи. О да! Эта эпоха обеспечит материал для фундаментальных книг».

д) Roman trouvé был найден Шарлем Лапьером, редактором газеты Le Nouvelliste de Rouen[175]. Как-то раз, за ужином в Круассе, Лапьер поведал Флоберу скандальную историю мадемуазель де П. Она родилась в знатной нормандской семье, имела связи при дворе и была назначена чтицей императрицы Евгении. Говорили, что ее красота способна погубить даже святого. По крайней мере, ее самое она погубила: из-за откровенной связи с офицером императорской гвардии ей отказали от двора. Тогда она стала одной из цариц парижского полусвета и в конце 1860-х правила более распутной версией того двора, который ее отверг. Во время Франко-прусской войны она пропала из виду (как и все представительницы профессии), после чего ее звезда закатилась. Все твердили, что она опустилась до кромешных глубин разврата. И все же судьба улыбнулась – как ей, так и литературе: она смогла возродиться, стала постоянной любовницей кавалерийского офицера, а умерла законной женой адмирала.

Этот рассказ восхитил Флобера. «Лапьер, понимаешь ли ты, что только что подарил мне сюжет романа, который станет в pendant[176] к моей „Бовари“? Бовари большого света – какая завлекательная фигура! Я должен немедленно записать все, что ты рассказал». Но роман так и не был написан, и заметок тоже не нашли.

Думать об этих ненаписанных книгах мучительно. Однако до определенной степени их можно заполнить, упорядочить, перепридумать. Их можно изучать в университетах. Пирс – это неудовлетворенный мост; но если смотреть на него долго, в воображении он может дотянуться до противоположного берега Ла-Манша. Так и с этими обрубками книг.

А непрожитые жизни? Пожалуй, о них думать еще мучительнее, и они-то и есть истинные апокрифы. Фермопилы вместо Бувара и Пекюше? Все равно это только книга. Но если бы сам Гюстав изменил курс? В конце концов, не быть писателем легко. Большинство людей не писатели, и ничего плохого с ними не случается. Один френолог – в девятнадцатом веке они занимались профориентацией – как-то раз осмотрел Флобера и сказал, что он рожден быть укротителем диких зверей. Что не так уж ошибочно. Снова эта цитата: «Я привлекаю безумцев и животных».

Дело не только в жизни, которую мы знаем. Не только в жизни, которую успешно удалось скрыть. Не только в выдумках про жизнь, из которых многие теперь невозможно опровергнуть. Дело еще и в жизни, которая не была прожита.

«Буду ли я царем или боровом?» – пишет Гюстав в своих «Интимных тетрадях». В девятнадцать лет все кажется очень простым. Есть жизнь и есть не-жизнь; жизнь воплощенных чаяний или жизнь свинской неудачливости. Тебе пытаются что-то рассказать о твоем будущем, но поверить в это невозможно. «Мне многое предсказывали, – пишет в ту пору Флобер, – 1) что я выучусь танцевать, 2) что я женюсь. Посмотрим – я этому не верю».

Он так и не женился и не выучился танцевать. Танцам он так сопротивлялся, что большинство главных персонажей-мужчин в его романах из солидарности тоже не танцуют.

Чему он вместо этого научился? Вместо этого он научился понимать, что жизнь – это не выбор между кровавой стезей к трону и вонючей подстилкой в хлеву, что есть свиноподобные цари и царственные боровы, что царь может завидовать хряку и что возможности не-жизни всегда будут мучительным образом меняться, подстраиваясь под конкретные разочарования прожитого.

В семнадцать он заявляет, что хочет прожить всю жизнь в разрушенном замке у моря.

В восемнадцать он решает, что во Францию его ошибочно занес какой-то сумасбродный ветер: он был рожден, заявляет он, быть императором Кохинхины, курить 36-туазовые трубки, иметь 6000 жен и 1400 наложников. Но вместо этого, по вине метеорологического недоразумения, ему не остается ничего, кроме огромных и невыполнимых желаний, лютой скуки и постоянной зевоты.

В девятнадцать он думает о том, что по окончании своих юридических штудий отправится турком в Турцию, погонщиком мулов в Испанию или бедуином в Египет.

В двадцать он все еще хочет стать погонщиком мулов, хотя теперь Испания сузилась до размеров Андалусии. Другие карьерные возможности включают жизнь лаццароне в Неаполе, хотя он согласился бы и на место кучера в дилижансе, что курсирует между Нимом и Марселем. Но разве все это так уж необычно? Легкость, с какой ныне путешествуют даже буржуа, мучительна для того, кто носит «Босфор в душе».

В двадцать четыре, сразу после смерти отца и сестры, он раздумывает, что делать, если умрет и мать: продать все и жить в Риме, Сиракузах или Неаполе.

В те же двадцать четыре он представляется Луизе Коле как фантазер, человек прихотливых и мимолетных желаний, и утверждает, что уже давно и весьма серьезно раздумывает о том, чтобы стать бандитом в Смирне. Или уж, по крайней мере, «когда-нибудь я отправлюсь жить далеко-далеко, и обо мне больше никто не услышит». Вероятно, Луиза относится к османскому бандитизму без сочувствия, потому что теперь возникает более мирная фантазия. Если бы он только был свободен, он оставил бы Круассе и приехал к ней в Париж. Он воображает совместную жизнь, брак, радость взаимной любви и товарищества. Он воображает, как у них родится ребенок; он воображает, что Луиза умерла, а он нежно заботится об осиротевшем младенце (мы, к сожалению, не знаем отклика Луизы на эту конкретную фантазию). Однако тяга к семейной экзотике оказывается недолговечной. Не проходит и месяца, как глаголы скисают до сослагательного наклонения: «Мне кажется, что, будь я твоим мужем, из нас вышла бы счастливая пара. После этого, вероятно, мы бы друг друга возненавидели. Это обычное дело». Луиза должна быть благодарна, что прозорливость Гюстава избавила ее от столь жалкой участи.

Так что вместо этого, по-прежнему в возрасте двадцати четырех лет, Гюстав сидит с Дюканом над картой и планирует гигантское путешествие по Азии. Оно должно занять шесть лет и обойтись, по их грубой прикидке, в три миллиона шестьсот тысяч франков с сантимами.

В двадцать пять он хочет быть брамином: мистический танец, длинные волосы, по лицу стекает священное масло. Он официально отказывается быть камальдулом, бандитом или турком. «Теперь – или брамин, или ничто, смотря по тому, как проще». Давай, будь ничем, понукает жизнь. Проще быть боровом.

В двадцать девять, вдохновленный Гумбольдтом, он хочет навсегда уехать в Южную Америку, в саванны, и затеряться там.

В тридцать он размышляет – как размышлял всю жизнь – о своих предыдущих воплощениях, об апокрифических или метемпсихотических жизнях в более интересные времена Людовика XIV, Нерона и Перикла. В одной прежней инкарнации он уверен: в какую-то из эпох Римской империи он руководил труппой странствующих комедиантов – этакий забавный мошенник, который покупает женщин на Сицилии и делает из них актрис; грубоватая смесь учителя, сутенера и художника. (Об этой прошлой жизни Гюставу напоминало чтение Плавта – от него он чувствовал le frisson historique[177].) Здесь следует также отметить апокрифических предков Гюстава: он любил утверждать, что в его жилах течет кровь краснокожих индейцев. Кажется, это не совсем так – хотя один из его предков и в самом деле эмигрировал в Канаду, где стал охотником на бобров.

В те же тридцать он воображает на первый взгляд более вероятную жизнь, но и она оказывается не-жизнью. Они с Буйе примеряют на себя одежды дряхлых пациентов какого-нибудь заведения для неисцелимых – старичков, которые метут улицы и болтают о тех счастливых временах, когда обоим было по тридцать и они пешком ходили в Ларош-Гийон. До высмеиваемой дряхлости они не дожили: Буйе умер в сорок восемь лет, Флобер в пятьдесят восемь.

В тридцать один он говорит Луизе – в качестве примечания к гипотезе, – что, если у него когда-нибудь будет сын, он с огромным удовольствием будет подыскивать ему женщин.

Также в тридцать один он признается Луизе в мимолетном и необычном желании бросить литературу. Он приедет и будет жить с ней, в ней, он преклонит голову между ее грудей, вместо того чтобы все время насиловать эту голову ради словесной эякуляции. Но от этой дразнящей фантазии веет холодом: она пересказана в прошедшем времени, как нечто, на мгновение представшее мысленному взору Гюстава в минуту слабости. Он всегда предпочтет спрятать голову в собственных ладонях, нежели у Луизы на груди.

В тридцать два он признается Луизе, как провел многие часы своей жизни: в мечтах о том, что он стал бы делать, имея миллион франков в год. В этих мечтах слуги надевают на него туфли, изукрашенные бриллиантами; он прислушивается к ржанию своих упряжных лошадей, чьей стати смертельно завидует Англия; он закатывает устричные пиры, а вокруг обеденного зала растут шпалеры цветущего жасмина, и в них порхают пестрые вьюрки. Но эта мечта, стоимостью в миллион ежегодной ренты, в сущности, дешевка. Дюкан сообщает о проекте Гюстава под названием «Зима в Париже» – богатой фантазии, в которой сплелись роскошь Римской империи, утонченность Ренессанса и феерия «Тысячи и одной ночи». Затраты на «Зиму» были подробно расписаны; оказалось, что понадобится двенадцать миллиардов франков, «не больше!». Дюкан добавляет общее замечание – «когда эти мечты им овладевали, он становился неподвижен и напоминал мне курильщика опиума во власти видений. Он витал в облаках, жил в золотых мечтах. Это одна из причин, по которым упорный труд был ему так тяжел».

В тридцать пять он признается в «тайной мечте»: купить скромное палаццо на Гранд-канале. Несколько месяцев спустя к воображаемой недвижимости добавляется «беседка на Босфоре». Проходит еще несколько месяцев, и он готов отправиться на Восток, там остаться, там умереть. Художник Камиль Рожье пригласил его к себе в Бейрут. Он мог взять и поехать. Мог, но не поехал.

Но в тридцать пять апокрифическая жизнь, не-жизнь, начинает усыхать. Причина ясна: началась жизнь настоящая. Когда «Госпожа Бовари» вышла отдельной книгой, Гюставу было тридцать пять. В фантазиях больше не было нужды – точнее, теперь требовались другие, конкретные, практичные фантазии. Для света он будет разыгрывать роль Отшельника из Круассе; для парижских друзей – Салонного Идиота; для Жорж Санд он превратится в преподобного отца Крюшара, модного иезуита, который любит выслушивать исповеди светских дам; для самых близких он будет играть святого Поликарпа, полузабытого епископа Смирнского, умученного ровно в день своего девяностопятилетия, который предвосхитил Флобера, зажав уши и восклицая: «Господи! В какой век Ты заставил меня родиться!» Но эти личины – уже не те мрачные отговорки, к каким он может когда-нибудь прибегнуть; это игрушки, параллельные жизни, созданные с разрешения прославленного писателя. Он не бежит из дому, чтобы стать бандитом в Смирне, – нет, он призывает епископа из Смирны, чтобы тот не без пользы поселился в его шкуре. Он оказался не укротителем диких зверей, а укротителем диких жизней. Усмирение апокрифов завершено; теперь можно писать.

Почему мы так стремимся знать худшее? Устаем, что ли, надеяться на лучшее? Всегда ли любопытство контрпродуктивно? Или все проще и желание знать худшее – просто самое частое любовное извращение?

У некоторых такое любопытство устроено как пагубная фантазия. У меня был пациент, добропорядочный офисный работник, в целом не страдающий излишним воображением, который признавался, что в постели с женой он любит представлять, будто она в упоении распростерта под испанскими контрабандистами, лощеными ласкарами, домовитыми карликами. Порази меня, требует фантазия, ужасни меня. У других поиски превращаются в реальность. Я знал пары, гордящиеся обоюдным развратом, – каждый претворял в жизнь безумие другого, тщеславие другого, слабость другого. Чего они искали на самом деле? Явно не того, что виделось поверхностному взгляду. Может быть, некоего окончательного подтверждения неискоренимой испорченности человечества, все существование которого – пестрый кошмар в голове дебила?

Я любил Эллен, и я хотел знать худшее. Я никогда ее не провоцировал; верный своей природе, я был осторожен и скрытен; я даже не задавал вопросов; но я хотел знать худшее. Эллен не удостаивала меня этой ласки, она не отвечала мне тем же. Она была ко мне привязана – и автоматически признавала, как будто это не стоит обсуждения, что любит меня, – но она безраздельно верила в лучшее обо мне. В этом вся разница. Она никогда даже не искала ту потайную дверь, за которой скрывается заветная комната в сердце, комната, в которой хранятся воспоминания и трупы. Иногда вы находите дверь, но она не подается; иногда подается, а там ничего нет, кроме мышиного скелета. Но вы, по крайней мере, искали. Вот на какие категории по-настоящему делятся люди: не на тех, у кого есть секреты и у кого их нет, а на тех, кто хочет знать все и кто не хочет. Я утверждаю, что сам поиск – это признак любви.

С книжками происходит похоже. Не точно так же, конечно (этого вообще не бывает), но похоже. Если вам нравится творчество писателя, если вы переворачиваете страницу с одобрением, но не сердитесь, когда вас отвлекают, – значит, вы склонны любить этого автора некритично. Хороший парень, предполагаете вы. Надежный человек. Говорят, он задушил целый отряд пионеров и скормил их стае мурен в пруду? Нет-нет, не может быть: надежный же человек, хороший парень. Но если вы любите писателя, если вам жизненно необходима постоянная доза его ума, если вы хотите его преследовать и отыскать – несмотря на запреты, – тогда слова «слишком много знать» теряют смысл. Порок вы ищете с такой же страстью. Отряд пионеров, говорите? Двадцать семь их было или двадцать восемь? А из красных галстучков он действительно сшил лоскутное одеяло? Правда ли, что, поднимаясь на эшафот, он процитировал пророка Иону? И что завещал свой пруд с муренами местному Дворцу пионеров?

Но вот в чем разница. В случае с любимыми, с женой, когда вы узнаёте худшее – будь то неверность или отсутствие любви, сумасшествие или самоубийственные наклонности, – вы испытываете что-то вроде облегчения. Жизнь такова, как я и думал; не отпраздновать ли это разочарование? В случае с любимым писателем первый порыв – защищать. Вот что я хотел сказать: возможно, любовь к писателю – это самая чистая и прочная разновидность любви. Поэтому и защита дается легче. Дело в том, что мурены – редкий, исчезающий вид; любому известно, что после суровой зимы и весенних дождей (если они начались до дня святого Урсина) они ничего не станут есть, кроме нашинкованных юных пионеров. Конечно, он знал, что за это его повесят, но он также знал, что человечество – отнюдь не исчезающий вид и, стало быть, двадцать семь (двадцать восемь, говорите?) пионеров плюс один посредственный писатель (он всегда абсурдно недооценивал собственный талант) – это небольшая цена за выживание редкой рыбы. Взгляните на это при свете вечности: зачем нам столько пионеров? Они бы выросли и стали комсомольцами. А если вы все еще спеленуты путами сентиментальности, посмотрите на это с другой стороны: плата за посещение пруда с муренами уже дала пионерам возможность построить и содержать несколько церквей в округе.

Так что валяйте. Читайте список обвинений. Я так и знал, что без этого не обойдется. Но не забудьте: Гюстав уже оказывался на скамье подсудимых. Сколько правонарушений вы ему вменяете на этот раз?

1. Что он ненавидел человечество. Ну да, конечно. Вечно вы об этом. Я дам вам два разных ответа. Во-первых, давайте начнем с основ. Он любил свою мать: не растопит ли это ваше глупое, сентиментальное, современное сердце? Он любил отца. Он любил сестру. Он любил племянницу. Он любил своих друзей. Он восхищался некоторыми людьми. Но его пристрастия всегда были конкретны и не распространялись на всех подряд. На мой взгляд, этого достаточно. Вы хотите от него большего? Вы хотите, чтобы он «любил человечество», похлопывал его по плечу? Но это пустой звук. Любить человечество – это не больше и не меньше, чем любить дождь или Млечный Путь. Вот вы – вы любите человечество? Вы уверены, что не льстите себе, не ищете одобрения, подобострастно стараясь оказаться среди тех, кто прав?

Во-вторых, даже если он ненавидел человечество – или, точнее, не восторгался им, – был ли он не прав? Вы, конечно, в полном восторге от человечества: все эти хитроумные системы орошения, миссионерство и микроэлектроника. Не обессудьте: он смотрел на вещи иначе. Как видно, нам придется это обсудить подробнее. Но сначала позвольте мне процитировать вам одного из мудрецов XX века: Фрейда. Согласитесь, в его беспристрастности трудно усомниться. Хотите услышать его мнение о роде человеческом, высказанное за десять лет до смерти? «В глубине души я не могу отрицать, что мои любимые соплеменники по роду человеческому, если не считать немногочисленных исключений, совершенно никчемны». И это говорит человек, которого большая часть людей на протяжении большей части нынешнего столетия считала самым глубоким знатоком человеческой души. Какой конфуз, правда?

Давайте уже скажите что-нибудь поконкретнее.

2. Что он ненавидел демократию. La démocrasserie, как он выразился в письме к Тэну. Что вы предпочитаете – дерьмократию или дурнократию? Может быть, дегенерократию? Да, она его решительно не вдохновляла, что правда, то правда. Из чего не следует делать вывод, будто он предпочитал тиранию, или абсолютную монархию, или буржуазную монархию, или бюрократический тоталитаризм, или анархию, или что угодно еще. Больше всего ему нравилась китайская система с чиновниками-мандаринами; хотя он с готовностью признавал, что шансов на ее введение во Франции крайне мало. Вам кажется, что мандаринат – это шаг в прошлое? Но вы ведь прощаете Вольтеру его страсть к просвещенной монархии, почему не простить Флоберу век спустя страсть к просвещенной олигархии? По крайней мере, он не страдал детской фантазией некоторых интеллектуалов – будто писатели лучше прочих приспособлены, чтобы править миром.

Главное же вот что: Флобер считал демократию лишь этапом в истории государства, и наша готовность принимать ее за наилучший и благороднейший способ правления казалась ему смехотворным тщеславием. Он верил в постоянную эволюцию человечества (точнее, не мог не замечать ее) и, следовательно, в эволюцию общественных моделей. «Демократия – не последнее слово человечества, так же как им не было рабовладение, феодализм или монархия». Лучшая форма правления, считал он, – умирающая, поскольку это значит, что она уступает место чему-то еще.

3. Что он не верил в прогресс. Я привожу в его защиту XX век.

4. Что он недостаточно интересовался политикой. «Недостаточно» интересовался? Вы, по крайней мере, признаете, что интересовался. Вы тактично намекаете, что ему не нравилось то, что он видит (верно), и что, если бы он увидел больше, он, может быть, перешел бы на вашу точку зрения в данных вопросах (неверно). Мне следует сделать два заявления, из которых первое я приведу курсивом, поскольку вы, судя по всему, питаете к нему слабость. Литература включает политику, но не наоборот. Это немодная точка зрения как среди писателей, так и среди политиков, но вы меня простите. Литераторы, которые считают свое творчество инструментом политики, на мой взгляд, унижают литературу и безрассудно возвышают политику. Нет, я не говорю, что им следует запретить иметь политические взгляды или высказываться по политическим вопросам. Просто эту часть своей деятельности им следует называть журналистикой. Писатель, который воображает, будто роман – это самый эффективный способ политического высказывания, как правило, плохой романист, плохой журналист и плохой политик.

Дюкан следил за политикой пристально, Флобер изредка. Что вы предпочитаете? Первое. Кто из них был лучше как писатель? Второй. А каковы были их взгляды? Дюкан стал апатичным мелиористом; Флобер остался «возмущенным либералом». Это вас удивляет? Но даже если бы Флобер заявил, что он апатичный мелиорист, мой постулат остался бы прежним: какое забавное тщеславие – считать, что прошлое должно подтягиваться к настоящему. Настоящее оглядывается на какую-нибудь великую личность былых веков и раздумывает – был ли он на нашей стороне? Он хороший или плохой? Какой комплекс неполноценности в этом сквозит: настоящее одновременно хочет снисходительно похлопать прошлое по плечу, оценивая его политическую приемлемость, но при этом – услышать от прошлого лестные слова, получить свою дозу сочувствия и пожеланий продолжать в том же духе. Если именно это вы подразумеваете под «недостаточным интересом» месье Флобера к политике, в таком случае, боюсь, мой клиент вынужден признать себя виновным.

5. Что он был против Коммуны. Выше я уже частично ответил. Однако следует учесть еще кое-что, некоторый причудливый душевный изъян моего клиента: он в целом был против того, чтобы люди убивали друг друга. Назовите это брезгливостью, но он такого не одобрял. Я признаю, что он сам никого не убил; более того, даже не пытался. Он обещает, что в будущем исправится.

6. Что он был непатриотичен. Позвольте мне коротко рассмеяться. Вот, так-то лучше. Мне казалось, в наши дни патриотизм не ценится. Мне казалось, мы все предпочтем предать свою страну, нежели своих друзей. Разве не так? Все опять переменилось? Чего вы от меня ждете? 22 сентября 1870 года Флобер купил револьвер; в Круассе он муштровал своих потрепанных мужиков в ожидании прусского наступления; он водил их в ночные патрули; он велел им застрелить его, если он попробует сбежать. Когда пруссаки пришли, он продолжал ухаживать за престарелой матерью; что еще он мог сделать? Разве что пойти на какой-нибудь армейский приемный пункт – но неизвестно, как бы они отнеслись к появлению 48-летнего эпилептика и сифилитика без всякой военной подготовки, если не считать опыта стрельбы по дичи в пустыне…

7. Что он стрелял по дичи в пустыне. Да елки же палки. Мы заявляем nolo contendere[178]. Между прочим, я еще не закончил про патриотизм. Позвольте мне вкратце объяснить вам суть работы романиста. Что писателю сделать проще и удобнее всего? Принять то общество, в котором он живет: восхищаться его мощью, восторгаться его прогрессом, любовно посмеиваться над его причудами. «Я китаец не меньше, чем француз», – заявил Флобер. Но и не больше: родись он в Пекине, он, несомненно, расстроил бы и тамошних патриотов. Величайший патриотизм – сказать своей стране правду, если она ведет себя бесчестно, глупо, злобно. Писатель должен принимать все и быть изгоем для всех, только тогда он сможет ясно видеть. Флобер всегда принимает сторону меньшинства, сторону «бедуина, еретика, философа, отшельника, поэта». В 1867 году цыгане в количестве сорока трех душ разбили лагерь в Кур-ла-Рене и вызвали бурное возмущение руанцев. Флобер радовался цыганам и давал им деньги. Вы, конечно, захотите погладить его за это по головке. Если бы он знал, что тем самым зарабатывает одобрение будущего, он, вероятно, предпочел бы оставить деньги при себе.

8. Что он уклонялся от жизни. «Ты сможешь описать вино, любовь, женщин, славу – при условии, старина, что ты ни пьяница, ни любовник, ни муж, ни служивый. В гуще жизни ее трудно разглядеть: ты либо слишком страдаешь от нее, либо слишком ею наслаждаешься». Это не признание вины, это жалоба на неверную формулировку обвинения. Что вы имеете в виду под «жизнью»? Политику? С этим мы разобрались. Эмоциональную жизнь? Благодаря семье, друзьям и любовницам Гюстав прошел весь крестный путь. Может быть, вы имеете в виду супружество? Странная претензия, хоть и не новая. А что, супружество порождает лучшие книги, чем холостячество? Плодовитые лучше пишут, чем бездетные? Хочу взглянуть на вашу статистику.

Лучшая жизнь для писателя – это жизнь, позволяющая ему писать книги наилучшим возможным образом. Можем ли мы быть уверены, что судим вернее, чем он? Флобер меньше «уклонялся», если уж пользоваться вашим термином, чем многие иные; по сравнению с ним Генри Джеймс – монашенка. Флобер, может, и пытался жить в башне из слоновой кости…

8a. Что он пытался жить в башне из слоновой кости, но ему это не удалось. «Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости, но нечистоты накатывают, как прибой, и сокрушают ее стены».

Необходимо сделать три замечания. Во-первых, писатель выбирает – насколько это ему доступно – степень того, что вы называете уклонением от жизни: несмотря на свою репутацию, Флобер занимал половинчатую позицию. «Застольную песню сочиняет не пьяница» – это он знал. С другой стороны, и не трезвенник тоже. Возможно, он лучше всего это сформулировал, когда сказал, что писатель должен забрести в жизнь, как в море, но только по пуп.

Во-вторых, когда читатели жалуются на жизнь писателей – почему он не сделал того-то, почему не написал в газету протестное письмо про то-то, почему так уклонялся от жизни? – не задают ли они на самом деле более простой и пустой вопрос: почему он не больше похож на нас? Но если бы писатель был больше похож на читателя, он был бы читателем, а не писателем – вот и все дела.

В-третьих, в чем смысл этой жалобы применительно к книгам? Вероятно, сожаление о том, что Флобер уклонялся от жизни, – это не просто обращенное на него филантропическое желание: если бы старина Гюстав обзавелся женой и детишками, он не так мрачно смотрел бы на всю эту карусель? Если бы он увлекся политикой, или благотворительностью, или стал попечителем своей старой школы, ему не пришлось бы так замыкаться в себе. Вероятно, вы считаете, что в книгах есть изъяны, которые можно было бы исправить, кое-что изменив в жизни писателя. Если так, вам бы следовало на них указать. Лично я не думаю, что картина провинциальных нравов в «Госпоже Бовари» стала бы совершеннее, если бы автор ежевечерне сидел за кружкой сидра с какой-нибудь подагрической нормандской bergère[179].

9. Что он был пессимист. А-а. Я начинаю понимать, к чему вы клоните. Вы бы хотели, чтобы его книги были немного более радостными, немного более… как вы выражаетесь, жизнеутверждающими? Какое у вас интересное представление о литературе. Вы где защищали диссертацию, не в Бухаресте? Я не знал, что писателей нужно оправдывать за их пессимизм. Это что-то новенькое. Я пас. Флобер сказал: «В литературе не существует добрых намерений». Он также сказал: «Публика жаждет трудов, которые льстят ее иллюзиям».

10. Что он не учит положительным ценностям. Это уже ближе к делу. Вот как нам следует оценивать наших писателей – по их «положительным ценностям»? Ну что же, я могу немного поиграть в ваши игры, на то и суд. Возьмите все процессы по делам о безнравственности, от «Госпожи Бовари» до «Любовника леди Чаттерли», – в позиции защиты всегда есть какой-то элемент игры и уступки. Иные могут назвать это тактическим лицемерием. (Эта книга эротична? Нет, ваша честь, мы утверждаем, что на любого читателя она окажет действие скорее рвотное, нежели приворотное. Поощряет ли эта книга прелюбодеяние? Нет, ваша честь, взгляните, как наказывается в конце жалкая грешница, снова и снова предававшаяся порочным наслаждениям. Подрывает ли эта книга основы брака? Нет, ваша честь, она изображает мерзкий и беспросветный брак, дабы все осознали, что нет супружеского счастья, ниже в следовании христианским заветам. Эта книга богохульна? Нет, ваша честь, помыслы романиста чисты.) В качестве юридического упражнения эти аргументы, конечно, уместны, но иногда мне горько, что никто из защитников, представляя интересы истинного литературного шедевра, не повел свою защиту более вызывающе. (Эта книга эротична? Да уж мы надеемся, ваша честь. Она поощряет прелюбодеяние и подрывает брак? В самую точку, ваша честь, именно это мой клиент и пытается сделать. Она богохульна? Господи, твоя воля, ваша честь, тут все проще, чем набедренная повязка на распятии. Скажем так, ваша честь: мой клиент считает, что большинство ценностей общества, в котором ему выпало жить, – дерьмо, и в своей книге он рассчитывает воспеть совокупление, мастурбацию, прелюбодеяние, побивание камнями священников и, раз уж вы вдруг оживились, ваша честь, – подвешивание неправедных судей за мочки уха. Защите нечего больше добавить.)

