Меня зовут Анна.

Просто Анна. Безо всяких там "графиня де…" или "властительница судьбы и ниток судьбы в придачу". Просто швея с руками из нужного места и с парой вечных бедствий на горизонте.

Хотя стоп. Справедливости ради — пара у меня получилась не совсем привычная.

Во-первых, это я сама. Обычная женщина, точнее как там говорят за глаза — "разведёнка с прицепом". Правда, "прицепом" называть моё сокровище я бы никому не позволила. Даже под страхом неожиданной налоговой проверки или нашествия саранчи.

Во-вторых — моя Аурелия. Да-да, не Катя, не Маша, а именно Аурелия. Имя для королевы, хотя пока эта королева больше похожа на карманный ураган категории пять, с повышенной жизнерадостностью и врождённой способностью приносить хаос в любое стабильное пространство. Моё маленькое счастье трёх лет от роду, гордость и источник седых волос одновременно.

Живём мы, скажем так… небогато, но с выдумкой. Я работаю швеёй в мастерской недалеко от съемной квартиры, ее хозяйка женщина строгая, но справедливая. Аурелия пока ещё не обзавелась работой — хотя, если бы за её шкоду платили как за сверхурочные, мы бы уже купались в роскоши и строили дом с золотыми крылечками.

И, в целом, всё было нормально.

Пусть и не шик, зато стабильно: я шью, Аурелия исследует мир (в основном на предмет, что можно открутить или куда засунуть пластилинового дракончика), по вечерам — сказки, обнимашки и попытки отмыть квартиру после креативных атак моего чада.

Но вот судьба, как водится, решила: "Скучно вам, девочки! Держите сюрприз."

Утро этого злополучного дня начиналось, как обычно: я пыталась выпить кофе, пока Аурелия кормила игрушечную болонку Лакомку пластилиновыми печеньками. Лакомка сопротивлялась, как и положено любой разумной собаке, даже если она плюшевая.

И тут в дверь постучали. Настолько неожиданно, что я чуть не поперхнулась кофе и разумеется тут же отправилась открывать, гадая кого же это принесло к нам в этот ранний час.

— Аннушка, милая, доброго утра! — пропела мадам Плющихина, хозяйка квартиры. — Вот, принесла вам письмецо…

Её улыбка была такой сладкой, что впору было проверять на сахарный диабет. В руках у неё оказался конверт. Большой, увесистый. Предчувствия у меня в тот момент были мрачнее облаков над Мордором.

— Мне так неловко, — продолжила она, трепетно потирая руки. — Но квартира-то у нас без оформления, сами понимаете… А тут внучатки собрались поступать в столицу, надо ж им жильё подготовить!

Я вежливо не швырнула чашку прямо в лицо сладко улыбающейся мадам. Хотя очень хотелось.

— То есть вы… — я изо всех сил старалась говорить спокойно. — Вы просите нас съехать?

— Ну, так, аккуратненько, — развела руками мадам Плющихина, изображая на лице страдание всей русской классики в одном флаконе. — Я ж понимаю, у вас деточка маленькая… Вот вам неделька на сборы, чтоб по-человечески.

По-человечески.

Ага.

Если бы мои мысли были тканью, они бы сейчас с треском разошлись по шву.

Но мадам уже скрылась за дверью, оставив меня с этим вестником апокалипсиса в руках и радостно чавкающей дочкой в ногах.

— Мама, это что? — осведомилась Аурелия, тыча пальцем в конверт, как в бомбу замедленного действия.

— Это, солнышко, называется: "Угадай, кто скоро станет бездомным", — вздохнула я и отправилась допивать кофе, потому что аппетит у меня пропал словно по мановению волшебной палочки.

Еще одна кружка немного подняла мое настроение. Напомнив, что на улице уже тепло и светит солнышко, а времени на поиски квартиры и переезд у меня неделя. Если попросить хотя бы пару дней за свой счет то можно и управиться. Это конечно проделает дыру в семейном бюджете, но что поделать. В крайнем случае поедем отдыхать не на море, а на дачу к бабушке. Аурелия так и вовсе не заметит разницы.

Однако на этом сюрпризы не закончились.

На работе меня ждала хозяйка с видом гроссмейстера, который вот-вот объявит мат в два хода.

— Анна, заходите, — её голос звучал почти сочувственно. Почти.

Я зашла. Села. Уперлась руками в колени, предчувствуя худшее. Потому что мастерская выглядела пусто. И это точно не было хорошим знаком.

— Анна, вы замечательный мастер, — начала хозяйка так, будто собиралась сделать мне комплимент. — Но мастерскую выкупили новые владельцы. И… сокращения неизбежны.

— Простите? — переспросила я, хотя прекрасно поняла с первого раза.

— Решение принято, — развела руками мадам. — Они будут переводить производство на фабрику где-то в глубинке, ну чтобы подешевле, а тут будет салон. Вы понимаете, да?

Понимаю?

Да я бы и камню объяснила, как именно я это понимаю!

С трудом сдерживая желание начать нервно хихикать, я медленно кивнула.

— Прекрасно, — заключила хозяйка и выдала мне последнюю зарплату в конверте, такой же пухлый и тяжёлый, как тот, что вручила мадам Плющихина. Только радости от него было примерно как от счета за отопление в январе.

— Я там немного добавила, у вас все же маленький ребенок, а я не зверь какой-то! — со святостью в глазах поведала мне эта мнимая мученица, но я решила покинуть бывшее место работы поскорее, пока не наговорила лишнего, хотя мне очень хотелось. Но хозяйка была дамой злопамятной и весьма влиятельной, а мне надо было не только искать новую квартиру и работу, но и еще воспитывать в своем городе дочь.

Так я за один день получила билет в новый жизненный квест под названием "Выживание с ребёнком на руках, без работы и без крыши над головой".

На выходе из мастерской я залипла в раздумьях так крепко, что только весёлый звонок в кармане выдернул меня обратно в реальность.

— Мамочка! — бодро пропела нянечка с нашего детского садики. — Мы тут такое… В общем, приходите и увидите сами!

Я закрыла глаза.

Отлично.

— Я уже бегу, — ответила я, пряча лицо в ладонях. — Даже не сомневайтесь.

Детский сад встретил меня запахом пластилина, влажных салфеток и лёгкой паники.

Причём последнее было не метафорой. Когда я распахнула дверь группы, воспитательница как раз вытирала со лба пот и с выражением человека, побывавшего на передовой, пыталась уговорить одного мальчика вылезти из ведра с игрушечными мячиками. Мальчик сопротивлялся стойко, как партизан на допросе. Рядом на полу растекалась лужа какого-то подозрительного цвета, а в углу робко шипела дымящаяся конструкция из кубиков.

— Анна! — взвыла воспитательница, увидев меня. В голосе её слышалась надежда утопающего, который увидел проплывающий мимо спасательный круг. — Вы вовремя. Очень вовремя.

Я оглядела сцену бедствия.

— Где моя? — спросила я, уже примерно догадываясь, где искать эпицентр катастрофы.

Воспитательница махнула рукой куда-то в дальний угол.

Там на возвышении из подушек восседала моя Аурелия. Торжественно, как королева хаоса. В одной руке она сжимала волшебную палочку (а может, половину разломанной указки), в другой — плюшевого дракона. Перед ней стоял круг из игрушек, на которых мелом были начертаны какие-то каракули, подозрительно напоминающие магический круг вызова.

— Мама, смотри! — радостно сообщила мне Аурелия. — Я почти приручила дракона! Правда, он сбежал, но ничего! Я попробую ещё раз!

Я медленно вдохнула, выдохнула и обратилась к воспитательнице:

— И какова степень ущерба?

— Помещение цело, дети живы, — отрапортовала она, сдавленно улыбаясь. — Только вот экспериментальный набор по элементальной магии пришёл в негодность… И фикус возле окна пришлось эвакуировать.

Я кивнула.

Просто день, как день. Могло быть хуже. Например, как у меня.

— Аурелия, солнышко, — позвала я дочку, — давай-ка мы попробуем приручить дракона позже. А сейчас пойдем домой.

Воспитательница радостно закивала и посмотрела на меня как на святую великомученицу.

— Но я почти получилось! — запротестовала она, однако подчинилась. Всё-таки она у меня умная девочка: знает, что лучше добровольно пойти с мамой, чем быть вынесенной под мышкой.

На улице весна вовсю брала своё.

Парк, через который мы обычно шли домой, радовал глаз: везде зелень, робкие цветочки тянулись к солнцу, а в воздухе витал запах свежести и надежды на лучшее. Как раз то, чего мне сейчас остро не хватало.

Мы остановились на скамейке под раскидистой ивой. Я устало вздохнула, села, потянулась, ощущая, как ноют плечи от усталости и нервного напряжения. День вроде только начался, а по мне уже словно танковая дивизия проехала. Но ничего! Хуже уже все равно быть не может, так что направление у нас только одно. В светлое будущее!

Аурелия плюхнулась рядом, болтая ножками.

— Мама, а у нас теперь будет новый дом? — спросила она так просто, будто интересовалась, будет ли у неё новая игрушка. Я на секунду ошарашенно замерла. Ведь я ничего не говорила ребенку. Хотя дети ведь совсем не глупые, моя так и вовсе почти гениальна. Шкода правда, зато с ней не соскучишься.

— Будет, милая, конечно будет, — сказала я, глядя на весенние облака. — Мы найдём что-нибудь. Может, даже домик с садом. Ты бы хотела?

Аурелия задумалась.

— Хочу! — кивнула она энергично. — И чтобы там были цветочки. И дерево с розовыми яблоками! И дракон, чтоб меня слушался. И чтоб не огнедышащий. А ещё собачка. Живая! Как Лакомка, только не игрушечная.

Я улыбнулась. Ну конечно, как же без собачки.

— А я бы хотела, — сказала я, прикрыв глаза и позволяя себе на секунду помечтать, — просто спокойной жизни. Чтобы без фокусов с выселением, без увольнения… Просто дом, работа и ты рядом.

— И дракон! — немедленно добавила Аурелия, с жаром.

Я рассмеялась.

— Ладно, пусть будет дракон.

Мы посидели ещё минуту-другую, наслаждаясь теплом и лёгким ветерком, который шевелил волосы. Казалось, хоть на мгновение мир решил дать мне передышку.

И тут Аурелия резко замерла, уставившись куда-то в кусты.

— Мама! — зашептала она с восхищением и удивлением одновременно. — Смотри! Это же Лакомка!

— Где? — спросила я, повернув голову.

И вправду, между кустами мелькнула белая, пушистая спинка. Маленькая собачка — вылитая копия нашей игрушки, только в натуральную величину.

— Она живая! Живая, мама! — Аурелия сорвалась с места, прежде чем я успела что-то сказать.

— Аурелия, стой! — вскрикнула я, вскакивая и бросаясь за ней.

Дочка проскользнула в кусты с проворством белки, а я, с чувством уже смутного предчувствия беды, полезла следом, проклиная всё на свете: свои не самые походные джинсы, кустарники и, конечно, эту загадочную псину, которая появилась так не вовремя.

Кусты раздались, и…

Мир изменился.

Не в переносном смысле, а самым что ни на есть буквальном.

Трава под ногами стала гуще, ярче, почти светящейся. Воздух наполнился сладковатым запахом цветов, которых я точно не знала по ботанике, а над головой раскинулось небо удивительно яркого оттенка голубого. Словно кто-то выкрутил настройки контрастности на максимум.

Я замерла, хватая ртом воздух, и только тогда заметила, что Аурелия стоит в нескольких шагах впереди, сияя как утреннее солнце.

А на руках у неё, сложившись клубочком, уютно устроилась самая настоящая живая болонка. Белоснежная, лохматая и абсолютно довольная.

— Мама! Смотри! Это же Лакомка! — радостно закричала Аурелия. — Я её нашла!

Я только открыла рот, чтобы что-то сказать…

И в этот момент кусты за нашими спинами сомкнулись, исчезая, как будто их и не было вовсе.

Император гневался.

Это было не просто «сердится» или «слегка раздражён» — это было настоящее, отточенное годами царствования гневание, с точным прицелом, усиленным голосом и способностью одновременно поднимать давление у всех придворных в радиусе трёх залов.

— Дарен! — взревел он так, что под потолком нервно дрогнули канделябры. — Да сколько можно?! Ты понимаешь, что ты творишь?!

Я стоял в центре Зала Заседаний, вычищая из волос остатки лепестков и подозрительно пахнущую розовую жижу — привет из кустов графини. Мой бок всё ещё предательски покалывал, а настроение балансировало где-то между «притворюсь мёртвым» и «а может, улететь на край света и не возвращаться».

Оказалось, что с балкона меня отправил в бесславный полёт граф-рогоносец, совершенно не переживая о том, как сильно он может травмировать мою тонкую душевную организацию. Но и этим дело не кончилось, потому что граф вызвал гвардейцев и теперь требует развод. Не то чтобы меня это расстраивало — просто графиня была хороша, и если она внезапно окажется свободной, то наши встречи придётся прекратить. А мне ни к чему рисковать.

Ещё обиднее было то, что гвардейцы, несмотря на наше близкое знакомство, всё же оттащили меня к императору. А ведь только на прошлой неделе они проигрались мне в карты, и мы потом вместе устроили несанкционированное восстание нежити на кладбище. Подбирали их командиру невесту посимпатичнее. Разве можно вот так просто забыть такие моменты? Где та дружба и поддержка, что они мне обещали? Никому в этом мире нельзя верить!

— Ваше Величество, — начал я с попыткой сыграть раскаяние. — Всё это… исключительно нелепое стечение обстоятельств…

— Ты, по-моему, целенаправленно тестируешь границы дозволенного! — перебил он. — Один только сегодняшний инцидент с графом Клодом чего стоит! Он сбросил тебя с балкона! Он хотел вызвать тебя на дуэль! Дуэль, Дарен! Он едва не бросился в зал в мантии для фехтования, тряся шпагой и брачным свидетельством! А сейчас он и вовсе требует развод!

— Честное слово, я был уже на выходе, — пробормотал я. — Ну… почти.

Император вдохнул так, будто собирался выдать тираду объёмом с энциклопедию.

— Слушай внимательно. Я устал! Страна устала! Половина дворянства погрязла в интригах, пытаясь угадать, с кем ты ещё не спал, а другая половина — в терапии после осознания, с кем и как ты это сделал! Я больше не собираюсь сносить твои похождения. Мне всё надоело. Ты… женишься.

Я поперхнулся.

— Простите, что?

— Женишься, Дарен! Хоть на кухарке, хоть на травнице с болот! Хочешь — на летающей крысоловке! Мне всё равно! Главное — чтобы ты остепенился и перестал отращивать рога половине двора!

— Но…

— Ни слова! — Император топнул ногой. — Я даже готов закрыть глаза на происхождение твоей избранницы. Я разрешаю тебе выбрать любую. Любую, Дарен! Лишь бы она не была замужем, не проклята, не оборотень и не твоя кузина! Остальное — решаемо. Хотя и проклятая, и оборотень тоже сойдут, если тебе уж так сильно приспичит, — лишь бы было потомство!

Это, безусловно, был щедрый жест. Прямо-таки исторический. Император собственной персоной размахивал мне белым флагом и говорил: «Женись на ком угодно, хоть на девице, упавшей с неба».

Я едва удержался от нервного хихиканья. Потому что жениться было последнее, что входило в мои жизненные планы.

Я — дракон. Я — охотник, а не домашний питомец на поводке. Я едва выдерживаю роман до завтрака, а он предлагает мне пожизненное чаепитие с кем-то, кто будет следить, чтобы я не смотрел на служанок!

— Ваше Величество, — выдавил я, — но любовь… чувства… разве это не должно быть…

— Чувства? — Император резко сел. — Дарен. Ты соблазнил одну невесту в день её помолвки, одну вдову на поминках и, по слухам, фрейлину прямо в очереди за пирожками. Не упоминай при мне слово «чувства», из твоих уст оно звучит как издёвка.

Я хотел бы возразить. Правда.

Но, к сожалению, он был прав.

— У тебя неделя, — добавил Император, успокаиваясь. — Если ты не найдёшь себе невесту — я сам тебе её найду. И клянусь троном, она будет самой злопамятной, упрямой и сварливой из всех, кого я смогу откопать. И ты будешь жить с ней до скончания своих бессмертных лет.

Я сглотнул.

Вот теперь было страшно.

Мы с Аурелией неспешно шли вдоль улицы, прячась в лёгкой тени лавок и увитых плющом домов, когда поток прохожих сам вывел нас к рынку. Это было именно то место, которое так и притягивало взгляд — полное запахов свежей выпечки, душистого мёда, терпкой зелени и лёгкой пыли, присущей местам, где жизнь идёт своим чередом и никуда особенно не торопится.

Аурелия моментально встрепенулась, её глаза загорелись озорным огоньком, а шаги сделались пружинистыми и нетерпеливыми. Лакомка, следуя её примеру, азартно потянул поводок, едва не увлекая нас обеих за собой.

Я попыталась сохранить невозмутимость, хотя внутри всё клокотало от беспокойства. Чем дальше мы продвигались вдоль рядов, тем явственнее я ощущала на себе взгляды: изучающие, настороженные, порой откровенно осуждающие. Сперва я пыталась списать это на то, что мы выглядели чужими среди местных, но очень быстро поняла, что дело куда глубже.

— Гляди-ка, мадам Швея собственной персоной, — донёсся до меня обрывок разговора, произнесённый не особенно тихо.

— Да уж, и снова без кольца на пальце. Стыд-то какой, — вторил другой голос, полон снисходительного неодобрения.

— Да что там стыд, шьёт она так, что любая барыня сама бы к ней в ночи постучалась за заказом.

— Это-то да... но ребёнок! Без мужа! Кто ж её в приличное общество пустит...

Я медленно втянула воздух, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлое напряжение. Так значит, всё стало ещё интереснее. Мало того что меня приняли за местную швею, так ещё и репутация у неё — а теперь и у меня — оказалась, мягко говоря, специфической.

Мадам Швея. Женщина, живущая одна, с ребёнком на руках, без официального статуса, без поддержки мужчины — и при этом умудряющаяся не только выживать, но и иметь успех среди тех, кто её же осуждает. Аморальная, но необходимая. Стыдящая, но незаменимая. Кажется мы попали в место с весьма патриархальными взглядами. Ну что же было бы глупо рассчитывать на сказку.

Я стиснула зубы, машинально придерживая Аурелию за капюшон её лёгкой накидки, чтобы она опять не сиганула к очередному прилавку с ароматными лепёшками.

Дочка тем временем пребывала в блаженном неведении, вовсю хлопая глазами и разглядывая яркие флажки, ленты, груды сладостей и живых кроликов в корзинах. Она щебетала что-то про котят и пирожки, а Лакомка, радостно виляя хвостом, уже почти уговорил торговку печёным мясом поделиться с ним лакомым кусочком.

Я остановилась у прилавка с тканями, якобы заинтересовавшись разноцветными отрезами, но на самом деле просто чтобы отдышаться и прийти в себя.

За спиной продолжали сыпаться шёпоты.

— Только посмотрите на нее. Без мужа. С ребёнком. Без стыда. Какой только пример она подает нашим девочкам! Еще и платье такое модное, вызывающее!

— А ты бы попробовала к ней за заказом записаться! Очередь-то на месяц вперёд!

— Да кто б сомневался. Шьёт, конечно, отменно. Только вот репутация... ну что тут скажешь… Не видать ее дочке нормального мужа как своих ушей!

Я медленно выдохнула.

Судя по всему тут царили весьма патриархальные нравы и если я попытаюсь хотя бы намекнуть, что муж был, но сплыл, то станет только хуже.

Впрочем, сейчас меня волновало совсем не это, мне нужно было разобраться с едой, деньгами и прочим. Вопросы репутации и будущего у меня определенно еще будет время решить.

Аурелия тем временем ловко увернулась от очередной попытки какой-то тётушки погладить её по голове, и восторженно зацепилась за витрину, где под стеклом были разложены яркие вышитые платочки.

— Мама, купи! Пожалуйста! Смотри, какой красивый с дракончиком!

Я склонилась ближе, чтобы рассмотреть. И правда, на белоснежном полотне золотыми нитями был вышит миниатюрный дракон, с добродушной мордочкой и завитушками вместо клыков.

— Красивый, — согласилась я. — Только у нас сейчас другие приоритеты. Сначала еда. Говорить дочке о том, что я пониятия не имею о денежной системе и прочем явно не стоило. Она все равно не поймет, а если поймет, то вполне может закатить истерику.

Аурелия скорчила гримаску разочарования, но повиновалась, чему я была несказанно рада, учитывая, как легко она обычно манипулировала моими слабыми местами. Все же булочки определенно были важнее платочков с дракончиками.

Пока мы пробирались к ряду лавок с продуктами, шепотки за нашей спиной не утихали. Кто-то, конечно, старался быть незаметным, но другие перешли уже почти к открытому обсуждению моей «аморальности», будто я была не человеком, а каким-то общественным феноменом.

— И как её вообще сюда пустили без мужа? В доме-то одной жить неприлично.

— Говорят, у неё связи. Деньги есть. Заказы идут. Вот и терпят.

— А ребёнок? Бесприданница какая вырастет...

Я сжала пальцы на ручке корзины так, что костяшки побелели.

Да, чудесно.

Просто замечательно.

Я стиснула зубы, как перед визитом к стоматологу, и решительно направилась к мясным рядам. Булочек не было, неизвестно сколько в домк вообще было еще еды, Аурелия уже дважды спросила, нельзя ли перекусить вот тем симпатичным сахарным цветочком — и хоть она, конечно, из любопытства, но кто знает, не пойдёт ли потом искать белые мухоморы. Так что мясо. Настоящее, питательное мясо. Хотя бы кость на суп.

Толстая тень от навеса у мясных лавок встретила нас бодрым запахом копчёностей, солонины и чего-то подозрительно пряного, что, по логике, не должно быть в свином рулете. Я уже собралась разглядывать ценники с обречённым видом человека, у которого в кошельке ветер да пара пуговиц, как вдруг услышала:

— Мадам Швея! С возвращением! А мы уж думали, не дождёмся вас больше.

Я аж вздрогнула.

Говоривший — мясник, коренастый мужчина с лопатами вместо рук и лицом, на котором можно было жарить бифштексы. Он улыбался мне с такой искренней радостью, будто мы дружили с детства и я обещала ему испечь пирог на день рождения, но пропала и опоздала на пару недель.

— А… здравствуйте, — ответила я осторожно, сдерживая удивление. — Давно… не заходила, да.

— Да уж! — мясник подбоченился, смахнул с доски какую-то кость и смачно приложился к ней обухом ножа. — Ещё бы день-два — и я бы решил, что вы сбежали от нас к другому мяснику. А это, знаете ли, предательство!

— Ни в коем случае, — поспешила заверить я, чувствуя, как начинаю ему нравиться. — Просто… дела, заботы… булочки закончились.

— Булочки? — переспросил он, поднимая бровь.

— Ну, — я махнула рукой. — В доме еда сама появлялась. А теперь — бац, и ничего. Даже чайник не греется. Вот и пришлось выйти в люди.

— Ого. — Мясник почесал затылок, размазывая муку по шее. — Похоже, артефакты перестали работать. Или магия кончилась, или активаторы сбились.

— Это плохо, да? — уточнила я с чувством обречённости, как перед визитом к сантехнику.

— Смотря что с ними, — философски заметил он. — Но если булочки исчезли, то, вероятно, дело не критичное. Просто кто-то не подзарядил базу. Хотите, я племянника пришлю? Он у меня учится на артефактора, руки вроде не из задней точки. Пока ещё не дипломник, но такие мелочи уже чинит. И главное — бесплатно. Ну, почти. Ему практика нужна.

Я чуть не расплакалась от облегчения.

— Вы правда бы могли? — выдохнула я. — А то я уж думала, что теперь буду питаться исключительно надеждой и чаем с воображаемым вкусом.

— Мадам Швея, да вы что! Конечно, пришлю! — Он снова ударил по кости, видимо, из чувства солидарности. — А за мясом вы не беспокойтесь. У вас же открытый счёт, как обычно. Хотите — я всё сам подберу и пришлю. Чего там, у вас, наверняка и так дел невпроворот с дочкой, собачкой и заказами.

Я поблагодарила мясника, пообещала быть дома к вечеру и уже хотела повернуть обратно, как вдруг уловила до боли знакомый запах — свежеиспечённый хлеб. Аромат тянулся с соседнего ряда, и я, не устояв, пошла на зов, словно мультяшный персонаж, плывущий на облаке пара.

— Мадам Швея! Ну наконец-то! — воскликнул седовласый булочник с запылённым фартуком и глазами, похожими на два добрых пирожка. — А мы уж думали, вас лиса украла! Или к себе в пекарню сманила!

— Пока что ни одной лисы, — сказала я, улыбаясь. — Но булочки в доме закончились, вот я и подумала…

— То-то я смотрю, воронка пустая. — Он нахмурился, смахивая муку с подноса. — Сейчас всё соберём! Вам как обычно?

Я была готова сказать "да", но потом спохватилась:

— А можно уточнить… как именно «как обычно»?

— Ну, парочка с творожком, две с медом, хлеб к завтраку, один с маком, чтоб дочке, и ещё те, что вы называете «утешительные». Их вы берёте, когда день был неудачный.

