Alberto Vázquez-Figueroa Rial

EL ULTIO

Было холодно.

Очень холодно.

За полчаса до рассвета термометр показывал одиннадцать градусов, и неприятный северо-западный ветер пронизывал до дрожи набившихся на крыше грузовика людей. Вдобавок к этому сводило руки в попытке не упасть с четырехметровой высоты, когда машину в очередной раз подбросит на колдобине.

Гасель Мугтар — свое имя он унаследовал от дальнего родственника, героически боровшегося с военной диктатурой, — прекрасно знал, что в таких рейсах надо вести машину со всей осторожностью, избегая несчастных случаев. Те, кто рисковал своей жизнью среди ящиков и мешков в набитом под завязку грузовике, конечно же, осознавали свою ответственность, оплачивая проезд, но было бы досадно, а точнее сказать, позорно добраться до места назначения, недосчитавшись пассажиров.

Несчетное количество раз он был вынужден останавливаться, чтобы подобрать вылетевших на дорогу сонь, которые не потрудились привязать себя к чему бы то ни было. Больше всего ему запомнился случай, когда один парень ночью упал на дорогу и сломал ногу. Никто не заметил его отсутствия, и он был бы съеден гиенами, если б другой грузовик не подобрал его через четыре дня.

Иншалла!

На то была воля Аллаха, чтобы тот парень выжил и заучил жестокий урок, пусть и оставшись хромым.

Несмотря на настойчивые предупреждения Гаселя до начала трудного и утомительного пути, большинство пассажиров его не слушали, считая себя храбрецами. Что им бесчисленные опасности пустыни, а свалиться с грузовика — это уж точно не про них!

Когда забрезжил рассвет, пассажиры все еще стучали зубами, но прошло не больше получаса, и жгучее солнце, неоспоримый властелин пустыни, снова вернувшись на трон, прогнало холод.

Следующие два часа с прекрасной видимостью и комфортными двадцатью градусами были бы самыми подходящими для путешествия, но, как это обычно случается, лопнула шина.

Иншалла!

Честно говоря, Гасель был даже благодарен тому, что это случилось не посреди ночи. Устранять неполадки при свете фонарика, выгрузив сонных замерзших пассажиров, не самая лучшая затея.

Он заглушил мотор, поставил грузовик на ручник, выпрыгнул из кабины и, убедившись, что переднее правое колесо действительно спустилось, отошел в тень невесть как оказавшейся здесь чахлой акации — повезло.

Его верный помощник Абдул попросил пассажиров выйти и напомнил, если кто забыл, что одним из условий при посадке была помощь в случае аварий и других неприятностей.

В этом требовании не было ничего особенного. Люди садились не в автобус, следующий по фиксированному маршруту, часто по графику, а в видавший виды грузовик, и сразу было понятно, что случайностей не избежать.

Ветер, песок, разбойники, а в последнее время еще и джихадисты. Эти фанатики пытаются силой установить свои законы в стране, которая никогда не принимала никаких законов, кроме свободы веры. Все это либо увеличивало трехдневный маршрут вдвое, либо вообще исключало возможность добраться до пункта назначения.

Иншалла!

Когда случалась авария вроде этой, было принято дать водителю отдохнуть, а тяжелую работу брали на себя другие. Справиться не так-то просто: гидродомкрат тонет в песке, и единственный выход — подпереть шасси толстым бревном и выкопать яму под колесом, чтобы можно было снять его и сменить запасным. Затем яму нужно закопать и утрамбовать, чтобы колесо обрело опору, и только после этого убрать бревно обратно в кузов, к бурной радости тех, кто этим занимался.

Так было и в этот раз. Постучав по тугому колесу ботинком, Абдул налил в стакан чай из термоса и направился к акации, где дремал его начальник. Теперь они могут возобновить путь, если только начальник сочтет, что пора трогаться.

Пассажиры смиренно ждали — в их глазах человек, способный управлять таким большим грузовиком и благополучно доставить их к месту назначения, учитывая, что маршрут не из легких, был достоин самого глубокого уважения.

Как гласит старая бедуинская поговорка, самые храбрые воины потерпят поражение, если у них не будет проводника, который знает, как привести их на поле битвы.

Гасель Мугтар был хорошим проводником.

И так было всегда.

Много лет назад он водил караваны, перевозившие соль, а теперь пересел за руль шумной машины, которая, хотя и сокращала время передвижений, не могла сократить расстояния.

Со стаканом чая в руках Гасель наблюдал за тем, как Абдул и пассажиры забираются в кузов, а забравшись, с присущим бедуинам терпением ожидали, когда водитель вернется в кабину. Он еще раз вспомнил старые времена, когда тот же маршрут проделывал на спине спесивого верблюда, у которого не было педали газа и коробки передач.

Гасель был имохагом из рода Кель-Тальгимус, в чьих жилах текла самая благородная и чистая кровь, какую только можно было найти среди туарегов[1]. Вести караваны через опасную пустыню всегда считалось великой честью в его роду.

Вождение грузовика не было чем-то особенным.

Однако в тот день, когда сестра сообщила ему, что хочет выйти замуж, он был вынужден влезть в долги, чтобы обеспечить ей достойное приданое.

Гасель понятия не имел, что приданое невесты стоит так дорого, и это означало, что ему придется сменить работу. Вот как вышло, что вместо уздечки тихого дромадера теперь он держал в руках руль шумного механического монстра.

Раньше Гасель перевозил соль. В той отдаленной части пустыни, где ближайшее море прячется не за одной тысячей километров, она ценилась на вес золота. Но торговля ею оборачивалась убытками, если не перевозить ее на грузовиках, пусть ломающихся и прожорливых до бензина. Соль не портится со временем, а верблюды есть верблюды: идут медленно, питаются скудной растительностью, какую найдут, и неделями могут обходиться без воды. Однако даже караван из двухсот выносливых тварей приносил столь ничтожную прибыль, что о приличном приданом для сестры и мечтать не приходилось.

Зато владелец грузовиков платил щедро. И делал это потому, что осознавал, на какой риск идет. Всего три месяца назад два его грузовика с иммигрантами, направлявшимися в Алжир, чтобы добраться до Средиземного моря и попасть в Европу, к несчастью, сломались одновременно, и почти сотня мужчин, женщин и детей (целые семьи!) умерли от жажды после десяти или двенадцати дней блуждания по пустыне, несмотря на то что их искали военные.

Гасель знал одного из водителей. Тот был профессионалом, но даже ему не удалось избежать ужасной участи.

Иншалла!

Именно Господь в итоге указывает пути, по которым должны идти люди.

Даже туареги.

Он не спеша допил чай и вернулся в кабину. Но им снова не повезло — до наступления полудня спустилось уже другое колесо, а температура превысила сорок градусов. К счастью, рядом было подходящее для стоянки место, и Гасель позволил Абдулу снять часть брезента, закрывавшего кузов, чтобы использовать его как навес. Очень скоро солнце будет светить с западной стороны, раскаляя железо, но с противоположной стороны грузовика, обращенной на восток, тень позволит пассажирам худо-бедно переждать, пока не спадет зной. Ни люди, ни машины не в состоянии противостоять беспощадному солнцу, пока оно не начнет клониться к горизонту.

Убедившись, что с пассажирами все в порядке, Гасель Мугтар перекусил, взял висевшую в задней части салона старую винтовку и отошел подальше от чужих голосов, храпа и зловония, потому что после шести часов за рулем ему ужасно хотелось спать.

Он произнес свои молитвы, стоя на коленях на циновке, из которой потом соорудил крошечную палатку, свернулся калачиком и закрыл глаза. Абдул, внук рабов, потомок племени котокоса c озера Чад, имел кожу настолько темную, что его, дежурившего на крыше грузовика, не заметит ни один разбойник, от которых им не раз приходилось отстреливаться, так что можно было расслабиться.

В абсолютной тишине, без платка, закрывавшего его лицо в присутствии посторонних, Гасель достаточно отдохнул, чтобы снова сесть за руль и поскорее добраться до места назначения. Мотор не подвел, проколов больше не было, и после двух часов ночи он, сдав ключи от машины, направился к дому, в котором отсутствовал одиннадцать дней.

Ассалама даже не взглянула на человека, который мгновением раньше настойчиво ломился в дверь.

— Что происходит? — спросила она, даже не удосужившись поприветствовать его. — Чего шум поднял? Мой сын отдыхает.

— Мне надо поговорить с ним.

— Приходи завтра. Он вернулся из долгой поездки и очень, очень устал.

— Моя была дольше, и я не могу ждать… — был сухой ответ на языке тамашек[2]. — Меня зовут Хасан, и я «зебра».

После того как он представился, отношение женщины изменилось как по волшебству. Она провела его во внутренний дворик. В нем росло ее самое драгоценное сокровище — одно из девяти деревьев в долине и, вероятно, самое зеленое, что делало его единственным местом в округе, где в полдень можно комфортно поболтать, не задыхаясь от жары.

Всего через несколько минут появился Гасель Мугтар. Он почтительно поприветствовал нежданного гостя по древней традиции туарегов:

— Метулем, метулем!

— Метулем, метулем! — ответил ожидающий его человек.

— Чем я могу быть полезен?

Незнакомец подождал, пока Ассалама поставит перед ними поднос с чайником, стаканами, пирожными и финиками, а когда заметил, что она удаляется, остановил ее жестом:

— Останься! То, что я хочу сказать, касается тебя самым непосредственным образом.

Добрая женщина помедлила, посмотрела на сына — тот сделал почти незаметный жест согласия — и, наполнив стаканы, села, скрестив руки на коленях.

Гость, назвавший себя Хасаном и «зеброй», подождал несколько мгновений, приподнял своего «анагад» на несколько сантиметров, чтобы сделать глоток, и кивнул, одобряя качество заварки.

— Я здесь, потому что, как вам известно, туареги — это народ, которого боятся, которым восхищаются и которого уважают на протяжении тысячелетий. Согласно традиции гараманты, наши предки, отправились покорять необъятные пустыни, в которых никто и никогда не осмеливался оспаривать нашу гегемонию. — Он сделал короткую паузу, снова глотнул и, сделав что-то вроде глубокого вздоха, добавил: — Мы всегда были благородной и гордой расой, славу которой заслужили, страдая от бесчисленных лишений. Но не так давно презренная группа людей одной с нами крови запятнала грязью доброе имя туарегов…

Хозяин дома кивнул, соглашаясь с гостем, а тот продолжил:

— Более миллиона туарегов, веками живших в десятках стран, не могут позволить паре сотен отщепенцев, кем бы они ни были — подлыми наемниками или фанатиками, поддавшимися экстремистской идеологии, — разрушить наше славное прошлое и погубить будущее наших детей… — Он сделал паузу, чтобы придать большую силу своим словам, и решительно произнес: — Чтобы противостоять этому, было принято логичное и оправданное решение: виновные — все виновные! — должны быть уничтожены.

— Что именно вы имеете в виду? — встревоженно спросил Гасель.

— Я сказал то, что сказал: их нужно уничтожать, где бы они ни находились, пусть даже они наши собственные братья или наши дети.

— Это значит убивать их?

— Это значит казнить их, — быстро пояснил гость. — Не должно остаться никого из них: ни туарегов по рождению, ни тех, кто закрывает лицо платком и выдает себя за туарегов, чтобы творить злодеяния.

Ассалама собралась что-то сказать, но не решилась, и Хасан подтолкнул ее:

— Говори без стеснения. Как я уже сказал вам, это напрямую вас касается.

Женщины обычно не вмешиваются в разговоры мужчин о «военных делах», но мать Гаселя Мугтара осмелилась на довольно категоричное высказывание:

— Казнить их без предварительного суда означало бы поставить себя на один уровень с ними.

— С варварами можно бороться, только будучи еще бόльшими варварами, — прозвучал резкий ответ. — Эти ублюдки, дети одноглазой верблюдицы, не уважают ни женщин, ни детей, ни священные правила гостеприимства. Они высмеивают слова Пророка, интерпретируя их и искажая по своему усмотрению, и, если бы это не было ересью, я бы осмелился сказать, что они заслуживают позорной участи: чтобы их похоронили, завернув в свиную шкуру.

— Прошу тебя!..

— Извини! Я не должен позволять гневу овладевать моим духом, но иногда я ничего не могу с этим поделать.

Представьте только, мы узнали, что они в числе прочего пропагандируют варварский ритуал обрезания среди собственных дочерей!

— Но это же невозможно! — возразила возмущенная Ассалама.

— Это так.

Гасель Мугтар предчувствовал, что его монотонное, но в целом мирное существование изменится после визита Хасана. Он осторожно поставил свой стакан на поднос, прежде чем задать вопрос тоном, выражающим искреннюю и глубокую озабоченность.

— Если, как ты говоришь, ты и есть «зебра», а не простой посланник, хотелось бы знать, чего от меня ждут.

— От тебя ожидается выполнение твоих обязанностей туарега. Тебя выбрали, потому что считают отличным стрелком, а также большим знатоком пустыни. Кроме того, ты одинок, а это значит, что, пав в бою, ни вдов, ни сирот ты не оставишь.

— Он оставит свою мать беспомощной… — вздохнув, заметила Ассалама.

— В этом случае его мать могла бы гордиться жертвенностью своего сына… — прозвучал резкий ответ. — Имей в виду, те, кто мог бы стать его женами, найдут себе других мужей, с которыми, несомненно, породят новых туарегов, а ты уже не в том возрасте, чтобы сделать это.

— Это окончательное решение? — с тревогой и горечью спросила Ассалама.

— И необратимое, — кивнул гость.

— Для меня это — само собой разумеющееся, — отметил Гасель с интонацией человека, который без протеста принимает все, что преподносит ему судьба. — Но дело вот в чем. Я всегда знал, что мой пульс будет ровным, когда нужно будет убить врага на поле боя, но я не так уверен, что смогу хладнокровно убить кого-то не в бою.

— У тебя будет возможность проверить это, когда придет время, а память твоих предков придаст тебе сил.

— Не думаю, что дело в силе, так как она не нужна, когда жмешь на спусковой крючок. А вот что и правда необходимо, так это решимость.

— У тебя не будет недостатка в ней, когда ты узнаешь, что джихадисты начали кампанию по истреблению в любой точке мира тех, кто не является экстремистски настроенным мусульманином[3]. Созидателям они подписывают смертный приговор, а разрушителей хвалят и поддерживают. Так что у нас есть только два варианта: или поддерживать их, или уничтожить…

— Что ж, это кажется справедливым.

— Это на самом деле справедливо. Наш народ никогда не был страстным сторонником прогресса, поскольку мы привыкли обходиться тем, что дает природа. Мы научились выживать с помощью самого необходимого, но мы не хотим возвращаться к тем временам, когда убеждения навязывались нам силой. Кто поклоняется Аллаху, потому что так хочет Аллах, — войдет в рай, но тому, кто поклоняется Всевышнему только по той причине, что другие принуждают его к этому, никогда не переступить порога рая.

— Да, но переступит ли этот порог мой сын с грузом смертей на плечах? — снова подала голос Ассалама.

Гость помедлил с ответом, нахмурился и, покряхтев от неудобного вопроса, пробормотал:

— Я уже начинаю сожалеть, что разрешил тебе участвовать в нашем разговоре, женщина. Но, поскольку я всегда последователен в своих действиях, мне ничего не остается, как смириться. Пойми, если твой сын не исполнит приказ казнить наших врагов, ему придется умереть. В любом случае, что бы вы ни решили, ответственность буду нести только я.

Ассалама хотела еще что-то добавить, но Гасель остановил ее:

— Это неизбежная война, мама, хотя мы никогда не хотели ее. А когда начинается война, приказы не обсуждаются. Хотела бы ты увидеть, как какой-нибудь фанатик калечит гениталии твоих внучек, превращая их в куски мяса? Как другие фанатики удовлетворяют свою похоть, как если бы твои внучки были мулами?

— Конечно же нет, сынок.

— В таком случае позволь мне бороться за право юных девушек быть женщинами, такими же, как ты. Я ведь до сих пор помню, как страстно ты любила моего отца… — Гасель вздохнул, прежде чем закончить: — На карту поставлен наш образ жизни, и то, что происходит, касается не только нас с тобой, но и миллионов других людей, неважно, туареги или нет.

— Возможно, тут ты прав, — признала Ассалама. — Судя по тому немногому, что я слышу и знаю, кажется, что мир все больше захватывает чрезмерная жадность, об руку с которой идет фанатизм, и я понимаю, что мы должны помочь предотвратить распространение зла. Если Аллах хочет, чтобы ты стал «зеброй», я должна подчиниться.

— Такой всегда была роль матери… — отметил Хасан.

— Да, я принимаю это, но мне хотелось бы кое-что знать… — вопрос был обращен не к сыну, а к его гостю. — Что именно означает быть «зеброй» и почему именем столь трусливого животного зовут храбрых туарегов?

Грызя финик, гость задумался. Наконец он спросил с легким сарказмом:

— Лев или тигр кажутся тебе более подходящими?.. — В ответ на кивок женщины он продолжил: — В цирке львы и тигры прыгают сквозь огненное кольцо, как только укротитель щелкнет кнутом. Даже самые непокорные лошади, даже гигантские слоны могут оказаться на арене. Одни только зебры не подчиняются приказам и редко кому позволяют покататься на себе. — Вдруг он весело улыбнулся и заключил: — А еще у них есть полосы.

И Ассалама, и ее сын были удивлены.

— А при чем тут полосы?

— Никто не знает, это белое животное с черными полосами или, наоборот, черное с белыми. А вы что скажете?

— Не имею ни малейшего понятия… — искренне ответила Ассалама.

— До восьми месяцев беременности плод зебры черный, и только потом начинают появляться белые пятна. Это указывает на то, что они должны быть черными, но необходимость заставила их эволюционировать, чтобы маскироваться.

— Маскироваться! — повторила изумленная женщина. — Поистине, зебра самое поразительное животное из всех!

— Для нас — да, но не для львов, которые на них охотятся. Для львов мир черно-белый. Когда зебры прячутся в зарослях, их полоски имитируют ветви, что позволяет быть незаметными для хищников.

— Мне бы это никогда не пришло в голову.

Хасану, похоже, понравилось собственное объяснение. Выбросив финиковую косточку в смутной надежде, что когда-нибудь в этом месте вырастет пальма и будет напоминать о его визите в этот дом, он добавил:

— Знание слабостей противника всегда было приоритетом в бою. Одно из наших величайших преимуществ заключается в том, что, когда мы снимаем тагельмуст, никто и не скажет, что мы туареги. Вы не видели моего лица полностью открытым, а это значит, что, если завтра я пройду мимо вас, одетый как-то по-другому, вы не узнаете меня и будете вести себя как лев, который не способен различить свою добычу среди кустов. Теперь вы начинаете понимать, почему мы выбрали зебру в качестве нашего символа?

— Да, немного…

— «Львов», «тигров», «лис», «леопардов» или «пантер» и так слишком много, а нам приходится действовать осмотрительно. Мы должны оставаться незамеченными, потому что хитрых и кровожадных джихадистов миллионы.

— Оставаться незамеченными? Не думаю, что такое поведение достойно нашего народа, — посетовала добрая женщина. — Вы сами начали с того, что сказали…

— Извини, что перебиваю, мама… — снова вмешался Гасель. — Ты знаешь, как я тебя уважаю, как ценю твое мнение, но сейчас идет грязная война, в которой нет места чести и достоинству. Зебра или тигр… какая разница? Их полосы служат одной цели: остаться незамеченным, когда дело доходит до того, чтобы убить или быть убитым.

Двое мужчин стояли на страже, по одному с каждой стороны двери старого особняка. Тот, что крупнее, стоял как положено, крепко сжимая винтовку, а другой, прислонившись к стене, спокойно курил под покровом темноты, приспустив вуаль.

Изнутри доносились голоса, на которые стражники не обращали ни малейшего внимания. Они так бы и стояли без дела, если бы в конце улицы не появился оборванный бедуин верхом на тощем осле. Его сандалии почти касались земли, и он заставлял бедное животное двигаться вперед с помощью кнута и криков.

В скудном свете, льющемся из одного из окон, эта сцена выглядела нелепой, особенно если вспомнить, что ишак не лошадь. В любой момент «всадник» рисковал перелететь через уши осла и сломать себе шею.

Курящий мужчина покачал головой, слегка улыбнувшись, но его напарник и бровью не повел.

Облезлый ишак плелся по улице, а его хозяин был, видно, настолько сосредоточен на том, чтобы удержать равновесие, что даже голову не соизволил поднять — поприветствовать стражников, как полагается.

Когда между ними осталось менее четырех метров, в его руке вдруг обнаружился тяжелый револьвер.

Не успев среагировать, крупный стражник упал на спину с дыркой между глазами.

Напарник его хотел было потянуться за пистолетом, но вторая пуля вошла ему в висок, прошила мозг и застряла в стене.

А тот, кто столь быстро и неожиданно расправился с ними, спрыгнул со своего измученного скакуна, побежал и через несколько мгновений скрылся за углом.

Когда из дома выскочили несколько мужчин, готовые дать отпор бандитам, они оказались перед хромым ослом, обнюхивавшим трупы.

Иншалла!

Гасель Мугтар, а это был он, пробежал почти пятьсот метров, прежде чем исчезнуть во тьме узкого переулка, через который он и покинул сонную деревню, в которой никто, кроме тех, кого охраняли погибшие стражники, не осмелился выглянуть и попытаться выяснить, что за выстрелы прозвучали.

Гасель продолжил свой путь при слабом свете звезд, а так как было тихо, через десять минут прилег, чтобы насладиться их созерцанием.

Это были те же самые звезды, что вели его во время долгих путешествий по пустыне. Это были те же самые звезды, но сам он теперь изменился, поскольку больше не был благородным имохагом, который стрелял только по злодеям, напавшим на караван или грузовик. Теперь он был убийцей, который взял да убил двух мужчин, не дав им ни малейшей возможности защититься.

Он тер руки песком, как будто с его помощью можно было стереть даже не забрызгавшую его кровь, и у него возникло почти неконтролируемое желание вырвать. Но он перетерпел, ограничившись проклятиями жестокой судьбе, внезапно перевернувшей его жизнь.

Гасель знал, что с той злополучной ночи пути назад уже нет. С тех пор как Хасан сообщил ему, что его выбрали в качестве карающей руки оскорбленного народа.

Может быть (только может быть!), если б годом раньше ему удалось расплатиться с долгами и жениться на Алине, у них уже был бы ребенок и он смог бы провести остаток своей жизни, не заботясь ни о чем, кроме своей семьи.

Однако теперь Алине придется найти другого мужчину, от которого она заведет детей, а он будет продолжать убивать джихадистов, пока у одного из них не появится возможность вышибить ему мозги.

Ну что ж, в конце концов, это будет сражение между равными: кто кого.

На ум пришла фраза деда:

«Туарег никогда не должен противостоять слабому, потому что победить его — это позор. Не следует также встречаться с равным себе, потому что результат поединка будет зависеть только от удачи. Сражаться можно только с тем, кто сильнее, потому что победа над сильным приносит истинную славу».

Эти слова всегда казались ему очень красивыми, но сейчас он не верил, что можно добиться славы, убивая ничего не подозревающих часовых.

Или можно?

Если хорошо подумать, он подстрелил не просто «ничего не подозревающих часовых», а наемников, хорошо знающих, на что они подписывались.

И их по-честному предупредили. Оповещение было послано месяц назад и облетело все уголки пустыни, от Алжира до Нигерии, от Судана до Мавритании. У туарегов-отступников и у тех, кто выдавал себя за них, было три недели, чтобы сложить оружие, а если не сложат, их ждала казнь, где бы их ни нашли.

Если эта пара кретинов оказалась настолько тупой, чтобы позволить ишаку обмануть себя, они заслужили своей участи.

Гасель вспомнил разговор с Хасаном.

— Это некоторые из тех, кто сопровождал полковника Каддафи, когда он пытался покинуть Ливию, и кому-то из его конвоя удалось бежать через границу, после чего он был убит, — пояснил Хасан. — Судя по всему, сейчас они ищут пути, чтобы присоединиться к какой-нибудь джихадистской группировке. Но, насколько нам известно, они не идейные — готовы продаться тому, кто предложит самую высокую цену.

— Сколько их? — спросил Гасель.

— Около пятнадцати, так что приказ очень четкий: постарайся убить как можно больше, но не рискуй. Нам не нужны герои, нам нужны исполнители.

Для Гаселя было ценно, что Хасан употребил слово «исполнитель», а не «палач», что, по его мнению, подходило гораздо больше. Хотя в итоге это не имело никакого значения — как его ни назови, он бы чувствовал такое же беспокойство.

Что действительно имело значение, так это то, что двое из наемников были уже мертвы, а остальные должны четко понимать, насколько серьезна угроза. С этого момента с каждой дюны и за каждым поворотом отступников будут ждать истинные туареги, для кого честь не пустое слово.

Хасан вышел из их с матерью дома, так и не показав лица, но они почти час разговаривали наедине. Инструкции, которые Хасан ему дал, не должна была знать даже Ассалама.

Первая — и, несомненно, самая болезненная — гласила, что он, Гасель, должен забыть, что у него есть друзья и семья. Как только он приступит к исполнению приказа, его единственной семьей и друзьями будут те, на кого укажет Хасан.

— Твоя мать должна говорить, что ты эмигрировал в Европу, а мы позаботимся о том, чтобы она могла жить достойно до самой своей смерти.

— Когда бы она за ней ни пришла?

— Даже если она проживет сто лет.

— И что я скажу Алине? Я был уверен, что мы скоро поженимся.

— Ничего, потому что ты ее больше не увидишь.

Это был тяжелый удар, возможно, даже самый тяжелый. Ассалама всегда будет знать причины, по которым потеряла сына, а бедная Алина проведет остаток дней, считая, что от нее отрекся человек, который, по ее твердому убеждению, должен был стать ее мужем.

— Это несправедливо… — горько пробормотал Гасель. — Это несправедливо по отношению ко мне, но прежде всего несправедливо по отношению к ней. Она так долго ждала… — Мы позаботимся о том, чтобы ее близкий родственник — не могу сказать, кто именно, но этому человеку мы абсолютно доверяем, — разъяснил ей, что произошло… — Хасан сделал короткую паузу, прежде чем добавить: — Но не сейчас.

— К чему все эти секреты? — позволил себе спросить Гасель. — Если туареги решили отстоять свою честь, было бы логично сделать это публично.

Казалось, его собеседник устал от того, что ему приходится давать одно и то же объяснение, но, будучи тем, кем он был, и понимая, что от него требуется, он заставил себя заговорить:

— Если по какому-то невероятному стечению обстоятельств французы решат отстоять свою честь публично, они будут иметь на это право, как и итальянцы, англичане, китайцы или американцы. Но, с юридической точки зрения туареги, живущие в Алжире, не имеют права отстаивать честь туарегов, которые живут в Нигере, а туареги, живущие в Чаде, не могут отстаивать честь тех, кто живет в Мали… Понимаешь?

— Полагаю, да.

— Есть страны, где проживают разные народы с разными обычаями, и к ним применяются одинаковые законы. Но туареги — особый народ. Они — кочевники, живут и тут и там. Здесь, в пустыне, границы четко не очерчены, и мы никогда не можем точно знать, какой закон действует в одном месте и какой будет действовать через три километра отсюда.

— Действительно хаос… — вынужден был признать Гасель.

— Вот-вот. И мы, туареги, в этом хаосе живем. В каждой из стран законы меняются со сменой правительства, а смена правительств происходит слишком часто. В этой части мира больше дней с переворотами, чем с дождем, и те, кто вчера были демократами, завтра становятся фашистами или коммунистами.

Он сделал паузу, потому что длинная тирада иссушила его рот, и, подняв обе руки ладонями вверх, как бы указывая на то, что это действительно нерешаемая проблема, спросил:

— Что можно сделать, когда перед тобой сто дорог, ведущих в сто разных мест? — Подождал ответа, но, поскольку его не последовало, добавил: — Выбрать единственный, который ты знаешь. Кодекс туарегов всегда был очень четким: кто совершает поступок, тот и расплачивается. После полувека осторожного молчания эттебели — наши священные барабаны — снова гремят, и враги обязаны их услышать, а если не услышат, могут считать себя мертвыми.

Гасель Мугтар прекрасно знал, что, когда имаджеганы принимали трудное решение ударить в огромные барабаны — символ власти, дающей им право созывать собрания, вершить суд и даже объявлять войну, у каждого туарега — неважно, кто он, мужчина, женщина или ребенок, — было только два варианта: либо немедленно откликнуться на призыв, либо скрыться в самых отдаленных уголках ада.

Некоторые могли бы посчитать абсурдным обращаться к такому устаревшему методу, как барабанный бой, в эпоху мобильных телефонов, но мобильный телефон есть даже у самого бедного уличного торговца, которого слушать никто не будет, что бы он ни сказал, а эттебели были только у имаджеганов, и они могли вынести смертный приговор, всего лишь ударив в барабан.

Хотя одно дело — выносить приговоры, и совсем другое — исполнять их, особенно если приговоренные к смерти скрываются среди бескрайних барханов и камней пустынь, чья площадь в два раза превышает размер Европы. — Мы понимаем, что наказать тех, кто отказывается слушать нас, будет нелегкой задачей, — добавил Хасан, словно прочитав его мысли. — Но выживать в самом беспощадном уголке планеты всегда было трудно, и только мы обладаем глазами и ушами там, где их больше нет ни у кого. Мы знаем, как добраться в места, куда не доберутся даже самые современные армии с их изощренным вооружением.

В этом он был абсолютно прав. В сердце Сахары ни одна машина не могла превзойти инстинкт туарега и ни один спутник последнего поколения не смог бы обнаружить следы кочевника, пересекающего пески.

Сила туарегов была в том, что они обладали армией терпеливых пастухов, хитроумных охотников, отчаянных контрабандистов и неутомимых караванщиков, готовых следовать приказам, которые отдал эттебель.

— Тебе укажут, где скрываются виновные… — сказал Хасан перед самым уходом. — А ты поможешь избавиться от них.

Иншалла!

Возразить было нечего, как и найти предлог отказаться, когда приказ поступил с самого верха.

И вот он избавился от двоих.

Наблюдая, как падающие звезды вырываются из пустоты, на мгновение овладевают небесами и затем снова исчезают во тьме, Гасель снова и снова пытался убедить себя, что ответственность за смерть этих двоих и за последующие смерти лежит не на нем, а на тех, чьи приказы он обязан исполнять.

В деревню он прибыл три ночи назад и сразу отправился в дом кожевенника, который подробно рассказал ему все, что следовало знать: сколько здесь врагов, где они находятся, каким привычкам следуют и какой путь будет лучшим для побега после завершения миссии.

— Их пятнадцать, под командованием некоего Омара аль-Хебира. Ливийское правительство назначило награду за их головы, обвинив в десятках убийств и бесчисленных изнасилованиях женщин и даже детей. По всей видимости, после битвы при Сирте[4], поняв, что все потеряно, они решили бросить Каддафи и двинуться к границе, оставляя за собой кровавый след. Однако с тех пор, как они прибыли в нашу деревню — почти пять месяцев назад, — ни одного инцидента у нас не было.

— Все они туареги?

— Большинство, хотя те, кто ими не является, выглядят так, словно могли бы быть ими.

Омар аль-Хебир участвовал в слишком большом количестве сражений и видел слишком много смертей, чтобы испугаться, обнаружив два трупа у ворот дома, который служил им убежищем. Но его настроение изменилось, словно по волшебству, когда он заметил, что на спине худого ишака, который смотрел на него голодными глазами, было написано одно-единственное слово символами тифинаг[5]. Это слово могли понять только туареги, независимо от их происхождения или национальности:

Эттебель.

Впервые за много лет холодок пробежал по спине боевого командира. Он понимал, что это сообщение, написанное неразборчивым почерком, лишенное гласных, из-за чего его лучше было читать вслух, чтобы язык сам подсказал истинный смысл, — было недвусмысленным смертным приговором.

Его взбесило, что ни один из туарегов, живших в этой жалкой дыре, не потрудился предупредить, что имаджеганы жаждут крови. А ведь он щедро одаривал этих олухов деньгами! Выдав длинную тираду проклятий, он приказал своим людям немедленно перерезать горло виноватым.

Однако его помощник, всегда рассудительный и невозмутимый Юссуф Касар, возразил, что, вероятно, услышав выстрелы, все попрятались, а если кого-то и найдут, это обернется потерей времени и еще больше осложнит положение.

— Хуже уже не будет… — последовал мрачный ответ Омара аль-Хебира. — Что бы мы ни сделали, они все равно нас уничтожат. Но признаю, ты прав: нам нельзя терять время. Разумнее всего как можно скорее выбраться отсюда и дать бой там, где мы умеем это делать лучше всего, — в пустыне.

Пустыня стала их единственным союзником, когда они решили уйти от этого проклятого полковника, от этого ублюдка, который, будучи во власти, обращался с людьми как с собаками. А когда почуял запах смерти, был готов вылизывать задницы всем, кто, как он думал, мог бы его спасти.

Он вспомнил Каддафи: жалкий, дрожащий, неспособный принять тот факт, что всего за несколько месяцев он превратился из высокомерного тирана, которого боялись и которому унизительно льстили многие из мировых лидеров, в вонючую куклу с отталкивающим лицом и безумными глазами. Когда он не скулил, он нервно грыз маленькую козью косточку.

Омар испытал двойное удовольствие, предав его. Не только потому, что тот был червем, которого вскоре насадят на крючок, но и потому, что, оставив его позади, забрал с собой часть денег, на которые рассчитывал подкупить пограничные патрули.

А те брали дорого, в этом можно было не сомневаться.

Карманы бесчисленных военных и политиков из соседних стран значительно потяжелели, поскольку целые толпы родственников, друзей и последователей полковника Каддафи платили огромные суммы, чтобы сбежать из ада, в который превратилась Ливия. Лишь немногие правительства предоставляли убежище бесплатно, исключительно по гуманитарным причинам, — предоставляли тем, кто годами вел себя бесчеловечно.

Редко простая возможность жить стоила так дорого, потому что тому, кто не был готов платить озвученную цену, оставалось одно — ждать, пока за ним придут и возьмут кровью за кровь, которую он пролил.

Омар аль-Хебир, осознавая это, в тот день, когда увидел на горизонте людей в форме, даже не подумал о сопротивлении. Он просто сказал лейтенанту, что готов заплатить сто тысяч долларов, если им позволят продолжить путь.

Варианты были очень простые: в случае отступления они бы искали другую точку на границе или другую страну, где военные были бы более сговорчивы, а в случае нападения им могут перерезать мешки с деньгами — сильный ветер разнесет купюры по всей пустыне, и в итоге они станут кормом для коз.

Оборванному лейтенанту и полминуты не потребовалось, чтобы принять решение, отчасти потому, что оно уже было принято ранее его начальством: восемьдесят процентов доходов, собранных на границах за право убежища, пойдут в государственную казну, а остальная часть будет распределена между пограничниками в соответствии с их рангом, поскольку именно они горят под палящим солнцем.

Честно говоря, «гореть» было очень даже комфортно: и солдаты, и офицеры одной из беднейших стран планеты чувствовали себя невероятно счастливыми, потому что за несколько месяцев смогли заработать больше, чем мечтали заработать за всю свою жизнь. Можно сказать, что беглецы-каддафисты стали для них манной пустыни.

Согласно международным законам у «политических беженцев» перед пересечением границы изымали оружие. Однако, едва они пересекли ее, находчивый лейтенант согласился перепродать им худшие из конфискованных образцов, прекрасно понимая, что идти безоружными через враждебные земли, где полно бандитов, было бы слишком опасно.

Хотя этот наглец лишил Омара эль-Хебира его любимого «ремингтона» и ночного бинокля, он вспоминал о нем с теплотой. Ведь если бы лейтенант не позволил им пройти, ливийские повстанцы, наступавшие на пятки, поступили бы с ними так же, как с ненавистным диктатором.

Они шли ночами, всегда на юг, несколько дней подряд, избегая дорог, колодцев, оазисов и любых обитаемых мест. Потом долго скрывались в горах возле сурового ущелья, где находилось крохотное озерцо, выживая за счет редких вылазок за провизией. Им нужно было переждать, позволить миру забыть о «наемниках Каддафи», потому что большинство тех, кому не повезло оказаться в плену, были растерзаны. Одно дело — погибнуть на поле боя и совсем другое — позволить толпе оборванных бродяг, алчных юнцов и беззубых старух забить тебя насмерть, облить бензином, которого тут было в избытке, и поджечь.

Не выдержав лишений, адской жары и, главное, отсутствия женщин, двое его людей дезертировали. Но, как и следовало ожидать, далеко они не ушли. Один застрелился, чтобы избежать расправы, а второго Омар лично оставил с переломанными ногами посреди пустыни, чтобы гиены и стервятники научили его, что значит верность данному слову.

Кто клялся служить Омару аль-Хебиру, обязан был служить ему до последнего вздоха.

Иншалла!

Однако, похоже, в этот раз Аллах распорядился иначе: гиены не пришли, вероятно, из-за удаленности местности, а стервятники не решались приблизиться, пока их потенциальный обед яростно размахивал палкой. Ограничились тем, что кружили над ним, ожидая, пока события примут нужный им оборот, без риска сломать себе крыло.

В самом сердце Сахары стервятник, неспособный летать, быстро погибнет под когтями своих собратьев.

Аллах, чьи пути, как известно, неисповедимы, пожелал, чтобы контрабандисты, которые, как тоже известно, предпочитают малолюдные маршруты, заметив со своего грузовика медленное кружение птиц, свернули посмотреть, что там, в надежде обнаружить тело какого-нибудь каддафиста, у которого могли остаться ценные вещи.

Каково же было их удивление, когда они обнаружили жалкого, изможденного человека. С переломанными ногами, но живого. Споры о том, забрать его или бросить на произвол судьбы, были долгими и горячими, но в итоге победил сострадательный дух бедуинов, и, пусть и без особого энтузиазма, они взяли его с собой.

Аллах пожелал также, чтобы это оказались контрабандисты, доставляющие медикаменты, — ремесло опасное, но невероятно прибыльное и весьма уважаемое в этой части пустыни. Каждый третий препарат, что продавался официально, был пустышкой, произведенной в Китае или Индии. Больных и их семьи приводило в ярость, а порой и в отчаяние то, что они тратили свои скудные средства на лекарства, которые зачастую приносили больше вреда, чем пользы, усиливая страдания. По этой причине местные жители все больше переставали доверять аптекам, зато доверяли контрабандистам.

Пятнадцать лет назад Нигер пережил страшную эпидемию менингита, во время которой беспринципные торговцы подменили восемьдесят тысяч настоящих вакцин на подделки, что привело к гибели почти трех тысяч человек, большинство из которых были дети.

Эта трагедия, а также другие, не столь масштабные, но не менее драматичные, стали причиной возникновения так называемого «Братства почтенных контрабандистов» — смелых авантюристов, чья деятельность, конечно же, находилась за пределами закона, но чьи доходы зависели от подлинности предлагаемых товаров. Особенно это касалось виагры, поскольку восемь из десяти таблеток, продаваемых в аптеках, оказывались окрашенной в синий мукой.

Омерзительный бизнес на пустышках мог приносить прибыль, в пятьсот раз превышающую вложения, даже больше, чем торговля наркотиками. Однако контрабанда подлинных медикаментов без уплаты таможенных пошлин тоже была крайне прибыльным делом и к тому же в некотором смысле «порядочным».

Контрабандисты, как и их клиенты, прекрасно понимали: если они осмелятся торговать поддельным товаром, это станет для них смертным приговором. Никто не хотел оказаться в тюрьме или просто исчезнуть навсегда в бескрайних пустынных просторах, тогда как жадный посредник отделался бы тем, что всего лишь замарал свою репутацию.

К счастью для того бедолаги, обезболивающие и антибиотики, которыми с ним поделились, оказались настоящими. В знак благодарности он без колебаний указал своим спасителям точное место, где скрывались те, кто оставил его инвалидом на всю жизнь. За их поимку новые ливийские власти предлагали более чем щедрое вознаграждение.

Несколькими днями позже, когда верный Юссуф вернулся с провизией и рассказал, что нашел останки дезертира, который застрелился, но не нашел ни следа другого, Омар аль-Хебир понял, что настало время сменить место.

А спустя еще пару месяцев, обнаружив сообщение, написанное на спине осла, словно отправленного самим шайтаном из глубин ада, он пришел к выводу, что одной смены места теперь будет недостаточно — теперь ему требовались союзники, достаточно сильные, чтобы помочь противостоять проклятым имаджеганам и их зловещим барабанам.

И первыми, кто пришел ему на ум, были джихадисты.

Он презирал фанатиков, особенно тех, кто взрывал себя с криками «Аллах Акбар!» Аллах настолько велик, что не нуждался в таких нелепых жертвах, чтобы доказать, что он единственный истинный бог. Омару были отвратительны те, кто бросался в бой слепо и безрассудно, забывая, что если Творец наделил людей разумом, отличающим их от зверей, то явно не для того, чтобы они вели себя как стадо буйволов.

И все же теперь он был вынужден затеряться среди этих буйволов, чтобы защититься от нападения одинокого льва.

К этому моменту он твердо знал, что имаджеганы не стремились к открытому столкновению между разными группировками туарегов. Они предпочли тактику анонимных ликвидаторов, которые решают каждую проблему индивидуально.

Если бы имаджеганы выбрали другой путь, они бы атаковали их всем скопом, уничтожив их убежище до самого основания.

Гасель Мугтар пытался понять, почему ему отказали в людях, необходимых, чтобы раз и навсегда покончить с Омаром аль-Хебиром и его наемниками.

Ему казалось несправедливым, что его оставили одного, хотя знали, где скрываются наемники, и обладали достаточными средствами, чтобы стереть их с лица земли. Пришлось смириться с мыслью, что те, кто управлял этой запутанной игрой, осведомлены гораздо лучше, чем он.

И все же у него росло ощущение, что он превратился в крохотную пешку на огромной шахматной доске. А значит, он должен двигаться шаг за шагом вперед, сосредоточившись на устранении пешек, которые встанут у него на пути.

Когда ему надоело смотреть на звезды, он вновь отправился в путь, к оврагу, где спрятал верблюда с припасами.

Там он извлек из сумки современную винтовку большой мощности с глушителем, которую ему предоставил Хасан. Собрал ее в темноте, как его научили, лег на песок на вершине бархана, уперся локтями и настроил оптику.

В зеленом свете визора все казалось нереальным, словно он находился в каком-то сне, готовом превратиться в кошмар. Ни в самой деревне, ни вокруг нее ничего не двигалось, но Гасель вооружился терпением, зная, что именно оно станет его лучшим союзником. Он хорошо знал: если однажды потеряет это терпение, оно обратится против него.

«У охотника в засаде нет худшего врага, чем тот, кто скрывается в нем самом». Это правило для тех, кто горит желанием подстрелить газель или антилопу посреди пустыни, было столь же актуальным для охотников на людей. И они владеют искусством выживания в пустыне не хуже его самого.

Его нисколько не удивило, когда спустя почти два часа длинная вереница дромедаров покинула деревню, двигаясь на юго-запад. Ни на одном из животных не было всадника, никто не тянул их за поводья. Это и понятно — иначе бы силуэты выделялись на горизонте, превращая их в легкую мишень. Люди шли пешком, держась так близко к крупу животных, что их ноги сливались с ногами дромедаров, а верхнюю часть тела прикрывали массивные верблюжьи тела.

Согласно сложившемуся правилу половина мужчин шла по одной стороне вереницы дромедаров, а вторая половина — по другой. Такая предосторожность была весьма эффективна в те времена, когда еще не изобрели оружие большого калибра с глушителем, телескопическим прицелом и возможностью видеть в темноте, однако теперь она мало помогла. Мужчина, который шел рядом с пятым животным, вдруг почувствовал, как черная молния пробила его правую руку насквозь и остановилась в области левой ключицы. Он пошатнулся и рухнул лицом вниз. И даже успел закричать, зовя на помощь, но никто из его товарищей не бросился к нему, понимая, что время, которое Аллах отвел ему для жизни, подошло к концу. Обученные дисциплине, они без всякой команды заставили дромедаров опуститься на колени и спрятались за их телами со стороны, противоположной той, откуда прилетел выстрел.

Ночь наполнилась стонами раненого, но Омар аль-Хебир быстро положил им конец, решив проблему самым простым способом: выстрелил в упор в проклятого бедуина, который даже в агонии так и не научился вести себя как туарег. После этого он облокотился на своего дромедара и вновь с горечью вспомнил о ночном бинокле, который у него отобрал наглый лейтенант при пересечении границы.

Омар аль-Хебир спокойно проанализировал ситуацию. Они обладают численным превосходством, но находятся в невыгодном тактическом положении. При другом раскладе его люди могли бы рассредоточиться и, ползком пробираясь между низкими кустами и камнями, устранить того, кто убил уже троих из их группы. Однако, если снайпер без труда различает мишени в кромешной тьме, этот ублюдок начнет методично уничтожать их одного за другим, как только кто-нибудь осмелится высунуться из-за горба верблюда.

Таким образом, животные оставались их единственной защитой до рассвета, когда силы могут сравняться. Но Омар знал наверняка: к тому моменту, как взойдет солнце, снайпер уже будет далеко.

С незапамятных времен существовали дневные и ночные животные, каждое из которых приспосабливалось либо к свету, либо к темноте, чтобы убивать или избегать смерти. Но человек, как всегда, сумел нарушить этот баланс, найдя способы убивать и выживать не только днем, но и глубокой ночью. Инфракрасные лучи, о которых, похоже, не знал сам шайтан, позволяли даже слепому соревноваться в охоте с гепардом, что, по мнению Омара, было явной несправедливостью и издевательством над священными законами природы.

Устав ждать, он крикнул во весь голос:

— Кто тебя послал?

Лаконичный ответ был ожидаемым и худшим из всех, что можно было услышать:

— Эттебель!

Выбросив в темноту это страшное слово, Гасель Мугтар понял, что ему здесь больше нечего делать, и, разобрав оружие, сложил его части в кожаную сумку, потом взял за поводья верблюда и пошел на восток.

Через полчаса, когда его уже не видели и не слышали, он залез в седло и заставил верблюда скакать рысью почти три часа в южном направлении, чтобы затем снова повернуть к западу и остановиться близко от того места, где, по его мнению, пройдут наемники.

И снова инфракрасные лучи, о которых, должно быть, не ведал сам шайтан, оказались удивительно полезными. Они позволили ему убедиться, что перед ним простирается широкая каменистая равнина, словно забрызганная бесчисленными валунами, которые могли бы стать великолепным укрытием.

Гасель отдохнул несколько минут, подсчитал время, оставшееся до рассвета, обдумал каждый шаг, который ему предстояло сделать, и наконец принял болезненное решение. Освободив верблюда от уздечки и седла, он заставил его встать и, громко попросив прощения у благородного животного за то, что собирался сделать, поднял ему хвост и вставил в анус перец чили.

Бедное животное подпрыгнуло, издало душераздирающий вопль, лягнуло воздух и унеслось, как душа, гонимая дьяволом. Вскоре дромедар исчез из виду в темноте. Вероятно, он будет бежать, пока не найдет реку или озерцо, в которую можно будет погрузить свою горящую заднюю часть.

Гасель искренне сожалел о том, что ему пришлось прибегнуть к такой подлой уловке, более свойственной жестокому бедуину-караванщику, чем благородному имохагу из народа Кель-Тальгимус, но он знал по опыту, что это единственный способ заставить верблюда сдвинуться с места. Такое высокое животное слишком заметно в пустыне, а значит, выдаст местонахождение своего хозяина, что чрезвычайно опасно.

Помолившись и попросив прощения у Аллаха за только что совершенное зло, Гасель перекусил, закопал седло вместе с большей частью своего имущества и продолжил путь пешком, имея при себе только оружие, три бурдюка с водой и пакет фиников.

Он шел вперед, ступая по камням, а когда это было невозможно, поворачивался спиной, чтобы можно было замести следы с помощью ветки саксаула. Однажды он споткнулся и упал, а потом долго сидел, потирая поврежденное место. В тот момент ему было сложно сдержать смех, осознавая, что его поза совсем не соответствует палачу тех, кто предал законы туарегов.

Робкий свет возвестил, что вскоре солнце начнет стирать звезды с неба, когда он наконец нашел великолепное укрытие: чуть в стороне замаячила группа скал.

Гасель дошел до них, залез в небольшое углубление в камнях, закрыл глаза и уснул.

День выдался душным. Гасель мысленно похвалил себя за предусмотрительность: у него было много воды и минимум еды. Есть совсем не хотелось, а опасность обезвоживания была реальной: раскаленные камни превращали его убежище в настоящую печь.

Не было ни малейшего движения ветра. К полудню одежда насквозь промокла от пота, и он с тоской вспомнил маленький вентилятор, встроенный в приборную панель его грузовика. Мать когда-то подарила ему портативный, но батарейки имели досадную привычку разряжаться именно тогда, когда они были нужнее всего. К тому же ему казалось неуместным пользоваться таким устройством прилюдно.

Но сейчас он был совершенно один, и вентилятор сослужил бы ему хорошую службу. Но к чему эти бесполезные сетования?

Вскоре сонливость окутала его, как туман. Во сне он бродил по улицам фантастически яркого города, а затем окунулся в огромный фонтан, струи которого меняли цвет, переливаясь всеми оттенками радуги.

Когда он проснулся, в голове всплыло воспоминание, что фонтан этот он видел в каком-то фильме, но никак не мог вспомнить, в каком именно. Он обожал кино, хотя никогда в жизни не бывал в настоящем кинозале с удобными креслами, огромным экраном и отличной акустикой. Его опыт зрителя ограничивался уличными показами на стене дома, с субтитрами на французском языке, которые он редко успевал читать, а язык, на котором звучали диалоги, был ему незнаком. Но он все равно получал огромное удовольствие от сеансов.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Гасель заметил их. Судя по всему, они прекрасно знали свое дело: группа двигалась плотно сомкнутым строем, и каждый фокусировал свой взгляд на одной точке, практически не поворачивая головы.

Командир смотрел строго вперед. Бойцы, находившиеся на флангах, зорко следили каждый за своей зоной. В арьергарде был всадник, восседавший задом наперед на дромедаре, в специально переделанном седле. Опираясь на высокую деревянную спинку, он пристально осматривал каждый кустик и каждую скалу, оставляемую позади.

Гасель не сомневался, что этот смотрящий — настоящий туарег, хотя его фигура и напоминала цирковых обезьян, усаженных на козу, — бродячие артисты с этими обезьянами зарабатывают монеты на базарах. Однако мастерство, с каким мужчина удерживал равновесие, идеально подстраиваясь под движения дромедара: ни на миг не казалось, что он вот-вот рухнет на землю с высоты, — заставляло признать его выдающимся наездником.

Верблюды двигались плотной группой, легко и уверенно, поддерживая ритм, заданный головным. Никто из всадников не подгонял их плетками. Такая гармония между людьми и животными, безусловно, делала их смертельно опасными, хорошо подготовленными врагами, особенно в этом заброшенном каменистом уголке Сахары.

Гасель начал подозревать, что сильно ошибся, выбрав это место для нападения. Если он атакует, все может пойти по двум сценариям: либо они попытаются бежать или пересидеть за телами верблюдов, понимая, что телескопический прицел дает ему огромное преимущество, либо рискнут подобраться к нему и уничтожить — обязательно до наступления темноты, когда его ночной прицел еще больше усилит перевес.

Он попытался представить, как поступил бы на его месте Омар аль-Хебир, но тщетно. Наверняка наемник был привычен к подобным рискам, в то время как сам Гасель всего лишь простой водитель грузовика, и до прошлой ночи он никогда не участвовал ни в чем подобном.

Гасель внимательно изучил положение солнца. До заката, несмотря на то что в этих широтах сумерки обычно наступают стремительно, оставался почти целый час. А час мог растянуться в бесконечность, если профессиональные охотники за головами решат начать на него охоту.

Они продолжали движение.

Гасель наблюдал за ними через узкую щель между камнями, не шевелясь и едва дыша, прекрасно зная, что чужие взгляды внимательно ощупывают каждую точку на 360 градусов вокруг. Они полностью доверяли своему командиру, который точно знал, куда идти и что делать.

Они казались роботами.

Это было несправедливо. Совершенно несправедливо. Сейчас он, Гасель, должен был находиться за рулем своего грузовика, ведя дружескую беседу с кем-нибудь из пассажиров. Только самые обеспеченные могли позволить себе заплатить в двадцать раз больше за место в кабине. У них всегда были с собой корзины, полные вкусностей, и этими вкусностями они охотно делились с водителем, ответственным за их безопасное прибытие к пункту назначения.

