Frances Gies and Joseph Gies

LIFE IN A MEDIEVAL VILLAGE

Copyright © 1990 by Frances Gies and Joseph Gies

Published by arrangement with Harper Perennial, an imprint of HarperCollins Publishers

All rights reserved

© В. А. Петров, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство КоЛибри®

При написании книги мы пользовались Исследовательской библиотекой имени Харлана Хэтчера (Мичиганский университет). Выражаем признательность профессору Дж. А. Рэфтису из Папского института средневековых исследований (Торонто), который прочитал рукопись и сделал ценные замечания. Хотим также поблагодарить Алана Кларка из Элтона и Кейт Чантри из Государственного архива Кембриджшира (Хантингдон).

В округе Хантингдон есть деревня, которой в стародавние времена дали имя Этелинтон, — писал в XII веке монах, хронист аббатства Рэмси, — в превосходном месте, рассекаемая водным потоком, посреди благословенной равнины, где вдоволь травы для скота и плодородных полей^{1}.

Деревня Этелинтон (она же Этелингтон и Аделинтун) в XIII столетии была известна как Эйлингтон, сегодня же мы называем ее Элтон. То была одна из тысяч сельских общин, разбросанных по Европе и Британским островам в раннее Средневековье. В них проживало более 90% населения. Обитатели этих деревень были предками большинства сегодняшних европейцев и североамериканцев.

Многие крестьянские поселения были хуторами или состояли из нескольких хижин, но кое-где, в самых развитых регионах, существовали и настоящие деревни, где сложилась своя система земледелия. Самые ранние — а также самые полные — источники по истории средневековой деревни сохранились в Англии. Это разнообразные описи, счета, постановления поместных судов. Поэтому мы уделим первостепенное внимание английской деревне.

Средневековые деревни различались по численности населения, площади, конфигурации, социальным и экономическим особенностям. Элтон принадлежал богатому аббатству Рэмси, расположенному в Восточном Мидлендсе: в этой области Англии деревни были многочисленны, а сельское хозяйство «открытой равнины» процветало. Поэтому на примере Элтона можно изучить многие характерные особенности деревень периода их расцвета.

Сегодня население Элтона — он расположен на северо-востоке Кембриджшира, в ста десяти километрах от Лондона, — около шестисот человек. Деревне больше тысячи лет. Дома из серого камня сосредоточены в основном вдоль двух осей. Одна — это главная дорога, что ведет из Питерборо в старинный рыночный город Ондл. Другая, перпендикулярная ей, — улица, упирающаяся в общинный луг, за которым, на берегу реки Нин, стоит мельница XVIII века. Обе пересекаются улочками и переулками. Деревня делится на две части — Верхний конец и Нижний конец. К Нижнему концу относятся луг и стоящая неподалеку методистская часовня. Когда здесь, возле реки, в 1977 году стали сооружать дамбу от наводнений, то наткнулись на остатки главного здания средневековой усадьбы. Центром Верхнего конца является церковь, к которой примыкают церковная школа и дом приходского священника. У южной границы Верхнего конца стоит главная достопримечательность деревни, величественный Элтон-Холл. Ворота с башней и часовня относятся к XV веку, остальное построено значительно позже.

Деловой центр Элтона образуют два паба, почта, совмещенная с бакалейной лавкой, и гараж. По дороге, ведущей из Ондла в Питерборо, мчатся автобусы и легковушки. Некоторые коттеджи, спрятавшиеся посреди ухоженных садов, увенчаны живописными соломенными крышами. Вдали от улиц, в лугах, пасется скот. Но Элтон, как и многие другие деревни Англии, больше не живет за счет сельского хозяйства. Большинство элтонцев работают в близлежащем Питерборо или даже в Лондоне. Правда, владельцы Элтон-Холла держат сельскохозяйственное предприятие, есть один независимый фермер в самой деревне и еще два — в окрестностях (но в границах прихода). Несколько потомков батраков обитают в муниципальном жилье.

Кроме овец, от Средневековья в современном Элтоне не осталось, пожалуй, ничего. В северо-восточном углу церковного двора, скрытые в тени высокой квадратной колокольни, стоят два англосаксонских креста — древнейшие предметы в Элтоне. Они были найдены в XIX веке, при реставрации церкви^{2}. Сегодняшний храм — это постройка XIV–XV веков, лишь камни в своде над хором датируются XIII столетием.

Старейший элтонский дом относится к 1690 году. Средневековый Элтон исчез. Нет больше домов, дворов, сараев, садов, кузницы, общинных печей, возделанных полей, даже лугов, болот и лесов. Средневековые жилища все время перестраивались, кроме того, появлялись новые методы ведения хозяйства и формы собственности, отчего менялись поля и луга. Мы знаем о том, как такие деревни выглядели в Средние века, не столько по сохранившимся остаткам прошлого, сколько благодаря недавним раскопкам. Работающие в Англии археологи обнаружили подлинную сокровищницу — деревни, заброшенные из-за сокращения численности населения, упадка сельского хозяйства и огораживаний. Процветающие земледельческие общины уступили место почти пустынным пастбищам для овец. Было выявлено более двух тысяч таких объектов. Это стало возможным после применения методов, внедренных в Англии Герхардом Берсу, немецким археологом, вынужденным эмигрировать незадолго до Второй мировой войны. Пользуясь ими, археолог Джон Херст и историк Морис Бересфорд в 1950-е годы обнаружили в Йоркшире знаменитую ныне деревню Уоррем-Перси. В результате раскопок и аэрофотосъемки удалось восстановить средневековый облик многих деревень, места расположения домов и изгородей, а также расположение полей, улиц, дорожек и набережных^{3}.

К сожалению, от покинутых деревень почти не осталось письменных источников. Зато во многих поселениях, обитаемых и поныне, они имеются в изобилии. Нам известно о домах и земельных участках, более того, до нас дошли имена жителей, сведения об их трудовом распорядке, питании, отдыхе, конфликтах и правонарушениях. Многое можно почерпнуть из записей, которые велись в деревнях аббатства Рэмси (включая Элтон), и в архивах современных землевладений, светских и церковных. Эти документы читаются с огромным интересом, хотя иногда вызывают щемящее чувство. Вместе с археологическими данными они позволяют составить ясное представление о деревне «открытой равнины», которая возникла в раннее Средневековье, достигла расцвета в конце XIII века и оставила след в европейском ландшафте, а также в истории западной и мировой цивилизации.

Современная деревня — это, по сути, небольшой город, часто пригород мегаполиса, всегда являющийся частью внешнего мира. «Старая» американская деревня XIX века выполняла более специфическую функцию: жившие в ней торговцы и ремесленники обслуживали близлежащие фермерские усадьбы.

Средневековая деревня не была ни тем ни другим. В ней могли обитать торговцы и ремесленники, но лишь от случая к случаю. Обычно же население состояло из крестьян, обрабатывавших землю и выращивавших скот. Их дома, амбары и сараи сосредоточивались в центре, окруженном полями, пастбищами и лугами. То была община — в социальном, экономическом и политическом смысле.

Сегодня в деревнях Европы и Америки проживает лишь малая часть обитателей этих частей света. В средневековой же Европе, как и почти во всех нынешних странах третьего мира, жители деревень составляли подавляющее большинство населения. В современной деревне живут, но не обязательно работают (и даже, скорее всего, работают в другом месте). А в те времена деревня удовлетворяла едва ли не все нужды ее обитателей. В ней они трудились, общались, влюблялись, женились, варили и пили эль, грешили, ходили в церковь, платили штрафы, рожали детей в браке и вне его, занимали и одалживали деньги, орудия труда и зерно, ссорились и дрались, болели и умирали. Вместе они составляли единое целое, постоянную общину, образованную в целях сельскохозяйственного производства. Чувство общности отразилось в особых терминах, которые встречаются в записях: communitas villae — «деревенское сообщество», tota villata — «совокупность всех жителей деревни». Тогда эти выражения воспринимались как новые, необычные. Английские слова «vill» и «village» обязаны своим происхождением римской вилле, которая в раннесредневековой Европе зачастую была центром поселения. Самым близким эквивалентом слова «деревня» в латинском языке будет «vicus», обозначающее сельскую область.

Средневековая деревня была особым и для своего времени прогрессивным видом общины. Ее появление ознаменовало начало нового этапа в развитии крестьянской экономики, старейшей из всех известных, — она существовала в неолите, в бронзовом и железном веках, в эпоху древних цивилизаций. Ни одному из вышеперечисленных обществ, однако, не был до такой степени свойствен деревенский образ жизни. Места обитания были очень разнообразными: отдельные усадьбы, временные поселения, плантации с рабами, хутора, где жили несколько семей (возможно, связанных родственными узами), крепости, обнесенные стенами города. Но деревни встречались редко.

По правде говоря, понятие «деревня» едва ли поддается определению. Историки, археологи и социологи с трудом разделяют деревню, хутор и простое скопление домов. Эдвард Миллер и Джон Хэтчер, авторы книги «Средневековая Англия: Сельское общество и экономические изменения, 1086–1343», признают: «Задавшись вопросом, что такое деревня, мы сразу же сталкиваемся с трудностями». По их утверждению, «хутор — это часто поселение первопроходцев, возникающее в ходе поиска новых земель для возделывания», его внутреннее устройство — «более простое и элементарное», чем у настоящей деревни^{4}. Тревор Роули и Джон Вуд в книге «Заброшенные деревни» предлагают «широкое определение» деревни: «группа семей, живущих в близко расположенных домах и обладающих чувством общности»^{5}. Жан Шапло и Робер Фоссье в своем труде «Деревня и дом в Средние века» выделяют следующие «характеристики деревенского поселения»: «Концентрация населения, организация труда на земле в пределах ограниченной территории, наличие общественных зданий, таких как церковь и замок, постоянное проживание внутри долговечных зданий и… присутствие ремесленников»^{6}. Постоянство, многообразие, организация и сообщество — вот ключевые слова и идеи, позволяющие отличить деревню от сельскохозяйственных поселений, которые в меньшей степени ориентированы на долговременное достижение общей цели.

Археологи обнаружили места многих доисторических поселений в Северной Европе и на Британских островах. Памятники бронзового века (примерно 3000 лет до н. э. — 600 лет до н. э.) включают остатки каменных стен, окружающих скопления хижин. От железного века (600 г. до н. э. — I в. н. э.) остались круги от столбов: здесь стояли дома и сараи. Камни и рвы — признак того, что тут были поля. Здесь мы можем впервые обнаружить наличие пахотного земледелия, ставшего заметным достижением по сравнению с подсечно-огневым, когда расчищали участок, обрабатывали его, затем бросали и уходили на новое место. Поля, границы которых обозначались межевыми знаками или изгородями, засевались по очереди теми или иными культурами и, возможно, периодически находились под паром^{7}. Так называемые кельтские поля, неправильные квадраты, площадь которых часто составляла менее одного акра (около четырех тысяч квадратных метров), обрабатывались с помощью рала — заостренного сука с железным наконечником, — которое тянули один или два вола. Почва взрыхлялась на глубину, достаточную для посева. Среди других орудий труда железного века были мотыги, небольшие серпы и лопаты. Для помола зерна использовалась ручная мельница, состоявшая из двух соединенных штырем камней: верхний вращался, тогда как нижний оставался неподвижным. Выращивали различные виды пшеницы (полбу, двузернянку), ячмень, рожь, овес, вику, траву на корм скоту, лен и растения, содержащие красящие вещества. Из живности держали крупный рогатый скот, свиней, овец, лошадей, домашнюю птицу и медоносных пчел^{8}.

Редкую возможность узнать о сельском хозяйстве железного века дает труд римского историка Тацита «О происхождении германцев и местоположении Германии» (98 г. н. э.). По римским представлениям, земледелие германцев было примитивным:

Земли для обработки они поочередно занимают всею общиной по числу земледельцев, а затем делят их между собою, смотря по достоинству каждого; раздел полей облегчается обилием свободных пространств. И хотя они ежегодно сменяют пашню, у них всегда остается излишек полей. И они не прилагают усилий, чтобы умножить трудом плодородие почвы и возместить таким образом недостаток в земле, не сажают плодовых деревьев, не огораживают лугов, не поливают огороды. От земли они ждут только урожая хлебов. И по этой причине они делят год менее дробно, чем мы: ими различаются зима, и весна, и лето, и они имеют свои наименования, а вот название осени и ее плоды им неведомы[1].

Как видно, Тацит описывает систему пахотного земледелия, при которой землей сообща владеют члены племени или клана. Но из текста ясно следует, что постоянных деревень у германцев в то время не было:

Хорошо известно, что народы Германии не живут в городах и даже не терпят, чтобы их жилища примыкали вплотную друг к другу. Селятся же германцы каждый отдельно и сам по себе, где кому приглянулись родник, поляна или дубрава. Свои деревни они размещают не так, как мы, и не скучивают теснящиеся и лепящиеся одно к другому строения… Строят же они, не употребляя ни камня, ни черепицы; все, что им нужно, они сооружают из дерева, почти не отделывая его… Впрочем, кое-какие места на нем они с большой тщательностью обмазывают землей… У них принято также устраивать подземные ямы, поверх которых они наваливают много навоза и которые служат им убежищем на зиму и для хранения съестных припасов.

Тацит имеет в виду два основных типа домов, которые преобладали в раннее Средневековье. Дома первого типа состояли из деревянного каркаса, нередко покрытого глиной («землей»), как описано у римского историка. Обычно глину клали на сплетенные ветки. Что касается внутреннего устройства, то чаще всего встречался «длинный дом», или «дом с хлевом», в одном конце которого помещались животные, а в другом — люди, причем во многих случаях обе половины разделялись только канавой, заполненной навозом. Второй тип — земляная хижина (grubenhaus), уходящая в землю на глубину от полуярда до ярда и площадью от пяти до десяти квадратных ярдов. В ней могли жить люди, содержаться животные, храниться припасы. Иногда такая хижина служила для ремесленного производства^{9}.

В результате завоевания римлянами Галлии (начиная с I в. до н. э.) и Британии (со II в. до н. э.) на северо-западе Европы появились сельские общины двух видов. Первый — это вилла с рабами, плантация площадью от 450 до 600 акров; центром ее было каменное здание — резиденция владельца. Община второго вида была похожа на первую, но на земле в этом случае трудились зависимые крестьяне, которые обрабатывали собственные участки и хозяйские угодья^{10}. К исконным культурам железного века — пшенице, ячменю, льну и вике — римляне добавили горох, репу, пастернак, капусту и другие овощи, а также фрукты и виноград^{11}. Плуг стал совершеннее — его оснастили железными сошниками (вертикальными лезвиями перед лемехом) и деревянными отвалами, которые переворачивали почву и делали ненужной поперечную вспашку (когда борозды пересекаются под прямым углом), практиковавшуюся ранее. Помимо орудий железного века, теперь использовались также большие серпы и косы^{12}.

Римлянам был свойствен не только ремесленный, но и инженерный подход к земледелию, подразумевавший сооружение колодцев и ирригационных систем, научное применение удобрений, даже учет влияния преобладающих ветров на постройки. Заметно увеличилось количество овец и лошадей^{13}. Однако основные методы ведения сельского хозяйства не поменялись, и настоящие деревни по-прежнему отсутствовали. В Британии, Галлии, по всей империи люди проживали в городах, на плантациях, на крошечных хуторах, в изолированных друг от друга скоплениях домов.

Иногда небольшие группы первопроходцев занимали какую-либо территорию, некоторое время обрабатывали землю, а затем покидали ее — из-за недостаточно совершенных методов земледелия, снижения численности населения, набегов или по всем трем причинам сразу. Археологи исследовали поселение в Вейстере (Нидерланды), датируемое примерно 150 годом: четыре отдельные фермы и семь зданий, включая четыре больших дома и три менее крупных строения. Еще через столетие больших домов стало девятнадцать, малых — семь, а к середине V века — тридцать пять и четырнадцать соответственно; все они стояли вдоль дорог, образовывавших сеть. Вейстер многими своими чертами напоминал настоящую деревню, но, в отличие от нее, не был долговечным. В конце V века Вейстер оказался заброшен. Еще одно место, где велись раскопки, — Феддерсен-Вирде на берегу Северного моря, где в I веке до н. э. располагалась небольшая группа ферм. В I веке н. э. его обитатели возвели искусственную насыпь ввиду подъема уровня воды; в III веке здесь насчитывалось тридцать девять домов, один из которых, возможно, принадлежал хозяину земли. В V веке люди ушли оттуда. Такие же протодеревни, существовавшие вплоть до IX века, обнаружены в Англии и в континентальной Европе^{14}.

Картина сельской местности в Западной Европе оставалась, по словам Шапло и Фоссье, «неопределенной, полной теней и контрастов: изолированные, лишенные всякой организации островки обрабатываемой земли, территории под непонятно чьей властью, разрозненные родовые группы, окружающие патриарха, вождя или богача, — расселение остается анархическим; короче говоря, мы видим мир, который человек, похоже, не в состоянии контролировать или подчинить себе»^{15}. Плотность населения составляла всего от двух до пяти человек на квадратный километр в Британии и в Германии, чуть больше — во Франции^{16}. Земли было много, людей — мало.

К XIII веку плодородные речные долины Хантингдоншира, как и большинство лучших сельскохозяйственных земель Англии, были заселены уже не менее пяти тысяч лет. История их обитателей в течение этих пяти тысячелетий — это история постоянных вторжений других народов, миграций или завоеваний, которые затрагивали местное население на разных уровнях и в разной степени^{26}.

Охотники эпохи палеолита, проживавшие здесь изначально, были вытеснены на рубеже II и III тысячелетий до н. э. пришельцами с континента, которые стали выращивать зерновые культуры, создав первые в Британии сельскохозяйственные общины. Те, кто пришел сюда в бронзовом и железном веках, расширили обитаемую территорию, освоив возвышенности и леса с их более скудными почвами. К I веку н. э. образовался небольшой избыток сельскохозяйственной продукции, позволивший наладить вывоз зерна в римскую Галлию. Это, возможно, побудило римлян в 43 году переправить через Ла-Манш — без особых на то причин — войско, призванное захватить Британию. Сеть одинаковых, квадратных в плане укреплений, построенных легионерами, обеспечивала безопасность в стране и способствовала подъему экономики наряду с римскими дорогами, каналами и городами.

Одна дорога, позже названная Эрмин-стрит, шла в северном направлении, из Лондона в Йорк. Там, где она пересекала реку Нин, возник город Дуробривы. Множество печей римского времени, найденных в этих местах, свидетельствуют о хорошем развитии гончарного дела. Хозяева окрестных вилл продавали в городе керамические изделия. Одно время считалось, что собственниками таких вилл были римские магистраты; сейчас установлено, что большинство их принадлежали местной романизированной знати. Гораздо более многочисленными были крестьянские хозяйства, преимущественно изолированные, но иногда существовавшие в виде групп — вероятно, земледельцы состояли в родстве друг с другом^{27}.

Следы эксплуатации сельскохозяйственных угодий в римскую эпоху обнаружены в Хантингдоншире вдоль границы болот, а также на реке Оуз. Дальше, в Бедфордшире, на реке Айвел, благодаря аэрофотоснимкам стали видны очертания римских полей. Урожайные земли, примыкавшие к болотам, стали основной житницей для легионов, расквартированных на севере Англии. Зерно перевозилось по рекам и каналам, прорытым римлянами^{28}.

Когда Римская империя стала переживать трудные времена, легионы были выведены из Британии (410 г.). Торговля и города пришли в упадок, дорогами некому было пользоваться, новосозданные города уменьшились в размерах или вовсе исчезли, как случилось с Дуробривами.

Позже, в V веке, на этих землях вновь появились непрошеные гости, осевшие здесь. Речь идет об англосаксах. На первом этапе вторжения — отличавшемся особой жестокостью — они заняли Южную Англию, уничтожив коренных жителей и основав собственные поселения. То был полный разрыв с прошлым: старые римские города и деревни, например в Уэссексе и Суссексе, стали «лабиринтом из поросших травой курганов»^{29}. Позже, по мере продвижения англосаксов на север и запад, занятие территорий приобрело более мирный характер: новые поселенцы трудились на земле бок о бок с британцами^{30}. Как полагают исследователи, некоторые римские модели землепользования сохранились и в Средние века, особенно на севере Англии. Там было немало поместий, объединенных в группы и управляемых как единое целое — «множественное поместье», как его называют^{31}.

В VII веке потомки тех и других, составившие «английский» народ, приняли христианство. Начался так называемый саксонский период в истории Англии, почти не отмеченный изменениями — кроме, возможно, частичной утраты римских технологий. Английские земледельцы выращивали те же зерновые и пасли тех же животных, что и их предшественники в течение римской эпохи, железного века и неолита. Что касается домашнего скота, то преобладали свиньи, способные сами прокормить себя. Коров держали в основном для того, чтобы получать волов для пахоты; овцы и козы давали молоко и сыр. Самой распространенной культурой был ячмень: в молотом виде он использовался для выпечки и варки, а также производства солода — «англосаксы выпивали целые моря пива», по замечанию Х. П. Р. Финберга^{32}.

Предвестником новой волны вторжения стал пиратский набег датчан в 793 году. В следующем столетии датчане пришли с намерением остаться. В «Англосаксонской хронике» тех времен упоминается о высадке в Восточной Англии (865 г.) «великого языческого войска», которое в следующем году продвинулось на запад — до Ноттингема и на север — до Йорка. В 876 году вождь викингов Хальфдан «разделил владения нортумбрийцев, и [датчане] принялись распахивать землю, чтобы доставить себе пропитание». В 877 году «датское войско ушло в Мерсию и присвоило часть ее, а часть отдало Сеовульфу», местному сеньору (thegn)^{33}. Среди прочего датские силы заняли будущий Хантингдоншир. Поначалу датчан было немного, но к ним прибывали родственники из Дании, а также воины из Норвегии и Фризии. В конце Х века Альфред Великий, король Уэссекса (849–899 гг.), успешно сопротивлялся датчанам, но все же был вынужден заключить мир, отдав им большую часть Восточной Англии.

Датчане приняли христианство, и при них в Англии было основано несколько монастырей. Около 970 года святой Освальд, архиепископ Йоркский, и Этельвин, олдермен (королевский представитель) Восточной Англии, пожертвовали участок земли для строительства аббатства Рэмси — лесистый остров на озере Рэмси, где у Этельвина был охотничий домик.

С момента основания аббатства и до своей смерти в 992 году Освальд и Этельвин передавали ему свои наследственные владения, добавляли земли, полученные путем покупки и обмена, и поощряли пожертвования от других. Аббатство стало собственником обширных территорий в Хантингдоншире (включая, разумеется, остров на озере Рэмси) и трех соседних графствах^{34}.

Среди имущества, которое аббатство получило через несколько лет после смерти его основателей, были поместье и деревня Элтон. Происхождение названия поселения, которое выросло рядом с исчезнувшими Дуробривами, не вполне ясно. Суффикс tun или ton («ограда» или «забор») со временем приобрел более широкое значение — «усадьба», затем «скопление усадеб» или «деревня»; суффикс inga в сочетании с личным именем обозначал последователей или родственников вождя либо правителя. Название «Элтон» первоначально писалось как «Этелингтон» или «Эйлингтон», и его расшифровывали как «деревня Эллы», либо «деревня Этелингов», либо «деревня людей Этели»^{35}.

Элтон был пожертвован аббатству неким прелатом по имени Этерик, который одним из первых прошел обучение в Рэмси. Во время пребывания там Этерик и трое других мальчиков решили забавы ради позвонить в большой колокол на западной башне и повредили его. Монахи гневно требовали наказать виновных, но аббат заявил, что мальчики — высокого происхождения и, вероятно, стократно возместят ущерб, когда «достигнут зрелости»^{36}.

Хронист аббатства Рэмси сообщает, что так и вышло. К тому времени (начало XI в.) Элтон стал процветающим селением, сеньором которого был англосакс; когда он скончался, его вдова вышла за знатного датчанина Дакуса. В 1017 году Этерик, сделавшийся епископом Дорчестера, состоял при короле Кнуте, отправившемся «к пределам королевства». Одна из ночевок была в Нассингтоне, в нескольких милях к северо-западу от Элтона, и Этерик вместе с четырьмя королевскими секретарями расположился в элтонском усадебном доме Дакуса.

За ужином царило веселье. Дакус долго говорил о коровах и овцах, которые паслись на его лугах, о крестьянах, которые трудились на его полях, и о плате, которую он получал с жителей деревни. Этерик сказал, что хотел бы купить поместье. Дакус не собирался его продавать, но из озорства сообщил гостю: «Если завтра на рассвете ты дашь мне пятьдесят золотых марок, деревня твоя». Епископ призвал в свидетели королевских секретарей и спросил, согласна ли на это жена Дакуса. Та ответила утвердительно. Хозяин и гости удалились, а Этерик сел на коня и поскакал в Нассингтон, где король играл в шахматы, «чтобы не так скучать долгой ночью». Кнут сочувственно выслушал его и приказал отправить в Элтон золото. На рассвете торжествующий Этерик разбудил Дакуса и вручил ему деньги. Дакус попытался уклониться от выполнения уговора, сославшись на то, что тот причиняет ущерб наследнице — его жене, — а потому недействителен. Но свидетели подтвердили под присягой, что женщина дала согласие. Дело передали на рассмотрение короля, и Кнут вынес решение в пользу Этерика. Жена стала возражать — две деревенские мельницы, по ее словам, не входили в сделку и стоили еще две золотые марки, — но безрезультатно. Взяв все, что было в доме, и животных, обманутые супруги уехали, так что новому хозяину достались «голые стены».

Нам неизвестно, что Этерик первоначально собирался делать со своим приобретением, но вскоре он нашел ему применение. С разрешения короля он оставил его и направился в Рэмси, где, к своему ужасу, обнаружил полный беспорядок. Тогдашний аббат не следил за дисциплиной среди монахов и позволил им впасть в «заблуждение» (хронист не приводит подробностей). Этерик вошел в монастырь, «угрожая, крича, стращая отлучением, если они не исправятся». Монахи «бросились к его ногам в слезах и мольбах». В награду за покаяние Этерик отдал им деревню Элтон «навечно для их пропитания»^{37}. Так Элтон стал одним из «конвентуальных», или «домашних», поместий аббатства — тех, которые служили для содержания монахов.

Датское господство в Англии закончилось в 1042 году, но датчане оставили след в языке и обычаях страны. Датские суффиксы — orpe (деревня), toft (усадьба), holm (пойменный луг) — часто встречались в окрестностях Элтона и входили в названия лугов и полей, относившихся к Элтону. Местная административная единица называлась Норман-Кросс-Хандред, в честь креста, стоявшего на Эрмин-стрит в центре сотни, или округа (hundred). Вероятно, на этом месте, под открытым небом, собирался суд. Сотня была частью шира, или графства: такая система управления сложилась в IX–X веках. Теоретически сотня включала в себя сто гайд (hides) — фискальных единиц — площадью около ста двадцати акров каждая и состояла из «виллов» — деревень. Деревня представляла собой физическую реальность, а поместье сеньора — реальность институциональную. Первая не обязательно совпадала со вторым: так обстояло дело, например, в Элтоне. В Хантингдоншире только 29 из 56 деревень соответствовали поместьям^{38}. Деревня являлась постоянным государственным образованием, территориальной единицей, подчинявшейся королю в том, что касалось военных дел и обеспечения порядка.

Вторжения англосаксов и скандинавов сопровождались массовыми переселениями этнических групп. Нормандское завоевание 1066 года было больше похоже на римское — в страну пришла кучка хорошо вооруженных воинов. Англосаксы и датчане вытеснили целые группы населения из обширных областей, нормандцы же поначалу почти не вмешивались в жизнь крестьян. Однако в конечном счете вызванные ими социальные и политические изменения затронули почти всех жителей Англии.

Ко времени завоевания в Англии присутствовали обе системы, феодальная и манориальная, хотя в неодинаковой степени и не во всех регионах; нормандцы бесцеремонно скомбинировали их и навязали всей стране. Вильгельм Завоеватель присвоил себе все земли Англии и сделал своих приближенных главными ленниками. Таким образом, они управляли большей частью страны от его имени — вместо англосаксонской знати, как было до нормандцев.

Большие церковные владения, как у аббатства Рэмси, оставались неприкосновенными, если только их владельцы не оказывали помощь сопротивлявшимся англосаксам, как соседние аббатства Эли и Питерборо. Что касается Рэмси, то его имущественные права были ясно подтверждены: «Вильгельм, король английский, приветствует архиепископа Ланфранка, и его епископов, и аббата Болдуина, и шерифов, и некоторых своих верных слуг, французов и англичан. Знайте, что я уступаю Герберту, аббату Рэмси, права на пошлины, сборы и некоторые судебные доходы в городе и за его пределами и подтверждаю все кутюмы, которые имелись у его предшественника во времена короля Эдуарда. Свидетели: Роджер Биго за Роберта, графа Мортайна»^{39}.

