— Людмила Степановна Зуева, ваше место 31Е, — глядя в монитор, произносит регистратор в аэропорту.

На миг я теряю дар речи.

31Е?

Оно же в хвосте самолета, около туалета!

Это самое неудобное место из всех возможных!

— Можно пересесть? — умоляюще смотрю на регистратора, но она безразлично мотает головой.

— Свободных мест нет, — сухо произносит.

И я чувствую, что моя невозмутимая улыбка вот-вот испарится и обнажит растерянность, которую я так старательно прячу.

— Так что, будете регистрироваться на рейс?

— Пока нет, — выдыхаю.

Аэропорт гудит как растревоженный улей. Я верчу головой в поисках виновника происшествия и, как только обнаруживаю его на пути к стойке регистрации для очень важных персон, срываюсь с места.

Мне нужно немедленно догнать этого негодяя и потребовать справедливости!

Пока я, как таран, проталкиваюсь сквозь толпу, Роман Викторович, мой босс и по совместительству генеральный спонсор моих нервных срывов, застывает около стойки регистрации.

Смотрю на очередь, понимаю, что никуда он от меня не денется. И сбавляю шаг, чтобы не выглядеть раскрасневшейся и запыхавшейся.

Иду, бешусь от несправедливости и одновременно восхищаюсь им.

Умеет же босс отлично выглядеть в любой обстановке. И ведь дело не в том, что на нем сшитый на заказ костюм, который стоит больше, чем моя почка.

Дело в выражении лица. У Романа оно такое, словно этот мир задолжал ему по факту рождения.

Так себя подавать я не умею. А я, между прочим, его голос. Незаменимый голос на решающих переговорах с азиатскими инвесторами.

Я синхронист такого уровня, по которому его конкуренты плачут от зависти. Я жонглирую сложнейшими юридическими терминами, на лету вникаю в местный сленг и могу парой фраз очаровать самого параноидального заказчика.

Скажете, золото, а не сотрудница?

Как бы не так.

Для Романа Викторовича я — досадное недоразумение с лишним весом.

Он бы давно от меня избавился, если бы не тот факт, что худые кандидатки, которых он пачками гоняет на собеседования, путают «экспорт» с «эскортом», а настоящие профи просят зарплату в три раза больше, чем босс изволит мне платить.

Я делаю очередной судорожный вдох и подхожу к нему, пока он стоит в очереди для регистрации VIP-персон.

В глубине души я знаю, что возмущением ничего не добьюсь, но промолчать выше моих сил.

— Роман Викторович, — говорю я ровно, хотя внутри уже закипает магма. — Произошла ошибка. Мой билет — в эконом-класс. Перелет длится пятнадцать часов. По корпоративному регламенту, ведущий переводчик…

Босс медленно поворачивает голову в мою сторону. Его ледяной взгляд сканирует меня с головы до ног — от просторной блузки, скрывающей складки на талии, до удобных лодочек.

И в этом взгляде столько брезгливого превосходства, что мне хочется немедленно извиниться за то, что я вообще имею наглость дышать с ним одним воздухом.

— Никакой ошибки, Люся, — роняет он, словно бросает объедки бродячей собаке. — На переговорах ты лицо моей компании. И ты портишь ее образ. Поэтому я решил тебя наказать.

От его слов я задыхаюсь.

Да, я могу виртуозно послать по матери на шести языках, но сейчас теряю дар речи.

— Тебе полезно посидеть в экономе, на самом неудобном месте, — безжалостно добивает этот гад. — Может, наконец, поймешь, как ужасно быть толстой.

Это удар под дых. Но боссу его мало.

— Неужели тебе не стыдно перед стюардессами и другими пассажирами? — добивает меня он.

Краска унизительного стыда заливает щеки, выжигая клеймо.

Вокруг снуют люди. Какой-то пожилой мужчина из очереди в бизнес-класс бросает на меня жалеющий взгляд, от которого хочется провалиться сквозь землю.

Я, спасавшая сделки босса десятки раз, стою, обтекая грязью, и не могу выдавить ни слова.

И тут я спотыкаюсь взглядом о нее.

Нимфа, сотканная из глянца, стоит чуть впереди Романа, небрежно опираясь на чемоданчик от модного бренда.

Не могу отвести от нее глаз. Вглядываюсь в узкие светлые брюки, которые подчеркивают бесконечные ноги, смотрю на осиную талию, пухлые губы и волосы, струящиеся как темный шелк.

Нимфа хлопает густо нарощенными ресницами, и до меня вдруг доходит.

У нас по корпоративной квоте на эту поездку заложено только два билета в бизнес-класс. Один — для Романа. А второй…

Босс отдал мой законный билет этой глянцевой кукле, чья единственная функция в командировке — радовать его взор и красиво сидеть в ресторане.

А меня, свой главный рабочий инструмент на сделке в двести миллионов, он вышвырнул в эконом.

В глазах темнеет. Хочется вцепиться ногтями в наглую физиономию босса и высказать все, что я о нем думаю.

Но пальцы лишь до побеления сжимаются в кулаки. Мой комплекс отличницы — моя личная смирительная рубашка.

— Как скажете, Роман Викторович, — кротко опускаю ресницы, пряча за ними полыхающее пламя. — Приятного полета.

Роман самодовольно хмыкает, принимая мою покорность как должное. Черноволосая красотка виснет на его руке, заглядывает в глаза и заливисто смеется.

А мой суровый босс смотрит на нимфу, и на его лице играет снисходительная, откровенно мужская улыбка.

Это не просто несправедливо. Это пощечина со всего размаха.

Босс и его нимфа проходят контроль и направляются к выходу на посадку.

Чувствуя себя огромной неуклюжей баржей на фоне быстроходных яхт, я тоже бреду к регистрации на рейс, затем к своему выходу.

В экономе меня ждет узкое кресло, чужие локти под ребрами и пятнадцать часов унизительной борьбы за подлокотник.

Уснуть я не смогу, потому что все время будет шуметь туалет за спиной и мимо будут сновать пассажиры.

А ведь на переговорах я должна быть свежей и все время генерировать правильные формулировки.

Как я буду выкручиваться — босса не волнует. Наоборот, кажется, он только и ждет, когда я упаду лицом в грязь, чтобы со спокойной совестью меня уволить.

Я иду по стеклянному коридору, и моя злость внезапно дает сбой, разбиваясь о холодную логику.

Сердце сжимается от тупой ноющей боли.

Правда в том, что Роман Викторович не дурак. Он дьявольски умен. Он знает: как бы я ни ненавидела его сейчас, я не сорву переговоры. Я вывернусь наизнанку и сделаю свою работу безупречно. Не ради него — ради собственной профессиональной гордости.

В голове всплывает затертая до дыр поговорка: в колхозе больше всех работала лошадь, но председателем она так и не стала. Я и есть эта лошадь. Блестяще образованная, тянущая на себе весь этот корпоративный воз.

Я останавливаюсь у самого входа в рукав самолета. Горькая обида вдруг перестает меня душить и взрывается в голове озарением.

— Ну уж нет, — шепчу я одними губами.

Лошадь, может, и не станет председателем. Но она может так метко лягнуть копытом, что председатель улетит мордой прямо в навоз.

Я протискиваюсь на свое место, сдавленная со всех сторон, как сардина в банке.

Сажусь.

Колени сразу упираются в спинку переднего кресла. Но на моих губах расцветает предвкушающая улыбка.

Роман Викторович не понимает на местном диалекте ни слова. Для него этот язык просто красивый шум. Он думает, что наказал меня теснотой и указал на мое место в компании. Но этот якобы гениальный стратег забыл одну маленькую деталь.

Там, в чужой стране, в закрытой переговорной, я буду не просто его переводчиком. Я буду его голосом, его разумом и его богом.

И этот бог — очень, очень злопамятная толстушка, у которой впереди есть целых пятнадцать часов на то, чтобы в мельчайших деталях продумать план его абсолютного и юридически безупречного уничтожения.

Пристегните ремни, Роман Викторович. Мы взлетаем.

Пятнадцать часов и тридцать пять минут в позе креветки-переростка заканчиваются тем, что я буквально вываливаюсь в душную, липкую азиатскую ночь.

Спина не разгибается, ноги отекли так, что туфли грозят лопнуть по швам.

Иссиня-черный, сияющий хромом лимузин, ожидающий нас у терминала, кажется изощренной издевкой.

Из прохладного нутра аэропорта выплывает Роман Викторович. Человек, от которого так же, как и от меня, зависит многомиллионная сделка, и который сейчас выглядит… отвратительно великолепно.

На его точеном, породистом лице с волевым подбородком ни тени усталости. Темные волосы лежат волосок к волоску, а от расстегнутой на пару пуговиц рубашки веет свежестью и дорогим парфюмом с нотками кедра.

Еще бы ему не благоухать.

Пятнадцать часов в раскладывающемся кресле бизнес-класса определенно пошли ему на пользу.

Впрочем, как и его очаровательной компании.

Потому что на руке этого лощеного гада виснет та самая темноволосая нимфа.

Ради этой глянцевой куклы, чья единственная функция в командировке — красиво хлопать ресницами, босс забрал мой законный билет и вышвырнул меня в эконом.

За время полета идеальная укладка нимфы не пострадала ни на миллиметр — волосы струятся по плечам роскошной волной. На свежем личике ни пятнышка, а ее крошечная кукольная ладошка с безупречным нюдовым маникюром по-хозяйски, с интимной нежностью переплетена с длинными пальцами Романа Викторовича.

Нимфа медленно поворачивает голову и сканирует меня с ног до головы.

В ее миндалевидных глазах нет ни жалости, ни даже насмешки. Там плещется абсолютное превосходство.

Она смотрит на меня так, как смотрят на кучку экскрементов, случайно оказавшуюся на ковровой дорожке. Как на досадную, дурно пахнущую грязь, которую хочется немедленно счистить с подошвы ее изящных босоножек.

Я стою перед ними — взмыленная, помятая, с красными от недосыпа глазами. Мой строгий пиджак изжеван сиденьем эконом-класса до состояния половой тряпки, а волосы на влажном воздухе взбунтовались и превратились в нелепое гнездо.

— Люся, — голос босса разрезает душный тропический воздух.

Он галантно, с предупредительной нежностью открывает перед своей нимфой дверцу лимузина, и только потом удостаивает меня холодным взглядом.

— Закинь свои чемоданы в багажник и садись вперед, к водителю. У Элины жуткая мигрень от перелета. Ей нужен абсолютный покой.

Элина. Вот, значит, как ее зовут.

И у нее. Мигрень. От перелета. В бизнес-классе.

Элина грациозно покачивая бедрами, скользит в прохладное нутро лимузина. Напоследок она мажет по мне еще одним уничтожающим взглядом, и уголок ее идеально накрашенных губ дергается в торжествующей полуулыбке.

Мое сердце делает болезненный кульбит и падает куда-то в район желудка, скручиваясь там тугим, горячим узлом удушающей обиды.

Мне хочется бросить все прямо здесь. Сесть на этот раскаленный асфальт и разрыдаться от бессилия.

Мне предстоит такая сложная работа, а Роман заставил меня лететь в скотских условиях, отдав мое место своей карманной собачке. И теперь он даже пальцем не шевельнет, чтобы помочь мне, женщине, закинуть тяжелый багаж.

Но вместо того, чтобы расплакаться, я до боли стискиваю зубы. Молча хватаю свою ручную кладь, подхватываю увесистый чемодан, в том числе с рабочими материалами и, надрывая ноющую спину, волоку их к багажнику.

Босс окидывает меня мимолетным хмурым взглядом, словно я — жирное пятно от соевого соуса на его белоснежной репутации.

— Люся, ты выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули, — брезгливо констатирует этот мерзавец, забираясь на заднее сиденье к своей спутнице. — Приведи себя в порядок. Через два часа у нас ужин с советом директоров корпорации «Чэн». И ради всего святого… попытайся не опозориться. Ты лицо компании, помнишь?

Я молча сглатываю этот очередной ядовитый плевок. Ничего. Пусть пока наслаждается своей властью и кукольной девочкой.

Сажусь на жесткое сиденье рядом с водителем и захлопываю дверцу так, что лимузин вздрагивает. Водитель неодобрительно смотрит на меня.