Это было несправедливо. Он, Гасель, не должен быть здесь. Его настоящее место далеко, очень далеко отсюда, а ведь он уже убил троих.

Сколько еще нужно убить, чтобы Хасан остался доволен? Пока не останется ни одного? А их много.

И их будет еще больше, потому что вирус фанатичного экстремизма распространяется как чума. Эта новая «черная смерть» будет распространяться, пока последний человек на планете не примет ислам и не признает то, что нет Бога, кроме Аллаха.

Гасель Мугтар признавал это. Всегда признавал. Нет Бога, кроме Аллаха. В его душе никогда не зарождалось ни малейшего сомнения в этом. Но то, чего он не мог понять и принять, — почему люди, продавшиеся тирану, убивающие и мучающие за деньги, называют себя настоящими мусульманами.

И сейчас эти люди продолжали свой путь.

Судя по направлению, они должны были пройти примерно в двухстах метрах слева от его укрытия — приличное расстояние, учитывая, что караван все время находится в движении. Тем не менее Гасель рассчитал, что выстрел может быть эффективным, если воспользоваться телескопическим прицелом.

Гасель признал, что боится. Он попытался оправдать себя, аргументируя, что лучше позволить им пройти дальше и сохранить свою жизнь, чтобы выполнить другие задачи. Как сказал сам Хасан: «Не рискуй слишком сильно. Нам не нужны романтические герои, нам нужны эффективные исполнители».

Караван прошел мимо, и он облегченно вздохнул. Если бы все они продолжали свой путь спиной к нему, он, возможно, позволил бы им уйти. Но холодная надменность того, кто замыкал строй, — человека, который в этот момент, казалось, смотрел прямо на него, — заставила передумать.

Гасель дал им удалиться еще метров на двести, поднял оружие, в последний момент откинул крышку прицела, навел ствол в грудь того, кто, как ему казалось, наблюдает за ним, и нажал на спуск.

Затем он мгновенно скрылся в камнях и выждал несколько бесконечных минут, прежде чем осмелился снова выглянуть.

Его удивило, что группа удалялась, теряясь из вида.

Гасель Мугтар так и не узнал, промахнулся он или же те, кто продолжал движение, просто не заметили, что их товарищ, замыкавший строй, был мертв.

Когда путешествие было особенно долгим, некоторые всадники имели привычку привязывать себя к спинке седла, чтобы не упасть, если вдруг задремлют. Как гласила старая бедуинская пословица:

«Больше шей ломают, падая с верблюда, чем вместе с верблюдом».

Разман Джуха, больше известный как Четырехкровный, своим прозвищем был обязан вовсе не славе опасного преступника, жадного до крови. Ничего такого — оно указывало на его уникальный род, которым он гордился: одна его бабушка была сенегалкой, другая — фульбе, а деды — французом и туарегом.

На самом деле, он был дважды арагейна. Именно так на языке тамашек называли тех, чей отец принадлежал к одной расе, а мать — к другой.

Разман был одним из самых богатых и влиятельных членов кочевого племени ирегенайнатан. Однако теперь он редко покидал границы, закрепленные за племенем. Почти тридцать лет назад с ним произошел несчастный случай, от которого он так и не оправился до конца, и пришлось осесть на одном месте.

Свое огромное состояние Разман сколотил на торговле солью, а также на импорте консервов и пластиковых сандалий. Он жил в доме, возведенном на месте старинной крепости времен колониальной эпохи, и, несомненно, это была самая красивая постройка на сотни километров вокруг. Нет, не новодел — раньше дом принадлежал французскому генералу.

То, что дом стоял на берегу чистого ручья, было огромным преимуществом. Внутри не было излишеств, но все доступные удобства присутствовали. Разве что телефон и телевизор Разман считал ненужными. Телефон, по его мнению, служил лишь для того, чтобы женщины слишком много болтали, а телевизор — чтобы мужчины надолго погружались в молчание.

— Семьи остаются семьями только до тех пор, пока домочадцы общаются друг с другом больше, чем с посторонними, — любил повторять Разман. Уж он-то знал толк в семейных делах, ведь у него было три жены и одиннадцать детей.

Главным удовольствием для него было собирать всех вместе за ужином в тенистом саду, да еще и друзей пригласить. После трапезы домочадцы и гости наслаждались чаем, пели, танцевали, курили кальян, рассказывали истории и читали стихи, как это делали их предки с незапамятных времен.

Разман принял Гаселя в кабинете, обстановка которого мало изменилась со времен генерала. Стеллажи вдоль стен ломились от книг на разных языках, на массивном столе был идеальный порядок. Поблагодарив гостя за все, что он сделал «для дела туарегов», Разман сказал, что теперь он может пожить в его доме, пока не получит дальнейших указаний от Хасана.

— Многие, как и ты, устраняли фанатиков одного за другим, и наши враги стали осторожными. Мы считаем, что пришло время сделать паузу, чтобы они снова почувствовали себя в безопасности.

— А что я буду делать все это время? — спросил Гасель.

— Отдыхать и наслаждаться жизнью без забот. Мои люди полностью контролируют этот регион, и я гарантирую, что среди них не осталось ни одного фанатика.

— Как ты этого добился?

— Своевременно отрезал несколько языков. Ведь никто еще не научился призывать к насилию жестами. Это выглядело бы нелепо, слушатели покатились бы со смеху.

— Я запомню… — серьезно произнес гость. — Если я решу, что кто-то не заслуживает смерти за свои поступки, пусть заплатит языком.

— Только постарайся не обрезать слишком много, а то у него возникнут серьезные проблемы с приемом пищи.

— Учту и это, — кивнул Гасель с легкой улыбкой.

— Отлично! Но теперь я вынужден предупредить тебя. — Четырехкровный понизил тон. — Скоро ты познакомишься с моими дочерями, а также со служанками акли, которых я выбрал за их несомненную красоту. — Он на мгновение замолчал, будто ему было тяжело продолжать. — Я был бы тебе признателен, если бы ты не обращал внимания на этих последних. Будучи из низшей расы, они примут твои ухаживания, полагая, что этим угодят мне. Но это далеко от истины, ведь опыт научил меня, что подобное приносит массу проблем. Мои жены начнут обвинять меня в сутенерстве.

Он снова замолк, покачивая головой, как будто вспоминал неприятные моменты.

— Сам я уважаю их, и мои гости тем более должны относиться к ним с уважением. Что же касается моих дочерей, они уже совершеннолетние и вправе распоряжаться своей жизнью, пока не вступят в брак. Так что, что бы ты ни сделал, — это на твоей совести.

Он добродушно хлопнул Гаселя по колену.

— Но мой совет — будь осторожен. Мои красавицы унаследовали умение очаровывать и обольщать от своих матерей.

Этим же вечером Гасель убедился, что Разман Джуха был прав. По меньшей мере четыре девушки акли, обслуживавшие три десятка гостей, могли бы без труда выиграть конкурс красоты. А три дочери хозяина будто источали мед каждой порой своих стройных тел. Они смотрели на Гаселя с тем выражением, с каким кошка смотрит на мышь, намереваясь немного поиграть с добычей, прежде чем съесть.

За ужином разговоров велось немного, ибо традиция велела наслаждаться яствами, но не словами. Однако, когда принесли чай, хозяин дома поднял свой стакан, словно делая знак, что сейчас начнется самая интересная часть вечера. Казалось, мир замер, и все собравшиеся приготовились слушать новые и старые истории.

Со своего места поднялся старик. Он слегка кивнул в знак благодарности за спонтанные аплодисменты тех, кто знал: перед ними один из лучших рассказчиков в округе. Глаза у него были уставшие, но голос все еще мощный, и звучал он так четко, что невозможно было упустить даже мельчайшую деталь его рассказа. Спустя мгновение он начал историю, которая должна была стать и развлечением, и уроком:

— В далекие годы моей юности Аллах пожелал благословить одно племя трудолюбивых, верующих и преданных людей, обильно наполнив их колодцы водой. Благодаря этому они расширили свои поля и пастбища, вырастили сильный скот, который приносил многочисленное потомство, а также много молока и сыра. Вскоре начали прибывать караваны, и появилась возможность торговать. Племя процветало так, как никто и представить не мог: мир никогда не видел столь радостных и счастливых бедуинов по эту сторону Адрар-Ифорáса…

Он поднял палец и слегка склонил голову, что ясно указывало — идиллическая картина скоро изменится.

— Ах!.. — воскликнул он, делая короткую паузу. — Всем известно, что дожди никогда не проливаются в точном соответствии с желаниями каждого — всегда найдется недовольный. Вскоре выяснилось, что такая счастливая жизнь совсем не устраивала одного ростовщика. Ведь он привык, что за каждые пять монет, которые он одалживал, получал две сверху с процентами. Эти проценты позволяли ему жить в роскоши. — Рассказчик снова покачал головой, словно выражая сожаление и негодование. — В конце концов этот скупец осознал, что если он не возделывает землю, не пасет скот, не охотится на антилоп и не плетет циновки, а значит, не получает деньги, заработанные своим трудом, то в конце концов ему придется тратить то, что у него есть, на собственное выживание. Это приводило его в ужас, и он задумал коварный план, чтобы исказить священные замыслы Аллаха и вернуть времена, когда он наживал богатство за счет других…

Пауза, которая последовала, длилась несколько минут. За это время гости могли налить себе еще чаю, заправить кальян или отойти облегчить мочевой пузырь, если того требовала необходимость. Но главным образом она служила для того, чтобы слушатели могли обменяться мнениями или попытаться угадать, какой же подлый план задумал этот презренный человечишко, чтобы вернуть процветающее племя к горьким временам нужды и лишений.

Когда дыхание восстановилось, а желудки снова насытились сладостями и миндалем, интерес к рассказу многократно вырос. Опытный рассказчик обвел взглядом лица, повернутые к нему. Он улыбнулся одной из очаровательных дочерей хозяина и наконец продолжил:

— Этот грязный паразит, который, как вы уже знаете, привык жить за счет других, стал по одному вызывать своих соседей. И каждому из них он говорил: «Ваши колодцы щедры и дают обильную воду, но я могу предложить вам средства, чтобы нанять рабочих и выкопать новые. Таким образом, вы сможете увеличить свои поля, повысить количество и качество своего скота. Примите мои деньги, чтобы обеспечить будущее ваших детей, а если вы оставите мне документы на ваши земли в качестве гарантии, я буду взимать с вас всего одну монету в год под проценты».

Гасель Мугтар заметил, что среди собравшихся поднялся ропот. Одни обменивались взглядами, другие не сводили глаз со старика.

— Большинство бедуинов, — возобновил он свой рассказ, — будучи людьми доверчивыми, решили, что с бо́льшим количеством воды, земли и скота завтра они смогут оставить больше богатства своим детям. Поэтому они приняли предложение, пригласили рабочих, те выкопали колодцы, а бедуины начали распахивать новые земли под поля. Однако каково было их удивление, когда они поняли, что больше колодцев не означает больше воды. Воды было столько же, просто она была распределена между бо́льшим количеством колодцев, ибо Аллах, как известно, щедр, но не расточителен. Хитрый ростовщик прекрасно это знал, и, как он и предполагал, спустя два года у племени всего было ровно столько же, сколько и в начале, но долгов стало вдвое больше. А спустя четыре года все поля и все колодцы оказались в его владении.

Снова наступила тишина. Потом раздался шепот, сопровождаемый жестами разочарования, ведь никому не нравится, когда истории, рассказанные в саду, завершались печально. Старику пришлось поднять руку, чтобы его услы шали, и озвучить эпилог, который, как он считал, был самой сутью и моралью его повествования. Ведь рассказывать то, что ничему не учит, по его мнению, было бесполезным занятием.

— Как я уже сказал, этот дьявольский скорпион с ядовитым жалом добился своего. Но он не учел, что глубоко в душе члены племени по-прежнему оставались кочевниками. Уважая свои древние обычаи, они согласились заложить все, кроме своего скота. Скоро они собрали пожитки, согнали коз, верблюдов, овец и ослов и двинулись в путь. А жадный ростовщик остался с бесполезными богатствами, и некому было помешать ветру заносить поля песком. Он мог бы нанять рабочих, но у него не хватало монет, чтобы вдохнуть жизнь в то, что было брошено. И вот в одну из ночей, охваченный отчаянием, он бросился бежать. Но поскользнулся и упал в колодец, где воды было по пояс. Он не смог выбраться наружу, а его крики никто не услышал. Несколько дней он провел в ловушке и в конце концов умер от голода.

Раздались аплодисменты, в адрес рассказчика посыпались похвалы, и каждый из слушателей остался доволен справедливым наказанием столь презренного персонажа.

Шела, одна из юных дочерей Размана, почти подросток, с явным энтузиазмом обратилась к Гаселю Мугтару, сидевшему рядом:

— Чудесная история, которая снова учит нас, что эгоизм и жадность ни к чему не приводят. — С лукавой улыбкой она добавила: — Но больше всего она учит нас тому, что лучше быть женатым.

— И какое это имеет отношение к рассказу? — удивленно спросил туарег.

— Самое прямое! Если бы у этого презренного ростовщика была жена, она бы вытащила его из колодца… А ты женат?

— Я слишком беден, чтобы позволить себе больше одной жены, а ведь всем известно, что даже одна доставляет бесконечные заботы, — шутя ответил он.

— Деньги не главное, важны заслуги. А судя по тому, что я слышала, мой отец считает тебя почти героем… Ты действительно герой?

— Я просто выполняю то, что мне приказывают.

— Сколько джихадистов ты убил?

— Ни одного.

— Лжешь, — дерзко бросила девушка.

— Вспомни пословицу: «Человек, который лжет любопытной женщине, не заслуживает наказания, а заслуживает награды, ибо чрезмерное любопытство не угодно Аллаху».

Бесцеремонная девушка не смогла удержаться и рассмеялась.

— Я такой пословицы не слышала. Подозреваю, что ты только что сам ее выдумал. И это мне нравится, потому что доказывает — ты человек с выдумкой. Ты знаешь какой-нибудь стих?

Гасель насторожился, мгновенно почувствовав скрытую опасность в этом, казалось бы, невинном вопросе. Дети пустыни, туареги любили поэзию, и умение декламировать, а тем более сочинять стихи служило важным показателем ума и таланта в обществе, где высоко ценили остроумие, дар слова. Когда зажигались костры, рассказчики и поэты становились главными героями вечера, а доблестные воины и умелые охотники отступали на второй план.

Он искоса взглянул на дерзкую особу, которая явно пыталась загнать его в неудобное положение, может, даже унизить. После недолгого размышления он ответил:

— Я заметил, что большинство ваших гостей — люди образованные. Поэтому, полагаю, они могут почувствовать себя оскорбленными, если неотесанный шофер осмелится прервать их беседы и прочитать стихотворение, каким бы прекрасным оно ни было. Ведь, прозвучав из моих уст, оно мгновенно потеряет всю свою прелесть… — С хитрой улыбкой он закончил: — Ты ведь этого добиваешься? Чтобы я оскорбил слух тех, кто принимает меня с таким радушием? — Нет! Конечно, нет! — возразила девушка, но по ее глазам было видно, что она расстроена тем, как ловко ее жертва избежала ловушки. — Ничего подобного я не хотела. Но предупреждаю: с этого момента я буду за тобой внимательно следить, ведь ты только что доказал, что ты, черт побери, невероятно скользкий тип.

— Черт побери… Не слишком уместный способ выражаться для хорошо воспитанной юной особы, — заметил Гасель.

— Ну, не такой уж и юной и не так уж хорошо воспитанной. У меня шесть братьев, и один грубее другого.

— А что скажешь про сестер?

— У нас в семье всякое найдется, так что выбор у тебя есть.

— У меня нет ни малейшего намерения выбирать.

— Это мы еще посмотрим, ведь, как любит говорить мой отец: «Мы должны наслаждаться всеми благами, пока можем, потому что никогда не знаем, когда настанет время бед».

— Странное напутствие…

— Не такое уж и странное, если учесть, что мой прадед родился в Париже и дослужился до звания полковника Иностранного легиона. Ты можешь представить, каким был Иностранный легион в те времена?

Два часа спустя Гасель невольно задался вопросом: возможно ли такое? Сейчас он лежит на широкой кровати с мягким матрасом, нежными простынями, а всего неделю назад прятался среди скал, дрожа от мысли, что отряд убийц может вернуться и расправиться с ним, даже если для этого им придется перевернуть каждый камень в пустыне.

В тот день он ждал наступления полной темноты, прежде чем осмелился высунуть голову. Хотя вокруг царила тишина, он долго выжидал, внимательно осматривая местность с помощью прибора ночного видения. Терпение, присущее охотникам, было на исходе. Когда справа от него что-то тихо зашуршало, сердце заколотилось, но вскоре он успокоился, увидев, что это всего лишь змея, выискивающая мышей. Час спустя он заметил вдалеке фенька — маленького пустынного лиса с огромными ушами и вытянутой мордочкой. Однако пугливый зверек, уловив запах человека, а может, почувствовав опасность, быстро исчез из виду.

Гаселю понадобилось почти два часа, чтобы покинуть свое укрытие и размять затекшее тело — что было крайне необходимо. Потом он тщательно стер следы, чтобы не оставить ни малейших признаков своего пребывания в скалах, и вернулся к месту, где была зарыта седельная сумка.

Лишь тогда он позволил себе поесть и вдоволь напиться и даже немного поспал, пока холод не напомнил ему, что пора трогаться в путь. Он отыскал на небе Полярную звезду, которую туареги называют «Коза», — она всегда указывала ему верное направление, — и двинулся на северо-восток.

Днем он прятался, а ночью шел. Так было, пока он не добрался до точки, где его должен был ждать проводник. Проводника направил некий Разман Джуха, которого Хасан описал как имахедхана — человека, обладающего особым статусом. Разман был одним из немногих, кому дозволено было бить в барабан, который однажды заставил Гаселя пролить кровь.

Когда удача поворачивается к тебе спиной, остается одно — попытаться пнуть ее в зад.

Эта фраза была из любимых у Омара аль-Хебира, особенно когда все шло наперекосяк. И, когда Юссуф сообщил ему, что Мубаррак продолжает скакать галопом на своем верблюде, но, похоже, в компании с шайтаном, он повторял ее снова и снова. А потом приказал похоронить погибшего и завалить его могилу камнями, чтобы гиены не устроили пиршество на останках. Он поступил так вовсе не из жалости и не из религиозных побуждений. Плевать ему было на Мубаррака, но, если его люди начнут нервничать, думая о том, что могут стать кормом для зверей, их боевой дух падет. Они не раз демонстрировали свою храбрость и, несомненно, сочтут за честь умереть в бою, но встретить вечность в виде истерзанных останков — такое никому не понравится. Сам он, правда, считал, что, в сущности, без разницы, кто тебя сожрет — черви или гиены, хотя, конечно, черви действуют более деликатно, поскольку не хохочут во время трапезы, как это делают гиены.

После выполнения неприятной задачи он взобрался на вершину дюны и оглядел горизонт, задаваясь вопросом, как они умудрились не заметить врага. Кто бы он ни был, он использовал глушитель, а тяжелое дыхание верблюдов окончательно стерло звук выстрела. И можно было сказать наверняка, что этот выстрел — единственный — был сделан с огромного расстояния. Тут было два объяснения: либо стрелок невероятно хорош, либо просто удача повернулась к нему лицом.

Поскольку начинало стремительно темнеть, Омар решил, что нет смысла торчать тут и выяснять причины, как такое произошло. Пора было убираться как можно скорее.

Юссуф кудахтал, как напуганная старуха: вах-вах, кто-то убил четырех из их отряда, и Омар, поморщившись, прервал его:

— Когда мы вышли из Триполи, нас было сорок, а теперь осталось одиннадцать. Нас приговорили к смерти, и этого не изменить. Но мы должны постараться, чтобы нас похоронили не так скоро.

Он махнул рукой, чтобы бойцы подошли ближе, и указал на горизонт:

— Теперь наша задача — стать самыми радикальными из мусульман и найти группу джихадистов, которая нас примет.

— Ты думаешь, они согласятся нас принять? — засомневался Юссуф. — Обычно они строги к чужакам.

— Согласятся, если мы убедим их в нашей искренней вере и готовности к самопожертвованию, — ответил Омар. — Хотя, если они узнают, что мы работали на Каддафи, нам, скорее всего, перережут глотки. Им нравятся мученики, но они терпеть не могут профессионалов.

— И что мы им скажем, когда они захотят узнать, кто мы, откуда пришли и куда направляемся?

— Ты что, думаешь, они философы, ищущие ответы на вопросы, мучавшие человечество с начала времен? — раздраженно буркнул Омар. — Не бери в голову. Джихадисты просто безмозглые фанатики. Если бы у них был мозг, они бы не подрывали себя, потому что это чертовски больно — разлететься на куски. — Он начал загибать пальцы, перечисляя: — «Кто вы?» — Смиренные слуги Аллаха. «Откуда пришли?» — Каждый из своего дома. «Куда идете?» — Куда Аллах пожелает нас призвать.

Юссуф, давно знавший Омара, бросил на него насмешливый взгляд.

— Если кто-то способен поверить, что ты «смиренный слуга Аллаха», то он, должно быть, настолько глуп, что даже находиться рядом с ним опасно. Но, возможно, ты прав, и путь веры — единственный способ избежать смерти.

— Решено. — Омар аль-Хебир повернулся к одному из бойцов и спросил: — Верно ли, что ты знаешь Коран наизусть?

— Почти весь.

— В таком случае ты будешь читать суры вслух, пока мы едем, а остальные будут повторять за тобой.

— Это проявление неуважения… — с укором сказал мужчина. — Я всегда искренне верил в Аллаха.

— Мы все искренне верим в него, так что чтение Корана никак не может быть неуважением, — последовал ответ. — Это будет вдвойне полезно: сейчас — чтобы спасти наши жизни, и позже — чтобы спасти наши души.

Мужчину это не убедило, но он понимал, что спорить с Омаром аль-Хебиром — не самая лучшая идея, поэтому предпочел подчиниться.

Через несколько минут отряд рысью двинулся вперед. На этот раз их голоса разносились на всю пустыню: они громко распевали суры, и любой, кто увидел бы их со стороны, ни на секунду бы не усомнился, что перед ним — горстка фанатиков, последователей Старца с горы.

Так называли человека, чье настоящее имя было Хасан-ибн-Саббах. Почти девятьсот лет назад он основал в Египте исмаилитскую секту, а когда подвергся преследованиям, построил крепость на вершине горы к югу от Каспийского моря. Его последователи захватили ряд крепостей в Палестине, Сирии и Иране и фактически создали Исмаилитское государство. Воины-исмаилиты называли себя фидаинами — «теми, кто готов отдать жизнь за дело». Со временем фидаины превратились в настоящую армию фанатиков, чьей тактикой был террор. Совершая самоубийство, они преследовали цель убить как можно больше других и запугать остальных. Тех, кто нападал на них, неизбежно ждала казнь, а для вступления в их секту кандидатов подвергали своеобразной обработке: им давали огромные дозы гашиша, после чего те оказывались в роскошных садах, окруженные прекрасными девами. Только таким и может быть рай. Через несколько дней их возвращали к реальности и говорили, что увиденное — лишь малая часть того, что ждет их, если они принесут себя в жертву.

Так появилось слово ассасин — от арабского хашшашин, «потребитель гашиша». Сначала оно относилось исключительно к последователям Хасана-ибн-Саббаха, но позже стало обозначать любого убийцу. Ассасины были опасны, потому что могли притворяться и лгать, скрывая свое происхождение, а при необходимости они даже публично отрекались от своих убеждений, лишь бы втереться в доверие жертвы. Их единственной верой была смерть, ради которой они жили. Против тех, кто жаждет умереть, бороться невозможно: они искренне верили, что смерть перенесет их прямо в рай. Но с собой они должны были забрать как можно больше «неверных». Как однажды сказал коварный Хасан-ибн-Саббах: «Когда наступит час триумфа, короля с тысячью всадников сможет устрашить один пеший воин».

Омар аль-Хебир, прекрасно знавший кровавую историю фидаинов — ассасинов, решил, что лучшим способом сохранить голову на плечах будет выдавать себя за одного из них до тех пор, пока не прикажут надеть пояс шахида и взорваться в толпе.

Когда этот день наступит, он подумает, как выкрутиться. А пока ничто не мешало ему запоминать суры Корана — уж это точно не могло причинить ему вреда.

Шела часто говорила, что в ее сестрах можно найти всего по чуть-чуть, и Заир была тому лучшим доказательством.

Она одна не участвовала в песнях и плясках вокруг костра в шумные ночи. Заир носила огромные очки в роговой оправе, которые лишь подчеркивали красоту ее глаз — глаз, казалось, способных заглянуть в самую душу того, кто стоял перед ней.

Ее волосы, черные, как крыло ворона, спадали до самой талии. Она всегда была в длинных, свободных одеждах и ходила босиком. Когда она пересекала комнату с книгой в руках, ее легко можно было принять за привидение, блуждающее в поисках героя новеллы.

На первый взгляд Заир могла показаться холодной и отстраненной, но вскоре становилось очевидным: она источала чувственность, а каждое ее движение напоминало повадки хищной кошки, готовящейся к прыжку.

Гасель быстро понял, что по сравнению с дерзкой Шелой, которая только кажется опасной, Заир поистине смертельна.

Он дал себе слово держаться от обеих как можно дальше. Но это было нелегко. Они жили под одной крышей, и, как бы ни были велики владения Размана, ему все равно не удавалось избегать столкновений с девушками.

Однажды, в погожий день, Заир, как обычно, сидела с книгой под деревом. Увидев Гаселя, она жестом, почти приказным, поманила его к себе. Едва он устроился рядом, как она, глядя на него, заявила:

— Сразу предупреждаю, я не собираюсь тебя съесть. Я никогда не пробую фруктов, если не уверена, с какого дерева они сорваны. К какому племени ты принадлежишь?

— Если твой отец не сказал тебе этого, то и я не могу, — ответил Гасель.

— Отец не слишком многословен, когда речь идет о тебе. Если ты тоже хочешь сохранить тайну, я не стану настаивать… — Заир указала на книгу, которую оставила на траве, и спросила:

— Тебе нравится Толстой?

— Кто?

— Лев Толстой, — уточнила она, постучав пальцем по обложке. — Автор.

— К какому племени он принадлежит? — с легкой насмешкой поинтересовался Гасель.

— Он был русским и умер уже давным-давно.

Гасель взял книгу, мельком взглянул на название и произнес:

— Может, он и был русским и умер давно, но думал он, как и все, о том же: о войне и мире.

— Мне безумно нравится.

— Война или мир?

— Книга, — уточнила Заир.

Гасель положил книгу обратно, где она лежала, и с легкой улыбкой извинился:

— Прости мое невежество. У меня не остается времени на чтение. Работаю, возвращаюсь домой усталым. Но в молодости я любил романы Жюля Верна. Особенно помню одну книгу про корабль, который ходил под водой.

— «Двадцать тысяч лье под водой».

— Не помню, как она называлась, — задумчиво протянул он. — Но точно помню, что там герои сражались с какой-то огромной тварью.

— Гигантским кальмаром…

— Ну вот, — разочарованно произнес он, и в его голосе послышался легкий упрек. — Ты знаешь ее лучше, чем я, так что рассказывать дальше уже нет смысла.

Притягательная девушка чуть опустила свои очки, чтобы взглянуть на Гаселя поверх оправы. Он явно выглядел немного обиженным, словно мальчишка.

— Я не хотела тебя задеть, — мягко сказала она. — Жюль Верн, Стивенсон и Джек Лондон — мои любимые авторы. Я часто читала их книги вслух своим братьям.

— Если ты читала им, то, конечно, вслух, — съязвил Гасель. — Иначе они бы ничего не поняли.

Заир поджала губы, словно ее слегка дернули за уши, но тут же рассмеялась и с легким вызовом произнесла:

— Шела предупреждала, что у тебя острый язык. Но есть кое-что, что ты должен понять. У меня нет мужа, детей или каких-либо обязанностей. Мой отец богат, и я могу себе позволить читать столько, сколько захочу. А ты, наоборот, работаешь, да еще и рискуешь жизнью, насколько я понимаю. Так что тебе не стоит стыдиться того, что ты читал меньше. Просто у меня было куда больше свободного времени.

— Это я понимаю… — признал он абсолютно искренне. — Каждый должен понимать свои возможности. И, полагаю, столько читая, ты немало узнала.

— Одного знания недостаточно, — возразила девушка. — Кто-то однажды написал: «Знать ради знания бесполезно, если ты не знаешь, зачем это знание тебе нужно». Ты из тех, кто знает, как применить свои знания, а я иногда — нет. Я много понимаю в теории, но часто не могу использовать это для практики.

— Больше всего меня восхищает то, что ты вообще что-то понимаешь из прочитанного, ступая босиком по горячему песку, — заметил он. — Даже я бы обжегся.

Заир показала ему подошву одной ноги, покрытую такими твердыми мозолями, что они напоминали подошвы сапог.

— В этом я остаюсь настоящей жительницей пустыни, — улыбнулась она. — Я могу ходить даже по битому стеклу или горячим углям.

— Звучит странно для дочери аменокаля.

— Тот, кто всегда поступает так, как от него ожидают, становится предсказуемым, а это делает его уязвимым.

Гасель хотел было спросить, о какой именно уязвимости речь, но в этот момент подошла одна из служанок и сообщила, что хозяин просит его к себе в кабинет.

Войдя, он застал Четырехкровного сидящим в белом кресле и наслаждающимся курением из наргиле. Увидев Гаселя, он жестом предложил ему сесть, а затем кивнул в сторону радиопередатчика, стоявшего позади.

— Только что на связи был Хасан. Он просит задать тебе один вопрос, на который ты должен ответить с полной свободой: согласился бы ты на любое задание, связанное с ликвидацией джихадистов, или предпочтешь преследовать Омара аль-Хебира?

Вопрос был деликатным и требовал тщательного размышления. Гасель помолчал пару минут, прежде чем ответить:

— Если уж мне придется убивать, то я предпочитаю убивать тех, кто убивает за деньги, а не тех, кто убивает из-за своих убеждений, какими бы глупыми они ни казались. Так что я выбираю продолжать охоту на Омара.

— Хорошо.

— Проблема в том, что на этот момент он, вероятно, уже очень далеко, и я совершенно не представляю, где его искать, — заметил Гасель. — Следы его верблюдов стерла пустыня.

— Знаю, но дело вовсе не в верблюдах, а в том, что на них, — сказал Разман Джуха и, заметив растерянность своего собеседника, пояснил: — Хорошие седельщики ставят свое клеймо на сделанных ими седлах как гарантию качества. Тот, с которым ты недавно познакомился, — один из лучших мастеров, и он продал пять седел Омару. Наша сеть держит под контролем деревни, оазисы и колодцы отсюда до самой Мавритании, они будут внимательно следить за тем, чьи клейма на седлах.

— Но это почти три тысячи километров…

— И тысяча в ширину, — добавил Разман. — Но с тысячами глаз, которые неусыпно наблюдают за всем, найти Омара — лишь вопрос времени.

Гасель кивнул, не зная, что сказать, а Разман вдруг сменил тему:

— Тебе хорошо у меня дома?

— Очень.

— Мои дочери тебя не беспокоят?

— Нисколько.

— Это тоже вопрос времени, — с улыбкой заметил старик. — Будь начеку, а то я заметил, что пара моих служанок смотрят на тебя глазами подстреленной газели. Если они сами проявят инициативу, мои жены не смогут обвинить меня в сводничестве. Но тебе остается молиться, чтобы Аллах дал тебе силы выдержать осаду, которая может прийти с разных сторон.

— Ты все же поразительный человек, — заметил сбитый с толку Гасель. — Порой мне кажется, что ты играешь со мной.

— Ничего подобного у меня и в мыслях не было, ведь твоя жизнь висит на волоске. Уж я-то знаю, каково это: трое моих сыновей тоже борются с джихадистами, хотя вынуждены делать это в городах.

— В городах? Почему в городах?

— Потому что они учились в Европе. В пустыне они не продержались бы и пяти минут.

— Никогда бы не подумал, что твои образованные сыновья тоже сражаются…

— Думаешь, я мог бы пролить чужую кровь, не будучи готов пролить свою? — резким тоном воскликнул Разман, как будто сама мысль его оскорбляла. — Это война, в которой должны участвовать все: от самых богатых до самых бедных, иначе мы обречены ее проиграть. Мы не англичане, которые отправляли воевать новозеландцев, австралийцев или индийцев, а сами оставались дома, занимаясь политикой — тем, что действительно любят.

— Я не так уж много знаю об англичанах.

— Тебе не помешало бы прочитать какую-нибудь книгу по истории.

— Все только и делают, что твердят мне про книги… — посетовал Гасель, кивая подбородком на огромную, от пола до потолка, библиотеку. — Сколько времени мне понадобится, чтобы прочитать все это?

— Вечность, ведь большинство книг на английском.

— Заир понимает, что там пишут?

— Намного лучше, чем я.

— Чертова женщина! Как она может быть такой умной?

— Знание языков чаще всего зависит не от интеллекта, а от возможностей и определенной склонности, которая у нее, без сомнения, есть. Хотя это не отменяет того, что моя дочь умна, и весьма.

Гасель хотел что-то сказать, но передумал. Сейчас его волновала другая тема.

— Мне бы хотелось прояснить кое-что… — сказал он, немного поколебавшись. — Сколько я себя помню, в Африке постоянно происходили революции и гражданские войны, которые порой превращались в настоящую резню, но эти события, какими бы они ни были трагическими, кажется, мало кого волнуют в остальном мире… Почему же то, что сейчас происходит в Мали, настолько важно, что заставило французов вмешаться?[6]

Хозяин дома задумался; казалось, он не хотел говорить, но в конце концов достал из ящика карту с огромным участком континента — от Гвинейского залива до Средиземного моря.

— Мали находится вот здесь, — указал он, — и, как видишь, северо-западная часть страны, которую называют самым пустынным из всех пустынных мест, одновременно считается географическим центром Сахары. Если под предлогом превращения этого региона в «республику туарегов» джихадисты, а не сами туареги, жители пустыни, действительно смогут создать признанное международным сообществом государство, они распространят свое влияние на соседние страны и будут уничтожать всех, кто осмелится им противостоять. — Разман презрительно фыркнул, казалось, еще немного — и он плюнет на карту. — Но что до меня, я не позволю, чтобы нам навязывали законы шариата, заставляли моих дочерей носить бурку или запрещали им любить тех, кого они сами выберут.

Гасель внимательно посмотрел на карту и едва заметно кивнул.

— А ведь и правда, это стратегически важная точка, если она граничит сразу с четырьмя странами, — сказал он. — Теперь я, кажется, понимаю…

— Фанатики лживы и изворотливы, — продолжил Разман. — То, что они называют «государством туарегов», — не более чем прикрытие, но мы, туареги, не можем быть чьей-то ширмой. Почти полмиллиона жителей Мали были вынуждены бежать из региона, семьдесят тысяч, насколько я знаю, живут в лагерях для беженцев, а остальные кочуют где попало, умирая от голода. И в это время джихадисты, которые и есть истинные виновники этого хаоса, проникают в ряды местного населения, чтобы натравить малийцев на нас. В итоге наших людей преследуют, бросают в тюрьмы или забивают палками, как диких зверей…[7] Хозяин дома несколько раз с силой ткнул пальцем в карту, прежде чем заключить: — Как мусульманин, я всегда соглашался с тем, что, исповедуя ислам, ты должен принимать волю Аллаха. Но туареги не должны подчиняться безумцам, по-своему толкующим заповеди Корана. Если бы существовала некая высшая власть, которая указывала бы нам путь, ну, как Папа для христиан, я бы подчинился ее решениям — нравится мне это или нет. Но, к счастью или к несчастью, такой власти нет.

— Насколько я слышал, с этим папством тоже не все гладко, — робко заметил Гасель. — Говорят, Ватикан превратился в рассадник коррупции.

— Да, это так, — согласился Разман. — Многие из них были коррумпированы, но, хорошо они справляются со своей задачей или плохо, они представляют собой единую власть, которая задает направление. А у мусульман получается так, что каждый раз приходится мириться с тем, что очередной фанатичный имам трактует священные тексты по своему усмотрению. Большинство аятов Корана предельно ясны, но есть и такие, которые допускают разночтения. Сам Пророк предупреждал об этом, говоря: «Те, у кого в сердцах сомнения, предпочитают следовать путем заблуждений, стремясь к разногласиям и навязывая свою собственную интерпретацию. Но истинный смысл ведом лишь Аллаху».

Омар аль-Хебир презирал бороро, которых считал низшей расой из-за их нелепых ритуалов. Особенно его раздражала их вычурная раскраска, подчеркивающая и без того выразительные глаза, а также огромные зубы, которые они поддерживали ослепительно белыми, постоянно натирая их кончиком палочки.

Бороро казались ему жалкими клоунами, лишенными достоинства, а их тесные глинобитные хижины вызывали у него отвращение. Однако его люди умирали от жажды, да и верблюды были изнурены. Поэтому, заметив одну из убогих деревень, он решил отправить вперед Юссуфа, наказав ему сообщить, что они пришли с миром и готовы заплатить за воду хорошую цену.

Маленький хромой староста согласился, но с условием, что они уйдут до заката. Большинство мужчин деревни из-за засухи увели пастись скот далеко от насиженного места, и старейшина опасался, что непрошеные гости ночью устроят бесчинства: никто не сможет им противостоять, ведь остались одни старики, женщины и дети.

Услышав это, Омар аль-Хебир не замедлил сурово предостеречь своих людей:

— Помните, что мы теперь преданные слуги Аллаха, действующие во имя Его славы. Поэтому если кто-то осмелится поднять руку на женщину или ребенка — это и тебя касается, Альмаларик, — посмотрел он на одного из бойцов, — то ему придется собирать свои мозги с песка.

Никто не сомневался, что так и будет, включая самого Омара, который готов был подстрелить любого. Горечь унижения от осознания того, что он вынужден бежать, словно испуганный заяц, разъедала его изнутри, и он с трудом сдерживался.

Бойцы его отряда с тоской вспоминали, в общем-то, недавние времена, когда они охраняли дворец полковника Каддафи и прохожие смотрели на них с трепетом. Но Триполи остался позади, почти в двух тысячах километров отсюда, а бесконечный бег по пустыне, во время которого они потеряли многих своих товарищей, стал для них суровым уроком.

Однако, несмотря на череду деморализующих несчастий, никто из них не подвергал сомнению власть Омара аль-Хебира. Все осознавали: если они до сих пор живы, то лишь благодаря ему.

Все понимали, каково его состояние, и, если бы кто-то из них осмелился ослушаться, гнев командира перерастет в ярость, и тогда он без колебаний сдержит свою угрозу — размажет их мозги по песку.

Сгрудившись в тени деревьев, окружавших колодец, они строго соблюдали правило: сначала напоить верблюдов. Их нисколько не удивило, когда к ним снова приблизился хромоногий староста. Пристально осмотрев животных, он отметил:

— Они выглядят изможденными, а у некоторых раны на лапах. Очевидно, слишком долго шли по камням. Готов обменять их на тринадцать свежих дромедаров, если вы подарите мне одно лишнее ружье.

— Лишних ружей не бывает, — сухо ответил Омар аль-Хебир. — Да и обмен наших пятнадцати верблюдов на тринадцать — сделка не слишком выгодная.

— Ну, если учесть, что мне придется несколько дней лечить их раны, и то, что как минимум двое из них могут остаться хромыми, — сделка вполне справедливая. Верблюдам надо передохнуть, тогда они выживут, а если продолжать гнать их дальше, они очень быстро станут добычей для стервятников.

— Проклятый хитрый болтун, — бросил Омар с недовольством.

— Именно поэтому я здесь главный, — ответил староста с усмешкой. — И уж в верблюдах-то я разбираюсь.

Омар аль-Хебир с удовольствием вступил бы в торг, как и полагалось по обычаю, но он был слишком измучен. К тому же ему было ясно, что хромоногий бороро совершенно прав в том, что касается животных.

— Ладно, — проворчал он с явной неохотой.

— В таком случае я дам тебе семь бурдюков воды в обмен на пятьдесят патронов, потому что ружье без патронов бесполезно, — добавил староста.

— Двадцать патронов.

— Сорок.

— Двадцать.

— Тридцать восемь, — снизил планку староста, — и учти, что ближайший колодец, Гельта-Сенауди, находится в трех днях пути.

— Двадцать, — повторил Омар аль-Хебир и, предвидя, что спор может затянуться, прервал наглеца резким тоном: — Предупреждаю честно: выбирай между двадцатью патронами в мешке или одной пулей в башке. Прихлопнем тебя, заберем все и разграбим твою деревню.

Старик широко улыбнулся, демонстрируя зубы, такие же ровные и белые, как у юноши. Потом вздохнул:

— Твоя взяла. Сейчас прикажу привести животных и наполнить бурдюки.

Он повернулся к своим людям и махнул рукой в сторону пьющих дромедаров, а затем с легкой хитрецой в голосе спросил:

— А что ты собираешься делать с седлами, которые у тебя останутся?

— Да что, шайтан бы тебя взял, мне с ними делать?! — раздраженно бросил Омар. — Использовать как зонтик? Забирай себе, пригодятся, когда прямиком поскачешь в ад. — Надеюсь, они удобные, потому что, я слышал, путь в ад неблизкий, — с усмешкой парировал староста. Он явно был доволен тем, что седла без всякого торга достанутся ему. — Сейчас скажу зарезать козленка, чтобы вы плотно поужинали, и через два часа можете отправиться в путь.

Когда старик, хромая, удалился, Юссуф закатил глаза и пробормотал под нос:

— До чего ж мы докатились! Торгуемся со всяким отребьем.

— Проблема не в том, до чего мы докатились, а в том, как мы дальше пойдем, — хмуро заметил Омар. — После четырех лет засухи в Гельта-Сенауди воды почти не осталось. Придется положиться на Аллаха.

— Мне все больше кажется, что Аллах не слишком-то доверяет нам, несмотря на все наши восхваления. Что касается меня, то я больше не намерен читать Коран вслух, — буркнул Юссуф. — Подозреваю, что это Его раздражает. Да и у меня от этих песнопений пересыхает горло.

Был ли это сон?

Нет, не был.

Но вполне мог им быть.

А возможно, он видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах Гасель испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Гасель открыл глаза, но это почти ничего не изменило — темнота оставалась непроглядной. Однако сладкий запах, легкое дыхание и — главное — прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина и что она охвачена сильным возбуждением.

Он не задавал вопросов, зная, что все равно не услышит ответа.

Кто бы это ни был, она выбрала жаркую, безлунную ночь, предполагая — или надеясь? — что найдет его обнаженным в постели. И не ошиблась.

Нежные пальцы сменились влажным язычком, затем — жадным ртом, а вскоре и бедрами, что раздвинулись поверх его бедер. Он позволил, чтобы она оседлала его и довела до полного изнеможения, затем уснул.

Отдых длился час, может, два…

Ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы им быть.

Возможно, он просто видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах он испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Он открыл глаза, но это ничего не изменило — темнота оставалась непроглядной. Однако запах, тихое дыхание и — главное — прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина, охваченная страстью.

Но ее аромат был другим, как и кожа, когда ее гладишь, и то, как она, оседлав его, оставила совершенно опустошенным, тоже было другим.

Гасель спал час, может, два…

И в третий раз ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы и быть им. В этом сне — или не сне — появилась третья женщина, не похожая ни на одну из двух предыдущих.

Когда он проснулся в четвертый раз, уже светало. По счастью, эти томительные сны не превратились в кошмары, ибо визит трех горячих незнакомок за столь короткое время был, безусловно, приятным, но крайне изнуряющим опытом.

Гасель закрыл глаза и лежал неподвижно, обнюхивая себя, словно охотничья собака, тщетно пытаясь связать запахи, пропитавшие его кожу и простыни, с кем-то из женщин в доме.

Пот и секс — вот чем пахло, а значит, ему не приснилось пережитое ночью.

Он был бы не прочь предаться сладким воспоминаниям, но слишком много физических усилий за короткие ночные часы пробудили в нем зверский голод.

Стоя под душем, он наблюдал, как вода уносит в сток все следы, говорящие о том, что его безжалостно и необузданно использовали.

Иншалла!

Если на то была воля Всевышнего, кто он такой, чтобы сопротивляться?

Весь день Гасель провел, украдкой наблюдая за девушками, пересекаясь с ними в гостиных, на террасах и в садах. Ему казалось, что он замечает на лицах лукавые улыбки, какие-то тайные знаки соучастия в заговоре против него. Ему стало не по себе, когда он вообразил, что они смеются у него за спиной.

Тем вечером в доме устраивался прием в честь Али Бахаля — одного из самых прославленных поэтов Сахеля, который к тому же был искуснейшим рассказчиком.

По обычаю ужин был подан в саду, непременный костер — символ единства туарегов — тоже разожгли, хотя жара была просто невыносимой.

Как предписывал «протокол», во время ужина с обильными угощениями говорили мало и лишь с ближайшими соседями, вполголоса.

Гасель воспользовался моментом, чтобы внимательно понаблюдать за дочерями хозяина и служанками, которые время от времени подходили, чтобы обслужить его. Но сколько бы он ни напрягал зрение, сколько бы ни втягивал носом воздух, словно собака, ему так и не удалось обнаружить ни одной подсказки, кто из этих гурий посетил его посреди ночи.

Все оставалось по-прежнему.

Никто, никто из них не подавал ни малейшего признака, что знает об этом тройном изнасиловании под покровом темноты.

Ночью это было приятно, теперь — досадно.

Наконец Али Бахаль встал, и все взгляды устремились на него. Он начал читать стихи, довольно витиеватые для слуха простого шофера. Сплошные намеки на события и людей, о которых Гасель никогда не слышал. Но утонченную публику и, что самое важное, хозяина дома стихи приводили в восторг.

Затем гость исполнил длинную и хорошо известную балладу о почитаемом каиде, одержавшем бесчисленные победы в битвах двести лет назад.

После обязательного перерыва, во время которого пожилые гости отошли облегчиться, он наконец приступил к рассказу. Его голос был не столь ясным и твердым, как у того, кто был рассказчиком неделей раньше, но все же удерживал внимание аудитории.

— Аллах велик, хвала ему! — начал Али Бахаль. — То, что я собираюсь вам поведать, произошло очень далеко отсюда, за рекой Конго, южнее огромных озер, которые подобны морям пресной воды в самом центре нашего континента. Места эти населены дикарями, которые до сих пор придерживаются странных верований и поклоняются звездам. И среди их абсурдных верований есть одно особенно примечательное. Якобы, когда лев съедает человека, душа, лишенная тела, вселяется в какого-нибудь воина, чтобы обрести покой в вечности. Сейчас поясню: эта душа будет оставаться в теле другого, пока тот не сразится со львом один на один, вооруженный лишь копьем, и не убьет зверя. Говорят, что у этого воина нет другого выбора, кроме как сразиться, иначе дух покойного будет терзать его, заставляя говорить, думать и вести себя так, будто он и есть умерший.

Али Бахаль сделал паузу, чтобы попить воды и оценить реакцию слушателей — насколько он привлек их внимание. Ведь тот, кто не знает, когда лучше остановиться, а когда снова заговорить, то есть придать повествованию нужный ритм, никогда не станет хорошим рассказчиком.

— Готов согласиться, что все это кажется маловероятным, с нашей точки зрения, — продолжил он. — Но говорят, что однажды, почти век назад, один англичанин, страстно увлекавшийся диковинными трофеями, отправился в джунгли на поиски огромного льва-людоеда, который наводил ужас на местных жителей. Его сопровождал опытный местный охотник, а вот что было дальше, никто доподлинно не знает. Суть в том, что через две недели англичанин вернулся в деревню — голодный, изможденный и больной. Он рассказал, что хитрый зверь внезапно напал на него, а когда охотник бросился ему на помощь, лев растерзал смельчака. Англичанин признался, что сам он в панике убежал. Где находится деревня, он понятия не имел. Долго блуждал по джунглям, пил грязную воду, и лишь воля Аллаха позволила ему в последний момент найти верную дорогу.

Во время следующей, тщательно просчитанной рассказчиком паузы Гасель снова оглядел женщин. Он убедился, что ни одна из них не обращала на него ни малейшего внимания — все были полностью сосредоточены на истории Али Бахаля. Пусть кто-то из них и занимался с ним любовью прошлой ночью, теперь это не имело значения.

Древняя пословица гласит: «Член мужчины способен лишь ненадолго привлечь внимание женщины, а его язык и умение красиво говорить может удерживать его часами».

Происходящее сейчас было тому прямым доказательством.

— Колдун племени вылечил белого, — продолжил рассказчик. — Но вскоре поползли слухи, будто дух погибшего охотника овладел его телом. Эти слухи подкреплялись странным поведением англичанина. Он перестал вести себя, как подобает человеку его культуры. Даже говорить он стал как местный житель. Лишь изредка у него бывали минуты просветления. А в моменты невыносимого отчаяния он кричал, что голос велит ему углубиться в джунгли, чтобы сразиться с кровожадным львом.

Али Бахаль сделал еще один глоток чая, с почти мучительной медлительностью поставил стакан на поднос и пристально посмотрел на Размана Джуху, будто хотел убедиться, что тот доволен, несмотря на траты, связанные с организацией такого роскошного праздника.

Настал момент кульминации тревожной истории.

— Опасаясь, что европейские власти обвинят их в колдовстве и жестоко накажут, местные жители обратились за помощью к представителю короля бельгийцев, которому в то время принадлежали эти земли. Тот вскоре прибыл, намереваясь вернуть несчастного на родину. Однако англичанин отказался, заявив, что не может взять с собой вселившегося в него духа. Тогда представитель короля решил увезти несчастного против воли, как арестанта, но сделать этого не смог. В ночь перед намеченным отправлением англичанин исчез, прихватив с собой копье. Все попытки найти его оказались тщетными, и больше о нем никто никогда не слышал. Но правда и то, что с тех пор местных жителей больше ни разу не атаковал тот ужасный лев-людоед.

Али Бахаль доказал, что заслужил свою славу искусного рассказчика: он поднял руки ладонями вверх, словно показывая, что ничего не скрывает, и добавил:

— Это история, которую мне рассказали и которую я теперь рассказал вам. Вообще-то я в нее никогда не верил, потому что всегда знал: нет Бога, кроме Аллаха. А Он заботится о том, чтобы духи храбрых, кем бы они ни были и где бы ни погибли, отправлялись прямо в рай, где их ждет вечный мир и счастье.

Человек, лицо которого было скрыто концом синего тагельмуста, появился на вершине дюны и поднял руку в знак приветствия, в другой он держал ружье.

— Метулем, метулем! — закричал он.

— Метулем, метулем! — ответили ему.

— Извините, но я не могу пропустить вас дальше.

— Почему?

— Потому что у нас недостаточно воды. Один из вас может наполнить две гербы[8], но это все, что мы можем вам дать.

— И кто же так решил?

— Яссир, наш вождь. Мы, сенауди, выкопали колодец более века назад и ухаживали за ним четыре поколения.

— Но нашим животным нужно напиться, а двух герб недостаточно, — Омар аль-Хебир повысил голос, так как незнакомец явно не собирался подойти ближе.

— Понимаю, но я должен выбирать между своей семьей и вашими животными.

— Неужели это и есть знаменитое бедуинское гостеприимство? — язвительно бросил Омар, стремясь задеть гордость незнакомца.

— Если ты просишь нашего гостеприимства, мы его предоставим. Закон обязывает принять любого, кто попросит, — незамедлительно ответил мужчина. — Но верблюды говорить не умеют, а значит, закон гостеприимства не распространяется на них.

— Хорошо, в таком случае мы просим вашего гостеприимства.

— Тогда идите пешком, но оставьте оружие, потому что с этого момента вы находитесь под защитой сенауди, а значит, оружие вам не нужно.

— Хитер, проклятый… — пробормотал раздраженный Омар, потом, не оборачиваясь, спросил у Юссуфа, который стоял рядом. — Что будем делать?

— Возьмем то немногое, что он предлагает, и уберемся отсюда. Они заметили нас еще при подходе и вполне могут устроить засаду, чтобы забрать не только верблюдов, но и наши жизни. И предлог подходящий найдут.

Омар цокнул языком и кивнул, соглашаясь:

— Ну да, скажут, что мы хотели украсть их воду, а значит, они имели полное право убить нас… — Он сделал паузу, снова что-то пробормотал и со злостью сплюнул в песок. — К тому же, возможно, они знают, что туареги нас прокляли. В таком случае они и глазом не моргнут, закопав нас по шею в песок. Ладно! — крикнул он мужчине. — Альмаларик пойдет с тобой за водой.

