Voila — Barbara Pravi

— Bonnes-Mares Grand Cru, Domaine Georges Roumier*,mademoiselle.

— Merci.

Делаю глоток вина, оно потрясающее. Во рту переплетаются вкусы дуба, вишни и шоколада. Идеально сбалансировано и моя любимая плотность, но насладиться феерией вкуса мешают обстоятельства. В Москве у меня умирает бабушка, а мне пришлось прилететь в Бордо на этот винный бал. В любой другой день я была бы самой счастливой, что оказалась на столь изысканном мероприятии, но сейчас меня мало что может порадовать. Мысли очень далеки отсюда.

— Глеб, переложи бриошь к себе на пирожковую тарелку и воспользуйся ножом для масла, — строго шепчу своему жениху. Я понимаю, что срываюсь на нём, но с раздражением справиться не могу.

Он же практически вырос во Франции, учился в Сорбонне, а с манерами на «Вы». С нами за одним столом сидит совладелец коньячного дома его отца Пьер с супругой и какие-то очень чопорные семьи, тоже владельцы различных шато, не хочется, чтобы они подумали, что мы невоспитанные русские.

— Тоня, — шипит в ответ и одними губами матюгается.

Ну а что? Мне сидеть и смотреть, как он нас позорит? Демонстративно отворачиваюсь и делаю глоток вина. Пытаюсь сконцентрироваться на награждении лучших виноделов прошлого года и отвлечься от своих навязчивых мыслей и нарастающего раздражения.

Мой французский весьма скромный, и я понимаю от силы процентов сорок.

Но моё внимание привлекает имя очередного победителя «Родриго Де Гранж», и я незаметно улыбаюсь.

Впервые за несколько дней.

Родриго… Так звали мою первую любовь. Ну или мне тогда казалось, сейчас не могу сказать, любила ли я его по-настоящему. Но совершенно точно могу сказать, что он так и остался моим лучшим любовником. Поэтому всегда, когда я слышу это имя, непроизвольно улыбаюсь и вспоминаю что-нибудь пикантное.

Мой Родриго разбил мне сердце. Оказался совсем не принцем на белом коне. В восемнадцать мне казалось, что я никому не смогу доверять. Смогла. Оправилась и оправилась очень быстро. Боль от разочарования постепенно стихла, и осталась только приятная ностальгия по моей юности, яркому карибскому отпуску и порочным ночам с горячим венесуэльцем.

С интересом поднимаю голову, чтобы посмотреть на французского Родриго, который выходит в этот момент из-за своего стола. Близорукость мешает рассмотреть лицо, но я вижу красивый статный силуэт явно молодого мужчины и закусываю губу. Видимо, все Родриго жутко хороши.

Мужчина вступает на сцену, принимает награду и начинает говорить. Улыбка сползает с моих губ моментально. А из лёгких также стремительно испаряется воздух.

Нет. Не может быть…

Какой ещё Де Гранж? Он же Гонзалес…

И хоть его лицо расплывчато, я слишком хорошо знаю эти манеры и движения. Я их даже предугадываю. Этот голос действует на меня точно также, как и восемь лет назад, и я чувствую, как по позвонку расползаются мурашки.

Подпираю лицо рукой и натягиваю веко, фокусируя взгляд. Это крайняя мера, но мне надо убедиться. Может, это моё больное воображение разыгралось. Кто знает, какой эффект имеют вина за несколько тысяч евро…

Нет. Это не воображение. Это он. Опускаю глаза и делаю глубокий выдох. Чёрт, он ещё красивее, чем я его запомнила. Просто до одури красив. Ослепительно. Безукоризненно. Идеально сидящий фрак, осанка, улыбка, стать. Неужели это мой экс?

— Всё в порядке? — Глеб нежно касается моего запястья.

— Да, всё хорошо. Бабушку опять вспомнила, — улыбаюсь своему жениху. Я нагло вру. Знал бы он, что я вспомнила…

— Бусь, а что он говорит? Уловить не могу.

— Что невероятно горд получить титул лучшего белого вина. Говорит, что в Сансере много достойных виноделен, конкуренция высочайшая, и он постарается не подвести свой регион.

— Он из Сансера? — ошарашенно спрашиваю и чувствую, как слёзы предательски заволакивают глаза.

Сансер. Моё любимое белое вино. «Я люблю сансер и в целом долину Луары» как-то игриво бросила ему и поразила его своей экспертностью для столь юного возраста.

Уговариваю себя: «Тоня, прекращай. Нарциссизм — твой главный минус. Ты здесь ни при чём. Так сложилась его жизнь, и он как-то стал владельцем винодельни в этом регионе. И всё. Никакого символизма. Он любил коньяк, ты же не из-за этого выходишь замуж за сына владельца винно-коньячного дома? Вот именно. Замуж, Тоня. Через три месяца, Тоня. Соберись немедленно!»

Накрываю руку Глеба своей и сжимаю. Моя опора. Моя радость. Он смотрит на меня и очаровательно улыбается.

— Тонюш, хочешь пораньше уйдём? Главное отметились.

— Нет, Бусь. Мы обещали твоей маме видео с танцем, я справлюсь.

— Я не буду танцевать, — категорично заявляет, — Я и бал! Меня и так вынарядили в эту шайзу.

— Значит, я станцую с Пьером, — пожимаю плечами.

— С Хьером, — закатывает глаза.

— Глеб, — многозначительно произношу, — тихо ты, нас же услышат!

— Да что они поймут?!

Я тихо посмеиваюсь. Это абсолютно не его обстановка. Он далёк от этого всего максимально. Глеб интроверт и домосед. Знаю, что это мероприятие для него настоящая пытка, и потому не осуждаю, пришёл и главное.

После ужина начинается дегустация, Глеб остался сидеть за столом, а мы с Пьером и его супругой, естественно, пошли. Они рассказывают мне про особенности каждого терруара, а я запоминаю и впитываю, мне всё это может понадобиться для работы.

Нам вручают бокалы, Пьер опять что-то рассказывает, а я киваю, но уже не слушаю. Я в Его поле. Я уже чувствую Родриго каждым сантиметром своего тела. Он окружён людьми и стоит боком ко мне. Я сверлю его взглядом и отчаянно хочу, чтобы он меня заметил.

В груди нарастает боль. Я не могу понять, скучно мне и захотелось нервы пощекотать или это действительно была любовь, и меня прошибло, как только я снова оказалась рядом. Я же сбежала тогда от него. Поставила принципы выше своих чувств. И что я сейчас хочу? Где сейчас моя принципиальность?

Я пытаюсь себя уговорить, что это лишь ностальгия, что у меня просто давно не было или вообще с тех пор не было такого секса. Я вкладываю колоссальные усилия и всю свою выдержку, чтобы сохранить лицо. Но у меня не получается, глаза снова заволакивает влагой, дыхание срывается, руки подрагивают. Всё же хорошо, что он меня не видит…

Какого чёрта? Зачем я здесь оказалась? Я пытаюсь себя уговорить, что меня устраивает моя жизнь, что меня устраивает та Тоня, которой я стала. Пытаюсь уговорить себя, что я люблю Глеба всей душой и хочу прожить с ним всю жизнь. Просто у всех бывают моменты, когда всё слишком спокойно. Но голос внутри меня навязчиво кричит, что эта чопорная и вечно недовольная Тоня чужая. Я же не такая, я хочу сорваться к нему, хочу с ним страстно танцевать, хочу прижиматься к нему и кричать песни, хочу тонуть в страсти, а потом захлёбываться в его нежности.

И я роняю бокал. Перед глазами всё замедленно, как в кино. Красная жидкость разливается по паркету, хрусталь медленно летит к полу и разбивается со звоном на сотни осколков. Толпа непроизвольно расходится и поворачивает головы на источник шума, и наконец я встречаюсь взглядом с этими шоколадными глазами.

— Hola*, — шепчу одними губами.

*Bonnes-Mares Grand Cru, Domaine Georges Roumier — Бон-Мар Гран Крю, Домен Жорж Румье (бургундское вино)

*Hola — привет/здравствуй (испанский).

Chandelier Vitamin String Quartet

Его выражение за доли секунд меняется с замешательства на заинтересованно-обворожительное, взгляд скользит с лица на декольте и возвращается вожделеющим. Я знаю его. И знаю, что этот взгляд предвещает.

Я давно не чувствовала на себе такой взгляд и уже забыла, каково это… Я теряюсь под ним. У меня под ногами оказывается гарсон, убирающий осколки, и я разрываю наш контакт. Пьер меня уводит в сторону как раз вовремя, я уже не выдерживаю. Конечно, я думала, что я сейчас «красиво войду в его грешную жизнь». Эффектно. Выдержу эту игру. Но я не вывожу. Меня просто сносит от чувств. Вспоминаю нашу последнюю встречу, как мы тонули в волнах Карибского моря, и чувствую что-то похожее. Я чувствую безысходность. Я не могу справиться с эмоциями, они просто прорвались и накрывают меня с каждой волной всё интенсивнее. Сейчас я чётко осознаю, что я его любила, люблю и хочу…

— Пьер, не угостите меня сигаретой? Я снова убегаю от Родриго. Всё. Спектакль окончен.

Мы выходим с пожилым мужчиной на свежий воздух и проходим к лавочке у розария.

— Тони, — произносит он на французский манер моё имя, как ещё один мой бывший, и я опять непроизвольно улыбаюсь, — был уверен, что вы фанатично следите за здоровьем.

— Не рассказывайте Мишелю, Пьер, — даю ему мне подкурить.

Да, Михаил Николаевич — мой свёкр, даже представить не может, что я курю с его партнёром, сбежав от венесуэльского любовника.

— О, ма шерри, донт ворри, — улыбается месье Гуэри, — Тони, вы знаете месье де Гранжа?

Конечно, он понял… Наблюдал за этой мезансценой из первого ряда.

— Да. Он из Венесуэлы. А я там провела много времени в своё время. Он… Близкий друг моей кузины.

— Да-да. Я слышал о его происхождении. Интересный случай, — задумчиво произносит.

— Что Вы имеете в виду, Пьер?

Родриго действительно интересный случай. Бросила я его, потому что узнала о его нестандартном роде деятельности. В свои восемнадцать я поливала его самыми грязными ругательствами, сейчас же считаю его трофейным мужем на содержании. Очень большом содержании. И он стоил каждого цента, уверяю. Я же получила его любовь в обмен на разбитое сердце и литры слёз. Он клялся тогда ради меня всё изменить, и я знаю, что он сдержал слово.

— Он взялся из неоткуда и инвестировал в заброшенное шато «De Grange». Его хозяин Франсуа, хоть и был маркизом, разорился из-за огромных налогов. Месье из Венесуэлы покрыл все расходы, восстановил шато, действительно эффективно им управлял и получил просто выдающийся урожай, ну и как бы получил титул в наследство, когда предыдущий Де Гранж умер.

А вечер перестаёт быть томным… Я аж прыскаю от смеха и давлюсь дымом, забыв о приличиях. Родриго-маркиз. Я сидела на лице у маркиза... Хоть в шапку профиля пиши…

— И что, месье Гонзалес теперь маркиз? — уточняю на всякий случай.

— Сейчас это уже не несёт того аристократического смысла и влияния. И по законам не совсем всё ясно, но да, он единоличный наследник Франсуа Де Гранжа.

— Забавно, — последний раз затягиваюсь и тушу практически целую сигарету, — вернёмся?

— Устал, честно говоря, хочу подышать. Не позовёшь мне Глеба? Вы же поедете со мной завтра в Жарнак? Поговоришь с ним?

— На дегустацию в Courvoisier? Поедет, конечно. Даже не переживайте. Сейчас позову.

Возвращаюсь в шатёр, стараюсь не думать о новоявленном маркизе Де Гранже и уверенно дефилирую к Глебу. Бросаю беглый взгляд на площадку, бал уже начался.

— Бусь, тебя Пьер ждёт на лавочке у левого выхода. Про Жарнак хочет поговорить.

Глеб довольный встаёт и уходит. Видно, как ему тут всё осточертело. Камилль, супруга Пьера, начинает втягивать меня в беседу с присутствующими. Но они говорят на французском, а я могу лишь кивать и поддакивать. Я слушаю музыку, доносящуюся от оркестра, и, кажется, первый раз за вечер наслаждаюсь атмосферой. Всё-таки вряд ли я когда-нибудь ещё окажусь на таком мероприятии, и надо ловить момент.

— Антониа, вот ты где! — Слышу до боли в сердце знакомый голос.

Мне требуется около минуты, чтобы набраться смелости и развернуться на это обращение. Раньше он никогда в жизни меня так не называл. Всегда «cariño», то есть дорогая, желанная, любимая. С первого дня знакомства. Но когда-то эта форма моего имени здорово изменила моё отношение к себе и подарила какую-то небывалую уверенность.

— Маркиз де Гранж, — разворачиваюсь к нему с улыбкой. Я не могла не подколоть…

Родриго запрокидывает голову и начинает заливисто смеяться. Флешбэки возвращают меня на берег Карибского моря, когда он так смеялся над моими шутками. Очень пошлыми шутками.

— Подаришь мне танец? — протягивает руку.

Я предупреждаю Камилль, обещаю познакомить их позже и молча подаю ему руку. От прикосновения меня бьёт разрядом. Я спешно иду за ним, сокращаю дистанцию и прикрываю глаза, чтобы обострить рецепторы, но, к моему разочарованию, чувствую только парфюм. Ноты ладана, перца и кожи. Родриго Гонзалес пах мятой и манго. Тогда, среди бедного венесуэльского населения и тропических пейзажей, его элегантность была вычурной и контрастной. Мне всегда интересно было его оценить в другой обстановке. И я могу с уверенностью сказать, что и здесь он затмевает всех. Вроде тот же европейский лоск, что и у остальных, но он сшибает своей латиноамериканской энергетикой. Я иду за ним и чувствую, как в нём бурлит жизнь. Как я хочу в этот бурлящий поток прыгнуть, но я не могу. Останавливаю свои мысли на этапе зарождения. Не разрешаю себе чувствовать. Ведь я «Другому отдана и буду век ему верна».

Оркестр исполняет Sia «Chandelier» в классической оранжеровке. Это сейчас тренд на подобных мероприятиях.

— Не ожидал? — спрашиваю, когда мы начинаем кружиться в танце.

Смотрю на него и поверить не могу. Восемь лет прошло. С одной стороны, это целая вечность, а с другой — лишь мгновение.

— Не ожидал так скоро, — притягивает меня ближе.

Наш танец, наши наряды, отвечающие правилам дресс-кода white tie, обстановка, музыка — всё как в кино. И он сам как будто из кино. Слишком прекрасен, чтобы быть правдой. Как будто мужчине вообще запрещено быть настолько красивым. А как он держится… Для меня всегда было чарующим именно его поведение, манера держаться.

— М? — не совсем понимаю, что он хочет сказать. То ли это сложности перевода, то ли мой постепенно отключающийся мозг.

— Когда меня наградили, — наклоняется к моему уху, и меня наконец обволакивает именно его запахом. Чувствую, как лицо заливает румянцем, потому что в мозг врываются воспоминания. Наши безумные свидания. О которых даже подумать бывает стыдно, не то что воплотить. Воздуха в лёгких становится катастрофически мало, и я уже не могу трезво мыслить. — Я подумал, что достиг всего, чего хотел. Для полного счастья мне не хватает ребёнка, — встречается со мной глазами, — и любимой женщины.

Clandestina Emma Peters

Сердце начинает биться как бешеное и отдаёт в ушах, заглушая оркестр. Что он этим хочет сказать? Мы играем? Флиртуем? Или признаёмся? Он всегда был предельно честным и одновременно вешал мне лапшу на уши только так. Но в чувствах был искренен, я и не сомневаюсь. А что сейчас? Треть моей жизни прошла с тех пор… А я до сих пор в замешательстве.

— Приглашаешь на кастинг? Пардон, в этом году я занята, — тупо отшучиваюсь. Наверняка через пару часов мне придёт в голову изящный остроумный ответ. Но вылетело, что вылетело.

— Антониа, я умею ждать, — склоняется еще ниже, обжигая меня своим горячим дыханием. Кончиками пальцев невзначай задевает участок кожи между перчатками и рукавами. Так деликатно, так чувственно. Вроде это абсолютно невинный жест, но он сводит меня с ума. Мне хочется в ответ позволить себе больше, хотя бы на секунду. До боли в груди хочется провести рукой по его красивому лицу. Ощутить его губы на своих. Лишь на мгновение. Вспомнить, как это.

Я уже не могу твёрдо стоять на ногах. Тело меня просто подводит. Оно всегда на него так реагировало. Мне кажется, что он знает, чувствует, насколько я сейчас возбуждена и напряжена.

Оглядываю площадку в поисках Глеба. Его нигде нет. Я вроде бы просто танцую, но я как будто прошла точку невозврата и ощущаю перед ним вину. За все годы отношений у меня такого никогда не было. Я даже мыслей таких не допускала. А сейчас как будто тумблер переключился. Ментально я уже отдалась Родриго, хоть и стараюсь оставаться невозмутимой и держать внешнюю оборону.

Послезавтра я вернусь в Москву, и этот танец останется просто приключением. Я расскажу своим девочкам о пикантной встрече с бывшим возлюбленным и всё…

В августе у меня свадьба. И я никогда не смогу сделать Глебу больно. Да и ради чего? Восемь лет назад у нас с Родриго была мимолётная интрижка, сейчас милисекундная. У меня просто дурацкое свойство всё романтизировать.

Но есть у меня и привычка обесценивать важное, когда мне страшно показать свою уязвимость. Даже себе.

Эти противоречия окончательно сбивают меня с толку.

Танец заканчивается, и Родриго говорит, что хочет покурить. Последний раз я курила на государственных экзаменах до сегодняшнего вечера, но я не могу сейчас от него оторваться, а потому отправляюсь за ним. Родриго себя ведёт здесь как хозяин и заводит меня в укромный угол сада.

— Хочешь посмотреть виноградники?

— Ты знаешь это шато? — интересуюсь. Ведь если его хозяйство в Луаре, то Бордо для него достаточно далеко.

— Хозяйка — моя давняя подруга.

Давняя подруга… Морок спадает сразу же, и я разъединяю наши руки. Я не ревнивица. Просто понимаю, что подруга, скорее всего, означает покровительница. Как он сейчас живёт? С кем? Женат? Свободен? Спросить?

— О-о! — вырывается из губ восторг.

Мы вышли к склону. Терракотовое солнце освящает холмы и убегающие вдаль к долине идеально ровные ряды винограда. Я смотрю вдаль и любуюсь. Голову кружит от невероятного запаха цветения и воспоминаний. Не красивых и романтичных, как этот момент, а пьянящих и слишком откровенных. Родриго знает, как произвести впечатление, и к красивым видам добавлял такие ноты страсти, что затмить их никому не удалось…

— На мой взгляд, это один из лучших Мерло в Медоке, — облокачивается на столбик и закуривает, не сводя с меня горящих шоколадных глаз.

Он всё помнит. И то, что я предпочитала именно Мерло из Бордо, и то, что обожала закаты. Заставляю себя осознать, что всё это не более чем его игра. Он специально даёт почувствовать себя особенной. Давит на слабые точки. Это его тактика. Не нужно поддаваться. Не нужно… Но я поддаюсь.

— Почему Сансер, маркиз? — Спрашиваю то, что не даёт покоя весь вечер.

— Одна сеньорита сказала, что это лучшее белое вино. Всё просто, — пожимает плечами и улыбается, делая ещё одну затяжку.

А что он ещё мог мне сказать? Выгодная сделка была? Хороший инвестиционный потенциал? Конечно, он сказал ровно то, что я хотела услышать. Впрочем, я и не сомневалась. А потому должна немедленно всё прекратить.

— У сеньориты хороший вкус. Мне пора!

Разворачиваюсь и ухожу прочь. Уношусь. Стремительно. Настолько, насколько это возможно в этом узком платье. Я заигралась. Мыслями я уже так далеко от реальности, что мне страшно. Это не чувства. Это разбалованность и распущенность. Я просто в настолько стабильных отношениях, что мне захотелось пошалить. Можно пофлиртовать, но пора возвращаться к Глебу, в свою жизнь. Я удовлетворила своё эго. Я его волную, это видно невооруженным глазом. Даже если Родриго и играет…

Он мне намекнул, что хорошо меня помнит, и для меня это тоже важно. Не хотелось быть очередной. Маленькая Тоня мечтала, что станет для Родриго исцелительницей. Этакой значимой женщиной в судьбе мужчины, с которой быть не дано, но встреча с ней стала для него судьбоносной. Вряд ли это так, но он мне подыграл и дал это чувство единственной и неповторимой. Этого мне достаточно.

Я ни разу не обернулась, но мою спину так пекло, что я уверена, он смотрел на меня, не отрываясь.

— Бусь, я устала, — капризно заявляю жениху, занимая свой стул. Наконец я могу перевести дыхание и избавиться от раздирающей сухости во рту.

— Наконец-то!

Мы со всеми прощаемся, договариваемся с самого утра выдвинуться в Коньяк и уходим. Нас уже ждёт водитель.

— Где ты была? — Спрашивает Глеб с наездом, выводя меня из зала.

— Станцевала один танец, а потом смотрела виноградники, — стараюсь звучать обыденно.

— Без меня? С кем?

— Я тебя не смогла найти, — решаю, что хотя бы полуправду я должна сказать, — я встретила знакомого. Это друг Элен с Маргариты.

— С Маргариты? Как он тут оказался?

— У него шато в Луаре, — какое именно не уточняю.

— И что за тип? — спрашивает с нотками ревности в голосе.

— Просто старый знакомый, — пожимаю плечами и аккуратно залезаю в машину.

Глеб помогает расправить мне подол и закрывает дверь. Обходит машину и садится ко мне на заднее сидение.

Спрашивает у водителя, можно ли заехать в магазин или хотя бы на заправку купить мороженого и воды. Мы остановились в бутик-отеле, который располагается в старинном особнячке, и ночью там ни души.

Машина медленно скрепит покрышками по песочной насыпи и неуклюже разворачивается на парковке, а мне уже отчаянно хочется покинуть это хоть и прекрасное, но давящее место. Наконец выезжаем с узкой парковки и чуть не врезаемся в бегущего гарсона. Он хлопает по капоту, останавливая водителя, и подбегает к моей задней двери. Показывает, чтобы я открыла окно.

— Мадемуазель, вы забыли свой комплемент, — протягивает мне бутылку вина гарсон.

Благодарю мальчика и онемевшими руками принимаю не комплемент, а послание.

Voyage Voyage Meimuna

Мы уезжаем. Я держу бутылку в руках и боюсь на неё взглянуть. Я знаю, что это от него. Никаких комплементов тут не предполагалось.

— Что за вино, дай посмотреть, — говорит Глеб, а у меня ладони в один момент потеют. На воре и шапка горит. Это просто бутылка. Он ничего не знает, а она ничего не значит. Так и не взглянув на неё, передаю жениху.

— Держи.

— Сенсер твой любимый. Савиньон блан. Винтаж, — называет год урожая. Ему восемь лет, символично. Я скрещиваю руки, обнимая себя, чтобы унять дрожь, пока Глеб сканирует этикетку в винном приложении и читает описание, протягивает мне обратно. — На. По описанию цветочный компот. Не моё.

Мычу что-то нечленораздельное и наконец разглядываю бутылку. Кроме нашего года ничего особенного. Да, это его вино. И всё. Чувствую и разочарование, и облегчение. Просто красивый подарок. Сувенир.

Начинаю рассматривать этикетку уже с профессиональным интересом, провожу с трепетом пальцем по тиснению, вчитываюсь в название, смакую про себя это «Де гранж», переворачиваю бутылку и… нахожу послание. Не могу сдержать смешка и ликующей улыбки.

— Что там? — тут же реагирует Глеб.

— Ничего, я так... о своём…

На задней этикетке вертикально от руки написаны цифры. Он оставил телефон. Что мне с ним делать и делать ли что-то, я не знаю. Но мне приятно.

Не думала я вчера днём, что мои выходные начнутся так. Когда мне позвонил на работу Глеб и сказал, что его папа сдал положительный тест на вирус, а потому нам надо лететь во Францию вместо него, я лишь подумала, насколько это сейчас невовремя. Бабушка совсем плоха, и мы от неё практически не отходим. Да еще и строжайший дресс-код всё усложнял. Не знаю как, но мне удалось найти за пару часов подходящее платье, которое село на мне практически идеально. Вечерние перчатки мне купил здесь Пьер. Сразу четыре пары, чтобы наверняка. Колье одолжила будущая свекровь, а прическу и макияж я сделала ещё в Москве. Не спала всю дорогу в течение трёх пересадок, чтобы не повредить пучок и мейкап. Здесь меня попросту некому было собирать. И в итоге я встречаю его...

Поверить не могу… Разве это не судьба? Хотела ли я на протяжении этих восьми лет встретить Родриго? Хотела. Сколько раз я была на нашем с ним острове любви, но его там не было. Я прилетела туда спустя год после расставания, надеялась что-то узнать о нём у его мамы, но с досадой обнаружила, что вся прибрежная линия, на которой располагалось её кафе, реконструирована. Не было и барчика моей приятельницы. Мы бывали в ресторане у его друга, но и там меня ждала неудача. Весь персонал был новый. Затем я прилетала несколько раз туда уже с Глебом, и, естественно, мне уже было совсем не до него. Хотя был эпизод однажды, когда я просто мечтала, чтобы он оказался там.

Чисто в теории мы могли встретиться и на популярных европейских курортах, где он часто бывал. Я неосознанно всегда искала его в толпе. Не могу себе ответить зачем, просто представляла, как мы случайно пересекаемся. И вот спустя столько времени, когда я перестала представлять, он просто свалился мне на голову.

Захожу в номер, сажусь на высокую кровать и снимаю туфли. Какое же это блаженство. Ноги гудят, кожа в некоторых местах стёрта до лимфы из-за попавшего песка. Смываю макияж и расплетаю пучок на автомате. Быстро принимаю душ и на всякий случай пью мелатонин, чтобы хорошо поспать. Хоть я и не спала практически двое суток, после сегодняшнего дня я вполне могла бы проворочиться всю ночь.

В дом Курвуазье мы едем на дегустацию коньяка, который был изготовлен ещё до нашествия тли-филлоксеры в тысяча восемьсот шестидесятых годах. Считается, что тогда погибли лучшие лозы и, возможно, к тому качеству виноделы так и не смогли вернуться. Разумеется, это всё субъективно, но попробовать такой коньяк мало кто удостаивается. А для нашей компании вскроют бутылку. Это целое событие. Даже Глеб в предвкушении.

— Бусь, умоляю тебя, сними эту футболку и в шортах ехать нельзя. Это же Курвуазье, надень что-то стильное!

Вечно мы ссоримся из-за его внешнего вида. В Москве меня он не напрягает, у него свой стиль, но здесь хочется изысканности, мы же едем в очень красивое место. Я оделась элегантно и хочу, чтобы мой партнёр выглядел мне под стать. Чтобы мы смотрелись.

— А это что, не стильно? — Глеб внимательно рассматривает себя в зеркало.

— Жёлтая футболка «Адидас» и шорты? Ну, может и стильно, но неуместно. И джорданы фиолетовые сними, — меня аж трясёт, — И как мы будем вместе смотреться? Прошу, хотя бы шорты переодень!

— Тонь, это лимитка. Я не буду переодеваться! Я вообще сейчас никуда не поеду.

Я вздыхаю и начинаю гнуть свою линию. В конце концов добиваюсь только того, что он надевает чёрное поло и чёрные джинсы. Даже не знаю, что лучше. Идти на приём с «канарейкой» или с «секьюрити». Уже никаких нервов нет.

По дороге из Бордо в Коньяк заезжаем позавтракать в легендарную буланжери. С Пьером всегда интересно путешествовать, потому что он знает все самые интересные и лучшие места. А когда он прилетает в Москву, я в свою очередь с удовольствием его выгуливаю и хвастаюсь нашими локациями.

В Доме Курвуазье нас встречают как самых дорогих гостей. Для рядовых посетителей его закрывают. Помимо нас тут ещё несколько знакомых Пьера, все они связаны с производством алкоголя. Кто-то занимается шампанским, кто-то вином, а кто-то коньяком, как и Пьер. Даже Глеб оттаивает и с интересом вливается в беседу. Нам показывают в музее личные вещи Наполеона, рассказывают историю возвышения дома, показывают культовые бутылки и тиражи. Я люблю историю и с удовольствием провожу время. Но это всё базовая часть, и мы наконец направляемся в погреб.

Мы с Камилль отлучаемся перед дегустацией в уборную, потом, как обычно бывает, немного теряем счёт времени и болтаем обо всём на свете. Нас уже даже подгоняет девушка, ассистент управляющего. Провожает нас до погреба, гарсон открывает дверь, и в полумраке подвала я понимаю, что в нашем узком кругу небольшое пополнение. В виде какого-то дряхлого деда и молодого знойного Родриго.

Стою как вкопанная, внутренности закручиваются в жгут, и я не могу сделать ни шагу в сторону компании. На ватных ногах, под руку с Камилль, подхожу в полукруг. Встречаюсь с Родриго взглядом, он медленно скользит глазами по мне, ухмыляется и произносит, как и я вчера, одними губами: «Hola, cariño*».

Cariño — дорогая, детка, любимая (испанский).

Premier amour Nour

Шепчу ему в ответ: «Hola» и прижимаюсь к Глебу. Мне нужна опора и уверенность. Обхватываю его бицепс и смотрю только на жениха и бочку, на которой стоит полуторовековая бутылка. Чувствую на себе взгляд Родриго, но смелости играть с ним в гляделки у меня нет. Вся церемония происходит на французском, который мне и так сложно понимать, а в присутствии бывшего у меня лишь шум в ушах. Прошу Глеба мне перевести, что там говорят. Он быстро переводит мне, а мой взгляд то и дело устремляется на Родриго. Он смотрит себе под ноги и явно в своих думах, чем я беззастенчиво пользуюсь и разглядываю его всласть.

Красивый, очень красивый. В Венесуэле он чаще всего ходил в белом. Сейчас же он весь в сером. Кожа уже не такая загорелая и смуглая, и этот благородный цвет добавляет ему ещё больше лоска. Действительно, маркиз двадцать первого века. И несмотря на безукоризненную элегантность, его сексапильность также подчёркнута. Это талант. Он всегда умел, помимо множественных оргазмов, вызвать у меня и эстетический.

Вчера всё-таки было какое-то ощущение театральности из-за атмосферы, нарядов и специфики. А сегодня всё иначе. Маски сброшены, и мы такие, как есть. Из затянувшейся ностальгии меня вырывает неунимающаяся вибрация телефона. Шепчу Глебу, что мне надо отойти, и тихо выхожу из круга.

— Да, мам, — я ещё не услышала её голос, но понимаю, что ничего хорошего этот звонок не предвещает. Вчера перед сном она писала, что бабушке лучше и она спит, а сегодня настойчиво звонит...

— Тош, — мама всхлипывает, — я утром зашла к ней, а она не просыпается, вызвала скорую, сахар измерили, у неё гликимическая кома. Увезли в реанимацию, но это всё… Шансов практически нет. Мозг, скорее всего, умер.

Я медленно съезжаю по холодной каменной стене на пол, обхватываю свои колени и плачу. Мама сказала не менять билеты, всё равно вылетать завтра, даже если случится самое страшное, у меня будет три дня. Не знаю, сколько я так сижу на полу и реву. Из забвения меня вырывают объятия Глеба.

— Тонюш, всё? — Аккуратно спрашивает и смахивает мне слёзы. — Нет, она жива, — поднимаю на него глаза, — но в коме гликимической. Мы можем уехать? — Конечно. Сейчас Пьера предупрежу, надо вещи из его тачки забрать.

Мы пересаживаемся в такси и едем в безумно эстетичный бутик-отель, который я ночью забронировала. Ради него я и хотела очень красиво одеться, чтобы сделать фото. И хотела сделать видео с Глебом для свадьбы. Сейчас понимаю, какая это всё шелуха. Фиолетовые джорданы меня утром расстроили…

Мы высаживаемся у красивого старинного традиционного шато, таксист помогает нам занести чемоданы на террасу, но дверь оказывается закрыта. Мы стучим, звоним, но никого. Наконец через полчаса выходит мужчина.

— Ну что там такое? — спрашиваю у Глеба.

— Ночью в одном из номеров помер постоялец, — Глеб кривится в гримасе, — они закрылись. Сказал в букинге разбираться. Там помогут. — Раздай мне интернет. Попробую написать им.

Через тридцать минут разбирательств мы так ни к чему и не пришли. Варианты букинга мне категорически не нравятся, и в такие условия я не заеду.

— Поехали обратно в Бордо? Всё равно завтра вылетать. Или мы можем остаться у Пьера. В конце концов, это и ваше шато тоже.

— Нет. Сам дом нет. Я не хочу там оставаться. Не кипишуй, сейчас позвоню ему.

В итоге ещё через час Пьер смог найти нам пристанище. Мы едем в легендарный гостевой дом ещё одного известного бренда. Эксклюзивное место. Весь мой уикенд предельно эксклюзивный, вот только радости мне это не приносит. А даже давит, что я не могу насладиться, что упускаю возможность. Единственное, я снимаю всё время все виды, может, потом буду наслаждаться хотя бы так.

— Тонюш, мне, наверное, надо отменить поездку и вернуться с тобой в Москву?

— Глеб, это ничего не изменит. Не нужно. Спасибо, но не нужно.

— Точно?

— Да. Я не маленькая. Справлюсь.

Глеб завтра улетает утром в Берлин. Это важная для него поездка, и я не хочу его подводить.

Нас привозят в красивый замок на холме. Он одновременно и аутентичный, и фешенебельный, но я отказываюсь от всех комплементов и предложений и скорее иду в номер. Устрицы я, конечно, обожаю, но единственное, что мне хочется, это побыть одной.

Зашториваю окна, раздеваюсь и забираюсь под одеяло. Я сразу же засыпаю, но периодически просыпаюсь в объятиях Глеба. Он преданно лежит со мной и обнимает. Даже на ужин не пошёл. Не донимает разговорами, не пытается отвлечь, он просто рядом. И это всё, что мне сейчас нужно.

— За тобой приедет водитель в десять утра. Меня отвезёт в аэропорт и вернётся за тобой. Сходи на завтрак.

— Хорошо. Если что, позвоню.

Мы обнимаемся и прощаемся. Глеб улетает на пять дней.

Russian Girl Женя Любич

В десять часов утра я уже собранная стою внизу и жду водителя, но его нет. Мне нужно быть в аэропорту самое позднее через два с половиной часа, ехать полтора-два часа, а его нет и нет. Пытаюсь позвонить Пьеру, тщетно. Глеб уже вылетел, по моим подсчётам. Прошу консьержа мне помочь, но он слишком вялый и не воспринимает мои слова всерьёз. А я наивно полагала, что консьержи, как в легендарном фильме, могут решить любую проблему. Uber не вызывается. Такси не ищется, и трансфера у них нет, потому что это всё-таки не отель.

У меня начинается мондраж. Терпеть не могу такие ситуации, чувствую себя абсолютно беспомощной. Мне всего-то надо дозвониться до Пьера и узнать, где водитель, или вызвать другую машину. Я уже начинаю наезжать на девушку с русским гонором, она теряется, пытается мне помочь, куда-то звонит, обещает всё решить, но, судя по долгим разговорам и мимике, с этой элементарной задачей в этой деревне справиться не могут. Наконец слышу голос метрдотеля, который нас вчера встречал. Разворачиваюсь, чтобы обратиться к нему за помощью, и в третий раз встречаю Родриго. Да это издевательство какое-то.

— Bonjour, mademoiselle! Что у тебя случилось?

— Привет! Мой водитель потерялся. Мне срочно надо в Бордо. У меня самолёт уже через два часа улетает.

Родриго сразу же прощается с вчерашним стариком и метрдотелем.

— Поехали. Я тебя отвезу. Я как раз еду в Медок.

Я лишь киваю ему и следую за ним. Отмечаю, что он с дорожной сумкой, в джинсах и кедах. Первый раз вижу его в столь повседневной одежде. Но и этот образ безупречно подобран и идеально сидит на нём.

— Я тебя не очень напрягаю?

— Напрягаешь? Я в своё везение до сих пор не верю. Подожди, я подгоню машину.

А я не верю в совпадения. Сначала бал, на котором я не должна была оказаться, потом дегустация, на которой не должно было быть его. И теперь этот уникальный гостевой дом, в котором мы вместе ночевали. А если бы я не провела весь вечер в номере…

Родриго подъезжает на «Рендж Ровере». Не изменяет себе. В Венесуэле был белый, сейчас же в актуальном сатиновом сером цвете. Я знаю, что он галантный и сейчас выйдет и откроет мне дверь, но, дабы не накалять, сажусь сама. Швейцар загружает в багажник чемодан.

— Опять «Рендж Ровер»?

— Я консерватор. Если что-то полюблю, то навсегда, — говорит как бы невзначай, сдавая назад. А я цепляюсь за эту фразу.

— Спасибо! — Решаю поблагодарить и сменить тему. — Я не знаю, куда делся мой водитель. Что бы я без тебя делала?!

— А где твой брат?

— Брат? В Москве. А что?

— А почему ты с ним не вернулась?

Я непонимающе смотрю на Родриго. При чём здесь вообще мой брат. Куда я должна была с ним вернуться? А потом до меня доходит. Он Глеба принял за моего брата… Мы одно лицо, конечно…

— Вчера я была не с братом. Мы же не похожи, — смеюсь.

— Я помню, что вы совершенно не похожи. Ты рассказывала, что он голубоглазый блондин.

— Да. Но это был мой жених…

— Это твой жених? — Родриго явно веселит этот факт.

— Да.

— Никогда бы не подумал, вы не похожи на пару, — говорит совершенно ровно, а меня это жутко задевает. — Тебе нравятся бандиты? — хитро прищуривается.

— Он не бандит, — я начинаю смеяться, вспоминая его вчерашний образ. Что-то есть, конечно. Хмурое лицо, почти лысый, коренастый, бычья шея, закрытая поза. Для меня он брутал. А Родриго воспринял его как бандита. — Вообще-то он очень интеллигентный. Он композитор.

— О, я наслышан о русских мафиози. Они любят Чайковского, Достоевского и боевые яды. Очень интеллигентные. И наверняка у него маленькая шампанерия для отвода глаз. И зовут его Олег, — произносит с русским акцентом, как в тупых боевиках.

Я просто ржу на весь салон. Глеб действительно из очень интеллигентной семьи. Мои будущие свёкры — настоящая образцово-показательная пара. Но замечания Родриго просто анекдот.

— Глеб, — произношу и ещё громче смеюсь. — И у него коньячный дом «Парро». А ты прекращай читать BBC и смотреть голливудские блокбастеры, — журю его.

— Меня убьют после того, как я тебя высажу? Попроси, чтобы только не пытали.

— Заканчивай, — смеюсь и слегка пихаю его рукой.

Он перехватывает моё запястье и смотрит на него. На мне часы Cartier, которые он мне подарил со словами: «Я с тобой провёл лучшие часы в своей жизни и хочу, чтобы тебе мой подарок об этом напоминал».

— Я думал, ты их вышвырнула в море…

— Нет, — искренне и, наверное, впервые серьёзно за эти дни говорю, — не было ни дня, чтобы я их не носила, кроме одного…

Je n`attends que ton appel Anna Herrera de Pavon

— И что это был за день? — спрашивает меня, не выпуская руку. А меня его холодные пальцы обжигают, словно расплавленный воск.

— Бал. Дресс-код запрещает наручные часы.

Ухмыляется и подносит мою руку к губам, но не целует, просто дотрагивается. Это выглядит так трогательно и грустно, что я вырываю руку.

— Cariño, я тронут, — голос ниже обычного, глаза блестят, — рад, что ты их носишь! Это важно для меня.

— Ещё бы я их не носила, мне пришлось заплатить миллион на таможне, — отшучиваюсь. Это срабатывает защитная реакция.

Больше мы не разговариваем. Я отворачиваюсь к окну и глотаю слёзы. Лучше бы и дальше обсуждали русских бандитов и пытки… В голове слишком много мыслей. Слишком много воспоминаний. Слишком много вопросов.

— Cariño, — слышу, когда мы уже заезжаем на территорию аэропорта, — останься до вечера, я куплю тебе другой билет.

Поверить не могу… Так хочется залезть к нему в мысли и узнать всё, о чём он думал весь этот час.

— Я не могу, — поворачиваюсь и открыто смотрю на него, — у меня бабушка умирает. Мне надо домой.

— Та самая? Любимая Фиделя?

Я киваю и опять начинаю плакать. Саму раздражает эта сентиментальность. И цикл наслаивается. Гормоны шалят. Моя чувствительность выкручена на максимум просто.

— Детка, иди сюда, — Родриго протягивает руки и сжимает меня в объятиях, — мне очень жаль!

Он гладит меня, успокаивает. В этом нет какого-то подтекста. Сейчас он просто человек, который был мне близок ментально. И в трудный момент он меня поддерживает.

— Cariño, у меня мама умерла, я тебя понимаю. Ты записала мой номер? Ты всегда можешь мне позвонить.

— Родриго… Что случилось с мамой?

— Рак…

Теперь я его обнимаю и соболезную. В таком сопливом состоянии он вручает мне чемодан и провожает, помогает в аэропорту. Эти дни были настолько безумными, я их ещё даже не переварила толком, и вот теперь мне предстоит прощание. Тогда мы не прощались, я сбежала, а теперь боюсь.

Родриго ещё раз обнимает меня, целует поочерёдно в каждую щёку, слишком медленно, слишком чувственно. Так умеет только он, и отправляет в зону вылета.

— Cariño, хорошей дороги!

— Спасибо!

Я ухожу, у меня текут слёзы. Теперь не по бабушке, теперь по нему, по нам. Я сейчас почувствовала с ним такую связь необъяснимую. На подсознательном уровне. Эту настоящую близость мне больно снова разрывать. Я подхожу к раздвижным дверям, и меня резко осеняет. Как обухом по голове ударили. У меня крутилось столько мыслей, что я и не поняла сначала. Мне надо выяснить. Немедленно. Разворачиваюсь, вижу, что он ещё стоит, и бегу к нему.

— Ты что сказал «Хорошей дороги» на русском? — спрашиваю по-русски.

— Да, на русском, — отвечает с очаровательным акцентом, — я же обещал тебе выучить твой язык, cariño…

— Я в шоке, querido*!

Разворачиваюсь и опять убегаю, подхватываю на ходу свой чемодан и скрываюсь за дверями.

*Querido — дорогой, любимый (исп.)

Mil Anos Carla Morrison

Делая пересадку в аэропорту Шарль-де-Голля, я долго смотрю на табло вылетов и принимаю единственное правильное для себя решение. Я не полечу в Москву. Мне надо в Вену. Мне надо к сестре. Только она меня поймёт, только она поддержит. Она была свидетелем наших отношений с Родриго, и, возможно, она необъективна. Она была на его стороне. Но мне как будто и хочется этой стороны. Оправдать себя…

Покупаю себе новые билеты. Жаль, что сгорит мой бизнес-класс, но это наименьшая потеря, ожидающая меня в ближайшее время. Захожу в банковское приложение, выбираю свою карту, Глебу знать про Вену необязательно, и покупаю на всю зарплату билет в Вену, из Вены в Белград и, наконец, в Москву.

Прошу таксиста высадить меня у Дуная и поднимаюсь в центр пешком. Обожаю этот город именно в это время года. Ещё нет летнего зноя, но весна уже уступает лету место. Чем ближе к первому району, тем становится красивее и роднее. Миную свой любимый супермаркет, тратторию, где с Элешей любили пить просекко по утрам, вижу уже совсем близко пик Штефансдома и ныряю в тайный переулок, где с племянниками катались на скейте.

Набираю код, захожу в старинный лифт и поднимаюсь на последний пятый этаж. Звоню.

Раздаётся топот ножек, дверь открывается, и я слышу оглушающий визг: «Тоооооша». Эмма бросается мне в объятия, следом меня сносит с ног Сашенька. В объятиях племянников опять реву. И не могу наобниматься.

— Тонечка, — в прихожей появляется взволнованная сестра, — что ты здесь делаешь? Бабушка умерла, да? — охает и прикрывает рот рукой.

— Нет, Родриго…

— Родриго умер? — Глаза округляются, и сестра хватается уже за сердце.

— Господи, нет. Я его встретила.

— Инфаркта моего хочешь! — Наконец подходит, обнимает и целует.

Дарю детям конфеты и макаронс, которые купила в Париже, болтаю с ними немного. Предупреждаю, что мы в любом случае все вместе летим в Москву, и мы с сестрой идём в остерию поболтать.

— Думаешь, надо лететь?

— Успеешь попрощаться. Я звонила Вадиму, он купил вам билеты на мой рейс. Даже Эмме.

— Серьёзно? Надо поблагодарить его. Тонь, ну может, она ещё поправится… На свадьбу твою пойдёт.

— Нет, Элеш. Это всё. Из комы она не выйдет. Да и вообще… Ей Глеб не нравился…

— Разве? Мне казалось, что она его любит.

— Ей нравилось его положение. И что можно козырнуть, что внучка с сыном Ковалёва встречается. Знаешь, что она мне сказала, когда я привезла его знакомиться? — Начинаю улыбаться, вспоминая бабушкины выходки.

— Что? — Элен уже тоже подсмеивается в ожидании.

— «Тоша, мальчик, конечно, очень хороший. Трогательный. Как он носится с тобой. Улыбка просто чудо. Встречаться можно, но Тоша… ты видела его нос? Не порть нам породу…» представляешь? — Я уже не сдерживаюсь и заливисто смеюсь на всю улицу.

Элен вытирает слёзы смеха. Воспоминания и смех расслабляют нас и отвлекают.

— У Родриго зато какая порода, ба вообще бы в обморок упала, когда его увидела, — продолжает смеяться Элеша.

— О нет. Она меня тогда предупредила: «Не верь в сладкие речи латиноамериканцев. Они ещё хуже кавказцев».

— Да ты кладезь её цитат, — смеясь, стряхивает слёзы, — рассказывай давай, — серьёзно говорит сестра, накрывая мои руки своими.

И я выкладываю сестре всё или практически всё. Не вдаваясь в подробности наших с Глебом отношений. Делюсь только своими впечатлениями и описываю череду событий.

— Тонь, ну все нервничают перед свадьбой. Стоят на распутье. Сомневаются, это нормально.

— Это больше, чем сомнение… У меня в голове постоянно крутится: «А что если…»

— Ну, давай попытаемся мыслить рационально. Сердцем я за Родриго, ты знаешь. Я его обожаю, несмотря на всё. Вас обожаю. Но прошло восемь лет.

— Я знаю…

— Что мы имеем в сухом остатке? Ничего. Попросил тебя до вечера остаться? И пару намёков. Не срывать же свадьбу из-за этого…

— Я знаю…

— Тонь, если вам суждено быть вместе. Вы будете. Но не ломай дров. Да, выглядит всё как судьбоносная встреча… Я понимаю… И твоё состояние сейчас понимаю. Но это просто лирика.

— Знаешь, что он ещё сказал? Что мы с Глебом не похожи на пару…

— А вот здесь я с ним согласна.

— Разве мы плохо смотримся? — удивляюсь. Мне всегда казалось, что мы красивая пара. Контрастная. Яркая.

— Дело не в этом, Тонь. Ты знойная, он брутальный такой. Эффектно вы смотритесь, но, как бы тебе сказать, — сестра подбирает слова, — нет между вами этой энергии мужчины и женщины. Видно, что вам хорошо друг с другом. Шуточки свои. Интересы. Вам никто не нужен больше. Это видно. Ему так точно, кроме тебя, никто не нужен. Вы в своём мире. Но вы как брат с сестрой. Или закадычные друзья. А с Родриго вы так искрили, что неловко сидеть рядом с вами было.

— Правда? Почему неловко?

— Между вами был секс. Неприкрытый. И при этом он к тебе так трепетно относился. А так мужчина относится только к очень желанной женщине.

— Но Глеб меня любит…

— А ты позволяешь ему любить себя?

— Я… Я не знаю. Я запуталась…

— Не торопись... Детка, пойдём собираться. Такси будет через час.

В общей сложности я провела в дороге двадцать часов. И в семь утра мы наконец заходим в квартиру к моим родителям.

— Молодцы, что приехали, — папа обнимает свою племянницу и внуков. — Тоня, ты вообще меня поразила. Всю семью собрала!

Мой брат тоже всю ночь провёл с родителями. Идём завтракать, вроде все очень рады встрече, но повод, увы, не радостный, и напряжение витает в воздухе. Последние годы мы видимся редко, летать друг к другу с таким количеством пересадок проблематично.

Папин телефон начинает звонить, он выходит из-за стола, отвечает однозначно и утвердительно и молча заканчивает разговор. Мы всё понимаем. Молча встаём и обнимаем папу. Ему, наверное, тяжелее всех. Хотя лично я потеряла не бабушку, а лучшего друга, учителя, наставника и ориентира. Мою музу, мою любовь. Совершенно неподражаемую и особенную.

— Сказали, что она скончалась ровно в семь утра. Дождалась своих девочек и ушла, — говорит папа, когда набирается сил.

La Isla Bonita Rodle, Hilola Samirazar

— Алло, Тонь, прости, что так рано, я тебя разбудила? — слышу на другом конце дрожащий голос подруги.

— Нет, Рокс, мы ещё не ложились, что случилось? Ты в порядке?

— Можно я к вам приеду? — Глотает рыдания.

— Конечно. Жду тебя. Ты скоро будешь?

Возвращаюсь к Глебу в спальню и снова одеваюсь.

— Бусь, я не буду ложиться, сейчас Рокс приедет. Сбегаю в «Азбуку», куплю на завтрак что-нибудь.

Выхожу из дома в шесть утра. Всю неделю провела как во сне. Ночью мы смотрим с Глебом гастрономические шоу, и я объедаюсь шоколадным мороженым, а утром я в каком-то полуавтоматическом режиме еду на работу. Высиживаю день, возвращаюсь, сплю вечером, и ночью мы снова валяемся и объедаемся. Для Глеба это лучший досуг, он сова, ночью творит, ездит на студию, а сейчас нянчится со мной, я же уже не выдерживаю. Понимаю, что надо брать себя в руки, но дала себе ещё день. С понедельника я возвращаюсь к здоровому образу жизни.

Покупаю нам с подружкой кубические круассаны. Судя по её рыданиям, очередное расставание, будем лечиться глюкозой и брютом.

— Тонь, — бросается мне на шею заплаканная Рокси.

— Рокс, может тебе в полицию? Что случилось?

Подруга зарёванная, растрёпанная, речь бессвязная. На неё смотреть страшно. Провожу на кухню, даю попить и успокоиться, прийти в себя.

— Ты помнишь Авдеева? — Наконец заговаривает.

— Это с которым ты в «Вильямсе» познакомилась? Блондин?

— Да-да.

— И? — Тороплю подругу. Мне его уже убить хочется.

— Он мне сделал предложение.

— Вы же знакомы две недели? А чего ты плачешь то? Я думала, он тебя изнасиловал!

— Если бы, — опять срывается на рыдания. — Я сказала «Да». А сегодня ночью у нас только секс случился.

— Ну и? — Оборачиваюсь, пока собираю на стол.

— У него член крохотный… мой мизинец больше!

— Такой? — показывая свой, смеясь.

— Нет, у тебя пальцы длинные и красивые! А там вообще червячок!

Я забываю о том, что Глеб спит, начинаю смеяться на всю квартиру. Вот это проблемы у человека…

А Рокси ещё громче всхлипывает. Но пора заканчивать ломать трагедию. Это просто очередной конфуз. Пострадала и хватит...

— А такие бывают? — подаю подружке кофе, сыр, ягоды и круассаны.

— Ой, ну что за красота, я даже почти забыла об этом убожестве, — шмыгает носом и шевелит своим мизинцем изображая червячок, — поэтому я к тебе и приехала.

— Семь утра… Могла бы в кофейне позавтракать, — снисходительно улыбаюсь.

— А ты чего не спала то? Как съездила, кстати. Что-то вообще с радаров пропала.

— Шампанского хочешь? — Игнорирую её вопросы.

— Спрашиваешь?

— У меня бабушка умерла, впала в кому, когда я была во Франции, — рассказываю, разливая по бокалам брют.

— Блин, Тонь, прости. Я не знала. Прими мои соболезнования!

— Спасибо, Рокс, — даю себя обнять. — Не переживай, ты меня наоборот отвлекла. А то я вообще в каком-то состоянии сомнамбулы была. Не думала, что так переживать буду. И от работы стало тошнить невозможно. Как на пытку хожу.

— Понимаю. Давай! Чин-чин! — подруга в воздухе поднимает бокал.