Королевские ленники, в свою очередь, назначали ленников второго порядка. Сочтя манориальную форму землевладения удобной для себя, они сохраняли поместья там, где они были, устраивали поместья там, где их не было, и насильственно вводили новшества с полным пренебрежением к страдавшим от этого местным жителям. «Многие из новоприбывших нормандцев находили, что у поместий часто не было земли в непосредственном распоряжении хозяина, — пишет Барбара Додуэлл, — или наделов, владельцы которых несли бы круглогодичную трудовую повинность. Им пришлось иметь дело со множеством мелких арендаторов и батраков: одни были свободными, другие — полусвободными, третьи — полностью зависимыми»^{40}. В таком случае новый хозяин выбирал землю для собственного надела и нанимал необходимую рабочую силу. Основополагающий правовой принцип нормандцев — «Нет земли без господина» — был сформулирован и наполнен содержанием именно благодаря манориальной системе.

Поскольку Вильгельм передавал поместья королевским ленникам, а те, в свою очередь, своим вассалам, возникло множество землевладений и с ними — иерархия военных обязательств. По какой-то причине аббатство Рэмси, будучи четвертым богатейшим церковным землевладельцем Англии, выставляло только четырех рыцарей. Эти рыцари (или те, кто отправлялся на службу вместо них) содержались за счет нескольких поместий аббатства^{41}.

Как выяснилось потом, лучше было бы сразу снабдить рыцарей землей в обмен на обязательство нести службу — образовать так называемые «рыцарские фьефы». Отсутствие их побуждало рыцарей незаконно селиться на землях аббатства. Две деревни, которые пожаловал аббатству, вместе с Элтоном, епископ Этерик, были захвачены рыцарем по имени Паган Певерель, участником Первого крестового похода. Аббатство подало иск, рассмотренный в Слипе, деревне, где был похоронен святой Иво (вскоре после этого деревню назвали в честь него). Автор жития святого с удовлетворением отмечает, что справедливость восстановили, имущество возвратили аббатству Рэмси и, более того, по дороге домой Пагана Певереля настигла кара: «В тот же день, прежде чем Паган добрался до своего жилища, лошадь, на которой он ехал, трижды поскальзывалась и падала на землю… а бывший при нем ястреб вырвался из его руки и стремглав полетел в лес, откуда уже не вернулся. Лошадь священника, который ехал с ним, тоже поскользнулась и упала, сломав шею, — хотя священник остался невредим, — после чего испустила дух. Был там и управляющий Пагана по имени Роберт, понесший более заслуженную кару, ибо… будучи верен хозяину, он поддерживал его и помогал в совершении злодеяний».

Серьезно заболев, Роберт исцелился после молитвы перед мощами святого Иво^{42}.

Через двадцать лет после нормандского вторжения, к великой радости историков, была выпущена так называемая «Книга Страшного суда», которую один исследователь назвал «вероятно, самым выдающимся статистическим документом в истории Европы»^{43}. Составленная по распоряжению Вильгельма Завоевателя, чтобы улучшить сбор налогов, она содержала сведения обо всем имуществе в пределах Англии. Все, что было до нее, покрыто для нас мраком; Англия этого времени освещена ярким светом. Затем свет опять гаснет. Лишь в конце XII века появляются манориальные описи, а в середине XIII века — протоколы манориальных судов.

В «Книге Страшного суда» перечислено около 275 тысяч глав домохозяйств. Следовательно, население Англии составляло полтора-два миллиона человек — намного больше, чем в раннее Средневековье (правда, некоторые считают, что в позднеримскую эпоху эта цифра была еще выше). Повсюду уже были поселения — усадьбы, хутора, деревни. В Йоркшире пять шестых всех хуторов и деревень существовали ко времени составления «Книги Страшного суда».

Сборщики сведений, передвигаясь от деревни к деревне, опрашивая господ и крестьян, столкнулись с тем, что поместье не обязательно соответствовало деревне (по-английски — manor и village; в «Книге», написанной на тогдашней латыни, — соответственно manerium и villa). Каким именно словом обозначать деревню, было не так уж важно, и переписчики решили обойти проблему, отнеся почти все данные к поместьям. Тем не менее в «Книге» перечислено около тринадцати тысяч деревень: это показывает их важность как центров расселения. Церкви упоминаются нерегулярно — в одних графствах больше, в других меньше, — но достаточно часто, чтобы сделать вывод: церковь стала привычной чертой сельского пейзажа, хотя имелась не в каждой деревне.

Элтон фигурирует — с орфографическими изменениями — в перечне имущества, принадлежащего аббату Рэмси в Норман-Кросс-Хандред: «П. [Поместье] в Аделинтуне у аббата Рэмси было десять гайд [обложенных] гельдом [налогом]. Кроме вышеупомянутых гайд, в господском наделе есть земля для четырех плугов. Сейчас в господском наделе четыре плуга, а у двадцати восьми вилланов — двадцать плугов. Есть церковь и священник, и две мельницы [приносящие] сорок шиллингов, и луг в 170 акров. Во времена короля Эдуарда [1042–1066] оно стоило четырнадцать фунтов, сейчас — шестнадцать фунтов»^{44}.

Мы не знаем точно, какова была площадь «десяти гайд», приписанных к Элтону. В «Книге» число гайд под каждой записью, как правило, округляется до пяти, десяти или пятнадцати. Для графств перечисляются деревни с количеством гайд, но не дается точных измерений. К тому же, хотя нам известно, что гайда равнялась ста двадцати акрам, сам акр не был постоянной величиной.

Лишь в описи 1160 года мы находим новые данные об Элтоне. Затем — молчание до середины XIII столетия, когда сведений становится довольно много.

Опираясь на собрание документов, известное как «картулярий аббатства Рэмси», на королевскую опись 1279 года, счета и судебные записи поместья, а также на результаты археологического изучения заброшенных деревень, мы можем дать довольно правдоподобное описание Элтона последней четверти XIII века.

Согласно королевской описи 1279 года, в «поместье и деревне» Элтон было тринадцать гайд пахотных земель по шесть виргат каждая. Первоначально виргата соответствовала количеству земли, необходимому для содержания семьи, но позднее ее площадь сильно варьировалась. В Элтоне виргата составляла 24 акра; таким образом, общая площадь пахотной земли достигала 1872 акров. Аббатский участок включал три гайды пахотной земли. Еще аббату принадлежали луг площадью в шестнадцать акров и пастбище в три акра. Как мы помним, в 1017 году жена Дакуса претендовала на две мельницы, теперь же в этих краях стояли две водяные мельницы и одна сукновальная, служившая для изготовления тканей. Все три также принадлежали аббату^{45}.

По сравнению с современной английской деревней чистоты и опрятности не наблюдалось вовсе. Дома не обязательно выходили фасадом на улицу: они могли стоять под каким угодно углом, при этом вдоль улицы тянулся забор или вал^{46}. Деревня была центром сельскохозяйственного производства, царством суеты, беспорядка, разнообразных запахов, небрежения, пыли, а большую часть года — еще и грязи. В ней никогда не было тихо. Возьмем сохранившиеся проповеди, где упоминается множество деревенских звуков: визг тележных колес, плач младенцев, крики забиваемых свиней, возгласы торговцев и лудильщиков, звон церковных колоколов, шипение гусей, стук молотилки. Сверх того — голоса обитателей деревни, крик петуха, лай собаки и другие звуки, производимые животными, стук лошадиных копыт, звон кузнечного молота, плеск от вращения водяного колеса на мельнице^{47}.

Каменные строения в Англии все еще встречались редко, не считая областей вроде Котсуолдса, где камня было много, а древесины мало. Элтонские дома в XIII веке, по всей вероятности, имели деревянный каркас и стены из дубовых, ивовых или ореховых прутьев, обмазанных глиной. Каркас был усовершенствован благодаря заимствованной с континента изогнутой несущей конструкции (cruck), увеличивавшей внутреннее пространство. Основу ее составляли распиленные вдоль стволы или толстые ветви дерева. Две-три пары таких стволов или ветвей, вкопанных в землю или заделанных в фундамент, могли поддерживать коньковый брус. Их изгиб позволял сделать крышу достаточно высокой, и пол перестали устраивать ниже уровня земли. Так закончилось долгое и печальное существование «земляной хижины». Развитие плотницкого дела дало возможность возводить стены с опорными квадратными стойками, которые вкапывали в особые ямы или траншеи, что повышало устойчивость дома к атмосферным воздействиям^{48}.

Как и в древности, дома крыли соломой, дроком или вереском, а в болотистых местах — тростником или камышом (так было и в Элтоне). Соломенные крыши имели серьезные недостатки: они начинали гнить от чередования влажной и сухой погоды, в них селились мыши, крысы, шершни, осы, пауки и птицы, но главное — они горели. Тем не менее даже в Лондоне таких крыш было больше всего. Говорят, что Симон де Монфор, взбунтовавшись против короля, решил поджечь город, выпустив цыплят, к которым привязали горящие головни^{49}. Притягательно-дешевая, простая в изготовлении соломенная крыша переходила из столетия в столетие, венчая большинство домов средневековых крестьян и горожан^{50}.

Некоторые деревенские дома были довольно большими, десять-пятнадцать метров в длину и три-пять в ширину, другие — крошечными хибарками^{51}. Но все они были непрочными. Грабители «взламывали дома» в буквальном смысле слова. В записях коронеров говорится о злоумышленниках, пробивавших стены «лемехом» или «сошником»^{52}. В Элтонском манориальном суде жителя деревни обвинили в том, что он унес дверные косяки из соседского дома^{53}; разбиралось и другое дело — разгневанный наследник, еще несовершеннолетний, «разгромил и унес» дом, стоявший на участке его покойного отца, и ему «велели восстановить его»^{54}.

При большинстве домов имелись двор и сад. Часть усадьбы, выходившая на улицу и занятая домом с хозяйственными постройками, называлась toft. Позади дома располагался возделываемый участок, превосходивший toft по размерам, — croft. Toft обычно был окружен забором или канавой, чтобы воспрепятствовать бегству скота, а также сараями или навесами для хранения зерна и кормов^{55}. Уборной не было — для отправления естественных надобностей, видимо, пользовались особой канавой или, следуя обычаю, удалялись «от дома на расстояние выстрела из лука», как явствует из более поздних записей^{56}.

Для водоотведения служили канавы, проходившие через дворы. В некоторых деревнях жители выкапывали собственные колодцы, но чаще встречался общий деревенский колодец. Был он, видимо, и в Элтоне — одна из семей обозначается в записях словами «atte Well» (у колодца). В передней, меньшей по площади части усадьбы (toft) пасся скот — коровы или быки, свиньи, куры. У многих были овцы, но их не держали там. Летом и осенью овец выводили на болото, где они и паслись, а зимой возвращали в усадьбу, чтобы собирать навоз — ценное удобрение. Те, кто был побогаче, располагали кучами навоза от других животных; двоих элтонцев оштрафовали, когда их навозные кучи попали «на общую дорогу, к общему вреду», а еще один заплатил три пенса за разрешение разместить свою кучу на общей дороге, рядом со своим домом. Задняя часть усадьбы (croft) представляла собой обширный огород площадью приблизительно в пол-акра, который обрабатывался заступом — «ступней», как выражались деревенские^{57}.

В Нижнем конце, в конце улицы, недалеко от реки, располагался небольшой деревенский луг, а рядом с ним — усадьба и мельницы. Нынешняя мельница на реке Нин относится к XVIII веку. В XIII веке на этом месте, вероятно, стояли «плотинная мельница», «средняя мельница» и «малая мельница» — по всей видимости, подведенные под одну крышу; «дом между двумя мельницами» был отремонтирован в 1296 году^{58}. Здания были деревянными на каменном основании, с соломенной крышей, двором и огородом^{59}. Вода, поступавшая из мельничного пруда, приводила в движение три дубовых водяных колеса^{60}. Вокруг пруда росли трава и ивы. Трава и ивовые прутья шли на продажу: первая служила кормом для животных, вторые — строительным материалом^{61}.

Чуть поодаль от реки располагалась усадьба, в том числе curia (двор) с хозяйственными и другими сооружениями. Curia, площадью в полтора акра^{62}, была огорожена стеной или, возможно, забором из кольев и плетеных прутьев. Вокруг некоторых усадеб выкапывали рвы, чтобы скот не убегал, а дикие животные, напротив, не заходили на участок; при раскопках 1977 года в Элтоне были обнаружены следы такого рва со стороны реки. Въездные ворота вели в дом (aula), со стенами из камня и крышей из шифера^{63}. Иногда устраивался цокольный этаж, помещения которого служили хранилищами. В документах поместья Элтон упоминаются также спальня, где следовало «заделывать швы и производить починку», и деревянная часовня с шиферной крышей, примыкавшая к дому^{64}.

Кухня и пекарня помещались неподалеку, в отдельных зданиях, а зернохранилище — напротив дома^{65}. В счетах поместья упоминается о починке «общего отхожего места», предназначенного, вероятно, только для работников усадьбы^{66}. На участке, где были разбиты два сада, один из них — яблоневый, стояла каменная молочня с прессами для сыра, отстойниками, молокоочистителями, глиняными кувшинами и мешалками^{67}. «Маленький амбар» и «большой амбар» — деревянные, с соломенными крышами — служили для хранения зерна. К большому амбару было пристроено крыльцо с шиферной крышей, под которой находились две двери — большая, запиравшаяся на ключ, и маленькая, напротив нее. Дверь маленького амбара закрывалась на засов^{68}.

В каменном хлеву с соломенной крышей содержались лошади, волы и коровы, хранились телеги, инструменты и упряжь^{69}. Деревянная овчарня, тоже крытая соломой и достаточно обширная, чтобы вместить овец хозяина поместья и жителей деревни, ежевесенне во время ягнения освещалась свечами и масляной лампой^{70}. Среди других построек назовем печь для сушки солода^{71} и загон (punfold, pinfold) для потерявшихся животных^{72}. Имелись две большие голубятни из дерева, с крышей из соломы, вмещавшие несколько сотен голубей — их продавали на рынке или доставляли к аббатскому столу^{73}. Держали также кур и гусей, в документах за один из годов упоминаются павлины и лебеди^{74}. Там, где поместье выходило к реке, у берега стояло несколько лодок, о починке которых регулярно делались записи^{75}.

Через дорогу от curia стояла одна из двух общественных печей, где жители деревни были обязаны печь хлеб; другая находилась в Верхнем конце. Эти печи принадлежали хозяину, который сдавал их в аренду пекарю. Кузницу же сдавали кузнецу, который работал как на хозяина, так и на его арендаторов^{76}. Луг — о его наличии свидетельствует имя одной семьи, Атте Грин (atte Grene — «у луга»), — был недостаточно большим, чтобы служить пастбищем. О нем известно лишь то, что там ставили столб, к которому привязывали провинившихся.

На противоположном конце деревни, в Верхнем конце, стояла приходская церковь, ранее же там были постройки, существовавшие уже в Х веке, а возможно, и раньше. В записях не упоминается о доме священника; в 1784 году он, судя по карте, находился в Нижнем конце.

В том же Верхнем конце, южнее церкви, располагался участок земли, на котором двести лет спустя возвели Элтон-Холл. В XIII веке это было второстепенное поместье, подчиненное Элтону и принадлежавшее состоятельному свободному человеку, Джону из Элтона, у которого были свои арендаторы.

Средневековая деревня состояла не из одних зданий. Она включала вспаханные поля, луга и даже окружающие леса, болота и топи. На аэрофотоснимках заброшенных средневековых поселений видны поля с характерным рисунком гребней и борозд, проведенных плугом. Поля Элтона постоянно использовались, причем по-разному, и на них таких следов немного. В описании Элтона, составленном в начале XVII века, перечислены три поля — Огерстон, Миддлфилд и Эрнстфилд, — но мы не знаем, существовали ли они в XIII столетии^{77}. Ни одно из десятков географических названий, указанных в манориальных записях, нельзя отождествить с целым полем. Многие из них указывают на фурлонг, составную часть поля (Holywellfurlong, Knolfurlong, Michelgrove), луг (Gooseholm, Michelholm, Le Inmede, Butterflymead, Abbotsholm) или болото (Oldmoor, Smallmoor, Newtonmoor, Broadmoor, Oldwychslade). Некоторые, судя по документам, постоянно сдавались в аренду: священнику — фурлонг под названием Ле Брач, другим держателям — фурлонги Милнеспайтл (Милл-Клоуз) и Клак. В деревне также был виноградник, возможно связанный с curia.

Брайан Роберт, автор книги «Как создавалась английская деревня» («The Making of the English Village»), говоря о составных частях деревень, выделяет три пересекающиеся категории: публичное пространство, где мог находиться каждый, включая посторонних; общинное пространство, где могли находиться все жители, даже если землей владел хозяин; частное пространство, в отношении которого право на доступ и пользование предоставлялось лишь определенным лицам. Под «публичным пространством» понимались церковь и церковный двор, дороги, улицы и переулки. Под «общинным» — луг, загон, печь, пруд, колодцы, запасы и, главное, открытые поля. Под «частным» — усадьба и примыкающие к ней постройки, а также toft и croft, принадлежавшие крестьянам. Кое-что относилось к двум или даже трем пространствам одновременно: входы на поля и выходы — к общинному и публичному; церковь — к публичному, общинному и частному, поскольку принадлежала хозяину; кузница, дома работников (пастуха коров и овец) и дом священника — к общинному и частному^{78}.

Если говорить о планировке, археологи выделяют следующие виды деревень: «луговые», выросшие вокруг луга или пустоши; «уличные», выстроившиеся вдоль улицы или дороги; полицентрические; деревни смешанного типа. Элтон, похоже, относится как раз к последней разновидности: одна из двух его частей окружает центральный луг, другая тянется вдоль дороги и у каждой есть свой центр (усадебный дом, церковь). Как представляется, вышеназванная классификация не слишком полезна. Кроме того, она не очень точна — проследить за изменением планов деревень во времени нелегко. Родни Хилтон отмечает, что главная физическая характеристика средневековых деревень — их бесформенность. Деревенские улицы, по-видимому, появились уже после возникновения toft и croft, когда проходы между домами проложили люди, животные и повозки. Проходов и тропинок было больше, чем улиц^{79}.

Элтон в конце XIII века был большой деревней — в 1287 году на сбор урожая явились 327 жителей^{80}. В королевской описи 1279 года перечислены 113 арендаторов, глав семей^{81}. Если учесть жен, детей и безземельных батраков, разумно предположить, что в Элтоне проживало пятьсот-шестьсот человек. Это соответствует оценкам Хилтона, согласно которым 45% деревень Уэст-Мидлендса имели население в 400–600 человек. Еще 10% были более населенными, остальные — менее населенными^{82}.

Деревни вроде Элтона не были отрезаны от окружающего мира. Судя по многим элтонским фамилиям, эти семьи происходили из других мест, а в записях иногда прямо указывалось, что человек является пришлым: так, Ричард Трун, бедный крестьянин (cottager), приехал в Элтон из Фотерингхэя в Нортгемптоншире^{83}. Многие обитатели деревни жили за пределами поместья и вносили за это ежегодную пошлину (или подвергались наказанию за ее неуплату). Элтонские должностные лица ездили на ярмарки и рынки для совершения покупок — как и простые жители деревни, желавшие продать свою продукцию. Отрабатывая извозную повинность, вилланы ездили в Рэмси и на любой рынок, куда пожелает господин, в пределах графства [Хантингдоншир]^{84}. Некоторые крестьяне аббатства Рэмси даже ездили в Лондон. Свободные арендаторы Элтона дважды в год являлись на аббатский суд в Броутоне, а также на королевские суды в Хантингдоне и Норман-Кроссе. И одновременно в Элтон вторгался окружающий мир, вместе с монахами, церковнослужителями, дворянами, ремесленниками, поденщиками и королевскими чиновниками.

Таким образом, жители деревни Элтон (Норман-Кросс-Хандред, Хантингдоншир, Англия), принадлежавшей аббатству Рэмси и занимавшей около тысячи восьмисот акров сельскохозяйственных угодий, выращивали урожай и пасли скот точно так же, как жители тысяч других деревень в Англии и на континенте. По более поздним представлениям это существование не было ни богатым, ни привлекательным. Но по более ранним меркам такая деревня представляла собой процветающую общественную структуру и важное новшество социально-экономического порядка.

У каждой деревни был хозяин, но он редко жил на одном месте, не считая мелких рыцарей, владевших только одним поместьем. Примером такого рыцаря служит Генри де Брей, сеньор Харлстоуна (Нортгемптоншир), чья счетная книга сохранилась до наших дней. У Генри было пятьсот акров земли и двадцать четыре арендатора, которые ежегодно уплачивали ему денежную ренту (двенадцать фунтов) и натуральную (фунт[2] перца и восемь голов птицы), а также занимались сбором урожая^{85}. На другом конце спектра стояли граф, графство, аббатство или епископ, чья «честь» (домен) состояла из поместий, разбросанных по четвертой части территории Англии.

На континенте могущественные феодалы, вроде графов Шампани или Фландрии, в политическом отношении порой соперничали с королями. В Англии Вильгельм Завоеватель и его преемники монополизировали политическую власть, а потому крупные сеньоры сперва были полководцами в войске захватчиков, позднее же их власть из военной превратилась в экономическую. Граф Варенн, «главный ленник», владевший десятками деревень в дюжине графств, имел право на всевозможные виды ренты и услуг, получая все это самостоятельно или через вторые руки; большинство тех, кто зависел от него, — шестьдесят пять рыцарей, сотни свободных землевладельцев и тысячи вилланов — никогда не встречались с ним лицом к лицу^{86}. Между этими двумя полюсами, воплощением которых были Генри де Брей и граф Варенн, располагались сеньоры средней руки, имевшие несколько поместий и время от времени объезжавшие их.

Сеньоры делились не только на крупных и мелких, но также на светских и церковных. Хорошим примером церковного феодала является аббат Рэмси, владевший двадцатью тремя деревнями целиком, включая Элтон, и частями многих других. Число таких сеньоров неуклонно росло со времен Завоевания. Старый феодальный принцип, согласно которому сеньор был звеном в цепи власти, тянущейся от крепостного крестьянина к монарху, во многом утратил свое значение. Изначальная основа феодальной иерархии — военная служба короне — была разрушена, отчасти из-за того, что рыцари и бароны с неохотой отправлялись в заграничные походы, а отчасти из-за превратностей наследования. Проще было получить денежную выплату, чем уговорить упорствующего рыцаря идти на войну. Эту сумму, на которую нанимали и снаряжали солдат, проще было разделить на доли: треть или половина обязательств рыцаря соответствовали отдельному фьефу.

Для деревни эти юридические хитросплетения значили не слишком много, как и то, был ли сеньор крупным или мелким, светским или церковным (а также мужчиной или женщиной — многими поместьями владели настоятельницы монастырей, вдовы и наследницы состояний). Одна деревня вполне могла быть разделена между двумя или несколькими хозяевами. Так, деревня Тайсоу в Уорикшире относилась к пяти различным поместьям, которые принадлежали барону Стаффорду, его сыну, двум монастырям и местным рыцарям-тамплиерам^{87}. Но часто, как и в случае Элтона, деревня равнялась поместью и была одним из нескольких землевладений сеньора.

Независимо от статуса сеньор был сеньором, ему отходили все излишки сельскохозяйственного производства. В XIII веке поместье являлось не политической или военной, а экономической единицей, сеньор был ее эксплуататором и выгодополучателем.

У поместья уже была своя история. В XII веке обрело популярность «фермерство» — сдача в аренду господского надела или даже всего поместья. Арендатор платил фиксированную сумму, хозяйствовал на земле и получал прибыль от разницы между внесенной платой и полученными доходами. «Фермером» мог быть местный рыцарь, богатый крестьянин, предприниматель из близлежащего города. Иногда жители деревни сами объединялись в товарищество для обработки земель, относившихся к поместью^{88}. Один сеньор мог «фермерствовать» во владениях другого, если география располагала к этому. Аббат Рэмси занимался «фермерством» в Кингс-Риптоне, королевском поместье, расположенном рядом с его собственным Эбботс-Риптоном. «Ферма» обычно включала землю, животных, инвентарь, работников, труд вилланов и даже штрафы, взимаемые по решению манориального суда. Как правило, «фермер» имел право передавать землю кому-либо, чтобы хозяйство велось непрерывно, — например, когда арендатор умирал, не оставив прямого наследника^{89}.

Около 1200 года «фермерство» начинает сходить на нет. В XIII веке наблюдался рост населения, городские рынки поглощали все больше сельскохозяйственной продукции, и сеньоры все чаще эксплуатировали свои поместья напрямую. Некоторые — например, Элтон — по-прежнему сдавались в аренду, но основной тенденцией было непосредственное и активное управление поместьем. Чтобы увеличить доходность господского надела, вилланов часто обременяли либо новыми повинностями, либо старыми, от которых они ранее откупились. Но арендаторы, включая вилланов, также начали продавать продукцию на рынке. Маятник качнулся в обратную сторону: сеньоры повысили ренту и другие денежные выплаты, чтобы нанимать батраков для обработки собственного надела. Эта эпоха принесла процветание всем, но прежде всего хозяевам поместий, чьи доходы, особенно денежные, стремительно росли.

Потратить их не составляло труда. Феодал по своей натуре был заядлым потребителем. Его социальный статус требовал показного потребления — в Средние века это означало главным образом поглощение еды и напитков. По словам Жоржа Дюби, сеньор «всегда мог есть вдоволь», а также «снабжал других едой» и, следовательно, вызывал восхищение своей щедростью. Его престиж измерялся числом людей, которых он кормил: слуги, воины, работники, гости^{90}.

Аббат Рэмси получал со своих поместий зерно, говядину, муку, хлеб, солод для эля, фураж, сало, бобы, масло, бекон, мед, ягнят, птицу, яйца, сельдь и сыр. Как и другим сеньорам, ему были необходимы также наличные деньги для покупок — за пределами поместья — многочисленных предметов, служивших для ведения хозяйства: лошадей, тканей, покрывал, вешалок, одежды, подсвечников, тарелок.

Итак, будучи потребителем, сеньор нуждался в натуральных и денежных выплатах, а кроме того, в выполнении повинностей, особенно извозной, чтобы доставлять продукцию из поместий в замок или монастырь. Еще больший объем повинностей требовался ему как производителю. Здесь существовали заметные различия не только между крупными и мелкими феодалами, но и между их поместьями. Одни были большими, другие — нет, в одних господский надел был обширным, в других — крошечным (или его не имелось вовсе). Господский надел Элтона площадью в тринадцать гайд был, вероятно, средним по размерам; это же касалось и пропорций (около четверти всей земли). Точному определению площади господского надела не придавали большого значения. В записях аббатства Рэмси относительно поместий Уорбойс и Холиуэлл говорится: «Господский надел этого поместья состоит из многих фурлонгов, но неизвестно, сколько акров в них содержится»^{91}. Даже в разных поместьях одного владельца величина акра могла различаться^{92}. На землях аббатства Рэмси площадь гайды составляла от четырех до семи виргат, площадь виргаты — от пятнадцати до тридцати двух акров, а площадь акра нам неизвестна^{93}.

Господский надел мог представлять собой единый участок, отделенный от полей жителей деревни, или — как, очевидно, было в Элтоне — множество полос, перемежавшихся с точно такими же наделами арендаторов. Для обработки обширного надела требовалось много рабочей силы, и тогда немалая часть арендаторов отбывала еженедельную барщину. При небольших размерах надела большинство арендаторов, по всей видимости, были свободными, а если нет — платили денежную ренту вместо отработки повинностей.

Сеньор выступал не только в качестве потребителя, производителя и землевладельца. Уже много веков он был важным звеном в судебной системе: его манориальный суд (hallmote) рассматривал ряд гражданских и уголовных дел, приносивших доход от штрафов, сборов и конфискации собственности. С арендаторов взимались налоги по различным поводам — смерть, получение наследства, вступление в брак, — и, кроме того, сеньор пользовался привилегией, известной как «ban», то есть монополией на определенные виды деятельности, прежде всего на помол зерна и выпечку хлеба. Запрет вызывал недовольство, и некоторые нарушали его, хотя манориальный суд строго карал такие проступки. Это же касалось и других привилегий сеньора, например права держать у себя всех деревенских овец, чтобы их навоз улучшал почвы господского надела. В Элтоне — дело происходило в 1306 году — Ричард Хьюберт и Джон Врау были оштрафованы за то, что «отказались впустить [своих] овец в господский загон»^{94}. За это же нарушение в 1312 году по шесть пенсов уплатили Джеффри Шумейкер и Ральф Этвич, а в 1331 году подверглись штрафу девять жителей деревни — и, кроме того, Роберт ле Уорд был наказан за то, что приютил стадо одного из своих соседей «к невыгоде сеньора»^{95}. В то же время свободно расхаживавшие по деревне животные рисковали стать жертвой другой привилегии, под названием «бесхозный и заблудившийся» («waif and stray»): Пришла молодая кобылка стоимостью в 18 пенсов и осталась. Пусть староста отвечает [продаст кобылу и вручит деньги сеньору]^{96}. Тот, кто без спросу возвращал себе отобранное у него животное, штрафовался за «спасение» (Томас Дайер в 1294 году, Изабель, дочь Аллоты из Лангетофта, в 1312-м)^{97}.