— Почему я? — недовольно возмутился тот, кого выбрали. Приказ командира не вызывал у него ни малейшего энтузиазма.

— Потому что жизнь педераста наименее ценна в глазах Аллаха, — последовал презрительный ответ. — Никто не заплачет, если ты не вернешься.

— Да и о вас никто не заплачет, — проворчал Альмаларик, заставляя своего усталого верблюда опуститься на колени, чтобы спешиться. — Если так и дальше пойдет, последний день придет куда раньше, чем мы думаем.

Он поймал на лету две пустые гербы, брошенные кем-то из отряда, продемонстрировал сенауди, что безоружен, и двинулся к нему вверх по бархану.

— Это далеко? — спросил он.

Ответа не последовало.

Оба скрылись за дюнами, и целый час не было ни звука. Когда Альмаларик снова появился, он гнал перед собой ослика, груженного гербами, из которых капала вода. На плечах он нес только что зарезанную козочку, из перерезанного горла которой все еще сочилась кровь. Также при нем была небольшая вязанка хвороста.

— Козу и дрова нам прислал в подарок Яссир, — объяснил он, смахнув пот со лба. — Но осла придется вернуть.

— Тогда снимайте груз и уходим. За нами наблюдают, — отрезал Омар.

Добычу быстро пристроили, и Альмаларик, пнув ослика в круп, отправил его обратно.

— Черт бы их побрал, — пробормотал он. — У этих ублюдков кур больше, чем я видел за всю свою жизнь. Попытался выторговать парочку вместо козы, но они наотрез отказались.

— Почему? — удивился Юссуф.

— Говорят, козы не несут яйца.

— Ну, тут они правы.

— Правы-то правы, а я бы сейчас не отказался от куриного бульона с рисом. Месяцами жрем одну только козлятину… — Он повернулся к Омару аль-Хебиру: — Кстати, Яссир советует нам вернуться той же дорогой, что и пришли. Или если уж менять маршрут, то идти надо строго на юг. Колодцы на севере и западе пересохли.

— А их колодец как?

— Плохо… — Альмаларик покачал головой. — Воду приходится добывать с глубины тридцати метров, и то течет тоненькая струйка. Вообще-то он прав, что не хочет делиться. Если засуха затянется, им самим придется уходить с этих земель.

— На все воля Аллаха.

— Ну, порой воля Аллаха утомляет…

— Не богохульствуй!

Взбираясь на своего верблюда, Альмаларик не удержался от ворчливого замечания:

— Проклятье… Скажи правду о людях — назовут честным, скажи правду о Боге — заклеймят богохульником. — Он похлопал верблюда по шее. — Так куда пойдем?

— На юг, как советовал Яссир. Но без спешки… — ответил Омар аль-Хебир и тут же задал вопрос: — Сколько вооруженных мужчин ты у них видел?

— Ни одного.

— Логично… — вставил Юссуф, внимательно слушавший разговор. — Они не хотят, чтобы мы знали их силы. А сколько там хаимас?[9]

— Шесть у колодца и еще четыре среди пальм. По моим подсчетам, их не больше полусотни, включая женщин, стариков и детей, хоть они и пытаются выглядеть многочисленнее.

— Если нападаешь, надо заставить врага думать, что у тебя меньше людей, чем есть на самом деле. А если защищаешься — что больше. Таков закон. Хотя иногда победу одерживает тот, кто идет против правил, — заметил Омар.

Они двинулись в путь, но вскоре заметили всадника, который следовал за ними, даже не пытаясь скрываться. Это могло означать только одно — сенауди хотят удостовериться, что они действительно покидают их земли.

Омар сделал знак Юссуфу, чтобы тот подъехал ближе, и негромко сказал:

— Либо я ошибаюсь, либо в этот самый момент кто-то уже отправился докладывать «барабанщикам», что мы движемся на юг. А это значит, что они закроют все свои колодцы и будут преследовать нас, пока не уморят жаждой.

— Плохая смерть… — мрачно пробормотал его помощник.

— Худшая из смертей, недостойная туарега, уважающего себя… — Омар поднял руку ко лбу и прищурился. — Скоро стемнеет, и нам нужно избавиться от этого идиота. Так что будь готов. И не подведи меня!

— Я никогда тебя не подводил.

— Знаю. Но на этот раз мы рискуем собственной шкурой.

— А когда было иначе? — хмыкнул Юссуф, чуть осадив дромедара, чтобы подать сигнал остальным.

Его люди поняли приказ без слов: следует избавиться от нежелательного спутника.

Солнце уже опустилось за горизонт, и, когда они скатились с очередной дюны, ненадолго исчезнув из поля зрения преследователя, Юссуф ловко спрыгнул с седла. В тот же миг трое его людей водрузили на спину дромедара грубо сколоченное чучело — палки, накинутая джеллаба, тюрбан. Вблизи невозможно принять за человека, но издалека, особенно в сумерках, чучело выглядело вполне убедительно — не отличить от всадника отступающего каравана.

Омар аль-Хебир знал, кого отправить в засаду, — Юссуф не зря считался мастером своего дела. Всего три минуты — и он затаился в песке, дыша неглубоко и сжимая в руке острую кумью — кривой кинжал бедуинов, пока не услышал тяжелое дыхание чужого верблюда, спускающегося по дюне.

Когда животное поравнялось с ним, Юссуф взметнулся из песка, словно призрак, и мощным ударом рассек брюхо дромедара от груди до хвоста.

Бедное животное, взревев, рухнуло на передние ноги, а всадник вылетел из седла, не успев даже вскрикнуть. Один удар — и лезвие вонзилось ему в грудь. Кровь верблюда, смешиваясь с кровью хозяина, пропитала песок.

Все было сделано чисто и быстро, как и подобает наемнику, для которого убийство — просто еще один способ остаться в живых. Но когда Юссуф перевернул убитого — совсем молодого, почти мальчика, его разобрала досада.

— Прости, — пробормотал он, зная, что тот его уже не услышит. — Стоило отправить кого-то поумнее, кто бы не угодил в такую старую ловушку.

Верблюд еще бился в агонии, дергаясь и отбрасывая песок копытами. Юссуф дождался последнего судорожного удара, затем стянул с седла гербу с водой и мешок с финиками. Сделав пару неторопливых глотков, он громко срыгнул и сел на круп мертвого животного, разглядывая окровавленный труп юного бедуина.

Он попытался сосчитать, сколько людей убил за свою жизнь, но вскоре бросил эту затею. В его ремесле каждая смерть и правда была всего лишь возможностью дышать самому. Вот он, Юссуф, сидит на туше мертвого верблюда, а те, кто когда-то вставал у него на пути, давно уже в руках Того, кто должен их судить. И Судия этот точно знал число тех, кого Юссуф отправил к нему раньше срока.

Когда-нибудь ему предъявят длинный список имен, требуя объяснить, почему он лишил жизни каждого из них.

«Я родился в Сахеле. У моих родителей был небольшой огород и несколько голов скота, но дождь перестал идти, и нам пришлось отправиться в лагерь беженцев. Двое моих братьев умерли там. Если Ты допускаешь, чтобы ветер нес пески, которые погубили моих родных и тысячи таких же, как они, то по какому праву требуешь отчета за мои поступки? Разве пустыня не была достаточно велика, чтобы Ты день за днем расширял ее за счет жизней самых нищих? Если Ты обвиняешь меня в бессмысленных убийствах, я отвечу: я всего лишь следовал Твоему примеру», — вот, пожалуй, все, что он смог бы ответить.

Вряд ли такие рассуждения спасут его от ада. Да и в конце концов, он провел большую часть своего детства в одном из них, на земле. И сейчас явно не в раю.

Юссуф отбросил ненужные мысли и забыл о мертвеце. Он вернулся к отряду, снова забрался в седло и, когда караван двинулся обратно, к колодцу сенауди, подъехал ближе к Омару аль-Хебиру.

— Будем атаковать скрытно или внезапным ударом? — спросил он.

Гасель знал, где ее искать. Подойдя к старому дереву, под сенью которого Заир любила читать, он бесшумно опустился рядом, выдернул травинку и принялся рассеянно ее жевать, наблюдая за грациозными цаплями, бродившими по противоположному берегу ручья.

— Три ночных визита подряд, пять ночей кряду… Я не могу отдохнуть. Если так пойдет дальше, к тому моменту, когда снова придется взяться за оружие, я и клинка не подниму.

— И чего ты от меня ждешь?

— Добейся, чтобы визитов стало хотя бы два. А если третьего не избежать, пусть он будет во время сиесты.

— Сомневаюсь, что это возможно, — Заир закрыла книгу и отложила ее в сторону. — Твои покои хоть и занавешены, но днем все равно слишком светло. Та, кто придет, потеряет анонимность. А кроме того, в этом доме полно народу — ее могут заметить.

— Они изматывают меня! — пожаловался Гасель.

— А почему ты обращаешься ко мне? Думаешь, я одна из них?

— Нет, — ответил он без тени сомнения. — Я знаю, что нет. Дочь Размана Джухи сняла очки, наклонилась вперед и лукаво взглянула на него сбоку.

— И с чего ты так уверен?

— Они приходят в одном и том же порядке. Тебя среди них нет. Если бы ты была, я бы не просил у тебя помощи.

— Ты можешь ошибаться.

— Исключено.

— В вопросах желания и страсти ничего нельзя исключать.

— В некоторых вещах можно.

— Например?

— Например, мозоли на ступнях женщины, которая привыкла ходить босиком по горячему песку, не исчезнут за одну ночь.

Заир рассмеялась, вскинула голову, и иссиня-черные волосы волной упали ей на лицо.

— Клянусь бородой Пророка! — воскликнула она, ничуть не заботясь о благоговении. — Это уж точно последнее, чего я ожидала! Ты что же, проверяешь подошвы ног у всех женщин, с которыми проводишь ночь?

— Среди прочего, — невозмутимо отозвался Гасель. — Пока что это не помогло вычислить тех, кто мешает мне спать, но зато позволило исключить некоторых.

— Ты мог бы просто запереть дверь, и все твои проблемы исчезнут.

— В разумных пределах это не проблемы, а совсем наоборот, — честно признался он. — К тому же запертая дверь была бы оскорблением для твоего отца. По традиции, с тех пор как он принял меня в своем доме, моя безопасность — его забота.

— Значит, он о своих обязанностях забыл, — поддела его девушка. — Глянь на себя: круги под глазами доходят до усов! Я ему ненавязчиво напомню.

— Ни в коем случае! — поспешно запротестовал Гасель. — Не стоит.

Заир задумчиво помолчала, потом легонько хлопнула собеседника по руке — в этом жесте смешались сочувствие и едва заметная насмешка.

— В шкафу у моего отца есть таблетки. Они ему необходимы — знаешь ли, заботиться о трех слишком темпераментных женах непросто. Но, насколько мне известно, тебе нужна не виагра, а хорошие витамины.

— Раз ты знаешь это, значит, знаешь гораздо больше, — заметил Гасель, прищурившись.

— Разумеется! Или ты воображаешь, что мои глаза нужны только для чтения, а уши — лишь для птичьего пения? В этом доме ничего не проходит мимо меня. Например, я знаю, что каждая из твоих посетительниц стонет всего раз за ночь, тогда как ты — трижды. Тысячи мужчин с радостью поменялись бы с тобой местами! Так чего же ты жалуешься?

— Просто помню старую мудрость: «Не давай верблюду страдать от жажды три недели, но и не позволяй ему пить слишком много. В первом случае он погибнет от обезвоживания, во втором — просто лопнет».

— Ладно… — кивнула Заир. — Попытаюсь проделать дырку в твоем спасательном круге. Хотя ничего обещать не могу — все-таки в этом доме девять возможных ночных гостий.

— Подожди… Какую еще дырку?

— Это интересная история, прочитала ее когда-то давно. Раньше на кораблях всегда держали большие куски дерева или пробки, чтобы бросать тем, кто случайно падал за борт. Но если бедняга вынужден был слишком долго держаться за такую опору, силы у него заканчивались, и он все равно тонул. Однажды кто-то, имя его не сохранилось, догадался, что если в пробке сделать отверстие, то утопающий сможет просунуть в него тело, опереться руками о края и держаться на воде бесконечно. Так и появились спасательные круги. Так что я постараюсь найти тебе один… по размеру.

Заир сдержала обещание, и той ночью Гасель наконец спал спокойно. Однако на следующую его разбудила не чья-то незнакомая рука, а голос, который он узнал сразу. Голос, который прошептал ему на ухо:

— Ну что ж… Проверим, правда ли то, что о тебе рассказывают.

И проверила — с основательностью, достойной арабского зодчего.

Когда наутро измотанный Гасель снова предстал перед Разманом Джухой, тот всплеснул руками, изобразив на лице ужас.

— Да помилует тебя Аллах! — воскликнул он. — Мой дом должен был стать для тебя убежищем, где ты восстановишь силы перед тем, как снова встретиться с жестокими испытаниями пустыни! Но теперь я вижу: вовсе не пустыня станет твоей погибелью… а разгульная жизнь. Умерь свой пыл!

— Я попробую.

— Надеюсь… — Он махнул рукой, словно отгоняя разговор, и жестом пригласил Гаселя подойти ближе, чтобы вместе изучить карту, развернутую на столе.

— Вождь деревни бороро, что находится вот здесь, утверждает, что у него есть одно из седел, которые мы искали. По всей видимости, отряд Омара аль-Хебира направляется к Гельта-Сенауди — это вот тут, недалеко от границы.

— Сколько времени им потребуется, чтобы добраться до колодца? — спросил Гасель.

— Думаю, они уже где-то рядом, если еще не прибыли.

— А сколько времени потребуется мне, чтобы добраться туда?

— Слишком, слишком много. И к тому моменту, когда ты появишься, они уже уйдут. В этих краях давно свирепствуют засухи, и пастбищ там нет. Караваны оставили этот путь еще несколько лет назад, потому что травы на пути не хватит даже для десятка коз.

— И что же тогда делать?

— Ждать новостей. Хотя боюсь, если новости задержатся, всякое может произойти… Разве что тебя придется запереть под замок, — подмигнул он Гаселю.

— В этом нет необходимости.

— Надеюсь. Не хотелось бы провести ближайшие месяцы в окружении женщин с животами до зубов…

— Твоя мать просила передать, что твои долги оплачены. Теперь у нее есть деньги, чтобы жить без забот, а Алина уже смиряется с мыслью, что ей придется искать другого мужа. Твоя сестра скучает по тебе.

— Спасибо.

— За что? — удивился Хасан. — Это мне следует благодарить тебя за то, что рискуешь жизнью.

— В последнее время я не слишком-то и рискую… — заметил Гасель.

— Мне тоже так сказали, но что ж, одно следует за другим. Боюсь, скоро твое веселье закончится.

Они встретились в рощице у истока ручья. Хасан по-прежнему не открывал лица — анонимность была для него столь важна, что он даже отказался от гостеприимства Размана Джухи. По его мнению, старик превратил свой дом в вертеп, где люди поют, танцуют, декламируют стихи и рассказывают истории. В таких местах всегда можно добыть полезную информацию, но она может попасть не в те руки.

— Мы теряем слишком много людей… — произнес он. — И я начинаю опасаться, что среди жертв может быть Турки, третий сын Размана. Мы отправили его в Тимбукту, и вот уже две недели от него ни слуху ни духу.

— Мне было бы искренне жаль, если с ним что-то случилось, — сказал Гасель. — Его семья приняла меня с распростертыми объятиями.

— И ногами… — усмехнулся Хасан. Не получив ответа от смутившегося собеседника, он сменил тон: — Надо признать, что нас, истинных туарегов, много, но джихадисты появляются словно из воздуха и в самых неожиданных местах. Сегодня какая-нибудь женщина подрывает себя в супермаркете Найроби, а завтра два брата закладывают бомбы на пути марафонцев в Бостоне.

— Заир рассказывала мне об этом… Чокнутые!

— Проблема в том, что сумасшедшие всегда непредсказуемы. Они опаснее любого разумного врага, потому что живут исключительно своими навязчивыми идеями. Четыре года назад один американский военный психиатр вышел из своего кабинета и застрелил тринадцать солдат, крича, что только что принял ислам и понял, что всю жизнь сражался не на той стороне. Он хотел исправить свою ошибку… Так вот, я бы предпочел иметь дело хоть с десятком таких отморозков, как Омар аль-Хебир, чем с психопатом вроде этого американца или садистом вроде Са’д аль-Мани.

— Кто такой Са’д аль-Мани?

— Канадец, христианин в третьем поколении. То есть был им. Однажды ему пришло в голову обратиться в ислам, променять прохладу Монреаля на зной пустыни, а комфорт университета, где его должны были учить жить, на грязную пещеру, где его научили убивать — причем самыми жестокими способами. Насколько нам известно, сейчас он в Мали и поклялся «казнить неверных, которые наживаются на добыче урана и нефти в Сахаре».

— Уран? Нефть? При чем тут вообще источники энергии? Я думал, мы говорим о религии! — удивился Гасель.

— В наше время источники энергии сами стали религией. И ее догмат гласит: «Казни неверных» — но, разумеется, не тех мусульман, что добывают нефть и уран.

— Понимаю… Или, по крайней мере, пытаюсь понять, — пробормотал Гасель, не скрывая сомнения. — Разман тоже говорил, что если джихадисты смогут захватить источники энергии, то рано или поздно навяжут всем свою идеологию.

— А ты как думал? Тот, у кого есть деньги и вера, всегда победит того, у кого нет ни первого, ни второго. А этот обезумевший канадец хочет обладать и тем и другим. Если наши догадки верны и Омар движется на запад, то он неизбежно окажется в Мали. А это значит, что рано или поздно он попадет под влияние Са’д аль-Мани.

Гасель задумчиво пожевал травинку, которую привычно сорвал. Все, что он только что услышал, не укладывалось в голове. Он всегда был хорошим мусульманином, всегда следовал предписаниям Корана, но ему было трудно понять, как человек изначально другой веры и культуры мог вдруг, без видимых причин, превратиться в фанатика.

Он тяжело вздохнул, давая понять, что вся эта ситуация выходит за рамки его понимания, и спросил:

— Где Омар возьмет воду, чтобы добраться до Мали? Разман говорит, что все колодцы в этом районе пересохли. — Без понятия. Но этот ублюдок, рожденный одноглазой верблюдицей, уже не раз доказывал, что умеет выкручиваться. Так что твоя задача — любой ценой помешать ему объединиться с проклятым канадцем, сыном тюленихи.

— Он опережает меня на много дней… — заметил Гасель.

— Знаю. Именно поэтому я пытаюсь достать самолет.

— Я никогда не летал.

— А раньше ты и не убивал никого, но, как видишь, это оказалось не так уж сложно. А летать и того легче.

— Не уверен… — усмехнулся Гасель. — Люди убивают друг друга уже тысячи лет, а летать научились всего лишь век назад.

Хасан смерил его внимательным взглядом, чуть склонил голову, будто собираясь резко ответить, но в итоге он лишь сказал:

— Подозреваю, что дочка Размана тебя слишком многому учит.

— Она читает целыми днями… русских!

— Надеюсь, не коммунистов. Но вернемся к делу. Самолет доставит тебя в точку, откуда ты сможешь перехватить Омара до того, как он встретится с Са’д аль-Мани.

— А кто займется самим Са’д аль-Мани?

— Французы его ищут, но вряд ли найдут. Когда-то их Иностранный легион прекрасно ориентировался в пустыне, а теперь они полагаются на реактивные самолеты и спутники-шпионы. А тут, среди песков и камней, это мало что значит. Нам самим придется решить эту проблему.

— Чтобы потом они продолжали забирать наш газ, нашу нефть и уран? — ехидно поинтересовался Гасель.

— Война началась не из-за газа, нефти или урана и не из-за того, что можно купить за деньги, — раздраженно ответил Хасан. — Мы воюем за честь истинных туарегов. А честь нельзя ни купить, ни продать. Или ты до сих пор этого не понял?

— Прости. Я всегда был слаб умом.

Хасан, кажется, осознал, что перегнул палку. Он хлопнул Гаселя по плечу — не то дружески, не то извиняясь.

— С головой у тебя все в порядке, и тебе не за что извиняться. Ты уже доказал, что готов умереть за своих. А теперь просто живи и бери от жизни все, что она дает. Потому что одно я знаю точно: все, кто сражается с джихадистами, умирают раньше своего срока.

Они проделали огромный крюк, двигаясь с запада, крадясь так осторожно, что даже обвязывали морды своих дромедаров, чтобы те не заревели. Лишь когда впереди замерцали угли угасающих костров лагеря сенауди и стало ясно, что большинство его обитателей спят, они освободили животных и, взмыв в седла, ринулись в яростную атаку.

В ход пошло все: ружья, сабли и последние шесть гранат. Стреляли по всему, что двигалось, вызывая такой хаос, что те, кто не пал в первые мгновения, в панике разбежались по пустыне. Из тех, кто остался в лагере, никому не суждено было выжить. Горящие шатры погребли под собой больных, стариков, женщин и детей.

Яссир сражался до последнего вздоха, даже когда взрыв оторвал ему ступню. Он дрался с такой яростью, что успел ранить Альмаларика за секунду до того, как тот сбил его с ног верблюдом. Оба рухнули на песок и сошлись в ожесточенной схватке, осыпая друг друга ударами кинжалов. Обоим досталась худшая доля — смерть. Яссир умер почти сразу, Альмаларику предстояло агонизировать еще несколько часов.

Когда взошло солнце, оно не выразило ни капли удивления, осветив груду окоченевших тел. За века своего пути над миром оно привыкло к тому, что люди ежедневно устраивают подобные бойни. А порой и куда более страшные.

К полудню Юссуф, уже успевший обшарить карманы мертвых в поисках ценного, приблизился к Альмаларику, который лежал в тени пальмы, медленно истекая кровью. — Плохо, если ты умрешь, а твое последнее желание останется неисполненным, — сказал он, ставя перед умирающим мятую алюминиевую миску. — Я принес тебе куриный суп с рисом.

— Мое последнее желание — не суп… — почти выплюнул в ответ Альмаларик, едва хватая ртом воздух. — Мое последнее желание — войти в ад, держа тебя за руку.

Юссуф усмехнулся и подмигнул.

— Боюсь, тебе понадобится рука подлиннее, — заметил он. — Тебе осталось три шага до смерти, а через час нас здесь уже не будет.

Он поставил миску рядом.

— Хочешь — ешь, хочешь — уходи на тот свет натощак.

Трое из их отряда высказали недовольство тем, что оставляют раненого товарища на милость сбежавших сенауди — ведь, вернувшись, они обязательно будут его пытать. Но Омар аль-Хебир был непреклонен.

— Ему будет еще хуже, если мы взвалим его на верблюда, — отрезал он. — Если бы у него был хоть малейший шанс выжить, я бы подумал. Но мне сейчас важнее думать о вас. Не сомневаюсь, что скоро сюда набегут десятки ублюдков из соседних племен, желая отрезать нам головы. Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда Альмаларик умрет сам. Так что, если кто-то против — пусть просто пристрелит его.

Он вскинул руку, указывая на запад.

— Это единственная дорога. Теперь нас будут искать даже под камнями. Мы не сможем приблизиться ни к одному населенному пункту очень, очень долго. Так что в путь!

Они согнали всех верблюдов, какие нашлись в деревне, и нагрузили их гербами с водой и припасами.

Затем, по приказу Омара, в колодец сбросили полдюжины трупов, которые уже потихоньку начинали разлагаться, и засыпали их толстым слоем песка.

— Засорить и отравить колодец легко, — заметил он. — А вот очистить его или снова выкопать — дело долгое. Поэтому, если кто-то вздумает нас преследовать, им придется везти воду издалека.

Весть о резне, произошедшей в лагере сенауди, потрясла семью Размана Джухи до глубины души. А два дня спустя стало известно, что в Тимбукту было найдено тело Турки. Его пытали, вырвали глаза, отрезали язык, а затем сбросили в воды Нигера.

Разман заперся в своем кабинете, не желая видеть никого, а женщины уединились в одном из крыльев дома и горько оплакивали потерю храброго юноши, который пожертвовал всем ради выполнения трудной миссии, к которой он не был готов.

Древняя легенда гласила, что тысячи лет назад река Нигер протекала через то, что теперь стало пустыней, и впадала в озеро Чад. Ее русло было настоящим оазисом, питавшим тысячи людей и животных, включая львов, жирафов и слонов. Однако та же легенда рассказывала, что на ее берегах жил могучий дровосек по имени Тимбукту, чья жена и юная дочь были невероятно красивы. Каждый вечер женщины купались в излучине реки напротив своей хижины. Но однажды настал злополучный день: могущественный и надменный Нигер похитил их, обесчестил и вернул на берег лишь через неделю.

Отчаявшийся Тимбукту поклялся отомстить тому, кто покусился на тех, кого он любил. Он ждал своего часа, пока спустя несколько лет длительная засуха не опустила уровень воды. Воспользовавшись моментом, он нагромоздил в излучине огромные бревна и камни, создав непреодолимую плотину. Когда дожди вернулись, униженный Нигер не смог сломить эту преграду. Он заплатил высокую цену за свои преступления, вынужденный искать новое русло, уходящее на юг, где его плодородные воды поглощались морем и становились солеными и бесполезными.

Тимбукту завершил свою месть, и на этом самом месте возник город, названный его именем. Но победа дровосека принесла несчастье миллионам: люди умирали от жажды или были вынуждены покидать свои земли. Пески скрыли старое русло Нигера, озеро Чад перестало быть огромным водоемом, превратившись в жалкую лужицу, которая вот-вот исчезнет. Все как всегда: человек одержал победу над природой, но цена оказалась слишком высока.

Шло время. Вопреки всему Тимбукту превратился в процветающий, оживленный город. В его музеях и мечетях хранились почти триста тысяч манускриптов невероятной ценности, многие из которых датировались XIII веком и касались религии, математики, медицины, астрономии, музыки, литературы, поэзии и архитектуры.

Однако во время недавней оккупации города[10] джихадисты развязали яростную войну против всего, что они называли «еретическими идеологиями». Книги и изображения считались противоречащими традициям суннитского ислама, и экстремистские группы пытались уничтожить все документы, не соответствующие их радикальным взглядам.

Число манускриптов и инкунабул, похищенных или сожженных радикалами, превышало четыре тысячи. Чтобы защитить здания, объявленные Всемирным наследием, требовались миллионы евро, если хоть кто-то надеялся предотвратить то, что произошло с колоссальными статуями Будды, взорванными годами ранее афганскими экстремистами[11].

Сын Размана Турки, изучавший историю в Париже и Лондоне, был одним из тех, кто занимался восстановлением утраченных манускриптов. В его смерти можно было обвинить как фанатиков, которым он противодействовал, так и обычных мародеров.

Сидя под любимым деревом Заир и наблюдая за цаплями, гнездящимися на другом берегу ручья, Гасель задавался вопросом: почему Тимбукту стал городом, где истинные верующие и те, кто по-своему толковал заветы Пророка, сошлись в такой грязной и кровавой схватке?

Смерти, которые он нес на своих плечах, продолжали тяготить его, что бы он ни делал. Однако известие о жестокой резне в лагере сенауди и зверском убийстве Турки помогло облегчить его совесть. Если у него и были сомнения в законности своих действий и достоинстве туарега, хладнокровно убивающего человека, то эти сомнения рассеялись с момента, когда ему сообщили о неописуемом акте варварства, совершенном отрядом Омара аль-Хебира.

Для него они больше не принадлежали к категории «людей». С того черного дня они стали для него хищниками, которых он обязан был найти и уничтожить, не испытывая ни малейшего сожаления.

Хорошо, когда сомнения уступают место убеждению, но плохо, когда хладнокровие сменяется гневом.

Хасан предупредил его об этом утром, когда пришел сообщить, что пришло время снова браться за дело.

— Не позволяй жажде мести затуманить твой разум, — сказал он. — Ты доказал, что умеешь вести себя как туарег, и это то, чего мы от тебя ждем. Я не верю, что ярость ослепляет людей, но часто заставляет их руки дрожать. Просто убивай без ненависти.

Эту странную фразу Гасель часто повторял про себя: «убивать без ненависти». Она означала выполнять свою задачу, не утруждая себя суждениями о невиновности или виновности того, кто оказывался на прицеле, и не размышлять об этом потом.

Да, это было нелегко, но все же легче, чем размышлять, почему он должен делать то, что делает, или почему он сделал то, что сделал. Наемники Омара аль-Хебира были хороши только мертвыми, и единственное, о чем следовало думать, — кто будет следующим.

Снова отправляясь на охоту, он сожалел лишь о том, что Хасан не позволил ему попрощаться с семьей, в лоне которой он провел самые счастливые дни своей жизни.

— Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это уважать их траур, — сказал Хасан. — Никакие слова не смогут облегчить их боль. Все, чего они ждут от тебя, — это знать, что ты сделаешь так, чтобы кровь Турки не оказалась пролитой напрасно.

Когда машина тронулась в сторону пустыни, Гасель обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на старую крепость, надеясь увидеть Заир в одном из окон и помахать ей на прощание. Но окна были плотно закрыты ставнями.

Вскоре Хасан протянул ему клочок бумаги.

— Вот адреса, по которым ты сможешь обратиться в случае необходимости, — сказал он. — Один в Кидале, другой в Тимбукту и третий в Бамако. Запомни их.

— У меня плохая память, — возразил Гасель.

— Придется постараться, потому что мы не можем позволить, чтобы эти имена нашли у тебя.

Примерно через пятнадцать минут впереди показался старый самолет, ждавший их. На расстоянии броска камня Хасан остановил машину и позволил Гаселю в последний раз взглянуть на бумагу, прежде чем забрать ее.

— Ты запомнил? — спросил он.

— Думаю, да.

— Надеюсь, для твоего же блага, что это так. Пилота зовут Амени, и все, что мы о нем знаем, — это то, что он родом из Сомали и у него почти тридцать лет опыта. Удачи!

Гасель собрал свои вещи и не спеша направился к самолету. На одном из колес сидел высокий чернокожий мужчина с изможденным, почти мертвенным лицом, докуривавший то, что, без сомнения, было толстой сигарой.

— Ас-саляму алейкум! — поздоровался Гасель.

— Ас-саляму алейкум! — голос, казалось, доносился из мрачной катакомбы. — Куда направляемся?

— К колодцу сенауди. Ты знаешь его?

— Я смогу добраться, но, если я правильно помню, он окружен дюнами, и у нас не будет места для посадки.

— Он послужит нам только ориентиром.

Сомалиец отшвырнул остатки сигары и открыл дверь, приглашая Гаселя подняться на борт. Там, где предполагалось сиденье для пассажира, были плотно заставлены пластиковые контейнеры, и пристроиться казалось сложновато.

— Вода и топливо, — пояснил Амени, заметив его недоумение. — Когда летишь на этой рухляди сорокалетней давности, никогда не знаешь, что может случиться. Нужно быть готовым ко всему, ведь эта пустыня огромна.

Гасель Мугтар никогда не летал. У него никогда не было ни малейшего желания это делать, и он никогда не думал, что будет вынужден сесть в ржавую посудину, которая, вероятно, налетала сотни часов еще до его рождения.

— Она поднимется с таким весом? — спросил он едва слышным голосом.

— Скоро узнаем, — последовал обескураживающий ответ, произнесенный с абсолютной искренностью.

Взлетная полоса была очень длинной — бескрайняя равнина без единого препятствия, возможно, единственное место во всем регионе, где этот ветхий крылатый ящер мог свободно разогнаться. Напуганный до смерти, Гасель даже начал думать, что, может, пилот не собирается взлетать, а планирует доставить его к месту назначения по земле. Иногда колеса отрывались на пару метров, но затем снова мягко касались каменистой поверхности, и Гасель, вцепившись в сиденье, изо всех сил тянул его на себя, как будто таким образом мог заставить старую рухлядь взлететь.

Пилот, сидевший за штурвалом, ждал с бесконечным терпением, когда же ревущая, потрепанная машина соблаговолит оторваться от земли. И, когда наконец они оказались на высоте около ста метров, Амени прокомментировал своим глубоким, монотонным голосом:

— А я уже начал сомневаться.

Омар аль-Хебир доказал, что он человек, способный сохранять хладнокровие в трудные моменты, что он может выдержать атаки многочисленных врагов, даже не моргнув. Он был храбрым туарегом, пусть наемником и жестоким убийцей, но — храбрым.

Пустыня была его миром. Здесь он родился, вырос и научился выживать. Но теперь она стала враждебной — ко всем другим из-за постоянных засух, иссушающих колодцы, а к нему, помимо этого, потому что он нарушил одно из священных правил, способствующих выживанию в пустыне: попрал уважение к тем, кто оказывает гостеприимство.

Земля, которая годится только для того, чтобы ее пересекать, — так бедуины называли Сахару. Пересечь ее можно было, только полагаясь на помощь других, и, согласно древнему кодексу кочевых народов, существовавшему еще до рождения Пророка, того, кто предавал доверие, ждало суровое и справедливое наказание.

Омар аль-Хебир прекрасно понимал, что с момента, когда он решил уничтожить лагерь сенауди, украсть их верблюдов и отравить их колодец, он стал ненавистным врагом не только для туарегов, которые преследовали его, но и для большинства соседних племен, включая те, что раньше враждовали с племенем погибшего Яссира.

Он знал, что совершает серьезную ошибку, отдав приказ о варварском нападении, но знал также, что еще большей ошибкой было бы смириться и продолжать путь. Они бы не смогли продолжить его — без воды, полученной ценой крови, они бы уже погибли.

Жара была невыносимой даже для людей, привыкших к пеклу. И не было видно ни скалы, ни кустика, которые могли бы дать тень.

Они двигались только ранним утром и поздним вечером, пешком, ведя животных за поводья; шаг был таким медленным, что черепаха легко опередит. Но ведь известно, что спешка не укорачивает путь — она делает его более утомительным.

Омар приказал скрыть все металлические предметы: винтовки завернули в ткань, кинжалы спрятали под одеждой, как и амулеты, а браслеты и кольца сложили в кожаные мешки. Любой блик мог бы сразу выдать их, ведь он заметен с гораздо большего расстояния, чем силуэт животного или человека.

Когда солнце поднималось в зенит, они укрывались в тени своего импровизированного лагеря, отдыхали три-четыре часа, а затем, когда жара немного спадала, вновь отправлялись в путь. Однако с наступлением темноты они не осмеливались продолжать его — слишком велик был страх угодить в засаду врагов, вооруженных бесшумными винтовками с ночным прицелом.

По правде говоря, теперь они чувствовали себя более уязвимыми, чем в открытом бою с ливийскими повстанцами. В Ливии они хотя бы знали, с кем сражаются, и у них была вода. Теперь же именно вода стала их главной проблемой.

Единственный колодец, который им удалось найти, оказался пересохшим, а от некогда пышного оазиса остались лишь трухлявые стволы изъеденных насекомыми пальм да бесформенная масса пепельной грязи, из которой после долгих раскопок стала сочиться зловонная жидкость. Вода была настолько испорченной, что даже животные отказались ее пить.

Именно в ту ночь Юссуф взял своего командира за руку и отвел в сторону от остальных.

— Ты знаешь, что я всегда подчинялся твоим приказам, и мне меньше всего хочется оспаривать твои решения, — начал он. — Однако, боюсь, ситуация выходит из-под контроля. Либо мы выйдем к оживленным маршрутам, либо все здесь погибнем.

— Да, знаю, — кивнул Омар.

— Некоторые люди уже начали красть воду, и это очень плохой знак.

— Это я тоже знаю. И с этого момента я буду расстреливать каждого, кто возьмет воду без разрешения.

— Но это не выход, — возразил Юссуф. — Жажда сводит с ума. И поверь, найдутся те, кто предпочтет пулю безумию.

Омар молча переварил сказанное, затем тяжело вздохнул и, немного помедлив, произнес:

— Думаю, еще пару дней мы протянем… Как считаешь?

Ответом было тревожное молчание.

— Ладно… — мрачно пробормотал он. — Если ничего не изменится — а я сомневаюсь, что изменится, — завтра ночью свернем к караванным путям.

Перемены, однако, вопреки ожиданиям, наступили раньше.

На следующее утро Туфейли, человек, шедший впереди, внезапно предостерегающе поднял руку, а другой указал куда-то вдаль.

— Что это? — спросил он с недоумением.

Прикрывая глаза ладонями, словно козырьком, все стали всматриваться, но, несмотря на опыт жизни в пустыне, не смогли опознать странный объект. Жаркий воздух дрожал, зыбкое марево искажало все вокруг.

Первым нарушил молчание Туфейли:

— Слишком маленький, чтобы быть грузовиком.

Юссуф выбрал более продуктивный способ — вытащил из чехла старый армейский бинокль, ловко вскочил на своего верблюда и, встав на седло, начал всматриваться в даль, балансируя, как опытный канатоходец.

После долгого изучения непонятного объекта он наконец изрек:

— Похоже на останки самолета.

— Вчера в полдень я видел один в небе, — пробормотал Туфейли.

— И почему ничего не сказал? — раздраженно спросил Омар аль-Хебир.

— Потому что вы все спали, а он летел так высоко, что не мог нас заметить.

— Никогда не знаешь, что могут увидеть с самолета… — проворчал Юссуф, спрыгивая на землю. — Может, даже идиота с сигаретой. Ты ведь опять курил, и этот проклятый порок тебя когда-нибудь погубит!

Затем он повернулся к Омару:

— Что скажешь?

— Важно понять, он сам сел или разбился, — сухо ответил тот.

— Судя по всему, разбился, — пояснил Юссуф. — Нос вонзился в песок, хвост торчит на два метра в воздухе. Я уже сталкивался с таким. Когда самолеты садятся на открытой местности, мягкий песок становится для них ловушкой — они тут же клюют носом. Пилот того самолета потом пару лет пролежал в кабине и превратился в мумию. — И что это корыто могло делать в такой глуши? — нахмурился Туфейли. — Надо быть сумасшедшим, чтобы лететь сюда на такой рухляди…

— А чтобы забрести сюда пешком, надо быть еще большим идиотом, — парировал Юссуф. — Мы-то здесь. Может, это были контрабандисты… Или геологи, ищущие нефть, газ, воду, а главное — уран. Между прочим, вот так вот открыли огромные подземные водоносные горизонты в Ливии. Целое море пресной воды, миллионы лет скрытое под землей.

— А вдруг мы найдем такое же?

— Какой тебе прок от этого, — проворчал кто-то. — Эти подземные горизонты залегают на глубине более двухсот метров. Хотел бы я посмотреть, как ты до них доберешься. — Да заткнитесь вы наконец! — раздраженно оборвал их Омар аль-Хебир. — Я думать пытаюсь. В этом самолете наверняка есть вода, но, если его пассажиры еще живы, у нас будут проблемы.

— Какие еще проблемы?

— Они смогут стрелять в нас, а мы в них — нет.

— Почему?

— Потому что, если пуля пробьет топливный бак, все взлетит к черту… вместе с водой.

Он замолчал и поправил свой тюрбан. Затем, указав рукой на самолет, добавил:

— Мы можем договориться. Обменяем воду на наших верблюдов. Им все равно потребуется транспорт, чтобы выбраться отсюда.

Они прошли вперед и вскоре, несмотря на мерцающий горячий воздух, смогли разглядеть детали. Юссуф был прав — в песке торчала красно-белая авиетка с задранным хвостом. Рядом лежали прямоугольные пластиковые емкости.

Когда до самолета оставалось чуть больше километра, Омар аль-Хебир выстрелил в воздух. Подождал пару минут, затем снова выстрелил. Никто не вышел.

— Они мертвы, — мрачно констатировал Туфейли.

— Или ушли, — возразил кто-то.

— Главное, чтобы не унесли с собой всю воду…

И тут раздался глухой звук падения: один из наемников, шедший в арьергарде, рухнул на землю. Тот, кто был ближе всего, резко обернулся, но посмотреть не успел — вскрикнул, схватился за живот и согнулся пополам.

— ЛОЖИСЬ! ОГОНЬ! — заорал Юссуф, бросаясь в песок.

Все действовали мгновенно, как и подобает опытным бойцам, прошедшим через десятки засад. Верблюдов тут же заставили опуститься на колени, используя их как живые укрытия. Но определить, откуда именно стреляли, было невозможно — звук выстрелов эхом метался по раскаленной пустыне.

Через несколько секунд третий боец был убит. И лишь тогда они заметили движение.

То, что произошло дальше, повергло их в изумление.

Из кабины самолета выбрался высокий чернокожий человек. Быстро убрав деревянные клинья, удерживавшие авиетку в наклонном положении, он ловко взобрался на хвост и повис на нем противовесом. Постепенно, рывками, самолет начал опускать нос… пока не вернулся в горизонтальное положение.

Так как противник находился вне зоны поражения, Омар аль-Хебир и его люди могли лишь бессильно наблюдать, как тот лениво помахал им рукой, затем чиркнул зажигалкой и поджег пластиковые канистры. Остатки топлива мгновенно вспыхнули, взметнув в небо густой столб черного дыма.

— Сукин ты сын… — прошипел Юссуф, сжимая кулаки. — Он подает сигнал тем, кто нас ищет. Это не случайность. Это ловушка.

И, словно в подтверждение его, слов долговязый с демонстративным удовольствием вытащил из нагрудного кармана огромную кубинскую сигару и, щурясь от едкого дыма, закурил.

— Что делать будем? — нервно спросил Туфейли. — Если останемся здесь, нас вырежут одного за другим.

Омар аль-Хебир бросил на него ледяной взгляд.

— Быть наемником и надеяться, что тебя не попытаются убить, — это все равно что быть цирюльником и рассчитывать, что тебя не одолеют вши.

Тем временем долговязый неспешно докурил свою сигару, наслаждаясь каждой затяжкой, вернулся в кабину и запустил двигатель. Самолет, взревев, начал медленно ползти вперед, поднимая за собой облака песка, затем резко свернул вправо и стал набирать скорость.

Омар аль-Хебир и его люди увидели, как из-за камней стремительно выскользнул туарег и бросился к самолету. Пилот дождался, когда тот заберется внутрь и захлопнет дверь, и резко прибавил газу. Самолет быстро оторвался от земли, сделал пару широких кругов и устремился на запад, постепенно превращаясь в крошечную точку на горизонте.

Когда авиетка окончательно скрылась из виду, Омар аль-Хебир отдал приказ похоронить погибших, после чего молча поднялся на вершину высокой дюны и сел, вглядываясь в пустыню. Ему нужно было обдумать их положение.

Семь человек — семь опытных бойцов его отряда — были убиты. Он не смог разглядеть лица стрелка. Лишь темную фигуру, исчезающую в кабине, и проклятую винтовку — мощную, бесшумную, снабженную оптическим прицелом. Против такой дьявольской машины у них не было ни шанса.

Но в этот момент его беспокоил вовсе не стрелок и не его проклятая винтовка. Гораздо страшнее была вероятность того, что густой столб дыма заметили бедуины — бесчисленные кланы, которые поклялись найти убийц сенауди и жаждали отмщения.

Более того, Омар аль-Хебир был почти уверен: пилот успел передать их координаты по радио. А значит, в любой момент в небе мог появиться французский истребитель, готовый обратить их в пылающий факел.

Даже Юссуф, прекрасно знавший эти земли, не мог сказать наверняка, пересекли ли они границу. А французы, как было известно каждому, относились к непрекращающемуся конфликту в Мали и защите урановых рудников в Нигере с крайним рвением. Они отправили в регион целый воинский корпус, и было прекрасно известно, что французские пилоты просто обожают нажимать на гашетку: они без раздумий выпускают ракеты по всему, что движется.

Наступил момент, когда единственным здравым решением было бы крикнуть: «Спасайся, кто может!» Будучи человеком практичным, Омар аль-Хебир не собирался тешить себя иллюзиями.

Когда он подошел к своим людям, его голос звучал ровно, но твердо:

— С этого момента нам следует разделиться. Каждый сам за себя. — Он говорил с откровенностью, достойной уважения. — Я не сумел предотвратить эту бойню, а значит, больше не могу считать себя вашим командиром.

— И куда нам идти? — раздался чей-то напряженный голос.

— Каждый — туда, где чувствует себя в безопасности. Мой совет — гнать верблюдов до изнеможения, затем отпустить их и спрятаться как можно лучше.

— Выжить в пустыне без верблюда очень сложно, — напомнил Туфейли.

— Верно. Но верблюды выдают нас издалека. Лучше их отпустить — инстинкт поведет их к воде, и наши преследователи устремятся за ними… — Он с силой ударил себя в грудь, словно подчеркивая искренность своих слов. — Это мой совет, но каждый волен поступать, как ему угодно.

Ответа не последовало. Все молчали, обдумывая свои шансы выжить в одиночку, а Омар аль-Хебир, сочтя разговор оконченным, хлопнул в ладони и добавил:

— Теперь разделим воду и провизию поровну. Но сначала… — Он указал на туши убитых верблюдов. — Сначала нам нужно вспороть им животы.

— Зачем?! — кто-то скривился от отвращения.

— Это сразу же привлечет стервятников. Как только наши враги увидят, что стервятники кружат над этим местом, они бросятся сюда. Но к тому времени нас здесь уже не будет.

— Ненавижу стервятников… — проворчал Юcсуф.

— Все ненавидят стервятников, мой друг, — философски изрек Омар. — Но сейчас они наши лучшие союзники. Пилоты их терпеть не могут, потому что из-за них случаются аварии. Когда они слетятся на трупы, за ними потянутся и другие падальщики. И это спасет нас — ведь иначе, кружась над нашими головами, они бы выдали наше местоположение.

Он усмехнулся, как человек, которому пришла в голову по-настоящему забавная мысль.

— Падальщики всегда предпочитают надежный труп сомнительному.

Они заполнили бак топливом из канистр, которые потом Амени поджег с вызывающей дерзостью. Так что, едва Гасель устроился в своем кресле, машина взмыла в небо с неожиданной легкостью. Туарег успел вытащить бинокль и рассмотреть группу людей, которые в ярости и бессилии грозили им кулаками.

Амени снова сделал круг, пролетая над головами врагов, — достаточно высоко, чтобы не опасаться пуль, но в пределах видимости, позволившей Гаселю разглядеть лицо единственного наемника, который стоял неподвижно, не укрываясь вуалью, с холодным выражением на лице.

Гасель понял: перед ним Омар аль-Хебир. Казалось, тот говорил без слов, что однажды сведет с ним счеты, даже не зная, кто он, где его искать и как он выглядит. Ведь истинно храбрые туареги спускают вуаль лишь перед близкими друзьями… или перед заклятыми врагами, доказывая, что не боятся их.

Он презирал этого человека — безжалостного предателя, который продал свой народ, истребляя невинных. Но он не мог не признать его лидерских качеств: Омар аль-Хебир умел вести людей за собой, порой загоняя за грань возможного. Вот и сейчас он стоял, в самом сердце беспощадного уголка планеты, где его прокляли, под прицелом с воздуха — и не дрогнул. Напротив, его поза и взгляд бросали вызов, как если бы он ждал дуэли один на один с тем, кто охотится на него.

— Жаль, что у нас нет гранат, — произнес сомалиец, выпуская клуб зловонного дыма сигары. — Было бы забавно кинуть им парочку и посмотреть, как они побегут испуганными кроликами.

— Никогда не любил гранаты, — буркнул Гасель.

— А я тем более, — усмехнулся пилот, закатал рукав и показал старый шрам на предплечье. — Одна оставила мне этот сувенир. Но именно поэтому я знаю, что они чертовски эффективны. Куда направляемся?

— В сторону запада.

— Позволь напомнить, что, когда у крылатых машин кончается топливо, они имеют отвратительную привычку падать. И в этом случае это уже не будет похоже на несчастный случай, который мы провернули до этого.

— И куда же в таком случае мы могли бы направиться? — спросил Гасель.

— Если свернем на северо-запад, получится сесть в Кидале. Если на юго-запад — доберемся до Тимбукту. Но, если продолжим лететь прямо, скорее всего, закончим на вершине какой-нибудь дюны, потому что на западе, как ты говоришь, — пустая земля.

— Сколько у меня времени на решение?

— Минут тридцать…

Едва прошла половина этого срока, как прямо по курсу вырос мрачный массив черных скал, метров на триста взметнувшихся над равниной. В узких ущельях цеплялись за жизнь кустарники и колючки. Гасель навел бинокль и вскоре различил среди камней крошечную лужицу мутной зеленой воды.

— Сможешь посадить машину здесь? — спросил он.

— Зачем?

— Если тут есть вода, сюда придут.

— Стоки с таких скал редко бывают пригодны для питья.

— Знаю. Но хороший бедуин, а Омар аль-Хебир хороший бедуин, знает, в каких пропорциях смешивать тухлую воду со своими запасами, чтобы не отравиться.

Черный пилот пожал плечами и наклонил нос машины, осторожно поворачивая ее, чтобы найти подходящее место для посадки.

Когда шасси уже почти коснулись земли, он заметил:

— Если ты собираешься сидеть здесь и ждать их, ты еще безумнее, чем я думал.

Посадка прошла идеально, двигатель заглох в трехстах метрах от входа в ущелье. Гасель и его напарник вышли и направились к луже. Она растекалась на восемь метров в длину, три в ширину и была не глубже сорока сантиметров.

Прикуривая очередную из своих толстых, зловонных гаванских сигар, сомалиец придирчиво изучал окрестности. — Отличное место для засады… но если они тебя окружат, ты станешь их добычей.

— Они никогда не смогут окружить меня, — уверенно ответил Гасель.

— Почему это?

— Потому что они придут по одному. А один человек, как бы он ни старался, не сможет окружить другого.

Сомалиец усмехнулся, выпустил струю дыма и покачал головой.

— А откуда ты знаешь, что они не придут скопом?

— Потому что туарег, который чувствует, что за ним охотятся, всегда передвигается в одиночку. Он бросает свою лошадь или верблюда, скрывается днем и идет по ночам.

— В этом есть смысл, — признал сомалиец. — Ведь на открытом пространстве тебя видно за километры.

— В этом вся логика, — кивнул Гасель. — Как только позволишь обнаружить себя — ты уже мертв.

Если кто-то из людей Омара доберется сюда, то появится только в темноте. А это значит, что у меня будет двойное преимущество — я смогу его видеть, а он меня — нет.

Сомалиец несколько раз покачал головой, затем сел на ближайший камень и, глядя на крутые утесы, пробормотал:

— Ты как одна из этих чертовых змей, которые всегда знают, какой шаг сделает ее добыча. Не хотел бы я иметь тебя во врагах… Скажи, что ты чувствуешь, когда убиваешь того, кто не может защищаться?

— Стараюсь не чувствовать ничего. Это приказ, миллионы солдат получали приказы на протяжении всей истории. — Все равно не хотел бы быть на твоем месте, — угрюмо заметил пилот.

— Думаешь, мне это нравится? — Гасель раздраженно сжал кулаки. — Каждый раз, когда я нажимаю на спусковой крючок, у меня скручивает живот.

Он поднялся, вглядываясь в наступающие сумерки.

— Лучше убирайся. Время поджимает.

Но сомалиец отрицательно покачал головой.

— Я останусь. Если взлечу сейчас, темнота застанет меня в пути, а ближайший аэродром — Кидаль. Лучше я пережду ночь здесь. К тому же хочу проверить двигатель. Он хрипит, будто ему не понравилось столько времени валяться вверх тормашками.

Гасель нахмурился.

— А если люди Омара появятся этой ночью? Ты рискуешь.

— Что за глупость! — презрительно бросил сомалиец. — Мы пролетели почти пятьдесят миль, и даже на полном галопе нас не догнать раньше следующего полудня.

Они вернулись к самолету. Гасель наблюдал, как ловко сомалиец возится с двигателем, копаясь в его сложных деталях, и наконец не удержался от комментария:

— Не понимаю, как ты летаешь в этой груде металла, которая может рухнуть, стоит лишь одному болту ослабнуть.

Вытирая руки грязной тряпкой, пилот просто ответил:

— Главное — следить, чтобы болты были затянуты.

Затем, словно вспомнив что-то, добавил:

— Полвека назад такая же «Сессна» провела в воздухе шестьдесят шесть дней, не касаясь земли.

Гасель недоверчиво покачал головой:

— Шестьдесят шесть дней без посадки? Это невозможно!

— Вполне возможно, — спокойно подтвердил пилот, вновь углубляясь в работу с мотором. — Установили мировой рекорд, чтобы прорекламировать одно казино в Лас-Вегасе.

Гасель скривился:

— Вот уж действительно верх идиотизма.