Шампанское дарит абсолютно воздушное настроение. Ещё нет девяти утра, а мы открываем вторую бутылку, глуша боль. Каждая свою. Мы не виделись несколько месяцев, и хоть в мессенджерах на связи, живое общение переписки не заменят.

В одиннадцать утра мы идём в бассейн в моём фитнес-зале. Глебу не будем мешать и сами порелаксируем в соляной пещере.

— Роксик, я беру с собой вино, — подмигиваю и убираю бутылку вина с бокалами и штопором в свою спортивную сумку.

— Аршанская, я тебя люблю! Кстати, ты ещё же не Ковалёва? Когда у вас роспись?

— В конце июля. Свадьба в августе, — наклоняюсь к подруге на ухо, — я не возьму эту фамилию. Кто в здравом уме откажется от моей?

— Согласна. Когда, кстати, твой брат освободится? Тоже хочу быть Аршанской…

Я думала, что соляная пещера и бассейн нас освежит, но нас разморило ещё больше. Мы выбрали себе шезлонг у джакузи и беззастенчиво достали бокалы и аккумуляторный штопор.

— Знаешь, что это за вино? — Игриво спрашиваю подругу.

— Белое…

— Детка, это не белое. Это Сансер Ле Блан Де Гранж, — произношу с французским акцентом, — лучшее белое вино.

— Тонь, ты же знаешь, что мы люди простые, я не разбираюсь.

— О, мадемуазель, Вам и не нужно разбираться. Это вино Родриго Де Гранжа. Маркиза Сансеруа и по совместительству моего бывшего любовника.

— Маркиза? Что? Что ты несёшь? — подруга смотрит на меня, как на городскую сумасшедшую. — Стоп! Того самого Родриго? — У Рокси отвисает челюсть.

— Да-а-а…

— А как ты выяснила, что это его?

— Он мне его сам подарил. На балу.

— Ты шутишь? Вы же мутили после школы, да? И как он? Состарился?

— Ты издеваешься? Ему тридцать два года, он в самом расцвете. Прекрасен до неприличия. Знаешь, поставь рядом Тео Джеймса, и мы подумаем, что Тео какой-то невнятный тюбик. Настолько он хорош!

— Гонишь…

— Ты меня знаешь…

— Ну и что? Вы пообщались?

— Совсем немного, — отвечаю расплывчато.

Понимаю, что я конкретно под шафэ и сейчас наговорю лишнего. Я не общалась с Рокси во время нашего романа с Родриго, она не знает подробностей, просто когда-то в таких же обстоятельствах я ей просто рассказала о том, что он был. Она единственная моя подруга, которую принимает Глеб. Она приезжает на тусовки с его друзьями, и можно сказать, что у нас общая компания. Да и с Глебом у неё хорошие отношения, не надо ставить её в неловкое положение. Говорю подружке, что хочу поплавать, и ныряю в бассейн.

Отсчитав двадцать дорожек, ощутив приятную усталость и расслабление, возвращаюсь на свой шезлонг.

— Слушай, я распробовала вино. Я не эксперт, но оно очень приятное. Буду приезжать в гости, покупай, если не очень разорительно.

— Вопиюще разорительно. Да его и не купить. Не в аукционе же мне участвовать, чтобы тебя спаивать, — смеюсь.

— А что мы его выдули тогда?

Пожимаю плечами и не отвечаю. А я не могла больше эту бутылку держать дома. Она меня манила своими цифрами на обороте и искушала. Я слишком много значения в неё вложила. До такого, что я нашла это вино в энциклопедии «Сотбис» и читала описание. Мне даже показалось, что это воплощение моего цветущего сада на даче, а не вино. А я же рассказывала Родриго о нём. И мечтала привезти его туда, познакомить с бабушкой и своими дорогими сердцу местами. Поэтому выпить его, как рядовое вино, не почувствовав особо вкуса из-за выпитого до этого шампанского, было лучшей идеей.

— Показывай своего Родриго, мне интересно!

Когда мы расстались, я удалила свой аккаунт и больше не заводила. У меня появился только рабочий, с которого я общаюсь с инфлюенсерами. У меня там нет ни единой фотографии, даже нет аватарки. Только имя и отчество. К Родриго я никогда не залезала, даже если очень хотелось. Я себе запретила.

— Ладно, давай найдём его…

Я понимаю, что не нужно. Поддаюсь на эти нетрезвые движения с подружками. Сколько на таких встречах было совершено ошибок…

— Дай, дай, посмотрю, — выхватывает телефон подруга, когда я нахожу профиль и не могу даже свайпнуть, настолько я теряюсь, когда вижу его фотографии. Подруга ожидаемо пребывает в шоке. На весь бассейн эхом разносятся её возгласы восторга и, я бы сказала, даже похабного смеха. Обычное дело, когда девушки кого-то рассматривают, но он для меня не кто-то…

— Аршанская, в его важном сторис с тобой, — произносит ошарашенно. Я замираю, неужели он их хранит на протяжении стольких лет? Раньше они были доступны только близким друзьям, в которых наверняка была только я. А тут всем? Голова кружится, и не готова принять этот факт. — Ой, лайкнула случайно!

Я отбираю телефон. Нахожу пост и удаляю лайк, вот только поздно. Дисплей телефона сообщает об аудиовызове от пользователя Родриго Гонзалес.

— Тут что, звонить можно теперь? — одновременно потрясённо и с наездом спрашиваю.

Подруга утвердительно кивает с дико извиняющимся выражением лица.

Hello Adele

— Hello, It's me, — прочитывает речитативом потрясающе красивый хрипловатый голос на том конце провода.

Я не могу удержать смех. Он разносится эхом на весь бассейн. Это настолько тонкое попадание. В этом весь Родриго… В этом всё наше общение. На намёках, на двусмысленных фразах. Глубину обернуть в шутку. Везде подтекст. И даже трудности перевода не мешали нам никогда так общаться. Через песни, через танцы, через блюда, через коктейли. Я прекрасно знаю текст и смысл этой песни Адель. Это вступление — мем, но какой…

— Can you hear me? — Ещё более сексуально прочитывает ещё одну строчку, а я чувствую, как он улыбается в этот момент. Его улыбка стоит у меня перед глазами.

— Hello from the outside, — сквозь непрекращающийся смех произношу ему.

Рокси разводит руками, не понимая, почему я так смеюсь. Я отмахиваюсь и отхожу подальше, чтобы спокойно поговорить.

Я не хотела этого разговора, хотела поблагодарить за вино и всё, но он этим приветствием всё во мне перевернул. Мне не хватает именно такого общения. С Глебом этого нет. С Глебом я не ржу, как сумасшедшая. С ним я совсем по-другому себя ощущаю. Я люблю его. Без сомнения. Но рядом с Родриго я поняла, как скучаю по себе той… Лёгкой, смелой, дерзкой и немного сумасшедшей. Мне казалось, что я выросла, стала степенной, серьёзной. И мне всё это просто не интересно. А теперь как будто та сторона Тони вышла из тени. Она ураган, и она не может сидеть и не отсвечивать. Она рвётся наружу, и сдержать её я не могу…

— Как я скучал по твоему смеху, cariño…

— Ты бы знал, как я по нему скучала…

— Тяжёлые дни? — Заботливо спрашивает.

— Да…

— Можно я приеду?

— Родриго…

Я пресекаю его, а сама думаю, что надо было не спрашивать, а ехать… Но он всегда спрашивал. Всегда считался с моим мнением.

— Я всю эту неделю не спал, cariño. Нам надо встретиться…

— Я могу задать тебе вопрос, Родриго? — Перебиваю его.

— Конечно.

— Как ты оказался в Жарнаке? — Выпаливаю. Мне надо знать. Мне надо что-то решить.

— Филиппин, хозяйка бала, представила меня Пьеру Гуэри. Он сказал, что у нас есть общая подруга. Позвал меня в Курвуазье. Я не смог отказаться… Тем более мне надо было в Грей Гус.

Реальность оглушает… Всё намного проще, чем я думала… Нет никакой судьбы, есть обычная светская беседа и полезные связи, нетворкинг. Пьеру может быть полезен Родриго, и он его позвал в Курвуазье. А я напридумывала себе… Вроде не шестнадцать уже, а сердце верит в чудеса. От безудержного веселья не остаётся ни следа.

— А в Грей Гус ты меня позвал?

— Да, слышал разговор Пьера, как ты не могла найти себе отель. Ждал тебя весь вечер и всю ночь у бассейна, — говорит таким тоном, что я знаю, что мы оба думаем об одном и том же бассейне. Он меня клеймил. Каждая смотровая площадка у меня навсегда ассоцируется с ним, каждый мопед, каждый бассейн. И много чего ещё. Столько лет прошло, столько впечатлений, а впечатления, подаренные им, не стираются…

Мы с Глебом столько путешествовали, в таких шикарных местах были, а ни одно не смогло стереть те воспоминания. Я за них не держусь, не оберегаю, они просто впечатались и сами всплывают, ярко и неотступно.

— А водитель? — Пытаюсь звучать твёрже и смахиваю слезу сожаления с глаз.

— Я не знаю. Честно. Cariño, я до сих пор во всё это поверить не могу...

— Родриго, — прерываю его, я боюсь давать ему слово, — мир тесен. Так случается. Мне пора. Ciao!

Я бросаю трубку, не дождавшись ответа. Это не судьба. Закономерность. Одна сфера. Рано или поздно это могло произойти. Всё. Остальное я сама себе придумала. Сейчас я бегу не от него. Я бегу от себя…

Устав от бесконечного потока мыслей в бассейне, возвращаюсь домой. Рокси уехала, и я, наверное, пролежала часа три, размышляя.

Эта поездка перевернула во мне всё. Сбила все мои ориентиры. Десять дней назад я считала себя самодостаточной девушкой с четким распланированным путем. Любимый бойфренд, с которым мы прошли проверку временем и готовы к осознанному браку. Престижная работа, которая котируется в обществе, и уклад жизни, к которому я вроде как стремилась. А сейчас… Сейчас я понимаю, что ничего не понимаю. И мне отчаянно хочется запрограммировать новый маршрут. Но это же сумасшествие!

— Бусь, просыпайся. Завтрак почти готов! — Бужу Глеба в пять часов вечера. Я всегда относилась с пониманием к его режиму и образу жизни, а сейчас готовила его любимые яйца "Бенедикт" и чуть не сломала венчик от раздражения, взбивая голландский соус.

— Иди ко мне! — Сонно тянет.

— Глеб! Нам надо быть в половине восьмого у твоих родителей. Вставай! И голландез остынет!

Иду в душ, чтобы собраться к ужину, и не могу из него выйти. Пытаюсь смыть с себя наваждение, раздражение, грусть и просто ищу уединения.

— Тонюш, где мои ключи от тачки?

— Там, где ты их оставил, — мы опаздываем с ним, как всегда, и я начинаю снова закипать. С ним нереально приехать куда-то вовремя.

— Нашёл! А СРТС не видела?

— Глеб! — Хочется заорать, делаю несколько глубоких вздохов и беру себя в руки, — посмотри на стойке.

В машине я расслабляюсь, я люблю федеральные трассы. Люблю, как Глеб водит. Если дома он расслабленный и за него всё надо делать, то со своей машиной он сливается. Люблю смотреть, как он крутит руль, как он ныряет в свободные пространства и делает весь поток. Обожаю большую скорость и его стиль езды. Его RS7 будто припечатана к дороге, мощная и дерзкая, и в этот момент я себя также и ощущаю. Наконец нахожу эту опору, разворачиваюсь и любуюсь им. Люблю эти крепкие руки, люблю его безумно пухлые губы, как будто даже неестественные, но такие красивые, люблю этот волевой подбородок и колючую лысину.

— Бусь, ты меня любишь? — спрашиваю, когда он резко перестраивается, оборачиваюсь, он гоняется с М5 и полностью в этом процессе.

— Люблю, — бросает, не отвлекаясь.

— Ты сегодня не говорил…

— Тонь, что ты хочешь?

— Просто…

— Ладно, в магаз заедем?

— Да, не с пустыми руками же.

— Я думал, ты возьмёшь то вино.

— Не взяла.

Опять злюсь. Только я вроде смогла переключиться. Опять всплыл. Невозможно просто. Это случайность. И всё. И всё…

В магазине с Глебом я всегда кайфую. Он полная противоположность моего папы и брата. Они не выдерживают и десяти минут, с Глебом же можно ходить сколько угодно. Показывать ему продукты и вместе выбирать. И даже в магазинах посуды, косметики, одежды он не раздражается, а с интересом ходит и помогает. Это очень уютно. Моя мама за это его обожает.

— Тонюша, Глебуся, проходите, проходите! — встречает нас мама Глеба.

— Антонина Савельевна, а ковид Вам к лицу, прекрасно выглядите! — Целую будущую свекровь.

— Да, похудела на два килограмма, — смеётся звонким колокольчиком. Настроение сразу же поднимается, с этой женщиной иначе не может. Она всех заряжает на позитив.

— Тоня, декантер где? — Кричит из столовой свёкр, я аж подпрыгиваю. Я, наверное, никогда не привыкну, что у нас со свекровью одно имя и что грозное «Тоня» относится не ко мне.

— Михаил Николаевич, бонсуар! Вы меня снова напугали, — Игриво здороваюсь, разряжая обстановку, замечая, как свекровь смутилась от его крика.

Стол уже накрыт, и остались последние приготовления. Это наша традиция. Каждое воскресенье мы ездим на ужин к родителям Глеба. А в среду ходим с ними в ресторан на ужин. Михаил Николаевич называет наши встречи «сходки с молодёжью» и хвастается перед друзьями, что мы их так просвещаем. Хотя кто кого. Свёкры для меня ориентир. Как они выглядят в своём возрасте, как отдыхают, как мыслят. Антонина Савельевна садится в свои шестьдесят два на все шпагаты, а Михаил Николаевич начинает каждый свой день с тренировки в семь утра. И не важно, работает ли он или мы отдыхаем на яхте, спорт каждый день.

— Тонюш, можно тебя попросить сделать твой фирменный майонез к крабовому салату? Я сегодня такие жирненькие фаланги урвала.

— Конечно! Две минуты, и готово. Сок остался от краба?

Я достаю блендер, продукты и начинаю взбивать на острове майонез и сразу же украшать блюда, доводя их до ума. Свекровь делает заготовки, а я за десять минут быстро всё собираю. У нас такой негласный тандем.

— Тонь, что там с платьем? Нашла?

— Антонина Савельевна, — хочу её остановить, неужели не понимает, что мне сейчас совсем не до свадебного платья? Но не могу нагрубить. Вся организация на ней, мне нужно только платье выбрать, поэтому беру себя в руки, — нет, ещё. Не могу выбрать салон. Времени не хватает.

— А я выбрала. Сможешь с работы отпроситься в среду? В Барвихе у тебя примерка с одиннадцати до двух. Ничего, что я проявила инициативу?

— Что Вы? Спасибо большое! Глеб, в среду у меня примерка в Барвихе. Отвезёшь? — Спрашиваю жениха, когда тот садится за остров и наблюдает, как мы готовим. Получаю утвердительный ответ и уже представляю, как девочки будут рады. Всё будет, как в американских кино. Шикарный салон, шампанское и я красивая…

— Тонь, как родители? Как бабушка? — Задаёт Антонина Савельевна вроде бы рядовой вопрос.

У меня блендер из рук выпадает. Глаза застилают слёзы, и я растерянно смотрю на Глеба. Он что, не сказал родителям, что у меня умерла бабушка? Свекровь по моему виду всё понимает и обнимает меня. Гладит, успокаивает, пока Глеб жуёт сельдерей.

— Глеб, ты почему не рассказал? — Шепчет ему строго.

— Да я же в Берлине был, вы болели, забыл.

Забыл? Я плачу на плече у Антонины Савельевны и поверить не могу. Как можно забыть? Как можно не рассказать? Ему что, это вообще не важно? Невольно вспоминаю Родриго с его заботой и желанием приехать и поддержать…

Single ladies Beyonce

Завидев своих девочек из окна машины, не могу усидеть на месте. Хочется выбежать и нестись к ним. Только сейчас я поняла, насколько я по ним скучала. Ощущение, что я наконец дома, хотя я и не уезжала. Смотрю, как они фотографируются у витрин в стиле стритстайл, и не могу сдержать улыбку.

— Мои женщины! — кричу им, как только водитель подаёт мне руку и помогает вылезти из машины.

— Ну вы посмотрите на эту цацу! — Первая подходит ко мне Рокси. — Ты что себе «Ультиму» вызвала? — Рокси подкалывает меня, потому что сама работает в отделе маркетинга Яндекс Такси.

— Это папин водитель. Глеб спит, — почему-то чувствую неловкость за своё появление. Чмокаю подружку, с которой виделась на днях, и бегу к остальным.

Целую поочередно Аню и Катю и не могу их выпустить из объятий. Своих дачных подружек я не видела больше года. Они знали мою бабушку лучше всех, мы ничего не говорим, нам и без слов всё понятно, просто обнимаемся и передаём друг другу тепло.

— Мои хорошие, как же я скучаю по вам! — Смотрю на них и поверить не могу. Пока на расстоянии кажется, что и так хорошо, но стоит увидеться, и все чувства обнажаются.

— А выйдешь замуж — окончательно забудешь про нас и про дачу! — Ерничает Катя.

— Никогда не забуду, — чмокаю её смачно ещё раз и иду здороваться к Лизе! — Девочки, я вам так благодарна, что вы смогли выбраться!

— Аршанская, мы в предвкушении! Уже успели тебе кости перемыть, — смеётся Рокси.

— Мне? Я думала, вы микропенис обсуждали… Девочки, вы знаете, что Рокси бы сейчас со мной платье выбирала, если бы решила и дальше изображать алтайскую девственницу и так бы и не переспала со своим микрочленом?

Рокси перенимает инициативу и рассказывает моим подружкам про своё недавнее приключение, пока я переговариваюсь с менеджером салона.

Девочки в неописуемом восторге, я веду себя сдержанно, но на самом деле в не меньшем. Так получилось, что я никого замуж ещё не выдавала. Аня выскочила очень быстро. Катрин купила платье в Турции. А остальные мои девочки ещё не замужем. Поэтому, если не брать в расчёт мою сестру, которой мы выбирали платье лет пятнадцать назад, я никогда и не была в салонах. А уж тем более в таких. Я думала, что у нас тут будет как в американских комедиях, но киношные невесты сейчас бы с дикой завистью смотрели на мой примерку.

Бутик закрыт только для меня. Я думала, что мы все вместе посмотрим платья, но меня уже ждёт стилист, которая подготовила для меня всё. Нас проводят на второй этаж, и мы оказываемся в белоснежном зеркальном раю. Посреди салона стоит большой мраморный стол с аксессуарами. Под лучами огромной хрустальной люстры переливаются различные диадемы, заколки, колье, вуали и броши.

У зеркальной стены выставлено бесчисленное количество туфель. И все для меня. Шёлковые, прозрачные, со стразами, бантами, камнями, пайетками, кружевами. На любой вкус и под любой стиль. Моих подружек усаживают на диванную группу, сразу угощают шампанским, ягодами и макарунс, а меня ведут в просторную примерочную.

Я скинула заранее референсы чего хочу, но не думала, что мне даже не придётся самой что-либо делать. Я решаю начать с лучшего и сразу примеряю свадебное платье мечты от Зухаир Мурада. Оно достаточно скромное, просто шёлковое, без кружев, без шлейфа. Просто очень красивая и сложная драпировка. И та линия плеч, которая мне идёт. Да и мама хотела что-то такое, когда мы обсуждали.

— Ну, — выхожу смущаясь в зал и смотрю на девочек. Подхожу медленно к зеркалу-трельяжу и смотрю на себя.

— Охренеть! — Громче всех кричит Рокси. Мне даже неудобно перед стилистом и менеджером, и я виновато улыбаюсь столь бурной реакции своей подруги.

— Рокси, ты в меркури, веди себя потише, пожалуйста, — шепчу ей. — Правда, хорошо?

Платье, безусловно, потрясающе красивое, но я чувствую себя неорганично. Странно, я люблю устраивать вечеринки, дни рождения, люблю праздничную атмосферу, но я никогда не задумывалась о своей свадьбе. Единственное, мне всегда хотелось пионов и круглых столов с выездной регистрацией, как в кино, и всё. Я не мечтала о платье, не мечтала о кольце. Меня пугает внимание, которое будет на меня обращено. Даю стилисту приложить мне различные аксессуары и терпеливо жду.

— Слушайте, по-моему, это перебор, — признаюсь девочкам. У меня даже пульс участился, настолько мне некомфортно.

— Тонь, я только заметила, оно настоящее? — Подходит Аня, берёт меня за руку и смотрит на обручальное кольцо.

— Нет. Сваровски, — шучу и смущённо даю рассмотреть свою руку.

— Нехило Глеб на своих саундтреках гребёт, да? — Спрашивает Рокси.

— Да нет. Это же не Глеб купил, — оправдываюсь.

Четыре пары глаз вопрошающе устремляются на меня.

— Так. Мы чего-то не знаем? За кого ты вообще замуж выходишь?

— За Глеба, — смеюсь, — просто кольцо мне купил Мишутка, — осекаюсь, — Михаил Николаевич. Я его так ласково называю. Папа Глеба.

— А Глеб не мог купить? — Спрашивает Катя с удивлением.

— Ну. Такое не мог. Да я как будто его выпросила сама, странно получилось... Мы были на дне рождения Савушки — мамы Глеба в «Кап д'Ай», я готовила на кухне, ко мне подошёл папа Глеба, подловил и спросил, почему мы не женимся. Я терпеть не могу такие вопросы, ну и отшутилась, что Глеб ещё не заработал на кольцо. В итоге через две недели уже на свой день рождения Глеб мне сделал предложение с этим кольцом. Как-то так.

— То есть по сути тебя замуж позвал свёкр? — Спрашивает Лиза.

— Ну, отчасти. Мы не собирались жениться же. Нам и так хорошо. Но кто скажет «нет», когда перед тобой кольцо Graff?

Девочки как-то неуверенно кивают и пьют шампанское.

— Давай, примеряй следующее, — подгоняет Катя.

Ухожу в примерочную и перекручиваю в памяти тот день. Действительно, я так растерялась перед родителями Глеба и его друзьями. Я была не готова. Мы это не обсуждали. Ощущение, что я согласилась из вежливости. Думала, что просто буду ходить с кольцом. Но Антонина Савельевна уже через неделю начала заниматься подготовкой и наняла самую известную команду в Москве.

— Мне этот вариант больше нравится! — Выхожу к девочкам.

— Ты прикалываешься? — Непонимающе смотрят на меня.

А я вижу себя в отражении и наконец довольна. Мне комфортно. Да, возможно, брючный костюм не стандарт, но он красивый, мне идёт и, самое главное, я органично себя чувствую. Широкие брюки практически как юбка. Красиво подчёркнута талия за счёт укороченного шёлкового топа. Да и вырез у него, как у предыдущего платья. По мне, очень достойный вариант.

— Нет. Я правда хочу выйти замуж в смокинге. И это Том Форд, на минуточку!

— Тоня, у тебя «Шале Берёзка» арендована. Какой смокинг? — Вопит Рокс опять на весь салон. Надо было её не брать. Вести себя так и не научилась к двадцати пяти годам…

— Мне нравится! — уверенно говорю, крутясь перед зеркалом.

— Если Тоня что-то решила, спорить бесполезно, — улыбается Катя и запивает очередное печенье.

— Именно! — Смеюсь и иду переодеваться в следующий наряд.

Примерив и отфотографировав все понравившиеся варианты, говорю стилисту, что приеду ещё раз с мамой, бронирую себе время и зову девочек попить кофе.

— Ты волнуешься? — Спрашивает как-то озабоченно Катя.

— Нет. С чего ты взяла? Просто много забот…

— Не знаю… Я думала, что ты будешь сиять. А ты как будто отрабатываешь, — искренне говорит.

— Кать, период такой. Я сейчас не могу сиять от счастья. Сегодня ровно две недели только. Была бы моя воля, я бы перенесла свадьбу, честно. Но ресторан, музыканты, визажистка, уже всё заказано. Я не могу подвести людей. У меня ещё есть время, приду в себя.

— Ну хорошо, раз так. А фотограф? Видеограф?

— Всё под контролем. Я только картинки смотрю и говорю своё мнение. А так всё на организаторах и Савушке. Я только платье должна себе выбрать и визажиста. Ну, жена брата дружит с сестрой Лены Перминовой. Она амбассадор зеленого яблока и согласилась меня красить.

— Хорошо устроилась, — улыбается Аня. — Ой, как классно расслабиться, девочки. Я так устала от дома, от декрета.

— Да, скоро Тоня пополнит наши ряды, — смеётся Катя, а меня передёргивает. Как-то мне совсем не хочется этого всего. Но я молчу, обижать девочек не хочу.

— Я тоже хочу замуж, — капризно говорит Рокси, потягивая коктейль, — всегда есть мужик для секса под боком!

— О-о, наивная, — отвечает Аня. — Секс и брак — вещи почти несовместимые.

— В смысле? — выпучивает глаза Рокс.

— Ну, Оксан, всё затухает. Мне вот сейчас вообще не до секса. Я вся в ребёнке.

— А мне до секса, — встревает Катрин, — но Кириллу нужно намного реже, чем мне. Я бы не отказалась пару раз в неделю. А ему раза в месяц достаточно.

— Знаете, я так любила Серёжу, — подключается Лиза. — У нас была страсть и всё такое, но через четыре месяца мне уже надоело. Поэтому я понимаю Кирилла и представляю, как там в браке скучно.

— А у вас как, Тонь? Часто?

— У нас? — я теряюсь, откровенничать стесняюсь и даже боюсь. — Ну, не так, как в первые годы, конечно. Но нормально. Хотелось бы чаще...

— Ну, у тебя хоть был секс в мае, — машет рукой Рокс, — а у меня нормальный только в марте был.

А я думаю, что секс в мае у меня был, только не в этом году… Мне становится невыносимо тоскливо от этой темы, и я её мастерски переключаю.

— Девочки, а почему вы не спрашиваете про девичник? — начинаю интриговать подруг. Может, о свадьбе я с самого детства и не мечтала, а вот о девичнике всегда.

— А у тебя будет? — осторожно спрашивает Катя. — Глеб разрешает?

— Пф. Да я замуж не выйду без девичника! Пусть попробует запретить! Если вы возьмёте отпуск, мы поедем в Комарово до второго! — Сама визжу на весь ресторан, как Рокси. — Все расходы на мне, естественно.

Девочки в каком-то неописуемом восторге. Совершенно не понимают, куда я их везу, но мы вспоминаем все наши подростковые тусовки, песни, танцы, пока не отдалились друг от друга, и обещаем повторить и всё вспомнить.

Разъезжаемся в прекрасном настроении и с грандиозными планами. Я обещаю девочкам, что вырвусь обязательно этим летом на дачу и что вообще будем видеться чаще. Они мне не верят, но я сама себе даю слово. Уже невыносимо скучаю. Летаю отдыхать по шесть раз в год, а на дачу один раз в год вырваться не могу.

Как только я оказываюсь наедине со своими мыслями, меня опять накрывает тоска. Думаю о словах Ани про усталость от декрета. Словах Кати о разных темпераментах с её мужем и сникаю окончательно. Нам даже двадцати шести лет нет, а уже такая безнадёга. Неужели вся молодость давно прошла? Ну, пусть у меня было четыре года ярких тусовок во время старшей школы и первых курсов универа, а потом начало отношений с Глебом и этот конфетно-букетный период. Ещё два ярких года.

Вспоминаю, как мы делали ремонт в нашей квартире. Как приезжали проверить ход работ и не могли поверить, что скоро будем каждый миг вместе проводить. Я не могла дождаться... Но мы съехались, и всё было не так, как я представляла. Безудержный секс закончился, а я думала, что на своей территории он зацветёт полным цветом. Ещё два года чего-то привычного и по расписанию, а дальше всё грустнее и грустнее. В том году Глебу сделали операцию на колене, восстановление, реабилитация, не до интима. Но он поправился, а секс так и не вернулся. И вот мы женимся, а девочки говорят, что в браке совсем грустно. И в итоге я еду с примерки и думаю, что в двадцать шесть ставлю на себе крест, не успев пожить. Хорошее предсвадебное настроение...

— Тонь, Сергей Владимирович просил тебя зайти к нему, как появишься, — говорит мне секретарь на рецепшн, когда я захожу в офис.

Оставляю сумку на своём рабочем месте, включаю ноутбук и иду к папе и по совместительству своему генеральному директору.

— Папуль, привет! — Заглядываю в кабинет после одобрения его секретаря.

— Тонюсик, заходи. Выбрала платье?

— Ну… нет ещё. Знаешь, не то настроение. С мамой съезжу потом. А ты как?

— И у меня не то настроение, — понимающе говорит папа. — Слушай, Тонь. У меня предложение.

— Какое? — Загораюсь, когда вижу, что папа что-то задумал.

— Ты же знаешь, что мы с командой улетаем на закупки в пятницу. Полетели со мной. Глебу скажешь, что командировка, а мы с тобой отдохнём, развеемся. Когда у нас с тобой еще такая возможность будет? Но немного поработаешь заодно, ты нам пригодишься.

Я никогда никуда не ездила без Глеба. Разве что на дачу к родителям в сопровождении брата. С одной стороны, мне очень хочется провести время с папой, оно мне нужно. А с другой — неудобно его оставить. Но если это командировка…

— У меня отпускных дней впритык, — пытаюсь найти отговорку.

— А я уже сказал оформить тебе командировку. Это мой подарок тебе на предстоящий день рождения, — расплывается в улыбке папа. — Ну же, давай. Как в старые добрые.

Я вижу, как и папе хочется провести со мной время. Да я всю жизнь буду с Глебом, потерпит недельку без меня. Ничего страшного. Мысленно уже собираю чемоданы в Италию.

— Уговорил. Тоскана, мы летим! — Подхожу и обнимаю папу.

— Тонь, в Тоскане закупка у нас в конце июня же. Сейчас в Луару. Ты там никогда не была. Покажу тебя замки. Здорово же?

— Здорово…

No scrubs Joanna Jones

— Нет, пап, я не могу, — отказываюсь. Потому что боюсь того, к чему может привести эта поездка.

— Тонюсик, я же всё оформил уже. Как не можешь?

— Папуль, не могу сейчас. Давай я в Тоскану лучше в конце июня полечу? Так можно?

— У тебя же там девичник будет. Можно, конечно. Но в Тоскане ты сколько раз была… А тут Луара. Там совсем другая Франция. И я уже организовал кое-что. Тотусик, подумай. Понимаю, что обговорить надо. У тебя есть день. Но чем быстрее дашь ответ, тем лучше.

— Хорошо, папуль, подумаю, — я уже всё решила, конечно. Поеду в Тоскану, пусть будет девичник в Комарово не до второго, а со второго, — я пойду. Надо поработать. А то Ира уже с ума сходит от моих разъездов.

— Давай! Жду правильного решения!

Смотрю на довольного папу за его огромным столом и думаю, что он даже не представляет, куда меня толкает с таким энтузиазмом.

Отвечаю на рабочие письма, выполняю все задачи быстро и чётко, компенсируя пропущенные часы. Времени на подумать нет, но я думаю. Опять эта навязчивая мысль про судьбу. Как будто нас нарочно сталкивают. Понимаю, что это всё стечение обстоятельств, понимаю, что эта самая судьба на самом деле в моих руках. Я ведь отказалась от поездки и всё. Но как же хочется согласиться. Посмотреть на его шато, как он живёт, чего он достиг. Познакомиться с ним новым. Каким он стал? Что он теперь любит? Кого он теперь любит?

«Ты в шесть заканчиваешь? Могу тебя забрать» — приходит сообщение от Глеба и приводит меня в чувства. Пока я набираю ответ, приходит фото с пионами. Расплываюсь в улыбке и как будто уже через экран чувствую их благоухание. Это то, что мне было нужно. Невидимые весы снова склонились к здравому смыслу.

— Как у тебя на даче. Увидел и не смог мимо пройти, — Глеб с улыбкой достаёт тяжеленный букет с заднего сидения.

— Ммм, — блаженно прикрываю глаза и вдыхаю любимый аромат. Глеб дарит самые красивые цветы. В этом у него безупречный вкус, и он искренне кайфует от процесса, — спасибо! Действительно, как у меня на даче. Кстати, сегодня девочкам пообещала, что приеду. Вот на двенадцатое июня к цветению и поеду. Хорошо?

— Хорошо. Но я не могу. Ты знаешь, у нас своё мероприятие.

Обычно он меня уговаривал остаться под различными предлогами. Каждый раз придумывал новые и срывал мне все планы. Сразу же пишу девочкам и маме, что на праздники приеду. Вдруг они решат не приехать именно в эти выходные.

Домой мы заезжаем буквально на полчаса, оставить машину в паркинге и переодеться. Сегодня традиционный поход в ресторан с родителями Глеба.

Задумчиво смотрю на содержимое своего гардероба и не могу определиться. Перебираю рассеянно вешалки и постоянно перекручиваю наш разговор с девочками. Выбираю чёрное идеально облегающее платье, жакет, чтобы не смущать свекров, и кидаю на кровать.

Достаю лодочки на шпильке. Обновляю макияж. Рисую стрелки, тушую тени. Надеваю красивый комплект белья с поясом и чулками и встаю на каблук. В отражении зеркала вижу дерзкую и сексуальную молодую женщину. Платье не надеваю, жду, когда в квартиру поднимется Глеб с паркинга.

Чулки — его фетиш. Раньше он заезжал в бутик Falke чаще, чем на АЗС. А ещё постоянно сам покупал бельё. Да, быт нас засосал в какой-то степени, но я так жить не намерена. Зажгу огонь снова. Слышу, как открывается дверь, и жду. Игриво прогибаюсь, якобы ищу что-то на средних полках. Я прекрасно понимаю, насколько соблазнительно сейчас выгляжу.

Глеб заходит в комнату и тоже направляется к гардеробу, чтобы переодеться. Замечает меня и молча подходит. Удовлетворенная эффектом выпрямляюсь и замираю. Когда его руки ложатся на обнажённую кожу бёдер, натягиваюсь, как струна. Дыхание сразу же сбивается. Как же я соскучилась по этому чувству. Мне необходимо ощущать себя не просто желанной, а дико желанной. Это источник моей энергии.

Глеб властно сжимает кожу и прижимается ближе, зарывается в волосы и вдыхает мой запах. Отходит на несколько шагов и осматривает свой любимый наряд. Я не поворачиваюсь, знаю, что моя попа — его слабость, и даю насмотреться. Оборачиваю голову и с радостью смотрю на воспламеняющийся огонь в своём мужчине.

— Может, не поедем на ужин? — выходит у меня хрипловато и завлекающе.

Глеб подходит, шлёпает меня смачно. Раз, два, три.

— Хоть семпл пиши с этого звука, — удовлетворённо улыбается, — одевайся давай, опоздаем, — и отходит к своей половине.

Я поворачиваюсь, смотрю, как он спокойно выбирает футболку, и поверить не могу. Это всё?!

— Ну опоздаем, и что?! — С претензией кидаю.

— Сама потом будешь возникать всю дорогу, — спокойно говорит.

— Да родители только рады будут, если мы опоздаем по такой причине. Скажешь, работал над продолжением рода Ковалёвых.

— Тонь…

— Что, Тонь? Глеб, у нас когда последний раз был секс?

— Тонь…

— Когда? Не помнишь? Я тебе напомню! До твоей операции!

— Разве? Да ты что-то путаешь, — говорит так, будто я какой-то эпизод из фильма забыла.

— РАЗВЕ? — Срываю с вешалки блузку и со злостью кидаю на пол. Разворачиваюсь на каблуках и несусь на кухню.

Если я сейчас не уйду, я такого наговорю… Пью воду большими глотками и пытаюсь унять в себе дрожь. Жесть какая-то. «Разве?» — в голове стучит его тон.

— Тонюш, — Глеб подходит со спины, обвивает меня за талию и кротко осыпает поцелуями от плеча к шее, — поехали в ресторан. Не злись. Обещаю, приедем и закончим. Хорошо?

— Хорошо…

— Одевайся. Такси ждёт, — ещё раз шлёпает и уходит в прихожую.

В ресторане все разговоры про предстоящее торжество. Антонина Савельевна показывает мне макеты пригласительных, надо уже срочно определяться, и спрашивает о моих предпочтениях в подарках для гостей. Говорит составить скорее мой виш-лист, чтобы дарили подарки только из него. И спрашивает про платье. Советует выбрать два, на торжественную часть и на вечер. О смокинге я заикнуться не решилась.

— Тоня, — обращается ко мне свёкор, — я тут на днях встречался с Аршанским Сергеем, — смотрит на меня, ожидая реакции.

— С моим папой? — с удивлением спрашиваю. Во-первых, мои родители не то чтобы общаются с родителями Глеба. Я решила не повторять ошибок брата и сестры и не сближать их до свадьбы. Во-вторых, почему он называет его по имени и фамилии?

— Да, — у нас были переговоры, — ты же знаешь, что я купил виноградники в Новороссийске. Теперь, помимо коньяка и шампанского, будем делать вино. Вот предложил «Perfect-у» сотрудничество. Так с твоим папой и встретились.

— А, у вас рабочая встреча была. Значит, я буду продвигать ваше вино? — спрашиваю с напускным весельем.

Почему-то мне совсем не нравится идея сотрудничества. Как будто меня это загоняет в тупик. У Ковалёва свой торговый дом, и они никогда не нуждались в сотрудничестве с «Пёрфектом». А теперь он решил заняться и вином и, видимо, решил, что проще отдать реализацию на аутсорс нам. Сделка хорошая, но меня она напрягает. Почему папа не рассказал?!

Когда нам принесли блюда, разговоры немного стихли. Михаил Николаевич постоянно в своём телефоне, работа не прекращается даже во время семейного вечера, Глеб следует его примеру и зависает в «Телеграме».

— Глеб, у тебя там что-то срочное? — Склоняюсь к нему и шепчу на ухо.

— Да, — показывает мне свой дисплей. Там переписка с нашим другом Димой, — Димас просится на турнир по фифе после ресторана. Ты же знаешь, что у нас в воскресенье просто матч века? Надо потренироваться.

Я закатываю глаза. Об игре говорит с такой серьёзностью, как будто у них там настоящий чемпионат мира в Катаре, а не заруба у нас в гостиной.

— Дима к нам придёт играть? У нас же были свои планы. Ты мне обещал…

— Что обещал? — с непониманием смотрит на меня.

— То самое, — шиплю на него, как уличная кошка.

— А… это…

— ДА! ЭТО!

Глеб умоляюще на меня смотрит и улыбается. Я так смотрела на родителей, когда меня звали домой летом в десять вечера, а я хотела ещё поиграть с подружками. Закусываю щёки, лишь бы не устроить сцену при родителях.

— Молодёжь, — Михаил Николаевич, судя по всему, замечает напряжение между нами, — рассказывайте, что нового?

— Что нового? — тут же отвечаю, — Глеб вот в чемпионате по фифе участвует. Может выиграть два новых джойстика уже в воскресенье. Лимитированных! А я улетаю в пятницу в командировку! В Луару!

Fukin' love OWEEK

— И когда ты собиралась мне сказать? — Первое, что произносит Глеб, как только двери такси за нами закрываются.

— О чём? — Делаю вид, что не понимаю его вопроса, я так зла, что еле сдерживаюсь при таксисте.

— О командировке! О чём?!

— А мне во время ужина только подтвердили. Ира настояла…

— Тебя же она бесит, откажись!

— Как ты себе это представляешь?! Я не могу подвести папу. Надо, значит, надо.

— Какая разница, ты же уволиться хочешь!

— Глеб, я много чего хочу, а получаю мало. Нет, я вообще ничего не получаю, — поворачиваю к нему голову и многозначительно смотрю.

— О чём ты? Конкретнее давай!

— О твоих обещаниях сегодня до ресторана.

— Тонь… не сейчас! — злится Глеб, он не любит, когда я начинаю выяснять отношения на людях.

— Я это постоянно слышу, Глеб. А когда? Когда? Я устала! У наших родителей, я уверена — чаще!

— Тонь… бля… ты можешь до дома доехать?

— Остановите, пожалуйста, здесь, — обращаюсь к водителю, — мне надо выйти!

— Тоня! — Рявкает Глеб.

— Хорошо, играй в свою фифу. Потом не удивляйся…

— Чему? Тоня?!

Я отворачиваюсь, смотрю в окно на погружающуюся в ночь красавицу Москву и не могу совладать со злостью, которая расползается по мне, как отрава. Ненавижу себя. Ненавижу его. Какого чёрта я всё это терплю?! Придушить хочется…

Ожидаемо, проехав два светофора, Глеб начинает ко мне подмазываться. Он как будто кайфует, когда я выхожу из себя, и становится самым заботливым и внимательным. Я прекрасно осознаю этот момент в наших отношениях и тем не менее всегда ведусь…

Глеб обещает мне всё восполнить завтра, обещает, что этот турнир последний и месяц никаких друзей и игр, а ещё переводит деньги на Duty Free в Стамбуле. Чтобы я не скучала на пересадке и порадовала себя обновками. Естественно, я долго злиться не могу. Я и без вознаграждений не могу долго обижаться и выяснять отношения, мне попросту скучно, но часто я переигрываю, чтобы добиться своего.

— Угощайтесь, — выношу геймерам начос с гуакамоле, который готовила после ресторана, чтобы окончательно снять с себя напряжение.

Турнир может продолжаться и до часу ночи, и даже до двух, поэтому, посмотрев один матч и поболев за Диму назло Глебу, ухожу в душ.

С грустью снимаю свои чулки, расстёгиваю подтяжки, пояс. Долго смотрю на себя в зеркало, и опять накатывает обида. Но я же очень сексапильная. Не просто потому что я так решила, а объективно, конвенционально красива и сексапильна. У меня всегда было не просто много, а очень много воздыхателей. Я всегда купалась в мужском внимании, пока не появился Глеб и всех устранил. Ну как устранил? Поставил мне ультиматум: «Либо я, либо твои чувачки». Первое время я что-то хитрила, скрывала своих друзей в социальных сетях, пока не спалилась в свой же день рождения. В итоге, естественно, выбрала его, а не свой «гарем». Также пришлось отказаться и от друзей-мальчиков. Почему-то больше всего он ревновал меня к моему лучшему другу, который был действительно другом, а не парнем из френдзоны.

Сейчас я общаюсь только с его друзьями, хотя и они ко мне не совсем ровно дышат. Но к ним он не ревнует, и вообще такое ощущение, что уже и не ревнует. Уверен во мне? Я не давала повода и всегда хотела этого доверия, потому что сама доверяю и в принципе не знакома с таким чувством, как ревность. Но почему-то сейчас это безразличие задевает.

Подхожу к зеркалу ближе, встаю в разные позы, сжимаю кожу и проверяю целлюлит. При сжатии есть, но это же не причина отказывать мне? Может, лишние сантиметры? Да, я поправилась. При знакомстве весила килограмм пятьдесят, сейчас пятьдесят пять, но они как будто все ушли в грудь. Может, у меня дисморфобия? Я вижу в зеркале себя с красивым сочным телом, а в реальности я не так уж и соблазнительна?

Рьяно растираю себя сухой щёткой, в душе дополнительно прохожусь по коже кесой, а затем натираюсь скрабом докрасна. Долго умасливаюсь, чтобы доказать себе, что я красивая, но смотрю в зеркало и плечи невольно опускаются. А что толку? Меня всё равно не хотят…

Просыпаюсь в крепких тисках Глеба. Он всегда обнимает меня со спины, и мы спим калачиком. Аккуратно выбираюсь и иду включать кофемашину, чтобы прогрелась, пока буду умываться и растягиваться.

На столе помимо моего букета пионов стоят ветки с сортовой махровой сиренью. Аромат разливается по всей студии. А как она красиво сочетается с цветами!

Под вазой в стакане стоит ещё тёплый «Раф» и коробка ягод в форме сердца. В холодильнике мой любимый топлёный творог. Значит, лёг недавно и сходил мне за завтраком перед этим. Настроение сразу взлетает. Даже жалею, что папе ответила вечером, что в командировку лечу. Может и не стоило так реагировать…

На работе узнаю у начальницы нашу программу. Прилетаем в Нант и пробудем два дня там, потом отправляемся в Пуату, Анжу и Турень и только в последний день в Сансер без ночёвки. Проведём переговоры, дегустации и поедем в Париж, оттуда уже улетим.

— А далеко от Нанта до Сансера? — Аккуратно спрашиваю. С одной стороны я рада, что у меня не будет времени встретиться с Родриго, с другой я жутко разочарована.

— Километров четыреста, — слышу, как приговор.

Я думала, там всё в пределах часа езды. Четыреста…

Глеб зовёт после работы в ресторан. Я уже поняла, что в поездке, скорее всего, с Родриго я не пересекусь. Морок с меня снова сошёл, и я окрылённая иду пешком с работы до ресторана. Обожаю начало июня. Москва уже изрядно опустела, дети разъехались, у людей начался сезон отпусков, траффика почти нет, и начинается какая-то совсем другая пора. Из открытых веранд доносится музыка и смех, город утопает в цветах и цветении, все красивые, счастливые. Закаты потрясающие. Что может быть лучше?

К моему разочарованию весь ужин мы проводим в телефонах, изредка переговариваясь, обсуждая блюда, а дома его обещания так и остаются невыполненными. И это накануне моего отъезда. Я ждала особенный вечер, а получила абсолютно типичный. Сегодня я уже не требую и не прошу, это слишком унизительно. Слишком бьёт по самооценке.

Я ухожу спать и, успокоившись, скролю ссылки сквозь слёзы обиды в поисках вина. Любимого вина нашего президента, чтобы выполнить уже своё обещание, данное Родриго восемь лет назад.

Я что-нибудь придумаю, но сделаю презент и проведу с ним выходные. Иначе никогда себе не прощу и до конца жизни буду задавать себе вопрос: «А что если?»

Ma chérie Naïka

Я была настолько загружена своими мыслями и самокопанием, что забыла, что надо собрать чемодан. И поставила будильник только с запасом на душ и заезд в энотеку за вином.

А когда проснулась и начала думать, в чём полететь, поняла свою оплошность. Не постирала, не погладила, не отнесла нужные вещи в химчистку, ничего. Катастрофа.

Благо во всех городах, где мы остановимся, уже стоит жара, а летние вещи я не носила, некоторые так вообще висят с бирками. Собираю себе пять рабочих образов, пять вечерних и кидаю на всякий случай несколько запасных вещей.

— Бусь, у меня проблема, бусь, — бужу Глеба, хотя собиралась доехать на такси, — бусь, я не собрала чемодан и уже дико опаздываю. Довези меня, пожалуйста.

Глеб просто обожает такие ситуации и сразу же вскакивает. Он, в отличие от меня, не забыл, что мне надо собраться в дорогу, и помыл мне ночью кеды и сумки. Натёр всё бальзамом, чем приятно меня удивил.

— Документы взяла? Очки? Наушники? Зарядки? Возьми мою карту Сосьете Женераль, вдруг захочешь что-то купить. И наличные я тебе ночью снял и обменял.

— Что бы без тебя делала? — Проверяю всё в последний раз и тянусь к Глебу, чтобы обнять.

Обычно я всё помню и контролирую его, чтобы ничего не забыть, но последнее время я сама не своя.

Прошу заехать его в винный бутик, говорю, что папа попросил. По счастливому стечению обстоятельств, в год нашего романа с Родриго был очень хороший урожай, и он считается винтажом. Найти его было трудно, но я нашла.

Забота Глеба утром опять меня вразумила, и я уже считаю не лучшей идеей встречаться с Родриго, но я в любом случае могу просто передать посылку.

Всю дорогу до Домодедово навигатор показывает бордовую пробку на подъезде к аэропорту, и я нервничаю. Папа постоянно звонит, потому что стоит в ней с водителем, и заверяет меня, что я точно опоздаю.

Но, видимо, кто-то очень хочет, чтобы я оказалась во Франции, и пробка рассасывается аккурат к нашему прибытию.

Там была страшная авария, и когда мы проезжаем мимо, я вижу два чёрных мешка. Настроение сразу ухудшается.

Эти люди тоже сегодня, ни о чем не подозревая, ехали по своим делам, но им было не суждено доехать.

— Всё, пиши папе, что будем через пять минут. Успеваем же? — Глеб поворачивает голову, потому что не получает ответа, — ты что плачешь? Что опять?

— Из-за аварии, — всхлипываю, — жаль их родных.

— Тонь, сколько в день гибнет на дорогах и вообще? По каждому слёзы лить будешь?

— Но я видела мешки…

— Мда…

В этом мы с Глебом совершенно не сходимся. Ему как будто вообще нет дела до других. Конечно, это не так критично, но в такие моменты хочется поддержки. И от досады маятник снова покачивается.

Глеб паркуется и идёт меня провожать. Передаёт в руки папе и только потом прощается.

— Давай, моя хорошая, пиши, как приземлитесь. Я буду очень скучать по тебе!

— Хорошо, напишу и из Стамбула, и из Нанта. Вечером позвоню.

Глеб прижимает меня крепко и целует в висок.

— Не скучай! Скоро уже вернёшься, — выпускает меня из объятий Глеб и опять целует на прощание.

Я как-то спешно его выпроваживаю и подбегаю к папе. Скучать я не собиралась…

— Пап, подожди, мне надо бутылку вина в чемодан запихнуть. У тебя нет этого кейса случайно?

— Есть. Но он забит под отказ. Таможить надо. А что у тебя за вино?

— Усадьба Дивноморское. Магнум миллезима.

— Достойный экземпляр, а зачем оно тебе?

— Другу подарю. Обещала ему любимое вино ВВП ещё восемь лет назад, — смеюсь.

— Какому такому другу? — Папа с подозрением на меня смотрит на подходе к окну регистрации.

— Из Венесуэлы, — говорю тише, — наш друг с Элешей живёт в Сансере.

— Тонь, — папа останавливается и поворачивает на меня голову, — только не говори, что этот тот друг, который меня на таможне разорил своими подарками, — папа кивает мне на запястье.

Я лишь виновато улыбаюсь, подхватываю чемодан и подхожу к улыбающейся девушке.

— Ох, — обречённо вздыхает папа, — и что мне с вами делать? — произносит в пустоту.

*********

Когда я наконец захожу в номер, я не верю сама себе. День был просто сумасшедшим. Чуть не опоздала на рейс. На пересадке в Стамбуле я опять чуть не опоздала, потому что зависла в турецком дьюти-фри.

У меня было два часа, и я думала, что времени вагон, пока не услышала собственное имя в громкоговоритель. А с турецким акцентом оно так странно звучит, что я врубилась только со второго раза.

Да и девять часов в небе дают о себе знать. От отёков тянет всё тело. Единственное, что сейчас хочется, это принять душ и спать, но у нас программа.

Поэтому придётся принять душ, привести себя в порядок и отрабатывать.

К концу вечера становится понятно, что никаких поездок по замкам Луары у нас с папой не будет. Пришлось отменить экскурсию в Шато Бретань завтра. И в Шенонсо мы тоже не заедем, потому что у папы вдруг оказалось огромное количество встреч и переговоров.

Все выходные проходят очень продуктивно и одновременно очень выматывающе. Завтраки, обеды, ужины обязательно с поставщиками. Постоянные дегустации и встречи.

И это не официальная часть. На официальных я уже присутствовать не буду, и я аккуратно выясняю у папы, что в общем-то с понедельника я свободна.

За разговорами узнаю у французов, как добраться до Сансерра. Оказывается, это такая дыра, что там даже железной дороги нет. Естественно, у нас есть корпоративный трансфер, но я-то собираюсь поехать одна.

Поэтому придётся ехать с пересадками. Если я, конечно же, всё-таки решусь.

— Пап, ты же будешь очень занят завтра и послезавтра? — Извиняюще улыбаюсь.

— Хочешь в Париж на шоппинг? — Понимающе улыбается папа.

— Почти…

— Да поезжай, конечно. Видишь, как получилось. Но зато мы такое вино привезём, я и не рассчитывал.

— Удачно, да?

— Очень.

— А Шато де Гранж? Что скажешь? — Я так у папы и не спрашивала ничего. Хотя наверняка он что-то может рассказать.

— Де Гранж? Да это Петрюс среди белых вин. Только у Петрюса тиражи ещё можно достать, у нас же приличный выбор, а Де Гранж вообще нереально. Я бы хотел, конечно, но увы.

— Я тебе организую встречу, — загораюсь, так как получаю официальную цель визита.

— Да мы уже пробовали, Тотусик. Отказ.

— Вот увидишь, — улыбаюсь.

Я и так не спала эти ночи, а сегодня вообще глаз не смыкаю. Ворочаюсь всю ночь. В итоге устаю и иду мерить платья, которые ещё не выгуливала.

За это время и мода, и мой стиль претерпели сильные изменения, и мне очень хочется продемонстрировать их Родриго. Ведь он любит и разбирается в моде.