Плевать.

Не заезжая в отель мы спешим на переговоры. Вернее, это подается как знакомство, но на самом деле, первая встреча — это очень ответственный момент.

Стоит мне сказать что-то не так и азиаты станут упрямыми и договориться с ними станет намного сложнее.

Откидываюсь на спинку сиденья, стараясь игнорировать водителя, который косится на меня с таким подозрением, будто я планирую угнать его блестящий катафалк. Кондиционер дует прямо в лицо, словно собирается меня заморозить.

Надо привести себя в порядок. Срочно.

Инстинктивно тянусь вниз, туда, где обычно стоит моя верная бездонная сумка, и тихо, но очень выразительно ругаюсь сквозь зубы.

Идиотка! Какая же я непроходимая идиотка!

Моя спасительная ручная кладь — косметичка с термальной водой, консилером, спасительной матовой помадой и запасной свежей блузкой — мирно едет в багажнике. Погребенная, скорее всего, под неподъемными баулами Элины.

Паника колючими мурашками скользит вдоль позвоночника.

Лихорадочно шарю по карманам измятого жакета, который сейчас больше напоминает сжеванный коровой капустный лист. Пальцы натыкаются на что-то твердое.

Бинго!

Выуживаю на свет божий пластиковую расческу, пудреницу с треснувшим зеркальцем и смятый хлопковый платок.

Богатый арсенал. Именно с ним мне предстоит покорять совет директоров корпорации «Чэн». Смешно до слез.

Открываю пудреницу, ловлю свет от проносящихся мимо неоновых вывесок и содрогаюсь.

Из осколка зеркала на меня смотрит не «лицо компании», а потрепанный жизнью енот с мешками под глазами и вороньим гнездом на голове.

Осторожно прикасаюсь платком к щекам. Прохожусь расческой по волосам, и глядя в пыльное зеркальце привожу прическу в порядок.

А там, сзади, за звуконепроницаемой тонированной перегородкой, царит тишь да гладь.

Наверняка Элина сейчас нежно массирует Роману Викторовичу виски, а он потягивает минералку со льдом, откинувшись на кожаные подушки.

И тут меня снова встряхивает от неприятной догадки. Моя рука с расческой и зеркальцем замирает в воздухе.

Босс ведь не просто так повез меня на встречу прямиком из аэропорта.

Роман Викторович — педант до мозга костей. Он помешан на тайм-менеджменте. Он всегда закладывает время на форс-мажоры, на душ, на отдых перед важными переговорами.

Тем более в Азии!

Азиатские партнеры превыше всего ценят этикет, внешний вид, уважение и сохранение лица. Явиться к ним потным, в изжеванной одежде — это почти оскорбление.

Босс. Все. Спланировал.

Он заранее знал, что я полечу в экономе, зажатая между подлокотниками в позе креветки. Знал, что я выйду оттуда похожей на зомби, пережившего апокалипсис.

И специально назначил этот «ужин-знакомство» сразу по прилету, чтобы я даже умыться по-человечески не успела!

Мой безупречный босс хочет, чтобы я предстала перед мистером Чэном во всем своем помятом, непрезентабельном виде.

Хочет, чтобы я стушевалась, потеряла уверенность в себе под их оценивающими взглядами, начала запинаться и совершила роковую ошибку в переводе.

Ему не просто нужен повод меня уволить.

Ему нужен грандиозный провал, чтобы с позором вышвырнуть меня из компании и чтобы отец Романа, который по-прежнему владеет почти половиной компании, ничего не смог возразить.

Тогда Роман с чистой совестью наймет какую-нибудь длинноногую бездарность, которая будет радовать его взор! А то, что эта бездарность потом завалит ему весь азиатский рынок, самоуверенное эго босса пока отказывается принимать.

— Ах ты ж… стратег недоделанный, — шиплю я себе под нос, с остервенением замазывая синяки под глазами жалкими остатками пудры.

Водитель вздрагивает, а я прикусываю губу.

Ну уж нет. Не дождетесь, Роман Викторович.

Я могу выглядеть как помятая картофелина. От меня может пахнуть самолетной безысходностью и отчаянием.

Но я выучила досье каждого из директоров «Чэн» наизусть.

Я знаю названия всех их любимых гольф-клубов и клички их собак. И я так переведу ваши надменные речи, что они будут есть у нас из рук. Конечно, боссу мой перевод не понравится, но я уже решила, что буду ему мстить.

Так что, одним выстрелом я убью двух зайцев. И контракт спасу, и Роман получит по заслугам.

С остервенением приглаживаю волосы руками и защелкиваю пудреницу так, что пластик жалобно хрустит.

Вы хотели шоу уродов, босс? Вы его получите. Только вот главной марионеткой в этом представлении буду точно не я.

Лимузин подводит нас ко входу и медленно трогается с места, когда мы с Романов выходим на тротуар.

— Он отвезет Элину в отель и вернется, — холодно сообщает босс, и обогнав меня идет ко входу. Швейцар открывает перед ним дверь и почтительно кланяется.

Роскошный традиционный ресторан встречает нас полумраком, резными ширмами и запахом благовоний.

Я расправляю плечи и сосредоточенно готовлюсь к разговору.

За круглым столом сидят шесть непроницаемых азиатских инвесторов в безукоризненных костюмах.

Господин Чэн, глава корпорации, смотрит на нас так, словно мы — досадная помеха на пути его духовного просветления.

Роман Викторович по-хозяйски подходит к столу, садится и тут же откидывается на спинку стула. Он расправляет плечи и включает режим альфа-самца, который, по его мнению, одним взглядом должен парализовать всех присутствующих.

— Ну, начнем, — бросает он мне, даже не глядя. — Скажи им, Люся: мы не намерены играть в их восточные игры. Мы диктуем условия. Если они не согласны на снижение закупочной цены на двадцать процентов, мы встаем и уходим. Переводи дословно и жестко.

Я делаю глубокий вдох.

Чувствую, как по венам вместо крови начинает струиться адреналин. Я смотрю в непроницаемые черные глаза господина Чэна, складываю руки на столе, почтительно склоняю голову и произношу на безупречном местном диалекте:

— Мой уважаемый босс смиренно просит прощения за свое ничтожество. Он осознает, что его компания — лишь пылинка на сапоге вашего величия, и молит проявить снисхождение к его неопытности и глупости.

За столом повисает звенящая тишина. Глаза инвесторов, только что метавшие молнии, медленно округляются. Господин Чэн моргает. Затем уголки его губ вздрагивают.

— Что ты им сказала? — цедит сквозь зубы Роман Викторович, сохраняя хищную улыбку. — Почему они так странно смотрят?

— Я передала ваши слова с учетом тонкостей местного бизнес-этикета, Роман Викторович, — невозмутимо шепчу я, не меняя кроткого выражения лица. — Здесь прямая агрессия считается признаком слабости. Я адаптировала ваш посыл.

Господин Чэн внезапно прикладывает руку к сердцу и отвечает тягучим, бархатным тоном.

— Он говорит, что восхищен вашей прямотой и неожиданной для иностранца духовной глубиной, — сладко перевожу я.

Роман Викторович самодовольно ухмыляется поправляя пиджак.

— Я же говорил. Эти азиаты уважают только силу. Скажи им, что я жду их подписей к утру. Иначе сделки не будет.

Я снова поворачиваюсь к инвесторам, придавая лицу выражение глубочайшей вселенской скорби.

— Мой неразумный господин настолько поражен вашей мудростью, что готов отказаться от всех мирских благ, лишь бы получить шанс учиться у вас ведению бизнеса. Он недостоин сидеть с вами за одним столом, но умоляет о милости.

Один из заместителей Чэна достает платок и промокает повлажневшие глаза.

Сам Чэн смотрит на Романа Викторовича с таким глубоким, отеческим умилением, с каким смотрят на спасенного из лужи бездомного щенка.

— Отлично, Люся, они поплыли, — шепчет мой босс, принимая их растроганные взгляды за признание своего доминирования. — А теперь посмотрим, чем они нас будут кормить. Я чертовски голоден.

Двери открываются, и вереница официанток в шелковых платьях начинает вносить блюда.

— Роман Викторович, — я наклоняюсь к нему поближе, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Очень важный момент. По местным обычаям, глава делегации обязан съесть все деликатесы, которые ему предложат партнеры. Отказ воспринимается как кровное оскорбление. Это вопрос чести.

На самом деле я могла бы отмазать босса от предстоящего знакомства с гастрономическими изысками. Но делать этого принципиально не буду.

Ведь я решила мстить!

— Ерунда, справлюсь, — отмахивается босс, предвкушая устриц или мраморную говядину. — У меня луженый желудок.

Официантка с поклоном ставит перед ним первую тарелку. Под серебряной крышкой, в окружении изящно нарезанных овощей, лежат они. Огромные, жирные, покрытые хрустящей глазурью жареные буйволиные яйца, заботливо фаршированные чем-то подозрительно зеленым.

Лицо Романа Викторовича стремительно теряет свой свежий майский оттенок, приобретая цвет прошлогоднего снега вдоль МКАДа.

— Люся... — хрипит он, не отрывая взора от сказочного деликатеса. — Что это?

— Это высший знак уважения, Роман Викторович, — я похлопываю ресницами, пряча сатанинскую улыбку за салфеткой. — Хрустящие яйца буйвола в соусе из ферментированных рыбьих потрохов. Господин Чэн лично заказал их для вас.

Господин Чэн поднимает бокал с рисовой настойкой и тепло, ободряюще кивает Роману.

— Ешьте, босс, — ласково шепчу я, подвигая к нему палочки. — Ешьте и улыбайтесь. Иначе контракт на двести миллионов, ради которого вы сюда прилетели, сгорит синим пламенем. Приятного аппетита.

Роман Викторович гипнотизирует содержимое тарелки. Его кадык нервно дергается вверх-вниз, словно пытаясь заранее забаррикадировать пищевод.

Пальцы предательски побелели на костяшках, сжимая бамбуковые палочки.

— Люся... — в его голосе больше нет металла. Только щенячья паника. — Они же... они на меня смотрят. У них словно глаза выросли.

— Это от избытка уважения к вам, Роман Викторович, — невозмутимо парирую я, изящно отпивая жасминовый чай. — В местной культуре зрительный контакт с пищей доказывает чистоту ваших помыслов. Поэтому даже на буйволиных яйцах азиаты рисуют глаза. Ешьте. Господин Чэн ждет.

Я бросаю короткий взгляд на главу азиатской делегации. Чэн сидит с благостным лицом Будды, ожидая, когда заморский гость причастится их кулинарным шедевром.

Мой босс зажмуривается так сильно, что на его идеальном лбу проступают морщины, и резким, отчаянным движением подхватывает на палочку кусочек «деликатеса» и отправляет его в рот.

ХРУСЬ.

Звук такой, словно кто-то с размаху наступил на пластиковый стаканчик. В звенящей тишине кабинета этот хруст звучит как симфония Бетховена. Моя личная ода радости.

Лицо Романа Викторовича проходит увлекательную трансформацию: от пепельно-серого к оливково-зеленому, затем к насыщенному бордовому. Он жует. Медленно и страдальчески.

На его лбу выступает холодная испарина. Кажется, я слышу, как его брендовый костюм трещит по швам от внутреннего напряжения, а раздутое эго сдувается со свистом пробитой шины.

Босс судорожно тянется к стакану с водой.

— Нельзя! — я перехватываю его руку с проворством кобры. — Водой запивают только предатели и банкроты. Такова традиция. Только рисовая настойка, Роман Викторович. До дна. И не забудьте поклониться!

Босс хватает крошечную пиалу с настойкой, крепость которого способна растворять ржавые гвозди, опрокидывает в себя и судорожно кланяется прямо в стол, едва не снося лбом пустую тарелку из-под изысканного блюда.

Инвесторы за столом одобрительно гудят. Господин Чэн расплывается в умиленной улыбке и хлопает в ладоши.

— Что... кхм... что он делает? — сипит мой альфа-самец, утирая слезы, выступившие от адского пойла.