— Американцы обожают такие трюки. Но иногда от них есть польза. Не знаю, убедило ли это кого-то идти в казино, но миллионы людей убедились в надежности двигателя, который проработал тысячу пятьсот часов без остановки. — А откуда они брали топливо?

— Два пилота сменяли друг друга. Они летели вдоль шоссе в невадской пустыне, и с машины внизу им подавали канистры с топливом, воду и еду.

Гасель больше не стал расспрашивать. Он отошел, уселся на камень и задумался, насколько безумен этот мир. Тысячи детей умерли от голода за те самые шестьдесят шесть дней, пока проклятая «Сессна» ради рекламы наматывала круги.

Позже, когда они скромно поужинали и поднялась молодая луна, он поделился своими мыслями с пилотом. Тот лишь пожал плечами и ответил:

— Почему, по-твоему, я покинул Сомали? В какой-то момент я просто не смог больше смотреть, как на оружие тратят в тысячу раз больше, чем на воду, в то время как мы переживали самую страшную засуху за всю историю.

— Здесь тоже засухи становятся все продолжительнее, а расходы на оружие все выше, — тихо заметил Гасель.

— Разница в том, что у Сомали есть огромное побережье. Можно было бы использовать сильные ветра, которые дуют там почти постоянно, чтобы поднимать морскую воду в горы на севере. Оттуда она бы стекала вниз, производя электричество. Это позволило бы опреснять воду, а значит, вернуть к жизни гигантский регион, где тысячи сомалийцев могли бы заниматься земледелием и скотоводством. Но никто ничего не делает. А исламские фанатики грозят убить любого, кто попробует. Они говорят, что современные технологии противоречат воле Аллаха. Эти сукины дети не колеблясь запускают управляемые ракеты, но отказываются признать, что старый добрый ветряк мог бы спасти тысячи детей от смерти. Вот почему я добровольно вызвался помогать вам воевать против них.

— Получается, ты ввязался в борьбу столь же бесполезную, как и моя, — сказал Гасель с мрачной усмешкой. — Вместо каждого уничтоженного джихадиста появляются шестеро новых.

— Знаю, — спокойно ответил собеседник. — Но разница в том, что я могу бросить эту борьбу, когда захочу. А ты — нет…

Сомалиец, чье лицо напоминало череп, неторопливо достал очередную сигару, закурил и спросил, прищурившись:

— И что ты чувствуешь, зная, что никогда их не победишь?

— Стараюсь об этом не думать.

— И выходит?

Ответ не прозвучал сразу, но был до предела честным:

— Нет! Конечно же, нет. Я мечтал купить грузовик, жениться, завести детей… Но мой дед всегда говорил: расстоя ние между мечтой и реальностью порой больше, чем самая огромная из всех пустынь.

Это была долгая, приятная и поучительная ночь. Амени оказался человеком, прошедшим через бесчисленные вооруженные столкновения, сменившим множество профессий и исколесившим полмира. Он постиг искусство жить, летать… и падать.

— На самом деле все очень просто, — объяснил он раньше, когда Гасель просил его заманить Омара аль-Хебира в ловушку. — Нужно лишь посадить самолет в нужном месте, выставить винт строго горизонтально, чтобы он не касался земли, и выкопать под двигателем небольшую яму. Затем поднимаешь хвост домкратом и подпираешь колеса. Со стороны будет казаться, что машина воткнулась носом в землю и вышла из строя. В Сомали мы использовали этот трюк для поимки бандитов… пока они не разгадали фокус и не ушли на море в пиратство, которое оказалось для них куда более прибыльным.

Простой маневр помог тому, что еще три наемника были ликвидированы, и теперь Омар аль-Хебир вряд ли останется главарем банды. Однако Гасель не скрывал, что его терзают сомнения.

— В какой-то момент я боялся, что они решат атаковать, — признался он. — Нам бы туго пришлось.

— Запомни одну вещь, — спокойно ответил сомалиец. — Человек, умирающий от голода, будет драться за кусок хлеба. Но если он умирает от жажды, он не станет бороться за бутылку воды, которая грозит расплескаться. Он предпочтет договориться. И поверь, это говорит тебе человек, родившийся в стране самых страшных засух.

— Мы тоже знаем, что такое жажда, — заметил туарег. — Не забывай, мы живем в самой большой из всех пустынь.

— Да, — кивнул Амени. — Но туареги появились в пустыне тысячи лет назад, и плотность населения у вас всегда была низкой. А в Сомали некогда были плодородные земли, которые засуха превратила в бесплодные. Люди не смогли справиться с катастрофой. И самое печальное, что за половину тех денег, которые большие державы тратят на борьбу с пиратством у наших берегов, можно было бы решить проблему засухи… и, соответственно, уничтожить пиратство как явление.

— Почему же они этого не делают?

— Потому что на оружии зарабатывают больше, чем на очистке воды. Потому что строить бронемашины выгоднее, чем сеять ячмень…

Как настоящий туарег, Гасель обожал слушать людей, умеющих рассказывать интересные истории, декламировать красивые стихи, или просто учиться у них чему-то новому. Он мог бы расспрашивать сомалийца до самого рассвета, но понимал, что день выдался тяжелым, а завтра его нового знакомого ждали долгие часы полета.

— Иди отдыхай, — наконец сказал он с неохотой. — Я останусь на страже, ведь у меня будет целый день, чтобы выспаться.

— Как долго ты собираешься тут торчать? — поинтересовался Амени.

— Думаю, дня четыре или пять.

Сомалиец нахмурился, прикинул что-то на пальцах, потом ухмыльнулся и произнес:

— Сегодня вторник… Значит, я могу слетать в Тимбукту, провести три ночи в Tombuc-Football Club — у них среди недели цены падают, — а потом вернусь за тобой в пятницу. — Он сделал паузу и добавил с усмешкой: — Если будешь жив, отвезу тебя куда скажешь. А будешь мертв, похороню.

— Три ночи играть в футбол? — Гасель недоверчиво покачал головой. — Ты в своем уме?

— Ну и невежественный же ты человек! — весело рассмеялся Амени. — В Tombuc-Football Club в футбол не играют. Это лучший бордель в Мали! И один из лучших во всей Африке.

— Бордель?! — изумился туарег. — И кто додумался дать ему такое название?

— В этом весь смысл. Если муж говорит жене, что идет на футбол, получается, он не врет. А девушки там берут себе имена известных игроков, так что в любом месте можно их обсуждать, не вызывая ни у кого подозрений.

Гасель долго переваривал услышанное, потом неопределенно махнул рукой.

— Никогда не был в борделях… да и в футболе не разбираюсь. Так что иди спать. Только не у воды — там ночью собираются звери, они ее чуют издалека. Правда, попробовав, пить не хотят. — Он помолчал и добавил с задумчивостью: — Хотя есть и такие, кто пьет… и каким-то чудом выживает.

Как только сомалиец нашел себе место и улегся, Гасель отошел метров на пятьсот, устроился на небольшом холме и долго вглядывался в темноту через прицел. Убедившись, что опасности нет, он откинулся на спину, поднял взгляд к небу и вспомнил старую поговорку: «Туареги насаживают звезды на кончики своих копий, чтобы освещать ими путь».

В каком-то смысле это было правдой. С детства туареги учились следить за движением созвездий, зная, какое из них доведет их целыми и невредимыми до пункта назначения.

Иногда в небе появлялись две звезды, мерцавшие в унисон и, казалось, неспешно двигавшиеся, а вскоре в тишине ночи раздавалось глухое урчание моторов — высоко над ним шел самолет.

Спустя три часа Гасель, все это время не терявший бдительности, вдруг резко втянул носом воздух, словно охотничья собака, учуявшая добычу. Он напрягся, прислушался, замер, снова вдохнул… затем направился к храпящему пилоту и грубо встряхнул его.

— Эй, что случилось?! — спросил Амени, протирая заспанные глаза.

— Ты сможешь взлететь в темноте?

— Вот прям сейчас?! Да чтоб тебя… С чего такая спешка?

— Потому что с рассветом поднимется восточный ветер. И будет сильным. Если мы не улетим сейчас, то, возможно, не улетим вообще. Самолет занесет песком по самый винт.

Сомалиец растерянно взглянул на часы, что-то прикинул в уме и покачал головой.

— Если мы хотим долететь до Кидаля засветло, придется чуть подождать, — сказал он. — Если взлетим сейчас, рухнем посреди пустыни.

— С верблюдом такого бы не случилось, — пошутил Гасель, пытаясь разрядить обстановку. — Говори, что надо делать.

— Нужны факелы для ночного взлета. Так что руби кусты, пока я посмотрю, что там с полосой. Черт… А я уже настроился на три дня «игры в футбол»!

— Думаю, в Кидале тоже найдутся девицы.

— Не такие. Девушки из Tombuc-Club — это высокое искусство.

Следующие часы они были заняты изнурительной работой. Гасель то и дело принюхивался и вскоре заметил, что звезды на востоке теряют свой блеск — значит, в воздухе уже начинала подниматься пыль, предвещая приближение бури.

Они развернули самолет так, чтобы взлететь по оставленным колеям. Затем разложили ветки, чтобы поджечь их перед взлетом.

Закончив подготовку, мужчины уселись передохнуть. Сомалиец, снова взглянув на часы, сказал:

— Подождем еще двадцать минут.

— Ветер ждать не будет.

— Ты же сам сказал, что ветер поднимется на рассвете.

— Там, за горами, уже рассвело.

— Если карты не врут, солнце сейчас встает где-то над Суданом. Ладно, иди к концу полосы, помолись, попроси Аллаха помочь нам, а как только услышишь, что мотор завелся, — поджигай ветки, прыгай в кабину, и мы сматываемся отсюда.

Омар аль-Хебир пал ниц, вознося благодарность Аллаху за посланный ветер.

С наступлением ночи его верблюд едва держался на ногах. Видя, что животное вот-вот рухнет, он отпустил его на волю — пусть сам ищет себе спасение. Верблюд даже не пошевелился, но Омар знал: как только появятся силы, инстинкт направит его в нужную сторону. Дойдет ли он до цели — вопрос другой, но Омара это нисколько не волновало. Теперь его единственной заботой было собственное спасение — задачка не из легких. Как бы искусно он ни заметал следы, среди бедуинов найдется тот, кто их отыщет. Как бы тщательно он ни прятался, всегда найдется тот, кто вытащит его из-под земли.

Те, кто преследовал его — а их наверняка было немало, — знают пустыню намного, намного лучше, чем он сам. Если в радиусе ста километров имеется хотя бы один источник, из которого сочатся скудные капли воды, там его и будут поджидать.

Оставив верблюда, он шагал почти четыре часа, отыскивая при свете луны укромное местечко, где можно было бы выкопать яму, лечь в нее на спину и засыпать себя песком, оставив на поверхности только нос и рот. Ужасно хотелось спать. Наконец он нашел подходящее и сел немного передохнуть. Но когда уже собрался взяться за работу, вдруг учуял что-то в воздухе. А осознав, что ветер круто меняет его судьбу, припал к земле, воздавая хвалу Аллаху.

К утру ветер наберет силу, и его преследователи осознают тщетность поисков. Пустыня всегда была верной спутницей ветра — его танцовщицей, его любовницей. Ветер поднимал пески в воздух, кружил, словно в танце, и вместе они скрывали солнце, превращая день в ночь.

Ветер, властный и суровый, часто прибегал к помощи песка, чтобы наказать человеческую гордыню: засыпал поля, разрушал храмы, скрывал под дюнами города. Но порой, спустя века, будто бы передумав, вновь открывал миру исчезнувшие цивилизации.

Для туарегов ветер и песок были злейшими врагами, но иногда становились союзниками. И сейчас, казалось, они сговорились спасти его, Омара аль-Хебира, от врагов.

Омар знал: лучше довериться буре, чем подставиться под пули, и поэтому немного изменил свой план. Заставил себя подняться и пошел искать скалу, наклоненную к западу, чтобы укрыться от ветра, который должен был обрушиться с востока. Незадолго до заката он заметил в стороне россыпь скал и теперь шел туда.

В темноте много не увидишь, а новый день не спешил наступать — просыпался нехотя, ворчал, зевал, отказывался пролить свет на надоевший ему мир. Пустыня изменилась — тучи песка и пыли стерли границы между небом и землей. Но Омар аль-Хебир в этом мире без очертаний, где все растворялось в вихрях песка, чувствовал себя в полной безопасности. Он добрался до скалистого островка, натянул платок на голову, закрыл глаза и заснул.

Ему снился самый счастливый день в жизни.

Много лет назад сам полковник Каддафи выбрал его в личную охрану. Однажды они полетели в Италию на личном самолете диктатора, а пока Каддафи встречался с Сильвио Берлускони, Омару выпало несколько свободных часов.

Один из служащих посольства вызвался показать ему Рим, и он, совершенно завороженный, бродил по Вечному городу. Увидел великолепный Колизей, застыл в восхищении перед фресками Сикстинской капеллы, смотрел, как туристы бросают монеты в воды фонтана Треви…

К закату посольский предложил ему пережить незабываемый вечер в компании умопомрачительной женщины.

— Я знал множество женщин, — ответил Омар аль-Хебир, — но не знаю ни одной, ради которой стоило бы пожертвовать даже минутой, которую можно потратить на созерцание чудес этого города.

Римлянин по рождению, сводник по призванию, посольский — он был там привратником — не смог удержаться от ядовитого замечания:

— Возможно, ты знал многих женщин, но, похоже, не встретил ту самую, особенную. Десять минут с Ангелиной — всего десять! — и ты изменишь свое мнение. Тем более что балкон ее спальни выходит прямо на фонтаны Пьяцца Навона.

Женщина и впрямь оказалась искуснейшей любовницей, Омар не пожалел, что пришел, а хитрый привратник остался доволен: за каждого клиента, приведенного к Ангелине, он получал щедрую комиссию, тогда как за показ Колизея и прочего ему не платили ни цента.

Разбудила его тишина. К вечеру ветер стих, но Омар продолжал лежать засыпанный песком. Лишь когда, как говорят в пустыне, «невозможно стало отличить белую нить от черной», он выбрался из своего убежища, сделал осторожный глоток воды из фляжки и скромно поел без всякого аппетита, ибо тело, не растратившее сил за день, не требовало большего. Двигаться не имело смысла, песчаная взвесь все еще висела в воздухе, и свет звезд не мог пробиться сквозь нее. В полной темноте ни одна тропа не вела к спасению, и любой шаг мог приблизить скорее к могиле, чем к жизни.

Омар прочистил ноздри, затем прижал ладонь к земле и сосредоточился. Сейчас он нуждался в том шестом чувстве, которое никто толком не мог описать, но которое спасло не одну жизнь, предупреждая об опасности.

Шли минуты и часы, и он не делал ничего — разве что поворачивал голову в попытке уловить малейший звук. Но не слух заставил его крепче сжать рукоять винтовки, лежавшей на коленях, а запах. Запах, который он знал.

Только Туфейли в их отряде умел прикуривать сигарету так, что никто не видел вспышки огня. И только Туфейли курил, держа сигарету в кулаке, чтобы красный глазок был незаметен.

Привычка эта была свойственна курильщикам, которым приходилось часами стоять на посту, а Туфейли всегда был лучшим дозорным.

Омар аль-Хебир усмехнулся, вспомнив, что, когда Туфейли был членом его отряда, он, как командир, отвечал за его жизнь.

Но не сейчас.

Теперь Туфейли был просто бедуином — даже не туарегом, — который так и не усвоил урок:

— Отныне каждый сам за себя.

Если он не умеет защитить себя, первый встречный отнимет у него деньги, провиант и, самое главное, воду, которая в пустыне проводит черту между жизнью и смертью.

Туфейли действительно не повезло.

Первым, кто встретился ему на пути, оказался его бывший командир.

Омар аль-Хебир медленно поднял тяжелую винтовку и навел ствол туда, где, как он полагал, находился Туфейли.

Суилем Баладе был человеком образованным, скрупулезным, приветливым и понимающим. Он одинаково уважительно относился как к богатому купцу, который приходил за советом, как бы половчее составить пышное прошение о государственной помощи, так и к бедной служанке, просившей, чтобы он прочитал ей письмо от жениха, уехавшего в одну из стран Европы.

С самого утра клиенты усаживались на длинную деревянную скамью, тянувшуюся вдоль стены его дома. Порядок очереди строго соблюдался. Когда посетитель покидал маленький кабинет Суилема, следующий ждал еще несколько минут, давая Писателю время проверить, не нуждается ли в нем жена, чье здоровье давно внушало опасения.

Затем он приветливо махал рукой, человек вставал, заходил в дом и садился на стул по другую сторону стола.

Почти половина населения Кидаля была неграмотной или имела весьма скромные навыки письма, так что многие обращались к Суилему Баладе, зная, что он удивительно точно умел передать на бумаге мысли и чувства каждого.

А как завораживал его голос, когда он читал письма вслух, изменяя интонацию и даже тембр в зависимости от содержания! Ведь, по его мнению, просить об отправке тонны натрона с отсрочкой платежа — это одно, а воспевать в письме моменты экстаза, пережитые под звездами среди песчаных дюн, — совсем другое.

Правильнее было бы называть его Писцом, но уважение требовало иного — Писатель. Так его и называли. Он заслужил почтение не только своим трудом и обходительностью, но и безупречной честностью. Хотя в стенах его кабинета часто давались консультации по экономическим или любовным вопросам, Суилем никогда не позволял себе разглашать чужие тайны. Всякого рода сделки и постельные секреты были в полной безопасности: ни одна из исповедей не достигала чужих ушей.

Он не хранил копий документов — его память была лучше всякого сейфа.

На его столе ровными стопками лежали чистые листы разного цвета и фактуры, чтобы каждый клиент мог выбрать листок, соответствовавший теме письма или его личному вкусу. Когда Суилем поворачивался вправо, он печатал на машинке с арабским алфавитом, а когда влево — на машинке с латиницей.

В его распоряжении были два компьютера, но он предпочитал пользоваться ими лишь для написания афиш, приглашений или объявлений. В Кидале электричество выключалось в самые неподходящие моменты, и он не мог позволить клиентам ждать часами письма, которое на его стареньком «Ундервуде» было готово за пять минут.

Любовные письма и тексты на тифинаг он писал только от руки — первые из уважения к влюбленным, вторые потому, что так и не нашел печатную машинку, способную точно передавать сложные символы письменности туарегов.

Он ненавидел и джихадистов, и туарегов-изменников, по сути играющих джихадистам на руку своими нелепыми националистическими бреднями. И почувствовал прилив надежды, когда напротив него сел Гасель Мугтар и тихо произнес:

— Меня прислал Хасан.

Значит, есть еще люди, готовые бороться с судьбой, которую Суилем уже начинал считать неизбежной.

— Когда ты прибыл? — спросил он.

— Прилетел. На рассвете. Чудом. Еще чуть-чуть, и этот проклятый ветер швырнул бы нас прямиком в Мавританию, — туарег скривился в усмешке, показывая на свой балахон. — Меня так выворачивало, что, кажется, я исторг из себя всю душу. Воняю, как шайтан.

Суилем понимающе улыбнулся:

— Здесь ты сможешь помыться. Я дам тебе чистую одежду. Как все прошло?

— Так себе. Троим наемникам повезло меньше. При таком проклятом ветре невозможно работать.

— В Кидале работы хватит, если никто не узнает, что ты здесь. У тебя спрашивали документы на въезде?

Гасель отрицательно помотал головой:

— В этот час, да еще и при ветре, взлетная полоса была пуста. Я тихо проскочил и скрылся между домами, а пилот будет клясться, что летел один и был вынужден совершить аварийную посадку.

Слушая Гаселя, Писатель не терял времени даром — ловко выводил изящные строки на листке розовой бумаги, украшенном цветами и сердечками. Это было напыщенное любовное письмо, адресованное воображаемой возлюбленной. Поставив точку, он аккуратно вложил послание в конверт того же розового цвета и протянул туарегу.

— Это на случай, если спросят, что ты здесь делал, — пояснил он. — Выходя, поверни направо, обойди квартал и зайди через зеленые ворота. Постарайся, чтобы тебя никто не заметил — у экстремистов, ренегатов и французов повсюду шпионы.

Спустя несколько минут Гасель покинул кабинет. В одной руке он нес сумку с оружием, в другой — дурацкий розовый конверт, размахивая им так, будто это действительно была любовная записка. На его лице застыло выражение полного блаженства, словно он был самым счастливым человеком на свете.

Он снова мысленно поблагодарил Хасана за новый, легко разбирающийся автомат, который можно было носить повсюду в сумке, не привлекая внимания. Выйдя на безлюдную улицу, где ветер, поднимая песок, почти полностью скрывал обзор, он четко следовал указаниям Суилема Баладе. И вскоре уже наслаждался долгожданным прохладным душем.

Голод терзал его, но усталость оказалась сильнее. Едва он рухнул на кровать, как уснул, не успев даже коснуться головой подушки.

Разбудил его дурманящий запах жареного барашка. В комнату вошел хозяина дома с маленьким столиком на высоких ножках — такой обычно ставят на кровать.

— Это столик моей жены, когда у нее нет сил встать, — сказал он, ставя поднос на колени гостю. — Но не привыкай. — Но я мог бы поесть за столом, — смутился туарег.

— О, конечно, но в доме только один свободный стул, и он мне нужен, — ответил Суилем, наблюдая, как гость жадно набросился на еду. — Не спеши, подавишься. А пока ты ешь, я введу тебя в курс дела.

Гасель ответил утробным рычанием и кивком, поскольку его рот был набит. Суилем вздохнул и продолжил:

— Официально Кидаль все еще под контролем Движения за освобождение Азавада, а французские войска поддерживают хрупкий баланс, не пуская сюда малийскую армию. Но террористы делают все, чтобы этот хрупкий мир рухнул… — Он покачал головой, словно сам не мог в это поверить. — Две недели назад взрывная волна убила бедную женщину, которая писала у меня письма своим детям. И я не сомневаюсь, что готовятся новые атаки. Радикалы больше не знают границ — они хотят сеять смерть повсюду: от роскошных башен-близнецов в Нью-Йорке до этой забытой богом дыры. Они не остановятся. Они хотят всех подмять под себя. И, сколько бы мы ни пытались оставаться нейтральными, рано или поздно придется отвечать им насилием.

— И что же, по-твоему, я делал все это время, как не применял насилие? — произнес Гасель, на мгновение отвлекшись от обмакивания хлеба в подливку. — Понимаю, тебе, как не туарегу, нужно оправдывать свои поступки, но передо мной можешь этого не делать. Скажи лучше, кого мне убрать?

— Я не вправе ни обсуждать это, ни давать тебе советы, — ответил Суилем, который выглядел немного сбитым с толку и, возможно, чувствовал себя неловко. — Моя задача — помогать тебе во всем, что потребуется, и следить, чтобы никто не узнал, что в городе находится палач Эттебеля.

Туарег, наспех утоливший голод, поставил столик на пол, взял в руки сладкое пирожное и, задумчиво откусывая, заметил:

— Это разумно. Будет проще работать, если меня никто не знает. Но, насколько я слышал, ты человек умный и хорошо осведомленный. Мне бы хотелось узнать твое мнение.

Его собеседник ненадолго вышел из комнаты, чтобы убрать поднос, а затем вернулся с двумя стаканами чая. Протянув один гостю, он пригубил свой и с неожиданной легкостью заметил:

— История слишком часто доказывает, что битвы проигрываются из-за людей, которые не были достаточно квалифицированы, чтобы высказывать свое мнение. — Он очаровательно улыбнулся. — Может, я и знаю кое-что, но этого точно недостаточно.

— Иногда кое-что — это уже немало, — отозвался туарег с легкой усмешкой. — И уж точно лучше, чем ничего. Что ты можешь сказать мне про этого Са’д аль-Мани, чего не знают остальные?

— Говорят, он слишком молод для той роли, которую занимает в верхушке джихадистов… и что у него сильно болят зубы.

Гасель Мугтар застыл, держа стакан между большим и указательным пальцами. Почесал заросший подбородок, колеблясь между смехом и проклятием, затем все-таки спросил:

— Что ты сказал?

— Я хотел сказать, у него слишком мало места для зубов мудрости, и они причиняют ему адскую боль. Я знаю это от Мидани, дантиста. Его однажды среди ночи вытащили из дома и увезли в пещеру в Адрар-Ифорасе, где он встретил парня с птичьим лицом — из тех, у кого слишком втянутый подбородок. Парень кричал и ругался на английском. Люди обычно жалуются на своем родном языке, а, насколько мне известно, в Мали нет других экстремистов, родным языком которых был бы английский.

— Са’д аль-Мани — канадец.

— В деле джихадистов все они одна и та же дрянь. У него был флюс размером с яйцо. Испуганный Мидани смог только вколоть ему морфий и посоветовал срочно обратиться туда, где есть нормальное оборудование для операции на челюсти. Простым удалением тут не обойтись.

— Сложно в это поверить, если речь идет о террористе.

— Почему? Разве у тебя никогда не болели зубы? Сколько бы мы ни говорили о духе, тело диктует свои законы. В конце концов, каким бы великим ни был человек, его тело все равно разлагается. Если мы считаем естественным, что у одних слишком большие носы, то должны признать естественным и то, что у других слишком маленькие подбородки.

— По крайней мере, у большеносых не растут зубы в носу… — шутливо заметил туарег, встал с кровати и зашагал по комнате, осмысливая услышанное. — Понимаю, что он мог не замечать проблемы, пока не начали резаться зубы мудрости. Но признай, это довольно забавно, если учитывать, что мы говорим о кровавом лидере, который уговаривает идиотов взрывать себя.

— А как, по-твоему, должны выглядеть кровавые лидеры? — хитро спросил собеседник. — Разве был кто-то более жестокий и более нелепый, чем Гитлер с его крохотными усиками и дурацкой стрижкой? По крайней мере, Са’д аль-Мани отрастил огромную бороду, как у любого другого лидера Аль-Каиды[12].

— Все равно трудно представить его хватающимся за опухшую щеку и при этом приказывающим: «Завтра ты наденешь пояс шахида и взорвешь себя на рынке во славу Аллаха. Но этой ночью ты должен выкрасть для меня стоматолога!» — Он покачал головой. — Звучит нелепо.

— Но мертвые от этого не становятся менее мертвыми. Им, думаю, было абсолютно все равно, кто их убил, во имя чего и по приказу какого идиота.

— В этом ты прав. Сколько вообще может быть стоматологов в Кидале?

— Настоящих или простых зубодеров?

— Настоящих.

— Никаких не осталось: Мидани так перепугался, что сбежал в Бамако, а другой ушел еще раньше — он не смог бы принять независимое государство, где правит шариат.

— Думаешь, они действительно его введут?

— Не знаю. Но мне не хотелось бы, чтобы здесь стали обычным делом публичные казни, отрубание рук ворам или убийства за такие личные вещи, как измена или гомосексуальность. Вот почему я считаю, что, если чей-то зуб приведет нас к тем, кто хочет навязать такие порядки, стоит следовать этой зацепке, даже если она кажется абсурдной.

— Начинает звучать не так уж глупо, — вынужден был признать Гасель Мугтар. — Когда полиция ищет раненого преступника, она проверяет больницы. Значит, если я попытаюсь убить Са’д аль-Мани, нам стоит следить за зубодерами.

— Тебе еще не приказали убить его… — заметил Писатель.

— Приказали. Ведь воля имаджеганов предельно ясна: туареги должны участвовать в устранении тех, кто посягает на наши основы. А прежде всего я туарег.

Первая пуля потерялась в ночи, но вспышка выстрела позволила ему разглядеть силуэт, прицелиться точнее и со второго выстрела не промахнуться. Ничего не подозревающий Туфейли рухнул навзничь с пронзительным криком боли.

Омар аль-Хебир бросился к нему, выхватил из-за пояса кумью и, прежде чем заставить своего бывшего бойца замолчать навсегда, яростно пробормотал:

— Я предупреждал тебя, чтобы ты был осторожен…

Он забрал себе мешок с провизией и воду, а обыскивая тело в поисках денег, наткнулся на пачку табака.

— И чтобы меньше курил… — Он усмехнулся и с презрением отшвырнул ее в сторону.

Не теряя ни секунды, Омар устремился прочь. Он знал, что звуки выстрелов могли поднять тревогу, но знал также и другое: в темноте стрелять по движущейся цели было неразумно — только патроны переводить, и даже его собственные люди, привыкшие действовать в разных ситуациях, не пошли бы на это.

К счастью, его самый опасный враг — тот самый коварный стрелок с ночным прицелом — находился далеко. Он надеялся, что далеко.

По пути Омар несколько раз споткнулся, содрал кожу на руке, разбил колено, но, пока не добрался до высокой дюны, шагу не сбавил. Осторожность требовала не оставлять следов, но он знал: с рассветом ветер все сотрет. Поднявшись наверх, он позволил себе короткую передышку.

Военные уставы настоятельно требовали продуманной стратегии, но в партизанской войне лучшая стратегия — менять ее в зависимости от местности и обстоятельств. Омар аль-Хебир хорошо знал эту местность, поэтому, когда солнце взошло и взору снова предстало бескрайнее, густое, как гороховый суп, море песка, можно было считать, что он, Омар, пусть даже и наследил изрядно, был как будто бы стерт с лица земли.

Два дня он прятался, доверив свою судьбу ветру. На третью ночь небо полностью расчистилось, звезды указали ему путь, а робкий лунный свет позволил довольно быстро двигаться по бескрайним волнам песка, следя за тем, чтобы его силуэт не выделялся на фоне небосвода.

Запасы воды уже наполовину истощились. Если бы он не убил Туфейли, сейчас был бы в смертельной опасности. Омар мысленно поблагодарил неосторожного курильщика за пагубную привычку, стоившую ему жизни.

— Благословенный порок… — пробормотал он с улыбкой и продолжил путь.

Четвертый день выдался спокойным. К полудню пыль осела, и, когда горизонт прояснился, он увидел впереди скалистый массив высотой около трехсот метров.

Дождавшись, пока солнце скроется за зубчатыми вершинами, он приподнял бинокль, убедившись сначала, что солнечные блики не выдадут его. В закатных лучах он разглядел у подножия утеса редкие кустарники и чахлую растительность.

Несомненно, там должна быть вода. Горькая, солоноватая, но вода.

Однако если тот самый убийца, который уложил семерых бойцов, поджидает его там, то, скорее всего, он, Омар, найдет не спасительную влагу, а пулю в лоб.

С наступлением ночи он произнес молитву, а затем принялся медленно, с почти мучительной неторопливостью жевать финики. Это помогало ему сосредоточиться и обдумать варианты.

Перед ним простиралась широкая, грязно-серая равнина, уходившая от подножия дюны к скалистому массиву. Если стрелок затаился на высоте, любое приближение сделает его легкой добычей.

Прежде чем сомкнуть глаза, он пришел к неожиданному, но простому выводу: лучшим решением будет атаковать стремительно, в открытую, на полном бегу — в тот самый момент, когда солнце взойдет. Ведь первые лучи, ударив в прицел снайпера, мгновенно выдадут его позицию.

Единственный шанс на спасение — обнаружить, где прячется эта скользкая тварь.

На восходе он выполнил свой план ровно так, как задумал. Бросился вперед, сосредоточив взгляд на скалах, надеясь уловить блик раньше, чем убийца нажмет на крючок. Но вместо этого он заметил нечто совершенно неожиданное: кто-то делал ровно то же самое примерно в трехстах метрах слева от него.

Омар резко остановился, прежде чем войти в зону поражения возможного стрелка, и выкрикнул:

— Юссуф!

Его бывший помощник мгновенно застыл, обернулся и, осознав, кто кричит, расхохотался, с силой хлопнув себя по бедрам.

— Чертов Омар! — воскликнул он со смехом. — Мы подумали об одном и том же!

— Значит, кое-чему ты у меня все-таки научился.

— У тебя есть вода?

— Немного… А у тебя?

— Ровно столько же.

Оба понимали: если им и суждено будет напасть друг на друга, то причиной станет вода. И лучший способ избежать кровопролития — устранить возможность убить друг друга.

По старому обычаю их опасного ремесла тот, кто был выше по рангу — в данном случае Омар, — первым разрядил винтовку, спрятал патроны и положил оружие на землю.

Юссуф последовал его примеру.

Затем Омар проделал то же самое с револьвером, и Юссуф снова повторил его действия.

Они шагнули друг к другу и крепко обнялись. А после объятия каждый взял оружие другого. Это был старый, но надежный способ сохранить мир: их винтовки стреляли патронами разного калибра, а значит, без боеприпасов они были бесполезны.

Каждый из них сохранил при себе свою кумью, но при этом оба были достаточно опытны, чтобы понимать: схватка на ножах приведет лишь к тому, что оба окажутся ранены. А получить ранение в пустыне, когда воды почти не осталось, означало верную смерть.

Обменявшись винтовками и револьверами, они могли двигаться вместе без грызущего страха предательства. Более того, это превращало их в единую силу: в случае внешней угрозы им оставалось лишь вернуть друг другу оружие.

Вот одно из преимуществ быть бедуином, а не солдатом регулярной армии. В некоторых войнах офицеры часто падают от пуль, выпущенных в спину подчиненными, куда чаще, чем от выстрелов в лоб.

Они уселись бок о бок, глядя на скалистый массив, и первым заговорил Юссуф, кивнув в сторону двух бурдюков Омара.

— Второй — откуда?

— От Туфейли. А твой?

— От Ахмеда.

Омар аль-Хебир тяжело вздохнул:

— Не учатся… Сколько им ни объясняй.

Затем он кивнул подбородком в сторону скал:

— Думаешь, там есть вода?

— Возможно.

— И этот сукин сын ждет нас там?

— Возможно.

— Как это выяснить?

— Бежать одновременно и параллельно друг другу. Хотя, если судить по меткости этого чертова туарега, добраться до скал успеет только один из нас, второму уже будет все равно.

— Меня утешает, что ты выше ростом и в тебя проще попасть. Ну, начнем?

— Чем раньше, тем лучше…

Они поднялись, разошлись на два десятка метров и, не мешкая, рванули вперед, к скалам. Добравшись до них, оба рухнули на землю, тяжело дыша. Стало ясно: если по ним не стреляли на открытой местности, значит, засады нет.

Президент Нигерии объявил чрезвычайное положение в северных районах страны после серии смертельных атак, совершенных радикальной исламистской группировкой.

Террористы-джихадисты устроили кровавую бойню в городе Потискум: они ворвались на территорию школы, подожгли здание с учениками и преподавателями внутри, а затем хладнокровно расстреливали тех, кто пытался спастись бегством. Сорок шесть юных жизней были оборваны[13].

Это нападение стало самым жестоким из трех атак на учебные заведения, произошедших с момента, когда в мае армия начала наступление против террористической группировки «Боко Харам», чье название переводится как «Западное образование — это грех»[14].

Но даже военная операция не смогла остановить поток насилия. Боевики «Боко Харам», стремящиеся установить исламский порядок в северных землях, продолжают террор, а их жертвами в основном становятся христиане. Только за последний месяц были атакованы еще две школы: в городе Майдугури погибли девять студентов, в Даматуру — семь.

«Сложившаяся ситуация требует решительных и беспрецедентных мер для восстановления порядка», — заявил президент в теле- и радиообращении к нации. Он подчеркнул, что уже отдал приказ начальнику Генерального штаба Вооруженных сил направить в пострадавшие районы дополнительные войска для проведения внутренних операций по обеспечению безопасности.

«Этим войскам, а также другим силовым структурам даны четкие приказы: использовать все необходимые средства, предусмотренные боевыми протоколами, чтобы положить конец безнаказанности террористов и повстанцев», — сказал лидер страны.

Новые чрезвычайные меры включают арест и задержание подозреваемых, установление контроля над зданиями, использовавшимися террористами, блокировку районов, где действуют боевики, проведение обысков и задержание людей, незаконно владеющих оружием.

Однако, в отличие от прежних чрезвычайных положений, когда всех чиновников в пострадавших регионах отправляли в отставку, на этот раз губернаторы сохранят свои посты, чтобы не нарушать работу местного управления.

Президент недвусмысленно заявил: восстание на севере Нигерии угрожает территориальной целостности государства.

«Эти террористы и повстанцы явно стремятся подчинить себе части нашей страны, а затем постепенно захватить ее целиком. Они атакуют правительственные учреждения, убивают невинных граждан, сжигают дома, берут в заложники женщин и детей.

Это не просто преступления — это фактически объявление войны. И мы не потерпим этого!»

Правительство пыталось пойти по пути переговоров, предложив амнистию тем боевикам, кто готов сложить оружие. Но экстремисты ответили отказом.

Гасель Мугтар отложил газету на стол и поднял взгляд на Суилема Баладе, который с явным удовольствием потягивал утренний кофе. Вернее, то, что в осажденном городе теперь называли кофе, ведь настоящие зерна давно заменили цикорием.

— Никогда не разбирался в политике, — пожал он плечами. — Но если Нигерия, одно из крупнейших нефтедобывающих государств Африки, с сильной армией, не может справиться с исламистами, то сомневаюсь, что Мали, одна из беднейших стран мира, решит свои проблемы.

— Американские, французские и британские армии куда мощнее, но и они не могут избавить мир от страха перед террористами, — хмыкнул Баладе. — Совсем недавно в Лондоне двое исламистов средь бела дня отрезали голову солдату, а потом, не торопясь, стояли на улице с окровавленными мачете, беседуя с прохожими. Они заявляли, что скоро начнется война, после которой не останется никого, кто не поклоняется Аллаху. Они продолжают использовать стратегию, придуманную еще Старцем с горы. Это означает, что им достаточно одержимых фанатиков-смертников, и ни одна армия не сможет их победить, пока не начнет сражаться их же методами.

— Сомневаюсь, что среди иудеев, христиан, буддистов или анимистов найдется много желающих подорвать себя ради навязывания своих убеждений, — заметил Гасель, доедая завтрак. — Даже я, мусульманин, прекрасно осознающий, что погибну в этой глупой войне, не испытываю желания, чтобы мои останки потом сгребали лопатой.

— Проблема не в тех, кого можно убедить, а в тех, кто умеет убеждать, — тяжело вздохнул Писатель. — Какой-то канадский мальчишка, которому никто не давал свечу на этих похоронах, пересекает полмира, чтобы промывать мозги неграмотным крестьянам, от имени которых мне же приходится писать предсмертные письма. Он рассказывает им сказки о рае, ожидающем каждого, кто взорвет себя ради «великой идеи». Всего лишь жалкий выскочка, который тяготился тем, что в родном Торонто его ждет скучная, ничем не примечательная жизнь. Он предпочел стать кровавым религиозным лидером в затерянном африканском государстве…

Суилем Баладе отставил пустую чашку и ухмыльнулся:

— Если подумать и учитывая, что мы не знаем, выжил ли Омар аль-Хебир, идея убить Са’д аль-Мани мне кажется весьма удачной.

— Готов поспорить, что Омар выжил, но, в конце концов, какая разница, — пожал плечами Гасель. — Проблема в другом: мы понятия не имеем, где они сейчас.

— О первом мне сказать нечего, но Са‘д аль-Мани, как нам известно, скрывается в Адрар-Ифорасе. Если его загонят в угол, он уйдет в Алжир. А еще, как и всякому настоящему психопату, ему нравится хвастаться своими деяниями.

Гасель молча наблюдал за Писателем, который в этот момент наливал себе очередную чашку отвратительного на вид отвара. Поколебавшись немного, туарег все же признал свою неосведомленность:

— Не совсем понимаю, что такое психопат. Полагаю, это что-то вроде безумного фанатика? О чем ты вообще говоришь. Разъяснишь?

— О том, что самоуверенный Са‘д аль-Мани любит оставлять свою метку, когда происходят организованные им теракты.

— Какую еще метку?

— Лист клена.

— Лист чего?

— Клена. Это дерево не растет в пустыне.

— И к чему это?

— Дело в том, что кленовый лист — символ Канады. Канадцы в ярости, и их правительство, похоже, всерьез решило отправить сюда батальон спецназа, чтобы покончить с этим Са‘д аль-Мани.

— Канада? Это же страна, где почти всегда холодно… — Гасель Мугтар вопросительно посмотрел на собеседника и, получив утвердительный кивок, хмыкнул с явным недоверием. — Ну, тут они себя покажут…

— Думаю, им выдадут подходящее снаряжение.

— Не в снаряжении дело, а в людях, — отрезал туарег. — Это пустыня. И только люди пустыни должны сводить счеты с теми, кто пришел сюда портить нам жизнь.

— Тут не поспоришь, — кивнул Суилем. — Главная проблема Африки в том, что к нам постоянно приходят чужаки, чтобы «разрешить наши беды», но в итоге только усугубляют их. Англичане, французы, немцы, португальцы, испанцы, бельгийцы… Они десятки раз приходили нас «спасать» — и десятки раз лишь загоняли глубже в бездну. Теперь на смену им пришли экстремисты со всего света.

— Что ж, какими бы фанатиками они ни были, ситуация, в которой они оказались, хуже не придумаешь. Если они решили спрятаться в Адрар-Ифорасе, у них начнутся большие проблемы, потому что сейчас время страшной засухи. Оружие и провизию можно доставить верблюдами, машинами или даже самолетами. Но вот воду — только автоцистернами. Ты знаешь, где сейчас находится Амени?

— В Тимбукту.

— Я так и думал… Можешь его найти?

— Зачем?

— Он невероятно сообразительный. Насколько я понял, у него масса связей, и, если понадобится, он сможет отвезти меня в Адрар-Ифорас.

Писатель задумался, провел рукой по носу — очевидно, этот жест помогал ему сосредоточиться — и наконец кивнул, будто только что пришел к разумному решению.

— Если он прилетит под предлогом доставки медикаментов, французы вряд ли станут возражать. Но меня беспокоит один инспектор таможенной полиции. Известно, что он берет взятки от джихадистов.

— Скажи мне, кто он, и он перестанет быть проблемой.

— Так просто?

— Так просто, — кивнул туарег. — Я никогда не хотел заниматься этим делом, но, раз уж взялся, доведу его до конца. Если кто-то помогает врагам, он мой враг.

— Дело не только в том, что он сотрудничает с джихадистами. Этот человек — один из крупнейших торговцев детьми в регионе. Увозит их, обещая родителям, что они выучатся и будут работать механиками или официантами. Но все знают: в итоге их обращают в рабов на плантациях какао в Кот-д’Ивуаре.

— Если родители это понимают, зачем же они отдают своих детей?

— Потому что восьмилетний ребенок съедает столько же, сколько двое трехлетних. А здесь самый высокий уровень детской смертности в мире. Когда семья отправляет одного ребенка «на какао», она верит, что спасает двух его братьев. — Суилем Баладе пожал плечами — жест, говорящий о том, что эта проблема не имеет решения. Затем добавил:

— Детям, которые пытаются сбежать, отрубают руку. А хозяева плантаций потом заявляют, что это несчастный случай. Мол, ребятишки слишком малы, а мачете, которыми они вскрывают плоды какао, слишком острые… — Он шумно выдохнул и горько выплюнул:

— Пройдись по рынку — увидишь тех, кого вернули родителям из-за того, что они стали калеками.

Они оставались в напряженном ожидании довольно долго, и только когда окончательно убедились в том, что за ними никто не следит, решились заговорить.

— Что думаешь? — спросил Омар аль-Хебир.

— Думаю, что либо эта змея на самом деле ящерица, либо мы выглядим как два идиота, потому что у меня уже задница отваливается… — проворчал Юссуф, не меняя позы. — Этого сына ослицы нет там, наверху. А если он все же прячется в какой-нибудь расселине, пусть уж лучше пристрелит меня, чем еще хоть минуту я просижу на этом проклятом камне.

— Ну, тогда пошли! Иншалла!

Добравшись до скал, они без колебаний бросились в воду с шумным плеском, словно дети. Только так можно было по-настоящему расслабиться после долгих дней напряженного пути. Но, отмокая в водоеме, они все время держали голову высоко, чтобы уберечь глаза от раздражения.

Вода была непригодна для питья, но они знали, как ее правильно смешивать с имеющимся запасом, чтобы не рисковать. Слишком соленая, она на мгновение утоляла жажду, но вскоре делала ее еще сильнее. Горький привкус предупреждал об опасности — напившись без меры, можно было подцепить дизентерию и умереть от обезвоживания.

По краям водоема росли кусты амайила и тибунуара — даже глупые козы не притрагивались к ним, зная, что они ядовиты: их корни отравляли воду.

Оставалась только одна проблема — выбраться живыми отсюда.

— Как думаешь, где мы сейчас? — неожиданно спросил Юссуф, будто бы между делом.

— В шести-семи днях пути от Кидаля… Наверное.

— Ты когда-нибудь был в Кидале?

— В Кидале никто никогда не был… — последовал странный ответ. — По крайней мере, никто в здравом уме. Это один из самых отдаленных, жестоких и знойных городов на планете.

— Думаешь, встретим там джихадистов?

— Без сомнений.

— А тех, кто бьет в эттебель?

— Тоже.

— Почему бы им не переубивать друг друга и оставить нас в покое?

Омар аль-Хебир приподнялся на локте и посмотрел на своего бывшего помощника так, словно не мог поверить, что он сморозил такую глупость.

— Они и убивают друг друга, можешь не сомневаться, — хмыкнул он. — Но, поскольку они убивают бесплатно, в охотку, сил у них предостаточно.

— А ты никогда не убиваешь бесплатно?

— Нет. По крайней мере, стараюсь избежать этого.

— А я вот знаю немало людей, которые вполне заслужили бесплатную пулю, — заметил Юссуф.

— Ну, это уже дело вкуса…

Омар поднялся и нарочито медленно начал одеваться, затем взглянул на небо, оценивая, сколько еще осталось до темноты, и наконец сказал:

— Сейчас лучшее, что мы можем сделать, — это вернуть друг другу оружие и разойтись. Потому что рано или поздно я захочу уснуть, и мне будет не по себе, зная, что ты рядом.

— Мы шесть лет плечом к плечу, и ты все еще мне не доверяешь? — с обидой спросил Юссуф.

— Я тебе не доверяю именно потому, что мы шесть лет бок о бок, мой дорогой, — ухмыльнулся Омар. — Я слишком тебя ценю, чтобы поддаться искушению отнять твою воду… И еще меньше хочу, чтобы ты поддался искушению отнять мою.

К тому моменту, когда солнце коснулось горизонта, они уже потеряли друг друга из виду. С наступлением темноты Омар аль-Хебир ускорил шаг, а когда ночь окончательно сгустилась, остановился, чтобы обдумать дальнейшие действия.

Если дело дойдет до стрельбы на большом расстоянии, то у Юссуфа явное преимущество. Его всегда считали отличным снайпером, а значит, самый разумный вариант — не попадать в зону поражения.

Открытая война — это одно, партизанская — другое, но то, во что сейчас они вляпались, было безумной охотой, где каждый будто бы носил мишень прямо у себя на заднице.

Эта мысль вызвала у Омара мерзкое чувство — он вдруг осознал, что, возможно, сейчас он самый одинокий человек на планете. Самый ненавидимый. Самый преследуемый. И даже тот, кого он мог бы считать своим другом, не задумываясь убьет его.

Какой уже день он блуждает в сердце самой беспощадной из всех пустынь, почти без запасов воды.

Зато денег у него столько, что хватит скупить все, что он видит вокруг. Но все, что он видит, — бесконечные дюны и камни, которые никто не выставляет на продажу.

Со своими деньгами он мог бы годами жить в Риме, заглядывая в дом к Ангелине хоть каждый вечер. А сейчас на эти деньги он не может купить даже банки теплой газировки.

Размышляя над этим, Омар он пришел к очевидному, но от этого не менее горькому выводу: деньги — это вещь, придуманная людьми для удобства жизни людей. А если в этих проклятых песках, когда вокруг нет ничего, кроме песка, все, ни единой живой души, то все, что можно с ними сделать, — это складывать из этих купюр кораблики. Но и это было бессмысленно, потому что здесь не было даже жалкой лужи, где их можно было пустить.

Называть это место аэропортом было так же нелепо, как называть хлипкую весельную лодчонку океанским лайнером. Впрочем, если повезет, если руки крепкие и хватит терпения, на лодке можно пересечь океан. А если проявить мастерство и отвагу, если будет сопутствовать удача, то и самолет можно посадить на песчаную полосу Кидаля, не влетев при этом в лачуги, теснившиеся по краям, и в крошечное здание терминала.

Прошло уже три дня с тех пор, как здесь приземлялись какие-то самолеты, если не считать французских военных. К вечеру раздраженный Ибрагим Муса вышел из своего кабинета, мрачно размышляя, как, черт побери, прокормить семью, пока этот хаос продолжается.

Нет авиасообщения — нет грузов. Нет грузов — нечего передавать джихадистам. А если в регионе объявлена красная тревога, то детей «на какао» тоже не отправишь.

Его конкуренты с юга легко могли продолжать свой бизнес — им достаточно было просто пересечь границу. Но Кидаль находился слишком далеко от Кот-д’Ивуара, и арендовать грузовик означало идти на неоправданный риск: французы или малийские военные перехватят его в два счета.

Он знал людей, которые умели извлекать выгоду из войны. Но сам этому пока не научился. Если только Са´д-аль-Мани не возьмет город под контроль и не отблагодарит его за верную службу, семье грозят тяжелые времена. Продовольствие стремительно заканчивается, цены взлетели до небес.

В мирное время сюда, в Кидаль, изредка прилетали гуманитарные самолеты, нагруженные рисом, мукой, маслом, сухим молоком, медикаментами. Ибрагиму почти всегда удавалось урвать что-то для себя. Но теперь французы держали все под контролем.

Последний раз, когда он попытался прибрать к рукам немного припасов, мрачный сержант с французского блокпоста пригрозил ему публичной поркой, если еще раз застанет за воровством.

«Французские свиньи! Они снова возомнили себя хозяевами страны!» — с ненавистью подумал Ибрагим.

Ночь уже окутала улицы. Возвращаясь с работы, он задержался, болтая с соседом, который, наслаждаясь прохладой, сидел у дверей своего дома. Когда же наконец он извлек ключи, чтобы открыть свою дверь, из темноты выступил неизвестный и холодно спросил:

— Ибрагим Муса?

Тот кивнул — и это стало последним движением в его жизни.

Услышав выстрел, предусмотрительный сосед быстро схватил свой стул и исчез в доме. Времена были неспокойные, и он всегда подозревал, что рано или поздно кто-то сведет счеты с таким сомнительным и лживым типом, как Ибрагим Муса. И вот этот день настал. Смутные времена подходят для мести.

Эхо выстрела еще не успело затихнуть, а Гасель Мугтар уже растворился в темноте. Спустя десять минут он сидел в доме Суилема Баладе, беседуя с его женой. Самому Баладе предстояло еще немало работы в эту ночь.

Гасель любил говорить с этой болезненной женщиной о жизни и смерти — так, как могут говорить только те, кто знает, что смерть ходит совсем рядом.

Галия Мендала напоминала цветок, с которого теплый, но настойчивый ветер постепенно срывал лепестки, превращая его в бутон, вопреки всему хранивший в себе очарование юности. С черной, словно оникс, кожей, слегка раскосыми глазами, совершенной линией губ и тонкими длинными пальцами, она казалась женщиной, несущей в себе какую-то вину. Вину за то, что не смогла родить детей мужчине, которого здесь называли Писателем, за то, что стала для него скорее обузой, чем опорой.

Она восхищалась своим мужем, ведь он не только заботился о ней, но мог часами читать вслух удивительные истории из «Тысячи и одной ночи», меняя голос столь искусно, что ей казалось, будто в их спальне оживают тени целой труппы первоклассных актеров.

Галия гордилась своим сонгайским происхождением, но больше всего — своей матерью. Именно она, рискуя всем, восстала против жестоких традиций деревни и отказалась подвергнуть дочь страшному обряду.

— Тридцать лет назад такой поступок считался едва ли не святотатством, — говорила Галия почти шепотом, с теплой, бархатистой интонацией. — Но моя мать не дрогнула. Когда же она поняла, что моя бабушка при первом же удобном случае отнимет у меня то, что принадлежит мне по праву, мы сбежали. Сбежали и больше никогда не возвращались. Мы голодали, но благодаря маме, когда я стала женщиной, я смогла познать всю полноту любви Суилема — и подарить ему свою. Пусть Господь дарует ей покой!

Она была единственным человеком, которому Гасель Мугтар решился рассказать о своих чувствах к Алине. Единственной, кому он прочел стихотворение, посвященное Заир…

Нигер пережил бесчисленные террористические атаки, но никогда прежде — таких, что унесли жизни двадцати двух военных в казармах Агадеса, а также сотрудника французской многопрофильной корпорации, управляющей урановым рудником в Арлите. Кроме того, число раненых превысило шестьдесят человек.