Кручусь у зеркала и репетирую наш диалог. Надеюсь, здесь нет камер и никто не видит, как я разговариваю сама с собой. Мне кажется, я даже вполне правдоподобно передаю его интонации и акцент.

Под утро в счастливом предвкушении всё-таки проваливаюсь в сон.

Дождавшись, когда все мои коллеги уедут, бегу на завтрак и сразу направляюсь на вокзал. Покупаю билет до города Бурж. А там вроде можно на такси доехать.

Все четыре часа я нахожусь в таком напряжении, что даже не могу занять удобное положение. Мне кажется, я никогда в жизни так не нервничала.

Поезд идёт с абсолютно средней скоростью, но у меня перед глазами всё плывёт. Ночные репетиции не принесли мне никакого эффекта, и я не знаю, что я ему скажу, когда появлюсь.

Я никому не сказала о своих планах, испугалась, что меня отговорят и будут правы.

Я не сняла себе отель. Конечно, я смогу это сделать в любой момент, и надо бы, но я как будто заранее перекладываю этот момент на Родриго.

Когда я выхожу с вокзала Буржа, мне кажется, что я попадаю в другое государство. Я скорее побумала бы, что я в Германии. Он очень напоминает мне маленькие городки, особенно баварские. Я даже не запоминала их названия.

Нахожу стоянку такси и среди всех таксистов выбираю пожилого мужчину на минивэне. Наверное, это самый безопасный вариант в отсутствии «Убера».

— Бонжур. Мне надо в Сансерр! — Говорю на французском, так вероятности в успехе больше.

— Конечно, ма шерри, — пожилой мужчина улыбается и лезет в какую-то книжечку, долго в ней копается и наконец выдаёт: — Сто пятьдесят евро, поедете?

Я соглашаюсь. Залезаю в старенький минивэн на переднее сидение, потому что у него большое лобовое стекло и я смогу рассмотреть окрестности, и жду, когда он уберёт мой чемодан.

Водитель сообщает, что нам ехать чуть больше часа, и спрашивает конкретный адрес. Я разочарованно пожимаю плечами. Называю ему название винодельни, но он не знает. Но успокаивает меня тем, что там чуть больше тысячи жителей и мне подскажут.

Когда мы трогаемся, мне кажется, что всё это происходит не со мной. Я просто не могу поверить. Я в каком-то неизвестном городе Франции еду в замок к Родриго. К Родриго, который плотно ассоциируется у меня с Карибским островом, а не герцогством Беррийским.

Водитель провозит меня по центру, показывает гордость Буржа — их собор. Что-то мне рассказывает про город, но я плохо разбираю его речь. Видимо, здесь какой-то акцент, который мне ещё сложнее разбирать. Я заинтересованно киваю, а сама в мыслях о Родриго.

Чем ближе мы к Сансеру, тем живописнее становятся пейзажи. С обеих сторон узкой дороги убегают ввысь или наоборот вниз виноградники. Вдалеке виднеются небольшие домики.

Здесь красивый свет и трава сочная, свежая. Даже воздух как будто минеральный.

— Всё, дальше я не поеду, — останавливается водитель и безапелляционно выходит из машины и достаёт мой чемодан.

Он уезжает, а я так и стою ошарашенная сервисом. На узких улочках ни души.

Я осматриваю этот малюсенький городок и понимаю, что центральная часть находится на возвышенности и нужно подняться. Интернета у меня нет, а загуглить шато де Гранж я попросту не догадалась.

Ладно, язык до Киева доведёт, а меня, надеюсь, до Маркиза.

Поднимаюсь по вымощенным брусчаткой улочкам и проклинаю всё на свете. На улице самый зной. Я, естественно, вырядилась абсолютно неуместно. Мне так хотелось предстать перед Родриго в самом модном платье Москвы, что пришлось к нему надеть балетки на тонюсенькой подошве, и теперь я ощущаю каждую шороховатость булыжников.

Представляю, как я вспотею в длинном платье, пока дойду, и как юбка прилипнет к ногам. Ужас.

Я поднимаюсь вверх и заглядываю в стеклянные витрины местных магазинчиков, но везде пусто.

Таксист сказал, что город существует с одиннадцатого века. По моим ощущениям, тогда его жители и покинули. И только редкие машинки, такие же крохотные, как всё тут, напоминают о том, что я всё-таки в нашем времени.

Наконец я вижу совсем пожилого мужчину, который вешает на своей винной лавке табличку «Закрыто».

— Бонжур, месье! Пардон! Мне нужна помощь, — выпаливаю на совсем не безупречном французском.

Мужчина смеряет меня оценивающим взглядом. Я прекрасно понимаю, как нелепо смотрюсь. Однако, нелепо не значит, что не эффектно. В итоге взгляд мужчины смягчается, и он улыбается, приглашая меня жестом к себе в лавку.

— Бонжур, мадемуазель! Чем могу быть полезен?

— Мне нужно в шато де Гранж, — вижу настороженный взгляд мужчины и добавляю, — я не могу дозвониться до месье Де Гранжа. Родриго де Гранжа.

— О, Родриго, — мужчина опять оценивающе меня смеряет лукавым взглядом, как-то неприлично долго, особенно для своего возраста, зависая на груди, — да-да. Я вас немного провожу. К сожалению, подниматься тяжело.

Я благодарю мужчину, жду, когда он соберётся, и мы выходим. Он ведёт со мной необременительную беседу о погоде.

— А Вы из Венесуэлы, ма шерри?

— Нет. Из России. Думала, мой акцент меня уже выдал, — улыбаюсь, — но познакомились мы в Венесуэле, да.

— Из России? Нет, я не понял. Как интересно… Вот, ма шерри, вам здесь подняться до самого верха, и вы сразу увидите каменную ограду, зайдите в арку, это и будет шато де Гранж.

Мужчина прощается со мной и заходит в маленький домик. Я как будто у хоббитов в гостях. Какое-то всё здесь игрушечное.

Последний отрезок пути для меня самый сложный. Я уже представляю, как появлюсь с чемоданом, как бедная родственница. Как же нелепо. Надо было заселиться в отель.

Наконец дохожу до похожей ограды. Останавливаюсь у арки, и от пяток до кончиков волос пробегает волна дрожи. Я буквально вибрирую от нервоза. Закрываю глаза и вступаю на его территорию.

Дыхание сбивается, ладони потеют так сильно, что ручка от чемодана неприятно скользит. Мне хочется развернуться и убежать, но я боюсь, что он меня уже увидел и я буду смотреться ещё глупее.

Пытаюсь осмотреться, чтобы отвлечься. Наконец из-за поворота показывается шато. Я смотрю на него и смеюсь над тем, какая же я дурочка.

Я не знаю с чего, но решила, что у Родриго будет замок по типу Нойшванштайна.

Я вижу большой двухэтажный каменный дом со ставнями. Он покрыт свежей штукатуркой, но где-то виднеется старая кладка. Думаю, это специально.

Дорожки, как здесь и принято, насыпные. Никаких излишеств в саду нет, хотя, возможно, это только у выходной группы так. Здесь лишь идеальный газон и цветы в больших кашпо.

Сердце уже выпрыгивает из груди, когда я подхожу к двери. К голубой двери. Почему-то факт того, что у Родриго ставни и дверь под цвет его любимых рубашек, меня забавляет. Подношу руку к красивому раритетному золотому звонку, делаю вдох-выдох и нажимаю.

Больше я не дышу. Прислушиваюсь. Жду. Но ничего. Заношу руку опять и жму более уверенно. Спустя секунд тридцать слышу шаги по каменному полу, и наконец дверь открывается.

— Бонжур, — произносит с улыбкой молодая женщина и смотрит на меня с интересом.

Я забываю и французский, и даже английский. Просто смотрю на неё и натянуто улыбаюсь. Приплыли...

Je t'aime comme je t'aime Maёlle

Женщина продолжает смотреть на меня и улыбаться. Она видит мою растерянность.

Я чувствую, как у меня начинают гореть щеки. Дурацкие сосуды. Я полыхаю и плавлюсь на июньской духоте. Хочется развернуться и убежать, но стою как вкопанная.

Женщина старше меня лет на десять. Она не обладает какими-то выдающимися данными, но имеет этот пресловутый французский шарм.

Красивые соломенные волосы уложены в локоны, но так, будто бы она просто расчесалась и пошла. Её образ, как будто она вообще не заморачивалась, но выглядит очень стильно.

Живые голубые глаза и самое главное — открытая улыбка, которая украшает её лицо. И чувствует она себя уверенно и непосредственно, в отличие от меня.

Вдруг доносится голос Родриго откуда-то сверху. Цепенею ещё больше. И смотрю за спину женщины, слыша приближающиеся шаги.

Когда вижу его в холле, забываю о ней и сглатываю слюну. Взъерошенные волосы, голый блестящий торс и хлопковые шорты, сидящие слишком низко, обнажая косые мышцы. Ну, привет, мистер Вселенная. Я практически забыла, как он хорош под фраком.

Родриго смотрит на меня так, как будто увидел приведение, ничего мне не говорит, не приветствует и поворачивается к женщине.

— Кларисс, кажется, я сошёл с ума. Или в дверях и в правду стоит прекрасная мадемуазель? — Говорит с явным испанским акцентом, и я понимаю каждое слово.

— Ты не сошёл с ума, — смеётся и легонько бьёт его в обнажённую грудь, — но мадемуазель немая.

— Cariño, я правда не верю своим глазам, — переключается на английский, — как ты тут оказалась? Заходи, — берёт меня за руку, склоняется и медленно целует в каждую щёку. И хоть я так и стою молча и не могу пошевелиться, мурашкам всё равно, и они отплясывают самбу на моём теле.

— Ола, бонжур, пардон, я растерялась… Я тут по работе и решила зайти, — сумбурно произношу.

С чемоданом решила зайти… Гениально.

— Сейчас всё расскажешь. Антониа, это Кларисс, — представляет меня женщине, и я ей говорю, что мне очень приятно. Нет. Мне очень неприятно!

— Кларисс, это Антониа.

— Та самая? — спрашивает у него на французском, округляет глаза и отходит на шаг назад, чтобы ещё раз окинуть меня взглядом.

Замечательно, он рассказал своей тёлке о нас, и она с интересом меня рассматривает.

— Та самая, — улыбается Родриго и приобнимает меня, явно чтобы я расслабилась.

Он думает, что я расслаблюсь от этого жеста в присутствии его пассии?! Как же меня бесит эта европейская непосредственность.

— Антониа, я столько о тебе слышала, — говорит с сияющей искренней улыбкой, а мне её придушить хочется, — очень рада знакомству. Не буду вам мешать, пойду!

Пойдёт? Всё? Это не его жена? Так просто?

Женщина начинает обуваться, Родриго говорит ей подождать, убегает, сразу же возвращается и вручает ей двести евро. Они прощаются, она машет мне и наконец уходит.

— Это моя массажистка, много работы, устаю, — поясняет Родриго, а я наконец понимаю, почему он так блестит. Но почему она в курсе обо мне?!

Закрывает за ней дверь, разворачивается и уже смотрит на меня совсем иначе.

Эти шоколадные глаза ликуют и вот-вот меня расплавят.

И мне вроде пора выдохнуть и порадоваться. Но я так перенапряглась за эти часы, а особенно за последние три минуты, что продолжаю стоять как замороженная.

— Cariño, ты в порядке? — Подходит и берёт бережно за плечи.

Его прикосновение обжигает. Поднимаю на него голову и опять не могу поверить, что это действительно он. Что он такой красивый. И пахнет сейчас собой. И смотрит на меня как будто бы с любовью.

Он нежно водит по моим плечам и внимательно всматривается в меня. У меня тут же мутнеет взгляд, и по щекам начинают бежать слёзы, освобождая от напряжения, которое копилось у меня все эти недели.

— Эй, — сразу притягивает к себе и обнимает, даёт волю моим чувствам.

Я позволяю себе выплакаться. Столько, сколько надо. Уже нет смысла храбриться и что-то из себя строить. Он крепко прижимает меня и гладит по волосам, а я расслабляюсь, чувствую тепло его кожи и запах, проникаюсь его особенной энергетикой.

— Я привезла тебе вино, которое обещала. Помнишь? — наконец произношу этот бред, немного успокоившись.

— Ага, я так и подумал, — смеётся и целует в макушку. Хрипло в неё выдыхает: — Ca-ri-ño, ты самый красивый почтальон в моей жизни.

— Мне надо умыться, — улыбаюсь и говорю, полностью успокоившись.

Родриго провожает меня в санузел, интересуется, голодная ли я, что хочу, и оставляет.

Я умываю лицо ледяной водой и смотрюсь в зеркало. Глаза блестят от слёз, нос опухший, всё лицо покрасневшее. Красавица…

Добившись более-менее приличного вида, наконец замечаю интерьер.

Насколько я люблю ко всему придираться, а сейчас мне не к чему. По современной сантехнике понимаю, что ремонт делал Родриго и сделал безупречно.

Выхожу в холл и наконец осматриваюсь. Весь дом как будто прозрачный из-за обилия окон. Блики от света везде играют, и главное украшение — это вид на сад. Весь акцент в интерьере именно на него.

А всё остальное абсолютно минималистично, даже аскетично. Думаю, что тут родные каменные полы выглядят очень старинными, где-то штукатурка, где-то деревянные панели. Какая-то мебель абсолютно современная, а какая-то — антикварная. И сочетается это настолько интересно и гармонично, что даже удивительно.

— Cariño, я тут, — кричит откуда-то, и я иду на его голос.

Захожу в жилую зону, здесь уже лежит классический паркет елочкой, а всё остальное очень современное. О том, что мы в шато, напоминают лишь окна, полы и потолки с лепниной. Мебель здесь из последних коллекций и отвечает всем самым новым трендам.

А кухня из нержавейки и остров из оникса окончательно приводят меня в восторг.

— Querido, у тебя нереальное шато! Очень стильно! Потрясно!

— С тобой да. Действительно потрясно, — улыбается. Он надел рубашку, чем меня немного огорчил, — я сейчас приготовлю тебе перекусить. Ничего особенного.

Забираюсь за остров и с удовольствием за ним наблюдаю. Как он элегантно перемещается по кухне, он даже режет красиво.

Смотрю в окно и вижу роскошную террасу с видом на долину. Там можно и перекусить. Судя по свету, там сейчас тень.

— А можно на террасе перекусить?

— Конечно.

Родриго ставит всё на поднос из оникса, как будто из того же, что и остров, и несёт на террасу.

Выхожу за ним в сад и подбегаю сразу к ограде. Терраса как будто нависает над его виноградниками. А под ней открытый бассейн. Красиво. И хочется сразу же спуститься.

Опираюсь на ограду и любуюсь видом. Родриго подходит ко мне и прижимается. Ставит руки на ограду и кладёт голову мне на плечо.

— Нравится?

— С ума можно сойти… Это твои склоны?

— Да. Но это только де Гранж. У меня есть ещё несколько в Сансере и один через реку в Пьюи-Фюме.

Это не менее известное место. Гордость за него распирает.

— Ничего себе у вас владения, маркиз…

— Одна сеньорита сказала мне зарабатывать мозгами, и я усиленно над этим работал, скупая заброшенные земли, — говорит, обжигая мне шею своим дыханием.

Я понимаю, что он вторгается в моё личное пространство, но от его вторжения я как будто проживаю сейчас свою альтернативную жизнь.

Как будто не было нашего расставания, мы любим друг друга и стоим осматриваем владения. Сказка какая-то.

Маркиз, шато, я что, попаданка из трендовой литературы?

На душе невероятное спокойствие и даже блаженство. Я очень давно не чувствовала ничего подобного.

Мы возвращаемся к столу. Родриго угощает меня невероятно вонючим сыром, моим любимым корном и орехами. Я улыбаюсь, потому что он, не спрашивая, попал в яблочко. Именно то, что я сама бы выбрала.

А красивый сервиз вносит последний штрих.

— Ты всё ещё любишь колу зеро? — спрашивает и возращается в дом.

— Люблю. Но я думала, ты меня угостишь своим вином, — кричу вдогонку.

— Держи, — ставит стаканы и две бутылочки колы, — вином не угощу.

— Почему?

— Не хочу тебе мутить сознание. Хочу тебя настоящую.

Я понимаю, что он имеет в виду. Согласна. Но фраза «хочу тебя» сбивает с толку. «Настоящую». Звучит очень неоднозначно. Или наоборот, предельно однозначно?

J'te pardonne Hoshi

Молчу, смотрю на него на фоне этого пейзажа. Так необычно… Мой мозг запомнил его загорелым, влажным от карибского зноя, а здесь всё иначе. Цвета приглушённые, тёплые, воздух минеральный, свежий, а не жгучий.

И такой же здесь Родриго. Хочется напиться им, как прохладной минералкой. Именно! У меня невыносимая жажда по этому мужчине. Сушняк, как с похмелья.

Хочет меня настоящую? Вот она я настоящая, будто очнувшаяся от затяжного кутежа.

Пришла в сознание. Смотрю на него и не понимаю, как я могла его бросить.

Сознание полностью вытеснило негатив, мне даже хочется за него ухватиться, но я помню только хорошее.

И только одно воспоминание не даёт мне покоя. Из-за него я и сбежала.

Как же мне стыдно за него. Разве имею я право сейчас сидеть и наслаждаться его обществом после такого?

— Алло, салют, Филипп, — разрывает нашу тишину Родриго своим звонком, — Филипп, у меня изменились планы. Справитесь без меня? Да, у меня отпуск на три дня. Спасибо. Адьё!

Скрываю улыбку за пережевыванием салата. Откуда он знает, что именно три дня? Приятно…

— Родриго, — решаюсь, мне надо освободиться, — прости меня, пожалуйста. Я не могу больше, меня это так разрывает…

— Cariño, — непонимающе смотрит на меня и берёт за руку, — о чём ты?

— О последней встрече на Маргарите. Я оставила тебя на погибель.

— Какую погибель? Я жив, как видишь, — растерянно улыбается.

— Я про волны. Я тебя не спасла, когда ты тонул. Ничего не сделала, — опускаю глаза, делаю глоток. Я пыталась забыть это, оправдать себя, но сейчас смотрю на его лицо, и эта картина в глазах оживает и разрывает сердце.

Я привыкла списывать тогда всё на состояние шока, на инстинкт самосохранения. Что я могла сделать? Маленькая хрупкая девочка против необузданного карибского моря? Но я же даже не пыталась…

— Cariño, — молчит и ждёт, когда я подниму на него глаза, — я помню только наш разговор, а потом ничего, только как меня отпаивали глюкозой на пляже. Что произошло после нашего разговора? Я знал, что в этом причина, но ничего вспомнить не мог. Никаких зацепок.

Встаю с дивана, подхожу к нему и сажусь на колени. Заключаю в ладони его лицо.

— Pardona, querido, pardona!

Умоляю его, сбивчиво говорю. Я даже не осознаю, как я миксую языки, вспоминаю, что он учил русский, и несу какой-то сумбур, но он как будто всё понимает.

— Эй, детка, прекрати, — гладит меня по щекам, — всё нормально. Не возлагай на себя какую-то сомнительную вину. Я вот здесь, видишь? Живой, сижу под тобой, всё хорошо. Всё так, как должно было быть. Успокойся, успокойся.

Утыкаюсь ему в волосы, такие густые, чёрные, и вдыхаю его запах. На улице духота, а меня трясёт, как на морозе, прижимаюсь к нему ближе и пытаюсь унять эту дрожь.

Когда я его не спасла и шокированная стояла и смотрела, как он захлёбывается в волнах, я была уверена, что это очевидный признак, что я его не люблю. Что я его предала.

А он даже не помнит этого предательства. Нет, я прекрасно помню, что он тогда был не в себе, не отдавал отчёт в происходящем, это меня тоже оттолкнуло, но мне отчего-то отчаянно хочется, чтобы он вспомнил.

— У тебя так часто бывало? Чтобы ты терялся? Не помнил что-то? Паника? — Спрашиваю, не отрывая головы от его шевелюры.

— Никогда, — говорит, гладя по рёбрам и бёдрам, — я помню, как побежал за тобой, увидел отводное течение и побежал, испугался за тебя очень, а дальше пробел.

— Прости!

— Прекрати. Тебе не за что извиняться! Не за что! Слышишь? — Поворачивает голову и сталкивается со мной лбом, фиксирует рукой голову, — всё хорошо, cariño! Это я должен молить о прощении. Ты даже не понимаешь, насколько ты меня спасла!

Смотрю в его глаза растопленного молочного шоколада и верю ему. Как же я ему верю…

Его лицо плывёт перед глазами от заволакивающей глаза влаги.

— Понимаю…

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Именно этого я и хотела.

Я всегда знала, что он совершенно особенный. Благородный, но запутавшийся.

Я верила в него и восхищалась, а потому не могла мириться с его стилем жизни. Потому так больно было узнать правду. Но я знала, что он заслуживает лучшего, и он заслужил.

И теперь понимаю, что меня вообще не смущает его прошлое. И вместе с тем понимаю, что уважаю его за это.

Восхищаюсь теперь по-настоящему. И люблю. Чёрт возьми, его невозможно не любить.

Встаю с колен и возвращаюсь к своей тарелке.

Была бы моя воля, осталась бы с ним так навсегда.

Но у меня три дня. Три дня, чтобы разобраться в себе и понять, что мне нужно.

— Cariño, я попросил своего управляющего меня не беспокоить эти дни. Но от ужина друзей сегодня не могу отказаться. Окажешь мне честь?

— Маркиз, как я могу вам отказать? — Игриво спрашиваю.

Надо было меньше «Тюдоров» и других исторических сериалов смотреть. Теперь одно слово «маркиз» меня так будоражит, что мигом пронзает низ живота.

— Вот как? — Хитро ведёт бровью и плавит своим пожирающим взглядом.

Как же я люблю его такого. Он может быть глубоким и нежным и спустя мгновение порочным и страстным.

Провожу ладонью по шее, она от жары, от пышных волос или, скорее, от горящего взгляда этого знойного красавца покрылась потом. Он скатывается по спине.

Чувствую себя растаявшим мороженым. Липкая и мокрая. Везде.

— Только мне надо собраться. Принять душ, переодеться. А я еще не сняла отель. Посоветуешь что-нибудь?

Спрашиваю и сама не верю в свою бредятину. Но вроде звучу вполне убедительно.

— Посоветую, — улыбается, — мастер-спальню в Шато де Гранж.

— А гостевые спальни у месье де Гранжа имеются?

— Имеются, но ты просила совета…

Родриго заносит мне чемодан всё-таки в гостевую спальню, располагающуюся ровно напротив его.

Здесь довольно длинный коридор и, наверное, ещё много комнат, но дом он обещал показать попозже. И очень многообещающе пообещал меня чем-то удивить.

Мне безумно нравится моя спальня. Зачем какие-то отели, когда у него, как в самом классном бутик-отеле?

Родители Глеба должны подарить нам большую квартиру на свадьбу, и я постоянно зависаю на «Пинтересте», лайкая интерьеры именно в таком стиле.

Только у меня всегда не вязалась картинка с московской атмосферой, а здесь же травертин, микроцемент, бетон и природные песочные цвета невероятно гармоничны. Акценты только на дизайнерской мебели, антиквариате и природе.

Достаю чёрное коктейльное платье, мюли на невысоком фигурном каблуке и иду в душ. Окно в санузле выходит на склон, и я не отвожу с него взгляда. Как же тут хорошо!

Пока сушу волосы, звонит Глеб по «Фейстайму». Отвечаю и отчего-то переживаю не о том, что Глеб увидит заходящего ко мне Родриго, а за то, что Родриго увидит, что я разговариваю с Глебом. Совсем мозг расплавился…

— Тонюш, как дела? Вы где сегодня?

— В Сансерре, — здесь я не вру, даже вид из окна показываю, — скоро уезжаем на ужин в очередное шато.

— Зачётно. Отель крутой, завтраки хорошие?

— Только заехала, не знаю…

Становится дико стыдно за своё враньё. Знал бы он, чего я на завтрак желаю…

— А меня предки с ними на Кубань зовут. Папа хочет показать, что там прикупил.

— Здорово, я тоже хотела очень увидеть. Поезжай.

— Они на неделю, ты вернёшься, а меня не будет. В другой раз.

— Да поезжай. Ты что? Я же не маленькая, дождусь.

— Не обидишься? — Заботливо спрашивает.

— Нет, конечно!

Поболтав, кладу трубку и думаю, что всё складывается наилучшим образом. Значит, у меня не три дня, а неделя.

Когда я уже почти собрана, Родриго стучит и предупреждает, что ждёт меня внизу.

Родриго стоит в красивых серо-голубых брюках и белой рубашке. Его неизменный аутфит. Всё сидит как влитое. Пока спускаюсь по лестнице, вдоволь им любуюсь.

Он стал ещё изысканнее за эти годы. Всё-таки наши мужчины, сколько не старайся, а так себя подавать не умеют.

Но у них другие неоспоримые плюсы.

Подаёт мне руку и выводит из дома. На гравийной площадке нас ожидает раритетный «Мерседес-Кабриолет» голубого цвета с молочным салоном. Опять изыск.

— Всё ещё любишь ретро? — Вылетает изо рта, и я тут же прикусываю язык.

Всё-таки съязвила, не удержалась. Как я боялась этого. Если я буду его попрекать за браки со взрослыми женщинами, мне стоит просто развернуться и уйти.

Либо принимаю, перечёркиваю и не вспоминаю, либо не унижаю его. А так… низко.

С опаской смотрю на него, но он либо не понял моего токсичного укола, либо воспитание не позволяет ему показать, что понял.

— Не могу устоять перед красотой, — сдержанно улыбается и сажает в автомобиль, — эта красавица принадлежит этому дому уже пятьдесят лет.

Родриго включает магнитолу, из которой доносится голос Эдит Пиаф. Нафталином отдаёт, но как же это атмосферно…

— Извини, кассет с русским рэпом у меня нет, — задорно улыбается, а я взрываюсь от смеха, вспоминая, как приучала его к своему подростковому вкусу.

— Ничего страшного, мне нравится, — улыбаюсь и поднимаю руки наверх навстречу ветерку.

Мы проезжаем узкие улочки, по которым я карабкалась здесь с чемоданом, выезжаем из старого города, хотя я бы назвала это деревней.

И едем вдоль легендарной Луары в шато к друзьям Родриго.

Мне почему-то всегда казалось, что Луара, как Волга или хотя бы как Дунай, а по факту она весьма скромная, тут так вообще ручеёк. Но сколько этот ручеёк приносит в ВВП Франции, питая все эти терруары…

Мы въезжаем в красивые распахнутые кованные ворота с монументальными колоннами, едем по узкой дороге, над которой склоняются кроны деревьев, и подъезжаем к настоящему в моём понимании шато. Оно похоже и на Де Гранж, но тут есть башенки, а фасад увит плющом.

— Жульен барон, он сделал из своего шато закрытый клуб, — докладывает Родриго, когда помогает мне вылезти из низкой машины.

— Да я смотрю, вы все тут аристократы, — улыбаюсь.

Родриго хмыкает.

— Это огромная финансовая нагрузка. Многие используют по две комнаты в своих замках. Не имеют возможности оплачивать коммунальные платежи, а уж о ремонте перестали и мечтать. Де Гранж тоже загибался.

— Да, мне Пьер рассказал, как один венесуэльский красавчик его спас.

— А что ещё он рассказал о венесуэльском красавчике?

— Ничего, не успел, я убежала с ним танцевать.

— Правильный выбор, сеньорита, — приобнимает меня за талию и ведёт сразу в сад за домом.

Там уже засервирован стол, но людей нет. Не знаю, уместно это или нет, но быстро делаю фото для мамы, здесь фарфор Dior. Она помрёт от красоты.

Только я возвращаюсь к Родриго, как из дома выходит пожилой импозантный мужчина. Это и есть хозяин шато — Жюльен.

Я еле сдерживаю улыбку, потому что у меня жюльен ассоциируется только с белыми грибами и кокотницами.

— А я вас видел, мадемуазель, на балу. Сложно было не заметить, рад знакомству!

— Взаимно, — смущённо улыбаюсь.

— Я бы тоже влюбился, дружище, увидь её в том платье. Вы были украшением бала, ма шери, — продолжает осыпать меня комплиментами грибной барон.

— Я влюбился задолго до бала, Жуль, и платья мне не нужны. Но да, она была прекрасна.

Я поднимаю взгляд на Родриго и укоризненно смотрю. Никогда не привыкну к этим французским пошлым шуткам у всех на виду. И так шутят все возраста.

И только когда он мне улыбается, до меня доходит основной смысл его фразы. И я опять ему верю…

Родриго рассказывает ему о нашем знакомстве в Венесуэле, но уже на французском, и я опять половину не понимаю.

— Антониа, а как вы оказались на балу? — вырывает меня из моего забытья мужчина и жёстко окунает в реальность.

Всем прекрасно известно, что случайных людей там нет, и он хочет узнать, к какому «дому» я отношусь.

— Меня пригласил Пьер Гуэри, — отвечаю полуправду, чтобы никого не ставить в неудобное положение. Но эта вечно сопровождающая полуправда меня доканала уже.

Родриго опять что-то бегло ему говорит на французском, и из дома выходят ещё несколько человек.

Ужин проходит хорошо, все ради меня переходят на английский, я смещаю акцент с своей связи с коньячным домом Парро на свою работу. Все знают нашу компанию, у одного из присутствующих даже будет встреча с нами, и разговор уходит в нужное для меня русло.

К концу ужина за столом и вовсе начинают сплетничать, и Жюльен нам всем по секрету выдаёт подробности жизни Меган Маркл и принца Гарри, о которых узнал на похоронах герцогини Альбы.

Мы многозначительно переглядываемся с Родриго и тихо угараем. Я уверена, что Жюльен просто красуется, но всё равно забавно послушать об этих всех тайнах мадридского двора.

Во время десерта Родриго начинает меня под столом активно наглаживать. Я бы списала всё на опьянение, но мы с ним не пили. Только сделали буквально несколько глотков.

Когда мы возвращаемся в Де Гранж, я чувствую, как сгущается напряжение. Оно почти осязаемое. Родриго включает приглушённый свет, берёт меня за руку и ведёт в пока неизвестную часть дома.

Чувство предвкушения и неуверенности дурмянят голову, а когда мы подходим к лестнице, ведущей вниз, и Родриго оборачивается и смотрит на меня почерневшим взглядом, у меня буквально закипает кровь.

Мы спускаемся в подвал? Оказавшись в холодном каменном помещении, воображение рисует темницы, цепи, и я уже почти явно ощущаю на коже грубую структуру камня.

Когда он вводит код на двери, которой на вид лет триста, я сглатываю, дыхание сбивается, а по бёдрам разливается влага. Он ещё раз оборачивается, считывает моё состояние и запускает внутрь, задерживаясь взглядом на моём декольте.

— Моя главная гордость, — говорит Родриго и включает приглушённый свет.

— Вино? — разочарованно спрашиваю, оглядывая бочки с вином и ряды с коробками вина.

А я-то думала…

— Да. Это настоящая пещера. Здесь у меня выдерживается вино с этого склона. Именно оно и выиграло ту награду. И здесь хранятся мои самые ценные приобретения.

— Понятно. Здорово, — звучать непосредственно у меня так и не получается.

Пока я спускалась в эту пещеру, я зажглась как спичка, и потушить этот пожар у меня не выходит. Я была полна желания и решимости.

Я поднимаю на него взгляд, и в ту же секунду он впечатывает меня в дверь. Да, именно этого я и ждала.

Мы тяжело дышим, смотрим друг на друга. Пересохшие губы раскрываются, я осторожно кладу руки ему на поясницу, выпускаю рубашку, забираюсь под неё и впервые прикасаюсь к нему, как к мужчине. К своему мужчине.

У Родриго железная выдержка, он ничего не делает, хотя я бедром прекрасно ощущаю, что это напускное спокойствие.

Мои руки продолжают изучать некогда такое желанное и знакомое тело, желание полностью контролирует рассудок.

Я отчаянно хочу, чтобы он меня поцеловал, тяну к нему голову, и он склоняется ко мне навстречу.

— Зачем ты приехала, cariño? — Выдыхает в губы.

Premier amour Nour

От его близости в голове туман, я сконцентрирована только на своих ощущениях. Я не хочу думать, не могу. Я сама не знаю…

— Зачем ты усложняешь? — Выдыхаю ему в ответ, еле сдерживаясь, чтобы не преодолеть эти миллиметры.

Родриго несдержанно от меня отрывается с выдохом.

Решительным шагом подходит к двери, которую я только замечаю, и отпирает, показывает мне рукой, что ожидает меня.

Мы выходим к бассейну. На свежем воздухе голова начинает соображать чуть лучше.

— Давай я тебе облегчу, — наконец разворачивается и обращается ко мне, — на тебе нет кольца. Ты рассталась со своим женихом?

Чёрт. Я же не отношения выяснять приехала. Я хотела прояснить своё отношение к нему. Я в полнейшем смятении, я ничего не знаю… Я не готова к таким разговорам.

— Нет. Не рассталась, — подхожу к бассейну, сажусь на край, — можно? — спрашиваю прежде, чем опустить ноги в воду. Вода меня успокоит.

— Тебе здесь всё можно.

И как мне расценивать эти слова?

— Родриго, всё правда сложно, — искренне говорю и поднимаю на него растерянный взгляд, — я запуталась. Я… я увидела тебя, и всё изменилось. Я больше не знаю, чего хочу.

— Cariño, многие перед свадьбой волнуются. Не многие мчатся на другой конец света к бывшим.

Я склоняю голову и смотрю в лазурную воду бассейна. Мне нечего сказать себе, не то что ему.

— Или ты приехала развлечься со мной перед свадьбой? Я тебе Вегас?

Жесть… Я лишь громко вздыхаю.

— Хорошо. Давай, — звучит как-то грубо. Родриго подходит ко мне, садится позади меня. Обвивает ногами, кладёт руку на живот и притягивает к себе, склоняется к шее, царапает своим дыханием, снова вызывая жаркий всплеск возбуждения, — но через три дня ты уедешь и больше никогда не вернёшься. На этом всё.

Дергаюсь в его объятиях от противной дрожи, пробежавшей по всему телу. Его слова больно колют. Чувствую, как дыхание начинает срываться, а сердце неприятно ноет. Я так не хочу. Что это за ультиматум…

Наклоняю корпус к своим коленям, обнимаю себя за ноги, кладу голову на колени и плачу. Это слишком…

— My baby love, — чувствую его губы у себя на позвонках и начинаю плакать сильнее. Он меня так называл в наш самый счастливый день, в глазах проносятся картинки из прошлого, разрывающие меня на тысячи частиц, — как я смогу тебя отпустить к другому? Я не смогу… Знать, что ты там…

Я понимаю, о чём он думает, но всё же не так… Отпустить меня к Глебу — то же самое, что отпустить к брату. Но разве так объяснишь?

Сейчас в его объятиях я явно ощущаю, что такое быть желанной женщиной, любимой…

Это совершенно другая энергия. И пусть меня сейчас разрывает от боли и от возбуждения не осталось и следа, но у нас сейчас настоящая близость. Связь. Которую я порвать больше не смогу. Точно знаю, что не смогу. Предельно ясно осознаю, что он моя первая и единственная любовь. Всё остальное и близко не то, что я чувствую к нему...

— Родриго, — медленно поднимаюсь и разворачиваюсь к нему, — там у меня ничего нет. Мы не спали больше года.

Впервые я призналась в этом другому человеку, как будто пока никто не знал, это было ненастоящим. Я не принимала эту правду.

А теперь я её озвучила. Мужчине. Да ещё и желанному. Чувствую стыд. Созналась в своей никудышности…

Родриго смотрит на меня нечитаемым взглядом и молчит, только его кадык дергается.

— Значит, я был прав в Жарнаке. И зачем ты выходишь замуж? Что тебя держит? — Накрывает мои руки своими.

Чувствую в этом жесте поддержку и защиту. Понимаю, что я сейчас не перед ним отчитываюсь, я сама с собой разговариваю. Хотела же разобраться, разбирайся.

— Я хотела, чтобы у меня всё было идеально. Я очень гордилась, что у меня такие стабильные отношения. Мы вместе семь лет почти, и за это время мой брат сменил несколько девушек. Женился, родил ребенка, развёлся. Тяжёлый развод был. Сейчас снова женился, ждут ребёнка. У Элеши вообще было такое… Все очень болезненно это переживали. И я в том числе. И я себе поклялась, что у меня всё будет ровно и хорошо.

Озвучиваю свои убеждения ему и понимаю, насколько они бредовы.

— Ты так хочешь идеальную картинку, что заранее вступаешь в обречённый брак? Когда ты перестала слушать свои желания, cariño? Себя?

— А ты прям себя всегда слушал? Ха, — язвлю и тут же жалею о своих словах.

— Не всегда. Но сейчас я точно знаю, чего хочу.

— И чего?

— Тебя. Это очевидно.

— И как ты это понял? — Вскакиваю и отбегаю. — Ты меня не видел восемь лет. А тут увидел, и тебе всё стало ясно? Всё так просто? — Эмоционально размахиваю руками.

— Да. Всё просто.

— Да ты просто в деревне живёшь, где женщин нет.

Родриго начинает смеяться. Громко. Искренне. Нарушая пронзительную тишину этого места. Вскакивает и подходит ко мне.

— Cariño, — берёт за руки, — для чего ты на меня нападаешь? Я тебе не соперник. Я играю в твоей команде. Понимаешь?

В голове столько мыслей, что я не справляюсь. Кручу его слова в голове и вроде понимаю смысл.

Меня бесит, что у него всё кристально понятно, а я вру себе, вру окружающим. Выкручиваюсь, недоговариваю и не могу принять решение.

— Прости меня. Мне сложно.

— Детка, — притягивает к себе, — я знаю, что тебе сложно. Я прекрасно понимаю. Как никто другой. Ты сейчас очень уязвима. Ты как оголённый нерв.

— И зачем ты мне это говоришь? — Мне так неприятно признавать это всё. Вся моя прежняя жизнь на глазах рассыпается на мелкие осколки. Это же половина моей осознанной жизни. Огромный отрезок...

— Пойдём.

Родриго ведёт меня по внешней лестнице на террасу и заводит в дом. Мы идём по тёмным коридорам и заходим в тупик. Включает свет в комнате.

Это кабинет. Похож на его гостиную. Отделан деревянными панелями, стоит стеклянный стол и культовые кресла Бакстер. Предельно минималистично.

Родриго подходит к стене, нажимает, слышу, как открывает сейф, достаёт что-то и ставит на стол. Опускаю глаза и тут же их закатываю. Мятная коробочка.

— Это что, кольцо?

Мне этот спектакль не нравится. Второй раз я не поведусь. Не хочу больше колец!

— Посмотри сертификат, — протягивает мне конверт.

Мне и так всё понятно. Открываю документы и смотрю дату приобретения. Август. Год нашего романа.

— И что ты этим хочешь мне сказать?

— Что я не имею права просить у тебя разорвать отношения и отменить свадьбу, не предложив ничего взамен. Это твоё кольцо. Я хотел сделать предложение тогда. Я делаю его сейчас.

Disfruto Carla Morrison

— Я отказала бы тебе тогда, и я отказываю тебе сейчас, — отвечаю на его манер.

Не знаю, куда деться и как себя вести. Я точно приехала к нему не за предложением.

— Даже не посмотришь? — Спрашивает предельно строго, вся его южноамериканская непринуждённость испарилась.

Закусываю щёки, чтобы сдержать лицо, и подхожу. Жду, когда он откроет футляр.

— Очень красивое! Всегда мечтала о такой форме! — Искренне хвалю бриллиант в огранке emerald. Оно мне нравится намного больше нынешнего круглого.

— И всё равно нет? — С непониманием спрашивает Родриго.

— Я же не кольцу говорю «да».

— Точно. Ты говоришь «нет» мне.

С сожалением поднимаю глаза на Родриго. Он уязвлён. Первый раз в жизни вижу его таким расстроенным и злым одновременно.

Мне стыдно. Когда я затеяла это приключение, о его чувствах я не думала вообще. Мне хотелось его любви, но, как оказалось, я её принять не готова.

Точнее нет. Готова, конечно. Но я не хочу в клетку. Из одной в другую. Он давал мне всегда чувство свободы, и за ним я сюда и приехала.

— Родриго, можно я пойду спать? Ты… ты меня окончательно сбил с толку. Так всё навалилось, — я зажёвываю последние слова, и они почти неразличимы, так всегда происходит, когда я очень нервничаю.

Разворачиваюсь и убегаю от него.

Вхожу в комнату, включаю ванну и раскрываю окно. Мне так душно и совсем нечем дышать.

Зачем он всё испортил…

Сбрасываю с себя платье, расстёгиваю бюстгальтер с надеждой задышать, но тиски не отпускают меня.

Что же я натворила?

Ложусь в ещё ненабранную ванную и смотрю в потолок…

Несерьёзная. Безответственная. Бабушка бы сказала, что я как стрекоза скачу.

Обнимаю себя и лежу неподвижно.

Вода остывает, а я всё лежу в ней и не могу вылезти.

Я жду решения, хочу разобраться в себе, но ничего не выходит.

Мама говорит, что я слишком много думаю. А брат с папой, что я сначала делаю, а потом думаю. А как на самом деле?

Слышу, как Родриго вышел на террасу. Моё окно прямо над ней.

До меня доносится запах табака и звуки. Мозг отчаянно пытается вспомнить мелодию с первых нот и ждёт вокала. И как только я слышу слова, меня осеняет.

Вылезаю, быстро залезаю в махровый халат, который он мне дал, и спускаюсь к нему.

Я не понимаю слов этой испанской грустной и проникновенной песни, но я помню наизусть перевод каждой строчки.

Чем ближе к гостиной, тем отчетливее музыка.

«Какое наслаждение — любить тебя...

Позволь мне любить тебя, будь моей...»

Я вспоминаю, как слушала эту песню и выдирала его наживо из своего сердца и головы.

И сейчас придётся пройти это заново. Только не с ним. И будет больнее. Намного больнее…

«Я тебя не подведу!

С тобой я хочу состариться.

Хочу поцеловать тебя,

Терять с тобой своё время,

Хранить твои секреты,

Создавать для тебя прекрасные моменты,

Обнимать тебя,

Ждать тебя, обожать тебя,

Быть терпеливым с тобой.

Твоё безумие — моя наука...

Мне нравится смотреть на тебя,

На каждое твоё движение;

Я хочу ценить тебя,

Никогда не забывать тебя,

Дарить тебе своё время.

Я тебя не подведу

С тобой я хочу состариться»

— Один вопрос, querido!

Родриго поднимает на меня взгляд, полный тоски, затягивается и элегантно показывает рукой, что слушает меня.

— Почему ты ждал меня восемь лет, хранил кольцо, но ни разу не попытался выйти на связь?

— А ты бы ответила?

— Нет, — отвечаю уверенно.

В этом у меня нет сомнений. Я никогда не сомневалась в своём решении.

— Вот и ответ. Я знаю тебя, cariño. Думал, что знаю…

— А если бы мы так и не встретились?

— Но мы встретились. И ты сейчас у меня.

Подхожу к нему, забираю сигарету и затягиваюсь. Жадно. Дым заполняет лёгкие и даже обжигает. Тяжёлые французские Gauloises.

— Да, я согласна, — поднимаю на него глаза.

Родриго с удивлением ведёт бровью.

— Но не сейчас, — опережаю его. — И ты на меня не давишь. Я с тобой, но на этом пока всё.

Внимательно в меня всматривается, изучает.

— Допустим. Ты вернёшься в Россию?

— Конечно. Разберусь со всем и вернусь к тебе. Не дави только. Не спрашивай. Мне очень тяжело. Если я сейчас представлю, что мне предстоит, я не решусь.

— Ты его любишь? — всё же спрашивает.

— Очень, — честно говорю, — я провела с ним треть своей жизни. Красивой и счастливой жизни. Каждый день. Практически не расставаясь. Для меня бросить его — то же самое, что отказаться от кого-то из родных. Но это уже не любовь к мужчине.

Смахиваю горячие слёзы, редкие и крупные капли, и снова затягиваюсь.

Родриго кивает и достаёт ещё одну сигарету.

— Тебя это устраивает? — наконец спрашиваю, не выдерживая его молчания.

— Нет. Категорически не устраивает, — говорит, прикуривая, — но я был в похожем положении тогда. И я понимаю.

Мы продолжаем курить, слушать эту разрывающую песню и поглядывать друг на друга. Наверное, каждый думает о своём, но явно считывается чувство неоправданных ожиданий.

Вроде это такой эмоциональный момент, но у нас какой-то ступор. Всё странно. И моё поведение странное. Счастлива ли я?

Определённо нет, я чувствую на себе такой груз ответственности, что не могу просто взять и порадоваться. Не сейчас.

Мне безумно хочется отвлечься, раствориться в нашем с ним моменте. Но я не могу. Перед глазами стоит Глеб. Его родители. И я, которая всё рушит…

Гадкое послевкусие от сигарет символично. Будто самой от себя гадко.

Медленно закрываю и открываю глаза, стараясь прогнать эти мысли подальше и сдержать поток слёз.

— Cariño, — подходит ко мне Родриго сзади и притягивает к себе за живот, проникая рукой через халат, — te quiero, te amo, — произносит своим невероятным испанским, чувственно и с хрипотцой, — te adoro. Всё будет хорошо, baby love.

Родриго продолжает шептать, как скучал по мне, как мечтал, как я ему снилась и чудилась в каждой кудрявой девочке. И как верил, что судьба нас сведёт.

Громко всхлипываю, задыхаюсь и от боли, и от счастья, плавясь в его руках.

Таких желанных руках. Таю от его сладких речей. Я уже не сомневаюсь, я точно знаю, что оно того стоит.

Devant le cinéma Liv del Estral

Распахиваю глаза от едва дребезжащего света сквозь шторы.

Сладко потягиваюсь, застывая в каждой позе, вытягивая мышцы.

Я уже и не помню, когда просыпалась в таком волшебном настроении.

Родриго убаюкал меня своими признаниями в любви и рассказами, как он жил без меня все эти годы.

Честно говоря, осознаю, что у меня таких мук не было. Какие-то моменты нашего романа я стала забывать, а он меня вчера туда вернул, рассказывая о своих ярких воспоминаниях.

Но как же такая любовь возносит...

Я чувствую себя такой любимой, такой значимой, что, кажется, только попытайся и взлетишь.

Он действительно меня окрылил.

Встаю с постели и раскрываю шторы, комнату сразу же заливает нежно-лиловым рассветным светом.

Открываю окно и сажусь на подоконник.

Потрясающе…

Я, наверное, спала не более четырёх часов, но меня распирает.

Жадно дышу прохладным утренним воздухом и любуюсь его склонами в этом изумительном свете.

Ощущение, что я одна во всём этом мире и он полностью для меня одной.

Опускаю глаза на бассейн и понимаю, что лучшего начала дня и быть не может.

Купальника у меня нет, надеваю спортивное бельё, халат и спускаюсь на первый этаж.

Невольно представляю себя хозяйкой этого шато, и улыбка расползается.

С милым рай в шалаше? Пф. Мой рай в безумно эстетичном шато с невероятно красивым мужчиной.

Когда я спускаюсь с лестницы, не могу удержаться и делаю пируэт.

Смеюсь себе в отражении зеркала и счастливая выбегаю на террасу.

Спускаюсь к бассейну, скидываю халат и ныряю с головой.

Блаженство, чистое блаженство…

Тёплая вода, бодрящий минеральный воздух, пение птиц, розоватый свет утра и незнакомые мне ароматы. Так ощущается моя новая жизнь.

Ложусь на спину, прикрываю глаза и даю одинокой горячей слезинке скатиться по щеке. Она от счастья…

Закутываюсь в пушистый халат, снимаю мокрое бельё и аккуратно развешиваю на шезлонг. Надеюсь, оно скоро высохнет и хозяин не увидит.

Вернувшись в дом, понимаю, что жутко хочу примерить своё кольцо.

На цыпочках добегаю до кабинета Родриго и с удовлетворением замечаю футляр Tiffany на столе.

Раскрываю. Сегодня у меня совершенно другое восприятие, надеваю кольцо и не могу налюбоваться.

Чистый восторг. Подхожу к окну, вытягиваю руку и ловлю бриллиантом солнечного зайчика.

Я всегда очень любила свои руки, считая их наредкость красивыми, и этот камень, как идеальное дополнение. Безупречно.

У своей спальне понимаю, что если я сейчас не увижу Родриго, сойду с ума.

Толкаю его дверь и оказываюсь в той самой мастер-спальне.

От наслаждения даже глаза прикрываю. Какой же у него одурманивающий запах.

Только от него я уже чувствую сильную вибрацию в низу живота.

Осматриваю комнату, она настолько «моя», что даже жутко. Как будто он данные к моему мозгу получил. Даже у пинтереста нет настолько точных визуалов.

А когда я вижу спящего Родриго, меня окончательно выносит.

Аккуратно подхожу к кровати и ложусь.

До жжения в кончиках пальцев хочется прикоснуться к нему, но я держусь.

У меня тут же оживают воспоминания одного из лучших дней в жизни.

Наша первая и единственная ночь. Я проснулась в его постели, он так же раскинулся на постели. Красив, как Аполлон.

За окном бескрайняя лазурь Карибского моря и пальмы.

А потом был самый чувственный секс в моей жизни.

Медленный, с запредельным уровнем доверия и близости. Я бы даже сказала, сокровенный. С оргазмом такой интенсивности, что в моменте казалось, что я умру.

— Baby love, — тянет Родриго хриплым от пробуждения голосом и тянет ко мне руку, — buen día!

— Доброе утро, красавчик, — отвечаю на русском и подношу руку с кольцом к лицу, демонстрируя.

— Моя, — улыбается.

— Не хочешь заявить права? — кокетливо спрашиваю.

Бровь Родриго взмывает вверх, и он закусывает губу. Искуситель. Прекрасно знает, как это всё соблазнительно у него выходит.

— Мадемуазель провокатор тогда останется со мной?

Своим французским «провокатьёр» он вызывает в моём теле такую мощную реакцию, что я боюсь пошевелиться.

Кажется, одно движение и рванёт.

Видя моё замешательство, Родриго подрывается ко мне и одним ловким движением водружает меня на себя.

Халат распахивается, его взгляд чернеет, а я с ума схожу, сидя на его эрегированном члене. Пусть нас и разделяет одеяло. Я слишком остро всё чувствую.

Во рту пересыхает, зато одеяло вот-вот промокнет насквозь.

Его ладони на голой талии обжигают и почти лишают способности соображать.

Но нет, я решила, что пока я не поговорю с Глебом, я не преступлю черту.

Адски сложно, но что-то в этом даже есть. Сходить с ума от похоти, ходить по краю и томить друг друга.

— Querido, — сбрасываю с себя его руки и чувствую, что если ещё пару раз просто поёрзаю на нём, испытаю оргазм. Собираю всю силу воли в кулак и скатываюсь с него. — Как и договаривались. Мы же можем себя контролировать.

— Можем, cariño.

Родриго откидывает одеяло. Он голый. Я стыдливо отвожу глаза, но чёрт…

Он абсолютно беззастенчиво вылезает из постели и шлёпает к гардеробу.

Слишком красивый, чтобы не смотреть.

Отмечаю, что за эти годы он стал менее объёмным, его мышцы тоньше, суше. Тело более жилистое. И как же это красиво. Элегантно.

Он как жеребец, подвергающийся интенсивным тренировкам.

Выходит из гардеробной и встречается со мной взглядом.

— Что ты так смотришь? — Коварно улыбается.

Скольжу взглядом от лица до паха и обратно.

— Black, i will be right back*

Родриго закатывает глаза и раскатисто ржёт.

— Моя cariño. Ты нисколько не изменилась. За это я тебя и люблю!

Мне хочется что-то ответить, но я загипнотизирована этими покачиваниями…

Родриго уходит в душ, а я валяюсь в его постели, переполняемая кайфом.

*Чёрный, я скоро вернусь. Игра слов от "once you go black, you never go back" Разговорное, шутливое выражение, означающее, что как только попробуешь секс с чернокожим тебе больше не захочется заниматься сексом с остальными. Родриго латиноамериканец, но с тёмным кожным покровом)

Love story Indila

Чувствую себя шкодливой школьницей, когда проникаю к Родриго в санузел.

На щеках горит игривый румянец.

К моему удивлению, душевая кабина ровно напротив двери, и моя шалость сразу вскрывается.

— Bienvenue, — игриво произносит Родриго с намыленной головой и делает приветственный реверанс.

Закрываю ладонями лицо и от смущения, и от смеха.

Родриго продолжает призывно зазывать меня к себе.

— В другой раз, маркиз, — произношу сквозь смех, на что маркиз невозмутимо продолжает свои водные процедуры.

Осматриваю его санузел. Опять всё по моему вкусу. Две раковины с общим зеркалом и длиннющей столешницей.