— Он аплодирует вашей невероятной скромности и самоотверженности, — кротко перевожу я, хотя на самом деле Чэн только что сказал: «Смотрите, как смешно этот белый человек давится нашим деликатесом!» — Вы на верном пути, босс. Они уже почти готовы согласиться на наши условия.

Но мой внутренний дьявол только-только вошел во вкус. Двери снова открываются.

На этот раз меню на выживание предлагает настоящее разнообразие. Я смотрю на приближающиеся подносы и мысленно составляю расписание казней:

Блюдо первое: шашлычки из жареных скорпионов. Местный чупа-чупс.

Блюдо второе: столетние яйца. Выглядят так, будто их снесли еще при династии Мин и хранили в токсичных отходах.

Блюдо третье: нечто студенистое и подозрительно пульсирующее в густом черном соусе.

Глаза Романа Викторовича округляются до размера блюдец. Он вжимается в спинку резного стула, словно пытается слиться с деревянным драконом на обивке.

— Люся... умоляю. Скажи им, что у меня аллергия. Что моя религия запрещает мне есть то, что носит хитиновый панцирь!

— Не могу, Роман Викторович, — я сочувственно вздыхаю, подвигая к нему блюдо со скорпионами. — Я уже перевела им, что вы — страстный гурман и исследователь экзотической фауны. Отказ будет означать, что вы брезгуете их гостеприимством. Контракт, Роман Викторович. Двести миллионов. Помните?

Он смотрит на меня. Впервые за все время нашей работы в этом взгляде нет ни грамма превосходства, ни капли высокомерия. Только первобытный ужас и абсолютная, тотальная зависимость.

— Как... как это едят? — обреченно шепчет он, беря шпажку со скорпионом двумя дрожащими пальцами.

— С хвоста, босс. Начинайте с жала, — я ослепительно, искренне улыбаюсь. — И не забывайте жевать. Господин Чэн смотрит. И поклонитесь еще раз, для закрепления эффекта.

Роман Викторович, жесткий бизнесмен, гроза конкурентов и акула капитализма, зажмуривается, отвешивает глубокий поклон азиатским партнерам и с хрустом откусывает хвост скорпиона.

А я сижу, расправив плечи, и чувствую себя так, словно лечу в самом лучшем бизнес-классе на свете.

Экзекуция прерывается так же внезапно, как и началась.

Скорпион еще не успевает окончательно упокоиться в желудке Романа Викторовича, когда господин Чэн плавно поднимает ладонь, останавливая эту гастрономическую инквизицию.

Он произносит длинную, витиеватую фразу, в которой каждое слово звучит как удар гонга.

— Что он сказал? — сипит мой босс, судорожно расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.

— Господин Чэн впечатлен вашей нечеловеческой выдержкой, — я делаю скорбное лицо, хотя внутри танцую румбу. — Но по звездам сегодня не время для серьезных решений. Он желает вам спокойной ночи и ждет нас на обсуждение и подписание контракта послезавтра. Завтра у вас день тишины и духовного очищения.

Роман Викторович издает звук, средний между всхлипом облегчения и стоном умирающего лебедя.

В лимузине по дороге в отель мы едем в полной тишине. Покой нарушает только неоновое мерцание чужого мегаполиса за окном и зловещее, утробное урчание в животе моего начальника.

Звук такой, словно там, в глубинах его спортивного тела, жареные буйволиные яйца восстали из мертвых и ведут партизанскую войну со скорпионом. Я смотрю на его бледный профиль, покрытый испариной, и чувствую мстительное удовлетворение.

Один-один, босс.

Когда спустя три часа лимузин наконец высаживает нас у входа в отель, я чувствую себя не просто «прожеванной и выплюнутой», а прошедшей через промышленный шредер.

Роман Викторович, бледный и подозрительно притихающий после ужина, едва кивает мне на прощание. Элина, которую водитель уже привез и «сдал на руки» портье, ждет его в холле, картинно прижимая ладонь ко лбу.

— О, Ромочка, мне так плохо... — стонет она, вешаясь на него.

Босс, чье лицо до сих пор сохраняет оттенок буйволиных яиц, лишь глухо рычит:

— Эля, не сейчас. Мне нужно... прилечь. Срочно.

Я смотрю им вслед, чувствуя мимолетный укол триумфа, но он быстро растворяется в накатившей усталости. Получив ключ от своего номера на втором этаже, я захожу в лифт с золотыми панелями. Нажимаю кнопку «2». Лифт плавно тянет меня вверх, увозя из хрустальных люстр в царство номеров для туристов.

Через миг лифт останавливается, его двери открываются, и меня сшибает с ног плотная, осязаемая волна запахов. Кипящее масло, убойная доза чеснока, жареная рыба и что-то неуловимо горелое. Под ногами вместо пушистого ковра — дешевый линолеум. И коридор узкий, тускло освещенный мигающей лампочкой.

Я иду мимо дверей, из-за которых доносится грохот кастрюль, шипение сковородок и отборная ругань поваров на одном из диалектов. Затем поворачиваю в сторону жилой части. Мой номер — последний по коридору.

Я иду стараясь не дышать, и отчаяние парализует меня. Я просто не понимаю почему Роман так поступает со мной.

Слегка отомстив я ему уже почти готова простить ужасный перелет. Но почему же он заказал для меня самый дешевый и неудобный номер в отеле, который находится рядом с кухней?

Я ведь не смогу отдохнуть, и это может сказаться на переговорах.

Как такое возможно, ахаю я и прикладываю карточку к ручке.

Карточка пищит. Я толкаю дверь.

И оказываюсь в каморке три на четыре метра. Кровать размером с гладильную доску, тумбочка, помнящая древние времена, и окно, выходящее… на глухую кирпичную стену и мусорные баки, куда прямо сейчас с грохотом вываливают стеклотару.

В комнате душно, как в сауне, а кондиционер тарахтит с грацией раненого трактора, выплевывая пыльный теплый воздух.

И окно не открыть, потому что запах помойки станет последней каплей и я улечу в нервный срыв.

Мой чемодан занимает ровно половину свободного пространства. Чтобы лечь на кровать, мне придется через него перешагивать.

Впрочем, спасибо, что служащие отеля позаботились о моих вещах и мне не пришлось тащить его самой.

Я стою посреди этого великолепия, и эйфория от моего триумфа на ужине осыпается пеплом.

Босс сделал это специально.

Он забронировал для меня этот шкаф для швабр еще в Москве.

Не ради экономии — бюджет корпорации позволил бы снять мне нормальный номер, даже не моргнув глазом.

Роман сделал это только из-за своего садизма. Чтобы указать на мое место. Ты — обслуживающий персонал, Люся. Твое место — возле помойки и кухни. Знай свой шесток, Люся.

К горлу подкатывает колючий удушливый ком.

На секунду мне становится так безумно, по-детски обидно, что глаза начинают предательски щипать.

Я, специалист с красным дипломом, с идеальным произношением, спасшая сегодня его задницу и его сделку… я стою здесь, вдыхая запах прогорклого жира, пока этот мерзавец нежится в джакузи с нимфой в своем дорогущем номере.

Сажусь на скрипучий матрас. Неподалеку с жутким грохотом падает металлический поднос, кто-то пронзительно, почти на ультразвуке орет.

Слезы обиды высыхают, не успев пролиться. На их место опять приходит ярость.

Я медленно расплываюсь в улыбке, от которой вздрогнул бы даже сам Дракула.

Хорошо, Роман Викторович. Ты думаешь, эконом-класс и каморка возле кухни — это предел страданий? Ты думаешь, что скорпион был финальным аккордом?

Наивный, самовлюбленный идиот.

У нас впереди еще целый свободный день до переговоров. День, когда ты в чужой стране, без знания языка, полностью, абсолютно, тотально зависишь от женщины, которую только что поселил в самом дешевом номере для прислуги.

Завтра культурная программа продолжится, и после нее ужин с буйволиными яйцами и скорпионом покажется тебе детским утренником.

И никакая нимфа не сможет тебе снять после этого стресс.

Добро пожаловать в ад, босс. В твой личный, эксклюзивный, пятизвездочный ад. С блестящим синхронным переводом.

Я думала, что рухну и усну мертвым сном. Ха! Мой организм решил иначе.

Пятнадцать часов в экономе запустили в моем теле режим «бей или беги», а месть Роману добавила в кровь столько адреналина, что уснуть стало просто физически невозможно.

01:30. Я лежу на спине и смотрю в потолок. Потолок смотрит на меня. В голове крутится фраза господина Чэна про «пылинку на сапоге», которую я так виртуозно ввернула.

02:15. Пытаюсь свернуться калачиком. Спина, затекшая в самолетном кресле 31Е, тут же отзывается резкой болью. Кажется, мой позвоночник принял форму буквы «S» и теперь отказывается возвращаться в исходное состояние.

03:00. Соседи сверху решают, что три часа ночи — идеальное время для страстного выяснения отношений или передвижки мебели. Судя по звукам, и того, и другого одновременно.

04:00. Начинается самое страшное. Мой мозг запускает режим «рабочих флэшбеков». Я начинаю вслух переводить меню ресторана на суахили, хотя никогда его не знала.

Подушка, кстати, оказывается то слишком жесткой, как кирпич, то слишком мягкой, как облако, в котором я тону и начинаю задыхаться. Я переворачиваю ее холодной стороной вверх каждые пять минут.

В 05:20 я сдаюсь.

Встаю, подхожу к зеркалу и понимаю: вчерашний енот из такси сегодня эволюционировал в полноценного панду-зомби. Глаза красные, лицо отекло от непривычной влажности и соли в соевом соусе, а на лбу отпечатался узор от наволочки, подозрительно напоминающий иероглиф «безысходность».

Я включаю чайник и смотрю в окно на рассвет над мегаполисом.

Хорошо, что сегодня выходной. И у меня еще есть время поспать и привести себя в порядок.

А завтра Роман Викторович наверняка встанет бодрым (если его не доконали яйца буйвола), выпьет свой ароматный эспрессо и будет ждать от меня новых подвигов.

Я делаю глоток ужасного растворимого кофе из отельного набора и криво усмехаюсь своему отражению.

— Ну что, Люся Степановна? Ночь была паршивой, зато совесть... совесть чиста. Почти.

А завтра главное — не перепутать слова «контракт» и «капитуляция». Хотя, в случае с моим боссом, это может быть одно и то же.

Я открываю ноутбук. План уничтожения Романа Викторовича сам себя не допишет. А судя по тому, как дрожат мои руки от недосыпа, один день отдыха мне мало поможет и завтра на переговорах будет очень, очень весело.

Где-то к семи утра я наконец-то проваливаюсь в спасительное забытье, рухнув лицом прямо на клавиатуру ноутбука. Мне снится прекрасный, сладкий сон: я стою на палубе белоснежной яхты, а Романа Викторовича и его нимфу медленно, но верно уносит вдаль стая гигантских буйволов.

Но моя радость длится недолго.

Тишину номера разрывает резкий, истеричный телефонный звонок. Не мобильного — местного, отельного аппарата, звук которого похож на сирену воздушной тревоги.

Я дергаюсь, ударяясь лбом о клавиатуру. С трудом разлепляю один глаз. И тянусь к телефону, чтобы скорее снять трубку и заставить его замолчать.

— Да? — хриплю я в трубку голосом простуженного Джигурды.

— Зуева! — рявкает динамик до боли знакомым баритоном моего «любимого» босса. — Какого черта ты не берешь мобильный?!

Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение на электронных часах.

Десять. Утра. И сейчас мой законный, выстраданный выходной.

— Роман Викторович? — мой мозг отказывается обрабатывать реальность. — Что-то случилось? Здание горит? Господин Чэн объявил нам войну?

— Случилось то, что мы с Элей хотим завтракать! — возмущенно чеканит этот тиран. — Мы спустились в ресторан, а тут в меню одни иероглифы! Персонал по-английски ни бельмеса. Спускайся живо. Нам нужен переводчик.

— Роман Викторович, — медленно, по слогам произношу я, чувствуя, как внутри просыпается Халк. — Сегодня мой официальный выходной. У меня законный отдых перед завтрашними переговорами. Гугл-переводчик по фото отлично справляется с меню.