Ответственность за двойной взрыв заминированных автомобилей в Агадесе и Арлите, за которым последовала перестрелка (трое из нападавших были ликвидированы), взяла на себя экстремистская группировка, ранее захватившая в заложники в юго-западной части Алжира двух испанских сотрудников гуманитарной миссии и итальянку. Спустя несколько часов джихадисты заявили, что атаки были проведены под их непосредственным контролем и направлены против врагов ислама в Нигере. В ответ на это президент Франции пообещал защитить интересы своей страны и усилить сотрудничество с Нигером в борьбе с терроризмом.

Париж практически не имеет интересов в Мали, несмотря на свое военное вмешательство, однако в Нигере ее экономические позиции весьма значительны благодаря разработке крупнейших урановых месторождений. Сегодня нигерские шахты обеспечивают около восьми процентов мирового производства урана, а после выхода на полную мощность рудника Имурарен страна может занять второе место среди крупнейших производителей этого стратегического сырья.

Франция — наиболее зависимая от атомной энергии страна в мире, и весь потребляемый ею уран поступает из Нигера. В связи с этим меры безопасности вокруг шахт были усилены после захвата в заложники семерых работников. Однако через четыре месяца после этого двое других французов, похищенных террористами, были убиты в ходе неудачной операции по их спасению, предпринятой элитными подразделениями Франции.

В рамках операции «Сервал» Париж проводил военную кампанию, направленную на изгнание исламистов с севера Мали, а также отправил в Нигер бойцов спецназа для защиты урановых объектов. Тем не менее, несмотря на все предосторожности, террористам удалось нанести удар, жертвами которого в большинстве своем стали именно нигерцы. Первые данные расследования указывают на то, что боевики проникли в Нигер с территории Мали.

Гасель Мугтар вновь отложил газету и поднял взгляд на Суилема Баладе, который, держа в руках чашку с цикорием, терпеливо ждал комментариев.

— И что ты хочешь, чтобы я сказал?.. Выходит, мы снова делаем грязную работу за французов.

— Как обычно… — признал Писатель. — Французы сумели убедить соседние страны отказаться от использования атомной энергии, утверждая, что она слишком опасна, в то время как сами продолжают открывать одну электростанцию за другой, причем все ближе к границам. Они делают на этом блестящий бизнес, продавая электроэнергию, и совершенно очевидно, что, если одна из их станций взорвется, радиация накроет и соседние государства.

— Что же, выходит, правительства этих стран — дураки?

— В одних случаях — да, в других — просто продались. Кто знает… — резко отозвался Суилем. — Мы оказались втянуты в дьявольскую войну, в которой сталкиваются экономические, политические и религиозные интересы, и, как видишь, достается нам со всех сторон.

Осознание истинных мотивов французского присутствия в регионе заставило Гаселя вновь задуматься над всей абсурдностью происходящего и той мнимой неизбежностью убийств, к которым его вынуждали обстоятельства.

По его мнению, те, кого он устранял, действительно заслуживали смерти, но он не мог не задаваться вопросом: почему именно он, бедный водитель грузовика, должен вершить правосудие? Разве сам факт рождения туарегом — достаточная причина? Этим сомнением он поделился с терпеливой и понимающей Галией Мендалой, как только они остались наедине.

— Мы принадлежим к разным народам, и туареги с сонгай далеко не всегда ладили между собой. Возможно, я последняя, кто дает тебе советы, — заметила она. — Но если все было так, как ты рассказываешь, и у тебя не было выбора, кроме как убить грязных наемников, то, думаю, тебе не в чем себя упрекать. Более того… — добавила она с легкой улыбкой, — невинные люди, которых могли убить эти мерзавцы, всегда будут перед тобой в долгу.

— А кто вообще может это знать?

— Аллах.

Гасель задумался над ее словами, вновь восхитившись ее красотой и разумом, а затем тихо произнес:

— Возможно, тебе покажется это жестоким, но мне кажется, что болезнь создала между Суилемом и тобой узы, куда более крепкие, чем могли бы создать полдюжины детей.

— Возможно… — согласилась она. — Это удивительная связь… Но что случится в тот день, когда у Суилема больше не останется никого, кому можно читать «Тысячу и одну ночь»?

— Думаю, он продолжит читать вслух, зная, что, где бы ты ни была, ты его слышишь.

Он покинул комнату, не в силах выдержать слезы, грозившие пролиться из чарующих черных глаз. Это принесло облегчение, но еще больше он обрадовался, когда в коридоре наткнулся на Амени, который приветствовал его с искренней теплотой, дернув обеими руками за бороду.

— Как поживает мой любимый туарег? — радостно воскликнул он.

— Теперь лучше, когда увидел своего любимого пилота.

— Ну и сколько мерзавцев ты отправил к праотцам в мое отсутствие?

— Всего лишь одного.

— Маловато, учитывая, сколько их плодится… — заметил он с беззастенчивой ухмылкой. — Такими темпами мы далеко не продвинемся.

Он казался счастливым и полным сил — видно, долгая и бурная командировка в «футбольный клуб» помогла ему избавиться от части призраков.

Но когда ночью они уединились с Писателем, настрой сомалийца мгновенно изменился.

— Я привез масло, сахар, рис, чай и кофе, но вот с лекарствами вышло не так удачно… — виновато произнес Амени. — Зато они настоящие, потому что мне их достали сами «честные контрабандисты», с которыми у меня отличные отношения.

— С чего бы вдруг?

— Иногда я летаю для них.

— Ты мне не рассказывал об этом… — упрекнул его Гасель Мугтар.

— Чтобы раскрыть тебе всю мою жизнь, мне бы понадобилось несколько месяцев, — с усмешкой ответил сомалиец. — Важно другое: они считают меня одним из своих. А поскольку они весьма щепетильны в том, кому продают свой товар, они рассказали мне кое-что, что заставило меня задуматься.

— Они, случаем, не научились творить чудеса? — удивился туарег.

— Брось шутки, дело серьезное, — проворчал Амени. — На прошлой неделе их удивил необычно крупный заказ, поступивший от одной гуманитарной организации.

— Их тут прибыло несколько, — уточнил Писатель. — И, по слухам, они проводят отличную работу в лагерях беженцев…

— Знаю… — кивнул пилот. — Но логично было бы предположить, что у гуманитарной организации есть свои лекарства, зачем им обращаться к контрабандистам. Заподозрив подвох, мои друзья решили связаться со своими постоянными поставщиками…

Он замолчал, умело разжигая интерес слушателей, пока наконец один из них не поторопил его продолжить…

— И?..

— Им подтвердили, что эта гуманитарная организация на самом деле управляется египтянами, симпатизирующими «Братьям-мусульманам»[15]. А все знают, что их финансируют фанатичные эмиры из Персидского залива.

— Не удивлен… — вынужден был признать Суилем Баладе. — Нефтяные деньги идут как на покупку яхт, шлюх и футбольных команд, так и на финансирование исламского джихада. Иногда они вербуют добровольцев, которые даже не подозревают, на кого работают, а потом расплачиваются жизнью за свои добрые намерения. Чертовы фанатики…

— Тысячу раз фанатики и тысячу чертовы, но бессмысленно тратить время на ругань, — нетерпеливо перебил Амени. — Главное то, что из Тимбукту скоро отправится караван в лагеря беженцев на севере, и, если я не ошибаюсь, часть груза в итоге окажется в руках Са’д аль-Мани.

— С лекарствами или без? — уточнил Суилем Баладе.

— С лекарствами. Мои друзья продали их, предполагая, что эти люди берут их для собственного использования, поэтому не стали бы подделывать. Вот почему они и не смогли достать больше для меня.

— Ты видел эти грузовики? — спросил Гасель.

Пилот молча кивнул.

— Сколько их?

— Пять огромных «мерседесов», груженных мукой, просом, маслом и рисом. И еще два фургона вроде карет скорой помощи, очень хорошо оборудованные.

— Там есть стоматологическое оборудование? — поспешно уточнил Суилем Баладе.

Амени посмотрел на него с явным недоумением, а затем пожал плечами:

— Да откуда ж мне знать…

— Это важно.

— Почему?

Суилем объяснил все, что было известно о проблемах с зубами у Са’д аль-Мани, и реакция сомалийца оказалась точно такой же, как несколько дней назад у Гаселя.

— Это звучит нелепо.

— Полностью согласен, но зубная боль может свести с ума. А если Са’д аль-Мани боится покидать свое убежище, логично предположить, что они отправят кого-то, кто сможет решить его проблему с зубами.

— Полагаю, я бы поступил так же… — признал пилот без всяких колебаний. — Если есть причина, по которой ты не можешь пойти к врачу, значит, врач должен прийти к тебе. — А если причиной является то, что тебя поймают и повесят, то это, безусловно, весомый аргумент, — усмехнулся Суилем. — Твои друзья в Тимбукту могли бы выяснить, везет ли один из этих фургонов стоматологическое оборудование?

— Думаю, да.

— А заодно узнать, есть ли среди персонала стоматолог?

— Полагаю, тоже возможно.

Однако нужную информацию добыли не осторожные друзья-контрабандисты Амени в Тимбукту, а его беспечные подруги из «футбольного клуба». Они рассказали, что в последние дни в их заведении побывало немало новых щедрых клиентов. Среди них попадались военные из Сил быстрого реагирования, чиновники различных делегаций, пытавшиеся достичь мирных соглашений между враждующими фракциями, и даже сотрудники гуманитарных организаций, которым предстоял долгий период воздержания после ухода в пустыню.

Одна из девушек уверяла, что провела две ночи с чрезвычайно жеманным египтянином, который не только был любителем красивых слов, но и давал советы, как ухаживать за зубами и защищаться от инфекций после орального секса. Правда, определить, был ли он военным или гражданским, она не могла — помнила его только в обнаженном виде.

Идея отправиться в путь верхом на осле, сопровождаемом десятком коз, чтобы сойти за простого пастуха, а не одного из наемников, вырезавших племя сенауди, казалась безупречной… до тех пор, пока козы не начали выражать свое несогласие.

Омар аль-Хебир привык, что его приказы исполняются безоговорочно, но теперь за ним следовали не верный Юссуф и не Туфейли и Альмаларик, ныне покойные, а упрямые твари, которые при виде любого кустика тут же бросались к нему. Крики и угрозы не имели никакого эффекта, тем более что бόльшую часть времени они шли по пустынной земле, где не было даже приличного булыжника, чтобы запустить им в строптивых животных.

Идиллическая картина терпеливого пастуха, который одним лишь посохом, свистом или вовремя поданными командами собакам управляет стадом козочек на изумрудных лугах туманной горной долины, имела мало общего с тем, что происходило: потный и изнуренный бедуин тщетно пытался удержать разбредшихся тупых животных, рыскающих в поисках хоть какого-то куста, который можно было бы сжевать.

На северо-востоке Мали, чтобы прокормиться, одной козе требовалось в тысячу раз больше территории, чем где-нибудь в Европе. А если они забредали в песчаные дюны, то и в десять тысяч раз больше.

Вдобавок ко всему тут не было ни ручейка, ни колодца, ни даже грязной лужи, из которой можно было бы напиться. В первые дни и сам Омар, и его животные утоляли жажду козьим молоком, смешанным с горстями проса, но вскоре стало ясно, что заветный Кидаль с каждым днем словно бы отдалялся. Они не двигались вперед — они бесцельно бродили в поисках корма. План, тщательно разработанный опытным стратегом, превратился в жалкое поражение из-за полной недисциплинированности «войска». В ответ на его проклятья раздавалось блеяние, к которому присоединялись крики ишака. В конце концов Омар понял, что, гоняя этих вонючих тварей, он потратил столько воды и сил, что хватило бы дойти до самого Рима.

На четвертый день, осознав, что в роли пастуха он потерпел фиаско, Омар бросил стадо на произвол судьбы. Коз это, похоже, не обеспокоило — они просто разбрелись по округе. Ишака он оставил — как без него? — но, когда тот начал показывать явные признаки усталости, собрался было и его бросить, и вдруг, поднявшись на холм, заметил вдалеке едва различимую грунтовую дорогу, уходящую за горизонт.

Подойдя ближе, Омар увидел, что на ее поверхности осела песчаная пыль, но все же проступали следы колес: тяжелый транспорт проезжал здесь меньше недели назад.

Он присел, обдумывая, в какую сторону идти, и вдруг с удивлением заметил, что осел уселся рядом. Логично было бы ожидать, что животное отправится на поиски корма, будет смирно стоять или ляжет отдохнуть. Но вместо этого осел уселся на задницу и уставился в даль, словно тоже пытался обдумать, куда им двигаться. Когда Омар ошарашенно взглянул на него, он коротко заревел, высунув пересохший язык и обдав его зловонием из пасти.

— Да что ж это такое! — сморщился бандит. — Осчастливил, спасибо.

Тут он вспомнил сцену у колодца: девчонка болтала со своей куклой, а осел, сидя точно в такой же позе, внимательно ее слушал. Возможно, это был тот самый осел. Может, девочка и вправду обладала даром приручать животных, как утверждал ее отец?

Взгляд Омара упал на внушительных размеров половой орган ишака, и он хмыкнул.

— Надеюсь, ты не захочешь меня изнасиловать? А то с тебя станется.

Ишак в ответ снова высунул шероховатый, потрескавшийся от жажды язык. Воду нужно было экономить, но Омар все же плеснул немного в пасть животному, ворча:

— Пей, но не привыкай. Вот если бы у тебя был настоящий инстинкт осла, ты бы выбрал, куда нам идти — на север или на юг.

Будто поняв его слова, а может, просто демонстрируя знаменитую ослиную способность находить кратчайшие пути, животное поднялось и уверенно зашагало по колее в сторону севера.

Омар пожал плечами и последовал за ним. Они шли без спешки, пока солнце не скрылось за горизонтом. А когда скрылось, осел улегся на землю, давая понять, что его рабочий день окончен. Омар попытался поднять его, но безуспешно. Потом, когда наступила полная темнота, он сообразил, что упрямая скотина оказалась права: когда собственных ног не видишь, легче легкого было сбиться с дороги и заблудиться.

Он улегся рядом и пробормотал:

— Кажется, среди нас двоих упрямый осел — это я.

Ближе к рассвету, как обычно, стало холодно, и Омар проснулся, дрожа. Осла рядом не оказалось, и он уже было встревожился, но вскоре увидел, что животное осторожно слизывает росу с камней.

Неожиданно ишак замер. Потом напряг уши, вытянул шею и уставился в сторону, откуда они пришли.

Столб пыли на горизонте и глухой рокот мотора не оставили сомнений: к ним приближался автомобиль. Когда же стало ясно, что это один из грузовиков, что пересекают пустыню, груженные тюками, между которыми тряслись пассажиры, Омар аль-Хебир поспешно закопал в песок свою винтовку, подозвал осла и усадил его рядом.

Зрелище и впрямь получилось настолько забавное, что, когда спустя пятнадцать минут тяжелый грузовик остановился, из кузова раздался дружный хохот.

Наконец один из пассажиров, задыхаясь от смеха, спросил:

— Вы из какого племени будете?

— Да ты что, братец?! — нахально отозвался Омар аль-Хебир. — Разве не помнишь меня? Мы же вместе росли, просто теперь изменились. Правда, ты — в худшую сторону.

Водитель тем временем выбрался наружу, потягиваясь и радуясь передышке.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовался он.

— Мог бы сказать, что слежу за дорожным движением, но, по правде сказать, до вчерашнего дня гнал своих коз в поисках свежих пастбищ… да вот заблудился и коз потерял. Проклятая засуха высушила все! А вы куда путь держите?

Водитель кивнул вперед:

— В Кидаль.

— И сколько до него осталось?

— Часов восемь пути… — Он сделал паузу и добавил с философской обреченностью: — Если повезет.

Пассажиры тем временем тоже начали выпрыгивать из грузовика — кто по нужде, кто просто размять ноги. Несколько человек подошли поближе, чтобы рассмотреть осла, который все так же сидел, не двигаясь, словно знал о своей роли в этой истории.

Мальчишка с пригоршней пшена в ладони робко спросил:

— А как ты научил его сидеть?

— Да никак, — пожал плечами Омар. — Теперь они прямо с завода такие…

Видя, что ребенок растерян, он подмигнул ему:

— Сам не знаю, сынок. Единственное, что могу сказать, — он умный.

Затем снова повернулся к водителю и, демонстрируя две измятые банкноты и несколько монет, поинтересовался:

— Хватит, чтобы добраться до Кидаля? Это все, что у меня есть.

Водитель пересчитал деньги и нехотя кивнул:

— Раз уж ты половину пути прошел пешком, возьму с тебя полцены. Но за осла придется доплатить — он обойдется тебе дороже, чем стоит. Сейчас их уже почти никто не покупает.

— И зря, — усмехнулся Омар. — В политике от них был бы большой прок. А с водой у вас как?

— Полведра на брата, — ответил шофер. — Ты давай поторопись, пора двигаться.

Пара доброхотов помогла затащить осла в кузов, и грузовик тронулся в путь.

Прошло минут десять. Омар устроился среди мешков с зерном, и тут кто-то осторожно коснулся его плеча. Голос, говоривший почти шепотом, был ему хорошо знаком:

— Смотрю, у тебя новые друзья появились…

Омар мгновенно узнал этого человека и, даже не повернув головы, в том же тоне ответил:

— Ах ты, проклятый сын паршивой козы… Как ты сюда попал?

— Так же, как и ты, только без осла.

Давно в этих землях не видели свадьбы столь роскошной, с таким количеством знатных гостей. Но и случай был особенный: жених — сын владельца крупнейших в стране месторождений натрона, а если выстроить всех верблюдов отца невесты в караван, то хвост исчез бы за горизонтом.

Натрон скалывали массивными плитами, и верблюды перевозили их за сотни километров. Это означало, что бизнес отца невесты был тесно связан с бизнесом отца жениха.

И наоборот.

Древние египтяне называли натрон «солью богов», ибо он был незаменим в искусстве мумификации. Сохранилась легенда, что однажды некий фараон приказал доставить ему ценный минерал из пустыни, где были соляные озера. После почти пяти месяцев пути шестьсот верблюдов привели груз на берег Великого Нила, откуда его на кораблях отправили в Луксор. Стоило это очень дорого, но и теперь, тысячи лет спустя, добыча натрона приносила большие деньги, а слияние двух семей означало, что вся прибыль очень скоро сосредоточится в одних руках, и первенец пары станет одним из самых богатых людей страны.

Для праздника выбрали уединенный оазис, где поставили почти сотню великолепных шатров, расписанных узорами и цветами (роспись определялась племенной принадлежностью гостей). У озера установили сцену, на которой с утра до ночи выступали музыканты, танцоры, фокусники, сказители и поэты.

Объясняя это желанием соблюсти древние традиции, устроители свадьбы запретили приезжать на машинах — авто оставались в двух километрах от оазиса, где для них соорудили наклонные навесы, оберегающие не только от палящего солнца, но и от северо-восточного ветра, несущего мелкий песок, который мог бы проникнуть в мотор.

Под запретом также были компьютеры, мобильные телефоны и любая радиотехника, а ночное освещение обеспечивали факелы, костры и лампы, заправленные душистыми маслами.

Гости (текст приглашений составлял Суилем Баладе, изрядно поломав голову, чтобы не задеть чьи-либо чувства и не вызвать недовольства) были предупреждены, что от них требуется соблюдение строгого этикета. До оазиса предстояло добраться на оседланных дромедарах, никаких европейских костюмов — вместо них традиционные одежды, соответствующие статусу, оружие исключалось, как и наркотики, и на протяжении всей грандиозной церемонии следовало воздержаться от споров о политике и религии.

Благодаря своему влиянию, а также щедрым взяткам две могущественные семьи добились невозможного: активисты Национального движения за освобождение Азавада, правительственные войска, спецподразделения и исламские фундаменталисты согласились на временное перемирие, признав, что бывают случаи, когда согласие, мир и любовь должны взять верх над политическими распрями, ненавистью и насилием.

Следуя древнему обычаю, брачный ритуал был проведен в мечети Кидаля уважаемым и добросердечным марабутом (имамом) Сонго Бабангаси, другом обеих семей. Однако жених и невеста на церемонии отсутствовали, что также было по правилам.

Союз заключался не по воле родителей, а по взаимному влечению молодых, но они, выросшие в пустыне, привыкли чтить традиции и нисколько не возражали, чтобы их свадьба была традиционной — ради уважения к предкам.

Родители научили их главному — как выживать среди беспощадных песков. Пустыня не менялась, напротив, она становилась еще более жестокой по отношению к тем, кто в ней жил, а значит, самым ценным для молодых был опыт, переданный старшими.

По традиции невеста и ее лучшая подруга располагались в небольшой шелковой хаиме, которую каждое утро разбирали и тут же возводили заново, делая ее все просторнее и роскошнее. Тем самым девушки доказывали, что готовы исполнять женские обязанности в кочевом быту и что брачный союз принесет достаток, счастье и многочисленное потомство.

Бабушки молодоженов решали куда более сложную задачу — отпугивали злых духов гри-гри — эти паршивцы с незапамятных времен завидовали счастью людей и считали свадьбы лучшим временем для своих коварных проделок.

Искусные мажарреры вырезали из серебра несметное количество амулетов, призванных удержать гри-гри и им подобных подальше от оазиса. Ведь поговаривали, что они способны лишить мужчин силы, а женщин — страсти. Если и правда так, хуже и не придумаешь, потому что первая брачная ночь, когда супруги не смогут в полной мере насладиться друг другом, сулила мрачное будущее не только им самим, но и их потомству.

Возможно, гри-гри были всего лишь плодом воображения, но старухи, пусть даже неграмотные, хорошо знали, что воображение имеет обыкновение подшучивать над людьми в самые неподходящие моменты.

Серебряные амулеты и заклинания, несомненно, принесли пользу, ибо на третий день праздника в оазисе по-прежнему царила радость и звучал смех.

С самого рассвета гости веселились — участвовали в верблюжьих скачках, соревновались в стрельбе холостыми зарядами (винтовки выдавались устроителями) и даже играли в футбол. Парни из клуба, который спонсировал отец жениха, умудрялись демонстрировать виртуозное владение мячом даже на зыбкой песчаной почве.

С наступлением вечера, позволив гостям насладиться великолепным закатом, во время которого стаи перелетных птиц чертили в небе путь на север, в оазисе разожгли костры. После пира, достойного царей: на вертелах без остановки жарились бараны, козлята, кролики и куры, многие расположились у сцены, ожидая выступления прославленного поэта, прибывшего из самой Мекки — священной колыбели Пророка. А пока его не было, публику развлекали фокусники, комедианты, музыканты и танцовщицы. Те, кто хотел, мог отойти и насладиться всевозможными сладостями и выпить чая.

И вот наконец человек, имеющий великую честь родиться в тени Каабы в Святом городе, начал нараспев читать стихи о великих подвигах самого благородного и славного из всех правителей Аравии.

Он вел машину медленно, не включая фары, правой рукой держась за руль, а левой сжимая прибор ночного видения. Двигаясь по колеям, оставленным предыдущими автомобилями, старался не оставлять следа. Только когда за спиной растворилось в ночи багровое сияние костров, он свернул с дороги и направился строго на восток.

Несколько раз он останавливался, выходил из машины и осматривался, выбирая участки с твердой песчаной коркой. Главное — не угодить в ловушку зыбких дюн и не наткнуться на острый камень, способный разорвать покрышку. Опыт, накопленный за тысячи километров, проведенных в песках, подсказывал: лучше потерять полчаса на разведку, чем потом безнадежно застрять на целый день. Теперь рядом не было ни расторопного Абдула, ни пассажиров, которые могли бы помочь с починкой машины, подложить под колеса подпорки или, в крайнем случае, поменять проколотую шину в кромешной темноте.

Впрочем, один пассажир был — тщедушного вида парень, которому не повезло заснуть в фургоне, пока египтянин наслаждался празднеством. Когда спустя какое-то время пассажир издал приглушенный стон, Гасель, не раздумывая, снова огрел его камнем — зачем рисковать?

Когда на горизонте забрезжил рассвет, он наконец увидел то, что хотел: бескрайнее море барханов. Эти барханы ползут и ползут вперед под натиском ветра, который веками не меняет направления. Они безжалостно поглощают все на своем пути — оазисы, деревни и даже целые города, превращая их в миражи. Песчаный океан не знал жалости, как и ветер, который будет гнать пески вперед до конца времен, пока Земля не остановится.

Те, кто провел среди барханов хотя бы одну ночь, слышал их странную песню — еле уловимую мелодию, рожденную трением миллиардов песчинок друг о друга. В зависимости от состава и плотности песка этот шепот звучит по-разному: американские пески напевают в до-мажоре, а африканские — в минорных тонах.

Главной особенностью барханов была их форма — узкие, вытянутые полумесяцы, высокие гребни которых, подобно сомкнутым лапам хищника, сходились у самой земли. Крупные барханы оставались неизменными десятилетиями, но иногда, после землетрясения, дождя или даже громового раската, их хрупкое равновесие нарушалось, и тогда песок обрушивался вниз лавиной, погребая под собой все живое.

Когда солнце уже стояло высоко в небе, Гасель остановил машину в самом центре песчаного полукруга, вершина которого возвышалась не меньше чем на шестьдесят метров над его головой. Он неспешно поел и напился — в фургоне всего было в избытке, — затем совершил молитву и, наконец, решил внимательнее рассмотреть своего пленника.

Это был самый отвратительный человек, которого ему доводилось видеть. И дело было не только в отталкивающей внешности: острый, словно клюв, нос и почти отсутствующий ввалившийся подбородок, — но и в том, что теперь его лицо опухло, а под глазами залегли глубокие тени. Из уголка рта стекала густая зеленоватая слизь, распространявшая зловонный запах гниющей падали.

Очевидно было, что этот проклятый психопат, Са‘д аль-Мани, испытывал мучения — и, хотя он их, безусловно, заслужил, смотреть было неприятно. Впечатленный увиденным, Гасель задумался о странных прихотях судьбы: он, простой водитель грузовика, выросший в крошечной деревушке в Нигере, держит в руках нить жизни кровавого террориста, рожденного в огромном мегаполисе по ту сторону земного шара. И помогла этому банальная вещь — зубы мудрости, чей рост у большинства людей вызывает лишь легкий дискомфорт.

Египтянин успел вырвать их. Два зуба лежали на металлическом подносе. Они были настолько огромными и с такими длинными корнями, что больше походили на зубы лошади, чем человека. Будто сама природа решила наказать этого ублюдка по-настоящему мучительным способом. Это все равно что наделить чемпиона по велоспорту хроническим геморроем. Но такие вещи иногда случаются, ибо пути Господни, как известно, неисповедимы.

Гасель использовал ремни носилок, чтобы надежно обездвижить своего пленника, и вскоре погрузился в глубокий сон. Но внезапный яростный рев вскоре разбудил его. Са‘д аль-Мани бился в конвульсиях, тщетно пытаясь вырваться из пут. Его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, ногти глубоко вонзились в ладони, изо рта и ноздрей вырывалась пена. Он рычал, требуя морфина.

Туарег сел рядом, слегка склонил голову, словно желая рассмотреть пленника получше, и после паузы спросил с нарочитым спокойствием:

— Теперь ты понимаешь, что чувствует несчастный, когда одна из твоих бомб отрывает ему ноги?

— Кто ты? — выдавил связанный, на удивление сносно говоря по-арабски.

— Твой палач.

— И кто же назначил тебя на эту должность?

— Эттебель.

— В таком случае выполняй свою работу.

— Как бы не так… — с презрением усмехнулся туарег. — Меня не заставляют быть быстрым — только эффективным. И, прежде чем выполнить свою работу, мне хотелось бы узнать, какого дьявола ты явился сюда, чтобы усложнить жизнь тем, у кого и без того проблем хватает.

Ответа ожидаемо не последовало.

Гасель пожал плечами, протянул руку к полке, достал коробку, полную капсул, и продемонстрировал пленнику.

— Это то, что тебе нужно? — спросил он с насмешкой. — Морфин?

Канадец молча кивнул.

— Я не способен на пытки. Но, так как боль причинил тебе не я, у меня нет обязанности ее облегчать. И это не делает меня палачом. Единственное, что я могу, — ввести тебе немного морфина. А введу или нет — это зависит только от тебя.

— Развяжи меня, и я тебя убью, — прохрипел пленник, собрав последние силы.

— Ты не убиваешь, кретин, — усмехнулся туарег. — Ты приказываешь убивать. А это не одно и то же.

Он открыл несколько ящиков, пока не нашел шприц, который продемонстрировал с видом победителя, будто держал в руках ценнейший трофей.

— Вот то, что тебе нужно, — сказал он. — Ты расскажешь мне то, что я хочу знать?

— Я пришел, потому что Аллах велел мне… — забормотал канадец, запинаясь.

— Аллах не нуждается в убийцах, — резко оборвал его туарег. — Это убийцы нуждаются в Аллахе. И, кстати, я здесь не для того, чтобы говорить о Боге. Я здесь, чтобы говорить о людях.

— У меня пересохло в горле…

— В воде я не могу отказать даже злейшему врагу, — признал туарег, поднес флягу к губам канадца, и тот сделал несколько жадных глотков. — Впрочем, тебя уже ничто не спасет. Сегодня я приведу в исполнение вынесенный тебе приговор. Но у тебя есть выбор — умереть быстро и без боли или терпеть самые страшные муки.

— Ничто не может быть хуже того, что я уже испытываю…

— Ошибаешься.

Гасель Мугтар, хотя и говорил твердо, ненавидел все это. Ему было мерзко прибегать к таким бесчеловечным методам, но дело было не только в исполнении приказа, а в спасении многих жизней. Этот изможденный, дрожащий человек был не просто террористом — он был предводителем группы фанатиков, но… когда он исчезнет, его место займет другой.

Исламский экстремизм подпитывался двумя одинаково отвратительными путями: одержимые одиночки, цель которых — умереть, утащив с собой как можно больше других людей, и хорошо организованные ячейки с жесткой структурой подчинения. Убийство канадца может быть оправдано или осуждено — все зависит от точки зрения. Но убить его, не выяснив, кто придет ему на смену, — было бы верхом безрассудства. Гасель знал: смерть Са‘д аль-Мани не искоренит террор в Северном Мали. Как только весть о его исчезновении разлетится среди боевиков, один из его приближенных тут же объявит себя новым лидером. — Мне нужны имена твоих людей в Кидале, — произнес он наконец — и получил в ответ полный презрения взгляд.

Туарег на мгновение задумался, затем грубо повернул голову пленника, заставив его взглянуть на песчаный вал за окном фургона.

— Видишь эту гору? — спросил он ровным голосом. — Как бы ты ни изворачивался, она станет твоей могилой. Вопрос лишь в том, когда — после смерти или при жизни.

Он выдержал паузу, несколько раз кивнул сам себе, затем добавил:

— Я смогу сделать так, чтобы воздуха тебе хватило на два, может, три дня.

Страх перед тем, что его заживо похоронят в раскаленной металлической коробке, где он будет медленно задыхаться, пересилил все другие чувства. Канадец задрожал и хрипло прошептал:

— Ты не посмеешь… Аллах отправит тебя прямиком в ад.

— Аллах и так имеет достаточно причин отправить меня в ад, одной больше, одной меньше — неважно, — равнодушно ответил туарег. — Но именно такие, как ты, загнали меня в этот угол. Предлагаю сделку: назовешь имя — получишь дозу морфина. Дашь еще одно — добавлю. А после третьего, думаю, боль оставит тебя окончательно.

Он выдержал паузу, затем жестко продолжил:

— Обещаю, что после четвертого имени все закончится. Канадец молчал. Только кулаки сжал, пытаясь совладать с новой вспышкой боли, исходившей из его изуродованного рта. Затем бросил взгляд в окно и едва слышно прошептал:

— Сапожник Шалим.

Гасель Мугтар сдержал слово. Он ввел часть дозы, и Са‘д аль-Мани закрыл глаза, дожидаясь облегчения. Едва уловимый вздох сорвался с его губ.

Спустя минуту он добавил:

— Некий Бачар… Он брадобрей, больше ничего о нем не знаю.

Новая инъекция принесла почти полное облегчение.

— Ибрагим Муса, работает в аэропорту, — выдохнул он, заметно расслабившись.

— Этот мне не нужен, — последовал быстрый ответ. — Он был всего лишь осведомителем. И он уже мертв.

— Ты его убил?

— Как говорится, скромность — мое главное достоинство. — Туарег усмехнулся. — Кто еще? Давай имена, и, если они не будут значимыми, сделка сорвана.

— Сонго Бабангаси.

На этот раз Гасель замер, словно получив удар под дых. Ему и самому сейчас бы не помешала доза морфина, чтобы переварить услышанное.

— Этого не может быть! — потрясенно воскликнул он.

— Может…

— Сонго Бабангаси? Имам?

— Он хуже всех. Жалкий лицемер, только и ждущий момента занять мое место.

— Вот уж не ожидал! — пробормотал Гасель, вводя остаток морфина. — Ну и ну… Наш добрый Баба… Кто бы мог подумать!

— Буду признателен, если ты покончишь с ним, — прохрипел пленник. — За его лживость и раболепие.

— Сделаем что сможем… Но нужен еще один. Если это тот, о ком я думаю, значит, ты говорил правду.

Человек, знавший, что ему осталось недолго, глубоко вздохнул, пожал плечами, показывая, что ему уже все равно, и наконец произнес:

— Мулай Массури…

Там она и стояла — припаркованная недалеко от двух боевых самолетов сил быстрого реагирования. При виде авиетки у Омара аль-Хебира вырвалось проклятие:

— Шайтан бы их побрал!

Он было сделал шаг вперед, но Юссуф схватил его за плечо и кивнул в сторону военных, стоявших у взлетной полосы.

— Даже не думай, — предостерег он. — Они стреляют без предупреждения. Не будут кричать «стой» и не спросят документы. Здесь полно фанатиков, готовых взорвать себя, а с собой прихватить хотя бы один из самолетов, если не людей.

— Но мы же не можем просто стоять и смотреть! — прошипел Омар.

— Это всего лишь авиетка.

— Ты прав, — признал Омар, с трудом сдерживая ярость. Вид ненавистной «Сессны» приводил его в бешенство. — Просто самолет. Но его пилот где-то рядом, и я бы отдал два года жизни, лишь бы прикончить эту свинью.

— Ты говоришь так только потому, что знаешь — у тебя нет этих двух лет, — хмыкнул Юссуф. — Но обещаю, мы его убьем. Даже если это последнее, что мы сделаем.

Они оба помнили того, кто подстроил ловушку с фальшивой авиакатастрофой. Высокий, тощий, чернокожий. Но им так и не удалось рассмотреть его лицо. А в Кидале, как и по всему Мали, чернокожие встречаются гораздо чаще, чем белые.

Кроме того, они знали: Кидаль сейчас — одно из самых опасных мест на планете. Опасное не только для честных людей, но особенно — для преступников. Французские патрули хватают любого, кого подозревают в связях с джихадистами. И, хотя Омар аль-Хебир и его бывший напарник не были экстремистами, уже один их внешний вид говорил о том, что к ним стоит присмотреться.

К тому же их приговорили к смерти туареги… Исполнение приговора было неизбежным. Более того, вполне возможно, что их безликий палач уже следит за ними… Прямо сейчас.

Преследуемые, без документов и без оружия, в душном, враждебном городе… Осознав это, они отошли подальше от пустоши-аэродрома и присели в тени стены, обдумывая, какие у них остаются шансы на месть. Рядом с ними с привычной ленцой устроился осел — он уже сжевал все, что могло хоть отдаленно считаться съедобным.

— Ты что вытворяешь? — шикнул Омар, отвесив животному подзатыльник, от чего больше пострадало его собственное запястье. — Хочешь привлечь к нам еще больше внимания? Ложись, как нормальный осел!

Но тот даже не шелохнулся.

Юссуф, не сдержав улыбки, покачал головой.

— Вот уж не думал, что доживу до такого… Даже ослы перестали тебя уважать.

— Предпочитаю неуважение осла, а не человека, — отрезал Омар аль-Хебир. — Во всяком случае, я никогда без причин не убивал животных. Он это чувствует.

— Ты правда считаешь, что животные думают?

— Этот — да. Не сомневаюсь. Хотя, скорее, он не думает, а именно чувствует. Он вырос среди людей, которые никогда не причиняли ему зла, и у него просто нет причин бояться.

— Прекрасно! — усмехнулся Юссуф, изображая согласие. — Мы сидим здесь, зная, что нас могут казнить без суда и следствия в любую минуту, но, вместо того чтобы искать выход, ведем познавательную беседу о чувствах существа, официально считающегося иррациональным. Должно же быть слово, которое описывает эту ситуацию, но, увы, я его не знаю.

— Абсурд? — предположил Омар не слишком уверенно.

— Это больше, чем абсурд. Но неважно. Вопрос в другом: будем дальше лицезреть причиндалы этого животного, а они у него размером с мешок фиников, или займемся тем, ради чего сюда пришли, — найдем и прикончим того, кто убил наших людей?

— Если только осел не забьет его копытами, у нас и убивать-то нечем, — напомнил Омар. Затем, немного подумав, добавил: — Хотя, если разобраться, привлекая к себе столько внимания, это животное делает нас почти невидимыми.

— Верно… — охотно согласился Омар. — Никому и в голову не придет, что парочка идиотов с ослом может представлять опасность. А если я чему-то и научился в этой профессии, так это тому, что лучше выглядеть дураком, будучи опасным, чем выглядеть опасным, будучи дураком… Так что…

Он осекся: неподалеку от них парень, приподняв джеллабию, справлял нужду. Рядом с ним на земле лежал старенький приемник, из которого доносились истеричные крики, беспорядочная пальба и охрипший голос ведущего, тщетно пытавшегося перекричать хаос.

— Что случилось? — спросил Омар, кивнув на радио.

— Переворот. Свергли президента Мурси, — отозвался юнец.

— Мурси? Того, что в Египте? — изумился Омар. — Как так? Он меньше года у власти! Его же демократически избрали! Кто его сверг?

— А я откуда знаю? — буркнул мальчишка, заканчивая свое дело, после чего присыпал лужицу песком, подобрал радио и добавил: — Говорят, он набрал в правительство слишком много «Братьев-мусульман»[17], а эти гребаные фанатики везде все портят. Убивают, чтобы прийти к власти, а когда приходят — все просирают…

Пиная жестяную банку, он скрылся за углом.

— Помнишь, Каддафи тренировал нас? Он думал, элитные войска однажды помогут «Братьям-мусульманам» свергнуть Мубарака, чтобы установить в Египте «исламистскую демократию»… — задумчиво произнес Юссуф.

Омар кивнул.

— С тех пор прошло три года… — продолжил Юссуф, уже насмешливо. — Каддафи мертв. Мубарак сидит пожизненно. «Исламистская демократия» рухнула. А так называемые элитные войска узнают обо всем этом от пацана, который мочится на улице. Ну и жизнь…

— Когда что-то крутится, все может вернуться в исходную точку, чего никогда не бывает, если идет по прямой, — глубокомысленно заметил Омар. — Да, мы в дерьме. Да, мы в худшем месте в худший момент. Но мир вокруг — хаос. И мы, если помнишь, профессионалы, привыкшие жить в хаосе.

— Что ты хочешь сказать этим «исчез»?

— Именно то, что сказал. И фургон, и Са‘д аль-Мани исчезли, а у меня ни малейшего понятия, как это произошло и где они могут быть. Вероятно, они воспользовались…

Мулай Массури внезапно почувствовал, как у него предательски ослаб сфинктер. Он метнулся к уборной, недослушав собеседника. Когда он вернулся, лицо его приобрело пепельный оттенок, словно за несколько минут он постарел на десятки лет. Можно было вообразить, что все темные духи, все эти зловещие гри-гри, которых до сих пор умудрялись держать на расстоянии, внезапно обрушились на крошечный оазис, уничтожая даже слабую надежду на счастливое будущее для новобрачных, но в первую очередь для него самого.

Случилось худшее из возможного. Им доверили охрану одного из лидеров исламского джихада… и они его «потеряли». Если они не найдут его, их жизни будут стоить меньше, чем экскременты, которые Мулай Массури только что в панике исторг из своего тела.

— Да смилуется над нами Аллах… — прошептал он, а затем, повысив голос, спросил: — Что произошло?

— Пока не знаю… — прозвучал искренний, почти жалобный ответ. — Четверо самых надежных людей несли охрану, а этот египтянин-дантист, который, между прочим, больше времени уделял женщинам, чем своему пациенту, клялся, что Са‘д аль-Мани под седативами и не должен был проснуться до утра.

— Ты его видел? Са‘д аль-Мани?

— Да, спящего. Клянусь, он походил на чудовище. Для такой операции требуется стерильная операционная, а не фургон. В итоге все обернулось пыткой.

— А какие у нас были варианты? — угрюмо спросил Мулай Массури. — Отправить его в Бамако, Дакар или Алжир? Да его бы сразу схватили в аэропорту! А в его состоянии он бы и минуты допроса не выдержал.

Почтенный имам Сонго Бабангаси, больше известный под ласковым прозвищем Баба́, неторопливо опустился на подушки в роскошном шатре, взялся за мундштук кальяна, словно собираясь затянуться, но передумал и остался сидеть с ним в руке.

— И как ты думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы рассказать все тем, кто его забрал? — спросил он с явным намеком.

— Все зависит от того, кто за этим стоит.

— В таком случае первым делом мы должны проверить список гостей и выяснить, кого не хватает.

— Ты что, совсем рехнулся?! — Мулай Массури чуть не взорвался от ярости. — Ты всерьез думаешь, что я могу признаться своему сыну, невестке или этому животному, моему свояку, что мы потратили миллионы на самую роскошную свадьбу, которую когда-либо видел Мали, не потому, что мы такие щедрые родители, а потому, что у какого-то сраного воронеголового разболелись зубы?! Лучше бы он продал свой нос, чтобы купить себе челюсть, прежде чем являться сюда!

— Напомню тебе, что речь идет о Са‘д аль-Мани.

— А я напомню тебе, что ты всегда ненавидел, когда этот чертов сумасшедший приходил учить тебя, седовласого имама, как правильно толковать Коран! Твоя обязанность была — поставить его на место, но ты его боишься.

— Потому что он дикарь! — вздохнул Баба. — И умеет окружать себя зверями еще более свирепыми, чем он сам.

— Признаю́ … потому что сам его боюсь. И боюсь, что нам это дорого обойдется. Я потратил целое состояние на амулеты, чтобы отогнать злых духов от свадьбы своего сына, а в итоге оказалось, что я сам их и призвал… Бедный мальчик…

— Сейчас не время для сожалений, нужно искать выход, — мрачно заметил имам, пытаясь справиться с растущим ужасом. — Ты никого не подозреваешь среди гостей? — А кого я могу заподозрить? Кафир не спрашивал меня о моей родне, мне тоже не показалось уместным любопытствовать. — Мулай Массури вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — А что обо всем этом думает египтянин?

— Что его наняли, чтобы попытаться совершить чудо в совершенно неподходящих условиях. Его работа — вырывать зубы, а не разыскивать своих пациентов, когда они исчезают. Единственное, чего он хочет, — как можно скорее убраться отсюда.

— А ты что об этом думаешь?

Добродушный, всеми уважаемый имам Сонго Бабангаси, чьи последователи даже помыслить не могли, что он тайно сочувствует фанатикам, способным сжечь автобус с двадцатью девочками только потому, что они осмелились пойти в школу, медленно втянул дым из кальяна, возможно, надеясь, что это поможет ему упорядочить хаос в мыслях.

Правда заключалась в том, что он никогда не испытывал ни малейшей симпатии к этому выскочке, молодому самозванцу, который, казалось, получал удовольствие, раздавая все более жестокие приказы, словно хотел проверить, насколько далеко можно зайти. Но была и другая правда: он всегда верил, что, наигравшись в кровавые игры, парень рано или поздно устанет убивать и вернется в родную Канаду, оставив его на посту лидера джихада в регионе. Тогда, заручившись финансовой поддержкой своего доброго друга Мулая Массури и сумев нейтрализовать туарегов, он мог бы претендовать на президентское кресло в новой независимой республике на севере Мали.

Но теперь этот проклятый воронеголовый террорист бесследно исчез. А это означало лишь одно: вскоре ему, Сонго Бабангаси, придется держать ответ перед куда более серьезными инстанциями. Его прежняя влиятельность, его будущая власть, да и сама его жизнь оказались под угрозой. Надо было действовать быстро.

Покусывая верхнюю часть густой бороды, он наконец принял решение:

— Думаю, лучшее, что мы можем сделать, — это позволить египтянину уехать… но проследить, чтобы он никуда не доехал.

— Что значит «не доехал»?

— Куда бы он ни собирался… — последовал циничный ответ. — Если он доберется до пункта назначения, то, что сейчас известно лишь нам троим, очень скоро разлетится по всему миру. Только представь заголовки: «Знаменитый лидер исламистов Са‘д аль-Мани исчез во время свадьбы в оазисе Мали». И знаешь, кого первыми призовут к ответу? Организаторов этой свадьбы. То есть тебя и меня.

— И моего свояка.

— Кафир ничего не знал. Он бы оскорбился, а ты ведь не забыл, что он туарег, который сколотил состояние, проводя караваны прямо до врат ада? У него две тысячи верблюдов, и, уверяю тебя, он бы с легкостью заставил их всех пройтись по нашим костям.

Имам слегка хлопнул по подушке рядом с собой, приглашая собеседника сесть поближе. Разговаривать о таких делах в полный голос было опасно.

— Нам надо решить эту проблему так, чтобы никто больше о ней не узнал… иначе считай, что мы уже мертвецы.

Старый бедуин терпеливо ждал своей очереди, а как только Суилем Баладе пригласил его сесть на стул, он сделал это быстро и с почтением, какое обычно бывает у человека, чувствующего себя не в своей тарелке.

Темнокожий кочевник с почти белыми волосами и мозолистыми руками выглядел растерянным, казалось, ему больше хотелось исчезнуть, чем сидеть в этой комнате. Однако, преодолев сомнения, он положил на стол банкноту в тысячу франков и, смущенно потупив взгляд, пробормотал:

— Надеюсь, этого хватит, чтобы оплатить ваши услуги, потому что у меня нет возможности дать больше.

— Это зависит от того, кому вы хотите написать.

— Я не знаю.

Теперь уже Суилем Баладе выглядел озадаченным. Он медленно протер очки, а затем, словно хотел проверить, не ослышался ли, уточнил:

— Вы действительно не знаете, кому хотите написать?

— Вот почему я прошу вашего совета, господин. И вот почему не знаю, хватит ли этих денег, чтобы оплатить ваш совет и письмо.

— О чем должно быть это письмо? И кто его отправитель?

— Отпра… Кто?

— Отправитель, то есть тот, кто посылает письмо.

— В этом-то и проблема, господин… Я не хочу, чтобы об этом стало известно.

— В таком случае, боюсь, не смогу вам помочь. Я не пишу анонимных писем.

— Вы не пишете… чего? — переспросил бедуин.

— Анонимные письма, — повторил Суилем, с трудом сдерживая раздражение. — То есть послания без подписи, содержащие оскорбления или угрозы.

— Но я вовсе не хочу никого оскорблять или угрожать, господин! — возмутился старик, все больше нервничая. — Напротив!

Суилем Баладе начал уставать от этого бессмысленного разговора, но годы работы научили его терпению, особенно с теми, кто испытывал робость перед печатной машинкой, а у него их было две.

— Ладно, — вздохнул он, делая последнюю уступку. — Расскажите, что вас тревожит, и я посмотрю, смогу ли помочь.

— Видите ли, господин… — начал бедуин, понизив голос. — Обычно я пасу скот недалеко от границы с Нигером. Но вот решил приехать сюда, чтобы привезти хоть что-то моим внукам. Там все плохо, но здесь еще хуже… Бедные дети умирают с голоду.

— Понимаю. Семья — это святое.

— Семья и друзья… — педантично уточнил кочевник. — До великой засухи сенауди позволяли моему скоту пить из их колодца. А теперь моя дочь рассказала мне, что их всех убили. Люди теперь ищут виновных, чтобы отомстить.

— Это правда, — кивнул Суилем Баладе, в глазах которого вспыхнул живой интерес. Разговор неожиданно приобрел совершенно иной оттенок. — Убийц разыскивают по обе стороны границы. Ты что-то знаешь об этом?

— Не уверен, господин… — Бедуин замялся, словно взвешивал, стоит ли говорить дальше, но все же продолжил: — Когда я ехал в Кидаль, в наш грузовик сел один человек. Сказал, что сбился с пути во время песчаной бури. Меня удивило, как он вообще оказался в пустыне во время бури, но я не придал этому значения. Однако на следующий день в машину сел еще один человек, который утверждал, что он пастух. Но, клянусь Аллахом, не был он никаким пастухом! Я всю жизнь пасу скот и пастуха бы сразу узнал. Они сделали вид, что не знакомы, но я заподозрил, что это ложь. А когда мы прибыли в город, они ушли вместе.

— И это заставило тебя думать, что они могут быть из тех, кто напал на сенауди?

— Я всего лишь бедный старик, господин, — вздохнул бедуин, понизив голос. — Не хочу никого обвинять, не хочу вмешиваться в то, что меня не касается… Но из благодарности к тем, кто делился со мной водой, я должен сообщить кому следует… Хотя не знаю, кто это должен быть… Возможно, один из этих двоих сейчас в Кидале. А может, и оба.

Суилем молча взял банкноту, посмотрел на нее, а затем протянул обратно старику.

— Ты правильно поступил, и я не могу взять с тебя деньги. Я сам позабочусь о том, чтобы об этом узнали нужные люди. — Он взял в руки карандаш и листок бумаги. — Ты сможешь их описать?

— Описать? — cтарик нахмурился. — Что вы имеете в виду? Два бедуина. Ни высокие, ни низкие. Ни толстые, ни худые. Одеты, как все, кто живет в пустыне.

— Туареги?

— Я не слышал, как они говорили друг с другом.

— У них были амулеты? Те, что носят туареги?

— Ни одного, насколько я помню.

— Оружие?

— На виду — нет.

— И тебя это не насторожило?

Старик посмотрел на писаря так, будто снова начал жалеть, что вообще решил сюда прийти. Достал из кармана грязный платок, громко высморкался и сказал:

— В тех местах, где я пасу скот, уже даже гиены не водятся, господин. Никакое животное не нападет на человека. А на границе, где никто толком не знает, где она проходит, носить с собой ружье — верный способ получить пулю в лоб от перепуганного до смерти солдата, который стреляет, не задавая вопросов.

Объяснение было логичным. Большинство границ в этом регионе провели европейцы много лет назад, и какие-либо отметки давным-давно скрылись под толщей песка.

Старик, который предпочитал не называть своего имени — возможно, из страха перед местью или просто чтобы избежать лишних вопросов со стороны властей, чья потребность копать слишком глубоко, даже на пустом месте, уже не раз доводила людей до беды, — годами пас свой скот у колодца сенауди и прекрасно знал местность, поэтому его догадки могли быть верными. Значит, кто-то из наемников Омара аль-Хебира действительно мог добраться до Кидаля на попутном грузовике.

Суилем Баладе долго обдумывал услышанное. Наконец он открыл ящик стола, достал из него конверт, вложил туда пятьдесят тысяч франков[18] и протянул бедуину.

Глаза старика мгновенно расширились от изумления.

— Это для твоих внуков, — сказал Суилем.

— Но… я ведь не за деньги это делаю, — замялся старик, словно ребенок, которому предложили лакомство, но он сомневался, можно ли его брать.

— Да, знаю. Но иногда за добрые дела полагается награда. Не беспокойся — если твоя информация окажется полезной, правительство вернет мне эти деньги.

— Правительство возвращает деньги?! — cтарик смотрел на него с нескрываемым удивлением. — Никогда бы не поверил.

— Ну, если не правительство, то друзья сенауди, — невозмутимо ответил Суилем.

Как убить человека, находящегося без сознания… и как оставить в живых убийцу детей?

Вопросы, которые он никогда не хотел бы себе задавать. В первый раз спустить курок было непросто, но тогда он хотя бы знал, что перед ним наемники, и, если они допустили, что их застигли врасплох, значит, заслужили выстрела.

Но теперь у него не было такого оправдания. Его пленник был без сознания, связан по рукам и ногам, прикован к носилкам, лишенный возможности двигаться, защищаться… молить о пощаде.

Что делать?

Что бы сделал любой человек на его месте?