Мысленно уже прикидываю, как здесь обживусь.

Подхожу к нише с косметикой и ухмыляюсь.

— Да ты бьюти-маньяк, querido!

У него огромное количество уходовой косметики. Biologique Recherche, La Prairie, Obagi — полные линейки. А сколько парфюма, лосьонов, масел, средств для волос.

Явно в нашей паре красавец он. У меня за всю жизнь столько средств не было, хоть и я люблю баночки.

— Не только бьюти, babylove!

Прислоняюсь к тумбе и беззастенчиво на него пялюсь.

Мне кажется, я его так никогда открыто и не рассматривала.

Мы были вместе три недели. Может, у нас было десять или пятнадцать свиданий, а затем пропасть в восемь лет.

Вроде я чувствую такую близость с ним, кажется, что знаю его, а с другой стороны, это совершенно незнакомый человек, и мне только предстоит с ним познакомиться.

Это и будоражит, и пугает.

— Родриго, я пойду одеваться, — бросаю, окидывая напоследок этот карибский орех жарким взглядом.

Быстро принимаю душ, смотрю на свои подзавивающиеся волосы и оставляю. Меня тронули его слова о кудрявых девушках.

Надеваю красивое белое платье макси с эластичным верхом и пышной юбкой из хлопка. В шато хочется быть нарядной.

Когда я спускаюсь, Родриго уже внизу.

— Какая ты красивая, я любуюсь, — говорит Родриго и смеряет меня восхищённым взглядом.

— Спасибо!

Я смущаюсь. Глеб не делает мне комплименты.

Я и без него знаю, когда я хорошо выгляжу, а когда нет, но всё-таки видеть, как мужчина восторгается, очень важно для женщины.

Сажусь за остров, который в утреннем свете восхищает меня ещё больше, и с ожиданием смотрю на Родриго.

— Маркиз, гостья ждёт завтрак!

— У меня ничего нет. Я дома не ем, мы пойдём в город, cariño.

Я бегу наверх за обувью и сумкой, и мы выходим в люди.

Родриго рассказывает, что так как здесь очень маленькая коммуна, все стараются поддерживать бизнес друг друга.

И он каждый день ходит в разные буланжери, бистро и рестораны. Дома здесь есть не особо принято.

Только устраивать ужины по особым случаям.

Городок настолько крошечный, что сегодня он мне кажется уже абсолютно знакомым.

Мы спускаемся с его холма в центр, он заводит меня в переулок, где над головой висит много разноцветных зонтиков.

— Здорово, да? — Искренне спрашивает Родриго.

Я улыбаюсь и осознаю, что это такая глухая провинция…

Всё красиво, мило, каждое заведение и дом пытаются навести у себя красоту, но здесь будто совсем нет молодой энергии, драйва.

Когда мы спускаемся к ярмарке, я в этом убеждаюсь окончательно.

Я совсем не вижу молодых людей, и здесь на меня, новую молодую девушку, слетаются, как мухи на мёд.

Эффект не заставляет себя долго ждать, и на завтрак я иду уже с плетёной сумкой Chanel, которую мне любезно продал импозантный старикашка.

Подозреваю, что она принадлежала его покойной жене, но цены здесь в три раза ниже, чем на барахолках Лазурки, куда мы любим выбираться с Савушкой, поэтому меня это совсем не смущает.

Другой подарил мне антикварную вазу Villeroy за рецепт борща, а третий подключился к нашей светской гастрономической беседе и настоял записать меня его фирменный рецепт крепов.

Стыдно признаться Родриго, но для меня здесь невкусный кофе и круассаны посредственные.

И вообще я ем булки только в исключительных случаях, и они должны стоить этого.

А здешний pain au chocolate явно не дотягивает.

— Querido, можно вопрос нескромный?

Родриго взглядом даёт понять, что можно, я отрываю булочку и открыто спрашиваю:

— Тут одни старики, я вообще не вижу молодых, с кем ты тут спишь?

Родриго прыскает и изучает меня взглядом.

— Очередная «Провокасьон»?

Его «Провокасьон» официально моё любимое слово, как это звучит…

— Праздный интерес. Ты же тут как-то прожил пять лет.

— Молодые сейчас работают. На моих винодельнях в том числе, пока я с тобой отдыхаю. Есть тиндер. Деловые встречи, и я большую часть был в Париже же.

— То есть у тебя были интрижки?

Родриго явно веселит мой допрос с пристрастием.

— Были. И отношения были. И с молодыми русскими девушками даже.

— И почему они закончились?

Его откровение про русских девушек тешат моё эго и активизируют у меня режим спортивной конкуренции.

— Они не ты. Всё просто, — отвечает так прямо и безапелляционно, что меня полностью это устраивает и интерес к соперничеству утихает.

После завтрака мы обходим всю историческую часть города меньше чем за два часа.

Заглядываем к его знакомым в лавки. Поднимаемся на смотровую площадку, посещаем старинный собор и винные бутики.

В Москве бы уже был вечер, здесь же только полдень. Вот что значит компактность.

Когда мы возвращаемся в шато, Родриго ведёт меня на виноградник.

Первый раз в жизни я вижу такой молодой виноград, ещё похожий на смородину.

Родриго рассказывает мне про свою учёбу в Париже, он магистр энологии.

Погружает меня в нюансы виноделия, дегустации. Снова приводит меня в свой погреб и из огромных пипеток даёт попробовать разные урожаи.

Я умоляю устроить для меня слепую дегустацию, как на его занятиях.

Он мне завязывает глаза и даёт пробовать и распознавать продукты, которые звучат в винах.

К своему счастью я подтверждаю свою убеждённость в том, что у меня чувствительные рецепторы, и для первого раза много угадываю.

Вроде в этом действии нет никакого подтекста, это вполне профессиональные занятия, но меня этот погреб, повязка, его голос волнуют невозможно.

В самое жаркое время я снова иду к бассейну.

Снова наслаждаюсь этим воздухом, теперь понимаю, что эта особенная свежая нота, витающая на его склоне, — мергелевая известь.

Оттого его вино такое минеральное, насыщенное и с правильной кислотностью.

Родриго работает за ноутбуком — красивый и сосредоточенный.

Кажется, что я никогда не устану им любоваться.

Его спокойствие, вальяжность, врождённая элегантность. Он как будто создан для меня. Разве может в человеке нравиться всё?

Лежу на надувном матрасе, смотрю в чистое голубое небо и не верю в своё счастье.

Все работают, заняты рутиной, а у меня тут свой уголок абсолютного счастья и спокойствия.

Кажется, что последний раз я себя так чувствовала в детстве.

Родриго в итоге сбрасывает с себя рубашку и присоединяется ко мне. Мы снова ходим по краю, но соблюдаем свои договорённости.

Постоянно шутим, болтаем и смеёмся. Я искренне кайфую от общения с ним и от его нахождения. И вижу, что это взаимно.

Так было всегда, мы могли часами болтать, молчать и наслаждаться компанией друг друга.

Вечером оживает мой телефон. Папа.

— Да, папуль, привет!

— Тотусик, куда ты пропала? Выносишь галерею Лафайет?

— Почти…

— Мои счета нетронуты. Не похоже. Где ты? Мы завтра улетаем.

— В Сансере, жду вас, — включаю деловой тон, чтобы себя не выдать.

— А. Отлично. Мы приезжаем в десять. Встреч много, в семь выезжаем в Париж. В одиннадцать у нас встреча с Lestang, найдёшь? Или тебя из отеля забрать?

— Пап, да тут до всего десять минут. Я буду. До завтра! Я на ужин собираюсь, — хочется поскорее закруглиться, чтобы не нарваться на лишние вопросы.

— Ой. Беги. Не проспи!

Из ресторана мы возвращаемся в десять вечера, и мне совсем не хочется заканчивать вечер так рано. Тем более уже завтра я улечу.

— Cariño, давай потанцуем. Что ты сейчас слушаешь? Я жажду ознакомиться с новинками.

— Я совсем не слушаю музыку, Родриго.

— Почему?

— Из-за Глеба. Он же композитор. Он либо пишет музыку, либо её слушает. Это невозможно. Я люблю тишину и жадно ей наслаждаюсь.

— Ты всё-таки выросла, cariño, — нежно проводит по волосам, — сегодня в булочной мне казалось, что ты вообще не изменилась. Такая маленькая была, совсем как на Маргарите.

— Я скучаю по той себе, Родриго, — поднимаю на него взгляд, опять затянутый пеленой слёз.

— Cariño, — крепко прижимает меня к себе, и чувствую, как втягивает мой запах.

Так мы и танцуем в тишине под естественную музыку Сансера. Цокот цикад, пение птиц и лёгкий ветерок.

Кладу голову ему на грудь и пытаюсь запомнить каждое мгновение, каждую деталь в нашей новой истории.

— Cariño, — окликает меня Родриго, когда мы расходимся спать, — поспи сегодня со мной, прошу! Завтра ты уедешь…

Застываю на мгновение. Кажется, что это ещё более интимно, чем секс, но отказаться не могу.

Переодеваюсь у себя в комнате, собираю сразу чемодан на завтра, чтобы не терять время, и возвращаюсь в мастер-спальню шато де Гранж.

Улыбаюсь, когда вижу Родриго в шёлковой пижаме. Даже она у него невероятно элегантная.

Родриго притягивает меня к себе, как будто боится, что я испарюсь, и обнимает.

— Завтра я встречаюсь с твоим папой, я нервничаю, честно говоря, — шепчет мне.

— Ты согласился продать урожай де Гранж?

— Нет. У меня есть другие винодельни. Там производственные мощности намного серьёзнее. А де Гранж на фьючерсах продан на десять лет вперёд.

— Я так тобой горжусь, querido! Вообще не нервничай. Ты невероятно крутой!

— Cariño, пообещай, что вернёшься, — Родриго как будто пропускает мимо ушей мою реплику, приподнимается на локтях и нависает сверху.

— Обещаю. Как иначе?

— Ощущение, что ты завтра испаришься, как… Как мимолётное виденье, — говорит на русском с сильным акцентом.

Прижимаю его крепче к себе, пытаясь через объятия передать всю свою серьёзность. Всю свою любовь.

Да он ради меня язык выучил и Пушкина цитирует. Насколько же он мой, он и не представляет…

Боюсь, что без него я уже и не задышу.

Secret (Pretty Little liars: The perfectionists theme)

— Тонь, — обращается ко мне папа непривычно озадаченным тоном спустя полчаса дороги, — Гонзалес и есть тот венесуэлец? — Кивает на мои часы.

Я теряюсь. Папа в нашей семье отвечает исключительно за мужскую функцию — защиту и обеспечение.

Никогда я с ним не обсуждала дела амурные, он в эти женские вещи не лез. Он давал мне чувство уверенности и защиты, для остального у меня есть мама.

Сейчас же я вижу его озабоченным и нервным. Дышит слишком глубоко, потирает подбородок.

— Да. Это он.

— И что между вами? Я не мог не заметить. Это заметили все. Все знают, что ты выходишь замуж. За кого и чей он сын, Тоня, тоже все знают. Доброжелатели найдутся, — говорит строго. — Ты же к Гонзалесу и уехала?

— Да, папа. Я уехала к нему, — мой голос звучит так жалко, что я сразу же осознаю, что надо всё выложить и не юлить, — между нами любовь. Я сейчас лечу в Москву, ухожу от Глеба и возвращаюсь к Родриго. И да, я увольняюсь. В понедельник напишу заявление, прости.

— Тоня, да ёб твою мать!

Я никогда не слышала от папы мата, да и вообще грубого слова, и растерянно на него смотрю. Он очень сдержанный. Значит, сейчас он сильно переживает.

— Прости, Тотусь, не сдержался. Что же вы все в этих венесуэльцах нашли… Я уж думал, хотя бы ты будешь счастлива без всех этих драм, которые так любят женщины в нашей семье.

— Папа, — тон уверенный и жёсткий, — я счастлива. У нас нет детей. Мы даже заявление ещё не подали. Никакой драмы. Ковалёвы не обеднеют от сгоревшего задатка. Папа вздыхает, а я отворачиваюсь к окну.

Тяжёлый день. Весь день работать рядом с Родриго, соблюдать субординацию и думать о скорой разлуке.

Я даже попрощаться не смогла. Просто пообещала скоро приехать. А когда села в машину, ощутила невыносимую тяжесть, будто на меня тонну груза навесили.

Теперь ещё и папа…

Всю дорогу я молчу и не смыкаю глаз. Думаю, думаю, бесконечно думаю.

Ни с кем не разговариваю, даже не притрагиваюсь к еде. На пересадке сразу перехожу в зал ожидания и снова думаю.

Наверное, первый раз в жизни Duty Free остался без моих покупок.

— Пап, я с тобой домой, хочу с мамой поговорить.

— Конечно, детка.

Папа не показывает, но я вижу, что он загружен не меньше моего. Всю дорогу наш водитель что-то рассказывает папе и пытается втянуть меня в разговор, а я не могу вообще уловить сути. Слушаю, но не слышу.

— Что у вас случилось? — Ахает мама, как только открывает нам дверь.

— Ну что? Что? Латиноамериканское проклятие. Не могут наши женщины, Седа, без этих мучачос, — вздыхает папа, наскоро чмокает маму и проходит сразу в свой кабинет. Я третья в нашей семье…

Бабушка, опозорившая дедушку романом с Фиделем Кастро. Может, романа и не было на самом деле, но как они открыто флиртовали, видели все.

А потом она гордо вернулась с редким попугаем, вывоз которых запрещен. А ей был разрешён. Личным постановлением…

Затем моя сестра, разрушившая семью ради венесуэльца, который младше её на десять лет.

Она потрясла тогда всех. Если бы он был как Родриго, я бы, может, и поняла её, но нет. Её Серхио не обладал ни красотой, ни умом, ни богатством. Никакой.

Бабушка назвала его «серым мужиком и примаком», и так оно и было.

Я тогда приняла сторону её мужа, за что сестра на эмоциях макнула меня в грязь и рассказала родителям об истинной причине расставания с Родриго.

Благо, мозги у неё встали на место через пару лет, но было поздно.

— Мамуль, пойдём кофе пить, и я бы перекусила.

Мама обнимает, целует меня и начинает кружить вокруг меня с заботой.

— Ну, рассказывай.

— На балу я встретила Родриго и поняла, что до сих пор его люблю. А он всё это время любил и ждал меня, — показываю маме руку с другим кольцом.

Мама истинная женщина и сначала с интересом рассматривает изделие, и вижу, что одобряет.

— И что ты будешь делать?

— Ну как что? Поговорю с Глебом и всё отменю.

— И что, ты бросишь своего Глебусю из-за этого чико?

— Нет, мам, не из-за Родриго. В первую очередь я ухожу от Глеба. Я в любом случае бы я от него ушла. Родриго просто подсветил мне наши проблемы.

— Он тебя не отпустит…

— Отпустит, мам. У нас давно не те отношения, что были раньше. Живём, как родственники.

— В плане?

— В прямом, мамуль, — мне жутко неловко обсуждать с мамой такой деликатный вопрос, но понимаю, что это необходимо, — мы не спим с его операции. А до неё… всё было тоже весьма печально.

— Он тебе изменяет? — мама в шоке.

— Нет, он импотент. Полагаю, стероиды имеют такой эффект. А сколько он препаратов пил до операции.

— Тоня, то есть ты бросаешь своего Бусю из-за его проблем со здоровьем? Он же может вылечиться!

— Мам, хотел бы, вылечился. У него было более чем достаточно времени. И к твоему сведению, свою женщину можно удовлетворить разными способами.

— Тоня!

— Мам, ну не начинай. Я не маленькая. Говорю, как есть.

— Так, мне надо покурить, — вздыхает мама.

— Я с тобой!

Мама смотрит на меня с осуждением, но молчит.

У нас сегодня день открытий. Чрезмерно взрослый разговор, можно и покурить мне, полагаю.

— И что вы все находите в этих латинос, — выдыхает мама дым тонкой струйкой, — хотя, кажется, догадываюсь.

Я прыскаю от смеха.

— Это тоже, мам, но нет. Родриго… Мы просто соулмейты. У нас душевная близость. Знаешь, он будто создан под меня. В нём всё, до малейшего штриха, так, как нравится мне. Каждое его движение, слово, тон, мимика. А самое главное — действия и поступки. Его вкус, его предпочтения, размышления, всё по мне. Понимаешь?

— Тонь, ну он же… не хочу даже говорить.

— Нет, мам. Это в прошлом. Я забыла, и ты забудь. Да, он был в браке. И не раз. Не более. Хорошо?

— Тоня, Тоня…

— Мам, он приедет, и ты сама всё поймёшь.

— Да я уже понимаю. Прекрасно понимаю. Но как же твои Савушка с Мишуткой переживут ваш разрыв?

— Как-нибудь, мам. Честно, мне их больнее бросать, чем Глеба. Но я же не за них замуж выхожу в конце концов.

Сижу на нашей кровати и смотрю на пустые полки гардеробной.

Я поступаю самым подлым образом — просто бегу.

Когда я собирала вещи, осознала, что не смогу, глядя ему в глаза, уйти.

Он приедет послезавтра, а я уже вывезла все вещи. Сейчас я уезжаю с последним чемоданом.

И всё равно больно. В этой квартире прошли пять лет моей жизни.

Здесь было много счастья, смеха, веселья.

Здесь каждая вещь куплена с любовью. Мы могли часами ходить с Глебом по мебельным и интерьерным и подбирать что-то.

Я не стала трогать картины, книги, предметы.

Мне этот груз прошлого не нужен.

На кухне лежит письмо, в котором я попрощалась с ним, поблагодарила за всё, попросила прощения и пожелала счастья.

Исписала всю пачку бумаги. Никак не могла подобрать слова.

Там же оставила кольцо.

Подхожу к зеркалу для последнего шага. По щекам бегут две горячие дорожки слёз.

Дрожащими пальцами снимаю подвеску. Она для меня куда символичнее и важнее обручального кольца.

Бриллиантовое сердце, которое он подарил мне на нашу первую годовщину.

Он тогда ещё не зарабатывал достаточно и продал свои «Ролексы», которые ему подарили на совершеннолетие, чтобы порадовать меня.

Я так сильно расстроилась, когда об этом узнала, считала, что ни в коем случае нельзя было этого делать, но оттого ценила это сердце больше.

Прекрасно понимаю, что и для него оно куда важнее, чем кольцо. Но я не могу себе его оставить, просто не могу.

Все остальные подарки не имеют такой символики.

Сжимаю в руке сердце и подношу к кольцу.

Вот и всё, что я ему оставляю. Лист бумаги, две коробки Graff и два символа нашей с ним истории.

Кладу и вздрагиваю от шороха, разрывающего тишину.

И до меня доходит, что это ключ в замочной скважине. Глеб вернулся раньше…

На Ощупь Минаева

Чёрт, примчался ко мне раньше…

Как чувствовал.

Я весь день перевозила вещи, а ему сказала, что устала от перелётов и отсыпаюсь.

И он, видимо, решил сделать сюрприз и прилететь раньше.

Подлетаю к кухонному шкафу, достаю бутылку воды и жадно осушаю её, пока он открывает дверь.

Понимаю, что это благороднее и честнее по отношению к нему, но, чёрт возьми, я не вывезу…

Выхожу в прихожую, Глеб одаривает меня своей обожающей улыбкой. Сияет весь.

Даже его бритая голова сияет так, что в ней и во лбу наши светильники отображаются.

В руках огромный букет гортензий и крафтовые пакеты нашего любимого ресторана.

— Привет! Это тебе, моя хорошая! Я так соскучился, — кладёт букет на консоль и раскрывает объятия.

Я стою как вкопанная и не могу вымолвить ни слова. Не могу сделать ни шага.

— Тонюш, ты чего? У тебя голова болит? — Спрашивает с такой заботой, что меня изнутри обдаёт кипятком.

— Нет, Глеб, — врубаю суку, — у меня ничего не болит. Я тебя не ждала, — прохожу в спальню и веду его за собой, показываю на пустые полки, — я хотела съехать, пока тебя нет.

Глеб в полном недоумении. Смотрит на мои пустые секции и на меня.

— В смысле? Я не понимаю.

— Я ухожу, Глеб. Всё кончено.

— Тонюш, у тебя ПМС что ли? Ты чего? Прикалываешься?

— Глеб, ты же прекрасно понимаешь, что нам давно было пора расстаться. Это просто привычка. У нас давно нет отношений.

— Ты ебанулась? Что ты несёшь? Ты под чем вообще? Что кончено, блядь? Какая нахуй привычка? Я люблю тебя!

Глеб звереет на глазах. От его ласкового тона не остаётся и следа.

— А я тебя не люблю. И ты меня на самом деле не любишь. Любил бы, вылечился бы. Учитывал мои потребности и желания. Давал бы мне то, что нужно мне, а не тебе. Ты забил на меня! Я, как ненужная вещь тут...

— Что? Да ты просто неблагодарная и наглая сука! Да я всё ради тебя делал. Всё, блядь! Все пляшут под твою дудку, блядь. Даже мой батя! Всё ради тебя делает! Охуевшая просто. Всё ей мало.

Больно до жути… Потому что правда. Отчасти правда. Но и вокруг него все пляшут. И он эгоист не меньший.

Решаю, что нет смысла себя оправдывать и играть в благородную. Дружить мы всё равно не будем. Надо дожать. И всё.

— Ну вот и отлично, найдёшь себе благодарную и хорошую! Жених ты завидный, даже не заметишь моего отсутствия!

Хватаю чемодан и, не смотря на него, выхожу из спальни.

Слышу, как он бьёт что-то. Вздрагиваю, но не оборачиваюсь.

Сажусь на пуф, быстро обуваюсь, беру сумку и пытаюсь найти телефон. Чёрт, на кухне.

Из спальни доносятся глухие звуки и бесконечное «Блядь»

Возвращаюсь быстро на кухню, беру телефон и бегу в прихожую.

Вылетает Глеб и хватает меня в проходе.

— Тоня, любимая, я клянусь тебе, я всё сделаю! Вылечусь! Не уходи! Всё будет как раньше! Нет, лучше! Обещаю!

Глеб вжимает меня в стену, падает на колени и утыкается головой мне в живот. Тяжело дышит. Целует сквозь ткань.

Я часто слышала, что когда бывшие возлюбленные падают на колени, умоляют не бросать и якобы унижаются, вызывают у бросающих чувство брезгливости и жалости к ним.

Я не знаю, какое они чувство брезгливости испытывают к любящему или пусть зависимому человеку, я брезгаю сейчас лишь собой.

Я прекрасно осознаю, что Глеб меня любит. Да, из-за каких-то своих тараканов он забил на физиологию. Комплексы это или что, мне неведомо, но любит же.

И если у меня близкие отношения с семьёй, с друзьями, то у Глеба близкие отношения только со мной.

Я его единственный близкий. Единственный человек, которого он подпустил к себе по-настоящему, а теперь он остаётся один.

Но что я могу поделать…

Я только могу заставить себя ненавидеть. Так будет легче…

— Глеб, ничего как раньше не будет. Ты мне уже как брат, а я всю эту неделю трахалась с другим.

Глеб отрывает от меня голову и смотрит так, что я умереть готова. Сколько боли в его небесно-голубых глазах.

Я себя сейчас ненавижу. Самая мерзкая тварь на земле просто. Уродина, скрывающаяся за ангельским лицом.

— Да, Глеб. Я не слезала с его члена, — говорю наверное самую обидную для любого мужчины вещь, — с чёрного огромного члена. Восполнила весь свой недотрах. И первым же рейсом полечу трахаться дальше.

Всё. Пути назад нет...

— Нет! Нет! Тоня, — Глеб упирает голову мне снова в живот, обдаёт горячим дыханием и содрогается. Инстинктивно обнимаю его голову и чувствую, как моя рубашка становится мокрой от его слёз. С каждой секундой всё мокрее и мокрее. — Мне плевать! Я сам виноват! Я тебя прощаю! Это ерунда! Все ошибаются. Мы это переживём. Я люблю тебя, а ты любишь меня.

— Нет, Глеб! — Уже вою от боли.

— Да, Тонюш, да. У всех бывают трудности. Я тебя люблю. Люблю. Люблю. Обещаю, всё будет хорошо.

Мой живот уже насквозь мокрый. Осознаю, что я уже и сама задыхаюсь и захлёбываюсь от слёз.

Голова раскалывается, и я съезжаю на пол.

Глеб кладёт голову мне на ноги и рыдает. А я рыдаю вместе с ним.

Я не знаю, сколько проходит времени. Уже светло. Наступило утро.

— Бусь, прости меня, я не изменяла тебе. Я наврала, чтобы ты меня возненавидел. Прости, пожалуйста. Ты не заслужил. Прости, — шепчу, содрогаясь от рыданий.

Тело Глеба начинает содрогаться больше.

— Я знаю, любимая, знаю, — произносит отрывисто. С надрывом.

— Глеб, отпусти меня, пожалуйста! Я тебя очень люблю, ты меня сейчас на куски рвёшь, но это не любовь к мужчине. Я так не могу. Бусь, пожалуйста, — умоляю его сквозь свои и его рыдания.

— Нет! Нет! Тоня! Ты смысл моей жизни! Если ты уйдёшь, я покончу с собой. Мне без тебя ничего не надо! Я без тебя жить не буду! Ты меня убьёшь!

Перед глазами стоят его родители, которых я так беззмерно люблю и уважаю. Разве я могу причинить им боль...

Проносится вся наша жизнь. Глеб такой талантливый и трогательный. И застывает перед глазами образ неживого Глеба. Стеклянных голубых глаз.

А он всё твердит, не прекращая, что без меня он жить не будет.

Жалость, страх и раскаяние сменяются гневом. — Глеб! Блядь! Замолчи!

Я вхожу в ярость. Самая низкая манипуляция!

Ненавижу! Но как же страшно проверить…

Я беспорядочно колочу его, кричу, ору, задыхаюсь.

Выдыхаюсь и от судорог лишь постанываю, как раненый зверь, и жадно хватаю воздух.

— Тонюш, — Глеб перехватывает мои запястья и вжимает в себя, — у тебя истерика. Подожди, подожди. Дыши. Дыши. Тоня, любимая, успокойся. Сейчас я дам тебе воды, успокойся. Всё хорошо. Слышишь? Хорошо!

Я сижу на полу и методично стукаюсь затылком о стену. Я всё осознаю.

Возможно, моё тело и в истерике. А разум нет.

Разум холодно работает и уничижительно себя оценивает. Слабая. Сдалась. Не смогла. Предала себя. Предала Родриго. Не хватило духу…

Я никогда себя не прощу, если с Глебом что-то случится…

Он отпаивает меня водой, а потом наливает какую-то настойку.

На часах уже восемь утра. Всю ночь это длится…

Мама звонит. Они на дачу уезжают, и я должна была поехать с ними.

Пишу сообщение, что раскалывается голова и поеду сама позже.

Я сдалась. Истерики нет. Чувств нет. Эмоций нет.

И я понимаю, что никуда уже не уйду.

Встаю, достаю пачку крепких французских сигарет и иду на балкон.

— Ты что, куришь опять?

— Как видишь…

Протягиваю сигарету Глебу. Смотрю на него и понять не могу свои чувства к нему.

Как же сложно…

Как люди уходят? Для меня это миссия оказалась невозможной.

Голова квадратная. От никотина становится ещё хуже.

Казалось бы, открой дверь и выйди. Не могу. Как будто я уйду и убью нас двумя выстрелами.

Я настолько обессилена, что чувствую, как начинаю проваливаться в сон, прямо на козетке, стоящей на лоджии.

Слышу, как Глеб опускает жалюзи на панорамных окнах, погружая помещение в темноту.

Чувствую, как под голову ложится подушка, а меня укрывает одеяло. Ненавижу его за эту заботу. Ненавижу себя за слабость и трусость.

Раз два три Лена Август

Нахожусь на грани сна и пробуждения.

Голова раскалывается так, что просыпаться не хочется, но и провалиться обратно в сон не даёт.

От мучений мозг всё-таки пробуждается и начинает подгружать данные.

Ужасные кадры встают перед глазами. А озвучка вообще кошмар.

Мне это не приснилось?

Голову даже с подушки оторвать не могу. Вытягиваю левую руку, нащупываю Глеба и понимаю, что точно не приснилось.

И как мы до этого докатились?

В ушах звенят мои истеричные выкрики и его угрозы.

Или это его отчаяние? Не знаю…

Знаю только, что это сущий кошмар.

Горло неприятно саднит, лишний раз напоминая об уродстве момента.

Нет, мы вчера всё разрушили…

Он смирится, привыкнет. Должен.

У нас был уговор в самом начале не переходить грань, вчера мы её перешли, разве это не ясный сигнал для него, что это всё?

Превозмогая силы, встаю с кровати и иду умываться.

Из отражения на меня смотрит другой человек. Отёкшее, заплывшее лицо. Глаз не видно. Пчеловод какой-то…

Долго умываюсь ледяной водой, делаю охлаждающую маску, под глаза наношу сыворотку с никотиновой кислотой и выхожу.

Букет так и валяется на консоли. Беру в руки, не умер. В этом преимущество гортензий. Плетусь на кухню, обрезаю цветы, подбираю подходящую вазу.

Такие бытовые дела помогают мне как-то справляться со своими мыслями.

Проверяю телефон, Родриго писал и звонил всю ночь и утро.

Тупо перечитываю его имя на экране раз за разом и совершенно не понимаю, что делать.

Конечно, я решу этот вопрос. Мне очень больно и страшно, но с Глебом я не останусь.

Возможно, мне самой надо свыкнуться с этой мыслью и действительно его отпустить. Попрощаться с его родителями и разойтись.

Но что сказать ждущему мужчине?

Ума не приложу…

Пишу, что очень скучаю и хочу к нему, и закусываю кулак, чтобы не скулить от боли.

Мне надо что-то придумать. Срочно.

Скорее бы Ковалёвы вернулись в Москву.

— Привет! — появляется Глеб на кухне.

Тон будничный, выглядит хорошо в отличие от меня, спокойный. Будто ничего и не было.

— Привет? — Обостряю тут же.

Я зла. Понимаю, что от собственного бессилия и слабости. Но он причина, и я жажду на него выплеснуть хоть каплю своего отчаяния.

— Тонюш, — подходит и целует в макушку, поглаживает плечи, — не начинай. Всё хорошо.

Смотрю на него и не понимаю…

Он меня газлайтит так или у него действительно всё хорошо? Что-то мне подсказывает, что он действительно наивно верит, что ВСЁ ХОРОШО.

— Тебе яичницу сделать? — Спрашивает с заботой.

И вот на этом и попадается. В обычный день, естественно, он бы попросил меня приготовить. Чувствует вину.

— Нет аппетита, — ухожу в ванную.

Смываю маску, эффект есть, но я всё равно пчеловод.

Прыгаю на пятках, делаю тряску и иду в душ.

Кажется, что я провожу там целую вечность. Смываю с себя всё: и боль, и воспоминания, и чувство вины.

На трезвую голову прекрасно понимаю, что он ко мне относится, как к игрушке, которую он не хочет, чтобы у него отбирали.

Понятно же, что я больше не способна на те чувства, что были. Зачем меня держать? Почему ему всё равно было на измену? Он же сумасшедший ревнивец.

Когда-то устранил не только всех мужчин из моего окружения, но и подруг, которые, по его мнению, на меня плохо влияли.

Усмехаюсь себе в зеркало. Плохо на меня влияли…

Я самый коварный искуситель, кто на меня мог повлиять?

А вчера ему было всё равно, он меня простил. Сказал бы мне это кто-то шесть лет назад…

Сделав себе укладку, чтобы компенсировать поплывшее лицо, выхожу.

— Я на дачу еду, Алексей меня сможет отвезти или у него выходной?

— Я тебя сам отвезу. Когда надо?

Даже не препирается и ничего не выдумывает, чтобы не отпускать меня, ну надо же.

— Сейчас. Меня девочки вечером ждут.

— Ладно. Пойду собираться.

С облегчением пишу маме, что буду через три-четыре часа. Я морально готовилась к новой схватке, а всё прошло гладко.

Заезжаем в супермаркет рядом с домом и покупаем продукты, ощущение, что ничего и не было. Всё так же, как и раньше.

Я даже снова начинаю шутить и инициировать разговоры. Мысленно ругаю себя, но ничего с собой поделать не могу. Я не умею долго держать в себе негатив. Не умею долго обижаться.

Где-то читала, что это признак низкого интеллекта, ну что же поделать?

Мне так легче.

Когда мы съезжаем с МКАДа на федеральную трассу, я смотрю на проносящиеся поля, и на душе сразу становится спокойнее.

Чем дальше от Москвы, тем мне лучше.

Я полностью абстрагируюсь от Глеба и вспоминаю то чувство предвкушения от скорого прибытия на дачу.

Будто это волшебная трасса, переносящая туда, где всегда хорошо, спокойно и весело. А жизнь там полна приключений и удовольствия. Природа, семья, друзья.

Моя сила там, и я что-нибудь обязательно придумаю.

Когда подъезжаем к дому и я вижу на террасе маму без бабушки, не выдерживаю и опять реву.

Я не представляю этот дом без неё…

— Тош, ты чего? Что у вас случилось? — прижимает меня мама к себе и обеспокоенно спрашивает, настороженно наблюдая за Глебом.

— Я из-за бабушки. Про Глеба потом, — говорю полушёпотом.

Чувствую себя каким-то воробышком под маминым крылом. Хочется наябедничать ей на Глеба. Я же на своей территории и сразу ощущаю уверенность. Если бы я знала, что он будет благоразумным, это был бы финал здесь и сейчас, но я боюсь.

Глеб здоровается с мамой, я её так и не отпускаю, плачу у неё на плече.

Он нервничает, не понимает же моих чувств. Наверное, переживает, что я сейчас что-то сболтну.

— А где Саша с папой? На рыбалке? — Спрашиваешь? — ухмыляется мама. — Глеб, а вы останетесь?

— Нет, — опережаю его, не давая манёвра, и с осуждением смотрю на маму, неужели не понимает, — у Глеба дела. Он просто меня привёз.

— Ну хоть перекусите? Я для Тони сварила её любимый свекольник с галушками.

Я невероятно рада не только своему любимому супу, но и тому, что Глеб его просто ненавидит. Наверное, он единственный человек из всего моего окружения, кто попробовал это блюдо и не оценил.

— Нет, спасибо. Очень спешу, — ретируется Глеб.

Я ему благодарна за понимание. Он, наверное, думает, что мне нужно просто здесь отдохнуть и остыть, поэтому уезжает. Так-то оно так, да не так…

Отпускаю маму и иду его проводить.

— Почему ты плачешь? Что опять не так?

— Это не из-за тебя. Я бабушку вспомнила, — даже сейчас мне хочется поддержки, а вижу лишь непонимание.

— Когда ты вернёшься? — Смазывает большим пальцем слёзы с моего лица, а я отстраняюсь. Не нужно мне его ласки.

— К понедельнику, с родителями.

— Буду скучать!

Мне кажется, что по моему лицу сейчас можно читать, как по субтитрам.

— Глеб, то, что я вчера не ушла, не значит, что между нами всё по-прежнему. Не хотел меня отпускать? Хорошо. Держи оболочку. Только не притворяйся, что любишь меня. Любовью у тебя и не пахнет.

Буду его добивать. Сам уйдёт.

— Тонь! Прекращай вот эти свои темы. Я пообещал тебе всё исправить, значит, исправлю, — жёстко говорит.

Закатываю глаза и отворачиваюсь.

Тянется, чтобы меня чмокнуть, не даю. Разворачиваюсь и ухожу в дом.

Слышу, как громко хлопает дверь и машина с рёвом срывается с места. С облегчением закрываю ворота и сажусь за стол.

— Мам, ничего не спрашивай. Я не готова об этом сейчас говорить, — сразу обозначаю маме границы.

Мама показательно вздыхает и разливает красивый насыщенный бульон из бабушкиной суповницы.

Пообедав и поинтересовавшись у девочек, когда к ним можно зайти, выхожу на участок.

Обхожу каждый уголок. Проверяю каждый куст и каждое дерево. Я не была здесь год. Во Франции за этот год я была раз семь, а на своей любимой даче всего один.

Мне кажется, что даже дом на меня смотрит с осуждением, и я испытываю жуткое чувство вины.

Когда не приезжаешь, кажется, что и не скучаешь, но стоит только оказаться здесь, как сердце разрывается от тоски по упущенным моментам.

Закрываю глаза и дышу. Жадно вбираю в себя аромат жасмина, свежескошенной травы, липы и пионов. Господи… Ухожу в конец участка и выхожу на Волгу. Река уже окрашивается во все оттенки розового и сиреневого, а значит, папа с братом скоро вернутся. Сажусь на пристань и тянусь вниз потрогать воду. Как будто даже она по мне скучала, такая она мягкая, словно с кондиционером. Осматриваю все окрестности и надышаться не могу. А Глебу здесь совершенно не нравится. Я понимаю, что пока мы ездили на дачу летом и на каникулы, у него дача была в Кап-д'Ай, и поэтому ему это всё не близко, но это ещё одна принципиальная для меня вещь. Раньше я мирилась, но больше не хочу. Достаю телефон и звоню Родриго по фейстайму. Не берёт. Смотрю на время, у него уже семь часов, может, на ужин уехал. Честно говоря, чувствую небольшое облегчение. Теперь у меня есть ещё один день до объяснения. — Hola, cariño, — вздрагиваю, когда слышу родной голос из динамика. Я засмотрелась на закат и не заметила, что он ответил. — Hola, querido! — Поднимаю телефон и показываю ему вид, на фоне которого сижу.

Родриго начинает сыпать комплиментами на испанском, я понимаю только по контексту и его выражению лица, что он говорит, и улыбаюсь. Ну почему Родриго, который родился на берегу Карибского моря, жил в Тоскане и Белладжио, считает это красотой, а Глеб нет? Когда из его чувственного рта прекращается поток комплиментов, я наконец обращаю внимание на него. Весь взмыленный, потный, в одной майке стоит среди своих виноградников. Боже… Неотразим. Это даже прекраснее, чем фрак. Столько в нём сейчас жизни, какой-то первобытности. С ума сойти… От волнения начинаю теребить пуговки на своём поло.

— Чем ты занимаешься? — спрашиваю как-то слишком обольстительно для такого рядового вопроса.

— Обрываю слабые побеги, cariño.

— Сам?

— Да, это мой экспериментальный виноград. Я его никому не доверю.

— А что на тебе надето внизу? — Спрашиваю абсолютно не в тему.

Но мне необходимо увидеть его образ целиком.

Бровь Родриго игриво взмывает вверх, и он вытягивает руку дальше, показывая себя. Даже виноград возделывает в элегантных бежевых брюках…

— Моя сеньорита довольна? — Спрашивает со своей особой искушающей манерой.

— Довольна, — улыбаюсь и отчего-то смущаюсь, — это какой-то бекстейдж съёмок Дольче и Габбана. С таким рабочим и я готова возделать виноград.

Родриго улыбается. Вижу, как нагибается за инструментами и неспеша направляется в сторону дома. Почему всё через фронтальную камеру не очень, а он такой красивый. Не могу оторвать взгляда от его блестящей кожи и перекатывающихся при ходьбе мышц.

— Как у тебя дела, baby love?

Хорошо, что я ещё зависаю на нём и моё лицо сиюминутно меня не выдаёт. Стараюсь взять себя в руки.

— Всё хорошо. Перевезла вещи. Приехала к родителям. У нас День России, три выходных. С подружками увижусь.

Стараюсь звучать уверенно и вида не подавать. Мне страшно ему озвучить правду. Вдруг он не поймёт? Я же всё равно буду с ним…

— Cariño, я же вижу, что ты плакала. Вчера не отвечала. Утром не отвечала. Ты можешь со мной поделиться.

— Родриго, я обещала тебе скоро вернуться, и я вернусь. Мне надо отработать две недели. Возможно, разобраться с визой, у меня немного дней осталось для пребывания, не знаю, это сложно с Францией сейчас.

— Детка, я же сказал, что всё решу.

— Да… Но работа…

Я стараюсь свести всё к делам и очень боюсь личных вопросов. Конечно, это не ускользает от него.

— Ты поговорила с ним?

Молчу. Поднимаю на него глаза, полные боли и растерянности. Я их сама вижу в отражении телефона. Всё по мне понятно…

Devuélvete Carla Morrison

Он так на меня проницательно смотрит…

Раньше мне нравилось, что он меня и мои желания предугадывает, сейчас мне не по себе.

Собираюсь с мыслями, чтобы выдать что-то вразумительное, и меня оглушает рёвом двигателя и окатывает брызгами.

Я начинаю смеяться, это брат увидел меня и решил эффектно подъехать.

Родриго улыбается и с умилением смотрит, как я ворчу на брата, понимая, что это наши приколы.

Чувствую себя снова десятилетней девочкой, которую брат дразнит и задевает, зная, какой восторг на самом деле этим вызывает.

Я показываю Родриго своих мужчин, прошу подождать и иду здороваться. И папе показываю, что я разговариваю с Родриго, чтобы легализовать его.

— Здравствуйте, Сергей! — Здоровается Родриго из телефона с папой, — что поймали?

Я не ожидала от него такой инициативы и с удивлением разворачиваю на папу дисплей.

Папа сразу же загорается, отбирает у меня телефон и показывает Родриго свой садок.

Я параллельно общаюсь с Сашей и пытаюсь услышать и разобрать, о чём они говорят по фейстайму.

С братом говорю на русском, Родриго с папой говорят на французском. Мозг взрывается, понимаю только папу.

Замолкаем с братом, потому что там активный разговор, и они уже втягивают в него и Сашу, переключаясь на английский.

И, судя по рассказу Родриго, он заядлый рыбак. Первый раз об этом вообще слышу.

В голове не укладывается… Родриго сейчас с моим папой обсуждают спиннинги? А Саша показывает ему свой новый эхолот?

Родриго? Вот этому пижону, который даже по своей плантации ходит в элегантных брюках?

Мужчины, наболтавшись, отдают мне телефон и уходят, судя по их выражению лица, они довольны.

Я не менее довольна. Хороший знак. Очень.

— Ты правда рыбак или пытался понравиться?

— Абсолютная правда, могу прислать видео с Ориноко, — невозмутимо говорит Родриго.

Вижу, как что-то скроллит в телефоне, и мне прилетают его фото и видео. Родриго в спортивных очках и типичной рыбацкой футболке с длинным рукавом держит какую-то диковинную рыбу и ослепляет своей улыбкой.

У меня диссонанс какой-то в голове. Но с другой стороны, я не могу передать словами, насколько я рада, что он на одной волне с моим папой и братом.

Да и они сразу ему накинут сто очков. С Глебом у них вообще ноль пересечений, ну разве что вино.

— Что я ещё о тебе не знаю, чико?

— Наверное, ещё ты не знаешь, что я всегда за тебя. И что ты можешь мне всё рассказать, а не переключаться на другие темы, детка.

Подловил. Раскусил. Я думала, что на сегодня всё…

— Антониа, — обращается ко мне по имени, и я напрягаюсь, — не забывай, что я на твоей стороне, пожалуйста. Я понимаю, как тебе тяжело, и ты не обязана и не должна переживать это в одиночестве. Я решу свои дела, найду на кого всё оставить и приеду к тебе в течение нескольких дней.

И теперь я понимаю самое главное отличие между Родриго и Глебом.

Он разделяет со мной даже чёртову боль от разрыва с бывшим. Он готов меня поддерживать во всём. Одна фраза, вроде банальная, но сколько в ней смысла.

Глебу же было индифферентно даже на мой траур. Как вспомню, что он родителям своим не сказал…

— Querido, я помню. Я знаю. Мне очень дорога твоя поддержка. Но не приезжай, пожалуйста, сейчас. Не нужно. Дай мне две недели, как и договаривались. Мне просто надо со всем разобраться.

Не знаю как, но ради него обязательно узнаю.

— Ты уверена? — Настороженно спрашивает.

— Абсолютно! Не нужно.

— Бьен. Не пропадай больше, детка.

— Не пропаду, querido!

— Te quiero, cariño! Te beso!*

— Te beso!

Чмокаю экран, отключаюсь и направляюсь в сторону дома.

*Люблю тебя, дорогая! Целую (исп.)*

Закрываю калитку и застываю на месте, не могу налюбоваться обожаемым видом. Как я могла сюда не приезжать?

Сердце щемит от тоски по всему, что здесь есть. Я даже на валун, обдаваемый маленькими волнами, смотрю с любовью. Хочется обнять каждое дерево, послушать аромат каждого цветка и вдоволь наслушаться птичьим концертом. Благодать.

Представляю, как я сейчас пойду к девочкам, перенесусь будто на десять-пятнадцать лет назад и бегу скорее в дом переодеться.

— Ты так пойдёшь? — окидывает меня мама удивлённым взглядом.

Все мои вещи уже лежат собранные в чемоданах, последний был с не совсем подходящей для дачи одеждой, но что делать.

Одеваться в свои подростковые джинсы-трубы и парашюты мне совсем не хочется. А то я чего доброго такую ностальгию словлю, что побегу тусить в бору с малолетками.

Пришлось надеть молочные элегантные брюки клёш, полупрозрачный молочный лонгслив и сверху накинуть мамино пончо в цвет.

Да и вообще, кто сказал, что на даче надо ходить, как замухрышка? Бабушка всегда была в твидовых костюмах, и я ей под стать.

— Другого ничего нет. Когда ужин?

— Сейчас. Возьми тарелки и приборы. В патио накроем или на террасе?

— Давай в патио, чтобы не бегать постоянно.

Выходим с мамой на улицу и накрываем стол.

Папа с братом колдуют над мясом, соблазняя ароматом все близлежащие дома.

Смотрю на мангал, и сразу хочется сбежать на костёр в лес и чтобы все вещи пропахли этим неповторимым запахом, который на следующий день будет неимоверно бесить.

Брат окидывает меня взглядом, корчит гримасу и закатывает глаза.

— Это ты с нами на зорьку так поедешь? — Шутит папа.

— Да чем вам всем мой наряд не нравится?

— Да очень нравится, Тошик! — Примирительно говорит папа.

— Арина Сергевна вторая растёт, шляпу только забыла, — подкалывает меня брат.

— Так всё, дочь у меня принцесса. Раз она у нас получилась в замке, значит, принцесса! Пусть ходит, как хочет. А мы будем любоваться.

— Выкуси! — Показываю язык брату.

— Дитя, ну куда тебя замуж, Тотусик? — Вздыхает папа.

— Да, — вздыхает мама, — Тонь, не хочешь с братом новостями поделиться?

— Только не говорите, что вы не посплетничали и Саша не в курсе.

— Мне Элен рассказала, — смеётся брат, — папа молчал.

— Ну вот! Что рассказывать? Я не выхожу замуж за Глеба. Уезжаю во Францию. Как-то так.

— А за коллекционера уже не собираешься замуж?

— За какого коллекционера?

Нет, я, конечно, понимаю, что папа подразумевает Родриго. Но то, что он его так обзывает, мне не нравится. А я думала, что контакт налажен.

— Пардон, винодела. Я-то его изначально знаю по его коллекции вина.

— Ты его изначально знаешь? Ты хочешь сказать, что знаком был с Родриго? — Не понимаю, о чём папа говорит вообще.

— Да, уже лет так… пять, наверное. Помнишь аукцион Сотбис в Нью-Йорке, когда ты со мной не полетела?

Я так мечтала побывать в Нью-Йорке и заболела за два дня до вылета, а потом начались локдауны, проблемы с визами и всё стало намного сложнее.

Прекрасно помню то время.

— Да, у меня ангина была. И что?

— Тогда я познакомился с Родриго. Он продавал просто потрясающую коллекцию из Пьемонта. Ошеломительную, я бы сказал. Вот и деньги на все его Де Гранжи и Ля Порты.

— То есть настолько серьёзная коллекция? — Удивляюсь. Нет, он показывал мне свой грот, но я была немного другим озабочена, а теперь удивлена. — Когда же он её собрал?

— Так не он. Жена умерла. Но он хорошую пиар-кампанию провёл. Там одно «Бороло» после него так взлетело, что полрегиона озолотилось с цепной реакцией.

— Жена умерла?

Я сажусь и уже ничего не соображаю. Когда мы были в Венесуэле, он был разведён. Собирался жениться, встретил меня. И вроде всё…

А теперь получается, что не всё?

— Я пойду к девочкам, — встаю и выхожу из-за стола.

— Тонь, так всё готово уже, — причитает мама.

— Оставьте мне. Вернусь, поем.

Папа сник, видимо, понял, что сболтнул лишнего.

Захожу в баню, беру алкоголь для девочек и набираю Родриго, но сеть плохо ловит. Бегу к реке. Сердце стучит, как бешеное.

Какого чёрта вообще? Какая ещё мёртвая жена с коллекцией ошеломительной?

— Соскучилась, cariño?

Я так люблю его голос и манеру говорить, что на долю секунды даже хочу забить на это всё, но возмущение перевешивает.

— Родриго… Ты был опять женат за эти годы?

— Si. Она умерла.

— Только не говори, что это та женщина, Родриго.

Слёзы подступают сразу же. Кто угодно, только не та, с которой он разбил мне сердце. Только не та…

— Cariño…

Я начинаю материть его на испанском. Всё, чему учил. Хочется снять чёртово кольцо и вышвырнуть в реку. Но оно не поддаётся.

Перед глазами проносятся картинки нашей красивой истории и ужасного конца, как всё вскрылось, как я страдала. И, пожалуйста, переживи опять. Чёртова итальянская бабка.

— То есть она умерла, и ты решил, что всё-таки любишь меня? Бред!

— Baby love, я и с тобой уже знал, что её время скоро придёт. Это был наш с ней договор. Ты ушла. И я его исполнил.

— Мне опять тошно от тебя!

— Ничего не было, — говорит спокойно и серьёзно. Не реагирует на мои выпады, — То, что ты думаешь… Нет. Я просто был с ней последние годы. Даже не рядом. Я уже учился в Париже. Она была в Турине. Детка, мы были партнёрами.

Меня просто разрывает от противоречий. Верю ли я ему? Возможно. Хочется. Но так противно…

Но я же сама себе пообещала, что не буду вспоминать, что это нас не касается. И не могу…

— Родриго, давай я успокоюсь, подумаю, и мы поговорим, — оставляю наконец кольцо в покое. Вовремя я отекла. Ни к чему хорошему эти истерики не приводят.

— Прости, что сразу не сказал. Я думал, ты знаешь.

— Да откуда? — Завываю, — всё, querido, потом! Перезвоню.

Бреду по тёмной тропинке к Аниному участку и вообще не понимаю, что делать.

Вино и сигареты Алёна Швец

Не хочу ни о чём думать. Ни о Глебе, ни о Родриго. Только наше трио и всё.

Уже практически стемнело, хоть и ненадолго. Меня от предвкушения аж потрясывает, ведь я совсем как в юности иду к подружкам на посиделки. И будто снова не будет никаких проблем, кроме как выбрать, что надеть на вечер и как бы подольше отпроситься у родителей. Перемоем всем кости, и я морально отдохну.

Захожу к Ане на участок, слышу голоса своих девчонок и прибавляю шаг.

— Ола-а-а-а-а, лэйдис! — Заваливаюсь в беседку!

— Да тихо ты, у меня Арсюша спит, — шипит на меня Аня.

— Пардон, мадам! Это вам!

Ставлю на стол шампанское, коньяк и вино. Давно обещала их угостить «своей» продукцией.

Бросаюсь с объятиями к Катрин, а затем и к ворчащей Ане.

— Не задуши только, — смеётся Аня.

— О, графиня пожаловала! — Заходят в беседку мужья девочек.

— Господа, здравствуйте! — Здороваюсь в ответ и поддерживаю шутливый тон.

— Вы нас извините? Мы тут в спортивках, не наряжались для вас, — продолжает подкалывать меня Анин муж Денис.

— Смилостивлюсь, — не выдерживаю и начинаю смеяться, — да, релакс, у меня просто больше ничего другого нет.

Да, рядом с девочками в костюмах из футера и кроксах я действительно смотрюсь как белая ворона. Буквально, причём.

— Скажи честно, Антропова ждёшь, нарядилась? — Смеётся Катрин, припоминая мне мою подростковую любовь.

— Разумеется, — подыгрываю, — на самом деле это годный лайфхак. На белом хорошо видно клещей. Как я раньше до этого не додумалась?

— Гений, — смеётся подруга, — садись. Сейчас бокалы принесу.

— Здравствуйте, у нас пополнение? Я Роман, — заходит в беседку мужчина, видимо, друг кого-то из мужей.

— Добрый вечер! Да. Я Тоня, — протягиваю руку мужчине.

— Невероятно приятно, — пожимает, и я сразу же одёргиваю. Начинается…

— Ром, не твоя лига, не старайся, — встревает Денис, — графиня нас почтила своим присутствием не для того, чтобы тебя, смерда, развлекать.

