БЕСТСЕЛЛЕР
___
Я нежусь в объятиях любовницы, когда вдруг раздается звонок от нашей консьержки Маши.
— Алло! — отвечаю я, сразу почуяв неладное.
— Она здесь! — шипит Маша, и я, бросив трубку, кричу:
— Она здесь!
Мы с Линой подпрыгиваем как ошпаренные.
Жена должна была приехать только через полтора часа, так какого черта?!
Но рассуждать времени нет.
У нас есть от силы минута, пока Агата едет на тринадцатый этаж и идет по коридору до нашей квартиры.
К счастью, у нас уже есть давно отработанный план.
Мы стаскиваем с кровати плед — давно приспособили его, чтобы не кувыркаться прямо на супружеском постельном белье, — сворачиваем его и забрасываем внутрь кровати, под матрас. Открываем настежь окно, чтобы проветрить.
Потом Лина хватает свои шмотки и начинает одеваться, а я уже спешу в прихожую, чтобы встретить женушку.
Забалтываю ее и кормлю бутербродами, чтобы Лина успела смыться.
Потом отправляю женушку в душ, а сам быстренько заметаю последние следы пребывания в нашем доме любовницы.
Вроде, все получилось... получилось же?!
Потому что облажаться нельзя: я еще не придумал, как заполучить контрольный пакет акций семейной авиакомпании и стать ее владельцем вместо жены!
___
Однотомник. ХЭ.
Обложка от Sunny Raven.
— Агата Александровна, ваш яблочный сок! — стюардесса почти с благоговением склоняется перед моим креслом.
— Спасибо, Мариночка, — киваю я с улыбкой и делаю первый глоток.
Капитан судна тем временем сообщает по громкой связи:
— Уважаемые пассажиры, наш самолет начинает снижение и через сорок пять минут приземлится в городе-курорте Сочи, в аэропорту имени Виталия Ивановича Севастьянова. Мы заканчиваем обслуживание, просим вас занять свои места и желаем вам приятного полета!
Все-таки есть определенные плюсы в том, чтобы быть президентом авиакомпании.
Последние три дня я провела в Стамбуле, налаживала связи с турецкими властями, чтобы организовать новые маршруты «BlueSky Voyages»: Анталья — Сочи и Анталья — Краснодар.
В результате, и по городу прогулялась, и традиционной турецкой кухни вволю наелась, и даже на пару экскурсий успела.
Мини-отпуск прямо внутри рабочей командировки!
А теперь мне еще и рейс поменяли на более ранний: я должна была вылетать в семнадцать ноль ноль, а вылетаю в пятнадцать тридцать пять.
Соответственно, дома буду на полтора часа раньше!
Да еще и у мужа сегодня выходной!
Ну не счастье ли?!
Я с удовольствием пью свой яблочный сок и смотрю в иллюминатор.
Наш самолет — мой, если уж честно! — постепенно снижается, погружаясь в густую пелену облаков. Кажется, что мы плывем в молочном море... Я практически выросла в небе, у меня и лицензия пилота есть, но к этому невозможно привыкнуть... Когда весь мир, как на ладони, такой маленький-маленький, такой разный, такой яркий и такой красивый...
Стюардессы проходят по салону, проверяя соблюдение правил перед посадкой: привести спинки кресел в вертикальное положение, убрать откидные столики, открыть шторки иллюминаторов...
Летим над Черным морем, постепенно снижаясь.
Уши, как обычно, немного закладывает.
Сколько бы я ни боролась с этим, сколько бы ни ходила по врачам, ни капала капли, ни рассасывала карамельки, — бесполезно. Такая уж физиология.
Наконец — приземляемся.
Руление.
Ожидание, пока подвезут телетрап.
Я одной из первых направляюсь к выходу из самолета.
Попрощаться со мной выходят даже пилоты — Иван и Максим. Ивана я одиннадцать лет назад лично собеседовала и принимала к нам на работу.
На стоянке аэропорта уже ждет такси.
Конечно, меня мог бы встретить муж, но я специально не стала сообщать ему, что приеду пораньше.
Пусть будет сюрприз!
От аэропорта до дома полчаса на автомобиле.
Любимый район встречает извилистыми улочками, первыми желтыми листьями и туристами, которые еще греются под теплым октябрьским солнцем... Купальный сезон в этом году продлили до середины месяца, кстати. Море еще довольно теплое. Вот только я в нем последний раз купалась лет двадцать назад: боюсь кишечных расстройств. То ли дело бассейн на территории нашего ЖК: гораздо безопаснее и не так многолюдно!
— Отличного дня! — желает мне таксист, когда я выхожу из машины.
— Вам тоже! Спасибо, до свидания!
Попрощавшись, шагаю на территорию ЖК, прижимаю домофонный ключ к панельке и попадаю внутрь.
Там мне сразу улыбается консьержка:
— Агаточка, а вот и ты!
— Здрасьте, тетя Маша! — киваю я и протягиваю ей рахат-лукум: — Вот вам подарочек из Турции!
— Миленькая, ну ты чего... — причитает женщина.
— Берите-берите, — настаиваю я и, пока она не всунула мне этот рахат-лукум обратно, ныряю в лифт.
Добравшись до квартиры, осторожно поворачиваю ключ, распахиваю дверь, переступаю порог и... сразу спотыкаюсь носками своих туфель о незнакомую пару женской обуви...
Свет в прихожей включить не успеваю, но в голове уже пролетает мысль: что это такое и откуда это здесь?!
Спотыкаюсь я, видимо, громко.
Да еще и непроизвольное «ой!» выдаю.
Плюс связка ключей гремит.
В общем, уже через пять секунд мне навстречу вылетает муж:
— Агата!
— Привет, — говорю я растерянно, замечая в полумраке прихожей, что лоб у Ромы как будто бы поблескивает испариной.
— Ты почему так рано?!
— Прилетела предыдущим рейсом, — послушно объясняюсь я. — Кто-то в последний момент снялся, и мне предложили место.
— Понятно, понятно! Ну... я очень рад! — он притягивает меня к себе, и я даже сообразить ничего не успеваю. Ромин поцелуй — формальный, поспешный, как будто смазанный, — не дает мне расслабиться.
— Странный какой-то аромат... — морщусь я и тяну носом.
Как будто какой-то женский парфюм.
— Да, это курьер приезжала, девушка, — сразу рапортует Рома. — Я купил нам твои любимые роллы, красную икру и даже устрицы! Идем, покажу!
— Да мне бы в душ для начала... — говорю я растерянно, но он не слушает и тянет меня за собой.
В столовой и правда все, что он перечислил, и даже больше.
Вот только часть пластиковых контейнеров уже открыта, часть деликатесов уже съедена.
— Прости, не удержался, — Рома пожимает плечами.
— Ну да, — киваю я и поджимаю губы.
На столе стоит две тарелки: одна — мужа, уже использованная, вторая, видимо, моя. Вот только и на ней уже явно что-то лежало... интересно.
— Будешь что-нибудь?! — спрашивает Рома. — Давай сделаю тебе бутерброд с творожным сыром и икрой?!
— Можно. Но сначала я все-таки в ванную комнату...
— Что, так вспотела?!
— При чем здесь это?! — удивляюсь искренне. — Я ведь только из аэропортов и самолета. Пыль, вирусы, бактерии и все такое. Гигиена элементарная. Сам знаешь, я предпочитаю первым делом помыться и переодеться, а потом уже есть...
— Ну да, верно, — Рома кивает, но все равно почему-то протягивает мне наскоро сделанный на багете бутерброд с творожным сыром и икрой: — На вот один, скушай... Потом пойдешь.
— У меня руки грязные, — качаю я головой.
— Тогда открой рот и... ам! Вот, умница!
Чувствуя себя какой-то безрукой и безвольной идиоткой, я жую бутерброд с икрой, который он почти насильно всунул мне в рот.
Через минуту он говорит:
— Ну вот, теперь в обморок от голода не упадешь, можно и в душ!
— Ага, — говорю я рассеянно и, послушно повернувшись к нему спиной, выхожу из столовой.
Вот только иду первым делом не в ванную комнату, а обратно в прихожую.
Незнакомая пара женской обуви исчезла.
Точнее, на ее месте появилась другая, вполне себе знакомая, моя: летние сандалии цвета слоновой кости с серебристыми ставками.
Вот только я точно помню, что натыкалась не на них!
И эта его испарина на лбу, и аромат чужого парфюма, и две грязные тарелки, и странное поведение...
Выглядит так, как будто в нашем доме в мое отсутствие был кто-то, и он не хочет, чтобы я об этом узнала.
Он что, изменяет мне?!
Здесь была другая женщина?!
Говорят, когда такое происходит, женщина сразу же все понимает, сразу догадывается — точно и безошибочно, — а я стою, как дура, посреди прихожей, и думаю: это правда — или мне почудилось?!
Пятнадцатью минутами ранее.
___
— Да, милый, я понимаю, что ты не можешь бросить ее, пока у тебя нет контрольного пакета акций, — обиженно выпятив нижнюю губу, щебечет Лина, лежа на моей груди и выводя на моей коже узоры длинными нежными пальцами... Кто бы мог подумать, что новая любовь нагрянет так неожиданно, когда мне будет, черт возьми, шестьдесят?!
Мне и так-то все друзья завидуют: жена младше меня на пятнадцать лет!
Знали бы они про любовницу!
Лине двадцать пять, она мне в дочери годится... в самом прямом смысле этого слова: нашей с Агатой дочери, Зое, тоже двадцать пять!
Но, как говорится, любви все возрасты покорны.
Лина — стюардесса «BlueSky Voyages», и познакомились мы с ней почти два года назад. Мы с Агатой тогда летали в Шарм-эль-Шейх на зимние каникулы. Лина работала на рейсе. Она принесла мне орешки, которые, по словам ее коллеги, закончились. Потом — плед. Когда Агата заснула, мы с Линой разговорились и явно понравились друг другу. Быстро обменялись телефонами. Второй раз встретились уже в Египте. Ну и закрутилось...
Поначалу я не придавал значения этой связи.
А потом начал влюбляться: в ее молодое прекрасное тело, в ее очаровательную наивность, в то, как она меня обожала и считала богом...
От Агаты-то я такого отношения никогда не видел.
Ну еще бы: жена моя родилась в обеспеченной семье, ее отец основал, а потом передал своим дочерям целую, черт возьми, авиакомпанию!
А я... а что я?! Я всего сам добился. Родители мои никогда не были богатенькими Буратино, и я сам тоже не родился с золотой ложкой во рту, жили мы не то чтобы бедно, но очень просто, как большинство людей тогда...
Я начал работать с пятнадцати лет.
Потом поступил на экономику и финансы.
В двадцать пять стал инвестиционным аналитиком.
А в тридцать три встретил Агату и понял, что на перспективу она — мой самый выгодный актив. Я вложился в авиакомпанию ее отца, а потом и на ней самой женился. Семейный бизнес жены принес мне огромные деньги, и теперь, разумеется, я не собираюсь их терять...
При этом сама Агата уже опостылела.
Она, конечно, шикарная женщина, и для своих лет в прекрасной форме, но... знаете ли, сложно жрать сушеную малину, когда уже поел свежей, сочной, истекающей соком на пальцы!
Я нежусь в объятиях Лины, когда вдруг раздается звонок от нашей консьержки Маши.
— Алло! — отвечаю я, сразу почуяв неладное.
— Она здесь! — шипит Маша, и я, бросив трубку, кричу:
— Она здесь!
Мы с Линой подпрыгиваем как ошпаренные.
Жена должна была приехать только через полтора часа, так какого черта?!
Но рассуждать времени нет.
У нас есть от силы минута, пока Агата едет на тринадцатый этаж и идет по коридору до нашей квартиры.
К счастью, у нас уже есть давно отработанный план.
Мы стаскиваем с кровати плед — давно приспособили его, чтобы не кувыркаться прямо на супружеском постельном белье, — сворачиваем его и забрасываем внутрь кровати, под матрас. Открываем настежь окно, чтобы проветрить.
Потом Лина хватает свои шмотки и начинает одеваться, а я уже спешу в прихожую, чтобы встретить женушку.
Потом сочиняю на ходу и вру, чтобы убедить ее, что все в порядке. Благо, квартира у нас огромная, четыре комнаты, и пока я забалтываю Агату и кормлю ее бутербродами, Лина успевает смыться.
Потом отправляю женушку в душ, а сам быстренько заметаю последние следы пребывания в нашем доме любовницы.
Вроде, все получилось... получилось же?!
Потому что облажаться нельзя: я еще не придумал, как заполучить контрольный пакет акций «BlueSky Voyages» и стать владельцем авиакомпании вместо своей жены!
Я отправляюсь в душ.
Сомнения сомнениями, но смыть с себя дорожную пыль и усталость — это дело святое.
К тому же я, как работник авиации, прекрасно знаю проблемы гигиены гражданских самолетов.
Дело в том, что самолеты нередко совершают по несколько рейсов в день, между высадкой одних пассажиров и посадкой других проходит полчаса-час, и стюардессы успевают сделать только легкую уборку: убрать очевидные загрязнения, подмести полы, рассовать обратно по креслам рекламные журналы и инструкции по безопасности... никто ничего не моет, тем более — не дезинфицирует. А ведь люди, разложив столики, не только едят, но и памперсы там детям меняют, и ноги забрасывают, и даже блюют иногда...
Поэтому так важно, оказавшись дома или в отеле, тщательно вымыть руки... а лучше и душ принять, и одежду сменить...
Кроме того, циркуляция воздуха на высоте, где нет кислорода, ограничена имеющимся запасом, обеззаразить его идеально довольно сложно, да и вообще помещение замкнутое, и выше риск заразиться, если кто-то на борту простужен, например.
Я уж молчу о том, что воздух в самолетах всегда очень сухой, что негативно влияет на слизистые...
В общем, я чистюля и педант в этом вопросе.
А может, просто пытаюсь отвлечься и убедить себя в том, что все нормально, что мне показалось, что я слишком мнительна...
Впрочем — почему мнительна?!
Подозрения очень даже обоснованные.
Пока горячая вода льется мне на волосы и со всех сторон обтекает мою голову, я снова мысленно перечисляю странности, которые я заметила, вернувшись домой.
Обувь. Испарина. Парфюм. Тарелка.
И, конечно, то, как муж вел себя. Странно, нетипично. Как будто дергался, волновался.
Конечно, я не могу без существенных доказательств обвинить его в чем-то, а где эти доказательства найти — пока не знаю.
Так что я решаю действовать интуитивно.
Выйдя из душа, веду себя, словно ничего не случилось, словно я ни в чем его не подозреваю.
Мы вместе ужинаем, я рассказываю про свою командировку, Рома — про свою работу.
Потом он идет в душ, а я — в спальню.
Постельное белье — то же самое, что я застелила пять дней назад... не кувыркался же он с любовницей на том же самом белье, на котором со мной спит?!
На всякий случай я принюхиваюсь. Никаких незнакомых ароматов. В самой спальне тоже. Впрочем, он только что все проветрил...
Зачем-то приподнимаю матрас, лежащий на деревянной подложке.
Внутри кровати — отсек для белья. Пусто.
Чужих женских волос на полу тоже нет.
Точно так же проверяю пол в прихожей и столовой. Ничего.
Потом муж выходит из ванной комнаты, и я слышу, что там начала работать стиральная машинка.
— Запустил стирку? — я заглядываю в барабан.
— Да, — Рома кивает. Я всматриваюсь в его лицо, но теперь там уже не прочитать растерянности. Он собран, как и всегда.
А в стиралке, между тем, плед.
Он довольно часто его стирает, кстати.
Постоянно жалуется, что на него нассала кошка.
Вот только я никогда не замечала за Василисой такого грешка...
— Что, опять Вася? — спрашиваю я.
— Ага, — муж меланхолично кивает.
— Вот зараза, — качаю я головой и решаю: надо сводить Васю к ветеринару. Вообще-то, давно надо было, но я все не могла найти время... Теперь есть весомая причина поторопиться: не только здоровье кошки проверить, но и свои подозрения подтвердить или опровергнуть...
Мужу я, конечно, ничего не говорю.
Просто захожу на сайт ветеринарной клиники, где мы с Василисой обычно наблюдаемся, и записываюсь на завтрашнее утро.
Муж к тому времени уже будет на работе. Он индивидуальный предприниматель, и у него нет своего офиса, но с моего ведома он занимает кабинет в офисе «BlueSky Voyages».
А вот у меня после командировки выходной. Я думала, что буду нежиться весь день сначала в кровати, а потом в ванне, но планы изменились...
Рома отвлекает меня от мыслей:
— Пошли спать?
— Пошли, — я киваю.
Мы отправляемся в спальню.
С постельным все в порядке — вроде бы, — но я теперь все равно почему-то испытываю чувство отвращения... простыни кажутся мне липкими, влажными, какими-то не такими...
— Все в порядке, милая? — спрашивает Рома, заметив мою тревожность.
— Да, — я киваю. — Просто очень устала.
— Может быть, я сделаю тебе массаж? — предлагает муж.
— Можно.
На самом деле, мне не очень хочется, чтобы он ко мне прикасался, но я понимаю, что если откажусь, он начнет подозревать, что я подозреваю... потому что я, вообще-то, просто обожаю, когда он делает мне массаж.
Я стягиваю футболку, которую надела после душа, и ложусь на живот, а Рома встает позади меня, наклоняется и начинает проминать тщательно мою шею, плечи, трапециевидные мышцы... У него отлично получается. Честно говоря, я аж постанываю от удовольствия.
Но потом его руки начинают скользить ниже по моему обнаженному телу, касаются поясницы, боков и ягодиц... и я резко переворачиваюсь, прикрываясь простыней:
— Не сегодня.
— Как скажешь, — спокойно кивает Рома и убирает руки.
И мне бы порадоваться, что он не собирается принуждать меня, но и здесь у меня закрадывается подозрение.
Он, видимо, не очень-то и хотел?!
Он, видимо, уже насладился другой?!
Может, поэтому у нас в последние пару лет почти нет близости?!
Как ни странно, несмотря на тяжелые мысли, которые одолевают меня даже после того, как в комнате гаснет свет, засыпаю я быстро.
А когда просыпаюсь — мужа рядом уже нет, зато утреннее солнце заливает половину спальни.
Я смотрю на часы: одиннадцать.
Вот это я соня!
Услышав, что я проснулась, на кровать сразу же запрыгивает Василиса, принимаясь урчать и обтираться прямо о мое лицо. Васе три года, и она — абиссинская кошка. На морду — принцесса принцессой, а по характеру — хулиганка та еще. То по шторам бегает до самого потолка, то кружки со стола сбивает, то горшки с цветами раскапывает... Но вот чтобы она в туалет ходила куда не положено, я правда никогда не замечала. Рома утверждает, что такое случается. Вот сегодня и спросим у ветеринара.
Я встаю, принимаю душ, завтракаю, потом собираюсь и собираю Васю: нахожу ее кошачий паспорт и папку с медицинскими документами, а саму ее засовываю в переноску. Василиса, конечно, сопротивляется, орет, мне и самой не очень-то приятно ее мучить, но надо.
Потом я вызываю такси и, пока машина едет, спускаюсь в лифте в холл.
Тетя Маша, наша консьержка, увидев меня, сразу приветливо улыбается:
— Агаточка! До чего же вкусный ты мне рахат-лукум вчера принесла! Спасибо, доченька!
— Всегда пожалуйста, тетя Маша, — улыбаюсь я.
Нашей консьержке, которая работает в доме пятнадцать лет, с момента, как вышла на пенсию, я и правда в дочери гожусь. При этом своих детей у нее нет. Вот мы с мужем и помогаем ей, то угостим чем-нибудь, то кардиган новенький купим, чтобы не мерзла февральскими вечерами, а то и денег немного дадим... Мы от этого не обеднеем, а ей — счастье.
— Собралась куда? — спрашивает тетя Маша.
— Да, в ветеринарную клинику, — говорю я, чуть приподнимая переноску и показывая ей кошку, которая таращится через решетку.
— Болеет?
— Да непонятно пока... будем выяснять.
— Ну ясно, ясно... Надеюсь, ничего серьезного.
— И я надеюсь, — киваю я, а потом вдруг решаю спросить: — Тетя Маша, а вы вчера вечером никого странного у нас здесь не видели, кто выбегал бы из дома вскоре после того, как я вернулась?
— Странного? — переспрашивает тетя Маша и смотрит на меня с удивлением.
— Ну да... незнакомого...
— Доченька, мы ведь в Сочи! — напоминает мне наша консьержка.
Ну да. Действительно. Глупый вопрос.
В других городах — будь то Москва, Питер, Казань, Екатеринбург или Новосибирск, — консьержки обычно знают своих жильцов по именам и квартирам, даже в гости на дни рождения забегают...
А в Сочи такое разве возможно?!
Мы-то да, живем в своей квартире вот уже десять лет, а тетя Маша здесь и вовсе все пятнадцать — с того самого момента, как дом сдали, и начали появляться первые жильцы.
Но Сочи — курортный город. И даже в межсезонье — когда летний сезон уже закончен, а зимний еще не начался, и наоборот, — здесь очень много туристов.
И очень много квартир — не меньше трети, — куплены именно под сдачу.
А у моря и того больше!
Соответственно, люди постоянно меняются: одни уезжают, другие приезжают.
И если в другом городе легко к каждому прикрепить ярлык «свой» или «чужой», то здесь это не работает. Каждый дом и каждый рабочий день консьержа — это бесконечный круговорот лиц! Собственники, риэлторы, сотрудники доверительного управления, зимовщики, туристы...
Я знаю пару соседей от силы... на весь подъезд! А здесь, на минуточку, тринадцать этажей, и на каждом — по восемь квартир!
В общем, да...
Тетя Маша за вчера наверняка видела немало странных, в ее представлении, людей: тех, кто приперся с пляжа прямо в купальнике, обмотавшись полотенцем, тех, кто тащил за собой надувные матрасы и круги, тех, кто был пьян, тех, кто закупился чурчхелой на год вперед... и даже тех, кто устроил какие-нибудь разборки между условными челябинскими и магнитогорскими прямо на клумбе...
Спрашивать — бесполезно.
— Забудьте, — говорю я ей в конце концов и спешу к машине такси.
В ветеринарной клинике, как и в любой больнице, пахнет лекарствами и латексными перчатками.
Меня такие запахи всегда вгоняют в тревожное состояние.
К счастью, наша постоянная женщина-врач принимает нас довольно быстро.
— Олеся Леонидовна, здравствуйте! — приветствую я ее.
— Здравствуйте, Агата Александровна и... кто здесь у нас?! Василиса, красотка! Давно у нас не была!
— Полгода назад были на профилактическом осмотре, но вы тогда были в отпуске...
— Точно! Ну, на что жалуемся?!
Я рассказываю ей про нашу проблему, Олеся Леонидовна берет у Васи кровь на несколько анализов — результаты должны стать известны уже через полчаса, — и делает нашей кошке УЗИ органов малого таза. В первую очередь, проверяет почки и мочевой пузырь.
— Все чисто, — говорит она, закончив. — Подождете в коридоре, пока делаются анализы?
— Да, конечно, — я киваю, а Вася уже торопливо забирается обратно в свою переноску. С ней всегда так: едешь в клинику — не знаешь, как ее туда засунуть, чтобы не поцарапала и не укусила, едешь обратно — сама залезает, чтобы поскорее домой, домой, домой...
В коридоре мы ждем полчаса, потом Олеся Леонидовна вызывает нас снова.
— Ну, — говорит. — Все в полном порядке. УЗИ идеальное, анализы тоже. Уверены, что Вася писается мимо не потому, что у нее постоянно грязный лоток, или не из-за стресса?
— Да я вообще не уверена, что она писается... — я тяжело вздыхаю.
Лотков у нас три штуки по всей квартире, и они самоочищающиеся.
Никакого стресса у Васи нет, она живет как королева, ест как королева, спит как королева... мне бы такую жизнь!
Так от чего же мой муж постоянно отстирывает плед?!
Мы с Василисой возвращаемся домой.
Только я открываю переноску — кошка молнией выскакивает наружу и прячется куда-то за диван. Она ненавидит врачей и уколы... впрочем, как все.
Ну а я, наскоро перекусив и выпив стакан любимого яблочного сока, решаю убраться в квартире.
Вообще, обычно этим занимается клинер, которого мы вызываем раз в неделю, но в этот раз, боюсь, до пятницы ждать не получится: пока я три дня была в командировке, Рома каким-то чудом засрал всю квартиру.
Полы залиты чем-то липким, куча немытой посуды, куча неразобранного после стирки белья... в том числе тот самый плед. Ночью он сушился на балконе, а теперь лежит поверх бельевой кучи.
Первым делом я, конечно, мою посуду... точнее, убираю ее в посудомойку.
Потом беру швабру, чтобы пройтись по полу и замыть липкие следы.
Вижу, в спальне возле кровати что-то поблескивает.
Наклоняюсь, поднимаю, царапая ногтями пол... это пайетка. Обычная серебристая пайетка. Наверное, прицепилась к чьей-то одежде или обуви.
Вымыв пол и поставив швабру на балкон, чтобы высушить, принимаюсь за белье.
Встряхиваю плед — и из него вываливается еще две таких же пайетки.
В этот момент, конечно, мои подозрения становятся еще сильнее, и список того, что меня смущает, пополняется.
Обувь. Испарина. Парфюм. Тарелка. Плед. Пайетки. И — все еще странное поведение Ромы вчера вечером.
Самое дурацкое в этом то, что по-отдельности каждый пункт легко можно объяснить.
Обувь — показалось, я ведь с дороги была, уставшая, перепутала со своими сандалиями.
Испарина — ну, неудивительно, жарко в городе!
Парфюм — он сам сказал, что это девушка-курьер была.
Тарелка — подумаешь, уронил в нее что-то случайно.
Плед — может, правда кошка нассала?!
Ну и пайетки — они маленькие, их легко принести на одежде или обуви и случайно рассыпать...
Но все вместе это кажется не совпадением — системой!
Пожалуй, пришло время поговорить с мужем...
Вот только муж мне такой возможности не предоставляет.
В семь вечера от него приходит сообщение:
«Любимая, я задержусь на работе, очень много дел... Не жди меня, ужинай и ложись спать!»
«Окей!» — пишу я ему в ответ, а сама решаю отправиться туда и проверить: правда ли он на работе?!
Потому что интуиция подсказывает, что он как раз убегает из офиса, чтобы провести время с кем-то... не знаю, с кем...
Офис нашей авиакомпании — просторное помещение, занимающее целый этаж в бизнес-центре в центре города.
Чтобы добраться до него, мне надо всего-то пятнадцать минут.
Я заказываю такси — у меня есть права, но я ненавижу водить авто, только самолеты, — и мчусь по вечернему городу.
По пути вспоминаю: а ведь Рома нередко задерживается на работе... только на работе ли?!
Раньше я не замечала за ним ничего странного.
Я и вчера, если бы не чужая женская обувь на пороге, не обратила бы внимания на все остальное...
Мы добираемся быстро. Я благодарю водителя, прощаюсь с ним, выхожу из автомобиля и шагаю к зданию. В лифте поднимаюсь на пятый этаж.
В коридоре уже темно, почти все сотрудники ушли по домам... Только в паре кабинетов горит свет, в том числе — в кабинете моего мужа, в самом конце коридора. Неужели не соврал?! Неужели он правда здесь, работает?!
Я иду туда, чтобы проверить.
И вдруг из туалета прямо мне навстречу выныривает смутно знакомая девушка. Может, я и узнала бы ее, но освещения недостаточно.
— Ой! — говорит она, сталкиваясь со мной почти нос к носу. — Простите! — и, развернувшись, спешит к лифту.
Ее джемпер с серебристыми пайетками поблескивает в полумраке.
Я смотрю ей вслед и тяну носом. Так и есть: парфюм у нее точь-в-точь такой же, каким пахло вчера в нашей квартире.
Я сразу все понимаю: это она.
Не знаю, что и думать.
С одной стороны, Агата, вроде бы, ничего не заподозрила. Никаких больше вопросов и косых взглядов...
Мы спокойно поужинали, пообщались и легли спать. Я даже массаж ей сделал. От близости она, правда, отказалась, но оно и неудивительно: утомилась в такой насыщенной рабочей поездке! Да и мне только лучше от этого: у меня ведь есть Лина, а жену я давно не хочу.
С другой стороны, я ведь понимаю, что мы с Линой в этот раз здорово наследили.
Собираться нам пришлось так поспешно, что я выбежал к жене, едва ли не задыхаясь... на лбу был пот. Заметила ли она?! Не знаю.
Аромат Лининого парфюма успел выветриться из спальни, но в коридоре остался... много ли курьеров пользуется дорогим нишевым парфюмом, разнося заказы?! Агата ведь не дура, она разбирается в парфюмерии. Наверняка поняла, что это не дешевка с маркетплейса.
Ну и плед. Я бросился стирать его так поспешно, что и сам на месте жены счел бы это подозрительным.
Вообще-то, когда Лина первый раз пришла к нам домой, наша кошка Василиса и правда обоссалась: она боится посторонних людей в доме. Но потом она привыкла и продолжила исправно ходить в свой лоток... а я просто взял этот ее прокол на заметку и начал сваливать на нее каждую стирку пледа.
Само собой, Лина не бывает у нас каждый день.
В лучшем случае — два-три раза в неделю, и то — когда Агата в командировке или у нас не совпадают выходные... при этом надо, чтобы и сама Лина была в этот день не в рейсе!
По большей части, она наведывается к нам домой раз в две-три недели.
Чаще мы встречаемся у нее дома: Линин муж — моряк и по два-три месяца может быть в море.
Впрочем, скоро они разведутся, и я смогу бывать у нее хоть каждый день...
Временами, как и все тайные возлюбленные, мы снимаем квартиры или номера отелей.
А еще иногда мы видимся на работе.
Как сегодня, например.
Лина — стюардесса «BlueSky Voyages», ее визит в офис не вызовет подозрений. Да и некому подозревать: вечер уже, почти все ушли. А у жены и вовсе выходной. Пусть отдыхает после командировки. А я тем временем отдохну с любимой женщиной. Потому что вчерашний вечер оборвался неожиданно, мы не успели закончить, не успели друг другом насладиться...
И пускай я немного переживаю, не подозревает ли меня в чем-то Агата, с Линой мне чертовски хорошо, и все тревоги уходят на задний план...
Мы болтаем, смеемся, едим пиццу, которую я заказал прямо в офис.
Мой кабинет — в самом конце коридора, сюда и не заходит-то никто, так что беспокоиться не о чем. Мы уже несколько раз так делали.
Ну а жене я пишу сообщение, чтобы не ждала меня, одна ужинала и ложилась спать... мол, задержусь, работы много.
Агата пишет в ответ краткое: «Окей!» — и я откладываю телефон.
Все идет хорошо, пока Лина вдруг не говорит задумчиво:
— Мне кажется, мы не сможем долго водить твою жену за нос...
— Уже два года водим, — не соглашаюсь я.
— Да, но... несколько раз мы уже были на волоске от разоблачения. В том числе вчера.
— Вчера вообще по-дурацки вышло, — здесь я уже соглашаюсь.
— Думаю, пора всерьез заняться тем, чтобы заполучить контрольный пакет акций. Сейчас я сбегаю в туалет — и обсудим это, окей?!
— Окей, — я киваю.
Мне не очень-то хочется обсуждать это, но она права: надо бы.
Лина убегает, а я остаюсь ждать ее, поедая корочку пиццы.
Когда несколько минут спустя дверь кабинета открывается, я говорю:
— Ты долго! — и разворачиваюсь.
Вот только передо мной стоит не Лина, а Агата.
Агата останавливается на пороге, щурится, глядя на меня, и складывает руки на груди, как бы психологически от меня отгораживаясь:
— А ты что, ждал меня?!
— Н... нет, — говорю быстро, а сам лихорадочно соображаю: что делать?! как быть?! что отвечать ей?!
Вдруг она видела Лину в коридоре?!
А если не видела, вдруг Лина сейчас войдет сюда?!
Потом, опомнившись, продолжаю:
— Мы с Володькой сидели, работали... ну и поесть заказали заодно, — я показываю на пиццу и открытую бутылку минералки.
Володька — тоже инвестиционный аналитик, у нас с ним есть несколько совместных проектов, куда мы вложились. А еще он — мой лучший друг. И единственный, кто знает про Лину. Надо будет — прикроет меня.
— Вот оно что, — говорит Агата. — И где же он?!
— В туалет вышел, — говорю. — О! Вот, пишет, что его жена попросила домой приехать... не вернется уже, значит... щас, момент, напишу ему.
На самом деле срочно пишу Лине: «Не возвращайся, жена пришла!»
Потом снова смотрю на Агату:
— А ты-то чего здесь?! Решила поработать в свой выходной?!
Агата смотрит на меня долго, упорно, мне аж становится не по себе.
Потом она подходит ко мне вплотную, достает что-то из сумки и кладет на стол.
Я опускаю взгляд и вижу три блестящих серебристых пайетки... такие же, как на джемпере Лины.
— Что это? — спрашиваю, хмурясь и притворяясь, что ничего не понимаю, но сердце ускоряет ход.
— Ты мне скажи, что это, — Агата пожимает плечами. — Я нашла это в нашей спальне на полу... и на пледе.
— Оу. Честно говоря, понятия не имею. Наверное, к одежде какой-то прицепилось, а потом упало...
— Ясно. А парфюмом вчера пахло от курьера, значит, да?!
— Ну... да. Могу открыть приложение доставки, показать тебе, что курьером действительно была девушка...
Чистая правда, кстати.
Только от нее ничем не пахло, дезодорантом, разве что.
— Да нет, не надо.
— И это причина, по которой ты притащилась сюда так поздно?!
— Да. И ты знаешь, я рада, что притащилась.
— Ну... садись тогда уж, поешь. Осталось несколько кусков пиццы.
Я надеюсь отвлечь ее, но не получается.
— Нет, спасибо, — Агата качает головой. — Я сыта. И твоими придумками и отговорками тоже.
— О чем ты говоришь?! — делаю вид, что не понимаю. На самом деле в голове стучит жуткая мысль: она все поняла, она догадалась!
— О том, что я все знаю. Я видела ее только что. На ней был джемпер с такими же пайетками. И такой же парфюм. Дорогой, брендовый. Ты подарил?! — она щурится и пронзает меня своим взглядом насквозь.
— Да с чего ты взяла, что...
— Не надо держать меня за дуру, Рома, — с нажимом говорит Агата, и я вижу в ее глазах сталь...
Обычно у нее такие глаза, когда приходится принимать какое-нибудь сложное бизнес-решение. О том, чтобы сократить количество рейсов, например. Или о том, что нужно принести публичные извинения за задержку рейса по вине авиакомпании.
— У тебя есть любовница. Ты изменяешь мне.
— Агата...
— Не надо, — она поднимает ладонь, останавливая мои попытки объясниться. — Сегодня ты ночуешь здесь. С ней или без нее — мне плевать. Я соберу твои вещи. Завтра за ними заедешь. И я подаю на развод.
— Ты с ума сошла, Агата?! — вспыхиваю я. — Давай поговорим! Дай мне возможность все объяснить!
— Не сегодня, — она качает головой.
Я вижу, как дрожат ее пальцы и ресницы... вот-вот заплачет. Мышцы на лице напряжены. Но она держится.
— Любимая...
— Не зови меня так больше, — она снова останавливает меня, а потом разворачивается и выходит из кабинета.
Рома упирается, отказываясь признавать очевидное.
Утверждает, что работал и ужинал со своим другом и коллегой Володькой... но я ни единому его слову не верю: Володька — тот еще пройдоха! С него и взять нечего... Наверняка даже знает про измены моего мужа!
Боже, как же нелепо и смешно!
Говорит: пайетки, наверное, прицепились к одежде.
Говорит: да, парфюм от курьера остался.
Но я уже точно знаю: он лжет.
— О чем ты говоришь?! — он хлопает глазами, как самый невинный и верный в мире человечек.
— О том, что я все знаю, — говорю жестко. — Я видела ее только что. На ней был джемпер с такими же пайетками. И такой же парфюм. Дорогой, брендовый. Ты подарил?!
Не могу не сыронизировать.
Он снова упирается:
— Да с чего ты взяла, что... — но я перебиваю, потому что мне уже откровенно тошно от его вранья:
— Не надо держать меня за дуру, Рома. У тебя есть любовница. Ты изменяешь мне.
— Агата...
— Не надо, — я поднимаю руку, останавливая бессмысленные попытки оправдаться и как будто бы отгораживаясь от него. — Сегодня ты ночуешь здесь. С ней или без нее — мне плевать. Я соберу твои вещи. Завтра за ними заедешь. И я подаю на развод.
— Ты с ума сошла, Агата?! — орет он, вскакивая с места. — Давай поговорим! Дай мне возможность все объяснить!
— Не сегодня, — говорю я.
Что здесь объяснять?!
И так все ясно...
Да и сил у меня больше нет: хочется поскорее оказаться в одиночестве и как следует прорыдаться.
— Любимая...
— Не зови меня так больше, — прошу я и выхожу из кабинета, чувствуя, что на ресницах уже дрожат слезы.
Как же хорошо, что рядом море!
Оно так сильно шумит, что можно просто разрыдаться, не боясь, что кто-то услышит и помешает...
Так я и поступаю: добираюсь до линии прибоя, где стоят качели, устраиваюсь на одной из них.
Слезы к тому моменту уже вовсю льются по щекам...
Тяжелые мысли сверлят голову, словно дрель, до боли, до дрожи.
Когда я познакомилась с Ромой, мне было всего восемнадцать.
Юная девушка, только-только покинувшая школьные стены.
Конечно, я уже тогда знала, что моя жизнь будет связана с авиакомпанией отца, с самолетами и небом, но в остальном... я мало что понимала о жизни, о своем будущем.
Наши отношения закрутились стремительно, через год я оказалась замужем, еще через год — с ребенком на руках.
Когда Зое было два, родился и второй ребенок, сын Слава.
На самом деле, я даже благодарна судьбе, что стала мамой так рано.
Когда десять лет назад от инсульта скончался мой папа, Зое было уже пятнадцать, Славе — тринадцать. Они очень поддерживали меня в этом горе и в этой ответственности, а я смогла сосредоточиться на том, чтобы достойно похоронить папу и достойно принять бразды правления в компании.
Рома тоже очень поддерживал меня.
Возможно ли, что тогда он уже изменял мне?! Если не с этой девушкой, то с другой?! Как долго он вообще обманывает меня?! И зачем?!
Разлюбил — расстались бы мирно, дружески.
Но он предпочел ложь.
Неужели это то, что я заслужила за двадцать пять лет нашего брака?!
Голова идет кругом — я знаю лишь один идеальный способ восстановить трезвость мыслей. Небо.
Сейчас поздний вечер, но тем лучше: не придется долго ждать разрешения на взлет.
Я отправляюсь на частный аэродром, где у меня стоит легкомоторный самолет.
Поднимусь на нем над предгорьями Кавказского хребта — и вместе с миром, простым, понятным, на ладони, станет понятнее и моя собственная жизнь... надеюсь.
Агата уходит — быстро и безвозвратно.
Вижу, что она вот-вот заревет, и решаю ее не останавливать.
Толку-то?!
Попытаюсь обнять, поцеловать, утешить, она меня оттолкнет.
А в остальном... я же знаю, она терпеть не может, когда кто-то видит ее слезы.
Так что мне же лучше: пусть прорыдается где-нибудь в одиночестве, так больше шансов, что потом она придет в себя, успокоится и начнет наконец думать головой.
Потому что подумать-то есть о чем.
В первую очередь — о том, кому в случае развода достанется ее распрекрасная авиакомпания.
У Александра Владимировича Героева, отца Агаты, было сто процентов акций, и он был единственным ее владельцем. В его времена даже совета акционеров не было — только совет директоров. Все важные и судьбоносные решения Александр Владимирович принимал единолично.
Вроде бы, он предлагал долю компании своей жене, Екатерине Андреевне, но та благородно отказалась... и до сих пор благородно живет без единого процента акций в кармане. Не бедствует, конечно, но мне ее не понять.
Ну а Александр Владимирович, когда начались проблемы со здоровьем, написал завещание, в котором поделил акции компании ровно между дочерьми: пятьдесят процентов — Агате, пятьдесят процентов — Агнии, ее родной сестре, которая на десять лет младше.
Сестры стали равноценными владельцами бизнеса.
А дальше — самое интересное.
И Агата, и Агния отдали часть своих акций семье.
Агата отдала десять процентов мне — я немало вкладывался в бизнес и, думаю, вполне это заслужил, — и по пять — Зое и Славе.
Агния отдала по пять процентов своим трем дочкам: Алисе, Амелии и Ариадне... чудные имена, правда?! Ну да ладно, не об этом речь...
Речь о том, что ни у кого теперь нет контрольного пакета.
А контрольный пакет — это пятьдесят один процент.
И если я каким-то образом добуду себе сорок один процент акций, то смогу решать судьбу авиакомпании.
Что мне для этого нужно?!
Во-первых, убедить Агнию, сестру жены, в том, что она должна отдать мне свои акции.
Во-вторых, убедить в том же самом собственных детей.
Я уже довольно долго — с того самого момента, как начал влюбляться в Лину, — думаю обо всем этом, но теперь... теперь пришло время действовать.
