Принцессу Бригитту не зря называли прекраснейшим цветком Галлии. Она была нежна, скромна и очень красива. Пепельные локоны обрамляли совершенное лицо, голубые глаза смотрели приветливо и одновременно строго, розовые пухлые губки умели улыбаться и сладко, и высокомерно.

Люди как-то забывали, что Галлия - страна холодная. Цветы там растут далеко не оранжерейные. За кукольной внешностью юной принцессы скрывалось редкое - если не сказать, ослиное - упрямство. Когда она чего-то хотела - не стоило становиться у нее на пути.

А сейчас она хотела Кирьяна Браенга.

- Господа, приветствую вас, - нежно улыбнулась мужчинам юная принцесса в голубом платье. - Вы сидите здесь, как два бирюка. Хоть бы свечи зажгли!

Кронпринц Эстебан холодно взглянул на сестру и нехотя пошевелил пальцами. Он давно знал, что с ней лучше не спорить. Свечи, стоящие на камине, зажглись с легким трепетом. Маги огня любят свечи, они их успокаивают.

- Я велела принести чай, - словно не замечая недовольство брата, щебетала Бригитта. - И непременно пирожных.

- Не стоило беспокоится, Ваше Высочество, - мягко заметил сидевший в глубоком кресле худой длинноносый мужчина. - Право, мы не стоим вашей милости.

- Ну что вы, лорд Браенг, - из-под ресниц взглянула на него девушка. - Друг моего брата - мой друг!

Кирьян только тяжело вздохнул. Быть другом Эстебана он не мог, и вообще ничьим другом быть не мог. Слишком уж велико было пятно на его роду, и даже кровью нескольких поколений его было не смыть.

Мятежный, предательский род! A Кирьян гордился своими предками. Предательство из верности, государственная измена из любви - здесь нечего стыдиться. Подними Эстебан мятеж - и Кирьян первым, не задумываясь, последует за ним. Молодой Браенг восхищался своим будущим королем, хотя в некоторых вопросах и спорил с ним. Сейчас ему не терпелось продолжить разговор, прерванный принцессой, и он кинул на девушку строгий взгляд.

Бригитта и не думала уходить, присев с книжкой на кушетку возле окна. Он помнил ее еще ребенком. Невозможно не заметить, что из очаровательной белокурой малышки выросла не менее прекрасная девушка. Голубое бархатное платье подчеркивало талию и грудь, узкие рукава красиво обрисовывали изящные руки, пепельные волосы были уложены в замысловатую прическу, украшенную жемчужными шпильками. Кирьян устало прикрыл глаза: один ее наряд стоил больше, чем нужно для содержания большого столичного дома. Принцесса думала, что он украдкой любуется ей и принимала выгодную позу, а мужчина думал о том, что в доме, где живет его мать и тетка, давно пора менять полы и починить водопровод, и горсти жемчужин со шпилек вполне хватило бы, чтобы обновить маг-светильники и вставить стекла во флигеле.

Принесли чай и пирожные.

"Глупая девка, - тоскливо подумал Браенг. - Ну что ей стоило распорядиться насчет ужина? Разве будешь сыт крошечными пирожными?"

Королевский дворец - не лес, здесь нельзя поймать дичь и зажарить ее. Хорошо хоть казеную форму для ловчих шили на заказ. Во многом именно этот факт повлиял на выбор жизненного пути.

- Так твоя тетка утверждает, что в Славии у нее внучка? - напомнил Эстебан приятелю.

Кирьян выразительно поглядел в сторону окна, но его высочество просто пожал плечами.

- Внучка, - нехотя ответил Кирьян, потому что не ответить кронпринцу просто немыслимо. - Ей около двадцати.

- И что о ней известно? - Эстебан умел задавать правильные вопросы и хорошо знал того, кто сидит перед ним.

- Милослава, старшая дочь кнеса Градского, цепного лиса Острограда Ольшинского. Возраст около двадцати лет, умна, собой хороша, с хорошим водным даром. Сосватана за князя Волчека, свадьба осенью.

- Кто такой Волчек?

- Вольг.

- Вольг?

- Роду Вольгов позволили уйти. Они одни из двенадцати древних родов. Как и Браенги, они поддержали Доминиана в мятеже. Вольги ушли в Славию, поселились там в лесах, сменили имя на местное. Нынче они данники Градского. Старший князь рода возьмет  в жены кнесинку и станет, наконец, кнесом Волчеком.

- Охренеть! - с чувством сказал Эстебан. - Откуда ты всё знаешь?

- Работа такая.

- И что предлагает твоя тетка?

- Выкрасть Милославу, признать ее Браенгом и выдать замуж за кого-то из Оберлингов.

- Мило. Оберлингам это не понравится.

- Это уже твои проблемы, - дерзко заметил Кирьян, ловко уводя из-под носа принца последнее пирожное.

 - План, кстати, хорош, - ухмыльнулся Эстебан. - Оберлинги будут вопить как баньши, а сделать ничего не смогут. Тот старый договор... И Вольгам подосра... насолить. Ишь захотели - девочку Браенг в род!

- Эстебан, - мягко сказал Кирьян, прикрывая глаза. - Ваше Высочество! Это подло и гнусно. Девочка, может, по любви замуж выходит. Она про Браенгов в жизни не слыхала. За что ее? Ладно тетка Юлианна крышей поехала, но ты!

- Оберлинги слишком богаты. Слишком сильны. Слишком влиятельны. И Аристарх всецело поддерживает отца. Этот ваш древний совершенно безобразный договор - отличный повод щелкнуть их по носу и временно вывести из политики. Пока они будут с ним разбираться, я аккуратно займу трон.

- Ты и так его займешь. Твой отец, уж прости, почти отошел от дел. Это понимают все.

- И что? Сейчас указы подписывает не отец, а Аристарх. Его-то всё устраивает. Поэтому мне нужны свои люди.

- Уж прости, но Браенги не подойдут. Я и так твой с потрохами, а больше никого не осталось.

- Мне нужна эта девочка, Кирьян. Привези ее. Это приказ. Тебе нужны рудники и деньги.

- Ты же знаешь, что я не возьму. Лучше нищета, чем подлость.

- Рано или поздно тебе придется продолжить род, - напомнил Эстебан. - Куда ты приведешь жену? В свою комнату во дворце?

- А я женюсь на толстой рябой дочери торговца с хорошим приданым, - зло сказал Кирьян. - И это будет мне менее противно.

- Вы сейчас оспариваете мой приказ, лорд Браенг? - холодно произнес Эстебан, наклонившись вперед.

- Нет, - склонил голову мужчина. - Разумеется, нет. Я доставлю вам кнесинку Градскую.

Разговаривать ему больше не хотелось, злиться тоже. Это было бессмысленно. Его мнение ничего не меняло, а вот намерения Эстебана стоило учесть. Этот юноша просчитывал свои ходы наперед, его планы были безупречны. Если он сказал, что незнакомая кнесинка нужна ему для политической игры, значит, так оно и есть. Задача Кирьяна сейчас - исполнить приказ своего короля. То, что кронпринц королем не был, ничего не значило.

Размышления о морали и благородстве были немедленно отринуты прочь. Кирьян едва ли не бежал по лестнице, на ходу составляя список необходимых для поездки вещей. Заступившая ему дорогу девичья фигурка в голубом бархатном платье была совершенной неожиданностью. Он едва не врезался в девушку, которую не сразу и узнал.

- Ваше.. высочество! - то ли удивился, то ли возмутился молодой человек. - Что-то случилось?

- Мне необходимо с вами поговорить наедине, лорд Браенг.

- Вот как? Что ж, слушаю вас.

- Не здесь, - девушка указала подбородком на дверь под лестницей. - Разговор не для посторонних ушей.

Заинтригованный Кирьян послушно прошел вслед за принцессой в небольшую комнатку, где хранились скатерти, портьеры и постельное бельё. Бригитта решительно заперла дверь изнутри на засов.

"Интересно, она понимает, для чего здесь запоры? - подумал Браенг с насмешкой. - Слуги явно используют эту комнатушку для любовных утех. Вон - даже потертая кушетка имеется".

Ему даже в голову не приходило, что Бригитта всё знает.

- Лорд Браенг, - решительно начала принцесса, а потом вдруг сбилась, залилась краской и растерянно посмотрела на мужчину. - Я слышала, вам нужна жена.

Это был не вопрос. Кирьян с удивлением смотрел на хрупкую белокурую девушку, сжимавшую в волнении пухлые розовые губки и неожиданно понимал, что перед ним далеко не ребенок.

- Допустим, - спокойно посмотрел он на нее, гадая, какого беса она задумала.

- Если вы хотите вернуть былое величие роду, то вам нужна достойная жена.

- Допустим.

- И богатая.

- Допу... у вас есть кандидатуры?

- Есть. Я.

Некоторое время Кирьян моргал, не веря в то, что услышал, потом ему захотелось рассмеяться, потом его охватил гнев.

- Возвращайтесь в детскую к вашим куклам и больше не выдумывайте глупостей, ваше высочество, - ледяным голосом заявил лорд Браенг. - Это была крайне неуместная шутка.

- Я не ребенок! - сжала кулаки Бригитта. - Мне шестнадцать!

- По законам Галлии женщиной вы станете лишь через четыре года.

- По законам Галлии я через четыре года стану совершеннолетней, - поправила его принцесса. - А женщиной я могу стать хоть сегодня.

Это разозлило Кирьяна столь сильно, что он даже не стал сдерживаться. Глупая девчонка! Что она творит? Хорошо еще, что именно он - объект ее домогательств. Он не собирался ей поддаваться, но решил хорошенько напугать.

- Если вам не терпится стать женщиной, я охотно вам помогу, - резко сказал он и рывком опрокинул ее на засаленную кушетку.

Стараясь не думать, зачем он это делает, мужчина прижался губами к ее пухлому ротику и принялся целовать так, как он действительно хотел бы целовать свою жену. К его изумлению и ужасу, девушка обвила руками его шею и со всей страстью ответила на поцелуй. Богиня, ей шестнадцать! Кирьян отшатнулся, понимая, что делает очередную глупость, и уставился на Бригитту так, словно видел ее впервые в жизни.

А он и видел ее впервые: и испуганные голубые глаза, опушенные черными ресницами, и маленький ровный носик, и чуть припухшие влажные губки, всё ещё удивленно приоткрытые.

- Ладно, - сказал он, почувствовав стыд и неловкость. - Это была плохая идея. Бри... Ваше Высочество, я не знаю, что должно говорить в таких случаях... Давайте отложим этот увлекательный разговор на четыре года, а лучше на десять, а лучше навсегда.

- Давайте отложим, - неожиданно спокойно согласилась принцесса. - Но не думайте, что это что-то изменит. Я даю вам четыре года, чтобы привыкнуть к мысли, что я буду вашей женой.

Кирьян ничего на это не ответил - хотя мог и хотел. Вот только перед ним была не простая девчонка, а дочь короля, да к тому же сестра Эстебана. Оскорблять ее еще больше - чревато. Сегодня она говорит, что хочет за него замуж, а завтра отправит на плаху.

Бригитта проводила взглядом Кирьяна и слабо улыбнулась. Благородный. Всё прошло не так уж и плохо. Он не сказал категорического нет, и это уже радость. Увы, день подходил к концу, а это значит, что впереди ее ждал очередной кошмар.

У девушки холодело в груди, губы немели, но выбора не было. Она заставила себя подняться к брату.

Эстебан был бледен и стоял возле окна, крепко ухватившись за подоконник.

- Бри, - прошептал он. - Это ты... Что это было - с Браенгом? Зачем ты приходила?

- Мне страшно, Тоби. Я боюсь находится одна.

- Мне тоже страшно, Бри.

Быстро перекая комнату, юная принцесса с силой бросилась на грудь брату. Он стиснул ее в объятьях - единственное существо, которое разделяло с ним его кошмары. Они стояли вот так несколько минут, набираясь сил. Это был их ежедневный ритуал.

- Пора, - наконец, выдохнул Эстебан, не выпуская руку сестры.

Он сжимал ее так крепко, что наверняка оставлял синяки, но для Бригитты это было неважно. Страх, разделенный на двоих, становился чуть более выносимым.

В малой столовой было почти пусто. Отец уже сидел на своем месте, хотя часы еще не пробили шесть.

- Эстебан, Бригитта, - поприветствовал своих детей король. - Рад вас видеть. Поцелуйте же меня.

Брат и сестра приблизились к отцу и почтительно поцеловали его морщинистую щеку. Король был не так уж и стар, казался вполне благообразным и даже благородным мужчиной средних лет, но искры безумия в глазах портили всё впечатление.

- Не забудьте обнять мать, дети, - напомнил король. - Она скучала по вам. Весь день ждала, чтобы вас увидеть.

Эстебан и Бригитта, дрожа от отвращения, повернулись к тому, что отец называл своей женой. Это даже не было таким уж и мерзким. Всё же труп был забальзамирован и не разлагался, и даже почти не пах. Покачнувшись, девушка приблизила лицо к телу полгода как усопшей матери, но преодолеть себя не смогла, так и не прикоснувшись к трупу. Эстебан был более стойким. Он сумел даже выдавить несколько слов, сглатывая вязкую слюну и пытаясь не заорать, когда тело, управляемое некромантом, находящимся где-то поодаль, прикоснулось холодной рукой к его волосам.

Пошатываясь, юноша сел на свое место. Разумеется, на еду он не мог даже взглянуть, давясь гневом и беспомощностью и стараясь не сломать в руке вилку. Сестра также гоняла овощи по тарелке, стараясь не поднимать глаза. Лишь отец, как ни в чем не бывало, с аппетитом поглощал свой ужин, ведя светскую беседу. Он не нуждался ни в ответах детей, ни тем более, супруги. Уже полгода он жил в мире, где всё было прекрасно. Его любимая супруга ласково улыбалась и кивала в ответ на его рассказы, иногда помахивая рукой или качая головой, а большего королю было не нужно.

Наконец, король устало поднялся и подошел поцеловать свою супругу, не замечая, что дети побелели и зажмурились.

- Родная, ты неважно выглядишь, - заметил он. - Ложись пораньше спать.

Эстебан с трудом удержал безумный смешок. Порой ему казалось, что это он, а вовсе не отец, сошел с ума.

Бригитта вскочила с места в то же мгновение, как отец покинул столовую. Слуги, хмурясь, подхватили кошмар, в котором по недоразумению всё ещё угадывались прелестные черты королевы, и унесли тело в спальню. Как и раньше, они переоденут его в ночную рубашку и уложат в постель, а король придет вечером и будет читать вслух книгу. Раньше это делала Бригитта, но с недавних пор Эстебану удалось убедить отца, что сестра слаба здоровьем и нуждается в отдыхе.

- Шердон, тебе не надоело еще управлять трупом? - вполголоса спросил кронпринц у поднимавшегося из-за кресла некроманта. - Может, пора закончить эту игру?

- Его величество мне за это платит, - мелонхолично ответил высокий худой мужчина. - Работа как работа.

- Король сошел с ума.

- Эка невидаль, - пожал плечами некромант. - Все мы не слишком нормальны. В остальных делах он рассуждает вполне здраво. Оставим его величеству его маленькую слабость.

- А ночью ты тоже управляешь ее телом? - зло спросил принц.

- Его величество ночует в своей спальне.

Эстебан пристально взглянул на этого человека, обещая себе, что ноги его здесь не будет через пару месяцев. Осталось подождать совсем немного. Придет зима, и кронпринцу исполнится двадцать лет. И тогда он непременно поднимет вопрос о смещении отца с престола. А сейчас нужно скрывать безумие короля от всех, чтобы знать не подняла бунт.

Однажды он попытался доказать отцу, что с ним не всё в порядке, но в король в ярости ударил сына по лицу, да так сильно, что сломал ему нос. Досталось и прилетевшей на помощь Бригитте - отец отшвырнул ее прочь, вывихнув девочке руку. Больше они не поднимали этот вопрос. К счастью, отец не требовал с них многого: только "семейные" ужины и лишь иногда говорил: "Ее величество дурно себя чувствует. Проведем ночь у ее постели в молитве".

В одном некромант был прав: безумие короля было почти незаметно в повседневной жизни. Климентин II по-прежнему заседал в совете лордов, подписывал указы, иногда даже вершил суды. Редкие вспышки бешенства лорды оправдывали тяжелой болезнью королевы, некоторые странности тоже. Что мать Эстебана и Бригитты полгода как мертва, знал лишь узкий круг доверенной прислуги. Для всего остального мира женщина была тяжело больна уже долгое время.

Больше всего Эстебан ненавидел отца за то, что в его памяти мать теперь была только одеревеневшим трупом с застывшей улыбкой. Он уже не мог вспомнить, что когда-то, не так уж и давно, она улыбалась им, любила петь и каждый вечер нежно целовала своих детей.

Кронпринц тихо прошел в кабинет отца, по дороге приглушая маг-светильники, жестом отпустил измученного секретаря и сам принялся разбирать бумаги. Ночь длинная. Спать он не мог уже давно. К тому же у него была копия печати отца и он давно научился подделывать подпись короля. Доверять безумцу свою страну Эстебан не собирался. Сегодня его ждал отчет Льенского университета и заветная папка со сведениями про нового степного хана. Степь, конечно, далеко. У Галлии даже границ  с ней общих нет, и уж точно нет никаких общих дел. Отец считал степняков дикарями и варварами, кронпринц раньше ему верил. Но сейчас он хотел убедится в этом сам и, открыв папку, ни минуты не пожалел.

 Дикари? С каких это пор дикари учатся в университете и ведут переписку с учеными профессорами? Варвар, разговаривающий на трех языках?

За последние полгода Эстебан стал мастером в сдерживании эмоций, и поэтому он дочитал весь ворох бумаг до конца вдумчиво и почти спокойно, не отвлекаясь на вертящиеся на языке проклятья.

Немного подумав, написал распоряжение главе службы безопасности: пусть подготовят досье на кнеса Градского и Вольгов-Волчеков. И на хана этого нового поподробнее. Градский несколько раз упоминался как хороший друг степного хана, а Вольги... Просто любопытно, что стало древним галлийским родом. Расписался за отца, запечатал конверт, нервно швырнул в почту. Гораздо быстрее отдавать подобные распоряжения лично, вот только подчиняться несовершеннолетнему принцу никто не станет.

Когда буквы перед глазами начали расплываться, Эстебан поднялся в спальню к сестре. Там было тихо, не слышалось ни сдавленных рыданий, ни тяжелого дыхания ночных кошмаров. Бригитта явно бодрствовала, хотя в комнате было совершенно темно. Ни принц, ни принцесса больше не боялись темноты.

- Ты не спишь? - на всякий случай спросил он.

- Сон - это слишком большая роскошь.

- Я хочу выдать тебя замуж, - не стал юлить Эстебан.

- Мне шестнадцать, - чуть поколебавшись, напомнила Бригитта.

- Это не важно. В Степи любят молоденьких девочек.

- В Степи? - повысила голос девушка. - Да ты рехнулся! Какая еще Степь!

- Там только что пришел к власти новый хан. Кажется, он интересный персонаж. Не старый, ему что-то около двадцати пяти. Учился у нас в университете. Не женат.

- Да у них по четыре жены можно брать!

- Договоримся. Я думаю, он не дурак, чтобы не понимать смысл династического брака.

- Не выйдет, - внезапно радостно воскликнула Бригитта. - Степного хана не допустят к правлению, если он холост!

- С чего ты взяла?

- В учебнике написано, балда. Хан должен быть не просто сильным воином, но и полноценным мужчиной. Так что твой хан меня не дождется, ха-ха!

- Жаль, - вздохнул Эстебан. - Какой был план! Где теперь тебе мужа найти?

- С этой сложной задачей я справилась самостоятельно, - призналась его маленькая сестричка.

- Вот только этого мне не хватало, - поморщился кронпринц. - Бри, сейчас не то время...

- Сватать меня хану - то время, а любить - не то? - перебила его девушка. - Разве бывает не то время для любви?

- Не существует никакой любви. Это всё только выдумка, оправдывающая телесные потребности.

- Когда-нибудь ты поймешь, что не прав. Когда-нибудь любовь так закружит тебе голову, что ты сойдешь с ума!

- Вот только сумасшествия мне не пророчь, - отмахнулся Эстебан. - Я никогда не потеряю голову от любви. Это не в моем характере. Человек - сам хозяин своих чувств. Скажи лучше, кто тот несчастный, которого ты выбрала своей жертвой?

- Кирьян, - опустила ресницы принцесса.

- О богиня, - принц хотел бы высказаться гораздо грубее, но не посмел в присутствии девушки. - Зачем он тебе? Он же... Ну...

- Ну?

- Ладно. Он хороший честный парень. Но его род, семья...

- А что род? Один из двенадцати. К тому же ты знаешь, что Браенги издревле входили в королевскую семью.

- Это было до мятежа. До того, как их почти всех устранили.

- У тебя есть четыре года, чтобы сделать из Кирьяна такого человека, за которого не стыдно отдать сестру. Тем более, что ни в Славии, ни в Франкии подходящих мне женихов нет. Был только Велеслав, но он не так давно женился.

- Надо было заключать "нареченный" брак.

- А что ты мне это говоришь? Скажи отцу!

От слов про отца по спальне словно пролетел вихрь морозного ветра. Никто не хотел думать о нем. Хотелось забыть, спрятаться, убежать.

- Ты бы съездила в монастырь, помолилась за матушку, - предложил Эстебан. - Растянула бы поездку до зимы, а там я уже войду в возраст.

- И оставить тебя наедине с этим? Нет. Я тебя не брошу.

Принц не настаивал. Вдвоем действительно легче.

Бригитта порой забывала, что она молодая девушка. Ей казалось, что за последние полгода она постарела лет на двадцать. Болезнь и смерть матери она переживала тяжело, но умела и улыбаться, и танцевать, и радоваться солнечным дням. Теперь же ей всё чаще хотелось просто сказаться больной и остаться в постели на день, а то и на неделю, и не видеть всего, что творится вокруг, а, самое главное, не спускаться к ужину. Днем еще удавалось забыться, хотя учителя, которым перестали платить, давно разбежались, и фрейлин они с братом тоже отправили по домам: чем меньше народу знает про истинное состояние короля, тем лучше. Раньше за образованием детей следила мать. Теперь Бригитту никто не заставлял ни вышивать, ни петь, ни играть на клавесине. Никто не задавал вопросов о том, что нынче говорил учитель географии. Никто не разговаривал с ней по-фракски или по-славски. Раньше ее раздражала мамина придирчивость и строгость, а теперь принцесса всё бы отдала, чтобы только услышать "Бри, не картавь, а грассируй".

Она всегда была близка с мамой и оттого безумие отца просто сводило ее с ума. Девушка чувствовала соблазн соскользнуть туда, к нему и поверить, что всё осталось как прежде. Вот только за столом сидела не мать, даже если смотреть краем глаза, даже если сквозь ресницы, и запах был другой: от "этого" пахло чем-то кислым даже сквозь тонкий аромат бальзамических трав.

Мама мертва.

И отец тоже мёртв. Тот, который притворялся ее отцом, был лишь сосудом, из которого вытекло всё живое и светлое. Осталась лишь оболочка, и непонятно было, что более страшное - бездыханное тело матери или дышащий труп отца.

Как можно влюбиться в таком состоянии духа, Бригитта не понимала, но была счастлива оттого, что при виде Кирьяна тьма от нее отступала.

Он казался ей красивым, хотя и непонятно почему: высокий, настолько худой, что даже ломкий, с лукавыми карими глазами и волосами цвета опавшей хвои. Не рыжими, нет. Каштановыми? Песочными? Сложно подобрать описание. Теплый - вот какое слово ему подходило. А в вечно холодном дворце, где в больших залах гуляли сквозняки, что-то теплое непременно влекло к себе.

- Пригласи его на ужин, - сказала Бригитта брату, узнав, что Кирьян скоро вернется. - Я хочу, чтоб он знал.

- Жалость - это не любовь, - жестко ответил брат.

- Рано или поздно я стану его женой, - упрямо ответила девушка. - Пусть он знает, потому что рассказать об этом я потом не смогу никогда.

- Ты не боишься, что он сбежит?

- Кто, Кирьян? Это знание привяжет его к нам крепче любых цепей. Он ведь твой друг, ты должен его понимать.

- Друг? - медленно спросил Эстебан. - Пожалуй, так. У меня нет друзей. Но Кира назвать как-то по-другому я не могу. Он больше чем слуга, но меньше, чем брат.

- Ты ведь меня понимаешь, Тоби. Понимаешь, почему я выбираю его.

- Бри, это мой Браенг, мой. Я не хочу делиться.

- А придется, - жестко и цинично сказала его юная сестра. - Хотя бы потому, что ты никогда не позволишь себе грех Бальтазара.

Эстебан скрипнул зубами. Старший брат его деда был известен своими порочными пристрастиями. Восемьдесят лет назад мужеложство при дворе считалось едва ли не в порядке вещей. Намек сестры был неприятен: принц никогда не смотрел на Кира с этой точки зрения, хотя бывало, что спал с ним в одной кровати и пил из одного кубка. Неужели люди могли думать, что они?..

- Если он твой друг, отдай его мне, - напористо продолжала сестра.

- С чего ты взяла, что это ему нужно?

- Ты слышал. Ему нужны деньги. И положение. Став моим мужем, он получит всё.

- Ты хочешь его купить?

- Хочу и куплю.

- Любовь не купишь, Бри.

- Ты же сам сказал, что любви не существует.

Эстебан замолчал. Он действительно так считал. Любят только слабаки, нуждающиеся в другом человеке для полноценного существования. Чем всё это заканчивается - он видел. Люди ломаются. Он же будущий король, ему нельзя ни ломаться, ни любить. Но сестра, его маленькая подружка со светлыми кудряшками, веселый эльф, с хохотом ловящий бабочек в саду - она создана для любви. Ее выбор непонятен Эстебану. Почему она не видит, что Кирьян совсем не тот человек, который ей нужен? Браенг куда жестче, чем кажется на первый взгляд. К тому же он охотник, и ловить его в капкан очень опрометчиво. Впрочем, впереди еще четыре года. Сестра наиграется и забудет. А сейчас она получит всё, что хочет.

Кирьяна тошнило от самого себя. Милославу было жалко. Девочка хорошая, умная и до того несчастная, что Браенг готов был немедленно вернуть ее этому дикому узкоглазому парню, который так ее хотел. Девочка из тех, кто вечно кому-то должен. Девочка умеет гнуться, не ломаясь, подчиняется сильному, терпит и молчит, когда больно. Нет, узкоглазому ее отдавать нельзя. Он слишком силен для такой хрупкой игрушки. С ней так нельзя, она и без того с трещиной. Доломать Милославу не сложно, она так сильно нуждается в чьей-то любви, что даже ему - похитителю и злодею - готова подарить свою светлую улыбку. Куда ее отдавать страшным Оберлингам? Разве смогут они разглядеть за ее прямой спиной и гордо вздернутым подбородком маленькую принцессу, отчаянно нуждающуюся в защите? Оберлинги блистательно-высокомерны. Оберлинги богаты и могущественны. Они сожрут Милославу с потрохами. Все, кроме одного из них. А ведь тот, кто сам упал с высоты, кто потерял всё, кроме жизни, пожалуй, смог бы ее понять.

Максимилиан?

Выбор не самый хороший. Пьяница, угрюмец, затворившийся в старом замке - кому он нужен, такой супруг? Но Кирьян знал Макса в прежние времена его блеска и славы, помнил, что именно этот Оберлинг никогда не обижал слабых и был очень деликатен с женщинами. И даже когда потерял дар, выгорел - служа Галлии, между прочим - не озлобился и пытался жить дальше. Это уже потом, после гибели третьей супруги, он начал старательно пропивать свою жизнь.

Эти двое... пожалуй, эти двое составят отличную пару. Осталось только рассказать об этом Эстебану.