Я смеюсь, не понимаю, почему он ко мне так относится, но Анин муж ко мне обращается исключительно как к графине Аршанской. Я всего-то попросила себе нож, когда приходила к ним на шашлыки, а потом Аня вынесла мне персональную чашку с блюдцем, зная, что из кружек я не пью. И закрепилось…

— Почему это я смерд? — Возмущается молодой человек, а мы переглядываемся хитро с Катрин и без слов друг друга считываем.

— Роман, не обращайте внимание, это просто наши шутки, — успокаиваю молодого человека. Мало ли он с тонкой душевной организацией…

— А вот и я, — заносит Аня бокалы, — что ты нам принесла?

— Коньяк. Шампанское и вино одно интересное, — не раскрываю карты, потом расскажу им, не при мужьях же.

Думаю, как бы девочек к себе увести, раз тут нормально не поговорить.

— Французский коньяк? — Берёт в руки бутылку Роман и начинает вертеть.

— Вот поэтому и не твоя лига, Ром, это всё алкоголь, который производит её свёкр, — с непонятной для меня гордостью говорит Денис.

— И вот эта бутылка российского, которую мы с тобой купили, тоже, — подтверждает Кирилл.

Смотрю на мужей девочек предостерегающе, чтобы не болтали. Сейчас пойдут все эти разговоры ненужные, вообще не хочу это обсуждать. Но они не унимаются, будто бы они за Глеба замуж выходят, и продолжают сыпать достижениями Ковалёва старшего.

Я же им даже не рассказывала…

— Слушай, Тонь, а у меня матушка в Крыму делает своё вино сливовое, а у вас нельзя бочку дубовую как-то купить? — Сразу же обращается ко мне Роман.

Вот поэтому я и не люблю подобные разговоры. Человек всё воспринимает на своём уровне.

Какие там масштабы производства и что это просто смешно, ему совершенно невдомёк.

— Роман, бочки на «Авито» продаются, — улыбаюсь и, надеюсь, закрываю тему.

Мужчина сразу же робеет. Невольно сравниваю его и остальных с Родриго, оценивая взглядом. Да уж…

Уже и импотенция такой страшной не кажется, а уж альфонское прошлое… так просто пикантная шалость. Мда, Тоня…

Самой смешно от себя, но какая есть.

— Прости, — шепчет Аня, — Денис очень горд, что идёт на свадьбу к таким людям, и хвастается.

— Придётся его расстроить…

— Тааак, — сразу поворачивается к нам Катя.

— Леди и джентельмены, планы на двенадцатое августа меняются, — объявляю на всю беседку.

Девочки вытаращивают на меня глаза. Денис с Кириллом непонимающе смотрят.

— Вы дату перенесли? — спрашивает Аня.

— Я отменила свадьбу. Не отменила ещё, — признаюсь, — но её не будет.

— Хорошо, костюм ещё не купил. Кать, говорил же, что торопишься. Ну, нам же лучше, бюджет целее.

— Ань, так в отпуск теперь можем ехать, — радуется Денис, — прости, Тонь, но твоя свадьба — мероприятие разорительное.

— Всё нормально, — улыбаюсь и успокаиваю, а сама думаю, насколько же эти реплики асексуальны, — я тоже радуюсь, что платье не купила ещё.

— А что случилось-то? — На меня смотрят внимательно три пары глаз. Удивительно, что меня расспрашивают мужья девочек, пока они молча сидят, явно ошарашенные.

— Господа, для вас официальная версия банальна — не сошлись характерами, а девочек прошу на аудиенцию.

Начинаю громко хохотать, когда девчонки, как по стойке смирно, молча вскакивают и выходят за мной из беседки.

— Мы будем поздно! — кричим синхронно. Столько лет прошло, а мысли друг друга читаем до сих пор.

— Пойдёмте на пристань, курить жутко хочу, — предлагаю.

— Ты куришь? — Не веря, спрашивает Катрин.

— Голуаз, детка, — демонстрирую пачку.

— Ой, выпендрёжница. Только не говори, что у тебя появился француз.

— Oui, — показываю новое кольцо, — но всё сложно…

— Ты издеваешься? Что надо делать, чтобы такие камни получать? — Спрашивает Аня, — нет, ну я охреневаю, дорогая редакция!

— Ничего не надо делать, просто им это доступно, — отвечаю как есть.

— Ага, доступно, тут думаешь, как гарнитур на кухню купить, откладываешь, в кредит залезаешь, а кому-то просто доступно.

— Ань, тебя Глеб первый на концерт Фейса позвал, ты отказалась, а сейчас бы, может, на Лазурке чиллила. Кстати, он теперь свободен, а ты его типаж. Может, кому-то нужен богатый жених? — Разворачиваюсь к девочкам с заманчивым предложением.

— Ты нормальная? — Спрашивает Катя и закатывает глаза.

— Не знаю. Глеб меня не отпускает, я бы была рада, если его кто-нибудь бы заграбастал себе.

— В смысле не отпускает? Ты же сказала, что свадьбы не будет? — Не понимает Аня.

— Я так решила, да. Глеб пока не принимает.

— Тоооооня! — Кричит Катрин на весь берег, — Ну что за Санта-Барбара! У тебя реально француз? Давно?

— Не француз. Я встретила Родриго на том балу во Франции, — выдыхаю дым и затягиваюсь снова, — ну и вот…

— Родриго венесуэльского? — восклицает Аня.

— Да…

Начинаю описывать девочкам нашу встречу в мельчайших подробностях, с интонацией, передачей жестов и даже взглядов. Сама так увлекаюсь историей, что немного смягчаюсь по отношению к нему.

Переживаю заново свои эмоции в Бордо и понимаю, что повторила бы всё и не раз.

— И что потом? А чего ты на примерке-то не рассказала? Вот тихушница! — Возмущается Катрин.

Начинаю перессказывать историю с командировкой и поездкой в Сансер и окончательно отхожу. Почему-то когда рассказываешь вслух и видишь реакции, как будто ярче начинаешь переживать каждую эмоцию.

— Ну обалдеть! Это же на экранизацию тянет! Тооонь, — обнимает меня Аня, — ты у меня до сих пор стоишь перед глазами счастливая в Венесуэле, среди своего райского сада. Как ты о нём рассказывала. Такая влюблённая. Эх, нам Соболь не хватает!

— Зачем напомнила, — стряхиваю слёзы и улыбаюсь грустно, — так по Маше скучаю. Безумно! Дурацкий Глеб, зачем я его слушалась только.

— Так, с Машей разберёмся, — пресекает наши сантименты Катрин, — а что сложного-то с Родриго?

— Сегодня папа сказал, что знаком с Родриго пять лет. Представляете? И я могла его встретить тогда, но не полетела, — говорю с сожалением, хотя прекрасно понимаю, что на тот момент точно не готова была его простить, — так вот познакомились они при продаже коллекции вина, которая досталась ему от покойной супруги.

— Обалдеть! Покойной?

— Девочки, той самой, блядь, супруги. Той бабки итальянской! Он же мне обещал тогда, что всё кончено.

— Но ты же сама улетела, — напоминает Аня, — на что ты рассчитывала-то? Что всё? Целибат?

— Да… вот тебе и бриллианты, Ань. Нахрен надо! Я с фионитами похожу, зато Кирилл честно зарабатывает.

«Копейки», — думаю я, но молчу. Действительно, нахрен надо…

Понимаю, что сама я могу ругать Родриго, обижаться, но когда кто-то о нём нелестно отзывается, просто разорвать готова.

— Но он грамотно распорядился своим «наследством» и теперь независим и успешен. Но да, вот такой старт, — оправдываю его.

— И тебе не мерзко носить кольцо, купленное на бабкины деньги?

— Ты лично видела транзакцию с её счета или что?

— Так, девочки, — встревает Аня, — давайте не будем ссориться.

— Да Тоня бы даже не взглянула на своего Родриго, Ань, не будь он при бабках. А сейчас делает вид, что переживает из-за их происхождения. И мечется между двумя миллионерами. Какая драма, умереть можно! Зажралась просто.

— Кааать, — останавливает Аня.

— Да ты права. Не взглянула бы. И да, одно другому не мешает, происхождение капитала при этом важно.

— Ну вот видишь, что и требовалось доказать!

— Кать, дело же не в деньгах, пойми. Дело в характере, в мышлении. Ну не вставляют меня не успешные мужчины. У меня перед глазами пример дедушки, отца, брата. Я вижу их характер, трудолюбие, ум и хочу себе подобного партнёра. Деньги и успех — это результат их личных качеств. А вот эти качества заслуживают уважения и привлекают, да.

— А Родриго тут причём? Грамотно богатых женщин охмурял? Где характер-то?

— Так пусть каждый попробует охмурить. Я посмотрю с интересом. А потом создаст сильный бренд за несколько лет и успешно бизнес будет вести.

— И всё через постель.

— Всем желаю такого умельца в постели, — смеюсь, — да и Орлов с Потёмкиным через постель. Это не умаляет их заслуг.

— Ой, блядь. Нашлась Антонина Великая и граф Родригес!

— Маркиз, — уже начинаю угарать.

— Пф!

Мне надоедает эта перепалка. Не могу долго конфликтовать, это просто смешно. Закуриваю снова и улыбаюсь девочкам.

— Кать, что тебя так задело? Не понимаю… Релакс!

Катя молчит и тоже закуривает.

— Сработало же, — усмехается, — ты за своих всегда порвёшь! Тонь, ты же его любишь и сама себе на все вопросы ответила.

— Сучка!

— Твоя сучка!

— Я не поняла, — мямлит Аня, — ты специально что ли её спровоцировала?

Конечно, я понимаю, что всё, что сказала подруга, правда. Понимаю, что, возможно, её триггерит, но так же понимаю, что благодаря этому и я смогла под другим углом взглянуть.

А со своими загонами сама разберётся. Меня они вообще не касаются.

— Ну что я не знаю Аршанскую? — Улыбается Катя и обнимает меня, — навыдумывала сама себе драмы и упивается ей. А сама-то всё про себя знает.

— Когда ты стала такой умной? — Кладу ей голову на плечо и радуюсь про себя, что не успела засадить её Кирилла от злости. А была в шаге от этого. В конце концов, счастливы, живут мирно и главное.

— Я просто тебя знаю, моя дорогая. И то, что нарядилась для Антропова, тоже знаю, — ржёт.

— Иди к чёрту, Абрамова!

— А мне правда кажется, что Тоне пора за Максима выйти замуж, да и всё, — вкрадчиво произносит Аня.

— Аааань!

Мы с Катей начинаем ржать так, что, наверное, на другом берегу Волги слышно. Умора.

До скорых встреч ALMARY

— Моя статуэточка, — приветствует меня мама и смотрит с обожанием.

— Доброе утро, ма! — Выхожу на террасу и не могу налюбоваться садом. Моё самое любимое место на всём белом свете. Настроение резко ползёт вверх, несмотря ни на что.

— Доброе, Тош! Творожок будешь?

— Мам, я не ем творог, ты же знаешь.

— Тош, ну у нас не отель. Тогда готовить надо.

— Я кофе попью и всё, — сажусь напротив и беру кофейник с чашкой.

— А Олег твой не ругается, что завтрак пропускаешь? — Мама почему — то считает, что я влюблена в своего натрициолога и постоянно произносит его имя с предыханием.

— Олег не ругается, — произношу с таким же предыханием, передразнивая маму, и прыскаю от смеха, — и вообще он за один приём пищи в день.

— Ой, конечно, вы же у нас самые умные и всё знаете. Ты и не поужинала, — начинает причитать мама.

— Не хотелось, — беру чашку с блюдцем в руки и отворачиваюсь к саду, любуюсь распустившимся пудровым пионом.

— Тош, ты без настроения? Как к девочкам сходила?

— Всё у меня в порядке с настроением, ма. К девочкам хорошо сходила, но послевкусие какое-то не очень. Тоска накатила. Ты понимаешь меня, думаю.

— Представляю. Контраст.

— Увы. Жаль, не повезу в Комарово девчонок. Там бы нормально отдохнули только нашей компанией.

— А почему не поехать? У тебя же день рождения!

— Я ещё не знаю, что делать с Родриго. Меня шарашит из стороны в сторону, мам. Вчера готова была его бросить, потом девчонкам рассказала и отстаивала. Плюс сравнила его с остальными и поняла, что он вообще космос.

— Тонь, — мама улыбается, — и что в итоге-то?

— Проснулась и опять не знаю, что делать. С одной стороны, тошно, а с другой, как представлю, что его больше не увижу, и хочется завыть в голос. Сложно, — кручу задумчиво его кольцо и играюсь бликами на солнышке.

— А что тебя беспокоит? Что тошно-то?

— Ну… Мам, ты же слышала вчера папу. Он, кстати, что-то сказал? Как он вообще к Родриго относится?

— Уважает его как специалиста. Как избранник дочери он ему не знаком. Нечего сказать.

Для меня это важно. Хотя бы так.

— А ты что думаешь? — с опаской спрашиваю.

— Честно?

— Да, давай, — с выжиданием смотрю на маму, ожидая вердикта.

— Тонь, ты же знаешь, как я люблю фильмы и сериалы про аферистов! Да я в восторге! Наверняка он неотразим, харизматичный, остроумный, так что я тебя прекрасно понимаю. Если тебя это не смущает, то и ладно.

— Мам, — смеюсь, не ожидая такого ответа, — он не аферист!

— Авантюрист-то точно! Тоня, это ещё талант надо иметь так жить.

— Я вчера девочкам сказала, что он как Потёмкин.

— Да полно примеров. Знаешь, как по мне, лучше яркий год с таким мужчиной, чем всю жизнь с серым и непримечательным.

— Мам, ну есть же и золотая середина.

— Есть. Но моей дочке середина не нужна. Середина — это на три с плюсом. Тебе нужна пятёрка. Ты же тоже та ещё авантюристка. Вот и горите вместе.

— Ты правда так думаешь? — кидаюсь к маме на шею и обнимаю крепко.

— Да, Тошик, — обнимает меня мама в ответ и хохочет. — А представляешь, в каком восторге бы от него бабушка была?

— Представляю. Но упоминания слова «бабушка» рядом с Родриго меня триггерит. — Мам, но я постоянно думаю, что я тогда и сама буду жить на деньги этой итальянки.

— С чего это?

— Ну с того. Когда он на Маргарите просил прощения и шанс, он говорил, что откажется от всего. Что выбирает меня, а в итоге я уехала, а он остался с ней. И теперь я выясняю, что, видимо, львиная доля его состояния — это наследство.

— А ты-то какое к этому отношение имеешь?

— Но я же буду пользоваться этими благами. Жить в этом шато и всё такое. Он же меня замуж берёт, а не потусить в Сен-Тропе пятьдесят на пятьдесят.

— Ну и возьми всё самое лучшее от этой бабки, Тонь. Ты думаешь, твой Ковалёв каким-то честнейшим трудом заводы и пароходы заработал? Везде, где большие деньги, есть что-то неприятное. Возможно, это просто сделка с совестью или вынужденное общение с неприятными людьми, но чаще намного больше. Да возьми прадедушку, дедушку. У папы спроси. Вы с Бусей своим просто два любимых ребёнка, которых ничего не касается. А Родриго приходилось самому, — мама замолкает и вздыхает, — думай.

Мамины слова помогли мне взглянуть на Родриго совсем с другого ракурса, я каждый раз улыбаюсь, вспоминая о своём «аферисте», но однозначного решения так и нет.

Хочется сбросить напряжение, разгрузить голову и понять наконец себя. Что меня так беспокоит, почему.

Я же со всем этим примирилась и довольно давно, но почему так старые обиды всколыхнулись и я не могу их игнорировать?

Заглядываю в наш гараж и нахожу мой надутый сап. Подхожу, трогаю. Он надут и готов к использованию, даже пыли нет. Видимо, папа или брат для меня накачали и сполоснули.

Вытаскиваю на газон и убегаю переодеваться.

— Мам, я на сапе чиллить. Телефон взяла.

— Тонь, мы в ресторан обедать в четыре поедем, не теряйся!

— Мам, да я тут недалеко. Увижу папу с Сашей, сразу вернусь.

— Всё равно будь осторожнее. Сердце не на месте, когда вы все на воде!

— Мам! Не душни!

Мама вечно изображает из себя тревожную, коей совершенно не является. Будто она станет хуже, если честно скажет, что не беспокоится.

С веслом плавать мне дико скучно, я использую сап исключительно как плот, на котором можно просто отдохнуть от всех на воде. И покачаться на волнах.

Залезаю на сап, ставлю осторожно бокс с телефоном и водой и отплываю подальше от берега, чтобы течение подхватило. Осторожно откладываю весло и ложусь.

Закрываю глаза и пытаюсь разгрузить себя от нескончаемого потока мыслей. Как же их много, какие они разные. Это так сильно выматывает. Хочется спокойствия и умиротворения, как в Сансере.

Я часто слышала, что женщин мужчины любят за то состояние, которое они получают в отношениях с нами, и понимаю, что и я именно за своё состояние люблю Родриго.

Те три недели и эти три дня рядом с ним были невероятно счастливыми, спокойными и живыми. Наполненными эмоциями, событиями и разговорами, откладывающимися в памяти навсегда, оставляя свой след.

Но всегда ли так будет? Возможно, это так хорошо лишь потому, что кратковременно? Как я вообще буду жить там? Чем заниматься? Будто я была опьянённая им и на всё согласилась, сейчас же вопросов больше, чем ответов.

Слышу уведомление на телефоне и осторожно переворачиваюсь на живот, чтобы не слететь с доски и не столкнуть в воду вещи.

Открываю сообщение от Родриго и не сразу понимаю, что за документ он прикрепил.

Загружаю и вижу билеты в Венесуэлу. Сначала на нашу с ним Маргариту, а потом на райский архипелаг Лос-Рокес, который считается карибскими Мальдивами.

Дата вылета за пару дней до моего дня рождения.

Следом приходит ещё одно сообщение:

«Cariño, я купил нам билеты. Мне больно думать, что ты сейчас переживаешь и грустишь из-за меня. Вспоминаешь те дни. Больше всего в жизни я хотел бы стереть твои горькие воспоминания с этого острова и оживить наши незабываемые. И я обещал тебе Лос-Рокес, детка».

Красиво, конечно. Стереть воспоминания. Если бы всё было так просто. Как он это сделает?

«Родриго, я пока не знаю. Мне нужно подумать».

На ночные и утренние сообщения я ему не отвечала, но здесь промолчать будет равноценно точке.

Вижу, как Родриго печатает и останавливается, снова и снова. Что за эссе он там пишет?

«Babylove, у тебя есть шестнадцать дней, чтобы подумать и решить до нашего отлёта. Жду тебя».

Почему это звучит так, будто у меня всего шестнадцать дней? А если я не полечу, то всё?

С другой стороны, он прав. Если сама не знаю чего хочу, какое право имею терзать его?

Однако, легче и понятнее не стало вообще.

Margarita Lidia Buble

Выставляю скорость на дорожке на семь километров в час и звоню сестре.

— Элеша, Олааа! — Весело приветствую её.

— Привет, моя дорогая! Ты чего такая запыхавшаяся?

— На дорожке хожу. Только после силовой.

— В десять вечера? — С удивлением спрашивает сестра.

Все удивляются, что я теперь впахиваю в зале, как проклятая, а я просто не хочу возвращаться домой.

Глеб болеет уже десять дней, естественно, я сжалилась и забочусь о нём, но у меня не осталось никаких моральных сил. Он упорно делает вид, что между нами всё как прежде. Каждый раз, когда я прошу рассказать его родителям о том, что свадьбы не будет и мы расстаемся, он устраивает мне концерты, и я уже просто на грани нервного срыва.

Злюсь абсолютно на всё. По три часа провожу в зале. Растягиваюсь, качаюсь, хожу на дорожке, плаваю. Что угодно, лишь бы не идти домой.

Вспоминаю статус ВК из своей молодости: «Не знаешь, что делать, качай зад, может решение и не придёт, а накаченный зад останется».

— Да, в десять вечера и еще буду ходить здесь час.

— Детка, как я скучаю по Москве. Еще скажи, что на обратном пути в магазин зайдёшь.

— Зайду или лавку закажу и мне за пять минут доставят, — смеюсь.

— Замолчи, сердце кровью обливается, — звонко хохочет Элеша, — как у тебя дела?

— С чего бы начать? Из хорошего — сегодня у меня был последний рабочий день. Всё, теперь я свободна хоть в чём-то.

— Ты вообще с концами уволилась? — С тревогой в голосе спрашивает, — даже дистанционно не будешь работать?

— Да. А как я буду дистанционно работать? Всё. С Perfect покончено.

— А как ты раньше работала? Социальные сети вела?

— Так я уже полтора года в другом отделе работала. На той позиции сейчас очень классный мальчик работает, а я хочу отдохнуть. Хочу пожить, разочаровалась в работе.

— Как это? Почему?

Сестра меня не понимает, потому что ни дня в жизни не проработала и очень романтизирует построение карьеры.

Возможно, она где-то комплексует, а я, наоборот, всю жизнь смотрела на неё и мечтала вести такой же образ жизни. Хотя бы какое-то время. Без вечной гонки. Отправила мужа на работу, ребёнка в школу, выходишь прогуляться со своим мальтипу в исторический центр Вены, любуешься архитектурой, витринами бутиков, потом заводишь собачку домой и идешь в Альбертину или Бельведер полюбоваться картинами. Не как культурный поход, а просто между делом, потому что любишь искусство.

Посещаешь ярмарку, барахолку, готовишь обед, а вечером идёшь гулять по Кертнерштрассе, и если будет настроение, то и в Оперу можно заглянуть.

Не ценит она всю прелесть своей жизни, стесняется перед другими, думает, что неполноценная. Казалось бы, живи и радуйся, но нет. А я с ней проводила лучшие каникулы, просто составляя ей компанию в ежедневной праздной рутине.

— Потому что не остаётся времени на жизнь. Приезжаешь в восемь домой и уже нет сил и желания что-то делать, куда-то идти. Я понимаю, если бы ещё доходы какие-то были существенные. И это я ещё постоянно путешествую, хотя бы так себя чувствую живой, да и работа красивая была, мероприятия и всё такое, но я всё равно устала. Не хочу.

— А мне бы так хотелось поработать, Тонь, — заводит привычную пластинку.

— Элеш, ну выйди куда-нибудь, поработай. Расскажешь потом, — подкалываю её.

— Ну а на что ты жить будешь?

— Продам все ненужные вещи и устрою себе годовой отпуск. Уеду на Бали, буду медитировать. Посмотрим.

— Подожди, какое Бали, а с Родриго-то что? С Глебом? Я ничего не понимаю.

— Глеб живёт в своей реальности, в которой у нас свадьба через два месяца. Его родители по три раза в день ему напоминают, что нам пора заявление подать, он им не говорит правды. Я уже порываюсь сама рассказать, но как представлю ещё один разрыв. Чёрт, тяжело. Как люди вообще разводятся? Я всегда считала себя такой жёсткой, дерзкой, а сама даже порвать нормально не могу. А с Родриго вообще всё очень сложно.

— Это очень сложно, детка. Понимаю тебя прекрасно. Хорошо, детей нет. А что с Родриго? Может, я тебе смогу помочь, поделись.

— С мамой сплетничала?

— Нет. Честно.

— Я от папы узнала, что Родриго был женат на этой Фабии или как её там, короче, той бабке из ресторана, и получил от неё наследство такое внушительное.

— Красавчик. Мне бы от кого получить такое наследство.

— Элен! Я же серьёзно. Ты же помнишь, как я тогда убивалась. Сейчас такого, конечно, нет, но я не могу через себя переступить теперь. Постоянно вспоминаю те дни.

— Детка, — вздыхает сестра, — даже мне больно вспоминать. О, дорогая! Но ты же его любишь. Вы такая пара сумасшедше крутая. Я лучше не видела. Честно.

Слова сестры выворачивают наизнанку, я и сама знаю, что мы сумасшедше крутые и что мне с ним сумасшедше круто, но справиться со своей обидой не могу. Хочу больше всего на свете, но не получается.

— Знаешь, я бы ещё могла забыться в водовороте чувств и эмоций рядом с ним, а Родриго вдобавок дико расстроился, что я сейчас Глеба выхаживаю больного. Кажется, что он мне не верит. Думает, что я с ним играю. Не показывает напрямую, но я же чувствую. И времени он мне дал до послезавтра.

— В плане?

— Ну, мы тридцатого должны улететь в Венесуэлу. Если я не лечу, значит, всё.

— Правда? Я тоже хочу. Боже, Тоня, — мечтательно тянет сестра, будто опуская главную деталь, — как мне хочется повторить наш отпуск! Как там Фернандо? Родриго ничего не говорил о нём?

Я сбегаю с дорожки и хохочу, Элен в своём репертуаре. Что ей до моих переживаний, главное — поразвлекаться с другом Родриго.

— Сколько сейчас ему лет? Больше пятидесяти, наверное, или около того, — прикидываю.

— Так и я не девочка. В общем, если что, я бы тоже махнула. Возьмёшь у Вадима для меня ключи?

— Так, притормози, мне уже надо тогда вылетать во Францию, а я в раздрае.

— Тоня, срывай пластырь резко! И мой тебе совет — позаботься о своей независимости. Подумай о работе всё же.

— Хорошо, Элеш! Обнимаю тебя! Буду ходить.

— Люблю тебя, моя дорогая! Держи в курсе! И давай махнём на Маргариту? Даже без Родриго, пожалуйста! Кариньо, умоляю!

Я смеюсь и сбрасываю звонок. Сейчас кажется, что это действительно лучшая идея.

В гастрономе я настолько долго хожу с практически пустой тележкой, что даже администратор интересуется, нужна ли мне помощь. Действительно, разве люди читают все этикетки на полке, прежде чем что-то выбрать? Я максимально оттягиваю возвращение домой, предчувствуя очередной скандал.

Сейчас я жалею, что вернулась в Москву, надо было послушать Родриго и остаться с ним. Потом бы разобралась с документами, работой и объяснениями. Всё равно ничего не получилось. Не бывает правильных и красивых расставаний, надо делать так, как комфортно лично для себя. Всем удобной не будешь. Мне настолько важно было оставить о себе хорошие воспоминания, что в итоге я разрушаю саму себя и то прекрасное, что зарождалось с Родриго.

— Привет, — встречает меня Глеб и чмокает в щеку, забирая пакеты, — ты поздно. Завтра уставшей будешь, крепатура замучает.

Я кайфую от болей в мышцах и снимаю так своё напряжение, может, сублимирую, ну и хоть немного меньше на него срываюсь. Мне просто параллельно на него, когда уставшая возвращаюсь домой. Пока он болел, я ловила себя на мыслях, что хочу его пришибить. Будто я на него сливаю весь негатив и за бабку, и за Родриго. И естественно, я его виню в нашем подвешенном состоянии. Хотя виновата только я. Трусиха нерешительная, но всегда легче винить других.

— А что завтра? У меня выходной. Я планировала посвятить день себе.

— Тонюш, ты чего? Завтра у папы юбилей.

Чёрт. Совершенно вылетело из головы. За датами стараюсь не следить.

— Я не пойду. Как ты себе это представляешь? — Сразу закипаю, и три часа спорта вообще не уравновешивают.

Я не видела ни разу родителей Глеба за это время. Он хочет, чтобы я им открыто лгала в глаза? Ради чего? Что он задумал? Хотя я догадываюсь.

Он пару раз проговаривался, что я просто под впечатлением и это скоро пройдёт. Он упорно делает вид, что всё в порядке, что ничего не изменилось. Его болезнь, постоянное присутствие внесли разлад в наши и без того хрупкие отношения с Родриго. Но он не учёл одного: я и без своего вновь обретённого возлюбленного ушла бы рано или поздно.

Хотя пока его стратегия, увы, работает.

— Как это не пойдёшь? Это не обсуждается. Не порть папе праздник.

Ненавижу себя, но уважение к Михаилу Николаевичу действительно не позволяет мне испортить ему день рождения. Придётся опять притворяться. Зачем я вернулась в Москву? Зачем…

— У нас подарка нет.

— Есть. Я купил хорошее вино. Его не достать, — Глеб кивает на деревянный бокс, стоящий на консоли, бросаю взгляд на него и просто поверить не могу.

Да он маньяк. Какого хрена?

— Твой папа равнодушен к белому, — пытаюсь произнести максимально равнодушно, хотя внутри всё клокочет.

Вино Родриго дарить свёкру. Это форменный пиздец. А я всегда считала Глеба добродушным простаком. Ох, как я ошибалась. Он надо мной методично издевается. Показывает без слов, что контролирует и знает мои уязвимые места.

Жестоко.

— Редким экземплярам он всегда рад.

Киваю и ухожу в душ. Раздеваюсь, не включаю воду, просто сажусь на мозаичный пол и трясусь. Все думают, что в нашей паре я кручу Глебом как хочу, нет. Это иллюзия. Он вцепился в меня, как клещ. Сколько раз я и до этого старалась уйти, без шансов. Он всё проворачивает так, что мне каждый раз кажется, что я всё придумываю и накручиваю себя.

Сама себе не могу ответить на вопрос, что меня так держит. Мы не друзья и никогда ими не были, да, мы близкие друг другу люди, но не закадычные.

Мы сошлись исключительно на химии, меня тянуло к нему, как к магниту. Ни с того ни с сего, мы давно были знакомы, одно соприкосновение — и всё. Больше мы не расставались.

Он вошёл в мою жизнь и стёр всех, кто ему так или иначе мешал и представлял угрозу. Я была уверена, что эта химия продержится полгода и мы разойдёмся, но через полгода я уже была в тесной клетке. В угаре страсти я этого не заметила и до сих пор не могу вылезти, хотя и страсти давно нет.

— Querido, — звоню тайком из душа Родриго, получить поддержку, — я соскучилась.

Да, я обижаюсь, сомневаюсь, мне больно, но это будто идёт параллельно от моих чувств и на них не особо-то и влияет.

— Cariño! My Babylove, — слышу, как расплывается в улыбке. Я редко звоню и ещё реже пишу, — Ты вылетаешь?

— Ещё нет, — опять оправдываюсь и сникаю. Я не хотела сейчас обсуждать будущее. Я хотела лишь получить порцию любви. Эгоистично? Наверное. Но разве это слишком дорогая плата?

— Мне сдать билеты? — Спрашивает после долгой паузы.

— Может, перенесём на пару недель? — с надеждой интересуюсь.

— А твой день рождения? С кем ты его проведёшь? — Говорит совершенно бесцветным голосом, будто это и не он вообще.

— Родриго, пожалуйста. Помнишь, ты мне сказал, что умеешь ждать?

— Умею, если вижу, что я нужен.

— Не говори так. Я же не отказываюсь. Просто сейчас не получается.

— И приехать мне по-прежнему нельзя? — Вздыхает, и слышу, как глубоко затягивается дымом.

— Прости, querido!

— Я заслужил.

— Напишу, — шепчу, глотая слёзы.

Мне важно, что он осознает, как ранил меня, не бежит от этого, не оправдывает себя.

— Te quiero para siempre*, — шепчет в ответ на невероятно красивом языке, своим нереально сексуальным голосом.

Сбрасываю звонок и включаю в душе воду. Намыливаю тело и улетаю мыслями на Маргариту. Вспоминаю наши ночи и дни, его руки, губы, взгляд и этот чувственный шёпот.

Как же хочется пережить всё заново.

* — Люблю тебя всегда/Хочу тебя всегда (исп.)

Derniére danse ONEIL

Я тупо лежу и смотрю в потолок до восьми утра. Возможно, я и проваливалась ненадолго в сон, уставая от дум, но точно ненадолго, и о глубокой фазе сна я могу только мечтать.

Когда Глеб возвращается из гостиной в семь утра, чтобы поспать, я встаю. Так мы и спим по сменам. Я до семи, он с семи.

И дело не в моих принципах, я физически уже не переношу. Я понимаю, что ничего не изменилось, но он уже пахнет для меня не так. Вообще весь дом стал другим. Я чувствую то, что раньше не замечала. Всегда считала это бредом, но нет, сейчас я ясно понимаю, что этот «самец» не мой.

Умываюсь, одеваюсь и ухожу из дома. Завтракать здесь я тоже не хочу. Сначала похожу пару часов, а потом посижу в какой-нибудь кофейне.

Предстоящая встреча с его родителями давит тяжким грузом. Как мне врать им, глядя в глаза? Я уже представляю все эти вопросы про роспись, платье, дегустацию торта и остальное. Злюсь невозможно на себя, но наплевать на них не могу.

На Глеба уже могу, а на них никак. Перехожу на другую сторону Ленинского проспекта и решаю дойти пешком до салона красоты моей невестки. Скорее всего, никаких окон не будет, но я попрошу их что-нибудь придумать и всё-таки собрать меня на празднование.

Спустя час я сначала дохожу до рынка, он только открылся, и людей совсем нет. Люблю летнюю Москву, особенно в выходные. Все разъезжаются на дачи и в отпуска, и наконец-то можно насладиться городом без пробок и столпотворений людей.

Беру себе кофе, баскский чизкейк, чтобы хоть как-то поднять настроение, и наслаждаюсь субботним утром, наблюдая за людьми, нежась на ласковом солнце.

Просидев больше часа, направляюсь к Оле в салон. В конце концов, сделать укладку могут и во время приёма других клиентов. Вряд ли они откажут своему SMMщику.

— Тоня, доброе утро! А мы тебя не ждали, — здоровается администратор, — кофе или воды?

— Привет, Настюш! Да нет, спасибо! Я только позавтракала. Это вам, — ставлю на стойку свежие булочки, — у меня непредвиденный выход в свет, Насть. Точнее, я просто про него забыла. Как там у Руслана со временем?

— Тебе повезло. Выпускные отгремели, все на дачах, и у нас до обеда только несколько мужских стрижек. А мейк тебе нужен? У нас девочка новая классная.

— Нужен. Всё нужно. И от маникюра с педикюром не откажусь.

— Тебе повезло. Сейчас как-нибудь тебя втисну. Пилочный или аппаратный?

— Пилочный, конечно. А Оля тут?

— Нет, Ольга Александровна сегодня не работает. Ты что, надумала губки подколоть?

Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Что же все администраторы так на губках зациклены, и все непременно считают, что мне их надо подколоть.

— Ни в коем случае, просто хотела заглянуть.

— Жаль. У нас новая девочка делает в технике бант, закачаешься. Тебе бы пошло.

Даа, Ковалёвы бы точно закачались и сами помолвку разорвали. Может, и стоит ради такого?

— Спасибо, Настюш. Не хочу, — натянуто улыбаюсь, — я пойду к Руслану.

Через четыре часа отправлюсь в бабушкину квартиру, где все мои вещи. Отдохнувшая, красивая и готовая к очередному тяжёлому дню.

Глеб наверняка ещё спит, несмотря на то, что праздник начнётся через несколько часов.

Нахожу чехлы с вечерними платьями и долго думаю, что надеть на обед в саду. Обычно мы праздновали дни рождения Михаила Николаевича во Франции, но он только вернулся с ПМЭФ-а, поэтому отмечает в Москве, но всё равно на французский лад.

Нахожу сдержанное белое платье А-силуэта и подбираю к нему мюли на небольшом каблуке.

Приходится надеть помолвочное кольцо и теннисный бриллиантовый браслет, который подарили мне на день рождения родители Глеба.

Чувствую себя настолько двуличной и противной, что позволяю себе шалость и надеваю заодно и кольцо Родриго. Только на левую руку и средний палец. Можно будет эффектно его продемонстрировать Глебу, если уж совсем бесить будет.

— Ты проснулся? Нам пора выезжать, а то опять из-за тебя, как всегда, опоздаем, — звоню ему, садясь в такси.

— Доброе утро! Обязательно портить день таким тоном и претензиями? — Ворчит Глеб.

— Ты портишь мне жизнь, я тебе всего лишь пробуждение.

— Да бля, — вздыхает Глеб, — ты где?

— Я была в салоне. Через десять минут буду. Взять тебе внизу что-нибудь на завтрак?

— Возьми, пожалуйста, мне брускетту с брискетом.

— Хорошо. Иди в душ. Времени правда в обрез.

— Спасибо. Иду. Тонюш, я люблю тебя.

Молча разъединяю трубку. Он каждый день это говорит, что толку?!

Уже в лифте я начинаю беситься. Придираюсь и к своему отражению в зеркале, и даже к новой яркой подсветке.

Нет, надо рассказать. Так невозможно жить. Пусть отпразднуют, останемся у них на ночь, а завтра я заставлю Глеба сознаться. Я так больше не могу.

— Бусь, — не могу избавиться от привычки так его называть, — только не говори, что ты в этом собрался к папе на праздник.

Стою и с ужасом наблюдаю, что Глеб надел какой-то шёлковый голубой костюм с ананасиками и разными психоделическими рисунками.

Нет, ну может он и прикольный, но явно не к его отцу на день рождения.

— А что? У меня больше ничего глаженого не было. А он новый. Какие кроссы к нему подойдут?

— Никакие, Глеб. Только шлёпки, и так можно на лазурке гонять. Я тебе сейчас отпарю поло Зилли и брюки. Иди ешь свою брускетту.

Господи, как он будет без меня жить. Он же даже одеться не может нормально самостоятельно. Катастрофа.

Я совершенно не умею гладить и отпаривать, стараюсь всё сдавать в химчистку, но тут я подзабила на Глеба конкретно, и приходится выкручиваться.

Благо, это занятие действительно успокаивает мне нервы. Я даже люблю гладить, просто не получается. Боясь испортить дорогущее поло, осторожно разглаживаю все складки и приступаю к брюкам.

Времени не хватает катастрофически. Но лучше опоздать, чем привести Глеба в этом шёлковом кошмаре.

Наконец мы въезжаем в загородный посёлок, опоздав аж на сорок минут. Гостевая парковка забита автомобилями, ухмыляюсь парадоксу: на дне рождения алкогольного магната полно трезвенников. И я пополнила их ряды.

— Тонечка, красавица, — обнимает меня мама Глеба, — боже, что ты сделала с плечами? Они потрясающие! Вовсю к свадьбе готовишься?

— Спасибо, Антонина Савельевна, — натянуто улыбаюсь и осознаю, что продержалась меньше минуты, — да нет, просто активно тренировалась последнее время. Энергии много было.

— Я сразу отметила. Платье будет сидеть потрясающе. Ты уже выбрала же? Ты мне ничего не показываешь, — жеманничает женщина, показывая, как ей хочется участвовать в процессе.

— Практически. Немного колеблюсь, — говорю правду. Только колеблюсь не между платьями, благо меня спасает Пьер с Камилль, которые идут к нам навстречу.

— Тонú! Прекрасна, как всегда! Мишель, ваша Тоня уже покорила высший свет Франции. Барон Жюльен от неё в восторге!

Родители Глеба благодарят своего друга, что-то ему бегло говорят, я не могу разобрать, пристально слежу за Пьером. Он же специально это сказал? Деревня какая-то, а не Франция, все про всех всё знают.

Надеюсь только на особый французский менталитет и их любовь к интрижкам. Иначе будет скандал в благородном семействе.

Отхожу от компании вглубь участка. Савушка действительно устроила красивое торжество. Везде гортензии в кашпо, а сад утопает в розах, окутывая его лимонным и терпким розовым ароматами.

На газоне накрыты столы и везде снуют официанты. Симпатично. Очень даже.

— Ты самая красивая, — шепчет Глеб, обвивая меня за талию.

— Логично, я здесь самая молодая.

— Тонь! Сколько можно? — Тут же выпускает меня Глеб и отходит.

— Столько, сколько потребуется, — бросаю и иду к садовому бару, надеясь найти там что-то безалкогольное.

Наблюдаю, как Глеб уходит в самую тихую часть участка на шезлонг. Замечательно, пусть там и сидит весь вечер.

То и дело ко мне подходят знакомые со стандартными разговорами. Благо, мне везёт, и мы не обсуждаем мою свадьбу. Некоторых я действительно рада видеть и с удовольствием с ними болтаю.

Нас ожидаемо сажают рядом с родителями практически во главе стола, откуда мне видно всех гостей.

Замечаю несколько молодых девушек, все они пришли с родителями, и ко мне снова возвращается шуточная идея. Только теперь в ней лишь доля шутки. Мне нужно пристроить Глеба. Я всю жизнь всех свожу, почему я не смогу свести своего жениха с нужной мне девушкой?

Стараюсь не пялиться, но рассматриваю кандидаток. К сожалению, все они не типажа Глеба, он даже не посмотрит на них, облом.

Антонина Савельевна начинает вечер и первая говорит проникновенный тост своему мужу. Во время её речи у меня вибрирует телефон. Что-то мне подсказывает, что это важно. Открываю и вижу сообщение от Родриго. Он мне сообщает, что билеты сгорели. Я не успела.

Мне нечего ему ответить. Как мне сказать, что я на дне рождения папы Глеба, где изображаю счастливую невесту? От волнения даже мутить начинает.

— Ты мой вечный двигатель, ты мой ориентир и пример во всём. Рядом с тобой я прожила сорок своих самых счастливых лет! Ты мой лучший друг, самый близкий человек и любимый мужчина! Я влюблена была в тебя в двадцать, и я также влюблена сейчас. Миша, благодарю тебя за всё! О лучшем муже я и мечтать не могла, — говорит со слезами счастья мама Глеба его папе, и меня просто разрывает.

Я тоже хочу говорить своему мужчине такие слова, хочу также на него смотреть. Разве Глеб не видит этой разницы, когда он рос в такой любви? Как он не понимает? Как?!

Я не могу сдержать поток слёз. Мне больно и от осознания, что я совсем не там, где должна быть. Больно от того, что как будто предаю Родриго и нашу любовь. Больно, что так получилось с Глебом, и дико больно осознавать, что я не стану частью этой замечательной семьи.

Именно их любовь и прекрасные отношения были для меня лучом надежды. Я была уверена, раз у меня любящие родители, у него, значит, у нас всё получится и будет идентично. Увы, не будет.

Всем пора в этом честно признаться. А если он не хочет осознавать реальность, то это не мои проблемы.

— Моя дорогая! Всё, чего я достиг, было ради тебя, ради нашего любимого сына, которого ты мне подарила. Ты моя декабристка! Ты поддерживала меня и верила всегда. Ты моя нежность! Моя любовь, — я начинаю плакать при всех гостях пуще прежнего. Наверняка они думают, что от умиления. Отнюдь. — А теперь я хочу обратиться к молодёжи. Как вы все знаете, мой сын женится на прекрасной Тоне, которая уже стала частью нашей семьи. И я этому несказанно рад. Тоня такая интеллигентная, интересная, всегда со мной ведёт невероятно увлекательные беседы и даже осмеливается спорить. Представляете? Так вот, Тонечка, лучшим подарком для меня будет увидеть поскорее внука. Да, я не тактичен, — громко смеётся мужчина, — и не стесняюсь нагло об этом попросить!

Я с благодарностью смотрю на Михаила Николаевича за добрые слова, но они мне рвут сердце. Он даже не представляет, что его любимый сын, возможно, и не сможет никогда подарить ему внука, а возможно, просто совершенно не хочет. Не подозревает, что интеллигентная Тоня закрутила роман с бывшим, к тому же альфонсом, на мероприятии, на котором должна была представлять семью. Нет, это недостойно, он этого не заслуживает.

Выпиваю залпом стакан воды, чуть успокаиваюсь и выхожу из-за стола. Праздник в самом разгаре. Меня никто не заметит.

Захожу в дом, прохожу в кабинет к несостоявшемуся свёкру, сажусь за его стол, беру лист бумаги и пишу:

«Михаил Николаевич и Антонина Савельевна, прошу, простите меня, но я иначе поступить не могу. Наша свадьба с Глебом — большая ошибка, которую допустить нельзя. Я сегодня смотрела на вашу любовь и чётко поняла, что и я, и он заслуживаем подобной. Увы, у нас её давно нет. Последние годы мы живём как брат и сестра. Буквально. Неловко об этом говорить, но как есть. Глеб знает о моих чувствах, мотивах и намерениях, прошу, позаботьтесь о нём. Он может воспринять мой шаг очень тяжело, побудьте с ним, поддержите. Простите меня! Я никогда не забуду вашей любви и доброты! Ваша Тоня.

P.S. Михаил Николаевич, Глебу нужно к андрологу. Надеюсь, вы понимаете…»

Кладу кольцо на лист бумаги и тихо покидаю дом. Выбежав с участка, вздыхаю полной грудью, впервые за последние недели. Теперь я точно знаю, я лечу в Париж. Первым же рейсом.

Привет Женя Трофимов

Несмотря на каблуки, бегу окрылённая подальше от участка Ковалёвых. Мне даже хочется петь, кружиться и прыгать. Я чувствую чистый восторг и свободу, кажется, я себя так не чувствовала никогда, а впечатлений у меня было немало.

Не могу надышаться. Господи, как же хорошо!

Добежав до следующей улицы, останавливаюсь и заказываю такси. К моему счастью, машина находится моментально и будет на месте уже через пять минут. Вот только мне придётся пешком идти до выезда, потому что просто так никто такси не впустит в Агаларов Эстейт. А посёлок огромный, и идти на каблуках я замучаюсь.

Пишу водителю, что у меня заминка, и настраиваюсь морально на получасовую прогулку в не самой удобной обуви. Ох, Родриго, знал бы ты, сколько ради тебя жертв.

— Девушка, — слышу голос за спиной и вздрагиваю от неожиданности, — у вас тоже скучный выпускной?

Оборачиваюсь и вижу мальчика на гольф-каре. Как он так тихо ко мне подкрался или я слишком погрузилась в свои мысли?

— Зайчик, я не с выпускного, я сбежала со своей свадьбы, — напускаю на себя загадочности для убедительности, — довезёшь до КПП? Меня такси ждёт.

— Прыгайте, — радуется подросток.

Я залезаю в гольф-кар и не могу сдержать улыбку, это маленькое приключение абсолютно в моём стиле.

— Спасибо! Ты мой герой!

— А сколько тебе… вам лет?

— Двадцать шесть послезавтра.

— Круто, — парень рассматривает меня с интересом, — а что, не хотите затусить? У нас там вечеринка у бассейна. Всё на топовом уровне, не обломаетесь.

— Зайчик, мне надо срочно в Париж, так бы я с удовольствием.

— Ясно. Круто.

В свои пятнадцать я бы в него влюбилась, какие кудри потрясающие!

— Большое спасибо, красавчик! Я тебя не забуду! Вылезаю у КПП из гольф-кара и искренне прощаюсь с мальчишкой!

— Я Даниэль, кстати.

— Тем более не забуду! Пока!

Сажусь в такси и открываю банковское приложение для покупки билета. Мне везёт, есть ночной рейс. Я как раз успею доехать до квартиры бабушки, взять чемоданы, завезти часть вещей брату, и от него уже совсем недалеко до аэропорта Внуково.

Единственная накладка — это пересадка в Стамбуле четырёхчасовая, придётся ждать утра. Стамбул! Точно!

План созревает моментально.

— Алло! Джайлан, дорогая, привет! Мне нужна твоя помощь! — Звоню бывшей близкой подруге, которую вычеркнула из своей жизни в один момент, ничего ей не объясняя.

Наш друг подошёл и прямым текстом мне сказал, что она подкатывает к Глебу. Притом максимально открыто и не шифруясь. Она тоже смуглая, фигуристая и вполне подходит под типаж Глеба. Единственное, слишком простая и, естественно, никак не дотягивает до Ковалёвых. Но я же не собираюсь его женить, достаточно его отвлечь.

— Тоня! Неужели это ты! Как ты? — Слышу счастливый голос подружки-подлюшки, — Я так переживала, думала, может я сделала что-то не то.

Усмехаюсь, всё-таки осознаёт свой косяк.

— Да ты что? Нет! Столько дел было, я вообще закрутилась, — да, на полтора года закрутилась, очень правдоподобно, конечно. Но ей так хочется в мою компанию, что она всё примет, — я просто в Стамбул лечу, вспомнила, что ты мне советовала ваше блюдо. Забыла, как называется.

— Лахмаджун? Вы с Глебом летите? На сколько? Где остановитесь?

— Ой, Джайлуш, не напоминай. Мы расстались. Я еду развеяться. Залечить раны в общем.

— Да ты что? Не верю! Вы же такая пара. Ну как так? Что же творится?! Он тебе изменил?

— Нет, дело в другом. Насколько я знаю, у него всё-таки никого нет. Свои сложности. Не хочу об этом. Моя дорогая, всё, такси к аэропорту подъехало, отключаюсь. Если есть места интересные, напиши, пожалуйста!

— Конечно! Хорошо отдохнуть!

Клюнула. Слышу по повеселевшему тону, что клюнула. Как я сразу о ней не вспомнила? Надеюсь, мой план сработает и она отвлечёт от меня Глеба. А то чего доброго в Сансер прилетит, про Родриго же он как-то узнал.

Дома у бабушки быстро подхватываю чемоданы, благо у меня всё заранее было собрано по сезонам и поводам, и спускаюсь к таксисту. Пишу брату, что скоро заеду.

— Привет! — Брат запускает меня в дом, — Это что такое? Ты к нам переезжаешь?

— Привет, — чмокаю, — нет, я улетаю сейчас в Париж. Подкинешь до Внуково?

— Тонь, ну а предупредить-то можно заранее?

— Можно. Но это спонтанная поездка. Скажешь родителям, что со мной всё хорошо? А то у меня там связи не будет до обеда. Я улетаю к Родриго, а потом, может, в Венесуэлу. И Элеша тогда подлетит. Я как раз жду курьера от Вадима с ключами.

— Я ничего не понял, — вздыхает брат.

— Потом ещё раз расскажу, мне нужна Оля.

Брат закатывает глаза точно так же, как я, и идёт за своей женой.

— Привет, лучшая представительница Аршанских, — обнимает меня Оля, — что происходит? Ты к нам переезжаешь?

— Вы как будто даже не против, но нет. У меня к тебе девчачья просьба, — смотрю на неё умоляющим взглядом.

— Губки подколоть?

Они все сговорились?

— Нет, я привезла два чемодана вещей. Они все отфотографированы и выставлены на Oskelly, когда найдётся покупатель, к тебе просто приедет курьер и заберёт вещь. Я тебе скажу, что ему отдать. Мне просто нужны деньги. Поможешь?

— Давай мы тебе дадим.

— Мне надо много. У меня там и украшений полно, всё, что дарил Глеб, и всё, что мне не очень нравилось, — снимаю с себя бриллиантовое сердце Graff, которое ему всё-таки не оставила, — это Эмилии, когда родится.

— Ого, Саш, ты видел? У моей неродившейся дочери уже бриллиантов больше, чем у меня.

— Саш, ты понял намёк? Тебя вообще в нашей семье воспитывали или где? Почему жена без бриллиантов?

— У неё есть кольцо, — смущённо говорит брат.

— Подари ей еще каратник на рождение дочери. Минимум. Так, ещё у меня там полно сумок, Луи, Гуччи, Дольче. Если тебе что-то понравится, можешь взять несколько штук. И много шопарда. Всё с документами и аккуратно сложено. В общем, я надеюсь за это всё выручить несколько миллионов.

— Обалдеть, чтобы я так жила. Тебе не жалко всё это продавать? — Хватается за живот Оля.

— Нет, мне особо не нравились эти вещи. Надеюсь, вернусь к вашим родам, — глажу животик с будущей племянницей, — так, ну всё, мне пора. Сашенька, подкинешь?

— Ну куда я денусь. Поехали, систер.

Вся дорога проходит как в тумане. Только сдав чемоданы, я осознала, что не переоделась и лечу в белом пышном платье и на каблуках. Хорошо, что ткань плотная и оно не особо мнётся, но выгляжу я опять максимально неуместно.

В Стамбуле не знаю, куда деться от сальных взглядов, и, забив на всё, жду свой рейс в самом укромном углу. Зато можно сразу патчи с маской надеть, чтобы не совсем уж страшилищем прилететь к своему мистеру Вселенная.

В Париже меня уже ожидает комфортабельный микроавтобус, хорошо, что и здесь работает наше приложение премиум-такси. Из Нанта добраться до Сансера было куда сложнее и дороже.

Весь путь до Сансера я не могу расслабиться, я даже не чувствую усталости после двух четырёхчасовых перелётов. Я не спала всю ночь, но на мне это нисколько не сказывается. Чтобы хоть как-то себя занять, приспасабливаюсь и делаю себе макияж.

И только на подъезде к Сансеру я осознаю свою ошибку. Ну какой сюрприз, если он мог улететь в Венесуэлу без меня? Да, он написал, что билеты сгорели, но он мог говорить о моих.

Значит, вернусь в Париж и полечу в Венесуэлу, не беда. Единственное, я абсолютно без связи, но что-нибудь придумаю.

Сердце начинает бешено стучать, когда я вижу очертания уже знакомого городка и мы начинаем медленно пробираться сквозь старый город вверх к шато Де Гранж.

