Туман будущего расступился, показывая невысокая, крепко сложенную девушку. И девушка эта горела.

Её коротко стриженные светлые волосы разметались в стороны, подхваченные порывами горячего ветра, гладкая белая кожа вздувалась уродливыми пузырями. Она висела в пятидесяти метрах над землёй, но как будто не замечала этого. Девушка распахнула глаза, из-под век вырвалось неземное пламя, охватило красный зрачок, облизало ресницы. Она улыбнулась, широко и жутко, не красуясь, но осознавая свою власть и силу. Открыла рот, и оттуда вместе с клубами пара вышли какие-то слова, но здесь их не было слышно. Раскинула руки, пылала внутри, обугливалась под давлением мощи, с которой не была способна справиться. Девушка со странным именем и светлыми волосами сгорала, призванная, чтобы покарать и умереть.

Земля, покрытая низкой темной травой, ковром стелилась под ноги. Над головой раскинулось пронзительное голубое небо, и только у горизонта оно кудрявилось невинными барашками облаков. Солнце, раскаленный бело-желтый шар, давно достигло зенита и сейчас медленно скатывалось по небосклону, оно уже не жарило с той неистовой силой, какая бывает летом, но здесь, на Южных островах, никогда не наступала настоящая зима. Поэтому день выдался теплый, и только северо-восточный ветер приносил вглубь драконьих земель свежесть холодного Актонского течения. Слева вилась река, неширокая, но глубокая и стремительная. Ее поток налетал на камни, торчащие по центру русла то тут, то там, как кривые зубы, вспенивалась, закручивалась и посыпала прохладными брызгами все вокруг. Впереди и река, и земля обрывались, и оставалась только бесконечная синева неба, и свобода, и полет.

Вдоль реки бежало двое человек. Одним из них был парень, высокий, широкоплечий, с длинными ногами, он бежал чуть впереди и казался легким, практически невесомым. Рыжие волосы горели огнем в ярком солнечном свете, он сам весь был воплощением праздника и безудержной радости, неистовства и огня. Девушка, которая едва поспевала за ним, была ниже его ростом, худой, но крепкой, и оттого сильнее отталкивалась от земли, чаще переставляла ноги, и ей удавалось не потеряться далеко за спиной спутника. Белые волосы, заплетенные в две косы, хлестали ее по спине. Брюки, легкий жилет и мягкие сапоги практически не стесняли движений. Щеки на белом лице, к которому почти не лип загар, раскраснелись от ветра и бега. Ее сердце радостно трепетало в груди, из которой вместе с прерывистым дыханием так и рвался смех.

Обрыв приближался. Парень летел к нему во весь дух, еще немного, и он не успеет остановиться, развернуться, смеясь, демонстрируя свою ловкость. Но он и не собирался. Встав босой ногой на самый край, он оттолкнулся что было мочи, взлетел вверх, а потом рухнул, за секунду исчезнув из вида.

Сердце девушки забилось еще сильнее, но не от радости, а от страха. Она еще никогда не прыгала с Водопада Любовников, и идея, которая казалась ей волнующей буквально полчаса назад, теперь была пугающей и безумной. У нее осталось еще несколько мгновений, чтобы остановиться, сдаться. Он будет смеяться, конечно, и причин для подтруниваний найдется на год вперед, но разве это стоит ее жизни? Нет, не стоит, но что было действительно важно — это доверие. Он сказал, что будет весело, что не позволит ей пострадать, и она ему верила.

Гул воды становился все громче, и вот уже он грохотал в ушах, заглушая все остальные звуки, прогоняя мысли. Жилы вспыхнули от прилива адреналина, голова закружилась от сладкого предвкушения, чувство самосохранения на грани сознания орало во всю глотку, но водопад заглушал и его. Стопой девушка почувствовала обрыв и острые камни, одной ногой оттолкнулась, а вторую поджала под себя, наслаждаясь мгновениями невесомости. А потом земные силы взяли свое, и она вместе с тоннами воды устремилась вниз. Дыхание перехватывало от восторга полета, глаза заслезились, кожу жгли ледяные капли воды. Водопад шумел, искрился, плевался в радостном исступлении. Девушка во все глаза высматривала друга, но его нигде не было. Темные воды озера внизу становились все ближе, приближались с опасной, смертельной скоростью. Если он не успеет, девушка переломает все тело об упругую поверхность, и старые воспоминания о холодной воде и боли, затянувшиеся уродливыми шрамами, всплыли в памяти. Но им было отведено всего мгновение, потому что в следующее внизу сверкнула огненно-оранжевая чешуя на гладких боках и шипастая голова дракона.

— Ю-ху! — радостно закричала девушка, полностью отдаваясь безумству полета. Блеск чешуи означал безопасность.

Дракон легко подцепил ее хвостом, подбрасывая в воздух, помогая снизить скорость, а потом поднырнул под падающее тело и подставил спину. Девушка упала на нее животом, ухватилась за шип на шее, подтянулась и перебросила ногу, оседлав дракона, как коня. Дракон же пролетел над самой водой, а потом взмыл в воздух, рассекая водную пыль, и девушка на его спине кричала и смеялась, наслаждаясь жизнью, становясь буквально ее воплощением. И не было ничего, кроме неба, полета и свободы.

Позже, вечером, они лежали на траве у озера и отдыхали. Шумел водопад, и в воздухе висели почти невесомые капли воды. В кустарнике надрывалась ночная птица. День гас, на небе появились мазки розовых и оранжевых облаков. Луна медленно и величаво загоралась над обрывом, торопя закат.

— Ты веришь в пророчества, Менив-Тан? — спросил парень, заложив руки за голову. Он оставался обнаженным, но нагота давно их не смущала. Одежда, которая порвалась во время обращения, лоскутами плавала в озере, а запасная лежала нетронутой рядом.

— Нет, — ответила девушка с белыми волосами. — Я вообще не верю во всякую сверхъестественную ерунду.

— А Великая Матерь? Ты же ее видела.

— Видела. И она больше не чудесное явление, а огромный всесильный дракон… Но вполне реальный огромный всесильный дракон.

— Ну а все же. Представь, что если у нас с тобой есть предназначение?

— И кто же его нам дал? — усмехнулась Менив-Тан.

— Да хотя бы та же Великая Матерь. Она часто посылает нам пророчества.

— И что, было у вас хоть одно пророчество обо мне? О девушке с белой кожей и белыми волосами, которая придет и… Ну, не знаю… Всех догонит и спасет, хотите вы этого или нет.

Парень коротко рассмеялся.

— Нет, такого странного пророчества не было. Но уверен, — он протянул руку и легким ласковым движением заправил выбившуюся прядь её волос за ухо, — ты вплетена в планы Великой Матери, как соломинка в ту твою уродскую шляпу.

— Ничего она не уродская, — Менив-Тан шлепнула друга по плечу. — Я уверена, что не было у нее никаких планов на меня. Я была обычной девчонкой, меня звали Таня, и я училась в простой школе и университете. Ела печенье по утрам, ходила в театр с живыми картинками, пару раз дралась в подворотне. А потом я выпала этому миру, словно карта в игре. И Великая Матерь меня удачно разыграла. Это мог бы сделать Свирл, но он был медленнее и глупее, поэтому все упустил. Понимаешь, Денри? Я всего лишь кусок картона, который Матерь забрала в руку и вовремя выкинула на стол.

— Не знаю, звучит скучно. Неинтересно. Я бы очень хотел иметь великое предназначение, — протянул Денри, мечтательно глядя в небо, и на закатной палитре голубизна смешивалась с розовым и красным. — Например, стать королем над людьми и драконами.

Таня перевернулась на живот и принялась внимательно изучать лицо друга, который смотрел, прищурив ярко-коричневые, почти оранжевые глаза, на волнующееся небо.

— Тебе для этого не нужно предназначение, — серьезно сказала она. — Или чье-то дозволение. Ты всего можешь добиться сам. И ты заслуживаешь стать королем.

Денри повернул голову, посмотрел хитрым взглядом на подругу, а потом быстро притянул ее к себе и заключил в объятия.

— Знаешь, Менив, что бы ни ждало нас впереди, ты самая чудесная девушка из всех, что только можно встретить. В драконьем или человеческом царстве — не важно.

— Ты тоже ничего, — ответила Таня и засмеялась, потому что Денри тут же вцепился пальцами в ее бок.

— Вот отправит меня Итари в Илибург, я стану королем и тогда придумаю для тебя страшное наказание за твою дерзость.

Таня села на траве и вдруг стала серьезной. Закатное солнце бросало на ее лицо розово-оранжевые отблески, подчеркивая бледность кожи и непривычную драконам красоту.

— Когда ты улетаешь из обители?

— Итари сказала прийти к ней в первый день месяца Коры, и тогда она все скажет, — ответил Денри. — Это через неделю. А сегодня мы еще свободны и можем заночевать прямо здесь.

— Мне страшно думать, как я буду без тебя, — сказала Таня, уворачиваясь от поцелуев. — Мне даже поговорить не с кем, не с Отори же. Она ненавидит меня.

— Да не в тебе дело! — нахмурился Денри. — Она просто не любит людей. В принципе.

— Да, мне стало легче. Ладно, не бери в голову, я буду общаться со старшими драконами, постигать устройство мира и однажды настолько преисполнюсь в своем познании, что уйду в горы, буду там медитировать и превращусь в священную мумию.

Денри рассмеялся, громко и весело.

— Прости, но я не могу тебя представить в роли медитирующего мудреца. В тебе слишком много жизни для этого. Не грусти, ты же знаешь, я не люблю этого, — он сел, приобнял подругу, но она не ответила на его объятие. — Я постараюсь вернуться. И найти способ забрать тебя. Вместе навсегда, помнишь?

— Навсегда, — кисло улыбнулась Таня. — Ты же знаешь, Матерь ясно определила мою судьбу: быть Даром драконам и провести остаток жизни здесь, в Обители. Ты не сможешь меня забрать.

— Не говори, что я что-то не смогу, — Денри выглядел упрямым и решительным, несмотря на обнаженный вид. — А то я Контору расскажу, он будет рад узнать о твоих стремлениях к медитациям и замучает тебя ими.

Таня испуганно уставилась на друга.

— Ну что еще случилось? — протянул Денри.

— Контор. У нас сегодня занятия по астрономии, — упавшим голосом проговорила Таня.

— Проклятье! — он вскочил, осматриваясь, будто старый дракон мог обнаружиться за ближайшими кустами. — Захвати мою одежду и скорее возвращаемся!

Денри обратился в дракона, Таня забежала ему на спину по подставленному крылу, привычным движением сунула ноги под чешуйки, чтобы крепче держаться, и приготовилась к полету. Она знала, что драконы не любят возить людей на спинах, считают это унизительным, но Денри вел себя так, будто это вполне дружеский жест — покатать подругу на мощной чешуйчатой спине, и Таня никогда не зазнавалась. Водопад остался внизу и позади, а над верхушками деревьев показалась Скала Дракона, где хмурый Контор ждал своих нерадивых учеников.

Контор сидел на краю обрыва и смотрел на темное небо, расшитое узорами созвездий. Луна серебрила его чешую, и старые наросты, и длинную бороду. Пожилой дракон выглядел спокойным, умиротворенным, будто его сознание устремилось к звездам и плавало среди них. Денри и Таня подошли тихо и встали рядом, делая вид, что стояли здесь с самого заката.

— Милые дети, — после долгой паузы заговорил Контор. — Посмотрите на эти звезды. Они горели на небе задолго до вашего рождения и будут гореть, когда ваши кости превратятся в прах. Они столь далеки, что свет от них будет доходить до этих земель еще сотни тысяч лет, исчезнут люди и драконы, так и не узнав, что где-то в глубине галактики эти звезды давно умерли, — он глубоко вздохнул, а когда повернулся, глаза его горели яростью. — Так что же вы, несчастные черви, думаете, ваши глупые делишки важнее звезд?!

Рев Контора гремел под ночным небом особенно громко, дробился, отражаясь от скал. Таня испуганно отпрыгнула, а Денри растянул губы в извиняющейся улыбке.

— Мы перепутали дни, учитель, — признался он.

— Перепутали дни? — Контор, казалось, не собирался сбавлять тон. — О Матерь, за что ты послала мне столь глупых учеников, для которых посчитать до семи — уже непосильная задача? — он сокрушенно помотал головой, и бородка его качалась из стороны в сторону. — Убирайтесь. Убирайтесь с глаз моих долой, и чтобы я даже запаха вашего презренного не чувствовал! Я буду горевать…

Контор лег на землю, словно кот, положив голову на скрещенные лапы, и вид его сделался самым несчастным. Денри посмотрел на Таню. Та пожала плечами.

— Учитель Контор, ну что вы, — начал он. — Вы это… прекращайте уже. Мы можем извиниться, хотите?

— Ты что, делаешь мне одолжение? Ооо, что бы сказала твоя мать, узнай она, какого бездарного сына породила на свет? Повезло ей, что она на Звездном острове предается созерцанию бытия, иначе выдрала бы тебя и не посмотрела, что тебе пятьдесят лет.

Денри вскинул голову, поджал обиженно губы. В уязвимости самооценки он мог бы посоревноваться с самим старым Контором, а уж во вспыльчивости ему и вовсе не было равных. Таня сделала страшные глаза, намекая, что ему стоит помалкивать, пока все окончательно не испортил. Итари узнает, что они сорвали урок Контора, и их ждет длинная проповедь о важности знаний и уважении к старшим.

— Вы совершенно правы, учитель, — вздохнула Таня, опасливо подкрадываясь к огромному дракону. — Мы поступили глупо.

— Определенно.

— И не достойны узнать тайны бытия.

— Еще бы! — Контор фыркнул, и из носа у него вырвалось облачко пара.

— Наши дела так мелочны.

— И бессмысленны, — добавил он.

— И бессмысленны, — не стала спорить Таня. — Нам остается только самим наблюдать за небом, надеясь увидеть, как погаснет какая-нибудь звезда.

Контор приподнялся, повернул к ней голову.

— У тебя что, уши под коленками? Ты не слышала, что я говорил? Даже последний человек не заметит, как погаснет звезда, потому что свет от нее будет идти еще сотни тысяч, а то и миллионы лет.

— Ой, а как же так получается? — выдохнула Таня, а потом опустилась рядом с горячим драконьим боком, и глаза ее горели искренним интересом. — Расскажите, учитель Контор!

О скорости света, размерах галактик и расстояниях между звездами ей рассказал отец, когда Танюше было лет шесть, но дракон-то об этом не знал. Для него она оставалась человеческой простушкой, и чудом было уже то, что она обучена грамоте. Поэтому дракон поворчал, но в конце концов согласно мотнул длинной серебристой бородой.

— Хорошо, я расскажу. Но только о свете звезд и его скорости! И все, — сурово предупредил он.

— Как скажете, учитель, — кивнула Таня, и Денри наконец отважился подойти к нему и устроиться рядом с подругой. А Контор поднял голову, некоторое время созерцал свои любимые звезды и начал неторопливый рассказ. Он говорил о галактике Спящего Дракона, и о том, что все звезды, что усеивают небосклон, принадлежат этой галактике, и дальше видеть нам не дано, о скорости света и световых годах, а потом увлекся, и остановить его было уже невозможно. Таня украдкой улыбнулась Денри. Их урок был спасен, Итари, старейшина Обители, не будет беспокоиться, и они смогут ускользнуть в очередное приключение.

Домик еле слышно скрипел под порывами сухого ветра, напевал одному ему известную мелодию. Он видел появление и уход уже нескольких людей. Они приходили, наполняли его нутро своими вещами, запахом, голосом, переживаниями, а потом умирали, а домик оставался стоять, бережно хранимый драконами. Он пустовал несколько десятков лет, и вот в его стенах снова завелся человек. Ее называли Менив-Тан, она была шумная и немного безалаберная, у нее часто образовывался беспорядок, сам собой, без спроса, и пыль лежала порой по несколько недель, но домик все равно был ей рад. К ней часто приходили драконы, и она заваривала им травы, которые называла “чай”, и обязательно стучала ложкой по стенкам чашки, а драконы рассказывали ей истории.

В этом самом доме, который свободолюбивые драконы называли “человеческой коробкой”, и жила Таня. После занятий с Контором она сладко спала, обняв тяжелое шерстяное одеяло, в то время как на ее кухне хозяйничала женщина. Невысокая, с длинными растрепанными волосами, в платье, которое ей было велико на несколько размеров, она порхала между печью и столом, сооружая простой, но сытный завтрак. И когда из комнаты вышла Таня, зевая и почесываясь, на аккуратной скатерти стоял омлет, тарелка с нарезанными овощами, румяный бекон и хлеб со свежайшим маслом, которое только с утра Денри принес с недалекого острова, где жили крестьяне в мире с драконами, как в старые добрые времена.

— Итари? — воскликнула Таня, пытаясь прикрыть руками вытянутую тунику, что служила пижамой.

— Менив! — Итари улыбнулась, и бесчисленные морщины на ее подвижном лице стали глубже, ярче. — Доброго дня.

— А что ты делаешь здесь в таком виде? — Таня пыталась пригладить длинные волосы, такие длинные, какие она прежде видела только на картинках и совершенно не понимала, зачем они могут быть нужны. А теперь сама носила косы, заплетала их туго, от самого лба, а виски выбривала остро заточенным куском железа.

Итари повертелась, раскинув руки, и тут же запуталась в ногах и чуть не упала.

— Все время забываю, как управляться этой двуногой штукой, — проворчала она. — Сегодня я человек.

— Я вижу, но в честь чего? Ты же не любишь эту форму.

— Может быть я хочу попить с тобой чай. Проверить, научилась ли ты его нормально заваривать.

— Что-то я тебе не верю, — Таня снова зевнула и забралась на стул, поджав ноги. — Это все мне?

Итари осмотрела стол, будто видела его в первый раз, а потом радостно подтвердила:

— Тебе! Кушай на здоровье. Я помню, что вы, люди, питаете странную страсть к яйцам.

— Они полезные и вкусные, — объяснила Таня, накладывая в тарелку еду. — Присоединяйся ко мне.

— О, спасибо. Я с удовольствием, — Итари села напротив и достала из кармана кусочки мяса, которые тут же принялась грызть. Длинные седые волосы упали ей на лицо и мотались вправо-влево, когда старейшина с особым усердием вгрызалась в еду.

— Что это? — Таня сморщилась.

— Вяленый тупикат. Очень вкусно. Я бы угостила тебя, но это у меня последние, так что придется тебе есть яйца.

— Да уж, я лучше еще омлета положу, спасибо, — она с удовольствием уплетала нежданный завтрак, но то и дело поглядывала на старейшину, гадая, с чем связан ее визит.

— Отори говорит, что у нее будет яйцо, — внезапно заявила Итари. — Зачем ты плюешься беконом? Это очень хорошая новость, у нас давным-давно не было молодняка.

Таня стучала кулаком в грудь, по-детски демонстрируя удивление, Итари наблюдала за ней с терпеливым снисхождением.

— А кто же отец?

— Какая разница? — вскинула брови старейшина. Она наконец оторвала кусок вяленого мяса и теперь старательно его пережевывала.

— А вдруг… Денри?

— Ну и слава Матери! Денри — молодой, сильный дракон, он передаст выводку хорошие черты. Что с тобой?

Тане омлет вдруг стал не мил, она вся сжалась на стуле, поникла. Обхватила себя за плечи, и длинные волосы загородили лицо.

— Что случилось? У тебя приступ с животом? — Итари поднялась, хотела по привычке опереться на четыре конечности и снова чуть не упала.

Таня подняла на нее несчастные глаза.

— Я понимаю, что мы с Денри не пара, но как же он мог… С Отори? Тем более он знает, как она ко мне относится. Почему парни все такие дураки?

Итари подошла, обняла ее за плечи. От старейшины пахло вяленым мясом и горячей глиной, словно от старой деревенской печи.

— Я все время забываю, как с вами, людьми, сложно. Мы живем долго, драконят воспитываем всем племенем, мы порождения огня и земли, нам нет дела до таких мелочей, как верность, — Итари крепче прижала подопечную к себе.

— А нам измена причиняет столько боли.

— Это потому что вы мало живете. И дети у вас рождаются маленькие и лысые, как крысята, и беспомощные к тому же.

— Звучит как-то цинично, — усмехнулась Таня, прижимаясь к старейшине. Она любила человеческий облик Итари, неуклюжий, неопрятный, но мягкий и ароматный. Она пахла семьей.

— Я дракон, Менив, мне полагается быть жестокой и циничной, иначе какие-нибудь рыцари тут же лезут тыкать в меня своими копьями. А ты не расстраивайся, может, и не от Денри это яйцо, хотя было бы хорошо, конечно.

— Да я все понимаю, наставница, что мы с ним не будем вместе. Он вообще собирается в Илибург, править драконами и людьми, а моя судьба здесь, — проговорила Таня, и Итари как-то странно на нее покосилась. — Но все равно так мерзко от мысли, что Денри был с Отори.

— Где я был с Отори?

В домик вошел Денри, свежий и довольный, словно пирожок из печи. Он удивленно посмотрел на старейшину в человеческом обличье, на их с Таней объятия и накрытый сытной едой стол.

— А вот это я вовремя зашел, — Денри схватил полоску бекона и сунул в рот.

— Руки, Денри! Помой руки, — сказала Таня и шмыгнула носом: она все еще была в расстроенных чувствах.

— У меня луженый драконий желудок, — хохотнул тот, демонстративно запихивая в себя следующий кусок мяса. — Какая-нибудь дорожная пыль меня не возьмет. Так о чем вы тут беседуете?

— О том, что у Отори будет яйцо, — спокойно ответила Итари, а Таня посмотрела на Денри: как он отреагирует. Дракон пожал плечами.

— Давно пора. А то останутся только такие, как Контор, и вы все вымрете от скуки, — заявил Денри. — Это что, куриные яйца? Какая гадость, Матерь! Как ты это ешь, Менив?

— А это яйцо Отори… Отец — ты? — не своим голосом спросила Таня, даже не глядя на опостылевший омлет.

Мерзавец Денри всерьез задумался.

— Нет, я давно с ней не был. С ней странно, по-животному, мне так не нравится. Я люблю, когда щекочет в груди, а так умеют только люди, — он широко улыбнулся, ничуть не стесняясь Итари. Да и та не проявила никакого интереса к личной жизни своих подопечных. Одна Таня чувствовала себя, словно на раскаленной сковороде, и нервно потирала лоб, пряча глаза.

— Да вы меня с ума сведете своей непосредственностью, — пробормотала она.

— Нет, Менив, это не мы такие раскрепощенные, а ты чересчур зажата в тиски своих странных человеческих правил, — заявила Итари, но не встретив возражений, спохватилась: — А чего же я пришла? Точно! Сегодня вечером решено провести ритуал Перерождения.

— А кто будет перерождаться?

— Ты, Менив, — ответила она таким голосом, будто это само собой разумелось.

Таня удивленно посмотрела на Итари. Ни о каких перерождениях речи ранее не шло, и новость была неожиданной и немного пугающей.

— И что это значит? — спросила она.

— Ты станешь одной с нами крови, мы примем тебя как равную себе и возьмем в семью, — торжественно объявила старейшина. — Мы долго не могли решиться, и Великая Матерь молчала. В конце концов, ритуал не проводился уже сто пятьдесят лет. Но недавно Матерь явилась ко мне во сне, выразила желание видеть тебя среди своих огненных дочерей, и совет принял Ее волю.

— Ничего себе! — воскликнул Денри. — Поздравляю, Менив, это большая честь.

Таня ничего не сказала. Она не была уверена, что хочет этого самого перерождения, что оно принесет ей хоть какое-то добро. Но Итари выглядела такой довольной, словно старая кошка, и Денри радостно улыбался, так может, не стоит бояться очередного ритуала? Что может произойти страшнее, чем шагнуть в лапы Великой Матери, ожидая мгновенной смерти? А через это Таня уже прошла, прошла и выжила.

— Ну? Чего ты молчишь? — спросила Итари.

— Ох. Ну и любите же вы ритуалы, — покачала головой Таня.

— Потому что они красивые, — мечтательно выдохнула старейшина. — Значит, решено. Кто будет чай?

Чай был вкусным, насыщенным, с едва заметными нотками диких трав, что Итари собственными лапами собирала на скалистых склонах. Он не имел ничего общего с изысканным циньсинским улуном, который однажды Тане пришлось пить в компании одного дракона, но она была этому только рада. Травы и горячая вода лечили сердце, а насыщенный аромат циньсиня только бы бередил раны. До вечера оставалось много времени, и Денри предложил прогуляться в до ближайшего лавового озера, но Таня предпочла лежать в своей комнате и предаваться тревоге. Предвкушение чего-то важного, может быть, даже страшного скручивало желудок. Она была уверена, что все из-за ритуала перерождения, и не смотрела дальше, туда, где ждут полет Денри в Илибург и большие изменения. Наивная беспечность, так похоже на человека.

Итари принесла ей черные одежды. Она снова стала драконом, а потому накидка, прямиком из пасти, была влажной. Но Таню это мало волновало. Она натянула на себя одежду и вышла из домика.

У дверей ее ждала старейшина. Ее бледно-голубая чешуя казалась лазурной в свете заходящего солнца, а сама она — серьезной и таинственной.

— Что меня ждет? — спросила Таня. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть в глаза драконихе.

— Драконий круг. Молитвы, парочка песнопений, — уклончиво ответила Итари.

— А еще?

— Чаша вина.

— И? — протянула Таня.

— И капля драконьей крови в ней. Пять капель, если быть точнее.

Таня долго посмотрела в морду Итари, а потом молча принялась снимать с себя верхнюю накидку.

— И что ты делаешь? — поинтересовалась дракониха.

— Снимаю это тряпье и отправляюсь спать.

— У тебя ритуал.

— А я на него не иду, — заявила Таня. — Перерождайтесь без меня.

Итари вздохнула: как же тяжело с людьми.

— Это все из-за крови, да?

— Да! — Таня посмотрела наверх, и глаза ее сверкали то ли от злости, то ли от страха. — Вот еще, только кровь я в своей жизни не пила. Нет-нет, спасибо, я пойду, про рыцаря Уилла в десятый раз почитаю.

Огромная лапа упала между ней и дверью в человеческую коробку. Таня, хоть и доверяла Итари, как самой себе, все равно внутри содрогнулась и посмотрела наверх. Старейшина выглядела серьезной, но не злой.

— Менив-Тан, ты избрана Великой Матерью и драконьим советом. Мы давно не удостаивали никого такой честью. Отказаться сейчас будет… не самой лучшей идеей, — мягко сказала она, но Таня ясно услышала вместо “не самой лучшей идеи” посыл “самоубийство”.

— Пожалуйста. Все ведь было хорошо. Зачем нужен ритуал?

— Такова воля Матери и решение совета. Это огромная честь, Менив-Тан, и мне горестно осознавать, что ты не ценишь доверия, оказанного тебе.

— Но я не хочу пить кровь, — простонала она, влезая обратно во влажную накидку.

— Да что там, пара капель в чаше, — махнула лапой Итари.

— Пять, — мрачно напомнила Таня, но уже поняла, что сразу сдалась перед обтекаемыми намеками старейшины. Оказаться в немилости у драконов посреди их Обители — это поистине самоубийство.

— Поверь мне, тебе понравится, — удовлетворенно прорычала Итари, и Тане стало не по себе.

Верхнее место, где проходили советы драконов, было окружено скалистыми выступами, острыми, как иглы, и огромный костер в центре круга бросал на темные камни кровавые отблески. Верхнее место выглядело так, будто сто лет назад кто-то случайно уронил сюда бомбу, и она расчистила площадку, вывернув скалистые породы, искорежив, изуродовав их. Вокруг костра разместились драконы. Казалось, здесь собралась вся Обитель. Драконы непрестанно двигались, размахивали хвостами, качали шипастыми головами и рычали что-то на своем языке, оставшемся недоступным для Тани. Пришла даже Отори, несмотря на то, что она готовилась к кладке, и Таня вопреки серьезности момента принялась думать о том, как долго движутся у драконов яйца по яйцеводу. Сутки, как у курицы, или дольше?

Появилась Итари. Она подошла сзади и легонько подтолкнула Таню в центр, к костру, рядом с которым на гладком камне уже стояла подготовленная чаша вина. Увидев ее, Таня нервно сглотнула, чувствуя, как по спине ползут мурашки омерзения. От костра сразу стало нестерпимо жарко, хотя высокое место со всех сторон обступила холодная ночь. Рычание драконов смолкло, все уставились на Таню, а Итари встала к соплеменникам, замкнув круг. Некоторое время она молчала, внимательно оглядывая каждого, кто посетил ритуал, а потом заговорила:

— Приветствую вас, извечные и перворожденные, и да озарит ваш путь Великая Матерь, и согреет она ваши сердца! — голос ее был громким и выразительным, будто старейшина только и делала всю жизнь, что выступала перед капризной публикой. Слова ее разносились надо всем высоким местом, дрожали среди вывернутых скал и устремлялись к усеянному звездами небу. — Мы собрались сегодня с вами, чтобы стать свидетелями ритуала Преображения. Человеческая женщина, названная Великой Матерью Менив-Тан и дарованная нам, как залог и утешение, завоевала наше доверие и тронула сердца. Совет решил даровать ей частицу нашей мудрости, назвать Менив-Тан сестрой и дочерью. Скажите же сейчас, имеет ли кто слово против нашего решения, знает ли, почему ритуал не может состояться?

Таня стояла у черного камня, напоминавшего алтарный, и с силой прижимала руки к груди. Последние слова Итари вдруг напомнили ей о человеческой свадебной церемонии: “Если кто-то против этого брака, пусть скажет сейчас или молчит вечно”. Осматривая драконов одного за другим, вглядываясь в их торжественные морды, освещенные трепещущим пламенем костра, Таня подумала, что и правда заключает вечные узы с драконами и что пути обратно не будет. Она малодушно понадеялась, что Отори выскажет мнение против, но она тоже молчала, только смотрела на человечка сквозь пляску огня сверху вниз почти с гордостью, а рядом с ней Денри скалил пасть с самым довольным видом.

— Да будет так! — объявила Итари, заставив Таню вздрогнуть. — Преображение совершается с благословения Великой Матери и под ее неусыпным взглядом, так вознесем же ей молитву, извечные!

И тогда она запела. Слова, что срывались с клыкастой пасти, были старыми, как мир, простыми и тягучими, и Таня не могла понять ни одного из них. Итари катала звуки по языку, словно карамельные шарики, наполняла их чувством и глубиной, и утробным рычанием, и запахом дыма. А затем к ней присоединился Контор, что стоял по правую лапу от нее. Он закрыл покрытые наростами веки, поднял украшенную серебристой бородой морду к звездному небу и вплел в молитву старейшины свою песнь, глухую, грубоватую, но таинственную и прекрасную. А за ним вступил еще один дракон, и еще, и еще. Дошла очередь и до Отори, и до Денри, который тоже закрыл глаза и отдался древней магической песне. Странное разноголосье постепенно срезонировало, мелодии совпали, как детали сложной мозаики, и над высоким местом полилась древняя песнь от драконов к Великой Матери. Таня почувствовала сначала неуловимый, а затем все более четкий ритм и не заметила, как сама принялась качаться из стороны в сторону. Пахло дымом костра, и камнем, и железом. Вокруг был огонь и тьма, тьма и огонь, а посреди них — драконы. И она, Менив-Тан, названная драконья дочь. В голове стало просторно и радостно, и немного пьяно. Сердце застучало быстрее, будто Таня неслась во всю силу в какое-то важное место, например, домой. А драконы пели, пели, пели, пока вдруг Итари не распахнула огромные горящие серебром глаза и не прогремела потусторонним голосом:

— Пей же!

Таня протянула руки к чаше, сжала обеими ладонями и поднесла к губам. Драконы продолжили песнь, и она стучала в ушах, и в ритм незнакомым словам Таня принялась глотать освященное кровью вино. Чаша была большой, и казалось, что она бездонна, и вино, терпкое, теплое, в ней никогда не закочится. Закружилась голова, ноги стали будто из ваты, и в них вонзились сотни иголочек. Вино потекло по губам и подбородку, закапало на одежды, впиталось в черную ткань. И тут Итари воскликнула:

— Ашрах!

Или что-то подобное, слово едва коснулось Таниного сознания и унеслось в черное небо. Она тяжело опустила чашу на камень, некоторое время стояла, закрыв глаза, собираясь с силами, пытаясь унять головокружение и внутреннюю дрожь, а затем вскрикнула, почувствовав, как обожгло левую руку. Ощущение было такое, будто она сунула ее прямо в костер, и боль толчками пробивалась к замутненному сознанию. Скривившись, Таня принялась задирать рукава, стремясь увидеть, что происходит, уменьшить боль.

“Что это?”

На белоснежной коже расцветали красные ожоги. Они лепестками разрастались прямо на глазах, и Таня зашипела от боли и удивления. Посмотрела наконец полными слез глазами на драконов, которые наконец молчали и будто стали ближе, тянулись к костру и к ней, жаждали увидеть все своими безжалостными глазами.

“Что происходит? Что вы со мной сделали?!”

Крик застрял в горле. Мир вдруг завертелся, вспыхнул красно-оранжевым, черным и синим. Ноги перестали держать ее, и Таня рухнула на землю. Последнее, что она видела — созвездие Дракона, что игриво подмигивало ей с высоты.

Вокруг была темнота. Пустая, холодная, она простиралась далеко, насколько хватало глаз, и еще дальше. А может быть, у Тани просто не было больше глаз? Или ее самой не было, только чернота и тишина. Она сама стала пустотой, растворилась во всемирном небытии, не справившись с очередным испытанием.

Нет, в груди по-прежнему ощущалось сердце, или душа, или что там вместо них. Этой душе было страшно и холодно, а еще она по-прежнему хранила старые боли и старую любовь. К отцу. К Москве. Росси и Жослену. К Мангону. Воспоминание о дэсторе-кусок-льда вызвало такой вихрь эмоций, что Таня тут же убедилась: она не мертва. Мертвые не должны ощущать эти обострившиеся до предела чувства, будто кто-то циничный выкрутил рычажки на микшере ее сердца на максимум. Она может быть слепа, но все еще жива.

А потом вдалеке загорелась звезда. Одна-единственная, маленькая, похожая на жемчужину. Она некоторое время висела в недостижимой глубине холодного пространства, а потом мигнула, и тут же рядом появилась вторая. А потом третья, четвертая, пятая, и вот уже все вокруг заполонили звезды и созвездия, самые далекие из них собирались в галактики, а те закручивались в спирали, и между ними проявлялись сиреневые облака и туманности. В их свете Таня увидела острова — куски земли, вырванные со своих мест и повисшие в межзвездном пространстве. Таня сама стояла на одном из таких островов, и он был скалистым и пустынным, зато на остальных высились башни, стояли, покосившись, остовы зданий и полуразрушенные стрельчатые арки, обвитые мертвыми растениями. Таня могла видеть так далеко, как хотела, ей удалось рассмотреть статую плачущей женщины на одном из островов, развалины изящного храма на другом и чей-то покинутый дом. Она так увлеклась разглядыванием межзвездных островов, что едва не пропустила момент, когда в космической пустоте загорелись два огромных раскосых глаза, горящих оранжевым огнем. Глаза дракона. И они смотрели прямо на Таню.

Страх сжал сердце, скрутил желудок. Ей стало не до островов и развалин, она смотрела на вертикальные зрачки, напоминавшие разрывы в пространстве, а вокруг них тем временем проявлялись чешуйки, и выпускавший дым нос, и зубастая пасть. Голову гигантского дракона украшали три ряда завитых рогов и шипы, которые начинались на затылке и шли дальше, по хребту, спине, хвосту. Из темноты появился живот и лапы с огромными загнутыми когтями, а хвост оказался таким длинным, что терялся в темноте. Через несколько секунд перед Таней полностью материализовалась Великая Матерь.

Таня видела первородную драконицу в первый и последний раз пять лет назад, когда та забрала ее как плату за человечность Адриана Мангона, своего возлюбленного сына, и подарила Обители. Матерь оставалась страшным воспоминанием, к которому не хотелось возвращаться, обещанием, что в мире есть вещи, которые человеку не дано понять, вооружись он хоть всеми знаниями науки обоих миров, и это пугало куда больше горящих глаз и огромных размеров.

Великая Матерь растянула губы, приоткрыла пасть, демонстрируя зубы. Наверное, она улыбалась.

— Здравствуй, Менив-Тан. Моя названая дочь.

Голос Матери звучал как будто отовсюду сразу, снаружи и одновременно в голове. Подчиняясь внезапному порыву, Таня упала на одно колено и склонила голову.

— Приветствую тебя, о Великая Матерь.

— Встань, дитя мое, — пророкотала Матерь, и в тоне ее чувствовалось удовлетворение. Но фигурка девушки перед ней не двинулась, будто полагала, что милость богов принимать сразу не полагается. — Вставай-вставай, чего колени пачкать прахом прошлого?

— Прахом прошлого? — переспросила Таня, поднимаясь.

— Да. Уверена, ты заметила мои маленькие сувениры, — она показала на острова, что легко покачивались у ее груди, лап, головы. — Это остатки былых цивилизаций, милые моему сердцу. Это Анг-Элкарон, столица эльфов, — она тронула один из островов когтем, и тот качнулся. — А это их храм, посвященный Дэарилии. Славная была богиня, легкая, как память эльфов, все время ее куда-то уносило, — в голосе Матери послышалась грусть, если только потусторонний мистический грохот отовсюду может звучать грустно. — А это развалины Окко, человеческого города. Они любили меня и понимали, были почти драконами. Хоть их домишки и убоги, память о них дорога мне. А вот эта башня стояла в Иль-Абуре, столице Архаджата. Там жили предки твоих любимых людей, оттуда они бежали и основали Илибург. Ее разрушили варвары.

Таня смотрела во все глаза, и странная оторопь взяла ее. Все эти руины на островах — не просто инсталляции или чьи-то сны, а следы былых цивилизаций. Когда-то были целы дома, и храмы, и фонтаны, и статуя плачущей женщины, и среди них бродили люди, эльфы и Матерь знает, кто еще.

— Позволь спросить?

— Ммм?

— А почему ты сохранила себе именно руины? Я думала, что тебе по силам… Ну… Возродить все, что угодно.

— Не что угодно, — дракониха подперла челюсть лапой, — но многое. Только я не хочу. Хочу помнить, чем все всегда заканчивается. Мы все вернемся в прах, и ты, и малыш Мангон, и Илибург, и вся Лурра.

Это не было озвучено, но и без пояснений Таня поняла, что Лурра — это местное название Земли. Слова Матери прозвучали так буднично и так фатально, что Таня не сдержалась, схватилась за плечи, будто пытаясь согреть себя посреди космического ничто. На короткое мгновение она поддалась навалившемуся безразличию: к чему трепыхаться, бежать, сражаться, если от тебя останется покореженный остов, как от эльфийского храма, если вообще что-то останется. А туманности, галактики, звезды продолжат равнодушно мчаться навстречу тепловой смерти.

— Я вижу свою кончину, Менив-Тан, так же ясно, как вижу теперь тебя, — продолжала Великая Матерь.

— Неужели это ничуть тебя не тревожит? Я бы сошла с ума. Какой смысл жить? Зачем я вообще существую, пришла в этот мир, пила драконью кровь, если мы все мчимся в чертов ад? — Тане вдруг стало так жаль себя, свою личность и все существо, которому суждено стать ничем, землей под ногами, едой для червей, мусором, и нестерпимо захотелось плакать.

— Вам, людям, так нужно знать: зачем, — Великая Матерь изогнулась, крутанулась, пролетела под одним островом, плавно обогнула другой и оказалась справа от Тани. — Не только людям, вообще разумным существам. Мысль о собственной ничтожности приводит вас в ужас, будто в таком положении вещей есть что-то недостойное. О Великая Матерь, как же так, я умру, я исчезну, обо мне никто не вспомнит! Я, я, я! — она воздела лапы вверх, как если бы там раскинулось небо. — А тем временем кончина — это великий дар. Однажды тебя забудут, Менив-Тан, они забыли даже прекрасную Дэалирию. Так к чему беспокоиться? Живи! — драконица снова извернулась, поднырнула под Танин остров и появилась слева. — В этом и есть смысл существования.

Таню слова Матери не успокоили. Она все так же впивалась пальцами в плечи и кусала внутреннюю сторону щеки, пытаясь справиться с тоской и тревогой. Драконица стала как будто меньше, облетела пустынный остров по кругу.

— Делай, что хочешь, Менив-Тан, в этом и есть смысл жизни.

Она стала еще меньше.

— Да? А если я хочу убивать?

— А ты хочешь?

Великая Матерь размерами стала напоминать лошадь и легко приземлилась рядом с Таней. Ее темно-красная чешуя слабо светилась фиолетовым, а от близости к ней сладко заходилось сердце.

— Нет, — проговорила Таня, обнаружив, что у нее пересохло во рту.

— Вот видишь.

Великая Матерь села рядом с ней и устремила взгляд страшных красных глаз вперед, туда, где закручивалась молодая галактика. Таня подумала, что было бы здорово навсегда остаться здесь, наблюдать за рождением и умиранием звезд и изредка говорить с богиней о чем-нибудь философском и бесполезном. Если бы только она не была человеком.

— Зачем я тебе? — спросила наконец Таня, не в силах больше выносить молчание.

Драконица хмыкнула.

— Мне понравилась твоя метафора с колодой карт, — она скосила красный глаз на Таню, и та разом вспыхнула от смущения. Ей была знакома концепция вездесущего бога, который наблюдает за людьми каждое мгновение, но от мысли, что за ней следили, смотрели на них с Денри, становилось неловко. — Скажем так, я решила превратить тебя в Джокера. И перестань думать о том, о чем ты думаешь. Ваши человеческие страсти не так интересны, как вам кажется, — в ее голосе слышалась и насмешка, и раздражение.

Не помогло: Таня смутилась сильнее, и только чтобы не выглядеть еще больше глупой спросила:

— Джокером? Что ты имеешь в виду?

— Я хочу, чтобы ты была моей провидицей, — заявила Матерь, все так же изучая глубины космоса.

— То есть мне придется замотаться в хламиду и, взяв посох, путешествовать по миру? И проповедовать?

— Если тебе так нравится, — Тане показалось, что драконица пожала плечами. — Или просто сидеть в теплом доме и иногда доносить до людей то, что я хочу им сказать. Я даже подарок приготовила для тебя. Посмотри на левую руку.

Таня посмотрела и обнаружила, что в параллельное измерение ее перенесло в той же одежде, что ей дала для ритуала Итари. Задрав широкий рукав плаща, она увидела, что ее руку от запястья до плеча обвила татуировка: темно-зеленый колючий стебель с распустившимися красно-оранжевыми цветами, похожими на лилии. Цветы казались особенно яркими, будто светились изнутри.

— Твой подарок — татуировка?

— Вы, люди, делаете татуировки, чтобы обозначить принадлежность к какому-то клану или роду, показать свои достижения. И я подумала, что это отличный способ продемонстрировать наглядно свой дар. Тебе предстоит научиться пользоваться им. Собственно, пока не научишься, не сможешь покинуть это место.

Таня удивленно посмотрела на Великую Матерь.

— А что, если я год не смогу научиться?

— Значит, будем сидеть здесь год. Есть смысл поторопиться, как думаешь?

— Ладно хорошо, — Таня легко подпрыгнула на месте, тряхнула руками, будто готовилась к драке. — Что нужно делать?

— Найти огонь в груди.

— О, запросто, как залезть в ухо дракону, — съязвила Таня. — Как же я его найду?

— Он в твоей груди, — повторила Великая Матерь. — Драконом тебе не стать, а вот Перерожденной, что управляет огнем, — это пожалуйста. Надо просто сосредоточиться, почувствовать, как сила течет к плечу и вдоль руки, а потом зажечь пламя на ладони. И все.

— И все, — повторила Таня. — Хорошо, я попробую.

Она закрыла глаза, искренне попыталась что-то почувствовать, вроде как даже ощутила какое-то тепло в груди, представила, как оно растекается по телу, но подобные фантазии ни к чему не привели. Таня открыла один глаз, увидела, что Матерь спокойно наблюдает за расширением безымянной звезды, терпеливо ожидая. Закрыла. Снова попробовала найти проклятый огонь, но он либо очень хорошо прятался, либо его вовсе не было. Таня шумно выдохнула.

— Это потому, что ты не веришь, — заявила Матерь.

— Как я могу тебе не верить, ты же целая богиня, — возмутилась Таня.

— А я не про меня. Ты не веришь в себя. Ты считаешь себя заурядной девчонкой, которая не заслуживает ничего особенного в этой жизни.

— Да потому, что так и есть! — воскликнула Таня, взмахнув руками.

— Оглядись.

— Что?

— Оглядись-оглядись.

Таня послушно завертела головой. В космическом пространстве по-прежнему горели звезды, вращались галактики, медленно перетекала из синего в фиолетовое неизвестная туманность. Висели острова, еле заметно покачиваясь. Великая Матерь, Первородная драконица, смотрела вперед, сощурив страшные красные глаза.

— Ничего не замечаешь? — спросила она.

— Нет, — неуверенно ответила Таня.

— Ты находишься вне времени и пространства в потайном уголке моей собственной Вселенной. Сидишь на летающем камне и разговариваешь с огромным драконом, который является богом одного небольшого мира. Тебе не кажется все это несколько… занимательным?

Таня усмехнулась. Она бы подобрала другое слово: безумным, — но Матерь права, обстоятельства ее жизни давно перестали быть обычными.

— И эта самая драконица говорит тебе, что хочет тебя сделать собственной провидицей, потому что в мире появились другие боги, молодые и, что особенно досадно, с человеческим обличьем. Оказалось, приятнее им молиться и в них верить. Я чувствую, как мои дети, что тысячи лет назад кормились моим телом и спасли меня от моего сыночка, перестают не то, чтобы верить в меня, но ценить. Меня это немного расстраивает, я все чаще посматриваю на вулканы, приглядываюсь к землетрясениям. И вот я решила дать людям шанс услышать меня напрямую и выбрала себе пророка. Симпатичного, между прочим, не то, что беззубые старики брата Илладия. Так что, Татьяна Синицына, нареченная Менив-Тан, Перерожденная дочь драконов, готова ты в это поверить?

Матерь повернула шипастую голову, и в ее глазах горел первородный огонь. Ее сияние стало сильнее, оно вырывалось из-под чешуи фиолетовым дымом, клубилось, рассеивалось среди звезд. Таня слушала ее голос, замерев, не смея шевелиться, не веря и обмирая от счастья. И только когда прозвучало ее имя, самое первое, которое подарили ей мама с папой, она вдруг со всей ясностью осознала, кто она и где находится, и вокруг нее закрутились планеты и светила, и ее голова кружилась вместе с ними. И только Великая Матерь оставалась недвижимой, незыблемой, богиня драконов и людей.

— Ты веришь, Менив-Тан?

— Верю, Великая Матерь, смотри в мое сердце, — хрипло ответила Таня.

— Тогда найди мой огонь в груди и зажги его в своих пальцах!

И на этот раз Тане не пришлось его искать. Она легко почувствовала горячий сгусток за грудной клеткой, ощутила, как он разлился по плечу и предплечью. Таня подняла рукав и увидела, что стебли татуировки зашевелились, лилии больше расправили лепестки и вспыхнули отчаянным красным. И в этот момент на ладони меж скрюченных пальцев вспыхнул огненный шар. Таня от неожиданности сделала шаг назад, но безграничная радость тут же захватила ее сердце. Она смотрела на пламя в своей руки и улыбалась широко и радостно, почти безумно, наслаждаясь теплом на грани боли и ярким светом.

— Пресвятой Хокинг, — пораженно проговорила она по-русски, а затем сжала пальцы, и огонь послушно потух, оставив после себя только едва заметные в темноте струйки дыма.

— Что ж, мы уложились куда меньше, чем за год, — резюмировала Великая Матерь. — Мой Джокер меня не подвел. А значит, тебе пора возвращаться, Менив-Тан, моя пророчица.

— Я еще увижу тебя? — этот вопрос вдруг показался Тане особенно важным, важнее всего, что можно было бы спросить напоследок у всеведующей богини.

— Как минимум — услышишь, — ласково ответила Матерь. И Таня, повинуясь внезапному порыву, потянулась к изогнутой шее драконице, желая обнять ее, как обняла бы собственную мать. В тот момент, когда она почувствовала горячее прикосновение чешуи и фиолетовый дым защипал глаза, Таня открыла глаза.

Она лежала на высоком месте, и Денри с обеспокоенным лицом склонился над ней.

— Менив! Менив, ты в порядке? — он был в человеческом облике, обнаженный, но совершенно не заботился о наготе, как обычно. Протянул руки, помог ей сесть.

— Конечно, она в порядке, — фыркнула Итари откуда-то сверху. — С возвращением, Менив-Тан, Перерожденная дочь драконов.

Страх и бесконечная тоска — чувства, которые остались Тане после того, как насмешливая судьба только забросила ее в Обитель. Она снова лишилась всех, кто был ей знаком и дорог. Какая ирония! Пора бы уже привыкнуть, но нет, она изматывала себя безнадежной тревогой и бесполезными чувствами. Десятки вопросов роились в ее больной от недосыпа голове: что случилось с Мангоном? Выбрался ли он из храма живым и невредимым? Помнит ли о ней? Исполнил ли свое обещание? А как там Жослен и Росси? Спаслись ли, здоровы, счастливы? Вспоминают ли о ней или ненавидят, предпочли забыть, как страшный сон? От этих мыслей, что крутились по кругу одна за другой, становилось только хуже. Измученная, Таня засыпала под утро на холодной кровати “человеческой коробки”, как звали ее новый дом драконы. Какое подходящее название! Коробка, выхоложенная, безжизненная, которая не имела никакого права называться домом.

А драконы? Драконы. Они были повсюду, и если и могли менять форму на человеческую, предпочитали этого не делать. Они ползали по скалам, жили в пещерах и питались жирными баранами и какими-то полосатыми животными прямо на улице, так что Таня то и дело видела испачканную кровью довольную морду. Итари, старейшина Обители, превращалась в человека для Тани, чтобы помочь ей привыкнуть, но ее форма была лохматая, неухоженная, с копной седых волос. Итари то и дело забывала, как пользоваться человеческим телом, а оттого сначала вызывала только ужас и отвращение, как часто бывает с человекообразными монстрами в фильмах ужасов. Да, жизнь Тани превратилась в фильм ужасов наяву, и он не прерывался ни на секунду.

Зато теперь она могла плакать, и странное дело, от этого становилось легче. Подставив плечо, позволив опереться на себя, Мангон сломал старую дамбу, которая годами сдерживала слезы и уже никуда не годилась, трещала, но держалась. Адриан. По нему Таня плакала особо отчаянно и злилась на себя. Он же был врагом, существом, желающим ей смерти. Как он только смог стать таким нужным, таким милым ее сердцу? С каким бы облегчением Таня его возненавидела! Но нет, в памяти снова и снова всплывало горячее воспоминание о запахе шалфея с кардамоном и прикосновении его губ к ее. И живот скручивало от удовольствия, а сердце — от боли, и ощущение это было вдвойне невыносимым. Тогда Таня выбегала из своей человеческой коробки и бежала что было сил на край скалы, к обрыву. Садилась там и смотрела вперед на Огненную пустошь, которая по воле своенравной природы начала порастать пушистым леском и серьезной пустошью-то больше называться не могла. Она тянулась до самого горизонта, насколько хватало глаз, изрезанная ломаными линиями скал, а вдалеке возвышалась одинокая гора вулкана.

В один из вечеров, когда Таня так же сидела и смотрела, как огненный шар солнца катится за горизонт, один из драконов нарушил ее одиночество. Он сменил драконье обличие на человеческое, а потому Таня сразу не узнала его. Рядом с ней на траву опустился юноша с ярко-рыжими волосами и ставшей привычной оливковой кожей. У него было широкое лицо с мужественной угловатой челюстью и высокими скулами, он молчал и щурил темно-желтые, почти оранжевые глаза, глядя на умирающий день. Таня некоторое время изучала его, рассмотрела темно-красную рубашку и брюки из плотной ткани, отметила, что незнакомец был босиком, а потом потеряла к нему всякий интерес, вернувшись к собственным терзаниям.

— Меня зовут Денри, — сказал наконец парень.

— Татьяна, — хмуро представилась Таня, недовольная, что ее отвлекают от страданий. — Нет, Менив-Тан теперь.

— Привет, Менив-Тан. Я вот хотел узнать, что с тобой происходит.

Таня снова посмотрела вперед, на молодую лесную поросль, которая в сумерках казалась черной, как ее мысли.

— Просто больно.

— У тебя что-то болит? Ты поранилась? Итари вроде неплохо умеет лечить животных, она и с человеком разберется. Наверное.

Вопреки собственной воле, Таня усмехнулась. Он казался неплохим парнем, этот Денри, и даже чем-то напоминал Антона, который остался в таком далеком прошлом, что и вспоминать страшно. Только Денри не был неловким или милым, он оказался красивым и самоуверенным, а Таня плохо умела общаться с таким типом людей.

— Нет. Больно, где сердце. Я не знаю, мои друзья живые или нет. Это делает мне больно, — со всей серьезностью сказала она, а Денри разулыбался. — Я шутка какая-то?!

— Прости-прости, — он выставил вперед руки, будто хотел защититься. — Ты просто так смешно говоришь на иллирийском.

— Это драконий язык, — хмуро отозвалась Таня.

— Нет. Наш язык — драконий. А тот, на котором ты говоришь — человеческий. Иллирийский.

— Мы называем его драконий. Они называют, — спохватилась Таня, махнула неопределенно рукой, будто где-то там и были “они”. — Не важно.

— Так вот, Менив-Тан. Я пришел сказать, что ты меня бесишь.

— Что? — от подобной наглости она даже позабыла о страданиях, а уставилась во все глаза на нового знакомого.

— Просто выводишь из себя. Видишь ли, — Денри потерял всякий интерес к закату, развернулся к Тане. Устроился удобнее. — Обитель — отличное место. Нам здесь живется вольно и весело. Мы охотимся, летаем вдоволь, изучаем науки разные, что не очень весело, конечно, но Итари говорит, полезно. И даже дружим с соседними людскими поселениями. У нас все очень хорошо. Было до тех пор, пока Великая Матерь не подбросила нам одну девчонку, которая вечно ходит, словно на нее нагадил дракон.

— Я не выбирать здесь быть! — огрызнулась Таня.

— Да мы тоже тебя не звали. Но скажи, ты можешь что-то сделать с этой ситуацией?

Таня насупилась. Прикинула варианты. Она даже не знала, где она, о местной географии она не имела никакого представления. Может ли она бежать, звать на помощь? Может ли вернуться к Мангону и друзьям, и главное, нужна ли она там?

— Нет, — и губы ее снова предательски задрожали. Проклятье! — Никто не нуждается во мне. Я не могу ничего исправлять.

— Тогда прекращай плакать. Выглядишь, как парень, но сырости от тебя, словно в сезон дождей, — Денри нахмурил широкие брови, глаза его сердито блеснули. — Не терплю этого. Так вот, Менив-Тан, если ни ты, ни мы ничего изменить не можем, предлагаю получить от совместной жизни хоть немного радости. И пользы, если получится.

Таня сердито шмыгнула носом. Злилась она на себя. И правда, чего расклеилась? Как будто в первый раз приходится попадать в передрягу, оказываться в незнакомых обстоятельствах. Это все Мангон, его руки и его увещевания натворили. Превратил ее в какую-то припадочную барышню, так что и в зеркало взглянуть стыдно. Великая Матерь ясно дала понять: больше ты его не увидишь, так и нечего слезы лить. Вырвать из сердца, выбросить к черту из памяти. Легко сказать, Таня еще никого никогда из сердца не вырывала.

— Ну что, попробуешь? — Денри улыбался, протягивая раскрытую ладонь. Таня в последний раз шмыгнула носом и положила на нее свои пальцы.

— Попробую.

Так началась их совместная история.

И сегодня она заканчивалась. Наступил первый день Коры, день, на который было назначено отбытие Денри. Таня в волнении прошлась по кухне. Тогда, пять лет назад, после разговора с ним, она принялась приводить в порядок “человеческую коробку”, задавшись целью сделать из нее дом. Переставила мебель, выбросила откровенную рухлядь, с третьей попытки соорудила себе кресло, заручившись помощью Денри. Драконы отдали ей ткани, которые принесли им в дар жители близлежащий островов, и исколов пальцы иголкой, Таня сшила себе свежее белье. Постепенно, деталь за деталью, человеческая коробка стала напоминать уютный теплый дом, в который захотелось возвращаться. В который она будет возвращаться до конца своих дней.

Таня поправила высохшие колосья в вазе. Их принес Денри, как приносил вот уже пять лет. Когда-то давно Таня попросила нарвать для нее цветов, Денри удивился, но позже принес странную траву с широкими кислыми листьями и соцветиями в виде красных метелок. Таня налила в ведерко воды и поставила в нее простой, но милый букет.

— Что ты делаешь? — нахмурился Денри.

— Это чтобы не умирали, — пояснила она.

— Ты не будешь их есть?

Таня посмотрела на него, как на умалишенного, но на всякий случай спросила:

— Зачем? Это же для красивости.

— Я думал, ты их порежешь на ужин. Я слышал, что вы, люди, любите есть овощи и траву, и выбрал самую вкусную.

Таня тогда здорово развеселилась, а Денри хмурился, недовольный ее реакцией.

— Я их выброшу, — решил он. — И найду другие.

— Нет! Не смей! — Таня вмиг стала серьезной и бросилась на защиту цветов. — Это мое. Они красивые и милые. Не трогай.

— Вы, люди, очень странные существа! — заявил тогда Денри, и сейчас Таня улыбнулась воспоминаниям о том дне. Он так и приносил ей съедобную траву и соцветия, а она неизменно ставила их в банки и горшочки, и в доме ее едва ощутимо пахло летом. Таня снова осторожно коснулась осыпающиеся колоски. Как она будет тут без Денри? Он уже на встрече с Итари, обсуждает планы полета в Илибург, радостный, возбужденный грядущими изменениями. А что остается ей? Последний букет завянет, и больше никто не принесет ей новый. Никто не посмотрит на нее так смело и хитро, не потреплет по голове горячей рукой. Не залезет в окно, принеся с собой запахи ветра, травы и камней, чтобы провести ночь в ее объятиях. Она снова останется одна.

Не отдавая себе отчет в том, что она делает, Таня набросила на плечи плащ и скользнула в синие сумерки. Солнце уже скрылось за острыми пиками скал, воздух стал свежим, стылым. В пещерах зажигали огни, драконы приступали к ужину. Таня кралась мимо них, вглядываясь в знакомые силуэты, и чувствовала себя преступницей, будто не имела права здесь находиться. Но если подумать, кому, как не ей, полагалось быть рядом с Денри в такой важный для него момент?

В одной из пещер Таня увидела Отори. Она уже снесла яйцо, и теперь сидела в любовно свитом гнезде и согревала его своим телом. Когда Таня узнала о радостном событии, она попросила драконицу посмотреть на него, всего одним глазком, на секундочку. Все-таки ей никогда не приходилось видеть такой диковинки. Но Отори зарычала, оскалилась.

— Уходи! Вы, люди, приходите к беде!

Таня пожала плечами. Было немного обидно, но у нее впереди вся жизнь, еще увидит не одно яйцо, не с одним дракошей понянчится.

Пещера Отори осталась позади, а вскоре и все жилища драконов. За их пределами никто не жег костров, и Таня вступила в прохладную зимнюю ночь, которая быстро сменила сумерки. Она старалась ступать тихо, как ее учил Денри, чувствовать землю под ногами, распределять вес так, чтобы оставаться незамеченной. Ее путь лежал через мертвую рощицу к Гремячему ручью. Подойти следовало со стороны раскидистого дерева, названия которому Таня не знала, зато знала, что под ним растут густые кусты, которые наверняка скроют ее от острого взгляда наставницы. Ох, и разозлится она, когда узнает о вылазке Тани! Но поступить по-другому было невозможно.

Таня издалека услышала голос Итари. Слов было еще не разобрать, но ошибки быть не могло. Ей отвечал Денри. Таня, всеми силами стараясь не шуметь, прокралась мимо каменных столбов к кустам, что росли за камнем сказаний, на котором летописец выбивал записи, обращенные к потомкам. Над головой Итари раскинулось высокое зимнее небо, и звезды лукаво подмигивали провинившимся детям. Поднялся холодный ветерок, прогнавший тепло дня, мелкие цветочки, усеявшие берег ручья, закрыли лепестки, будто нерадивая рукодельница рассыпала жемчужинки в траве. В низкой жаровне горел огонь, он бросал отблески на морды Итари и Денри. Сердце радостно сжалось при виде Денри, будто им уже пришлось пережить разлуку, и Таня сердито посмотрела на свою грудь, где под слоем одежды крутились ее взбесившиеся чувства. Как же ей не хотелось отпускать Денри, и пусть Великая Матерь смотрит в ее сердце!

— Верион все еще сидит в своем жилище, — говорила Итари. — Похоже, он впал в сон, и даже Великая Матерь не может разбудить его и велеть вернуться в обитель. Уэлл и Аррон мертвы. Как и Кейбл.

— Люди убили даже Кейбла? — прорычал Денри.

— Не люди. Это сделал Мангон. Назвал предателем и вызвал на поединок, в котором победил.

Таня сжала зубы, уговаривая себя оставаться тихой. Призраки прошлого один за другим выступали из темноты, окружая ее. Она вспомнила жаркую тесноту таверны “Красный Петух”, и боль Мангона от смерти безобидного Уэлла, который даже огнем дышать не мог, и его гнев от предательства Кейбла. Мангон не простил старого друга и отомстил ему. Исполнил ли он другие свои обещания? В памяти всплыли образы старых друзей, Росалинды и Жослена, грязных, измученных пребыванием в темнице. Тревоги, которые так умело смог прогнать Денри, вернулись, не утратив былой силы.

— Мангон остался единственным драконом в Илибурге, и пусть рядом с ним талантливые полководцы и верные люди, предателей больше. Они плетут интриги, и Мангон разрубает одну сеть, чтобы тут же угодить в другую. Илирия — последнее государство, которым правят драконы, и мы должны сохранить его за собой. Это наша главная задача, — Итари посмотрела на Денри, и ее глаза блеснули в темноте. — Мангон останется кардиналом и возглавит Великий Совет, тебе же нужно вникнуть в военную ситуацию и за несколько лет собрать вокруг себя лучших полководцев. Великим командующим за это время тебе не стать, но люди помогут, будь уверен. А также необходимо противостоять заговорщикам.

— У тебя есть подробные сведения? Кто предатель? Где находятся заговорщики? Какие у них планы? — спросил Денри, и тон его был на удивление деловым. Таким друга Таня никогда не видела, и сейчас смотрела на него во все глаза.

Итари мотнула головой.

— Нет, конечно. Я здесь, в обители, с вами, и все, что я знаю — это видения, которые послала мне Великая Матерь. Я знаю, что акеты треплют границы с юга, а Влация начала неуверенные поползновения с Востока.

— Но Влация же — союзник Илирии! — воскликнул Денри.

— Союзник. Но когда твой сосед раздираем противостояниями внутри и на границах, отчего же не оторвать и себе кусок?

— Пусть подождут, вот прилечу я в Илибург, — процедил молодой дракон.

— Денри! — строго оборвала его Итари. — Ты должен быть достоин места в Совете. Это тебе не битва на огненных просторах с друзьями, от твоих действий зависят жизни людей и судьба страны. Ты должен оставаться спокойным и мудрым, тебе пятьдесят лет в конце концов!

Денри посмотрел на мать, гордо подняв шипастый подбородок.

— Я не подведу тебя.

— Тебе нужно продержаться всего год. Потом Лонда будет готова и займет место дипломата, за ней пришлю и финансового советника. Может, Ронли согласится возглавить библиотеку, если его удастся отловить в Алом море. Но пока ситуация такая, какой я тебе ее описала.

— Когда мне отправляться?

— Как можно скорее, лучше в течение ближайших дней. Полетишь до Ажхады, там пересядешь на дирижабль. Он довезет тебя до Илибурга.

— Не проще ли сразу лететь до Илибурга?

— Не проще, — отозвалась Итари. — До меня дошли слухи, что у акетов есть оружие против драконов. Визиты Мангона с его разрушительными огненными нападениями как кость в горле у варваров. Я не знаю, правда это или нет, слухи я получила через пятые пасти, но рисковать не хочу. Тем более, ты будешь не один.

— Как это? — рычание Денри показалось недовольным. — Со мной полетит еще один дракон?

Итари тяжело вздохнула.

— К сожалению, не дракон. Менив, выходи! Хватит мять кусты!

Таня в этот момент грызла от волнения кулак да так и замерла с ним у рта. Ее раскрыли. В голове загудело, по телу разлился жар. Давно Итари знает, что она подслушивает? Зная наставницу, можно не сомневаться: с самого начала. Таня чувствовала себя провинившейся школьницей, и никак не могла заставить себя выйти в круг света, что лился от жаровни. Драконы смотрели на нее, молчаливые, серьезные, и ждали. Даже Денри казался недовольным, за пять лет Таня научилась различать выражение драконьих морд. Она продолжала стоять в спасительной тени, как будто играла в прятки, как будто, пока она не признала поражение, ее не видно.

— Выходи, — повторила Итари. — Если уж заявилась на нашу встречу незваной, имей смелость признаться в своей наглости.

Таня зашуршала кустами, так громко, будто слон ломился сквозь заросли. Ей больше не было смысла прятаться, и она выбралась из своего укрытия, предстала перед строгим взглядом синих глаз старейшины. Не в силах посмотреть на нее, Таня очищала накидку от листочков и веток и насупленно молчала.

— Смотри, наплевала на все указания и пришла. По своей воле, тайком. Денри, как ты собираешься кем-то править, если не можешь призвать к порядку одну взбалмошную девицу? — спросила Итари.

— А кто может с ней управиться, кроме тебя? — оскалился Денри, косясь на подругу. Таня насупилась еще больше, чувствуя себя виноватой и донельзя глупой.

— Да уж, вы стОите друг друга, — пробурчала Итари. — Сказать по правде, если бы у нас было время, я бы не позволила тебе отправиться в Илибург. У Мангона и так забот по самый хвост, не хватало еще с твоими выходками разбираться.

При упоминании Мангона сердце Тани замерло, а потом забилось чаще. Она не слышала этого имени долгих пять лет, она изгнала его из своей памяти, вырвала с корнем из сердца, долго залечивая рану и убаюкивая боль. И вот его имя снова звучит под сенью древа историй и тянет за собой непрошенные воспоминания.

— Ты знаешь, что я могу быть серьезен, — возразил Денри. — Я сильный, амбициозный, я хорошо знаю историю драконов и людей. В обители нет сейчас никого, кто бы мог заменить меня.

— Я знаю, — нехотя кивнула Итари. — Именно поэтому я согласилась на все это. С волей Великой Матери не поспоришь, и я могу оставить свои размышления при себе.

— Где в Ажхаде нам искать дирижабль? Я никогда не был в их столице, только пролетал мимо.

— Вас встретит лояльный к нам человек. Его зовут Бахрам, каждый день в установленное время он присылает своих слуг за город, где они ждут твоего появления…

— Гм! Извините, — вмешалась Таня. Она чувствовала себя ребенком, который ждет, пока мама наговорится со словоохотливой соседкой. — А со мной-то что? Если вы не собираетесь обрушивать на меня свой гнев, может, я вон там в сторонке посижу, подожду Денри?

— Ты еще ничего не поняла? — спросила Итари. — Ты летишь с Денри.

— Куда лечу? — уточнила Таня, а желудок уже скрутило от радостного предчувствия и вместе с ним страха.

— В Ажхаду сначала, а потом Илибург. Такова воля Великой Матери. Она сказала, что джокеру пора вернуться в колоду, что бы это ни значило, — и старейшина внимательно посмотрела на Таню, а та под ее взглядом потерла руку, под которой пряталась татуировка. Она никому не сказала о своем новом статусе провидицы, и ей оттого было неловко и странно, ведь она многим делилась с Денри. А тут не могла, как не могла рассказать о жертвенном ритуале, на который привел ее Мангон. У нее просто немели губы, а язык отказывался ворочаться. И Денри как будто ничего не замечал, а вот Итари… Итари смотрела так, словно все знает. У нее всегда был такой взгляд — спокойный и всезнающий.

На мгновение Таня забыла, как дышать. Она возвращается в Илибург, на его каменные улицы, к небоскребам, что высокомерно взирают на несчастных прохожих, к его мостам и особнякам. К Жамардин. К Росси и Жослену. К Мангону. Она резко выдохнула. Вдохнула.

— Что такое? — проворчал Денри. — Тебя будто в живот ударили.

— Слишком много связано с Илибургом, — ответила Таня и посмотрела на Итари. — Но как же так? Великая Матерь говорила, что я больше никогда…

— А вот так, — развела лапами Итари. — Что-то происходит, что-то такое, что даже Великая Матерь меняет собственные правила игры. Я пока не в настроении делиться догадками, но они мне совсем не нравятся. Будьте начеку, — она строго погрозила когтем Денри. — Никаких развлечений и прыжков с водопадов. Да-да, ребятки, я все знаю. Никакого риска, потому что иначе, Денри, однажды ты ее не поймаешь.

— Я всегда поймаю Менив-Тан, — серьезно ответил молодой дракон. — Это так же верно, как то, что днем солнце светит с небес.

— Иногда случаются затмения, Денри. Порой все валится из лап, и ты не можешь ничего с этим сделать. Рисковать без надобности — это глупое ребячество, — повторила Итари. — Мне так не нравится эта затея, все так неправильно.

— Мы живем на изломе времен, — оскалился Денри. — И я намерен использовать все шансы, что он подкинет.

— Люди. Не забывай про людей, Денри. Изменения связаны с древними преданиями и королями тех времен. Я пока вижу смутно, но смотри внимательно за жителями Иллирии. А ты, Менив, собрала в свои неловкие кулачки нити, о которых даже не догадываешься. Ты можешь все спасти, если поймешь, какую силу тебе вручили. Или все уничтожить.

— Ты вот сейчас вообще мне не помогла, — проворчала Таня, дергая себя за прядь волос.

— Вот и твое предназначение подоспело, — вполголоса проговорил Денри.

— Случайная карта в руке, — парировала Таня.

— Великая Матерь сказала, что ты должна быть в Илибурге, что там продолжается твой путь, — говорила Итари. — Я слишком слепа, чтобы видеть это, и слишком глупа, чтобы понять. Я просто надеюсь, что однажды ты вернешься домой.

— Ох, Итари, — проговорила Таня и бросилась наконец к драконихе. Та стала уменьшаться, будто съеживаясь, ее ноги распрямились, морда стала плоской и превратилась в лицо, чешуйки пропали, уступив место человеческой коже. Итари превратилась в человека, что делала крайне редко, и теперь перед ними стояла обычная женщина с длинными черными волосами и в коротком дретовом платье. Она раскрыла объятия, и Таня упала в них, вдыхая пряный запах кожи.

— Я очень боюсь за тебя, моя милая, — проговорила Итари приятным низким голосом. На вид в человеческом обличье ей было лет пятьдесят, но она оставалась крепкой и статной, настоящая старейшина обители. — За тебя и твое сердце.

Таня отстранилась и посмотрела в глаза драконихе, и в них читалось такое глубокое понимание, что Таня предпочла бы, чтобы ее переживания не были бы столь очевидны.

— Не волнуйся, со мной будет Денри, — успокаивающе улыбнулась она.

— Вот еще, мне от тебя напыщенных человеческих мужчин отгонять? — поднял брови молодой дракон. — Меня ждет война, слышала?

— Ты думаешь, я не объясню мужчине, где его место? — усмехнулась Таня, подходя ближе к Денри. — А вдруг мне кто-то понравится?

— Как тебе может кто-то понравиться из этих глупых, ограниченных, неотесанных…

— Да ты просто ревнуешь! — рассмеялась Таня. Дракон вдруг нагнулся вперед, щелкнув зубами, делая вид, что хочет укусить подругу за ногу. Та проворно отскочила, смеясь громко, нервно.

— Они разгромят Илибург, — Итари потерла виски, будто у нее болела голова, а потом ловко и изящно вернулась в драконью форму. — Ну же, идите отдыхать. У вас обоих будет время подумать над моими словами. Путь до Иллирии неблизкий.