Ох, там же Бригитта! Во время поездки Кирьян даже не вспоминал ее. То есть пытался не вспоминать. То есть он ни сколько не думал о ней, как о женщине - что там думать-то, когда она несовершеннолетняя, - а вот ее предложение рассмотрел со всех сторон. Стать мужем принцессы - значило разом, одним лишь словом из двух букв вернуть своему роду былое величие.

Сколько бы Кирьян не крутил своим длинным носом, а гордость своим родом - одним из двенадцати древних, единственным, пересекавшимся с Галлингами - была его первой опорой. Он Браенг - а, значит, должен быть лучшим во всём. Однако сложновато быть лучшим на экзамене, когда ты не ел со вчерашнего утра и пишешь стальным пером, в то время как у остальных студентов давно уже имеются новомодные чернильные ручки. И в твоем ботинке протерта подошва, и ты шмыгаешь носом, потому что зимний плащ уже совершенно вытерся и не греет.

К счастью, теперь он всё же был на государственной службе, и, как всегда, он был лучшим. А значит и жалование было немаленьким, и всякие плюшки ему полагались: например, сапоги на заказ и карета в личное распоряжение.

И уже не стыдно в королевский дворец, да не просто войти, а взлететь по ступеням, зная, что ты тут свой, ближний круг, тебя ждут. Скинуть мокрый, залепленный снегом плащ на руки подбежавшего слуги, остановиться возле зеркала, одернуть кафтан, причесать пятерней отросшие сверх всякой меры волосы - краем глаза отмечая непривычную пустоту. Слуг с каждым разом всё меньше. Приемы не проводятся уже давно, говорят, королева при смерти и здесь почти что траур. Впрочем, среди лордов ходит мнение, что это Эстебан готовит не то переворот, не то убийство отца - слишком уж активно он в последнее время вникает во все дела, слишком часто король отсутствует на заседаниях совета лордов, ссылаясь на здоровье.

До совершеннолетия принца чуть больше месяца, и напряжение возрастает с каждым днем. К счастью, принц умеет нравиться людям, и большинство лордов признают в нем силу, власть и не по годам разумную холодность.

- Успешно? - спрашивает Эстебан "своего" Браенга. - Привез?

- Привез, - отвечает Кирьян, с недоверием глядя на его высочество.

Тот, не понимая странного поведения друга, приподнимает вопросительно брови и, не дождавшись пояснений, всё же спрашивает:

- Что не так?

- У тебя седина появилась, - тихо произносит лорд Браенг. - Не было раньше. Ради богини, Эстебан! Что происходит?

Он действительно напуган и даже забывает о том, что разговаривает с будущим королем. Самые страшные предположения теснятся в его голове.

- Насколько ты верен мне? - прямо спрашивает кронпринц, и Кирьян догадывается, что слухи про переворот правдивы, но не сомневается ни минуты.

- Я всецело твой, - мгновенно опускается на колени Браенг.

- Ты женишься на моей сестре и войдешь в совет как член королевской семьи, - не то сообщает, не то приказывает Эстебан. - А сегодня останешься на ужин. Ты всё поймёшь, я обещаю.

- Ваше Высочество...

- Это не обсуждается, - рявкнул принц, нервно сжимая руки. Он не собирался приказывать, но сейчас он решил, что привязать к себе последнего из Браенгов просто необходимо. - Ты мне нужен. Никому я не могу доверять, кроме тебя.

- Я и так...

- Но не как член семьи, а как полунищий лорд из отверженного рода, уж прости, Кир. И встань, наконец, с колен!

- Почему полунищего? - пробормотал Кирьян, поднимаясь. - Если уж называть вещи своими именами, то абсолютно нищего.

- Тебе нужны деньги?

- У меня дом топить нечем. Мы уже сожгли всю мебель, какую можно было.

- Дом не подключен к системе отопления?

- Нет. У Джонатана не было на это средств. Водопровод есть, уже счастье. Правда, трубы в порядке только в двух комнатах.

- Сколько?

- Тысячу.

Кронпринц присвистнул от удивления: на тысячу империалов можно дом снести до основания и отстроить заново.

- Я высоко ценю свою душу, - пояснил Кир, треща пальцами. - Продаваться, так задорого.

- Наглец!

- Жмот!

- Вымогатель!

- Мой король.

Эстебан отступил, побелев.

- После ужина ты поймешь, что неправ.

Кирьян только пожал плечами. Что могло быть страшного в семейной трапезе, он не мог даже представить.

- О богиня, дай мне вынести еще один вечер, - пылко прошептала Бригитта, глядя на пылающее закатом неба и замечая только, что завтра будет ясно и морозно, а какую-то там глупую красоту она давно уже не воспринимала.

Ее кидало то в жар, то в холод, и чтобы хоть немного прийти в себя и унять противную дрожь в руках, девушка тщательно, как когда-то в прошлой жизни, занималась своим нарядом.

Теплые чулки, две нижние юбки - сначала из саржи, потом, чуть короче, из плотной шерсти; нижняя сорочка, плотный корсет. Поверх платье из изумрудной шерсти, расшитое серебряной тесьмой с присборенными рукавами. Платье закрыто до самой шеи: во дворце слишком холодно для всяких там декольте. Можно, конечно, вызвать огневиков и велеть им проверить трубы, можно лучше топить, наконец; но какой в этом смысл сейчас, когда во всем дворце практически не осталось людей? В комнатах принца и принцессы есть камины, в покоях короля тоже тепло. В спальне матери некромант постоянно открывает окна...

Волосы Бригитта убирает назад в гладкий узел, накрывает их шерстяным платком - не столько модным, сколько теплым. На вечно зябнувшие руки натягивает белые шелковые перчатки.

Круги под глазами и впалые щеки не спрячешь ни под какой одеждой. Будь она старше, постоянная бессонница и плохой аппетит непременно куда больше сказался бы на ее внешности, но в шестнадцать томная бледность и некоторая истощенность даже привлекательны.

- Там будет Кирьян, - напомнила себе принцесса.

Она сама этого хотела, но теперь сомневалась всё больше. Что он подумает? Не будет ли испытывать отвращение к дочери безумца? Не сбежит ли вовсе? Она не сомневалась в его благородстве, только будь у нее выбор - она сама бежала бы прочь, не оглядываясь.

Бригитта напоследок взглянула на себя в зеркало и решила, что она хороша. Молчаливая горничная одобрительно кивнула. Горничная была темнокожей рабыней из дальней страны, привезенная когда-то в подарок королю. Не слишком давно - язык она выучить не успела. Или успела, но предпочтала молчать. Остальных горничных рассчитали, а Моа было некуда идти, да и Бригитта к ней привыкла.

По привычке принцесса хотела сначала заглянуть к брату, но в коридоре столкнулась с Кирьяном. Это было внезапно, и она даже не успела понять, что надо волноваться, а просто смущенно улыбнулась.

- Ваше Высочество, - наклонил голову лорд Браенг. - Я хотел проводить вас к ужину.

- Это весьма любезно с вашей стороны, - прошелестела девушка, кусая губы в волнении.

- Прошу Вас... Бригитта... Ваш брат отказался мне что-либо пояснить. Я не понимаю, что происходит. Если это бой, то не оставьте меня без оружия!

- Ох, лорд Браенг! - испуганно взглянула на него девушка. - Пожалуй, это бой. Но не ваш. Всё, что вы можете сделать - это оставаться спокойным.

Кирьян неожиданно захотелось защитить принцессу от чего-то, по-видимому, страшного, но как это сделать, если он даже не знает, в чем опасность? Все, что он мог сейчас - взять ее хрупкую руку и переплестись с ней пальцами. Это было не по этикету, так не полагалось, но как-то по-другому показать свою готовность помочь он не умел. Бригитте были довольно и этого. От такого простого касания, хоть и через перчатку, сердце заколотилось где-то в горле, по спине пробежали мурашки, и даже вечная ее слабость исчезла.

В малой столовой Кирьян еще не был, и с любопытством оглядывался по сторонам. Король, сидящий уже во главе стола, показался ему совершенно тем же, что и месяц назад. От приятных запахов остро щекотало в носу, а пробудившийся желудок требовательно заурчал.

- Кирьян, мальчик мой, - ласково поприветствовал Браенга, которого давно знал как друга своего сына. - Давно тебя не видел. Все дела служебные?

- Ваше величество, - несколько растерянно поклонился Кирьян. - Я был в Славии у родственников.

Он был уверен, что король в курсе его поездки, в конце концов, у него были бумаги за подписью правителя, но по всему выходило, что это не так, и теперь он не знал, что отвечать. Однако монарху его ответ и не требовался, потому что он устремил глаза сквозь своего собеседника.

Кирьян поспешил занять место, указанное ему, и оглянулся. В первый момент он даже не понял, что произошло. Вошедшая королева двигалась странно, будто рывками. Он подумал было, что это следствие болезни - удивительно, что она вообще поднялась с постели, а потом он вдруг разом понял всё, что здесь происходит. Кукла? Кукла в человеческий рост? Нет, это было бы слишком просто. Не кукла. Никто в здравом уме не принял бы "это" за человека, но король бросился на помощь "супруге", любовно помогая ей сесть, нежно улыбаясь.

Бригитта сидела бледная до синевы, уставившись в свою тарелку. Чуть опоздавший Эстебан церемонно извинился перед родителями и склонился перед "куклой", целуя руку. Кирьян сглотнул вязкую слюну. Он теперь знал, откуда седина в волосах девятнадцатилетнего юноши, почему принцесса столь худа и отчего во дворце нет прислуги.

Слуги принесли суп. Лорд Браенг, вспомнив, что только завтракал, решительно подвинул к себе тарелку. В ситуации он разобрался, трупы, пусть даже и движущиеся, его не пугали, тем более, что над "куклой" поработал хороший бальзамировщик, а голодная юность приучила его пользоваться любой оказией. Он отлично поужинал, весело беседовал с королем, отпустил пару комплиментов королеве и ласково улыбался дрожащей Бригитте, которая его поведения испугалась больше, чем самой этой ситуации. Правда, и пил много. Вино было хорошее, но ни принцесса, ни ее брат к нему не прикасались, и поэтому Кирьян в одиночку выпил всю бутылку. И еще одну бутылку, тихо подставленную ему молчаливым слугой, тоже. Он слышал, как Эстебан вполголоса приказал слуге подготовить спальню для лорда Браенга, и был благодарен, понимая, что в таком состоянии домой ему нельзя, но отчего-то не мог перестать пить, только пытался вести себя прилично и не болтать. К его счастью, король поднялся первым, а после его ухода представление закончилось. "Кукла" перестала шевелиться, двое крупных слуг подхватили ее и унесли, а из-за ширмы в темном углу выполз утомленный некромант и допил вино из графина.

- С каждым днем ей управлять всё сложнее, - пожаловался мужчина в черном. - Ткани совершенно потеряли гибкость.

- А что ты мне это говоришь? - раздраженно откликнулся Эстебан. - Скажи королю!

- Ваше Высочество, нужно тщательно следить за телом, на ночь помещать в ванну из специальных отваров...

Бригитта слабо вскрикнула, закрыла лицо руками и выбежала из столовой.

- Пошел вон, - спокойно приказал кронпринц, и в его негромком голосе было столько силы, что даже Кирьян поднялся и вышел, так и не поняв, что обращались не к нему.

Вышел, шатаясь, прошел по галерее, двигаясь скорее по памяти, не соображая, куда и зачем, обнаружил себя стоящим в ночном саду и жадно вдыхающим холодный воздух, покалывающий нос и горло, а потом вдруг сложился пополам, только и успев схватиться за какую-то каменную вазу. Рвало его долго, так долго, что он успел сто раз пожалеть о том, что столько съел. Впрочем, еще больше он сожалел о том, что пища так быстро покидает его, и, возможно, он вовсе не сможет теперь без отвращения смотреть на луковый суп и жаркое. Для мага, тем более, мага работающего, это была катастрофа.

- Добро пожаловать в семью! - раздался ехидный голос Эстебана. - Теперь ты один из нас. Кстати, пить - это не выход. Я пробовал. Привыкаешь быстро.

- А что выход? - Браенг перевел дух, прислушиваясь к организму - всё ли зло он выплеснул из себя?

- Ничего не выход, - вздохнул принц. - Только ждать. Осталось недолго. Сам дойдешь до спальни, или нужна помощь?

- Позови кого-нибудь, - попросил Кир. - Мне дурно.

- Кого? - усмехнулся Эстебан. - У нас теперь самообслуживание. Давай, опирайся на меня. Ты лёгкий как пушинка...

Если бы кто-то мог сейчас увидеть, как наследник королевства Галлии тащит на себе захудалого лордика из отверженного рода, он бы не поверил своим глазам. А может, и поверил бы - связь между Галлингами и Браенгами всегда была на удивление крепкой.

Кирьян проснулся среди ночи от зверского голода, накинул теплый стеганный халат, любезно оставленный кем-то на стуле и отправился на кухню. Магам вообще голодать нельзя, а королевский дворец - это не дом Браенгов, здесь наверняка полно еды.

Из одной из спален послышался отчаянный женский крик, а потом слабые всхлипывания. Не раздумывая, Кир бросился к источнику звука. Тело двигалось быстрее разума. Будни ловчей службы приучили его сначала бежать, потом думать - иначе можно и опоздать, и поэтому он сначала ворвался в комнату Бригитты, а уже потом сообразил, что это непросто неприлично, а еще и оскорбление королевской фамилии.

Девушка лежала ничком на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и тоненько выла. Кирьян присел рядом, провел рукой по линии выступающих сквозь тонкий шелк сорочки позвонкам и погладил растрепанные светлые волосы. Девушка обернулась, вглядываясь в лицо мужчины.

- Кир? Ты здесь зачем? - робко спросила она, еще больше задрожав.

- Ты не ужинала, - строго сказал Кирьян, делая вид, что не понимает ее состояния. - Когда ложишься спать голодной, всегда снятся кошмары. Матушка говорила, что к голодным в сон приходят волки.

- Вот оно что, - пробормотала Бригитта, кутаясь в одеяло.

В лунном свете ее волосы казались серебряными, а сама она - словно вылепленной из снега. Фея, а не девушка.

Кирьян мотнул головой, сбрасывая наваждение. От резкого движения возле кровати вспыхнул маг-светильник.

- Мне тоже снились волки, - соврал он. - Я их сожрал, потому что голоден больше, чем они. Покажешь, где у вас кухня?

- Кухня?

- Кухня, Бри. Место, где есть еда. Или ты еще хочешь спать?

- Пожалуй, нет, - встрепенулась девушка. - Отвернись, я встану.

Кирьян послушно отвернулся, наблюдая, как отчетливая тень на светлой стене надевает чулки, накидывает халат и шаль.

Потом они как дети, взявшись за руки, крались по длинным коридорам, словно кто-то их мог увидеть, словно кто-то имел право принцессу остановить или осудить, словно кому-то вообще было дело до того, кто шатается по спящему дворцу.

Кирьян ориентировался на кухне куда лучше Бригитты, да и нож держал в руках не первый раз. Поэтому он усадил девушку на стул, налил ей чашку молока, а сам отрезал ломоть хлеба, плюхнул на него толстый кусок копченого окорока и положил веточку укропа сверху - для красоты.

- Ешь, - велел он принцессе.

- Я не голодна, - запротестовала она. - И к тому же ночью есть просто неприлично!

- Ну конечно, - хмыкнул мужчина. - Поэтому званые ужины и балы обычно длятся до рассвета.

Принцесса слабо улыбнулась и подхватила тонкими белыми пальчиками предложенное блюдо. Подобного она никогда не пробовала. И только вонзив зубы в сочное мясо, девушка вдруг ощутила острый, сводящий с ума голод, кружащий голову.

Кирьян хлебом с мясом не ограничился. Он достал еще головку сыра, нашел в духовке остатки кролика с овощами, налил сладкого взвара из кувшина. Осоловевшая от непривычной сытости Бригитта, опустив подбородок на сложенные руки, с умилением наблюдала за ним.

- Ну да, я голоден. Я маг, - невнятно пояснил Кирьян. - Мы тратим много энергии. Нам нужно хорошо питаться. Я всегда так много ем. Привыкай.

Бригитта удивленно приподняла брови.

- Терпеть не могу изможденных женщин, - продолжал разглагольствовать Браенг, из которого еще не выветрился весь хмель. - Если ты еще не передумала быть моей женой, ты тоже должна хорошо кушать.

Принцесса закусила губу, не понимая, рада ли она его согласию или нет. Всё получалось слишком просто. Хотя даже таким - помятым и откровенным - он нравился ей еще больше.

4 года спустя

Его величество Эстебан II с азартом раскладывал в ряд красивые конверты, в которых правители соседних и дальних стран поздравляли его сестру с совершеннолетием и предлагали своих сыновей, племянников и братьев как кандидатов в мужья.

- Ты погляди, сколько достойных молодых людей жаждет отбить у тебя невесту, - весело сказал король своему другу.

Новоиспеченный глава службы безопасности сложил пальцы домиком и, воровато оглядевшись, закинул длинные ноги в сапогах на подлокотник соседнего кресла.

- Ну и бес с ней, с невестой, - лениво ответил он, жмурясь от падающего на лицо солнечного луча. - Давай ее куда-нибудь подальше отправим? В Степь например?

- Может, сразу в Катай? - хмыкнул Эстебан. - С глаз долой, из сердца вон.

- В Катае гаремы, жалко Бригитту, - рассудительно произнес Кирьян.

- А в Степи можно четверых жен брать.

- Да брось, у них хан одной довольствуется. А уж его младший брат и подавно перебьется без четырех.

- Их хан, по слухам, всё ещё влюблен в леди Оберлинг.

- Ничего подобного. Он здесь был, они встречались. Хотел бы - украл бы. Он может.

- Это ты у нас похититель невест, - фыркнул Эстебан. - Кстати, как дела у Милославы?

- У нее всё отлично. Девочка ее - просто прелесть. Такая лапушка! Кто бы мог подумать, что у Оберлингов могут быть красивые дети!

- Лучше б сын, конечно, - вздохнул Эстебан. - С такими родителями ребенок должен быть очень талантлив. Девчонка что - выйдет замуж и уедет в эту бесову Степь, а парня можно на службу привлечь.

- Почему ты считаешь, что Виктория уедет в Степь? - изумился Кирьян. - С чего вдруг?

- С того, что у нее там уже поклонник завелся, - хохотнул король. - Сын Тамана. А ты что, не знал?

- А ты откуда знаешь?

- У меня там с десяток магов, - удивленно взглянул на друга Эстебан. - Ты считаешь, что они не докладывают мне все сплетни? В Степи хан чихнет - я уже знаю.

- И кто из нас глава службы безопасности? - тоскливо пробормотал лорд Браенг, хрустя пальцами.

- Внутренней - ты, - успокоил его король. - А внешней, наверное, всё же я.

- И кто там еще претендует на руку Бригитты? - равнодушно спросил Кир, словно действительно был готов уступить первому встречному свою невесту.

- Так, Катай и Степь откидываем, - отодвинул два листа в сторону Эстебан. - Алдарр тоже. Там у них рабство. Не хочу с ними родниться. Славия? А у них-то кто? У Велемира сыну всего шесть. Хм, двоюродный дядя...

- К бесу дядь, - мотнул головой Кирьян. - Следующий.

- Франкия! Что-о-о? Да они рехнулись! Мой драгоценный тесть выжил из ума и решил жениться в третий раз. А рожа не треснет? Девицу ему подавай!

- Пошли ему дипломатический кукиш, - предложил, улыбаясь, Кирьян. - Еще предложения есть?

- Остальные еще дальше, - вздохнул Эстебан. - Отпускать сестру на край света я не хочу. Что сказать, Кир...

Лорд Браенг прикрыл глаза и усмехнулся. После смерти отца Бригитта расцвела и похорошела еще больше. От такой красавицы не откажется ни один здоровый мужчина, вот только он по-прежнему ей не пара. Да и принцесса теперь обращает на него внимания не больше, чем на мебель.

- Ты знаешь, что я не осмелюсь нарушить твой приказ, - ровно произнес Браенг, нарочно перекладывая ответственность на кого-то другого.

Он хотел этого брака, хотел Бригитту; к мысли, что она будет его, он давно привык, и оттого уже четыре года даже не смотрел на других женщин. Именно она в полнолуние являлась в его сны, и смотреть ей в глаза после этих снов было неловко.

- Сколько лет мы знакомы, Кир? - мягко спросил Эстебан. - Не отвечай, я сам вспомню. Мне было девять, когда ты поколотил меня за обзывательства.

- Ты назвал меня нищим выродком, - фыркнул Браенг. - И ничего я тебя не колотил. Я не обижаю маленьких. Так, подзатыльник дал. Однако к чему ты клонишь?

- К тому, что ты всегда любил переложить ответственность на кого-то другого. Дом ты не продаешь, потому что мать расстроится. В ловчие пошел, потому что так тетка сказала. Назначение не принимал, пока прежний глава сам в отставку не ушел...

- Аристарху давно было пора на пенсию, - пожал плечами Кирьян. - Тем более, у него столько проблем навалилось! Рудники передать, наличные собрать... Между прочим, они еще порядка пяти тысяч должны!

- Кир! - рявкнул Эстебан, не выдерживая. - При чем здесь Оберлинги? Речь о твоей женитьбе!

- Разве? - взгляд мужчины был невинно-безмятежным. - А что с моей женитьбой?

- Сделай милость, поговори с Бри лично. Будет ли свадьба или нет - разберитесь между собой. Мне некогда в ваши сердечные дела лезть. Мне бы со своим браком разобраться!

- А я тебя предупреждал...

- Пошел прочь! Нет, пошел к Бригитте! Поговори еще с королем в таком тоне!

Брак у Эстебана был не то, чтобы неудачный, а просто адски неудачный.

Поиски невесты король галлийский начал практически сразу после вступления на престол. Оказалось, что женитьба - дело непростое. Править и то легче. В конце концов, править его учили с пеленок. А что делать с женщинами, он не знал.

Конечно, в плане физиологии познания были, хоть и не самые обширные. Не тянуло его ни к женщинам, ни, упаси богиня, к мужчинам. Достаточно он насмотрелся на больную любовь своего отца, чтобы понять - ему таких слабостей не нужно. Возбуждение Эстебан порой испытывал: при виде склонившихся при мытье полов служанок или при танцах с юными красотками, например, но в первом случае он одергивал себя, что человек работает, а во втором вокруг была толпа народу. Ему и в голову не приходило, что молодые служанки порой кидали жребий и нарочно подтыкали подолы и расстегивали пуговки на груди, пытаясь обратить на себя внимание принца. Но молодой человек крайне щепетильно относился к прислуге, считая, что сила короля в равном уважении ко всем людям, и оттого не посмел бы предложить что-то унизительное женщине. Если бы какая-нибудь из женщин разделась догола и запрыгнула к нему в постель - тогда бы он, наконец, догадался, что она не против любовных игр, но увы - ни одна из служанок не посмела бы так поступить.

Когда еще жива была мать, одна из ее фрейлин - красивая и взрослая женщина - сочла нужным преподать юному принцу несколько уроков. Ему понравилось, но он все равно не понял, отчего люди уделяют этой сфере жизни такое внимание.

Его супруга была даже младше Бригитты. Юная темноглазая франкская принцесса была, на взгляд Эстебана, слишком красива: он предпочел бы не такую смазливую жену, но выбирать не приходилось. Незамужняя принцесса в ближайших государствах имелась только одна.

Боялась его девчонка ужасно, вздрагивала каждый раз, как он рядом появлялся. И вроде не урод: да, ростом не вышел, но сложен хорошо, лицом чист, шрамов и оспин не имеется - что ей еще нужно? Бригитта пыталась ему объяснить, что с девочкой нужно быть мягче, деликатнее, что за женщинами нужно ухаживать, но у Эстебана не выходило. Драгоценности юная супруга принимала благосклонно, от бесед утомлялась, на прогулках скучала, потому что король зря время тратить не любил и пытался жену чему-то учить. Про супружеский долг решил поговорить прямо. Так и сказал, что большим опытом не обладает, но постарается быть нежным и аккуратным, когда она немного привыкнет к чужому, в принципе, мужчине и будет готова. Не учел, что во Франкии нравы проще. Юная королева дерзко заявила, что ничего постыдного или страшного в телесной любви не видит и откладывать неизбежное не собирается. Эстебана подобная смелость изрядно напугала, он даже подумал, что Элиссия куда более опытна, чем он. Но бежать за доктором было уже поздно, и унижать себя подозрениями мужчина тоже не собирался, а потому к вопросу зачатия наследника подошел основательно.

Вначале регулярная семейная жизнь ему даже понравилась. Он исправно посещал спальню юной красавицы, позволял ей некоторые эксперименты в постели, на которые сам бы никогда не решился, и даже научился быть с супругой нежным и ласковым.

Гром грянул примерно через полгода, когда Элиссия заявила, что ребенка рожать она пока не собирается и потому пьет специальные отвары. А он-то, дурак, понять не мог, отчего супруга до сих пор не понесла! По-хорошему не получилось. Королева, уверенная, что крепко держит супруга за... то самое место, о котором в обществе не говорят, стояла на своем. Эстебан просил, объяснял, требовал - и, ничего не добившись, просто уволил всю прислугу жены и нанял преданных только ему людей. Никаких отваров у королевы больше не было. Элиссия устроила безобразный скандал, захлопнув перед мужем дверь своей спальни. Эстебан только пожал плечами - нет так нет. Будет больше времени на сон и дела государственные. По рекомендации врача он теперь посещал супругу исключительно в благоприятные для зачатия наследника дни. В его дворце не было закрытых для него дверей.

Элиссия сначала восприняла это как игру. Немного бурного сопротивления, страстные объятья, жаркие стоны под пологом кровати. А потом она всё поняла, и короля ждал не менее жаркий скандал - с пощечинами, битьем ваз и истерикой.

- Ты не мужчина! - кричала юная королева на весь дворец, очаровательно картавля. - Ты - мо'оженная 'ыба!

Стоит ли говорить, что это прозвище прилипло к Эстебану навсегда?

План, впрочем, сработал: Элиссия забеременела и в положенный срок родила очаровательного сына, которым совершенно не интересовалась. Король был счастлив, нанял кучу нянек, приставил к наследнику пару магов и на некоторое время освободил жену от своего присутствия. Врачи сказали, что королева молода, беременность м роды - процесс нелегкий, а потому ей надо отдохнуть, и второго ребенка раньше, чем через пару лет, рожать не следует.

Эстебан предложил жене на время воспользоваться отварами, снова получил по лицу, меланхолично пожал плечами и окончательно переехал в свою спальню, не понимая, отчего Элиссия снова злится и рыдает у себя в комнате.

- Ваше Высочество! - Кирьян склонился перед Бригиттой в приветствии.

Принцесса закатила глаза.

- Паясничаете, лорд Браенг? - насмешливо спросила она. - Я так понимаю, меня ждет серьезный разговор? В таком случае прошу в мой кабинет.

Никакого кабинета у девушки, конечно же, не было, зато был будуар с кушеткой, туалетным столиком и фарфоровой ванной за ширмой. Кир следовал за принцессой, не понимая, когда она успела так хорошо его изучить.

- Делайте ваше предложение, лорд Браенг, - устало и пресыщенно заявила Бригитта, томно взмахнув обнаженной до локтя белой рукой.

Она явно ждала его унижения. Кирьян прищурился. Выглядеть слюнявым идиотом в глазах женщины (не любимой, но привлекательной) он не собирался. И вообще просить ни о чем не собирался. Ему хотелось сейчас развернуться и гордо уйти, но Бригитта этого не простит. Казалось бы, брак ему совершенно не нужен, он вовсе не горел желанием связывать себя обязательствами, но и отдавать ее кому-то другому, в то время как четыре года она была его, хоть и формально, Кирьян не желал.

Ее высочество решила поиграть? Рановато ей - опыта мало.