При этом одна из самых доходных привилегий сеньора не вызывала особого недовольства: речь идет о праве разрешать устройство рынков и ярмарок, которое даровалось королем, а иногда — вышестоящим сеньором. Ярмарка аббата Рэмси в Сент-Айвсе была известна во многих странах, ее посещали купцы из Фландрии, Франции, Италии и Скандинавии^{98}. Такие ярмарки и рынки были выгодны и для сеньора, и для арендаторов — по крайней мере, самых удачливых и предприимчивых. (В 1279 году аббат Рэмси задумал создать еженедельный рынок в Элтоне и достиг соответствующего соглашения с аббатом Питерборо, но по какой-то причине из этого ничего не вышло.)^{99}

Итак, сеньор взимал различные налоги, опутывал жителей деревни обязательствами, присваивал их имущество. Но, возможно, самым интересным в их отношениях было другое — минимум вмешательства в деревенскую жизнь со стороны феодала. Некогда распространенное представление о сеньоре как о «всесильном деревенском тиране» является, по словам Джорджа Хоманса, «нереалистичным предположением»^{100}. Обитатели средневековой деревни жили и работали в условиях почти полной автономии. Система открытых полей требовала приложения совместных усилий на каждом этапе сельскохозяйственного цикла: во время вспашки, сева, ухода за посевами и сбора урожая. Сейчас мы почти наверняка знаем, что община добивалась этого самостоятельно, без помощи или руководства извне. К замечанию Марка Блока о том, что поместье и деревня, как правило, не враждовали друг с другом, Хоманс добавляет: «поместье могло быть крепким, только если деревня была крепкой»^{101}. Недавние исследования подчеркивают, что деревня в большей степени, нежели поместье, влияла на исторические процессы.

Сеньор не возражал против автономного существования деревни. Он хотел лишь гарантированно получать плату и различные сборы с арендаторов, обеспечить эффективное управление господским наделом и продавать шерсть и зерно по высокой цене. Популярность руководств по управлению поместьем указывает на то, что занимало умы крупных землевладельцев в конце XIII века. Уолтер из Хенли, автор «Трактата о хозяйстве», советовал благородным читателям «часто вникать в свои дела и устроить наблюдение за ними, ибо служащие вам тем самым не станут совершать злоупотреблений»^{102}. Разумный совет: сеньор не мог присутствовать во всех своих поместьях, разбросанных по стране, а потому был вынужден назначать особых распорядителей, чтобы надзирать за ними.

Именно благодаря этим распорядителям деревенские жители непосредственно ощущали присутствие сеньора. Ведущая роль в манориальной системе принадлежала трем лицам: управляющему, бейлифу и старосте.

Управляющий (иногда называемый сенешалем) первоначально был слугой или домоправителем, но в XII–XIII веках прошел такой же путь, что и Иосиф, из слуги превратившийся в наместника Египта. В одном поместье за другим управляющий становился ближайшим помощником сеньора, в чьем ведении находился громадный комплекс земель, прав и людей. Епископ Роберт Гроссетест (1175–1253), автор другого популярного трактата — «Правила святого Роберта», — так определял обязанности управляющего: охранять и приумножать имущество и запасы лорда «честными способами», а также защищать его права и привилегии^{103}. Немного позднее анонимный автор «Seneschaucie» — руководства по управлению поместьем, составленного в XIII веке, — указывал, что управляющий прежде всего должен быть подкован в правовых вопросах, ведь он теперь представляет сеньора в судах — «собственном», манориальном и других. Однако его главной обязанностью было наблюдение за всеми поместьями, для чего ему приходилось периодически посещать их^{104}. В выборе управляющего следует проявлять как можно больше осторожности, напоминает автор «Seneschaucie»: «Сенешаль владений должен быть рассудительным, верным и рачительным, должен знать законы королевства, заботиться о делах своего господина, наставлять бейлифов». Не стоит ждать мудрости от «юношей с кипящей кровью, полных отваги, которые почти совсем несведущи в делах». Куда разумнее назначать «зрелых годами, много повидавших, много знающих, тех, кто… никогда не был пойман или осужден за обман или другой проступок»^{105}. Судя по многочисленным проповедям и сатирам, эти грехи были нередко свойственны помощникам сеньора.

Обыкновенно управляющим у крупного светского сеньора был рыцарь, у церковного — священнослужитель. Последнего иногда называли келарем — так именовали тех, кто отвечал за монастырский стол. Если говорить об аббатстве Рэмси, то в конце XIII века по крайней мере двое управляющих были монахами^{106}. Назначенный на эту должность рыцарь получал за свою службу фьеф (земельное владение), клирик же, как правило, доходы с приходской церкви, где служил его викарий. Управляющий Рэмси, как и большинство ему подобных, вместе с писцом регулярно посещал поместья аббатства, проверяя, как ведется в них хозяйство. В отличие от многих управляющих, он не проверял лично счета поместий. Этим занимался особый писец, который ежегодно объезжал принадлежавшие аббатству земли и рукой, свидетельствующей о прекрасном образовании, подробно записывал все сделки, заключенные за год. Ему полагалось довольно скромное жалованье в пять шиллингов. Таким образом, аббат получал независимый отчет об управлении поместьями^{107}.

Образ жизни элтонца определялся тремя обстоятельствами: правовым статусом (свободный или несвободный), количеством земли и скота и, наконец (критерий, связанный с первыми двумя, но все же самостоятельный), социальным положением. Взаимодействие жителей деревни друг с другом лишь недавно привлекло внимание историков, ранее изучались в основном отношения крестьянина с сеньором. «Поместная сторона» жизни крестьянина затмевала «деревенскую», которая, однако, являлась более древней и более значимой: деревня возникла раньше. Тот факт, что информацию о деревне получить труднее, чем о поместье, никак не меняет этого вывода. Один из исследователей дает такое описание поместья: «система землевладения и землепользования, приспособленная к уже существовавшей сети деревень и хуторов»^{168}.

И деревня, и поместье играли свою роль в жизни крестьянина. Роль поместья зависела от того, был ли крестьянин свободным человеком или вилланом — различие, для которого законники стремились найти четкий критерий. Генри де Брактон, ведущий юрист XIII века, сформулировал принцип «Omnes homines aut liberi sunt aut servi» («Все люди либо свободны, либо подневольны»)^{169}. Брактон и другие законоведы пытались поместить виллана в систему римского права и при этом фактически определили его как раба. Такое соответствие могло существовать в правоведении, но на практике оно не работало. Будучи де-юре несвободными, многие вилланы де-факто приобрели привилегии свободных людей. Они покупали, продавали, завещали и наследовали имущество, включая землю. Практическая необходимость порождала обычай, а обычай опровергал римскую правовую теорию.

Еще во время составления «Книги Страшного суда» английского виллана фактически отнесли к свободным людям, «низшим из свободных», по выражению Фредерика Мейтленда. Вилланы занимали третью ступень из пяти, доступных для крестьянина: свободные люди (liberi homines); сокманы (sokemen); вилланы (villeins); коттеры (cotters), или бордары (bordars), то же, что крепостные на континенте; наконец, рабы, которые трудятся в доме и на участке господина в качестве работников и слуг^{170}. В течение столетия после составления «Книги Страшного суда» рабов в Англии не стало, но как именно это произошло, до сих пор неясно, — очевидно, они сделались либо слугами в поместье, либо арендаторами-вилланами. В то же самое время вилланы сделались несвободными людьми — и опять мы не знаем, вследствие чего. Историки полагают, что статус крестьянина был подвержен колебаниям в ту и другую сторону, что отражало крупные экономические сдвиги вне поместья, особенно рост городов — рынков сбыта сельскохозяйственной продукции. Родни Хилтон считает, что английских вилланов обложили новыми тяжелыми повинностями преимущественно в 1180–1190-х годах^{171}.

Несвободное состояние виллана, или крепостного, никогда не было столь однозначным, как рабство, оно складывалось из множества конкретных ограничений. Виллан нес обременительные повинности в пользу сеньора, платил оброк в денежной или натуральной форме, подпадал под юрисдикцию господских судов. По словам Мейтленда, крепостной, или виллан, оставался «свободным человеком в отношениях со всеми людьми, кроме своего господина»^{172}.

Сами понятия «свободный» и «несвободный» подразумевали массу юридических тонкостей. На континенте оттенки свободного и подневольного состояния проявились раньше, и вместе с ними возникло множество латинских терминов для обозначения несвободных: mancipium, servus, colonics, lidus, collibertus, nativus^{173}. В Англии терминология усложнилась еще больше. Разнообразие названий, обнаруживаемое уже в «Книге Страшного суда» и частично обусловленное региональными типами расселения, в течение двух последующих столетий возросло до такой степени, что на 1279 год в Кембриджшире для понятия «житель деревни» существовало двадцать терминов: некоторые имели, по сути, одно и то же значение, но были и такие, что указывали на небольшие различия. Чуть севернее, в Южном Линкольншире, появилось, кроме этих, еще восемь обозначений. К «настоящим джунглям правил, регулирующих социальные отношения» (выражение Эдварда Миллера и Джона Хэтчера), добавилось то обстоятельство, что сама земля считалась либо «свободной», либо «вилланской»: в первом случае ее владелец уплачивал денежную ренту, во втором — отрабатывал повинности. Первоначально арендаторы-вилланы владели только «вилланской» землей, но к XIII веку многие вилланы стали обладателями «свободных» наделов, а многие свободные люди — «вилланских»^{174}.

Но если юридический статус земли определить было нелегко, ее экономический статус, как правило, был вполне четким, зримым и осязаемым: человек владел столькими-то акрами земли, столькими-то головами коров и овец. Жорж Дюби, говоря о континенте, замечает: «Раньше классовые различия зависели от наследственных и юридических барьеров, отделявших свободных людей от несвободных, но к 1300 году главную роль стало играть экономическое положение человека»^{175}. В Англии сдвиги происходили, возможно, чуть медленнее — но явно в том же направлении. Богатый виллан имел больше влияния в деревне, чем безденежный свободный человек.

Все элтонцы — свободные, вилланы, люди с неопределенным правовым положением, виргатарии, полувиргатарии, скотоводы, слуги и ремесленники — жили в домах, которым было присуще одно и то же свойство, а именно недолговечность. Плохо построенные, из непрочных материалов, они сооружались заново едва ли не с каждым поколением. В Уоррем-Перси есть дом, видоизменявшийся девять раз на протяжении чуть более трех веков, — следы этих работ сохранились до нашего времени. Как представляется, нередко поводом для перестройки был переход надела к очередному наследнику. По не вполне понятным причинам новый дом часто возводился рядом со старым, по измененному плану, с новым фундаментом, для которого вырывали новые ямы или траншеи^{245}.

Держатель не всегда решал сам, перестраивать дом или нет. Крестьянин, к которому переходил надел, мог быть связан договором, который предусматривал строительство нового дома определенного размера и в течение определенного времени. Иногда сеньор соглашался поставлять древесину или оказывать другую помощь^{246}. Сеньор был заинтересован в надлежащем содержании домов и хозяйственных построек в своей деревне, и манориальный суд поддерживал его в этом. Жительнице Элтона Альдузе Чаплин в 1306 году пришлось найти поручителей, согласившихся гарантировать, что она «до следующего заседания [суда] починит свой жилой дом и приведет его в такое же хорошее состояние, в каком получила его»^{247}. Двумя годами позднее Уильям Рувхед точно так же обязался починить и перестроить свой жилой дом, приведя его в такое же хорошее состояние, в каком он получил его за герсум [платеж, вносимый при получении недвижимости]^{248}, а в 1331 году трое жителей деревни выплатили по 12 пенсов штрафа, поскольку не «заботились о [своих] постройках»^{249}.

Все деревенские дома относились к базовому для Средневековья «зальному типу», так же как усадебные дома, амбары и даже церкви. В них имелось одно помещение с высоким потолком, размер которого варьировался в зависимости от числа «пролетов» или каркасных секций. В крестьянских домах площадь «пролета» обычно составляла около полутора квадратных метров^{250}.

Дом богатого селянина, такого как Джон из Элтона, мог состоять из четырех или даже пяти «пролетов», с входом в центре длинной стороны. В одном конце, вероятно, располагались небольшие служебные помещения, отделенные от остального дома: кладовая для напитков и кладовая для хлеба, посуды и утвари; между ними делали проход в кухонную пристройку. Второй этаж, так называемый солар, находился над служебными помещениями или в другом конце дома. Здесь, наверху, возможно, располагалась спальня. Большой зал обогревался либо известным с древности центральным очагом, либо камином со встроенным в стену дымоходом. В первое время залы, как церкви, разделялись на некое подобие нефов, и площадь уменьшалась из-за стоявших в два ряда столбов, поддерживавших крышу. Изогнутая несущая конструкция частично решила эту проблему, а к концу XIII века плотники вновь открыли для себя стропила, известные еще грекам и римлянам. Треугольная конструкция давала возможность стропилам выдерживать значительный вес^{251}.

Крестьянин среднего достатка, виргатарий вроде Александра Атте Кросса, вероятно, жил в трехэтажном доме — такие встречались чаще всего. Коттер, как Ричард Трун, мог иметь небольшой дом в один или два этажа. Как правило, под одной крышей жили и люди, и животные, но хлев чаще всего делился на части. Иногда он располагался под прямым углом к жилым помещениям, что предвещало европейские фермы будущего, с домом и хозяйственными постройками вокруг центрального двора^{252}.

Внутренние помещения освещались окнами со ставнями, но без стекол, и дверями, часто открытыми в дневное время, — дети и животные свободно входили в дом и выходили из него. Полы из утоптанной земли устилались соломой или камышом. В центре находился возвышавшийся над полом каменный очаг, где горел огонь. Топливом служили дрова или торф (обычно использовавшийся в Элтоне)^{253}; дым выходил через отверстие в крыше. Некоторые очаги имели колпаки или воронки для отвода дыма в импровизированный дымоход, на конце которого порой закрепляли бочку с выбитыми доньями. Дом всегда был полон дыма — огонь горел весь день: вода, молоко или каша кипятились и варились в горшках на подставке либо в чайниках из латуни или железа, снабженных ножками. На ночь очаг могли прикрывать большой глиняной крышкой в виде круга с отверстиями^{254}.

Писатель XIII века, противопоставляя радостную жизнь монахини браку с его треволнениями, изобразил переполох в крестьянском жилище: жена слышит крик ребенка, спешит в дом и обнаруживает, что «кошка добралась до бекона, а собака — до свиной шкуры. Пирог подгорает на камне [очага], теленок лакает молоко. Горшок кипит на огне, а муж-грубиян осыпает ее руганью»^{255}.

Кое-что о внутренности крестьянского жилища мы узнаем из средневековых проповедей: зал, «черный от дыма», кошка, которая сидит у огня и часто подпаливает шерсть, пол, устланный на Пасху зелеными стеблями тростника и цветами, а в зимнее время — соломой. Вот хозяйка дома за уборкой: «Она берет метлу и сгребает грязь со всего дома в одно место; а чтобы не поднималась пыль… с большим усилием отправляет все это за дверь». Но работа никогда не заканчивается: «Ибо в субботу днем слуги подметают дом и отправляют все нечистоты и грязь за дверь, в кучу. А что потом? Приходят каплуны и куры, расшвыривают это, и все делается нехорошо, как прежде». Мы видим, как женщина занимается стиркой, замачивает одежду в щелоке (домодельном, из золы и воды), колотит и чистит ее, а затем развешивает для сушки. Собаку выгнали из кухни, плеснув на нее горячей воды из таза, и она дерется за кость, растягивается на солнце, где на нее садятся мухи, или жадно наблюдает за тем, как люди едят, пока ей не бросят кусочек, «после чего она отворачивается»^{256}.

Члены семьи ели, сидя на скамьях или табуретах за столом на козлах, который разбирался на ночь. Стулья были редкостью. В шкафу или буфете хранились деревянные и глиняные миски, кувшины и деревянные ложки. Окорока, мешки и корзины подвешивали к стропилам, подальше от крыс и мышей. Одежду, постельные принадлежности, полотенца и столовое белье складывали в сундуки. У зажиточных крестьян встречались серебряные ложки, латунные горшки и оловянная посуда^{257}.

Для мытья — которое случалось нечасто — в Средневековье использовали бочку без верха. Все члены семьи, вероятно, мылись друг за другом, чтобы носить и нагревать как можно меньше воды^{258}. Спали на соломенных тюфяках, положенных на пол, — либо в зале, либо на чердаке, куда забирались по лестнице. Муж и жена ложились вместе, ребенок мог спать с ними или в колыбели у огня.

Базовой социально-экономической единицей деревенской общины было семейное домохозяйство. Число его членов менялось на протяжении жизненного цикла одного поколения: молодая пара, пара с детьми, с бабкой и дедом, с братом или сестрой (или теткой, или дядей), одинокая вдова или вдовец. Информация о составе среднего домохозяйства скудна и ненадежна, но ученые сходятся во мнении, что оно было небольшим, не более пяти человек, и чаще всего нуклеарным: муж и жена с детьми или без них. Размер его, как правило, отражал экономический статус: в богатых домохозяйствах насчитывалось больше детей, они включали других родственников и одного-двух слуг^{294}.

Одна из важнейших черт крестьянского хозяйства XIII века — автономия. Более крупные родственные группы (клан, «sippe» — расширенная семья, род), так много значившие в англосаксонской Англии и раннесредневековых Франции и Германии, утратили функции, связанные с защитой и надзором, так как необходимость в них отпала. Эту роль теперь играли блюстители закона и судебные органы общины и государства.

Два основных понятия, определяющие историю семьи, — брак и наследование — тесно связаны между собой. На «открытой равнине» земельные угодья, как правило, не делились и переходили к одному наследнику, обычно старшему сыну. Рассмотрение семидесяти пяти случаев наследования в мидлендской деревне Уэйкфилд дало следующие цифры: в сорока семи случаях отцу наследовал единственный сын, в девяти случаях сына не было и владения отходили к дочери (или дочерям). В остальных девятнадцати случаях сын или дочь наследовали матери, брат или сестры — брату, дядя — племяннику или племяннице, кузен — кузине; в одном случае муж (предположительно, второй) наследовал жене. Если не было сына, а лишь дочери, две или больше, земля делилась между ними^{295}.

Вдовы обладали меньшими, но тем не менее фиксированными правами, которые различались от места к месту. Согласно обычному (феодальному) праву, доля вдовы в землевладении составляла от одной трети до половины, но часто случалось так, что вдова автоматически становилась преемницей мужа не как наследница, а как оставшийся в живых соарендатор. Это позволяло женщине сохранить и содержать семью. Сеньор порой оказывал давление на вдову, побуждая ее повторно выйти замуж, чтобы в семье вновь появился мужчина, способный выполнять трудовые повинности. Но она могла сохранить свободу, нанимая работников. Большинство вдов все же обретали нового мужа или передавали землю взрослому сыну, однако некоторые продолжали вести хозяйство, оставаясь в одиночестве, — например, Сесилия Бенит из Куксхэма (Оксфордшир), чей сын был уже взрослым и даже стал старостой^{296}. По словам Розамонд Фейт, права вдов, «похоже, были самыми постоянными и прочнее всего закрепленными из всех обычаев в области наследования»^{297}. Эти права, как и обычаи, касающиеся наследования, в целом зависели от долгосрочных изменений количества доступной земли. Чем меньше ее было, тем привлекательнее становилось положение вдовы.

Существовало одно из важнейших правил наследования, со временем ставшее общепризнанным: «Прочное землевладение должно передаваться людям той же крови, что… владели им издревле». Иногда пользовались другим выражением: «Сохранение имени земли»^{298}. Никто пока еще не оспаривал право сеньора на вступительную пошлину и даже на «смертную пошлину» (heriot), но теперь, что бы ни говорили правоведы, считалось, что земля принадлежит держателю — виллану или свободному, — который пашет, взрыхляет и засевает ее. Более того, эти представления укоренились настолько, что сеньор не мог повышать арендную плату в случае обычного наследования (самые сообразительные землевладельцы и управляющие обязательно делали это, когда держатель умирал без наследника и находился новый держатель).

Пошлина при вступлении в права наследования была довольно большой, устанавливалась по усмотрению сеньора и соответствовала размеру владения: в Элтоне (1313 г.) она составляла «четыре шиллинга для Генри Рида за один дом, ранее принадлежавший его отцу»; «13 шиллингов 4 пенса для Ральфа, сына Гилберта Шепарда, за один дом и восемь акров земли, ранее принадлежавшей его отцу»; «60 шиллингов для Джона, сына Генри Рива, за одну виргату земли, ранее принадлежавшую его отцу». Иногда связь между наследником и умершим держателем не прослеживалась. Так, Ральф, сын Гилберта Шепарда, унаследовал отцовские владения, а другой его сын, Джон, внес вступительную пошлину в два шиллинга «за один дом, ранее принадлежавший Марджери Картер»^{299}.

Манориальным судам иногда приходилось решать сложные вопросы, связанные с наследованием. В 1279 году в деревне Чалгрейв (Бедфордшир) объявился Ричард, сын Томаса Балларда, и «потребовал землю, которая принадлежала его отцу». Расследование показало, что у Ричарда был старший брат по имени Уолтер, который умер и оставил сыновей. Эти сыновья «стали бы очередными наследниками, если бы Уолтер владел землей при жизни, но он не владел землей, поэтому [присяжные] говорят, что очередной наследник — сам Ричард». Однако в поместье действовало следующее правило: «Ни один обычный арендатор не может вступить на эту землю после смерти своего отца, пока жива его мать, без согласия матери, и… его мать будет владеть землей до конца жизни, если пожелает». Поэтому Ричард согласился ежегодно выделять своей матери Эвис определенное количество съестных припасов — озимой пшеницы (frumentum), бобов и яровой пшеницы (tramesium). Ричард уплатил вступительную пошлину в двенадцать пенсов и пообещал оказывать «обязательные и вошедшие в обыкновение» услуги, а также «содержать в порядке дома этого землевладения»^{300}.

Если сын-наследник был несовершеннолетним сиротой, а другого родственника найти не удавалось, землевладелец мог воспользоваться правом «опеки». Так, в Элтоне (1297 г.) Джон Кетел находился «под опекой господина», спал и ел в поместье и, очевидно, получал там одежду; во всяком случае, ему купили пару обуви, которую пришлось чинить за счет поместья^{301}. Джон Дей, который на участке своего отца «разрушил и унес» дом, «тот, что перешел в руки господина ввиду несовершеннолетия Джона, сына и наследника… Ричарда Дея», без сомнения, также пребывал под опекой^{302}.

В тех случаях, когда наследник не обнаруживался, владение отдавали новому держателю. «Один дом, который Джон Стеблер ранее держал в сервитуте за 12 пенсов в год, находится в руках господина, — гласит одна из элтонских судебных записей за 1342 год. — Поэтому велено подыскать одного держателя. После этого, как говорят, пришел Александр Кук и уплатил вступительную пошлину»^{303}.

В элтонских документах отмечено несколько случаев, когда сеньор сдавал в аренду землю умершего арендатора — иногда нескольким жителям деревни, разделив ее на небольшие участками: «три перча», «акр», «четыре акра земли и акр луга». Обычно арендная плата при этом существенно повышалась, а договор заключался «пожизненно»^{304}.

Мы не находим в элтонских записях упоминаний о «смертной пошлине» (heriot), кроме указания на то, что вдова, наследующая землевладение, не платит ее (из чего следует, что сын-наследник был обязан вносить этот платеж)^{305}. Большинство владельцев поместий, однако, взимали ее с вдов. В сборнике кутюмов Бранкастера, норфолкского поместья, принадлежавшего аббатству Рэмси, говорится: «Если [виллан] — виргатарий умирает, господин получает его лучшую домашнюю скотину, если у него есть скотина. Если скотины нет, она дает 32 пенса и держит землю своего мужа, выполняя повинности, которые к ней прилагаются»^{306}. Обычно при наследовании одной виргаты давали корову или лошадь, а полувиргаты — овцу. В некоторых поместьях аббатства Рэмси лучшую скотину получал священник, а не сеньор; это называлось «поминальным взносом» (mortuary)^{307}. Иногда «смертную пошлину» выплачивали деньгами: в Эбботс-Риптоне, Хеммингфорде и Уистоу вдова виргатария вносила пять шиллингов — половину стоимости лошади, быка или коровы^{308}.

В 1279 году в Чалгрейве присяжные разбирали дело о том, кому должно отойти имущество человека, не имевшего скотины, — на него притязали местный сеньор и Церковь. Было решено, что сеньор «должен получить лучшую ткань или зерно, смотря что ему больше понравится, прежде чем святая Церковь сможет получить что-либо от умершего». Они привели в пример «некую Аселину, которая была женой Роджера-старосты», владела восемью акрами земли при жизни деда тогдашнего сеньора «и не имела никакой скотины». Феодал взял в качестве «смертной пошлины» «лучшую ткань, которая у нее была, а именно шерстяную тунику, прежде чем святая Церковь забрала что-либо. Впоследствии Найджел Найт, арендовавший то же владение, умер, будучи держателем, и не оставил скотины, поэтому господин по обычаю взял один серый табард [тунику] в счет дани, выплачиваемой в случае смерти, и он может по праву взять то же самое со всех своих обычных держателей в поместье Чалгрейв»^{309}. В одном исследовании разбираются восемьдесят шесть случаев уплаты «смертной пошлины» в Лэнгли (Сент-Олбанс, Хартфордшир) в 1348 году: у двадцати двух человек ее взяли лошадьми, у семнадцати — коровами, у восьми — быками, у пяти — овцами, остальные же тридцать два вручили сеньору малоценные предметы, вроде мотыги или кувшина, либо не дали «ничего, потому что они бедны»^{310}.

Среди крестьян, как и среди знати, право первородства решало часть проблем, но создавало новые. Благодаря ему владения сохранялись в неприкосновенности, но по мере того, как земли становилось все меньше, старшие сыновья — дворянские и крестьянские, — прежде чем жениться, должны были ждать, когда их отцы умрут или удалятся от дел. Младшие сыновья дворян по традиции покидали отчий дом, чтобы искать счастья на войне или сделать церковную карьеру. Младшие сыновья крестьян могли поступить на службу как простые солдаты или (после уплаты пошлины сеньору) пройти обучение и пополнить ряды низших церковнослужителей. Зажиточные крестьяне зачастую давали младшему отпрыску небольшой надел, нередко купленный у другого крестьянина, — таких предложений на рынке становилось все больше. Как выяснил Эдвард Бриттон, в Бротоне у 44% семей, принадлежавших к местной элите, двое или более сыновей одновременно проживали в деревне. Младшим сыновьям бедных крестьян приходилось хуже. Как правило, вариантов было два: оставаться дома, отказавшись от вступления в брак и занимаясь поденной работой, или сделаться бродягой и, возможно, преступником^{311}.

Некоторые крестьяне составляли завещания — в XIV веке их число заметно увеличилось, и такие случаи часто отмечались в записях манориального суда. В Кингс-Риптоне (1309 г.) Николас Ньюман завещал один перч земли своей дочери Агнес, а Роджер Дайк — один акр своей сестре Маргарет. В 1322 году Николас, сын Хью, оставил сестре дом и двор, «расположенные рядом с поместьем господина аббата»: все это должно было принадлежать ей до самой кончины, а затем отойти к Джоан, дочери Томаса Купера, причем пол-акра земли на дороге, ведущей в Рэмси, передавались Иво, сыну Генри. Порой человек отписывал землю дочери, сестре или младшему сыну на смертном одре, не соблюдая обычаи, касавшиеся наследования. До «черной смерти» таким образом обычно передавалась не земля, принадлежавшая семье из поколения в поколение, а собственность, которую крестьянин приобрел при жизни. В XV веке крестьяне составляли завещания уже повсеместно^{312}.