Подведем итоги: Флобер учит вас глядеть на истину и не отворачиваться, узрев последствия; наряду с Монтенем он учит вас спать на подушке сомнения; он учит вас, как разъять реальность на составные части и осознать, что Природа – это всегда смешение жанров; он учит вас максимально точному использованию языка; он учит вас не подходить к книге в поисках нравственных или социальных пилюль, литература не аптека; он учит главенству Истины, Красоты, Чувства и Стиля. А углубившись в его частную жизнь, вы увидите, что он учит смелости, стоицизму, дружбе; воспевает ум, скептицизм и остроумие; что он демонстрирует глупость дешевого патриотизма; что он учит доблести оставаться наедине с собой в собственной комнате; ненависти к лицемерию; недоверию к доктринерам; необходимости выражаться прямо. Такая манера говорить о писателях вас устраивает (мне-то она не слишком нравится)? Хватит с вас? На этом я прервусь: я, кажется, смущаю своего клиента.

11. Что он был садист. Чепуха. Мой клиент был кроток как овечка. Покажите мне хоть одно садистское – даже просто недоброе – деяние за всю его жизнь. Я вам расскажу самое недоброе, что мне о нем известно: как-то раз на светском приеме он отвратительно обращался с женщиной без всякой видимой причины. Когда его спросили почему, он ответил: «Потому что ей может вздуматься войти в мой кабинет». Это худшее, что я знаю про моего клиента. Если не считать случая в Египте, когда он попытался переспать с проституткой, не вылечившись от сифилиса. Это несколько нечестно, признаю. Но у него ничего не вышло: девушка, следуя обычным предосторожностям своего ремесла, захотела его осмотреть, а после отказа прогнала.

Конечно, он читал де Сада. А какой образованный французский писатель его не читал? Я думаю, он и сейчас популярен среди парижских интеллектуалов. Мой клиент сказал братьям Гонкурам: «Сад – самая забавная чушь из того, что мне встречалась». Он хранил некоторые жутковатые сувениры, это правда; он любил рассказывать ужасы; в его ранних трудах есть леденящие душу пассажи. Но вы утверждаете, что у него было «садистское воображение»? Я в замешательстве. Вы уточняете: «Саламбо» содержит сцены жестокого насилия. Я отвечаю: вы считаете, такого не происходило? Вы что, думаете, древний мир был весь розовые лепестки, игра на лютне и толстые бочонки меда, запечатанные медвежьим жиром?

11а. Что в его книгах убивают множество животных. Да, он не Уолт Дисней. Его интересовала жестокость, я согласен. Его интересовало все. Не только де Сад, Нерон тоже. Но послушайте, что он о них говорит: «Эти чудовища объясняют мне историю». Ему в этот момент, спешу добавить, целых семнадцать лет. Позвольте привести еще одну цитату: «Я люблю побежденных, но я также люблю и победителей». Он пытается, как я уже говорил, быть китайцем в той же мере, что и французом. В Ливорно происходит землетрясение: Флобер не издает криков жалости. Этих жертв ему жалко точно так же, как рабов, которые умерли сотни лет назад, вращая жернова на службе какого-нибудь тирана. Вы шокированы? Это называется «историческое воображение». Это называется – быть гражданином, причем не просто мира, а всех эпох. Это Флобер описал как «братство в Боге со всем живущим, с жирафом и крокодилом так же, как с человеком». Это называется быть писателем.

12. Что он отвратительно обращался с женщинами. Женщины его обожали. Он любил их общество, они отвечали ему взаимностью; он был галантен и куртуазен; он с ними спал. Он просто не хотел на них жениться. Грех ли это? Возможно, некоторые из его сексуальных пристрастий целиком и полностью коренились в привычках его времени и круга – но в этом случае кто из знаменитостей XIX века избежит порки? По крайней мере, он стоял за честность в сексуальных делах – поэтому предпочитал проституток гризеткам. Эта честность обходилась ему дороже, чем обошлось бы лицемерие, и случай с Луизой Коле тому свидетельство. Когда он говорил ей правду, это звучало жестоко. Но она ведь была несносна, правда? (Позвольте мне ответить на свой же вопрос. Я думаю, она была несносна, хотя, конечно, мы слышим об их отношениях только из уст Гюстава. Возможно, кому-нибудь следует написать ее мемуар; в самом деле, почему бы не реконструировать версию Луизы Коле? Да я и сам мог бы этим заняться. Решено.)

Если на то пошло, большинство ваших обвинений можно, пожалуй, обобщить в одно: что, если бы он с нами познакомился, мы бы ему не понравились. По этому пункту он может признать свою вину, хотя бы для того, чтобы полюбоваться на выражение наших лиц.

13. Что он верил в Красоту. Кажется, у меня что-то застряло в ухе. Возможно, просто кусочек серы. Секунду, я заткну нос и выдохну через барабанные перепонки.

14. Что он был зациклен на вопросах стиля. Вы, похоже, бредите. Вам по-прежнему кажется, что роман, как Галлия, разделяется на три части – Идею, Форму и Стиль? Если так, вы сами делаете первые неверные шаги в сторону художественного вымысла. Хотите каких-то максим про писательство? Пожалуйста. Форма – это не плащ, накинутый на плоть мысли (это старое сравнение, было старым уже во времена Флобера); это и есть плоть мысли. Представить Идею без Формы так же невозможно, как Форму без Идеи. Все в искусстве зависит от исполнения: история вши может быть прекраснее, чем история Александра. Вы должны писать в соответствии со своими чувствами, не сомневаться в правдивости этих чувств, и плевать на все остальное. Если строчка хороша, она уже не принадлежит никакой школе. Хорошая прозаическая строка должна быть такой же неизменной, как стихотворная. Если вы пишете хорошо, вас обвинят в отсутствии идей.

Все эти максимы принадлежат Флоберу, кроме одной, принадлежащей Буйе.

15. Что он не верил в общественное предназначение Искусства. Не верил. Как вы мне надоели. «Ты даришь опустошение, – писала Жорж Санд, – а я – утешение». На что Флобер отвечал: «Я не могу вставить себе другие глаза». Произведение искусства – как пирамида, бесцельно торчащая в пустыне: шакалы мочатся у основания, буржуа взбираются наверх; продолжи сравнение. Вы хотите, чтобы искусство исцеляло? Вызывайте скорую помощь «Жорж Санд». Вы хотите, чтобы искусство говорило правду? Вызывайте скорую помощь «Флобер», только не удивляйтесь, что, подъезжая, она переедет вам ногу. Послушайте, что говорит Оден: «Поэзия не изменяет мир». Не воображайте, будто Искусство предназначено для того, чтобы поддерживать и тешить самолюбие. Искусство – это вам не brassière[180]. По крайней мере, в английском смысле слова. Но не забывайте, что по-французски brassière – спасательный жилет.

Теперь послушайте мою историю. Я настаиваю. Знаете что, возьмите меня под руку, вот так, и давайте прогуляемся. У меня есть что порассказать, вам понравится. Пойдемте по набережной, перейдем мост – нет, вон тот, второй, – может быть, выпьем где-нибудь коньяку, подождем, пока погаснут газовые фонари, а потом тронемся в обратный путь. Да уж не боитесь ли вы меня? Тогда отчего такой взгляд? Думаете, я опасная женщина? Что ж, это лестно – принимаю комплимент. Или, может быть… может быть, вас пугает то, что я могу рассказать? Ага… Ну, теперь уже слишком поздно. Вам придется держать меня под руку – не можете же вы меня бросить? В конце концов, я старше вас. Вы обязаны меня оберегать.

Я не собираюсь никого поливать грязью. Дотроньтесь до моего запястья, если хотите, – вот, пощупайте мой пульс. Я сегодня не в настроении мстить. Друзья говорят мне: Луиза, нужно отвечать огнем на огонь, ложью на ложь. Но я не хочу. Конечно, я лгала в свое время, я – как это вы, мужчины, любите выражаться? – плела интриги. Но женщины плетут интриги тогда, когда чувствуют свою слабость, они лгут от страха. А мужчины плетут интриги, когда чувствуют свою силу, лгут от самонадеянности. Вы не согласны? Это только мои наблюдения, у вас могут быть свои, это естественно. Но видите, как я спокойна? Я спокойна, потому что чувствую себя сильной. И – что? Может, если я сильна, то плету интриги как мужчина? Бросьте, давайте не усложнять.

Мне в моей жизни совершенно не нужен был Гюстав. Посмотрите на факты. Мне было тридцать пять, я была красива и… известна. Я завоевала сначала Экс, потом Париж. Я дважды выигрывала поэтический приз Академии. Я перевела Шекспира. Виктор Гюго называл меня сестрой, Беранже называл меня музой. Что до личной жизни, то муж мой добился уважения в своей профессии, а мой… покровитель был самым блестящим философом своего времени. Вы читали Виктора Кузена? Так почитайте. Поразительный ум. Единственный человек, который по-настоящему понимал Платона. Друг вашего философа мистера Милля. И кроме того, в моей жизни были – или должны были вот-вот появиться – Мюссе, Виньи, Шамфлери. Я не хвастаюсь своими победами, мне это ни к чему. Но вы понимаете, что я хочу сказать. Я была свечой, он – мотыльком. Возлюбленная Сократа удостоила улыбкой безвестного поэта. Это я была для него желанной добычей, а не он для меня.

Мы познакомились у Прадье. Я понимала, как это банально, но он, конечно, не понимал. Мастерская скульптора, свободная беседа, раздетая модель, смесь полусвета и полуоборота. Мне все это было знакомо (всего за несколько лет до этого я танцевала здесь с негнущимся студентом-медиком по имени Ашиль Флобер). И конечно, я пришла туда не как зрительница – я должна была позировать Прадье. А Гюстав? Не хочется язвить, но стоило мне бросить на него взгляд, и я тотчас же узнала этот тип: большой, нескладный провинциал, без ума от радости, что оказался наконец в артистических кругах. Я прекрасно знаю эту провинциальную манеру, смесь показной самоуверенности и глубокого страха: «Езжай к Прадье, мой мальчик, там всегда можно найти какую-нибудь актрисулю, которая будет счастлива стать твоей любовницей». И мальчик из Тулузы, или Пуатье, или Бордо, или Руана, про себя побаиваясь долгой дороги в столицу, заранее раздувается от снобизма и похоти. Я сразу увидела все это – я ведь и сама когда-то была провинциалкой. Я так ехала из Экса за дюжину лет до того. Я прошла долгий путь и узнаю в других приметы этого путешествия.

Гюставу было двадцать четыре. На мой взгляд, возраст не имеет значения, важна только любовь. Мне в моей жизни не нужен был Гюстав. Если бы я искала любовника – а я признаю, что звезда моего мужа сияла в тот момент не слишком ярко и моя дружба с Философом была не слишком безмятежной, – то я не выбрала бы Гюстава. Но я не перевариваю жирных банкиров. И кроме того, ведь ты не ищешь, не выбираешь, так ведь? Тебя выбирают, ты оказываешься избран в любовь тайным голосованием без права апелляции.

Не краснею ли я при мысли о нашей разнице в возрасте? С какой стати? Вы, мужчины, такие конформисты в любви, такие провинциалы в царстве воображения; поэтому нам и приходится вам льстить, то и дело подкармливать маленькой ложью. Итак: мне было тридцать пять, Гюставу – двадцать четыре. Я отмечаю это и иду дальше. Может быть, вы не хотите идти дальше, и в этом случае я отвечу на ваш незаданный вопрос. Если вы беретесь исследовать душевное состояние пары, вступающей в подобную связь, не стоит начинать с меня. Лучше посмотрите на Гюстава. Почему? Вот вам несколько дат. Я родилась в 1810 году, в сентябре, 15-го дня. Помните, у Гюстава была госпожа Шлезингер, женщина, которая первой ранила его юное сердце, женщина, с которой все было обречено и безнадежно, женщина, которой он бесплодно хвастал, женщина, ради которой он замуровал свое сердце (и вы обвиняете наш пол в пустом романтизме?). Так вот, я точно знаю, что эта госпожа Шлезингер тоже родилась в 1810 году, и тоже в сентябре. На восемь дней позже, чем я, если быть совсем точной, 23-го числа. Понимаете?

О, этот взгляд мне знаком. Полагаю, вы хотите услышать, каким Гюстав был любовником. Я знаю, мужчины говорят о таких вещах очень охотно и немного презрительно, будто описывают недавний обед, блюдо за блюдом. Отстраненно. Женщины не таковы; во всяком случае, детали, слабости, которые они отмечают, редко бывают того физического свойства, которым так интересуются мужчины. Мы ищем признаки характера – дурного или доброго. Мужчины ищут лишь те признаки, которые им льстят. Они так тщеславны в постели, куда тщеславнее женщин. Вне постели это качество распределяется гораздо равномернее.

Я отвечу правдиво, потому что вы – это вы; и потому, что говорю о Гюставе. Он всегда читал людям мораль, рассказывал о честности художника, о том, что не следует уподобляться буржуа. Так что пусть пеняет на себя, если я немного приподниму простыни.

Он был горяч, мой Гюстав. Видит бог, его всегда было нелегко уговорить встретиться со мной, но уж когда мы были вместе… Какие битвы ни кипели между нами, они прекращались в ночном царстве. Здесь нас будто поражало молнией, яростное изумление смягчалось игрой. Он принес бутылку с водой из реки Миссисипи, которой, по его словам, собирался окропить мою грудь в знак любви. Он был сильным юношей, и я наслаждалась его силой; однажды он подписал письмо ко мне «твой аверонский дикарь».

Конечно, он разделял заблуждение всех сильных молодых людей, что женщина оценивает страсть по тому, сколько раз за ночь возобновляется атака. В какой-то мере это правда – кто станет отрицать? Ведь это лестно, да? Но по-настоящему считается не это. В конце концов, в этих подсчетах есть что-то солдафонское. У Гюстава была своеобразная манера говорить о женщинах, которые доставили ему удовольствие. Например, он вспоминал об одной проститутке, к которой захаживал на рю де ля Сигонь. «Я в нее всадил пять зарядов», – хвастался он мне. Это обычный для него оборот речи. Я находила сравнение грубоватым, но не возражала: мы же оба – люди искусства и все такое. Однако я не могла не оценить метафору. Чем больше зарядов ты всаживаешь в человека, тем больше вероятности, что он в конце концов умрет. Значит, вот что нужно мужчинам? Труп как доказательство их мужской состоятельности? Думаю, что именно так и обстоит дело, и женщины, с безупречной логикой лести, не забывают восклицать в критический момент: «Ах, я умираю!» – или что-нибудь в этом роде. После любовного акта мой мозг мыслит особенно ясно, я четче вижу окружающее, ко мне часто приходят поэтические строки. Но я знаю, что нельзя отвлекать героя своими речами, вместо этого я изображаю удовлетворенного кадавра.

Царство ночи приносило нам гармонию. Гюстав не был застенчив. Он также не был ограничен в своих вкусах. Я была – к чему скромничать, – без сомнения, самой красивой, самой знаменитой, самой желанной женщиной из всех, с кем он когда-либо спал (если и был у меня соперник, то лишь странный зверь, о котором я скажу позже). Вполне естественно, что при виде моей красоты его порой охватывала нервозность, в иных же случаях он бывал неумеренно самодоволен. Я понимала это. До меня у него были проститутки, конечно, гризетки и друзья. Эрнест, Альфред, Луи, Макс – студенческое братство, так сказать. Братство, скрепленное содомией. Но возможно, это несправедливо: я не знаю ничего точно – кто, когда, с кем; но я знаю, что Гюстав вечно сыпал двусмысленностями про la рiрe[181]. Я также знаю, что он не уставал смотреть на меня, когда я лежала на животе.

Я, как вы понимаете, была совсем иной. Проститутки – существа несложные, гризеток тоже можно купить, с мужчинами и вовсе все по-другому – дружба, даже самая глубокая, имеет свои ограничения. Но любовь? Самозабвение? И даже партнерство, равенство? Он не смел пойти на такой риск. Я была единственной женщиной, к которой его по-настоящему влекло, и он из страха стремился унижать меня. Пожалуй, нам следует пожалеть Гюстава.

Он посылал мне цветы. Особые цветы; по обычаю необычного любовника. Однажды он послал мне розу. Он сорвал ее воскресным утром в Круассе, с живой изгороди своего сада. «Я поцеловал ее, – писал он мне, – приложи ее поскорее к губам, а потом – ты знаешь куда… Adieu![182] Тысяча поцелуев. Я твой с утра до ночи, с ночи до утра». Кто мог бы устоять перед таким чувством? Я поцеловала розу и той ночью, в постели, положила ее туда, куда он пожелал. Когда я проснулась, роза от моих ночных движений превратилась в благоуханные лохмотья. Простыни пахли Круассе – тогда я еще не знала, что это место будет для меня запретным; между пальцами ноги у меня застрял розовый лепесток, на внутренней стороне правого бедра виднелась тонкая царапина. В своей неуклюжей горячности Гюстав позабыл очистить стебель от шипов.

Следующий цветок был не таким удачным. Гюстав отправился в путешествие по Бретани. Права ли я была в своем возмущении? Три месяца! Мы были знакомы менее года, весь Париж знал о нашей страсти, и он предпочел три месяца в компании Дюкана! Мы могли бы стать как Жорж Санд и Шопен, мы могли бы превзойти их! А Гюстав решил исчезнуть на три месяца с этим самовлюбленным содержанцем. Так разве не права я была в своем возмущении? Разве не было это прямым оскорблением, попыткой унизить меня? Но когда я публично выразила свое негодование (а я не стесняюсь любви – с какой стати? Я бы могла объявить о своих чувствах и на вокзале, если бы было нужно), он сказал, что я его унижаю. Вообразите! Он меня отверг. Ultima[183], написала я на последнем письме, которое он отправил мне перед отъездом.

Но конечно, это письмо не было последним. Как только Гюстав пустился в путь по утомительным деревенским пейзажам, притворяясь, что интересуется заброшенными замками и замшелыми церквями (три месяца!), он тут же стал обо мне скучать. Посыпались письма, извинения, признания, мольбы, чтобы я ему ответила. Он всегда был таким. В Круассе он мечтал о горячем песке и мерцающем свете Нила, а на Ниле мечтал о сырых туманах и мерцающем свете Круассе. Он, конечно, вовсе не любил путешествия. Он любил идею путешествия, воспоминание о путешествии, но не само путешествие. Раз в жизни соглашусь с Дюканом, который говорил, что идеальный способ путешествовать для Гюстава – чтобы он лежал на диване, а мимо него проносили пейзаж. Что касается знаменитой поездки на Восток, Дюкан (да-да, ненавистный Дюкан, ненадежный Дюкан) утверждает, что большую часть поездки Гюстав провел в полной прострации.

Ну так вот, бродя по унылой отсталой провинции со своим злоязычным компаньоном, Гюстав прислал мне еще один цветок, сорванный у могилы Шатобриана. Он писал о тихом море в Сен-Мало, о розовом небе и благоуханном воздухе. Прелестная картина, не правда ли? Романтическая могила на скалистом берегу, великий человек покоится головой к морю, слушая вечный шум сменяющихся приливов и отливов; молодой писатель, в котором просыпается гений, склоняется к могильной плите, наблюдает, как розовый цвет медленно блекнет на вечернем небе, и размышляет – как это бывает с молодыми людьми – о вечности, о мимолетности жизни и об утешениях славы, потом срывает цветок, выросший из праха Шатобриана, и посылает в Париж своей прекрасной возлюбленной… Мог ли такой жест не тронуть меня? Ну конечно нет. Но я не могла не заметить, что цветок, сорванный на могиле, несет в себе определенные ассоциации, когда он послан той, что написала на недавнем письме слово Ultima. И также я не могла не заметить, что письмо было отправлено из Понторсона, который находится в сорока километрах от Сен-Мало. Быть может, Гюстав сорвал цветок для себя, а через сорок километров цветок ему надоел? Или, быть может – такое подозрение закралось в мою душу лишь оттого, что она лежала рядом с заразной душой Гюстава, – он сорвал его где-то еще? Придумал этот жест задним числом? Кто может противиться l’esprit de l’escalier[184] даже в любви?

Мой цветок – тот, который мне запомнился лучше других, – был сорван именно там, где я и сказала. В Виндзорском парке. Это было после моего трагического визита в Круассе и унижения, которому я подверглась, когда меня не приняли, после всей этой жестокости, боли и ужаса. Вы, без сомнения, слышали разные версии. Правда очень проста.

Мне нужно было его увидеть. Нам нужно было поговорить. Нельзя отказаться от любви так, как отказываешься от надоевшего парикмахера. Он не желал ехать ко мне в Париж; поэтому я поехала к нему. Я села на поезд – на этот раз не до Манта, а до Руана. В Круассе я плыла на лодке, вниз по реке; пока древний лодочник сражался с течением, в душе моей сражались надежда и страх. Взору открылся прелестный низкий белый дом в английском стиле; смеющийся дом, как мне показалось. Я сошла с лодки, толкнула железную ограду, но дальше меня не пустили. Гюстав запретил пускать меня. Какая-то старуха со скотного двора преградила мне путь. Он не станет видеться со мной здесь, он соблаговолит встретиться со мной в отеле. Мой Харон отвез меня обратно. Гюстав прибыл отдельно на пароходе. Он обогнал нас на реке и прибыл раньше. Это был фарс, это была трагедия. Мы пошли в мой отель. Я говорила, он не слышал. Я говорила о возможности счастья. Секрет счастья, сказал он мне, – это быть счастливым уже сейчас. Он не понимал моих терзаний. Он обнял меня с уничижительной сдержанностью и сказал, чтобы я выходила замуж за Виктора Кузена.

Я бежала в Англию. Я не могла оставаться во Франции ни минутой дольше: друзья поддержали мое решение. Я поехала в Лондон. Там меня тепло приняли. Я была представлена многим выдающимся личностям; познакомилась с Мадзини, познакомилась с графиней Гвиччиоли. Знакомство с графиней подняло мой дух – мы немедленно сделались друзьями, – но была в нем и тайная горечь. Жорж Санд и Шопен, графиня Гвиччиоли и Байрон… скажут ли когда-нибудь «Луиза Коле и Флобер»? Сознаюсь откровенно, я провела в этих печальных размышлениях много часов, стараясь отнестись ко всему философски. Что станется с нами? Что станется со мной? Разве дурно, спрашивала я себя, сочетать любовь с честолюбием? Дурно? Отвечайте.

Я отправилась в Виндзор. Я помню прекрасную круглую башню, увитую плющом. Гуляя в парке, я сорвала вьюнок для Гюстава. Должна сказать, что относительно цветов он всегда проявлял вульгарное невежество. Я имею в виду не их ботанические свойства – вероятно, он изучил этот предмет в свое время, как изучил почти все остальные (кроме женского сердца), – но их символику. Это утонченный язык – язык цветов: гибкий, изысканный, точный. Когда красота цветка отражает красоту чувства, которое она призвана передать… да, такую радость едва ли смогут доставить даже драгоценные яхонты. Радость эта тем острее, что цветок неизбежно завянет. Но может быть, к тому времени, как этот цветок завянет, он пришлет другой…

Гюстав ничего этого не понимал. Он был из тех, кто после долгой зубрежки усваивает две фразы из языка цветов: что гладиолус в центре букета сигнализирует количеством своих цветков о часе свидания, а петуния предупреждает о том, что письмо перехвачено. Вот такие примитивные, практические знаки были ему понятны. Возьмите, например, эту розу (не важно, какого она цвета, хотя на языке цветов пять разных роз будут иметь пять совершенно разных значений): приложи ее к губам, а потом помести между бедрами. Такова была его неистовая галантность. Я уверена, он бы не понял значения вьюнка или, если бы хорошенько постарался, понял бы неправильно. С помощью вьюнка можно послать три разных сообщения. Белый вьюнок означает: зачем ты меня избегаешь? Розовый вьюнок: я прилеплюсь к тебе. Синий вьюнок: я дождусь лучших дней. Догадайтесь сами, какого цвета вьюнок я выбрала в Виндзорском парке.

Понимал ли он вообще женщин? Я часто сомневалась в этом. Я помню, мы ссорились из-за его нильской шлюхи, Кучук-Ханем. Гюстав вел путевые заметки. Я спросила, можно ли мне почитать. Он отказал, я попросила снова и снова и так далее. Наконец он согласился. Они не слишком… приятны, эти страницы. То, чем Флобер особенно восторгался в Востоке, казалось мне омерзительным. Куртизанка, дорогая куртизанка, вымачивает себя в сандаловом масле, чтобы перебить запах клопов, которыми она вся кишит. Это что, возвышенно, прекрасно, спрашиваю я? Это удивительно, великолепно? Или это грязно и омерзительно банально?

Но дело тут не в эстетике, тут другое. Когда я выразила свое отвращение, Гюстав принял его за обычную ревность. (Я ревновала немного, это правда, – да и кто бы не ревновал? Читать дневник любимого человека и не найти ни одного упоминания о себе, а одни только панегирики вшивым шлюхам?) Может быть, неудивительно, что Гюстав посчитал это просто ревностью. Но послушайте его доводы, послушайте, как понимал он женское сердце. Не ревнуй меня к Кучук-Ханем, сказал он мне. Она – восточная женщина, восточная женщина – это машина; для нее все мужчины на одно лицо. Она ничего ко мне не чувствовала; она уже забыла меня; она в сонном круговороте – курит, принимает ванну, красит веки, пьет кофе. Что до физического удовольствия, то она его почти не чувствует, потому что ей в детстве вырезали заветный бугорок, источник наслаждения.

Вот успокоил! Вот утешил! Я не должна ревновать, потому что она ничего не чувствовала! И он еще делает вид, что понимает человеческую душу! Она всего лишь изувеченная машина и уже забыла его – и этим я должна быть утешена? Такое своеобразное утешение заставило меня больше, а не меньше думать об этой странной женщине, с которой он совокуплялся на Ниле. Могли ли мы более отличаться друг от друга? Я с Запада, она с Востока; я невредимая, она изувеченная, я – связанная с Гюставом сердечной близостью, она – разделившая с ним краткое физическое соитие; я – независимая женщина со средствами, она – несчастное создание, зависящее от мужских подачек; я – аккуратная, ухоженная, цивилизованная, она – грязная, вонючая, дикая. Может, это прозвучит странно, но я заинтересовалась ею. Несомненно, монете всегда интересен ее реверс. Годы спустя, путешествуя по Египту, я попыталась найти ее. Я поехала в Эсну. Нашла грязную дыру, где она обитала, но самой ее там не было. Может быть, она сбежала при известии о моем появлении. И может быть, к лучшему, что мы не встретились – негоже монете видеть свою оборотную сторону.

Конечно, Гюстав унижал меня, даже в самом начале. Мне нельзя было писать ему напрямую – приходилось пересылать свои письма через Дюкана. Мне не дозволялось навещать его в Круассе. Мне не было позволено встретиться с его матерью, хотя однажды я была представлена ей на углу какой-то улицы в Париже. По моим сведениям, мадам Флобер считала, что ее сын возмутительно со мной обращается.

Он унижал меня и другими способами. Он лгал мне. Он злословил обо мне со своими друзьями. Прикрываясь интересами истины, он издевался надо всем, что я писала. Он делал вид, что не знает, как я бедна. Он хвастался, что в Египте подхватил любовную болезнь от какой-то дешевой куртизанки. Он публично и вульгарно мстил мне, высмеивая на страницах «Госпожи Бовари» печать, которую я однажды подарила ему в знак любви. А сам говорил, что искусство должно быть безличным!