— Зуева, я тебе плачу не за то, чтобы ты мне Гугл советовала! — взрывается босс. — Элина на диете, ей нужен особый подход. Одна нога здесь, другая там! Пять минут!

В трубке раздаются короткие гудки.

Я смотрю на свое отражение в зеркале ванной и понимаю: если я сейчас выйду в коридор, меня заберет служба контроля за дикими животными.

Отпечаток клавиатуры на левой щеке добавился к иероглифу «безысходность» от наволочки.

Мешки под глазами приобрели благородный фиолетовый оттенок.

Я натягиваю джинсы, первую попавшуюся мятую блузу, скручиваю на голове суровый пучок, который больше напоминает антенну для связи с космосом, и выхожу за дверь.

Моя походка сейчас — один в один поступь зомби, который очень хочет мозгов, но согласен и на чашку крепкого эспрессо.

В ресторане свет приглушен, играют умиротворяющие переливы местных струнных инструментов.

И прямо по центру, за лучшим столиком у панорамного окна, сидят они.

Роман Викторович выглядит так, словно спал на облаке, а на завтрак съел молодильное яблоко. Ни следа вчерашней бледности от экзотических блюд. На нем белоснежная рубашка-поло и светлые брюки.

А рядом порхает Элина. На ней коротенький топ, шорты, едва скрывающие ягодицы, и боевой раскрас, на создание которого ушло часа два, не меньше.

— Ой, Люсечка! — звонко щебечет Элина на весь зал, когда я, приволакивая ногу, подползаю к их столику.

Она оглядывает мою мятую блузку и синяки под глазами с плохо скрываемым брезгливым торжеством.

— Ты так… э-э… естественно выглядишь! Прямо бодипозитив в действии. А мы тут с Ромочкой совсем запутались в этих ваших крючочках.

Роман Викторович окидывает меня холодным, оценивающим взглядом и морщится:

— Зуева, ты лицо компании. Могла бы хоть умыться. Садись. Переводи.

Он кидает мне через стол меню. Толстую кожаную папку, исписанную традиционными иероглифами.

Я медленно сажусь. Мой правый глаз начинает мелко и ритмично дергаться.

— Чего желаете, Элина? — елейным голосом спрашиваю я, чувствуя, как адреналин вытесняет остатки сна.

— Ну, я на строгом детоксе, — Элина накручивает темный локон на идеальный палец с ярким маникюром. — Скажи им, чтобы принесли мне авокадо-тост на безглютеновом хлебе из миндальной муки. Сверху — яйцо пашот, но чтобы желток был не слишком жидкий, а белок — не слишком твердый. И смузи-боул на кокосовом молоке с ягодами асаи и семенами чиа. Только пусть чиа будут свежесобранными! Я чувствую, когда они старые.

Я смотрю на нее. Смотрю на меню традиционного азиатского ресторана, где на завтрак подают жареную лапшу со свининой, острые супы на говяжьем бульоне и дим саны с рублеными креветками.

— Элина, — я вздыхаю с глубочайшим сочувствием. — Боюсь, здесь не растет асаи. И безглютеновый хлеб они еще не изобрели. Это традиционная кухня. Но, — я делаю многозначительную паузу и упираюсь взглядом в меню, — тут есть потрясающий местный аналог вашего смузи-боула. Идеально для детокса.

— Да? — оживляется нимфа. — А что там?

— Чжоу с пидань, — невозмутимо чеканю я. — Это легчайший рисовый мусс. К нему подаются ферментированные яйца. Это настоящий хит среди местных моделей! Яйца выдерживают в специальной смеси из негашеной извести, золы и глины около ста дней. Белок становится черным, как желе, а желток — изумрудно-зеленым и приобретает тонкий, пикантный аромат аммиака. Чистит организм так, что вы забудете обо всех своих грехах.

Улыбка медленно сползает с идеального лица Элины. Она становится цвета того самого изумрудного желтка.

— А... аммиака? — пищит она. — Черные яйца?

— Да! А на горячее могу предложить Чоу доуфу. Это соевый творог. Вы же любите сою, она веганская? — я невинно хлопаю опухшими глазами. — Правда, его маринуют в кислом молоке с овощами до тех пор, пока он не начнет пахнуть, простите, немытыми ногами и открытой канализацией. Но зато сколько пробиотиков! Вы будете сиять изнутри!

Элина прижимает ладошку к накрашенным губам. Ее глаза расширяются от ужаса.

— Ромочка, — скулит она, вцепляясь в рукав босса. — Я передумала. Я не хочу завтракать в этой дикой стране. Меня сейчас стошнит. Я пойду в номер, съем свой протеиновый батончик…

Она вскакивает из-за стола и, забыв про грацию, на полусогнутых ногах несется к лифтам.

Я провожаю ее ласковым взглядом и поворачиваюсь к боссу.

Роман Викторович сидит очень ровно. После моего красочного описания столетних яиц с аммиаком, воспоминания о вчерашних буйволиных деликатесах явно накрыли его с новой силой. Его волевой подбородок слегка подрагивает.

— А вам, Роман Викторович? — я лучезарно улыбаюсь, демонстрируя все тридцать два зуба. — Закажем рубленые свиные ушки в остром соусе? Или, может, желе из утиной крови? Говорят, невероятно бодрит!

Босс сглатывает.

— Черный кофе, Зуева, — хрипло выдавливает он, отодвигаясь от стола. — Просто. Черный. Кофе. Без ничего.

— Прекрасный выбор, Роман Викторович, — я плавно поднимаю руку и подзываю официанта.

Заказываю боссу двойной эспрессо, а себе — огромную, шкварчащую порцию восхитительной яичной лапши с морепродуктами, жареными пельменями и большой чайник лучшего улуна.

Губа Романа Викторовича дергается, когда официант ставит передо мной эту гору восхитительно пахнущей еды, а перед ним — сиротливую крошечную чашечку черной жижи.

— Приятного аппетита, босс, — мурлычу я, ловко подцепляя палочками сочную креветку. — Силы вам скоро понадобятся. А я, с вашего позволения, поем и пойду спать. Я же лицо компании. Мне нужно отдыхать.

Смотрю на его перекошенное от злости лицо и понимаю, что день и вправду обещает быть просто великолепным.

Главный торжественный ужин, посвященный предварительному согласованию контракта, проходит в самом пафосном закрытом клубе мегаполиса.

И, разумеется, Роман Викторович притащил с собой Элину.

Мой босс, видимо, решил, что консервативные азиатские инвесторы просто обязаны оценить его трофейную женщину.

Элина вплывает в зал в обтягивающем платье цвета жидкого золота, с глубоким декольте, и на каблуках такой высоты, что ее походка напоминает движения парализованного кузнечика.

Мистер Чэн и его заместители, застегнутые на все пуговицы своих глухих костюмов, провожают ее появление бесстрастными, непроницаемыми взглядами.

Нас рассаживают за огромный круглый стол с вращающейся стеклянной сердцевиной. Я сажусь по левую руку от Романа, Элина с грацией пантеры мостится по правую, презрительно морща напудренный носик от запаха благовоний.

— Ну, Зуева, твой выход, — шепчет мне босс, поправляя галстук. Он встает, берет в руку пиалу с рисовым напитком и включает свое фирменное обаяние акулы капитализма.

— Уважаемые партнеры! — начинает Роман с пафосом римского императора. — Для меня огромная честь находиться здесь. Наша компания глубоко уважает вашу великую культуру. Мы готовы к полному погружению в ваши традиции, потому что наш союз — это не просто бизнес. Это слияние душ!

Я встаю, почтительно складываю руки на животе, опускаю глаза и выдаю на местном диалекте:

— Мой глубокоуважаемый господин заявляет, что для него величайшей честью будет разделить с вами самое традиционное, самое экзотическое блюдо вашего региона. Только пройдя через это испытание плоти, он сможет доказать свою рабскую преданность нашему партнерству и уважение к вашим предкам.

За столом повисает благоговейная тишина. Мистер Чэн медленно ставит свою пиалу. В его узких глазах вспыхивает пламя искреннего, неподдельного восхищения. Он что-то резко и отрывисто командует официанту.

— Что он сказал? — самодовольно лыбится Роман, садясь на место. — Проняло их мое красноречие, да?

— О, вы поразили их в самое сердце, Роман Викторович, — кротко киваю я.

Буквально через пару минут двери распахиваются, и шеф-повар лично ввозит в зал тележку. На огромном ледяном блюде извивается, извивается живой и отчаянно сопротивляющийся осьминог. Толстые щупальца с мощными присосками хищно изгибаются, пытаясь уползти с тарелки.

Лицо Романа Викторовича мгновенно теряет краски. Элина издает задушенный писк и вжимается в спинку стула.

— Люся... — голос босса дает петуха. — Что это за тварь? Оно же шевелится!

— Саннакчи. Живой осьминог. Высшее проявление доверия, Роман Викторович, — я невинно хлопаю ресницами, пододвигая к нему блюдце с кунжутным маслом. — Мистер Чэн заказал его специально для вас, в ответ на вашу речь. Вам нужно съесть щупальце, пока оно извивается.

— Я не буду жрать живого пришельца! — шипит босс сквозь зубы, с ужасом глядя, как одно щупальце переваливается через край тарелки.

— Придется, босс, — так же тихо, но с железной ноткой отвечаю я. — Вы же сами просили «полного погружения». Откажетесь — они воспримут это как плевок в лицо их предкам. Контракт на двести миллионов уплывет вместе с этим осьминогом.

Господин Чэн поднимает бокал, ободряюще кивая Роману.

Мой босс тяжело сглатывает. На его лбу выступает холодная испарина. Трясущимися руками он берет палочки, с пятой попытки ловит отчаянно сопротивляющийся кусок щупальца, макает его в масло и, зажмурившись так, словно прыгает в бездну, отправляет в рот.

Щупальце пытается вырваться на свободу, присасываясь к его щеке. Роман мычит, яростно работая челюстями. По его виску катится крупная капля пота.

Азиаты радостно аплодируют. Я улыбаюсь шире.

Но шоу только начинается.

Заместитель господина Чэна, почтенный старец с седой бородкой, переводит взгляд на Элину, которая сидит ни жива ни мертва, с ужасом глядя на чавкающего босса. Старец вопросительно смотрит на меня.

— О, господин интересуется вашей спутницей, — милым шепотом сообщаю я Роману, который только что с трудом проглотил кусок резины и теперь тяжело дышит. — Представьте ее.

— Скажи им... — хрипит Роман, запивая осьминога водой. — Что это моя муза. Украшение моей жизни. Элина.

Я поворачиваюсь к старцу, кланяюсь и произношу на диалекте:

— Мой господин приносит извинения за присутствие этой женщины. Это младшая ассистентка по быту, подавальщица чая. Ее привезли исключительно для того, чтобы она молча и покорно прислуживала вам, уважаемым старшим, дабы не отвлекать важных людей от великих дел.

Лицо старца разглаживается. Он одобрительно кивает, оценив такое глубокое почтение к субординации. Затем он поднимает пустую пиалу, смотрит прямо на глянцевую Элину и требовательно, сухо щелкает пальцами.

И стучит указательным пальцем по краю пустой чашки.

Элина вздрагивает. Хлопает своими наращенными ресницами и озирается.

— Ромочка? — пищит она. — Почему этот дед на меня щелкает? У него тик?

Щелк! — старец хмурит брови и уже более настойчиво придвигает пиалу в сторону Элины, указывая на заварочный чайник. Другой инвестор рядом с ним тоже поднимает чашку и требовательно стучит по столу.

— Люся, какого черта они от нее хотят? — рычит Роман, все еще бледный после схватки с морепродуктом.

Я делаю огромные, испуганные глаза и в панике хватаю босса за рукав.

— Роман Викторович, это катастрофа! — шепчу я трагическим, полным отчаяния голосом. — В их культуре гостеприимства подать чай — это священный ритуал! Они оказывают Элине немыслимую честь, принимая ее в свой круг. А она сидит, как истукан!

— И что? — не понимает босс.

— Как что?! — я всплескиваю руками. — Она оскорбляет мистера Чэна! Она демонстрирует вопиющее пренебрежение к их вековым традициям! Смотрите, господин Чэн уже нахмурился! Роман Викторович, успокойте ее и заставьте налить им этот чертов чай, иначе мы прямо сейчас потеряем контракт! Вы зря давились осьминогом!