Наличие земли, обращающейся на рынке, также облегчало приобретение приданого для дочерей состоятельных селян: последние нередко желали породниться с деревенской семьей такого же достатка, а иногда и с мелкими дворянами, не жертвуя семейными владениями. Приданое дочери середняка могло включать один-два акра земли, но чаще состояло из денег или движимого имущества либо того и другого. Бедняки зачастую выдавали дочерей вообще без приданого. Но если будущий брак влек за собой восхождение по социальной лестнице, приданое бывало значительным^{313}.

Крестьянки не только приносили землю в качестве приданого, но и владели ею, наследовали ее, покупали, продавали и арендовали. Элтонские записи содержат немало упоминаний о сделках с землей, совершенных женщинами: «И [присяжные] говорят, что жена Джеффри Ин Ангуло отдала один акр земли Ричарду из Торп-Уотервилла, священнику»^{314}. «И [присяжные] говорят, что Мюриэл Атте Гейт уступила [продала] один акр своей земли Николасу Миллеру»^{315}.

Сеньор получал свою долю с каждой сделки, касавшейся вилланского имущества. Осязаемым признаком его заинтересованности в браке между двумя крестьянами был меркет — пошлина, которую обычно платила невеста или ее отец. Происхождение меркета, как и его этимология, теряются в раннем Средневековье, но к концу XIII века он настолько распространился, что стал официальным критерием статуса виллана. В 1279 году Реджинальд, сын Бенедикта, представший перед Элтонским манориальным судом, пытался избежать разбирательства дела присяжными, утверждая, что он свободный человек, — безуспешно, поскольку выяснилось, что его сестры платили меркет. Элиас Фримен также был признан несвободным (несмотря на свое имя [Freeman — «свободный»]), поскольку его предок Джон Фримен внес меркет за своих дочерей^{316}.

Ранее меркет считался одним из подушных налогов, но Элеонора Серл убедительно доказала, что приданое было разновидностью наследства, и, соответственно, меркет надо рассматривать скорее как налог на наследство: «Девушка получала землю, движимое имущество или звонкую монету… в качестве своей доли наследства». Серл отмечает, что меркет платили лишь тогда, когда за невестой давали большое приданое. «Глупая или бедная девушка могла выходить замуж, как ей заблагорассудится». Невеста несла обязательства только в том случае, если получала часть семейного имущества.

Величина меркета, разумеется, зависела от размера приданого. В Сент-Олбансе составители запроса на заседание манориального суда поручали также выяснить, «не вышла ли дочь крепостного замуж без разрешения и какое имущество дал ей отец». Если в приданое давали землю, это нередко сопровождалось уплатой меркета. По мнению Серл, пошлина, которую платил виллан за право дать своему сыну духовное образование, была аналогом меркета^{317}.

Как бы ни соотносились меркет и приданое, из элтонских записей ясно, что меркет был тесно связан с владением землей. Когда Марджери, дочь Джона Атте Гейта, заплатила два шиллинга за «выдачу себя замуж», эту сделку занесли в счетную книгу за 1286–1287 годы как пошлину за вступление в наследство (герсум)^{318}, а в книге за 1307 год герсум и меркеты упоминаются вперемешку, как взаимозаменяемые термины^{319}. В реестре аббатства Рэмси, известном как «Liber Gersumarum», фигурируют не только герсумы, но и 426 меркетов^{320}.

Традиционно считается, что меркет платил отец невесты, однако во многих случаях это делала сама девушка, иногда — будущий жених, временами — мать или родственник новобрачной. В сохранившихся элтонских книгах за 1279–1342 годы мы находим среди плательщиков восемь отцов, восемь дочерей и одну мать. Недавно вышло исследование, посвященное «Liber Gersumarum»: из него можно сделать вывод, что дочери платили не реже отцов — в 33% случаев. В 26% случаев меркет вносил жених, а в остальных 8% — другой родственник^{321}. Похоже, все зависело от обстоятельств. Если платила девушка, то, вероятно, она выходила замуж поздно и сама содержала себя — была служанкой либо дояркой или даже выполняла мужские работы, такие как ремонт дорог, внесение удобрений, прополка, косьба, стрижка овец, переноска грузов и пахота^{322}.

В то же время, когда вдова повторно вступала в брак, меркет обычно платил будущий муж, к которому отходили земли первого супруга. Однако, если несвободная женщина выходила замуж за свободного мужчину, считалось, что выгоду от брака получает она, и поэтому меркет вносился невестой или ее отцом, но не женихом^{323}.

Итак, решение о том, кто будет платить меркет, принималось в ходе переговоров о браке и обычно зависело от того, кто больше выиграет от будущего союза. Сумму обсуждали с управляющим сеньора, и виллану приходилось торговаться: он должен был «заключить наилучшую из возможных сделок», как говорится в сборнике кутюмов аббатства Рэмси^{324}. На величину меркета влияли различные обстоятельства: учитывалось, в частности, выходит ли женщина замуж за виллана из своей деревни, или за свободного, или за мужчину из другой деревни, или «за того, за кого пожелает». В трех последних случаях пошлина была выше, чем в первом, поскольку существовал риск того, что сеньор лишится повинностей, выполняемых женщиной, и ее движимого имущества, а также не сможет рассчитывать на ее будущих детей^{325}.

Еще одним важным фактором была платежеспособность семьи. Самый высокий меркет платили женщины, наследовавшие состояние, или вдовы — как правило, от пяти шиллингов до четырех фунтов. Если речь шла не о земле, а только о движимом имуществе, меркет был гораздо меньше и порой составлял всего шесть пенсов. Мюриэл, дочь Ричарда Смита, элтонского коттера, внесла три шиллинга, тогда как Александр Атте Кросс и Хью Ин Ангуло, виргатарии из зажиточных семей, дали за своих дочерей пять шиллингов, а Эмма, жена Ричарда Рива, уплатила за свою дочь шесть шиллингов восемь пенсов^{326}. Многие дочери элтонских вилланов, слишком бедных, чтобы на них налагали пошлины, видимо, выходили замуж без уплаты меркета.

Для средневекового селянина жизнь определялась работой. К восходу солнца тягловые животные были запряжены в плуги: сегодня мы решили бы, что люди покидают деревню, собираясь работать за ее пределами. В Средневековье все виделось иначе. Поле для крестьян было такой же частью деревни, как пыльные улицы и утопающие в грязи переулки. Если уж на то пошло, земля, которая в буквальном смысле слова обеспечивала их хлебом насущным, являлась деревней даже в большей мере. В географическом смысле средневековая деревня была противоположностью современного города, где люди работают в центре с его офисными небоскребами, а едят и ночуют в спальных районах.

Нам неизвестно, сколько полей было в Элтоне, если говорить о конце XIII века, — два или три. Так или иначе, они подвергались двойному делению: сначала на фурлонги (относительно прямоугольные участки «длиной с борозду», a furrow long), затем на селионы — длинные, узкие полосы, включавшие в себя несколько борозд. Длина такой полосы варьировалась в зависимости от местности и могла составлять несколько сот ярдов: крестьяне стремились делать как можно меньше поворотов при использовании большого плуга. Полоса как единица обработки земли возникла очень давно, возможно еще до появления системы открытых полей. То был участок, который можно спокойно вспахать за день, площадью примерно в пол-акра. Происхождение полосы, вероятно, связано с дроблением земельных наделов — результатом роста населения. К концу XIII века расположение полос стало хаотичным: у одних крестьян их было много, у других — мало, и все они были разбросаны по разным местам и перемешаны. Несомненно одно: каждый, кто владел землей, имел полосы на всех полях (двух или трех), чтобы получать урожай каждый год, независимо от того, какое поле оставалось под паром.

Фурлонг — совокупность полос — был единицей, использовавшейся при посеве: все полосы фурлонга засевались одной и той же культурой. В элтонских судебных записях неоднократно встречаются упоминания о фурлонгах с указанием их принадлежности: «Генри Ин Зе Лейн [оштрафован] на шесть пенсов за плохую вспашку фурлонга в Холиуэлле» — свидетельство того, что господские земли были разбросаны так же, как крестьянские^{379}. В пределах каждого фурлонга имело место параллельное расположение полос, но сами фурлонги, устроенные в соответствии со схемой водоотведения, примыкали друг к другу под различными углами; между ними попадались неровные участки. Для разделения полос служила двойная борозда или невспаханная земля. Между фурлонгами иногда оставляли свободное пространство для разворота плуга. Клинья земли (gores), образовавшиеся из-за асимметричного расположения фурлонгов и особенностей местности, могли обрабатываться мотыгой^{380}. Многие деревни «открытой равнины» сохранили свою структуру до наших дней, и их вид сверху поражает сочетанием правильной геометрии одних участков с беспорядочным расположением других.

За пределами «лоскутного одеяла» пахотных земель простирались луга, пустоши и леса площадью во много сотен акров, которые также были частью деревни и использовались ее жителями в основном для добывания средств к существованию и исполнения обязательств перед сеньором. Но важнейшим признаком деревни «открытой равнины» всегда были два или три больших обрабатываемых поля. Между двух– и трехпольной системами было меньше различий, чем может показаться на первый взгляд. Если использовались три поля, одно из них весь год лежало под паром, второе осенью засевали озимой пшеницей или каким-нибудь еще злаком, на третьем весной сажали ячмень, овес, горох, бобы, другие яровые культуры. На следующий год посевы чередовались.

При двуполье одно поле оставалось под паром, второе же делилось на две части: одна половина отводилась под озимые культуры, другая — под яровые. По сути, двуполье являлось трехпольем, при котором обширные территории лежали под паром. Эта система не имела видимых изъянов, если пахотной земли было в достатке. Но если население деревни росло, что вело к уменьшению количества продовольствия, или крестьянам трудно было устоять перед соблазном продать зерно на рынке ввиду высокого спроса, двуполье могло превратиться в трехполье. Так поступали жители многих деревень в XII и особенно в XIII веке — площадь пашни увеличивалась на одну треть^{381}.

Встречалось, особенно на севере Англии, и многополье. Кое-где сохранилась древняя система из двух полей, «внутреннего» и «внешнего»: первое, небольшое по размерам, постоянно обрабатывалось с внесением удобрений, второе же рассматривалось как земельный резерв. Часть второго поля можно было возделывать несколько лет подряд (что облегчало вспашку), а затем еще на несколько лет оставлять под паром^{382}.

Однако в английском Мидлендсе и большей части Северо-Западной Европы преобладала классическая двух– или трехпольная система, характерная для земледелия «открытой равнины». Вот три ее ключевых элемента: неогороженная пашня, разделенная на фурлонги и полосы; соглашение относительно посева культур, ухода за ними и сбора урожая; совместное использование лугов, пахотной земли, пустошей и стерни.

Все это требовало еще одного, четвертого элемента: свода правил, регулирующих все детали, вместе с механизмами, позволявшими обеспечить их соблюдение. Такие правила вводили, независимо друг от друга, тысячи деревень в Британии и на континенте: сначала они существовали в устной форме, а к концу XIII века обрели и письменную, сделавшись официальными постановлениями. При несоблюдении правил обращались в манориальный суд. Сохранившиеся судебные записи содержат разнообразные постановления и извлечения из множества других. В соответствии с ними для управляющих, бейлифов, старост, свободных держателей и вилланов вводились ограничения и запреты на пахоту, сев, сбор урожая и его перевозку. Особое внимание уделялось воровству и всяческим хитростям, от кражи зерна или «борозды» у соседа до захода с плугом на его землю, что было «серьезным правонарушением в аграрном обществе» (Морис Бересфорд)^{383}. «Реджинальд Бенит, имеющий один перч, присвоил под Вестерестоном три борозды из всех полос, прилегающих к его перчу, и в другом месте, в Арневассеброке, — три борозды из всех полос, прилегающих к его запашке». За это манориальный суд Элтона в 1279 году оштрафовал его на двенадцать пенсов^{384}.

В постановлениях указывалось, когда можно убирать урожай (только в светлое время суток), кому разрешается перевозить его (посторонние не приветствовались) и кому позволено подбирать колосья после жатвы. Во время страды в поле выходили все трудоспособные взрослые. «И [присяжные] говорят, что Парнел осенью подбирала колосья вопреки постановлениям. Поэтому она оштрафована на шесть пенсов»^{385}. «Жена Питера Ро подбирала колосья… несмотря на осенний запрет»^{386}. В постановлениях указывалось, когда на стерне можно выпасать животных и каких именно, когда овец нельзя пускать на луга, когда арендаторы должны восстанавливать канавы, ставить, снимать и чинить заборы. (Постоянной изгородью можно было обносить только господскую землю, и лишь в том случае, если она представляла собой цельный участок.) В течение года скотину неоднократно загоняли на открытые поля и выводили с них; колосящееся поле, стерня и пашня сменяли друг друга.

Регулирование права выпаса имело принципиальное значение для земледелия «открытой равнины». Особенно тщательно оберегали от посягательств владения сеньора: «Роберт Атте Кросс за то, что его тягловые животные нанесли ущерб в господском фурлонге, засеянном ячменем, [оштрафован] на шесть пенсов»^{387}. В некоторых поместьях право на выпас скота зависело от размера надела. По данным переписи, проведенной в Гластонбери (1243 г.), владельцу одной виргаты полагалось пастбище, рассчитанное на четырех волов, двух коров, одну лошадь, три свиньи и двенадцать овец: предполагалось, что именно такое количество скота позволит его земле сохранить плодородие^{388}.

Таким образом, земледелие «открытой равнины» не имело ничего общего со свободным предпринимательством. Все действия строго регламентировались и должны были соответствовать жесткой схеме, которую приняла для себя община. Но нельзя говорить и о каком-либо социализме. Полосы находились в частном владении. У некоторых крестьян их было много, у большинства — лишь несколько, у самых бедных — ни одной. Животные, сельскохозяйственные орудия и другое движимое имущество также были распределены неравномерно. Неимущие коттеры пытались свести концы с концами, работая на сеньора и на зажиточных соседей, у которых не хватало рабочих рук для обработки всей принадлежавшей им земли. Последние, продавая излишки продукции, могли получить прибыль и пустить ее на приобретение новых участков.

Сколько времени крестьянин посвящал обработке своего надела? Это отчасти зависело от его статуса (свободный или несвободный), отчасти от размера землевладения (чем обширнее оно было, тем больше обязательств держатель имел перед сеньором), а отчасти — от местности. В Англии «территория, где вилланы несли тяжелые повинности, от двух дней в неделю, была сравнительно небольшой»; в основном речь шла о восточных графствах^{389}. Что касается остальной страны, то в каждом поместье, конечно, действовали свои правила, но обычно вилланов эксплуатировали не так сильно. В некоторых графствах на востоке и северо-востоке повинности были очень легкими или вовсе отсутствовали.

Хантингдоншир, включавший аббатство Рэмси и Элтон, находился в самом центре региона, где обязательства были обременительными — как правило, два дня барщины в неделю. В Элтоне свободные арендаторы, числом около дюжины, несли небольшие, можно сказать, символические повинности. На коттеров, малоземельных или безземельных, почти не налагали обязательств. Лишь два десятка вилланов-виргатариев еженедельно выполняли тяжелую работу, что в сумме составляло 117 дней в году (девять полувиргатариев трудились пятьдесят восемь с половиной дней)^{390}. Кроме того, у элтонского виргатария имелась особая повинность — обрабатывать пол-акра господского надела летом и зимой, в том числе засевать землю пшеницей, используя собственные семена, убирать урожай, вязать снопы и перевозить их в господский амбар^{391}.

Не вполне ясно, какой была продолжительность рабочего дня, предусмотренная для держателей. В сборнике кутюмов аббатства Рэмси применительно к поместью Эбботс-Риптон говорится о «целом дне» летом «со вторника второй недели после Пасхи до окончания сбора урожая» и «целом дне зимой», но во время Великого поста — только «до девятого часа (середины дня)»^{392}. Кое-где рабочий день длился до девятого часа, если работников не кормили, а при желании удлинить его сеньор был обязан предоставить питание. Еще одним фактором, влиявшим на продолжительность рабочего дня, была выносливость вола (уступавшего в этом смысле лошади)^{393}.

Если говорить о количестве рабочих дней в неделю, то в Элтоне год делился на три части. С 29 сентября (Михайлов день) до 1 августа следующего года виргатарии работали два дня в неделю. С 1 августа до 8 сентября (Рождество Пресвятой Богородицы) — три дня в неделю плюс полтора дня работы в «недостающие» три дня (получавшиеся в результате сложных расчетов для приведения «юлианского» года в соответствие с солнечным). Этот период, когда продолжительность работы на господской земле увеличивалась, назывался «осенние работы». И наконец, с 8 по 29 сентября — пять дней в неделю (так называемые «послеосенние работы»)^{394}. Таким образом, «осенние» и «послеосенние» работы отнимали у элтонского виргатария тридцать один с половиной день — половину самых важных месяцев, августа и сентября, когда ему нужно было собрать, обмолотить и провеять свое зерно.

Основной разновидностью отработок была вспашка. В Элтоне проживали восемь пахарей и погонщиков, трудившиеся только на господском наделе, но обычные арендаторы со своими плугами и тягловыми животными выполняли осеннюю и весеннюю вспашку, а также летнюю пахоту для уничтожения сорняков. Тот, кто не выполнял эти обязательства, представал перед манориальным судом: «Джеффри из Брингтона уклонился от вспашки половины акра господской земли. [Оштрафован на] шесть пенсов»^{395}. «Джон Пейдж уклонялся от вспашки господской земли между Пасхой и Троицыным днем, в течение семи дней, то есть по пол-акра каждую пятницу. Штраф отменен, так как после этого он оплатил пахоту»^{396}.

Вспашка была главным видом работы и тогда, когда виллан трудился на собственной земле. В течение всего сельскохозяйственного года он попеременно работал то на сеньора, то на себя.

Плуг (который имелся не у каждого виллана) был железным, с сошником, отвалом и, вероятно, колесами. Это позволяло регулировать глубину вспашки, изменяя положение колеса, и тем самым заметно экономить усилия. У виллана могла иметься деревянная борона, сделанная им самим из сучьев или изготовленная плотником и в этом случае более совершенная. Вероятно, только в господском хозяйстве применялась борона с железными зубьями, над которой трудились кузнец и плотник. Как правило, у виллана были лопата, мотыга, вилы, серп, коса, молот, нож и точильный камень. Большинство виргатариев, вероятно, владели еще несколькими орудиями труда, такими как молотки, крюки для прополки, сита, ручные мельницы, ступки и песты, кривые ножи, ведра, буравы, пилы, молотки, зубила, лестницы и тачки. У некоторых селян имелись двухколесные телеги. Те, кто держал овец, обзаводились широкими плоскими ножницами, которые использовались также для резки ткани^{397}.

Плуги и тягловые животные, принадлежавшие различным крестьянам, образовывали плужные упряжки, которые использовались совместно. Такого рода соглашения встречаются в судебных документах. Некогда среди исследователей велись споры относительно расхождений между «Книгой Страшного суда», где неоднократно упоминаются упряжки из восьми волов, и иконографическими свидетельствами, согласно которым число животных никогда не бывало таким большим. Возобладало мнение, что величина упряжки варьировалась — до восьми волов, а иногда и больше. Самые большие упряжки требовались для освоения целины; чуть меньшего размера, но все равно больше обычных — для первой вспашки после Михайлова дня или весной. Средневековые животные по габаритам уступали сегодняшним, а весной, вероятно, были к тому же ослаблены, так как всю зиму получали скудное питание^{398}. В «Книге Страшного суда» говорится о небольших упряжках (речь идет о крестьянских наделах, а не о господском): «трое свободных мужчин» пашут на двух волах; свободные люди пашут на трех волах; «две свободные женщины пашут на двух волах». Как указывает Роберт Троу-Смит, «плужные упряжки времен „Книги Страшного суда“… использовавшиеся на вилланских землях, конечно же, далеко не всегда включали восемь быков». Это справедливо и для более позднего времени^{399}.

При обработке и вилланских, и господских наделов лошадей и волов часто объединяли в одну упряжку, но отнюдь не по совету Уолтера из Хенли — брали тех животных, которые были под рукой. В ход шли даже коровы, правда современные опыты показывают, что они тянут плуг с большой неохотой. Коров держали в основном для того, чтобы разводить волов. Приучение вола к плугу занимало два года, а служил он в среднем всего четыре года. Таким образом, упряжка из четырех волов требовала полной замены каждые четыре года, без учета болезней и несчастных случаев^{400}. Когда лошадей и волов запрягали вместе, это делали попарно — пара лошадей и пара волов, — поскольку для них требовалась разная упряжь (хомут и ярмо). Такое «сотрудничество», распространенное в Англии еще и в Новое время, само по себе требует больших упряжек.

Первую весеннюю вспашку производили, чтобы избавиться от остатков колосьев, сорняков и трав, — достаточно рано, так что органические отходы успевали перегнить^{401}. Вторая, более мелкая, позволяла насытить почву кислородом и подготовить ее к севу. Пахарь шел вдоль центральной линии полосы, делившей ее надвое, выполнял нелегкий поворот в конце и опять следовал вдоль центральной линии, но уже с другой стороны^{402}. Горох и бобы сажали в борозду, зерновые — на гребень. Сеять начинали, когда почва прогревалась и исчезала угроза заморозков^{403}. Средневековые борозды и гребни до сих пор видны на аэрофотоснимках; границы участков иногда обозначаются при помощи межи или камней.

Пахота на господском наделе прекращалась в девятый час или во время вечерни, но если человек работал на своей земле, он мог ходить за плугом дольше, в зависимости от личных обстоятельств или погоды. Первая вспашка озимой пшеницы в апреле, после того как на других полях завершался сев яровых, была неглубокой. Вторая, в июне, и третья, в середине лета, были глубже первой. Затем поле боронили, а последние комья разбивали мотыгой или деревянным молотом с длинной ручкой^{404}. Для посева семена зерновых насыпали в соломенную корзину. На каждый акр приходилось от двух бушелей семян^{405}, которые не разбрасывали небрежно. В 1320 году четыре элтонца были оштрафованы — на три пенса каждый — за небрежность при посадке, причем один из них бросил «четыре или пять бобов» в одну лунку, «причинив ущерб господину»^{406}. Помимо навоза, которого не хватало, при посеве добавляли в почву мергель — глину, содержащую карбонат извести, — которого также не хватало^{407}.

Уолтер из Хенли предупреждал, что слишком глубокая и слишком ранняя весенняя вспашка может привести к тому, что ко времени посева поле превратится в сплошную грязь^{408}. Яровые культуры — ячмень, овес, горох, бобы, вика — обычно высаживались гуще, чем озимые, из расчета четыре бушеля на акр или около того^{409}. Осенью создатель «Трактата о хозяйстве» рекомендовал делать небольшие борозды с узкими гребнями и сеять достаточно рано, чтобы семена успели пустить корни до заморозков^{410}. Сильный дождь, прошедший в течение недели после посева, и ударивший вслед за этим резкий мороз могли уничтожить урожай озимой пшеницы.

Вероятно, в Элтоне имелись собственные луга. Если так, они, несомненно, распределялись, в соответствии со старинным обычаем, по жребию между всеми владельцами пахотных земель, свободными и несвободными^{411}. Сена всегда недоставало — из-за отсутствия приемлемых систем орошения и, как следствие, рукотворных лугов. Оно чрезвычайно ценилось как лучший зимний корм для скота, намного превосходивший все остальные.

Для косьбы требовались внимательность и опыт. Траву следовало тщательно высушить (проворошить), подготовляя ее к хранению, а если шел дождь — проворошить снова^{412}. На господском наделе Элтона этим занимались исключительно вилланы, причем работа не вызывала особого энтузиазма: зафиксировано множество штрафов за ее плохое выполнение. Видимо, крестьяне были недовольны тем, что их отрывают от косьбы на своем участке. Некоторые старались стимулировать косарей, выставляя им барана для жарки или объявляя, как в некоторых поместьях аббатства Рэмси, игру «счастливый случай»: в конце рабочего дня владелец поместья давал каждому косцу столько сена, сколько он мог унести на кончике своей косы, а если та ломалась или касалась земли, он лишался сена и должен был выставить своим товарищам эля на полпенни. В Элтоне, по крайней мере до 1311 года, косарям полагалось денежное вознаграждение^{413}.

После сенокоса луг нужно было оставить в покое на три-четыре недели, чтобы трава успела вырасти, поэтому община принимала еще одно постановление — о вторичном открытии луга для выпаса. Хороший урожай сена на всю зиму обеспечивал пропитание для животных, хороший урожай зерна — для людей. После июньской страды для крестьян наступала передышка — в июле производили только прополку, — но в августе и сентябре, когда созревал урожай, приходилось трудиться с удвоенной силой. Первостепенной задачей была работа на господском наделе. Не только вилланы ad opus, но и свободные держатели, цензуарии, коттеры, ремесленники, женщины и дети — все, кроме тех, кто был «настолько стар или настолько слаб, что не мог работать», выходили, чтобы жать, подхватывать колосья, вязать снопы, складывать их, уносить и собирать то, что осталось в поле^{414}. Даже если виллан был достаточно богат, чтобы использовать наемный труд, он не освобождался от работы. Правда, обычно его не заставляли орудовать серпом, а лишь просили «стоять над своими работниками с палкой» — выражение, которое встречается в сборниках кутюмов^{415}.

Слово «boon» (или «bene») в английских выражениях «harvest boon» и «boon works» (жатвенная страда) буквально означает «дар», то, что дается добровольно. Однако использование этого слова не могло скрыть иронии ситуации, о чем повествуют судебные записи: «Джеффри Гэмео… не выполнил добровольные осенние работы. Шесть пенсов»^{416}. «Ричард Ин Ангуло опоздал на добровольные работы по переноске. Шесть пенсов»^{417}. Но в то же время участники жатвы получали на редкость сытное питание — прямо в поле. В 1298 году на жатву явились 329 элтонцев, и управляющий Александр Атте Кросс составил перечень съеденного ими: восемь рингов (тридцать два бушеля) пшеницы, почти столько же других зерновых, бык, корова, теленок, восемнадцать голубей и семь сыров. На второй день потребовалось всего 250 человек, которые, однако, потребили одиннадцать рингов, восемьсот сельдей, соленую треску стоимостью семь пенсов и пять сыров. Третий рабочий день был неполным; шестидесяти вилланам предложили сыры и остатки от выдач [поместья]^{418}. Всего из элтонских документов нам известно о девятнадцати сезонах жатвы на господском наделе, и только этот продолжался три дня. Еще семь длились два дня, одиннадцать – один день.

Пища, доставляемая во время таких работ, была важной составляющей давнишних соглашений между сеньором и держателями. Размер и состав караваев зернового хлеба обычно оговаривались письменно. В Холиуэлле двое мужчин должны были разделить три каравая «так, чтобы количества, равного одному караваю, хватило для одного приема пищи двоим», хлеб же следовало печь из смеси пшеницы и ржи с преобладанием первой^{419}. В поместье Бротон, относившемся к аббатству Рэмси, арендаторы в 1291 году прекратили работу из-за недостаточного, по их мнению, количества хлеба и возобновили ее лишь после того, как сверка с записями из картулярия аббатства показала, что они ошиблись. Жнецы обычно запивали пшеничный хлеб большим количеством эля — согласно подсчетам одного исследователя, в день на человека приходилось в среднем по галлону (четыре с половиной литра), хотя «некоторые жнецы потребляли вдвое больше»^{420}.

Пшеницу срезали серпом, на середине стебля или ниже, после чего колосья раскладывали на земле. Вязальщики составляли из них снопы, которые затем собирали в копны для просушки. На господском наделе один вязальщик следовал за четырьмя жнецами, вместе они обрабатывали два акра в день^{421}. Вполне вероятно, что на своей земле крестьяне организовывали такую же групповую работу. Овес и ячмень скашивали косами, совсем близко от земли^{422}. При сборе всех трех культур получалось много остатков, уборка которых имела большую важность — даже первостепенную, по мнению Уоррена Олта: он считает всецело справедливым знаменитое утверждение английского юриста Уильяма Блэкстоуна в XVIII веке о том, что по общему праву и обычаю Англии беднякам разрешается «приходить на чужое поле и подбирать колосья после сбора урожая, не будучи виновными в проникновении во владения другого человека»^{423}. В средневековой деревне подбирать колосья разрешалось лишь старым, немощным и детям, не столько из милосердия, сколько ради сбережения рабочей силы: все трудоспособные взрослые обоих полов были заняты на более тяжелых работах по уборке урожая. Деревенские постановления обычно запрещали подбирать колосья всем, кому предлагали справедливую плату за уборку; последняя чаще всего равнялась «одному пенни в день и пище» или двум пенсам без питания (Уолтер из Хенли советовал платить два пенса мужчине и один — женщине)^{424}. Крестьяне — что также отразилось в постановлениях — охотно приветствовали чужаков, желавших поучаствовать в уборке урожая, но не подпускали их к сбору колосьев.