Он всё же опустился на колени у ее ног, но не для того, чтобы просить, а чтобы брать. Поймал ее ладонь, провел по ней губами, мгновенно замечая и ее смятение, и вздрогнувшие пальцы, и нервно сжавшиеся колени. В груди Кирьяна вспыхнуло ликование. Он медленно приподнялся, склонился над ней и прикоснулся губами к ее испуганно распахнутым розовым губкам. Не понимая, что происходит с всегда сдержанным и спокойным мужчиной, который ни разу не позволял себе вольностей больше, чем касание руки, Бригитта замерла, трепеща, словно птица в руках охотника. "Он просто пугает меня", - сказала она себе то ли разочарованно, то ли успокаивающе. Но Кир не останавливался, а, напротив, обхватывал лицо девушки руками, заставляя приподнять голову, и целовал так, что задыхаться начинали оба. Платье будто само собой расстегивалось под его ловкими руками, а Бригитта, запуская пальцы в его теплые волосы, то и дело сбивала его с мысли, касаясь губами то носа, то щеки, то с всхлипом прикусывая ухо. Уже было совершенно не ясно, кто кого соблазнял, где чьи руки и чье дыхание, и кто на самом деле стянул с Кирьяна рубашку. И все же он не желал потом чувствовать себя подлецом и потому, с трудом отрываясь от пьянящих нежных губ, взглянул на раскрасневшуюся хватающую ртом воздух принцессу и спросил:

- Будешь моей?

Она, прищурившись, оценила всю глубину и коварство вопроса и, признавая поражение, кивнула, не в силах сейчас сказать ни слова. Кирьян, как болванчик, кивнул точно так же, а затем с энтузиазмом принялся стаскивать с Бригитты проклятое узкое платье. Не для того он ждал ее четыре года, чтобы сейчас останавливаться из-за глупых предрассудков. Если уж за столько лет ее желания не изменились, то теперь и подавно не изменятся. Принцесса же и вовсе ни о чем не могла думать, а только сжимала его плечи, впиваясь в них ногтями, и кусала губы, сдерживая неприличные стоны, когда его волшебные руки, губы, а порой и острые рысьи зубы касались ее в совершенно немыслимых местах. Старая кушетка жалобно скрипела, возмущаясь под тяжестью двух тел, Кирьян откровенно рычал в ухо Бригитты, а она смело подставляла шею под укус оборотня, которого жаждала так давно и даже не плакала от неизбежной боли, а только напрягалась и вытягивалась струной под его телом.

Они всё же сползли на пол с кушетки, и теперь сидели, не отрываясь друг от друга, потому что в комнате было прохладно, и по потным телам то и дело скользил сквозняк. Бригитта неожиданно хихикнула, обвивая тело мужчины руками и прижимаясь щекой к его голой груди.

- Это волшебная кушетка, - шепнула она. - Ты рядом с ней очень смел.

- Почему? - не понял Кир.

- Четыре года назад ты впервые поцеловал меня на ней в комнате под лестницей.

Кирьян не помнил ни про какую кушетку, но для нее это было, кажется, важно, поэтому он кивнул. Сидеть на каменном полу было уже холодно, а для нежной девушки еще и чревато простудой, поэтому Браенг заставил себя подняться и наполнить для нее ванну.

- Я сама! - стыдливо запротестовала принцесса и прикрылась руками, когда он потянулся за флаконом с мыльным настоем.

Мужчина не стал настаивать, хоть и не понимал, что в этом такого, если она его, а он ее, и друг от друга им уже никуда не деться, но покорно принес большое полотенце и, когда она вышла в этом полотенце из-за ширмы, уже не слушая протестов, отнес ее в постель.

- Пол холодный, - пояснил он в ответ на ее сердитое пыхтение.

- Останься, - неожиданно попросила Бригитта, боясь признаться, что ночные кошмары всё ещё мучили ее.

- Я голоден, - смущенно ответил Кирьян. - Я останусь, но сначала - в кухню.

Принцесса криво улыбнулась, не желая вспоминать те вечера, когда он почти каждый вечер оставался на ужин, а потом тянул ее на кухню, где уже привыкшие слуги оставляли ночным гостям еду. Почти сразу же их поймал на горячем Эстебан и долго возмущался, почему не позвали его.

В тот период она поняла, что Кирьян не просто красивый и смелый мужчина, но еще и верный друг. Ей было даже жаль, что скоро эти ночные налеты на кухню закончились.

Передача власти произошла на удивление спокойно. В день, когда Эстебану исполнилось двадцать, он появился на совете в сопровождении врача, который засвидетельствовал, что король душевно болен и не может больше принимать решений. Разумеется, лорды не поверили и потребовали доказательств. Когда Кирьян подтвердил, что своими глазами видел безумного монарха, представители сильнейших родов посовещались и выдвинули двух свидетелей, которые должны были лично взглянуть на короля и вынести свое решение. По случайности самого верного ревнителя короля Аристарха Оберлинга не было на совете - у него были дела поважнее.

Накануне своего дня рождения Эстебан приказал сжечь несчастное тело матери. Хоронить в семейном склепе боялся - отец вполне мог выкопать тело обратно. Исчезновение "супруги" привело короля в отчаяние. Он выл и бросался на слуг, не желая принимать действительность. Именно в таком состоянии и застали его лорд Ваенг и лорд Цинг. Зрелище было самое ужасное, и никто больше не возражал против коронации Эстебана.

 Его бывшее величество отправили в один из замков, где он отказывался есть и пить и в конце концов скончался в мучениях. Сын не сожалел о смерти безумца и однажды с горечью признался сестре, что печалится лишь о том, что не решился отравить короля. Ему было больно и стыдно, что отца видели в таком состоянии чужие люди.

Всё это, казалось, было давно, вот только и Эстебан, и Бригитта до сих пор не могли спать по ночам, просыпаясь в слезах и холодном поту.

- Обними маму, Бри, - раздался голос отца. - Мама скучала.

- Обними меня, дочь, - над постелью девушки склонилось изъеденное червями лицо и холодные, мокрые, противно мягкие пальцы прикоснулись к щеке.

Принцесса отчаянно закричала, отпрянув, и неожиданно для себя оказалась в крепких мужских руках.

- Полно, Бри, полно, - шептал Кирьян, затаскивая девушку себе на колени. - Подумаешь, волки... не съедят они тебя, я рядом. Хочешь, я всегда буду рядом с тобою?

- Поцелуй меня, - просила девушка, запрокидывая голову. - Просто поцелуй меня.

И он послушно целовал ее, и гладил по волосам, и обещал не спать всю ночь и отгонять дурные сны.

Постепенно память Бригитты сгладит страшные воспоминания, и она даже научится спать одна, но если вдруг этот кошмар вновь вернется, она знает, что в руках Кирьяна всегда спокойно спится.

Элиссия и любила своего мужа, и ненавидела одновременно. Не любить его было просто невозможно. Даже своими курьими (как всегда говорил отец) мозгами она понимала, насколько он красивый. И дело даже не во внешности, хотя и внешне Эстебан был привлекателен. Светлые волосы, серые глаза, твердый подбородок - вполне себе симпатичный мужчина. И роста небольшого: рядом с ним маленькая птичка Элиссия не чувствовала себя ребенком. Сама она была темноволосая, хрупкая, с живыми черными глазами и смуглой кожей: поставь ее рядом с красавицей Бригиттой - ростом будут вровень, а внешне как день с ночью. Конечно, Элли - ночь. Она себя всегда так и ощущала - ночной птичкой.

А Эстебан весь светлый, только холодный до невозможности. Все его действия, слова, жесты - все выверены тайного смысла, все куда-то направлены... Она восхищалась супругом, потому что сама не умела ничего - даже книжки ее утомляли, уж не то, что документы или какие-то разговоры о делах.

Когда ее впервые представили будущему мужу, Элли решила, что ей очень повезло. И собой пригож, и умен, и сдержан - не будет ни безобразных скандалов, ни рукоприкладства - как у ее отца порой бывало. Да еще и не пьет вина - вот это прекрасно.

Теперь же она считала, что он просто и не человек вовсе. Бог. Бесстрастный, бесчувственный и бессердечный. Божество это заботилось о своем народе, о своей стране, любовью простых людей упивалось, а вот жена ему нужна была только ради продолжения рода. И потому она не могла его не ненавидеть - за свои растоптанные чувства, за холод, которым он ее обдавал, за пустой и страшный взгляд, которым он на нее смотрел, когда она за ужином занимала законное место королевы.

Вначале ей казалось, что она сумеет расшевелить Эстебана, оживить его. Она даже думала, что судьба не зря свела их - ее, такую юную, горячую, умеющую быть соблазнительной и покорной, дерзкой и податливой, и его - замкнутого и холодного. Элли думала, что в его груди бьется настоящее сердце, нужно только добраться до него... Но, оказалось, никакого сердца там вовсе не было. А то, что она за сердце принимала, оказалось банальным членом.

Во Франкии любили... как бы это сказать аккуратнее... любить друг друга. Элли брачной ночи ждала с нетерпением. Ничего секретного или сокровенного в физических процессах для нее не было. Просто удовольствие, просто близость. Все это делают, в королевском дворце совокупляющуюся парочку можно застать где угодно - в нише возле окна, на диванчике в темном углу, на лавочке в саду. Никого ничего не смущало. Люди влюблялись, предавались страсти, ревновали и дрались на дуэлях, дамы портили друг другу прически и подсыпали слабительные травы в вино. Мужчины посвящали любимым песни и дарили цветы, лазали к ним в окна и не стеснялись присутствия мужа в соседней спальне.

Самой Элиссии в отцовском дворце не позволялись не то что, вольности в отношениях - поцелуи и беседы с молодыми людьми были недопустимы. Отец, при всей его строгости, даже не подозревал, как он был наивен. Шестнадцатилетняя принцесса практически все стороны супружеской жизни изучила на практике. Целоваться она училась на своей фрейлине - нельзя выйти замуж и не уметь целоваться! Искусство соблазнения и прикосновений оттачивала на паже, которого тайно проводили в ее покои в женском платье. Довести мужчину до оргазма прикосновениями рук и губ она могла довольно быстро. Поэтому когда молодой супруг предложил ей (ей!) подождать с супружеским долгом - Элли хотелось рассмеяться ему в лицо.

Супруг в своей неопытности был очень трогательным. В спальне Элиссия была безоговорочно главной. Она была учителем, а он - послушным учеником. Ей всегда говорили, что ночная кукушка дневную перекукует, что мужчин нужно держать за член, а не за руку, что женщина, которая умеет заставить мужчину стонать от удовольствия - а она умела, умела! - может вить из него веревки. Элли старалась до тех пор, пока с ужасом не осознала, что это она ищет твердых сильных рук на плечах, тяжести мужского тела, сбившегося дыхания над ухом... А Эстебану, в сущности, всё равно, он даже нисколько не расстроится, если она откажет ему в супружеском долге.

Ребенка она совсем не хотела. Ей было мало своего мужа. Она должна была сначала заполучить его целиком, со всеми потрохами, а дети подождут. Но Эстебан был не просто упрям, а совершенно неповоротлив. Элиссия тоже умела быть упрямой, вот только против него сделать ничего не смогла. Невозможно докричаться до того, у кого нет ушей.

И тогда ее любовь обратилась в самую жгучую ненависть. Однако всё было напрасно - он и этого не заметил. Ни обидных слов, ни демонстративных взглядов, ни того, как она шарахалась от его рук. Он не человек, вот и всё. И рождение ребенка ничего не изменило.

Элиссия рыдала от страха и боли в своих покоях, а он даже не пришел к ней, даже не пожелал взглянуть на сына, который был ему так нужен.

Разумеется, она не знала, да и не желала знать, что именно в тот период в Славии от удара умер государь, и его трон спешно занял Велемир, и нужно было пересмотреть все торговые соглашения, и заново разобрать бумаги, до которых у Эстебана так и не дошли руки.

Впрочем, даже если бы Элли знала об этом, она бы всё равно не простила. Плевать она хотела на Славию, торговые соглашения и прочую чушь. Она тут его сына рожает. Его сына! Словно в отместку за равнодушие мужа сына она любить не захотела. Ей, пожалуй, был любопытен этот маленький человечек, который причинил ей столько муки, она с недоумением разглядывала его ручки и ножки, не понимая, как это вообще происходит, что женщины рожают детей - это глупо, странно и почти противоестественно. К счастью, королевскому отпрыску полагалась кормилица и куча нянек, а, значит, не нужно беспокоиться за сохранность формы груди и ночной сон. Жизнь Элиссии не изменилась, разве что иногда она держала на руках пухлощекого младенца и целовала его на ночь. И только когда малыш вдруг заболел какой-то младенческой хворью и звал маму, не отпуская ее от себя ни на мгновение, успокаиваясь лишь у нее на руках, Элли внезапно осознала, что может быть для кого-то целым миром.

 Эстебан сам собой отошел на второй план. Хочется ему быть бесчувственным болваном - его дело. Элиссия решила жить для себя и сына, тем более супруг ни в чем ей препятствий не чинил. Все ее приказания выполнялись мгновенно. Новые платья? Драгоценности? Ремонт в покоях? Поездка на море? В любое время, дорогая. Ты королева, делай как знаешь. Да, если ты настаиваешь, я буду на музыкальном вечере. Оркестр? Ты уверена, что нам это нужно? Сколько денег? Хорошо, сейчас распоряжусь.

Это было даже лучше, чем в отцовском доме. Там с ней не больно-то считались. Там любой наряд сначала согласовывался с няньками, а затем с отцом. А тут она сама себе хозяйка, не просто хозяйка - королева. Элиссия теперь делала то, что умела и любила - создавала вокруг себя красоту и праздник. Ей нужно было движение, суета, сплетни и интриги - как она привыкла при франкском дворе. Королеву любила знать. Во-первых, она действительно была прехорошенькая, во-вторых, при холодном угрюмом короле Элиссия казалась просто милейшей девушкой, к которой люди охотно тянулись. Ее сравнивали с покойной королевой, причем уверяли, что никогда двор так не блистал, а праздники не были столь веселы.

Эстебан не возражал, более того, вся эта суета неожиданно пришлась ему по душе. Можно было наблюдать за людьми, узнавать, кто чего стоит, да Кирьян вполне приветствовал толпы молодых людей, хлынувших во дворец. Он и вовсе чувствовал себя здесь рыбой в воде, постоянно кого-то сталкивая лбами, ссоря, миря и интригуя. Как-то очень быстро получилось, что лорд Браенг стал очень влиятельной фигурой, с ним считались, его мнением дорожили, его расположения искала молодежь, а старые лорды советовались с ним. И даже его свадьба с сестрой короля воспринималась высшим светом как нечто само собой разумеющееся - действительно, кто как ни лорд Браенг достоин такой чести? На его стороне внезапно оказались и Оберлинги, всегда с Браенгами воевавшие. Жена самого Огненного Генерала называла Кирьяна братом. К тому же она, хоть и была женщиной, оказалась сильнейшим магом-водником, отлично сработавшись с лучшим в королевстве воздушником. Эстебан ее всячески превозносил, а она говорила, что только вместе с Киром достигает каких-то высот. Вот уже третий год в столице, как и полагается, зимой идет снег, и поля тоже укрыты сугробами, и в горах нет проблем с вечными буранами. Словом, Браенг был теперь вторым лицом в королевстве, а злые языки утверждали, что и вовсе первым, что король находится под его влиянием.

Эстебан и не думал их разубеждать - пусть себе болтают. В абсолютной преданности Кира он был уверен. Этот Браенг всегда подчиняется его желаниям, даже если считает их чушью. Тем более, что не было еще случая, чтобы король действительно был не прав. У Эстебана были просчитанны наперед все вероятности, в то время как Браенг действовал интуитивно. И тем не менее, они прекрасно дополняли друг другу, и король уже ни сколько не сожалел, что привязал Кирьяна к себе этим не самым удачным браком, тем более, что Бригитта уже ждала ребенка.

Элиссия танцевала. Элиссия наслаждалась жизнью. Она была сегодня самая красивая, самая нарядная, самая яркая. Это был ее бал. Эстебана не было, он всегда появлялся позже, зато был Кирьян, который, словно хищная птица, скользил по залу, то ли охраняя королевский дворец от интриг, то ли опутывая всех своей липкой паутиной. Ей нравился Браенг, нравилась его жена. Они были странной парой, но всегда были добры к юной королеве. Жаль, что Бригитта больше не танцевала - она совершенно очаровательна.

Элиссия с улыбкой вспоминала, что, когда она только приехала в Галлию, во дворце был холод и запустение, прислуги было мало, а балов не было вовсе. Сколько труда ей стоило всё здесь переделать, украсить, оживить! Один только выбор портьер продолжался целый месяц! А обтяжка мебели? А ковры и картины? А уж сколько времени и нервов ушло на генеральную уборку, страшно вспомнить! Элиссия торжествующе улыбалась, вспоминая, как ловко у нее получалось управлять целой армией слуг. Конечно, если бы Эстебан всё это не оплачивал, было бы сложнее. Но основную работу проделала всё же она.

- Ваше величество, позвольте пригласить Вас на танец! - почтительно склонился перед ней в полупоклоне красивый молодой человек с черными кудрями.

Королева благосклонно вложила ладошку в протянутую руку. Она любила и умела танцевать. Оркестр был великолепен, партнер тоже умел, все вокруг только и говорили, какой великолепный сегодня бал. Для счастья больше ничего не было нужно.

- Вы самая прекрасная женщина в мире, - с восторгом шептал ее партнер. - Я никогда не встречал такого изящества, такой грации. Воистину, нет вам равных. Нашему королю невероятно повезло.

Элиссия улыбаясь, жмурилась от удовольствия. От Эстебана добрых слов не дождешься, а лучший его комплимент звучал примерно как "Ваше платье, сударыня, выглядит очень элегантно".

Сегодня не хотелось думать о сухаре-супруге. Сегодня ей хотелось порхать и целоваться.

Шаг вперед, поворот, два шага назад. Реверанс. Поворот. Три шага вперед, поменяться местами, коснуться кончиками пальцев. Разойтись, снова сойти, отвернуться от партнера, скосив на него лукавые глаза. Наконец, танец окончен, можно подойти к окну и вдохнуть свежего воздуха. В Галлии большая проблема - оборотни. Они пахнут. К вечеру на балу дышать невозможно от звериного духа. А окна нараспашку открывать - выстудятся все. Потом чихать и кашлять начнут. Маги вроде придумали какой-то купол, но от него толку мало, потому что воздух свежий почти в окна не проникал.

- Ах, лорд, - вздохнула королева. - Я немного утомилась. Не желаете ли прогуляться в галерее?

Галерея была ее гордостью. Здесь, в длинном помещении с огромными панорамными окнами на стене висели портреты предков Эстебана, а также выдающиеся лица государства - в основном из двенадцати древних родов. Впрочем, представители молодых родов тоже были - к примеру, известный Огненный Генерал Максимилиан Оберлинг.

На главное, разумеется, в галерее не портреты, а кадки с цветущими апельсиновыми деревцами (ради них пришлось целого природника в штат нанять) и хорошенькие диваны между ними. Здесь можно отдохнуть от шума бальной залы, поболтать, выпить лимонада, который немедленно принесет обученный слуга.

Элиссия присела на диванчик между двумя деревцами и принялась обмахиваться веером. Ее кудрявый спутник, имени которого она даже не пыталась вспомнить, говорил ей что-то пылкое и приятное, кажется, даже в стихах. Она не слушала, любуясь его красивым живым лицом, взмахами рук, растрепанными черными волосами и пульсирующей голубой жилкой на мужской шее.

- Прошу Вас, подарите мне эту небольшую милость, - шептал юноша, опускаясь на колени возле ее ног и не сводя с нее глаз. - Один лишь поцелуй - невинное прикосновение губ! И я буду хранить его, как самую большую драгоценность!

Элиссия захлопала ресницами, пытаясь понять, когда нить разговора свернула не туда, но было уже поздно. Юноша счел ее промедление за согласие и прикоснулся теплыми, мягкими, почти девичьими губами к ее губам. Действительно, целомудренно и легко. Эстебан целоваться не любил, потому что не умел, а если и целовал - то только грубо, жадно и глубоко. Столь нежного поцелуя в ее жизни не было давно - со времен ее девичества. Она словно наяву увидела свою кукольную спаленку, фрейлин вокруг и мальчишку-пажа и сама потянулась к ускользающим нежным губам, поймала их в плен, услышав испуганный вздох. Впрочем, юноша не долго медлил, поднявшись с колен и уже скользя руками по ее талии и целуя чуть более смело, но всё равно трепетно-нежно.

- Великолепно! - раздался ледяной голос над их головой. - А в коридоре это делать обязательно? Уединиться терпения не хватило?

Юноша отпрянул, а Элиссию в первый момент охватила обида, что ее прекрасную галерею обозвали коридором, и только потом до нее дошел весь ужас ситуации. Она побелела и открыла рот, но от страха не смогла издать и звука.

- Дорогая, ты сегодня неосторожна, - издевался над ней король. - Будь любезна, окажи мне уважение, впредь скрывая своих любовников от публики.

- Ваше величество, - гордо выпрямился юноша. - Это моя вина. Моя жизнь, моя честь - заберите их! Я к вашим услугам...

- А моя жена к услугам любого! - качнул светлой головой Эстебан. - Продолжайте...

Он кивнул, криво улыбнулся и, печатая шаг, направился к дверям бальной залы. Эстебан никогда не думал, что может так разозлиться. У него буквально в глазах потемнело от гнева. Он несся вперед как ослепший после битвы конь и даже не понимал, что юная супруга бежит за ним вслед, подобрав юбки и выкрикивая его имя.

Задержать его смог только Кирьян, появившийся как всегда вовремя.

- А ну стоять, - рявкнул он в ухо королю, обхватывая его за плечи. - В таком состоянии тебе нечего делать на балу. Ваше величество, Элиссия, прекратите истерику. На вас смотрят!

Действительно, из бального зала уже выходили люди. Королева впервые пожалела о том, что ее балы столь популярны.

Эстебан тяжело дышал и молча вырывался из цепких пальцев Браенга.

- Через два часа в фехтовальном зале, - шепотом произнес ему на ухо Кирьян. - А теперь пошел вон отсюда, пока ты окончательно не испортил себе репутацию.

Король посмотрел на него с ненавистью и, резким ударом откинув его руки, пошел прочь. Не повиноваться этому гласу здравого смысла он не мог.

- Элиссия, - Кирьян тем временем взял испуганную девушку за руку и повлек за собой в зал. - Если ты сейчас заплачешь, я сломаю тебе руку. Ты выше всего этого, ты королева. Держи лицо!

Элли послушно натянула улыбку и проследовала прямо на середину зала вслед за Браенгом. Он взмахнул длинной рукой, застывший оркестр мгновенно грянул вальс. Кирьян был отличным партнером. Он наклонил голову к королеве и вполголоса проговорил:

- Не менее четырех танцев. И потом болтаешь с фрейлинами. Никто ничего не видел, а кто видел - тот лжец. Ясно? Я сейчас пришлю к тебе Бригитту, она будет рядом. И про руку я серьезно. Увижу, что ревешь - сломаю.

- Ви не в своем уме, лорд Браенг, - высокомерно ответила Элиссия, вскидывая подбородок. - Я королева, а не кухарка. Королевы не плачут даже со сломанными руками.

Кирьян кивнул одобрительно, и неожиданно принялся рассказывать Элли презабавную историю про свою маленькую племянницу, отчего королева даже сумела звонко рассмеяться. Чуть позже к ней подошла Бригитта, очаровательная в своем интересном положении, и королеве пришлось держать лицо дальше. Расплакаться она смогла себе позволить лишь в своих комнатах.

Эстебан довольно быстро взял себя в руки. Он переоделся в просторную рубашку и легкие штаны, повязал щегольский платок, чтобы спрятать от самого себя непроизвольно дергавшуюся жилку на шее, и с наслаждением упражнялся с мечом. Он не был мастером - ему и не нужно было от кого-то защищаться, при таком-то уровне магии, но тяжелый, хоть и тренировочный, меч сейчас доставлял ему истинное удовольствие. Дружественный спарринг был именно тем, в чем он нуждался для полного расслабления.

Кирьян появился ровно через два часа, сбросил на лавку кафтан и потянулся, как кот.

- И что ты там устроил? - полюбопытствовал он у друга, становясь в привычную стойку.

Меч Кир выбрал более короткий и легкий, учитывая разницу в росте.

- Да так, - буркнул король, обходя его по широкой дуге. - И послала же мне богиня жену-шлюху!

- Оставь ты девочку в покое, что ты к ней привязался? - задал вопрос Кирьян, нападая. - Она даже не изменила тебе! Подумаешь, поцелуй!

- Поцелуй - это уже измена, - парировал Эстебан, разворачиваясь и отводя клинок друга вправо.

- Да иди ты к бесу, моралист хренов, - фыкнул Браенг, пытаясь зайти к королю со спины. - Ничего не измена кроме измены. Они ведь не голые были. И даже секс - не всегда измена.

- Измена - это даже если в мыслях, - строго отвечал Эстебан, отпрыгивая и переходя в наступление.

- Ты больной, - заявил Кирьян, не парируя удар, а отклоняясь назад и сгибаясь так, будто у него вовсе костей не было. - Я бы на ее месте уже из принципа переспал с половиной дворцовой стражи.

- Слава богине, ты не на ее месте! - ухмыльнулся Эстебан, делая резкий прямой выпад, приняв который, по его мнению, Кир вынужден будет отвести меч и остаться без защиты.

- Ты так в этом уверен? - вскинул рыжие брови Кирьян, совершенно неожиданно падая на колени и, направляя меч вертикально вверх, упираясь кончиком меча королю в подбородок.

- Уверен в чем? - растерянно спросил Эстебан, опуская меч и хлопая глазами.

- В том, что ты не хочешь, чтобы я был на ее месте?

Не убирая меча, он словно перетек с колен вверх, как вода в фонтане, оказавшись на целую голову выше короля, и надавил, заставляя его пятиться до тех пор, пока тот не уперся спиной в стену зала.

- Ты бы меч-то отпустил, - шепотом сказал Эстебан, растерянно смотря на друга. Он все еще не понимал.

- Не отпущу, - серьезно ответил Кир.

- Это покушение на короля, - предупредил Галлинг, впервые так близко увидевший карие глаза с золотыми искрами, зрачок которых по-кошачьи вытягивался.

- Самое настоящее покушение, - согласился Кирьян, неожиданно склоняясь к его лицу и крепко целуя в губы.

Эстебан от неожиданности и дикости всего происходящего даже не сопротивлялся, застыв, как каменная статуя. Браенг отстранился сам, смеясь.

- Вот ты и изменил своей супруге, мой любимый пуританин, - ухмыльнулся Кир. - Да еще и с мужчиной.

Весело насвистывая, он швырнул меч в угол, и удалился, оставив короля совершенно растерянного, онемевшего и... неожиданно возбужденного.

Эстебана трясло так, что он едва смог ослабить шейный платок. Он не понимал, что с ним происходит, то есть, конечно, понимал, но верить не хотел, потому что всегда считал отношения между мужчинами не просто нефизиологичными, а мерзкими и отвратительными по своей природе. Но в поцелуе с Кирьяном ничего мерзкого не было, ему даже не хотелось отплевываться. И отрицать собственную реакцию он тоже не мог. В конце концов самой большой слабостью король считал вранье самому себе.

Бригитта была права когда-то, намекая на то, что Эстебан неравнодушен к другу. Кирьян действительно был предметом его восхищения с детских лет. В нем было все, чего так не хватало тогда еще совсем юному принцу: небрежное изящество, дерзкая наглость, успех в любом деле. Браенг бы хорош во всем, играючи добивался любых высот, его любили все вокруг. Богиня, да что же это? Нет, нет, это всё неправда!

Эстебан ворвался в спальню к своей супруге, даже не обратив внимания на то, что ее лицо опухло от слез.

- Скажите мне, Элиссия, - немедленно потребовал он. - Вы действительно считаете меня рыбой?

Девушка вскинула на него изумленные глаза.

- Ви пьяны, ваше величество? - осторожно спросила она, отползая вглубь постели. При волнении она начинала говорить с явным франкским акцентом. - Может, доктора позвать?