Я рассмеялась. То ли от облегчения, то ли от лёгкого ужаса: неужели у меня здесь не только есть счет, но ещё и типовой заказ?

— Всё правильно, — сказала я. — И если можно, на дом.

— Да разумеется! На ваш счёт, как всегда. Только дверку приоткройте — а то в прошлый раз корзина застряла между порогом и метлой.

Последняя фраза заставила брови удивленно подпрыгнуть, но я решила разумно промолчать и не уточнять как именно это произошло. Ведь совершенно очевидно, что мы с Аурелией оказались в магическом мире, а тут и не такое возможно.

Я поблагодарила и пошла дальше, пытаясь не споткнуться о собственные мысли. У меня был мясник. У меня был булочник. У меня… похоже, был образ жизни. Пугающий, но очень удобный.

Следующим оказался молочник — сухощёкий мужчина с добродушной улыбкой и ведром в руках, который, завидев меня, радостно протянул:

— О! Мадам Швея! Уже думал, вы сменили поставщика на городскую сыроварню. Но ведь они вам не по вкусу, да?

Я хотела соврать. Сказать, что заблудилась, попала в другую деревню или временно умерла. Но, судя по тому, как он ласково похлопал по бидону, всё это было бы бесполезно.

— Конечно не по вкусу, — вздохнула я. — Иной раз открываешь банку — а там скука и кислятина.

— Вот именно! — обрадовался он. — Я вам сливки пришлю, как обычно. И сыр, который вы берёте по выходным. А может, ещё йогурт добавить? Там с фруктами новые появились, на сливочной основе.

— Добавьте, — сдалась я. — Раз уж мы вспоминаем мои привычки, то пусть будет полный комплект.

Он кивнул, уже записывая что-то в блокнот. Или делая вид. Кто тут знает, как устроена их магическая бухгалтерия?

И, как венец гастрономического шествия, меня окликнула бойкая бабулька у прилавка с овощами.

— Девочка моя! Где ж ты шлялась? Морковка без тебя скучает! А помидоры так вообще надрались на спор — кто покраснеет первым, если ты вдруг вернёшься!

Я хихикнула, не удержавшись.

— Всё тут шутят, да шутят. А мы с дочкой — голодные. Так что давайте, чем угостите?

— Огурчиков, как ты любишь, покрупнее? Или сегодня на салат? А то в прошлый раз ты брала всё к рагу.

— Давайте салат. И ещё зелени, как обычно. И редиса, если есть.

— Всё соберу! — с энтузиазмом пообещала она. — Только не забудь дверцу приоткрыть — курьер у меня теперь старенький, на пороги жалуется.

— Это войдёт в привычку, — пообещала я. — Спасибо вам.

Я ушла с рынка не с покупками, но с ощущением, будто только что подписала три договора, два векселя и пообещала душу булочной отрасли. Радость от того, что мы не останемся голодными, постепенно перемешивалась с тревогой. Где, чёрт побери, этот мой "счёт"? Сколько там денег? Кто его пополняет? И… чьими?

Я краем глаза начала замечать детали, которые в первый раз ускользнули. Люди не платили. Ни монет, ни бумажек. Они просто прикладывали к вывеске ладонь с тонким браслетом — некоторые металлические, у других светились камешки, у третьих даже был какой-то кристалл, вмонтированный в ноготь. Всё выглядело легко, привычно, и… не объяснимо для меня.

Похоже, надо было срочно обзавестись подобным браслетом. Без него я чувствовала Я чувствовала себя некомфортно, да и разобраться в местной системе расценок и оплат тоже стоило, раз уж мы тут оказались и непонятно на какое время. Потому что в отличии от моей дочери мне было прекрасно известно о том, что бесплатные булочки только в мышеловке.

— Мама, смотри! — Аурелия потянула меня за руку. — Там светится!

Мы вышли на небольшую площадь, где в центре возвышался столб — тонкий, магически обработанный, а вокруг него витал светящийся пергамент, сверкающий рунами и графиками. Вокруг толпились люди — кто-то читал вслух, кто-то записывал, кто-то спорил.

Я прищурилась, стараясь рассмотреть, что же там написано. И почему все такие взбудораженные.

— Что там, мама? — прошептала Аурелия. — Это волшебство?

— Ещё какое, — пробормотала я, чувствуя, как внутри начинает зарождаться новое беспокойство. — Похоже, это — местная доска объявлений.

Я вгляделась в светящийся пергамент. Руны на нём медленно перекатывались, образуя строки текста, и — что удивительно — я понимала каждую из них. Не на уровне букв, нет. Скорее... ощущением смысла. Как будто язык сам ложился в голову, словно я давно жила в этом мире и просто забыла об этом на пару лет.

Текст начинался с привычной формулы: «Во имя Империи, по воле Его Императорского Величества...» — и дальше шло нечто, от чего у меня челюсть медленно начала опускаться вниз.

«Все драконы, уличённые в действиях, компрометирующих честь незамужней особы, обязуются заключить с ней законный брачный союз немедленно. Независимо от титула, статуса и боевых заслуг. В случае отказа — временное снятие магических прав и конфискация личного имущества в пользу пострадавшей стороны».

Я моргнула.

Потом ещё раз. Затем перечитала абзац. Потом третий.

И... да, я не ошиблась.

Вокруг меня продолжалось движение — кто-то ахал, кто-то смеялся, кто-то уже строил коварные планы, судя по блеску в глазах. Женщины средних лет и помоложе начали перешёптываться, одна даже прижала руки к щекам с выражением чистого вдохновения, как будто её только что позвали замуж сразу все драконы королевства.

А у меня в голове стучала одна-единственная мысль: Вот это точно не мой вариант.

Нет, я понимаю, кому-то, может, и лестно. Принц-дракон, пылающие чувства, свадьба под фанфары… Но лично я уже проходила путь от «неожиданного очарования» до «развода с боем за сковородку». И вот такая перспектива, где тебя могут женить только за то, что у тебя юбка тоньше положенного, — это совсем не про любовь. Это — закон, по сути, мина под счастье.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Аурелия тем временем крутилась рядом и пыталась выяснить, что такое «компрометация» и есть ли у дракона кольцо.

— Мама, а если дракон уронит на тебя булочку — это тоже свадьба?

— Не исключено, — пробормотала я мрачно. — Особенно если булочка упала в декольте.

В этот момент ко мне подскользнула дама. Выглядела она как воплощение культурной укоренённости — лет сорока с лишним, идеальная укладка, строгий, но со вкусом сшитый костюм цвета «пыльная мята», в руках перчатки, а в глазах — хитрющая искра.

— Простите, мадам Швея, верно? — спросила она почти шёпотом, словно интересовалась чем-то неприличным. — Мне вас порекомендовали как мастера с тонким вкусом и… особым подходом к деталям. Вы ведь берётесь за индивидуальные заказы?

— Смотря какие, — осторожно ответила я, уже подозревая, что сейчас будет.

— Мне нужно… такое платье, — она сделала многозначительную паузу, — которое легко снять. Очень легко. Одним движением. Чтобы… ну, вы понимаете. Если случится… казус. Чтобы не терять времени на пуговицы.

Я глубоко вдохнула. А потом — выдохнула.

— Простите, но я подобные заказы не беру, — ответила я ровно.

— Деньги очень достойные, — уточнила она, чуть подаваясь вперёд. — И если всё пройдёт удачно, я вернусь за свадебным.

— Всё равно нет, — твёрдо сказала я.

Она на секунду зависла, словно не веря, что кто-то может отказаться от, вероятно, целого сундука золота и «возможности поработать с историей». Но потом вспыхнула тонкой улыбкой и кивнула с уважением:

— Понимаю. Честно. Вы, похоже, единственная, кто в этом не видит шанс. И в этом, знаете, есть что-то... драконье. Хорошего дня.

Она исчезла в толпе, а я проводила её взглядом с лёгким холодком между лопатками. Всё ясно: охота началась. Кто-то будет дерзать. Кто-то — притворяться случайной жертвой. Кто-то, возможно, нарочно оступится в обморок на дракона.

А я?

Я в охоту играть не собиралась.

Я хотела чайник, работающие булочки, покой, Аурелию, собаку и максимум — симпатичного молочника, который не свяжет меня в клятвенном контракте при первом же сползании шнурка с платья.

Вот только почему-то казалось, что покоя в этом мире — как в моём холодильнике до булочек: был, да весь вышел.

Я проснулся от лёгкого шелеста.

Ничтожного. Едва уловимого. Но… он был.

Что странно. Потому что магический купол над спальней не должен был пропускать ни звука, ни движения. Даже пыль без разрешения мага четвёртого ранга не имела права менять траекторию. Это была крепость. Моя крепость.

Я открыл глаза.

И застыл.

Надо мной стояла женщина.

Нет, именно стояла. Не присела. Не пряталась. Спокойно. Уверенно. В капюшоне. В накидке. И, судя по тому, как свободно она колыхалась — под накидкой не было ничего. Совсем.

Я медленно приподнялся на локтях. Аккуратно вдохнул. Перебрал в голове — что я выпил? Кто вообще знал код? Может, это сон?

— Уточню, — хрипло выдавил я. — Это сон… или?

Второй вариант очень сильно нервировал.

Женщина молчала. Сделала шаг ближе. Капюшон слегка съехал набок, и я успел заметить уголок губ и блеск глаз, в которых читалось слишком много намерения. По коже тут же прокатилась дрожь очень дурного предчувствия.

— Я пришла… — произнесла она, — …потому что ты нужен мне.

Я покачнулся.

— Нет. Нет-нет-нет! — я сорвал одеяло, вскочил. — У меня защита! Купол! Маги дежурят на крыше! Обратный контур! Магическое одобрение на вход! У меня спальня, в которую без согласия даже мышь не пролезет!

Она посмотрела на меня так спокойно, будто я только что пригласил её на чай.

— Ну вот, — томно сказала она, — значит, ты согласился.

А я понял.

Я понял.

Что в контракте с магами следовало всё же уточнить формулировку. Потому что «никаких вторжений» — это, оказывается, совсем не то же самое, что «никаких приглашений, сказанных во сне».

Потому что сейчас передо мной совершенно точно, стояла магичка способная ходить по снам. Редкий дар, очень редкий. Честное слово я бы заинтересовался, если бы у меня было намерение жениться и обзаводиться драконятами, потому что дар прекрасно передавался по женской линии. Но у меня таких намерений не было. Так что мне срочно надо было что-то придумать.

Я моргнул. Потом второй раз. Потом — не моргнул вовсе, а просто застывшим взглядом оценил ситуацию: в спальне — женщина, под накидкой — ровным счётом ничего, а в воздухе витает намерение такого уровня, что себя брачные сети уже готовятся опутать меня с ног до головы.

А я… я был в капкане. В роскошном, ароматном, с изящными скобами капкане.

Но всё же капкане.

Спокойно. Ты — дракон. У тебя — мозги. У неё — голая уверенность. Используй преимущество.

Я медленно, очень медленно выдохнул и сменил тон. С предельной мягкостью, почти с восхищением:

— Признаюсь… если бы кто-то когда-либо спросил, как выглядит искушение, от которого не отмахнуться — я бы показал на тебя.

Она чуть склонила голову. Капюшон плавно соскользнул с плеч. Взгляд — затаённый. Ловит каждое слово.

Хорошо. Продолжаем. Осторожно и медленно.

— Только вот знаешь, — я сделал шаг в сторону, нарочито неспешно, — такие, как ты… не для такого. Ночь, внезапность, беспорядочная страсть — всё это слишком дёшево для той, кто умеет ходить по снам.

Она прищурилась, но не прерывала. Я говорил нежно, но держал дистанцию.

— Ты создана для чего-то большего. Для красивого вечера, длинной прелюдии, медленного соблазнения с вином, музыкой, фразами, от которых на глаза набегают слёзы восторга, а сердце планирует выпрыгнуть из груди.

— А сейчас? — спросила она с лёгким нажимом.

— А сейчас ты ворвалась в сон, где я в рубашке с вышивкой. Без плана. Без вина. Без музыки. Признай, ты достойна большего.

Она сделала шаг. Я отступил.

— Дай мне шанс сделать всё… правильно, — продолжил я мягко. — Назначь вечер. При свете луны. Я даже сам выберу накидку. Но не вот так. Не как очередной сон, от которого потом остаются только запах духов и привкус разочарования.

Она молчала. В ней боролось что-то — желание взять своё здесь и сейчас и желание, чтобы её добивались. Второе, к счастью, взяло верх.

— Значит, позже? — голос всё ещё тёплый, но уже менее настойчивый.

— Именно. Позже. Красиво. По-настоящему.

Она склонила голову, бросила на меня последний, многообещающий взгляд — и исчезла. Просто… растворилась. Без портала. Без звука. Сон схлопнулся, как пузырь.

Я остался один.

Стоя в центре спальни. В ночной рубашке. С бокалом, в котором больше не было вина. И с очень крепким ощущением, что на следующий день мне придётся придушить всех трёх архитекторов, двух магов и переписать все контракты.

Особенно пункты, касающиеся хождения по снам. Даже представить сложно, во сколько мне ещё выльется ментальная защита. Но что поделать.

Я всегда считал себя существом разумным, достойным и финансово устойчивым. Да, временами — щедрым, особенно на ужины, вина и магические книжные издания в коже. Но, как выяснилось, я был наивен. Наивен, как молоденькая захолустная дебютантка, впервые попавшая на бал в высший свет.

Потому что ничто в моей жизни, абсолютно ничто, не подготовило меня к счёту за защищённый гардероб.

— Вот базовый комплект, милорд, — сказал портной, улыбаясь с вежливым сочувствием палача. — Он включает магическую рубашку с швами из серебряной нити, брюки с контуром блокировки посторонних чар, жилет с системой антираспахивания, пальто с защитой от посягательств на личное пространство, перчатки-невидимки на случай непогоды, нижнее бельё с заговорами от привязки и носовые платки. Они не горят. Даже в аду.

Я медленно кивнул. Только потом — ещё медленнее — посмотрел на сумму внизу счёта. И, кажется, даже внутренне оседлал челюсть, чтобы она не рухнула на пол.

— Это... с доставкой? — спросил я вежливо, насколько позволяла трясущаяся от возмущения душа.

— Это со скидкой, — мягко уточнил портной. — По линии особого риска. Неженатых драконов осталось совсем немного и мы представляем примерную нагрузку, которая ляжет на нашу одежду. А ведь вам нужна не только одежда, но и гарантия, разве не так?

Я смог только кивнуть в ответ. После ночных визитов, исчезающих штанов и охотничьих заголовков, моя ситуация напоминала хорошо поджаренный рулет: снаружи хрустящий, внутри — неполной прожарки.

Я оплатил. Точнее, запросил перевод с основного счёта, и впервые за долгие годы почувствовал, как под ребрами все противно ноет и нервно сжимается. Это был тот редкий случай, когда даже мои инстинкты прошипели: ты уверен? Ради этого твои предки берегли каждую копеечку?

На мгновение я даже подумал о том, чтобы жениться и удовлетворить императора, но к счастью подобная глупость выветрилась из головы достаточно быстро. Зато ее место заняли совсем другие размышления. Что там портной сказал насчет гарантии?

Я чуть пригладил лацкан будущего пальто, сделал шаг назад и произнёс тихо, но с нажимом:

— Если вы заявляете, что этот комплект действительно выдержит всё заявленное… я бы хотел это зафиксировать. Письменно.

Портной не сразу понял. Или сделал вид, что не понял. Потом медленно выпрямился, прижал руку к груди и с благородным видом изрёк:

— Милорд, мы работаем по чести. Каждое изделие проходит арканометрию, настройку, калибровку. Ни один клиент не ушёл недовольным.

— Это прекрасно, — кивнул я. — А теперь — гарантия. На бумаге. С печатью.

Он замер. Улыбка не дрогнула, но в ней появились трещинки. Видимо, рассчитывал на мою сдержанную драконью гордость и способность «верить на слово». Возможно, в прежние времена я и поверил бы. До тех пор, пока не проснулся от шелеста чужой накидки в своей спальне. До парка. До... всего.

— Разумеется, — произнёс он чуть глуше. — Мы подготовим. Это займёт… пару минут.

— Я подожду, — сказал я, и сел на диванчике всем своим видом демонстрируя, что я никуда не спешу.

Пока он копался с пергаментами, чернилами и заклинаниями фиксации, я ощущал, как внутри постепенно расправляется что-то давно сжавшееся. Всё правильно. Всё под контролем. Слишком долго мной двигали — теперь я двигаю сам.

Документ был составлен кратко и формально, как и следовало ожидать: описание комплекта, перечень заклинаний, подтверждение устойчивости к внешнему вмешательству, магической компрометации, недопустимой трансформации и случайной разгерметизации. Ответственность — полная. Срок действия — бессрочный. Подписи. Две.

Я поставил свою. Молча. И, судя по тому, как нервно порхнул уголок глаза портного, он понял, что теперь у меня к этому миру новый стиль отношений. Бумажный. Прошитый серебряной нитью, как мои новые брюки.

Я убрал документ в папку, встал и коротко кивнул:

— Благодарю. Вы были… профессиональны.

Портной слегка поклонился. И даже не пытался предложить мне ещё что-нибудь. Умный человек. Не потому что побоялся. Потому что понял — доверие больше не входит в комплект.

Первые два дня прошли на удивление спокойно. Настолько спокойно, что я начал ловить себя на том, что перестал вздрагивать при виде каждой встречной юбки и даже позволял себе короткие прогулки по саду без сопровождения мага боевого профиля. Газеты писали о погоде, магическом споре между лордами и торжественном открытии сезона абрикосов, не упоминая моего имени ни на первой полосе, ни на последних страницах, что само по себе выглядело как чудо, достойное отдельной хроники.

Я почти расслабился. Почти начал верить в то, что, может быть, охота закончилась, буря отступила, а мир решил дать мне передышку. Я даже улыбнулся одной из служанок, не потому что испытывал к ней что-то особенное, а потому что, кажется, забыл, каково это — просто улыбаться, не рассчитывая, что за этим последует нападение, предложение руки и сердца или исчезновение нижней одежды.

До вечера третьего дня.

Я возвращался домой с короткой прогулки, чувствуя, как лёгкий ветер обдувает лицо и тонкий магический барьер новой одежды приятно покалывает кожу. Всё было тихо, размеренно, даже фонарные чары горели ровно, без всплесков. Я уже поднялся по ступеням, протянул руку к двери, и именно в этот момент понял, что с моими ногами что-то не так.

Точнее, с тем, что их должно было прикрывать.

Штаны исчезли.

Без предупреждения, без звука, без характерного всполоха. Просто — были, и больше нет. Вместе с ними исчезла защита пятого уровня, слой антикомпрометации, противомагическая прострочка и два запасных узла из серебряной проволоки, вшитые портным лично, под клятву и трёхкратную проверку. И всё это — прямо на пороге моего дома.

На улице по-прежнему царила тишина, но я чувствовал, как воздух стал гуще, как что-то в пространстве дрожит от сдерживаемого присутствия. Кто-то наблюдал. Кто-то ждал. Кто-то был готов сделать шаг вперёд, протянуть руку и сказать: «Раз уж так вышло…»

Я не ждал.

Я влетел в дом с такой скоростью, которую не показывал со времён юношеских академических полётов, захлопнул дверь, активировал защиту на трёх уровнях, в том числе и ту, которую собирался оставить «на всякий случай», и только тогда позволил себе обернуться и выглянуть в окошко.

За дверью на моем пороге стояла женщина, а я очень пожалел, что магам удалось уговорить меня не встраивать в дверной коврик мини-молнию. Сейчас она бы мне очень пригодилась.

— Милорд, вы уронили судьбу. Не хотите её вернуть? — поинтересовался нежный, с придыханием голос, с едва заметной ноткой торжества:

Я молча задраил ещё один замок.

Я вызвал портного немедленно. Без предварительных записей, без церемоний и приглашений с золотым кантом. Послал гонца с одной-единственной запиской: «Срочно. Иначе — взыщу через совет магафинасов». Я был в настроении, в котором даже архивные комитеты начинали нервно шептаться за моей спиной. Еще бы такого позора за свои же собственные деньги я еще никогда не испытывал

Портной прибыл через час. Румяный, приглаженный, с тем самым выражением лица, которое обычно носят только чиновники, уверенные в собственной правоте и страховке от гнева клиента. Он вошёл в гостиную, огляделся, как будто всё ещё надеялся, что пришёл на примерку нового комплекта, а не к разъярённому дракону с положением и внушительной родословной.

— Милорд, — начал он, чуть кивнув. — Позвольте выразить благодарность за оказанное доверие и интерес к продукции нашей мастерской. Мы искренне…

— Штаны. — Я не поднимал голос. Мне это было не нужно. — Исчезли.

Он приподнял брови.

— Простите?

— Исчезли. Испарились. Пропали. На пороге собственного дома, при полной защите, в окружении защитных рун и в трёх шагах от магической сигнализации. Объясните.

Портной замялся. Мгновение, другое. Потом вновь обрел уверенность и сложил руки на животе, словно собирался сейчас читать лекцию по текстильной этике.

— Милорд, в мире нет совершенной защиты. Любое изделие, даже лучшее, может быть взломано при желании и должной подготовке. Возможно, вы стали жертвой индивидуального заклинания — бывает. Но если начнём обвинять мастеров при каждом инциденте…

— Вы дали гарантию, — перебил я. — Лично. С подписью. С перечнем заклинаний. С клятвой устойчивости. Я требую возврата полной суммы.

Он напрягся, как струна. Голос стал холодным, почти шёлковым:

— Милорд, я бы не советовал вам торопиться с подобными заявлениями. В нашем городе магические мастера держатся друг за друга. Отказ от соглашения с одним из нас может… затруднить вам будущее сотрудничество. Особенно, если вы надеетесь вновь обрести — как бы это сказать… подходящие рейтузы.

Я опешил, он сейчас вообще серьезно мне угрожает? Они что совсем страз потеряли и забыли, кто это перед ними? Как-то еще объяснить происходящее я был просто не в силах. Больше всего на свете мне хотелось дыхнуть на него пламенем, но я сдерживался. Надо сказать из последних сил.

Портной тоже молчал.

Молчание затягивалось. Видимо он полагал, что я испугаюсь остаться без портных. Что статус — это всё, а голая задница — лишь досадное недоразумение, которое я быстро забуду.

Я сделал шаг вперёд. Медленно. Не торопясь. До него дошло. Он отступил. Я не рычал. Я даже не напрягся — я был ледяной.

— Вы сейчас сказали мне, — произнёс я, — что в этом городе никто больше не сошьёт мне штаны?

Он сглотнул.

— Я сказал, что… может возникнуть сложность…

— Тогда вот что, — произнёс я, не повышая голоса, но с такой интонацией, с какой обычно объявляют осаждённому городу, что переговоров больше не будет. — Прямо сейчас вы возьмёте свою прекрасную бумажку с гарантией, свернёте её в трубочку, но не суёте туда, куда напрашивается, а направитесь с ней в Совет. Пусть они объяснят мне, как именно работает система, в которой деньги берут за защиту, но при первом же порыве ветра с дамским ароматом всё испаряется, включая обещания.

Он побледнел. Так, чтобы это стало заметно даже сквозь ровный слой автозагара и магической ухоженности.

— Милорд, я вас умоляю…

— О, вы ещё будете умолять, — отрезал я. — И не меня, а каждого следующего клиента. Потому что если хоть один из моих знакомых, родственников или союзников спросит у меня, куда обратиться за пошивом, я непременно расскажу. С подробностями. Мельчайшими.

Он сделал глупейшую ошибку — пытался меня шантажировать и я совсем не собирался спускать такую наглость на тормозах. Они что вообще забыли насколько важны драконы для империи? Почему мы считаемся аристократами над аристократами. Да, не спорю в последнее время мы относились к своим обязанностям защиты спустя рукава и не следили за рождаемостью, которая значительно упала. Но это не значит, что простной портной может позволить себе такую наглость!

— Вон, — сказал я тихо. — Сейчас. Сам. И полный возврат суммы должен быть на моем счету в течении суток.

Портной собрал остатки достоинства и направился к выходу. Неловко. Слишком быстро для спокойного шага, слишком медленно для бегства. Я дождался, пока он дойдёт до двери, и только потом добавил:

— Ах да. Мои новые штаны вы тоже прихватите. Они вам, как я погляжу, нужнее.

Дверь захлопнулась. Я остался один. Вернее — с унижением, злостью и необъяснимым ощущением, что эта война за личные границы только началась.

Я опустился в кресло. Закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.

— Принести чаю, милорд? — осторожно спросил лакей из-за двери.

— Нет, — отозвался я. — Принеси ткань. Самую прочную. И мага-рунического специалиста. С этого дня мои штаны будут с проклятием. Для всех, кто к ним сунется. А да и найди мне нового портного.

Но подумав немного, я отослал мага. Я сам наложу чары. Я не был профессионалом в швейном деле, зато в магии разбирался не хуже любого архивного чародея, особенно если речь шла о защитных плетениях. Когда ты дракон, ты учишься быстро. Когда тебя раздевают на крыльце собственного дома — ещё быстрее.