Когда колосья были сжаты и связаны в снопы, а последние — уложены в копны, жители деревни перевозили урожай в свои амбары и сараи. Там зерно обмолачивали, для чего использовали древний инструмент — цеп (две палки, свободно соединенные между собой), а потом провеивали, подбрасывая в воздух на куске материи или в корзине и при необходимости обмахивая веялкой. Помимо уборки зерновых, следовало производить «выдергивание гороха», который созревал в конце сентября и должен был тщательно охраняться от воров.

Урожаи, собираемые крестьянами на своих полях, едва ли могли сравниться с урожаями на господском наделе, имевшем множество преимуществ. Приемлемым показателем для пшеницы считалось сам-третей с половиной, для ячменя норма была чуть выше, для овса — чуть ниже. При этом всегда сохранялась угроза неурожая. Согласно расчетам Родни Хилтона, в поместье епископа Вустерского средний крестьянин мог прокормить семью из трех человек, заплатить десятину Церкви и собрать достаточно зерна, чтобы продать его на двенадцать или тринадцать шиллингов: вырученные средства шли на внесение арендной платы и исполнение других денежных обязательств^{425}. Если от него требовали денежный оброк вместо барщины, ему приходилось дополнительно продавать домашнюю птицу или шерсть либо рассчитывать на доходы жены или сыновей. Как отмечает Фернан Бродель, «оставаясь рабом своих сеньоров, крестьянин оказывается и рабом самого хлеба»^{426}.

В период уборки урожая действовало больше деревенских постановлений, чем в течение остального года. «Записи манориальных судов пестрят упоминаниями о штрафах за кражу снопов в поле; за амбаром тоже нужно было пристально следить», — замечает Олт^{427}. Небольшой размер средневекового снопа — до двадцати штук в бушеле — вводил в соблазн. В «Seneschaucie» перечисляются места, где обычно прятали украденное: «за пазухой, под туникой, в сапогах, в карманах, в мешочках, спрятанных возле амбара»^{428}.

Для выпаса скота на стерне после жатвы требовалось отдельное соглашение между жителями деревни. Иногда устанавливалась общая для всех дата, например Михайлов день, — к этому времени каждый заканчивал уборку урожая. В некоторых постановлениях указывалось, что пасти скотину на своем участке можно лишь после того, как с прилегающих соседских земель уберут урожай на глубину в один акр. С коровами, способными пастись на ограниченном пространстве, проблем не возникало, но овцам и свиньям приходилось ждать конца осени^{429}.

Молотьбу и провеивание сначала производили на господском наделе, а затем уже на крестьянских землях. Для этой работы семьи в очередной раз кооперировались между собой. Зимой наступало затишье — конечно, относительное. Нужно было ухаживать за животными, чинить упряжь и плуг. Следовало также поправлять заборы, изгороди и канавы, как на господской земле, так и на крестьянской, чтобы они служили преградами там, где пашня примыкала к дороге или тропе для скота. Требовали ухода дома, коровники, загоны и сараи, а также сельскохозяйственный инвентарь: «Хороший хозяин сам изготовляет хотя бы некоторые орудия и принадлежности»^{430}.

Элтон был не только деревней и поместьем, но еще и приходом, церковным округом. Деревня не всегда равнялась приходу, как и поместью. В отдельных деревнях было несколько церквей, обычно потому, что они включали несколько поместий. Некоторые приходы, особенно на севере Англии, включали несколько деревень: признак того, что некогда большое поместье с церковью подверглось разделению и в результате образовались деревни и хутора. Однако к XIII веку деревни и приходы в большинстве своем совпадали — деревня была и светской и религиозной общиной^{471}.

Приходская церковь, как и деревня, появилась в Средневековье: древние римляне поклонялись богам перед домашними алтарями. Тысячи деревенских церквей, выраставших по всей средневековой Европе, возникали двумя различными способами. Одни основывались городскими соборами и подчиненными им баптистериями, являясь, таким образом, частью Церкви как институции. Другие были частными, или «собственническими», церквями: землевладелец — богатый мирянин, монастырь или епископ — воздвигал храм на принадлежавшем ему участке для своих домочадцев и арендаторов. Такая церковь была личной собственностью владельца, он мог продать или завещать ее по своему усмотрению, распоряжался доходами от нее, назначал священника, устраивал его рукоположение и платил ему жалованье. По мере заселения Северной Европы эти церкви встречались все чаще. То же самое происходило и в Англии, где саксонские и датские короли даровали им право совершать таинства крещения и погребения, что было очень важно. Колокольня стала главной деревенской достопримечательностью, а приходской священник, обычно владевший латынью в достаточной мере, чтобы выступать свидетелем и поручителем при подписании юридических документов, — уважаемым членом общины^{472}.

Вероятно, когда Дакус продал Элтон Этерику в 1017 году — с неохотой — и тот был приписан к аббатству Рэмси, в состав имущества входила церковь. В появившейся семьдесят лет спустя «Книге Страшного суда» указывается, что в Элтоне есть «церковь и священник»; в 1178 году папа Александр III подтвердил, что «Элтон с его церковью и всем принадлежащим к ней» является собственностью аббатства Рэмси^{473}.

Мы знаем лишь о нескольких элтонских священниках времен Средневековья. В 1160 году, на момент составления самой ранней описи поместья, местным пастырем был Тури Прист; в 1209 году — Роберт из Данхолма; в середине XIII века — Генри из Уингема; после 1262 года — Роберт из Хейла, элтонец, имена родственников которого встречаются в записях манориального суда.

Между тем внутреннее устройство прихода претерпевало изменения. Сеньор по-прежнему назначал священника (persona in extents, отсюда «parson» — приходской священник), но теперь вручал ему приход в качестве «доходного места», которое было для его обладателя главным или даже единственным источником средств. Священник обязательно принадлежал к духовному сословию, но не всегда служил лично: он мог жить в другом месте, нанимая заместителя, обычно викария. Разница между доходами с церкви и жалованьем викария шла в его карман^{474}.

Священники, служившие лично, и те, кто лишь получал поступления с прихода, в целом различались по социальному статусу. Первые, как правило, были местными жителями, сыновьями свободных крестьян или ремесленников, иногда вилланов, платившими за свое обучение и рукоположение. Вторые чаще всего были младшими сыновьями дворян, которые принимали сан и получали доход с приходских церквей, а не с земли, сдаваемой в аренду.

Одни «отсутствующие» священники имели в своем распоряжении лишь несколько приходов и тщательно надзирали за ними. Другие, обладатели многочисленных приходов, не уделяли им должного внимания. Печально известный пример — Бого де Клер, младший сын графа, который в 1291 году имел двадцать четыре прихода, принадлежавшие ему полностью или частично, плюс другие церковные синекуры, в сумме дававшие огромный ежегодный доход — 2200 фунтов стерлингов. За год Бого тратил только на имбирь больше, чем платил заместителю в одном из своих приходов, который почти не вызывал у него интереса. Монах, посетивший одну из церквей Бого в Пасхальное воскресенье, обнаружил вместо ретабло (декоративной композиции над главным алтарем) лишь «грязные старые палки, испачканные коровьим навозом»^{475}.

Церковь осуждала злоупотребления, подобные тем, что наблюдались во владениях Бого; архиепископ Джон Пэкхэм называл его «скорее грабителем, чем настоятелем»^{476}. Были приняты меры по ограничению числа приходов, закрепленных за одним человеком, епископы стали чаще навещать приходы, проверяя, нет ли нарушений. В 1172 году папа Александр III постановил, что викарии должны иметь определенные гарантии занятости и получать треть доходов, приносимых церковью, где они служат. Четвертый Латеранский собор (1215 г.) осудил обычай, согласно которому «патроны приходских церквей и некоторые другие лица, притязающие на доход с них, оставляют священникам, назначенным для служения, столь малую часть, что те не могут жить подобающим образом», и постановил, что священник, не проживающий в своем приходе, непременно должен назначить туда викария и выделить ему твердую долю поступлений^{477}.

К концу XIII века в Англии насчитывалось около девяти тысяч приходов, и, вероятно, четвертую часть их составляли те, где служили викарии. Богатые приходы обычно привлекали людей, которым требовались деньги. Как следствие, во многих рыночных городах и крупных селениях службы совершал викарий, а в небольших деревнях — священник, за которым была закреплена церковь^{478}.

«Бедный приходской священник» из «Кентерберийских рассказов» — брат пахаря (о котором говорится: «За век свой вывез в поле он навоза // Телег немало»). «Он не держал прихода на оброке, // Не мог овец, коснеющих в пороке, // Попу-стяжателю на откуп сдать». Несмотря на свое крестьянское происхождение, чосеровский пастырь, «знаньем закаленный», «прихожан Евангелью учил»^{479}[9]. Не все его собратья в сельских приходах могли похвастаться такой ученостью. Архиепископ Пэкхэм обвинял священников в «невежестве, бросающем людей в пропасть заблуждений». Роджер Бэкон (ок. 1214–1294 гг.) утверждал, что они повторяют «чужие слова, нисколько не понимая их смысла, подобно попугаям и сорокам, которые произносят человеческие звуки, не понимая, что говорят». Хронист Джеральд Уэльский развлекал своих читателей рассказами о невежестве приходских священников: один не отличал Варнаву от Вараввы, другой, перепутав святого Иуду с Иудой Искариотом, советовал прихожанам во время праздника святых Симона и Иуды воздавать почести только Симону. Еще один, малосведущий в латыни, не понимал, что в притче о двух должниках (Лк. 7: 41–43) один был должен пятьсот динариев, а другой — пятьдесят. Как заметил его экзаменатор, если суммы одинаковы, притча не имеет смысла, священник же ответил, что речь идет о разных монетах: в одном случае — об анжуйских пенни, в другом — о стерлингах^{480}.

Епископы, совершавшие хиротонию или посещавшие приходы, часто выясняли, что ждущий рукоположения либо тот, кого уже посвятили в сан, неграмотен (illiteratus), то есть не знает латыни, а следовательно, не знаком со Священным Писанием и обрядами. Декан Эксетера, объезжая в 1301 году девонские приходы, обнаружил, что прихожане почти во всех случаях довольны своими священниками — и как проповедниками, и как наставниками^{481}.

Возможностей для обучения священников было очень мало. Многие из тех, кто собирался вступить на этот путь, могли лишь обратиться к другому приходскому священнику, чтобы овладеть начатками латыни, получить элементарные сведения о служении мессы и основных обрядах. Те немногие счастливчики, которые попадали в соборные и монастырские школы, а также университеты, чаще становились учителями, церковными чиновниками или секретарями в знатных семействах, чем приходскими пастырями. Однако священникам иногда давали отпуск для изучения богословия, канонического права и Библии^{482}.

В XIII веке начинают появляться руководства для приходских священников, благодаря чему их профессиональная подготовка заметно улучшилась. Одним из наиболее распространенных трактатов стал «Oculus Sacerdotis» («Око священника»), созданный в 1314 году Вильгельмом Пагульским, викарием из Уинкфилда, Беркшир. Стихотворное «Наставление для приходских священников» Джона Мерка — частичный вольный перевод сочинения Вильгельма Пагульского — давало сведения о том,

Независимо от того, проживал священник в своем приходе или нет, денежные поступления шли из одних и тех же источников. В Англии исстари существовали три разновидности настоятельских доходов: «плужный взнос», «сбор за душу» и «взнос на церковь». Первый сбор — с каждого плуга — вносился на Пасху, второй уплачивался священнику в случае чьей-либо смерти, а третий взимался натурой (обычно зерном) со всех свободных мужчин в День святого Мартина. Все они были относительно невелики. Церковь жила прежде всего за счет десятины, которая упоминается уже в Ветхом Завете, но стала обязательной для всех христиан лишь в Средние века. Джеральд Уэльский рассказывает о крестьянине, ко времени стрижки овец задолжавшем кредитору в Пембруке десять стоунов шерсти. Обнаружив, что овцы ровно столько и дали, он, несмотря на возражения супруги, отправил один стоун (6,35 килограмма) — десятую часть — в свою церковь, а остальные девять послал кредитору, попросив его продлить срок выплаты. Но когда тот взвесил шерсть, оказалось, что в ней десять стоунов. Джеральд замечает: «Шерсть чудесным образом умножилась, как масло Елисея, и многие… либо стали перечислять десятину, либо утвердились в своей готовности платить ее»^{484}.

В ряде документов, происходящих из аббатства Рэмси, подробно говорится о десятине. Так, в Холиуэлле настоятель получал с аббатского надела десятину в виде снопов. Эти снопы поступали с шестиакрового поля под названием «Бладдикас», два акра которого были засеяны пшеницей, один — рожью, один — ячменем и два — овсом, а также от крестьян в Саутфилде и «с поля западнее амбаров в Нидингворте». Кроме того, «в счет десятины» крестьяне платили по пенни в год с каждой курицы, по полпенни с теленка или овцы, по четверти пенни за козленка, «а если у них семь овец или козлят, настоятель получит одного из них и [возместит разницу] серебром, чтобы ему причиталась стоимость десятой части». Священник ежедневно получал десятую часть молока, надоенного каждой семьей^{485}. В Уорбойсе он также имел право на десятую часть шерсти, льна, свиней, гусей и овощей с огорода^{486}.

Десятина была своего рода подоходным налогом с членов прихода. Пользуясь духовной властью над жителями деревни, священник также собирал добровольные пожертвования во время мессы, в годовщину смерти кого-либо из прихожан, на свадьбах и похоронах, после исповеди. Подношения могли быть разными: хлеб для причастия, воск и свечи, яйца на Пасху, сыр на Троицу, птица на Рождество. В Бротоне на Рождество Пресвятой Богородицы каждый прихожанин, будь то свободный или виллан, вручал настоятелю караваи по числу своих пахотных животных: треть их причиталась церкви, две трети — нищим прихода^{487}.

Наконец, настоятель получал доход от своей glebe — принадлежащей церкви земли, которой он пользовался на правах свободного держателя, не отрабатывая барщину и не неся других повинностей. Он обрабатывал ее так же, как любой другой земледелец в деревне. Согласно обычаю, такая «церковная земля» должна была равняться двум обычным вилланским наделам, но на практике все было иначе. В 1279 году настоятель элтонской церкви владел одной виргатой — вероятно, на нескольких полях, — а кроме того, еще десятью акрами земли и фермой, которые располагались рядом с церковью^{488}. В описях других деревень, относившихся к аббатству Рэмси, о настоятельских землях говорится подробнее. В Уорбойсе священник владел двумя виргатами земли, домом и двором, а также общим пастбищем «в лесу, на болоте и в других местах»^{489}. Настоятелю Холиуэлла принадлежали одна виргата земли, «половина луга, называемого Пристсхолм», трехакровый луг, разделенный на «много участков», десятая часть деревенского луга, часть пастбища и болота^{490}. Священник в Эбботс-Риптоне имел одну виргату, дом при церкви, три дома, где проживали арендаторы, и «общее пастбище в Вествуде»^{491}.

Элтонский настоятель также арендовал участок земли под названием Ле Брач. Кое-какие поступки священника вызывали нарекание у манориального суда: присяжные жаловались, что он «выкапывал ямы на общей земле в Бродмуре»^{492}, а позже — что он «вырыл яму и вывез глину в Гусхолме, ко всеобщему неудовольствию»^{493}. Возможно, он добывал мергель для удобрения полей или глину для починки построек. Средневековые моралисты порой тревожились из-за того, что хозяйственные дела могут отодвинуть духовную жизнь священника на второй план, что его «станут занимать только амбары, овцы, коровы и доходы, он примется копить золото и серебро»^{494}. Возможно, по этой причине «церковная земля» иногда передавалась мирянину, который платил настоятелю деньги за аренду и получал прибыль от продажи урожая.

О домах элтонских настоятелей в XIII веке мы не знаем ничего, но сохранились сведения о других подобных зданиях: несколько каменных построек даже дошли до нашего времени, хотя и в заметно измененном виде. По размерам и внутреннему устройству дом средневекового приходского священника, очевидно, представлял собой нечто промежуточное между резиденцией феодала и жилищем состоятельного крестьянина. Так, дом настоятеля в Хейле (Линкольншир) имел один зал, две небольшие спальни — одна для постоянных обитателей, другая для гостей, — отдельную кухню, пекарню и пивоварню^{495}. Когда монахи аббатства Эйншем в 1268 году строили дом для викария церкви, отошедшей к ним, они указали, что материалом должны служить дубовые бревна, размеры зала будут составлять двадцать шесть футов на двадцать (примерно восемь на шесть метров), в одном конце его поместится кладовая для провизии, а в другом — спальня и уборная^{496}. Дом священника или викария был окружен амбарами, загонами и сараями; в этом духовные лица ничем не отличались от крестьян.

В записях есть упоминания о тех, кто помогал настоятелю или викарию в его работе и повседневной жизни: это капеллан, замещающий священник, писец, паж. При этом нет никаких указаний на то, был ли их рабочий день полным или неполным, а также сведений об оплате их труда. Нередко у священника имелась жена или наложница. Безбрачие священнослужителей в Средневековье было идеалом, который чаще декларировался, чем достигался. Два Латеранских собора в XII веке подтвердили это правило, но, как отмечает современный специалист по каноническому праву, в XIII веке «каждый, кто получал духовный сан, давал обет целомудрия, однако почти никто не соблюдал его»^{497}. Джеральд Уэльский утверждает, что «почти все» английские священники были женаты; правда, согласно другим источникам, таковых было меньшинство^{498}. Роберт Мэннинг приводит рассказ о женщине, которая много лет жила с «любвеобильным священником» и родила ему четверых сыновей, из которых трое пошли по стопам отца, а четвертый стал ученым. После смерти отца четверо сыновей призвали мать раскаяться в «смертном грехе». Та заявила, что не будет делать этого, «пока у меня есть вы, три священника, чтобы молиться за меня, и распевать песнопения, и добиться для меня вечного блаженства». Мать умерла «раньше, чем хотела». Три ночи сыновья сидели у ее тела. В первую ночь, в полночь, к их ужасу, «тело затряслось». На вторую ночь это повторилось, внезапно появился дьявол, схватил покойницу и потащил к двери. Сыновья вскочили, отнесли ее назад и привязали к гробу. На третью ночь, опять в полночь, в дом ворвался целый сонм чертей и

Сын-ученый пустился в странствия, советуя женщинам не становиться «бабами при священниках», чтобы избежать участи, постигшей их мать^{499}.

В «Хронике Ланеркоста» рассказывается менее нравоучительная и более забавная история: наложница викария, узнав, что епископ велел ее любовнику расстаться с ней, взяла корзину с пирогами, цыплятами и яйцами, рассчитывая по пути встретить епископа, что и произошло. Тот спросил ее, куда она идет. Женщина ответила: «Несу эти дары любовнице епископа, которая недавно разрешилась от бремени». Пристыженный епископ пошел дальше, направляясь к своему викарию, и больше не заводил разговора о своей любовнице или его наложнице^{500}.

Не менее двух раз в год жители деревни собирались на судебный сход — hallmote. Записи, оставшиеся от таких сходов, — уникальный материал, дающий представление об отношениях между феодалом и сельской общиной, а также о трениях и противоречиях между обитателями деревни.

Этот манориальный суд возглавлялся управляющим сеньора и занимался в основном делами последнего: сбором меркета, смертной и вступительной пошлин, других платежей в пользу владельца поместья, обеспечивал выполнение трудовых повинностей, избирал служащих поместья, разрешал наследникам вступать во владение имуществом и принимал от них клятву верности, а также назначал штрафы и конфисковывал собственность, что приносило сеньору немалую прибыль. И все же главными его участниками были жители деревни, исполнявшие обязанности законодателей, обвинителей, свидетелей и судей. Большая часть разбирательств касалась вовсе не сеньора, а отношений между селянами. Наконец, ход судебного заседания определялся не волей сеньора, а древними и влиятельными традициями — поместным обычаем.

Сход был законодательным и судебным органом: он издавал постановления, регулировавшие пользование полями, лугами, пастбищами и лесами от Михайлова дня до Михайлова дня следующего года — работа крестьян и выпас животных должны были строго согласовываться между собой — и определявшие, кто и в течение какого времени должен собирать урожай и подбирать колосья. Сохранившиеся судебные записи Элтона не говорят ничего о принятии постановлений, только о нарушениях уже действующих, но в документах других деревень отмечается, что они приняты «общиной», «вассалами (homage)», «держателями» или «соседями». Сеньор упоминается редко, хотя охрана посевов на его полях была главной целью схода^{523}.

Один из документов, сохранившийся в неполном виде, описывает маршрут управляющего аббатством Рэмси, который посетил в начале 1294 года двадцать три таких манориальных суда. Первый состоялся в самом Рэмси 7 января, в четверг. Затем управляющий отправился в ближайшие поместья — Бротон, Уистоу, Риптон, Стьюкли и Гиддинг. В субботу, 16 января, он был в Элтоне, в понедельник, 18-го, — в Уэстоне. Побывав в хантингдонширских поместьях, он повернул на юг, добрался до Терфилда в Хартфордшире, затем проследовал обратно на северо-восток, в Кембриджшир и Бедфордшир, где также располагались поместья аббатства. Там он присутствовал на нескольких заседаниях, последнее из которых пришлось на 19 февраля. Девять разбирательств потребовали двух дней, остальные удалось завершить за один день^{524}.

Если суд назначался на январь, заседание наверняка проходило внутри усадебного дома. В теплое время года его часто устраивали под открытым небом (например, в Сент-Олбансе — под старым ясенем)^{525}. В зале поместья, по всей видимости, было многолюдно и шумно: там собирались все вилланы, к которым присоединялись несколько свободных держателей, присутствовавших на суде согласно договору с сеньором или из-за обязательств, принятых предками. Управляющий председательствовал, но не выступал в роли судьи, передавая полномочия аббата присяжным, числом двенадцать (иногда шесть или девять). Присяга, которую давали последние, действовала не только во время заседаний суда, но и между ними: присяжные могли подвергнуться значительному штрафу за «сокрытие» (если они не выносили на рассмотрение суда спор, о котором знали), неявку в суд, а также за «недолжный ответ и лживое изъяснение», как неоднократно случалось с присяжными Элтона^{526}. Они собирали и представляли доказательства, опираясь, наряду с ними, на соответствующие законы, обычаи поместья и деревенские постановления. Сейчас этот орган называют «большим жюри»; так говорили и тогда, но чаще — «предъявительное жюри». Вердикт начинался со слов «Присяжными установлено, что…», «Присяжные говорят, что…» или «И они говорят, что…». Затем излагались обстоятельства дела. После слов «Таким образом» следовало заключение, за ним — сумма штрафа и оценка ущерба. Решение присяжных утверждалось не только управляющим, но и жителями деревни, пришедшими на заседание. Как правило, их согласие было молчаливым, однако в некоторых случаях истец, ответчик или и тот и другой «ставили себя на рассмотрение всего суда». В таком случае одобрение заносилось в протокол под рубрикой «villata dicit» (деревня говорит), или «coram toto halimoto» (в присутствии всего схода), или «per totum halimotum» (всем сходом). В любом случае утверждение вердикта деревенским собранием имело огромное значение^{527}.

Бывало так, что истец, ответчик или они оба просили, чтобы дознание провел специально созданный орган, за что полагалось вносить плату. Какого бы расположения или компетентности ни надеялся добиться тяжущийся от той или иной группы своих товарищей, его судьба почти всегда, к добру или худу, зависела от людей, знавших его самого и его соперника в суде, обстоятельства дела, соответствующие законы и обычаи — и обсудивших все между собой.

Судебные записи делались писцом управляющего на длинном куске пергамента шириной около восьми дюймов. Такие куски сшивались затем друг с другом. Сверху ставились место и дата: «Эйлингтон, в День святого Климента Папы Римского в 12-й год У[ильяма] аббата» — иначе говоря, Элтон, 23 ноября 1279 года. Менее образованный, чем счетовод, писец писал на довольно грубой латыни, с многочисленными синтаксическими ошибками и сокращениями. На левом поле он указывал категорию дела, решение суда и размер штрафа. В конце каждого протокола суда писец суммировал штрафы, так же как делал счетовод в конце отчета старосты. Какие бы вопросы ни рассматривал суд, он всегда оберегал деловые интересы сеньора. В конце XIII века судебные записи уже тщательно сохранялись, и к ним часто обращались в поисках прецедентов^{528}.

Где бы ни собирался суд, в помещении или на улице, он имел довольно неофициальный вид: управляющий и писец сидели, селяне толпой стояли перед ними. Однако процедура была вполне официальной, а порядок строго соблюдался. В Сент-Олбансе в 1253 году мужчина был оштрафован за проклятия в адрес двенадцати присяжных; кроме того, известно множество случаев, когда суд карал за ложные обвинения в адрес должностных лиц и присяжных, за оскорбление своих противников в суде и за учинение беспорядков: «Fecerunt strepitum, in curia garrulando» (они шумели, много говорили в суде)^{529}. В Элтоне (1307 г.) Джон, сын Джона Эбавбрука, представший перед судом за то, что он задолжал тридцать два пенса Роберту из Тейнгтона, обещал заплатить, но не сделал этого и в следующем году вновь выступил в роли ответчика, но «тут же, проявив неуважение к суду, удалился, не найдя залога». Суд постановил взыскать с него тридцать два пенса и еще сорок — в качестве штрафа за его поведение. «И после этого он пришел и заплатил штраф в сорок пенсов… и… отныне он будет повиноваться сеньору и своим соседям»^{530}.

В руководстве XIV века для начинающих управляющих, озаглавленном «The Court Baron» (другое название манориального суда), судебная процедура выглядит настоящим ритуалом. Писец зачитывает вслух типовое заявление — обвинение в нанесении побоев постороннему человеку, выдвинутое против одного из жителей деревни:

Господин управляющий, Генри из Комба, который сейчас здесь [указывает], жалуется на Стивена Карпентера, который сейчас там [указывает], говоря, что, когда он шел своей дорогой, не нарушая мира Божьего и господского, через эту деревню, которую охраняете вы согласно своим привилегиям, в такой-то час и в такой-то день в прошлом году, явился этот Стивен Карпентер, и встретил его в таком-то месте [называет его], и обрушился на него с незаслуженной бранью, даже назвал его вором и беззаконником и всякими другими словами, которые показались ему подходящими, кроме его подлинного имени, и сказал ему, что он подслушивает у разных домов, выведывая тайны добрых жителей деревни, чтобы потом прийти ночью со своими товарищами, и войти в их дома, и унести их имущество воровски, наподобие преступника; на это Генри вежливо ответил, что он добропорядочен и законопослушен во всем, а [Стивен] сам не знает, что говорит; тогда сказанный Стивен разгневался и вырвал из его рук посох из остролиста и нанес ему удары по голове, по плечам, по пояснице и по всему телу, везде, где счел нужным, а затем ушел. Сказанный Стивен совершил этот проступок неправедно, вопреки разуму и миру господскому и вашему, ибо вам поручено охранять и поддерживать мир, и причинил ему ущерб на двадцать шиллингов и позор на полмарки^{531}.

Ответ обвиняемого был проникнут таким же вниманием к правильности формулировок, как и речь писца. Все обвинения были рассмотрены по порядку:

Против неправоты и насилия и всего, что против мира Божьего, и господского, и вашего, ибо вам поручено охранять и поддерживать мир, и его [Генри] ущерба на двадцать шиллингов и позора на полмарки и каждого пенни из них, возражает Стивен, который сейчас здесь, а также всевозможной брани против Генри из Комба, который сейчас там, и против его иска и всего, что он возводит на него, утверждая, что никогда он не называл его вором, не говорил ему злого слова, не возводил на него злых поклепов, не бил его посохом из остролиста или другим посохом по голове, или плечам, или пояснице, или какой-либо части тела, как он предполагает; и в том, что это правда, он готов оправдаться как угодно, по воле суда, который должен его оправдать^{532}.

Вряд ли участники суда настаивали на употреблении такого изысканного языка, но известно, что ответчики и истцы в серьезных делах часто обращали внимание на речевые промахи, которые иногда вели к формальным ошибкам, и это позволяло подсудимому избежать приговора^{533}.

Далее управляющий обратился к обвиняемому: «Честный человек Стивен, этот суд призывает тебя явиться с шестью руками на следующий суд, чтобы оправдать себя», на что обвиняемый ответил: «Охотно, сэр»^{534}. «Явиться с шестью руками» означало, что Стивен должен был привести с собой пятерых человек, готовых поклясться в том, что он говорит правду, либо в том, что он заслуживает доверия. В более серьезных случаях или тогда, когда добросовестность обвиняемого вызывала сомнения, от него могли потребовать «явиться с двенадцатью руками», то есть привести одиннадцать «помощников в клятве». Помощь в клятве — компургация — к XIV веку стала одной из основ средневековой юриспруденции. Считалось, что, если несколько человек поклялись на святых мощах, вряд ли все они одновременно решили погубить свою душу^{535}.