- Я не пьян! Просто скажите мне - я в постели рыба?

- Нуу... вам сказать честно или приятно?

- Я понял, - пробормотал король, стаскивая сапоги. - Я не очень хороший любовник, да?

- Иногда хороший, - нахмурила тонкие брови девушка. - Но я не понимаю...

- Я похож на мужеложца? - прямо спросил он жену, догадываясь, что этим вопросом ее не смутит. - Вот скажи, похож?

Элиссия смотрела на него, удивленно приоткрыв рот. Она даже не предполагала, что ее зашоренный супруг знал такие слова и, более того, мог их примерять на себя.

- Ви похожи на сумасшедшего, Эстьебан, - твердо ответила она, не зная, что этого ему говорить совсем не следовало. - Придите в себя.

Ей было даже лестно, что муж так переживает из-за скандала. Не такой уж он, оказывается, и равнодушный, вон как переживает! На миг королеву даже охватило раскаяние. Не стоило ей поддаваться слабости. Она считала, что действительно ничего дурного не сделала - подумаешь, поцеловалась с красивым мужчиной! Это была даже не ее инициатива - она лишь уступила страсти и натиску, но ее супруг так сильно волнуется, что девушка готова его простить за безобразную сцену, которую он устроил, доведя ее до слез.

- Подите сюда, Эстьебан, - прошептала она, протягивая к нему руки. - И докажите мне, что вы вовсе не рыба!

Королю больше ничего не требовалось. Он немедленно стащил с себя одежду и принялся доказывать всему миру (который по большому счёту заключался в нем самом), что он мужчина с нормальными инстинктами, в конце концов, оборотень, причем оборотень сильный, а значит, никак не склонный к подчинению.

Да и вообще: Кирьян - рысь, а Эстебан - волк. Никакой склонности друг к другу между ними быть просто не может - виды-то разные.

Эстебан умел быть собранным - жизнь научила. И трусом он тоже себя никогда не считал, и оттого не стал избегать разговора по душам с Кирьяном.

- Что вообще вчера было? - спокойно и даже с любопытством спросил он человека, на которого не мог смотреть, как на врага.

- Что было? - переспросил Браенг, весело глядя на Эстебана, развалившегося в кресле и лениво листавшего какие-то бумаги. - Ты едва не устроил дикий скандал из-за глупой ревности, а потом выяснилось, что ты паршиво дерешься.

- А потом?

- Понятия не имею, что было потом. Судя по тому, что твоя хорошенькая жена с утра щебечет как птичка, ты решил ее простить.

- Я не об этом, и ты всё понимаешь, умник. Я про... - Эстебан задумался, не зная, как мягче выразиться, но махнул рукой на приличия. - Ты меня поцеловал. Я не мужеложец, Кир, уж ты должен знать. Спасибо, конечно, что ты привел меня в разум, но постарайся впредь так не делать.

Кирьян оперся на стену, повел плечами и посмотрел на своего короля почти с ненавистью. Как его бесила в Эстебане эта непогрешимость, эта снисходительность к человеческим слабостям, этот его гадкий всепрощаюший взгляд!

- А ты уверен, что ты не мужеложец? - насмешливо спросил Браенг. - Я вообще не встречал ни одного человека, который так бы нуждался в том, чтобы его поимели.

- Кир, - мягко улыбнулся король. - Мне, пожалуй, лестно, что я являюсь объектом твоего вожделения, но избавь меня от своих проблем! Я уверен, что ты достаточно силен, чтобы разобраться со своей личной жизнью самостоятельно. И да, если Бри что-то узнает, я тебя убью.

- Сомневаюсь, - неожиданно заявил Кирьян. - Убить меня сложно. Ты хоть понимаешь, в каком ты сейчас положении?

- В каком? - поинтересовался Эстебан с холодком в голосе.

- Скажем так, если я приложу немного усилий, тебе быстро придет конец. В моих руках почти все знатные роды. Оберлинги едят с моих ладоней. Стерлинги, Венги, Цанги, даже Лейны и Иллионги - либо мои должники, либо считают меня лучшим другом и благодетелем. И вообще - если я захочу, то даже жену твою затащу в постель, потому что с таким дурным мужем, как ты, в этом нет ничего сложного! Я могу уничтожить тебя в любой момент!

- Как интересно, - криво улыбнулся король. - Значит, это правда.

- Что правда?

- Систематическая растрата казны, подделка документов, шантаж... Ты аферист, Кирьян.

- Где ты это взял? - невозмутимый Браенг, наконец, побледнел.

- Ты не забыл, что я не совсем уж дурак? Я давно на тобой слежу.

- И что теперь? Казнишь? - Кирьян прекрасно понимал, что то, что лежит сейчас на столе у короля, легко можно трактовать, как государственную измену, а за это одно наказание - смерть.

- Ммм, заманчивое предложение, - протянул Эстебан. - Подумай сам: ты женат на принцессе, подмял под себя высшую знать, тебя любит народ - еще бы, трудяга, поборник справедливости, борец с преступностью. Случись что со мной - к примеру, отравление несвежей рыбой, кого назначат регентом моего сына? Даже и не знаю... лорда Максимилиана Оберлинга?

- Почему Макса? - замороченно спросил Кирьян.

- Потому что я так распорядился. Макс - самый далекий от политики человек.

- А зачем ты мне это сейчас рассказал?

- Чтобы ты не раскатывал губу! - рявкнул король. - Копии этих бумаг в надежном месте. Тебе никогда не стать регентом, Браенг!

- А я и не собирался...

- Я знаю, - неожиданно ответил Эстебан. - Ты коварная двуличная тварь, Кир. Но ты Браенг, а Браенги служат только Галлии, правда? И пока я устраиваю тебя как король, ты будешь тихо плести свою паутину и поддерживать меня во всем, так?

Кирьян кивнул, кривя губы в усмешке. Именно это он и делал сейчас. Против Эстебана он действительно ничего не замышлял - смысла не было. Король был явно хорош на своем месте: умный, спокойный, честный, не склонный к эмоциональным взрывам. Он просто присматривал за ним, словно за младшим братом, и немного, совсем немного его направлял. Наследник был еще совсем крохой, кто из него вырастет - непонятно, да и детская жизнь так хрупка и эфемерна. Короля надо беречь. Этим Кирьян и занимался на самом деле, хотя его действия и можно было интерпретировать по-другому.

- Знаешь, Кир, а я тебе очень благодарен, - продолжала безжалостно добивать его белобрысая сволочь с холодными глазами. - Ты держишь меня в тонусе. Если я вдруг стану плохим королем, ты найдешь способ меня устранить. Поэтому я буду хорошим королем, Кир. Я буду стараться, чтобы ты мной гордился.

Он обошел стол, приблизился к оцепеневшему Браенгу и, дернув его за ворот рубашки, потянул вниз и зло поцеловал его в губы, почти укусил - а что и кому он хотел этим доказать, Эстебан не понимал. Месть? Унижение? Желание?

Если бы Кирьяну было куда отступить - он бы отпрянул, но сзади была стена. Он смог только ударить короля кулаком под грудь, едва сдерживаясь, чтобы с ненавистью не плюнуть ему в лицо. Этого Эстебан ему точно не простит. Впрочем, и драка явно не послужит к налаживанию отношений.

Галлинг от его удара согнулся, хватая воздух, рыкнул глубоко, по-волчьи, и ударил в ответ, целясь в лицо - чтобы сломать этот аристократический длинный нос, который наглый оборотень засунул слишком глубоко в его дела. Кулак смазанно скользнул по скуле, Кирьян был опытным бойцом не только на мечах, но и в боях без правил. Нищему лорду не раз приходилось драться и в подворотнях - чтобы доказать свое право на равенство, и в школе - чтобы заткнуть рот насмешникам. Сейчас он видел в холеном сытом Эстебане всех тех чистеньких лордовских детишек, которые смеялись над его гусиными перьями, потрепанными тетрадями и простыми грубыми ботинками. Он ненавидел их тогда, презирал сейчас - особенно потому, что все они искали его расположения. Болезненный удар в живот окончательно вывел Кирьяна из себя. Он тоже зарычал, вцепился в друга, с силой оттолкнул его от себя. Все же они были оборотни, и в минуты ярости звериные инстинкты затмевали им глаза. Обычно они оба себя контролировали, только Кир задыхался от воспоминаний, а Эстебан просто выплескивал из себя напряжение последних лет. Рыча, они покатились по полу, сшибая стулья. Галлинг был коренастее и физически сильнее, зато у Кирьяна был немалый опыт в уличных боях, и поэтому в конце концов именно он оказался сверху, держа Эстебана за шею и стуча светловолосым затылком по ковру. Звук получался что надо.

- Это покушение на короля, - хрипел Галлинг, пытаясь оторвать его руки от своего горла.

- Еще какое, - соглашался Эстебан, скалясь и наклоняясь над его лицом.

Элиссия была немало удивлена, увидев супруга в своих покоях среди белого дня. Он нервно копался в ее склянках, что-то бурча под нос.

- Эстьебан? - изумленно спросила она. - Что ви здесь забыли?

Волнуясь, она всегда начинала говорить с сильным франкским акцентом. А как было не волноваться, если он никогда  не заходил к ней днем?

Супруг обернулся, и королева с ужасом вскрикнула, увидев, что у мужа на скуле ссадина, а губа разбита в кровь.

- Что это? - возмутилась она, осторожно дотрагиваясь до раны. - Ох, да сядьте же! Ви же король! Ви что, подрались?

- Ага, - радостно подтвердил Эстебан, поглаживая ее зад. - Я подрался. И был бит. Ваш супруг - слабак и тряпка.

- Вот еще придумали, - бурчала девушка, промакивая рану на губе платком. - Можно же просто казнить неугодного. С кем вы подрались? С Браенгом, да?

- Почему это с Браенгом? - мгновенно напрягся супруг.

- Только у этого наглеца хватит смелости вас ударить.

- Тебе он нравится?

- Кирьян? - вскинула тонкие брови королева. - А он может не нравиться? Он очарователен.

- Он сказал, что мог бы легко соблазнить тебя, - вспомнил Эстебан ревниво.

- Это вряд ли, - ответила девушка. - Не по моим зубам этот орешек. Чтобы спать с ним, надо его любить, а я люблю вас.

Эстебан замер, закрывая глаза. Глупая маленькая Элиссия понимала в отношениях куда больше него.

- Я люблю Кирьяна, - отчаянно выдохнул он.

- Я заметила, - лаконично ответила девушка.

- Как это заметила? - в ужасе спросил король.

- Между вами странные отношения, - спокойно поясняла она. - Ну что вы пугаетесь? Во Франкии это нормально. Там даже браки между мужчинами иногда заключают. Редко, правда. Ну любите вы лорда Браенга. Он, кажется, любит вас. Это ведь не значит, что вы будете меньше любить меня?

Эстебану очень захотелось стукнуться головой об стену. Его жизнь и представление о самом себе катились к бесу, как ком с горы, а маленькая хрупкая Элиссия только весело щебетала над ухом:

- Я знаю, в Галлии так нельзя. Но никто и не узнает, поверьте. Тем более, вы оба женаты. Если хотите, я буду вас прикрывать.

- Заткнись уже, - вздохнул король. - И вообще... Я не мужеложец!

- Докажите это! - мгновенно включилась в игру девушка, перебирая пальцами его волосы. - Кстати, вы знаете, что с женщиной тоже можно спать по-разному?

- Догадываюсь, - глухо ответил король, осторожно расшнуровывая тесьму на ее корсете.

В огне прыгала маленькая птичка. Рыженькая с еле заметной голубой каймой. Совсем крошечная. Эстебан смотрел на нее и отчаянно боялся взять в руки. Расслабив вдруг начавший его душить галстук, король напомнил себе, что слабость – чувство, которое монархам испытывать не достойно, и осторожно, но твердо протянул ладонь к пламени. Птичка прыгнула к нему на руки, встрепенулась и рассыпалась искрами, оставив после себя лишь мелодичный женский голос.

- Ваше величество... Эстебан... Злишься на меня? Я в Славии. Всё хорошо.

Богиня, в Славии! Так далеко! Не дотянутся, не увидеть! Нет ли у него дел в Славии? Может, стоит пересмотреть поставщиков пшеницы – качество зерна всё хуже и хуже с каждым годом… Нельзя. Девочка уехала, так ей будет лучше. Зажмурился и сказал то, что на самом деле говорить не следовало, но рвалось из самых глубин его существа:

- Радость моя, за что мне на тебя сердиться? Я рад, что ты добралась благополучно. Береги себя и молись за своего короля.

Молиться – это всё, что ему сейчас оставалось.

Он смешон. Когда-то, очень давно, в той жизни, которую он старательно забывал, Эстебан говорил сестре, что никогда не будет любить. Дескать, не тот он человек, чтобы поддаваться простым человеческим слабостям. Короли выше всякой там любви. И вообще – любовь лишь выдумка для дураков.

Сейчас эта самая любовь выворачивала ему душу наизнанку, ломала и калечила. Он не боялся физической боли, он вообще ничего, кроме сумасшествия, не боялся, но сегодня ему впервые в жизни хотелось заорать и разбить кулаки об стену. Эстебан поймал себя на том, что сидит, раскачиваясь взад и вперед, будто старик. Ему стало противно. Как вообще так вышло, что его сердце забрала молоденькая девочка с глазами цвета неба? Откуда она его вообще нашла, сердце?

Помнится, его дорогая во всех смыслах супруга не один раз говорила, что он бессердечен, а Эстебан соглашался с ней. Нет в нет ни сердца, ни души, только разум и физическая оболочка. А вышло так, что не болит – значит нет. А как только заболело – оказалось, что всё у него есть, и сердце умеет выскакивать из груди, и колотиться где-то в горле, и голова кружится, и дыхание перехватывает.

Неожиданно король понял, что ему нужно выпить. И с кем-то поговорить. Друзей у него не было – откуда у короля друзья? Но были сестра и ее супруг. Их то он и пошел искать.

Бригитта нашлась в своих покоях. Она читала какую-то зеленую тетрадь, кусала губы, хмурилась и вообще выглядела так, как будто хотела заплакать. При виде брата женщина быстро засунула тетрадь под пышный подол платья. Богиня, как будто ему сейчас интересны ее тайны!

- А Кир где? – полюбопытствовал Эстебан. – Я хотел с ним поговорить.

- На завод свой уехал, - вздохнула Бригитта. – Он сейчас оттуда не вылезает.

- Эмм… А когда вернется?

- В полнолуние вернется, уж будь уверен, - пожала плечами сестра. – Вы, оборотни, такие предсказуемые.

- Скажи мне, Бри, - король уселся в кресло напротив сестры и поглядел на нее с любопытством. – Ты всё еще его любишь?

- Кого? – изумилась сестра.

- Кирьяна.

- С чего вдруг такие вопросы?

- Так… Интересно мне, что такое любовь.

- Нет, не люблю, - вздохнула Бригитта. – Я им болею. Он для меня – самое важное в жизни. Если бы он сказал броситься за ним в пропасть, я бы даже не раздумывала. Я никогда не хотела никого другого. 

- Поэтому и детей у вас больше нет?

- Что значит нет? А Стефа? Если бы у тебя был такой ребенок, как Стефа, ты бы тоже больше не захотел.

- Бри, ну мне-то не ври.

- Эстебан, тогда не задавай глупых вопросов. И не делай вид, что ты не знаешь, что я бы с радостью родила мужу сына, а то даже и не одного. Но нельзя. Потому что у Кирьяна слишком много власти.  Будь у нас сын - кто знает, не стал бы он добиваться трона для него? Что в голове у этих Браенгов - непонятно, но у него есть все шансы сместить тебя. Поэтому, знаешь... Я не буду рисковать. Счастье еще, что у нас девочка. 

- Странно, что ты так говоришь о собственном муже, - растерянно поглядел на сестру мужчина. – Я думал… вы просто не хотите. Как ты вообще с этим живешь?

- Ты ни о чем не думал! – вспыхнула Бригитта. – Ты умеешь думать только о королевстве в целом, а частности тебя не интересуют!

Эстебан внезапно понял, что разговора с сестрой не получится. У нее действительно давным давно была своя жизнь, которой он не интересовался.

 Элиссия, выгнав всех служанок, причесывала волосы. Она любила эти вечерние часы наедине с собой, любила шелковые сорочки с кружевом, любила наносить на лицо разные притирания, разглядывая себя в зеркале и видя, что холодное солнце Галлии было к ней милостиво. Оно не оставляло морщин на ее лице и не сушило кожу, нет, она по-прежнему была хороша, даже лучше, чем в юности. Элиссия любила себя и свое тело. Вот и сейчас она нежно водила щеткой по волосам, вытягивала стройные смуглые ноги, с которыми так соблазнительно сливался кремовый шелк сорочки, приспускала бретельку, лукаво водя плечиком, и горько усмехалась, потому что прекрасно осознавала, что делала это только для одного человека, который совершенно ей не интересовался.  

Она научилась жить рядом с ним, быть его тенью и иногда даже другом. Сейчас ей было смешно вспоминать детские мечтания, когда она надеялась, что муж сможет ее полюбить, смешно и горько, потому что прошло пятнадцать лет, и ничего в жизни так и не поменялось. Она все еще ждет его в спальне, надевая лучшее бельё для него.

У нее были любовники – исключительно для здоровья, как говорила она себе. Впрочем, они ей нравились – они говорили ей комплименты, любили ее, преклонялись перед ней, старались доставить ей удовольствие. Муж прекрасно об этом знал, более того, именно он первым заявил, что ему всё равно, что свой долг как супруга она выполнила, подарив ему двоих сыновей, и теперь вольна жить, как пожелает. Элли плакала целую неделю, а потом решила – да пошел он! Не хочет – не надо. И без него проживет. И прожила, вот только прекрасно знала, что кроме него, никто ей не нужен, и любовников своих (кстати, их было не так уж и много) рано или поздно она начинала ненавидеть и отправляла куда подальше, а они не могли понять, что делают не так, и только клялись в вечной любви.   

Дверь в спальню тихо раскрылась, по ногам скользнул ветерок. Королева обернулась с улыбкой – не иначе, как кто-то из сыновей решил заглянуть к ней перед сном – и не поверила глазам. В дверях стоял муж. В первый миг у нее заколотилось сердце и перехватило дыхание, она строго напомнила себе, что до полнолуния не близко – в полнолуние он мог и появиться, а она не в силах была ему отказать, за что себя потом корила, но снова и снова ждала полную луну с нетерпением.

Эстебан был нетрезв, и это встревожило Элиссию настолько, что она немедленно вскочила и бросилась к нему. Впервые она вообще видела его пьяным.

- Что случилось? – испуганно спросила она. – Заговор? Убийство? Наводнение? Война?

Он вдруг рассмеялся зловеще и, глядя ей прямо в глаза, заявил:

- Нет. Я просто полюбил.

Элли зажмурилась, сжав руки в кулаки, а потом выдохнула и сказала:

- Сядь и расскажи всё по порядку. Кто она?

Эстебан, чуть пошатываясь, проследовал к ее пуфику и тяжело опустился на него.

- Ты говорила, что у меня нет сердца, - заявил он. – А оно болит. Если болит, значит, оно есть, правда?

- Лекаря позвать?

- Не надо. Я люблю ее. Сам не знаю, за что и почему, это безумие какое-то, но я без нее не могу, совсем не могу. Хочу ее видеть, касаться, слышать ее голос.

«И зачем ты мне это рассказываешь? – холодно подумала Элиссия. – Мне, которая пятнадцать лет ждет твоего ласкового взгляда? Совсем идиот, или прикидываешься?»

- Я ее не трогал, Элли, - бормотал супруг. – Разве можно ее, такую юную, такую нежную осквернить собой? Я ж женат, мне же сорок почти…

Элли осмотрелась, взяла в руки вазу и покачала в ладони. Красивая ваза, дорогая.

- Ты у нас, значит, человек высокой мо’али? – вкрадчиво поинтересовалась женщина. – П’осто идеальный мужчина? Ничего лишнего себе не позволяешь?  

Она снова начинала картавить на франкский манер, понимая это и злясь еще больше. Столько лет она вытравляла этот говор!  

- Разумеется, я ничего постыдного себе не позволю, - с недоумением ответил Эстебан. – Разве можно? Я же король! На меня люди смотрят.

Элиссия взвизгнула от злости и швырнула вазу в стену.

- Эй, ты чего? – изумился супруг.

- Да лучше бы ты с ней пе’еспал! – заорала она, с ужасом понимая, что ее понесло. – Хоть ’аз в жизни бы познал, что это такое – секс с любимым человеком! Позволь себе поте’ять голову, докажи все, что ты не мо’оженная ’ыба! Кому нужна твоя ве’ность? Ей? Мне? Кому?

Она знала, что муж не станет терпеть ее криков, что сейчас развернется и уйдет, как это делал всегда, но хотела успеть сказать ему хоть что-нибудь.

- А почему ты на меня кричишь? – неожиданно возмутился мужчина. – Что это ты себе позволяешь?

- Хочу и к’ичу, - фыркнула королева. – Знаешь что? Ты – импотент. Выхолощенный конь. Ме’ин! Вот! Ты с ней не пе’еспал потому, что не мог п’осто!

- Я импотент? – заорал в ответ Эстебан. – Если у меня на тебя не стоит, это не значит, что другие мне неинтересны!

На всякий случай он отпрянул от жены, ожидая пощечины – да что там, надеясь на нее, но Элли только заморгала.

- Не стоит? – ухмыльнулась внезапно она. – Дак я о том и говорю! Дело-то не во мне! Ты бы проверился у врача, в твоем возрасте рано еще иметь с этим делом проблемы!

- Стерва! – выкрикнул Эстебан, отчего-то радуясь, что он, оказывается, умеет кричать.

За пятнадцать лет случаи, когда он повышал голос, можно было счесть по пальцам.    

Элиссия прищурилась, нервно дернув плечом и поправив сползшую лямку. Эстебан уставился на нее, только сейчас замечая, как шелк обрисовывает ее тело, и неожиданно вспомнил, какие безумные вещи она вытворяла в постели когда-то давно. Ее тело стало женственнее, грудь увеличилась, бедра округлились.

- Ладно, беру свои слова назад, - внезапно усмехнулась супруга. – Ты не импотент.

Король сначала не понял, что она имеет в виду, а потом опустил глаза и гулко вздохнул. Он пришел к ней в тонких домашних штанах, которые сейчас совершенно не скрывали его возбуждения. Будь перед ним другая женщина, он бы, наверное, испугался и сбежал, но его супруга любила постельные игры и сейчас она смотрела на него без всякого страха. Отказать она никогда ему не могла, даже когда была зла, даже когда знала, что ему ничего, кроме наследника, от нее не нужно. И всё же он разворачивался и собирался уйти, потому что спать с ней он не хотел – головой не хотел. А Элиссия вдруг спустила с обоих плеч тоненькие лямки, и сорочка скользнула по ее телу и опала к ногам.

- Что встал? – спросила она насмешливо. – Проваливай, трус. Ко мне сейчас любовник придет, а ты тут приперся. Или тебя больше заводит наблюдать, как твою жену кто-то имеет на твоих глазах? А может, ты и вовсе предпочитаешь мужчин? Не даром ты столько времени проводишь со своим драгоценным Браенгом!

Этого Эстебан стерпеть уже не мог. Он и сам не знал, что его больше взбесило – упоминание про любовников или меткое предположение о мужеложстве с Кирьяном.

- А почему бы и нет? – спросил он холодно, шагая к ней. – Если ты не против, я бы и Кира позвал! Твой грязный рот я, видимо, один заткнуть не в состоянии!

- Ну, ну, ты себя недооцениваешь, - раздался голос жены где-то уж совсем близко. – Ты, конечно, король у нас далеко не в постели, но уж с женщиной должен справиться без посторонней помощи.

Эстебан в ярости рванул на себе рубашку. Ему немедленно нужно было доказать этой невыносимой женщине, что он хорош во всем, доказать самому себе, что он вполне способен спать с женщиной, пусть это даже и была его жена, а еще хотелось причинить ей боль, да так, чтобы она никогда больше не смотрела на него с желанием, а лучше и вовсе его ненавидела. Кровать была рядом, миниатюрная женщина и не думала сопротивляться и от его грубых движений только сладко вскрикивала, а он вдруг понял, зачем люди этим занимаются, потому что всё лишнее и мучавшее его растворилось, оставляя лишь чистое телесное удовольствие.      

Оказывается, сбросить напряжение сексом легко и приятно. Оказывается, он еще жив. 

Известие о том, что Виктория вернулась в Галлию, ударило Эстебана, как гильотина - словом, голову он потерял окончательно и бесповоротно. Он только и мог думать о том, что она здесь, так близко, что можно увидеть ее в любой момент. Он держался. Он знал, что не стоит этого делать. Надо жить как прежде. Еще одна рана в сердце не принесет ему радости, но вопреки всему он теперь мечтал о своей возлюбленной совсем по-другому.

"Богиня, какой дурак! - злилась Элиссия. - Столько сил и всё зря!" Она почти, почти добралась до его сердца - раз уж он признался, что оно у него есть. Женщина-друг, женщина-покой, женщина-тишина - кем только она для него не стала! Она всё разузнала про эту девочку - не так уж это было и трудно, и только диву давалась, почему он всё-таки ее выгнал. Почему он не понимает, что всё просто: любишь - люби. Хочешь - бери. Но Эстебан любил всё усложнять - даже в отношениях, особенно в отношениях. К примеру, они муж и жена - так отчего бы им просто не спать вместе? Пришел, лег, прижал к себе. Всё. Нет, надо устраивать какие-то ритуалы, разговоры, на что-то обижаться. Элли совсем не против разговоров - но днем. Ночи совсем для другого.

Ее же глупый супруг тащил в постель всякую гадость, вроде расширения прав женщин или разработки огнестрельного оружия. Что ж, хотя бы он приходил.

Элиссия больше не заводила любовников - это было ни к чему. Эстебан, или Тоби, как она его называла теперь в спальне, вдруг проникся интересом к любовным играм. Еще немного, и можно будет потрясти этого зануду известием, что секс не обязательно должен быть в постели.

И тут все ее планы пошли наперекосяк! Опять эта девочка Оберлинг! Ну что ей не сиделось в Славии, или где она там пропадала почти три года? Ах, к родителям приехала? Да еще с мужем и с ребенком? А муж, оказывается, степняк. Элли живо вспомнила грозного хана Тамана, которого когда-то встречала при дворе. Если сын такой же, тогда ни одна женщина в здравом уме (кроме нее, разумеется) даже не посмотрит на лощеного Эстебана. Эти злые глаза, эта аура властности, эта непоколебимая уверенность в себе... ладно, если бы Таман тогда обратил на нее внимание, Элиссия ни за что бы ему не отказала. Ну не красавец, зато очень экзотичный. Красавцев в Галлии немало, а хан один.

Не о том думает. В голове королевы складывался план.

"Одно из двух, - говорила себе она. - Или девочка откажет Тоби, и он успокоится, наконец, или не откажет - и тогда он тоже успокоится". В том, что в постели никакая, даже юная и красивая, с ней не сравнится, Элли не сомневалась. Сложность была только в том, чтобы заманить ее во дворец.

Как он сопротивлялся! Как гневно фыркал! Она аж залюбовалась этим воплощением невинности и самолюбования. Тьфу. Ведь хочет же. Хочет так, что едва не называет ее в постели чужим именем. Пришлось объяснить, что сын хана - персона дипломатическая, и не пригласить его хотя бы один раз - значит, высказать неуважение к степному владыке. Эстебан проглотил наживку так охотно, что Элли только головой покачала. Как ребенок, даром что король. Начал сходить с ума - ночами не появлялся, избегал ее. Глупый король - она бы ему еще и свечку подержала. Ревность? Нет, это не про нее. Ревновать можно к чему-то действительно значимому. А тут - девчонка.

На самом деле, Элиссия, конечно, места себе не находила от ужаса, но продолжала старательно уверять себя, что всё идёт по плану.