Я выбрал самую плотную ткань — чёрную, с крепким переплетением, похожую на смесь барьера и военной мантии. Расстелил на рабочем столе, закатал рукава и взялся за работу. Первая руна — защита от телепортации. Вторая — устойчивость к наведённой магии. Третья — проклятье на любой внешний контакт без прямого разрешения владельца. Эту я вложил с особым смаком. Пусть дерзнёт кто-то снова потянуться к моим брюкам — руки зажжёт до плеча.

Спустя два часа я сидел, глядя на результат. Ткань пульсировала ровным сиянием, словно дышала. Протянул ладонь — и почувствовал мягкий отклик, почти мурлыканье. Вот теперь это было моё. Настоящее. Без фальши, без обмана, без чужих обещаний.

Я откинулся в кресле и велел подать чай. И тут, по наивности, подумал: пора бы найти того, кто сошьёт. Всё остальное сделаю сам.

Но стоило послать гонца — и началась новая глава моего личного кошмара.

— Милорд, — докладывал лакей с плохо скрываемым беспокойством, — портные отказались. Все до одного. Сказали, что заняты, ушли в отъезд, заболели или неожиданно ушли в монастырь на переосмысление. Один даже заявил, что больше не шьёт на драконов в принципе, из этических соображений.

Я поднялся. Медленно. Очень медленно. Лакей сделал инстинктивный шаг назад.

— Они сговорились, — произнёс я, чувствуя, как внутри поднимается ярость, обволакивает рёбра, застывает в горле. — Они. Все. Сговорились.

Стёкла в окнах задребезжали.

Я вышел в зал. Ходил кругами. Вверх и вниз по ковру. Иногда забывал развернуться и по инерции проходил чуть дальше, чем надо. Слуги шарахались из углов, словно ожидали, что я начну дышать огнём. В какой-то степени они были правы.

— Я — пленник, — пробормотал я, останавливаясь у окна. — В собственном доме. Из-за проклятых рейтуз. Потому что кто-то решил, что можно поставить дракона на колени иголкой и ниткой.

И пусть на стенах вспыхивали руны, пусть охрана спешила проверить защиту, а маги наверняка переглядывались в панике, меня не интересовало ничего.

Я не допущу, чтобы так и осталось. Пусть они объявили мне негласную блокаду, пусть распускают слухи и прикрываются мастерскими гильдиями — я найду выход. Даже если придётся учиться шить самому. Или, хуже того, выкрасть портного.

И тогда пусть трепещут. Все.

Иногда кажется, что весь этот мир существует по каким-то своим, абсолютно не логичным законам, и ты либо учишься по ним жить, либо тебя очень быстро и эффективно отправляют в утиль. Я пока балансировала где-то между этими двумя ролями — всё ещё в доме, всё ещё у руля, но ощущение, что кто-то вот-вот напомнит, что я тут временно, не исчезало. И каждый день я упорно с ним боролась.

Вечер выдался на удивление тихим. Аурелия заснула быстро, утомлённая собственными магическими подвигами, даже Лакомка устроилась под лавкой в мастерской и не хрюкал во сне, как обычно. Я, не зная, куда себя деть, машинально взялась гладить ещё одну заготовку — просто потому, что руки сами тянулись к ткани, а сердце искало ритм. Что-то простое. Знакомое.

— Ну что ж, — вдруг подал голос утюг, — а у кого-то день, похоже, прошёл хуже, чем у вас.

Я подняла бровь, но не отвлеклась от процесса.

— Интригуешь или делишься?

— Делюсь. В порядке дружеской болтовни. Ты ведь в курсе, что герцог Бранд теперь официально в списке персон, которым ни одна уважающая себя мастерская не сошьёт даже шарфик?

— Что? — Я чуть не прожгла рукав паром. — Герцог? Какой герцог?

На самом деле мне было совершенно наплевать на герцога, но мозг надо было чем-то отвлечь, так почему бы и не сделать это последними сплетнями?

— Единственный, кто сейчас на слуху, — томно протянул утюг. — Дарен Бранд. Дракон. Герцог. И, между прочим, один из самых завидных холостяков в стране. Был. До недавнего инцидента. С рейтузами. Ну точнее, он все еще холостяк и все еще весьма завидный, но уже точно с проблемками

— С какими? — интереса особого не было, но я уже поняла, что утюгу просто необходимо выдавать определенную порцию сплетней, иначе он начинал плохо работать.

— Ах, ты не знаешь? — голос утюга зазвучал с явным удовольствием, как у сплетницы, получившей возможность блеснуть, чем они там блестят. — Говорят, его штаны исчезли прямо у входа в собственный дом. В новый, укреплённый, зачарованный, заклятый по семи кругам. А когда он потребовал с портного возврата денег по гарантии, то попал во все черные списки, теперь у бедняжки будут проблемы с одежкой, хотя поговаривают, что и у портного рыльце в пушку, потому что штаны свалились не просто так, а после того, как портной устроил аукцион для желающих на роль герцогини.

Я уставилась на утюг.

— Аукцион. На что?

— На герцога, конечно! — счастливо сообщил он. — Легенда такая: мол, штаны исчезли, потому что судьба сказала «пора». А раз он остался без штанов, значит, согласно новому закону скомпрометировал даму, что была рядом и обязан на ней жениться.

— То есть, — медленно проговорила я, глядя на утюг, как будто он только что признался в участии в перевороте и подлом заговоре, — портной сам продал формулу, как снять с герцога штаны?

— Именно, — торжественно подтвердил утюг, — до того, как они… скажем так, покинули хозяина. Под видом эксклюзивной магической функции с ограниченным доступом. Только для избранных. И исключительно ради высокой цели — обретения судьбы.

Я едва не прожгла новую партию рукавов. С трудом отложила утюг в сторону и уставилась в воздух.

— Подожди. Значит, он сначала сшил герцогу защитную одежду, пообещал ему безопасность и полную неприкосновенность, а потом… продал чужим людям способ эту защиту обойти?

— Магически, юридически и риторически — да, — сказал утюг. — Продал заклинание, позволяющее активировать аварийное снятие. Только без ведома клиента. Это был, как бы тебе сказать… коммерчески замаскированный обряд «истинного совпадения». Мол, если штаны исчезли — значит, судьба рядом. Герцог, как ты понимаешь, об этом не знал.

— Это же подлог, — медленно произнесла я. — Настоящий. С элементами… да тут не элементы, тут полноценная подлость и пакость. И его после этого ещё в чёрный список? За то, что возмутился?

— Влиятельные мастера, — со вздохом ответил утюг. — Слишком много лет на рынке. Свои гильдии, свои советы. Портной сделал ставку — и оказался первым, кто выставил герцога не как жертву, а как капризного клиента. Удивительно, но сработало. Люди верят в романтику. Особенно, когда она завернута в драконью чешую.

Я оперлась локтями на гладильную доску и уронила лоб в ладони.

— Нет, ну ты понимаешь, — сказала я в пространство, — он ведь, выходит, доверился. Реально заплатил. А его использовали как рекламный щит и наживку.

— Так и есть, — мягко подтвердил утюг. — И, между прочим, именно поэтому этот скандал теперь обсуждают не только дамы в очередях, но и серьёзные маги. Все ждут, когда он сделает следующий шаг.

— Например?

— Найдёт нового портного. Или… — утюг выдержал драматическую паузу, — согласится на альтернативное решение.

Я подняла голову.

— Не хочешь сказать, что он будет заказывать одежду у… портних?

— Ну, если ты вдруг об этом подумываешь, — голос утюга сделался особенно невинным, — я бы рекомендовал сделать это очень аккуратно. Потому что после такого скандала любое взаимодействие с ним — это почти публичное заявление. А с твоей репутацией и дочкой на руках… тебе это надо?

Я молча разглядывала ткань, чувствуя, как где-то в глубине души поднимается желание послать к лешему все списки, портных, проклятые рейтузы и даже правила приличия. Потому что если уж никто не хочет обучать мою дочь — может, стоит по-настоящему рискнуть? Что я теряю?

Я ещё раз провела рукой по ровной глади ткани, но мысли упорно скатывались к одному: Аурелии нужен учитель, более того, если думать в долгую ей надо место в академии. Не сейчас, не завтра, но скоро — обязательно. Магия у неё сильная, дикая, упрямая. Такая, что даже я, ничего в этом не понимающая, ощущала её как жар под кожей, как дрожание воздуха вокруг дочкиных пальцев. И если уж артефактор сказал, что её магия похожа на драконью — возможно, помощь стоит искать у тех, кто с этим знаком. У кого это в крови. В пламени. В крыльях. В чешуе. Ну или где там у них магия, на самом деле я не сильна в драконьей анатомии и разбираться как-то особо не хотелось, У меня пока были другие приоритеты.

Я осторожно спросила утюг, хотя он определенно был не лучшим советчиком:

— А как думаешь, он бы… согласился? Помочь?

— Герцог? — уточнил утюг, и я кивнула, пусть даже вопрос был больше в воздух. — Мог бы. В теории. Но ты же понимаешь, это будет выглядеть… странно. Тем более, что ты шьешь в основном для дам и обладаешь весьма скандальной репутацией. Особенно если ты первая к нему обратишься. Ты совершенно точно настроишь против себя всех портных, но как они могут тебе навредить? Ну, только через слухи и коллегию. Тут вопрос в том насколько у них хватит злости и воображения, а если ты успела заметить ни первым, ни вторым они не обделены.

Я стиснула зубы. Всё верно. Каждое моё действие под прицелом. Я не отсюда, пусть даже никто не знает. Женщина. Мать одиночка и не вдова. Как я уже успела понять по меркам местных ну просто верх скандальности и неприличия. Если бы я была одна, то даже бы не подумала и просто делала то, что упорно нашептывают совесть и интуиция, но у меня на руках ребенок, а значит надо быть умнее.

— А если он первый? — спросила я после паузы. — Если он обратится сам?

— Тогда это будет совсем другой разговор, — утюг издал лёгкий щелчок, будто это был звук удовлетворения. — Тогда ты просто проявила милость души и откликнулась на умоляющий зов страждущего, это хоть и опасно, но можно вывернуть в твою пользу.

Я поднялась, взяла в руки платье, повесила его на вешалку. В голове уже складывалась схема — осторожная, витиеватая, как тонкая вышивка. Нужно было всего лишь дождаться. Или… нет. Лучше дать ему повод. Какой-нибудь. Осторожный. Бесспорно профессиональный.

Потому что дочь моя заслуживает учителя и место в академии и если для этого мне придется шить рейтузы для дракона, то так тому и быть.

— Значит, надо, чтобы он сам пришёл, — повторила я вслух, присаживаясь обратно на табурет. — И не просто из вежливости, а с интересом. Чтобы счёл меня подходящей и достойной доверия.

— Ах, как приятно слышать здравые слова, — вздохнул утюг, — ты взрослеешь у меня на глазах. Возможно, в один день даже превзойдешь меня в искусстве интриг и распускания слухов!

Я смерила его многозначительным взглядом, но промолчала. Внутри уже складывался план.

— Надо создать повод, такой который привлечет внимание и заявит обо мне в обществе, но сделает это правильно.

— Мастерская работа, например, — подал голос утюг. — Что-то достаточно уникальное, чтобы говорили. Не обязательно для него — наоборот, для кого-нибудь публичного. Чтобы дошло до него через слухи и обсуждения.

— Или через коллегию. Через гильдию. Если они все держатся друг за друга, то эффект будет, — я прикусила губу. — Но мне не дадут такой заказ. Я ведь в их списках.

— Пока, — протянул утюг. — А если кто-то из их постоянных клиентов вдруг не получит заказ вовремя? Или кто-то из модных персон захочет нечто, что ни одна из «уважаемых» мастерских не сможет предложить? Хмм?

Я замерла.

— Ты хочешь, чтобы я заманила кого-то из модниц?

— Хочу, чтобы ты устроила модную провокацию, — поправил он. — Вещь, которую нельзя игнорировать. Магию, которую обсуждают. Не ради славы — ради реакции. Одна вещь. Один шедевр. Лучше — платье. С эффектом. Безопасным, но... неожиданным.

Я перевела взгляд на наряд с заклятием Аурелии и медленно кивнула. Да, я могу. Но эффект нужен другой. Что-то… драконье.

— Идея есть, — сказала я. — Нужно платье, которое реагирует на ложь. Пусть цвет меняется. Или узор проступает. Будет скандал. Будет обсуждение. И самое главное — это будет моё. Моё имя проговорят вслух. Герцог услышит. И если он действительно умен — сам постучит в дверь.

Утюг потрепетал кристаллом, как хвостом довольный кот.

— Гениально. Платье-правдорез. Ты даже можешь указать, что оно — эксперимент. Посмотрим кто осмелиться его примерить, выставить его на площади под защитным куполом и наслаждаться зрелищем! Развлечение будет на всю столицу! Да, к нему толпы повалят!

Я встала. В голове уже стучала идея выкройки. В пальцах зудело желание работать. План был опасен. Почти безумный. Но если он сработает — я получу не просто заказ, а гораздо больше.

Анна вежливо кивнула и жестом пригласила меня следовать за ней. Мы прошли по коридору, аккуратно выложенному плиткой с бледными цветами, и оказались в большой гостинной с винтовой лестницей. Приятные цвета, портрет хозяйки с маленькой девочкой. Это что дочка? В целом все выглядело очень мило, но у меня не было времени осматриваться, у меня были другие приоритеты, а птому я последовал за портнихой вверх по лестнице и вскоре оказался в ее мастерской. Тут был чисто и уютно. Воздух пах не краской, не потом, не магией, а… тканью, утюгом и почему-то печеньем.

Пожалуй, я ожидал чего-то более грандиозного. Колонн, зеркал в полный рост, хрусталя на полках и, возможно, дюжины ассистенток с записными книжками. Вместо этого — деревянный стол, аккуратно развешанные ленты, платья на манекенах и утюг, который, кажется, внимательно за мной наблюдал. Я притормозил взгляд на нём, но решил пока не задавать вопросов.

Всё выглядело… по-домашнему. Скромно. Но не убого. Не то чтобы мне это нравилось — моя чешуя предпочитала шелк и мрамор — но в этой простоте было нечто раздражающе настоящее.

Анна остановилась у центрального стола и развернулась ко мне.

— Расскажите, герцог. Что именно вам требуется?

Я закатил глаза к потолку, который, к счастью, был достаточно высоким, чтобы не пришлось пригибаться.

— Мне требуется всё. Брюки. Рубашки. Пальто. Несколько смен, лучше по последней моде. Но в первую очередь — хоть что-нибудь. Сейчас. Здесь. Что-то, в чём я смогу вернуться домой, не провоцируя магическую полицию на проверку моих документов.

Анна выслушала меня с лёгким наклоном головы, внимательно и вдумчиво, это почему-то располагало.

— Я могу сделать примерку. И, если вы согласны, подготовить базовый комплект за неделю. А на сейчас… — она на секунду задумалась, оценивая мою фигуру. — Смогу сшить брюки. Простой крой. Без сложных элементов. Но с магическим усилением. Цена — двадцать серебряных.

Я моргнул. Пару раз.

— Вы… простите. Это цена за что?

— За всё, — с абсолютно серьёзным видом ответила она.

Я замер на пару секунд, а потом моргнул. У меня столько стоил комплект платков, а сейчас мне предлагают все. Все? В это верилось с трудом.

— Либо вы смеётесь, либо у вас очень плохой бухгалтер, мадам. За такую работу — с артефактами, да ещё срочно — просить двадцать серебряных? Вы либо наивная, либо…

Я оборвал себя. Это был не тот разговор, в котором хотелось выяснять, где именно заканчивается глупость и начинается намеренная провокация, да и я если честно был совсем не в том положении. Если она действительно сможет сделать что-то приличное и носибельное, то я просто заплачу ей достойно и все.

Анна молчала с полсекунды, не больше, затем чуть приподняла бровь и, с совершенно непоколебимым выражением лица, уточнила:

— Либо я просто не собираюсь выслушивать монологи от дракона с которым отказались работать все портные города. — Она поджала губы и добавила: — Если вам не нравится цена, герцог, вы всегда можете заплатить больше. Я человек честный и не делаю наценок за титул и чешуйчатость. Если же вас что-то категормчески не устраивает, то я могу вас проводить до дверей.

Мне даже нечего было ответить. Не потому что нечего — потому что слишком многое приходило в голову, и всё неприличное. Никто ранее не смел со мной так разговаривать и все же прямота этой портнихи мне импонировала, хоть она и была откровенно скандальной.

— Разумеется, я остаюсь, — процедил я. — И только потому, что меня интересует результат, а не манеры, с которыми он будет достигнут.

— Прекрасно, — отозвалась она, совершенно не сбитая с толку. — Тогда снимайте мантию.

…Вот этого я и боялся.

Нет, я не был против раздеваться — мы, драконы, не испытываем излишней скромности. Особенно когда фигура позволяет, а мне она определенно позволяла. Но что-то в её голосе подсказывало: для неё это не момент эстетического наслаждения, а скорее необходимость вроде снятия мерок с тумбы. Холодной, угловатой и вечно качающейся на одной ножке.

— Здесь? — уточнил я, надеясь на какой-нибудь ширмоподобный компромисс.

— Здесь, — подтвердила она без тени смущения. — Если, конечно, вы не планируете оголяться в коридоре.

Я пожал плечами и расстегнул застёжки. Мантия плавно сползла с плеч и легла на ближайший стул, как приличный ручной артефакт. Ткань, впитавшая в себя не одну искру драконьей магии, переливалась на свету. А я остался стоять — в нижнем белье с ожиданием того, что сейчас мною начнут восторгаться. Ну или хотя бы отвесять пару комплиментов. Все же я был в прекрасной физической форме и зеркало сегодня утром уже успело мне подтвердить, что я просто красавиц. Однако, портниха казалось и не заметила моей неотразимости, с каменным выражением лица она взяла в руки измерительную ленту и подошла ко мне. Это было скандальное потрясение и очень обидное. Впервые дама не рухнула в беспамятстве от моей харизмы и неотразимости.

Я вышел из дома портнихи с чувством, которое не сразу удалось классифицировать. Оно не укладывалось ни в одну из привычных категорий вроде раздражения, победы или лёгкого презрения к окружающим. Там было всё вперемешку: запах горелых штор, мягкость новой ткани на бёдрах, отголосок магического удара в рёбрах и... девочка. Совершенно непредсказуемая, с глазами цвета весенней грозы и вспышкой силы такого уровня, которую я не видел очень давно.

Я остановился на углу улицы и провёл рукой по боку. Брюки сидели неожиданно хорошо. Даже слишком хорошо. Свободны там, где нужно, подчёркивают то, что положено. Одним словом, портниха знала свою работу.

И всё же не брюки были главным. Даже не пиджак, который, я был уверен, будет соответствовать штанам по качеству. Главное — её дочь.

На миг я даже зажмурился, обдумывая всё произошедшее. Я ведь и предположить не мог, что, отправляясь на окраину столицы, обнаружу там такое сокровище. Девочку с драконьей магией. Да за неё ведь все драконьи рода передерутся — и не только драконьи! Насколько мне известно, наследник престола тоже не женат. Да, у него есть невеста, как у любого отпрыска королевской крови, но эта рыжая малышка с её уровнем магии вполне может подвинуть какую-то заморскую принцессу одним магическим взмахом.

Беспокоило меня другое. Где её отец? Вот правда, ни один дракон не бросит своего ребёнка, хотя бы просто потому, что они у нас появляются очень редко. Один сын — это уже огромное счастье, двое — чуть ли не повод для ордена и памятника в семейной галерее.

А девочки были ещё большей редкостью. В среднем на одну девочку приходилось пять мальчиков, так что, даже не обладая магией, драконицы были завидными невестами — во многом потому, что брак между драконом и драконицей гарантировал появление детей. В очередь за такой невестой выстраивались ещё у колыбели. А тут не просто драконица, а ещё и магически одарённая. Это же даже не сокровище — это огромный рычаг давления, с помощью которого можно будет крутить высшим обществом, как заблагорассудится. Разве мог хоть один дракон упустить такое? Нет, конечно!

Тогда вопрос остаётся всё тем же: как так вышло, что эта девочка оказалась без присмотра? И главное — каким образом я могу заполучить её в свои загребущие драконьи когти?

Ветер на улице был влажный, с привкусом дыма и лаванды — характерный столичный аромат конца недели, когда все приличные люди уезжают за город, а все остальные остаются бродить по улочкам, щёлкать семечки и разносить слухи. Я ехал обратно в телеге и впервые не боялся, что кто-то на меня попадет и попытается на себе женить. Мысли были заняты совсем другим.

Девочка. Драконица. Без рода, без опекуна, без поддержки, с матерью, которая и шьёт неплохо, и врёт довольно уверенно, но, увы, не обладает ни должным положением, ни доступом к магическому совету. И именно это — её полная оторванность от элиты — могла сыграть мне на лапу.

Обучение для таких, как мы, — не просто «пойти в школу». Это договоры, наставники, обряды посвящения, допуски к запечатанным источникам, кольцевой контроль всплесков, защита на случай выхода из-под контроля. Просто нанять учителя и дать ребёнку читать книжки по огненному дыханию — недостаточно. Это не язык, не флейта, не вышивка крестиком. Это сила. И если её не направить, она либо сожжёт саму носительницу, либо кого-то вокруг. В столице за такие случаи сначала штрафуют, потом сажают, а потом запечатывают магию.

Нет, так дело не пойдёт. Учитель — это только начало. Чтобы девочку приняли хоть в какую-нибудь программу, нужно как минимум поручительство. А у портнихи его нет. Ни у неё самой, ни у кого из её круга, потому что, судя по манере держаться и той «свадебной» истории, никакого круга у неё и быть не может.

Я мог бы стать этим поручителем. Формально. Неофициально. Подписать бумаги, рекомендовать, потянуть за пару нитей в верхнем бюро магического распределения… Мне бы не стоило труда устроить девочку в личную программу наставников при Башне Северного Огня. Всё зависит только от формулировки. И от мотива.

И вот здесь начинались сложности.

С какой стати я, герцог Дарен Бранд, вдруг стал бы бегать с бумажками ради рыжей девчонки, которая меня вырубила своей магией?

Я остановился на перекрестке и притворился, что осматриваю витрину или решаю куда повернуть. На самом деле пытался поймать себя на желании быть благородным. Успешно. Потому что никакого такого желания не было. Я действовал, как и всегда, из расчёта.

Эта маленькая магически одарённая девочка — это не просто человек. Это вложение, которое может потенциально принести огромные дивиденды. Это потенциальный союзник, если воспитать правильно. И не в смысле — дать по голове и выдрессировать. А в смысле — направить, закрепить, связать обязательствами. Шутка ли — если её удастся выдать за наследника престола. У нас, конечно, с императором сложные взаимоотношения, но я готов ему многое простить, если он поделится властью и сокровищницей. Не всей, разумеется, — в разумных пределах. Вот только для этого с девочкой нужна связь. Психологическая, эмоциональная, возможно, даже родственная. Только не через брак.

Я поморщился. От одной мысли, что мне гипотетически надо было бы жениться на портнихе, у меня начинала дёргаться левая бровь. Нет, спасибо. Женитьбы в мои планы не входили. Особенно такие. Она, конечно, очень даже ничего — но для интрижки, не больше.

Но если не женитьба — то что?

Я не мог просто забрать девочку. На это нужно или разрешение матери, или веское законное основание: болезнь, недееспособность, угроза для общества. Пока ни одно из условий не выполнялось. Анна — мать, как ни крути. И, по всем признакам, заботливая. Она не оставила ребёнка после вспышки, не попыталась сбежать, не продала и не обменяла на тёплое место в швейной палате. Это уже что-то.

Можно ли сыграть на её неуверенности? Наверняка она уже поняла, что не сможет одна обеспечить девочке полноценную защиту. Ни связей, ни юридической поддержки, ни опыта в магии. Страх — хорошая почва. Особенно страх за ребёнка.

Значит, я должен сделать ей предложение. Нет, не такое предложение. А предложение, от которого нельзя отказаться. Что-то вроде: «Вы остаетесь главной в жизни вашей дочери, а я обеспечиваю всё необходимое. Но взамен я тоже участвую в принятии решений о её жизни».

Прекрасная формулировка — достаточно размытая и в то же время не заставляющая беспокоиться. Слово «опекун» звучит слишком громко, но можно подобрать что-то мягче: куратор, наставник, что-то в таком духе. Но, разумеется, всё это сначала надо обговорить с юристом — чтобы точно знать все права и обязанности, а также продумать открывающиеся передо мной возможности.

Я должна была быть довольна. Более того — в какой-то мере даже счастлива. Он ведь не просто согласился помочь — сам предложил. Без шантажа, без торговли, без высокомерного «вы не понимаете, с кем разговариваете». Просто сказал, что пришлёт учителя. А потом ещё и заказал пиджак. И ушёл. Это было намного лучше и проще, чем я могла себе вообразить даже в самых смелых фантазиях.

И всё же внутри поселилось странное чувство, липкое и не дающее покоя. Не страх — нет, я бы его узнала. И не тревога, хотя она где-то поблизости крутилась. Это было… послевкусие. Словно после конфеты, которая сначала казалась сладкой, но потом на языке осталась горечь. Лёгкая, но настойчивая.