При слове «осьминог» Романа передергивает. Он бросает взгляд на инвесторов, которые действительно начинают недовольно перешептываться (на самом деле они обсуждают погоду, но боссу это знать необязательно).

— Эля! — шепчет Роман. — Взяла чайник и налила всем чай! Живо!

Элина распахивает рот, превращаясь в выброшенную на берег золотую рыбку.

— Что?! Мне?! Рома, ты с ума сошел?! Я в платье от Дольче! Я не прислуга! У меня маникюр!

— Я сказал, налей им чай! — цедит босс, глаза которого наливаются кровью. Щупальце внутри него явно требует выхода, и терпение Романа на нуле. — И улыбайся, черт тебя дери! Ты срываешь мне сделку века!

Глаза Элины наполняются слезами. Ее пухлая нижняя губа дрожит.

Заместитель мистера Чэна снова нетерпеливо щелкает пальцами.

— Ро-о-омочка... — всхлипывает гламурная нимфа, но под испепеляющим взглядом босса сдается.

Она тянется своими тонкими ручками с длиннющими острыми ногтями к тяжелому чугунному чайнику. Привстает, демонстрируя почтенным старцам глубочайшее декольте, и, шмыгая идеальным носиком, дрожащими руками начинает разливать чай.

— Осторожнее, Элина, не капните на стол, здесь за это могут и руку отрубить... метафорически, конечно, — ласково мурлычу я на русском, отпивая свой превосходный жасминовый чай.

Элина тихо воет, стараясь не расплескать кипяток. Инвесторы благосклонно кивают, принимая чай из рук «младшей подавальщицы». Господин Чэн, растроганный до глубины души покорностью женщины и героизмом Романа, поднимает тост за долгие годы плодотворного сотрудничества.

Босс, с зеленым лицом, пытается улыбаться, судорожно сжимая салфетку.

А я сижу ровно, с достоинством истинного кардинала Ришелье, и чувствую, что месть — это блюдо, которое лучше всего подавать не холодным.

Его лучше всего подавать импровизируя и без лишних сантиментов.

Воздух в вип-зале звенит от напряжения.

Кажется, его можно резать ножом для сашими — тем самым, которым мой босс только что с самурайской яростью расчленял живого осьминога. Но тут тяжелые створки бесшумно разъезжаются, и появляется он.

Если Роман Викторович — это надменный, выхолощенный гранит московских бизнес-центров, то вошедший мужчина — чистое, слепящее золото.

Высокий, широкоплечий, с дерзким разлетом темных бровей и небрежной полуулыбкой. Спорю на годовую премию: от одного щелчка его пальцев акции азиатских компаний улетают в космос.

— Мой племянник, Лианг, — с нескрываемой гордостью представляет его мистер Чэн. — Наследник и будущий глава европейского филиала.

Лианг по-хозяйски скользит взглядом по гостям. Мажет по зеленоватому Роману, оценивает взмыленную Элину с заварником как забавную вазу, и… намертво замирает на мне.

В его черных глазах вспыхивает такой откровенный, обжигающий мужской интерес, что у меня перегорают внутренние предохранители, а щеки заливает предательский жар.

— Доброе утро, — произносит он бархатным, вибрирующим баритоном. И смотрит при этом не на главу делегации, а прямо мне в глаза.

Азиатский принц плавно опускается на стул напротив и сходу берет быка за рога. Он говорит быстро, с легкой сексуальной хрипотцой, абсолютно игнорируя сидящих рядом акул бизнеса.

— Люся, — сквозь стиснутые зубы цедит Роман. Его спина каменеет. — Что этот юноша лопочет? Переводи. Дословно.

Я медленно сглатываю. Мой внутренний синхронист бьется в истерике от восторга.

— Роман Викторович, — натягиваю маску глубочайшего профессионализма, хотя черти в моей душе уже откупорили шампанское. — Господин Лианг сообщает, что за всю свою жизнь между Лондоном и Макао не встречал женщины, чья острота ума так гармонично сочеталась бы с… — я делаю драматичную паузу, позволяя Лиангу бесстыдно скользнуть взглядом по моему декольте, — с «божественными изгибами, способными свести с ума императоров династии Тан».

Роман давится воздухом. Чашка замирает на полпути к губам.

— Какие еще, к черту, изгибы?! Это деловые переговоры, Зуева! Скажи ему, чтобы немедленно переходил к обсуждению скидок и графику поставок!

Я поворачиваюсь к Лиангу и на безупречном диалекте невозмутимо сообщаю, что мой босс ужасно нервничает. Опасается, как бы его личная «подавальщица» с перепугу не заварила в чайнике собственные накладные волосы.

Лианг откидывается на спинку стула и взрывается раскатистым, искренним смехом. А затем, наплевав на строгий восточный этикет, тянется через стеклянную столешницу и накрывает мою ладонь своей — большой, горячей и уверенной.

— Зуева! — рычит Роман так, что мистер Чэн удивленно вскидывает брови.

Пальцы босса сжимают несчастный фарфор с такой яростью, что пиала жалобно трещит.

— Почему он ржет?! Что ты ему сказала? Переводи, приказываю!

— Он говорит, — я не убираю руку, позволяя большому пальцу Лианга нежно поглаживать мою кожу, — что графики поставок — тлен и пыль по сравнению с сиянием моих глаз. А еще выражает искреннее сочувствие такому черствому сухарю, как вы, раз вы заставляете столь редкую драгоценность работать сверхурочно.

В этот эпичный момент подает голос Элина, чья связь с реальностью окончательно оборвалась еще на стадии живого осьминога.

— Ро-о-мочка, — капризно тянет она, опасно размахивая пузатым чайником, — а почему этот секси-китаец трогает нашу Люсю? У нее же даже талии нет! Пусть на меня посмотрит, я сегодня вся в брендах!

Лианг, не удостоив гламурную нимфу даже мимолетным взглядом, небрежно щелкает пальцами. Из тени мгновенно вырастает помощник с массивной, обтянутой алым шелком коробкой. Наследник империи плавно пододвигает ее ко мне и произносит длинную, невероятно певучую фразу. От звука его голоса по моей спине бегут мурашки.

— Переводи, — голос Романа падает до опасного, вибрирующего шепота.

Я мельком смотрю на босса и вздрагиваю. Из его взгляда исчезла привычная надменность. Теперь там плещется концентрированная ярость собственника, у которого прямо из-под носа нагло уводят нечто жизненно важное.

— Он говорит… — я откидываю крышку, и по столу разливается мягкое сияние.

На черном бархате покоится тяжелое колье из редчайшего черного жемчуга.

— Что этот жемчуг веками ждал случая коснуться моей кожи. И что он приглашает меня завтра на закрытый ужин в резиденцию своей семьи. Без… корпоративного сопровождения.

— Скажи ему, что ты занята! — срывается Роман. Он резко подается вперед, с грохотом опустив ладони на столешницу. Хрусталь испуганно звенит. — Скажи, что у тебя брифинг! Со мной! С восьми утра и до глубокой ночи!

Лианг удивленно вскидывает идеальную бровь, глядя на багрового, тяжело дышащего Романа, и тихо спрашивает меня.

— Господин Лианг интересуется, почему ваш личный помощник позволяет себе повышать голос, — елейным тоном перевожу я, невинно хлопая ресницами. — И очень заботливо предлагает заказать вам еще одну порцию живого осьминога. Говорит, морепродукты шикарно снимают стресс.

Роман замирает, словно пораженный молнией. Он смотрит на меня. И в этом тяжелом, потемневшем взгляде я впервые за три года рабского труда вижу то, о чем даже не могла мечтать.

Он смотрит на меня как на женщину. Роскошную желанную женщину, за внимание которой прямо сейчас небрежно отстегивает миллионы принц азиатской империи.

Женщину, которая одним взмахом ресниц превратила его, великого и ужасного босса, в жалкую декорацию на чужом празднике.

Его взгляд падает на мою руку, все еще лежащую в ладони Лианга, а затем медленно, почти осязаемо скользит к моим губам.

На шее босса бешено бьется жилка. Воздух вокруг него так искрит от ревности, что даже непроходимо глупая Элина затыкается и вжимается в стул, почуяв ауру надвигающегося тайфуна.

— Передай ему, — Роман наклоняется так близко, что меня накрывает шлейфом его парфюма с терпкими нотами кедра и… жгучей мужской угрозы. — Что черный жемчуг тебе не идет. И что ты ни на какой ужин не пойдешь. Потому что ты…

— Потому что я — незаменимое лицо вашей компании? — любезно подсказываю я с издевательской улыбке.

— Потому что ты принадлежишь мне! — вырывается у него рык, но он тут же осекается, судорожно глотая воздух. — Моему… этому контракту!

Но я вижу, как расширяются его зрачки, затапливая радужку тьмой. Он лжет. Себе, мне, инвесторам.

В эту секунду безупречная логика Романа Викторовича летит в бездну. Он внезапно осознал, что я — не удобная рабочая лошадка. И это открытие бьет его под дых больнее, чем все осьминоги Азии вместе взятые.

Лианг, чувствуя накал страстей, довольно усмехается. Он наклоняется совсем близко — его теплое дыхание скользит по моей щеке — и интимно шепчет пару слов. Я откидываю голову и смеюсь — искренне, звонко, наслаждаясь своей абсолютной властью.

— Он просит передать вам, Роман Викторович, — я поворачиваюсь к бледному боссу, не пряча ликующих искр в глазах, — что если вы еще хоть раз назовете меня безликой «Зуевой», он лично прикажет охране вышвырнуть вас на улицу. Для него я — Лючэ. Его «утренняя роса».

Роман медленно, словно во сне, откидывается на спинку стула. Он не произносит ни слова, но его потемневший взгляд намертво прикован к моей шее.

И я точно знаю: он сейчас напряженно решает, что сомкнется на ней быстрее — тяжелый чужой жемчуг или его собственные руки.

В звенящей тишине раздается лишь жалобный писк Элины, которая отчаянно трясет заварником в сторону азиатского принца:

— Эй, Лианчик! Ты куда смотришь? У меня тоже есть изгибы! Я же даже без белья!

Лианг ожидаемо даже не поворачивает головы. Для него в этой комнате существую только я. Я — и те самые двести миллионов инвестиций, судьба которых теперь всецело зависит от того, соглашусь ли я завтра примерить колье.

Изящным жестом я беру фарфоровую пиалу, делаю крошечный глоток жасминового чая и, глядя поверх края чашки прямо в бешеные глаза своего босса, едва заметно подмигиваю.

В воздухе пахнет озоном, селективным парфюмом и назревающим международным скандалом.

Роман Викторович застыл в позе разъяренного сфинкса, и я почти физически слышу, как в его голове со скрежетом проворачиваются шестеренки.

Мой босс мучительно пытается осознать, в какой именно момент его «незаметная» и «неформатная» переводчица превратилась в объект интереса для азиатских миллиардеров.

Лианг смотрит на меня так, будто я — единственный источник кислорода в вакууме.

А Элина... Элина сверлит взглядом жемчуг с выражением лица человека, которому только что сообщили, что ее жизнь — это демо-версия, а полная версия ей не по карману.

Пришло время виртуозно разминировать эту бомбу, пока мой босс не пошел в рукопашную против всей китайской бизнес-империи.

Я медленно, с почтительной, почти сакральной нежностью накрываю сияющие жемчужины шелковой крышкой.

— Уважаемый господин Лианг, — произносим мы с моим «внутренним дипломатом» в унисон, вливая в голос столько патоки и восточного смирения, что у меня самой начинает сводить зубы. — Ваша щедрость подобна полноводной Янцзы, а эстетический вкус безупречен, как тушевая каллиграфия старых мастеров. Этот жемчуг — истинное сокровище, способное затмить луну.

Лианг победно вскидывает подбородок, бросая мимолетный, уничтожающий взгляд на Романа. Босс в ответ издает звук, подозрительно похожий на утробный рык раненого гризли.