А Эстебан себе не врал. Он даже понимал, что думает о Виктории через призму последних лет. Какая она в постели? По-прежнему ли она так невинно целуется - одними губами? Она должна немного повзрослеть - стала ли она еще красивее?

Действительность превзошла все ожидания. Девушку, стоящую так близко - стоило протянуть руку, и он мог ее коснуться - ребенком было не назвать. Если раньше Эстебану она казалась нежной трепетной птичкой, до которой и дотронуться страшно, то сейчас это была желанная женщина. Она даже немного выросла, округлилась, не было больше ни хрупких плеч, ни острых ключиц. Грудь, трепетавшая в декольте, сводила с ума. Но самое главное, изменился взгляд - она искушала. Король стоял за ширмой, когда Виктория и этот... наглый похититель девиц появились во дворце. А когда его девочка вдруг улыбнулась, прильнула всем телом к проклятому степняку и прошептала ему на ухо что-то такое, от чего тот смутился, Эстебан понял: всё. Слишком уж явными были их отношения, которые они даже не пытались скрыть. От них просто несло страстью. Это было откровенным нарушением приличий - но король и сам их готов был нарушить когда-то, и не судил узкоглазого за то, что он терял голову от Виктории.

И всё же мужчина не мог удержаться от искушения поговорить с ней, и поэтому разыскал Кирьяна и приказал отвлечь степняка - неважно, чем.

Но Элиссия его опередила. Ей была интересна эта девочка. Что же в ней такого, что мужчин от нее ведет? Муж так явно влюблен, что это просто неприлично. Да какой муж! Будь Элли лет на десять моложе... или старше... она бы непременно попробовала привлечь его внимание. Аяз совершенно не похож на отца внешне, но уверенность в себе и самомнение у него таковы, что хочется его потрепать его за щечку и сбить с него эту спесь. Мальчишка - но такой очаровательный!

Никаких шансов. Виктория даже не взглянет на несчастного Эстебана. Даже если она и любила его когда-то - чувства свои она явно не хранила, как некоторые, и правильно. Муж - это одно. А любовники сегодня есть, завтра нет.

И Элиссия совершенно перестала беспокоиться. Конечно, она не сдержалась и подслушала, как несчастный король признавался девочке в любви - ничему-то он не научился, болван - и звук пощечины слышала совершенно отчетливо, и ехидная улыбка искривила ее губы. А вот дальнейшее объяснение Виктории с супругом проходило гораздо горячее. Так горячо, что Элиссия вся дрожала, выбираясь из своей потайной ниши за одним из портретов. На миг ей даже захотелось разыскать одного из своих бывших любовников, потому что жар в теле был просто невыносим, но, подумав, она отказалась от этой идеи. Заманчиво, но нет. Эстебан не поймёт. Он не из тех мужей, которые, застав супругу с другим, просто присоединяются к ним. А жаль.

Желая немного охладиться, Элли зашла в музыкальную гостиную. Здесь были нараспашку открыты окна, и несмотря на воздушный купол вокруг дворца, ветер уже раскидал листы нот по полу. Королева бросилась закрывать окна, и захлопнув раму, прижалась к стеклу пылающим лбом. Ну почему, почему одна женщина заполучила внимание сразу двоих, а кому-то этого внимания не хватает? Плечи вдруг затряслись, и она заплакала от зависти и обиды, и от того, что молодость и жизнь утекает сквозь пальцы.

- Ты плачешь? - раздался удивленный голос сзади. - Ты умеешь плакать?

Элиссия вздрогнула всем телом и обернулась, торопливо утирая слезы.

- Я не плачу, - надменно ответила она. - Королевы не плачут.

Супруг выглядел странно: он был весь бледный, помятый и глаза безумно блуждали. "Богиня, что опять? - устало подумала Элли. - Да почему тебя всё время надо из чего-то вытаскивать?"

А Эстебан всё вглядывался в ее лицо, что-то там ища.

- Ты все еще любишь меня? - неожиданно спросил он. - А если я сейчас скажу: раздевайся - что ты сделаешь?

- Какие глупости вы говорите, Эстебан, - вздохнула женщина. - Спросили бы хотя бы - что я скажу, если против вас заговор будет или еще что. Разденусь я, что еще-то?

- Понимаешь, Элли, - задумчиво сказал супруг. - В том-то и дело, что королева из тебя отличная. И любовница великолепная. И красивая ты, никаких сомнений. Объясни, какого беса мне вообще надо?

- Я не знаю, - обхватила плечи женщина. - Знаю только одно: я всегда на вашей стороне.

- О богиня, - протяжно выдохнул король, неожиданно опускаясь на колени перед ней. - Какая же я скотина.

- Ви не скотина, - растерянно отвечала Элиссия, разволновавшись. - Эстьебан, ви прекрасный король и хороший человек. Просто ви запутался.

- Что, и это простишь? - усмехнулся он грустно. - Какая ты... благородная!

- Хотите, я вам вазу об голову разобью? - ласково спросила Элли. - Полегчает? Хотя... я вижу, ви желаете быть наказанным? Раздевайтесь!

- Что? - растерянно переспросил король.

- Раздевайтесь, - повторила женщина. - Ви желаете прощения? Тогда делайте, как я скажу.

Эстебан оглянулся на дверь гостиной - засова на ней не было, а потом вспомнил то, что его выбило из равновесия - кажется, навсегда - и спокойно принялся развязывать галстук. Супруга смотрела на него сияющими глазами, плохо скрывая восторг.

- Нет, с колен не вставайте, - с явным удовольствием одернула она мужа, когда он принялся расстегивать ремень. - И брюки снимать не надо.

- И как же мне вымолить вашу милость? - приподнял брови уже полуголый король.

- А ви придумайте, - царственно ответила королева. - В конце концов, ви мужчина, и мужчина опытный.

Он задумался на миг и хитро улыбнулся, скользнув руками под ее юбку. Ему вдруг захотелось свести эту женщину с ума, как делала она это много лет, ну или хотя бы попытаться. И он попытался.

В конце концов, что может быть естественнее, чем учиться любить собственную жену?

Ночь в Степи - самое гнусное время суток. Днем хорошо - можно заниматься всякими неотложными делами и ни о чем не думать. Ночью же в голову лезло всякое...

Таман давно уже не любил ночь. Прошло то время юности, когда ночи казались для него волшебными и наполненными смыслом.

В последнее время он выматывал себя так, чтобы вернуться в шатер, упасть в подушки и ненадолго умереть. Но сегодня уснуть не получалось - детский крик был столь пронзителен, что ввинчивался в голову, как лопата в землю. Пришлось даже уйти из шатра.

- Наймирэ! - рявкнул он зло. - Уйми свою дочь! Отчего она так орет?

- У нее режутся зубы, - тихо ответила жена.

- Так сделай что-нибудь! Ты мать или кукушка? Уйми ребенка... грудь дай или чего там женщины делают!

Наймирэ ничего не ответила на это. В шатре послышалась возня и тонкий голос сына - еще и этот проснулся. Сын вызывал у Тамана жгучую неприязнь на грани ненависти: если бы его не было, всё могло сложиться по-другому. Мальчишка тоже начал хныкать. Наймирэ прикрикнула на него, отчего Аяз стал еще громче орать. Не шатер, а конюшня! Не надо было вообще возвращаться. Остался бы в поле - погода позволяет. Да и вообще - мало что ли шатров, где его готовы уложить спать?

Таман тяжело поднялся, потирая лицо. Если б не было жалко уставшего коня, он бы уехал прямо сейчас. Он прошел в шатер, где в голос ревело уже трое: сын, дочь и Наймирэ, не умевшая справиться с детьми.

- Аяз, немедленно спать, - тихо скомандовал хан. - Не мешай матери.

Мальчик мгновенно замолчал и бросился к отцу, прижимаясь к его ногам. Это тоже было больно. Слепое обожание сына било по лицу, как хорошая оплеуха. Нехотя хан опустил руку и потрепал ребенка по голове. Кажется, ему только это и было нужно. Мальчик покорно отправился спать.

- Я уеду утром, - сказал хан жене. - Здесь жить невыносимо. Твоя дочь...

- Это и твоя дочь тоже! - с неожиданной ненавистью в голосе произнесла Наймирэ.

Таким тоном с Таманом разговаривать не смел никто. Он тяжело и пристально поглядел на Наймирэ, в страхе прячущую взгляд. Она и сама понимала, что сказала лишнее. Он вдруг увидел и черные круги под ее глазами, и всклокоченные волосы, которых давно не касалась расческа, и рубашку с засохшими потеками от молока. Наймирэ права. Это и его ребенок тоже. Не ее вина, что он принял неверное решение.

- Положи дочь и приведи себя в порядок, - скомандовал он. - Рубашку хоть поменяй и умойся.

- Она плачет, - сквозь зубы процедила женщина. - Разве я могу ее оставить?

Таман понимал, что должен забрать ребенка у жены, понимал - и не мог через себя переступить. Он не хотел ни Аяза, ни Рухию. Ему вообще не нужны дети... от Наймирэ. Самое гадкое, что его жена - не дура и всё прекрасно понимает.

- Если бы это была дочь Милославы, ты бы говорил по-другому, - с горечью произнесла маленькая степнячка, угадав его мысли.

- Еще раз услышу от тебя это имя - убью, - тихо сказал Таман и вышел вон.

Он шел, не понимая, куда и зачем. В груди жгло огнем. Если бы это была дочь Милославы... Если бы ребенка родила любимая женщина - он был бы самым счастливым в мире. Но Милославу держал в объятьях другой мужчина, и сделать тут было ничего нельзя.

Таман стоял, широко расставив ноги, смотрел вдаль, а видел только Милославу - такой, какой она предстала перед ним в последний раз: высокую, стройную, с маленькой девочкой на руках. Воспоминание было совсем свежим и оттого болезненным - будто корку с раны отдираешь. Сколько ее ребенку - два? Три? Он не умел определять возраст детей. Была ли она беременна в их встречу в Галлии? Зачем он тогда ее отпустил? Он всегда ее отпускал. Заглянув внутрь себя, степной хан понял: он бы взял ее и беременную, и с десятком детей. Только бы она была рядом. И детей бы ее любил и возился с ними.

Он знал, что если бы был жив дед - сейчас бы он поколотил своего глупого внука, и был бы прав. Детей от Милославы ему подавай! Займись своими, баран! Мальчишке уже три, а он к лошади не подходил ни разу! И в этом нет вины Наймирэ. Мальчиками всегда занимались отцы - разве женщина вырастит нормального мужчину? Наймирэ вообще ни в чем не виновата. Он сам выбрал в жены ее. Еще так пафосно думал, что если не может быть счастлив - то пусть она будет счастлива.

Ага, великая радость быть женой хана. И ребенок... кто-то принуждал его спать с женой? Или он, глупец, не знает способа сделать так, чтобы женщина не понесла? Сам, сам во всем виноват. И нечего срываться на девочке. Она сама еще ребенок, хоть степнячки и рано созревают. Сколько ей... семнадцать?

Чувство вины Таман не любил еще больше, чем безнадежную тоску по женщине, которая не была его. Или была... но не долго. Во всяком случае, его губы всё ещё помнили, что такое поцелуй, а ведь он не прикасался так ни к кому, кроме Милославы. Он вообще не понимал, для чего целовать женщину. Гораздо интереснее то, что происходит дальше. Но Мила... Мила была чем-то совершенно иным. Не женщиной. Шабаки.

Таман не помнил, сколько времени он простоял, всматриваясь в горизонт, но холмы на востоке уже посветлели и на небе появилась бледно-розовая полоса. Приходил новый день. Спать уже не хотелось. Он вернулся в стан. В шатре было тихо - уснула измученная Наймирэ, тихо сопела, постанывая во сне, дочь.

Всё же не такие глупые были его предки, когда приводили вторых жен и наложниц. Сам он вырос в такой семье - и почти не помнил, кто из женщин был его настоящей матерью. Все дети были общие. Никогда не было такого, чтобы на одну жену ложились все обязанности: и готовка, и присмотр за детьми, и стирка. Может быть, стоит взять вторую жену? От одной только мысли Таман содрогнулся. Сломать жизнь еще кому-то? Достаточно одной несчастной.

Ему и в голову не приходило, что некоторых женщин он бы вполне устроил как муж. В самом деле, что может быть лучше, когда ты - жена хана, всеми уважаемая и почитаемая? Таман не скупился на подарки: у Наймирэ были самые богатые украшения, самые яркие шелка. Целыми днями он был в отъезде, а значит, не ругался и не ворчал, как другие мужчины. Он ни разу не ударил жену, не настаивал на выполнении супружеского долга: она сама приходила к нему ночью. Словом, по степным меркам он был идеальным мужем.

Но Наймирэ нужно было больше. Пусть бы бил, пусть бы ругал! Только бы он видел ее, а не Милославу.

Девушка сразу проснулась, когда муж вошел в шатер: несколько ночей она не спала вовсе, да и вообще, любая мать спит очень чутко. Боялась только, что Таман услышит стук ее сердца - но нет, не услышал. Он лег рядом и уснул мгновенно. Какое-то время она просто наслаждалась его присутствием рядом - вернулся! Как бы ни хотелось поспать еще немного- надо подняться и привести себя в порядок, а потом заняться завтраком. Пока дочь спит - есть немного времени. Однако стоило ей приподняться - малышка жалобно заскулила. Наймирэ быстро сунула ей в рот грудь, боясь потревожить супруга, но на ее плечо уже легла горячая ладонь.

- Спи, еще рано, - сказал Таман. - Спи.

От ощущения его руки и звука голоса у девушки снова потекли слёзы, но она заставила себя закрыть глаза.

Наймирэ проснулась с невероятным ощущением бодрости. В шатре она была одна. Грудь переполнена молоком так, что даже больно. Дочери рядом нет. Ахнула, выскочила наружу - в белый день. У очага сидела пожилая женщина, качающая на коленях Рухию. Аяза нигде не было видно.

- Выспалась? - прищурилась женщина. - Покорми дитя.

Внутри Наймирэ шевельнулась злость: она узнала Айшу, которая приехала из Галлии вместе с той, другой. Выхватила у нее дочь, будто бы та хотела украсть ребенка.

- Не злись, - мирно сказала Айша, помешав в котле какое-то варево. - Хан приставил меня тебе в помощь. Я тридцать лет жила в чужой стране, там остались мои дети и внуки. Мне за счастье понянчить младенца, а тебе сейчас тяжело.

- А где Аяз? - встревоженно спросила Наймирэ.

- Хан забрал его с собой и уехал.

- Навсегда? - внутри у девушки всё похолодело.

- Богиня с тобой, глупая девка! - покачала головой степнячка. - Приедет твой муж. Никуда он от тебя не денется, если ты, конечно, поймешь, что ему нужна не сопливая девица, а жена, которая будет поддержкой.

У Тамана совершенно не было опыта общения с детьми, но, казалось, Аязу ничего не было нужно, кроме отца рядом. Мальчик смирно сидел на коне перед ним и весело болтал, рассказывая отцу что-то, чего он совсем не слушал. Надо же, Таман и не знал, что сын уже разговаривает, да так ловко. Прислушался - и едва не вскрикнул: сын вспоминал ту девочку, которая приезжала к ним в гости.

- Вырасту и женюсь на ней, - серьезно рассуждал малыш. - Она красивая. Она будет хорошей женой, будет меня любить, а я буду дарить ей подарки.

- Я бы на твоем месте на это не рассчитывал, - пробормотал хан. - Эти женщины не про нашу честь. Хотя у тебя еще есть все шансы.

Странно, но эта увлеченность девочкой Оберлинг внезапно сблизила его с сыном. Его плоть, его кровь. Даже страсти одни и те же. Таман горько усмехнулся. Пора жить дальше, хотя и больно. В конце концов, у него есть Степь.

Ирригационная система, его любимое детище, уже приносила первые плоды. В этом году степняки решили высеять рис, для чего построили дамбу на реке и затопили большое поле.

Еще несколько каналов и дренажных стоков помогали орошать поле с пшеницей. Привезенные маги вывели на поверхность с десяток подводных жил, и теперь почти в каждом стане был свой родник.

В идеале Таман планировал отказаться от кочевого образа жизни и переселить степь в города. Он считал, что это будет лучше как для торговли, так и для обучения воинов и ремесленников. Зимы в Степи суровые, порой бесснежные. Морозы бывают настолько сильные, что согреться в войлочном шатре, даже и с помощью очага, не всегда можно. Много детей и стариков погибает от холода. Вымерзают стада. В городе пережить зиму гораздо легче. И проблема с дровами решается куда проще.

- Дадэ, я есть хочу, - внезапно жалобно захныкал Аяз.

Таман замер. Сам он совершенно не нуждался в таких мелочах, как пища. Тело, приученное к дисциплине, не замечало голода или жажды. Хану достаточно было питаться дважды в день - на рассвете и на закате. Воду он всегда возил с собой в бурдюке и заставлял себя пить - знал, что нужно. Поил и сына. А вот еды по привычке никакой не брал. Что едят дети такого возраста? Он не помнил.

Сам хан был неприхотлив. Он мог бы съесть даже камень, если бы смог его разжевать. Ему не раз говорили, что Наймирэ готовит ужасно, но Тамана всё устраивало. А в детстве - с того времени, как он себя знал - в Степи было голодно. Ели всё: траву, коренья, мясо, но в основном молочные продукты: простоквашу, мацони, соленый сыр. Он внезапно вспомнил, как в один год весь покрылся язвами. Сначала думали, что это болезнь, но заезжий лекарь сказал, что виной всему скудное питание. Он говорил, что нужно есть мясо. А где взять мяса, если год был засушливый, стада продавали в Славию - чтобы купить хлеб и меха? Таман поморщился, вспоминая, как дед заставлял его пить буйволиную и конскую кровь: для этого не нужно было резать животное, раны мог залечить любой лошадник. Язвы действительно прошли.

Нет, он не желал своему сыну такой жизни, поэтому свернул к ближайшему стану и попросил еды. Он хан: всё, что есть у его народа, принадлежит ему.

Сын раскапризничался: он не желал жевать мясо, молоко ему было недостаточно сладким, лепешки невкусными. Таману хотелось его ударить, но он понимал, что это не выход. Бить того, кто слабже? Увольте. Да и силы можно не рассчитать.

Он опустился на корточки рядом с ревущим Аязом и заглянул ему в глаза.

- Сын, - сказал он. - Если ты ничего не будешь есть, тогда мы уезжаем. В следующий раз ты увидишь еду только дома.

- Ты плохой, - заявил Аяз, топнув ногой. - Ты меня не любишь. Меня только мама любит. Я хочу к маме!

Таман прикрыл глаза. Слова мальчика били в самое сердце, тем более, что доля истины в них имелась. Не имея сил ответить, он взял хлеб и сыр и усадил сына на коня, не обращая внимания на пронзительные крики. Аяз пытался вырываться, вертелся, словно змея, кусался и царапался, но отец держал его крепко. Когда мальчик затих, Таман страшно перепугался, но сын просто уснул.

Проснувшись через три часа (хан весь извелся - он понятия не имел, что дети могут и должны спать днем), Аяз снова потребовал еды. Сыр и хлеб в этот раз показались ему вполне съедобными.

На рисовом поле мальчишка сначала пытался сбежать, потом упал лицом вниз и почти утонул, хотя воды было по щиколотку. Еще он ухитрился разломать шалаш местного мага, отковырять кусок запруды и искупаться в дренажной канаве. К вечеру у Тамана дергался глаз и адски болели спина и руки. Он вообще не мог представить, как справлялась с парнем Наймирэ - особенно учитывая, что у нее на руках был еще пятимесячный младенец.

И только когда он вернулся домой, передал спящего сына в руки взволнованной жены и рухнул без сил на подушки, ему пришла в голову мысль, что за весь день он ни разу не вспомнил про Милославу.

Наутро Таман отказался подниматься, отказался куда-то ехать и грубо обругал младшего брата, который привез ему дурные вести со строительства города. Один из домов рухнул, двое строителей погибли. Работники были из Славии, степняки не умели строить здания, а это значит, что надо было, во-первых, искать еще людей, а во-вторых, отправить тела их семьям и выплатить виру. Хан не видел в этой нелепой смерти своей вины, но закон есть закон. Ссориться со славцами еще больше он не хотел. Нанять галлийцев слишком дорого - они едут издалека. Ему просто неоткуда взять столько денег. Скрепя сердце он отдал приказ пока приостановить строительство. Съездит, посмотрит - сам. Завтра. Он уже видел, что, приведя к жене Айшу, поступил правильно. И вообще, надо предупредить местных женщин, чтобы оказывали жене хана всяческое уважение и помощь. Ничего с ними не случится. Дело Наймирэ сейчас - заниматься детьми (мысль взять с собой Аяза на строительство города вызывала содрогание), а не переживать, что не готов ужин или не стираны вещи.

Наконец, почувствовав себя отдохнувшим и полным сил, хан вышел из шатра и едва успел подхватить сына, врезавшегося головой в его живот. Пахло горелым молоком. Наймирэ варила кашу. Таман внимательно разглядывал жену, отмечая, что выглядит она лучше, чем вчера: тяжелые черные волосы заплетены в косу, плечи расправлены, на гладких смуглых руках звенят тонкие браслеты.

Он вспомнил, что его женщина - одна из самых красивых степнячек. У нее большие карие глаза и пухлые яркие губы, а еще она когда-то любила смеяться, отчего на ее щеках появлялись ямочки. Женщина, которая смеется, всегда привлекательнее той, которая плачет. Когда он последний раз видел улыбку Наймирэ - ту самую, с ямочками? Уже не вспомнить. Аяз прижался к его груди и затих - это было странное, совершенно новое ощущение. Таких маленьких детей хан держал в руках очень редко.

Наймирэ подала ему миску серого варева, пахнущего костром. Аяз замотал головой и заорал. Он, видимо, думал, что его будут кормить. С усмешкой Таман позволил ему убежать. Наймирэ с беспокойством кусала нижнюю губу, не решаясь заговорить с мужем. Хан понимал, что был не прав, но извиняться он не умел, да и степная женщина не поняла бы извинений от мужа, поэтому он просто кивнул ей.

- Вкусно, - соврал он, поглощая кашу.

Есть ее было почти невозможно, но это не было проблемой. Он ел когда -то и сырых змей, и жареных сусликов, и просто перетертое с водой зерно. Поэтому уже то, что каша была горячей, вызывало чувство блаженства в животе.

- Подготовь банью, - приказал он жене. - Хочу нормально вымыться.

Баньей - почти баней - в Степи называли шатры для мытья. На самом деле это было очень древнее устройство. Именно славцы научились у степняков мыться в отдельных помещениях, видоизменив шатер в деревянный сруб. Устройство осталось почти прежним: в деревянную бочку с водой кидали горячие камни, нагревая ее, потом наполняли теплой водой корыто, в котором мылись. Даже название славцы стащили, лишь немного переделав.

Таману больше нравились мыльни, что устраивались в богатых домах; в своем дворце в Ур-Тааре он хотел сделать несколько помещений для принятия водных процедур. В условиях густой жары гигиена была важнейшим фактором предотвращения заболеваний, особенно в период дождей, но на самом деле Таману просто нравилась вода. В юности ему удалось совершить несколько путешествий в Франкию и Галлию, как наследник степного хана, он был принимаем во дворцах правителей. Больше всего его поразил бассейн, выложенный мозаикой - для его дикой страны это была роскошь, о которой и мечтать было не мыслимо.

Вообще Таман часто задумывался, отчего образовалась такая пропасть в развитиях стран. Неужели всё дело в магии? В Славии магом был каждый второй. В Галлии, напротив, даром обладала лишь избранная часть населения. Но в Галлии был когда-то (совсем недавно, если подумать) Иероним II, который прославился на весь мир как король-ученый. Он бросил все свои силы и финансы на развитие науки и даже сейчас,спустя полвека, это приносило плоды. Кроме того, в Галлии было множество ресурсов: и металл, и серебро, и драгоценные камни, и дерево, и известняк, да и вообще - всё. Франкия была не так богата, но славилась своим искусством и умением красиво жить. Славия была страной сельскохозяйственной. Народ там привык полагаться на свои магические способности. Да, Славия кормила и Степь, и Галлию (Франкия всё же далековато, а то и ее бы прокормила) - здесь выращивали прекрасную пшеницу и много всего другого. Неурожаев люди не знали: маги прекрасно регулировали погоду и умели справиться и с саранчой, и с какими-то заболеваниями. Оттого, пожалуй, они и не стремились к развитию, предпочитая перенимать из соседних стран скорее моду, чем знания.

Степь долгое время была обособлена, предпочитая полудикое существование. Тесно сотрудничать с соседями начал дед Тамана - премудрый Шуран. Именно благодаря ему были заключены основные торговые договоры, отогнавшие, наконец, от степняков призрак голода. Дед сделал очень многое, но самое главное - подготовил почву для своего безудержного внука, который с юности выдавал совершенно невероятные идеи и задавал неудобные вопросы. Славу упрямого безумца Таман заработал рано, когда в тринадцать сбежал из дома в Славию и там нанялся на полевые работы. Ему страсть как хотелось понять, почему в Славии можно выращивать зерновые, а в Степи нет. Оказалось, что это заблуждение. В степи прекрасные почвы. Да, воды недостаточно, но есть большая река, от которой можно отвести воду. Потом было путешествие в Галлию, где Таман узнал, что даже в северном климате растет виноград - так отчего бы не сажать его в Степи? Всё упиралось в воду - и в большой библиотеке Льенского университета он нашел то, о чем мечтал с детства: ирригационные системы. Профессора университета благоволили к нему: не так уж и часто им встречался человек, который не зная ничего, хотел постичь всё. Они позволяли Таману приходить на их лекции вольным слушателем - совершенно бесплатно. В конце концов в кодексе университета был пункт, гласивший, что нельзя препятствовать человеку, который жаждет знаний более всего на свете. С некоторыми учеными мужами Таман до сих пор состоял в переписке, не стесняясь спрашивать совета или признаваться в ошибках.

Сейчас он уже с улыбкой вспоминал, как, почти не зная языка, срисовывал непонятные закорючки с книг и по ночам пытался их переводить. Языки вообще давались ему нелегко. Он и по сей день писал по-галлийски с ошибками.

Не для того ли и нужна ему была Милослава, чтобы разделить его грандиозные планы и стать верной помощницей?

Таман признался себе, что нет. Не для того. Он ее просто любил. Разумеется, ее образование тоже играло немалую роль, и в этой девочке он видел порой свое отражение. Она была умна, разбиралась в хозяйственных вопросах, была помощницей отца во всем, тем не менее, оставаясь хрупкой и нежной. Но в ее присутствии было совершенно не важно, знает ли она про двупольное земледелие. Ее серые, будто дождевая туча, глаза и нежная кожа просто сводили его с ума. Хотелось прижать ее к себе и не отпускать. Да у него руки тряслись, как у мальчишки, который впервые прикоснулся к женщине, когда там, у реки, она отвечала на его ласки. Сомнений не было - в тот день она была вся его. Если бы только он хоть немного обладал пророческим даром!

Таман встряхнул головой, отбрасывая болезненные воспоминания. Как так получается, что любая мысль сворачивает к ней? Пожалуй, надо благодарить своего беспокойного сына за вчерашний день. Лекарство было горькое, но действенное.

Раздраженно дернулся от прикосновения чужой ладони - Наймирэ стояла перед ним в простой длинной рубахе без рукавов и шальварах, ожидая, когда он будет готов проследовать в банью. Как хорошая жена, она поможет ему вымыться. Таман прекрасно осознавал, чем всё это закончится - он все же мужчина, а Наймирэ очень красива. Главное, позаботиться о том, чтобы не было больше детей. Ей будет тяжело.

- Пойдем, - прищурился он. - За детьми присмотрит Айша.

Он провел пальцем по ее шее и ключицам, с удовольствием наблюдая, как глаза девушки расширились, а губы влажно приоткрылись.