Итари легла под древом историй, свернула хвост вокруг его ствола и закрыла глаза, вслушиваясь в шепот листвы, которая рассказывала старинные предания. Все повторяется в этом мире и во всех других мирах, и Итари надеялась получить ответ на свои вопросы.

Прощание с обителью состоялось спустя три дня. Стоял погожий день, типичный для зимы Огненных пустошей. Солнце поднялось высоко и ласкало кожу приятным теплом, ветер утих, но прохлада чувствовалась в воздухе. У горизонта бродили темные тучи, проливая в море слезы. Драконы собирались на высоком месте, обнесенном в человеческий рост вывернутыми камнями. В центре стояла Таня. Она надела брюки с уплотнение между ног, чтобы не стереть их о спину дракона, теплую кофту из черной шерсти горных баранов и подбитую мехом курточку. Оглядываясь на все прибывавших драконов, она смущенно поправляла шапку с опущенными ушами и авиаторные очки, которые будут защищать ее глаза во время полетов. Таня не брала с собой много вещей: навряд ли в столице Драгона понадобятся ее простые просторные вещи, столь милые любому в этих краях. Все ее имущество помещалось в сумке-планшете, перекинутой через плечо. Тут был блокнот, который принес из дальних стран золотой Вальтор, и монеты с драконьим профилем, и ожерелье из вулканических камней, которое сделала для нее маленькая Изи.

Рядом топтался Денри в облике дракона, всем своим видом выражая нетерпение. Он рвался в большой мир, совершать подвиги и отвоевывать корону. Пришла и Итари и теперь с достоинством взирала на прибывающих соплеменников.

Когда круг внутри камней заполнился, Итари издала рык, призывая к порядку:

— Я приветствую вас, жители нашей обители! Сегодня день исхода, Денри и Менив-Тан отправляются в Илибург, чтобы мудро править людьми и помогать им во всех их делах. Они будут делиться с ними знаниями, силой и благодатью Великой Матери, получая взамен почет и уважение. Давайте поприветствуем наших брата и сестру и пожелаем им удачи в их благородном деле!

Драконы взревели и выпустили в воздух языки пламени. Враз стало жарко, но Таня улыбалась, глядя на жителей Огненных Просторов, ставших ей родными. Пришла даже Отори, которая все пять лет считала Таню недостойной жить и обучаться с драконами бок о бок, и тем более, принимать в тщедушное человеческое тело драконью кровь. Но она была здесь, за границей круга, и солнце играло на ее чешуе.

— Спасибо, жители нашей обители! — что было сил закричала Таня. — Вы навсегда в нашей памяти и наших сердцах. Мы вернемся, когда солнце наших жизней закатится. Смотри в мое сердце, Великая Матерь!

Денри дыхнул огнем, присоединяясь к торжественной речи, а потом опустил крыло к земле, позволяя Тане забраться к себе на спину. В тот раз на нем оказалось простое седло, удерживаемое полосками кожи. Обычно драконы не признавали седел, которые ассоциировались с домашними животными, и Таня научилась удерживаться на гладкой спине без дополнительных приспособлений, но на этот раз полет предстоял долгий, и Денри сам предложил облегчить Тане путь. Она некоторое время копошилась, устраиваясь поудобнее, застегивая все ремешки, и когда все было готово, драконы расступились, и красно-оранжевый Денри взмыл в воздух, а с ним и его соплеменники, те, что были помоложе. Они долго летели вместе, наслаждаясь полетом и чувством единения, дюжина сияющих на солнце существ, прекрасно знающих о своем великолепии. Один за другим драконы отставали, планировали вниз и возвращались в обитель, пока Таня и Денри не остались вдвоем. Тогда и начался их долгий путь в Илибург.

В отчаянно-синем небе пылал ослепительный диск солнца. До самого горизонта ни облачка не нарушало безмятежности синевы, и от ее глубины становилось больно глазам. А под крыльями простиралось песчаное море. С высоты драконьего полета дюны казались легкими барашками, рябью на его поверхности. Деревья остались далеко позади, даже самые кривые и сухие, и теперь изредка встречались только крошечные точки кочующих растений. Порой барханы истончались, и тогда на поверхность выступала сухая каменистая земля, уродливая, вся в рытвинах и морщинах, будто под песком дремал невообразимо старый великан, чья кожа иногда проступала из-под бесконечных песков. Сначала от вида желто-коричневых волн захватывало дух, воображение услужливо рисовало картины того, насколько ужасно было бы оказаться здесь одному, без помощи, и сердце замирало от слабой тени ужаса, что испытал бы такой бедняга. Но уже спустя полчаса полета однообразный пейзаж наскучил, появилось странное зудящее раздражение от того, что глазу не за что зацепиться, не на чем отдохнуть. Сверху палило солнце, и хоть в это время года жара в Бахарской пустыне не была изматывающей, в безоблачной высоте ничто не могло помешать солнечным лучам припекать покрытую авиаторной шапкой голову Тани. Очень скоро ей стало невыносимо в подбитой мехом куртке, но раздеться она не решалась. Тело затекло, и в него вонзались тысячи иголок, вызывая в памяти события пятилетней давности, когда Таню перебросило в Илибург через портал, и ее безжалостно кололи иномирные молнии. Редкие остановки, которые позволял сделать Денри, приносили облегчение, но очень короткое, и стало понятно, что полет, изначально такой захватывающий, скорее неприятная необходимость, нежели удовольствие.

В тот момент, когда однообразие путешествия стало совсем невыносимым, и Таня была на грани того, чтобы умолять Денри приземлиться и позволить ей хоть немного размять ноги, небо перевернулось. Точнее, голубой купол, простирающийся от горизонта до горизонта, с ярким белым диском на нем был на месте, но в то же время впереди барханы расступались, и посреди песков плескалась небесная голубизна. Вмиг забыв о несчастном теле, Таня подалась вперед, цепляясь за шипы на гребне дракона, и во все глаза смотрела на открывшееся ей зрелище. Денри повернул голову, почувствовав движение на спине, хмыкнул, увидев ее восхищение. Он чуть наклонился, давая понять Тане, что пойдет на снижение, и она сразу поняла его, схватилась покрепче, уперлась ногами и приготовилась переносить вес с одной стороны на другую, чтобы остаться в седле.

Денри нырнул вниз, в теплый густой воздух, дрожащий над песком, наклонился, сделав круг. Дюны быстро приближались, и Таня снова увидела, какие они высокие и пологие, ужасающе бесконечные. С подветренной стороны выгибались темно-желтые песчаные спины, с другой вытягивались ненадежные щупальца. То, что казалось невинными барашками, вдруг вздымалось песчаными горами. А Денри мчался вперед, и песчинки разлетались от взмахов его крыльев. И вот две дюны разошлись, и Таня снова увидела небо на земле, будто огромное зеркало лежало посреди пустыни, круглое, идеально ровное, ни одного изъяна на его безмятежной поверхности. И в глади этого зеркало отражалось небо, да так четко, так ярко, что невозможно было сразу отличить, где верх, где низ.

Это было большое озеро, мелкое и чистое, и по белесым берегам его не могло существовать ничего живого. Денри спустился ниже, и по поверхности воды пошла мелкая рябь. Посреди природного зеркала отражалось безжалостное солнце. А дальше было еще и еще одно — целая цепочка озер. Посреди некоторых поднимались пологие соляные острова, поверхность других разрезали белесые cоляные косы. Вода, она была совсем рядом — протяни руку, коснись. Настоящее сокровище посреди пустыни, обманчивое, коварное. Мертвое. Эти озера были солеными настолько, что вокруг них не росло даже захудалой травинки, только песок, песок и водные зеркала, в которые смотрелось пронзительное небо.

Денри сделал еще круг, позволяя вдоволь налюбоваться пустынными пейзажами, но восхищение вскоре сменилось жутким предчувствием, я Таня легко потрепала друга по закованной в чешую шее:

— Полетели дальше.

И дракон сильнее заработал крыльями, рванул вперед, оставляя мертвые глаза пустыни позади.

Равнодушное солнце скатилось к горизонту, когда Таня увидела первые города. Небольшие поселения, состоявшие из невысоких глиняных домов, огороженных каменными изгородями. Они выглядели заброшенными, но такими отнюдь не были. Здесь уже была пресная вода, потому что во дворах росли редкие, но вполне себе зеленые деревья, и можно было даже разглядеть колодцы и маленькие огороды. Денри постарался подняться повыше в небо.

— Не нужно зря пугать людей, — пояснил он.

Денри был прав: люди, которым все-таки удавалось заметить в воздухе чудовище, выбегали на улицу, звали соседей и показывали в небо пальцем. Дети что-то громко кричали, и Тане становилось не по себе. А спустя еще полчаса, когда закатные лучи залили унылую землю тревожным красным светом, путникам показался сам дворец султана. Он вырастал на горизонте, словно мираж, словно карамельный домик, вылитый в причудливых формах умелым кондитером. Купола горели золотом, башни пестрели яркими узорами, а за стеной, которая вполне могла сойти за крепостную, еле заметно качали кудрявыми головами беспечно зеленые деревья. Но не вид султанского дворца заставил Таню протяжно охнуть, а то, что происходило за его стенами.

Зал, в котором Эбейд аль Фурата проводил свои “маленькие ужины”, мог вместить с полдюжины драконьих высоких мест. По выкрашенным в голубой и зеленый стенам скакали невиданные животные, нарисованные женщины несли на головах кувшины, танцевали или прислуживали мужчинам, а те в свою очередь пили или охотились на все тех же нарисованных невиданных зверей. С потолков спускались большие люстры, и свет их заливал залу теплым желтым светом. По периметру лежали бесчисленные подушки, а на подушках возлежали гости, и перед ними на полу стояли блюда с угощениями и кубки. Здесь пахло благовониями, сладким парфюмом, едой и дымом, что выпускали из своих трубок некоторые гости.

Перед Таней услужливо распахнули узочатые двери, и она застыла на пороге, ослепленная светом, буйством красок и блеском драгоценностей. На ней самой были шелковые шаровары, удлиненный голубой камзол и богато вышитый жилет, а голову ее служанки покрыли золотыми цепочками, но рядом с любым из гостей султана она показалась бы невзрачной мышью. Таня тут же почувствовала, как от духоты и приторных запахов кружится голова, и паника подкатывает к горлу от взглядов десятков глаз, что обратились на нее. Она посмотрела на Денри, ища поддержки, а он выглядел довольным и будто наслаждался открывшейся ему роскошью. На лице его застыла широкая улыбка, от которой появлялись ямочки на щеках, глаза заблестели, он весь выпрямился, расправил плечи, глубоко вздохнул. Весь его вид говорил: я ждал тебя, новая жизнь, я здесь, я готов стать твоей частью. И Тане решительно не нравилось те изменения, что она видела в друге.

— Денри, тут так много людей, — тихо сказала она. — Как же мне себя с ними вести?

— Улыбайся. Или смотри в пол. Ты сегодня женщина дракона, и от тебя никто не ждет ничего особенного.

В другой ситуации Таня бы возмутилась, но вид бесчисленных довольных лиц, измазанных в косметике и жире, настолько пугал ее, что она мысленно поблагодарила Матерь за предубеждения этого купающегося в излишествах, ленивого общества. Денри шагнул в зал широко и уверенно, будто был завсегдатаем на подобных ужинах, и Таня скользнула за ним вслед, держась за его спиной, обтянутой богато вышитым халатом. И тут же запахи, голоса и звуки музыки, что наигрывал маленький домашний оркестр, замкнулись вокруг них, накрыли с головой.

— Это дракон, Денри Огрес, и его спутница, — имена долетели до слуха Тани, и она обернулась.

В одной из ниш на подушках развалился мужчина с шикарной черной бородой и внимательными цепкими глазами. На нем были лазурные одежды, голову покрывал тюрбан, вышитый драгоценными камнями, в пальцах, унизанных бесчисленными перстнями, он держал кубок и легко покачивал его. Имена гостей произнес слуга, который согнулся к мужчине в подобострастном поклоне, но голоса не понизил. Таня легко дернула Денри за рукав, привлекая его внимание к незнакомцу. Они уставились друг на друга, дракон со своей широкой улыбкой, мужчина хитро и насмешливо, Таня растерянно.

— Поприветствуйте повелителя песков и степей великого Эбейда Гату аль Фурата! — слуга разорвал неловкое молчание, и слова его более походили на требование, нежели на простое представление султана.

Аль Фурат спрятал улыбку в бороде, и в уголках его глаз появились лукавые морщинки, когда Таня спохватилась, присела в какой-то безобразной фигуре, склонив голову, и снова подняла на него испуганный взгляд. Она ожидала увидеть на его месте совсем другого человека, полного мужчину в просторных одеждах, словно сошедшего со страниц сказок или с диснеевской кинопленки, но нет: султан аль Фурат был высок, крепко сложен и, по всей видимости, силен. На вид ему было за сорок лет, но ни ленивая поза, ни кубок в руках не могли никого обмануть: он был хитер и опасен, этот пустынный шакал. И если Таня стушевалась под его цепляющим взглядом, Денри выглядел невозмутимым. Он приложил руку к груди и поклонился.

— Приветствую тебя, великий султан аль Фурат, от имени Обители драконов!

— Приветствую и тебя, Денри Огрес из племени драконов, — голос у султана оказался низким и глубоким, и чувствовалось, что в нем таится большая сила, призванная приказывать и управлять. — Присоединитесь ко мне за моей трапезой?

— С удовольствием, — ответил Денри. Откуда только в нем столько естественности, столько кошачьей грации, с которой он опускался на многочисленные шелковые подушки? В ее-то Денри, смешливом и дерзком? Гости, которые находились с султаном в нише, отгороженной узорчатыми ширмами, подвинулись, и Таня неловко села на колени.

— Позволь представить тебе моего торгового союзника, Багюс с Черных островов, — аль Фурат показал на мужчину привычной европейской внешности с обветренным лицом, — советник Гулагир, — худой мужчина с вытянутым лицом сдержанно поклонился, — мои добрые друзья, шахи Атиши и Ашпази.

— Большая честь делить с вами ужин, господа, — поклонился Денри.

Тут же подоспели слуги с новыми блюдами и чистыми кубками. Оказалось, что тарелки для султана ставились не на пол, а на специальный столик на маленьких, почти незаметных ножках. С плотным глухим хлопком открылась бутылка, и в кубки полилось янтарное медовое вино. Султан легким движением руки предложил Денри попробовать напиток, Тане же никто ничего не предлагал и не наливал.

— Бахрам рассказал мне, что ты торопишься в Илибург, Огрес. Не терпится попробовать вкус власти? — спросил он, и Денри криво усмехнулся, и усмешку его можно было трактовать по-разному. — Что ж, при нашей следующей встрече, надеюсь, такой же дружеской, расскажешь мне, как тебе понравилось ее послевкусие. А пока я предлагаю тебе выпить, перекусить, отдохнуть с дороги, после чего мы обсудим дела.

— Спасибо за угощения, великий султан, — начал Денри.

— Зови меня аль Фурат.

— Спасибо, аль Фурат, но ты должен знать, как никто другой, что дела лучше обсуждать с ясной головой.

— Опасаешься, что обману тебя? — нахмурился Эбейд.

— Просто отдаю дань твоим талантам, — обезоруживающе улыбнулся Денри. — Налейте моей женщине вина, она устала так же, как и я, и на ее долю выпали приключения.

Таня зло сверкнула глазами. Она была готова воспользоваться принятыми здесь обычаями, чтобы не привлекать к себе внимания, но Денри по ее мнению злоупотреблял своим положением. Султан сделал рукой неопределенный жест, и слуга с бутылкой тут же наклонился над столом, чтобы наполнить чашу для спутницы дракона.

— Что же за приключения с вами случились в дороге? — спросил Эбейд. — Люблю послушать интересные истории под хорошее вино, а мои гости все чаще повторяются.

— Ничего особо интересного, — с показательным равнодушием ответил Денри, забирая себе тушку небольшой дичи. Ее бока блестели от жира и клюквенного соуса. — Ваши подданные из трущоб напали на Менив-Тан и решили взять ее в заложники.

— Вот как? — султан нахмурился, сменил позу, сев ровнее. — Они не причинили твоей женщине вреда?

— Нет. Она умеет постоять за себя, — с нескрываемой гордостью заявил Денри, но тут Таня перебила его:

— Они просто хотят есть!

Короткая фраза прозвучала, как удар хлыста. Взгляды всех присутствующих в нише обратились к ней. Советник Гулагир высоко задрал тонкие полоски бровей, добрые друзья султана переглянулись. Даже Денри выглядел недовольным и смотрел на нее с неодобрением.

— О великий султан! — от волнения Таня напрочь забыла его имя. — Все, что хотели эти люди, — это… — Таня оглядела гостей султана. Она не обманула Бахрама, она много читала книг и имела представление о нравах восточных правителей, поэтому собрала волю в кулак и не позволила опасным словам сорваться с губ. — Это передать тебе послание!

Аль Фурат, стреляный гриф, все понял, скривил губы, но великодушно кивнул.

— Что ж, тогда я дарую тебе мою аудиенцию, и ты сможешь мне обо все рассказать лично. Позже. В конце концов, столь белые, как пески Великой Пустыни, дхари — редкие гостьи в моей дворце. Пей вино, Менив-Тан, и пусть сердце твое радуется моей щедрости!

Он был по-своему красив, этот Эбейд аль Фурат, и осознание собственной власти вместе с опасностью, которую он представлял, придавало ему особенное очарование, которому было сложно противиться. Но Таня все равно чувствовала досаду: люди трущоб спали на земле, в то время как султан рассуждал о собственной щедрости. Денри бросил на нее ободряющий взгляд: благодарность за сдержанность, — и тут же вернулся к ничего не значащему разговору с приближенными аль Фурата. Конечно, подумала Таня, ему нечего бояться, попробуй, снеси голову дракону, он обернется, сожжет здесь все к Бурунду и улетит за горизонт.

Переживая бурную смесь эмоций из восхищения красотой дворца и вкусом еды, из смущения, злости, усталости и отвращения к блеску и сладости всего происходящего, Таня развлекала себя тем, что осматривала залу и гостей. С удивлением она обнаружила, что на подушках восседали не только мужчины в сопровождении наложниц, а также женщины, по вольным позам и поведению которых можно было подумать, что они и не бесправные вовсе. В отличие от наложниц, эти женщины были одеты строго, и ни одна часть тела ниже шеи не была выставлена напоказ. На них были шелковые шаровары, туфли с загнутыми носами и богато расшитые халаты поверх нижнего платья. Они пили вино, подзывали и отсылали слуг, громко говорили и много смеялись. И вдруг зашевелились, когда ненавязчивые веселый мотивчик, который играли музыканты, стих, и на смену ему пришла новая мелодия, тягучая, как мед, нежная и пряная. Таня потерла предплечья, прогоняя непрошенные мурашки.

— Менив-Тан? — обратился к ней султан тихо, будто боялся помешать чему-то важному.

— Да, великий султан? — ей не хотелось оборачиваться, но маячить перед правителем затылком было невежливо.

— Посмотри внимательно. Я хочу порадовать твое северное сердце истинной страстью, — он улыбнулся, и на лице его отразилась гордость, с которой рассказывают о племенных лошадях.

В этот момент музыка стала наращивать темп, вступили дарбуки, маленькие, но отчаянно звонкие барабаны, и Таня послушно обернулась. Одни слуги колпачками тушили свечи на верхних лампах, и от них вниз полз белесый дым, другие раскидывали подушки, освобождая место. Едва они успели закончить, как в центр зала выбежали танцовщицы, легкие, но удивительно сильные. Они замерли, готовясь к танцу, и Таня нахмурилась: она никогда не видела танцовщиц в одних шароварах, без верха, чтобы их грудь украшали только бесчисленные цепочки. И тут же отпрянула. Это были не девушки. Перед ней были танцоры. Молодые парни, высокие, темнокожие, ловкие и гибкие, и рассеянный свет выгодно подчеркивал рельефы их стройных тел.

Дежурный по станции чихнул и плотнее закутался в куртку. Зима в том году выдалась теплой и снежной, но от стояния на одном месте все равно коченели ноги, а по телу разбегались мурашки и поднимали волосы дыбом. Дежурный с раздражением посмотрел на большие часы с чугунными цифрами и вздохнул: время еще не пришло, и даже не рассердишься на дирижабль, что опаздывает. Не на кого сердиться, кроме как на себя да на погоду, а ни на себе, ни на ней злость не сорвешь. С низкого серого неба снег валил настолько обильно, что не мудрено опоздать, тогда дежурному придется стоять еще дольше, и мысль об этом приносила почти физическое страдание.

Но вот на фоне серых облаков показалась далекая точка. Может, птица, хотя они умные и по такой погоде не летают. Только людям дома не сидится, и кажется им, что их смешные дела важнее и пурги, и холода, и смерти. А может, это дракон? Поговаривали, что вот-вот должен прилететь новый на подмогу Мангону. Слухи звучали разумно, но оставались только слухами. А может, было бы и лучше, если б прилетел кто-нибудь. Дежурный по станции жил аккурат за стеной вместе со своей семьей, и уже подустал от постоянного противостояния полиции и мятежников, которые ушли в подполье, но продолжали доставлять неприятности, словно вши в волосах: мелочь, а неприятно. Может, и лучше было бы, если б стало, как раньше. Да, драконам было плевать на жизнь простых людей, но хоть по улицам без оглядки ходить можно было.

Точка тем временем все росла, приобретая форму шара с кабиной внизу. Вот шар чуть подкорректировал курс, повернулся в пол-оборота, и стало совершенно ясно, что это и не шар вовсе, а долгожданный дирижабль, вытянутый, как дыня, медлительный и величавый. Дежурный по станции оживился, предвкушая скорый отдых и тепло своей каморки, и дернул за сигнальный трос. Вокзал огласил пронзительный гудок, сообщивший помощникам, что пора встречать дирижабль. Через пятнадцать минут он начал снижение, и сквозь завывание ветра дежурный услышал стрекотание твераневых двигателей, сначала громкое, а потом все тише и тише. Дирижабль, словно надувная игрушка великана, со стуком опустился на взлетную полосу вокзала, затормозил, и помощники побежали сквозь пургу его ловить и привязывать к мачте. Позже его уведут в ангар для обследования и наполнения камер газом, но пока нужно было встретить гостей, достаточно обеспеченных, чтобы путешествовать по воздуху, пытаясь стать подобными птицам. Или драконам.

Дежурный подвез к гондоле невысокий трап. Толстая металлическая дверь распахнулась, и на Межурский вокзал Илибурга высыпали пассажиры. Каждого дежурный встречал с улыбкой, которая будто примерзла к его лицу.

— Добрый день, добро пожаловать в Илибург. Добрый день, дэстор, добро пожаловать в Илибург. Славного дня. Добрый день, тэсса, добро пожаловать в Илибург…

Молодая яркая парочка вышла из гондолы вместе со всеми. У невысокой девушки из-под авиаторной шапки торчали две белые косы, а юноша выбрался на мороз вообще без головного убора, и его рыжая шевелюра мгновенно покрылась белыми хлопьями снега.

— Брррр, ну и холод, — сказал Денри, потирая плечи.

— Разве ж это холод? — улыбаясь, спросила Таня. — Вот в Норильске — холод, а это…

— Ты чего жмуришься, как кошка? — недовольно спросил он, ткнув подругу в бок. — Еще скажи, что тебе нравится.

— Оказывается, я так скучала по снегу, Денри, — ответила она, подставляя лицо крупным хлопьям. — Давай елку нарядим в комнате?

— Елку в платье? Это еще зачем?

— Игрушками же, глупый, — рассмеялась Таня и медленно, хромая, принялась спускаться по ступеням трапа.

— Ну же, не задерживайте людей, — прикрикнул на Денри мужчина и ткнул его в спину набалдашником трости.

— Можно подумать, вы опоздаете околеть, — пробурчал тот, спускаясь вслед за Таней. — Менив, нужно найти экипаж. Срочно!

На вокзале было пустынно в этот час, и шаги гулко раздавались в большом зале ожидания, сквозь высокий стеклянный купол которого лился жидкий серый свет. Металлические скамьи пустовали, лишь в самом дальнем углу на одной из них съежился человек, одетый в черное. Еще минута, и зал наполнится голосами пассажиров дирижабля, но Таня спешила покинуть вокзал до этого момента, будто хотела запомнить его таким: пустым, гулким, фантастическим и немного жутким. Она вышла на улицу через высокие двери и огляделась. Вокзальная площадь тонула в густом тумане, с низкого неба падали редкие крупные снежинки и запутывались в его клочьях. Экипажей на стоянке не было, зато обнаружилось целых три тверамобиля. За проезд до небоскребов водитель запросил десять агортов.

— Менив, ты видела эти изобретения? — восторженно спросил Денри, поглаживая черный лакированный бок машины.

— Ага, — рассеянно ответила Таня.

— Почему ты не рассказывала о них? Повозка без животных. Это же гениально!

— Вы по делу или просто поглазеть на небоскребы драконов? — спросил водитель, когда пассажиры устроились на заднем сидении. Оно оказалось довольно жестким, словно под кожаной обивкой скрывалось только деревянное основание.

— По делу, — коротко ответила Таня.

Она приникла к окну, вглядываясь в городской пейзаж, страшась и желая увидеть знакомые места. Машина въехала в Западные ворота города и медленно катила по незнакомым улицам, но потом впереди показался мост, от одного вида которого у Тани замерло сердце. Въезжающих на мост встречали львы с курчавыми гривами, они замерли в камне, поднявшись на задние лапы и удерживая в передних герб со стоящих друг к другу спиной человеком и драконом — герб Илибурга. Эти львы были Тане знакомы, она видела их пять лет назад. Тогда они выступали из темноты каменными чудовищами, а теперь, в свете дня, выглядели милыми и даже немного несчастными с их поднятыми домиком выпуклыми бровями. У одного из львов щит так и остался отломанным после восстания, и казалось, что зверь искренне горюет по нему. Интересно, а двор под мостом все еще существует? Возглавляет ли его по-прежнему Гардад и сбегает ли из дома сумасшедший барон Трошер?

Если бы Таня не видела Илибург мельком, а знала хоть сколько-либо хорошо, она бы заметила, какие неизбывные шрамы оставило на нём восстание. Увидела, что многие дома так и не восстановились, а известные магазины и заведения не вернулись на прежние места. Как промышленность и технологии захватывают город, затягивают в гонку за улучшениями, как старая добрая размеренная жизнь остается в прошлом.

— Вы давно бывали в Илибурге? — продолжал расспрашивать водитель. Он надел фуражку с золотистой табличкой, на которой был изображен дракон.

— Пять лет назад.

— Много, — он присвистнул. — Тогда вас ждет неприятный сюрприз. Илибург уже не тот, и мы на всех парах мчимся в подземья Бурунда, вот что я вам скажу. Дошло даже до того, что женщин стали принимать на работу. Представляете?

— А что в этом плохого? — с долей раздражения поинтересовалась Таня.

— Еще скажите, что вам это нравится, — резко ответил водитель. — Во что превратились мужчины, что их женщинам приходится выходить на фабрики? Это позор, вот что я думаю. Достойных мужчин все меньше.

Таня не стала спорить. Тема феминизма, так широко распространенная в родном мире, была слишком сложной, и она не была уверена, что ей хватит всего словарного запаса, чтобы грамотно донести свои мысли о благах свободы и выбора.

— Даже посмотрите на меня. Раньше я был кучером, одним из лучших в Илибурге, смею доложить. Я даже участвовал в смотрах, и мы со старушкой Радой занимали первые места. Она была умницей, Рада моя, шкура серая, в яблоко, а глаза большие и умные. Я всегда держал ее чистой, сытой, ухоженной, и она платила мне доброй работой. Но угнаться за этими железками она не могла, и Матерь знает, смогла ли в лучшие свои годы. А я… А что я? Мне семью надо кормить, и я поставил Раду в конюшню и взял в аренду этот кусок железа. Денег стало поболе, конечно, но подруга моя так и издохла в конюшне. От тоски, наверное, — водитель замолчал, сжав губы в тонкую горестную полоску, а потом добавил: — От технологий этих одно зло, вот что я думаю. Они погубят нас, попомните мое слово.

Пока Таня предавалась воспоминаниям о странных бездомных, тверамобиль въехал на Библиотечную площадь, и в памяти всплыла ночь и прекрасные часы с фигуркой дракона. Вот они, часы, на месте, а дракончик спит внутри, дожидаясь полудня. Фонтан на площади молчал, но фигура дракона в нём оказалась восстановленной. Таня задышала часто-часто, сжала ворот куртки, борясь с внутренней дрожью. Город изменился и одновременно оставался прежним, всколыхнул все воспоминания, которые Таня так старательно прятала в темные закоулки души и которые приносили теперь столько мучительной радости. Водитель проехал по площади и свернул к небоскребам, которые возвышались над Илибургом, словно свечки на сливочном торте.

— Менив, ты как? — Денри тронул ее за руку. — Ты не слушаешь меня совсем.

— Прости, — Таня повернулась, и он увидел, что ее глаза красные от слез, которые так и не пролились. — Столько воспоминаний. Они выбили меня из колеи.

— Ничего, — Денри привлек ее к себе. — Нам сейчас нужно встретиться с Советом, чтобы заявить о прибытии. Там будет… Сама знаешь, кто.

— Мангон. Я могу произносить его имя.

— Адриан Мангон. Ты мне так и не сказала, что он тебе сделал такого, что от одного его имени ты начинаешь дрожать.

— Ты же знаешь, мои губы запечатаны Великой Матерью. Я не могу рассказать, даже если бы хотела.

— Если он обидел тебя…

— То тебе незачем вмешиваться, — перебила его Таня. — Ты знаешь, что я могу сама за себя постоять.

— Ты не позволяешь мужчинам спасти тэссию из беды.

— Поверь мне, когда я в реальной беде, я не против, чтобы меня кто-нибудь спас, — Таня посмотрела в окно. — Мы приехали.

— Подожди, — Денри удержал ее за руку и посмотрел на нее взволнованно и серьезно, как бывало очень редко. — Ты справишься?

— Конечно, — чересчур бодро заверила Таня. — Если он не прикончит меня на месте, все будет хорошо.

— Боюсь, что Мангон на это не способен, — осторожно ответил ее друг.

— На гнев?

— На такие чувства, — ответил он и положил руку ей на голову.

С его помощью Таня вылезла из машины, и вздох удивления вырвался из ее груди вместе с облачком пара. Со всех сторон ее обступали небоскребы, те самые, которые она видела в первые дни пребывания в Иллирии из окна дома Амина. Тогда их медная обшивка горела на солнце, словно пожар, сейчас же здания казались темными и ржавыми, но это нисколько не умаляло впечатления. Конечно, им было далеко до Бурдж-Халифа или Пекинской башни, и в высоту они имели всего этажей тридцать, но за пять лет Таня настолько привыкла к малоэтажным домам, а то и вовсе пещерам, что центр Илибурга вызывал благоговение. Небоскребы стояли кругом, в центре которого уместилась площадь и сквер. Их разрезал Лирой, приток Отолуры, зажатый мраморными берегами. С низкого неба по-прежнему валил снег, и верхние этажи исчезали в белесой пелене. Небоскребы-соседи, стоявшие по разным сторонам Лироя, соединялись переходами, которые поддерживали мощные балки.

— А эти люди знают толк в жилищах, — раздался голос рядом. Это был Денри: он уже расплатился с водителем и теперь стоял по правую руку, задрав голову. Его огненные волосы горели пожаром на фоне белой завесы снега.

— В моем мире есть небоскребы, высотой в полмили, — задумчиво проговорила Таня, глядя в молочно-серое небо. Ее душу захватила нежная ностальгия, воспоминания, что вызывали улыбку. — И лифты там проезжают пять метров в минуту.

— Вот никогда не поверю, — усмехнулся Денри. — Ты можешь придумывать, что угодно, все равно я не проверю.

— А самолеты летают так быстро, что отсюда до Обители мы бы добрались за пару часов…

— Ага, в люди доплывают до дна океанов, — сказал Денри, щелкая ее по носу и возвращая к реальности. — Не завирайся, Менив. Просто признай, что эти небоскребы — самое великое, что ты видела, и пойдем всех удивим своим прибытием.

— Нет, конечно, самых высоких небоскребов я не видела. Но в моем родном городе они по девяносто этажей в высоту, — шепнула Таня другу на ухо.

— Ты принимаешь меня за дурака! — он сорвал шапку с ее головы, притворившись сердитым. — Довольно этого вранья, пошли к Мангону.

— Подожди минутку, — попросила Таня. — Мне кажется, стоит нам переступить порог этого Совета, как все завертится, закрутится. Дай еще немного подышать. Ты слышишь?

— Что? Я ничего не слышу.

— Вот и я — ничего.

Таня снова запрокинула голову и посмотрела на густую молочную пелену, что растеклась по Илибургу. В ней тонули облака и крыши домов, сквозь нее валил снег, заставляя жмуриться, а внизу царила тишина, не нарушаемая даже далекими гудками тверамобилей. Редкая минута, когда никто не сновал из одного департамента в другой, и снегопад почти скрыл следы на площади, на которой стояли два человека. Денри взял Таню за руки и тоже закрыл глаза, наслаждаясь крупицами времени, когда все как прежде, понятно и радостно. Минуты утекали, забирая с собой их прежние жизни, а они стояли, пытаясь отдалить неизбежное.

— Менив, — шепотом позвал Денри, не открывай глаза. — Я обморожу уши.

— А ты говорил, что шапки нелепы, — хихикнула Таня. — Ладно, пойдем. Ты же знаешь, в какой башне сидит Мангон верно?

— Конечно, нет, — ответил Денри и, предложив руку раненой подруге, повлек ее в первое на пути здание.

Оказалось, что ходить между небоскребами в поисках Адриана Мангона не так просто: расстояния между ними были большими, рассчитанными на то, чтобы не загораживать солнце для соседних зданий. Служащие и охрана неохотно отвечали на вопросы о Великом Совете, не хотели рассказывать, где их искать даже после того, как Денри показывал печать Итари и грозился обратиться драконом.

— Время сейчас неспокойное, молодые люди, — говорила дама в узких очках, — лучше вы всех нас перебьете, нежели дэстора Мангона.

Ее помощница пыталась дозвониться куда-то по большому телефону, висящему на стене. Ей приходилось громко кричать в микрофон, встроенный в корпус телефона, чтобы ее соединили к приемной Мангона, и крепко прижимать круглый наушник, откуда, несмотря на все усилия, доносился визгливый голос: “Я вас не слышу! Вы пропали, я не слышу! Не отвлекайте меня по пустякам!”

— А вы действительно готовы умереть за Мангона? — вкрадчиво интересовался Денри, лениво опираясь на стойку.

— Это моя работа, молодой человек, — поджала губы женщина, ничуть не вдохновленная его белозубой улыбкой с чуть более острыми, чем у нормального человека, клыками. — Не пускать лишних людей к Совету.

— У него печать драконов! — кричала помощница в микрофон.

“Не беспокойте меня больше!” — сдавленно послышалось в ответ.

Таня весело наблюдала за происходящим, и даже ее беспокойство вроде бы ослабело. Она с любопытством осматривала холл, под потолком которого по монорельсам текли бумаги, конверты и сообщения, подвешенные на прищепки. Вот движение одного из рядов остановилось, и на стойку упал пухлый конверт из желтой бумаги.

— И что, если я сейчас достану револьвер, вы будете готовы умереть за Совет? — продолжал допытываться Денри.

— А вы достанете? — невозмутимо подняла бровь женщина за стойкой, но Таня заметила, что она ближе придвинулась к столу, возможно, чтобы нащупать тревожную кнопку.

— Мне просто любопытно, какие настроения царят здесь. Мне все-таки с вами работать, — он продолжал улыбаться, но в тоне его проскользнул холодок. — Ну так что, подскажете, где заседает Великий Совет?

— Идите в Сапфировую башню, пусть они с вами разбираются, — ответила женщина и с размаху влепила на только что прибывший конверт прямоугольную печать.

Сапфировая башня располагалась на другом берегу Лироя и называлась так потому, что окна в ней были голубоватого оттенка. Башню опоясывала мощная лестница с перекладинами вместо ступеней.

— Это для драконов, — пояснил Денри.

В Сапфировой башне о дэсторе Огресе знали, и девушка за ресепшеном, гораздо более молодая и привлекательная, нежели неприветливая тэссия в прямоугольных очках, тут же куда-то позвонила. Появился камердинер в бело-синей форме, спокойный и чопорный, как и полагается государственному служителю, и предложил пройти с ним.

— На лифте мы поднимемся на двадцатый этаж, — сказал камердинер, нажимая кнопку. — Совет сейчас заседает, но они захотели с вами сразу увидеться.

Таня вертела головой, рассматривая панели, которыми были отделаны стены, и мраморные полы, и дорогую мебель, и свежие цветы в вазах. С высокого потолка свисали большие хрустальные люстры, к которым вели толстые скрутки проводов: здание освещалось с помощью дорогого электричества, а не традиционной тверани, что сразу говорило о его статусе. С другой стороны, в Илибурге ее не было пять лет, возможно, за это время электричество полностью вошло в обиход.

Звякнул колокольчик, стрелка над лифтом показала на цифру 1, и камердинер раздвинул решетки, позволяя войти в кабину. Внутри пахло старой бумагой, табаком и чем-то неприятным, как только может пахнуть в узких замкнутых пространствах. Лифт ехал невыносимо медленно, словно восхождение к двадцатому этажу давалось ему с огромным трудом. Было слышно, как где-то наверху надсадно шумел двигатель, натягивая тросы. Камердинер оставался спокойным, Денри был в восторженном возбуждении — все-таки драконы небоскребов и лифтов в обители не строили, а Таня испытывала странную смесь чувств из скуки и волнения. Где-то там, на расстоянии нескольких этажей и коридоров, сидит Мангон и, возможно, слушает чей-то доклад. Таня вдруг ясно вспомнила его безэмоциональное моложавое лицо, и оливкового цвета кожу, и то, как он недовольно хмурит брови. А потом память повлекла ее в те моменты, где он был открыт, весел или чувственен, и, к счастью, стрелка лифта снова звякнула, иначе Таня не могла бы поручиться за то, в какое состояние ее привели бы картины из прошлого.

Двери лифта открылись, камердинер раздвинул решетки, пропуская гостей в длинный светлый коридор, который упирался в широкие двери.

— Зал Советов прямо, дэстор, — сказал камердинер, указывая рукой вперед.

— Я зайду первым, — предложил Денри, вышагивая рядом с взволнованной Таней. — А потом позову тебя, хорошо? Они не знают, что я прибыл не один.

Она просто кивнула. Если бы она открыла рот, из него вырвался бы какой-нибудь невнятный писк.

Камердинер постучал в дверь, и когда из зала послышалось разрешение войти, открыл ее, провозглашая:

— Дэстор Огрес прибыл в Зал Советов!

Он там, за дверью. Мангон. Таня шмыгнула за открытую дверь, спряталась в углу коридора, обмирая от волнения. Чувства, которые пять лет прятались в темных закоулках сердца, вдруг вспыхнули все разом, расправились, переплелись где-то над желудком, отчего он болезненно сжался и грозил отвергнуть скромный завтрак. Таня вжалась в угол между стеной и дверью, прислонилась лбом к прохладной металлической поверхности. Здесь ее не мог видеть даже камердинер, не мог наблюдать позорные мгновения слабости, когда она пыталась взять себя в руки, сгрести остатки смелости и гордости и найти способность снова улыбаться, криво и равнодушно. Таня вскинула взгляд и в щель увидела зал Советов.

Мангон сидел за круглым столом среди своих советников. Таня сразу узнала его, хоть и не видела пять лет. Он отличался от тех драконов, к которым она привыкла в Обители: Адриан, который сейчас занимал место первого генерала и кардинала, родился от обычной женщины и вырос в Илибурге в окружении людей. Под износившейся человеческой оболочкой угадывался взрослый сильный дракон, но все равно Мангон оставался холеным, аристократичным, почти изящным. Таня невольно подалась вперед, будто все её существо стремилось приблизиться к нему, вжалась в угол между стеной и дверью, прижалась к щели. Когда Денри переступил порог зала, Мангон поднялся. Взгляд желтых глаз, строгий и цепкий, изучил нового помощника. За круглым столом, в центре которого была вырезана карта мира, сидело еще около дюжины мужчин, которые как по команде обратили на гостя взгляды. Мангон неспешно поднялся и несколько мгновений молча рассматривал молодого дракона, прямой и неподвижный, словно ледяная статуя.

— Добрый день, дэсторы, — Денри весело улыбнулся, как делал всегда, когда волновался. Его голос взбодрил Таню, помог вспомнить, кем она стала, почувствовать опору. Она больше не испуганная русская девчонка, она член Обители драконов и пророчица Великой Матери. — Меня зовут Денри Огрес, я прибыл в Илибург, чтобы представлять драконов Огненных Просторов. И занять свое место в Совете.

Мангон приветственно кивнул:

— Добро пожаловать в Илибург, Денри, — услышав знакомый голос, Таня отступила, вжалась в стену. Сердце сделало кульбит и застучало в горле. Она до боли прикусила костяшки сжатого кулака, стараясь не издать ни звука. — Я рад тебя приветствовать в Илибурге.

Послышался скрежет ножек кресел по полу: члены Совета поднялись один за другим вслед за своим кардиналом и приложили руку к груди, приветствуя нового дракона.

— Мы еще не закончили, потому можешь пока расположиться в отведенных тебе апартаментах. Или остаться, занять кресло рядом со мной и послушать, о чем мы говорим. Позже я подробнее введу тебя в курс дел.

— Благодарю, дэстор Мангон.

Приличия были соблюдены, и советники принялись рассаживаться.

— Один момент, дэсторы. Я прибыл не один. По воли Великой Матери со мной прилетел мой соратник и верный друг, который также будет трудиться на благо Илибурга, — сказал Денри, и мужчины за столом удивленно переглянулись, а Мангон нахмурился: он не любил сюрпризов. — Менив-Тан, зайди, пожалуйста.

Когда-то давно, в другой жизни, в замке Серый Кардинал, который отвоевал для клана Мангонов еще его дед, у Адриана был лифт. Он представлял собой маленькую тесную клетушку на цепях, которые наматывались на валы, приводимые в движение старинным механизмом. Двигатель скрипел и натужно пыхтел, и стоило сделать шаг, как кабина раскачивалась и ударялась о стенки шахты, а достигнув нужного этажа резко, будто озлобленно, замирала. Располагался лифт в донжоне, который звался Южной башней, и несмотря на темноту, тесноту и опасность тех механизмов, воспоминания о былых временах приносили тепло и щемящее сердце ощущение ностальгии.

“Стареешь”, — подумал Мангон. По меркам человечества в свои девяносто два года он был давным-давно дряхлым стариком, но по меркам драконов достиг золотых лет.

В небоскребе, где сейчас Адриан жил с женой, все было по-другому. Он нажал на кнопку, и та мягко утопла в панели. Стрелка над дверями дернулась и поползла вниз, показывая, какой этаж сейчас проезжает кабина. Вот наконец она остановилась на цифре “один”, на противной высокой ноте звякнул колокольчик, и двери услужливо расползлись в разные стороны, открывая ярко-красное нутро кабины. Мангон несколько мгновений помедлил, борясь с острым нежеланием возвращаться в свои апартаменты, а потом шагнул внутрь, словно в пасть Бурунду. Лифт поднимал его наверх медленно и плавно, стрелка покорно отсчитывала этажи. Нет, все-таки в замке было намного лучше. И дело даже не в размере жилища и количестве гарнизона, а в душевности Серого Кардинала. Пусть комнаты и стены в нем неизменно напоминали о невыносимом нраве Мангона-старшего, об унижении и отвержении, но эти безликие апартаменты ни шли ни в какое сравнение со старым добрым Кардиналом, его коридорами, лестницами и залами.

Звякнул колокольчик, возвещая о том, что Мангон прибыл на нужный этаж. Если быть точнее, ему принадлежали целых три этажа, но однажды он понял, что не знает, что делать с такой площадью, и вполне довольствовался одним, остальные отдав в полное распоряжение Мариссе, его жене. Адриан кивнул Адо, охраннику в коричнево-зеленом костюме с нашивками на обеих плечах. Тот подобрался и положил руку на левое плечо в знак приветствия. Мангон протянул ему руку.

— Добрый вечер, Адо. Сегодня все спокойно?

— Добрый, генерал Мангон, — охранник замялся, прежде чем крепко сжать локоть Адриана в ответ, как было принято в Иларии, будто не был уверен, что это позволительно, хотя Мангон постоянно здоровался так с подчиненными. — Все тихо, никто даже не пытался прошмыгнуть к вам с незапланированным визитом, — он нервно усмехнулся, совершенно не к месту.

— А Марисса?

— Тэссия не поднималась на верхние этажи вечером.

— Спасибо. Все равно не теряй бдительности.

— Слушаюсь, генерал!

Мангон похлопал Адо по плечу и открыл собственным ключом дверь в квартиру. Что за идиотская идея — эти апартаменты? Кому вообще взбрело это в голову? Чем людей не устраивают частные дома, живя в которых ты хотя бы сталкиваешься с соседями только на улице, а не прямо внутри жилища? А Адо славный малый, старательный. Он как-то обмолвился, что хотел бы пойти в полицию и дослужиться до офицера жандармерии, на что у него были все шансы, судя по тому, что все больше и больше простых людей неблагородных кровей оказывались в числе младших офицеров. Мир менялся, и Илибург менялся вместе с ним, и оттого Мангон чувствовал себя еще более старым и уставшим. Это все генеральский чин, который ему ни по характеру, ни по плечу. Сколько презрения вылил бы на него отец, если бы увидел подтверждение своим опасениям, что его сын бездарен и слаб, что он не справляется с бременем, которое всецело легло на его плечи, и слава Матери, что Эрон Мангон давно на Звездном острове, предается созерцанию Вселенной.

В холле было полутемно. Горел один ночник, заливая все вокруг ровным электрическим светом. Электричество за последние годы почти полностью захватило Илибург, но в ночник все равно была вставлена маленькая твераневая колба — на экстренный случай. Мангон стянул камзол и некоторое время растерянно держал его в руках: обычно дворецкий Нику помогал раздеться и принимал одежду, но сегодня он отпросился: Адо передал ему послание от сестры, что та тяжело больна. Как будто сама Матерь позаботилась о том, чтобы Мангон остался этим вечером один.

Он небрежно бросил камзол на кресло и прошел вглубь квартиры. В ней были широкие коридоры и просторные светлые комнаты, зачастую проходные, и в них хватало похлады и воздуха… что неизменно раздражало Мангона. Он с тоской вспоминал свой кабинет в башне Серого Кардинала, заваленный книгами, свитками, горячо натопленный, пахнущий деревом и средством, которым Раду регулярно приказывала пропитывать деревянные панели от пожара. Забавно, что именно от огня и погиб и кабинет, и замечательная библиотека, и все документы.

Прежде чем запереться в единственной темной и жаркой комнате в этой квартире, которой был его кабинет-гостиная, Мангон прошел на половину жены. Вообще у них не было принято заявляться друг к другу после восьми вечера, разве что речь шла об особом приглашении, но Адриану было важно убедиться, что Марисса спит. Он осторожно повернул ручку ее двери, и та послушно опустилась вниз. Дверь поддалась — не заперто. В полутьме спальни — Марисса всегда засыпала со светильником, выключая его только тогда, когда была в постели с мужем, — Мангон увидел ее спину и завитки темных волос. Плечо мерно поднималось и опускалось. Спит. Адриан прикрыл дверь, у него не было никакой возможности увидеть, что Марисса не спала, и когда тихо щелкнул язычок замка, не сдержала вздох разочарования.

Уверенный, что никто его не потревожит, Мангон прошел в свой просторный кабинет, в котором уместились и тяжелый стол, и книжные полки, и камин с диваном. Он стянул сапоги, расстегнул пуговицы на сорочке, достал стакан и легким движением плеснул в него андронского виски. По его драконьему мнению, напиток сильно жег рот и имел неприятный привкус, но потом огнем растекался по членам, даря мягкость и легкость рукам и ногам. Именно за этим Мангон обратился сейчас к виски, ему явно требовалось немного расслабиться. С невозмутимым видом он сделал глоток, затем еще один, осмотрел кабинет, поставил на место книгу, которую просматривал с утра. И в этот момент сдался, уступил нахлынувшим воспоминаниям о Татане.

Мангон на мгновение забыл, как дышать. Он уперся кулаками о стол, склонил голову, и вьющиеся темные пряди упали на лоб. В темноте и тепле прогретого кабинета он наконец смог позволить себе дать волю чувствам. Дышать было трудно, и он засасывал воздух сквозь сжатые зубы и выталкивал его из легких. Перед глазами стояла Татана, такая, какой он ее не знал. Кожа обветренная, тронутая солнцем, но все такая же светлая, черты лица уже не были такими по-мальчишечьи угловатыми, какими он их помнил, а может, придумал. Ее лицо вытянулось, черты сгладились, стали более мягкими, женственными. Перед ним стояла не девчонка, вчерашняя гимназистка, а нежная молодая женщина, и хоть выглядела она растерянно, в глазах читались уверенность в себе и затаенная веселость.

— Татана, — по слогам произнес Мангон. Сколько лет он не произносил это имя! Воспоминания о нем были смешаны со стыдом, виной и страхом, и со сладким щемящим чувством, которого он не позволял себе ни до той встречи, ни после, а еще с ощущением свободы.

“Разве это может быть она? Разве такое возможно?”

Мангон вспомнил древний подземный храм, и то, как вскипала вода в пещерном озере, и саму Великую Матерь, от величия которой подкашивались ноги. Он помнил свой страх перед ней, и восхищение, и переполняющий душу восторг, когда истинная Матерь встала перед ним, смотрела на него, говорила с ним. Как можно было идти против Её воли, отказаться принести Ей дар? Мангон сам привел Татану в тот замок, говорил, что ему нужна помощь Аррон, старой драконихи, но уже после, задыхаясь от боли, он признавался себе, что помнил о храме, что оставлял такую возможность. Возможность принести Татану в дар. А эта девчонка? Обреченная на смерть с самого начала, она билась, трепыхалась, искала выход, верила до конца, что ей удастся выбраться из петли, которая затягивалась вокруг её горла все сильнее. Она протянула ему руку, приняла его тайную, уродливую сторону, презираемую и отверженную. Татана заслужила жизнь, и Великая Матерь не имела права ее отнимать.

“Она и не отнимала. Я сам привел Татану туда, первого человека, который был добр со мной после всего, что я сделал. Сам. Сам.”

Мангон вспомнил, как очнулся на каменной платформе, нависающей над озером в храме Великой Матери. Вокруг было темно и холодно, будто весь огонь, сама драконья суть ушла из тех каменных пещер. У дальней стены горели одинокие жаровни, но их света не хватало, чтобы как следует оглядеться.

— Татана? — позвал он хриплым голосом. Он помнил и хрипоту, и то, каким молящим был его тон, и содрогнулся от отвращения к самому себе. Конечно, Татана не ответила. Она была мертва, и Мангон знал это, хоть и не осознавал еще. Он некоторое время шатался по храму, выискивая, выкрикивая ее имя, но все было бесполезно: Великая Матерь приняла жертву. Адриан не помнил из ритуала ни мгновения, последним его воспоминанием было то, как из озера поднималась фигура Великой Матери, но как иначе можно было объяснить исчезновение Татаны? Но еще кое-что волновало его тогда, то и дело мягко толкалось в подсознании, но ускользало, едва Мангон пытался поймать мысль. И вдруг он замер, поняв: он не чувствовал больше дикость. К тому времени он уже несколько месяцев жил с едким зудящим чувством, напоминающим то ли нетерпение, то ли острый голод, чувством, побуждающим его отринуть все мелочное человеческое, расправить крылья и воспарить на Илибургом, над Иларией, надо всем миром. И забыть эти названия, имена и лица. Отдаться природе, позволить драконьей сущности захватить себя целиком, не оставив и следа от былого Мангона, который так любил бегать по крышам, разговаривать с простыми солдатами и читать книги, положив ноги на подлокотник кресла. И вот дикости больше не было. Адриан все еще боялся проверять, ведь после последнего обращения он с огромным усилием вернулся в человеческую форму, и ему могло больше не повезти… Но несмотря на свой страх, в глубине души он точно знал: дикость отступила. Он прошел ритуал, сделал, что должно, его жертва была принята, а в обмен дарована человечность. Будь она проклята!

Мангон тихо зарычал, переживая отголоски той боли. Пять лет и девять месяцев — именно столько он жил с мыслью, что он убил Татану, девушку, которую любил. И вот она появилась на пороге Зала Советов как ни в чем ни бывало, снова перевернув его мир с ног на голову. У него все было хорошо, он худо-бедно восстановил порядок в городе, собрал новый Верховный Совет, женился на женщине из благородного и влиятельного дома и даже ждал появления на свет наследника. Память о Татане превратилась в его пламя, и он был готов гореть в нем до конца жизни… А что теперь?

— Что теперь? — повторил Мангон вслух, обращаясь к самому себе.

Теперь она где-то рядом, он сам приказал ей выделить целый этаж в Изумрудной башне. Ей и этому Денри, молодому, наглому, веселому. Мангон бросил мрачный взгляд в окно, чувствуя, как черная ревность заливает грудь. Казалось, что Татана сошла из смелой мечты в этом костюме для путешествий, в отделанной мехом кожаной курточке и двумя косами, свисающими на грудь. Мангон заметил, что у нее были коротко выбриты волосы над висками, а косы на манер северян собирались из волос сверху, иногда так делал Регавик, его советник и старый друг, но на девчонке такая прическа выглядела странно и вызывающе притягательно.

Где-то в глубине квартиры раздался шум. Мангон вздрогнул, возвращаясь к реальности, и досадливо поморщился: наверняка Марисса вышла из комнаты. Она носила их ребенка вот уже шесть месяцев, и тот доставлял ей порядком неудобств. Марисса часто просыпалась ночью, но почти не беспокоила Адриана, потому что их спальни находились в разных концах апартаментов, а иногда она уходила на верхние этажи, куда Мангон почти не заходил. Марисса обычно просила подготовить ей на ночь кувшин чистой воды, но предпочитала иногда прогуляться до столовой или даже заглянуть на кухню, чтобы размять отекшие ноги, которые порой не помещались даже в любимые домашние туфли. Она стала большой, ведь еще до беременности могла похвастаться высоким ростом и широкой костью, хотя при всем желании на ее теле нельзя было найти ни одной складочки, которая бы портила ее. Марисса стала неповоротливой, капризной, мягкой и теплой, ароматной, очень домашней, такой женщиной, ради которой любящий мужчина готов свернуть горы и какая так раздражает людей равнодушных. К сожалению, Мангон относился к последним.

Первой мыслью было затаиться и притвориться, что он давно ушел спать. Находясь в плену сердечных переживаний, он становился уязвимым и немного терял контроль над собой и ему почему-то ужасно не хотелось, чтобы Марисса видела его таким. Но голос совести подсказал, что жена может нуждаться в помощи, поэтому Мангон вздохнул и тихо вышел в коридор.

Мраморная плитка неприятно холодила обнаженные ступни. Коридор устремлялся вперед, переходил в сиреневую гостиную, которая плавала в серебристом лунном свете, текущем через большие панорамные окна, а потом снова сужался, изуродованный темными прямоугольниками дверей. Мангон решил, что Марисса направилась в столовую, и пошел ей навстречу. В квартире было тихо, кроме недавнего шума Мангон ничего больше не слышал. Проходя через парадную гостиную, уставленную кожаной мебелью и золотыми побрякушками, краем глаза он заметил движение. Успел удивиться, что Мариссе здесь понадобилось, обернулся и хотел уже обратиться к ней, когда увидел, что это вовсе не его жена.

Рядом с баром стояла незнакомая женщина. И она держала в вытянутых руках пистолет.

В воде зарождались десятки, сотни крошечных пузырьков, из-за чего она стала мутной, будто в неё влили молоко. Таня переступала босыми ногами по холодной кухонной плитке и внимательно следила за нитями, протянувшимися от дна ковшика к поверхности. Поймав подходящий момент, убрала воду с плиты и влила немного в подготовленный чайник. Тихо напевая песню Итари, покрутила чайник, чтобы согреть его, и выплеснула воду в раковину. Травяной сбор, заменявший в Иларии безбожно дорогой чай, бесшумно упал в фарфоровое нутро, и тут же запахло летом, простором и свободой. Таня прерывисто вдохнула аромат и опустила на чайник крышечку, позволяя листьям в тишине вобрать теплую влагу, и только потом долила в чайник немного остывшую воду. Этому порядку ее научила Итари, которая заваривала чай, не меняя драконьего обличия, ловко цепляя чайный сервиз острыми когтями. Она смотрелась за этим занятием настолько абсурдно, что вызывала восхищение и вид при этом имела самый одухотворенный. Таня улыбнулась, проверяя готовность чая, и подумала, что скучает по старой мудрой Итари. Открыла один за другим несколько шкафчиков, нашла чашки. Они покоились на полке, беззащитные, безмятежно белые, словно спящие птицы. Таня взяла одну, налила чай.

Громоздкие напольные часы сообщали, что сейчас глубокая ночь, но Тане не спалось. Её мутило от усталости и переживаний, но червяк тревоги копошился под сердцем, не позволяя уснуть. Сжимая в руках тонкостенную чашечку, она прошла в гостиную, встала напротив большого окна. Над Илибургом замерла тихая зимняя ночь. На высоком небе мигали звезды, которые стали за долгие пять лет знакомыми, почти родными. Таня без труда отыскала созвездие Дракона, глаз которого сиял особенно ярко на бархате неба. А под ним спал Илибург, и круглая площадь внизу, рассеченная черной ленты Лироя, хранила следы людей, уже спавших в своих постелях. В небоскребах напротив горели редкие окна. Глотая ароматный настой, Таня гадала, кому кроме нее не спится такой чудесной ночью. Возможно, какой-нибудь служащий не успевает доделать отчет и сидит, щелкая клавишами пишущей машинки. Может быть, сенатор в своем кабинете пьет дорогой виски, оттягивая момент, когда нужно будет возвращаться в опостылевшую квартиру. А может быть, за одним из светящихся окон спряталась счастливая пара, которая никак не может насладиться обществом друг друга, и они говорят, а может, танцуют, а может…

Вдруг Таня нахмурилась, напряглась, подалась вперед. Показалось? Но нет, действительно, какая-то тень спускалась по Сапфировой башне, словно уродливый четырехлапый паук. Приглядевшись, она заметила веревку, тянувшуюся с крыши и отливающую масляным блеском, но человечек на конце той веревки не висел, а полз, отрывая конечность от стены и снова прилепляя ее чуть пониже. Не отрывая взгляда от небоскреба напротив, она поставила чашку на столик. Что бы могло понадобиться ночному гостю в Сапфировой башне?

— Раздави меня каток! — воспоминание о том, что именно там живет Мангон, обожгло разум. Таня попыталась сорваться с места, но зашипела от боли в ноге и заковыляла так быстро, как могла. — Денри! Денри, Матерь тебя забери, ты где?

Она ругалась, распахивая одну дверь за другой, пытаясь найти, какая из комнат стала спальней друга. Наконец она увидела Денри, мирно спящего на животе и трогательно обнимавшего обтянутую шелком подушку. “Да уж, в Обители такого ты не знал”.

— Денри! — Таня шлепнула его по обнаженной спине. — Просыпайся!

— Что? — сонно спросил Денри и облизнул пересохшие губы. — Ночь еще, иди к Бурунду!

Он попытался укрыться простыней, зарыться в подушки, но Таня не позволила:

— Просыпайся! Кто-то ползет по башне напротив.

— Мне плевать.

— А мне нет. Просыпайся.

— Менив, честное слово, отвали. Куда ты меня тянешь?

Таня схватила друга за руку и попыталась стащить с кровати. Денри был большим, широкоплечим и сильным, и ничего бы у нее не получилось, если бы он сам не позволил оттолкать себя к окну.

— Я ничего не вижу, Менив…

— Смотри внимательно. Вон горит окно. Отсчитай направо… раз, два, три… Семь! Семь окон. Видишь?

— Вижу, — Денри провел рукой по лицу, прогоняя сон. — Разве люди умеют ползать по стенам?

— Нет. Денри, в этой башне живет Мангон, — Танин голос помимо ее воли стал тонким и просящим.

— Опять этот Мангон! Он дракон, справится как-нибудь. Может быть, это вообще служащий, который… Лампы протирает на башне! Кто разберет эти ваши города?

— Мангон там не один, Денри. У него жена, — продолжила Таня тише, жалобнее.

— И наверняка полный этаж охраны.

— Или нет.

— Что ты от меня хочешь? — раздраженно спросил Денри. Посреди ночи он был почти милым: теплым, мягким, еще не до конца сбросившим путы снов.

— Проверить, что с ними все в порядке.

Он долго посмотрел на Таню, на ее взволнованный, жалобный вид, на то, как пальцы устремились к волосам, принялись нервно теребить выбившиеся пряди. На то, как она бросает тревожные взгляды за окно. Казалось, откажи он, и она бросится сама на помощь Мангонам.

— Проклятье, — выплюнул Денри. — Здесь есть балкон?

Балконов не было: башни раздражали жителей Илибурга идеальной стеклянной гладкостью. Таня грызла кулак, наблюдая, как странный человек прилепился к стене у одного из окон и принялся возиться с ним, пока Денри дергал затвор окна в их квартире. Наконец замок поддался ему, и створка плавно распахнулась внутрь, открывая выход в ничто.

— Жди меня здесь, — велел он, но Таня вцепилась в его руку. Холодный воздух ворвался в квартиру, ударил мягкой волной, обнял, как бездушный любовник.

— Я с тобой!

— Куда? Ты еле ходишь!

— Я помогу.

— Ты только будешь мешать. Будь разумна, Менив!

— Он залез в окно. Как ты собираешься последовать за ним? Перевоплощаться в воздухе?

Денри задумался на пару секунд, вероятно прикидывал, как ему обратиться в человека так, чтобы не упасть вниз, а оказаться в квартире. Влететь внутрь? Зацепиться за подоконник? Кажется, ответа он так и не нашел, поэтому выругался и сказал:

— На спину ты не залезешь. Перенесу тебя в лапах и закину внутрь. Справишься?

Таня нахмурилась, решительно кивнула.

— А я по скобам заберусь до ближайшего входа, пригодного для драконов, и найду тебя. Менив, — он собрался было сделать шаг в окно, но обернулся, посмотрел строго, обеспокоенно. — Без глупостей, хорошо?

— Конечно.

Конечно. Да с того самого момента, как Таня угодила в Илирию, все, что она делает, — это сплошные глупости. А может, все началось еще раньше, в маленькой московской квартирке, и каждый ее шаг по пыльным дорогам столицы был ошибкой?

Денри больше не отвлекался. Ему не пришлось взбираться на подоконник: окна были огромными, и рама упиралась в пол. Он легко оттолкнулся и без страха выпрыгнул в холодные объятия илибургского воздуха и тут же принялся оборачиваться. Шея вытянулась, на ней, разрывая кожу, появились шипы, руки и ноги превратились в лапы, тело покрылось непробиваемой огненно-красной чешуей, блеснули длинные острые когти. Все произошло за считанные секунды. Пара взмахов крыльев, и Денри поднялся обратно на уровень их с Таней окна. Она держалась за раму, маленькая, но такая решительная. Под ней расстилалась площадь. Далекая, казалось, она удаляется все больше и больше с каждым ударом сердца. Площадь разрезала стальная лента Лироя, влажно блестя в свете луны.

Усилием воли Таня оторвала взгляд от присыпанной снежной пылью брусчатки и посмотрела на Денри. Он в нетерпении бил крыльями, выставив вперед смертельные лезвия когтей. Таня прыгнула вперед, и спустя мгновение свободного полета она почувствовала, как крепко сжались когти вокруг ее груди и талии. От окон Таниных апартаментов до квартиры три взмаха крыльев. “Готова?” — не вопрос, не мысль — ощущение всплыло в голове. Таня ненавидела, когда драконы лазают к ней в мозги, словно себе в карманы, но рассердиться она не успела: Денри небрежно швырнул ее в распахнутое окно, куда пятью минутами ранее пробрался странный ползун.

Нога взорвалась болью, вспыхнули, замельтешили икры перед глазами, ставшими вдруг влажными. Таня застонала что-то нецензурно-неразборчивое, потирая больное бедро, а спустя несколько мгновений сквозь утихающую боль толкнулась мысль: возможно, она в апартаментах Мангона. Возможно запах, который она чувствует, — запах его дома. А еще где-то рядом неизвестный ползун с темными намерениями. Таня отругала себя за потерянные секунды и быстро, как могла, поднялась на ноги.

Стоило вспомнить о ночном госте, как он появился в комнате. Невысокого роста, в темных одеждах, он пятился спиной к окну, как будто что-то волочил по полу. Вскоре Таня увидела, что незнакомец вцепился в ворот белоснежной сорочки какого-то мужчины и тащил его из коридора. Страшная догадка обожгла, словно удар хлыста, но она заставила себя действовать.

— Брось его! — крик получился слабым, неубедительным. Однако незнакомец разжал руки, и тело с глухим стуком упало на пол. Он чуть отступил в сторону, обернулся на полусогнутых ногах, будто готовился броситься в атаку или бежать, и Таня увидела, что белую сорочку мужчины на полу забрызгала кровь. А еще у него было безмятежно спящее лицо Мангона.

— Проклятье! Что ты с ним сделал? — воскликнула Таня, но осеклась, взглянув на незнакомца.

Он облизал тонкие губы. Ей сначала показалось, что у него страшные, очень маленькие глазки, почти как у крота, но приглядевшись, она поняла, что это телескопические очки, которые скрывали лицо, но по фигуре, по положению тела, по тому, как скривились блестящие в полутьме губы — по всему чувствовалось, что этот человек опасен. Волна ледяного страха ударила в затылок, растеклась по голове. Незнакомец быстро оправился от удивления и уверенным движением выхватил пистолет. Вдоль Таниного позвоночника скатилась капля пота.

— Не делай глупостей! — Таня хотела выкрикнуть слова, но оказалась, что у нее стучат зубы, и угроза прозвучала плаксивой просьбой. Ночной гость, по-прежнему не говоря ни слова, взвел курок и навел пистолет на голову лежавшего без движения Мангона. Снова облизал губы, влажно блеснул маленький язык. А потом незнакомец повернулся к Адриану, приготовившись стрелять.

Для Тани время будто замерло. Она смотрела на Мангона в возмутительно белой сорочке, на которой алели кровавые маки, и умоляла подняться, обратиться в дракона, сделать хоть что-то. Потому что ее ноги внезапно отказались двигаться, тело одеревенело, будто она была мухой, попавшей в смолу, в которой она останется навечно, вынужденная бесконечно смотреть на несправедливое, подлое убийство. Но Мангон не шевелился, и крик ужаса застрял у нее в горле, а незнакомец с кротовьими механическими глазками уже нажимал на крючок невыносимо медленно. Разве можно стрелять так медленно?

“ОСТАНОВИ ЕГО!”

Чужая воля обожгла разум, воспламенила кровь. Огонь за мгновение вспыхнул в сердце прокатился по руке, и вот с пальцев сорвался пламенный шар и полетел прямо в плечо убийце. Прогремел выстрел, лопнуло стекло и осыпалось на пол. Ночной гость завопил, повалился, схватившись за обожженное плечо. Таня наконец смогла кричать, сорвалась с места, бросилась к Мангону. Больше всего она боялась увидеть кровавое месиво месте головы дракона, но все было в порядке, Мангон оставался жив, пострадал только торшер, в который угодила пуля. Волна облегчения разлилась по телу, и в следующую секунду Таня уже повернулась к убийце, расчетливо, по собственной воле зажигая новый шар в руке.

— Что ты такое? — спросила незнакомец после короткого, но особо грязного ругательства. — Свали отсюда!

Он поднялся и снова поднял пистолет, направил его прямо на Танин лоб. Он стоял так близко, что было видно, насколько изуродованы его щеки оспинами. Если выстрелить с такого расстояния, от головы ничего не останется — подумалось Тане, но ей даже не пришлось вступать в схватку, потому что где-то недалеко распахнулась дверь и послышался тяжелый топот ног.

— Адриан, ты где? — звал один голос басом.

— Дэстор Мангон? К вам можно? — вопрошал другой.

В следующую секунду на пороге комнаты оказалось сразу двое мужчин, и одного, бородатого, Таня узнала: он был на Совете Мангона. Они замерли, растерявшись, оценивая ситуацию, даря убийце непозволительную роскошь — несколько секунд свободных действий. Незнакомец снова повернулся к Тане, сжимая пистолет, и она была уверена, что выстрелит напоследок, заберет хоть ее с собой на тот свет, но он отбросил оружие и рванулся к окну, оттолкнув плечом Таню с пути. Огненный шар с шипением потух в ее пальцах.

— За ним! — закричал советник Мангона. — Задержи его!

Мужчины бросились к окну, но Таня была ближе всех, и будь она чуть сообразительнее, чуть более расторопной, возможно, она бы смогла схватить убийцу. Но он оказался быстрее, и Танины пальцы сгребли только плащ, который оказался больше не нужен беглецу. Она с проклятием отбросила бесполезную тряпку. Сам же убийца прыгнул в окно и расправил крылья небольшого планера, что прятал под плащом, и Таня в компании подоспевших мужчин смотрела, как он быстро спускается к пустынной площади. Устройство было несовершенным, и незнакомец скорее медленно падал, нежели летел, но все понимали, что он не разобьется и успеет сбежать до того, как хоть кто-то спустится вниз.

— Уйдет, тварина, — раздосадованно прорычал советник и ударил кулаком по оконной раме.

В этот момент огромная тень отделилась от небоскреба, хлопнула крыльями и сложила их, пикируя вниз. Лунный свет осветил красную чешую, и шипы вдоль хребта, и длинный хвост с шишкой на конце.

— Денри, — проговорила Таня, а потом закричала: — Денри, осторожно!

“Денри, будь осторожен, он нужен нам живым, чтобы допросить”, — хотелось бы сказать ей, но у нее не было на то времени: дракон налетел на беднягу, как сокол на мышь. Сбил, смял, на всей скорости впечатал в брусчатку площади, и пушистый снежок на ней окрасился в красный. Таня сморщилась, отвернулась.

— Нет, ну а что, тоже вариант, — сказал второй мужчина, которого она не знала.

— Бурундов вариант, — прорычал советник, с сожалением глядя вниз, где дракон топтался над грудой тряпья, что минуту назад была человеком. — Ладно, чего уж теперь, — он посмотрел на Таню хмуро и чуть удивленно, будто впервые по-настоящему осознал, что она находилась в комнате. — Вы как, тэсса?

— Называйте меня Менив, пожалуйста, — попросила Таня.

— Хорошо. А я Регавик, — мужчина протянул руку, и она крепко пожала его локоть, получив в ответ такое же честное пожатие. — Вы молодец, не растерялись. Хотя я бы хотел узнать, как вы здесь оказались.

— Окно, — она кивнула в сторону открытых створок, в которые ветер заносил колючий снег и трепал тонкие шторы. — Я увидела, что кто-то ползет по стене небоскреба. Мы с Денри решили, что здесь может понадобиться помощь, — Таня обхватила себя за плечи, обнаружив вдруг, что дрожит. Трепыхание рождалось внутри, где-то в желудке, и распространялось по телу так, что сводило суставы, а руки ходили ходуном, так что пришлось их сжать покрепче. Всему виной был или холод ночи, или страх, который наконец всей силой навалился на неё.

— Варло, закрой окно, — велел Регавик. — Это главный констебль, — пояснил он для Тани, — он прибыл, чтобы осмотреть место преступления.

— Что, заранее? — вскинула брови Таня.

— Нет, конечно. У нас вечер богат на преступления, — поддернув брюки, Регавик опустился рядом с Мангоном, осторожно повернул его голову, приложил два пальца к шее. — Давай, Варло, перенесем его в гостиную и позовем врача. Менив, вам нужна помощь? — спросил он, и Таня отрицательно помотала головой. — Тогда я попрошу помочь мне. Сходите к тэссии Мангон, узнайте, как у нее дела.

— Тэссии Мангон? — эхом отозвалась Таня.