Вроде всё хорошо. Но слишком уж хорошо. Слишком просто. Слишком гладко. Слишком по плану — вот только теперь меня очень инткересует, а был ли это вообще мой план?

Я сидела на краю кровати, в красивом халате с длинными рукавами и кисточками на поясе, смотрела в окно на потемневшее небо и пыталась сформулировать, что именно меня беспокоит. Конечно, я не наивная. Люди, которые делают что-то просто так, без выгоды — либо врут, либо очень скоро потребуют цену. А драконы — это даже не люди. Это категория совершенно иного уровня. Я, конечно, настоящего дракона вживую видела впервые, но даже у нас всем известно, что они жадные, хитрые и ничего не делают просто так.

Так чего он хочет?

Может, действительно ничего. Может, просто увидел вспышку магии и решил, что такое сокровище не должно пропадать. А может, увидел ещё что-то. Во мне? В Аурелии? В ситуации?

В комнате было тихо. Слишком. И когда у тебя пятилетний ребёнок — это всегда повод для беспокойства. Точнее, для повода уже поздно, потому что все самое страшное наверняка уже успело случится, но проверить в каком углу притаился очередной конец света все же стоило.

Я встала, зевнула и пошла проверять, не разорвали ли Аурелия с Лакомкой половину постельного белья в попытке построить очередной домик-шалаш. Тишина в детской комнате насторожила еще больше и я с содроганием приоткрыла дверь.

Дочь сидела на кровати, прижав к себе Лакомку, которая не только ожила, но и еще стала причиной нашего появления в этом мире. И с тех пор Лакомка принимала активное участие в обсуждении любого события, будто как минимум стратегом с дипломом академии.

— Ну что, — тихо говорила Аурелия, гладя Лакомку по голове. — Как ты думаешь, он подойдёт? Или надо будет искать другого? Он вроде не страшный. Но чешуя у него блестела не очень. И глаза. Вот с глазами надо что-то делать. А ещё он не принёс пирожных.

Я замерла у двери. Упрек про пироженные был серьезным обвинением, ведь всем прекрасно известно из чего сделаны девочки. Взгляд у дочери был серьёзный, голос — рассудительный. Абсолютно непозволительно взрослый для тех рассуждений, что звучали. И самое тревожное — всё это уже было. Точнее, начиналось с подобного. Именно с подобных ночных разговоров с тогда еще плюшевой игрушкой, с «а давай пожелаем», с «а что если», с «мама, а вдруг». Я тогда тоже смеялась. А потом — бах. Новый мир, собака, новый дом, дракон в трусах и ребёнок, швыряющий магией, как будто это Новогодние фейерверки

— Аурелия, — произнесла я негромко, но твёрдо.

Дочка дёрнулась и попыталасть спрятать собаку, ведь я строго-настрого запретила дочери позволять животному спать на ее кровати. Но когда меня кто-то слушал?

— Что ты там обсуждаешь?

— Ничего, — невинно протянула она. — Мы просто думали, что если дракон захочет остаться с нами, то надо бы ему тапочки. Чтобы не мёрз, а то у нас полы холодные.

Я постаралась как можно быстрее успокоиться. Запрещать что-то моей дочери бесполезно и даже опасно, она запросто может сделать что-то назло, поэтому надо попробовать договориться. Не факт, что получится, но по крайней мере я точно буду знать, что попыталась.

— Тапочки — это хорошо, — кивнула я, присаживаясь рядом. — А вот обсуждать, «подойдёт ли он» — это уже немножко пугающе. Ты ведь понимаешь, что решать за других людей не правильно?

— Ну да. Но он же пришёл, — ответила она просто. — А если пришёл, значит, сам захотел. Мы же не тянули. И ты сказала, что он теперь будет помогать.

Я прикрыла глаза. Всё логично. Слишком.

— Спать, — сказала я, накрывая её одеялом. — Хватит стратегических совещаний на ночь. Завтра поговорим о будущем, а пока — баиньки.

— А если он принесёт пирожные, можно будет обсудить снова? — шепнула она в полусне.

Я не ответила. Просто поцеловала в лоб и тихо вышла из комнаты, стараясь не показывать, как у меня пересохло в горле. Потому что это в своем мире я точно знала, что моя дочь пяти лет, не может найти себе нового папу и заставить нас пожениться, тут у меня такой уверенности не было.

Я проснулась от звука. Не громкого. Не неприятного. Просто… достаточно отчётливого, чтобы выдернуть меня из объятий Морфея. Что-то между звоном фарфора, шорохом бумаги и деликатным тявканьем.

— Лакомка, ты снова натянула на себя салфетки? — пробормотала я, не открывая глаз.

В ответ — восторженный визг. Детский.

Я открыла один глаз. Потом второй. Потом села. А потом — понеслась туда, откуда этот самый визг доносился.

На кухне, прямо на столе, стояла огромная коробка. Фиолетовая, в завитках и золотых птичках. Рядом — аккуратно перевязанный свёрток, который по виду был либо стопкой дорогого бархата, либо скрученным чьим-то вечерним костюмом. И ещё — маленький конверт. Запечатанный. С монограммой.

— Мама! — вылетела Аурелия из-за стола, сияя. — Смотри, смотри! Он прислал нам целую коробку! Тут и пряники, и марципан, и даже зефир с начинкой! Лакомка говорит, что это точно значит, что он не враг!

Тявк. Лакомка подпрыгнула. Тявк. Ещё раз. Я молча уставилась на неё, как на вестника апокалипсиса.

— Это… — я подошла ближе, осторожно коснулась обёртки. — Это всё он?

— Ну конечно он! Тут даже написано, что герцог Бранд. Только почерк у него не очень. Зато щедрый. А ещё там костюм. Целый! — Аурелия ткнула в ткань, не слишком заботясь о сохранности складок. — Он заказал у тебя кучу всего. Говорит, всё понравилось и хочет ещё!

Я перевела взгляд на коробку. На завитушки. На безмятежно радостное лицо дочери. И на собаку, которая смотрела на меня с выражением: «Ну вот, я же говорила».

Что-то внутри меня ёкнуло.

Потому что я всё ещё помнила, с чего всё начиналось. С простых желаний, которые почему-то сбывались. С разговоров, которые казались глупыми. С маленькой девочки, которая была слишком уверена в себе. И теперь эта девочка сидела за столом, окружённая марципаном, и в голос обсуждала перспективы моего совместного будущего с драконом, которого видела один раз.

Я медленно выдохнула и попыталась успокоиться. В конце концов, я взрослая женщина и умею принимать решения. Моя собственная дочь точно не сможет заставить меня выйти замуж за того, кто ей понравился. Нет, Аурелия, безусловно, способна на многое, но и у неё есть пределы. Да и винить человека — точнее, дракона — за то, что он прислал тебе сладости, по меньшей мере некрасиво.

Успокоив себя таким образом, я открыла конверт.

Уважаемая мадам швея,

Сообщаю, что сегодня в течение дня к вам прибудет наставник, рекомендованный для Аурелии. Прошу оказать ему должный приём. Обучение будет вестись в индивидуальном порядке, в удобное для вас время.

С уважением,

Дарен Бранд

Я перечитала. Потом ещё раз. Потом, кажется, тихо выдохнула и поспешила сесть. Как только мне на мгновение показалось, что моя жизнь как-то устаканилась, она вновь понеслась вперёд, как стая бешеных лошадей.

— Наставник… сегодня? — прошептала я. — Но мы же совсем не готовы!

И, конечно же, как только ты произносишь подобную фразу вслух, вселенная немедленно воспринимает её как вызов.

Дальше всё слилось в один длинный, лихорадочный и местами весьма унизительный поток событий. Я одновременно варила кашу, мыла посуду, пыталась причесать Аурелию, уговаривала Лакомку перестать жевать пояс от халата, проверяла, чтобы ткань, присланная Дареном, не помялась, и трижды подряд перерывала кладовку в поисках приличного чайника. Где-то между пятнадцатой и двадцатой минутой я поняла, что у нас нет ни свободной комнаты для занятий, ни стульев, подходящих под «строгий академический настрой». Всё, что у нас было — это один шатающийся табурет, обеденный стол и кресло, в котором комфортно было только Лакомке.

— Мы в ловушке, — пробормотала я, стоя посреди мастерской и пытаясь вытереть руки о фартук, на котором была мука, нитки и, кажется, капля варенья.

— Мама, я надела платье с бантами! — радостно сообщила Аурелия, впрыгивая в комнату и кружась. — Я готова учиться!

— Конечно ты готова, — выдохнула я. — Ты всегда готова. Это я не готова. Дом не готов. Чайник не готов…

И в этот момент в дверь постучали.

Два коротких, точных удара.

Я аж подпрыгнула.

На пороге стоял человек. В сером. Абсолютно нейтральном, без намёка на декор, без знаков принадлежности к чему-либо. Строгая мантия, аккуратно собранные волосы, выразительные брови и такой взгляд, которым, наверное, выстраивали строем армейские подразделения.

— Госпожа Анна? — вежливо спросил он.

— Да. Да. Проходите. Простите, у нас тут не совсем… — Я отступила, пропуская его внутрь, и машинально попыталась поправить халат.

Он вошёл, не оглядываясь по сторонам, не оценивая интерьер — будто таких, как я, он видел тысячу, и ни одна из них его не впечатлила.

— Наставник для Аурелии, — сказал он. — Меня уведомили, что обучение будет проходить индивидуально. Для начала достаточно одного помещения, стола, двух стульев и… тишины.

Я кивнула. В голосе у меня запуталась мука с ужасом. Тем не менее, я отвела его в дальнюю комнату, назначение которой до сих пор оставалось загадкой. Там был свет, пустые стены и вполне пригодный стол. Оставалось только принести стулья, но с этим, думаю, я справлюсь.

— Этого достаточно? — осторожно поинтересовалась я.

— Вполне.

Он сел, ничего больше не говоря. Я отправила в комнату Аурелию, крепко обняла её на пороге, стараясь не показывать волнения, и закрыла дверь.

А дальше — ничего.

Прошёл час. Потом второй. Ни шума. Ни визгов. Ни привычного «мамааа, он не даёт мне прыгать!» или «а можно мы подожжём немного бумаги, чисто для эксперимента?». Просто… тишина.

Мёртвая. Обволакивающая. Угрожающая.

— Лакомка, — прошептала я, — если они там оба перегрызли друг друга, а я об этом узнаю только потом, ты же скажешь мне, да?

Тявк. Очень тихий. Очень неутешительный.

Я присела на край стула. Мир, в котором моя дочь добровольно молчит два часа подряд, мог быть только одним: опасным, заколдованным или подозрительно хорошо организованным. Все три варианта пугали меня по-своему.

Я не знала, сколько ещё продержусь в этом подвешенном состоянии. За окном уже начало смеркаться, в доме пахло сожженым супом, сладостями и тревогой. Причём последней — больше всего.

Я присела на подоконник, держа в руках вторую за день чашку травяного чая, и в сотый раз уговаривала себя, что всё в порядке. Но сердце с этим не соглашалось. Оно стучало с таким энтузиазмом, будто собиралось досрочно сдать нормы по бегу с препятствиями.

Дверь в комнату скрипнула.

Я вздрогнула, едва не расплескав чай, и подняла взгляд.

Из-за двери вышел наставник. Ровный, как будто время в комнате стояло по его команде, и ничто не могло поколебать его достоинства. За ним — моя дочь.

Аурелия сияла.

И не просто «сияла», как обычно, когда ей удавалось добыть что-то запрещённое или выпросить у Лакомки лишний сухарик. Нет. Сейчас она светилась, как подсвеченная изнутри новогодняя гирлянда. Радость у неё была в каждом шаге, в каждом движении, в каждом локоне, подпрыгивающем от нетерпения. Это нервировало еще больше

Я вжалась в кресло. Сейчас мне так же спокойно и не моргнув сообщат, что с такими детьми он не работает. Что у него уже и седых волос больше, и нервные тики начались, и вообще он уходит в отставку с завтрашнего дня. Сейчас он скажет, что моя дочь невозможна, несносна, неудержима, и ему нужен отпуск в монастыре, а не вторая встреча.

Наставник остановился в двух шагах от меня и поклонился. Без суеты, но глубоко и почтительно. От страха, который вышел за пределы этого мира я нервно икнула.

— Госпожа Анна, — начал он спокойным, абсолютно ровным голосом. — Я закончил первую вводную сессию. Ваша дочь проявила внимательность, отличную реакцию и незаурядные способности к ментальному сосредоточению. С ней будет приятно работать.

Я моргнула, затем второй, а потом и вовсе ущипнула себя за руку, потому что то, что происходило сейчас было за пределами моего понимания.

— Простите… что? — прошептала я, глядя на него, как на седьмое чудо света.

— Я продолжу обучение, если это всё ещё входит в ваши планы, — уточнил он, не моргнув ни разу. — Предпочтительное время — утро, трижды в неделю. Я составлю индивидуальную программу, учитывая её особенности. Материалы подберу самостоятельно. Рекомендую разрешить ей больше спать и уменьшить количество сладкого перед занятиями.

Я продолжала смотреть. Он был серьёзен. Он не шутил. Он не просил пощады. Он не вызывал подкрепление.

Аурелия между тем осторожно, но с важным видом подошла ко мне и положила голову на колени.

— Мама, — сладко проговорила она. — Я всё сделала хорошо. И он совсем не страшный. Он просто немножко медленный. Но я помогала. А он сказал, что я молодец. Ты же рада?

Я не нашла, что ответить. В горле встал ком. От облегчения, от гордости, от страха, что всё это — только начало.

— Да, — наконец выговорила я. — Я очень рада, солнышко.

Юрист вернулся ко мне через пару дней с таким лицом, что было совершенно понятно, о хороших новостях речь не пойдет.

Он не стал ни садиться, ни просить чай с печеньками, которые очень любил, ни даже жаловаться на боль в пояснице от бесконечного сидения. Просто встал посреди кабинета, как судебный приговор, и выложил всё сразу:

— У нас два пути, — сказал он, делая ударение на слове «два», будто жто был огромный выбор. — Первый: вступить с матерью ребёнка в официальный брачный союз, получить соответствующий семейный статус, после чего инициировать процедуру законного удочерения. Второй: обосновать её несостоятельность как родителя, лишить соответствующих прав и получить опекунство над девочкой.

Я уставился на него, как на покусавшуюся на здравый смысл говорящую статую.

— Подожди… — медленно начал я. — Ты серьёзно предлагаешь мне жениться?

— Я не предлагаю, — уточнил юрист. — Я излагаю варианты.

— Жениться, — повторил я, на случай, если он не осознал масштаб катастрофы. — На портнихе.

— Формально — да. Вступление в брак с матерью ребёнка откроет перед вами все юридические возможности. Это самый короткий путь, если хотите полного контроля и хотите его быстро.

— Я не хочу ничего быстро. Я хочу — без брака, без скандалов, без общественного интереса и уж точно без портнихи в белом платье у алтаря. Это же натуральный мезальянс! — Я встал и прошёлся по кабинету, подальше от стола, чтобы случайно ничего не спалить или не разбить, слова юриста всколыхнули внутри настоящую бурю. — Есть другой путь. Ты сказал, что можно… лишить её материнских прав, верно?

— Да, — подтвердил он, не отрывая взгляда от записей. — В магическом праве это называется «утрата статуса первичного покровителя». Это юридическая категория, применимая в случае, если взрослый не способен обеспечить безопасные и должные условия для развития наделённого магией ребёнка.

— Уже звучит лучше, — кивнул я, присаживаясь в кресло. — И сколько это займёт?

— От шести до девяти месяцев. Если повезёт — пять. — Он перелистнул страницу. — Нужно собрать доказательства, найти свидетелей, подтвердить, что мать не имеет образования, не состоит в ремесленных гильдиях, не сотрудничает с образовательными структурами и не имеет доступа к базовой магической подготовке, ну и не заботится о ребенке должным образом. И, разумеется, представить обоснование, почему именно вы, а не кто-то другой, должны получить права покровителя.

— Что ты имеешь в виду под «другой»?

— Например, представитель более стабильного драконьего рода. Или официально зарегистрированный наставник. Или просто кто-то, кто женат, имеет дом, репутацию и не связан с, кхм… общественными скандалами.

Я тяжело вздохнул и тут же пожалел об этом. Потому что это прозвучало как капитуляция, а я не капитулирую. Никогда. Даже если мне предлагают жениться на женщине, которая шьёт превосходные брюки, или найти выход из безвыходного положения.

— Хорошо, — сказал я, снова глубоко вздохнув. — Мы пойдём по второму пути. Мне не нужен брак. Мне нужно право на девочку. И желательно — без свадебных тортов, без платьев с корсетами и без надписей в хронике: «Бранд наконец-то пал жертвой любви».

Юрист, надо отдать ему должное, не моргнул ни разу.

— В таком случае, — сухо сказал он, — я составлю перечень критериев, по которым мы сможем начать сбор показаний. Возможно, потребуется наблюдение за бытом. Фиксация нарушений. Неконтролируемая вспышка магии в жилом помещении уже есть, но она может быть расценена как несчастный случай, к тому же вы лицо заинтересованное, а других свидетелей не было. Вам придётся быть аккуратным и... — он поднял глаза — …не слишком благожелательным.

— Ты намекаешь, что коробка конфет и пиджак не были лучшей стратегией?

— Скажем так, — мягко сказал юрист, — они усложняют линию обвинения.

Я замер. А потом медленно, с тщательно сдерживаемым раздражением сказал:

— Замолчи. Это был дипломатический жест. Приманка. Завуалированное давление. Угрозу оборачивать в ленточку — старая тактика. Работает безотказно.

— Конечно, — вежливо отозвался юрист. — Но с точки зрения суда это может выглядеть, как симпатия и готовность к совместной жизни.

Я всерьёз задумался, не уволить ли его прямо сейчас. Или, может, отправить работать куда-нибудь, где не нужно думать — на добычу вулканического песка, например. Но, увы, он был слишком хорош в делах и ужасно незаменим в ситуациях, где нужно перевернуть букву закона, как блин на сковородке.

— Всё ясно, — сказал я. — Составь план и обозначь слабые места. Мне нужно полное досье на Анну: с кем говорит, что ест, куда ходит, как спит и сколько раз в день говорит «нет». Всё. Мне нужно знать её слабости, чтобы использовать, но не выглядеть подлым ублюдком.

— Это звучит как задача на грани, — сказал юрист. — Но я справлюсь. Будьте готовы к визиту наблюдателя. Возможно, не с вашего имени, а от Академии или попечительского совета. Ну и, конечно, нам придется поработать над вашей репутацией, потому что сейчас ни один судья в здравом уме не доверит вам собачку, не то, что ребенка.

Внутри все тут же вспыхнуло гневом, но я сдержался и кивнул. И когда он ушёл, остался в кабинете один. Только я, кресло, тонкий запах чернил и мысленный список: «Как убедить всех, что ты достойный и высокоморальный дракон, действуя при этом наоброт».

Если в жизни и есть моменты, когда даже дракон чувствует себя слегка… неуверенно, то визит к женщине, на которую ты накануне составил предварительное досье и попытался подвесить ярлык «неподходящая мать», определённо в этом списке. Где-то между «спросить у императора, не сошел ли он с ума», и «сообщить тёте, что исключил ее из завещания». Тем не менее я собрался, привёл в порядок мантию и штаны, которая, к слову, сидели на мне безукоризненно благодаря всё той же портнихе, и, не предупредив, отправился в её сторону.

Конечно, можно было бы отправить слугу. Или написать вежливую записку. Или хотя бы постучаться. Но зачем такие сложности, когда ты можешь просто появиться на пороге с видом, будто именно здесь тебе полагается завтрак, обед и ключи от погреба?

Я именно так и поступил.

Дверь мне открыла сама Анна. Без фартука, но с швейной иглой, торчащей из лифа ее платья, как элегантный аксессуар. Увидев меня, она замерла на полудыхании. Я заметил, как её бровь дернулась, потом она всё же выдохнула и издала нечто среднее между: «Здравствуйте» и «Ну что ещё».

— Герцог, — сказала она, слегка склонив голову, приходя в себя и вымучив улыбку. — Мы… не ждали вас.

— Именно поэтому я и пришёл, — любезно отозвался я, входя. — Люблю удивлять, ну и хотел убедиться, что вы не перетрудились с последним заказом. А заодно — уточнить мерки. Сами понимаете, дракон со стабильной фигурой — это редкость. Сегодня у нас торс, завтра крылья.

Она что-то пробормотала, приглашая пройти, и я оказался в её мастерской. Просторной, теплой, наполненной тем особым запахом, который бывает только у людей, по-настоящему погружённых в своё дело: немного цветов, немного корицы и много… уюта.

Я хотел бы сказать, что сразу заметил грязную посуду, небезопасные предметы или признаки запущенности — но, к сожалению, всё было идеально. Ткань сложена. Нитки — рассортированы. В углу — корзинка с выстиранным бельём, рядом аккуратно поставленные детские ботинки, рядом — пара игрушек. Не разбросанных, нет. Просто… живущих своей жизнью.

Неужели она реально следит за порядком?

— Чаю? — предложила она, и в голосе её не было ни страха, ни лести. Просто вежливость. Та, которая бывает у людей, привыкших справляться со всем самостоятельно.

— Только если с мёдом, — ответил я, как будто это было важно, и сел в кресло, которое, как я вспомнил, когда-то предназначалось для собаки. Та, к слову, выглянула из-за шторы, возмущенно фыркнула и ушла обратно. Я не обиделся.

Минут через пять появилась Аурелия. В платье с бантами. Лицо — сияющее, нос в сахаре, а глаза светятся как у ребёнка, которому не просто дали конфету, а разрешили её съесть на завтрак, обед и ужин.

— Дядя Дракон! — воскликнула она. — А мы вас не ждали!

— Прекрасно, — отозвался я. — Никто не ждал, но все рады. Почти как налоги.

Она рассмеялась и повисла на шее у матери с видом «давай покажем ему, что мы нормальная, счастливая семья». Я прищурился. Не то чтобы я был впечатлён — просто… задумался. Так не играют. Такое не изображают. Это не «показательная сцена», это — жизнь. Теплая, упрямая, местами расхлябанная, но своя.

— Мы сегодня рисовали! — гордо заявила девочка. — Учитель сказал, что я могу визуализировать! И это настоящая магия!

Анна кашлянула.

— Это не совсем так… — попыталась она, но ребёнок уже помчалась в комнату за рисунками.

Я остался с ней наедине. И тут-то, как по заказу, у меня был шанс. Вопрос, просьба, провокация — всё, что угодно. Но я смотрел, как она машинально поправляет её подушку, как ставит чашку так, чтобы та не перевернулась, как касается щёки дочери в момент, когда та пробегает мимо. И это было... да, чёрт побери, это было слишком убедительно.

Так не ведут себя плохие матери. Так ведут себя женщины, которые хотят, чтобы ребёнок вырос в нормальном мире. Даже если этот мир состоит из заношенных халатов и сладостей по праздникам.

— Герцог, — тихо сказала она, когда мы остались наедине. — Если вы пришли, чтобы сообщить, что передумали насчет учителя — я пойму. Правда. Я всё понимаю. Вам не обязательно всё это…

Я судорожно сглотнул, потому что внутри начало ворочатся что-то странное и мне не знакомое, похожее на совесть.

— Наоборот, — ответил я. — Я убедился, что всё идёт правильно и учитель справляется со своей работой.

Это было ложью. Потому что я убедился в обратном: мой план трещал по швам. Никакой суд не признает её неблагонадёжной. Более того — если я начну тянуть за эту нить, то скорее сам окажусь в неловком положении. Сочувствующий, вмешивающийся дракон — это ещё куда ни шло. А вот злобный интриган, лишающий мать ребёнка? Это уже пахнет серьезным разбирательством. А как только эта история выплывет, тут же найдется какой-то заплесневелый дракон, который предложит Анне свой титул и хвост. Такой вариант меня совсем не устраивал.

Я встал.

— Спасибо за чай, — сказал я. — Придётся перешить рукава у третьего пиджака. Кажется, у меня появилась новая привычка — махать руками, когда злюсь.

— Мы подгоним, — ответила она спокойно. — Я умею работать с нервными клиентами. Особенно если они присылают сладости. Дочка и Лакомка в восторге.

Мы обменялись взглядами. В этот момент я всё ещё был герцогом. Но уже не совсем хозяином положения.

Я покинул её дом несолоно хлебавши. Без улик. Без аргументов. Без оправдания своему визиту, но с четким пониманием, что это только начало.

У меня было несколько вполне логичных вариантов, чем заняться после провала великой миссии по разоблачению портнихи. Я мог бы вернуться домой, выпить чего покрепче и пополнить коллекцию неудачных жизненных решений. Мог бы отправиться на охоту — желательно за кем-нибудь, кто не разговаривает вежливо и не пахнет малиной. Мог бы, наконец, просто отдохнуть.

Но, как водится, ничего из этого я не сделал. Не потому что у всех этих действий могли быть серьёзные финансовые и матримониальные последствия, а потому что, едва я успел вернуться в особняк, как в него почти бесшумно вплыл мой юрист. Он держал в руках папку с бумагами, а выражение его лица сообщало мне, что мне сейчас будут выдирать зубы без анестезии.