Я расскажу вам, как Гюстав унижал меня. Когда наша любовь была еще свежа, мы обменивались подарками – маленькими сувенирами, которые были бессмысленны сами по себе, но отражали самую суть дарителя. Он месяцами, годами упивался парой моих комнатных туфель, которые я ему подарила; полагаю, теперь он их сжег. Однажды он послал мне пресс-папье, то самое, которое стояло у него на столе. Я была глубоко тронута, казалось, это идеальный подарок одного писателя другому: то, что раньше не давало разлететься листкам его прозы, теперь придерживает мои стихи. Может быть, я слишком часто говорила об этом, слишком искренно выражала свою благодарность. Но вот что Гюстав сказал мне: ему нетрудно было расстаться с пресс-папье, потому что у него есть другое, которое не хуже выполняет свою работу. Хочу ли я знать, из чего оно сделано? Если хочешь, расскажи, сказала я. Его новое пресс-папье, сообщил он, кусок бизань-мачты – он сделал широкий жест руками, – который его отец извлек родовыми щипцами из заднего прохода старого моряка. Этот моряк, продолжал Гюстав так, словно это лучшая история, какую он слышал за многие годы, утверждал, что понятия не имеет, как кусок мачты там оказался. Гюстав запрокинул голову и расхохотался. Больше всего его интересовало, как в таком случае они установили, от какой именно мачты этот кусок дерева.

Отчего он так унижал меня? Не думаю, что это был тот частый в любви случай, когда бы мои качества, поначалу пленявшие его, – живость, свобода, равенство с мужчинами – впоследствии стали его раздражать. Это было не так, поскольку он вел себя с медвежьей неуклюжестью с самого начала, даже когда был сильнее всего влюблен в меня. Во втором своем письме ко мне он писал: «Я не могу смотреть на колыбель и не видеть могилы, вид обнаженной женщины заставляет меня представлять ее скелет». Нельзя сказать, что это рассуждения типичного любовника.

Возможно, потомки выберут простой ответ: он презирал меня потому, что я была достойна презрения, и поскольку он был великим гением, его суждению можно доверять. Это было не так, это всегда не так. Он боялся меня – вот отчего он был ко мне жесток. Он боялся меня и прямолинейно, и опосредованно. В первом случае он боялся меня так, как мужчины часто боятся женщин: потому что любовницы (или жены) их понимают. Некоторые мужчины так никогда и не становятся взрослыми: они хотят, чтобы женщины их понимали, и в конце концов рассказывают им все свои секреты, и потом, когда их наконец поймут, они ненавидят женщин за это понимание.

Во втором случае – более важном – он боялся меня потому, что боялся себя. Он боялся полюбить меня безоглядно. Это был не просто страх, что я вторгнусь в его кабинет и в его одиночество, но что я вторгнусь в его сердце. Он был жесток, потому что хотел оттолкнуть меня, но он хотел оттолкнуть меня именно потому, что боялся полюбить безоглядно. Я поделюсь с вами своим тайным убеждением: для Гюстава, отчасти подсознательно, я олицетворяла саму жизнь, и он отказывался от меня так яростно, потому что этот отказ вызывал в нем глубочайший стыд. Разве это моя вина? Я любила его; я хотела, чтобы он любил меня в ответ – разве это не естественно? Я боролась не только за себя, но и за него: я не понимала, почему он не позволяет себе любить. Он говорил, что для счастья нужны три вещи: тупость, эгоизм и крепкое здоровье, – а у него из этих трех качеств наверняка имеется только второе. Я спорила, я боролась, но он был уверен, что счастье невозможно; это доставляло ему какое-то странное утешение.

Он был человеком, которого трудно любить, это уж точно. Его душа была холодной, замкнутой, он стыдился ее, она ему мешала. Истинная любовь может пережить разлуку, смерть и измену, сказал он мне однажды; настоящие любовники могут не видеться десять лет. (Меня эти слова не слишком растрогали; я всего лишь заключила, что ему было бы удобнее, если бы я уехала, изменила ему или умерла.) Он льстил себе, считая, что влюблен в меня, но я в жизни не видела менее нетерпеливого любовника. «Жизнь как верховая езда, – написал он мне однажды. – Я любил галоп, а теперь предпочитаю ездить шагом». Ему и тридцати не было, когда он написал это; он уже тогда решил преждевременно состариться. Тогда как для меня… галоп! Галоп! Ветер в волосах, смех, разрывающий легкие!

Его тщеславию льстила мысль, что он влюблен в меня; кроме того, хотя он сам бы в этом не сознался, ему доставляло удовольствие постоянно желать мое тело и постоянно себе в нем отказывать; самоограничение возбуждало его не меньше, чем исполнение желаний. Порой он говорил мне, что я не настоящая женщина; что я женщина плотью, но мужчина духом; что я новый гермафродит, третий пол. Он много раз излагал мне эту свою глупую теорию, но на самом деле он просто уговаривал сам себя: ведь чем меньше я была женщиной, тем меньше требовалось от него как от любовника.

В конце концов я поверила, что больше всего он хочет от меня интеллектуального партнерства, романа умов. В те годы он много работал над своей «Бовари» (хотя, быть может, и не так много, как он сам утверждал), и получалось, что поскольку физическая близость для него слишком хлопотна и ею слишком сложно управлять, то лучше уж искать интеллектуальной близости. Он садился за стол, брал лист писчей бумаги и выплескивал себя в меня. Вам кажется, что это не слишком лестное описание? Так и задумано. Прошли те дни, когда лояльность заставляла меня верить всяким небылицам о Гюставе. Кстати, вода из Миссисипи так никогда и не окропила мою грудь; единственной бутылкой, перешедшей из рук в руки, была бутылка воды «Табюрель», которую я послала ему, чтобы у него не выпадали волосы.

Но должна сказать, что роман умов оказался не проще, чем роман сердец. Гюстав был жестоким, неловким, тираничным и высокомерным; потом – нежным, сентиментальным, восторженным и преданным. Он не знал правил. Он отказывался в должной мере принимать мои идеи, так же как отказывался в должной мере принимать мои чувства. Разумеется, сам он знал все. Он заявлял, что его интеллектуальный возраст – шестьдесят, а мой – двадцать. Он заявлял, что если я все время буду пить воду, а не вино, то у меня будет рак желудка. Он заявлял, что мне следует выйти замуж за Виктора Кузена. (Между прочим, Виктор Кузен считал, что мне следует выйти за Гюстава Флобера.)

Он показывал мне свою работу. Он послал мне «Ноябрь». Это было слабо, посредственно, я оставила свое мнение при себе. Он послал мне первый вариант «Воспитания чувств»; роман не произвел на меня большого впечатления, но как я могла его не похвалить? Он упрекнул меня за то, что вещь мне понравилась. Он послал мне «Искушение святого Антония»; я искренне восхитилась и сказала ему об этом. Он снова упрекнул меня. Он уверял, что те места, которыми я восторгаюсь, дались ему легче всего; изменения, которые я осторожно предлагала, могли, по его словам, только испортить книгу. Он был «потрясен» моей «неумеренной восторженностью» в отношении «Воспитания»! Вот так никому не известный, никогда не публиковавшийся провинциал отблагодарил знаменитую парижскую поэтессу (в которую он, по его уверениям, был влюблен) за слова поддержки. Мои замечания относительно его работы ценились лишь как предлог, который позволял ему прочитать очередную лекцию об Искусстве.

Конечно, я знала, что он гений. Я всегда считала, что у него изумительная проза. Он недооценивал мой талант, но это не значит, что я должна была недооценивать его. Я же не какой-нибудь презренный Дюкан, который хвастался многолетней дружбой с Гюставом, но отрицал его гений. Я помню, как на обедах, где всегда обсуждались достоинства наших современников, Дюкан каждый раз с видом знатока противоречил общему мнению. «Ну хорошо, Дюкан, – сказал наконец кто-то, потеряв терпение, – а как насчет нашего дорогого Гюстава?» Дюкан одобрительно улыбнулся и соединил пальцы рук, изображая ханжескую беспристрастность. «Флобер – писатель редкого дарования, – объявил он, назвав Гюстава по фамилии, что неприятно резануло мой слух, – но слабое здоровье помешало ему стать гением». Можно было подумать, что он репетирует свои мемуары.

Что до моей работы… Разумеется, я посылала ее Гюставу. Он говорил, что мой стиль – пресный, вялый и банальный. Он сетовал, что мои заглавия темны и претенциозны и отдают синим чулком. Он разъяснял мне, будто школьный учитель, разницу между saisir[185] и s’en saisir[186]. Хвалил он меня за то, что я пишу так естественно, как курица несет яйца, или, разгромив произведение в пух и прах, говорил: «Все, что я не отметил, либо хорошо, либо превосходно». Он говорил мне, что писать надо головой, а не сердцем. Он говорил, что волосы блестят только после долгого расчесывания – и так же дело обстоит со стилем. Он говорил мне, что не следует помещать себя в свое творчество и не надо ничего поэтизировать (я – поэт!). Он говорил мне, что Искусство для меня – любовь, но не религия.

На самом деле он хотел, чтобы я писала по возможности как он. Это тщеславие, которое я часто замечала в писателях; и чем значительней писатель, тем больше тщеславие. Они думают, что все должны писать как они – не так хорошо, конечно, но в той же манере. Так горы мечтают о предгорьях.

Дюкан говаривал, что у Гюстава нет ни на унцию чувства поэзии. Скрепя сердце я вынуждена с ним согласиться. Гюстав читал мне лекции о поэзии – хотя обычно это были скорее лекции Луи Буйе, чем его собственные, – но поэзии он не понимал. Сам он не писал стихов. Он говорил, что хочет сообщить прозе силу и форму поэзии, но этот план предполагал, что сначала поэзию следует обрезать по мерке. Он хотел, чтобы проза его была объективна, научна, свободна от личного присутствия автора, от его мнений; поэтому он решил, что поэзия пишется по тем же принципам. Расскажите мне, как написать любовное стихотворение, которое было бы объективно, научно и свободно от личного присутствия автора. Расскажите. Гюстав не доверял чувствам, боялся любви и возвысил свой невроз до творческого кредо.

Однако тщеславие Гюстава не ограничивалось литературой. Он не только считал, что другие должны писать как он; он считал, что все должны и жить как он. Он любил цитировать мне Эпиктета: «Воздерживайся, прячь свою жизнь». Мне! Женщине, поэту, певцу любви! Он хотел, чтобы все писатели уединенно жили в провинции, не поддавались естественным движеньям души, презирали условности и проводили долгие мучительные часы, читая туманные тексты при тусклой свече. Что ж, наверное, так можно пестовать гений, но так можно и задушить талант. Гюстав не мог этого понять, не видел, что мой дар зависит от быстролетного момента, внезапного чувства, неожиданной встречи – словом, от жизни.

Если бы Гюстав мог, он бы превратил меня в отшельницу: отшельницу из Парижа. Он всегда советовал мне не видеться с теми или иными людьми, не отвечать на письма, не принимать всерьез ухаживания того или иного поклонника, не брать в любовники графа Х. Он уверял, что таким образом защищает мою работу, что каждый час, проведенный в обществе, – это час, украденный у письменного стола. Но я работала совершенно иначе. Нельзя надеть ярмо на стрекозу и заставить ее вращать мельницу.

Конечно же, Гюстав отрицал свое тщеславие. Дюкан в одной из своих книг – уж не помню, в какой именно, их такое множество – отмечал, как дурно действует на человека одиночество: он называл одиночество ложным советчиком, который взращивает на своей груди близнецов, Эгоизм и Тщеславие. Гюстав, разумеется, воспринял это как личное оскорбление. «Эгоизм? – писал он мне. – Возможно. Но тщеславие? Нет. Другое дело гордость – дикий зверь, который живет в пещерах и пустынях. Тщеславие же как попугай, прыгает с ветки на ветку и болтает у всех на виду». Гюстав представлял себя диким зверем – ему нравилось воображать себя белым медведем, холодным, свирепым, одиноким. Я подыгрывала ему, даже называла его неукротимым бизоном американских прерий, но, может быть, он был всего лишь попугаем.

Вы считаете, я слишком жестока? Я любила его; это дает мне право на жестокость. Гюстав презирал Дюкана за то, что тот хотел получить орден Почетного легиона. Через несколько лет он сам принял этот орден. Гюстав презирал салонное общество. Пока его не взяла под крыло принцесса Матильда. Знаете, каков был его счет за перчатки в те дни, когда он витийствовал при свечах? Он задолжал портному две тысячи франков да еще пятьсот франков перчаточнику. Пятьсот франков! Он получил всего восемьсот франков за права на свою «Бовари». Его матери пришлось продать землю, чтобы расквитаться с его долгами. Пятьсот франков за перчатки! Белый медведь в белых перчатках? Нет-нет, попугай, попугай в перчатках!

Я знаю, что обо мне говорят; что говорили его друзья. Говорят, я тщеславно полагала, что он на мне женится. Но Гюстав сам рассказывал мне в письмах, как бы мы жили, если бы поженились. Разве я не могла надеяться? Говорят, я из тщеславия отправилась в Круассе и устроила безобразную сцену у него на пороге. Но когда мы познакомились, Гюстав часто писал мне, как я буду приезжать к нему домой. Разве я не могла надеяться? Говорят, мое тщеславие простиралось так далеко, что я рассчитывала однажды что-нибудь написать с ним в соавторстве. Но он сам говорил мне, что один из моих рассказов – шедевр, а одно из моих стихотворений может растрогать камень. Разве я не могла надеяться?

Я знаю, что будет, когда мы оба умрем. Потомки сделают поспешные выводы: так уж они устроены. Все встанут на сторону Гюстава. Они слишком легко поймут меня; они повернут против меня мою собственную щедрость, будут презирать меня за моих любовников; а потом просто отметут меня, как женщину, которая пыталась помешать гению написать их любимые книги. Кто-нибудь – возможно, даже сам Гюстав – сожжет мои письма; его письма (которые я бережно сохранила вопреки собственным интересам) останутся и лишь утвердят в предрассудках тех, кому лень разбираться. Я – женщина и писательница, которая исчерпала всю свою известность при жизни, и поэтому я не жду особой жалости или понимания от потомков. Обидно ли мне? Ну конечно обидно. Но сегодня я не в настроении мстить, я сложила оружие. Положите снова руку мне на запястье. Вот видите.

Старший брат Гюстава. Мужчина скорбного вида с длинной бородой. Унаследовал профессию и имя от отца. Взял на себя груз семейных чаяний и тем самым освободил Гюстава для художественного поприща. Умер от размягчения мозга.

Литературный поверенный, акушер, тень, левое яичко и двойник Гюстава. Второе имя Гиацинт. Тот менее удачливый Doppelgänger[187], что нужен любому великому человеку. Процитировать с тенью неодобрения его галантный комплимент в адрес неуверенной в себе девицы: «У плоскогрудых сердце ближе».

а) Скучная, назойливая, развратная женщина, лишенная как собственных талантов, так и понимания чужой гениальности, которая пыталась захомутать Гюстава. Вообразите вопящих детей! Вообразите Гюстава безутешным! Вообразите Гюстава счастливым!

б) Храбрая, страстная, никем не понятая женщина, глубоко страдавшая от любви к бессердечному, несносному, провинциальному Флоберу. Она справедливо жаловалась: «Гюстав никогда не пишет мне ни о чем, кроме как об искусстве – и о себе». Протофеминистка, весь грех которой заключался в том, что она попыталась сделать другого человека счастливым.

Фотограф, путешественник, карьерист, историк Парижа, член Академии. Писал стальными перьями, в то время как Гюстав всегда пользовался гусиными. Внес цензурную правку в «Госпожу Бовари» для публикации в «Ревю де Пари». Если Буйе – литературное alter ego[188] Гюстава, Дюкан – его светское alter ego. Стал изгоем среди литераторов после того, как упомянул в мемуарах про эпилепсию Гюстава.

Уловка, позволившая Флоберу-писателю избежать традиционной карьеры, а Флоберу-обывателю – избежать традиционной жизни. Вопрос лишь в том, на каком психологическом уровне сформировалась эта тактика. Были ли его симптомы феноменом психосоматического свойства? Было бы слишком банально, если бы у него просто оказалась эпилепсия.

Отшельник из Круассе. Первый романист современности. Отец реализма. Палач романтизма. Понтонный мост между Бальзаком и Джойсом. Предшественник Пруста. Медведь в берлоге. Буржуазный буржуафоб. В Египте – Отец Усов. Святой Поликарп; Крюшар; Карафон; le Vicaire-Général[189]; майор; старый сеньор; Салонный Идиот. Все эти титулы принадлежали человеку, безразличному к куртуазным обращениям: «Почести обесчещивают, титулы унижают, служба отупляет».

Вспомните, что говорили Гонкуры о Флобере: «По природе он человек откровенный, но в том, что он говорит о своих чувствах, страданиях и любовях, никогда нет полной искренности». Потом вспомните, что все остальные говорили о Гонкурах: завистливые, ненадежные братцы. Потом вспомните ненадежность рассказов Дюкана, Луизы Коле, племянницы Флобера, самого Флобера. Яростно вопросите: что мы можем знать о человеке?

«Мисс Джулиет». Этика английских гувернанток за рубежом в середине XIX века пока что не стала предметом адекватного научного рассмотрения.

В современном употреблении – либо отметина дьявола, либо отдушина здравомыслия. Проза Флобера ставит вопрос: исключает ли ирония симпатию? В его «Лексиконе» нет статьи «Ironie». Возможно, в этом заключалась ирония.

Потратил десять лет на то, чтобы написать «Идиота в семье», когда мог бы сочинять маоистские трактаты. Интеллектуальная версия Луизы Коле, постоянно пристающей к Гюставу, которому хочется одного – чтобы его оставили в покое. Сделайте вывод: «Лучше бездарно потратить старость, чем вообще ничего с ней не делать».

Лакмусовая бумажка. Гюставу пришлось выбирать между египетской куртизанкой и парижской поэтессой: постельные клопы, сандаловое масло, бритый лобок, клитеродектомия и сифилис против чистоты, лирической поэзии, относительной сексуальной верности и прав женщин. Выбор оказался мучительно-трудным.

Следуйте за Андре Жидом – и назовите письма величайшим шедевром Флобера. Следуйте за Сартром – и назовите их идеальным образчиком свободных ассоциаций с дофрейдовской кушетки. Потом следуйте собственному инстинкту.

Тюремщица, конфидентка, сестра милосердия, пациентка, банкир и критик Гюстава. Она сказала: «Страсть к предложениям иссушила твое сердце». Он счел это замечание «бесподобным». Ср. Жорж Санд.

Всегда мокрая. Населена хитрым, самолюбивым, молчаливым народом. Склоните голову набок и произнесите: «Конечно, мы не должны забывать, что Флобер родом из Нормандии».

Тигель, в котором обжигалась «Госпожа Бовари». Флобер покинул Европу романтиком, а вернулся с Востока реалистом. Ср. Кучук-Ханем.

Вандалы в белых перчатках, воры со знанием санскрита. Страшнее каннибалов и коммунаров. Когда пруссаки ушли из Круассе, дом пришлось дезинфицировать.

Был ли Гюстав «старым романтиком»? Он питал слабость к образу мечтательного рыцаря, заброшенного в вульгарное, материалистическое общество. «Madame Bovary, c’est moi»[190] – это аллюзия на предсмертный ответ Сервантеса о прототипе его знаменитого героя. Ср. Трансвестизм.

Был ли Гюстав «новым реалистом»? Он всегда во всеуслышание отрицал это определение. «Я написал „Госпожу Бовари“ из ненависти к реализму». Галилей во всеуслышание отрицал, что Земля вращается вокруг Солнца.

Оптимистка, социалистка, гуманистка. Презираема до личного знакомства, нежно любима после. Вторая мать Гюстава. Погостив в Круассе, послала Флоберу полное собрание своих сочинений (77-томное издание).

Гюстав в молодости: «Бывают дни, когда хочется быть женщиной». Гюстав в зрелости: «Госпожа Бовари – это я». Когда один из врачей назвал Флобера «старой истеричкой», тот счел наблюдение «глубоким».

Флобер редко упоминает Оплот Свободы. О будущем он писал: «Оно будет утилитарным, милитаристским, американским, католическим. Очень католическим». Вероятно, он предпочитал Капитолий Ватикану.

Что великий скептик XIX века думал о великом скептике века XVIII? Был ли Флобер Вольтером своего времени? Был ли Вольтер Флобером своего времени? «Histoire de l’esprit humain, histoire de la sottise humaine»[191]. Кто из них это сказал?

В XIX веке были необходимы для заражения сифилисом, без которого никто не мог претендовать на гениальность. Знак почета с гордостью носили Флобер, Доде, Мопассан, Жюль де Гонкур, Бодлер и т. д. А незараженные писатели встречались? Если да, они, наверное, были гомосексуалистами.

Нет сведений, что Флобер когда-либо слышал ксилофон. Сен-Санс использовал этот инструмент в «Пляске смерти» 1874 года для намека на перестук костей; Гюстава это могло бы позабавить. Возможно, он слыхал глокеншпиль в Швейцарии.

«Увидеть Ивто и умереть». Если вас спросят об источнике этого малоизвестного афоризма, улыбнитесь загадочно и промолчите.

Отвечает ли великий писатель за своих учеников? Кто кого выбирает? Если младшие современники называют вас Мастером, можете ли вы себе позволить презирать их труды? С другой стороны, насколько искренна их хвала? Кто в ком больше нуждается – ученик в мастере или мастер в ученике? Обсудите, не делая выводов.

Это чистая история, что бы вы ни думали.

Когда она умирает, вы сначала даже не удивляетесь. Часть любви – это подготовка к смерти. Вы все сделали правильно. Смерть – часть всего этого.

После приходит безумие. Затем одиночество: не то эффектное одиночество, которого вы ожидали, не интересное мученичество вдовства, а просто одиночество. Вы ожидаете чего-то почти тектонического – головокружения в отвесном каньоне, – но скорбь регулярна, как работа. Что говорим в таких случаях мы, врачи? Я глубоко вам сочувствую, миссис Бланк; конечно, вы будете горевать, но со временем придете в себя, уверяю вас, по две таблетки на ночь, может быть, какое-нибудь новое занятие, миссис Бланк, чинить машину, пойти на аэробику; не волнуйтесь, через полгода вы вернетесь к жизни, и, пожалуйста, обращайтесь ко мне в любое время; сестра, когда она придет, дайте ей еще этих таблеток, нет, мне не нужно ее осматривать, это ведь не она умерла, во всем есть хорошие стороны. Напомните мне: как ее зовут?

А потом это случается с вами. И в этом нет ничего исключительного. Горе наполнено временем, не остается ничего, кроме времени. Бувар и Пекюше записывают в своей Copie совет «Как забывать друзей, которые умерли»: Тротула (из салернской школы) утверждает, что нужно есть фаршированное сердце свиноматки. Я еще, может быть, воспользуюсь этим средством. Я пытался пить, но какой смысл? Алкоголь тебя опьяняет, вот и все, что он может. Работа, говорят, лечит все. Нет, не лечит, иногда она не может даже вызвать усталость: самое большее, чего удается достичь, – невротическая апатия. И бесконечное время. Дайте себе еще немного времени. Не торопите время. Свободное время. Время, с которым не знаешь, что делать.

Люди думают, что тебе хочется поговорить. «Хотите поговорить об Эллен?» – спрашивают они, намекая, что не будут чувствовать себя неловко, если вы расплачетесь. Иногда вы говорите, иногда нет, разницы никакой. Слова все не те, или, вернее, нужных слов не существует. «Человеческая речь подобна разбитому котлу, и на нем мы выстукиваем мелодии, под которые впору плясать медведям, хотя нам-то хочется растрогать звезды». Вы говорите, и язык скорби оказывается до смешного неадекватным. Кажется, вы говорите о чьих-то чужих печалях. Я любил ее, мы были счастливы, я скучаю по ней. Она не любила меня, мы были несчастливы, я скучаю по ней. Набор молитв ограничен: бормочите звуки.

«Это кажется невыносимым, Джеффри, но ты из этого выйдешь. Я серьезно отношусь к твоей скорби, но я многое повидал в жизни и знаю, что ты из этого выйдешь» – ты сам говорил эти слова, выписывая рецепт. (Нет, миссис Бланк, даже если вы выпьете их все, они вас не убьют.) И ты на самом деле выходишь из этого. Через год, через пять. Но выходишь не так, как поезд выходит из тоннеля, вырываясь из меловых холмов к солнечному свету, чтобы начать быстрый, дребезжащий спуск к Ла-Маншу; ты выныриваешь, как чайка из нефтяного пятна. Навек в смоле и перьях.

И ты по-прежнему думаешь о ней каждый день. Иногда, устав любить ее мертвую, ты воображаешь, что она возвратилась к жизни, что с ней можно поговорить, спросить ее мнение. После смерти матери Флобер заставлял экономку одеваться в клетчатое платье госпожи Флобер и являться ему в виде апокрифической реальности. Это и помогало, и не помогало: через семь лет после похорон он все еще разражался слезами при виде этого старого платья, бродящего по дому. Это успех или неудача? Память или потворствование собственным желаниям? И в какой момент привыкаем к своей скорби и начинаем получать от нее тщеславное удовольствие? «Опасайтесь печали. Это порок» (1878).

Или пытаешься уклониться от ее образа. Сегодня, когда я вспоминаю Эллен, я пытаюсь думать о том, какая буря с градом разразилась в Руане в 1853 году. «Первоклассный град», – писал Гюстав Луизе. В Круассе разрушило шпалеры, перемололо цветы, уничтожило огород. Где-то погиб урожай, где-то разбились окна. Рады были только стекольщики; стекольщики и Гюстав. Хаос восхищал его: за пять минут природа восстановила истинный порядок вещей вместо того преходящего, поддельного порядка, которым самонадеянно тешатся люди. Может ли быть что-то глупее, чем теплица для дынь, спрашивает Гюстав. Он аплодирует граду, который разбил стекло. «Люди слишком легко верят, будто солнце создано для того, чтобы лучше росла капуста».

Это письмо всегда меня успокаивает. Солнце создано не для того, чтобы лучше росла капуста, и я рассказываю вам чистую историю. Эллен родилась в 1920-м, вышла замуж в 1940-м, родила в 1942-м и в 1946-м, умерла в 1975-м.

Я начну сначала. Люди маленького роста должны быть ловкими, да? Но Эллен не была ловкой. Она была чуть выше пяти футов. Но двигалась неуклюже, вечно на все налетала, обо все спотыкалась. У нее легко появлялись синяки, она их не замечала. Однажды я схватил ее за руку, когда она собиралась не глядя шагнуть на Пикадилли, и хотя на ней были блузка и пальто, на другой день на ее руке виднелись багровые отпечатки клешней робота. Она ничего не сказала про синяки, а когда я указал ей на них, не вспомнила, как чуть не шагнула на дорогу.

Я начну сначала. Она была горячо любимым единственным ребенком. Она была горячо любимой единственной женой. Она была любима, если это слово тут уместно, теми, кого я, видимо, должен называть ее любовниками, хотя мне кажется, что это слово слишком лестное для некоторых из них. Я любил ее, мы были счастливы, я скучаю по ней. Она не любила меня, мы были несчастливы, я скучаю по ней. Может быть, ей надоело быть любимой. В двадцать четыре Флобер заявил, что чувствует себя «созревшим – созревшим преждевременно, это правда. Но это оттого, что я рос в теплице». Была ли она слишком любима? Большинство людей не могут быть слишком любимыми, но, может быть, Эллен могла. Или, может быть, у нее просто была другая концепция любви – почему мы всегда считаем, что она у всех одинаковая? Может быть, для Эллен любовь была лишь своего рода Малберри-Харбор, местом высадки в бурном море. Там невозможно жить: выбираешься на берег и движешься дальше. Старая любовь? Старая любовь – ржавый танк над какой-нибудь мемориальной доской: здесь кто-то что-то освободил. Старая любовь – вереница пляжных домиков в ноябре.