Сидя в тени фургона и глядя на гору песка, нависшую над ним словно топор палача, Гасель Мугтар поймал себя на мысли, что не отказался бы от того, чтобы эта гора вдруг обрушилась и погребла его под собой. По крайней мере, это избавило бы его от необходимости делать выбор.

Он устал.

Безмерно устал.

Ночь была долгой, тяжелой, полной тревоги. А день… день принес разочарование и горечь.

Кто он такой, чтобы решать, кому жить, а кому умереть?

Но как же тогда этот психопат, который позволил себе вершить судьбы невинных?

Гасель стиснул зубы. Он был туарегом, и его задача, его долг были предельно ясны: убивать тех, кто того заслуживает. И здесь, у подножия этой песчаной громадины, закон туарегов точно так же должен превалировать над любым другим.

Он подумал о Заир и ее мудрых советах.

О ее проницательном взгляде, о том, как она ступает босыми ногами по горячему песку, о том, как она держит в руках книги. Заир знала, что такое добро и зло. Она бы смогла ему сказать, как поступить. Но… может ли она быть объективной после столь страшной утраты своего брата?

Он подумал и о том, что бы сказали его мать или добрая Галия Мендала. И вдруг с изумлением понял, что ищет ответ в воображаемых словах трех женщин, хотя, казалось бы, в вопросах насилия последнее слово остается за мужчинами.

Но, быть может, причина крылась в том, что именно мужчины вершат насилие, а женщины — терпят его.

Как же ему хотелось послушать, что они скажут!

Если бы хоть одна из них сказала: «Этот человек заслуживает смерти», рука не дрогнула бы. Потому что, если бы он спросил совета у мужчины, ответ был бы однозначным: «Убей».

Он сам был мужчиной. Но в этот момент осознал, что ведет себя скорее как женщина, склонная к прощению, а не к мести.

Но что это было с самого начала? Месть… или справедливость?

Эта тонкая, почти невидимая грань стиралась слишком часто. И он не мог сказать, на какой стороне находился с той самой ночи, когда начал свой путь палача.

«В конце концов, решение принимал не я, а имаджеган, старший, которого я не мог ослушаться», — пришла мысль.

Слабое оправдание… как и любое другое, когда тебе велят прикончить человека, а тот не может даже пошевелиться.

Внутренняя борьба продолжалась, когда он заметил вдалеке движущуюся пыльную колонну.

Возможно, это были люди Са’д аль-Мани, отправившиеся на его поиски. А может, и нет. Но мысль о том, что этот выродок снова будет убивать, если оставить его в живых, вынудила принять решение.

Как бы он смотрел в глаза родным его следующих жертв?

«Я мог это предотвратить… но позволил ему уйти, чтобы он продолжил свои злодеяния…»

Что за абсурд? Никогда он этого не скажет.

Тело налилось свинцом, он тяжело поднялся на ноги и вошел в фургон, раскаленный, как печь.

Террорист, чье лицо напоминало безобразную маску, дышал тяжело, жадно хватая воздух.

Трудно было поверить, что эта бесформенная тварь, эта бесхребетная слизь сумела убедить кого-то взорвать себя во имя Аллаха. Но так и было.

И он не мог позволить, чтобы это повторилось.

В бардачке автомобиля Гасель нашел пистолет и, стиснув челюсти, поднес к ненавистному лицу подушку. Уперев в нее дуло, чтобы заглушить звук выстрела, нажал на спуск.

Зубы, причинявшие Са›д аль-Мани нестерпимую боль, разлетелись в разные стороны.

Отбросив оружие, он вышел наружу и прищурился. Вдали, на севере, растворялась в мареве пыльная колонна. Кто бы там ни был — он был им благодарен. Сами того не ведая, эти люди помогли ему принять одно из самых тяжелых решений в жизни.

Гасель отдохнул еще час. Потом понял: оставаться здесь, рядом с телом человека, которого только что убил, он больше не может. Вернулся в фургон, засунул за пояс пистолет, взял остатки воды и припасов. Дальше можно было полагаться только на собственную сноровку. Он завел мотор, развернул машину передней частью к подножию дюны, прижал к педали газа тяжелый ящик с инструментами, включил передачу — и, выпрыгнув, стремительно отскочил в сторону.

Жесткий удар был смягчен толщей песка, но, как он и рассчитывал, бархан вскоре зашевелился. Словно зверь, испуская тихий, предсмертный стон, гора медленно поползла вниз, поглощая все, что было под ней.

Теперь море песка растянет на века свой медленный прилив. И лишь спустя столетия оно, быть может, обнажит высохшее, мумифицированное тело канадца, который странным образом оказался в сердце пустыни.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты мылся?

— А ты что, вообразил, будто от тебя пахнет розами? — мгновенно парировал тот, кто вполне справедливо почувствовал себя оскорбленным.

— Я не хотел тебя задеть… — пояснил Омар аль-Хебир, указывая на сильно выцветшую табличку, едва различимую над входом в здание на другой стороне улицы. — Но там написано, что можно помыться, вывести вшей, постричься и купить чистую одежду.

Юссуф бросил взгляд на вывеску, затем перевел глаза на спутанные космы своего спутника, на плотный слой грязи, покрывавший все, что не было скрыто одеждой, и на саму одежду — всю в пятнах и рваную.

После этого он оглядел самого себя и с мрачной обреченностью произнес:

— Не думаю, что это хорошая идея… Снимать с себя все это дерьмецо и отмываться — это ж часы займет.

— А у нас есть дела поважнее? — отозвался Омар. — Нам бы не помешало сменить внешний вид и попытаться затеряться в толпе. Ведь за километр видно, что мы чужаки. — Твоя правда… А осла во двор впустят?

— Сомневаюсь. Хотя, если подумать, он чище нас обоих.

Так и было. Осел выглядел, по крайней мере, терпимо. Но владелец заведения оказался строгим: животное осталось на улице.

Более того, он и им не позволил приблизиться к стойке ближе, чем на два метра, — черная линия на полу четко указывала границу.

— Все личные вещи — на полку, — объявил он, показывая на стену. — Всю одежду, абсолютно всю, — вон в те тазы. Потом — в воду. Мойтесь как следует, щеткой и мылом. И постарайтесь держать голову под водой как можно дольше. Может, хоть часть тварей смоет.

Заведение было до крайности скромным, но до удивления упорядоченным. Пока двое оборванцев не провели в воде добрые полчаса, хозяин к ним даже не заходил. Пока они мылись, он поставил кипятить в тазах их одежду, добавив в воду темную струю экстракта корня амайиля, способного выжечь все живое, но оставлявшего после себя удушливый запах, который держался часами, если не днями.

Потом им выдали зеркала, ножницы и, главное, — машинки, которые по виду больше подходили для стрижки овец, чем людей.

— Хотите выйти отсюда чистыми — сбривайте все подчистую, — порекомендовал владелец. — Голова — как шар для бильярда, борода — мягче, чем попка младенца… — Потом он мрачно добавил: — Болезни питаются войной, жарой и грязью. СПИД, туберкулез, чесотка, тиф, понос косят не хуже бомб. Так что смотрите: своими вшами, блохами, лобковыми и постельными, не делитесь направо и налево…

Когда спустя некоторое время они снова предстали перед его глазами — отмытые, с обритыми до блеска головами, — мужчина едва сдержал смешок. Выглядели они так, словно только что были извлечены из материнской утробы. — Если вы в Кидале ничего важного не забыли, советую убраться отсюда как можно скорее, — бросил он, ухмыльнувшись.

— Да мы бы не прочь, но как? — спросил Омар аль-Хебир. — Чтобы сесть в грузовик или автобус, французы требуют документы, а мы… всего лишь пастухи и никогда никаких бумаг не имели.

— Если вы пастухи, тогда я — капитан дальнего плавания, — сухо ответил мужчина. — Потому что таких шрамов у пастухов не бывает… разве что козы у них вооружены автоматами. Но я не лезу не в свое дело. Если хотите узнать побольше о бумагах, поищите толстяка, который играет в шахматы в кафе на рыночной площади. Этот толстяк — хозяин заведения, а значит, знает многих.

Он щелкнул пальцами, словно внезапно ощутил потребность избавиться от этих типов, смахивавших на кого угодно, но только не на законопослушных граждан.

— На тех полках найдете чистую одежду, — добавил он. — Секонд-хенд, конечно, но, если хотите забрать свою, придется подождать, пока выветрится. Дезинфектант, — ввернул он умное слово, — раздражает кожу.

Раз уж их внешность кардинально изменилась: вместо заросших наемников — бритые тибетские монахи, они решили добавить последний штрих: нарядились в широкие штаны, пестрые блузы и крошечные шапочки вроде тех, что носят местные. Преображение было столь разительным, что, когда они покинули помывочную, осел их попросту не узнал.

Спустя несколько шагов Омар аль-Хебир был вынужден вернуться и раздраженно прикрикнуть:

— Ты чего застыл как истукан? Ждешь, что тебя тоже подстригут? Пошли!

Бедное животное не спешило с решением. Оно явно было потрясено произошедшей метаморфозой, а обонянием не могло воспользоваться: инстинкт заставил осла отвернуть морду, едва он учуял легкий, но все равно отталкивающий запах амайиля. Он колебался: остаться на месте или последовать за голосом, который узнал. В конце концов, проявляя мудрую осторожность, он двинулся следом на безопасном расстоянии. В этих двоих едва ли можно было узнать людей, оставивших его у дверей. От тех несло потом и верблюдом.

Троица бродила без цели по запутанным переулкам, пока вдруг Юссуф не замер как вкопанный, вскинул руки к небу.

— Проклятье!.. Улетел, улетел! — издал он яростный, отчаянный вопль.

Омар аль-Хебир взглянул на него с тревогой, но, уловив направление взгляда, понял, что вызвало такую бурю эмоций. Как человек, способный сохранять хладнокровие даже в самые мрачные моменты, он спокойно произнес:

— А чего ты ждал? Это же самолет.

— Говорил же тебе, что наша затея с помывкой — плохая идея. Этот черный ублюдок воспользовался моментом и смылся! — злобно бросил Юссуф.

— Перестань. Этот черный ублюдок не знал ни того, что мы в Кидале и ищем его, ни тем более о том, что мы вдруг решили помыться, — невозмутимо ответил Омар. — Так что хватит стенать, и давай лучше подумаем, что мы будем делать дальше, потому что этот город стал для нас тюрьмой, где нам в итоге легко могут отрубить головы.

— Но ведь мы дали клятву отомстить за наших товарищей… — напомнил подавленный Юссуф.

Омар аль-Хебир, не изменив своей железобетонной выдержке, крепко схватил его за руку и подтолкнул в тень чахлых акаций. Разговаривать под палящим солнцем могут только безумцы, а любой нормальный человек, если желает провести беседу без лишней спешки, первым делом ищет укрытие от жары.

— Слушай внимательно, — сказал он, когда они устроились в тени. — Мы такие, какие есть, и давно уже пора это принять. Потому что, если мы всерьез хотим мстить за товарищей, то тебе придется убить меня за Туфейли, а мне тебя — за Ахмеда. Это ведь так?

— То были крайние обстоятельства, — пробормотал Юссуф. — Нам нужна была вода, чтобы выжить.

— Вода, конечно, повод весомый, этим можно оправдать почти все. Но не в этом случае. Поверь, я бы с радостью вспорол брюхо этому грязному пилоту — не только за наших парней, но и потому, что он посмеялся над нами. Но я достаточно профессионал, чтобы понимать: месть — это частенько кратчайший путь к катастрофе.

Он на мгновение замолк и ласково провел ладонью по спине осла, который наконец осмелился подойти ближе.

— А раз уж мы и так почти на границе этой самой катастрофы, искать к ней короткие тропы нам ни к чему. Лучше пойдем и найдем того толстяка, что играет в шахматы. Посмотрим, что он может для нас сделать.

Путь назад для Гаселя, имевшего, в общем-то, достаточный запас воды и провизии, знавшего точно, где находится Кидаль, превратился в почти приятную прогулку. Шел он по ночам, а в самые жаркие часы дня находил намек на тень, садился и погружался в размышления — о том, что произошло, и о том, что еще может случиться в ближайшие месяцы.

Са’д аль-Мани теперь покоился под тоннами песка, что означало лишь одно: на одного врага истинного ислама, проповедующего мир, равенство и справедливость, стало меньше. Но в то же время его смерть значила не больше, чем одна-единственная песчинка, ведь враги подлинного ислама размножались слишком быстро.

Гаселя не удивило признание канадца, что богатый и влиятельный владелец обширных соляных шахт Мулай Массури был его сообщником — об этом, похоже, уже давно догадывался Суилем Баладе. Но то, что тот упомянул морабита Сонго Бабангаси — человека, которого Гасель до этого считал воплощением добродетели, согласия и умеренности, — вот это поразило его до глубины души.

В час, когда день клонился к закату и песчаное море переливалось всеми красками, он вспомнил, что последователи Старца с горы имели право лгать, притворяться и даже показательно отрекаться от своей веры, если это служило достижению их целей. И невольно задумался — а не лучше ли иметь дело с безумными фанатиками вроде Са’д аль-Мани, чем с хитрыми, лживыми обманщиками вроде Бабангаси?

С первыми понятно, как поступать — свинец в лоб. Поразмышляв еще немного, он пришел к выводу, что это — лучший способ и для вторых. Ведь если перед тобой змея, то и действовать надо по-змеиному — не упрашивать, а уничтожать. Змея всегда останется змеей.

Однако, вернувшись в Кидаль и поделившись с уравновешенным Суилемом Баладе своим намерением устранить имама, тот отреагировал совсем не так, как ожидал Гасель. — Казнь Са’д аль-Мани и так стала тяжелейшим опытом. Тебе сейчас нужно остынуть, — сказал он, пристально глядя ему в глаза. Похоже, он отказывался признать, что человек, которого они оба уважали как верного последователя Аллаха, проводника божественных идей, мог оказаться частью исламской джихадистской сети. — Ты уверен, что он сказал, будто Бабангаси — один из них? Мне в это трудно поверить!

— Мне тоже… — вздохнул Гасель с явным сожалением. — Я несколько раз говорил с ним на свадьбе, и, как мне казалось, он просто излучал доброту… — Туарег замолчал, прежде чем добавить: — Хотя обмануть такого, как я, большого труда не стоит.

— Не пытайся казаться глупее, чем ты есть, — Суилем не удержался от ехидной ухмылки. — Обмануть тебя — титанический труд… Если ты говорил с Бабой несколько раз, то я общался с ним по два-три раза в неделю на протяжении многих лет. И ни разу мне даже в голову не приходило, что он может притворяться, когда я слышал от него о «священной обязанности укротить овец, что обратились в волков». — Вот почему я и считаю, что начинать нужно именно с него, — твердо заявил туарег. — У него нет ни семьи, ни привязанностей в Кидале. Это значит, что, если хоть что-то случится с Башаром, Шалимом или особенно с Мулаем Массури, он исчезнет, заподозрив, что Са’д аль-Мани их выдал.

С этим доводом Суилем Баладе вынужден был согласиться, хотя нельзя не отметить, что на его согласие во многом повлиял факт личного разочарования в человеке, к которому он всегда испытывал симпатию и доверие.

Доброжелательный и услужливый имам частенько наведывался к Галие Мендале в самые тяжелые для нее моменты и проявлял такую мягкость, такую человечность, что ей становилось легче, и она с покорностью принимала тяжелую ношу, посланную ей Аллахом.

Иногда Баба оставался ночевать в комнате для гостей, и, прежде чем лечь, они подолгу беседовали на заднем дворике, обсуждая события дня и сетуя на то, как разделился мир — одна его половина будто бы несется безумным вихрем вперед, в то время как другая топчется на месте или даже отступает назад.

— В прошлом месяце я находился в лагере беженцев, когда мне позвонил друг и сообщил, что смотрит Гран-при Монако, — рассказывал однажды Бабангаси во время таких посиделок. — Мне показалось абсурдным, что он слышит рев моторов в Монако, в то время как я — стоны умирающей от голода девочки… — Имам сделал горькую паузу, сжав с решимостью кулак. — Эта несправедливость должна закончиться! Наша обязанность — помочь построить более справедливое и уравновешенное будущее…

Теперь Суилему оставалось признать: если за всеми этими благородными речами, за убежденной нравственностью скрывался лукавый лицемер, подстрекавший террористов к бойне, — он заслуживает самого сурового наказания.

Пышное свадебное торжество закончилось, молодожены уехали на медовый месяц, гости вернулись по домам, и перемирие подошло к концу — в любой момент в городе мог взорваться очередной заминированный автомобиль.

— Ладно… — прошептал он, опасаясь, что его жена может услышать, — покончим с этим самозванцем. Но я не хочу, чтобы Галия узнала, какой свиньей оказался тот, кто ее утешал. Ей было бы стыдно, и по праву… — Желваки заходили, казалось, он перемалывает свою злобу и разочарование за годы самообмана, но вскоре он справился с собой и поднял руку. — Согласен, если только убью его лично я.

Гасель Мугтар немедленно возразил:

— Уверен, ты бы справился. Но ты отлично справляешься с другим. Я бы, например, никогда бы не догадался, что свадьба может стать идеальным поводом, чтобы египетский стоматолог тайно лечил канадского террориста посреди пустыни.

Суилем кивнул.

— Когда начинает плохо пахнуть, первым делом нужно выяснить не чем воняет, а откуда идет запах. В этом нам помогает не только обоняние. Я родился в Кидале, всегда здесь жил, знаю здесь всех и чувствую, когда что-то идет не так. Приглашения заказал Мулай Массури, которому я никогда не доверял, и я сразу понял, что что-то не сходится. — Он шумно выдохнул, будто подводя итог своим размышлениям. — Согласно строгим местным нормам, брак между двумя самыми влиятельными семьями региона не организуют за пару дней… разве что невеста беременна. Но, насколько мне известно, она беременной не была. Так что мне оставалось только сопоставить факты.

— А я мало что знаю об этом городе, о его людях и о ваших обычаях, — заметил туарег. — Так что нет, мы не поменяемся ролями. Твоя задача — находить информацию и сопоставлять факты, как ты говоришь. Моя — убивать. К тому же тебе нужно думать о двух жизнях: своей и Галии. — И все же я считаю, что ты должен держаться в стороне. Многим из тех, кто возложил на тебя эту миссию, не понравится, если ты убьешь «человека Бога», основываясь лишь на признании умирающего террористом.

— Именно в час смерти люди говорят правду.

— Или нет! — возразил Суилем Баладе, в голосе которого все больше звучала тревога из-за возможных последствий столь щекотливой ситуации. — Одно дело — устранить Са’д аль-Мани, что все только приветствуют. И совсем другое — убить уважаемого морабита, которого некоторые считают святым. Мы должны найти способ наказать его, не оскорбив своих же и не рискуя расколоть общину.

Ему нравились породистые верблюды — высокие, стройные, с длинными ногами, позволявшими бегать, словно газелям, с блестящими горбами, полными плотного жира, что свидетельствовало о значительных запасах энергии для долгих путешествий.

Кафир Тарак, выросший среди этих животных, так как его отец был верблюдоводом, питал особую любовь к таким созданиям. На рынке он подходил к продавцам, которые даже не утруждали себя расхваливать товар — все знали, что он платит сразу и без торга и забирает именно тех животных, которых сам и выберет.

Если бы речь шла о лошадях, можно было бы сказать, что Кафир Тарак не искал резвых скакунов для бегов на ипподроме, а предпочитал крепких и покладистых тяжеловозов, способных пройти сотни километров без остановки, ни разу не лягнув вожака.

Его караванам требовались покорные, терпеливые и выносливые животные. Поэтому, совершая покупку, он тут же писал на спине верблюда точный вес, которым его следовало нагружать.

— Часто десять лишних килограммов — это разница между тем, что верблюд будет идти спокойно весь день, не жалуясь, и тем, что он будет сбрасывать груз каждые три часа, задерживая всех остальных, — пояснял он. — Тот, кто считает, что все верблюды одинаковы, столь же глуп, как и тот, кто полагает, что все люди одинаковы. Если удается определить, кто на что годен, и не перегружать его, все работает как надо.

С такой философией и благодаря своему мужеству, которое не раз толкало его в самые негостеприимные части пустыни, чтобы открыть новые маршруты, пользуясь которыми можно было заниматься контрабандой (в приграничных регионах это совсем не осуждалось, но надо было проявлять осторожность), — Кафир Тарак сколотил более чем приличное состояние, снискал уважение сограждан и в данный момент чувствовал себя особенно счастливым: его старшая дочь путешествует по Европе в компании своего новоиспеченного мужа и вскоре, возможно, сделает его дедом. А это значит, что кровь его рода не исчезнет в веках.

Он только что приобрел три десятка животных, о которых теперь придется заботиться и кормить их в течение нескольких недель, прежде чем отправить их в пустыню вместе с сотней других, и собирался насладиться отдыхом на уединенной скамье в тени акации, когда с удивлением заметил, что она уже занята каким-то туарегом. Тот почти повелительным жестом пригласил его сесть рядом.

— Метулем, метулем! — первым заговорил назойливый незнакомец. — Разман Джуха передает тебе привет.

— Метулем, метулем! — отозвался Кафир Тарак, присаживаясь. — Как поживает мой старый друг? Я глубоко опечалился, узнав о смерти его сына. Я знал Турки еще с тех пор, как он был совсем крошкой.

— Он никак не может обрести душевный покой, — вздохнул собеседник. — И это одна из причин, по которой я вынужден был потревожить тебя. Он просил передать, что некоторых из имаджеганов тревожит твое бездействие по поводу происходящего в Мали.

— Меня никогда не интересовала политика, — резко возразил караванщик. — Все, что я умею, — это работать и давать работу. Своим людям я приказал стрелять только в разбойников. Именно поэтому меня уважают все стороны конфликта, которых я уже не в силах сосчитать и которые, клянусь Аллахом, сами, похоже, не знают, за что дерутся. Они меня не трогают, потому что знают — я могу быть опасным врагом.

— А тебе не важно, что фанатики устраивают резню невинных? — спокойно спросил Гасель Мугтар. — Они превращают этот мир в ад.

— Мне не все равно… — искренне отозвался Кафир Тарак. — И очень даже не все равно! Но что я могу поделать, если даже великие державы не могут остановить это? За пятьдесят лет я понял: безбрежные пустыни куда менее опасны, чем крошечный мозг фанатика. И доказательство тому — Сад аль-Мани, который за полгода уничтожил больше людей, чем Сахара за полвека.

— Сад аль-Мани больше никого не уничтожит, — сказал Гасель.

Кафир Тарак с растущим удивлением окинул взглядом его профиль, пораженный не только словами, но и тем, с какой уверенностью это было произнесено.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказал.

— Он вернулся в Канаду?

— Он больше никуда не вернется.

— Он мертв?

— Вполне.

— Откуда ты знаешь?

— Я сам убил его.

Караванщик всегда был человеком немногословным, но на этот раз он действительно онемел и остался сидеть, словно ему ногой врезали в живот. Наконец, прокашлявшись пару раз, он спросил почти с восхищением:

— Ты хочешь сказать, что ты — один из палачей Эттебеля? Увидев утвердительный кивок, он почесал лоб, снова онемел и, поднявшись, обошел акацию кругом, будто желая разглядеть своего собеседника с другой стороны, как если бы перед ним был инопланетянин или неизвестный науке зверь. — Сколько людей ты убил? — наконец выдавил он.

— Больше, чем хотел бы, но меньше из тех, кто это заслуживает.

— Не знаю, кто были те остальные, но ясно, что паршивая коза Са’д аль-Мани точно это заслужил. Как ты его нашел? Если ты искал его в Адрар-Ифорасе, тебе чертовски повезло, я хорошо знаю ту местность — это хитросплетенный лабиринт.

— Нет, я нашел его не в Адраре… — Гасель Мугтар нарочно затянул паузу, понимая, какое впечатление произведут его следующие слова: — Я нашел его на свадьбе твоей дочери…

— Что ты несешь?! — прорычал возмущенный караванщик, инстинктивно хватаясь за кумью на поясе. — Забери свои слова обратно, или я выпущу тебе кишки, будь ты трижды палач Эттебеля.

— Прости, но я не могу этого сделать, потому что это — правда… — Туарег жестом пригласил его снова сесть, понимая, что собеседник нуждается в опоре. — Твой сват Мулай Массури и твой большой друг имам Сонго Бабангаси использовали тебя самым подлым и отвратительным образом, какой только можно представить…

Затем он кратко изложил события, произошедшие на свадьбе, опустив жестокие методы, к которым ему пришлось прибегнуть, чтобы вырвать из канадца имена его соратников. Закончив, он дружески хлопнул растерянного караванщика по предплечью — человека, на которого словно обрушились все небеса сразу.

— Мне жаль… — тихо сказал он.

Ответа не последовало — униженный Кафир Тарак не мог ни слова вымолвить, он отвернулся, будто боялся, что сдерживаемая слеза все же скатится по щеке, неуместная на лице одного из самых отважных караванщиков Сахары. — Вот как действуют экстремисты, способные поставить свою идеологию выше всего остального, — добавил Гасель Мугтар. — Если они предают Бога, то уж точно предадут друзей и даже собственную семью. Это как болезнь, для которой еще не найдено лекарства.

— Ты его нашел.

— Ошибаешься. Убийство — это не лекарство, это всего лишь решение. Да, оно избавляет от больных, но не лечит саму болезнь.

— В таком случае я буду убивать больных, чтобы не дать болезни распространяться дальше.

— Это справедливо. И если я рассказал тебе все, зная, что это ранит тебя, то только потому, что, если ты убьешь Мулая Массури, у тебя будут проблемы с твоим зятем. А если я убью Сонго Бабангаси, у меня будут проблемы с имаджеганами, — туарег развел руками, словно показывая, что ничего не утаивает. — Таким образом, самым логичным было бы…

«Толстяк, который играет в шахматы» был одним из немногих обладателей двойного подбородка в Кидале. А отрастил он его, вероятно, потому, что проводил часы, развалившись в кресле у своей забегаловки, словно огромный паук, поджидающий недотепу, готового проиграть пару франков в шахматной партии.

В городе почти не осталось таких простачков, которых он бы не обчистил, так что, не колеблясь, одарил одной из своих самых обворожительных улыбок двух приближавшихся чужаков.

— Желаете сыграть? Тысяча франков за партию, — указал он на шахматную доску:

— Мы едва умеем играть… — извинился Омар аль-Хебир. — Но хозяин вашей помывочной сказал, что ты можешь помочь с… с некоторыми документами.

Потный пузан замешкался, бросил беспокойный взгляд по сторонам, протер указательным пальцем верхушку белого короля, словно заметив на нем пылинку, и, наконец, без особого энтузиазма произнес:

— Если разговор о бумагах, один из вас должен уйти.

— Дело интересует нас обоих.

— Но говорить я буду только с одним…

— И почему это? — вмешался Юссуф с явным раздражением.

— Потому что, если я скажу что-то одному и он проговорится, мое слово будет стоить столько же, сколько его. А если скажу двоим и они проговорятся, мое слово уже будет вдвое слабее. — Он дьявольски ухмыльнулся: — Я ясно выразился?

— Без сомнений.

— В таком случае пусть один отойдет. — Толстяк сделал короткую паузу и с показной насмешкой добавил: — Осел может остаться.

Омар аль-Хебир молча кивнул своему бывшему помощнику, дав понять, что лучше подчиниться, и уселся напротив, одновременно щелкнув по уху осла, приказав тому стоять спокойно и не устраивать представлений.

— Хороший у тебя осел… — заметил шахматист.

— Скорее осел, чем хороший. И честно говоря, он меня уже утомил, — отрезал Омар. — Так что насчет документов? — Если бы вы были малийцами, я бы мог помочь. Но по акценту слышно — вы из Нигера, Ливии или Чада. А это уже усложняет дело. Одна женщина утверждает, что ее отец приехал в город на грузовике, где были двое наемников, устроивших бойню среди сенауди.

— И ты в это поверил?

— То, во что я верю, имеет значение только за этой доской. Но я точно знаю, что любого, кто поможет наемникам, расстреляют на месте.

— Мы хорошо заплатим.

— Пули, нужные для расстрела, стоят недорого. А в моем случае они тем более не будут потрачены впустую — при моей комплекции даже слепой не промахнется. — Он несколько раз отрицательно помотал головой, словно давая понять возможным свидетелям, что отказывается от любого сговора. Но затем, понизив голос, сказал: — Я не буду рисковать, делая вам документы, и не знаю никого, кто бы смог помочь с этим. Но… я знаю одного человека, которому нужны наемники.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что если вы, допустим, были у кого-то наемниками, чего я не знаю и предпочитаю не знать, то я мог бы поговорить с одним моим приятелем, который заинтересован в ваших услугах. В обмен на услуги — какие, меня это не волнует — он хорошо заплатит и поможет вам выбраться из города. Я ясно выразился? — похоже, эта фраза была у него любимой.

— Абсолютно.

— В таком случае возвращайся на закате. Но не приближайся ко мне и не здоровайся. — Он властным жестом велел уходить и совсем тихо проговорил: — Если мой друг решит, что вы ему подходите, я сведу вас. В противном случае — желаю удачи. Она вам пригодится.

Омар аль-Хебир выхватил у осла слона, которого тот начал жевать втихаря, вернул фигуру на шахматную доску, встал и пересек площадь, ощущая себя уязвимым, как никогда прежде. Манера этого скользкого типа говорить и вести себя все сильнее утверждала его в мысли, что он бродит без цели по враждебной территории, где его жизнь висит на волоске. Стоит любому прохожему указать на него как на «подозреваемого в терроризме», и его тут же растерзает жаждущая крови толпа. Особенно — крови чужаков. В Кидале расовая, национальная, политическая и религиозная ненависть была настолько ощутима, что даже искры не требовалось, чтобы вспыхнул пожар — потому что этот пожар уже горел в каждом уголке каждого дома.

Грязное стекло закусочной на углу отразило расплывчатый, почти карикатурный образ человека с огромными ушами, обритого наголо, изможденного, с впавшими глазами и одетого так нелепо и неуместно, что ему стало стыдно за самого себя.

Омар выругался себе под нос, проклиная глупую идею сходить в помывочную. По правде говоря, впервые за долгое время ему не приходилось чесаться от укусов насекомых, но цена, которую он за это заплатил — не в денежном выражении, — была чрезмерной. Он всегда был воином-туарегом, пусть и отступником, — и его внешний вид должен был соответствовать. Но теперь его личность, казалось, была смыта дешевым мылом. Оставалось надеяться, что его отвага, давным-давно подтвержденная, никуда не делась.

Юссуф попытался приблизиться к нему, но он жестом велел ему держаться на расстоянии, и, только добравшись до глухого угла и убедившись, что за ними никто не следит, Омар коротко пересказал разговор с жирным шахматистом.

— Вернемся на площадь на закате, — завершил он. — Но поодиночке.

— А если это ловушка?

— Мы угодили в нее еще тогда, когда ливийцы восстали против Каддафи, — напомнил он. — С того самого момента все, что мы делаем, — это пытаемся сбежать. Но мы оба знаем, что в любой момент капкан может захлопнуться.

Они разошлись с горьким чувством, что достигли конца длинного пути, который начался в тот день, когда они решили служить покойному диктатору. С фатализмом, свойственным их беспокойной профессии, оба признали: кто берется убивать за деньги, должен быть готов и свою смерть соизмерять в денежном эквиваленте. Если ненадежный шахматист сдаст их властям, экстремистам, туарегам или друзьям сенауди — он просто расплатится с ними их же монетой.

Каждый выбрал себе место, где можно было немного отдохнуть и поразмышлять о том, что их ждет. А когда зной немного спал, они снова пошли к площади, порознь.

Толстяк все так же сидел на своем месте и почти в той же позе, как будто за все это время даже в туалет не сходил. Казалось, он полностью был сосредоточен на партии с бородатым стариком, похожим на козла. Увидев приближающихся чужаков, он протянул руку и с наигранной медлительностью передвинул на доске ладью. На них он даже не посмотрел, и это заставило Омара аль-Хебира предположить, что шахматист так и не смог связаться с кем-либо, кто был бы заинтересован нанять их. Но, когда он уже собирался покинуть площадь, к нему подошел мужчина с сигаретой в руке, прося прикурить.

Услышав, что у него нет зажигалки, незнакомец бросил:

— Если свернешь на улицу слева, у фонтана найдешь того, кто скажет тебе, где его искать.

Сразу после этого он развернулся и с той же просьбой подошел к другому прохожему.

Омар аль-Хебир свернул на указанную улицу, Юссуф последовал за ним на безопасном расстоянии. У проржавевшего фонтана, вода из которого, судя по всему, не текла уже много лет, сморщенная старушка указала им на приоткрытую дверь, ведущую во двор, заваленный всяким хламом. Они зашли — и тут же оказались лицом к лицу с четырьмя мужчинами и нацеленными на них автоматами «АК-47». Без лишних слов их завели в ветхий глиняный дом с соломенной крышей, в глубине которого была лестница, ведущая в подвал. Стены подвала почти полностью были оклеены картами региона с множеством отметок и надписей.

Им жестом приказали сесть — на разных концах длинного стола, — и оба подумали, что, возможно, их дни закончатся здесь, под землей, хотя они всегда были уверены, что погибнут под палящим солнцем пустыни.

После напряженной тишины командир группы — человек с орлиным носом и глазами совы из народа хауса — задал единственный вопрос:

— Значит, вы наемники?

Когда те кивнули, он усмехнулся:

— В таком-то пестром тряпье и в этих нелепых шапочках — никогда бы не подумал. А доказать можете?

— И как ты предлагаешь это сделать? — с вызовом отозвался Омар. — Не слышал, чтобы кто-то выдавал удостоверения наемника.

— Очень просто… — последовал зловещий ответ. — Я готов нанять только одного из вас. Значит, тот, кто убьет другого, докажет, что он умеет исполнять приказы.

— А кто кого должен убить?

— Можете решить жребием, — равнодушно пожал плечами хауса. — Нужна всего лишь монета.

— Это несправедливо, — возмутился Юссуф. — Да, мы наемники, и мы давно работаем вместе. Если уж пришло время решить, кто из нас лучше, монета тут не поможет.

— Хорошо! — с живым интересом согласился командир, как будто только и ждал этого. — Как бы вы предпочли умереть?

— Выбирай сам.

Хауса подозвал своих людей, они пошептались, затем главарь попросил Омара аль-Хебира протянуть руку, вложил ему что-то в ладонь и сжал его пальцы. То же самое он проделал с Юссуфом.

— Говорят, в вашей профессии лучше тот, кто меньше колеблется, когда надо стрелять… Это правда?

— Возможно, не лучший, но уж точно тот, кто имеет больше шансов дожить до старости, — иронично отозвался Омар. — Хотя, как поется в одной песне: «Если ты дожил до старости — значит, был плохим наемником».

— До старости вам далеко, так что еще есть шанс доказать свою ценность… — Хауса сделал паузу, словно намеренно подогревая напряжение. — Как только я ударю по столу, тот из вас, кто первым зарядит оружие и убьет другого, получит работу. — После еще одной паузы он предупредил: — И помните: у каждого только одна пуля. А нас здесь четверо, так что не вздумайте играть с нами.

— Мы и не думали…

Один из боевиков положил незаряженный револьвер перед Омаром, другой — перед Юссуфом.

— Вы были близкими друзьями? — неожиданно спросил хауса, совсем не к месту.

— Иногда да, иногда нет.

— Будете сожалеть о том, что собираетесь сделать?

— Один, возможно, будет. Второй — вряд ли, мертвые не сожалеют.

— Слишком спокойно вы себя ведете, хотя понимаете, что можете уйти отсюда вперед ногами… — раздраженно пробурчал командир.

— Предполагаю, ты не настолько глуп, чтобы вытаскивать труп вверх ногами по такой крутой лестнице, — холодно ответил Омар. — Головой вперед вытаскивать удобнее. Меньше крови.

— Смотрю, ты храбрый малый. Уверен, что выживешь?

— Нет. Юссуф отличный стрелок. Но чего ты ожидал? Чтобы мы дрожали? Нанял бы ты человека, который дрожит перед лицом смерти?

— Наверное, нет…

— Тогда хватит пустых разговоров. Давай уже начнем.

Хауса, похоже, обиделся, хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он ударил по столу стволом своего оружия.

Омар аль-Хебир и Юссуф уставились друг на друга — с неотрывной, почти маниакальной сосредоточенностью.

Мулай Массури часто говорил, что если Кафир Тарак, его нынешний сват, покупал верблюдов, то он покупал людей. И, хотя эта фраза не совсем соответствовала действительности, доля правды в ней все же была.

Первое, что он делал каждое утро, — усаживался на балконе в задней части своего дома, откуда открывался вид на небольшой стадион, где усердно тренировались полсотни парней.

Обустройство этого участка земли, где раньше даже самой жалкой былинки не росло, трибунами, раздевалками и душевыми стало удачной инвестицией.

Во время одной из поездок в Европу Мулай Массури понял, что футбол перестал быть просто спортом — он превратился в прибыльнейшее предприятие, способное приносить миллионы и притягивать к себе власть имущих, благодаря «сырьевой базе», которая, в отличие от нефти или золота, могла быть обнаружена где угодно.

Чтобы найти золото, алмазы, изумруды или сапфиры, требовались огромные капиталовложения. А чтобы найти паренька, способного пинать мяч по полю так, чтобы за него сумасбродные русские олигархи, кичливые арабские шейхи или амбициозные европейские бизнесмены были готовы выложить сумму, в сто раз превышающую стоимость любого драгоценного камня, — требовались всего лишь пустырь, мальчишка и мяч.

С того самого момента, как мальчик подписывал едва ли читаемый им контракт, он на двадцать лет становился частью «Академии Массури». Взамен он получал тренировки, завтрак, обед и твердое обещание — десять процентов от суммы, которую его хозяин выручит в день, когда решит «продать» перспективного игрока.

В среднем до подписания контракта пребывание мальчиков в академии не превышало шести месяцев — именно столько, как правило, требовалось тренеру, чтобы понять, вырастет ли из юнца футбольная звезда или перед ним очередной «картофель», которому прямая дорога на соляные копи или по «какао-маршруту».

Учитывая столь скромные жизненные перспективы — либо надрываться, перетаскивая натрон, либо остаться без руки, вскрывая какао-бобы, — мальчишки на поле рвали жилы. Особенно после того, как им показывали журналы с фотографиями футболистов, которые, как писали, вышли из такой же нищеты, но теперь жили в роскошных особняках, гоняли на спортивных авто и наслаждались вниманием красавиц, готовых преследовать их, размахивая трусиками.

Африка стремительно превращалась в главную кузницу талантов европейского футбола, и в некоторых престижных клубах уже чуть ли не половину команды составляли игроки с Черного континента. Правда, гораздо чаще случалось так, что вся эта самоотверженность, без дураков, кровь и пот на тренировках приводили к тому, что юный спортсмен переходил из одной команды третьего дивизиона в другую, а затем и вовсе оказывался парковщиком в каком-нибудь захудалом городке.

Как и в любом другом деле, рынок диктовал свои правила, провалы были неизбежны, но с годами все же стало очевидно: инвестиции в будущих «гладиаторов» футбола приносили куда больше дивидендов, чем вложения в фондовый рынок.

Мали подарил миру футболистов такого уровня, как Кейта, Кануте и Диарра, и пусть Мулай Массури пока не обнаружил ни одного настоящего «алмаза», способного принести целое состояние, у него было с полдюжины подающих надежды ребят, внушавших оптимизм. Особенно выделялся один долговязый вратарь с реакцией мангуста.

Массури обожал наблюдать, с какой ловкостью тот отбивал пенальти, и как раз этим он и занимался, сидя на балконе, когда что-то блеснуло на долю секунды по ту сторону поля. Почти сразу он почувствовал невыносимую боль в груди и даже не успел поднять руку к ране.

Лишь спустя два пенальти сам вратарь заметил, что президент академии мертв.

Сонго Бабангаси проснулся, как обычно, пошел в ванную, как обычно, прочел свои молитвы, как обычно, и направился в столовую, намереваясь позавтракать — опять-таки, как обычно. Но на этот раз ему навстречу вышла не старая служанка, к которой он привык, а последний из всех возможных человек, кого бы он хотел увидеть, — и этот человек сразу же резко приказал:

— Садись!

Он подчинился по двум причинам: во-первых, сопротивление было бы бесполезным, поскольку незваный гость держал в руках оружие, а во-вторых, его ноги дрожали так сильно, что если бы он не сел, то наверняка рухнул бы на пол.

— Где Абуйя? — спросил он едва слышно.

— Кто-то предупредил ее, что сегодня лучше не приходить.

Последовала долгая пауза: имаму нечего было сказать, а Кафир Тарак просто смотрел на него, будто все еще не мог поверить, что этот «человек Божий», за которого он бы не глядя поручился, осмелился осквернить священную церемонию свадьбы его любимой дочери.

Пути Всевышнего и вправду казались ему неисповедимыми, но этот путь — такой низкий, изворотливый и мерзкий — он никак не мог признать делом Аллаха. Это могло быть делом только шайтана.

— Почему ты так поступил? — наконец спросил он.

— Меня заставили.

— Кто?

— Са’д аль-Мани.

— Лжешь. Эта проклятая канализационная крыса не знала наших обычаев настолько глубоко. Мне точно известно, что ты сам организовал свадьбу при помощи Мулая, который, кстати, уже заплатил за свою вину.

— Ты его убил?

— Не я. Но сути это не меняет. Если поторопишься, то догонишь его, и вместе отправитесь в ад.

— Я никогда не попаду в ад. Аллах понимает мою борьбу и благословляет ее.

— Если ты еще раз произнесешь такую богохульную ересь, я отправлю тебя проверять это лично… — предупредил тот, кто явно не шутил. — Так что просто отвечай. За каждый правильный ответ получишь еще несколько секунд жизни. Где египтянин?

— Какой египтянин?

— Тот самый стоматолог, что лечил Са’д аль-Мани.

— Он мертв.

— Я не спрашивал, жив он или нет. Это и так ясно — вы его прикончили. Я спрашиваю, где он зарыт.

— Где-то в пустыне, наверное. Люди Са’д аль-Мани увезли его тело.

— Если они такие же профаны, как в деле охраны своего босса, то рано или поздно его труп сам вылезет из могилы, — бросил караванщик с язвительной усмешкой, хотя настрой у него был далеко не шутливый. Он быстро сменил тон и задал новый вопрос:

— Как ты думаешь, что случилось с этим безумцем из Канады?

— Не знаю… — ответил священнослужитель, и все указывало на то, что он говорил правду. — Клянусь, я не знаю, что произошло в ту ночь. Будто сама земля поглотила фургон.

— Так и есть, — спокойно ответил его противник. — Более или менее. И чтобы ты не покинул этот мир в неведении, еще раз разъясню: он мертв.

— Я понял, понял.

Можно было бы подумать, что Кафир Тарак получает удовольствие от того, что прозвучит дальше. Широко усмех нувшись, он добавил:

— Ты понял, и это хорошо. Однако, поскольку лишь немногие знают, что его больше нет, никто особенно не удивится, что он, перед тем как исчезнуть, совершил чудовищное преступление, которое не может не привести в ярость жителей Кидаля.

Лицо Сонго Бабангаси побледнело почти сразу, но теперь можно было поклясться, что даже волосы у него начали седеть на глазах — так, как рассказывают, бывает с теми, кто переживает непереносимый ужас.

— Что за преступление? — прошептал он, едва шевеля губами.

— Такое, которое обеспечит, что память о нем и память о его последователях будет проклятием во веки веков…

Караванщик вынул из кармана клочок бумаги, на котором был нарисован кленовый лист, и положил его перед имамом.

— Узнаешь этот знак? — спросил он.

Бабангаси не осмелился даже кивнуть, и Кафир с нажимом постучал по рисунку пальцем:

— Это он обычно оставлял после бойни. Как подпись. Не говори мне, что ты об этом не знал.

У имама не оставалось иного выхода, кроме как кивнуть. Выглядело это так, будто на большее у него уже не хватало сил.

— Ты знал. Ты позволял. И, смею предположить, даже одобрял… — продолжил Кафир Тарак, и невозможно было понять, что в нем преобладает: ярость или отчаяние перед лицом безвыходной ситуации. — Как ты мог смотреть в глаза детям, которые приходили целовать твою руку, зная, что, быть может, уже на следующий день их растерзает эта тварь?

— Торжество истинной веры требует жертв.

— Пока в жертву идут другие…

— Я готов умереть за свои убеждения.

— Поздновато спохватился, — прозвучало в ответ с иронией. — С одной ногой в могиле тебе захотелось стать мучеником. И знаешь что? Станешь. Только не во славу того, во что ты веришь, — экстремистского ислама, который придумали выродки вроде Са’д аль-Мани, а во славу того, во что ты не веришь, — мирного, сострадательного ислама, который проповедовал сам Мухаммед.

Теперь дрожали не только ноги религиозного старца — вся его фигура содрогалась, потому что разум отказывался принимать то, о чем он уже начинал догадываться.

— Я не понимаю… — пробормотал он. — Что ты собираешься сделать?

— Все просто до безобразия, мой старый друг, которому я когда-то безгранично доверял, — произнес караванщик с ледяным спокойствием. — Перед тем как исчезнуть навсегда, не оставив даже тени, обожаемый тобою Са’д аль-Мани хладнокровно убьет морабита, которого любили все — за его смирение, доброту и бесчисленные жертвы во имя беднейших…

Он сделал театральную паузу, чтобы придать вес следующему вопросу:

— Угадываешь, кто станет его последней жертвой?

— Нет… Этого не может быть!

— О, может, и еще как, — уверенно кивнул Кафир Тарак. — Его последняя жертва — не кто иной, как всеми любимый, всеми восхваляемый имам Баба Бабангаси. И, чтобы унизить имама в полной мере, мерзавец даже осмелится оставить свою метку — ту самую, с кленовым листом, — на бездыханном теле. А затем Баба Бабангаси будет похоронен как святой, к могиле которого толпами станут приходить те, кто ненавидит насилие и молится о мире… Не кажется ли тебе это зловещей насмешкой? — на этот раз в голосе караванщика прозвучала неприкрытая, темная радость, когда он закончил: — О тебе будут помнить не за то, кем ты был, а за то, кем ты не был. Хотя, полагаю, лучше уж паломники преклоняют колени перед фальшивым праведником, чем перед настоящим дьяволом.

Сонго Бабангаси выглядел так, будто уже не принадлежал этому миру — словно разум его пересек ту грань, за которой лежит только вечность. Невозможно было сказать, мучает ли его страх скорой гибели или же в равной мере — осознание, что он станет символом всего, что все гда презирал.

Годы вынужденной сдержанности, натянутых улыбок детям, унизительных визитов в лагеря беженцев, прикосновений к зловонным прокаженным и костлявым умирающим, чья болезнь могла перейти и на него самого, — все это оказалось напрасным. А ведь только прошлой ночью он лег спать с мыслью, что стал наследником Са’д аль-Мани и будет ключевой фигурой в переговорах с «Братьями-мусульманами».

Это был безжалостный, поистине дьявольский удар судьбы. Он отказывался верить, что его смерть может причинить непоправимый ущерб делу, за которое он боролся, и при этом он чувствовал — его жизнь обернется фарсом, который переживет века. Бесконечные поколения бедуинов будут склоняться перед гробницей «святого», будто бы олицетворявшего мир и любовь к ближнему.

Он снова покачал головой — как игрушка, заводной болванчик, чья единственная функция — отказывать. Ни одной мысли в голове, кроме тупого, отчаянного «нет» в ответ на несправедливость небес.

А Кафир Тарак в это время вел внутреннюю, не менее мучительную борьбу: с одной стороны, он ощущал мрачное удовлетворение — вот она, расплата, вот отмщение за позор, который пришлось вытерпеть. Но с другой — мысль о том, что именно ему предстоит нажать на спусковой крючок, вызывала у него отвращение.

— Почему вы постоянно тащите нас в бездну?.. — неожиданно спросил он, и голос его был полон неподдельной горечи. — Почему вы не можете просто позволить каждому жить в мире со своей верой? Я всегда считал себя хорошим верующим… но теперь меня одолевают сомнения. Если, чтобы быть истинно верующим, нужно лгать и убивать, то, пожалуй, я предпочту присоединиться к тем анимистам — верблюжьим погонщикам, которые уверяют, что вера — всего лишь бесполезная ноша, источник раздоров, мешающих движению каравана.

— Аллах поразит всех неверных.

— Если бы это было так, я не понимаю, зачем Он вообще создал человечество, прекрасно зная, что Ему придется истребить подавляющее большинство тех, кто даже не подозревает о Его существовании. И чем больше мы об этом говорим, тем сильнее я понимаю этих верблюжатников… и тем больше я боюсь за свою веру. Так что, пожалуй, пора заканчивать.

Он взвел курок, но в ту же секунду приговоренный к смерти старик, будто внезапно озаренный догадкой, вскинул руку и схватил с полки книгу.

— Подожди! — почти всхлипнул он. — Подожди одну секунду, умоляю! Посмотри на это!

— Что это?..

— Коран.

— Твое время, чтобы прибегать к Корану, уже прошло.

— Но это не обычный Коран! — с отчаянной поспешностью воскликнул Бабангаси. — Это инкунабула, почти семиста лет от роду!

Кафир Тарак посмотрел на редкий том, переплет которого был выполнен из мягкой овечьей кожи — той, что сдирают с ягнят в утробе овцы. Он не был знатоком книг, но даже ему было ясно: перед ним сокровище, произведение искусства, чья ценность ускользала от измерений и слов.

— Где ты его достал? — спросил он, чуть прищурившись.

— Когда французские парашютисты вынудили Са’д аль-Мани оставить Тимбукту, он унес с собой самые ценные книги и документы из библиотек. И теперь, когда и он, и Мулай мертвы… я один знаю, где они спрятаны. Оставь меня в живых, и я скажу тебе где. Ты разбогатеешь, но, если убьешь, никто их не найдет. А между прочим, это — достояние всего человечества.

— Я уже достаточно богат, — скривился караванщик. — И мне плевать, что там считается достоянием человечества, если человечество при этом спокойно смотрит, как тысячи детей умирают от голода всего в пятидесяти километрах отсюда…

Он вытянул губы, чтобы сделать длинный, презрительный выдох, и, проворчав, с отвращением добавил:

— Не думаю, что это стоит усилий… Но, если уж ты так настаиваешь, могу предложить тебе нечто за твою информацию.

— Что?.. — обреченный вскинул голову, и в его глазах мелькнула слабая надежда.

— Час.

— Час?..

— Один час. Если расскажешь мне все, что ты знаешь об этих книгах, я обещаю, ты проживешь еще один час, хоть это и нарушит мои планы — меня жена ждет. Но, если промолчишь или попытаешься солгать… покончим с этим делом прямо сейчас. И я еще успею к обеду.

— Но час — это ничто!

— Уверен? Миллиарды мертвых отдали бы все, что у них было, за один-единственный час… Или нет?

Услышав глухой удар, Омар аль-Хебир и Юссуф встретились взглядами — пристальными, почти одержимыми, но не пошевелились.

Экстремисты, стоявшие напротив, были настороже — казалось, они только и ждали повода покончить с этими грязными наемниками, которые, по их мнению, не воспринимали угрозы всерьез. Но любопытство было сильнее желания нажать на спуск. Они всматривались в каждый их жест, мысленно заключая пари, кто из двоих осмелится атаковать первым.

Однако ни Омар, ни Юссуф не двинулись.

Стояли и не моргая продолжали смотреть друг на друга, будто превратились в каменные статуи. Когда послышалось учащенное сердцебиение, было ясно: оно принадлежит не им.

Прошло почти две минуты.

Мужчина с лицом совы начал проявлять признаки беспокойства. Но стоило одному из его товарищей — тому, чье сердце готово было вот-вот вырваться из груди от плохо скрываемого волнения, — приставить дуло к виску Юссуфа, он поднял руку, приказав ждать.

Прошла еще одна длинная минута.

И еще одна.

Дуэлянты продолжали невозмутимо смотреть друг на друга, словно вся эта сцена была театральной постановкой.

Наконец хауса не выдержал и буркнул:

— Да что ж это такое? Вы что, любите друг друга так сильно, что убить не можете? Если это из-за любви — похороним вас вместе.

Омар аль-Хебир, слегка повернув голову, метнул в говорившего долгий уничижительный взгляд.

— А с тобой что, идиот? — бросил он самым жестким голосом, на какой был способен. — Ты нас за дураков держишь? Как, по-твоему, мы должны убить друг друга, если оружие тридцать восьмого, а патроны — сорок четвертого калибра? Или ты хочешь, чтобы мы швырялись пулями друг другу в голову?