— Мы готовы, — сообщил он с энтузиазмом хирурга перед особенно сложной операцией. — Программа восстановления вашей репутации составлена.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Давайте, удивите меня.

— Пункт первый, — не моргнув, начал он. — Отказ от светских вечеринок в течение двух месяцев.

— Что?!

Глаза сами поползли на лоб, а рот широко распахнулся, и я точно знал, что это не от восторга.

— Пункт второй: регулярные пожертвования в фонд помощи сиротам. Не менее пяти процентов от дохода. С публичной благодарностью.

— Я дракон, а не благотворительная организация! — буркнул я, мысленно подсчитывая, во что мне может обойтись подобное безобразие.

— А теперь вы — ещё и потенциальный опекун несовершеннолетней одарённой девочки. Учитесь совмещать, — решительно обрубил юрист.

Я закрыл глаза, досчитав до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати, потому что мысли начали сбиваться в нервный рой.

— Продолжайте, — выдохнул я.

— Пункт третий: обязательное участие в культурных инициативах. Желательно — публичное наставничество. Например, взять под патронаж юного музыканта. Или поэта. Или сироту с талантом к керамике.

— Лучше бы вы предложили мне обниматься с троллями.

— Мы рассматривали и это, но комитету по нравственности может не понравиться, а у них и так к вам немало вопросов.

Он был невозмутим. Я же чувствовал, как мои чешуйки начинают чесаться от внутреннего протеста. Я, Дарен Бранд, гроза невинных дев и ужас застолий, должен теперь сидеть и слушать детские стишки?

— Это всё? — спросил я с мрачной надеждой.

— Почти. Пункт четвёртый — смена имиджа.

— В каком смысле?

— В вашем гардеробе слишком много чёрного и бордового. Это усиливает ассоциации с хищником. Мы предлагаем ввести пастельные тона. Светло-серый. Песочный. Персиковый.

Я начал дёргаться.

— Вы предлагаете мне носить персиковый?

— Для начала — хотя бы не чёрный.

Я встал. Прошёлся по кабинету. Вернулся. Снова встал. Это была не программа. Это был приговор. Я ощущал, как от меня поочерёдно отваливаются харизма, угроза и достоинство, обернувшись налоговыми квитанциями и вышивкой в поддержку юных художников.

— Скажите честно, — повернулся я к нему. — Это всё действительно поможет?

— С точки зрения общественного мнения — да.

— А с точки зрения здравого смысла?

— Это единственный путь, если вы не готовы жениться.

Я застонал. Настоящим, искренним стоном, полным страдания, драматизма и чуть-чуть театральности.

— Хорошо, — процедил я. — Я согласен. Делайте из меня образцового гражданина. Но если кто-нибудь подарит мне табурет с выжженной надписью «Лучшему наставнику года», я его сожгу.

— Я приму к сведению и прослежу, чтобы ничего подобного не происходило.

Юрист, разумеется, не ушёл. Он сел в кресло у камина, выложил перед собой вторую папку — потолще и подозрительно более глянцевую, — и с невозмутимым видом водрузил на нос очки. Не потому что не видел — он прекрасно видел, как я тихо страдаю напротив, — а потому что так, по его мнению, выглядели «люди, занятые важным делом».

— Это вторая часть, — сообщил он с тем же энтузиазмом, каким обычно оборачивают сыр в бумагу. — Мы не можем ограничиться только сменой имиджа и поведения, особенно, если нам нужны быстрые результаты. Нужно работать с внешним фоном.

— Поясните, — буркнул я, уже чувствуя, как настроение стремительно убывает, как вода в унитазе.

— Прессу, — сказал он, как будто я не понял, — надо обработать. Аккуратно, постепенно, с созданием правильного образа. Сейчас вы в общественном сознании — холостяк с дурной славой, потенциально опасный, хотя и харизматичный. Нужно, чтобы вы стали героем. Рыцарем. Защитником сирот. Примером социальной зрелости.

— То есть враньём?

— Нет. Переработкой фактов. Мы не врём — мы интерпретируем.

Он говорил это с таким лицом, словно был не юристом, а воспитателем и от этого тона мне становилось только хуже.

— У нас уже есть договорённость с двумя уважаемыми изданиями. Первая статья выйдет завтра. Там будет рассказ о вашем участии в спонсировании юношеской академии магии, с фотографией, где вы жмёте руку юному дарованию в очках и с книжкой.

Я закатил глаза.

— Вторая — через неделю. Подробный материал о вашем новом подходе к жизни. Как вы переосмыслили ценности. Устали от светской суеты. Решили посвятить себя служению обществу.

— А если я устал от общества?

— Вы не подаёте вида, — отрезал он. — Через две недели выходит интервью. Тема: «Почему герцог Бранд не женат, но готов к ответственности».

У меня задергался глаз. Я был почти уверен, что это видно.

— Мы планируем также серию репортажей о вашем участии в благотворительных мероприятиях. Один из них — торжественный обед с воспитанниками приюта святого Кассия.

— А их там много?

— Восемьдесят семь. Но вы, разумеется, только улыбаетесь на первом плане и нарезаете пирог. Основную работу делает фонд.

— Умилительно, — вздохнул я. — Осталось только выучить пару колыбельных.

— Мы уже наняли поэта. Он напишет вам парочку в духе «сердце пылающего дракона открыто для слабых и обездоленных». Их можно будет вставлять в выступления.

На этом моменте я хотел было сдаться окончательно, но меня спас один вопрос, как кувшин холодной воды по чешуйчатой голове:

— И сколько это мне будет стоить?

Юрист с довольным видом достал третий листок.

— Умеренно. Статьи, репортажи, оформление мероприятий, благотворительный ужин, публикация фото, редактирование комментариев, сопровождение в публичных местах, обучение базовым фразам вежливости…

— Обучение?!

— …по рекомендации речевого коуча. Вы склонны к сарказму. А публика предпочитает лёгкую самоиронию и сердечность. Нам нужно добиться эффекта «он не страшный, просто недопонятый». Это требует инвестиций. Но подумайте: несколько недель — и вы не бабник, а любимец народа. От вас в восторге, вас цитируют, вам аплодируют, и никто не подозревает, что внутри вы всё ещё слегка дышите огнём.

Я только-только начал смиряться с идеей, что отныне стану тем, кто улыбается на фотографиях с детьми и цитирует поэзию в колонках для светской хроники, когда юрист, всё с тем же хищным спокойствием, извлёк из портфеля третью папку.

— И последнее, — произнёс он, с видом мясника, который до этого только разогревал ножи. — Финансовая смета.

Я нахмурился. Сильно. Так, как нахмурился бы любой уважающий себя дракон, если бы ему предложили вместо золота — шоколадные монетки.

— Какая ещё смета? Мы разве… — Я замолчал. Потому что действительно не договаривались. Это он договаривался. Сам с собой. И с журналистами. И с поэтом, который пишет про «пылающее сердце». А меня, как оказалось, забыли поставить в известность и мне это категорически не нравилось. Мне вообще все происходящее в последнее время не нравилось, потому что куда не глянь, везде расходы.

— Пункт первый, — с лёгкой улыбкой начал он, раскладывая страницы, — оплата за размещение в двух основных изданиях — шестьсот сорок три монеты. Со скидкой, потому что один редактор женат на нашей бухгалерше. Пункт второй: разработка пиар-кампании — четыреста двадцать. Это без учёта корректировки репутационного рейтинга, там ещё двести, но мы включили их в общий медиапул.

Я медленно опустился обратно в кресло. В голове глухо стучало: шестьсот сорок три? Четыреста двадцать? Ещё двести? У меня была коллекция фарфоровых ящериц и она стоила дешевле.

— Дальше, — бодро продолжал он, — мероприятия с участием: аренда локации, кейтеринг, приглашения, охрана, сопровождение — восемьсот. Отдельно — работа стилистов, консультантов, коучей и доброжелательных «случайных свидетелей» на улицах, которые будут отмечать, какой вы теперь добрый. Это ещё около пятисот.

Я потерял способность реагировать где-то на слове «кейтеринг». Лишь рассеянно уставился в окно, где, как назло, воробей пытался дотянуться до крошки и падал лицом в снег. Символично.

— Итого, — подытожил юрист, — ориентировочная сумма кампании на первые три недели — две тысячи сто двадцать восемь монет. Это, разумеется, без учёта непредвиденных расходов. Мы всё же имеем дело с вами, герцог.

Я всерьёз задумался. Не о том, чтобы выгнать его в окно. Я, в отличие от некоторых, взрослый дракон. Я задумался: а не проще ли было бы…

Жениться.

Да, я, Дарен Бранд, на минуту представил, как стою перед алтарём, держу за руку швею — ту самую, с ворохом ниток в кармане и дочкой, которая обладает драконьей магией.

Возможно, дешевле было бы просто сказать «да».

Но потом я вспомнил её взгляд. Этот прищур, как будто тебя видят насквозь. Эту иронию в голосе, эту стойкость на фоне полного отсутствия дворянского происхождения. И понял — нет. Женитьба на ней означала бы потерю всех рычагов. Потому что в этом браке командовать точно буду не я.

— Подпишите здесь, — сказал юрист, пододвигая бумагу.

Я вздохнул. Протянул руку и подписал.

Потому что если уж платить, то хотя бы за шанс. А девочка того стоила. А вместе с ней — и мать, которая по недоразумению ещё не поняла, какое у неё будущее. Но я-то знал. И намеревался его обеспечить. Да, дороговато, зато с перспективой.

Иногда, чтобы изменить мир, достаточно одного взгляда. А иногда — одной идиотской колыбельной, сочинённой поэтом, который, по всем признакам, был в сговоре с моими врагами.

— …Спит дракон в пещере тихой,

Сны уносит ночь впотьмах.

Он не страшный — просто тихий,

Он хранит детей во снах.

Не кусает, не дымится,

Только крылья шевелит…

Я выдохнул. Медленно, глубоко. Так, чтобы не хрюкнуть. Это была уже третья песня. Дети смотрели на меня с напряжённым вниманием, воспитательница хлопала глазами, как будто вот-вот начнёт рыдать от умиления, а журналист, стоящий у стены, делал пометки. Наверняка считает, сколько раз я за это выступление скривился. В последнем пресс-релизе, наверное, напишет: «Герцог Бранд тронул сердца детей и проявил безмерную душевную теплоту». А я трогал только гриф фальшивой лютни, которую мне всучили в целях «визуальной искренности».

— Может, хватит? — прошептал я, склоняясь к воспитательнице. — Им же скучно.

— Вы так мило читаете, — прошептала она в ответ. — Настоящий… настоящий…

Она запнулась. Не зная, что выбрать между «отец» и «нянечка».

— Настоящий образец заботы, — наконец выдала она, и я почувствовал, как правая бровь у меня начала подниматься сама по себе, в знак внутреннего протеста.

Рядом, за длинным столом, дети уже наворачивали второй кусок пирога. Я же в это время неловко улыбался, пододвигал тарелки, помогал вытирать вишнёвую начинку со скатерти и пытался не выглядеть так, будто вот-вот сбегу через окно. Хотя именно это и собирался сделать, если честно.

— Герцог, — подал голос очередной ставленник юриста, которого отправили со мной, чтобы я не сорвал эту пытку, — не забудьте поднять девочку, которая хочет вам кое-что сказать.

— Что?.. Ах, да, — я обернулся. Передо мной стояла малышка с белыми косичками и взглядом, которым она явно хотела просверлить меня насквозь. — Да?

— А вы правда злой?

Я замер. Позади — лютня, сбоку — пирог, напротив — истина.

— Смотря в какой день, — честно сказал я. — Но сегодня я добрый еще как минимум полчаса.

Она кивнула и снова села. Видимо, устраивает.

Дальше был конкурс рисунков, где я с умным видом рассматривал каракули, на которых меня изображали то с крыльями, то с сердечками, то почему-то с чёлкой, а то и вовсе так как будто я был синим кружочком или гоблином. Кто-то нарисовал меня, держащим ребёнка на руках. Я чуть не сел на пол.

Мерзкий посланник выглядел довольным, как сова на фоне сдачи отчёта в казначейство.

— Вы замечательно вписываетесь, — прошипел он сквозь зубы, когда мы наконец оказались в стороне. — Все говорят, что вы изменились. Фото получились отличные. Один мальчик даже назвал вас «дядей Лапой».

— Если ты ещё раз это повторишь, я сменю фамилию, — буркнул я. — И уеду. На Север. К троллям.

— Потерпите, осталось три мероприятия, потом интервью, потом бал, а потом через пару месяцев можно подавать документы.

Я считал себя подготовленным. Я пережил сирот, пирог с начинкой, лютню, фальшивые колыбельные и даже девочку с белыми косичками, которая хотела убедиться, что я не ем детей по воскресеньям. Я выдержал всё это. Почти с достоинством. Почти.

А потом вышла статья.

«Герцог с сердцем дракона и душой няни. Почему Дарен Бранд — новый символ надежды для магических сирот».

Я прочёл заголовок трижды. Потом перечитал подзаголовок. Потом бросил газету. Потом снова поднял. Потому что не поверил. Потому что не мог поверить.

«Тот, кого раньше называли разбивателем сердец и опасным холостяком, теперь с нежностью поёт детям, раздаёт пироги и с трепетом держит за руку воспитанников приюта. Он не просто дракон — он отец мечты».

У меня дёрнулся глаз, а затем в легких закончился воздух.

— Отец мечты?! — прохрипел я, сминая газету в кулаке. — Да кто вообще пишет этот бред?! Где была редактура?! Где была… логика?!

Мой голос срывался, как у плохо настроенной скрипки. Я метался по кабинету, размахивал руками, бормотал ругательства и был близок к тому, чтобы зашвырнуть вазой в стену. Останавливала только ее стоимость. Глаз продолжал дёргаться. Возможно, он уже жил отдельной жизнью и собирался подавать заявление на увольнение из-за чересчур нервной работы.

Юрист, кстати, появился ровно в этот момент. Видимо, чувствовал запах горящей гордости на расстоянии.

— Прочли статью? — осведомился он без малейшего стыда.

— Прочёл?! — взревел я. — Меня назвали «дракон с душой няни»! Я! Герцог Бранд! Покоритель постелей и разрушитель моральных устоев!

— Это была согласованная формулировка, — спокойно заметил он. — Ваша популярность среди женщин несколько… сместила акценты. Мы уравновесили образ.

— Уравновесили?! Меня публично измазали кашей. Ни одна уважающая себя женщина не станет якшаться с тем, кого изображают в журнале с ребёнком на плече и цитатой «добрый и отзывчивый» в подписи!

Юрист пожал плечами. Как человек, у которого нет репутации сердцееда — а значит, и терять нечего.

— Женщины, с которыми вы раньше якшались, подавали на вас в суд и пытались женить на себе. Возможно, пора пересмотреть критерии.

— Не пора! — рявкнул я. — У меня были стандарты! У меня была… аура! Никто не пытался меня обнять без разрешения. Никто не говорил «умилительно». И уж точно никто не присылал в конвертах детские рисунки с подписью «спасибо, дядя лапка»!

Юрист кашлянул в кулак. Я не стал спрашивать, был ли это смех.

— Вы ведь сами подписали всё, — напомнил он. — И, к слову, одежда портнихи по-прежнему держится прекрасно. Даже когда вас… пытаются лишить её, — он слегка сморщился, — как, например, вчера, на лестнице у театра.

Я буркнул что-то нечленораздельное. Он был прав. Я не хотел женского внимания. Точнее, не сейчас. Я был занят, у меня был план, я собирался стать опекуном девочки, которая принесет мне власть и славу и много, много денег.

Но всё равно было обидно.

Потому что одно дело — быть опасным и таинственным. Другое — быть пушистым и трогательным. А именно так меня теперь называли светские львицы в кулуарах.

«Самый грозный дракон стал добрым воспитателем. Неужели он готов к семье?»

Я сжёг газету.

Потом — вторую, на всякий случай. Потом попросил юриста:

— Отмените следующую статью. Или я пойду туда сам и расскажу им, кто я такой.

Он тихо вздохнул:

— Боюсь, уже поздно. Вас пригласили на бал. Вы — главный гость.

Я выдохнул. Сел. И глядя в окно, пробормотал:

— Скажите… А вы уверены, что нельзя было просто жениться?

— Можно было, — честно ответил он. — Но вы не захотели.

Я долго молчал. Потом буркнул:

— И правильно. А то ещё подумают, что я действительно добрый.

Казалось бы, на этом можно было поставить точку. Или хотя бы запятую. Но не прошло и пары часов с момента, как пепел остыл в камине, а я вернулся к своим внутренним терзаниям и попыткам составить план «возвращение былой славы», как в кабинет без стука влетел один из лакеев.

— Герцог, — проговорил он, тяжело дыша, — там… вас… ищут.

— Кто именно?

— Все.

Это слово прозвучало так, будто за дверью собралась делегация из представителей всех сословий. В чём, как выяснилось, была пугающая доля правды.

Я вышел на крыльцо и едва не попятился. Перед особняком стояла очередь. Самая настоящая. Организованная. Кто-то даже держал табличку «по одному, без шума». Впереди — дамы с детьми. За ними — тётушки, бабушки, две вдовы, судя по нарядам, и трое мальчиков, явно сбежавших из младшей школы магии. Один держал букет, другой — рисунок, третий — плакат с надписью: «Хочу быть как вы!».

Я не сразу понял, что происходит. А потом дошло. Статья. Та самая статья.

— Он вышел! — восторженно зашептал кто-то в первых рядах.

— Боже, какой он милый вживую… — мечтательно протянула вдова, прижимая к себе двух девочек-близняшек.

Я попытался развернуться и уйти, но было поздно. Толпа начала медленно и мирно надвигаться.

— У нас трое детей, и все рисуют вас на стенах, — с гордостью сообщила одна женщина.

— Вы могли бы стать прекрасным примером. Им нужен отец, который умеет петь колыбельные, — вторила ей другая.

— А я знаю, как варить овсянку на козьем молоке! Мы бы идеально дополняли друг друга, — это уже была тётя, которая выглядела так, будто заочно согласилась на помолвку.

— Позвольте, — пробормотал я, отходя к двери. — У меня сейчас встреча. Срочная. По… огненным делам. Очень срочная.

— Герцог, а можно вас обнять? — хором спросили дети.

В этот момент я понял: всё вышло из-под контроля. Если раньше я отбивался от девиц с приданым, то теперь ко мне шли с кашей, котами, рисунками и аргументами в духе: «Нам срочно нужен новый папа». А хуже всего было то, что у детей работало лучше, чем у взрослых. Один карапуз с такой искренностью вручил мне печенье, что я даже не смог отказать.

Я влетел обратно в дом и захлопнул за собой дверь, затем кинулся в свой кабинет и на всякий случай забрикодировал дверь. И только после этого связался с этим злом во плоти, которое все это придумало.

— У вас получилось, — прошипел я. — Вы сломали меня. Теперь меня хотят сделать отцом.

— Это был прогнозируемый побочный эффект, — ответил юрист спокойно, если не меланхолично. — Но посмотрите на светлую сторону: популярность растёт, общественное мнение стабилизируется, жалоб на вас — ноль. Впервые за последние десять лет.

— Впервые за последние десять лет меня прозвали дядей Лапкой!

— Это ласково.

— Это оскорбительно!

— Думаю, вам лучше приступить к сборам. Вас пригласили на благотворительный вечер в пансион для девочек. Цветочный бал. Тема — «воплощение доброты». Вам подберут соответствующую рубашку. С вышивкой.

Я рухнул в кресло.

— Скажите… — прошептал я, прикрывая лицо рукой, — а жениться всё-таки… точно хуже?

На какое-то время воцарилась тишина.

— Гораздо. Потому что в этом случае вся эта очередь будет приходить не за автографом, а с упрёками, почему вы выбрали не их.

Мне не оставалось ничего другого, как печально вздохнуть и отправиться собираться на бал, молясь о том, чтобы мои нервы выдержали эту пытку.

Я давно подозревал, что понятие «бал» в пансионе для девочек не может закончиться ничем хорошим. Но даже мои самые тёмные предчувствия не дотягивали до реальности.

Для начала — вышивка. Да, та самая, на рубашке. Она была бледно-голубой, с цветочками по воротнику и маленькими завитушками в виде сердечек на манжетах. Сердечек. На манжетах. Это выглядело так, будто меня наряжали на свадьбу с клубничным пирогом.

— Вам идёт, — заверил стилист, поправляя ворот. — Очень домашне и трогательно. Прямо «дракон-друг семьи».

Мне внезапно и резко захотелось выть, но я сдержался. Потому что знал: всё только начинается и проявлять свою слабость в самом начале пыток, значит демонстрировать слабость.

Бал проходил в зале Летних Благословений, что уже само по себе звучало устрашающе. Зал украшали гирлянды из живых цветов, на столах стояли букеты, а в воздухе висел сладковатый аромат сиропа и жасмина. Всё было бы даже красиво… если бы не толпа.

Девочки. Повсюду. Маленькие, средние, со смешными хвостиками, бантиками, ленточками и глазами полными решимости. Они были словно стая крошечных охотниц, и не надо было быть гением для того, чтобы догадаться на кого именно они собирались охотиться.

— Это он! — завопила одна, указывая пальцем. — Я читала о нём! Он поёт колыбельные!

— Я нарисовала, как мы держимся за руки, — гордо заявила вторая.

— Я тоже хочу к нему на колени! — взвизгнула третья и рванула вперёд, прежде чем я успел среагировать и начать медленно, осторожно, но пятится к выходу.

Вместо этого я стоял, вцепившись в бокал с компотом и пытался не дрожать. Бокал, к слову, уже треснул. Уверен, что это он от сочувствия.

И я был почти уверен в том, что хуже уже быть не может, что я познакомился со злом с глазу на глаз и мы пришли если не к соглашению, то к определенному уровню взаимопонимания. Но я ошибался, глубоко и бесповоротно, потому что после в заде появились они. Мамы.

Словно по команде, из-за цветочных колонн начали выныривать ухоженные, улыбающиеся, нарядные и смертоносные женщины, которые оказались тут в качестве сопровождения несовершеннолетних леди, которым было нельзя появляться на публике в одиночестве.

— Герцог Бранд! — зазвенел голос с налётом профессиональной светскости. — Какое счастье видеть вас здесь! Моя дочь просто без ума от вашего выступления! А вы, случайно, не ищете домоуправительницу?

— Или спутницу жизни, — добавила другая. — Ведь, как говорится, за каждым великим драконом стоит женщина с жизненнвм опытом и терпением.

— А у меня ещё и бабушка маг! Мы можем объединить усилия! — предложила третья.

Я отступал. В прямом смысле. Шаг за шагом назад, словно перед лавиной. Меня тянули за рукав, предлагали компот, хлопали по плечу, щекотали перьями от шляп и… звали папой.

— А можно я буду вашей приёмной дочкой? — спросила девочка с глазами, как две луны.

— Нет, я! — закричала другая, — Я уже начала писать про вас сочинение!

— А я стихи! Хотите послушать? Там рифмуется «герцог» и «пирожок»!

Меня качнуло, да так сильно, что я задел вазу. Вот только ваза выстояла, а в себе я был далеко не так уверен.

Где-то сбоку появился знакомый тип с блокнотом. Журналист. Он подмигнул и записал что-то. Вероятно, «герцог Бранд: символ детских грёз и надёжное плечо для уставшей матери».

— Спасите, — прошептал я в пустоту, но пустот-предательница не ответила.

Появилась очередная мама. Она была одета в столь безвкусный розовый, что у меня зарябило в глазах, потому я не сразу понял, что бесстыдный цвет на самом деле был отвлекающим маневром.

— Мы ищем достойного мужчину, чтобы разделить уют и заботу. Она хорошо готовит, я — прекрасно глажу. Вы идеально впишетесь в нашу картину мира.

Я зажмурился. Потом разжал веки. Всё ещё бал. Всё ещё кошмар.

Юрист появился, как по заказу. Улыбался. Даже слегка сиял. Подошёл, словно мессия, и прошептал на ухо:

— Всё идёт по плану. Фотографии получились фантастические.

— Я уже хочу сжечь себя, — прошипел я.

— Не желательно. У вас завтра интервью на тему «Семейные ценности как опора драконьего величия».

Я открыл рот. Потом закрыл. Потом прошептал:

— Я серьёзно подумываю о монастыре. Как думаете меня примут?

Юрист развёл руками:

— Тогда придётся объяснять, почему «отец мечты» сбежал от любящих сердец.

Я уже почти свыкся с мыслью, что единственный выход из этого бала — через окно, когда организаторша объявила:

— Дамы и господа! По решению совета воспитанниц и матрон приюта мы проводим два торжественных конкурса! Первый — за честь станцевать с нашим дорогим гостем, герцогом Брандом!

Меня качнуло. Нет, я не пошатнулся — именно качнуло, как от волны реальности, накатившей прямо в лицо. Я попытался сделать шаг назад, но отступать было некуда: за спиной стоял стол с пуншем и цветочной композицией, символизировавшей, по всей видимости, одновременно и невинность, и безысходность.

— А второй, — добавила она с паузой, идеально рассчитанной для драматического эффекта, — розыгрыш обручального кольца! Оно достанется победительнице лотереи, и, согласно традиции, именно она считается официальной избранницей бала!