И у меня есть план.
Ну а пока, прекрасно понимая, что Агата не вернется, я пишу сообщение Лине:
«Возвращайся, она ушла!»
Забавно выглядит в переписке, где предыдущим сообщением значится мое же «Не возвращайся, жена пришла!»
Лину это тоже забавляет, но она действительно возвращается.
— Ты быстро, — удивляюсь я.
— Была в кафешке в здании напротив, — объясняет мне моя возлюбленная. — Как будто чувствовала, что она ненадолго... Она теперь все знает, да?
— Да, — киваю.
— Ну, давно пора было.
— Верно. Но теперь придется действовать быстрее, чем я планировал.
— Тем лучше. Ты уже весь извелся, продумывая план. Спать нормально перестал. А теперь начнешь делать, что задумал, и сон снова к тебе вернется... если я позволю, конечно, — игриво строя глазки, она усаживается ко мне на колени.
Я обнимаю ее:
— Ну ты и кошка!
— От котика слышу!
Я смотрю на нее и думаю: да, она стоит того, чтобы сделать это.
И я сделаю.
Я отберу у Агаты авиакомпанию.
— Агата Александровна, вы уверены, что хотите полетать прямо сейчас?! — с сомнением спрашивает меня Валентин Петрович Исаев, руководитель полетов на аэродроме, куда я прибыла. — Погода не самая благоприятная...
— Неужели штормовое предупреждение?! — уточняю я деловито, потому что меня интересует только официальная информация.
Я давно совершаю полеты с этого аэродрома и давно знакома с Валентином Петровичем. Он, конечно, профессионал своего дела, но еще — человек довольно тревожный. Откровенно говоря, он вообще каждый раз поражается, что такая беззащитная на вид женщина вроде меня в полном одиночестве поднимается в небо. А если еще и вечер, и погода не самая лучшая... тогда он полон сомнений!
— Нет, штормового предупреждения нет, но...
— Константину Игоревичу вы бы разрешили полет?! — щурюсь, спрашивая про одного из самых опытных пилотов-любителей в нашем маленьком аэроклубе.
— Конечно, но он же...
Он же — что?! Мужчина?!
Мысленно ворчу на Валентина Петровича, но знаю: он правда очень за меня беспокоится. Наверное, это тот самый так называемый доброжелательный сексизм, который в его случае я готова простить...
Он все-таки сильно старше меня — ему почти семьдесят.
Мое-то поколение страдает тем, что порой не считает женщину за человека, что уж говорить про поколение моих родителей! Там женщина — только чтобы детей рожать, борщи варить да полы мыть... Приложение к мужчине, не более.
То, что Валентин Петрович вообще разрешил мне летать с этого аэродрома, уже победа.
Конечно, я могла бы выбрать другое место, но именно этот аэродром — ближайший к дому и самый удобный для меня.
Вот и терплю, каждый раз мягко настаивая на своем и отвоевывая свое право на небо.
— Ладно уж, летите! — говорит Валентин Петрович. — Только очень осторожно!
— Конечно! — улыбаюсь я и спешу к своему чижику.
Почему чижик?!
Наверное, потому что обычно машины называют ласточками, но мой самолет — ну никак не ласточка! Он чиж! Красивый, новенький, чешской фирмы, двухмоторный, двухместный, амфибия!
Минут двадцать уходит на то, чтобы проверить все системы, и вот — я готова к полету.
Через наушники связываюсь с Валентином Петровичем, запрашиваю разрешение на выезд из ангара.
— Добро! — говорит он после официального ответа, и я осторожно выруливаю на полосу.
Погода, конечно, и правда не самая лучшая. Закат давно догорел — это в Сочи вообще дело быстрое, — небо темное, ветер качает пальмы, по небу плывут тучи, вероятно, через полчаса-час начнется дождь.
Но мне-то что?!
Я ведь не на пассажирском лайнере, подниматься высоко не буду...
Так, покружу немного, чтобы снять напряжение, очистить мысли, понять, что мне делать дальше, и вернусь к своей обычной жизни.
В общем, еще через десять минут я запрашиваю взлет, Валентин Петрович снова дает добро, и я опускаю рычаги двигателей на полную, увеличивая тягу и постепенно поднимая своего чижа над бренной землей...
Взлетная полоса, паутина трасс, здания, огни — все постепенно отдаляется, оставаясь внизу, и я остаюсь один на один с небом и шумом мотора, который за многие годы стал роднее стука собственного сердца.
Здесь, на высоте, все сразу становится иначе.
Мысли успокаиваются, голова начинает лучше соображать и генерировать идеи.
Когда мне нужно принять важное решение по авиакомпании — я всегда поднимаюсь в небо.
Полчаса-час — и я готова выезжать на совет директоров.
Сегодня все гораздо сложнее.
Сегодня мне надо принять важное решение по собственному браку.
Пару часов назад я сказала Роме, что подам на развод.
И я не отказываюсь от своих слов, я действительно собираюсь поставить точку в нашем с ним браке.
О каком прощении, о каком восстановлении отношений можно говорить, если мне изменили?!
Для меня это предательство высшей пробы!
Знаю, что подруги — а возможно, даже мама, — посоветуют мне пойти к семейному психотерапевту, чтобы попытаться исправить все мирным путем, не разрушая семью, но... зачем мне это?!
Я — сильная, независимая, самостоятельная женщина, которая управляет огромной авиакомпанией. Неужели я должна терпеть такое в собственном доме?! Не должна.
Да и разрушать уже нечего: Рома первым разрушил все, что мог.
Так что мне больно, страшно, обидно, но я точно знаю, что поступаю правильно.
Вот только все не так просто: есть серьезная проблема, которая всплывет, как только начнется бракоразводный процесс.
«BlueSky Voyages».
Моя авиакомпания.
Мой семейный бизнес... который стал слишком уж семейным.
К тому моменту, как я решилась передать часть своих акций мужу и детям, мы с Ромой были в браке уже восемнадцать лет!
Ну, то есть, я не с бухты-барахты сделала это!
Я доверяла своему мужу, я была в нем уверена, уважала, любила, обожала!
Да и вклад в компанию он сделал огромный!
Кто же знал, что спустя несколько лет я пожалею о своем решении?!
Теперь у меня не пятьдесят, а тридцать процентов акций авиакомпании, и я боюсь, что при разводе часть бизнеса перейдет под контроль бывшего мужа...
В теории, я могла бы попросить часть акций у сестры, чтобы сформировать контрольный пакет и просто вышвырнуть Рому из нашего семейного дела, но... мы с сестрой вот уже почти десять лет, с самой папиной смерти, почти не общаемся.
Не уверена, что она станет помогать.
И боюсь, что она решит вместо этого помочь Роме...
Между Агатой и Агнией — десять лет.
Будем честны: это дофига.
Когда моя будущая жена училась в четвертом классе, ее сестренка писалась в памперсы.
Когда Агата влюблялась в первый раз, Агния рыдала, что не может одеть кожуру обратно на банан.
Когда старшая пошла в последний класс школы, младшая пошла в первый.
Разные поколения, разные интересы, разная жизнь.
В общем, в детстве сестры не были близки, и Агата рассказывала мне об этом с тоской и сожалением.
Потом, конечно, стало немного лучше, но возраст все равно сказывался.
Сложно быть на одной волне, когда вам десять и двадцать, двадцать и тридцать, тридцать и сорок...
Да и жизнь они выбрали совсем разную.
Агата с детства болела небом и самолетами, продолжить дело отца было для нее не только вопросом чести и семейного бизнеса, но и истинной страстью.
Моя будущая жена обожала математику, физику, машиностроение.
Агния, тем временем, была больше заинтересована историей, обществознанием, философией, астрологией.
До сих пор помню, как на нашу с Агатой десятую годовщину свадьбы она подарила нам астрологический разбор от какой-то известной астробогини... ну, это сама Агния ее так назвала.
В конце концов, Агния подалась в эзотерику и занялась йогой, стала йога-инструктором, вышла замуж за фитнес-тренера и родила ему трех дочерей, которых назвала похожими именами... с отца пример взяла, видимо.
Впрочем, до его смерти Агата и Агния все-таки поддерживали общение: приезжали друг к другу в гости, вместе отмечали все важные семейные праздники, созванивались, списывались, обращались друг к другу за помощью и поддержкой... да, не все было идеально, какой-то особенной близости не было, но все же.
А потом смерть отца все резко изменила.
Александр Владимирович совершил страшную, как выяснилось, ошибку, он не указал в своем завещании, как нужно поступить с ним после смерти: похоронить или кремировать.
На эту-то тему у сестер и разгорелся первый скандал.
Агате было тридцать пять, и она сказала: будем хоронить.
Агнии было двадцать пять, она была увлечена астрологической шизой, и она сказала: будем кремировать, так его душа быстрее доберется до неба с дымом.
Конечно, была и третья голосующая — их мать, но у нее на фоне смерти мужа была такая депрессия и начались такие проблемы с сердцем, что ее сестры единодушно решили не тревожить.
Ругались между собой.
Сначала о том, хоронить или кремировать, потом о том, ставить памятник или крест, потом — как прощание и поминки устраивать, потом — как с его личными вещами быть...
Агата сказала: заберем самое ценное и дорогое сердцу, остальное — продадим или выбросим.
Агния сказала: оставим на складе, чтобы в следующей жизни он мог вернуться и забрать то, что ему нужно.
Агата сказала: ты слишком сентиментальная.
Агния сказала: а ты — слишком практичная, хочешь вышвырнуть все, словно и не любила отца.
Агата сказала: да это ты его не любила, интересовалась чем угодно, кроме авиакомпании.
Агния сказала: зато ты всегда перед ним выслуживалась.
Агата сказала: а тебе и выслуживаться не надо было, младших всегда больше любят.
В общем, зацепились языками, и пошло-поехало.
Разругались они так, что на поминках сидели за разными столами.
Екатерина Андреевна много раз пыталась их помирить, но... не вышло как-то.
И вот уже десять лет они не разговаривают друг с другом на семейных мероприятиях, не созваниваются, не списываются... в общем, не общаются. Никак. Вообще.
Агата даже с племянницами не знакома, а наши дети с тетей хоть и общаются, но тоже довольно мало.
И мне все это, разумеется, только на руку.
Вот уже год я тайком от жены налаживаю отношения с ее младшей сестрой.
Поначалу Агния, конечно, меня недоверчиво приняла.
Спросила: чего пришел, чего надо?!
Я сказал, мол, не хочу терять члена семьи, не хочу, чтобы мои дети не общались с тетей, да и тебе помощь с малышками наверняка нужна...
Постепенно начал втираться в доверие.
Разговаривал с ней обо всем на свете.
Притворился, что мне очень интересны все эти ее эзотерические и астрологические штучки-дрючки.
Высказал мнение, что она была права на счет отца и его похорон.
Мы даже сходили на его могилу и провели какой-то там ритуал, чтобы его душа освободилась из-под каменной плиты.
Агнии явно польстило, что я выбрал ее сторону, она начала приглашать меня на семейные ужины, где были только она, ее муж, дети... и я.
Возможно даже, она нашла во мне отцовскую фигуру — у нас все-таки разница в возрасте немаленькая, двадцать пять лет, я реально мог бы быть ее папашей. Родной-то отец ее хоть и любил, обожал, души не чаял, но президентский пост передал старшенькой.
И вот теперь на всем этом можно здорово сыграть.
Я очень долго готовился — вместе с Линой, разумеется, она была моей идейной вдохновительницей, — и сегодня собираюсь разыграть свою карту.
Будет или пан, или пропал...
Я пишу Агнии с вопросом, можно ли приехать, и она сразу соглашается.
Я спешу к ней, по дороге прокручивая в голове все возможные варианты того, как пойдет наш диалог...
Вот только когда она реально спрашивает, что случилось, я, растерявшись, отвечаю лишь:
— Я развожусь с Агатой и хочу, чтобы ты помогла мне забрать у нее авиакомпанию.
Прямо. Решительно. В лоб.
— Ничего себе, — говорит Агния, и брови у нее ползут вверх. — А ты, я смотрю, на прелюдии не размениваешься...
— Ну а зачем, — пожимаю я плечами. — Родные же люди, семья. Я хочу быть с тобой прямолинейным и честным.
— Почему вы с Агатой разводитесь? — спрашивает она. — Я впервые об этом слышу...
— Неудивительно: вы ведь не общаетесь.
— Мне могли сказать Зоя или Слава...
— Они еще не знают, как и ваша мать. По крайней мере, я не сообщал. Да и Агата вряд ли: она только позавчера заподозрила и только вчера узнала, что я ей изменял.
— Вот оно что, — сестра жены морщится, ей неприятно, но я же пообещал быть честным, так что иду на риск. — Зачем ты так с ней, Рома?! Да, мы с ней не разговариваем много лет, но она все же моя сестра, и я не одобряю твой поступок... Измена — это всегда зло, это всегда черное пятно на твоей карме... Неужели она это заслужила?!
— Как человек, близкий к высшим силам, ты должна понять меня лучше, чем кто-либо, — говорю я, точно зная, что именно сказать, куда надавить, чтобы она прислушалась ко мне. — Ты ведь помнишь, что у нас с Агатой был кармический брак. Мы прошли вместе долгий путь, выучили много уроков и теперь наконец-то вышли на новый уровень. Она — стала президентом компании, как мечтала. Я — встретил истинную любовь, как мечтал. Ее предназначение — служить людям. Мое — служить одной-единственной женщине, которую я нашел и полюбил, узнав в толпе...
Конечно, на самом деле все это звучит для меня сущим бредом — я в такое не верю, — но я знаю, что Агнии понравится: она-то верит.
И это именно она когда-то по нашим с Агатой датам рождения высчитывала нашу совместимость и сказала, что у нас этот самый кармический брак — связь, необходимая нашим душам, чтобы пройти совместные испытания и вырасти... бла-бла-бла.
Реакция Агнии не заставляет себя ждать:
— Да, про кармический брак ты прав... Но неужели ты и правда встретил ту, другую, что лучше моей сестры?! — она морщится, не доверяя мне.
Видно, что в ней борются две идеи.
Одна — защитить сестру, несмотря ни на что.
Другая — поверить и помочь мне, потому что я давно на ее стороне.
Чтобы убедить ее поступить правильно — для меня, а не для ее сестры, конечно, — я говорю:
— Уверен, что через некоторое время, когда Агата все поймет и осознает, она будет даже благодарна мне за то, что я освободил ее от этого брака, который давно изжил себя... Уверен, она будет гораздо счастливее без меня. И добьется огромных высот.
— Погоди-ка, — хмыкает Агния. — Кое-что не сходится. Ты желаешь ей счастья и удачи в ее предназначении, но при этом хочешь отобрать авиакомпанию?! Я чего-то не понимаю?!
Боже, и зачем она копает так глубоко...
Я мысленно закатываю глаза, но вслух говорю лишь:
— Ты все верно понимаешь. Это будет ее последним и самым важным кармическим уроком в браке со мной. Я заберу авиакомпанию, чтобы оставить ее нашим детям, а она на волне гнева и боли сможет создать нечто новое, совершенно прекрасное...
— Рома, не держи меня за дуру, — качает головой Агния. — Дело ведь не только в карме. Ты еще и денег хочешь, верно?!
— Конечно, хочу, — киваю, не видя смысла отнекиваться. — Я заслужил это.
— Ладно, предположим, но я-то здесь при чем?! Ты правда думаешь, что я отдам тебе свои акции?! Ты ведь за этим пришел?!
— За этим, — говорю честно. — Но я не прошу отдать. Я предлагаю продать.
— У тебя нет столько денег, — фыркает Агния.
— Денег — нет, но не забывай, что я крупный инвестор, и портфель у меня просто огромный. Выбирай на любой вкус: чермет и драгмет, грузоперевозки, турбизнес, фитнес, даже, черт возьми, детские игрушки! Я готов к обмену. И еще обещаю тебе крупный пост в авиакомпании, когда она станет моей.
— Насколько крупный? — щурится Агния.
— Моего заместителя, конечно.
— Ого, — сестра жены кивает и задумывается.
В этот момент в гостиную выбегают ее дочери: девятилетняя Алиса, семилетняя Амелия и трехлетняя Ариадна.
— Дядя Рома! Дядя Рома! — кричат они, и я тороплюсь обнять и поцеловать каждую.
— У меня для вас подарки! — сообщаю, пытаясь перекричать девчонок, и достаю кукол, которых успел прикупить по дороге.
У малышек, кстати, тоже по пять процентов акций, но я об этом стараюсь пока не думать.
В конце концов, у меня и без них должно получиться собрать контрольный пакет.
— Ладно, — говорит Агния, когда ее дочерей уводит няня, и мы снова остаемся наедине. — На сегодня, думаю, достаточно разговоров. Можешь остаться на ужин, но в остальном... Мне нужно время, чтобы подумать. Возможно, обсудить все с мужем и юристами.
— Понимаю, — я киваю, хотя мне, конечно, такой вариант развития событий не по душе. Муж и юристы наверняка скажут ей не продавать акции. Разве что...
Я задумываюсь.
Да, отличная идея.
Надо послать ей отчеты по доходности, немного подправленные, но какая разница?!
Пусть ее юристы и бухгалтеры посмотрят и увидят, что сделка будет выгодной для нее.
Тогда она скорее согласится... тем более что кармический брак и все такое...
Да, диалог определенно удался.
Агния почти у меня в кармане.
Вероятность ее отказа — почти нулевая.
С Зоей и Славой, конечно, будет посложней, но я уверен, что и с этим справлюсь.
Мама много раз пыталась помирить нас с Агнией.
Сначала — ненавязчиво, как бы между прочим, в надежде, что мы зароем топор войны просто по принципу «родные же люди, столько времени прошло, сколько можно прошлое ворошить?!»
Потом — настойчиво, сталкивая нас лбами, заставляя объяснять друг другу свои обиды и извиняться... мы упрямо не извинялись, конечно.
Продолжалось это лет пять — а то и больше.
Через некоторое время наконец-то я начала понимать, что все это и правда было ошибкой, что нам не следовало ссориться, что отец любил нас обеих — просто по-разному! — и что мы — сестры, самые близкие друг другу люди... были. Но станем ли снова?!
И когда мама в очередной раз попыталась нас помирить, я пошла навстречу.
Попросила прощения за свои резкие слова.
Призналась сестре, что люблю ее и скучаю.
Было сложно, пришлось наступить на горло своей гордости, но я сделала это, я смогла... и мы с мамой очень гордились мною.
Но что же Агния?!
Она не стала извиняться в ответ — сказала лишь, что это я во всем виновата, что она старалась ради папы, а я со своими эгоистичными замашками типа самой взрослой и типа самой умной все испортила! Сказала, что у меня грязная карма. И гороскопы сулят мне наказание за все мои ошибки.
Что, если измены мужа — это и есть мое наказание?!
Да уж, Агния наверняка так и скажет, когда узнает.
Вот только я в гороскопы не верю... зато верю в придурков, которых полно среди мужского населения.
Придурков, козлов и изменщиков.
Прямо как мой любимый Рома.
Было это в две тысячи двадцатом.
Сейчас двадцать пятый — и я готова попробовать помириться с сестрой еще раз.
Решаю, что писать сообщения — глупо. И сразу звоню.
Агния, конечно, не торопится брать трубку, но после пятого звонка все-таки отвечает, равнодушно говоря в трубку:
— Алло. Что-то с мамой? — как будто это единственный повод для звонка родной сестры.
— Привет. С мамой все в порядке. Я по другому поводу звоню. Агния, надо встретиться и поговорить.
— О чем? Говори по телефону.
— Не телефонный это разговор, сестра.
— Неужели?! — она насмешливо фыркает. — Ладно, приезжай, раз уж так надо... Я дома. Впрочем, где же мне еще быть, я ведь мать троих маленьких детей, сижу в декрете, вожу их в школу, детский сад и на кружки, готовлю, убираю, стираю... Куда уж мне до славы президента авиакомпании, да?!
Я намеренно игнорирую ее язвительное замечание, ее выпад в мою сторону, и просто отвечаю:
— Буду через час.
— Окей, — говорит Агния и отключается, а я иду собираться. Потом заказываю такси.
Через час я у нее дома.
Не была здесь, получается, пять лет.
С тех пор и ремонт обновился, и сама сестра как будто бы изменилась, стала взрослее, а еще стрижку сменила.
— Тебе идет, — говорю я, показывая на ее волосы.
— Ой, давай без подлизываний, — Агния закатывает глаза.
— Да я и не...
— Я ведь уже знаю, зачем ты здесь.
— Правда?! — я хмурюсь. — И зачем же?!
Неужели Рома уже успел ее обработать?! Как так быстро?! Они ведь раньше никогда не были близки, не общались почти...
— Ты пришла просить помощи, потому что разводишься с Ромой и боишься потерять авиакомпанию.
Значит, все-таки успел.
— Ясно, — я киваю. — Ну что же, получается, ты и вправду в курсе. И что пообещал тебе Рома? Деньги? Пост? Поддержку, если ты поддержишь его?
— Все и сразу, — она пожимает плечами.
— И что ты ответила ему?!
— Что мне надо подумать.
Я с облегчением выдыхаю.
Значит, она пока не отдала ему все свои акции.
Значит, пока есть шанс.
— Агния, — говорю я. — Сестра, здесь не о чем думать! Роме нужно только одно — забрать акции у нашей семьи, у нас с тобой! Как только он своего добьется — он пошлет тебя к черту и ничего не выполнит! Попомни мои слова! И подумай, что бы сказал папа, узнав, что мы упустили семейный бизнес, компанию, которую он строил ради тебя и меня?!
— Не ради меня, — качает головой сестра. — Только ради тебя. Самолеты и небо — твоя страсть, не моя. Мне папа ничего не оставил.
— Агния... это неправда! Он любил нас одинаково, и это наше общее наследие!
Агния пожимает плечами:
— Честно?! Мне оно ни к чему, это наследие...
— Тогда тем более — отдай его мне! Я сберегу его для нашей семьи и для твоих дочерей!
— И это все, что ты сделаешь?! — фыркает она. — Сбережешь наследие?! Рома предложил мне реальные акции реальных компаний взамен на авиакомпанию. А ты предлагаешь беречь наше наследие, все?!
— Ну... я могу дать тебе деньги.
— Не нужны мне твои деньги.
— Тогда что нужно?! — спрашиваю в отчаянии.
— Чтобы ты ушла и не возвращалась. Глупо вообще было позволять тебе прийти в мой дом. Ты ведь не мириться пришла. Ты пришла, чтобы попытаться отнять у меня мою долю компании. Я сомневалась, как поступить, но теперь уверена: я ее тебе не отдам.
— А Роме?!
— А вот это уже не твое дело...
— О боже, Агния...
— Убирайся. А то я позову мужа — и он применит физическую силу.
От ощущения безвыходности мне хочется рыдать.
Может, как раз с ее мужем и стоит поговорить?!
Может, ему Рома не успел промыть мозги?!
Да и страшной семейной обиды у Валентина на меня нет... надеюсь.
— Валя! — зову я его, и муж сестры действительно появляется на пороге, но лишь для того, чтобы спросить:
— Ты еще не ушла?!
— Я еще не ушла! — говорю громко, твердо намеренная не сдаваться так быстро.
Сестра и ее муж смотрят на меня с ледяным презрением, но я продолжаю:
— Валя, я знаю, между нами никогда не было близких теплых отношений, и я знаю, что ты на стороне Агнии, это нормально и даже правильно, ведь ты ее муж, и вы семья, но... пожалуйста, задумайся на мгновение! Твоя жена поступает сейчас неправильно! Отдавать — или даже продавать! — акции Роману нельзя! Наша авиакомпания — это семейный бизнес, наше наследие, наша гордость и честь, не говоря уж о том, что это огромные деньги, которые мы все получаем!
— Может, довольно цепляться за прошлое?! — фыркает Агния.
— Да, в моменте сделка может показаться выгодной, — пытаюсь я до нее достучаться. — Роман наверняка предложил газ и нефть, металлы, алмазы, что там еще?! Но не все эти акции — рабочие. Не все они будут приносить высокую прибыль. Я уж молчу о том, что мы не знаем, что будет с этими компаниями и бизнесами дальше!
— Ну да, ну да...
— Наверняка Роман предложил еще и пост... предложил же?!
Я смотрю на сестру: она отводит глаза.
Я понимаю, что права.
— Вот только пост ей ни к чему, Валя! — обращаюсь снова к ее мужу. — Ты это знаешь, она это знает, я это знаю, даже Роман это знает! Но еще он знает, что Агния согласится, чтобы потешить эго и насолить мне. Агния не будет счастлива от того, что будет восседать на троне во главе совета директоров. Тогда зачем все это?! Да, мы в ссоре, да, разошлись во мнениях в миллионе вопросов, но мы все равно — семья! И я люблю свою сестру! Агния, ты слышишь?! Я люблю тебя! Несмотря ни на что или вопреки всему — думай, как угодно! Люблю!
— Прекрати.
— И отец любил тебя! — продолжаю я, уже не в силах прервать свою искреннюю пламенную речь. — Он отдал нам авиакомпанию в равных долях! Тебе и мне — по пятьдесят процентов! Потому что верил в нас одинаково! Представь, как ему сейчас больно и страшно там, на небе... Да, может, я не верю в это небо, верю в другое, но ты-то веришь! Ты думаешь, он хотел бы, чтобы мы ненавидели друг друга?! И чтобы мы растеряли то, что он создал ради нас и завещал нам?! Подумай о нем! Подумай о себе! И о своих детях тоже! Что они скажут, узнав, что ты предала своего отца, чтобы насолить своей сестре?! Одумайся же, Агния, умоляю! Валя, помоги мне!
Я смотрю на мужа сестры взглядом, полным мольбы.
Но он лишь холодно указывает на дверь:
— Тебе лучше уйти, Агата. Иначе я применю силу.
Ну да, сила есть — ума не надо.
Так, видимо?!
Я ухожу.
Что мне еще остается?!
Я чувствую себя разбитой и несчастной.
Думала, что небо придаст мне сил, но...
Забавно, кстати.
Получается, что мы с сестрой обе верим в небо.
Только она — в божественное, святое, пророческое, звездное, кармически-судьбоносное.
А я — в небо, прочерченное белыми полосами от турбин, спокойное, эшелонное, летно-самолетное.
Но как же мы далеки друг от друга...
Я не знаю, что мне делать.
Не знаю, как достучаться до сестры.
Ну, то есть, конечно, я найму адвоката по разводам и адвоката по инвестициям, не говоря уж о том, что к делу будут подключены все адвокаты авиакомпании, но... риски слишком большие.
А шанс потерять отцовское детище — огромный.
Послезавтра, в понедельник, я соберу совет директоров, и мы обсудим стратегию компании.
А сегодня, пока есть время, нужно поговорить со своими детьми.
Зоя и Слава — не только часть семьи, они держатели акций и сотрудники авиакомпании.
Зоя — ведущий маркетолог «BlueSky Voyages». Удивительно, но такой высокой должности ей удалось добиться всего за три года, и не благодаря семейным связям, а благодаря собственным таланту, профессионализму и трудолюбию.
Слава — пилот гражданской авиации, получил лицензию год назад и тоже работает в «BlueSky Voyages». Летает по России и за рубеж, пока на должности второго пилота, но это только начало его карьеры. Как и я, он влюблен в небо и самолеты.
А Зоя, как и я, — упрямая карьеристка, которая любит и умеет брать на себя ответственность.
Что они скажут о сложившейся ситуации?!
Я договариваюсь встретиться с детьми вечером.
И Зоя, и Слава свободны с девяти.
Поздновато, но что поделать: у дочки завал в отделе, у сына только-только закончилась командировка.
Местом встречи выбираем кофейню на Мацесте — чтобы всем было удобно добираться.
Я, конечно, очень волнуюсь.
Что, если дочь и сын скажут, мол, сама виновата, что за столько лет не смогла наладить отношения с сестрой?!
В общем-то, это даже правда. Правда виновата. Но не только я. Мы с Агнией обе виноваты. Только вот она за собой вины не чувствует. Как мне одной этим справиться?! Никак!
Что, если Рома уже успел обработать дочь и сына, что, если убедил их встать на его сторону и отдать ему свои акции?!
Потому что его десять процентов плюс тридцать пять процентов Агнии плюс пять процентов Зои и плюс пять процентов Славы — это пятьдесят пять процентов, больше, чем контрольный пакет... столько ему и нужно, чтобы сбросить меня со своего пути.
И все-таки — я надеюсь на лучшее.
Мы встречаемся в кофейне, обнимаемся, садимся за общий стол, заказываем напитки и еду, потому что все очень голодны.
— Что случилось, мам? — спрашивает Слава.
— Мы с отцом разводимся, — сообщаю я и вижу, как его глаза расширяются от удивления.
А вот глаза дочери, наоборот, сужаются.
Зоя фыркает и говорит:
— Ну наконец-то.
Слова дочери заставляют мое сердце замереть.
— Что значит — ну наконец-то?! — переспрашиваю я. — Ты что, знала об этом?!
— О разводе — нет, — Зоя качает головой. — Но, думаю, я в курсе, что послужило причиной. Отец изменяет тебе, верно?
— Верно, — сцепляю зубы. — Он сам сказал тебе?! Как давно?!
— О нет, что ты... Он ни за что не сказал бы мне. Я сама догадалась. Я внимательная. Ты бываешь в офисе не так часто, как я. Девушку зовут Акулина Солоницкая, сокращенно — Лина. Знакомое имя, правда?!
— Я... я не знаю...
— Ну как же так, мам? — Зоя цокает языком, и я понимаю, что она издевается надо мной. — Не ты ли говорила, что знаешь всех сотрудников авиакомпании по именам и лицам?!
— Я говорила так десять лет назад! С тех пор мы сильно расширились и...
— Она стюардесса. Лина — стюардесса, — перебив, поясняет дочь. — Я не знаю, где и когда они с отцом познакомились, но не удивлюсь, если это был рейс, где присутствовала и ты...
Она говорит это — и я вдруг начинаю вспоминать.
Да, кажется, это был новогодний Шарм-эль-Шейх... три... нет, два года назад!
Девчонка точно работала на том рейсе!
Получается, они уже два года с Ромой встречаются?!
А может, и больше... может, я не все помню...
Вот почему она показалась мне знакомой, когда я встретила ее вчера вечером в офисе...
Но на работу ее принимала не я, а отдел кадров, а я только контракт подписывала и мельком видела пару-тройку фото, что были приложены к резюме.
Все становится на свои места... кроме одного: если Зоя знала — почему не сказала мне?!
Я задаю этот вопрос ей — прямо, в лоб.
Дочь фыркает:
— Ты знаешь, почему.
Но нет — я не знаю.
Качаю головой, морщусь, припоминая.
— Подумай, — говорит Зоя, поджимая губы. Я вижу невысказанную обиду на ее лице — но все равно не понимаю. — Не помнишь?! Ну, так я и думала... В любом случае, я рада, что ты наконец-то узнала. И что вы наконец-то разведетесь. Только не рассчитывай, пожалуйста, на мою помощь. Я в это вмешиваться не собираюсь... и акции тебе свои не отдам, ясно?! Ты ведь для этого нас сюда позвала?! Меня и Славу... Слав, не надо делать все, что она говорит, — обращается она уже к брату, а я смотрю на это с ужасом, чувствуя, что теряю дар речи. — У тебя ведь есть своя голова, да?! Ты давно не ребенок, ты — взрослый и самостоятельный мужик... Подумай, прежде чем соглашаться.
— Зойка... — начинает Слава, но сестра его перебивает:
— Не надо.
— Дочь... — прошу я.
— Мне пора, — говорит Зоя. — Отлично посидели. Правда, я-то думала, что будет обычный семейный ужин, а вышло вот оно как... Ну, тем лучше.
С этими словами моя дочь встает и, небрежно бросив на стол двухтысячную купюру, чтобы покрыть то, что она успела заказать, гордо удаляется.
Я смотрю ей вслед и нервно сглатываю.
— Что это было, мам?! — спрашивает Слава, когда мы остаемся вдвоем.
— Не знаю, сынок... — качаю головой.
— Она ведь явно на что-то обижена!
— Да, но... правда, я без понятия. Не считая ее подросткового возраста, у нас всегда были прекрасные отношения.
— Не боишься, что теперь она займет сторону отца?!
— Боюсь, — признаю я очевидное, а потом смотрю ему в глаза: — Ну а что же ты, Слава?!
— Я с тобой, мам, до конца! — обещает он мне.
— Спасибо, сынок, — говорю я шепотом и накрываю его ладонь своей.
— И если тебе нужны назад мои акции — я без вопросов отдам их тебе! Только... спасет ли это тебя?! Зоя свои не отдаст или отдаст, но не тебе, а отцу. Чтобы собрать контрольный пакет, тебе нужны акции тети Агнии, но она... — он качает головой, потому что прекрасно все знает и понимает.
— Да уж, — я тяжело вздыхаю.
— Но без моих акций у него не будет контрольного пакета!
— Не забывай, что еще есть акции твоих двоюродных сестер...
— Думаю, их тетя Агния не отдаст!
— Как знать, как знать, — качаю головой, потому что я уже ни в чем не уверена.
Мы со Славой обговариваем, как и когда оформим и подпишем бумаги, которые подтвердят его передачу своих акций мне.
Потом, постаравшись отвлечься ненадолго от проблем, узнаем о жизни друг друга, заодно ужинаем.
Мне приятно знать, что сын на моей стороне.
И приятно, что у него все хорошо, он работает, растет, развивается... его карьера — в самом начале, и я уверена, что он станет одним из ведущих пилотов нашей авиакомпании.
Лишь бы Рома, Агния и Зоя не забрали у нас «BlueSky Voyages»...
— Ты еще не нашла адвокатов? — спрашивает Слава.
— Нет, — качаю головой и усмехаюсь: — Не до того как-то было. Все очень быстро завертелось и закрутилось... Я пыталась говорить с твоим отцом, с твоей тетей, теперь вот — с вами.
— Ну да, логично. Каждый ищет свою команду. И я уверен, что ты справишься, мам. Кто, если не ты?! Я не знаю людей более умных, смелых и целеустремленных!
— Ну, про ум-то ты точно льстишь, — фыркаю я. — С самого начала нельзя было отдавать часть акций твоему отцу...
— Откуда тебе было знать?! Вы прожили вместе миллион лет! Двоих детей воспитали! Кто же знал, что на старости лет у него зачешутся яйца, и он побежит к другой бабе?! И к кому?! К стюардессе, черт возьми! Разве нормальный мужчина променяет королеву на... на... не знаю, как и сказать!
— Я поняла, — улыбаюсь. — Ну, случилось — значит, случилось. Теперь будем делать, что можем. И первым делом подадим на развод и наймем адвокатов.
— Как там твоя Лина-малина? — с неподдельным любопытством спрашивает Володька, мой давний партнер и лучший друг.
Он меня немного помладше — ему пятьдесят четыре, — но мы все равно с давних времен не разлей вода.
Вместе учились, вместе работали, вместе поднимались со дна... за это я его люблю и уважаю: он знает меня, как самого себя, со всеми моими проколами, ошибками и слабостями...
И главную мою сегодняшнюю слабость — Лину, — он тоже, конечно, знает, пусть и только с моих слов. Лично они не виделись... пока что.
Но меня все равно немного беспокоит то, как часто и с каким интересом лучший друг о ней спрашивает.
— Твое-то какое дело, — насмешливо фыркаю.
Переживаю, что он завидует. Все-таки Лине двадцать пять, а жене Володьки — сорок восемь. Почти в два раза разница! А уж в физическом и визуальном плане эта разница и того сильнее: красивое гладкое личико против серого морщинистого, упругие сиськи против обвисших, круглая попа против плоской, длинные стройные ноги против дряблых целлюлитных...
Может, нам стоит пойти куда-нибудь и Володьке тоже юную красотку подцепить?!
Думаю, это будет несложно: девицы сейчас падки на деньги... да и друг мой — мужчина видный, солидный!
Надо будет попробовать.
А пока я просто перевожу тему разговора:
— Мне нужно как можно скорее сварганить поддельные документы — отчеты и планы, — по всем компаниям, куда я инвестировал и где у меня есть акции... чтобы отдать это все Агнии. Думаю, это поможет ей принять правильное решение.
— По тонкому льду ходишь, друг мой! — Володька качает головой.
— Выбора нет, — я пожимаю плечами.
— Не боишься, что тебя потом налоговая прижмет... или другие какие-нибудь органы?
— Не боюсь.
Как говорится, волков бояться — в лес не ходить.
А я задумал аферу настолько умную и смелую, что сомнения здесь просто недопустимы.
— У меня бы духу не хватило, конечно, — говорит Володька.
— Ты себя недооцениваешь, — отвечаю лениво.
Чувствую себя старшим братом — более подготовленным к жизни, познавшим ее в полной мере.
— Возможно. Я восхищен тобой.
— Спасибо, друг.
— Ты, кстати, собираешься на бал инвесторов восемнадцатого октября?!
— Ой... ого! Спасибо, что напомнил! — я округляю глаза.
Приглашение на электронную почту точно приходило — я помню, — но навалилось так много дел, что я и забыл об этом!
А ведь это уже через неделю!
Придется поторопиться: надо отправить подтверждение организаторам, что я приду, а потом написать Лине. Ведь это именно ей выпадет честь сопровождать меня на мероприятии.
— Ого! — говорит Лина, когда через несколько часов я сообщаю ей приятную новость. — Ты решил взять меня, а не жену?!
Логичное замечание: год назад в это время мы уже встречались, но на бале инвесторов я был с женой.
Впрочем, с тех пор многое изменилось.
Именно это я и сообщаю Лине:
— Я не вижу больше смысла скрывать то, что моя пара и любовь — именно ты. Так что готовься: нужны роскошное платье, макияж и прическа. Твоя очередь сиять рядом со мной. Уверен, все с ума сойдут от твоей красоты. Женщины — от зависти. Мужчины — от желания обладать тобой. Ну а я — от того, что ты и так моя...
Жаль, что мы всего лишь разговариваем по телефону: прямо сейчас хочется обнять ее, поцеловать в губы и притянуть к себе за талию...
Мне до сих пор порой не верится, что эта роскошная женщина — моя.
Но совсем скоро мы оба избавимся от груза прошлого — она от своего мужа, я от своей жены, — и будем счастливы.
Может быть, даже детей заведем!
А начнем с того, что вместе выйдем в свет, перестав скрываться.
— Ты же дашь мне денежку? — спрашивает Лина, и я сразу представляю ее хитро прищуренные зеленые глаза. — На новое платье, и туфли, и макияж, и укладку...
Лина, конечно, хорошо зарабатывает, но я считаю так: главная задача мужчины — обеспечивать и баловать свою любимую женщину.
Тем более, это ведь и мне нужно: чтобы она пришла на бал в самом роскошном образе и всех покорила.
И это не только ход влюбленного мужчины, которому хочется похвастаться своей красавицей, но и ход умного бизнесмена: тому, кого сопровождает прекрасная дама, всегда сопутствуют удача и новые сделки.
Поэтому мой ответ однозначен:
— Конечно, милая. Скажи, сколько, и я переведу.
— Ну... На платье надо тысяч тридцать. Туфли — еще пятнадцать. Макияж — десять. Укладка — тысяч семь.
— Значит — штук семьдесят, — прикидываю я. — На сдачу обновишь маникюр.
— Спасибо, котик! — визжит она от восторга, а я улыбаюсь, чувствуя себя то ли джинном, то ли дедом Морозом.
Приятно исполнять ее желания.
И приятна ее реакция.
Агата так никогда не реагировала, конечно... еще бы: в богатой семье родилась.
В нашей с женой паре всегда скорее я радовался и удивлялся дорогим подаркам.
Теперь моя очередь радовать и удивлять... но уже не жену, конечно.
— Все для тебя, — говорю я Лине, и мы прощаемся.
Я и рад бы болтать с ней до бесконечности, а лучше — встретиться и заняться любовью, но увы: много дел.
Надо не только подготовить документы для Агнии, но еще и с детьми встретиться.
Точнее, наверное, с дочерью.
Потому что я пригласил их пообедать, но отозвалась только Зоя.
Неужели Слава будет на стороне Агаты?!
Мне нужны двое — а значит, нужны стимулы для воздействия...
— Привет, пап.
Моя красивая взрослая дочь с равнодушным видом садится напротив меня в роскошном дорогом ресторане, который сама же и выбрала для этой встречи... а платить мне, конечно.
Но я совсем не в обиде: я горд тем, какая умная, серьезная, знающая себе цену девочка у меня выросла.
Девочке, кстати, уже двадцать пять, и она — ведущий маркетолог «BlueSky Voyages».
В профессии всего три года, а вон уже как высоко взлетела!
И все — благодаря собственному таланту и труду.
Моя жена не дура, чтобы на такую должность брать ради семейственности... так можно и бизнес запороть-потерять.
Не-е-ет, Зоя все сама, сама, сама...
А теперь вот сидит передо мной с видом скучающей богатой стервы, в брендовом шмотье, с небрежной укладкой, с роскошными черными смоки посреди дня...
Ей идет.
Она прекрасна.
Я горд тем, что она — моя дочь.
И я очень хотел бы, чтобы она была на моей стороне в этой войне...