— Проклятые сыны бесплодного козла… — взорвался хауса, но тут же расхохотался. — Да вы, похоже, и вправду мастера своего дела!

— Не надо быть мастером, чтобы пальцами узнать калибр пули.

— Большинство солдат их не различают.

— Настоящий солдат может вслепую разобрать, собрать и зарядить свое оружие — потому что привык работать с тем, что ему дает армия. А мы вынуждены брать то, что попадется под руку. Потому и обязаны знать все на ощупь, вплоть до патронов, — буркнул Юссуф, положив пулю на стол. — Ну а теперь хватит. Ты ведь людей ищешь, да?

— Да, ищу, — ответил хауса без утайки.

— Отлично… В таком случае — сразу поясню пару моментов. Мы не работаем ради идеологии. Ни политической, ни социальной, ни тем более религиозной. Но любой приказ, сколь бы жесток он ни был, будет исполнен. Кроме одного — мы не совершаем самоподрывов. Слишком уж глупо тратить свой опыт, чтобы просто выдернуть чеку из гранаты.

— У нас есть мученики для таких дел, — заверил главарь и уселся поудобнее, будто собирался обсуждать условия контракта. — Наши герои знают, что благодаря великой жертве сразу попадут в рай. Но, увы, большинство из них понятия не имеют, как и где установить противотанковую мину.

— Мы не герои и не мученики, — спокойно отозвался Юссуф. — Мы просто делаем то, что нам велят. А мины ставить мы умеем. Как надо.

Хауса с глазами совы кивнул своим — и те бесшумно, как тени, поднялись вверх по лестнице, чтобы оставить их одних. Проводив взглядом последнего, главарь повернулся к гостям.

— Знаю, вопрос опасный… но, клянусь Аллахом, ответ я сохраню в секрете. — Казалось, ему и впрямь нелегко было решиться, но он все же спросил: — Вы… вы из той группы, что разнесла лагерь сенауди? Той, что возглавлял Омар аль-Хебир?

— Я и есть Омар аль-Хебир, — прозвучал ответ.

Тот, кто задал щекотливый вопрос, остался сидеть, будто приклеенный к стулу. Затем он тихо присвистнул.

— Если бы ты сказал это раньше, мы бы не устраивали весь этот цирк.

— Ты не спрашивал, — пожал плечами Омар. — И, как понимаешь, это не та вещь, которую рассказывают направо и налево. Если бы все, кто хочет нас убить, встали в очередь, она бы обогнула весь город.

— И каково это?

— Тревожно, — ответил Юссуф с язвительной ухмылкой. — Потому что по нынешним ценам только на пули, чтобы убить их всех, у нас бы ушли сбережения всей жизни. — Только Аллах решает, когда человеку умирать! — убежденно отрезал джихадист.

— Беда в том, что зачастую Аллах решает это внезапно и не слишком задумываясь… — спокойно парировал Омар аль-Хебир, который, казалось, вернул себе свою былую уверенность, несмотря на то что нелепый вид Юссуфа напоминал ему, каким он увидел себя в витрине дешевой забегаловки. — Ладно, раз уж ты знаешь, кто мы такие и на что способны, скажи, чего ты от нас хочешь и сколько заплатишь?

— По цене не обидим, — пообещал хауса. — Но придется немного подождать: тот, кто принимает решения, сейчас ранен.

— Са’д аль-Мани?.. — Омар напрягся и, когда собеседник едва заметно кивнул, спросил: — Что случилось?

— Похоже, его подстрелили, но теперь он вне опасности. — Хауса встал, как бы завершая сделку. — Скоро мы начнем действовать. Будет трудно, эти неверные, как скорпионы, — жалят, когда совсем не ждешь. — Он хлопнул Омара по плечу с неожиданной теплотой и добавил не без иронии: — Здесь вы будете в безопасности, но я бы на твоем месте приглядел за ослом, что вечно за тобой таскается… Вдруг это замаскированная «зебра»…

Весть о гибели любимого имама Бабангаси от руки ненавистного Са’д аль-Мани, который, ко всеобщему возмущению, осмелился оставить на месте преступления свою метку, потрясла до глубины души жителей города, и без того изможденных бедами.

К изнуряющей жаре, войне, засухе, голоду, СПИДу и эпидемиям добавились безумные зверства истинного исчадия ада — чужака, который словно поклялся добить все хорошее, что еще оставалось в Кидале. Потому никого не удивило, что очень скоро вспыхнули волнения, и кто-то — так и не выяснили, кто именно, — решил взять правосудие в собственные руки, перерезав горло сапожнику Шалиму и брадобрею Бахару, которых давно считали сочувствующими джихаду.

Как и в Сирии, Ливии, Тунисе, Египте и прочих мусульманских странах и городах, Кидаль оказался расколот между теми, кто убивал по одной причине, и теми, кто убивал ровно по противоположной. Хотя, по сути, все убивали из-за разной, глубоко личной трактовки слов Пророка, который в своей первой заповеди ясно указал: Его последователи обязаны быть едины в следовании заветам.

Но на деле эта вера ныне разрасталась во все стороны, на триста шестьдесят градусов, и каждый видел ее только под тем углом, который ему был удобен.

Убедившись, что, судя по всему, сезон охоты на фанатиков официально открыт, около полусотни жителей Кидаля, всерьез озабоченных сохранностью своих голов, спешно бежали в сторону границы с Алжиром. Однако, пока одни джихадисты выбирали путь бегства, другие, ранее покинувшие Кидаль из страха перед теми же фанатиками, наоборот, начали возвращаться — в надежде жить спокойно, не опасаясь услышать грохот взрыва, возможно, разорвавшего на куски кого-то из их близких.

Жизнь не раз показывала, что та война, в которой ты знаешь, кто враг, а кто друг, куда более терпима, чем постоянная террористическая угроза. Потому что страх перед неизвестным — самый тяжелый из всех страхов.

Тем временем измученный Суилем Баладе должен был собрать в кулак всю оставшуюся храбрость и сообщить своей угасающей жене, что ее верный друг и духовный наставник Сонго Бабангаси убит. Впервые в жизни ему надо было солгать Галие — изображать скорбь и боль, которых в действительности он не испытывал. Но… Сама мысль о том, что, если он скажет правду — скажет, что тот, кто не раз поддерживал ее в трудные минуты и кому она, без сомнения, доверяла свои самые сокровенные мысли, на деле был террористом, убийцей и лжецом, — ужасала. Галия этого удара не переживет. Гораздо лучше позволить ей прожить отпущенные дни в уверенности, что, когда Аллах позовет ее к себе, тот самый «святой человек» встретит ее у врат рая, распахнет створы перед ней и проведет внутрь, как она того заслуживает.

Суилем старался, но все же ему не удалось уберечь супругу от новой волны страданий — не только из-за утраты человека, что был для нее источником утешения при жизни, но и из-за нескончаемого потока бед, обрушивающихся на родной город, в котором ей вскоре предстояло умереть. — Сколько еще джихад будет измываться над самыми слабыми? — спросила она с отчаянием в голосе. — Они уничтожают сотни невинных, чтобы добраться до одного виновного, и тратят в тысячу раз больше на оружие для борьбы с так называемыми врагами, чем на пищу, чтобы спасти тех, кого называют своими друзьями…

— Это скоро закончится, — ответил ее муж с уверенностью, не допускавшей сомнений. — Как бы ни старались их просроченные вожаки удерживать молодежь в невежестве, новое поколение уже начинает понимать: отсталый фанатизм — путь в никуда. Так же, как христианство в Средние века перешло от костров и пыток к внезапному, великолепному Ренессансу, так и мы, мусульмане, перестанем убивать девочек за то, что они ходят в школу, и встретим новое время — время прогресса, согласия и ясности, которое напомнит о золотых веках Кордовы и Дамаска.

— Ты это увидишь?

— Мы оба это увидим.

— Если ты врешь обо мне, — сказала она, даря ему одну из тех улыбок, которые заставляли забыть обо всем, — как я могу верить в то, что ты говоришь о себе? Но мне хватит и того, если ты пообещаешь: однажды это случится, даже если мы этого и не увидим.

— Это обязательно случится! — твердо ответил он.

— Твоего слова мне достаточно… А что думает Гасель?

— Он редко делится своими мыслями. Ему хватает и того, что каждое утро приходится бороться с самим собой. И боюсь, он на грани того, чтобы сдаться.

Суилем знал, о чем говорил. После того как туарег так неблагородно расправился с канадским террористом, застрелил с большого расстояния Мулая Массури, а потом перерезал глотки Шалиму и парикмахеру Бачару, он чувствовал себя не человеком, а старой змеиной шкурой, которую ветер гоняет по пустыне, пока ее не задержит какой-нибудь колючий куст и не разорвет на лоскуты.

Он уже сбился со счета, сколько казней совершил по приказу «зебр», и люто ненавидел то, что его превратили в полицейского, прокурора, судью, палача, тюремщика и могильщика в одном лице. Именно поэтому в одну из ночей, когда они, как обычно, втроем сидели во внутреннем дворике и наслаждались прохладным ветром, Гасель решился признаться друзьям, что подумывает бросить грязную работу, которую на него возложили.

Суилем, впрочем, пока не счел нужным рассказывать ему, что, как предупредил старый пастух, в город, возможно, прибыли двое из группы Омара аль-Хебира. Справедливо рассудив, что сейчас не время, он ограничился сухим предупреждением:

— Это может стоить тебе жизни…

— Какой жизни?.. — мрачно возразил туарег. — Ложиться спать с лицами убитых перед глазами и просыпаться с мыслями, кого придется убить сегодня? Имаджеганы лишили меня семьи, работы, надежд… Но им не удалось отнять главное — чувство стыда, которое меня душит. Мне отвратительно быть мясником, единственное отличие которого от ритуального палача — это то, что я не поворачиваю головы своих жертв в сторону Мекки, прежде чем перерезать им глотку.

— Послушай, дорогой… — заговорил Суилем с той мягкостью, за которой пряталась сталь. — Я понимаю, что тебя мучает совесть, но совесть — она, знаешь ли, тварь эгоистичная. Она заботится только о себе и плевать хотела на все остальное в тебе. Ломаешь ногу — болит нога, не совесть. Когда полицейский выбивает из тебя душу в допросной — страдает тело, не совесть. Но, стоит хоть чуть-чуть задеть ее, она устроит такую расплату, что у тебя и волосы на пальцах начнут ныть.

— Не понимаю, к чему ты клонишь… — устало пробормотал туарег.

— Клоню к тому, что умирать с чистой совестью — звучит красиво, но толку от этого немного. То, что тебя заставляют делать, — ужасно, но если ты все бросишь, найдутся те, кто назовет это дезертирством… и прикажут пустить тебе пулю в лоб.

— Дезертирство… от чего? — с горечью произнес Гасель Мугтар. — Разве это не просто еще один спор о том, как по-разному понимать одного и того же Бога? Шииты против суннитов, католики против протестантов…

— Именно так… — с сожалением подтвердил Суилем. — Почти всегда все сводится к этому, потому что на самом деле важен не Бог, а предлог. Предлог, чтобы убивать — или умереть «за что-то».

— Что ж, я дошел до той точки, когда мне проще умереть за что-то, чем убивать кого-то…

— Не существует ничего, ради чего стоило бы умирать… — мягко перебила Галия Мендала. — В этом я разбираюсь и вскоре разберусь еще лучше. Но запомни: время сеять и собирать — всегда короткое, а вот время вырывать сорняки не заканчивается никогда. Тебе выпала участь вырывать сорняки — и ты должен продолжать.

— Я никогда не хотел становиться земледельцем.

— А я — писарем, — заметил Суилем Баладе, наполняя стакан чаем. — Да, я понимаю, что писать письмо — не то же самое, что перерезать человеку глотку. Но у нас нет выбора. — Он ласково провел рукой по волосам жены, как делал всегда, с трепетом в каждом движении, и добавил: — Галия пыталась стать хорошей медсестрой, мечтала однажды стать врачом. Но продажные политики разворовали деньги, предназначенные для больницы, в которой не было даже минимальных санитарных условий. Ты жалуешься, что тебе приходится заставлять замолчать фанатиков, которые требуют, чтобы мы оставались невежественными и беспомощными, легкой добычей для любой болезни. Но я тебе клянусь: если когда-нибудь мне выпадет возможность занять твое место, я сделаю это с радостью. Я буду горд уничтожать их.

Гасель знал, что он не лжет. И что, как только этот несчастный человек больше не будет вынужден ежеминутно заботиться о хрупкой женщине, словно созданной для него одного, он отодвинет пишущую машинку… и возьмет в руки автомат. Чтобы стереть с лица земли всех Са’д аль-Мани и всех Сонго Бабангаси, каких только породила эта планета.

Отряд из шести вооруженных до зубов боевиков в разгар ночи напал на лагерь беженцев на границе с Алжиром. Они обезглавили французского сотрудника гуманитарной миссии и похитили еще шестерых, среди которых были итальянский врач и бельгийская медсестра.

Вскоре в соцсетях появилось снятое наспех видео, в котором террористы заявили, что через две недели они начнут ежедневно казнить по одному заложнику, если французские десантники немедленно не прекратят пытки над их лидером Са’д аль-Мани и не отпустят его на свободу.

Главную роль в записи играл дерзкий юноша с открытым лицом, на груди которого крест-накрест были ремни с ручными гранатами. Он клялся на Коране, что не отойдет от заложников ни на шаг и будет счастлив взорваться вместе с ними, если кто-нибудь решится на глупую попытку освобождения.

Новость вызвала бурю в СМИ, хотя захваты заложников с целью обмена на пленных давно уже стали обычным делом. И все равно для командования французской армии запись прозвучала как гром среди ясного неба — никто не знал, что десантники вообще имели какое-либо отношение к захвату Са’д аль-Мани. Да, они месяцами пытались устранить его. Да, они бы не колеблясь использовали пытки, чтобы выведать у него все о джихадистах. Но, к сожалению, сообщение было очень далеко от истины, хоть французы были бы рады оказаться причастными к поимке столь важного преступника.

Совсем недавно в самом центре Кидаля джихадисты похитили двух известных журналистов Radio France Internationale сразу после интервью с лидерами туарегов. Спустя несколько часов были найдены изрешеченные пулями тела похищенных, несмотря на то что одной из них была женщина.

Поэтому, когда высокопоставленный чиновник из Министерства иностранных дел позвонил полковнику, командующему десантом, и весьма дипломатично поинтересовался, где, черт возьми, находится всех доставший канадский ублюдок, полковник сдержанно и предельно официально попросил не лезть ему в задницу, потому что он ни малейшего понятия не имеет, где этот сраный ублюдок может быть.

Офицер имел полное право негодовать — ведь только один человек во всем мире, безвестный туарег, знал, где на самом деле находился Са’д аль-Мани, и еще двое — Суилем Баладе и Кафир Тарак — знали, что он уже мертв.

Справедливо будет сказать, что после этого видео кровь похолодела у всех троих, потому что шестерых невиновных собирались обезглавить, если им не удастся воскресить мертвеца — или, в крайнем случае, продемонстрировать труп с лицом, изуродованным пулей, угодившей прямиком в рот.

Подлинность тела могли бы подтвердить отпечатки пальцев, но тело находилось под миллионами тонн песка, и всем было известно, что при попытке тронуть дюну высотой в шестьдесят метров, чем больше песка выкапываешь, тем больше его сыплется обратно.

Гасель Мугтар правильно предположил, что пройдут века, прежде чем медленное море барханов обнажит фургон. Так он оказался перед проблемой с почти невозможным решением: живого террориста, с которым можно было бы вести переговоры, не было, но и тела мертвого террориста, которое можно было бы предъявить в качестве доказательства, — тоже.

— Все, что я могу сделать, — это рассказать правду… — сказал он.

— Я того же мнения, — ответил Суилем Баладе с заметной иронией. — Но кто тебе поверит? Полмира, включая Галию, которой мне пришлось солгать, уже приняло за истину версию, по которой кровожадный Са’д аль-Мани убил добродетельного имама Сонго Бабангаси… — он скорчил рожицу, будто пытался достать кончиком языка до носа, и, конечно же, у него это не вышло. После чего добавил: — А теперь, значит, появляется полусумасшедший туарег, который утверждает, что за пять дней до гибели Бабангаси он уже убил его предполагаемого убийцу и даже не может точно сказать, где его похоронил.

— Я точно знаю.

— Да хоть бы и так — все равно невозможно достать его оттуда. — Суилем посмотрел ему прямо в глаза и снова повторил: — И я спрашиваю: кто тебе поверит?

— Полагаю, никто… — признал Гасель, совершенно обессиленный от абсурдности ситуации. — Но что еще мне остается? Эти дикари убьют шестерых бедняг, единственная вина которых в том, что они пытались помочь умирающим от голода.

Суилем Баладе, который в тот момент наслаждался редкой роскошью — чашкой настоящего кофе, привезенного Амени из Тимбукту, что позволяло на несколько дней отказаться от привычного цикория, ответил, допив последнюю каплю:

— Достаточно полистать газеты, чтобы убедиться: каждый день те же дикари убивают десятки невиновных в самых отдаленных уголках мира — и даже без предлога вроде освобождения какого-нибудь из своих лидеров. По-моему, лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — это посоветоваться с Кафиром Тараком. Этот хитрый караванщик всегда отличался здравым умом. Вдруг ему придет что-то в голову.

Но, сидя на лавке из дерева акации, даже благоразумный Кафир Тарак не мог придумать ничего, что позволило бы обменять недоступный труп на живых людей.

— Рассказать правду было бы контрпродуктивно, — первым делом заявил он. — Если ты публично признаешь, что застрелил Са’д аль-Мани, когда тот был без сознания, тебя сочтут мерзавцем, а джихадисты не упустят возможности устроить неистовую охоту на туарегов… Разве не так?

— Несомненно. Но моя обязанность — попытаться спасти заложников. У тебя есть хоть малейшая догадка, где их могут держать?

— А ты вообще представляешь себе размеры Мали? — ухмыльнулся тот. — Наверняка представляешь… но вот я объехал эту страну вдоль и поперек и могу уверенно сказать, что здесь есть миллион мест, где можно спрятать шестерых человек, и не только на две недели, но и на двадцать лет.

— Хочешь сказать, что их уже можно считать мертвыми? — с отчаянием спросил Гасель.

— И их, и еще многих. Эти безумцы никогда не признают отказа, и, как только головы этих несчастных будут отрезаны и показаны всему миру, они тут же захватят новых заложников и будут продолжать гнуть свою линию.

— Да хранит нас Аллах…

— Лишь Он один и может, но я начинаю бояться, что даже Он уже не в силах совладать с теми демонами, которых по неведомой мне причине Сам и помог породить.

Они долго молчали, осмысливая сказанное — страшную мысль, граничащую с богохульством. Перед ними раскинулся суетливый рынок: торговцы спорили, продавали и покупали верблюдов. Но, когда Гасель встал и пошел прочь, словно нес на плечах тяжесть самого массивного из этих животных, караванщик окликнул его:

— Подожди… кажется, мне кое-что пришло в голову.

Гасель тут же вернулся к лавке и сел рядом, глядя на него с тем напряжением, с каким утопающий вглядывается вдаль, заметив что-то похожее на остров.

Кафир Тарак некоторое время хранил молчание, будто сам не верил в то, что собирался сказать. Наконец, он заговорил — с очевидной неохотой, словно выкладывал последнюю карту из рукава:

— Перед смертью Сонго Бабангаси показал мне экземпляр Корана, который Са’д аль-Мани украл из библиотек Тимбукту. Он утверждал, что этот ублюдок унес с собой и другие древние книги и что Мулай Массури спрятал их в одном из заброшенных рудников, в местности, которую местные называют Эль-Салеб.

— И почему же ты не поехал за ними? Насколько я слышал, книги очень ценны.

— Именно поэтому, — ответ прозвучал с такой неоспоримой логикой, что возразить было невозможно. — Если я их сейчас найду и верну, любой чиновник или военные могут просто прибрать их к рукам, и они исчезнут навсегда. Са’д аль-Мани, Мулай и Бабангаси мертвы, и я один знаю, где находятся эти книги. Уверяю тебя, они в безопасности — место крайне труднодоступное. — Он сплел пальцы обеих рук, словно этот жест мог придать вес его словам, и торжественно закончил: — Клянусь будущими внуками, и пусть Аллах не дарует мне их, если я нарушу слово, — как только все уляжется, я сам заберу книги, отвезу их в Тимбукту и верну законным владельцам.

— Я тебе верю… но не понимаю, какое это имеет отношение к заложникам.

— Дело в том, что заброшенный натроновый рудник — отличное место не только для хранения книг, но и для того, чтобы спрятать людей. Только… если их действительно увезли в Эль-Салеб, сомневаюсь, что они выживут. Это одно из самых жарких мест на планете.

— Ты там был?

— Я — нет. Но некоторые из моих верблюжатников — да. И они его ненавидят!

Вернувшись домой, Гасель Мугтар попросил Суилема Баладе рассказать все, что тот знает о натроновых месторождениях.

Суилем, обладавший внушительной библиотекой, с помощью фотографий и рисунков из книг начал объяснять, как закладывались рудники. Геологи, предполагая наличие натрона в определенной точке, начинали рыть траншею примерно шесть метров в длину и четыре в ширину. Если выбор был верным, вскоре они достигали залежей натрона — слоистых пластов толщиной от десяти до тридцати сантиметров. После проверки качества натрон вырезали прямоугольными плитами весом не более двадцати килограммов, чтобы не перегружать верблюдов.

— Это очень тяжелый труд, которым до недавнего времени занимались только рабы, — уточнил Суилем. — Сейчас рабов нет, но способы добычи не изменились.

— Почему же не используют тяжелую технику?

— Потому что это не уран, не золото, не железо и даже не медь — всего лишь натрон, соль. И никто не знает, когда иссякнет месторождение — через месяц или через год.

— Как ты думаешь, сколько таких месторождений?

— В пустынях Северного Мали?.. — Суилем поднял брови, пораженный самим вопросом. — Тоже никто не знает. Натрон добывают несколько веков, и площадь этой зоны больше, чем вся Франция. Это одно из самых безлюдных мест на планете — если не считать Арктику и Антарктиду. — Ты знаешь, где находится Эль-Салеб?

Суилем Баладе развернул большую карту, прищурился и, вооружившись лупой, начал выискивать нужное место в пустыне. Наконец его указательный палец обвел точку.

— Примерно вот здесь… — произнес он. — Примерно в двухстах километрах к северо-западу.

— А на каком это расстоянии от лагеря, где захватили заложников?

— Я бы сказал — еще столько же.

— То есть не исключено, что их прячут там же, где и книги?

Суилем промолчал, затем встал и вышел из комнаты. Вернулся он с другой, намного более мощной лупой для счета нитей, которой обычно пользуются часовщики или картографы. Установив прибор на карту, он долго всматривался и наконец кивнул:

— Похоже, когда-то это была гигантская соляная равнина, которую со временем поглотили пески. Но кое-где остались впадины — там, где лежал натрон.

— Хорошо… — пробормотал Гасель Мугтар, словно говорил не вслух, а самому себе. И вполне возможно, что именно так и было, хотя он прекрасно знал, что его слушают. — Для похитителей заложников Са’д аль-Мани был больше, чем просто лидер. Он не входил в разряд простых смертных.

Туарег резко повернулся к Суилему:

— Ты следишь за моей мыслью?

— Кажется, да.

— Тогда представь: в какой-то момент один из них слышал, как Са’д аль-Мани сказал, что самое надежное место спрятать книги на миллионы — заброшенное месторождение в Эль-Салебе… Ты понимаешь, к чему я веду?

— Теперь я не только понимаю, — ответил Суилем с внезапной живостью. — Логично предположить, что такой человек мог решить: если Са’д аль-Мани выбрал это место для книг, то оно вполне подойдет и для сокрытия заложников.

— Что существенно сократит зону наших поисков…

— Вижу, твоя голова годится не только для того, чтобы на нее тюрбан наматывать.

— Может быть… А когда возвращается Амени?

— Когда закончит очередную доставку, которую он делает по заказу контрабандистов. Из-за повышенного спроса в последнее время цены на «футбольный клуб» сильно взлетели, и парню приходится крутиться.

Грузовик почти не отличался от сотен других, что ежедневно наматывают тысячи километров, перевозя людей, животных, воду, топливо или провизию с одного конца пустыни в другой. А пустыня эта простирается на половину одного из крупнейших континентов планеты.

Однако внимательный наблюдатель мог бы заметить нечто странное: в кузове не было ни женщин, ни стариков, ни детей. Поэтому отсутствовал и привычный хаос из коз, кур и кроликов, обычно сопровождающий такие поездки.

Пассажиров было только пятеро, а с ними — один бессовестный осел с явными наклонностями к эксгибиционизму.

Юссуф, уже долгое время наблюдавший за этим ушастым субъектом с вершины мешков с мукой, не смог сдержаться:

— Не понимаю, как ты уговорил этого грязного хауса с совиным лицом взять его с собой? Зря ты не оставил его в Кидале. Судя по нашему маршруту, он просто сдохнет с голоду.

— В Кидале его бы уже давно зажарили на шампурах. А для этого у нас еще будет время, — невозмутимо заметил Омар аль-Хебир.

— Ты что, съел бы того, кто оказался одним из твоих лучших друзей?

— И тебя съем, если понадобится, — голос прозвучал так же спокойно. — Молись, чтобы до этого не дошло.

— Верю, что ты на такое способен… — протянул Юссуф и после долгой паузы спросил: — А ты вообще знаешь, куда нас везут?

— Да какая разница? — отозвался Омар. — Главное, что у нас с собой воды и еды на два месяца. Учитывая, как обстоят дела, я бы счел за счастье, если бы этот срок совпал с моим «сроком годности».

Что верно то верно. Еще на прошлой неделе он бы и не осмелился загадывать на два месяца вперед. Зная, что Омар не расположен болтать, Юссуф вновь уставился на дюны, сменявшие одна другую, — огромные и как будто нарисованные по трафарету. Было такое чувство, что они едут по кругу — картинка не менялась. Со стороны похоже на бескрайний пляж, усеянный гигантскими обнаженными женщинами, чьи тела — пышные бедра, груди, ягодицы и даже тщательно выбритые подмышки — томятся в ожидании могучих аргонавтов, которые прибудут из иных миров овладеть ими. Грузовик двигался среди этих дюн, словно крошечная мышь, убегающая от опасности.

Как и сирены из мифов, что заманивают моряков в гибельные волны, дюны тоже пели. Но их песня была другой — стон перед исчезновением. Резкий порыв ветра мог стать той самой каплей, что переполняла чашу и вызывала мощный, оглушительный обвал: тысячи тонн скрипучего песка обрушивались вниз, превращая совершенные формы в жалкие лохмотья, словно изодранные медвежьими когтями. Не песня — предсмертный хрип пустынных существ, рожденных и умирающих по воле ветров. В дюнах не было прочности, присущей барханам, — тем требовались годы, чтобы измениться. А в этих краях ветер не знал покоя: терзая землю, он превращал ее в зыбкое ничто. Зная об этом, в скором времени водитель остановил грузовик, указывая рукой:

— Дальше нельзя. Если поедем — земля нас проглотит.

Несколько самых знойных часов они провели под тентом, а с наступлением сумерек начали разгружать машину. Когда сгустилась темнота, из бесконечного лабиринта дюн бесшумно появились трое бедуинов, ведя с собой двадцать верблюдов. При свете фар началась погрузка, особенно тщательно укрепляли гирбы — мехи с водой. И только ближе к полуночи караван вновь тронулся вглубь эрга.

Омар аль-Хебир замыкал шествие, ведя на поводке своего осла, который, судя по виду, предпочел бы провести ночь в объятиях сна, нежели переставляя ноги. И хотя Омару было не по душе подгонять животное, он знал — если не делать этого, его друг рухнет посреди песков. Вдалеке слышался вой гиен, и осел, столь ослиный в своей глупости, не сможет справиться с хищниками пустыни.

— Шевелись, пока я тебе спину не сломал! — пригрозил он, размахивая веткой акации, которую специально прихватил с собой. — Если тебе суждено стать ужином, так лучше уж для того, кто за него заплатит!

Спустя почти час борьбы погонщик устал. С глухим вздохом он привязал поводок к хвосту самого большого верблюда и злобно пробурчал:

— Ну вот, теперь либо поднажмешь, либо он потащит тебя за собой и будет тащить, пока шкуру не сдерет… да еще и насрет сверху.

Жан-Пьер Курбе, высокий человек внушительной комплекции, с носом, как у орла, и голосом, который мог бы с легкостью перекричать бурю, привык отдавать приказы. Он излучал самодовольную гордость своим воинским званием полковника, и стоило ему появиться в доме Суилема Баладе, как он с нарочитой важностью распахнул свою джеллабу, демонстрируя форму.

Он рухнул в кресло, которое жалобно застонало под его тяжестью, словно готовое сдаться без боя, и положил ладони на стол, покрытый простенькой клеенчатой скатертью. В этом жесте ощущалась суровая решимость человека, который с этого момента брал ситуацию под свое командование.

— Ну что ж… — сказал Курбе. — Я явился сюда посреди ночи в этом дурацком наряде заклинателя змей, — он потряс джеллабу, — только потому, что господин Амени умолял меня. По какой-то нелепой традиции считается, что пилоты должны доверять друг другу… Так в чем дело?

— Са’д аль-Мани, — коротко ответил Гасель.

Мышцы на руках полковника напряглись — словно он собирался оттолкнуться и тут же покинуть эту скромную столовую-кухню. Но он лишь стиснул челюсти с таким звуком, будто где-то в ночи лопнул канат, и зарычал, как раненый зверь:

— Мое правительство уже заявило, что не имеет ни малейшего представления о его местонахождении и тем более о каких-то там пытках, которым мы его якобы подвергли! Так что считать разумным вызывать меня ради обсуждения этого ничтожного типа — глупая провокация!

Гасель Мугтар поднял руку, как бы умоляя о спокойствии. Он медленно достал из кармана изящную серебряную коробочку — такие бедуины используют для хранения амулетов, — открыл ее с почтительной осторожностью и протянул через стол.

— Вот все, что осталось от Са’д аль-Мани.

Жан-Пьер Курбе наклонился ближе, чтобы разглядеть в свете единственной лампочки, висевшей под потолком, два огромных зуба, лежавших в коробочке. Он фыркнул и затем с мрачным юмором буркнул:

— Многовато чести для такого ублюдка и отступника… А остальное где?

— Под миллионами тонн песка.

— Неплохое, надо признать, местечко, — произнес полковник, прищурившись, — но хотелось бы все же понять, черт побери, как я должен удостовериться, что эти жалкие останки принадлежат именно этому жалкому человеческому отбросу.

— Есть два пути, — последовал спокойный ответ. — Первый — потратить драгоценное время, отправив останки канадской полиции, и надеяться, что они сумеют сравнить ДНК с образцами от родственников. Второй — поверить мне на слово: я выстрелил ему в рот, и мне нет смысла лгать.

— А может, ты хочешь получить за него награду…

— Вот уж не собираюсь. Не хочу, чтобы его последователи устроили расправу над туарегами, которые не имеют к этому никакого отношения. Все, что я сказал, не должно выйти за пределы этой комнаты.

Высокомерный полковник резко переменился в лице. Он машинально потянулся к голове в поисках фуражки, но, поняв, что сейчас не в штабе, просто почесал лоб. Затем внимательно оглядел троих мужчин за столом, как командир перед опасным рейдом.

— Я солдат, а не политик, — сказал он уже более миролюбиво. — А значит, терпеть не могу терять время, которого у меня и так нет. Благодарю господина Амени, что он остался верен нашему «воздушному кодексу», но хотелось бы все-таки понять, о чем именно идет речь?

— О заложниках, — вмешался Суилем Баладе, крутя в пальцах один из тех самых зубов. — Их жестоко обезглавят, как только станет известно, что от Са’д аль-Мани остались только два зуба. Экстремисты все равно обвинят ваших десантников. И напомню: среди заложников есть француз.

— Хорошо! Хорошо, хорошо! — заговорил Жан-Пьер Курбе, быстро потирая ладони, словно они зачесались, подгоняя его к действию. — Беру ситуацию под контроль. Пошлем к черту этих бумажных засранцев… Что у нас еще? — Минутку… — перебил его Гасель Мугтар, искренне сбитый с толку. — Каких еще засранцев?

— Бумажные засранцы? — переспросил Курбе. — Это те, кто не способен на инициативу. Двигаются только по бумажной команде, одобренной, проштампованной и подписанной начальством. Они питаются подписями — и, соответственно, извергают их. Но в моем полку таких уже нет, так что через час можем начинать операцию. Есть хоть какое-то представление, где держат этих бедолаг?

— Есть одна идея, которая кажется нам вполне вероятной… — впервые заговорил сомалиец, закурив одну из своих вонючих гаванских сигар. — Но мы также знаем, что, как только паренек, который носит гранаты словно боевые медали, увидит десантника, он взорвет себя вместе с заложниками. Тогда и от голов ничего не останется.

— Мы проговаривали этот риск. По мнению наших психологов, эти безмозглые фанатики, похитившие людей, так жаждут славы, что предпочтут бойню освобождению Са’д аль-Мани. Но вы все еще не ответили на мой вопрос. Есть ли у вас хоть малейшее представление, где их прячут? — В старом руднике натрона.

— Мы тоже это предположили… — признал полковник, и в его голосе вдруг проскользнула явная досада — возможно, он надеялся на информацию куда более точную. — Но таких шахт слишком много. На их осмотр годы уйдут. По этому пути мы никуда не придем.

— А вот мы так не считаем, — твердо возразил Суилем Баладе. — У нас есть основания полагать, что речь идет о весьма конкретной зоне.

— И какие же это основания? Сами понимаете, я не могу рисковать, не зная всех деталей.

Писатель бросил взгляд на своих товарищей, и те синхронно помотали головами — нет.

— Сказать вам просто так я не могу, — твердо произнес Суилем. — Это поставит под угрозу людей, которые предпочли остаться в тени, чтобы защитить свои семьи. — Он сделал паузу, а затем с холодной усмешкой добавил: — Если вы принимаете наши условия — отлично. Но если начнете вести себя как один из этих бумажных засранцев, то разговор окончен.

— Сам виноват… слишком много болтаю, — пробормотал француз, явно недовольный собой. — Ладно, каков ваш план?

— Прежде чем мы изложим его, от вас требуется пообещать, что вы не будете докладывать своим начальникам, — вмешался Амени. — Как пилот — пилоту.

— Как пилот пилоту клянусь на Библии, что не скажу ни слова.

— Библия нам, мусульманам, не указ, — напомнил сомалиец. — А на Коране ваша клятва тем более не имеет смысла. — Да что ж ты, мать твою! — вспылил десантник, теряя терпение. — Клянусь матерью, что меня родила! Давайте уже без цирка — какого черта вы задумали?

Вместо ответа Суилем Баладе развернул карту и положил мощную лупу на конкретную точку.

— Мы предполагаем, что их держат здесь. Это значительно сужает круг поиска.

Жан-Пьер Курбе наклонился, чтобы разглядеть место. Он долго всматривался, оставаясь в неудобной позе, будто хотел запомнить каждый контур. Наконец выпрямился и, приложив руку к пояснице, поморщился.

— Эль-Салеб! Теперь понятно… — пробормотал он. — Это уже не территория размером с Францию, а всего лишь с Корсику. Потихоньку идем в нужном направлении!

— Если присмотритесь, то заметите: бόльшая часть территории там покрыта дюнами типа «сейф», — добавил Гасель Мугтар, — их гребни вытянуты, как лезвие ятагана.

— И какое, черт побери, это имеет отношение к натрону?

— Самое прямое. Месторождения натрона образуются только в низинах и на плотных грунтах. Если сверху образовались дюны — найти их практически невозможно, — пояснил туарег. — Когда-то там действительно добывали натрон, но после отмены рабства работы свернули: содержание рудника стало дороже, чем выгода, да и доступность местности — просто адская.

— Хорошо! Хорошо, хорошо, хорошо… — вновь повторил полковник, будто это помогало ему упорядочить мысли. — Спорить с туарегом о форме дюн — все равно что спорить с моей бабушкой, из какой рыбы лучше варить буйабес. Значит, цель уже достаточно ясна. Что вы хотите от меня?

— Чтобы вы отправили основную часть своих войск в Адрар-Ифорас.

— Что вы сказали?

— Бросьте своих десантников на Адрар.

— Но если заложники вовсе не там, а в Эль-Салебе, мы просто выставим себя дураками! — возмутился Курбе.

— Шесть человеческих жизней стоят и не такого позора, — спокойно ответил Гасель. — А уж поверьте, если все пройдет удачно, лавры героев достанутся вашим десантникам, а стыд за провал растворится в безвестности.

— Все равно не совсем понимаю…

— Да все просто! — вмешался Суилем Баладе. — Если вы создадите видимость, что все ваши силы заняты поисками в лабиринтах пещер за триста километров от предполагаемого нами местонахождения заложников, есть шанс, что похитители расслабятся. Тогда появится шанс застать их врасплох.

— Значит, речь идет о маневре отвлечения? — переспросил полковник, расплываясь в широкой ухмылке. — Хорошо! Хорошо, хорошо, хорошо… Вы были бы отличным офицером-десантником.

— Сомневаюсь. Я бы не прыгнул с парашютом, даже зная, что приземлюсь в раю.

— Именно так это и ощущается в первые секунды, — рассмеялся Курбе. — Правда, иногда рай заканчивается приземлением на кактус…

Он вдруг резко осекся, его глаза широко раскрылись, и он выпрямился, словно пружина выстрелила в позвоночнике.

— Господи Всемогущий! — воскликнул полковник, принимая стойку, как будто перед ним вдруг возник призрак.

Остальные обернулись к двери, встревоженные внезапным появлением Галии Мендалы. Она выглядела столь растерянной, что едва осмелилась прошептать:

— Добрый вечер… Простите, что потревожила… Я не знала, что у тебя гости…

— Ты никогда не мешаешь, милая, — отозвался Суилем Баладе, поспешно поднимаясь и подходя к ней. — Позволь представить тебе полковника Курбе, он помогает нам найти заложников. — Затем хозяин дома повернулся к французу, чтобы завершить знакомство: — Полковник, моя жена Галия.

Жан-Пьер Курбе, все еще ошеломленный, с приоткрытым ртом, словно от удара по солнечному сплетению, с трудом пришел в себя и наконец сбивчиво выдавил:

— Ваша жена… С глубочайшим уважением должен сказать — вы самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

— Спасибо, — улыбнулась она, и эта улыбка еще больше подчеркнула ее утонченную, почти неземную красоту. — Очевидно, вы француз.

— Да будь я хоть марсианином, мадам… Вы достойны того, чтобы вас запечатлел мой великий предок — сам Гюстав Курбе.

— О, вы преувеличиваете, но все равно благодарю вас… — Женщина с огромными, темными, словно тающие звезды, глазами повернулась к мужу. Видно было, как тяжело ей даются слова: — Ты не мог бы выйти, дорогой? Я не могу найти свои таблетки.

Когда супруги покинули комнату, десантник с привычной стремительностью рухнул обратно в скрипучее кресло. Некоторое время царила тишина, затем он прошептал, все еще под впечатлением:

— Она… ослепительна.

— Тогда попробуйте представить, какой она была до болезни, — заметил Гасель Мугтар.

— Это серьезно? — полковник вопросительно посмотрел на него, потом, явно подавленный, сказал: — Завтра я могу отправить ее в Париж на одном из наших самолетов. Учитывая, что она жена человека, сотрудничающего с армией, правительство покроет все расходы. Обещаю: она получит лучшее лечение из возможных.

— Это очень щедро, — с искренней благодарностью признал Амени. — Но, боюсь, уже слишком поздно.

— Я настаиваю! Надо всегда сохранять надежду… особенно когда речь идет о столь исключительном человеке.

— Ее подлинная исключительность не в том, что вы увидели, — тихо, но с уверенностью в голосе произнес туарег. — А в том, чего вам уже никогда не доведется увидеть.

На рассвете они вышли к древнему ложу высохшего моря или, быть может, соленого озера — отголоску тех славных времен, когда эта часть Африки еще оставалась обитаемой плодородной землей, по которой бродили бесчисленные стада диких животных.

Природа, как всегда, оставалась капризной. Хотя перед ними раскинулась равнина шириной километров в пять, извивающаяся между высокими дюнами, ветер бывал здесь редко, и тишина казалась очень плотной и гнетущей.

Проводники позволили сделать короткую передышку, и Омар аль-Хебир воспользовался этим, чтобы отвязать от верблюда изможденного осла, который уже еле стоял на ногах. Он дал ему немного воды и ласково почесал между ушами.

— Плохое местечко мы выбрали, малыш… — пробормотал он. — Боюсь, отсюда мы не выберемся, даже если ты вдруг научишься ходить на передних ногах.

Ответом был жалобный ослиный рев. Животное плюхнулось рядом на песок, и вместе они стали ждать, пока запыхавшийся Юссуф, отдуваясь, подойдет поближе.

— Какого дьявола мы приперлись в эту чертову дыру? — простонал он. — Здесь же вообще ничего нет!

— Кое-что есть, — спокойно возразил Омар. — Или, по крайней мере, раньше было.

— Натрон?.. — спросил Юссуф, приподнимая бровь, и по лицу было видно: такая причина его совершенно не устраивала. Он добавил с сомнением: — Не думаю, что этим сумасшедшим нужен натрон.

— Конечно не нужен. Они не натрон ищут. Они ищут пустоту, что осталась после него, — Омар указал на едва заметные вдалеке холмики. — Видишь вон те насыпи? Это шлак, оставшийся после добычи. Или мне солнце башку напекло, или именно туда мы и спрячем все, что везем.

— Зачем? — Юссуф тут же поднял ладонь, словно пожалел, что задал вопрос. — Нет, молчи. Лучше не знать.

— По мне — как хочешь.

— Мы что, снабжаем похитителей?

— Ты же сам только что сказал, что не хочешь знать.

— Естественно! Я не люблю связываться с подобной швалью. От них одни беды. Из-за них на нас взъестся вся французская армия.

— Ну и пусть, — пожал плечами Омар и грубо пошутил: — Какая разница, сколько у тебя врагов? Важна только пуля, что тебя убьет, а не тот, кто ее отлил.

— Ошибаешься, — произнес Юссуф с холодной уверенностью. — Не пуля важна и не тот, кто ее сделал, а сукин сын, у которого хватит духу всадить ее тебе в тело, несмотря на кучу свободного пространства вокруг…

Омар поднялся на ноги, потому что им подали знак — пора продолжать путь. Но не прошло и двух часов, как караван снова остановился. Проводники начали убирать сети, маскирующие вход в заброшенную шахту.

— Нужно поторопиться… — сказал один из них повелительным тоном. — Мы должны управиться до того, как ударит зной.

Под землей жара была не такой беспощадной, но пот с них лил ручьем, пока они тащили вниз воду и припасы и складировали в глубине узких проходов. Тоннели были не слишком длинными, но двигаться приходилось в полутьме — спотыкаться, царапаться, биться головой о каменные своды. Изматывающее занятие, особенно в удушающем воздухе, наполненном соленой пылью, которую легкие отказывались принимать.

Но худшее ждало их на поверхности. Вернувшись наверх, они с ужасом заметили: двое караванщиков уводят всех верблюдов. Остался лишь один — угрюмый мавританец, который, казалось, открывал рот лишь для того, чтобы рыгнуть.

— Почему они уходят без нас?.. — в панике спросил Юссуф. Не дождавшись ответа, он повторил с еще большей тревогой: — Когда они вернутся?..

Не получив ни слова в ответ, он вспылил. Рука потянулась к кумье — изогнутому кинжалу, но вмешался Омар аль-Хебир.

— Спокойно! — жестко сказал он. — Они ушли, и нам этого уже не изменить. Так что лучше помоги мне спустить осла вниз по этой чертовой лестнице — если мы его тут оставим, у него мозги расплавятся.

Он не преувеличивал: в этом месте не выживали ни змеи, ни ящерицы, ни жуки, ни даже покрытые броней пустынные муравьи, славящиеся своей приспособляемостью. Песок разогревался почти до семидесяти градусов — и только в Ливии была однажды зафиксирована жара чуть выше.

В тени стало легче уговорить мавританца раскрыть рот. Когда ему задали вопрос с нажимом — что, черт возьми, они здесь делают, — он снизошел до ответа:

— Ждем.

— Чего ждем?..

Тот вознес руки к небу — жест, который мог означать как ожидание сошествия архангела, так и полное безразличие.

Наемники, считавшие, что видели в жизни все, были вынуждены признать: от них тут ничего не зависит.

Они провели день в самой глубокой из галерей, дожидаясь заката, и, лишь когда наступила темнота, решились покинуть свое убежище — как и большинство жителей пустыни, воздающих хвалу Аллаху за то, что Он, будучи мудр, создал день, но, будучи милосерден, не забыл и о ночи.

На остальной части земли солнце дарует жизнь, а луна — всего лишь круглый предмет для поэтических грез. Но здесь, в этой части пустыни, солнце было смертью, а луна — великой союзницей, освещающей тропы, по которым можно было выбраться из этого адского пекла.

Понадобилось около двадцати минут, чтобы песок отдал часть жара и перестал обжигать кожу до волдырей, когда соприкасаешься с ним. По мере того как остывала земля, холоднее становился и воздух, чья плотность уменьшалась с каждым часом.

Они поели, попили и, что важнее всего, наконец смогли дышать без страха, что их легкие просто сгорят изнутри. Вернулось и желание поговорить — и первым заговорил Омар аль-Хебир:

— Я сыт этим проклятым песком по самый тюрбан, — заявил он. — Всю жизнь был уверен, что умру от пули или ножа… но начинаю в этом сомневаться.

— Лишь Аллах решает, где и как мы умрем, — пробормотал мавританец, впервые за все время сложив длинную фразу.

— Пусть так. Значит, я могу ошибаться, а Он — никогда. Кто знает, может, Ему все-таки угодно, чтобы я сдох в Риме. — Бьюсь об заклад на сто тысяч франков, что нет, — вмешался Юссуф.

— По рукам. Если я сдохну здесь — деньги мне ни к чему. А если все же в Риме — значит, перед смертью успею провести парочку незабываемых ночей…

Где-то рядом хрипло захохотала гиена. Осел вздрогнул, вскинул уши, и хозяин поспешил его успокоить:

— Не бойся, малыш… Если она подойдет — вцепись ей в хвост и держи до самого рассвета. С первыми лучами она точно унесется прочь.

— Ты что, совсем спятил? — удивленно спросил Юссуф.

— Вовсе нет! Дядю моего отца как-то атаковала гиена, но он выжил — потому что эти твари не могут обернуться и укусить того, кто держит их за хвост.

— Ну, не из-за этого, я знаю. И вообще я о том, что ты пытаешься это объяснить… ишаку.

— Ну, это уже привычка. Я ведь годами пытаюсь объяснить тебе куда более простые вещи — и безуспешно.

Мавританец, с изумлением прислушивавшийся к их болтовне, потряс головой — что за нелепый разговор? Он уже собирался подняться, чтобы отойти подальше от этой парочки безумцев, но вдруг резко замер и поднял палец к губам, требуя полной тишины.

— Они идут, — сказал он.

Прошло два часа с начала полета, когда Амени уже в четвертый раз повторил свой вопрос:

— Ты уверен, что хочешь это сделать?

— Уверен.

— Это безумие…

— В детстве я часами занимался этим.

— Это не то же самое, — попытался вразумить его пилот. — Ты уже не мальчишка, и это вовсе не игра. Скорее всего, ты погибнешь.

— Хочешь сказать — почти наверняка. Но ты же сам знаешь, что у нас нет другого выхода. Сколько осталось до Эль-Салеба?

— Минут десять.

— Тогда дальше лететь нельзя — нас могут заметить, и какую-нибудь бедную деревню поблизости сотрут с лица земли раньше времени. Давай вон к тем дюнам слева.

Долговязый пилот по привычке выразил свое недовольство глухим ворчанием, одновременно поджигая толстую сигару. Казалось, курение помогало ему сосредоточиться перед столь рискованным маневром, ведь приборы показывали, что они летят на высоте меньше пятидесяти метров — и настолько медленно, что самолет рисковал свалиться в штопор.

Многочисленные дюны типа «сейф» поднимались прямо по курсу самолета, словно гигантские переплетенные ятаганы. Их острые гребни были настолько узкими, что и коза с трудом удержалась бы на вершине, не сорвавшись вниз. Но именно такие дюны и манили детей — по ним они с восторгом скатывались, словно европейские и американские ребятишки — по склонам гор, укутанных свежим, пушистым снегом. Вместе с другими мальчишками Гасель не раз карабкался на кручи, чтобы затем, сжимая в руках мешок у самого подбородка, спуститься вниз. Если им удавалось сохранить равновесие, они добирались к подножию целыми и невредимыми. Но стоило углу наклона оказаться чуть круче, и они мчались вниз с бешеной скоростью, кувыркаясь через голову, или останавливались с обожженным от трения задом.

— Иногда мы подкладывали кусок шины, — с улыбкой признался туарег. — Но тогда либо резко тормозило, либо выбрасывало в воздух. Весело было, черт побери.

— Допускаю. Но одно дело — взобраться на дюну, и совсем другое — соскочить на нее с борта летящего самолета, — рассудительно заметил сомалиец. — Я полечу как можно ниже, но инерция впечатает тебя в песок — хребет точно переломишь.

— Если увидишь, что я сломал спину, — сказал Гасель, пытаясь сохранить спокойствие, которое на самом деле давно его покинуло, — передай полковнику Курбе, чтобы он бросил своих людей на Эль-Салеб. Но, если я выживу — дай мне те три дня, о которых мы договорились. Думаю, подойдет вон та дюна, что загибается вправо. Она не больше сорока метров, а уклон кажется терпимым.

— Предупреждаю: с этой высоты все выглядит обманчиво, — сухо заметил пилот. — И сравнить дистанцию тоже не с чем.

— На это времени нет — сравнивать, — отрезал туарег. — Пусть будет что будет. И если я погибну, прошу тебя — не вини себя.

Самолет еще снизился, шасси, как казалось, едва не цепляли за острые гребни песчаных хребтов. Когда они оказались над выбранной Гаселем дюной, он выбросил в пустоту холщовую сумку — в ней было все, что могло ему пригодиться в предстоящие дни. Оба проследили за ее падением: сумка летела не больше двадцати метров, с хрустом ударилась о песок, замерла, будто раздумывая, и начала медленно скользить вниз, пока не остановилась у подножия.

— Сработало! — воскликнул Гасель Мугтар с радостью. — Я же говорил — сработает!

— Разумеется, сработало, — пробурчал пилот. — Все падает. Но от такого удара у тебя печень вылетит. Я по-прежнему считаю, что парашют — безопаснее.

— Все равно бы врезался, — возразил туарег, уверенно покачав головой. — Да еще и в стропах запутался. Нет уж, лучше я сам.

— Но…

— Никаких «но»! — почти взорвался Гасель. — У этих бедных людей остались считаные часы жизни, и я не намерен сокращать им это время, если ты вдруг решишь набрать высоту, чтобы выбросить меня. Мы понимали, на что идем. И отступать теперь — трусость.

— Согласен, — мрачно подтвердил пилот. — Но мне начинает казаться, что если я опущусь еще ниже, то вместе с этим корытом мы рассыплемся на части.

Бросив тревожный взгляд на пассажира, который уже высунул полтуловища из кабины, сомалиец направил нос самолета прямо на хребет дюны. Сбавил скорость еще на одну ступень — и в тот же миг в кабине завыл сигнал угрозы столкновения с землей.

Как только Гасель Мугтар шагнул в пустоту, сомалиец выжал рычаг газа до упора и одновременно рванул штурвал на себя. Старушка «Сессна» в последний момент оправдала свою репутацию и с трудом взмыла вверх. Лишь когда машина выровнялась, он сумел снова взглянуть вниз и, к своему изумлению, увидел туарега целым и невредимым: тот лежал у подножия дюны и, подняв руку, показал большой палец вверх — мол, все в порядке.

Амени описал еще один круг, чтобы убедиться, что Гасель начал подниматься. Выдохнув, он ответил туарегу тем же жестом, хотя и пробормотал себе под нос, что тот выжил по чистой случайности, иначе и не скажешь. Затем развернулся на юго-восток и взял курс на Кидаль.

Как только самолет скрылся за горизонтом, Гасель снова рухнул на песок — боль в груди резала дыхание, левая рука почти не двигалась, ноги подкашивались; все тело болело так, словно его вышвырнули на скорости под сотню километров в час прямо на каменную стену.