Я ощутил знакомое подёргивание в правом глазу. Нет, в этот раз — в обоих. Синхронно. Где-то в глубине живота, примерно в районе печени, зашевелился стресс, а хвост судорожно дёрнулся в сторону окна, словно решив сбежать первым.

— Мы не будем тянуть! Все участницы прошли регистрацию заранее! — радостно продолжала ведущая. — Первый конкурс — «Угадай, что в сердце дракона»!

— Кровь и пепел, — прошептал я.

— Герцог Бранд, пожалуйста, поднимитесь на сцену!

Я не собирался подниматься. Совсем не собирался. Но моё желание, как и моё мнение, в этот момент не имело никакого значения, потому что меня подхватили под белые ручки две дородные матроны и, несмотря на мои внутренние протесты, торжественно водрузили на сцену. Я остался стоять с видом существа, умирающего от внутреннего кровотечения, стараясь сохранить хоть остатки достоинства. Передо мной выстроились двадцать две воспитанницы — каждая в розовом или голубом, с глазами, полными решимости сражаться до последней заколки. Сбоку, почти ритуально, стояли их матери, выглядевшие так, словно уже заказали свадебные платья и спорили, как назвать внуков.

— Первый вопрос! — торжественно произнесла судья. — Что предпочитает герцог Бранд: шоколад или пирог с ревенем?

— Пирог! — воскликнули в один голос четыре девочки.

— Шоколад! — не согласились ещё три.

— Он питается чистой болью и иронией, — пробормотал я себе под нос, едва слышно.

— Ответ: пирог с ревенем! — ликующе объявила судья.

Толпа ахнула, и грохот аплодисментов едва не сбил меня с ног. Девочка, ответившая первой, начала подпрыгивать от восторга, как будто только что стала новой герцогиней. Я пообещал себе, что при первом же удобном случае сделаю выговор повару. И, возможно, навсегда вычеркну ревень из рациона.

— Второй вопрос! Что любит герцог больше: музыку или тишину?

— Тишину! Он же серьёзный! — закричала одна половина зала.

— Музыку! Он пел колыбельную! — не согласилась другая.

— Ответ… — потянула ведущая, явно наслаждаясь моментом, и я понял, что это мой последний шанс повлиять на судьбу. Я наклонился и прошептал:

— Молчание.

— Ответ: тишина! — с торжеством провозгласила она.

Девочка под номером одиннадцать вскрикнула и вцепилась в подол своего платья, как будто держала в руках билет в рай.

— Победительница — Алина Сольви! Она получает право на танец с герцогом!

Я вздрогнул. Мысленно я уже репетировал шаги к окну, но девочка приближалась ко мне с таким сиянием в глазах, что я не смог. Просто не смог. Пришлось танцевать. Медленно. Осторожно. Как с зачарованной бомбой. У неё в волосах был аккуратный цветок, а в руках — моя рука, и я ощущал, как пальцы предательски потеют под пристальными взглядами десятков мам, воспитательниц и потенциальных тёщ.

Но апофеоз, как это водится в подобных историях, ещё только подбирался к сцене, медленно, с расчётом и зловещим шелестом шелка. Всё началось с того самого, на первый взгляд безобидного объявления, после которого в зале внезапно повисла звенящая тишина, наполненная предчувствием коллективной катастрофы.

— А теперь! — закричала судья с таким пылом, будто объявляла финал магического турнира. — Переходим к розыгрышу символа бала! Нашего заветного кольца! Кто же станет героиней вечера и обладательницей чести, которая останется в памяти на века?

Раздалась торжественная барабанная дробь, явно усиленная магией звука, чтобы подчеркнуть судьбоносность момента. Над магической урной закружились сверкающие ленточки, сплелись в вихрь, закрутились, вспыхнули — и замерли. Зал затаил дыхание. Время растянулось, и я уже начал надеяться, что механизм заклинило и что ритуал даст сбой, потому что у меня буквально сосало под ложечкой от дурного предчувствия.

— Победительницей становится… мадам Эллира Сторн! — возвестила судья, и зал взорвался аплодисментами. — Мать троих прекрасных дочерей, постоянная покровительница приюта, а теперь — героиня бала! Герцог, по традиции, вы должны торжественно передать кольцо победительнице, как символ уважения, признания и, конечно же… возможной судьбы!

Именно в этот момент моё внутреннее «нет» приобрело характер боевого клича. Оно прокатилось по нервной системе, ударило по мозгу, дёрнуло за хвост и упёрлось в воспитание, которое, как настоящий предатель, подчинило тело. Руки, вопреки здравому смыслу, взяли коробочку с кольцом. Ноги сделали шаг вперёд. Взгляд упал на женщину, которая уже в уме меняла подпись на документах, прикидывая, как будет смотреться титул «герцогиня Бранд» на приглашениях к осеннему балу.

Её улыбка была медовой, обволакивающей, с той каплей самодовольства, которая вырастает только у женщин, решивших, что судьба наконец-то вняла их молитвам и послала джек-пот. Она вытянула руки, демонстративно развернув ладони вперёд, словно готовилась принять не коробочку с кольцом, а саму судьбу, упакованную в драконью шкуру и с обручальным бонусом.

Я замер, ощутив, как из глубин души поднимается паника, липкая и стремительная, как магма перед извержением.

— Мадам, — произнёс я с достоинством человека, который до последнего отрицает собственное участие в происходящем, — прошу вас принять этот… символ бала. Но, умоляю вас, не воспринимайте его слишком буквально. Это всего лишь... традиция. Прекрасная, да. Но исключительно символическая.

— Ах, вы такой скромный, — прошептала она, сжимая кольцо пальцами, как трофей. — Я уже чувствую нашу магическую совместимость. Такие совпадения не случаются просто так, герцог. Три дочери, а теперь — и вы. Какая гармония! Уверена, что смогу осчастливить вас наследником. Вы ведь не против церемонии в фиолетовом?

Я моргнул. Один раз. Второй. Внутри меня медленно, но неотвратимо складывались крылья, когти, щитовые пластины и остатки здравого смысла в один большой комок «что, чёрт побери, происходит».

— Церемонии? — переспросил я, с тем тоном, каким обычно спрашивают у лекаря: «Скажите честно, я ещё жив или уже можно не рассчитывать?»

— В фиолетовом, разумеется, — томно уточнила мадам Сторн. — Такой глубокий оттенок так идёт моим глазам.

В зале уже начали перешёптываться. Я чувствовал, как эта новость пускает корни. Кто-то вытер слезу умиления. Кто-то достал блокнот и записал «три дочери — герцог — кольцо — фиолетовое». А я... я всё ещё стоял, как вкопанный, с лицом человека, который случайно наступил в будущее, полное тюлевых занавесок и разговоров о воспитании внуков.

— Мадам, вы… вы что-то не так поняли, — попытался я протестовать, но голос предательски дрогнул. — Это же игра. Символ. Аттракцион на фоне культурного мероприятия…

— Конечно, конечно, — ласково кивнула она, но глаза её блестели, как у вампира, увидевшего свежую кровь. — Всё начинается с символов. Но вы почувствовали? Вихрь, ленточки, выбор судьбы… а теперь — это кольцо. Как знамение.

Я попытался улыбнуться. Получилось плохо. Где-то в уголках сознания мой внутренний дракон бродил кругами, бормоча: «Сжечь. Всё сжечь. В зале полно горючих тканей».

— Мне срочно нужно… хм… проверить протокол, — выдавил я и сделал шаг назад, едва не споткнувшись о собственное достоинство. — Кажется, я забыл согласование церемониального порядка. Прямо сейчас. Простите.

Мадам Сторн сделала движение вперёд, но я уже разворачивался и, не оглядываясь, направлялся к выходу. Музыка продолжала играть, но, казалось, уже только для отвода глаз.

Позади донёсся её голос, наполовину мечтательный, наполовину триумфальный:

— Он волнуется. Какой трогательный мужчина. О, девочки будут в восторге…

Я ускорился. Сначала шаг. Потом бег. Потом рывок сквозь магическую завесу зала, и, едва добравшись до кареты, велел кучеру:

— Домой. Немедленно. Если увидишь фиолетовое на горизонте — объезжай.

С самого утра меня не покидало ощущение, будто что-то случилось. Не просто обычное «где-то порвался шов судьбы», а прямо-таки тревожное, липкое предчувствие, которое обволакивает сознание, как мокрая простыня в ненастье. Всё вокруг выглядело слишком спокойно. Подозрительно спокойно. Я бы даже сказала — демонстративно спокойно.

Аурелия вела себя идеально. Вот именно так идеально, что хотелось вызвать лекаря. Или мага. Или целую комиссию по чрезвычайным ситуациям. Ни одной истерики из-за невидимого гнома, ни одного вопля на тему «почему снова каша», ни даже привычного утреннего бормотания про магию и справедливость. Просто села завтракать, кивнула, пожевала — и всё.

Даже Лакомка настороженно косилась на хозяйку, что уже само по себе тянуло на особую причину для беспокойства. Обычно эта лохматая аристократка любила лежать в прихожей, развалившись поперёк, как коврик из упрямства, и требовала угощений с видом божественного взыскания. Сегодня же — ничего. Ни одной попытки утащить колбасу со стола или даже намека на подобное.

Я пыталась начать разговор. Дважды. Один раз — про уроки. Второй — про ткани. Третий — про дождь, вдруг поддастся. Но дочь только кивала и молчала, как партизанка на допросе у врага. А потом и вовсе ушла в комнату, оставив после себя пустую чашку, абсолютное спокойствие и стойкое ощущение надвигающейся катастрофы.

Так. Это уже ни в какие рамки не лезло. Либо она что-то натворила. Либо собирается натворить. А если уж Аурелия собирается что-то натворить, то в ход может пойти всё: от драконьего хвоста до портальных карт с сюрпризом.

Я пошла за ней, не торопясь, с тем самым выражением лица, которое у матерей автоматически вырабатывается после пятого стихийного пожара и второго конфискованного черепа. Но в комнате всё было на своих местах. Даже игрушки. Даже плед был аккуратно сложен. Плед! Сложен!

Моя тревога медленно достигала уровня «Срочно выдать себе успокоительное и кому-нибудь ещё — броню».

Я встала у порога, выждала, прищурилась — но дочь только посмотрела на меня и, кивнув, снова уткнулась в свою книгу.

— Аурелия, — начала я осторожно. — У тебя всё в порядке?

— Всё отлично, мама, — ответила она с улыбкой такой чистоты, что я едва не споткнулась о воздух.

— Ты уверена?

— Уверена, — подтвердила она и снова уткнулась в страницу, словно действительно интересовалась содержанием.

Даже Лакомка, сидевшая у окна и лениво обмахивавшаяся хвостом, не вела себя как обычно. Она не воровала пряжу, не пыталась поймать солнечный зайчик, не намекала, что ей срочно нужен свежий паштет. Вместо этого она молча посматривала в сторону комнаты, как будто уже знала, чем всё это закончится, и не хотела вмешиваться.

Обычно в таких случаях я разговаривала с собой. Но сегодня рука потянулась к старому, доброму, проверенному средству — утюгу. С ним, между прочим, получались самые честные беседы. Утюг не льстил, не спорил, не перетягивал одеяло на себя. Он просто всё знал и был готов разделить тяжести профессии портнихи и матери-одиночки.

Я включила его, поставила на подставку, подождала, пока зашипит. И, не выдержав, заговорила:

— Ну что, ты тоже чувствуешь?

Утюг хмыкнул. Я абсолютно уверена, что это был именно хмык, а не пар.

— Не просто чувствую, — буркнул он. — Я тут уже весь день копчусь в тревоге и жду, пока смогу с тобой поговорить.

— Ты знаешь, в чём дело?

— Конечно, знаю. Тут, знаешь ли, по всей кухне витает аромат свадебной паники. Ты просто не чувствуешь, потому что вся в материнской тревоге. А мне паром нос прошибло от всех слухов!

Я замерла, а потом для верности присела и медленно, осторожно поинтересовалась:

— Свадебной?

— Ага, — подтвердил утюг, выпуская тонкую струйку пара. — Наш любимый герцог должен жениться.

— Что?! — выдохнула я.

— На мадам «три дочери и фиолетовая катастрофа». Она подло подставила его на балу, прямо при всех заставила подарить ей кольцо, а затем завизжала, что, конечно, согласна на его предложение! Ты бы видела, как он побледнел, а потом сбежал, как мальчишка. Сначала домой, потом — к тебе. Ну и ты его, как водится…

— Выгнала, — закончила я, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Ты хочешь сказать… это я была альтернативой?

— Угу. Весьма отчаянной, я бы сказал. И теперь, видимо, ты дала ему новый повод для истерики — ну или для прыжка из окна, потому что мне сложно представить, чтобы этот ловелас согласился на фиолетовую свадьбу.

Я медленно опустилась на табуретку и, обхватив себя руками, уставилась в стену. Мысли и чувства были весьма сложными и смешанными.

С одной стороны, хотелось просто обидеться и отправить дракона в короткий полёт из окна прямо на кактус. Всё же мало кому захочется быть альтернативой. Запасным вариантом. И, конечно, мне, как и любой нормальной женщине в подобной ситуации, было обидно. Чувство гордости и собственного достоинства упрямо шептало, что дракон заслужил хорошей взбучки.

Но я давно вышла из возраста розовых соплей и веры в высокое и светлое чувство. От этой болезни меня вполне успешно избавил мой первый брак, так что я понимала: дракон оказался в западне, и, как любой дикий зверь, будет биться и атаковать до последнего. С этой точки зрения его обращение ко мне выглядело почти логично. Я ему должна, а значит, могла бы согласиться хотя бы из чувства долга. И даже то, что он мне не особенно интересен, было ему на руку — ведь я бы не стала вмешиваться в его жизнь.

Вопрос только в том, почему дракон не сказал мне всё прямо и откровенно. Хотя… разве я дала ему такую возможность?

Я нервно прикусила губу.

Да уж. Выглядело всё это откровенно не очень и определённо могло выйти мне боком. Точнее — выйдет боком в любом случае. Либо мне припомнит отказ сам дракон, либо за меня возьмётся его новая жена. Не знаю, как в этом мире, но у нас ни одна женщина не потерпит, чтобы финансы мужа, каким бы он состоятельным ни был, уходили на чужого ребёнка. Будет много вопросов — и мне на них отвечать совсем не с руки. Говорить о том, что я попаданка, явно не стоило.

Я вздохнула. Если бы я знала всю картину, то, возможно, даже согласилась бы. На моих собственных условиях, разумеется. Был бы у меня фиктивный брак по договорённости. Не самый, кстати, плохой вариант взаимоотношений. Но после драки кулаками не машут.

Тут важнее разобраться, что с Аурелией. Неужели эта бестия заключила с драконом сделку? От одной только подобной мысли у меня мороз по коже прошёлся.

А ведь это был вполне возможный вариант развития событий. Вот только о чём они могли договориться? О том, что Аурелия меня уговорит выйти замуж? Или же о том, что она расстроит свадьбу герцога? От последней мысли я почувствовала, как волосы встают дыбом и начинают медленно и заблаговременно седеть.

Дарен Бранд

Я вернулся домой, как возвращаются герои после поражения — молча, тяжело ступая и всем видом показывая, что они бы предпочли умереть на поле боя, чем дожить до вот этого позора. Дворец, обычно вызывавший у меня если не радость, то хотя бы чувство стабильности, в этот раз встретил меня пустотой, холодом и эхом моих собственных шагов, будто даже стены решили: мы тебя не знаем, мы тебя не видели.

Но возвращаться было уже некуда. Анна сказала «нет», и не просто «нет», а такое «нет», в котором сразу угадывались все поколения женщин по материнской линии, умевших говорить «нет». Мадам Сторн, наоборот, говорила «да» с такой жуткой готовностью, что я, кажется, даже слышал, как где-то в уголке вселенной кто-то подписывает проклятие на мою фамилию.

А значит, оставался только один разумный шаг. Спрятаться.

Нет, правда, я решил действовать, как любая разумная магическая тварь, оказавшаяся в тупике: залечь на дно, прикинуться ковриком, ветошью, половичком — словом, всем, что не вызывает интереса и не предполагает ответственности. Баррикады я не строил — пока — но мысленно уже рассматривал, какие из шкафов можно сдвинуть к дверям, и как повару объяснить, что приносить еду теперь нужно через подвал, под плащом и исключительно после трёх стуков и пароля.

Никому не открывать. Ни на что не реагировать. Ни с кем не разговаривать. Я исчез. Герцога нет. Его похитили грифоны. Или маги. Или неищвестные.

План, прямо скажем, был так себе, но других у меня не имелось.

Так прошли сутки. Почти. Почти — потому что на следующее утро, когда я уже начал искренне надеяться, что всё как-нибудь рассосётся само, ко мне постучал один из немногих людей, от которых я не мог избавиться приличным способом. Учитель магии, которого я с таким трудом нашёл для Аурелии, стоял на пороге, как совесть, только в мантии и с аккуратной папкой в руках.

— Простите за беспокойство, — произнёс он с тем самым вежливым, но настойчивым голосом, каким в своё время меня умудрялись выгнать из приёмной короля. — Но у меня для вас послание.

Я чуть не рявкнул, что послания я нынче не принимаю, особенно если в них фиолетовая печать или три сердечка, но остановился, потому что письмо было не запечатано вовсе. Просто сложенный вчетверо лист, пахнущий чернилами, печеньем и… драконицей.

Я развернул лист.

Почерк был… детский. Без сомнений. Та самая небрежная, уверенная, слегка ленивая манера, которой пишут те, кто пока ещё считает, что правила пунктуации — это сугубо рекомендация.

«Уважаемый герцог, согласно пункту третьему нашего соглашения, вы обязаны без промедления сделать заказ у моей мамы. Просьба учесть, что заказ должен быть нестандартный, чтобы не вызывать подозрений. Поэтому я решила, что вам срочно понадобятся розовые рейтузы. Пожалуйста, закажите именно их. С любовью, Аурелия. P.S. Не забудьте про завязочки. Они важны. Не спрашивайте почему.»

Я перечитал дважды. Потом третий раз. Потом уставился в потолок, надеясь найти там ответ на вопрос: почему я, взрослый, вменяемый дракон, позволил ребёнку взять верх в переговорах и теперь должен покупать себе… рейтузы? Причём розовые. Причём с завязочками.

— Рейтузы, — прошептал я с выражением человека, который только что узнал, что его переименовали в честь редиса.

— Простите? — вежливо уточнил учитель.

— Ничего, — сказал я и махнул рукой. — Скажите, пожалуйста, а у неё всё… в порядке?

— Лучше не бывает, — вздохнул он с видом того, кто сегодня уже читал трактат о некромантии, вёл лекцию по практической левитации и выяснял, может ли ребёнок вызвать грозу через чайник. — Улыбается, планирует, что-то чертит. Мне показалось, она сказала: «Фаза один — пошла». Но, возможно, я ослышался.

— Вы не ослышались, — сказал я устало. — Спасибо, можете быть свободны. И… держитесь.

Когда дверь закрылась, я минут пять просто сидел на полу, обняв колени, и смотрел в пустоту. Потом поднялся, подошёл к письменному столу, достал перо, чернила и лист — и начал писать.

«Уважаемая госпожа Анна. Прошу вас срочно изготовить для меня одну пару ритуальных рейтуз розового цвета. Цвет желательно максимально насыщенный. Фурнитура — на ваше усмотрение, но обязательны завязки. Размер — стандартный герцогский. С уважением. Д.Б.»

Я подписал, сложил и отправил записку, молясь о том, чтобы портниза не приняла меня за сумасшедшего. Хотя тут надо подумать, если невменяемость освободит меня от мадам фиолетовые оборки, то может быть оно того и стоит?

Если бы кто-то неделю назад сказал мне, что я сам, без сопровождения и даже без утреннего кофе, отправлюсь в дом портнихи с охапкой цветов, коробкой марципана и ящиком зачарованных игл, я бы, скорее всего, посоветовал этому человеку немного отдохнуть. Но вот я стоял перед её дверью, сдерживая дрожь в левом веке, и пересчитывал подарки в надежде, что они сработают лучше, чем мои слова при прошлом визите.

Тюльпаны были магические, яркие, с лёгким светом в лепестках. Марципан — красный, вишнёвый, редкого сорта, завернут в ленточку, словно сам старался понравиться. И, наконец, главный козырь: гравированный ящик с набором игл мастера Зальшпинга, которые сами находят шов, даже если он спрятан под подкладкой. Дар настолько недешёвый, что у меня до сих пор скрипели зубы. Но другого выхода у меня не было, точнее он был, но мадам фиолетовые оборки страшила меня намного больше, чем потеря крупной суммы денег.

Тем более, что мой союзник четко обрисовал все слабые стороны противника в послании написанным детским почерком, но коротко и по существу: «Вы сделали всё неправильно. Обязательно купить подарки и цветы, что-то полезное для шиться и что-то вкусненькое к чаю. Марципан — мама любит. Постарайтесь выглядеть прилично.»

Я не знал, как в мою жизнь так стремительно вошел шестилетний стратег, но, надо признать, её советы имели смысл. Тем более что в течение последних двух дней я прятался от своей «невесты» за шторами, под лестницей и, в особо тяжёлый момент, в кладовке с мукой. Так что да, я согласился на план ребёнка. Потому что план ребёнка — это пока единственное, что у меня было из разумного.

Я постучал трижды. Ни громко, ни робко. Просто как человек, пришедший поговорить. Хотя, если честно, я был готов к чему угодно, потому что прекрасно понимал выбора у меня нет. Или попытаться объясниться, или вернуться туда, где меня поджидают фиолетовые оборки, дочери мадам Сторн и перспектива жизни в браке, где моя роль будет сводиться к фотографии на свадебном торте.

А значит, я ждал. И надеялся, что она хотя бы откроет дверь.

Дверь открылась без скрипа, но с тем самым коротким щелчком, который обычно предвещает судьбоносный момент. Анна стояла на пороге — ровная спина, настороженный взгляд, руки не скрещены, но напряжение в пальцах выдавало, что расслабляться она не собирается. Впрочем, я и не рассчитывал на фанфары. Максимум, на то, что в меня не полетит сковородка.

Она молча оглядела меня, затем перевела взгляд на охапку тюльпанов, на коробку марципана и, наконец, на ящик с гравировкой, который я держал как особо ценный артефакт. На её лице проскользнуло что-то, напоминающее лёгкое удивление. Или, может быть, снисходительное «ну хоть старался» я не мог сказать точно.

— Проходите, — сказала она наконец, отступая в сторону и открывая мне путь в дом. Голос её был ровным, даже вежливым, но в этой вежливости чувствовалась твёрдость, которая не гарантировала благоприятного исхода этому визиту.

Я прошёл внутрь, стараясь не запинаться, не уронить ничего и, разумеется, именно в этот момент из-за угла, почти из воздуха, появилась Аурелия. Она не сказала ни слова — просто подняла большой палец, потом показала два уверенных жеста «всё будет хорошо» и «не тряси хвостом, ты справишься». Я кивнул ей едва заметно и сделал вид, что это не шестилетняя девочка сейчас удерживает мою психику в стабильном состоянии.

Анна, между тем, обернулась и снова посмотрела на меня — точнее, на всё, что я принёс. В её взгляде появилось что-то ехидное, почти весёлое, как у человека, который точно знает: самостоятельно мужчина так подобрать подарки не мог.

— Вам явно помогали, — сказала она, спокойно, даже почти дружелюбно.

И тут я спохватился. Подарок! Я чуть не выронил всё остальное, ставя цветы на ближайшую поверхность, сунул ей в руки ящик с зачарованными иглами и выдохнул:

— Это… для вас. Они… сами находят нужный шов. Последняя работа мастера Зальшпинга. Весьма… редкая вещь.

Она не сразу взяла ящик. Сначала снова смерила меня взглядом — с головы до ног, неторопливо, с таким выражением лица, словно мысленно примеряла ткань и прикидывала, в какой модели я буду смотреться наиболее прилично, а в какой — можно будет отправить прямо в гроб, чтобы не мучиться с покроем позже.

— Благодарю, — сказала она наконец. — Тогда, наверное, стоит выпить чаю.

И всё. Это была просто фраза, просто приглашение, без угроз, без подтекста, без особых интонаций — но я почувствовал, как что-то внутри меня медленно сжалось в комок. Потому что ещё никогда в жизни я не переживал так сильно… из-за чаепития.

Я кивнул. И прошёл следом за ней, надеясь, что хотя бы чай окажется без яда.

Чай был крепкий, сладости — изысканные, цветы благоухали, как будто им заплатили за это отдельно, и всё вокруг выглядело бы почти идиллически, если бы не молчание, повисшее за столом, плотное, с налётом лёгкой тревоги.

Анна держалась ровно, лицо её выражало спокойствие хозяйки, встречающей случайного соседа, а не герцога, которого она недавно выставила за дверь. Я старался говорить вежливо, не громко и, по возможности, внятно, что уже само по себе было подвигом, учитывая, что у меня слегка подрагивали пальцы от внутреннего напряжения. Я буквально чувствовал как вокруг шеи сжимает петля из фиолетовых оборок и понимал, что если сейчас ничего не выйдет, то у меня два выхода либо в гроб, либо под венец с мадам Сторн и что из этого хуже я откровенно не знал.