Может быть, даже чтобы она завела дружбу с Линой: они ведь одного возраста, поколения, интересов... даже работают, по сути, в одной компании.
Но до этого, конечно, рано.
Надо сначала понять, что она думает о нашем с ее матерью разводе... и о будущем авиакомпании.
— Будешь что-нибудь заказывать? — спрашиваю, невольно оттягивая серьезный разговор.
— Да, — она кивает и легким кивком подзывает официанта. — Мне, пожалуйста, боул с киноа, лососем, авокадо и чиа. Матчу на кокосовом. И апельсиновый фреш.
— Да, госпожа Подольская, — кивает официант.
Я мысленно хмыкаю: все ясно. Она здесь, значит, постоянная гостья. Официанты ее даже по имени знают.
— Мне все то же самое, — говорю я.
— Да, господин Подольский.
Официант удаляется, а Зоя фыркает насмешливо:
— Ты ведь ненавидишь авокадо. А матчу и не пробовал никогда, наверное...
— Верно. Ненавижу. Не пробовал. Но мне интересно узнать, что нравится моей дочери.
В ответ Зоя лишь закатывает глаза:
— Пожалуйста, не надо, как мама, пытаться задобрить меня...
Вот оно что.
Значит, с Агатой они уже поговорили.
И ни к какому позитивному соглашению не пришли, видимо, раз она согласилась встретиться со мной...
Ну что же, тем лучше: значит, у меня есть все шансы.
— Как скажешь, — я киваю, меняя тон с отцовского на деловой, ведь она этого добивается?! — Перейдем сразу к делу?!
— Да. Я знаю, что тебе нужно. Мои акции. И я отдам их тебе — но есть три условия.
— Выкладывай, — говорю я, а сам думаю: интересно, о чем она попросит?!
— Первое. Ты оставишь за мной мой пост и позволишь мне расти дальше, работать в компании, руководить и быть уважаемым лицом.
— Само собой, — я киваю, потому что это действительно просто, как два пальца об асфальт... Кроме того, я что, дурак, что ли, лишать компанию отличного специалиста?!
— К сожалению, твоих слов мне мало, отец. Мы должны составить договор и подписать его. Таким образом, чтобы я могла пойти в суд и вернуть акции, если ты нарушишь условия.
— Договорились.
— Отлично, — удовлетворенно кивает дочь. — Второе условие. Ты точно так же оставишь на месте Славу. Он продолжит летать, вырастет до первого пилота, будет расти и все такое... И мне тоже нужны гарантии, договор.
— Окей.
Интересно, конечно, что она так переживает за брата, который, очевидно, выбрал сторону матери, но почему бы и нет. В конце концов, все мы — семья, а у сына и дочери всегда были близкие братско-сестринские отношения.
Да и мне, опять же, зачем Славу увольнять?! Он хороший пилот. А хорошие сотрудники всем нужны.
— И третье условие, — продолжает тем временем Зоя.
— Слушаю.
— Мне нужно лично познакомиться с твоей новой пассией и понять, что она из себя представляет.
— Без проблем. Я и сам планировал вас познакомить. Правда, не ожидал, что это может случиться так быстро. Но... почему бы и нет?! Я даже рад. Как насчет того, чтобы встретиться и познакомиться через неделю на бале инвесторов?!
— Отличный вариант, — Зоя кивает. — Я приду. Вышли мне место, время и дресс-код.
— Договорились. А по поводу матери никаких условий не будет?!
— Нет, — дочь поджимает губы. — Я люблю ее, но... все это будет ей уроком.
— Не могу не согласиться.
Мы с Зоей расстаемся, и я еду в свой новый офис — арендованный кабинет в одном из бизнес-центров. Работать в офисе авиакомпании было удобно, конечно, но теперь я временно откажусь от этого, чтобы не пересекаться с женой, а главное — чтобы она или ее помощники, не дай боже, не раскопали обо мне что-нибудь, что мне навредит.
Вторую половину дня я занимаюсь документами, и в районе шести часов вечера отправляю все Агнии: пусть читает, проверяет, убеждается, что сделка со мной будет выгодной.
Потом занимаюсь другими документами: теми, что буду подписывать совместно с Зоей. Ей тоже отправляю на подтверждение.
И уже поздним вечером, разобравшись со всеми делами, отправляюсь домой к Лине.
Муж моей прекрасной любовницы, Савва, снова ушел в море, так что мы можем провести вместе вечер и ночь.
— Я подала на развод! — радостно сообщает мне Лина.
— Ого! — удивляюсь я. — Мы ведь планировали подождать... чтобы сначала я развелся и забрал авиакомпанию...
— Да, но я поняла, что больше не могу ждать. Тем более что он сказал, что хочет завести ребенка. А я согласна рожать детей только от тебя...
Неделю спустя.
___
Бал инвесторов — уже сегодня, и пока все идет отлично.
Ромашка уже отправил Агнии, сестре жены, подправленные документы, которые помогут ей принять правильное решение... она обещала подумать — но я почему-то уверена, что она будет на нашей стороне.
То же касается и Зои, дочки Ромашки.
Зоя — моя ровесница, и я прекрасно понимаю психологию ее возраста: хочется всего и побольше, денег, брендов, путешествий.
У Зои классная высокооплачиваемая должность, и она не хочет ее потерять: я понимаю ее условие про то, что за ней должны оставить ее место и ее право развиваться в профессии.
Понимаю я и второе условие — заботу о младшем брате. У меня тоже есть младший брат, Костян, ему восемнадцать, и я за него жизнь отдам!
Ну и третье условие — познакомиться со мной.
Об этом я вообще мечтаю!
Было бы офигенно подружиться и, возможно, даже сменить род своей деятельности.
Мне нравится быть стюардессой, нравится летать, но это большая нагрузка на здоровье: радиация, перепады давления, работа на ногах и, конечно, стресс от постоянной смены климата и часовых поясов.
Думаю, еще года два-три, максимум — пять, а потом надо уходить.
Работать стюардессой в тридцать пять, сорок пять и пятьдесят пять я точно не буду, не мой уровень.
Мой уровень — наслаждаться жизнью.
Вот и сейчас я позирую перед зеркалом в салоне красоты, где мне только что сделали профессиональные макияж и укладку.
Делаю красивые фотографии, чтобы послать их Ромашке.
Ромашка, кстати, не любит, когда я его так зову, так что я зову его милым и котиком, но про себя — только Ромашкой.
Прочитав мое сообщение, он мгновенно отвечает:
«Ты роскошна!»
«Спасибо!» — пишу я, довольная и собой, и им.
Платье я, кстати, тоже шикарное купила, даже дороже, чем планировала: нежно-голубое, в пол, с обнаженной спиной... Все будут в восторге. Мне ведь есть что показать.
«Я выслал за тобой такси!» — пишет Ромашка.
О, отлично!
Я благодарю его, потом мастеров салона, прощаюсь с ними и иду в соседнюю кофейню, чтобы взять матчу. Как раз успею к приезду такси... наверное. Потому что приходит еще одно сообщение.
Но это не Ромашка — это мой муж... пока что не бывший.
«Какого черта?!» — спрашивает он.
А, значит, у него появилась связь, и ему пришло уведомление о том, что я подала на развод.
Наконец-то! А то уже неделя прошла!
«Я не хочу детей!» — отвечаю я ему.
Точнее, хочу, но не от него.
«Но можно же было поговорить об этом, обсудить, а не рубить сгоряча!»
«Я не люблю тебя!»
«Что это за новости?! Неделю назад любила — а теперь все?!»
«Давно уже не люблю! И вообще, у меня уже давно другой мужчина!»
«Что, мать твою?! Ты мне изменяешь?!»
Вот трагедия-то!
Я закатываю глаза и набираю ответ:
«Мне жаль, что так вышло... Но между нами все кончено. Я соберу твои вещи — заберешь, когда вернешься».
Детей у нас нет, делить тоже особо нечего: квартиру я получила в наследство от бабки.
Разведемся быстро и легко.
Ну, я надеюсь на это, по крайней мере.
Больше сообщений от Саввы не приходит: видимо, связь снова пропала.
Ну и отлично, мне все равно некогда с ним разглагольствовать.
Я забираю свою матчу и выхожу к автомобилю, который как раз подъехал.
— Здравствуйте! — здороваюсь с водителем.
— Вечер добрый!
Мы едем на бал инвесторов в театр.
Там меня встречает Ромашка — тоже при параде, в костюме с бабочкой!
— Какая же ты богиня! — шепчет он восторженно, рассматривая меня, а я смеюсь и верчусь перед ним, показывая себя во всей красе. — Ты затмишь всех женщин на этом мероприятии!
— Очень на это рассчитываю!
— Так оно и будет, — обещает мне незнакомый мужской голос.
Я вздрагиваю.
Рядом с Ромашкой стоит какой-то мужчина, а сам Ромашка шикает на него:
— Не пугай мою королеву! Милая, познакомься: это мой друг и коллега Владимир Аркадьевич Ланской.
— Можно просто Володя, — мужчина протягивает мне руку, а когда я подаю ему свою, то наклоняется и целует мое запястье.
— Здрасьте, — говорю я.
Ромашка мне про него говорил, называл Володькой.
Ну а полное имя — Владимир Ланской, — я тем более слышала: это крупный инвестор, один из самых богатых людей в Сочи.
Ого!
— Вы действительно прекрасны, — говорит Владимир.
— Спасибо.
— Позволите ли позднее пригласить вас на танец?! Конечно, после того, как вы подарите первый танец своему кавалеру...
Я смотрю вопросительно на Ромашку: разрешит или нет?! Потому что мне-то плевать...
— Почему бы и нет, — улыбается Ромашка, но я вижу, что ему не нравится поведение друга.
— В чем дело?! — спрашиваю я у него, когда Владимир отходит, и мы остаемся наедине. — Ты ревнуешь?!
— Немного, — признается мне мужчина.
— Тогда почему сказал, что я могу с ним потанцевать?!
— Он мой друг, — Ромашка пожимает плечами. — Он мне не навредит... и тебе тоже. Потанцуй с ним. Пусть завидует мне. Но сначала — потанцуй со мной.
— Конечно, милый, — я очаровательно улыбаюсь и подаю ему руку.
Мы идем в центр зала, чтобы там закружиться под музыку.
Официальная часть мероприятия еще не началась, так что можно расслабиться.
— А когда придет твоя дочь? — спрашиваю, пока мы танцуем.
— Скоро должна... а вот и она! — Ромашка отрывается от меня и разворачивается.
Я делаю то же самое и оказываюсь лицом к лицу с Зоей Подольской.
Роскошная девушка с огненными волосами — вся в мать! — смотрит на меня чуть свысока... надеюсь, всего лишь из-за двенадцатисантиметровых шпилек...
— Ну здравствуй, — говорит она и протягивает мне ладонь.
— Добрый вечер, — улыбаюсь я, чуть растерявшись, но быстро прихожу в себя и пожимаю протянутую руку.
Пальцы Зои унизаны роскошными перстнями, а сама она — просто воплощение красоты, грации и величия.
Я-то была уверена, что буду сегодня королевой вечера, но... кажется, у Ромашкиной дочери есть все шансы меня затмить...
— Вы прекрасны, — говорю я ей честно.
— Можно на ты, — с улыбкой кивает Зоя. — Благодарю.
Потом она обнимается с отцом, и честно говоря, я не вижу в этом тепла и искренности, скорее формальность, следование социальной норме, ведь на нас устремлены десятки и десятки глаз...
Знаю, что между ними довольно прохладные, спокойно-равнодушные отношения.
Зоя, судя по всему, персона в принципе не слишком эмоциональная.
Она явно рассуждает не образами, а цифрами... чаще всего — цифрами, которые приносят пользу авиакомпании.
Не просто же так у нее такая высокая должность, и не просто же так она ее так быстро и легко добилась... в свои-то годы.
— Уже успели потанцевать? — спрашивает она у нас с Ромашкой.
— Немного, — признаюсь я.
— Тогда продолжайте... Я голодна, так что первым делом пойду чем-нибудь перекушу... и заодно поздороваюсь со всеми знакомыми. Потом пообщаемся.
— Договорились, — киваю я, зачарованная ее красотой и уверенностью в себе.
Зоя уходит, а мы с Ромашкой снова кружимся по залу.
— Как твои первые впечатления? — спрашивает он.
— Честно?! Я в восторге! Кажется, она теперь — мой новый кумир!
Мужчина смеется:
— Что, правда?!
— Да клянусь! Такая роскошная малышка, стиль, стать, энергетика! А еще... вы похожи.
— Неужели?!
— Да. Видно, что она твоя дочь. Видно, что она взяла от тебя лучшее... и, возможно, даже преумножила это, — улыбаюсь в надежде, что он поймет мою шутку.
Он понимает и снова смеется:
— Ну ты и лисица!
— Я говорю совершенно искренне!
— Верю, детка, верю...
Несколько минут спустя, когда танец заканчивается, мы с Ромашкой обнаруживаем Зою возле шведского стола. Девушка с аппетитом поедает тарталетки с черной икрой. Губа не дура!
— Закончили? — спрашивает она у нас.
— Да, — отвечает ей отец.
— Чудно. Ну что же, Лина... или мне называть вас полным именем?!
— Друзья зовут меня Линой, — говорю я, делая упор на то, что ей можно, ведь она — мой друг.
Зоя смотрит на меня с интересом, с любопытством даже, и я прекрасно понимаю: на меня изучает.
— Красивое имя.
— Спасибо, — киваю. — Твое тоже. Сейчас мало кого так называют.
— Верно. Ну что же, Лина, как тебе бал инвесторов?
— Я совсем недавно пришла и еще не успела в полной мере насладиться живой музыкой и щедрыми угощениями, но... мне нравится. Красивое мероприятие для красивых людей, и под красотой я имею ввиду не только внешний блеск... Я совершенно уверена, что красота таких людей, как твой отец, не всегда видна снаружи: она намного глубже.
— Правда?! — хмыкает Зоя. — Почему ты так думаешь?!
— Потому что инвестиции — это вложение в чье-то будущее, в чей-то бизнес, в чьи-то надежды и мечты... это очень здорово. Думаю, инвесторы — настоящие волшебники. Конечно, они преследуют и собственные финансовые цели, но вряд ли это все...
— Ты права, это не все. Например, в авиакомпанию, где ты работаешь, мой отец вложился, потому что полюбил мою мать...
— И это прекрасно, — говорю я.
— Было, — поправляет меня Зоя.
— Увы, ничто не вечно...
— Увы, — соглашается девушка.
Я вдруг замечаю, что Ромашки рядом с нами нет.
Он явно специально ушел, чтобы позволить нам познакомиться друг с другом поближе.
И это вроде бы хорошо и ожидаемо, но я почему-то сразу начинаю нервничать.
Зоя замечает это и качает головой:
— Я тебя не съем.
— Да я и не...
— Тебя трясет.
— Да, — признаюсь я. — Потому что знакомство с тобой очень важно для меня. И дело не в том, что это было твоим условием для передачи акций отцу... совсем нет. Моя причина — личная. Я люблю твоего отца, и мне хочется, чтобы между мной и тобой сложились хорошие дружеские отношения.
— Понимаю. Пусть так и будет. Идем... сядем где-нибудь, где нас не потревожат. И ты расскажешь мне о себе.
— Окей.
— Но сначала возьми себе какой-нибудь коктейль, чтобы немного расслабиться.
— Да, это отличная идея...
Вопреки моим страхам и сомнениям, мы с Зоей довольно быстро находим общий язык.
Благодаря одному возрасту и одному поколению, у нас оказываются похожие взгляды на мир, жизнь, отношения, бизнес, финансы.
В какой-то момент я даже решаюсь напрямую спросить:
— Почему ты приняла сторону отца?!
— Потому что мать обидела меня. Сильно. А самое мерзкое — она забыла об этом.
— Ого... И что же она сделала?! — восклицаю с любопытством. Заметив вдумчивый взгляд Зои, пытаюсь отыграть назад: — Прости, я понимаю, что это личное...
— Да ничего, — перебивает девушка. — Я расскажу. Только пообещай, что не расскажешь моему отцу.
— Обещаю!
— Мне было восемнадцать, — говорит Зоя. — Я встречалась с парнем по имени Ной. Да, такое вот библейское имя. Он был старше меня на семь лет — ему было, как нам с тобой сейчас. Я была страшно влюблена. Ной был у меня первым... во всем, если ты понимаешь, о чем я...
— Понимаю, — говорю, затаив дыхание.
— А потом он бросил меня. Бросил без объяснения причин. Боже, сколько же ночей я провела, рыдая в своей кровати!
— Сочувствую...
— Мама меня утешала, конечно... как и положено маме. Но потом я узнала, что это из-за нее Ной бросил меня.
— Что?! — изумляюсь я. — Как это?!
— Мама решила, что Ной слишком взрослый для меня и слишком... хм, ненадежный. Он занимался тогда каким-то сомнительным бизнесом, перевозил что-то через границу... Я не знала. А она не посчитала нужным сообщить мне. Просто вышла на него, дала ему денег — много денег! — и велела меня бросить. И он бросил.
— Как ты узнала?!
— Через общую подругу.
— Ужасно... Ты говорила это маме?!
— Нет. Никогда. Но, судя по тому, что она не понимает, почему я обижена на нее, она просто не помнит этого предательства...
— На твоем месте я тоже была бы смертельно обижена.
— Такие дела. Теперь понимаешь, почему я на стороне отца?!
— Да...
Полчаса спустя, когда возвращается Ромашка, Зоя поворачивается к нему с величественным видом и говорит:
— Ну что же, ты выполнил все условия, отец. Я прочитала и подписала документы, которые ты послал мне. И я познакомилась с твоей новой возлюбленной. Лина — очаровательное создание и умеет себя правильно вести. Мне понравилось общаться с ней. Буду рада видеть вас вместе у меня дома.
— Ого! — вырывается у меня невольно, я даже краснею от смущения и восторга, а Ромашка, приобняв меня за талию, говорит:
— Отлично, я счастлив, дочь!
— Рано радоваться, — чуть насмешливо говорит Зоя. — Подпишем документы о передаче акций — тогда и будешь танцевать от восторга.
— Договорились, — усмехается Ромашка.
— Ну а пока... — девушка грациозно встает с места. — Мне пора, дела-дела. Приятно было познакомиться, — она протягивает мне руку, и я ее пожимаю, осторожно, чтобы не повредить нечаянно длинные тонкие пальцы, унизанные роскошными перстнями, или сами эти перстни...
Зоя уходит — я бы даже сказала, уплывает, оставляя после себя шлейф изумительного нишевого парфюма, — и мы с Ромашкой остаемся вдвоем... ну, если можно так сказать, ведь вокруг нас — огромный зал и танцующие пары.
— Ты такая умница! — говорит мне Ромашка и чмокает в губы, заставляя снова зардеться от удовольствия и ощущения собственной важности, нужности, ценности. — Даже не верится, но ты, кажется, понравилась ей!
— Я счастлива!
Мне и самой не верится, честно говоря.
Но дело сделано: теперь у Ромашки в карамане пятнадцать процентов акций.
— К сожалению, это только начало, — говорит мне мужчина. — Теперь на очереди — сестра жены и наш с женушкой упрямый сын... И если за Агнию я не переживаю, то за Славу... думаю, он будет на стороне матери.
— Неужели нет никаких рычагов давления на него?! — сокрушаюсь я.
— Кое-что есть, — обещает Ромашка. — И если он сработает — я непременно тебе расскажу.
— А если не сработает?!
— Значит, буду искать другой способ...
— Уверена, ты его найдешь, — говорю я и осторожно пальцами глажу мужчину по лицу. — И компания совсем скоро станет твоей...
— Дай бы бог... Потанцуешь со мной еще?!
— Конечно, с удовольствием!
— А если со мной?! — раздается со стороны.
Вздрогнув, я поворачиваюсь и вижу перед собой Владимира Аркадьевича Ланского — друга Ромашки.
Смотрю на своего мужчину с немым вопросом: мол, можно?!
Он кивает: да, без проблем.
И только тогда я отвечаю своему новому кавалеру:
— Я согласна.
— Отлично!
Он берет меня за руку и тянет в центр зала — а я подчиняюсь, хоть и чувствую себя игрушкой в мужских руках...
Владимир Аркадьевич явно немного моложе Ромашки, но в остальном они примерно одинаковы: по уровням доходности и тщеславности так точно.
— Я ведь уже говорил вам, что вы совершенно прекрасны?! — спрашивает меня мужчина.
— Говорили, — киваю как бы равнодушно и подчиняюсь тому, куда он ведет меня в танце.
Он отлично танцует, в нем много грации и изящества, но мне все равно чертовски неуютно, а его длинные пальцы-сосиски как будто прожаривают мою кожу сквозь ткань платья...
Владимир Аркадьевич замечает мой дискомфорт и спрашивает:
— Вам не нравится?!
— Нет, что вы... Просто уже немного утомилась.
— Вот оно что! — хмыкает мужчина. — Тогда, может быть, вместо танца вернемся в шведскому столу?! Или я возьму для вас какой-нибудь напиток?!
— Нет, спасибо, — вежливо отказываюсь. — Простите, но все это я буду делать со своим кавалером. А вам я лишь дарю один танец.
— О, ясно! — фыркает Владимир Аркадьевич. — Не знал, что между вами настолько крепкая связь.
— Безусловно.
— А я-то думал...
— Что вы думали?! — приподнимаю бровь.
Он кружит меня так сильно, что начинает подташнивать, но я держусь и не говорю ему об этом... Скорей бы уже музыка сменилась! Тогда мой жест доброй воли будет выполнен — и я вернусь к Ромашке.
— Думал, что вы будете не против и мне подарить немного своего внимания...
— Я дарю.
— Чуть побольше, чем один танец...
— Что вы имеете ввиду?! — я краснею, уже понимая, что он скажет.
— Я бы хотел переспать с вами, — говорит он прямо.
— Что вы... — я задыхаюсь от возмущения.
Ромашка же сказал, что они друзья!
Но разве друзья так поступают?!
Нет, я все понимаю, я не наивная дура, я знаю, как мир устроен, и что богатый мужчина в возрасте может пожелать молодую красивую девушку — и получить ее в свое распоряжение, но чтобы настолько нагло...
Да что этот тип вообще о себе возомнил?!
— Я бы дал вам больше, чем он, — шепчет Владимир Аркадьевич, обжигая мое ухо своим горячим дыханием и стискивая пальцы на моей талии. — Подумайте...
Он говорит что-то еще, но я в этот момент с силой отталкиваю его и, не удержавшись на ногах, лечу на пол под взволнованные вскрики всего зала.
Ромашка сразу бросается ко мне, чтобы помочь подняться:
— Ты в порядке, детка?!
— Да, — бормочу я, хватая его за руку и торопливо поправляя платье.
— Он обидел тебя?!
— Что?! Нет-нет, — вру я, но вижу, как мужчины зацепляются взглядами друг за друга... Надеюсь, из-за меня не случится никакого скандала...
— Уверена?!
— Конечно... поможешь мне добраться до уборной?! Нужно поправить макияж...
Я говорю это, чтобы поскорее увести Ромашку от Владимира Аркадьевича.
Лишь бы он прислушался!
Поначалу бал инвесторов идет идеально.
Все — ровно так, как я задумывал.
Я выполнил все условия, о которых просила Зоя, и теперь мы подпишем бумаги о том, что она передает мне свои пять процентов акций.
Агния все еще думает, но я уверен, что она вот-вот тоже даст ответ, и он тоже будет положительным. А значит, мне перейдет еще тридцать пять процентов акций.
Суммарно будет уже пятьдесят.
После этого останется всего одна проблема в лице моего упрямого, смелого сына Славы.
Я уже давно думаю о том, какими рычагами давления могу воздействовать на него, как могу простимулировать, чтобы он был на моей стороне...
В конце концов, мне даже не нужны все его акции: пускай отдаст всего один процент — а остальные четыре оставит в своем кармане! Мне будет более чем достаточно!
Угрожать ему я не хочу, не по-семейному это... ну правда.
Но могу кое-что пообещать, а именно — посодействовать тому, чтобы его как можно скорее допустили до места первого пилота, позволили быть капитаном воздушного судна, а не просто вторым пилотом и помощником...
Небо для него — такая же безумная страсть, как для его матери, а значит, это может сработать.
Вечер кажется прекрасным, мы с Линой танцуем и болтаем о том и о сем, пока Володька не портит все своим дурацким, совершенно неуместным приглашением моей возлюбленной на танец...
Отказать ему я, конечно, не могу: он ведь мой друг, причем старый и лучший!
Но мне все равно немного неприятно... и поначалу я даже не понимаю, почему...
Но потом, когда Лина уходит с ним, постепенно, наблюдая, я начинаю что-то подозревать.
Не зря он ее Линой-малиной называет.
И не зря про мои дела расспрашивает.
Может, дело не в том, что он просто завидует, по-белому, по-дружески?!
Может, зависть его черна и мрачна, как ночь, и ему нравится именно Лина?!
Может, он мечтает забрать ее себе?!
Может, еще и гадость мне какую-нибудь подстроить планирует?!
Так или иначе, в какой-то момент танец и недоступный мне диалог Лины и Володьки заканчиваются тем, что она падает.
Я сразу бросаюсь к ней:
— Ты в порядке, детка?!
— Да, — бормочет девушка, торопливо поправляя платье, но я вижу, что ее трясет.
— Он обидел тебя?! — рычу тихо.
— Что?! Нет-нет, — говорит она, но я перевожу взгляд на своего друга и понимаю, что между ними что-то произошло...
— Уверена?!
— Конечно... поможешь мне добраться до уборной?! Нужно поправить макияж...
Она практически утаскивает меня прочь от Володьки, и я даже рад этому, потому что публичный скандал мне не нужен, но как только мы оказываемся в коридоре, возле уборных, я, убедившись, что никто нас не увидит и не услышит, беру ее за плечи и спрашиваю:
— Что он сказал тебе?!
— Да ничего... ничего такого...
— Лина! — рычу я. — Не ври мне! Говори правду!
— Ладно, — сдается девушка. — Он сказал, что хотел бы переспать со мной...
— Что?! — переспрашиваю я в ужасе, но про себя думаю: ну вот, так и есть, так я и думал! Володька, старый негодяй, предатель, как он мог?!
— Только не бей его, пожалуйста, — просит Лина. — Давай просто уйдем отсюда! Ты ведь знаешь, что мне, кроме тебя, никто не нужен?!
— Да, знаю, — киваю я.
Но знаю ли на самом деле?!
И есть ли вероятность, что Лина предпочтет Володьку, а не меня?!
По деньгам-то мы равны, но по возрасту — он моложе на несколько лет!
Будет ли это иметь значение для Лины — или она останется верна мне?!
Остается лишь надеяться и верить...
— Мне надо попрощаться с несколькими людьми, а ты пока вызови такси, ладно? — прошу я, старательно выталкивая из головы тревожные мысли.
— Конечно... Обещаешь не трогать его?!
— Обещаю, — говорю я.
И я выполняю обещание.
Я не бью Володьке морду.
Но, проходя мимо него, говорю:
— Мы еще вернемся к этому эпизоду.
___
Пять дней спустя.
___
— Какая, блин, еще внеплановая проверка?! — не понимаю я, когда мне сообщает об этом моя помощница Катя.
— Налоговая.
— С чего бы?!
— Так бывает, — Катя пожимает плечами. — В общем, вы должны предоставить информацию по налоговой отчетности за последние пять лет... и все это — в ближайшие пять рабочих дней.
— Нифига себе! — ужасаюсь я, а потом вдруг резко понимаю...
Володька!
Вот почему он расспрашивал меня и интересовался тем, что я планирую подделать отчеты!
Теперь он обиделся на меня и решил натравить на меня налоговую проверку!
Вот ведь урод!
И как только совести хватило?!
— Роман Витальевич, — нерешительно обращается ко мне Катя. — Мне какие отчеты использовать?! Те, что настоящие, или те, что мы предоставили Агнии Александровне?!
— Настоящие, конечно!
Володька не на того напал!
У меня в налоговом деле все четко, по линеечке!
Никакого мошенничества!
Ну... почти.
Что было — давно правильно оформлено, не подкопаешься.
А что до отчетов для Агнии — так это просто филькины грамоты, которые мы чисто ради нее склепали... до налоговой это не дойдет.
Но Володька, конечно, за свои фокусы поплатится.
Большую часть работы, конечно, делает Катя, но мне тоже приходится подключиться, чтобы все проверить, перепроверить, убедиться, что все гладко...
Поэтому, когда раздается звонок от Агнии, я уже едва соображаю, что происходит...
Но трубку беру — выбора-то нет.
— Добрый вечер, Агния!
— Добрый, Роман! — раздается в ответ. — Ты знаешь, я приняла решение, и готова его озвучить.
— Прошу, — говорю я, понимая, что хоть теперь-то расслаблюсь и порадуюсь.
Но то, что говорит Агния, совсем не радует.
— В общем, — говорит она. — Я готова отдать тебе акции, но не тридцать пять процентов, а тридцать.
В смысле — тридцать?!
Мне нужно все!
Начнем с начала.
У меня было десять процентов акций — Агата подарила, давным-давно, когда еще мы были полноценными мужем и женой и не думали ни о каком разводе... а я еще и о изменах даже не думал...
Недавно Зоя передала мне пять процентов — все, мы уже подписали документы, — и у меня стало пятнадцать.
Далее я рассчитывал получить тридцать пять процентов акций от Агнии и пять — от Славы.
Тогда у меня собралось бы пятьдесят пять процентов, контрольный пакет, и я получил бы полную власть над компанией.
В первую очередь, смог бы уволить Агату, потому что она мне в правлении совершенно не нужна... она мне вообще теперь нигде не нужна.
Но сейчас, если Агния даст мне тридцать процентов, а не тридцать пять, как я рассчитывал, то даже пять процентов Славы, в которых я тоже не слишком-то уверен, меня не спасут...
Что же делать?!
Как убедить сестру жены отдать мне все?!
Ну, уж точно не по телефону...
— Поужинаем сегодня вместе? — мягко предлагаю я.
Откровенно говоря, сил на все это у меня особо нет, работа и проклятая налоговая проверка, которую организовал мне лучший... теперь уже бывший лучший друг, выпили из меня все соки, но не могу же я сейчас просто сказать: окей, Агния, твое право, тридцать — значит тридцать!
Нет.
Я должен поговорить с ней.
С глазу на глаз.
Лицом к лицу.
Так, чтобы рядом не было ее мужа, юристов... никого.
Только она и я.
Чтобы она была передо мной, как чистый лист, на котором я смогу написать то, что пожелаю...
Вообще, конечно, я сильно удивлен.
Я был уверен, что проблем с Агнией не возникнет.
И она ведь почти согласилась, но... в данной ситуации «почти» не считается. В данной ситуации важен каждый процент!
Агния, конечно, чувствует мой решительный настрой, и в ответ мямлит что-то невразумительное:
— Ну... не знаю... у Ариадны завтра утренник в детском саду...
— И что?! — спрашиваю я довольно резко, на автомате, но уже через мгновение, быстро опомнившись, снова смягчаю тон: — Прости, просто не понял: он же завтра утром, верно? А я предлагаю встретиться сегодня вечером... И если за дочками некому присмотреть, я без проблем оплачу няню.
— Не в этом дело, — говорит сестра жены. — Я просто платье ей собиралась расшивать... блестками... понимаешь?!
— Ого, — хмыкаю. — А готового не нашлось в магазине, что ли?
— Нет, такого, как нужно, не нашлось...
Боже... вот это мамские заморочки...
Никогда такого не понимал.
Агата тоже вечно возилась с Зоей и Славой, вечно шила им что-то, вышивала, вырезала, лепила... А ведь времена-то были уже не наши, советские, все можно было спокойно купить или сделать на заказ...
Но ей, видите ли, были нужны индивидуальный подход и душа...
Агния такая же.
Все женщины такие.
А я кто такой, чтобы спорить?!
— Ну, тогда давай я оплачу тебе швею. По дороге в ресторан сдадим платье в ателье, по дороге обратно заберем его...
— Ну... не знаю... — снова мямлит Агния.
— Пожалуйста, — прошу я.
— Я знаю, ты надеешься, что я изменю решение, но я не изменю, — говорит она. — Я готова тебе помочь, посодействовать, сделать все, чтобы Агата лишилась своего детища, но... я должна иметь хоть какую-то страховку, хоть немного... на черный день, можно сказать...
— Я ведь готов отдать тебе акции других компаний! Равноценную сумму!
Я очень стараюсь разговаривать мягко, но эмоции так и прут, и голос волей-неволей повышается.
— Да, но... Нашу-то компанию я знаю, я в ней уверена, а то, что предлагаешь ты... это коты в мешке. И это не мои слова, а моего юриста...
Все ясно.
Ее обработали.
Даже липовые отчеты не помогли.
Но именно на них я и напираю:
— Я же предоставил тебе документы по доходности и по тому, как вообще развиваются эти компании!
— Да, но...
Как же меня задолбало это ее «да, но»!
— Ты мне не доверяешь, — говорю я.
Не как вопрос — как утверждение.
— Доверяю, — не соглашается Агния. — Но мне нужна страховка. Пойми меня, пожалуйста. Я и так отдаю тебе почти все, что имею.
Я снова думаю про себя: «почти» не считается.
Но что я могу?!
Если она отказывается?!
Настаивать, напирать так, что она откажется совсем?!
Нет, не вариант.
Лучшее, что я сейчас могу, это согласиться, подписать документы на тридцать процентов, и только потом попробовать додавить ее, чтобы она отдала и оставшиеся пять...
А еще можно будет предложить ей отдать мне не свои пять, а одной из дочерей, и перераспределить между ними то, что останется. Например, старшей четыре процента, а средней и младшей по три...
Но, в любом случае, все это — не сейчас.
Сейчас — согласиться с тем, что дают, взять, поблагодарить, оформить официально.
И только потом думать дальше.
Ну и, конечно, поскорее обратиться к Славе.
Может, хотя бы сын меня порадует, если Агния не смогла?!
Так что да, я говорю ей:
— Спасибо, — мы договариваемся о том, что обменяемся бумагами на подпись, и прощаемся.
А потом я, отложив работу, звоню сыну.
Вот только Слава как будто бы не торопится брать трубку.
А когда все-таки отвечает, голос его звучит холодно и отстраненно:
— Привет, пап, чего звонишь?
— Привет, Слав, а что мне, уже родному сыну нельзя позвонить?!
— Пап, я тебя насквозь вижу. Ты ведь уже пытался позвать меня на обед... помнишь?! Я не отозвался. Думаешь, я не понимаю, что причина этого звонка — та же самая?! Акции.
— Зря ты... — начинаю я, но он перебивает:
— Я уже передал свои акции маме.
— Твою мать! — вырывается у меня невольно.
— Ну вот, что и следовало доказать, — тяжело вздыхает Слава и, не прощаясь, кладет трубку.
За двенадцать дней мне удается сделать столько, сколько раньше я, бывало, не успевала за месяц или полгода.
В первую очередь, я нанимаю целую команду адвокатов.
Например, Кемерова Оксана Юрьевна будет защищать меня в бракоразводном процессе.
Мы с ней уже составили исковое заявление и подали его в суд.
Собираемся настаивать на том, что квартира и иное совместно нажитое имущество должны были разделены пополам, как полагается, но на авиакомпанию — бизнес и детище моего отца и моей семьи, — у моего мужа прав быть не должно.
Да, еще несколько лет назад он инвестировал в «BlueSky Voyages» крупную сумму денег и благодаря этому состоит сейчас в совете директоров, но по сути он никогда никаких решений не принимал, никогда не руководил, никогда вообще не занимался делами авиакомпании.
Он в этом даже не разбирается!
И теперь, если авиакомпания попадет в его руки или будет принадлежать ему хотя бы наполовину, то бизнес просто развалится.
И ладно бы, это ударило только по нам!
Пострадает огромное количество людей: сотрудники потеряют работу, пассажиры лишатся своих отпусков, командировок и других важных поездок...
Ну а мы просто станем банкротами с миллионными долгами.
Кому это надо?!
Правильно, никому.
С Оксаной Юрьевной будет плотно работать Сандрюкевич Илон Вальтерович — мой новый адвокат по инвестициям.
Мы с ним будем защищать то, что у меня есть, а еще попробуем отсудить те акции, что я передала Роману, и те, что ему передали — или передадут, — Зоя и Агния.
В первом случае будем давить на то, что я была в депрессии после смерти отца — и потому не отвечала за свои поступки.
Во втором случае — что это тупо давление со стороны моего мужа в адрес общей дочери и моей сестры.
Вероятность того, что мы сумеем правильно разыграть эти карты, и они выстрелят, как надо, очень мала, но лучше мало, чем ничего.
Я буду бороться.
Ну и конечно, я подключаю к делу ключевых адвокатов компании: Синицу Лидию Олеговну, Бессмертнова Николая Павловича, Петренко Максима Витальевича, Зарубина Ивана Леонидовича, Торопицкую Калерию Дмитриевну.
Вместе они — нерушимый бастион.
И если Роман, заполучив контрольный пакет, попытается выпнуть меня из моей же собственной компании и таким образом забрать себе всю власть, то мы объявим это рейдерским захватом и будем судиться.
В общем, я полна решимости.
И хотя я прекрасно понимаю, что Роман — серьезная угроза для меня и моей компании, сдаваться я не намерена.
Мы работаем день и ночь, собираем документы, которые потребуются в ходе всего этого непростого пути, выстраиваем стратегию.
Я снова пытаюсь пообщаться с дочерью и сестрой — бесполезно.
Зато я общаюсь с сотрудниками своей компании.
Большая часть — пилоты, бортпроводники, сотрудники наземных аэропортных служб, диспетчеры, офисные работники, включая отделы продаж и маркетинга, отдел кадров, — поддерживают именно меня.
И это, честно говоря, тоже утешает и обнадеживает.
Я даже даю себе выходной — прямо посреди рабочей недели.
И, конечно же, отправляюсь чистить свои мозги — в небо.
Забавно, да?!
Другие женщины очищают разум и отдыхают, когда встречаются с подругами, гуляют по магазинам, смотрят кино в постели с мороженым, а я... я поднимаюсь над горами, чтобы там, на высоте сотен метров, отбросить все ненужное, лишнее, весь мусор, всю шелуху и весь фарс, и быть собой, живой, искренней, настоящей...
Валентина Петровича, руководителя полетов на аэродроме, где стоит мой чиж, сегодня нет.
Его заменяет Демьян Валентинович — его сын.
Мы с ним уже виделись как-то раз, когда он помогал отцу, но один на один встречаемся сегодня впервые.
— Не знала, что у вас с отцом одна профессия, — удивляюсь я.
— А я не знал, что вы настолько любите летать, что делаете это по несколько раз в месяц! — отвечает с улыбкой Демьян, и я иду в ангар.
Погода сегодня чудесная, так что мне быстро дают добро на взлет.
Через десять минут я уже кружусь над предгорьями Кавказского хребта, ловя бортами самолета золотые лучи солнца.
Когда раздается громкий хлопок, я не сразу понимаю, в чем дело.
Но потом стрелки на панели управления начинают зашкаливать, включается предупредительная сирена.
А прямо перед собой, сквозь стекло, я вижу... черный дым.
Что-то попало в лопасти!
Птица, скорей всего...
И как я не заметила?!
Твою мать!
В кровь начинает нагоняться адреналин, но паниковать я себе не позволяю.
Мы летим на автопилоте, пока я вспоминаю все нужные и ненужные инструкции, бью по дисплеям дрожащими пальцами и пытаюсь как-то выправить ситуацию.
Но самолет неизбежно начинает заваливаться вперед.
Так!
Мне нужно место для посадки!
Срочно!
Да, мы пропашем носом землю, но, скорей всего, обойдемся малыми потерями: и для самолета, и, что важнее, для меня.
Вот только вокруг — только горы.
Начинаю поворачивать, хорошенько забираю влево.
Что-то пугающе трещит.
Дыма все больше, и он заслоняет мне обзор.
Приходится ориентироваться не на свое собственное зрение, а на установленный в салоне навигатор.
Я нахожу какую-то более или менее ровную поверхность.
Луг, кажется.
И стараюсь вести самолет туда.
Он по-прежнему заваливается, заполняя все вокруг черным дымом, который проникает в кабину и заставляет кашлять, но мне все же удается направить своего подбитого чижика на луг.
Высота стремительно падает.
Я с ужасом смотрю в окно, пытаясь рассмотреть очертания под нами...
А потом мы врезаемся в землю.
Да уж... со Славой не вышло.
С Агнией вышло на тридцать процентов из тридцати пяти.
Думай, Рома, думай... думай, черт возьми!
Все должно получиться... правда, пока непонятно, как именно.
Еще и Володька меня подставил... тоже мне! А еще лучшим другом столько лет назывался!
Променял меня на красивую молодую девицу, на шанс заполучить упругие сиськи и круглую задницу! Да, Лина — богиня, но она — моя богиня!
Почему нельзя было соблазнить какую-нибудь телочку?! Можно — того же возраста, того же типажа!
Можно было даже у самой Лины спросить, нет ли у нее подруг, которые желают обзавестись состоятельными кавалерами?!
Я уверен, она бы не отказала, дала бы пароли-явки, с удовольствием бы поделилась, чтобы потом мы могли все вместе летать на Мальдивы, например: два лучших друга и наши юные соблазнительные красотки!