— Да, Мариссе. Она у себя в комнате, а Раду сегодня взяла выходной, похоже.

“Жена Мангона? Не может же он просить меня сходить к ней! Нет, это невозможно”, — подумала Таня, а вслух сказала:

— Почему вы не сходите? Я даже ее не знаю.

Регавик закинул с помощью констебля руку Мангона себе на плечо, подхватил его за талию.

— Вы серьезно? Она же беременна! — с усилием проговорил он.

“Ох, раздави ж меня каток…”

Усилием воли Таня удержала равнодушно-усталое выражение лица, моля Матерь, чтобы ничем не выдать свои чувства. Во рту вдруг стало горько.

— И что с того?

— Тэсса, у меня нет времени играть в эти игры. Смотреть на беременную женщину — это опозорить её, вы сами прекрасно знаете, — ответил Регавик, и Таня снова удивленно подняла брови. В тот вечер ей приходилось удивляться слишком часто. — Так Вы поможете мне?

“Матерь, ты можешь меня поразить молнией прямо здесь? Испепелить? Ну хоть что-нибудь?”

Великая Матерь молчала, и Тане оставалось обреченно вздохнуть.

— Помогу.

— Слава Матери! Её спальня сразу налево, как выйдете отсюда. Давай, Варло, подхватывай с другой стороны, чего стоишь?

Констебль поспешно подхватил правую руку Мангона и подставил плечо, облегчая ношу Регавика. Голова Мангона качнулась, свесилась на грудь, волосы, выбившись из тщательно уложенной прически, упали на лицо. Регавик и Варло утащили его прочь из комнаты, и Таня осталась одна.

Вдохнула. Выдохнула. Что ж, она действительно оказалась в апартаментах Мангона. Вот как он теперь живет, в огромной квартире с кожаными диванами, мозаичными абажурами и громоздкими проигрывателями. Вместе с женой, которая беременна. Таня с усилием потерла лицо. “А что ты ожидала, дура? — спросила она себя. — Что он будет ждать тебя? Что секундный порыв пять лет назад будет для него что-то значить? Черт, он даже не помнит того поцелуя! Все, хватит, соберись”. И Таня собралась. Снова вдохнула, выдохнула, зачесала пальцами выбившиеся волосы назад, бросила взгляд в окно. Куча тряпья и красные пятна на снегу. Дракона внизу не было, значит, Денри скоро появится, и можно будет спрятаться за него. Нужно лишь немного продержаться. Таня пошла прочь из комнаты, стараясь не наступить на стекло — она все еще была босиком.

— Кто там? — раздался громкий, ломкий голос из-за двери, когда Таня постучала. — Адриан, это ты?

Таня зажмурилась на секунду, дернула себя за прядь волос.

— Нет. Тэссия Мангон, вы меня не знаете. Я прибыла сегодня с Денри Огресом. Меня зовут Менив-Тан, — проговорила она в дверь.

— Менив-Тан, где мой муж?

“Ваш муж чуть не погиб”.

Нет.

“Ваш муж без сознания”.

Опять нет.

“На вашего мужа напали”.

Черт.

— Тэссия Мангон, может, вы впустите меня? Регавик попросил убедиться, что с вами все в порядке.

— Откуда я знаю, что вы и правда от Олли? Может, вы заодно с бандитом?

Таня усмехнулась.

— Вы умная женщина, тэссия. Но тот человек… Тот, кто напал на вас, он лежит сейчас на площади, внизу, и навряд ли кому-то еще сможет причинить вред. Ему не повезло встретиться с Денри. Адриан… Ваш муж сейчас в гостиной с Регавиком и констеблем, как его там?

— Ох, Матерь! — голос прозвучал дальше, из глубины комнаты. — Он и правда там… внизу.

— Видите, я вас не обманываю. Вы впустите меня?

Прошло пару минут, прежде чем щелкнул замок раз, второй, и дверь медленно открылась. В щель Таня увидела высокую женщину с копной кудрявых темных волос, которые она наспех забрала наверх и зажала драгоценной заколкой. Она выглядела испуганной, глаза тревожно блестели в полутьме, которую пытался разогнать единственный горящий светильник на туалетном столике. На ней было только нижнее платье, которое подчеркивало выдававшийся вперед живот. Она настороженно смотрела на невысокую крепкую девчонку напротив нее с непривычно светлой кожей, облаченную в один халат. Босые ноги неуверенно переминались по ковру.

— Прошу меня извинить, я не успела надеть верхнее платье, — проговорила Марисса, подняв подбородок. Она все еще смотрела с недоверием на Таню, готовая в любой момент защищать себя и своего неродившегося ребёнка. Несмотря на домашнюю одежду и уязвимое положение, в ней чувствовалась стать и воспитание, привычка представлять высшее общество. Марисса оставалась аристократкой всегда, даже после нападения, переживая потрясения или стоя вот так, в нижнем домашнем платье перед чужим человеком. Так вот какая она, жена Мангона: высокая, статная, благородная. Красивая. Такая, какой и должна быть жена Верховного Кардинала, генерала, дэстора-каменное-лицо. Таня горько усмехнулась про себя. Все правильно.

— Я вообще в халате, так что у нас один-один. Мне можно войти?

Марисса посторонилась, пригласила проходить легким движением руки. Большую часть комнаты занимала кровать под балдахином, в ночной час смятая, отчего Тане стало не по себе, будто она вторглась туда, куда не имела права вторгаться. На прикроватном столике жались к стакану воды лекарственные пузырьки. Глубокие мягкие кресла казались особенно громоздкими в полумраке. Лампа под абажуром из темно-желтого стекла ярко освещала туалетный столик и пуфик перед ним. У дальней стены угрожающе возвышались платяные шкафы. В комнате было тепло и пахло цветочным парфюмом и пудрой.

— Чем могу помочь, юная Менив-Тан? — спросила Марисса, благочестиво сложив руки на выпирающем животе.

— Мне нужно убедиться, что вы в порядке, — дергая себя за прядь у самой шеи, заявила Таня.

— Что ж, убедитесь, пожалуйста, — снисходительно улыбнулась Мангон. Кажется, самообладание стало к ней возвращаться.

Таня шагнула к ней и принялась осматривать видимые участки кожи, пытаясь определить, не навредил ли ей ночной гость. Она смущалась и неловко отводила взгляд от живота, делая вид, что его нет.

— Вас не ранили? — спросила она нарочито деловым тоном.

— Нет, душегуб не добрался до меня.

Таня отметила про себя странное, незнакомое слово, постаралась запомнить.

— Как вы оказались здесь, юная тэсса? В моем доме? — в свою очередь спросила Марисса. Таня на мгновение замерла, будто ее уличили в чем-то постыдном, но быстро взяла себя в руки.

— Увидела, как мужчина ползет по стене, — она пожала плечами. — Я не могла оставить такое без внимания. Вас не тошнит?

— Нет, тошнота осталась позади. И что же, вы сразу побежали к нам домой? — продолжала допрос Марисса.

— Я не знала, что это ваш дом, — ответила Таня. — Я бы вмешалась в любом случае. Живот не болит? Не схватывает?

— Что вы, до схваток еще далеко, — Мангон снова улыбнулась и положила руку на живот.

— Откуда ж я знаю, я в ваших беременных делах не понимаю, — раздраженно ответила Таня. — Кажется, все в порядке.

— Скажите, Менив-Тан, а вы были знакомы с моим мужем раньше?

Тон Мариссы был предельно вежливым, почти нежным, но вскинув взгляд, Таня увидела холодный блеск ее глаз. Под диафрагмой что-то мерзко зашевелилось.

— Нет, я прилетела сегодня днём из Обители. Вместе с Денри, — ответила она. Ни к чему людям знать, что она и Татана Северянка — одно лицо. Татана погибла в огне великой драконихи, пусть там и покоится. — Впрочем, наша старейшина, Итари, много рассказывала про него.

— Да-да, молодой Огрес. Кажется, вы упоминали. И что же, он станет достойным соратником моему мужу?

— Да. Денри очень ждал полета в Илибург и очень хочет проявить себя, — тут Тане не пришлось кривить душой. — Что ж, тэссия Мангон, с вами все в порядке, отделались испугом. Поспите там, выпейте корешков успокаивающих, что еще в вашем положении можно? А я пойду, расскажу Регавику, что вы здоровы. До свидания, — она замялась, ведь фактически Марисса была местной королевой, женой пока единственного властителя.

— Пресветлая, так звучит обращение ко мне, — снисходительно подсказала Марисса. — Но раз уж наше знакомство произошло в таких исключительных, интимных обстоятельствах, наедине вы можете обращаться ко мне по имени.

— Хорошо, эм…

— Марисса, — подсказала она.

— Марисса! Тэссия, — Таня совсем сбилась и путалась в именах и титулах, отчего болезненно краснела. — Приятной ночи.

— И вам приятной ночи, Менив-Тан. Спасибо за участие. Отправляйтесь в ваши апартаменты и отдохните.

Таня вышла из спальни Мангон, словно из пыточной. Её щеки горели, мысли путались, а сердце сжалось в болезненный комок. Что за испытание придумал ей Регавик! Если бы он только знал… Обессиленная, Таня привалилась к стене, закрыла глаза, стукнулась пару раз затылком, заставляя себя собраться.

— И вот еще, — раздался голос Мариссы совсем рядом, и Таня подпрыгнула от неожиданности, оправилась. Неприятное чувство, будто ее застали за чем-то постыдным, обожгло грудь. Мангон стояла в дверях спальни и улыбалась так, будто знала какой-то грязный секрет, — если Адриан пришел в себя, передайте, чтобы он зашел. Я очень волнуюсь.

— Да, конечно.

Марисса слегка кивнула и закрыла дверь. Таня осталась в коридоре одна, готовая провалиться сквозь дорогой ковер от стыда и смущения. Сердце сжалось, в горле застрял ком, а щеки полыхали столь отчаянно, что наверняка могли служить маяком в каком-нибудь порту. Гонимая страхом снова попасться на несдержанности чувств, она поспешила покинуть половину апартаментов Мариссы, надеясь, что больше никогда не увидит это выражение на ее лице, которое будто говорило: “Я все знаю, ты ничего от меня не скроешь, маленькая дрянь”.

Штаб, как гордо именовал Мирча убежище мятежников, располагался недалеко от очистительной станции, в том районе города, где сеть городской канализации собиралась в один огромный коллектор и тот подходил совсем близко к промерзшей земле. Здесь стояли низкие здания с закопченными стенами и слепыми окошками, рядом с которыми высились уродливые невысокие градирни. Многие из зданий оставались служебными, но большинство оказались заброшенными, и самые крепкие из них оккупировали крысы и бродяги. Городские дороги ближе к окраинам из брусчатых становились грунтовыми, по осени их взрыли копыта лошадей и ослов, и грязь застыла буграми до самой весны. Глазу зацепиться было не за что: грязь, и снег, и грязный снег. Коричнево-серые стены, черные провалы окон, выступающие то там, то здесь над землей трубы, а на фоне — низкое темное небо, готовое разорваться и выпустить колючую метель.

— А это дом призраков, — объявил Мирча, толкая скрипую дверь, и Таня невольно поежилась, кутаясь в куртку. В лицо пахнуло смесью затхлого воздуха и ароматов простой еды, а также табака и человеческого жилища. В тесном коридорчике было темно, а из глубины доносились голоса и даже смех.

— Это кто? — в коридор вышла девушка примерно одного с Мирчей возраста, оперлась плечом о косяк, мрачно кивнула на Таню. Освещение было скудным, но его хватало, чтобы увидеть, что она была одета скромно: в платье невнятного коричневого цвета и фартук поверх него.

— Это Зена! — чересчур радостно заявил Мирча. Таня невольно сжалась, будто был шанс, что кто-то из местных смотрел старый сериал и уличит её во вранье. Но нет, девчонка продолжала глядеть недовольно вовсе не потому, что нежданная гостья не была похожа на королеву воинов.

— Зачем ты её притащил? — спросила она, игнорируя Таню.

— Потому что Зена тоже ненавидит Мангона, — воодушевленно заявил Мирча, приближаясь к девчонке, прокрадываясь в ее личное пространство, заглядывая в глаза. — Анка, ты же знаешь, у нас всегда не хватает людей. А она смотри, какая крепкая.

— Что я знаю, так это то, что Кэлин убьет тебя, — отвечала Анка. — А я добавлю. И так ртов вон сколько, — она кивнула в сторону комнаты, которую не было видно из-за закрытой двери. — Я только успеваю готовить.

Таня по-другому взглянула на девчонку. На вид той было лет четырднадцать-пятнадцать, невысокая, худенькая, с впалыми глазами и залегшими под ними тенями, хотя, возможно, просто полумрак добавлял драматизма там, где его не было. Неужели Анка одна готовила на все рты, о которых говорила?

— А сами они что, не в состоянии еды себе сделать? — недобро хмыкнула Таня.

— Я единственная девушка того возраста, когда можно подходить к огню. Остальные слишком мелкие, — ответила Анка, и в тоне её слышалась та злость, какая бывает, когда наступают на тщательно скрываемую любимую мозоль.

— Ну вот, помогу хоть тебе, — улыбнулась Таня, оглядываясь. Она пыталась понять, сможет ли ужиться в старом доме рядом с отстойниками и должна ли это делать. Решила, что должна, что можно потерпеть немного ради того, чтобы узнать мятежников изнутри и принести Мангону важные сведения. Тогда она не будет бесполезной.

Анка смерила гостью долгим взглядом, вздохнула глубоко и прерывисто, после чего отошла от двери, будто приглашая внутрь.

— Ну проходи тогда. Ещё раз: как тебя там зовут?

— Зена, — растерянно повторила Таня. Она уже была поглощена созерцанием внутренних комнат, которые и комнатами-то и не задумывались, скорее производственными помещениями, но именно в них жили Призраки.

Призрак городских катакомб — так представился Мирча, когда подсел за Танин столик в “Красном петухе”.

— Я слышал, что ты сказала про Мангона. Смело, я даже удивился. Ты что, и правда так ненавидишь дракона? — спросил он тогда.

Парень видит то, что хочет увидеть, подумала Таня, глядя на шестнадцатилетнего мальчишку, что сидел перед ней и изо всех сил изображал из себя взрослого. Но на всякий случай в ответ на вопрос кивнула. Парень обрадовался.

— Я Мирча, — он протянул руку. — Призрак городских катакомб. Никогда не думала присоединиться к мятежникам?

Таня никогда о таком не думала, но теперь вот стояла посреди темной комнаты, набитой разными людьми, которые занимались своими делами. Не все даже обратили внимание, когда она вошла.

— Призраки, представляю вам Зену! — громко объявил Мирча, обхватывая её за плечи и увлекая в центр комнаты, где сильнее чувствовался запах еды. — Теперь она будет жить и бороться за свободу вместе с нами.

— Кэлин еще не дал добро, — мрачно напомнила Анка, направляясь к печи, которая располагалась здесь же, в большой комнате. — Он главный.

— Да, наш папочка, — саркастически протянул Мирча, за что девчонка наградила его уничтожающим взглядом.

— Не смей говорить плохо про Кэлина! — потребовала она, размахивая половником.

— Как я могу говорить плохо про твоего драгоценного Кэлина, — зло усмехнулся парень, и привыкшая к полутьме Таня увидела, как вспыхнули щеки Анки. Её сердце сжалось от сочувствия, похоже, девчонка была неравнодушна к таинственному Кэлину, но разве дождешься понимания от толстолобых шестнадцатилетних парней? И пока Таня думала, одернуть Мирчу или нет, Анка подлетела к нему и больно ударила половником по плечу.

— Ничего я не влюблена, ты, ломаный! — воскликнула она.

— Ломаный? — переспросила Таня.

— Да, беды с головой у него, — прошипела в ответ Анка. — А ты чего, илирийского не знаешь?

— Ничего, не злись, Ани, — раздалось из дальнего угла. Там, скрытый желтой газетой, сидел пожилой мужчина в поеденной молью шерстяной жилетке. — Мирча очередную девчонку привел, вот так невидаль. Сбежит через пару дней, как обычно.

Анка посмотрела на Мирчу, на этот раз смело, с долей презрения, и вернулась к печи, на которой что-то булькало в кастрюле, и крышка подпрыгивала и задорно звенела.

— Зена не сбежит! Она ненавидит дракона и не боится заявлять об этом вслух, — заявил Мирча, и старик опустил газету, будто хотел получше рассмотреть гостью.

— Да ну?

— Да. И она нам поможет обрести свободу! Встанет в наши ряды и будет бороться с ублюдками в стеклянных башнях! — Мирча распалялся все больше, а потом вдруг осекся, будто вспомнил, что растерянная Зена стоит рядом. — Правда ведь, поможешь?

— Пока я лучше помогу Анке у печи, раз никто из вас не догадался этого сделать.

Смущенная резкой сменой декораций, сбитая с толку, Таня решила взять паузу, немного подумать над своим положением, и лучшего места, чем рядом с угрюмой Анкой, она не нашла. Скинула куртку на шаткий стул, закатала рукава.

— Ну, рассказывай, чем помочь? — Анка посмотрела на нее краем глаза, скривила рот, но промолчала. — Давай-давай, не стесняйся. Если ты скажешь, что рада кормить всех этих ребят, то я стукну тебя твоим же половником. Они называют себя призраками, но уверена, едят вполне себе как взрослые мужики.

— Я тоже призрак, — выпятила плоскую грудь Анка.

— А вот по тебе заметно, — ответила Таня. — Выглядишь, как настоящее привидение. Так что делать нужно?

Анка еще недолго помялась, что-то пофырчала, но в конце концов дала гостье одно задание, второе, третье, и вот они уже бок о бок хлопотали в закутке, который в убежище звался кухней. Девчонка не лезла с вопросами, и Таню это вполне устраивало. Ей было необходимо время, чтобы затолкать переживания о Росси в дальний угол сердца и сосредоточиться на новой передряге, в которую она угодила. Примут ли её в призраки? А если узнают, кто она на самом деле, убьют? А если примут, где ей придется спать и что есть, чем заниматься? Есть ли у неё хоть какие-то шансы извлечь выгоду из скитаний, или это бессмысленная затея? И в конце концов, будут ли её искать Денри и Адриан, поднимут ли на уши город, заставив всех и каждого узнать, что пропала бесполезная, но высокопоставленная особа с белой кожей и светлыми косами? Единственное, о чем она не думала, так это о том, что мятежники заставят её по-другому взглянуть на жизнь в стеклянных небоскребах.

— Не зевай, давай быстрее, — сказала Анка и толкнула в бок, вырывая из задумчивости. Сама она наполнила тарелки супом и таскала их в центр комнаты, где стояло несколько столов, соединенных в один. Столы были разного цвета, размера и даже высоты, но никого это не смущало. Таня положила на середину большую доску с нарезанным хлебом. Прибежали откуда-то взявшиеся дети, четыре мальчишки и девочка, бросились под ноги, засмеялись, зашумели. Девочка увидела незнакомого человека, затормозила, засмущавшись. Мирча тут же возник рядом.

— Клёша, не стесняйся, это Зена, наша новая подруга.

— У подруги красивая шкурка, — заявила Клёша.

— Шкура у животных, а у людей кожа. Но Зены и правда очень красивая… Зен, ты чего? — нахмурился Мирча, заметив, что гостья замерла с ложками в руке и вид имела при этом смешной и испуганный. — Смотри, Клёша, тетенька боится тебя больше, чем ты её. Не бойся, Зена, это Клёша, она не кусается.

— Уже три месяца! — гордо заявила девочка, показывая два пальца. — А до этого я укусила Тому до крови!

— А кто такой Тома? — вопрос Таня задала самый глупый, но иного в голову просто не пришло. Что в таких случаях вообще спрашивают у детей?

— А вот он, в носу ковыряется! — с готовностью сообщила Клёша, показывая куда-то за спину Тани. Там за столом сидел мальчик лет десяти. Он тут же отдернул руку от лица и крикнул Клёше что-то обидное.

Просторная комната, которая служила ранее, возможно, производственным залом, наполнилась запахом еды, голосами, движением. Чиркнули спички, зажигая лампы наподобие керосиновых — у Призраков не было возможности даже жечь тверань, а об электричестве речи вообще не шло. Стало светлее и уютнее. Люди зашевелились, выползли из темных углов, оторвались от своих занятий, важных и не очень, чтобы собраться за столом. Таня вдруг отчаянно почувствовала себя лишней. Отступила на шаг, два, пытаясь слиться с густыми тенями, что отбрасывали лампы, и чуть не сбила Анку.

— Осторожнее! — воскликнула та. — Прольешь свой суп.

— Какой суп? Это мне? — удивленно спросила Таня и тут же запротестовала… — Нет, что ты, я не буду. Вам и так мало, а я не сделала ничего. Я и не голодна вообще.

Это была неправда. Обед в “Чёрном драконе”, пусть богатый и сытный, был в начале дня, после него Таня обошла почти весь город сначала до “Красного Петуха”, а потом на север до убежища Призраков. Она устала и чувствовала здоровый голод, но не могла позволить себе объедать незнакомых людей, которым, судя по обстановке, жилось несладко.

Вдруг старик в вылинявшем жилете громко стукнул по столу так, что все умолкли. Посмотрел прямо на Таню, блеснул глазом.

— А ну хватит разговоров! Садись и ешь. Мы не оставим гостя голодного, чай не драконы какие-нибудь, — строго сказал он и снова добавил: — Садись.

И Тане оставалось только послушаться. Ложка оказалась очень легкой, тонкой, с полой ручкой, а суп простым, несоленым, зато с большими кусками жирного мяса. Таня почему-то вспомнила об отце и немудреной еде, которую он готовил с наивной мужской неловкостью. Уже давно такие воспоминания, приятные до боли, не тревожили её, и захотелось то ли улыбаться, то ли разреветься прямо тут. От грустных мыслей отвлекала перебранка детей, которые продолжали препираться и пихать друг друга локтями. И конечно, неловко толкнув подругу, Тома задел тарелку, которая тут же полетела на пол. Со шлепком суп разлился по полу, и над столом повисла тишина, и только пожилой мужчина продолжал стучать ложкой как ни в чём ни бывало.

— Это что, мой суп? — несчастным голосом спросил Тома, словно ответ мог оказаться отрицательным.

— Да, дружок, ты сегодня без ужина, — с нескрываемым удовольствием заявил старик.

— Я? Я…

Тома хотел что-то сказать, но не нашел нужных слов, а разочарование так распирало его, что он шмыгнул носом, затем всхлипнул и разрыдался. Он принялся оплакивать суп истово, отчаянно, искренне, так что даже старик нахмурился, сжал губы.

— Нечего реветь. Успокаивайся. Замолчи уже! — от снова шлепнул ладонью по столу, и Тома замолчал, будто перекрыли кран со слезами. — Сам виноват. Говорили, веди себя за столом нормально? Не вертись, не дерись? Говорили. Кто виноват? Ты сам. Вот и сиди теперь голодный.

— Да как же это, деда Дорд? Я же вот, — и снова слов не нашлось, а слезы подошли совсем близко, заблестели на глазах.

— А ну цыц! — снова прикрикнул дед Дорд, чувствуя, что буря возвращается. Он неспеша съел еще пару ложек супа, крякнул, похвалил Анку. Посидел некоторое время, а потом бухнул свою тарелку с недоеденным ужином в центр стола. — Давайте поделимся с мальцом супом.

Люди за столом вмиг облегченно выдохнули, принялись вставать, подходить и отливать немного супа из своих тарелок. Таня, которая все еще чувствовала себя не в праве что-то брать у Призраков, отдала большую часть порции, за что удостоилась внимательного взгляда Дорда. В итоге у счастливого Томы оказалось еды едва ли не больше, чем было в начале обеда.

Тарелки пустели быстро, Призраки вытирали рты, благодарили Анку и разбредались кто куда. Отодвинулся и Дорд, и оказалось, что он передвигался в инвалидном кресле, простом и примитивном, и колеса его надсадно скрипели, когда старик перебирался поближе к окну. Анка вздохнула и принялась собирать посуду.

— Отнесешь тарелки? — спросила она Таню все еще неприветливо, но с надеждой на помощь. — Надо пол помыть, а то присохнет.

— Ты будешь суп убирать? — удивленно вскинула брови Таня.

— Нет, дед Дорд встанет и вытрет, — ещё более раздраженно бросила девчонка. — Конечно, я. Такие мои обязанности.

Таня некоторое время хмуро наблюдала за Анкой, за Призраками вокруг, за Томой, которой строил что-то из пустых банок в центре комнаты. Мирча принес дрова и свалил у печки, подразумевая, наверное, что Анка и печь пожарче растопит.

— Ну, как тебе у нас? — спросил он, сияя. — Тебя приняли гораздо лучше, чем некоторых новеньких.

— Я пока присматриваюсь, — честно ответила Таня.

— Чего присматриваться? Такое убежище еще поискать надо! Поверь мне, я скитался достаточно. Пойдём, я покажу тебе другие комнаты.

— Нет, погоди. Анка, брось тряпку! — прикрикнула Таня, увидев, что девчонка собралась мыть пол. — Брось, кому говорю. Посуду помой пока.

— Это чего ты распоряжаешься? — буркнула она.

— А что, так хочется пол скрести? То-то же. Займись чем другим пока, я все сделаю.

Посмотрев на растерянного Мирчу, Таня прошла в центр комнаты, где расположился Тома, и села прямо на пол, скрестив ноги по-турецки. Некоторое время наблюдала молча, как мальчик строит дом, устанавливая пустые металлические банки одну на другую, пытаясь соорудить крышу из листа металла, под весом которого вся конструкция грозила обрушиться. Не рискуя опустить лист полностью, он откладывал его в сторону и принимался перестраивать колонны из банок.

— Что строишь? — наконец спросила Таня.

— Гараж, — гордо улыбнулся Тома. — Для моих машинок. На самом деле, у меня всего одна настоящая машина, мне Кэлин вырезал из дерева тверамобиль. И натер лаком. Знаешь, какой красивый получился, уууу! Сейчас гараж дострою и покажу тебе.

— Тебе нравится играть?

— Конечно!

— А как думаешь, Анка бы хотела поиграть?

Тома посмотрел на неё удивленно и немного сердито:

— Нет, она девчонка и не любит машинки.

— А во что-нибудь своё?

— Анка любит шить одежду. Все пальцы исколола иголкой, но все равно сядет у лампы и шьёт, шьёт… И ладно бы штаны какие сшила, а то платья свои бесполезные делает, фу.

— Наверное, ей бы хотелось сейчас пошить. Но она не может, потому что должна вымыть пол.

— Ага.

Третья банка в башенке не удержалась и с грохотом рухнула на пол.

— А ты не хочешь ей помочь?

На этот раз Тома смотрел на Таню дольше обычного, будто пытался понять, уж не тронулась ли гостья умом.

— Нет. Она девчонка, она пусть и убирает.

Таня вдохнула, выдохнула. Сдержала порыв треснуть парня по лбу и даже будто не злобно продолжила:

— А исправлять свои ошибки — дело мужчин. Ты же настоящий мужчина? Или нет?

Таня готова была себе язык прокусить за то, какие манипуляции пустила в ход. Настоящий мужчина — вот к каким категориям она теперь апеллирует. Но она была почти уверена, что мальчик с детства слушает правила, как должны вести себя мужчина и женщина, поэтому легко поддастся даже легкому давлению на знакомую мозоль. Так и произошло. Тома сверкнул глазами, распрямил костлявые плечи.

— Конечно, я мужчина!

— Тогда ты можешь исправить то, что натворил. И заодно спасти одну уставшую принцессу от злого супового дракона.

— А что, Анка — принцесса? — спросил Тома, поднимаясь с пола.

— Анка — принцесса, — кивнула Таня. — Это я то ли девочка, то ли дракон, а она самая настоящая тэссия.

Тома сделал пару шагов и обернулся.

— Не, не пойду. Что про меня подумают другие? Мирча? Дедушка?

— Если ты настоящий мужчина, тебе плевать на то, что думают другие. Ты знаешь, что нужно сделать и делаешь, — она улыбнулась. — А потом я тебе помогу построить самый удобный гараж. В два этажа.

Мальчик кивнул и пошёл за тряпкой. Таня вздохнула, будто выиграла маленькую войну. Смешно, ведь она всего лишь уговорила ребенка убрать за собой грязь, сделать то, к чему в 21 веке детей приучают с детского сада. В Илибурге приучали же смотреть на то, как девчонка одна обслуживает толпу взрослых, просто потому, что она девочка, или не пытаться помочь мужчине с тяжелой работой, потому что он и так справится.

Размышления о половой дискриминации прервал скрип двери. На пороге появился высокий молодой мужчина в выцветшей коричневой куртке, из-под которой выглядывала кобура. Взлохмаченные волосы припорошил снег, и он одним движением пятерни убрал их назад. Бросил на стул сумку, оглядел комнату. И все находящиеся там вдруг ожили, зашевелились, повернулись к выходу.

— Кэлин! — завизжала Клёша и побежала к мужчине, широко расставив ручки. Врезалась в него со всего размаха, уткнулась носом в бедро, и Кэлин, улыбаясь, потрепал её по кудрявой голове.

Таня поднялась с пола и тихонько отошла к стене, откуда наблюдала, как парни одного с Мирчей возраста подходят к Кэлину, жмут ему локоть, некоторых он коротко обнимал и обменивался короткими фразами. “Привет, Кэлин”, — тихо проговорила Анка, но навряд ли он её услышал.

— Тома, чего ты под столом лазаешь? — спросил Кэлин, и голос у него оказался глубоким и приятным.

— Суп подтираю, — отозвался Тома, высунув из-под стола лохматую голову.

— А Анка что?

— Она не причем. Я исправляю то, что испортил. Как настоящий мужчина.

— Это кто ж тебя надоумил? — усмехнулся Кэлин.

— Зена, — ответил Тома, скрываясь под столом и продолжая вещать уже оттуда. — Новенькая. Вон, у стены стоит.

Таня буквально кожей почувствовала, как в комнате сгустился воздух. Радостное настроение разом куда-то пропало, когда Кэлин обернулся и принялся взглядом обшаривать комнату. Долго ему искать не пришлось — не заметить Таню было невозможно. Их взгляды встретились: его подозревающий и её растерянный.

— Значит, это ты объясняешь Томе, что значит быть мужчиной? — наконец спросил Кэлин.

— Ну кто-то же должен, — криво усмехнулась Таня и тут же увидела, как тень пробежала по лицу мужчины. — Ладно, я не собираюсь устанавливать здесь свои порядки.

— Кто бы тебе позволил.

— Меня зовут Зена. Мирча встретил меня в таверне, услышал, как я распалилась и наговорила лишнего про драконов. Ну и предложил присоединиться к вам.

— Мирча, значит, по тавернам у нас разгуливает, — скрестив руки на груди, Кэлин повернул голову, нашёл взглядом и парня, и судя по тому, как тот втянул голову в плечи, его не ждало ничего хорошего. — И ты хочешь присоединиться к нам?

Таня пожала плечами.

— Не знаю. Нужно присмотреться.

Кэлин быстрым, резким движением выдернул стул из-за стола и со стуком поставил его рядом. Уселся.

— Садись. Поговорим, — скорее приказал, нежели предложил он.

Таня подчинилась. Отодвинула стул напротив, села. Над желудком поселилось неприятное предчувствие, она ощущала себя абсолютно беспомощной, мухой, что влипла в дёготь. Ей казалось, что вся эта история шита белыми нитками, а вывести её на чистую воду не составит труда, стоит лишь задать парочку верных вопросов. Кэлин молчал, сцепив пальцы в замок. Таня отметила, что у него широкие выпуклые ногти, грязные не от неопрятности, а от постоянной тяжелой работы.

— Откуда ты? — спросил он наконец.

— Из Благомира, — не подумав, ляпнула Таня. О далекой Радии и её столице рассказывала Итари, и трудно было сказать, существовало ли еще такое государство на свете или это всего лишь застарелое воспоминание драконихи о славных временах. Но культура, традиции и дух Благомира был настолько схож с Россией, оставшейся в параллельном мире, где-то мчащемся среди звезд, что Радия запала в душу, укоренилась в памяти и всплыла в самый неподходящий момент. Стоило сказать, что она из Каменок, откуда была родом Росси, но думать было поздно.

— Благомир? — вскинул брови Кэлин. Присвистнул, откинулся на спинку стула. — Это как же тебя в наш проклятый Илибург занесло?

“Через свирлов портал”.

— Нет уж, теперь моя очередь спрашивать. Так будет честно, не так ли? — добавила Таня, заметив, как нахмурился мужчина.

— Ты думаешь, твое положение позволяет задавать вопросы?

— Думаю, да. Состояние ваших призраков и правда плачевное, и вам бы не помешала новая кровь.

— Лучшие мои парни на задании, — усмехнулся Кэлин, складывая руки на груди.

— Тогда вам будет не жаль, если я уйду.

— Кэлин, пожалуйста! — отчаянно воскликнул Мирча, сдавая главаря с потрохами. Все присутствующие в комнате собрались в круг, довольно широкий, чтобы не выглядеть зрителями, но они пристально наблюдали и внимательно слушали. Кэлин коротко посмотрел на Мирчу, и во взгляде было столько злости, что Таня поняла: Мирчу ждут неприятности. Это был взгляд отца, который смотрит на провинившегося сына и молча обещает позже серьезный разговор, но Тане хватило этого, чтобы почувствовать себя увереннее. Она откинулась на стуле и даже позволила себе полуулыбку.

— Что ты хочешь знать?

— Как тебя зовут, — она обезоруживающе развела руками. — Ребята тут много про тебя говорили, кажется, ты тут главный. Но так и не представился.

Он вздохнул, покачал головой.

— Кэлин Рот.

— Зена, — Таня подалась вперед, протянула руку, и Кэлин аккуратно сжал её локоть.

— Чего ты хочешь, Зена?

— Найти своё место в этой бурундовой жизни, — неожиданно для себя, она ответила со всей искренностью. — Я лишилась дома и отца. Там я могла быть уверена, что у меня будет работа и семья, тут я как лист, который гоняет ветер по пыльной дороге. Мне просто хочется, чтобы моя жизнь не была бессмысленной. Поэтому, когда Мирча предложил присоединиться к вам, я подумала, а почему нет?

— Звучит слишком пафосно.

— А по-моему, жалко. Тем не менее, такая у меня жизнь. А теперь мой вопрос: чем вы все тут занимаетесь?

Кэлин долго посмотрел на неё, будто решая, может ли рассказать о Призраках чуть больше.

— Выполняем небольшие задачи.

— И где вы их берете?

— Нам дают их сверху. Больше тебе незачем знать, — Кэлин поступал пальцами по столу. — Сколько ты в Илибурге?

— Почти шесть лет.

— И что ты делала все это время?

Теперь пришлось задуматься Тане. Она знала, что нет ничего лучше правды, но нельзя же заявить, что жила полгода у Мангона, а потом еще пять лет у его друзей в Огненных пустошах. Её за такие откровения пристрелят на месте или, того хуже, отдадут тем самым ребятам сверху.

— Последнее время я жила далеко на юге, на островах свободных людей. Они своеобразные, но хорошие. Только такая жизнь оказалась не для меня, и когда Великая Матерь во сне велела мне вернуться в Илибург, я уцепилась за эту идею. И вот я здесь.

Кэлин потер лоб, посмотрел на Таню, прищурившись.

— Великая Матерь велела во сне? — уточнил он.

— Ага, — радостно подтвердила она.

— Ты знаешь, что это самая нелепая жандармская легенда, что я слышал?

— Если бы мне жандармы предложили сунуться к мятежникам с такой историей, я бы зубами вгрызлась в дверь, но с места не сдвинулась. Согласись, таким бредом может быть только правда.

“И правда, бред”, — согласился кто-то из зрителей. “Врет, как дышит”, — и тут же: “Да не врет она, посмотри, глазищи честные”. “А вдруг она — воплощение Матери?” — несмелое предположение тут же вызвало смешки среди Призраков, и только старый Дорд прикрикнул на них. “Вы жизни не видели, идиоты, откуда вам знать, что может Великая матерь, а что нет?” — сказал он.

— Хорошо, — Кэлин распрямился на стуле, было заметно, что он устал и хочет поскорее закончить этот допрос. — Скажи мне, бродяжка с вольных островов, откуда у тебя такая хорошая рубашка и брюки? Если ты скажешь, что украла, я тебе сразу не поверю: штанов у нас для женщин не шьют, а твои прям по фигуре.

Таня была застигнута врасплох метким вопросом. Она посмотрела на свободный рукав плотной шелковой сорочки, манжеты которой украшала простая, но изящная вышивка, отчаянно подыскивая убедительный ответ. На помощь опять пришла полуправда.

— Одежду для меня придумал один художник. Мы подружились, и он сделал кое-какие эскизы. Но его жена было недовольна нашим общением, она сказала, что моё присутствие в их доме позорит их, — Таня горько хмыкнула, на пару мгновений утопая в боли, что принесли слова Росси. — Так что я снова одна.

“Знамо дело, позорит, — опять прокомментировал кто-то сзади. — Никогда не поверю, что девка будет с мужчиной дружить”. “Если только промежностями”, — и тихий, но дружный смех был поддержкой остряку.

Кэлин же ничего не говорил. Смотрел на новую знакомую, барабаня пальцами по столу, и Таня отвечала ему прямым и смелым взглядом. Некоторые из мятежников устали наблюдать скучный разговор и отправились, кто куда.

— Тебе есть, куда идти? — спросил Кэлин наконец, и в тот момент Таня испытала сложную смесь облегчения и испуга.

— Если выгонишь, я найду, — она позволила себе усмешку. — Столько лет же находила.

— Не выгоню, — ответил Кэлин, и было заметно, что он сам не в восторге от собственной мягкосердечности, а потому добавил, обличительно ткнув в её сторону пальцем: — И не заставляй меня жалеть об этом! Завтра отправишься с ребятами на задание, проверим, что представляешь из себя. А пока найдем тебе место где переночевать.

Люди позади Тани выдохнули, задвигались: спектаклю был окончен. Кэлин тоже поднялся, и к нему подскочил Мирча:

— Что, новое задание?

— Да, — Кэлин достал из-за пазухи стопку листов, бухнул её на стол. — Нужно расклеить листовки. Отправитесь до рассвета, пока законники не вышли на улицы.

Он говорил что-то еще, отвечал на вопросы Мирчи, а Таня сидела на стуле, словно приклеенная. Она вновь ощущала себя одинокой, дурные предчувствия прокрались к сердцу, сжали его ледяными пальцами. Мангон далеко, в стеклянных башнях, которые отсюда казались недосягаемыми, и не сможет ей помочь. Никто не сможет. А следующая мысль обожгла вопросом: почему она подумала о защите Мангона, а не Денри?

— Ты так и будешь сидеть на месте? — голос Кэлина вырвал её из задумчивости. — Подготовь спальное место, завтра поднимаетесь рано. Никто тебя обслуживать не будет. Анка! Анка, там ужин весь остыл?

— Нет, что ты. Я подогрела, — ответила Анка срывающимся голосом.

— Зря. Не надо дрова просто так жечь, я пока не придумал, на что покупать новую партию. Ну, что тут у тебя?

Таня проснулась с сосущим ощущением новизны. У неё так бывало в детстве, когда она приезжала в лагерь или в гости к тёте Маришке, и пробуждение обещало полный новых ощущений день. Но если в детстве эта новизна оказывалась сплошь радостной, блестяще-лучистой, теперь Таня ощущала тревогу. Она не сразу услышала, что её будят, а когда открыла глаза, некоторое время лежала, глядя в темный потолок, пытаясь понять, где она и что происходит. Воспоминания нахлынули все сразу, и Таня даже поморщилась от осознания того, в какую историю влипла. Закрыла лицо руками, возвращая самообладание, а потом решительно спустила ноги с кровати.

Да, ей выделили кровать, а не тюк с соломой, как она ожидала. У кровати не оказалось днища, его заменяли стянутые проволокой деревяшки, сверху конструкцию покрывал продавленный матрас. Таня подумала, что наверняка в нём полно живности, но стоило опустить голову на подушку, сон тут же обрушился на неё, как лавина. И вот спустя несколько часов — мгновение, как показалось Тане, — она сидела на краю кровати и натягивала штаны.

— Вот, держи, — рядом стоял Мирча и пытался шептать, но непривычный, не так давно переломавшийся голос все равно казался очень громким в предутренней тишине. — Это мой свитер, и Кэлин отдал тебе теплый плащ. На улице бурундов холод.

Таня с благодарностью натянула горько пахнущий колючий свитер, сверху накинула плащ и вышла из комнаты. Зал был темным, только у печи горела масляная лампа и хлопотала Анка.

— Привет, уже не спишь? — спросила Таня, пытаясь пальцами привести волосы в порядок.

— Надо проводить ребят на задание, — ответила та.

— А сами ребята кашу себе не сварят?

Анка ничего на это не сказала, только посмотрела коротко и зло, поэтому Таня просто подошла и принялась нарезать хлеб, чтобы хоть как-то помочь девчонке. В зале появился высокий худой парень лет двадцати на вид. У него были кудрявые волосы и темные круги под глазами.

— Эй, как тебя зовут? — громко спросила Таня.

— Мишо, — отозвался парень.

— Доброе утро, Мишо. Возьми тарелки, поставь на стол, — она протянула стопку тарелок, на которые он некоторое время смотрел, а потом спросил:

— Я что ли?

— Конечно. Быстрее поедим, быстрее отправимся на задание.

— Давай я, — Анка вытерла руки о фартук и хотела было забрать посуду, но Таня ловко увернулась.

— Ты за кастрюлей своей следи лучше. Мишо прекрасно справится с тарелками. Правда ведь?

Мишо снова помолчал, потом засунул руки в карман широких штанов, подтянул плечи к шее, сжался.

— Не, тарелки — это не моя задача, — протянул он и пошел было дальше, но Таня подлетела к нему, сунула стопку в руки так быстро, что тому оставалось только подхватить их.

— Помоги Анке, — с нажимом повторила она. — Девчонка из-за вас с утра на кухне крутится. Вы немощные или что с вами не так?

— Ты за словами-то следи, девка…

— Что у вас происходит? — в зале появился Кэлин. Он явно только встал и застегивал пуговицы на манжетах простой широкой рубашки.

— Мишо переживает, что мы не успеем до утреннего обхода, вот, вызвался накрыть на стол.

Кэлин смерил парня внимательным взглядом.

— Правильно, мне нужно, чтобы вы вышли через пятнадцать минут, не позже. Где все? Проведу инструктаж ещё раз.

По указаниям Кэлина небольшая группа из шести человек должна была войти в город через Северные ворота и разделиться по парам, чтобы расклеить объявления в “своём” квартале. Таню поставили в пару с Мирчем, потому что он её привёл, ему и отвечать. Ей выделили ведёрко с дурно пахнущим клеем, парню — стопку листовок. Илибург встретил их темнотой, дрожащей в предвкушении рассвета, и промозглым холодом. До Стены оказалось куда ближе, чем Таня помнила: ей казалось, что в первый раз в убежище они добирались целую вечность. В то утро ворота замаячили буквально через пять минут бодрого шага. Их охраняли стражники, и Таню захватили воспоминания, как она сама пыталась проникнуть за Стену и как впервые встретила Тень, который её протащил внутрь города. Как же давно это было! Почти шесть лет и вместе с тем целую жизнь назад.

— Куда вы все тащитесь в такую рань? — угрюмо, почти зло спросил стражник. На бедре у него висела шпага, но он явно предпочитал ей старый добрый пистолет.

— Так это, в лавку Понтона. Вон, новую работницу ему нашел — уборщица, — спокойно, без лишнего волнения ответил Мирча, будто врал городской страже каждый день. А может, так оно и было.

— Это булочная что ли?

— Да. Хлеб должен быть готов, когда слуги проснутся. К завтраку господ. Вот и приходится с утра тесто месить, — тон Мирчи был почти подобострастным, что никак не вязалось с его образом. Таня благоразумно молчала.

— Проходите, — недовольный стражник не нашел больше, к чему придраться, и пришлось ему открывать ворота.

Не прошли они и ста метров, как Мирча воровато огляделся и скользнул в сторону от Северного тракта, тянущегося от самых ворот.

— Давай клей! — скомандовал он и, намазав листовку вонючей жижей, шлёпнул её на стену.

— У тебя есть лишние деньги? Отдай их драконам! У тебя есть лишняя жизнь? Отдай её в драконьей войне! — прочитала Таня. Под текстом был нарисован кривой толстый дракон на груде золота, а чуть ниже крупным шрифтом значилось: — Если нет — борись за свои права! Присоединяйся к мятежникам. И что, действуют листовки? — спросила она.

— Не знаю, — признался Мирча. — Это задание начальства, они сами вербуют кого-то. Наверное. Смотри, как могу!

Он подобрал с земли длинную палку, подошел к дому, на котором висела табличка с драконьей вязью: Роговая улица, 33. Ловко подцепив табличку палкой, Мирча скинул её на землю, а в следующую секунду получил лёгкий, но оттого не менее обидный подзатыльник.

— Ты чего творишь, дикарь? — зашипела на него Таня.

— Эй, ты чего? Весело же!

— Весело город уродовать? У-у, как добавила бы. Вы хотите улучшить жизнь в Илибурге или разгромить тут всё?

— Я думал, ты крутая, — Мирча засунул руки глубоко в карманы. — Но я, как видно, ошибся.

— Нет ничего крутого в том, что ты делаешь. Ты бы лучше боями какими занялся, раз дури в тебе столько. Драться хоть умеешь?

— Чего, проверить хочешь? — ухмыльнулся он, скосим взгляд, и Таня подумала, что он очень симпатичный, этот Мирча, и наверняка нравился бы девчонкам, не занимайся он мятежами.

— Я бы, может, и проверила, но боюсь тебя покалечить, — коротко рассмеялась она, давая понять, что шутит. — Вы хоть тренируетесь как-нибудь?

— Да. У нас даже зал есть. Я отжимаюсь больше, чем Мишо. Давай тут ещё наклеим, — Мирча кивнул на невысокое здание из песчаника, которое в полутьме казалось почти белым.

— Ну, быть сильнее Мишо не сложно, — ответила Таня, протягивая ведёрко с клеем.

— Ты так про него не думай. Он, может, худой и длинный, зато проворный, как змей, — он отошёл от наклеенной листовки, будто любовался проделанной работой. На листовке дракон откусывал голову человеку. — И может вскрыть любой замок. Он будто их насквозь видит! Что и как у них внутри.

Таня хотела как-то глупо оправдаться, мол, не собиралась обижать друга Мирчи и вообще имела ввиду не то, но прозвучали бы такие утверждения нелепо, поэтому она испытала что-то вроде облегчения, когда их разговор прервали.

— Вы посмотрите! Мирча собственной персоной!

Таня обернулась и увидела в неверном рассветном сумраке троицу ребят: два парня и девчонка. Одеты они были тепло, но очень просто, почти бедно. Таня отметила сапоги, которые и сапогами-то по сути не были, так, ботинки и куски теплой ткани, обернутые вокруг ног.

— Кто это с тобой? Новая подружка? — говорил в основном тот, что был выше и стоял ближе, впереди прочих.

— Или твоя мамочка? — добавил второй, и парни загоготали, и даже девчонка, кажется, улыбнулась. Мирча дернулся было вперед, но его остановил спокойный Танин голос:

— И что это за шуты?

— Это железные псы. Другая… другое подразделение, — как бы нехотя пояснил Мирча, не сводя враждебного взгляда от парней.

— Псы, понятно. Ну что, куда дальше идём? — как ни в чем не бывало спросила Таня.

— А если мы не хотим вас отпускать? Мирча нам, видишь ли, задолжал, — сказал один из “псов”, ударяя кулаком по ладони. Второй тоже принялся демонстративно разминаться. — Где мои деньги, ты, тухлятина?

Полицейский появился в проеме между двумя домами, словно карающий ангел. Он задержался на секунду, и солнце било ему в спину, превращая его силуэт в сгусток тьмы, а кружащуюся вокруг пыль — в волшебный ореол, но в следующее мгновение он начал медленно приближаться к беглецам, и иллюзия растворилась в миазмах подворотни.

— Вы… куски дерьма, — оказалось, что он сильно запыхался и еле выговаривал слова из-за того, что ему отчаянно не хватало воздуха. — Я сейчас… вам… вас!

Мирча отвернулся от него. У молодого Призрака не было причин рисковать шеей ради случайной знакомой, но Кэлин прочно вбил в его шальную голову мысль: своих не бросаем. А потому Мирча набросил руку Тани себе на плечо и заявил:

— Я же не дракон какой-нибудь, я тебя тут не оставлю.

Тане стало страшно. Она представила на мгновение, как дубинка снова и снова опускается на её тело, как наливаются синяки и трещат рёбра, а потом она летит в тюрьму, и никто из её покровителей не узнает, что она там гниёт, ведь кому придёт в голову докладывать драконам об очередной глупой мятежнице, что попала в застенки? Ужас разлился по её жилам, а вместе с ним адреналин, который заставил нутро гореть, а члены — двигаться. Сжимая зубы, Таня поднялась на ноги и, опираясь на Мирчу, поковыляла прочь.

— Нет, вам некуда бежать, — полицейский припустился за ними, но сам уже бесконечно устал и потому позволил беглецам завернуть за угол.

— Он поймает нас, Мирча! — простонала Таня.

— Не поймает. Главное, чтобы не видел, куда мы залезли.

Они оказались на небольшом заднем дворе, куда вели черные выходы сразу трех домов. Здесь не было тротуара, земля оказалась размокшая и скользкая. Пахло чем-то кислым. С трех сторон Таню окружали серые влажные стены домов, а с четвертой доносились угрозы и хрипы полицейского, но оставалось несколько секунд до того, как он появится из-за поворота. Мирча отодвинул одну из досок, открывая лаз в подвал дома.

— Залезай, быстро! Увидит — мы пропали.

Он держал доску и нервно кусал внутреннюю сторону щеки, пристально следя за поворотом, в то время как Таня, превозмогая боль и пачкая свои ладные штаны, лезла в темную дыру. Мирча скользнул за ней буквально за мгновение до того, как в тупичке появился запыхавшийся полицейский.

Внутри было темно, тесно и скверно пахло. Собственное хриплое дыхание казалось оглушающим в душной тишине. Не давая времени привыкнуть к темноте, Мирча зашептал на ухо:

— Надо спрятаться. Кругом трубы. Держись за меня и иди шаг в шаг.

“Да как я тебе это сделаю!” — хотела бы воскликнуть Таня, но благоразумно промолчала, позволив себе выругаться только мысленно, зато очень витиевато. Пока окружающая действительность только обретала серые едва различимые границы, Мирча тянул её за собой, и Таня чувствовала, как обтирает боками горячие трубы, как ноги скользят по жиже неизвестного происхождения, а вдобавок ко всему сильно стукнулась лбом, не успев пригнуться. Из глаз посыпались искры, голова взорвалась болью, и Таня тихо застонала что-то русское и не очень приличное, за что Мирча сердито шикнул на неё, а потом потянул вниз.

— Спрячемся здесь. Сиди тихо.

Таня чувствовала себя отвратительно. Она буквально ощущала, как на лбу наливается шишка, её обступала липкая полутьма, пахло пОтом от запыхавшегося Мирчи и кислыми помоями, но приходилось сидеть и молчать, потому что там, снаружи ходил полицейский и жаждал их схватить и отвести… туда, куда он отводит мелких преступников. Таня посмотрела на Мирчу и устало, но широко улыбнулась. Он ответил улыбкой в ответ, и Таня потрепала его по взмокшим волосам.

— Молодец, — одними губами проговорила она. В грязном подвале неизвестного дома, в вязкой тишине, нарушаемой лишь капанием воды и далеким писком илибургских крыс, они делили на двоих сладкий момент спасения и триумфа.

— Как думаешь, когда он уйдёт? — спустя несколько минут зашептала Таня на ухо Мирче.

— Никогда, — ответил тот. — Через задний двор больше не выйдем. Иди за мной. И будь осторожна, тут трубы.

— Я заметила, — несколько обиженно отозвалась Таня, потирая несчастный лоб.

Мирча сам ориентировался в чужом подвале из рук вон плохо, и лестницу они нашли не сразу. Подвал оказался на удивление глубоким, и лезли они по шаткой лестнице целую вечность, но на их счастье, люк в подпол оказался не заперт, и они вылезли в кухню, щурясь от серого дневного света. За столом сидела семья: мужчина и женщина, а рядом пара детишек, — которые так и замерли с ложками в руках. На их глазах из подвала выползли два человека, грязные, как бурундовы твари, оборванные, а девчонка так вообще с синяком на лбу.

— Какого беса? — прорычал мужчина, и Таня предупреждающе выставила руку:

— Илибург надзор, проверяем трубы! Ваши в ужасном состоянии. Грязь, вонь, крысы и нарушение всех норм.

— Это даже не наши трубы! Они городские, — возразила женщина.

— Вот! — подняла палец Таня. — Не бережёте казённое оборудование.

— Пошли уже, — Мирча взял её за руку и потащил к выходу.

— Мы вернёмся с повторной проверкой, и чтобы всё было исправлено! — крикнула она напоследок.

— А ну пошли во-он из моего дома! — голос мужчины угрожающе взлетел вверх, но Мирча уже распахнул дверь и вытащил Таню на улицу. Вдохнув свежий зимний воздух, она зашлась в счастливом смехе, и Мирча поддержал её.

— Ну, теперь этому тупице нас не найти, — заявил он. — Я проведу тебя дворами, и ни одна ищейка нас не догонит.

Они еще несколько секунд постояли, весьма довольные собой и друг другом, а потом отправились в убежище.

— Почему ты не сказала, что ты ранена? — Кэлин хмурился, скрестив руки на груди, пока врач за ширмой из старого пододеяльника рассматривал Танино бедро. Его звали Лекнир, и он выглядел на удивление обеспеченным для лекаря, который мог бы заниматься мятежниками самого низкого пошиба. Лекнир был высок и строен, его костлявую фигуру облегал строгий сюртук с двумя рядами пуговиц, из нагрудного кармана виднелась простая серебряная цепочка часов. Лицо его было худым и длинным, будто вытесанным топором, настолько угловатыми казались его черты, и единственным украшением служило пенсне с маленьким камушком-капелькой на цепочке. Прежде, чем приступить к осмотру, Лекнир стащил тонкие, хорошей выделки перчатки и аккуратно положил на табурет, который временно служил столиком.

— Я и не подумала. Забыла. Мне просто очень хотелось сделать что-то, чтобы заслужить тарелку супа. Чтобы вы не кормили меня просто так, — отвечала Таня, лежа на животе и позволяя доктору вдоволь насмотреться на её ранение. Лекнир аккуратно трогал пальцами покрасневшую кожу, стянутую швом, и Таня то и дело морщилась от боли. — Хотела помочь.

— А если бы тебя поймали? К Бурунду таких помощничков мне!

— Так не поймали ведь.

— Это не аргумент! — заявил Кэлин, в порыве возмущения заглядывая за пододеяльник. Таня лежала на животе, положив голову на руки, и Лекнир склонялся над её обнаженными ногами, крепкими и очень белыми, как мрамор. Кэлин замер, не отводя взгляд.

— Подожди снаружи, — спокойно попросила Таня.

— Проклятье, прости! — он тут же отпустил простынь, отскочив. Потёр пальцами глаза, прогоняя смущение и возвращая прежний воинственный настрой. Дедушка Дорд лукаво усмехнулся, но на него никто внимания не обращал.

— Ничего страшного. Ну что, доктор, жить буду? Или отрезать ногу по самые уши?

— Нагноения нет, — уверенно ответил Лекнир. Он распрямился, достал из саквояжа салфетку, резко пахнущую спиртом, и аккуратно протер длинные тонкие ладони. — Но шов совсем свежий и наложен, честно говоря, плохо. Вам просто надо дать ноге покой.

— Мне нужны в команде взрослые люди, — продолжил Кэлин, когда Таня вышла из-за импровизированной ширмы, застёгивая ремень на широких штанах, которые одолжила у Мирчи. Её собственные были испачканы в какой-то гадости и отмокали в железном корыте. — Которые отдают отчёт своим действиям. Неразумных детей у меня и так, — он кивнул в сторону Мирчи и Томы, которые бросали кости на щелбан, — полный дом. Тебе сколько лет?

— Двадцать пять.

— Двадцать пять? — Кэлин удивленно поднял брови. — Выглядишь моложе. В двадцать пять у тебя уже должно быть трое детей и тридцать три морщины.

— О, если однажды я в такое превращусь, пристрели меня.

— Что, неужели не хочется семьи и детишек? — спросил Дорд, и в голосе его слышалась такая снисходительная насмешка, что в груди у Тани поднялось возмущение.

— Нет, не хочу! Если я могу рожать, это не значит, что я должна.

— Это всё потому, что мужика у тебя нормального не было, — заявил тот, перемещая коня по шахматной доске. — Вот знала бы ты меня лет тридцать назад, то не Лекнир бы рассматривал там твои ранения, а я.

И столько обаяния было в лукавстве Дорда, что Таня невольно заулыбалась, и от возмущения её не осталось и следа. Она почему-то была уверена, что так бы всё и было, потому что ни уверенность в себе, ни особое очарование годы вытравить из Дорда так и не смогли. Таня подошла к нему, приобняла за плечи.

— Но это невозможно, и теперь я останусь одинокой до конца жизни, — улыбнулась она и переставила ладью на его доске.

— Ты чего творишь, всю партию испоганишь! — взвился Дорд, возвращая ладью на место. — Иди, иди подальше от доски.

— На задания больше не пущу, пока не сдашь мне норматив по бегу, — заявил Кэлин, решивший, что разговор не окончен.

— Слушаю, дэстор! Как скажете, дэстор! — радостно гаркнула Таня, а Кэлин вдруг помрачнел, отвернулся.

— Не называй его так никогда, — раздался из-за спины голос Дорда. — У него к дэсторам личная неприязнь.

Таня хотела спросить, в чем дело, но её уже не слушали, словно она была ребенком, который получил свою дозу сиропа, а теперь взрослым нужно было поговорить, и мешать им не следовало.

— Кэлин, у меня мало времени. Где ваш больной с лихорадкой? — нетерпеливым тоном спросил Лекнир, а сам смотрел на Таню долгим, внимательным взглядом, будто пытался прочесть, что скрывается в её белобрысой голове.

— В котельной. Ну, то есть, спальне, — поправился Кэлин, когда Лекнир коротко хмыкнул, но Таня не взялась бы утверждать, что он вообще слышал, что говорил глава призраков. Врач протянул руку, взял стоявшую в сторонке трость и проследовал за Кэлином из комнаты. Несмотря на хромоту, Лекнир двигался уверенно, почти грациозно.

Таня проводила мужчин задумчивым взглядом.

— Кто этот Лекнир вообще? — она ногой пододвинула табурет к столику с шахматной доской и уселась на него, поморщась от тупой боли в ноге.

— Человек, с которым лучше не связываться, — отозвался Дорд, не отрываясь от фигур.

— Почему? Он выглядит очень интеллигентным.

— Потому что он разыгрывает партии, которые тебе и не снились, — дедушка наконец двинул ферзя в наступление. — И если ты попадёшь в его лапы, ты так легко не выберешься.

Несмотря на предостережение Дорда, Лекнир произвёл на Таню приятное впечатление. Он даже являлся ей в смутных снах и маячил где-то впереди, пока Таня пыталась продраться сквозь дурной липкий туман. А врач шагал, заложив руку за спину, а другой опираясь на трость, и она знала, что у Лекнира есть какие-то невероятно важные ответы, и его нужно догнать, но сделать это никак не получалось.

Таня выбралась из сна, как из паутины. Разлепила один глаз, затем второй. В темноте что-то шевелилось. Всё ещё пребывая под влиянием сна, она почувствовала, как покрывается каплями холодного пота. Темнота качнулась вперед, потом в сторону, и вдруг приобрела вполне конкретные очертания Мирчи.

— Мирча, раздери тебя чмух! Ты чего не спишь?

Парень подпрыгнул от неожиданности, не смог сохранить равновесие и так рухнул с одной ногой в штанине, а другой — голой.

— Спи! Кэлин возобновил тренировки. Тебя это не касается, — и Мирча,

ругаясь сквозь сжатые зубы, продолжил одеваться.

Хоть видения про Лекнира и оставили тревожное ощущение, сон мигом пропал. Таня резко села на кровати, отчего доски под матрасом опасно заскрипели.

— Ты чего это?

— Я с вами, — сказала Таня, натягивая кофту.

— Если бы мне дали спать, я бы лучше спал. Чего тебя всё несёт куда-то?

— Я с вами! — безапелляционно заявила она, вставая рядом с Мирчей. Она успела надеть кофту и свитер поверх, но сверкала в полутьме белизной бёдер.

— Сумасшедшая, — пробормотал Мирча и повторил то же самое еще раз пятнадцать минут спустя, когда выбрался в морозное утро вместе с Таней.

— Да она сумасшедшая! — развёл руками он на вопрос Кэлина. — Говорит, будет тренироваться с нами.

— Не будет, — ответил Кэлин и тут же отвернулся, раздавая команды.

Таня почувствовала, как вспыхнули щеки.

— Почему не буду? — громко спросила она. — Думаешь, раз я женщина, не справлюсь?

— Да, именно так и думаю, — бросил через плечо Кэлин. — У тебя вон шрам на ползадницы. Возвращайся в убежище.

Щеки горели нещадно, так же сильно, как обида в груди. Но Таня её проглотила. Сделала шаг вперед — под подошвой хрустнул снежок. Заложила руки за спину и сказала негромко:

— Ты здесь главный, и я не буду спорить. Просто предлагаю: испытай меня. Если провалюсь, что ж, буду варить вам борщи и штопать носки.

Кэлин развернулся к ней, посмотрел сверху вниз. Сквозь низкие рваные облака проглядывала больная луна и высвечивала его неровный профиль. Глаза блестели в полутьме. Раньше Таня бы бросилась грудью отстаивать своё право быть среди мужчин, она бы спорила, ругалась и рвалась в бой, но последние пять лет изменили её. Теперь она знала, что иногда можно по-другому. И тем более, подвергать сомнению авторитет главаря — крайне неразумная мысль. Поэтому она стояла и ждала, что решит Кэлин.

— Что такое борщ? — вздохнул он.

— Суп с капустой, свеклой и мясом, — радостно доложила Таня.

— Если разболится нога, сразу сходишь с дистанции, — предупредил Кэлин. пригрозив ей пальцем в толстой зимней перчатке. — Будешь травмироваться, выгоню к Бурунду! И будешь тоннами варить свой борщ.

— Я буду сама осторожность! — кивнула Таня, чувствуя ликование от мелкой победы.

Кэлин уже потерял к ней интерес. Он хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

— Так, слушайте все! Бежим до храма, разворачиваемся и возвращаемся. Кто прибегает первым, спускается в зал. Потными на морозе не стоять! У кого увижу самокрутки, затолкаю в зад! Рому, понял меня? — Кэлин обратился лично к невысокому мужчине с круглым, как тарелка, лицом. Рому хмыкнул. — В зале начинаем заниматься. Уходим только после моего личного разрешения. А сейчас построились! Внимание! Марш!

Холодный воздух толчками врывался в легкие. Мышцы быстро разогрелись, стали горячими, пластичными. В свитере стало жарко, но Таня терпела, чувствуя, как по спине ползут капли пота. Движение было благословением для неё, и даже вернувшаяся тупая боль в бедре не мешала. Над головой качались звезды, небо на восходе уже тронул рассвет. Утро было чистым и свежим, оно расправляло крылья над стялищимся по земле грязным городом, прогоняло тьму из подворотен и душных спален. Таня чувствовала себя прекрасно, так, будто она была вне Илибурга, не имела отношения ни к нему, ни к тем трагедиям, что разыгрывались в его стенах. Пусть на совсем короткое время, но она вырвалась из его липких объятий, отдавшись во власть движения. Впереди бежал Мирча, и Таня видела сквозь промокшую кофту, какая крепкая у него спина. Сзади пыхтел Рому. И Таня невольно разулыбалась. Ей было хорошо.

— Как ты? Держишься? — с ней поравнялся Кэлин. Он был выше на голову, крепко сложен и хорошо держался. Было заметно, что легкая пробежка не доставляет ему никаких сложностей.

— Я замечательно! — отозвалась Таня, но было слышно, что дыхание у неё таки сбилось.

— Как нога?

— В порядке, не волнуйся.

Кэлин хмуро кивнул и снова вырвался вперед.

Горизонт окрасился в розовый и желтый, когда они добежали до церкви. Это была небольшая часовня Великой Матери в пригороде Илибурга. К тому моменту темнота окончательно отступила, и служительница храма в темно-красных одеждах зажигала жаровни у входа.

— Поворачиваем! — скомандовал Кэлин.

Часть Призраков вырвалась вперед и уже была на полпути к убежищу, но Таня не обращала на то внимания и особо не усердствовала. Ей нравилась неторопливая умеренная пробежка, возможность насладиться утром и вдоволь поглазеть по сторонам. В домах просыпались жители пригорода, распахивали ставни, зажигали свечи, а некоторые, особо зажиточные, — твераневые лампы. В оконных проемах вырисовывались профили людей, которые накрывали на стол и готовились к полному забот дню. Одно из мелькнувших лицо показалось Тане настолько знакомым, что она споткнулась, а потом и вовсе перешла на шаг. Она хмурилась, вспоминая, где видела такое тонкое лицо с глазами навыкат и такую небрежную прическу спутанных волос. Ей потребовалось несколько минут, чтобы в памяти всплыла наполненная страхами ночь пятилетней давности. Тогда она сбежала от Амина, который перетащил её из родной Москвы в этот полоумный мир, и пряталась от преследования на грядке с базиликом. В нос как будто ударил яркий запах травы, и она быстро обернулась, разыскивая глазами давно забытый образ женщины.

— Зена, ты чего? — к ней подбежал Кэлин. — Больно?

— Что? Нет, нет, — она всё всматривалась в окна и даже чуть прошла назад.

— Зена, прекращай! Если тебе тяжело…

— Фаруха, — вдруг сказала она. — Ты её видел?

— Что?

— Ничего, — Таня мотнула головой. — Мне показалось, я увидела старую знакомую. Не обращай внимания.

— Ты точно в порядке? — повторил вопрос Кэлин. Теперь они бежали рядом, будто он боялся, что новенькая отстанет и переломает ноги о замёрзшую грязь.

— Да, точно, — ответила Таня, резким движением головы прогоняя призраков прошлого. — Давай, кто быстрее до убежища?

— Тебе нельзя напрягать… Матерь! Стой!

Таня уже убежала вперед, пытаясь с помощью бега и разнывшейся боли в ноге успокоить встревоженную память. Кэлин, впрочем, нагнал её в два счёта, но перегонять не стал, а снова побежал рядом, с легкостью выдерживая её темп. Как бы она ни ускорялась, он не отставал и то и дело посматривал на неё, проверяя, а не свалится ли она в канаву. Таня не валилась, но испытывала странную досаду и смущение, будто к ней приставили няньку.

У дверей убежища никого не было. Слушаясь приказов Кэлина, все спустились в зал, который занимал подвальный цех. Оборудование, если оно когда-то тут и было, убрали, освободив огромную площадь, а вместо него поставили старые, облезлые спортивные снаряды, которые благодаря большому запасу прочности выглядели все еще надежными. Длинные электрические лампы не горели, и жидкий утренний свет лился сквозь узкие окна под самым потолком, отчего в зале было полутемно. В воздухе плавала пыль, здесь пахло железом и застарелым потом. Призраки не тренировались, они сбились в три небольшие группки, и каждая обсуждала что-то свое.

— Так, девочки, чего прохлаждаемся? — крикнул Кэлин, когда вошел в зал, и по привычке захлопал в ладоши, привлекая внимание. Таня поджала губы при упоминании “девочек”. — Мирча, Рому, идете к груше. Мишо, у тебя день ног. И не филонить, я буду следить, — он ткнул в сторону долговязого взломщика пальцем. — Вы, парни, если не остыли, к штанге.

— А Зена? Посмотреть пришла? — спросил широкоплечий крепкий мужчина, один из тех, кого Кэлин определил к штанге. — Так ты не стесняйся.

Кэлин обернулся, будто забыл, что за ним все это время по пятам шла девушка.

— Что? Ты и тут с нами будешь?

— Ага, — с совершенно счастливым видом подтвердила Таня. Она чувствовала странное возбуждение и зуд во всем теле, забытое чувство, которое возникало перед хорошей тренировкой. — Я бы одну грушу заняла. Можно?

Кэлин с сомнением посмотрел на неё.

— Повредишь руки, а перчаток у нас пока нет.

— Кстати, когда будут перчатки? Обещал на той неделе, — спросил Ролт, коренастый, отчаянно-рыжий призрак, которому на вид можно было дать лет двадцать. — Ты только скажи, я сам достану.

— Не надо ничего доставать! — Кэлин даже голос повысил. — Только полиции нам тут не хватало.

— Это ничего, обойдусь без перчаток. Бинт хотя бы есть? — спросила Таня, прерывая начавшийся спор.

Кэлин поискал в ящичке у стены и кинул Тане два тугих свертка. Она их с легкостью поймала.

— Подожди меня, — велел Кэлин. — Сейчас с ребятами закончу и покажу, как бинтовать руки.

Таня сжимала в руках старые, затертые, но тщательно выстиранные бинты. Конечно, их нельзя было сравнить с профессиональными, такими, какие она покупала себе в Москве, но они были плотными и эластичными, и ей этого вполне хватало для легкой разминки, а проводить интенсивную силовую тренировку она не собиралась.

— Занимайся, я сама справлюсь, — улыбнулась Таня, цепляя петлю за большой палец. В желудке появилось волнение, поднявшееся наверх, к горлу. Ей хотелось, чтобы на неё смотрели. Чтобы эти мужчины, сильные и быстрые, видели, как здорово она справляется с бинтами, что она не просто какая-то девчонка, жаждующая мужского общества. И пусть она шесть лет не видела боксерской груши, руки помнили заученные движения: от большого пальца к запястью, потом к указательному и обратно, к каждому пальцу по очереди, укрепляя пястные кости. Обмотать костяшки, закрепить крестом на тыльной стороне ладони, перетянуть еще раз запястье. Движения её были уверенными и быстрыми, бинт — ровным, ни одной лишней складочки, которая могла бы натереть кожу. Закончив и закрепив конец, Таня сжала и разжала кулак, проверяя, насколько крепкая и удобная обмотка, а потом подняла глаза. Призраки, что были ближе всего к ней, в том числе и Кэлин, так и замерли на месте, наблюдая за отточенными движениями.

— Неплохо, — сказал он наконец.

Таня нервно хмыкнула, как бы говоря “а ты что думал”, и внутри все горело и дрожало от ликования. Она взялась за второй бинт, накинула петлю на большой палец.

— Так, ну чего встали? — Кэлин снова захлопал в ладоши и крикнул громче, чем надо было. — Давайте к снарядам, а то до ночи не закончим!

Таня подошла к груше. Она была большой, с Танин рост, и очень старой. Кожа потрескалась и лопнула, но основа оставалась крепкой, и груша невозмутимо висела себе на новеньких цепях. Таня качнула её и отпрыгнула назад, сохраняя дистанцию длиной в собственную руку. Груша пошла в обратную сторону, она за ней. Самое простое, базовое упражнение, которому учат совсем зелёных новичков, помогало расслабиться, вспомнить положение тела, почувствовать себя в своей тарелке. Вперёд — назад. Руки согнуты, левая чуть впереди, ноги на ширине плеч. Вперёд — назад. Удар. Всего один, несильный, так, вспомнить технику. Таня пыталась сосредоточиться на несчастной груше, но буквально кожей чувствовала заинтересованные взгляды, и это сбивало с толка. Она не привыкла к такому вниманию, в московских залах никого девушками не удивишь, ни любительницами штанг, ни фанатками бокса. А здесь если и были боевые дамы, то встретить такую было бы большой удачей, граничащей с самоубиством, ведь практически никогда такая встреча не заканчивалась ничем хорошим, и мужчины, не привыкшие к девушкам в штанах перед спортивным снарядом, то и дело обращали к ней взгляды, бросали друг другу короткие фразы и ухмылялись в усы.