В деревенском пабе, вдали от дома, я однажды подслушал, как двое мужчин обсуждали Бетти Корриндер. Может быть, я неправильно написал это имя, но звучало оно так. Бетти Корриндер, Бетти Корриндер – они ни разу не сказали просто «Бетти», или «эта Корриндер», или еще как-то, только «Бетти Корриндер». Видимо, она была довольно легкого поведения, хотя легкость всегда преувеличивается теми, кто сам слишком тяжел. А эта Бетти Корриндер была легка, и мужчины в пабе завистливо хихикали. «Знаете, что говорят про Бетти Корриндер» – это было утверждение, а не вопрос, хотя и вопросы не замедлили последовать: «Знаешь, в чем разница между Бетти Корриндер и Эйфелевой башней? Ну, скажи, в чем разница между Бетти Корриндер и Эйфелевой башней?» Пауза продлевает последние моменты тайного знания. «Не все залезали на Эйфелеву башню».

За двести миль от жены я покраснел за нее. Может, в каких-то местах, где она бывает, завистливые мужчины вот так же шутят о ней? Я не знал. Ну и к тому же я преувеличиваю. Может, я не покраснел. Может, мне было все равно. Моя жена ничуть не напоминала Бетти Корриндер, какой бы та ни была.

В 1872 году литературные круги Франции живо обсуждали вопрос, какого наказания заслуживает неверная женщина. Должен муж наказать ее или простить? Александр Дюма-сын в «L’Homme-Femme»[192] предложил простой выход: «Убей ее!» Эту книгу переиздали 37 раз за один год.

Сначала я был уязвлен, сначала мне было обидно, я стал хуже думать о самом себе. Моя жена ложится в постель с другими мужчинами: должно ли меня это беспокоить? А я не ложусь в постель с другими женщинами: должно ли меня это беспокоить? Эллен всегда со мной мила – должно ли меня это беспокоить? Не мила из чувства вины, а просто мила. Я много работал; она была мне хорошей женой. Теперь не принято говорить такие вещи, но она была мне хорошей женой. У меня не было интрижек, потому что меня это не интересовало; кроме того, уж очень противен стереотип доктора-ловеласа. Видимо, у Эллен были интрижки потому, что ее это интересовало. Мы были счастливы, мы были несчастливы, я скучаю по ней. «Принимать жизнь всерьез – это прекрасно или глупо?» (1855).

Что трудно передать, так это то, насколько незатронутой всем этим она оставалась. Она не была испорчена; ее дух не очерствел; она никогда не тратила слишком много денег. Иногда она отсутствовала немного дольше, чем нужно; иногда после похода по магазинам приходила с подозрительно малым количеством покупок (она не была такой уж разборчивой); чаще, чем мне бы хотелось, уезжала на несколько дней в город походить по театрам. Но она оставалась честной: она лгала мне редко и только о своей тайной жизни. Об этом она лгала импульсивно, безрассудно, неловко, но обо всем остальном говорила правду. Я вспоминаю фразу, которой обвинитель на процессе «Госпожи Бовари» описал искусство Флобера: он сказал, что это «реалистично, но неосмотрительно».

Казалась ли жена, похорошевшая от измен, еще более желанной мужу? Нет, не более, но и не менее. Это отчасти то, что я имею в виду, когда говорю, что она не была испорчена. Может быть, она проявляла трусливую предупредительность, которую Флобер считал характерной чертой неверной женщины? Нет. Может быть, она, как Эмма Бовари, «обнаружила в адюльтере все пошлости супружества»? Мы не говорили об этом. (Текстологическое примечание. В первом издании «Госпожи Бовари» было «все пошлости своего супружества». В издании 1862 года Флобер хотел опустить слово «своего», расширив таким образом обличительный диапазон фразы. Буйе посоветовал проявить осторожность – прошло всего пять лет после суда, – и таким образом местоимение, которое относит наблюдение только к Эмме и Шарлю, осталось в изданиях 1862 и 1869 годов. Оно наконец исчезло, узаконив обобщение, в издании 1872 года.) Обнаружила ли она, как говорил Набоков, что измена – «банальнейший способ над банальностью возвыситься»? Вряд ли: Эллен не думала в таких терминах. Она не была борцом и поборником свободомыслия; она была опрометчива, лихорадочна, порывиста, непоследовательна. Может быть, я сам виноват; может быть, прощающие и обожающие раздражают больше, чем могут себе вообразить. «Не жить с любимыми – худшая пытка, сравниться с ней может только жизнь с нелюбимыми» (1847).

Она была чуть выше пяти футов; с широким гладким лицом, с легким румянцем на щеках; она никогда не краснела; глаза ее – как я вам уже сказал – были сине-зеленые; она носила ту одежду, которую навевал таинственный ветер женской моды; она легко смеялась; легко набивала синяки; натыкалась на вещи. Она убегала в кинотеатр, про который мы оба знали, что он закрыт; отправлялась на зимние распродажи в июле; ехала гостить к кузине, от которой на другой день приходила открытка из Греции. В этих действиях была внезапность, которая свидетельствовала о чем-то большем, чем желание. В «Воспитании чувств» Фредерик объясняет мадам Арну, что он взял Розанетту в любовницы «от отчаянья, как совершают самоубийство». Это изощренное объяснение, но вполне правдоподобное.

Ее тайная жизнь прекратилась, когда родились дети, и возобновилась, когда они пошли в школу. Иногда какой-нибудь случайный знакомый мог отвести меня в сторонку для разговора. Почему они считают, что ты хочешь знать? Вернее, почему они думают, что ты не знаешь, – не принимают в расчет неослабное любопытство любви? И почему эти случайные знакомые никогда не сообщают более важных вещей: например, что тебя больше не любят. Я навострился уводить разговор в сторону: объяснять, насколько Эллен общительнее, чем я; намекать, что медицинская профессия всегда привлекает клеветников; говорить – вы читали про это страшное наводнение в Венесуэле? В этих случаях мне всегда казалось, что я предаю Эллен – может быть, и безосновательно.

Мы достаточно счастливы – так принято говорить? Сколько счастья можно считать достаточным? Это звучит как грамматическая ошибка – достаточно счастливы, довольно уникален, – но такая фраза нужна. И как я уже сказал, Эллен не тратила много денег. Обеих мадам Бовари (все забывают, что Шарль был женат дважды) сгубили деньги; моя жена была совсем не такой. И насколько я знаю, она не принимала подарков.

Мы были счастливы, мы были несчастливы, мы были достаточно счастливы. Можно ли отчаиваться? Может быть, отчаянье – естественное состояние после определенного возраста? На меня оно нахлынуло сейчас, на нее раньше. После того как с тобой происходят известные события, что остается в жизни, кроме повторения и измельчания? Кто захочет жить дальше? Чудаки, религиозные фанатики, люди искусства (иногда); те, у кого есть обманчивое ощущение собственной ценности. Мягкие сыры оседают, твердые – черствеют. И те и другие покрываются плесенью.

Я хочу немного пофантазировать. Мне придется заняться художественным творчеством (хотя это не то, что я имел в виду, когда говорил, что это чистая история). Мы никогда не говорили о ее тайной жизни. Так что мне придется самому придумывать путь к правде. Эллен было около пятидесяти, когда на нее начало накатывать это настроение. (Нет, не в том дело: она всегда была здоровой, климакс был быстрым, я бы сказал, беззаботным.) У нее был муж, дети, любовники, работа. Дети уехали из дому; муж всегда оставался прежним. У нее были друзья и то, что называется интересами; хотя в отличие от меня она не могла черпать поддержку в фанатичном увлечении мертвым иностранцем. Она достаточно попутешествовала. У нее не было недостигнутых целей (хотя, мне кажется, слово «цель» слишком сильное для описания тех импульсов, которые заставляют людей что-то делать). Она не была религиозна. Так зачем продолжать?

«Людям, подобным нам, нужна религия отчаянья. Должно соответствовать своей судьбе, то есть быть столь же равнодушным. Только приговаривая: „Так и есть! Так и есть!“ – и заглядывая в разверзнувшуюся у ног черную бездну, можно сохранять спокойствие». У Эллен не было этой религии. Да и зачем она ей? Ради меня? Отчаявшихся всегда призывают не поддаваться эгоистическим чувствам, подумать сначала о других. Мне кажется, это несправедливо. Зачем нагружать их ответственностью за других, когда их собственная ноша и так тянет их к земле?

Может, здесь было и еще кое-что. Некоторые люди, старея, преисполняются чувством собственной значимости. Другие, наоборот, начинают в ней сомневаться. Что в этом для меня? Будет ли моя обыкновенная жизнь замкнута, описана, обесценена чьей-то еще, менее обыкновенной жизнью? Я не говорю, что мы должны зачеркнуть свою жизнь перед лицом тех, кого мы считаем более интересными личностями. Но жизнь в этом смысле немного напоминает чтение. Как я уже говорил: если профессиональный критик предвосхитил и проанализировал все ваши чувства по поводу книги, то зачем читать ее? Разве что затем, что это ваши чувства. Точно так же – зачем жить жизнь? Только затем, что она ваша. Но что, если такой ответ становится все менее и менее убедительным?

Поймите меня правильно. Я не говорю, что тайная жизнь Эллен привела ее к отчаянью. Ради всего святого, ведь ее жизнь – не басня с моралью. Как и любая другая жизнь. Я просто говорю, что и ее тайная жизнь, и ее отчаянье относятся к одному и тому же тайнику ее сердца, недоступному для меня. Я не мог дотянуться ни до одного, ни до другого. Пытался ли я? Конечно пытался. Но я не удивлялся, когда на нее накатывало это настроение. «Тупость, эгоизм и крепкое здоровье – три условия счастья, хотя без первого остальные два бесполезны». У моей жены было только здоровье.

Становится ли жизнь лучше? Вчера я видел по телевизору, как этот вопрос задали поэту-лауреату. «Единственное, что сегодня действительно хорошо, – это стоматология», – ответил он; ничего другого ему в голову не пришло. Старорежимные предрассудки? Едва ли. В молодости думаешь, что старики жалуются на ухудшение жизни потому, что так им легче умирать без сожалений. Когда сам становишься стариком, начинает раздражать манера молодых носиться с малейшими улучшениями – с изобретением какого-то нового клапана или колесика – и в то же время оставаться безразличными к варварству мира. Я не говорю, что жизнь становится хуже, я говорю лишь, что молодые не заметили бы ухудшения. Старые времена хороши тем, что, когда мы были молоды, мы не знали, как многого не знают молодые.

Становится ли жизнь лучше? Я дам вам свой ответ, мой эквивалент стоматологии. Что существенно улучшилось в сегодняшнем мире, так это смерть. Конечно, есть куда совершенствоваться. Но подумайте, как умирали в XIX веке. Смерти писателей ничем не отличаются от всех других смертей; но они обычно лучше описаны. Я думаю о Флобере, который лежит на своем диване, сраженный – кто может различить на этом расстоянии? – эпилепсией, апоплексическим ударом, сифилисом, а может быть, комбинацией всех трех. Однако Золя назвал это une belle mort, прекрасной смертью – быть раздавленным вот так, как букашка гигантским пальцем. Я думаю о Буйе в предсмертном бреду, лихорадочно сочиняющем новую пьесу и заявляющем, что он должен показать ее Гюставу. Я думаю о медленном угасании Жюля Гонкура: сначала он спотыкался на согласных, смешивая «с» и «т»; затем не мог припомнить названия собственных книг; затем скрылся за страдальческой маской идиотизма (по выражению его брата); затем видения на смертном одре, паника, целая ночь скрежещущего дыхания, которое звучало (опять-таки по словам брата), как будто пила вонзается во влажное дерево. Я думаю о Мопассане, которого медленно разрушала та же болезнь, и как его отвезли в смирительной рубашке в Пасси, в санаторий доктора Бланша, и тот потом развлекал парижские салоны новостями о своем знаменитом клиенте; я думаю о Бодлере, умиравшем так же безнадежно, лишенном речи, и как он спорил с Надаром о существовании Бога, молча указывая пальцем на закат; я думаю о Рембо с ампутированной правой ногой, медленно теряющем чувствительность остальных конечностей, отрекшемся от себя, ампутировавшем собственный гений – «Merde pour la poèsie»[193]; я думаю о Доде, «совершившем прыжок из сорока пяти в шестьдесят пять», с разрушенными суставами, превращающем себя на вечер в оживленного остроумца посредством пяти инъекций морфина подряд, мечтающем о самоубийстве – «но человек не имеет на это права».

«Принимать жизнь всерьез – это прекрасно или глупо?» (1855). Эллен лежала с трубкой в горле и с трубкой в предплечье. Вентилятор в своей белой продолговатой коробке обеспечивал регулярные дозы жизни, и монитор подтверждал их. Конечно, это был импульсивный акт – она дала деру, сбежала от всего. «Но человек не имеет на это права»? Она имела. Она в этом не сомневалась. Религия отчаянья не представляла для нее интереса. Кривая ЭКГ разворачивалась на мониторе; знакомый мне почерк. Ее состояние было стабильным, но безнадежным. Теперь мы уже не пишем НР – не реанимировать – в карточке пациента; некоторым это кажется бессердечным. Взамен ставят № 333. Последний эвфемизм.

Я смотрел на Эллен. Она была неиспорченна. Это чистая история. Я выключил ее. Меня спросили, хочу ли я, чтобы это сделал кто-то другой, но я думаю, она бы предпочла меня. Конечно, мы это не обсуждали. Это несложно. Просто поворачиваешь выключатель на вентиляторе и читаешь последнюю фразу ЭКГ: прощальную подпись, которая кончается прямой линией. Отсоединяешь трубки, придаешь нужное положение рукам и ногам. Делаешь это быстро, как будто стараясь лишний раз не побеспокоить пациента.

Пациента. Эллен. Да, пожалуй, можно сказать в ответ на тот ваш вопрос, что я убил ее. Почти. Я отключил ее. Я прекратил ее жизнь, да.

Эллен. Моя жена: я понимал ее хуже, чем иностранного писателя, умершего сто лет назад. Это аберрация или же это нормально? Книги говорят: она сделала это потому-то. Жизнь говорит: она сделала это. В книгах вам все объясняют, в жизни – нет. Я не удивляюсь, что некоторые предпочитают книги. Книги привносят в жизнь смысл. Единственная проблема заключается в том, что они привносят смысл в жизнь других людей, а не в твою.

Может быть, я слишком легко смиряюсь. Мое собственное состояние стабильно, но безнадежно. Может быть, это просто вопрос темперамента. Вспомните неудавшийся визит в бордель в «Воспитании чувств», вспомните его урок. Не участвуй: счастье в воображении, не в действии. Удовольствие – сначала в предвкушении, потом – в воспоминании. Таков флоберовский темперамент. Сравните его случай – и темперамент – с Доде. Его юношеский визит в бордель был так незатейливо успешен, что Доде остался там на два или три дня. Девочки прятали его, боясь полицейского рейда, кормили чечевицей и всячески баловали. Из этого головокружительного времяпрепровождения он выбрался, по его собственному признанию, с пожизненной страстью к прикосновению женской кожи и с пожизненной же ненавистью к чечевице.

Некоторые воздерживаются и наблюдают, равно боясь разочарования и свершения. Другие кидаются очертя голову, наслаждаются, рискуют: в худшем случае они могут подхватить какую-нибудь ужасную болезнь; в лучшем – отделаться устойчивым отвращением к бобовым. Я знаю, к какому лагерю принадлежу я, и знаю, в каком лагере нужно искать Эллен.

Жизненные максимы. Les unions complètes sont rares[194]. Нельзя изменить человечество, можно только изучать его. Счастье – алый плащ, его подкладка – лохмотья. Любовники – как сиамские близнецы, два тела с единой душой; но если один из них переживает другого, ему суждено всю жизнь таскать за собой труп. Гордость заставляет нас стремиться к разрешению всего – к разрешению, к цели, к окончательной идее; но чем лучше у тебя телескоп, тем больше становится звезд на небе. Нельзя изменить человечество, можно только изучать его. Les unions complètes sont rares.

Максима о максимах. Истины о писательстве могут быть сформулированы раньше, чем ты напишешь хоть слово; истины о жизни могут сформулироваться только тогда, когда уже слишком поздно.

В «Саламбо» говорится, что погонщик карфагенского слона имел в своем распоряжении деревянный молот и долото. Если в пылу сражения животное переставало подчиняться, погонщик должен был раскроить ему череп. Такое развитие событий было весьма вероятным: чтобы сделать слонов более воинственными, их сначала опаивали смесью вина, благовоний и перца, а затем погоняли копьями.

Немногие из нас обладают такой смелостью, чтобы пустить в дело молот и долото. Эллен обладала. Иногда мне становится неловко от людского сочувствия. «Ей еще хуже», – хочу сказать я, но не говорю. А потом, после того как они проявили доброту, и пообещали сводить меня куда-нибудь, словно я ребенок, и бесцеремонно попытались заставить меня разговориться для моей же пользы (почему все думают, что я сам не знаю, в чем моя польза?), – потом мне дозволяется сесть и немного помечтать о ней. И я думаю о граде 1853 года, о разбитых окнах, погибшем урожае, разрушенных шпалерах, осколках дынных теплиц. Что может быть глупее, чем теплицы для дынь? Аплодируйте граду, бьющему окна. Люди слишком легко решают, для чего создано солнце. Солнце создано не для того, чтобы лучше росла капуста.

В последние годы экзаменаторы пришли к выводу, что кандидатам все труднее отличать Искусство от Жизни. Все уверяют, что разница им понятна, но все объясняют ее по-разному. Для некоторых Жизнь питательна и густа, приготовлена по старому крестьянскому рецепту из одних лишь натуральных продуктов, а Искусство – бледная коммерческая подделка, состоящая в основном из искусственных красителей и добавок. Для других Искусство более истинно – оно живое, яркое и эмоционально насыщенное, а Жизнь – хуже самого плохого романа: она лишена сюжета, населена плутами и занудами, неостроумна, переполнена неприятными ситуациями и к тому же ведет к болезненно предсказуемой развязке. Приверженцы последнего мнения любят цитировать Логана Пирсолла Смита: «Говорят, что самое важное – жизнь, но я предпочитаю чтение». Кандидатам не рекомендуется использовать это высказывание при ответе.

Рассмотрите отношения между Искусством и Жизнью на примере двух любых высказываний или ситуаций из приведенного ниже списка.

а) «Позавчера, в лесу под Туке, в прелестном местечке возле ручья я обнаружил сигарные окурки, затушенные об кусочки паштета. Там устроили пикник! Я описал эту сцену в ноябре одиннадцать лет тому назад! Тогда она была полностью воображаемой, а позавчера я это испытал. Все придуманное – истинно, не сомневайся. Поэзия так же точна, как и геометрия… Моя бедная Бовари, без сомнения, страдает и плачет в двадцати деревнях по всей Франции разом, в этот самый час».

б) В Париже Флобер использовал закрытый экипаж, чтобы Луиза Коле его не заметила (и, надо думать, не соблазнила). В Руане Леон использует закрытый экипаж, чтобы соблазнить Эмму Бовари. Меньше чем через год после публикации «Госпожи Бовари» в Гамбурге можно было нанять экипаж для сексуальных забав; эти экипажи назывались «бовари».

в) (У смертного одра сестры Каролины.) «А у меня глаза сухие, будто мраморные. Странно – насколько бурным, подвижным, обильным и безбрежным я чувствую себя в вымышленных скорбях, настолько настоящие ложатся в мое сердце горьким и твердым грузом, застывая, как только появляются».

г) «Ты говоришь мне, что я всерьез любил эту женщину [г-жу Шлезингер]; это не так. Просто когда я ей писал, с моей способностью возбуждаться от движения пера, я относился к своему предмету серьезно – но только когда я писал. Многие вещи, оставляющие меня равнодушным, когда я их вижу или когда о них говорят другие, вызывают во мне жар, раздражение или боль, если я сам о них говорю и особенно если пишу. Это одно из следствий моей скоморошьей натуры».

д) Джузеппе Марко Фиески (1790–1836) скандально прославился благодаря участию в покушении на Луи-Филиппа. Он поселился на бульваре дю Тампль и соорудил при помощи двух членов Société des Droits de l’Homme[195] «адскую машину» из двадцати оружейных стволов, которые можно было разрядить одновременно. 28 июля 1835 года, когда Луи-Филипп проезжал мимо с тремя сыновьями и многочисленными придворными, Фиески выпустил залп по устоям общества.

Несколько лет спустя Флобер въехал в дом, построенный на том самом месте на бульваре дю Тампль.

е) «О да! Эта эпоха [правления Наполеона III] обеспечит материал для фундаментальных книг. В конце концов, может быть, во всеобщей гармонии вещей государственный переворот и его последствия только и должны были предоставить нескольким способным литераторам несколько привлекательных сцен».

Проследите, как смягчалось отношение Флобера к критикам и критике, используя приведенные ниже цитаты:

а) «Вот истинно идиотские вещи: 1) литературная критика, какая бы она ни была – хорошая, дурная; 2) общество трезвости».

б) «Жандармы – существа до такой степени шутовские, что я не могу на них смотреть без смеха; эти столпы общественного порядка неизбежно вызывают во мне причудливый и неизбежный эффект наряду с королевскими прокурорами, разнообразными чиновниками и профессорами литературоведения».

в) «Можно рассчитать ценность человека по числу его врагов и значительность произведения по количеству сказанных о нем гадостей. Критики – как блохи: любят поскакать по белому белью и обожают кружева».

г) «Критика стоит на самой низшей ступени литературы, как форма – почти всегда, а как моральная ценность – бесспорно. Даже буриме и акростих выше ее – для них, по крайней мере, нужна хоть какая-то изобретательность».

д) «О критики! Вечная посредственность, паразитирующая на гении, чтобы его унизить и использовать! Отродье вертопрахов, кромсающее на части прекрасные листы Искусства! Если Император завтра запретит книгопечатание, я на коленях приползу в Париж и поцелую его в задницу в знак признательности».

е) «Обратите внимание, как редко встречается литературный вкус! Знание языков, археологии, истории и т. д. – все это, казалось бы, должно помочь. Ничего подобного! Так называемые просвещенные люди тупеют, столкнувшись с искусством. Что такое искусство – даже это от них ускользает. Примечания им интереснее текста, костыли дороже ног».

ж) «Как редко попадается критик, который говорит о том, в чем разбирается!»

з) Испытав отвращение к старой критике, они пожелали ознакомиться с новою и выписали газетные отчеты о пьесах. Какой апломб! Какое упрямство! Какая нечестность! Брань по адресу шедевров, похвала пошлостям! И тупоумие тех, кто слывет знатоками, и глупость общепризнанных остроумцев!

Флобер и Буйе ходили в одну школу; у них были общие идеи и общие шлюхи, общие эстетические принципы и сходные литературные амбиции; оба в качестве запасного жанра занимались драматургией. Флобер называл Буйе «мое левое яичко».

В 1854 году Буйе провел ночь в мантской гостинице, где когда-то часто останавливались Гюстав и Луиза. «Я спал в твоей кровати и срал в твоем нужнике (забавный символизм!)», – сообщал он. Поэту всегда приходилось зарабатывать на жизнь, у романиста нужды в этом не было. Рассмотрите потенциальное воздействие обратной финансовой ситуации на их творчество и репутацию.

«Не бывает более усыпляющей атмосферы, чем в этой местности. Я думаю, что она сильно способствовала тому, как медленно и тяжело писал Флобер. Он думал, что борется со словами, а боролся с небом; и, может быть, в другом климате, где сухой воздух возвышал бы его дух, ему не пришлось быть столь трудолюбивым или он смог бы добиться тех же результатов без таких усилий» (Андре Жид, в Кювервиле, департамент Приморская Сена, 26 января 1931 г.). Обсудить.

а) Ашиль-Клеофас Флобер, сражаясь на палках с младшим сыном, попросил его объяснить, для чего нужна литература. Гюстав обернул вопрос против отца-хирурга, спросив, для чего нужна селезенка. «Вы про нее ничего не знаете – и я тоже, кроме того, что она необходима для нашей телесной конституции так же, как поэзия необходима для нашей умственной конституции». Доктор Флобер был побежден.

б) Селезенка состоит из скоплений лимфоидной ткани (или белой пульпы) и сосудистой сети (красной пульпы). Она играет важную роль в выведении из крови старых или поврежденных красных телец. Она участвует в производстве антител: у пациентов со спленэктомией производство антител падает. Есть данные, что тетрапептид под названием тафтсин производится из белка селезенки. Хотя удаление органа, особенно в детском возрасте, увеличивает заболеваемость менингитом и септицемией, селезенка уже не рассматривается как жизненно необходимый орган: ее можно удалить без серьезного ущерба для активного образа жизни. Какой из этого следует вывод?

Максим Дюкан сочинил следующую эпитафию для Луизы Коле: «Здесь лежит та, что соблазнила Виктора Кузена, осмеяла Альфреда де Мюссе, поносила Гюстава Флобера и пыталась убить Альфонса Карра. Requiescat in pace»[196]. Дюкан опубликовал эту эпитафию в своих «Литературных воспоминаниях». Кого она лучше характеризует – Луизу Коле или Максима Дюкана?

Э1 родилась в 1855 г.

Э2 частично родилась в 1855 г.

Э1 в детстве не знала бед, но во взрослом состоянии была склонна к нервным срывам.

Э2 в детстве не знала бед, но во взрослом состоянии была склонна к нервным срывам.

Э1 отличалась образом жизни, который здравомыслящие люди считали половой распущенностью.

Э2 отличалась образом жизни, который здравомыслящие люди считали половой распущенностью.

Э1 воображала, что у нее финансовые сложности.

Э2 знала, что у нее финансовые сложности.

Э1 покончила с собой, отравившись синильной кислотой.

Э2 покончила с собой, отравившись мышьяком.

Э1 – это Элеонора Маркс.

Э2 – это Эмма Бовари.

Первый опубликованный английский перевод «Госпожи Бовари» принадлежал перу Элеоноры Маркс. Обсудить.

Обдумать значение сна, записанного Флобером в Ламальге в 1845 году. «Мне снилось недели три тому назад, что я в большом лесу, полном обезьян, и со мной идет моя мать. Чем дальше мы заходим, тем больше их становится; они прыгают и смеются в ветвях, их множество на нашем пути, они все крупнее, их все больше. Они все смотрят на меня, и мне становится страшно. Они окружают нас кольцом, один из самцов хочет погладить меня, берет за руку; я стреляю ему в плечо, идет кровь; он начинает издавать страшные стоны. Тогда мать мне говорит: „Зачем ты ранил своего друга? Что он тебе сделал? Разве ты не видишь, как он тебя любит, как он на тебя похож!“ А он смотрит на меня, и я чувствую, что у меня душа разрывается… я проснулся с чувством, что я един с животными и что нас связывает пантеистическое, нежное братство».

Гюстав Флобер появился на французской марке (номинал 8 франков + 2 франка) в 1952 году. Это посредственный портрет «по рисунку Э. Жиро», на котором писатель, слегка похожий на китайца, почему-то облачен в современную рубашку с галстуком. Это марка с минимальным номиналом в серии, выпущенной для поддержки Национального фонда помощи; остальные прославляют (в порядке возрастания) Моне, Сен-Санса, Пуанкаре, Османа и Тьера.

Первым французским писателем, чье изображение появилось на марке, был Ронсар. Виктор Гюго украшал три отдельные марки между 1933 и 1936 годом, одна из них входила в серию, выпущенную для поддержки Фонда помощи безработным интеллектуалам. Портрет Анатоля Франса помогал этой благотворительной организации в 1937 году, Бальзака – в 1939-м. Мельница Доде удостоилась марки в 1936-м. Франция Петена увековечила Фредерика Мистраля (1941) и Стендаля (1942). Сент-Экзюпери, Ламартин и Шатобриан появились в 1948-м; Бодлер, Верлен и Рембо – в декадентском порыве 1951-го. Этот же год подарил филателистам Альфреда де Мюссе, сменившего Флобера в постели Луизы Коле, но на конвертах оказавшегося на год раньше.