Скрипя зубами, он был вынужден признать: сомалиец оказался прав. С высоты все выглядело обманчиво — дюна была значительно выше, склон — круче, а песок — плотнее, почти как цемент. В момент удара ему показалось, что он потеряет сознание. Когда изо рта пошла кровь, он не сомневался: это был безрассудный, почти идиотский поступок.

Но его бодрила мысль о шестерых невинных, чья «вина» заключалась лишь в том, что они пытались помочь другим невинным. Эти люди вот-вот погибнут — их обезглавят, — и всего сутки назад сам полковник Курбе признал: с учетом того, что пленники находятся в руках религиозных фанатиков, готовых умереть вместе с заложниками, даже вся армия Франции вряд ли сможет спасти их.

— Мы ставим всё на одну карту… — возмущался полковник, не скрывая раздражения и недовольства тем, что ему отводилась малопочетная роль приманки.

— Потому что у нас она единственная, — спокойно ответил Амени. — Чем больше людей мы пошлем к Эль-Салебу, тем больше шансов, что их заметят. А значит — больше вероятность резни. Вы готовы на этот риск?

В этот критический момент суровый десантник удивил всех. Он вырвал сигару изо рта пилота, глубоко затянулся, выдохнул с тяжелым вздохом, вернул сигару и пробормотал:

— Три года держался… и все ради этой затяжки!

Затем он повернулся к туарегу и задал прямой вопрос:

— Скажите честно, каковы шансы освободить их? Только правду, пожалуйста.

— Никаких, — спокойно ответил Гасель. — Но все же больше, чем если мы объявим, что Са’д аль-Мани мертв.

— Никогда не понимал, зачем я требую честности, если заранее знаю, что ответ мне не понравится, — подавленно проворчал Курбе. — Не мог ты, в конце концов, соврать? Ну хоть раз?

— Ложь во спасение требует благосклонных ушей, — сказал туарег; эту фразу он слышал от Заир. — Мы перешли точку невозврата. Теперь только два варианта: либо идти до конца, либо отступить.

— Ладно! — сдался выдохшийся полковник. — Считай, что я заранее признал поражение. Даю тебе три дня. На четвертый я сам высажусь туда со всей ротой. Если не смогу спасти заложников, хотя бы верну их тела. — Он снова выхватил сигару у пилота, жадно затянулся, будто хотел унять дымом бушующий внутри гнев, и закончил тоном, не допускавшим возражений: — Не потерплю, чтобы им отрезали головы и развесили фото в соцсетях, на радость садистам и извращенным ублюдкам. Либо все живы, либо все мертвы.

Туарег молча кивнул. Он сам признавал: пусть план и не идеальный, но все же он позволял, в случае провала, уравнять счет — пролить кровь виновных за кровь невинных.

Сейчас это сомнительное утешение таяло, потому что боль в груди становилась невыносимой, а кровь изо рта шла и шла.

До заката оставалось два часа. Борозды, что он оставил в песке при падении, ясно выдавали его местоположение, и даже самый никчемный стрелок мог бы подстрелить его с вершины любой ближайшей дюны.

Он мысленно призвал на помощь ночь — но ночь, как и день, никого не слушает. Она приходит, когда ей положено, и не раньше. Поэтому, хоть он и планировал отправиться в путь, только когда звезды покажут дорогу, стало ясно: в его состоянии времени на дорогу потребуется гораздо больше. Он должен идти уже сейчас.

Когда жара начала спадать, Гасель, скрипя зубами, поднялся, выдав мучительный стон, о котором тут же пожалел. У него не было права стонать. Он туарег. Сейчас он там, где должен быть. И если суждено умереть — то именно здесь, в песках, где и положено умирать мужчинам его народа.

Последним туарегом будет тот, чьи кости обглодает солнце посреди пустыни, пока он пытается помочь другим. Все прочие — лишь люди, прячущиеся за вуалью.

Пришли двое — бедуины, хотя в темноте они мало чем отличались от других людей, будь то бедуины или кто бы то ни было еще. Один из них выделялся властным, почти презрительным тоном. Не удостоив их даже кратким приветствием — что считалось серьезным оскорблением, — он бросил команду:

— Забираем все, что сможем, особенно воду. В путь.

Они повиновались без единого слова — за это им, в конце концов, платили. И уже через несколько минут все пятеро походили на вьючных животных, за которыми, понурив голову, плелось еще одно животное — осел, груженный до предела. Будто понимая свою участь, он не осмеливался возражать: стоит ему замедлиться или сбиться с пути — он попадет на растерзание гиенам.

Шли быстрым шагом почти два часа, пока не спустились по пологому склону в глубину какого-то карьера, вход в который был замаскирован столь искусно, что даже днем, пройди кто мимо на расстоянии менее десяти шагов, ни за что бы не заметил.

Заброшенная штольня походила на пещеру. Вскоре один из провожатых откинул тяжелую занавесь, и они увидели небольшое помещение с высоким потолком, освещалось оно двумя масляными лампами. В глубине жались к стене шесть закованных в цепи пленников. Напротив них, развалившись на потертом ковре, сидел юнец с озлобленным лицом, с автоматом наперевес и перевязью, набитой гранатами. Он взглянул на вошедших, и по его взгляду было ясно: несмотря на удушающий запах гнили и испражнений, несмотря на духоту, он чувствовал себя здесь вольготно — гордый собой и тем делом, что ему доверили.

Они оставили принесенные припасы на полу, получили приказ от провожатых следующей ночью повторить ходку и двинулись обратно, уже втроем. Теперь первым бежал осел — спеша укрыться в знакомом месте, где чувствовал себя куда безопаснее.

Когда добрались, неразговорчивый мавританец, чье лицо выражало отвращение к увиденному, коротко заявил, что ложится спать.

Выждав несколько минут, Омар аль-Хебир тихо спросил Юссуфа:

— Что думаешь?

— Французы Са’д аль-Мани не отпустят, — буркнул он. — А значит, им отрежут головы.

— Ты видел там радиостанцию?

— У нас была такая же в Триполи. Да, заметил, конечно.

— С ее помощью можно связаться с любой точкой мира, если антенна подходящая…

Они надолго замолчали, провожая взглядом мигающие огоньки пассажирского самолета. Когда самолет окончательно исчез из виду, Юссуф процедил:

— Терпеть не могу фанатиков. А похитителей еще сильнее ненавижу.

— Зато нам хорошо заплатят.

— Заплатят — да. Но только если все пойдет по плану. А здесь дело пахнет керосином. По этому чертову юнцу видно, что он мечтает пробиться в рай, прихватив с собой неверных.

— Я слышал, будто один суданский имам обещает по пять девственниц за каждую голову, отрубленную во имя джихада.

— Пять девственниц за одного неверного? — притворно удивился Юссуф. — Не знал, что у гурий нынче скидки.

— Беда в том, — с серьезным видом добавил Омар аль-Хебир, — что этих пяти девственниц для удовольствий хватит дня на три, ну, максимум на пять, если не торопиться… И если уж они девственницы, то только потому, что слишком молоды, а у меня нет педофильских наклонностей. — Он покачал головой и подвел итог: — Лучше римская шлюха, делающая тебе отменный pompino, чем весь гурийский рай.

— Что такое pompino?

— Минет, но по-итальянски, культурно.

— Ну ты и нахватался в Риме… — усмехнулся Юссуф. — Мне трудно судить — ни с гуриями, ни с римскими шлюхами я не кувыркался. А вот с этим фанатиком, которого мы видели, я бы рядом стоять не хотел. То, что мы сделали с сенауди, забудется — в конце концов, это аборигены. А вот участвовать в казни полдюжины европейцев — это уже совсем другая история.

— И что мы можем сделать? — спросил Омар, начиная дрожать — ночной холод усиливался.

— Вот ты и скажи — ты ж у нас голова. А я со своей стороны дам тебе клятву, хоть ты и знаешь, как я к клятвам отношусь. Клянусь, пока все это не закончится, не трону тебя ни пальцем, ни умыслом.

— Хм, весьма трогательно, и я клянусь тебе в том же.

— Тогда…

— Дай подумать. Если мы сейчас рванем отсюда, за нами погонятся не только туареги и дружки тех самых сенауди. Нас начнут преследовать джихадисты. А для этих ребят границ не существует.

— Да уж, идем по жизни, обзаводясь все новыми и новыми недругами… — с усмешкой заметил Юссуф. Он тоже дрожал, но, похоже, наслаждался этим — как будто ему хотелось выгнать из себя накопившийся за день жар. — Когда я решил стать наемником, я, конечно, ожидал, что у меня будут враги… но не в таком количестве.

— Кто-то сказал, что величие человека определяется величием его врагов. — Омар аль-Хебир задумчиво перевел взгляд в темноту. — Хотя, наверное, этот умник имел в виду качество, а не количество… В последнее время, — добавил он с легкой тоской, — единственным достойным противником, которого я могу так назвать без всякой натяжки, был тот чертов стрелок, посланный эттебеллем.

Ощутив резкий приступ слабости, Гасель оперся на винтовку, но сумел устоять.

Первые шаги были адом: казалось, каждая нога жила собственной жизнью, и теперь ему приходилось тратить половину усилий только на то, чтобы двигаться вперед, не падая. Хотя он никогда не пил, сейчас чувствовал себя так, как, вероятно, чувствуют себя пьяные, — и вскоре его накрыла почти неодолимая тяга лечь на песок и заранее признать поражение.

Судя по его состоянию, разумнее всего было бы спрятаться и выждать несколько дней. В конце концов десантники высадятся в этом районе и вытащат из шахт засевших там джихадистов. А потом — кто знает, может, кто-то из своих спохватится и начнет его искать.

Боль пронзила грудь, он снова сплюнул кровь и был готов послать все к черту — но тут ему вспомнилось обещание, данное им этим утром. И он заставил себя двигаться, даже если и мог пройти лишь пару шагов.

— Пообещай мне, что вернешься. Суилем будет в тебе нуждаться. Ты его лучший друг, а теперь даже нашего Бабы больше нет рядом, чтобы его утешить.

— Ты всегда была для него лучшим утешением.

— Не говори глупостей, — упрекнула она его, как упрекают ребенка. — Умерший не может быть утешением, особенно если лежит под землей.

— Ты знаешь, как я ненавижу, когда ты так говоришь…

— А как еще мне говорить, если мое время истекает и, возможно, мы больше никогда не поговорим? — произнесла она с горькой улыбкой. — В том сундуке ты найдешь немного денег, которые я откладывала втайне от Суилема. Он все пичкал меня таблетками, но они ничем не помогали…

Чем ближе она к могиле, подумал Гасель, тем ярче ее красота. С каждым днем наружу все больше прорывается внутреннее сияние этой удивительной женщины.

— Я хочу, чтобы ты убедил его покинуть Кидаль. Этот город проклят. Здесь слишком много фанатизма, слишком много крови и слишком много ненависти.

— Он не согласится. Он хочет быть рядом с тобой.

— Тем более ты должен объяснить ему, что, оставаясь в Кидале, он будет рядом лишь с моим прахом. А душа моя — она встретится с ним где угодно, только не здесь… — На мгновение она замолчала, а затем вдруг озорно добавила: — Ну, желательно — в Париже.

Гасель Мугтар вышел из спальни Галии Мендалы, зная, что смерть совсем рядом. Но при этом он знал и другое: болезнь не победила ее. Она сохранила свой ум, красоту и даже мрачное чувство юмора.

А раз женщина может проявить такую стойкость — он не имеет права сдаваться. Гасель приказал своим упрямым ногам прекратить ныть и вести его в Эль-Салеб.

Цель он заметил незадолго до рассвета. Позади остались одиннадцать часов движения на автопилоте, боль, изнеможение — и теперь, обнаружив, что путь окончен, он едва не рухнул, как марафонец, пересекший финишную черту.

Воля любит такие злые шутки: требует от человека все — а в последний момент может отобрать даже то малое, что осталось: «Я довела тебя — а дальше ты сам». Именно воля истинная хозяйка судьбы. Без воли человек даже не человек. Но Гасель Мугтар родился и вырос в самой беспощадной из пустынь, а потому научился хватать волю за горло и выжимать все до капли, чтобы продолжать путь.

Когда он понял, что под ногами наконец-то твердая поч ва, а не зыбкий песок, он вытащил из мешка прибор ночного видения и медленно, с усилием, провел им перед собой, пока вдалеке не различил небольшой курган из камней — знак того, что когда-то здесь добывали натрон. Заброшенный рудник — закрытый раньше времени из-за низкой продуктивности. Но с его трехметровой глубиной и узкой галереей, оставленной в рассыпчатой породе, он все же мог послужить укрытием от солнца.

Гасель спустился вниз, лег под уступом и позволил времени идти. Ему необходимо было поспать, но никто никогда не был хозяином своего сна — сон приходит и уходит, как вздумается, упрямый и ненадежный. И на этот раз сон заставил себя ждать. Однако в конце концов явился — и остался надолго.

Когда Гасель открыл глаза, небо снова темнело. Он прополоскал окровавленный рот, выпил немного воды и осторожно прощупал грудь, пытаясь понять, не сломаны ли ребра.

Левой рукой двигать все еще было тяжело, но ноги послушались, когда с наступлением ночи он решился высунуться наружу.

Это место, без сомнения, было одним из самых мрачных, какие он видел. Здесь стояла такая тишина, что даже дыхание ящерицы прозвучало бы как барабанная дробь у гренадеров.

Гасель достал из сумки горсть фиников, вытащил косточки, завернул мякоть в тряпицу и сжал, пока те не превратились в пасту — жевать он почти не мог, но нужно было что-то съесть.

Он долго сидел, глядя на звезды и размышляя обо всем, что произошло с того дня, как полковник Курбе доверил ему спасти европейцев. Тогда в нем еще теплилась искра надежды, что все получится, — ведь он еще не столкнулся лицом к лицу с безмерностью Эль-Салеба.

Но теперь, с горьким ощущением, что его будто выбросили на далекую планету, не имеющую ничего общего с тем миром, к которому он привык, его уверенность рушилась. Но еще раньше разрушилась вера. Он не хотел принадлежать к религии, которая допускала в свои ряды таких, как Са’д аль-Мани, Сонго Бабангаси, или тех, кто рубит головы во имя Аллаха. Теперь ему было ближе убеждение, что истинные боги — это сами люди, злые и корыстные, выдумывающие себе богов, чтобы прикрывать ими свои преступления.

Он перестал молиться — и решил, что больше не будет склоняться перед Тем, кто позволяет всему этому случаться и молчит, не удосуживаясь ни воззвать, ни вмешаться.

Его заставляли лгать, убивать и пытать, и потому он задался вопросом: сколько мужчин, исповедовавших самые разные религии, утратили свою веру, пройдя по извилистым, тернистым дорогам, по которым не хотели идти, но были вынуждены?

Он бы с радостью, как и миллионы до него, нашел ответ на такие мучительные вопросы, но Эль-Салеб — последнее место на земле, где можно было их искать.

Холод усиливался. В ночи загоготала гиена. Гасель попытался определить, откуда доносился звук, и тут заметил, что вдалеке что-то движется — но это были не гиены.

Это были люди. Они словно возникли из небытия и столь же бесследно скрылись.

Он собрал свои пожитки и, прихрамывая, двинулся в ту сторону, где они исчезли.

Место было тем же, сцена — той же, действующие лица — все те же. Но зловоние усилилось до такой степени, что даже осел заартачился спускаться по наклонной тропе.

Стараясь не дышать, Омар аль-Хебир и Юссуф начали разгружать принесенное. Но почти сразу Омар выхватил револьвер, приставил дуло к затылку наглого юнца, чья грудь была увешана гранатами, и разнес ему голову, прежде чем тот успел пошевелиться.

Следующим стал один из тех, кто вчера привел их сюда, — Омар упер ствол ему в спину и трижды нажал на спуск, в то время как Юссуф перерезал горло его напарнику, который как раз нагнулся, чтобы поставить на землю ящик с консервами.

Действовали они столь быстро и слаженно, что мавританец даже не понял, что происходит. А когда до него дошло, застыл на месте, будто превратился в каменный подсвечник.

— Ты на чьей стороне? — спросил Омар аль-Хебир, глядя ему прямо в глаза.

— На стороне живых.

— Умно. С мертвыми ты еще успеешь пообщаться, — сказал Омар, обыскивая тела и передавая мавританцу все, что находил. — На, держи… Теперь ты соучастник хладнокровного убийства троих джихадистов. К тому же ты ограбил их. А значит, если попадешься, с тебя живьем шкуру снимут. Знаешь, где находится твоя Мавритания?

— На западе.

— В таком случае бери все, что нужно, и проваливай.

Перепуганный человечек поспешно поблагодарил, набил мешок финиками, галетами, просом и сыром, закинул на плечо два бурдюка с водой и смачно плюнул на каждый из окровавленных трупов.

— Никогда они мне не нравились, — честно заметил он и исчез в ночи.

Юссуф, презрительно пнув тело юнца, процедил сквозь зубы, будто тот все еще мог слышать:

— Я догадывался, что ты самодовольное ничтожество, но даже представить не мог насколько. А теперь что? — обратился он к командиру.

Омар аль-Хебир кивнул в сторону заложников, которые молча наблюдали за расправой. Они были настолько потрясены, что казалось — ждут, что с ними покончат так же хладнокровно и быстро, как с их мучителями.

— Надо уводить их отсюда. Не понимаю, как они вообще еще живы… как не сошли с ума в этом аду.

Схватив связку ключей, лежавшую рядом с рацией, он принялся открывать замки кандалов, указывая растерянным пленникам на выход. Движения им давались с трудом:

они не один день просидели в одной и той же позе, а нужду справляли прямо в одежду — им даже этого не позволяли делать как людям.

На свежем воздухе Омар дал пленникам немного времени, чтобы надышаться, размять затекшие конечности, утолить жажду и хотя бы попытаться осознать происходящее. Лишь после этого он жестом попросил их сесть полукругом и внимательно его выслушать.

— Прежде всего вы должны понять: вы еще не спасены, — произнес он с бесстрастной прямотой. — Шансов выжить стало больше, потому что мы не фанатики. Мы профессионалы. И готовы рискнуть своей шкурой, чтобы вы выбрались отсюда. Но — с некоторыми условиями, которые считаем вполне разумными.

— Какими именно условиями? — спросил самый пожилой из них.

— Кто вы? — прищурился Омар.

— Фабио Ди Нунцио, главный врач лагеря.

— Римлянин?

— Неаполитанец.

— Почти одно и то же… ну да ладно, — вздохнул Омар, досадливо цокнув языком. — Радиостанцией пользоваться умеете?

— Конечно.

— Тогда спускайтесь обратно, она там. Свяжитесь со своей организацией и передайте следующее: мы готовы защищать вас — всех — в обмен на два паспорта апатридов, политических беженцев, или как там это у вас называется, плюс полная амнистия по всем нашим грехам и разрешение на проживание в европейской стране, которую мы сами выберем.

— Не знаю, возможно ли это… — нерешительно ответил итальянец, слегка растерявшись от такого напора.

— Узнайте, — холодно бросил Омар. — Пока у вас есть возможность сохранить свои головы.

— Я постараюсь! А что еще?

— Будем сообщать по мере необходимости.

— Деньги?..

— Как я уже говорил, мы профессионалы, и есть кое-что дороже денег. Если нам дадут то, что мы просим, мы позаботимся о вас. Но если откажут — спасать вас никто не обязан. Мы просто оставим вас здесь, и, как только джихадисты поймут, что что-то не так, а поймут они быстро, поверьте, они явятся сюда и перережут вам всем глотки.

— Нет, ради бога! — всхлипнула в ужасе единственная женщина в группе. — Они же звери.

— Спокойно, дочь моя… — ответил ей неаполитанец, явно начинавший понимать, в какую странную игру его втянули. — У меня есть друзья в правительстве. Если понадобится — подниму с постели самого премьер-министра.

— Только не говорите, что это Берлускони… — насторожился Омар.

— Нет, его давно уже нет.

— Слава Аллаху, — выдохнул Омар с облегчением. — Этому я бы не доверился. Он дружил с Каддафи.

Когда Фабио Ди Нунцио ушел, полный решимости связаться с кем угодно, кто способен исполнить требования столь неожиданно появившихся спасителей, раздраженный Юссуф схватил бывшего командира за руку и потащил в сторону.

— Скажи мне, зачем ты отказался от денег? — зло прошипел он. — Ты вообще представляешь, сколько мы могли бы получить за этих людишек?

— Послушай меня внимательно, тупица, — злясь, начал Омар, — порой ты глупее даже осла, что на нас пялится!

Он на мгновение замолчал, подбирая нужные слова, затем продолжил гораздо спокойнее, почти сдержанно:

— Если нам дадут новые документы — мы сможем жить спокойно и богато, и намного дольше, чем предполагали… Понимаешь, о чем я?

— Понимаю… Но деньги тоже не помешали бы.

— Ты все еще дурак, потому что не осознаешь: если нас простят, но мы возьмем плату за освобождение этих бедолаг, нас обвинят в похищении или вымогательстве. И все пойдет прахом.

— Наверное, ты прав… — пробормотал Юссуф, слегка смутившись.

— Я точно прав. И запомни: если ты ненавидишь фанатиков и похитителей, то сам никогда не должен вести себя как они. Может, мы и ублюдки, продающиеся тому, кто больше заплатит, но у нас тоже есть свои принципы. И, если мы пообещали спасти их — мы сделаем это, чего бы нам это ни стоило.

— Хорошо, ты командуешь. Но нам лучше убраться отсюда, пока не началась заваруха, — рассудительно возразил Юссуф. — С дюн нас расстреляют как куропаток. А на другом руднике, там, где мы отсиживались, места больше, еды хватает, оружия — завались, и обороняться там проще. — Вижу, ты снова начал мыслить как профессионал, — признал Омар аль-Хебир и дружески хлопнул его по руке. — Вот это и есть тот Юссуф, который мне всегда нравился и который мне сейчас нужен. Забери их, и пусть осел везет женщину — она еле держится на ногах.

— А ты что будешь делать?

— Останусь с римлянином, посмотрю, добьется ли он чего-нибудь.

— С неаполитанцем… — поправил его Юссуф.

— Да хоть с чертом лысым! Проваливай уже!

Сейчас было не время спорить о географии, и вскоре обессиленная группа покинула лагерь. Любой, кто бы увидел их, не поставил бы и гроша за то, что они дойдут.

Юссуф взял с собой бурдюки с водой и заставлял заложников пить при каждой остановке — они были обезвожены, измождены, и ни один не мог помочь другому, если тот упадет.

Когда они, словно призраки, исчезли в темноте, Омар аль-Хебир вернулся в зловонное логово, где итальянец, надрывая голос, кричал на кого-то, кто находился за тысячи километров. По его жестам и взвинченному тону было ясно: он не смог вытащить из постели ни министра, ни даже секретаря. Омар, чтобы не мешать, занялся делом: обшарил труп мерзкого юнца, снял с него все ручные гранаты, сложил их в мешок и, устроившись поудобнее, стал ждать.

Наконец поток угроз и отчаянной мольбы иссяк. Вымотанный доктор Ди Нунцио выключил станцию и, тяжело опустившись на ящик, выдохнул:

— Мне пообещали к полудню встретиться с премьер-министром и попросить его поговорить с французским президентом…

— Сомневаюсь, что они его побеспокоят, — спокойно ответил Омар, переложив мешок с гранатами в угол и забросав его найденной одеждой. — Если этот план не сработает, к полудню мы уже будем трупами.

— Что вы задумали? — спросил доктор.

— Нужно, чтобы потолок рухнул и эти свиньи из джихада решили, будто их молодой и безумный смертник не выдержал ожидания и взорвал себя раньше времени, — объяснил Омар аль-Хебир, указав жестом на тело юноши. — С такими отмороженными часто так и бывает. Так что подтащите его поближе к входу — чем больше кусочков найдут, тем лучше. — Это же варварство… — пробормотал доктор, но все же подчинился и потащил тело туда, куда было указано. — Я думал, мусульмане с уважением относятся к мертвым…

— Мы и относимся. Но к живым — с еще большим уважением.

Омар аль-Хебир вновь обрел себя: из загнанного в угол беглеца, сопровождаемого ослом-эксгибиционистом, он превратился в лидера, способного принимать решения в критической ситуации. Он снова был наемником, профи, может, излишне жестоким, но готовым умереть за дело, оставив после себя след, который никто не забудет.

Он присел рядом с кучей тряпья и, вскрывая патроны, стал высыпать из них порох. При этом он улыбался как человек, искренне наслаждающийся своей работой.

— Лучше отойдите. Я, конечно, не подрывник, но наверняка рванет знатно.

— А что со станцией? — спросил итальянец.

— В песках без нормальной антенны она бесполезна, — спокойно ответил Омар. — Да и судя по тому, как вы орали, даже с антенной она много пользы не принесла.

— Пожалуй, вы правы… — признал Ди Нунцио. — Политики охотнее проводят время на похоронах, обнимая родных убитого волонтера под прицелом камер, чем занимаются спасением. Наверное потому, что потом им припоминают и завышенный выкуп, и то, что половину они прикарманили.

— Если так, какого черта вы вообще ввязались в это долбаное дело? — спросил Омар, уже держа в руке масляную лампу, чтобы поджечь тряпье.

— Потому что это не долбаная работа, — отрезал итальянец. — Мне за это не платят. Это, черт побери, зависимость. Спасать жизни — это как наркотик. И когда не получаешь дозу, чувствуешь себя как на отходняке.

Омар аль-Хебир уставился на него в замешательстве, даже поднял лампу, чтобы рассмотреть получше, а увидев длинную спутанную бороду, белые волосы, кишащие вшами, тело, покрытое язвами и грязью, хмыкнул:

— Похоже, вы уже давно без дозы. Вид у вас, мягко говоря, ужасный. Подождите меня снаружи — и захватите одеяло, ночи здесь холодные.

Фабио Ди Нунцио подчинился, но, переступая через тело, он свирепо скривил пальцы в характерном неаполитанском жесте — будто нанося посмертное проклятие — и процедил сквозь зубы:

— Надеюсь, ты не сможешь никого насиловать в аду, ублюдок!

Омар аль-Хебир собирался что-то сказать, но передумал — не его дело разбираться, кто именно стал жертвой этого выродка. Сейчас имело значение лишь одно: он сидел на корточках перед восемью ручными гранатами. У одной уже была выдернута чека, а предохранитель удерживался при помощи веревки. Когда пламя доберется до нее — все, по логике, должно взлететь на воздух. Но уверенности не было.

Он выпрямился, сорвал тюрбан с головы того, кто ранее отдавал приказы, поднес лампу к ткани и, когда ткань занялась пламенем, бросил тюрбан на тряпье и пустился бежать.

Примерно в двухстах метрах от входа его уже ждал итальянец. Хотя солнце еще не взошло, слабый свет позволил им разглядеть, как из-под земли вырвался столб дыма, а следом — внезапный огненный выброс, и почти сразу прогремел ужасающий взрыв.

Все вокруг накрыла облачная завеса из пыли, крови и частиц тел. Омар аль-Хебир поднял с земли окровавленную ногу, словно трофей, достойный победителя.

— Это пригодится. Стервятники покажут ублюдкам, где искать, — сказал он и кивнул в сторону воронки, наполненной землей, песком и натроном, оставшейся за его спиной. — Сомневаюсь, что они станут выяснять, сколько там трупов осталось. Если повезет — быстро уйдут. Птицы-падальщики слишком привлекают внимание.

— А если не повезет?

— Тогда будут нас преследовать. Придется отстреливаться. Но в этом случае можете быть уверены — стервятников прилетит еще больше.

Он помочился кровью.

Сначала не понял, что это кровь. Но это была она. А в сочетании с нарастающей слабостью и тем, что он пил слишком часто, стало ясно: внутри что-то сломалось.

Впервые в жизни его охватила ярость, смешанная с беспомощностью, — тело отказывалось повиноваться именно тогда, когда он нуждался в нем больше всего. Смерть, похоже, не делала различий — ни по возрасту, ни по силе, ни по принадлежности к гордому народу туарегов.

Почти всю ночь он брел вперед, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь в изнуряющем стремлении приблизиться к точке, где, как он был уверен, исчезли человеческие фигуры. Но, сколько бы ни искал — все было тщетно.

Если это были похитители — они виртуозно скрылись. А если простые бедуины, что по ночам пересекают местность, непроходимую днем, — то теперь они уже слишком далеко.

Единственным его спутником была одинокая гиена, увязавшаяся за ним с наступлением темноты.

Эти зловонные твари, как говорят, умеют чуять, когда кто-то вот-вот умрет. И судя по всему, след крови, оставляемый им, был для нее сигналом — молчи, не зови других, и добыча будет твоей.

Полосатые гиены любят семейные пиршества, но самцы пятнистых — одиночки. Спариваются, когда подвернется случай, и идут дальше — без забот о потомстве. На суровых просторах Эль-Салеба добыть кусок мяса — уже подвиг, и делиться им никто не хотел.

Спустя три часа, когда первые рассветные лучи грозили выдать его присутствие, туарег лег на землю во весь рост. Прикрепил к винтовке оптику и глушитель, положил ствол на мешок с провизией — левая рука по-прежнему не слушалась — и стал ждать. Без суеты. Терпеливо.

Когда животное в очередной раз сдвинулось с места, уже предвкушая пир, он, целясь в ноги, нажал на курок.

Гиена завыла и, хромая, метнулась прочь — к темной норе, где можно было зализать раны. В мгновение она превратилась из выжидающей хищницы в потенциальное основное блюдо, так и не поняв, откуда появился столь безжалостный враг, сломавший ее планы.

Ему было бы куда проще пустить пулю ей в голову, но он знал: мертвая гиена — пир для падальщиков. А их в этих местах хватало, и они были по-настоящему опасны.

Он долго лежал не двигаясь, собирая остатки сил. В полуметре от его лица пара скорпионов затеяла то ли бурный брачный танец, то ли это была смертельная схватка между двумя самцами, готовыми разорвать друг друга на части.

Танец любви или бой до смерти — все завершилось внезапно. Что-то задело его по тюрбану, и один из участников сцены исчез, словно растворился в воздухе.

Оставшийся — то ли партнер, то ли соперник — замер на мгновение, подняв ядовитое жало, но вскоре, очевидно ощутив, что угроза где-то рядом, метнулся в укрытие под ближайший камень.

Даже здесь, в этом мертвом и безлюдном краю, царила древняя борьба за выживание.

Его снова начала мучить жажда. И снова он почувствовал стыд за то, что не может контролировать ее, зная, что именно в этом заключалась его последняя надежда на жизнь. Он рассчитывал, что воды хватит на четыре дня — теперь же почти ничего не осталось. Скорее всего, его организм обращал воду в кровь, которую он либо отхаркивал, либо мочился ею, либо терял в каком-то незаметном внутреннем потоке, как треснувший сосуд.

Он пополз, пока не нашел что-то вроде норы, почти не защищенной от ветра и песка, но сил идти дальше не было.

Гасель позволил изнеможению взять верх.

Во сне он увидел свою смерть — она настигала его одновременно со смертью Галии Мендалы. Галия упрекала его за то, что он не исполнил обещание — утешить Суилема. Это было нелепо: никто и ничто не могло утешить Суилема Баладе.

Когда он проснулся, ему стало ясно: за все это время, наполненное ужасом и смертью, существовала лишь одна подлинная компенсация — он стал свидетелем того, насколько сильно способны любить друг друга два человека. Это давало крошечную надежду, что где-то впереди может быть мир, не столь жестокий и пустой.

Может быть, именно потому судьба — капризная и мстительная — не позволила Галие Мендале и Суилему Баладе завести детей. Чтобы не дать зародиться новой, менее эгоистичной человеческой расе.

Гаселю стало горько от мысли, что он умирает, утратив веру. И он вспомнил истории, услышанные в детстве, — о неверующих, что в последний момент находили Бога.

Его случай был противоположен тому, что рассказывали эти красивые истории. Единственное, о чем он по-настоящему жалел, — что он умрет в грязной яме, из которой его вытащат стервятники и гиены.

Мучила жажда. День выдался самым жарким из тех, которые он мог припомнить.

Он снова провалился в глубокий сон, и на этот раз ему приснилось, что Смерть бродит по равнине, злится, сбитая с толку, и не может отыскать его укрытия. Она прошла мимо, и за ней тянулась тьма, которая всегда тянется за смертью. И как только она прошла, Гасель проснулся и выбрался наружу, как покойник, вырывающийся из слишком тесной могилы.

Он допил последнюю каплю воды и сел, чтобы ждать. Он знал: когда десантники найдут его тело, полковник Курбе поймет — Гасель Мугтар сделал все, что мог.

Впрочем, они оба с самого начала предполагали неудачу. А принять неудачу заранее, когда от тебя зависят жизни других людей, — это все равно что умереть заранее.

И тут неожиданно, словно из-под земли, не дальше сотни метров от него, справа, возникли трое мужчин и осел и довольно бодро зашагали на запад.

Сначала он подумал, что это очередные галлюцинации, но их силуэты так четко вырисовывались на фоне звездного неба, что ему даже показалось, будто осел обернулся и взглянул на него.

Он не удержался от вопроса: что, черт возьми, делает осел в таком месте? Но размышлять было тяжело — жажда сводила с ума. Собрав остатки сил, он направился к тому месту, откуда появились путники, в надежде найти воду.

Как он и предполагал, вскоре он нашел заброшенное месторождение. Прежде чем войти, он прислушался — все указывало на то, что внутри никого не осталось. Тем не менее, когда он спустился по грубо высеченной в камне лестнице, винтовка была наготове, а глаз — у прицела ночного видения. Но стоило ему заметить бурдюк, сочившийся влагой, — жажда пересилила осторожность. Гасель бросился к бурдюку и пил, пил, пил, пока не начал задыхаться.

Окрепший, немного успокоенный, он зажег фонарь, чтобы тщательно осмотреться. Здесь был огромный тайник — именно такие устраивали террористы и повстанцы. Повсюду громоздились ящики с оружием, провиантом и водой. Несмотря на изоляцию и удушающую жару, Эль-Салеб был ключевым опорным пунктом для джихадистов. Отсюда рукой подать до нефтяных полей Алжира, урановых рудников Нигера или железных месторождений Мавритании. А вокруг — никем не охраняемое море песка.

У Гаселя не осталось даже сил изобразить улыбку, когда он понял, что его злая, капризная звезда готовит ему смерть в логове радикальных экстремистов. Когда кто-нибудь обнаружит его тело, вполне возможно, люди решат, что он захотел умереть среди «своих».

Вот ведь странная ирония судьбы: фанатик Сонго Бабангаси войдет в историю как сострадательный святой, и к его усыпальнице будут стекаться бедуины, в то время как туарег-атеист умрет в логове тех самых джихадистов, которых он презирал всей душой. Похоронят ли его вообще? Он попытался утешить себя мыслью, что никто еще не видел собственной могилы, находясь в ней.

Без аппетита Гасель съел банку сардин, раздавив их в пасту, снова помочился кровью и вышел наружу, чтобы присмотреть за округой, на случай если кому-то из похитителей вздумается вернуться. Он не имел ни малейшего представления, куда они ушли и какое задание собирались выполнить.

Он по-прежнему слепо верил в свою винтовку, но все же взял и «АК-47». Автомат не был эффективен на дальнем расстоянии, зато мог отпугнуть безумного фанатика, решившего подобраться ближе.

Сон, подступающий к нему, был уже не просто усталостью — это была предсмертная дремота. И все же ему почудились глухие, как бы приглушенные выстрелы. Он напряг слух, заставляя себя держать все чувства настороже, но до конца ночи больше не услышал ни звука — вокруг царила мертвая тишина.

С первыми признаками рассвета он снова вернулся в проем, ведущий в тайник, и стал наблюдать за равниной, устроившись на камнях грубо вырубленной лестницы.

И именно в этот момент он заметил вдали вспышку пламени, а затем раздался глухой раскат.

Гасель вскинул оружие, настроил прицел, и то, что предстало перед глазами, ошеломило его: в призрачном свете ранней зари на него двигался осел, на чьей спине сидела женщина, которой помогал удерживать равновесие высокий бедуин, крепко державший ее за руку.

Позади шли еще четверо. Совершенно изможденные, они едва тащились, спотыкались, падали и снова поднимались, продолжая движение почти что на четвереньках.

При таком тусклом свете и на таком расстоянии их можно было принять за души, обреченные на вечные скитания по земле. И только один из них — бедуин с оружием, шедший рядом с ослом, казался живым: время от времени он оборачивался и громко приказывал отставшим ускорить шаг.

Гасель инстинктивно пригнулся, хотя знал, что они не могли его заметить. Это было неосознанное движение, попытка убедить себя, что то, что он видит, — действительно происходит. Отставшие, как и женщина, казались европейцами, и его разум отказывался принимать, что, возможно, это пятеро заложников идут под охраной одного-единственного надсмотрщика.

Он чувствовал себя таким же растерянным, как в тот момент, когда кубарем скатился по дюне, не понимая, где небо, а где песок. Возможно, с того самого падения его сознание так и не пришло в норму, и сейчас оно не могло связать мысли в осмысленную цепочку.

Гасель снова приподнял голову, чтобы окончательно убедиться: невообразимая процессия действительно приближалась. Он попытался найти хоть какое-то разумное объяснение этому, но в итоге понял: сейчас не время думать — надо действовать, насколько позволят остатки сил.

Он отложил винтовку, зарядил автомат Калашникова и затаился, поджидая, пока бедуин окажется примерно в десяти метрах от него. Потом рывком поднялся и прицелился в его грудь.

— Брось оружие! — выкрикнул он.

Бедуин, не успев понять, откуда исходит опасность, тотчас подчинился, выронив автомат. Лишившись равновесия, он не смог удержать женщину — и та рухнула на землю, всхлипывая:

— О боже… Только не снова…

Остальные замерли, окаменев от ужаса, словно превратились в статуи.

Гасель, воспользовавшись замешательством, сделал несколько шагов вперед, приказывая бедуину на арабском:

— Отойди к тем камням.

А затем, уже менее властно и по-французски, добавил:

— Успокойтесь! Теперь вы свободны.

После первых мгновений ошеломленной тишины один из пленников, дрожащей рукой указывая на Юссуфа, прошептал:

— Это… это он нас освободил…

— Что вы сказали?.. — переспросил туарег, подумав, что ослышался.

— Нас похитили… а он освободил нас.

С каждым мгновением все больше сбитый с толку Гасель Мугтар повернулся к упомянутому мужчине:

— Ты из джихада?

— Упаси меня Аллах! — с ужасом отпрянул тот. — А ты?

— Тоже нет.

— Тогда что, черт побери, здесь происходит?

Туарег указал на изможденных пленников и спокойно сказал:

— Я искал их.

— Ну вот они.

— Одного не хватает.

— Он придет позже.

— Объяснись!

Началась путаная разборка, в которой пытались участвовать и заложники. Минут через десять Гасель наконец вскинул руку и резко оборвал всех:

— Хватит! Идите отдыхать. — Затем, повернувшись к бедуину, добавил: — А ты давай рассказывай.

Юссуф дождался, пока его измученные спутники спустились вниз, и спокойно произнес:

— Я наемник, но не похититель.

— Не знал, что между этим есть разница.

— Есть. И большая. И теперь можешь пристрелить меня, если хочешь, — потому что я узнал твой голос. Думаю, ты тот самый чертов снайпер, что преследует нас еще с Нигера.

Гасель, у которого уже подкашивались ноги и который никак не мог уяснить весь этот поток безумия, опустился на камень и жестом предложил бедуину сесть рядом.

— Значит, ты был с теми, кто устроил резню сенауди?.. — После кивка он продолжил: — А что с Омаром аль-Хебиром? — Он остался с одним доктором. Думаю, это он устроил взрыв, который мы недавно слышали.

Гасель не сразу ответил — его снова вырвало кровью. Он вытер рот тыльной стороной ладони и проговорил, будто речь шла о чем-то обыденном:

— Кажется, я умираю.

— Что с тобой случилось?

— Это долгая история, и, боюсь, у меня не хватит времени ее рассказать, — сказал он, кивнув в сторону входа в подземелье. — Сейчас главное — это они.

— Согласен, — удивительно спокойно отозвался Юссуф. — И, если тебе это что-то даст, знай: мы заключили сделку — по ней мы обязуемся защищать их.

— А какова цена?

— Прощение.

— Слишком высокая цена.

— Шесть жизней никогда не бывают «слишком высокой» ценой. И учти — мы напали на людей сенауди не просто так. Это был вопрос жизни и смерти: или они, или мы. Когда тебя изводит жажда, ты и родную мать убить сможешь.

— Да, верно, — кивнул туарег. — В этом проклятом пустынном аду вода — это все… — Его снова вырвало кровью, и, глубоко вдохнув, он спросил: — Что собираешься делать?

— Вернусь с ослом за врачом. Он тоже почти без сил, а каждый миг сейчас на счету. Эти проклятые фанатики могут появиться в любую минуту, — Юссуф замолчал, затем добавил: — Внизу — целый склад оружия. И Омар, и я умеем с ним обращаться. А ты мог пристрелить меня, но не сделал этого. Так что с моей стороны мы квиты.

— А что скажет Омар?

— Он профессионал. И умный человек…

Он поднялся, взял оружие, ухватил осла за повод и, начиная удаляться, бросил через плечо:

— Постарайся не умереть раньше времени. Нам понадобится каждый, кто умеет обращаться с оружием. А ты, как я уже понял, умеешь.

Стервятники кружили в небе, и его удивило, что они держались вдали, а не вились прямо над его головой.

Когда Юссуф и осел скрылись из виду, туарег спустился в подземное убежище. Заложники лежали на полу, словно брошенные тряпичные куклы. Один из них приоткрыл глаза и бросил на него тусклый взгляд, потом глаза снова закрылись.

Гасель сделал несколько глотков воды, попытался разжевать кусок твердого сыра и сел, глядя на изможденных людей. Он не мог не задаться вопросом: что, черт побери, привело их всех сюда — в это проклятое место?

Мрачная сцена почему-то возвращала ему веру — не в Бога, нет, а в человека. Вера в людей едва теплилась, но все же теплилась. А вот в Аллаха — угасла окончательно.

Если эти несчастные пошли на жертвы ради других — это еще можно понять. Но если они сделали все это ради своего Бога — тогда как объяснить, что Он их бросил здесь, в этой зловонной дыре?

Гасель знал, что такие мысли навсегда закрывают перед ним врата рая, но после всего, что он видел, трудно было поверить в существование рая вообще.

Силы покидали его — как вода медленно утекает через трещины старого бурдюка. И рядом не было матери, чтобы подставить чашу и собрать последние капли жизни. Он улыбнулся при этой мысли. Хотелось верить, что она, услы шав о его смерти, будет больше гордиться, чем скорбеть, — ведь ее сын погиб, защищая беззащитных.

Если загробная жизнь все-таки существует, он не будет там кичиться подвигами. Скорее, ему будет стыдно за все, что он натворил, — за все преступления, включая попытку самоубийства. Теперь он начинал верить, что, выпрыгнув из самолета, надеялся умереть достойно, потому что знал: спасти заложников не удастся, а продолжать убивать незнакомцев он больше не мог.

Он закрыл глаза и погрузился в пустоту — без снов, без видений. Только пустота.

А когда снова открыл, все оставалось прежним… за одним исключением: рядом с ним сидел еще один человек — с белыми спутанными волосами и длинной бородой.

С трудом поднявшись на ноги, он выбрался наружу, где его ослепил яростный свет солнца, бивший прямо в глаза.

Когда зрение привыкло к ослепительной белизне, он заметил, что осел мирно отдыхает в тени, а Юссуф прячется за камнями, наблюдая за округой.

— Что происходит? — спросил туарег.

Юссуф обернулся, медленно оглядел его с головы до ног, словно и вправду был удивлен его появлением, потом бурк нул:

— Фу ты, я думал, ты уже мертв.

— Пока нет.

— Вижу.

— А Омар?

— Ушел.

— Ушел?.. — переспросил Гасель с недоверием. — Никогда бы не подумал.

— Были у него причины… — ответил Юссуф уклончиво, делая жест рукой и предлагая устроиться рядом. — Восемь причин, если быть точным.

Гасель подчинился и сквозь расселины между камнями действительно разглядел восемь всадников, следовавших по ясно различимым следам на песке — следам, которые неумолимо вели к входу в рудник.

Он спросил себя, почему смерть до сих пор не забрала его — хотя бы для того, чтобы избавить от необходимости быть свидетелем новой бойни.

— Что мы можем сделать? — прошептал он.

— Ждать.

— Ждать чего?

— Пока их станет семеро.

— Не понимаю… — почти простонал он. — К чему ты клонишь?

— А к тому, что куда приятнее, когда за тобой гонятся семь ублюдков-джихадистов, а не восемь. И для этого лучше подождать. — Он вытянул руку, указывая на одного из всадников, и добавил с решимостью: — Видишь?.. Теперь их всего семь, потому что тот, что в белом тюрбане, уже шатается, и, если я не ошибаюсь, следующим будет щуплый по его правую руку.

Туарегу не составило труда убедиться: всадник в белом тюрбане все больше заваливается в седле, пока не рухнул на землю, и в тот же миг голова всадника справа от него разлетелась на куски.

Юссуф расплылся в широкой улыбке:

— Теперь их шесть. А если так и дальше пойдет, ни один не доживет до вечера. — Он дружески положил руку на плечо Гаселя. — Как видишь, Омар оказался хорошим учеником. Благодаря тому, что ты был хорошим учителем.

— У него мое ружье?

— Ты что, правда думаешь, что на таком расстоянии можно убивать камнями?

— А где он?

— Не забывай, он туарег. А как туарег, ты должен знать: если один из вас спрячется, даже другой туарег его не найдет… — Юссуф коротко усмехнулся, словно с восхищением наблюдая за неким изящным трюком, и воскликнул: — Осталось только пятеро!

Действительно, третий боевик валялся на песке, а его напуганные до смерти товарищи судорожно метали взгляды в разные стороны, тщетно пытаясь определить, откуда так метко стреляют.

— Теперь моя очередь, — бросил Юссуф и начал стрелять из своего «АК-47». — Дадим им прикурить!

— Они слишком далеко, — выдавил Гасель, которому даже говорить было тяжело. — Единственное, чего ты добьешься, — это впустую потратишь патроны.

— У нас их достаточно. Если поднять прицел повыше — пули пролетят рядом, и этого хватит, чтобы окончательно добить их страхом, — ответил Юссуф, перезаряжая автомат. Потом бросил взгляд на Гаселя и фыркнул с досадой: — Тебе бы лечь… Омар и я с этим справимся.

— Хочу это видеть… Потому что, скорее всего, это будет последнее, что я увижу.

— А, понимаю.

На звуки выстрелов начали подтягиваться заложники — они появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как одна из пуль попала верблюду в брюхо. Тот взвился на дыбы, сбросив всадника. Джихадист кинулся бежать, но спустя пару десятков шагов пуля в спину уложила его лицом в песок.

— Осталось четверо… — прокомментировал Юссуф с таким спокойствием, будто пересчитывал коз, и дал еще очередь. — Проклятый сын паршивой козы выщелкивает их одного за другим как в тире.

Похоже, сами джихадисты пришли к тому же выводу: они без слов повернули своих верблюдов и пришпорили их. Те помчались, поднимая клубы пыли.

— Всё, уже не вернутся… — заметил Юссуф, в голосе которого звучала едва сдерживаемая радость, такая редкая в его жизни. Он ухватил туарега за руку, помог подняться и усадил на холмик песка. — Сиди тут… Эта чертова дыра — не лучшее место, чтобы умереть.

Заложники, увидев удаляющихся всадников, подошли ближе. Вскоре из-за скал появился Омар аль-Хебир. Он неторопливо подошел к телам и хладнокровно добил того, кто, по его мнению, слишком походил на живого. Затем ухватил за поводья двух верблюдов, которые с полным равнодушием взирали на агонию третьего, и неторопливо приблизился к Гаселю.

— Это твое, — сказал он, протягивая ему винтовку.

— Можешь оставить себе, — последовал твердый и спокойный ответ. — Я все равно больше не смогу ею пользоваться.

— Жаль… Превосходное оружие. Но, если его найдут у меня, будут неприятности. Потому что отныне я всего лишь бедный бедуин, бегущий из слишком жестокой страны…

В этот момент их перебил отдаленный рев моторов. Они подняли глаза и увидели, как в небе на горизонте появляется военный самолет. Через несколько мгновений из него начали выпрыгивать парашютисты.

Юссуф, наблюдая, как небосклон покрывается белыми куполами, вскарабкался на верблюда и не удержался от колкости:

— Французы опаздывают… Как всегда.

Омар аль-Хебир махнул рукой, давая знак ослу следовать за ними, а затем повернулся к Фабио ди Нунцио и сказал:

— Помните о нашей договоренности, доктор. Вы под присягой подтвердите, что стали свидетелем гибели двух жестоких наемников, переметнувшихся на службу исламскому джихаду, — Омара аль-Хебира и Юссуфа Кассара, погибших и погребенных в натроновом карьере, где удерживали вас в плену.

— Я дал слово — и сдержу его.

— Надеюсь, потому что в противном случае я вернусь… и перережу глотки всем, кто вам дорог.

После этого он с уважением склонил голову перед Гаселем Мугтаром.

— Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Враги, способные сделать нас лучше, — редкость.

Тот, кому были адресованы, быть может, самые искренние слова, какие этот человек когда-либо произносил, с трудом поднял руку, снял головной платок и открыл лицо.

Тем самым Гасель Мугтар показывал: он настоящий туарег, отдавший жизнь за слабых и не боявшийся даже злейших врагов.

Остальные лишь прятались за вуалью.

Мадрид, ноябрь 2013

Несмотря на разрозненность, обусловленную образом жизни (не всегда кочевым), туареги делятся на сословия. Племена (техедже) возглавляют аменукалы — вожди. Наиболее почитаемый слой общества представляют имаджеганы и имохаги — «благородные», «чистокровные». Аменукалы, как правило, избираются из имаджеганов. Имгады («козопасы») — это простые общинники, их большинство. Икланы («черные») — потомки негров-рабов. Инислимены — служители культа. Есть также другие социальные категории, связанные с родом занятий. — Здесь и далее примеч. ред.

Основной язык туарегов (есть разновидности, связанные с местом локации).

Гасель Мугтар призван на борьбу с джихадистами, большинство которых входят в исламские террористические организации, запрещенные в России.

С и р т — город на западе Ливии, откуда бежал Каддафи, многолетний правитель Ливии, в развитие событий «арабской весны» 2011 года. Под битвой подразумевается бомбардировка конвоя Каддафи авиацией НАТО.

Письмо, используемое в берберских языках. В нем действительно нет гласных.

Речь идет об операциях «Сервал» (2013) и «Бархан» (2014), направленных на борьбу с исламскими экстремистами.

Разман Джуха рассказывает о так называемом государстве Азавад, созданном в 2012 году на севере Мали радикальными исламскими экстремистами, которые прикрывались интересами туарегов. Государство просуществовало меньше года, и уже в 2013-м власть перешла к законному правительству Мали и туарегам из Национального движения за освобождение Азавада, одним из лидеров которого, очевидно, был Хасан, нанявший Гаселя убивать джихадистов. Азавад (в переводе — «русло высохшей реки») — это большой регион, где традиционно проживают туареги, включающий в себя северо-восток и восток Мали, север Буркина-Фасо, запад и северо-запад Нигера, юго-восток Алжира и юго-запад Ливии. Столицей Азавада является город Тимбукту (Томбукту), серьезно пострадавший в короткий период власти джихадистов, часть из которых, надо отметить, были туарегами.

Кожаные фляги.

Палатка, шатер.

Под «недавней оккупацией» имеется в виду захват города исламистами в 2012 году, повлекший за собой гуманитарную катастрофу. Были разграблены и разрушены многие памятники истории и культуры, в связи с чем 36-я сессия Комитета Всемирного наследия ЮНЕСКО, проходившая в Санкт-Петербурге с 22 июня по 6 июля 2012 года, внесла Тимбукту в список Всемирного наследия под угрозой уничтожения.

В марте 2001 года.

Признана в России террористической организацией и запрещена.

Трагедия случилась 10 ноября 2014 года.

Нигерийская экстремистская группировка «Боко Харам» запрещена в России.

В России эта организация признана террористической и запрещена.

Речь идет о четырнадцатом главе династии Саудитов, основателе и первом короле Саудовской Аравии, правителем которой был в 1932–1953 годах. Его полное имя — Абдул-Азиз ибн Абдуррахман ибн Фейсал Аль Сауд.

Движение «Братья-мусульмане» в России признано террористическим и запрещено.

1000 малийских франков = 1,5 евро. — Примеч. автора.