Далее начинался этап разбирательства, характерный именно для Средневековья: истцу и ответчику предписывалось «найти поручителей» — лиц, которые гарантировали бы их явку в суд. Такое личное поручительство использовалось и для того, чтобы обеспечить выполнение какого-либо обязательства или даже хорошее поведение человека, взятого на поруки. Поручители несли ответственность перед судом под угрозой штрафа: «Джон Пейдж и Джон Фронси были поручителями Генри Смита, обязанного выплатить два шиллинга Джону, сыну Александра Ин Зе Лейн… но ничего не выплачено. Поэтому оба оштрафованы. … Лучшие поручители — Уильям из Барнуэлла и Реджинальд, сын Бенедикта»^{536}. Поручителей искали среди зажиточных односельчан, обладателей значительных владений, занимавших должности в деревне, особенно среди старост и бидлов. Как правило, для поручителей устанавливали штраф в три пенса — половина обычного штрафа за большинство правонарушений. Мужья повсеместно становились поручителями за своих жен, но во всех остальных случаях поручителей выбирали вне семейного круга^{537}.

«The Court Baron» устанавливал четкий порядок рассмотрения дел. В действительности же манориальный суд объединял дела в категории, но для этих категорий не вводилось определенной последовательности. В Элтоне штрафы для пивоваров, которых всегда было много, рассматривались то в начале, то в середине, то в конце заседания. В 1279 году двадцать три нарушения королевского закона, устанавливавшего цены на эль и правила его варки, оказались в конце судебного протокола, перед записью, посвященной выбору новых пробователей эля. До того было выслушано тридцать четыре дела. Десять касались невыполнения повинностей, связанных с уборкой урожая или пахотой, три — невыплаты подушной подати, остальные — разнообразных правонарушений, от отвода ручья, предпринятого жителями соседней деревни, до похищения борозд одним из селян^{538}. Дела рассматривались с такой же скоростью, как и в наше время, но отсрочки уже стали неотъемлемой чертой правосудия. В большинстве случаев ответчики имели право на три вызова в суд, три distraints (ареста имущества за неявку) и три essoins (оправдания за неявку). Таким образом, слушание могло быть отсрочено до девяти раз подряд^{539}.

Тяжбы между односельчанами начинались с подачи жалобы: «Джон Джувет жалуется на Джона Херинга»; «Роберт Мейнард жалуется на Гилберта де Рондеса»; «Томас Клерк жалуется на Николаса, сына Ричарда Смита». Истец «приводил сопровождающих», то есть людей, которые ручались за подлинность его жалобы. Затем ему и ответчику предписывали найти поручителей.

Если иск был подан, но истец не доводил дело до конца, он и его поручитель платили штраф. «С Ральфа Херта и Изольды, его жены, и их поручителя, а именно Реджинальда Чайлда, за отказ от иска против Ричарда Рива и Джона Эбавбрука — шесть пенсов»^{540}. Ответчик мог «обеспечить свое право», то есть найти поручителей, готовых свидетельствовать в его пользу. Так, например, Джон из Элтона в 1294 году сделал это «в достаточной мере», судясь с Эммой Прюдом, которая выдвинула против него обвинения и сама подверглась штрафу^{541}. Иногда дело откладывали. Отсрочка могла привести к прекращению дела: либо ответчик выплачивал штраф, либо обе стороны заключали внесудебное соглашение. Такие соглашения поощрялись, для чего использовалась практика под названием «день любви» (dies amoris): истцу и ответчику предлагалось уладить разногласия^{542}. Но нельзя было допустить, чтобы в результате такого урегулирования сеньор остался ни с чем. Стороны и в этом случае вносили плату — за «разрешение на договоренность». «От Джона, сына Джона из Элтона, за разрешение на договоренность с Джоном из Лангетофта и Алисой, его женой, — шесть пенсов». «От Николаса Ле Ру за разрешение на договоренность с Генри Дейстером и Эммой, его женой, — четыре пенса»^{543}. Соглашение включало и пункт о том, какая из двух сторон внесет этот платеж.

При этом суды проявляли снисхождение к обездоленным — или трезво оценивали перспективы получить с них что-либо. «Оштрафована, но [не взято] ничего, потому что живет в бедности» — эти слова неоднократно встречаются в записях.

Не менее раза в год, обычно в конце зимы или весной, устраивали заседание особого манориального суда — суда Смотра франкпледжа, или круговой поруки. Этот институт, существовавший только в Англии, возник еще до Нормандского завоевания^{544}. Все проживавшие в деревне мужчины от двенадцати лет и старше делились на группы по десять или двенадцать человек — франкпледжи, или титинги. Каждая из них несла коллективную ответственность за поведение своих членов, чьи интересы она защищала. Если кого-нибудь обвинял сосед, члены титинга, в котором состоял обвиняемый, отвечали за его явку в суд. Во главе титинга стоял «главный поручитель», занимавший видное положение в деревне: «Хью Эчарду и его титингу на последнем смотре было велено привести [некоего человека] в этот суд, и тот человек не пришел. Поэтому он и его титинг оштрафованы»^{545}.

Титинг не основывался на родственных связях, хотя в некотором смысле заменил существовавшие ранее кланы или надсемейные группы. Изначально он являлся органом в системе королевской администрации, и его собрания («смотры» — review) кое-где все еще проходили под надзором королевского шерифа (shire-reeve — главный распорядитель шира), но обычно франкпледж находился в ведении местного сеньора наряду с манориальным правосудием. Смотр франкпледжа обеспечивал целостность титинга: проводивший его управляющий следил за тем, чтобы каждый мальчик, достигший двенадцати лет, и каждый мужчина, поселившийся в деревне, становился членом титинга. К концу XIII века институт титинга и личных поручителей начал приходить в упадок — королевские суды разработали более современные методы, такие как заключение в тюрьму и освобождение под залог^{546}.

В теории, а какое-то время, возможно, и на деле, манориальный суд и франкпледж различались по применяемым процедурам и видам рассматриваемых дел, но к концу XIII века эти различия едва ли не полностью стерлись. Согласно руководству «The Court Baron», на смотр франкпледжа выносятся кровопролитие, изнасилование, кража зерна или домашней птицы, вываливание навоза на главную улицу, возведение забора на земле соседа или королевской дороге: почти все то же самое, что рассматривал обычный манориальный суд^{547}. Но если на судебном сходе, обычно проводившемся осенью, выбирали старосту, бидла и «осенних стражей», то на смотре франкпледжа — пробователей эля^{548}.

Еще до XIV века население Англии, вероятно, превысило четыре миллиона человек, тогда как во время составления «Книги Страшного суда» оно равнялось полутора-двум миллионам^{605}. Большую часть прироста дали деревни, «первичные очаги расселения»^{606}. Демографический подъем, наблюдавшийся по всей Европе, прекратился после ряда бедствий, начиная с наводнений и голода 1315–1317 годов. Два неурожая подряд — возможно, ставших следствием долгосрочных изменений климата — сделали цены на зерно такими высокими, «каких еще не знала Англия». К этому добавилась эпидемия тифа. Все вышеназванное особенно сильно ударило по беднякам^{607}. Сеньоры усугубили положение, уменьшив размеры подаяния, сократив число слуг и перестав раздавать зерно своим famuli, — так же, как сегодня власти и частные компании в ответ на экономический кризис увольняют работников и урезают закупки. Сверх того, начался падеж скота. Резко увеличилось количество краж продуктов и домашних животных, на улицах находили трупы нищих. Исчезли собаки и кошки, поговаривали о случаях людоедства^{608}.

К тому времени, когда случилось очередное, еще более страшное несчастье, в сельском хозяйстве и жизни обитателей деревни уже наметились три долгосрочные тенденции: переход от растениеводства к овцеводству; сдача в аренду господского надела; увеличение доли крестьянской продукции по сравнению с господской^{609}. Сеньор переставал быть производителем и потребителем одновременно, сохраняя за собой лишь последнюю роль и превращаясь в «рантье», хотя по-прежнему обладал огромным аппетитом.

В 1349–1350 сельскохозяйственном году должность элтонского старосты последовательно занимали три виллана: неожиданно оказалось, что на нее нет желающих^{610}. «Черная смерть», прокатившаяся по Англии летом 1349 года, — разносчиками заразы были крысы, заполонившие дома, амбары и сараи, — опустошила столько домовладений, что невозможно было собирать ренту или обеспечивать отработку повинностей. Записи поместья читаются как заупокойная молитва: Двадцать три виргаты, находящиеся в руках господина, [пустуют]^{611}. «Не взята плата с одиннадцати домов… ввиду прошлогодних смертей». «Платы от… Роберта Эмиса… нет по вышесказанной причине. Платы от Джона Стира… и Уильяма Эббота… нет по вышесказанной причине. И [староста отвечает за] два шиллинга шесть пенсов с Роберта Бидла с двенадцати акров земли, ранее принадлежавшей Хью Престу, недавно умершему»^{612}. «С сукновальной мельницы — ничего, ибо она сломана и бесполезна»^{613}. «Различные платежи за участки, находящиеся в руках господина по причине смерти держателей…»^{614} «Три каплуна, и в этом году — больше ничего, ибо те, кто должен вносить подушную подать, умерли»^{615}.

В следующем году дела обстояли не лучше: «От аренды одной общей печи… в этом году — ничего, ибо она разрушается. От второй общей печи… ничего по той же причине». «И за шесть пенсов от кузнеца в этом году, ибо кузница обвалилась после Дня Всех Святых и с тех пор стояла пустой»^{616}. «Подушная подать — ничего, ибо все плательщики умерли»^{617}.

Расходы увеличивались, так как на барщину являлось все меньше вилланов: «На различных поденщиков, нанятых, чтобы косить и перевозить господское сено, — всего семнадцать шиллингов пять пенсов»^{618}. Уборка урожая обходилась в изрядную сумму: «Расходы на сорок работников, пришедших по просьбе бейлифа на одну трапезу, и на всяких прочих работников, нанятых на день… И в расходы на сорок работников, пришедших… чтобы жать господское зерно и вязать снопы в течение одного дня… один молодой бык. И в расходы на два дня осенней барщины, по девяносто рабочих в день, каждый берет три каравая, восемь которых делаются из одного бушеля… и на разных работников, нанятых для жатвы господского зерна и вязки снопов за неимением обычных держателей…»^{619}

Сбор зерна в поместьях аббатства Рэмси сократился наполовину^{620}. Пришедшие в отчаяние управляющие и бейлифы строго следили за тем, чтобы оставшиеся в живых арендаторы выполняли свои повинности и пытались не допустить роста стоимости наемного труда, опираясь на королевский «Статут о работниках» (1351 г.) и угрожая несогласным колодками. Главным результатом их действий стало недовольство как держателей, так и наемных работников. Поскольку население сокращалось, земля неуклонно падала в цене, а труд неуклонно дорожал.

Столетняя война привела к серьезному повышению податей, вносимых крестьянами. В течение многих лет государство периодически требовало «вспоможения от мирян» (названного так, чтобы отличить его от налогов, которые платило духовенство), равного одной десятой или одной двадцатой стоимости движимого имущества, если она превышала определенную величину. На протяжении долгого царствования Генриха III (1216–1272 гг.) «вспоможение от мирян» собирали всего пять раз. При Эдуарде I (1272–1307 гг.) и Эдуарде II (1307–1327 гг.), которые воевали с Шотландией, королевские сборщики податей навещали деревни в общей сложности шестнадцать раз.

Эдуард III взимал этот налог трижды в первые семь лет своего продолжительного царствования, а затем, по мере расширения военных действий во Франции, еще как минимум двадцать четыре раза (1334–1377 гг.)^{621}. Чтобы облегчить его сбор, король изменил механизм налогообложения: теперь всем занимались сами селяне, королевские же чиновники лишь следили за тем, чтобы каждая деревня уплачивала положенную сумму. Новый способ позволил более обеспеченным крестьянам, занимавшим местные должности, перераспределить налоговое бремя в свою пользу^{622}. Помимо «вспоможения от мирян», деревня выставляла воинов. Эта повинность на первый взгляд может показаться легкой — добровольцы находились всегда, а крестьяне избавлялись таким образом от смутьянов и проходимцев, — но дело в том, что община платила за снаряжение своих рекрутов. Наконец, в 1377 году, после ряда поражений во Франции, ввели подушную подать в размере четырех пенсов: ее уплачивали единоразово все подданные старше четырнадцати лет, кроме нищих, живших подаянием. В 1379 году за ней последовала вторая, в дополнение к «вспоможению от мирян» в двойном размере, а в 1381 году — третья, в придачу к полуторному «вспоможению». Богатых налогоплательщиков смиренно просили внести долю бедняков^{623}.

Умножение налогов, «Статут о работниках» и другие тяготы, страдания и раздражители стали причиной крестьянского восстания 1381 года. Иногда называемое «восстанием Уота Тайлера», по имени одного из вождей, оно являлось частью более масштабной картины. «Крестьянские восстания, явно направленные против налогообложения, вспыхнули по всей Европе», — отмечает Жорж Дюби^{624}. Повышение налогов стало непосредственным поводом для крестьянских выступлений, но их смысл и идеология не сводились к фискальным вопросам. Еще один вождь английских повстанцев, кентский священник Джон Болл, проповедовал, что «дела в Англии никогда не будут идти хорошо, пока все вещи не будут общими, пока не будет ни вассала, ни сеньора и все различия между ними не уравняются». Не симпатизировавший ему Фруассар, дворянский хронист, вероятно, не записал слова Болла с абсолютной точностью, но верно передал их суть: «Они одеты в бархат и дорогие ткани, обитые горностаем и другими мехами, тогда как мы вынуждены носить бедную одежду. У них есть вина, специи и прекрасный хлеб, тогда как у нас только ржаной и из соломенных отбросов, а если мы что-то пьем, то это должна быть только вода. У них есть прекрасные жилища и поместья, тогда как мы должны сносить ветер и дождь при работе в открытом поле. Но именно благодаря нашим трудам у них есть чем поддерживать свою роскошь»^{625}[10]. Слушатели пламенного проповедника «рассказывали об этом друг другу, пока шли на полевые работы, по дороге из одной деревни в другую или по разным своим домам, говоря: „Джон Болл проповедует то-то и то-то, и он говорит правду“»^{626}. Один хронист приписывает Боллу фразу «Все люди созданы равными» и заявление о том, что крепостное право «противоречит Божьей воле»^{627}. Болл, один из нескольких священников, участвовавших в восстании, для своего времени был крайне левым, но несомненно, что основная масса восставших выступала за отмену крепостной зависимости. Это требование повстанцы выдвигали во время переговоров, подкрепив его уничтожением поместных книг «от Норфолка до Кента» и убийством множества стражей порядка^{628}. На континенте крестьяне также были настроены радикально.

Современные историки уделяют особое внимание участию и, более того, первостепенной роли зажиточных крестьян. «Крестьянские восстания… обычно разгорались не там, где крепостных угнетали сильнее всего, а там, где они были сравнительно обеспечены и достаточно сильны, стремились к более свободной жизни и мечтали добиться этого силой», — говорит Чарльз Оман^{629}.

Разумеется, восставшие неизменно терпели поражения после того, как против них объединялась верхушка общества — монархия, дворянство, высшее духовенство и богатые горожане. И все же восстания имели ощутимые последствия. В Англии отменили подушную подать в пользу короля, а «Статут о работниках» так и не вступил в силу. Крепостное право повсеместно стало клониться к упадку. Английские вилланы избавлялись от невыгод своего положения в основном благодаря копигольду. Отныне с точки зрения закона их статус являлся как бы противоположностью прежнему: ранее поместные книги подтверждали обязательства виллана, теперь же — его право на владение землей, поскольку внутрисемейное наследование отражалось в королевских реестрах. В течение XV века вилланы постепенно освобождались от меркета, «смертной пошлины», герсума, подушной подати в пользу сеньора, вардпенни (налога на охрану замка), вулсилвера (сбора, выплачивавшегося вместо стрижки овец) и остальных тягостных или мелких поборов, установленных в далеком прошлом, — либо просто отказывались их платить. В поместьях аббатства Рэмси обычные платежи и повинности были смягчены в 1413 году. Последние штрафы за неотработку барщины в Элтоне, согласно записям, относятся к 1429 году. Тихо и незаметно ушла целая эпоха в социальных отношениях^{630}.

Эпоха ушла, но не была полностью забыта. Спустя сто лет после восстания 1381 года на некоторых дворян (например, на Пастонов из Норфолка) все еще смотрели косо, вспоминая о том, что их род происходит от крепостных. В английском языке слово «villein», существующее в слегка измененной форме, до сих пор имеет уничижительное значение, а его синонимы «boor» (мужлан) и «churl» (деревенщина), употребляемые преимущественно как эпитеты, указывают на плохие манеры.

Бродель Фернан. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1: Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Прогресс, 1986.

Косминский Е. А. Исследования по аграрной истории Англии XIII в. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1947.

Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. М.: Наука, 2012.

The Agrarian History of England and Wales / Ed. H. P. R. Finberg. Vol. 1. Pt. 1: Prehistory / Ed. Stuart Piggott. Cambridge, 1981. Vol. 1. Pt. 2: AD. 43–1042 / Ed. H. P. R. Finberg. Cambridge, 1972. Vol. 2: 1042–1350 / Ed. H. E. Hallam. Cambridge, 1988. Vol. 4: 1500–1640 / Ed. Joan Thirsk. Cambridge, 1967.

Alcock N. W. The Medieval Cottages of Bishops Clyst, Devon // Medieval Archaeology. 1965. № 9. P. 146–153.

The Anglo-Saxon Chronicles / Trans. Anne Savage. London, 1983.

Ault Warren O. Open-Field Farming in Medieval England: A Study of Village By-Laws. New York, 1972.

Ault Warren O. Open-Field Husbandry and the Village Community: A Study of Agrarian By-Laws in Medieval England. Philadelphia, 1965.

The Autobiography of Giraldus Cambrensis / Ed. and trans. H. E. Williams. London, 1937.

Barley M. W. The English Farmhouse and Cottage. London, 1961.

Bedfordshire Coroners’Rolls / Trans. R. F. Hunnisett. Bedfordshire Historical Record Society, 1961. Vol. XLI.

Bellamy John G. Crime and Public Order in the Later Middle Ages. London, 1973.

Bennett H. S. Life on the English Manor, A Study of Peasant Conditions, 1150–1400. Cambridge, 1960 (first published in 1937).

Beresford Maurice. Studies in Leicestershire Agrarian History. London, 1949.

Bigmore Peter. The Bedfordshire and Huntingdonshire Landscape. London, 1979.

Blair Peter Hunter. An Introduction to Anglo-Saxon England. Cambridge, 1966.

Bloch Marc. Feudal Society / Trans. L. A. Manyon. 2 vols. Chicago, 1964.

Bloch Marc. Slavery and Serfdom in the Middle Ages / Trans. William R. Beer. Berkeley, 1975.

Braudel Fernand. Civilization and Capitalism 15th–18th Century. Vol. 1: The Structures of Everyday Life: The Limits of the Possible. New York, 1981.

Britton Edward. The Community of the Vill: A Study in the History of the Family and Village Life in Fourteenth-Century England. Toronto, 1977.

Britton Edward. The Peasant Family in Fourteenth-Century England // Peasant Studies. 1976. № 5. P. 2–7.

Cam Helen. Liberties and Communities in Medieval England: Collected Studies in Local Administration and Topography. Cambridge, 1933.

Cartularium monasterii de Ramesia / Ed. William H. Hart. 3 vols. London, 1884–1893.

Carus-Wilson, E. M. Essays in Economic History. London, 1962.

Chapelot Jean, Fossier Robert. The Village and House in the Middle Ages / Trans. Henry Cleere. Berkeley, 1985.

Chaucer Geoffrey. The Canterbury Tales / Trans. Nevill Coghill. Baltimore, 1960.

Chertsey Abbey Court Rolls Abstracts / Ed. E. Toms. Surrey Record Society, 1937. Vol. XXXVIII; 1954. Vol. XLVIII.

Chronicon abbatiae Rameseiensis / Ed. W. Dunn Macray. London, 1886.

Chronicon de Lanercost / Ed. J. Stevenson. Edinburgh, 1839.

Clark Elaine. Some Aspects of Social Security in Medieval England // Journal of Family History. 1982. № 7. P. 307–320.

Colman F. S. A History of the Parish of Barwick-in-Elmet, in the County of York. Leeds, 1908 (Thoresby Society).

Colvin H. M. Domestic Architecture and Town Planning // Medieval England / Ed. A. Lane Poole. London, 1958. Vol. 1. P. 77–97.

Coulton G. G. Medieval Village, Manor, and Monastery. New York, 1969 (first published in 1925).

The Countryside of Medieval England / Ed. Astill Grenville, Annie Grant. Oxford, 1988.

The Court Baron / Ed. F. W. Maitland, W. P. Baildon. London, 1891.

Court Roll of Chalgrave Manor / Ed. Marian K. Dale. Bedfordshire Historical Record Society, 1950. Vol. XXVIII.

Court Rolls of the Abbey of Ramsey and the Honour of Clare / Ed. Warren O. Ault. New Haven, 1928.

Court Rolls of the Manor of Carshalton from the Reign of Edward III to That of Henry VII / Trans. D. L. Powell. Surrey Record Society, 1916. Vol. 2.

Court Rolls of the Wiltshire Manors of Adam de Stratton / Ed. R. B. Pugh. Wiltshire Archaeological Society Record Series, 1970. Vol. XXIV.

Custumals of the Manors of Laughton, Willingdon, and Goring / Ed. A. E. Wilson. Sussex Record Society, 1961. Vol. LX.

Custumals of the Sussex Manors of the Archbishop of Canterbury / Ed. B. C. Redwood, A. E. Wilson. Sussex Record Society, 1958. Vol. LVII.

Cutts E. L. Parish Priests and Their People in the Middle Ages in England. London, 1898.

Darby H. C. A New Historical Geography of England Before 1600. Cambridge, 1973.

Davenport Frances G. The Economic Development of a Norfolk Manor, 1086–1565. Cambridge, 1906.

Denholm-Young N. Collected Papers on Medieval Subjects. Oxford, 1946.

De Windt Anne. A Peasant Land Market and Its Participants, King’s Ripton (1280–1400) // Midland History. 1978. № 4. P. 142–159.

De Windt Edwin. Land and People in Holywell-cum-Needingworth: Structures of Tenure and Patterns of Social Organization in an East Midlands Village, 1253–1457. Toronto, 1972.

Deserted Medieval Villages / Ed. Beresford Maurice, John G. Hurst. London, 1971.

Ditchfield P. H. Old Village Life. London, 1920.

Dodwell Barbara. Holdings and Inheritance in East Anglia // Economic History Review. 2^nd ser. 1967. № 20. P. 53–66.

Du Boulay F. R. H. The Lordship of Canterbury. London, 1966.

Duby Georges. Rural Economy and Country Life in the Medieval West / Trans. Cynthia Postan. Columbia, S.C., 1968.

Dyer Christopher. Families and Land in the West Midlands // Land, Kinship, and Life Cycle / Ed. R. M. Smith. Cambridge, 1986. P. 305–311.

Dyer Christopher. Lords and Peasants in a Changing Society: The Estates of the Bishopric of Worcester, 680–1540. Cambridge, 1980.

Edgington Susan B. Pagan Peverel: An Anglo-Norman Crusader // Crusade and Settlement / Ed. P. Edbury. Cardiff, 1985.

Edgington Susan B. Ramsey Abbey vs. Pagan Peverel, St. Ives, 1107 // Records of Huntingdonshire. 1985. № 2.

Ekwall Eilert. Concise Oxford Dictionary of English Place Names. Oxford, 1947.

Elton Manorial Records, 1279–1352 / Ed. S. C. Ratcliff, trans. D. M. Gregory. Cambridge, 1946 (privately printed for the Roxburghe Club).

English Barbara. A Study in Feudal Society: The Lords of Holdemess, 1086–1260. Oxford, 1979.

The English Medieval Landscape / Ed. Leonard Cantor. Philadelphia, 1982.

Esmein Adhemar. Le Mariage en droit canonique / Ed. R. Génestal. 2 vols. Paris, 1929–1935.

The Estate Book of Henry de Bray, Northamptonshire c. 1289–1340 / Ed. D. Willis. Camden Society. 3^rd ser. 1916. Vol. XXVII.

Faith Rosamond J. Peasant Families and Inheritance Customs in Medieval England // Agricultural History Review. 1966. № 4. P. 77–95.

Field John. English Field-Names, a Dictionary. Newton Abbot, 1972.

Field R. K. Worcestershire Peasant Buildings, Household Goods, and Farming Equipment in the Later Middle Ages // Medieval Archaeology. 1965. № 9. P. 105–145.

Finberg H. P. R. Tavistock Abbey: A Study in the Social and Economic History of Devon. Cambridge, 1951.

Froissart Jean. Chronicles / Trans. Geoffrey Brereton. Harmondsworth, England, 1968.

Gasquet F. A. Parish Life in Medieval England. London, 1929.

Gies Joseph, Gies Frances. Life in a Medieval Castle. New York, 1974.

Gies Joseph, Gies Frances. Life in a Medieval City. New York, 1969.

Gies Joseph, Gies Frances. Marriage and the Family in the Middle Ages. New York, 1987.

Godfrey John. The English Parish, 600–1300. London, 1969.

Gower John. Le Miroir de l’Omme. In Complete Works of John Gower / Ed. G. C. Macaulay. 4 vols. Oxford, 1899–1902.

Gray Howard L. English Field Systems. Cambridge, Mass., 1915.

Hali Meidenhod / Ed. Oswald Cockayne. London, 1922.

Hanawalt Barbara. Childrearing Among the Lower Classes of Medieval England // Journal of Interdisciplinary History. 1972. № 8. P. 1–22.

Hanawalt Barbara. Community, Conflict, and Social Control: Crime in the Ramsey Abbey Villages // Medieval Studies. 1977. № 39. P. 402–423.

Hanawalt Barbara. Crime and Conflict in English Communities, 1300–1348. Cambridge, Mass., 1979.

Hanawalt Barbara. The Ties That Bound: Peasant Families in Medieval England. New York, 1986.

Harvey P. D. A. A Medieval Oxfordshire Village: Cuxham, 1240 to 1400. Oxford, 1965.

Hassall W. O. How They Lived: An Anthology of Original Accounts Written Before 1485. New York, 1962.

Hilton Rodney H. Bond Men Made Free, Medieval Peasant Movements and the English Rising of 1381. New York, 1973.

Hilton Rodney H. The Content and Sources of English Agrarian History Before 1500 // Agricultural History Review. 1955. № 3. P. 3–19.

Hilton Rodney H. The Decline of Serfdom in Medieval England. London, 1969.

Hilton Rodney H. The English Peasantry in the Later Middle Ages. Oxford, 1975.

Hilton Rodney H. Medieval Agrarian History // The Victoria County History of Leicestershire. 1954. № 2. P. 145–198.

Hilton Rodney H. A Medieval Society: The West Midlands at the End of the Thirteenth Century. New York, 1966.

Homans George C. English Villagers of the Thirteenth Century. New York, 1975 (first published in 1941).

Homans George C. The Rural Sociology of Medieval England // Past and Present. 1953. № 4. P. 32–43.

Hoskins W. G. The Making of the English Landscape. London, 1955.

Hoskins W. G. The Midland Peasant: The Economic and Social History of a Leicestershire Village. London, 1957.

Howell Cecily. Land, Family, and Inheritance in Transition, Kibworth Harcourt 1288–1709. Cambridge, 1983.

Howell Cecily. Peasant Inheritance Customs in the Midlands, 1280–1700 // Rural Society in Western Europe / Ed. Jack Goody. Cambridge, 1976. P. 112–155.

Johnston James B. The Place Names of England and Wales. London, 1915.

Jones Andrew. Harvest Customs and Labourers’ Perquisites in Southern England, 1150–1350 // Agricultural History Review. 1977. № 25. P. 14–22, 98–107.

Kerridge E. A Reconsideration of Some Former Husbandry Practices // Agricultural History Review. 1955. № 3. P. 27–38.

Kosminsky E. A. Studies in the Agrarian History of England in the Thirteenth Century. Oxford, 1956.

Langland William. The Vision and Creed of Piers Plowman / Ed. Thomas Wright. London, 1887.

Langland William. The Vision of Piers Plowman / Ed. A. V. C. Schmidt. London, 1984.

Laslett Peter. The World We Have Lost: England Before the Industrial Age. New York, 1971.

Lennard R. Rural England 1086–1135: A Study of Social and Agrarian Conditions. Oxford, 1959.