Эх, Володька, Володька!
Просрал нашу дружбу.
Обидно.
Да еще и проверку налоговую на меня натравил!
Наивный такой: думает, я взамен не могу ему ничего подобного организовать?!
Могу!
И организую!
Надо поручить это своим адвокатам...
Вместе с Катей я продолжаю копаться в документообороте, сверяя и проверяя, все ли окей.
По идее, проколов быть не должно, но мало ли?!
Лучше перестраховаться.
Но меня отвлекает очередной телефонный звонок — второй после Агнии.
Номер на сей раз незнакомый.
Кому там еще от меня что-то понадобилось?!
Сначала даже не отвечаю, но упрямый незнакомец — или незнакомка?! — продолжает названивать.
Значит, это вряд ли спам или мошенники.
Беру трубку:
— Алло!
— Роман Витальевич?! — спрашивают меня с того конца провода.
— Да, это я, — хмурюсь. — А вы кто?!
— Светлана Ивановна Черовадже, заведующая травматологией больницы номер один по городу Сочи. Агата Александровна Подольская — ваша жена?!
— Моя, — говорю я, а про себя добавляю: пока что.
— Очень жаль сообщать вам, но она три часа назад попала в авиакатастрофу. Ее легкомоторный самолет разбился возле гор.
— Она умерла?! — спрашиваю на одном дыхании, сам не понимая, какой ответ на вопрос будет для меня наиболее желанен.
— К счастью, нет, — чеканит докторка. — Но она в тяжелом состоянии и без сознания. Через какое время вы сможете приехать?!
— Приехать, чтобы... что?!
— Нужны документы, средства гигиены, одежда. Кроме того, если потребуется принимать какие-то решения относительно медицинского вмешательства, а она по-прежнему будет без согласия и не сможет дать добровольное информированное согласие, то это придется делать вам.
— Ого, — только и говорю я.
Конечно, я шокирован.
С одной стороны, для Агаты попасть в авиакатастрофу — это как для меня, например, попасть в автокатастрофу. Такая же авария. Я вожу автомобили, она — самолеты. Ничего необычного.
С другой стороны, это, конечно, все равно серьезно и ужасно.
С третьей стороны... я почему-то сразу ощущаю, как возрастает моя власть над женой.
Настолько, что мне, возможно, придется принимать решение о какой-нибудь ее операции... или о том, отключать ее от аппаратов или нет.
— Роман Витальевич, так когда вас ждать?! — спрашивает нетерпеливо Светлана Ивановна.
— Прошу прощения! Я приеду... через час примерно.
— Окей, — говорит женщина и кладет трубку.
Ну а я... я еду в нашу общую квартиру в надежде, что женушка не сменила замки, и я — ради ее же блага, между прочим! — действительно смогу забрать ее документы и вещи.
К счастью, в квартиру я попадаю без проблем.
Но там мне приходится покопаться, чтобы раздобыть все, что надо.
Потом я еще забегаю в магазин, погуглив в интернете, что вообще следует привозить тяжело больным родным, когда те в больнице.
Пока еду в автомобиле до места назначения, психологически готовлюсь, что вот-вот увижу свою жену в ужасном состоянии, но... в реанимационную палату меня не пускают.
Просто забирают все, что я принес, а потом предлагают поговорить с лечащим врачом.
— Как она?! — спрашиваю я у него, стараясь изобразить ужас и боль, хотя на самом деле испытываю скорее растерянность.
— Ушиб головного мозга, ушиб позвоночника, внутреннее кровотечение в связи с повреждением органов, перелом правой руки, — перечисляет мужчина, который представился Вячеславом... прямо как наш сын! — На самом деле, она большая умница, смогла посадить самолет на мягкую землю, а могла бы врезаться в скалы... Но по ее состоянию пока рано делать прогнозы. Нам надо около суток, чтобы ее стабилизировать. Будем надеяться, что она выйдет из бессознательного состояния.
— То есть, — подвожу я итог. — Пока вы не можете даже сказать, выживет ли она?!
— Восемьдесят процентов, что выживет, — говорит врач. — Но какими будут последствия травм...
— Она может остаться инвалидом?!
— Роман Витальевич, как я и сказал, пока рано...
— Ясно, — перебиваю я. — Ладно, спасибо.
— Держитесь.
— Угу.
Я собираюсь было уже спуститься на первый этаж больницы, как вдруг сталкиваюсь в коридоре с мужчиной, примерно равным по возрасту моей жене.
Я-то его впервые вижу, а вот он идет ко мне очень решительно:
— Роман Витальевич?!
— Вы тоже врач?! — спрашиваю с подозрением.
— Нет, я — руководитель полетов на аэродроме, с которого вылетела перед аварией ваша супруга. Мое имя — Демьян Исаев. Простите, пожалуйста, я ваше имя и фото в интернете нашел... Просто очень хотел дать вам свои контакты, чтобы вы держали меня в курсе ее состояния...
— Да, конечно, — я киваю, а сам думаю: кто ты такой, чтобы я держал тебя в курсе?! И что тебе вообще надо от моей жены?!
— Зоя Романовна, сделаем сегодня стандартное «Счастье для волос» или, может быть, какой-нибудь персональный коктейль? — вежливо, с почтением уточняет у меня мастер по волосам.
— А вы сможете подобрать мне персональный коктейль? — спрашиваю я. Просто обычно у меня мастер Настя, но сейчас она в отпуске, и меня записали к Маше... у нее я впервые.
— Конечно! В зависимости от вашего типа волос, густоты, качества...
— Почему бы и нет, — киваю. — И еще, пожалуйста, принесите матчу на кокосовом.
Я так заколебалась после рабочей встречи, что даже не успела заскочить в любимую кофейню по пути в салон...
— Как скажете, Зоя Романовна!
— Сколько времени все это займет? — смотрю я на наручные часы.
Между прочим, часы — это дорогой подарок от последнего парня, с которым я рассталась всего-то месяц назад.
Картье, ручная работа, белое золото, бриллианты и рубины.
Роскошная вещь... но не такая роскошная, конечно, как вещи, которые творил со мной в постели тот самый парень.
Его звали Аристарх. Представительное имя. И семья у него была представительная. Мы были красивой и достойной парой.
А бросил он меня, потому что нашел себе девятнадцатилетнюю прошмандовку.
Грустно.
Но я привыкла.
С тех самых пор, как меня бросил Ной — по наущению моей «заботливой» мамочки, — ни один парень не задерживался рядом со мной дольше, чем на год.
Аристарх, кстати, продержался год и месяц.
Я уже думала, что все, это любовь до скончания времен... а оказалось — до скончания совести у мужика.
Впрочем, его и мужиком-то теперь не назовешь.
Но в постели был хорош, да...
Никто не был так хорош с постели со времен Ноя, как Аристарх.
Жаль.
Иногда я думаю, что я тупо проклята. Возможно, собственной матерью, которая так беспокоилась, чтобы я не связалась с плохим парнем, что теперь никто из парней — особенно хороших! — не хочет связываться со мной...
Мне приносят матчу на кокосовом, которую я пью через тонкую трубочку, чтобы не испортить макияж губ и чтобы было удобно, пока голова лежит в мойке.
По времени, говорит Маша, процедуры займет примерно час.
Отлично, на это время можно расслабиться... возможно, даже вздремнуть, пока волосы томятся под пленкой и горячим полотенцем, напитанные витаминной маской.
Я наслаждаюсь отдыхом, когда вдруг раздается телефонный звонок.
Причем не на рабочем телефоне, а на личном.
Да-да, у меня их два!
Рабочий я тупо отключаю в нерабочее время.
Смотрю на экран: это брат.
Славка, вот ведь принесла тебя нелегкая!
Чуть раздраженно закатываю глаза, но на звонок отвечаю.
В общем-то, брат — единственный человек на всем белом свете, на чьи звонки я отвечаю всегда, без исключений... ну, только если не занимаюсь сексом, тогда уж, простите, перезваниваю через полчаса-час.
В последнее время в наших со Славкой отношениях напряженка: он выбрал мать в борьбе за компанию, я — отца.
На самом деле, я тоже недовольна отцовскими изменами.
А Лина его хоть и умеет держать лицо и говорить то, что от нее хотят услышать, на деле — просто шлюшка, которой нужно бабло.
Но, думаю, малоопасная.
Для того-то я с ней и знакомилась: понять, есть ли у нее виды на нашу авиакомпанию.
Нету. У нее только виды на моего отца. Меня это вполне устраивает.
В конце концов, отобрала же у меня мать моего Ноя.
Почему я должна быть против, что теперь кто-то отбирает у нее отца?!
— Ты, как всегда, вовремя, — говорю я в трубку.
Другой бы подумал, что я зла, но Слава поймет: я просто шучу.
Я жду какой-нибудь ответный укол, но вместо него брат просто говорит:
— Мама попала в авиакатастрофу. Самолет разбился. Она в больнице в очень тяжелом состоянии... без сознания.
Голос у него дрожит, а у меня от его слов начинают дрожать руки.
— Что за... Какая еще авиакатастрофа?! Она же не собиралась никуда лететь!
— Это был ее самолет, легкомоторный, — поясняет брат.
— А! Ну ясно! — фыркаю, качая головой.
Сколько раз ей было сказано, что она однажды доиграется. Что легкомоторная авиация ненадежна. Что если так уж надо в небо, лучше пусть на бизнес-джетах гоняет туда-сюда.
Она игнорировала.
И вот — результат.
Вот только как я ни иронизирую, как ни язвлю цинично внутри себя, что она сама виновата, что она доигралась, дрожь усиливается, мысли в голове несутся галопом, голос резко садится, и к горлу подступает паническая атака.
Да, мы в серьезном конфликте.
Но она все-таки моя мама, и я люблю ее.
Уж смерти и инвалидности, блин, я ей точно не желаю!
— Что говорят врачи?! — спрашиваю я у брата.
— Пока никаких прогнозов, — говорит он. — Надо подождать сутки, чтобы стабилизировать состояние. Чудо, что она вообще выжила и не получила травм, несовместимых с жизнью...
— Да уж.
— Ты приедешь в больницу?!
— Конечно! — я на автомате начинаю стаскивать с головы полотенце.
Увидев, что я творю, ко мне подскакивает Маша:
— Зоя Романовна, еще рано...
— У меня срочные дела, давайте, снимайте все и мойте мне голову! Закончим в другой раз!
— Да, конечно, конечно...
— И поскорее! — командую я. Потом говорю в трубку: — Через час буду!
— Ждем тебя, — отвечает Слава и сбрасывает вызов, а я снова тороплю своего мастера по волосам...
А через час уже стою перед реанимационной палатой своей матери.
— Алиса, ты сделала уроки на завтра?! — спрашиваю я у старшей дочери.
Впрочем, старшая она только по документам: девять лет! На деле же, семилетняя Амелия намного более серьезная и ответственная.
Амелия не только свою домашку первоклассницы на зубок знает, но и домашку сестры-третьеклассницы минимум на треть! И прочитает, и прописи заполнит, и главу из «Окружающего мира» расскажет...
А вот Алиса и свое терпеть не может, и сестре не помогает.
Я только успеваю поражаться, какие они разные, родные сестры.
Третья, Ариадна, которой три, вообще отдельная песня.
Если Алиса — это адепт спорта, обожающий акробатику, гимнастику и плавание, а Амелия — маленький умненький гений, сосредоточенный на учебе, то Ариадна — это чистое творчество.
Музыка, рисование, танцы — это про нее. Вечно крутится у зеркала, выдумывает какие-то па и пируэты, просит отдать ее в балет...
Может, и отдам.
Но пока — проверить бы уроки у Алисы, которая орет мне из своей комнаты:
— Не-е-ет! Мне ле-е-ень!
Твою же мать.
Я встаю и собираюсь было пойти к ней, но в этот момент раздается телефонный звонок.
Кто там еще?!
Смотрю на экран: Роман.
Мы ведь с ним часа два назад говорили!
Я закатываю глаза: он думает, видимо, что если будет мне названивать и уговаривать, то я соглашусь и отдам-таки не тридцать, а тридцать пять процентов акций.
Но нет. Я все решила.
Как бы ни раздражала меня собственная старшая сестра, вредить ей в ущерб себе и своей семье я не готова.
Ну что же, придется сказать об этом Роману еще раз...
— Ром, я не передумаю, — говорю я в трубку до того, как он успеет пульнуть в меня очередным аргументом.
— Не в этом дело, — отвечает он, и голос у него какой-то странный, будто каменный. Хм, интересно, а в чем же тогда?! — Агата в больнице.
— Что?! — не понимаю я. — Почему?!
— Авиакатастрофа.
— О боже...
— Да, она в ужасном состоянии.
— Что говорят врачи?!
— Пока ничего, надо ждать, стабилизировать состояние. Я не позвонил сразу, прости. Сейчас уже в больнице. А ты, если хочешь, приезжай.
— Конечно, приеду, — говорю на автомате. — Напиши мне адрес, ладно?!
— Да, сейчас.
— Спасибо.
Я откладываю телефон и упираюсь взглядом в стену.
Авиакатастрофа!
Ну ничего себе!
Агата, конечно, всегда была влюбленной в небо, как и отец.
В этом их главное сходство и моя главная головная боль.
Потому что, во-первых, всегда приходилось за них переживать: вдруг не справятся с управлением, вдруг непогода, птицы, что-нибудь еще?!
А во-вторых — и это еще более неприятно, — рядом с ними я всегда чувствовала себя человеком второго сорта.
Как мне теперь кажется, отец и правда любил нас с сестрой одинаково сильно, но с Агатой, ввиду общей страсти, все-таки был ближе, а я... я вечно была где-то в стороне, непонятая, не такая... слишком простая, слишком приземленная.
Возможно, именно поэтому я увлеклась эзотерикой, потусторонними силами, астрологией, нумерологией... пыталась возвыситься над бренным миром хотя бы таким образом, раз уж летать сквозь облака мне было не дано...
Конечно, в мои юные годы отец пытался и меня посадить за штурвал самолета, но я слишком боялась. Высота вызывала у меня панический ужас.
А теперь эта высота чуть не убила Агату... кто знает, может, еще и убьет, раз состояние ужасное, и врачи отказываются давать прогнозы.
— Родной! — кричу я через всю квартиру мужу. — Агата попала в больницу, мне Рома позвонил... я — туда. Побудешь с детьми?!
Валя появляется на пороге спальни через несколько секунд. На лице у него — полнейший скепсис.
— А ты уверена, — хмыкает он. — Что это правда?! Что это не очередная уловка ее муженька, чтобы у тебя акции вытянуть?!
— Валь, — я закатываю глаза. — Ну ты не перебарщивай уж. Зачем ему такое?! Все-таки это моя сестра родная.
— Знаешь, для таких, как он, нет запрещенных приемов.
— Надеюсь, что все-таки есть.
Потому что если Рома наврал мне про сестру, чтобы вытащить из дома и где-нибудь поговорить, несмотря на мой отказ, то это — край, клиника.
— Держи меня в курсе, — просит муж.
— Конечно, — я киваю и бегу одеваться, попутно читая адрес, который послал Роман. — А ты держи в курсе меня — о том, как Алиса делает уроки.
— Окей, — фыркает Валя и идет в детскую разбираться со старшей дочерью.
Я беру такси — и мчусь в больницу.
Через полчаса я уже там.
Работница регистратуры, услышав мое имя, сразу же называет номер реанимационной палаты, предупреждая при этом:
— Только вас все равно не пустят... не понимаю, зачем вы все здесь собрались...
Вы все?!
Все — это кто?!
Я заворачиваю за угол, туда, куда меня направила девушка, и вижу сразу все семейство: Рому, Зою и Славу.
Ой-ей.
С Ромой мы обмениваемся взглядами, с Зоей — объятиями, но когда я пытаюсь обнять племянника, он делает шаг назад:
— Прости, тетя Агния, но я...
— Понятно, — хмыкаю я. — Осуждаешь меня.
— Можно и так сказать, — кивает Слава. — Да и вообще, все вот это... — он обводит нас четверых взглядом. — Кажется мне излишним.
— Мы — семья, — говорит Рома. — В чем проблема?! И вообще, мы сами друг друга позвали. В больнице позвонили мне и тебе, ты позвал свою сестру, я — сестру твоей матери.
— Да, вот только... почему-то все это выглядит, словно мы собрались, чтобы поругаться между собой, обсудить акции и то, что будет с авиакомпанией, если мама... мама...
— Умрет, — заканчивает за него ледяным голосом Зоя.
— А она может умереть?! — спрашиваю я с ужасом.
Уж чего-чего, а смерти я своей старшей сестре не желаю.
Что касается остального... Слава прав, наверное: сборище наше выглядит странновато.
Рома — ладно: ему врачи позвонили, он привез документы и вещи, а еще он все еще официальный супруг Агаты, и если что — на нем ответственность за ее здоровье и за медицинские манипуляции, которые будут совершать врачи, чтобы ее спасти.
Слава — тоже понятно: во-первых, ему тоже позвонили, а во-вторых, он явно планирует защищать свою мать от Ромы, если тот задумает что-нибудь ужасное... отключить ее от аппаратов, например... не знаю, почему такие мысли лезут в мою голову, но я ничего не исключаю...
В любом случае — их присутствие оправдано и логично.
Но мы с Зоей... зачем мы здесь?!
Мы смотримся здесь чужеродными элементами.
Вроде, кровные родственники, самые близкие — сестра и дочь, — но обе с ней в состоянии конфликта.
Думаю, даже если Агата сейчас придет в себя, она не захочет видеть никого из нас, кроме Славы.
— Она в ужасном состоянии, — говорит Рома. — Так что... все возможно.
На мгновение мне кажется, что его голос звучит сладко-предвкушающе, как будто он только и ждет момента, когда Агата действительно перестанет бороться и уйдет в мир иной, как будто он потирает мысленно ладошками и прикидывает, что тогда авиакомпанию и делить не придется: все ее доли перейдут к нему по наследству...
Ну вот — опять мысли, что он желает ей зла!
Я пытаюсь остановить себя: нельзя так думать!
Рома, конечно, человек жесткий и жестокий, но ведь не настолько, чтобы желать смерти матери своих детей... правда?!
Впрочем, какое-то сомнение, какая-то червоточина в моем сердце все равно остаются.
Я и так-то Роме никогда не доверяла, а теперь тем более не доверяю.
Как же хорошо, что я отказалась отдать ему свой пакет акций полностью, как же хорошо, что я решила оставить немного себе.
А может, и вовсе не стоило с ним делиться?!
Надо подумать: благо, документы еще подписаны.
Впрочем...
Ладно, не о том сейчас надо думать, не о том!
— Ты ошибаешься, Слава, — говорю я племяннику. — Да, мы с Зоей в ссоре с твоей мамой, но... мы все еще любим ее.
И это чистая правда.
Как бы я ни злилась и ни обижалась на Агату, как бы ни считала себя рядом с ней человеком второго сорта и неправильной дочерью, она — моя сестра, моя кровь, мой родной человек...
Я желаю ей только здоровья.
Более того, теперь, оказывается, я еще и переживаю за то, не навредит ли ей Рома...
Может, она была права, когда говорила, что мы с ней должны быть не против друг друга, а вместе против всего мира?!
Не знаю. Сложно.
Обиду не так-то легко подавить, даже когда близкий человек в любой момент может умереть...
Моя гордость, черт ее побери, остается со мной.
По крайней мере — пока.
— Мы не позволим ей умереть, — говорит Зоя и осторожно кладет ладонь брату на плечо. Слава в ответ не дергается — и на том спасибо. Зоя же продолжает: — Ты ведь это и сам прекрасно знаешь. Мы сделаем все: лучшие лекарства, лучшие врачи, лучшая реабилитация... Мы справимся.
— Надеюсь, — кивает Слава, но по взгляду видно: он все еще не доверяет нам... особенно, видимо, мне.
— Ну что же... — говорю, понимая, что с моим появлением атмосфера накалилась до предела, и теперь надо бы снизить градус. — Я отойду, надо подышать...
— Удачи, — отзывается Зоя, и они со Славой остаются в коридоре вдвоем, потому что Рома бежит за мной...
Вот блин!
Чего ему еще?!
— Постой! — окликает меня Рома, потому что я, пытаясь оторваться от него, мчусь со всей дури и притворяюсь, что не вижу и не слышу его.
Делать нечего: я притормаживаю.
— Что такое?! — спрашиваю, чувствуя, как сбивается мой голос.
— У меня такой же вопрос, — говорит Рома. — Минуту назад мне показалось, что ты чувствуешь себя виноватой... и запутанной...
— С чего бы?! — фыркаю я, а про себя думаю: что, так заметно было?!
Он встает напротив меня и, глядя прямо в глаза, спрашивает:
— Наш уговор ведь в силе?! Ты отдашь мне акции?!
— Конечно! — восклицаю я, притворяясь удивленной, а про себя думаю: теперь я еще сильнее сомневаюсь в том, что это будет правильно...
— Давай подпишем договор прямо сегодня, — предлагает Рома.
— Мне некогда, прости, — качаю головой. — Помнишь, я говорила про утренник и платье?! Все это по-прежнему нуждается в моем внимании. А бумаги мы подписать всегда успеем. Сегодня, через пару дней или через неделю — не имеет значения.
— Просто я не хочу, чтобы ты передумала из-за жалости к сестре. Все-таки зря я тебе позвонил и позвал.
— Я бы все равно узнала, — возражаю я. — Через Зою или Славу.
— Слава бы не позвонил тебе. А Зоя вполне могла бы забыть и позвонить через два-три дня, когда все было бы уже улажено...
— В таком случае — я благодарна тебе.
— Я думал, что это сблизит нас, но...
— Слушай, у меня правда нет времени, — перебиваю я его и, не слушая его больше, быстро шагаю к женскому туалету, чтобы просто запереться там.
Надеюсь, он вернется к своим детям, и я смогу быстренько сбежать.
Находиться рядом с Ромой чертовски некомфортно... от него веет не просто усталостью и детскими обидами, как в моем случае, от него веет реальной опасностью...
И как я раньше этого не замечала?!
Говорить правду непросто, особенно когда предатели — твои самые родные и близкие люди, твоя собственная семья.
Но выбора у меня нет: я должен, просто обязан защитить маму и наш семейный бизнес.
— Мы не позволим ей умереть, — положив ладонь мне на плечо, говорит сестра. — Ты ведь это и сам прекрасно знаешь. Мы сделаем все: лучшие лекарства, лучшие врачи, лучшая реабилитация... Мы справимся.
— Надеюсь, — говорю я сдержанно.
У нас с Зоей всегда были близкие отношения, но теперь... мне кажется, мы вот-вот потеряем нашу крепкую связь.
Удивительно даже, что она не разрушилась уже сейчас, ведь мы — по разные стороны баррикад: она — на стороне отца, я — на стороне матери.
Конечно, Зоя не желает маме зла, она тоже испугана и взволнована, но... почему же тогда она за него, а не за нас?!
Отец доверия давно не вызывает.
У нас с ним и до их разлада с мамой не было какой-то особенной близости, а теперь, когда он предал ее, мне и вовсе не хочется с ним видеться и говорить.
Тетя... с ней мы всегда были в теплых отношениях.
Но теперь, когда пришло время выбирать, она тоже предпочла его сторону — и мне страшно.
Неужели можно так ненавидеть мою маму за ссоры многолетней давности, за какие-то конфликты, которые давно можно было обсудить и уладить?!
Взрослые люди, вроде бы, а ведут себя, как дети!
Я чувствую себя бесконечно одиноким в этой истории.
— Ну что же... — говорит тем временем тетя. — Я отойду, надо подышать...
Вид у нее довольно сконфуженный, видно, что ей некомфортно.
И на том спасибо: было бы хуже, если бы она чувствовала себя хозяйкой положения.
Раз стыдится чего-то — значит, еще не все потеряно, и она, может быть, передумает.
— Удачи, — рассеянно кивает ей Зоя.
Тетя Агния шагает прочь, отец бежит за ней, мы с Зоей остаемся в коридоре.
Некоторое время мы молчим, а потом, решившись, я спрашиваю у сестры:
— В чем причина?!
До этого тоже несколько раз спрашивал, но она никогда не отвечала, а я никогда не давил, понимал, что это не мои разборки и обиды, а ее с мамой.
Но теперь, когда мама на грани, я готов быть более настойчивым и требовательным.
— Мм?! — повернувшись ко мне, переспрашивает Зоя. Потом заглядывает в мои глаза и сразу все понимает. — Ой, ну перестань.
— Не перестану, — качаю я головой. — Пришло время рассказать об этом — если не ей, то хотя бы мне. Что такого произошло между тобой и мамой, что ты закрылась от нее и сейчас, когда отец изменил ей, встала на его сторону?! Ты ведь знаешь, что отцу нужны деньги, нужна наша авиакомпания.
— А мне-то что?!
— По нам это тоже ударит.
— Не ударит. Мы с отцом заключили договор — письменный, проверенный нашими адвокатами и заверенный нотариусом. Ты и я — мы будем в безопасности и продолжим заниматься тем, что нам нравится.
— Ты и за меня попросила?! — удивляюсь я, а Зою это обижает:
— Ну конечно! У меня никого нет роднее тебя...
— Тогда почему ты не можешь поговорить со мной откровенно, когда я прошу об этом?!
Она замирает, как будто задумывается, потом признается:
— Боюсь, что ты не поймешь.
— Почему?!
— Потому что ты парень, — она пожимает плечами.
— Мне кажется, ты меня недооцениваешь, — обижаюсь уже я. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я эмпат.
— Эмпат, кастрат, рогат, — отшучивается сестра, начиная придумывать рифмы. Она всегда так делала в детстве, чтобы увильнуть от прямого ответа.
Я закатываю глаза:
— Зоя!
Она тем же тоном, идеально меня копируя, передразнивает:
— Слава!
Вот она — ментальная связь!
У нас одинаковое чувство юмора, одинаковый уровень интеллекта, мы хорошо знаем друг друга, можем предугадывать слова и действия, мы друг друга любим, мы самые близкие в мире люди — и она признает это! — но говорить со мной отказывается.
— Мне обидно, — говорю я честно.
— Мне тоже. За себя — перед ней.
— Что она натворила?!
— Ты встанешь на ее сторону, если я расскажу.
Так вот в чем дело!
Она боится, что я отвернусь от нее, потому что она будет не права!
— А если я пообещаю, что останусь в нейтралитете?! — спрашиваю, глядя ей в глаза.
— Не знаю... — Зоя мотает головой, но я вижу, что она уже сомневается, а значит, я должен продолжать.
И я продолжаю:
— Обещаю. Я люблю тебя безусловно, ты — моя сестра, моя семья, моя кровь. Поделись со мной — и ты найдешь поддержку, а не осуждение. Даже если я буду с тобой не согласен, я не буду тебя стыдить, винить, ругать. Я останусь рядом — и мы придумаем, как исправить ваши с мамой отношения.
Она смотрит на меня и как будто испытывает взглядом:
— Ладно, я расскажу. Но если окажется, что ты солгал мне... — она качает головой.
— Я знаю. Ты страшна в гневе.
— Да, но хуже всего будет не тебе, а ей, — она кивает в сторону реанимации, где лежит мама.
— Договорились, — говорю я твердо.
И она рассказывает.
Про Ноя.
Про то, как она любила его, боготворила, отдала ему свое сердце и свои первые ночи.
Про то, как мать, решив, что персонаж был неблагонадежным, дала ему денег, чтобы тот бросил ее, и он правда бросил.
Про то, как мать забыла это, а она сама не смогла ни забыть, ни простить.
Про то, как с тех пор ни один парень не любил ее и не задерживался у нее дольше, чем на год.
И про то, как с каждым годом эта обида на мать и эта боль от потерянной любви росли, постепенно трансформируясь в нечто более темное и мрачное.
Закончив, Зоя поднимает на меня взгляд:
— Ну что, теперь ты ненавидишь меня?!
— Нет, — я качаю головой. — Я тебя понимаю.
— Неужели?! — спрашивает Зоя, смотрит на меня, щурится, пытаясь отыскать подвох в моем взгляде и в том, что я говорю.
Но обмана нет: я правда ее понимаю.
Когда мы с ней были детьми, а потом — подростками, наша мама и вправду высказывала порой слишком рьяную заботу, гиперопеку, контроль.
Я думаю, что это в принципе свойственно большинству мам в мире — они ведь любят нас и боятся потерять, боятся, что кто-то навредит нам, сделает больно, — но... порой это вовсе не помогает, а наоборот — делает только хуже. И, кажется, история Зои — конкретный тому пример.
— Можно поподробнее?! — просит сестра, которая пока мне не верит. — Что ты об этом думаешь?!
— Я думаю, что, во-первых, ей в принципе не следовало следить за вами и выяснять, что этот Ной из себя представляет. Она вмешалась в ваши отношения, в твою личную жизнь, и в этом нет ничего хорошего. Была бы ты ребенком — другое дело! Но тебе было восемнадцать!
— Вот именно! — обиженно выпятив нижнюю губу, соглашается Зоя.
Кажется, контакт установлен, и это отлично.
Я продолжаю:
— Во-вторых, если уж ее сжирали тревожность и страх за тебя, ей не сиделось на месте, и она выяснила, кто этот Ной и чем он занимается, следовало решать вопрос не через него, а через тебя! Я не понимаю, почему она не поговорила с тобой...
— Решила, что я слишком упряма, что я не послушаюсь ее, — пожимает плечами сестра. — Что обвиню во вмешательстве в мою личную жизнь! К тому же, я была так влюблена, что любое мнение мне было бы по барабану...
— Возможно, но это не оправдание. Она даже не попробовала!
— Угу.
— Ну и в-третьих, если бы вы поговорили, и ты ее послала...
— Так бы и было! — перебивая, насмешливо фыркает Зоя.
— Да, тогда она могла и вправду поговорить с Ноем, но именно поговорить, а не дать ему денег, чтобы он свалил! Например, она могла расспросить его о том, чем он занимался... возможно, все было не так страшно и опасно, как она думала?! А если и опасно — следовало разговаривать словами через рот, а не игнорировать тебя и выставлять условия ему!
— Да! — соглашается Зоя и, неожиданно для меня, тянется, чтобы обнять.
Я с удовольствием обхватываю ее руками, и в моих объятиях она становится наконец не вечно всем недовольной надменной колючкой, а теплой, уютной, податливой и чертовски недолюбленной девочкой.
Оно и неудивительно: с ее характером и своими обидами, она сама не дала родителям себя долюбить...
— Спасибо, брат! — благодарит она, и ее голос наконец звучит расслабленно и мягко. — Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...
— А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! — спрашиваю я. — Подругам или, может быть, психотерапевту?!
— Нет, — она качает головой. — Мне было стыдно.
— Тебе нечего стыдиться. Пожалуйста, сходи с этим вопросом в терапию. У тебя ведь есть замечательный психотерапевт.
— Да, я хожу к нему уже пять лет, — подтверждает сестра.
— Ну вот! Пришло время разобраться с этим.
— Думаешь?! — морщится она недоверчиво.
— Я уверен в этом, Зоя!
— Ла-а-адно, — соглашается она.
Видно, что она пока сомневается, но я уверен, что это временно. Процесс пошел — а значит, она решится... и довольно скоро, я надеюсь.
Не успеваем мы с сестрой разомкнуть объятия, как из-за угла снова появляется отец.
Судя по его мрачному виду, с тетей Агнией он ни о чем толковом, устраивающем обе стороны не договорился.
Возможно, она теперь сомневается, передавать ли ему акции, и это его злит.
Но я такому положению вещей только рад.
— Что, тискаетесь?! — спрашивает он иронично, и Зоя моментально отлипает от меня, даже как будто с отвращением, а потом рыкает:
— Не твое дело!
— Да ладно тебе! — нервно смеется отец. — А папочку обнимешь?!
Он распахивает объятия, но Зоя лишь делает шаг назад:
— Обойдусь как-нибудь.
— Ой... уже и пошутить нельзя!
— Так себе время для шуток, — напоминаю я, невзначай защищая сестру.
Отец понимает, что остался в меньшинстве, и быстро меняет тему разговора:
— Новостей нет?!
— Пока нет, — я качаю головой, но именно в этот момент вижу, что к нам направляется Светлана Ивановна Черовадже, заведующая травматологией, та самая, что звонила мне и отцу, чтобы сообщить о случившемся.
Мы все трое сразу напрягаемся.
К тому же, по мере ее приближения становится ясно: хороших новостей нет, потому что лицо у нее уж больно мрачное...
Но есть ли плохие?!
— Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, — обращается она к нам. — Боюсь, мне нечем вас пока порадовать.
У меня сердце падает вниз.
Она продолжает:
— Головной мозг начал отекать — это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...
— То есть, она теперь в коме?! — с ужасом спрашивает Зоя, и я, чтобы немного успокоить, сжимаю ее ладонь своей.
— Можно сказать и так, — кивает Светлана Ивановна. — Но я хочу, чтобы вы понимали: это сделано для ее блага. Чтобы организму было проще собрать все свои ресурсы и пустить их на восстановление.
— Сколько она пробудет в таком состоянии?! — спрашиваю я.
— Пока сложно сказать, но вряд ли меньше недели.
— Она может... умереть?! — спрашивает Зоя.
— Мы делаем все, чтобы этого не произошло...
— Вы уходите от ответа, доктор! — настаивает сестра.
— Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что. Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете — только потратите впустую нервы и силы...
— Ясно, — ледяным тоном говорит Зоя и быстрым шагом направляется прочь.
Я, конечно, бегу за ней.
В общем, я сдаюсь и рассказываю брату все.
Не только потому, что доверяю.
И не только потому, что он один-единственный знает, как разговорить меня.
В основном — потому, что я просто устала уже держать все это в себе, годами носить внутри эту боль, эту обиду, и притворяться перед всеми сильной, смелой, самостоятельной, гордой и... не знаю, идеальной?!
Потому что я не такая!
Я — поломанная изнутри!
Поломанная собственной матерью... которая обошлась со мной, как со своей игрушкой, своим питомцем, а не живой отдельной личностью, а потом еще и забыла об этом, словно ничего никогда не было!
Нормально ли это?!
Нет.
Но Слава понимает, принимает, обнимает меня, окружая теплом, заботой, безопасностью.
Эмоции так и льются из меня:
— Спасибо, брат! — благодарю я, с трудом сдерживая слезы. — Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...
— А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! — спрашивает он. — Подругам или, может быть, психотерапевту?!
— Нет. Мне было стыдно, — признаюсь я.
— Тебе нечего стыдиться, — качает Слава головой и очень просит меня пойти к доктору: — Пришло время разобраться с этим.
Я спорю, упираюсь, потому что мне страшно, но он прав, и в конце концов я соглашаюсь:
— Ла-а-адно.
Мгновение, когда я принимаю это решение, кажется мне совершенно прекрасным, пока рядом не появляется вдруг снова наш отец.
Боже, какой же он нелепый, неловкий, дурацкий!
Он шутит, просит и его тоже обнять, но я испытываю к нему лишь неприязнь.
К счастью, брат защищает меня, а потом нам и вовсе становится не до выяснения семейных отношений, потому что выходит докторка.
— Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, — обращается она сразу ко всей нашей компании. — Боюсь, мне нечем вас пока порадовать, — говорит она, и я чувствую, как мое сердце, словно вырванное из груди, падает в обрыв, по камням, разбиваясь в кровь... — Головной мозг начал отекать — это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...
Твою мать.
— То есть, она теперь в коме?! — спрашиваю я с ужасом, чувствуя при этом, как ладонь Славы сжимает мою в поддерживающем жесте. Спасибо, блин, конечно, но маме это никак не поможет!
И мне вдруг становится так страшно!
Потому что в моем понимании кома — это все, финал, конец.
Неизбежная смерть.
Конечно, докторка бормочет про то, что так и надо, так и задумано, и бла-бла-бла, но я не верю.
И честно спрашиваю:
— Она может... умереть?!
— Мы делаем все, чтобы этого не произошло... — лепечет моя собеседница в белом, но меня это не утешает.
Я честно заявляю, что она уходит от ответа, но...
— Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что, — сразу же оправдывается женщина. — Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете — только потратите впустую нервы и силы...
— Ясно, — хмыкаю я.
Говорю же: бла-бла-бла.
Ноль полезной информации.
Ждите.
Терпите.
Надейтесь на лучшее.
Еще бы сказала: молитесь.
Мда.
Делать здесь больше нечего.
Тем более что и видеть отца совсем не хочется.
Так что я просто срываюсь с места и быстрыми шагами иду прочь, едва поспевая за своим собственным сердцем, которое, кажется, все еще мчится вперед меня вниз, в бесконечную неизбежную бездну...
Конечно же, Славка устремляется за мной.
Спасибо хоть, что папаша не бежит.
Мне и одной тревожной души достаточно.
Понимая, что брат все равно не отстанет, в какой-то момент я останавливаюсь, как вкопанная, так что он налетает на меня сзади, и спрашиваю:
— Что?!
— Ничего, — говорит Слава спокойно, насколько это возможно, учитывая, что он бежал. — Не мог же я оставить тебя одну в таком состоянии.
— Мог.
— Не надо на меня раздражаться, я не виноват.
Я тяжело вздыхаю и мысленно считаю до десяти.
Потом киваю:
— Да, ты прав. Прости. Но мне сейчас правда лучше побыть одной.
— Уверена, что справишься?! — глаза брата смотрят мне в самую душу... если эта душа у меня вообще есть, потому что порой мне кажется, что я потеряла ее когда-то очень-очень давно...
— Да.
— Можем пойти в пиццерию... твою любимую, помнишь?! А можем — в кино. Вроде бы, как раз парочка отличных фильмов идет... Выбирай — или сама что-нибудь предложи. Я на все согласен, ты же знаешь.
— Я знаю, но... нет, спасибо, — я мотаю головой. — Завтра я пойду к психотерапевту, обещаю. Чтобы поговорить... обо всем этом, — делаю неопределенный жест, махнув куда-то в сторону реанимации, откуда мы только что убежали. — Но сегодня мне лучше побыть одной. Подумать.
Да, именно так.
Подумать о том, чего я лишала себя все эти годы.
Маминых объятий, тепла, разговоров...
А может, это она меня лишала?!
Должны ли мы вообще с ней поговорить об этом?!
И успеем ли?!
Ведь теперь она может умереть...
Не знаю.
Я все еще считаю, что мама виновата передо мной.
Даже Слава признал это, а ведь он тот еще мамин сын!
Но при этом, столкнувшись с болезненным, горьким, таким острым и таким неожиданным осознанием, что мама не вечна, что мама может умереть, я уже не понимаю: а имеют ли смысл все мои обиды?!
Что я должна выбрать — собственную гордость или любовь к маме?!
А может, есть компромисс?!
В первые минуты после звонка из больницы мне кажется, что авиакатастрофа, в которую попала моя жена, — это дар божий.
Что теперь я буду ее контролировать. По-настоящему.
Ее дыхание.
Ее сердечный ритм.
Ее жизнь.
Ведь мы все еще в браке — а значит, если врачам будет нужно какое-то письменное согласие на медицинское вмешательство, а Агата по-прежнему будет без сознания, обратятся именно ко мне.
Операция?! Ко мне.
Переливание крови?! Ко мне.
Пересадка органов?! Ко мне.
В конце концов, отключение от аппаратов жизнеобеспечения, если вдруг ее мозг умрет?! Тоже — ко мне.
Потрясающе, верно?!
Власть, о которой я и мечтать не смел, вдруг свалилась на меня, как снежный ком на голову!
Но как только я приезжаю в больницу и обнаруживаю там всю семью, собравшуюся возле реанимации, становится ясно, что все не так-то просто.
Агния, которая и без того-то отказалась отдавать мне все акции, решила оставить себе немного «на всякий случай», очень переживает за сестру.
Да, она, вроде бы, держится, вроде бы, кажется непробиваемой, но я-то вижу, как ее бьет дрожь, как бегает из стороны в сторону потерянный взгляд...
Они с Агатой много лет были в ссоре, и я без зазрения совести воспользовался этим, но теперь, в критической ситуации, Агния вдруг вспомнила, что Агата — ее родная сестра, вообще-то, единственная и когда-то горячо любимая, и теперь... мне кажется, она может запросто соскочить с крючка, на который я ее так ловко подцепил...
Я даже пытаюсь убедить ее подписать бумаги как можно скорее — желательно прямо сегодня, прямо сейчас! — но она от меня сбегает, прикрываясь тем, что надо делать для дочери платье...
Не меньше беспокоит и Зоя.
Честно говоря, беспокоит даже не то, что она переживает за мать — одного этого однозначно мало, чтобы она поменяла мнение, — а то, что она явно снова начала сближаться со своим братом, который на стороне матери — и может перетянуть на эту сторону ее, Зою.
Никто, кроме Славы, в общем-то, на это и не способен.
Только он каким-то дивным, неведомым никому образом может пробуждать в ней сильные чувства, откровенность и эмпатию, которую моя дочь много лет старательно прячет под броней жесткого, сильного образа...
Всегда так было — и я боюсь, что это случится снова.
Да, Зоя уже передала мне свои акции, мы подписали официальный договор.
Но что-то мне подсказывает, что если она передумает и решит со мной судиться, то заявит, что я оказывал на нее давление...
То же самое, кстати, может заявить и Агния.
И суд может встать на их сторону, особенно если учесть новые обстоятельства...