— Но, — я поднимаю взгляд, транслируя в мир такую «профессиональную добродетель», что нимб над моей головой должен был осветить весь ресторан, — в моей культуре есть поверье: черная жемчужина открывает свою истинную силу лишь тогда, когда она заслужена годами беззаветной верности одной цели. Принять такой дар сейчас — значит признать, что мой путь завершен. А ведь наше партнерство только начинает расцветать.

Я плавно, едва касаясь кончиками пальцев, пододвигаю коробку обратно к Лиангу.

— Пусть это сокровище останется у вас как залог нашей будущей дружбы. Пусть оно напоминает, что самые ценные вещи в мире нельзя просто передать — их нужно дождаться.

Лианг замирает. Его глаза сужаются. Видимо, к отказам, упакованным в столь изысканную парчу, он не привык.

Роман Викторович рядом со мной шумно выдыхает через нос, и я чувствую, как уровень агрессии в его ауре падает с отметки «тотальный аннигиляция» до «контролируемый лесной пожар».

— Что же касается вашего приглашения на ужин, — продолжаю я, одаривая красавца-наследника мягкой улыбкой, — мое сердце поет от этой мысли. Но мой долг перед корпорацией и лично перед господином Романом Викторовичем — быть его «вторым я» двадцать четыре часа в сутки. Если я оставлю его завтра вечером, он буквально лишится дара речи в этой прекрасной стране. А разве может утренняя роса допустить, чтобы ее солнце внезапно замолчало?

Роман Викторович заметно дергается. Назвать его «солнцем» при свидетелях — это мой личный саркастический триумф. Я кожей чувствую, как его коробит от этой высокопарной чуши, но он держится. Молодец, босс. Держи лицо, оно у тебя и так прошло через все круги гастрономического и эмоционального ада.

Лианг переводит взгляд с меня на Романа. В его глазах читается уважение, смешанное с жгучей досадой. Он понимает: я только что технично выставила его за флажки своей личной зоны, не уронив его достоинства ни на миллиметр.

— Ты истинная дочь своего народа, Лючэ, — вдруг подает голос старый мистер Чэн. Он смотрит на меня с неприкрытым, почти отеческим одобрением. — Твой босс — счастливый человек, раз у него есть столь преданный... инструмент.

«Инструмент» внутри меня скрипнул зубами, но снаружи — все та же маска фарфоровой кротости.

Мистер Чэн медленно встает, опираясь на резную трость.

— Раз уж страсти кипят здесь сильнее, чем суп в котле, предлагаю закончить вечер. Завтра — день великих решений. Я приглашаю вас, господин Роман, и вашу несравненную помощницу на утреннюю прогулку в мой личный сад. Там, среди поющих птиц и древних сосен, мы проведем финальное согласование. Свежий воздух — лучший лекарь от... лишних эмоций.

Он бросает красноречивый взгляд сначала на Лианга, а затем на все еще пунцового Романа.

— А как же я? — вскидывается Элина, поправляя декольте, которое уже давно живет своей собственной жизнью. — Я тоже обожаю птичек! И у меня в чемодане как раз лежат лимитированные кроссовки со стразами для таких прогулок!

Мистер Чэн одаривает ее таким взглядом, каким энтомологи смотрят на особенно назойливую, но очень яркую муху.

— К сожалению, мой сад слишком камерный для больших процессий. Мы ждем только главу компании и его Голос.

Бинго. Элина остается куковать в люксе.

Мы выходим из ресторана в душную, влажную ночь. Лимузин, похожий на огромную черную акулу, замер у входа. Лианг напоследок целует мне руку — долго, нарочито провокационно. Роман в этот момент издает звук, будто он случайно раздавил челюстями стакан, и исчезает в недрах машины первым.

Как только дверь захлопывается, в салоне воцаряется ледяная, почти физически ощутимая тишина. Элина, почуяв, что воздух наэлектризован до предела, забивается в угол и начинает с маниакальным усердием изучать свой маникюр.

— «Утренняя роса», значит? — голос Романа Викторовича звучит как скрежет ножа по стеклу. — «Солнце замолчало»? Зуева, ты где этой дешевой поэзии нахваталась? В бульварных романах, которыми зачитываются в эконом-классе?

Я изнуренно откидываюсь на кожаную спинку и закрываю глаза. Усталость наваливается бетонной плитой.

— Это называется «дипломатия», Роман Викторович. Если бы я просто сказала ему «нет» на его родном языке, мы бы завтра не в саду гуляли, а чемоданы в аэропорту паковали под конвоем. Скажите спасибо, что я не заставила вас по-братски его расцеловать в знак вечной дружбы.

— Я сам решу, за что и кому говорить спасибо, — отрезает он. Я кожей чувствую его тяжелый, немигающий взгляд на своей шее. — И колье... ты правильно сделала, что вернула. Оно было вульгарным. Совершенно тебе не по статусу.

— Разумеется, босс, — шепчу я, едва сдерживая ядовитый смешок. — Черный жемчуг — это такая безвкусица. Куда благороднее — 31-е место у туалета.

— Замолчи, Зуева.

— Слушаюсь, Роман Викторович.

Машина плавно трогается. Завтра — сад, сосны и финальный раунд за контракт на двести миллионов.

Но что-то подсказывает мне, что прогулка под пение птиц будет куда опаснее, чем ужин с хищными осьминогами. Потому что мой босс весь остаток пути не сводит с меня глаз, и в этой темноте я читаю не только пункты договора, но и жгучее, почти болезненное желание выяснить: насколько на самом деле «роса» принадлежит своему «солнцу».

Глава 10

Тишина в салоне лимузина не просто густая — она удушающая.

И эта тишина оседает на легких липким колючим пеплом, сдавливает горло, как тот омерзительный деликатес, которым меня сегодня пытали.

Я сижу, откинувшись на прохладную кожу сиденья, и чувствую, как в груди, прямо под рубашкой, тяжело и мучительно проворачивается раскаленный ком.

Я смотрю на Люсю.

Она закрыла глаза, прижавшись виском к тонированному стеклу.

В рваном свете проносящихся мимо неоновых витрин ее профиль кажется хрупким и очень усталым. Она измотана до предела. Разбита. И каждая глубокая тень под ее глазами — это целиком и полностью моя вина.

Внутри меня все орет о том, что я — конченый, непроходимый идиот. Патологический, трусливый кретин, чье раздутое эго только что едва не похоронило единственное, что имеет значение.

Десять лет я с маниакальным упорством возводил вокруг себя железобетонную крепость из глянцевых стандартов.

В моей системе координат все было примитивно, безопасно и стерильно: рядом должна быть женщина-аксессуар. Дорогая статуэтка. Тонкие запястья, хрупкие ключицы и пустые, покорные глаза, в которых послушно отражается моя исключительность. Я убедил себя, что этот холодный вакуум — именно то, что мне нужно.

А потом в мою выверенную модель мира ворвалась она.

Зуева. С ее убийственным интеллектом, языком, острым как лезвие самурайского меча, и… этими изгибами. И она свела меня с ума.

Я ненавидел ее. Ненавидел за то, что она в щепки разнесла мои планы и мой контроль.

Каждый раз, когда мой взгляд предательски зависал на ее чувственных губах или скользил по бедрам, туго обтянутым строгой офисной юбкой, меня накрывала слепая паника. Я до одури пугался этой дикой, первобытной, животной тяги, которая ломала мои ориентиры с хрустом сухих веток.

И я мстил ей. Мстил за собственную слабость.

Я гнобил ее с изощренностью садиста.

Я пытался выжечь в себе это помешательство, методично превращая каждый ее рабочий день в пытку.

Искал любой повод придраться, унизить, уволить к чертовой матери, с глаз долой — лишь бы перестал бить по нервам этот сладкий, мучительный ток, когда она просто стоит рядом. Лишь бы заткнуть ее голос, который я слышу даже во сне.

Даже эта командировка… Элина. Я притащил с собой эту пустую глянцевую куклу как защиту. Как отчаянное доказательство самому себе: «Смотри, вот твой уровень. Вот то, что ты должен хотеть».

А Люсю вышвырнул в эконом. На самое отвратительное место у туалета. Я хотел сломать ее. Стереть это раздражающее сияние ума и непоколебимого превосходства с ее лица.

Доказать ей — нет, вдолбить себе — что она просто обслуживающий персонал, расходный материал.

Каким же невероятным, слепым глупцом я был.

Чем сильнее я пытался втоптать ее в грязь, тем ослепительнее она сияла.

Сегодня, когда этот лощеный азиатский выскочка Лианг смотрел на нее так, словно она сошла с небес, у меня сорвало тормоза.

У меня пальцы сводило судорогой от первобытного желания вцепиться ему в глотку за каждый взгляд, скользнувший по моей Люсе.

«Утренняя роса». Моя. Только моя.

Я перевожу взгляд на Элину. Она что-то увлеченно строчит в телефоне, и к моему горлу подкатывает глухая тошнота. Пустая бездушная кукла. Вот кто она.

А Люся… она — живая. В ней бьется пульс, в ней кипит настоящая жизнь. Она единственная во всем мире, кто видит меня насквозь и все равно умудряется смотреть на меня с этим своим фирменным, дерзким вызовом.

Люся беспокойно дремлет, и я вижу, как чуть заметно вздрагивают ее темные ресницы. Она так отчаянно старается казаться железной.

А ведь это я загнал ее в этот угол.

Я сам заставил ее отрастить эти ядовитые шипы сарказма для защиты.

И теперь я стою, как жалкий погорелец, на дымящихся руинах собственной непомерной гордыни.

И самое страшное — я больше не единственный, кто видит ее истинную, сногсшибательную красоту.

Теперь это знает Лианг. Завтра это поймет весь совет директоров корпорации.

Если я не нажму на стоп-кран прямо сейчас, если не признаюсь себе, что этот мой «незаменимый инструмент» давно стал для меня важнее, чем воздух — я потеряю ее безвозвратно.

Да и черт с ним, с этим контрактом на двести миллионов! В бездну все мои глянцевые стандарты и корпоративные правила!

Мне до одури хочется прямо сейчас податься вперед, протянуть руку и прикоснуться к ее щеке. Снять эту тяжелую усталость.

Упасть перед ней на колени и просить прощения за все: за чертово 31-е место, за этот унизительный цирк с Элиной, за каждую каплю яда, которую я в нее вливал день за днем.

Я больше не вывезу эту ложь.

Каждое ее покорно-саркастичное «Слушаюсь, Роман Викторович» распарывает меня изнутри, как тупой нож. Я пытался уничтожить ее власть надо мной, а в итоге стер в порошок самого себя.

Завтра в саду правила игры изменятся навсегда. Я не отдам ее Лиангу.

Я не уступлю ее никому в этом чертовом мире. Даже если мне придется сжечь все свои прежние идеалы дотла — я сделаю это не задумываясь, чтобы согреть ее одну.

Я смотрю на нее в полумраке лимузина и впервые за эти годы чувствую пугающую, холодную и абсолютную решимость идти до конца.

Люся, что же ты со мной сотворила? И как мне теперь вымолить твое прощение?

Рассвет над поместьем господина Чэна кажется нарисованным дрожащей рукой акварелиста — прозрачно-розовым, подернутым золотистой дымкой и обманчиво безмятежным.

Воздух здесь настолько густой и чистый, напоенный ароматом влажной земли и распускающейся глицинии, что после ядовитого смога мегаполиса он кажется почти галлюциногенным.

Я иду по гравийной дорожке, стараясь, чтобы мои каблуки не слишком нагло нарушали эту священную, звенящую тишину.

Спина прямая, подбородок вздернут, на лице — непроницаемая маска профессионального спокойствия, хотя внутри все вибрирует от дикого недосыпа и сладкого предвкушения финальной битвы.

И тут я бросаю случайный взгляд на идущего рядом Романа Викторовича. И едва не спотыкаюсь на ровном месте.

Мой босс, этот несокрушимый титан самообладания, сегодня пугающе не похож на себя.

Где его фирменная походка?

Где этот стальной взгляд, от которого у акционеров случается микроинсульт?

Он молчит уже десять минут, и это молчание тяжелее свинца. Но самое странное — он не смотрит вперед, на мистера Чэна. Он смотрит на меня.

Его взгляд буквально выжигает клеймо на моей шее — там, где еще вчера могло бы лежать жемчужное колье Лианга.