— Идиоты, — заключила для себя Таня, снова поднимая руки и совершая удар. Без перчаток было чувствительно, но терпимо. Удар, еще один, и вот уже, распалённая пробежкой, вниманием мужчин, стыдом и желанием показать себя, она бьет грушу со всей силы, наносит удары сериями, ошибается, но снова бросается на снаряд, будто он лично перед ней виноват. Мышцы от непривычки быстро наливаются тяжестью, по ним растекается тупая боль, но Таня не останавливается. На лбу, спине, под мышками выступает пот. Она и забыла, какими изнурительными могут быть такие тренировки. Но бьёт, бьёт без остановки, пока груша вдруг не замирает на месте, и Таня не чувствует внезапного сопротивления.

— Хватит, — спокойный голос Кэлина, как ушат воды. Таня замерла на месте, хватая ртом воздух и пытаясь восстановить дыхание. Утерла пот со лба. — Ты мне так грушу снесёшь, — он улыбнулся. — Успокойся, подыши. Вот так.

Таня отшатнулась, сделала круг вокруг многострадальной груши, восстанавливая дыхание. В душе творилось странное смятение, она чувствовала и возбуждение, и острое желание выделиться, понравиться, и вместе с тем стыд и смущение.

— Я лучше пойду наверх, — сказала она наконец.

— Куда? — поднял брови Кэлин. — Вставай к груше, нормально потренируешься. Парни, я не понял, вам делать нечего? — он развел руками, заметив, что некоторые из призраков отложили гантели и оставили турники, наблюдая за странной девчонкой, а потом снова повернулся к Тане. — Давай не торопясь, бестолку лупить мешок просто так. Занимай позицию. Отлично.

— У меня был хороший учитель, — улыбнулась Таня, с теплом вспоминая невысокого жилистого Валерия Витальевича, который гонял здоровых спортсменов до мокрых маек.

— Как его зовут? Я могу его знать?

— Нет, он живёт очень-очень далеко. И надеюсь, у него все хорошо.

— Да? Ну ладно, давай начнём. Простой удар. Да, и попробуй не скручивать бедро, — он нагнулся и тронул Танину ногу тем простым движением, которое не подразумевало двусмысленного контекста.

— А мне учитель так говорил, — с долей обиды возразила Таня.

— Не сомневаюсь. Но давай начнем с чего попроще. Простой удар, потом двойку. Хорошо? Тогда поехали! — и хлопнул в ладоши.

Таня кивнула. Именно это движение, которое Кэлин применял так часто, когда начинал командовать, дало ей ощущение, что она может стать своей, и позволило воспрянуть духом. Тренировка под присмотром пусть не тренера, а просто наставника оказалась куда приятнее. Он не давал ей ни расслабляться, ни бессмысленно загонять себя, командовал ускорения и отдых, и к концу упражнений Таня обливалась потом, но улыбалась вполне счастливо. И Кэлин сдержанно улыбался ей в ответ. Возвращая ему бинты, Таня могла бы считать, что их неприязнь осталась позади, а её сменила простая человеческая симпатия. И эта симпатия позволила позже, темным густым вечером, когда дела были сделаны, а большинство призраков расползлось по спальным местам, спросить Кэлина:

— Как так получилось, что все эти люди оказались здесь? Ты извини, но вы совсем не похожи на разбойников.

— А мы и не разбойники, — устало отвечал Кэлин. Он точил ножи. Лампа на столе отгоняла от его простого круглого лица тени, делала черты мягче. — Мы мятежники. Совсем необязательно быть большим и сильным, чтобы ненавидеть драконов.

— А за что вы их ненавидите?

— Мы? — Кэлин поднял цепкий взгляд, и Таня стушевалась.

— Ну, про себя-то я знаю…

— А чтобы про них понять, — он кивнул в сторону спален, где уже отдыхали призраки. Дедушка Дорд дремал в своем кресле, иногда похрапывая. — Чтобы понять про них, особого ума не надо. За каждым — трагедия. Тома и Анка остались без родителей, голодали во вшивом детском доме, и я их подобрал на улице, когда они в очередной раз сбежали. У Мирчи отца уволили, и он не смог устроиться на другую фабрику. Мирча ушел, потому что на двоих хлеба не хватало. Мишо, как оказалось, не подходит грубый физический труд, и вместо того, чтобы пристроить головастого парня туда, где он будет полезен, они принялись его избивать. Ну, и я забрал его себе. У нас у каждого здесь история, корни которой тянутся к мерзкой ящерице в небоскребе и тому, что он творит с нашим городом, — при этих словах Кэлин весь скривился, будто съел что-то горькое.

— Но послушай, в Илибурге появилось столько заводов! Когда я… бежала отсюда несколько лет назад, тут такого не было.

— Заводы, — усмехнулся Кэлин. — Может, там можно зарабатывать честный кусок хлеба, но не простым ребятам. Их никто не будет обучать, и фабрики для них превращаются в бесконечный трох. Огонь, дым, пар, пыль в воздухе. Они калечатся и умирают от болезней, а им на смену приходят новые.

— Это какой-то кошмар, — проговорила Таня. В голове гудело. Романтический образ печального Мангона, жертвы отца и собственного происхождения, искривился, пошел трещинами. — Дай мне только добраться до него…

— До кого? — усмехнулся Кэлин. — До дракона? Даже не мечтай! Тебя к нему на выстрел ружья не подпустят, а если ты и пробьешься, то пристрелят на месте. Нет, Зена, такие, как мы, ему не интересны. В его шипастой голове даже крохотная мысль не пробегает, что мы просто люди и хотим нормальной жизни.

— Но мятежники? Из всех вариантов ты выбрал этот?

— Из всех вариантов, — повторил Кэлин и губы его дернулись в кривой усмешке. — По крайней мере, Лекнир платит нам за простые, хоть и мерзкие, задания. Дал это здание. Оно убогое, я знаю, не начинай, — прервал он, когда Таня открыла было рот, — но теплое, и крыша над головой есть. Еще он лечит моих ребят, хоть и не скрывает отвращения. Дракон нам не дал даже этого.

Кэлин замолчал. Таня подтянула коленки и положила на них подбородок, уставившись невидящим взглядом на бледную трубочку в лампе. Вот он какой, дэстор Мангон, генерал и кардинал Илибурга и всей Илирии. Надменный тиран, который не опускает взгляда, чтобы посмотреть, кого давит каблуками. Как этот человек может быть Тенью, смешливым и циничным мужчиной, которого знает половина города?

— Пошли спать, — сказал вдруг Кэлин, заставляя Таню вздрогнуть. — Ты засыпаешь прям на стуле.

Таня потерла лицо руками. Она и правда устала. Тело отзывалось тянущими ощущениями от непривычной тренировки и требовало отдыха. Она спустила ноги и побрела к выходу из зала.

— Зена! — окликнул её Кэлин. — А что, если я решу взять тебя на серьезное дело? Пойдешь с нами?

Таня обернулась, посмотрела на его фигуру, с одной стороны освещенную лампой.

— Можешь рассчитывать на меня.

Кэлин кивнул и принялся собирать ножи. Уголки губ его против воли поднимались, выдавая его с головой. Никто не смотрел на Дорда и не видел, как под полуопущенными ресницами блестели внимательные глаза.

Кэлин вернулся к разговору о серьезном деле только спустя десять дней. Все это время Таня провела в компании призраков, и те относились к ней, как к дальней родственнице: по-доброму, но настороженно, будто она не должна увидеть и услышать лишнего и понять, чем по-настоящему живёт эта большая семья. Таня не обижалась: она помнила, что свалилась на головы призракам неожиданно, и доверять её у них нет никаких причин, а потому стойко переносила лишения мятежной жизни. Она помогала Анке на кухне, строила с Томой гаражи из старых, потемневших от копоти кирпичей, играла с детьми в прятки, а с Дордом — в шахматы и выполняла мелкие поручения, которые помогали призракам добыть хоть какие-то деньги. Они так и остались в паре с Мирчей и вместе раздавали газеты и разносили молоко, кроме того оказалось, что Кэлин договорился с курьерской службой, и призракам иногда поручали доставку писем и мелких пакетов. Никто, конечно, не догадывался, что имеет дело с мятежниками, иначе ни одна приличная служба с ними связываться не стала.

В один из дней в небе появился дракон. Таня вывезла на прогулку дедушку Дорда, а Кэлин с Рому чинили прогнившие ступеньки. Картинка обыденной жизни была почти пасторальной, если закрыть глаза на вопиющую бедность одежды и жилья и на постоянное ощущение опасности, которое витало в отравленном дымом фабрик воздухе. Под тронутыми ржавчиной колесами скрипел снег. За несколько дней он слежался в плотную корку, и его покрывал налет грязи и сажи, будто неумелый художник черной краской обвел контуры сугробов. Распахнулась дверь, на морозный воздух выбежал Тома в расстегнутой куртке, простоволосый, весело хохочущий, за ним выскочила Клёша.

— Стой, Тома! Отдай! — пронзительно кричала она, и в голосе её слышались слезы, которые пока получалось сдерживать. Таня тихонько засмеялась, и даже дедушка Дорд по-старчески хмыкнул, одновременно снисходительно и недовольно. Вдруг Клёша резко остановилась, вмиг позабыв и про Тому, и про тряпичную куклу в его руках. Она задрала голову и, как завороженная, уставилась на небо. — Дракон! Смотрите, это дракон!

Маленькая рука Клёши взлетела в воздух, пальчик указал на точку, которая все увеличивалась, и вот уже можно было рассмотреть голову и вытянутый копьём хвост.

Таня вцепилась в ручки инвалидной коляски так сильно, что побелели костяшки. Это был Денри, она узнала бы его и в кромешной тьме, что уж говорить о пронзительно чистом зимнем дне. Его чешуя горела красным в лучах холодного солнца, и Таня узнавала его манеру держать голову, поджимать лапы и покачиваться на потоках воздуха. Только по незнанию могло показаться, что все драконы летают одинаково. О нет, у каждого есть своя особенность, как осанка и походка у человека, и уж Денри Таня знала, как облупленного. Сердце замерло от страха и волнения: она хотела, чтобы Денри увидел её, и вместе с тем боялась этого.

Она словно приросла к промерзшей земле и смотрела в небо, не обращая внимания на то, как сильно слезятся глаза.

— Не заметил, — против воли проговорила она, не в силах скрыть жгучее разочарование. Пусть она хотела прижиться у мятежников, стать частью их семьи, выведать тайны, пусть боялась, что несвоевременное обнаружение испортит все её планы, но как Денри мог её не заметить? Не обратить на неё внимания, не почувствовать в конце концов?

“Может быть, ему просто все равно”, — мысль обожгла, как удар кнутом, и в этот момент Кэлин стукнул молотком по несчастной ступеньке и прикрикнул:

— Ну, хватит пялиться! Ему нет до нас никакого дела, и вам должно быть на него плевать!

— Но он такой красивый! Красненький… — вздохнула Клёша, прижимая кулачки к груди. Денри уже пролетел мимо, сильный, стремительный, и снова уменьшался.

— А чего это он красный? Наш же чёрный, — проворчал Дорд. Он даже не поднял головы, чтобы посмотреть на дракона.

— Так это новый, — с нескрываемым раздражением пояснил Кэлин и сильно ударил по гвоздю. Тот на половину ушёл в ступень. — Прилетел недавно на помощь Мангону. Как будто тот один не сможет доконать Илибург.

— С двумя-то посложнее будет справиться, хе-хе.

— И что ты предлагаешь? — Кэлин резко развернулся, отбросил молоток на замерзшую волнами землю. — Бросить всё? Сдаться?

— Чего я предлагаю? Ничего я не предлагаю, — заворчал Дорд, расправляя на коленях плешивый плед. — Так, вслух размышляю.

— Размышляй где-нибудь в другом месте! — Кэлин повысил голос, но спохватился, огляделся по сторонам, проверяя, не мог ли их услышать кто-нибудь чужой, а затем продолжил. — Мне плевать, пусть Лекнир об этом думает. А мне вон, малышню кормить нужно, — он кивнул на Тому и Клёшу, которые замерли и с вниманием зайчат вслушивались в резкие слова взрослых. — А дракон им миску супа не нальёт.

— Так и Лекнир не нальёт, — прокряхтел Дорд еле слышно, но Кэлин всё равно ответил:

— Пока только он и наливает.

Повисло тяжёлое молчание, в котором каждый думал о своём. Таня пыталась свыкнуться с тем, с каким отвращением её новые друзья говорили о Мангоне, как будто сама она никогда не испытывала ни страха, ни ненависти перед ним. Находясь во власти образа, который ткала по кусочку почти шесть лет, она теперь удивлялась, как можно не испытывать интереса и хотя бы уважения к прекрасному и загадочному Мангону, хозяину Серого Кардинала и великолепных небоскрёбов. Оказалось, можно.

От неприятных мыслей отвлекла Клёша, которая дёрнула её за куртку и тихо спросила:

— А чего это дракон летает? Он играет, наверное, да?

— В кошки-мышки, — не оборачиваясь, ответил Кэлин. Он снова вернулся к ремонту крыльца и примерял новую подступень. — Лекнир намекал тут, что красный дракон прилетел не один, а с помощником. И помощник этот пропал.

Таня почувствовала, как похолодел затылок и слизкое щупальце страха обвило желудок.

— Запил небось, — проворчал Дорд. — И валяется где-нибудь, просыхает. А может, обобрали да убили его, не разбираясь. Вот и весь сказ.

— Кого убили? — тихо спросила Клёша. Таня посмотрела на неё снизу вверх и увидела, как в больших девчачьх глазах сверкают слёзы.

— Ну хватит! — воскликнула она, как совсем недавно Кэлин. — Детей напугали.

— А пусть привыкают, — огрызнулся Кэлин.

— А вы чего? На улице мороз, а они без шапок, расстегнутые! — Таня принялась бранить детей со странным облегчением, вкладывая в резкий тон весь страх, разочарование и напряжение. — Самые здоровые что ли? Идите домой, скорее, скорее.

— Или, может, не убили его? Какая бы удача была для Лекнира — поймать друга дракона, а, Кэлин?

Кэлин не ответил, но слова Дорда плотно засели у неё в голове и не давали покоя весь день. “Мне повезло, что никто не знает ни пол “друга”, ни его внешность”, — думала Таня в очередной раз уже вечером, растирая по тарелке остатки прошедшего ужина. Рядом хлопотала Анка, быстрая и юркая, как мышь. Её запала не хватало, чтобы день за днём сердиться на новенькую, она уставала и отвлекалась и помимо воли начинала если не симпатизировать Зене, то по крайней мере относиться к ней равнодушно. “А что, если узнают больше? — эта мысль заставляла содрогаться каждый раз, когда приходила на ум. — Светлая кожа, невысокий рост, белые косы… Не так много илибуржек подойдёт под описание. Раздави меня каток, никто не подойдёт! Кроме одной”.

— Хватит мучить тарелку, — проворчала Анка. — Я свою часть уже перемыла, а ты пару с парой посудин не можешь справиться?

— Что? Ох, прости, — Таня мотнула головой, будто прогоняя обрывки глупых мыслей. — Я задумалась. Послушай, а ты умеешь стричь волосы?

— А что там уметь? — пожала плечами Анка. — Мужчины к Кроту ходят, брадобрею местному, а мальчишек я сама стригу.

— Кроту? Он что, слепой? Как же он стрижёт?

— Нет, — на усталом лице Анки появилось подобие улыбки. — Однажды он решил, что в его огороде закопан клад, и перерыл его вдоль и поперек. Даже посадки не пожалел. Всё было в ямах, просто всё!

— Дай угадаю: клад он не нашёл, — усмехнулась Таня, откладывая в сторону очередную тарелку. Ей стало неудобно, что Анка почти все убрала одна, а потому она старалась делать свою часть работы быстрее.

— Не нашёл. Потом всю зиму у соседей запасы клянчил, свой-то урожай погубил. Так о чём я? Да, мужчины любят, чтоб все чинно было, даже если в карманах пусто. А мальчишки попроще, да и денег у них нет.

— А ты можешь подстричь меня?

— Концы, чтоб не сохли?

— Нет, под мальчика.

Анка ахнула, уронила руки.

— Ты чего такое говоришь? Как можно такие косы и состричь?

— Так и можно, — проворчала Таня и посмотрела на девчонку. Свет от единственной масляной лампы падал на её худое лицо, подчеркивая изгиб носа, тонкую полоску губ и высокие скулы над впалыми щеками. Глаза, и так от природы выпуклые, Анка выкатила еще сильнее, отчего в густом желтом свете стала походить на золотую рыбку. — Я вшей боюсь. Чесалась вчера ужасно, думала, волосы выдеру. Состриги, а?

— Вши — это мерзко, — согласилась Анка. — Сама еле вывела. А косы на парики сдать можно, масла в лампу купить, крупы немного, может, мяска вяленого, — голос её стал мягким, мечтательным. — Вот только жалко волосы-то.

— Ничего не жалко, новые отрастут, — заверила Таня, но сама не была в том уверена. В обители драконов волосы у неё росли так быстро и густо, как никогда, и всего за пять лет стали такими длинными, что их можно было заплетать в косы, длиной до поясницы. В чём бы ни был секрет: в тайной магии драконов, волшебной воде или еде, — доступа у Тани больше к ним не было.

Когда с делами было покончено, посуда сверкала боками в шкафу, а скромная кухонка была прибрана, Таня уселась на стул, готовая распрощаться с длинными косами. Странное дело, ей было жалко красивые густые волосы, хотя она никогда не испытывала слабости ни к прическам, ни к украшательствам. Она прикрыла глаза, думая о том, что прощается с ещё одной ниточкой, что связывала её с Обителью и драконами, но оставлять такую яркую примету было слишком опасно: описание драконьей подруги рано или поздно разлетится по городу, и многие захотят заполучить себе такой козырь в руку.

— Ну, ты будешь резать? — спросила Таня, приоткрыв один глаз.

— Дай в последний раз полюбоваться, — выдохнула Анка, сама обладательница редких серых волос. А потом она решительно схватила одну косу и чикнула ножницами.

И ничего не произошло. Почти. Плетение оказалось тугое, а волос толстым, так что ей пришлость потрудиться, чтобы отрезать сначала одну косу, потом другую. Таня ощутила непривычную легкость, будто кто-то держал её за затылок, а теперь впервые за долгое время отпустил. Она взъерошила ставшие враз короткими волосы, чувствуя, как в груди разливается холод: вместе с косами она оставила позади Обитель драконов, и пусть не смогла оценить этого ранее — как и многим, ей редко удавалось ценить настоящее, — теперь она понимала, что это было беспечное время в теплом и безопасном месте. Теперь оно растворялось в тумане прошлого, а настоящая Таня Синицына возвращалась.

— Сможешь привести их в порядок? — спросила она. — Дать форму, как у мальчишек?

— Ты точно этого хочешь? — с сомнением спросила Анка, бережно укладывая косы в коробку. — Так волосы хоть уши прикрывают, а будет совсем неприлично.

— Уверена. Режь.

Таня вздрогнула, когда спустя полчаса из коридора раздался окрик:

— Зена! Ты тут? — в зал шагнул Кэлин. Он выглядел уставшим, но увидев Таню, вздрогнул, отпрянул, вытаращив глаза. — Зена?!

— Я сменила облик, — вымученно улыбнулась Таня, глядя на него сверху вниз. День выдался долгим и сложным, и она устала. Слова “имидж” в драконьем не было. — Не смотри так, я борюсь с насекомыми.

— Гм, — коротко кашлянул Кэлин, но ничего больше не сказал. Он выглядел расстроенным и хмурым. — Пойдём, нужно поговорить о деле.

Усталость враз ушла на второй план. Таня вскочила, будто очень давно ждала этих слов. С того самого дня, как Кэлин обмолвился о “деле”, её не покидало чувство, что это было что-то очень важное, что-то, что приблизит её к пониманию того, что происходит в городе.

Призраки собрались в подвале, оборудованном под спортивный зал. Было стыло, пахло железом и застарелым потом. Масляная лампа выхватывала из темноты пятачок пространства, где сидело около дюжины мужчин, остальной зал тонул в черноте, отчего казалось, что он длится в бесконечность, в холодное жуткое ничто. Увидев Кэлина в компании Тани, никто не выразил ни возмущения, ни удивления, отчего Тане стало приятно: её присутствие на этом маленьком собрании получило молчаливое одобрение.

— Вы знаете, что завтра на площади Собраний будет казнь, — начал Кэлин, но она почти сразу его перебила:

— Какая казнь?!

Таня сидела на самодельной лавочке, рядом примостился Мирча, непривычно бледный и серьёзный, справа высился Рому, где-то раздобывший стул.

— Да, ты же не в курсе. Драконы казнят Лойсу Доске, жену Рику Доске. Помнишь, покушение в Сенате? — спросил Кэлин, и Таня потрясенно помотала головой. — Ну как же, все газеты писали!

— Меня тогда не было в городе, — тихо ответила она.

— Доске тогда пронес на собрание Сената взрывчатку, но что-то пошло не так. Его схватили, казнили. Его жена, Лойса, хотела отомстить, но тоже попалась, и теперь казнь предстоит ей. Братья ветра хотят освободить её, и Лекнир попросил нашего присутствия на казни. У нас нет конкретного задания, просто нужно присутствовать в толпе на всякий случай…

— Подожди, — прервала его Таня, — а кто её казнит?

— Палач, кто ещё. По приказу Мангона.

— Мангона? То есть он убьёт человека?

— Да, Зена, Мангон убьёт человека, — кивнул Кэлин, глядя ей прямо в глаза, — как делал это уже сотни раз. Вот почему мы завтра наденем зелёные плащи, которые лежат вон там в мешках, выйдем на площадь и смешаемся с толпой. Мы будем следить за тем, что происходит, и прикрывать спину братьям ветра, когда они будут уводить Лойсу. Смотреть за происходящим, как следует, Зена, — он ткнул в сторону Тани пальцем, — и запоминать все. Так ты поймёшь, почему мы делаем то, что делаем.

— А я-то что? — пробормотала та.

Пока Кэлин рисовал схему площади на листе бумаги и объяснял, как призраки должны двигаться и где стоять, Таня пыталась осознать простую мысль: Мангон казнит людей. Ну да, этого стоило ожидать, он все-таки правитель государства, в котором о моратории на казнь никто и не думал, но все равно слишком громко трещал хрустальный романтический образ, который Таня успела создать за пять лет. Немного кружилась голова. А Денри? Денри тоже будет в этом участвовать? Она вскинула взгляд на Кэлина, будто тот мог ответить на её безмолвный вопрос, но тот лишь едва заметно подмигнул ей и снова склонился над желтым листом бумаги. Таня обхватила руками живот, подалась вперед, делая вид, что заинтересована планом, а на самом деле пытаясь унять внезапную тупую боль, скрутившую кишки. Чертов Илибург, чертовы драконы, чертов Мангон. Его образ не отпускал и много позже, когда собрание уже закончилось и все разошлись по комнатам, и Таня беспокойно ворочалась на серых простынях в прохладной липкой темноте. Ей снился черный дракон, огромный, как высотный дом. Он выгибал шею и дышал в небо огнем, а Таня стояла у его ног и кричала, срывая голос, пытаясь привлечь его внимание. Дракон посмотрел на неё сверху вниз, наклонил голову и вдруг расправил крылья, огромные, черные, которые закрыли солнце и небо, и наступила вечная ночь.

Утро казни выдалось хмурым. Обычная погода для не слишком холодной зимы, когда тяжелые, набухшие от снега тучи медленно ползут над крышами, угрожая вот-вот разорваться и засыпать город хлопьями. Но в ожидании страшного зрелища все казалось Тане зловещими знаками: треснувшее стекло масляной лампы, разлитое за завтраком молоко, нахохлившееся небо, встретившаяся по пути чёрная кошка. Она искала предзнаменования во всем, и чем больше приближалась к площади, тем мрачнее становилось её настроение, под стать погоде.

А людей тем временем становилось все больше. Если бы Таня не знала, куда идет, то подумала бы, что разномастная толпа собирается на концерт какой-нибудь местной знаменитости. В конце концов соблюдать прежний темп ходьбы стало сложно, пришлось замедлить шаг, и они плечом к плечу с Мирчей все медленнее двигались в толпе.

— Почему собралось столько людей? — спросила она, вглядываясь в окружавшие её лица.

— Потому что люди любят зрелища? — отозвался Кэлин. Дородная дама только что засадила ему локоть под ребро, активно пробираясь вперед, и он хмурился и потирал бок.

— Но здесь же казнят человека!

— Не тебя же. Чем не повод порадоваться?

Толкаясь в плотной толпе, Таня подумала, что выбор у илибуржцев небольшой. Они не могут потешить свою жажду зрелищ, усевшись в зале кинотеатра, и, убаюканные утешающим знанием, что на экране актёры, следить за чужими страданиями. Не могут пойти на концерт и в толпе таких же фанатов выплеснуть эмоции. Даже театры доступны далеко не всем, а уличные представления, пусть и получались весёлыми и яркими, были все-таки приятным исключением, нежели правилом. Им оставалось только приходить на реальные казни и смотреть на настоящие смерти. Можно ли было их осуждать? Можно, решила Таня и сурово поджала губы.

Но когда впереди, над головами зевак, наконец показалась виселица, весь её боевой настрой куда-то пропал. Желудок вмиг скрутился в тугой узел, Таня замерла, пораженная реальностью происходящего.

— Ну, чего встал, конь? — проворчал кто-то сзади и чувствительно толкнул кулаком в спину. Таня подалась вперед.

— Ты что-то перепутал, мужик, — вмиг взвился Мирча, неуклюже разворачиваясь в плотной толпе.

— Чо, подраться хочешь, малец? — с нескрываемой злобой в голосе отозвался мужчина, который толкнул Таню. Люди вокруг были возбуждены, взвинчены, и конфликт разгорался от одной искры. Мирча сам был на взводе, развернулся, растолкав людей широкими плечами, и замер, ощутив, как на его плечо легла тяжёлая рука Кэлина.

— Успокойся, мы здесь не за этим, — прошептал тот. — Прошу прощения за моего сына, нам не нужны неприятности.

— Не нужны неприятности! — эхом отозвался мужчина, явно разочарованный тем, что драка срывается. — Ты лучше своего ублюдка учи, или его научат другие.

Мирча дёрнулся было, но пальцы на его плече сжались сильнее.

— Тут полно полиции, — спокойно сказал Кэлин, и только те, кто хорошо его знал, почувствовали ярость в его голосе. — Хочешь проблем? Я — нет.

А вокруг волновалась толпа. Люди были недовольны заминкой и толкали спорщиков дальше, ближе к постаменту, на котором мрачно возвышалась виселица. За ней расположилась добротно сколоченная трибуна, на которой установили два больших кресла, напоминавших троны, и их обивка заказала в сером свете пасмурного дня особенно яркой. Справа и слева выстроились в ряд стулья поменьше и попроще. Многочисленные полицейские сдерживали толпу, не давали ей слиться в одну массу, заполонив все дороги. Люди оттеснили Мирчу и Кэлина от жаждущего драки мужчины, и ссора потухла сама собой.

— Занимаем позиции, — сказал он Тане и Мирче. Им нужно было встать по левую сторону от дороги, по которой повезут осужденную, примерно в третьем ряду, чтобы наблюдать за происходящим, но не высовываться. Таня крутила головой, с интересом и страхом наблюдая за растущей толпой и приготовлениями, неспешными, равнодушными, отточенными до автоматизма. Палач (без маски-конуса, к сожалению Тани) проверял механизм, мужчина в длинном сюртуке раскладывал по креслам наблюдателей какие-то бумажки, полицейские следили, чтобы люди вели себя прилично. А зрители волновались, разговаривали, шумели и смеялись, будто пришли не на казнь, а народное гуляние.

— Слышал, Рада замуж выходит. Да что, косая! И на такую жених сыскался, там родители приданое за неё дают такое, что тебе и не снилось.

— Ба, сестрица! Сто лет тебя не видела. А я смотрю, бородавок у тебя только больше стало…

— Я и говорю, что нынче рыба в Лирое не та. Ушла вся рыба. А все знаешь почему? Все из-за этих…

Люди обсуждали родных и знакомых, мясо, молоко и фабрики, радовались встречам и ссорились, в общем, вели себя так, будто казнь — это отличный способ встретить старого друга и в общем прекрасное мероприятие. А Таня стояла, замерев, посреди воплощенного сюра, не зная, куда смотреть и как спрятаться от происходящего.

— Какого Бурунда?! — прорычал вдруг Кэлин. — Анка, Тома!

Таня вздрогнула. Проследила за направлением взгляда Кэлина и увидела в той части толпы, что была отделена от них широкой дорогой, маленьких призраков. Они проскользнули вперед, словно два угря. Анка казалась особенно хрупкой в безжалостном дневном свете, она держала за ручку восторженного Тому.

— Анка, бесы тебя подери! — громче закричал Кэлин, и девушка услышала его, безошибочно вычленила знакомый голос из толпы. Испуганно оглядела и наконец нашла среди людей перекошенное от злости лицо Кэлина. Она испуганно выпучила глаза, что-то зашептала в оправдание, но её не было слышно. Заиграли трубы, и возмущенный окрик Кэлина потонул в восторженном рёве толпы. На площадь выехала повозка, запряженная лошадьми, на которой была установлена клетка, но больше пока ничего увидеть не удавалось.

— Не волнуйся, — прокричала Таня в ухо Кэлину. Ей пришлось встать на носочки и держаться за его рукав, чтобы дотянуться. — Я глаз с них не уберу!

Он посмотрел хмуро, недовольно, но кивнул: выбора все равно не было. А повозка тем временем катилась по коридору, который образовала толпа, сдерживаемая полицейскими, и Таня наконец смогла увидеть, кто сидит внутри. Самая обычная женщина в серой хламиде забилась в угол в тщетной попытке спрятаться от толпы, пожирающей её сотнями глаз. Раздались возгласы, улюлюканье, что-то врезалось в прутья клетки и закапало красным на дорожные плиты. Помидор. Таня содрогнулась, и в тот же момент один из полицейских забасил, перекрикивая гул толпы:

— Кто кинет, пойдёт следом!

Слава богу, подумала Таня, хоть что-то адекватное в обстановке, которая от начала и до конца являлась сюрреалистичной. В несчастную женщину никто больше ничего не бросал, потому что вниманием толпы резко завладело другое событие: на трибуне появились судьи. Первыми вышли незнакомые Тане мужчины и встали рядом со своими стульями, а затем перед толпой предстали двое мужчин, и от их вида у неё перехватило дух. Одним из них был Денри, и в том не могло быть сомнений: его шевелюра казалась почти красной в жидком дневном свете. На нём был ослепительно-белый костюм, камзол с начищенными до блеска пуговицами и серебристыми эполетами с длинными кистями. Короткую накидку, скрепленную цепью, он набросил на одно плечо. Денри замер, высокий, стройный, и взирал на толпу сверху вниз. Таня не могла разглядеть его лица, но почему-то представляла, как он ухмыляется, и оттого яростное пламя в груди жгло все сильнее.

За ним вышел Мангон, и люди вмиг притихли и даже как-будто сжались. Он ступал по деревянному настилу неспешно, громко чеканя шаг, и черная мантия с золотым узором по краю развевалась в такт его движениям. Казалось, что руки его были затянуты в перчатки, но Таня знала, что они покрыты дорогой черной краской так плотно, как второй кожей. Его лицо пряталось в тени капюшона, но она была уверена, что янтарные глаза его густо подведены темным, и вниз по щекам тянутся траурные дорожки, будто от слез. Мангон не красовался. Остановился, окинул взглядом толпу и одним движением руки позволил мужчинам сесть, а затем сам опустился на трон, и Денри последовал его примеру.

— Он надел белое, — зло зашипела Таня. — Поверить не могу!

— Или этот дракон тупой, — откликнулся мрачно Кэлин, — или все происходящее для него — праздник.

Тем временем повозка с клеткой добралась до помостей. Решетка открылась, и двое полицейских под руки вывели осужденную, помогли ей подняться к виселице и поставили перед судьями.

— Лойса Доске! — Таня вздрогнула, когда услышала хриплый голос из ниоткуда и одновременно отовсюду. Она испуганно огляделась.

— Не пугайся, это микрофон, — улыбнулся Кэлин и коротко сжал её пальцы, пытаясь приободрить.

— Микрофон? Откуда бы ему тут взяться?

Но приглядевшись, она увидела небольшую стойку и за ней судебного служащего. Он говорил в большой круглый микрофон, и невидимые из толпы колонки разносили его хрипящий, временами глухой голос над площадью Собраний.

— Ты обвиняешься в покушении на жизнь Верховного Кардинала, Генерала Иллирии, возлюбленного сына Великой Матери, прославленного и превозносимого Адриана Мангона. В соответствии с законами Илирии ты приговариваешься к смерти через повешение. Приговор обжалованию не подлежит, помилование невозможно. Ты лишаешься права последнего слова по воле дэстора Мангона.

Служащий свернул документ, и толпа загудела. Сначала по ней прокатился неуверенный ропот, но он нарастал, стал громким и почти физически осязаемым, и вот уже люди кричали то ли от возмущения, то одобрения. Мангон протянул руку вперед, будто приглашал несчастную Лойсу на танец, и полицейские подтолкнули её вперед, к скамеечке под равномерно раскачивающейся веревкой.

— Это безумие, — процедила Таня, прикрывая глаза рукой, будто у неё вдруг разболелась голова.

— Будь внимательна, — сказал Кэлин. Голос его звенел от напряжения, он не отрывал взгляда от происходящего на помосте и Таня удивленно подняла на него взгляд.

Лойса сопротивлялась. За шумом толпы не было слышно, говорила ли она что-то, но Доске наконец ожила, упиралась ногами, обвисла в руках полицейских, будто хотела лечь на деревянный настил. Кто-то крикнул “отпусти её”, а следом послышалось “тащите силой!” Заплакал ребёнок. Таня обернулась на Анку и Тому. Оба во все глаза смотрели на происходящее, и в глазах их плескался ужас.

Выстрел прозвучал громом, и он был таким внезапным, что Таня подпрыгнула, уже который раз за тот проклятый день.

— Началось, — сказал Кэлин, а в следующий момент его перестало быть слышно: толпа взбесилась, взорвалась криком, качнулась вперёд, увлекая с собой и Таню с Мирчей, отрывая их от Кэлина. На помости высыпали люди в зеленых плащах с надвинутыми на глаза капюшонами, завязалась короткая драка. Они пытались отбить истошно визжащую Лойсу, но полицейские возникали будто из-под земли. Их было слишком много. В воздух взлетали кулаки, медные каски тускло блестели на показавшемся из-за тучи солнце.

Кто-то крикнул:

— Мятежники в зелёных плащах! Держи их!

Люди принялись оглядываться, и Таня была в их числе. Она смотрела по сторонам, пытаясь заметить виновников беспорядков, пока вдруг не поняла, что это они — в зелёных плащах. Ужас прокатился холодной волной вдоль позвоночника. Таня медленно натянула капюшон на голову.

— Проклятье… — успел выдохнуть Кэлин, прежде чем их схватили чужие руки и принялись выталкивать из толпы.

“Что происходит? Господи, что случилось?” — однотипные мысли бились в её голове, пока её толкали, пинали и щипали. Прошло несколько секунд, и толпа выплюнула её на площадь перед подмостями. Нападавшие скрылись, растворились среди людей, и вокруг не было никого в зелёных плащах. Кроме них. Полицейские взяли Лойсу в плотное кольцо и теперь смотрели на них.

Справа выскочил Мирча, слева — Кэлин, чуть дальше Рому, и одноглазый Патрик, и некоторые другие призраки. А за ними… Маленький растерянный Тома. Анки видно не было.

— Пустите его! — взревел Кэлин, когда один из жандармов схватил мальчика за тонкое предплечье. Он двинулся вперед, но другой жандарм выскочил ему наперерез. Кэлин попытался оттолкнуть его, но тот коротко ударил его в нос. Кэлина оступился, прижимая руку к лицу. Зарычал Патрик, что-то крикнул долговязый Криш, врываясь в гущу драки. Таня вертела головой, одинокая, потерянная. Капюшон мешал обзору. Бежать? Помочь Кэлину? Спасать Лойсу? Группа жандармов двинулась к ним, но Таня уже не замечала их: чуть вдали Тома отчаянно упирался и плакал, а жандарм тащил его, отвешивая подзатыльники. Мир вокруг стал глуше и будто отодвинулся, и всё стало не важно, кроме маленького мальчика, отчаянно сопротивлявшегося взрослому мужчине.

— Тома! — закричала Таня, срывая голос, и бросилась вперед. Оттолкнувшись, она налетела на жандарма, ударила со всей силы. Он упал на землю, тупо уставившись на неё. Из разбитого носа текла струйка крови.

— Бросай плащ и беги! — скомандовала Таня, загораживая Тому.

— Зена, я боюсь… — всхлипнул он.

Вокруг все кричало, хрипело, шумело и двигалось. Люди, полицейские, надсадно каркающие птицы в сером небе — все смешалось в одну галдящую кучу, и только небольшой пятачок площади имел значение. Здесь стоял перепуганный Тома, и жандармы возвышались вокруг, словно затянутые в мундиры звери.

— Вали отсюда! — заорала Таня и ударила другого полицейского, который рванул вперед и попытался ухватить её за руку. В последний момент заметила замах справа, ушла вниз и в сторону. Врезала по затылку противника локтем.

— Ух, — резко выдохнула, закашлялась. Кто-то схватил её за плащ, начал наматывать на руку, заставляя опасно сближаться. Пряжка больно врезалась в шею. Таня снова крутанулась, пытаясь освободиться, но только сильнее запуталась. Горло сдавило.

— А ну иди сюда, урод, — проговорил жандарм, а может, прокричал, время и звуки растянулись для неё. Таня рванула завязки, отдавая плащ в руки жандарма и выставляя лицо на обзор толпе, которая шевелилась, вздымалась и опадала, как волны в неспокойном море. Люди в панике отступали, бежали с площади, и Таня было замерла, подумала об Анке, но тут же увидела, как жандарм целится в неё её же плащом, и выкинула все мысли из головы. Отскочила от летящего плаща, ушла влево от удара и попыталась атаковать в ответ, но промахнулась.

— Я помогу! — это кричал Кэлин. Он оказался рядом, встал с ней плечом к плечу.

— Хватай Тому и Мирчу. Беги, — велела Таня, воспользовавшись паузой. Дыхание сбилось, по шее тёк пот.

— Я не брошу тебя!

— Спасай ребят! — сама не своя от страха и гнева она закричала ему прямо в лицо и тут же пропустила удар. Голова запрокинулась, Таня пошатнулась, по устояла на ногах. Лицо обожгло такой болью, что из глаз прыснули слезы. Из губы на подбородок потекла кровь. В груди полыхнула ярость, прокатилась по жилам. Цветы под рубахой ожили, зашевелили лепестками, соблазняя огромной силой, но Таня пока держалась. Нельзя показывать драконью силу, нельзя обнаруживать себя. Прижимая руку к гудящему от боли лицу, Таня видела, как Кэлин бросился на её обидчика с неистовой злостью, буквально впечатывая кулак в его тупую морду.

— Брось! — Таня вцепилась в плечо Кэлина, пытаясь развернуть его. Кричать было больно. — Забирай всех! Уходите!

Кэлин посмотрел на неё внимательно и долго, а потом сурово кивнул. Крикнул что-то призракам, отдавай приказ, и через несколько секунд на пятачке перед подмостками не осталось ни его, ни Мирчи, ни Томы. Ушли. Таня криво усмехнулась. Ну вот теперь можно ни о чём не думать.

— Ну, кто следующий?!

Занесла кулак, распаленный внутренним огнем, и обрушила его на голову очередного полицейского.

Долго ей драться не дали: противников было слишком много. Её скрутили в считанные минуты, наградив парой жестоких тумаков. Таня пыталась вырваться, рычала и дергалась, но тщетно. Жандармы выкрутили ей руки, и она повисла в их железной хватке, опираясь коленями в плиты площади. Прерывисто дыша, Таня смотрела, как с губы капали редкие капли крови и разбивались о темные плиты площади. Вокруг воцарилась тишина, и в ней словно молот зазвучал стук каблуков, неторопливый, размеренный. Неумолимый. Кто-то приближался к ней, отмеряя дробью сапог последние секунды её свободы.

— Подними голову, ублюдок! — велел один из полицейских, обращаясь, вероятно, к ней.

Таня упорно смотрела вниз. Перед её взглядом мелькнул черный сапог, окованный металлическим узором, а затем исчез под черным подолом. Стук каблуков затих. ОН был совсем рядом. В ушах зашумело, грудь сдавило от страха и стыда. Таня знала, кто перед ней, и не могла заставить себя посмотреть.

— Поднять голову, тварь! — прорычал полицейский.

Она молчала. Вдруг чья-то пятерня болезненно схватила её за волосы и дернула вперед и вверх. Против воли Таня задрала голову, щурясь от зимнего солнца.

Заложив руки за спину, на неё взирал Мангон.

Комната сохранила вычурную роскошь прошлого. Обилие лепнины, изразцы, картины с пышно разодетыми людьми на них, обтянутая шёлком мебель, слишком мягкая, почти порочно удобная. Здесь не было и следов модного минимализма, стекла и металла, которыми так кичились архитекторы небоскрёбов. Зато имелись горячо натопленные печи, от жара которых становилось немного спокойнее.

Жрица умирала от духоты, Мангон видел это. Закутанная в красные одежды, она то и дело утирала со лба пот, пока наносила ритуальную краску ему на лицо. Прикосновения её коротких влажных пальцев были едва ли не противны, но Мангон терпел, считая своё раздражение капризом. Мысли о предстоящей казни вызывали приступы тошноты, как и большинство дел, которыми он вынужден был заниматься последние годы. Ощущение удавки на шее, что затягивается всё туже, стало особенно острым в маленькой гостиной с окнами, выходящими на площадь. И жрица была тут не причем, не причем был и камин, но Адриану нестерпимо хотелось уничтожить и первую, и второе, испепелить все вокруг и вознестись наконец над городом, свободным и никому ничего не должным. Может быть, когда-то он совершил ошибку, решив цепляться за проклятую человечность…

— Чудесный день, не правда ли?

Мангон дёрнулся от неожиданности, и кисть скользнула по его щеке, оставляя кривой черный след. Жрица испуганно охнула, и Адриан наградил её тяжёлым взглядом. В комнату тем временем вошёл Денри, именно ему принадлежала абсурдная фраза о чудесном дне.

— Доброе утро, Огрес, — откликнулся Мангон, терпеливо позволяя вытереть краску с лица. — Что тебя заставило поверить, что этот день чудесен?

— Сегодня не так холодно, и народ уже собирается. Я впервые появлюсь перед ними в роли правителя.

— Ты поэтому так оделся?

На Денри был белый костюм с серебристым жилетом, укороченный камзол с крупными эполетами накинут на одно плечо. Молодой дракон выглядел свежим и отдохнувшим и буквально источал жизнерадостность.

— Оделся как? — он развел руками, красуясь.

— Вернитесь, пожалуйста, к моему лицу, — холодным тоном попросил Мангон жрицу. Она засмотрелась на Денри и, вздрогнув, вновь принялась тереть щеку Адриана. — Возможно, ты не знаешь, но люди придают цветам значение. Например, белый — цвет чистоты и невинности, а для некоторых — праздника.

— Что за бред? — фыркнул Денри. — Белый — просто белый, и я этот костюм выбрал, потому что он мне идёт. Ого, сколько людей! — он удивлённо выглянул в окно, где собиралась толпа в предвкушении зрелищ.

— Да, давно не было прилюдных казней, приговор чаще осуществляется в тюремном дворе.

— Что я слышу? Ты как будто недоволен, — усмехнулся Денри, разворачиваясь спиной к окну, за которым площадь Собраний заполнялась зеваками.

— Ни к чему хорошему это не приведёт, — Мангон поднялся, застегнул верхнюю пуговицу мантии. В зеркале над камином увидел своё отражение: вытянутое лицо с нахмуренными бровями и злыми желтыми глазами, от которых по щекам текли две скорбные черные слезы. Собственный вид вдруг напомнил ему балаганного клоуна. Губа дернулась, обнажая клык, и Мангон отвернулся, не в силах смотреть на себя.

— Ну так отмени всё, раз тебе так противно правосудие, — в голосе Денри слышалась насмешка.

— Я бы отменил, но петля вокруг моей собственной шеи затянулась слишком туго, — отозвался Мангон и шагнул за порог комнаты. Огрес последовал за ним. — Что, есть новости о нашей… пропаже?

— Нет, никаких, — Денри размашисто шагал рядом, не отставая от Мангона в развевающейся мантии. — Твои ограничения сильно мешают.

— Мы не можем дать подробностей, иначе они точно утекут за стены Сапфировой башни, и на НЕЁ начнётся настоящая охота. Мы должны найти её первыми, Огрес. Ты понял меня?

— Я хочу этого не меньше твоего. В конце-концов, она моя женщина. Но что ещё я могу сделать?

Мангон тихо скрипнул зубами. Его женщина. Какой толк было каждый раз об этом напоминать? Этот мальчишка, Денри, был слишком самонадеян и пытался везде, где мог, показать своё преимущество, а так как вещей таких было мало, приходилось кичиться всякой глупостью. Или это он, Мангон, совсем умом тронулся и видит угрозу там, где её нет.

— Если сделал всё, что мог, сделай невозможное, — сухо потребовал Адриан, и Денри было возразил ему, но тут распахнулись парадные двери, раскрывая перед ними серый зимний день и забитую людьми площадь. Мангон услышал сквозь шум, как прерывисто вздохнул Огрес, от восторга, не иначе, и увидел, что он вскинул руку в приветственном жесте. Сам Мангон держал привычное равнодушное выражение лица. Проследовал за чиновниками на своё место, больше напоминавшее трон, обитый ярко-красной тканью. Как символично, подумал Адриан, закидывая ногу на ногу.

Перед ним расстилалась площадь, запруженная людьми. Сотни лиц, темных и не очень, хмурых и смешливых, взволнованных и спокойных были обращены к нему. Мангон смотрел на толпу, и головы в ней напоминали яблоки, рассыпанные из потерпевшей крушение баржи и теперь качавшиеся на волнах. Он сжал зубы, чтобы сдержать приступ отвращения.

К подмостям повезли клетку. Пока жандармы вытаскивали из неё перепуганную женщину, Мангон думал о том, какие же они все-таки дикари. Лойса Доске совсем недавно пыталась убить его, сжимала в трясущихся руках пистолет, направляла на него, но странное дело, Мангон не испытывал к ней злости, только брезгливую жалость, а ещё бесконечную усталость, которая неотступно сопровождала его каждый день.

— Посмотри, она смеет сопротивляться, — едва слышно проговорил Денри, придвинувшись. — Сейчас люди увидят, что значит — не подчиняться драконам.

В голосе Денри дрожало возбуждение от власти, и Мангон просто смолчал. Распорядитель принялся зачитывать обвинение. Нужно просто немного потерпеть, и всё закончится. Мангон протянул руку, как будто галантно приглашал женщину пройти на казнь, и она смотрела снизу зло, почти дико. А в следующее мгновение все изменилось.

На подмости высыпали люди в зелёных шерстяных плащах, отрезав пару жандармов, что держали Лойсу под руки, от прочих полицейских. На несколько мгновений воцарилась тишина, и в ней раздалось наглое требование:

— Отпусти её!

А потом все ожили, задвигались. Жандармы закрыли Лойсу спинами, выхватили пистолеты. Один вступил в драку с мятежником. Человек в зеленом плаще схватил Лойсу за руку, принялся тащить на себя, но громко вскрикнул, получив рукоятью по предплечью. Денри вскочил.

— Мятежники в зелёных плащах! — крикнул он. — Хватайте их!

Раздался выстрел, жандарм упал на помости, держась за простреленное бедро. Мангон вздохнул. Поднялся.

— Второй отряд, не дайте им уйти, — голос звучал громко, но спокойно. Он выбрасывал руку то влево, то вправо, привлекая внимание капралов. — Третий отряд, сопровождайте толпу, помогите уйти. Отправьте людей за врачами. И уберите этих с подмостей в конце-концов! — воскликнул Адриан, видя, что мятежники не подпускают людей Мангона ближе, и один из них вполне успешно тянет Лойсу за собой.

Раздались короткие громкие приказы капралов. Жандармы поменяли порядок, и суматоха внизу быстро прекратилась. Второй отряд после непродолжительной возни смял мятежников, и они отступили, бросив Лойсу одну на подмостях. Она упала на колени и с ужасом смотрела снизу вверх на Мангона.

— Они слушают каждое твоё слово, — задумчиво проговорил Денри, впитывая происходящее вокруг буквально кожей.

— Ещё бы. Я же верховный генерал Илибурга, — и в этот короткий момент, когда мальчишка Огрес смотрел на него хмуро, с завистью, груз чинов и обязанностей как будто стал легче. Мангон смотрел вперед, наблюдая за действиями своей полиции, и в уголках губ пряталась довольная улыбка.

Лойсу подхватили под руки, подмости окружили плотным кольцом. Справа и слева чиновники спешили укрыться за высокими дверьми, и жандармы сопровождали их, прикрывая от возможных пуль. Они попытались увести и Мангона, но тот лишь раздраженно махнул рукой и остался на месте.

Мятежникам в зеленых плащах удалось добраться до толпы, и хотя жандармы тут же нырнули за ними следом, Адриан был почти уверен, что никого поймать не удастся. Он досадливо поморщился. Почему они пришли за Лойсой? Какой в ней прок?

Человеческое море впереди бурлило, вздымалось и опадало, кричало на разные голоса. И вдруг оно выплюнуло к подмостям мальчишку, невысокого и худого. Мангон подался вперед: на мальчике был зеленый плащ, явно большой ему, он был неумело подвязан вокруг пояса. Но это был совершенно такой же плащ, как и у тех, кто напал на конвой. Капрал Крос это тоже заметил. В два прыжка он оказался рядом с мальчишкой и схватил его за руку.

— Денри, видишь? — негромко спросил Мангон, кивая в сторону толпы. — История становится все интереснее.

— Эти ублюдки привели с собой ребенка? Но зачем? — Денри посмотрел на Адриана, но тот лишь неопределенно дернул плечом.

— Это не всё. Смотри.

В толпе завязалась драка. То тут, то там люди начинали шевелиться быстрее, толкаться, кричать и наконец выбрасывали на площадь одного, второго, третьего человека в зеленых плащах. Те переглядывались, смотрели по сторонам растерянно, будто не понимали, что происходит.

— Арестовать их! — воскликнул Денри, выбрасывая руку вперед, как это делал Мангон. Адриан качнул головой: все происходящее ему не нравилось.

Жандармы двинулись к мятежникам, и те ощетинились. Глупцы, их было всего пятеро против нескольких отрядов жандармов и целой толпы, которая отдала их на откуп драконам, но они как будто не собирались сдаваться без боя.

— Пустите его! — закричал один из мужчин, наблюдая, как жандарм тащит мальчишку. И тут же парнишка, что стоял рядом, отчаянно завопил, так яростно, что даже Мангон расслышал, и бросился на жандарма.

Схватка вышла недолгой. Полицейские разозлились, а потому действовали быстро и жестко. Но этот парнишка оказался отчаянным и вертлявым, что пойманный в силки соболь. Он крутился, кидался с кулаками, скалил зубы, выигрывая время для своих друзей. Защищал их, отвлекал на себя внимание жандармов, словно был уверен в своей неуязвимости. Другие мятежники скинули плащи и растворились в толпе, уводя с собой своих людей. Парень остался один. Долго он сопротивляться не смог бы, и все закончилось буквально за пару секунд: несколько ударов по лицу, захват, и вот он стоит на коленях перед деревянными подмостями, а усатый капрал заносит над ним дубинку.

— Стойте! — велел Мангон. И хоть стоял он на возвышении метрах в двадцати от жандарма, тот услышал властный приказ и опустил руку.

— Слушаюсь, генерал, — растягивая слова, отозвался он.

Мангон направился к лестнице.

— Ты что, туда, к ним? — с нескрываемым отвращением спросил Денри. Он не боялся ни мятежников, ни толпы, сильный молодой дракон, уверенный в своих силах. Но глядя на человеческие страсти и панику, он наполнился полным пренебрежением к ним.

— Посмотри, жандармы все держат под контролем. Мне ничего не грозит. Хочу посмотреть на этого мальчишку.

Каблуки гулко стучали по деревянному настилу. Шум толпы отдалился, будто между ними появилась невидимая стена. Мальчишка все так же стоял на коленях, свесив голову, и теперь Мангон обратил внимание, какие у него светлые волосы, почти как…

— Подними голову, ублюдок! — велел рядовой жандарм, что держал мятежника за руку. Тот не отреагировал, и тогда мужчина схватил его за волосы и грубо дернул вверх, вынуждая показать лицо.

В легких резко закончился воздух, словно его ударили в грудь. Мангон остался стоять, прямой и равнодушный, лишь потому, что не решил, что делать: отшатнуться или броситься вперед.

На брусчатке, запрокинув голову и щурясь на бледное зимнее солнце, стояла Татана.

Губа разбита, под глазом наливался синяк. Верхние пуговицы рубахи расстегнуты, обнажая тонкую шею и выпирающие ключицы. Татана дернула уголком рта так, будто насмехалась над ним, Мангоном, что стоял, словно истукан. Он смотрел, судорожно сжимая зубы, чтобы не сказать лишнего. Рёв толпы, редкие выкрики жандармов — все осталось где-то далеко, шум в ушах отгородил Адриана от реальности. Татана, маленькая чужачка, зло глядела снизу вверх, стоя перед ним на коленях, и он с трудом верил своим глазам. Наконец Мангон отвернулся, посмотрел на жандарма.

— В убежище его. И — слушай внимательно! Никто не должен касаться его пальцем. Понял?

— Слушаюсь, генерал!

— Капрал, наведите на площади порядок.

— Слушаюсь, генерал! — эхом отозвался капрал и тут же обратился к подчиненным. — Слушай мою команду! Оцепить периметр…

Мангон быстро развернулся — плащ с тихим шорохом взлетел в воздух — и направился обратно к подмостям, где его ждал вызывающе праздничный, словно безе, Денри.

— Кто он? — накинулся Огрес, стоило только Мангону взлететь по ступенькам. — Зачем ты вообще туда пошёл?

— Я отвечу тебе, — Адриан не остановился, так же быстро прошёл обратно в дом. — Но держи себя в руках. Ни звука лишнего.

— Хорошо, хорошо, — Денри шёл следом. — Да кто же он такой наконец?!

— Она. Это Менив-Тан.

Красным Камнем назывались городские тюрьмы, что находились прямо под зданием жандармерии. Изначально разветвленная сеть подземных коридоров строилась именно как укрытие на случай войны, восстаний или природных катастроф, но со временем в комнатках стали запирать преступников, двери снабдили решетками, а коридоры расширили, чтобы в них спокойно помещался караул.

Мангон сменил траурную жреческую одежду на ежедневный костюм, смыл краску с лица и в таком виде прибыл в жандармерию. Он воспользовался черным входом, чтобы как можно меньше людей знали о его прибытии, и спустился в убежище, не встретив никакого препятствия.

— Здесь задержанный мятежник? — спросил Адриан у полицейского, охраняющего дверь.

— Здравствуйте, генерал! Здесь, его посещает дэстор Оззо.

— Проклятье, — коротко выругался Мангон, а потом мотнул головой в сторону: — Иди погуляй пока.

— Никак не могу, генерал, — чётко ответил полицейский. — Я назначен охранять мятежника!

— Это приказ! — добавив металл в голос, сказал Адриан. — Оформлю письменно, как выйду. А сейчас исчезни! До моего выхода рядом с камерой никого не должно быть. Понял?

— Слушаюсь, генерал! — полицейский вытянулся в струнку, и в полутьме подземного коридора было заметно, какие муки выбора его терзают. Какой приказ ни выполни, а всё одно останешься виноват. Но делать нечего, и под грозным взглядом генерала Илирии полицейский зашагал прочь.

Мангон проводил его взглядом и рванул дверь.

Посреди просторной камеры стоял стул, прикрученный к полу. На нём сидела девушка, её руки и ноги обжимали полоски металла. Склонив голову, она смотрела на ладонь, которую рассекал длинный порез, и кровь текла по пальцам и капала на пол. От её вида у Адриана что-то сжалось внутри, и тут же вспыхнул гнев. Он перевел взгляд вправо, где над столиком на колёсиках колдовал Оззо. Он был в своем неизменном белоснежном одеянии, свет лампы отражался на гладкой коже головы. Оззо перекладывал металлический инструмент, и тот мерзко звенел.

— Оззо! — прорычал Мангон.

Дознаватель быстро обернулся. В его взгляде не было страха, только удивление.

— О, дэстор Мангон. Как вы скоро.

Татана вскинула голову, посмотрела на него. Один глаз заплыл и наполовину не открывался, но она радостно вскрикнула, и сердце Адриана свело от острой потребности защитить её.

— Я приказывал не трогать арестованных! Тебе передали приказ?

— О да, полицейский сказал не трогать мальчишку. Только это не мальчишка, — Оззо мерзко хихикнул и потянул за край её некогда белой рубахи, отчего Татана вжалась в спинку стула, будто ей было противно прикосновение. — Это девица.

— Убери от неё руки! — приказал Мангон тем тоном, который не предусматривал пререканий. Он не мог допускить, чтобы кто-то оголял Татану потехи ради. Оззо послушно шагнул назад.

— Вы же разрешили провести эксперимент с моей сывороткой правды, — заискивающе улыбнулся он. — Кажется, такое отребье — подходящая кандидатура для опытов.

— Если я говорю не трогать, значит, не трогать, — тон Мангона был таким ледяным, что казалось, стены покроются инеем. — Ещё раз ослушаешься меня, и я отправлю тебя в окружную тюрьму.

Оззо распахнул глаза, будто такая перспектива по-настоящему пугала его. Это в городе можно было допрашивать политических заключенных или оступившихся дворян, в окружные же тюрьмы стекалось всё отребье, и там речи не шло об изысканных допросах и философствованиях, которые так страстно любил Оззо. Ему бы пришлось иметь дело с грязной работой и грязными людьми, так что у него были все причины бояться гнева Мангона.

— Ты понял меня? — уточнил Адриан.

— Да. Приношу извинения, дэстор, — Оззо поклонился, но как-то странно: просто свесил голову на сторону, — и тут же принялся собирать свои инструменты.

— Потом займешься. А сейчас выйди.

Оззо поклонился ещё раз и поспешил убраться из камеры. Хлопнула дверь за его спиной.

— Проклятье, — Мангон оказался рядом с Татаной в три шага. Опустился на колено и, вытащив одним движением платок, прижал его к ране. Белый шёлк тут же пропитался кровью. Схватив со столика ключ, Мангон принялся открывать зажимы на руках. Он чувствовал, какая холодная у Татаны кожа, и скрипел зубами от злости.

— Спасибо, — выдохнула она, разминая запястья и вытирая кровь белоснежным платком. — Ну и мерзкий тип.

Мангон посмотрел на неё. Побитая, в грязной одежде, она казалась невыносимо несчастной. Он делал усилие над собой, чтобы не броситься осматривать её, постоянно держа во внимании, как она оказалась здесь, в убежище.

— Ну, и за что ты так со мной? — наконец спросил он.

Татана посмотрела на него почти испуганно. Её лицо было совсем рядом, так что можно было разглядеть трещинки на губах и каждую ссадину. От ощущения её близости сводило что-то над животом.

— Почему ты примкнула к мятежникам?

— Я не… — голос её был хриплым. — Я просто хотела узнать, кто за всем этим стоит. Выдался шанс, ну я и согласилась.

— Ты дралась за них, — Мангон протянул руку и легко коснулся её подбородка, заставляя повернуть голову и продемонстрировать кровоподтеки. — Довольно жестоко, должен заметить.

— Там были дети! — воскликнула Татана, и в голосе её слышался надлом и настоящая боль. — И если честно, каждому из мятежников есть, за что ненавидеть власть.

— Ненавидеть меня. Говори уж прямо.

— Ты собирался убить человека! На площади!

Он заметил, что Татану едва заметно била дрожь. Он задался вопросом, почему: плохо себя чувствует или переживает, что попалась? А может, допустил он мысль на одно мгновение, дело в нём?

— Она покушалась на мою жизнь. Помнишь тот вечер, когда ты влетела в моё окно? Лойса отвлекала внимание, чтобы ползун мог пробраться в дом. Да, именно так, — Мангон усмехнулся, увидев искреннее удивление на её лице. — Тебе этого не рассказали?

— Нет, — она выглядела потерянной.

— И что мне нужно было делать с преступницей, которая пробралась в дом правителя и наставляла на него пистолет? — Адриан старался говорить тихо и мягко, вкрадчиво. — Отпустить с миром?

Её лицо скривилось. Татана согнулась, обхватив себя за живот. Отсветы единственной твераневой лампы очерчивали её фигурку желто-оранжевыми линиями.

— Сложно, как же сложно, — глухо проговорила она.

Мангон сомневался пару мгновений, опасаясь, что не имеет права прикасаться к ней, а потом всё-таки сжал её запястья, отнял руки от лица.

— Татана? Я могу тебе верить?

— Что?

Она выглядела такой уязвимой, и желание защитить её заливало ему грудь волнующим и горьким чувством.

— Если я могу тебе верить, возвращайся в небоскрёбы. Тебе не нужно задумываться об этих дилеммах, не нужно принимать решения. Для этого есть я. А ты сможешь жить нормально.

— Я не могу…

Если Татана и хотела сказать что-то ещё, она не успела. Дверь камеры вновь распахнулась, и на пороге появился Денри. Он был всё ещё в белом, разве что избавился от своего кокетливого полукамзола с серебрянными эполетами.

— Мангон! Ты говорил, что мы вместе пойдем к Менив, — с места накинулся он, хлопнув дверью.

— Да? — равнодушно спросил Адриан, отпуская запястья Татаны и поднимаясь. — Я забыл.

— Менив! — казалось, Денри враз забыл про Мангона. Он кинулся к Татане, сгреб её в объятия, поднимая с проклятого стула. Несколько мгновений он вглядывался в её лицо, а потом впился в губы поцелуем. Мангон, чувствуя, как по спине разливается мерзкий холод, отвернулся.

— Менив, где ты была? — заговорил Денри. — Как ты оказалась на площади, Бурунд тебя забери?!

— Я пошла в “Черный дракон”. Это был неожиданный сюрприз, — она с благодарностью улыбнулась Мангону, легко и немного криво. — Потом мы с Жосленом отправились в “Красный Петух” выпить что-нибудь, и там ко мне подсел Мирча. Точнее, я позже узнала, что его зовут Мирча. Он предложил мне присоединиться к мятежникам.

— Подожди, — остановил её Мангон. — С чего бы ему приглашать случайного человека в ряды бунтовщиков?

— Ну, так получилось, — Татана смутилась, отвела взгляд.

— Как же именно получилось? — спросил он, скрестив руки на груди. Он чувствовал, что тут кроется что-то любопытное.

— Я сказала кое-что про Мангона, что привлекло его внимание. Не смотрите на меня так! Это не важно.

Мангон усмехнулся. Итак, похоже, милая Татана говорила с Жосленом о нём и говорила весьма эмоционально. Эта мысль волновала, но он подумает об этом позже.

— Так я оказалась у призраков, — тем временем продолжала она. — Они находятся в самом низу иерархии. Безработные, бездомные, несчастные люди, которые просто пытаются выжить.

— И просто действую против нас, верно? — уточнил Мангон.

— А у них есть другой выбор? — с неожиданной горячностью отозвалась Татана. Она отстранилась от Денри, который все это время беззастенчиво прижимал её к себе. — Может быть, достойные детские дома или система усыновления? Профессиональное обучение на заводах? Высшее образование для детей рабочих? Дома призрения для стариков?

Она смотрела на Мангона почти зло, с вызовом, даже несмотря на заплывший от опухоли глаз. И он отвечал ей таким же прямым взглядом.

— Может быть, ты думаешь, что всё делается так просто?

— Тогда ты расскажи мне, что делается хоть что-то? — она шагнула ближе. — Ну же, что есть у бедняков, кроме убогих домов умирания?

Мангон нахмурился, набрал в грудь воздуха, чтобы ответить строго, но спокойно, и в голове его начала складываться целая отповедь, но между ними вдруг встал Денри. Он как будто хотел помешать ссоре, но Адриан сильно подозревал, что парень просто переживал, что всё внимание достаётся не ему.

— Тихо! Спокойно! — он развёл руки и смотрел то на Татану, то на Адриана. — Вот так. Предлагаю подняться наверх, сесть в кабинете и спокойно поговорить.

Татана посмотрела на Адриана мимо Денри и вдруг уселась обратно на стул.

— А я не пойду никуда.

— Тата… Эм. Менив, — Адриан устало потер глаза. — Давай только без капризов сейчас, хорошо?

— А это не капризы, дэстор, а простой расчёт. Мне ещё возвращаться к призракам, и неизвестно, какие у мятежников связи в тюрьме. Я не хочу, чтобы им доложили, как я с драконами под руку хожу. Так что нет, я тут посижу.

— Менив? — нахмурясь, протянул Денри, но она его как будто не слышала, а смотрела на Адриана.

— Ты к ним не вернешься, — твёрдо заявил он.

— Можешь приковать меня обратно, чтобы не ушла, — она положила руки на подлокотники. — Только даже ты не можешь спорить, что я успешно внедрилась к противнику и добилась некоего успеха. Я по сути пожертвовала собой ради них, мне будут доверять.

“Ты действительно не понимаешь, как я боюсь за тебя?!” — хотел бы прокричать Мангон, но вместо этого холодно усмехнулся:

— А доверяю ли я тебе? — он испытал удовольствие от того, когда с её лица пропало самоуверенное выражение, сменившись беспомощным удивлением. — Ты провела больше двух недель среди мятежников и могла нахвататься их идей. Я не могу назвать тебя своим человеком и знать, о чём ты думаешь на самом деле. И просто отпустить тебя обратно.

Адриан сказал и тут же пожалел: на её бесхитростном лице тут же отразилось внутренне переживание, и он даже допускал, что сделал ей больно. Она рассчитывала, что будет пользоваться особым доверием по возвращении? Что по умолчанию будет в команде Мангона? Хотел бы Адриан, чтобы это было так, но он слишком хорошо помнил, что сам натворил, и сверяясь с собственным моральным компасом, решил, что достоин особо изощренной мести. Эти мысли причиняли ему страдание, потому что по неизвестной причине он нуждался в хорошем отношении Татаны, и в то же время приносили мрачное удовлетворение.

— Мангон, перестань, — вмешался Денри. Он шагнул к Татане, вставая на её защиту. — Менив не предательница. Уж кто-кто, а я её знаю хорошо. Менив, — Денри повернулся к стулу, — пошли домой. Тебе нужна ванна и хорошая еда.

— Нет, Денри, — упрямица замотала головой. — Я серьезно. Мне нужно вернуться к призракам, у меня есть все шансы добраться до важных людей среди мятежников.

Адриан не отрывал от неё внимательного взгляда. Нутром чуял, что не в том истинная причина, точнее, не только в том. Было что-то ещё, что толкало Татану на этот глупый поступок, что-то гораздо более важное. И по тому, как она потупилась под его взглядом, можно было сделать вывод, что он прав.

— А ещё? — подсказал он.

Татана запустила пальцы в волосы, дернула их. Какое знакомое движение! От нахлынувших воспоминаний кольнуло в груди.

— А ещё мне их жаль, — наконец призналась она, избегая смотреть на него. — Призраков. Они хорошие люди. Может, не образованные и даже не умные, но хорошие. И кто-то их здорово подставил с этой казнью. Мы же не шли никого освобождать, нам нужно было просто стоять в толпе. Вот, оказывается, зачем: чтобы сделать из нас козлов отпущения, если что. Я хочу найти главарей, — на этих словах Татана осмелела, встретилась глазами с Адрианом. — Найти и принести их тебе.

Огрес что-то говорил, а Мангон смотрел на неё и заставлял себя включить голову и не верить. За годы, что он состоял в Верховном Совете, ему пришлось столкнуться с самыми изощренными видами предательства, самое ощутимое из которых пришло от Кейбла, поэтому простая задумка девочнки должна читаться, как открытая книга. И всё равно он против воли верил.

— Хорошо, — сказал наконец Адриан. — Хочет сидеть тут — пусть сидит. Может, наконец одумается.

— Я её тут не оставлю! — заявил Денри. — В этой клетке, без нормальной еды и приличного отхожего места. Тут даже света нет.

— Я прикажу ей доставлять нормальную еду.

— Нет! — несмотря на показную пылкость, в её голосе слышалась нерешительность. — Не нужно особой еды — это будет подозрительно. Но если получится передать мне книги, я буду благодарна.

— Какие ещё книги?

— Что-нибудь о истории вашего мира, что может быть важно. И обязательно о Радии.

— Зачем тебе сдалась Радия?

— Я сказала, что я из Благомира, — тихо призналась Татана и услышав, что Мангон издал невнятный стон, горячо добавила: — Я только Радию и вспомнила! Белая кожа и мой говор. Что ещё я могла сказать?

— А если бы в их банде оказался радиец?

— Это был бы провал, — улыбка Татаны вышла жутковатой.

— Я пришлю врача, — вздохнул, сдаваясь Мангон. — И бумаги, которые могут быть тебе интересны. Ты умеешь читать?

— Конечно!

Татана нахмурилась с самым оскорбленным видом, так что он мысленно усмехнулся. Адриан помнил времена, когда она знала от силы десяток слов, говорила скверно, путала слоги и слова, но удивляла своим упорством. Татана и сейчас оставалась упорной, что баран, и это злило и влекло его.

— Тогда на этом всё. Если тебе так нравится сидеть в темнице, дело твоё. А у меня ещё дел по горло, — Мангон направился к двери. — Денри, у нас встреча с Гетиком.

Денри ответил не сразу. Он задержался в камере, шагнул к Татане.

— Хватит, ты же знаешь, как я не люблю капризы, — с раздражением в голосе заявил он, обхватывая её несчастное лицо, заставляя подняться со стула. — Пошли со мной.

— Нет, Денри, больше я не буду торчать пятым колесом…

Мангон развернулся в тот момент, когда Огрес приблизился к Татане слишком сильно, что обещало перерасти в невыносимые нежности, и вышел. Говорит, что знает её, как никто другой, а сам не догадывается, что теперь её можно удержать лишь насильно.

Встреча в убежище оказалась полезной в смысле полученной информации и в то же время абсолютно бессмысленной. Татана осталась там, в тёмном подземелье, совсем одна, и каждое событие раз за разом возвращало его в прошлое. Пять лет назад он с остервенением взывал к Великой Матери, умоляя вернуть Татану и клянясь, что на этот раз он её убережёт, что она будет счастлива и ни в чём не будет нуждаться. Какая ирония! Он так легко нарушил собственные клятвы.

Апартаменты встретили его уютным домашним шумом. Еще совсем недавно шаги, звон посуды, разговоры утомляли его, и Мангон мечтал о том времени, когда в доме станет тихо. Но всё изменилось. Тишина теперь вызывала подспудный страх, что в апартаменты опять пробрался чужой, а Марисса, возможно, мертва, а вместе с ней мёртв и ребёнок. Поэтому Адриан ждал по возвращении шума и радовался, когда слышал его.

— Добрый вечер, дэстор!

Мангон скользнул взглядом по новому стражу у двери и ничего не ответил. Ано так и не нашли, и он агорта бы не поставил на то, что парнишка до сих пор жив.

— С возвращением, дэстор, — Нику, дворецкий, с равнодушным видом встречал хозяина в коридоре.

— Здравствуй, — ответил Мангон, стряхивая ему в руки камзол. — Марисса сегодня здесь?

— Тэссия Мангон дома, — если Марисса уходила на верхние этажи, Нику называл это “у себя”. — Тэссия приказала перенести ужин, чтобы откушать вместе с вами. Могу я накрывать на стол?

— Да, накрывай.

Столовая здесь была просторной и, как и прочие комнаты, прохладной и светлой. Длинный стол покрывала белоснежная скатерть с золотистым узором, в серебряных канделябрах плавились свечи. Нику продолжал их зажигать, несмотря на яркий свет люстр. Шуршала пластинка в патефоне, выдавая легкую с хрипотцой мелодию. Пахло цветами.

В столовую вплыла Марисса. На ней было тяжелое красное платье — Мангон не обратил внимание на детали. Она улыбалась.