Мне это все, конечно, совершенно не нравится.
Как будто весь мой идеальный, четко выверенный план катится к черту...
А самое обидное, что Агате даже не пришлось ради этого ничего делать!
Она просто лежит без сознания в реанимации, увитая проводами, из горла торчит трубка аппарата искусственной вентиляции легких, мудреные устройства считают пульс и другие показатели...
Проклятая авиакатастрофа!
Лучше бы уж она в нее не попадала!
Лучше бы уж была жива и здорова!
А теперь мне кажется, что если она еще и умрет, то семья тем более объединится, сплотится вокруг общего горя, и тогда я точно не получу то, что мне нужно...
___
Три дня спустя.
___
— Может, приехать в больничку, напялить маску, чтобы скрыть лицо, прокрасться в реанимацию под видом врача и отключить ее от аппаратов?! — рассуждает Лина, лежа у меня на плече после бурной близости.
Вот уже три дня Агата без сознания.
Вот уже три дня я по два раза в день звоню ее лечащим врачам и узнаю, что состояние стабилизировалось, отек мозга постепенно спадает, они снижают дозу препаратов, которые держат ее в искусственной коме, но пока она по-прежнему не с нами...
Но Лина, конечно, все равно несет бред.
— Ты фильмов голливудских пересмотрела, что ли?! — фыркаю я невольно.
— Да нет, — она пожимает плечами. — Просто не понимаю, чего ты ждешь. Что она придет в себя и все тебе окончательно испортит?!
— А ты чего хочешь?! Чтобы я пошел и просто убил ее?! Надеюсь, ты понимаешь, что толкаешь меня сейчас на уголовное преступление?! — спрашиваю я. — А самое ужасное, что я даже не всегда понимаю, шутишь ты или всерьез такое предлагаешь... и это пугает меня.
— Не ты ли говорил, что для достижения цели все средства хороши?! — очаровательно дует розовые губки моя любовница. — Ты ведь не белый и пушистый, ты и сам это знаешь. Ты действуешь нечестно, идешь по головам...
— Да, но это — перебор. Я не готов брать на себя такое.
— Может, заказать кому-нибудь?! — задумчиво спрашивает Лина.
— Ты ненормальная, — я качаю головой. — Может, вместо того, чтобы нести ерунду, ты лучше сделаешь снова то, что делала полчаса назад?! Своим очаровательным ротиком... и язычком...
— С удовольствием, — мурлычет девушка, сладко улыбаясь и начиная спускаться поцелуями по моему телу.
Но расслабиться я не успеваю: вдруг начинает звонить телефон.
— Вот черт! — ругаюсь.
— Не бери, — просит Лина.
— Не могу, это из больницы... Алло!
— Здравствуйте, Роман Витальевич!
— Здрасьте... мы ведь сегодня уже созванивались, верно?!
— Верно, но я звоню сообщить новости: приятную и неприятную.
— Слушаю вас, — я напрягаюсь.
— Ваша жена пришла в себя... но, судя по всему, у нее развилась ретроградная амнезия: она не помнит события последних недель...
— Недель?! — переспрашиваю я, не веря своим ушам.
— Да, но точнее мы сказать не можем. Нужна помощь кого-то из семьи...
— Я приеду, — говорю быстро. — Прямо сейчас. Можно?!
Часы показывают десять вечера, но если мне позвонили, значит, наверное, не просто поболтать...
— Даже нужно! — подтверждает мое предположение врач.
— Отлично. И еще... скажите, доктор, кому-нибудь еще уже сообщили?! Нашим детям или ее сестре?!
— Пока нет.
— И не сообщайте, пожалуйста, — прошу я. — Они будут так расстроены... Давайте сначала попытаемся решить проблему втроем: вы, она и я.
— Да, конечно, как скажете, Роман Витальевич.
— Спасибо! Все, Светлана Ивановна, я мчусь, она нога — здесь, другая — уже у вас! Буду минут через тридцать!
— С нетерпением ждем!
Я отключаюсь и поворачиваюсь к любовнице, не скрывая довольной улыбки.
Лина смотрит с прищуром в мои загоревшиеся глаза и спрашивает:
— Что ты задумал?!
— Пока не знаю, — говорю честно. — Потому что не знаю, как много она забыла. Но что... что, если она забыла про мою измену?!
— Какая разница, — Лина пожимает плечами. — Она ведь уже наняла адвокатов и подала в суд.
— Большая разница! — спорю я, раздражаясь на то, какая она недогадливая. — Она все равно долго будет лежать в больнице! А потом еще дольше восстанавливаться дома! Думаешь, она будет проверять свою электронную почту или мессенджеры?! Телефон у нее разбился, сим-карту вставим в новый и заблокируем все лишние контакты, типа адвокатов! Тем более, у нее ведь ушиб и сильнейшее сотрясение, ей и читать-то нельзя!
— Вот оно что, — многозначительно говорит Лина, наконец начиная догадываться. — Тогда, пожалуй, есть смысл попробовать...
— Именно! Ладно, мне пора! Вернусь ближе к часу ночи, думаю... Вряд ли мне позволят остаться надолго, на ведь только пришла в себя...
— Но если позволят — оставайся! Чем сильнее ты запудришь ей мозги, тем лучше!
— Полностью согласен! — киваю я, довольный, что она наконец поняла.
— Удачи, милый!
— Спасибо, детка!
Чмокаю ее на прощание в губы, быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя ароматы бурного вечера, одеваюсь, вызываю такси — и мчусь в больницу.
По дороге, конечно, заезжаю в цветочный, чтобы взять роскошные красные розы, и в любимый женой магазинчик сладостей, чтобы купить клубнику в шоколаде.
Надеюсь, Агате понравится.
Надеюсь, она будет довольна.
И надеюсь, она и вправду все забыла...
У меня пока нет какого-то нового гениального плана — но интуитивно я понимаю, что ее амнезия точно сыграет мне на пользу!
Когда я приезжаю в больницу, оказывается, что Агата по-прежнему в реанимации.
— Должно пройти немного времени с момента стабилизации, чтобы мы были уверены, что можно перевести ее в интенсивную терапию, — говорит мне Светлана Ивановна.
— Понял, — киваю.
— Так что вам придется надеть медицинский костюм — в вашей одежде мы вас не пропустим.
— Без проблем.
Я иду в выделенную мне комнатку, переодеваюсь в костюм, натягиваю бахилы и шапочку, тщательно мою руки, а потом меня провожают к моей жене.
Агата в сознании, но взгляд у нее растерянный, я бы даже сказал — потерянный.
Давно не видел ее такой.
Обычно она — кремень, железная воля, а сейчас... даже жаль ее.
Светлана Ивановна заходит вместе со мной, но остается у двери, а я иду вперед.
Увидев меня, Агата сразу меняется в лице, черты смягчаются, появляется улыбка.
О боже... неужели она правда все забыла?!
— Здравствуй, любимая, — говорю я осторожно.
— Привет, дорогой, — кивает она. — Наконец-то родное лицо! Я пришла в себя, ничего не помню, а мне говорят — авиакатастрофа! Скажи мне, неужели это правда?!
— Да, любимая, это правда, — говорю я, присаживаясь на край ее постели. — Ты летала на своем чиже, птица попала в лопасть, самолет начал падать. Тебе удалось посадить его на поляну, но он пропахал носом землю, ты получила серьезные травмы и три дня была без сознания.
— Ого...
— А сейчас, по словам врачей, у тебя ретроградная амнезия. Она бывает после серьезных черепно-мозговых травм, а у тебя были ушиб, отек и сотрясение. Тебе не о чем беспокоиться: говорят, через несколько дней и недель все восстановится, — говорю ей то, что мне врач рассказала, а сам думаю: лишь бы все не восстановилось слишком быстро, до того, как я придумаю, как повернуть все это в мою пользу.
— Звучит неприятно.
— Да, но даже если ты не сможешь вспомнить события последних недель, никакого долгосрочного вреда для организма не будет: просто небольшой отрезок времени выпадет из памяти. Я помогу все восстановить. Поверь: ничего грандиозного и важного за эти дни не произошло.
— Я тебе верю, — Агата кивает и тянется ко мне поцеловать.
Я заставляю себя склониться в ответ и чмокнуть ее в губы.
— Я принес тебе цветы, но мне сказали, лучше не надо. Они будут стоять в палате интенсивной терапии, тебя переведут туда максимум через сутки.
— Поняла, спасибо.
— А вот клубнику в шоколаде Светлана Ивановна разрешила, — я достаю из-за спины коробку.
— О, я обожаю их!
— Да, поэтому я и принес.
— Спасибо за твою заботу!
— Ну что ты... ты ведь моя жена, и я люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя. Поможешь мне вспомнить события последних недель?! Последнее, что я помню, это как я летела из Стамбула с рабочих переговоров...
О, ясно.
Тот самый день, когда она чуть не застукала нас с Линой, а потом сложила один и один и догадалась о моей измене...
Теперь я знаю, с чего начинать.
— Добрый вечер, Ксения, — говорю я, садясь в кресло напротив своего психотерапевта и сразу забрасывая ногу на ногу.
Да-да, я знаю, что это жест, означающий, что я закрыта для общения, близости, но на самом деле — мне просто так удобно...
Потому что если перед кем я и открыта, как книга, то перед Ксенией... ну, и еще перед братом, конечно.
Впрочем, я даже перед ними несколько лет скрывала свой главный секрет, свою главную боль.
То, как поступила со мной мать... та, что сейчас на грани между жизнью и смертью.
— Добрый вечер, Зоя, — мягко отвечает Ксения, кивая и устраиваясь в кресле так, чтобы и меня было удобно слушать, и писать в свой блокнот...
Она ведет записи во время каждого сеанса.
Я даже как-то просила показать их — но она сказала, нельзя, профессиональная тайна!
Какая, блин, тайна, если я рассказываю ей все, что меня беспокоит?!
Ну да ладно... не в этом суть.
— Как ты себя сегодня чувствуешь? — спрашивает Ксения.
— Фигово, — признаюсь я сразу. — Моя мать в коме и может умереть.
— Сочувствую, — сразу отзывается женщина, качая головой и даже не делая никаких пометок в блокнот. — Что произошло?!
— Авиакатастрофа. У моей мамы есть лицензия пилота, она летала над горами, в ее легкомоторный самолет врезалась птица, что-то повредилось, самолет начал заваливаться... Ей удалось посадить его на поляну, и это спасло ей жизнь... по крайней мере, на время. Врезалась бы в горы — раскидало бы по кускам, — я невольно морщусь и зачем-то представляю себе эту жуткую картину. — Но она все равно получила сильные травмы, и врачи ввели ее в кому.
— То есть, если я правильно понимаю, это искусственная кома, медикаментозная? — уточняет Ксения.
— Ну да, — я пожимаю плечами. — Но какая разница?!
— Большая, — замечает мой психотерапевт. — Напоминаю, что искусственная кома — это не состояние, в которое организм впал самостоятельно, а состояние, которое специально создали врачи, чтобы снизить нагрузку на организм и помочь ему быстрее восстановиться.
— Ну... да, но...
— То есть — это контролируемое состояние. Ты ведь понимаешь, что если прекратить подачу медикаментов, то твоя мама придет в себя?!
— Не факт, — я снова пожимаю плечами. — Врачи говорят, состояние очень тяжелое.
— То есть, ты заранее готовишь себя к самому негативному варианту развития событий?
— Видимо, да, — признаю я, поджав губы.
— Давай попробуем разобраться, почему. Возможно ли, что в глубине души ты думаешь: если она умрет — то я уже буду готова, а если будет жить — то я испытаю огромное облегчение?!
— Наверное.
— Безусловно, твой негативный сценарий имеет право на существование. Заранее готовиться к худшему — это распространенный паттерн и своеобразный способ защитить нервную систему. Я тебя прекрасно понимаю и очень сочувствую в такой непростой семейной ситуации, Зоя.
— Спасибо.
— Но мне хотелось бы, чтобы ты смотрела на все немного более широким взглядом. Во-первых, твоя мама все еще жива, и это само по себе прекрасно. Во-вторых, врачи держат ее состояние под контролем. Как правило, если есть риск потерять пациента, родных приглашают проститься. И в-третьих, попробуй прокрутить в своей голове не сценарий «что, если она умрет», а сценарий «что, если сегодня она придет в себя». Что ты захочешь ей сказать?!
— Не знаю. У нас с ней сложные отношения... были... всегда.
— Не припомню, чтобы мы об этом говорили.
— Я не рассказывала.
— Почему?!
— Потому что... она обидела меня. Сильно.
— Вот мы и пришли к тому, с чего следовало начинать... возможно, еще несколько лет назад.
Ксения мягко улыбается, а я, наконец собравшись, начинаю рассказывать ей свою историю.
Рассказываю и про Ноя.
И про то, как я встала на сторону отца в их с мамой разводе.
И про то, как отдала ему свои акции.
И про то, как Слава убедил меня поделиться всем этим со своим психотерапевтом.
Когда я заканчиваю, Ксения кивает:
— Я поняла тебя, Зоя. Спасибо, что поделилась. Я очень рада, что твой брат помог тебе принять такое решение, потому что все время, что мы работали с тобой, я понимала, что ты не открыта полностью, что есть что-то, что ты скрываешь, и как бы я ни подступалась к тебе — ты оставалась непреклонна.
— Прости...
— Тебе не за что извиняться: подобные травмирующие ситуации часто не рассказывают даже самым лучшим психотерапевтам годами. Но теперь, раз ты все-таки решилась и поделилась, я могу с уверенностью сказать, что наша терапия дала большие позитивные плоды.
— Наверное, — соглашаюсь я.
— Однозначно, — уверяет меня Ксения. — Но вернемся к твоей маме. То, как она поступила с тобой, конечно, причинило тебе большую боль, вызвало обиду, сформировало определенные паттерны поведения и взгляд на мужчин. Ты стала более закрытой, жесткой, даже жестокой, предпочла карьеру семье. Во всем этом нет ничего дурного, тебе не за что стыдиться. Все это было логичным ответом твоей психики на травму.
— То есть, это нормально, что я злилась на маму и считала ее предательницей?!
— Конечно.
— И это правда ей следует просить у меня прощения, а не мне у нее?!
— Думаю, в первую очередь, вам нужно поговорить. Ты должна объяснить маме, что ты думала и чувствовала, чтобы она поняла, за что вообще ей просить прощения. Ведь в ее понимании она сделала доброе дело, спасла тебя от опасного и неблагонадежного парня, и ты должна ее благодарить! Кроме того, как я понимаю, твоя мама вообще не в курсе, что ты узнала правду. Неудивительно, что между вами образовалась такая пропасть...
— Ты права, — киваю я и резко встаю с места. — Думаю, я пойду к ней прямо сейчас и... ой, — вспоминаю. — Она же в коме...
— Ничего страшного, — улыбается Ксения. — Ты можешь поговорить с ней, пока она без сознания. Так тебе будет легче выговориться и подготовиться к последующему настоящему разговору, когда она уже придет в себя...
— Точно! — соглашаюсь я. — Тогда я поеду в больницу!
Конечно, уже вечер, довольно поздно, но я решаю не звонить предварительно в больницу, чтобы спросить, можно ли к маме.
Они ведь наверняка ответят мне: нет, пожалуйста, приходите завтра.
Но если я приеду, растрепанная, взволнованная, умоляющая меня принять, отказать будет сложнее.
На это я и делаю ставку.
Быстро заказываю такси — и мчусь туда, как сумасшедшая.
С одной стороны — боюсь, что может оказаться уже поздно, что этот разговор надо было провести давным-давно, задолго до того, как мама попала в аварию и оказалась на грани жизни и смерти.
С другой стороны — боюсь, что сама в любой момент могу передумать. Ведь гордость и обида никуда не делись, я все еще считаю, что я была права, а мама — нет, и что ей нужно передо мной извиниться. В этом смысле ее кома — благословение для меня, возможность порепетировать сложный разговор перед тем, как она проснется и выслушает по-настоящему...
Конечно, если она проснется.
Да, это самое страшное.
Потерять ее.
Возможно, вся эта ситуация — благословение. Шанс пересмотреть наши отношения — и наконец восстановить после многолетнего разрыва.
Надеюсь, все получится.
Потому что если нет — я никогда себя не прощу.
Когда я добираюсь до отделения, то мой безумный бег резко трансформируется в нечто из китайской идиомы «крадущийся тигр, затаившийся дракон». Я сбрасываю скорость, успокаиваю сердце, иду едва ли не на носочках... как будто надеюсь прошмыгнуть мимо администраторской стойки...
И ведь прошмыгиваю!
На самом деле, там просто никого не оказывается.
Администратор, видимо, просто отошла в туалет или за чаем.
А я уже бегу-бегу к маминой палате.
Заглядываю в стеклянное окошко на двери — и чуть дара речи не решаюсь.
Мама в сознании!
Она наполовину лежит, наполовину сидит, откинувшись на высоко поднятые подушки, и через трубочку пьет из стакана воду.
Когда она успели прийти в себя?!
И почему мне не сообщили?!
Может, я пропустила звонок или сообщение?!
Да нет, невозможно, я проверяла несколько раз за день и вечер...
Ладно, неважно.
Главное — что она пришла в себя!
Ну а я...
Я замираю на пороге.
Я-то была уверена, что она в коме, что я буду разговаривать с бессознательным телом, держа ее за руку и репетируя речь на будущее, а теперь оказывается, что репетиций не будет!
Ну что же, Зоя, твой выход!
Честно говоря, у меня даже ладони вспотели!
Я нервно вытираю дрожащие пальцы о ткань джинсов, а потом все-таки толкаю дверь палаты и переступаю порог.
Мама вздрагивает, поворачивает голову на звук, видит меня и чуть удивленно приподнимает бровь:
— Милая?! Что ты здесь делаешь?!
Непривычно, конечно, быть «милой» в глазах мамы, но вопрос мне все равно непонятен.
В смысле, что я здесь делаю?!
Мне что, уже мать родную навестить нельзя?!
А может, просто отец уже был здесь и наплел ей, что я ни разу не приходила?!
Вполне в его духе!
Ведь ему выгодно, когда мы все друг друга не любим.
Я так теряюсь, что даже ответить не успеваю, а она уже объясняется:
— Поздно уже просто... никого не пускают. Твоего отца только пустили, потому что ситуация... ну... специфическая.
Ага, значит, отец и правда был здесь!
Слава всем богам, что он уже свалил, и я смогу нормально поговорить с мамой!
Ну, если решусь, конечно.
Потому что я, возможно, пока не готова.
Слишком уж быстро все произошло.
— Я не первый раз пришла, — говорю я зачем-то.
Видимо, чтобы все-таки обозначить: она мне не безразлична, я переживаю, мне страшно. И если папаша наговорил ей что-то другое, то это ложь!
— Спасибо, дочка, — кивает она, но все равно смотрит на меня с удивлением. Я понимаю: она меня не ждала.
— Как давно ты пришла в себя?!
— Часа два назад.
— А почему мне никто не позвонил?!
— Не знаю... спроси у папы...
Я морщусь:
— Ладно. Как себя чувствуешь?! Болит что-нибудь?!
— Почти ничего не болит, но это мало о чем говорит, честно говоря. Разве что о том, что обезболы мне дают качественные...
— Ну да, — я киваю. — Что-нибудь ела, или нельзя пока?!
— Мне приносили ужин. Говорили, что тошнить будет, но обошлось. Я с аппетитом съела и первое, и второе, и чай выпила...
— Отлично, — улыбаюсь я, присаживаясь на край ее постели.
— Ну и отец твой клубнику в шоколаде принес. Конечно, все съесть не разрешили, но три ягоды — вполне... Могу и тебя угостить.
— Спасибо, не надо, — морщусь я снова, с трудом сдерживаясь от язвительных комментариев в сторону отца. — Доешь потом сама.
Вообще, странно, что она так много говорит про отца.
Они ведь в состоянии развода!
Она его видеть, слышать не могла!
А теперь он ей клубничку принес — и все, она простила?!
Может, после такой страшной аварии, побывав на грани между жизнью и смертью, мама резко решила, что отцовские измены, абьюз, манипуляции и попытки забрать себе авиакомпанию — это ерунда в сравнении с тем, что они пережили вместе?!
Может, решила бороться за брак?!
Боже... надеюсь, что нет.
Потому что последние несколько дней четко показали мне, что отцу ничего, кроме денег, не нужно.
Даже в момент, когда его жена, мать его детей, женщина, с которой он прожил почти три десятилетия, могла умереть, он плел интриги...
Я собираюсь было спросить что-то еще, но в этот момент дверь палаты открывается, и на пороге появляется... отец.
Он что, еще не уехал из больницы?!
Увидев друг друга, мы с ним оба округляем глаза.
Ни я, ни он явно не рады друг другу.
— Зоя! — восклицает отец. — Что ты здесь делаешь?!
— У меня тот же вопрос, — хмыкаю я недружелюбно.
Мама просит:
— Не ссорьтесь, пожалуйста.
А отец вцепляется в мой локоть и тащит в коридор:
— Давай-ка выйдем и поговорим! — а потом бросает маме: — Мы быстро, милая!
Милая?!
С какой такой радости он обращается так к маме, которую совсем недавно поливал грязью?!
Какого черта здесь вообще происходит?!
Я пытаюсь вырваться, но физических сил противостоять взрослому сильному мужчине у меня нет.
Кричать не решаюсь: не хочу напугать маму.
В конце концов, далеко он меня не утащит: только в коридор.
Как только мы оказываемся там, отец отпускает меня, и я, потирая локоть, который он сдавил до боли, рычу:
— Какого черта?! Ты вообще умеешь рассчитывать силу?! А в идеале — разговаривать с людьми словами через рот, чтобы не приходилось трогать их против их воли?!
— Помолчи! — шипит он на меня, оглядываясь на дверь палаты, словно мама, слабая, только что вышедшая из комы, вся переломанная, перебинтованная, обмотанная трубками и проводами, бросится вслед.
Но нет: она и с постели-то встать не сможет!
Да и двери у реанимации металлические, многослойные, тяжелые, не пропускают ни единого звука... Даже хорошо: можно орать на него и не волноваться, что мама услышит.
И я ору:
— В смысле, мать твою, помолчи?! Ты мне что, рот сейчас затыкаешь?! И врачам тоже заткнул?! Велел не звонить мне, да?! Мама в себя пришла — а я не в курсе! Как так?! Слава тоже не в курсе, наверное?! — я смотрю на него и по выражению его лица понимаю, что права. — Что, может, и тете Агнии не сообщили?! Не сообщили, да?! Ну ясно! Ты что-то скрываешь! Говори сейчас же! Что с мамой?! Она умрет?!
Я не знаю, почему в мою голову в первую очередь приходит именно эта мысль.
Наверное, потому что это самый мой большой страх за последние дни.
Ну а как еще объяснить то, что от нас скрыли, что она пришла в сознание, и то, что сама она вела себя со мной так мило?!
С другой стороны, если она вот-вот умрет, разве об этом не должны сообщить родственникам, чтобы они успели попрощаться?! Разве молчать законно?! А может, отец дал огромные взятки, кому надо?!
— Уймись ты! — фыркает тем временем он. — Она не умрет. Твоя мать поправится, все будет хорошо.
— Тогда в чем дело?! — я смотрю на него с подозрением. Вроде и рада, а вроде и не верю.
Боже, до чего мы докатились: я не могу доверять родному отцу даже в такой ситуации!
Не семья, а фарс какой-то!
— Дело в том, что она еще слишком слаба, чтобы принимать гостей, — говорит отец. — Поэтому позвонили только мне, как мужу.
— И она с радостью тебя приняла?! Тебя, изменника, который еще и ее компанию забрать хочет?! Она что, не могла попросить вызвать Славу вместо тебя?!
— Ну, она не стала, — отец пожимает плечами.
— И что, она приняла от тебя клубнику в шоколаде и обращение «милая»?!
— Мы с ней решили, что после такой трагедии все наши претензии друг к другу — это ерунда. Что она могла умереть — и я очень скорбел бы, что все закончилось именно так, что мы не смогли помириться и снова стать счастливыми.
— Я тебе не верю, — говорю я с брезгливостью в голосе.
Но что, если это правда?!
Я ведь и сама допускала такую мысль.
Вот только тогда я буду разочарована в маме...
Да, она пережила авиакатастрофу, трагедию, которая чуть не унесла ее жизнь.
И в моем понимании это тоже знак.
Но знак не помириться с тем, кто предал, а начать все заново, с чистого листа, правильно, исключив из своего окружения людей вроде моего папаши.
Странно думать об этом, ведь я всего несколько дней назад была на стороне отца, но теперь... теперь мне и думать об этом тошно.
— Придется поверить, — говорит он тем временем.
— Даже если так, — допускаю я. — Но это не давало тебе права вытаскивать меня из палаты силой.
— Напоминаю, это реанимация, туда можно только в специальной одежде.
— Ну и принес бы мне ее!
— Так нельзя...
— Окей, давай сообщим медсестрам, пусть там все обработают.
Я срываюсь с места, направляясь в сторону администраторской стойки, но отец меня останавливает:
— Не надо.
— Почему это не надо?! — щурюсь я подозрительно.
Он точно что-то скрывает!
— Потому что от твоего пятиминутного пребывания вряд ли произошло что-то страшное... Незачем тревожить твою маму и врачей ночной смены. К тому же, ты туда сегодня не вернешься.
— Ты это за меня решил, что ли?! — фыркаю я. — Мне двадцать пять, а не двенадцать!
— Не имеет значения. Я должен защищать твою маму.
— Ты?! Защищать?! — я хохочу, не в силах сдержаться. — Да это же какие-то несочетаемые понятия!
— Прекрати, — говорит он уже более жестко, грубо. — И отправляйся домой. Завтра я позвоню тебе и сообщу, как она.
— Я никуда не пойду, — качаю я головой. — Ты, по-моему, офигел. Ты не устанавливаешь здесь правила, ясно?! Ты, может быть, забыл, но я умею за себя постоять. И терпеть такое отношение не стану. Я сейчас же пойду к персоналу больницы и потребую объяснений. А если потребуется, останусь здесь до утра, чтобы поговорить с главврачом.
— Ты ведешь себя, как маленький ребенок, — отец пытается пристыдить меня, но у него ничего не получается:
— Мне плевать.
— Последний раз прошу: не устраивай цирк. Подумай о маме. Ей нужны покой и забота.
— Именно. Покой и забота. Но не ты!
— Я — ее муж! — рявкает он.
— А я — ее дочь!
— У тебя нет полномочий!
— Каких, мать твою, полномочий?! Что, от аппаратов хочешь ее отключить?!
Я вроде бы шучу, ведь мама уже в сознании, но при моем вопросе глаза у отца как-то меняются, и я невольно вздрагиваю, снова бросаясь в сторону администраторской стойки:
— Так, все, я иду разбираться!
Он еще пытается меня остановить — но уже только словами, трогать не решается. И правильно: я так зла, что могу и врезать!
Подлетаю к администраторской стойке — за ней сидит молодая, ничего не подозревающая девушка, — и громко, так, чтобы меня видели и слышали и камеры видеонаблюдения, и любая проходящая мимо медсестра, говорю:
— Я — Зоя Романовна Подольская, дочь Агаты Александровны Подольской, и я требую немедленно сообщить мне о физическом и психическом состоянии моей матери, а также о том, почему мне и моему брату не сообщили, что она пришла в сознание, а сообщили только нашему отцу?! И если меня не удовлетворит ответ — я вызову полицию!
— О боже... — подбежавший сзади отец бьет себя ладонью по лбу. — Что ты творишь, дура... что за цирк с конями устраиваешь посреди ночи...
— Цирк с конями устроил здесь ты, отец! — парирую я, держась при этом от него как можно дальше. — Ну?! — снова оборачиваюсь к администратору.
Девушка смотрит на меня огромными, круглыми от ужаса глазами и отвечает, запинаясь:
— П-простите, Зоя Романовна, но я... я не обладаю полномочиями...
— Мне плевать! Говорите! — требую я.
— При всем желании — не могу, — качает головой она. — У меня и информации-то нет... Я ведь не врач. Точнее, может, дневные администраторы и знают что-то, но я... у меня даже доступа к медицинским карточкам пациентов нет... смотрите, — она разворачивает ко мне монитор и что-то нажимает, но я не смотрю. — Нужен пароль. У меня его нет.
— А у кого есть?!
— У медсестры старшей... и у врачей...
— Кто-нибудь сейчас есть в больнице?!
— Нет, все ушли... медсестра — минут двадцать назад... а врач, который вам нужен, — и того раньше. Осталась только ночная смена, дежурная, так сказать...
— Но какие-то врачи ведь остались?! — допытываюсь я.
— Да, но они не занимаются вашей мамой. Они здесь только на случай, если кому-то резко станет плохо...
— Считайте, что плохо здесь мне! А я пока посчитаю до десяти. И если до этого времени передо мной не появится кто-то, кто сможет мне все объяснить, я позвоню в полицию!
— Уверяю вас, Зоя Романовна, у вас нет причин для беспокойства, — бормочет девушка. — Ваша мама в полной безопасности...
— Сомневаюсь, — рыкаю я и кошусь на своего папашу.
— Вам лучше дождаться утра, тогда придет врач, и...
— Раз! — начинаю я, понимая, что по-хорошему все-таки не получится. — Два!
Мне даже жаль эту бедняжку администратора, ведь она правда ничего не знает, она правда хочет как лучше и даже не подозревает, какой страшный человек мой папаша, но если это единственный способ заставить ее поднять задницу и пойти решать проблему — окей, я буду грубой.
— Ладно, ладно! — почти кричит она и наконец вскакивает, а потом бежит куда-то в подсобные помещения.
Мы с отцом остается вдвоем посреди стерильно-белого коридора.
— Истеричка ненормальная! — говорит отец и качает головой. — Не ожидал от тебя такого... Да ты просто вся в мать!
— Уж лучше в нее, чем в тебя! — рычу я в ответ.
— Ну да, конечно! — фыркает он. — Что на тебя вообще нашло?! С чего ты взяла, что я хочу ей как-то навредить?! Я самоубийца, по твоему, на статью нарываюсь?!
— Не знаю, — качаю головой. — Но чую, что что-то не так. И если ты не хочешь признаваться — я сама выясню. И к матери тебя больше не подпущу, ясно?!
— Ясно, ясно, — отмахивается он. — Все, уймись уже — и делай, что хочешь. А я тогда поеду домой. Будем считать, что смену сдал — смену принял...
— Что?! — я округляю глаза. — В смысле — домой?! Я не поняла, ты что — сбегаешь?!
— Просто не хочу больше быть свидетелем твоих истерик.
— А придется, папочка, — говорю я строго. — Я против того, чтобы ты уходил. Если уйдешь — подтвердишь мои опасения.
— О боже... — он трет лицо руками. — Какие еще опасения?!
— О том, что ты хотел навредить маме.
— Ооо... За что мне это все?! — он воздевает руки к небу, точнее, к потолку, как какой-то великомученик, но меня таким не проймешь.
Я просто отхожу в сторону и, не переставая держать его в поле зрения, сажусь на стул.
Минут пять спустя администратор возвращается с каким-то врачом.
Я встаю им навстречу.
Мужчина, явно сонный, видимо, пришел на ночную смену и, пока его услуги не нужны, решил вздремнуть, а я его оторвала от этого невероятно важного занятия... как жаль, как жаль.
— Здравствуйте, — говорю я ему.
— Здравствуйте, — отвечает мужчина. — Меня зовут Кабаненко Ильдар Георгиевич, я врач-невролог. Я посмотрел медицинскую карту вашей матери и могу заверить, что с ней все нормально, она в надежных руках и в безопасности, и вы можете спокойно дождаться утра, чтобы поговорить с ее лечащим врачом о ее амнезии...
— Амнезии?! — переспрашиваю я с ужасом, и все недостающие звенья мгновенно складываются в общую цепь, логичную и ясную, как солнечный день.
Я сразу понимаю, в чем здесь дело.
Мама пришла в себя и, видимо, не вспомнила отцовскую измену, потому и приняла его так спокойно и радостно.
А отец решил воспользоваться этим, попросил врачей не сообщать ничего мне и Славе, а сам начал крутиться возле мамы, чтобы... что?!
Вероятно, чтобы как-то забрать компанию, пока она так слаба, зависима и внушаема.
Как — я пока не знаю.
Но надеюсь, он не успел сделать ничего, что навредит маме.
Ну а сейчас... сейчас я выгоню этого горе-муженька и горе-папашу прочь и позвоню Славе, потому что мои силы и нервы закончились...
Мне нужна помощь.
Спасибо терапии, что я научилась ее принимать.
— Вы меня слышите?!
Незнакомый приглушенный голос доносится откуда-то издалека, а голова просто раскалывается...
Что произошло?!
Ни черта не помню!
— Что... кто вы?! И где... где я?!
Я с трудом открываю глаза и вижу склонившихся надо мной людей в белом.
Больница?!
— Меня зовут Светлана Ивановна Черовадже, я — заведующая травматологией больницы номер один по городу Сочи. Помните, как вас зовут?!
— Да, — киваю, чувствуя, как больно при этом двигать шеей. — Агата Александровна Подольская...
— Все верно, — удовлетворенно кивает Светлана Ивановна.
— Что случилось?!
— А вы не помните?!
— Я... я... — лихорадочно соображаю, но в голове какой-то туман, мысли ускользают. — Я летела в самолете, кажется...
— Да, верно, — снова кивает женщина. — А о том, что ваш самолет разбился, вы не помните?!
— Что?! — я дергаюсь, пытаюсь вскочить, и сразу же со стоном падаю обратно на подушку. — Разбился?!
— Да, мне очень жаль...
— А я, значит, осталась жива?!
— К счастью.
— А сколько еще выживших?!
Светлана Ивановна хмурится:
— Что значит — сколько еще?! Нам сказали, что вы были одна... одна в вашем двухместном легкомоторном самолете...
— Что?! — ужасаюсь я. — То есть... я на чижике своем разбилась?! Ничего не понимаю...
— А какой самолет вы имели ввиду?!
— Рейс из Стамбула в Сочи, конечно!
— Та-а-ак... — по голосу Светланы Ивановны я чувствую, что что-то не так. — И какого числа был этот рейс?!
— Девятого октября, кажется...
— Сегодня двадцать шестое октября. А к нам вы попали двадцать третьего.
Меня охватывает паника.
Я что, забыла две недели своей жизни?!
Как такое вообще возможно?!
— Пожалуйста, не волнуйтесь, Агата Александровна, — просит меня доктор, видя, как подскакивает резко мой пульс. — Вероятно, у вас ретроградная амнезия, которая развилась после травмы головного мозга, и это полностью обратимое состояние. У вас были ушиб и сотрясение, а также довольно сильный отек, мы вводили вас в искусственную кому, чтобы стабилизировать состояние. Сейчас вашей жизни ничто не угрожает. Вы поправитесь, обещаю. И все вспомните.
— Мой телефон... где он?!
— К сожалению, спасатели сообщили, что он пришел в полную негодность. Сами понимаете: падение с высоты, пожар...
— А мои близкие?! Они в курсе?!
— Да, конечно, ваш муж, дочь, сын и сестра — все были в больнице по несколько раз. И мы сейчас же позвоним вашему мужу, чтобы сообщить, что вы пришли в себя. Вообще, время посещений уже закончилось, но мы сделаем исключение, потому что понимаем, что вам сейчас страшно, и очень нужен кто-то из членов семьи...
— Да, пожалуйста! — киваю я.
Светлана Ивановна дает кому-то поручение, а затем продолжает свой опрос:
— Как вы себя чувствуете?! Что-нибудь болит?! Согласны на осмотр?!
— Да, конечно. В целом... терпимо. Голова понемногу проясняется... Немного больно, но... ничего... ничего...
За полчаса меня осматривают, берут свежие анализы, а также устраивают опрос, который доказывает: проблемы с памятью действительно коснулись только событий последних двух недель.
Долговременная память в полном порядке: я прекрасно помню, кто я такая, кем работаю, как зовут членов моей семьи.
И на том спасибо!
Но все равно, конечно, страшно.
К счастью, совсем скоро приезжает Рома.
— Здравствуй, любимая, — говорит он мягко, переступив порог моей палаты и увидев меня — разбитую, поломанную в прямом и переносном смысле...
— Привет, дорогой, — приветствую его я, чувствуя облегчение. — Наконец-то родное лицо! Я пришла в себя, ничего не помню, а мне говорят — авиакатастрофа! Скажи мне, неужели это правда?!
— Да, любимая, это правда. Ты летала на своем чиже, птица попала в лопасть, самолет начал падать. Тебе удалось посадить его на поляну, но он пропахал носом землю, ты получила серьезные травмы и три дня была без сознания...
Он говорит мне то, что уже озвучила Светлана Ивановна, но, честно говоря, именно из его уст это звучит так, что я начинаю осознавать происходящее и понимать: да, это правда было, я действительно попала в аварию на своем чиже...
— А сейчас, по словам врачей, у тебя ретроградная амнезия, — продолжает Рома и все подробно объясняет, а потом успокаивает: — Даже если ты не сможешь вспомнить события последних недель, никакого долгосрочного вреда для организма не будет: просто небольшой отрезок времени выпадет из памяти. Я помогу все восстановить. Поверь: ничего грандиозного и важного за эти дни не произошло.
— Я тебе верю, — киваю я и тянусь поцеловать его.
Я так соскучилась, как будто мы миллион лет не виделись и не целовались...
— Я принес тебе цветы, но мне сказали, лучше не надо, — говорит муж. — Они будут стоять в палате интенсивной терапии, тебя переведут туда максимум через сутки.
— Поняла, спасибо.
— А вот клубнику в шоколаде Светлана Ивановна разрешила...
— О, я обожаю их! — я чуть не в ладоши хлопаю! Так приятно, что он старается для меня, радует, отвлекает от того, что произошло!
Светлана Ивановна разрешает съесть для начала только три ягоды, но я все равно счастлива.
— Поможешь мне вспомнить события последних недель?! — спрашиваю я у Ромы. — Последнее, что я помню, это как я летела из Стамбула с рабочих переговоров...
— Конечно, любимая.
Через какое-то время, когда Рома уходит в туалет, в палате неожиданно появляется Зоя.
Увидев ее, я невольно вздергиваю брови:
— Милая?! Что ты здесь делаешь?!
Она молчит, только смотрит на меня растерянно.
— Поздно уже просто... никого не пускают. Твоего отца только пустили, потому что ситуация... ну... специфическая.
— Я не первый раз пришла, — говорит она чуть грубовато.
Боже, я ведь имела ввиду не то, что она не навещала меня, а теперь вдруг пришла!
Я чувствую себя смущенной, но стараюсь не нагнетать, поэтому говорю просто:
— Спасибо, дочка.
— Как давно ты пришла в себя?! — спрашивает она.
— Часа два назад.
— А почему мне никто не позвонил?!
— Не знаю... спроси у папы...
Вообще-то, наверное, Рома правильно поступил: зачем было тревожить детей на ночь глядя?!
— Ладно. Как себя чувствуешь?! Болит что-нибудь?!
— Почти ничего не болит, но это мало о чем говорит, честно говоря. Разве что о том, что обезболы мне дают качественные...
— Ну да. Что-нибудь ела, или нельзя пока?!
— Мне приносили ужин. Говорили, что тошнить будет, но обошлось. Я с аппетитом съела и первое, и второе, и чай выпила...
— Отлично, — Зоя садится на край моей кровати.
— Ну и отец твой клубнику в шоколаде принес. Конечно, все съесть не разрешили, но три ягоды — вполне... Могу и тебя угостить.
— Спасибо, не надо. Доешь потом сама.
В этот момент наконец возвращается Рома.
— Зоя! — сразу обращается он к дочери. — Что ты здесь делаешь?!
— У меня тот же вопрос, — парирует она.
— Не ссорьтесь, пожалуйста, — прошу я, потому что вижу, что они оба не слишком рады друг друга видеть.
Рома хватает Зою за руку и тащит прочь из палаты:
— Давай-ка выйдем и поговорим! — а мне напоследок кричит: — Мы быстро, милая!
Я остаюсь одна.
Чувствую себя совершенно беспомощной.
Что значит — «выйдем и поговорим»?!
Что значит — «мы быстро, милая»?!
Алло, я здесь, вообще-то! И я живая! В сознании! Может, пока в довольно растрепанных чувствах и растерянная, но... я здесь! Я вас слышу, вижу и понимаю! Какого черта вы решаете что-то обо мне — без меня?!
Я пытаюсь встать.
Берусь за висящий надо мной треугольник, чтобы подтянуться, но все тело сводит непривычная слабость. Мышцы дрожат, пресс болит, пальцы сами собой разгибаются обратно...
Я бессильно падаю на подушку.
Окей, может, позвонить?!
Ну да, точно, мой телефон разбился!
Но здесь же есть какая-нибудь кнопка вызова медсестры?!
Но что, если пользоваться ею можно только в экстренных ситуациях?!
Черт его знает!
Тогда я кричу:
— Рома! Зоя! — но двери реанимационной палаты, кажется, очень крепкие, вряд ли они пропускают звук...
Я начинаю злиться, а время тянется бесконечно долго.
Сколько уже прошло?! Десять минут? Пятнадцать?! Полчаса?!
Они что, забыли обо мне?!