Le Roy Ladurie Emmanuel. Montaillou, the Promised Land of Error / Trans. Barbara Bray. New York, 1978.

Levett A. E. Studies in Manorial History. Oxford, 1938.

Maitland Frederic William. Domesday Book and Beyond, Three Essays in the Early History of England. New York, 1966 (first published in 1897).

Manning Robert. Handlyng Synne / Ed. Idelle Sullens. Binghamton, New York, 1983.

Mawer A., Stenton F. M. The Place-Names of Bedfordshire and Huntingdonshire. London, 1926.

Medieval Customs of the Manors of Taunton and Bradford-on-Tone / Ed. T. J. Hunt. Somerset Record Society, 1962. Vol. LXVI.

Medieval Settlement: Continuity and Change / Ed. P. H. Sawyer. London, 1976.

Miller Edward, Hatcher John. Medieval England: Rural Society and Economic Change, 1086–1348. London, 1978.

Mollat Michel. The Poor in the Middle Ages, an Essay in Social History / Trans. Arthur Goldhammer. New Haven, 1986.

Moote Ellen W. The Fairs of Medieval England: An Introductory Study. Toronto, 1985.

Moorman J. R. H. Church Life in England in the Thirteenth Century. Cambridge, 1945.

Myrc John. Instructions for Parish Priests / Ed. E. Peacock. London, 1868.

The Origins of Open-Field Agriculture / Ed. Trevor Rowley. London, 1981.

Orwin C. S., Orwin C. S. The Open Fields. Oxford, 1967.

Owst G. R. Literature and Pulpit in Medieval England. Oxford, 1961.

Owst G. R. Preaching in Medieval England. Oxford, 1926.

Page F. M. The Estates of Crowland Abbey: A Study in Manorial Organization. Cambridge, 1934.

Pantin W. A. The English Church in the Fourteenth Century. Cambridge, 1955.

Pathways to Medieval Peasants / Ed. J. A. Raftis. Toronto, 1981.

Peasants, Knights and Heretics: Studies in Medieval English Social History / Ed. Rodney H. Hilton. Cambridge, 1981.

The Peasants’ Revolt of 1381 / Ed. R. B. Dobson. London, 1970.

Pfander Homer G. The Popular Sermon of the Medieval Friar in England. New York, 1937.

Phythian-Adams C. Continuity, Fields and Fission: The Making of a Midland Parish // Leicester University, Department of English Local History, Occasional Papers. 3^rd ser. 1978. Vol. IV.

Pimsler Martin. Solidarity in the Medieval Village? The Evidence of Personal Pledging at Elton, Huntingdonshire // Journal of British Studies. № 17. 1977. P. 1–11.

Pirenne Henri. Economic and Social History of Medieval Europe / Trans. I. E. Clegg. New York, 1937.

Platt Colin. The Parish Churches of Medieval England. London, 1981.

Platts Graham. Land and People in Medieval Lincolnshire. Lincoln, England, 1985.

Pollock F., Maitland F. W. The History of English Law Before the Time of Edward I. Cambridge, 1968.

Postan M. M. Essays on Medieval Agriculture and General Problems of the Medieval Economy. Cambridge, 1968.

Postan M. M. The Famulus: The Estate Labourer in the Twelfth and Thirteenth Centuries // Economic History Review Supplement. Cambridge, 1954. №. 2.

Postan M. M. The Medieval Economy and Society: An Economic History of Britain, 1100–1500. Berkeley, 1972.

Postan M. M. Village Livestock in the Thirteenth Century // Economic History Review. 2^nd ser. 1962. № 15. P. 219–249.

Postan M. M., Titow J. Z. Heriots and Prices on Winchester Manors // Economic History Review. 2^nd ser. 1959. № 15. P. 392–413.

Raftis J. A. The Estates of Ramsey Abbey: A Study of Economic Growth and Organization. Toronto, 1957.

Raftis J. A. Social Structures in Five East Midland Villages: A Study of Possibilities in the Use of Court Roll Data // Economic History Review. 2^nd ser. 1965. № 18. P. 83–100.

Raftis J. A. Tenure and Mobility: Studies in the Social History of the Mediaeval English Village. Toronto, 1964.

Raftis J. A. Warboys: Two Hundred Years in the Life of an English Mediaeval Village. Toronto, 1974.

Razi Zvi. Life, Death, and Marriage in a Medieval Parish: Economy, Society, and Demography in Halesowen, 1270–1400. Cambridge, 1980.

Reynolds Robert R. Europe Emerges: Transition Toward an Industrial World Wide Society, 600–1750. Madison, 1967.

Richardson H. G. The Parish Clergy of the Thirteenth and Fourteenth Centuries // Transactions of the Royal Historical Society. 3^rd ser. 1912. № 6. P. 89–128.

Roberti Grosseteste epistolae episcopi quondam Lincolniensis / Ed. H. R. Luard. London, 1861.

Roberts Brian K. The Making of the English Village, a Study in Historical Geography. London, 1987.

Roberts Brian K. Village Plans in County Durham: A Preliminary Statement // Medieval Archaeology. 1972. № 16. P. 33–56.

Rotuli hundredorum tempore Hen. III & Edw. I in Turr’Lond’et in curia receptae scaccarii Westm. asservati. 2 vols. London, 1812, 1818.

Rowley Trevor, Wood John. Deserted Villages. Aylesbury, England, 1982.

Russell J. C. Late Medieval Population Patterns // Speculum. 1945. № 20.

Saul Nigel. Scenes from Provincial Life, Knightly Families in Sussex, 1280–1400. Oxford, 1987.

Scammell Jean. Freedom and Marriage in Medieval England // Economic History Review. 1974. № 27. P. 523–537.

Scammell Jean. Wife-Rents and Merchet // Economic History Review. 2^nd ser. 1976. № 29. P. 487–490.

Schumer Beryl. The Evolution of Wychwood to 1400: Pioneers, Frontiers and Forests. Leicester University, Department of English Local History, Occasional Papers. 3^rd ser. 1984. Vol. VI.

Searle Eleanor. Freedom and Marriage in Medieval England: An Alternative Hypothesis // Economic History Review. 2^nd ser. 1970. № 29. P. 482–490.

Searle Eleanor. Lordship and Community: Battle Abbey and Its Banlieu. Toronto, 1974.

Searle Eleanor. Seigneurial Control of Women’s Marriage: The Antecedents and Function of Merchet in England // Past and Present. 1979. № 82. P. 3–43.

Seebohm F. The English Village Community: An Essay on Economic History. London, 1883.

Select Cases from the Coroners’ Rolls / Ed. G. J. Turner. London, 1896.

Select Cases from the Ecclesiastical Courts of the Province of Canterbury, c.1200–1301 / Ed. Norma Adams, Charles Donahue. London, 1981.

Select Civil Pleas, A.D. 1200–1203 / Ed. William Paley Baildon. London, 1896.

Select Pleas in Manorial and Other Seignorial Courts, Hen. III — Edw. I / Ed. F. W. Maitland. London, 1889.

Spufford M. A Cambridgeshire Community: Chippenham from Settlement to Enclosure // Leicester University, Department of English Local History, Occasional Papers. 1964. Vol. XX.

Stenton Frank M. Anglo-Saxon England. Oxford, 1971.

Stow John. Survey of London / Ed. H. B. Wheatley. London, 1956.

Stuckert Howard M. Corrodies in the English Monasteries: A Study in English Social History of the Middle Ages. Philadelphia, 1923.

Tacitus. De vita lulii Agricola and De Germania / Ed. Alfred Gudeman. Boston, 1928.

Taylor C. C. Polyfocal Settlement and the English Village // Medieval Archaeology. 1977. № 21. P. 189–193.

Thirsk Joan. The Rural Economy of England: Collected Essays. London, 1984.

Thirteen Custumals of the Sussex Manors of the Bishop of Chichester / Ed. W. D. Peckham. Sussex Record Society Publications, 1925. Vol. XXXI.

Thompson A. Hamilton. The English Clergy and Their Organization in the Later Middle Ages. Oxford, 1947.

Titow J. Z. English Rural Society, 1200–1350. London, 1969.

Titow J. Z. Winchester Yields: A Study in Medieval Agricultural Productivity. Cambridge, 1972.

The Transition from Feudalism to Capitalism / Ed. Rodney H. Hilton. London, 1984.

Trow-Smith Robert. History of British Livestock Husbandry. 2 vols. London, 1957–1959.

Victoria History of the Counties of England: Huntingdonshire / Ed. W. Page, G. Proby. 3 vols. London, 1926, 1932, 1936.

Vinogradoff Paul. The Growth of the Manor. London, 1911.

Walter of Henley’s Husbandry, Together with an Anonymous Husbandry, Seneschaucie, etc. / Ed. E. Lamond. London, 1890.

West Stanley. The Anglo-Saxon Village of West Stow. An Interim Report of the Excavations, 1965–1968 // Medieval Archaeology. 1969. № 13. P. 1–20.

Western Sexuality: Practice and Precept in Past and Present Times / Ed. Aries Philippe, Andre Béjin. London, 1985.

White Lynn Jr. Medieval Technology and Social Change. Oxford, 1978 (first published in 1962).

Wood Margaret. The English Mediaeval House. London, 1965.

AD CENSUM — обозначение статуса виллана, который выплачивал денежную ренту вместо несения трудовых повинностей.

AD OPUS — обозначение статуса виллана, который нес трудовые повинности.

CROFT — часть примыкавшего к дому участка, занятая огородом.

CURIA — усадебный двор.

ESSOIN — разрешение не являться в суд или отсрочка, предоставляемая ответчику.

EYRE — королевский выездной суд.

GLEBE — участок земли, выделенный для содержания церкви.

GORE — клин земли, образовавшийся в результате особенностей местности и пахоты по полосам.

HALLMOTE — манориальный суд.

HAYWARD или MESSOR — низший распорядитель в поместье, помощник старосты.

HEUSHIRE — арендная плата за дом, стоящий на крестьянском участке.

INFANGENETHEF — право на преследование вора, оказавшегося в пределах поместья, и на конфискацию его имущества.

MESSUAGE — крестьянский дом с двором.

MORTUARY — «поминальный взнос», уплачиваемый крестьянином приходскому священнику, обычно в виде «второй лучшей скотины» или другого движимого имущества.

MULTURE — часть муки, удерживаемая мельником в качестве платы за помол.

PINFOLD (PUNFOLD) — загон для бродячих животных.

TOFT — часть примыкавшего к дому участка, занятая хозяйственными постройками.

БАРЩИНА — основная трудовая повинность виллана — еженедельная работа на земле сеньора в течение всего года.

БЕЙЛИФ — представитель сеньора в поместье, главный распорядитель.

БИДЛ — должностное лицо в поместье, как правило помощник старосты.

ВЗЫВАНИЕ О ПОМОЩИ — способ задержания преступников: каждый, услышавший «взывание о помощи», был обязан прийти на помощь жертве.

ВИЛЛАН — несвободный крестьянин в Англии и других странах средневековой Европы.

ВИРГАТА — единица площади, теоретически равная количеству земли, достаточному для прокормления крестьянского семейства. Включала от 18 до 32 акров (в Элтоне — 24).

ГАЙДА — единица площади, служившая для налогообложения. Размер гайды варьировался, но теоретически составлял 120 акров.

ГЕРСУМ — пошлина за право стать держателем земельного надела.

ДЕНЬ ЛЮБВИ (DIES AMORIS) — возможность уладить разногласия, предоставлявшаяся истцу и ответчику.

ДЕСЯТИНА — церковный налог, равный десятой части урожая.

КЕЛАРЬ — заведующий монастырским столом.

КОРРОДИЙ — вид содержания для стариков, обычно приобретавшийся в монастырях. Состоял из крова, пропитания и оплаты мелких расходов.

КОТТЕР — крестьянин, владевший домом и небольшим участком земли или домом без земли.

ЛЕЙРВАЙТ — штраф за внебрачную связь, уплачивавшийся незамужними женщинами.

МЕРКЕТ — пошлина, уплачиваемая крестьянином при выдаче замуж дочери.

ОСЕННИЕ СТРАЖИ (WARDENS OF AUTUMN) — распорядители, назначавшиеся крестьянами для наблюдения за уборкой урожая.

ПАННАЖ — право выпаса свиней в лесу, предоставлявшееся крестьянам сеньором.

ПЕРЧ — единица объема, равная четырем бушелям.

ПОМЕСТЬЕ (МАНОР) — землевладение, состоявшее из господского надела и крестьянских держаний.

«ПОМИНАЛЬНЫЙ ВЗНОС» (MORTUARY), уплачиваемый крестьянином приходскому священнику, обычно в виде «второй лучшей скотины» или другого движимого имущества.

ПОРУЧИТЕЛЬСТВО — установление, согласно которому один из жителей деревни выступал поручителем в отношении другого, гарантируя его явку в суд, правдивость его показаний, хорошее поведение, уплату им долга и т. д.

СЕЛИОН — полоса земли, включавшая несколько борозд.

«СМЕРТНАЯ ПОШЛИНА» (HERIOT), уплачиваемая сеньору, обычно «лучшая скотина» или другое движимое имущество.

СОТНЯ — административно-территориальная единица внутри шира (графства).

СТАРОСТА — главный распорядитель в поместье после бейлифа, всегда избиравшийся из числа вилланов.

ТАЛЬЯ — ежегодная подать, взимаемая сеньором с вилланов.

ТИТИНГ — группа из десяти-двенадцати деревенских жителей, отвечавших за поведение друг друга.

УПРАВЛЯЮЩИЙ — главный распорядитель во всех владениях сеньора, надзиравший за отдельными поместьями, но не живший в них.

ФЕОДАЛИЗМ — средневековая общественно-политическая система, определявшая отношения между сеньором и вассалом.

ФРАНКПЛЕДЖ — институт круговой поруки, обязывавший всех членов титинга нести ответственность за поведение друг друга.

ФУРЛОНГ — участок пахотной земли, часть поля.

ФЬЕФ — земельные угодья, жалуемые вассалу сеньором в обмен на несение службы.

ЦЕНЗУАРИЙ — крестьянин, обладающий статусом ad censum.

ЧЕТВЕРТЬ — единица объема, равная восьми бушелям.

ШЕВАЖ — подать (обычно натурой), ежегодно уплачиваемая крестьянином, который покидал поместье.

Здесь и далее фрагменты из Тацита приводятся в переводе А. Бобовича.

Фунт равен примерно 450 граммам.

Ринг — мера, равная четырем бушелям. Бушель — мера объема сыпучих продуктов, равная 36,36 л. — Примеч. перев.

Перевод И. Кашкина.

Сам-друг, сам-третей, сам-четвёрт, сам-пят — то есть объем урожая превышал объем посеянного соответственно в два, три, четыре и пять раз. — Примеч. ред.

Перч (или род) — в данном случае мера площади (25, 29 квадратных метра). — Примеч. перев.

Перевод И. Кашкина.

Имеются в виду богослужебные часы, соответствующие шести и девяти утра. — Примеч. перев.

Перевод И. Кашкина.

Перевод Д. Ракова.

Chronicon abbatiae Rameseiensis / Ed. W. Duncan Macray. London, 1886. P. 135.

Один исследователь датирует их более поздним временем (рубежом XI–XII вв.).

Deserted Medieval Villages / Ed. Maurice Beresford, John G. Hurst. London, 1971; Beresford Maurice. The Lost Villages of the Middle Ages. London, 1954; Hurst John G. The Changing Medieval Village // Pathways to Medieval Peasants / Ed. J. A. Raftis. Toronto, 1981; Rowley Trevor, Wood John. Deserted Villages. Aylesbury, England, 1982.

Miller Edward, Hatcher John. Medieval England: Rural Society and Economic Change, 1086–1348. London, 1978. P. 85–87.

Deserted Medieval Villages. P. 6–8.

Chapelot Jean, Fossier Robert. The Village and House in the Middle Ages / Trans. Henry Cleere. Berkeley, 1985. P. 327.

Fowler P. J. Later Prehistory // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 1. Part 1: Prehistory / Ed. Stuart Piggott. Cambridge, 1981. P. 157–158.

Butser Ancient Farm Project Publications: The Celtic Experience; Celtic Fields; Evolution of Wheat; Bees and Honey; Quern Stones; Hoes, Ards, and Yokes; Natural Dyes.

Tacitus. De Vita Iulii Agricola and De Germania / Ed. Alfred Gudeman. Boston, 1928. P. 36–37, 40–41.

Chapelot, Fossier. Op. cit. P. 27–30.

Applebaum S. Roman Britain // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 1. Part. 2: A. D. 43–1042 / Ed. H. P. R. Finberg. Cambridge, 1972. P. 117.

Ibid. P. 73–82.

Ibid. P. 186, 208.

Chapelot, Fossier. Op. cit. P. 61, 100–103.

Ibid. P. 26.

Ibid. P. 15.

Ibid. P. 144–150.

Thirsk Joan. The Common Fields; Eadem. The Origin of the Common Fields; Titow J. Z. Medieval England and the Open-Field System // Peasants, Knights and Heretics: Studies in Medieval English Social History / Ed. R. H. Hilton, Cambridge, 1981. P. 10–56; Campbell Bruce. Commonfield Origins — the Regional Dimension // Origins of Open-Field Agriculture / Ed. Trevor Rowley. London, 1981. P. 127; Rowley Trevor. Medieval Field Systems // The English Medieval Landscape / Ed. Leonard Cantor. Philadelphia, 1982; Gray H. L. English Field Systems. Cambridge, Mass., 1915; Orwin C. S., Orwin C. S. The Open Fields. Oxford, 1954.

Gies Joseph, Gies Frances. Life in a Medieval Castle. New York, 1974. P. 148.

Homans George C. English Villagers in the Thirteenth Century. New York, 1975. P. 12–28.

The Countryside of Medieval England / Ed. Grenville Astill, Annie Grant. Oxford, 1988. P. 88, 94.

Duby Georges. Rural Economy and Country Life in the Medieval West. Columbia, S. C., 1968. P. 109–111.

Thirsk. Op. cit. P. 164.

Hilton R. H. The Transition from Feudalism to Capitalism. London, 1984. P. 15–16.

Hoskins W. G. The Midland Peasant: The Economic and Social History of a Leicestershire Village. London, 1957. P. 79; Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 368.

О Хантингдоншире: Bigmore Peter. The Bedfordshire and Huntingdonshire Landscape. London, 1979. Об Англии в целом: A New Historical Geography of England Before 1600 / Ed. by H. C. Darby. Cambridge, 1976; The English Medieval Landscape; Hoskins W. G. The Making of the English Landscape. London, 1955.

Applebaum. Op. cit. P. 53.

Bigmore. Op. cit. P. 37–42.

Stenton Frank M. Anglo-Saxon England. Oxford, 1971. P. 25.

Darby H. C. The Anglo-Scandinavian Foundations // A New Historical Geography. P. 13–14.

Ibid. P. 15.

Finberg H. P. R. Anglo-Saxon England to 1042 // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 1. Part. 2. P. 422.

The Anglo-Saxon Chronicles / Trans. Anne Savage. London, 1983. P. 90–92, 96.

Raftis J. A. The Estates of Ramsey Abbey: A Study of Economic Growth and Organization. Toronto, 1957. P. 6–9.

Mawer A., Stenton F. M. The Place-Names of Bedfordshire and Huntingdonshire. London, 1926. P. 183–184; Johnston James B. The Place Names of England and Wales. London, 1915. P. 258; Ekwall Eilert. The Concise Oxford Dictionary of English Place Names. Oxford, 1947. P. 158.

Chronicon abbatiae Rameseiensis. P. 112–113.

Ibid. P. 135–140.

Косминский Е. А. Исследования по аграрной истории Англии XIII в. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1947. С. 127.

Cartularium monasterii de Rameseia / Ed. by William Hart. London, 1884–1893. Vol. 1. P. 234. (Далее — Cart. Rames.).

Dodwell Barbara. Holdings and Inheritance in East Anglia // Economic History Review. 2^nd ser. № 20 (1967). P. 55.

Raftis. Op. cit. P. 26–34.

Edgington Susan B. Ramsey Abbey vs. Pagan Peverel, St. Ives, 1107 // Records of Huntingdonshire. № 2 (1985). P. 2–5; Edgington Susan B. Pagan Peverel: An Anglo-Norman Crusader // Crusade and Settlement / Ed. by P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 90–93.

Darby. Domesday England // A New Historical Geography. P. 39.

Victoria History of the Counties of England: Huntingdonshire / Ed. W. Page, G. Proby. London, 1926. Vol. 1. P. 344. (Далее — V. C. H. Hunts.).

Rotuli Hundredorum temp. Hen. III et Edw. I in Turn Lond’ et in curia receptae scaccarii Westm. asservati. London, 1818. Vol. 2. P. 656. (Далее — Rot. Hund.).

Beresford. Op. cit. P. 55.

Owst G. R. Literature and Pulpit in Medieval England. Oxford, 1961. P. 27–28, 37.

Hilton R. H. A Medieval Society: The West Midlands and the End of the Thirteenth Century. New York, 1966. P. 95; Hoskins. The Midland Peasant. P. 284; Chapelot, Fossier. Op. cit. P. 253–254, 296–302; Wood Margaret. The English Mediaeval House. London, 1965. P. 215–216; Barley Maurice W. The English Farmhouse and Cottage. London, 1961. P. 22–25; Colvin H. M. Domestic Architecture and Town-Planning // Medieval England / Ed. A. Lane Poole. London, 1958. Vol. 1. P. 82–88.

Wood. Op. cit. P. 293.

Chapelot, Fossier. Op. cit. P. 313–315; McKinnon Sarah M. The Peasant House: The Evidence of Manuscript Illuminations // Pathways to Medieval Peasants. P. 304; Colvin. Op. cit. P. 87.

Hurst. Op. cit. P. 42–43; Deserted Medieval Villages. P. 104–105; Hilton. A Medieval Society. P. 97.

Bedfordshire Coroners’ Rolls / Ed. by R. F. Hunnisett. Streatley, England, 1969. P. 8, 35, 45, 83, 92, 112–113.

Elton Manorial Records, 1279–1351 / Ed. S. C. Ratcliff, trans. D. M. Gregory. Cambridge, 1946. P. 152. (Далее — E.M.R.).

Ibid. P. 392, 393.

Hilton. A Medieval Society. P. 95.

Deserted Medieval Villages. P. 116.

E.M.R. P. 196, 300, 316; Astill Grenville. Rural Settlement, the Toft and the Croft // The Countryside of Medieval England. P. 36–61.

E.M.R. P. 52.

Ibid. P. 52, 370.

Ibid. P. 52.

Ibid. P. 50, 82, 110.

Rot. Hund. P. 656; Webster Leslie E., Cherry John. Medieval Britain in 1977 // Medieval Archaeology. № 22 (1978). P. 142, 178.

E.M.R. P. 22, 66, 275.

Ibid. P. 13, 79, 214.

Ibid. P. 137, 138, 169, 275, 322, 323, 336.

Ibid. P. 213.

Ibid. P. 21, 64, 138, 169, 170, 215, 386.

Ibid. P. 65, 66, 80, 169, 174, 176, 185, 322, 323.

Ibid. P. 14, 22, 137, 386.

Ibid. P. 14, 137, 138, 139, 323.

Ibid. P. 137, 138, 168, 214, 371.

Ibid. P. 169.

Ibid. P. 137, 213, 214, 272, 288.

Ibid. P. 52, 77–78.

Ibid. P. 112.

Ibid. P. 10, 19, 57, 126, 158, 203, 266–267.

Ibid. P. LI.

Roberts Brian K. The Making of the English Village, a Study in Historical Geography. Harlow, England, 1987. P. 21–29; Chapelot, Fossier. Op. cit. P. 184.

Hilton. A Medieval Society. P. 93–95.

E.M.R. P. 69.

Rot. Hund. P. 656–658.

Hilton. A Medieval Society. P. 92.

E.M.R. P. 97.

Rot. Hund. P. 657.

The Estate Book of Henry de Bray, Northamptonshire, c. 1289–1340 / Ed. D. Willis. Camden Society. 3^rd ser. № 27 (1916).

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 17.

Hilton R. H. The English Peasantry in the Later Middle Ages. Oxford, 1975. P. 132–133.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 330–331.

Raftis. Op. cit. P. 77; Lennard R. Rural England, 1086–1135, a Study of Society and Agrarian Conditions. Oxford, 1959. P. 199.

Dyer Christopher. Lords and Peasants in a Changing Society: The Estates of the Bishopric of Worcester, 680–1548. Cambridge, 1980. P. 55; Duby. Op. cit. P. 35.

Косминский. Указ. соч. Таблица 3. С. 153–155; Cart. Rames. Vol. 1. P. 294, 306.

Перевести один акр в другой, если они различались, тогда было нелегко: в Средневековье не знали смешанных дробей. Автор одного трактата, сообщая о площади участка — один акр плюс три и девять шестнадцатых перча, — применяет следующее выражение: «один акр с половиной, перч, полперча и шестнадцатая часть перча».

Raftis. Op. cit. P. 68–69.

E.M.R. P. 117.

Ibid. P. 193, 299.

Ibid. P. 45.

Ibid. P. 46.

Moore Ellen W. The Fairs of Medieval England: An Introductory Study. Toronto, 1985.

Cart. Rames. Vol. 2. P. 342.

Homans George C. The Rural Sociology of Medieval England // Past and Present. № 4 (1953). P. 39.

Ibid. P. 40.

Walter of Henley’s Husbandry. Together with an Anonymous Husbandry, Seneschaucie, etc. / Ed. E. Lamond. Oxford, 1890. P. 35. (Далее — Walter of Henley).

Ibid. (Rules of St. Robert). P. 125.

Ibid. (Seneschaucie). P. 88–89; Davenport Frances. The Economic Development of a Norfolk Manor, 1086–1565. Cambridge, 1906. P. 22–23.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 105.

E.M.R. P. XVIII.

E.M.R. P. 173; Frances Davenport. Op. cit. P. 23.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 192–193.

Walter of Henley. P. 11.

E.M.R. P. XXXVII–XXXVIII.

Ibid. P. 2, 4, 138, 272, 275, 386.

Ibid. P. 67–68, 140–141, 276–277.

Ibid. P. 13, 67.

Ibid. P. 63.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 99.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 297–305; Duby. Op. cit. P. 233; Raftis. Op. cit. P. 125–127; Miller, Hatcher. Op. cit. P. 193–197.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 100–102.

E.M.R. P. 56–85.

Ibid. P. 15.

Ibid. P. 24.

Ibid. P. 68.

Raftis. Op. cit. P. 95.

Saul Nigel. Scenes from Provincial Life, Knightly Families in Sussex, 1280–1400. Oxford, 1987. P. 127.

Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. М.: Наука, 2012. С. 22.

Walter of Henley. P. 17–18.

Drew J. S. Manorial Accounts of St. Swithun’s Priory, Winchester // Essays in Economic History / Ed. E. M. Carus-Wilson. London, 1962. P. 27–30.

Walter of Henley. P. 11.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 293.

E.M.R. P. 70, 79, 278, 373.

Walter of Henley (Rules of St. Robert). P. 145.

Cart. Rames. Vol. 3. P. 168–169, 230–232.

Vinogradoff. The Growth of the Manor. London, 1911; Dyer. Op. cit. P. 67.

Postan M. M. The Famulus: The Estate Labourer in the Twelfth and Thirteenth Centuries // Economic History Review. Supplement №. 2. Cambridge, 1954. P. 3.

E.M.R. P. 16, 173, 218.

Ibid. P. 24, 48, 172–173, 217–218.

Postan. Op. cit. P. 21; Cart. Rames. Vol. 3. P. 236–241; Vol. 1. P. 319, 330, 340, 351, 363.

Postan. Op. cit. P. 21.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 110; Walter of Henley. P. 11–13; Farmer David L. Prices and Wages // The Agrarian History of England and Wales / Ed. H. E. Hallam. Vol. 2. 1042–1350, Cambridge, 1988. P. 748; Grant Annie. Animal Resources // The Countryside of Medieval England. P. 174.

E.M.R. P. 25–26; Raftis. Farming Techniques (East Midlands) // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 2. P. 336–337.

E.M.R. P. 173.

Raftis. The Estates of Ramsey Abbey. P. 206.

E.M.R. P. LII, LIII.

Raftis. The Estates of Ramsey Abbey. P. 167.

Ault Warren O. Open-Field Farming in Medieval England: A Study of Village By-Laws. London, 1972. P. 31.

Farmer. Op. cit. P. 734.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 113.

Walter of Henley. P. 25.

Trow-Smith Robert. History of British Livestock Husbandry. London, 1957–1959. Vol. 1. P. 156.

Ibid. P. 153.

E.M.R. P. LIII–LIV.

Trow-Smith. Op. cit. P. 149.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 117–118.