В этом взгляде больше нет привычного арктического льда. Там плещется какая-то странная, темная, лихорадочная муть, в которой тонет все его хваленое благоразумие.

— Роман Викторович, с вами все в порядке? — шепчу я, едва шевеля губами. — Вы бледный. Вчерашний осьминог все-таки решил взять реванш?

Он даже не вздрагивает от моей колкости. Просто замирает на секунду слишком близко — так, что я чувствую кожей исходящий от него жар.

— Сосредоточься на деле, Зуева, — хрипло бросает он. Но голос… боже, в его голосе столько подавленного напряжения, что у меня на мгновение подкашиваются ноги.

Мы выходим к ажурной беседке, утопающей в каскадах сиреневой глицинии. Господин Чэн уже там. Он совершает медленные, пугающе плавные движения тай-чи, словно раздвигает руками саму ткань пространства.

— Природа не терпит суеты, — произносит он, не оборачиваясь. — Как и большие деньги. Вы готовы, господин Вороненко?

Роман открывает рот, чтобы выдать очередную безупречную тираду о рыночных экспансиях и стратегическом доминировании, но я вижу, как он запинается. Он смотрит на меня — растерянно, почти беспомощно, словно ждет моей отмашки. Мой всемогущий босс... дезориентирован?

Придется брать штурвал на себя, пока наш корабль не разбился о восточную вежливость.

— Мой господин провел ночь в глубоких раздумьях над вашими словами о гармонии, господин Чэн, — произношу я, вплетая в голос мягкую мелодику весеннего ручья. — Он осознал, что наш контракт — это не просто сухие цифры в реестре. Это живой организм, как этот сад. Чтобы дерево принесло плоды, корни должны пребывать в покое.

Я плавно, почти кошачьим движением перехватываю папку из рук онемевшего Романа.

— Мы пересмотрели пункт о логистике, — переворачиваю страницу, поймав на себе пристальный, изучающий взгляд Чэна. — В ответ на двадцати процентную скидку мы берем на себя все страховые риски. Доверие партнера для нас дороже, чем минутная выгода. Ведь так, Роман Викторович?

Босс кивает. Медленно, как в тумане.

Он все еще не сводит с меня глаз, и в них сейчас столько невысказанного, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, если бы я сейчас предложила подарить господину Чэну Луну и все его заводы в придачу, он бы тоже кивнул, лишь бы я не переставала говорить.

— О… — Чэн останавливается и внимательно смотрит на меня. В его мудрых глазах вспыхивает искра интереса. — Вы предлагаете условия, на которые не решился никто из ваших конкурентов. Это смело. И очень… по-восточному.

Я вижу, как Чэн колеблется. Это тот самый момент — лезвие бритвы. Пан или пропал.

— Господин Чэн, — я понижаю голос до доверительного полушепота. — В Китае говорят: «Когда дует ветер перемен, одни строят стены, другие — ветряные мельницы». Мой босс — из тех, кто строит мельницы. Он умеет ценить красоту момента. Посмотрите на него — он настолько впечатлен вашим миром и гостеприимством, что до сих пор не может прийти в себя.

Я слегка задеваю Романа локтем. Тот вздрагивает, словно от удара током, прочищает горло и, наконец, включает свой гениальный мозг.

— Это правда, — произносит он, и в его голосе внезапно звучит такая пугающая искренность, от которой у меня по спине бегут мурашки. — Я только сейчас начал осознавать истинную ценность того, что имею честь созерцать.

Он говорит о контракте, но смотрит на меня так, будто хочет сорвать этот контракт вместе с моей блузкой прямо здесь, под пение птиц и свист глициний. У меня в горле пересыхает.

Чэн долго молчит. Птицы в саду заливаются так неистово, будто им пообещали премию. Наконец, старик медленно улыбается.

— У вас очень убедительный Голос, господин Роман. Берегите его. Такие сокровища встречаются реже, чем черный жемчуг.

Он берет ручку и размашисто, почти картинно ставит свою каллиграфическую подпись на последней странице. Двести миллионов. Сделка века. Подписана в утреннем розовом тумане.

Я чувствую, как колени становятся ватными. Мы сделали это.

— Мы закончили? — спрашивает Роман. Его голос вибрирует от какой-то новой, опасной решимости.

— Да, — кивает Чэн. — Теперь вы можете насладиться прогулкой. Лианг хотел присоединиться к вам позже…

— Мы уходим, — отрезает Роман, и это уже мой прежний, властный босс, не терпящий возражений. — Прямо сейчас. Нам нужно… обсудить детали.

Он хватает меня за руку. Его ладонь обжигающе горячая, пальцы сжимаются на моем запястье до белых пятен. Он буквально волочет меня вглубь сада, прочь от беседки, охраны и благоразумия.

— Роман Викторович! Вы что творите?! Мы же только что подписали контракт всей вашей жизни!

Босс резко разворачивает меня к себе, почти впечатывая спиной в шершавый ствол вековой сосны. Запах хвои и разогретой коры мешается с его дорогим парфюмом.

Лицо Романа — в сантиметре от моего. В его глазах полыхает такое безумие, что я забываю, как дышать.

— К черту детали, Люся, — выдыхает он мне прямо в губы, обжигая их своим дыханием. — К черту жемчуг, к черту Лианга. Скажи мне… Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала за эти двое суток? Вернее, за эти три года?

Я открываю рот, чтобы выдать очередную спасительную колкость, но он не дает мне этого сделать, прижимаясь всем телом.

— Молчи, — приказывает он, и его рука собственнически ложится мне на талию, притягивая так близко, что я чувствую бешеный, неровный стук его сердца. — Просто молчи. Теперь переводить буду я.

И я понимаю, что прогулка в саду действительно оказалась смертельно опасной.

Потому что прямо сейчас мой ледяной босс намерен нарушить все пункты нашего корпоративного устава за один раз. И я, кажется, совершенно не против.

Мерное, усыпляющее гудение двигателей самолета заполняет салон, окутанный интимным синим сумраком.

Я полулежу в широком кожаном кресле бизнес-класса, которое сейчас кажется мне единственным островком справедливости в этой безумной вселенной.

В руке покачивается бокал с ледяным напитком — пузырьки колко бьют в нос, напоминая о том, что контракт на двести миллионов уже подписан.

А по правую руку от меня... сидит человек-катастрофа.

Роман Викторович молчит уже второй час. Его пиджак брошен на соседнее сиденье, рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут.

Он не смотрит ни в иллюминатор, ни в меню. Он смотрит на меня в упор. И от этого взгляда внизу живота начинает ворочаться что-то горячее и пугающее, что я три года старательно заливала ледяным сарказмом.

— Люся... — его голос, обычно стальной и хлесткий, сейчас звучит как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я медленно поворачиваю голову. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в них — пугающая, непривычная беззащитность.

— Я внимательно слушаю, Роман Викторович, — чеканю я, и мой голос звенит, как дорогой хрусталь. — Вам нужно забронировать столик для Элины в эконом-классе? Или, может, напомнить, что 31-е место у туалета — это отличная площадка для медитации, как вы изволили выразиться в Москве?

Он морщится, словно я ударила его наотмашь.

— Прекрати. Прости меня. Я... я вел себя как последний ублюдок. За все. За самолет, за Элину, за каждое слово, которое я выплюнул в твой адрес.

Я ставлю бокал на столик с нарочитым стуком. Месть — это прекрасно, но я хочу правды. Настоящей, непричесанной правды.

— «Прости»? — я прищуриваюсь, чувствуя, как внутри взрывается накопившаяся за годы обида. — Одно слово против трех лет планомерного уничтожения? Вы ведь не просто ошибались, Роман. Вы выжигали из меня профессионала, вы высмеивали мою внешность, вы топтали мою самооценку с таким наслаждением, будто это приносило вам радость. Почему?

Я подаюсь вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Между нами только запах его дорогого парфюма и электричество, от которого кажется вот-вот заискрят подлокотники.

— Зачем вы меня мучили? Если я такая «неформатная», «неуклюжая» и «позорящая имидж» — почему не уволили? Почему таскали за собой по всем странам, заставляя работать на износ, а потом швыряли в лицо эти подачки в виде премий, сопровождая их очередным ядом?

Роман замирает. Я вижу, как на его виске бьется жилка. Он выглядит как человек, который только что проиграл сам себе в шахматы.

— Потому что я влюбился в тебя в ту самую секунду, когда ты впервые вошла в мой кабинет с этим своим чертовым резюме и взглядом, в котором читалось «пошел ты к черту», — выпаливает он, и в салоне будто выкачивают весь воздух.

Я забываю, как дышать. Мозг отказывается обрабатывать информацию.

— Что вы несете... — шепчу я, пытаясь нащупать опору в ускользающей реальности.

— Я влюбился, Зуева! — он почти рычит, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно. — В твой невыносимый характер, в твой блестящий мозг, в то, как ты закусываешь губу, когда переводишь сложные термины... и в эти твои изгибы, от которых у меня руки дрожали три года!

Он резко хватает меня за ладонь. Его пальцы сжимают мою руку так, будто я — его единственный шанс не рухнуть в бездну.

— Ты не вписывалась ни в один мой чертеж. У меня в голове была идеальная картинка: рядом со мной должна быть тихая, прозрачная вешалка для платьев, которую можно выставить как аксессуар. А появилась ты, такая живая и настоящая. И ты заполнила собой все пространство. Я гнобил тебя, потому что это был единственный способ не сойти с ума от желания. Я убеждал себя, что ты — ничто, чтобы не признавать, что ты — мое все.

Он подается ближе, и я вижу в его глазах каждую бессонную ночь, каждую вспышку ревности к тому же Лиангу.

— Элина была моей зашитой. Моим жалким способом доказать самому себе, что я все еще люблю «правильных» женщин. Но каждый раз, когда я смотрел на нее, я видел пустоту. А когда смотрел на тебя... я видел солнце, которое выжигает мне глаза. Я отправлял тебя в эконом, чтобы не видеть тебя рядом, потому что боялся, что если ты сядешь на соседнее кресло, я не смогу держать себя в руках. Я трус, Люся. Я прикрывался должностью и сарказмом, потому что боялся признаться себе, что был не прав.

Я смотрю на него и чувствую, как мой внутренний саркастичный демон пакует чемоданы и уходит в бессрочный отпуск.

Это так по-мужски — превратить жизнь любимой женщины в ад просто потому, что ты не можешь совладать со своим эго.

— Вы — феноменальный идиот, Роман Викторович, — выдыхаю я, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — Гениальный стратег и абсолютный, законченный кретин.

— Я знаю, — он криво улыбается, и в этой улыбке столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. — И я готов всю оставшуюся жизнь доказывать тебе, как сильно я ошибался. Если ты позволишь.

Он осторожно, почти невесомо касается моей щеки, стирая слезу. Его большой палец задерживается на моей нижней губе, и мир вокруг окончательно перестает существовать.

— Я не обещаю, что прощу вас быстро, — шепчу я, хотя мое сердце уже позорно капитулировало и выкинуло белый флаг. — И 31-е место вы будете отрабатывать долго. Очень долго.

— Я согласен на любые условия, — его голос падает до интимного шепота. — Хочешь, я уволюсь и стану твоим личным водителем? Или буду носить твой чемодан по всем аэропортам мира? Только не молчи.

И когда его губы накрывают мои — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а потом со всей той яростной, накопленной годами страстью, которую он прятал за маской ледяного босса — я понимаю: наш настоящий полет только начинается.

И на этот раз в бизнес-классе летит не «начальник и подчиненная». Здесь летит мужчина, который наконец-то обрел свое «солнце», и женщина, которая точно знает: завтра она потребует у него не только любовь, но и повышение зарплаты в три раза.

Просто чтобы не расслаблялся.

Роман

Я стою, прислонившись плечом к дверному косяку, и просто смотрю на нее.

За панорамными окнами моей квартиры расстилается вечерняя, залитая огнями Москва, но для меня сейчас существует только один источник света. Она.

Люся сидит на столешнице из черного мрамора на нашей кухне.