— Добрый вечер, — Адриан поднялся ей навстречу и, когда потянулся за символическим поцелуем в щеку, почувствовал, как в его живот толкнулся большой живот супруги. — Как прошёл твой день?

— Ах, что в нём может быть нового или интересного? — Марисса позволила помочь себе сесть. — Моё положение невообразимо сковывает меня. Тессия Вран предложила организовать ужин во время зимнего маскарада. Для дам в похожей ситуации.

— Зимний маскарад? Не думаю, что для него сейчас подходящее время, — отозвался Адриан, приступая к первому блюду. Перепелка блестела горчично-медовым соусом в безжалостном свете электрических ламп. Сок из неё потек золотистым ручейком, стоило только Адриану воткнуть нож.

— Но тессия Вран говорила так уверенно, будто зимний маскарад — дело решёное, — Марисса выглядела искренне расстроенной. — Его не было пять лет, и все говорят, что это доказательство слабости дракона, — под конец её голос стал тише, но смотрела она прямо и твёрдо.

Злость обожгла грудную клетку, и Адриан вгрызся в кусок нежнейшей перепёлки так, что брызнул клюквенный соус. Впрочем, когда он утёр рот, обычная холодность вернулась к нему.

— Я не буду подвергать опасности людей просто для того, чтобы кому-то что-то доказать. Если считают меня слабым, пусть скажут мне это в глаза, — он отложил салфетку так резко, будто та нанесла ему личное оскорбление. — Что касается зимнего маскарада, я его не одобрял. Пусть герцог Вран предоставит свои планы, и я подумаю.

— Адриан, пожалуйста! — Марисса отложила вилку, но слишком резко, и та стукнулась о край тарелки. — Мне очень нужен выезд. И очень хочется праздника.

— Это опасно, — Адриан вздохнул, приложил большой и указательный палец к глазам, пытаясь справиться с усталостью и непрошенными мыслями. — Пусть Вран запишется на приём или подаст прошение через канцелярию. Я посмотрю, что можно сделать.

За столом воцарилось молчание. Больше не вынужденный поддерживать разговор, Адриан сразу унёсся мыслями далеко от столовой. Он подносил вилку ко рту, запивал ужин водой из высокого стакана, а сам неотрывно смотрел вперёд, на блюдо с нарезанным тонкими полупрозрачными ломтиками мяса, будто на них было написано что-то важное. Он думал о том, что в последнее время много оправдывался, и в основном перед Татаной. И ловил себя на странной потребности быть правильно понятым. Ранее ему было наплевать на мнение абсолютно всех, даже собственной жены, и теперь Адриан почувствовал себя почти уязвимым.

Сначала он думал о том, как удержать Татану в башнях, заманить и запереть, а потом мысли его сместились к планам, как обеспечить её безопасность в убежище мятежников. Нужно назначить ей “знакомых”, которые знали бы её как радийку. Подсказать несколько ярких особенностей нации, например, любовь к морозам и тоскливым песням или громкий смех, это сделает её легенду, шитую яркими нитями, чуть более правдоподобной. Надо обеспечить ей поддержку, разместить пару небольших отрядов в непосредственной близости…

— Адриан! — судя по тону, Марисса окликала его повторно.

— Что? — он отвел взгляд от блестящего розового среза мяса и сосредоточился на лице жены. — Что-то случилось?

— Я вас хотела спросить. Вы крайне задумчивы в последнее время, — она протянула руку так, будто хотела, чтобы Адриан накрыл её своей. Пальцы её были мягкими, более полными, чем обычно, из-за беременности. Марисса практически перестала носить украшения, но в тот вечер выбрала несколько перстней с крупными камнями, из-за чего её рука казалась ещё больше. Адриан позы не поменял.

— Видите ли, — вежливое, отстраненное общение было принято ими по умолчанию с самого знакомства, и только в моменты близости Марисса позволяла нарушить это правило, — в последнее время слишком много поводов для размышлений.

— Адриан, — Марисса заговорила тише, но голос её стал как будто проникновеннее. — Вы же знаете, что жена правителя — это не только мать наследника или статусное приложение. Я верна вам, как никто другой, и готова выслушать. И помочь. Вы прекрасно знаете, что я не глупа и могу увидеть выход там, куда вы даже не смотрите.

Адриан знал, что его жена умна в том отношении, в каком может быть умна женщина, выросшая в высшем свете. Она привыкла к интригам, чувствовала себя в них, как дракон в небе, досконально знала расстановку сил, могла выгодно использовать свои преимущества и недостатки прочих семей. Но ей не хватало ни образования, ни сметливости ума, ни холодного расчета, чтобы говорить о вещах, которые занимали Адриана. Кроме того, Марисса происходила из влиятельной знатной семьи Вольмен, их брак с Мангоном скрепляли прежде всего взаимные договоренности, и он не был столь наивен, чтобы думать, что она сохранит его тайны от родных. Нет, она непременно даст знать отцу или братьям, пусть непрямо и ненавязчиво, о его делах, и те разыграют карты против него в самый неподходящий момент.

— Марисса, я не сомневаюсь в твоем остром уме, поэтому и выбрал тебя в жёны. Но в твоём положении стоит больше думать о себе. И отдыхать. Но никак не рваться в политические бои, — Адриан растянул губы в благожелательной улыбке.

— Гораздо больше волнений мне доставляет неведение и ваше беспокойство, — возразила Марисса.

— Это меньшее зло, поверь мне, — Адриан вытер рот и отложил салфетку, ясно давая понять, что разговор окончен. — Попробуй пудинг. Говорят, он у нового новара получается замечательно.

— А вы?

— У меня ещё есть дела, — он решительно поднялся, и Марисса встала вслед за ним.

— Я тоже закончила. Мне нельзя много есть, это вредно для ребенка.

Адриан не очень разбирался в детях. Все, что было ему известно, что до его матери у Эрона Мангона было две жены, одна погибла во время беременности, другая — во время родов. Драконий младенец буквально убивал мать, как будто сам факт того, что его вынашивает не драконица, был оскорбителен. Поэтому Адриан постоянно переживал за Мариссу, иногда вглядывался в её лицо, опасаясь увидеть в нём признаки недомогания. И поддерживал любые меры заботы о здоровье.

— Хорошо, как скажешь. Я не знаю, смогу ли выйти в гостиную сегодня. Возможно, прощаюсь до утра.

Он аккуратно взял лицо жены в ладони — горячую и холодную металлическую — и поцеловал её в лоб, нежно и вполне дипломатично. Но Марисса обхватила его запястья, посмотрела снизу вверх огромными темными глазами.

— Я скучаю по тебе, Адриан, — тихо проговорила он с той самой интонацией, с какой позволяла себе фамильярности. Коричневые воздушные завитки падали на лоб и уши. Её дыхание пахло ягодным шербетом. Адриан мимолетом вспомнил о кипе бумаг, что дожидалась его в кабинете, а в следующую секунду накрыл губы Мариссы своими и притянул её ближе, сильно, но нежно.

В комнате Мариссы было полутемно. Горел торшер под витражным красно-жёлтым абажуром, выхватывая из темноты мебель чёрного дерева с бордовой обивкой. Расписной потолок терялся в полумраке, только тревожно белели руки нарисованных танцовщиц.

Адриан лежал на просторной кровати, и сон к нему не шёл. Рядом спокойно сопела Марисса, завернувшись в одеяло. В тот момент он испытывал к жене острую нежность, которую при желании можно было бы принять за любовь, но Адриан не был склонен к самообману. Ещё десять минут назад ему было хорошо, но эйфория понемногу отпускала, а влажная рубашка неприятно холодила кожу: Адриан никогда не снимал её в присутствии Мариссы, потому что её пугала чешуя. Ещё один пункт в их продуманном до мелочей договоре. В нём учтено было всё, кроме возвращения одной взбалмошной девицы.

Адриан легко перенёсся в мыслях в тюрьму по жандармерией. Татану должны были перевести в камеру 104, “с норой”, как тюремщики называли её между собой. Камеры была сухой и тёплой, далеко от складов и кухни — в ней почти не было крыс. Несмотря на это, Мангон не мог унять тревогу, а та гнала всякий сон. Наконец он решился, резко поднялся — Марисса тихо застонала и перевернулась на другой бок — и вышел из спальни жены. Застёгивая пуговицы свежей рубашки, он по телефону велел подготовить ему машину. Затем набросил тяжёлое пальто и под вежливое прощание заспанного дворецкого покинул апартаменты.

Над небоскрёбами раскинулась морозная безоблачная ночь. Холод тут же схватил Мангона на нос и уши, и он втянул голову в плечи. Пересёк площадь — от Лироя, который разрезал её на две половины, дул влажный ветер — и сел в подъехавшую машину.

— Доброй ночи, дэстор, — поздоровался хмурый водитель. Очевидно, ему не в радость было куда-то мчаться посреди промозглой ночи, но глупых вопросов он не задавал.

— Доброй. В жандармерию.

В Красном Камне были камеры, подготовленные для особых гостей. Номера некоторых были известны всем в жандармерии, другие так и не были обнаружены, и о них знали только приближенные драконов. К этим камерам вели тайные ходы, очень удобные для того, чтобы навестить осужденного, чтобы переговорить с ним или прервать его недостойную жизнь. Одна из таких камер носила номер 104, и в ней обитала грязная побитая мятежница, схваченная днём ранее во время казни. Жандармов было не так просто обмануть: они отметили и упитанность девчонки, и хорошую кожу, и ровные аккуратные ногти. Не всё просто было с этой пленницей, и жандармы как раз обсуждали её вполголоса, когда к ним посреди ночи нагрянул Мангон. Разговоры тут же смолкли, и никто вопросы задавать не решился.

— Буду в северном крыле, — коротко бросил он, и охранникам ничего не оставалось, кроме как отметить его визит в журнале.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил один из жандармов, но Мангон лишь раздраженно махнул головой:

— Буду заниматься бумагами. Не мешать.

Там же, в северном крыле, помимо кабинета находились лаборатории жуткого Оззо, а также тайные проходы к некоторым камерам, но жандармы обсудят всё позже, когда дверь за драконом закроется, а пока они стояли, вытянувшись по струнке, и молчали.

Вход в туннели закрывала неприметная металлическая дверь, настолько низкая, что Мангону пришлось сложиться почти вдвое. Нужно было потерпеть совсем немного, и вскоре стены расступались, а потолок резко уходил в высоту. Адрина старался передвигаться тихо, чтобы его шаги не отдавались в пустых коридорах и не пугали людей в камерах. Где-то капала вода, еле слышно доносились голоса откуда-то сверху, из жандармерии. Плавно шагая с пятки на носок Мангон думал, подозревают ли рядовые жандармы, как широко простирается подземная сеть туннелей и коридоров, центром которой было их Управление. Она охватывала почти весь Илибург, кроме, разве что, центра города, куда никто не должен попасть незамеченным.

Справа стали появляться обозначения, указывающие на то, что здесь находятся выходы в камеру. Из-за стены было слышно раскатистый храп: камеру 101 кто-то занимал. Мангон прошёл дальше и остановился метров через десять. Здесь была нарисована змея и посох, что на древнем языке означало сто и четыре. Адриан прислушался, но за стеной стояла абсолютная тишина. Вдавливая нужный камень в кладке, он успел подумать, а будет ли Татана ему рада, а потом дверь с негромким скрежетом отъехала в сторону.

В камере было темно и душно. Адриану показалось, что он услышал шорох, и можно было предположить, что это пленница поворачивается на койке, но если Татана не изменилась, она сейчас не спала, а готовилась огреть визитера по голове.

— Только не бросайся, — попросил он, на всякий случай выставляя руки вперёд. — Это я. Дай минуту, я зажгу свет.

Адриан достал фонарь и повернул рычаг. Тверань потекла в колбу, и та медленно загорелась желтым, прогоняя непроглядную темноту камеры. Татана и правда обнаружилась не на койке, а посреди комнаты. Она подняла сжатые в кулаки руки, расставила ноги, готовая к любым неприятностям. Глаза её блестели в твераневом свете, а лицо в синяках и кровоподтёках казалось особенно измождённым.

— Как ты догадался, что я не сплю? — спросила она, опуская руки.

— Предположил, — усмехнулся Адриан, проходя внутрь, чувствуя себя в тюрьме вполне по-хозяйски. — Ты была бы не ты, если бы не пыталась кого-нибудь побить. Не против, если я пройду?

— Кажется, я не в том положении, чтобы указывать тебе, — она нервно усмехнулась, окидывая взглядом камеру. — Проходи, чувствуй себя как дома. Присаживайся.

Мангон пропустил её ёрничество мимо ушей. Прошёл к койке, опустился на неё. Татана села рядом, подтянув одну ногу к груди. Это было так странно, так непривычно чувствовать её рядом, видеть, как она вот так запросто сидит бок о бок с ним, будто не была мертва несколько лет. Какое волнующее, жуткое ощущение.

— Ты по делу или так, полюбоваться моим положением? — ночь сдирала маски и покровы, и обычно храбрая девушка вдруг предстала уязвимой, болезненно-язвительной, что только подчёркивало её тревожность. Адриан всмотрелся в лицо, которое спустя пять лет стало будто мягче, несмотря на худобу и синяки. Странная нежность залила его грудь, и от неё становилось больно, как от прогулки по мелкому стеклу.

— Пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке. И принёс тебе кое-что.

Адриан поставил на койку простую холщовую сумку на длинном ремне, и Татана с интересом обернулась, словно маленький зверёк, разве что носом не шевелила, принюхиваясь.

— Пара книг про Радию, которые нашлись сходу в моём шкафу. Они могут показаться сложными.

— Спасибо, — девушка цапнула книги и принялась вертеть их. — Это очень мило. Ну, то, что ты запомнил мою просьбу. И исполнил. Вот это всё, — она запнулась.

— Лампу тебе оставлю, так и думал, что света тебе не дали. Держи, это запасные твераневые трубки.

— Теперь все точно будут знать, что я особенный заключенный, — за её усмешкой скрывалась тревога.

— Ничего, скажу, что ты мне доносы пишешь. В трёх экземплярах. А ещё, — он сделал небольшую паузу, прежде чем извлечь шуршащий пакет. — Печенье!

— О Матерь! — проговорила Татана, хватая упаковку. — Я так давно не ела печенья. А здесь кормят отвратительно.

— Ясное дело. Это же тюрьма, — Адриан покровительственно смотрел на неё, невероятно довольный собой. — А от личного меню ты отказалась.

— Да-да, это совершенно лишнее, — согласилась Татана, отправляя в рот печенье. — Не нужно привлекать ко мне внимание. Спасибо уже за чистую воду, думаю, это тоже богатство здесь.

— Правильно думаешь. Но уж морить тебя жаждой я точно не намерен.

— Спасибо.

Одно короткое слово, но прозвучало оно так, будто речь шла вовсе не о воде и даже не о печенье. Татана сидела напротив в грубой тюремной одежде, которая была ей велика на пару размеров, поджав под себя ноги и обнимая упаковку сладостей, и смотрела ему в глаза. Адриан почувствовал, что тоже должен сказать что-то весомое, возможно, мудрое, но мысли вяло толкались в уставшем мозгу, не формируясь хоть во что-то определенное.

— Извини.

Глаза Татаны распахнулись шире, как от испуга.

— Ты что, я же здесь по своей воле.

— Я не о том. Я же так и не извинился за храм Аррон, — рот наполнился горькой слюной, и он остановился, чтобы нервно сглотнуть.

— Ты не должен извиняться, потому что… — Татана тоже запнулась, потерла губы сначала легко, потом сильнее, почти зло. — Извини, не могу сказать. Мои уста закрыты, — она криво, совсем не весело улыбнулась. — Всё хорошо. Правда.

— На твоём месте я бы ненавидел меня, — он отвернулся и посмотрел в темноту. — И постарался отомстить. В идеале — убить.

— Мятежники будут счастливы, если я тебя убью, — нервно усмехнулась она.

— К сожалению, не получится — нечем. Тебе наверняка даже ложки не оставили.

— Я могу перегрызть тебе горло, — Татана, открыв рот в подобии хищного оскала, быстро приблизилась к его шее, потянула за ворот, обнажая кожу. Шею обожгло её дыханием, и Адриан почувствовал, как по позвоночнику прокатилась пробирающая до мурашек волна. А Татана вдруг отпрянула, словно обожглась, отвела взгляд.

— Прости. Я не в себе немного, — она поправила ворот его рубашки, подтянула поверх плащ. Мангон ничего не говорил, позволяя трогать себя, сколько ей захочется, только смотрел на неё, и вероятно от этого взгляда, а может по другой причине, но Татаны едва заметно дрожали пальцы.

— Передумала убивать меня? Жаль, — Адриан заставил себя говорить, ворочать языком и нести какую угодно чушь, лишь бы справиться с внутренним трепетом, на который, как ему казалось, он уже не способен. — Это решило бы массу проблем.

Татана отодвинулась, вновь захрустела печеньем, но Мангон подозревал, что это скорее от крайнего смущения, нежели от голода. Кожа горела по воротом там, где она касалась пальцами. Адриан едва заметно улыбнулся и прикрыл глаза. Так они сидели некоторое время в тишине, пока он не заметил, что засыпает, и не заставил себя встрепенуться.

— Ты не передумала? Не вернешься домой?

И тут же мысленно обругал себя. Может быть, она и вернулась бы домой, только возможности у неё такой не было: дом остался там, за пеленой иных миров, на расстоянии, непостижимом для человека.

— Нет, — с показной беспечностью откликнулась Татана.

— Я бы предпочёл тебя никуда не отпускать, — вырвалось у него, и он тут же пожалел: незачем дарить молоденькой девочке иллюзии. Но слова жгли губы, от близости кололо кожу, и он едва ли мог сопротивляться течению, которое снова и снова влекло его к Татане.

— А я бы предпочла не сидеть в аквариуме, — ответила она. — Да-да, ваши небоскребы похожи на гигантские стеклянные банки. А я там словно золотая рыбка с выпученными глазами. Вы хотите знать, что я никуда не денусь.

Вы. Опять этот Денри, даже незримым он присутствовал с ними в комнате, и никуда от него не избавиться.

— Мы хотим, чтобы ты была в безопасности.

— То есть на цепи, — с нескрываемым сарказмом подсказала Татана.

— В безопасности, — с нажимом повторил Адриан. — Однако я подумал, и пусть мне это ужасно не нравится, что я готов тебе помочь.

— Ты отпустишь меня?

— Я помогу тебе создать легенду. Сделаю так, что тебя будут помнить несколько человек в Илибурге и расскажут, что ты странная, нелюдимая, но не создаёшь проблем. Это должно удовлетворить мятежников. Один владелец недорогой гостиницы сможет подтвердить, что ты жила у него. Твои следы можно будет проследить за границы города. Всё это будет не очень надежно, но для беглой проверки хватит. Ничто не приведёт мятежников ко мне.

Татана запустила пальцы в волосы, дернула выбившуюся прядь. Жест этот, который Адриан смутно помнил, стал ярким, быстрым.

— С ума сойти! Я даже не могла рассчитывать на такой подарок. Спасибо!

Глаза её влажно блестели в желтом свете лампы, губы приоткрылись в счастливой улыбке.

— Гм. И назови всех, кто видел тебя в компании Денри и мог запомнить, что ты его спутница. С ними тоже нужно разобраться.

— Ты убьешь их? — ахнула Татана.

— Что? О Матерь, откуда у тебя такие мысли? Нет, конечно. Кто-то получится долгожданное повышение, кто-то отправится в командировку. Я уверен, что у мятежников есть свои люди в небоскрёбах, важно, чтобы они ничего не слышали про беловолосую соратницу драконов.

— Спасибо, Адриан, — повторила Татана тише.

— Взамен мне нужно кое-что от тебя, — она вскинула испуганный взгляд, и Мангон испытал жуткое любопытство: что за догадка возникла в её шальной голове?

— И что же это? У меня нет ничего, что я могу тебе предложить.

— Есть. Мне нужна твоя верность.

Татана посмотрела на него быстро, испуганно. Мелькнула мысль: что она слышит за его вполне прямыми словами, что её каждый раз так пугает?

— Я хочу быть уверен, — продолжил Адриан низким, вкрадчивым голосом, — что ты не предашь меня.

Потребовалась пара минут, в течение которых Татана не поднимала головы, а Мангон не сводил взгляда с её белой макушки. Пожалуй, признался он себе, в глубине души он ожидал быстрого и пылкого согласия.

— Я очень устала и не могу играть в твои игры, — наконец она подняла бледное лицо, на котором застыла вымученная улыбка. — Да и никогда не умела. Поэтому давай по-честному, хорошо? Я на твоей стороне. И играю за тебя. Потому что… потому что я верю в тебя, — Татана посмотрела на него прямо, немного с вызовом. — Я верю, что ты не такой монстр, каким тебя считают. Но если я увижу, что это не так. Если это не так, Адриан… — она помотала головой.

— Что? Встанешь на сторону мятежников?

Она на мгновение задумалась.

— Может быть. Но скорее просто уйду. Впрочем, ты можешь запретить мне даже это, — Татана замолчала, уставившись на свои руки.

— Тогда почему ты мне сейчас веришь? Тебя не было пять лет, и может быть, я тут детей ел всё это время.

Татана коротко рассмеялась, и он улыбнулся вместе с ней.

— Ваши обычаи убивать всех подряд меня и правда пугают. Но в тебя верит Великая Матерь, и я будто знаю, что знает она.

— Татана, я не хочу тебя обидеть, но откуда ты знаешь, что обо мне думает Великая Матерь? — он осторожно коснулся её запястья, будто боялся, что сильно расстроится и начнёт истерику.

— Потому что она так сказала, — немного растерянно отозвалась Татана, будто это было само собой разумеющейся вещью. — Она зовёт тебя “малыш Мангон”, — и улыбнулась. — Не веришь? Смотри.

Татана высвободила руку и задрала левый рукав. Адриан пододвинул лампу, чтобы лучше видеть. По белоснежной коже вился стебель, на нем, словно языки пламени, распустились жёлто-оранжевые цветы. Его пробрал озноб. Не думая об условностях, Адриан схватил Татану за предплечье, провёл большим пальцем по рисунку. Ошибки быть не может, это знак Великой Матери.

— Они ещё так умеют, — услышал он голос Татаны. Поднял на неё растерянный взгляд, пытаясь уловить смысл слов. И тут цветы под его пальцами ожили. Лепестки засветились, начали чуть заметно шевелиться.

— Не может быть, — проговорил Адриан. Он сполз с койки на пол, встал перед Татаной на колени. Отблески от лепестков освещали её восторженно лицо, зажигали в глазах безумные огоньки. — Что они с тобой сделали? — голос оказался хриплым, а выглядел он, стоя на коленях, смотря пораженно снизу вверх, скорее всего, донельзя смешно, но он не думал о том. Его желудок от ужаса скрутился в тугой узел, мясо, которое подавали на ужин, подкатило к горлу.

— Итари назвала это Перерождением.

Адриан поднял взгляд, вгляделся в едва освещенное лицо девушки. Она что, довольна? Ему показалось, или в голосе и правда звучала гордость?

— Смотри, что я могу, — проговорила она, задирая рукав ещё выше. Чувствуя, как по спине ползут отвратительные мурашки страха, Мангон следил за тем, как по вытатуированным лианам стекает жидкий огонь, подбирается к тонкому запястью и через мгновение шаром зажигается между пальцев. — Теперь я могу защищаться еще лучше. Что с тобой? Ты как будто призрака увидел.

— Убери это, — он накрыл её ладонь своей, и огонь с тихим шипением потух. — Матерь сделала тебя своей пророчицей?

— Да, — самодовольно улыбнулась Татана. — И даже призывала меня в свой уголок космоса.

— Проклятье! — взревел Адриан, отталкивая её руку и вскакивая на ноги. Горечь жгла грудь, голова вдруг разболелась. Он сделал пару кругов по камере, пытаясь справиться с собой. Налетел на что-то в темноте, больно ударился ногой и грязно выругался.

— Адриан, ты пугаешь меня, — страха в её голосе однако не чувствовалось. — Что это всё значит?

Мангон остановился, посмотрел на Татану. Она сидела на койке, притянутой к стене цепями, и чуть-чуть не доставала ногами до пола. Лампа мягко высвечивала черты её обеспокоенного лица.

— Вместе с этой дрянью, — он махнул в сторону хищно шевелящих лепестками цветов, — Великая Матерь передала тебе часть своей силы, чтобы ты несла её людям и передавала им Её волю. Вот только никто из людей не может выдержать драконий огонь. Он сжигает вас изнутри, испепеляет и в конце… — Адриан умолк на несколько секунд. — Она всегда выбирала старцев, которым за радость было сгореть в божественном огне. Почему ты?

— Может, потому что я выдержу? — с вызовом предположила Татана. Она спрыгнула с койки, подошла ближе. — Я справлюсь, Адриан. Тебе не о чем переживать.

Пальцы здоровой руки жгло от желания прикоснуться к её коже. Ничего не изменилось за пять лет, Адриан вдруг осознал это с пронзительной ясностью. Он звал Татану в храме Аррон, срывая голос, и продолжал звать каждый день. И вот она, стоит напротив, нахмурившись, и говорит о том, о чём не имеет ни малейшего представления. Адриан усмехнулся.

— Чего ты смеёшься?

— Тебе больше не нужна защита, да? Посмотри, ты собралась утешать меня, великого дракона.

— Я просто сказала то, в чём уверена, — она смутилась. — Я справлюсь с прорицаниями этими. И мятежника найду и брошу к твоим ногам. Только обещай мне, — Татана стала серьёзнее, — что ты прислушаешься к людям. И перестанешь их вешать. Нет-нет, помолчи! — Адриан удивленно вскинул брови, но послушался и ничего не сказал. — Я не знаю истории твоего мира, но зато знаю историю моего. И если люди выходят на площадь с вилами, рано или поздно они поднимут на них голову короля. Сколько в них ни стреляй, сколько ни разгоняй.

Адриан устал, он с трудом мог понять, что чувствует: нежность, страх, возмущение, а может, странную радость. Но одно было ясно: его грудь заливало приятное тепло.

— Что же, теперь ты волнуешься обо мне?

— Просто боюсь, что вилы тебе не очень пойдут. Я… ох, — Татана покачнулась, подняла руку ко лбу. Адриан едва успел поймать её под локти. Она с трудом сглотнула, так, будто была готова вот-вот изрыгнуть печенье назад. — Извини, я мало спала. И переживала ещё. И драка…

— Давай-ка отдыхать, — Мангон помог ей добраться до койки. Убрал фонарь и остатки печенья в сумку. — Вот так, ложись.

Татана опустилась на твердое ложе, закинула руку на глаза.

— И всё-таки, Татана, — начал было Мангон, нависнув над ней.

— В башни не пойду, даже не начинай, — проговорила она, не открывая глаз.

Адриан покачал головой, но спорить не стал.

— Сейчас тебе принесут белье. А утром придёт врач. И если ты будешь спорить, — строго добавил он, заметив, что Татана опять открыла рот, — я тебя отсюда вытащу на плече и слушать не буду.

Она не ответила. Мангон еще некоторое время постоял рядом, проверяя, не понадобится ей еще помощь, а потом решил, что она уснула и шагнул к потайному входу. Уже когда закрывалась дверь, он услышал:

— Интересно, а на плече дракона кто-нибудь катался? Я бы не отказалась…

Тонкая вязь драконьего языка, стоило немного расслабиться, превращалась в сложный узор со сплошными узелками и смысл её ускользал, словно угорь из мокрых рук. Чтение давалось Тане тяжело и в более благоприятной обстановке, что уж говорить о душной камере с единственным источником света — маленькой твераневой лампой, когда в голову лезли лихорадочные мысли, а грудь сдавливало от противоречивых чувств.

На койке, аккуратно застеленной колючим одеялом, лежала простая холщовая сумка, но от одного взгляда на неё замирало сердце. Это была его сумка, он принёс её. На столе, прикрученном к полу, лежала стопка его книг. Возможно, Мангон иногда пролистывал их, когда ему требовалось что-нибудь вспомнить о Радии. И длинные пальцы переворачивали страницы, стискивали корешок, с небольшим усилием разглаживали сгиб.

“Раздави меня каток!”

Таня закрыла глаза руками, пытаясь сосредоточиться. В темноте перед ними плясали золотые мушки. Мысли раз за разом возвращались к Мангону, и Таня злилась на себя за это, говорила себе, что он женат, что ждёт ребёнка в конце концов! А потом вспоминала его тепло, когда они сидели бок о бок, и переполнялась волнением и презрением к себе. А вслед за этим вспоминала прикосновение к её руке, осторожное поглаживание лепестков лилий. Таня опустила взгляд, заставила татуировку шевелиться и который раз вернулась мыслями к своей новой роли. Пророчица. Правда ли быть избранной Великой Матерью так опасно? Правда, что и Итари, и Денри, и сама Матерь её обманули?

Она качнула головой, прогоняя бесполезные размышления, и постаралась понять ещё хотя бы несколько строк из книги.

— Особо крупные города расположились вдоль Белого моря. Жители их промышляют рыбной ловлей и торговлей. Их порты стали воротами для обмена товарами с далекими и загадочными Туманными островами…

За дверью послышались голоса. В замок вставили ключ, и стало очевидно, что гости пожаловали именно к ней. Таня нахмурилась, закрыла книгу.

— Нет, никто к ней не приходил. Кроме вас, ваша светлость, — голос принадлежал стражнику, который приоткрыл дверь, пропуская вперед посетителей.

Первым вошёл Денри, и Таня была искренне счастлива его видеть, но предательское сердце сжалось, когда за ним показался Мангон. Таня встретилась с ним глазами и со всем жаром понадеялась, что не выглядит, как дурочка, впервые увидевшая тверамобиль. Впрочем, её тут же сгреб в объятия Денри, избавляя от необходимости сохранять равнодушное лицо.

— Привет, Менив. Как ты тут?

Таня с облегчением ткнулась в его горячую кожу, которая так знакомо пахла чем-то пряным и — едва заметно — железом.

— Не так плохо, как можно было бы ожидать, — глухо проговорила Таня куда-то в его рубашку. Она была сшита из плотного шелка, мягкая и наверняка безумно дорогая.

— От тебя пахнет тюрьмой, — сообщил Денри.

— Неожиданно, правда? — едко отозвалась Таня, испытывая огромное облегчение. Вот эти отношения ей были понятны: простые и комфортные, основанные на дружбе и взаимных поддразниваниях, они вызывали теплое ощущение предсказуемости, тогда как мысли о Мангоне приносили тревогу, густо замешанную на удовольствии. Больное сочетание, как ни посмотри.

— Мы по делу, — заявил Адриан, когда отправил стражника подальше от камеры и плотно закрыл дверь. Он выглядел мрачным и строгим, и был в этой шкуре настолько убедителен, что казалось, ему и не приходится быть другим. — Скажи, какие отношения тебя связывают с Оноре Гетиком?

— С кем? — переспросила Таня. Она оторвала лицо от рубашки Денри и теперь удивленно смотрела на Мангона.

— Оноре Гетик, — спокойно повторил тот.

— Ну и имя у бедняги… Но я впервые слышу о нём.

— Вот как? — Адриан потер подбородок. — А он утверждает, что ты его любимая племянница, которая сбилась с истинного пути и случайно оказалась на площади, а вообще ты милейшая тессия. Точнее не ты, а некая Зена. Знаешь такую?

— Да, я представилась так мятежникам, — проговорила Таня под пристальным взглядом Мангона. Тот будто пытался увидеть её насквозь, добраться до самых тайных мыслей. — Всё это глупость какая-то.

— Адриан, я же говорил, это невозможно. Она бы не успела ни с кем сговориться, — добавил Денри, и тут же Таня шлёпнула его по плечу:

— Эй! Я бы вообще не стала этого делать! Что за мысли?

Адриан прошёл в глубь камеры, устроился на стуле, закинув ногу на ногу. Внимательно посмотрел на книги, лёгким движением поправил их, чтобы лежали ровно, уголок к уголку, и Тане показалось, что губы его дрогнули в попытке улыбнуться. Через мгновение он снова стал серьезен.

— Однако Гетик пришёл к нам, — продолжил за него Денри. — Пытался давить, обращался к своим связям и заслугам. Назвал твою выходку на площади… Как он там сказал?

— Девичьей глупостью, — подсказал Мангон.

— Да, сказал, что мы должны закрыть глаза на девичью глупость.

Таня почувствовала, как похолодел затылок.

— Это что же получается? Кто-то такой влиятельный…

— Именно. Кто-то очень влиятельный заставил Гетика вступиться за тебя. А он входит в Сенат, между прочим. Человек серьезный и пользующийся доверием. Вопрос с доверием, впрочем, я пересмотрю.

Таня вцепилась в руку Денри, но смотрела только на Адриана, будто тот мог её защитить. Ей вдруг стало холодно, словно она оказалась на продуваемой всеми ветрами площадке, а не в душной камере.

— Зачем я им понадобилась? Что они хотят со мной сделать?

— Это ты мне скажи, — хмыкнул Адриан. — Кому ты могла так понадобиться, что он заставил Гетика рискнуть своим положением? Кого настолько сильного ты знаешь, кто способен вообще приказывать сенатору?

Таня молча помотала головой.

— Никто не приходит на ум. Но что мне делать? — во рту у неё вмиг пересохло. — Что со мной будет, если я попаду к ним в руки.

— Моё предложение ещё в силе, — Адриан неопределённо махнул рукой. — Я забираю тебя отсюда, приставлю к тебе охрану, и никто впредь до тебя не доберется.

— Да, Менив, возвращайся в нашу квартиру, — сказал Денри, и Таня недовольно посмотрела на него. Надо было ему обязательно обозначить свои права. — А ещё лучше — к Итари. Там ты будешь в безопасности, и никто тебя не достанет…

— И как ты её отправишь? — вклинился Мангон. — Через Ажхаду? Султан будет рад её возвращению.

— Нет, конечно, но есть же другие пути…

— Нет, — сказала Таня, и голос оказался на удивление твёрдым. — Никто меня никуда не отправит. План вернуться к мятежникам остаётся в силе.

— Менив, ты же сама говорила… — начал было Денри, но Таня упрямо мотнула головой.

— Ладно, я испугалась, доволен? Но теперь я взяла себя в руки. Нет, — добавила она, увидев, что Денри готов спорить. — Я не вернусь.

— Что ж, — вздохнул Адриан. — Мои приготовления почти окончены. Я собирался устроить твой побег во время перевода в тюремную крепость, но кажется, дэстор Гетик оказывает нам услугу.

— Он требует встречи с тобой, — сказал Денри.

— Значит, встретимся. Как я могу отказать любимому дядюшке? — недобро усмехнулась Таня.

— Ты уверена? Хорошо, пусть будет так, — кивнул Мангон. — Узнаем, что ему нужно. Будь готова: он может давить и манипулировать. Ни на что не соглашайся, тяни время, вместе подумаем, как дальше действовать. Если что, ссылайся на страх передо мной.

— Да, мы же страшные драконы, — Денри широко улыбнулся, демонстрируя острые зубы, и приобнял Таню за плечи.

— А если он захочет… Ну… Что-нибудь сделать со мной? — Таня старалась, чтобы её голос звучал не слабо. — Поймите, я не знаю, зачем ему это может понадобиться. Но вдруг?

— Я отдам особое распоряжение, чтобы его внимательно обыскали.

— Ты же говорил, что нам нужно быть осторожными со знатью. И особенно — с сенаторами, — напомнил Денри, и Таня остро почувствовала, сколько всего происходит вне её поля зрения, насколько она лишняя в делах этих двоих.

— Помню, — раздраженно отозвался Мангон. — Только я не пущу его к Татане без обыска. Не согласен — пусть идёт к Бурунду в трещину.

Таня прыснула от нервного смеха: она не привыкла слышать ругательства от обычно сдержанного дракона. А Денри напомнил:

— Менив-Тан, не забывай. Ты так подставишь её рано или поздно.

— Ладно-ладно, я понял, — согласился Адриан, а в уголках губ пряталась улыбка, и глаза лукаво блеснули, когда он встретился взглядом с Таней. — Я подпишу ему разрешение на встречу с тобой. Помни, у него должно остаться ощущение, что ты обманываешь нас.

— Обманывать его, что обманываю вас, — кивнула Таня.

— Не кажется, что это слишком?

— Хочешь сказать, что я не справлюсь? — спросила она, прямо глядя в глаза Мангону. Она почувствовала приступ неуверенности в себе, а затем — раздражения. Зачем он раз за разом смущает её спокойствие?

— Я хочу сказать, что ты никогда не участвовала в подобных интригах. Ты как кролик, что заполз в клубок змей и хочет всех убедить, что он такая же змея. Мятежники опасны, Гетик — опытный и хитрый политик. И мы, если честно, ничем не лучше.

Таня смотрела на Мангона во все глаза. Он сидел, вальяжно облокотившись на грязный тюремный столик и закинув ногу на ногу, всем видом выражая холодность и скуку, и бросал колючие взгляды из-под черных ресниц.

— Говори за себя, — пылко возразил Денри, притягивая Таню к себе и сжимая её плечо до боли. — Мы с Менив всегда за одно.

— Спасибо, Денри, — выдохнула Таня, и он поцеловал её в лоб. Она и забыла, какие горячие у него губы. А потом вздрогнула, когда Адриан громко хлопнул в ладони.

— Что ж, видит Матерь, я тебя предупреждал. Гетику не терпится попасть к тебе. Возможно, он приедет сегодня же или в ближайшие дни. Продумай свою линию поведения.

Таня подумала, что вид у неё сделался совсем несчастным, потому что Мангон добавил:

— Не переживай, я тебя не брошу. Скорее всего, я буду настаивать на личном присутствии и, если что, выдерну тебя из Гатиковых лап.

— Спасибо, — слабым голосом откликнулась Таня.

— Вместе навсегда, помнишь? — проговорил Денри, прежде чем уйти. Таня кивнула. Он обхватил её лицо своими горячими руками и прислонился лбом к её лбу.

— Всё будет хорошо, — она улыбнулась. — Ты будешь мной гордиться.

Гетик не обманул: он сделал все для того, чтобы вызволить Таню из тюрьмы. Он не оставлял Мангона в покое, написал к нему несколько обращений, пытался надавить на начальника тюрьмы, и по всему выходило, что племянницу свою он очень любит и жаждет видеть её дома.

— А потом он заверил, что отошлёт тебя в наказание из столицы, чтобы ты не соблазнялась пороками, — говорил ей Адриан в последнюю встречу. — Знаешь, какие у него планы?

— Да. Он вернет меня в убежище мятежников.

— Запиши мне, где оно находится.

— Я не дам тебе его адрес! — возмутилась Таня. — Не хватало еще, чтобы однажды твои жандармы пришли и всех арестовали.

Адриан мрачно посмотрел на неё.

— Здесь, — он постучал пальцем по папке, которая лежала на убогом тюремном столе, — твоя радийская биография, имена тех, кто в городе якобы знает Зену. А еще адреса, где мои люди будут ждать от тебя писем. Два раза в неделю должен быть отчет хотя бы на одном из адресов. Как хочешь, но ты должна выбираться в город и оставлять мне записки. Если от тебя не будет вестей двое суток, я лично прилечу и сожгу к Бурунду все северное предместье, — голос его стал ниже и звучал угрожающе. — Поэтому скажи лучше сама, где мне тебя искать, если ты пропадёшь. Обещаю, — добавил он, — что не буду трогать твоих друзей без острой необходимости.

Таня ещё некоторое время колебалась, а потом криво начеркала план, как найти убежище призраков.

“Простите, ребят, но всё происходящее немного вышло из-под контроля”.

— Хорошо, — Мангон выглядел удовлетворённым. — До завтра у тебя есть время выучить всю эту информацию, чтобы влезть в шкуру Зены. Если от тебя захотят услышать подробности, они их получат. Кстати, почему Зена? Что за имя такое?

— Это… из ТОЙ жизни, — смутившись, ответила Таня.

— Это имя какой-то твоей знакомой?

— О нет. Персонажа. Героини приключенческий историй.

— Вот как, — улыбнулся Мангон. Кажется, его забавлял этот разговор. — И что же, она была красавицей, похитительницей сердец?

— На самом деле нет. Только не смейся, хорошо? История называлась “Зена. Королева воинов”. Ну Адриан, я же просила!

Мангон расхохотался, запрокинув голову назад, коротко, но от души.

— Этого следовало от тебя ожидать. Что ж, королева воинов, у тебя есть время как следует подготовиться. Держи в уме все истории, — он, засунув металлическую руку в карман, наклонился и аккуратно постучал Таню по лбу, — и все личности. Будь аккуратна, и тогда ты выживешь.

Когда Гетир на следующее утро вывел Таню на волю, ни Мангона, ни Денри у жандармерии не было. Над Илибургом расплывался хмурый зимний день. Злой морозец сразу схватил Таню за плечи в тонком манто, за обтянутые чулками лодыжки под скромным платьем, и за уши под широкополой кокетливой шляпой. Всё это тряпьё Гетик велел доставить ей прямо в камеру, и вопреки обыкновению, Таня не сопротивлялась. Она должна была играть роль Татаны, которая Менив-Тан, которая притворяется добропорядочной радийкой Зеной, а той наверняка понравилось бы костюм из тяжелых добротных тканей. У жандармерии их ждал черный экипаж, запряженный четверкой вороных коней.

— Мы поедем не на тверамобиле? — спросила Таня.

— Мне приказано вывезти тебя через Восточные ворота, а потом по просёлочным дорогам доставить на север города, откуда ты уже отправишься в свои трущобы, — ответил Гетик, усаживая на обитую кожей скамью напротив неё.

— Эти вещи… Я их вернуть должна, наверное?

Гетик смерил её взглядом с головы до ног, и в глазах читалось такое презрение, что Таня поняла: в гробу он видел вещи, которые касались её мерзкого тела. И если до этого она собиралась искренне отблагодарить чиновника за спасение, то теперь слова замерзли на языке.

— Оставь себе. Это подарок.

Некоторое время они ехали молча. Таня хотела было посмотреть в окно, но стоило ей коснуться бархатных шторок, как получила тростью по руке.

— Не смей! Никто не должен нас видеть.

Она отдернула руку и уставилась в деревянную панель за спиной Гетика. Таня не могла бы сказать, сколько прошло времени, прежде чем он заговорил снова:

— Если ты вдруг появишься в моем доме. Как моя племянница, разумеется. Нам нужно будет придумать, что делать с твоим… непотребным видом. И это не будет обсуждаться.

— Почему я должна оказаться у вас дома? — фыркнула Таня, и он как-то странно посмотрел на неё, так что ей стало неуютно. Что он знал о планах Лекнира на её счёт? — Вы не поделитесь со мной?

— Не понимаю, о чем ты, — отрезал Гетик. Таня хотела было поспорить, но не успела: экипаж вдруг занесло сначала в одну сторону, потом в другую. Его и раньше нещадно трясло, но теперь приходилось держаться за сиденье, чтобы не свалиться на пол.

— Эй, возница?! — закричал Гетик. — Что происходит?

Экипаж резко затормозил, так что Таня полетела лицом прямо в бесконечные подбородки сидящего напротив мужчины. Она едва успела отпрянуть, как снаружи послышались крики и удары: там явно завязалась драка. Гетик в панике посмотрел на Таню.

— Дайте трость, — потребовала она. — Ну же, быстрее! И постарайтесь не мешать, я попробую нас защитить.

Мужчина не успел и слова сказать, как дверь экипажа распахнулась, и на них уставились трое мужчин. На них была простая теплая одежда, а лица скрывали самодельные тканевые маски с прорезями для глаз. Осмотревшись, Таня увидела, что остановились они в каком-то перелеске.

— Здравствуйте, сенатор, — проговорил мужчина. — Это похищение.

— Вы не можете меня похитить! Я вхожу в совет…

— Да кому вы нужны? — недружелюбно перебил его разбойник. — Мы похищаем вашу спутницу.

Может быть, кого-то и могли обмануть рукодельные маски, но Таня сразу узнала Кэлина, Мирчу и Рому. Стараясь не показать радости, она приняла руку и выбралась из экипажа. Худой высокий Мишо распрягал лошадей. Кучер сидел, связанный в стороне.

— Привет, — тихо проговорил Кэлин. — Как ты?

— Хорошо, — ответила Таня. От присутствия призраков стало как будто теплее, и жизнь уже не казалась такой сложной.

— Привязывайте к дереву его! — велел Кэлин.

— Вы чего делаете? — зашипела она, пока Рому затягивал веревки на дородном сенаторе, а Мирча ему мешал. — Гетик действовал по приказу Лекнира.

— Проклятье, — прошипел Кэлин. — Почему он нас не предупредил. Эй, вы! Бросайте этого ублюдка, берите лошадей и уходим!

Призраки достали из сумки уздечки, быстрыми движениями накинули на головы лошадей, пока несчастный связанный Гетик что-то мычал: говорить ему мешал его же шейный платок, засунутый глубоко в рот.

— Умеешь на лошади ездить? — спросил Кэлин, перебрасывая поводья на спину лошади. — Сёдел у нас нет, к сожалению.

— Нет, — ответила Таня, и голос её стал сдавленным. — Я с детства их боюсь. Еще на мне эти тряпки.

— Не бойся, я помогу. Иди сюда, — он подхватил Таню и попытался забросить её боком на лошадь. Получилось не с первого раза: лошадь волновалась, переступала по промерзшей земле, а Таня не имела ни малейшего представления, как правильно садиться. Наконец ей удалось удержаться и не соскользнуть вниз, и Кэлин ловко запрыгнул позади неё. Было заметно, что ему не впервой было иметь дело с лошадьми. Кроме него верхом оказался только Рому, Мирча и Мишо вели своих кобыл под уздцы.

— Уходим! Вы двое, оставьте лошадей, где условились. Жду всех в убежище.

Кэлин сжал бока лошади и та пошла рысью. Таня старалась смотреть вперёд и не думать о том, что она сидит между ног Кэлина, прижимаясь к его груди, и его руки держат поводья, обнимая её с двух сторон. Она чувствовала его тепло и запах, слышала дыхание и поймала себя на мысли, что ей была приятна его близость. Смущенная собственной беззастенчивой радостью, Таня решила, что чувствует себя в безопасности рядом с Кэлином, словно в компании старого друга, но долго думать о чувствах он ей не дал:

— Сними с меня эту маску.

Таня была вынуждена обернуться и оказаться с ним лицом к лицу. Его дыхание пахло чем-то горьким, щеки покрывала щетина. Она сунула руки под ткань и стащила её наверх.

— Слава Матери, — Кэлин помотал головой, позволяя волосам рассыпаться, а потом посмотрел на Таню тепло, с улыбкой. — Ну здравствуй, Зена.

Стол в главном зале убежища напоминал монстра Франкенштейна: он был составлен из столов поменьше разных размеров, высоты и цветов. Таня подумала, что он был отличным отражением самой сути мятежных призраков, сборища разномастных людей, которые вместе смогли стать чем-то целым и ценным. Она сжимала в руках пиалу со сколотым краем, в которой парила горячая похлёбка, и подносила её ко рту, скрывая улыбку. Таня чувствовала себя намного уютнее в бедном убежище, нежели в роскошных апартаментах драконьих башен. Здесь было шумно от разговоров и криков детей, пахло варёными овощами и еловыми ветвями, которые были свалены у двери. В лучах холодного зимнего солнца плавали пылинки. Никто особо не обращал на Таню внимания, вернулась, ну и слава Матери, но она не чувствовала себя покинутой или потерянной. Наоборот, казалось, что она вернулась в дом старых друзей.

— Зена, — Анка тихо опустилась на стул рядом, — твоё платье. Я почистила его, ничего? Оно такое красивое, надо осторожно с тканью, — голос её был тихим, так что пришлось наклониться, чтобы слышать лучше. — Ничего? Оно будет совсем готово через пару дней.

— Платье? — Таня нахмурилась; её занимал разговор Кэлина и дедушки Дорда о дровах и подготовке к празднованию Нового года. Планы их настолько отличались от привычных, что отвлечься было невозможно.

— Да, в котором ты приехала.

— Даже думать о нём не хочу, — отмахнулась Таня. Она вспомнила, с каким презрением посмотрел на неё Гетик и каким голосом велел оставить одежду себе. — Если не сложно, сделай с ним что-нибудь. Продай и купи продуктов. Или себе оставь. Или пусти на тряпки.

Она снова повернулась к мужчинам.

— В прошлый раз, когда мы возжигали огонь, чуть не сожгли убежище, — говорил Кэлин. — Может быть, в этот раз обойдёмся без него?

— Нехорошо без огня-то, — возмутился Дорд, со стуком ставя на стол кружку. — Удачи не будет, так и знай.

— Зато пожар посреди ночи нам много удачи принесёт, — огрызнулся в ответ Кэлин.

— Я что, правда могу забрать платье себе? — Анка снова потянула Таню за рукав, заставив отвлечься. — Правда-правда?

— Правда, — мотнула головой Таня. — Только сделай так, чтобы я о нём больше не слышала.

— А будут фейерверки, Кэлин? — раздался голосок Томы, звонкий, радостный. — Я читал, что на Новый год должны быть фейерверки.

— Нет, парень, это слишком дорого…

Теплый уют вечера разбил стук в дверь. Не дожидаясь ответа, гость открыл и шагнул в комнату. Над столом воцарилась абсолютная тишина, глухая, неприятная. На пороге стоял Лекнир.

Он был одет в строгое пальто, плотно обнимавшее его худощавую фигуру. От лацкана бежала серебристая цепочка часов и ныряла в карман. Лекнир чуть наклонился вправо, опираясь подрагивающей рукой на трость. В свете тверани блеснул красный камушек на пенсне. Несколько мгновений Лекнир изучал призраков, а те в ответ глазели на него.

— Добрый вечер, — наконец произнёс он. Взгляд его остановился на Тане, и у той сердце ухнуло в пятки: таким цепким, ледяным показался его взгляд. Она тут же вспомнила, что обязана этому человеку свободой и страхи, что было ушли под крышей убежища, враз вернулись и свернулись под сердцем.

Раздался громкий скрежет, заставив отвернуться от Лекнира. Это Кэлин отодвинул стул и поднялся.

— Пойдёмте, поговорим в другой комнате, — холодно, под стать приветствию сказал он. — Не будем мешать ужину.

— О, я нисколько не против, — протянул Лекнир, растягивая губы в улыбке. — Только пригласите с собой эту юную девушку. И кого-нибудь из своих ребят покрепче, кому доверяете.

Кэлин бросил на Таню сверху вниз обеспокоенный взгляд. Она ухмыльнулась, надеясь, что ей удалось спрятать страх, который заставлял замирать всё внутри.

— Рому, пойдешь с нами, — приказал Кэлин, и Рому с готовностью заскрежетал стулом по полу.

— Эй, а как же я? — возмутился Мирча.

— А с тебя ещё портки сваливаются, — рыкнул дедушка Дорд, шлепая парня по лбу ложкой. — Сиди на месте, коль велят.

— Пошли, — скомандовал Кэлин, и Таня бок о бок с коренастым Рому последовали за ним прочь.

— Это что за комната? — уточнил Лекнир, оглядывая каморку с долей интереса и пренебрежения. За окном плавала ночь, под ним стоял рабочий стол с раскрытой бухгалтерской книгой. У одной из стен примостились два обшарпанных шкафа.

— Мой кабинет, — не очень-то приветливо отозвался Кэлин.

— О, совсем как у взрослого, правда? — протянул Лекнир. Он как будто хотел положить перчатки на стол, но побрезговал.

— Зачем вы здесь?

— Чтобы дать вам задание, конечно.

— После того, как вы нас подставили? — голос Кэлина сорвался, и Таня поняла, что он враз разозлился, вспыхнул, словно спичка. Он сжал кулаки, но не двинулся с места, сдерживая ярость.

— Я? Подставил? Думай, что говоришь! — холодно отчеканил Лекнир. — Я или кто-то из моих людей указал на вас пальцем? Толкнул на площадь? Сдал властям? Ну, чего ты молчишь?

Кэлину нечего было возразить. У него были лишь догадки, что все распоряжения Лекнира сводились к тому, чтобы подставить призраков в случае неудачи, но ни одного неопровержимого факта у него не было.

— Ну, чего молчишь? Вот что, Кэлин, — Лекнир с нажимом проговорил имя и угрожающе подался вперед, опираясь на трость. — Вся эта ваша богадельня держится благодаря мне. И ты должен думать, прежде чем раскрывать на меня пасть, понял?

Кэлин был вышел его на голову и значительно шире в плечах, но молчал, сложив большие руки на груди. Было в Лекнире, в его уверенности в своем праве, в его тоне и позе что-то такое, что заставляло пасовать и заталкивать гнев в глубину души.

— Мы договорились, Кэлин? — вкрадчиво переспросил Лекнир, и тот поднял на него мрачный взгляд.

— Да.

— Замечательно. В конце концов, я вызволил для тебя эту Зару. А это мне стоило определённых усилий, знаешь ли.

— Но зачем вы это сделали? — Таня выпалила вопрос прежде, чем успела спохватиться, и пришлось продолжать. — Мне нечем вам отплатить.

Кэлин взглянул на неё и дёрнулся, будто хотел закрыть собой.

— О, для тебя у меня есть особое предложение. Очень любопытная роль, если хочешь. Но сначала вы должны выполнить для меня одно дело, чтобы я был по-прежнему уверен в вашей преданности.

— И что это за дело?

— Ничего особенного. Глупость, если вдуматься. Вам нужно украсть одну вещицу, — Лекнир прошёлся мимо полок, разглядывая корешки папок и книг.

— И в чём подвох.

— А в том, — лекарь обернулся, припав на одну ногу, — что находится она в одном особняке. Который стоит на Олеадровой улице.

— Вы издеваетесь? Это же самый центр города!

— Да. А цель ваша — дом чиновника и по совместительству инженера Кирке.

— Это самоубийство, вы сами это прекрасно знаете, — мрачно отозвался Кэлин. — Там жандармов больше, чем в Красном камне. Я своими ребятами больше рисковать не буду.

— Мне нужно, чтобы туда пошёл ты, твоя Зена и ещё кто-нибудь быстрый и сильный. Я уговаривать тебя не буду. За меня скажет мой аванс, — на стол с тихим звоном упал мешочек. Призраки несколько секунд жадно смотрели на его роскошный фиолетовый бархат.

— Это?

— Драконье золото, — подтвердил Лекнир. — И это всего лишь задаток. Однако, если тебе не интересно…

Он протянул длинные костлявые пальцы к мешочку. Дешёвая уловка, старая, как мир, и Кэлин, как и сотни до него, легко на неё купился.

— К Бурунду. Мы в деле.

Следующим утром Таня в компании Кэлина и Рому стояли перед четырехэтажным особняком на Олиандровой улице. Стены дома, зажатые между белоснежными пилястрами, совсем недавно выкрасили в нежный персиковый цвет, но крыльцо еще не обновили, и на ранних гостей взирали грустными глазами облупившиеся львы. Краска на их гривах облезла и скрутилась, и оттого напоминала завитки спутавшейся гривы. Кэлин протянул руку к стукалу, но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге показался слуга с ведром в руке.

— А вы чего тут трётесь? — с недовольным видом поинтересовался он.

— Так мы это, — Кэлин сдвинул кепку на глаза и почесал затылок с совершенно несвойственной ему растерянностью. Он вдруг стал каким-то мягким, рыхлым и будто туповатым. — Тепло вам пришли чинить.

Слуга окинул взглядом его, высокого крепкого Рому и Таню в комбинезоне и объемной кепке на бок. Она чувствовала себя эдаким мальчиком-подмастерьем, юным рабочим из безымянного викторианского города, и возникало чувство, что все происходящее немного не по-настоящему. Поддавшись веселью и волнению, Таня широко улыбнулась слуге. Тот поднял к нему глаза, будто убедился внутренне в их непроходимой тупости.

— Идите за мной, запущу вас в подвал, — он отставил ведро так, чтобы его не было видно с нарядной Одиандровой улицы, и спустился по протертым ступеням. — Сюда, за угол. Нужно сделать все быстро, потому что после обеда возвращается дэстор. Осилите?

— Так это. Надобно поглядеть, — протянул Кэлин, вызвав у Тани новый приступ веселья.

В подвале было душно, дурно пахло, но было вполне чисто, как может быть только у обеспеченных хозяев с добросовестной прислугой. В одной из комнаток с каменными стенами стояли толстопузые медные котлы, в которых грелась вода и потом под напором отправлялась в путешествие по артериям дома. На выходах подающей и обратных линий были установлены датчики, стрелки на них нервно дёргались. Кэлин подошёл ближе и уставился на показания, задумчиво потирая поросший щетиной подбородок.

— Левое крыло вымерзло напрочь, — сообщил слуга, бездумно щелкая ногтём по одному из датчиков.

— Осторожнее! — пробасил Кэлин, глупо хмурясь. — Не лупи, почем зря. Тут, знаешь ли, понимание нужно.

Служащий посмотрел на него свысока, как могут смотреть только слуги, оказавшиеся в более тёплом месте у более сытной кормушки, на менее удачливых служащих. Он поджал губы и неопределённо мотнул головой, будто отмахивался от мухи.

— В общем, почините тут всё. Да так, чтобы быстро! Нечего размазывать дело по целому дню.

— Так а как же, — согласился Кэлин с добродушной усмешкой. — Сделаем всё, дружище.

— Тут дел то на пару часов, — весомо подтвердила Таня, лихо закидывая кусок какой-то трубы на плечо.

— Ты иди, дружище, — добавил Кэлин. — Тут будет скучно и грязно, — и тут же как будто забыл про существование слуги, наклонился над датчиками, нахмурился. Если бы Таня не знала, кто он такой, то сама бы поверила, что самый настоящий трубный мастер.

Слуга ещё некоторое время потоптался рядом, наблюдая, как Кэлин раскладывает инструмент (совершенно случайный набор из всего, что удалось найти в убежище), но вскоре заскучал и выскользнул из котельной.

— Проверь, ушёл? — велел Кэлин. Таня высунула голову за дверь.

— Чисто!

— Зена, ты меня чуть не сдала. Сколько можно хихикать?

— Прости. Но ты совершенно великолепен в этом комбинезоне. И образе, — она широко улыбнулась.

— У нас серьезное дело. Мы не можем так рисковать, — ответил Кэлин, но губы его против воли тоже растянулись в улыбке. Он достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо план дома и расстелил его на неработающем котле. Металл был тёплым настолько, насколько он мог нагреться от других котлов. Все трое склонились над бумагой.

— Мы вот тут, — Рому ткнул пальцем в квадратик на плане, который никак не был подписан. — Видишь бабочки? Это так запирающие краны обозначают.

— А нужно нам на четвертый этаж. Можно выйти на улицу, как мы пришли, и искать другой вход, — Кэлин сопровождал размышления указаниями на карте, — а можно подняться вот тут сразу в дом, пройти по коридору и выйти к чёрной лестнице. Или здесь к парадной.

— Сегодня хозяев нет, может, по парадной и лучше будет, — предложила Таня. — А что? Наглость всегда выручает.

— Неудобно как-то. Мне через черные хода привычнее, — Рому покачал головой.

— А потом как ты будешь объяснять этому мужику, откуда ты знаешь, где у них служебные лестницы?

— Давайте просто пойдем и постараемся вести себя естественно, — предложил Кэлин, складывая план обратно в карман. — Если мы попадёмся, вопросов к нам будет больше, чем мы сможем ответить. О Матерь, ты так и пойдёшь с трубой?

— Да, — заявила Таня, покидая котельную. — Мне кажется она мне идёт.

Рому, проходя мимо, хохотнул и дёрнул козырёк кепки, опустив её Тане на глаза.

На друзей, вывалившихся в коридор из подвала, обрушился запах человеческого жилища. Стены здесь были выкрашены масляной краской, мерзко блестевшей в электрическом свете. Где-то совсем рядом была кухня, и оттуда пахло хлебом и яблоками.

— Итак, нам срочно нужен чердак, — заявила Таня. — Так очень страшная поломка, и мы без осмотра никак не обойдёмся. Ну же, не тушуйтесь, за мной!

И она уверенно зашагала вперёд, пока Кэлин не дёрнул её за рукав.

— Налево, — пояснил он. — Направо обычно бывают помывочные.

— А тебе откуда знать? — проворчала Таня, поправляя ворот рубахи, но спорить не стала и повернула налево. За одной из дверей начиналась жилая часть дома. Коридоры сменили холодную краску на тканевые обои с замысловатым узором, по низу которых тянула обрешетка из темного дерева. По полам расстелился паркет с простым, но аккуратно подобранным рисунком. На стенах висели пейзажи в позолоченных рамах, на столиках стояли свежие цветы.

— Вы только посмотрите, везде электричество! — выдохнул Рому, кивая на лампы под витражными абажурами, свисавшие с потолка.

— А почему бы и нет, если денег — хоть подтирайся, — мрачно заметил Кэлин. Он не тушевался и двигался уверенно по коридору, застланному красным бордовым ковром, будто действительно был вхож в подобные дома и давно привычен к ним.

— Что вы здесь делаете? — высокий голосок заставил друзей остановиться. Таня обернулась и увидела девушку, выходящую из смежного зала. Она была одета в шерстяное платье, фартук и чепец, и ярко напомнила Тане служанок из дома Амина, в котором она оказалась сразу после попадания в Илибург. Как давно это было!

— Привет, красавица, — Таня шагнула вперёд, лихо выкидывая ноги и засунув руку в карман. — Мы ищем лестницу какую-нибудь. Надо чердак проверить.

— И что вам там понадобилось? — нахмурилась горничная, отчего стала только симпатичнее.

— Трубы проверить, — басовито хохотнула Таня, — если ты понимаешь, о чём я.

— Там черная лестница, — девушка торопясь показала в один из боковых коридоров. — Из двери направо. И идите уже быстрее, ради Матери!

— Спасибо, милая, — подмигнула Таня и первая отправилась в нужный коридорчик, не вынимая руки из кармана и по-прежнему шагая от бедра, выкидывая ноги по очереди вперед, будто на ней были неудобные чересчур широкие штаны.

— Ты где такой пошлости нахваталась? — зашипел на неё Кэлин, когда они скрылись с глаз горничной. Коридор их вывел на темную лестницу, зажатую в колодце стен и спиралью поднимающуюся выше.

— Да уж, на месте девушки в комнаты я бы с тобой не пошёл, — хохотнул Рому, поднимаясь вслед за Кэлином.

Таня почувствовала, как начинают пылать щеки от стыда за её выступление, и восхвалила в душе полутьму лестницы.

— Зато мы попали наверх! Почти легально. И за нами никто не увязался, — сказала она.

Выбравшись в коридоры четвертого этажа, Кэлин не стал искать чердак и изображать профессиональную деятельность. Время поджимало, нужно было найти кабинет, забрать, что сказали, и убираться из неприятного дома. Он снова достал карту, развернул.

— Нам вот сюда, — он ткнул в прямоугольник с пометкой, обозначавший дверь. Эта дверь оказалась двустворчатой и искусно украшенной росписью диковинных растений и животных. Кэлин достал копию ключа и легко отпер комнату.

— Вот если у Лекнира есть ключ, чего он сам не взял футляр? — спросил Рому, входя в кабинет.

— Скажи спасибо, что не взял. За это дело нам хорошо заплатят, — отозвался Кэлин.

Таня же промолчала, потому что место, куда она попала, превзошло все её ожидания. За дверью оказался кабинет настоящего исследователя, путешественника и инженера. Он был достаточно просторным, с выходом на балкон и чередой арочных окон в пол, так что свет яркого зимнего дня беспрепятственно лился в комнату. Посередине стоял большой круглый стол с разложенными на нём картами и книгами. Один из свитков прижимала кружка с застывшими следами рахи, напитка из тёмных зёрен, напоминавшего Тане кофе. Над столом висела модель планера, а рядом — миниатюра дирижабля. Вдоль стен разместились шкафы с книгами, склянками, какими-то фигурками и приборами. Столы были заставлены, завалены всевозможными бумагами и приспособлениями, казалось, в кабинете не оставалось ни одного свободного места, но все вместе создавало такое ощущение уюта и полёта инженерной мысли, что сердце заходилось от восторга. Тане казалось, что она попала в приключенческую книгу, в дом какого-нибудь доброго и немного безумного ученого, который без раздумий бросается в приключения, и почувствовала искреннюю симпатию к хозяину кабинета.

— Вот он! — воскликнул Кэлин.

На одном из столов на подставке помешался футляр из темного дерева. Вокруг были разложены пинцеты и металлические ванночки, стояли склянки, словно ученый проводил эксперимент и отошёл ненадолго, но вот-вот вернется. Таня и Рому наклонились над находкой.

— Что там? Давай посмотрим? — прошептала Таня.

— Это не наше дело! — воскликнул было Кэлин, но Рому его опередил. Он схватил футляр и открыл его. Внутри в колыбельке из красного бархата лежало два небольших цилиндра с выгравированной на них головой волка. Такая же голова была вырезана на внутренней стороне футляра.

— Что это? — так же шёпотом спросила Таня.

— Патроны для револьвера, — пояснил Кэлин. — Слышала о волчьей пене?

— Нет.

— А я слышал. Краем уха, так, сплетня. Говорили, что на юге придумали патроны, пробивающие драконью чешую. Если такие существуют, то это они.

— Раздави меня каток, — выдохнула Таня. Она по-другому посмотрела на содержимое футляра: два красивых патрона вдруг превратились в опасное оружие против её друзей.

— Думаешь, Лекнир хочет убить драконов? — пробасил Рому.

— Конечно, он хочет их убить, — ответил Кэлин, захлопывая футляр. — Кажется, он всё для этого делает. Но Бурунд его дери, держать такую штуку в руках — это даже для меня слишком.

Он осекся и прислушался. Через секунду и Таня услышала приближающиеся голоса. Она вскинула испуганный взгляд на Кэлина, и тот приложил палец к губам: может, пройдут мимо? Хозяина нет дома, а кто без его ведома войдет в кабинет?

Вскоре можно было разобрать слова:

— В подвале работают, мой дэстор. Обещали починить быстро. Скоро можно будет вернуться в свои спальни, — это был голос слуги.

— Спустись к ним и вели поторапливаться, — ответил второй мужской голос.

Кэлин мотнул головой в сторону двери, приказывая выбираться, но в этот самый момент она распахнулась, и на пороге показался невысокий человек с пышными бакенбардами и в бордовом мундире.

— Что здесь происходит, вы кто?!

В следующее мгновение произошло сразу несколько событий. Мужчина в бордовом мундире, пылаяя гневом, шагнул вперед, обличительно указывая на воров. Слуга, что встречал их у входа, покачнулся и вцепился в дверь. Рому прорычал: “Бежим, бес вас за ногу!” А потом появилось ещё одно действующее лицо, невысокий дородный мужчина, который хриплым голосом удивленно протянул:

— Кэлин?

Таня посмотрела на Кэлина. Тот замер на полпути к балкону, сжав в руке несчастный футляр и уставившись на мужчину. Губы его побледнели, сжавшись в полоску, лицо приобрело землистый оттенок. Он окаменел, будто решал ему одному известную задачу.

— Кэлин? — Таня легко тронула его за руку. Он обратил к ней невидящий взгляд, моргнул раз, другой. Скомандовал севшим голосом:

— Уходим через балкон.

— Есть! — коротко улыбнулась Таня, радуясь, что Кэлин вернулся. Его оцепенение испугало её.

— А ну стоять! — прокричал владелец кабинета.

— Тут заперто! — Рому первым оказался у стеклянной двери и дергал её, что есть силы. Кирке, а владельцем бордового мундира явно был хозяин дома, бросился к ним, его дородный знакомец оставался на месте, словно пригвожденный. Слуга куда-то исчез.

— А ну, поберегись! — Кэлин схватил стул и со всей силы ударил им в балконную дверь. Послышался звон стекла, осколки брызгами разлетелись в стороны, отражая лучи холодного солнца. Таню кто-то схватил за руку, потом плечо. Она обернулась, готовая защищаться: Кирке.

— Оставьте меня! — она попыталась скинуть мужчину с себя, но не тут-то было.

— Нет уж, мерзавец! Так просто не уйдёшь!

Он мало походил на Индиану Джонса или Рика О'Коннела. Кирке выглядел, как типичный чиновник со своими седеющими бакенбардами и эполетами на мундире, но Таня всё равно испытывала к нему приязнь из-за всех этих бумаг, и моделей, и духа авантюризма, которым был буквально пропитан дух кабинета. Поэтому, когда она неудачно толкнула его в грудь, и тот повалился на стол, сметая свитки, папки и кружку со следами рахи, Таня запричитала:

— Простите, во имя Матери. Я не хотела. Простите.

— Эй! — окликнул её Кэлин. — Уходим!

Морозный воздух ворвался в кабинет, поднял листы бумаги, подхватил тюли. Таня задохнулась от холода, оказавшись на балконе, схватилась за предплечья. Ледяные прикосновения тут же добрались до каждого сантиметра кожи, сжали горло, подняли волоски на руках. Таня беспомощно озиралась, щурясь от безжалостного яркого солнца.

— На крышу! — скомандовал Кэлин. Рому уже был наверху, сам Кэлин поднимался по декоративным камням, выступавшим из стены, и обернулся, чтобы протянуть руку Тане. Она не раздумывая схватила его ладонь.

— Стойте! — на балкон выбежал Кирке. — Вы не имеете права!

Люди внизу останавливались на крик, задирали головы. Таня заметила мундиры жандармов.

— Проклятье, сейчас тут будет полно полиции, — Кэлин их тоже увидел. — Быстрее, надо уходить!

Уцепившись за сильную руку, Таня несколько раз оттолкнулась от стены и вот уже сама была на крыше. На их счастье дома в этом районе города стояли близко, стена к стене, и можно было перепрыгивать с одного на другой без особых усилий. Кэлин бросился к входу на чердак, но остановился на полпути: дверь распахнулась, и на крышу выбежали первые жандармы. Их форма была безмятежно-синей, как небо, что раскинулось над Илибургом, а суровые лица не обещали ничего хорошего.

— Именем генерала Мангона требую сдаться! — прогавкал один из жандармов.

— Засунь своего дракона… — Рому сплюнул в сторону, демонстрируя свое отношение.

— Вам некуда бежать. Сдавайтесь, или вам предъявят обвинение и в сопротивлении!

Жандармы не стояли на месте. Они наступали, теснили друзей назад, а в это время на крышу поднималось подкрепление. Таня шаг за шагом отступала. Она вытянула руки вперед, как будто пыталась отгородиться от полицейских, и с ужасом представляла, как крыша закончится, и она полетит вниз, но оторвать взгляд от жандармов казалось куда страшнее. Спина столкнулась с чем-то твердым: путь преградила надстройка с черепичной крышей и добротной дверью. Отступать больше было некуда. В его безжалостном свете пронзительно яркого дня шестеро жандармов приближались к воришкам, взяв их в полукруг.

— Держи, — Кэлин сунул Тане футляр с патронами. — Я отвлеку их на себя. Не смей перечить! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, не увидев — он не отрывал взгляда от полицейских, — скорее почувствовав готовность Тани возражать. — На этот раз ты уйдешь.

— Это всего лишь законники, — недобро ухмыльнулся Рому. — Эх, давно я не был в доброй драке.

Жандармы шагнули ближе. Таня вжалась в стену. Нет, на этот раз не уйти. Два вооруженных жандарма на каждого — им не выстоять. Сердце стучало сильно и быстро, но силы вдруг покинули её. Таня почувствовала бесконечную усталость: главное, чтобы ни Кэлин, ни Рому не погибли, а тогда к чему драться? Нужно сдаться и ждать Мангона, просить его о помиловании и, может быть…

— Бесполезно, Рому. Они сильнее, — упавшим голосом проговорила она.

— Эй, что за сопли? В Красном камне понравилось? Я вот туда не хочу.

Ответить Таня не успела. Рому ударил кулаком по ладони, и жандармы поняли его жест совершенно верно. За секунду до того, как полицеские бросились на них, вытащив оружие, Таня заметила за их спинами всполох чёрного. А потом мундиры загородили обзор.