а) Должны ли мы обижаться за Флобера? И если да, следует ли нам еще сильнее (или меньше) обижаться за Мишле (1953), Нерваля (1955), Жорж Санд (1957), Виньи (1963), Пруста (1966), Золя (1967), Сен-Бева (1969), Мериме и Дюма-отца (1970) или Готье (1972)?

б) Оцените шансы появления на французской марке Луи Буйе, Максима Дюкана или Луизы Коле.

а) Совладелец каирского Hôtel du Nil[197], где Флобер останавливался в 1850 году, звался Буваре. Главная героиня его первого романа зовется Бовари; один из двух главных героев его последнего романа зовется Бувар. В его пьесе «Кандидат» есть граф де Бувиньи; в пьесе «Замок сердец» есть некто Бувиньяр. Это все нарочно?

б) Фамилия Флобера впервые была неправильно указана в «Ревю де Пари» как Фобер. На рю де Ришелье был бакалейщик по фамилии Фобе. Когда «Ля пресс» писала о процессе «Госпожи Бовари», автора называли Фубер. Мартин, femme de confiance[198] Жорж Санд, звала его Фламбар. Камиль Рожье, художник, живший в Бейруте, звал его Фольбер; «улавливаешь тонкую шутку?» – писал Флобер матери. (В чем шутка? Наверное, в двуязычном оттиске отражения, дорогого сердцу писателя: Рожье звал его безумным медведем.) В Манте, где он встречался с Луизой, было кафе «Фламбер». Это все случайно?

в) Дюкан утверждает, что фамилию Бовари следует произносить с редукцией первого гласного, почти как Бавари. Надо ли следовать его указаниям, и если да – почему?

Оцените технические сложности, связанные с выполнением следующих сценических указаний («Замок сердец», акт VI, сцена 9):

Обсудите следующие предсказания Гюстава Флобера:

а) (1850) «Мне кажется почти невозможным, что через некоторое время Англия не станет хозяйкой Египта. Аден уже заполнен ее войсками. Всего-то дел – перейти Суэц; и в одно прекрасное утро красные мундиры войдут в Каир. Дней через пятнадцать об этом узнают во Франции и страшно изумятся. Попомните мое предсказание».

б) (1852) «Пока человечество совершенствуется, человек деградирует; когда все сведется к простому балансу экономических интересов, на что будет нужна добродетель? Когда Природа станет рабыней, потерявшей изначальные формы, кому понадобится пластическое искусство? И т. д. А пока что туман будет только сгущаться».

в) (1870, начало Франко-прусской войны) «Возможно, снова начнутся расовые войны? Столетия не пройдет, как мы увидим несколько миллионов человек, убитых одним махом? Весь Восток против всей Европы, Старый мир против Нового! Почему нет?»

г) (1850) «Время от времени, оказываясь в городе, я открываю газету. Мне кажется, мы продвигаемся с устрашающей скоростью. Мы танцуем не на вулкане, а на крышке нужника, причем сильно прогнившей. Скоро общество утонет в дерьме девятнадцати столетий; то-то крику будет».

д) (1871) «Интернационалы – это иезуиты будущего».

А что же попугай? Почти два года ушло у меня на то, чтобы разгадать Тайну Двух Попугаев. Письма, которые я написал сразу по возвращении из Руана, не принесли особой пользы; на некоторые из них я вообще не получил ответов. Наверняка меня посчитали обычным придурком, выжившим из ума самозваным исследователем, который цепляется за мельчайшие детали в жалкой надежде прославиться. А ведь на самом деле в молодых гораздо больше придурковатости, чем в старых, – они куда более эгоистичны, склонны к саморазрушению и вообще с большими странностями. Просто с ними все носятся. Когда кто-то совершает самоубийство в восемьдесят лет – или в семьдесят, или в пятьдесят четыре, – то говорят о размягчении мозга, постменструальной депрессии или о последней вспышке злобного тщеславия: пусть, дескать, все почувствуют себя виноватыми. Когда самоубийство совершают в двадцать, то это высокодуховный отказ от той презренной игры, которую предлагает нам жизнь; не просто акт мужества, но еще и моральный и социальный протест. Жить? Пусть этим пробавляются старики. На самом деле все это – чистая придурь. Это я вам как врач говорю.

И раз уж мы затронули эту тему, должен сказать, что идея, будто Флобер совершил самоубийство, – тоже чистая придурь. Придурь конкретного человека – руанца по имени Эдмон Леду. Этот фантазер дважды всплывает в биографии Флобера, и оба раза он только и делает, что распространяет сплетни. Первая дурацкая выдумка – будто Флобер был обручен с Джулиет Герберт. Леду утверждал, что лично видел копию «Искушения святого Антония», подписанную Джулиет от Гюстава со словами «A ma fiancée»[199]. Странно, что он видел книгу в Руане, а не в Лондоне, где жила Джулиет. Странно, что никто больше не видел этого экземпляра. Странно, что он не сохранился. Странно, что Флобер нигде не упоминал о помолвке. Странно, что такой поступок противоречил бы всему, во что он верил.

Странно и то, что другое клеветническое утверждение Леду – о самоубийстве – также противоречит глубочайшим убеждениям писателя. Послушайте: «Давайте поучимся скромности у раненых животных, которые заползают в угол и сидят там тихо. Мир полон людей, проклинающих Провидение. Хотя бы ради хороших манер не следует вести себя подобным образом». Или все та же цитата, которая прочно угнездилась у меня в голове: «Людям, подобным нам, нужна религия отчаянья. Только приговаривая: „Так и есть! Так и есть!“ – и заглядывая в разверзнувшуюся у ног черную бездну, можно сохранять спокойствие».

Это не слова самоубийцы. Это слова человека, стоицизм которого так же глубок, как и его пессимизм. Раненые животные не убивают себя. И если ты понимаешь, что взгляд в бездну вызывает спокойствие, то ты в нее не прыгаешь. Может быть, в этом была слабость Эллен: она была не способна смотреть в бездну. Она могла лишь поглядывать в ту сторону. Некоторые могут переглядеть бездну, другие не обращают на нее внимания, но те, кто все время поглядывает в сторону бездны, становятся одержимы ею. Она отмерила точную дозу: раз в жизни ей пригодилось то обстоятельство, что она жена врача.

Версия Леду такова: Флобер повесился в ванной. Он мог бы с тем же успехом утверждать, что Флобер зарезался таблетками от бессонницы. На самом деле произошло вот что. Флобер встал, принял ванну, с ним случился апоплексический удар, он доковылял до дивана, где и был найден при последнем издыхании врачом, который впоследствии выписал свидетельство о смерти. Вот что случилось. Конец истории. Первый биограф Флобера говорил с этим врачом, и врач сказал именно так. Версия Леду требует такой последовательности событий: Флобер залез в горячую ванну, повесился каким-то доселе неизвестным манером, потом вылез, спрятал веревку, добрался до кабинета, упал на диван и, когда пришел доктор, умудрился симулировать симптомы апоплексического удара. Просто смех, ей-богу.

Говорят, не бывает дыма без огня. Очень даже бывает. Эдмон Леду – яркий пример самозарождающегося дыма. Кто вообще был этот Леду? Кажется, никто не знает. Он не был специалистом в чем бы то ни было. Он был полным ничтожеством. Он и существует только как выдумщик двух ложных утверждений. Может быть, ему навредил кто-то из Флоберов (Ашиль не смог вылечить его натоптыш?) и это была весьма эффективная месть? Потому что теперь почти ни одна книга о Флобере не может обойтись без обсуждения версии самоубийства (в конце она всегда отвергается). Как видите, и я этого не избежал. И вот вам лишнее отступление, негодующе-моралистический тон которого явно не достигает цели. А хотел я написать о попугаях. По крайней мере, о них у Леду не было никакой теории.

А у меня есть. И не просто теория. Как я уже сказал, это заняло у меня добрых два года. Нет, это преувеличение; правильно будет сказать, что прошло два года, пока вопрос разрешился. Один из самых высокомерных исследователей из тех, к кому я обращался, вообще заявил, что вопрос не представляет никакого интереса. Ну что ж, должен же он охранять свою территорию. Однако кто-то посоветовал мне обратиться к месье Люсьену Андрие.

Я решил не писать ему, мои письма не приносили особого успеха. Вместо этого я отправился летом в Руан, в августе 1982 года. Я остановился в Grаnd Hôtеl du Nоrd[200], примыкающем к Гроз-Орлож. В углу комнаты находилась небрежно замаскированная канализационная труба, простиравшаяся от потолка до пола, которая рычала каждые пять минут и поглощала, кажется, отходы всего отеля. После обеда я лежал на кровати, прислушиваясь к спорадическим взрывам галльских извержений. Затем часы Гроз-Орлож пробили время с громкой, металлической близостью, как будто находились в моем шкафу. Я понял, что вряд ли усну.

Однако мои опасения не оправдались. После десяти канализационная труба затихла, и Гроз-Орлож тоже. В дневное время эти часы развлекают туристов, но Руан предусмотрительно отключает их бой, когда приезжие пытаются уснуть. Я лежал в кровати на спине, выключив свет, и думал о попугае Флобера: для Фелисите он был гротескным, но логичным воплощением Святого Духа; для меня – порхающим, обманчивым символом авторского голоса. Когда Фелисите умирала, огромный попугай приветствовал ее на небесах. Проваливаясь в дрему, я задавался вопросом, какие сны меня ждут.

Сны мои были не о попугаях. Вместо этого мне приснился мой железнодорожный сон: как я пересаживаюсь на поезд в Бирмингеме во время войны. В конце платформы отцепляют тормозной вагон. Чемодан трется о ногу. Затемненный поезд, плохо освещенная платформа. Расписание, которое я не могу прочитать, – оно расплывается перед глазами. Никакой надежды, все поезда ушли, отчаянье, темнота.

Может быть, вы думаете, что сон понимает, когда ему удалось донести до вас свое значение? Но у снов нет знания о том, как они влияют на спящего, и особого такта у них тоже нет. Железнодорожный сон – который снится мне примерно раз в три месяца – просто повторяется, как один и тот же фрагмент фильма, пока я не просыпаюсь с тяжестью на сердце. В то утро я проснулся от двойного шума времени и дерьма: Гроз-Орлож вторил канализационной трубе. Время и дерьмо: может, это Гюстав смеялся надо мной?

По Отель-Дьё меня снова водил вертлявый сторож в белом халате. В медицинской части музея я заметил кое-что, на что раньше не обратил внимания: клизму «сделай сам». Флобер ненавидел: «железные дороги, яды, клизмы, пирожные с кремом…». Прибор состоял из узкой деревянной табуретки, полой трубки и вертикальной ручки. Нужно было устроиться на табуретке так, чтобы трубка оказалась в тебе, и накачивать себя водой. Что ж, по крайней мере, можно было делать это в одиночестве. Мы со сторожем заговорщически посмеялись; я сказал ему, что я врач. Он улыбнулся и пошел за чем-то, что, по его мнению, должно было меня заинтересовать.

Вернулся он с большой картонной коробкой из-под обуви, в которой лежали две забальзамированные человеческие головы. Кожа уцелела, но побурела от времени: примерно так, наверное, коричневеет старый конфитюр из красной смородины. Большинство зубов было на месте, но глаза и волосы не сохранились. Одну из голов снабдили грубым черным париком и стеклянными глазами (какого цвета они были? Не помню, но наверняка не такого сложного, как глаза Эммы Бовари). Эта попытка придать голове бóльшую натуральность возымела противоположный эффект: голова выглядела как страшная маска, какую дети надевают в Хеллоуин.

Сторож объяснил мне, что головы – дело рук Жан-Батиста Ломонье, который был предшественником Ашиль-Клеофаса Флобера в этой больнице. Ломонье изучал новые методы бальзамирования трупов; город разрешил ему экспериментировать с головами казненных преступников. Я вспомнил эпизод из детства Флобера. В возрасте шести лет, отправившись на прогулку со своим дядюшкой Пареном, он увидел гильотину, которую только что использовали по назначению: мостовая блестела от крови. Я с надеждой пересказал этот случай сторожу, но тот покачал головой. Это было бы занятным совпадением, но даты не те. Ломонье умер в 1818 году; кроме того, два экземпляра в коробке не были гильотинированы. Он показал мне глубокие складки под челюстью, куда вонзилась веревка палача. Когда Мопассан увидел в Круассе тело Флобера, его шея была потемневшей и раздувшейся. Так бывает при апоплексическом ударе. Это вовсе не признак того, что человек повесился в ванной.

Мы продолжали экскурсию по музею, пока не оказались в комнате с попугаем. Я вытащил свой «Поляроид», и мне позволили сфотографировать птицу. Пока снимок проявлялся, сторож показал мне отксерокопированное письмо, которое я заметил еще в первый свой визит. Флобер писал мадам Бренн 28 июля 1876 года: «Знаете, что стояло передо мной на столе последние три недели? Чучело попугая. Он несет вахту, словно часовой. Вид его начинает меня раздражать. Но я держу его здесь, чтобы проникнуться идеей попугайства. Потому что пишу сейчас о любви между попугаем и старушкой».

– Этот – настоящий, – сказал сторож, барабаня пальцами по стеклянному колпаку. – Этот настоящий.

– А другой?

– Самозванец.

– Откуда вы знаете?

– Очень просто. Этот – из Музея Руана.

Сторож показал на круглый штампик на конце жердочки, а потом обратил мое внимание на фотокопию музейного журнала. Там были записи о различных предметах, временно выданных Флоберу. Большинство этих записей было сделаны почерком, который я не мог расшифровать, но выдача амазонского попугая была зафиксирована разборчиво. Столбик галочек в последней колонке показывал, что Флобер вернул все предметы, включая попугая.

Я почувствовал смутное разочарование. Я всегда сентиментально предполагал – без особых на то причин, – что попугая нашли среди личных вещей писателя после его смерти (что, несомненно, объясняет, почему я тайно отдавал предпочтение попугаю из Круассе). Конечно, фотокопия ничего не доказывала, кроме того, что Флобер одолжил у музея попугая, а затем вернул его. Штамп музея оспорить было сложнее, но и это нельзя считать решающим доводом…

– Наш настоящий, – снова без всякой нужды повторил сторож, провожая меня к выходу.

Кажется, наши роли переменились: теперь он, а не я нуждался в убеждении.

– Не сомневаюсь, что вы правы.

Но я сомневался. Я поехал в Круассе и сфотографировал второго попугая. На нем тоже оказался музейный штамп. Я согласился со смотрительницей, что это и есть аутентичная птица, а попугай в Отель-Дьё – явный самозванец.

После обеда я поехал на Cimetière Monumental. «Ненависть к буржуазии – начало добродетели», – писал Флобер, и, однако же, он похоронен среди самых представительных семейств Руана. В одну из первых своих поездок в Лондон он посетил Хайгейтское кладбище и нашел его слишком прилизанным: «Кажется, все эти люди умерли в белых перчатках». На Cimetière Monumental они умерли во фраках и при орденах, а похоронили их вместе с их лошадьми, собаками и английскими гувернантками.

Могила Гюстава маленькая, непритязательная; однако в этом окружении эффект получается не такой, будто здесь покоится художник и антибуржуа, но скорее как будто это буржуа-неудачник. Я облокотился на ограду семейного участка – даже в смерти можно оставаться землевладельцем – и вынул экземпляр «Простой души». Описание попугая, которое Флобер дает в начале четвертой главы, очень немногословно: «Его звали Лулу. У него было зеленое тельце, розовые кончики крыльев, голубой лобик и золотистая шейка». Я сравнил две фотографии. У обоих попугаев зеленые тела, у обоих розовые кончики крыльев (в версии Отель-Дьё розового больше). Но голубой лобик и золотистая шейка, несомненно, принадлежали попугаю из Отель-Дьё. У попугая из Круассе все было наоборот: лобик золотистый, а шейка зелено-голубая.

Казалось бы, вопрос был разрешен. И все равно я позвонил месье Люсьену Андрие и объяснил в общих словах предмет моего интереса. Он пригласил меня зайти к нему на следующий день. Пока он диктовал адрес – рю де Лурдин, – я представлял себе дом, из которого он со мной говорит, солидное, буржуазное жилище флобероведа. Крыша мансарды с круглым окном – oeil-de-boeuf[201]; розоватый кирпич; внутри – отделка времен Второй империи, прохладная серьезность, застекленные полки с книгами, натертые воском панели и пергаментные абажуры: я уже вдыхал мужской, клубный запах.

Этот придуманный мной дом оказался самозванцем, миражом, выдумкой. Настоящий дом флобероведа находился на другом берегу реки, в южном Руане, в заштатном районе, где мелкие предприятия теснятся среди рядов одинаковых домов из красного кирпича. Грузовики, которые кажутся слишком большими для этих улиц, несколько магазинчиков, почти столько же баров; один из них предлагал в качестве блюда дня tête de veau[202]. Как раз перед поворотом на рю де Лурдин – указатель на руанскую скотобойню.

Месье Андрие ждал меня на крыльце. Это был маленький старичок в твидовом пиджаке, твидовых шлепанцах и твидовой шляпе. К лацкану была прикручена трехцветная орденская планка. Он снял шляпу, чтобы поздороваться со мной, потом снова надел ее, объяснив, что летом его голова довольно чувствительна. Шляпа оставалась на его голове и дома, во время нашей беседы. Кто-то мог бы посчитать его придурковатым, но не я. Я говорю как врач.

Он сообщил мне, что ему семьдесят семь лет и что он секретарь и старейший из ныне живущих членов Общества друзей Флобера. Мы сели по разные стороны стола в гостиной, стены которой были увешаны всякой всячиной: мемориальные таблички с портретами Флобера, картина с видом Гроз-Орлож, написанная самим хозяином. Комната была маленькая, забитая разными предметами, занятная и нестандартная: что-то вроде более опрятной версии жилища Фелисите или флоберовского павильона. Месье Андрие показал мне собственный карикатурный портрет, нарисованный кем-то из друзей: он был изображен в виде ковбоя с большой бутылкой кальвадоса, торчащей из бокового кармана. Я мог бы спросить, по какой причине мой приветливый и безобидный хозяин предстает в таком свирепом обличье, но не стал. Вместо этого я достал свой экземпляр книги Энид Старки «Флобер: становление мастера» и показал ему фронтиспис.

– C’est Flaubert, ça?[203] – спросил я, просто чтобы убедиться.

Он хихикнул.

– C’est Louis Bouilhet. Oui, oui, c’est Bouilhet[204].

Ему явно не впервые пришлось отвечать на этот вопрос. Я проверил еще несколько мелочей и наконец спросил о попугаях.

– А, попугаи. Их двое.

– Да, а вы знаете, который из них настоящий?

Он снова хихикнул.

– Музей в Круассе создавали в тысяча девятьсот пятом году, – ответил он. – Это год моего рождения. Естественно, меня при этом не было. Они собрали все, что смогли, – ну, вы сами видели. – Я кивнул. – Получилось негусто. Многие вещи пропали. Но куратор решил, что они смогут заполучить попугая Флобера, Лулу. Поэтому они отправились в Музей естественной истории и сказали: «Дайте нам, пожалуйста, попугая Флобера. Он нам нужен для павильона». И музей ответил: «Конечно, пойдемте».

Месье Андрие явно рассказывал эту историю не впервые, он знал, где сделать паузу.

– И они повели куратора туда, где у них хранится резервная коллекция. Хотите попугая? Вот секция птиц. Дверь открылась, и перед ними оказались… пятьдесят попугаев. Une cinquantaine de perroquets!..[205] Что они сделали? Единственную разумную, логичную вещь. Они взяли «Простую душу», перечитали описание Лулу. – (Точно как я за день до этого.) – И потом выбрали попугая, который больше всего подходил под описание… Через сорок лет, после последней войны, стала создаваться коллекция в Отель-Дьё. И снова создатели коллекции пришли в музей и сказали: «Можно нам взять попугая Флобера?» Конечно, сказал музей, выбирайте, но смотрите не ошибитесь. Снова пришлось обратиться к «Простой душе» и выбрать самого подходящего попугая. Так и получилось, что их два.

– Значит, если павильон в Круассе выбирал первым, то настоящий попугай у них?

Месье Андрие не казался особенно в этом убежденным. Он сдвинул свою твидовую шляпу на затылок. Я достал фотографии.

– Но если так, то как же быть с этим?

Я процитировал знакомое описание попугая и указал на несовпадающие по цвету лоб и шею попугая из Круассе. Почему попугай, которого выбрали позже, больше похож на описание в книге, чем попугай, которого выбрали раньше?

– Ну, тут нужно помнить две вещи. Во-первых, Флобер был художником. Он следовал своему воображению. Он легко мог изменить факт в угоду ритму и часто это делал. Да, он взял из музея попугая, но это не значит, что он описал его буквально. Почему бы не изменить окраску, если так будет лучше звучать фраза? Во-вторых, Флобер вернул попугая в музей, когда закончил повесть. Это было в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Павильон создали только через тридцать лет. Чучела животных пожирает моль. Они разваливаются. Ведь именно так случилось с попугаем Фелисите. Из него выпала набивка.

– Да.

– Возможно, с годами перья меняют цвет. Конечно, я не специалист по чучелам.

– Вы хотите сказать, любой из них может оказаться настоящим? Или, вполне возможно, ни один?

Он распрямил руки над столом медленным, успокаивающим жестом фокусника. У меня оставался последний вопрос.

– А остальные попугаи по-прежнему в музее? Все пятьдесят?

– Не знаю. Вряд ли. Понимаете, в двадцатые – тридцатые годы, когда я был молодым, чучела зверей и птиц оказались в моде. Их ставили в гостиных – людям казалось, что это красиво. Поэтому многие музеи распродали ненужные части коллекций. Зачем музею пятьдесят амазонских попугаев? Они просто сгниют. Не знаю, сколько их там осталось. Думаю, от большинства давно избавились.

Мы обменялись рукопожатием. Стоя на крыльце, месье Андрие приподнял шляпу, на мгновение подставляя свою чувствительную голову августовскому солнцу. Я был доволен и разочарован одновременно. Это был ответ и в то же время не ответ, конец и не конец. Как предсмертные удары сердца Фелисите, история становилась «все медленнее, все невнятнее, все слабее – так иссякает фонтан, так замирает эхо». Что ж, наверное, так и должно быть.

Пора было прощаться. Как добросовестный врач, я совершил обход всех трех статуй Флобера. Как он там? В Трувиле усы все еще нуждаются в починке, хотя заплата на бедре выглядит менее заметной. В Барантене левая нога начала трескаться, в пиджаке образовалась дыра, мох покрыл пятнами верхнюю часть туловища. Я смотрел на зеленоватые отметины на его груди, прикрыл глаза, постарался представить его карфагенским толмачом. В Руане, на площади Кармелитов, он цел и невредим в своем надежном сплаве: девяносто три процента меди, семь процентов олова; однако на нем по-прежнему видны подтеки. Кажется, что каждый год он проливает новые бронзовые слезы, которые оставляют блестящие дорожки на шее. Это не то чтобы неуместно: Флобер любил порыдать. Слезы текут дальше по его телу, рисуя ему замысловатый жилет и раскрашивая брюки в полосочку. И это тоже не кажется неуместным: напоминание, что он любил салонную жизнь не меньше, чем уединение в Круассе.

В нескольких сотнях ярдов к северу, в Музее естественной истории, меня провели наверх. Это было неожиданно. Я считал, что резервные коллекции всегда хранятся в подвалах. В наши дни внизу, должно быть, устраивают развлекательные центры: кафетерии, видеоигры, таблицы и все остальное, что облегчает обучение. Почему они так хотят превратить учебу в игру? Им нравится ребячиться, даже со взрослыми. Особенно со взрослыми.

Это была небольшая комната, примерно восемь на десять футов, с окнами справа и рядами стеллажей слева. Несмотря на окна в потолке, в ней было довольно темно, как будто здесь на последнем этаже находился склеп. Хотя, впрочем, это была не окончательная могила: некоторые из этих существ извлекались на свет божий, чтобы заменить собой съеденных молью или вышедших из моды коллег. Так что это была двусмысленная комната: полуморг-получистилище. И запах здесь был неопределенный: что-то среднее между операционной и скобяной лавкой.

Везде, куда ни посмотришь, были птицы. Полка за полкой, полные птиц, и каждая присыпана белым пестицидным порошком. Мне указали на третий проход. Я осторожно пробирался между стеллажами, а потом посмотрел вверх. Там рядком сидели амазонские попугаи. Из пятидесяти осталось только три. Некогда яркое оперение было приглушено пестицидной пыльцой. Они смотрели на меня, как трое насмешливых, востроглазых, покрытых перхотью и не слишком респектабельных старичков. Они казались – не могу не признать – слегка придурковатыми. Я смотрел на них с минуту или около того, а потом отправился восвояси.

Может быть, один из них был тот самый.

Английскому изданию романа было предпослано следующее примечание: «Переводы в этой книге принадлежат Джеффри Брэйтуэйту, которого вдохновлял пример безупречного Фрэнсиса Стигмаллера. – Дж. Б.»

Мы старались по возможности использовать существующие русские переводы Флобера. В ряде случаев это оказалось невыполнимо: по тем или иным причинам переводчик менял фразу, и из нее пропадало именно то, ради чего она процитирована. За исключением таких случаев, цитаты из «Госпожи Бовари» приведены в переводе Н. М. Любимова; из «Воспитания чувств» – в переводе А. В. Федорова; из «Саламбо» – в переводе Н. М. Минского; из «Простой души» – в переводе Е. М. Любимовой; из «Бувара и Пекюше» – в переводе М. В. Вахтеревой. «Лексикон прописных истин» и переписка цитируются в нашем переводе. Все цитаты были проверены по французским оригиналам; с этой монументальной задачей мы бы не справились без помощи Жана Гилуано, который перевел «Попугая» на французский (издательство Stock, 2000).

Переводчики также выражают глубокую признательность Джулиану Барнсу за доброжелательные и подробные ответы на наши вопросы.

А. Б., В. С.

…солидного университетского издательства. 〈…〉 Речь же о Л.Ю.П. – Сокращенное название вымышленного издательства, фигурирующего в рассказе, L.U.P., до степени неразличения совпадает с названием Издательства Ливерпульского университета (Liverpool University Press, LUP) – третьего по старшинству из университетских издательств Британии, после Кембриджского и Оксфордского (основано в 1899 г.).

Деннис Уитли (1897–1977) – английский писатель, прославившийся триллерами о сверхъестественных силах и черной магии.

Джордж Гиссинг (1857–1903) – английский романист натуралистической школы.

Джон Каупер Поуис (1872–1963) – британский писатель-романист, поэт, литературный критик, философ.

Уолтер Сэвидж Лэндор (1775–1864) – английский поэт, общественный деятель.

Я знал все великие истории литературных мистификаторов – Чаттертона, Макферсона, Айрленда, Стивенса… – Томас Чаттертон (1752–1770) – английский поэт, автор псевдосредневековой мистификации «Роулианский цикл». Джеймс Макферсон (1736–1796) – шотландский писатель, фольклорист, создатель биографии и корпуса произведений древнего кельтского барда Оссиана. Уильям Генри Айрленд (1735–1775) – английский литератор, получивший известность фальсификацией шекспировских пьес. Джордж Стивенс (1736–1800) – английский писатель, шекспировед, разоблачитель фальшивок Чаттертона и Айрленда.

…серия лимериков (непристойных от «Нормана Дугласа»…). – Джордж Норман Дуглас (1868–1952) – английский прозаик, автор стихотворной антологии непристойного содержания «Несколько лимериков» («Some Limericks», 1928), сопровождавшейся пародийно-псевдонаучным критическим аппаратом.