По телу пробегает озноб, смотрю на свою руку и отмечаю, что мурашки рекордные по размеру. Чтобы хоть как-то себя угомонить, пью воду маленькими глотками и не отрываю глаз от дороги.

Когда мы въезжаем на его территорию и покрышки начинают шуршать по насыпи, крепко хватаюсь за держатель. Не могу даже понять, почему я так нервничаю. Наверное, очень боюсь разочароваться и не застать его. Или, чего доброго, застать не одного.

Около дома стоит точно такой же микроавтобус, и водитель грузит чемодан в багажник.

Родриго не видно. Выбегаю из своего транспорта и несусь к дому. Замечаю Родриго, выходящего из дома. Одного. Красивый до безумия. Загорел. В белых лёгких брюках и шелковистом поло. Совсем как на Маргарите.

Родриго видит меня и застывает в дверях, будто опять не веря своим глазам.

— Привет! — произношу то ли одними губами, то ли вслух. Я уже не могу понять. Замираю и жду его реакцию. Он же меня простит? Куда он уезжает?

Я стою не шевелюсь, он стоит и даже не отвечает мне, просто смотрит. Тело начинает трясти от страха быть отвергнутой. Только не сейчас. Только не так.

Гоню от себя дурные мысли. Он просто растерян.

Секунда, две, три, и я срываюсь к нему, а он будто оживает и подрывается мне навстречу.

— Babylove, — подхватывает меня и крепко обнимает. Жадно вдыхаю его запах, не могу надышаться, хочу утонуть в нём.

— Куда ты? На Маргариту? — спрашиваю немного придя в себя.

— В Москву! Надо было сразу с тобой ехать.

— В Москву? — Не выдерживаю и начинаю реветь, пачкая его поло тушью, тоном и хайлайтером.

Родриго, не выпуская меня из объятий, отпускает обе машины и заносит чемоданы обратно.

Пока закрывает дверь, я прислоняюсь к стене и снимаю обувь.

Сердце дико бьётся в груди.

Вспоминаю, как оно билось в наши первые свидания, мне даже Apple watch советовали проверить здоровье, сейчас же мне даже страшно за себя.

Ноги становятся ватными, взгляд и так затуманен слезами, а сейчас и вовсе плывёт.

— Я тебя очень ждал, — шепчет по-русски с акцентом и притягивает меня к себе. Резко, уверенно, будто забыв о своей нежности и галантности. Поддаюсь ему и чувствую, как сентиментальность уступает место густому насыщенному желанию.

Ring my bells Enrique Iglesias

В одну секунду весь остальной мир перестаёт существовать. В секунду, когда я снова ощущаю его вкус, заполняющий всю меня. Вкус любимого мужчины. Моего мужчины.

Сколько я старалась его забыть! Порой казалось, что удалось. Сколько я пробовала перебить впечатления, чтобы было красивее, острее, лучше — всё бесполезно. Было классно, даже очень, но всё не так. И близко не так.

Родриго подхватывает меня за талию и усаживает на антикварный комод, не отрывается от меня, жадно целуя. Как он в меня крепко вжимается, как цепко касается, как перекидывается с губ на скулы, шею, как надрывно дышит. В каждом его движении голод и даже какое-то отчаяние.

А мне безумно хорошо, я снова чувствую себя живой и не просто живой, а проживающей свою лучшую жизнь со своим лучшим мужчиной.

Наш поцелуй сладко-солёный из-за моих слёз, очень солёных слёз, но именно такими наши поцелуи всегда и были из-за карибского моря, без которого я пока нас даже не представляю.

— Cariño, — отрывается от меня и пожирает своими шоколадными глазами, — я думал, ты не вернёшься. Никогда.

— Querido, я же обещала, — провожу рукой по его щеке, — просто не знала, когда точно. И тебе не могла ответить.

— Неопределённость — это всегда неозвученное «нет».

— Не всегда. Прости, что заставила ждать, — стряхиваю слёзы и мягко притягиваю к себе обратно, — я говорю тебе «да», всегда «да», — выдыхаю в губы и сама целую. Обвиваю его крепко ногами и непроизвольно выпускаю стон, натыкаясь на каменную эрекцию. Наконец-то!

Не могу сдержать улыбку, понимая, что целибат закончен и я уйду в такой отрыв, что за месяц всё наверстаю.

Распаляюсь, отстраняюсь, снимаю с него поло и прижимаюсь к обнажённому горячему телу. Прошибает моментально, он как раскалённый карибский песок.

В дверь неожиданно звонят. Смотрю на него с вопросом. Пожимает плечами и снимает меня с комода. Подбирает поло, натягивает обратно и вальяжно направляется к двери.

Тяжело дышу, ну что за бред. Такой момент испортить…

Родриго открывает дверь, вижу, что это какой-то пожилой мужчина, здороваюсь с ним, чтобы понял, что не вовремя, и удаляюсь в санузел. Ладно, вполне вовремя. Я после двенадцатичасового пути.

Даже голову себе забивать не хочется мыслями о том, кто это и зачем пришёл.

Привожу себя в порядок, наскоро освежившись. Слышу, что беседа не прекращается, и продолжаю умывать лицо ледяной водой, снимая припухлость от слёз.

На меня смотрит совсем другая девушка. Глаза горят, губы припухшие, даже выражение лица другое.

Но как страшно становится. Как будто девственности лишаюсь. Нет, когда лишалась девственности, я не боялась, ещё и парня сама оседлала, а сейчас страшно выйти из комнаты, несмотря на жуткое желание. Кажется, что я вообще забыла, как это, и буду буратиной.

Отвратительное чувство, которое зародил во мне Глеб. Вроде прекрасно осознаю, что я объективно красивая девушка с ещё более красивым телом, но когда тебя вечно отвергают, так или иначе сомневаешься в своей привлекательности в принципе. Тем более рядом с таким красивым мужчиной.

— Babylove, мы одни, — слышу стук в дверь и отворяю её.

Выхожу к нему и застываю, боюсь сделать шаг.

— Я боюсь, — шепчу.

— Меня? — Подходит ближе.

— Не знаю чего. Всего. Как будто в первый раз.

— Хочешь как в первый раз? — ухмыляется и тянет меня за собой.

Я не понимаю, что он имеет в виду. Подводит к зеркалу во весь рост, встаёт позади, устанавливает со мной зрительный контакт и начинает медленно, совершенно не спеша расстёгивать молнию сзади на платье.

Этот красивый дом со старинным классическим интерьером погружён в интимный полумрак. Освещение здесь хоть и современное, но с эффектом мерцания свечей, что создаёт абсолютно особенную атмосферу.

На мне нет бра, и когда платье падает к моим ногам, я остаюсь в одних бесшовных слипах, промокших насквозь. Чёрт, надо было хоть трусы красивые в аэропорту надеть. Но Родриго нет абсолютно никакого дела до моего непримечательного белья. Он смотрит на меня с таким восхищением, что я чувствую себя самой желанной.

— Eres espectacular, — шепчет мне на ухо, рыча своим испанским «эр», и тут же прикусывает мочку.

*Eres espectacular — Ты потрясающая (исп.)

Его произношение, которое прочно у меня ассоциируются с удовольствием, окончательно снимает все блоки, и я уже вся дрожу от удовольствия и предвкушения.

Секс у нас в голове, и кажется, мой мозг вообще никого больше не признает, кроме него.

Его руки скользят по моему телу так выверенно, правильно, предугадывая все мои потребности. Я даже подумать не успеваю, он на шаг впереди. Он знает меня намного лучше меня самой.

— Разденься, я хочу тебя чувствовать, — шепчу абсолютно сиплым голосом. Вся влага сконцентрирована в одном месте, и слюны нет вообще.

Родриго не сводит с меня глаз и отступает на шаг назад, чтобы я видела его в отражении лучше.

Он даже раздевается красиво, открывая моему взору своё безупречное тело.

Господи… Как же это порочно. Огромное зеркало в старинной раме, подрагивающий слабый свет, тени и обнажённые мы. Безумно красивые, такие гармоничные друг с другом.

Я как будто смотрю порно со своим участием, и это просто сносит крышу.

Он вжимается в меня и скользит одной рукой вниз по животу, а второй прихватывает за шею.

— Te quiero, cariño, — шепчет мне, и я теперь понимаю, что он подразумевал под первым разом.

Он воспроизводит наш первый раз, когда он довёл меня до оргазма, стоя на обрыве отвесной скалы.

— Yeah, — произношу, показывая ему, что и я помню. Но в этом да всё моё ликование и желание.

Выгибаюсь и запрокидываю голову, насаживаясь от нетерпения на его пальцы, только теперь горячие. Холодный каменный дом и горячие пальцы, раскалённый венесуэльский воздух и холодные. Как он это делает?

Ощущения настолько острые, что я начинаю извиваться, как змея. Даже не знаю, что меня сейчас заводит больше. Любование своим телом или его. Всё вместе.

— Мой Игуасу*, — ухмыляется и отпускает меня.

*Игуасу — водопад на границе Бразилии и Аргентины. Название «Игуасу» происходит от слов на языке гуарани y (вода) и guasu (большой).

Не успеваю возмутиться, как он обходит меня и опускается передо мной на колени, закидывая мою ногу себе на плечо.

Это порно в отражении нравится мне всё больше…

А когда его язык и губы прикасаются к моей плоти, меня разносит окончательно. Растворяюсь в своих ощущениях полностью.

Голос прорезается, стоны разносятся эхом по Шато, ноги дрожат так, что если бы не Родриго, я бы потеряла равновесие и упала здесь же.

— Детка, слишком быстро, — произносит сквозь улыбку и снова приникает губами ко мне.

Он не прекращает своих ласк, как будто не может от меня оторваться, а я уже задыхаюсь от непрекращающихся конвульсий. Зрение немного возвращается, и я смотрю в отражении на его рельефную блестящую от пота спину, на которой каждая мышца перекатывается при любом, даже самом незначительном движении.

Чёрт, как же хорошо.

— Иди ко мне, — тяну его за волосы к себе, — поцелуй меня!

— Niña asquerosa*, — шепчет в губы и целует меня влажными от моей смазки губами, — как я по тебе скучал! Ты не представляешь!

*Niña asquerosa — грязная девочка (исп.).

Киваю ему, встаю на мысочки и снова накидываюсь на его губы, сплетаюсь языком с его и стону ему в рот от удовольствия. Как я без него жила все эти годы? Не жила…

— ¡Ahora, cógeme, querido!* — хриплю, отрываясь от него.

*¡Ahora, cógeme, querido!* — трахни меня быстрее, дорогой (исп.).

Родриго начинает смеяться, заливая всё помещение своим смехом.

— Выучила испанский, детка?

— Только horny!*

*Horny — возбуждение, пошлость (англ.). Имеется в виду, что выучила только пошлые слова.

— Моя babylove, — продолжает смеяться.

— Так и будешь ржать над шутками или трахнешь меня наконец? Я что, зря летела? — С вызовом смотрю на него, подхожу к зеркалу, опираюсь об него руками и выгибаю спину.

Его глаза молочного шоколада в тот же момент приобретают цвет горького, и он встаёт позади.

— Только ради этого летела? — Ставит руку рядом с моей, а второй водит членом, дразня.

— Sí, señor*.

*Sí, señor — Да, сеньор (исп.)*

— Думала обо мне? — Продолжает дразнить.

— Да. Постоянно. Родриго, — начинаю уже злиться, — пожалуйста!

Наблюдаю в отражении его звериный оскал, и в ту же секунду он хватает меня за грудь, подтягивает к себе и насаживает до упора, рыча утробно.

Опираюсь вытянутой рукой об зеркало, выгибаюсь, кричу, больно в момент. Даже слишком. Но, чёрт, как хорошо. Всё равно хорошо. Сладко, заполненно.

Весь мир сужается до моих ощущений. Ощущений его во мне.

Обожаю его стоны, рыки. Поднимаю глаза и смотрю в отражении на его выражение. Как он красив в своём желании. Безупречный. И мой.

— Не жалей меня, — шепчу еле слышно и выгибаюсь сильнее ему навстречу.

Тело вспоминает всё, тело принадлежит ему. Мы одно целое, мы синхронизированы, как будто никогда и не расставались.

Он для меня, я для него.

— Не жалеть?

Отвешивает мне болезненный шлепок, второй, третий, четвёртый и увеличивает темп.

Входит резко и мучительно долго выходит. Чередует неглубокие вхождения, мучая и изводя, с глубокими. Резкие с медленными. Я не забывала эту манеру никогда и всегда жаждала её снова. Он одновременно контролирует всё и отдаётся полностью.

Уже чувствую, что я на грани, то прикрываю глаза от удовольствия, то подглядываю за нами в отражение. Я никогда не забуду эту порочную сцену. Эти хлюпающие звуки и этот запах распутства.

Переплюнуть Родриго смог только Родриго.

Оргазм приходит намного мощнее первого. Перед глазами молнии, каждый миллиметр тела пронзает её вспышками, а от мощных сокращений мне кажется, что земля уходит из под ног.

Родриго начинает низко стонать и доходит сам.

К моим вибрациям добавляются его, и я чувствую, как меня заполняет им.

Сознание ещё не вернулось ко мне окончательно, но я прекрасно осознаю, что он в меня кончил. Секунда сомнений и замешательства, а затем осознание, что мне плевать. Он и так меня заякорил восемь лет назад. И сейчас я поняла это окончательно.

Woman Doja cat

Тяжело дышу, всё ещё пульсируя от удовольствия, впервые так долго и мощно. Смотрю на него через отражение, его грудь вздымается от сбившегося дыхания, тело поблескивает от пота, на лице сплошной экстаз. До чего красивый мужчина, а самое главное — отчаянно меня желающий.

Чувствую себя выбравшейся из тесной темницы.

Какая бы женщина ни была в себе уверенная, красивая, очень важно чувствовать себя именно желанной, а для моего нутра это чувство подобно воздуху, и наконец я дышу. И Родриго для меня подобен воздуху. Это точно.

Может, это мощный всплеск окситоцина после оргазмов, но у меня будто открыли отсек со всеми чувствами к Родриго, который я наглухо закрыла, когда улетала из Венесуэлы. Да, в Бордо я почувствовала тоску по нему, ностальгию по себе той, потом чувствовала желание прожить всё заново, но сейчас меня сносит лавиной любви и обожания.

— Я тебя люблю, Родриго! — говорю на родном языке, чтобы передать всю серьёзность своих слов.

Взгляд Родриго фокусируется на мне и источает нежность.

— Cariño, и я тебя лублу, — отвечает на русском, — Love you, baby! Te quiero, mi amor! Je t'aime. Por fin estoy en casa.

* Love you, baby! Te quiero, mi amor! Je t'aime. Por fin estoy en casa — Люблю тебя, детка (англ.); Люблю тебя, моя любовь (исп.); Я люблю тебя (франц.); Я чувствую себя дома (исп.)

— In my vagina?*

*В моей вагине? (англ.)

Я таю от его слов и понимаю, что он имеет в виду, но сдержаться не могу, это слишком забавно слышать, когда он во мне буквально.

— Madre mia! Tonya! *— Аккуратно выходит из меня и разворачивает меня к себе и шепчет: — Как в этой женщине сочетается такая нежная красота и такие грязные мысли? Мой дом там, где ты.

*Матерь божья! Тоня! (исп.)

— Я просто изголодалась, — смотрю на его губы, которые манят, как магнит, и понимаю, что не могу утолить свой голод.

— Нет, baby love, ты всегда была такая!

— Это правда, — смеюсь и целую его наконец-то с наслаждением, без спешки, утопая в нежности и сладости момента, — мне надо в душ, красавчик, а то мне жалко твой паркет, — отстраняюсь.

Родриго глухо смеётся, берёт меня за руку и ведёт наверх, перепрыгивая через наши разбросанные вещи.

— Только не говори, что ты со свадьбы сбежала, — кидает мимолётный взгляд на моё белое платье Родриго.

— Нет, с юбилея Мишеля. Там был Пьер Гуэрри, твой Жульен ему про меня уже взболтнул.

— Ты же не из-за этого сбежала? — Застывает в пролёте лестницы.

— Нет, конечно, нет. Да и думаю, Пьеру плевать.

— Да, здесь это нормально. Но я делился с Пьером своими планами.

— И какие у тебя планы?

Родриго лукаво смотрит на меня и оставляет без ответа мой вопрос. Тянет меня наверх. Чёрт, почему здесь так темно? Хочу любоваться им.

Заходим в мастер-спальню шато де Гранж, проходим в ванную. Родриго достаёт мне полотенце и нажимает выключатель. Ставни со скрипучим звуком начинают открываться, впуская свет в помещение.

Точно. Сейчас же самый разгар дня, а я совершенно потерялась во времени.

Ставни закрыты, потому что он собирался уехать, вот и мрак.

С улыбкой смотрю на душевую зону, вспоминаю, как пялилась здесь на Родриго и желала присоединиться.

Какой же кайф осознавать, что больше не будет никаких ограничений и рамок.

Прохожу за стеклянную перегородку и включаю тропический душ. Ноги подрагивают, как после интенсивной тренировки, и я сажусь от усталости на прохладный травертин под поток воды.

На мои плечи ложатся ладони Родриго и нежно их массируют.

Издаю стон наслаждения, как же хорошо! Боже!

— Querido, помой мне голову, por favor.

Мне так хорошо, что даже шевелиться не хочется, хочется просто вечность нежиться с ним рядом.

— Весь к вашим услугам, сеньора, — говорит предельно обходительно, и спустя несколько секунд я чувствую аромат шампуня с аргановым маслом и его божественно-умелые пальцы начинают интенсивно прочесывать мою голову.

С ума сойти, как приятно! Кажется, я нашла ещё одно применение его рукам.

— Oh, boy! Я в раю, querido!

— Маска? Бальзам?

— Какой сервис! Маркиз Де Гранж, я выдерживаю маску двадцать минут, — открываю глаза и запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него.

Родриго начинает смеяться и наносит мне маску.

— Я всегда готов, — говорит, когда я завожу свою руку и нащупываю его каменный член.

С губ срывается стон радости и удовлетворения. Дорвалась.

Разворачиваюсь к нему и встречаюсь лицом к лицу с главным героем всех своих снов, фантазий и желаний.

Это не член, это совершенная статуэтка из черного дерева. Я ими любовалась всё детство в квартире бабушки и дедушки и нашла себе собственную.

Поднимаю на него глаза, явно транслируя свои намерения, но в ту же секунду он дёргает меня наверх и разворачивает к стене.

Приподнимает одну ногу и вжимается торсом в меня.

— Эээ, — возмущённо протестую, — я вообще-то соскучилась по нему!

— Заслужи, — хрипло шепчет и впивается в мои губы. Толкается языком и рьяно целует.

Подстраиваюсь под его дикий темп, несмотря на дикое чувство несправедливости, и усмехаюсь про себя его смышлённости. Не дал желаемое, и теперь я только об одном и могу думать. Родриго долго не мучает и насаживает меня на себя. Обожаю!

Его ладонь жадно мнет грудь, пальцы сжимают соски, а каждое движение бедер дарит чистое наслаждение.

Идеальное скольжение, нужная амплитуда, точное попадание.

— Diablo, eres perfecta! * — Сводит меня с ума своим голосом и испанским.

* — Черт! Ты совершенство! (исп.)

Вторая рука обжигает своим властным прикосновением бедро, я вся, как оголённый нерв, реагирую на каждое касание, на каждую фрикцию грудным стоном, которые он жадно глотает в поцелуях и животно стонет в ответ, и нарастающим напряжением внизу живота.

Толчки становятся особенно пылкими, меня захлёстывает волной удовольствия, когда я чувствую, как он кончает, и сама взрываюсь с ним в унисон.

— Спи, cariño, тебе надо отдохнуть, — заворачивает меня в одеяло, которое обволакивает меня в его запах. Я разбужу тебя к ужину.

— А ты?

— У меня дела, babylove! Отдыхай! — Нежно целует в мокрые волосы, и слышу, как выходит из комнаты.

Просыпаюсь с приятной ломотой в теле. Губы и щеки горят от поцелуев. Всё здесь пахнет моим мужчиной. Давно я не чувствовала себя такой счастливой и так правильно.

Прислушиваюсь к звукам, но в доме полная тишина.

Включаю свет, вижу свои чемоданы у гардеробной.

С удовольствием раскрываю нужный и достаю роскошный шёлковый халат в пол, цвета шампань и с перьями на рукавах. Я его специально купила для шато, именно так я себе представляю маркизу, живущую в эстетичном старинном замке.

Накидываю на голое тело, обозначаю талию поясом и спускаюсь вниз.

Ставни открыты, но за окном уже темно. Видимо, я долго проспала.

Родриго нигде нет, весь дом погружен в полумрак. Заглядываю в кабинет и во все двери, пусто.

Замечаю свет на лестнице, ведущей в грот, и спускаюсь в хранилище.

Дверь закрыта, но я слышу за ней шевеление.

Стучу в неё, и Родриго тут же отворяет.

— О! Wow! — Окидывает меня с ног до головы восхищённым взглядом, — выспалась? Проходи!

— Да! Хочу есть! Жутко!

— Cariño, уже двенадцать, всё закрыто. Не стал тебя будить, но я купил продуктов и могу сделать тебе кесадилью. Хочешь?

— Да, маркиз! — Смеюсь, вспоминая, как мы после изысканных приёмов ездили ночью за буррито, — что может быть лучше кесадильи в твоём роскошном шато?

— Я помню твои предпочтения. Компенсирую. Утром уезжаем в Париж, отметим твой день рождения в Le Cinq.

— O-la-la, — искренне радуюсь.

Я обожаю высокую кухню, и ресторан с тремя звёздами мишлен для меня поистине праздник.

— А потом летим на Лос-Рокес, детка!

— Ты лучший! — Бросаюсь на него с объятиями.

Unholy Madilyn Bailey

Холодная пещера, горячие губы, тёплый настырный язык, жаждущие руки и сливающиеся тела.

Родриго тянет за пояс халата, под которым у меня ничего нет, и получает доступ к обнажённому телу.

Его ладони плавят меня, искушают, манят. Рука скользит вверх к груди, но я перехватываю её и отстраняюсь, разрывая крышесносный поцелуй.

— Заслужи, — обламываю его в ответ, припоминая сегодняшний душ.

— Я понял, — Родриго кривится в усмешке и играет бровью, — заслужу, señorita.

Выхожу из пещеры, даже не запахивая халат, и направляюсь наверх.

— Мы ещё сюда вернёмся. У меня грандиозные планы на твою пещеру.

— У меня на твою тоже, cariño.

Закусываю губы, глуша смешок. Как же я скучала по этим пошлым шуткам, намёкам, атмосфере. Он настолько мой в этом всём.

Я не стесняюсь с ним ничего, я не сдерживаю себя, не задумываюсь, уместно ли что-то сказать. Не забочусь о том, что он подумает, потому что знаю — он подумает правильно.

— Тебе помочь, шеф? — Спрашиваю у него, когда мы заходим на кухню.

— Нет, детка. Отдыхай. Отметим? — Родриго ставит на стол бутылку вина, которую я ему привезла в прошлый раз.

— Давно пора. Я почти месяц не пила, кстати.

— Мы немного, не хочу тебе портить эмоции, — говорит Родриго и одновременно мастерски вскрывает ножом капсулу и профессионально открывает бутылку. Каждое движение чёткое и выверенное. Даже это он делает красиво.

— Почему портить эмоции?

— Потому что люди забывают, что такое радость, когда в их жизни появляется алкоголь. Спустя год ты поймёшь, о чём я, — задумчиво произносит и вдыхает аромат пробки.

— И это мне говорит человек, который посвятил жизнь алкоголю?

— Именно, — достаёт из витрины декантер и переливает в него вино, — думаю, ему минут тридцать точно надо подышать. Как раз.

С наслаждением наблюдаю, как он закатывает рукава рубашки и приступает к готовке.

Не могу оторвать глаз от этого процесса. Как он отбивает филе бедрышек цыплёнка, как режет, как приправляет специями и всё перемешивает. В этом столько секса, хотя, казалось бы, просто готовка. Но у Родриго ничего не бывает просто.

Он периодически на меня поглядывает, улыбается и подкармливает овощами с рук. Это так интимно и волнующе, что я уже не знаю, куда деться. Начинаю ёрзать от возбуждения на стуле и фантазировать.

Когда в Москве мне было особенно тяжело, грустно и я думала, что не смогу решиться на побег, я фантазировала о нём. Даже составила в заметках список того, что я обязательно должна с ним сделать. Практики, позы, места, игрушки. Я так долго была всего этого лишена, что только о своих желаниях и могу думать.

Одно из них ярко всплывает в голове, я осматриваюсь и понимаю, что галочку поставлю в ближайшее время.

— Voila! — Ставит Родриго перед нами круглое блюдо с кесадильей и разливает из декантера вино по бокалам.

Я накидываюсь на еду, потому что ела последний раз более суток назад, и даже несмотря на приученный к интервальному голоданию организм, я уже порядком проголодалась.

— О! Magnifique! Merci beaucoup, mon cher! — выдыхаю с наслаждением. Сейчас его кесадильи мне кажутся самым вкусным блюдом в моей жизни.

*Потрясающе! Большое спасибо, мой дорогой!

— Я рад! Alors à la notre, cariño! — Родриго смотрит мне в глаза и подносит свой бокал, чтобы чокнуться.

*За нас с тобой (франц.)

Я с интересом жду его реакции на вино. Он вдыхает аромат, раскручивает бокал, делает глоток, перекатывает жидкость по небу и глотает.

Я просто нюхаю и отпиваю.

— Хорошо! Очень хорошо, — произносит Родриго и делает ещё глоток, — Мерло, Каберне Савиньон и Гренаш? Нет, Марселан.

— Это на этикетке написано, — смеюсь.

— Я не читал. Честно. Ему лет десять? Двенадцать?

— Восемь. Год нашего знакомства. И был удачный урожай. Это винтаж.

— Интересное. Понятно, что не Бордо, не Бургундия. Чувствуется почва из известняка, мергеля и щебня. Выдерживается в дубе. Танинность бархатная, очень плотное, но здесь это даже не плохо. Кислотность хорошо сбалансирована. Сколько стоит?

— Сто пятьдесят евро за магнум.

— Nice. Я бы продал за тысячу. И его реально любит президент?

— Да. И, скорее всего, виноградники принадлежат ему, но это не точно, — смеюсь.

— С таким флёром можно и за десять продать, — усмехается.

Я восторгаюсь кулинарным мастерством Родриго и съедаю большую часть лепёшек, совершенно не заботясь о своём протоколе, который нещадно нарушаю. С сегодняшнего дня я в бессрочном любовном отпуске, мне на всё плевать.

— Muchas gracias, todo estaba realmente delicioso, — благодарю Родриго.

*Большое спасибо! Всё было очень вкусно! (исп.)

Он встаёт из-за острова и убирает за мной посуду и приводит всё в порядок. Я не пила месяц и чувствую, как сильно захмелела. Тем более вино достаточно крепкое, и выпили мы много, несмотря на обещание лишь продегустировать.

Допиваю бокал и понимаю, что не могу ждать ни минуты. Возможно, на ясный рассудок я на такое не решусь, сейчас же мне кажется это невероятно горячей идеей, которую нужно воплотить прямо сейчас.

Забираюсь на остров из оникса, распахиваю халат, ложусь вдоль всей поверхности и запрокидываю голову, оставляя её свисать.

— Querido, я хочу свой десерт! — Окликаю Родриго.

Он разворачивается и смотрит на меня с удивлением и усмешкой.

— И что ты хочешь на десерт, babylove? — чувственно произносит, распаляя меня ещё больше.

— Венесуэльский шоколад, — хрипло произношу. От остроты момента и предвкушения между ног разливается тягучее желание.

— У меня есть только Lindt, cariño, — подходит ко мне, не разрывая зрительного контакта.

Но мне с моего ракурса видно и его помутневший от похоти взгляд, и напрягшуюся ширинку.

— У тебя есть всё, что мне нужно, — сглатываю слюну и тянусь руками к его ремню.

Пальцы плохо слушаются, я нетерпеливо его расстёгиваю, Родриго мне помогает и сбрасывает брюки.

Смотрю на него снизу вверх, облизываюсь и тону в его горящих омутах.

Подцепляю резинку боксеров и освобождаю шоколадный дымящийся член.

Он манит своим пороком, своей безупречностью и нетерпением обладателя.

Сжимаю рукой, вырывая из Родриго глухой стон.

— Cariño, — шипит.

— Я заслужила? — спрашиваю, запрокидывая голову ещё больше, но Родриго лишь кивает и закусывает свою губу. Его кадык дёргается от возбуждения. — Мой любимый Lindt — твой Lindt, querido!

— Давай, детка, — говорит умоляюще, и тут же тон ожесточается: — Возьми его!

Одна ладонь ложится мне на шею, вторая властно сжимает грудь.

Его голос, прикосновение снимают все ограничители, стеснение, и я плотно обхватываю его головку губами, давая ему проникнуть очень глубоко. Я специально выбрала эту позу, я хотела его всего, без остатка.

С ума схожу от этого сумасшествия. Грязного, порочного, максимально откровенного, вкусного и терпкого. Абсолютно естественного.

Родриго будто теряет контроль и начинает неистово врываться в рот, а меня накрывает волной неописуемого возбуждения от одновременного чувства потери контроля и полной власти над ним.

Хватаюсь за остров и отдаюсь ему полностью.

— Te quiero! Mi perra*

*Хочу тебя! Моя сучка (исп.)

Он придерживает мою голову и вколачивается жёстче, свободной рукой стимулируя клитор. Я утопаю в смазке и подстраиваюсь под его движение рукой, возбуждая себя ещё больше.

По его напрягшимся бёдрам, движениям, дыханию и стонам понимаю, что мы оба на подходе.

Мгновение, и моё нёбо обрызгивает вкус его спермы. Такой знакомой, даже спустя столько лет.

У Родриго абсолютно обезумевший вид. Будто смотрит, но не видит, и тем не менее я облизываюсь, показывая всем видом, как мне понравилось. Поднимаюсь и сажусь на остров, наблюдая с особым кайфом за ним.

— J'adore, — шепчет мне хрипло и впивается диким поцелуем в меня.

— В следующий раз трахнешь меня на французском? — Разрываю поцелуй.

— В смысле? — Непонимающе спрашивает Родриго. Он слишком удовлетворён, слишком расслаблен.

— Хочу, чтобы ты трахал меня и говорил на французском, не на испанском.

Родриго начинает гортанно смеяться.

— У меня ощущение, что ты меня используешь исключительно в сексуальных целях, cariño! Впервые в жизни, — многозначительно смотрит на меня.

— Хочешь сказать, что женщины никогда тебя ни о чём таком не просили?

— Вообще ни о чём. Никогда. Только ты.

— Привыкай! — Снимаю халат и обвиваю его ногами: — Повторяю, у меня на тебя грандиозные планы, querido!

Je Veux ZAZ

Просыпаюсь одна. Всё тело приятно ломит, тянет после безумной ночи.

На часах восемь утра. Я спала не более трёх часов, но рассчитывала на совместное пробуждение и утренний секс.

Нехотя покидаю постель, раскрываю свой чемодан в поисках косметички и направляюсь в ванную.

Раскладываю свои принадлежности и банки по столешнице и отхожу на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться. Вроде такая ерунда, но я будто обозначила свою территорию. После возвращения из Венесуэлы буду здесь обживаться. Даже не верится.

Только сейчас постепенно приходит осознание всего происходящего. Я в Сансере, в настоящем шато, в котором интерьер точь-в-точь как мои сохранённые референсы в Pintenerest. И я теперь здесь буду жить. Удивительно.

Выглядываю в окно и любуюсь виноградниками. Это долина Луары. Однажды обронила фразу и теперь живу в замке в этой самой долине. Чудеса.

Думала ли я всего пару месяцев назад, что я встречу свой двадцать шестой день рождения так? С Родриго? Будучи такой влюблённой? Такой любимой? Даже предположить не могла.

Сажусь на шершавый пол и плачу от радости. От переизбытка чувств. Во всей суете, сборах, непростых решениях я будто упустила главное. И только сейчас смогла всё осознать.

Умываюсь, наношу уход и достаю свою зубную щётку. Пасты у меня нет, а у Родриго на столешнице полный порядок. Ни одного предмета. Всё, как я люблю.

Открываю выдвижной ящик и заглядываю туда. Усмехаюсь, всё-таки он тоже выбирает всё под интерьер. Из цветовой гаммы выбивается только зубная паста — моя паста. «Марвис» с жасмином. Только умылась и успокоилась и опять реву. Из-за зубной пасты. Смотрю на себя заплаканную в отражении и смеюсь. Надо же быть такой сентиментальной.

Я обожала эту пасту и Родриго тоже. Но когда мы расстались, я не смогла ей пользоваться, потому что вкус мне напоминал о наших поцелуях.

А он всё это время пользовался девчачьей цветочной пастой? Это самое милое признание без признания в любви.

Заношу щётку с таким знакомым и одновременно забытым вкусом и прикрываю глаза от удовольствия. Обожаю.

Такая мелочь, а столько счастья. Ощущение, что всё, что я любила и от чего вынуждена была отказаться, возвращается в мою жизнь, возвращая краски. Нет, раскрашивая ещё ярче. Банально, но когда имеем — не ценим.

Чищу зубы и пританцовываю от радости. Не могу налюбоваться собой в отражении. Зарёванная, но какая счастливая. Кажется, что мои глаза сверкают сильнее бриллианта на пальце.

Красиво одеваюсь, волосы не трогаю, хоть моя копна и не подходит под образ маркизы.

Степенно спускаюсь по лестнице, хочется запечатлеть в памяти каждое мгновение моей новой жизни. Я ещё, наверное, тысячи раз так спущусь утром по этой лестнице, но сейчас этот спуск особенный.

Зову Родриго, но лишь эхо разносится по огромному помещению.

Стою в просторном холле и даже не знаю, куда податься. После квартиры теряешься от обилия пространства.

Сажусь на холодные каменные ступеньки лестницы и не знаю, что поделать. Столько впечатлений, что собраться с мыслями невозможно. Обвожу глазами всё и пытаюсь осмыслить, что это мой дом. Не отель, не арендованная вилла, я здесь не гощу, это мой дом. Обалдеть.

Слышу, как входная дверь отворяется, и встаю, чтобы встретить Родриго.

— Buenos días, cariño! — Заходит Родриго в каком-то странном обтягивающем спортивном трико. Я даже дар речи теряю. Как будто это не мой Родриго, а кто-то новый.

— Buen dia, — растерянно произношу, оглядывая его.

— Happy Birthday, babylove!

Родриго улыбается и из-за спины достаёт охапку кустовых роз. Это не букет, судя по всему, он их просто где-то срезал. Но от этого мне ещё приятнее. Это так искренне, просто, но трогательно.

— Благодарю вас, маркиз, — наигранно вежливо к нему обращаюсь и делаю шуточный реверанс.

Подхожу, тянусь к нему и целую. Языки сплетаются, запах жасмина смешивается с его вкусом, и я опять чувствую, что вот-вот заплачу. Как же я хотела снова почувствовать этот вкус и испытать такое же удовольствие от него. И я испытываю.

— Что на тебе надето? Куда ты дел моего стильного красавчика? — Щупаю его за попу и вообще не понимаю, что там.

— Я катался на велосипеде, детка, — смеётся, пока я его обхожу и с удивлением смотрю на его попу. Он что, трусы с пуш-апом носит? У него же отличные ягодицы. — Это специальные шорты с подушкой для триатлона.

— Ты триатлоном занимаешься? Плаваешь, бегаешь и ездишь сотни километров на велосипеде?

— Да. К Айронмэну готовлюсь в октябре.

— Я в шоке. Теперь понятно, почему ты такой сухой. Ironman, — произношу, пробую слово на вкус и улыбаюсь, — звучит секси, мне нравится. Где вазу взять?

— Пойдём, покажу, — смеётся, — я сейчас душ приму, и мы выезжаем. Ты голодна? Или заедем по дороге?

— В Пари? — Вспоминаю и улыбаюсь, — в дороге. Не могу есть перед дорогой. Маркиз, у тебя в шато вайфай имеется? Меня родители, наверное, потеряли уже.

Родриго подключает мне интернет, и на меня сыпятся куча сообщений. Открывать боюсь. Потом. Выключаю уведомления в мессенджерах и звоню маме.

Мой день рождения в первую очередь её праздник. Друг друга поздравляем, я ей в общих чертах всё рассказываю и прошу пока меня не возвращать в московскую реальность. Вернусь из Венесуэлы и тогда разберусь со всем.

— Поехали? — спускает Родриго наши чемоданы вниз.

— Минутку. У меня тут весь «Шопар» разом скупили и несколько сумок, мне надо всё отправить.

— Кто скупил? Где?

— Да я выставила всё на ресейл-платформу. Что-то вроде «Фарфетча». Распродаю старые украшения и сумки.

— Зачем?

— Они мне не нравились, их дарил Глеб. Ну и чтобы были деньги. Я же тут не смогу работать.

— Правильно. Всё равно я планировал вынести всю авеню Монтень для своей babylove.

— Да? — Визжу от восторга и кидаюсь ему на шею. — Всё, поехали! Мне не терпится!

— Это мне не терпится, cariño, — чмокает меня в волосы и подхватывает чемоданы.

Родриго каким-то чудесным образом завозит меня по пути в Париж в кофейню, напоминающую московскую. «Рафа» в ней, конечно, нет, но вполне приемлемый капучино имеется. И круассаны миланские с фисташкой, а не эта сухомятка из Сансера с безвкусным эспрессо.

Пока Родриго почти всю дорогу с кем-то разговаривает по телефону, я уже мысленно гуляю по улочкам Парижа. Не могу сказать, что я очарована этим городом. Да, обожаю архитектуру, рестораны, музеи и парки, но не торкало. А может, всё дело в компании? И будучи влюблённой я наконец проникнусь этой магией?

Всё-таки сегодня абсолютно потрясающий день. Эмоциональное утро, живописная дорога. И хоть Родриго не перестаёт работать и всё время с кем-то разговаривает, он постоянно меня мимолётно целует, держит руку на моём бедре и шепчет приятности.

Мы заселяемся в George V, в котором я всегда мечтала побывать, в номер с видовой террасой. Сегодня такой ясный день, а у парижского неба совершенно свой особый светло-голубой цвет и этот приглушённый, несмотря на солнце, свет.

Любуюсь абсолютно открыточным видом с Эйфелевой башней и американским собором и не перестаю благодарить Родриго. Это настоящий праздник, который теперь всегда со мной.

— Знаешь, чего бы я сейчас больше всего хотела?

— Только скажи, — сладко улыбается Родриго.

— Боюсь, это тебе не под силам. Я бы хотела потусить сейчас с Хэменгуеем и Ремарком.

— Как в той комедии Вуди Алена?

— Дааа! Обожаю!

— Пойдём, — тянет меня за руку, — Ремарк с Эрнестом подождут. А Cartier, Boucheron и Messika закроются.

Следую за Родриго и в тысячный раз благодарю Всевышнего за этот день, за этого мужчину и за вернувшуюся себя.

Возвратившись с шоппинга, я валюсь с ног и просто плюхаюсь в постель. Слишком много впечатлений, а впереди ещё ужин в одном из лучших ресторанов мира. Три звезды Мишлен.

Хорошо, никуда идти не надо, ведь ресторан располагается в этом же отеле.

Но ещё надо собраться, нарядиться, а сил нет.

Немного отдохнув, не выдерживаю и надеваю платье Loewe, которое выбрал Родриго. Оно идеально облегает фигуру, благородной длины миди, строгое, лаконичное, но с очень красивым перекрёстным вырезом на груди.

Как здорово, когда у мужчины настолько хороший вкус, что можно полностью довериться его выбору.

Облачаюсь с ног до головы в его подарки и делаю макияж.

— Не трогай свои волосы, пожалуйста, — приобнимает меня сзади Родриго.

— Почему? Они же растрёпанные. Неухоженные.

Я уснула с мокрыми волосами, и теперь они супер-пышные, кудрявые и не поддаются никаким манипуляциям. Волосы бестии, а не леди.

— Как бы это сказать? — Видно, как Родриго подбирает слова. — Твои волосы разъёб. Очень сексуальные!

Мне же не показалось? Родриго сказал «разъёб»? На русском?

— Тебя кто таким словам научил? — Смеюсь.

— Да так…

— Я убью эту русскую сучку. Серьёзно. Ты только мой венесуэлец, — впиваюсь в него взглядом.

— Это был мой сокурсник из Санкт-Петербурга, — показывает Родриго сдающийся жест, — но ты мне теперь должна, cariño.

— Что должна?

По его тону уже понимаю, что долг нестандартный и меня ждёт что-то очень интересное.

— Я тебя любил по-французски?

— Любил, — улыбаюсь, вспоминая прошлую ночь и не понимаю, к чему он клонит.

— После ужина трахнешь меня по-русски, babylove, — лукаво смотрит на меня в отражении.

Oh la la la Hot summer night David Tavare

Смотрю на монитор, который показывает, что мы где-то посередине Атлантического океана. Родриго уснул, а я настолько перевозбудилась, столько мыслей и впечатлений в голове, что даже всеобщая сонная атмосфера самолёта меня не берёт.

Постоянно смотрю то на Родриго, то на экран. В голове не укладывается до конца, что мы вместе и что мы летим в Венесуэлу. Ощущение, что я смотрю сериал с собой в главной роли или вижу сон.

У меня столько лет всё было по отработанному сценарию, что резкая смена вообще всего никак не может дойти до моего мозга.

Я то запрыгнула в этот вагон, а ощущения, что именно я в нём еду, нет. И Родриго это осознаёт и, кажется, тоже находится в напряжении.

Мне безумно хочется на Маргариту и одновременно страшно. По сути вся наша история строится вокруг непродолжительного курортного романа и слишком ярких пережитых эмоций. А вдруг в этот раз так ярко не будет? А вдруг меня наоборот захлестнёт негативными воспоминаниями?

— Хэээй, — густые длинные ресницы поднимаются, и на меня смотрят разморённые ласковые глаза цвета молочного шоколада, — почему не спишь, cariño?

— Честно? Страшно на Маргариту возвращаться.

Родриго протирает лицо руками, снимая остатки сна, и поднимает кресло обратно в сидячее положение.

— Антониа, мы сейчас летим на Лос-Рокес. Только потом на Маргариту. И я даю тебе слово, что страшно не будет, — говорит Родриго слишком серьёзно.

От игривого лёгкого парня не осталось и следа. Сейчас он уверенный в своих словах мужчина. Я его ещё таким не видела и отмечаю, что и это амплуа мне безумно нравится. А своими сомнениями и страхами я его обесцениваю и свои чувства тоже. Надо брать себя в руки и прекращать заморачиваться.

С жиру бешусь, как сказала бы бабушка.

А скорее мне просто страшно, что эта сказка закончится, как предыдущая. Да, именно так. День перед расставанием был, наверное, самым ярким и чувственным в моей жизни. Его признание, предчувствие скорого расставания из-за расстояния, всё было настолько красивым и невероятно эмоциональным, а на следующий день случился сущий кошмар. Мозг и тело помнят и всячески боятся повторения.

Возможно, именно от этого мне было так комфортно в спокойных отношениях с Глебом. Я знала всё наперёд и из-за этой уверенности готова была мириться со многими минусами.

Горько признавать, что всё-таки тот эпизод оказал намного более сильное влияние на меня, чем мне хотелось думать.

— Querido, — беру его за тёплую руку, — не обижайся, не расстраивайся, не думай, что я тебе мозг выношу, но мне правда страшно. Страшно, что этот райский отдых закончится адским кошмаром.

Родриго смотрит на меня несколько секунд слишком задумчиво. Возможно, я некорректно доношу свои мысли на неродном для себя языке, и он пытается правильно меня понять, а возможно, всё-таки расстроился.

— Подвинься, — встаёт со своего кресла и ложится на моё разложенное, — я знаю, я предполагал. Я это исправлю.

— Что исправишь?

— Всё, — прижимает мою голову к своей груди, — я исправлю всё, детка.

Лежу в его объятиях, которые значат намного больше, чем просто физическую близость. Он мне сейчас передаёт надежду, уверенность и веру ими.

И вроде такой глубокий момент, а я думаю, что его «Fix that» звучит сексуальнее, чем «Fuck».

— Знаешь, что я сделаю первым делом, когда мы прилетим? — поднимаю на него голову.

— У меня нет ни малейших сомнений по поводу тебя, — хитро улыбается.

— Да? — получается громче, чем я планировала, — я такая предсказуемая. Тебе не скучно?

— Мне? — Родриго озирается по сторонам, проверяет, спят ли соседи, и запускает руку мне под пояс брюк, — эту твою предсказуемость я люблю безумно.

Он разворачивает спину так, чтобы меня точно не было видно соседним рядам и стюардессе, и утопает своими длинными пальцами в обильной влаге.

— Здесь же люди, — шепчу ему, но понимаю, что под дулом пистолета сейчас бы не согласилась, чтобы он убрал руку. От его выверенных точных движений здравый смысл в моей голове убегает в тёмный угол.

— Когда это тебя останавливало? — усмехается и вводит в меня два пальца. Чёрт. Это слишком хорошо. Как он умудряется ими стимулировать одновременно обе стенки? Закусываю пальцы, сдерживая стон, и смотрю на него помутневшим взглядом.

Когда второй рукой он добирается до моей груди и синхронизирует свой темп, нажим и даже скорость своих фраз, я вгрызаюсь в капюшон своего худи и кручусь на кресле, как змея.

В таком состоянии я не понимаю ни единого слова, что он говорит, но как он их говорит. Этот мужчина создан для любви и, безусловно, является мастером её искусства. Иначе как объяснить мой оргазм, наступивший аккурат во время включения света в салоне.

Когда у меня выравнивается дыхание, я замечаю, что самолёт уже подлетел к карибским островам и мы пролетаем над Большими Антильскими островами. Чуть больше часа, и будем в Каракасе.

— Я тебе отомщу! — Грозно ему заявляю.

— Выебешь на рейсе Каракас — Лос-Рокес? — спрашивает с каменным лицом на русском языке.

— А я смотрю, ты вошёл во вкус? — Начинаю беззастенчиво смеяться на весь салон.

— Вошёл, — отвечает всё также серьёзно.

Как бы ни было классно слушать его испано-французские речи, но когда он понимает шутки на русском — это отдельный вид кайфа, и это одно из самых сильных доказательств любви для меня.

Рейс на Лос-Рокес хоть и чартерный и кроме нас никого нет, но самолет такой маленький, что свои угрозы я исполнить не могу.

Приземляемся мы уже после заката и красоту архипелага я увижу только утром, но стоит нам выйти на трап самолёта и ощутить раскалённый влажный воздух Венесуэлы, как меня начинает переполнять счастье.

— Oh my god! Я так скучала! — Разворачиваюсь к Родриго и пытаюсь показать ему весь свой восторг. Все сомнения как рукой сняло. Здесь будет круто. Мы станем ещё ближе и ещё счастливее. Я даже не сомневаюсь. Это наше место силы, наш исток.

— И я скучал. Дом есть дом. Ну и твои кудряшки здесь супер секси.

— Терпеть их не могу, — честно признаюсь.

— Я заметил, поэтому буду говорить чаще. А вот и наша машина, — кивает Родриго в сторону американского маслкара.

Я сейчас так объята любовью, что даже эту ретро тачку расцеловать хочу. И это только Лос-Рокес. Что со мной будет, когда я окажусь на Маргарите, боюсь представить.

Родриго болтает с водителем, но мы не садимся, я понимаю, что он соскучился по своему народу и стране и не лезу.

Они обнимаются, как старые приятели, и водитель уезжает.

— А куда он? Там же наши вещи!

От мысли, что все вчерашние подарки Родриго сопрут, у меня даже сердце прихватывает.

— Пойдём, cariño.

Мы проходим буквально сто метров и заходим на облагороженную территорию отеля в бохо-стиле.

— Не говори, что мы уже пришли? За две минуты от аэропорта?

— Мы пришли, — шокирует меня Родриго.

Кручусь вокруг своей оси и понимаю, что аэродром просто крошечный, остров малюсенький, и мы действительно пешком за минуту дошли до отеля. В общем, и вещи могли бы спокойно докатить сами.

Нас радушно встречают и заселяют в небольшую виллу. Я даже не успеваю осмотреться, как замечаю на столе приветственный комплемент — манго и папайю.

— Родриго, ты хочешь, чтобы я была самой счастливой женщиной на свете?

— Хочу, конечно.

— Тогда быстро съешь это манго и поцелуй меня.

Родриго смотрит на меня, как на слегка сумасшедшую, но подходит к столику и кладёт в рот манго, нарочито медленно и соблазнительно. Мажет по мне своим жарким латинским взглядом. Не дожидаюсь, когда он дожует, подбегаю и впиваюсь в его губы. Стону громко и с наслаждением, потому что наконец я почувствовала именно тот вкус Родриго, который полюбила.

Hola señorita Gims, Maluma

Просыпаюсь от яркого света в глаза и просто поверить не могу в красоту за окном. Ну что за картинка с рабочего стола?

Слишком белый песок, слишком голубое небо и слишком бирюзовое море. Оборачиваюсь и вижу слишком красивого мужчину. У меня сейчас, как во Флоренции, начнётся передоз от прекрасного, и я получу синдром Стендаля.

Интересно, я когда-нибудь привыкну к его внешности и буду смотреть на него, как на обычного мужчину, или всегда буду любоваться? Хотелось бы всегда, конечно.

А он так мной любуется или как реагирует вообще?

Наверное, я так его сверлю взглядом, что он чувствует и начинает пробуждаться.

Шоколадные глаза смотрят на меня сначала расфокусированно, потом более осознанно.

В таком сонном состоянии Родриго выглядит намного моложе и очень трогательно. Знаю, что пройдёт пару минут, и он станет знойным сексуальным мужчиной, а пока сладкий растрёпанный мальчик.

— Buen día, my love!

— Hola, señorita! — Притягивает меня к себе и обвивает ногами. Я сразу же напарываюсь на утреннюю эрекцию и больше всего на свете надеюсь, что сегодня он забьёт на свой триатлон.

— Ты не пойдёшь бегать и плавать? Устал после перелёта? — Спрашиваю с надеждой и смотрю на него горящим взглядом. Знаю, что не устоит.

— Нет, — сонно улыбается, — у меня есть идея интереснее, детка.

— Ты помнишь? — изумлённо спрашиваю, потому что обычно девушки помнят даты и диалоги дословно. Мужчины же не обращают внимания на такую ерунду.

— Конечно, — Родриго вдыхает аромат моих волос и поднимается с кровати, — я сейчас.

Усмехаюсь, потому что понимаю, что он меня раскусил раньше, чем я сама себя поняла.

Мне постоянно нужно доказывать любовь. Я без этого не могу. Мне нужно очень много внимания, иначе мне становится неинтересно. Раньше я думала, что мне нужно контролировать свои аппетиты и быть разумнее. Сейчас я понимаю, что Родриго так меня любит и понимает, что он на шаг впереди, и всячески доказывает своё отношение. И в мелочах, и по крупному.

И его сентиментальности трогают меня действительно до глубины души. Моя зубная паста, бережное отношение к нашим воспоминаниям, желание узнать меня лучше и погрузиться в мою культуру, увлечения.

Делать дорогие подарки и широкие жесты, когда тебе это доступно, не трудно, а вот эти проявления поистине бесценны.

Родриго вручает мне подарочную коробку с бантиком.

Усмехаюсь, потому что даже упаковка в моём вкусе. Чёрная сатиновая бумага с строгим и лаконичным серебряным бантом.

На день рождения он мне подарил бриллиантовые пусеты такой же огранки, как и камень в кольце, и что в этой коробке я даже предположить не могу.

Родриго сам открывает коробку и являет мне совсем не ювелирное изделие, а вибратор.

— Так, только не говори, что ты всё-таки пойдёшь бегать, а мне даришь компенсацию. Этот чёрный малыш в любом случае не сравнится с твоим шоколадным членом.

— Santo cielo! * — Смеясь, Родриго присаживается на край высоченной кровати и проводит рукой по моей ноге от щиколотки до бедра. — Я никуда не уйду. Я хочу подарить тебе celebración.

*Santo cielo — О боже! (испан.)

От его рычащего «селебрасьона» у меня растекается тягучее горячее возбуждение и учащается дыхание.

Как загипнотизированная наблюдаю за тем, как он раскрывает коробку и достаёт чёрный вибратор в форме скобы.

— Uno momento, cariño, — встаёт Родриго с постели, — надо подготовить. Поласкай себя, детка.

Мне кажется, он одним своим взглядом меня может расплавить, но когда он подключает свою обольстительную улыбку, я начинаю подрагивать от возбуждения и ворочаться на постели от дикого дискомфорта из-за сильнейшего возбуждения.