Кэлин и Рому кинулись в драку со всем отчаянием загнанных в угол крыс. Таня увернулась от кулака, затянутого в кожу перчатки, но была слишком медлительно, словно муха, увязшая в желе, и потому тут же получила удар в бок. Он выбил из её легких воздух, Таня застонала, привалившись к стене. Послышался тихий шелест металла: один из жандармов достал саблю. Она хотела закричать, чтобы Кэлин был осторожен, но он вдруг извернулся и вытолкнул её в сторону:

— Уходи! Это приказ, — крик оборвался: Кэлин пропустил удар в нос. На покрытую инеем черепицу брызнула кровь.

— Кэлин! — заорала Таня, забыв и про легенду, и про осторожность, и про горящий болью бок. Рому держался. Раздавал простые, короткие, но оттого не менее безжалостные удары направо и налево. С учётом выбывшей Тани на каждого из её друзей пришлось по три противника, и у них не оставалось никаких шансов выстоять.

— Помощь нужна? — хрип раздался совсем рядом, над правым плечом, и Таня вздрогнула от неожиданности.

Рядом стоял Тень в своём неизменном чёрном плаще и с маской в пол-лица, с которого лукаво смотрели знакомые янтарно-жёлтые глаза. Тень игриво подбрасывал какую-то сферу, которая отдалённо напоминала гранату со странным золотистым узором.

— Матерь меня забери, Тень! — почти простонала Таня, задыхаясь от облегчения и восторга. Как она по нему скучала! По закутанной в чёрное таинственной фигуре, рядом с которой не нужно было думать об условностях, страшных обстоятельствах и правилах поведения. Старый добрый Тень, который, ей казалось, погиб в руинах драконьего замка, теперь стоял рядом и наблюдал за дракой.

— Помоги им, — попросила Таня, и он бросил на неё быстрый взгляд.

— Для тебя всё, что угодно.

Таня почувствовала, как сладко свело желудок от его слов, а Тень уже бросился вперёд, на ходу выдёргивая кольцо. Он двигался легко и быстро, только плащ взвился в морозный воздух. Тень метнулся в сторону и отправил бомбу прямо в центр драки, и Таня в ужасе закричала что-то невразумительное. Раздался громкий хлопок, и к её удивлению из сферы повалил густой белый дым.

— Дымовая, раздави меня каток, — проговорила она, и голос её дрогнул — на короткое, ужасное мгновение она представила, как взрывом разорвёт Кэлина и Рому, и оттого паническая атака подкралась совсем близко, но едва ли это кто-то не заметил.

Тень вернулся и двумя точными движениями выцепил Кэлина и Рому из свалки в дыму.

— Живы? — кинулась к ним Таня. Лицо Кэлина заливала кровь, нос был сдвинут набок, под глаза поползли синяки, но он показал раскрытую ладонь — илибуржский аналог большого пальца вверх. Рому выглядел поприличнее, разве что взбучка от жандармов стёрла самодовольное выражение с его лица.

— Уходим, — прохрипел Тень. Он схватил Таню за запястье и потянул к соседней крыше, но почти сразу отпрянул: по ней уже спешил небольшой отряд жандармов. — Проклятье!

— Именем драконов — стоять! — велел капрал, вытаскивая шпагу.

— Именем драконов, — не скрывая сарказма, вздохнул Тень. Откашливаясь, другие полицейские выбирались из дыма.

— Все плохо, Тень, — заявил Рому, оглядываясь, и Таня нисколько не удивилась, что её друг узнал в одетом в плаще незнакомце городскую легенду. Жандармы, хмурые, злые, обступали их со всех сторон.

— Прорвёмся, — заявил тот. — Не держитесь рядом. Если надо, расходитесь. Встретимся в Тухлом тупичке. Знаете, где это? — Кэлин и Рому кивнули, а Таня вдруг поняла, что Тень всё это время не отпускал её запястье. — Главное, не притащите за собой преследователей. А теперь закройте глаза рукой.

Таня успела увидеть, как он сунул руку в карман и вытащил продолговатый предмет, и уткнулась лицом в его плечо, а следом завопила сирена и вспыхнул свет такой яркий, что он был невыносим даже погожим ярким днём. Жандармы застонали, по стуку Таня поняла, что некоторые упали на крышу, но долго раздумывать Тень ей не дал: сжал руку крепче и потянул за собой.

Зимний воздух обжигал лёгкие. Сзади раздавались крики, кто-то достал пистолет и выстрелил наугад в небо. Пахло дымом и порохом, а запястье крепко сжимали сильные пальцы Тени, и отчаяние вдруг отступило. Таня почувствовала, как в жилах радостно вспыхнул адреналин, прокатился по венам, разгоняя кровь. Сердце забилось быстрее, а грудь сдавило от восторга. В ногах появилась необыкновенная лёгкость, и Тени даже не пришлось помогать Тане перебираться через парапет: она быстро перемахнула сама. Жесть гремела и вибрировала под их сапогами, холодный воздух волнами бил в лицо. Рядом бежали Кэлин и Рому, целые и здоровые, а самое главное, что с ней снова был Тень. Таня иногда чуть поворачивала голову, чтобы посмотреть, что он рядом, несётся вровень с ней, а не привиделся в минуту паники.

— Осторожно, — он легко перехватил Таню под живот, крутанулся, увлекая вниз. Над головой просвистела пуля. Жандарм высунулся из-за трубы и палил из пистолета. Тень утащил Таню за вентиляционную надстройку, из щелей которой ароматно пахло кухней.

— Надо спуститься, — она глянула вниз, но улицы уже были напружены полицейскими.

— Нет, пойдём крышами.

Тень дождался, пока жандарм не примется нервно перезаряжать револьвер, подбежал к нему, ушёл вниз, проскользил по крыше и выбил оружие из его рук, а потом сильным ударом отправил в нокаут.

Таня уже была на ногах и неслась дальше, перепрыгивая ограждения и огибая надстройки. Из какого-то особнячка на крышу выбирались новые жандармы, и Таня, ругнувшись, осмотрелась. Полицейские уверенно отрезали им путь.

— Вниз! — выдохнул подоспевший Тень.

Действительно, над улицей тянулся крытый переход между домами, стоявшими через дорогу.

— Не с места! — прокричали жандармы.

Перед спуском с крыши образовалось что-то вроде очереди из призраков и Тени за ними. Понимая, что жандармы ждать не будут, Рому пробасил:

— Надо разделиться. Встретимся в тупике! — и потащил Кэлина за собой в другую сторону, а вместе с ним отвлек и часть полицейских. Кэлин бросил на Таню последний тревожный взгляд и последовал за другом.

Крыша балкончика была прямо под ней, на расстоянии одного этажа, но стало страшно поскользнуться и рухнуть на дорогу, оказавшись под колёсами машин.

— Ух! — жандарм успел подобраться совсем близко, и Тень ударил его в нос. Таня почувствовала жгучую злость на себя саму: она подставляется сама и подводит других. Хватит. Присев и опреревшись руками о крышу, быстро скользнула вниз. Полет продолжался всего секунду, и вот переход уже ударил её по ногам. Таня даже устояла на месте, прижавшись к стене, и не свалилась тюком вниз. Следом спрыгнул Тень. Распрямился, и Таня побежала было дальше, но тут его нога поскользнулась на обледенелой крыше. Он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и Таня, бросившись вперед, протянула ему ладонь.

— Не смей падать!

Тень схватил её и чуть не увлек за собой, но устоял. Они замерли друг напротив друга так близко, что можно было почувствовать тепло кожи.

— Спасибо.

Таня кивнула с самым серьезным видом, скрывая, как наслаждается погоней, и погодой, и его обществом. Цепляясь за обрешётку, они поднялись на крышу соседнего дома и помчались дальше. Таня даже не успела испугаться, заметив впереди просвет между домами. Наслаждаясь жаром в крови и свободой, она сильно оттолкнулась и полетела вперед. Люди внизу задрали головы, чтобы посмотреть на человека, прыгающего с дома на дом, на то, как он размахивает руками и ногами, и движение то длилось пару секунд, после чего Таня рухнула на крышу, кувыркнулась по инерции и вскочила на ноги, которые немилосердно гудели. Рядом приземлился Тень, тяжело и громко.

— Умница, — он похлопал её по спине.

Жандармы догнали их быстро. Таня, не останавливаясь ни на секунду, прыгая с крыши на крышу и уворачиваясь от дымящих труб, думала, знает ли полиция, что именно они украли. А Тень? Он знает? Когда жандармы бросились наперерез, требуя вернуть украденное, он легко перемахнул на соседний дом через узкий проулок и вытянул руку: давай, бросай! Они бежали некоторое время параллельно, и Таня, огибая очередного жандарма на скользкой крыше, никак не могла решить, стоит ли ему доверять, и на чьей она в конце концов стороне. Полицейский толкнул её плечом, повалив навзничь. Таня ударилась спиной и затылком, и жандарм навис над ней, пытаясь отобрать футляр. Времени на размышления не осталось. Она пнула мужчину ногой, вывернулась на пару секунд и запустила в Тень футляром. Бросок вышел кривой, но Тень поймал коробочку в прыжке, растянувшись на крыше. Вниз посыпалась черепица.

— То, что вы ищете, у меня! — прокаркал он не своим, страшным голосом. Жандармы повернулись к нему, но тот полицейский, что поймал Таню, не сдвинулся ни на шаг.

— Ты… арестован, — его дыхание сбилось, но он выглядел вполне довольным собой, пока доставал наручники. — Тебя ждет каторга, парень.

Таня дёрнулась раз, второй, попыталась выкрутиться, но тщетно. Не получалось ни пнуть, ни ударить — мужчина явно был не первый год на службу и привык иметь дело с преступниками.

— А я не парень, — наконец выдохнула она, подаваясь вперед. Жандарс удивленно вгляделся в её лицо, скользнул взглядом по выпирающим ключицам и ниже к груди, пытаясь определить её наличие. Грязный приём — использовать свой пол, но времени для честной драки не было. Тень уходил всё дальше, и она рисковала остаться совсем одна. — Хочешь, докажу?

Таня схватилась за кофту и принялась вытаскивать её из-под комбинезона, словно собиралась продемонстрировать доказательства. Она отдавала полицейскому должное: он оставался спокойным и строгим, разве чуть удивился, осознав, что это не шутка. Воспользовавшись его секундным замешательством, Таня вырвала руку и ударила его в нос локтём, а затем ногой по колену.

— Прости!

Матерь знает, зачем повалившемуся на жестяную крышу жандарму её извинения, они вырвались сами собой. Впрочем, Таня больше не думала о них, ей нужно было догнать Тень. Его черный плащ вскоре показался на соседней крыше, и она легко перемахнула к нему.

— Немного задержалась, — криво улыбнулась она.

— Пора заканчивать с этим цирком, — ответил Тень.

Богатые дома кончились, они двигались всё дальше от центра, ближе к Стене. Здания стали ниже, теснились кучками, и крыши у них были скверные, покрытые мягким материалом, который грозил провалиться под быстрыми шагами. Зато в этой части города была масса пристроек, и по таким Тень спустился наконец на землю, увлекая за собой Таню. Жандармы следовали по следам.

— Тут легко потеряться. Не отставай.

Как уж тут потеряешься, когда горячие пальцы крепко вцепились в руку. Таня едва поспевала поворачивать за углы и нырять под навесы и в замаскированные щели. Прошло буквально пять минут, а жандармов уже не было слышно.

— Тень, спасибо, — выдохнула Таня.

— Подожди, — прервал он. — Сначала доберемся до места, а потом благодари, сколько захочешь.

Мрачная улочка с названием Тухлый тупик оказался недалеко. Только добравшись до него, Тень разрешил остановиться. К тому моменту дыхание у Тани окончательно сбилось. Скрывшись от посторонних глаз в темном закутке, она оперлась обеими ладонями о каменную стену и попыталась отдышаться. Лицо раскраснелось холода и бега, воздух льдом обжигал лёгкие, а жилы горели от адреналина. Хотелось одновременно нестись вперёд и рухнуть без сил, кричать, что есть мочи, или прикусить до боли щёку, настолько возбужденным, чувствительным было состояние. Таня совсем не ощущала холода, всё её тело дышало жаром от бега и радостного возбуждения. Она посмотрела на Тень. Он стоял рядом, оперевшись правой рукой о стену, и хрипло дышал. Маска покрылась колючими иголочками инея, а над ней сияли золотом драконьи глаза. Повернувшись, Тень подмигнул ей.

— Ты отлично справилась.

И в этот момент чувства стали невыносимы. Они разрослись в груди так широко, стали такими горячими и тяжелыми, что требовали немедленного выхода. Нужно было врезать в стену, заорать во всё горло или… Подчиняясь странному дикому порыву, огнем прокатившемуся по телу, Таня схватила край его маски и резко дёрнула вниз, обнажая влажное от дыхания лицо Адриана под ней. А потом потянула его на себя и впилась в губы болезненным поцелуем, вкладывая в него всё волнение, страх и радость. Если Адриан и растерялся, то всего на мгновение, а потом подался вперед, отвечая на поцелуй с такой же жадностью. По спине разлилась нега, а затылок закололо от удовольствия. Его рука скользнула ей на талию, и Таня легко поддалась, прижавшись к нему всем телом. Она закинула руки Тени на шею, притянула его требовательно и беззастенчиво, сминая капюшон плаща под пальцами. Запах кардамона и шалфея отгородил её от всего мира, остались лишь поцелуй, и влажная кожа, и крепкие объятия, которые длились бесконечно, а мир замер и отодвинулся далеко-далеко, став маленьким и не важным.

— Мы вам не мешаем?

Таня дёрнулась назад, но Тень удержал её ещё на пару мгновений, будто завершая поцелуй, не позволяя другим прервать его, а когда отдалился, на губах его сияла довольная усмешка. Таня смотрела на него жадно и испуганно одновременно, прижимая тыльную сторону руки к распухшим губам. Прежде чем повернуться, Адриан натянул на лицо маску, пряча под ней улыбку.

— Ничуть не мешаете, — как ни в чем ни бывало прохрипел Тень, оборачиваясь. — Удалось оторваться от преследования?

— Удалось, — ответил Рому, потому что Кэлин угрюмо молчал. — Спасибо за помощь. Без тебя бы мы не справились.

Он протянул руку, и Тень, не задумываясь, крепко пожал его локоть. Какая ирония! — подумалось Тане, которая так и стояла у стены, раскрасневшаяся, с растрепанной головой и мечущейся душой. Если бы Рому только знал, перед кем извиняется и кому жмёт руку, вглядываясь в темноту под капюшоном, бросился ли он в драку? И что бы сделал принципиальный Кэлин?

— Вам пора. Вы далеко от дома, поэтому выходите через южные ворота и идите через пригород. Да, это очень далеко, но намного безопаснее, чем соваться в центр. Вот, возьмите, — Тень кинул Рому монету. — Наймите кого-нибудь с повозкой. Мне тоже нужно идти.

— Не задерживаем, — отозвался Кэлин. Он смотрел на городскую легенду прямо и с вызовом, ничуть не испытывая пиетета перед ним.

— Ты забыла, — небрежно напомнил Тень. Легко тряхнул рукой, и из рукава в ладонь скользнул футляр. Он передал его Тане.

— Ты отдала ему объект? — воскликнул Кэлин.

— Меня зажали в угол! — развела руками Таня. — Что я должна была сделать? Жандармам его подарить?

Глава призраков взял коробочку и демонстративно проверил, проверяя, всё ли на месте. Он не показывал бархатистого нутра, но по его лицу стало ясно, что патроны в сохранности. Впрочем, Тень это мало волновало. Он повернулся к Тане, приложил два пальца к краю капюшона, прощаясь.

— Тессия, — в его хриплом шёпоте Тане послышалась насмешка и что-то ещё, тёплое и мягкое. А затем Тень распахнул ближайшую же дверь и скрылся за ней, словно это был его собственный дом, оставив призраков в одиночестве.

Серые, словно старая вата, облака показались на горизонте и быстро заволокли небо, пряча и его пронзительную синеву, и холодный блеск солнца. Налетел ветер, пронизывая насквозь разгоряченные человеческие тела, пошёл снег. Снежинки пока были редкими, они медленно отделялись от неба и падали на черную мостовую, не тая. Кэлин безжалостно наступал на них, не глядя под ноги. За ним шёл Рому, за тем торопилась Таня. Возбуждение от побега отступило, сердце успокоилось, и теперь она особо остро чувствовала холод. Вцепилась одеревеневшими пальцами в предплечья и мелко дрожала: верхнюю одежду они впопыхах бросили в доме Кирке. Мысли о том, что эта прогулка закончится воспалением лёгких, прерывалась приступами невыносимого стыда, когда вдруг всплывало воспоминание о том, что она натворила.

“Набросилась на генерала драконов! Предстала перед Адрианом распущенной девкой, которая не может держать себя в руках. Он же женат! Раздави меня… Как же я теперь в глаза ему посмотрю?”

Эти мысли крутились по кругу, пока очередной порыв ветра не вызывал в уме картины страшной болезни, которая, несомненно, настигнет их всех, если они не найдут, где укрыться. За воротами ветер, не сдерживаемый более бесконечными стенами, стал ещё злее. Таня уже не чувствовала ног и пальцев, но заставляла себя идти.

— Кэлин, нужно найти извозчика, — Рому поравнялся с другом. — Смотри, у Зены сопли льдом покрылись.

— Да? А по-моему, все у неё нормально, — отозвался Кэлин, не глядя на Таню, и слова его не показались ей комплиментом.

— Слушай, брат, я все понимаю. Но не гробить же её из-за этого. Хочешь, — он перешёл на шёпот, но такой громкий, что бредущая позади Таня слышала почти всё, — выгони её потом. Но доведи хотя бы живой.

— Чего? — возмутилась Таня в спину друзьям. — За что меня выгонять-то?

— Что? Я по-твоему совсем идиот что ли? — Кэлин отвечал Рому, игнорируя Таню позади. — Я не специально вас морожу. Просто не знаю, куда спрятаться. У меня тут даже знакомых нет.

— Парни… Парни, постойте.

Её голос оказался тонким и слабым, но вовсе не потому, что Таня потеряла последние силы. Отнюдь. Она испытала подъем и воодушевление, когда поняла, что узнаёт очертания домов. Она была здесь всего однажды почти шесть лет назад, но события той ночи так сильно впечатались в память, что Таня почти не сомневалась, что именно тут она выпрыгнула из машины Амина.

— Конечно, вон в том доме горели огни таким страшным желтым светом. А где-то там лаяла собака, — она посмотрела на Кэлина с такой радостью, что тот нахмурился.

— У тебя не лихорадка?

— Нет! Как ты не понимаешь, если мы в том самом месте, значит где-то здесь дом Фарухи. Пошли!

Она резко свернула с дороги и, размахивая руками, бегом спустилась с высокой насыпи. Дома начинались прямо от дороги и тянулись за Стеной, насколько хватало глаз. Илибург, словно каша, которая выкипела, вылилась из котла и растеклась вниз по холму до самого Лироя. Лирой же, холодный равнодушный приток величавой Отолуры, рассекал город пополам и оборачивался вокруг него змеёй, устремляясь дальше к большой реке.

— Кто такая Фаруха? — спросил Рому.

— Старая знакомая. Однажды укрыла меня от погони и нагадала смерть, — ответила Таня, вертя головой в поисках того самого дома. Ей показалось, что жилища в ближайших к Стене районах стали как будто благополучнее, богаче, чем она помнила. Возможно, её подводила память, а возможно со временем состоятельные люди перестали влезать в Илибург и начали селиться в непосредственной близости от него. Таня сразу вспомнила родную Москву, которая так же расползалась во все стороны, неудержимая, словно ряска на поверхности пруда.

— И чему ты радуешься? — спросил Кэлин.

— Ну, в какой-то мере она была права. Эй, добрый человек! — Таня окликнула случайного мужчину и помахала ему рукой. — Мы немного заплутали. Вы не подскажете, где здесь дом Фарухи?

Прохожий смерил её недовольным, удивлённым взглядом.

— А на кой тебе сдался дом Фарухи?

— Увидеть её хотим. Дело к ней есть.

— Так не живёт она тут уже. С той зимы.

Холод разлился по затылку и спине, более пронзительный, чем мороз. В ушах зашумело.

— Вы хотите сказать, что она… Она уже не жива?

— Умерла что ль? Да кто ж её знает, — протянул мужчина. — Только как Лостры решили продать дом, так она больше здесь не появляется.

— Это разве не её дом? — нахмурилась Таня.

— Да как бы ей такой дом заиметь? — смех мужчины напоминал карканье старой вороны. — А говоришь, что знакомка она твоя. Если б правда знала эту безумную, то глупые вопросы бы не задавала. А дом Лостров вон там стоит, на Пустой улице, только его никто не покупает, потому что Фаруха там всё испоганила.

И он, качая головой, пошёл дальше. Через несколько шагов он остановился, дернул плечами, усмехнувшись, и побрел дальше.

— Пошли, найдём этот дом, — сказала Таня. Радости в её голосе больше не было. — Если всё осталось так, как я помню, мы сможем хотя бы укрыться от холода.

Но нет, изменения коснулись и дома Фарухи. Таня надеялась, что платье, которое она когда-то отдала в обмен на простую одежду, пошло впрок, но видно Фаруха либо так и не решилась его продать, либо потратила вырученные деньги на что-то иное. Такое случалось с людьми, которые жили в собственных мирах: они как будто не понимали общепризнанной ценности денег или благ, и могли спустить состояние на откровенную глупость. Впрочем, думала Таня, разглядывая затянутые плёнкой окна и покосившуюся дверь, кто сказал что наши ценности более истинные, чем ценности той же Фарухи?

— По крайней мере, мы спрячемся от ветра, — проговорил Рому, и Таня зло взглянула на него, как будто он оскорбил лично Фаруху.

— Давайте зайдйм.

— Подожди, — остановил её Кэлин. — Это собственность какого-то Лостра. Мы не имеем права…

— Это дом Фарухи, — с нажимом повторила Таня. — Плевать я хотела на Лостра.

Она толкнула дверь, и та открылась внутрь, повиснув на одной петле. Друзья вступили в холодное душное нутро дома одновременно и замерли: здесь было пусто, ни стола, ни стульев, ни даже подобия кровати, а все поверхности покрывала вязь драконьего языка. Буквы были выведены, скорее всего, углём или золой, и многие стерлись, но большинство можно было прочесть.

— Это очень странно, — выдохнул Кэлин.

— Брат, найди скорее повозку и давай сваливать отсюда, — попросил Рому сиплым голосом. — Я за Зеной присмотрю.

Таня едва ли заметила, как вышел Кэлин. Она, задрав голову, бросила по грязной комнате, вглядываясь в грубо начертанные буквы. Тогда, шесть лет назад, она не имела и шанса что-то прочитать, но теперь всё было по-другому. В сердце родилось волнение. Это чувство, сначала неокрепшее, трепетало и росло, заливая грудь странным беспокойством. Не в силах прочитать отрывок в углу, Таня бросилась к окну и содрала пленку, царапая заледеневшие пальцы о гвоздики.

— Зена, ты чего? — спросил Рому, неловко переминаясь на месте. — Ты странная какая-то.

— Смотри, — Таня схватила его за рукав и потащила к дальней стене. — Похоже, эти записи самые старые. Видишь?

— Меня зовут Чада Мейер, — послушно прочитал Рому. — Это повторяется по всем стенам.

— Да, — возбуждённо подтвердила Таня. — Как будто она боялась забыть, понимаешь? — она уронила руки и оглядела комнату с чувством восхищения и страха одновременно. — Что произошло с тобой, Чада Мейер?

Она некоторое время шла вдоль стен, пока не воскликнула:

— Вот! “Я Чада Мейер. Я родилась в Мейер-Холт, что в землях Лакостах. Моя мать…” Тут не видно. Ага! “Отец сослал…” Рому, что значит — сослал?

— Отправил, — ответил Рому. Он всем видом показывал, как ему не нравится внезапная одержимость подруги странными письменами.

— “Сослал в какой-то домик”. Хм. “Я жила там до шестнадцати лет. Гуляла в саду…” Собаки, кошечки, так, — Таня скользила пальцем по строкам, пропуская моменты, которые казались ей неинтересными. — “Когда мне исполнилось шестнадцать, отец позвал меня к себе и сказал, что я должна выйти замуж за Ситра Альбеску”. Смотри, она исписала несколько строк этим именем, а вот тут уголёк сломался. “В Илибурге меня поселили у тётушки Ириссы. Я замечала, что у меня пропадали вещи, украшения, одежда. Я не понимала, что это значит. В назначенный день я оделась и отправилась на встречу с женихом, но меня не пустили на порог. Потому что Чада Мейер уже при…” Тут не понятно, наверное, приехала. “Меня прогнали, на меня спустили собак, но я спряталась. Когда двое вышли из дома к экипажу, я подбежала к ним, чтобы доказать, что я и есть Чада. О ужас! У неё было моё лицо, мои вещи и украшения. Он назвал меня самозванкой, велел убираться. Ситр Альбеску. Ситр Альбеску…” Тут, кажется, у неё опять случился приступ, всё исписано именами, — Таня шла вдоль стен в поисках вменяемого кусочка. — “Я пришла к отцу. Он не смотрел на меня. Он сказал, что его дочь замужем. Его дочь теперь Альбеску. А я никто. Никто. Никто”. Рому, — она повернулась к другу, — как же так?

— И вот я думаю, как так могло получиться, что девушки как будто не стало, что на её месте оказалась другая? — Таня говорила быстро, и хлебные крошки вылетали у неё изо рта, но всем вокруг было плевать. Щеки её раскраснелись после холода и цветом напоминали спелую малину. Перемерзшие пальцы ломило, кожа стала красной и цепкой. — Так ведь только в книгах бывает.

— А напомни-ка, как ты фамилию говорила? — дедушка Дорд прищурился, будто пытался разглядеть что-то мелкое.

— Мейер? Альбеску?

— Альбеску! Ну-ка, Кэлин, вспоминай, — велел Дорд, — кто это такой. Фамилия даже мне знакома, ты уж наверняка знаешь.

— Что тут вспоминать-то? — проговорил Кэлин негромко. Он взгляда не бросил на Таню с тех пор, как они вернулись в убежище, и за столом сидел молча, отправляя в рот ложку за ложкой, даже на полдюйма не поворачивая головы. — Это сенатор, прошёл выборы около десяти лет назад. Мутный тип.

— Ничего себе! Откуда ты знаешь? — спросила Таня, но её вопрос остался без ответа.

— Вооот, — протянул дедушка Дорд. — Но до сенатора ты не доберешься, так что можно только гадать, что там у него с этой твоей Чадой случилось.

Таня задумчиво стучала ложкой по столу.

— Не дотянусь, говоришь? Это надо еще проверить.

Она представила, как просит Мангона прижать Альбеску с стене и выяснить, что произошло на самом деле с его женой. И тут же сердце зашлось: она же решила никогда больше с Адрианом не видеться. Тане, измученной стыдом, это показалось самым верным решением: если она никогда больше не посмотрим в глаза Мангону, то не придётся видеть презрение на его лице и проваливаться под землю тоже. Это был отличный план — никогда больше не попадаться ему, но Таня самой себе не верила ни на грамм.

Ужин был закончен, когда последние из призраков вернулись с завода и поели. Несмотря на усталость, они были довольны: был день выдачи денег, и каждый принёс свою долю в общий котёл. Постепенно зал опустел. Погасли лампы, смолкли голоса. В просторной комнате стало холодно и гулко. Только дедушка Дорд склонился над своей шахматной доской да Кэлин давал последние наставления Мирче: завтра он отправлялся в город с очередной пачкой листовок.

— Кэлин, я пойду с ним, не против? — спросила Таня. На этой неделе она не отправляла отчёт драконам, а те наверняка хотели бы знать, что она добралась до убежища целой.

— Сиди здесь, — ответил Кэлин резко и холодно. Тане показалось, если бы он мог её толкнуть, он бы сделал это.

— Да что с ним не так? — растерянно развела руками Таня, когда Кэлин тоже отправился спать.

— Ты что, правда не видишь? — спросил Мирча. Он все чаще задерживался допоздна, принимал участие в обсуждениях и выбирался в город один, чем невероятно гордился. Он становился мужчиной и получал от этого удовольствие, и Таня поймала себя на мысли, что хочется закричать: “Стой! Там, во взрослой жизни, одно дерьмо. Тебя точно поломает, твоё сердце разобьется и по нему проедутся катком. Задержись подольше в юности, дай себе время”. Но она каждый раз молчала, потому что не была готова отвечать на вопросы, которые обязательно последуют.

— Я думал, вы взрослые типа умные, знаете уже что-то. А вы тоже ни беса ни понимаете, да? — продолжал Мирча, складывая руки на груди с особой дерзостью, почти развязно.

— Да, это страшная тайна взрослых: они тоже ничего не понимают. Никому не рассказывай, — хмуро ответила Таня.

— Ты нравишься ему, — усмехнулся Мирча. — Это очевидно. Не знаю, что там сегодня случилось, но он сказал что-то типа: “Кажется, единственный способ понравится женщине, — зажать её в подворотне”, — Мирча опустил руки и чуть развел их в стороны, имитируя широкую спину, нахмурился и понизил голос, подражая Кэлину.

— О Матерь! — простонала Таня, опускаясь на стул и пряча лицо в руках. Зажать в подворотне! Значит, вот так это выглядело со стороны, вот такого о ней теперь мнения? А Мангон? Он тоже? Нет, решила она, больше никогда не встречаться — самое верное решение.

— Ну я это… пойду. Спокойной ночи, Зена и дедушка Дорд.

— Спокойной ночи, Мирча, — отозвался Дорд, а Таня только промычала что-то невнятное в сложенные ладони.

В бывшем промышленном зале, который теперь служил призракам гостиной, воцарилась тишина. Никто не мешал Тане предаваться стыду и самобичеванию, и она могла вдоволь насладиться жгучим чувством, что плавил внутренности. День оказался чересчур богат на эмоции, и она думала, что лучше бы выдержала несколько стычек с жандармами Илибурга, чем пережила бы это ещё раз. Невыносим был не только стыд, но и сладкое томление, которое вызывали воспоминания о губах Мангона, о его запахе и пальцах на талии. Таня корила себя за эти чувства, практически ненавидела их и себя в них, но они снова и снова всплывали перед внутренним взором, соблазняя и изматывая.

Таня вздрогнула от негромкого стука: это дедушка Дорд резко опустил ферзя на доску. Он потер подбородок, рассматривая расстановку фигур, а потом сказал, не отрывая взгляда:

— Славно жить среди молодежи. Вспоминаешь, что есть ощущения посильнее болей в шее. Да-а-а, — и подвинул коня.

Таня недоуменно смотрела на него, оперевшись локтями о колени. Внутри горело, клокотало, трепетало.

— Что ж это такое, дедушка Дорд? Что я за человек такой?

— А вот это хороший вопрос, — он повернулся и посмотрел на Таню неожиданно пристально, словно пытался пригвоздить её к месту. — Кто ты на самом деле такая, Зена?

“Он всё знает!” — мелькнуло у неё в голове, и наверное, мысль отразилась на лице, потому что Дорд приподнял подбородок, и вид его сделался почти довольным. Старик понял, что попал в самое яблочко.

— Не понимаю, о чём вы, — сиплым голосом выдавила Таня.

— Пожалуйста, давай не будем, — он поморщился. — Уж ежели тебя припёрли к стенке и револьвер ко лбу прижали, имей храбрость быть честной.

В ушах шумело, по спине сползла противная капля пота. Это конец. Сколько тут призраков? Человек пятнадцать? Кэлин встанет во главе очереди на её убийство. Задёргался нерв под глазом.

— Ну, чего вылупилась? Как узнал, думаешь? — сказал Дорд, и Таня кивнула. Пусть говорит, а у неё будет время придумать план побега. — Ведь он калека, не выходит никуда. Тут ты права, но ко мне иногда приходят гости. Например, когда ты отдыхала в Красном камне, меня навестил старый знакомец, Гордад.

Таня встрепенулась, услышав знакомое имя. Сердце дрогнуло, губы сами собой изогнулись в полуулыбке.

— Гордад? Тот самый? Из Двора-под-мостом?

— А ты, смотрю, и правда его знаешь. Занятно, — протянул Дорд. — И вот говорит он, мол, прибило волнами жизни к моему порогу некую Северянку. И Северянка эта очень важна для Великой Матери, а потому я должен сделать все, что в моих силах, чтобы защитить её. Можешь себе представить? — Таня сначала кивнула, потом замотала головой. — И вот мне стало интересно, кто же ты такая, что за тебя сам Гордад пришёл просить.

— Да я же никто по сути, — выдавила Таня.

— Разберёмся. Ты имя своё назови сначала. Настоящее.

Она смотрела на него долго и испуганно, в поблекшие глаза с цепким взглядом, на лицо, измятое морщинами, на тонкие, втянувшиеся от старости губы.

— Татьяна, — наконец выдохнула она. — Татьяна Синицына.

— И откуда же ты приехала, Татана?

Таня помотала головой:

— Это сложно объяснить…

— Хватит! — Дорд хлопнул рукой по столу. — Я пытаюсь быть терпеливым. Открыл перед тобой все карты и жду ответа: кто ты и откуда? И на чьей ты стороне: нашей или драконов? А ежели говорить нормально не хочешь, так я сейчас Кэлина кликну и весь вопрос.

Таня мысленно взывала к своему благоразумию, пыталась найти нейтральный ответ, как-то выкрутиться. Но усталость и начавшаяся простуда давали о себе знать, и голова категорически отказывалась соображать.

— Понимаете, — начала она, а в следующее мгновение дёрнулась вперёд, словно кто-то потянул её за верёвку, повязанную вокруг груди, и Таня рухнула со стула на колени. Рот её открылся, глаза распахнулись широко и страшно, и взгляд остановился.

Таня вздрогнула. Его слова, невыносимые в своей пошлости, пришлись звонкой пощечиной по её самолюбию. Конечно, со стороны Кэлина все выглядело именно так: Таня будет зазывно вертеть бёдрами перед драконом, а потом заманит его в койку, где будет выведывать страшные государственные тайны. Он не имеет представления ни об её с Мангоном совместном прошлом, ни о влечении, которое возникает, стоит им оказаться рядом, ни о той связи, что между ними появилась. Для него это история о женской корысти и мужской похоти.

— Я знаю, — голос его дрогнул. — Я знаю, ты не любишь меня.

Его дыхание обжигало кожу, от слов сердце ухнуло вниз и болезненно сжалось.

— Это ничего, — продолжал Кэлин, сжимая её в круге рук. — Я смогу доказать тебе. Я сделаю все, чтобы ты была счастливой. Пошлём с Бурунду этого Лекнира с его унизительной работой. Всё пошлём: и мятеж, и убежище, и Илибург, — он распалялся все больше. — Сбежим. Заберем ребят, купим небольшой домик где-нибудь подальше. Создадим приют, будем работать, они нам помогут. Если ты будешь рядом, я всё смогу, всё сделаю. Нам так хорошо будет, Зена, так хорошо.

Таня закрыла глаза. Чего она бьется? Вот Кэлин. Хороший парень, простой и надёжный. Такой, какой ей и нужен. Сердце рядом с ним спокойно, так ведь и должно быть. Так хорошо и правильно. Глупо смотреть в небо, выискивая дракона, только ослепнешь от яркого солнца. Не пара она Мангону, у них нет шанса, нет будущего, так зачем снова бежать к нему, сбивая ноги в кровь?

— Только не иди к дракону, — прошептал Кэлин.

Запах шалфея и кардамона. Длинные пальцы, сжимающие её руку. Горящий взгляд янтарных глаз. Кривая, лукавая усмешка. Вкус губ и ощущение близости — всего этого было слишком много, образ Адриана затапливал сердце горячей волной, и противостоять ей не было никаких сил.

Она губит себя. Летит прямо в пропасть.

— Извини, Кэлин, — Таня наконец дотронулась до его рук, оторвала их от себя. — Прости, пожалуйста. Я не могу. Я должна добраться до Филина.

— Поэтому ты пойдешь к дракону? — он горько усмехнулся. — Ради повышения?

Таня нашла в себе силы обернуться, посмотреть на Кэлина. В глазах его плескалась такое острое разочарование, что у неё похолодело за сердцем. Раздави ж её каток, она не хотела причинять ему боль! Она не достойна таких чувств и не достойна помощи, она мерзкая змея, что вечно извивается да уворачивается. Кэлину нужна другая, такая же честная и сильная, как он сам.

— Да, — кивнула Таня, смотря прямо в его покрасневшие от слез глаза. — И сделаю, что нужно. Потому что не могу по-другому.

И тут она не кривила душой: она не могла отказаться от шанса добраться до Филина и бросить его к ногам Мангона, чтобы всё это безумие наконец прекратилось. Кэлин упер руки в бока, кивнул. Вдохнул через сжатые зубы. Отвернулся, продолжая кивать и пытаясь сморгнуть слезы. Да, всем все понятно, не о чем больше говорить.

— Прости…

— Уходи уже, — шепотом попросил Кэлин.

Сердце ныло, во рту было горько, но Таня напомнила себе, что Кэлину еще хуже. Хотела что-нибудь добавить, но не решилась, поэтому просто развернулась и вышла.

Таня следовала за Анжеликой по бесконечным коридорам дворца. Здесь было полутемно, горели лишь электрические бра, и те через один. Шаги тонули в ворсе ковров, покрывающих блестящий паркет, и за ватной тишиной пустых коридоров можно было услышать далекий шум и даже крики.

— Так кто вы такая?

Таня вздрогнула от неожиданности и не ответила.

— Мы же все здесь друг друга знаем, — продолжала Анжелика. — Несмотря на все эти маски, костюмы и ужимки, любой схожу назовёт имя собеседника в малом зале. Высший свет до противного узок, мы выучили повадки и слабые места друг друга наизусть, — она достала ключи и открыла неприметную дверцу, обклеенную обоями так, что она сливалась со стеной. Дверца вела на темную лестницу. — Прошу. Так вот, я с уверенностью могу сказать, что знаю каждого в том зале. Кроме вас.

Таня продолжила молча подниматься по лестнице. Ей не нравился этот разговор, и то, как юбка мешалась под ногами, и скверное предчувствие — все это вместе портило её настрой и вечер в целом.

— Вы общаетесь на “ты” с драконами, и они отвечают вам тем же, значит, вы вхожи в круг их знакомых, однако я не видела…

— Я не могу ответить на ваши вопросы, — сказала Таня. Она хотела добавить что-то еще, но Анжелика в два прыжка оказалась рядом с ней, прижалась на маленьком пятачке перед выходом, залепила ей рот рукой.

— Мы пришли. Слышите голоса? — зашептала она. Таня кивнула, вдыхая аромат дорогих духов и пудры.

Из-за стены доносились обрывки фраз, сказанные высоким голосом. Женским, вне всякого сомнения. Таня боялась услышать еще один, мужской, который бы отдавал резкие приказы или угрожал, что означало бы, что мятежники добрались до будуара, но ничего тревожного не услышала.

— Мы выведем девушек через этот ход. Он ведёт на первый этаж. Если Мангон не справится и толпа ворвётся во дворец, спрячем их в подвале.

Таня кивнула и толкнула ту часть стены, которая, по её мнению, должна была оказаться дверью. Панель беззвучно повернулась на петлях, открывая перед ней часть дамской комнаты, оформленной в нежных персиковых тонах, и спины женщин. Окно слева было открыто, а у самой двери…

— Опоздали, — зашипела Таня, отпрянув назад и закрывая за собой дверь. — Там уже какие-то мужчины.

— В форме? Может, жандармы?

— Что я, жандармов не отличу? — фраза прозвучала грубо, но Таня испытывала такую досаду, такое раздражение, что удержаться не смогла. От близости Анжелики, её дыхания в лицо и тяжелого запаха парфюма становилось дурно.

— Их надо отвлечь, а я выведу тэссий…

— А если что-то пойдёт не так? — зашипела ей на ухо Таня. — Если будет погоня? Они на этой лестнице ноги переломают!

— И что вы предлагаете, умная вы наша?

— Не трогай меня! — истошный крик раздался совсем рядом, за стеной, и Таня вздрогнула от неожиданности.

— К Бурунду! Я пошла, — она потянулась было с двери, но Анжелика её удержала.

— Там, внутри, беззащитные женщины. Некоторые из них в положении. Что, если мятежники начнут стрелять или драться? Но у меня есть идея. Следуйте за мной.

— Что за идея? — спросила Таня, нащупывая в темноте ступени.

— Как вы относитесь к передеваниям? — лукаво поинтересовалась Анжелика.

У тележки скрипело колесо. К тому же оно постоянно подворачивалось, из-за чего тележку вело в сторону, и Таня злилась еще больше. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что ей пришлось снять маску и парик, а шикарное платье от Ватран сменить простой формой горничной. Черное платье с пышной юбкой доходило до середины икры, грудь украшали рюши в несколько слоёв, рукава-фонарики оказались слишком узкими и яростно стискивали руки. Перчатки Таня оставила, под ними прятались опасные лилии. Парик остался в комнате вместе с платьем, теперь белобрысую голову покрывал черно-белый чепец.

“Я выгляжу, как посмешище, — думала Таня, упорно толкая тележку по коридору. — Что ж, по крайней мере, в этом костюме можно будет драться”.

На покрытом белой скатертью столике подрагивали бокалы с янтарным шампанским. Со дна поднимались тонкие нити пузырьков, и в их глубине таилось коварство сильного снотворного.

Таня постучала в дверь дамской комнаты, где сбились в кучку женщины под злобным присмотром мятежников.

— Тэссии, вам приказано доставить напитки! — почти прокричала Таня звонким, радостным голосом. — Чтобы вы не волновались.

Дверь распахнулась так резко, что едва не стукнулась о тележку, благо Таня успела сделать шаг назад. В проёме показалось скалящееся лицо.

— Напитки — это замечательно, — улыбнулся мужчина, демонстрируя крупные кривые зубы. Взгляд его скользнул с пошлых кружев под шеей до беззащитных щиколоток. — Проходи, красотка.

Таня вкатила тележку. Как и ожидалось, дамы держались вместе, прижимаясь к левой стене, окно справа было распахнуто. Вероятно, так мужчины и попали в комнату. Мятежников было двое, и оба были вооружены.

— А давай и её возьмём! — хохотнул мужчина, и на ягодицы Тани обрушился неприятный шлепок. Она глубоко вдохнула, прикрыла глаза. В тот момент только приятная тяжесть револьвера у бедра спасли её от необдуманных действий да мысли о приятной мести. Главное, чтобы эти недоумки выпили шампанское.

— На кой она нам? За неё денег не дадут, — второй мятежник держал наготове пистолет и нервно выглядывал в окно, словно ждал чего-то. Может, знака, а может, надеялся увидеть, что спешит поддержка.

— Так мы её не для выкупа. Мы её для себя возьмём, — мужчина улыбнулся широко, сально, но встретил лишь хмурый взгляд Тани в ответ. Она будто говорила: “Ну давай, попробуй”.

— Не трогайте слуг! — от группки женщин отделилась Марисса. Шагнула вперёд, расправив плечи. Подняла голову, вытянув и без того длинную смуглую шею. Её живот сильно выдавался вперёд, и платье крупными складками спадало с него, на плечи был накинут длинный халат из плотного шелка, на котором расцветали крупные цветы и летали диковинные птицы. Марисса встала впереди, закрыв спиной подружек. Даже находясь в беременности, она оставалась женой дракона.

— Я тебя спрашивал что ли? — болтливый мятежник подскочил к ней, схватил за лицо. — Ты, драконья подстилка!

Вероятно, это было больно. Или унизительно. На глазах Мариссы выступили злые слёзы, и тут терпение Тани закончилось. Шлёпнуть её саму — это ещё терпимо, в конце концов, она всё равно бы отомстила обидчику, но трогать ни в чём не повинную женщину, да ещё такую беззащитную? В груди поднялась горячая волна, лилии обожгли руку, зашевелили лепестками, умоляя пустить их силу в ход.

— Эй, брат, полегче, — осадил мятежника второй мужчина, который всё нервно поглядывал в окно. — Это же всё-таки Марисса Мангон.

— А чего бы мне быть полегче с ней? Посмотри, как они тут обжираются, пока мы от холода загибаемся! И что-то я не вижу никого, кто прибежал бы её защищать.

— А ты приглядись получше!

В Танином голосе звенела сталь. Мятежник, который лапал жену Мангона за лицо, удивлённо обернулся и встретился взглядом с дулом револьвера. Перламутровая рукоять приятно холодила ладонь, а его тяжесть внушала уверенность.

— Приглядись и повтори, что ты там сказал, бурундова трещина?

— Ты кто такая? — процедил мятежник, а Марисса тихонько ахнула. Таня едва сдержалась, чтобы не перевести на неё взгляд, подарив тем самым мятежникам преимущество. Сдержалась, но поняла, что Марисса её узнала. Проклятье, всё пошло не по плану.

— Положи револьвер, — устало, почти вежливо попросил второй мужчина, доставая пистолет. Возвёл курок, направил оружие на Таню.

— Ха-ха, видишь, дрянь ты такая, у нас тоже оружие! — воскликнул первый мятежник.

— Если мы выстрелим с твоим дружком одновременно, тебе мозги я всё равно успею продырявить, — ядовито протянула Таня, и мужчина захлебнулся своим хихиканьем.

До её слуха донёсся чей-то властный голос. Он шёл с улицы, и открытое окно позволяло расслышать почти всё, что творилось внизу. Говорил Мангон, в этом не было никаких сомнений, и мятежник с пистолетом дёрнулся, бросил взгляд вниз.

“Мои подданные! Жители и гости великого Илибурга! Граждане Илирии”, — начал он, и мужчина оскалился, приподняв верхнюю губу.

— Бурундовы бесы тебе подданные, ящерица.

Второй мятежник тоже подошёл к окну, чтобы проверить, как там идут дела, и в этот момент потайная дверь снова приоткрылась. В проёме показался напудренный парик Анжелики.

“Давайте, по одной!” — одними губами приказала Таня, размахивая руками, и Марисса, за секунду оценив обстановку, выхватила двух девушек из своей компании и подтолкнула к проёму. Анжелика втянула их внутрь, и дверь тихо закрылась.

— Что у вас тут? — нахмурился мятежник с пистолетом. Он внимательно осмотрел комнату, но ничего подозрительного не заметил, разве что женщины вели себя взволнованно, но у них были на то причины.

“Тупица”, — решила Таня. Её нервировала ситуация, ведь всё шло вразрез с планами. Мятежники должны были выпить шампанское со снотворным, спокойно уснуть, и тогда можно было бы вывести женщин из комнаты, но вместо этого они теперь пялились в окно и размахивали пистолетом, а Анжелика уводила беременных по опасной тёмной лестнице.

“Я понимаю ваше возмущение! — продолжал Мангон где-то внизу. Толпа возмущенно заскандировала что-то про поджоги и драки. — Но я не могу позволить вам сжечь дворец и весь город с ним заодно. Тишина! — голос его вдруг стал таким громким, что перекрыл шум толпы, и даже в комнате на третьем этаже показался почти оглушающим. Таня успела подумать, как он это сделал, а Мангон продолжал: — Устройте мятеж, и я отвечу вам силой. Но если вы разойдётесь по домам, дэстор Вран подарит вам содержимое своих погребов!”

Снизу послышалась какофония из возмущённых криков и воплей одобрения. Мятежник раздосадованно стукнул кулаком по подоконнику.

— Он собирается откупиться от людей жратвой и выпивкой! Поверить не могу. Посмотри, они остановились. Они почти согласны! Трусливые твари, — он повернулся лицом к комнате. От былого спокойствия не осталось и следа: рот перекосился, глаза покраснели, в них блестели слёзы ярости. Мужчина вскинул пистолет и направил его на Мариссу. — Если твой выродок-муж выйдет чистеньким из этой истории, по крайней мере, я прикончу тебя! — голос его дрожал, слюни летели в разные стороны. Вся храбрость Мариссы вмиг испарилась перед лицом истинной неконтролируемой ярости. Она отступила назад, неосознанно рисуя на груди круг, и Таня подумала, что помощь Великой Матери ближе, чем кто-либо мог бы представить. Она сама — воля богини.

— Сначала тебе придётся разобраться со мной, — Таня загородила женщин спиной и вытянула руку с револьвером. Её порыв был в большей степени эмоциональным, нежели сколь-либо взвешенным, а потому вслед за ним пришёл страх. Человек напротив не блефовал. Он был в истерике, какая случается с людьми, обычно умеющими всё держать в себе и потерявшими вдруг контроль, и был готов стрелять.

— Сама напросилась!

Таня не стала ждать выстрела. Она опустила револьвер и нажала на спусковой крючок. Грохнул выстрел, пуля вылетела из оружия, отбросив Танину руку назад и вверх, и врезалась в колено мужчине, дробя кости и высекая веер крови. От женского крика закладывало уши, мятежник рухнул на пол, заливая персиковые ковры красным. Его друг зачем-то тянул его за ворот, приговаривая: “Она психованная! Психованная!” Таня удивлённо смотрела на револьвер в своей руке, будто ей его только что подсунули.

— Уходим, тэссы, уходим.

Это был голос Анжелики, которая умудрилась сохранить деловой настрой даже в такой ситуации.

— Ты мерзкая тварь! — мятежник с простреленным коленом плакал, сильно морща лицо, и слёзы собирались в маленькие лужицы. — Сдохни!

Он снова поднял пистолет, но боль мешала ему думать и действовать быстро. Таня легко выбила пистолет у него из рук, и тогда на неё бросился второй мятежник, безоружный, зато самый болтливый. С криком он запрыгнул на неё, обхватив руками и ногами, и вгрызся в обнажённое плечо.

— Ай! Он укусил меня! — закричала Таня, а мужчина не слезал с неё, терзая зубами нежную кожу. Наконец она потеряла равновесие и вместе с мятежником повалилась на пол, стуча по его спине кулаками.

Ей было больно, обидно и очень жарко. От мужчины воняло потом и луком, и вцепился он, словно клещ. Прошла целая вечность, прежде чем кто-то отодрал его от неё со строгим приказом:

— Так, всё! Хватит!

Жандармы. Они заполнили коридор и будуар, связали уже раненого и занимались его дружком. Таня раскинула руки и ноги, лежа на ковре, и пыталась отдышаться. Плечо жгло огнём.

“Он своими нечищенными зубами наверняка занёс мне заразу”.

— Поднимайтесь, — Анжелика встала над ней и протянула руку. — Вы неплохо справились, хотя и действовали не по плану.

— План сразу развалился, пришлось импровизировать, — проворчала Таня. Она скосила взгляд, пытаясь рассмотреть рану. — Проклятье, он меня пожевал!

— Вы полагает себя умнее остальных. Однажды это выйдет вам боком.

— Надеюсь, в этот момент кто-нибудь будет рядом с пистолетом наготове, — нервно усмехнулась Таня в ответ.

Таня снова попала в небоскрёбы. Как бы она от них ни бежала, она снова и снова возвращалась в их стеклянно-железный плен. Сейчас она стояла в маленькой библиотеке третьего этажа и, сжимая в руках кружку с рахой, наблюдала, как тёмную площадь заваливает крупным снегом. Ей позволили переодеться в простой костюм и привезли в отдельной машине, чтобы дождаться аудиенции у Мангона. По словам камердинера, тот жаждал с ней поговорить, и Таня искренне надеялась, что не сильно напортачила.

Дверь открылась без стука и захлопнулась с тихим щелчком. Таня обернулась. В библиотеку вошёл Мангон, на ходу стягивая с себя камзол. Голова его всё ещё была покрыта серебристой краской, напоминавшей пепел, но маски уже не было. Лицо его потемнело и осунулось, он выглядел более старым и худым, чем когда-либо. Адриан прошёл размахнулся и бросил камзол на кресло. Его немного шатало, как если бы он успел выпить по пути.

— Что за паршивый вечер, — Адриан подошёл к Тане и встал рядом с ней у окна. Немного помолчал. — Знала бы ты, как часто я произношу эти слова в последнее время. Меня уже тошнит от них.

Таня ничего не ответила. Ей всегда казалось, что управлять страной — это тяжёлая ноша, а уж управлять ею в неспокойные времена сложно вдвойне. Но навряд ли проблемы короля можно сравнить с проблемами бедняков, у которых ни шанса, ни выбора. Мысли эти не принесли бы никому ни добра, ни утешения, и потому Таня молчала.

— Спасибо, что не говоришь этого.

— Чего?

— “Я же говорила”. Или “я поверить не могла, что ты устроишь этот маскарад”. Я расплатился сполна за свою легкомысленность. Радует, что у меня хотя бы получилось утащить с собой Врана.

— Я слышала, когда была наверху. Ты предложил отдать на откуп его погреба.

— О, да, — он хищно улыбнулся и запрокинул голову. — Этот маскарад — его идея. Или идея его жены, что ничем не лучше. Вран обещал, что всё предусмотрел. Я предупреждал, что его ошибка будет стоить ему дорого. Если я скажу, что потрошил его запасы без удовольствия, я совру.

— И как же он теперь будет? Зима ещё долгая.

Мангон скосил на неё взгляд, чуть повернув голову.

— Этот змеёныш выкрутится, можешь за него не волноваться. Как ты сама? Не испугалась?

— Когда тот сумасшедший направил на меня пистолет, он собирался выстрелить, клянусь, — при воспоминании о безумных глазах и слюне, летящей во все стороны, её передёрнуло. — В тот момент мне стало страшно. Кроме того, он меня укусил!

— Больно? — Мангон коснулся её плеча там, где рубашка чуть топорщилась из-за наложенных бинтов.

— Переживу. Адриан, меня кое-что волнует. Кое-кто, если быть точнее, — ну вот, стоило начать этот разговор, как желудок опять вознамерился свернуться в тугой склизкий узел, а руки принялись дрожать, так что их пришлось засунуть глубже в подмышки.

— И кто же это? Мятежники? Они в Красном камне, и с ними сейчас…

— Нет, — Таня мотнула головой. — Твоя жена, Адриан. Марисса. Она узнала меня, и у неё наверняка есть вопросы.

— Есть, — Адриан вернулся к созерцанию снега за окном.

— И если я буду появляться рядом с тобой, слухи точно до неё дойдут. Это… это причинит ей боль.

Он посмотрел на Таню с болезненным любопытством.

— Тебя правда так беспокоит благополучие Мариссы? — она неопределенно повела плечами. — Знаешь, я иногда задумываюсь, а что ты сама чувствуешь? Ты так усердно поджимаешь губы и делаешь каменное лицо, что я забываю, что ты молодая девушка, у которой в душе должна царить настоящая буря.

— Она и царит. Я в абсолютному ужасе перед происходящим. Меня мотает от берега к берегу, и не за один мне не дают зацепиться. Вот только Марисса… Она ни в чём не виновата, понимаешь? — Таня постаралась заглянуть Адриану в лицо, и пусть её изнутри разрывало от ревности, сохранить благоразумие. — Ты строишь королевские планы и плетёшь сети, и я тоже стараюсь что-то изображать из себя. А ей остаётся только собирать слухи и сходить с ума.

Адриан тихо рассмеялся. Смех получился нервным, почти злым.

— Извини, но я настолько погряз в заговорах, что милая наивность вызывает у меня неадекватную весёлость. Поверь мне, Татана, — он положил ей руки на плечи, на больное — с особой осторожностью, — ты здесь самое безобидное существо. Марисса щелкает интриги на завтрак и закусывает ими на обед, более умелую паучиху нужно еще поискать при дворе. Твои бесхитростные планы не идут ни в какое сравнение с её долгосрочными многоступенчатыми тактиками. И это просто великолепно.

Таня серьезно подозревала, что Мангон над ней издевается. Он был вторым человеком, который ставил её на место тем вечером, и если от Анжелики она ещё могла стерпеть замечания, то слова дракона били метко и больно.

— И что же в этом хорошего? — голос предательски дрогнул.

— К тебе хочется возвращаться. Видишь, я же сейчас здесь, — он устало потёр шею, — а не у себя в апартаментах. Потому что там опять начнутся танцы под свист пуль, а мне нужно немного расслабиться и поговорить вот так, просто и без обиняков. Когда слова означают только самих себя, и за ними никто не возводит укреплений и лабиринтов.

Таня разулыбалась. Она всё еще держала руки скрещенными на груди, но уже не чувствовала себя ничтожеством. Приятное тепло разлилось по телу и принялось покалывать кончики пальцев.

— Пусть я простая, как крестьянин, но подозреваю, что ты сам обвёл меня сейчас вокруг пальца.

— Признаюсь, соблазн такой был. Это не стоило бы мне большого труда. Но тогда пропало бы всё очарование искренности, которую я могу себе позволить с тобой, а наше общение превратилось бы в очередное игрище. Причём не особо интересное. Если ты не против, я эгоистично сохраню наши взаимоотношения как нечто совершенно особенное.

Таня не решила еще, что она собиралась ответить, когда в дверь постучали. Адриан тяжело вздохнул.

— Ну вот минута спокойствия закончилась. Входите!

Дверь открылась, в полутёмную библиотеку упал прямоугольник света из коридора.

— Дэстор Мангон! — в проёме стояла Раду. Лицо её оставалось в тени, но голос Таня узнала безошибочно. — Тэссия Марисса увидела дым из окна. Её беспокоит, что в городе могут продолжаться беспорядки.

— Дым? Где?

— Отсюда его, наверное, плохо видно, — она вразвалку подошла к окну, будто полностью опираться на ноги ей было слишком больно. — Вон там, между небоскрёбами можете увидеть.

Пока Мангон вглядывался в снежную ночь, Таня шепнула:

— Привет, Рада. Помнишь меня?

Женщина обернулась. Она сильно постарела за эти шесть лет, складки на лице стали глубже, вокруг рта залегли горестные морщины.

— Всё-таки это ты. Я надеялась, что слухи врут. Зачем ты вернулась? Нам без тебя было так хорошо…

— Раду, — окликнул её Адриан, и в голосе его слышалось беспокойство. — В той стороне “Чёрный дракон”. Не знаешь, пожарных уже вызвали?

— Не знаю, откуда мне, — растерянно ответила Раду.

— Действительно. Я полечу, сам проконтролирую всё.

— Я с тобой! — вызвалась Таня. От мысли, что придётся куда-то мчаться посреди ночи, ей стало дурно, но она напомнила себе, что в гостинице Жослен и Росси. Сидеть в апартаментах и ждать новостей было бы совсем невыносимо.

— И как ты себе это представляешь? — Адриан уже направился к выходу из библиотеки, и Таня бежала следом.

— Ты возьмёшь меня себе на спину.

Мангон посмотрел на неё, как на умалишённую.

— Я Адриан Мангон и никого никогда не возил на спине. Я ж не цирковой пони.

— Ничего, это несложно, — они дошли до лифта, и Таня нажала кнопку “вверх”. — Я положу ноги под чешуйки, чтобы лучше держаться.

— Ты соскользнёшь на повороте.

— Не соскользну. Если ты за несколько секунд до манёвра будешь мне головой подсказывать направление, я смогу скорректировать положение тела. У тебя, правда, шипастый гребень, но я приспособлюсь.

Звякнула стрелка, сигнализируя о прибытии лифта. К ним спешил швейцар, который отлучился и пропустил момент, когда генералу Мангону пришло в голову покататься на лифте. Но Адриан не стал его ждать. Сам открыл решётку и пропустил Таню в красное нутро кабинки.

— Это вы с Денри так летаете? — спросил он, нажимая кнопку верхнего этажа.

— Да. Придумали систему, после того, как ему пару раз пришлось меня ловить. Это было не очень приятно, сам понимаешь.

— Татана, возможно, моим друзьям нужна помощь. Я бы хотел поспеть как можно быстрее, не отвлекаясь на лишнюю ношу.

— Они и мои друзья, ты забыл?

Адриан посмотрел ей в глаза. Он хотел возразить что-то ещё, но махнул рукой. Вдвоём они вышли из лифта и поднялись на крышу небоскрёба. Здесь было холоднее, чем внизу, и очень ветрено. Таня не обеспокоилась ни курткой, ни пальто, поэтому сразу продрогла и вцепилась в предплечья побелевшими пальцами. Её привычка бегать по Илибургу без верхней одежды стала постоянной. Адриан же, казалось, не обращал внимание ни на холод, ни на снег, что летел с тёмный высоты прямо в лицо. Он целенаправленно шагнул к шкафу, установленному на крыше, рванул одну из дверок. Таня не сразу разглядела, что там находился, а Мангон тем временем принялся раздеваться. Он торопился, почти рвал на себе пуговицы, и металлическая рука не облегчала ему задачу. разобравшись с рубашкой, он скинул её в шкаф, следом полетели брюки.

Чтобы не смущать Адриана пристальным взглядом, Таня отвернулась и постаралась найти пожар. С высоты она отлично видела зарево и столб дыма, но разглядеть, что именно горело, не могла.

— Это точно “Чёрный дракон”, — шепнул ей в затылок Адриан. таня вздрогнула. Когда он успел подкрасться? Мангон был обнажён, если не считать дретового белья, которое растянется на драконе и затем вернёт свою форму. Мангон снял также протез, и его рука заканчивалась чуть ниже локтя уродливым шрамом, от вида которого по спине Тани проскользили мурашки.

— У нас нет времени. Ты уверена, что полетишь со мной?

Таня уверенно кивнула.

— У нас получится летать вместе. Вот увидишь.

На этот раз Адриан не стал с ней спорить. Она начал обращаться прямо на крыше, двигаясь ближе к шкафчику. И теперь таня видела, что там: помимо одежды и протеза руки, там оказалось несколько железных драконьих лап. После обращения Адриан остался таким же изувеченным — у него не хватало половины левой лапы, — но он привычным движением сунул обрубок в шкаф, послышался стук защёлкивающихся замочков, и обратно он уже вынул конечность с устрашающим железным протезом. Дракон тихо рыкнул, и Таня вышла из оцепенения: до этого она не могла оторвать взгляда от странной конструкции. На какие ухищрения приходилось идти Адриану, чтобы сохранять привычный образ жизни!

Но размышлять действительно было некогда. Таня вбежала по подставленному крылу, оттолкнулась от драконьей лопатки, ухватилась за один из шипов и оказалась у дракона на шее. Она едва успела отогнуть чешуйки и зажать ими ноги, когда Мангон хлопнул крыльями раз, второй и сорвался с крыши.

Сердце ухнуло вниз, желудок свело от страха и восторга. Воспоминания о полётах успели притупиться, и потому удовольствие оказалось едва ли не таким же острым, как в первый раз. Мангон кивнул шипастой головой направо, и Таня привалилась вперёд к шипам и немного вправо, чтобы компенсировать силу инерции. Поворот прошёл без сложностей, и она едва удержалась, чтобы не закричать от восторга, это было бы крайне неуместно. Мангон летел ровно, будто всю жизнь работал в паре с человеком, Таня чувствовала, как под шкурой движутся крупные округлые мышцы. Она плотнее сжала бёдра, чтобы чувствовать дракона полнее и больше, наклонилась сильнее вперед, обхватывая шип спереди, и даже немного приподнялась, словно была на лошади. Таня двигалась вместе с драконом, упиваясь полётом и чувством единения, и ей казалось, что она ощущает, что Мангон также удивлен и доволен. Эти чувства, острые и приятные, вытеснили почти все мысли, и так продолжалось до тех пор, пока Таня не посмотрела вниз. Там горело большое здание, языки пламени вырывались из окон и лизали стены и крышу. Люди высыпали из домов и стояли на дороге, глядя на пожар.

Осознание выбило воздух у Тани из лёгких: это была гостиница Сен-Жанов.

Дракон сделал круг над пылающим особняком. Он летел невысоко, и Таня уже отсюда почувствовала жар вырывающегося из окон пламени. Мангон опустил одно крыло так, что она, высвободив ноги, смогла по нему соскользнуть и спрыгнуть на обледенелую мостовую, и сам тут же снова умчался в тёмное небо. Приземление вышло жёстким. Удар неприятно отозвался в ногах, и Таня кувыркнулась вперёд, чтобы не переломать кости. Она тут же вскочила, оглядываясь по сторонам. Пламя ревело, и от его гула закладывало уши. Несколько человек выстроились в шеренгу и передавали друг другу вёдра, и крупный мужчина выплёскивал воду в огонь, но это была капля в море, которая не помогала, а едва ли не раззадоривала огонь ещё больше. Но в основном зеваки жались к стенам, загораживали носы от запаха гари и смотрели. Пламя отражалось в их тёмных глазах, жадных до зрелищ и чужого горя. Таня отвернулась, чтобы не видеть эти лица, застывшие в радостном, почти восторженном возбуждении.

Она узнала маленькую фигурку почти сразу. Распущенные волосы спускались на её спину, словно непослушная волна. Росалинда. Она стояла, прижав руку к груди, подавшись вперёд и не отрывая взгляда от погибающей гостиницы. Росси казалась потерянной и одинокой посреди улицы, особенно уязвимой со своим огромным животом. Вокруг неё образовалось свободное пространство, все были или заняты, или не считали нужным поддерживать хозяйку, так что она осталась одна на блестящей от растаявщего снега мостовой. Росси подняла голову: над гостиницей пролетел дракон и сбросил на её крышу мешок песка.

“К чёрту!” — подумала Таня. Обида всё ещё клокотала в ней, но она не шла ни в какое сравнение с горем, которое приходилось в тот момент переживать Росси. Поэтому Таня быстро подошла к ней и без лишних слов сжала в объятия.

— Что? — сдавленно выдохнула Росси. — Северянка? Ох, Северянка!

Удивление длилось всего мгновение, а в следующее Росалинда как будто сломалась, обмякла в руках Тани. Из глаз полились слёзы, вмиг намочив Танину рубашку.

— Ты пришла! Благослови тебя Великая Матерь, ты пришла, — она отчаянно цеплялась за одежду, словно угодивший в воду котенок.

— Я здесь. Все хорошо, — говорила Таня и гладила Росси по спине. От подруги пахло потом и страхом. — Где Жослен?

Росалинда отпрянула, закрыв рот рукой. Глаза её широко распахнулись и стали похожи на два тёмных провала, в которых плясали отблески пожара.

— Он внутри, — одними губами проговорила она. — Пошёл за Влади.

У Тани похолодел затылок. Она обернулась на горящее здание, ревущее, словно раненый зверь. Представить было страшно, что где-то там, внутри, остался маленький ребенок и молодой мужчина. Чтобы они смогли выжить, должно было случиться настоящее чудо.

“Великая Матерь! Ты слышишь меня?”

Таня решительно сбросила с себя руки Росси, которая цеплялась за неё, как за спасательный круг.

“Мне сейчас нужно одно чудо. Пожалуйста”.

Огонь дрожал, протягивал щупальца в ночное небо, прогоняя мрак, выл и надрывался, обдавая жаром. Горячий воздух подхватил Танины волосы, когда она сделала два нерешительных шага к огню. Цветы на руке пробудились, хищно расправили лепестки.

— Татана, стой! — Росси вцепилась в рукав, повисла на нём. — Что ты делаешь? Не оставляй меня!

— Его надо вытащить, Росси! Нельзя оставлять его там, — голос стал хриплым то ли от гари, то ли от слез.

— Мне страшно, Татана, — Росалинда тоже кричала. По её грязным щекам текли слезы, оставляя блестящие дорожки. — Не оставляй меня.

Но Таня молча отвернулась. Дёрнула руку, освобождаясь, и сделала ещё шаг к гостинице.

“Одно маленькое чудо, Матерь”.

Вдруг кто-то положил ей ладонь на плечо и мягко оттолкнул в сторону. Мангон. Он был в одних дретовых шортах, и отсветы пожара плясали на чешуйках, которые покрывали его плечи и шею. Протеза у него с собой не оказалось, и калечная рука висела, беспомощная, откусанная наполовину. Мангон резко обернулся, и коса ударила его по спине.

— Я пойду за теми, кто остался внутри. Сунешься сама в огонь — я найду тебя и убью. Поняла?

Таня ошарашенно кивнула. От уставшего, растерянного Адриана не осталось и следа. В голосе звенела сталь, взгляд был твёрдым и холодным, вся его фигура казалась облачённой в непробиваемый панцирь. Вокруг бушевал огонь — родная Мангону стихия, опасная, но понятная. Таня отступила назад, к Росси, которая тут же ухватилась за неё, и молча смотрела, как Мангон входит в горящий дом. Несколько секунд она видела его широкую спину, тёмную на фоне пляшущего огня, а потом языки пламени скрыли его.

— Я пойду за ним, — Таня рванула было вперёд, но Росси удержала её.

— Не нужно. Ты же слышала его?

— Он ничего мне не сделает.

— Не спорь с ним, Татана, — Росси заглянула ей в глаза. Выглядела она крайне серьезно. — Не сейчас. Поверь мне, я за Жослена переживаю не меньше. Я же… Он же…

И она снова разрыдалась, уткнувшись Тане в плечо. Таня там и осталась стоять, пригвозжённая к месту страдающей подругой, которая повисла на ней, что протекающий баул. Послышался частый перезвон колокола: это подъехали пожарные. Ни о каких машинах речи не шло, помпа была погружена на телегу, которую тянули две лошади с широкими шорами на глазах. Почувствовав жар, они начали беспокойно ржать и переступать на месте, стараясь развернуться, но возничий быстро их успокоил похлопываниями и угощением. С телеги спрыгнули пожарные и тут же организовали кипучую деятельность. Крики их перекрывали шум огня, отражались от стен и множились. Пока одни открывали люк в мостовой, чтобы добраться до воды, двое других отгоняли обнаглевших зевак. Люди возмущались, кричали, но отходили.

— Не на что тут смотреть, — пожарный подошёл к Тане и Росси и принялся их оттеснять. — Идите домой.

Росалинда вдруг взвыла в кулак, а Таня посмотрела на него холодно и мрачно:

— Это и есть её дом.

— Ну, всё равно нечего так близко стоять. Упадёт балка и зашибёт. Отходите-отходите.

Девушки послушно попятились. Таня схватила пожарного за рукав и проорала, перекрикивая рёв огня:

— Внутри Мангон!

— Кто?

— Адриан Мангон!

По губам было видно, что пожарный грязно выругался, и тут же, придерживая каску, рванул к телеге, где его сосжуживцы разматывали рукав. Сообщил им новость, указывая на Таню. Было видно, что пожарные сомневались, но вроде бы начали работать быстрее.

— Ничего, они выберутся, — твердила Таня, сжимая плечи подруги. — Вот увидишь. Он же дракон.

Но Мангон всё не появлялся. Со страшным грохотом обрушился потолок, завалив главный вход. Пожарные наконец справились с насосом, и струи тёмной воды ударили в пылающие прямоугольники окон сразу из двух рукавов. Таня смотрела, не отрываясь, как гостиница превращается в чёрный скелет, и раз за разом повторяла имя Великой Матери, умоляя о помощи. Всего один раз, разве она много просит?

— Они не вернутся, да? — тихо спросила Росси. Таня её каким-то чудом расслышала.

— Они вернутся! — сердито воскликнула она. — Даже не смей думать иначе! Потому что… Росси?

Росалинда схватила её за плечо, за то самое, которое укусил мятежник, да так сильно, что у Тани всё поплыло перед глазами. Она до скрежета, но всё равно не сдержалась и выругалась по-русски.

— Ты чего? Больно!

Но навряд ли Росси её слышала. Она стояла, низко опустив голову, и тяжело дышала. Пальцы её сжимали несчастное Танино плечо с такой силой, какую трудно было заподозрить в этой хрупкой женщине.

— Росси, тебе плохо? Скажи что-нибудь!

Росалинда наконец разжала пальцы, распрямилось. Её лицо хранило следы боли, лоб покрылся испариной. Она несколько секунд просто дышала, а потом сказала:

— Это была схватка. У меня начались роды, Татана.

— Великая Матерь… — проговорила Таня. Запустила руку в волосы, больно дёрнула за прядь. Огляделась. Пожарные были заняты делом, и дёргать их было бессмысленно и неразумно, поэтому она побежала к зевакам, которых хоть и оттеснили подальше, но совсем прогнать не смогли.

— Машина! Пожалуйста, у кого есть машина? — спрашивала Таня, подбегая то к одному человеку, то к другому. Кто-то отшатывался, кто-то печально качал головой. — Или экипаж. Что-нибудь! Там женщина рожает.

Здесь, где огонь практически не имел силы, было холодно. Морозец вмиг пробрал до костей, но Таня лишь ходила вдоль шеренги людей, выкрикивая одну и ту же просьбу:

— Машину! Пожалуйста! Женщине нужно в больницу. Есть экипаж?