О чем можно разговаривать столько времени?!
Я понимаю, что все эти эмоции мне очень несвойственны.
Обычно я собранная, серьезная, строгая.
Сейчас же мысли скачут, как бешеные кролики, напуганные взрывом...
Да, в моей голове — настоящий взрыв.
Взрыв эмоций, ощущений, ужаса, что я никогда не смогу вернуть память.
Казалось бы, всего две недели... разве это много?!
Муж и дети помогут восстановить события.
Но что, если за эти две недели произошло что-то важное?! Что-то, что от меня попытаются скрыть?!
Не знаю, зачем, но... какое-то внутреннее чутье, интуиция, наверное, подсказывает, что и правда произошло что-то важное...
Может, муж и дочь об этом вышли поговорить?!
Решили обсудить, как это получше от меня скрыть?!
А может, напротив, как преподнести, чтобы не сильно испугать?!
Вдруг что-то случилось с сыном?!
С сестрой?!
С моей авиакомпанией?!
Мне страшно...
Я не знаю, сколько проходит времени, потому что начинаю засыпать.
Я и рада бы быть в сознании, но у меня внутренние повреждения, меня пичкают кучей лекарств, и они вызывают сонливость...
В общем, в какой-то момент дверь открывается, и на пороге появляется Зоя.
Я, вздрогнув от неожиданности и проснувшись, смотрю на нее растерянным взглядом.
Спрашиваю:
— Где отец?! — и слышу ее мягкий ответ:
— Он ушел.
— И что, даже не попрощался со мной?! — хмыкаю обиженно.
Не похоже это на Рому.
— Выходит, что так, — кивает дочь.
— Странно, — говорю я, а потом уточняю с подозрением: — Вы что, поругались?!
— Давно уже, — лаконично отвечает Зоя.
— Что значит — давно?! Не помню такого... Что, я была в это время без сознания?!
— Да. Надо признать, твоя авария открыла нам всем глаза друг на друга. Мне, Славе, тете Агнии.
— Я не понимаю... — качаю головой, практически слыша, как трещит по швам мой мозг...
Зоя вздыхает, а потом говорит:
— Мам, я все тебе расскажу, только обещай, что не будешь слишком сильно волноваться.
— Расскажешь — что?! — взрываюсь я.
— Вот видишь — ты уже волнуешься...
— Зоя! Что случилось, пока я была в коме?! Рассказывай!
— Скажем так... это случилось еще до твоей аварии и комы. Просто ты это забыла.
Вот!
Я же говорила!
Я как знала, что произошло что-то важное, что выскользнуло из моей памяти, и теперь мне никто не хочет об этом говорить!
— Зоя! — снова требую я.
— Можно... можно я дождусь Славу, и мы расскажем тебе все вместе?! Я боюсь одна, — признается дочь. — Я уже позвонила ему, он будет через пятнадцать минут. И с администратором договорилась, его пропустят, хотя посещения на сегодня закончились...
Боже, о чем же пойдет речь?!
Но делать нечего, и я киваю:
— Окей.
— Спасибо, — с облегчением выдыхает Зоя. — А пока — хочешь чего-нибудь вкусненького?!
Через пятнадцать минут приезжает Слава.
Не знаю, успели ли они с Зоей посовещаться по телефону, но в палату он входит сразу, без всяких предварительных «выйдем и поговорим», за что я безумно благодарна.
Мне кажется, такой беспомощной и уязвимой я чувствовала себя последние разы двадцать пять и двадцать три года назад — как раз, когда рожала детей.
До этого — только в юности.
Я всегда была крепким орешком.
И то, что происходит сейчас, когда я слаба телом и духом, когда какой-то период времени просто вырвали из моей памяти, очень на меня влияет.
Мне больно и страшно.
Но мои дети рядом — и это успокаивает.
— Привет, мам, — Слава чмокает меня в щеку, и они с Зоей оба садятся на мою постель, он — слева, она — справа, благо, места много.
— Ну?! — спрашиваю я нетерпеливо.
— Мам... — начинает Слава неуверенно. — Ты не помнишь, кто такая Акулина Егоровна Солоницкая?!
— Хм... — я задумываюсь. — Нет. Кто-то из наших сотрудников?!
— Да, — кивает сын. — Стюардесса.
— Ясно... и что дальше?!
— Ладно, давай попробуем с другой стороны... Ты не помнишь, из-за чего поссорилась с отцом перед тем, как попала в аварию?!
— Нет. Слав, пожалуйста, хватит... вот этого вот, — прошу я и смотрю то на него, то на Зою. — Скажите мне уже, в чем дело.
— Ладно, — кивает дочь. — Мам, отец тебе изменил.
— О боже... — я закрываю лицо ладонями. — Что?!
— Он изменил тебе с этой самой Акулиной, — говорит Слава. — Линой, если короче. Узнав об этом, ты решила подать на развод. Но и это не самое ужасное.
— Что еще?!
— Теперь отец хочет отобрать у тебя авиакомпанию. Он уже забрал долю Зои и часть доли тети Агнии...
Я чувствую, как заходится в бешеном ритме мое сердце.
Измена.
Развод.
Попытка отобрать компанию.
Да еще и дочь с сестрой решили отдать ему свои доли!
Да, за две недели и правда произошло немало...
Только почему же Зоя здесь, если решила предать меня?!
Я смотрю на нее — а она, словно прочитав мои мысли, опускает взгляд.
— Прости, мама, — говорит она. — Я была не права... как и ты когда-то.
— Думаю, вам надо поговорить наедине, — говорит Слава и, поднявшись с места, выходит из палаты, оставляя меня наедине с дочерью.
Мы остаемся вдвоем, и Зоя рассказывает мне историю, которую я давно мечтала забыть... но не забыла, даже потеряв память.
Историю о своей первой любви, которую я забрала у нее, потому что посчитала парня недостойным и опасным.
Да, я помню этого парня, его звали Ной.
Зое было восемнадцать, а ему — двадцать пять. Семь лет разницы!
Но больше меня беспокоило не это, а то, что он казался ненадежным, странным...
Мы с Ромой наняли тогда частного детектива. Вообще-то, это была инициатива мужа, а не моя, я-то сразу хотела поговорить с дочкой напрямую, но он запретил, сказал, что она скорее из дома сбежит, чем согласится по доброй воле бросить засранца...
Детектив выяснил, что отец и дед Ноя были дальнобойщиками и перевозили через границу не только законные грузы, но и запрещенку: какие-то санкционные продукты, ворованные драгоценности и даже запрещенные вещества. Ной пошел еще дальше: он сам водителем не работал, а руководил сортировочной базой, где эти фуры принимали и отправляли. Вся запрещенка шла через него. У него были нужные контакты, связи, деньги. И зарабатывал он с этого прилично... достаточно прилично, чтобы впечатлить восемнадцатилетнюю девушку из небедной семьи.
Конечно, даже узнав это все, я не отказалась от желания поговорить с дочерью, но Рома запретил.
Сказал, что Зоя не поверит нам, а поверит Ною — слишком уж влюблена. Что лучше спровадить этого урода другим способом. Например, дать ему денег — он ведь на них помешан, — и потребовать самостоятельно уйти от Зои.
Так мы и поступили.
Рома собрал деньги, и мы передали их парню.
Ной бросил Зою уже на следующий день. Мы поняли это, когда она вернулась домой раньше времени и, зареванная, сразу пошла в свою комнату.
— То есть, это было ваше с отцом общее решение и общий поступок?! — поражается Зоя, когда я рассказываю ей детали.
— Да, — киваю я, с болью глядя на нее и наконец понимая, почему наши отношения столько лет были натянутыми.
— Но почему тогда наша общая с Ноем знакомая сказала, что все это сделала именно ты, только ты?!
— Что за знакомая?!
— Ты ее не знаешь, — дочь мотает головой.
— Я понятия не имею, Зоя, почему она так тебе сказала и как вообще узнала, — тяжело вздыхаю.
— Ей Ной сказал... а кто передавал ему деньги?!
— Специально нанятый человек, — говорю я. — Его нам тот частный детектив порекомендовал.
— А ты помнишь имена?! Курьера и детектива?! — спрашивает Зоя, явно загоревшись идеей найти этих людей и выяснить правду.
— Милая... ты уверена, что тебе это надо?!
— Да, мам.
— Ты не веришь мне?!
— Верю... наверное... да, я верю. Но тем важнее мне узнать, почему они очернили именно тебя, а не вас обоих!
— Ладно, — я киваю. — Детектива звали Карлосон Ильмар Феликсович, а курьера — Швецов Илья Викторович.
— Ничего себе! — восхищается дочь. — Ты так легко вспомнила их имена?!
— Неудивительно, — фыркаю я. — Видела недавно про них новость: их обоих арестовали, они в СИЗО.
— За что?!
— За какие-то мошеннические действия, я не углублялась.
— Офигеть, — выдыхает Зоя. — То есть, мне придется тащиться к ним в тюрьму...
— На твоем месте я бы сто раз подумала, прежде чем тащиться...
— Но я потащусь.
— Я и не сомневалась.
Дочь у меня упертая, как баран, если что решила — с места не сдвинется, пока не сделает это.
Но мне теперь скрывать от нее нечего.
Потому что я точно не была инициатором того, что произошло семь лет назад.
И уж точно не решала все сама.
— Но почему ты не поговорила со мной после?! — спрашивает Зоя. — Не сразу, но через месяц или год?! Ты ведь знала, что у меня не ладится с отношениями, что я считаю себя не заслуживающей счастья... или ты не видела этого?!
— Я видела, что тебе не везет с парнями, — говорю я. — Но я никогда не складывала два и два, никогда не связывала это с тем случаем, милая. Конечно, сначала я хотела поговорить, но твой отец запретил. А потом время шло, и чем дальше — тем неуместнее это казалось. Не хотелось бередить твои раны. Да и стыдно было... и сейчас стыдно. Прости меня, пожалуйста, милая. Мы с отцом поступили с тобой неправильно.
— Неправильно, — соглашается дочь. — Вот только ты за это отхватила сполна за прошедшие годы моего презрения, игнора, обиды, злости, ненависти... А отец вышел чистеньким. Может, это он все подстроил?! Может, это он велел детективу и курьеру сказать Ною, что все придумала и сделала ты?! Чтобы если что — вся вина оказалась только на тебе?! Так и вышло...
— Все возможно, — я пожимаю плечами. — Я уже ничему не удивлюсь.
— Я тоже, — кивает Зоя. — Но сейчас наша главная цель — вернуть акции, которые он выманил у меня и у тети Агнии. Думаю, мы должны подать на него в суд.
— Я тоже так думаю. Но согласится ли Агния?! У нее тоже давняя обида на меня.
— Пора бы и ее разрешить, — говорит дочь. — Позвонить ей?!
— Да, пожалуйста, — я киваю. — Надеюсь, она не откажет мне, когда я в таком состоянии, и мы поговорим.
— Она, по крайней мере, отдала отцу не все, что у нее было. А значит, она не доверяет ему полностью. А значит, есть надежда.
— Отлично.
Я начинаю думать, что должна быть благодарна судьбе за плохие события, что произошли со мной в последние недели.
Да, муж изменил мне, но зато теперь я буду свободна от брака, в котором меня, оказывается, предали.
Да, я попала в авиакатастрофу, чудом сохранила жизнь и лишилась отрезка памяти, но зато восстановила отношения с дочкой... а может, восстановлю и с сестрой.
Из реанимационной палаты я выхожу, чувствуя облегчение: спустя столько лет незримой конфронтации я наконец помирилась с мамой, а еще узнала, что она не была единственной виновницей случившегося.
Теперь я твердо намерена выяснить правду, а потом припереть к стенке отца, который, думаю, бессовестно врал мне все это время, притворялся, что ни при чем, а на самом деле был инициатором того, чтобы разлучить меня с Ноем, даже не спрашивая моего мнения, даже не пытаясь со мной поговорить!
Мама, конечно, тоже виновата, но во-первых, она не принимала этого решения в одиночку, во-вторых, была под давлением отца, в-третьих, сама многие годы испытывала стыд и вину, и в-четвертых, попросила у меня прощения... искренне.
Чувствовал ли когда-нибудь стыд или вину мой отец?!
Не думаю.
Смогу ли я добиться от него извинений?!
Сильно вряд ли.
Но вот чего я от него точно добьюсь — так это того, чтобы он вернул мне мои законные акции.
Сначала по-хорошему попрошу... ну, вдруг?!
А не отдаст — подам в суд.
И тетю Агнию попрошу подать в суд... надо ей позвонить, кстати.
Я усаживаюсь на скамью напротив реанимационных палат и набираю ее номер.
Длинные гудки идут долго: тетя то ли не слышит звонка, то ли детей укладывает, то ли просто не хочет со мной разговаривать... причем последнее вполне вероятно.
Впрочем, в конце концов на том конце провода все-таки раздается ее голос:
— Алло! — и судя по тому, что он звучит приглушенным шепотом, правильным ответом было все-таки — укладывает детей.
— Тетя Агния, привет, — говорю я в трубку. — Мама пришла в себя.
— Ого! Сейчас, минутку... — слышны ее шаги, видимо, она выходит в коридор или другую комнату, чтобы не будить дочек. Потом ее голос становится нормальным, громким: — Какая замечательная новость на ночь глядя, Зоя! Спасибо, что сообщила! Как она себя чувствует?
— В целом — неплохо, — сообщаю я. — У нее ретроградная амнезия, она не помнит события последних недель, но в остальном...
— Амнезия?! — ужасается тетя Агния. — Какой ужас!
— Ничего страшного, она с этим справится. Куда сильнее меня беспокоит то, что врачи сообщили об этом только отцу, а он не позвонил ни мне, ни Славе, ни тебе. Думаю, что он хотел как-то навредить маме... может быть, даже отключить ее от аппаратов...
— Что?! Зоя, что за ужасы ты рассказываешь?! Неужели это может быть правдой?!
— Не знаю, тетя Агния, но мне страшно за маму. Я буду настаивать, чтобы отца к ней не пускали. И большую часть времени с мамой будем либо я, либо Слава, либо... ты, если захочешь.
— Да, конечно, я не против! Приеду завтра, только скажи, во сколько?!
— Да в любое время. Мама спрашивала про тебя. Она будет очень рада тебя видеть...
— Неужели?! — недоверчиво хмыкает тетя.
— Да. Ты знаешь, после того, как мама чуть не отправилась на тот свет, она как будто... не знаю, изменилась немного. Мы с ней много лет не были близки, но теперь, думаю, все изменится. Было бы здорово, чтобы и вы помирились. Как думаешь, получится?!
— Не знаю, не знаю... — скептически тянет она. — Посмотрим.
— В любом случае, она очень ждет тебя!
— Завтра приеду. Спасибо еще раз за такую прекрасную новость!
— И тебе спасибо, что ответила! Девчонкам и Валентину привет!
— Вам тоже! Доброй ночи!
— Доброй! — отзываюсь я и отключаюсь.
Тетя Агния, конечно, пока не настроена так же позитивно, как я, но я надеюсь, что завтра все изменится.
А пока я должна найти Славу, который, наверное, как обычно, ушел за кофе, потому что в кофейных автоматах больницы не кофе, а одни отвратные помои, договориться с ним, по какому графику мы будем навещать маму, и отправиться домой.
Завтра у меня выходной — и я займусь тем, чтобы добиться встречи с сидящими в СИЗО мужиками, которые несколько лет назад работали на нашу семью.
Утром я, как обычно, просыпаюсь по будильнику.
Накануне вечером, перед сном, я уже выяснила, в каком именно СИЗО находятся товарищи Карлосон и Швецов, и теперь, приняв душ и позавтракав, уверенно направляюсь туда.
Конечно, сначала мне отказывают и чуть ли не с охраной пытаются выпроводить на улицу:
— С чего бы нам организовывать вам встречи с заключенными?! Вы им кто — мать, жена, сестра?!
— Я им бывшая пострадавшая, — заявляю я. — И пропустить меня — в ваших интересах. Вероятно, я дам вам еще один эпизод их мошенничества, добавлю к сроку еще несколько месяцев... а может, и лет, — пожимаю плечами.
Конечно, это следователей заинтересовывает.
А уж когда я называю им свое имя и говорю, из какой я семьи, дело принимает совершенно иной оборот.
— Мы организуем вам встречи, — говорит следователь Лувако Игорь Анатольевич.
— Спасибо, — хмыкаю я, довольная собой.
Конечно, это не происходит моментально: сначала меня опрашивают, оформляют кипу документов, но я терпеливо жду.
И вот — три часа спустя мне наконец разрешают увидеться с господином Карлосоном.
Когда я вхожу в комнату для встреч, он уже там — круглый во всех местах лысый дядька лет пятидесяти или пятидесяти пяти. Сохранился, прямо скажем, не очень.
Подумав так, я невольно фыркаю.
Он оборачивается на меня и хмурится:
— Что смешного?! И кто ты вообще такая?!
— Я — та, кто может дать тебе свободу... или не дать, — я пожимаю плечами и спокойно сажусь прямо напротив него.
На самом деле, конечно, ни о какой свободе и сделке речи не идет.
Я лишь надеюсь закопать его самого и его подельника поглубже, увеличить сроки.
Но если я скажу так — он мне ничего не расскажет.
А я хочу знать правду.
Я решаю, что нужно притвориться, будто я на своей собственной стороне и не верю ни отцу, ни матери.
— Моя мать сейчас при смерти, — вру я, не моргнув и глазом. — Может быть, вы видели новость о том, что ее самолет разбился... у вас здесь вообще есть телевизор?!
— Есть, — мрачно сообщает Карлосон. — Новость видел.
— Значит, понимаешь, что я не блефую, — киваю я.
— И что тебе нужно?!
— Правда.
— И что взамен дашь?!
— А что нужно?! — хмыкаю я, глядя ему прямо в глаза.
Карлосона такой взгляд явно смущает. Он хоть и мошенник, негодяй, но быть совсем уж бесстрастным ублюдком, видимо, так и не научился... Странно. Промышлял-то годами! Врал в лицо другим! А теперь стесняшку строит?!
Но мне же лучше, проще манипулировать.
Я манипулировать умею и люблю, да и вообще я та еще бесстрастная тварь, если подумать. Бизнес заставил... и отцовская ложь, конечно.
— Буду благодарен, если сможешь заменить мне реальный срок на условный плюс штраф... деньги есть, денег не жалко, залачу, сколько надо.
— Заметано, — киваю я и протягиваю ему руку.
Он недоверчиво пожимает, а я терпеливо жду, пока он уберет свою мерзкую холодную лапищу от моих пальцев.
— У меня был парень, — говорю я. — Его звали Ной...
— Ной Косинский, — кивает Карлосон.
— Верно. И мои родители спровадили его, не поинтересовавшись моим мнением. Через общих знакомых я узнала, что ты и твой... хм, друг...
— Швецов.
— Да. Что вы выясняли правду про Ноя и передавали ему деньги, чтобы он отвалил от меня.
— Можно и так сказать, — хмыкает мой собеседник.
— Мне нужна правда. Вся. Целиком. От момента, когда мои родители обратились к вам, до момента, когда вы передавали деньги Ною и говорили с ним. Что говорил и приказывал папа, что — мама, как реагировал Ной, что вообще реально удалось на него нарыть... Абсолютно все.
— Я понял, — Карлосон кивает. — Но если честно, рассказывать-то особенно нечего. Ко мне тогда обратился твой отец — Роман Витальевич Подольский. Назвал имя Ноя Косинского, сказал, про него всякое болтают, мол, запрещенку перевозит, попросил проверить. Ну, я и проверил: пробил по своим базам, каналам, связям. Оказалось, что парень не так уж и опасен. Родаки у него и правда незаконными перевозками промышляли в молодые годы, но он сам продолжать так же не стал, работал по-белому, со всеми разрешениями, декларациями и налогами...
— Что?! — переспрашиваю я.
То есть, ложь еще и в этом была?!
И мой Ной на самом деле не был опасен?!
— Прости, что разочаровываю, — фыркает Карлосон. — Но ты сама сказала: говорить только правду...
— Все верно, продолжай.
— Я передал результаты мини-расследования твоему отцу. Ему не понравилось: он все равно хотел спровадить пацана. Так что жене своей изложил другую версию: что парнишка и правда опасен, что перевозит все нелегально, нарывается, имеет связи с преступной средой и проблемы с законом. Мне доплатили, чтобы я поддержал этот вариант.
— Класс, — фыркаю я.
— Бизнес и ничего личного, детка...
— Не зарывайся. Не смей звать меня так. Скажи спасибо, что разрешила на ты обращаться.
— Прости...
— Продолжай.
— Твой отец решил дать Ною денег, чтобы он свалил. Но парнишка оказался не так-то прост, он отказался... причем трижды, несмотря на то, что суммы росли и росли. Сказал гордо, что ему не нужны деньги, когда речь идет о настоящей любви.
— Что?! — снова не верю я его словам.
Может, все, что говорит этот жирдяй, — всего лишь изощренная ложь, которую он придумывает прямо сейчас в надежде, что я правда вытащу его из тюрьмы?!
— Чистая правда, — словно прочитав мои мысли, уверяет собеседник. — Твой отец снова взбесился, конечно. И тогда в ход пошли угрозы. Я и Швецов — не единственные, кто работал тогда на твоего папочку. Был еще один парень, имя назову, потому что он все равно давно в тюряге: Абрамов Игорь Витальевич. Он нанес визит — но не самому Ною, а его прекрасной младшей сестренке Лизе...
— О боже, — я закрываю лицо ладонями.
Я прекрасно помню Лизу.
Ною было двадцать пять, а ей — семнадцать.
Она была младше меня на год.
Маленькая, хрупкая, нежная девчонка, мы отлично ладили.
Она, как и Ной, исчезла тогда, словно никогда и не существовала. Не брала трубку, не отвечала на сообщения, везде меня заблокировала...
Теперь я начинаю понимать, почему.
— В общем, — говорит Карлосон. — Ной согласился оставить тебя после того, как Игорюша навестил Лизу и пообещал навестить еще и их родаков...
Неужели все это правда?!
Неужели жестоко обошлись не только со мной, но и с моей мамой, и с самим Ноем, и с его семьей?!
— Более того, Ною было велено, если что, озвучивать только ту версию событий, в которой он взял деньги от твоей матери, — добавляет Карлосон.
— Да, я уже поняла... Где мне найти Абрамова?!
— Спроси у следователя, он тебе ответит.
— Окей, спасибо.
— Ну что, я дал тебе все, что ты хотела?!
— Вполне, — я встаю с места, собираясь покинуть камеру.
— И когда мы поговорим о твоей благодарности?!
— Никогда, — наконец признаюсь я, в три шага оказываясь возле двери.
— В смысле, мать твою?!
— Ты реально думал, что я вытащу из тюрьмы урода, который причастен к разрушению моей жизни?!
— Ах ты с... — он бросается ко мне, но я уже закрываю дверь с другой стороны. Он начинает долбиться кулаками и сыпать проклятиями, а я просто иду прочь.
Теперь мне нужны Швецов и Абрамов, чтобы подтвердить слова Карлосона.
И тогда моего папочку ждет о-о-очень серьезный разговор.
— Как вы себя сегодня чувствуете, Агата Александровна? — спрашивает у меня Светлана Ивановна, стоя надо мной с планшетом и ручкой.
— Намного лучше, чем вчера, — говорю я. — Голова меньше болит и кружится, почти не расплывается картинка, совсем не тошнит...
— Отлично, — кивает доктор, с удовлетворенным видом что-то записывая. — Анализы тоже намного лучше. И новая МРТ, которую сделали вчера вечером. Отек головного мозга полностью ушел, ткани восстанавливаются... Что на счет памяти?! Вспомнили что-нибудь из тех недель, что выпали?!
— Пока нет, к сожалению, — я качаю головой.
А может, и к счастью.
Мне и так-то было больно, когда дочь и сын сообщили, что мой муж мне, оказывается, изменил...
Представляю, насколько больнее станет, если я еще и вспомню все свои предыдущие мысли, чувства и эмоции, что испытывала, когда узнала об этом впервые...
Двойной удар будет!
А мне сейчас не очень-то полезно волноваться, мне восстанавливаться надо.
— Когда меня выпишут?! — спрашиваю я.
Светлана Ивановна усмехается:
— Не бегите впереди паровоза, Агата Александровна! Мы ведь только-только вас перевели из реанимации в интенсивную терапию. Здесь побудете недельку, а потом еще недельку — в обычной...
— Как долго, — говорю я разочарованно.
— Что поделать, — доктор разводит руками. — Вам пока без ежедневных капельниц, анализов каждые два дня и постоянного контроля за показателями нельзя. Вы все-таки в коме были, напоминаю! А до этого вообще с неба свалились! Диво, что вы живы!
— Да уж, — тяжело вздыхаю я, снова мысленно радуясь, что не помню аварии, которая чуть было не лишила меня жизни.
Я прекрасно понимаю необходимость оставаться в больнице, но не очень понимаю, как в таких условиях подготавливать развод и суды за компанию.
Мне, конечно, будут помогать Зоя и Слава, но и мое присутствие будет нужно... может, доверенность на детей оформить?!
Нет. Я быстро отказываюсь от такой идеи.
Мы, конечно, помирились с Зоей, но я пока не доверяю ей настолько, чтобы позволить, например, расписываться вместо меня на документах авиакомпании или распоряжаться моими счетами...
Не то чтобы я думаю, что она все еще в группе поддержки своего отца, а мне просто врет, но... нет, мне нужно время, чтобы снова довериться ей целиком и полностью. Думаю, она и сама поняла бы меня и согласилась.
Может, просто позволить ей и сыну представлять меня в суде?!
Впрочем, возможно, Светлана Ивановна права, и я просто бегу впереди паровоза. Судов-то пока никаких нет! А к тому времени, как начнутся, я, наверное, уже выпишусь из больницы... надеюсь.
По крайней мере, чувствую я себя и правда намного лучше.
Уже сама спокойно хожу в туалет и в душ.
С аппетитом ем.
Дозы обезболов снизили, а значит, скоро перестанет так отчаянно клонить в сон.
Сегодня утром я даже почитала немного!
А вот кино смотреть пока сложно: от голубого экрана сразу начинают слезиться глаза...
Светлана Ивановна записывает последние показатели, желает мне хорошего дня и здоровья и уходит.
Я остаюсь в палате одна, но, надеюсь, ненадолго: должна прийти Агния.
К сожалению, точного времени ее прибытия я не знаю, у меня ведь все еще нет телефона! Даже странно...
Пока жду, меня снова начинает клонить в сон, так что когда над ухом раздается до боли знакомый голос сестры:
— Агата... Агата! — я невольно вздрагиваю, вываливаясь из дремотного состояния обратно в реальный мир.
— Привет, — говорю растерянно, продирая глаза и приподнимаясь на подушках.
— Привет. Прости, я тебя напугала?! — Агния выглядит немного виноватой.
— Да нет, я просто задремала... опять, — усмехаюсь я. — Я так весь день заыпаю из-за таблеток. На самом деле, я ждала тебя. И очень рада, что ты пришла.
— Да, Зоя сказала мне, что ты хочешь поговорить.
— Хочу, — киваю я.
— Ладно... Но сначала скажи, как себя чувствуешь, — просит сестра.
— Все у меня об этом спрашивают, — улыбаюсь я. — По десять раз в день. Я даже утомилась отвечать, если честно... Но вообще — хорошо. Правда, намного лучше, чем было, когда я только пришла в себя. И уж точно намного лучше, чем было, когда меня сюда только привезли...
— Правда, что ты ничего не помнишь?!
— Да, последние несколько недель, — киваю я.
— А все остальное?!
— Все остальное помню прекрасно. В том числе и наш с тобой конфликт после смерти папы.
— Ясно, — кивает Агния, и я вижу, как она сразу напрягается.
— Я думаю, нам давно пора закончить этот конфликт, — говорю я. — Поговорить, может, в чем-то не согласиться друг с другом, но друг друга принять — такими, какие мы есть. Я — практичная, придерживающаяся традиций, простая, как пять копеек. Ты — влюбленная в астрологию, нестандартная, сложная. Да, мы очень разные. Возрастом, внешностью, характером, убеждениями, интересами, жизненными путями. Но в то же самое время мы — родные сестры, родные души, и я не хочу больше быть с тобой порознь. Слишком уж страшная трагедия произошла со мной. После такого невольно задумываешься о том, что реально важно. Глаза открываются, так сказать. И для меня моя семья — это святое. Мои дети, мама и ты. Я очень хочу помириться, обняться с тобой и больше не расставаться... никогда.
Я заканчиваю говорить и смотрю на нее.
Ответит ли моя сестра взаимностью?!
___
Мои хорошие, я приглашаю вас в свою новинку, роман
ПОСЛЕ РАЗВОДА. ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ, НО Я НЕ ПРОЩУ
https:// /shrt/oBlw
До конца рабочего дня мужа осталось минут пятнадцать, и я отправляюсь к нему. Вообще, обещала, что приеду к пяти, но, кажется, буду к половине пятого: сделала все, что планировала, быстрее. Тем лучше: сразу поедем домой, чтобы выспаться перед самолетом. Завтра ранним утром отправляемся с ним и нашим сыном на Байкал. Оставив автомобиль на служебной парковке университета, я иду в холл. Охрана меня знает и пропускает без лишних вопросов. Я поднимаюсь по лестнице на третий этаж, где находится кабинет Вити. Уже представляю, как он обрадуется, что я приехала пораньше, но как только я открываю дверь его кабинета — моим глазам открывается зрелище, которое я сразу хочу развидеть. Прямо на ректорском столе восседает полуобнаженная блондинка с бесконечно длинными ногами, которые широко расставлены, а между ее ног — мой муж. Витины пальцы путаются в волосах блондинки, им обоим явно очень хорошо, а я... я, ошалев от увиденного, и слова сказать не могу, только ключи от машины роняю на пол...
Читать: https:// /shrt/oBlw
Агния, конечно, выглядит растерянной.
Она как будто бы и хочет помириться, прекратить наше с ней многолетнее противостояние, но в то же время не торопится сделать шаг навстречу, оттягивает свой ответ, переводит тему.
Голос сестры звучит едва слышно и очень неуверенно:
— Мы с ним договорились о том, что я передам ему тридцать процентов акций, а не тридцать пять, как он изначально просил.
— Но это не дало бы ему контрольного пакета и полной власти над компанией, — напоминаю я. — Твои тридцать, пять Зои и еще его собственные десять — это всего сорок пять...
— Верно.
— Значит, он рассчитывал получить всю твою долю и еще как минимум один процент Славы — тогда было бы пятьдесят один или даже пятьдесят пять...
— Ага, — кивает Агния. — Вот только Слава сразу послал его куда подальше...
— И правильно сделал. Видимо, Рома надеялся, что рано или поздно выйдет его убедить... пообещать место первого пилота, капитана, например. Но у него бы не вышло, и тогда он снова пришел бы к тебе и попытался выпросить еще один процент у кого-то из твоих дочерей.
Я вижу, как Агния меняется в лице: видимо, о таком варианте развития событий она даже не подумала. Дети для нее святое, а значит, теперь она будет еще больше не доверять Роме и еще больше на него злиться.
— А еще, — добавляет сестра. — Он уговаривал меня подписать договор о передаче акций прямо в тот день, когда ты попала в авиакатастрофу, прямо в больнице, в коридоре... Даже признался, что переживает.
— О чем?! — хмыкаю я, понимая, что явно не о моем здоровье.
— О том, что я стану тебя жалеть и передумаю передавать акции.
— Потрясающе, — я качаю головой.
— Именно тогда я подумала: какой-то он подозрительный, опасный даже...
— Зоя сказала, что он, возможно, думал отключить меня от аппаратов, пока я была в медикаментозной коме.
— Да, мне она тоже об этом рассказала, — кивает сестра. — Но у меня и в голове такое не укладывается... думаешь, он смог бы?!
— Думаю, что Зоя сделала такой вывод по выражению его лица, когда она это предположила. Возможно, он говорил об этом со своей любовницей, например, во вряд ли всерьез... Не знаю, — качаю головой. — Я больше не верю ни единому его слову, не доверяю и не хочу, чтобы он вообще появлялся в больнице. Зоя и Слава решили, что будут попеременно у меня дежурить, да еще и тебя привлекут, если мы помиримся... Но я думаю, что это неправильно. У каждого из вас есть своя жизнь, а я уже в сознании, знаю всю ситуацию и ее риски и могу сама о себе позаботиться. В частности, я напишу письменный запрос на имя главврача, чтобы Рому не пускали в больницу.
— Ого! — сестра, кажется, восхищается моей решимостью. — Ты только не перетрудись... Врач сказала мне, что ты рвешься в бой, но на самом деле еще слаба, и тебе нужно себя беречь...
— Я берегу, — киваю я. — Через неделю меня переведут в обычную палату, где будет позволено посещение не только близкими родственниками и полицией, и я начну общаться с командой.
— Понимаю. Но постарайся не торопиться, — просит сестра.
— Ладно, — улыбаюсь я.
— Ну а я... я не буду передавать Роме свои акции. Совсем.
— Спасибо, Агния! — выдыхаю я с облегчением и протягиваю к ней руки.
Сестра замирает на мгновение в нерешительности, но потом делает шаг мне навстречу и заключает меня в объятия.
— И да, — продолжает она. — Давай забудем наш спор по поводу отца. А уж если ты согласишься провести еще один обряд очищения его могилы, я и вовсе буду счастлива...
— Все, что угодно, — сразу соглашаюсь я.
В астрологию и эзотерику я все еще не верю, но отношения с сестрой дороже. И если она хочет обряд — будет ей обряд.
А еще надо будет поговорить с мамой. Я знаю, что ей до сих пор ничего про меня не говорили. Прошло всего-то четыре дня с момента аварии. У мамы слабое сердце, она бы не выдержала. Телевизор она не смотрит, новости не читает, причина все та же — сердце, уж больно эмоционально реагирует...
Но теперь я пришла в себя, я иду на поправку, со мной все будет хорошо, да еще и новость позитивная есть — мы с сестрой помирились, — а значит, можно рассказать все маме. Нежно, мягко, осторожно, но все-таки...
Агния тоже со мной соглашается:
— Да, давай завтра. Я привезу ее. Заранее говорить не буду, куда едем, чтобы увидела тебя сразу — живой, улыбающейся...
— Отличная идея, — я киваю.
Мы с ней проводим еще полчаса, а потом прощаемся.
А утром следующего дня ко мне приезжает Зоя — взволнованная, на эмоциях... я очень редко вижу дочь такой: обычно-то она собранная, сдержанная, уверенная в себе. Но сегодня — просто ураган!
— Что-то удалось узнать?! — сразу догадываюсь я.
— Да! — эмоции Зои просто фонтанируют. — Я пообщалась с Карлосоном, Швецовым и еще Абрамовым, он тоже работал на отца, и все трое в один голос говорят одно и то же. Во-первых, Ной не был опасен, он все делал по закону, с декларациями, налогами и так далее, отец соврал тебе и попросил их соврать...
— Бо-о-оже, — я закрываю лицо руками.
— А во-вторых, Ной поначалу отказался от денег, сказав, что любовь ему важней, но по приказу отца его младшей сестренке пришли угрозы, и тогда он согласился меня бросить...
— Какой ужас, — говорю я тихо.
— Да, оказалось, что отец был еще ужаснее, чем мы думали, — кивает Зоя. — А еще я намерена найти Ноя и попросить у него прощения...
— Ты уверена, что хочешь этого?! — спрашиваю я, не скрывая своего волнения.
Зоя, конечно, уже давно взрослая, самостоятельная девушка, которая сама решает, что ей делать, с кем общаться и как жить свою жизнь.
Но я все еще ее мама, и мне тревожно от мысли, что она найдет этого Ноя и разбередит свои старые раны...
Ведь вовсе не факт, что обиженный и выгнанный когда-то молодой человек согласится с ней встретиться, выслушает и поймет.
Скорей всего, он сильно обижен и зол на нашу семью, и за дело!
Да, виновата не Зоя, виновата даже не я, виноват именно Рома, но Ною-то до этого какое дело?!
Наша семья угрожала его семье! Прощают ли такое?! Не уверена...
Я бы не простила — и сделала бы все, чтобы не сталкиваться больше с такими людьми.
Но понимает ли это моя дочь?!
Зоя, кажется, читает мои мысли:
— Я все прекрасно понимаю, — говорит она. — Не факт, что Ной согласится меня выслушать. Но дело не в том, что я хочу восстановить с ним отношения. Дело в том, что я хочу снять груз ответственности и вины со своих плеч...
— Но ты ведь ни в чем не виновата, милая... — качаю я головой.
— Да, если подумать, — соглашается она. — Но я все равно чувствую вину. Прошло столько лет! Я могла бы и пораньше узнать правду... Но я предпочитала ненавидеть и винить тебя. Даже не пыталась разобраться!
— Ты была ребенком...
— Нет, уже не была, мам, — Зоя грустно улыбается. — Знаю, что для тебя я всегда буду малышкой, которую нужно защищать, но... это не так. И в глубине души ты это знаешь.
— Знаю, — соглашаюсь я.
Моя дочь права.
Ей было восемнадцать, когда она начала встречаться с Ноем, и она была очень самостоятельной, сознательной, умной не по годам, образованной, яркой, сильной, смелой девушкой... она и сейчас такая — даже стала лучше!
И она имеет право закрыть этот гештальт.
— Пообещай мне одно, — прошу я. — Что ты будешь заниматься этим под присмотром своего психотерапевта.
— Конечно, — успокаивает меня дочь. — Ксения — мастер своего дела. Именно она, кстати, помогла мне понять, что пришло время оставить в прошлом обиды и помириться с тобой.
— Тогда я очень благодарна ей... и тебе, конечно. Потому что это было именно твое решение.
— Да, и оно было правильным... Ладно, мам, мне пора: дела, работа. И еще хочу встретиться поговорить с отцом.
— Справишься с ним?!
— Думаю, да... но на всякий случай рядом будет Слава.
— Правильное решение, — я киваю и отпускаю Зою со спокойным сердцем... ну, или почти спокойным, ведь материнское сердце, кажется, полностью спокойным никогда не бывает.
Уже днем, после обеда, ко мне в палату стучится незнакомая девушка в форме администратора.
— Здравствуйте, Агата Александровна, меня зовут Евдокия, я работаю на стойке регистрации при входе в отделение, — представляется она.
— Добрый день.
— Как ваше самочувствие?!
— Довольно-таки неплохо... а в чем дело?! — напрягаюсь я.
— Дело в том, что к вам посетитель, которого нет ни в списке ваших родственников, ни в списке, который вы лично предоставили, позволив пускать только детей, сестру, адвокатов и полицию...
— И кто же это?!
— Представился Демьяном Валентиновичем Исаевым.
— О! — восклицаю я, вспомнив руководителя полетов, который был на аэродроме в тот самый день, когда я попала в аварию. — Да, я знаю этого человека. Он один?!
— Да.
— Пропустите его, пожалуйста.
— Отлично, он будет у вас через пять минут.
— Спасибо, — я киваю и остаюсь в постели дожидаться Демьяна Валентиновича.
Когда он приходит, выясняется, что он не первый раз пытается ко мне попасть.
— Я был здесь сразу после аварии, но мне сказали, что пропуск — только для родственников, — объясняет мужчина. — А когда я дал свои контакты вашему супругу, чтобы он держал меня в курсе, он согласился, был очень приветлив, взял мой номер... но так ни разу и не позвонил и не написал... а свой номер в ответ не дал. Вам звонить было бесполезно — телефон разбился. Потом я приходил еще дважды — но мне отказывали. И только сегодня сказали, что вы в сознании и вас могут спросить лично, готовы ли вы меня пропустить...
— Вот это да! — я качаю головой. Получается, сегодня Демьян пришел уже четвертый раз! Много для человека, с которым мы едва знакомы!
— Такие дела, — чуть смущенно говорит мужчина.
— Я так благодарна вам за ваше беспокойство и заботу! Если бы я только знала... я бы пропустила вас гораздо раньше! Но я долго была без сознания, да еще и в амнезии, как выяснилось потом... Я и не помнила, что в день аварии мне давали добро именно вы. Мне об этом только медики и полиция сообщили.
— Ужасно... сочувствую.
— Мне уже гораздо лучше.
— А что именно вы забыли?!
— Последние недели перед аварией. В том числе — предательство собственного мужа. Так что не удивляйтесь, что он вам не звонил и не писал. Он не был заинтересован ни в моем здоровье, ни в том, чтобы о моем состоянии знали посторонние люди...
— Какой позор! — качает головой Демьян. — Мужчины так себя не ведут!
— Согласна. Но ничего: он недолго еще будет моим мужем.
— И правильно, не надо оставлять рядом с собой таких людей...
Мы с Демьяном пересекаемся взглядами — и я понимаю, что он, мужчина, едва-едва знакомый мне, с которым мы видимся третий раз в жизни, беспокоится обо мне больше и ведет себя мудрее, добрее и честнее, чем мужчина, с которым я прожила не один десяток лет, которого любила, называла своим мужем и которому родила двоих детей...
Какая же ирония.
И какое же счастье, что теперь я знаю правду.
— Пообещай мне одно, — говорит мама. — Что ты будешь заниматься этим под присмотром своего психотерапевта.