Не отводя от него глаз, откидываю подальше одеяло и обвожу своим холодным тонким пальчиком сосок, который реагирует на прохладу и сразу затвердевает.

Дыхание сбивается ещё больше, и я под его пристальным контролем скольжу рукой вниз.

День вступил в полные права, и номер залит солнечным светом, но это же Родриго, между нами нет и не может быть никакого стеснения, сгибаю ноги в коленях и развожу широко бёдра, демонстрируя ему и растяжку, и себя.

Вижу, как у него дёргается кадык, и размазываю свою влагу для комфортного скольжения.

Клитор так набух и даже побаливает, что я со вздохом выгибаюсь и прикрываю глаза. Долго я это мучение не выдержу. Я уже готова умолять его снять своё напряжение.

Продолжаю себя ласкать, думая о нём, и слышу звук бегущей воды. Затем его шаги и громкое дыхание.

— Иди ко мне, — хватает меня за щиколотки и тянет к краю кровати, — давай подложим под тебя что-то, мне низко.

Тянусь за подушками и кладу себе под поясницу, так чтобы мы соприкасались друг с другом на одной высоте.

Озорно смотрю на Родриго и ступнями стягиваю с него боксеры.

— Чё-ё-ёрт! — Восхищённо выкрикиваю. Этот мужчина и его член — чистый восторг. Как будто его создали специально для меня. Я себе даже не могу представить кого-то более прекрасного.

Я возбуждена до предела, потому что он настолько соблазнительно проводит каждую манипуляцию с вибратором и настолько алчно на меня смотрит, что мне кажется, что я уже чувствую фантомные фрикции, но тем не менее думаю, что именно сейчас я поняла, насколько его люблю.

Любишь, когда понимаешь, что всё. Это самый лучший человек для тебя, самый подходящий и правильный. И как будто я это поняла ещё в том кафе в нашу первую встречу. Мне нравилось в нём всё. Абсолютно.

Но, видимо, должны были пройти годы, чтобы я его приняла и доросла до него. И всё равно не доросла. И не дорасту. И это осознание, что он лучше меня, превосходит меня, ещё больше меня убеждает в правильности. Мой. Просто мой.

Родриго поливает меня щедро лубрикантом и аккуратно вводит в меня вибратор. Заботливо поправляет и входит сам. В глазах темнеет от распирающих ощущений. И хоть внутренняя часть вибратора плоская, это всё равно чрезмерно остро.

— Тебе комфортно? — Хрипло спрашивает Родриго.

— Si, señor!

По моему позвоночнику пробегает волна мурашек и распространяется по груди и рукам. А внизу живота скручивается такое напряжение, что мне даже страшно представить, что будет дальше.

Родриго облизывает губу и включает на телефоне вибрацию.

— А теперь? — Спрашивает ещё более низким голосом.

Я ответить не в состоянии, но он по моему обезумевшему взгляду и так всё понимает. Водружает мои ноги себе на плечи, крепко прижимается. Медленно выходит и вгоняет член так глубоко, что у меня голова кружиться начинает.

Я не знаю, куда деть руки и как выдержать эту сладкую муку. У меня никогда ещё не было настолько сильных и мощных ощущений.

Вибратор одновременно стимулирует точку G внутри и клитор снаружи, а верхним основанием создаёт давление на низ живота и, видимо, стимулирует G снаружи. Восхитительный член Родриго в этот момент выбивает из меня стоны, доставая до самых укромных точек в глубине.

И чем сильнее и глубже он в меня входит, тем больше я хочу усилить свои и так невыносимо полные ощущения.

— Я хочу жёстче, — хриплю из последних сил.

Родриго выходит из меня, с лёгкостью переворачивает моё обмякшее тело на живот и вгоняет член до упора.

Дааа. Именно то, что я хотела.

С моим телом творится что-то невообразимое. Слишком много стимуляции. Внутри всё горит, пульсирует, сжимается.

Его фрикции глубокие и жёсткие. Я чувствую, как его член ритмично стимулирует матку? Судя по всему. Безумие.

Сумасшедшее удовольствие на грани с болью. Пот струится по спине крупными каплями. У нас уже настолько мокро, что пошлые, порочные звуки шлепков наших тел заглушают его возбуждающий шёпот и мои глухие стоны.

Кондиционер не спасает этот номер от жара и духоты. Концентрация секса бьёт все мыслимые нормы. Запахи, звуки, стоны, рыки — всё это смешивается в убийственный ураган, который вот-вот рванёт.

Родриго удерживает меня своими крепкими руками, потому что мне настолько хорошо, что уже плохо. Хочется оторвать от себя вибратор, хочется выскользнуть от требовательного члена Родриго, но я понимаю, что нужный оргазм я получу, только выдержав эту силу ощущений.

Я принимаю неизбежность, и тело сдаётся, не выдерживая больше этого накала. Весь мой мир сужается до сокращающейся матки и вагины. Меня трясёт так, что мне кажется, что началось землетрясение.

Сознание балансирует на грани. Будто ещё секунда, и я его лишусь.

Родриго от моих мощных вибраций громко стонет, и его толчки становятся дико интенсивными, а потом я чувствую, как мою поясницу орошают горячими и густыми каплями.

Он ложится рядом со мной на спину, но я не реагирую. Я даже пошевелиться не могу, потому что каждое движение вызывает дискомфорт. Кажется, что ко мне вообще теперь нельзя прикоснуться. Тяжело дышу и прихожу в себя.

— Люблю тебя! Очень тебя люблю! Любила, люблю и любить буду, — первое, что говорю, полностью вернувшись в сознание. Говорю на русском и со всей осознанностью. Все эти «жадоры» и «те амо» никогда не будут нести для меня столько смысла. Они как игра.

И хоть я уже признавалась и на своём языке в том числе, сейчас совсем другое признание. Это результат всех моих мыслей, страхов и решений. Я наконец-то осознала и приняла. Я наконец-то готова сдаться.

Columbia Young Scooter

Мы последний раз завтракаем на Лос-Рокесе и выдвигаемся на Маргариту. Говорят, перед смертью не надышишься, а я не могу насмотреться перед отлётом.

И вроде Маргарита не менее красивая, но она слишком яркая. Она сшибает своим колоритом. Машины, домики, постоянно меняющийся ландшафт, а здесь минимализм, если можно так назвать отсутствие людей, строений и даже пальм.

Море и песок, больше я практически ничего и не вижу.

— Даже не знаю теперь, где мне нравится больше: на Лос-Рокесе или на Маргарите, — признаюсь Родриго, потягивая айс-кофе.

— Надо совмещать. Здесь уединение, там общество. Но мне уже хочется на Маргариту.

— И мне. Мы у тебя будем жить? Ты не продал те апартаменты?

— Не продал. И в Помпатаре есть ещё одни.

— Хочу на Паргвито. И к себе хочу. У меня даже ключи есть, но Элен не отвечает. Пообещала приехать, озадачила меня ключами и теперь пропала. Абсолютно её стиль.

Родриго понимающе посмеивается и доедает завтрак. У нас через полчаса самолёт.

Когда мы взлетаем, у меня дух захватывает от красоты. С высоты это место поистине впечатляющее. Пытаюсь глазами отыскать уединённые лагуны и крохотные островочки, которые подарили мне незабываемые впечатления на всю жизнь.

Каждый день мы уезжали на катере или на виндсёрфе подальше от отеля и наслаждались друг другом в полной безмятежности.

Это наша история, наши воспоминания, наша любовь, которая расцвела здесь ещё сильнее.

— Спасибо тебе большое! Это мой лучший день рождения и лучший отпуск. Никогда не забуду.

— Тебе спасибо, cariño! — Обнимает меня Родриго и нежно целует в макушку, — ты вернулась в мою жизнь и украсила её.

Прижимаюсь к нему и позволяю себе всплакнуть.

Уже не могу себе представить, чтобы было, если бы не встретились на балу. Крепче прижимаюсь к нему и заключаю в тесные объятия, будто боюсь потерять.

— My baby love, — шепчет мне в волосы.

Когда мы начинаем подлетать к Маргарите и я вижу очертания острова, когда узнаю знакомые пляжи, я опять начинаю плакать.

— Гормоны, — оправдываюсь перед Родриго, а он лишь ласково смахивает слёзы с щёк.

Он не стыдит, не посмеивается, не злится, он даёт мне чувствовать.

Впиваюсь взглядом в знакомые пейзажи и жадно ищу знаковые для себя места. Я тут не была пять лет, а как будто вечность.

Как в тумане приземляемся, садимся в такси и покидаем аэропорт.

Когда начинают мелькать разноцветные домики всех цветов радуги, меня не покидает ощущение, что мы с Родриго катались здесь на его веспе совсем недавно.

Неужели мы расставались на восемь лет? Неужели я прожила без него такой большой отрезок своей жизни? По сути всю свою сознательную жизнь. Не верится.

Вот дерево с манго, которое меня всегда поражало. Вот всегда улыбчивый мороженщик. А вот бабулька, у которой мы покупали маракуйю.

А на этом перекрёстке Родриго сказал мне, что я так прекрасна, потому что не осознаю этого.

А здесь, что никогда красивее не буду.

— Querido, у меня важный вопрос, — поворачиваюсь к нему.

— Давай, cariño.

— Я сейчас не такая красивая, как тогда?

— Как когда?

— Как в тот день, когда ты мне подарил босоножки Celine.

— Ааа, — видно, как Родриго зависает и вспоминает, — ты про Маргариту, не Париж?

— Да.

— Ты была прекрасной. А сейчас вообще неописуемая. И с каждым днём всё красивее становишься.

— Правда? Ты тогда сказал, что я никогда не буду прекраснее.

— Я увидел тебя в Бордо и мне показалось, что ты мираж.

— Правда?

— Правда. Абсолютная.

Удовлетворенная отворачиваюсь и дальше любуюсь своим обожаемым островом. Я ему верю.

Сердце начинает стучать, когда мы съезжаем с шоссе на пляж Родриго и приближаемся к его жилому комплексу.

— Давай забросим вещи и сразу выйдем на пляж?

— Так и хотел. В Самбиль надо съездить, но не сегодня. Обойдёмся, да?

— Я так соскучилась по Маргарите, что даже в торговый центр хочу съездить. И на рынок. И в Зарагозу. Я хочу всё сделать. И сразу!

— Детка, — мягко улыбается и влюблённо смотрит, — всё успеем, но сегодня у меня для тебя сюрприз.

— Какой? — Вмиг загораюсь и перебираю в голове варианты.

— Дождись вечера, — не обращая внимания на таксиста, Родриго притягивает меня к себе и целует. Слишком откровенно для мимолётного поцелуя. Целует так, что голову кружит и хочется поскорее оказаться наедине.

В его квартире был ремонт, и хоть всё осталось неизменно белым, меня воспоминания не размазывают.

Вот столешница на кухне та же. И использовать я её планирую также, как и в тот раз.

А спальня полностью обновлена. Даже мебель теперь стоит иначе. От этого испытываю небольшое разочарование, но беру себя в руки. Я же приехала не повторить свои десять лучших свиданий, а прожить новые.

В голову закрадывается мысль по поводу сюрприза. А вдруг он меня снова отвезёт в пустой аквапарк. Это было, наверное, самое яркое свидание. Оно было наполнено детскими развлечениями, весельем и непосредственностью и одновременно взрослым и изобильным на чувственность и глубину. Родриго исполнил со мной мечту детства. Было здорово. А зная его положение на тот момент, учитывая жизнь с взрослой умирающей женщиной, вообще всё кажется иным. И ещё более сокровенным.

Мы переодеваемся и идём на пляж пообедать и выпить по коктейлю за приезд. Купаться в эти часы уже нельзя, волны слишком опасные, а загорать тем более.

— Ауч, какой песок горячий! — Вскрикиваю, как только вхожу на пляж. Мне казалось, что асфальт расплавит мне подошву, но утопать в раскалённом песке удовольствие сомнительное.

Родриго смеётся, скидывает свои шлепки и бежит голыми ступнями по этой пылающей массе, пересекает весь пляж и забегает в море.

Пару секунд размышляю и делаю то же самое. Громко вскрикивая и смеясь при каждом соприкосновении с обжигающим песком, бегу к нему.

Падаю в объятия Родриго и чувствую себя самой счастливой.

Тянусь к нему на мысочках и целую. Снова наши поцелуи со вкусом лайма, манго, жасмина и морской соли.

Обожаю его и это место за открытое проявление любви. Он с лёгкостью меня подхватывает и сажает на себя. Не стесняясь никого, сминает мои ягодицы и углубляет поцелуй.

Волны плещутся у ног, солнце обжигает кожу, а его руки ласкают меня. Кажется, что я ощущаю радость жизни каждой своей клеткой. Буквально преисполнена любовью.

В один миг мы полностью растворяемся друг в друге, увлечённые поцелуем, а в следующий уже валяемся насквозь мокрые в песке.

Маргарита не Лос-Рокес с полным штилем, здесь пляжи дерзкие и буйные. И нас, естественно, снесла приветственная волна.

Такими волнами и славятся наши с Родриго пляжи.

Он заботливо отряхивает меня, проверяет, не покорябала ли я колени и локти, помогает встать и уводит подальше от воды.

Наш внешний вид оставляет желать лучшего, но нам плевать. Нам весело, и это главное. И люди здесь абсолютно такие же. Главное, чтобы всё было легко и не напряжно.

Забегаем в ближайший бар и садимся в тень.

— Rodrigo! Hola! Amigo! — Кричит бармен и выбегает к нам. Они бурно здороваются, болтают, а потом он представляет меня своему приятелю.

К Родриго начинают стекаться другие посетители, обниматься, целоваться и с обилием жестов что-то рассказывать. В целом, не зная испанского, я понимаю суть разговоров. Типичный small talk обо всём на свете.

— Señorita Antonia, это же вы? — Обращается ко мне мужчина в годах, — из Москвы? Это же вы, я вас узнал! Родриго, вы что, вместе?

Я непонимающе смотрю на мужчину и растерянно моргаю. Понятное дело, что я Антониа из Москвы, но вот кто этот мужчина, совершенно не помню.

— Hola! — Я смущённо улыбаюсь, — Cómo estás? — спрашиваю для приличия.

Мужчина обнимает меня, чмокает в каждую щёку и что-то так бегло начинает рассказывать Родриго, но я не могу уловить ни слова.

— Cariño, я в шоке. Он сказал, что когда возглавлял гвардию Чавеса, он тебя охранял от колумбийского картеля.

— Аааа, — наконец вспоминаю мужчину, — это он? Да, было дело.

— Расскажешь? — Смеётся Родриго.

— А ты не против историй с Глебом?

— Нет. Это же твоя жизнь. Рассказывай.

— Хорошо. В общем, я прилетала сюда один раз с Глебом. Была пятница, мы загорали на Playa el Agua и слушали через колонку музыку. И у нас играл Young Scooter. И там было «I can make cocaine,I just fell in love with a Cuban,I just left Colombia»*. Ну и на этих словах к нам подходит продавец сигар, говорит, что он из Колумбии, и предлагает что-то весёлое на пятничную ночь. Ну сам понимаешь, слова трека. Мы в итоге договорились и купили у него стаффа. Только он отошёл, к нам подбегает шесть колумбийцев и говорят, что нас сдадут полиции, если мы им пятьсот долларов не заплатим. Ну, Глеб не растерялся, сказал, что с собой наличных нет и что мы вообще живём в Порламаре. А они ему говорят ехать в отель за деньгами, а девчонку, то есть меня, оставить им для страховки. И ещё пушкой угрожают.

*I can make cocaine — Я могу делать кокаин,

I just fell in love with a Cuban — Я только что влюбился в кубинку,

I just left Columbia — Я только что уехал из Колумбии.

(англ.)

— Да-а-а. Они так здесь промышляют. Кошмарят туристов, но на самом деле простые вымогатели. С полицией они не сотрудничают, сами нелегалы. Но могут и пристрелить, порезать, если выбесить. И что было дальше? Как повёл себя рашн бандит?

— Ну, естественно, Глеб сказал, что меня не оставит. Вёл себя очень уверенно и дерзко. Взял меня за руку, и мы начали уходить с пляжа. Это было как раз на месте кафе твоей мамы, кстати. Они начали нас преследовать, что-то кричать. Даже хватать меня пробовали. Глеб скинул травку под пальму, и мы вышли на дорогу. Я подумала и забежала в ресторан к Хуану. Объяснила ему ситуацию, и он вызвал полицию. А так как мы туристы, приехала гвардия Чавеса с переводчиком. Мы всё рассказали, нас погрузили в пикап и с конвоем довезли до дома. Вот так.

— А что вы им сказали?

— Да всё как было и рассказали. Они сказали, что те putos colombianos, и всё. А мы с Глебом три дня сидели под сигнализацией дома. Он оборудовал себе сторожевую башню в джакузи и взял нож для зелени, — начинаю смеяться, вспоминая ту картину и всю ситуацию в целом.

*Putos colombianos — гребаные колумбийцы (исп.)

Вдруг понимаю, что как-то улегся у меня в памяти последний месяц, всё плохое забылось, и осталась только благодарность за шесть счастливых лет жизни. Просто я иду дальше. Надеюсь, и Глеб обретёт своё счастье, встретит хорошую девушку, и всё у него наладится. От этого осознания на душе становится ещё легче и спокойнее.

— Cariño, я не сомневаюсь, что ты и наркобарона там бы построила и вышла сухой из воды.

— Знаешь, что самое смешное? В четыре утра мы сбегали и забрали ту травку. Всех провели в итоге и картель, и гвардию Чавеса. Правда, Паола обалдела от цены. Мы переплатили в пятьдесят раз.

Родриго запрокидывает голову и громко смеётся на весь бар, сверкая своей белоснежной улыбкой. А я любуюсь им и в который раз благодарю судьбу за второй шанс.

I got love (Bazoom Base DJ Cndo)

Родриго сказал, что нужно красиво одеться, потому что мы идём в особенное место на ужин. А значит, меня ждёт не аквапарк. Теряюсь в догадках и решаю сосредоточиться на подготовке.

Мне хочется выгулять все его подарки из Парижа, и роскошные серьги обязывают подобрать весь образ им под стать.

Из кудрявой шевелюры сооружаю элегантный пучок. И выбираю короткое чёрное платье со своей любимой американской проймой.

Надеваю все его украшения и босоножки на шпильке. Очень похожие он мне уже покупал на этом острове.

На Лос-Рокесе я очень сильно загорела и поэтому обильно наношу на кожу бронзер, чтобы красиво мерцать в свете ламп.

Роскошная. Несомненно.

— Я достаточно красива для особого места? — показываюсь ему?

— О, вау! Антониа! Fantástico! Es magnífico! Maravillosa!

Понятия не имею, что значит его «маравийоса», но по взгляду и жестам вижу, что я великолепна.

Ну а он… Как всегда исключительный.

В моём любимом образе с чёрной рубашкой и белыми брюками.

Я, наверное, могу смотреть на него вечно. Мало того, что каждая его черта и каждая часть тела ровно такая, как я люблю, так он ещё и обладает безупречным вкусом. Каждый аксессуар подобран так тонко, что для меня это на грани с искусством. Я лично так не умею и искренне им восхищаюсь. Казалось бы, просто оделся, но нет.

Пока мы спускаемся в лифте и идём по территории до парковки, я не могу перестать на него смотреть. Всё-таки с карибской влажностью он ещё более красивый. Будто у себя дома он и светит ярче.

— Родриго, ты такой классный! Честно! Самый-самый классный, — озвучиваю ему свои мысли и замечаю, что он стесняется такой, казалось бы, простой фразы.

Целует меня в скулу и сажает в американский масл-кар шестидесятых годов. Вдыхаю неповторимый аромат ретро кожи и любуюсь эстетикой того времени.

Даже шофёра он подобрал исключительного.

— Buenas noches! Cómo estás? — Здоровается с нами улыбчивый венесуэлец с усиками и в шляпе, как у Чикагской мафии.

Может, мы будем играть в карты или казино? Даже предположить не могу, что задумал мой мужчина.

Отмечаю, что мы едем в сторону города, и продолжаю перебирать варианты в голове, пока Родриго оживлённо что-то обсуждает с таксистом. Из того, что я понимаю, они обсуждают чёртовых белых американцев и их вмешательство в выборы Венесуэлы.

Мы въезжаем в Помпатар и направляемся в сторону моря.

— Мы едем к Фернандо? — Не выдерживаю и вскрикиваю. Даже не обращаю внимание на то, что перебиваю и вклиниваюсь в разговор.

— Мы едем к Фернандо, — подтверждает мои догадки Родриго.

Я очень люблю этот ресторан, несмотря ни на что. В нём я пережила как самые лучшие моменты на этом острове, так и худшие. Но, чёрт, я люблю это место и люблю его хозяина. Надеюсь, он там будет.

На парковке как всегда полно жутко дорогих и дефицитных для Венесуэлы машин. Но вот сам ресторан будто закрыт. Изнутри не доносится громкая музыка, как обычно. Нет и света внутри. Даже внешняя подсветка не включена.

Может, он давно закрылся и Родриго откроет его только для нас?

— Идём, — берёт меня за руку и ведёт внутрь в тёмное и прохладное помещение.

Меня охватывает странное чувство дежавю, и становится не по себе.

В тот день, когда я увидела Родриго с другой, я шла в очень похожем образе на открытую веранду и не подозревала, что через несколько секунд моё сердце разобьётся на тысячи осколков.

Ругаю себя за то, что будто берегу эти негативные воспоминания и не отпускаю, но ничего с собой поделать не могу. Они есть.

В памяти всплывает музыка, которая звучала в тот момент, и даже парфюм кого-то из посетителей.

Изо всех сил стараюсь отогнать эти мысли прочь и уверенно следую за Родриго на ту самую веранду.

Как только я вступаю на открытую площадку, меня не только обдаёт разгорячённым вечерним воздухом в сочетании со свежим бризом, но и криками: «Сюрприз».

Свет загорается, и я теряю дар речи. Просто стою, наблюдаю за всей этой компанией и не могу поверить. Понимаю, что от меня ждут реакции, хотя бы улыбки, а я, наверное, даже не моргаю.

Как он это устроил?! Здесь и моя сестра с племянниками, на которую я несправедливо ругалась за безалаберность. И родители, хотя папа должен сейчас быть в Тоскане на закупках, и подруга Элен — Даша, которая с нами здесь отдыхала в то лето. Естественно, Фернандо — владелец этого ресторана, и еще много наших знакомых, с которыми мы пересекались в тот год. Даже моя тренерша по виндборду.

Я так и стою, как вкопанная, даже на мамины знаки внимания не обращаю. Я ошарашена. Я ожидала что-то романтичное или эротичное, но никак не родителей и всех знакомых под одной крышей.

— Ты как это устроил? — тянусь к Родриго и шепчу.

— Антониа, — Родриго смотрит мне в глаза, но говорит тихо, чтобы слышала только я, — я хочу попросить прощения. У той маленькой Тони, которой я очень больно сделал на этом самом месте. Знаю, что поздно, babylove. Знаю, что сильно ранил, но, быть может, у меня получится стереть эти воспоминания.

Я даже забываю, что мы стоим не одни. Мне действительно так больно за себя маленькую, я буквально физически вспоминаю каждое ощущение, которое тогда испытывала. Он просто взял и достал из самого дальнего отдела то, что я старательно прятала.

Перед глазами проносятся все сцены, мысли, эмоции, слова, всё. Обнимаю себя руками и пытаюсь унять дрожь. Слёз, которые бегут ручьями по щекам, я даже не чувствую, просто глаза закрывает пелена.

Родриго целует меня в плачущие глаза и отходит в центр. Ко мне сразу же подбегает сестра и обнимает. Прижимаюсь к ней, вдыхаю её запах, который я обожаю, и делаю себе ещё больнее, потому что воспоминания оживают ещё более явно. Она также меня обнимала тогда и успокаивала. Но вместе с вылезшей наружу болью, я понимаю, что чувствую и освобождение.

— Cariño, babylove, я не знал, как исправить то, что неисправимо. И не знал, как смотреть в глаза твоим родителям после такого. И прежде, чем просить благословения, решил, что так будет лучше всего. Антониа совершенно удивительная девушка, женщина. Я в неё сразу влюбился и сразу захотел влюбить в себя. Вы представляете, это единственный человек, которому во Франции невкусно. Я не знаю, что там у вас в России, но Антониа после ужина в трехзвездочном ресторане мишлен попросила бургер. Но он ей ещё больше не понравился, а я не знал, чем накормить свою женщину в её день рождения. А потом она включила в такси водителю-марокканцу русскую классику и сказала, что это самая красивая музыка на свете, и попросила сделать максимально громко, чтобы слышал весь Париж. А затем они слушали вместе марокканский рэп. В этих мелочах вся она. Неразгаданная русская душа, и я её обожаю. Но я ошибся и когда-то сделал ей очень больно. Струсил, испугался, что она меня не примет, и когда её потерял, каждый чёртов день себя винил и старался стать тем, в кого она влюбилась. Даже перестарался, кстати.

Я начинаю смеяться. Всё это напоминает речи на свадьбах из голливудского кино.

— Да, теперь он маркиз, — наконец что-то из себя выдавливаю и окончательно смахиваю слёзы. Чувствую облегчение и успокоение.

— Это неправда. Не маркиз, — очаровательно смеётся Родриго. — Ей просто очень хочется так думать. Позволишь, я продолжу? И теперь, когда я смею надеяться, что я стал тем, кого она полюбила, я хочу у Вас, Сергей, попросить позволения жениться на вашей дочери.

Перевожу глаза на папу, он довольный, ему Родриго нравится, это с самого начала было понятно. Мама вообще в ауте стоит, прекрасно представляю, о чём она думает. Смотрю на папу строго, чтобы у него даже сомнений не возникло, и слегка киваю.

Родриго, наверное, ещё не понимает, кто в семье главный и что влюбился в тиранку.

— Совет да любовь, — говорит мне папа на русском и обращается к Родриго: — Be blessed!*

*Благословляю (англ.).

— Иди сюда, — улыбается Родриго и достаёт футляр с кольцом. Ещё одно?

Подхожу и протягиваю ему руку, Родриго надевает на меня кольцо из дорожки небольших бриллиантов формы, как и на обручальном.

Ощущение, что я уже вышла замуж. Все хлопают, поздравляют, и Родриго меня прилюдно целует.

Странно, но с Глебом я никогда не проявляла чувства на публике. И мне казалось это неправильным, но с Родриго всё иначе. И в Венесуэле такой открытой и свободной тоже всё иначе. И я просто наслаждаюсь моментом и своим любимым мужчиной, не думаю ни о каких приличиях и рамках.

Опять плачу, но теперь от счастья.

— Тебе удалось, — отстраняюсь и говорю, — спасибо! Это очень важно для меня было!

— Я больше не сделаю тебе больно.

— Я знаю. Иначе бы меня здесь не было.

— Лублу, — старается выговорить, — люблю тебя, cariño!

— И я тебя! Сильнее, чем когда-либо!

Чувствую, как меня обнимает кто-то за плечи, и оборачиваюсь. Это Элен. Сияет, и кажется, что она ещё счастливей, чем я.

— Это кольцо в Европе считается символом бесконечной любви, — поясняет мне смысл подарка.

Тут к нам и мама подлетает. У меня до сих пор в голове не укладывается, что они с папой здесь.

— Тоня! Он настоящий? Я таких красавцев даже в кино не видела! А манеры! Фото не передают. Бабушка бы умерла в ту же секунду, как его увидела.

Я смеюсь, потому что это именно и предполагала по маминому виду.

— Скажи? Мне даже порой стоять рядом с ним неудобно. Хотя и гордость распирает.

— Да, — мама обнимает нас с Элешей, собирает, как под своим крылышком, — ты такая счастливая! А он в тебе души не чает! Я очень рада за тебя. Больно отпускать тебя на чужбину, но что делать. И ещё, Тонь, а почему Карина-то? Я всё понять не могу.

— Кариньо, — смеётся Элеша и объясняет маме, — это дорогая, любимая.

— А ты тут как оказался? У тебя же подписания? — Встречаю и обнимаю папу.

— Тотусик, работник из тебя, честно говоря, никакой. Требуешь к себе кучу преференций и ведёшь себя, как главный акционер, хотя я даже не владелец. Но признаю, что методы у тебя рабочие, и ты заслуживаешь премии, даже после ухода. Мне сейчас стоит в Европе сказать, что я свёкр Гонзалеса, как к нам выстраивается очередь из поставщиков. А раньше перед носом дверьми хлопали. Так что Родриго меня без труда дёрнул. Переговоры и без меня пройдут. А мы на рыбалку сгоняем на Ориноко.

— Ну, компенсировала тебе все неудобства, — смеюсь.

Мы принимаем поздравления от гостей. Я рада видеть вообще всех, даже практически незнакомых людей. Венесуэльцы настолько открытые и позитивные, что всегда кажется, что это твои лучшие друзья. В плане атмосферы они супер. Глубже, естественно, я их не узнавала.

Из динамиков звучит музыка, которую я слушала в то лето, и я чувствую себя молодой и прекрасной.

Танцую с Родриго, с Фернандо, со всеми гостями, с племянниками и не могу надышаться как будто. Хочется насладиться каждой секундой и чтобы этот день не заканчивался.

С удовольствием отмечаю, как всем весело и хорошо, но резко испытываю потребность в уединении. Слишком много отдала себя.

Спускаюсь по ступенькам к пляжу, нахожу шезлонг под пальмой и достаю сигареты. Невыносимо хочется курить и слушать море.

Смотрю на два своих кольца, которые красиво мерцают в свете огней, и понимаю, что всё-таки не смог. Есть во мне осадок, но теперь другой.

Я не знаю, что это. Капризы мои и беспочвенные переживания или почва всё-таки есть. Вроде всё так, всё идеально, но нет.

Родриго словно чувствует, что что-то не так, и находит меня. Садится рядом и закуривает.

— У меня один вопрос. Я не могу. Покоя нет.

— Давай, cariño.

— Если ты меня так любил и обожал. Где ты был восемь лет? Почему не попытался меня вернуть? Если бы не бал, мы бы не встретились.

Озвучиваю этот вопрос и чувствую себя телеведущим известным. Эта ассоциация меня веселит и немного снижает для меня градус накала, смягчаюсь.

— Babylove, сначала я чувствовал себя недостойным и стремился стать тем, кто будет достоин. Ну а потом Элен сказала, что ты счастлива в отношениях. Мы каждый год поздравляли друг друга с Пасхой, и я интересовался, как у тебя дела. А на эту Пасху она сказала, что ты выходишь замуж.

— И что? Ты просто принял? Я этого не понимаю.

— Нет, не принял. Решил попытать удачу. И месяц раздумывал, как появиться в твоей жизни. Знаешь, мужчина может быть очень решительным и жестким в бизнесе, а как дело доходит до женщины, любимой женщины, мы зачастую ведём себя, как глупые бараны, и вообще не знаем, что делать. И вот я получаю премию и думаю, что всё, хватит. Надо лететь в Москву и будь что будет. И тут я принимаю поздравления от коллег, а сам в голове перебираю разные варианты, и вдруг звук разбитого стекла и ты. Специально разбила?

— Специально.

— Эффектно. Ну что это, если не судьба?

— Ты говоришь правду? Всё это красиво, конечно, но почему ты раньше не пришёл?

— А ты бы приняла?

— Нет.

— Вот и ответ на твой вопрос. Babylove, всё происходит вовремя. Я это точно знаю. Ты вовремя встретилась мне тогда, а я вовремя встретился тебе сейчас.

И это правда. Он чертовски прав. Я сосредоточилась на своей обиде и лелеяла её и упустила важный момент. Я сейчас чуть старше, чем был Родриго, когда мы встретились, но между нами пропасть. И эта пропасть, увы, не в мою пользу. Он намного мудрее и опытнее меня. Что тогда, что сейчас. И только теперь я немного приблизилась к нему, поумнела, могу принимать и отсекать лишнее. Он абсолютно удивительный, и мне до него ещё расти и расти. Я просто была не готова всё это время.

— А ты бы меня отбил, если бы я вышла замуж?

— Madre mía, Antonia! Я бы тебя угнал из-под венца. Устраивает такой ответ?

— Устраивает, — забираюсь к нему на колени, — ты мой chico. Мне надо было убедиться, что ты это не забывал. И я, кстати, постоянно тебя искала глазами в Монако, на Сент-Бартс, на Комо. Думаю, что если бы увидела тебя раньше, то не смогла бы оттолкнуть.

— Я не забывал, cariño. Я очень по тебе скучал. Очень. Поверь мне.

— Верю.

— И прости, что боялся.

— Прощаю.

Amor Antonia

Середина сентября

Сансер, Франция

Ровно в час дня по Москве у меня онлайн-тренировка. Я человек, далёкий от строгой дисциплины и режима, однако за пятнадцать минут до начала уже в полной боевой готовности.

Зал проветрен, весь инвентарь разложен, вода набрана, а я одета и причёсана.

А причина такого рвения одна — скука и тоска. Мне очень не хватает русской речи. И хоть я постоянно созваниваюсь с родными, переписываюсь с подругами, иногда и с Родриго говорю по-русски, я скучаю невыносимо.

Я не знаю, почему я так остро чувствую, почему сердце так щемит, ведь я порой месяцами жила во Франции у Глеба, однажды полгода прожила в Вене с сестрой, но я так не скучала. Возможно, потому что меня окружали свои люди, возможно, потому что я знала, что это не навсегда. Сейчас же я не знаю, когда полечу домой, когда меня навестят родные, и в маленькой луарской деревне мне абсолютно не с кем поговорить.

До двадцати лет я не могла без компании. Я себе даже представить не могла, как кто-то гуляет один, как проводит время в одиночестве, но когда я повзрослела, я стала абсолютно самодостаточной. Я могу гулять одна часами, могу и даже люблю одна ходить в музеи и кино. Люблю одна сидеть в кафе на верандах и даже в ресторан могу прийти одна, если мне хочется продегустировать сет или попробовать новое меню. Однажды я отдыхала одна неделю в горах, и это был один из лучших отпусков в жизни.

Но всё это здорово, когда это твой выбор.

Здесь у меня выбора нет. У меня есть только Родриго. Часто говорят, что с милым рай в шалаше. Я живу в замке, а рая нет. Я его люблю, очень. У нас невероятные отношения, нереально интересные разговоры и досуг. Вечеринки в закрытых клубах, приёмы у его друзей и компаньонов. Он старается вырывать для меня время и интересно его проводить, показывать мне новые места, но он не может заменить мне дом. Он говорит, что дом там, где я, а мой дом дома.

Когда моя тренер Лиза подключается и приветствует меня, я не могу сдержать улыбки, которая расползается у меня от уха до уха. Я в целом далеко не самый улыбчивый человек, но сейчас я буду полтора часа общаться с понятным мне человеком, и это дарит невероятную радость.

Отпахав практически два часа, я удовлетворённо смотрюсь в зеркало. Такой формы у меня не было никогда. Потому что я только собой здесь и занимаюсь. Утром до завтрака растяжка. Через несколько часов силовая, сразу после которой я обычно иду ходить, а перед ужином мы с Родриго можем покататься на велосипедах. У него совсем скоро айронмэн, и он тренируется дважды в день.

Свет удачно падает, моя форма красиво сочетается с интерьером домашнего зала, и я не могу удержаться и не сделать фотографию.

Сажусь в позу голубя и фотографирую себя в зеркало. Акцентрирую, естественно, ягодицы, на которые залипаю сама. Одно из самых приятных чувств, честно говоря, когда не можешь от себя глаз отвести. И не потому что ты самовлюбленная, а потому это результат упорной работы.

Отправляю Родриго белфи*, ложусь на спину и жду реакции. Ему сейчас не до меня, вот-вот начнётся сбор урожая, и у него уйма работы, но он отвечает через двадцать секунд.

*Belfie (производное от butt — «ягодицы» и selfie — «фотография самого себя») — это селфи с той разницей, что объектом съёмки становится не лицо, а задняя часть тела.

— Сиди так и не двигайся. Сейчас приду.

— Да, мой сеньор!

Довольная убираю телефон и жду с нетерпением своего мужчину в позе лягушки. Он еще не видел мои новые лосины, и я ожидаю бурную реакцию, плюс кровообращение разгоню, оргазм ярче будет.

— Madre Mia! Mira eso!* — Реагирует Родриго ровно так, как я и хотела.

*Чёрт возьми! Вот это да… (Испан.)

Стараюсь на него не смотреть, хотя я безумно люблю, когда он приходит среди дня с виноградника. Рукава рубашки небрежно и в то же время элегантно закатаны, смуглая кожа лоснится от пота, а его волосы разбросаны в художественном беспорядке. И всегда он неизменно в светлых брюках. Неотразим.

Прикрываю глаза и даже чувствую его запах. Возможно, его уроки по дегустации не проходят даром, и я всё-таки научилась распознавать даже самые неуловимые ароматы. Трепещу от этого сочетания почти готового винограда, земли, дуба, его запаха и чего-то чересчур мужского.

Он только вошёл, а я уже мокрая, и обволакивающее возбуждение разливается по всему телу. Я и так разгоряченная после тренировки, но в эту секунду всё начинает пылать.

— Не отвлекай меня, я занимаюсь! — Изо всех сил стараюсь сохранить серьёзное и сосредоточенное лицо, но голос меня нещадно выдаёт.

— Но я же пришёл, — облокачивается на стену Родриго и приковывает взгляд к моей растяжке.

— Зачем? — Спрашиваю будто мне нет никакого дела до его прихода, но в наших глазах плещется безумное желание.

— На обед.

— Обед? Рано.

— У меня sex break!

*Sex break — перерыв на секс. По аналогии с coffee break.

Встаю с коврика, подхожу к гимнастической стенке и начинаю тянуть вертикальный шпагат, пристально отслеживая реакцию Родриго.

Он ещё такие мои таланты не видел и смотрит на меня, как на чудо света.

А я снова радуюсь, что смогла. Поставила себе цель на месяц — вернуть вертикальный шпагат, который не тянула с двенадцати лет, а управилась за три недели. Вот и все развлечения во французской провинции.

— Не могу, мне надо закончить. Поможешь?

— Помогу, — хрипло произносит, — так? — Подходит ко мне, обхватывает за щиколотку и начинает вытягивать ногу.

Дыхание сбивается, а в горле пересыхает. Это совершенно непередаваемые ощущения. Когда мышцы одновременно и напряжены и расслаблены, а ещё и растянуты, возбуждение концентрируется будто десятикратно.

Родриго отходит на расстояние вытянутой руки, не выпуская меня из захвата и плена пожирающих глаз, и вижу, как осматривает и мысленно раздевает. Спортивная форма облегает, как вторая кожа, но тем не менее я закрыта от него.

Я прекрасно знаю, как запретное манит, и сама от этого распаляюсь ещё больше.

Смотрю на него с нетерпением и жду следующий шаг.

Губы раскрываются в томительном ожидании, кожа жаждет прикосновений, а сердце стучит в бешеном ритме.

Родриго не мучает, дёргается ко мне и сминает губы в обжигающем поцелуе.

Удовлетворённо стону ему в рот и прихватываю зубами его пухлую нижнюю губу. Родриго впивается прохладными пальцами в мои оголённые участки кожи и стирает остатки моего самообладания.

Наш поцелуй влажный, страстный, поглощающий. Пожираем друг друга, словно год не виделись, а не несколько часов.

Мне жизненно необходимо избавиться от своей формы и прикоснуться к нему обнажённой кожей. Необходимо чувствовать его всего. Да ещё и шов от лосин натирает так, что я душу продать готова, лишь бы скорее ощутить его в себе.

— Раздень меня и разденься сам, — шепчу ему в губы.

Родриго отходит и быстро срывает с себя рубашку и скидывает остальную одежду. Опускаю ногу, но даже в устойчивом положении и прислонившись к стене, еле стою на ногах.

Сил раздеться самой нет. Поднимаю руки наверх и даю избавить себя от топа, жадно его рассматривая. Чем ближе марафон, тем красивее его тело. Даже телом язык не поворачивается назвать. Это произведение искусства. Особенно длинные и сухие четырёхглавые мышцы бедра с украшением посреди. А от обилия зеркал в помещении глаза разбегаются. С какого ракурса ни посмотри, прекрасен.

Его руки оглаживают грудь, пальцы очерчивают соски. Затем Родриго наклоняется и прикусывает их губами, обводит языком, втягивает. От его ласки и затягивания кровь в венах закипает.

Сейчас меня одновременно его французская неторопливая манера и сводит с ума, и жутко злит. Хочу большего. Невыносимо.

— Сними их и трахни меня немедленно, — обхватываю его лицо руками, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Está bien, cariño*, — наигранно покорно шепчет и наконец начинает с трудом стягивать плотно прилегающие лосины.

*Слушаюсь/Хорошо, дорогая. (Испан.)

— Повторишь свой фокус, cariño? — Спрашивает провокационном тоном. Его шоколадные глаза почернели от возбуждения, а значит буквально секунды и он меня разорвёт. Но даже эти секунды мучение.

— Ага, — медленно подтягиваю к себе ногу, обхватываю за пятку и водружаю её к нему на плечо, не разрывая зрительного контакта. Встаю на мысочек, чтобы компенсировать разницу в росте, и крепко держусь за перекладины стенки. Не знаю, сколько я так выдержу, но ощущения потрясающие. А открывающийся вид в отражении стоит всех моих мучений.

Родриго неторопливо с шипением входит в меня и подстраивает нас друг под друга. Воссоединившись и подстроившись, находим губы друг друга и сливаемся в поцелуе, синхронизируясь полностью.

Мы сейчас абсолютно одно целое, будто не осталось ни миллиметра дистанции. Ни физической, ни душевной. Ощущение, что он проник в самые недры меня.

Испытываю дикое желание касаться его, понимаю, что он контролирует, держит, и отпускаю руки. Впиваюсь в его блестящую кожу ногтями и наблюдаю за нами в зеркало.

Но с каждым глубоким, выверенным толчком взгляд становится всё более расфокусированным, а мысли фокусируются исключительно на своих ощущениях. Космических ощущениях.

Меня накрывает сотрясающий оргазм, который Родриго приветствует своей любимой техникой чередования, продлевая и растягивая мне удовольствие. А затем догоняет меня тремя мощными фрикциями и мужскими первобытными стонами.

Отдыхаем и восстанавливаемся здесь же, перебравшись на коврики для йоги.

— Querido, — ложусь к нему на грудь и решаюсь озвучить то, что стеснялась, — я домой хочу. Там сейчас так тепло, даже жарко. Сейчас осень золотая начнётся.

— Cariño, я с тобой никак не смогу полететь. Сбор вот-вот начнётся.

— Ты не обидишься, если я тебя оставлю, когда у тебя самый сложный период начинается? Не помогу никак.

— Babylove, ты чего? Ты только отвлекаешь меня, если честно, — осматривает меня с ног до головы, гладит по волосам и заправляет прядь за волосы, — езжай и скорее возвращайся.

Подтягивает меня к себе и нежно целует.

— Уже скучаю, — улыбаюсь и говорю, практически не отрываясь от его губ.

Улетай на крыльях ветра Dabro remix

— Тотусик! — Мама открывает дверь и, не дожидаясь, пока я войду, накидывается с объятиями. — Деточка моя! А где мой ребёнок? Одни глаза и косточки остались!

— Ма-а-м! — Ворчу, а сама надышаться запахом мамы и дома не могу. Чувствую себя совсем как в детстве, когда возвращалась после долгого пребывания из летней школы в Саутгемптоне. С отвратительной едой и строгими надзирателями. И вот наконец снова дома.

— Ну правда, Тонь, ты чего так исхудала? Где твои щёчки? Сразу взрослая стала. А одета как? Что за сумка-мешок? Все вещи на тебе висят.

— Ну ладно, раз не нравлюсь, я поеду обратно. Давай, пока! — Шуточно разворачиваюсь. — Я смотрю, ты от ба эстафету переняла и стала миссис Токс!

— Просто я люблю, когда ты красивая, а не в лохмотьях. Надо себя показывать, когда ещё, если не сейчас? Ты что, в винтажке этого набрала? Прям как Зина Григорович. Та тоже переехала в Анси и вся в чужом.

— Да не винтаж это. Это The Row. Очень модный бренд сейчас. Помнишь сестричек Олсен? Вот их.

— Ну вот пусть они сами и носят, а тебе не идёт! Зачем себя уродовать намеренно? Не понимаю… И вообще, он тебя кормит? Ему что, такие воблы нравятся? Он же латино, они не любят кости.

— Мам! — Уже смеюсь. Будто я сама поесть не могу. — Мне просто там не особо вкусно, и я перестала пить вино. Сразу вес ушёл. И там скучно. У меня от безделья три тренировки в день. Я же говорила.

— Ребёночка тебе надо, и не будет скучно!

— Мам! — Закатываю глаза и иду мыть руки.

— Что мам? Я уже двадцать шесть лет твоя мама.

— Как хорошо, что такой токсичный маман достался мне, — обнимаю маму, — я спасла детей от тебя просто! Что ты мне приготовила?

— Вареники, как ты и просила. Отварить?

— Да-а-а.

Пока мама готовит, бегу в душ, чтобы сразу отправиться по своим делам. Наверное, никогда в жизни я ещё так не ждала поход в салон красоты и к стоматологу. Даже маршрут себе спланировала так, чтобы вдоволь нагуляться по Москве. Она будто ждала меня и продолжает радовать двадцатью четырьмя градусами в конце сентября.

Когда мама подаёт мне вареники с картошкой, жареным луком и двумя видами сметаны, я не могу сдержать стон удовольствия.

— Как же он тебя отпустил? — Спрашивает мама таким тоном, будто я то ли в заложниках, то ли с меня глаз спускать нельзя.

— Да просто отпустил, — отвечаю равнодушно, а сама уже мыслями перенеслась в Париж. Трахнул за двое суток на десять дней вперёд, но отпустил.

Вот если бы Родриго переехал в Москву, у меня была бы жизнь мечты.

— Ну что ты совсем там ни с кем не общаешься?

— Ну, когда мы выходим на мероприятия, общаюсь. В городе с кем-то общаюсь. Но это же всё просто светский трёп, как только разговор затягивается, всё сводится к вечным обсуждениям левых, Макрона, Ле Пен и их каких-то внутренних событий. Мне это всё неинтересно. Провинция жуткая, но всё с такой значимостью подаётся. Мне очень не хватает московской движухи.

— Но вы же постоянно выезжаете куда-то.

— Ну только это и спасает. Как глоток свежего воздуха, но всё равно это всё провинция. Мы думаем зимой пожить в Париже или в Москве, я почти уговорила Родриго в декабре приехать сюда, а потом полететь на Маргариту. А в феврале опять начинается сезон, и ему нужно присутствовать. В ноябре вы с Элешей приедете, так что мне только октябрь пережить.

— Да-а-а, — вздыхает мама, — тяжёлая у тебя жизнь, Тотусик. Бабушка за дедушкой в Алжир и Египет воюющие ездила, я за папой в Лангепас поехала, когда он над диссертацией работал, а тебе в шато невыносимо скучно со своим карибским мачо. Воспитали принцессу на свою голову.

У меня от смеха аж вареник вылетает изо рта и смачно плюхается в сметану, разбрызгивая всё по кухне. Но что я могу поделать, если действительно тяжело?

Пообедав выхожу на улицу и кайфую от запаха асфальта, от звуков города, от толпы людей. Чувствую снова себя в водовороте событий.

С трепетом вызываю такси, которое приезжает за три минуты, и с невероятным удовольствием забегаю в салон красоты.

Ради подобного сервиса в Париже Родриго приходится напрягать консьержа своего клуба и вымаливать запись в Бальмане, и то на меня там смотрят с одолжением. У нас же такой уровень — база.

Между посещением салона и стоматологом сажусь на открытую веранду и заказываю кофе. Пока все бегут с работы, я буквально любуюсь этой суетой. Хотела бы я в ней поучаствовать? Нет! Но без неё не могу.

Раньше я любила на обеденном перерыве заказывать себе бокал шампанского или вина и отдыхать среди этой суматохи, но и с кофе вполне себе.

Родриго говорит, что моя апатия отчасти из-за отказа алкоголя и что через несколько месяцев это пройдёт. Возможно, он прав.

Мне теперь даже кажется, что я не замечала своего бытового алкоголизма. Мне казалось, что если я пью вино из красивых бокалов и в красивых локациях, то это не пьянство, отнюдь. Последние годы мне было неинтересно с Глебом. У нас вместе с интимной близостью пропала и душевная, и я просто маскировала проблему, а вино прекрасно с этим справлялось.

И всё равно тоска по дому, своим людям и стране очень ощутима. Ты каждый день себя чувствуешь оторванной и вне контекста.

Выйдя от врача, замечаю столпотворение у ресторана «Чайковский», и меня окутывает такой ностальгией, что я на автомате иду в консерваторию и покупаю билет.

Раньше это была наша традиция с бабушкой, теперь я здесь одна, да еще и на концерте «Шедевры Чайковского». Разве может первый вечер в Москве закончиться лучше?

*****

Всю неделю в Москве я провожу, навещая родных, друзей, любимые места и врачей для профилактики.

Единственное, стараюсь избегать мест, где могу встретить кого-либо из Ковалёвых. Москва кажется необъятной, но по закону подлости всегда встречаешь знакомых в самых неожиданных местах. А уж ожидаемые лучше обходить стороной.

Когда я сажусь на заднее сидение к папе в машину, совсем как в детстве, и понимаю, что меня сейчас привезут на дачу, у меня сердце начинает стучать сильнее. Я натягиваю наушники и включаю наши детские плейлисты и естественно прошу папу завезти меня во «Вкусно — и точка», чтобы поездка была полноценной.

Я каждое утро боялась увидеть ухудшение погоды, но она держится. Наш смотритель даже говорит, что вода в Волге всё еще выше двадцати градусов. Не припомню такой теплой осени за свою жизнь. Настоящий подарок.

Меня даже не смущает, что сейчас никого здесь нет и я буду одна без своих девочек. Я просто планирую часами сидеть на берегу и гулять по лесу. Грибы собирать, на сапе кататься и пить чай на веранде.

Понимаю, что я одну глухомань сменила на другую, родную, но даже глушь у нас движовее. Да и своя.

Единственное, что я не нарушаю, это режим. Норма шагов, растяжка по утрам — обязательная программа. И на даче я беру свой коврик для йоги, выхожу к себе на пристань и занимаюсь.

И хоть погода совсем взбунтовалась и выдаёт немыслимые двадцать семь для сентября, воздух уже осенний, хрустальный. Чувствуется свежая прохлада и веяние скорых холодов. Но заниматься невероятно комфортно.

Наслаждаюсь неспешным всплеском волн, пением птиц, мотором баржи, проплывающей мимо, как меня оглушает резкий рёв мотора.

И несмотря на внешнее равнодушие, внутри я красноречиво матерю нарушителя моего покоя.

Открываю глаза и поверить не могу. Ко мне приближается уже на тихом ходу мой краш детства и юности.

— А я еду и думаю, что за прекрасное ярко-розовое творение перфоманс на пристани устроило? — Говорит Макс Антропов сквозь широкую улыбку. Его речь полна «Р», которую он так и не научился выговаривать к тридцати годам, однако всё также очаровательна и притягательна.

— Привет, дорогой! Сто лет, сто зим! — Встаю и подхожу обняться к нему через борт.

За эту неделю мне написал практически каждый бывший или полубывший. То ли ретроградный Меркурий, то ли овуляция, то ли мой статус в тг из Москвы так сработал, но Максу я искренне рада в отличие от остальных.

Мир Гио Пика, Miravi

Между нами совершенно точно сквозит какая-то неловкость.

Вроде мы и рады друг другу, а как начать разговор — неясно. Мы никогда не были в роли просто приятелей и будто не знаем, как общаться. Просто улыбаемся и рассматриваем друг друга.

Макс не сильно изменился, просто похудел или, скорее, растерял мышечную массу. Теперь он более интеллигентный. Уже не мальчишка, но и взрослым мужчиной язык не повернётся назвать.

У него и катер теперь не мальчишеский с ярким окрасом, а с благородным коричневым салоном, но вейкборды с сёрфом неизменно закреплены, а значит, он по-прежнему катается. И мне невыносимо хочется сейчас прокатиться. Просто до мурашек.

— Прокатишь меня, капитан? — Игриво спрашиваю.

— Прокатить тебя, Тони? — Усмехается.

— Ммм, аха.

— И на чём тебя прокатить?

— На сёрфе, Антропов. На чём же ещё? — Я знаю, о чём он думает, и не могу себе отказать в удовольствии его по провоцировать.

— На сёрфе? — Кивает и улыбается, — с радостью, но мне надо Софию забрать. Мама в Москву сейчас уезжает, а они на экскурсии были. Поедешь со мной? Заедем как раз и пообедаем, и потом можем покатать.

София — это его девушка? Жена?

— А это удобно? Я не хочу навязываться.