Наконец вперёд пробрался мужчина в простом, но чистом костюме под тёплым пальто. У него было круглое неприветливое лицо и бледно-карие глаза с таким прищуром, будто он подозревал собеседника во лжи.

— У м-меня есть тв-тверамобиль, — сказал он, заикаясь. — Он сы-сы-старый, но на ходу.

— Вы отвезёте нас?

— Д-да.

— О, благослови вас матерь!

Таня на мгновение обхватила его руку ледяными пальцами, а затем бегом вернулась к Росси. Она была уже не одна, её поддерживал молодой человек в брюках на подтяжках и кое-как застёгнутой рубашке. Он выглядел совсем юным и донельзя испуганным, и огромные очки только усиливали это впечатление.

— Виктор, — он протянул руку Тане, и так быстро сжала ему локоть. — Я брат Росси. Что произошло?

— Пожар, здесь пожар, — Таня отвечала сбивчиво, то запускала пальцы в волосы, то начинала размахивать руками. — А у Росси схватки. Я нашла машину, нас отвезут. Помогут. Где тут у вас больница?

— Я никуда не поеду, — Росалинда как раз отошла от очередного приступа и распрямилась, цепляясь за рубаху подруги.

— Прекрати эти глупости! — прикрикнула Таня. — Мангона и твоего мужа дождётся Виктор, а мы уезжаем.

Росси снова заплакала, замотала головой, повторяя, что там не только Сен-Жан, но и маленький Влади, и она никак не может уйти, даже сдвинуться с месте не согласна. Таня уговаривала её, гладила по голове, когда Росси задыхалась от очередной схватки, но та упёрлась и ни в какую не двигалась с места.

— Росси, ты всегда головрила мне, что нужно быть разумным, — увещевал её Виктор. — Пришло время тебе побыть такой.

Бесполезно. В тот момент, когда Таня собралась тянуть её силой, раздался страшный треск. Они втроём обернулись, как по команде. Крыша дома обрушилась, и из дыма показались сначала драконьи шипы, а потом голова на гибкой шее. Мангон. Он развернул крылья, ломая стропила, с трудом вылез, высекая лапами снопы искр, и поднялся в воздух. В задних лапах у него что-то болталось.

— Жослен! — закричала Росси. Она кинулась вперёд, но Таня удержала её. Мангон опустился на мостовую спустя буквально минуту, но ей показалось, что прошла вечность — не меньше. Ношу свою он осторожно положил на залитые водой камни, а сам обернулся обратно в человека.

Жослен, грязный, оборванный, весь в саже, медленно поднялся на ноги. В руках он держал маленького мальчика. Влади беспомощно раскинул руки, голова его свисала набок. Росси издала гортанный крик, бросилась к мужу, несмотря на то, что её удерживали Таня и Виктор, несмотря на очередной приступ боли, который скручивал её живот и поясницу.

— Влади! — она не кричала — вопила, и вопль этот рождался в самом сердце.

— Жив, — прохрипел Жослен. — Он жив. Просто устал.

Сен-Жан выглядел совершенно несчастным. Он будто похудел в два раза с их последней встречи и постарел на несколько лет. Таня шагнула к нему, притянула за шею импульсно, сильно, прижалась лбом ко лбу.

— Ты выбрался, Бурунд тебя раздери, — прорычала она сквозь сжатые зубы. Тихие слезы текли по щекам и обжигали кожу, словно расплавленное железо. Жослен тоже плакал, прижимая сына к груди. Таня чуть отстранилась, посмотрела на Мангона. Он стоял босиком на брусчатке, грудь его и обнаженные ноги темнели бронзой в отсветах потухающего пламени. Кто-то накинул ему на плечи пальто, которое было ему мало в плечах, но хотя бы защищало от мелкого снега, который повалил из безучастной тьмы неба.

“Спасибо”, — одними губами проговорила Таня. Мангон медленно кивнул, прикрыв глаза.

— Росси! — воскликнул Виктор.

Таня обернулась. То ли схватки, то ли переживания, а может, облегчение — что-то стало последней каплей, и Росалинда обмякла в руках брата, а тот едва справлялся с тем, чтобы удерживать её. Таня подскочила с другой стороны, подставляя плечо.

— Мы в больницу! Я нашла тверамобиль, который нас отвезёт.

— Не в больницу, — прохрипел Жослен. — К доктору Трини, Зелёная улица, пятнадцать.

Таня кивнула, мол, поняла, и с помощью того самого заикающегося мужчины поволокла Росси в машину. Позади раздался грохот: внутрь провалилась ещё одна комната, подняв в ночной воздух сноп искр, но Таня не обернулась.

В доме доктора Трини пахло свечным воском. Панели из тёмного дерева, которыми были облицованы стены приёмной, делали её как будто меньше. Здесь было тесно и душно, но Таня не жаловалась. Она мерила приёмную шагами: ровно шесть шагов от двери до стены, и столько же обратно. На стенах висели миниатюры, рассказывающие о деревенской жизни. Таня столько раз прошла мимо них, что рассмотрела каждую до мельчайших подробностей.

Росси повезло, что доктор Трини был у себя и что он принимал на дому. Повезло, что его жена, невысокая деловая женщина, была готова ассистировать. Росалинда Сен-Жан была крайне везучим человеком. Таня думала об этом, разворачиваясь у двери операционной. А еще о том, что она хотела бы, чтобы было тихо. Не отказалась бы от плотной, словно вата, тишины, лишь бы не слышать сдавленные крики, доносящиеся из операционной. Росси кричала не переставая уже полчаса. И это казалось Тане бесконечным изматывающим кошмаром, из которого не получалось выбраться, как бы она ни напрягала всю силу воли. И вдруг стало тихо. Таня устало привалилась к стене, прислушиваясь, и тут дверь медленно открылась. В приёмную выглянула жена Трини.

— Вы приехали вместе с Росалиндой?

— Да, — Таня только сейчас почувствовала, как она вспотела в духоте маленькой комнаты.

— Зайдите, вы ей нужны.

— Как она?

— Росалинда… устала. Ребёнок у Артура, с девочкой всё в порядке.

Таня кивнула, хотя едва ли смысл слов дошёл до неё.

— Я могу войти?

— Да, проходите.

Росси лежала на большом столе под электрическими лампами. Ноги её были согнуты в коленях и прикрыты простынями, а под ними было столько крови, что Тане подурнело. В небольшой комнатке, определённой под операционную, пахло лекарствами, спиртом и железом. Когда Росси повернула голову, Таня едва её узнала: лицо стало коричнево-серым, щеки впали, под глазами залегли круги. Мокрые кудряшки прилипли ко лбу и вискам. Губы пересохли, нижняя треснула и блестела красным. Доктор если и услышал шаги, не обернулся: он был поглощён ребёнком, который надсадно надрывался в его руках.

Таня собрала всё своё мужество, сгребла остатки самообладания и шагнула к призраку, в которого превратилась Росалинда.

— Росси! Это я, я здесь.

— Та-та…

— Да, это я. Тихо, не напрягайся, пожалуйста.

Электрический свет лился беспрерывным потоком и безжалостно очерчивал каждый сантиметр её изможденного лица, выставляя её напоказ во всём уродстве болезни, не давая ни секунды отдыха. Таня бережно взяла пальцы Росси в одну руку, второй провела по волосам, убирая их со лба, а та смотрела огромными глазищами, не отрываясь.

— У меня девочка… — тихо проговорила она.

— Это чудесно. Ты молодец, ты справилась.

— Татана, — хрипло позвала Росси и едва ощутимо сжала пальцы.

— Да, милая? — Таня нагнулась, так, чтобы ей не пришлось сильно напрягать горло.

— Ты простишь меня?

В глазах снова защипало, и Таня зло провела по ним рукой.

— Я совсем не злюсь на тебя. Тебе не за что извиняться.

— Никто не пришёл, — Росси повернула голову и посмотрела в потолок. — Никто из этих моих подруг. Богатых и красивых. А ты здесь. Я такая дура. Предательница. А ты всё равно…

— Ты просто хотела жить нормально. Я понимаю и не сержусь. А сейчас побереги силы, — Таня гладила её волосы, скрученные в тугие влажные кудри.

— Мне почему-то важно знать, что ты простила, — голос Росси стал тише, и пришлось наклониться к самым её губам, чтобы разобрать слова. — И что Жослен будет и дальше писать картины. Несмотря ни на что. Передашь ему?

— Вот ты вернёшься домой, и сама ему скажешь. Мы устроим большой обед. Зажжём весь свет в доме, включим патефон. Какая музыка сейчас у вас в моде? — Таня старалась говорить бодро, но от фальши, которая звенела в голосе, даже ей самой становилось тошно.

— Я очень устала, — Росси прикрыла глаза. — И боюсь, что обедов может больше не быть…

Врач наконец передал младенца своей жене, и та тихонько вышла, укачивая его на руках. Трини обернулся к Росалинде, и в круглом лице его произошла перемена: он нахмурился, сжал губы в тонкую полоску.

— Росалинда, как вы себя чувствуете? — спросил он громким, звонким голосом. Росси не ответила. Она лежала, закрыв глаза, и грудь её еле поднималась, как при глубоком сне.

Доктор прижал два пальца к её шее, потом схватил запястье. В глазах поселилась неподдельная тревога, которая тут же передалась Тане.

— Доктор, что с ней? Она же просто спит?

Трини не ответил. Он быстрым движением распахнул сорочку Росси, сунул в уши стетоскоп и склонился, прижимая акустическую головку к её коже.

— Доктор! Достор, что с ней? — Таня в своем беспокойстве дошла до такой стадии, что схватила его за руки. Трини поднял на неё злой взгляд и крикнул жене:

— Забери эту девчонку отсюда! Она мешает!

В комнату вернулась жена Трини. Она мягко взяла Таню за плечи и поволокла к двери.

— Пойдёмте. Нужно выйти. Нельзя мешать врачу, так вы сделаете только хуже.

— Но там Росси! — задыхаясь, выкрикнула Таня. — Что с ней? Почему она не просыпается?

— Я знаю, вы волнуетесь. Знаю. Но здесь мы ничем не поможем. Пойдёмте же, милочка, пойдёмте.

— Не смей умирать, слышишь? Я с того света тебя достану! Не смей! — прокричала Таня, и в этот момент тэссии Трини удалось вытолкать её в приёмную. Дверь захлопнулась, оставив Росалинду одну на холодном столе в ярком свете электрической лампы.

Они познакомились шесть лет назад. Росалинда появилась в её жизни, словно взрыв фейерверка: яркая, веселая, такая живая. У неё были простые мечты: заработать денег, выкупить закладную на дом, выйти замуж. Она влюбилась в Жослена, молодого обаятельного художника с непосредственностью и искренностью, свойственным лучшим из женщин. Росси прошла со своей Северянкой воду Отолуры, лихорадку, огонь Серого Кардинала и плен Свирла. Она всегда оставалась ярким светочем во тьме, в которой билась Таня, её маленькой путеводной звездой. И вот теперь эта звезда мерцала все слабее, готовясь погаснуть насовсем. Изможденная, истощённая, с проступившими синяками и морщинами — такой Таня видела Росси в операционной, и от мысли, что это их последняя встреча, внутренности свело судорогой.

Таня покачнулась. Похолодевшей ладонью нашла стену и привалилась к ней спиной. Горло схватила ледяная рука паники, сдавила, не позволяя дышать. Таня пыталась затолкать в легкие глоток воздуха, но ничего не выходило. Она вытаращила глаза, но видела только тёмные круги, затем медленно сползла по стене и сжалась в комок. Приступ паники чёрной волной затопил её разум.

Над Илибургом клубилось тучами мрачное серое небо. Изредка от него отделялись снежинки и, покачиваясь, опускались на темно-графитовые камни мостовых. Некоторые из них ложились на тёмные ресницы, бледные губы или расшитый подол прекрасного платья. Девушка не смахивала их. В лице её больше не было жизни, а смерть стёрла следы её последних страданий, подарив умиротворение. Она казалась такой прекрасной хмурым зимним утром, словно сошла со страниц сказки о спящей невесте дракона. Но, в отличие от той невесты, просыпаться ей более не придётся.

Процессия медленно продвигалась по улицам Илибурга к Даджу, главному храму Великой Матери. Первым шёл высокий мужчина в черном костюме, в петлице которого алел бутон розы. Он не поднимал головы, и светлые волосы крупными кудрями падали на его лицо. Слёз больше не было. Он делал то, что должно: нёс тело любимой жены к её последнему огню. Рядом шагал Виктор, непривычно серьезный и собранный, каким Жослен никогда того не видел. Мальчишка разом повзрослел на несколько лет.

Во внутреннем дворе храма, окруженном галереей с коллонадой, был сложен погребальный костёр. Быть похороненной внутри города, в стенах Дожда — величайшая честь, какая только могла быть предоставлена посмертно, и Кардинал отдал такое распоряжение, не задумываясь. Сам он стоял у основания лестницы, облачённый в чёрный плащ с капюшоном, по краю которого тянулись вышитые золотом руны. Кардинал Мангон не склонил головы, он смотрел прямо в ожидании похоронной процессии, и от глаз его протянулись две дорожки, проведенные особой церемониальной золой, напоминавшие следы от слёз. Ждать ему предстояло недолго. Вот уже показалась золотая голова Сен-Жана, который нёс на плече один из поручней носилок. На мгновение мужчины встретились глазами, и Мангон увидел драматическую перемену в старом друге. Никогда он больше не будет прежним весёлым Жосленом, и положа руку на сердце, он мог утверждать, что никто, кому приходилось знать Росалинду, прежними не будут.

О Татане думать не хотелось. Такие мысли кололи иглой сочувствия, впивались в самое сердце. Она стояла по правую руку, в тени колоннады, прямая, как копьё. На ней был черный костюм и тёмно-серое пальто, отороченное мехом, на лице застыло холодное выражение глубокой скорби. Истерика осталась позади. В прошлом осталась разбитая посуда, которая летела в стену, крики и проклятия застыли и затихли в стенах маленькой библиотеки, где Татану застал нервный срыв.

“Врач сказал, что это из-за чрезмерного волнения. Из-за пожара”.

Проговорила и рухнула на ковёр, как подкошенная.

Все слёзы остались бессонным ночам, сейчас же Татана была холодна и собрана. Она стояла в стороне, но всё же вместе с ним, и Адриан это ощущал каждой клеточкой тела.

Похоронная процессия поравнялась с Мангоном. Мужчины опустили отделанные бархатом носилки на мёрзлый камень, и Жослен наклонился, чтобы в последний раз поднять жену на руки. Волосы её, когда он запустил в них руку, были холодными, но такими же гладкими и шёлковыми, как и в самые горячие их ночи. Жослен поднял Росси, и голова её повернулась на бок, но руки остались крепко сцепленными на груди. Она была ледяная, тяжелая, такая чужая. Жослен обернулся к лесенке, что вела к алтарному столу. Все клятвы себе не показывать горя пошли прахом, и по щекам потекли слёзы. Он ставил ногу на ступень, заставлял себя оттолкнуться и ставил вторую, а затем ещё и ещё, пока не забрался на самый верх. Здесь он замер, не в силах заставить себя опустить Росси, мысленно умоляя об ещё одной минуте, самой последней. Снег пошёл сильнее, будто небо плакало вместе с ним. Тихие слёзы грозили превратиться в рыдание.

— Жослен?

Голос Мангона, не Кардинала Илирии, но обеспокоенного друга. Он вернул Жослена к реальности, если такое было возможно. К Бурунду это всё, подумал Сен-Жан, в этом мертвом теле больше не было его жены. Жослен положил Росси на стол, установленный на куче хвороста, посмотрел на неё в последний раз, заправил прядь волос за ухо. Произнёс последнее признание. А потом развернулся и принялся медленно спускаться. Ноги предали его, и Жослен точно упал бы, если бы не Мангон. Он пренебрёг правилами ритуала ради друга, и Сен-Жан это оценит. Только позже, а в тот момент он думал только об одном: как бы не сойти с ума от горя. Мангон передал его из своих рук, покрытых чёрной краской, в руки Татаны и приступил к ритуалу. Он зажёг жаровни по периметру костра и принялся читать молитву, но слов её Жослен не слышал.

— Это всё из-за меня. Я убил её, Татана, — он склонил голову на плечо подруги, упёрся лбом, не скрывая страдания. — Я был плохим мужем. Никчёмным, отвратительным. Я всё думал о себе, о картинах, о загубленной карьере. Я ненавидел гостиницу и желал обратиться ей в прах. Если бы я знал, о, если бы я знал… — Жослен больше не мог говорить, слёзы душили его. Молитвы Мангона стали громче и как будто мрачнее. Спустя минут пять Жослен продолжил хриплым шёпотом: — Решено. Больше никаких картин. Я не смогу больше писать, никогда.

— Жослен, — Татана поймала его руки, заставила посмотреть ей в глаза. У неё были красные опухшие веки, на светлой коже это было особенно заметно. — Росси передала тебе кое-что, — она запнулась, но спустя несколько секунд собралась с силами. — Пара слов.

— Мне?

— Конечно. Ты же её любимый муж. Возможно, ты не догадываешься, насколько сильно она любила тебя, — Татана улыбнулась, и улыбка эта могла бы показаться неуместной, но Жослен знал, что в этот момент она вспоминает милую, светлую Росси, и не сердился. — И она просила передать тебе, чтобы ты рисовал. Почему ты мотаешь головой? Скажи, неужели я бы стала врать тебе? Врать здесь, перед Росси?

— Прости. Нет, не стала бы. И всё же…

— У тебя есть, ради кого жить. Влади и Табита нуждаются в тебе, в счастливом увлечённом отце. Ты должен показать им, что жизнь прекрасна. Несмотря ни на что. Теперь это твоя обязанность, — Татана говорила тихо, но каждое её слово било в самое сердце. — Росси хотела бы, чтобы ты рисовал.

— Татана…

— А сейчас хватит плакать, — неловким движением она отёрла его щёки. — Давай достойно проводим Росси, Великая Матерь ждёт её.

Татана и Жослен встали бок о бок, лицом к костру. Спустя некоторое время двое жрецов поднялись по лесенке. Один облил Росалинду маслом, а второй поднёс факел. Дорогое бархатное платье с вышитыми на нём звёздами легко занялось. Вскоре пламя обняло всю фигурку женщины.

“Аэг морок! Кхер талан тал нимаган! Отдыхай на груди Великой Матери, Росалинда”, — прошептал Адриан, и тоска его была столь же велика, как тоска его друзей.

Марисса сидела в глубоком кресле и вышивала розы на одеяльце. Руки её не были приспособлены к мелкой работе, но она прилежно выполняла всё, что должно. И если знатной даме в ожидании ребёнка нужно вышивать, что ж, она будет это делать.

— И всё равно я не понимаю, к чему были такие пышные похороны, — проговорила Марисса.

— Не сомневаюсь, — отозвался Мангон. Он сменил траурную мантию на повседневную одежду и смыл краску с лица и рук, и о ритуале напоминало только его крайне скверное настроение.

— Может быть, вы расскажете мне?

Адриан посмотрел на неё долгим взглядом и отрицательно помотал головой. Как уместить в один рассказ все события, что случились в Сером Кардинале почти шесть лет назад? Как объяснить, что дом Росалинды Сен-Жан стал отдушиной для Мангона, куда он мог прийти и просто спокойно пообщаться, угощая друзей чаем? То, что значила для него эта семья, было больше, чем он мог выразить словами, и куда больше, чем могла понять его жена. Сен-Жан не были аристократами, или торговцами, или меценатами, и с её точки зрения были совершенно бесполезны. И Мангон предпочёл даже не начинать разговор. Росалинда ушла, и это горе принадлежало только ему, Татане и Жослену.

— Дворянство возмущено, — продолжала Марисса. — Никто не говорит вам это в открытую, но вы отказали в сожжении сенатору Роулу, но провели пышный ритуал для безродной девчонки. Ходят противоречивые слухи.

— Пусть подавятся ими, — ответил Адриан. — Это решение я обсуждать не намерен.

— Вы слышали, говорят, что гостиницу подожгли мятежники? Из-за названия и якобы вашего покровительства? — не унималась Марисса.

— Мне докладывали, — ответил Мангон. — Думаю, что это были люди, которые были разочарованы результатом похода на Зимний маскарад. Они надеялись, что повторится история пятилетней давности, когда горожане разгромили Илибург.

— Вы правда были лояльны хозяевам гостиницы?

Адриан удивлённо посмотрел на жену. Марисса утопала в глубоком кресле, закутанная двумя одеялами, и напоминала пушистую будуарную кошку. Почему она так вцепилась в несчастных Сен-Жанов?

— Да. И я не оставлю Жослена без поддержки теперь.

— А могу я заранее узнать, кого вы ещё собрались поддерживать? — в голосе Мариссы послышался яд. — Например, племянниц сенаторов. Вы же поставите меня в известность?

Вот оно что. Слухи дошли до неё очень быстро, её сети информаторов можно было только позавидовать. В неё входили служанки, обнищавшие дворянки или те тэссы, что только недавно получили титул и не пользовались настоящим весом в обществе. Все они хотели снискать благодарность тэссии Мангон, а потому использовали свои навыки сплетниц во всю силу.

Адриан вздохнул. На сердце было тяжело, горло саднило, будто его разодрали кошки, и ему хотелось бы согреться перед камином и подумать о тленности жизни, но оставлять Мариссу с её фантазиями не стоило. Поэтому Мангон устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и потёр подбородок, думая, с какой стороны подступиться.

— Марисса, мне очень важно, чтобы ты сейчас услышала и поняла меня. Мятежники за пять лет проникли глубоко в сенат и во все административные структуры. Они действовали тихо и планомерно, так что сейчас вырывать их руки из моих карманов очень сложно.

— Вы даже не представляете, насколько глубоко они залезли, мой дорогой, — грустно усмехнулась Марисса, и Адриан снова вспомнил о её широкой сети “птичек” в золотых клетках.

— Рядом со мной будут появляться люди, про близость с которыми пойдут слухи. Я хочу, чтобы ты помнила, что самые странные люди пытаются залезть мне под кожу, и мне и моим агентам приходится держать их под контролем.

— Вы же понимаете, что всё это звучит не очень правдоподобно?

— И тем не менее, я прошу тебя мне верить.

— Каждый день мои девочки приносят мне обрывки слухов об изменах, предательствах и различной грязи, которые они собирают по всем небоскрёбам и особнякам Илибурга. И если бы вы знали то, что знаю я, вы бы посмеялись над просьбой в слепой вере.

— Только не забывай, пожалуйста, что я дракон, — он сменил позу, и в глазах его мелькнули всполохи огня. — Я заключил с тобой договор, и для дракона он священен.

Марисса отложила одеяльце и долго посмотрела на него из своего гнезда-кресла.

— Не оставляйте меня, пожалуйста.

— Будь на моей стороне, и я не оставлю тебя. И помни, что твои птички приносят новости в клювике не только тебе.

Разговор вышел сложнее, чем Мангон представлял. Общаться с Мариссой вообще было непросто, потому что она то и дело пыталась утащить его в болото намёков и недосказанностей, и после подобных бесед Адриан чувствовал себя так, словно пролетел полсотни миль. Не в силах больше оставаться в апартаментах, он спустился вниз, в малую библиотеку, которая стала его негласным убежищем и кабинетом.

Библиотека однако не была пуста. Татана сидела на дальнем диванчике, по-мальчишечьи положив локти на колени, и, наверное, опять плакала, потому что при его появлении утёрла глаза.

— Привет. Я не думала, что ты придёшь сегодня. Извини, я лучше пойду. Не буду мешать, — она поднялась и направилась к двери.

— Подожди, — пальцы Адриана легко скользнули по её предплечью. Не схватил, но остановил одним прикосновением, деликатным, но настойчивым. Татана замерла на месте. — Я собирался сбежать и полетать немного. В последнее время меня тошнит от небоскрёбов. Больше, чем обычно, я имею в виду. Не хочешь полетать со мной?

— В смысле? Ты же не пускаешь людей на спину, — Таня выглядела совсем потерянной, и Адриан был готов простить ей бестактность, поэтому только вздохнул.

— В последнее время я часто изменяю своим привычкам. Ну что? Дважды приглашать не буду.

На этот раз Татана подготовилась: на ней были плотные штаны с кожаными вставками, чтобы не порвать их о чешую, высокие сапоги, тёплая куртка на меху и даже шапочка с авиаторными очками. Адриан так же разделся наверху, аккуратно сложил вещи в шкаф и заменил протез руки на лапу. Татана взобралась на шею, не спеша устроилась между шипами и, когда была готова, похлопала его по шее. Будь Адриан помоложе и горячее, он бы воспринял этот жест как оскорбление, но сейчас он понимал, что это просто способ общения. А перспектива разделить с кем-то небо грела его душу. Он взмахнул крыльями и кинулся с небоскрёба в поисках подходящего потока воздуха.

Над головой раскинулось мерзлое зимнее небо, под крыльями извивались улочки Илибурга, заключенные в кольцо Стены. Лирой, приток величавой Отолуры, металлической лентой разрезал столицу на две половины, и то тут, то там его пересекали заклёпки мостов. Мангон быстрее замахал крыльями, и город остался позади, сменившись предместьями, а потом пустыми полями, укрытыми снежным платком. Ветер бил в морду, обтекал закованное в чешую тело, и не было для дракона ни границ, ни оков, только бесконечная свобода. Мангон мотнул головой налево, дал Татане несколько секунд приготовиться и затем повернул. Ветер врезался в кожистые перепонки крыльев, и пришлось махать ими, чтобы сохранить равновесие. Внизу показалась Отолура, несущая свинцовые воды на юг, в Оллорское море. Пологий берег постепенно вырастал над рекой, образовывая обрыв, и чуть выше по течению возносился в небо Серый Кардинал. Сердце у Мангона замерло, словно он увидел потерянную невесту, отданную другому. Величественный замок, который еще его дед отвоевал у Старого Королевства, напоминал каменную иглу посреди снежного поля. Его опоясывали две стены и ров, мост через который был поднят. Удивительное дело, но к замку вели утоптанные дороги, а из труб кухни поднимался дым.

Мангон почувствовал, что Татана хлопает его по шее, привлекая внимание. Скосил взгляд и увидел, что она припала к шее и вытянула руку вперед, показывая на замок. Хочет спуститься? Мангон отрицательно помотал головой. Тогда Татана хлопнула его сильнее и дальше вытянула руку.

— Там оборотни, — проговорил дракон, и слова в его пасти смешивались в кашу.

— Ну и что! Пошли в гости!

Наверное, она содрала горло, пытаясь до него докричаться. Она хотела в гости к оборотням в замок, где чуть не погибла? Что за странная прихоть! Но идея эта уже проникла в его мысли, и он скорее искал доводы за, нежели хотел отказаться. Мангон в раздумьях сделал круг над замком и тут увидел, что на площадку донжона высыпали люди. Один, высокий и широкоплечий, одетый в лохматую коричневую шубу, принялся махать ему рукой. Вук. Что ж, раз сам вожак оборотней зовёт его, значит, так тому и быть.

Мангон целых пять лет не приземлялся на Южную башню. Опустить лапы на её камни было очень приятно, но чувства, что он вернулся домой, не возникло. Стоило ли возвращаться? Но времени подумать ему не дали: к ним тут бросились оборотни. Татана легко соскользнула со спины и тут же встала в боевую стойку, пытаясь оценить обстановку. Три оборотня справа, два слева, посередине сам вожак, огромный, как скала в шубе, заросший бородой, в которой блестели белые зубы. Пожалуй, она может пока отвлечь тех, что слева, а Адриан справится с остальными.

— Ты посмотри, кто к нам прилетел, — пробасил Вук. — Драконий человечек!

И не успела Таня ни удивиться, ни даже ойкнуть, как угодила в крепкие медвежьи объятия. Она сдавленно закряхтела, когда её окутал густой запах влажной шерсти.

— Мангон, давай, сворачивайся обратно в человека. Не с руки мне тебе наверх что-то кричать.

— Так я буду голым, — дракон опустил шипастую голову ближе к людям и казалось, что он нагло ухмыляется.

— Кому тут интересно твоё тощее туловище? — хохотнул Вук, потирая себя по плотному животу. Он был не полным, этот вожак оборотней, но широким и плотным, воплощение достатка и сытости. — Тем более ты в подштанниках, — добавил он и рассмеялся, и прочие оборотни захохотали вместе с ним. В отличие от драконов, они не носили дретового белья и после обращения оставались абсолютно обнажёнными, поэтому с насмешливым снисхождением относились к “респектабельным” драконам.

Мангон шагнул вперёд и стал уменьшаться. Металлическая лапа отвалилась и упала на камни башни. Адриан обернулся быстро, и вот уже стоял перед оборотнями прямой и собранный, словно был он при полном параде, а не полуголым под зимним небом. Культя беспомощно висела, рубец чуть ниже локтя был темнее кожи, почти черным, и выглядел жутко.

— Знатно тебя Кейбл пожевал, — протянул Вук.

— Он поплатился за это жизнью, — ответил Адриан с излишним пафосом. Даром что он старался вести себя достойно на грани высокомерия, но чувствовал себя уязвимым и униженным. Полуобнаженный, с выставленной напоказ культёй, в башне замка, который захватили его недруги, он должен был сохранять лицо и спокойный голос, хотя хотелось рвать и метать. Хуже всего, что на него смотрела Татана, и он старался не поворачиваться в её сторону, чтобы не увидеть вдруг жалости или омерзения. Адриан бы с удовольствием остался драконом и разгромил там всё к Бурунду, но ему приходилось быть умнее. Снова.

— Пошли вниз, покажу тебе твой замок, — дружелюбно предложил Вук. — Ты подзадержался, мы ждали тебя куда как раньше. Но пять лет, — он покачал головой. — Неужели клал ты кучу на своё родовое гнездо.

— Не в этом дело, — отозвался Адриан, не глядя на оборотня. Ступени Южной башни неприятно холодили ноги.

— А-а, боишься, что мы тут всё испортили? Думаешь, где едим там и гадим? — Вук говорил вроде весело, но было ясно, что он уязвлён. Один-один, подумал Адриан. — Ну так давай посмотрим, великий дракон, что стало с твоим брошенным замком.

Вокруг замка сгущались ранние зимние сумерки. Молодой оборотень в тулупе нараспашку ходил и зажигал масляные фонари, и от расползались теплые желтые пятна. Адриан в сопровождении Татаны вышел из Южной башни. Ему уже накинули на плечи плащ, кто-то тащил сапоги и брюки. Мангон едва ли обратил на такие мелочи внимание. Он прикрыл глаза, втянул воздух, наполнив лёгкие запахами любимого замка. Но нет, он пах теперь иначе, остро и почти неприятно: деревом, огнем и собачьей шерсти. Исчез аромат холодного камня и железа, так милого сердцу Адриана, и он испытал безотчетную тоску.

Галерея по правую руку была забита деревянными щитами.

— Это мы защищаем её от мороза. Под слоем копоти сохранились фрески Вашона и Сен-Жана. Моя дочь в восторге от этих хлыщей-художников и уже несколько лет ползает по всему замку, восстанавливает их работы. Не скажу, что я в рад этому. С большим удовольствием я бы видел её замужем, но в семье не без художника, — Вук коротко рассмеялся, довольный своей шуткой.

— Вы восстанавливаете галерею? — Адриан и не пытался скрыть удивление.

— И галерею, и много чего ещё. Конечно, требуются большие деньги, и у нас их нет. Живём мы в главном здании, в основном на первом этаже. Из остальных комнат мы сохранили, что смогли, и закрыли их до доброго случая. Заглянешь в замок?

Татана шла бок о бок с Адрианом. Она вертела головой, как заведенная кукла, но не проронила ни слова. Мангон допускал, что она помнит свою первую встречу с Вуком и всё ещё робеет перед ним. А может, погружается с головой в воспоминания, связанные с замком. Они и его осаждали, холодными пальцами сжимали сердце и туманили голову, но Адриан старательно гнал призраков прошлого прочь.

От вида главного холла перехватило дыхание. Воспоминания накинулись с новой силой, замелькали перед глазами картины ушедших дней, но невозможно было не заметить, как всё вокруг изменилось. Не было больше огромной хрустальной люстры — она упала и разбилась во время пожара. Не было лестницы из чёрного дерева. Была новая, из дуба и с резными перилами, работа мастерская и почти изящная, но всё же… Всё же. Сгорели и чудесные изумрудно-зелёные ковры, которые старый Мангон заказывал в Ажхаде, и нечем их было заменить.

— Мы переделали лестницу, — Вук вёл себя, как хозяин, показывающий свои владения. — Ту восстановить было невозможно. Не на драконий вкус, конечно, зато крепкая.

— И то хорошо, — коротко ответил Адриан и почувствовал, как Татана тянет его за рукав.

— Посмотри, на стенах картины!

— Заметили? — разулыбался Вук. — Конечно, те, что висели тут раньше, мы не спасли. От них только обугленные рамы остались. Зато в подвалах мы отыскали комнату, а там видимо-невидимо всяких картин и диковин.

— Поздравляю, вы нашли мой запасник, — сухо ответил Адриан.

— Почему ты не забрал их с собой? — спросила Татана.

— Знаешь ли, на тот момент я ещё думал вернуться. А потом стало не до них. О, портрет барона Лосса! — Мангон показал на одну из картин. — Отвратительное полотно. Мне его один сенатор подарил.

— Ты только при дочери моей так не говори. Она влюблена в каждую картинку в этом замке. Если б могла, спать бы с ними ложилась.

Вук провёл гостей по коридорам, показал некоторые комнаты, столовую, в которой удалось восстановить стол, что поднимал блюда прямо с кухни. Адриан слушал его и испытывал гремучую смесь чувств: и тоску по прошлому, и стыд, что бросил замок гнить, и зависть, и горячую благодарность Вуку. Оборотень явно горел работами в Сером Кардинале и как будто любил старый неприветливый замок. Это было удивительнее всего, и Адриану определенно нужно было время, чтобы понять, что со всем этим делать.

— Оставайтесь ужинать, — предложил Вук.

— Не думаю, что это хорошая идея, — начал было Мангон, но Татана его перебила:

— Давай останемся. Пожалуйста! Мне придётся вернуться к “дядюшке”, а при нём у меня кусок в рот не лезет.

— Мангон, ты же умный мужик. Государством управляешь. Должен сообразить, что лучше нас не обижать. Вот и прекращай делать кислую рожу и садись за стол.

Адриан скривился, но в душе был искренне рад этому внезапному ужину. В последнее время он как никогда ценил открытых людей, и даже если Вук вёл свою игру, делал он это весьма располагающим образом.

За большим столом начала собираться семья Вука. Пришли его сыновья с жёнами и дочери, которые не успели выйти замуж. Татана высматривала кого-то, и когда Адриан спросил её, зашептала:

— Мне пять лет назад девчонка помогала, её звали Мана. И сестра у неё была, красивая такая, с толстой косой. Ни той, ни другой нет. Значит, замужем. Может волчат воспитывают. Мне бы хотелось, чтобы у них все было хорошо, — и улыбнулась немного грустно. Что за мысли бродили в тот момент в её милой голове? Скучала ли она по тем девушкам или вдруг загрустила из-за семьи, которой у самой её не было?

В столовую ввели пожилую женщину. Она медленно переставляла ноги, почти не поднимая их от земли, и каждый шаг её сопровождался шорохом. Она напоминала старый пенёк, поросший мхом, и Адриан даже не брался гадать, сколько ей лет. Внезапно старушка остановилась, посмотрела в сторону Татаны, а затем растянула губы в подобии улыбки.

— А-а-а, дракон к нам пожаловал. С драконовой женщиной. Славно-славно, — слова смешивались в её беззубом рту в едва понятную кашу, вот только Татана рядом вдруг вспыхнула, выпрямилась.

— Я не драконья женщина! Вы же сами говорили.

— Говорила — не говорила, — прошамкала старуха. — Когда это было? А только огонь в тебе драконий. Драконовы женщины, они, знаешь, какие?

Адриан с любопытством посмотрел на Татану. Если бы у него был факел, наверное, он мог бы поджечь его от её горящих щёк. Оборотни подняли со своих мест и суетились, усаживая старушку, и о них с Татаной на несколько минут все забыли.

— О чём она говорила?

— Ох, да глупости! Тогда, пять лет назад, эта женщина помогла нам с Росси, — на имени подруги Татана запнулась. — Подлечила нас. И сказала, что я не достойна зваться “драконьей женщиной”. И спросила тогда то же самое: ты знаешь, они какие?

— И какие же? — Адриан не мог спрятать улыбки.

— Великие, — выдохнула она. — Я так это запомнила! Они выше неба и отвечают только перед Матерью.

— Тогда и правда по всему выходит, что ты драконова женщина, — сказал Адриан и отвернулся. Он чувствовал её взгляд на своём лице, недоверчивый, цепкий, и отчего-то хотелось смеяться.

— А лечь можете в кабинете, — говорил Вук, когда с основным блюдом было покончено. — Он почти не пострадал от огня.

— Это потому, что он находится в башне, — от тепла, еды и мёда Адриан стал непривычно болтлив. — Она вынесена вперед, и соприкасалась с пожаром только одной стеной. Дверь из морёного дерева, всё, что можно, пропитано огнеупорной водой. Рада очень следила, чтобы кабинет был защищён. Возьми на заметку, у тебя дерева много. Если хочешь, я могу прислать тебе бак на пробу.

— Так она ж вонючая, наверное. И вредная. У меня тут волчат полный доб крутится, — отвечал ему Вук. — Знаешь же, как они углы обтирать любят.

“Откуда бы мне знать?” — подумал Адриан, а вслух сказал:

— Конечно, нужно соблюдать безопасность. Убрать детей и особо тупых взрослых. Ты же знаешь, ты как-то управляешься со всей этой дикой оравой, — он больше не сидел, как на приёме, а опирался о стол калечной рукой и размахивал вилкой в руке здоровой. — Огнеупорная вода пахнет резко, но тут уж не до капризов, извини. Зато ты видел, что на двери в кабинет даже барельефы сохранились. Кстати, если позволишь, я задержусь на немного, посмотрю, что там в кабинете осталось.

— Оставайтесь до завтра! — широким жестом предложил Вук. — Время позднее уже, а уж комнаты с кроватями мы вам как-нибудь отыщем, — он хохотнул над собственной полушуткой. — Не надо долго думать, дракон, от этого все беды. Мы собрали кое-какие вещи по замку, то, что не сгорело и не истлело, и положили в твою башню. Посмотришь, разберешь. Найдёшь что важное — забирай, нам лишние бумаги ни к чему.

Адриан посмотрел на Татану. Она сидела рядом, притихшая, и по блестящим глазам её можно было сделать догадаться, что крепкий мёд вскружил ей голову. Она улыбалась одними уголками губ, и щеки её пылали от жары и выпитого. Татана была невероятно очаровательной тем вечером. Её стоило бы отправить на тёплые перины, а никак не тащить в морозную ночь, плюющуюся снегом.

— Ну что, останемся? — негромко спросил он.

— Ты решай. Но знаешь, — Татана вцепилась в его правую руку, придвинулась ближе, — у меня такое ощущение, что Серый Кардинал теперь существует будто вне времени. Ты слышишь, как вокруг рушится мир? А тут тихо и спокойно, — она заглянула ему в глаза. — Я бы так хотела продлить эту ощущение, — и Татана снова откинулась на спинку своего стула, прикрыв глаза.

— Так и быть. Я принимаю твоё приглашение, Вук.

Раздался стук в дверь, негромкий, деликатный. Адриан улыбнулся: это была Татана, он знал это почти наверняка. Никто из оборотней не стал бы стучать так робко, да и не в этом дело. Адриан чувствовал, что это Татана, поэтому просто сказал:

— Входи.

Открылась дверь, в щели показалась белая голова. Волосы Татаны были влажными, а оттого казались темнее, чем обычно. Дочери Вука по традиции оборотней предложили дорогой гостье горячую ванну перед сном — за неимением в замке бани.

— Извини, что врываюсь. Я тебе не мешаю?

— Нет, конечно. Проходи. Я разбираю то, что оставил для меня Вук, — Адриан сидел на любимом диване, даже сам скрип которого оказался таким знакомым, что сжималось сердце. Рядом с ним стояла очередная коробка, приготовленная оборотнями. В этой были вещи его матери, спасённые из Уточьей башни, до которой не добрался пожар, и Адриан размышлял, брать ли с собой в новую жизнь что-нибудь из этих памятных мелочей.

Татана протиснулась между тяжелыми створками дверей. В руках она держала бутылку и несколько бокалов. Адриан вопросительно приподнял бровь.

— У нас сегодня праздник?

— Нет, траур, — она поставила бокалы на письменный стол, который некогда был Мангоновым. — Я знаю, что была официальная церемония, но хотела проводить Росси по-своему. Как когда-то мы провожали Владимира.

— Так вот как было его полное имя. Я не знал, — Адриан вернул в коробку фарфоровую куклу, когда-то принадлежавшую его матери, и подошёл к столу. — Так что же, ты решила устроить Росалинде дружеское прощание?

— Да. Это же… ничего? — Татана испуганно посмотрела на Мангона. — Мы никого не оскорбим? Чувства верующих? Великую Матерь?

— Нет, — хмыкнул он. — Делить вино с ушедшим — это часть древнего ритуала, Росалинда была бы довольна.

— Хорошо, — выдохнула Татана. — Тогда поможешь мне? — и показала на бутылку вина.

Адриан почувствовал укол задетого самолюбия, но усилием воли сохранил лицо.

— Если ты поможешь мне, — и помахал культёй. — Я сегодня не в полном составе.

Татана закрыла рот двумя руками и быстро покраснела. Краска загорелась на щеках и расплылась на лоб и уши, до самых волос. В тот день Татана была особенно живой, подвижной и чувствительной, вероятно, из-за коварного мёда оборотней, да и сам Адриан чувствовал себя уязвимым. Странное чувство, приятное, но пугающее.

— Ох, прости! Прости, прости. Это было ужасно невежливо.

— Все в порядке. Давай вместе: ты держи её, а я разберусь с пробкой.

Бутылка была открыта, и тугая струя терпкого вина ударила в стенки сначала одного бокала, потом второго и третьего.

— Ты взяла вино у Вука? — спросил Адриан, разглядывая рубиновый напиток на свет огня в камине. — Ты только посмотри, они распотрошили мою коллекцию. В ней были безумно дорогие экземпляры.

— Надо было сразу забирать, что твоё, — отозвалась Татана.

— Действительно, — хмыкнул Адриан, думая вовсе не о вине.

Татана подняла свой бокал.

— Росалинда Сен-Жан, — обратилась она к воздуху, куда-то в потолок, — ты была хорошим другом, любящей женой и красивой женщиной. Тебе не о чем жалеть, так что можешь не превращаться в призрака и спокойно идти… Куда вы тут идете все после смерти. Бурундово отродье, у меня получается очень скверно, — Татана хрюкнула от смеха в кулак, и Адриан не мог удержать улыбки. Они не потешались над Росалиндой, о нет, подобного отношения он бы не стерпел. Но они словно находились в дружеской компании, где можно шутить и смеяться, просто одному из друзей пора было уходить. И в этом отношении к умершему было намного большего драконьего, чем Татана могла себе представить, потому что драконы не лили слёзы по ушедшим собратьям, а восхваляли их жизнь.

— Кхар дамарс окхор трехт, — произнёс Адриан. — Отдыхай на груди Великой Матери, Росалинда, а мы здесь обо всём позаботимся. Харет нортр, ротрох трехт, — и он, не жалея бокала, бросил его в камин. Поленья зашипели, терпкий запах вина разнёсся по комнате. Адриан стоял с Татаной бок о бок, изредка поднося бокал к губам, и смотрел, как огонь снова захватывает отвоеванные у него территории.

— Когда мы встретились, у нас случилась ссора, — вздохнула Татана.

— Я знаю. Росалинда рассказывала. Она очень переживала из-за этого.

— Как это — рассказывала? Вы общались? — от удивления она повернулась всем телом.

— Конечно, — пожал плечами Адриан. — Я не хотел привлечь к ним внимания, поэтому приходил в “Черный дракон” как Тень. Она заменила мне Жамардин. Росалинда была молода, но она была из тех женщин, кто великолепно разбирается в чужих жизнях, видит картину целиком.

— И при этом ничего не видит в своей собственной, — добавила Татана.

— Не без этого, — согласился Адриан. — Росалинда металась между любовью к тебе и любовью к своей новой жизни, пыталась определить их ценность. Я думаю, в конце концов у неё это получилось, — он помедлил, а потом сменил тему. — Я не спросил, ты чувствуешь себя? Я больше думал о Жослене в последние дни, но тебе тоже досталось. Ты там была в конце концов.

— Мне… непросто, — выдавила Татана. — Терять близких людей всегда больно, но Росси… Она была слишком молодой, понимаешь? Слишком много было в ней жизни, чересчур много огня, — она помолчала. — Росси просила прощения, — голос Татаны стал глухим, как будто ей сдавило горло. — Но она не виновата. Это всё я. Я приношу одни неприятности.

— Что ты такое говоришь?

— А теперь она мертва. Её дети чудом выжили. И Влад мертв, — веселье разом выветрилось, как тепло под ледяным сквозняком. Татана обхватила себя за живот, уставилась в одну точку.

— Татана, твоей вины в этом нет, — Адриан отставил вино и попытался отвести её руки, но она вцепилась в кофту, словно клещами.

— Кто ещё умрёт из-за меня? — слова вырывалисьу неё с хрипом и становились всё тише. Наконец она совсем умолкла, только смотрела расширившимися глазами в одну точку и дышала. Нет, не так. Пыталась дышать. Адриан не видел этих приступов очень давно, но узнал сразу.

— Проклятье, — процедил он и, развернувшись лицом к лицу с Татаной, тронул её за плечо здоровой рукой.

Она обхватила себя за живот, согнувшись пополам. Дышала неровно, хрипло, закрыв глаза. Щеки все еще горели, но на лбу выступили капли пота.

— Татана, посмотри на меня, — потребовал Мангон. — Не проваливайся в панику, смотри мне в глаза.

Она подняла тоскливый взгляд, разлепила враз пересохшие губы.

— Я… справляюсь. Нормально. Извини, я сейчас, — и снова согнулась, будто страдала от боли в животе.

— Нет-нет, смотри на меня. Тебе надо сосредоточиться на чём-то другом, — Адриан взял её руку, положил себе на грудь, горячую под грубой рубахой, которую ему выдал Вук. Волосы загородили её лицо, а плечи вздымались и опускались все чаще, будто она задыхалась. Напряженные пальца смяли кофту в Адриана на груди, а потом вдруг поднялись выше к свободному вырезу и шее. Татана нашла шершавые чешуйки и, не поднимая головы, принялась их трогать, царапать подушечки пальцев, и Адриан не мешал ей, только поддерживал за локоть, внимательно наблюдая, чтобы ей не стало хуже. Наконец движения пальцев стали менее нервными, дыхание выровнялось, и наконец Татана подняла голову. Она была бледной и лохматой, но на губах появилась болезненная улыбка.

— Извини.

— Перестань, все в порядке. Как ты?

Татана ничего не ответила, только подцепила бокал вина и допила его залпом. Адриан не был уверен, что ей сейчас это полезно, но спорить не стал.

— Твои чешуйки такие горячие.

Адриан резко выдохнул. “Ты можешь надевать рубаху, когда ты со мной? — слова Мариссы легко всплыли в памяти. Она только в спальне обращалась к нему на “ты”. — Эта чешуя… Мне не по себе от неё”. Адриан сразу понял, что это “не по себе” должно было означать крайнее отвращение. Он вдруг обнаружил, что вызывает отторжение своей изуродованной культёй и чешуёй, крупной, чёрной, растущей прямо из кожи на шее и плечах. Было непросто в восемьдесят семь лет узнать, что женщина считает часть тебя омерзительной, но он был уверен, что пережил эту боль. И вот когда Татана сказала про чешую, она возникла с новой силой, и стыд за свою инаковость скрутил ему кишки.

Адриан взял руку Татаны и потянул её вниз, убирая подальше от черных наростов.

— Да, знаю, они отвратительны, — он постарался, чтобы слова прозвучали сухо.

— Глупость! — Татана нахмурилась и придвинулась ближе. Краска постепенно возвращалась на её щеки и губы. — Я помню, когда в первый раз увидела твою чешую. Ты тогда саламандру подхватил, помнишь? — она улыбнулась. — Они меня заворожили. Я помню, что чешуйки у тебя появляются на лопатках и поднимаются вверх. И прячутся в волосах, — её рука, которую Адриан не мог убрать, скользнула по шее назад, туда, где начиналась коса. Пальцы запутались в волосах, выискивая пластинки. — Я так увлеклась, рассматривая их, и только потом заметила, что тебе неприятно.

Адриан усмехнулся.

— Мне не было неприятно.

— Вот как? — Татана выглядела озадаченной. — Но я помню, как ты вцепился в стул. Ох, тебе было больно?

Губы сами собой расплылись в улыбке. Он помнил тот жар, который прокатился по телу от прикосновений странной пленницы, которая вдруг стала занимать все его мысли. Жар этот родился у основания тела и потек вниз, а потом свернулся внизу живота. Не мог же он позволить юной девчонке увидеть это.

— Нет, — протянул Адриан. — Мне не было больно.

— Тогда почему?

Ну вот опять.

— Не смотри на меня так. Я не буду продолжать эту тему.

— Но почему? Я хочу знать. Если ты мне не скажешь, мне придётся додумывать самой и я придумаю самые страшные варианты.

Адриан долго посмотрел ей в глаза. Ей было любопытно, и она как будто правда не понимала. Слишком наивна? Навряд ли, у него не было иллюзий по поводу их отношений с Денри, так что невинной Татана точно не была. Тогда, возможно, она даже не допускает мысли, что нравилась ему? Да не может такого быть!

— А ты не думала, что мне могло нравиться?

Татана вскинула удивленный взгляд.

— Ты смеешься. Ты постоянно кричал на меня, наказывал, запирал в комнате и всячески показывал, что я тебе противна.

— Что? Ты не была мне противна! Просто постарайся вспомнить, что я был Тенью, который проводил с тобой половину ночей.

— Да, конечно. Но тогда получается, что я вовсе не была омерзительна тебе. И тогда мои прикосновения…

— Были невероятно, — Адриан придвинулся ближе, убрал от её лица влажную прядь, — невыносимо приятны.

Татана распахнула глаза. Не испуганно и не удивленно — восторженно. Когда эта маленькая женщина перестала вести себя, словно кролик в тугих кольцах змея? Она вдохнула и прерывисто выдохнула. Расстояние между ними практически исчезло, и Адриан мог чувствовать травяной запах влажных волос и карамельный — от кожи. Он закрыл глаза. В теле родился странный зуд, жажда. Ему хотелось загородить её ото всего мира, забрать себе, спрятать под рёбра. Пальцы коснулись её ключицы, шеи, потом нежной кожи выше, там, где начинались тонкие волоски. Большим пальцем он провёл вдоль её челюсти, чувствуя, как колет подушечки от удовольствия, и закрыл глаза. Наслаждение растекалось от груди вниз по животу, и каждую секунду помня о том, что он не имеет права её трогать, Адриан мысленно умолял себя дать себе же еще одно мгновение. Мгновение близости, после которого он будет готов вновь строить из себя холодного и расчетливого дракона. Просто не сейчас.

Татана дрожала. Чтобы знать это, ему не нужно было открывать глаза. Адриан чувствовал её дрожь всем телом, слышал, как прерывисто срывается дыхание с губ. Когда её прохладные руки скользнули вверх по его бедрам и нырнули под рубаху, касаясь горячей кожи на боках, а потом на спине, сдерживаться стало невыносимо. Адриан запустил руку в короткие светлые волосы, прижал голову Татаны к груди, согнулся над ней. Сами собой возникли мысли, что в кабинете есть только диван и ковер, пыльный, но мягкий. Если он сойдет с ума настолько, что сомнёт последние границы и сломает всё к Бурунду, что он может предложить ей вместо шелка простыней? Диван? Отлично, подойдёт и диван, только бы быть с ней.

— Прости, — прохрипел Адриан ей в волосы, разрываясь между желанием и долгом. — Я не должен обнимать тебя. Прости.

Татана уронила руки, и он едва не застонал от разочарования, когда перестал чувствовать прохладные прикосновения. Заставил себя отстраниться, оторвать пальцы от её кожи. Запах карамели всё еще дразнил его, всё внутри рвалось и ныло, но Адриан вопреки всему сделал шаг назад.

— Прости, — повторил он. — Это моя вина.

— Не много ли ты на себя берешь?

Адриан удивленно посмотрел на Татану. Что это было в её глазах? Неужели злость?

— Не нужно брать ответственность за мои желания. И поступки. Я сама за себя решу.

— О да, если ты решишь поцеловать меня, ты же не будешь спрашивать, верно? — слова слетели с его губ прежде, чем Адриан успел хорошенько их обдумать. Это был тонкий лёд, на который не стоило ступать. Они оба сделали вид, что инцидента с Тенью не произошло, и это было правильно. Но Татана уже возмущенно хватала воздух ртом.

— Ты не смеешь, — протянула она, показывая на него пальцем, — использовать это против меня.

— Почему же?

— Это не считается! Я была не в себе! Перепугана, возбуждена от погони, в конце концов, я…

— Не хотела? — ехидно подсказал Адриан.

Хотела. Это он сразу понял по тому, какой несчастный вид у неё стал, как она отступила, обмякла. Татана, юная чужеземка, пророчица Великой Матери, женщина жизнерадостного мерзавца Денри, стояла перед ним и смотрела так, будто молила о пощаде.

— Ох, Татана…

Один шаг, и Адриан заключил её в объятия и, немного помедлив, накрыл её губы своими. Татана ответила, смело и нежно, подалась телом вперёд, обвила руками шею. Адриан успел подумать о какой-то глупости: вот бы этот момент никогда не кончился, — а потом наслаждение затопило разум, и тот больше не мог выдать ничего разумного. Им некуда было торопиться, и этот поцелуй отличался от безумства, что произошло в подворотне. Адриан скользнул губами по щеке и ниже, к шее. Он покрывал поцелуями плечо и нежную выемку над ключицей, а перед глазами стояла красная пелена. Адриан не сразу понял, когда тихий стон Татаны превратился в шепот.

— Что? — жарко выдохнул он ей в мочку уха.

— Если мы продолжим, я буду себя ненавидеть, — повторила она.

Адриану потребовалось несколько секунд, чтобы уловить смысл, а потом ледяная волна осознания прокатилась вдоль его позвоночника. Он перестал целовать её лицо и шею и медленно опустил голову, уткнувшись лбом Татане в плечо. Дыхание оставалось прерывистым, тело всё еще горело и пульсировало, но правда жгла не хуже раскалённого клейма, причиняя почти физическую боль.

— И меня. Ты возненавидишь меня, — проговорил Адриан, не открывая глаз.

— Нет. Но я буду презирать тебя.

Он чуть отстранился и осторожно, нежно положил руку ей на левую щеку. В её глазах блестели слёзы. Татана, к которой он привык относиться с некоторой снисходительностью, вдруг оказалась куда более дальновидной, чем он сам. У них не было будущего, всё, на что мог рассчитывать Адриан, — это короткая интрижка, горячая, как лава, которая наверняка спалит их дотла. Он сам загнал себя в угол, из которого ему не выбраться невредимым.

— Что же нам делать, Татана? Я больше не могу тебя отпустить.

— Это ничего, — она вымученно улыбнулась, накрыла его руку своей. — Я давно решила, что уеду. Подумала, ведь должно же быть у шпионов какое-нибудь вознаграждение? Если все получится и я не отправлюсь вслед за Росси, я же могу попросить у тебя достойную плату за работу? И тогда я смогу посетить Ларош или Талию. Помнишь, туда всё рвался Жослен? Наверное, там хорошо.

— Тебе не нужно для этого уезжать насовсем. Оставайся рядом со мной, и я оплачу тебе столько путешествий, что они успеют наскучить. А потом ты всегда сможешь вернуться в свои апартаменты… — Адриан не узнавал свой голос: тихий, просящий.

— Нет, — Татана покачала головой.

— Да почему же, Бурунд тебя забери? Если я дам хоть один намёк, что ищу любовницу, всполошится весь свет, но единственная женщина, которую я хочу, отвергает меня!

— Нет, — в её глазах мелькнул ужас. Как бы он хотел залезть ей в голову и узнать, о чём она думала в тот момент. — Нет, нет.

— Какая ирония, — горько усмехнулся Адриан.

— Да как ты не понимаешь! Я просто не смогу сидеть у твоих ног, как… Как Раду.

Татана охнула, закрыла рот ладонью и смотрела испуганно, будто ожидая, что он взорвётся от ярости. Её слова ударили, как хлыст, что выбил из него весь воздух. Адриан скривился.

— Прости, — простонала Татана сквозь пальцы, которыми закрыла рот, и добавила что-то на родном языке, судя по тону, это было ругательство. — Было неправильно говорить тебе такое. Бурундов мой язык.

Адриан глубоко вздохнул, неубедительно ухмыльнулся. Навряд ли она понимает, что именно ему сказала.

— Что ж, в твоих словах есть правда. Тебе незачем извиняться. Может, ты думаешь, что я слепой и не вижу преданности Раду? Или чувства Жамардин? — судя по выражению её лица, так она и думала. — Конечно, я всё вижу и понимаю.

— Она жизнь отдала, чтобы служить тебе, — тихо добавила Татана.

— Знаю. Но ни одну из женщин я не держал. Я никогда и никого не просил быть рядом со мной и мог только достойно вознаградить их за верность.

— И что же, мне ты тоже приготовил плату за верность? — с внезапной горечью спросила Татана.

Она смотрела на него прямо, пытливо, а Адриан не находил, что ей ответить. Он мог предложить ей горы драконьего золота, лучшие платья, тверамобиль и личный дирижабль. Мог покрыть её с ног до головы драгоценными каменьями, подарить конюшню с лучшими скакунами, мог купить и дать всё, что угодно, кроме одного — официальных отношений и верности. И как назло, ей требовались именно они.

— Не отвечай, — Татана похлопала его по плечу, и от этого фамильярного жеста Адриана передёрнуло. — Мы оба всё прекрасно понимаем. Тогда к чему слова? — она глубоко вздохнула, восстанавливая душевное равновесие. Ей понадобилось на это целая мучительная минута. — На самом деле, я хотела сказать тебе, что Серый Кардинал под управлением Вука — отличное место, чтобы кого-нибудь спрятать.

Внезапная смена темы — Адриан это почувствовал особо остро — означала, что Татана приняла решение. Сама, не спрашивая его мнения, не прося помощи, она для самой себя решила, что нет более смысла обсуждать их отношения. И какое слово — отношения! Между ними происходит так много, а между тем, ничего у них нет, один дым, просачивающийся сквозь пальцы.

Татана выжидательно смотрела на него снизу вверх, и во взгляде её чудился вызов. Она как будто хотела спросить, на что же он решится и решится ли вообще. Адриан почувствовал, как брови поднялись и застыли, как сжались губы — наверное, он представлял собой весьма жалкое зрелище, и вместе с тем он испытывал странное удовольствие в том, чтобы быть открытым перед ней, пусть даже и жалким. Наверное, подумалось ему, чувство это было схоже с тем, что испытывает жрец, истово бичующий себя. Но Адриан сделал над собой усилие, как делал сотни раз до этого, и на лице его появилось холодное ироничное выражение — лучший щит в любой ситуации.

— Да, я тоже об этом уже подумал. Дружба с оборотнями может оказаться куда выгоднее, чем вражда.

Они замолчали. В камине метался огонь, трещал поленьями, и всполохи отражались в светлых глазах Татаны. Адриан стоял к нему спиной и чувствовал успокаивающие волны жара.

— Я займусь своими вещами, — наконец сказал он. — Если хочешь здесь побыть, не стесняйся, чувствуй себя свободно. Ну, а у меня больше нет времени тебя развлекать.

Татана вздрогнула. Пожалуй, это было жестоко, но Адриан чувствовал себя слишком несчастным, чтобы заботиться о чьих-то ещё чувствах. Боль в груди разрасталась до чёрной зияющей дыры, и нужно было время, чтобы обуздать её.

— Нет, я пойду, — пробормотала Татана, убирая волосы за ухо. Помедлила, потом всё-таки решилась: — Вообще-то у меня есть к тебе просьба.

Адриан удержался, чтобы не хмыкнуть. Ирония этой встречи переходила все разумные пределы.

— О чём же она?

Татана схватилась за неровно остриженную прядь, нервно потянула её. Адриан вдруг увидел картину, как он запускает пальцы в её волосы и тянет, заставляя запрокинуть голову и открыть белую кожу шеи, покрытую мурашками. Он медленно моргнул, заставив себя сосредоточиться.

— Есть одна женщина… Её зовут Фаруха. Это не настоящее имя, насколько я понимаю. Пять лет назад она оказала мне огромную услугу, но сейчас я не смогла её найти. Она жила в пригороде у Северных Ворот в старом доме. Дом этот принадлежит какому мужчине с фамилией на букву Л, и её год назад прогнали.

— Татана, — Адриан вздохнул, — если это нищая женщина, которую выгнали из дома, её может не быть в живых, понимаешь?

— Понимаю. Но всё-таки… Может быть… У тебя есть возможность узнать, что с ней. Когда-то её звали Чада Мейер, и судьба у неё непростая. Пожалуйста.

Адриан развёл руками (одной рукой, если быть точным), покачал головой.

— Ты можешь попросить бриллиантовое колье или личные апартаменты в Сапфировой башне, а ты просишь найти нищенку?

— Когда-то она спасла меня, и теперь я волнуюсь за неё

— Хорошо, я подумаю, что можно сделать.

Татана просияла. Проклятье, да он готов в бой с голыми руками идти, чтобы она вот так улыбалась, и вся трагедия в том, что ей это не было нужно.

— Спасибо, Адриан, — тихо, почти нежно проговорила Татанаи дотронулась до его руки, быстро, почти неощутимо. А потом повернулась и вышла из кабинета, задержавшись только для того, чтобы открыть огромную дверь, слишком тяжёлую для неё. И однажды она точно так же уйдёт из его жизни, и Адриан ненавидел себя за то, что ничего не мог с этим сделать.

Таня не хотела выходить из комнаты, но в четырёх стенах ей лучше не становилось. Полёт к оборотням обещал стать хорошим развлечением, а превратился в прогулку по битому стеклу. С тех пор, как она вышла из кабинета, они с Адрианом старались делать вид, что ничего не произошло, но получалось весьма фальшиво. Это чувствовала даже Таня, которая была не то, чтобы специалист в романтических отношениях, а уж для откровенно сердечных дочерей Вука, которые наблюдали их подчеркнуто вежливое общение за общим завтраком, наверняка все было ясно, как день. Таня чувствовала себя несчастной, сердце ныло, словно старая рана на плохую погоду, и она стала мягкой и чувствительной. Мангон же как будто был оскорблён или обижен: он не то, чтобы начал игнорировать её, но временами пренебрегал вниманием к ней, мог пропустить мимо ушей вопрос, обращённый к нему, или смотреть невидящим взглядом. Всё это вместе вкупе с душевными терзаниями превратило пребывание в Сером Кардинале в пытку, и даже воспоминания о самых сладких моментах вдруг приобрели горьковатый привкус.

Таня тоскливо осмотрелась. Комната в доме Гетика, которую ей выделили, вызывала недоумение, а порой и тошноту. Она была богато обставлена с тем исключительным отсутствием вкуса, которое бывает у людей, никогда не живших в настоящей роскоши. Стены в комнате покрывал розовый шёлк обоев, и на нём расцветали вышитые пионы, над которыми порхали яркие колибри. Большую часть спальни занимала огромная кровать под балдахином с такими мягкими перинами, что в них можно было утонуть и задохнуться. Напротив стоял важный пузатый комод, украшенный золотой лепниной так густо, что живого места не осталось. Но во всей комнате ни одной книжки, ни корзины с рукоделием, ни даже письменного стола с бумагой и автопером — не было ничего, чем можно было бы себя занять в свободную минуту.

Полное бездействие — тоже своего рода пытка, и Тане ничего не оставалось, кроме как выползти из розового убежища и постараться улизнуть из апартаментов Гетика. Но стоило ей ступить в главный коридор, как она наткнулась на хозяина квартиры. Гетик, выставив вперёд живот, обтянутый плотной шёлковой рубашкой, внимательно изучал картины. Они стояли вдоль всей стены, и места всё ещё не хватило, так что пришлось одну прислонять к другой, словно фишки домино. Гетик задумчиво потирал подбородок, и Таня понадеялась, что ей удастся проскользнуть незамеченной.

Не удалось.

— Эй, девка! — окликнул её хозяин. — Посмотри-ка сюда. Что видишь?

У Тани не было настроения для конфронтаций, а потому она послушно уставилась на картины. На одних были изображены люди, на других — пейзажи, на третьих — натюрморты. На её вкус, который Таня сама считала плебейским, каждое полотно было замечательным, а большего она сказать бы не смогла.

— Красивые картины.

Гетик взглянул на неё так, будто она плюнула ему в лицо.

— А что объединяет все эти картины?

— Ну… Один художник?

Он покачал головой, приложив пухлые пальцы к переносице.

— Ты безнадёжна. Нет же! Все эти картины хранят следы угасания. Тлена. Разрухи. Вот, посмотри сюда, — Гетик схватил Таню за предплечье и подтащил к большому полотну с пейзажем, на котором неизвестный ей художник запечатлел пастбища с одинокой лошадью вдали. — Это поместье Аргинати. Однажды это семейство прогневало Эрона Мангона, и он лишил их титула и всех имений. Чета Аргинати долго скиталась по родственникам, их дочь умерла от голода. А само поместье под бездарным управлением какого-то сенатора совсем загнулось, обеднело и стоит, заброшенное. Эта картина была написана где-то за полгода до гнева Мангона. О, а вот эта! Это портрет безумного короля Аль-Акима. Его отец заказал свадебный портрет и потребовал, чтобы художник скрыл признаки сумасшествия. Но получилось очень жутко, не правда ли? А вот эта картина? Отец и сын, сенатор Род и его сын Кэлин. Досточтимое семейство кисти Треура.

Таня замерла, во все глаза рассматривая знакомое лицо. Тот же квадратный подбородок, упрямая линия губ, нос, глаза… Да, волосы немного длиннее и уложены в аккуратную причёску, но совпадения быть не могло: на неё с картины смотрел молодой Кэлин! Предводитель призраков собственной персоной.

— И где он сейчас, этот Кэлин? — спросила Таня и обнаружила, что у неё вдруг пересохло в горле.

— Ага, приглянулся тебе? — мерзенько улыбнулся Гетик, крепче сжимая её предплечье. — Вот только ничего тебе не светит, потому что Кэлин ушёл из семьи. Когда пять лет назад начались восстания, он встал на сторону мятежников. Сын сенатора, представляешь? Род пригрозил лишить его наследства, а Кэлин взял и ушёл. Где он сейчас, не знает сейчас никто.

— Прям совсем никто? — не скрывая скепсиса, переспросила Таня. Не может быть такого, чтобы сына чиновника не нашли в Илибурге. Гетик посмотрел на неё как-то особенно хитро, с прищуром.

— А может, и нашли его, — сказал он, растягивая слова, — только никому не сказали. Кто знает, чем сейчас занимается этот Кэлин? Может, мертвый он полезнее семье, чем живой.

“У него к дэсторам личная неприязнь”, — сказал как-то дедушка Дорд про Кэлина. И если он имел в виду ссору с отцом и отказ от титула, выразился он весьма мягко.

— В этом вся моя коллекция, — с нежностью продолжал Гетик. — Упадок, разложение, тлен. Секунда до конца. Предвкушение краха. От этих картин хозяева часто избавляются, продают их за бесценок, а тут я. Посмотри вот на эту! Художник — Жослен Сен-Жан. Конечно, эта фамилия тебе ни о чём не говорит. Когда-то он был учеником самого Вашона и написал этих нимф под его руководством. Конечно, мастерство тут спорное, но история… История! Мастер отказался от своего ученика, потому что Сен-Жан променял его на бабу. И какова шутка судьбы! Его жена умирает при пожаре. Если раздуть из этого хорошую сплетню, картина может взлететь в цене.

Таню замутило. Она сделала шаг назад, приложила руку к животу. Стоило сразу сбежать, как только началась эта пляска на костях, но Таня стояла, слушала, пока больной интерес Гетика не коснулся дорогих ей людей. Она дернула руку, высвобождаясь из его хватки.

— Мне пора! Дэстор Мангон ждёт меня, — это была ложь, но с её помощью Таня закрывала сразу все вопросы, Гетик не решится расспрашивать о подробностях.

— Чего ещё я ожидал от необразованной девчонки? Но буду честен, кое в чем ты все-таки делаешь успехи. Вернулась с нашим Кардиналом только утром, — усмехнулся он. — Простые девки всегда более ловкие в таких делах. Ну же, не нужно делать хмурое лицо, а то появятся морщины, и Мангон найдёт кого помоложе. Похоже, наш общий знакомый тоже тобой доволен. Он даже передал тебе с утра письмо.

Гетик выудил из стопки корреспонденции маленький коричневый конверт и передал его Тане. На первый взгляд письмо не вскрывали, но в том, насколько Гетик задержал его передачу, сквозило отчётливая жажда превосходства. Таня посмотрела на него, не в силах сдержать презрения.

— Если уж вы поняли, что мной все довольны, впредь следите за своим языком, — от злости её голос почти шипел.

— Ты мне угрожаешь?

— Напоминаю о своём новом положении. Знаете, в моих родных местах говорят, что ночная кукушка дневную перекукует.

— И что это значит? — воскликнул Гетик.

— Подумайте. Хотя стоит ли этого ожидать от посредственного чиновника?

С этими словами Таня развернулась на каблуках и зашагала прочь из ненавистных апартаментов. В её душе клокотал такой коктейль чувств и эмоций, что казалось, если бы им удалось обрести вещественное воплощение, она бы взорвалась изнутри. Лакей, едва завидев её, нажал на кнопку вызова лифта, и где-то далеко звякнула стрелочка, но Таня пролетела мимо него, только кивнув в знак приветствия. Нет, ей не хватило бы никаких сил смирно стоять в окрашенной красной краской кабинке. Поэтому она выбежала на лестницу и принялась спускаться по ступенькам. Спустя семь этажей ей стало легче.

Таня замедлилась, потом остановилась. Кровь ещё стучала в ушах, и сердце яростно билось, но злость как будто отступила. Таня обнаружила, что всё ещё сжимает коричневый конверт в руках. Она нетерпеливо сорвала сургучную печать и пробежалась глазами по короткой записке.

Лекнир писал красивым убористым почерком. Он выражал искреннюю радость, что выбрал Зену “для их маленького дельца”, и просил явиться вечером того же дня в убежище призраков. Гетик должен обеспечить ей алиби. Письмо требовалось тут же сжечь, но Таня крепко зажала его в кулаке. Как должно будет неприятно Гетику обеспечивать её прикрытие после утреннего недоразумения, но ослушаться Лекнира он не посмеет. Злорадство эликсиром пролилось на её израненное сердце, и к тому моменту, когда она спустилась в главный холл, Таня уже была полностью спокойна.

До тех пор, пока не увидела Денри.

Он шёл с противоположной стороны холла, высокий, свежий и такой красивый, будто сошёл со страниц столичного модного журнала. На нём был повседневный костюм, по крайней мере, без эполетов и серебряных жгутов, и поверх него Денри накинул широкополый плащ. Под руку с ним вышагивала женщина, от одного вида которой Таня внутренне скукоживалась до размера блохи, а её самооценка и того меньше. Марго Доттери — это имя неожиданно всплыло у Тани в голове. Ей было уже за тридцать, но она сохранила яркую красоту, зрелую, но по-прежнему опасную. Тёмно-рыжие, цвета медной проволоки волосы она собрала в дневную причёску, но выпустила легкомысленные локоны вдоль смуглой шеи. Когда она двигалась, каждый жест её был наполнен плавным изяществом, он был самим совершенством, историей с завязкой, кульминацией и разрывающей сердце концовкой. Таня вдруг поняла, что эти двое смотрятся вместе не просто органично, они идеальны, и это осознание всадило ещё один шип в её исстрадавшееся сердце.