— Конечно, — киваю я, точно зная, что на иное и не решилась бы: не для того я столько лет прорабатывала себя и свои травмы, чтобы теперь подвергать себя опасности снова падать в пропасть боли. — Ксения — мастер своего дела. Именно она, кстати, помогла мне понять, что пришло время оставить в прошлом обиды и помириться с тобой.
— Тогда я очень благодарна ей, — говорит мама, а потом добавляет: — И тебе, конечно. Потому что это было именно твое решение.
— Да, и оно было правильным... Ладно, мам, мне пора: дела, работа. И еще хочу встретиться поговорить с отцом.
— Справишься с ним?! — с сомнением спрашивает она.
— Думаю, да... но на всякий случай рядом будет Слава, — отвечаю я, и это чистая правда: мы с братом уже договорились, что одна я с нашим ненормальным папашей встречаться не буду — слишком опасно.
— Правильное решение, — кивает мама.
Я подхожу к ней, чтобы чмокнуть в щеку, она целует в ответ.
— Ну, пока, — улыбаюсь. — Поправляйся. Береги себя. Не волнуйся ни о чем, ладно?! И если что — сразу звони мне или Славе.
— Договорились. Удачи тебе, милая! Как будут новости — тоже звони... или хотя бы пиши!
— Окей.
У нас наконец-то снова есть способ связи: я принесла маме свой старенький телефон, купив для него сим-карту на свое имя...
Надо будет, конечно, восстановить и ее собственный номер, но это — потом, когда она будет в состоянии сама добраться до салона связи.
Пока — так, и я думаю, это даже лучше: новый номер мамы знаем только мы с братом и тетей Агнией, отец не в курсе.
Ему вообще больше нельзя в больницу.
Он, конечно, чертовски недоволен, но кого бы это волновало?!
Кстати, ему-то я и звоню, как только выхожу из больницы.
Мне хочется поскорее поговорить с ним и закрыть этот вопрос, потому что необходимость встречи с отцом висит надо мной, как дамоклов меч, тяжелым, неприятным, тревожным грузом, который мешает спокойно заниматься работой и делами и просто свободно дышать и жить...
Я, конечно, сама решила, что мне надо с ним поговорить, могла бы просто в суд подать, но хочется попробовать сначала решить все мирным путем, плюс — поговорить про Ноя.
И я, конечно, сама во многом виновата, ведь я столько лет была на его стороне, а не стороне мамы, да еще и свои акции ему подарила...
Но все люди ошибаются, верно?!
Я признаю, что ошиблась.
И теперь должна все исправить.
К счастью, у Славы много неиспользованных отгулов, и он с готовностью поддерживает меня, рад приехать и туда, и сюда, и куда угодно, лишь бы обеспечить мне и маме спокойствие и безопасность.
Да, я не готова видеться с папашей наедине.
Я, конечно, девушка смелая и уверенная в себе, но теперь, когда мы с отцом по разные стороны баррикад и ему не надо больше лебезить передо мной, чтобы я отдала ему свои акции, он может повести себя как угодно.
Манипулировать.
Угрожать.
Даже ударить... да-да, я бы не удивилась.
Маму ведь он хотел от аппаратов отключить!
Ну... или, по крайней мере, подумывал об этом! Сама мама и Слава усомнились в этом — уж больно, мол, жестоко даже для него! — но я уверена, что видела что-то такое в его взгляде... что-то темное, страшное и опасное...
Возможно, он обсуждал это со своей любовницей, например.
А может, и с кем-то еще... с какими-то людьми, которые могли бы выполнить заказ.
Какое счастье, что он-таки не решился... или не успел.
И какое счастье, что теперь у него нет допуска к маме.
— Слушаю, — говорит мне в трубку этот человек.
— Доброе утро, отец. Ну, или не очень доброе, я не знаю, — хмыкаю я.
— Доброе, — он явно удивлен, что я позвонила. — Что-то с мамой?!
— С ней все в полном порядке, она идет на поправку семимильными шагами, — говорю я гордо.
— Тогда что ты хотела?!
Здесь бы пошутить, мол — а что, просто так дочь своему отцу позвонить не может?! — но у меня нет желания.
Так что я говорю прямо:
— Я хочу встретиться и поговорить.
— М-м-м... — тянет отец. — Ладно... конечно. Когда?!
— Сегодня, если это возможно.
— Окей. Приезжай домой. Я весь день буду там.
— Договорились, — киваю я. — Скоро буду.
Я не сообщаю ему, что приеду не одна, и просто прерываю вызов.
Потом пишу Славе, чтобы убедиться, что он готов поехать вместе со мной прямо сейчас.
Он готов — и мы едем.
Отец открывает дверь и, увидев Славу, насмешливо фыркает:
— Что, одна приехать побоялась?! Решила, я тебя сожру?!
— Еще вопрос, кто кого сожрет, — парирую я смело, хоть и чувствую себя неуютно.
Слава проходит в квартиру без единого слова, даже не здоровается с отцом, и я его прекрасно понимаю.
Папаша приносит нам троим смородиновый чай, хмыкая:
— Не бойтесь, не отравленный, — а потом спрашивает: — Ну, о чем поговорить хотела?!
— Темы две, — говорю я прямо. — Первая — мои акции.
— Они уже не твои...
— Пока да. Но должны вернуться ко мне. В досудебном порядке, я надеюсь. Иначе — подам в суд и верну их себе, сославшись на твое давление и не только.
— Вряд ли у тебя получится.
— Проверим.
— А вторая тема?!
— Ной. Помнишь такое имя?! — я смотрю на отца в упор и вижу, как у него дергается глаз.
— Припоминаю, но не понимаю, почему ты решила вспомнить про него столько лет спустя... этот парень чуть не разрушил тебе жизнь.
— Нет, отец. Наоборот: это ты чуть не разрушил нам жизнь, и мне, и ему, и его семье. Я узнала правду.
После того, как я сообщаю отцу темы, на которые хочу пообщаться, его лицо начинает быстро меняться.
Из расслабленного, чуть удивленного, привычно-надменного становится напряженным, мрачным, даже немного растерянным.
Он явно ожидал, что я приду выпрашивать свои акции обратно, и он почти уверен, что у меня ничего не выйдет, но какая-то его часть все равно переживает — а вдруг у меня все-таки получится?! — и это влияет на его состояние...
А еще он совершенно точно не ожидал, что я приду поговорить про Ноя. Он-то думал, что эта тема закрыта много лет назад... Точнее, надо сказать иначе: он вообще об этом не думал! Не вспоминал! Не мог и помыслить, что молодой человек, которого он много лет назад припугнул и вышвырнул из жизни своей дочери, вдруг всплывет призраком прошлого!
Но я сейчас даже благодарна своему папочке за все, что он натворил в последнее время.
В первую очередь, за то, что изменил маме.
Ведь это просто открыло ворота в ад... ой, нет, простите, почему это — в ад?! Ворота к правде!
Мы с братом и мамой узнали, какой же он на самом деле урод.
Что ему не важно здоровье семьи, что ему важны лишь деньги.
Что он запросто изменит, обманет и предаст.
И что даже преступлением не погнушается, лишь бы все было так, как надо ему... и это я даже не про то, что он угрожал семье Ноя, я про то, что он вполне мог отключить от аппаратов жизнеобеспечения собственную жену и мать своих детей... Да-да, я верю, что он мог бы! Возможно, не сразу, не так быстро, но если бы мама осталась в коме на большее количество дней, недель, месяцев, рано или поздно он решил бы всерьез что это — отличный вариант...
Так что сейчас мне чертовски приятно наблюдать его растерянную физиономию.
— Не понимаю, о чем ты говоришь, — качает головой папаша, пытаясь откреститься от того, что натворил.
Я усмехаюсь:
— Серьезно?! Будешь со мной, как с ребенком, играть?!
— Откуда ты вообще взяла, что я что-то кому-то пытался разрушить?! Мы с мамой действовали исключительно в твоих интересах...
— Вы с мамой?! — хохочу я. — О, так ты думаешь, что я об этом с мамой поговорила?! Не-е-ет... Не с ней. Точнее, не только с ней. И я тебе больше скажу: ее-то ты тоже обманывал. Сказал, что Ной опасен. Она поверила. И ты так изящно свалил на нее всю ответственность, что я много лет ненавидела именно ее, а ведь виновником-то был ты!
— Бред.
— Я говорила с людьми, которых ты тогда нанял, и они все подтвердили это. Помнишь Ильмара Феликсовича Карлосона, детектива, который тогда все узнавал?! А Илью Викторовича Швецова, курьера, который отдавал Ною деньги?! А самое главное, помнишь ли ты Игоря Витальевича Абрамова, бандюгана, который уже давно сидит за решеткой, но тогда был свободен и по твоей просьбе нанес визит Лизе, младшей сестре Ноя?!
Отцу становится все сложнее сдерживать истинные эмоции, но он все еще пытается:
— Ты что, серьезно веришь каким-то бандитам?!
— А кому мне верить, родному отцу?! — фыркаю я насмешливо. — Ты уж прости, но я говорила со следователями и полицией, а еще — непосредственно с теми, кто на тебя тогда работал, и они все сообщили мне одно и то же... тогда как ты все отрицаешь, при этом ведешь себя в последнее время так, что страшно с тобой маму оставлять...
— Ты себе сама что-то придумала, а я виноват, — отец закатывает глаза.
— Довольно уже, — прошу я. — Признай, что хотел разлучить меня с Ноем, и расскажи мне, хотя бы сейчас, зачем?! Что такого он сделал?! А может, я сделала, если ты решил лишить свою родную дочь любви и счастья?! Я знаю, что ты сделала, но не знаю — зачем?! Просвяти меня.
Отец морщится, как будто думает, делать мне одолжение или нет?!
И потом все-так делает, отвечая:
— Он тебя не заслуживал, вот и все.
— Почему?! — спрашиваю я, не иронизируя и не издеваясь, потому что он начал говорить — и это надо поощрить.
— Ты была дочерью крупного инвестора и наследницей авиакомпании, а он занимался тем, что перевозил через границу грузы... Ты правда не понимаешь?!
— То есть, ты осознанно лишил меня выбора и любви просто из-за собственной ущемленности и мыслей, что твоя дочь будет встречаться с кем-то, не заслуживающим ее в социальном и общественном плане?! С кем-то, кто ниже в иерархии, которую ты сам же и придумал?!
— Думай, как знаешь, — он пожимает плечами.
— Он отлично зарабатывал, между прочим, — жестко говорю я.
— Деньги — это еще не все. Статус и репутация важнее. А у него была репутация его родителей-мошенников.
— Он и его родители — разные люди. Разве ты хотел бы, чтобы я и Слава отвечали за твои грехи?!
— Не сравнивай.
— Что, это другое?! — фыркаю я горько.
Отец больше ничего не говорит, и я понимаю: разговор окончен.
Да и я, в принципе, уже узнала все, что хотела.
Теперь я подам в суд по поводу акций — а еще, конечно, буду искать Ноя, чтобы попросить у него прощения.
Мы с братом уходим так же быстро, как и пришли, а Слава как не здоровался, так и не прощается с отцом. Смородиновый чай, который он принес нам, остается нетронутым.
— Я не удивлен, — говорит Слава, когда мы остаемся вдвоем.
— Я тоже, в принципе, — киваю. — Но все равно чертовски мерзко. Он поставил свои представления о том, как мне будет лучше, выше моих собственных чувств, эмоций и желаний. Просто решил за меня. Не исключаю, что он следил за моей личной жизнью все эти годы... может, даже отшивал всех парней, что были со мной на свиданиях?!
— Вряд ли, — качает Слава головой. — Но что он тебе с Ноем все испортил, однозначно. Вот только стоит ли его искать — большой вопрос. У него наверняка давно своя жизнь, может, девушка, или даже жена и дети...
— Но я ведь не рассчитываю вернуть отношения, — говорю я. — Мне просто хочется извиниться, чтобы закрыть гештальт, так сказать...
Надеюсь, что это правда, что я не вру сама себе, что не питаю никаких иллюзий, и что от Ноя мне и правда нужно только заветное «я тебя прощаю»...
Неделю спустя.
___
— Как самочувствие, Агата Александровна?! — спрашивает у меня Светлана Ивановна.
С этого ее вопроса, в общем-то, вот уже больше недели, с самого моего выхода из комы, начинается каждое утро.
И каждое утро я чувствую себя все лучше и лучше.
Голова уже совсем не болит, тело тоже, даже большая часть синяков прошла!
Одна беда — а может, и счастье, — память до сих пор не восстановилась.
Те самые недели перед аварией — все еще белое пятно в моем сознании.
— Возможно, это защитная реакция вашей психики, — говорит Светлана Ивановна. — Не случайно же вы забыли именно предательство мужа. Болезненный, травмирующий опыт... Ваш организм пытается защитить вас от дополнительного стресса.
— Может, так оно и есть, — я киваю.
— А еще у меня для вас приятная новость.
— Какая?! — оживляюсь я.
— Мы переводим вас из интенсивной терапии в обычную палату, — сообщает Светлана Ивановна. — Вообще-то, планировали сделать это еще вчера, но не было свободных палат вашего уровня...
— Уровня?! — удивляюсь я.
— Ну да. Вы в курсе, что ваши дети платят за то, чтобы ваши палаты были самыми лучшими?! Одиночными, с новейшей мебелью и оборудованием, как можно ближе к посту медсестры и реанимационной... даже с видом на лес!
— Ого! — восклицаю я. — Нет, я этого не знала...
А про себя думаю: нужно будет поблагодарить Зою и Славу! Они ведь, засранцы, и правда ни словом не обмолвились! Решили все за меня!
Я-то думала, что у всех равные условия, потому что больница-то не платная, обычная, городская!
Но здесь, оказывается, есть дополнительные услуги, особый комфорт для тех, кто готов платить!
Безумно приятно... Мои дети — самые лучшие!
А вот муж до такого и не додумался бы, наверное...
Впрочем, неважно: мне неприятно о нем вспоминать.
— Такие дела, — улыбается Светлана Ивановна. — Ну, собирайтесь, будем переезжать. Еще недельку с нами побудете — и на свободу! Только МРТ сделаем, УЗИ и анализы все снова...
— Конечно, — я киваю. — Спасибо!
Я безумно рада этой новости!
Как только Светлана Ивановна выходит из палаты, я чуть не подпрыгиваю на кровати, а потом быстро-быстро начинаю собираться...
Пожитков у меня немного, так что уже через пятнадцать минут я перебираюсь в другую палату, на другой этаж.
Здесь, признаться, и места больше, и аппаратуры медицинской меньше, так что и дышать как-то легче!
А окна и правда выходят на лес!
Надо написать детям и сестре, что я переехала, чтобы искали меня теперь в другом отделении... о, и еще Демьяну, конечно!
Он меня, кроме той первой встречи, еще два раза навещал, приносил цветы, фрукты, сладости.
Валентин Петрович, его отец, кстати, тоже один раз заглядывает.
Он сокрушается, что со мной произошла такая трагедия, даже себя зачем-то винит...
Но ничьей вины в случившемся нет: птицы попадают в двигатели, птицы врезаются в крылья и стекла, птицы наносят урон, и все пилоты знают это...
Да, конечно, есть специальные службы, которые следят за тем, чтобы возле аэропортов и аэродромов не было такой опасности, но предусмотреть все невозможно.
И даже при том, что после моей аварии органами была инициирована служебная проверка на предмет того, не виновата ли орнитологическая служба, отвечавшая за участок, где я попала в аварию, в случившемся, я уверена, что нет...
Я ведь там не первый год летаю и прекрасно знаю, что там и как.
Здесь не человеческий фактор, а просто природный.
Беда в другом: мне теперь страшно от одной мысли о том, чтобы снова подняться в небо.
Понимаю, что это была разовая ситуация, что никто от такого не застрахован, что она вовсе не обязана повториться, но как представлю, что снова сажусь в кресло пилота и поднимаюсь в небо — начинает трясти...
Я пока ни с кем не говорила об этом... я и себе-то в этом боюсь признаться.
Я ведь пилот, небо — вся моя жизнь!
Возможно ли такой, как я, отказаться от полетов?!
Но при этом... возможно ли такой, как я, снова подняться в небо, или теперь я всегда буду ползать по земле?!
От тревожных мыслей меня отвлекают Зоя и Слава, которые вместе приходят навестить меня.
Может, грешно так думать, но я снова мысленно благодарю вселенную за то, что со мной случилось то, что случилось.
Сколько же всего хорошего произошло после!
Я помирилась с дочерью и сестрой!
Дочь еще сильнее сблизилась с братом!
И это, не говоря уж о том, что в больнице мне сделали миллион анализов, выявили все проблемы, все дефициты, назначили лечение, витамины... а то я много лет не могла заняться здоровьем, все время семья и работа были на первом месте. Теперь же на первом месте — я сама. Лежу в больничке, много сплю, полезно и вкусно ем, капаю капельницы, пью витамины, отдыхаю.
Последняя неделя, наверное, будет больше похожа на санаторное лечение, и тем приятнее: полностью восстановлю силы, прежде чем врываться в борьбу со своим муженьком.
Зоя, тем временем, сообщает, что нашла-таки Ноя, но еще с ним не встречалась.
— А он согласился вообще с тобой встретиться?! — спрашиваю я.
— Да, — кивает дочь. — Назначили встречу на сегодняшний вечер.
— И как, волнуешься?!
— Да, — признается Зоя.
— Одна пойдешь?!
— Я пойду с ней, — говорит Слава.
— И правильно, — я киваю. — И моральная поддержка, и физическая защита... мало ли. Мы, к сожалению, не знаем, каким стал этот мужчина за прошедшие годы...
— Да уж, — Зоя поджимает губы. — Но я надеюсь, все пройдет нормально, и он примет мои извинения.
— Я тоже на это очень надеюсь, — киваю я. — Держи в курсе.
— Волнуешься?! — спрашивает Слава, когда мы с ним покидаем больничную палату, и я по инерции смотрю на наручные часы: до встречи с Ноем осталось всего полтора часа.
Будь на месте брата кто-нибудь другой, кто-нибудь не настолько родной и близкий, не так хорошо меня знающий, я бы, наверное, сказала: пфф, нет, конечно, чего волноваться-то?!
Но Слава — это Слава, от него ничего никогда не скроешь!
Даже врать бесполезно: все равно ведь прочитает все по моему взгляду... уже прочитал, если точнее. Потому и спросил.
Так что я отвечаю честно:
— Волнуюсь.
Конечно, Ной давно остался в прошлом, он — перевернутая страница, мои первые отношения, после которых было еще много-много других парней...
Правда, ни один другой парень не смог покорить мое сердце, как покорил когда-то он. Умный, щедрый, с чувством юмора. Он уже тогда словно опережал свой возраст. Да и красавчик, что уж скрывать... Я была влюблена по уши.
Его предательство, которого, как теперь выяснилось, не было, сильно ударило по мне. Рассорило с мамой. Проросло, как ядовитый грибок, в саму мою суть, в мою самооценку, в мое мировоззрение.
Появилось это противное убеждение, что все мужики — сволочи. И как бы я ни пыталась с этим бороться, оно меня преследовало. Чтобы отвлечься, я с головой ушла сначала в учебу, а потом в работу, карьеру. Стала непробиваемой, железной бизнес-леди. И каждый раз, заводя новые отношения, словно заранее знала: ничем хорошим это не закончится.
И правда, ничем хорошим это не заканчивалось: столкнувшись с моей броней, с моим характером и моими убеждениями, мужчины быстро сваливали в закат... один за другим, один за другим...
А я и не понимала, в чем дело, просто называла очередного бывшего очередной сволочью и шла искать нового...
Теперь, надеюсь, с помощью Ноя я наконец-то разорву этот замкнутый круг.
Да, в первую очередь я хочу встретиться с ним, чтобы попросить прощения и объяснить, что виноват во всем был лишь мой отец.
Но еще, будем честны, я очень хочу закрыть гештальт первых отношений, у которых и конца-то нормального не было: ни ссор, ни объяснений, ни прощаний.
Так что да — я волнуюсь. Очень сильно волнуюсь!
И счастлива, что брат рядом со мной.
Мы с ним сегодня как будто местами поменялись!
Обычно это я — ледяная глыба, способная носить маску равнодушия часами, не принимать ничего близко к сердцу, не тревожиться, не паниковать, не считать бешеный пульс, а он — сплошной оголенный нерв, бесконечная эмоция, олицетворение доброты, сентиментальности и эмпатии.
Забавно даже, ведь он — пилот. Человек, который, поднимаясь в небо, каждый раз несет ответственность за десятки, а то и сотни человеческих жизней. И в кресле пилота он, конечно, как я и как наша мама, настоящая машина, запрограммированная работать без единой осечки, серьезный, сосредоточенный, уверенный в себе.
Но в обычной жизни Слава — настоящее солнце, согревающее и сияющее всем вокруг, в то время как я — мрачная грозовая туча, способная метать молнии, пугать раскатами грома и обливать ледяным дождем.
Вот только сегодня все иначе: я — напуганная девочка, которая собирается лицом к лицу встретиться со своим прошлым, а мой брат — та самая глыба, за которой можно спрятаться, чтобы почувствовать безопасность.
Мы заходим в кафе, чтобы немного подкрепиться: не хочется как-то идти на встречу на голодный желудок. Голод всегда делает меня злой, нервной, тревожной. Слава прекрасно знает это — и берет нам божественные панини-гриль с ветчиной, моцареллой, томатами и зеленью, а еще — апельсиновый сок.
Кафе мы выбираем поближе к тому месту, где собираемся встретиться с Ноем: это будет кофейня, достаточно людная, чтобы обеспечить нам безопасность на виду других посетителей, но достаточно элитарная, так как здесь в основном не просто кофе выпить забегают, а приходят с телефонами, планшетами и ноутбуками, проводят созвоны, совещания, встречи. Основной контингент — фрилансеры, программисты, бизнесмены, блогеры.
Вот только Ной, кажется, перед встречей тоже решает поесть, и тоже выбирает кафе, где устроились мы.
Когда он входит внутрь, я узнаю его сразу: за прошедшие годы он не очень-то и изменился, разве что возмужал, заматерел, разросся мышцами вширь. А вот прическа все такая же нелепая: темно-русые кудри, закрывающие уши, лоб и немного глаза.
— Черт, — шепчу я Славе.
— Что такое?! — спрашивает брат.
— Он здесь!
— Оу... Можем уйти.
— Да нет, бессмысленно, — я качаю головой, а потом, приняв решение и набравшись смелости, встаю с места, чтобы привлечь внимание бывшего возлюбленного: — Эй, Ной!
Мужчина оборачивается и, увидев меня, удивленно приподнимает бровь:
— Зоя?!
Он, как и мы, явно не ожидал, что встреча начнется раньше, чем было запланировано.
— Привет, — говорю я и жестом приглашаю его к нашему столу.
Слава тоже встает, протягивая руку:
— Добрый вечер.
— Добрый, — кивает Ной, пожимая его ладонь. — Я тебя помню, ты — брат Зои, Слава.
— Верно.
— Почему ты пришла не одна?! — спрашивает он уже у меня.
— Из безопасности, — говорю я честно. — Давай, заказывай, что планировал, и поговорим.
То, что все пошло не по плану, кажется, начинает мне нравиться.
Я-то рассчитывала на максимально строгую, официозную обстановку, но так даже лучше. Мы оба будем немного голодные, с соусом на лице... Возможно, это поможет разговору сложиться более тепло и дружески.
Примерно полтора часа спустя мы трое выходим из кафе на улицу.
Льет сильный дождь, вот только ни у меня, ни у Славы нет зонтов. Зато есть у Ноя, причем огромный: он открывает его над всеми нами, защищая от потоков воды с неба.
— Спасибо, — невольно улыбаюсь я, чувствуя себя уже намного более расслабленно, чем перед встречей час назад.
— Я могу подвезти вас, — говорит Ной.
— У нас есть машины, — отвечает Слава.
— Да, это правда... не нужно... но спасибо, — благодарю я снова.
— Знаешь... честно говоря, есть вопросы, которые мне очень хотелось бы обсудить наедине, — признается Ной. — Слав, без обид.
— Да какие уж обиды, я понимаю! — кивает брат, но явно напрягается.
— Ладно, — говорю я. — Когда?!
— Да хоть сейчас! — мой бывший возлюбленный разводит руками.
Я смотрю на брата:
— Отпустишь меня?!
Слава морщится и говорит то ли в шутку, то ли всерьез:
— Если ты пообещаешь мне не сворачивать в темные переулки, а он пообещает мне не убивать тебя за углом...
— Я обещаю! — посмеивается Ной.
Мне тоже становится смешно, а вот Слава совершенно серьезен:
— Я не могу ему доверять.
— Мы вернемся в кафе, — говорит Ной. — Ну, или пойдем в ту кофейню, где изначально и собирались встретиться.
— Согласна, — киваю я. — И яя обещаю быть осторожной.
Мне тоже кажется, что нам с Ноем еще есть о чем поговорить, и обсуждать это в присутствии брата будет странно... да и мы просто не сможем быть достаточно откровенными друг с другом!
Да, мы разобрали ситуацию, которая произошла много лет назад.
Я рассказала, что ни я, ни мама не были в курсе угроз, и что мне преподали все так, словно меня бросили ради денег.
Ной поделился тем, как это восприняла его семья и он сам: и угрозы, и все, что было дальше... как они справились с этим, как жили дальше.
Мы, вроде как, восстановили справедливость, поняли друг друга, попросили прощения, простили, помирились.
Но напряжение все равно осталось: потому что мы не поговорили о нас. О наших отношениях и нашей любви, которые закончились так же неожиданно и быстро, как и начались, по вине моего неадекватного папаши.
— Ну... — тянет Слава. — Если ты хочешь...
— Хочу, — киваю я уверенно.
— Окей. Тогда напиши, а лучше позвони, когда все закончится. Если не сделаешь этого через два часа, я начну звонить в полицию...
Не знаю даже, это угроза мне или Ною, но мы с ним оба послушно киваем.
Слава прощается и уходит в сторону автомобиля, который мы с ним оставили чуть поодаль, а Ной поворачивается ко мне с вопросом:
— Ну так что, вернемся в кафе или пойдем в кофейню?!
— В кофейню, там вкусная матча на кокосовом.
— Ого! — восхищается мужчина, ухмыляясь. — А ты по-прежнему любишь экзотику!
— Конечно, — фыркаю я.
— На меньшее я и не рассчитывал.
— Тогда идем.
Мы добираемся до кофейни и делаем заказы: я беру ту самую матчу, а он фильтр-кофе.
Потом садимся напротив друг друга за дальним столиком, подальше от чужих ушей.
— Спасибо, что согласилась поговорить наедине, — благодарит Ной.
— Спасибо, что вообще согласился с мной встретиться, — хмыкаю я. — Процентов на сорок я была уверена, что ты откажешь, пошлешь меня к черту и заблокируешь везде, где можно...
— Нет, я был рад тому, что ты мне написала. Та история постоянно всплывала в памяти и мучила своей незавершенностью, неправильностью. И я был прав: все было совсем не так, как мы оба думали.
— Да, мой папаша постарался, — морщусь я.
— Он всегда был властным, как я понимаю...
— Верно.
— Какие у вас сейчас отношения?!
— Никаких, — я мотаю головой. — Будем общаться только через адвокатов. Будем судиться за акции, которые я по глупости и неосторожности ему передала.
— Акции авиакомпании твоей мамы?!
— Ага, — киваю.
— А сама мама сейчас в больнице, верно?! — спрашивает Ной. — Я слышал новости... Очень сочувствую. Как она?!
— Идет на поправку. Авария помогла вскрыть много всего в нашей семье, так что... — пожимаю плечами. — Возможно, этому суждено было быть.
— Возможно, — кивает мужчина. — Как я уже сказал, я много думал о том, что случилось. И о тебе я тоже много думал... почти каждый день, если честно.
Я поджимаю губы и чувствую, что начинаю краснеть:
— Вот как...
— Да, — подтверждает мой бывший возлюбленный. — Ведь когда все произошло, я был безумно влюблен в тебя. Я думал, что сделаю тебе предложение.
— Предложение?! — переспрашиваю я, шокированная.
— Да. Я и кольцо сохранил... не смог с ним расстаться.
— Ого. Прости, я просто... я в шоке. Но мне приятно, что ты делишься этим. И что ты настолько сильно любил меня. Я тоже любила. И наверняка сказала бы тебе «да»...
— Я и не переставал тебя любить, — он пожимает плечами. — Все попытки отношений после тебя проваливались, едва успев начаться. Знаю, это неправильно, но всех девушек я сравнивал с тобой... и все они тебе безбожно проигрывали: в уме, чувстве юмора, красоте и сексуальности... Я никому этого не говорил: они были прекрасны и заслуживали того, кто будет смотреть на них так, как я всегда смотрел на тебя... с пониманием, что девушки лучше мне просто не найти... И я не нашел.
— Я тоже никого не нашла, — говорю я тихо, чувствуя, как свело горло, и все мышцы, и сердце, и душу, и все мое существо.
Может, это и правда судьба?!
Неделю спустя.
___
— Ну что, Агата Александровна, как сегодня ваше самочувствие?! — улыбается мне Светлана Ивановна, а я улыбаюсь в ответ, потому что знаю: меня сегодня выписывают.
— Все просто отлично!
— Да, я тоже так думаю, — она кивает. — Ну что, подписываем документы?!
— Да, наконец-то!
Вчера мне сделали третью, контрольную магнитно-резонансную томографию головного мозга, которая показала, что структуры полностью восстановились.
Анализы тоже прекрасные.
Можно с уверенностью сказать, что тело зажило.
Разум, конечно, еще не зажил, и будет заживать еще долго: как минимум, пока идут суды за мое право быть свободной от мужа и за мое право обладать и управлять отцовской авиакомпанией, которую он так отчаянно пытается прибрать к рукам.
За последнюю неделю — с тех пор, как меня перевели в обычную палату из интенсивной терапии, — ко мне уже трижды приходили мои адвокаты.
И Оксана Юрьевна, которая занимается моим разводом.
И Илон Вальтерович, который занимается моими инвестициями.
И адвокаты авиакомпании: Лидия Олеговна, Николай Павлович, Максим Витальевич, Иван Леонидович и Калерия Дмитриевна.
Последняя, кстати, сообщила, что с ней связывался Роман: мой муж надеялся перетянуть ее с коллегами на свою сторону.
Но ему ничего не удалось: моя команда тверда и непоколебима.
Мы очень хорошо, плодотворно поработали, обсуждая стратегию защиты и борьбы.
На адвокатских встречах присутствовали также и Агния, и Зоя: они обе будут бороться вместе со мной.
Зое, например, нужно отвоевать у отца свои акции.
К счастью, она у меня девочка умная: даже когда играла против меня и была, вроде бы, на его стороне, заставила своего папашу подписать договор, по которому передала акции, и теперь этот договор мы будем оспаривать.
Да, работа будет непростая, долгая, муторная, но я уверена, что мы справимся.
Во мне снова много сил и энергии, и я точно знаю, чего хочу.
Но все это — завтра, послезавтра и далее...
Сегодня у меня — выписка и возвращение домой.
Рома, как сообщили мне дети, живет у любовницы... ну, или еще где-то: по крайней мере, дома — пусто, они проверили.
И на том спасибо!
Было бы неловко и неуместно вернуться домой и застать там мужа, да еще и вместе с этой его... как ее там?!
— Линой, — напоминает мне Зоя, которая приехала забирать меня из больницы.
— Точно, — киваю я.
— Ты бы не о ней думала, а о себе, — ворчит Слава, помогая мне спускаться по больничной лестнице к машине.
Я, вообще-то, и сама отлично могу, но сын волнуется и держит меня так крепко, что аж пальцы белеют.
— Полегче, сынок, — прошу я.
— Ой, прости, мам... больно?!
— Немного, — улыбаюсь я.
— Я не хотел!
— Да все нормально...
Я же знаю: они переживают.
Я-то ничего не помню, а они пережили настоящий ад с новостью о моей аварии.
Пока я была в блаженной отключке, они места себе не находили, ждали за дверьми операционных и реанимаций, бегали за докторами, пытаясь узнать новости, ухаживали за мной, защищали...
С журналистами тоже пришлось побороться: и Зою, и Славу, и Агнию завалили вопросами и моем состоянии и будущем авиакомпании.
Даже акции просели!
Рома, заинтересованный, конечно, чтобы бизнес был в порядке, еще в первый день сообщил СМИ, что я жива и скоро буду здорова, и никто не стал это опровергать, а теперь... теперь я намерена организовать открытую конференцию, чтобы рассказать и про свое здоровье, и про то, что собираюсь бороться со своим пока что мужем.
Мир должен знать правду!
Да и сплетни надо бы опровергнуть... в том числе — о том, что я умерла.
Ну и общественный резонанс, конечно: он важен в том, что мы планируем делать.
Дома меня уже ждут цветы: миллион букетов от моей семьи, друзей, адвокатов, сотрудников компании.
Вскоре приезжают Агния с мужем и дочками.
Потом — Демьян вместе с отцом.
Не приезжает только мама: она уже проведала меня в больнице, убедилась, что все хорошо, а шумное празднование ей ни к чему, она такое не любит и с трудом переносит... с ней повидаемся после выписки отдельно.
Большой и дружной компанией мы садимся за стол, чтобы отпраздновать мое выздоровление и выписку.
Тревожные мысли, конечно, все равно лезут в голову, но я очень стараюсь отвлечься и порадоваться: сегодня все-таки прекрасный день, день победы над смертью и болезнью.
Первым с нашего маленького импровизированного праздника уходит Валентин Петрович: рабочий вызов.
Потом уезжает со своей семьей сестра: все-таки дети у нее маленькие, дома много дел.
Ну а Слава и Зоя, загадочно переглянувшись, явно специально удаляются, чтобы оставить меня наедине с Демьяном.
— Я счастлив, что вы наконец-то дома, — говорит мне мужчина.
— А я счастлива, что обрела такого друга, — улыбаюсь я. — Вы показали себя заботливым человеком.
— Еще бы! Я очень волновался! — признается он. — И как специалист, и как постоянный пассажир вашей авиакомпании, и как мужчина, которому вы очень нравитесь...
Я, конечно, невольно краснею.
— Мне очень приятно, — говорю тихо.
— Не переживайте, я ни о чем не прошу, — говорит Демьян. — Я прекрасно понимаю, что вы сейчас озадачены совершенно иными вещами: собственным здоровьем и реабилитацией, разводом с мужем, возвращением авиакомпании в семейное лоно...
— Да, вы правы, — я киваю. — И я благодарна вам за это понимание. Но я хочу, чтобы вы знали: вы — желанный гость в этом доме.
— Спасибо, — улыбается мужчина.
Возможно, у нас и правда что-то когда-то получится...
Но сначала мне нужно пересобрать свою жизнь.
Все пошло не по плану. Совершенно.
Я-то думал, что после аварии и амнезии Агаты в моей жизни наступит новая прекрасная глава, но... увы.
Наш общий сын сразу встал на ее сторону — и переубедить его не удалось. Он даже акции ей свои отдал — для надежности, видимо.
Наша общая дочь просто вела свою собственную игру. Она никогда не доверяла мне — иначе зачем заставила подписать тот позорный договор?! — но пока ей было выгодно поддерживать меня, она поддерживала меня...
Потом же она помирилась с матерью, плюс выяснила правду о том, как я несколько лет назад отобрал у нее первую любовь, и все — она сменила сторону.
Сказала, что будет со мной судиться.
Что докажет, что договор был составлен неправильно.
Что я на нее давил.
Что на нее давила болезнь матери.
Что она пошла неправильной дорогой — но теперь исправится, а мне придется вернуть ей ее законные акции.
Мы, конечно, поборемся, и шансы у нас примерно равны: пятьдесят на пятьдесят.
Но проблема в том, что даже если акции Зои останутся у меня, контрольный пакет мне уже не получить... потому что на Агнию я тоже рассчитывать больше не могу.
На фоне болезни Агаты сестры помирились, и младшая наотрез отказалась передавать мне свои акции.
Она и поначалу-то готова была отдать лишь часть, а мне были нужны все! И не только ее — но и ее дочерей!
В общем, полный провал.
Но я, конечно, все равно буду с ними со всеми судиться.
За право оставаться при своих акциях и за право быть в совете директоров, ведь я немало вложил в авиакомпанию жены... почему теперь я должен лишиться доходов с нее?!
Я уже нашел хороший адвокатов.
Анастасия Ивановна Гребешкова будет защищать мои права по акциям и авиакомпании. Скорей всего, там будет не одно, а сразу несколько мелких и средних производств, которые будут тесно связаны между собой. Судов предстоит немало, и мы все будем там встречаться: я, Агата, Агния, Зоя, Слава, наши многочисленные адвокаты. Будет непросто и долго.
Бернард Леоградович Мирский будет защищать меня в бракоразводном процессе. В этом плане, надеюсь, все пройдет более быстро и мирно. Мы с Агатой обоюдно мечтаем поскорее развестись. Никто никого не станет удерживать, пропускать заседания, просить отсрочки и так далее.
Несовершеннолетних детей у нас тоже нет.
Единственная крупная недвижимость, которая станет камнем преткновения, это наша общая, купленная в браке четырехкомнатная квартира.
Конечно, продавать ее чертовски жалко.
В эту квартиру было вложено столько денег, сил, времени.
В этой квартире мы воспитывали своих детей: когда мы перебрались в нее из другой квартиры, первой совместной, не такой большой, Зое было пятнадцать, а Славе — тринадцать лет.
В этой квартире мы любили друг друга... пускай и очень давно.
В этой квартире мы несколько раз делали ремонт, выбирали вместе обои, кухонные гарнитуры, кровати, шторы, декор...
В этой квартире — душа нашей семьи... вот только семьи-то уже нет!
Так какой смысл держаться за то, что потеряно и что не вернуть?!
Сейчас эта квартира — всего лишь недвижимость, инвестиция, большой финансовый кусок, который мы должны раскусить напополам.
Ну, или... есть у меня один вариант.
Я готов отдать квартиру Агате, если она согласится отдать мне равноценное по стоимости количество акций авиакомпании и не бороться за то, чтобы меня убрали из совета директоров.
Мне не хочется полностью терять связь с «BlueSky Voyages».
Вот только согласится ли она?!
Сомневаюсь.
Тем более что такое надо обсуждать наедине, чтобы иметь возможность хоть как-нибудь, хоть минимально влиять на ее мнение, а дети теперь не подпустят меня к ней и на километр без адвокатского присутствия!
Пока я живу у Лины.
Она уже подала на развод со своим мужем-моряком и радуется тому, что я все время провожу с ней, но есть несколько «но»...
Во-первых, несмотря на то, что это квартира Лины, доставшаяся ей в наследство, и при разводе ее никто не заберет, мне странно и некомфортно жить на чужой территории. Ведь если мы с Линой расстанемся, то я просто резко окажусь на улице, особенно если отдам жене всю нашу общую квартиру.
Конечно, у меня достаточно денег, чтобы снять жилье, но... своя-то недвижимость поприятнее будет!
Да и вообще, что за стыдобища — взрослому, обеспеченному мужику жить в квартире любовницы?!
А во-вторых, какова вообще вероятность того, что наши отношения продолжатся, если я окажусь на дне?!
Ну... ладно, не то чтобы прямо на дне, но... просяду в доходах?!
Очень много денег и времени уйдет на суды и адвокатов.
Часть совместно нажитого имущества окажется у жены.
А самое страшное — есть риск полностью потерять «BlueSky Voyages».
Лине это точно не понравится.
Лина зацепилась за меня именно тогда, когда узнала, что я рассчитываю прибрать авиакомпанию к рукам...
Если у меня это не получится — буду ли я ей нужен?!
Я, конечно, всегда понимал, что наши отношения начались с бартера: она мне — красивое тело, я ей — деньги.
Но потом родились и искренние чувства... по крайней мере, с моей стороны.
Да и со стороны Лины тоже, думаю: иначе зачем она разводится со своим молодым красавцем мужем?! Зачем говорит, что хочет детей только от меня?!
Вот только теперь у меня все равно есть сомнения...
Вдруг она бросит меня?!
— Меня сняли с рейса, — сообщает Лина, возвращаясь домой.
— Моя жена?! — спрашиваю я сразу. С Агаты станется, я не удивлюсь. Ее два дня назад выписали из больницы, и вполне возможно, что она решила сразу же отомстить молодой красивой сопернице и уволить ее...
— Нет, — моя любовница качает головой. — Меня вырвало. Прямо во время предполетного собрания экипажа. В канцелярскую урну. То есть, я даже до туалета не смогла дотерпеть, представь себе?! До этого утром немного подташнивало, но я не обратила внимания... Решила, что просто вчерашняя пицца была не первой свежести. Кто же знал, что меня так размотает?!
— Ого, — хмыкаю я сочувственно. — А сейчас как состояние?! Болит что-нибудь?!
— Нет, но все еще немного тошнит. Честно говоря, я думаю, что надо... надо... сделать тест.
— Какой еще тест?! — не понимаю я.
Лина закатывает глаза:
— На беременность, само собой.
— Думаешь, ты можешь быть беременна?!
— Не знаю, — она пожимает плечами. — У меня задержка три дня, но такое бывает, когда летаю в другие часовые пояса... А у меня было два рейса в Сибирь.
— И если ты окажешься беременна, то... от кого?!