На ней только моя белоснежная рубашка, которая едва доходит ей до середины бедра, оставляя открытыми эти невероятные, сводящие меня с ума ноги. Она болтает ими в воздухе, уплетает клубнику прямо из картонной коробки и что-то увлеченно печатает в телефоне.

Ее волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, а на губах играет та самая саркастичная полуулыбка, за которую я готов отдавать корпорацию по частям каждый день.

Боже, каким же феерическим, клиническим кретином я был.

Мне физически больно вспоминать то время, когда я пытался загнать себя в рамки чужих стандартов.

Когда я заставлял эту роскошную, живую, невероятно сексуальную женщину прятаться за мешковатыми костюмами и страдать на 31-м ряду эконома.

Сейчас, глядя на плавные изгибы ее фигуры, на мягкую линию бедра, которую не скрывает тонкий хлопок моей рубашки, я чувствую, как внутри все сжимается от первобытного, жадного собственничества. Моя.

— Роман Викторович, — Люся внезапно поднимает взгляд от экрана, и в ее глазах пляшут черти. — Вы сейчас просверлите во мне дыру. Или вы мысленно высчитываете, сколько калорий в этой клубнике и не придется ли мне завтра бежать кросс, чтобы соответствовать «лицу компании»?

Я тихо смеюсь, отталкиваюсь от косяка и подхожу к ней. Становлюсь между ее раздвинутых коленей, кладу руки на горячие бедра и притягиваю к себе так близко, что чувствую сладкий ягодный аромат ее дыхания.

— Я мысленно высчитываю, через сколько секунд я выброшу твой телефон в окно, если ты не перестанешь отвлекаться на рабочую почту, — хрипло отвечаю я, скользя большими пальцами по ее гладкой коже. — И, Люся... мы договорились. Никакого «Романа Викторовича» дома.

Она закидывает руки мне на шею, перебирая пальцами короткие волосы на затылке. От этого простого жеста у меня по венам пускают ток.

— Привычка, босс. К тому же, мне нравится, как у вас дергается глаз, когда я включаю послушную подчиненную. Вы ведь знаете, что послушание — это вообще не мой профиль.

— Знаю, — я наклоняюсь и целую ее в шею, прямо там, где бьется пульс. — Твой профиль — это сводить меня с ума. Уничтожать мою логику. Переводить мою жизнь из монохрома в какой-то сумасшедший калейдоскоп.

Люся тихо вздыхает, откидывая голову назад. Я чувствую, как она дрожит в моих руках, и это кружит мне голову.

Мы вместе уже полгода. Полгода абсолютного, сносящего крышу счастья. Я уволил половину топ-менеджеров, которые посмели криво посмотреть на нее. Я переписал корпоративный устав. Я готов перевернуть этот город вверх дном, лишь бы она продолжала вот так улыбаться.

Но мне этого мало.

Моя рука скользит в карман брюк. Пальцы нащупывают твердые грани бархатной коробочки. Я заказал это кольцо два месяца назад у ювелира в Гонконге. Никакого банального бриллианта. Глубокий, чистый сапфир, окруженный россыпью мелких камней, потому что он напоминает мне цвет ее глаз, когда она злится или страшно заводится.

Я делаю шаг назад. Люся удивленно моргает, ее руки соскальзывают с моих плеч.

— Рома? Что случилось? — в ее голосе мелькает тревога.

Я смотрю прямо в ее родные, невероятные глаза и медленно, не отрывая взгляда, опускаюсь на одно колено прямо на холодный пол нашей кухни.

Глаза Люси расширяются до размеров блюдец. Клубника выпадает из ее руки и катится по мрамору.

— Роман... — шепчет она, и ее всегда острый язычок внезапно дает сбой. — Ты что делаешь? Встань, ты брюки испортишь...

— К черту брюки, — голос звучит хрипло, но твердо.

Я достаю коробочку и с щелчком открываю ее. Сапфир вспыхивает в свете ламп.

— Я всю жизнь привык все контролировать. Диктовать условия. Быть на шаг впереди. А потом появилась ты — моя личная катастрофа с формами богини и языком без костей. Ты снесла мои стандарты, растоптала мое эго и заставила меня понять, что до тебя я вообще не жил.

Люся прикрывает рот ладонью. Я вижу, как в ее глазах блестят слезы, и мое сердце пропускает удар.

— Я сажал тебя в хвост самолета, потому что боялся лететь с тобой рядом. Я прятался от тебя, потому что был слишком слаб, чтобы признать: ты — самая красивая, самая желанная, самая умная женщина в этой галактике. И я не хочу больше ни от чего прятаться.

Беру ее свободную, дрожащую левую руку. Ее пальцы холодные, а мои горят.

— Людмила Степановна Зуева. Моя гениальная переводчица. Моя утренняя роса и мой личный тайфун. Я не могу обещать, что со мной будет просто. Но я клянусь, что больше никогда в жизни ты не окажешься на вторых ролях. У тебя всегда будет лучшее место — в моей компании, в моем сердце, в моей жизни.

Я делаю судорожный вдох, чувствуя, как сжимается горло от переполняющих меня эмоций.

— Стань моей женой. Пожалуйста. Выходи за меня, Люся.

Тишина на кухне звенит. Слышно только, как дождь бьет в панорамные окна. Люся смотрит на меня, на кольцо, потом снова на меня. По ее щеке катится слеза, но губы вдруг растягиваются в той самой, фирменной улыбке, от которой я теряю рассудок.

— Знаешь, Роман Викторович... — ее голос дрожит, но она отважно шмыгает носом. — Как ведущий специалист по переговорам, я должна взять паузу и обдумать это предложение. Условия контракта слишком жесткие. Пожизненный срок...

— Люся... — я сглатываю, не понимая, шутит она или нет.

Она вдруг спрыгивает со столешницы прямо ко мне. Опускается на колени рядом со мной, ни капли не заботясь о том, что подол рубашки задрался. Берет мое лицо обеими руками и прижимается лбом к моему лбу.

— Но как женщина, которая до одури любит своего невыносимого босса... — шепчет она мне прямо в губы. — Я согласна. Да, Рома. Да.

Я выдыхаю так, словно не дышал целый год. Дрожащими пальцами достаю кольцо, надеваю его на ее безымянный палец — оно садится идеально, как будто всегда там было — и тут же сгребаю Люсю в охапку, впиваясь в ее губы жадным, сумасшедшим поцелуем.

Она смеется сквозь слезы, отвечая мне со всей своей обжигающей страстью. Я прижимаю ее к себе, чувствуя каждый изгиб ее тела. Моя. Теперь официально, навсегда и бесповоротно — моя.

И пусть хоть кто-то в этом мире посмеет сказать, что она не идеальна. Я лично разорву его на куски.

Семь лет спустя

Солнечные лучи заливают просторную кухню нашего загородного дома, отражаясь от белоснежных столешниц и пуская зайчиков по стенам. Пахнет ванилью, свежесваренным кофе и абсолютным, безоговорочным счастьем.

Я стою у плиты, лениво переворачивая блинчики, и наблюдаю за картиной, которую нужно срочно продать в Лувр под названием «Падение великого диктатора».

Великий и ужасный Роман Викторович, гроза азиатских рынков и человек, от одного взгляда которого до сих пор седеют конкуренты, сидит на пушистом ковре посреди гостиной. На нем домашние спортивные штаны и серая футболка, а на его суровом и волевом лице застыло выражение буддийской покорности.

Вокруг него скачет наша трехлетняя дочь Майя — ураган в розовой пачке. Прямо сейчас она с сосредоточенным сопением цепляет на темные волосы своего всемогущего отца заколки в виде неоновых бабочек.

— Папочка, не севелись! Баботька улетит! — строго командует Майя, пришлепывая пухлой ладошкой Романа по лбу.

— Слушаюсь, моя принцесса, — смиренно басит мой муж, не смея даже моргнуть.

За кухонным островом, болтая ногами, сидит наш старший. Шестилетний Лев Романович — абсолютная копия своего отца. Те же темные глаза, тот же упрямый подбородок и тот же талант к жестким переговорам.

— Мам, давай обсудим условия контракта, — заявляет Лева, отодвигая от себя тарелку с овсянкой. — Я съедаю эту сомнительную субстанцию, а в качестве бонуса получаю сорок минут айпада в самолете вместо обещанных двадцати. Согласись, это взаимовыгодное партнерство.

Я прыскаю со смеху, опираясь бедром о столешницу.

— Ты посмотри на него, Рома. Твоя школа. Растет акула капитализма.

Роман, у которого на голове теперь красуется целая оранжерея из пластиковых заколок, осторожно поворачивает голову ко мне. Его взгляд теплеет так стремительно, что у меня до сих пор, спустя семь лет, сладко замирает сердце.

— Моя школа, — с гордостью отзывается он. — Но упрямство и умение выкручивать руки оппонентам — это чисто мамины гены. Лева, контракт отклонен. Тридцать минут айпада и ни секундой больше, иначе летишь в эконом-классе.

Я театрально ахаю:

— Только не эконом! Лева, соглашайся, отец не шутит. Он однажды отправил туда очень ценного сотрудника, и ему пришлось расплачиваться за это тремя годами ежедневного массажа ног!

Роман тихо смеется, аккуратно снимает с себя дочь, целует ее в пухлую щеку и поднимается с пола. Он подходит ко мне, двигаясь с той самой хищной, завораживающей грацией, обнимает со спины и утыкается носом мне в макушку.

Его большие, горячие руки по-хозяйски ложатся на мой живот, скользят на талию, притягивая меня вплотную к себе. Две беременности сделали мои знаменитые «изгибы» еще более выдающимися, но Романа это, кажется, сводит с ума только сильнее. Он до сих пор смотрит на меня так, что я понимаю, любит он меня с каждым днем все сильнее и сильнее.

— Напомнить тебе, Зуева, чем закончился тот полет в экономе? — его голос падает до интимного, вибрирующего шепота, от которого по спине бегут мурашки. — Я женился на этой вредной девчонке и теперь вынужден носить розовые заколки.

— Ты жалуешься, босс? — мурлычу я, откидывая голову ему на плечо.

— Я хвастаюсь, Люся. Я каждый чертов день хвастаюсь, — он разворачивает меня к себе, игнорируя блинчики на плите, и целует. Глубоко, собственнически, так, словно мы одни во всем мире.

— Фу, ну опять они целуются! — доносится возмущенный голос Левы. — Майя, закрывай глаза, это не по протоколу!

Мы нехотя отрываемся друг от друга, смеясь. Роман стирает большим пальцем след от муки с моей щеки и смотрит на меня с такой всепоглощающей, пронзительной нежностью, что у меня щиплет в глазах.

Семь лет назад я собиралась отомстить ему и уволиться. А вместо этого стала его женой, партнером по бизнесу (да-да, мы ведем все азиатские переговоры только в тандеме) и матерью его детей.

— Чемоданы собраны? — спрашивает Роман, бросая взгляд на часы. Через три часа у нас вылет на Мальдивы. Наш первый отпуск вчетвером за этот год.

— Собраны. И, Роман Викторович, я надеюсь, вы проверили билеты? Место 31Е около туалета меня больше не устроит. Я теперь мать наследников империи, мне нужен статус.

Роман лукаво щурится, подхватывая с тарелки блинчик.

— Я арендовал частный самолет, Люся. Чтобы никто, слышишь, никто не мешал мне смотреть на мою жену. И чтобы ни один залетный Лианг даже не смел дышать с тобой одним воздухом.

Я качаю головой, обнимая его за шею.

— Ты неисправим. Твой комплекс собственника с годами только усиливается.

— Это не комплекс, любимая, — он целует меня в кончик носа. — Это инстинкт самосохранения. Потому что ты — лучшее, что случалось со мной в этой жизни.

Я смотрю на своего сурового мужа с неоновой бабочкой в волосах, на Леву, который все-таки героически дожевывает овсянку, на Майю, которая примеряет папины туфли, и понимаю: мой личный план мести удался на все сто процентов.

Я уничтожила его броню, сломала его правила и превратила холодного босса в самого любящего мужчину на свете.

И если бы мне пришлось еще раз пролететь пятнадцать часов в позе креветки, чтобы оказаться здесь, в этой залитой солнцем кухне — я бы, не задумываясь, купила билет.