Денри заметил её. Ну конечно, это трудно было не сделать: Таня застыла, как изваяние, посреди холла, прижав глупую. записку к груди. Наверное, она выглядела, как прислуга, что таращится на дракона и его женщину. Денри смерил её долгим взглядом, и в глазах его отразилось пренебрежение. Это было даже хуже, чем реакция Марго: та хотя бы просто не обратила внимания.

Это было уже слишком для одной-единственной Тани. Она развернулась и, сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, вышла вон из холла.

Она развернулась и, сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, вышла вон из холла. Ноги сами несли её знакомой дорогой наверх, на второй этаж, в малую библиотеку, где они иногда встречались с Мангоном. Таня влетела внутрь, захлопнула дверь.

— Мерзавец! — заявила она глобусу по-русски с той страстью, на который был способен родной язык. — Хорошо, ты нашёл себе красивую женщину. Ладно, я могу понять. Но я-то чем тебе не угодила? Почему ты смотришь на меня, как на коровью лепёшку под ногами? У-у-у! — она закинула голову, вцепившись пальцами в волосы. — Мужчины! Какие же они невыносимые, высокомерные, недалёкие…

— Ты с кем ругаешься?

Таня сначала замерла, а потом испуганно оглянулась. В проеме малой библиотеки стоял Денри и улыбался тепло и радостно.

— Еле нашёл тебя, — сообщил он, закрывая дверь. — Хорошо, что служащий подсказал, куда убежала невысокая белая женщина со злым лицом.

— Со злым лицом? — возмущенно выдохнула Таня. — Вот какой ты меня видишь? А своей Марго ты так, наверное, не говоришь!

Какая глупость, тут же подумала она, и какая мерзкая сцена ревности. Она не имеет на неё права, нет во всём проклятом Илибурге человека, которому она могла бы предъявить требование в верности или внимании. Наверное, поэтому Таня с таким отчаянием набросилась на старого друга. Глупо, конечно, повторила она про себя, все это выглядит. И жалко.

— Что? Причём тут Марго? — Денри выглядел совершенно сбитым с толку, и Таню это только больше сердило.

— Не причём, — вздохнула она. — Просто иди по своим безумно важным драконьим делам. И оставь меня тут. Я планирую насладиться чувством собственной ничтожности и, может быть, чаем.

Денри вмиг оказался рядом с ней, обнял её сзади, обрушился всем своим весом. Таню окутал знакомый запах, который возродил бурю приятных воспоминаний, наполненных солнцем, свободой и счастьем, и от этого она на мгновение остолбенела.

— Тысячу лет не обнимал тебя, Менив, — проговорил Денри, окончательно выбивая почву у неё из-под ног.

— Что я тебе сделала? — сдавленно спросила Таня. — Там, внизу, ты смотрел на меня, как… Я даже слов таких не знаю. Как будто я хуже, чем никто.

— Мне? Ничего. Ты из-за нашей встречи внизу такая? Словно тебя побили? Это же политика, Менив, — она развернул её к себе за плечи. Ему пришлось присесть, чтобы посмотреть ей в глаза. — Мы должны делать вид, что незнакомы, что ты любовница Мангона. Если я буду показывать радость при виде тебя, бунтари быстро всё поймут. Мангон мне объяснил детали вашего плана, и вообще-то я считаю, что ты накинула себе на шею парочку петель, но давай попробуем выпутаться. Просто каждому нужно играть свою роль.

— Свою ты играешь уж слишком убедительно, — проворчала Таня. Она всё ещё не до конца верила Денри, но уже была готова почувствовать себя крайне нелепо.

— Здорово получилось, да? — рассмеялся Денри, снова заключая её в объятия. — Знала бы ты, как мне всё это нравится. Столица, небоскрёбы, сенат, Совет. Власть. Иногда удовольствие такое сильное, что я начинаю чувствовать дрожь. Не думал, что такое бывает, — он рассмеялся так, как смеялся когда-то давно, на Огненных пустошах. — Приходится прикладывать усилие, чтобы скрыть её. Ещё подумают, что я боюсь. Глупцы, — он прервался, вгляделся в лицо Тани. — Ну же, Менив! Что с тобой происходит?

— Что-то в последнее время всё валится из рук, Денри, — капризным тоном призналась Таня. — Всё летит к Бурунду.

— Ну вот, опять я вижу ту девчонку с обрыва. Перестань! Ты же знаешь, как меня это раздражает, — он нахмурился как будто в шутку. — Давай, возвращайся, моя Менив Тан! Та, что бросалась за мной с водопада Любовников. Она бы не стала размазывать сопли в пыльной библиотеке.

Таня вспомнила старый разговор и весь тот путь, что она прошла, и внезапная злость родилась в её груди. И действительно, подумалось ей, чего она опустила руки? Как будто Мангон и раньше не вёл себя недостойно или она не была на волоске от смерти. Как будто раньше она не теряла близких людей. Есть время для горя, но на смену ему должно приходить время для войны.

— Послушай меня, Менив, — продолжал Денри полушепотом. Именно так он рассказывал о своих мечтах, когда они лежали в ароматной траве или на смятых, криво пошитых простынях. — Мы с тобой изменим этот мир. Ты и я. Король и Пророчица.

— Прям уж король? — усмехнулась Таня. Бодрость духа постепенно, капля за каплей, возвращалась к ней.

— Не цепляйся к словам. По сути своей, мы, драконы, короли. А ты — голос Великой Матери. И если мы будем делать, что должно, мы сделаем Илирию непобедимой.

— Сделаем, — с легким сердцем пообещала Таня. Взгляд её упал на большие напольные часы. — Ох, что же я тогда тут стою? Меня сегодня ждут коварные мятежники.

— А меня — обед с тэссией Доттери. Пора прощаться, — Денри улыбнулся, однако улыбка вышла немного печальной. — Послушай, есть ещё одна вещь… Марго требует особых взаимоотношений. Эксклюзивных, как она это называет. К счастью, ещё из разговоров с тобой я понял, что для человеческих женщин это важно, и не особо удивился. Между нами будет своего рода договор. А драконы…

— … питают слабость к договорам, — закончила за него Таня. — Я знаю. Что-то подходит к концу, да, Денри? Чтобы началось что-то новое.

— Похоже, что так. Только я как будто и не рад этому.

— Потому что это были хорошие времена, — улыбнулась Таня. — На моём языке я бы назвала их “классными”. Но я тоже больше не могу предложить тебе того, что было между нами раньше.

— Понимаю, — криво усмехнулся Денри. — Все дело в одном драконе, да? Дэсторе-я-здесь-самый-умный?

— Не говори о нём так, — Таня хлопнула друга по плечу, но не могла сдержать смех.

— Как он раздражает своими советами, ты бы знала, — сказал Денри, веселясь, и вдруг посмотрел на неё как-то особенно внимательно, будто хотел запомнить. Взгляд стал непривычно серьезным.

А потом Денри шагнул к Тане и стал до безумия близко. Его рука скользнула по Таниной щеке к уху, забралась в волосы, привычно легла на затылок. Денри наклонился, и она в последний раз так близко почувствовала тепло его кожи, его запах. А потом он поцеловал её, долго и нежно, но так, что было совершенно ясно: это прощальный поцелуй. В нём оставались бескрайние просторы Огненных пустошей, уроки старого Контора, ночи в человеческой коробке, прыжки с обрывов и совместные полёты — всё это оставалось в прошлом, чтобы открыть дорогу чему-то новому. По крайней мере, Таня всей душой надеялась на это.

Денри отстранился, и их губы разомкнулись. Они замерли ещё на одно короткое мгновение, а потом одновременно сделали шаг назад.

— Ну, мне пора идти. До встречи, Менив Тан.

— До встречи, Денри, — ответила Таня.

Он еще обернулся на пороге, и в глазах его сверкнули весёлые красные огоньки.

— Мы сделаем Илирию великой, вот увидишь!

Когда дверь за ним закрылась, Таня ещё некоторое время стояла, глядя на коричневый прямоугольник, и сердце её будто подёрнулось инеем, настолько холодно стало внутри. Однако слёз не было. А потом она с усилием потерла лицо и сказала глобусу:

— Хватит. К чёрту всё. Меня ждут дела.

Таня без проблем нашла убежище призраков. Она попросила остановить новенький тверамобиль в стенах города и вышла через ворота пешком. Плечо оттягивала объемная сумка с подарками. На землю медленно опускались сумерки, резко очерчивая промышленные здания из красного кирпича, длинные, уродливые, с маленькими слепыми окнами. Таня поежилась и обхватила себя руками, но не от холода, а от неприятного чувства, что ледяными мурашками прошлось по позвоночнику. Как же быстро взгляд привыкает к богатству и благополучию и как его оскорбляет вопиющая бедность.

Она помедлила у двери старой котельной, а потом выдохнула, как перед прыжком в прорубь, и громко постучала. В конце концов, её сюда позвал Лекнир, и она не сделала ничего, за что ей пришлось бы краснеть. Конечно, если не вспоминать старый кабинет в замке Мангонов.

Дверь открылась, в проёме появилось остренькое лицо Анки.

— Привет, — Таня улыбнулась, надеясь, что получилось дружелюбно. — Меня вроде как ждут.

Анка посмотрела на неё недоверчиво, почти враждебно, а потом отошла, пропуская внутрь.

— Проходи, раз пришла.

Таню окутал забытый запах убежища: простая еда, мокрый пол и железо. Из большого зала, служившего призракам гостиной, столовой и кухней одновременно, выбежали Тома и Клея, а с ними еще двое детишек, который Таня раньше не видела.

— Зена! — закричала Клёша, и Таню вдруг захлестнула волна радости. Она бросила сумку на пол и присела, раскинув руки. Дети напрыгнули на неё, знакомые и незнакомые, обнимали за шею, повисли на плечах. Кто-то сшиб меховую шапку, и она покатилась по полу. Клея застыла, глядя на неё, как завороженная. Пушистая шапка напоминала свернувшегося на полу котенка.

— Нравится? — спросила Таня, а потом схватила её и нахлобучила на голову Клёши. — Теперь она твоя!

— Ой, а как же ты? — тихонько спросила девочка, приподняв шапку и блестя из-за меха глазами.

— Льдом не покроюсь. Бери-бери, у меня ещё много для вас всего.

Таня прошла в зал, где начали уже собираться призраки. Они возвращались с работы, заданий мятежников и после иных ежедневных дел, которые помогали им выживать. Кто-то смотрел на гостью с подозрением, кто-то недовольно, но в основном люди были ей рады, и это грело сердце.

Дедушка Дорд по-прежнему сидел в старом инвалидном кресле, и на нём была его неизменная шерстяная жилетка.

— Вы только гляньте, кого Матерь прислала, — хмыкнул он, однако лицо его было весьма добродушно. — Ну что, как там, в небоскрёбах?

— Богато, врать не буду, — ответила Таня и наклонилась к Дорду, чтобы клюнуть его в колючую щеку. — Добрый вечер, дедушка.

— Добрый, коль не врёшь.

Таня поставила сумку прямо на стол и принялась доставать подарки. В основном это была еда: крупы, консервы, овощи и даже свежие фрукты, которых в убежище не видели до середины лета. Даже кислые зимние яблоки — и те заканчивались к месяцу темного дракона, одиннадцатому в году.

— Яблоки, апельсины и вот эти сладкие штуки — не знаю названия — детям. Им нужны фрукты! А вам я принесла консервы. Мясо, а это красная рыба, — Таня доставала железные баночки и выстраивала их в аккуратные башенки. Дети стояли рядом со столом и во все глаза смотрели на невиданные богатства. — Молоко было тяжело тащить, но я захватила купоны на него и хлеб, можете обменять в городских лавках. Только не тратьте сразу, тут много, заподозрят неладное.

— Что, сегодня раздают подачки дракона?

Кэлин. Таня и не заметила, как он вошёл, встал рядом с Дордом, скрестив руки на груди. Сердце тоскливо сжалось при его виде, и тут же его полоснула обида: Таня не заслужила той злости, что скрывалась в лице Кэлина. В конце концов, по легенде она жертвовала своей честью ради дела мятежников.

— Сегодня раздают мои подачки. Не волнуйся, для тебя здесь ничего нет.

И развернулась на каблуках обратно к сумке.

— Я и не сомневался. С чего бы тебе быть мне благодарной, да?

Таня замерла. Несправедливые обвинения били в спину, словно удары кнута. Она сжала кулаки в приступе бессильной злобы. Ей так больно потому, что она согласна с Кэлином?

— Да нет, просто не хочу получить свой подарок обратно в лицо, — и решила, что больше не будет обращать на него внимания. В конце концов, его истерики выглядели просто по-детски. — Анка, смотри, что я привезла тебе. Тут шерстяное платье и тёплый плащ. Больше не влезло, но я купила кое-что ещё. Пришлю потом посыльного.

Анка замерла на кухне, сжимая в тонких пальчиках половник. Её глаза, и так навыкате, казались еще больше из-за удивления и голода, когда она переводила взгляд с Тани на Кэлина и обратно. Наконец она решилась, поджала губы, вскинула голову.

— Мне от тебя ничего не нужно. Забирай свои подачки, — голос её звучал тихо, но уверенно.

— А ну хватит! — воскликнул Дорд и стукнул кулаком по столику. Шахматная доска с грохотом подпрыгнула, фигуры полетели на пол. — Вы что здесь, самые богатые? У каждого по красной рыбине под подушкой спрятано? Нет? А вот ежели нет, так не стоит вести себя, как глупцы. Зена не враг, и если она принесла подарки, то её благодарить надо, а не морды кривить. А если кто откажется, спорить я не буду, но запомню, что он самый сытый и одетый тут, и пуст тогда не ждёт от меня помощи какой. Понятно всем тут?

Он говорил как будто для всех, но обращался главным образом к Кэлину. Тот посмотрел на Дорда, потом перевел взгляд на Таню. Она стояла посреди зала, растерянная, и сжимала в руках плотную коричневую пачку фасоли.

— Ты говоришь, что она не враг, да только Зена засыпает на мягких подушках Мангона, — Кэлин говорил сквозь зубы и явно выбирал выражения. Он мог бы пройтись по её самолюбию куда более ожесточенно, — пока вы спите на кроватях, сколоченных из досок. Она завтракает пирожными, а вы — заплесневелым хлебом. Зена врет вам, а вы съедаете все кусок за куском.

— Да кто бы вообще говорил о лжи! — воскликнула Таня, прежде, чем успела подумать. Да и не хотелось ей больше понимать Кэлина или входить в его положение. Таня злилась на него, горячо и искренне, и хотела, чтобы он закрыл рот.

— Что ты имеешь в виду? — протянул Кэлин.

— А папочку ты давно видел? Привет ему не передать?

Кэлин уронил руки по швам. Глаза его стали круглые, на виске забилась жилка. Он смотрел Тане в глаза, и в его взгляде отражались смятение и страх.

— Да, я знаю, кто ты такой, Кэлин, — продолжала Таня, почувствовав вдруг прилив уверенности. — Успокойся, твой секрет останется секретом. Только не смей больше говорить мне, что я лгу! У тебя в этом не меньше опыта.

В зале повисло молчание. Таня сверлила глазами Кэлина, он — её, остальные жители убежища тревожно переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Позже наверняка они потребуют ответов от Кэлина, и ему придётся придумывать очередную ложь, но всё это было не важно. Таня уважала его за всё, что он делал для своих людей, но уважение это пошло трещинами, и она никогда больше не будет так дорожить его мнением, как раньше.

В повисшей тишине стук трости о плиты пола показался оглушительным, словно выстрелы. В убежище вошёл Лекнир, худой и прямой, как жердь, и остановился, сложив руки на набалдашнике в виде вороньей головы.

— Я, кажется, пришел как раз к немой сцене, — проговорил он, а потом достал из кармашка часы на цепочке и откинул крышку. — К сожалению, у меня нет времени на ваши драмы. Зена, будь добра, пройди со мной в другую комнату.

Таня вдруг почувствовала, что волнуется. Этот Лекнир, всегда подчеркнуто вежливый, вызывал у неё странный трепет, почти страх. За его тщедушным видом: узкие плечи, чуть скособоченная фигура из-за того, что он постоянно опирался на трость, длинное худое лицо, строгая одежда, — скрывалась настоящая сила, и это было невозможно не чувствовать.

— В общем, тут ещё еда, одежда и игрушки детям. В деревянной коробке лекарства. Разбирайте, не стесняйтесь, — немного растерянно проговорила Таня и собралась было уходить, но остановилась рядом с Кэлином. — Мангон велел некоторым жрецам основать вечерние школы для детей. На храмы аристократы пока внимания не обращают, поэтому не запретят. Один из храмов здесь рядом, мы бегали мимо него. Отдай детей учиться, — она посмотрела ему прямо в глаза, и во взгляде его появилось что-то новое: смирение или признание, но Таня надеялась, что поступит так, как она советовала.

Лекнир ждал её в комнате, которая служила Кэлину кабинетом. Он сидел за простым столом и изучал свой блокнот.

— Зена, ты заставляешь меня ждать. Присаживайся. Что ж, — он сложил руки на столешнице и подался вперёд, — те отчёты, которые я получил, меня радуют. Говорят, ты много времени проводишь с Мангоном, высший свет бурлит от слухов и догадок, а это хороший знак. Не знаю, как тебе так быстро удалось подобраться с Мангону, но отдаю тебе должное. Он прислушивается к тебе?

— Немного. Мне кажется, — ответила Таня. Комментарии Лекнира по поводу её отношений с Мангоном были омерзительны, как будто они разом обесценивали её чувства и марали их в нечистотах. Но она напомнила себе, ради чего все затевалось, и молча принимала сомнительные похвалы.

— Гетик пишет, что вас с Мангоном не было в небоскребе ночью. Мне нужно знать, где вы были.

“Заводили друзей среди оборотней”.

— В одном из его имений. Он предложил освежиться, и мы как-то незаметно прилетели туда. Если честно, дороги я не запомнила. Летать на драконах я не привыкла, — Таня нервно хмыкнула, заправляя прядь за ухо. Это был насквозь лживый жест, как и каждое её слово, и если бы Лекнир знал её лучше, он тут же раскусил бы её безыскусный обман. Но он не знал.

— Мангон катал тебя на спине? — поднял бровь Лекнир. — В драконьем обличии?

Таня мысленно влепила себе пощечину. Надо следить за словами! И не давать информацию, которая неизвестно как и когда выплывет.

— Да, он мне доверяет.

— И ты… вхожа в его спальню?

Таня прерывисто вздохнула, а потом соврала:

— Да.

Затылку стало жарко, на лбу, по самой линии волос, выступил пот. Лекнир откинулся на стуле, сцепив руки в замок. На лице его отразилось удовлетворение, смешанное с отвращением.

— Чудесно, чудесно, — тон его однако был не радостным, а скорее холодным. — Все лучше, чем я мог надеяться. Я был почти уверен, что ничего не получится.

— Почему? — комментарий Лекнира неожиданно задел Таню, она даже не подозревала, что такая мелочь заставить её чувствовать себя униженной.

— Ты не из тех, кого можно назвать соблазнительницей, — Лекнир не улыбается, даже не усмехается язвительно, просто констатирует факт. — Видно, наш дракон тот ещё оригинал. Впрочем, не важно, главное, что мы добились успеха.

— Значит, я могу рассчитывать на встречу с Филином? Вашим главным?

Лекнир посмотрел на неё, задумчиво потерев подбородок.

— Пока нет. Ты все еще не заслужила его внимания. Но если ты действительно можешь влиять на Мангона, если он тебе доверяет… Докажи, и я устрою тебе встречу с Филином.

— И как же я докажу? Не могу же я притащить дракона сюда…

— Не говори глупостей, — Лекнир повысил голос едва ли на полтона, но звучал он теперь крайне неприятно. — Заставь его сделать что-то, что даст мне понять степень твоей власти над ним. К примеру… Пусть он отпустит Лойсу Доске.

— Лойса Доске, — задумчиво повторила Таня. — Это та самая, которая…

— Именно. Покушалась на жизнь Мангона, которую он хотел казнить и которую мы тогда так доблестно спасли.

Доблестно спасли! Призраков, группку беспомощных бедняков, сочувствующих мятежников, тогда просто подставили под удар, и если бы с ними не было Тани, которая отвлекла жандармов, неизвестно, где бы сейчас были Митча и Тома.

— О новой казни пока не слышно, но Мангон очень не захочет отпускать ту, что едва не убила его. Поэтому, если Лойса придёт в убежище живой и невредимой, я увижу твою власть над Мангоном. И ты получишь свою встречу.

Лекнир замолчал, испытующе глядя на Таню. Та смотрела на него так же открыто и прямо, пытаясь увидеть за светло-карими глазами истинные мотивы этого элегантного, но опасного человека. Но его лицо оставалось бесстрастным и неизменным, словно высеченным из куска дерева.

— Что ты пытаешься разглядеть во мне? — спросил он наконец, не скрывая недовольства.

— Пытаюсь понять, за что вы так ненавидите Мангона? Что он вам сделал?

Рот Лекнира скривился в подобии усмешки, и черты лица в первый раз за тот вечер пришли в движение. Тане показалось что-то горькое в том, как дёрнулась его губа.

— Вызываешь меня на откровенность? Что ж, я пойду на это, если ты ответишь затем на мой вопрос.

Это была ловушка, и чувство самосохранения вопило во всё горло, но Таня упрямо кивнула:

— Идёт.

Лекнир начал рассказывать не сразу. Некоторое время он молчал, постукивая ногтём по столешнице, и взгляд его остановился на камне, служившем Кэлину пресс-папье. Усмешка сползла с его лица, и оно вновь превратилось в непроницаемую маску. Таня сидела на стуле, сложив руки на коленях, и ждала. Наконец Лекнир зашевелился, поднялся и подошёл к окну, за которым уже стемнело, и вдалеке виднелись отсветы от электрических трубок на небоскрёбах.

— Что ж, это давняя история, — начал он, не оборачиваясь. — Сколько уже прошло? Десять лет? Пятнадцать? Мы с сестрой остались одни, без родителей. Я всегда считал, что относиться наплевательски к своему здоровью, когда у тебя двое детей, — верх безответственности. Такими они и были: легкомысленными и безалаберными. Когда болезнь забрала их, я ещё учился на секретаря, и бросить учёбу значило бы потерять все деньги, время и силы, что я потратил на неё. И сытое будущее, которое она сулила. И тогда Элса сама вызвалась работать, чтобы поддержать меня. Устроилась в замок Мангонов горничной. Жила там постоянно, домой почти не приезжала. Жалованье он платил приличное. Когда я окончил учёбу, сразу устроился в канцелярию и всё звал её переехать в комнату, которую снимал. Но Элса отказалась. Сослалась на хорошее жалование и возможное повышение. Мол, она на хорошем счету у экономки. Я должен был тогда уже понять, что всё это дурно пахнет. Но я был слишком молод и поглощен своими проблемами. Когда Элса пришла ко мне в следующий раз, живот её был таким огромным, что скрыть его было невозможно. Она рыдала и просила о помощи, а я только хотел знать, кто это сделал. Элса не сразу призналась, а потом сказала: Адриан, — Лекнир выговорил это имя так, будто оно горчило на языке. — Я был зол. Этот богач нанимал несчастных девушек и портил их! Я велел идти к нему и просить денег. Мангон должен был обеспечить ей жизнь, простой честной девушке. Но он не стал. Прогнал её прочь. И тогда моя бедная сестра… — Лекнир сделал паузу. Таня вытянулась в его сторону и замерла, ловя каждое слово. — Элса забралась на башню и спрыгнула оттуда. Мне пришло письмо с парой строк: сочувствуем вашей утрате, и всё в таком духе, — он обернулся и вцепился взглядом в Таню. Кровь отлила от его лица, губы как будто вовсе пропали, а морщины стали ещё глубже. — Мангон обесчестил мою сестру и заставил её покончить с собой. В отместку я уничтожу его и весь драконий род. Потому что такие твари не должны править Илибургом.

Таня не смогла смотреть на Лекнира. Она уставилась на собственные руки и только слышала, как он сделал пару неуверенных шагов и рухнул на стул. Что-то передвинул по столу. А потом сказал:

— А теперь твоя очередь. И должен предупредить: если ты мне соврёшь, я узнаю. Посмотри на меня, — попросил он, но Таня не смогла поднять голову. — Посмотри на меня!

Крик его, громкий, пронзительный, оказался такой неожиданностью, что она невольно вскинула испуганный взгляд. Лекнир источал ярость. Брови его сдвинулись к переносице, глаза сверкали, губы открылись, обнажая длинные зубы.

— А теперь признайся: тебя очаровал этот выродок? Ты готова влюбиться в него? И если ты мне соврешь — клянусь Матерью — я убью тебя прямо здесь!

Таня смотрела на него во все глаза, пытаясь осознать, что от неё требуется. Сказать правду? Но какую правду хочет этот безумный человек? Хочет ли он услышать, что Мангон ей противен, или увидеть её слабость? Таня лихорадочно думала, пытаясь сообразить, где же та надежная кочка, которая не утащит её в трясину.

— Ну же?! — Лекнир подскочил, уперевшись ладонями в стол, и навис, угрожая в любой момент обрушиться на неё. Тогда стоит уйти влево и бить по правой ноге, она у него больная…

— Да, — выдохнула Таня.

— Что — да?

— Да, он мне понравился, — она следила за каждым движением Лекнира, ожидая нападения. — Он богат, красив, учтив. Кому бы такой не понравился?

Лекнир устало, как-то обреченно опустился обратно в кресло. Тяжело выдохнул, потирая ноги. Он казался постаревшим и очень уставшим.

— Что ж вы, женщины, дуры-то такие? — с горечью спросил он.

— Ну а что? — Таня решила, что притвориться глупой — лучшая стратегия. — Любая б влюбилась. Мангон умный и властный, и квартира у него большая. Но все дело в моей бедности. Я ж годами скиталась. А тут огромная кровать и мужик в шелковой рубашке — не устоять. Только я не дура, уж не обессудьте. Я знаю, что Мангону нужна буду до первых морщин, а потом он найдёт новую, — она позволила себе разнузданную усмешку. — А я ставлю на мятежников. На Филина. Надеюсь занять теплое место и обеспечить себе старость.

— Вот как ты заговорила?

— А я ничего нового и не сказала. Я всегда была честна с вами. Поэтому я рассчитываю на вас.

— Ну а мы — на тебя. Призраки будут ждать здесь Лойсу.

— И она придёт.

В убежище было тихо. Ребята разошлись по комнатам, даже новенькая малышка уснула, несмотря на больные зубы. Последним ушёл Кэлин. Появление Зены сковырнуло болячку на его больном сердце, и оно снова принялось кровоточить. Вёл он себя в тот день, конечно, отвратительно, но Дорд мог его понять. Запала ему в душу эта девчонка так, что клещами не выдрать. Смотрел он на Кэлина, молодого и полного сил, и думал, может, рассказать всё? Ну её, девчонку эту, и Великую Матерь туда же. А потом хватался за колено, которое вновь чувствовало прикосновение, и мысленно кусал себя за язык.

Дорд помотал головой. Странная девица. Ушла она давно, вместе с прохвостом Лекниром, а разговоров о ней хватило на целый вечер. Дорд задумчиво пошевелил ногами. Иногда ему казалось, что здоровые ноги — это сон, и тогда ужас сковывал его сердце, а на спине выступал пот, и тогда он незаметно двигал пальцами. И когда чувствовал их, сжимал со всей силы зубы, чтобы не расплакаться от облегчения.

Он как раз хотел подняться, чтобы немного пройтись, как дверь в убежище распахнулась.

— Добрый вечер, да? А мастер Лекнир здесь?

В коридоре стоял невысокий юноша в запорошенной снегом одежде. Он часто дышал, будто спешил со всех ног.

— Опять дверь не заперли, поганцы, — проворчал Дорд, а потом добавил, уже громче: — Вышел он! Тебе зачем?

— Есть срочная информация про девку эту. Очень нужен мастер, да? Только ему могу показать.

Дорд сразу понял, что эта девка — Зена. И информация эта вовсе не о том, как она цветы по полям собирала, а что-то темное и мрачное. Иначе с чего бы у парнишки так глаза горели?

— Проходи, — он махнул рукой, приглашая ночного гостя войти. — Вместе подождем. Только тихо, все уже спят.

— А вы господин Дорд, да? — спросил паренёк. Он стянул куртку и повесил её на спинку стула. — Мастер Лекнир говорил, что вы тут самый вменяемый, да.

— Вот спасибо ему, хе-хе, — прокряхтел Дорд и направил свою скрипучую коляску к шкафчику с мутными дверцами. Оттуда он достал бутылку темного стекла. — Выпьешь со мной, малец?

— Нет, что вы! Мне еще доклад делать, да?

Парень достал из-за пазухи папку, из которой неаккуратно торчали листы, и положил перед собой на стол, любовно пристукнув ладонью.

— Ну как хочешь. А я выпью.

Дорд достал еще две рюмки и подкатил ко столу. Упругая золотисто-коричневая струя пойла ударила в дно первой рюмки, вторую он оставил пустой.

— За тебя, парень, — Дорд выпил одним глотком, сильно зажмурился и на пару секунд забыл, как дышать. — Ох, хороша, — прокряхтел он. — Тебя как зовут-то, малец?

— Олли.

— Скажи, Олли, давно ты на мятежников работаешь?

Олли был слишком молод, в этом была его сила и главная слабость. Он был полон энергии и доверия если не к миру, то к старым наставникам — точно. И Дорд легко сыграл на этом. Прошло десять минут, и Олли согласился выпить вместе с ним. Совсем чуть-чуть, просто, чтобы уважить старика. А потом еще немножко. И еще.

— Эта Зена — она же не такая простая, дедушка Дорд, да? — доверительно сообщил Олли.

— Да ты что? — изумился тот.

— Возникла из ниоткуда. Я проследил её эти… ниточки, да? Они хоп! — парень хлопнул ладонью по столу. — И обрываются.

— Потише ты, всех перебудишь.

— Обрываются все, — зашептал Олли, наклоняясь вперед. — Но когда я развесил по стене всех, кто известен в связи с Мангоном, вот какие совпадения я нашёл.

— Развесил по стене? — повторил Дорд. — Ты б девку нашёл, что ли…

— Вы слушайте меня, да? Была у Мангона шесть лет назад девка в замке. Слуги рассказывали. У неё была белая кожа и короткие светлые волосы, все думали, что потаскуха с севера, да? Но нет! В обрывках дневников Виталины Амин и Ятгера Свирла есть упоминания некой светловолосой девушки, которую отдали дракону в жертву.

— И откуда ты достал эти дневники?

— Украл. Дедушка Дорд, это не важно, да? — у парня горели глаза, он достал какие-то документы, разложил их на столе. — Потому что после того, как замок сгорел, девчонка пропала. Все решили, что она погибла, да? Проходит пять лет, и в Илибурге появляется незнакомец в компании девушки с длинными белыми косами.

— Так первая же стрижена была, — Дорд показал на кривой рисунок, на котором была изображена девушка, очень отдаленно похожая на Зену.

— Да вы погодите! То, что они прилетели, рассказал смотритель на вокзале. Мужчиной оказался новый дракон, прилетел он с каким-то помощником. А девчонка его снова исчезла, да? Никто её не видел и ничего о ней не знает. Зато объявилась Зена. Её притащил ваш призрак, Мирач…

— Мирча, — хмуро поправил Дорд.

— Да, Мирча. Из таверны, где в тот же день видели художника Сен-Жана, друга Мангона. У него недавно еще гостиница сгорела, в которой его жена погибла. Понимаете, да? — алкоголь все больше давал о себе знать, и язык у Олли уже порядком заплетался. — Исчезает одна беловолосая и появляется другая. Исчезает — появляется, исчезает — появляется. А ответ знаете, какой, да? — он глупо хихикнул. — Это одна и та же девчонка!

— Вот это ты придумал, — протянул Дорд. — Вот это ты молодец.

— И теперь мне нужен Лекнир. Если я прав, это меняет всё, и Зена никакая не Зена, и работает она на Мангона, — Олли встал и, пошатываясь, принялся пихать документы обратно в папку. — Это меняет, да-да.

Он был так увлечен своим делом. Верил в собственный рассказ и предвкушал триумф. “Вот, кто ты такая, Зена”, — думал Дорд, наблюдая, как Олли расскладывает листы, мнет их, не в силах справиться с ватными пальцами. Парнишка и не заметил, как дедушка Дорд поднялся со своего инвалидного кресла и подошёл сзади. Он замешкался всего на секунду, а затем занес кочергу, которую взял рядом, и со всей силы ударил парнишку по голове. Кровь прыснула на листы, Олли тяжелым грузом свалился на пол.

— Прости, малец. Но долги богам нужно возвращать.

Когда в убежище появился еще один гость, Дорд сидел у печки и засовывал в огонь бумаги, в которых были доказательства вины Зены. Или как её там звали? Высокий мужчина с длинной белой бородой медленно прошел в зал, остановился над трупом. Коснулся носком ботинка безвольной руки.

— Теперь я понимаю, зачем Матерь отправила меня сюда.

Дорд медленно повернул голову.

— А, это ты Гардад? Я уж думал, пришли по мою душу. Я же вроде как предатель, получается.

— Не для Матери.

— Ну да, ну да.

Мужчины замолчали, и в зале было тихо до тех пор, пока Дорд не отправил в печь последний листок.

— Я отправляюсь в путешествие, — Гордад первым нарушил молчание. — Устал от этих холодов, да и всё интересное тут закончилось. Пойду к пустыне. Отправишься со мной?

— Я? — голос дедушки Дорда вдруг стал хриплым.

— Ну да. Жалко новые ноги возить в кресле. А хорошая прогулка никогда не помешает.

— Последняя прогулка… Звучит неплохо.

— Тогда отправляемся прямо сейчас.

Гордад хотел было направиться к выходу, но Дорд остановил его.

— Отправимся, только уберем здесь всё. Незачем ребятишкам проблемы оставлять.

Когда ранним утром Кэлин вышел в зал, печка была ещё тёплая. Кресло дедушки Дорда пустым стояло у стола, и больше его никто никогда не видел.

В те дни Мангон не был на себя похож. Как только заканчивалась официальная часть дня с её приёмами, встречами и совещаниями, он тут же сбрасывал очередной камзол из плотной дорогой ткани и влезал в простую домашнюю одежду. Видеть Адриана в просторном свитере мелкой вязки и просторных штанах было так непривычно, что Таня то и дело отрывалась от своих географических атласов и глазела на него. Мангон нетуго заплетал косу, и волнистые волосы падали на лоб и щеки, отбрасывая легкую тень. Он даже добыл где-то очки в тонкой оправе и в них напоминал скорее студента из книг о волшебной академии, нежели правителя страны. Но иногда свет падал так, что резко подчёрквал морщины у рта и на лбу, и прибавлял Адриану сразу несколько десятков лет. Широкий круглый ворот свитера открывал смуглую кожу, выступающие ключицы и чёрные чешйки, спускавшиеся из-под волос на шею и частично — плечи.

— Мне нравится, когда ты смотришь на меня, — однажды тихо проговорил Адриан. Он не поднял глаз, всё так же рассматривая старые карты, но уголок его рта чуть дёрнулся.

Таня вмиг вспыхнула, опустила взгляд. Сердце забилось глухо и быстро, стало вдруг душно и закружилась голова. От смущения ли, или от удовольствия. Таня некоторое время прилежно вчитывалась в драконьи письмена, а потом снова украдкой посмотрела на Адриана. Он слегка улыбнулся.

Так они и сидели, каждый занятый своим делом и вместе с тем неуловимо вместе, деля пространство и минуты на двоих. Таня старательно вглядывалась в вязь драконьего языка, заставляя буквы складываться в слова и припоминая их смысл: в Обители она почти идеально овладела разговорным, но вот чтение до сих пор давалось ей с трудом. Адриан разбирал текущие дела, письма и бумаги, и когда с ними было покончено, доставал старые книги, чьи переплёты стали мягкими и ломкими от времени, а листы почти коричневыми. Он изучал карты, записи и записки, и к концу дня вокруг Мангона образовывалась целая крепость из бумаги. Разбирать всё по своим местам, тихо, вдвоём, стало особенным ритуалом.

В библиотеке стояла тишина, смешанная с дыханием и шелестом страниц, но за её дверью кипела жизнь. Сапфировую башню лихорадило. Все служащие, не занятые более важными делами, готовили её к празднику Нового круга, от которого, как оказалось, обожала Марго Доттери. Этого обстоятельства хватило, чтобы Денри приказал превратить башни в нарядных уродцев, светящихся, блестящих и благоухающих. Куда бы ни пошла Таня, она повсюду натыкалась на твераневые имитации свечей и очагов, изображении старухи Зимы, местного символа праздника, и трёх её собак. Проемы украшали венки из рододендрона, зеленого и ярко-оранжевого, а по углам теснились зимние композиции, которые должны были создавать атмосферу праздника, а в итоге только пугали. Но сюда, в малую библиотеку, звуки доносились слабыми, приглушенным, словно принесенные из другой реальности. Мангон строго запретил уродовать его пристанище украшениями и свечами, и библиотека оказалась крепостью посреди бушующего предпраздничного безумия.

Таня то и дело отвлекалась от географии Илирии на звуки снаружи, голоса и возгласы, а потом возвращалась мыслями к Мангону. Разговор с Лекниром не давал ей покоя: мог ли Адриан поступить так с бедной девушкой? Не только соблазнить её, но и довести до такого отчаяния, что она не захотела более жить?

— Нам нужен чай, — заявил Адриан, откладывая в сторону заметки. Чай оставался его большой любовью, более того — страстью. Ему привозили лучшие сорта со склонов Ронсийских холмов и настоящие чайные сокровища с Южных островов. Южные острова оставались закрытой территорией, почти никто не мог до них добраться, а если пытался, но более не возвращался. Не было даже точно известно, одна ли это страна или объединение нескольких. Там жили люди, возводившие в культ искусство, науку, а также самоконтроль и сдержанность. Говорили, что сама традиция чаепития пришла с Южных островов, а потому Адриан был готов отдать небольшое состояние, чтобы получить аккуратный сверток прессованных листьев. Таня, выросшая на чайных пакетиках из желтой коробки, не совсем понимала его пристрастия, но считала его вполне удачной частью образа.

Когда Мангон собирался пить чай, он освобождал стол, чтобы на нём не оставалось ничего лишнего. Тане тоже нашлась роль в ритуале, и пока Адриан бережно ополаскивал полупрозрачные пиалы, она протирала стол и деревянные подставочки. Слуга приносил чайник с горячей водой, который подогревался свечой, и кувшин с водой холодной. И Адриан, оглядев расставленные на столе принадлежности, начинал творить свою чайную магию.

— А теперь рассказывай, — предложил он, ополаскивая чайничек горячей водой.

— О чём?

— О том, что тебя так мучает. Я постоянно отвлекаюсь на твой озабоченный вид, — он слил воду в специальную тарелочку, в центре которой на листе кувшинки сидела серебристая лягушка. От горячей воды она стала стремительно зеленеть. — Возможно, тебя так расстраивает география нашего мира, но я почему-то сомневаюсь.

Таня некоторое время собиралась с мыслями. Она рассеянно потянулась к пиале, собираясь покрутить её, но убрала руку под строгим взглядом Мангона: ритуал должен всегда идти своим чередом.

— До меня дошёл неприятный слух, — выдохнула наконец Таня.

— Обычное дело в высших кругах, — кивнул Мангон, отмеряя ложкой чайные листы.

— Я её услышала не в небоскрёбе. А в убежище.

— Неужели? — Адриан мазнул по ней заинтересованным взглядом и вернулся к чаю. — И этот слух касается меня, верно?

— Иначе я бы давно прибежала к тебе делиться новостями, — усмехнулась Таня и вдруг осеклась, вспомнив о несчастной девушки. — Адриан, ты помнишь Элсу Лекнир? — спросила Таня, а сама уставилась на него, ловя каждое движение, каждое изменение в лице. Мангон всегда сохранял невозмутимость, но, может быть, воспоминание о страшном событии в замке тронет его?

Адриан оставался спокойным. Он налил в чайник горячую воду и аккуратно опустил крышечку на место, нежно придержав её двумя пальцами.

— Я должен её помнить?

Несправедливый приём — отвечать вопросом на вопрос. Таня чувствовала, как глухо стучит сердце, будто в груди вдруг стало пусто. Дурной знак. Только приступа паники ей не хватало.

— Полагаю, должен. Она спрыгнула с Южной башни, — она с усилием сглотнула, не отводя взгляда от красивого лица Мангона. Ей показалось, что на мгновение его брови дёрнулись вверх, но потом вернулась безмятежность, и он медленно слил первую порцию чая на довольную лягушечку. Струя ударяла в зеленеющие бока, рассыпалась каплями по листу кувшинки.

— Сложно не обратить внимание, когда кто-то падает в твой собственный двор, — наконец продолжил Мангон, возвращая чайничек на подставку. — Но можно забыть. Пока ты мне не напомнила, я и не вспоминал о той несчастной. Я тогда был в замке. Сидел в кабинете. Ты же знаешь, окна выходят во внутренний двор, ну и… Я увидел одним из первых.

— И? — Таня подалась вперёд. Что он чувствовал? Горевал хоть немного по несчастной любовнице, которая не пережила отвержения?

— И? Кажется, я велел выплатить родственникам компенсацию. Тело забирали на дрянной повозке, это я точно помню. Ещё подумал, не развалится ли она по пути. Наверное, у девушки родственники были не очень богатыми. Больше мне об этой истории нечего рассказать.

Он подцепил двумя пальцами крышечку и влил к набухшим от влаги и пара листьям новую порцию воды. Таня пыталась совладать со своими чувствами, прежде всего, со жгучим разочарованием, что желчью растекалось по внутренностям.

— Ты расстроена, — констатировал Мангон. Казалось, он был озадачен этим. — Что случилось? Какое тебе дело до девушки, которая умерла задолго до того, как ты попала в этот мир.

Таня вскинула на него пылающий взгляд. Её щёки раскраснелись, но как-то некрасиво, пятнами. Адриан сидел напротив, возмутительно спокойный, и только вежливое любопытство отражалось в его чертах.

— Ты не можешь быть таким холодным! Это невозможно, потому что это меняет… Многое.

— Так, а теперь объясни мне, почему я должен испытывать какие-то другие эмоции.

— Ты издеваешься! — заключила Таня, всплеснув руками. — Как ты можешь так спокойно говорить о девушке, которая носила твоего ребенка? И умерла в твоем собственном замке! На твоей бурундовой брусчатке!

Таня тяжело дышала, словно бегом поднялась на несколько этажей. Лицо горело, но Мангон наконец-то выглядел удивленным, и это грело сердце. Не ожидал, что она знает?

— Гм. Вообще-то у нас не принято обсуждать подобные вещи за чаем, — сказал он, придерживая широкий рукав свитера и поднимая чайник.

Таня резко выдохнула от возмущения.

— Ты сам вытащил из меня эти вопросы. Теперь не делай вид, что у нас тут высшее общество!

— О, у нас определённо не оно, — легко улыбнувшись, заметил Мангон. Он налил чай в одну из пиал и пододвинул её Тане. — Попробуй. Зелёный чай этого года. Успокаивает и в то же время придаёт сил.

— А ты можешь банку такого чая наводить? — мрачно поинтересовалась Таня, принимая в руки пиалу. — Мне сейчас как раз надо как следует успокоиться.

Мангон снова улыбался. Он сидел напротив, но умудрялся смотреть как будто снизу вверх, выглядел насмешливым и слегка ранимым, что смущало Таню. Она никак не могла придумать, как вести себя с ним таким.

— Если уж ты так хочешь подсмотреть в щель моей спальни, то я напомню тебе, что понести ребенка от дракона сложно. Выносить — ещё сложнее. Моя мать была у отца третьей женой, после её смерти ещё четыре жены так и не смогли забеременеть. Я был единственным сыном у Эрона Мангона, к его огромному сожалению. Теперь ты понимаешь, насколько важны дети для драконов? Если бы такое случилось, если бы эта служанка была беременна от меня, я бы сделал всё, чтобы обеспечить её безопасность.

Тане показалось, что за её спиной тенью встала Марисса. Когда речь заходила о беременности, она всегда призраком возникала между ними с Мангоном и молча укоряла наглую чужачку. Теперь Тане стало намного яснее отношение Адриана к жене.

— Но я не имел к положению той девушки никакого отношения, потому что не трогал её. Даже не знал толком. Служанками занималась Раду.

— Элса. Её звали Элса.

— Очень красивое имя, — кивнул Мангон и поднёс свою пиалу ко рту. — Мне нравится эта компания. Их чай имеет особое послевкусие, если его правильно заварить. А для этого сорта собирают только верхние листочки.

Таня его не слушала. Она изучала узор на столе и постоянно возвращалась мыслями с несчастной Элсе. Воображение с готовностью рисовало распластанное девичье тельце на замковой брусчатке, её платье служанки. И красное на сером.

— У меня не получилось тебя успокоить, — констатировал Мангон, меняя воду в чайничке. — Что ж, давай позовём Раду, она сможет рассказать больше.

— Я не очень нравлюсь Раду. Никогда не нравилась.

— Мы зовём Раду, чтобы она поделилась своими воспоминаниями об этой Элсе. При этом ты вовсе не обязана ей нравиться. Тебе достаточно нравиться мне.

— Что?

Таня удивленно выгнула бровь, но Мангон уже легко поднялся на ноги — он снова был босиком — и отправился к звонку, чтобы вызвать швейцара. А Таня осталась сидеть на ковре, рассматривая его спину.

Раду появилась на пороге очень быстро, как и полагается хорошей служанке. Не служанке — компаньону. Она замерла на пороге, сложив руки на выпирающем животе, и уставилась на Таню с таким удивлением и неприязнью, будто та развалилась на ковре без одежды.

— Вы звали меня, дэстор? — подчёркнуто холодно поинтересовалась она.

— Да, — Мангон как будто не замечал её поведения. — Присаживайся, я налью тебе чай. Нам с… Зеной нужно задать тебе пару вопросов.

Раду снова мазнула по Тане взглядом. Таким, что захотелось помыться.

— С вашего позволения, я воздержусь дэстор. Вы же понимаете, моя преданность тэссии Мангон не позволяет мне… Вот так, за одним столом.

— Раду, сядь, — в его голосе появились жесткие нотки. — Пожалуйста.

Она поколебалась. Пару секунд, а потом послушно прошла в глубь библиотеки и грузно опустилась за низкий столик. Но даже эта пара секунд была невиданным делом для верной и предупредительной Раду, которая выполняла приказы одного Мангона. Что-то изменилось за те годы, что Таня не видела её? Верная служанка разочаровалась в хозяине или просто сменила его на красавицу-тэссу?

— Дэстор, простите мою дерзость, но вы ставите меня в неловкое положение.

— Позволь мне условиться кое-о-чём с тобой, Раду, — Адриан лёгким движением поднял чистую пиалу, поставил перед собой, чтобы налить чай. — Мы с Зеной работаем над важным делом. От него зависят многие жизни, и моя в том числе. Поэтому мы проводим столько времени вместе и часто за закрытыми дверями. Это одна из многих ситуаций, когда мне не нужны лишние уши, ты должна была уже привыкнуть к ним. Это вопрос политики и тайной канцелярии. Я немного удовлетворил твоё любопытство? — он посмотрел на Раду и поставил пиалу перед ней. Глаза у него горели янтарём, едва заметно сияли в электрическом свете. Обжигали.

Раду приняла чай, даже если не хотела. Мангон всех заставлял пить свой чай, делая собеседников своими соучастниками.

— Да, вы успокоили меня, — ответила она, но поджатые губы свидетельствовали о другом.

— Рассказывать ли Мариссе об этом, решать тебе. Никакой страшной тайны тут нет, но как бы мягко ты ни подала информацию, она будет волноваться. Либо ревновать, либо обдумывать мои тайные планы. Ни то, ни другое на пользу ей не пойдёт, — Мангон говорил спокойным, почти мягким голосом, но получалось так, что он не оставлял Раду выбора. — И если этот вопрос мы закрыли, я передам слово Зене.

Всё поменялось, это точно. Таня чувствовала перемены теперь особенно остро. Когда-то она робела перед Раду, строгой властительницей Серого Кардинала. Теперь же она чувствовала себя сильнее и влиятельнее, и Раду тоже знала о переменах. Поэтому не решалась смотреть в глаза, а если и смотрела, то бегло или украдкой.

— Раду, ты помнишь Элсу Лекнир? Она служила горничной в замке.

Раду подняла удивлённый взгляд. Пожалуй, такого вопроса она не ожидала.

— Да, я помню всех слуг, с которыми работала. Это была трагичная история.

— Что с ней случилось?

— Элса спрыгнула с Южной башни. Из-за несчастной любви.

Обтекаемый ответ, достойный экономки Мангона.

— А подробнее? — Таня не была намерена отступать. — Ты помнишь, что именно произошло с ней?

— Рассказывай, как есть, — кивнул Мангон, поливая лягушечку чаем, который стал слишком терпким. — Важна каждая мелочь.

— Что ж, раз вы просите, — вздохнула Раду и устроилась удобнее. Она была немолода, и приближающаяся старость наверняка давала о себе знать, а сидение за низким чайным столиком — вообще сомнительно удовольствие для непривычных. — Элса была славная девушка. Трудолюбивая. Как и все, кто рано осиротел и не хотел возвращаться в нищету. А ещё она была доверчивой. И очень неопытной. Впечатлить её было несложно. И вот Элса понесла ребёнка. И если бы посоветовалась с кем из товарок своих или хотя бы со мной, мы бы рассказали, как не допустить. Или прервать. Но она никому ничего не говорила до тех пор, пока это не стало совсем уж заметно.

— Ты знаешь, от кого был ребёнок?

Раду посмотрела на него тем особенным взглядом, в котором читалось былое обожание. Если бы Таня хотела быть точнее, она бы сказала, что экономка продолжала преданно любить Мангона, но как будто сместила этот фокус на его жену. Таня поднесла пиалку к губам, чтобы скрыть недоумение: это всё казалось ей слишком странным.

— Элса говорила, — неуверенно начала Раду, — что этот ребёнок…

— Мой, — мягко подсказал Адриан. — Я знаю. Теперь. Однако мне интересны твои догадки о том, кем был его отец на самом деле.

— Это всего лишь мои домыслы. Что-то я сама видела, что-то слышала. Был у нас такой рабочий, Дано его звали. Вы помните? Он потом исчез, незадолго до пожара.

Таня вскинула на Мангона тревожный взгляд, но он как ни в чём ни бывало продолжал слушать экономку, аккуратно поддерживая пиалу длинными пальцами. На его лице отражался лишь вежливый интерес — не более, тогда как Таня вспомнила и солнечный прохладный день, и направленное в свою сторону дуло, и Дано, который после всех злоключений стоял на коленях у её ног, моля о прощении. О его судьбе она доподлинно ничего так и не узнала.

— Помню.

— Я думаю, если позволите, что Элсу довёл её братец. Я никогда его не видела, но она часто плакала из-за него. Меня она боялась и ничего не рассказывала, но другие шептались. Ходили слухи, что он её часто бранил, называл падшей за то, что она работала у вас горничной. За то, что держалась за работу. И кажется, одно время Элса отправляла ему деньги. А может быть, продолжала отсылать до конца жизни.

Раду замолчала. К чаю она так и не притронулась, что должно было не понравиться Мангону, но он не говорил ни слова. Таня замерла на своём месте, снова и снова прокручивая эту историю в голове. Элса была вынуждена тяжело работать, чтобы не сидеть на шее Лекнира и чтобы тот мог учиться дальше, а в итоге оказалась виновата во всех грехах.

— Если бы она пришла ко мне и рассказала…

— Вы что! — воскликнула Раду и тут же замолкла. При Мангоне она никогда не повышала голос. — Я бы никогда не позволила ей беспокоить вас таким вздором. Тем более вы были заняты. Я не знаю, чем именно, но вы пропадали в кабинете целыми днями.

— И тем не менее, — настойчиво повторил Мангон. Голос его звучал низко и мягко, чтобы обвинение не звучало слишком резко, — если бы мы с тобой были внимательнее, мы могли бы её спасти. Стоило только её выслушать. Но мы были заняты безумно важными делами. Намного более важными, чем жизнь служанки, верно?

Он умолк, и в библиотеке повисла тишина. Ни Раду, ни Таня не смели слова сказать, прервать его размышления.

— Чем старше я становлюсь, тем чаще оборачиваюсь назад. И тем чаще думаю, что я всё время смотрел куда-то не туда.

— Не говорите так, прошу, — голос Раду дрогнул. Она оставалась на месте и вместе с тем подалась вперёд, как будто хотела дотронуться до Адриана, обнять. — Вы всегда старались. Мы все это видели. Пытались быть… не как он.

— Быть лучше, чем отец, — кивнул Адриан. — Забавно. Я мерил свою жизнь чужим мерилом, и ни к чему хорошему это не привело. И тем не менее, люди меня ненавидят едва ли не больше, чем его.

— Люди не испытывают к вам ненависти! — пожалуй, заверение Раду было слишком пылким, чтобы быть правдой. — Просто им страшно.

Мангон задумчиво кивнул, будто действительно понял что-то важное.

— Спасибо, Раду, про пришла. И что ответила на наши вопросы.

— Я могу идти? Мы готовимся к Новому кругу, и дел осталось много.

— Конечно.

Вставать ей было сложно. Таня подумала, что со стороны Мангона было жестоко заставлять пожилую женщину садиться за этот проклятый чайный столик, когда он поднялся и протянул Раду руку. Она помедлила, а потом приняла её. Адриан помог своейверной служанке подняться и, придерживая под локоть, проводил её до двери. Таня смотрела на них и думала, будет ли он столь обходителен с ней, когда старость согнёт её спину? А потом вспомнила, что она решила уехать, и почувствовала облегчение и в то же время горечь.

Таня сбежала.

Сбежала от блестящих украшений, гирлянд из рододендрона и многочисленных твераневых свеч, которые не чадили, но нагревали все комнаты, словно адские котлы. Чем скорее приближался званый ужин, устроенный Денри в честь Нового круга, тем больше их становилось. В конце концов свечи, словно надоедливые светляки, заполонили все стойки, столы и коридоры. Везде играла музыка. Торжественная. Праздничная. От неё Таню вскоре начало тошнить так же сильно, как от свечей. Подготовка к чужому празднику вызывала в её душе глубокую тоску, которую она и распознать-то смогла не сразу.

Однажды вечером она поняла, что хочет мандаринов. Сжать маленький оранжевый шарик в руке, почувствовать под пальцами шероховатость его шкурки, а потом поднести к носу и глубоко вдохнуть свежий цитрусовый запах. И перенестись сразу в детство, когда она, сидя под ёлкой, могла съесть целый пакет мандаринов, и на полу тогда вырастала горка рваных бело-оранжевых шкурок. Невесомыми брызгами прыскал сок, и пальцы становились желтыми и немного липкими, а на вкус — горькими. Таня почувствовала, как защипало в носу, и обиженно потёрла его, мысленно запрещая себе хныкать. Но от того тоска в душе стала только острее и больше, и казалось, она заняла Танино тело полностью: от макушки до пальцев ног. Как бы она хотела оказаться в маленькой квартире, в которой пахло бы хвоей и мандаринами! На фоне бы бормотал Женя Лукашин — отец оставался верен традициям, — а на столе бы появились большой салатник с оливье, и запеченная картошка, и шпроты на поджаренном хлебе, и, конечно, новогодний деликатес — икра на смазанном маслом белом хлебе.

Стоило попросить Мангона, и Таня могла бы есть икру ложками, обмазавшись сливочным маслом. Только дело же не в икре. А в исключительности новогодней ночи, празднике, улыбке отца и ожидании чуда. И чужой праздник казался издевкой над её воспоминаниями, а вездесущий рододендрон — похоронным венком на могиле мечт Тани Синицыной.

Денри прислал приглашение для неё на званый вечер. Надо же было до такого додуматься! “Дорогая Менив-Тан!” Так начиналось послание на пригласительной карточке, и Таня разорвала её на мелкие кусочки. Он заигрался, этот Денри. Для него Таня стала свидетелем его силы, связью с Великой Матерью. Пророком. И увлёкшись, Денри мог разрушить и так трещащее по швам прикрытие.

Таня написала отказ, конечно. Предельно вежливый, выверенный настолько, что по нему можно было бы изучать придворный этикет. И подписала: Зена Марисская. Фамилию она забыла, конечно, и пришлось идти к Гетику и выслушивать его нотации и издевки. Тане становилось лихо в высоких небоскрёбах, протыкавших густой воздух Илибурга, словно шпажки праздничные взбитые сливки. Здесь всё строилось на лжи, и Тане казалось, что куда бы она не ступила, она натыкалась на враньё и лицемерие.

Её спас Жослен. От него пришла короткая записка в маленьком конверте, скреплённом сургучом. Конверт оказался вскрыт, и Гетик даже не пытался спрятать кривую усмешку, когда протягивал его Тане.

“Художник Жослен Сен-Жан имеет честь пригласить Зену Марисскую на вечер в честь наступления Нового круга. 8 вечера, месяц Зимнего дракона”.

Адрес был Тане незнаком. Она стояла перед большим особняком, который прятался от любопытных глаз за кованой оградой и высокими деревьями. На Илибург спустилась благословенная темнота, но она не принесла отдыха. Жители выходили из домов, как будто позабыв об опасности, прогуливались по набережной Лироя, заходили в ресторанчики и радостно приветствовали знакомых на улицах. Горели фонари, прогоняя темноту, и их черные столбы нежно обнимали гирлянды. Вдалеке послышался взрыв салюта, и сноп звездочек, вырвавшихся в небо, окрасил серый особняк в золото и серебро. Радостно закричали люди, захлопали в ладоши. В особняке шевельнулись портьеры, выпустив в ночь острый луч электрического света, а потом снова опустились на место.

Таня не знала, сколько она так простояла перед новым домом Сен-Жана. Опомнилась она только тогда, когда позади загромыхал салют. Оказалось, что у неё замерзли уши и нос. Она покачала головой, прогоняя морок и лишние сомнения, и шагнула к воротам.

Таню ждали. В ответ на её звонок почти сразу появился дворецкий, невысокий и улыбчивый, который проводил её к дому.

— Другие гости уже прибыли? — спросила его Таня, поднимаясь по широкому крыльцу к приоткрытой двери. — Я не сильно опоздала?

— Дэстор не ждёт больше сегодня гостей, — ответил дворецкий, пропуская её вперёд.

Небольшой холл освещала электрическая лампа. Пол покрывали плотно подогнанные друг под друга планки паркета. Свежие тканевые обои пахли еще краской и клеем, и по низу их прижимали панели из красного дерева. На комоде в низком широком вазоне стояли свежие цветы. Таня прерывисто вздохнула. Она волновалась. И даже успела подумать, а будет ли ей по-настоящему рад Жослен, когда хозяин сам появился в холле.

— Татана! Как хорошо, что ты пришла!

Жослен изменился. Они не виделись совсем недолго, но нелепая пухлота пропала, лицо похудело и осунулось, щеки впали, а кожа потеряла жирный блеск, став немного темнее. Стёганый халат Жослен сменил на домашний серый костюм, который хоть и был пошит из тонкой ткани, но имел строгий крой. Он не мог скрыть круглый живот, от которого так быстро не избавишься, но определенно шёл Жослену. Художник выглядел несчастным и вместе с тем красивым. Жослен не стал снова лёгким пареньком, который улыбкой своей напоминал о солнце, красота его стала мрачной и трагичной, а оттого едва ли не более притягивающей.

— Жослен!

Они сблизились за несколько шагов, обнялись молча и крепко. От него пахло чем-то крепким, бренди или виски, а ещё табаком. Едва уловимый благородный запах. Руки его оказались крепкими, и он со всей силы прижимал Таню к себе. Потом чуть отстранился, взял её лицо в руки и прислонился лбом ко лбу.

— Спасибо, что приехала, — проговорил он.

— Спасибо, что вытащил оттуда, — отозвалась Таня с отвращением, заставив Жослена наконец улыбнуться.

— Неужели в небоскрёбах так плохо? — спросил он, сам принимая у Тани пальто.

— Там везде рододендрон. Под конец мне казалось, что он заползёт в спальню и задушит меня. И не нужно смеяться, это было вполне возможно!

Жослен, продолжая улыбаться, подставил Тане локоть, и она неловко ухватилась за него.

— Хочешь, я покажу тебе дом? Отделка здесь совсем новая, и Мангон явно не поскупился, но пока нет… индивидуальности. Меня. Понимаешь? — он распахнул перед Тане высокие двери с витражным стеклом.

— Конечно. Но гостиная у тебя довольно милая.

— Да. И эти диваны. Они кожаные, насколько я понимаю, и я благодарен Адриану, что он не велел купить те, что обтянуты шёлком. От них рябит в глазах и тошнит. Извини за подробности. Там проход в столовую и дальше через зал к комнатам прислуги. Там же кухня. Кстати, я нанял на этот вечер повара. Не знаю, чем тебя угощать. Росси… Она разбиралась в этом, понимаешь? — Жослен остановился, и оживление на его лице сменилось растерянностью.

— Понимаю, — Таня потерла его плечо. Ткань костюма на ощупь оказалась мягкой и шершавой.

— Она украшала дом. Заказывала еду. Готовила сырную закуску и брусничный соус к ней. Приглашала гостей. В гостинице тогда становилось людно и очень жарко, и я потел в твидовом костюме и ненавидел всех. И улыбался, — Жослен говорил, глядя в одну точку. — От улыбки болели щёки, и к концу вечера я практически ненавидел её.

Он широко распахнул глаза, будто увидел что-то ужасное в рисунке ковра, и лицо его вмиг стало некрасивым. А потом Жослен вцепился в волосы, застонал и опустился на кушетку. И стон его в полупустом доме звучал по-настоящему жутко.

— Я омерзителен, — пробормотал он в ладони. — И никогда себя не прощу.

Таня опустилась перед ним на колени. Попыталась отнять руки, заглянуть в лицо.

— Я понимаю, — в который раз за вечер повторила она. — Я тоже по ней скучаю. И чувствую себя виноватой. Но нам с тобой нужно жить дальше.

— Прости, — Жослен втянул воздух сквозь сжатые зубы. Он поднял голову, и Таня увидела, что глаза его блестят от влаги. — Я пригласил тебя на праздник, а сам устраиваю очередные похороны. Но дело в том, что я забыл, как устраивать праздники. Или никогда не знал. Вашон обычно тащил меня с собой пить, и я бывало скучал по тем временам. А теперь нужно сделать что-то особенное, а я не знаю, как.

— И вовсе не нужно устраивать ничего особенного, — мотнула головой Таня. — В моём мире Новый год — семейный праздник. А ты здесь моя единственная семья. Поэтому я предлагаю надеть удобную одежду, устроиться на тех мангоновских диванах и вкусно поесть. И если уж хочешь сделать мне подарок, достань пару бутылок вина. Кстати, о подарках! — она вскочила на ноги. — Где твои дети? Я хотела их поздравить!

— Дети наверху. С няней. Они уже спят, — Жослен как будто просветлел. — Но если ты заедешь с утра, то сможешь с ними увидеться. С Влади. Табита даже меня не узнаёт, так что с ней пока не очень интересно.

— А знаешь, в моём мире принято устраивать ночёвки. Мы их называем пижамными вечеринками. Правда, это развлечение для совсем молодых девочек, но может быть, у тебя найдётся для меня комната?

Дворецкий разжёг в гостиной камин, и сразу стало уютнее. Электрический свет погас, и в углах свернулись глубокие тени, а вокруг диванов было светло и очень уютно. На каминной полке стоял семейный портрет Сен-Жанов, и Росси смотрела с него гордо и счастливо. Вокруг горели свечи, неизменный атрибут Нового круга, символ огня Великой Матери, но Таня не могла отделаться от мысли, что это всё не очень безопасно.

Жослен хотел дать ей одно из домашних платьев Росси, но Таня выпросила себе мужскую пижаму и халат, а потому чувствовала себя очень по-домашнему.

— И представь себе, когда Адриан попросил Раду о помощи, она засомневалась! — Таня сидела на диване, поджав ноги, и сжимала в руках бокал вина. — Это было невероятно. Ей потребовалось время, чтобы решить, а не предает ли она Мариссу, потакая нам с Адрианом. И как это назвать?

— Человеческими чувствами? — пожал плечами Жослен. Он расставлял на столе тарелки в ожидании ужина. — Иногда женщины, которые безответно влюблены, доходят до такой крайности, что распространяют эту любовь на всю семью мужчины. А жену его считают едва ли не святой. Начинают ревностно защищать её, а то и служить, как твоя Раду.

— Но почему? Марисса же… — Таня запнулась. — Скажем так, получает всё, что никогда не получит Раду.

— Да, но Раду отчасти ставит себя на место Мариссы, ассоциирует себя с ней. А с другой стороны, она понимает, что никогда не будет с Мангоном. А потому разрешила Мариссе быть его женой и считает этот брак священным.

— Разрешила? Ей?

— Только у себя в голове, конечно. Но этого достаточно, чтобы стать верной слугой тэссии Мангон, — Жослен отошёл чуть назад, осмотрел стол, проверяя, всё ли ровно стоит.

— Когда это ты стал знатоком человеческих душ? — прищурилась Таня.

— Я им и не стал. Это слова Росси. Знаешь, в последнее время она мне напоминала Жамардин. Как будто старая перечница вселилась в неё. Я бы не удивился, если бы однажды увидел, как Росси достаёт вышитый кисет и трубку. А сейчас я думаю, что Жамардин — это не столько человек, сколько образ. Роль в жизни. И эту роль кто-то должен играть. На место Жамардин пришла моя Росси, а за ней придёт кто-то другой. Это неизбежно.

— Например, ты?

— Нет-нет, у меня другая роль. Грустная кукла, вечно стенающий художник, плачущий над своими полотнами.

— Пьеро, — вдруг вспомнилось Тане, и она оживилась, заговорила громче. — В моём мире есть такая комедия, дель арте, и в ней есть герой Пьеро, неудачливый любовник, грустный поэт.

— Неудачливый любовник — это лишнее, — ухмыльнулся Жослен, наливая себе вина. В свете камина на лице его залегали глубокие тени, делая его еще более худым, изможденным. И красивым. — Но ты как будто уловила суть. И самое смешное, что эта роль мне очень идёт. Обо мне стали говорить. Всё началось с фресок в храме. Некоторые чиновники, которые молились Единому, пригласили меня рисовать их портреты. Меня стали звать на приёмы. Я думал, что моя трагедия перечеркнёт все успехи, но она только усугубила интерес ко мне. Безутешный вдовец, печальный художник. Артист! — он воздел руки, едва не пролив на себя вино, и коротко и горько рассмеялся. — Смешно. Но здесь лежит мой успех, и я продолжу играть свою роль.

Таня дотянула до закусок и ухватила хлеб с икрой. Их приготовил повар по личной просьбе Тани, а рядом стоял странный салат с картофелем, морковью, яйцом и мясом, заправленный майонезным соусом. Жослен к нему не притрагивался, а Таня с удовольствием съела целую тарелку.

— А я? Я тоже играю какую-то роль?

— Пытаешься. Но у тебя не получается, — пожал плечами Жослен. — Ты ищешь свою маску и свой сценарий, но попадается все время что-то не то. Ты делаешь всё что угодно, кроме того, что по-настоящему важно.

Слова воткнулись в сердце, как иголки. Вино делало боль тупой и почти приятной. Захотелось плакать, но Таня только сердито шмыгнула носом.

— Тоже Росси?

— Ага, — легкомысленно отозвался Жослен. — Я на такие выводы не способен.

— И что, может быть, она сказала, в чём именно состоит моё предназначение?

Жослен опустился рядом с ней на диван, заглянул в глаза.

— Не будешь сердиться?

— Не знаю, — честно ответила Таня, глядя на него. — Но мне правда важно знать, что она думала.

Жослен улыбнулся, качнул бокал, наблюдая, как красная жидкость облизывает стенки.

— Ну хорошо. Росси рассказала, как однажды, когда мы ещё жили в Сером Кардинале, она проснулась посреди ночи. Услышала голоса и испугалась. Она подумала, что кто-то напал на тебя. Поэтому Росси открыла смежную дверь, и увидела тебя. Не одну.

— Ох, Матерь, — прошипела Таня, закрывая рукой лицо. Память услужливо подбросила воспоминания о той ночи, и прохладное прикосновение шёлкового платья к коже, и смущение, и танец с Тенью. И ощущение его кожи под пальцами.

— С мужчиной, одетым в чёрное. Она успела подумать, что тебе и правда грозит опасность. А потом увидела твоё лицо. Ты была такой… счастливой, — Жослен мягко взял её за запястье и попробовал отвести руку от лица. — Взволнованной. Нежной и уязвимой.

— Это ужасно, так ужасно, — проговорила Таня. Она позволила оторвать свою руку от лица, но глаза не открыла.

— Потом мы все узнали, кем был тот мужчина. И всё сошлось. Росси знала, что твоё место рядом с ним. Потому что когда вы рядом, вы перестаёте строить из себя что-то непонятное. Становитесь собой. Росси знала это почти шесть лет, с той самой ночи.

Таня сделала несколько глотков залпом.

— А смысл? Он женат, Жослен. А я никогда не смогу быть любовницей. Нет, только не так. Поэтому он сейчас там, в этом своём небоскрёбе, на празднике Денри и этой Марго, а я здесь. Ты бы знал, сколько раз за вечер я мысленно поблагодарила Матерь за тебя. Мне кажется, я бы с ума сошла этой ночью в небоскрёбе.

— Но стоит ему появиться сейчас, и ты помчишься за ним на край света, — улыбнулся Жослен, и улыбка вышла ласковой и немного снисходительной.

— Нет уж! Ему бы пришлось мёрзнуть под окнами, а мы бы с тобой кушали и рассказывали истории. Эх, Жослен, — Таня подвинулась ближе, и Сен-Жан позволил прижаться к нему, а потом обнял её за плечи. — Какие же мы с тобой…

— Одинокие? Поломанные?

— Обычные, — улыбнулась она. — Ты думаешь, мы одни такие страдальцы? А вот и нет. В мире тысячи несчастных людей, которые сейчас тоже грустят. И не всем повезло так, как нам.

И они сидели вот так, молча, прижавшись друг к другу, думая каждый о своём и друг о друге, а за окнами звенела морозная ночь. Где-то далеко взрывались салюты, доносились едва слышимые возгласы и даже смех. Особняк, пахнувший клеем для обоев, представился Тане кораблём, плывущим по морю огней из старого круга в новый, и щупальцы рододендрона цепляются за его борта, пытаясь оплести, остановить. В объятиях Жослена было спокойно, и запах табака и бренди окутывал и отгораживал от холдного мира снаружи. Усталость придавила веки, и глаза стали закрываться. Еще немного, и сон совсем завладеет ею.

Громкий стук в дверь заставил подпрыгнуть. Голова закружилась от резкого пробуждения, Таня не могла понять, где она и что происходит. Жослен тоже выглядел немного помятым. Прядь кудрявых светлых волос выбилась из хвоста, щеку пересекала морщина.

Дворецкий прошаркал по коридору, затих у двери, а потом загремел цепочками и замками.

— Кто там? — зашептала Таня.

— Не бойся, чужому Матиш не откроет, — ответил Жослен, но руку не убрал, продолжая обнимать, будто мог защитить от ночного гостя.

— Добрый вечер, дэстор, — раздался невозмутимый голос дворецкого. — Что привело вас в такой час в дом Сен-Жан?

— С Новым кругом вас. Подскажите, нет ли у вас некой Зены Марисской?

Голос Таня узнала сразу. Бурунд его раздери, она бы узнала этот голос в любое время! Сердце вдруг дёрнулось и забилось быстрее. Таня растерянно посмотрела на Жослена.

— Адриан, — шепнула она. — Какого бурунда он тут делает?

— С вашего позволения, я позову господина, — продолжал Матеш. — И вы спросите у него.

— Я разберусь, — Жослен убрал руку, поднялся, оправляя костюм. — Мне нужно переодеться.

— Обойдётся, — резко, зло бросила Таня. — Раз вваливается в чужой дом без разрешения, пусть уж терпит хозяина в пижаме. Пошли, выясним у него, что его принесло.

Жослен ухмыльнулся, и она поняла, что Росси была права. Стоит Мангону появиться, и Таня тут же вскакивает, чтобы бежать к нему, сбивая ноги. Ну и пусть. По-другому у неё не получается.