Всё-таки есть определенное удовольствие, когда видишь, что женщине ты желаннен. Когда она неспешными движениями снимает с тебя одежду, с явным удовольствием лаская твои плечи. Когда обнаженная, она завязывает волосы на затылке, чтобы не намочить, отчего полная грудь вздрагивает и колышется. Таман прижал жену к себе, наслаждаясь прикосновением ее бархатной кожи, скользя шершавыми ладонями по тонкой талии и ягодицам.

Наймирэ всегда вспыхивала от его незамысловатых ласк. Он не был опытен в любовных делах - степняки вообще не слишком церемонятся со своими женщинами. Возможно даже, что с другой - той, которую он никак не хотел тащить третьей в шатер - он был бы робок и осторожен, но Наймирэ была своя, и Таман был абсолютно уверен, что всё, что он делает, будет принято.

Она любила его. Это ощущение вызывало смутную тоску и чувство вины, и в то же время пьянило. Таман знал, что эта девочка всегда смотрела только на него - едва ли ни с младенчества. Ни один мужчина не удостаивался ее нежного взгляда - только он. И тогда, когда ему пришлось сделать выбор, он тоже об этом подумал: как она сможет жить без него? Хотя нет, тут мужчина себе врал. Он думал об этом позже, когда она пришла к нему ночью и буквально соблазнила его - а ведь он хотел подождать с физической близостью, считая, что ей стоит немного подрасти. А в тот момент, когда он смотрел на снег, выпавший на землю в конце октября - неслыханное явление природы - его душила лишь злость и осознание проигрыша. Он указал на Наймирэ только потому, что другие женщины были ему противны, а к ней он просто давно привык. Позже Таман успокаивал свою совесть словами о том, что без него она бы пропала, что она будет счастлива стать его женой... Но всё это были лишь оправдания своего малодушия. А впрочем - не все ли равно? Она хотя бы красивая!

И как оказалось - смелая и настойчивая. И сейчас горячие губы скользили по его животу, отчего дыхание сбивалось и мысли улетали прочь, будто стая чаек-хохотуний. Он запустил руки в черные густые волосы, растрепывая узел и позволил себе забыть обо всем на свете, кроме юной женщины рядом.

Таман стал часто брать сына в свои поездки. До этого он ездил один или с братьями, которых он выбрал в помощники. Ближе всех ему был по духу Хариз, старший единокровный брат. Именно он оставался его заместителем, когда хан куда-то уезжал. Сейчас Хариз был в Славии. Он захотел научиться строить речные суда, резонно полагая, что по реке торговлю вести легче. Таман был с ним согласен и, хотя Хариз был нужен ему в Степи, препятствовать ему не стал. Брат был консервативен, многим новшествам противился, но если уж чем-то увлекался - к цели своей стремился неудержимо. В этом они были похожи.

Кроме Хариза, Таман выбрал в помощники двух младших,  Исхана и Сафи - сообразительных, верных и легких на подъем. Один из них отвечал за посевы - буквально не вылезая с полей и дамбы, второй жил в новом городе.

Следить одновременно за делами и непоседливым сыном было сложно, но неожиданно интересно. У мальчишки была сотня вопросов: а как делают молоко? А почему рис растет в воде? А откуда течет река? А почему облака белые? Таман понятия не имел, как отвечать и пытался что-то придумать, но получалось откровенно плохо. Спустя какое-то время оказалось, что Аяза завораживает строительство. Он мог целый час сидеть и смотреть, как строители возводят стены домов, а уж когда ему позволили играть с песком и камнями - его и вовсе со стройки было не утащить. Волей неволей хану пришлось чаще приезжать в Ур-Таар.

Первый город начали строить, разумеется, у реки и по правилам больших славских городов: с широкими прямыми улицами, расходящимися от центра - ханского дворца. Сейчас уже Таману не казалось подобное расположение удачным. Он понял, что дворец надо было проектировать не таким большим и ближе к реке. Но переделывать что-то было уже поздно, да и затратно. Пусть остается всё как есть.

Пока же степняки жили как и сотню лет назад - станами. В одном стане могло быть от десятка до трех сотен шатров, и все в стане были родней. У каждого стана свой арын (глава) - не всегда самый старый или мудрый, но, безусловно, сильнейший. Все арыны подчинялись хану. Все при первом же требовании выставляли воинов и делились припасами. Все платили десятую часть прибыли. Кто чем: конями ли, шерстью, мясом. У кого ничего не было - отдавали сыновей и дочерей. Юношей хан отправлял на сельскохозяйственные работы или, если они были достаточно сообразительными, обучал. Девушки становились женами или наложницами верных людей. Это сильно смахивало на работорговлю, но хан не спешил искоренять старые традиции. Рано. И без того он запретил мужчинам брать в жены и наложницы женщин младше их больше чем на двадцать лет. Он знал, что зачастую богатые старики выкупают у родителей совсем юных девочек - порой даже тех, у кого еще не шла кровь - просто для развлечения. Хотя число жен было ограничено, наложниц мужчина обычно брал столько, сколько хотел. Раньше, когда много мужчин погибало в стычках и военных действиях, это было правильно: женщина в Степи сама себя прокормить не может, а если мужчина берет на себя заботу о ней, она расплачивалась своим телом. Больше предложить ей было нечего. Но межстановые стачки закончились еще при Шуране, подмявшем под себя все разрозненные и воюющие между собой роды, а войны с соседями не было четверть века. Можно сказать, Таман всю сознательную жизнь жил в мирной Степи и мечтал, чтобы так было и дальше. Что степняки с луками и саблями могли противопоставить тяжелой галлийской коннице или славским магам? Пожалуй, только внезапность. Разумеется, у него было войско в три сотни всадников. Но этого было не просто мало, а очень мало. А набирать больше людей значило оторвать их от ремесла и семьи. Конечно, каждый мальчик его народа умел сражаться. Каждый учился стрелять. Через год Аяз будет самостоятельно сидеть в седле, через два - получит свой первый лук. В десять - выберет оружие. Но обучением детей занимались отцы и деды - по большей части не воины. Стрелять умел каждый, верхом ездили даже женщины, а вот с холодным оружием дело обстояло гораздо хуже. Самого Тамана учил дед - один из великих воинов. Учил долго, почти всю жизнь. Но, признаться, ученик ему достался неусердный, норовящий сбежать к книгам, к лошадям, к торговцам. Поэтому хан намеревался предотвращать войну всеми силами - последний из тех, кто мог выстоять в бою против галлийского мечника, покинул этот мир почти пять лет назад.

Степь Таману сегодня напоминала старую змею со сломанными зубами. Испугать она может, но подойди ближе - и увидишь, что сил у нее нет. Если продолжать в том же духе - их соседи быстро раскусят ситуацию и всё - прощайте, пастбища, прощайте, соленые озера. Немного спасало ситуацию то, что наследник, сын славского государя, был почти ровесником и добрым другом Тамана. И, разумеется, живые еще кнесы, заставшие последнюю войну, не горели желанием снова столкнуться со степняками.

Истерика - а хан осознавал, что по-другому назвать его поведение, когда Милослава ускользнула из его рук, сложно - неожиданно сослужила добрую службу. Оскорбленный подлостью Тэлке, Таман сгоряча наговорил славскому государю много лишнего и заявил, что славцев на своей территории более не потерпит. Государь внял его негодованию. В его памяти тоже жила война. Кнес Градский по прозвищу Тэлке, некогда желанный гость в стане Шурана, а затем и Тамана, был отлучен от двора и изгнан из столичных кругов. Ни хан, ни государь к военным действиям были не готовы.

Чем дальше славцы от степи - тем меньше они знают о ее слабости. Они видят только то, что им позволяют: да, ходят слухи о городе - строители всё же из Славии. А вот про новые посадки, о том, что в Степи активно развивается земледелие - ни сном ни духом. Плуги и бороны частью куплены через цепочку подставных лиц, частью сделаны самостоятельно. Поставки древесины и камня лично согласованы с Велеславом - наследником государя. Он отпустил часть материалов в долг: хотел подарить, но Таман не желал быть кому-то должным.

Велеслав ему нравился. Удивительно спокойный и терпеливый молодой человек не стеснялся называть его другом. Они сошлись на любви к лошадям, потом выяснилось, что оба учились во Франкии. Однажды Велеслав написал Таману письмо, в котором спросил совета по разведению коней, Таман ответил... завязалась переписка. У Велеслава был сын старше Аяза на несколько лет. Теперь Таман писал Велеславу, спрашивая, как правильно воспитать мужчину. Не то, чтобы ему действительно нужен был ответ, но государев сын оказался единственным человеком, с которым он мог говорить на равных - не по всем вопросам, конечно; да и поддерживать хорошие отношения было необходимо.

Он всё ещё помнил (попробуй-ка забудь!), как Велеслав после всего... увел его в свои покои и просто слушал. Слушал бессвязные речи про безумную любовь, про сломанную жизнь, про предательство. Он ничего не говорил, но боль, поделенная на двоих, стала легче. В отличие от Тамана, Велеслав был счастлив в браке, жена подарила ему сына, которого он любил.

Да, пожалуй, стоит выслушать его советы.

И в следующий раз нужно взять Аяза с собой в дипломатическую поездку - пусть познакомится с Даромиром. Насколько помнил хан - Дар был таким же шустрым и озорным. Сын хана и внук славского государя были почти ровесниками, и неплохо было бы их подружить. Внезапно Таману пришла в голову мысль взять и Наймирэ - она ведь ничего, кроме стана, не видела. Ей будет интересно. К тому же его жену не стыдно показать людям. Кроме того, ее присутствие отпугнет придворных дам, которые отчего-то всегда старались его осчастливить своим вниманием, не вызывая ничего, кроме брезгливости.

Дома в Ур-Тааре начали строить из камня, а теперь Таман предложил изготавливать кирпичи. Соломы в Степи теперь было достаточно, глину добывали в Славии выше по течению. А уж построить печь для обжига можно и здесь. Для этого есть книги и Хариз.

Хан хотел, чтобы город прежде всего стал торговым и дипломатическим центром. Для этого нужно было построить там большой рынок, а возможно, даже и не один, перевезти лучших мастеров, спроектировать склады и непременно постоялые дворы. Но самое главное - убедить людей жить в домах, а не в шатрах. Он делал ставку на своих ровесников. Многие из его приближенных готовы были идти за ним в огонь и воду, что им город? В шатрах не было нужды - их делать быстро и легко. Проблема была в том, что Степь - царство стариков. Молодежь подчинялась своим отцам и дедам; именно старшее поколение решало, где юноше жить, на ком жениться, какой профессией владеть. Про девушек и говорить нечего - они вообще не имели никаких прав. Даже голос подать они не могли без позволения. А между тем женщины работали порой гораздо больше, чем мужчины. Они вели хозяйство, растили детей, помогали собирать урожай. Торговали обычно тоже женщины. И каждая из них к тому же имела какое-то ремесло: кто-то шил, кто-то вышивал, кто-то делал украшения, некоторые рисовали хной, плели хлысты из кожи... Наймирэ, к примеру, была прекрасной швеей. Она шила и рубашки, и шальвары, и короткие жилеты, называемые "елек".

Совсем уж неумелых не было: запозорят и замуж не возьмут даже те, кому родители не могут "купить" самую нищую жену.

Таких, кстати, было немало: часто старики имели четырех жен и дюжину наложниц, а юноши из небогатых станов не могли себе найти невесту. Женщин при таком раскладе на всех не хватало.

Это тоже была проблема, требующая решения, ведь похищать невест запретил еще Шуран. Таман, кстати, в свое время его запрет собирался дерзко нарушить, но он был уверен, что Милослава его не отвергнет. Она бы стала его женой, если бы не подлость кнеса Градского. Тот ухитрился договориться с галлийскими родственниками жены и позволил им украсть девушку и увезти из Славии. Вор у вора невесту украл - вот как вышло.

Но такой поступок мог позволить себе только Таман - он хан. Любого другого он бы жестко наказал. Даже, пожалуй, братьев. Имел право. А его никто не мог ничем ограничить, кроме, пожалуй, старейшин. Таман помнил их власть. Помнил и то, что ему пришлось прогнуться. Он сделает всё, чтобы больше никогда такого не испытать. Убирать совет старейшин совсем было глупо, хотя они единственные ограничивали его власть. В определенной степени ему даже необходимы были границы: если уж он мог доказать свою правоту этим мудрым, но очень неповоротливым старикам, то сможет убедить и всю степь. Так было с городом - сколько он проводил доказательств, расчетов, чертежей! Так было с ирригационной системой. Дальше уже пошло легче. После города его проекты казались старейшинам не такими уж и безумными. Таману казалось, что ценой невероятных усилий ему удалось столкнуть старую массивную телегу под названием "степь" с горы, и дальше будет легче - постепенно она разгонится так, что придется сдерживать.

Тем более, среди степняков нашлось несколько то ли хитрецов, то ли безумцев, которые сами привели своих сыновей к хану с предложением отправить их учиться - в Славию ли, в Галлию, пусть даже во Франкию. На кого? А кто нужен хану? Архитекторы? Инженеры? Виноделы? Толмачи, в конце концов?

Таману были нужны, прежде всего, грамотные помощники. Он готов был принять любого обученного (и желательно не за его счет) специалиста. Сейчас во Франкском и Льеноском университетах учились около двух дюжин степняков. С десяток толковых парней уехали с Харизом на славские верфи. Порядка сотни юношей отправились наемными рабочими на славские поля. Хан, кстати, каждому, кто вернется не один, а с женой, обещал дом в городе, но предупредил, что славских (да и любых других) женщин в обиду не даст, и каждая из них должна быть единственной.

Он прекрасно понимал, каких могут найти невест его люди: сирот или дочерей бедняков. Степняков не любили и боялись. Хороший отец не отпустит дочь в степь. Существовал, конечно, риск, что часть юношей могут вовсе не вернуться, но и это не было проблемой. В таком случае у него в Славии останутся свои люди.

Кайле было пятнадцать лет, когда ее отдали арыну в уплату долга. Она была не красивой девушкой: слишком высокой, слишком худой. Никто не захотел взять ее в жены. Она не была нахлебницей в своем шатре, стараясь быть первой помощницей матери: стирала, готовила, шила, смотрела за братьями и сестрами. Конечно, ее расстраивало, что она не замужем, но не так, чтобы сильно. А когда ей сказали, что она будет наложницей арына, Кайла горько плакала и умоляла родителей пощадить ее. Арыну было около шестидясети, он был морщинист и болезненно толст, но даже это было не самое страшное. Он был жесток, последняя его надожница не прожила в его шатре и трех месяцев.

- Дадэ, - рыдала Кайла, ползая в ногах у отца и отчаянно цепляясь за его грубую рубаху. - Но ведь хан запретил! Хан запретил! Он велел - не больше двадцати лет разницы! А арын Кумар старше меня больше, чем на сорок лет!

Сейчас это была ее последняя надежда.

- Хан далеко, - равнодушно ответил отец, у которого, кроме Кайлы, было еще семеро ртов. - А арын - вот он. Разве ты хочешь, чтобы нас выгнали прочь, чтобы твои братья и сестры умерли с голоду? К тому же тебе давно пора стать женщиной.

Девушка не могла его ни в чем убедить. Не помогла ей и мать - безмолвная измученная тяжелой жизнью женщина. Она вообще не могла ничем возразить своему мужу, зная, что он может избить ее до полусмерти - и кто будет смотреть за детьми? К тому же участь наложницы большого человека казалась ей легче, нежели ее собственная. Она бы с радостью поменялась с дочерью местами. Куда как проще быть одной из многих. И ночи тебя ждут не так уж и часто, и работа делится на многих.

Кайла была девушкой решительной, и она решила бежать. Как-нибудь она сможет дойти до хана и броситься ему в ноги, прося о справедливости. Хан страшен и безжалостен - говорят арыны, хан сумасшедший. Но каким бы он ни был - никто не смеет нарушать его указы. Кайла чувствовала за собой правду, кроме того, арына Кумара она боялась больше, чем того, кто должен быть отцом всей Степи. Будь у нее лошадь - она бы, пожалуй, сумела уйти. Но у ее отца было лишь три овцы, а брать коня соседей она не рискнула. Ее догнали к полудню. Сам арын послал людей на поиски своей непокорной наложницы. Рыдающую девушку приволокли в его шатер. Что было дальше, она хотела бы забыть, но увы - теперь это была ее жизнь. Ее новый хозяин был груб и жесток. Он любил избивать своих наложниц и мучить их. Кроме того, он всегда мог отдать женщину на потеху своим воинам, а они были не менее жестоки, чем их арын.

Кайле повезло: она почти сразу забеременела, и арын оставил ее в покое. Вдруг да родит еще одного сына? Сыновья - это хорошо, они будут славными воинами. У девушки теперь была достаточно спокойная жизнь. Ее не били, не насиловали, а работа не была очень уж тяжелой. Другие женщины заметили, что Кайла хорошо шьет и стали просить ее шить сорочки и шальвары.

Однако, чем ближе подходил ее срок, тем больше Кайла боялась будущего. Она знала, что будет дальше. Если она родит сына, то арын наденет на нее золотую цепь и даст немного оправиться после родов, а затем всё начнется заново. Если же родится девочка - ее отдадут какой-нибудь из старух, а Кайлу сразу же заберут в шатер. Есть немало способов попользоваться наложницей - и она, к своему ужасу, знала их все. Больше всего девушка мечтала умереть родами.

Живот был у нее широкий и будто приплюснутый - по всему внутри была девочка. Арын тоже подозревал это. Дочери ему были нужны только для того, чтобы продать их подороже, а может, и подарить кому-то из своих друзей.

Кайла не знала, что ей делать. Может быть, стоит просто перерезать себе горло - тем более, нож можно украсть у женщин, которые готовили пищу. Лучше бы, конечно, взять кинжал арына, он острый - так будет быстрее. Но оружие Кумар хранил под замком. Умирать страшно, но жить так - еще страшнее. А ребенок - да лучше дочери не рождаться в этот мир. Всё, что ее тут ждет - тяжелый труд и насилие.

Кайла выволокла из баньи лохань и потихоньку натаскала воды: сегодня нужно было стирать одежду. Теперь шить она не могла, спину ломило, если долго сидишь, поэтому она делала ту работу, которую могла. Стирку она даже любила. В жаркий день по локоть в прохладной воде - почти отдых. В стане было тихо, мужчины днем отдыхали. Только старшие жены арына лениво переругивались возле очага, да где-то скулила собака. Девушка, низко склонив голову, чтобы солнце не резало глаза, опустила руки в воду и застыла, наслаждаясь покоем. Внезапно на плечо ей опустилась тяжелая ладонь. Она дернулась и испуганно обернулась.

- Сегодня придешь ночью, - сказал ей мужчина, стоящий за ее спиной.

- Но господин мой, - испуганно сказала Кайла. - У меня близко срок... нельзя мне...

Тяжелая оплеуха едва не опрокинула ее наземь.

- Наложница открыла рот? - прищурился арын. - Наложница ночью узнает, для чего он ей нужен.

Он ушел, а Кайлу затрясло так, что руки ходуном заходили. Она бросилась было к очагу за ножом - лучше умереть сейчас - но вовремя одумалась. Увидит кто, нажалуется арыну - и будет только хуже. Всегда может быть хуже.

Когда на стан опустилась ночь, черная как отчаяние, охватившее ее, она пришла в шатер арына. Здесь нестерпимо пахло мужским потом и похотью - арын редко менял подушки.

- Подождешь здесь, - приказал мужчина. - Мне нужно еще раздать указания. Может быть, через пару дней всё изменится.

Он был явно чем-то встревожен, его круглое лицо было хмуро, а пухлые щеки нервно вздрагивали.

Кайла осталась одна. Судьба благоволила к ней - на подушке она увидела письмо (наверное, это было письмо - читать-то она не умела) и лежащий поверх письма кривой кинжал. Если бы девушка знала, что там написано, она бы вытерпела всё, лишь бы дожить до завтрашнего дня. Но ее интересовал лишь кинжал.

Кайла схватила его и приставила острым кончиком к горлу. Ребенок в животе толкнулся, рука дрогнула в страхе.

- Ах ты сука! - раздался рев за ее спиной. - А ну положи!

Кайла в отчаянии обернулась, дернулась. На нее навалилось огромное, как ей показалось, мужское тело. Инстинктивно она закрыла живот, забывая про кинжал в руке. Отчего вдруг взвыл арын, она в первый момент даже не поняла. Он откатился прочь, вдруг замолчав. Кайла замерла. Она умела убивать. Не людей - куриц и овец. Надо просто перерезать ему горло. Она ненавидела своего мучителя и понимала, что ее теперь все равно убьют, и ее, и ребенка, только перед этим будут долго мучить и насиловать. Никакого трепета у нее не было. Она взмахнула рукой. Это было даже проще, чем с овцой. Черная кровь широкой струей хлынула на подушки. Кайла знала, что кровь красная, но в темноте - черная.

Девушка вдруг ощутила злобную радость, почти ликование. В голове было на удивление ясно. Она, мягко ступая по подушкам, выглянула наружу. Стражей в стане на ночь не выставляли - здесь на много переходов вокруг никого нет. Кайла неслышно прошла по стану к загону для лошадей, выбрала самую резвую, оседлала ее, отвела подальше и помчалась прочь. Куда она скачет - девушка не знала, но ей казалось, что если двигаться в ту сторону, где заходит солнце, день наступит позже. Интуитивно она выбрала правильное направление. Уже рассветало, когда ее поясницу вдруг пронзила острая боль, а по ногам потекло горячее. Кайла не смогла удержать поводья и полетела с лошади вниз. Ей удалось извернуться так, чтобы упасть спиной, а не животом. От сильного удара словно что-то оборвалось внутри. Она изогнулась и закричала от боли, но на помощь ей никто не мог прийти.

Аяз опять умчался вперед - этот мальчишка совершенно не мог усидеть на месте. Таман только головой качал: коня утомит, а сам свеженький, будто они и не выехали на рассвете в стан арына Кумара. Впрочем, ехать было не так уж и далеко, и поэтому хан сына останавливать не стал. Пусть.

Отчаянный крик сына заставил Тамана вскинуть голову и ударить коня пятками. Он помчался туда, где виднелась черная фигурка мальчишки.

- Дадэ! - кричал, надрываясь, Аяз. - Дадэ! Скорей!

Не понимая, что произошло, хан спрыгнул с коня и подбежал к стоящему на коленях сыну. На земле лежала женщина, нет, девушка, а, пожалуй, даже и девочка. Ее остекленевшие глаза были полны боли и безумия, изо рта вырывались уже не крики, а хрипы.

- Она рожает, - испуганно сказал мальчик.

- Она умирает, - поправил его хан, видевший немало смертей.

Девушка осознанно поглядела на Тамана. Она не знала этого человека, но, схватив его за руку, из последних сил зашептала:

- Арын Кумар... Я его убила.

- За что? - хладнокровно спросил хан, приподнимая голову девочки.

- Он хотел... хотел... а ведь нельзя, я жду ребенка...

- Сколько тебе лет? - сжал зубы Таман, вспоминая, что арын уже в преклонных летах.

- Пятнадцать...

- Ребенок его?

- Да, его... Но это девочка, она ему совсем не нужна...

- И много у него наложниц, таких как ты?

- Много... Но они умирают, а мне повезло, я крепкая... и сразу понесла. Я хотела... убежать к хану... Но они поймали меня.

Сказав всё, что хотела, Кайла провалилась в темноту. Таман осторожно приложил руку к ее лбу. Он был холодным, очень холодным.

- Она умерла? - широко раскрыл глаза Аяз.

- Пока нет. Но умрет. Посмотри, сколько крови.

Земля вокруг действительно была пропитана кровью.

- А ребенок? - дернул его за руку сын. - Вдруг он еще жив?

- Что ты предлагаешь? - хан пристально поглядел на восьмилетнего мальчишку, не веря, что он может говорить то, что он слышит.

- Надо разрезать живот и достать ребенка.

- Так нельзя, сын.

- Почему? Ее же всё равно не спасти.

- Откуда я знаю, как надо резать? Я убью и ее, и ребенка.

- Они и так умрут, - закусил губу сын. - Дай мне кинжал. Помнишь, я резал курицу и нашел внутри у нее яйцо? Вот и здесь так же. Держи ее. Крепко держи. Я попробую.

- Не смей, - зарычал Таман, побелев. - Я сам.

- У тебя руки трясутся. Ты не сможешь. А я смогу. Дадэ, дай мне кинжал.

Таман молча протянул сыну нож. Его охватил суеверный ужас. Сейчас ему показалось, что с ним говорит не сын, а кто-то другой его устами. Мальчик хладнокровно задрал на лежащей неподвижно девушке рубаху и провел ножом по выпуклому животу, и хан, который не раз смотрел смерти в лицо, отвернулся и закрыл глаза.

- Это девочка, - неожиданно раздался голос Аяза.

Его сын держал в руках слабо мяукающее живое существо, измазанное в крови. По белому лицу Аяза катились крупные капли пота. Хан забрал у него из рук младенца, а у мальчика закатились глаза, и он потерял сознание.

Этот момент Таман всегда будет вспоминать, как самый страшный в своей жизни. Младенец в руках. Мертвая женщина. Сын, лежащий без дыхания. Подъехавшие воины, которые здорово отстали, подняли Аяза на руки. Ребенка Таман не смел выпустить из рук, поэтому молча смотрел, как мужчины копают могилу и осторожно опускают туда тело пятнадцитилетней девочки. В этот момент хан остро ненавидел свою страну.

Мальчик очнулся только к закату и совершенно ничего не помнил. Таман был рад и этому, и тому, что он не видел гнева отца. Стана арына Кумара больше не существовала. Все мужчины, знавшие о нарушении закона, были казнены на месте. Шатры сожгли. Женщин, детей и скотину хан распорядился отвести в Ур-Таар. Он позже решит, что с ними делать.

Среди женщин стана нашлись и кормящие матери. Девочку вымыли, запеленали и накормили. Он принес ее в свой шатер и отдал жене - а кому еще нужен этот проклятый ребенок? Хан - отец своему народу. Таман понимал, что Наймирэ будет думать, что это его дочь, но рассказать ей правду откровенно боялся. Если она узнает, что Аяз во всем этом участвовал, она просто сойдет с ума.

- Может, всё-таки сабля? – с надеждой спросил Таман, не веря, что сын решил выбрать для себя оружие пастухов.

Аяз покачал головой. Кнут идеально ложился в его ладонь. Мальчик размахнулся и щелкнул кнутом в воздухе. К его удивлению, красивого удара не получилось, плеть безвольно упала на землю.

- Аяз, я могу тебя учить только сабле или кинжалу, – продолжал уговаривать хан. – Кнут – это совсем не моё.

- Я выбрал, дадэ, – иногда сын бывал на редкость упрям. – Я хочу кнут.

- Что ж, – кивнул отец. – Лучший из известных мне мастеров уже очень стар, но еще жив. Я отвезу тебя. Если он возьмется тебя учить – я согласен. Если нет – будем думать.

Наймирэ, узнав, что Таман собрался увезти сына на другой конец Степи и, возможно, оставить там с чужим человеком на долгое время, пыталась возражать.

- Таман, он же еще маленький, – говорила она. – Ему и девяти нет. Обычно мальчиков учат с десяти.

- Твой сын – настоящий мужчина, – сумрачно отвечал хан. – И рука у него твердая. Он хочет учиться – пусть учится.

Женщина опустила глаза, пряча ненависть за густыми чёрными ресницами. Муж просто выводил ее из себя. Сначала этот младенец, эта девочка! Он сказал, чтобы жена полюбила ее, как дочь, но разве можно полюбить живое доказательство того, что он спал с другой женщиной? Нет, Наймирэ не наивная девочка. Мужчины не хранят верность своим женам. Они заводят наложниц, да и просто могут взять понравившуюся женщину. С чего она решила, что ее муж другой?

Отчего-то муж к "своей" дочери относился куда трепетнее, чем к остальным детям, даже имя ей дал в честь своей матери – Эмирэ. Он любил брать ее на руки и вглядываться в сморщенное личико. Чьи черты он там ищет? И кто та женщина, которая родила ее? Отчего он забрал ребенка? Отчего просто не привел вторую жену? Отчего каждый раз так плотно сжимает губы и отводит глаза?