…письмо Теккерея с жалобой на то, как толкует его Троллоп в серии «Английские литераторы». – Энтони Троллоп (1815–1882) – британский романист и друг Уильяма Теккерея (1811–1863), опубликовавший в 1879 г. исследование жизни и творчества автора «Ярмарки тщеславия» в серии литературных биографий «Английские литераторы».

…Генри Джеймс заявлял, что рассказы о нем Форда Мэдокса Форда «мягко говоря, не вполне соответствуют действительности»… – Форд Мэдокс Форд (1873–1939) – британский писатель, литературный редактор, издатель литературного журнала «Английское обозрение» (English Review); посвятил несколько литературоведческих работ творчеству американского классика Генри Джеймса (1843–1916).

…Руперт Брук желчно сетовал, что Черчилль отозвался на его кончину глупейшим некрологом. – Руперт Брук (1887–1915) – английский поэт-фронтовик, которым восхищался Уинстон Черчилль; некролог, написанный Черчиллем на смерть поэта, опубликован в номере «Таймс» от 26 апреля 1915 г.

…тирада Д. Г. Лоуренса, обвиняющая Ливиса в искажении его слов. – Фрэнк Рэймонд Ливис (1895–1978) – историк и теоретик английской литературы, критик; одним из объектов его профессионального интереса был видный британский романист Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930).

…послание Олдоса Хаксли, которое зафиксировало его предсмертные ощущения под ЛСД. – По признанию жены английского прозаика Олдоса Хаксли (1894–1963), Лоры Арчер, она исполнила предсмертную просьбу умирающего от рака гортани мужа, введя ему внутримышечную инъекцию ЛСД.

Господин W. H. – загадочный адресат посвящения некоторых шекспировских сонетов.

…о чем говорилось в мемуарах Байрона… – Написанные в 1818–1821 гг. мемуары Байрона были уничтожены вскоре после его смерти.

…какая судьба постигла Эдвина Друда. – «Тайна Эдвина Друда» (1870) – неоконченный детективный роман Чарльза Диккенса.

…Джонсоном в отсутствие Босуэлла… – Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист, автор двухтомной биографии «Жизнь Сэмюэла Джонсона» (1791).

Томас Карлейль (1795–1881) – шотландский писатель, переводчик, историк.

«Заметки и изыскания». – Британский научный журнал Notes and Queries, ежеквартально выходящий с 1849 г., посвящен вопросам языка и литературы.

Артур Хью Клаф (1819–1861) – британский поэт Викторианской эпохи, педагог. Личности Клафа Дж. Барнс посвятил эссе «„Непоэтичный“ Клаф» в сборнике «За окном» (2013, перев. Е. Петровой).

«Хаммер филмз» (Hammer Films) – британская киностудия, основанная в 1934 г.; специализировалась на фильмах ужасов, научной фантастике и т. д.

…Роберт Бриджес… поэтом-лауреатом… – Роберт Бриджес (1844–1930) – английский поэт; в 1913 г. ему было присуждено звание королевского поэта-лауреата, которое предполагает, но без жестких обязательств, сочинение стихов на значимые события национального масштаба.

Джон Бетьеман (1906–1984) – британский поэт, прозаик и телеведущий; носил звание поэта-лауреата с 1972 г.

НБС – Национальный биографический словарь (англ. Dictionary of National Biography, DNB) – сборник биографий выдающихся личностей в британской истории, публикуемый с 1885 г.; включает более 50 000 имен.

Доркинг? Бэгшот? – Провинциальные города в южноанглийском графстве Суррей.

…нашей гражданской войной в Испании была bataille d’Hernani. – Буквально в переводе с французского – битва Эрнани. Имеется в виду драма Виктора Гюго «Эрнани» (первая постановка 25 февраля 1830 г.), которая стала олицетворением битвы между классиками и романтиками.

…ввернуть какой-нибудь ненарочитый омофон… – Омофоны – слова, которые звучат одинаково, но имеют разное написание и значение, например «луг» – «лук».

…настойчиво декларировали принципы Парнаса… – Парнасцы, Парнасская школа – группа французских поэтов второй половины XIX в., возглавлявшаяся Теофилем Готье и противостоявшая устарелым канонам романтизма. Своим названием обязана трехтомной антологии «Современный Парнас» (1866, 1871, 1876).

Монтерлан и Камю были вратарями. Фотография из «Пари матч», где Анри де тянется за высоким мячом… – Анри де Монтерлан (1895–1972) – французский писатель, в период между Мировыми войнами увлекшийся футболом и корридой.

…подписанная фотография Джун Ричи с кадром из «Такого рода любовь». – «Такого рода любовь» («A Kind of Loving», 1962) – драма Джона Шлезингера с Аланом Бейтсом и Джун Ричи в главных ролях, лауреат «Золотого медведя» на Берлинском кинофестивале.

Джонсон… всю жизнь просидел в родной Англии и пересек Ла-Манш уже чуть ли не при смерти. – Сэмюэл Джонсон (1709–1784), знаменитый английский критик и лексикограф, посетил Францию в 1775 г.

Хэтфилд-хаус – один из наиболее известных загородных особняков в Англии; расположен неподалеку от Лондона; при Генрихе VIII был королевской резиденцией.

Объединенный кадетский корпус – организация военной подготовки при привилегированных частных средних школах и классических школах.

…как будто заполняли очередную книжку из серии «Я видел – знаю»… – Серия книжек для детей «Викторина в картинках». По рисункам в книжке надо опознавать исторические здания, цветы, овощи, самолеты и т. д.

…уроженца «домашнего графства»… – Домашними графствами называются графства, окружающие Лондон.

Два пульмановских состава. – Скорые поезда, обычно дальнего следования, с вагонами первого класса.

…в эпоху Великих Рассерженных? 〈…〉 …в школе проходим Осборна… – Название поколению «рассерженных молодых людей» (своего рода английский аналог американских битников) дала пьеса Джона Осборна «Оглянись во гневе» (1956).

«Мозговой трест» – передача типа ток-шоу, когда видные политические деятели и специалисты в разных областях отвечают на вопросы телезрителей.

…неуловимая и чудесная, как эмпирей. – По представлениям древних греков и ранних христиан, эмпирей – самая высокая часть неба, наполненная огнем и светом, где пребывают небожители, святые.

Лондонский блиц – бомбежки Лондона, ночные налеты немецко-фашистской авиации на Лондон в 1940–1941 гг.

…включить «Уэллс-Фарго»… – Американский телесериал-вестерн «Истории Уэллс-Фарго» выходил в 1957–1962 гг.

Мерчант-Тейлорз-Скул – одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных средних школ. Находится в Нортвуде, пригороде Лондона.

Хэмптон-корт – дворец с парком на берегу Темзы близ Лондона.

Хороший снимок, динамичный. В духе Лартига. – Жак Анри Лартиг (1894–1986) – французский фотограф.

Karezza – европейская техника тантрического секса, которую практикуют с целью отсрочить оргазм у обоих партнеров.

Солиситор – адвокат, дающий советы клиенту, подготавливающий дела для барристера и выступающий только в судах низшей инстанции.

«Олимпия-пресс» – издательство, учрежденное в Париже в 1953 г. Морисом Жиродиа, специализировалось на эротической и авангардной литературе. Публиковало Дж. П. Данливи, Уильяма Берроуза, Александра Трокки, Сэмюэла Беккета, Жоржа Батая и др.; именно там впервые вышла «Лолита» Набокова.

Говард Хоукс (1896–1977) – американский кинорежиссер. Среди его фильмов: «Лицо со шрамом» (1932), «Красная река» (1948), «Джентльмены предпочитают блондинок» (1953).

«Шекспир и Компания» – большой магазин английских книг в Париже, работавший в 1919–1941 гг. и с 1951 г. до наших дней.

…стилистических упражнений, на которые меня вдохновил Кено… – Раймон Кено (1903–1976) – французский писатель-экспериментатор, близкий к сюрреалистам, участник движения УЛИПО («Мастерская потенциальной литературы») и член Патафизического Коллежа; прославился книгами «Упражнения в стиле» (1947) и «Зази в метро» (1959).

«Лучше провести…» – Начало ставшей афоризмом фразы из первой книги Марселя Пруста, сборника «Утехи и дни» (1896): «Лучше провести всю жизнь в грезах, чем прожить ее» (стихотворения в прозе «Мечты в духе иных времен», стих. VI). Полностью: «Провести всю жизнь в грезах лучше, чем прожить ее, хотя и жить значит тоже грезить, только не так таинственно и не так ясно грезить в тяжелом, темном сне, подобном состоянию сознания жвачных животных» (Л.: Мысль, 1927. Перев. Е. Тараховской, Г. Орловской под ред. Е. Ланна).

…упомянул Малларме и Шассерио… – Стефан Малларме (1842–1898) – французский поэт-символист. Теодор Шассерио (1819–1859) – французский живописец, представитель позднего романтизма.

Редон, Одилон (1840–1916) – французский график и живописец.

…Бёрн-Джонс от Холмана Ханта. – Эдуард Коули Бёрн-Джонс (1833–1898) – английский художник, мастер декоративно-прикладного искусства, участник движения прерафаэлитов. Уильям Холман Хант (1827–1910) – английский живописец, один из основателей братства прерафаэлитов.

…учится в институте Курто. – Институт искусства Курто – институт истории искусства в составе Лондонского университета. Институту принадлежит собственное художественное собрание – галерея Курто, с большим количеством работ импрессионистов и постимпрессионистов.

Кодекс Наполеона – французский гражданский кодекс, принятый в 1804 г.

Пикок, Томас Лав (1785–1866) – английский поэт и романист.

…упомянула новый фильм Мельвиля. – Жан-Пьер Мельвиль (1917–1973) – знаменитый французский режиссер-самоучка. В 1968 г. ничего не выпускал: прошлый его фильм, «Самурай» с Аленом Делоном, вышел на экраны в октябре 1967-го, а следующий, «Армия теней», в сентябре 1969-го. Так что речь, вероятно, о «Самурае».

Гэри Купер (1901–1961) – знаменитый американский актер, дважды лауреат «Оскара»; снимался преимущественно в вестернах.

…написал цикл стихотворений в прозе, который назвал «Парижская тоска»… Что меня вдохновило, явствует уже из названия… – А именно сборник стихотворений в прозе Шарля Бодлера «Парижский сплин» (1869).

«Забыть ли старую любовь» («Auld Lang Syne») – шотландская застольная песня на стихи Р. Бёрнса, цитируется в переводе С. Маршака.

Бобби Чарльтон (1937–2023), Джекки Чарльтон (1935–2020) – известные английские футболисты, братья, члены сборной, которая в 1966 г. выиграла чемпионат мира по футболу, проходивший в Англии.

…«Хвала небесам» Мориса Шевалье… – «Thank Heaven for Little Girls» («Хвала небесам за маленьких девочек») – песня Алана Джея Лернера и Фредерика Лоу из мюзикла «Жижи» (1958), где ее исполнил Морис Шевалье. Фильм Винсента Минелли был поставлен по одноименной пьесе Аниты Лус, основанной на романе Сидони Колетт, и получил девять «Оскаров».

Дерен, Андре (1880–1954) – французский художник, стоявший с Анри Матиссом у истоков фовизма.

Номер «Харакири» («journal bête et méchant»)… – Такой подзаголовок («Журнал глупый и злой», фр.) стоял на обложке скандального сатирического издания «Hara-Kiri», выпускавшегося Франсуа Каванной с 1960 г.

…огромные железные опоры линии электропередач. Когда я был маленьким и мы проезжали мимо них, я пихал Найджела локтем в бок и шептал: «Смотри, голые великанши». Я до сих пор, когда мы проезжаем мимо, всегда вспоминаю это стихотворение… – Имеется в виду стихотворение Стивена Спендера (1909–1995) «The Pylons» («Опоры», 1933), в котором железные опоры линии электропередач сравниваются с голыми великаншами, которые ничего не скрывают.

…сейчас я работаю над альбомом по итальянскому Возрождению: репродукции картин и биографии художников, привязанные к документальному телесериалу на основе труда Вазари. – Имеются в виду «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев» (1550) итальянского художника, архитектора и историка искусств Джорджо Вазари (1511–1574).

Метакоммуникация – способ общения, при котором собеседники обмениваются информацией не только по теме разговора, но и по ситуации, в которой происходит общение.

…фраза Моэма – о том, что трагедия жизни заключается не в том, что люди умирают, а в том, что они перестают любить… – Ср.: «Величайшая трагедия жизни состоит не в том, что люди гибнут, а в том, что они перестают любить» (С. Моэм. Подводя итоги. Гл. 77. Перев. М. Лорие).

Набираю материал для монографии «Кёстлер: Двуличие как диагноз». – Артур Кёстлер (1905–1983) – британский писатель и журналист родом из Венгрии, прославившийся романом «Слепящая тьма» (1940) о советском «большом терроре»; ортодоксальными левыми воспринимался как предатель. В конце 1970-х шла бурная полемика о его книге «Тринадцатое колено» (1976), в которой он отстаивал тезис о хазарском происхождении восточноевропейских евреев-ашкеназов.

«Битва в Арденнах» («Battle of the Bulge», 1965) – американская военная драма Кена Эннакина, в главных ролях Генри Фонда, Роберт Шоу, Роберт Райан, Дана Эндрюс.

Дело Профьюмо – громкий политический скандал, потрясший Британию весной 1963 г., когда военный министр Джон Профьюмо (1915–2006) был уличен в связи с танцовщицей и моделью Кристин Килер, также имевшей отношения с Евгением Ивановым – помощником военно-морского атташе посольства СССР в Великобритании.

…и подхватишь сифилис, и заразишь жену, и у вас будут дети-дебилы, как у Стриндберга, или у Ибсена… – Имеется в виду пьеса Генрика Ибсена «Привидения» (1881).

Хопкинс, Джерард Мэнли (1844–1889) – английский поэт-новатор и католический священник; при жизни почти не публиковался, получил признание уже после Первой мировой войны.

А-а, Пенни… как поживает супруга? 〈…〉 А маленькие полпенсики и фартинги? – Монетки в полпенни и четверть пенни. Имеются в виду дети Пенни, маленькие Пенни.

…«Комната 101», так я всегда называл его про себя… – Комнатой 101 называлась тюремная камера пыток в антиутопии Дж. Оруэлла «1984» (1949).

Посетили Художественный музей Социалистической Республики Румыния, где увидели портрет кисти Ван Эйка, изображающий смуглого бюргера в светло-синем головном уборе… – Имеется в виду «Портрет мужчины в голубом шапероне» (ок. 1430).

…роману какого-то Николае Петреску… – Здесь ироническая компиляция имени Николае Чаушеску, генерального секретаря Коммунистической партии Румынии в 1964–1989 гг., и девичьей фамилии его жены Елены – Петреску.

Вы имеете в виду Ребряну. Или, быть может, Садовяну. – Ливиу Ребряну (1885–1944) – классик румынской литературы, журналист и общественный деятель. Михаил Садовяну (1880–1961) – видный румынский писатель, политический деятель.

Очередное подтверждение вашей румынской теории. Один в своем роде яркий цветок. Великий насмешник – Петреску. – Через четыре месяца после публикации этого рассказа, 17 июня 1982 г., тот же самый журнал London Review of Books (Vol. 4, No. 11) напечатал письмо читательницы Джен Смит из Баффало, штат Нью-Йорк:

Эмиль Чоран (1911–1995) – французский мыслитель и эссеист румынского происхождения, апологет мрачного скепсиса; принадлежал к кругу Эжена Ионеско и Мирчи Элиаде. Все цитаты – из его сборника «De l’inconvénient d’être né» (1973), выпущенного по-английски в 1976 г. под названием «The Trouble with Being Born» (перевод Ричарда Говарда). На русском языке книга не выходила.

…провел три занятия по Болдуину… – Скорее всего, Стэнли Болдуин (1867–1947) – британский политик, премьер-министр Великобритании (трижды в 1920–1930-х гг.).

Никаких двух лет раздельного проживания и развода по взаимному согласию… – В британской судебной практике два года раздельного проживания являются достаточной причиной для развода по взаимному согласию (для развода без согласия одной из сторон требуется пять лет раздельного проживания).

Одна мысль повторялась, словно basso continuo его новой жизни… – Basso continuo (ит.) – непрерывный бас, генерал-бас. В музыке барокко в многоголосном произведении – басовый голос с обозначением интервалов и аккордов, на основе которых исполнитель строит аккомпанемент.

«Спартак» («Spartacus», 1960) – фильм Стэнли Кубрика по одноименному роману Говарда Фаста, получивший премию «Золотой глобус» и четыре «Оскара»; в главных ролях Кирк Дуглас, Лоренс Оливье, Джин Симмонс, Питер Устинов.

…музыка 1880-х, приправленная Коплендом… – Аарон Копленд (1900–1990) – американский композитор, пианист и педагог, использовавший в академической музыке элементы джаза и фольклора.

…моральные терзания уровня «Денди». – Британский журнал детских комиксов The Dandy выходил с 1937 по 2012 г. С момента основания до 1982 г. его главным редактором был Альберт Барнс.

Категория A (advisory, «рекомендательный») – градация британской киноклассификации, употреблявшейся в 1970–1982 гг.; допускаются все зрители старше пяти лет, но детям младше четырнадцати не рекомендуется.

И он всегда недооценивал талант Барбары обращаться с ним как с мальчиком на посылках: в конверте вполне могла оказаться подписанная ею карточка бойскаута, а его бывшая жена могла прямо сейчас вешать на дверь бумажку с надписью: «Работа выполнена!» – В Пасхальную неделю британские бойскауты ходили по округе, предлагая свои услуги по разным мелким домашним делам, за которые было принято платить шиллинг (12 старых дометрических пенсов, до реформы 1971 г., или 5 новых метрических; хотя некоторые хозяева платили немного больше). Этот процесс тщательно контролировался, в том числе при помощи карточек бойскаута, где выполненная работа должна была отмечаться. Хозяева, в свою очередь, вешали на входной двери отметку о том, что в их доме бойскауты уже побывали, работу сделали и обращаться к ним больше с этой целью не следует.

Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щеки! – У. Шекспир. Король Лир. Акт III, сц. 2. Перев. Б. Пастернака.

…все такое пролетарское, «Путь наверх» и «Такая вот любовь». – «Путь наверх» («Room at the Top», 1959) и «Такая вот любовь» («A Kind of Loving», 1962) – британские фильмы о любовных проблемах выходцев из пролетарской среды.

Какой-то трактат Клаузевица, да? – Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц (1780–1831) – прусский военачальник, автор трактата «О войне» (1832), который внес в военную науку элементы психологии и политики.

Не то чтобы это делало его специалистом в брачных вопросах. Но с другой стороны, а кто тогда специалист? Микки Руни? Жа Жа Габор? – Микки Руни (1920–2014) – американский актер, комик; был женат восемь раз. Жа Жа Габор (1917–2016) – американская актриса и светская дама венгерского происхождения; была замужем девять раз.

«Горменгаст» – второй роман из фэнтези-трилогии английского писателя и художника Мервина Пика («Титус Гроан», «Горменгаст», «Одиночество Титуса», 1946–1959; иногда так называют трилогию целиком).

Ричард Адамс (1920–2016) – английский писатель, автор романа-сказки «Обитатели холмов» («Watership Down», 1972).

Грэм начал играть сам с собой в игру вроде «Раздень Джека». – «Раздень Джека» (Strip Jack naked, известна также как Beggar-my-neighbour) – простая карточная игра британского происхождения. Стандартная колода из 52 карт делится надвое, и игроки выкладывают по одной карте, пока кто-нибудь не выкинет «штрафную карту» (короля, даму или валета); в этом случае противник должен выплатить штраф из определенного числа карт.

«Конец романа» («The End of the Affair», 1951) – роман Грэма Грина, в центре которого – окрашенная ревностью любовная история.

Эррол Флинн (1909–1959) – американский актер австралийского происхождения, звезда приключенческих фильмов («Капитан Блад», «Приключения Робин Гуда» и т. д.).

О храброславленный герой, хвалу тебе пою. – Цитируется стихотворение «Бармаглот» в переводе Дины Орловской из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

Билл и Бен, по два вершка, из цветочного горшка – а между марионетками, которые деревянно дергались на своих ниточках, – маленький Цветик. – Билл, Бен и Цветик – персонажи детской телепрограммы «Flower Pot Men» (1952–1953).

Мы все это делаем – почитай Кинси. – Альфред Кинси (1894–1956), американский биолог и сексолог, основатель института по изучению секса, один из авторов так называемых «Отчетов Кинси» – двух монографий о сексуальном поведении человека.

Читал тут книгу Кёстлера. 〈…〉 Он утверждает… что мозг-то наш устроен совсем не так, как нам кажется. – Артур Кёстлер (1905–1983) – британский писатель и журналист родом из Венгрии, прославившийся романом «Слепящая тьма» (1940) о советском «большом терроре»; ортодоксальными левыми воспринимался как предатель. В конце 1970-х шла бурная полемика о его книге «Тринадцатое колено» (1976), в которой он отстаивал тезис о хазарском происхождении восточноевропейских евреев-ашкеназов. Джек, скорее всего, ссылается на его книгу «Дух в машине» (1967).

У Тан (1909–1974) – бирманский дипломат, Генеральный секретарь ООН (1961–1971).

…занимался Бонаром Лоу, Карсоном и Ольстерскими добровольцами… – Бонар Лоу (1858–1923) – британский политик, премьер-министр (1922–1923). Эдвард Карсон (1854–1935) – ирландский политик, первый лорд британского адмиралтейства (1916–1917), член Военного кабинета (1917–1918). Ольстерские добровольцы – североирландские военизированные отряды, сопротивлявшиеся Акту о гомруле (Акту о правительстве Ирландии, 1914), который обеспечивал Ирландии частичную независимость.

…у Габби Хейса и то было бы больше шансов. – Габби Хейс (Джордж Хейс, 1885–1969) – американский актер, прославившийся ролями бородатого ворчливого женоненавистника, помощника главного героя-ковбоя, в многочисленных вестернах категории Б.

ЧЕТЫРЕ ЗВЕЗДЫ / ТРИ ЗВЕЗДЫ / ДВЕ ЗВЕЗДЫ / ДИЗЕЛЬ / КАРТОЧКИ. – Классификация по числу звезд означала в то время качество бензина (чем больше звезд, тем выше октановое число; ср. АИ–92, АИ–95, АИ–98). Карточки, привязанные к конкретной нефтегазовой компании (например, «Шелл» или «Бритиш петролеум»), выдавали многим британцам на работе, и, пользуясь ими, они могли «безналично» оплатить покупку бензина. Это не были дебетовые или кредитные карточки в сегодняшнем понимании; в начале 1980-х гг. в Великобритании их почти еще не было. (Приносим благодарность за консультацию Брайану Холлу.)

…умеренно ревизионистскому описанию деятельности Бальфура. – Артур Дж. Бальфур (1848–1930) – премьер-министр Великобритании (1902–1905); больше всего известен как автор «Декларации Бальфура» (1917), которую он в качестве британского министра иностранных дел написал лорду Ротшильду, представителю британской еврейской общины; эта декларация предусматривала создание в Палестине «национального очага для еврейского народа». Декларация была опубликована в том же номере газеты «Таймс», где сообщалось о случившемся в Российской империи перевороте.

Новый фильм Янчо… – Миклош Янчо (1921–2014) – венгерский режиссер, сценарист, продюсер. Вероятно, имеется в виду его картина «Сердце тирана, или Боккаччо в Венгрии» («A zsarnok szíve, avagy Boccaccio Magyarországon», 1981).

…ранней работе Лоузи, снятой под псевдонимом… – Джозеф У. Лоузи (1909–1984) – американский кинорежиссер. В 1950-е гг. был включен в черный список Голливуда и эмигрировал в Великобританию. «Спящий тигр» снят в 1954 г. под псевдонимом Виктор Хэнбери; главного героя играет Дирк Богард.

Homo ludens и все такое. – Homo ludens (лат.) – человек играющий. Название классической монографии об игровых элементах в искусстве и обществе нидерландского философа, историка и искусствоведа Йохана Хёйзинги (1938; первое английское издание 1949).

…в направлении Каркасона…все вокруг – реставрация работы Виолле-ле-Дюка… – Эжен Эмманюэль Виолле-ле-Дюк (1814–1879) – французский архитектор и историк; настаивал на «восстановлении завершенного состояния» памятников, какого они могли раньше и не иметь, в ходе реставрации; в этом духе отреставрировал (начиная с середины XIX в.) крепость средневекового города Каркасона.

Когда Пьер Клерг хотел познать меня телесно… – Монография французского историка Эмманюэля Ле Руа Ладюри «Монтайю, окситанская деревня (1294–1324)», вышедшая в 1975 г., здесь и далее цитируется в переводе В. Бабинцева, Я. Старцева (Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2001), с небольшими изменениями.

Группа Блумсбери – элитарная группа британских интеллектуалов, писателей и художников первой половины XX в.; в нее входили литераторы Вирджиния Вулф, Э. М. Форстер, Литтон Стрейчи, экономист Дж. М. Кейнс, философ и математик Бертран Рассел и другие.

…первый отдаленный приступ боли в районе поясницы. 〈…〉 …скоро высадятся красные мундиры. – Красные мундиры (redcoats) – традиционная форма солдат британской армии XIX в. В указанном значении (даже с большей степенью обобщения, «англичане прибыли») это выражение употреблял, в частности, Гюстав Флобер. Дж. Барнс подробнее пишет об этом в романе «Попугай Флобера».

…еретикам из Монтайю… – Монтайю – деревня на юге Франции, один из последних оплотов альбигойской (катарской) ереси (начало XIV в.).

На песчаниках феминейских был дарован нам новый закон – / Возлюбите, мол, ваших ближних – но мы возлюбили их жен. – Из стихотворения Р. Киплинга «The Gods of the Copybook Headings» («Боги прописных истин», «Боги из прописей», «Азбучные боги» в разных переводах), 1919.

…в фотосессии по мотивам «Тома Джонса»… – «История Тома Джонса, найденыша» (1749) – плутовской роман Генри Филдинга, один из первых полноценных романов в английской литературе. По роману снят фильм Тони Ричардсона «Том Джонс» (1963).

Не ветер, уст изменчивых дыханье… – Дж. Г. Байрон. Пророчество Данте. Перев. О. Чюминой.

«…с сигарой не сравнить». – Ср.: «Но баба – только баба. С сигарой не сравнить». Из стихотворения Р. Киплинга «Обрученный» (1886), перев. В. Лунина.

Кондуктору потом было суждено появиться на его страницах с каким-нибудь крошечным изменением – хромотой или рыжими усами, – которое заставляло Джека почувствовать себя Кольриджем. – Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик. Возможно, отсылка к «Сказанию о Старом Мореходе» («Поэме о старом моряке» в переводе Н. Гумилева), где центральный образ Старого Морехода – отчасти сам поэт.

Чтобы скрыть дыру на полке, он подвинул Дорис Лессинг с одной стороны, Элисон Лури с другой, потом притащил еще пару собственных Мэри Маккарти… – Дорис Лессинг (1919–2013) – английская писательница, лауреат Нобелевской премии (2007). Элисон Лури (1926–2020) – американская писательница, филолог, лауреат Пулитцеровской премии (1984) за роман «Иностранные связи». Мэри Маккарти (1912–1989) – американская писательница, критик, политический активист.

…превратится в нового Фербенка… – Рональд Фербенк (1886–1926) – английский писатель, автор нескольких коротких романов, изданных за его собственный счет, оказавших большое влияние на современников-модернистов.

«Теско» – крупнейшая британская сеть розничной торговли, основана в 1919 г.

Синдром Стенли Спенсера. – Сэр Стенли Спенсер (1891–1959) – английский художник.