— Всё, что я хочу, — выдохнул я, когда количество глотков чая превысило допустимую для драконов норму, — это найти решение, которое устроит нас обоих, без давления или шантажа.

Это была полная правда, но прозвучало почему-то не очень. Анна посмотрела на меня, и я уловил весьма кровожадное выражение, с таким обычно мясники смотрели на корову перед убоем. Я нервно поежился, но приказал себе немедленно взять себя в руки. В конце концов я ведь всем известный галантный кавалер, неужели сейчас я не найду подхода к даме?

— Вы хотите предложить мне брак как выход из ситуации с образованием моей дочери? — уточнила она, как будто обсуждала новый способ починки молнии на зимнем пальто.

— Я хочу предложить вам соглашение, — уточнил я, почти обреченно, уже не надеясь на романтические формулировки. — На условиях, которые устроят обе стороны. Включая личное пространство, свободу в выборе интерьера и право вето на семейные праздники.

Анна промолчала. Это был не тот тип молчания, за которым следует пощёчина, но и не тот, после которого наливают ещё чаю. Впрочем, чаю я больше и не хотел и чувствовал себя как аквариум на двух ножках.

— То есть вы хотите, чтобы я спасла вас от брака с мадам Сторн, а вместо этого вы только оплатите обучение моей дочери? — многозначительно поинтересовалась швея, а я осторожно и незаметно выдохнул, потому что передо мной был не четкий отказ. Анна была готова торговаться, а торговаться я умел и любил.

Анна слегка подвинула к себе чашку, отпила один глоток и поставила её на блюдце с таким видом, будто теперь готова перейти к настоящему делу. Я почувствовал, как внутренняя тревога сменяется напряжённым ожиданием, потому что тон её был всё ещё спокоен, но это спокойствие напоминало затишье перед бурей.

— Давайте уточним, — произнесла она, выпрямляя спину и глядя прямо в глаза, — вы предлагаете мне брак не по любви, не по страсти и даже не ради общественного положения, а исключительно как способ решить собственную катастрофу?

Я приподнял бровь, на мгновение задумался и всё-таки кивнул, решив, что врать бессмысленно. Понятно, что, признавая это, я ставил себя в заведомо невыгодное положение, но я не сомневался в том, что история с мадам «всё фиолетовое» уже ей знакома, так что и смысла скрывать всё не имело.

— В таком случае, — продолжила она, неспешно поднимаясь из-за стола, — мне потребуется полный список ваших обязательств. Но прежде чем вы решите, что это будет простой формальностью, я хочу показать вам свой. И, разумеется, мы с вами подпишем договор.

Она подошла к комоду, извлекла аккуратно свёрнутый лист кальки и развернула его на столе передо мной. Строки были выведены твёрдой рукой, каждая — с номером и подзаголовком, как в деловом контракте. Я склонился над бумагой и начал читать. Пункты были не просто чёткими, они были заранее продуманными и не допускали двусмысленности. С одной стороны, это радовало, с другой — тревожило, потому что получалось, что она оказалась к разговору намного более подготовленной, чем я. Это было весьма неожиданно и неприятно, ведь я привык всегда и во всём быть первым.

Первый пункт предусматривал полную автономию в быту, включая право выбора текстиля, мебели и часов подъёма без согласования. Второй пункт закреплял её мастерскую как неприкосновенную территорию, в которую я не имел права входить без крайней необходимости, не менее подробно описанной в приложении. Третий пункт касался финансирования образования и развития её дочери — без ограничений по времени и без права отмены.

Четвёртый пункт был особенно интересен: он регламентировал правила поведения в публичных ситуациях. В том числе — запрет на спонтанные речи, танцы и вручение подарков, не прошедших предварительного одобрения. Это было несколько странное желание, но в целом я был с ним согласен.

Пятый пункт запрещал упоминание слова «рейтузы» в любой форме более двух раз в месяц, если только это не связано с государственным указом или экстренной необходимостью.

Когда я дошёл до седьмого пункта, в котором речь шла о праве на уединение не менее одного дня в неделю с отключённой магической связью и без визитов с моей стороны, я понял, что мне предстоит весьма неординарная семейная жизнь.

— Вы уверены, что это договор, а не манифест независимости? — осторожно осведомился я, стараясь не выглядеть слишком растерянным.

— Это минимум, — спокойно ответила она, поправляя подол платья. — Поверьте, если бы я действительно хотела воспользоваться ситуацией, этот список был бы втрое длиннее. Я не претендую на ваши земли, титулы, казну или политические ресурсы. Мне не нужны праздники, статуэтки и золотые ключи от поместий. Но мне совершенно точно не нужна жизнь, в которой меня рассматривают как приложение к решению чужих проблем и собираются перекраивать и распоряжаться моей жизнью и жизнью моей дочери по своему усмотрению.

Это было мне настолько близко и понятно, что вызывало невольное уважение — чувство, которое я испытывал крайне редко, особенно к представительницам так называемого слабого пола.

Я медленно отложил кальку, выпрямился и взглянул на неё снова. В её голосе не было угрозы. Только твёрдость. И в этой твёрдости — странная справедливость. Она не требовала невозможного, она выставляла границы. Более того, я отметил про себя, что Анна весьма симпатична — и как только я не замечал этого раньше? В голове вновь вспыхнула мысль о том, что вообще-то швея может подарить мне магически одарённое потомство, но я поспешил засунуть её куда подальше, потому что сейчас совершенно точно было не место и не время.

— В таком случае, — сказал я, стараясь не выдать ни капли нервозности, — мне потребуется бумага и перо. Я продиктую вам свою часть. Надеюсь, у нас совпадут хотя бы базовые представления о достоинстве, тишине и бытовых вопросах.

И только тогда она слегка улыбнулась. Не победно. Не ехидно. А так, будто нашла в моих словах нечто похожее на здравый смысл.

И тут в комнату вбежала Аурелия. Я уже напрягся, ожидая нового сюрприза от шестилетней драконицы. Справедливости ради, её советы действительно помогали, вот только какой ценой. Особенно настораживало меня то, что в её руках была… коробка. Коробки в руках ребёнка вообще редко предвещают что-то хорошее, особенно если этот ребёнок — стратег, интриган и самопровозглашённый глава семейной дипломатии.

— Подождите! — заявила она с тем видом, как будто спасает отца на свадьбе с неправильной женщиной. — Я не могла позволить, чтобы всё закончилось скучно и взрослым языком! Лакомка сказала, что без романтического момента не считается! Мы подготовили церемонию!

— Мы что?.. — начала Анна, но было поздно. Коробка уже была поставлена на стол, крышка сдвинута, а содержимое — извлечено с гордостью и торжественностью оперной примы, выходящей на бис.

Из недр коробки появилась потрясающая конструкция из старых бантов, фальшивых жемчужин, пуговиц и… двух подушечек для булавок, склеенных в форме сердца. На каждой подушечке был аккуратно пришит маленький кружевной ободок, в который при желании можно было просунуть палец. Или коготь.

— Это кольца! — гордо объявила Аурелия. — Ну, почти! Это временно! Но красиво! А Лакомка будет свидетельницей!

Белая болонка, как по команде, вышла вперёд. На голове у неё красовалась вуаль из сеточки для лимонов, перевязанная атласной лентой. Она села, немного покосилась на нас и зевнула, как будто хотела сказать: «Вы что, серьёзно думаете, что это достойно моего уровня?» Потом подняла одну лапу и театрально положила её на край коробки, словно утвердительно скрепляя церемонию.

Анна прикрыла глаза и медленно, почти незаметно втянула воздух, словно надеялась, что при следующем выдохе окажется в другом измерении, где нет ни дочери, ни дракона, ни лимонной сетки. Я же мог только таращить глаза, стараясь не засмеяться — и не расплакаться. Я многое повидал в своей жизни, но с таким сталкивался впервые.

— Я тебе потом это припомню, — прошептала она дочери, не глядя. — Особенно сетку для лимонов.

— Я всё слышу, — бодро отозвалась Аурелия. — А теперь — подпись! Ну, или что-то символическое! Мы можем, например, приколоть сердце к двери, чтобы все знали, что здесь теперь живёт любовь.

— Это ужасно, — прошептала Анна, прикрывая лицо рукой, — и невероятно глупо.

— Но мило, — добавил я, тихо заметил я.

Она посмотрела на меня с тем выражением, с которым обычно смотрят на пирог, внезапно с другой начинкой, не той, которую заказывали. Потом вздохнула, протянула руку и, с величественным взмахом иглы, приколола одно из сердечек к занавеске.

— Готово, — сказала она, сдерживая улыбку. — Пусть будет так. Но если кто-нибудь пришлёт поздравления — вы с дочерью сами будете писать им ответы.

Проснулся я на удивление легко, без резких звуков, криков под окнами, магических вспышек камер журналистов и кошмаров о фиолетовых оборках. Утро было по-настоящему тихим и, смею сказать, почти уютным — настолько, насколько может быть уютно в покоях герцога.

Если учитывать, что ещё несколько дней назад я серьёзно обдумывал побег в горы или срочное магическое затворничество под предлогом неизлечимый и очень заразной болезни, то все было невероятно хорошо. Но теперь всё изменилось. Анна не только не выкинула меня в окно, но согласилась на мое предложение, спасая меня из лап мадам Сторн.

Я был настолько воодушевлён, что даже, проинформировал всех обо всем и не задумываясь, одобрил большую часть предложений, пришедших от императорской канцелярии. Пусть будет церемония, такая какую они хотят, я даже читать предложение не буду. Всё это можно пережить, если знать, ради кого ты всё это делаешь. Ведь мне удалось избежать фиолетового кошмара и трех падчериц в одном флаконе. Я был настолько доволен, что даже радовался свадьбе.

Я вздохнул, потянулся, глядя в окно, где лениво порхали зачарованные голуби, и уже собирался перейти к следующему пункту планов, когда коробка с вестниками замигала, намекая, что мне кто-то написал. Я тут же поспешил достать письмо, которое оказалось даже не письмом, а миниатюрным магическим свитком, аккуратно перевязанным розовой ниткой, с тонким ароматом клубники и каким-то подозрительным ощущением грядущей тревоги.

Послание был написано рукой, явно детской, неровной, местами с чернилами, размазанными пальцем. Так что я уже понял, от кого именно пришло это послание, ещё до того как развязал узелок.

Аурелия.

Я прочёл быстро, потом перечитал медленно. Затем третий раз — потому что с первого было невозможно поверить, что столь короткий текст может вызвать у взрослого дракона панику.

Уважаемый дракон,

Я вас уважаю, но очень разочарована.

Свадьба будет, а любовь где?

С уважением, Аурелия.

P.S. Без любви свадьбы скучные, я буду грустить, а значит хулиганить.

P.P.S. Лакомка тоже не одобряет.

Я сидела за столом, пытаясь изо всех сил сохранить хотя бы видимость спокойствия, хотя внутри меня уже клокотал такой хаос, что ни чай, ни ватрушки, ни даже сама мысль о том, что всё это должно быть похоже на семейную идиллию, не могли его заглушить. Ещё несколько дней назад я бы ни за что не поверила, что окажусь в подобной ситуации: напротив меня сидит дракон, с самым невозмутимым видом рассуждающий о будущем моей дочери, и говорит такие вещи, которые способны привести любую нормальную мать в состояние лёгкой истерики. Я слышала его слова про библиотеки, наставников и даже путешествия, и всё это звучало на удивление здраво и щедро, но когда он добавил, что, если Аурелия вдруг решит выйти замуж за принца, то и это можно будет устроить, я окончательно перестала понимать, в каком мире нахожусь.

Я успела только подумать, что хуже этой нелепости ничего уже не может быть, как Аурелия, сияющая глазами и хлопающая в ладоши, радостно спросила про белого коня. Сначала я даже не поняла, правильно ли расслышала, потому что вопрос прозвучал так по-детски искренне и восторженно, словно она спрашивала не о самой абсурдной детали из всех возможных, а о совершенно обязательной части серьёзного разговора. И именно этот вопрос окончательно добил меня, потому что в голове возникла слишком отчётливая картина: моя дочь, вся в кружевных платьях, сидит на белом жеребце рядом с каким-то самодовольным принцем, а я стою в стороне и думаю о том, когда именно свернула не туда.

Я уже приготовилась сказать что-то вроде «не выдумывай», но Дарен, ничуть не смутившись и даже не пытаясь скрыть улыбку, совершенно спокойно произнёс, что если понадобится белый конь, то он без проблем купит хоть целый табун, и пусть принц выбирает любого, лишь бы девочка была довольна. Я чуть не поперхнулась чаем и почувствовала, что если не вмешаюсь прямо сейчас, то разговор уйдёт в такие дебри, из которых уже не будет возврата.

— Нам нужно поговорить, — процедила я сквозь зубы, стараясь при этом не сорваться на крик, потому что дочь продолжала сиять и явно была в восторге от перспективы. — Немедленно. Вдвоём.

Дарен удивлённо приподнял бровь, словно не до конца понял, почему я выгляжу так, будто готова придушить его прямо здесь, но всё же кивнул и поднялся из-за стола. Я не стала ждать, схватила его за руку и потащила прочь, потому что знала: ещё немного, и Аурелия либо потребует список возможных принцев на выбор, либо начнёт интересоваться ценами на дворцы с башенками.

Местом для нашей «серьёзной беседы» я выбрала мастерскую где, как я надеялась, моя дочь не сможет незаметно притаиться у двери и подслушать каждое слово. По крайней мере, мне хотелось в это верить, потому что силы сдерживать эмоции у меня оставалось всё меньше, а обсуждать вопросы воспитания дочери в присутствии самой дочери я категорически не собиралась.

Я захлопнула за нами дверь мастерской и прислонилась к ней спиной, пытаясь хотя бы на вдох задержать всё то, что бурлило внутри, потому что воздух здесь был знакомым и тёплым, пахнущим мылом, крахмалом и утюжным паром, а значит должен был действовать на нервы примиряюще, однако нервы почему-то вовсе не хотели мириться и требовали объяснений, гарантий и хотя бы одной взрослой фразы без принцев, белых коней и табунов на заказ.

— Давайте расставим всё предельно ясно, — начала я слишком ровным голосом, который всегда выдавал, что я на грани, — вы только что пообещали моей дочери не просто двери в академии и лучших наставников, вы практически махнули рукой в сторону дворцов и сказали, что если девочке вздумается примерить корону, то вы обеспечите к этому нужный гардероб и соответствующий транспорт. Вы вообще чем думали давая ребенку такие обещания? Вы же понимаете, что это нереально!

Дарен не отступил ни на шаг, а наоборот выглядел как-то нестерпимо спокойно, словно мы обсуждаем не судьбу моей дочери, а выбор пуговиц для лёгкого летнего платья, и именно эта спокойная уверенность почему-то бесила особенно сильно. Хотя разум подсказывал, что беситься сейчас не самая хорошая идея.

— Я сказал ровно то, что имел в виду, — ответил он мягко, при этом не опуская взгляда и не играя интонациями, — потому что считаю своей обязанностью, как мужчины и как будущего отчима, баловать своих девочек настолько, насколько это разумно. Впрочем, вы прекрасно понимаете, что у герцогов понятие разумных пределов устроено немного иначе. Речь вовсе не про капризы, а про возможность не ставить перед ребёнком стен там, где у взрослого достаточно сил, чтобы стены обходить, перестраивать или вообще убирать. Я не хотел жениться, не буду этого скрывать, но раз уж решил сделать такой шаг, то буду брать за него ответсвенность и действовать так, как обязан мужчина и защитник.

Слова его прозвучали так просто и так опасно правильно, что меня буквально перекосило от внезапной, нелепой и совершенно некрасивой волны зависти к самой себе будущей. Ведь именно мне сейчас предлагали ту опору, о которой даже не мечталось.

В этот момент, как это часто бывает, память подняла со дна залежей памяти болезненные воспоминания и ткнула меня лицом в прошлое, где я стояла с младенцем на руках и пыталась объяснить взрослому мужчине, что новорождённые иногда плачут по ночам, а мужчины иногда всё-таки остаются, даже если им неудобно.

Я увидела тот коридор, тот торопливый сбор дорожной сумки, тот взгляд, который не падал на нас, а скользил мимо, тот хлопок двери, после которого не было ни записки, ни вопросов, ни денег на молоко, ни попытки узнать, как дела у его дочери и какого справляюсь я сама, и меня внезапно качнуло так сильно, что я ухватилась за столешницу, для того чтобы удержаться на ногах.

— Вы не понимаете, — сказала я срывающимся голосом, который совершенно меня не слушался, — что будет, если вам все это надоест? Что станет с моей девочкой со всеми ее разбитыми надеждами и мечтами?

Я попыталась вдохнуть глубже и не смогла, попробовала отшутиться и не вышло, попыталась собрать себя по швам и поняла, что нитки закончились, поэтому я, к своему немалому стыду, начала плакать так искренне, что в первый миг испугалась, и только потом сообразила, что плачу не из слабости, а потому что эта странная смесь обещанной поддержки и старой, застарелой обиды нашла выход.

Дарен может быть и не понял, что именно я в эти секунды проживаю, зато без малейшей паузы двинулся ко мне с видом человека, который внезапно оказался на тонком льду, но очень не хочет сделать лишний шаг и всё испортить. Из внутреннего кармана у него с фантастической лёгкостью появился носовой платок, чистый и безупречно выглаженный, и я в какой-то момент даже отвлеклась, настолько он был идеальным.

— Я, вероятно, сказал что-то не так, — произнёс он осторожно, передавая мне один платок, потом второй, потом на всякий случай третий, — но я клянусь всеми сокровищами нашего рода, я не обещал невозможного для красоты и не собирался устраивать вам лишних переживаний. Я вижу как бережно вы защищаете свою дочь, и если мои слова прозвучали как безответственный размах богатством, то я прошу прощения, потому что имел в виду только то, что вы не останетесь с этим миром вдвоём, ведь у вас теперь есть я, и я намерен делать свою часть не на словах, а на делах.

Я шмыгнула носом совершенно неприлично, почувствовала, как горло наконец отпускает, и, чтобы не утонуть в этой внезапной жалости к прежней себе, упрямо вытерла глаза предложеннвм платком, после чего подняла лицо.

Я тут же нашла в его лице то выражение, которое раньше раздражало, а сейчас почему-то успокаивало, потому что в этом лице была не герцогская надменность и не драконья самоуверенность, а терпение и какая-то очень простая готовность стоять рядом, пока у меня снова не хватит сил стать самой собой.

— Нельзя, чтобы вы обещали ребенку то, чего вы не сможете выполнить, — наконец смогла сформулировать я, всё ещё сипло, но уже связно, — нельзя, чтобы её мир снова рушился, как это случилось однажды, поэтому давайте договоримся сразу, что табуны, принцы, дворцы и прочая сахарная вата обсуждаются со мной заранее, чтобы потом не ловить девочку по карнизам, когда вы уедете в срочную поездку и забудете, что обещали кататься на белом коне по росе.

— Я слышу вас достаточно ясно, — ответил он без попытки спорить и без привычных герцогских оговорок, — и обещаю, что публичных обещаний я давать не буду, а любые крупные подарки и большие слова буду согласовывать с вами, потому что ваша стабильность для меня важнее эффектности, а улыбка вашей девочки дороже любых фанфар. Если уж говорить о баловстве, то я готов баловать временем, вниманием, совместными делами и теми самыми утренними завтраками, от которых, как я понял, прятаться нежелательно, хотя мне придётся научиться просыпаться раньше собственного характера.

Слова про завтраки прозвучали настолько трогательно, что я даже невольно фыркнула сквозь остатки слёз, потому что представить дракона, который пытается не рычать до первой булочки, оказалось настолько умильно, что захотелось вытереть глаза уже от смеха, а не от горечи, и я честно призналась себе, что этот человек хотя бы пытается попасть в наш ритм, а значит с ним можно работать, договариваться и даже наlеяться на то, что пускай не сразу, но у нас может получиться создать семью.

— Тогда договоримся ещё о двух вещах, — сказала я, уже уверенно, хотя сердце всё ещё гудело, как утюг на максимуме, — во-первых, вы не зовёте в дом императорских дирижёров, оперные хоры и архитекторов для драконьих арок и прочих, которые могут иметь отношение к свадебной церемонии и нашей жизни в целом без моих письменных подтверждений. Во-вторых, вы действительно уделяете время Аурелии, если не каждый день, то хотя бы трижды в неделю для того, чтобы не терять контакта с жизнью ребенка.

— Я согласен сразу и без поправок, — кивнул он, не пытаясь умничать, — я честно собираюсь быть для Аурелии хорошим родителем.

Я вдруг поняла, что держусь за его платок так, будто он пришит к моей руке, и что мне снова можно отпускать, потому что прямо сейчас рядом стоит человек, который не пугается слёз, не путает «баловать» с «купить всё на свете», не прячется от важных дел и не изображает спасителя, когда нужно просто посидеть рядышком и подать воды. Это было настолько нереально, словно я повстречала живого единорога. От этого стало неловко и тепло одновременно, что вообще не мешало прагматичной части моего мозга продолжать проверять каждое его слово на прочность.

— Хорошо, — подвела я, наконец, итог, потому что мастерская умеет возвращать к делу лучше любых психологов, — если вы готовы к завтракам, ответсвенности и согласованию несовместимых с психикой подарков, то я готова не шипеть при слове «баловать», но предупреждаю сразу, что при первой попытке купить моей дочери принца я вас аккуратно выведу на крыльцо и там объясню, что принцев шьём под заказ, а сроки у нас очень длинные.

— Принято и записано, — ответил он с той самой тёплой и немного виноватой улыбкой, от которой у меня перестают дрожать руки, — а пока позвольте сделать то, что я умею прямо сейчас, без долгих подготовок и согласований, а именно обнять человека, который слишком долго держал оборону в одиночку.

Он двигался медленно, давая мне возможность отступить, но я вдруг не захотела отступать и позволила себе на секунду опереться на эту спокойную, удивительно надёжную силу, и в эту секунду поняла, что плач закончился не потому, потому что рядом наконец нашлось плечо, на которое действительно можно было опереться.

Мы простояли так ровно столько, сколько требовалось моему дыханию, чтобы вспомнить, как дышат люди, а не утюги, после чего я освободилась, выпрямилась, поправила волосы и, чтобы окончательно вернуть себе привычное состояние и ещё раз уточнила самое важное, без чего не живут ни брачные договоры, ни семейные будни, ни тем более сложные детские мечты.

— И последнее на сегодня, — сказала я уже обычным голосом, в котором снова поселилась привычная упёртость, — мы говорим с Аурелией про возможности, но не обещаем готовые сказки, потому что сказки у нас пишутся вместе и проверяются на прочность как швы, и если вам очень захочется похвастаться табуном, вы сначала спросите, хватит ли у нас для него овса.

— Согласен, — произнёс он без тени игры, — и обещаю, что прежде чем мечтать вслух, буду спрашивать у вас, в конце концов это ваша дождь, а я весьма неопытный отчим.

Я кивнула, потому что лучше и сказать было нельзя, потом подумала о том, стоит ли мне возвращать ему платок. А затем совершенно неожиданно для себя взяла и поцеловала дракона в щеку.

Оправдывала я свой поступок тем, что нам ведь все равно придется целоваться на свадьбе, так что стоит начать тренировки раньше.

Прошло несколько дней после того самого неловкого поцелуя, который, как ни странно, не стал началом катастрофы и не превратился в повод для новых истерик, а скорее обозначил какую-то невидимую черту, за которую мы оба перешагнули, и оттуда началась жизнь с другим оттенком. Дарен всё это время вел себя так идеально, что если бы не постоянная суматоха, сопровождавшая подготовку к свадьбе, я бы, пожалуй, даже забеспокоилась: нормальные мужчины так себя не ведут, а уж драконы — тем более. Он был вежлив, внимателен, не пытался командовать и даже не спорил, когда я в очередной раз отказывалась от безумных предложений императорских советников. Временами он казался настолько правильным, что я начинала подозревать подвох, но проверять мои подозрения у меня просто не было ни сил, ни времени.

Свадьба, объявленная делом государственной важности, накатывала на нас, как лавина, и я чувствовала себя не невестой, а тем самым муравьём, который тщетно пытается удержать телегу, нагруженную до отказа. С утра до вечера меня таскали то на примерки, то на обсуждения меню, то на репетиции церемонии, где я узнавала новые подробности вроде «хоровая группа фей будет парить над залом и сыпать сияющий снег» или «выход невесты сопровождается пролётом трёх белых драконов». И каждый раз, когда я пыталась возразить, чиновники с улыбкой объясняли, что это уже согласовано, утверждено и записано в протокол, поэтому сопротивление бесполезно.

Дарен при этом умудрялся сохранять спокойствие, а иногда даже откровенно развлекался, наблюдая за моими сражениями с бюрократией. И что самое странное, в эти моменты я ловила себя на мысли, что будь я одна, я бы давно сбежала обратно в свою мастерскую и заперлась там с рулонами ткани и чашкой чая, но рядом с ним почему-то хотелось бороться дальше, даже если противниками были толпы императорских советников, архитекторов и свадебных декораторов с глазами безумных художников.