Сразу по возвращении из своей поездки, Таман собрал отряд своих верных слуг, тех, кого он действительно считал достойными доверия, коротко рассказал, отчего он сжег стан арына Кумара и разослал их поведать всей Степи, какое наказание ждет тех, кто нарушает его указы. Сколько таких девочек в дальних станах? Если бы он мог, он бы поехал везде и лично перерезал глотку каждому насильнику. Как можно так относиться к своим женщинам, Таман понять не мог. Он жил и в Галлии, и в Славии и ясно видел всю отвратительную дикость подобных обычаев. Но хан понимал, что пройдет много лет, прежде чем что-то изменится. Пока не сменится поколение, пока арынами не станут те, кто сейчас учится в университетах и торгует в больших городах, контролировать столь большие территории очень сложно. Но отнюдь не невозможно. И начинать нужно уже сейчас. Вот решит вопрос с обучением сына и сам лично проедется по дальним станам.

Этого Наймирэ тоже не понимала. Испокон веков в Степи девочек выдавали замуж родители. Что в этом дурного-то? Предназначение женщины – быть женой и матерью. Но потом она вспоминала, как с детства хотела только одного мужа. А если бы родители тогда отдали ее кому-то другому? Как бы она жила без Тамана? Она представила – и по-настоящему испугалась.

Он хороший муж. Лучший. И обиду на него таить за то, что он мужчина – глупее не придумаешь. Он всегда возвращался к ней, даже из Галлии, где сейчас живет его шабаки. И ребенок – это всего лишь ребенок. И если это ребенок Тамана, его кровь и плоть – то она научится его любить.

Гийдо выглядел дряхлой развалиной. Из него едва ли не сыпался песок. Совершенно лысый, с коричневым морщинистым лицом, тонкими руками и кривыми от постоянной езды ногами, старик, моргая и щурясь, внимательно разглядывая Аяза. Да чему он может научить? Это же и не человек уже, а наполовину мертвец!

- Гийдо-тан, – низко поклонился старцу степной хан. – Мой сын хочет учиться воевать кнутом.

- А не слишком ли он хорошенький для этого оружия? – неожиданно спросил старичок. – Кнут – он не для девчонок! Хотя при правильном подходе даже девочку можно обучить драться. Но рука нужна твердая.

- У него твердая рука, – мрачно сказал хан и добавил что-то на древнем степном наречии, которого Аяз не понимал.

Старик задал несколько вопросов. Хан ответил.

- Ладно, – кивнул Гийдо. – Встань здесь, девочка. Возьми свой кнут и попробуй сбить эту ветку.

Он воткнул в землю сухой прут, которым только что чесал нос, примерно в метре от мальчика. Аяз нахмурился: задание показалось ему слишком простым. Обиженный на то, что его назвали девчонкой, он сшиб ветку с первого удара.

- Хорошо, – кивнул старик. – А теперь сдвинь с места этот камень.

Он положил на то же место довольно большой округлый булыжник. Аяз тотчас сообразил, что нужно бить так, чтобы обвить камень, потому что просто ударом ему сил не хватит его сдвинуть. Мальчик втайне от отца давно уже пробовал играть с кнутом самостоятельно, а потому не сомневался в своих силах. Задуманное удалось ему со второй попытки. Кончик плети обвился вокруг камня, Аяз дернул – камень откатился в сторону.

- А расколоть его сможешь? – с любопытством спросил Гийдо.

- Камень? Кнутом? Это невозможно!

Старик улыбнулся и, взяв у мальчика кнут, казалось, лишь едва пошевелил запястьем. Только камень от щелчка плети раскололся пополам. Аяз раскрыл рот.

- В общем так. Девочка перспективная. Захват правильный, глазомер неплохой, соображает быстро, – Гийдо насмешливо смотрел на Аяза, ожидая возмущений, но тот, понимая, что второго такого учителя ему не найти, угрюмо молчал. – На полгода оставляй. По весне заберешь.

- Не мало? – усомнился Таман.

- В самый раз.

Хан перевел глаза на сына. Тот кивнул. Таман похлопал его по плечу и ушел. Брату своего деда он доверял безоговорочно.

- Ну что, красотка, – усмехнулся старик. – Готова учиться?

Аяз молча кивнул.

- А ты молодец, – неожиданно сказал Гийдо. – И первый урок – ты не будешь разговаривать, пока я не позволю. Может, неделю, а может – до самого конца обучения. А пока – пойдем к ручью.

У ручья старик выдал мальчику большой ком овечьей шерсти и велел мять ее руками до тех пор, пока не получится войлок. Мальчик раскрыл было рот, чтобы рассказать старику, что войлок делают совсем по-другому: закатывают шерсть в сырую буйволиную шкуру, привязывают к лошади и много времени таскают по полю, но, вспомнив про приказ своего нынешнего учителя, промолчал. Он даже понимал, для чего старик дал такое задание: чтобы тренировать кисти рук. Вот только войлока у него не получилось даже к вечеру, а руки покраснели, опухли и болели так, что он не мог ими пошевелить.

- Хорошо, – сказал старик, взглянув на Аяза. – Завтра будешь отдыхать и читать книгу. Ты умеешь читать?

Мальчик кивнул. Тогда Гийдо дал ему, как ни странно – медицинский рукописный трактат, где очень тщательно были прорисованы части человеческого тела.

- Смотри, – сказал старик. – Слабые места у человека: сухожилие под коленкой, запястье, локоть, шея. Это то, что ты должна научиться поражать с первой попытки. Это – уровень бойца. Ты должна очень внимательно читать, красавица моя.

Аяз оскалился, но даже в мыслях не посмел выругаться на старика. Понятно, что он смеется над ним – волосы у мальчика были до плеч, он завязывал их в хвост на затылке. Это не возбранялось – многие юноши ходили с такими прическами. Сам Гийдо был лыс как коленка, и поэтому Аяз только усмехался злорадно на его подначки.

Вполне приличный войлок получился у мальчика к концу первой недели, а после ему пришлось часами монотонно сбивать кнутом одну и ту же ветку. К концу второго месяца, когда ночи стали уже холодные, старик начал называть его по имени и принялся учить расщеплять кнутом поленья для очага – просто ради развлечения, как говорил он. Дрова, к слову, привез Таман – сам Гийдо топил очаг сушеным овечьим навозом, который горел плохо и ужасно дымил.

К середине зимы мальчик и его учитель были уже лучшими друзьями, Аязу даже позволялось подшучивать над стариком. Мальчик с кнутом не расставался, даже спал с ним в обнимку. Гийдо считал, что кнут должен быть не оружием, а продолжением тела, словно пальцы или даже язык. Про язык Аяз понял – не зря же он первый месяц молчал. А с пальцами было сложнее. Ведь человеческая рука может не только бить и ломать, но и что-то строить.

- А сегодня будешь учиться тонкой работе, – заявил мальчику дед в один безветренный день. – Я повешу на шатер три куска шелка. Тебе надо научиться бить так, чтобы разрезать один из них, а остальные должны остаться целыми.

- Это невозможно! – воскликнул Аяз.

Старик прищурился, взмахнул своим кнутом и ударил. Мальчик подбежал к шелку и с изумлением понял, что на верхнем куске есть прорезь размером с руку, а нижние будто не тронуты.

- Но зачем это нужно? – растерянно спросил он. – Кнут – это оружие. Кому нужно в бою, чтобы я разрезал только ткань?

- А ты представь, что перед тобой красивая девушка в одной рубашке, – начал было старик, но, взглянув на наивное лицо мальчика, раскашлялся и сказал по-другому. – Иногда не нужно убивать или калечить противника, чтобы выиграть бой. Достаточно спустить с него штаны.

Эта идея Аязу чрезвычайно понравилась. В самом деле – спустить при всех штаны с Тахира! Он, крупный парень, уже неплохо владеющий кривой саблей, много раз задирал Аяза, обзывая его девчонкой и предлагая стать его первой женой. Аяз и сам знал, что он красивый – с тонким лицом, ровным носом и выразительными глазами, да еще волосы длинные, но не считал себя похожим на девчонку. Знал он и то, что Тахир цепляется только к тем, кто слабже. Теперь у него появился шанс красиво отомстить своему обидчику – а ради этого он готов тренироваться часами!

К исходу зимы Аяз уже мог одним, двумя или тремя ударами зарезать овцу – зависело от того, каким способом старик приказывал это сделать: переломить ли хребет, смертельно покалечить, но так, чтобы животное протянуло в мучениях еще несколько дней, или же достать кнутом до самого сердца. Овец было жалко, но кушать хотелось, да и не на людях же отрабатывать удары! Хотя ткань мальчик уже не боялся разрезать даже и на учителе, а потом и на приехавшем за ним отце.

- Ты мой лучший ученик, – грустно сказал ему на прощанье Гийдо. – Теперь мне и умереть не страшно. Когда-нибудь ты передашь свои умения сыну или дочери… Да-да, не спорь, девочки ничем не хуже мальчиков, поверь старику. Да, Таман?

Хан мрачно кивнул, темнея лицом. Последние полгода он пытался донести эту мысль до самого краешка Степи. Получалось плохо. Он приезжал, находил у очередного арына наложниц, годящихся ему во внучки, буйствовал, предлагал девочкам выбор… и обычно уезжал ни с чем. Некоторые, впрочем, вцеплялись в его сапоги, умоляя забрать их с собой… лучше в свой шатер, конечно, но можно и просто – подальше от мучителей. В каждой из таких женщин Таман видел остекленевшие глаза Кайлы, матери своей дочки, и оттого без слов выкупал их и увозил в город. Мужья для них найдутся. Он понимал, что кто-то просто пользуется случаем, но радовался и этому: если у женщины достаточно мозгов, чтобы понимать, что для нее лучше – такая женщина сможет принять новые правила и потом родить детей, которые уже будут строить свою жизнь совершенно по-другому.

Медленно, очень медленно Степь менялась.  

Он и сам не понял, что в ней было такого, что сердце скакнуло. Вроде бы женщина как женщина, разве что худая и довольно высокая. Взгляд черных глаз затравленный, голову опускает, сутулится. А только видно, что это притворство. Когда ее мужчины нет рядом, она вскидывает свою гордую голову, отбрасывает назад длинные черные косы, поводит плечами... словно она сама королева, а не наложница. 

Она ведь даже женой не была. Много чести. Да и порченная - как сказал Назир. 

Шади, говорили, любила какого-то славца, с ним и сбежала, да только славец этот ее бросил, и она вернулась в отцовский шатер. Родители ее любили, не прогнали, не укоряли. Да только все вокруг знали о ее позоре. Женой Шади не взял никто. А наложницей она сама идти не хотела. Но после смерти отца - пришлось. Мать забрал к себе один из старших братьев, а ей места не нашлось. Кому такая непутевая нужна?

 У Назира первая жена - красавица, каких поискать. Маленькая, кругленькая, с широкими бедрами, и детей рожала исправно. Характер, правда, премерзкий - крикунья и сплетница, но Назира она боялась - он и поколотить мог, а остальное ему было неважно. Шади он взял, чтобы жене помогала, да согревала постель, пока Виара носила очередного отпрыска. 

Получала Шади от обоих, пожалуй, от жены даже больше, да оно и понятно. Нахлебница, распустеха, да еще и муж ей внимание уделяет - какой жене это понравится? Оттого все свои промахи Виара на наложницу сваливала. Ребенок ли поранился, ужин ли сгорел - Шади виновата. Назир не разбирался, кто прав, кто нет. За волосы схватит, на землю швырнет и пару пинков добавит. Бил несильно, жалел. Хрупкая она все же, да и болезненная. 

Таман приехал в стан арына Гаяруна то ли за данью, то ли еще за чем - а забрал женщину. Очень уж жаль ее стало: видно было, что больная - кашляет так, что пополам складывается, да еще синяк на лице. Зима, а она в в рваном тулупе и одной только шали на голове. Помрет ведь. Детей у нее не было, поэтому Назир только плечами пожал. С ханом ссориться не с руки, пусть забирает, коли хочет. 

Таман не думал, что он вообще посмотрит на Шади, как на женщину, разве она вообще женщина? Она - дочь его Степи, вот и всё. Дочь несчастная, забитая, измученная, такая же, как та, что он хоронил когда-то в поле. Хан до сих пор в кошмарах видел и окровавленную землю, и пустые глаза сына с кинжалом в руках. А сколько таких девочек умирают каждый день? Всех не спасти. А это значит, что кому-то из его воинов придется привозить жену из Славии, а еще не родятся новые люди, которые смогли бы знать уже другую жизнь. 

- Шади, что ты умеешь делать? - спросил хан, привезя свою подопечную в Ур-Таар. 

- То же, что и все женщины, - спокойно ответила женщина, как-то знакомо вскидывая подбородок. - Готовить, шить, смотреть за детьми.

 - Если хочешь, можешь пока жить во дворце, - предложил Таман. - Моей жене нужна молодая и шустрая помощница, всё-таки она сейчас ждет ребенка. Старший сын уже совсем взрослый, а за малышами нужен присмотр. 

На лице Шади было ясно написано, что эта ситуация ее пугает. Она боялась снова попасть фактически в рабство, но как можно отказать хану? Женщина в очередной раз закашлялась, пытаясь скрыть замешательство. 

- Впрочем, сначала тебе нужно вылечиться, а потом решим. 

Это ее вполне устроило, она радостно закивала головой и замахала руками, пытаясь не кашлять. Ей постелили на кухне, где было тепло и спокойно, и будто забыли про нее. 

Шади быстро пошла на поправку, потом взялась помогать служанкам, а потом как-то незаметно оказалось, что она стала в кухне главной. Женщина умела быстро принимать решения и умела ладить со всеми. Несмотря на свою нелегкую жизнь, она оставалась спокойной во всяких ситуациях. Она быстро заметила, что Наймирэ ее не любит, хотя к прочим служанкам относится довольно спокойно, и, хотя не понимала, в чем дело, старалась не попадаться жене хана на глаза. 

Таман же, напротив, ей очень нравился. Он был всегда приветлив, действительно интересовался, всё ли у нее в порядке, никогда не повышал голос на женщин, хотя с мужчинами бывал и язвителен, и груб. Шади часто замечала его внимательные взгляды, и сердце ее начинало биться - к такому мужчине она была готова пойти и наложницей. Тем более, Наймирэ ждала очередного ребенка, у нее уже был большой живот и даже походка стала утиной.

 В один день Шади сама подошла к хану и сказала: 

- Мой господин, я хочу служить вам.

 - Ты и так служишь мне, - рассеянно ответил Таман.

 Шади потянула его за собой в одну из пустующих комнат и принялась раздеваться - совершенно непосредственно и ничего не стыдясь. Хан молча наблюдал за ней, приподняв брови. Шади была умна и чувствовала, что если заговорит - то всё испортит, хотя сказать бы ей хотелось многое. 

Но она только откинула за спину длинные косы, вплотную подошла к мужчине и расстегнула его елек и стащила с плеч. Таман не сопротивлялся, но и не помогал ей, только женщина уже понимала, что победила. И когда она опустилась на колени, чтобы снять с его ног сандалии, мужская рука опустилась на ее волосы, скользнула к косам, намотала их на руку и потянула вверх. Мужчина развернул ее и толкнул грудью в стену, не отпуская ее волосы. 

Таман и Исхан - братья, сыновья одного отца. Исхан младший, привык брату во всем повиноваться. Хан ценил его и за верность, и за сообразительность, и за легкость на подъем. Прикажешь - и Исхан вскочит на коня и помчится хоть в Славию, хоть в Галлию. А Хариз, тот другой. Харизу нужно все по полочкам разложить, но он все равно придумает сто причин, почему план никак не сможет быть выполнен. И это тоже хорошо. Хариз обычно подготовлен по всем неприятностям. У Тамана много братьев, но именно эти двое стали ему самыми близкими людьми. 

Сегодня Исхан ужинал во дворце. Шади принесла хану и его брату овощи и мясо и неслышно удалилась. Младший степняк проводил ее глазами. 

- Эта девочка, Шади... - сказал Исхан старшему брату. - Она на твою Милославу похожа. Хочешь взять ее второй женой? 

- Что? - изумился Таман. - Нет! Вторая мне ни к чему. Да и не похожа она ни сколько.

 - Да похожа, - отмахнулся Исхан. - Хорошая она. Хозяйственная. Не то, что Наймирэ, которая только и умеет детей рожать. Хотя дети - тоже хорошо. Сам понимаешь... 

Исхан помрачнел. Его жена год уже как умерла родами. Другую он не брал, некогда ему было присматриваться к женщинам. А Шади ему глянулась. Сразу видно, и домом управлять умеет, и неприхотливая, и не девчонка уже, знает, что к чему. Одевается скромно, всегда спокойна. Он бы и забрал ее в свой дом, да только вряд ли Таман отпустит. Дураку понятно, что он в ней нашел. 

А хан сидел оглушенный. Ему и в голову не приходило, что он видел в Шади совсем не степнячку. Сейчас вдруг сходство действительно бросилось в глаза: и косы эти, и рост, и тонкие кисти рук, и особенно то спокойствие и горделивая стать в каждом движении. 

- Так что, отдашь?

 - Что? - переспросил он брата, тряся головой. - Что ты спросил?

 - Говорю, отдай мне Шади. Я ее в жены возьму. Пусть моих детей растит. Если она тебе не нужна... 

- Не нужна, - подтвердил Таман. 

Женщина вмиг стала ему ненавистна. И ласки ее, и покорность - лишь самообман, глупая замена того, что могло бы быть, но увы, никогда не случится. 

- Забирай, - отрывисто сказал он Исхану. - Видеть ее не хочу. Ребенка только отдашь. 

- Какого ребенка? - моргнул Исхан. 

- Моего. Беременная она. Как родит, так отдашь. Или не хочешь теперь? 

- Хочу, - пожал плечами брат. - Она же уже была чьей-то наложницей. Да и я не первую жену беру. А теперь еще и знать буду, что она не бесплодная. 

Шади стояла за дверью ни жива ни мертва. Сердце ее билось где-то в горле. Она понять не могла, отчего слезы струятся по лицу. Ведь для нее, нищей девчонки из дальнего стана стать женой брата хана было невероятной удачей. Да не второй женой - единственной! Таман ее даже наложницей не назвал, а Исхан хозяйкой в дом берет! Наверное, за такое счастье отдать своего первенца другой женщине - невелика цена. Она молода еще, будут другие дети, да даже если и не будет - у Исхана уже есть сыновья, он не будет ее попрекать. Только отчего же в груди огнем жжет, отчего она задыхается, словно снова заболела? Ведь любить своего хана не стыдно.

 Исхан действительно подошел к ней после ужина и спросил ее согласия - и Шади безмерно была ему благодарна за такое уважительное отношение. Он даже обещал не трогать ее до рождения ребенка, прося лишь быть послушной женой ему и доброй матерью его детям. Разумеется, женщина согласилась и ни разу, ни словом, ни взглядом не показала, что чем-то недовольна. Сына у нее забрали сразу после рождения, даже не дав взглянуть на него. Наверное, это было правильно. У нее были еще дети, Исхан был ей и вправду хорошим мужем, заботливым и терпеливым. Он и голос-то на нее не поднимал, не то, что руку. А когда он пострадал на пожаре и потом долго лежал, она преданно ухаживала за ним. Во многом благодаря ее заботе он поднялся на ноги. Ходил Исхан с трудом, ездить верхом и вовсе не мог, и Таман тогда поставил брата главой всего Ур-Таара. 

Кто бы мог подумать, что Шади, та самая Шади, которая в своем стане была самым ничтожным существом, хуже собаки, будет одной из самых уважаемых женщин Степи?

 И только иногда, видя издалека красавицу Наймирэ с выводком детей, женщина пыталась угадать, кто из этих мальчишек мог быть ее сыном.

Постепенно Таман научился жить без нее и даже почти не вспоминал, что она где-то там, в горах Галлии, живет, совершенно не думая о нем. Только когда его люди исправно привозили вести – он не мог не следить за ее жизнью, он должен был знать, что с ней всё хорошо – он молчал, и иногда уезжал в поля один, чтобы вспомнить, почему он выбрал Степь. Таман и в самом деле был доволен плодами своего труда.

Кто бы пятнадцать лет назад мог сказать, что возле Кимры встанет большой город, где будет процветать торговля, где на окраине будут сажать виноградники, где на улице будут расти фруктовые деревья, а на берегу вырастет настоящая верфь? И не только виноградники, а хлопок, пшеница, рис – Степь уже почти не нуждалась в продуктах из Славии, она могла прокормить себя сама. Это было огромным достижением, его люди больше не голодали, и хан не жалел ни об одном дне, проведенном вдали от своей Шабаки.

Иногда ему казалось, что он всё это делает ради нее, чтобы, когда она приедет, он мог похвалиться и своей властью, и своим статусом. Он был уже не диким полуголым мальчишкой, который сходил с ума от одного прикосновения ее руки, а настоящий вождь, почти что король или государь – человек, который вершил судьбу своего народа, который менял мир вокруг. Оракул обещала, что Милослава вернется, она вообще обещала что-то настолько дикое и невероятное, что он даже думать себе об этом запретил, но всё же, когда руки опускались, когда не было больше сил, когда он в очередной раз падал лицом в подушки, проклиная тупоголовых арынов и свой народ в целом – тогда он вспоминал слова Айши:

- Детям вашим, твоим и ее, оставишь в наследство свой город.

Разумеется, он прекрасно осознавал, что никаких детей у них с Милославой не будет. Оберлинг (и хотелось бы его ненавидеть, но не получалось) был здоров, умирать не собирался и его Шабаки вдовой оставить не мог. Но ведь человеку надо на что-то надеяться, надо иметь твердыню под ногами, надо о чем-то мечтать перед сном. Даже хану.

Но он привык, и вспоминал ее всё реже, находя определенное утешение в вечно прекрасной и молодой Наймирэ. Он любил ее как сестру, как мать, она была той, которая клала его голову к себе на колени и прикосновениями забирала страшную головную боль, часто терзавшую Тамана. Он не испытывал к ней ни страсти, ни трепетной нежности, она была просто женщина… Обычная, хотя и очень красивая. Разве могла она оценить его планы? Разве хоть раз пожелала сесть на коня и поехать с ним на рисовое поле? Нет, Наймирэ даже читать не умела, а хан, хоть и мог ее заставить учиться, не требовал от нее ничего сверх ее желаний. К чему? Пусть будет счастлива, а счастье ее простое: ждать мужа, растить детей, чувствовать себя самой главной и влиятельной женщиной Степи.

Такая жена, как она – просто украшение. Он даже гордился ей. Приятно, когда твоя жена – самая красивая женщина в Степи. И дети, которых она ему родила, тоже были его гордостью, хоть это и не его заслуга.

Особенно он любил старшего сына, не потому, что он был первенцем, а просто сын действительно был мужчиной с раннего детства. Таману казалось, что у него растет вождь, который сможет повести за собой людей, когда его не станет. В мальчике удивительным образом сочетались ослиное упрямство и любовь к людям. Если он что-то хотел – он не успокаивался, пока не добьется своего. В этом явно превзошел своего глупого отца. Но были у Аяза и недостатки. Он был очень красив для мальчишки и не стеснялся этим пользоваться. Все женщины млели от его блестящих глаз и обаятельной улыбки. В очередной раз застав сына, зажимающего в углу служанку (к слову, старше его на добрый десяток лет) хан рассердился и почти насильно отправил своего отпрыска учиться. Чтобы не маялся дурью.

Конечно, парню уже было шестнадцать, он совсем взрослый, даже жениться мог, но пусть лучше он направит свою неуемную энергию в безопасное русло, чем в один далеко не прекрасный день ему подсунут невинную дочь какого-нибудь арына. Конечно, жениться его не заставят, но нервы потреплют изрядно, да еще опозорят.

Раньше подобные вольности и представить было невозможно, но всё же Степь менялась, и женщин стали хоть немного уважать. С одной стороны, это было прекрасно. Но были и свои трудности – особо смелые или упрямые женщины уходили от бьющих их мужей и приходили куда? Разумеется, к своему хану, который обещал им помочь. И пришлось даже специальных людей поставить, которые этим беглянкам помогали найти жилье и работу. К счастью, в городе было немало богатых семей, где нужны были служанки или няньки. Раньше для работы по дому брали вторую жену или наложницу, но это было в стане. Поссорились бабы – поставил для них разные шатры и дело с концом. А в небольшом доме две женщины, да еще с позволением от хана уйти, если им плохо живется – это просто стихийное бедствие. Проще и дешевле нанять служанку.

Появились вдруг и мастерские, где можно было заказать вышивку или нарядную одежду, а рукоделием испокон веков занимались женщины. Старая Айша и вовсе стала первой женщиной, которая открыла свою лавку, где гадала за деньги, и дела у нее шли довольно хорошо. Появились в городе и таверны, которыми заправляли не только степняки, но и славцы. Там тоже готовы были взять на работу женщин. Таман прекрасно знал, что даже его дед не понял бы подобной политики, но ему было плевать. Милославе бы понравилось, а остальные пусть идут полем.

Аяз учился во Франкии. Просто Таман не желал, чтобы его сын когда-нибудь столкнулся с той, которая выпила его душу и особенно с ее дочерью. Мальчик, конечно, совершенно забыл ту маленькую красотку, которая его когда-то пленила, но нечего лишний раз рисковать. Судьба – штука сложная, против нее не выстоишь.

И, казалось, что всё в жизни, наконец-то наладилось, Аязу уже и невесту присмотрели – Ильхана с него глаз не сводила, и возраст у нее был самый подходящий, и мальчик, когда приезжал домой, очень даже благоволил ей. Вот приедет сын – уже дипломированный архитектор, займется расширением Ур-Таара, а может, уедет с молодой женой в Лигар или Галаад – и будет там сначала строителем, а потом и наместником. Вот только вернулся Аяз – уже вполне взрослый мужчина – мрачнее тучи. На все вопросы только головой мотал так, что волосы из хвоста выбивались, и хмурился. На Ильхану не взглянул даже, и другие девушки его не интересовали. Таман пару раз попытался поговорить, а потом плюнул. С сыном они особо близки не были, он еще с того времени, как хан настоял на обучении во Франкии (проще сказать, переупрямил) на отца таил обиды. Глупо, конечно, но Таман всегда себя вспоминал в его годы и отступал, хотя хотелось отобрать у дерзкого мальчишки кнут и надрать ему задницу, чтобы даже сесть не мог.

Но этот не простит. Этот просто развернется и уедет прочь, и не вернется больше. Аяз вообще не терпел, когда что-то было не по нему. Таман тоже таким был в юности, но жизнь его здорово обломала. Наверное, заполучив Шабаки, он бы так и остался упрямцем и гордецом, уверовавшим в свою избранность, но теперь-то он знал, что невозможно получить всё, что хочешь, а, значит, нужно уметь принимать от жизни и поражения, находя в них свою силу.

Не то, чтобы он желал и сыну подобных переживаний, совсем нет. Но и оградить его от несчастной любви Таман не мог, а по сыну было все ясно: женщина. Неужто во Франкии кого оставил? А потом мальчишка вдруг со злостью на лице куда-то сорвался, и Таман даже переживать начал – а ну как натворит чего?     

Кто хоть раз видел пожар в Степи – тот любого огня боится… как огня. А уж если шатер пылает – тушить его бежит каждый, не важно, хан ты или обычный мальчишка, или старуха, еле ковыляющая. Таман и побежал – а поймал вдруг женщину, да такую, что сердце зашлось и в глазах потемнело. Косы эти он везде мог узнать – цвета красного дерева, почти до колен. И косы, и кожа белая, и руки тонкие. Выдохнул с ужасом и надеждой: «Милослава!», уже зная, что ошибся в очередной раз. Не Милослава, но девочка, в которой знакомые черты любимо женщины и ярко-голубые глаза Оберлинга.