…как говорил Бальзак: «Вот и еще роман псу под хвост». – Эту фразу («There goes another novel») приписывает Бальзаку Элви Сингер, главный герой фильма Вуди Аллена 1977 г. «Энни Холл» (роль Элви исполняет сам Аллен) после секса с Энни Холл (Дайан Китон).

…сидят как каменные глыбы. Отелло превращается… в Озимандию. – Озимандия – персонаж одноименного сонета П. Б. Шелли (1818), полуразвалившийся колосс египетского фараона (Рамзеса II).

Леопольд Бернштам (Леопольд Адольфович Бернштам [Бернстамм], 1859–1939) – российский скульптор, автор многочисленных бюстов и памятников. С 1885 г. жил во Франции.

…литейная фирма Рюдье из Шатийон-су-Баньё… – Основатели литейной фирмы Рюдье, братья Франсуа, Виктор и Алексис Рюдье, прославились благодаря сотрудничеству с Огюстом Роденом. Шатийон-су-Баньё (ныне Шатийон) – пригород Парижа.

Трувиль (официальное название Трувиль-сюр-Мер) – город в Нормандии, в департаменте Кальвадос.

Барантен – город в Нормандии, в департаменте Приморская Сена.

Надар, Феликс (настоящее имя Гаспар Феликс Турнашон, 1820–1910) – французский фотограф, карикатурист и воздухоплаватель, автор самых знаменитых фотографических портретов XIX в.

Кан (Caen) – приморский город в департаменте Кальвадос, столица Нижней Нормандии.

Омаха, Юта – кодовые названия мест высадки американских войск 6 июня 1944 г.

Грей-сюр-Мер, Курсель-сюр-Мер, Вер-сюр-Мер, Анель, Арроманш – городки на побережье Нормандии, возле которых в июне 1944 г. высаживались британские войска.

Площадь Королевских Инженеров. – Корпус Королевских Инженеров – инженерно-саперный корпус Британских вооруженных сил. В нынешнем виде существует с 1856 г. Помимо участия во всех войнах специалисты корпуса построили многие известные здания в Великобритании и в колониях, включая лондонский Альберт-Холл.

Малберри-Харбор – тип искусственной гавани. Две гавани такого типа были построены королевскими инженерами в ходе подготовки к высадке в Нормандии; частично сохранилась только гавань в Арроманше.

…проехал девять километров до Байе, чтобы отдать дань другому десанту, пересекавшему Ла-Манш девятью веками ранее. Гобелен королевы Матильды как горизонтальное кино… – Байе (Bayeux) – город в департаменте Кальвадос. В музее этого города хранится знаменитый ковер (также известный как гобелен) из Байе – льняное полотно длиной почти 70 м, на котором вышиты эпизоды норманнского завоевания Англии, вплоть до битвы при Гастингсе (1066), в которой норманнский герцог Вильгельм I (впоследствии известный как Вильгельм Завоеватель) одержал победу над англосаксонскими войсками короля Гарольда II. Королева Матильда Фландрская – жена Вильгельма Завоевателя; по легенде, именно она была заказчицей гобелена.

Жорж Санд (настоящее имя Амантина Аврора Люсиль Дюпен, баронесса Дюдеван, 1804–1876) – французская писательница.

…Святые Духи могут говорить… – В Деяниях апостолов (2: 4) об апостолах, собравшихся на пятидесятый день после Воскресения (праздник Пятидесятницы), сказано: «И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать».

…«Fà eh, capo die». – Из письма Флобера к Максиму Дюкану от 30 мая 1851 г.: «В одном из домов на Гранд-канале в позолоченной клетке сидит попугай; за окном – белые занавески с бахромой по краям. Этот попугай подражает крику гондольеров: „Fà eh, capo die“, – и крик разносится далеко над водой». Опрос специалистов по итальянскому языку, итальянцев и носителей венецианского диалекта не прояснил, что именно значит это восклицание. Итальянская знакомая Дж. Барнса Сильвия Альбертацци даже просила знакомых французов произнести эту фразу, в надежде, что с французским акцентом она станет понятнее. В конце концов госпожа Альбертацци получила ответ от профессионального гондольера. «Мне кажется, это одна из стандартных фраз, которые мы выкрикиваем, повторяя одни и те же движения целыми днями. Сейчас некоторые коллеги кричат „i gà“, а им отвечают „ti i gà“; в прошлом году модно было кричать „sugamani bagnai“. „Fà eh“ – это примерно „что за дела“, а „capo die“ больше всего похоже на ругательство; такое часто можно услышать на венецианских паромах».

Дэвид Хокни (р. 1937) – британский художник, один из крупнейших представителей современного искусства. Много экспериментировал с техникой фотоколлажа, комбинируя снимки, сделанные фотоаппаратом «Полароид», в своего рода кубистские композиции. Некоторые его живописные произведения тоже представляют собой отдельные картины, складывающиеся в гигантское единое полотно, – например, «Большой Большой каньон» (куплен Национальной галереей Австралии за 4,6 млн долл.). В последние годы много работает в программе Brushes на платформах iPhone и iPad. В 2012 г. Королевская академия провела персональную выставку Хокни под названием «A Bigger Picture» («Большая картина»); в 2017 г. состоялась огромная ретроспектива в галерее Тейт.

…редактору мишленовских путеводителей. – Французская компания «Мишлен» (Michelin) – один из двух крупнейших производителей автомобильных шин в мире. С 1900 г. выпускает путеводители по ресторанам и гостиницам (в обложках красного цвета). Система «звезд», применяемая в мишленовских путеводителях, – самый престижный рейтинг в ресторанном бизнесе. С 1926 г. публикуются путеводители по достопримечательностям, рассчитанные в основном на автомобилистов (с 1968 г. это отдельная линейка – «Зеленые путеводители», в отличие от гастрономических «красных»). Достопримечательностям и городам тоже выставляются рейтинги: три звезды – «заслуживает отдельного путешествия», две звезды – «стоит сделать крюк», одна звезда – «интересно». Официальный символ компании – составленный из шин «мишленовский человечек» по имени Бибендум (Bibendum).

Партеногенез (от греческих слов «девственница» и «рождение») – тип размножения без оплодотворения. У позвоночных встречается крайне редко, хотя некоторые популяции ящериц в природе размножаются именно таким способом.

«Меданские вечера» («Les Soirées de Médan») – сборник из шести рассказов разных писателей, связанных с движением натурализма (1880). Все произведения затрагивают тему Франко-прусской войны. Самый известный рассказ сборника – «Пышка» («Boule de suif»), принесший широкую известность Ги де Мопассану.

«Литературные и житейские воспоминания» – под этим названием в 1869 г. вышел сборник полемических и мемуарных статей И. С. Тургенева (1818–1883). В позднейших русских изданиях в книгу входили также переводы из Флобера. Первое англоязычное издание (переводчик Давид Магаршак) вышло в 1958 г.

…говорил о своем интересе к Госсу… – Эдмунд Госс (1849–1928) – английский поэт, писатель, биограф и литературный критик. Среди его наиболее известных произведений – автобиографический роман «Отец и сын» (1907), посвященный его взрослению и сложным отношениям с отцом, специалистом по зоологии позвоночных и аквариумистике и приверженцем протестантской секты «Плимутские братья». В 1875 г. Госс женился на художнице Эллен Эппс, входившей в круг Прерафаэлитского братства; прием по случаю свадьбы состоялся в доме учителя Эппс, знаменитого художника Лоуренса Альма-Тадемы.

«Таймс литерари саплмент» (Times Literary Supplement, TLS) – литературный еженедельник, выходит в Лондоне с 1902 г. (сначала как приложение к газете «Таймс», с 1914 г. как отдельное издание). Публикует рецензии и обзоры литературной и культурной жизни. Пользуется непререкаемым авторитетом в литературных кругах.

Вилье де Лиль-Адан, хронически нищий, но меркантильный до безумия… – Жан-Мари-Матиа-Филип-Огюст, граф де Вилье де Лиль-Адан (1838–1889) – французский поэт и писатель, отпрыск знатной, но обедневшей семьи. Его отец разорился, занимаясь поисками сокровищ рыцарей Мальтийского ордена. Лиль-Адан прожил почти всю жизнь в нищете, пускаясь в разного рода сомнительные авантюры с целью разбогатеть; планировал за деньги читать стихи в клетке с тиграми, писал роман «Грядущая Ева», лежа на полу, потому что судебные приставы конфисковали всю его мебель. Когда в 1880-е гг. к нему стало постепенно приходить признание, Лиль-Адан был уже тяжело болен. Он скончался от рака желудка, на смертном одре обвенчавшись со своей давней сожительницей Мари Дантин, неграмотной женщиной из простой семьи, и тем самым узаконив положение своего сына Виктора по прозвищу Тотор.

Всемирная выставка 1851 года – официально называлась «Всемирная выставка промышленных работ всех народов». Она проходила с 1 мая по 15 октября 1851 г. в лондонском Гайд-парке и стала первой в серии всемирных выставок, которыми славился XIX в. Организаторами выставки были государственный деятель и изобретатель Генри Коул и принц Альберт, супруг королевы Виктории. Специально для выставки в Гайд-парке выстроили огромный павильон из железа и стекла (Хрустальный дворец), который впоследствии перенесли в лондонское предместье Сиднем-Хилл. В ноябре 1936 г. Хрустальный дворец был уничтожен пожаром. Выставку посетило более шести миллионов человек, включая крупнейших знаменитостей викторианского времени (Чарльз Дарвин, Льюис Кэрролл, Шарлотта Бронте). На ней были представлены пистолеты Кольта, самый большой из известных в то время бриллиантов («Кохинур»), прототипы барометра (использующий пиявок) и факс-машины. В Хрустальном дворце, впервые в истории, были оборудованы общественные уборные («retiring rooms»).

…британцы когда-то сожгли Белый дом до основания. – В 1812 г. Соединенные Штаты объявили Великобритании войну, которая продолжалась до конца 1814 г. и завершилась подписанием Гентского договора, восстановившего статус-кво. После того как победа над Наполеоном высвободила значительную часть Британских вооруженных сил, на Американский континент были отправлены три армии, одна из которых, под командованием генерала Роберта Росса, захватила Вашингтон и сожгла многие правительственные здания, включая здание конгресса (Капитолий) и Белый дом. Благодаря строгой дисциплине английских солдат частные жилые дома американской столицы в основном остались целы. Ряд американских побед под конец войны повысил гражданский дух в Соединенных Штатах и сгладил внутренние политические противоречия. Осада британцами форта Мак-Генри в Балтиморе вдохновила поэта Фрэнсиса Ки на стихотворение «Звездно-полосатый флаг», текст которого позже лег в основу национального гимна США.

…Фло-бер никого не пускал в свою бер-логу. (Как бы это обыграть по-французски? Gourstave, пожалуй.) – Gourstave – игра слов: имя Флобера, Гюстав (Gustave), соединяется с французским словом «медведь» (ours). «Фло-бер никого не пускал в свою бер-логу»: в оригинале «Flaubear was nobody’s bear».

Римляне ввозили медведей из Британии для цирковых игр. – В научной литературе можно встретить утверждения, что древним были известны и белые медведи; обычно в подтверждение этому цитируется «Пир мудрецов» Афинея (5, 201), где упоминается «одна большая белая медведица», и 7-я эклога римского поэта Кальпурния Сицилийского, который описывает (строки 65–66) схватку медведей с «водными телятами», т. е. тюленями. В обоих случаях речь, скорее всего, идет об обычных медведях (в первом случае, возможно, об альбиносе): белый медведь водится в узкой арктической полосе Евразии, от Новой Земли до Чукотки. При всей находчивости тогдашних импресарио представить себе римскую торговлю с чукчами затруднительно.

Thalarctos maritimus – родовое название составлено из греческих слов «таласса» (море) и «арктос» (медведь). Употребляется синонимически с более распространенным Ursus maritimus. Латинское слово ursus родственно греческому «арктос» и санскритскому «ркша»; русское «медведь» («знающий про мед») – эвфемизм вместо исконного индоевропейского корня, который, видимо, был табуирован у славян.

…«красные мундиры высадились»… – Красные мундиры (redcoats) были традиционной военной формой британской армии, и это слово метонимически обозначало британских солдат. Связь между этими понятиями была так прочна, что в цитируемом письме Флобер даже не упоминает красный цвет, он пишет просто «англичане высадились» («les Anglais sont débarqués»). Полевая форма цвета хаки сменила красные мундиры только в 1902 г.; парадная форма королевских гвардейцев – красная до сих пор.

Лорд Пальмерстон – Генри Джон Темпл, 3-й виконт Пальмерстон (1784–1865), британский государственный деятель, премьер-министр в 1855–1858 и 1859–1865 гг.; в 1853 г., когда Флобер упоминает его в письме, – министр внутренних дел, один из активных участников британско-российского конфликта, приведшего к Крымской войне.

Аристотель и Плиний отмечают, что в пьяном виде эта птица удивительно сладострастна. – Аристотель, «История животных», 14.6: «Такова индийская птица попугай, называемая человекоязычной; она становится более невоздержанной, когда выпьет вина» (перев. В. Карпова). Плиний Старший, «Естественная история», 10.58: «[Попугай] приветствует императоров и слова, какие слышит, те произносит; во хмелю особенно распутен».

Бюффон говорит… что попугаи склонны к эпилепсии. – Жорж Бюффон, «Естественная история», «Птицы», том 7: «Ара, возможно, больше, чем какая-либо другая птица, склонна к падучей болезни».

L’Opinion nationale – «Общественное мнение» (фр.); французская общественно-политическая газета, основанная в 1859 г.

Уипет – малая английская борзая, меньше грейхаунда, но больше левретки.

Марафон, Элевсин и Саламин – места, где происходили великие события греческой истории. При Марафоне в сентябре 490 г. до н. э. войска афинян разгромили персидское войско царя Дария, остановив продвижение персов в Европу; легенда о гонце, который за один пробег преодолел 32 км от Марафона до Афин и, успев выкрикнуть: «Радуйтесь, мы победили!», упал замертво (не подтверждаемая надежными источниками), легла в основу олимпийской дисциплины – марафонского бега (на дистанцию 42 км 195 м). В городе Элевсине, в дне пути к западу от Афин, на протяжении почти двух тысяч лет справлялись Элевсинские таинства (или «мистерии»). Они были посвящены богине Деметре и связанному с ней культу вечного возрождения. О содержании обрядов рассказывать было запрещено, и поэтому современная наука очень мало знает о том, что там происходило. На острове Саламин в Эгейском море неподалеку от Афин в сентябре 480 г. до н. э. произошло морское сражение между греческим флотом под командованием Фемистокла и персидским флотом под командованием царя Ксеркса I. Персидский флот был разгромлен; после этого сражения, «спасшего Европу от Азии», персы больше не представляли серьезной угрозы для Греции.

…будто Байрон в Греции морально разложился. – В 1823 г., наскучив жизнью в Генуе, Байрон зафрахтовал бриг «Геркулес» и отправился в Грецию сражаться за независимость страны от Турции. Присоединившись к движению греческого политика Александра Маврокордатоса, Байрон планировал вместе с ним осадить удерживаемую турками крепость Навпакт (Лепанто) на берегу Коринфского залива, но до начала навигации, в феврале 1824 г., заболел и после ряда кровопусканий (возможно, приведших к сепсису) умер 19 апреля.

…ездили в Фермопилы и прямо на поле битвы перечитывали Плутарха. – В битве при Фермопилах – узком ущелье между областями Фессалией и Локридой – в сентябре 480 г. до н. э. греческие войска держали оборону против многократно превосходящей их численностью армии персидского царя Ксеркса I; к третьему дню большинство защитников, опасаясь оказаться в окружении, отступили, оставив в ущелье лишь отряды спартанцев, феспийцев и фиванцев общим числом около пятисот человек; этот крошечный отряд успешно оборонял проход, но из-за предательства персы сумели обогнуть ущелье и ударить с тыла. Почти все греки, включая трехсот спартанцев под командованием царя Леонида, погибли. О сражении при Фермопилах греческий биограф Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» упоминает лишь вскользь, но его биографии государственных мужей Фемистокла и Аристида относятся к этому периоду греческой истории. Кроме того, в отдельном сочинении («О злокозненности Геродота») Плутарх подробно разбирает описание фермопильского сражения в «Истории» Геродота и находит его крайне неудовлетворительным.

Элевферы – город на границе областей Аттики и Беотии, около которого сохранились древнейшие крепостные сооружения Древней Греции.

Драгоман – в Османской империи чиновник, совмещавший функции дипломата, шпиона и переводчика. Изначально обучение драгоманов практиковали венецианцы, которым были необходимы надежные люди на турецкой территории. Турецкое слово «терджюман», перешедшее в европейские языки как «драгоман», вошло также в азербайджанский, персидский, арабский, иврит. По одной из версий, оно само восходит к аккадскому «таргуманн». Если эта версия верна, то слово «драгоман» в общих чертах сохраняло звучание и значение на протяжении пяти тысяч лет, что является своего рода рекордом.

«Прямо как у Энтони Пауэлла!» – Энтони Пауэлл (Anthony Powell, более точное произношение – Поул, 1905–2000) – английский писатель, автор двенадцатичастной эпопеи «Танец под музыку времени» («A Dance to the Music of Time», 1951–1975), одного из самых длинных художественных произведений мировой литературы. Рассказчик эпопеи, Ник Дженкинс, вспоминает о своих встречах с деятелями английской политики, искусства, военного дела на протяжении нескольких десятилетий; сюжет романов часто строится на случайных встречах и совпадениях. Название эпопеи отсылает к одноименному полотну французского художника-классициста Николя Пуссена («Danse de la musique du temps», 1634–1636, собрание Уоллес, Лондон).

В Египте он пришел в восторг, узнав, что слово «альме», некогда означавшее «синий чулок», постепенно утратило изначальный смысл и так стали называть шлюх. – Арабское «альме», от слова «эльм» (быть ученым, учить, предаваться учености), означало куртизанок высшего класса, в чьи обязанности входило развлекать гостей ученой беседой. Примерно такая же эволюция произошла со словом «гейша» при его вычленении из японского контекста.

Празднества по случаю столетней годовщины смерти Вольтера в 1878 году были организованы кондитерской компанией «Менье». «Ирония не покидает этого несчастного гения», – прокомментировал Флобер. – В частной переписке Дж. Барнс уточнил: «Шоколад – мягкий и сладкий, чего никак не скажешь о Вольтере».

…процитировала ему Филипа Джеймса Бейли, автора «Фестуса»… – Филип Джеймс Бейли (1816–1902) – английский поэт, автор теологической поэмы «Фестус», рассматривающей вопросы отношения человека к Богу и Бога к человеку, благости Творца, справедливости Провидения и т. д. Первое издание поэмы было опубликовано анонимно в 1839 г., когда Бейли было 23 года; за всю последующую долгую жизнь он не создал ничего столь же значительного.

…de mortuis nil nisi bonum… – О мертвых ничего, кроме хорошего (лат.). Цитируется также в виде «de mortuis aut bene, aut nihil» – «О мертвых или хорошо, или ничего». Восходит к книге «О жизни, учении и изречениях знаменитых философов» греческого биографа Диогена Лаэртского, где эта заповедь приписывается одному из «семи мудрецов» древности, полумифическому Хилону Спартанскому («Мертвых не хули» – перев. М. Гаспарова). На латынь переведено в XV в. итальянским гуманистом Амброджо Траверсари.

…на Челтнемском литературном фестивале. – Челтнемский литературный фестиваль – старейший фестиваль подобного рода; он проходит ежегодно (наряду с фестивалями музыки, джаза и науки) в курортном городе Челтнем (Cheltenham) в графстве Глостершир.

Евтушенко, например, допустил вопиющий промах, упомянув в одном стихотворении американского соловья. – Стихотворение, о котором идет речь, называется «Американский соловей» (1960), описывает услышанный поэтом во время поездки в США «кровный-кровный неповторимо чистый звук» и кончается строками:

Промах, очевидно, состоял в том, что в дикой природе соловей не встречается в Новом Свете. Кроме того, у птиц, принадлежащих к одному виду, в разных ареалах могут быть совершенно разные мелодии пения. Американские поэты по традиции продолжали упоминать в стихах и соловьев, и жаворонков (которых в Америке тоже намного меньше, чем в Европе). За помощь в розыске стихотворения приносим благодарность А. Воробью.

Пушкин совершенно не разбирался в том, какие именно мундиры носят на бал. – Ю. М. Лотман в комментариях к «Евгению Онегину» приводит любопытный автокомментарий Пушкина к строке «Бренчат кавалергарда шпоры» (I, 28, 9): «Неточность. – На балах кавалергард〈ские〉 офицеры являются также как и прочие гости в виц мундире в башмаках. Замечание основательное, но в шпорах есть нечто поэтическое. Ссылаюсь на мнение А〈нны〉 И〈вановны〉 В〈ульф〉». Таким образом, невежество Пушкина в вопросах бального этикета – мнимое, игровое.

Джон Уэйн был не прав относительно пилота, бомбившего Хиросиму. – 6 августа 1959 г., в четырнадцатую годовщину бомбардировки Хиросимы, в газете «Листенер» было опубликовано большое стихотворение поэта Джона Уэйна (John Wain, 1925–1994) «Песня о майоре Изерли», посвященное нравственным страданиям и раскаянию летчика американских ВВС майора Клода Изерли. Изерли действительно испытывал посттравматический синдром и пытался искупить свою вину (хотя не исключено, что эти его действия преувеличивались активистами движения за ядерное разоружение). Ошибка Джона Уэйна заключалась в том, что Изерли не сбрасывал бомбу на Хиросиму: он был пилотом самолета метеорологической разведки «Стрейт-флаш» и проводил изучение погодных условий в районе бомбардировки за несколько часов до того, как с самолета «Энола Гей» под управлением полковника Пола Тиббетса на Хиросиму была сброшена атомная бомба «Малыш». Тиббетс никогда не выказывал признаков раскаяния и недоумевал, отчего Изерли испытывает такое чувство вины, раз он даже не участвовал в бомбардировке.

Набоков… допустил неточность, описывая фонетику имени Лолита. – В первых строках романа рассказчик, Гумберт Гумберт, описывает фонетику имени в таких выражениях: «Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та» (перев. В. Набокова). На самом деле при произнесении слова «Лолита» кончик языка совершает не ряд последовательных движений вдоль по нёбу, а передвигается в двух противоположных направлениях: от слога «ло» до слога «ли» – назад, от слога «ли» до слога «та» – вперед. В русском произношении эта последовательность еще более явная, чем в английском.

…путали порой сокола с цаплей… – В шекспировском «Гамлете» (акт II, сцена 2) в беседе с Розенкранцем и Гильденстерном Гамлет уверяет: «Я безумен только при норд-норд-весте; когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли» (перев. М. Лозинского). В оригинале эта цитата звучит так: «I am but mad North, North-West: when the Winde is Southerly, I know a Hawke from a Handsaw». Толкователям и переводчикам всегда доставляла неудобство двусмысленность слова handsaw, которое означает «ручная пила»; из предположения, что handsaw – это искаженное heronshaw, hernsew, диалектное harnsa («цапля»), возникли традиционные русские переводы. Высказывались предположения, что hawk в этой фразе тоже означает не птицу (между прочим, это не сокол, а ястреб), а что-то другое. Выражение нигде, кроме как у Шекспира, не встречается, и что именно имеет в виду Гамлет, остается неизвестным (сразу после этой реплики разговор прерывается приходом Полония).

Второй пример относился к «Атаке легкой кавалерии». – «Атака легкой кавалерии» («The Charge of the Light Brigade») – одно из самых знаменитых стихотворений английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892), было написано по горячим следам трагического эпизода Крымской войны. В октябре 1854 г. в ходе Балаклавского сражения генерал лорд Раглан отдал легкой кавалерийской бригаде приказ не допустить потери артиллерийских орудий, которые русские начали увозить от британских редутов; мысль о том, что британские пушки будут продемонстрированы как трофеи на параде в Севастополе, была для Раглана невыносима. Приказ был сформулирован так: «Лорд Раглан приказывает кавалерии быстро выдвинуться к линии фронта – преследуя неприятеля и пытаясь не допустить, чтобы неприятель захватил орудия. Конная артиллерия может сопровождать атаку. Французская кавалерия слева от вас. Выполнять немедленно». В этой формулировке приказ был не только неясен, но и абсурден: легкой бригаде предлагалось въехать в ущелье, которое со всех сторон простреливалось русской артиллерией; даже направление удара не было точно определено. Из-за сложности коммуникаций во время сражения и из-за напряженных отношений между высокопоставленными офицерами, обсуждавшими между собой приказ, – капитана Нолана, который его доставил, генерал-лейтенанта графа Джеймса Кардигана, командира легкой бригады, и фельдмаршала графа Лукана – атака оказалась направлена на самый опасный участок фронта. Из 673 (или, по новейшим данным, 661) участников атаки погибло 113, было ранено 134, 45 человек попали в плен. Было потеряно 362 лошади. Жертв в конечном счете оказалось ненамного больше, чем у русских (180 убитыми и ранеными), и гораздо меньше, чем сообщалось в британских газетных отчетах, на которых основывал свою версию Теннисон. Благодаря стихотворению, сразу ставшему классическим, атака легкой кавалерии под Балаклавой превратилась в один из мифов о «героическом поражении», без которого не бывает полноценной военной мифологии. Стихотворение цитируется в переводе Ю. Колкера. Использована монография о Крымской войне британского историка О. Файджеса.

Камиль Руссе (1821–1892) – французский историк, автор истории Крымской войны (1877).

Стипль-чез (также стипл-чейз) – разновидность конного спорта, скачка с препятствиями.

На днях я читал расхваленный критиками роман начинающего писателя… – Процитированный роман «молодого литератора» – первый роман самого Джулиана Барнса, «Метроленд».

Revue de Paris – «Ревю де Пари», «Парижское обозрение» (фр.). Французский литературный журнал, выходил с 1829 по 1858 г.

…имел в виду «Цветы зла». – «Цветы зла» («Les fleurs du mal») – сборник стихотворений французского поэта Шарля Бодлера (1821–1867), опубликованный в 1857 г. Автор и издатель подверглись преследованию за «оскорбление благопристойности» («outrage aux bonnes mœurs»); Бодлер был оштрафован на 300 франков. Шесть стихотворений сборника были официально запрещены, и этот запрет действовал во Франции до 1949 г.

…епископ Льежский умирает на пятнадцать лет раньше положенного; что теперь, не читать «Квентина Дорварда»? – В романе Вальтера Скотта (1771–1832) «Квентин Дорвард» (1823) заглавный герой – шотландский лучник на службе французского короля Людовика XI («Осторожного»), который сражается с Карлом Смелым, герцогом Бургундии. По сюжету романа Людовик Бурбон, епископ Льежский, гибнет в ходе одного из Льежских восстаний (происходивших в 1460-е гг.), а не в 1482 г., как это произошло на самом деле.

…quis custodiet iрsos custodes? – Кто устережет самих сторожей? (лат.) Из женоненавистнической VI сатиры римского поэта Ювенала (I–II вв. н. э.): «Слышу и знаю, друзья, давнишние ваши советы: / „Надо жену стеречь, запирать на замок“. Сторожей-то / Как устеречь? Ведь она осмотрительно с них начинает» (перев. Д. Недовича). В позднейшей традиции и в массовой культуре часто используется применительно к избыточной государственной власти, тоталитарной слежке и т. д., в том числе с ошибочной отсылкой к «Государству» Платона.

Гленн Гульд (1932–1982) – канадский пианист, один из крупнейших музыкантов XX в. Славился многочисленными странностями как в исполнительской деятельности, так и в быту.

С картины Дж. Ф. Уоттса. – Джордж Фредерик Уоттс (1817–1904) – английский художник и скульптор, автор многочисленных аллегорических работ (например, знаменитой «Надежды» 1886 г., ныне в галерее Тейт), которые, по его замыслу, в совокупности должны были составить монументальный символический цикл «Дом жизни».