— От тебя... наверное, — она поджимает губы.
— Что значит — наверное?!
— То и значит. Мы предохранялись. И с тобой, и с Саввой. И чей презерватив мог порваться, я понятия не имею!
— Твою мать, — я закрываю лицо ладонями.
Мне ведь мало сейчас проблем!
Развод!
Акции авиакомпании!
Налоговая проверка, которую натравил на меня бывший лучший друг!
А теперь еще и Лина беременна?!
Черт, только бы это и правда было отравление несвежей пиццей!
Лина убегает в ванную комнату делать тест, а мне звонит Катя, моя помощница.
Именно она почти три недели назад сообщила мне о внеплановой налоговой проверке.
Мы с ней вместе подготавливали документы, зарывались в бумаги на несколько дней, и потом предоставили проверяющему органу все, что нужно.
Но этого оказалось недостаточно, потому что через неделю пришло еще одно уведомление: требование пояснить это, и то, и еще вот это...
Мы потратили еще три дня.
Самым сложным было то, что небольшие мошенничества реально были, и их нужно было талантливо скрыть, чтобы никто не подкопался.
Неужели и сейчас налоговую что-то не устроило?!
Ну да, так и есть... не устроило.
— Они открывают судебное производство, — сообщает мне Катя.
— Какое еще, черт побери, производство?! — возмущаюсь я. — Мы ведь все им дали! Мы ведь сотрудничали, вели диалог, не уклонялись, не игнорировали!
— Да, но... Роман Витальевич, не кричите, пожалуйста, на меня, я всего лишь гонец.
— Ну да, точно... прости, — я тру переносицу. — Просто столько всего навалилось...
— Сочувствую.
— Что они от меня хотят?!
— Они вменяют вам статью за фальсификацию финансовых документов учета и отчетности финансовой организации.
— И что мне грозит?! — я сразу напрягаюсь, потому что сам наказание вспомнить не могу.
— Ну... это наказываются штрафом в размере от пятисот тысяч до одного миллиона рублей, либо принудительными работами на срок до пяти лет, либо лишением свободы на срок до четырех лет... если кратко.
— Ясно. Значит, если что, отделаемся штрафами.
— Да, вероятно, но я не стала бы с этим шутить и играть, — предупреждает меня моя помощница.
— Я и не собираюсь. Найди мне налогового адвоката, ладно?!
Мне ведь мало адвоката по разводам и адвоката по инвестициям!
Заведем еще одного!
Почему нет?!
А еще мне теперь чертовски хочется поговорить с Володькой.
Я еще на балу обещал ему, что мы вернемся к этому вопросу, но потом жизнь закрутила меня в такой водоворот событий, что было некогда даже написать ему, не то что встретиться лично...
Но сегодня он должен быть в своем офисе.
Поеду — и поговорю.
Володька, как и ожидалось, на месте.
Сидит себе за столом, работает, попивает чай, весь такой гладенький, ладненький, в белоснежной рубашечке...
Совсем недавно я бы восхитился его чувством стиля, но сегодня мне хочется выплеснуть на эту идеально-белую ткань его же собственный чай!
Я захожу к нему без стука.
Володя, увидев меня, едва заметно вздрагивает, но не трогается с места, продолжая держать себя в руках.
— Ромка! — приветствует он меня, как ни в чем не бывало. — Давно не виделись!
— И век бы не увиделись больше! — рыкаю я. — Но ты решил устроить мне подлянку!
— Что?! О чем ты?! — мой бывший лучший друг притворяется, что ничего не понимает.
— Ой, да ладно, не придуряйся! Ведь это ты натравил на меня налоговую!
— Налоговую?! — он еще сильнее пучит глаза. — Да зачем мне это?! Ну подумаешь, повздорили чуток, бабу не поделили, зачем мне в налоговую-то жаловаться?!
— Из зависти! И потому, что ты знал, что не все мои документы в порядке!
— Мне до твоих документов никакого дела нет...
— Ну да, конечно! Не верю! Лжец! Предатель! Бабник! Мало того, что подставил с налоговой, так еще и женщину у меня увести пытался! Ты предлагал Лине с тобой переспать!
— Да, и что?! — хмыкает Володя.
— Она — моя! Найди себе другую! А то и вовсе топай к своей стремной толстеющей жене!
— А ты к своей этой, которая в аварию попала! Жива, или размазало ее по скалам?!
Он скалится, я рычу, и мы бросаемся друг на друга, как злые волки.
Оба давно не любим своих жен, но оба чертовски злы, что другой посмел их оскорблять!
Да и вообще, он же реально пытался переманить Лину!
Да еще и налоговую натравил!
Вот ублюдок!
Позавчера меня выписали из больницы, а сегодня у меня — большая пресс-конференция, на которой я планирую рассказать все всем.
Да, я не буду скрывать ничего.
Ни того, как произошла авария.
Ни того, что я была в медикаментозной коме и потеряла две недели своей драгоценной памяти.
Ни того, что мою авиакомпанию пытается прибрать к рукам муж-изменник.
Ни того, что я планирую бороться с ним совместно со своими детьми и сестрой.
— Спасибо, что сегодня четверг, а не пятница, — качает головой Агния, с которой мы пьем чай и наблюдаем, как техники настраивают свет и звук на площадке.
СМИ уже начали собираться, но их пока не пускают, они ждут за дверью.
— А?! — не понимаю я, переспрашивая сестру с рассеянным видом.
— Сегодня тринадцатое, — говорит она немного раздраженно. — Тринадцатое четверг. Было бы тринадцатое пятница, я бы тебе не разрешила эту конференцию проводить.
— Что за глупости, — улыбаюсь я.
— Не глупости это! — сердится моя сестра. — В день, когда ты попала в аварию, кстати, тоже звезды не очень удачно складывались... Знала бы ты, слушала бы меня — не полетела бы! И в аварию не попала бы! И ты, между прочим, пообещала, что не будешь смеяться над моим видением мира!
— Прости, — я качаю головой и беру ее ладонь в свою, крепко сжимая. — Я не хотела тебя обидеть. Я не смеюсь.
— А еще ты обещала, что мы проведем обряд очищения отцовской могилы...
— Да, как скажешь... когда угодно.
— Завтра.
— Окей, — я киваю, и Агния немного успокаивается.
Мои дети тоже здесь, более того — планируют выступать, чтобы поддержать меня и высказать свое мнение... для меня это очень ценно.
Здесь же и мои адвокаты — на случай провокаций, которые может организовать мой муж.
Впрочем, у него, как я знаю со слов своих адвокатов, сейчас и без меня дел немало: на него, кажется, подала в суд налоговая инспекция за фальсификацию каких-то документов...
Я всегда подозревала, что он проворачивает мелкие мошеннические схемы, чтобы побольше зарабатывать и поменьше платить налогов, но не знала точно... теперь это — практически очевидно.
Но на всякий случай мы даже охрану нанимаем — так все-таки спокойнее.
Через полчаса начинаем запускать прессу.
Людей пришло очень много: журналисты из федеральных СМИ, а также свободные, мелкие. Телеканалы, радио, газеты, журналы, интернет-издания, каналы соцсетей... полный набор.
Я бегло считаю по головам: получается не менее пятидесяти человек.
— Волнуешься?! — спрашивает у меня Зоя.
Она, как и я, человек привычный для выступлений, но такое скопление прессы и для нас весьма внушительно.
— Немного, — признаюсь я.
— Все будет хорошо.
— Да, — подтверждает слова сестры Слава. — Мы рядом.
— Спасибо, дорогие, — киваю я.
Когда наступает время выйти вперед и начать говорить, я понимаю руку, призывая к тишине.
Сначала все резко замолкают, а потом включаются красные огоньки на видеокамерах — операторы начинают снимать и вести прямые эфиры, — а фотографы принимаются щелкать затворами.
— Дорогие друзья, — начинаю я. — Я собрала вас здесь, чтобы ответить на вопросы, которые накопились у вас за время моего отсутствия. Я буду рада раскрыть все тайны и развеять все сомнения, но начну с базовой информации. После нее, поверьте, очень многое уже станет ясно. Итак... двадцать третьего октября я попала в авиакатастрофу. Я была совершенно здорова, самолет был исправен, погода была летной, мне было выдано разрешение на полет. Важно отметить, что такие полеты я совершаю регулярно, у меня есть лицензия пилота и был собственный легкомоторный самолет. Однако в этот раз мне не повезло: в самолете врезалась птица, удар оказался сильным, самолет начал падать. Мне удалось вывести его на луг вместо скал, и таким образом выжить, но мое состояние оценивалось как тяжелое. Врачам пришлось ввести меня в медикаментозную кому, чтобы организму было проще сконцентрировать свои ресурсы на исцелении. Когда несколько дней спустя я пришла в себя, выяснилось, что у меня ретроградная амнезия. Я забыла две недели своей жизни. В том числе — измену своего мужа.
В этот момент, разумеется, по залу пролетает гул перешептываний, затворы камер начинают щелкать усерднее.
Я ждала такой реакции, она меня не удивляет.
Но сейчас очень важно сместить фокус с личного на профессиональное, рабочее.
Я продолжаю:
— Еще до моей болезни мой муж, Подольский Роман Витальевич, начал воплощать план по захвату авиакомпании «BlueSky Voyages», которая была основана моим отцом и передана после его смерти мне и моей сестре Агнии. Обманом и давлением он выкупил акции нашей дочери, пытался выкупить акции нашего сына, а также начал присвоение части акций моей сестры. Роман рассчитывал получить контрольный пакет акций — не менее пятидесяти одного процента, — чтобы единолично руководить компанией и уволить меня. Однако у него ничего не получилось — и не получится. Скоро начнутся суды, мы вернем утраченную часть акций в семью, а Роман будет исключен из совета директоров и лишен права как-либо участвовать в жизни «BlueSky Voyages». Параллельно будет идти и бракоразводный процесс, который поставит точку в отношениях, которые закончились предательством с его стороны.
В общем-то, на этом я заканчиваю свою основную речь, и журналисты начинают задавать вопросы.
Они спрашивают про мое здоровье.
Про то, что стало с моим самолетом.
Про то, есть ли риски, что авиакомпания все-таки достанется Роману.
Про то, какие планы у «BlueSky Voyages» в принципе: новые направления, проекты, пополнение парка.
Конечно, спрашивают и про то, не считаю ли я поступки дочери и сестры предательством, ведь они обе поначалу встали на сторону моего мужа.
— Нет, не считаю, — отвечаю я честно. — И с дочерью, и с сестрой у меня были натянутые отношения. Личные драмы, которые тянулись годами и в которых мы все трое были виноваты. Но теперь все позади. Моя болезнь помирила и сплотила нас, все обиды забыты. Теперь мы — единый фронт, дружная семья, где все друг друга любят и уважают. И мы не позволим Роману забрать наш семейный бизнес, наше наследие, наследие моего отца...
Я смотрю на сестру и детей: они улыбаются.
Я тоже улыбаюсь, уверенная, что мы победим!
— Ты ушел и даже не сказал, куда! — возмущается Лина, как только я переступаю порог дома. — А я ведь делала тест на беременность! А ты... ты... что с тобой?! — увидев, что я явно не в порядке, она резко меняет настрой, испуганно подскакивая ко мне: — Тебя что, избили?! Ты... ты подрался?! Со своим другом, да?! С тем, что натравил на тебя налоговую?!
— Я всегда знал, что ты у меня умная девочка, — фыркаю я, с трудом переставляя ноги.
Да, мы с Володькой подрались.
Прямо там, в его офисе.
Сотрудники, работавшие в соседних кабинетах бизнес-центра, были сильно шокированы, когда сбежались на шум и увидели, как два здоровенных лба, два уважаемых инвестора, два близких друга катаются по полу, вцепившись друг другу в горло.
Мы дрались неистово, как подростки.
Били друг друга кулаками и всем, что попадалось под руку.
Наверное, со стороны это даже выглядело забавно. И я, и он дожили до седых волос, но не дрались с юношеских лет, были примерными семьянинами, серьезными бизнесменами, уважаемыми людьми... мы банально не умели драться, делали все инстинктивно, по наитию, нелепо, странно, смешно.
Почему мы вообще сорвались с цепи... и из-за чего?! Точнее — из-за кого?! Из-за одной девчонки, которую я забрал себе первым, а он не смог смириться, не смог вытерпеть, чтобы не попробовать переманить ее!
Я в этом не виноват.
Да и Лина не виновата: она вела себя пристойно, не флиртовала с ним, не давала надежд.
Но Володька почему-то решил, что ему можно.
И что шанс заполучить Лину — ценнее, чем многолетняя дружба со мной.
Разве не идиот?!
Я сильно его побил, вполне возможно, что даже сломал ему нос... по крайней мере, треск был знатный!
Но и он меня покалечил не меньше: на лице кровь, челюсть болит, правый глаз окружен синяком и отеком, одежда порвалась...
Лина, увидев меня таким, ужасается:
— Ты что, совсем с ума сошел?! Зачем?!
— Затем, что он полез сначала к тебе, а потом к моему бизнесу! С ума здесь он сошел, а не я!
— Я понимаю, что тебе неприятно, но почему нельзя было держаться достойно?! Наверняка все смеялись и снимали!
— Мне плевать!
— Да, но наверняка это появится в прессе! Не стыдно?! Тебе же нужна хорошая репутация перед судами! А еще... еще... ты скоро станешь отцом! И для твоего будущего ребенка это тоже не самый лучший пример!
Я замираю, а потом переспрашиваю:
— Значит, ты все-таки беременна?!
— Да.
Разговор сразу меняет тему.
— Но почему ты с такой уверенностью говоришь, что это мой ребенок?! — спрашиваю я недоверчиво. — Ты сама сказала, что не знаешь точно...
— Я развожусь с Саввой, помнишь?! — почти выкрикивает она. — И у нас с ним был всего один секс, который попадает под даты зачатия! А с тобой — трижды!
— И на основе этого ты сделала вывод о том, что отец — я?! — приподнимаю бровь.
— Да! — рычит Лина в отчаянии. — А что, если и нет?! Бросишь меня с маленьким ребенком?!
— Тебя никто не заставлял спать с мужем, когда ты его уже не любила и планировала вот-вот развестись!
— Думаешь, мне было приятно соглашаться на это?!
— Думаю, что ты легко могла ему отказывать!
— Ты... ты... обвиняешь меня в том, что я по доброй воле спала с ним?! — на ее ресницах дрожат слезы.
— Ну, он же тебя не насиловал, верно?! — фыркаю я.
— Нет, но... черт! Да пошел ты, Рома!
Она впервые за очень долгое время называет меня по имени — и это откровенно терзает уши.
Но я не собираюсь воспитывать чужого ребенка, и мой голос звучит непреклонно:
— Ты должна узнать наверняка. Сделать тест на отцовство.
— Но срок еще слишком маленький... пока нельзя, — лепечет она.
— Значит, потом, когда это будет возможно.
— Ну ты и урод! А ведь я могла бы легко сказать тебе, что это твой ребенок, что я не спала с Саввой! Но я решила быть честной, а ты...
— Нет, — я качаю головой, перебивая ее вранье. — Ты не решила быть честной. Ты просто растерялась, когда предположила, что можешь быть беременна, и не успела продумать план. Не успела сообразить, что и как говорить мне, а что умолчать.
Сейчас Лина молчит, а значит, я прав.
— Знаешь, — говорю я. — Наверное, я пока поживу в отеле...
— Куда ты пойдешь в таком состоянии?! — удивляется она, готовая броситься ко мне, чтобы залечить мои раны.
— Неважно, — качаю головой. — Важно, что нам нужно побыть отдельно друг от друга.
— Бросишь меня, беременную?!
— Не переживай, я буду писать и посылать деньги.
— Ясно, — фыркает моя любовница. — Какая щедрость! Знаешь, может, будет лучше, если окажется, что это ребенок Саввы! Он-то его точно не бросит! И даже согласится не разводиться, если я попрошу прощения! Он всегда мечтал о ребенке! А ты, видимо, просто врал, лишь бы я ложилась с тобой в постель! Давай, проваливай! У тебя теперь и дома нет! А скоро ничего не будет! Я видела пресс-конференцию твоей жены! Ты лишишься акций! А прямо сейчас ты лишаешься меня...
— И слава богу, что я лишаюсь тебя, — говорю жестко.
Возможно, это эмоции, возможно, это временно, и потом я приду просить прощения, но прямо сейчас я действительно хочу уйти.
Мне нужно составить ответную налоговую жалобу на своего бывшего друга.
А еще — начать готовиться к судам, которые совсем скоро.
Ну а Лина... Лина подождет.
А если не подождет, значит, не было здесь никакой любви.
Три месяца спустя.
___
— Квартиру, конечно, жалко, — говорит Зоя.
— Жалко, — соглашаюсь я.
Три дня назад состоялось последнее, третье заседание по нашему бракоразводному процессу.
Брак расторгнут, теперь я свободна.
Нашу супружескую четырехкомнатную квартиру мы выставили на продажу — каждый получит ровно половину от стоимости сделки.
Все сопутствующие продаже услуги риэлторов, нотариусов, юристов, оценщиков, грузчиков, клинеров и других специалистов тоже будут поделены пополам.
Я пока поживу немного у Славы. Несколько недель, пока не закончатся последние суды.
Вообще-то, я собиралась снять квартиру, уже подыскивала варианты, но он возмутился:
— Зачем, мам?! Лучше побудь со мной, и мне, и тебе спокойнее, пока такой стрессовый период в нашей семье, да и здоровье твое не до конца восстановилось...
Про стрессовый период он, конечно, совершенно прав.
Про здоровье — тоже: память так и не вернулась. Врачи говорят, что теперь, может, уже и не вернется, пускай такое и бывает крайне редко...
Зоя свою квартиру тоже предлагала, но они только-только снова сошлись с Ноем, и в этот раз я буду намного осторожнее и внимательнее, я сделаю все, чтобы моя дочь была счастлива в любви.
Слава же пока одинок — вот я и согласилась... почему нет?!
Впрочем, конечно, я не собираюсь пользоваться его щедростью слишком долго и уже подыскиваю себе недвижимость.
Сейчас же мы собрались все вместе — я, Зоя, Слава, Агния с мужем и детьми, и наша мама, — и в последний раз пьем чай в квартире, которая подарила нам столько прекрасных моментов.
Когда мы переезжали в нее десять лет назад, с предыдущей квартирой тоже было грустно расставаться.
Так будет и с этой, но я знаю, что справлюсь.
Большую часть мебели, бытовой и электронной техники решили оставить будущим владельцам: нам ни к чему делить шкафы и телевизоры, а вот в глазах потенциальных будущих покупателей все это поднимает стоимость недвижимости.
Забрали только самое ценное, самое дорогое: украшения, личные вещи, книги.
Причем большую часть — я.
Кошку я тоже, конечно, забрала, она — мое счастье.
Роману же как будто бы ничего оказалось не нужно.
А может, он просто слишком занят своими налоговыми судами.
За три месяца его репутация упала на дно, все клиенты, партнеры, инвесторы отказались от него, он почти стал банкротом.
А теперь ему еще и штрафы немалые грозят.
— Как думаешь, мам, он продаст нам свои акции, чтобы покрыть долги?! — спрашивает Слава, но вместо меня отвечает Зоя:
— Сомневаюсь. Разве что парочку. У него наверняка будет всего-то миллион штрафа, это не так уж много, зачем ему продавать акции?!
— Ну, еще ведь надо адвокатов оплатить. Все сопутствующие траты за продажу квартиры. Новую недвижимость купить. Восстановить репутацию.
— Ай... — отмахивается Зоя. — Он и без нас выкрутится!
Я поджимаю губы, потому что, к сожалению, согласна с дочерью: Роман наверняка справится со всем без нас.
Наступает следующий день, а с ним — и следующий суд. Теперь уже по инвестициям, по акциям, которые мы пытаемся вернуть.
К счастью, здесь все тоже идет так, как нам надо.
Передача акций Агнии не была завершена должным образом, так как не было подписей от моей сестры: эти акции мы возвращаем моментально.
За акции, которые отдала Роману Зоя, приходится побороться.
Но это уже четвертое заседание, и оно становится решающим. Нашим адвокатам удается доказать, что передача акций производилась под давлением со стороны Романа, кроме того, договор передачи был оформлен некорректно, третье условие выполнено не в полной мере, да и вообще, репутация моего уже бывшего мужа так пострадала в последние недели и месяцы, что даже это становится причиной не верить ему и его доводам.
— А ведь ты могла бы быть благодарна за мои вложения и мою помощь! — возмущается Роман, когда заседание заканчивается, и мы с ним сталкиваемся в коридоре здания суда.
Рядом со мной — вся моя семья и мои адвокаты, так что я не боюсь говорить с бывшим мужем прямо и открыто.
— Я благодарна, — киваю согласно. — Но, во-первых, это было давно, и дальше я действовала сама. Ты не принимал никакого участия, да и в совете директоров присутствовал только формально. А во-вторых, все хорошее, что ты сделал, давно перекрылось твоими проступками: изменой, обманом, попытками свести меня со свету...
— Да что ты такое говоришь?!
— Ничего, — я пожимаю плечами и иду прочь.
Я и рада бы больше никогда его не видеть, но увы: через три дня у нас собрание совета директоров, на котором будет решаться вопрос, имеет ли Роман право оставаться в этом самом совете.
А еще через два дня после я выступлю в суде по его налоговому делу в качестве свидетеля обвинения.
Да-да, вот такая вот я стерва!
Но мне не жаль его.
Мне жаль себя, жаль своих детей, жаль годы, потраченные нами на этого предателя.
Но ничего: скоро все закончится... и тогда все будет хорошо.
Наверное.
Надеюсь.
Просто пока все слишком сложно: много тревоги, много стресса, побочки от препаратов, которые я до сих пор принимаю, а еще... еще у меня появилась фобия, с которой таким, как я, просто невозможно жить.
Теперь я боюсь неба и самолетов.
Да, я поняла это сразу, как вышла из комы, но думала, что все пройдет...
Спустя почти четыре месяца — не прошло.
У меня уже были поездки в Москву и Санкт-Петербург, и оба раза я воспользовалась поездами, а не самолетами.
Что уж говорить о том, чтобы снова сесть за штурвал...
— Сегодня, семнадцатого февраля две тысячи двадцать шестого года, я, Агата Александровна Героева, президент авиакомпании «BlueSky Voyages», объявляю внеочередное собрание директоров и акционеров. Приветствую всех и сообщаю, что сегодня мы должны принять важное решение и определиться, может ли Роман Витальевич Подольский, держатель пакета акций в размере десяти процентов от общего количества, оставаться членом совета и иметь голос в принятии решений...
На меня смотрят с удивлением.
Я с улыбкой уточняю:
— Да-да, я сменила фамилию. Официально бумаги еще не все пришли, но... мне приятно ассоциировать себя с фамилией своего отца, основателя авиакомпании, а не с фамилией бывшего мужа, который предал меня и... — я трясу головой: — Прошу прощения, это лишнее.
Да, все держатели акций — это моя семья: дочь, сын, которому я вернула его законные пять процентов, сестра.
Но еще здесь есть и директорский состав, мои подчиненные, в составе семи человек.
И перед ними показывать эмоции не очень уместно.
Да, все это замечательные люди, которые в большинстве своем работают со мной с первого моего дня в должности президента авиакомпании, кое-кто еще и при моем отце работал, мы прекрасно общаемся, даже дружим, собираемся на корпоративы, вместе путешествуем, но сейчас у нас — официальное мероприятие, собрание совета директоров и акционеров, и нужно вести себя соответствующе.
Роман, конечно, тоже здесь.
Сидит, развалившись напротив всех нас, со скучающим видом. Он понимает, что его будут давить, он понимает, что проиграет. Но планирует ли он что-то с этим делать?! Не знаю.
Я, в любом случае, настроена решительно.
Да, мы не можем забрать у него акции.
Но мы имеем полное право лишить его возможности входить в это здание, в этот конференц-зал, иметь доступ к корпоративной информации и голосовать при принятии решений.
Он станет акционером без голоса и без права участвовать в жизни авиакомпании.
Будет получать свои отчисления, безбедно жить до конца своих дней, но на этом — все.
Ближе я его не подпущу.
После недолгого вступления от меня и Романа — да, ему мы тоже даем слово, — мы начинаем голосовать.
Голосуем единогласно: пятнадцать голосов за то, чтобы изгнать Романа, и только один голос — его собственный, — за то, чтобы оставить.
Почему пятнадцать, если нас всего одиннадцать?!
Потому что у меня два голоса, как у президента компании, а еще три дополнительных голоса за своих дочерей дает Агния. Она, пока Алисе, Амелии и Ариадне не исполнится по восемнадцать, даже более ценный актив в плане голосований, чем я.
— Ну, вот и все, — говорю я бывшему мужу, когда директора покидают нас, и остается только семья. — Ты проиграл.
— Во всем, — злобно добавляет Зоя. Она, кажется, ненавидит своего отца сильнее, чем я.
Слава, как обычно, пытается сгладить конфликт:
— Давайте не будем ругаться и просто разойдемся.
— Да, тем более что нам пора на кладбище, — кивает Агния.
Агния у нас молодец.
Она постоянно напоминает нам о том, что надо почаще навещать папу.
По ее же просьбе мы провели и ритуал очищения, на котором она так настаивала.
Наша мама, истовая православная, была не в восторге.
Мне, как атеисту, было все равно, в принципе, я вообще довольно скептически отношусь к любого рода мистическим таинствам.
Я и на похоронах-то вместо кремации настаивала в свое время не потому, что это соответствовало моему личному мировоззрению, а потому, что это было близко маме и самому отцу до того, как он умер.
Но зато этот обряд успокаивает душу Агнии, а вместе с тем и ставит точку в нашей с ней многолетней непримиримой вражде.
Теперь мы снова близки... ближе, чем когда-либо, ведь теперь разница в возрасте уже не ощущается так явно, как в детстве и юности, есть общие темы для разговоров, общие интересы.
Сегодня мы снова едем на кладбище всей семьей: мы с Агний, наша мама и наши дети.
Признаться, раньше я редко навещала папу, да и с сестрой, которая могла бы поспособствовать этим визитам, почти не общалась.
Теперь же, после аварии, которая чуть было не отняла мою собственную жизнь, все как будто стало иначе.
Жизнь стала более ценной, смерть — более близкой. Да, пугающей. Но зато появилось понимание: мы все не вечны. Надо жить и наслаждаться жизнью. Любить, мечтать, верить. Ценить каждый день, свою семью и самого себя. Я учусь всему этому. Учусь не быть зарытой в работу двадцать четыре на семь. Тем более что и здоровье теперь требует большего внимания.
Так что я благодарна сестре за такие вылазки.
И благодарна Демьяну, который вот уже три месяца терпеливо ждет, пока я буду готова, чтобы вступить в новые отношения.
Вот и сегодня, когда мы возвращаемся с кладбища, от него приходит сообщение:
«Привет, Агата! Как сегодня твои дела, здоровье, суды?!»
Он ставит смеющийся смайлик — и я тоже невольно улыбаюсь. Мне нравится, что он ко всему относится с юмором.
«Я и моя компания свободны от мужа!» — пишу я в ответ.
«Поздравляю, наконец-то эта история закончилась!»
«Ну, почти... осталось выступить свидетелем на его налоговом заседании...»
«Ты справишься!»
«Конечно!» — пишу я.
А потом, подумав, пишу еще:
«Ты сегодня свободен?! Мог бы поехать со мной на аэродром?!»
У меня больше нет моего чижика, а покупать ли новый самолет, я пока не знаю... Какой смысл, если моя фобия может остаться навсегда?!
Сначала надо попробовать, попытаться снова подняться в небо, желательно — вместе с человеком, у которого тоже есть летная лицензия и опыт.
Демьян — идеальный вариант.
Лишь бы он согласился...
Мне кажется, эта черная полоса никогда не закончится.
От меня отвернулись все... совсем все.
Партнеры, инвесторы, с которыми я работал.
Мои собственные адвокаты смотрят на меня с презрением. Они привыкли защищать изменников, но не привыкли защищать изменников, про которых еще и говорят: о, этот пытался украсть у жены бизнес, пока она была в коме, а может, еще и от аппаратов ее отключить собирался...
Я не собирался!
Но как это теперь доказать?!
Ведь это не юридический провал — а репутационный!
Но самое паршивое — у меня больше нет семьи.
Ну, с женой-то все понятно было с самого начала, но дети...
Я надеялся, что они простят меня. Не поймут толком, возможно, но простят. Я все-таки их отец!
Но прошло три месяца, и этого не произошло.
Напротив, и Зоя, и Слава отвернулись от меня окончательно.
Я писал им, звонил. Бесполезно. Думаю, они меня просто заблокировали.
Перестали звонить и племянницы, дочки Агнии. Они всегда меня любили, но теперь, видимо, сестра бывшей жены запретила им со мной общаться.
Но зато в их семье появился Ной — тот самый негодяй, которого я вытурил несколько лет назад. Он был не достоин Зои, он и сейчас не заслуживает ее... но почему-то никто, кроме меня, этого не понимает... Он еще принесет им немало бед!
Наш с Агатой брак расторгнут.
Все поделено четко пополам.
Акции Зои вернулись к ней, акции Агнии никогда и не переходили ко мне полностью.
Из совета директоров меня вышвырнули, как собачонку.
А впереди еще последний суд по налогам.
На Володьку-то я, конечно, тоже проверку натравил, но там, как выяснилось, ничего не нашли.
А у меня — нашли.
Да столько, что мои адвокаты переживают, чтобы не назначили обязательные работы или тюремное заключение.
Я все-таки надеюсь, будет штраф.
И я спущу на его покрытие, а также на зарплату адвокатам и все траты в связи с продажей квартиры почти все, что у меня сейчас есть...
Я и так уже снимаю однокомнатную квартиру подальше от центра, чтобы сильно не тратиться, и работаю в три раза больше, чем обычно, чтобы держаться на плаву.
Полная задница.
И вот я возвращаюсь домой.
Темно, мрачно.
Вспоминаю, как раньше возвращался к свету и теплу.
Агния, хоть и работала наравне со мной, порой успевала готовить. А когда не успевала — заказывала доставки. В доме всегда было уютно и хорошо.
А сейчас что?!
Ничего.
Пустота.
Мне нужно вернуть Лину.
Даже если ее ребенок — не мой, плевать! Воспитаю, как своего! Запишу его себе в документы, официально!
Я и так уже все просрал... больше так нельзя!
Я пишу ей — и она, как ни странно, всего через полчаса приезжает ко мне, подозрительно спокойная, без единой эмоции на лице...
— Лина, — говорю я ей, готовый встать на колени, лишь бы она приняла меня обратно. — Прости меня, пожалуйста, я был чертовски не прав. Я очень люблю тебя, — на самом деле, наверное, дело не в любви, а в банальном, щемящем душу одиночестве, но у меня сейчас нет сил разбираться с чувствами. — И я должен был остаться с тобой и нашим малышом...
— Да, нашим, — она кивает, но в глазах у нее почему-то лед. — Он был нашим. Я сделала тест на отцовство.
Я сияю:
— Ну... это же прекрасно, разве нет?! Почему ты сразу мне не сказала?!
— Потому что в тот же вечер попала в больницу, — говорит она все тем же равнодушным голосом.
— Что?! Почему?!
— Кровотечение.
— И... что?! С ребенком все в порядке?! — пугаюсь я, но меня сразу же накрывает ужасное предчувствие, которое Лина подтверждает своими словами:
— Нет. Ребенка больше нет.
— О боже... — я и правда падаю перед ней на колени и обнимаю руками ее совершенно плоский живот. — Что?! Когда?!
— Месяц назад.
— Почему ты не сказала мне?!
— А смысл?! — фыркает Лина. — Ведь это и случилось-то из-за тебя. Врачи сказали: стресс. Потому что физически все было в полном порядке. А еще ты еще тогда ясно дал понять, что я для тебя — трофей. Как твои акции... или еще что-нибудь...
— Неправда! — рычу я, почти падая на пол.
— Правда. Ты не любишь меня по-настоящему.
— Люблю! Всегда любил! — кричу я, сам не веря своим словам. Обижаюсь. И на обиде начинаю злиться: — А вот ты...
— Я?! Что — я?! — переспрашивает она, вздергивая бровь.
Мне бы сейчас остановиться, замолчать, но уже слишком поздно:
— Ты... ты была со мной только ради денег!
— Ну да, конечно, — фыркает она опять. — А ты со мной — только ради моего молодого красивого тела! Мне вообще кажется, что ты не любишь и никогда не любил никого, кроме себя!
— Вот как ты запела! Что, это потому, что я не смог забрать авиакомпанию жены и вообще почти обанкротился?! Поэтому я тебе больше не нужен?!
— Может, и поэтому... — она пожимает плечами, позволяя мне думать так, как я хочу, и не называя истинно причины.
— Ясно... стерва! Давай, вали к моему бывшему другу!
— Я уже, — улыбается Лина.
— Что?!
Я смотрю на нее с яростью, а она отступает к двери.
Я бросаюсь вперед — а моя теперь уже бывшая любовница выскакивает на лестничную площадку и быстро бежит вниз.
Вот ведь дрянь!
Значит, я был прав, ей с самого начала было все равно, с каким денежным мешком спать!
Мои деньги кончились, и она без зазрения совести переметнулась к Володьке!
Ни о какой любви и речи не было! Никогда! А ведь как играла, притворялась, ластилась!
Пусть они оба будут прокляты!
«Ты сегодня свободен?! Мог бы поехать со мной на аэродром?!»
Я жду ответа с таким волнением, словно от этого зависит вся моя жизнь!
Наконец Демьян отвечает:
«Да, конечно, с радостью!»
Я с облегчением выдыхаю: это отлично!
Что мне сейчас нужно после всей этой кутерьмы с судами, бесконечными разбирательствами и тревогами, так это переключить свое внимание.
Впрочем, тема полетов не менее тревожна.
Раньше, чтобы перезагрузиться, подумать, расслабиться, я садилась за штурвал и поднималась в небо.
Небо было моим лекарством от всех болезней, моим антидепрессантом.
Теперь же, стоит подумать о том, чтобы сесть в кресло пилота, как меня охватывают дрожь и паника, а в голове возникают картинки аварии, которую я даже не помню!
Ну, то есть, я не помню, как было все на самом деле, но я, конечно, была на месте авиакатастрофы, видела видео и фото, читала показания свидетелей.
Меня как будто не было там — но в то же время, я там была.
И это именно в мой самолет врезалась птица.
Именно мой самолет рухнул на поляну в предгорьях Кавказских гор.
Именно я чудом выжила в этой авиакатастрофе и потеряла память.
И именно мне предстоит теперь научиться летать заново... заново довериться чутью и небу.
Получится ли?!
С Демьяном мы встречаемся уже на аэродроме.
Он предлагает мне самолет-амфибию, который похож на моего чижа, как две капли воды.
— Ого, — не сдерживаю я волнения и восторга.
— Я подумал, что тебе будет проще, если это будет точно такой же самолет... с таким же управлением, такими же характеристиками...
— Да, наверное, — я киваю.
— Готова?! — улыбается мужчина.
— Честно говоря, нет, — признаюсь я.
Чувствуя, как ноги становятся ватными, а руки дрожат, я все же делаю несколько шагов. Иду вокруг самолета, глажу пальцами его корпус, гладкие крылья. Сердце колотится, как бешеное.
— Мне кажется, я не смогу, — говорю честно, опуская руки.
— Давай попробуем иначе? — предлагает Демьян. — Ты будешь сзади, на пассажирском месте, а я — спереди, как пилот.
— Я... я... не знаю... — мотаю головой, вспоминая, что и на обычный пассажирский-то самолет не решилась сесть, что уж говорить о двухместной легкомоторной амфибии?!
— Ладно, — успокаивающим тоном говорит Демьян. — Не торопись. Мы не обязаны делать это прямо сейчас и вообще сегодня. Мы можем вернуться сюда завтра, через неделю или через месяц... когда угодно.
— Да, спасибо, — я киваю.
То, что он не давит, очень успокаивает.
Мы выходим на летное поле, садимся на траву и говорим о чем-то отвлеченном. О том, что моя дочь возобновила отношения со старой любовью. О том, что мой сын первый раз вышел в рейс в качестве первого пилота и командира корабля. О том, что моя кошка Вася стрессует от того, что пришлось менять место жительства. О том, что весна в этом году не торопится в Сочи, и на улице по-прежнему холодно, хоть и солнечно... Демьян рассказывает про свою работу, про отца, про какие-то вкусные тарталетки, которые обнаружил вчера в магазине...
— Ты должна, просто обязана их попробовать!
— Да, хорошо, обязательно! — смеюсь я. А потом вдруг меняю тон: — Знаешь, думаю, я готова. Давай попробуем.
— Давай, — сразу с готовностью отзывается мужчина.
Он встает первым, протягивает мне руку, и мы возвращаемся в ангар.
Делаем, как он предложил: он садится в кресло пилота, я — в кресло пассажира.
Пока самолет едет по летному полю, разгоняясь, я чувствую себя нормально, но как только колеса отрываются от земли, все внутренние органы, а вместе с ними и душа как будто падают вниз, и сердце замирает.
Я с ужасом вцепляюсь пальцами в крепления.
Боюсь выглядывать наружу.
— Ты как?! — кричит в переговорную систему Демьян.
— Норм... маль... но! — кричу я в ответ, но это неправда.
Мне очень страшно.
Мы поднимаемся все выше, направляемся в сторону гор.
И неожиданно я замечаю, что рокот мотора меня успокаивает.
Как других успокаивают шум дождя, звуки накатывающих волн или рокот тропического леса, так меня успокаивает шум самолетного мотора.
Нервы начинают расслабляться, сердце выравнивает ритм, пальцы перестают дрожать.
Я наконец выглядываю в иллюминатор.
Под нами — величественный Кавказский хребет, расцвеченный предзакатными лучами солнца.
Дивно красиво.
Неужели все было так просто?!
Неужели для того, чтобы перестать бояться самолетов, нужно было просто сесть в самолет, взлететь и услышать мерный рокот двигателя, почувствовать его вибрацию, увидеть его уверенную работу на приборах панели управления?!
Мы делаем два круга и возвращаемся на аэродром, а потом я говорю:
— Давай поменяемся местами!
— Уверена?! — переспрашивает Демьян, удивленный тем, как быстро я поменяла мнение.
— Нет! — нервно смеюсь. — Но я чувствую, что смогу!
— Конечно, сможешь! — соглашается он, и мы действительно меняемся местами.
Как только передо мной оказывается приборная панель, дрожь исчезает окончательно.
Мозг и тело, привыкшие к предполетной подготовке и самим полетам, сразу переходят в рабочий режим.
Я становлюсь сосредоточенной, собранной, серьезной.
Словно и не было никакой аварии, никакой комы, никакой фобии.
Я снова в своей стихии.
Да, в глубине души все равно волнительно, тревожно, но я понимаю, что справлюсь.
Мы поднимаемся в небо, и в этот раз, сосредоточившись на шуме и вибрации двигателя, я чувствую себя уверенно.
— Ты умница! — кричит мне Демьян.
— Спасибо! — улыбаюсь я, а сама зачем-то веду самолет туда, где случилась авария.
— Может, не надо?!
— Надо... мне это надо...
Мы оказываемся там, где я разбилась.
Если присмотреться, то внизу даже можно обнаружить обломки моего чижа... даже удивительно, что службы до сих пор не вывезли все до конца.
Птиц вокруг нет, небо чистое.
Но внутри что-то как будто свербит, чешется, рвется наружу...
И вдруг — вспышка в памяти. Потом еще одна. И еще.
И начинаю задыхаться, перед глазами на мгновение темнеет. Самолет начинает кренить в сторону.
— Агата?! — кричит перепуганный Демьян.
Я моргаю, быстро выравнивая маршрут:
— Прости, все нормально, просто я... я... вспомнила. Я все вспомнила.
Недостающие куски воспоминаний, как детальки мозаики, вспыхивают в моем мозгу и встраиваются в общую канву воспоминаний.
Я вспоминаю аварию, каждую малейшую деталь.
А потом и все, что ей предшествовало.
В том числе измену мужа, то, как я узнала о ней.
Глаза начинают застилать слезы, но это слезы радости, облегчения.
Я рада, что память вернулась ко мне.
Рада, что белых пятен больше нет.
Небо, как всегда, вылечило меня... поверило в меня, даже когда я, обожженная болезненным опытом, перестала в него верить...
Мы делаем еще пару кругов и возвращаемся на аэродром.
Я спрыгиваю на траву, вытирая слезы счастья.
Демьян подходит вплотную, улыбаясь.
— Спасибо, — шепчу я ему. — Без тебя я не справилась бы...
— Справилась бы, просто потребовалось бы больше времени...
— Может быть, — киваю. — И все-таки...
Безумный порыв захлестывает меня с головой, и я, поддавшись эмоциям, тянусь поцеловать мужчину.
Он отвечает, и мы стоим посреди аэродрома, прислонившись к боку самолета, и целуемся.
Момент кажется идеальным.
И я рада, что все случилось именно так.
Если бы не измена мужа и не авария, разве я помирилась бы с дочерью и сестрой?! Разве моя дочь обрела бы старую любовь, а я сама — новую?!
Что ни делается, все к лучшему.
Главное — верить и не сдаваться.