E.M.R. P. IV.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 77.

Walter of Henley (Rules of St. Robert). P. 141.

Kosminsky E. A. Services and Money Rents in the Thirteenth Century // Essays in Economic History. London, 1962. P. 31–48.

The Estate Book of Henry de Bray. P. XXIV–XXVII.

Deserted Medieval Villages. P. 127.

Walter of Henley. P. 19.

Ibid. P. 29.

E.M.R. P. 17, 25.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 113.

Trow-Smith. Op. cit. P. 112.

Ibid. P. 161; David L. Farmer. Op. cit. P. 757; E.M.R. P. LIII.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 215.

Thirsk. Farming Techniques // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 4. P. 163.

Trow-Smith. Op. cit. P. 169.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 20.

Ibid. P. 113.

Maitland Frederic William. The Domesday Book and Beyond. New York, 1966 (first pub. in 1897). P. 31.

Hilton. Freedom and Villeinage in England // Peasants, Knights, and Heretics. P. 174–191.

Pollock F., Maitland F. W. The History of English Law Before the Time of Edward I. Cambridge, 1968. Vol. 1. P. 419. О свободном и крепостном состоянии: Hilton R. H. The Decline of Serfdom in Medieval England. London, 1969; Miller, Hatcher. Op. cit. P. 111–133; Postan M. M. Legal Status and Economic Condition in Medieval Villages // Postan M. M. Essays on Medieval Agriculture and General Problems of the Medieval Economy. Cambridge, 1968. P. 278–289.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 111–112.

Ibid. P. 112.

Duby. Op. cit. P. 282.

Cart. Rames. Vol. 3. P. 257–260.

Raftis J. A. Warboys: Two Hundred Years in the Life of an English Medieval Village.Toronto, 1974. P. 67–68.

Написание одной и той же фамилии могло сильно варьироваться: Prudhomme, Prodhomme, Prudomme, Prodom, Produmie, Prodome, Produme, Prodomme; Saladin, Saladyn, Saldy, Saldyn, Saldin, Salyn, Saln; Blaccalf, Blacchalf, Blacchelf, Blacchal, Blakchalf. В каждом случае мы остановили выбор на одном из вариантов и придерживались его в дальнейшем.

Косминский. Указ. соч. С. 276–285.

Rot. Hund. P. 656–658.

Вероятно, он происходил от «Ричарда, сына Реджинальда», свободного держателя, согласно описи 1160 года, которому аббат Уолтер пожаловал две виргаты, ранее принадлежавшие священнику Тури. Ричард, возможно, унаследовал еще одну виргату от отца, а его семья, видимо, приобрела три виргаты, принадлежавшие другому землевладельцу, фигурирующему в той же описи, — Рейнеру, сыну Эднота. В описи 1218 года «Джон, сын Джона из Элтона» указан как держатель одной гайды, принадлежащей «господину аббату Рэмси».

V.C.H. Hunts. P. 161.

Rot. Hund. P. 656–658.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 299–300, 310, 324, 336, 345, 350, 357, 361, 365, 393–394, 460–461, 475, 483; Vol. 2. P. 45–46.

E.M.R. P. 128.

Ibid. P. 268.

Ibid. P. 10.

Raftis. The Estates of Ramsey Abbey. P. 224–227.

E.M.R. P. 5–6.

Ibid. P. 28, 78, 181, 227, 287–288, 334.

Rot. Hund. P. 657.

E.M.R. P. 93, 150.

Ibid. P. 147, 151.

Ibid. P. 147, 201, 255.

Ibid. P. 10. См. также: Postan. The Famulus. P. 7–14.

E.M.R. P. 93.

Ibid. P. 261.

Ibid. P. 249.

Ibid. P. 44.

Чосер Дж. Указ. соч. С. 32.

E.M.R. P. 43.

Ibid. P. 44.

Ibid. P. 10.

Ibid. P. 126.

Ibid. P. 43.

Ibidem.

Ibidem.

Ibid. P. 196.

Ibid. P. 115.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. 114.

E.M.R. P. 34.

Ibid. P. 89.

Ibid. P. 190.

Ibid. P. 254.

Ibid. P. 261.

Ibid. P. 257.

Ibid. P. 261.

Ibid. P. 293.

De Windt Anne. A Peasant Land Market and Its Participants: King’s Ripton 1280–1400 // Midland History. № 4 (1978). P. 142–149.

Postan M. M. Village Livestock in the Thirteenth Century // Economic History Review. 2^nd ser. № 15 (1962). P. 219–249.

Trow-Smith. Op. cit. P. 103.

E.M.R. P. 200.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. 87.

Ibid. P. 82.

Britton Edmund. The Community of the Vill: A Study in the History of the Family and Village Life in Fourteenth-Century England. Toronto, 1977.

De Windt Edwin. Land and People in Holywell-cum-Needingworth: Structures of Tenure and Patterns of Social Organization in an East Midlands Village, 1253–1453. Toronto, 1972.

Источниками в данном случае служат «Сотенные свитки» 1279 г., семнадцать книг манориальных судов (1279–1342) и десять манориальных описей (1286–1346).

E.M.R. P. 3.

Ibid. P. 44.

Ibid. P. 120–121.

Ibid. P. 122.

Ibid. P. 146.

Ibid. P. 200.

Ibid. P. 234.

Ibid. P. 2.

Ibid. P. 30.

Ibid. P. 46.

Ibid. P. 34.

Ibid. P. 116.

Ibid. P. 120.

Ibid. P. 95.

Ibid. P. 261.

Le Roy Ladurie Emmanuel. Montaillou, village occitan de 1294 à 1324. Paris: Gallimard, 1975.

E.M.R. P. 5–6.

Deserted Medieval Villages. P. 122; Cantor. Villages and Towns // The English Medieval Landscape. P. 173–174; Chapelot, Fossier. Op. cit. P. 204–205; Hurst. Op. cit. P. 44.

Field R. K. Worcestershire Peasant Buildings, Household Goods and Farming Equipment in the Later Middle Ages // Medieval Archaeology. № 9 (1965). P. 105–145.

E.M.R. P. 115.

Ibid. P. 151.

Ibid. P. 300.

Deserted Medieval Villages. P. 104; Hilton. A Medieval Society. P. 96–97; Trow-Smith. Op. cit. P. 114.

Wood. Op. cit. P. 300–302; Chapelot, Fossier. Op. cit. P. 284–314; Barley. Op. cit. P. 21–36.

Deserted Medieval Villages. P. 105.

E.M.R. P. 170.

Deserted Medieval Villages. P. 98, 100; Wood. Op. cit. P. 257–260.

Hali Meidenhod / Ed. O. Cockayne. London, 1922. P. 53.

Owst. Op. cit. P. 27, 35–36.

Hanawalt Barbara. The Ties That Bound: Peasant Families in Medieval England. New York, 1986. P. 45–49; Hoskins. The Midland Peasant. P. 295–296; Hilton. A Medieval Society. P. 100–101; Field. Op. cit. P. 121–123.

Wood. Op. cit. P. 368–374.

E.M.R. P. 12, 62, 78, 133, 209.

Duby. Op. cit. P. 65.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 164.

Hallam. Op. cit. P. 830, 838.

Howell Cecily. Land, Family, and Inheritance in Transition. Cambridge, 1983. P. 164–165; Astill. Fields // The Countryside of Medieval England. P. 118.

Косминский. Указ. соч. С. 298.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 147–148; Bennett H. S. Life on the English Manor. A Study of Peasant Conditions, 1150–1400. Cambridge, 1960 (first pub. in 1937). P. 95; Hallam. Op. cit. P. 824; Titow J. Z. English Rural Society, 1200–1350. London, 1969. P. 79; Howell. Op. cit. P. 159.

Mollat Michel. The Poor in the Middle Ages, an Essay in Social History / Trans. Arthur Goldhammer. New Haven, 1986. P. 194–195.

MacConglinne Anear. The Vision of Viands // The Portable Medieval Reader / Ed. James Bruce Ross, Mary Martin McLaughlin. New York, 1966. P. 497–499.

Gower John. Miroir de I’Omme, II, lines 450–460 // Complete Works of John Gower / Ed. G. C. Macaulay. Oxford, 1899–1902. Vol. 1. P. 293.

E.M.R. P. 47.

Langland William. Piers Plowman’s Crede / Ed. W. W. Skeat. London, 1867. P. 16–17.

Stow John. Survey of London. London, 1603. P. 92 (перевод описания Лондона XII века, составленного Уильямом Фицстефеном).

Homans George C. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 358.

Bennett. Op. cit. P. 26.

E.M.R. P. 172.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 362.

Ibid. P. 365.

Ibid. P. 368, 370.

E.M.R. P. 69.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 372.

E.M.R. P. 172.

Manning Robert. Handlyng Synne / Ed. Idelle Sullens. Binghamton; New York, 1983. P. 224.

Owst. Op. cit. P. 362.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. 97–98.

Hanawalt. Op. cit. P. 44, 60.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. 2–3.

Ibid. P. 55–57.

Ibid. P. 108.

Ibid. P. 51.

Ibid. P. 71–72.

Ibid. P. XXIII.

Ibid. P. 7.

Ibid. P. 12–13.

Ibid. P. 116.

Gies Joseph, Gies Frances. Marriage and the Family in the Middle Ages. New York, 1987. P. 157–177.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 138.

Harvey P. D. A. A Medieval Oxfordshire Village: Cuxham, 1240 to 1400. Oxford, 1965. P. 124.

Faith Rosamond Jane. Peasant Families and Inheritance Customs in Medieval England // Agricultural History Review. № 4 (1966). P. 91.

Ibid. P. 86–87.

E.M.R. P. 208.

Court Roll of Chalgrave Manor / Ed. Marian K. Dale. Bedfordshire Historical Record Society, 1950. Vol. XXVIII. P. 10.

E.M.R. P. 56, 68, 70.

Ibid. P. 392.

Ibid. P. 313.

Ibid. P. 84–85, 264, 317.

Ibid. P. 313.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 416.

Ibid. Vol. 1. P. 294, 306, 320, 330, 352.

Ibid. Vol. 1. P. 359, 384.

Court Roll of Chalgrave Manor. P. 9.

Trow-Smith. Op. cit. P. 100–101.

Britton. Op. cit. P. 59–64.

De Windt A. Op. cit. P. 151–153.

Duby. Op. cit. P. 284.

E.M.R. P. 96.

Ibid. P. 261.

Ibid. P. 5.

Searle Eleanor. Seigneurial Control of Women’s Marriage: The Antecedents and Function of Merchet in England // Past and Present. № 82 (1979). P. 3–43; Searle Eleanor. Freedom and Marriage in Medieval England: An Alternative Hypothesis // Economic History Review. 2^nd ser. № 29 (1976).

E.M.R. P. 28.

Ibid. P. 132.

Bennett. Medieval Peasant Marriage: An Examination of the Marriage License Fines in Liber Gersumarum // Pathways to Medieval Peasants. P. 195.

Ibid. P. 197.

Ibid. P. 205–209, 213–214.

Ibid. P. 208–209.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 432.

Bennett. Op. cit. P. 200–204.

E.M.R. P. 61, 132, 208–209.

Gies J., Gies F. Marriage and the Family in the Middle Ages. P. 135–141.

Langland William. The Vision of Piers Plowman / Ed. A. V. C. Schmidt. London, 1984. Passus IX. Lines 162–165. P. 97.

Manning. Op. cit. P. 279.

Ibid. P. 277.

Owst. Preaching in Medieval England. London, 1926. P. 269.

Ibid. P. 269.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 312.

Gies J., Gies F. Marriage and the Family in the Middle Ages. P. 242–245, 299–300.

Manning. Op. cit. P. 211.

E.M.R. P. 3.

Ibid. P. 132, 146.

Ibid. P. 200.

Coulton G. G. Medieval Village, Manor, and Monastery. New York, 1960 (first pub. in 1925). P. 477–478.

Письмо Дж. Рэфтиса авторам.

Britton. Op. cit. P. 34–37.

Hanawalt. Op. cit. P. 216.

Myrc John. Instructions for Parish Priests / Ed. E. Peacock. London, 1868. P. 18–19.

Manning. Op. cit. P. 240–241.

Myrc. Op. cit. P. 4–5.

Hanawalt. Op. cit. P. 172–173.

Ibid. P. 175–179.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. 1.

Ibid. P. 51.

Ibid. P. 59–60.

Ibid. P. 98.

Hanawalt Barbara. Childbearing Among the Lower Classes of Late Medieval England // Journal of Interdisciplinary History. № 8 (1977). P. 20–21.

Owst. Literature and Pulpit in Medieval England. P. 34–35.

Ibid. P. 33–34.

Ibid. P. 34.

Hanawalt. The Ties That Bound. P. 166–167.

Cart. Rames. P. 300–301.

Postan M. M., Titow J. Heriots and Prices on Winchester Manors // Economic History Review. 2^nd ser. № 11 (1959). P. 392–410; Hanawalt. The Ties That Bound. P. 228–229; Miller, Hatcher. Op. cit. P. VIII, IX.

E.M.R. P. 311.

Clark Elaine. Some Aspects of Social Security in Medieval England // Journal of Family History. № 7 (1982). P. 307–320.

Manning. Op. cit. P. 30–32.

Raftis J. A. Tenure and Mobility: Studies in the Social History of the Mediaeval English Village. Toronto, 1964. P. 43–44.

Ibid. P. 44–45.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 146.

Clark. Op. cit. P. 313.

Ibid. P. 312–313.

Raftis. Tenure and Mobility. P. 45.

Ibid. P. 44.

Clark. Op. cit. P. 310–311.

Stuckert Howard Morris. Corrodies in English Monasteries: A Study in English Social History of the Middle Ages. Philadelphia, 1923; Hilton. A Medieval Society. P. 111–113.

Hilton. A Medieval Society. P. 163.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. 4.

Ibid. P. 89.

Manning. Op. cit. P. 280–281.

Myrc. Op. cit. P. 53–59.

Roberti Grosseteste Epistolae episcopi quondam Lincolniensis / Ed. H. R. Luard. London, 1861. P. 74. Цит. по: Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 392.

Ibid. P. 392.

Цит. по: Owst. Preaching in Medieval England. P. 268.

E.M.R. P. 90; J. A. Raftis. Farming Techniques. P. 329.

Ault. Op. cit. P. 22–23.

Gray. Op. cit., особенно P. 39–49 и 71–82; Грей говорит, что переход от двуполья к трехполью «позволил увеличить общую площадь пашни на одну шестую» (p. 76); Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 57; Duby. Op. cit. P. 22–23, 92–96; Miller, Hatcher. Op. cit. P. 88–97.

Ibid. P. 89–97 (о системе землепользования в целом); Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 54; Rowley. Medieval Field Systems // The English Medieval Landscape. P. 36–38.

Beresford Maurice. Studies in Leicestershire Agrarian History. London, 1949. P. 93.

E.M.R. P. 4.

Ibid. P. 34.

Ibid. P. 30.

Ibid. P. 3.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 99.

Ibid. P. 123.

E.M.R. P. XXX.

V.C.H. Hunts. Vol. 1. P. 75; Rot. Hund. P. 657.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 323–324.

Raftis. The Estates of Ramsey Abbey. P. 194–195; Reynolds Robert R. Europe Emerges: Transition Toward an Industrial World-Wide Society, 600–1750. Madison, 1967. P. 132.

E.M.R. P. XXX.

Ibid. P. 4.

Ibid. P. 5.

Langdon. Agricultural Equipment // The Countryside of Medieval England. P. 96; Orwin C. S., Orwin C. S. Op. cit. P. 12; R. K. Field. Op. cit. P. 123–125.

Ault. Op. cit. P. 20; Miller, Hatcher. Op. cit. P. 154–155.

Trow-Smith. Op. cit. P. 69–70.

Butser Hill Ancient Farm Project; Ryder M. L. Livestock // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 1. Pt. 1. P. 349; E.M.R. P. LIX; Trow-Smith. Op. cit. P. 123.

Ault. Op. cit. P. 23.

Ibid. P. 22; Orwin C. S., Orwin C. S. Op. cit. P. 33–35; Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 44–45.

Ault. Op. cit. P. 23.

Thirsk. Farming Techniques. P. 166; Walter of Henley. P. 19.

Ibid. P. 19; Raftis. Farming Techniques (East Midlands). P. 327.

E.M.R. P. 249; Dyer. Farming Techniques: the West Midlands // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 2. P. 378.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 40.

Walter of Henley. P. 13; Raftis. Farming Techniques (East Midlands). P. 327.

Dyer. Lords and Peasants in a Changing Society. P. 69.

Walter of Henley. P. 15.

Maitland. Op. cit. P. 348.

Ault. Op. cit. P. 26–27.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 311; E.M.R. P. 173; Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 269–270.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 311.

Ibid. Vol. 1. P. 311, 336.

E.M.R. P. 30.

Ibid. P. 3.

Ibid. P. 69.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 300.

Britton. Op. cit. P. 170–171; Hallam. Op. cit. P. 838.

Walter of Henley (Hosbonderie). P. 69.

Ault. Op. cit. P. 28.

Цит. по: Ibid. P. 31 (Commentary on the Laws of England. Vol. 3. P. 212, 1772).

Walter of Henley. P. 69; Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 103.

Hilton. A Medieval Society. P. 123.

Бродель Фернан. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1: Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Прогресс, 1986. С. 139.

Ault. Op. cit. P. 29.

Walter of Henley (Seneschaucie). P. 99.

Ault. Op. cit. P. 42–43.

Langdon. Op. cit. P. 103.

Duby. Op. cit. P. 270; DuBoulay F. R. H. The Lordship of Canterbury. London, 1966. P. 12.

E.M.R. P. 92.

Langland. Piers Plowman’s Crede. P. 16–17.

Hilton. The English Peasantry in the Later Middle Ages. P. 102–103.

Ibid. P. 105.

Ibid. P. 97.

Trow-Smith. Op. cit. P. 129.

Ibid. P. 147.

Ibid. P. 159.

Thirsk. Farming Techniques. P. 187.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 217.

Walter of Henley (Hosbonderie). P. 76–77.

Trow-Smith. Op. cit. P. 128.

Ault. Op. cit. P. 48–49.

V.C.H. Hunts. P. 78.

Thirsk. Farming Techniques. P. 192–193.

Ault. Op. cit. P. 50.

Trow-Smith. Op. cit. P. 117, 121; Miller, Hatcher. Op. cit. P. 217.

Greig. Plant Resources // The Countryside of Medieval England. P. 121; E.M.R. P. 60.

Raftis. Farming Techniques (East Midlands). P. 338; Thirsk. Farming Techniques. P. 195.

Walter of Henley (Hosbonderie). P. 77.

Gies Joseph, Gies Frances. Life in a Medieval City, New York, 1969. P. 102–103.

E.M.R. P. 81.

Ibid. P. 303.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 489–490.

E.M.R. P. 52.

Ibid. P. 96, 117.

Ibid. P. 260.

Ibid. P. 64, 111–112, 211.

Ibid. P. 13, 64.

Ibid. P. LVII.

Ibid. P. 5, 45.

Ibid. P. 66, 67, 138, 141, 171, 172.

Pirenne Henri. Economic and Social History of Medieval Europe. New York, 1937. P. 88.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 236; Raftis. Tenure and Mobility. P. 139.

E.M.R. P. 6–7.

Postan, Titow. Op. cit.

Mollat. Op. cit. P. 178.

Vinogradoff. Op. cit. P. 307.

Hallam. Op. cit. P. 846.

Miller, Hatcher. Op. cit. P. 106–107.

Godfrey John. The English Parish, 600–1300. London, 1969; Moorman J. R. H. Church Life in England in the Thirteenth Century. Cambridge, 1945. P. 2–9.

Cart. Rames. Vol. 2. P. 136.

Moorman. Op. cit. P. 24–37; Thompson A. Hamilton. The English Clergy and Their Organization in the Later Middle Ages. Oxford, 1947. P. 101–131.

Moorman. Op. cit. P. 26–28.

Chronicon de Lanercost. Edinburgh, 1839. P. 158.

Moorman. Op. cit. P. 28–31; John Godfrey. Op. cit. P. 74–75.

Ibid. P. 76–77.

Чосер Дж. Указ. соч. С. 19–20.

Moorman. Op. cit. P. 90–91.

Ibid. P. 92–94.

Ibid. P. 95–98.

Myrc. Op. cit. P. 1; Pantin W. A. The English Church in the Fourteenth Century. Cambridge, 1955. P. 195–243.

The Autobiography of Giraldus Cambrensis / Ed., trans. H. E. Williams. London, 1937. P. 40.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 293–294.

Ibid. Vol. 1. P. 306.

Ibid. Vol. 1. P. 331.

Rot. Hund. P. 658.

Cart. Rames. Vol. 1. P. 305–306.

Ibid. Vol. 1. P. 293.

Ibid. Vol. 1. P. 320.

E.M.R. P. 196.

Ibid. P. 300.

Owst. Preaching in Medieval England. P. 31.

Moorman. Op. cit. P. 59.

Piatt Colin. The Parish Churches of Medieval England. London, 1981. P. 58.

Esmein Adhemar. Le Manage en droit canonique / Sous la dir. de R. Genestal. Paris, 1929–1935. Vol. 1. P. 131.

Moorman. Op. cit. P. 64–65.

Manning. Op. cit. P. 201–203.

Chronicon de Lanercost. P. 2–3.

Piatt. Op. cit. P. 13–26.

Ibid. P. 27–28.

Ditchfield P. H. Old Village Life. London, 1920. P. 104–105.

Piatt. Op. cit. P. 28–29.

Hassall W. O. How They Lived: An Anthology of Original Accounts Written Before 1485. New York, 1960. P. 344.

Manning. Op. cit. P. 217–218.

Moorman. Op. cit. P. 68–70.

Manning. Op. cit. P. 108–109.

Owst. Preaching in Medieval England. P. 170.

Ibid. P. 172.

Myrc. Op. cit. P. 9.

Moorman. Op. cit. P. 79–80.

Owst. Preaching in Medieval England. P. 319.

Owst. Literature and Pulpit. P. 156.

Owst. Preaching in Medieval England. P. 336–337.

Ibid. P. 339.

Ibid. P. 341–342.

Например, фреска в бротонской церкви, изображающая Страшный суд, которая в настоящее время реставрируется.

Pantin. Op. cit. P. 199–200.

Ibid. P. 29–43.

Ibid. P. 43–48.

Ibid. P. 1–3.

Homans. English Villagers in the Thirteenth Century. P. 309–327.

E.M.R. P. 37–38.

Levett A. E. Studies in Manorial History. Oxford, 1938. P. 111.

Homans. Op. cit. P. 312; E.M.R. P. 7, 34, 47, 105.

Levett. Op. cit. P. 149.

E.M.R. P. 1.

Levett. Op. cit. P. 151.

E.M.R. P. 153.

The Court Baron / Ed. F. W. Maitland, W. P. Baildon. London, 1891. P. 27.

Ibid. P. 28.

Homans. Op. cit. P. 315–316.

The Court Baron. P. 28.

Homans. Op. cit. P. 314–315.

E.M.R. P. 2.

Pimsler Martin. Solidarity in the Medieval Village? The Evidence of Personal Pledging at Elton, Huntingdonshire // Journal of British Studies. № 17 (1977). P. 1–11; Britton. Op. cit. P. 104.

E.M.R. P. 2–7.

Homans. Op. cit. P. 315.

E.M.R. P. 89.

Ibid. P. 46.

Homans. Op. cit. P. 315.

E.M.R. P. 30, 89.

Bloch Marc. Feudal Society / Trans. L. A. Manyon, Chicago, 1964. Vol. 1. P. 271.

E.M.R. P. 5.

Homans. Op. cit. P. 324–325; Bellamy John G. Crime and Public Order in the Later Middle Ages. London, 1973. P. 90–91.

The Court Baron. P. 93–94.

V.C.H. Hunts. Vol. 1. P. 159.

E.M.R. P. 3.

Ibid. P. 44.

Ibid. P. 94.

Ibid. P. 31.

Ibid. P. 94.

Ibid. P. 120.

Ibid. P. 197.

Ibid. P. 102.

Ibid. P. 94.

Ibid. P. 189.

Ibid. P. 152.

Ibid. P. 3.

Ibid. P. 152.

Ibid. P. 31.

Gies J., Gies F. Marriage and the Family in the Middle Ages. P. 63; Flandrin Jean-Louis. Sex in Married Life in the Early Middle Ages // Aries Philippe, Béjin Andre. Western Sexuality. London, 1985. P. 140–157.

E.M.R. P. 31–32.

Ibid. P. 39.

Homans. Op. cit. P. 312–313.

E.M.R. P. 42.

Mollat. Op. cit. P. 172.

Homans. Op. cit. P. 320.

E.M.R. P. 200.

Ibid. P. 299.

Ibid. P. 94.

Ibid. P. 98.

Homans. Op. cit. P. 323.

Britton. Op. cit. P. 170–171.

E.M.R. P. 153.

Ibid. P. 44.

Ibid. P. 191.

Ibid. P. 146.

Ibid. P. 154.

Ibid. P. 257.

Ibid. P. 154.

Ibid. P. 42.

Mollat. Op. cit. P. 171; Duby. Op. cit. P. 253–254.

E.M.R. P. 3.

Ibid. P. 30.

Ibid. P. 247.

Ibidem.

Ibid. P. 90.

Ault W. O. The Court Rolls of Ramsey Abbey and the Honour of Clare. New Haven, 1928. P. XX.

Britton. Op. cit. P. 174–175.

Levett. Op. cit. P. 140.

Vinogradoff. Op. cit. P. 364.

Bellamy. Op. cit. P. 32–33.

Ibid. P. 33.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. V–IX.

Ibid. P. 58, 74, 76–77, 89–90.

Ibid., passim.; E.M.R. P. 238.

Bellamy. Op. cit. P. 30.

Ibid. P. 160.

Ibid. P. 113.

Ibid. P. 87.

Ibid. P. 188.

Bedfordshire Coroners’ Rolls. P. 107.

Darby. Domesday England; Glasscock R. E. England Circa 1334 // A New Historical Geography. P. 45–47, 143–145. Халлем дает более высокие оценки: Hallam. Population Movements in England, 1086–1350 // The Agrarian History of England and Wales. Vol. 2. P. 536.

Russell J. C. Late Medieval Population Patterns // Speculum. № 20 (1945). P. 164.

Kershaw Ian. The Great Famine and Agrarian Crisis in England, 1315–1322 // Peasants, Knights, and Heretics. P. 95.

Ibid. P. 93–94, 102–104.

Baker. Changes in the Later Middle Ages // A New Historical Geography. P. 291–318.

E.M.R. P. 337.

Ibid. P. 342.

Ibid. P. 351.

Ibid. P. 359.

Ibid. P. 361.

Ibid. P. 342.

Ibid. P. 364.

Ibid. P. 383.

Ibid. P. 373.

Ibidem.

Raftis. The Estates of Ramsey Abbey. P. 253.

Hilton R. H. Bondmen Made Free: Medieval Peasant Movements and the English Rising of 1381. New York, 1973. P. 147.

Ibid. P. 148.

Ibid. P. 160–162.

Duby. Op. cit. P. 334.

Froissart. Chronicles. P. 212.

https://www.vostlit.info/Texts/rus17/Froissart_3/text6.htm

Thomas Walsingham. Historia Anglicana. Цит. по: Dobson R. B. The Peasants’ Revolt of 1381. London, 1970. P. 373–375.

Hilton. Bondmen Made Free. P. 227.

Цит. по: Ashley Maurice. Great Britain to 1688. University of Michigan Press, 1961. P. 147.

Hilton. The Transition from Feudalism to Capitalism. P. 25; Dyer. Lords and Peasants in a Changing Society. P. 285–286; V.C.H. Hunts. Vol. 1. P. 84.

Duby. Op. cit. P. 357.

V.C.H. Hunts. P. 162.

Beresford. The Lost Villages of the Middle Ages. P. 166.

Donkin. Changes in the Early Middle Ages; Baker. Changes in the Later Middle Ages // A New Historical Geography. P. 82, 208, 212.

Bigmore. Op. cit. P. 132.

Ibid. P. 126–127.

Ibid. P. 136.

Baker. Changes in the Later Middle Ages. P. 211.

Ibid. P. 242.

Бродель. Указ. соч. С. 138.

Laslett Peter. The World We Have Lost: England in the Industrial Age. New York, 1971. P. 35.

Thirsk. Farming Techniques. P. 180–181.

Ault. Op. cit. P. 143.

Dyer. Lords and Peasants in a Changing Society. P. 372.

Ault. Op. cit. P. 78.

V.C.H. Hunts. P. 160.

The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 1: The Agrarian Life of the Middle Ages / Ed. M. M. Postan. Cambridge, 1966. P. 61.