— Более чем.

— На катере за Софией поедем?

— Да.

— Я могу переодеться? Пять минут есть?

— Давай быстрее, жду.

Киваю и возвращаюсь домой. Ничего не могу поделать со своей женской сущностью или сучностью и зачем-то думаю, как бы мне собраться, чтобы не выглядеть вычурно, но при этом покрасоваться. Перед Софией, конечно, а не Максом.

Надеваю свободные молочные брюки и трикотажное поло в полоску, чтобы была речная тематика. Так, конечно, катаются на катере скорее на Гарде, но и для Волги пойдёт. Закалываю волосы и закидываю гидрокостюм с полотенцем и тапками в шоппер.

— И куда это ты намылилась? — Спрашивает мама.

— Да Максим Антропов меня увидел на реке, подъехал. Поедем прокатимся.

— Серёжа-а-а-а! — Кричит протяжно мама, — ты слышал? Наша дочь возвращается домой!

— Мам, ну прекрати! Он просто старый друг!

— Вот! Тоже самое ты мне сказала, когда поехала прокатиться в Сансер! — Поддакивает папа.

— Ой, всё!

Родители многозначительно переглядываются и улыбаются. Серьёзно, что ли?! Как бы им ни нравился Родриго, а дочь им нравится на родине.

Тем не менее я не собираюсь ничего скрывать и отправляю Родриго кружок, в котором показываю себя, Макса издалека и сообщаю, что еду кататься с другом.

— Погнали? — Прыгаю в катер.

— Погнали, — улыбается Макс и отчаливает.

Мы идём на большой скорости, поэтому говорить не можем, но через минут десять я понимаю, что мы движемся в непривычном направлении.

— Макс, а мы куда? — Кричу ему.

Он показывает на навигаторе место назначения, и я понимаю, что нам предстоит довольно продолжительная прогулка, потому что мы едем в соседний город, расположенный ниже по Волге.

Удачно я вышла позаниматься. В такую погоду только и хочется весь день провести на реке, да и в этот городок я раньше любила с бабушкой ездить на кораблике в дни ярмарок. У меня много тёплых воспоминаний с ним связано.

Волга сегодня бледно-васильковая и очень нежная, спокойная. Ветер ласковый, солнце приятно припекает, и я не могу налюбоваться просторами. Я с такой жадностью смотрю на пейзажи, будто хочу насытиться этой картиной, а потом вспоминать этот день вдали от дома.

Нам навстречу идёт теплоход, и Макс намеренно наезжает на волны, и катер жестко на них подкидывает. Такой увлекательный аттракцион отбивает попу напрочь. Я громко ругаюсь на него, но и смех сдержать не могу. Макс хохочет и снова наезжает на волны.

Подъезжаем к городской пристани, и я сразу замечаю, как город преобразился. Мне он всегда очень нравился в этой части: старинный, живописный, уютный, но, к сожалению, он был обветшалым, сейчас же здесь новая благоустроенная набережная и ухоженные особняки. Глаз радуется.

Макс швартуется и помогает вылезти. Осматривает набережную и машет кому-то.

Поворачиваю голову и замечаю двух женщин с ребёнком. Узнаю его маму и тётю. Получается, София — это его дочь?

Как только мы приближаемся, девочка срывается с места и бежит к нам со всех ног. Сомнений нет — дочь.

Она подбегает, он её подхватывает и берёт на руки. Я смотрю на девочку и понимаю, что так могла бы выглядеть наша дочь с Родриго, но у Макса я скорее ожидала увидеть белокурого ангела.

— Софи, знакомься, это Тони. Она мой хороший друг.

— Привет, — тяну ей руку и пожимаю её ручку. Я далеко не тот человек, который умиляется каждому ребёнку, но Софи не просто очаровательная, она неотразимая. И я теперь точно понимаю, что её мама латиноамериканка.

Девочка улыбается, а потом смущается и отворачивается.

Смотрю, что его мама ещё далеко, и решаю утолить любопытство.

— Очень красивая девочка, — искренне говорю и улыбаюсь, — экзотичная.

— Её мама из Суринама. Это страна в Южной Америке.

— Я знаю. Между Гайаной и Французской Гвианой. Недалеко от Венесуэлы. А я думала, из Бразилии, почти угадала, — улыбаюсь, — горячая штучка?

— Ты не представляешь, — начинает смеяться Макс.

— Оо, я представляю! Прекрасно представляю!

К нам подходят его мама и тётя, и мы радушно встречаем друг друга. С иронией замечаю, что они переглядываются между собой примерно так же, как и мои родители. Но Макс им ничего не объясняет, провожает до машины и возвращается ко мне. София уже благополучно вырубилась у него на руках.

— Тут есть ресторан хороший на берегу, надо её покормить, и можем ехать, — говорит Макс.

— Не жалко будить?

— Да она просто утомилась, скоро проснётся. На лодке опять поспит. Она через пять минут на ней вырубается всегда.

— Хорошо. Конечно.

Мне дико интересно спросить, где его жена. Почему на меня с таким интересом смотрели его мама с тётей и почему он без неё. Может, улетела к себе или у него отпуск, и он тут один. Да мало ли.

Мы молча идём по набережной, и я снимаю видео Родриго, чтобы показать ему город.

Быстро доходим до небольшого отеля с рестораном и решаем сесть на улице.

Делаем заказ и обсуждаем город. София, как он и предполагал, просыпается и убегает на качели.

— Ты замужем? — Вдруг спрашивает.

— Нет. Сбежала из-под венца в июле.

— Я думал, замужем, — кивает на руку.

— Обручального здесь нет. Но, наверное, выйду скоро, — делаю паузу, — за Родриго.

— Нет, — начинает смеяться, — венесуэлец, на которого ты меня променяла?

— В смысле променяла?! Но да, мы с тобой, считай, коллеги, — игриво веду бровью.

— Ты про маму Софи? Мы расстались, — говорит Макс ровно, — даже не так, она от меня сбежала.

— В смысле сбежала?

— В прямом. Она нас бросила во время путешествия, — говорит Макс с улыбкой, но она горькая.

Я смотрю на эту прелестную малышку и не могу понять, он шутит или нет. Как можно было бросить ребёнка?

— Прости, что спрашиваю, но ты серьёзно? Ты что, отец-одиночка? У неё какие-то проблемы ментальные?

— Я отец-одиночка, Тони. Нет, Эрика здорова, просто встретила свою истинную любовь, как она выразилась, когда мы отдыхали на Бали, и сбежала с чуваком из Кабо-Верде в Лондон, — снова с улыбкой делится Макс.

Я вообще не знаю, что сказать. Что говорят в таких ситуациях?

— Но она с Софи общается?

— Может позвонить раз в несколько месяцев.

— Макс, мне жаль!

Я даже принимаю закрытую позу, потому что мне хочется себя обнять и успокоить. Наверное, в других ситуациях я бы подумала, что просто так от мужчин не сбегают, но, чёрт, я его знаю и сейчас вижу, какой он. Скорее, ему всё-таки попалась настоящая кукушка. Смотрю на Софи, и в голове не укладывается.

— Благодарю, Тони! Но не переживай, всё нормально, справляюсь. Мама помогает.

Киваю и пью свой кофе. Внутри такой шок, пустота и потрясение, что я даже не могу с мыслями собраться.

Нам приносят еду, он зовёт дочку, и мы едим и болтаем только с Софи.

— У тебя отпуск? — Спрашиваю, когда она теряет ко мне интерес и начинает играть в тарелке.

— Ну, погода хорошая, решил, что ребёнку надо продлить лето, и мы сюда рванули. А у тебя?

— А я не работаю. Переехала к Родриго во Францию несколько месяцев назад. Соскучилась, увидела погоду и рванула навестить родителей и родных. У меня племянница родилась недавно.

— Да, я видел у Саши в профиле. А вот тебя нигде нет, как испарились. Я даже переживал периодами. И скучал.

— Спросил бы у Саши, — смеюсь, — переживал он. А я вот переживаю об Алане. Вот он точно пропал.

— Жив, здоров он. Но мы не общаемся. Совсем.

— Почему?

— Сегодня он позарился на мою девушку, а завтра?

— Серьёзно? Девушку не поделили? Ну, я рада, что он в порядке. А то вообще след простыл.

— Такая ты смешная, — с каким-то странным выражением лица на меня смотрит Макс.

— Почему?

— Ну так всё спрашиваешь, будто сторонний наблюдатель, а не эпицентр этой ситуации.

— В плане?

— Тони! Ну прекращай! Мы из-за тебя не общаемся. И из-за тебя же он пропал с радаров. Он мне рассказал, как ты его обнадежила, и когда он решил, что вы встречаетесь, у вас вдруг любовь с Ильей случилась.

Так странно. Макс мне сейчас рассказывает про мою жизнь, а я и вправду слушаю, как сторонний наблюдатель. Кажется, что это всё было не со мной. Вот период жизни во время отношений с Максом мне ярко запомнился, а то, что было между Родриго и Глебом, как будто происходило в сериале, который я смотрела, но не более.

Видимо, я после Родриго так глубоко запихнула свои чувства, что тот период и не особо вспоминается.

— А, Илья, да. Ну, какая любовь? Мы дружили.

— Ага, ты и Алану сказала, что между нами ничего не было, — усмехается Макс.

— А что было? — Загораюсь и с интересом спрашиваю. Мне всегда хотелось по прошествии лет у него спросить про нас, залезть к нему юному в голову.

— Я тебя любил, Тони, — обескураживает меня Макс. Я всегда думала, что у нас была просто дружба с привилегиями. — Тебя и Эрику, и больше никого.

Я замечаю, что малышка Софи больше не играется со своими разноцветными микропельмешками, а с интересом нас слушает. Девочки даже в четыре года — женщины.

— Макс, ну что за бред? — Усмехаюсь и закатываю глаза. — У тебя параллельно со мной сколько девушек было?

— А у тебя парней?

— Не парней. Поклонников. Ты был первым и единственным.

— Ага, а потом ты во всеуслышание заявила, что едешь в Венесуэлу тусить с мучачос с большими, кхм, — смотрит на дочь и замолкает.

— Серфами, я сказала, — начинаю смеяться, — я же шутила. Ещё скажи, что ты не выкупил и обиделся!

— Не выкупил, и да, ты меня больно отбрила. Не единожды притом. Ещё и добила Аланом. Про Илью вообще молчу.

— Да у нас не было ничего с Аланом! Так…

— Ага. Я в курсе, — серьёзно говорит Макс, но не выдерживает и начинает смеяться, — мощно ты его прокатила.

— Ты не злишься на меня? — Спрашиваю абсолютно серьёзно.

Отчего-то мне очень важно это. Поговорив с ним, вспомнив себя в то время, я абсолютно точно понимаю, что намеренно ему мстить я не хотела. Возможно, я копировала его поведение, но не назло. И вообще понимаю, какая я безбашенная была. Абсолютно не задумывалась о чужих чувствах и игралась мальчиками, как персонажами в Sims. Но с появлением Глеба всё изменилось. Он был таким серьёзным и решительным для своих молодых лет, что я сдалась. Он выбрал меня, а не свою мечту, и для меня это было самым мощным доказательством чувств. С таким молодым человеком я не смогла играть, хотя и на него у меня изначально были исключительно временные планы. А может, это и хорошо, когда не строишь иллюзий и планов, а живёшь сегодняшним днём?

И теперь я понимаю, что Глеб-то был моим учителем. Рядом с ним я выросла, научилась ценить чужие чувства, а не думать только о своих.

Да так научил, что боязнь разбить сердце ему и его родителям чуть не стоила мне собственного счастья. И ко мне приходит осознание, что я невероятно благодарна Глебу за нынешнюю себя. И снова чувствую к нему любовь. Не как к мужчине, но как к близкому человеку. И снова вижу все его положительные качества. И к Максу чувствую благодарность.

А научил меня этому тот самый Илья. Который действительно мне стал опорой и поддержкой в тот период. Как-то он мне сказал, что если ты ругаешь и обесцениваешь своих бывших, то ты только себя принижаешь. Если они были такие плохие, что ты с ними делала?

И сказал всегда выбирать хороших.

— Нет, я не могу на тебя злиться, — говорит Макс после паузы. Он улыбается, и я понимаю, что у нас, видимо, взаимные очень тёплые чувства друг к другу. Не свежие, а такие ностальгирующие. — Ты же меня тогда просто отзеркалила. Так что в итоге ты, можно сказать, привела меня в чувства. Ну а Эрика окончательно отрезвила.

Понимаю, о чём он говорит. Всем нам нужен был учитель.

— Знаешь, почему у нас ничего не вышло?

— Догадываюсь, Тони.

— Мы очень похожи, чтобы быть парой. Мы не дополняем друг друга. Мы просто одинаковые.

— Бесспорно, — говорит Макс, а я слышу: «Без порррно». Ох уж эта грассирующая «Р».

— Я очень рада тебя видеть, Макс!

— А я тебя, малыш! Ты как машина времени.

— Почему? — Улыбаюсь.

— Потому что смотрю на тебя и вижу себя подростка. Абсолютно беззаботного. Не знающего проблем и забот.

— Тебе тяжело одному, да?

— Ну… Знаешь, что самое сложное?

— М?

— Меня не пускают с малышкой в женский туалет, а я не могу отвести её в мужской. А если иду в комнату матери и ребенка, на меня вызывают охрану, потому что она не похожа на меня.

Я смеюсь, потому что он как бы иронизирует, но понимаю, что в этой шуточной истории на самом деле много глубины, и я искренне ему сочувствую. И даже боюсь представить его боль, а уж тем более боль маленькой чудесной девочки.

— А что с личной жизнью? Не поверю, что тебя перестали атаковать девушки.

— Атакуют, пока не узнают о моей комплектации, — выдыхает Макс, — ничего серьёзного. Сливаются.

— Макс, теперь у тебя просто есть фильтр, — усмехаюсь, потому что если его не подколю, не успокоюсь, — раньше все без разбора в твоих сетях оказывались, а теперь Софи помогает тебе выбрать действительно достойную. И она найдётся. Уверена!

— Посмотрим. Ну а ты? С Родриго? Твой перец-чили же был фаворитом профессиональным? И как вы теперь?

— Нормально. Я же теперь дама возрастная. Содержу его.

— Реально? — Макс делает такое смешное выражение лица, что я больше не могу держать серьёзную мину и взрываюсь. От моего смеха начинает хохотать и ребёнок.

— Нет. Нереально. Теперь я содержанка-фаворитка, — иронизирую над собой. — Родриго фантастический. Это тот случай, когда fake it until you make it.* И он сделал. У него большая винодельня в Мендозе, виноградники в Луаре. Плюс аукционы. Я им горжусь. Очень.

*Fake it till you make it (с англ. — «Сымитируй это, пока не сделаешь это») — английская поговорка, которая означает «Притворяйся, пока не получится» или «Действуй так, словно ты уже стал тем, кем хочешь».

— А тебе как в эмиграции? Я снова уезжал в Англию, не смог, вернулся.

— Тяжело. Скучно. Одиноко. Знаешь, я думаю, что лучше бы мне надо было беспокоиться о завтрашнем дне, тогда бы я там суетилась, погрязла в заботах и проблемах и не замечала своих чувств. А то живу в шато, как у Христа за пазухой, и постоянно рвусь домой.

— А вот это я тоже заметил на примере коллег в Лондоне. Те, кто, как бы это сказать? Ну, в общем, ребята, которые качественно улучшили свою жизнь, вырвались, они иначе воспринимают переезд. А когда у тебя дома всё круто, ты там реально не понимаешь, что делаешь.

— Даааа! Именно! Ну, я, конечно, понимаю, что я там делаю. Переехала за своим мужчиной, но будто этого мало. Кстати! Знаешь что? Это забавно.

— Что?

— Аня или Катя как-то спросили меня, люблю ли я тебя. А я ответила, что я не готова ради тебя оставить Москву и уехать в Англию. Значит, нет. И для меня всегда это было мерилом любви. А сейчас я понимаю, что нет. Это как-то параллельно, что ли, идёт. И понимаю, что эта жертва может очень дорого стоить.

— Ты хочешь домой? — Серьёзно спрашивает Макс.

— Да…

— Ты не спросила, чем я занимаюсь. А я разрабатываю игры, и я тебе сейчас дам чит-код*.

*Чит-код (англ. cheat code — «код для обмана») — последовательность букв, цифр или нажатий клавиш, которая используется в компьютерных играх для добавления чего-либо полезного.

— Какой?

— Я много общался с релокантами, мигрантами. У меня большая команда из ребят со всех точек земного шара, и я заметил одну вещь. Те, кто вырвался, как я говорил ранее, они более гибкие. Позови своего перца в Россию. Франция же не его родина. За что ему держаться-то?

— За бизнес. Это дело его жизни.

— А ты попробуй. Предложи.

Почему я никогда даже не задумывалась об этом? Он же действительно постоянно переезжал. В Венесуэле его ничего не держит. Родных нет. Конечно, вино — его мечта, даже призвание. Его связи — это социальный капитал, который он долго собирал. Плюс мы под санкциями, и он не сможет так легко здесь вести бизнес, но вдруг?

Меня так воодушевляет эта мысль, что я уже скорее хочу оказаться в Сансере и поговорить с Родриго.

Мы заканчиваем обед и направляемся к пристани. Софи бегает перед нами, а мы идём другой дорогой к берегу, чтобы посмотреть на обновленную часть города.

Обычно на этой улице всегда была ярмарка и загораживала весь вид, теперь же отсюда просматривается спуск к воде и сразу видно старинные купеческие особняки. А то, что они все белые, придаёт облику города особую нарядность.

С интересом рассматриваю отреставрированные дома, как замечаю один нетронутый. Он самый красивый здесь. С невероятным кружевным фасадом и такой заброшенный. Совсем как шато во Франции, у владельцев которых нет средств привести их в порядок.

Таким был и замок Де Гранж.

С сожалением рассматриваю дом и замечаю в окне небольшую табличку «Продажа» с номером. И понимаю, что всё. Это любовь с первого взгляда. И это оно.

Фотографирую номер, и у меня в голове уже есть всё — облик, концепт и моя мечта. Не думая, набираю номер и с замиранием сердца жду ответа. Когда слышу ответ и цену, меня заливает эйфорией.

— Ты что, хочешь купить почти разрушенный особняк? — Смеётся Макс.

— Да. Я без него просто жить не смогу.

— Я говорил, что ты неординарная?

— Не раз, — смеюсь.

Я не помню, как возвращаюсь домой. Мне уже неинтересен катер, пейзажи, вейкборд, мне интересно только моё «шато».

— Па, — влетаю в дом, — папочка! Папулечка! У тебя есть семьдесят миллионов? Хотя бы сорок?

— Смотря для чего, — отвечает папа, не отрываясь от планшета.

— Я влюбилась! В купеческий особняк! Настоящий!

— Начинается, — вздыхает папа, — вся в бабушку. Нет, Тоня.

— А если продать бабушкину квартиру? С реставрацией потом как-нибудь разберусь.

— Ещё и не реставрированный? Ещё скажи, что и памятник архитектуры.

— Да!

— Исключено.

Проговорив с папой до поздней ночи, понимаю, что это дикая головная боль, но отпустить свою мечту не могу. Мама меня же полностью поддерживает и вообще сама хочет в нём жить. Единственная моя надежда — это Родриго. Одного красавца он уже спас, есть шанс, что спасёт и второго.

Egoísta

Возвращаюсь домой на несколько дней раньше. Стоило мне утолить свою жажду по родине, как ко мне вернулась какая-то сумасшедшая энергия и тяга к жизни, а вместе с ними и острая нехватка своего мужчины.

Я не стала его напрягать и строго-настрого запретила себя встречать. Ему сейчас ни к чему тратить шесть-семь часов в дороге.

Перелёт дался тяжело, пересадка в Стамбуле была долгой, и в машине я сразу же вырубаюсь.

Просыпаюсь, как чувствуя скорое приближение, и к своему откровению, когда я вижу знакомые пейзажи Луары, долины, на которых течёт неспешная жизнь, чувствую тепло. Как бы я не артачилась, а полюбила это место, и мне уже не терпится оказаться в Сансере. И дело не в Родриго, а именно в зарождающихся чувствах к своему новому дому.

С удовольствием проезжаю мимо уже знаковых для себя мест и, приближаясь всё ближе и ближе к Де Гранжу, понимаю, что смягчаюсь и радуюсь.

Что-нибудь придумаю.

— Маркиз Де Гранж, я буду через пять минут, — пишу Родриго, когда мы начинаем въезжать в старый город.

Заезжаем на территорию поместья, и мне совсем становится хорошо. Нет, это всё-таки дом. Дом, который за семьдесят дней стал свидетелем стольких счастливых мгновений, что даже нечестно по отношению к нему использовать иное название.

У двери стоит Родриго и сразу придаёт киношности моменту. Ну зачем он такой красивый? Такой элегантный?

Складывается впечатление, что свою голубую рубашку он тщательно выбирал под цвет ставней, а песочные брюки и туфли в тон под насыпь, но нет, он не франт, ему просто дано.

Врождённое чувство стиля, вкуса, а также такта и меры. Прирождённый мужчина моей мечты.

— Cariño, — целует сдержанно при водителе, но держит так крепко, что понимаю, стоит машине скрыться из виду, он меня возьмёт в оборот.

Не могу разжать объятия, потому что упиваюсь его запахом. Любимым, особенным. Запахом, который преследовал меня долгие года и требовал найти его снова. После долгой разлуки он ощущается острее. Вдыхаю и вдыхаю, оторваться не могу.

— Соскучилась очень. Больше без тебя не уеду, — смыкаю руки на его шее и любуюсь этим красивым, безупречным мужчиной.

— Так много чемоданов. Что ты везёшь?

— Чай гречишный, сладости любимые, гостинцы для тебя, бренды российские. Одежду осеннюю. Белые грибы. Книги.

— Надо было тебе самолёт заказывать, — усмехается Родриго и катит чемоданы в дом.

— Ты сейчас свободен? Побудешь со мной или тебя ждут? — На всякий случай уточняю, закрывая дверь.

— Babylove, я твой.

— Тогда трахни меня в энергосберегающем режиме, por favor.

— Cariño, — раскатисто смеётся Родриго, эхом разнося свой красивый смех по стенам шато, — у нормальных людей это называется «заняться любовью».

— То есть я ненормальная? — Подхожу к нему и расстёгиваю пуговицы на рубашке и целую его смуглую кожу.

— Да! Bicho raro! * — Звонко выговаривает свою карибскую «Р». До чего сексуальный язык!

* Ненормальная (испан.).

— Наверх! — Запрыгиваю на него и целую тут же. Чувствую промежностью его эрекцию и прижимаюсь к ней, раззадоривая обоих. Начинаю раздеваться по пути, оставляя за нами следы одежды, но при этом не выпускаю свою сумочку из рук. Родриго, кажется, этого и не замечает.

Заносит меня в нашу спальню и кидает на кровать.

Приподнимаюсь и с удовольствием слежу, как он раздевается. За каждым перекатом мышц, каждым лёгким движением, за непринуждённой походкой с хищной грацией. И наконец кульминация шоу — его до неприличия красивый член.

У меня всегда одна реакция — выделение слюны, по-моему, я так в стейк-хаусах себя не чувствую, как рядом с ним.

А когда его кисть с красивыми длинными пальцами, ногтями и выпуклыми венами начинает скользить по члену, словно вырезанному из чёрного дуба, то мне вообще кажется, что это самая возбуждающая сцена в мире. Вызывающая.

Он прекрасно знает, как я люблю на него смотреть, и пользуется моей усталостью, чтобы подразнить.

Прожигает взглядом, плавит.

Подходит, раздевает. Плавит уже прикосновениями. Кажется, что я как кокосовое масло согреваюсь от горячих ладоней и растекаюсь. Липко и влажно везде.

Целует так мокро и интенсивно, что уже только этот поцелуй можно назвать сексом. Обволакивающим, тягучим.

— Я так скучал по тебе, детка, — прерывисто шепчет Родриго и спускается дорожкой поцелуев вниз.

Секс после воссоединения и секс после первой разлуки абсолютно разный. Он будто бы был заперт без еды и воды и наконец вышел к людям. Он не может мной насладиться. Его движения хаотичны, это не похоже на Родриго.

Он то зависает где-то между шеей и затылком и вдыхает меня, то с обожанием смотрит на грудь и тут же приникает к ней и не может оторваться. Кажется, всё, я сейчас кончу от его ласки сосков, и в ту же секунду он перебрасывается снова на губы.

Его руки жадно скользят по телу, ухватываясь за каждый выступ, мои впиваются в его упругую кожу, обтягивающую рельефные твёрдые мышцы. С ума схожу от этих ощущений. От мыслей, что обладаю этим безупречным мужчиной.

Освобождает меня от брюк сразу с бельём, покрывает ноги поцелуями, сминает бёдра.

— Me vuelves loca! Te deseo! Te quiero! * — шепчет рвано, не прерывая поцелуи.

* Ты сводишь меня с ума! Хочу тебя! Люблю тебя! (испан.)

Зарываюсь рукой в его волосах и направляю его туда, где его губы и язык нужнее всего. Выгибаюсь дугой, раскрываю ноги шире и не могу сдержать инстинктивные движения бёдер ему навстречу.

С губ срывается протяжный стон вместе с хриплым вдохом и выдохом.

— Mi casa*, — слышу его мычание и понимаю, что он прикалывается надо мной даже когда вылизывает.

* Мой дом (испан.)

А вот за это я его и люблю. Полностью понимает все мои шутки и приколы. А когда не понимает, всё равно не принимает близко к сердцу и позволяет мне быть собой.

— Bésame*, — тяну его на себя, и мы сливаемся в поцелуе, смешивая свои вкусы, своё желание. Сливаясь и соединяясь друг с другом. Нахожу его член и медленно насаживаюсь на него до упора.

* Целуй (испан.)

— Ты такой большой, что от тебя нельзя надолго уезжать, я отвыкаю, — сипло произношу оттого, как он входит до сладкой боли. Чистое блаженство.

— Хочу кончить в тебя сегодня, — шепчет в губы и снова целует.

Почему-то я вспоминаю Софи и думаю, какая и у нас могла бы быть красивая девочка. А мальчик? У нас будет удивительный купаж. Без сомнений.

— Кончай.

Он движется плавно, медленно, тягуче. Тела от такого плотного соприкосновения потные, горячие, слившиеся и перемешивающиеся воедино.

И хоть нет сейчас между нами необузданной страсти и включен как бы режим энергосбережения, этот поистине интимный процесс выжимает из меня всё.

Каждое его прикосновение — точное и правильное. Ощущение, что каждая фрикция — это разряд тока наслаждения.

— Люблю тебя, — шепчу, смотря в поплывшие шоколадные глаза, и чувствую, как этот самый ток концентрируется в точке нашего соединения и даёт множество новых зарядов, содрогая моё тело, а следом и его. Сокращаемся в синхронном оргазме, стонем и громко дышим, не разъединяясь.

Родриго выходит и перекатывается на спину, кладёт меня сверху.

Чувствую, как его густая сперма вытекает, но не обращаю внимания, всё ещё находясь в прострации.

Немного придя в себя, вспоминаю, что хотела сделать, и сползаю с него.

— Куда ты? Иди ко мне.

— Uno momento! — Тянусь к своей сумочке и достаю футляр. Понимаю, что это скорее перфоманс, но для меня всё взаправду. Возвращаюсь к Родриго и ложусь обратно ему на грудь. — Querido, ты же всё для меня сделаешь?

Я никогда не умела притворяться нежной и ласковой кошечкой. Никогда не умела просить, но сейчас готова поиграть.

— Ок, — считывает изменение во мне Родриго. — Babylove, что ты задумала? Что я должен сделать? — Смотрит на меня с вызовом и интересом.

— Ты станешь моим мужем, Родриго Гонзалес? — Достаю из-за спины футляр «Тиффани» и с ожиданием смотрю на него.

— Серьёзно? Ты делаешь мне предложение? Мы ведь помолвлены. Мэр нас распишет на следующей неделе.

— Да или нет?

— Покажи, что там, — смотрит на меня как на сумасшедшую Родриго.

— Там не бриллиант, — смеюсь и открываю футляр, — это кольцо фирменное с T. Хочу, чтобы моя буква была на тебе. Чтобы сразу было видно, что ты Тонин чико.

— Понял, — хохочет Родриго и протягивает мне палец, — надевай. Я согласен стать твоим мужем, маркиза Де Гранж.

— Иди к чёрту! — Смеюсь и натягиваю кольцо. Целую его красивые пальцы. — А помнишь, мы на мой день рождения видели колье за семьсот тысяч евро? Ты бы мне его купил?

— Я понял, — снова смеётся Родриго к моему облегчению. Он ни на секунду не напрягся, это хороший знак. — Ты хочешь то колье?

— Я просто хочу знать, подарил бы ты мне колье за такую стоимость. Не сейчас. А чисто в теории, — начинаю стесняться. Наверное, надо было всё-таки сразу инвестицию попросить, а не так заходить.

Родриго улыбается и сжимает меня крепче. Подтягивает к себе, чтобы мы были на одном уровне, и приближается губами к моим. Смеётся и целует меня.

— Что ты смеёшься?

— Просто счастлив, что могу себе это позволить. И могу своей любимой позволить вот эти фокусы. И, чёрт, это самое крутое чувство. Вот оно. Всё, ради чего я работал. Моя любимая хочет колье за семьсот, за миллион. Я могу! Ты именно его хочешь?

Тянусь за телефоном, снимаю блокировку и показываю видео.

— Я хочу этот дом, — тихо говорю, — видишь, какой красивый вид. Центральная улица города, который в перспективе может стать туристическим трендом. Даже я уверена, что станет.

— Да, очень красивый. Вид фантастический. Он стоит семьсот тысяч евро?

— Нет. Триста пятьдесят, но ещё нужна реставрация и ремонт. Я не знаю, сколько это стоит. На вскидку прикинула.

— Ты хочешь, чтобы мы там останавливались, когда приезжали?

— В том числе. Но я хочу бутик-отель концептуальный. Моё пространство, знаешь, как у Жульена может быть. А может просто сохранить наследие и дать ему вторую жизнь, как ты дал этому дому. Я бы вообще мечтала, чтобы ты в том числе занялся дизайном. Ну с кем-то в паре, потому что я хочу нео-русский стиль.

— Хорошо.

— Хорошо? Это значит «да»?

— Да, — гладит меня по волосам и улыбается. — Ты меня развела, детка. Я уже прошёл психологическую отметку в миллион и попрощался с ним, а тут триста пятьдесят, так что, конечно, да. Почему нет?

— Ты лучший! — Целую его и пишу маме, что дом наш. — У меня ещё один вопрос.

— Давай, — Родриго гладит меня по попе и смотрит на неё с интересом, будто уже не особо меня слушая. Чувствую, как его член набухает и твердеет у меня под ногами, готовясь ко второму раунду.

Может, он сейчас на всё согласится?

— В перспективе я бы хотела жить в России. Точнее, я бы хотела, чтобы мы жили. Чтобы дети росли там. Я понимаю, что у тебя бизнес, связи, друзья. Но у меня там семья и родина, и мне мало просто проводить в РФ несколько недель в год. Я понимаю, что об очень многом прошу, но ты рано покинул Маргариту, у тебя, к сожалению, никого не осталось, а у меня другая ситуация.

— Антониа, — опять начинает смеяться Родриго, — я понял, понял! Madre mia, да ты manipuladora! Просто не оставляешь мне шанса! Я ведь согласился стать твоим мужем.

Вижу, что он это всё в шутку говорит, и чувствую, что член стал ещё тверже, значит, он не разочарован и не расстроен.

Поднимаюсь с него, съезжаю по торсу вниз, обхватываю его член рукой, сжимаю и начинаю водить им у входа, нависая. Дразня обоих.

— Так что? — Хриплю. — Ты подумаешь?

Докатилась… Уже какие-то фокусы куртизанки использую. Он сто процентов на такое не поведётся, но кто не рискует?

— Я не подумаю, — говорит Родриго и резко дёргает меня, насаживая на себя, — Я что-нибудь обязательно придумаю, cariño!

— Tu es le meilleur. Je t'adore* — срывается с губ вместе со стоном.

*Ты лучший. Обожаю тебя (французский).

Comme ceux qui s'aiment NYV

Наверное, для меня лучше свадьбы, чем наша, нельзя было и придумать.

Ко мне прилетела Элеша, к Родриго прилетел Фернандо, в качестве свидетелей мы позвали Жульена и Кларисс и все вместе неспеша отправились в мэрию Сансера.

Я думала, что роспись будет проходить, как у нас, выйдет работница мэрии, прочтёт нам речь про корабль любви и наши отношения официально зарегистрируют, а вместо этого мэр устроил небольшой приём, на который созвал чуть ли не весь город.

Церемонию проводил лично мэр Лоран и начал с истории коммуны. Мы все уже наизусть её знали, но с удовольствием послушали, а потом он начал всем присутствующим рассказывать историю нашего знакомства и развития отношений с Родриго. Я не знала, что здесь так принято, и была приятно удивлена.

— Откуда он всё это знает? — шепчу Родриго.

— Я рассказал во время собеседования, и он впечатлился не на шутку. Французы любят романтику.

Я, самый непосредственный участник этой истории, слушала её, раскрыв рот. Со стороны всегда всё кажется иным, и я будто впервые увидела, насколько наш роман красивый, сложный, со своими испытаниями, преградами и наконец наградой. Два абсолютно разных человека с разных концов земного шара встретились, абсолютно точно влюбились с первого взгляда и обрели друг в друге намного больше, чем просто партнёров.

Расстались, а потом чудесной волею судьбы снова нашли друг друга. Понимаю, что это абсолютно правильная и красивая традиция. И эта история рассказывается не для того, чтобы развлечь и утолить любопытство присутствующих, а в первую очередь для нас.

Не могу сдержать эмоций и плачу, потому что осознание силы любви к Родриго меня просто возносит на какой-то запредельный уровень счастья. Поворачиваю на него голову и по его задумчивому виду понимаю, что и он думает о том же.

Расстрогав нас до глубины души, мэр зачитывает семейные законы, права и обязанности и предлагает обменяться кольцами.

Я надеваю Родриго на палец кольцо с буквой T с гравировкой «de Toni à Rodrigo», а на моих трёх «de Rodrigo à Toni» и «I got love», «I got you on my mind» — слова из трека, под который мы первый раз поцеловались. Это ещё одна французская традиция, которая и мне понравилась.

Сразу после росписи мы уезжаем на небольшой частный аэродром и оттуда нашей маленькой компанией летим в Сен-Тропе на несколько дней отметить роспись.

Когда я планировала свадьбу с Глебом, я осознала, что не хочу пышное торжество, и Родриго меня понял.

Мы провели с друзьями и родителями чудесную неделю в Венесуэле. Это и был самый настоящий праздник любви и семьи, и мы договорились каждый год устраивать что-то подобное, а сегодня мы летим тусоваться с теми людьми, которые были самыми настоящими свидетелями зарождения нас. И которые, как оказывается, все эти годы поддерживали общение друг с другом и в тайне надеялись на наше воссоединение.

А мне в глубине души хочется, чтобы и они наконец сошлись. Не могу избавиться от чувства, что наш квартет создан друг для друга, и, возможно, пара Фернандо и моя сестра даже более гармоничная, чем мы.

— Тонечка, как я счастлива! — Прижимается ко мне Элеша в джете. — Мне кажется, я хотела этого больше всех! Моя девочка!

— Спасибо тебе! И спасибо Вадиму, которому взбрело в голову купить вам дачу в Венесуэле, а не где-нибудь на Истре! Сейчас напишу ему!

— Эта дача стоила нам брака, милая, — ржёт Элеша, — но, видимо, да! Всё было ради вас!

Лазурный берег встречает нас тёплой солнечной погодой. Сейчас последние дни бархатного сезона, и мы планируем ими насладиться по полной программе.

По прилёте мы даже не разбираем вещи, а сразу направляемся тусить. Сегодня мы с Родриго даём себе слабину и планируем пить шампанское и танцевать весь день.

— В Gaïo обедать? — Спрашивает Родриго, садясь к Фернадо в ретро «Роллс-Ройс Фантом» кабриолет. Насколько же им идёт вся эта эстетика.

— Нет, голубки, — весело встречает нас Элен, — мы едем тусить в «Никки»!

— Дааа! — Полностью поддерживаю их выбор и радуюсь, что наконец-то оторвусь. Конечно, сейчас не самый разгар сезона, зато комфортно.

У нас уже зарезервирован большой круглый стол, и хостесс провожает нашу компанию в самый эпицентр вечеринки.

За что я всегда любила «Лазурку»? За ощущение, что я дома. Здесь так много наших, постоянно звучит русская музыка, и у меня полное ощущение, что здесь мы свои.

Клуб сегодня битком, как и всегда. Атмосфера всеобщего праздника, и мы полностью растворяемся в этой атмосфере, веселимся, танцуем, хохочем, шутим и наслаждаемся.

Родриго отходит к диджею и возвращается с улыбкой под вступление нашего трека. Он у меня на гравировке, в голове и всегда в сердце.

— Позволь пригласить тебя на свадебный танец, mi esposa*?

*Моя жена (испан.)

Даже свадебный танец у нас свой. Никакого вальса, он нас не отражает. Мы сальса с бачатой.

Прижимаюсь к Родриго бедрами и чувствую себя самой счастливой, самой любимой, самой желанной. И надеюсь, что и он себя чувствует абсолютно аналогично.

После припева, который мы друг другу постоянно проговариваем, сливаемся в страстном поцелуе, и я снова не сдерживаюсь и добавляю нам солёного вкуса. Даже в такой весёлой атмосфере я плачу, но плачу от запредельного счастья.

И вдруг сквозь гомон слышу громкое «Горько». Я целую своего мужа, не оборачиваюсь, но у меня нет сомнений, кому принадлежит этот специфический бас. Русские посетители подхватывают, тоже начинают кричать горько, я разрываю поцелуй и ищу глазами Михаила Николаевича.

Наконец вижу их с Антониной Савельевной. К сожалению, из-за своей близорукости я не могу понять, что выражают их лица, но понимаю, что не подойти не могу.

— Querido, отправь за тот столик какого-нибудь дорогого шампанского, пожалуйста. Я сейчас вернусь.

— Perrier-Jouet, — обращается Родриго к официанту, а я направляюсь к ним, смахивая слёзы, которые сразу же высохли.

Сердце стучит и дыхание спирает, но я чувствую, что это правильно. Встретились же!

— Здравствуйте! — Приближаюсь и замечаю, что они по-доброму на меня смотрят и улыбаются. Вижу, что они сидят с Пьером и Камилль и другими своими друзьями, которых я всех знаю. — Bonjour!

— Привет, дорогая! Рады тебя видеть! — Подходит и обнимает меня Савушка. Следом подходит и Михаил Николаевич и тоже обнимает меня. Понимаю, что они правда рады меня видеть, и начинаю буквально реветь.

— Так, отставить слёзы! Ты чего? — Строго говорит папа Глеба.

— Не знаю. И я рада вас видеть, — смеюсь и вытираю лицо салфеткой, которую мне подают. Официант выносит шампанское, и я решаюсь сразу всё сказать. — Это вам от меня и моего мужа. Я сегодня вышла замуж.

— Мы поняли! Поздравляем вас! Ну, зови, познакомимся.

Я машу Родриго и подзываю его к нам. Он, разумеется, знаком со всеми, кроме родителей Глеба, и по пиетету, с которым эти взрослые и успешные люди встречают моего новоиспеченного мужа, я начинаю осознавать его вес в этом обществе. Это мне придаёт дополнительной уверенности и расслабляет.

Все нас поздравляют и сразу начинают обсуждать свои алкогольные новости, а я чувствую, что нам надо наедине поговорить с Ковалёвыми. Они отдаляются от компании, и мы отходим к соседнему маленькому столику. Чокаемся и молчим.

— Простите меня, пожалуйста. Простите, что так ушла. Простите за Глеба. За всё. Но я иначе не могла!

— Тонюш, — гладит меня по руке Савушка, — прекрати. Это твоя жизнь, не наша. Мы тебя сегодня увидели, и все вопросы отпали в ту же секунду. Мы же не слепые. Мы тебя никогда такой счастливой не видели, и ты полностью заслуживаешь своего счастья! Не порть себе праздник сожалениями!

— Спасибо, Антонина Савельевна! Обожаю вас! Знаете, вы всегда были моей ролевой моделью!

Она меня снова обнимает и гладит. И в этот момент я понимаю, что для абсолютного счастья мне их и не хватало. Теперь я полностью свободна и освобождена.

— Как Глеб?

— Был плохо, но к сентябрю пришел в себя, слава Богу! Сейчас улетел в Атланту. С этим своим продюсером работать и учиться. И песню какую-то записал, но ты же знаешь, мы даже не знаем, как он там называется. Не даёт старикам послушать.

Я начинаю смеяться, потому что понимаю, что треп про копов и мутки абсолютно точно не для ушей Ковалёвых. А сама первым делом, как домой вернусь, найду трек в сети и куплю со всех аккаунтов. Он всегда хотел писать, но со мной ничего не получалось. Я его критиковала, советы давала и, наверное, совсем не вдохновляла. Я отняла у него мечту, а теперь он к ней снова идёт.

Когда мы познакомились, он оканчивал магистратуру в Сорбонне и прилетел отпраздновать Новый год в Москву. Между нами вспыхнула моментальная страсть, но мне казалось, что он улетит в Париж, а потом, как планировал, уедет в США получать образование, которое хотел, а не то, что навязали родители. Но он не улетел, он остался со мной.

— Я очень рада за него! Он идёт к своей мечте наконец-то! Всё у него наладится, и он будет счастлив!

— Хотелось бы ему счастья и в личной жизни, — говорит Михаил Николаевич.

— Встретит свою мулаточку, как и мечтал, — выдаю его фетиш родителям, так как уже изрядно опьянела.

— Типун тебя на язык, Тоня! — Верещит Савушка и осушает бокал.

Ковалёв же тем временем громко смеётся.

— У вас есть время морально подготовиться, — улыбаюсь.

Прощаюсь с ними и возвращаюсь к Родриго, ощущаю небывалую лёгкость на душе.

Всё закончилось хорошо. Я вернула Глебу его мечту детства, а сама исполнила свою. Как только я увидела Родриго на пляже, подумала, что он круче всех моих представлений. Он моя мечта, и она сбылась.

— Querido, родители Глеба сказали, что он наконец занялся тем, о чем всегда мечтал. А я его лишала все эти годы мечты. Я боюсь, что тоже самое требую от тебя. Ты не должен ничего оставлять ради меня.

— Детка, мой приоритет — ты. И я не собираюсь ничего оставлять. Тот же Ковалёв имеет международный холдинг и успешно совмещает. И я справлюсь. Ради тебя справлюсь со всем!

— И я ради тебя справлюсь со всем! Больше не буду капризничать, обещаю!

— Капризничай сколько твоей душе угодно, cariño! Я люблю тебя! Tú eres mi corazón!*

*Ты моё сердце! (Испан.)

Целую его и думаю, что этот мужчина каждый день, каждое мгновение доказывает мне, что он лучше, чем я думаю.

Он даёт мне всё и даже больше. Вмещает в себе столько мудрости, принятия и любви, что я всего объять не могу. Все сомнения исчезают, когда понимаешь, что человек — наилучший выбор. И рядом с ним уходит необоснованно завышенная собственная значимость, и хочется стремиться к нему, становиться лучше с каждым днём. Тянуться до него.

— Ты лучшее, что случилось со мной, Родриго! Спасибо тебе за тебя!

Сентябрь. Спустя 5 лет.

Россия. Город N на Волге.

Наношу SPF на лицо и выхожу на берег позагорать. Один раз только припоминаю такую теплую осень в своей жизни, и она как раз была, когда я решила, что без этого дома я не смогу жить.

Как будто погода решила меня поздравить с окончанием ремонта, бесконечных судов и аукционов, чтобы я не ждала долгую зиму, прежде чем смогу насладиться своим детищем. А иначе старинный особняк и не назовёшь. У него своя душа, своя история, и он так же, как и ребёнок, лишь допускает к себе на время. Сейчас я ему нужна, а когда-нибудь он заживёт своей жизнью. И я учусь его принимать таким, какой он есть. Не меняю, а лишь направляю.

Ложусь на шезлонг и любуюсь серебрящейся в лучах солнца рекой. Смотрю на противоположный берег, где-то там моя мама сейчас на террасе пьёт кофе. Здорово, когда можно курсировать туда-сюда, прямо как Салтыков-Щедрин в детстве.

Мой покой нарушает звук мощного мотора, и я вижу ярко-оранжевое пятно. Возвращаются Саша с Родриго и детьми с рыбалки.

Малыши спят, ещё бы уехали до рассвета. Маленькие, но такое важное событие никогда не пропускают и стойко выдерживают нудные часы на воде.

Принимаю у Родриго Элешу и любуюсь спящим Нандо на руках у папы.

— Передай маме, что я Родриго провожу и мы приедем к ней вечером, — тихо говорю брату, когда он отчаливает.

— Да, сис! — Отдаёт честь и уезжает.

Мы заносим детей в дом и возвращаемся в сад. Я ложусь на шезлонг, а Родриго что-то высматривает на реке.

— Querido, я решила до ноября всё-таки здесь остаться. Пока дети в школу не ходят, пусть развлекаются, а я как раз приму квартиру, здесь всё завершу, хочу за ландшафтниками посмотреть и прилетим после айрона. Хорошо?

— Уверена? Не будешь скучать одна?

Мы уже обсуждали такой вариант, но я сомневалась до последнего.

— Нет, у меня только что созрела идея, — с радостью и одновременно с опасением сообщаю. Я не знаю, как он отнесётся.

— Какая, babylove? — Щурится на солнце и улыбается.

— Я хочу написать книгу. Не просто хочу, а умираю от желания. Я так устала от всех этих строек, хочу переключиться капитально. Пять ремонтов за пять лет, я как будто ничего другого и не видела. Книга — то, что мне надо.

— Книгу? Просто для себя? Не издавая?

— Я её выложу на онлайн-платформу. Без издания. Помнишь, мы обсуждали с Ивановым и Земским съёмки фильма здесь? И они обрадовались и сказали мне сценарий написать, и якобы они снимут всё, что я принесу? А я не шутила, но я же не умею сценарии писать, и недавно наткнулась на платформу, где люди пишут книги и выкладывают. А там конкурс проходит сейчас, и я очень хочу поучаствовать.

— И о чём ты напишешь книгу, cariño? — Родриго садится ко мне на шезлонг и гладит ноги.

— Не о чём, а о ком. О тебе. О нас. О Маргарите. Конкурс на отпускные истории как раз. Можно?

— Ты имеешь в виду нашу первую встречу?

— Да. Закончу расставанием и возвращением в Россию. Мои полтора месяца на Маргарите. Один день — одна глава. Тебя это не смущает?

— А что меня может смущать?

— Ну, это уже далёкое прошлое. Всё позади. Тема спорная. Может, тебе вообще не хочется это вспоминать.

— Если твоя душа просит, my love, то пиши.

— Да? Спасибо! И, кстати, это будет эротика. Ну так надо. Без эротики не читают.

— Эротика? Типа Мопассана? — Усмехается Родриго.

— Ммм. Нет. Мопассан — детский сад. Прям подробно и с описанием.

— И ты подробно опишешь наш секс? — Вдруг мой предельно раскрепощённый муж будто бы смущается. А может, просто думает, что я ненормальная, и смотрит на меня соответствующе.

— Да. И твой член опишу в подробностях. И умения, техники. Знаешь, твоими знаниями делиться надо.

— Ммм, — выпучивает глаза Родриго, смотрит с опаской на свой пах и продолжает меня гладить. Явно думает о чём-то своём.

— Риж, — зову его.

— М? — Задумчиво поднимает свои шоколадные глаза на меня.

— Мне там для сюжета ещё Макса надо добавить.

— Моего Макса? Капитана?

Ну вообще-то он мой, но ладно. Подружились, и здорово.

— Да.

— Добавь. Твоя книга. Почему ты спрашиваешь?

— Секс с ним тоже надо добавить для сюжета.

— Вот как, — Родриго достаёт сигарету и закуривает. Несмотря на свою огненную натуру, со мной он всегда спокоен, никогда не повышает голос, сразу же не возражает, но сейчас абсолютно очевидно, что он обескуражен.

— Amore mio, ну ты чего? Тебе не нравится эта идея?

— Просто думаю, как это отразится на моей репутации, когда роман станет бестселлером.

— Ой, — улыбаюсь, — не когда, а если станет. Ты, конечно, на мой взгляд, ничем не уступаешь Кристиану Грею и Массимо Торричелли, но вот как я справлюсь, я не знаю.

— Я даже не сомневаюсь в тебе, cariño. Ты их покоришь, как и меня, как и всех, — уверенно говорит.

— Querido, спасибо, что веришь в меня! А про репутацию. Я могу дать тебе другое имя и себе возьму псевдоним. Да и вообще для имиджа классно иметь книгу, где ты секс-символ. Этакий Дон Жуан или тот же Жорж Дюруа нашего времени. Круто же?

— Жорж Дюруа… спасибо, mujercita*, — начинает громко смеяться, — и как ты меня назовёшь?

*жёнушка (испан.)

— Федерико. Как тебе? Хотя мне сложно, конечно, будет тебя воспринимать так. Если бы можно было, я бы только фамилию сменила.

— Мне нравится Федерико. А какой псевдоним себе возьмёшь?

— Не знаю. Надо что-то нейтральное и лёгкое. Вообще нет идей.

— Мм, используй анаграмму, сокращение. А-н-т-о-н-и-я, много букв, можно придумать.

— В детстве мне очень нравилось имя Яна. Пусть будет Яна. Окей.

— Яна Де Гранж? — Смеётся Родриго.

— Нет. Мне нужна фамилия на «ская», как у меня. Чтобы гармонично звучало.

— Ладно, — говорит Родриго по-русски с акцентом, — подумаем.

— Тоооочно! Ты гений! «Ладно-лан» — моё слово-паразит! Яна Ланская! Класс?

— Класс! Я не разбираюсь. А название книги уже есть?

— Да! «Мой chico». Ты так много делаешь для меня, хочу признаться тебе в любви, как ты того заслуживаешь.

— Иди сюда, babylove! — Сгребает меня в объятия Родриго, — твоё существование, cariño, для меня самое большое доказательство любви. Tú eres mi corazón!*

*Ты моё сердце! (испан.)

Нас оглушают звонкие голоса детей, и тихий сад взрывается от микса испанских, русских и французских слов. Родила же себе дурдом!

Они нас даже не замечают и пробегают мимо сразу к реке с горой игрушек.

— Кстати, видели Макса, звал сегодня вечером нас на лося. Поедете?

— Нандо, ты слышал? Сегодня поедешь к Софи в гости! — Кричу сыну. Нандо начинает бегать по участку, как заведённый, и визжать от радости. Он влюблён в дочку Макса, которая его старше, также сильно, как я когда-то в её отца.

Мы всегда смеёмся над этой иронией судьбы. Родили себе латиносов, чтобы они попробовали за нас.

— Я прилечу к тебе на выходных, детей с мамой оставлю, — обнимаю вечером Родриго на прощание и не могу отлипнуть. Стараюсь надышаться и запомнить его запах на неделю вперёд.

Возможно, и книга про него — мой способ справиться с вынужденной разлукой. В предыдущие годы я себя загружала делами, а теперь постараюсь так. Кто знает, как пойдёт?

У меня ещё много дел в Москве и здесь, а у Родриго сезон сбора, но оставлять его совсем одного надолго не хочу.

Тем более после всех накладок с отсутствием прямых рейсов и вынужденными пересадками, теперь полёт в Париж воспринимается как поездка в другой город.

— Будешь читать перед сном своему чико? — Родриго целует меня и шепчет, щекотя губы дыханием.

— Мм. Боюсь, ты тогда не уснёшь, — коварно улыбаюсь.

— Cariño, я всё понимаю и разделяю. Но не забывай, что mis hijos* вырастут и прочтут. Сделай всё красиво!

*Наши дети (испан.)

— Sí, señor.

Мои золотые, ну вот и всё! Завершаю историю Тони и Родриго! Вчера всем говорила, что завершу дилогию спокойно и плакать не буду, ошибалась.))

Многие из вас со мной как раз с моего первенца Чико, и я вам не передать словами, как благодарна. Вы моя поддержка, вдохновение и стимул! Крепко обнимаю каждую!

Жалко ли мне расставаться с Тоней? Жалко, но новые истории с этой мадемуазель точно ещё будут. Не в цикле Тони Аршанской и с другим именем, но… знаки будут)

Мало того, даже в рамках президентского цикла будет. Думаю, все узнают сразу же эту героиню)

Ну и хочу сказать, что в любом случае Тоня в каждой моей книге. Каждая шутка, прикол, фишка — это всё Тоня. Так что она с нами всегда.