Я надеялась, что хуже репетиций свадебного марша ничего уже быть не может, но зря. Настоящий апокалипсис подкрался со стороны, откуда я его меньше всего ожидала, — от платья.

Императорская портниха явилась ко мне сама, в сопровождении двух подмастерьев, вооружённых рулетками и ножницами, и, не утруждая себя приветствиями, тут же развернула передо мной эскиз. Я взглянула на лист и, кажется, на пару секунд перестала дышать. Потому что там, гордо красовалась моя предполагаемая свадебная нарядность: прозрачный силуэт, ткань, больше напоминающая туман, и огненные узоры, которые должны были вспыхивать прямо на груди и бёдрах при каждом шаге.

— Это новейший тренд, — с видом верховной жрицы объявила мадам, — сочетание эфемерности и огня. Ваш выход в этом платье станет символом соединения человеческого и драконьего, мягкости и силы. А уж как это будет смотреться на проекциях в небе — вы себе даже не представляете.

Я честно призналась, что действительно не представляю. Точнее, очень даже представляю — и уже хочу закопать этот эскиз поглубже в саду и сверху посадить картошку, чтобы никогда его не видеть.

— Простите, но я в таком не выйду, — сказала я максимально твёрдо, — более того мы ведь уже договорились о том, что свое платье сама. Что именно успело измениться с этого момента?

Портниха возмутилась, подмастерья ахнули, и только Дарен, сидевший в углу и наблюдавший за сценой, прикрыл рот рукой, пряча смех.

— Я говорил им, что Анна упрямая, и не собирается передумывать, — наконец вымолвил он, — но мне никто не поверил.

Я готова была бросить в него подушкой, но в этот момент прибежал слуга и сообщил, что дегустация свадебного торта уже началась, и нас ждут немедленно.

Я ещё не знала, что это будет второй удар.

Кондитерский шедевр оказался сооружением в семь ярусов, увенчанным сахарной фигуркой дракона в короне и девушки в пылающем платье — подозрительно похожем на тот самый эскиз, что только что пытались навязать. Каждый слой был пропитан каким-то ликёром, щедро полит кремом и увешан живыми цветами, зачарованными так, что они не вяли.

— Это произведение искусства, — торжественно сказал кондитер, вытирая слёзы умиления. — Каждый кусочек будет сиять в темноте и петь свадебные гимны, когда его надкусят.

— Петь? — переспросила я и почувствовала, как дрожит глаз, разумеется, от счастья.

— Да, моя госпожа. Представьте: гости берут ложку, и торт сам выводит мелодию «Триумфа огненного сердца»!

Я представила. И поняла, что если это случится, я сама сбегу со свадьбы, чтобы закопать этого чуда кондитера под ближайщим деревом.

Дарен хмыкнул и наклонился ко мне так близко, что только я могла услышать:

— Если хочешь, мы можем заказать обычный пирог с творогом и изюмом.

Я закрыла лицо руками и застонала.

Утро, которое должно было начаться торжественно, возвышенно и хотя бы в какой-то мере спокойно, встретило меня не благословляющим пением птиц и не радостными возгласами слуг, а ощущением липкого волнения, словно вся ночь прошла не во сне, а в бесконечном ожидании удара, который никак не случится, но от этого только страшнее. Я пытался убедить себя в том, что у меня достаточно опыта, чтобы выдержать и государственные приёмы, и императорские проверки, и даже женитьбу на ком угодно. Но стоило только подумать об Анне, как сердце начинало стучать сильнее, а мысли превращались в хаотичные куски: «лишь бы всё прошло хорошо», «только бы не сорвалось», «она должна быть счастлива». И именно это новое чувство, которое я пока не называл вслух, но которое уже отчётливо пульсировало в груди, было страшнее всех битв.

Сейчас я ясно понимал: если я и женюсь, то только на ней, и никакая другая женщина — ни с тремя дочерьми, ни с фиолетовыми шторами — рядом со мной даже стоять не сможет. А от осознания этого на душе становилось не легче, а только тяжелее, потому что вместе с надеждой приходила и ответственность. Именно от неё по коже катился холодный пот, а с чешуи, казалось, обсыпались невидимые искры нервов.

Я пытался собраться, проверял костюм, репетировал в голове фразы, которые должен сказать на алтаре, и уже начинал верить, что этот день всё-таки может пройти без катастроф, когда коробка для сообщений резко зажглась тревожным алым светом, словно в ней поселился дракончик с несварением желудка. Я поднял крышку, и сердце у меня провалилось в пятки: «Герцог, к вам направлено… небольшое затруднение, которое вы должны решить немедленно. Сюрприз уже в пути. Подготовьтесь».

Сюрприз. Затруднение. В день свадьбы. Если бы кто-то сейчас сказал, что император отменил церемонию или что мадам Сторн воскресила свои фиолетовые оборки и требует реванша, я бы поверил сразу. Но то, что означало это послание, я понял только через несколько минут, когда двери распахнулись и внутрь, гордо чеканя шаг, вошла Аурелия, а за ней величественно проследовала Лакомка, выглядевшая так, словно её пытались одновременно чесать, стричь и начёсывать в темноте.

— Та-дам! — объявила девочка, разворачиваясь ко мне так, чтобы солнце из окна точно попало на её голову. — Я готова к свадьбе!

Я моргнул раз, другой и только после этого понял, что вижу не видение, а суровую реальность. Чёлка её выглядела как результат магического эксперимента без надзора: с одной стороны она ещё кое-как держалась, неровная, но существующая, а с другой стороны зиял почти гладкий обрубок, из которого торчали короткие пряди, упрямо стремящиеся вверх, будто объявившие независимость.

— На кой чёрт… — вырвалось у меня, хотя я отчаянно пытался подбирать слова осторожнее. — Зачем ты это сделала?

Аурелия обиженно выпятила губы, но глаза её сияли торжеством.

— Потому что так красивее, — гордо заявила она. — Ты что, не видишь? Я теперь особенная, и лучше меня ни у кого не получится, даже если позовут императорскую парикмахершу.

Я открыл рот, но не смог найти подходящих слов, потому что в этот момент на передний план выступила Лакомка. Собака с видом мученика, пережившего все парикмахерские сражения мира, подняла голову, и стало ясно: ребёнок не ограничился только собой. Половина шерсти на морде была выстрижена почти под ноль, другая — топорщилась клочьями, а хвост, распушённый и нелепый, напоминал метлу, к которой зачем-то прикрутили дополнительную кисточку.

— Мы теперь обе принцессы, — пояснила Аурелия, даже не моргнув. — Я не могла выйти на свадьбу одна, без настоящего спутника. Лакомка будет моим рыцарем.

Я почувствовал, как где-то внутри меня от ужаса отвалилась последняя чешуйка. Я очень боялся этого дня, по многим причинам, но реальность определенно превзошла все самые жуткие кошмары. Хотя все же апокалипсис я себе представлял по-другому, и еще хотелось бы понять зачем ко мне в качестве сюрприза прислали драконицу, которая превратила себя в произведение авангардного искусства, и собаку, которая теперь могла претендовать на главную роль в балагане. Неужели они думают, что я как-то могу это исправить?

Но судя по записке, которую мне передала девочка именно так оно и было. Более того для этого были все причины. А все потому, что в записки мне сообщали, что это прекрасное создание, которое вскоре станет членом моей семьи предусмотрительно закрепило все драконьей магией.

И каким местом я думал, когда рассуждал о том, что могу забрать ребенка у матери и вырастить ее сам?

Я вдохнул, выдохнул и произнёс с той осторожностью, с какой обычно переносят взрывоопасные артефакты:

— Аурелия… ты уверена, что это лучшее, что могло случиться?

— Абсолютно, — гордо сказала она. — Я прекрасна. Лакомка прекрасна. А мама скажет спасибо, потому что теперь свадьба будет идеальной.

Я закрыл глаза, потому что понял: день только начался, а я уже успел вляпаться в первосортные неприятности. Так, главное сейчас не терять голову и не нервничать без толку. Я же успешно проводил переговоры даже с гномами, а они еще те пертые террористы, неужели я не смогу уговорить ребенка?

А договориться придется, потому что я, конечно, мог снять магию прямо сейчас и даже быстро найти парихмахера или мага, который все исправит, вот только упрямый драконенок все все равно попытается сделать по своему и тогда вообще не факт, что то, что сейчас с ней наихудший вариант.

Думай Дарен! Думай!

Я прекрасно понимал, что если попытаюсь надавить или тем более применить силу, то результат будет прямо противоположным: упрямство у драконов в крови, и даже если дракон ещё шестилетний ребёнок, это вовсе не делает его менее настойчивым в своих решениях. Я знал эту природу слишком хорошо, потому что сам в детстве умудрился поссориться с целым кланом гоблинов только из-за того, что отказался снять золотую цепочку, подаренную мне матерью, и в результате пришлось откупаться половиной личных запасов карамелек.

Так, значит, действовать нужно хитростью, а если точнее — воспользоваться тем, что никакая драконья кровь не терпит равнодушия к золоту. А если речь идёт ещё и о девочке, у которой прямо сейчас в голове образ принцессы, то самое время предложить нечто куда более весомое, чем торчащая набок чёлка.

— Аурелия, — произнёс я, осторожно, но твёрдо, — ты, конечно, выглядишь… необычно. Но знаешь, я вдруг вспомнил одну вещь.

— Я и сама знаю, что выгляжу прекрасно, — перебила она, гордо вздёрнув подбородок, но при этом я заметил быстрый блеск любопытства в её глазах.

— Прекрасно, несомненно, — согласился я с серьёзным видом, хотя внутренне уже прикидывал, в какой именно сундук заглянуть первым. — Но у любой настоящей принцессы должна быть диадема, тем более, что и титул и событие позволяют ее ношение

Глаза девочки загорелись ярче магического факела.

— Настоящая? С камнями?

— Настоящая, — подтвердил я, чувствуя, что попал в точку. — Более того, у нас даже есть несколько вариантов на примерку, одна если мне не ищменяет память с жемчугом, одна с камееями и одна, которую можно сделать чуть меньше с восхитительными аметистами.

Аурелия буквально светилась от восторга, так что я не стал терять времени даром и тут же потащил ее в малую сокровищницу. Потому что если бы мы отправились в большую, то свадьбу точно пришлось бы переносить.

В малой сокровищнице, где для порядка я хранил не самые выдающиеся, но всё равно впечатляющие реликвии, Аурелия тут же метнулась вперёд, как охотничий сокол, и буквально вцепилась глазами в первый же ларец, блестящий так, что даже мне на миг захотелось его открыть. Я достал ключ, открыл крышку, и внутренняя сторона комнаты осветилась россыпью золота, украшений и мелких драгоценностей, которые, по правде говоря, давно ждали момента, когда кто-то снова оценит их красоту.

— Вот это да! — выдохнула она, хватая то одну диадему, то другую, и прижимая их к голове с таким восторгом, как будто я подарил ей все сокровища мира.

Я молча наблюдал, как сверкающие камни переливаются в её руках, и как каждая попытка надеть украшение на голову неизменно заканчивалась одинаково: чёлка, торчащая набок и живущая своей жизнью, упрямо пробивалась сквозь все замысловатые переплетения и каменные узоры и цеплялась то за камни, то за металл. Некрасиво и больно, но я смотрел и молчал, просто понимал, что любое слово может только все испортить. Сначала Аурелия фыркнула, потом нахмурилась, потом ещё раз попробовала пригладить волосы, но тщетно — чёлка словно нарочно решила испортить праздник.

— Не то, — буркнула она, примерив жемчужную диадему и увидев, что тонкие пряди выбиваются наружу, превращая весь образ в странный коктейль из королевской особы и деревенской проказницы.

— Попробуй с аметистами, — предложил я, доставая следующую.

Она схватила украшение, с восторгом нацепила, но нет — чёлка снова предательски встала дыбом, словно посмеявшись над всеми нашими усилиями.

Аурелия замерла, посмотрела на своё отражение в полированном щите, который мы использовали вместо зеркала, и вдруг тяжело вздохнула.

— Это некрасиво, — призналась она с горечью, и впервые за всё время её голос прозвучал по-настоящему растерянно. — Я думала, будет лучше. Я хотела быть принцессой, а получилась… какая-то ёжика.

Она сняла диадему, поставила её обратно в ларец и тихо провела рукой по своей неровной чёлке. Я ожидал упрямого «мне всё равно нравится», но вместо этого передо мной стояла девочка, которая вдруг увидела в зеркале не то, чего ожидала, и не знала, как это исправить.

Я осторожно положил руку ей на плечо и сказал мягко, как никогда прежде:

— Знаешь, даже самые упрямые драконы иногда ошибаются. Но настоящая принцесса — это не только платье, диадема или причёска. Настоящая принцесса — это та, у которой хватает смелости признать, что вышло не так, и позволить себе всё исправить.

Аурелия всхлипнула, но посмотрела на меня с интересом, словно впервые поверила, что я могу помочь ей не только красивыми словами про принцев и белых коней, но и чем-то более существенным.

Аурелия стояла, нахмурившись, с диадемой в руках и выражением лица, которое у любого взрослого читалось бы как катастрофа вселенского масштаба. Я уже приготовился к взрыву упрямства, но вместо этого она вдруг посмотрела на меня так, словно я действительно мог что-то исправить, и шёпотом призналась:

— Помоги… пожалуйста.

И это «пожалуйста» прозвучало с такой силой, что я едва удержался от того, чтобы тут же сорваться и снести весь дворец в поисках решения. Я кашлянул, заставил себя говорить спокойно, осторожно, и, выбирая каждое слово так, будто передо мной был магический артефакт с неизвестным проклятием, произнёс:

— Знаешь… иногда в жизни бывают моменты, когда всё можно подправить с помощью специалистов. Я, конечно, могу сражаться с армией гоблинов или заключать договоры с эльфийскими старейшинами, но вот волосы — это чуть сложнее. Поэтому если ты хочешь, я могу найти для тебя самого лучшего мастера. Того, который умеет делать чудеса даже с самыми упрямыми прядями.

Она вскинула на меня глаза, полные надежды, и тут же уточнила:

— Самого лучшего? Чтобы волосы были ровные и красивые и легли вот под эту и под эту диадемы?

— Самого лучшего, — подтвердил я с величайшей серьёзностью. — И если нужно, я заплачу им золотом столько, что они будут каждое утро приходить лично петь твоим волосам колыбельные.

Аурелия засмеялась, но глаза у неё уже светились восторгом и согласием, вот только я успел достаточно познакомиться с этой драконицей для того, чтобы не выдыхать с облегчением.

— А платье? — тут же добавила она, словно проверяя, до какой степени можно вытянуть из меня уступки. — Потому что если у меня будет две диадемы, то, по-хорошему, мне нужно два платья. Одно под жемчуг, другое под аметисты. Я ведь просто не могу решить какая из этих двух красивее.

Я понял, что с этого пути уже не свернуть. Либо я соглашаюсь, либо получаю новый виток упрямства, сравнимый с извержением вулкана. Поэтому я кивнул так, будто наличие второго платья было столь же логично, как наличие сапог у солдата.

— Разумеется. Одно платье для церемонии, другое для пира. Всё должно соответствовать.

Она вспыхнула от счастья и, прижимая к себе обе диадемы, повернулась к зеркалу — теперь уже совсем другой, по-настоящему довольной.

А я, глядя на неё, понимал, что загнал себя в угол, из которого выбраться можно было только за счёт скорости и решительности. Я был герцогом, у меня были ресурсы, деньги и люди, и если я не смогу за несколько часов организовать парикмахера, портниху и новый гардероб — то меня можно смело лишать всех титулов и оставить только табличку «жалкий». Понятно, что это будет не дешево, но мы будем считать это разумной инвестицией в будущее, в конце концов я ведь сам хотел удачно выдать Аурелию замуж, так что саме время начать показывать товар лицом.

Так что мы поспешили покинкуть сокровищницу, чтобы продолжить решать насущные проблемы. Стоило нам только вернуться в особняк, как я тут же хлопнул в ладони, подозвал ближайшего слугу и отдал распоряжения так, словно собирался не свадьбу устраивать, а военную операцию:

— В течение получаса сюда должны прибыть лучшие мастера по волосам, которых только можно найти в пределах столицы. И портниха. Нет — три портнихи. С тканями, фурнитурой и зачарованными иглами. Нам нужно платье… нет, два платья вот прямо сейчас, и чтобы выглядели так, будто их шили месяцами.

Слуга кивнул, сглотнул и вылетел прочь, оставив за собой вихрь бумаги.

Я вернулся к Аурелии и сказал уже мягче, почти шёпотом:

— Всё будет готово. Но есть одно условие.

Она насторожилась.

— Какое?

— Ты позволишь мастерам помочь. И не будешь сама снова браться за ножницы, пока не получишь титул герцогини.

Она прикусила губу, потом торжественно кивнула.

— Хорошо. Но платье для пира я хочу с кружевами. И с карманами.

— Карманы будут, — пообещал я вполне довольный результатом своих переговоров.

Когда примерно через час в замке появились мастера — взъерошенные, с сумками и заклинаниями наготове, а Аурелия радостно прыгала вокруг, выбирая, куда поставить зеркало и какие ленты ей нужны, я впервые за утро почувствовал, что сделал всё правильно.

Пусть у меня теперь было на два сундука золота меньше и на пару седых волос больше, но зато был шанс, что к началу свадьбы у моей будущей семьи всё будет идеально.

Я никогда не думала, что доживу до момента, когда кто-то другой будет собирать меня на свадьбу. Обычно я собирала других: кому-то шила платье невесты, кому-то костюм, иногда просто подшивала штаны, а то и вовсе пыталась вернуть здравый смысл свекрови, которая забывала о том, что это не она звезда и главная героиня этого прекрасного события. Но вот сегодня я сама оказалась в роли той самой нервной невесты, которую уговаривают не дёргаться и «стоять ровно, иначе фату не удастся приколоть правильно».

Меня упаковывали со всей тщательностью, будто невеста я не герцогская, а императорская: фата отглажена до состояния утреннего инея, корсет затянут так, что я могла дышать исключительно глазами. Платье, как я и требовала, я сшила себе сама и сейчас была невероятно довольна результатом. Оно получилось красивым и именно таким, каким я его хотела. Без прозрачностей, без пылающих узоров, без шлейфов длиной с имперскую площадь. Простое, белое, с лёгкими вставками кружева и аккуратными жемчужными пуговицами. Всё же это был мой не первый брак, и мне было уже не двадцать лет, так что я не собиралась мучить себя отсутствием комфорта или впечатлять всех вокруг глубиной декольте. Помощники, когда поняли, что корсет они затянули так, что платье на талии болтается, недовольно крякнули, но вернули мне возможность дышать и даже улыбаться.

Парикмахеры и визажисты занимались своим делом, а я, как и положено невесте, тревожилась. Вот только поводом была вовсе не предстоящая семейная жизнь, к ней, как ни странно, у меня вопросов не было. Хотя, казалось бы, предыдущий неудачный опыт должен был сделать из меня ещё ту паникёршу. И всё же дракону удалось медленно, незаметно, но однозначно убедить меня в том, что он будет хорошим мужем по всем показателям. Меня волновало совсем другое. А именно — чёлка моей дочери и то, что от моего жениха, к которому я отослала эту маленькую катастрофу, ничего не было слышно. Он вообще справится?

Именно в тот момент, когда тревога начала перерастать в панику, от Дарена прилетело короткое послание: «Вопрос с чёлкой решён. Всё под контролем. Жду у алтаря». И если бы не эти три строчки, я бы до конца была уверена, что он исчез где-то в горах, лишь бы избежать всей этой суматохи. Но, похоже, мой дракон действительно собирался на свадьбу — и собирался серьёзно.

Я посмотрела на себя в зеркало и попыталась вдохнуть глубоко. Получилось с третьей попытки, но главное — получилось. В отражении на меня смотрела женщина, которую я знала и не знала одновременно. Я — портниха, мать, попаданка, вечно уставшая и вечно выкручивающаяся из любых передряг. И вдруг я же — невеста герцога, дракона, человека, который каким-то образом умудрился не сбежать после всех моих истерик, выкрутасов и дочери с характером.

Я сама не заметила, как оказалась в карете, и очнулась только тогда, когда она мягко остановилась, и я поняла, что настало время выходить в люди. Лакей открыл дверь, и реальность ударила сразу всеми красками: толпы гостей, живые цветы, которыми обвили колонны, магические огоньки в воздухе, хор девочек в кружевных воротничках — и всё это ради меня.

Я сделала шаг наружу, и шум толпы на миг стих, словно мир решил присмотреться повнимательнее: точно ли эта женщина в простом белом платье — та самая невеста герцога-дракона? Внутри меня всё сжалось, и если бы не крепкая рука распорядительницы церемонии, я бы, наверное, сделала вид, что пришла сюда исключительно для того, чтобы подшить кому-то мантию.

А потом я увидела их.

Дарен стоял у алтаря — высокий, собранный, торжественный, и всё равно с тем самым выражением, которое я уже успела узнать: напряжённое, будто он держит на плечах не только свой герцогский плащ, но и ответственность за всё происходящее. Рядом с ним сияла Аурелия, гордая и счастливая, с причёской, которая чудом превратилась из катастрофы в маленькое чудо, а в руках у неё была Лакомка — крошечная, белая и с ленточкой, которая отчаянно пыталась изображать серьёзность свидетеля.

И вот именно в этот момент я впервые за день улыбнулась без усилия. Да, всё это казалось совершенно невероятным, слишком большим и слишком ярким для меня, но там, у алтаря, меня ждали они. Мой дракон, моя дочь и моя собака — именно в таком порядке, и именно в этом сочетании.

Музыка заиграла, гости поднялись со своих мест, и я, собрав остатки сил, сделала шаг вперёд по дорожке, устланной лепестками. Фата колыхалась от лёгкого ветра, сердце билось так громко, что я боялась, будто его услышит вся площадь, но ноги шли сами собой.

Дарен Бранд

Прошло семь лет, и если кто-то скажет мне, что драконы — существа, которым подвластен любой хаос, я первым же возражу: хаос — это не вулканы, не гоблинские мятежи и даже не попытка императора реформировать налоги. Хаос — это дом, в котором живут одна жена, четверо дочерей и две собаки, из которых одна старая и умная, а вторая молодая и абсолютно лишённая совести.

Я всегда считал себя сильным существом. Я побеждал армии, я летал сквозь бури, я мог одним словом заставить замолчать целый сенат. Но когда утром врываются Аурелия и три её младшие сестры, одновременно требуя то заклинание для косичек, то урок по драконьим крыльям, то объяснение, почему младшая Лакомка снова съела учебник по магии и отрыгивает теперь заклинания на два абзаца вперёд, — вот тогда даже дракон начинает подозревать, что мироздание его переиграло.

Я был готов к еще одной дочери, в крайнем случае к двум, но жизнь решила испытать мои нервы на прочность. Сначала Аурелия, которая по-прежнему считает, что командует домом (и, честно говоря, я уже почти с этим согласился). Потом близняшки, одинаковые до того, что я иногда забываю, кого именно я только что наказал. Потом четвёртая, ещё младшая, которая обожает забираться мне на плечи, даже если я в доспехах, и требует катать её по дому, как на драконе-аттракционе.

И вот теперь… теперь я снова сижу в коридоре, где пахнет лекарственными травами, где по полу носятся обе Лакомки — старшая с видом мудреца, младшая с видом катастрофы — и пытаюсь не сойти с ума от собственного сердца, которое бьётся быстрее любого боевого барабана.

Анна внутри. Анна рожает. И я, герцог, дракон, глава рода, тот самый, кто клялся быть железным и несокрушимым, хожу кругами по коридору, как птенец, потерявший крылья.

— Папа, ты опять сходишь с ума, — сообщает Аурелия, которая уже выросла и теперь смотрит на меня сверху вниз (и это особенно оскорбительно). — Это же всего лишь роды. Ты же сам говорил, что драконы ко всему готовы.

Я хотел возразить, но в этот момент дверь распахнулась, и появился лекарь. Старик сиял так, будто сам только что победил чудовище на арене.

— Герцог, поздравляю! — сказал он с восторгом, в котором слышалась искренняя радость. — Вы снова стали отцом. У вас… ещё одна очаровательная девочка!

Всё. Мир пошатнулся. Я почувствовал, как мои ноги внезапно решили уйти в отпуск, а разум шепнул: «Пять… это уже пять…» Я видел перед глазами счета за платья, ленты, книги, уроки магии, репетиторов по вокалу, собак, которые едят больше меня. Я услышал звонкое «папа!» в пяти разных голосах одновременно. Я осознал, что на мне теперь висит пять комплектов приданого.

И я понял, что не переживу.

Счастье, конечно. Огромное, невыносимое, обрушившееся, как лавина. Но именно от счастья я и упал. В прямом смысле. На пол. В обморок.

И если кто-то решит потом утверждать, что драконы никогда не теряют сознание, пусть спросит у моей жены и дочерей. Может быть они расскажут правду.

Я — Дарен Бранд, герцог, дракон, герой — пал от счастья.

И, судя по всему, навсегда остался заложником собственного гарема из пяти маленьких и одной большой представительниц прекрасного пола, которых я люблю больше, чем жизнь.