Deus ex machina – бог из машины (лат.), в литературе – развязка при помощи неожиданного события или персонажа. Восходит к построению античных драм, где развязка нередко осуществлялась благодаря появлению божества из специального сценического приспособления («машины»).

И откуда – из Хитроу, Лутона, Гатвика? – Хитроу, Лутон и Гатвик – основные лондонские аэропорты.

…где умер в 1840 году Красавчик Браммел… – Джордж Брайан Браммел (1778–1840), известный как Красавчик Браммел (Beau Brummell), был законодателем мод в Англии эпохи Регентства (1811–1820; это время романов Джейн Остин). Будучи личным другом принца-регента, будущего короля Георга IV, Браммел оказал огромное влияние на стиль эпохи. Именно он ввел в широкий обиход темный костюм со светлой рубашкой и с галстуком, который по сей день в западном мире по умолчанию считается официальной мужской одеждой. По слухам, на ежедневный туалет у Браммела уходило не менее пяти часов. Пропагандируемый им стиль иногда назывался дендизмом, и это слово (dandy, «франт») попало даже в «Евгения Онегина». Устаревшая русская транслитерация фамилии – Брюммель. Георгий Иванов в «Китайских тенях» (1928) пишет: «Конечно, если пересчитывать эстетов, прославившихся в своей области, то их – всех степеней и всех оттенков – от Брюммеля до Вертинского – наберется немного».

Я на днях читал Мориака – Mémoires intérieurs, написанные в самом конце жизни. – Франсуа Мориак (1885–1970) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1952), кавалер ордена Почетного легиона. Memoirs intérieurs – «Внутренние воспоминания» (фр.), изданы в 1959 г.; есть также Nouveau memoirs intérieurs («Новые внутренние воспоминания», 1964).

J’y suis, j’y reste. – Я здесь, здесь и останусь (фр.). 7 сентября 1855 г. французские войска после ожесточенного боя овладели стратегической высотой к юго-востоку от Севастополя – Малаховым курганом. Главнокомандующий англичанами лорд Раглан послал гонца к французскому генералу Патрису де Макмагону, спрашивая, смогут ли французы удержать курган; по преданию, Макмагон ответил ему: «Я здесь, здесь и останусь».

Сказать вам, что я вырос на Уэллсе, Хаксли и Шоу; что предпочитаю Джордж Элиот и даже Теккерея Диккенсу; как мне нравятся Оруэлл, Гарди и Хаусман и как не нравится выводок Оден-Спендер-Ишервуд… а Вирджинию Вулф я откладываю на после смерти. – В этом пассаже рассказчик описывает свои литературные взгляды: симпатии к литературе социальной направленности (Герберт Уэллс, Олдос Хаксли, Дж. Б. Шоу, Томас Гарди, Джордж Оруэлл), к фантастике с уклоном в антиутопию (Уэллс, Шоу, Хаксли, Оруэлл), к сатире (Шоу, У. М. Теккерей), к людям из социальных низов в качестве авторского голоса или главных героев (Шоу, Джордж Элиот, Гарди, А. Э. Хаусман). При этом он не одобряет сентиментальность (Чарльз Диккенс) и разные изводы модернизма, от группы Блумсбери (Вирджиния Вулф) до поэтов У. Х. Одена и Стивена Спендера и прозаика Кристофера Ишервуда.

…романы, написанные в praesens historicum… – Praesens historicum – «настоящее историческое [время]» (лат.). P. h. используется в литературе, когда о событиях прошлого рассказ ведется в настоящем времени, например: «Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно. Эти песни его, в которых нет ни мелодии, ни слов, а есть только одно „та-ра-ра“, выкрикиваемое им на разные лады, можно толковать так: „Как мне приятно жить… та-ра! та-ра!.. Мой кишечник упруг… ра-та-та-та-ра-ри… Правильно движутся во мне соки… ра-та-та-ду-та-та… Сокращайся, кишка, сокращайся… трам-ба-ба-бум!“ Когда утром он из спальни проходит мимо меня (я притворяюсь спящим) в дверь, ведущую в недра квартиры, в уборную, мое воображение уносится за ним» (Ю. Олеша. «Зависть»).

…в нем невозможно найти pot-au-feu. – Досл. «котелок на огне» (фр.) – традиционное французское блюдо, по выражению повара Раймона Блана, «квинтэссенция французской домашней кухни». Варится на медленном огне из овощей (лук-порей, морковь, турнепс, сельдерей, лук, специи), к которым затем добавляется большой кусок говядины (не обязательно высшего сорта), а незадолго до готовности – очищенный картофель и мозговая косточка.

Трущоба первая Европы («First slum of Europe») – цитата из стихотворения английского поэта Филипа Ларкина (1922–1985) «Уходящее» («Going, Going», 1972).

…рассказывал про Пелопида и Эпаминонда… – Пелопид и Эпаминонд были вождями города Фив в ту короткую эпоху, когда Фивы оказались самым сильным полисом Греции. Близ города Левктры фиванцы сошлись на поле боя с доселе непобедимыми спартанцами; Пелопиду сказали: «Мы попались неприятелю»; он возразил: «А почему не он – нам?» Фиванцы построили войска необычным способом – одно крыло ослабили, другое усилили – и двинулись на спартанцев сильным крылом; Пелопид, как всегда, командовал конницей, Эпаминонд – пехотой. Спартанцы потерпели поражение. Много лет спустя Пелопид погиб в бою. Перед битвой ему сказали: «Берегись, врагов много». Он ответил: «Тем больше мы их перебьем». Эпаминонд тоже погиб в бою под Мантинеей. Умирая, он спросил, кто победил. «Фиванцы». – «Тогда можно умирать». Кто-то из друзей пожалел, что он умирает бездетным; Эпаминонд сказал: «Мои две дочери – победы при Левктрах и Мантинее» (по М. Гаспарову «Занимательная Греция».)

…Каролина встретилась в Экс-ле-Бене с Уиллой Кэсер… – Уилла Кэсер (1873–1947) – американская писательница, автор романов из жизни фронтира («О пионеры!», «Песня жаворонка») и о Первой мировой войне («Один из нас»), лауреат Пулитцеровской премии.

Rive Droite – Rouen-Rive-Droite (фр., досл. «Руан правобережный») – вокзал в северной части Руана, на правом берегу Сены.

…Ле-Водрей – ville nouvelle… – «Ле-Водрей – новый город» (фр., досл.). Градостроительная политика, действующая во Франции с 1960-х гг., предусматривает обустройство девяти «новых городов» возле существующих с целью разгрузить мегаполисы (особенно Париж) и способствовать децентрализации экономической и социальной жизни.

…с огромным складом «Гран-Марнье». – «Grand Marnier» – ликер, который производят из смеси нескольких сортов коньяка и дистиллята померанца (дикого апельсина). Обладает характерной горечью. «Гран-Марнье» пьют неразбавленным, в составе коктейлей, а также используют в кулинарии.

Дело не в том, что построили, а в том, что снесли. – Строки из «Немецкого реквиема» («A German Requiem») английского поэта Джеймса М. Фентона (р. 1949).

…катастрофа при Седане… – Сражение, состоявшееся возле города Седан во французских Арденнах (в десяти километрах от бельгийской границы) 1 сентября 1870 г. В ходе этого сражения император Наполеон III и значительная часть французской армии были взяты в плен, что фактически решило исход Франко-прусской войны в пользу Пруссии.

…из ряда выходит зуав… – Зуавами (от арабского зуауа, из берберского игауауаэн – так на местном языке называются кабилы, крупнейшее берберское племя Алжира) назывались бойцы подразделений легкой пехоты, служившие во французской Северной Африке с 1830-х до 1960-х гг. Часть зуавов набиралась из представителей местных народов. Отличительной чертой зуавов была их форма: короткая незастегивающаяся куртка, мешковатые шаровары, нередко – феска или иной восточный головной убор.

«Вот кого называли моей преторианской гвардией!» – Преторианская гвардия в Древнем Риме выполняла функции личной охраны императора и приближенных к нему лиц, хотя в качестве элитарного подразделения, охраняющего военачальников, была известна и в республиканские времена. В ряде случаев преторианцы оказывали существенное влияние на политические и государственные дела (например, в ситуации с убийством Калигулы и провозглашением императором Клавдия). Преторианскую гвардию распустил император Константин в IV в. Метафорически «преторианской гвардией» называют отборных солдат, особо приближенных к высшим лицам государства.

…делая пометки об изразцах минтонского фарфора в Южно-Кенсингтонском музее, он превращает Сток-он-Трент в «Строк-он-Тренд». – Минтонский фарфор производился в Англии компанией «Томас Минтон и сыновья», основанной в 1793 г. Один из самых знаменитых типов дизайна, популяризованный Минтоном, называется «узор с ивой» и изображает псевдокитайский домик на озере в окружении древесных ветвей (всегда на белом фоне; цвет рисунка мог быть различным, но чаще всего использовался синий, как в дельфтских или гжельских изделиях). Китайские легенды, объяснявшие появление такого рисунка, были на самом деле придуманы в Англии. Южно-Кенсингтонский музей (первоначально – Музей ремесленников) вырос из экспозиции достижений мануфактур и других промышленных заведений на Всемирной выставке 1851 г.; с 1899 г. он называется Музей Виктории и Альберта в честь королевы Виктории и ее супруга принца Альберта, скончавшегося в 1861 г. и принимавшего участие в создании музея. Сток-он-Трент – город в графстве Стаффордшир, известный также как Potteries («Гончарники»), центр керамического производства Великобритании. Флоберовское искажение названия города комично из-за значимости записанных с ошибкой слов: stroke – удар, инсульт; trend – мода, тенденция.

…историей про Микерина, благочестивого царя четвертой династии… – Микерин (Мен-кау-ре, Менкаур) – фараон IV египетской династии (ок. 2500 г. до н. э.), похороненный в самой южной (и самой маленькой) из трех больших пирамид Гизы. Хотя известно о нем немного, у поэтов он пользовался популярностью: викторианский поэт и критик Мэтью Арнольд написал большое стихотворение «Микерин» («Mycerinus»), а Михаил Кузмин в «Александрийских песнях» писал:

Каменный саркофаг, найденный в пирамиде Менкаура, был отправлен в Лондон в 1838 г., но торговое судно «Беатриса», вышедшее из порта Мальты, утонуло в пути. Остальные материалы (мумия и остатки деревянного гроба) были отправлены другим кораблем и хранятся в Британском музее.

Даже после Ариосто… – Лудовико Ариосто (1474–1533) – итальянский поэт, автор монументальной эпической поэмы «Неистовый Роланд», представляющей собой, по словам Осипа Мандельштама, «запутанный рассказ о рыцарских скандалах». Ариосто – важная фигура для русской поэзии: его переводил Пушкин, о нем написал два стихотворения Мандельштам, его поэму полностью перевел в новаторской манере – свободным стихом – М. Л. Гаспаров.

«Только Лесаж в „Жиль Бласе“ коснулся истины». – Роман французского писателя Алена Рене Лесажа (1668–1747) «Жиль Блас» (публиковался с 1715 по 1735 г.) считается последним образцом плутовского жанра (в западной литературе; в русской литературе плутовской роман появился только в XIX в., в частности, трудами Фаддея Булгарина, автора романа «Иван Выжигин, или Русский Жилблаз» – первого русского бестселлера). В ходе повествования главный герой, авантюрист Жиль Блас, сталкивается с актерской средой, от которой потом бежит, не желая «жить больше среди семи смертных грехов».

Roman trouvé – «найденный роман» (фр., досл.); относится к ситуации, когда материал, пригодный для литературного произведения, берется из реальной жизни.

…вечерние приемы в Компьене… – Компьен – город на севере Франции, в департаменте Уаза, куда с XIV в. приезжали французские монархи, чтобы поохотиться в компьенском лесу. С XVIII в. – одна из трех главных королевских резиденций страны (наряду с Версалем и Фонтенбло). Перестроен при Наполеоне I в стиле Первой империи; в середине XIX в. превращен Наполеоном III и императрицей Евгенией в основную осеннюю резиденцию; ряд помещений был переделан в стиле Второй империи. Сейчас – музейный комплекс, в который входит Музей Второй империи.

Один френолог… – Френология – учение о соответствии особенностей человеческого черепа умственным и нравственным особенностям человека; разработано в конце XVIII в. немецким анатомом и физиологом Францем Иосифом Галлем. Подвергалось насмешкам даже в пору расцвета (см., например, оперетту «Черепослов сиречь френолог» Козьмы Пруткова, 1860). Несмотря на то что базовый метод френологии оказался несостоятельным, эта дисциплина впервые ввела в научный обиход представление о функциональной неоднородности мозга, о том, что разные его отделы могут отвечать за разные функции.

…быть императором Кохинхины, курить 36-туазовые трубки… – Кохинхина – в исторической географии юго-восточная часть полуострова Индокитай, самая южная часть нынешнего Вьетнама. С 1862 по 1954 г. – французская колония. Туаз – французская единица длины, используемая до введения метрической системы; составляла 72 дюйма, или 1,95 м, что близко соответствует английской морской сажени (1,83 м).

…лаццароне в Неаполе… – Лаццароне (мн. ч. лаццарони; ит. lazzaroni или lazzari) – молодые неаполитанцы из низших слоев населения; во Франции были известны как яростные борцы с французской оккупацией и «Неаполитанской республикой» 1799 г.

…отказывается быть камальдулом… – Камальдулы (Camaldolesi) – монахи-бенедиктинцы, по сей день живущие по строгим правилам древнего Устава св. Бенедикта. Название происходит от Святого отшельнического монастыря Камальдоли в горах Центральной Италии, неподалеку от города Ареццо.

…вдохновленный Гумбольдтом, он хочет навсегда уехать в Южную Америку… – Немецкий ученый-натуралист и путешественник Александр фон Гумбольдт (1767–1835) с 1799 по 1804 г. путешествовал по Южной Америке и составил первое подробное научное описание континента, которое публиковалось в многотомном издании на протяжении 21 года. Ближайшим соратником Гумбольдта был французский путешественник и ботаник Эме Бонплан; сам Гумбольдт выполнял дипломатические миссии по поручению французского короля Луи-Филиппа, и его деятельность была хорошо известна во Франции.

…чтение Плавта… – Тит Макций Плавт (ок. 254–184 до н. э.) – древнеримский драматург, автор комедий с постоянным набором персонажей (хвастливый воин, скупой старик, хитрый раб, молодые влюбленные и т. д.).

…святого Поликарпа, полузабытого епископа Смирнского, умученного ровно в день своего девяностопятилетия… – Святой Поликарп (69–155) – по легенде, христианский епископ города Смирны. «Мученичество Поликарпа» – произведение, принадлежащее одному из Отцов Церкви, в котором описывается праведная жизнь и мученическая смерть cв. Поликарпа в возрасте 86 (не 95) лет от рук римлян. (Исторически эта датировка сомнительна: в 155 г. империей правил миролюбивый Антонин Пий, который не только не прославился преследованием христиан, но и отменил запрет на обрезание, до того бывший источником напряжения между населением Иудеи и римскими колониальными властями.) По легенде, святой Поликарп был заколот после того, как огонь, на котором его жгли, не причинил ему вреда. Смирна (ныне Измир, Турция) – портовый город на западном берегу Анатолии, важный стратегический пункт Эгейского моря.

…лощеными ласкарами… – Ласкар (от слова лашкар – «армия, лагерь» из языка урду) – матрос или солдат из Восточной Индии; в английский язык вошло в XVII в. и широко употреблялось вплоть до окончания британского владычества в Индии (в середине XX в.).

Говорят, он задушил целый отряд пионеров и скормил их стае мурен в пруду? – Переводчики взяли на себя смелость заменить бойскаутов и «волчат» (бойскаутская организация для младших школьников) на пионеров и комсомольцев с любезного разрешения автора.

La démocrasserie, как он выразился в письме к Тэну. – Игра на сочетании слов démocratie («демократия») и crasse («грязь, гной, мерзость»). Ипполит Тэн (1828–1893) – французский историк и литературный критик, один из основателей школы социологического позитивизма; оказал большое влияние на творчество писателей-натуралистов, включая Золя и Мопассана.

Дюкан стал апатичным мелиористом… – Мелиоризм (от лат. melior – «лучше») – философская концепция, утверждающая существование не только научно-технического, но и нравственного прогресса и способность людей положительно влиять на улучшение морального состояния общества.

Nolo contendere – «не желаю утверждать» (лат.); в юридической практике – заявление ответчика, отказывающегося от высказывания своей позиции по иску. В обычном праве (в частности, в законодательстве ряда штатов США) является альтернативой заявлению о виновности или невиновности. Не являясь формально признанием вины, заявление nolo contendere, как правило, влечет за собой те же последствия.

…цыгане в количестве сорока трех душ разбили лагерь в Кур-ла-Рене… – Кур-ла-Рен – набережная в центре Руана.

Возьмите все процессы по делам о безнравственности, от «Госпожи Бовари» до «Любовника леди Чаттерли»… – «Любовник леди Чаттерли» («Lady Chatterley’s Lover», 1928) – роман английского писателя Д. Г. Лоуренса. Основную интригу романа составляет любовная связь между аристократкой и простолюдином-егерем. Публиковался в нескольких сокращенных и смягченных версиях; публикация свободной от цензуры версии в 1960 г. в Великобритании привела к судебному процессу по принятому незадолго до того закону о запрете на непристойные материалы; сомнению подверглось не только содержание романа, но и использование непечатных (на тот момент) слов, таких как fuck и cunt. Благодаря свидетельским показаниям выдающихся писателей и деятелей культуры присяжные вынесли оправдательное заключение.

…роман, как Галлия, разделяется на три части… – Знаменитые военные мемуары Гая Юлия Цезаря «Записки о галльской войне» («Commentarii de bello gallico») начинаются с фразы «Gallia est omnis divisa in partes tres». («Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части», перев. М. Покровского.) Поскольку «Записки» написаны сравнительно простым языком, с использованием ограниченного словаря, без усложненных грамматических конструкций, и при этом являются бесспорным образцом «золотой латыни» (языка I в. до н. э., времени Цезаря и Цицерона), они с давних времен оказывались первым неадаптированным прозаическим текстом, который читали на уроках латыни в школах. Во Франции, конечно, галльские записки Цезаря пользовались особой популярностью.

Я завоевала сначала Экс… – Луиза Коле, урожденная Ревуаль, родилась в Экс-ан-Провансе в 1810 г., примерно в двадцатилетнем возрасте вышла замуж за композитора и теоретика музыки Ипполита Раймона Коле и уехала с ним в Париж.

Вы читали Виктора Кузена? – Виктор Кузен (1792–1867) – французский философ и политик. Широко известна его полемика с Виктором Гюго на одном из заседаний Французской академии в 1843 г.: когда Кузен заявил, что французский язык клонится к упадку и он точно знает, когда этот процесс начался – в 1789 г. (с Великой французской революцией), Гюго попросил уточнения: «Не подскажете, в котором часу?»

…Мюссе, Виньи, Шамфлери. – Альфред де Мюссе (1810–1857) – драматург, поэт, прозаик; Альфред де Виньи (1797–1863) – поэт, драматург, прозаик; Жюль Франсуа Феликс Флери-Юссон (1820–1889, писал под псевдонимом Шамфлери) – искусствовед и прозаик.

Мы познакомились у Прадье. – Джеймс (также Жан-Жак) Прадье (1790–1852) – французский скульптор швейцарского происхождения, неоклассицист. Его скульптура «Сатир и вакханка», выставленная на Парижском салоне в 1834 г., вызвала скандал, поскольку в персонажах обнаружили сходство с самим Прадье и его бывшей любовницей Жюльеттой Друэ, ставшей позже спутницей жизни Виктора Гюго. Поскольку французское правительство отказалось покупать непристойную скульптуру, ее купил для своего флорентийского палаццо граф Анатолий Демидов. Демидов также заказал Прадье надгробие в виде распятия для могилы своего брата Павла Демидова; скульптура украшала надгробие П. Демидова в Александро-Невской лавре Санкт-Петербурга, затем была перенесена в нижнетагильскую Выйско-Никольскую церковь, а после разрушения церкви в советские времена хранится в краеведческом музее Нижнего Тагила.

…«твой аверонский дикарь». – В 1797 г. в лесах близ Аверона на юге Франции поймали ребенка, который, судя по всему, вырос в диком состоянии среди животных; его показывали на ярмарках, но он вскоре сбежал. Однако в 1800 г. он сам пришел к людям. Его последующая история и изучение особенностей его развития и поведения, которым занимался главным образом опекун мальчика, молодой врач Жан-Марк-Гаспар Итар, получили широкую известность и заложили основы дефектологии, обучения детей с отставанием развития и изучения особенностей детей, выросших вне социума. Молодой человек, названный Виктором, умер в 1828 г. в Париже. Эта история послужила основой для фильма Франсуа Трюффо «Дикий ребенок» («L’enfant sauvage», 1970).

…сыпал двусмысленностями про la рiрe. – «Трубка» (фр., досл.); на жаргоне также обозначает половой член.

Ultima, написала я на последнем письме… – Ultima (лат.) – последнее. (Вероятно, подразумеваемое существительное – epistula, «письмо».)

…цветок, сорванный у могилы Шатобриана. – Франсуа-Рене де Шатобриан (1768–1848), основатель французского романтизма, завещал похоронить себя на острове Гран-Бе, неподалеку от его родного города Сен-Мало в Бретани. Остров и могила доступны только во время отлива.

L’esprit de l’escalier – «остроумие на лестнице» (фр., досл.); остроумная ремарка, ответ, шутка, которые приходят в голову, когда подходящий для них момент упущен.

…познакомилась с Мадзини, познакомилась с графиней Гвиччиоли. – Джузеппе Мадзини (1805–1872) – итальянский политик, писатель, журналист, один из героев борьбы за объединение Италии. Тереза, графиня Гвиччиоли (1800–1873) была любовницей лорда Байрона, когда он жил в Равенне и писал первые песни поэмы «Дон Жуан». Она написала биографический очерк «Жизнь лорда Байрона в Италии».

Он любил цитировать мне Эпиктета… – Эпиктет (55–135 н. э.) – древнегреческий мудрец и философ-стоик.

В Египте – Отец Усов. Святой Поликарп; Крюшар; Карафон; le Vicaire-Général; майор; старый сеньор; Салонный Идиот. – Прозвища Флобера, полученные им в разное время (и даже в разные эпохи) от разных людей. В письме из Египта Флобер писал: «Знаешь, как зовут меня арабы?.. Абу-Шенеб, то есть „Отец Усов“!» Карафон (от carafe, «кувшин») – шутливое имя, данное Флоберу Дюканом во время их путешествия в Египет; le Vicaire-Général (фр.) – наместник епископа.

…аллюзия на предсмертный ответ Сервантеса о прототипе его знаменитого героя. – Как правило, так называемый ответ Сервантеса («Don Quixote soy yo») цитируется в литературе наряду со знаменитыми словами Флобера о прототипе Эммы Бовари. Во французском альманахе «Обзор литературных течений» 1864–1865 гг. нам удалось обнаружить статью профессора университета Нанси Эмиля Шаля «Литературные вечера в Сорбонне», где сказано, что, когда какой-то незадачливый плагиатор еще при жизни Сервантеса захотел написать продолжение «Дон Кихота», тот срезал его замечанием: «Дон Кихот – это я сам».

Вероятно, он предпочитал Капитолий Ватикану. – У этих слов двойной смысл: на Капитолийском холме (Капитолии) в Вашингтоне расположено здание палаты представителей (Конгресса) США; Ватикан – теократическое государство, главой которого является папа римский, в переносном смысле – католицизм, католическая церковь. Однако при этом Капитолий и Ватикан – названия двух римских холмов. В античные времена на Капитолии находился главный храм города – храм Юпитера Капитолийского; это был центр религиозной жизни Рима. Ватикан, расположенный на другом берегу Тибра, наоборот, в Античности ничем не прославился; возможно, там располагался не сохранившийся до наших дней амфитеатр, где при императоре Нероне христиан отдавали на растерзание диким зверям (распространенное мнение о том, что подобные зрелища устраивались на арене Колизея, не подтверждаются источниками; кроме того, при Нероне Колизей еще не был построен).

«Histoire de l’esprit humain, histoire de la sottise humaine». Кто из них это сказал? – «История человеческого духа, история человеческой глупости» (фр.). В письме от 17 октября 1868 г. Флобер пишет: «История человеческого духа, история человеческой глупости! – говорит г-н де Вольтер». В произведениях Вольтера, судя по всему, эта фраза не встречается.

Возможно, он слыхал глокеншпиль в Швейцарии. – Глокеншпиль (в русском употреблении также «колокольчики») – ударный музыкальный инструмент, представляющий собой набор металлических пластинок, расположенных в два ряда на деревянной раме трапециевидной формы.

«Увидеть Ивто и умереть». – В «Лексиконе прописных истин» Флобера есть статья «Ивто: Увидеть Ивто и умереть (ср. Неаполь, Севилья)». Ивто – городок в Верхней Нормандии, примерно в 30 км от Руана. Источник фразы – видимо, поговорка «Увидеть Неаполь и умереть» («Vedi Napoli e poi muori»), на которую Флобер также ссылается в «Лексиконе»: «Неаполь: В обществе ученых мужей говори „Партенопея“. Увидеть Неаполь и умереть! (См. Ивто)». Статья «Севилья» гласит: «Местечко, знаменитое своим цирюльником. Увидеть Севилью и умереть! (См. Неаполь)». В русский язык вошло в форме «Увидеть Париж и умереть», популяризованной Ильей Эренбургом. Партенопея – древнегреческое поселение возле современного Неаполя; расширительно – сам Неаполь.

…Тротула (из салернской школы)… – Салернская школа медицины (лат. Schola medica salernitana) – средневековая медицинская школа, сформировавшаяся вокруг университета южноитальянского города Салерно. Получила широкую известность благодаря анонимной поэме «Салернский кодекс здоровья» («Regimen sanitatis Salernitanum»). «Если врачей не хватает, пусть будут врачами твоими / Трое: веселый характер, покой и умеренность в пище» (перев. Ю. Шульца). Тротула – одна из первых известных женщин-врачей; ей приписывается несколько книг о женских болезнях и о косметике.

«L’Homme-Femme» – «Мужчина-женщина» (фр.), трактат Александра Дюма-сына (1872).

«…банальнейший способ над банальностью возвыситься» – цитата из лекции В. Набокова о Флобере и «Госпоже Бовари» (перев. Г. Дашевского).

Les unions complètes sont rares. – Совершенные союзы редки (фр.) («Воспитание чувств»; в переводе А. Федорова – «в любви полное единение редко»).

Логан Пирсолл Смит (1865–1946) – британский эссеист и литературный критик, по рождению американец.

Société des Droits de l’Homme – Общество прав человека (фр.), радикальное общество, существовавшее в период Июльской монархии (1832–1848).

…пыталась убить Альфонса Карра. – Жан-Батист Альфонс Карр (1808–1890) – французский критик, журналист и писатель. Автор афоризма «plus ça change, plus c’est la même chose» («чем больше все меняется, тем больше все по-прежнему»). Когда Луиза Коле забеременела, Карр публично заявил, что отец ребенка – Виктор Кузен (а не Ипполит Коле). Луиза Коле явилась к Карру домой и попыталась (безуспешно) заколоть его кухонным ножом.

Элеонора Маркс (Эвелинг) (1855–1898) – младшая дочь Карла и Женни Маркс, деятельница социалистического движения, переводчица. Отравилась, узнав, что ее партнер, социалист Эдвард Эвелинг, тайно женился на молодой актрисе.

Гроз-Орлож – Gros-Horloge (фр. «Большие часы») – ренессансная башня с часами XVI в., один из символов Руана.