Гнев, боль, острая зависть. Убить бы этого наглеца, который посмел сделать то, что сам Таман не смог. Не потому, что не хотел – судьба не дала.

- Аяз! – заорал хан так яростно, что горло перехватило. Пришлось успокаиваться.

Сын испуганным не выглядел, скорее, веселился.  

- Ты кого притащил, кусок барана? – резко спросил хан. – Немедленно вези обратно!

- А почему кусок? – заинтересовался Аяз, нисколько не убоявшись.

- На целого ты не тянешь. Давай, садись на лошадь и вези Викторию к деду.

Да что же это за проклятье на его роду – в таких женщин влюбляться? И ведь нашел, куда притащить – в Степь, в шатер. К его услугам целый дворец – ну пусть недостроенный, пусть там как раз работы идут, на время которых все обитатели взяли шатры и разбили обычный стан неподалеку от реки, но не дикари же они! Что сейчас чувствует эта девочка, взирающая на них с откровенным ужасом, хан и думать не хотел. И какова будет реакция леди Милославы – тоже. Да и сам он хорош – так не доехал до Ур-Таара, где, наверняка, доклады о семье Оберлингов его давно ждут.

 - Никуда я ее не повезу, - спокойно ответил сын. – Я на ней женюсь.

- Твоя мать родила мне идиота! – зарычал Таман. – Ты хочешь, чтобы кнес Градский сюда пригнал несколько сотен дружинников?

- Я хочу эту женщину. И я ее получу, - вскинул голову юноша. – И ты не посмеешь мне помешать. Она – моя шабаки.

- Не смеши меня, какая шабаки? Шабаки только у вождей бывает, а ты… ты жеребенок!

- Ты не вечный. Придет и моё время быть вождём.

Хан вдруг расхохотался так весело, что сложился пополам. Он понимал, что у него уже просто истерика от невероятности всего происходящего. Всё это было похоже на кошмар, но почему-то происходило наяву.

- Смейся-смейся, - скучающим тоном сказал Аяз, смотря куда-то вверх. – Упустил свою шабаки и всю жизнь мучаешься, так хоть надо мной посмейся.

Воцарилось тяжелое молчание. Отец и сын с неприкрытой ненавистью смотрели друг на друга.

- Что ты собираешься делать? – наконец, спросил Таман, понимая, что сын сейчас ничего не услышит.

- Женюсь на ней. Немедленно. Проведи обряд.

Таман вдруг неуловимым движением выхватил большой нож и протянул его сыну рукояткой вперед.

- Режь ей волосы, - со страшным присвистом прошипел он.

- Зачем? – растерянно произнес Аяз.

- В Славии такой обычай – жених срезает невесте волосы. Осмелишься?

- Не вижу ничего сложного, - степняк взял нож у отца. – Но не здесь. В шатре.

Дались ему эти косы! Всё потому, что он сейчас видел в Аязе себя. Он мечтал у Милославы косы обрезать, показывая, что именно он – ее муж и властелин. Он бы обрезал их до пояса – чтобы потом наматывать их на руку и целовать ее губы. Мелкий осленок срезал до затылка – какое кощунство!

А ведь это не Милослава. И характер у девочки совсем другой. Хан вдруг осознал, что Виктория далеко не кроткая голубка, и его сыну придется несладко – тем лучше для него. Его мальчику никто ни в чем не отказывал, но теперь он сам себе создал проблемы. Сдерживая улыбку, он уступил, мысленно уже просчитывая последствия. Пожалуй, с Тэлке нужно мириться. Куда теперь деваться? И ждать… Милославу с супругом ждать. Это даже пострашнее пожара будет. 

Леди Милослава Оберлинг, нервно сжимая руки, не отрывала глаз от горизонта. Там не было ни гор, ни лесов, ни болот - там была Степь. Ей с огромным трудом удалось найти возницу, который за весьма внушительную сумму доставил ее к границе с владениями степного хана. Раньше она никак не была обозначена. Сейчас здесь были врыты в землю каменные столбики. "Расточительство, огромный труд и невероятная гордыня - вот что такое ваша граница", - раздраженно подумала женщина.

Возница наотрез отказывался ехать дальше, несмотря на то, что расстояние между столбиками было внушительное. Там повозка проедет с легкостью. Он выгрузил Милославин сундук на землю, развернул лошадь и помчался прочь, явно радуясь, что его не заметил никто из страшных степняков. Женщина уныло попинала сундук, а затем уселась на него. Бросить вещи было жалко. Сил едва хватало, чтобы сдвинуть его с места. Немного подумав, Милослава все же ухватилась за ручку сундука и, упираясь каблуками в сухую землю, затащила свое имущество на территорию Степи. Теперь ей было спокойнее. Женщина потрогала затылок - солнце палило нещадно, того и гляди заработаешь солнечный удар. А платки в сундуке только шерстяные; ни к чему в Галлии шелковые. Голову бы прикрыть, а нечем.

Не прошло и четверти часа, как вдалеке взметнулась пыль и послышался топот копыт. К ней приближались два всадника, и их лица нельзя было назвать приветливыми. Напротив, они казались страшно недовольными, поняв, что леди Оберлинг сидит на их стороне.

- Женщина, - заговорил один из них, приблизившись. - Это не твоя территория. Это степь. Ты нарушила границу.

- Я знаю, - спокойно ответила Милослава.

- Мы сейчас вытащим твой сундук, ты уйдешь прочь и мы забудем, что видели тебя.

Леди Оберлинг заметила, что говорит с ней тот степняк, который младше. Ему, наверное, чуть больше двадцати. А второй, уже с сединой в коротких черных волосах и морщинами на лице, молчит и внимательно смотрит на нее своими узкими глазами.

- Я приехала за своей дочерью и не уеду, пока не поговорю с ней, - равнодушно пожала плечами женщина. - Так что можете брать мой сундук и поедем к хану.

- Никуда ты не поедешь, - горячо воскликнул юноша. - Разве что домой!

- Хорошо, - покладисто кивнула Милослава. - Тогда я подожду Тамана здесь. Выгнать вы меня не сможете - силенок не хватит. Рано или поздно хан приедет - он всегда решает все проблемы лично.

- Да что вам тут, медом намазано! Едут и едут! - завелся молодой, но вдруг замолчал, увидев, что старший поднял руку.

- Кнесса Милослава, я полагаю? - вполголоса спросил седой степняк. - Таман ждет вас. Меня зовут Хариз. Вы, наверное, меня не помните.

Милослава покачала головой, но Хариз интересовал ее мало:

- Ждет? И давно?

- Всегда, - коротко ответил степняк.

Милослава вдруг побелела и закусила губу:

- Разве он еще помнит обо мне?

- Всегда, - повторил мужчина.

Он ловко спрыгнул с коня, протягивая к ней руку:

- Вы ведь ездите верхом? Камиль, останешься с сундуком. Кнесса поедет на твоей лошади. Я пришлю телегу.

- Да кто она такая? - не утерпел юноша.

- Шабаки хана, - веско ответил Хариз.

Он помог Милославе взобраться на лошадь - в мужское седло, для чего ей пришлось задрать юбку едва ли не до колен, опустил стремя и жестом велел следовать за ним.

Женщина и сама не понимала, отчего вдруг так заколотилось сердце от этого "всегда". Она ехала сюда в полной уверенности, что прошлое забыто и похоронено. Ей не нужен степной хан, у нее муж, дети, замок Нефф. Милослава только хотела увидеть дочь и убедиться, что она живая. Много лет она даже не вспоминала про Тамана. В дороге Милослава пыталась представить, как он выглядит, и обнаружила, что образ степного хана почти стерся из памяти. А теперь вдруг женщина увидела перед собой узкие злые глаза - будто и не было этих двадцати лет.

Всегда!

Она тронула коленкой лошадь - как они выучены здесь, в Степи, тело тоже вдруг вспомнило. По шее и спине стекали капли пота, лоб и волосы тоже были мокрые. Богиня, как хорошо дома, в замке Нефф! Нет там ни жары, ни палящего солнца, ни пыльных дорог.

- Мы можем ехать быстрей? - нервно спросила леди Оберлинг своего сопровождающего. - Свариться можно, как жарко!

- Как пожелаете.

Хариз стукнул бока коня пятками, издал гортанный крик и пустился в галоп. Милослава не отставала. А вот за это ощущение ветра в лицо и скорости можно и простить жару и безжалостное солнце. В горах такая езда просто невозможна. Вот по этому ощущению она скучала! Словно в прошлое вернулась! Никаких ограничений, никаких преград! Это Степь, где можно сбросить с себя шелуху глупых запретов и унылых правил! Оказывается, она никогда по-настоящему не знала, не понимала этого края. Здесь не только птицы свободны.

Нервное напряжение последних дней вырвалось вдруг изнутри в воинственном крике. Милослава ударила пятками лошадь, вырвалась вперед, жадно глотнула ветер, растрепавший волосы.

Мужчина, который стоял на ее пути, широко расставив ноги и скрестив сильные смуглые руки на груди, был ей незнаком, но странным образом, это всё ещё был ее мужчина. Через столько лет. Всегда. Леди Оберлинг натянула поводья, останавливая свой полет, и замерла будто ледяная статуя. Таман вскинул на нее узкие черные глаза, совершенно серьезно оглядел ее с ног до головы, а затем, хитро усмехнувшись, провел шершавой бугристой ладонью по нежной коже коленки. Милослава дернулась.

В такую жару в Славии и уж тем более в Степи никто не носит чулок. На женщине было самое тонкое ее платье и небольшие батистовые панталоны, наспех купленные в приграничной лавке. Под муслиновым подолом, задранным для удобства, были не только голые коленки, но и обнаженные бедра, куда, не отрываясь от шелковистой женской кожи, скользила сейчас мужская ладонь.

Милослава уже давно забыла, что она женщина. Что ни говори, а разница с супругом в двадцать лет давала о себе знать. Шестидясетилетний Максимилиан, хоть и оставался по-прежнему породисто-красив, давно уже приходил в ее комнату вечером просто поболтать. Милослава любила мужа, обожала, боготворила, не представляла своей жизни без него. Она сидела у его ног, склоняла голову на его колени, целовала руки - по-другому любить она просто не умела. В их паре она всегда была меньшей, хотя порой ей говорили, что лорд Оберлинг порабощен своей красавицей-женой. Она безмерно уважала супруга, восхищалась его силой, острым умом и справедливостью, была благодарна за доброту и заботу. Ей казалось, лучше жизни и представить нельзя.

Но сейчас весь ее мир разбивался вдребезги об этот горящий взгляд черных глаз и дрожащую мужскую ладонь на бедре. Максимилиан любил ее. Но вот так не смотрел ни разу.

Ей пришлось встряхнуться, чтобы вспомнить, зачем она действительно приехала сюда. Могла бы - надавала бы себе пощечин.

- Я приехала за Викторией, - твердо сказала она.

Говорить надменным холодным тоном и ставить на место наглецов одним лишь взглядом она умела всегда.

- Ты приехала ко мне, - глухо сказал Таман. - Одна. В мой дом.

И она не могла не ответить, ведь это было правдой. Она вообще никогда не могла ему врать.

- Да.

Хан протянул руки, сдергивая ее с седла, поставил на ноги (которые отчего-то подкосились) и сделал длинный шаг назад.

- Добро пожаловать в мой стан, леди Оберлинг, - сухо сказал он.

И Милослава поняла, что всё она придумала. Никто не закинет ее на плечо и не поволочет в шатер. Никто не прервет ее возмущенные крики поцелуем. Это было хорошо, хоть и несколько разочаровывало. Зато она вдруг разом успокоилась и даже смогла улыбнуться.

- Моя дочь... - начала она.

- Теперь и моя дочь тоже, - продолжил степняк. - Я поженил их с Аязом. Не кричи, он ничего ей не сделал, не принудил, не обидел. Я бы с радостью вернул ее Тэлке, но как можно поступить так со своим ребенком? Я видел в нем себя. Он жить без нее не смог бы.

- Ты же смог, - возразила уязвленная женщина.

- Смог? Жить? - в голосе Тамана слышалась горечь. - Ну если это жизнь - каждый день вспоминать тебя... то да, пожалуй, смог. Аяз не такой как я. Он не голодал в детстве. Он не знал холода, от которого трескаютсякамни. Он не дрался за последнюю корку хлеба с псами и с собственными братьями. Я могу жить без еды, без воды, без шатра и даже без сердца. Не хотелось бы, чтобы мои дети научились этому.

- Не заговаривай мне зубы, - резко прервала поток откровений Милослава. - Где моя дочь?

- Ты никогда не щадила меня, - ухмыльнулся Таман. - И это правильно. Я не хочу жалости. Нет здесь Виктории. Она в Ур-Тааре.

- Твою мать! - остановилась леди Оберлинг. - Тогда мне нужно в Ур-Таар.

- Непременно, - кивнул мужчина. - Завтра поедешь. Сегодня ты моя гостья.

- Я хочу сегодня, - упрямо ответила женщина.

- Сегодня хотеть буду я, - неожиданно и твердо ответил степной хан. - Я хозяин, ты гостья. Вот о чем ты сейчас подумала?

Щеки у Милославы залила краска. О чем она подумала - было совершенно ясно. А Таман вдруг расхохотался как мальчишка. Он вообще будто помолодел лет на десять.

- А где все? - внезапно заметила она. - Женщин нет.

- Нет, - согласился хан. - Забой скота. Здесь только мужчины. Мы теперь живем в шатрах с весны до середины лета. Затем женщины моего рода возвращаются в город. А мужчины готовятся к большой ярмарке. На Хумар-дане я договорился о продажах мяса и шкур. Скот проверяют, сортируют. Часть погонят в Славию, часть оставят на зиму, но в основном - под нож. Будем солить, вялить, коптить. Потом уборка зерна. Хлопок уже собрали. Потом виноград. Да ты и сама знаешь, как много работы на исходе лета.

- Сколько раз сеете зерно? - полюбопытствовала Милослава.

- Один. Я пробовал два - не успевает вызревать.

- А если озимые?

- Что значит "озимые"? - не понял хан.

- Зерно можно сеять осенью за три-четыре седмицы до первого снега. Так делают в Пригорьях. У нас холодно, мало солнца и короткое лето. Пшеница зимует под снегом и уже весной начинает расти. Такая успевает у нас вызревать, правда, не колосится, остается низкой. Но урожайность хорошая. У тебя здесь вообще к маю можно убирать будет. Можно спокойно посеять яровое зерно - вот и второй урожай.

- Это какой-то особый сорт? - заинтересовался хан. - Морозостойкий?

- Да, - кивнула женщина. - И рожь еще так сеют, и овес можно, но он более нежный. А рожь даже лучше стоит, чем пшеница. Но, конечно, нужен снег. - На то у меня есть маги, - кивнул Таман. - Мне нужно такое зерно. Где его купить? Я успею засеять в этом году, времени полно. Дай мне рекомендации торговцев.

- Я напишу тебе письмо и сама куплю зерно и рожь. Я ведь только на Викторию взгляну и домой. Меня сыновья ждут.

- И муж, - остро взглянул на нее Таман.

- И муж, - согласилась Милослава.

- Не жалеешь? - неожиданно спросил степняк.

- У меня не было выбора.

- Ты могла бы вернуться. Он бы отпустил.

- Куда? Второй женой в твой шатер? - с горечью спросила женщина. - Или потребовать выгнать Наймирэ - которая жила одним тобой?

- Да. Я бы выбрал тебя. Я всегда выбираю тебя.

- А я выбрала Макса, - твердо сказала леди Оберлинг. - Он прекрасный супруг. Ты бы никогда не стал таким.

Таман только неопределенно пожал плечами. Стал бы. Он бы кем угодно стал ради нее. У него и сейчас голова кружилась от ее запаха, от ее присутствия, от одной только мысли, что она тут, рядом - живая, настоящая. И не нужно даже прикасаться к ней, чтобы ощутить острое счастье, раздирающее грудь на части.

Рядом с ней он больше не был ханом - невозмутимым и твердым отцом этих земель и полудикого народа. Он снова ощущал себя двадцатилетним и оттого неожиданно завидовал сыну, который оказался хитрее, наглее и удачливее.

Таман и сам не знал, что настолько любит его - этого избалованного гордого мальчишку, в котором он узнавал свое продолжение. И если Аязу была нужна Виктория - хан сделает всё, чтобы ему помочь. Даже пойдет против своей шабаки. Особенно сейчас, когда мальчик едва живой от терзающего его чувства вины.

Когда сын пришел к нему с мертвыми глазами и спросил, как отец сумел выжить без своей женщины, Таман не на шутку перепугался. Что такого натворил Аяз, чтобы задавать подобные вопросы?

- Вики беременна, - опустил голову мальчик. - Дадэ, что мне делать?

- Радоваться? - неуверенно предположил Таман.

- Она не хочет ребенка. Она еще совсем дитя. Я должен был уберечь ее.

- Должен был, - согласился Таман. - Но уже поздно. Ребенок - это чудо.

Он едва удержал язык, чтобы не сказать, что ребенок от любимой - это самое большое счастье в мире. Не Аязу он может это сказать. Не тому, кого он сам не ждал и не хотел когда-то. Внезапно хан осознал, ЧТО ощущала Наймирэ, когда носила его детей. Это больно.

- Что я наделал, дадэ? - опустился на подушку Аяз, пряча лицо в руках. - Я украл ее, напугал, обманул... Я лишил ее выбора. Я забрал у нее свободу. А сейчас забираю и тело. Лучше бы я никогда ее не встретил. Без меня Вики могла бы быть счастлива.

Таман сел рядом с ним так близко, что касался его плечом. Он никогда не умел быть нежным с взрослыми детьми, а особенно с Аязом. Девочек он еще мог обнять или поцеловать. Маленького Шурана хан щекотал и подбрасывал в воздух. Средних можно было хлопнуть по плечу или погладить по голове. А как поддержать уже взрослого парня, как показать ему свою любовь?

- Никогда не думай, что могло быть, - наконец, сказал он. - Прошлого не изменить. Думать о том, что могло бы быть - это путь в никуда. Попробуй с ней поговорить. Вики - умная и добрая девочка. И ты, кажется, ей нравишься.

- Она меня ненавидит, - глухо сказал сын. - Понимаешь, если я услышу это еще раз, я просто умру. Мне так страшно, дадэ! Как я буду жить без нее?

- Просто жить, - подумав, сказал Таман. - Дышать, есть, пить. Когда-нибудь ты вдруг поймешь, что ничего не изменилось вокруг и мир не рухнул оттого, что у тебя внутри что-то сломалось. И ты научишься находить утешение в том, что она есть где-то в мире, дышит тем же воздухом, что и ты, ходит по той же земле... И даже счастлива, пусть и без тебя.

- Знаешь, я раньше ненавидел тебя, - признался Аяз. - Думал, что ты дурак, что не видишь, какая хорошая у тебя жена. Что ты пользуешься ей и ничего не даешь взамен. Но сейчас понимаю, что вовсе не смог бы жить ни с кем, кроме Вики. Зачем ты женился, дадэ?

- У меня не было выбора, - прошептал Таман. - Ханом мог быть только женатый мужчина. Я не знал, где она. Я потерял свою шабаки, а потом у меня сквозь пальцы начала ускользать и Степь. Я чувствовал, что смогу дать своей родине гораздо больше, чем Хариз. Я ведь с детства знал, что стану ханом. Я готовился. Я учился. У меня было столько планов! Я и не мог позволить себе потерять всё из-за глупых традиций! Две любви у меня было - Степь и Милослава. Степь я полюбил первой, и она никогда мне не изменяла. Поэтому я взял жену. Именно Наймирэ, потому что эта девочка всегда смотрела только на меня.

- Ты жалел об этом?

- Только однажды, когда смог отыскать Милославу. Я стоял, держал ее в руках и ненавидел себя за то, что не могу всё бросить и уехать с ней на край света.

- Я бы бросил, - тихо сказал Аяз.

- Потому тебе и не быть ханом. Ты свободен. Знаешь, она всё поняла. Она так и сказала: выбора нет. Твоя жена - Степь. А мой муж - замок Нефф. И я отпустил ее. Потому что хотел, чтобы она была счастлива, пусть и без меня.

- Ты думаешь, надо отпустить Вики? - растерянно спросил Аяз.

- Ты баран? - не выдержал хан. - Она ждет твоего ребенка! Она твоя жена! Ты добился всего и хочешь убежать от ответственности? Сам отказаться от своей шабаки? Совсем рехнулся?

- Ты же сказал, что шабаки только у вождей бывает.

- Мало ли что я сказал! - толкнул его плечом отец. - Шабаки - это та, которая делает тебя больше, чем ты есть.

- Спасибо, - внезапно вскочил Аяз. - Спасибо, дадэ! Ты меня просто спас! Я знаю, что буду делать!

Ну, хоть кто-то знал, что ему делать. Таман вот не знал. Она здесь. Возле его шатра. И дыхание сбивается, и руки трясутся, и внутри жаждущая пульсирующая тьма. И какое ему дело до Оберлинга?

Милослава смотрела внимательно и строго, и хан прятал глаза, не желая ее жалости. Она всегда понимала его слишком хорошо.

- Зайдешь? - предложил он с нервной усмешкой.

Леди Оберлинг знала степные обычаи - недаром она когда-то всерьез думала стать его женой. Если женщина заходит в шатер мужчины - она соглашается на всё. Но... был ли в ее жизни мужчина, так ее любивший? И стоит ли противиться искушению, если лучшие годы уже позади, даже дочь уже вылетела из гнезда, и всё, что ждет впереди - лишь старость? Ей уже сорок. В этом возрасте южные женщины уже считаются зрелыми и мудрыми матронами. Многие из них уже бабушки. Так просто сделать шаг и взглянуть в узкие черные глаза - словно она всегда этого ждала, жила ради этого момента.

Закусив губу, Милослава жалобно поглядела на него и вдруг, шагнув вперед, прикоснулась ладонью к его лицу. Таман всё понял. Так гладят ребенка, успокаивая и мягко приводя в чувство. Было больно. Опять. Всегда. Она только и делала, что причиняла ему боль.

- Дура, - оттолкнул он ее. - Не трогай меня, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем всю жизнь жалеть.

Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя. Ну затащит он ее силой - и что дальше? Сейчас он осознавал, что и соблазнить ее не составит никакого труда. Она нуждается в утешении. В его силе. Вот только завтра она возненавидит его навсегда, и он отступал, вдруг понимая, что всё, о чем он мечтал, совершенно неправильно.  

- Ты будешь жалеть? - с грустной улыбкой спросила Милослава.

- Я? - вскинул брови хан. - Думаешь, мне недостаточно сожалений? Думаешь, я вообще умею о чем-то жалеть? Глупости! Ты сделала меня сильным. Знаешь, как делают хорошую стальную саблю? Ее раскаляют на огне, а потом резко окунают в воду. Она шипит, остывает и становится прочной. Это называется закалкой. Ты закалила меня, Мила. Я ни о чем не жалею.

- Я сейчас сойду с ума! - схватилась за голову женщина. - Я не понимаю тебя, не понимаю себя!

Таман криво усмехнулся и вдруг ударил ее по щеке - не сильно, но ощутимо. А ведь хотелось ударить так, чтобы вышибить ее из своих внутренностей, только тогда надо бить себя, а нее ее.

- Так легче? - зло спросил он. - Или тебя выпороть, чтобы ты вспомнила, кто ты есть?

Женщина вскинула голову, сверкнув глазами.

- Так гораздо лучше, - звонко сказала она. - Спасибо.

Они сидели у очага на одном бревне: рядом, но не касаясь друг друга. На плечи Милославы было накинуто одеяло: ночи уже прохладные.

- Я люблю тебя, - говорил Таман, грея руки об чашку с непонятным напитком, по недоразумению называемым степняками чаем. - Я всегда любил одну тебя и всегда буду любить.

- Ты глупец, - отвечала Милослава. - Почему не Наймирэ? Ты ее губишь.

- Мне плевать.

- Она мать твоих детей. Она двадцать лет за твоей спиной, - завелась Милослава, а потом вдруг выдохнула. - Да ну тебя. Ничего тебе не плевать. Ты хороший.

Она потянулась к огню, поправила сползшее одеяло, но вдруг замерла и поглядела на мужчину, не спускавшего с нее глаз.

- Ничего не изменилось, Таман, - тихо сказала она. - Я не люблю тебя.

- Я знаю, - спокойно ответил он. - Это уже не важно.

Действительно, внутри больше ничего не болело. Он осознавал, что всегда мог получить ее и всегда отпускал, а, значит, она просто не его судьба. Не так уж и хотел, получается. Вот Степь он хотел. Ради Степи он был готов на всё.

Он всё ещё любил Милославу, но теперь она не была недостижимой мечтой. Сегодня он мысленно уже овладел ей, даже оставил ее себе, даже прожил внутри себя другую жизнь. Теперь она была просто женщиной, не богиней, не звездной кобылицей, не идеалом. Сейчас он разглядел морщинки вокруг глаз, седую прядь в волосах, которые были темнее, чем он помнил. Страшная усталость навалилась на его плечи. 

- Я пошлю за Аязом, - поднялся Таман. - Он отвезет тебя к Виктории. Пожалуйста, будь с ним помягче. Ему и так сейчас тяжело. Не надо вот этого твоего "я леди Оберлинг, а ты ничтожество, вставшее у меня на пути".

Милослава недоуменно посмотрела на Тамана и вдруг расхохоталась. Хан прикрыл глаза и проклял всё на свете: и ее, и звездное небо над головой, и свое тело, мгновенно отреагировавшее на эту женщину. А потом она спала на улице, так и не зайдя в шатер, даже когда он поклялся, что не тронет ее; спала, вздрагивая и ежась во сне. Таман чуть слышно трогал ее волосы и сжимал зубы, осознавая, что это самая большая близость, которую он может себе позволить.

Среди ночи он не выдержал, разбудил Хариза, велев охранять ее, а сам вскочил на коня и сломя голову помчался в Ур-Таар к Наймирэ. Жена как всегда спала в одной комнате с детьми: он всегда ругал ее за это. Хан прокрался к ней, стараясь никого больше не разбудить, положил руку на теплое женское плечо и, едва она открыла глаза, прошептал:

- Ты мне нужна.

Наймирэ никогда с ним не спорила. Она тут же поднялась, прикрыла одеялом Шурана и последовала за ним в его покои.

- Подожди, - коснулась она его руки. - Я приду через минуту.

У Эмирэ, ее главной помощницы, была своя комната. Она разбудила ее и велела лечь с малышами, чтобы они не испугались, когда проснутся.

Когда женщина зашла в спальню мужа, тот стоял у окна, ссутулившись. Наймирэ подошла к нему, обвила его талию руками, положила голову ему на плечо.

- Что случилось, любимый?

- Милослава приехала, - глухо сказал Таман.

Наймирэ стало очень страшно: она ждала приезда Милославы не меньше, чем он.

- Почему ты здесь, а не с ней? - дрожащим голосом спросила она.

- Ты нужна мне, - ответил муж, сжимая ее в объятиях. - Ты меня не бросишь?

- Я останусь рядом, даже если ты приведешь ее в свой дом, - просто сказала Наймирэ. - Я без тебя умру.

- Не приведу. У меня только одна жена, и это ты.

Женщина в его объятьях вздрогнула всем телом и прижалась к нему еще плотнее. Она не знала и не хотела знать, что произошло между ее мужем и Милославой, но была сейчас ей искренне благодарна.

- Тебе надо поспать, - прошептала Наймирэ. - Опять как загнанная лошадь. Ложись.

- Мне надо вернуться. Там овцы...

- Справятся и без тебя. Хариз прекрасно тебя заменит. Спать.

- Ты ляжешь рядом? - отчего-то она была ему сейчас нужна как воздух.

- Если ты пожелаешь.

- Пожалуйста, - прошептал Таман, ловя ее руку и переплетая их пальцы. - Будь со мной.

Она легла рядом с ним, уткнувшись в его плечо. Таман уснул мгновенно, а Наймирэ еще долго утирала слёзы и улыбалась в темноту, про себя благодаря степного бога за приезд Милославы.

Конец